Киз Грегори

Империя хаоса. Тени Бога

Империя Хаоса

ПРОЛОГ

Он сжался как пружина, от напряжения дрожал каждый мускул. Стиснув зубы и глядя на ангела сквозь щелки прищуренных глаз, он заворчал.

– Ты еще можешь изменить свое решение, – рассудительно произнес ангел, – и подчиниться мне.

Он расправил свои легкие оперенные крылья. На месте лица у него, как всегда, был сияющий овал.

Петр чувствовал во рту привкус крови, но превозмог себя и заговорил так, как и хотел, – отчетливо чеканя каждое слово:

– Я – Петр Алексеевич! Я – русский царь. Ты не можешь мне приказывать.

– Я ангел Господень.

– Ты самозванец. Ты лжец и предатель.

– Я спас тебе жизнь. Я спас твою империю. Я помог тебе удержать в повиновении староверов. Ты представил меня им как ангела.

Петр заметался по каюте, глубоко засунув руки в карманы кафтана. Лицо его, так часто ему неподвластное, судорожно дергалось.

– Чего ты хочешь? – выкрикнул он. – Чего вы, дьявольское отродье, от меня хотите?

– Я прошу у тебя самую малость. Разве я когда-нибудь претендовал на невозможное? Разве я требовал у тебя наград за свою службу?

– Ты просишь не малого, ты просишь все. Сейчас я вижу тебя насквозь.

– Сомневаюсь. Но если ты так хочешь умереть, что ж, хорошо.

Петр вынул из кармана небольшую вещицу кубической формы, с углублением на одной из сторон. Куб издавал звук – высокий и чистый.

Ангел насторожился:

– Что это?

– Подарок одного моего друга. Как оказалось, очень мудрого человека.

Петр положил в углубление шарик размером с дробину, и в ту же секунду пронзительный звук сотряс, казалось, всю Вселенную. У Петра сердце сжалось и затрепетало. И ангел почувствовал нечто подобное и огнем наполнил жилы Петра, и словно ветер ворвался и разметал ангела, каждое перышко растворилось в огне, превратившись в тонкую струйку дыма.

Но со смертью ангела боль не прошла. Волной чудовищной муки она обрушилась Петру на голову и увлекла куда-то вниз, и он вдруг почувствовал себя невесомым, казалось, будто он падает с огромной высоты в бездну.

Красные Мокасины, словно от резкого толчка, проснулся и обнаружил, что уже стоит на ногах. Он еще какое-то мгновение пошатывался, обретая устойчивость и пытаясь понять, где находится, но видение иного мира еще крепко держало его, отчего деревья вокруг, и земля, на которой он стоял, и звезды над головой казались чем-то нереальным.

Он достал трубку и щепотку Древнего Табака, раскурил трубку от тлеющего уголька, выкатившегося из потухшего костра. Теплый, с привкусом мускуса дым, вытекая из ноздрей, возвращал его к жизни. Постепенно мир вокруг обрел форму.

Он – Красные Мокасины, принадлежит к племени чокто, он их вестник войны, он творит для них чудеса, и сейчас он находится на территории натчезов, на холме, возвышающемся у Великого Водного Пути. Вершина холма плоская, размером с индейскую деревню, а вокруг нее – болота и топи, для обитателей подземного мира это выход на поверхность.

За спиной кто-то тихонько кашлянул, он обернулся и увидел Поедателя Кожи.

Поедатель Кожи принадлежал к народу натчезов, потомкам Солнц. Его смуглую кожу покрывали еще более темные татуировки, слегка расплывшиеся: он встретил восьмидесятую зиму своей жизни.

– Я почувствовал, – пробормотал Поедатель Кожи. – Ты знаешь, что это было?

– Нет, – ответил Красные Мокасины. – Но что-то очень значительное, что-то очень сильное. Все дети моей Тени умерли, возвращаясь оттуда.

– Да. Как только с запада начали приходить странные вести, я отправил их туда посмотреть, что там происходит. И они что-то увидели.

– На западе простирается большая земля, – произнес Поедатель Кожи.

– Я знаю. Но это все, что дети моей Тени успели рассказать мне. Если бы я только знал, где на западе… – Красные Мокасины замолчал, задумавшись.

Поедатель Кожи тоже о чем-то задумался, раскуривая свою трубку.

– Таким сильным, как ты, я не был даже в самые лучшие свои годы, – сказал он. – Возможно, ты самый сильный из всех людей, которых я встречал на своем веку. Но мой народ старше твоего народа, и натчезы помнят то, что чокто помнить не могут.

– Я согласен с этим, дедушка.

Они не были родственниками. Красные Мокасины так назвал старика только в знак уважения.

Поедатель Кожи широко раскинул руки:

– Место, где мы сидим, показывает, как устроен мир. Ты видишь это? Под нами и вокруг нас – глубины, из которых берет начало время. Земля вздыбилась, и ее лицо обращено на четыре стороны света. Ровная поверхность вершины являет собой весь срединный мир. Это напоминает рисунки на бумаге, которыми пользуются французы.

– Ты имеешь в виду карту? Но на карте изображено то, что находится на Земле. Реки, горы, города…

– Но случись городу переехать с одного места на другое, разве он и на французской карте переедет? Только в том случае, если они нарисуют новую карту, ведь так? А здесь же тебе нужно знать только одно – как правильно смотреть. Здесь мир всегда видится таким, каков он есть на самом деле.

Красные Мокасины, попыхивая трубкой, немного нахмурился, вдумываясь в слова старика. Затем он встал и, монотонно бубня, начал ходить по кругу, с каждым разом описывая больший круг и выдыхая дым то в одну сторону, то в другую. Снова он вошел в мир духов и видений.

Как только он углубился в этот мир, вид холма изменился. Равнины, горы и леса появлялись и исчезали у него под ногами, словно он действительно шел по невероятно детально составленной карте. Он пересек Великий Водный Путь, который англичане называли Миссисипи. Прошел над редким перелеском, и теперь внизу была только трава. Здесь наконец он нашел темное место и никак не мог рассмотреть, что там, словно это была какая-то пустота. Именно здесь дети его Тени услышали крик и почувствовали присутствие странной силы.

Он повернул назад, отмечая про себя ориентиры. Вновь вернуться в земли натчезов, которые находились в центре плоской вершины холма, было несложно. На мгновение, оказавшись в центре центра центров, он почувствовал головокружение, но почти сразу же, тряхнув головой, обрел ощущение реальности.

– Ты нашел его? – спросил Поедатель Кожи.

– О чем это вы там все трещите и не даете человеку поспать спокойно? – заворчали рядом.

Красные Мокасины обернулся к огромному, с широким лицом и носом-картошкой англичанину, восседающему на своих одеялах.

– Доброе утро, Таг, – сказал Красные Мокасины.

– Утро? – Таг покрутил головой, удивленно таращась во тьму. – Черт тебя дери! Если хочешь знать, утром солнце светит. – Он еще раз огляделся кругом, уже с более обеспокоенным видом. – Чего это вы повскакивали? Духи, что ли, к нам пожаловали?

– Нечто в этом роде. Ты все еще собираешься посмотреть на Нью-Пэрис?

– Ты что, хочешь сказать, что нам в другую сторону?

– Именно это я и хочу сказать. Мне нужно заглянуть кое-куда.

– Ну, если там есть женщины и ром, то старик Таг не будет особенно возражать.

– Что ж, – медленно начал Красные Мокасины, – у нас возникла вот такая непредвиденная ситуация…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МАГНЕТИЗМ

Хорошо известно, что тела оказывают воздействие друг на друга посредством притяжения – гравитации, магнетизма и электричества, эти примеры показывают направление и ход развития Природы и тем самым позволяют предположить, что помимо названных могут существовать и иные силы притяжения.

Сэр Исаак Ньютон. Оптика, 1717

Где заканчивается закон, там начинается тирания.

Джон Локк. Второй трактат о правлении, 1689

1

Гравитация

Бенджамин Франклин, исполненный самодовольства, встал из-за хорошо отполированного дубового стола и окинул взглядом разношерстную публику. Комната для собраний в верхнем этаже Египетской кофейни тонула в льющемся сквозь большие окна бледно-молочном солнечном свете. В нем плавали замысловатые завитки табачного дыма, смешиваясь с едва заметными струйками пара, поднимавшимися над доброй дюжиной чашек кофе. Ему вдруг показалось, что он собирается держать речь перед полотном голландского художника, которое когда-то он сам же ему и заказал.

Франклин остановил взгляд на маленькой скамеечке и сделал движение, словно намереваясь стянуть ткань, под которой скрывался какой-то предмет прямоугольной формы. Но вместо того чтобы представить этот предмет вниманию любопытных, он убрал с лица дьявольскую улыбку, повернулся к аудитории и откашлялся – приготовился ораторствовать. Кофейные чашки звякнули о блюдца: десять мужчин и две женщины приготовились ему внимать.

– Все вопросы о Тайном союзе были заданы, и ответы на них получены. Сейчас же я позволю себе небольшую демонстрацию. Но прежде всего хочу вас спросить, уважаемые дамы и господа, и вас, мои оппоненты. Скажите мне, что на сегодняшний день доставляет нам наибольшее беспокойство?

– Давайте дальше, мистер Франклин! – в шутку грозя кулаком, пронзительно выкрикнул Шенди Тапмен. – Вы тут не в классе школяров!

Франклин вздернул брови:

– А разве вам, мистер Тапмен, доводилось когда-нибудь переступать порог школы?

Послышались смешки.

– Ну, люди-то рассказывают, как там бывает, – беззлобно парировал Тапмен.

– Мистер Тапмен, не мешайте мистеру Франклину завоевывать себе популярность, – сказал мрачного вида парень по фамилии Докинз. – Пока он тут не слишком многого достиг.

По комнате прокатился смех. Франклин счел нужным сохранить на лице улыбку. Действительно, на территории Британских колоний в Америке он был малоизвестным человеком.

– Очень любезное замечание, – произнес он. – Но вернемся к моему вопросу: так что нас больше всего беспокоит?

– Насекомые по ночам! – выкрикнул кто-то.

– Пиво дрянное!

– Глупые, болтливые и самовлюбленные мужья! – презрительно-насмешливо заявила хрупкая женщина с темно-синими глазами.

– Моя дорогая, – сказал Франклин, поворачиваясь в ее сторону, – только благоразумные жены могут вылечить таких мужей.

– Похоже, на некоторых нужно целую жизнь потратить, – сладким голоском ответила женщина. – Особенно в тех случаях, когда болезнь зашла слишком далеко.

Франклин улыбнулся:

– Вполне возможно. Но, смею заметить, один хороший муж стоит двух хороших жен.

– Как же ты, муженек, до такого додумался? – спросила женщина.

– А так, моя дорогая Ленка: особо ценно то, что редко встречается.

Он подождал, пока утихнет смех, и его лицо приняло более суровое выражение.

– Ну а теперь поговорим серьезно.

– Malakim, – сурово произнес Август Старк. – Эти дьявольские отродья и их ливрейные лакеи, вооруженные магической силой, – вот они-то и беспокоят нас больше всего.

После его слов веселое настроение, овладевшее аудиторией, улетучилось.

– Вы на верном пути, – согласился Франклин. – Но если быть более точным?

Старк потер тяжелый, квадратной формы подбородок:

– Ну, тогда царь Петр и его демонические корабли.

– Так. За это вам, мистер Старк, полагается награда.

– Вы что, нашли средство защиты от них? – спросил Старк. – Что вы хотите нам показать, Бенджамин Франклин? Хватит уже этих французских хитростей. Показывайте, что вы там изобрели?

На откровенный вызов Старка Франклин ответил скромным поклоном. Он понимал его настроение: отец Старка погиб в Венеции, сражаясь с демоническими кораблями. Эта тема была для него болезненной, а в общем и целом он был хорошим человеком.

– Проволочек больше не будет, – пообещал Франклин, – если найдется пара помощников.

– Никакого договора ни с вами, ни с дьяволом я подписывать не буду, – заявил Старк. – Но помочь готов, если от этого наша пустая болтовня перейдет в серьезный разговор…

– И я готов! – подхватил Тапмен.

Когда мужчины подошли, Франклин извлек из-под покрывала простой деревянный ящик с двумя ручками, длиной в ярд, шириной и высотой в пол-ярда.

– Возьмитесь каждый за ручку, ребята, – попросил их Франклин, – и постарайтесь поднять этот ящик.

Они взялись. Тапмен – невысокий и жилистый, а Старк – огромный, как кузнец, со здоровенными ручищами. Но как они ни пытались поднять ящик, сдвинуть его с места не могли.

– Гвоздями, что ли, он прибит, – проворчал Старк.

– Алле ап! – воскликнул Франклин.

И в то же мгновение ящик взлетел вверх, увлекая за собой удивленных помощников. Он, не останавливаясь, поднялся к самому потолку – на пятнадцать футов – и там застыл. Старк и Тапмен, держась за ручки, болтались в воздухе, вызывая веселое возбуждение у собравшихся.

– Вот такой у меня ящик, – с легким поклоном объявил Франклин.

Роджер Смолз всплеснул руками:

– Летающий ящик, очень хорошо. Но мы-то уже почти десять лет как наблюдаем всякие летающие машины.

– Но мой ящик не похож на летающие машины, – сказал Франклин. – Те шары, которые держат царские корабли в воздухе, на самом деле клетки, в которых сидят, как в тюрьме, плененные духи эфира – malakim. Все современные летающие машины поднимаются в воздух благодаря этим дьявольским отродьям, не заслуживающим никакого доверия. Нам всем хорошо известно, что malakim только и ждут случая, чтобы нас погубить. И я бы ни за что на свете не доверил им поднять меня над землей, пусть даже и на небольшую высоту. Мое же изобретение летает без помощи malakim. Здесь используется только закон гравитации.

– Так вы решили формулу? Нашли способ устанавливать сродство с гравитацией?

– На прошлой неделе.

– Ну, теперь понятно, почему вас так распирает от самодовольства! – возбужденно воскликнул Дэвид Кроули. – Вам и взаправду есть чем гордиться! Признаюсь, я потрясен!

– Да мы тут все потрясены, – подхватил Смолз.

– А что касается меня, – подал голос сверху Старк, – то я хотел бы посмотреть, как это изобретение спускается вниз.

– По вашей команде, – сказал Франклин.

Он полез в карман, достал оттуда маленькую коробочку и повернул вставленный в нее ключик. Ящик опустился вниз, и двое мужчин благополучно вернулись на землю.

– Грандиозно, – продолжал Смолз. – Теперь наши враги лишились преимущества, если depneumifier, о котором вы рассказывали нам месяц назад, работает так же хорошо, как и этот ящик. Вы можете включить его и, пролетая мимо вражеских кораблей, заставить их упасть на землю и разбиться.

– Depneumifier нужно еще подвергнуть испытанию, – предусмотрительно заметил Франклин. – Но не могу не согласиться с вами действительно, у нас наконец появилась возможность строить летательные аппараты. И, честно говоря, я уже приступил к созданию первого аппарата.

– Франклин, вы нам расскажете об этом? Как они делаются?

– Конечно, иначе зачем я собрал вас вместе. Мы, члены Тайного союза, ничего не должны скрывать друг от друга, и я не намерен утаивать от вас свое открытие. Если вы готовы, то я…

Франклин не успел договорить – дверь в комнату неожиданно и резко распахнулась. На пороге, в алом камзоле, стоял Роберт Нейрн – на боку шпага, в руке пистолет.

– Прошу прощения, – сказал он, переводя дух, – дамы и господа, члены Тайного союза. – Он замолчал и обвел взглядом собравшихся, чтобы удостовериться не затесался ли здесь чужак. – Мы обнаружили колдуна.

Благодушие Франклина улетучилось, народ злобно зашумел. Франклин поднял руку, призывая к тишине, и, перекрикивая гомон, обратился к Роберту:

– Где он?

– Да тут, недалеко, в кабаке "Свиная голова", разгуливает как ни в чем не бывало.

– Ты уверен?

Роберт вытащил медный приборчик, похожий на компас.

– Хочешь, сам проверь.

Собравшиеся полезли в свои карманы и сумки, извлекая оттуда подобные приборчики, и загудели, подтверждая слова Нейрна.

– Ну что, – холодно сказал Франклин, – это очень плохо Роберт, ты и Шенди будете за ним следить. Мы с наступлением ночи уйдем отсюда. – Он окинул взглядом собравшихся. – Мы должны отложить обсуждение научных тем. Неожиданно перед Тайным союзом возникла совершенно иная задача.

Медно-красный закат потускнел и стал цвета ярь-медянки[1], когда Франклин надел камзол и вышел на улицы Чарльз-Тауна[2]. День был теплый, но даже в мае здесь, в самом солнечном городе колоний, вечерами делалось довольно прохладно. Бостон, город, где он родился, был погребен под толщей льда, то же самое случилось с Нью-Йорком и Филадельфией. За годы похолодания, наступившие после падения кометы, центр Америки сместился к югу, туда же переехал и Бенджамин Франклин.

В окнах домов ярко горел свет, и улицы уже начали заполняться теми, кто искал радости и успокоения в вине и прочих человеческих грехах и пороках. Злачные места в городе, некогда считавшемся столицей владений Черной Бороды, долго искать не приходилось. Молодые мужчины в одеждах из яркого венецианского шелка прогуливались по улицам под руку со своими подругами, девушками всех цветов и национальностей. Продавцы оленьей кожи, поплевав на ладони и утерев ими физиономии, надеялись, что какая-нибудь девчонка в питейном заведении будет настолько пьяна, что сочтет их за приличных ухажеров. Матросы, охваченные безрассудной смелостью, искали таверны подальше от порта. Они нетвердо держались на ногах – возможно, оттого, что отвыкли ходить по суше, возможно, оттого, что уже напились огненной воды, а от нее пошатывало сильнее, чем от качки.

Франклин целеустремленно шел по недавно вымощенным улицам, чувствуя себя вполне уверенно: за поясом магический пистолет, на боку – шпага, поверх рубашки, скрытая камзолом и жилетом, эгида.

У входа в "Свиную голову" он встретил Роберта.

– Мы держим его на крючке, – сообщил Роберт. Его зеленые глаза, обычно озорные, сейчас казались особенно серьезными. Он нервно теребил длинный золоченый галун, в соответствии с модой свисающий у него с правого плеча. – Думаю, он знает, что мы за ним следим, но виду не подает.

– Это уже интересно. Обычно они пускаются в бегство, стоит нам их обнаружить. Бояться нас они, по крайней мере, научились.

Роберт пожал плечами:

– Возможно, он не в курсе того, какие тут у нас в последнее время установились порядки. Что будем делать?

– Думаю, надо познакомиться с этим парнем.

– А ты разве знаешь, чего он хочет? Намереваешься поболтать с ним на расстоянии длины шпаги?

– Ну, таким образом у него будет возможность показать нам, чего он хочет.

– Ты что, решил взять на себя роль джинна, исполняющего чужие желания?

Франклин подмигнул:

– Знаешь, роль эльфа мне больше нравится.

Он развернулся и вошел внутрь "Свиной головы". Роберт, не отставая ни на шаг, следовал за ним.

– Я сам разберусь, – попытался остановить его Франклин.

Роберт упрямо покачал головой.

– Лучше я женюсь на самой страшной девчонке Чарльз-Тауна, нежели позволю своему другу приблизиться к пропасти, у которой нет дна, – сказал Роберт. – Пусть я буду похож на квакера[3], но я пойду с тобой – и точка. Я свободный человек, на том и стою.

– Я не хочу, чтобы он счел меня трусом, – сказал Франклин.

– Ты знаешь, что он колдун, и, возможно, он знает, что тебе это известно. Ты что, забыл? Чтобы утихомирить колдуна, с которым мы столкнулись в последний раз, нам пришлось всадить в него семь пуль, а потом еще и голову снести с плеч. И какое нам дело до того, будет ли этот считать нас трусами или нет.

– В твоих словах есть смысл, – согласился Франклин.

– И в этом тоже. – Роберт похлопал рукой по шпаге.

– Да и здесь не пусто. – Франклин указал на голову Роберта. – Пойдем.

Найти парня оказалось не сложно. Народ еще не начал собираться, и он сидел один в пустом зале, в свете фонаря его глаза горели красным огнем. На мгновение Франклином овладела такая ненависть и ярость, что он готов был выхватить пистолет и уложить эту тварь на месте. Он уже встречал подобных; первым было чудовище в человеческом обличье по имени Брейсуэл, он убил его брата Джеймса, хотел убить и его. Прошло уже более десяти лет, а Бен все никак не мог забыть тот ужас, что застыл в мертвых глазах Джеймса, и пламенеющий красный глаз – неизменный компаньон Брейсуэла, сопровождавший его по ночам.

Но он взял себя в руки, подошел к столу и сел напротив этого адского отродья.

Сейчас колдун посмотрел на него голубыми глазами обычного, на вид даже добродушного человека. У парня были высокий лоб и немного безвольный подбородок, и он был совсем молод, не более двадцати лет.

– Думаю, передо мной Бенджамин Франклин, – сказал парень с легким немецким акцентом.

– Это имя дал мне мой отец, добрый человек, и я был бы вам признателен, если бы вы не оскверняли моего имени своим языком.

– Разве я вас чем-то оскорбил, сэр?

– Ты знаешь, кто ты есть. Уже само твое существование и присутствие здесь оскорбительно.

Парень растерянно заморгал:

– Сэр, в том, что человек родился на свет, нет его вины, он в ответе только за то, что делает, став взрослым.

– Ну и что же ты сделал, став взрослым?

– Я пришел сюда, чтобы встретиться с вами.

– Многие из твоих собратьев так делали, – тихо произнес Франклин. – И всех их мы изгоняли отсюда. Советую и тебе убираться назад в Старый Свет. Живи там. В Америке тебе нет места.

Парень улыбнулся:

– Да, Бенджамин Франклин, недаром в высших сферах так много о вас говорят. Должен признаться, вы доставляете им массу хлопот. Им известно все до мельчайших подробностей из того, что происходит даже в самых удаленных уголках мира, кроме вашего. И вы тому причиной.

Франклин не стал спорить с ним. Члены Тайного союза были в каждом городе Британских колоний, равно как и в других местах. И везде у них была одна и та же миссия – находить и убивать агентов malakim. И все это затеял и организовал он, Бенджамин Франклин, и этот процесс был уже ему неподвластен. Умри он сейчас, дело, начатое им, будет продолжаться.

Однако колдуну говорить об этом не имеет смысла.

– Без глаз и ушей человека или животного malakim не могут видеть или иным образом воспринимать материальный мир, – сказал Франклин. – Они не могут нанести удар тому, кого не видят.

– Разумеется, трудно нанести удар тому, кого не видишь, но возможно. Вы разозлили malakim, но не победили их. – Колдун поднял кружку и сделал несколько больших глотков. – Вы владеете методом, который позволяет обнаруживать нас, не так ли?

– Дружище, тебе лучше было бы убраться отсюда и не задавать лишних вопросов. Подобных тебе, прибывающих сюда живыми, назад мы отсылаем мертвыми. Но поскольку я питаю искреннее отвращение к убийству, то не стану отправлять тебя на съедение трупным червям немедленно, если у тебя найдется хоть малейшее оправдание своего визита. Ты, кажется, искал со мной встречи. Выкладывай, что хотел сказать?

– Только то, что все не так просто, как вам, возможно, представляется. Вы знаете, кто я на самом деле?

Франклин пожал плечами:

– Ну и как же ты мне прикажешь себя называть? Мы используем разные слова – и "колдун", и "маг", и "демон". Насколько мне известно, тебе подобные могут быть и феями, и домовыми, и всякой прочей нечистью, что оживает по ночам. Одно я знаю наверняка: ты предал человечество, и поэтому я могу назвать тебя только одним словом – враг.

Парень вздохнул и снова приложился ненадолго к кружке пива. Он уперся локтями в стол, подался вперед и пристально посмотрел в глаза Франклину.

– Они приходят к нам, когда мы молоды, очень молоды. Мне кажется, что уже во чреве матери я слышал их голоса. Как ребенок может со всем этим разобраться? Знаете, сколько лет мне потребовалось, чтобы узнать, у всех ли детей звучит в голове этот голос, голос тайной матери и друга? Она, моя мать из мира ангелов, учила и направляла меня и сделала из меня то, что хотела. И когда я вырос и мог уже держать в руках шпагу, она отправила меня в большой мир, в котором я должен был служить тайному властелину. И я гордился, что мне выпала такая честь.

Сказав это, парень откинулся назад.

– Скажите мне, Франклин, почему вы, человек не бедный и, насколько я слышал, занимающий довольно-таки значительное положение в обществе, одеты в камзол из простого сукна, а не в одежду из шелка и кружев?

– А разве между моей личностью и моей одеждой есть какая-то связь?

– Если вы собираетесь убить меня, то могли бы по крайней мере ответить на один совершенно безобидный вопрос.

– Я ношу скромную одежду, потому что я – Бенджамин Франклин, сын Джошуа Франклина, торговца сальными свечами, и я честнее любого разодетого в шелка лорда. Простая и скромная одежда как нельзя лучше подходит мне. Носи я шелка, я имел бы все те пороки вкупе с тщеславием, которыми страдают модники, и не снискал бы в мире ничего, кроме подобострастного поклонения дураков.

– Похвальное убеждение, совершенно в протестантском духе. Но ведь когда-то вы носили красивую, даже изысканную одежду, не так ли?

– Да, когда был моложе. Но жизнь – хорошая школа, а опыт – дорогое удовольствие, но только дураки ничему не учатся.

– Разве вы считали себя дураком, когда пошли наперекор отцу? Он указал вам один путь, а вы с него свернули и в конечном счете поняли свое предназначение.

– Ты что, сравниваешь моего отца с вашим отродьем? – возмутился Франклин.

– Да, сравниваю. Как ребенок может правильно выбрать свой путь? Но когда мальчик становится мужчиной, его одолевают такие тяжкие сомнения. У вас была возможность покинуть отца и отказаться от того пути, который он вам предложил, вы выбрали себе новых учителей и покровителей, у меня же.

– Сдается мне, ты хочешь меня убедить, будто прибыл сюда потому, что действительно избрал другой путь? Что перестал быть моим врагом? Какие сладкозвучные речи! Сколько лет тебе потребовалось, чтобы понять, насколько мед слаще уксуса? Кто из ваших умников додумался до такой хитрой уловки? Твоя ангельская "мамаша"?

– Нет. Ее больше нет со мной.

– Ты хочешь сказать, что отрекся от нее?

– Нет. Я хочу сказать, что она умерла.

– Умерла?

– Ха. А вот теперь я сумел вас заинтересовать, если уже не сделал этого чуть раньше. Да, они умирают. Они обладают необыкновенными способностями, они живут бесконечно долго, но не вечно. Разве вам не хотелось бы узнать, как можно убить malakim?

– Мне это известно.

– Сэр, я с уважением отношусь к вашим знаниям, но думаю, именно этого вы и не знаете.

– Достаточно того, что я знаю, как убить тебя.

– Я не malakus и никогда им не был. Я – человек, или то, что они сделали из человека. Если вы этого не понимаете то вообще мало что понимаете во всем этом деле.

– Но, как я уже сказал, без таких, как ты – посредников, – они практически ничего не могут сделать в этом мире.

– Не совсем так. Существует огромное количество различных видов malakim, и этих видов значительно больше, чем вы себе представляете. Разве вам что-нибудь известно о херувимах, которые уничтожили Содом и Гоморру? Вы думаете, что вы встречали их во время своих путешествий? Уверяю, нет, иначе вас уже не было бы в живых. Но вы увидите их, сэр, обязательно увидите. Уже все готово, чтобы они появились на земле.

– Итак, ты пытаешься убедить меня, что у меня нет никаких доказательств их существования?

– Научных – нет. Если вы их не видели, значит, они для вас не существуют.

– Именно. Но почему я не видел этих ангелов смерти? Если я встал у них поперек горла, почему же они продолжают посылать таких беспомощных убийц, как ты, когда может явиться сам архангел Михаил и потребовать мою душу?

Парень замялся.

– Вы же сами сказали: как правило, их влияние в нашем мире, в мире материи, весьма ограниченно. Но недавно были созданы машины тьмы, с их помощью страшная разрушительная сила стала способна из мира эфира проникать в мир атомов. Еще год назад у них не было таких машин, но через месяц или два они уже начнут действовать. Кроме этой технической причины их сдерживал древний закон, появившийся задолго до рождения Адама. Но и закон скоро ослабнет, мой друг.

– Посмей еще раз назвать меня другом, и я вырву твое сердце.

Парень слегка растерялся и внезапно сделал едва заметное движение, в руке блеснуло что-то серебристое и удлиненное. Роберт отреагировал мгновенно, но скорость движений колдуна и человека различалась как полет колибри и скворца.

Роберт не был колибри. Ему удалось отбить лезвие, запущенное Франклину в горло, но он даже глазом не успел моргнуть, как получил от колдуна крепкий удар в челюсть. Все это дало Франклину возможность отпрянуть, рука его метнулась к пистолету, но он не успел выхватить его из-за пояса. Колдун, подобно коту, вскочил на стол, и острие его шпаги уткнулось Франклину в грудь как раз напротив сердца. По белой ткани рубашки начало медленно расползаться красное пятно. Франклин старался сохранить мужество, ожидая, что вот сейчас сталь насквозь пронзит его грудь.

Но колдун отступил назад, отсалютовал, поднял вверх шпагу и вложил ее в ножны. Франклин в недоумении посмотрел на него. В этот момент Роберт, пошатываясь, поднялся на ноги и выхватил крафтпистоль. Франклин поднял руку, чтобы он не стрелял, и Роберт замер, нацелив крафтпистоль на колдуна.

Посетители и хозяин "Свиной головы", вытаращив глаза, уставились на дерущихся.

Нахмурившись, Франклин сделал шаг в сторону колдуна.

– Из твоего поступка следует, что теперь я должен тебе поверить! – шепотом спросил он. – Это результат, которого ты добивался?

Колдун отстегнул ремень, на котором держалась шпага, и позволил той упасть на пол. А сам поднял вверх руки.

– Нет, я не ожидал, что все так выйдет, – ответил он. – Но я хочу служить вам.

Франклин кивнул.

– Ты пожалеешь о своем поступке, обещаю, если вдруг раскроется, что это была всего лишь хитрая уловка. – Он окинул взглядом глазевшую на них толпу. – А вас, дамы и господа, я благодарю за внимание! – громко выкрикнул он. – Мы тут с другом держали пари до первой крови – кто кого. Вы все были свидетелями, что я проиграл. Прошу прощения, если мы вас побеспокоили.

Некоторые закивали, хотя большинство восприняли слова Франклина с недоверием, но в Чарльз-Тауне не принято было задавать вопросы в таких случаях.

– Следуй за мной, – приказал Франклин парню.

На улице к ним сразу же присоединились Тапмен и Старк.

– Принимаем в команду или за борт, на дно к чертям? – зло спросил Старк. По его интонации легко было догадаться, что для него предпочтительнее.

– Ни то, ни другое. Поместим его на время в тюрьму, что на плантации Нейрна. – Франклин многозначительно посмотрел в сторону пленника и потер грудь в том месте, где красовалось пятно крови. – На время, – подчеркнул он.

Колдун повернулся в его сторону, глаза его вспыхнули красным нечеловеческим огнем.

– Не стоит держать меня там слишком долго, мистер Франклин. В мире все так сильно изменилось. Мои прежние хозяева обеспокоены и проявляют крайнее нетерпение. Я вам сказал, они избрали новый способ для достижения своей цели. И их цель уже маячит на горизонте.

– И что это за цель?

– Уничтожить человека, это насекомое, которое причиняет им столько беспокойства.

2

Смерть

Адриана катила колесо Иезекииля[4] к вершине неба, и под ногами у нее горели ангелы. И чем выше они поднимались, тем ярче делалось полуденное солнце, а небо напротив – становилось темнее и воздух прохладнее. Внизу простиралась земля, где кипела жизнь.

– Как красиво! – промолвила сидевшая в кресле Вероника де Креси. Подобно Адриане, она задумчиво смотрела сквозь толстое стекло кареты на мир вокруг. В свете, отражавшемся от поверхности дальних морей, ее бледное лицо отливало голубизной. – И на какую высоту мы можем вот так подняться?

Адриана остановила внимательный взгляд на медных выпуклых дисках со шкалой, идущей по кругу.

– Мы почти достигли предела наших возможностей. Сейчас мы на высоте почти шести лье[5] над землей. Не будь этой кареты, мы задохнулись бы от недостатка кислорода. Мои джинны поддерживают его в карете в нормальной для человека концентрации, для этого они должны его откуда-то брать. Но если мы поднимемся еще выше, то в атмосфере уже не будет кислорода, и вот тогда мы действительно можем задохнуться.

– Как жаль! Я хотела бы побродить по Луне и оттуда полюбоваться Землей.

– Когда-нибудь это случится, – неопределенно ответила Адриана.

– Надо успеть, пока я не превратилась в старую каргу, – хочу соблазнить там какого-нибудь аборигена.

Адриана задумалась, что бы такое ответить подруге, и в этот момент появилась Смерть.

Адриана видела не так, как обычный человек. Особым органом восприятия, более совершенным, нежели глаза любого смертного, она могла наблюдать, как эфир, замысловато преобразовываясь, обретал материальные формы, она видела состоявших у нее на службе джиннов, которые легко и бесшумно скользили в эфирном пространстве.

Этот орган восприятия не был похож на человеческий глаз. Эфир не имел оптической реальности, не обладал цветом, тенью, линией. Дарованное ангелами зрение служило ей переводчиком, перелагало язык эфира на язык света. Как переводчик использует уже существующие слова, так и Адриана видела сущностные и несущностные объекты так, словно они были графическим изображением соотношения различных математических величин, иллюстрациями из научного трактата, переданными, если можно так сказать, визуальным языком науки.

Такое видение не смущало ее, стало привычным.

Но Смерть выглядела как смерть. Кожа черными лоскутами прилипла к белым костям черепа, который раскачивался на полуистлевшем позвоночнике. Из щели между пожелтевшими лопатками торчали вороньи крылья, на каждом пере – открытый человеческий глаз. Когтистые пальцы Смерти тянулись к Адриане.

Адриана сидела в оцепенении и пришла в себя за секунду до того, как Смерть на нее набросилась. В самом начале она очень неумело отдавала приказания джиннам, но за годы, проведенные вместе, они настолько сроднились, что не успевала Адриана подумать, как эфирные существа уже исполняли ее команды. Воздух уплотнился и задрожал, вокруг Адрианы и Креси заплясали молнии, и сотня джиннов вступила в схватку со Смертью, они пытались разгадать тончайшие гармонии, из которых она была сотворена.

Смерть разметала их в стороны, и череп оскалился. Защита Адрианы не стала для нее препятствием.

"Наконец-то ты приблизилась ко мне настолько, что я могу до тебя дотянуться", – сказала Смерть.

Она говорила голосом Адрианы, точно так же как и джинны говорили с ней ее собственным голосом.

Адриана возобновила атаку. Смерть на мгновение отступила, но тут же приблизилась вновь, обхватив ее черными крыльями. Адриана успела бросить последний взгляд в сторону Креси, обезумевшей от отчаяния. Креси не видела Смерть, она видела только то, что в воздухе засверкали молнии и появились всполохи пламени.

Стиснутая черными крыльями, Адриана понимала, что умирает. Сердце трепетало в груди, и тело растворялось, превращаясь в пустоту.

Все тело, кроме ее manus oculatus. Эту руку она продолжала ощущать. Она оставалась ее якорем, маяком, источником ее силы. Она нашла эту руку несколько лет назад во сне и прикрепила на место своей сгоревшей кисти. Проснувшись, она обнаружила, что обладает этой рукой и наяву. Через manus oculatus осуществлялась ее связь с джиннами, она была источником ее силы и сверхъестественного зрения. В конечном счете именно рука держала в воздухе колесо Иезекииля, именно она не давала им с Креси задохнуться от недостатка кислорода.

Адриана подняла руку и схватила нечто, что загудело, как задетая струна лютни. Нет, не как струна лютни, а подобно математической формуле, когда-то незавершенной и почти забытой и неожиданно в эту секунду вдруг возникшей в гармоничной целостности. Она потянула нить и извлекла высокий и тонкий звук.

Смерть отпрянула, так ветер подхватывает и уносит истлевшую ветошь. Смерть исчезла.

Адриана пришла в себя, подле нее – на коленях – Креси, тонкая, с исполненным тревоги лицом.

– Адриана, что случилось? Нам все еще угрожает опасность?

Но Адриана вначале выслушала то, что ей сообщили оставшиеся в живых джинны. Она покачала головой:

– Нет. Но мы будем спускаться.

Креси кивнула и повернула нужную ручку.

– Что случилось? – минуту спустя повторила она свой вопрос.

– Тсс, – только и ответила Адриана и закрыла глаза. Внутри кареты, как снежинки в хрустальном шаре, кружились перья из крыльев Смерти, они оседали ей на плечи, на юбку, таяли, превращаясь в ничто. Она поймала несколько перьев, пытаясь разгадать их природу. Что это было? И кто послал ее? Она уловила смутный намек – глаз, голос, совершенно ни на что не похожую вибрацию. Она также поняла, как ей удалось убить Смерть. Это знание пришло и тут же исчезло.

На мгновение Адриану озарило, что у нее был выбор: она могла либо узнать, откуда пришла Смерть, либо получить способ ее убить. Два ответа сразу ей не давались.

Она решила: полезнее запомнить, как убивать подобные существа. Уничтожив Смерть, она увидела то, что было ей знакомо. Она собрала фрагменты и соединила их в одно целое. Получилось изображение – небольшое живописное полотно в рамке ее мыслей. Это был портрет, но, узнав лицо, она чуть не разрыдалась.

Адриана увидела мальчика лет двенадцати, он сидел на высоком деревянном помосте. На нем были китайские шелковые одежды, его окружали люди, одетые подобным же образом. У мальчика лицо белое, у окружавших его людей лица восточные, под стать их одеждам. Двое из них, в более грубых платьях, напомнили ей индейцев из племен натчезов и гуронов, которых она когда-то видела при дворе Людовика XIV.

– А-ах, – простонала она и открыла глаза, встретив встревоженный взгляд Креси. – Я видела его, Вероника, – прошептала она. – Прошло десять лет, и я наконец-то увидела своего сына.

Гравитация несла их сквозь уплотняющийся воздух к земле.

Они наблюдали, как приближалась земля, она делалась более плоской и ширилась в пространстве. Креси, давно уже привыкшая к особенностям характера Адрианы, молча ждала.

– Больше ни о чем говорить не будем, – наконец произнесла Адриана. – Ни о том, что нас сейчас атаковало, ни о том, что я только что тебе сказала. Мне нужно все это обдумать.

– Но ответь, что это была за атака? Я видела твоих защитников, не всех, некоторых. Еще больше я чувствовала, но с каждым годом моя способность видеть malakim слабеет. На нас напал один из них? Один из malfaiteurs[6]?

– Я не знаю. Он не был похож ни на одного из джиннов, которых мне доводилось видеть.

– Его нельзя сравнить ни с кем из твоих добрых гениев?

– Нельзя. Он совершенно на них не похож. Я даже не знаю, как я выжила и что я делала.

– Но благодаря ему ты увидела Николаса?

– Да.

– Откуда ты знаешь, что это был именно он?

– Знаю. Он похож на своего отца и… – Она задумалась, затем добавила. – Я просто знаю, что это был он.

– В таком случае мы его найдем, – заключила Креси.

– Да, найдем, – согласилась Адриана.

На долгое время в карете воцарилось молчание.

– Кстати, прими мои поздравления, – нарушила молчание Креси. – Твое колесо успешно выдержало испытание.

– Похоже на то, – ответила Адриана.

– Ты, кажется, не очень этому рада. Ты ожидала, что затея провалится?

– Ну конечно, я рада. Но ты же знаешь, это не совсем новое изобретение. В каком-то смысле это не более чем еще один вариант с использованием джиннов. Честно говоря, оно не так впечатляет, как крылатый летательный аппарат Сведенборга[7], сделанный им пять лет назад.

– И все же, я уверена, царь будет доволен твоим колесом Иезекииля.

– Вероятно, если, конечно, он вернется, – заметила Адриана. – Прошло три месяца, как он покинул Пекин, а вестей от него до сих пор нет.

– Это не повод для беспокойства.

Огромное колесо, вращающееся вокруг парившей в воздухе кареты, приближаясь к земле, замедлило свое движение.

– Откуда взлетали, тут же и приземлились, – удивилась Креси. – Как такое могло получиться, ведь Земля вращается?

– Секрет прост. Джинны знают дорогу домой, – ответила Адриана.

Целый день, задолго до встречи со Смертью, ее терзало смутное беспокойство. Встреча только усилила его, но не открыла причины. Вот уже десять лет она управляла malakim, за эти годы число ее слуг значительно выросло. Она создала, как и мечтала когда-то, много устройств и аппаратов, подобных тому, в котором они сейчас путешествовали. Но почему же она не испытывала счастья?

Они приземлились на небольшой площади рядом с Петербургской Академией наук, их приветствовали сотни восторженных голосов. Люди всех званий и сословий собрались посмотреть на чудесный летательный аппарат и его творца.

Когда они выходили из кареты князь Меншиков ближайший сподвижник Петра, направился им навстречу. Он был одет с небрежным изяществом – поверх камзола красный кафтан, отделанный золотым позументом. Меншиков приблизился, снял украшенную перьями треуголку и раскланялся.

– Сударыни, как вам понравилось путешествие? Мы наблюдали за вами в подзорную трубу до тех самых пор, пока вы не исчезли из виду.

Адриана любезно улыбнулась:

– Путешествие было великолепным. Возможно, сударь, в следующий раз вы соблаговолите сами испробовать новый аппарат.

Меншиков натянуто улыбнулся. Адриана знала, что он не был сторонником летательных аппаратов. Ему также не нравились и воздушные корабли, испытанные в деле, хотя и громоздкие, и изобретенные задолго до прибытия Ариадны в Россию.

– Почел бы за честь, сударыня, – ответил князь.

Да, Меншикова можно было обвинить в чем угодно, но только не в трусости.

Вместе они направились к Академии, им вслед неслись ликующие вопли толпы.

– От царя по-прежнему нет никаких вестей? – спросила Адриана Меншикова.

Она была уверена – из-за царившего шума лишние уши не услышат их разговора.

– Вестей нет, но я надеялся, что, поднявшись так высоко, вы сможете его разглядеть, – Меншиков помолчал, затем добавил. – Я шучу, конечно.

– Конечно. Но колесо дает возможность снарядить экспедицию, его скорость значительно превышает скорость старых воздушных кораблей.

– И сколько времени потребуется, чтобы через Сибирь попасть в Северную Америку?

– Я думаю, он пропал где-то в районе Пекина.

– У нас есть достоверные сведения, что он покинул Пекин и, по всей видимости, направился в Америку. Вы не знаете, продолжает ли эфирный самописец работать, если человек пересекает границы?

– Как правило, да, – ответила Адриана. – Я отправлю своих слуг проверить. Но чтобы преодолеть это расстояние на колесе, потребуется всего несколько дней.

– Очень хорошо, – произнес Меншиков. – Думаю, мы могли бы более детально все это обсудить потом, когда останемся без посторонних глаз и ушей.

Адриана не знала, что ответить. Он похлопал ее по плечу и сказал.

– Я шучу, конечно!

– Да, конечно, – кивнула она.

Адриана недолюбливала Меншикова за его лукавство, но он был самым близким к царю человеком и на данный момент правителем России. И потому не имело смысла вызывать его недовольство.

– Я распорядился, чтобы устроили небольшое празднество по такому случаю, – продолжал Меншиков.

– Моя госпожа сильно устала… – начала было Креси, но Адриана положила ей на плечо руку.

– Пустяки, – перебила она. – Если князь приготовил для нас увеселение, то мы не можем отказаться принять в нем участие.

– И вы не пожалеете, – разулыбался Меншиков.

Это было не просто небольшое празднество, это был роскошный пир с танцами и прочими развлечениями. Меншиков очень свободно распоряжался царской казной, настолько свободно, что значительная часть богатств оседала в его карманах. Каждый раз, когда царь уезжал и передавал в его руки бразды правления, по возвращении он приходил в ярость от размеров казнокрадства Меншикова, но неизменно прощал своего друга.

И если однажды царь не вернется, Россия в течение нескольких лет будет разорена.

Если Меншиков намеревался поразить Адриану, то напрасно. Она не отведала предложенных яств, ее не привело в трепет пожалованное ей платье. Вместо выражения восторгов она непрерывно возвращалась в своих мыслях к встрече со Смертью и тому, что она увидела после. Она пыталась вспомнить каждую деталь. Что она "потянула", что заставило Смерть исчезнуть?

– Не желаете ли потанцевать, мадемуазель? – раздался у нее над самым ухом голос.

Она подняла голову и улыбнулась милому юному личику.

– Приветствую вас, Елизавета. Ваш французский стал заметно лучше.

– Благодарю вас, – ответила девушка и в изнеможении упала в кресло. – Сил больше нет. А вы не хотите сделать тур? – Она махнула рукой слуге.

– Я немного устала.

– Но сегодня здесь так много красивых мужчин! – не унималась девушка. – Я не понимаю, как вы можете усидеть на месте. Они все время меня о вас расспрашивают. А я не знаю, что им ответить. Признайтесь, ведь вы же не фаворитка моего отца?

Адриана широко улыбнулась:

– Царь и я… мы просто друзья и соратники. И ничего больше, – ответила она.

– Хотите сказать, что верны только одному д'Аргенсону? Совершенно не понимаю, как можно довольствоваться одним мужчиной, ну, если не считать уродин, на которых никто внимания не обращает. Но вы же, мадемуазель, не уродина…

Адриана приложила палец к губам Елизаветы:

– Тише, иначе я вынуждена буду назначить вам на завтра в два раза больше уроков.

Елизавета удивленно вытаращила глаза:

– Разве мадемуазель ожидает, что я приду на урок после бала?

– Разумеется. Если ваш отец обнаружит, что в его отсутствие я плохо вас учила, он прикажет меня выпороть.

Подошел слуга с подносом, на котором стояли бокалы с вином.

– Что это ты такое принес? – наморщила носик Елизавета. – Принеси водки[8].

– Слушаюсь.

Елизавета откинулась на спинку кресла, улыбнулась и томно закрыла глаза. Это было очаровательное юное создание – настоящая красавица. Ей исполнилось двадцать три года, Адриана была меньше, чем на десять лет старше ее, но казалось, их разделяют века. Разве когда-нибудь Адриана была вот такой беззаботной?

Нет, подумала она, беззаботной ей быть не довелось.

– Я думаю, папа очень скоро вернется. Я уверена, из Китая он привезет нечто необыкновенное. – Девушка очень серьезно посмотрела на Адриану. – Я надеюсь, вы попросите Бога вернуть его домой живым и здоровым.

– Боюсь, я не имею влияния на Бога, – ответила Адриана.

– Не может этого быть. Совершенно очевидно, что Бог любит вас. Даже патриарх это говорит. В этом никто не сомневается. Есть и такие, кто утверждает, что вы – святая.

В этот момент слуга принес водку, и она с удовольствием сделала глоток.

– И вы во все это верите? – с укоризной спросила Адриана.

– Ну, только в то, что у вас всего один любовник, и это потому, что вы страдаете от каких-то религиозных предрассудков. – Елизавета улыбнулась. Она успела уже осушить свою рюмочку. – Ну вот, – вздохнула она, – если вы не хотите танцевать со всеми этими кавалерами, то мне придется отдуваться за двоих, несмотря на мою смертельную усталость. – Она встала и поправила лиф платья, еще более соблазнительно обнажив свою белоснежную грудь.

– Не забудьте, завтра у вас урок, – напомнила ей Адриана.

– Да, конечно. – Елизавета чуть наклонилась и расцеловала Адриану в обе щеки, а затем растворилась во всеобщем веселье.

Было чуть за полночь, когда Адриана поднялась с постели и подошла к окну. Раздвинула шторы, приложила лоб и ладони к толстому стеклу и стала смотреть вниз, на огни Санкт-Петербурга.

В лунном свете город казался сказочным: сверкающий снег, стройные башни со шпилями, Нева – переливающаяся блеском дорога, по которой порхают, едва касаясь ее, снежные феи. Город – холодный, прекрасный, отстраненный. Последние десять лет он являлся ее домом.

Стекло было толстым, особого алхимического сплава, но, несмотря на это, оно настывало, и кожу покалывали крошечные иголочки русского мороза. Она скользнула своей человеческой рукой по оконному стеклу и остро ощутила холод, ее магическая рука была бесчувственна ко всему земному. Если Адриана простоит вот так у окна бесконечно долго, пока кровь не застынет, превратится ли она в ледяную скульптуру женщины, неподвластную времени, вечно смотрящую в окно, без единого движения, без единой мысли в голове. Ей хотелось такого ледяного забытья.

Сзади послышалось шуршание простыней, но она не обернулась даже тогда, когда раздался сонный голос Эркюля.

– Адриана, – позвал он.

– Спи, Эркюль.

– Я хотел бы, чтобы ты легла рядом.

– В мире есть многое, чего стоит желать, Эркюль.

Возникла многозначительная пауза, в течение которой шуршание простыней продолжилось. Ей не нужно было поворачивать голову, она могла легко представить его задумчивый взгляд, сломанный когда-то и оттого немного кривой нос и густые каштановые волосы. Адриана не хотела в тысячный раз видеть, как он пытается понять ее, определить, что он сделал не так, чем расстроил ее.

– Ты такая красивая там, у окна, – сказал он тихо, с искренним восхищением в голосе. – Ты самая красивая женщина из всех, которых мне доводилось встречать в жизни.

Адриана не находила смысла в этих словах. Зачем мужчины вообще их говорят?

– Спи, Эркюль, – как можно нежнее повторила она.

– Я не могу спать, когда ты не спишь. Я знаю, с тобой что-то произошло в небе. Что-то, о чем ты не хочешь рассказать.

– Просто не о чем рассказывать, Эркюль.

Она слышала, как он опустил ноги на пол и, не отрывая взгляда от города за окном, подняла руку.

– Пожалуйста, не подходи, – попросила она.

– Что я сделал не так? – спросил он. – За что ты сердишься на меня?

– Эркюль, ты здесь не причем.

– Я люблю тебя, и если что-то волнует тебя, это волнует и меня.

Она наконец повернулась к нему, оставив шторы полуотдернутыми, откинула с лица длинные черные волосы.

– Причина в Ирине? – продолжал он.

– Уж кто здесь совсем не причем, Эркюль, так это твоя жена.

– Я давно женился бы на тебе, Адриана. Сотни раз я делал…

– Эркюль, – тихо оборвала его Адриана, – я устала повторять: мои мысли занимаешь не ты, не твоя жена, не твои дети и даже не мое замужество, которое мне совершенно не нужно.

– В таком случае я тебя совершенно не понимаю.

– В таком случае, может быть, тебе лучше меня оставить.

– Раньше ты была счастлива со мной.

– Ты был мне нужен, по крайней мере, я так думала. – Ее голос стал еще тише и нежнее. – Мне нужен был друг, Эркюль, настоящий друг. У меня никого нет – только ты и Креси.

– Но это какая-то странная дружба. Почему она строится только на твоих условиях? Почему, когда ты хочешь, чтобы я был в твоей постели, я в ней и оказываюсь, но когда я хочу, чтобы ты была в моей…

– Я думаю, Ирина не отличается такой широтой взглядов, – сказала Адриана и попыталась улыбнуться.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Она внимательно посмотрела на него:

– Неужели я так дурно с тобой обращаюсь, Эркюль? Вспомни, когда мы встретились, какую жизненную цель ты преследовал? Ты хотел служить влиятельному принцу, который правил бы в соответствии с требованиями нового времени. Ты хотел стабильного положения. И разве я не исполнила все твои желания? Разве царь не тот господин, которого ты искал?

– Я не спорю с этим, но…

– Что "но"? Любовь никогда не была частью нашей сделки. Ты любишь меня только потому, что я тебе не принадлежу. Если бы ты женился на мне, то сейчас ты был бы не со мной, а с другой женщиной, и я, а не Ирина страдала бы от одиночества на нашем брачном ложе.

– Это неправда. Я никогда не любил Ирину. Но мне нужно было упрочить здесь свое положение, а она – боярская дочь. И нет на свете такого мужчины, который не желал бы иметь сыновей.

– Да, – с горечью произнесла Адриана, – и нет на свете такого мужчины.

Эркюль дернулся, будто его ударили по лицу.

– Прости, любовь моя. Я знаю, ты тоскуешь по Нико. Иногда я забываю…

И ей так захотелось рассказать ему о своем видении, но ее удерживал какой-то необъяснимый страх.

– Понимаешь, Эркюль, я никак не могу забыть. Я работаю в лаборатории, я изобретаю оружие и игрушки для царя, я учу студентов, я пытаюсь не попасть в сети интриг моих врагов, у меня столько дел и забот, и все же я никак не могу забыть. Я все думаю, жив ли он. И вот сейчас… – Она замолчала, поняв, что каким-то образом Эркюль заставил ее сказать больше, чем она желала.

– Что – сейчас? Ты получила какие-то вести о нем?

– Никаких. Послушай, Эркюль, ты должен это знать. Кто-то пытался убить меня. Я подозреваю, что этот некто имеет отношение к исчезновению Нико.

– Этот некто находится здесь, в России, или в какой-то другой стране?

– Именно здесь я получила широкую известность. Но вопрос в другом: враг, который хотел меня убить, человек или существо, принадлежащее нематериальному миру?

– Ты подозреваешь кого-то из malfaiteurs? Думаешь, это один из ангелов зла? Уверен, здесь им никто не служит.

– Когда-то им служила Креси.

– Но ты же не подозреваешь ее?

– Нет. Думаю, они очень хитрые и умеют тщательно маскировать своих земных слуг.

– Очень хорошо, что ты мне об этом рассказала. Я предупрежу всех наших тайных агентов.

– Но только тех, кому ты полностью доверяешь. Кем бы ни был этот тайный враг, у него на службе состоит нечто ужасное и действительно опасное. Это может привести к очень серьезным переменам.

– И ты не хочешь ничего сказать об этом ужасном и опасном слуге?

– Не сейчас.

– Это потому, что ты мне не доверяешь?

– Я доверяю тебе, Эркюль, как никому другому.

– Из чего следует, что твое доверие распространяется не так уж и далеко.

Она подошла к нему, сидящему на краю кровати, нагнулась и поцеловала его в лоб.

– Я ничего не могу с этим поделать, Эркюль. Меня в жизни так часто предавали.

Эркюль тяжело и с шумом выдохнул:

– Ты такой непосильный груз взвалила на плечи, что тебе не хватает сил любить. Ты очень тяжелый человек. Я люблю тебя, но сейчас передо мной стоит не та женщина, которую я встретил во владениях герцога Лоррейнского.

– Ты прав, – тихо сказала Адриана. – Я стала лучше той женщины, стала сильнее. Ну а теперь ложись спать.

– Нет, я думаю, мне лучше уйти.

Адриана пожала плечами:

– Как хочешь.

Он стал одеваться. Одевшись, повернулся к ней, и она заметила слезы, блеснувшие на его глазах.

– Не думаю, что я еще когда-нибудь сюда вернусь, – сказал он.

– Эркюль…

– Я предан тебе. Я умру за тебя. Я найду и уничтожу твоих врагов. Но я больше не в силах быть твоим любовником. Это причиняет нестерпимую боль.

– Как хочешь, – с трудом выговорила Адриана, почувствовав, что у нее перехватило горло.

Он ушел, а она снова приблизилась к окну. На этот раз картина предстала перед ней какой-то размытой, словно слезы и ей застлали глаза. Она знала, что это не так, потому что за все годы, прожитые ею в Санкт-Петербурге, ни одна слеза не скатилась по ее щеке. Она их выплакала в те дни, когда у нее украли сына.

Адриана отогнала мысли об Эркюле д'Аргенсоне прочь, и в тумане, где смешались свет и тени, увидела Николаса. Она не понимала, откуда берет силы надеяться. Казалось, это так опасно – чувствовать, надеяться… любить.

Завтра она раздобудет о Китае все сведения, какие только возможно.

Спустя час ее ресницы наконец-то сомкнулись, но надолго уснуть не удалось, ее разбудили джинны. Она оторвала голову от подушек и села, все та же тревога владела ею.

Откуда-то издалека неслись звуки ружейной пальбы. И в ее комнате находился кто-то посторонний.

3

Кричащий Камень

– А ну-ка еще раз расскажи мне о тех кра-си-и-ивых женщинах, к которым мы направляемся в эти твои земли уичита, – ехидно произнес Таг. Он мрачно вперил взгляд куда-то вдаль, приставив козырьком ко лбу огромную ладонь.

Там вдали, волнисто изгибаясь, простиралась равнина, и редкие карликовые деревья только подчеркивали ее бескрайность.

За спиной одна из лошадей захрапела, и лошадь Тага беспокойно вскинула голову. Красные Мокасины обвел взглядом всех остальных. Из десяти лошадей, которых они взяли с собой, осталось восемь, но и они выглядели изнуренными. Они нуждались в хорошем отдыхе.

– Нам нужны свежие лошади, – сказал Красные Мокасины.

– Ты что, не слышал моего вопроса? – проворчал Таг. – Сколько нам еще тащиться до первой деревни уичита?

– Точно не знаю, – ответил Красные Мокасины. – Я не уверен, что это земли уичита.

– Хочешь сказать, что заблудился? – скептически поинтересовался Таг. – Как такое может случиться, чтобы индеец заблудился?

– Таг, а как моряк теряется в море? Куда ни глянь – вода, и везде одинаковая, разве нет?

Таг сердито нахмурился:

– Тоже мне, нашел с чем сравнивать.

– Почему бы и нет. На запад от Великого Водного Пути я никогда раньше не ходил. Откуда мне знать дорогу?

– А что ты такого уверенного из себя строил, будто наверняка знаешь, куда мы направляемся, а сам, оказывается, ни разу там не был.

– Я точно знаю, куда мы идем. Я словно вижу стрелу, летящую к цели. Я просто не уверен, что мы уже там, куда идем.

– Идем туда, не зная куда, – проворчал Таг. Затем пожал плечами. – Ну, вообще-то здесь симпатично. Море чем-то напоминает.

– Ты скучаешь по морю?

– Ни черта. Жизнь моряка отвратительна. Половина тех, кого я знал, умерли от цинги, вторая половина погибла в драках, перебрав рому, оставшиеся единицы уморил сифилис. Я сбежал и потому стал среди пиратов долгожителем. Честно говоря, я не жалуюсь, но я хотел бы обойти стороной эти земли – страна индейцев ли это или еще чего там. – С этими словами он так хлопнул чокто по спине, что тому показалось, будто у него все ребра враз лопнули. – Ты ж обещал найти мне женщину, что-то долго тянешь с этим.

Они поехали дальше по земле, в своем однообразии так похожей на море.

На следующий день около полудня они услышали, как кто-то поет. Любопытство подтолкнуло их повернуть в сторону невидимого певца. Они приблизились к краю неглубокого узкого ущелья и увидели на дне его обнаженного человека, привязанного к двум столбам за руки и за ноги. Заметив их, человек оборвал пение.

– Nakidiwa! Nakidiwa! – закричал он.

Красные Мокасины не знал языка незнакомца, поэтому ничего не ответил. Вместо этого он настороженно огляделся вокруг.

– Будь настороже, Таг, – сказал он. – Тот, кто его так привязал, может быть где-то рядом.

– Слушаюсь, капитан.

– Eespanolee? – снова выкрикнул незнакомец. – Fa-len-chee? Enkalisha? Anompa о?

Красные Мокасины удивленно вздернул брови. Последнее слово было на языке чокто, или, как его называли, мобильском – языке торговли, в основе которого лежал чокто. Он решил, что это все же мобильский, и заговорил на этом языке.

– Ты понимаешь меня? – спросил он.

– Как будто я всю жизнь на этом языке и говорил, – ответил незнакомец с таким сильным акцентом, что его едва можно было разобрать.

– А по-английски говоришь?

– Несколько слов знаю.

– А по-французски?

– Хорошо говорю, – ответил незнакомец по-французски. И это получилось у него лучше, чем на мобильском.

– Эй! – подал голос Таг. – Да этот индеец говорит по-французски!

– Таг, ты ведь тоже, кажется, говоришь на этом языке?

– Ну говорю, если нужно бутылку рома купить или шлюху уговорить. – В доказательство своих возможностей он обратился к неизвестному. – Эй, ты, какого черта ты там делаешь?

– Силу духа тренирую, – весело ответил незнакомец.

– Хочешь сказать, нам не надо тебя отвязывать?

– Думаю, пора уже заканчивать тренировку.

– Кто тебя привязал? – спросил Красные Мокасины.

– Те, кто особенно заботится о моей силе духа. Вы освободите меня?

– А стоит ли? Тебя кто привязал – свои или враги?

– Да откуда я могу знать, темно было.

– Ну, тогда прощай, желаю хорошенько укрепить силу духа, – сказал Красные Мокасины и направился прочь.

– Подожди! – закричал незнакомец. – Эго, конечно, не твое дело, но вышло просто недоразумение, из-за женщины.

– Женщины? – Таг встрепенулся.

– Да. Из-за жены вождя, если хотите знать. Это семейное дело, вождь – мой двоюродный брат.

– Понятно. А почему они тебе нос не отрезали? Так обычно наказывают за посягательство на чужую жену.

– Наверное, отрежут завтра или послезавтра. Спуститесь сюда, освободите меня, а я вам за это помогу. Вы ведь далеко ушли от своего дома, не так ли? И вам, конечно же, нужны свежие лошади и еда?

Красные Мокасины пожал плечами:

– Да, нам нужны лошади. И еще нам нужен проводник, который понимает язык этой бескрайней равнины.

– Я отличный проводник. Несколько лет назад я служил в этих местах проводником у французов. Я говорю почти на всех языках.

Красные Мокасины задумался, он обратил внимание, что веки незнакомца покрыты голубой татуировкой, и когда тот моргал, делался похожим на енота. Это был отличительный знак индейцев племени уичита.

Красные Мокасины кивнул Тагу.

– Разрежь веревки.

Бывший пират выполнил его приказание.

Парень выпрямился, потирая запястья и щиколотки.

– Спасибо, – сказал он. – Как говорят французы, я к вашим услугам. А теперь скажите мне, куда вас надо проводить.

Красные Мокасины показал рукой:

– На северо-запад. Проводишь? Но вот куда именно, сказать затрудняюсь.

– Даже не знаю. Это очень далеко Может быть, несколько недель потребуется. А может быть, и больше. Вы ищете что-то? Или кого то?

– Я не знаю.

Парень растерянно заморгал, в следующее мгновение лицо его сделалось настороженным.

– Ты идешь путем шамана?

– Да.

– Я удивлен. – Уичита округлил глаза.

– У тебя, надеюсь, не пропало желание быть нашим проводником?

– Мне будет, о чем рассказать потом?

– Уверен?

– Мне все равно нужно исчезнуть из этих краев на некоторое время. – Парень задумался. – Меня зовут Таханициас каце, – сказал он.

– Ну а меня – Абакабакадакабар, – не замедлил представиться Таг. – Я и сам едва могу выговорить такое.

– Если мое имя перевести на французский, то оно означает Кричащий Камень, – сказал индеец.

– Ну что, ты готов отправиться в путь, Кричащий Камень? – спросил Красные Мокасины.

Парень глянул на солнце, затем беспокойно перевел взгляд на юг.

– Чем быстрее, тем лучше, – ответил он.

Как змея сбрасывает свою кожу, так и Кричащий Камень избавился от своего беспокойства, как только они взяли курс на север.

– Пусть знают! – сказал он. – Меня нельзя поймать, а если меня и ловят, то я все равно убегаю.

– А может быть, это мы с Тагом тебя освободили? – сухо бросил Красные Мокасины.

– Видения любят меня, – заключил Кричащий Камень. – Если бы они не послали вас освободить меня, то послали бы кого-нибудь другого.

– Видения? – недоуменно проворчал Таг.

– Французы, у которых я был проводником, тоже ничего не знали о Видениях. Неужели белым ничего о них не известно?

Красные Мокасины неопределенно пожал плечами. Он мало что знал о племени уичита, и хотя он примерно догадывался, о чем говорит Кричащий Камень, но не был полностью в этом уверен.

– Очень многие вещи белые называют по-другому, – сказал Красные Мокасины. – И у них совершенно иное представление о том, как устроен мир. Но если белому человеку рассказать об этом, то и он будет знать.

– Да ладно, – сказал Таг, – и так сойдет.

Кричащий Камень будто не слышал слов бывшего пирата.

– Видения окружают нас, они повсюду, – сказал он, взмахом руки обводя землю и небо. – Существуют Видения-Находящиеся-Наверху, такие как Солнце, Гром-птица[9] или Владелец-черного-и-белого-кинжалов. И есть Видения-Находящиеся-Внизу, они делятся на два вида: Видения-Живущие– – оде и Видения-Живущие-Рядом-С-Человеком.

– Ха-х, ты хочешь сказать, что ангелы принадлежат к тем Видениям, которые наверху? А внизу, конечно же, всякая дьявольская нечисть водится! Ну а в воде кто тогда? Наверное, какие-нибудь русалки?

Кричащий Камень лишь недоуменно посмотрел на Тага, выдавшего такую непонятную для него тираду. Красные Мокасины счел нужным помочь другу:

– Таг, в воде очень много Видений, там есть рогатая змея, белая пантера и бледные люди. Вы этих бледных людей называете водяными и русалками. И с русалками вы ни за что не хотите встречаться, даже если умираете от тоски по женщине. Они похожи на людей, но у них нет человеческой плоти, и они воруют души.

– Это ты про ту тварь говоришь, с которой я сцепился в Венеции и которая украла душу преподобного Мэтера?

– Про нее.

– Теперь я вижу, что ты и вправду шаман, – сказал Кричащий Камень. – Как ты овладел этой силой?

– Когда я был совсем маленьким, по ночам карлик Куанакаша звал меня по имени. Он говорил со мной во сне и наяву, и, кроме меня, никто не мог его видеть. В детстве мне это не казалось странным, я думал тогда, что у каждого ребенка есть свой Куанакаша. Я не понимал, какая опасность мне угрожает, я постепенно превращался в проклятого, в колдуна, способного принести несчастья моему народу. Я превращался в слугу тех, кого ты называешь Видения-Живущие– – оде. В один прекрасный момент взрослые заметили, что со мной происходит. Они помогли мне поставить на карлика капкан. И мы поймали его и заставили служить мне. После этого я стал врагом бледных людей и веду с ними войну.

– У тебя есть Видения-враги? – спросил Кричащий Камень.

– Все Видения мои враги. Правители иного мира решили, что мы должны погибнуть, но я не могу допустить этого.

– Кто должен погибнуть? Ты и твой друг?

– Все человечество. Все племена и народы, что населяют землю.

Кричащий Камень что-то пробормотал себе под нос на своем непонятном языке.

– Что ты там бормочешь? – спросил Красные Мокасины.

– Ты враг Видений, а я веду тебя к самому сердцу Видений-Живущих-Рядом-С-Человеком. Похоже, удача покинула меня.

– Она действительно тебя покинет, если ты в самое ближайшее время не найдешь для нас, как обещал, свежих лошадей, – сказал Красные Мокасины.

– Завтра мы приедем в деревню, ее жители по-прежнему хорошо ко мне относятся. Я так думаю.

У чистого неглубокого ручья, берущего начало где-то среди пологих гор, тянущихся вдоль южной линии горизонта, они устроились на ночлег. Дул слабый сухой ветерок, тихо шелестели ивы, тополя и вязы. Таг и Кричащий Камень развели костер. На самом деле все сделал Таг, Кричащий Камень только давал указания и советы.

Красные Мокасины поднялся на ближайший холм и огляделся. Перед ним открылись необъятные просторы земли, ближе к горизонту она казалась темно-фиолетовой. Где-то вдали мерцали крошечные огоньки, скорее всего огни костров. Деревня? Или охотники разбили лагерь?

До этих огоньков – день пути, но им совершенно в другую сторону.

Красные Мокасины раскурил трубку и попытался погрузиться в размышления, но у него не получилось, усталость мешала глубокому сосредоточению. Непроизвольно он стал прислушиваться к звукам, долетавшим к нему снизу, из лощины, где у костра расположились Таг и Кричащий Камень. Он отчетливо слышал их голоса.

– …был пиратом, – рассказывал Таг. – Бороздил моря с Эдвардом Тичем, его все называли Черная Борода. Вместе с ним мы брали Чарльз-Таун, а потом отправились в Средиземное море, в Венецию, да и много еще где побывали. Ох и выпало на нашу голову приключений!..

– А как же ты здесь с чокто оказался?

– А, дело-то вот какое. Во время последнего плавания Красные Мокасины был с нами. С тех пор уже лет десять прошло. Тогда случились какие-то страшные и непонятные события, и никто ничего не знал наверняка. Вдруг поднялись ужасные волны, обрушились на наши гавани и корабли и все разнесли в щепки. Во всей Америке не осталось ни одной стоящей флотилии, пришлось объединяться с англичанами, французами и пиратами. Мы объединились и отправились в старую добрую Англию посмотреть, что же там все-таки приключилось.

– Ну и что же там приключилось?

– Так ты что, не знаешь?

– Англия – это страна, откуда к нам пришли белые люди?

– Ну ты даешь! Ты еще поболе моего невежда. Разве ты не знаешь, что самые лучшие из нас родом из Англии? И вот представляешь, мы прибыли на родину и видим: на месте Лондона – огромная яма. Какие-то там маги из Франции заставили свалиться с неба необъятных размеров камень, мы потом этот камень нашли.

Красные Мокасины слышал, как после этих слов Тага воцарилось напряженное молчание. Англичане, даже такие, как Таг, родившиеся далеко от берегов Англии, тяжело переживали несчастье, обрушившееся на их родину.

– Мы знаем, что Франция и Англия были врагами, но они объединялись против своего общего врага – Испании, – после молчания продолжил разговор Кричащий Камень.

– Это все уже в прошлом. Теперь нет ни Англии, ни Франции, ни Испании. Только люди остались, которые называют себя кто англичанами, кто испанцами, кто еще кем. И что там сейчас происходит, я даже и не знаю толком. Да, признаюсь, меня это и не интересует.

– И все равно непонятно…

– Ну так вот, Красные Мокасины отправился с нами в эту экспедицию в Старый Свет. Он спас мне жизнь, а потом мы вместе, бок о бок, сражались в Венеции, там нашему капитану Черной Бороде пришлось в последний раз бросить якорь. А после я подумал, хватит с меня моря, и на целых шесть лет осел в Чарльз-Тауне. Ну а недавно я задумал наладить торговлю с чокто, поскольку у меня среди них друг есть – Красные Мокасины.

Снова в разговоре возникла пауза.

– И вот что я тебе скажу, – снова начал Таг, – никогда в жизни не было у меня друга лучше этого парня. Я, можно сказать, настоящий громила, и многие лужу под собой делали, только завидев меня. Да, меня боялись и потому уважали, но настоящих друзей у меня было совсем немного. И этот индеец один из этих немногих. И не дай бог тебе обидеть его, старый Таг такое тебе устроит, что света белого не взвидишь.

– Понятно, – произнес Кричащий Камень.

Красные Мокасины улыбнулся. Если бы Таг знал, что тот слышит их разговор, он смутился бы. Обычно, чтобы впасть в такую сентиментальность, ему требовалось для начала принять добрую порцию рома.

Этот громила, несмотря на свою не совсем добродетельную жизнь, имел доброе сердце. Знал он это или нет, но и Красные Мокасины считал его своим лучшим другом. Люди его племени всегда побаивались его силы, поэтому не могли по-настоящему любить. Даже члены его собственной семьи сторонились его. Но Таг… Тага не смущали его странности, и он его не чурался. С Тагом его связывали настоящие братские узы, такие, каких у него не было и не могло быть ни с одним из его сородичей-чокто.

И порой было приятно слышать такие слова от этого белого великана.

– Похожи на стога сена, – произнес Таг, окидывая взглядом деревню.

Красные Мокасины с ним согласился, он видел стога сена в Пенсильвании и в Европе. Хижины уичита были довольно высокие, с конусообразным каркасом из кедрового и ивового теса, сверху густо покрытые травой, у каждой по две двери, одна – на восток, другая – на запад. Красным Мокасинам жилища уичита напомнили пчелиные улья, которые прибывшие в Южную Каролину итальянцы привезли с собой.

Хижин было всего двенадцать, но довольно больших: в каждой могла разместиться целая семья. Много было и открытых рамадас – навесов, служивших укрытием от жаркого полуденного солнца. Издалека Красные Мокасины смог различить в деревне женщин: они готовили еду, мололи зерно, плели циновки и корзины.

Кроме странного вида хижин деревня уичита ничем не отличалась от деревни чокто. Под навесами сушились белые, красные и желтые пучки злаков, тыквы и кабачки. Вид деревни и запах дыма вперемешку с ароматом жарящегося мяса заставили Красные Мокасины сглотнуть слюну. В течение нескольких недель они с Тагом питались по-походному: измельченные и слегка поджаренные кукурузные зерна заливали водой и ели. Такая еда поддерживала силы, но не доставляла удовольствия.

Возможность отведать вкусной еды представлялась заманчивой.

Но слишком обнадеживать себя он не хотел. "Это люди другого племени, – внушал он себе. – Они ничего мне не должны". Они могли бы оказать ему и такое "гостеприимство", что сродни каре небесной. Ходили слухи, что люди, живущие под западным небом, не прочь полакомиться человеческим мясом. Ходили слухи и похуже.

Им навстречу на низкорослых испанских лошадях выехали пятеро всадников – коренастые, смуглые до черноты мужчины, их одежду составляли лишь набедренные повязки. Как и у Кричащего Камня, веки встречающих украшали татуировки, татуировки в виде маленьких звездочек россыпью покрывали и их тела. Лошади уичита на фоне крепких и сильных лошадей индейцев чикасо, что составляли караван Красных Мокасин, походили на пони.

Один из незнакомцев что-то вызывающе крикнул на своем языке Кричащему Камню, тот ответил. Красные Мокасины ничего из этого обмена любезностями не понял, но в следующее мгновение возглавляющий всадников уичита ударил коленями в бока лошади и, размахивая дубинкой, направился прямо к Кричащему Камню.

– Эй, ты! – взревел Таг, вытаскивая пистолет.

Красные Мокасины движением руки остановил его. Остальные четверо индейцев с улыбками на лицах сохраняли спокойствие, да и в том, как Кричащий Камень ответил на их приветствие, не было заметно ни злобы, ни страха. Он с соперником, поигрывая дубинками, описывали круги, затем одновременно спешились и начали похлопывать друг друга по плечам, как это делают мальчишки. И наконец, оба рассмеялись.

– Это мой двоюродный брат по имени Тяжелый Удар, – сообщил своим спутникам Кричащий Камень. – Он взамен ваших уставших лошадей даст вам свежих, ему понравились ваши лошади, он считает, они улучшат породу в его табуне. Их воины только что вернулись с набега на капаха, и у них сейчас много лошадей.

– Очень хорошо.

– И по случаю моего прибытия сегодня будет устроен праздник. Ну, что я вам говорил! Здесь меня любят.

– Таг, будь начеку, – едва слышно обронил Красные Мокасины.

– Ты не доверяешь этому парню?

– Нисколько.

– А что, разве уичита и чокто враги?

– Мне об этом ничего не известно. Я не могу припомнить ни одной легенды, в которой упоминалось бы о какой-нибудь войне между нами. Земли уичита и чокто находятся слишком далеко друг от друга, и на этом пространстве, что нас разделяет, слишком много других врагов. Зачем нам было беспокоить себя войной с живущими далеко уичита, когда рядом есть чикасо, капаха, важажи? И они придерживались такого же мнения.

– А сейчас один из этих парней может подумать, что ему не хватает скальпа хотя бы одного чокто, и пожелает им обзавестись, тем более что чокто сам идет к нему в руки?

– Знаешь, и белые сюда не часто захаживают, – тихо ответил ему Красные Мокасины.

– Ну да. – Таг бросил тоскливый взгляд в сторону женщин уичита.

Некоторые из них казались весьма привлекательными. Их тела, как и мужские, украшали татуировки – со лба через нос и губы к подбородку были прочерчены прямые линии, концентрические круги – вокруг сосков на груди.

– Я б не отказался, предложи они мне рому или еще какого дурмана, что по мозгам шибает, – буркнул Таг.

Опускающаяся на землю ночь окрасила горизонт в багровые тона. Откуда-то слетелись козодои и затянули свои жалобные песни, над головой как безумные носились летучие мыши. Красные Мокасины не мог понять, откуда они здесь. На этой равнине деревья наперечет, а пещер, их обычного места обиталища, вообще не видно.

Поведение уичита не внушало опасения. Сейчас их окружали в основном женщины и дети, они проявляли искреннее любопытство, расспрашивая о чем-то на непонятном языке. Неподалеку Кричащий Камень очень вдохновенно повествовал, по всей видимости, о своих подвигах, возможно, о том, как он спас Красные Мокасины и Тага от страшной опасности.

Им принесли еду – вареное мясо, слегка поджаренные зерна маиса и маисовый хлеб, печенный особым способом: поджигали шелуху от зерен и на пару, поднимающемся от горящей шелухи, пекли хлеб. Еда была вкусной и не особенно отличалась от той, к которой Красные Мокасины привык с раннего детства. Но он съел ровно столько, чтобы слегка утолить голод. Чрезмерно объедаться в незнакомой и, возможно, опасной обстановке ему не хотелось.

С наступлением ночи Красные Мокасины немного успокоился. Пришел Кричащий Камень и присел рядом.

– Им кое-что известно о том месте, куда мы направляемся, – без какого-либо вступления начал он.

– И что им известно?

– Несколько человек уехали туда с товаром, много времени прошло, но они так и не вернулись. Путники, чья дорога оттуда лежит через наши земли, что-то такое несут на сердце, о чем они не хотят или не могут говорить. Ходят слухи о каком-то железном народе. Никто никогда раньше не слышал о таком племени. Кроме того, здесь некоторым приснился сон: их звали прийти и воссоединиться с этим народом. Они пошли и не вернулись. Тебе самому об этом что-нибудь известно?

– Не много. То место покрыто густой тенью, сквозь нее я ничего не вижу. Думаю, там обитает самое могущественное Видение.

Кричащий Камень кивнул:

– Старейшины говорят, настала четвертая эра – Время-Когда-Видимый-Мир-Уничтожается. Ты тоже так считаешь?

– Я не знаю.

– Еще они говорят, что должен появиться четырехликий великан.

Красные Мокасины резко сжал и разжал кулаки, в нем поднималось раздражение.

– Я не знаю, – повторил он. – Но хочу найти все ответы, за ними я иду туда.

– Разве ты не останешься здесь на несколько дней отдохнуть?

– Нет. Мы выезжаем завтра утром. Не забудь об этом.

– Не забуду. Я же дал вам слово. Выезжаем утром.

Но утром Кричащего Камня, этого подлого уичита, нигде не было. Индейцы сдержали свое обещание: заморенных лошадей Красных Мокасин они поменяли на свежих и еще пару добавили сверх, получив за них порох, дробь и топор.

Обычно Красные Мокасины не уменьшал взятый в дорогу боевой арсенал, но на этот раз чутье подсказывало ему, что там, куда он направляется, обычное оружие ему не понадобится.

4

Призрак

Было двадцать минут четвертого, когда в дверь лаборатории Франклина постучали. Он открыл дверь и нос к носу столкнулся с улыбающимся призраком.

Время он знал с точностью до минуты, потому что его оторвали от эксперимента, которым он был занят с самого утра и для проведения которого требовались строгие временные рамки. Двумя часами ранее его уже отвлекали от работы: на город вдруг обрушился оглушительный звон колоколов, и случилось это не в какой-нибудь урочный час, как можно было бы ожидать, а почему-то ровно в двенадцать минут второго. Сдерживая раздражение, он приложил максимум усилий, чтобы не отвлекаться на шум. Наверное, колокола звонят в честь какого-нибудь праздника или знаменательной даты, о которых он забыл. Ему удалось вновь сосредоточиться на проводимом эксперименте, и примерно через час в город вернулась тишина.

И вот теперь этот стук в дверь.

В первую секунду он намеревался накричать на непрошеного гостя и выпроводить его вон; у Франклина выдался нелегкий день, и совершенно не было сил на незапланированные визиты. Пленный колдун не давал ему покоя, хотелось как можно быстрее допросить парня, но прояви он, Франклин, нетерпение, это поставило бы его в невыгодное положение, поэтому он решил подержать колдуна в изоляции, день потратить на подготовленный ранее эксперимент, а вечером отправиться на плантацию Нейрна.

И вновь отрываться от работы ему совершенно не хотелось.

Но в его дверь без уважительной причины никто не стучался. Франклин поднялся, хрустнул костяшками пальцев, расправил плечи и направился к двери, по дороге успев испытать наслаждение от теплого ветерка, робко скользнувшего в открытое окно. Бессознательно он отметил про себя странную тишину, воцарившуюся в городе. Через открытое окно не было слышно ни гомона людей, ни стука колес карет, ни цоканья лошадиных копыт. Это показалось странным – обычно по вторникам улица за его окном кипела жизнью.

Он открыл дверь и увидел перед собой призрака, смотрящего прямо на него. Призрак был довольно высоким, худым, с насмешливо горящими глазами и едва заметной саркастической улыбкой на губах.

– Господин Янус! – воскликнул призрак, чуть кланяясь. – Как хорошо, что вы еще живы!

Франклин понимал, что на его лице отразилось изумление, и это самое изумление лишило его дара речи. Он пришел в себя только тогда, когда гость сжал его в крепких объятиях и на французский манер расцеловал в обе щеки, после чего, не выпуская из рук, отстранил от себя, дав ему наконец-то возможность говорить.

– В-в-вольтер?! – заикаясь, произнес Франклин.

– О, да у вас прекрасная память! – обрадовался гость. – Но я не В-в-вольтер, называйте меня проще – Вольтер!

– Ты жив!

– Обижаешь! И я ставлю тебе это на вид! Я не только жив, но еще и подрос немного! А вот у тебя, я вижу, уже залысины на лбу появились. Не слишком ли рано?

– Как ты… – Франклин настолько растерялся, что не знал, с чего начать. – Как тебе удалось найти меня?

– О, должен заметить, ты не особенно гостеприимен, поскольку не спешишь предложить мне бренди.

– Ах, ну да, конечно! Я просто так потрясен…

– Ваше потрясение, сэр, еще впереди. Ну, как там насчет бренди?

Франклин энергично кивнул, поспешно направился к шкафу, где хранил крепкие напитки, и выбрал самый красивый графин и две рюмки. Вернувшись к невероятным образом возникшему в его лаборатории французу, который в это время с восхищением рассматривал прибор, занимавший почти весь рабочий стол, он налил гостю и себе бодрящей жидкости. Вольтер сразу же опрокинул свою рюмку, Франклин поспешил вновь ее наполнить. Вольтер взял ее и высоко поднял:

– Я забылся, сэр, выпьем за ньютонианцев.

– За ньютонианцев, – пробормотал Франклин.

Их рюмки, встретившись, звякнули, и в янтарного цвета жидкости сверкнуло солнце. На мгновение перед его взором возникла картина прошлого: Лондон, кофейня "Греция", все ньютонианцы сидят за столом – едко-язвительный Вольтер, невероятно серьезный шотландец Маклорен, и суровый Гиз, и предатель Стирлинг, и Василиса Карева – его первая любовь, и он сам – еще совсем мальчик, которому едва исполнилось четырнадцать лет, пылинка, вращающаяся вместе с планетами вокруг ослепительно яркого солнца – сэра Исаака Ньютона. Бренди коснулось языка, и казалось, он вновь прикоснулся к губам Василисы, к ее ослепительной белизны телу. Вернулись надежды и страхи, которыми живет юность, ощущение себя гигантом, которого стреножили карлики. Нахлынули из небытия чувства, владевшие им тогда, – очарованность и восторг.

И последовавшие за ними боль утраты и отчаяние человека, потерпевшего сокрушительное поражение. Маклорен погиб, Стирлинг стал врагом, Василиса в мгновение ока из возлюбленной превратилась в агента русского царя и захватила их в плен. И Лондон исчез, подобно Атлантиде, от него остались лишь пепел и воспоминания.

Франклин осушил рюмку и вновь наполнил ее.

– Замечательная вещь – бренди, – проронил Вольтер, чуть прищурившись.

– Пожалуйста, – взмолился пришедший в себя от первого потрясения неожиданной встречей Франклин, – ради бога, расскажи мне, где ты был все эти двенадцать лет!

– Где ты был все эти двенадцать лет, – вздохнул Вольтер, его голос как-то враз сделался усталым.

Когда француз опустился в предложенное ему кресло, Франклин заметил, что прошедшие годы оставили на нем свой след. При встрече человек склонен обманываться, отмечая в первую очередь знакомые черты. Но сейчас он видел, как годы изменили Вольтера. Он и раньше был худой, но теперь казалось, что кожа обтягивает череп подобно тончайшей бумаге. Одет он был по моде – в коричневого цвета камзол и жилет, но производил впечатление утомленного долгой дорогой путника, не успевшего сменить потрепанное и запылившееся дорожное платье.

– Ты давно в Чарльз-Тауне? – спросил Франклин.

– Сегодня днем прибыл в вашу уютную гавань, – уже спокойно француз сделал новый глоток бренди. – И не успел я произнести твое имя, как мне тут же указали к тебе дорогу. Я смотрю, ты снискал себе здесь славу, да и в Венеции ты чуть ли не национальный герой.

– Ты слышал, что там произошло? Ты прибыл сюда из Венеции?

Хорошо знакомая дьявольская усмешка скользнула по лицу Вольтера:

– Нет, я прибыл из Кельна, судья самолично дал мне хороший пинок под зад. Так что первые двадцать футов своего путешествия я преодолел одним махом.

Хоть Франклин и сгорал от нетерпения услышать правдивый рассказ, он все же не смог сдержать улыбку:

– Не сомневаюсь, он увидел, как ты поднял паруса на грот-мачте, и решил тебе помочь. Его жена была тому причиной?

– Сэр! Вы меня давно знаете. Разве я способен разрушить священные узы брака?

– Да, я давно тебя знаю, и думаю, что ты способен разрушить все на пути к объекту своего желания.

Вольтер изящным движением провел кружевным кончиком шейного платка по верхней губе.

– Звучит довольно-таки обидно. В любом случае его жену наш Создатель наделил, увы, не слишком гибкой добродетельностью, хотя, я уверен, она имела ко мне явное расположение. Вышло недоразумение относительно совсем другой женщины, из-за чего мне и пришлось делать из Кельна ноги.

– Так ты из Кельна направился в Венецию, а оттуда уже сюда?

– О небо, из Кельна меня занесло в Краков.

– Ради всего святого, Вольтер начни все по порядку и с того дня, когда мы расстались. И пожалуйста, не приплетай цитат из Книги Бытия.

Вольтер вяло махнул рукой.

– Бенджамин, я не прочь рассказать тебе о своих приключениях и с радостью выслушаю твой рассказ. Но вначале прошу тебя, будь ко мне снисходителен. Я так устал, мне требуется хороший отдых. Будь любезным хозяином.

Франклин заставил себя сесть.

– Хорошо, хорошо, я постараюсь быть любезным хозяином. Но прошу тебя, скажи только об одном. Гиз жив? Вы ведь тогда вдвоем остались в Лондоне?

Тень омрачила лицо Вольтера.

– Нет, Бенджамин, ему не так повезло, как мне. Но сейчас я так счастлив – вижу тебя живым, здоровым и даже богатым. Позволь мне хоть чуть-чуть насладиться счастьем, пусть и не своим. Позволь мне хотя бы на минуту забыть о той толпе скелетов, что повсюду плетется за мной следом.

Франклин отлично понимал его состояние.

– Что мне сделать такого, чтобы ты, дорогой Вольтер, почувствовал себя еще более счастливым?

– А что нас всех делает счастливыми? Иллюзии. Постарайся убедить меня, что после моих скитаний я наконец-то нашел место, где меня ждет покой, что я попал в чудесную страну Эльдорадо, американский рай, оазис, где не слышно грохота пушек.

– Боюсь признаться, но это не иллюзия, – серьезно ответил Франклин. – Конечно же, Америка – это не рай. Вначале мы так сильно зависели от нашей матери родины – Англии. Мы страдали здесь от чумы и голода, нам все время не хватало самого необходимого. Но мы преодолели все трудности, и это закалило нас. Меня тоже носило по свету. Я был в Венеции, как ты уже знаешь, два года провел в Богемии. Америка не утопия, но здесь действительно лучше, чем где-либо.

– А война?

– Вот здесь, я думаю, нам действительно повезло. Европу раздирают войны, как мелкие, так и охватившие многие страны. У нас же здесь войн нет, так, отдельные незначительные стычки. Наши соседи из Испании и Франции были беднее нас, но мы нашли способ, чтобы объединиться и вместе выжить. С тех пор как мы наладили торговлю с Венецией, мы вместе охраняем морские пути от пиратов. В конце концов, годы трудностей стали проверкой для всех нас, мы сумели проявить самое лучшее, что в нас было.

– Но ведь и в Америке была война.

– На севере французы обезумели от голода и холода, то же безумие охватило и союзные им племена индейцев. Они вместе совершали набеги на наши северные колонии и беспокоили наших друзей ирокезов. Как ты сам можешь догадаться, нам пришлось укрепить союз с индейцами, потому что из Англии ни одна армия не могла прибыть к нам на помощь. В самих колониях тоже были разногласия, трудно было научиться владеть землей без привычных английских лордов, не сразу удалось найти способ правления.

– Ну и как вы решили эту последнюю проблему?

Франклин подался вперед, неожиданно почувствовав возбуждение от выпитого бренди и прилива гордости.

– Потеря Англии была очень сильным ударом. Но все же это сыграло свою положительную роль.

– Да, я слышал все эти сплетни, будто колонии преобразовались в какую-то там демократическую республику.

– Ну, демократическая республика – это слишком громко сказано. – Франклин покачал головой. – До этого нам еще далеко. Когда мы узнали, что Англия и ее король навсегда потеряны для нас, мы попытались сделать лучшее, что могли. Каждая колония в той или иной мере уже имела свою систему правления. И оставалось только одно – создать высший орган, который решал бы вопросы всеобщего благополучия. Тори настаивали на необходимости найти короля, но это не удалось. Ни короля Георга, ни кого-либо из Ганноверской династии на тот момент не осталось в живых, а если кто и остался, то затерялся где-то в потаенных уголках Германии, которой, по всей видимости, управляет сейчас Москва. Никаких сведений от них к нам не поступило. И кроме того, Америка так далека от понятия голубой крови, здесь нет ни одного человека, кто мог бы похвастаться королевской родословной, никому и в голову здесь не придет падать ниц перед своим собратом. Поэтому мы решили, что будем созывать Континентальный парламент. Я сам заседаю в Палате общин, но все же считаю, что этот орган правления временный.

– О, поздравляю. И что, эта система правления работает?

– Ну, во-первых, эта система ужасно несовершенная. Но со временем, я думаю, она будет работать лучше, при условии, что мы победим всех наших врагов.

Вольтер наклонился вперед и возбужденно воскликнул:

– И королей?!

– Зачем нам их побеждать, у нас их и так нет. Мы здесь стали такими либералами, думаю, время королей действительно прошло. Мы наконец-то поняли, что они нам не нужны.

– И я это слышу от тебя?

– Что ты имеешь в виду? Я познакомился с тобой в тот момент, когда тебя по приказу короля изгнали из Франции, где ты успел до этого посидеть в тюрьме. И, насколько я помню, никаких чувств, кроме презрения, ты к монархии тогда не испытывал.

Вольтер пожал плечами:

– Насколько я понимаю, вопрос не в том, чего мы с тобой хотим. Ни один король не может править страной, если народ не дает ему на то своего позволения. И сдается мне, народу крайне нужно, чтобы за него решали, что ему делать, и чтобы был кто-то, кого он потом сможет обвинить во всех своих бедах и несчастьях.

– Возможно, какие-то народы именно так и живут, но у англичан есть природная склонность к либерализму, и, я думаю, здесь, в колониях, она проявилась наиболее полно.

– Ты так думаешь? – почти резко спросил Вольтер. – Ну что ж, в соответствии с методом Ньютона мы должны будем подвергнуть эту гипотезу тщательной проверке.

Не успел Франклин открыть рот и спросить, как нужно понимать его слова, раздался стук в дверь.

– Кто там? – крикнул Франклин.

– Это я, – послышался женский голос.

Толкнув незапертую дверь, в лабораторию вошла Ленка Франклин. Она убрала прядь темно-каштановых волос, выбившуюся из-под кружевного чепца и закрывавшую один глаз. Ее необыкновенно умные ярко-синие глаза вспыхнули, остановившись на Вольтере.

– Ленка! – воскликнул Франклин. – Входи, пожалуйста, и познакомься с моим старым другом. Господин Вольтер, позвольте представить вам мою жену Ленку.

– О, enchante[10], мадам, – произнес Вольтер, низко кланяясь. И не успела Ленка ничего ответить, как он быстро подошел к ней и поцеловал в губы. Она отступила назад и залилась краской. – Так в Англии принято знакомиться с женщинами, – пояснил ей Вольтер. – Мне это нравится больше, нежели французская манера целовать дамам ручки.

– А мне не нравится, сэр, – ответила Ленка, к которой вернулось самообладание. – Я с такой манерой незнакома, и она меня смущает.

– О дорогая, примите мои извинения, – произнес Вольтер, по-волчьи оскалившись. – Позвольте в таком случае… – Он потянулся к ее руке.

– Вот теперь я вижу, Бенджамин, у кого ты учился манерам обращаться с женщинами, – сказала Ленка, ловко отдернув руку. Она повернулась к Вольтеру. – Сэр, вы можете гордиться своим учеником. Когда мы с Бенджамином впервые встретились, он обращался со мной точно таким вот образом. И то, что мы встретились с ним второй раз, было просто каким-то чудом.

– Еще раз прошу прощения, мадам, насколько я могу судить по вашему милому акценту, вы не англичанка и не француженка.

– Вольтер, Ленка родом из Богемии. Мы познакомились с ней при дворе Карла Шестого.

– Как повезло тебе оказаться именно при этом дворе, смею заметить! Я даже не представлял, что на почве Священной Римской империи могут произрастать такие прекрасные розы.

– Мсье, а не прекратите ли вы соблазнять мою жену, – остановил его Франклин.

– Ах, простите, – сказал Вольтер, прикладывая руку к груди. – Но какая это трагедия – мгновенно влюбиться в жену своего дражайшего друга!..

– Еще большая трагедия случится, – перебила его Ленка, демонстрируя свой очаровательный акцент, – если я утону в меду вашей лести. Поэтому, прошу вас, прекратите ее источать.

Франклину ее протест показался не совсем искренним.

– И кроме того, – продолжала Ленка, – я пришла сюда сказать Бенджамину, что его просят прийти в Законодательное собрание.

– Зачем?

Ленка удивленно взглянула на него:

– А разве ты не слышал?

– А что я должен был слышать?

– О! – воздел палец кверху Вольтер. – Я как раз хотел тебе рассказать.

– Ну так что? – Франклин нетерпеливо переводил взгляд с жены на Вольтера.

– А ты разве не слышал, как тут колокола трезвонили? – спросил Вольтер.

– Слышал. Не в твою ли честь они звонили, Вольтер? Может быть, оповещали город о твоем прибытии? И меня теперь приглашают на праздничную церемонию по случаю приезда в наш город французского остряка?

– Нет, такая шумиха не в мою честь, прибыла более важная персона – Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт.

– Джеймс? Претендент?

Вольтер кивнул.

– Похоже, у вас будет свой король, – растягивая слова, произнес он.

5

Ловушка

– Встань! – приказала Адриана, поразившись, насколько хрипло прозвучал ее голос. – Прояви себя или умри.

Неясная тень поднялась.

– Это я, мадемуазель, – послышался женский шепот. – Пожалуйста, не прогоняйте меня. Я не знаю, куда еще мне податься.

Адриана подняла задвижку алхимического фонаря, стоящего у изголовья. Спальня осветилась тусклым светом.

– Елизавета?

Все стало понятно. У цесаревны был ключ, и стража не осмелилась ее остановить. Девушка вновь опустилась на пол. На ней было все то же платье из красного бархата, в котором она танцевала на балу, но только все в пятнах, мокрое и рваное. Черные волосы растрепаны, лицо заплаканное.

– Господи, что случилось? Вы в одном платье и в таком состоянии. Между дворцом и Академией почти лье.

– Я бежала, мадемуазель. Я не могу… они убьют меня или заключат в монастырь! Пожалуйста, защитите меня!

Адриана встала с постели, накинула шелковый халат и опустилась на колени подле цесаревны.

– Успокойтесь, – прошептала Адриана. – Успокойтесь и расскажите, что случилось.

В дверь постучали прежде, чем Елизавета успела что-либо ответить.

– Адриана, это я, Вероника. Мне нужно срочно поговорить с тобой.

– Ты одна? – спросила Адриана.

– Да, но боюсь, это ненадолго.

– Тогда входи.

Дверь открылась, вошла Креси. Она тоже была в бальном платье, но поверх успела накинуть перевязь со шпагой. В руке – крафтпистоль. Она одним взглядом окинула спальню и находившихся в ней двух женщин, закрыла дверь и заперла ее на засов.

– Ради бога, объясните мне, что случилось? – воскликнула Адриана.

– Государственный переворот, – просто ответила Креси. – Цесаревна, с вами все в порядке? Они не причинили вам вреда?

– Нет. Я в порядке, – ответила Елизавета.

Ее трясло, и Адриана испугалась, не простудилась ли она.

– Переворот устроили Долгорукие и Голицыны, – сказала Креси. – Они захватили дворец.

– А Меншиков?

– Заключен в тюрьму. Они ждали, когда все опьянеют. Вначале завязалась драка, но она быстро закончилась. Большинство из охраны Меншикова состояли в заговоре. – Она покачала головой. – В этом нет ничего хорошего. Ни я, ни Эркюль ничего не знали об этом, равно как и наши агенты. – Она кивнула в сторону Елизаветы. – Они ищут ее повсюду.

– Вы разбудили мою стражу?

– Конечно, и они уже заняли позиции. И Эркюль сюда направляется.

– Чем все это может закончиться?

Креси сделала жест, который следовало понимать как "понятия не имею".

– Благодарю тебя, Вероника, – сказала Адриана. – Иди и делай то, что должна делать. Я скоро к тебе присоединюсь.

Креси кивнула и удалилась.

Адриана позвонила, почти в ту же минуту, спросонья потирая глаза, появилась служанка. Но как только она увидела Елизавету, глаза у нее сами собой широко раскрылись.

– Анна, принеси цесаревне платье. Думаю, одна из моих амазонок ей подойдет.

Воздух в комнате успел нагреться, джинны по ее приказанию позаботились об этом.

– Анна, а мне принеси черное платье.

Она стояла рядом с Креси, наблюдая, как здание окружают цепью солдаты. Небо уже начало светлеть.

– Они одеты как стрельцы, – заметила Креси, – царь уже давно запретил эту форму. – Она потрогала оконное стекло. – Ты уверена в его прочности?

– Его и пушечное ядро не пробьет, – заверила Адриана.

Рука Креси лежала на эфесе шпаги, она успела переодеться в военный костюм: длиннополый камзол, жилет и бриджи. Туго повязан шейный платок, на голове черная треуголка, рыжие волосы распущены.

– Эркюль показался мне очень расстроенным, – осторожно начала Креси. – И похоже, причина не в перевороте.

– Сегодня ночью он порвал со мной, – сказала Адриана.

– Правда? И что ж послужило тому причиной? – В ее голосе звучала привычная насмешка. Но Адриана молчала, и тогда она спросила уже чуть мягче: – Ты расстроена?

– Я… я не имею на это права, – ответила Адриана.

– Конечно, не имеешь, если подходить к этому с логической точки зрения. Но ведь ты могла выйти за него замуж? – Она насмешливо вскинула голову. – Так почему же ты не вышла? Ты никогда не говорила, что тебе мешает стать его женой.

Адриана нахмурилась:

– Я не создана для брака.

– Как это надо понимать?

Солдаты внизу начали менять диспозицию, и женщины сосредоточили внимание на них. Адриана обрадовалась случаю – не нужно было встречаться взглядом с Креси.

– Думаю, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Женщина, если она не замужем, может многого достичь в жизни. Разве мы с тобой не лучшее тому доказательство? Без лишней скромности я могу назвать себя крупнейшим ученым России, а возможно, и всей Европы, учитывая ее сегодняшнее жалкое состояние. У меня есть личная стража, прекрасный дом, студенты, право на свой собственный внутренний мир, наконец. И ты – много ли ты знаешь женщин-офицеров, которые командуют войсками? Замужество отнимает у женщины все возможности. Разве выйти замуж не означает стать придатком мужчины? Его жена, мать его детей. Вероника, я так ожесточенно боролась за свою жизнь, так многим пожертвовала и наконец-то получила то, чего добивалась, и я не хочу все это променять на положение замужней женщины.

Краем глаза Адриана заметила, как Креси пожала плечами.

– Не все с тобой согласятся, многие считают, что замужняя женщина тоже может кое-чего добиться.

– Елизавета Английская, Кристина Шведская, Нинон де Ланкло. Все они были не замужем, у них была иная цель в жизни.

– Кристина Шведская состояла в браке.

– Да, она в него вступила после того, как по доброй воле оставила трон и отказалась от власти. И это только подтверждает мою точку зрения, разве не так? – Адриана кусала губы. – Креси, когда я была помолвлена с Людовиком, когда я была его любовницей, я даже выразить не могу, как я ненавидела свое положение, как невыносимо быть чьей-то собственностью. И тогда я поклялась, что этого никогда больше в моей жизни не повторится.

– Но Эркюль…

– Один из лучших мужчин на всем белом свете, – закончила за нее Адриана. – Но причина не в нем – в мире, в котором мы живем. Будь у меня женская природа Евы, я могла бы все стерпеть от Эркюля. Но я другая, и чем больше я доверяюсь Эркюлю, тем больше я ему не доверяю. – Адриана посмотрела на Креси и слабо улыбнулась: – Разве ты забыла, мы дочери не Евы, а Лилит.

Креси рассмеялась:

– Из меня не получился адвокат дьявола.

– Но получилась неплохая чертовка, – сказала Адриана с вымученной улыбкой на лице.

– Что ж, думаю, теперь тебе нужен новый любовник, – беззаботно бросила Креси. – Хочешь, найду тебе?

– Я лучше немного отдохну от мужчин. Даже от любовников временами устаешь.

Креси недовольно фыркнула.

– Не играй со мной в такие игры, – едва слышно произнесла она. – Обманывай кого угодно, хочешь, дурачь Эркюля, но только не меня. Женаты вы или нет, но ты любишь его. Ты три дня рыдала, когда он женился. Думаю, что и сегодня ночью ты плакала.

– Глупости все это. Посмотри, это, кажется, князь Голицын. – Адриана показала на мужчину, подъехавшего верхом к парадному крыльцу.

– Он самый.

Адриана криво усмехнулась:

– Прими его. Но только его одного. Он может остаться при оружии.

С этими словами она направилась в гостиную.

Ждать ей пришлось не долго. Князь вошел в сопровождении двух ее лоррейнских телохранителей. Он церемонно поклонился, разгладил густые, посеребренные сединой усы и откашлялся:

– Приветствую вас, сударыня.

– Что привело вас ко мне, князь Голицын? – спросила Адриана, продолжая сидеть в кресле и умышленно не предлагая присесть князю.

– Полагаю, вам уже сообщили о событиях сегодняшней ночи.

Адриана кивнула:

– И все же, думаю, это слишком ранний час для визитов, тем более в компании столь многих незваных гостей.

– Сударыня, я лично хотел объяснить вам смысл происшедшего и заверить, что вам не о чем беспокоиться.

– Как мило, князь, но продолжайте.

– Все очень просто. Год назад, покидая нас, царь Петр намеревался отсутствовать всего несколько месяцев. И он, конечно, не предполагал, что Меншиков будет единолично править страной так долго. Мы терпеливо ждали, надеясь, что царь вернется прежде, чем Меншиков опустошит казну, но дольше ждать мы не можем. Серьезные дела затеваются за океаном, и нашей империи угрожают как извне, так и изнутри. Кроме того, мы получили известия о гибели царя и всех сопровождавших его людей.

– Меншиков ничего мне об этом не говорил.

– Меншиков умышленно скрывал это. Возможно, он даже хотел использовать эти сведения в своих целях. Он намеревался укрепиться на троне и себя самого провозгласить царем. Мы вынуждены были предпринять решительные шаги, чтобы предотвратить это. И я рад сообщить, что все произошло без особого кровопролития.

– И кого вы провозгласили наследником?

– Анну, герцогиню Курляндскую. Это так естественно.

– Анна – племянница царя. Но у царя есть дочь – Елизавета. Что с ней станется?

Тень легкого беспокойства скользнула по лицу Голицына.

– Цесаревна, как вам известно, немного легкомысленна. Она не проявляет интереса к государственным делам, вполне возможно, что у нее вообще нет способностей к управлению страной.

– И что же ее ждет в таком случае?

Князь Голицын встрепенулся.

– Она здесь? – спросил он.

– Кто находится в моем доме – это дело, касающееся только меня. И сколько бы солдат вы с собой ни привели, я буду придерживаться своей позиции. И пожалуйста, соблаговолите ответить на мой вопрос.

– Ради ее же собственного блага мы намереваемся поместить ее в такое место, где ее ждет тишина и покой, подальше от суеты и беспокойства, и где она получит моральные наставления, в которых так нуждается.

– Вы имеете в виду монастырь, – заключила Адриана.

– Да, сударыня.

Адриана подперла рукой подбородок:

– И чего вы от меня хотите? Что станет с Академией наук?

– Ничего, сударыня. С целью заверить вас в этом я и пришел к вам. Ни с вами, ни с Академией ничего не случится, если вы примете закономерный ход событий.

– Иными словами, вы хотите, чтобы я стала сторонницей переворота.

– Конечно, это было бы наилучшим решением для нашего обоюдного удовлетворения, – сказал Голицын. – Вы пользуетесь всеобщим и заслуженным уважением.

– Но не настолько, чтобы советоваться со мной до того, как прозвучат выстрелы.

– Уверяю вас, сударыня, чем больше людей знали бы о готовящихся событиях, тем больше выстрелов прозвучало бы. И на случай нашего провала я не желал бы видеть вас нашей сообщницей.

– Я и не подозревала, что вы так предусмотрительны, князь. Для меня это настоящее откровение. – Некоторое время она сидела молча, обмахиваясь веером. – Я не питаю любви к Меншикову, – произнесла она, – и Анна кажется мне подходящим кандидатом в императрицы, но Елизавета останется в Санкт-Петербурге под моим покровительством. Она моя ученица, и я знаю, чего хотел царь для своей дочери.

– Сударыня…

– Я могу стать для вас причиной очень многих неприятностей, и я готова к этому. Но если будет на то ваша воля, то я могу не причинять вам никакого вреда.

Князь Голицын покраснел, снова разгладил усы и коротко кивнул:

– Вы будете на церемонии коронации?

– В самом лучшем своем платье.

– Что ж, очень хорошо, сударыня. На том позвольте откланяться.

– Надеюсь, все будет хорошо.

Адриана наблюдала, как князь Голицын пересек гостиную и вышел. Почти сразу же в дверях показались Креси и Эркюль.

– Распорядитесь, чтобы сюда доставили вещи Елизаветы, – сказала Адриана. – Я не верю этим господам.

– А как обстоят дела со всем остальным? Что будет с Академией? – спросила Креси.

– Ты веришь, что Академию не закроют? – обратилась Адриана к д'Аргенсону.

Эркюль откашлялся. Казалось, он избегал смотреть ей в глаза.

– Конечно, все не так просто, как князь Голицын здесь представил. Реформы царя не пользовались большой популярностью, особенно среди представителей старых аристократических родов, таких как Голицыны. И они состоят в сговоре со староверами. Если царь не вернется, будьте уверены, они отменят все его прогрессивные реформы. Уже и стрельцов вернули, и они почти все бородатые, а царь запрещал носить бороды. Скоро дело и до Академии дойдет.

– Ты забыл, – сказала Адриана, – Академия наук стала святым местом. Мы убедили Церковь, что науку благословили ангелы и святые. Как они могут тронуть святое место?

Эркюль опустил взгляд:

– Не надо недооценивать староверов или убеждать себя, что мы их отлично понимаем. И особенно нужно помнить, какую ненависть они питают к царю. Сколько их пострадало за свою веру! Эти страдания не искупят даже ваши ангелы и святые. И если вдруг откроется, что вы с царем их обманули…

– Возможно, им это уже известно, – перебила его Креси.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что в Академии есть люди, которые могли уже давно сообщить им, что в течение десяти лет по твоему приказу джинны являлись в церквах в образе святых и творили чудеса.

– Если им это известно, так почему же они раньше ничего не предпринимали?!

– А тебе не кажется, что это не просто совпадение, что Смерть атаковала тебя как раз накануне переворота? Кто-то испугался, что ты встанешь на сторону Меншикова. Они испугались твоей силы и возможностей, пусть даже и в сто крат преувеличенных молвой. И они, конечно же, не рискнут прийти за тобой сюда, в твой собственный дом, хотя бы и под защитой солдат и оружия.

– Ты думаешь, они хотят усыпить мою бдительность?

– Я хочу сказать, что мы должны иметь это в виду.

Адриана кивнула:

– И все же я не могу понять одного. Если вчерашняя атака на меня была частью заговора, почему malakus явил мне образ сына, который якобы находится в Китае?

– О чем это ты? – удивился Эркюль.

– Мне кажется, я знаю объяснение этому, – сказала Креси. – Царь отправился в Китай, не так ли? Василиса Карева в его свите. Тебе очень хорошо известно, какую ревность ты у нее вызываешь. Возможно, переворот, отъезд и исчезновение царя – все это звенья одной цепи и она имеет к этому прямое отношение.

– Ты обладаешь просто дьявольской подозрительностью, Вероника. Ты что, действительно думаешь, что Василиса может предать членов "Корая", в котором она сама состоит?

– "Корай" – это тайная женская организация, в которой все считают себя сестрами. И именно сестры оказываются самыми непримиримыми соперницами. Я думаю, что нас заманивают в ловушку. Поскольку malakus не удалось тебя убить, то князь Голицын должен внушить тебе ложное чувство безопасности и, когда ты расслабишься, убить тебя. Либо ты, поверив в видение, отправишься на поиски своего потерянного сына в Китай, и тогда тебя можно будет легко схватить там.

– Вы должны были все это рассказать мне раньше, – зло прошипел Эркюль. – Как я могу руководить сетью наших агентов, если я… – Он замолчал, охватившая его злость не дала ему договорить.

Адриана поднялась с кресла и подошла к окну.

– Думаю, Вероника права, – помолчав, сказала она. – Похоже, это действительно очень искусно придуманная ловушка. Но кто стоит за этим? Честно говоря, я не верю, что это дело рук Василисы.

– Важно не кто за этим стоит, – сказала Креси, – а что делать.

Адриана посмотрела на своих друзей, глаза у нее засверкали, как у одержимой:

– Что делать? Конечно же, принять вызов.

6

Скальпированный воин

Красные Мокасины крадучись приблизился к краю долины. Страна призраков уже давно поглотила луну, но глаза Красных Мокасин, в темноте острые, как у совы, отчетливо видели в свете звезд каждый лист на чахлых деревьях, росших вдоль горного кряжа. Внизу, в долине, деревьев не было – лишь волнующееся море высокой травы. Серебристый свет омывал холмы, сгущался до серого и на горизонте вновь вспыхивал звездами.

Красные Мокасины напрягся, вслушиваясь в звуки, доступные ушам не каждого смертного. В воздухе звенел едва уловимый призыв или даже воспоминание о призыве.

Порыв холодного ветра пробежал по траве, и Красные Мокасины поежился. Он был далеко, слишком далеко от человеческого жилья две недели пути отделяли его от деревни уичита и почти два месяца от его родной деревни.

Наверное, сейчас лучше вернуться назад в лагерь, к Тагу. Но что-то было здесь такое.

Что-то похожее на человека поднялось из высокой травы. На фоне бескрайности земли и неба фигура казалась одновременно и крошечной, и гигантской.

– Ты чужак на этой земле, – сказала фигура.

Эти бескрайние просторы могли поглотить любой громкий крик, но до Красных Мокасин долетел шепот, принесенный ветром иных миров.

– Но все же я пришел сюда, – сказал он.

– Зачем? Чтобы умереть вдали от своего народа?

– Не тебе спрашивать о цели моего прихода, – ответил Красные Мокасины. Он видел, как вокруг, защищая его, собрались дети его Тени.

– Возвращайся туда, откуда пришел, – сказало существо. – Иначе я сам к тебе приду и растопчу твою душу.

Красные Мокасины рассмеялся.

– Лучше прогуляйся по огненному гребню молнии.

Существо больше ничего не сказало и исчезло в траве. Ветер стих. Красные Мокасины ждал.

Дети его Тени предупредили его, когда существо возникло у него за спиной. Он повернулся лицом к нападавшему.

Существо было похоже на воина племени важажей, с глазами, обведенными черным. Сверкнул занесенный над головой томагавк и полетел в сторону Красных Мокасин. Глаза воина горели как раскаленные угли, губы скривились в презрительной усмешке. Он был скальпирован, и череп его покрывали шрамы. Красные Мокасины ловко увернулся от томагавка и вытащил свой боевой топор. И они сошлись в поединке. Красные Мокасины вложил всю свою силу, будто пытался одним махом срубить вековое дерево. Он ухватился за рукоятку томагавка противника и крепко держал ее, пытаясь опустить свой топор на скальпированную голову врага, но тот крепко сжимал его запястье. На мгновение они застыли так, от напряжения их мышцы дрожали. И вдруг Красные Мокасины почувствовал, что силы покидают его. Противник был очень силен.

Красные Мокасины сделал резкий рывок вперед, а затем назад и ударил противника ногой в пах. Падая на спину, он перекинул скальпированного воина через голову, тут же вскочил на ноги и замахнулся топором. Но противник оказался проворнее, он взлетел с земли прыжком пантеры. Красные Мокасины нутром чувствовал, что ему не хватит сил выдержать дикий натиск скальпированного. Но неожиданно его противник получил удар, от которого отлетел в сторону. В следующее мгновение Красные Мокасины понял, в чем дело: в руку его врага вонзилась стрела. Несмотря на рану, противник хохотал, катаясь по земле, затем вскочил на ноги и снова подпрыгнул на высоту в два человеческих роста.

Красные Мокасины успел выхватить крафтпистоль и выстрелить. Белое пламя копьем пронзило воздух, но не затронуло плоти. Когда вспышка погасла, Красные Мокасины увидел, что его противник, подобно антилопе, удирает по траве прочь.

– Я знаю твой след, – долетел голос убегавшего. – В следующий раз я уничтожу тебя.

Красные Мокасины хотел броситься за ним вдогонку, но он подавил это желание. Вместо этого он присел, прячась в высокой траве, пытаясь понять, откуда прилетела стрела. Враг его врага не обязательно должен быть его другом.

– Эй! Это я!

Сильный французский акцент показался Красным Мокасинам знакомым. Он медленно поднялся. К нему вприпрыжку, с луком через плечо бежал Кричащий Камень.

– Я подумал, что могу пропустить что-то очень интересное, – пояснил уичита. – Я отправился на запад охотиться и был уже на полпути к цели, но потом повернул назад и нашел твой след. И кажется, подоспел как раз вовремя. Скальпированный воин! Ты был прав, у тебя очень серьезные враги. Думаю, теперь они стали и моими врагами. Ну что ж, это прославит меня, несмотря на то, что я только в начале моего жизненного пути. Но разве можно на это жаловаться?

– Расскажи мне о них, – попросил Красные Мокасины, пропуская мимо ушей очевидное вранье Кричащего Камня. – Об этих скальпированных воинах. В землях чокто их нет.

– Они не живут деревнями. Они скитаются по земле. Кто-то считает их безвредными, кто-то говорит, что они опасны. Но они всегда бродят в одиночку. Вечные изгнанники. – Он скривил рот. – Ни разу мне не приходилось встречать среди них добряков. – Уичита улыбнулся. – Да, эта встреча сделала меня счастливым. Часто ли кому-нибудь выпадает на долю убить легенду? Самого скальпированного воина? Силы небесные, дайте мне такую возможность!

– Хвастливая болтовня труса, который уже однажды поджимал свой хвост, – проворчал Таг.

– Я не трус! – запротестовал искренне возмущенный Кричащий Камень. – Чего ради я должен помогать вам? У меня нет на то причин. Нас не связывают родственные узы, вы даже к моему племени не принадлежите!

– Мы спасли тебе жизнь! И ты дал слово.

– Ха! Слово дается только настоящему человеку – уичита, а вы к ним не принадлежите. Но теперь у вас есть не просто мое слово, вам принадлежит мое сердце. Сейчас для меня представляет интерес ваше дело.

– О, как нам повезло! – сказал Красные Мокасины, но без особой иронии. В конце концов, этот уичита спас ему жизнь. – Ты можешь еще что-нибудь рассказать нам об этих скальпированных воинах?

Кричащий Камень покачал головой:

– Я мало что знаю о них. Они на самом деле не скальпированные воины. Они – Видения. Видения-Живущие-Рядом-С-Человеком.

– Ого! Это колдуны? И чего этот парень хотел? – спросил Таг.

Красные Мокасины кивнул в сторону долины:

– Чтобы мы туда не совались. Он охраняет ее. Думаю, до сегодняшнего дня он был хорошим стражем. Капаха, которых мы встретили два дня назад, повернули отсюда прочь, я шел по их следу и наткнулся на мертвого капаха. Они бросили его.

Таг удивленно вздернул брови:

– Но капаха считаются такими свирепыми. И что, этот парень отогнал их прочь?

– Похоже, что так. Но они воины, а воины предпочитают драться с людьми из плоти и крови. Они знают, как победить человека, но не дух.

– Я на их стороне в таком случае, – сказал Таг. – И что же нам делать теперь?

– Сейчас ложись спать. А завтра мы спустимся в долину.

– Мы трое, – уточнил Кричащий Камень.

Красные Мокасины внимательно и долго смотрел на него, наконец произнес:

– Все трое.

– Похож на тушу выброшенного на берег кита, – сказал Таг, когда они подошли ближе.

Красные Мокасины промолчал. Все свое внимание он сосредоточил на детях своей Тени. Прошлой ночью они не могли сюда проникнуть, их не пустили более сильные духи. Днем здесь уже не было признаков ни эфирных врагов, ни скальпированного воина.

Кричащий Камень тоже это заметил:

– А где же наш вчерашний воин? Этот подлый трус?

Красные Мокасины неохотно ответил:

– Думаю, он чувствует, что я готов к бою, я слишком серьезный противник, особенно когда у меня два таких помощника, как вы. А он, благодаря тебе, ранен. Но он где-то здесь, выжидает, когда я расслаблюсь.

"Туша кита" на мгновение исчезла за небольшим пригорком и снова появилась.

– Матерь Божия! – проворчал изумленный Таг. – Так это же корабль!

Это действительно был корабль.

Красные Мокасины и Таг впервые встретились на борту фрегата "Месть королевы Анны", и тогда Красным Мокасинам казалось, что это самый большой корабль на свете. Но корабль, представший их глазам, был больше "Мести" в два раза, до того как он, уткнувшись носом в землю, сломал себе хребет.

– Это воздушный корабль, – продолжал Таг, – похожий на те, с которыми мы сражались в Венеции.

– Ты что, хочешь сказать, что он летал по воздуху? – язвительно спросил Кричащий Камень.

– Я видел это собственными глазами, – подтвердил Красные Мокасины. – Такие воздушные корабли есть у русских.

– Русских?

– Они живут в Старом Свете, но не похожи ни на англичан, ни на испанцев.

За разговором они подошли к мертвому кораблю совсем близко, так что их накрыла его тень. Вокруг в большом количестве валялись деревянные бочонки и ящики.

– Их выгрузили с корабля и открыли, – сказал Красные Мокасины. – Это могли сделать либо выжившая команда, либо грабители.

– А где же в таком случае трупы? – проворчал Таг.

Когда они обогнули останки корабля, они их увидели. Кем-то был возведен невысокий могильный холмик около пятнадцати шагов в диаметре. Неподалеку – костер и остатки еды, а вокруг валялись, как сломанные деревянные куклы, пятнадцать тел и бродили три оседланные лошади.

Лица погибших были европейскими, со светлой кожей, смерть сделала их совершенно белыми. Все трупы оказались скальпированы, без камзолов, в одних зеленых штанах до коленей и в белых рубахах, забрызганных кровью. Несколько камзолов валялось поодаль, пуговицы с них были срезаны.

Красные Мокасины, Таг и Кричащий Камень осторожно ходили вокруг погибших, то и дело оглядываясь по сторонам.

– Ну, Таг, что скажешь? – некоторое время спустя спросил Красные Мокасины.

Гигант сдвинул на затылок широкополую шляпу и почесал лоб:

– Здесь корабль потерпел крушение. Живые похоронили погибших, а потом пришел кто-то и убил живых, забрал их ружья и вещи. Думаю, индейцы. – Он улыбнулся, довольный открывшимися в нем способностями разгадывать тайну событий.

Кричащий Камень продолжал осматривать тела.

– Большинство из них погибли от пуль. Это очень странно. Отсюда далеко до того места, где торгуют пулями. Я вижу здесь только одну стрелу. – Он осмотрел находку. – Это стрела не принадлежит ни одному из известных мне племен. Это не авахи, не капаха, не важажи и не перерезающие горло[11]. Это кто-то, пришедший издалека.

– Думаю, ты прав, – сказал Красные Мокасины. – Если ты их не знаешь, то они действительно, должно быть, пришли издалека.

Таг рассматривал корабль.

– Московиты, – пробормотал он. – Надо же мне было так далеко забраться, чтобы опять столкнуться с ними. И куда нам теперь?

Красные Мокасины показал на отпечатки лошадиных копыт:

– Пойдем по этому следу. Возможно, кого-то захватили в плен. Кроме того, я хочу посмотреть на железных людей.

– Похоже, след уходит на запад.

– На северо-запад.

Таг вздохнул и пожал плечами:

– Ну что, пошли тогда? Я всегда хотел полюбоваться Тихим океаном с другого берега.

7

Претендент

– О боже милостивый! – воскликнул Франклин, когда показалось здание Законодательного собрания.

Оно всегда выглядело вызывающе безвкусно. Построенное Эдвардом Тичем, более известным как Черная Борода, в годы его правления в Чарльз-Тауне, здание являлось образцом кошмара в стиле рококо, все в позолоченных кружевных арабесках и пастельных тонов фресках, живописующих благородные деяния Черной Бороды. Было очень много разговоров по поводу этих фресок. Но после героической гибели Черной Бороды его легендарная слава еще больше упрочилась, и в течение последних десяти лет образ пирата в умах людей значительно трансформировался, приобрел статус некоего добропорядочного монарха, который спас город от царившего в нем хаоса.

– Черная Борода, увидев это, очень возгордился бы, – пробормотал Франклин.

И это был комплимент. Бросающийся в глаза – как и должно быть – центральный орган правления Южной Каролины сегодня своей пестротой в хорошем смысле привлекал к себе внимание. Флаги с гербом Стюартов развевались повсюду, где их только можно было приткнуть, маленькие флажки, вымпелы и ленты дополняли праздничное убранство. Стража в бархатных камзолах с золотым позументом, вооруженная алебардами, вызывавшими смех своей совершенной бесполезностью, охраняла здание от натиска толпы.

И сама толпа! Широкий поток с песнями, бравыми криками, барабанным боем и звоном колокольчиков перетекал с площади Тича на Нью-Маркет и старый церковный двор. Повсюду резвились дети, одетые в красное и белое – цвета Стюартов. Женщины щеголяли в новых платьях с открытыми плечами, которые лет десять назад вышли из моды. Стража выстроила их в два ряда по обеим сторонам Брод-стрит, ведущей к докам на Купер-Ривер.

– Нечто невероятное, – произнес Франклин, удивленно оглядываясь по сторонам. – Они что, забыли, как сами когда-то изгнали этого короля? Они что, не помнят, как десять лет назад они ненавидели его за то, что он католик?

– И сдается мне, помнить этакую мелочь ты почитал за величайшую глупость, – заметил ему Роберт.

– Да, я так считал. Они дали все права идиоту, который ненавидел Англию и ни слова не говорил по-английски, и все ради того, чтобы на троне был протестант. Если уж вы хотите, чтобы у вас был английский король, то пусть он хотя бы будет англичанином и любит свою страну.

– Так против чего ты выступаешь?

– Ни против чего! – возбужденно огрызнулся Франклин. – Я просто удивляюсь человеческой непоследовательности, только и всего.

Вольтер положил руку Бену на плечо:

– Господин Франклин только что горячо убеждал меня, что народ его страны больше не нуждается в короле.

– Он действительно в нем не нуждается, – продолжал настаивать на своем Франклин.

– Но народ, похоже, придерживается противоположного мнения.

– Да, именно так, – согласился с ним Франклин. – По крайней мере, часть из них. А что думают пуритане, квакеры, анабаптисты, французские и голландские протестанты? Не говоря уже о неграх…

– Если глаза меня не обманывают, – сказал Роберт, – то они все здесь, в толпе. Я думаю, большинство людей, независимо от того, католики они или нет, убеждены, что лучше жить в стране, где есть король, нежели в той, где его нет.

– Ты негров упомянул, – сказал Вольтер. – Судя по цвету толпы, они, похоже, составляют большую часть населения в городе. Но ведь они же рабы. А ты говоришь о них так, будто им разрешено иметь свое мнение.

– Все немного не так, – сказал Франклин. – Когда городом правил Черная Борода, он освободил рабов с целью подорвать власть крупных плантаторов и землевладельцев, которым не нравилось его правление, более того, он их вооружил и сформировал из них отряды сторожей общественного порядка. И после его гибели они продолжают оставаться свободными, но правом голоса обладают очень немногие, равно как и частной собственностью. Лет пять назад они пробовали поднять восстание и добились права на одного представителя в Собрании.

– Браво! – воскликнул Вольтер.

– Разделяю с тобой твою радость. А ты обратил внимание, что здесь, на площади, они не особенно выражают свой восторг. Они помнят, что в период английского правления они были рабами, и знают, что при короле многие пожелают снова их сделать таковыми.

– А вот мой дядя, – прервал их разговор Роберт, показывая в сторону приближавшегося человека. – Приветствую вас, губернатор.

– Добрый день, джентльмены, – сказал подошедший человек. – Довольно яркое зрелище, а?

– Вы знали об этом событии, губернатор Нейрн?

– Ни в коей мере, – признался Нейрн, снял шляпу и вытер лоб. Ему было за сорок, волосы не напудрены, естественного русого цвета. – И очень жаль, а то бы я знал, чего ожидать.

– Но это претендент!

– Мистер Франклин, я бы поостерегся в наши дни употреблять такие слова.

Франклин пожал плечами.

– Одного слова для осведомленного достаточно, – сказал он.

– Кому-то и одного слова достаточно, а я бы, дядя, хотел несколько услышать, – саркастически заметил Роберт.

Губернатор, улыбаясь, повернулся к Вольтеру:

– Боюсь, не имею чести знать вас, сэр.

– Вольтер, к вашим услугам.

– Мой старый друг, – пояснил Франклин. – Он прибыл вместе с пре… со Стюартом.

– Ого! Возможно, в таком случае вы прольете больше света на происходящие события?

– Мне ничего, в общем-то, не известно, – признался Вольтер. – Я сел на голландский корабль, который направлялся в Ирландию, а там он мистическим образом вдруг стал английским. Там мы и взяли на борт нашего титулованного пассажира. На борту очень беспокоились, чтобы не было шпионов, и я чувствовал, что лишние вопросы могут дорого обойтись моему драгоценному здоровью, так что я вынужден был сдерживать свое любопытство.

– А сколько кораблей было – всего один?

– Это довольно-таки странное дело. Я слышал разговоры о других кораблях, они даже упоминали какой-то "флот", но, кроме наших, больше никаких парусов я не видел.

– Хм… – Франклин нахмурился. – Голландия все еще находится под пятой русского царя?

– Ты это так называешь? Да, там мало что делается без особого указа из Санкт-Петербурга. Ты тут что-то заподозрил? – спросил Роберт.

– Пока ничего, но тебе, Роберт, наверное, придется найти кого-нибудь из Тайного союза. Возьмите устройство, которое мы сделали для выявления эфирных кораблей, и наденьте эгиды на всякий случай.

– Ты думаешь, король прибыл сюда со свитой? – спросил Роберт.

– Я не удивлюсь.

– Не похоже, чтобы он в них нуждался, – заметил старший Нейрн.

– Но ведь он мог и не знать об этом. Если он располагает хоть какими-то сведениями, то должен знать, что колонии питают пристрастие к либеральной политике, и по большому счету мы все здесь его противники. Вероятно, он готов к более чем прохладному приему.

– Я позабочусь об этом, – сказал Роберт. – Если ты видел одного короля, то можно сказать, что ты видел всех. А на мою долю их выпало сверх моего желания.

– Ну а нам, мистер Франклин, повезло в меньшей степени, – сказал губернатор. – Меня попросили созвать Собрание, с тем чтобы все его члены выстроились на ступеньках и приветствовали его величество.

– Уверен, нам не стоит так его называть, – запротестовал Франклин. – На этот счет не было голосования.

– Но так безопаснее. Если потом проголосуют за то, чтобы называть короля "его величество", ни у кого не будет повода упрекнуть нас в неучтивости.

– Верно, – согласился Франклин и обратился к Вольтеру: – Ты, конечно же, остановишься в моем доме?

– С превеликим удовольствием.

– Я тут, возможно, задержусь на некоторое время, но надеюсь, ты найдешь чем себя развлечь. – Он похлопал Вольтера по плечу. – Но я не имею в виду мою жену.

На ступенях здания Законодательного собрания они нашли всех его членов. К своему удивлению, Бен увидел здесь также и членов парламента Содружества.

– Когда они успели приехать? – спросил он Нейрна. – Стюарт прибыл только сегодня без какого-либо предварительного уведомления. Как могло случиться, что они знали и уже стоят здесь? Здесь Уильям Теккерей из Виргинии, Тед Уолкер из Мэриленда, Джеймс Колеман из Нью-Йорка, боже мой… – Он замолчал и обменялся с Нейрном понимающим взглядом.

– Все консерваторы здесь, – чуть слышно произнес Нейрн.

– Получается, они знали о прибытии Джеймса?

– Приходится признать это, – неохотно согласился Нейрн.

Они заняли места среди выстроившихся на ступеньках членов Законодательного собрания, Франклин встал напротив Теккерея, представителя Виргинии.

– Как хорошо, мистер Теккерей, что вам случилось оказаться в городе, – начал разговор Франклин.

– Я тоже, мистер Франклин, считаю, что мне повезло, я могу собственнолично приветствовать короля в тот самый момент, когда он впервые ступил на нашу землю.

Самодовольство и ограниченность члена парламента неприятно поразили Франклина. Он, отбросив совет Нейрна, скупо улыбнулся и сказал:

– Кажется мне, что вы уже успели проголосовать за всех нас и надеть на его голову корону.

– Король есть король, – сухо резюмировал Теккерей. – И так величать его есть выражение патриотизма и к результатам голосования отношения не имеет.

Франклин сохранил на лице улыбку, но язык прикусил. В буквальном смысле этого слова. "Мы еще посмотрим, напыщенная обезьяна, как все обернется", – подумал он, и в это время где-то затрубили в трубы и барабаны начали выбивать дробь.

По Брод-стрит к зданию Законодательного собрания двигалась процессия, подобных которой в колониях видеть не доводилось. И до сего дня Франклин был уверен, никогда не доведется.

Но он тут же понял, что толпа не разделяет с ним его чувств. Она заволновалась, негромко зашумела, но тут же стихла, когда на площадь ступили красные камзолы и появилось знамя – на красном фоне белая роза. За ними во главе процессии на белом коне ехал Джеймс.

Он был похож на конную статую: в седле держался безукоризненно прямо, плечи развернуты, до блеска начищенные черные сапоги словно впаяны в стремена. На голове у него была не намозолившая глаза треуголка, а сдвинутая чуть набок широкополая шляпа, украшенная перьями. Вылитый кавалер из прошлого столетия, копия его родного дяди Карла в период Реставрации. Камзол на нем был модного покроя, с длинными широкими фалдами, но с излишеством ушедшей эпохи богато расшитый золотым позументом, как во времена давно минувшие; поражало изобилие кружев, выбивавшихся из-под обшлагов и ворота камзола. Рядом с Джеймсом на такой же лошади и в таком же облачении ехал и улыбался собравшейся толпе мальчик лет двенадцати. Вне всякого сомнения, это был его сын. Далее следовала кавалерия, затем одетая в красные камзолы инфантерия, ирландские драгуны, солдаты шотландского полка в красивых, в темную клетку, килтах, их огромные палаши – старинное оружие шотландских горцев – почти касались земли. Великолепие процессии поразило даже скептически настроенного Франклина.

Кто-то закричал "Ура королю!" И словно рухнули горы и камнями покатились вниз, – это толпа взорвалась криками. Когда Джеймс въехал на площадь, толпа колыхнулась в его сторону, но ее сдержали добродушные бравые парни в белоснежных кафтанах. И в это время вверх взметнулись белые цветы, по большей части бумажные. Джеймс улыбнулся ослепительной белозубой улыбкой и приветственно помахал рукой, отчего толпа взревела еще громче.

Франклин стоял молча, но и он чувствовал сладостный порыв, готовый вырваться наружу слезами восторга. Вдруг показалось, что мир стал таким, каким он и должен был бы быть. Как будто никакая комета не падала на Лондон, будто никогда не было тягот, голода и войны. Он уже снял шляпу, чтобы подбросить ее вверх. Он уже… И вместо этого сунул ее под мышку.

Джеймс подъехал к самым ступенькам Законодательного собрания, так что Франклину достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться его. Он спешился, повернулся к толпе, приветственно поднял вверх руки, а потом сделал знак, призывающий к тишине. Толпа стихла, и раздался его голос – чистый и высокий.

– Народ Англии!

Ему ответили новыми криками "ура", но Джеймс снова поднял вверх руку, и толпа стихла еще быстрее, чем в прошлый раз:

– Народ Англии, народ английского Содружества на американской земле, я тронут вашим сердечным приемом. Много лет я с нетерпением ждал этого момента, ждал дня, когда смогу принести вам в дар свою жизнь, чтобы вновь объединить всех англичан под единым флагом. Я не могу словами выразить свое восхищение при виде того, чего вам удалось достичь на этой земле, в то время пока я во имя нашей славы был вовлечен в борьбу на другом континенте. После гибели нашей матери-родины вы явились утешением Всемогущему Богу – Отцу, сотворившему нас, и утешением всем живущим на земле! Обреченные на трудности, лишенные короля, вы сумели выбрать себе правительство, самое справедливое из всех, ранее существовавших, и сделали это мирным путем. И я прибыл сюда не потому, что у вас нет правителя или здравого смысла. Как истинные англичане, вы имеете и то и другое. И я прибыл сюда не затем, чтобы что-то просить у вас. Я прибыл, чтобы предложить вам благородную кровь Стюартов, свое сердце и душу, все, что есть во мне воплощение Англии! И если вы пожелаете принять мой дар, повторяю, если вы пожелаете принять меня голосованием своего замечательного парламента, я взойду на трон, данный вам самим Богом и на который вы призываете меня по своему свободному выбору!

И толпа ответила ему почти оглушающими криками, и вновь. Франклин почувствовал восторг, коварно охвативший его против его воли. Джеймс был таким красивым, таким вдохновляющим. Черт возьми, он был настоящим королем, и его солдаты выглядели как настоящие солдаты, безупречно вышколенные. Очень трудно было при виде всего этого великолепия не поддаться восторгу.

Франклин ждал продолжения речи, но, к его удивлению, продолжения не последовало. Джеймс еще раз помахал толпе рукой и по приглашению Нейрна прошел в здание Законодательного собрания. Пока толпа наслаждалась своим восторгом, пажи обошли стоявших на лестнице и вручили каждому приглашение, а потом, на радость собравшимся, несколько пригоршней приглашений полетело счастливчикам в руки.

Высокий рыжеволосый мужчина в богатом наряде занял место, на котором только что стоял Джеймс, постоял и поднял вверх свою шляпу, такую же, как и у Джеймса, широкополую, с перьями.

– С вашего позволения! – громко выкрикнул он с очень сильным, но приятным шотландским акцентом. – Его величество очень сожалеет, что внутри этого здания не хватает места, и он не может всех вас пригласить отобедать с ним, но он выражает вам благодарность за сердечный прием и желает весело провести сегодняшний вечер!

И не успел он закончить свою речь, как на площадь въехали повозки, и крепкие парни начали сгружать огромные бочки с пивом и ромом, бараньи и говяжьи окорока и всякие сладости.

И очень скоро на площади началось настоящее праздничное веселье. Франклин не без восхищения покачал головой. Джеймс Стюарт, несомненно, знал путь к сердцам людей.

– Вот ты где, мой дорогой, – послышался в ухе шепот, окрашенный легким богемским акцентом.

Он обернулся и увидел Ленку, облаченную в новое платье из шелковой парчи. Он удивленно заморгал:

– Где ты раздобыла это платье?

– А ты будто и не знаешь, – ответила она и поцеловала его в щеку. – Разве я в нем плохо выгляжу?

Франклин улыбнулся:

– Дорогая твою красоту не может испортить никакое платье. Особенно ты прекрасна в платье Евы. Но знаешь, это тоже тебе к лицу. Ты одолжила его у жены губернатора?

Ленка сдвинула брови:

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто мне его прислал?

– Действительно не знаю.

На мгновение у нее на лице появилось выражение, которое говорило: "Я должна была догадаться".

– Но кто же тогда мог это сделать? – спросила она вдруг сделавшимся холодным голосом.

Франклин окинул взглядом приглашенных гостей.

– Кажется, я знаю кто, – ответил он.

Празднество в стенах Законодательного собрания обещало быть более утонченным, нежели на площади, но с более обильным столом. Обед начался с птицы, на столе появились жареные куропатки, щедро политые маслом, утки, запеченные в меду, с чудесной корочкой, лопающейся от одного прикосновения, галантин из цыпленка – цельная тушка цыпленка, фаршированная дичью, телятиной, ветчиной и трюфелями. И дымящийся ароматный пирог с каплуном и луком пореем.

Второй переменой подали более тяжелые блюда – пирожки с мясом, жаренного на вертеле ягненка, ростбиф, молочного поросенка под сладким айвовым соусом, говядину со свежими огурчиками.

Франклину очень хотелось знать, откуда столько мяса, не из Ирландии же везли. Где по дороге королевский корабль мог так изрядно пополнить запасы провианта? Может быть, по этой причине на обеде присутствуют представители северных колоний? Но если бы это было так, то он знал бы. Члены его Тайного союза повсюду, они немедленно послали бы ему сообщение по эфирному самописцу. Сохранить инкогнито Джеймс мог, только если он плыл через Карибское.

Но делать такой крюк нет смысла. Скорее всего это мясо куплено здесь, в Чарльз-Тауне, или же оно было сюда доставлено по предварительному заказу. А платье на Ленке? Оно так хорошо на ней сидит. Оно могло быть сшито только ее портнихой.

Он заметил, что и жены других приглашенных тоже одеты в новые платья. То, что к этому дню готовились, сомнений не вызывало. Кто-то в Чарльз-Тауне знал заранее о прибытии Джеймса.

Но в следующую минуту его посетила новая мысль, от которой он еще больше забеспокоился. Где доказательства, что вчерашнее появление колдуна не было простой случайностью? Франклин не видел доказательств.

Он жевал и думал, когда произносился тост, поднимал бокал и не вслушивался в слова, а вглядывался в лица говорящих. Первый тост, как и положено, произносил губернатор Нейрн. Все остальные говорящие принадлежали к крылу консерваторов.

– Прошу прощения, сэр, но вы не господин Франклин?

Франклин удивился. К нему обратился человек сидящий напротив него и судя по цветам его костюма, из свиты короля. Ему было около тридцати пяти, и выглядел он немного глуповато в своем громоздком парике.

– Не стоит извиняться, сэр, за то, что вы знаете мое имя, – ответил Франклин. – Это даже льстит мне. Если, конечно, вы не тайный агент короля и мое имя не занесено в ваш список неблагонадежных.

– О нет, конечно, я не тайный агент, – заверил его незнакомец в парике. – Но вы действительно внесены в список, правда в другой и очень короткий. По всей видимости, в колониях вы единственный ученик сэра Исаака Ньютона. И позволю себе заметить, насколько я слышал, вы самый выдающийся философ Америки.

Франклин улыбнулся:

– Боюсь, я всею лишь Робинзон Крузо на необитаемом острове.

– Жители Венеции придерживаются иного мнения.

– Сэр, ваш список хотя и короткий, но весьма подробный. И я до сих пор не знаю, с кем имею честь вести беседу?

– Прошу прощения Александр Стерн. Льщу себя надеждами, что обладаю некоторыми познаниями в натуральной философии и математике. Вы, наверное, догадываетесь, какую радость я испытываю от встречи с вами.

– Какой подарок моему самолюбию, что вы сидите напротив меня, – в тон ему ответил Франклин.

– О, надеюсь, вы не сочтете это оскорбительным для вас. То, что мы сидим рядом, не просто случайность. Я намеренно просил предоставить мне это место.

– Ах вот как! Я крайне рад познакомиться с вами, господин Стерн. Но боюсь, что как и большинство здесь присутствующих, я немного обескуражен происходящими событиями. Не каждый день к нам возвращается монарх, который, как мы считали, давно нас покинул.

– Надеюсь, это для вас счастливый день.

– Сэр, я думаю, что счастливым человека делают не редкие и яркие события его жизни, счастье складывается из малозаметных, повседневных мелочей. – Он поднял свой бокал. – Так выпьем же за это малое, что делает нас счастливыми.

Стерн тоже поднял бокал.

– За малое, – повторил он с недоверием в голосе.

– И конечно же, за короля, – добавил Франклин.

– За короля! – подхватил Стерн уже с большим энтузиазмом.

– Итак, господин Стерн, какой конкретно вопрос философии вас интересует?

– Это было бы для меня таким счастьем, поговорить о философии с вами, господин Франклин, но, боюсь, сейчас не самый подходящий момент для этого. Наша беседа может показаться очень скучной для милых дам. – Рукой, держащей бокал, он обвел сидящих рядом женщин, включая Ленку. – Я лишь осмелюсь заметить, что в данный момент я интересуюсь не столько философией, сколько философами. Видите ли, его величество поручил мне создать департамент философии при его дворе, главной целью которого должно стать учреждение Академии наук.

– Понимаю, – ответил Франклин, взвешивая значимость сказанного.

– И я не вижу, кто бы еще, кроме вас, мог возглавить этот департамент, – продолжал Стерн. – Я был бы бесконечно рад – смею заверить, и король тоже, – если бы вы согласились принять эту должность. Обещаю, жалованье будет соответствующим.

Франклин, слушая, маленькими глотками пил вино – терпкое, с кислинкой, скорее всего португальское.

Последовала третья перемена блюд: запеченная телятина, жареные куры и кролики, два вида салата. Франклин только взглянул на все это изобилие и почувствовал легкую тошноту.

– Боюсь, господин Стерн, – сказал он, – колонии – мой дом, моя родина, и я не хочу отсюда уезжать, хотя предложение очень заманчивое.

– Но, господин Франклин, вам, несомненно, известно, что его величество намерен расположить двор здесь, в Чарльз-Тауне.

Франклину показалось, что мир перевернулся, он только и смог выговорить:

– А-а, понимаю.

– Вам вовсе не нужно покидать родину.

Франклин сделал большой глоток вина.

– Это очень лестное предложение, – начал он. – Я с удовольствием готов обсудить основополагающие моменты, но, конечно, не здесь, как вы верно заметили. Не стоит утомлять дам нашими скучными разговорами.

Стерн улыбнулся и поднял бокал:

– Браво, господин Франклин. Мы непременно все это обсудим.

Франклин кивнул и повернул голову в сторону стола, за которым сидел Джеймс.

"Итак, ты намерен перевезти сюда Англию со всеми ее потрохами", – подумал он.

Франклин был уже изрядно встревожен происходившими событиями, но от того, что он увидел, мороз пробежал по коже. За спиной Стерна стоял король, и сейчас он разговаривал с высоким, очень подвижным человеком в темном камзоле и парике, черные локоны которого ниспадали ему на плечи. Человек рассмеялся какой-то шутке короля, и на мгновение Франклину показалось, что глаза человека вспыхнули красным огнем, а за спиной у него воздух сгустился и завился спиралью. Франклин не спеша полез в карман, нащупал прохладную поверхность круглого компаса, определявшего наличие в окружающем пространстве malakim. Будто глядя на часы, он скользнул глазами по компасу.

Его стрелка указывала прямо на человека в темном камзоле.

– Сейчас только пять часов, – сказал Стерн, заметив его движение. – Для колоний это поздний час?

– Чрезвычайно, – пробормотал Франклин.

Ему следовало сразу же допросить пленного колдуна. Сейчас это может оказаться слишком поздно.

8

Систематика[12]

Воздух в Королевском ботаническом саду был очень теплый и влажный, насыщенный густым ароматом орхидей и острыми испарениями почвы, пропитанной терпкими экзотическими запахами Индии, Таити, загадочной Африки и Мадагаскара.

Но Адриана ничего этого не замечала. Она шла по саду со своими учениками, проводя урок в соответствии с расписанием, будто ничего плохого не случилось. Неожиданно нависшей над ней опасности она позволила лишь одну незначительную уступку – ее сопровождали два лоррейнских телохранителя. Невидимые силы роем следовали за ней, но она старалась окружающим казаться спокойной и занятой своим обычным делом. И все это время она думала о своем сыне о Нико. О малыше, прильнувшем к ее груди, когда она скиталась по дорогам Франции, растерзанной войной, о малыше, только что научившемся ходить, но уже маршировавшем с лоррейнской армией, о странном видении мальчика в восточных одеждах. Потеря сына осталась у нее на сердце глубокой, незаживающей раной.

Она пыталась отвлечься, наблюдая, с каким энтузиазмом ее студенты воспринимали все новое и как украдкой обменивались взглядами.

– Что за восхитительные цветы эти орхидеи! – воскликнул один из них, по имени Карл фон Линней[13].

Адриана, выбрав одну из самых диковинных орхидей и проведя пальцем по внутренней стороне пурпурного лепестка, сказала:

– Когда я училась в Сен-Сире, нам не разрешалось смотреть даже на нарисованные орхидеи. Считалось, что они возбуждают сладострастие.

– Я, я не – залепетал Карл, бледное лицо шведа зарумянилось. – Я не понимаю, – произнес он смущенно и неловко.

Краем глаза Адриана заметила, что ее вторая ученица, молодая француженка Габриель Эмили ле Тоннелье де Бретой, тоже покраснела.

– Мадемуазель Бретой, неужели восхищение цветком мсье Линнея оказалось столь заразительным?

Бретой очень быстро овладела собой. Ее темно-зеленые глаза удивленно посмотрели на Адриану.

– Как и он, я восхищена их необычайным разнообразием. Я поражена тем, что Бог сотворил не один вид, а такое неисчислимое множество.

– Да, – произнес Линней, кашлянув, – именно это меня и восхитило, мадемуазель.

– Разнообразие мхов и лишайников восхищает вас в такой же степени?

– Конечно же, честно говоря, мы с Эми я хотел сказать – с мадемуазель Бретой, как раз и хотели обсудить с вами эту тему.

– Продолжайте, я слушаю вас.

Линней нервно улыбнулся. Он был недурен собой, хотя и не красавец, среднего роста, немного застенчивый, чуть полноватый, добродушным лицом чем-то похожий на тюленя.

– Мне кажется, было бы разумно и удобно классифицировать на научной основе все виды растений и прочих живых существ.

– Зачем?

– Затем, чтобы увидеть, как сам Господь Бог выстраивает в иерархическом порядке живые существа. Разве не в этом заключается призвание науки?

Адриана вздохнула:

– В этом. Но почему эту тему вы хотите обсудить именно со мной? Мои интересы в ботанике ограничиваются эстетическими наблюдениями.

– Да, мы знаем это – вступила в разговор Бретой. – Но…

– И, насколько мне известно, мадемуазель, – перебила ее Адриана, – ваш интерес к растениям возник совсем недавно. Мне всегда казалось, что вы более всего склонны к математике и воздухоплаванию.

– Да мадам это так. Но что касается растений, здесь наши интересы с мсье Линнеем совпадают.

– Я ожидала этого, – сказала Адриана несколько сухо, и не без удовольствия наблюдая, как ее ученики вновь залились краской. – Но я хотела бы услышать, в чем именно они совпадают.

– Растения можно классифицировать в соответствии с их характеристиками, – начал Линней. – Объединяются в группы растения, имеющие сходства. Мне кажется, что именно таким образом Создатель сотворил все живое согласно логике: орхидея – это вид растения, a Palma Christi – вид орхидеи, и так далее. И если Он таким образом сотворил растения то и с животными он поступил точно так же. И если животные… – Он замолчал, почувствовав некоторую неуверенность.

– Мы думаем, появление malakim соответствует этому принципу творения, – закончила за него Бретой.

Адриана остановилась и посмотрела на парочку в совершенно новом свете. До сих пор она считала их совсем юными, хотя им было по двадцать пять, а ей всего на шесть лет больше. Линней приехал в Академию из университета Упсалы, а Бретой прибыла как беженка, без гроша в кармане, из Франции, под патронатом общества Мопертюи[14]. И оба ученика по ее мнению, были необыкновенно одаренными, хотя и очень наивными. Но, похоже, она их недооценивала.

– Хорошо, – сказала Адриана, – я уже однажды ставила перед собой такую задачу – я имею в виду malakim, не растения, – но мне никогда не удавалось даже близко подойти к ее решению. Но позвольте мне задать вам вопрос, мадемуазель. Мсье Линней считает, что растения можно разбить по категориям в соответствии с их морфологией. Но malakim, за редким исключением, невидимы человеческому глазу. По каким же признакам вы намереваетесь их классифицировать?

Бретой улыбнулась. Ее нельзя было назвать красавицей – широкая в кости, но не толстая, высокая и на вид очень сильная, даже мускулистая. Но ее улыбка и сияние глаз затмевали все изъяны тела, очевидно, так же казалось и Линнею. Или, возможно, он принадлежал к той редкой категории мужчин, которые интеллект женщины ценили более ее форм.

– Я бы классифицировала их в соответствии с математическими характеристиками, мадам.

– Очень хорошо. В таком случае я даю вам разрешение продолжать в этом направлении.

– Но нам, конечно же, потребуется ваша помощь. Никто не обладает такими знаниями о malakim, как вы.

Адриана, признавая это, неохотно кивнула и пошла дальше, пытаясь найти радость и отдохновение в красотах сада. Обычно ей это удавалось, окружавший ее мир зачах под покровом снега и льда, но здесь, в саду, согретом искусством науки, росли, цвели и благоухали растения, привезенные из самых отдаленных уголков земли. Однако сегодня ее голова была занята только одной мыслью: в каком из этих дальних уголков мира томится в плену ее сын? Но особенно ее мучил вопрос – почему?

И кто пленил его? Кому она перешла дорогу, за что ее так жестоко наказали?

Она тряхнула головой. Ее о чем-то спросили? С немного скучающим видом к ней легкой походкой направлялся красавец в синем мундире – один из ее лоррейнских телохранителей. У нее за спиной два ее ученика оживленно обсуждали свои дальнейшие планы.

Ее внимание привлекло легкое покашливание за спиной. За ней следом шла Елизавета.

– Pardon, mademoiselle, кажется, у меня сегодня должен быть урок.

– Я скоро вернусь, – сказала Адриана своим ученикам.

Она взяла цесаревну под руку и повела ее вдоль финиковых пальм в более укромное место.

– Елизавета, вы не должны выходить за пределы моею дома. У нас урок будет там сегодня вечером.

Елизавета гордо вскинула голову:

– Да, я испугалась прошлой ночью, и вы это знаете. Но сегодня я вспомнила, кто я есть. Я – дочь царя Петра, и я не трусиха.

– Как и у вашего отца, в вас больше гордости, чем здравого смысла, – сказала Адриана. – Вам лучше лишний раз не напоминать врагам, кто вы есть. Я могу защитить вас только тогда, когда рядом.

Видя, что Елизавета остается непреклонной, Адриана вздохнула:

– Ну хорошо, мы проведем урок, а потом вы вернетесь в мой дом.

Адриана потерла глаза, пытаясь сконцентрировать внимание на лежащей перед ней книге – записках некоего Миллеску, более ста лет назад состоявшего посланником русского царя при дворе китайского императора. Записки местами были занимательными, местами раздражали или нагоняли скуку. Она читала как раз один из скучных пассажей. В надежде обнаружить ниточку, которая приведет ее к сыну, она читала все подряд, ничего не пропуская. Более всего ее поражала, даже казалась странной, политика китайского императорского двора.

Сто лет назад казаки, населявшие спорные территории в Сибири, были захвачены китайцами в плен, привезены в Пекин, где их и удерживали неопределенно долгое время. И удивляло то, с каким искусством, какими тончайшими шелковыми нитями этих несомненно грубых людей привязали к китайской земле. По велению китайского императора для их проживания выделили целый район города, предоставили дома, даровали должности и двух китайских жен каждому. Им разрешили построить православную церковь и выписать из России православного священника. Со временем был снят запрет на передвижение по стране, и у них появилась возможность вернуться на родину. Очень немногие воспользовались полученной свободой. Может быть, и ее сына держат в подобных условиях? Похищенный почти в младенческом возрасте, воспитанный в китайском духе, окруженный почестями. Всем известно, что в Турции рабы могли получить высокую должность во внутренних покоях султана. Но она точно знала, что ее сын не в Турции. Хотя именно оттуда она начала свои поиски, поскольку Нико был похищен во время неудачной военной кампании русского царя в Венеции, и потратила на них несколько лет.

Но потом Адриана оставила эти попытки. Но разве не потому, что горе и отчаяние стали невыносимыми?

Она отогнала нахлынувшее чувство вины. Разве у нее была тогда надежда найти его в Турции! В то время она сделала все, что могла.

И все же ее сын не был казаком, который непрошеным ступил на китайские земли. Как могли в такой далекой и чужой империи знать о существовании ее сына, тем более желать его похитить! Сегодня утром она дважды пыталась с помощью магического зеркала установить контакт с дворцом китайского императора, но потерпела фиаско. То ли не существовало больше в Китае пары ее магического зеркала, то ли с ней просто не хотели общаться. Причины она не знала.

Адриана напомнила себе, что именно malfaiteurs, а не китайцы или еще кто другой похитили ее сына, и даже она не могла понять, зачем они это сделали. Но если он жив – а сейчас у нее были основания так думать, – то тогда он должен быть где-то на земле, поскольку царством malakim являются эфир и воздушные вихри, там человеческое существо жить не может.

Если бы только она знала, зачем они его похитили.

Адриана тряхнула головой, возвращая себя к реальности. Размышления отвлекли ее настолько, что она прочитала целую страницу, совершенно не понимая ее смысла. Разозлившись на себя, она стала читать с начала страницы.

В этот момент раздался стук в дверь, и Адриана почувствовала почти благодарность к непрошеному гостю.

– Впусти Анна, – велела она прислуживавшей ей девочке и повернулась посмотреть, кто пришел. Она хотела, чтобы это был кто-нибудь из ее студентов. С ними она вновь обретала ощущение молодости.

Гостем оказался человек хотя и молодой, но ей незнакомый.

– Простите меня, ваше величество – начал он.

Адриана усмехнулась и знаком руки остановила его.

– Я не величество, – сказала она. – Но в любом случае, чем могу служить?

Молодой человек покраснел и кивнул.

– Меня зовут Михайло Ломоносов, – представился он.

– Да, да, у меня есть письмо на ваш счет. Я должна учить вас исчислениям, и занятия начинаются завтра. Так ведь?

– Да, мадемуазель, все верно, за исключением того, что мне сообщили, будто наши занятия отменяются. И я пришел узнать причину.

Секунду Адриана молча, удивленно смотрела на молодого человека.

– Я не отменяла ваших занятий, мсье Ломоносов. Это, должно быть какая-то ошибка.

Ломоносов достал из кармана кафтана небольшой листок бумаги и протянул ей. Он неловко кашлянул:

– Здесь говорится, что я должен изучать с профессором Сведенборгом нумерологию ангелов.

Адриана прочитала записку и, стараясь сохранять спокойствие, посмотрела во взволнованное лицо юноши.

– Мсье Ломоносов, завтра утром я ожидаю вас здесь, где мы начнем занятия. А это дело я улажу.

Ломоносов улыбнулся и поклонился:

– Благодарю вас, – сказал он. – Прошу прощения за беспокойство.

– Не вы причина моего беспокойства, – заметила Адриана.

– О, – воскликнула Адриана, входя в кабинет директора, – здесь все трое! Я даже не рассчитывала застать вас всех.

Князь Голицын улыбнулся очень нелюбезно.

– Добрый день, мадемуазель. Надеюсь, вас не надо представлять ни митрополиту Санкт-Петербургскому, ни профессору Сведенборгу.

Сведенборг кивнул в знак приветствия и наградил ее дружелюбной улыбкой. Это был мужчина средних лет, упитанный, с приятным, но ничем не примечательным лицом. Хотя взгляд его поражал. Казалось, он пронзал насквозь и в одну секунду постигал все тайны души человеческой. Адриана на себе испытала силу этого взгляда и все те неприятные ощущения, которые он вызывал. Сведенборг регулярно общался с ангелами, не прибегая к помощи научных приспособлений. И это определяло его принадлежность к кругу избранных, в который входили она сама, своеобразные личности, подобные Креси, с рождения воспитанные malakim, и, наконец, Людовик XIV и царь Петр, которые установили контакт с эфирным миром, приняв эликсир бессмертия.

Каким образом свой дар получил Сведенборг, Адриана не знала, поэтому, несмотря на его искреннее расположение и выказанное дружелюбие, считала его человеком, не заслуживающим доверия.

Митрополит же откровенно ненавидел ее и за то, что она особа женского пола, и за то, что она имела сношения со "святыми" и ангелами, и еще по каким-то причинам, которые он и сам затруднялся, очевидно, четко сформулировать. Оскал его улыбки и глаза навыкате говорили о его презрении к ней куда более красноречиво, нежели его неприятно резкий голос.

Она показала им записку, переданную ей Ломоносовым.

– Что это? – спросила она.

Голицын взял записку в руки и внимательно прочитал ее.

– Это распоряжение, – сказал он, – подписанное профессором Сведенборгом, отныне он занимается всеми вопросами науки.

Сведенборг заглянул в записку и кивнул.

– Да, я подписал эту бумагу, – пробормотал он, будто обращаясь к кому-то невидимому.

– Почему господин Сведенборг должен устанавливать расписание моих научных занятий? – возмутилась Адриана.

– Это входит в круг моих обязанностей, – все так же рассеянно произнес Сведенборг. – Но не я сам присвоил себе такие полномочия.

– И вы должны были получить копию, – добавил митрополит.

– Но я ее не получила.

– Это недосмотр, – сказал Голицын, – у меня есть копия…

Он порылся на своем столе, нашел и протянул ей листок бумаги. Она взяла листок и прочитала его.

– Вы обратили внимание, что он подписан императрицей и патриархом? – спросил Голицын.

– Коронации еще не было, поэтому документ не имеет силы, – заметила Адриана.

– Коронации не было, но она будет, – сказал Голицын. – И я считаю, что реформы нужно начать как можно быстрее, думаю, возражений не будет. Вы желаете объяснений? У нас так много неотложных дел, но я, конечно, могу уделить минуту внимания мадемуазель де Моншеврой.

– Буду вам признательна, тем более что вы обещали не трогать Академию.

– И Академия, и ваша должность останутся. Предполагалось произвести некоторые изменения в образовательной программе, для того чтобы современная наука приносила больше пользы. Поскольку наука признана благословенным занятием, то патриарх и императрица желают все усилия и богатства нашей страны направить на то, чтобы наука с еще большей пользой служила Богу.

– Но здесь говорится, что отныне исчисления больше не будут изучаться. Равно как и алхимия! И биология! Но это очень важные науки.

Митрополит громко откашлялся:

– Патриарх назвал их неугодными Богу.

– Патриарх не знает, какие последствия может принести его заблуждение, – сказала Адриана. – Почему его так заботит…

– Что вы себе позволяете! – взревел митрополит. – Он патриарх, избранный самим Богом! У вас нет права говорить о нем в таком тоне, иначе…

Адриана подняла руку, и та на мгновение вспыхнула светом:

– Или что, митрополит? Вы хотите потягаться со мной? Хотите, чтобы между вами и мной состоялся поединок? Между патриархом и мной? Думаю, мы увидим тогда, кому ангелы благоволят в большей степени.

Ее слова поколебали митрополита.

– Не слишком ли вы самонадеянны? – спросил он уже более спокойно. – В конце концов, те, кто командует демонами, не всегда внешне отличаются от тех, кто говорит с ангелами. – Заключительные слова он произнес не совсем уверенным тоном.

– Господин Сведенборг, – обратилась Адриана к профессору, – что вы скажете по этому поводу? Вы согласны со всем этим абсурдом?

Странные глаза Сведенборга остановились на ней.

– Пришло время для очищения, – сказал он. – Мы находимся в наивысшей точке Апокалипсиса. По его завершении мир станет либо небесами, либо адом. Мы должны слушать, что нам вещают ангелы, мадемуазель. Мы должны. Вам это хорошо известно, поскольку вы сами общаетесь с ними.

Адриана ошалело смотрела на Сведенборга. Он что, с ума сошел? О чем он говорит?

Голицын кашлянул, привлекая к себе внимание:

– Мадемуазель, вчера я видел, как вы поднимались ввысь небес, пользуясь силой ангелов. Разве, чтобы совершать такие полеты, нужны математические расчеты? Или анатомические вскрытия?

– Нет, конечно, но…

– Taloi, которые работают на наших рудниках и воюют бок о бок с нашими солдатами, машины, которые обогревают и защищают наши города, корабли, которые плавают по воде и под водой… Я мог бы еще долго перечислять научные достижения последних лет, но я не могу припомнить никаких математических расчетов, которые легли в их основу.

– В конечном счете все это сделано благодаря исчислениям и алхимии, тем открытиям, которые были сделаны в этой области сэром Исааком Ньютоном.

– Да, но сейчас, когда ангелы спустились с небес, чтобы служить нам, мы не нуждаемся больше в этих грубых и сомнительных научных знаниях. Более того, нам ясно показали, что эти устаревшие науки часто оказывались ловушками для человеческой души, с помощью которых неосторожных увлекали в безбожный, механистический мир. Сейчас нам уже доподлинно известно, что Декарт[15] и его единомышленники были не правы. Наша наука исходит от Бога, и мы не должны допускать, чтобы дьявол нашел поддержку в стенах нашей Академии. Так что, мадемуазель, я не вижу, как незначительные изменения в программе ваших занятий нарушают наше соглашение. За то время, что вы у нас проживаете, вы опубликовали пятьдесят трактатов. Я просмотрел их и мало что нашел там от математики или алхимии.

Словно громом пораженная, Адриана только и могла, что молча смотреть на них.

Он был прав. Она попала в ловушку, и так ловко расставленную, что даже не могла ее предвидеть.

9

Под толщей морских вод

Мощные ветви столетних дубов аркой смыкались у Франклина над головой. Под их сенью он въехал на широкий двор плантации Нейрна. Роберт и Шенди Тапмен были уже здесь сидели темные тени в слабом свете луны, горели красные точки их трубок.

– Я смотрю, ты что-то рано покинул званый обед, – сказал Шенди.

– Кажется у меня случилось расстройство желудка, – ответил Франклин. – А у вас тут какие новости?

Трубка Роберта пыхнула красными искорками, упавшими на землю мерцающим созвездием.

– Больше никаких кораблей на побережье мы не нашли. Как ты и предполагал, все продукты для званого обеда и новые платья для женщин привезли в город консерваторы.

Франклин кивнул и рукавом рубашки вытер пот со лба. Ночь выдалась душной, с моря ни ветерка.

– А воздушных кораблей вы нигде не заметили?

– Никаких признаков. Возможно, они приземлились где-то очень далеко и наши компасы не способны их уловить.

Франклин спешился, тут же с крыльца сбежал мальчик и взял лошадь под уздцы.

– Компасы могут фиксировать присутствие воздушных кораблей и колдунов на расстоянии в сотни миль и даже более, – задумчиво произнес он. – Ну что ж, пойдемте зададим несколько вопросов нашему пленнику.

– Меня зовут Леонард Улер.

– Московит?

– Нет. Я там учился и жил довольно долго, но родом я из Швейцарии.

– Но сюда-то прибыл из России. Вот об этом мы и поговорим.

Поворачиваясь к Роберту, Франклин так откинулся назад, что стул под ним заскрипел.

– Караул на дорогах? – спросил он Роберта.

Роберт кивнул и успокоил его:

– Слежки за тобой не было, они не заметили ни человека, ни эльфа, ни колдуна.

– Хорошо. Господин Улер, у меня нет времени, чтобы тратить его на пустую болтовню с вами, поэтому перейдем к сути дела. Вы прибыли сюда на корабле вместе с Джеймсом Стюартом?

– Да, я прибыл на одном из его кораблей.

– За спиной Джеймса стоит русский царь?

– Да.

– Пресвятая Дева, – прошипел Роберт, но Франклин махнул рукой, чтобы он замолчал.

– А за спиной царя стоят верховные владыки malakim, те самые херувимы, о которых вы говорили?

Улер хохотнул:

– Вы, сэр, попали в самую точку. Вопрос сложный, и, чтобы рассказать всю правду как она есть, потребуется очень много времени. Но если отвечать лаконично, то да.

– И на второй вопрос мне потребуется лаконичный ответ. Царь, используя Джеймса, хочет завоевать наши колонии?

– Да. И для этого есть два пути – либо Джеймса примут мирно, либо он воцарится при поддержке военной мощи русских.

Франклин потер подбородок. Он внимательно рассматривал Улера. Лицо колдуна виделось немного расплывчато, пора было надевать очки, которые он упорно игнорировал.

– Господин Улер, что заставляет вас предавать свою страну и те демонические силы, которым вы служите? Почему вы все это нам рассказываете?

– Россия не моя страна, и я, господин Франклин, совершенно четко об этом заявил. И malakim я больше не служу, об этом я также четко вам заявил. Я освободился от них.

– Да, вы говорили нам об этом. Но, тем не менее, наши компасы сразу же вас обнаружили. Как такое могло получиться, если вы утверждаете, что у вас нет эфирных сообщников?

Улер пожал плечами:

– Думаю, это остаточный магнетизм, но наверняка не знаю. Приложите все свои усилия, но эфирных "друзей" рядом со мной вы не обнаружите.

– Будьте спокойны, усилия мы приложим, – заверил его Франклин. – Допустим, вес что вы говорите, чистейшая правда. Но объясните мне, зачем вы именно меня разыскивали?

– Затем, господин Франклин, что хочу стать вашим соратником. Учиться у вас и служить с вами одному делу.

– И вы знаете, что это за дело! – дружелюбно спросил Франклин.

– Истинная наука. Истинная свобода.

Непроизвольно губы Бена растянулись в улыбку:

– Да, ваши владыки действительно очень хорошо осведомлены. Еще никто за все эти годы столь искусно, как вы, господин Улер, не расставлял передо мной капканы.

– Неужели вам так трудно поверить мне хотя бы на миг! Я не от них узнал о вас и ваших стремлениях, господин Франклин. Я узнал о вас из ваших же публикаций.

Мгновение Франклин с удивлением смотрел на колдуна, его кольнуло чувство вины. Неужели он слишком предвзято отнесся к этому человеку! А если все, что он говорит, прав да! В таком случае он мог бы оказаться очень ценным союзником.

– Господин Улер, вы располагаете доказательствами ваших добрых намерений, которые заставили бы нас вам поверить?

– Думаю, что да. Это будет для вас по-настоящему убедительным доказательством.

– Ну и что же это?

– Наведайтесь в гавань, и вам откроются истинные планы вашего будущего короля.

– В гавани стоят три корабля. Но я их уже видел.

– А вы не на поверхности ищите, – сказал Улер. – Вы под воду загляните.

Франклин остановил взгляд на амуниции, разложенной на его рабочем столе, протянул руку и уже в который раз затянул вентиль. Ну где же Роберт! Сгорая от нетерпения, он снова посмотрел на часы – неужели ждать еще двадцать минут? Но если Улер сказал правду, то у них каждая минута на счету.

Он вернулся к своим изобретениям. Уж коли его жизнь зависит от них, то следует проверять все до мельчайших деталей.

Это особенно касалось устройства конусообразной формы, на котором он в этот момент сосредоточился. Он назвал его depneumifier, хотя Роберт упорно именовал его "exorcister"[16]. Его новое изобретение должно было отличать malakim эфира от научных устройств, посредством которых они действовали в материальном мире, таких, например, как плавающие шары, которые удерживали воздушные корабли русских в воздухе. Долгие годы, потраченные Франклином на всевозможные научные эксперименты, научили его не доверять непроверенным на практике изобретениям, так как они не всегда оправдывали свое предназначение. Когда-то, еще в Праге, он пытался создать эгиду – особую одежду, способную сделать человека невидимым, наподобие той, что носил сэр Исаак Ньютон. Но вместо эгиды у него получилось устройство, которое вытесняло из окружающего воздушного пространства кислород, и в результате он чуть не погиб.

Послышались легкие шаги – это пришла Ленка. Он повернулся ей навстречу.

– Ах вот ты где, – сказала она. – Как тебе удалось ускользнуть?

– Без особых усилий.

– Хоть я и смогла на некоторое время отвлечь внимание твоего господина Стерна, думаю, они там что-то заподозрили. Ты уверен, что за тобой никто не следил?

– Уверен, насколько вообще можно быть уверенным. Ленка, это было довольно опасное занятие – морочить голову Стерну. Думаю, тебе не следовало этого делать.

Она чуть нахмурилась:

– Я член твоего Тайного союза, – сказала она. – Хотя иногда, как, например, сегодня, ты, кажется, об этом забываешь.

Он встал и взял ее руки в свои:

– Однажды, моя дорогая, я тебя уже чуть не потерял. Я даже думать не хочу, что такое может повториться.

По ее глазам он видел, что Ленка не принимает подобного извинения. Но она ничего не сказала, вместо этого высвободила руки и подошла к столу, на котором он разложил свои приспособления.

– Зачем ты достал скафандр для погружения под воду?

– Улер, колдун, которого мы поймали, утверждает, что претендент прибыл сюда в сопровождении какого-то подводного корабля. И мы с Робертом сегодня ночью хотим пойти и все проверить.

Она холодно посмотрела на него:

– А мне ты об этом не собирался говорить?

– Собирался, по возвращении. Я не хотел беспокоить тебя и лишать сна.

– Я и так не могу спать, когда тебя нет рядом, – сказала она, начиная сердиться. – Но мы с вами, господин Франклин, обсудим это потом. То, как вы со мной обращаетесь, не делает меня счастливой.

Пока он соображал, что ей ответить, Ленка посмотрела на часы и сказала:

– Сейчас постучат в дверь. Рекомендую тебе принять гостя.

– Гость? Кто?

– Кажется, ты не расположен предупреждать меня заранее, это дает мне право поступать с тобой таким же образом. Возможно, это король пришел рассказать тебе на ночь сказочку. А возможно, и сам царь Петр. Доброй ночи. И помни: если ты утонешь, то не приходи ко мне под дверь утопленником, капать на мой ковер.

Он поймал ее и нежно поцеловал. Она ответила на его поцелуй. Но когда отстранилась, строго посмотрела на него.

– Мы еще поговорим с тобой на эту тему, – повторила она, развернулась и пошла по лестнице наверх. Легкий шорох юбок пожелал ему доброй ночи.

Как она и предупреждала, раздался стук в дверь, и Франклин вздрогнул, несмотря на то, что ожидал его. С чувством неловкости он распахнул дверь.

– Мистер Накасо? – несколько удивленно произнес Франклин.

Парис Накасо, в чистом камзоле поверх жилета, согнулся в глубоком поклоне. Накасо был негром, как Франклин понял из его рассказа, родом из Анголы. В Чарльз-Таун его привезли за два года до того, как Черная Борода дал свободу всем рабам. Он был единственным негром в Законодательном собрании Южной Каролины.

– Надеюсь, я не слишком поздно, мистер Франклин?

Он отлично говорил по-английски, но с каким-то особым акцентом, нараспев.

– Нет, все в порядке, мистер Накасо. В любом случае я намеревался в ближайшее время встретиться с вами. Входите и присаживайтесь. Хотите мадеры?

– С удовольствием, мистер Франклин.

Франклин налил два бокала мадеры, и они расположились у камина.

– Я не видел вас на званом обеде… – осторожно начал Франклин.

Накасо грустно улыбнулся:

– Как член Собрания, я пытался попасть туда, но меня не пустили.

– Не пустили?

– Похоже, мне там никто не поверил, что я тоже состою в правительстве. Боюсь, что другие члены Собрания не особенно стремились помочь мне.

– Мне жаль, что так получилось. Вам следовало сразу обратиться ко мне.

– Вероятно. Мне часто приходило на ум, что вы справедливый человек. Когда я предложил увеличить в Собрании число представителей от негритянского населения колонии, вы были единственным, кто встал на мою сторону. И что удивительно, Тайный союз нас тоже поддержал.

– Полагаю, вы знаете мое отношение к этому делу.

– Знаю, или думаю, что знаю, – сказал Накасо и поставил на пол бокал. – Мистер Франклин, час уже поздний, поэтому прошу простить меня, но я незамедлительно хочу изложить то, с чем пришел. Мой народ очень боится этого английского короля. Они думают, что он вернет земли их прежним владельцам и нас опять сделают рабами. Мистер Франклин, я уже сносил одни кандалы и не хочу надевать новые. Их наденут только на мой труп.

– Я позабочусь, чтобы этого не произошло.

– Значит, Тайный союз против этого короля?

Франклин на секунду задумался:

– Я не могу говорить за всех, вернее будет сказать, что скоро все будут против. А что касается меня лично, то я его не поддерживаю.

– Значит, вы будете с ним воевать?

– Если дойдет до этого. Но надеюсь, что к победе в наших баталиях мы придем бескровным путем.

– Но если дойдет до кровопролития, то мы вам потребуемся. И вам нужно будет, чтобы у нас в руках было оружие.

Франклин слегка заколебался:

– Это совершенно верно, для нас будет ценен каждый человек, желающий обрести свободу. И вот об этом я как раз и хотел поговорить с вами.

– Могу сразу сказать – я дам вам таких людей, но выдвигаю свои условия.

– Какие?

– Во-первых, они должны быть хорошо вооружены.

Франклин нахмурился:

– Нет такого закона, который запрещал бы неграм брать в руки оружие.

– Да, но беда в том, что торговцы не желают нам его продавать.

– Ну, после того кровопролития, за которым последовало ваше освобождение.

– Нас освобождали поименно. Чтобы получить свободу, нам пришлось сражаться. Король Тич вооружил нас.

– И сделано это было в его личных целях. Вы помогли ему свергнуть тех землевладельцев, которые оказывали ему сопротивление.

– Мне, сэр, это хорошо известно. И даже тогда многим из них удалось сбежать в маркграфство Азилия, и рабов своих они забрали с собой. Сейчас возникла похожая ситуация. И если вам потребуется наша помощь, чтобы сбросить ярмо, которое претендент пожелает надеть всем нам на шею, то мы должны быть хорошо вооружены. Это будет для нас знаком высокого доверия.

– Боюсь, путь к такому доверию нелегкий.

– Но его надо пройти.

– Вы уверяете меня, что готовы вступить в борьбу с претендентом ради того, чтобы вновь не стать рабами?

– Конечно, хотя есть и иные пути.

– Это похоже на угрозу.

– Да. Я провел переговоры с маронами[17] и с некоторыми индейскими племенами, которые думают точно так же. Я и их могу привести в ряды наших сторонников, или же я могу направить их против тех, кому здесь достанется победа. Тич дал нам свободу, мистер Франклин, и мы ищем способ, чтобы навсегда ее сохранить. И кроме того, нам нужно более широкое представительство в правительстве. Нас в колонии в два раза больше, чем вас.

Франклин кивнул. Эта вторая, более тонкая угроза не ускользнула от его внимания.

– Я подумаю, что здесь можно сделать. Пока это все, что я могу вам обещать. Есть какие-то еще условия?

– В других колониях, особенно в маркграфстве, рабство до сих пор сохранилось. Среди рабов есть наши родственники. Мы должны их освободить.

– Но в других колониях действуют свои законы. Насколько вам известно, у меня нет голоса в их правительствах.

Накасо усмехнулся:

– Когда начнется война, я думаю, у Тайного союза, а значит, и у вас появятся возможности диктовать свои условия за пределами нашей колонии.

– Только в том случае, если мы победим. И вы переоцениваете значимость моей персоны. Я могу лишь заверить вас, что мои симпатии принадлежат всецело вам. Я испытываю отвращение к рабству и сделаю все, чтобы его отменить.

– Не слишком утешительное обещание.

– Было бы нечестно с моей стороны обещать большее. Вы только подумайте, сэр, если то, что вы говорите, правда и здесь должна вспыхнуть война – и, да поможет нам Бог, это нам еще предстоит увидеть, на нашей ли Он стороне, – и если в случае победы Тайный союз станет главенствующей силой, то и вы выиграете от того, что поддерживали нас. Разве не так?

Накасо задумчиво кивнул:

– Я должен обсудить все это с другими. Я не управляю всеми теми народами, что стоят за моей спиной.

– Прошу вас, сообщите мне потом о вашем решении. При нынешних обстоятельствах решение нужно принимать быстро. Если мне суждено начать игру, я должен знать, какие карты у меня на руках.

– В самое ближайшее время мы продолжим этот разговор. Благодарю за хорошую мадеру.

– Всегда рад буду видеть вас. Будьте осторожны, возвращаясь домой.

– Постараюсь.

Франклин проводил гостя до дверей, где они столкнулись с только что приехавшим Робертом. Роберт кивком приветствовал Накасо, негр ответил ему.

– Ну что, ты готов? – спросил Роберт Франклина, когда Накасо ушел.

– На все сто. Давай посмотрим, насколько силен наш враг.

– Через два часа начнет светать, – сказал Франклин. – Надо торопиться.

– Я этой хламиде не доверяю, а ты? – спросил Роберт, наблюдая, как Франклин с трудом облачался в тяжелый скафандр.

– Я его уже испытывал.

– Ага, и чуть не утонул, когда он дал течь. Давай я нырну. Лучше уж пусть моя никчемная персона кормит акул, нежели ко дну пойдет наш выдающийся ученый.

– Я хочу все увидеть собственными глазами. Не болтай, а помоги мне надеть шлем. И не забывай работать насосом куда тяжелее, чем разгуливать под водой.

Лодка закачалась, когда Роберт начал прилаживать круглый шлем к воротнику скафандра Франклина. Луна зашла, небо затянули тучи, единственным освещением были огни Чарльз Тауна в полумиле от них. С берега фонарь, прилаженный к их лодке, мог показаться бакеном, так что они не рисковали быть замеченными.

Закрепив шлем, Роберт тут же бросился к насосу. Франклин слышал шипение откачиваемого воздуха. Как только шипение стихло, он подошел к краю лодки, проверил, не перекрутились ли шланги и веревка, после чего перевалился за борт.

Он погружался медленно, шланг подачи воздуха и вытягивающая на поверхность веревка змеями тянулись за ним следом, постукивали по заплечному ранцу, заверяя, что они на месте. Пока его ноги мягко не опустились на грязное дно гавани, ему казалось, что он парит во сне. Он посчитал, что опустился примерно на пятьдесят футов. Прямо в ухо успокаивающе пыхтел насос.

Бенджамин медленно поворачивался, оглядываясь по сторонам, но ничего не заметил. Конечно же, он взял с собой алхимический фонарь, но открыть задвижку было бы верхом идиотизма, если верить тому, что сказал им Улер. Вместо фонаря он достал из ранца специальную стеклянную пластинку, поднес ее к окошечку шлема и снова начал поворачиваться.

Развернувшись наполовину, он замер.

Это был корабль размером с небольшого кита. Промахнись он футов на тридцать, опустился бы прямо на его палубу. И по форме корабль напоминал кита. Пластинка, как он надеялся, не обеспечивала хорошей видимости, поскольку она активизировала только те атомы света, которые сквозь нее проходили.

Повернувшись в другую сторону, он разглядел еще один корабль и еще. Казалось, они были сделаны из какого-то металла. Окон он не заметил, но, естественно, у тех, кто внутри, была возможность видеть даже в темноте. Неожиданно по его телу пробежала дрожь, чудилось, будто он оказался среди стаи спящих акул. Что, если они сейчас проснутся?

Франклин засунул пластинку в ранец и осторожно дернул веревку. В следующее мгновение он почувствовал натяжение и стал медленно подниматься. Мрак давил, и, чтобы не поддаться панике, он начал считать.

Когда Франклин, наконец, вынырнул и увидел над головой бледные точки звезд, он готов был завопить от радости. Но вместо этого он, насколько мог поспешно, забрался в лодку.

Во время подъема его начало подташнивать и в теле вспышками возникали судороги, причинявшие боль. Такое с ним случалось и раньше, но в меньшей степени. Значит, сегодня он опустился на большую глубину. Не является ли такое состояние проявлением болезни? Надо будет исследовать это.

Подавляя неприятные ощущения, Франклин снял шлем, высвободился из скафандра и оделся. Роберт тем временем бесшумно греб к берегу. Франклин устало лег на спину и начал рассказывать Роберту, что он увидел на дне гавани.

– Улер утверждал, их там должно быть штук сорок, – сказал Роберт, его лицо было невидимым в темноте, на фоне приближающихся огней города вырисовывался лишь силуэт головы. – Ты думаешь, это правда?

Франклин кивнул:

– Думаю, да. Вероятно, они заполнили всю гавань, можно предположить, что на каждом корабле человек по сто, если не больше. И если треть всех слухов о военной мощи московитов правда, то прибытие этих кораблей действительно плохая новость для Чарльз-Тауна.

– Равно как и для остальных колоний. Только не пойму, зачем такие хитрости? Если у московитов есть такие корабли и такое вооружение, то на кой черт им сдался Джеймс?

– Он им очень даже нужен, – ответил Франклин, беря в руки вторую пару весел. – Скажу для начала, что этот подводный флот стоит огромных денег. Корпуса кораблей скорее всего из adamantium[18] или какого-то близкого по прочности металла. Дышат они, должно быть, сжатым кислородом, выделенным из воды. И если разведка московитов хорошо работает – а она хорошо работает, коль они смогли войти в контакт с местными консерваторами, – то тогда они знают, что мы не настолько беспомощны, и не важно, насколько крепки эти подводные орешки, уж несколько из них мы обязательно расколем. Но смотри, Робин, на чем они могут нас взять. Джеймс заседает в здании нашего Законодательного собрания, при нем более сотни солдат. Более того, на его стороне будут войска консерваторов и якобитов, которых немало в наших колониях. Что, если Теккерей прихватил с собой из Виргинии силы поддержки на случай осложнения дел? Это факт, Робин, враг уже перешел линию нашей обороны. Бьюсь об заклад, их шпионы уже стоят у каждой нашей батареи, чтобы организовать саботаж или принять на себя командование. Спрятавшись за спину английского короля, они тем самым поставили нас в очень невыгодное положение. Добавь к этому то, что под прямой тиранией московитов нам не останется ничего, кроме как поднять восстание. При наличии английского короля им удастся внушить населению мысль, что Россия далеко и ни малейшего ее присутствия здесь нет, и в этом случае они не встретят со стороны народа практически никакого сопротивления.

– Но есть мы. И есть Тайный союз.

– Да, – нехотя произнес Франклин. – Нельзя сказать, что для нас все это большая неожиданность, нечто подобное мы ожидали. Я просто презираю…

Он не договорил, потому что Роберт бросил весла, схватил лежавший на дне лодки крафтпистоль и выстрелил. Франклина обдало жаром, светящаяся молния прорезала воздух в двух ярдах от него. Он обернулся посмотреть, в кого стрелял его друг.

В желтом пламени вырисовывалась фигура, очертаниями похожая на огромного человека, странная сверкающая тень пробежала по поверхности воды.

– На нем эгида! – выкрикнул Франклин.

Фигура хладнокровно приближалась, временами делаясь полностью невидимой.

Роберт снова выстрелил, но на этот раз фигура была на таком близком расстоянии, что их обдало флогистоном[19]. Франклин почувствовал, что ему опалило брови, в этот момент он вытащил depneumifier и включил его.

Что-то вспыхнуло так ярко, что даже сквозь плотно сжатые веки Бена ослепил свет. Он открыл глаза и увидел красные точки и фигуру с четырьмя руками две поддерживали в воздухе светящийся красный шар, а две другие тянулись к нему. На месте головы у тела был гладкий серебряный шар.

– Стреляй, Робин! – завопил Франклин и отпрянул от тянувшихся к нему металлических лап чудовища.

Крафтпистоль в третий раз выпустил раскаленную молнию, но это не остановило чудовище. В отчаянии Франклин снова нажал кнопку depneumifier.

Светящийся красный шар погас, и металлическое человекоподобное существо вдруг замерло. Раскаленное докрасна и дымящееся, оно упало. Вода зашипела и забурлила.

Задыхаясь, Франклин вскочил на ноги.

– Похоже, твой exorcister сработал, – произнес Роберт.

– Ура, – едва выдавил из себя Бен.

Роберт взглянул на свой компас, чуть отодвинув задвижку алхимического фонаря.

– Ого! Да он не один такой здесь. Даже сказать не могу, сколько их всего.

Франклин посмотрел в сторону берега, до него было еще далеко. Он скинул промокший кафтан и принялся расстегивать жилет.

– Что ты делаешь! – спросил Роберт.

– Сейчас мы с тобой будем от них удирать. Для приманки я оставлю им свою эгиду.

Он снял эгиду, вставил ключ, и она тут же исчезла. Ему пришлось повозиться, прежде чем удалось вытащить затычку из отверстия в днище лодки, затем он быстро надел странного вида обувь, похожую на деревянные голландские башмаки. Роберт надел свои, и они покинули тонущую лодку. Под их aquapeds поверхность воды подернулась рябью, но они не пошли ко дну.

Франклин и Роберт заскользили по неровной глади воды к берегу, время от времени оглядываясь назад, не преследует ли их еще какая-нибудь невидимая смерть.

10

Железные люди

Красные Мокасины прежде увидел струйку дыма, а потом уже услышал звук ружейных выстрелов. Его руки, держащие поводья, дернулись, но сам он не двинулся с места. С такого расстояния попасть в них мог только колдун, и колдун, обладающий большой силой, потому что дети его Тени защищали их от пуль.

– Будьте спокойны, – сказал он Тагу и Кричащему Камню. – Покажите им, что вы их не боитесь.

– Еще бы я их боялся, – проворчал Таг.

Выстрелы – а их было всего два – больше не повторялись. Но когда они подъехали ближе к тому месту, где русло реки делало поворот, в них полетели стрелы, однако ни одна из них не достигла цели. Красные Мокасины нахмурился и вдруг пустил лошадь резвой рысью вверх по склону холма. Громко гикнув, за ним последовал Кричащий Камень.

Когда Красные Мокасины поднялся на вершину, стрела упала совсем рядом, едва не задев его, отведенная невидимым плащом дитя Тени. Он сразу же увидел, откуда стреляют: мальчик прилаживал к тетиве лука новую стрелу. Еще одного мальчика он заметил в ближайших кустах. На земле лежали два ружья.

Красные Мокасины безмолвно наблюдал за мальчиком. Тот с решительным видом поднял лук, но тут же опустил его, завидев подъехавших спутников Красных Мокасин. Красные Мокасины махнул рукой второму мальчику, чтобы он выходил из своего укрытия.

Кричащий Камень прокричал что-то на своем непонятном языке. Мальчики вначале угрюмо посмотрели на него и только потом ответили. Произошел короткий разговор, в течение которого Красные Мокасины, едва скрывая нетерпение, ждал.

Наконец Кричащий Камень повернулся к нему:

– Это мальчики из племени авахи. Они говорят, что один день назад пришли какие-то люди и убили почти всех жителей деревни. Они остались в живых, потому что в это время охотились на диких кроликов. Когда вернулись, то увидели, что почти все мертвы, а в деревне полным-полно чужих воинов. Им пришлось прятаться в окрестностях, пока сегодня утром чужаки не ушли. А потом они увидели нас.

– Выжили только они двое?

– Нет. Еще несколько женщин и один мужчина, но он весь изранен. И еще один мальчик, которого отправили в соседнюю деревню за помощью.

Сразу за холмом, в излучине, стояла деревня. Лишь несколько тополей своим шелестом приветствовали их, когда они вслед за мальчиками ехали мимо небольшого поля пшеницы, поднявшейся до коленей.

Убитые лежали там, где упали, между шестью земляными хижинами, по форме напоминавшими курганы. Красные Мокасины насчитал двадцать трупов, из них только шесть мужчин, и то довольно преклонного возраста. В большом количестве кружилось воронье.

Из хижины им навстречу вышли женщины – старуха, девушка лет двадцати и девочка. Старуха посмотрела на них, на мертвецов, на берега реки, заросшие тростником. Она что-то пробормотала, зашла в хижину и вновь появилась с мотыгой в руках – палкой с прилаженной к ней лопаткой буйвола. Шаркая, пошла в сторону поля.

Кричащий Камень задал ей какой-то вопрос. Она посмотрела на него как на безумного, что-то коротко ответила и продолжила свой путь.

– Она сказала, что у нее много работы, – перевел Кричащий Камень. – Я думаю, она сошла с ума.

Красные Мокасины подъехал к девушке и спешился.

– Спроси ее, кто это сделал, – обратился он к Кричащему Камню.

Уичита спросил, девушка ответила. Он еще несколько минут разговаривал с ней и с мальчиками, а затем, выпрямившись в седле, сказал:

– Железные люди. У них было много ружей и длинных ножей. Они были из разных племен – кроу, черноногие, несколько человек из племени снейков, остальные неизвестные. Были среди них и белые, как Таг. У них были пленники – трое мужчин и одна женщина, все белые. – Он многозначительно посмотрел на Красные Мокасины. – Она говорит, они и раньше слышали об этих железных людях. Они идут с запада, идут, и по дороге их становится все больше и больше. Раньше люди в ее деревне не верили, что так может быть, но, похоже, так оно и есть. Они забрали у них все съестные припасы, кроме тех, что остались от урожая прошлого года и были спрятаны в тайниках: железные люди их не нашли. Когда случилось несчастье, этих женщин, как и мальчиков, не было в деревне.

– Я не понимаю, – сказал Красные Мокасины. – Железные люди идут с запада. Значит, они уже прошли? Но и те, за которыми мы следуем, тоже движутся с запада на восток.

Кричащий Камень снова заговорил с девушкой, на этот раз разговор длился недолго, затем он кивнул с мрачным видом и повернулся к Красным Мокасинам:

– Она говорит, что они все еще находятся на западе. Набираясь сил, они зимовали в большом лагере на расстоянии в двенадцать дней пути отсюда. Небольшими группами они совершали набеги. Возможно, они уже двинулись в путь, но впереди идут небольшие группы грабителей, которые после набега возвращаются к основному отряду. Таким образом они расчищают себе путь вперед. – Он помолчал, затем добавил: – Она спрашивает, можем ли мы им помочь.

Красные Мокасины посуровел:

– Скажи ей, что мы не можем.

При этих словах Таг встрепенулся:

– Ты что, хочешь сказать, мы проедем мимо?

– У меня предчувствие, Таг, что мы должны следовать за теми, кто разграбил воздушный корабль. Поэтому мы и должны покинуть деревню. Расстояние между нами сокращается, нас разделяет один день пути. Если мы задержимся здесь…

– Но они же умрут.

– Они отправили мальчика в соседнюю деревню. По всей видимости, там живут их сородичи. Я чувствую, если мы здесь остановимся, смертей будет значительно больше.

Красные Мокасины повернулся к Кричащему Камню:

– Скажи ей, что мы не можем остаться.

– Kaaki ishtatata 'uuhak, – сказал Кричащий Камень.

Девушка с ненавистью выкрикнула какие-то непонятные слова.

– Что она сказала?

– Она просит, чтобы мы дали ей пороху для мушкета, она пойдет и убьет того, кто разорил ее деревню.

– Скажи ей, что и порохом мы не можем поделиться.

Они ехали то шагом, то пускались рысью, то переходили на галоп. Они спешили. Из десяти лошадей, что им дали уичита, и четырех, что привел с собой Кричащий Камень, у них осталось семь. Дорога назад, домой, удлинялась с каждым днем, и Красные Мокасины не хотел загнать всех лошадей.

Мерцали на небе холодные звезды и притягивали к себе взор Красных Мокасин, и он забывал смотреть в сторону горизонта. Чокто не говорили много о звездах, но уичита и те племена, что населяли эту долину, любили поговорить о небесных светилах. Для них звезды были Видениями и Видения были звездами. Кричащий Камень мог без остановки рассказывать истории о том, как звезды в облике людей спускались на землю.

И Красные Мокасины понимал их. Небо у него над головой не было похоже на то, к которому он привык с детства или видел в Венеции и Алжире. Такой угрожающий, готовый поглотить небосвод впервые предстал его взору, когда он плыл через океан. Тогда, так же как и сейчас, звезды казались огромными глазами, заглядывающими в самую душу.

Вернулось дитя его Тени, одно из многих, что он сотворил, и что-то зашептало ему. Он попытался глазами дитя увидеть то, о чем оно хотело ему поведать, но образ ничего ему не объяснил. Хотя дитя и составляло часть его души, оно могло видеть только в потустороннем мире, материальные формы были ему недоступны.

Красные Мокасины сделал попытку внутренним взором найти скальпированного воина, на мгновение ему показалось, что он уловил его присутствие или пустоту, его скрывавшую. Но это ощущение тут же исчезло.

– Святый боже, – пробормотал Таг.

Таг редко поминал Бога, поэтому его слова для Красных Мокасин прозвучали не как божба, а как молитва.

Красные Мокасины разделял с ним его удивление. Открывшаяся перед ними долина вся была усеяна огнями костров. Он хорошо видел в ночной темноте и потому сумел насчитать не одну тысячу палаток. Но что странно, конической формы, как у жителей здешних долин, приземистые, круглые у основания палатки соседствовали с огромными, как дом, шатрами, наподобие тех, что он видел в Венеции и Турции.

Кроме того, здесь было пять русских воздушных кораблей и три летательных аппарата, по форме напоминавших гигантские листья. И еще он увидел пламенеющие красные глаза: над лагерем парили более сотни злобных духов, тех самых, которых его друг Франклин называл malakim. Было здесь и еще что-то – необычное, странное. Оно пронизывало все вокруг как невидимый огонь. И хотя он не имел ни малейшего представления, что бы это могло быть, он знал, что именно за этим он и пришел сюда. Рядом с этим странным огнем витало нечто неуловимое, эхом крика оно цеплялось к нему.

И это нечто располагалось в самом центре лагеря, окруженное пятью или шестью тысячами людей.

– Это что ж там такое творится? – пробормотал Таг.

– Сколько их там?

– Я вижу только огни.

– Это целая армия. Очень большая армия. И она состоит не только из индейцев, там и европейцы есть, вполне возможно и люди других народов. Утром мы их получше рассмотрим.

– Ну да, мы их, а они нас.

– Скорее всего. Но к утру мы должны быть среди них.

11

Серафим

– Добрый вечер, мадемуазель де Бретой, – тихо произнесла Адриана, когда ее ученица вошла в обсерваторию.

– Я слышала, что вы здесь, – ответила девушка.

– Все верно, я здесь, – сказала Адриана. – Чем могу быть полезна?

– О мадемуазель! – возбужденно воскликнула Бретой. – Мсье Линней представил наш научный план директору…

– И тот объявил, что вам нужно прекратить исследования в этом направлении, – закончила за нее Адриана.

Бретой растерянно заморгала:

– Да, мадемуазель, но вчера вы сказали…

– Я помню, что я сказала, – перебила ее Адриана. – Но тогда мне не было известно об изменениях в образовательной программе.

– Я не понимаю. Кроме того, они сообщили, что мне вообще запрещено изучать математику. И воздухоплавание! Вместо этого я должна посвятить себя изучению лекарственных трав!

– Почему? – спросила Адриана.

– Потому что я женщина. Мсье Сведенборг считает, что тайны науки не для слабого пола. Но вы же, мадемуазель, выдающийся ученый. И когда я упомянула об этом, он сказал, что вы просто исключение.

Девушка залилась слезами. Адриана подошла к ней и взяла ее за подбородок.

– Почему вы так хотите изучать математику, моя дорогая? Что плохого в том, если вы будете выполнять предписания директора? Или выйдете за кого-нибудь замуж, за Линнея например? Но только не надо так краснеть, ваша взаимная симпатия заметна невооруженным глазом. Почему бы вам не стать просто женой и матерью?

– Потому что я люблю науку, мадемуазель, и я страстно желаю посвятить ей свою жизнь. Я удивляюсь, как вы и остальные можете меня не понимать.

– Я понимаю тебя, Эмили. Можно мне так тебя называть?

– Конечно, мадемуазель.

– А ты можешь в отсутствие других студентов называть меня Адрианой.

– Хорошо, Адриана.

– Садись на этот стул.

Эмили села, Адриана подвинута еще один рядом стоящий стул и тоже села.

– В чем задача научной философии, Эмили?

– Познавать Бога и цели Его творения посредством Его ангелов. Познавать, чтобы создавать на земле вещи одновременно полезные и божественные, изучать и совершенствоваться самим.

– Откуда это тебе известно? Кто сказал тебе об этом?

– Нас, студентов, этому учат.

– Сомневаюсь, чтобы этому вас учил уважаемый Мопертюи.

– Да, это не он. Он преподает устаревшую философию, не божественную. Ему можно простить это.

– Эмили, ты веришь в то, что говоришь? Ты именно так понимаешь предназначение науки?

Девушка выпрямила спину и посмотрела на свои сложенные на коленях руки.

– Нет, Адриана.

– В таком случае дай свое определение.

Девушка надолго задумалась, затем сказала:

– Научная философия призвана открывать суть вещей.

Адриана чуть заметно улыбнулась:

– Разве эти два определения отличаются друг от друга?

– Думаю, да, хотя не могу объяснить, чем именно.

– Позволь мне кое-что добавить к только что сказанному тобой. Научная философия призвана открывать суть вещей, чтобы понимать их, чтобы видеть красоту открывающегося знаниям мира оценить полноту божественного творения. И не имеет значения, считает ли какой-нибудь король, солдат или кузнец этот мир совершенным. И не имеет значения, вовлечены ли в его творение ангелы или демоны. Ты знаешь, почему я сегодня пришла в обсерваторию и не отрываю глаз от телескопа?

– Хотите что-то увидеть?

– Я рассматриваю Юпитер. Подойди сюда. Посмотри и скажи, что ты видишь.

Эмили встала, подошла к телескопу и приникла к окуляру. Мгновение спустя сказала:

– Я вижу маленький диск с двумя цветными ободками. Я вижу две маленькие светящиеся точки.

Адриана кивнула:

– С помощью malakim мне удалось рассмотреть чуть больше. Приливы и отливы в огромном океане облаков, окутывающих Юпитер. И его луны, крошечные, как след от укола булавки.

– Я читала ваш научный трактат о Юпитере.

– Но сегодня я пришла сюда и пользуюсь этим несовершенным телескопом. Как ты думаешь, с какой целью?

– Даже и предположить не могу.

– Первая ступень в познании – наблюдение. Мы наблюдаем, проводим опыты, записываем полученные результаты. Научному обоснованию подлежит все то, что мы видим, слышим, осязаем. Улавливаешь мою мысль! Теперь ты понимаешь, что мой трактат о Юпитере не имеет научной ценности?

– Нет, мадемуазель… то есть Адриана. Вы наблюдали и описали то, что видели. Разве не так?

– Нет, не так. Когда я смотрю в телескоп, только свет выступает посредником в процессе наблюдения. Мой трактат основывался на том, что увидели malakim, а потом мне пересказали. Ты когда-нибудь играла в такую детскую игру: игроки передают слово шепотом на ухо друг другу, и слово, таким образом, идет по кругу и возвращается к тому, кто его произнес первым. Случается, оно возвращается искаженным до неузнаваемости. Но игроки не намеренно искажают слово.

– Вы хотите сказать, что божественные ангелы лгут? – Девушка нахмурилась.

– Эмили, ты должна пообещать мне, что никому не расскажешь об этом нашем с тобой разговоре. Даже Линнею. Никому. Ты можешь дать мне слово?

– Да, Адриана.

– Эмили, у меня нет никаких доказательств, что malakim – ангелы, которые служат Богу. Никаких. Они в равной степени могут оказаться и слугами Бога, и слугами дьявола. Но они также могут быть и существами, подобными нам, но живущими в иной форме. Мы утверждаем, что они божественные ангелы, только с их же собственных слов. Точно так же на уровне чистого доверия я пользуюсь их информацией о лунах Юпитера. Этот грубый инструмент – телескоп – дает мне более достоверные сведения, нежели они. Теперь ты меня понимаешь?

– Думаю, да. Но я прочитала все ваши трактаты и…

– Ни один из них не принадлежит мне, – вздохнула Адриана. – Я десять лет своей жизни потратила впустую и только сейчас поняла это. Сейчас, когда получила такую пощечину. – Она взяла в руки стопку бумаг. – Это моя работа, вернее, то, что от нее осталось. Эти расчеты я сделала, когда была моложе тебя. Думаю, тебя здесь может кое-что заинтересовать, моя работа касалась математической природы malakim. Она не завершена, но я планирую ее закончить. И хочу, что бы ты мне помогла.

– Я?

– Думаю, ты сохранила то видение, которое я потеряла. Прочитай и выскажи свое мнение. Но никому не показывай эти записи. Храни их в тайне. Всегда имей под рукой наполовину исписанный листок рецепта от подагры и прикрывай им бумаги в том случае, если кто-то посторонний войдет к тебе в комнату. Это будет нашей с тобой тайной работой.

– А как же Линней?

– Я и с ним поговорю. Если он изъявит желание, то вы продолжите свои исследования согласно тому плану, что мне изложили. Но отныне все должно держаться в строжайшем секрете. Стало опасно. Если узнают о твоих истинных занятиях, то в лучшем случае тебя исключат из Академии и отправят на родину. Подумай об этом, прежде чем начинать.

– Мне не надо думать, Адриана. – сказала Эмили, глаза у нее сделались сухими и блестели. – Я согласна.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Задержись еще на секунду, Эмили. Я кое-что хочу тебе сказать.

– Да?

– Твоя любовь к знаниям – бесценна. И хотя она влечет за собой опасность, награда может окупить все.

– Спасибо, Адриана. Я часто задавалась вопросом, как вы… они говорят…

– Что они говорят?

– Когда я была девочкой и еще жила во Франции, я однажды видела вас в библиотеке короля.

– Это новость для меня.

– То, что я тогда увидела женщину в таком месте, вселило в меня надежду, Адриана. Это позволило мне думать, возможно, есть путь.

– Третий путь, – тихо произнесла Адриана.

– Что, мадемуазель?

– В Сен Сире я прониклась любовью к математике и философии, хотя девочкам там позволялось постигать только зачатки истинных знаний. Но одна из преподавательниц покровительствовала мне и показала, как можно тайно усваивать знания. И тогда я начала мечтать о… об иной жизни. Я решила для себя, что не стану ни женой, ни послушницей в монастыре, вместо этого я буду свободной и пойду собственным путем. Третьим путем, который существует для женщины. Но я не обладала достаточной смелостью, я держала свои планы в тайне, и это чуть не погубило меня.

– Когда я еще была во Франции, начали ходить слухи, говорили, что вы ведьма. Что вы убили короля и таким образом навлекли несчастья на страну.

Адриана с горечью рассмеялась.

– Может быть, я и убила короля, но мир в такое плачевное состояние поверг Людовик Четырнадцатый. Это он втянул Францию в войну, которую объявил всему миру, и он потерпел поражение в этой войне. И поскольку Англия была его главным противником, он заставил философов найти способ уничтожить ее. И они это сделали. Я работала секретарем у этих философов и знаю, что даже им ничего не было известно об истинных планах короля. Когда мне открылся его ужасный замысел, было уже слишком поздно. Я действительно пыталась убить короля и предотвратить падение кометы. И я лишилась руки, я потеряла свою настоящую любовь, я потеряла все.

Эмили удивленно уставилась на нее.

– Рука?

Адриана подняла вверх правую руку.

– На защиту короля встал ангел. Он сжег мою руку. Но каким-то чудесным образом мне ее вернули. Но это не совсем человеческая рука. Она позволяет мне непосредственно видеть ферменты эфира и силы, действующие в нем. В бумагах, которые я тебе дала, содержится формула. Когда-то мне казалось, я понимаю, как была сотворена моя новая рука и в чем ее смысл. Теперь же мне кажется, что я совершенно ничего не понимаю. Вот поэтому ты, Эмили, должна помочь мне.

– Но скажи, в конце концов, ты нашла третий путь!

Адриана продолжала смотреть на свою руку.

– В конце концов, – тихо сказала она, – я научилась не быть робкой. И я действительно нашла третий путь. Но сейчас я хочу знать, существует ли четвертый.

Потом, сидя у себя в комнате, она пила белое вино и размышляла, почему она так легко доверилась малознакомой девушке, рассказала ей историю своей жизни! Конечно, она о многом умолчала. Например, совсем не упомянула о "Корае" – тайном союзе сестер, который вначале воспитывал и обучал ее, а потом использовал, чтобы получить доступ к королю. Скоро можно будет рассказать Эмили о "Корае", девушка кажется вполне подходящим помощником в ведении политических интриг. И сейчас, как и в течение многих лет, Адриана продолжала удивляться, насколько ценна была деятельность "Корая". Как необходим был тайный союз здесь, в Санкт-Петербурге, где в большей степени доверяют иррациональному, мистическому, так называемой древней мудрости, нежели чему-то новому.

Адриана с горечью осознавала, что сама невольно подчинилась такому укладу жизни, приняла его, и десять лет, которые могла отдать научным исследованиям, прожиты впустую.

"Не впустую, – сказал голос, вибрируя в ее искусственной руке. – Ты стала повелительницей ангелов".

Адриана подняла взгляд и увидела серафима.

Он походил на тех двух серафимов, которых ей уже доводилось видеть прежде. Первый сопровождал Людовика XIV и, возможно, в конечном счете свел его с ума. Он же атаковал ее и сжег руку. Второй был спутником русского царя и мелькал перед ее глазами чаще первого.

Это был третий по счету, и он чем-то отличался от двух предыдущих, чем – она не могла точно определить. Подобно своим собратьям, он обладал шестью темными крыльями, как хвост павлина усеянными глазами, они были и на костяшках пальцев, и на ладонях. Казалось, он являет собой лишь плотную тень, лица почти не видно, только глаза горят. Бесполый, он напоминал ей скорее огромного мотылька, нежели человека или птицу.

"Кто ты?"

"Ты ведь знаешь, кто я. Лучше скажи, чего ты хочешь?"

"Я достаточно настрадалась от вас".

"И очень много пользы получила. Я даровал тебе руку. Когда-то она была частью моей плоти…"

Серафим поднял вверх одну из своих рук. У Адрианы по спине побежали мурашки: вместо кисти она увидела обуглившуюся культю.

"И что же. – Она замолчала, почувствовав отвращение к своей искусственной руке. И снова заговорила. – Так почему же в течение стольких лет ты не искал моей благодарности?"

"Ты во мне не нуждалась, а я был занят другими делами. Не бойся меня, Адриана. Тот, кто отнял у тебя руку, – мой враг. А я вернул ее тебе…"

"Я не боюсь тебя", – солгала Адриана.

"Правильно. Ты можешь приказывать мне, как приказываешь моим слугам".

"Джинны твои слуги?"

"Да. Я оставил их служить тебе. Я рад, что ты так хорошо их использовала".

"И зачем же ты явился ко мне сейчас?"

"В мире назревают перемены. Наши враги затеяли активную деятельность, их очень много, они повсюду. И мои… наши слуги чувствуют, что ты очень… расстроена".

"Возможно".

"Назови мне причину".

"Ты, кажется, умеешь читать мои мысли и можешь сам ее назвать".

"Не все твои мысли мне доступны, только те, что облечены в слова, только те, что пульсируют в твоей руке".

"Ты обманываешь меня".

"Почему ты так думаешь?"

Она сделала глоток вина.

"Я создаю миражи. Я создаю их каждый день. И благодаря этим миражам я приобрела все, что у меня есть, – благосостояние, власть, авторитет, учеников. Но все это обман, не так ли?"

"В чем ты видишь здесь обман?"

"Завтра, если ты того пожелаешь, этот мираж может исчезнуть и я останусь ни с чем".

"У меня не может возникнуть такое желание".

Она печально улыбнулась.

"Во-первых, я в этом сомневаюсь. Правда в том, что я никогда не стремилась полностью положиться на вас. Я отказалась от замужества, чтобы не отдать себя во власть мужчине, но неожиданно для себя оказалась во власти такого жениха, которому менее всего следовало доверять. Во-вторых, кроме власти, я стремилась к знаниям, и в результате мои знания остались на прежнем уровне. С момента, когда я получила новую руку, мне не удалось продвинуться вперед ни на шаг".

"Я не могу понять, где здесь моя вина, – сказал серафим. – Я предложил тебе свой дар. Ты его приняла. Никаких условий тебе не выдвигалось, от тебя не требовалось прекратить математические расчеты или иные занятия, которые ты теперь считаешь несправедливо заброшенными. И разве ты не хотела получить ту силу и власть, которую дает тебе новая рука? Разве сейчас ты хочешь отказаться от нее?"

Адриана закусила губы, вспоминая тех, кого она потеряла. Свою первую и единственную любовь – Николаса, и своего сына.

"Нет, – сказала она, – сила мне нужна. Но, как я уже сказала, мне разонравился источник, который мне эту силу дает. Что вы, обитатели невидимого мира, замышляете?"

"Чего ты хочешь?"

"Ответа на мой последний вопрос".

"Не сейчас. Чего еще ты желаешь?"

"Мне нужен мой сын. Кто-то из вас украл его, и я хочу его вернуть. Мне нужны знания и сила, но не та, за которую я полностью буду обязана вам".

Серафим сложил крылья.

"Ты твердишь одно и то же. Что с того, что этой силой ты обязана мне? Я, в свою очередь, обязан Богу, в конечном счете ты не мне – Ему обязана. Тебя и такое положение вещей не устраивает? Ты думаешь, что ты начало и конец всему сущему, альфа и омега бытия? Какие же вы, люди, тщеславные существа, а ты – самая напыщенная и самодовольная из них".

"Зачем же ты пожаловал ко мне?" – спросила Адриана, стараясь не показать, как неприятны ей его слова, как у нее перехватило дыхание от нанесенного ей оскорбления и обиды.

"Я твой союзник, Адриана. И если тебя волнует судьба людей на земле, то я нужен тебе. Malfaiteurs, как ты их называешь, уже приступили к завершающей стадии в реализации своего плана. Они уверены, что нашли верное решение всех своих проблем".

"Мне неизвестно, в чем состоят их проблемы. Может быть, ты мне объяснишь?"

"Думаю, тебе известно, что они хотят искоренить на земле род человеческий".

"Но почему?"

"Их мучат ревность и зависть, кроме того, вы постоянно возмущаете их покой".

"Этого объяснения недостаточно".

"Тот, кого вы называете Богом, вначале создал нас. Затем Он сотворил мир, но поскольку Он безграничен, а мир по определению ограничен, то Он из него удалился. Если Бог вернется в мир, то он своим присутствием разрушит его. Поэтому он призвал нас, malakim, войти в этот мир и осуществлять здесь Его волю. Вступив в этот мир, некоторые из нас поняли, что они свободны в выборе либо следовать воле Бога, либо нет. По велению Бога мы создали человечество, после чего некоторые из нас провозгласили себя богами. Богу это не понравилось, мы полагаем, Он не в силах что-либо изменить в сложившейся ситуации, не разрушив мира. Но миропорядок держится на гармонии и управляется законом. И все же извне Он кое-что может "исправить" в этом мире, и Он делает это. Бог изменил закон настолько, что лишил моих собратьев большей части изначально дарованной нам силы, поэтому в материальном мире мы превратились в тени.

Это разозлило тех, кто мнил себя богами, но со временем большинство смирилось с новым положением вещей. А затем ваши философы посредством изобретений и экспериментов начали бесцеремонно вторгаться в царство эфира. Это не могло не раздражать malfaiteurs, которые и без того чувствовали себя оскорбленными. Как реагировали бы люди, если бы их подрастающие дети носились по всем комнатам, громыхали цимбалами, трубили в трубы, портили воздух и испражнялись бы прямо на пол? И тогда malfaiteurs начали действовать, используя ту силу, что у них осталась. Они убивали наиболее активных философов, разжигали войны. В первое время это не представляло никаких трудностей, выдающиеся философы рождались не часто, достаточно было их убить, после чего требовались столетия, чтобы подобные им народились вновь. Но сейчас вас, философов, развелось столько, что malfaiteurs поняли: убивать вас – все равно что сдерживать приливы в океане. И тогда они решили осушить сам океан".

"Я уже слышала подобную сказку из человеческих уст, – заметила Адриана. – Но никто из malakim не удосужился начать со мной разговор на эту тему".

"Те, что служат тебе, не способны на это, подобно тому, как необразованный крестьянин не может вести разговор об исчислениях. Я же отличаюсь от них, по вашим меркам, меня можно назвать философом. – Серафим помолчал. – Ты сомневаешься в правдивости моих слов?"

Адриана пожала плечами:

"Я сомневаюсь во всех утверждениях, которые не имеют доказательств, а в последнее время я стала особенно недоверчива. Но предположим, что я поверила всему тому, что ты сейчас рассказал мне. Какое научное открытие сделали malfaiteurs, что побудило их к открытой войне с нами?"

"Сами они ничего не открывают, они просто умело направляют вас, людей. Ньютон создал связь, посредством которой мы с большей активностью начали участвовать в событиях вашего мира. Ты эту связь еще больше усовершенствовала. А сейчас твой коллега Сведенборг создал машины тьмы".

"Что это за машины? Я никогда о них не слышала".

"Всего несколько человек знают о них. Они позволяют нам в полную силу развернуться в вашем мире. Машины требуют доработки, но сам факт их появления говорит о конце вашего мира, если только не восторжествует моя партия. Хотя наши шансы невелики, нас мало".

"Разве мы, подрастающие дети, не досаждаем твоей партии тем, что шумим и пакостим в вашем доме?"

"Досаждаете. Но Бог создал этот мир не для нас, а для вас. Если мы поможем вам уцелеть, то и у нас появится надежда, что. Он нас простит, позволит нам перейти в вечность за пределами Вселенной, туда, где мы и были сотворены и должны пребывать".

"Ты хочешь сказать, что предпочитаешь служить Небесам, чем властвовать в аду?"

"Да", – ответил серафим без тени иронии.

"Полагаю, что английская элегия более не увлекает ни ангелов, ни французов", – заметила Адриана.

"Мне непонятен смысл твоих слов".

"Это не важно. Вернемся к машинам тьмы. Что они собой представляют? Как они работают?"

"Точно не знаю, Знаю только одно: в это каким-то образом вовлечен твой сын. Он ключ".

12

Законодательное собрание

Франклин и Роберт босиком бежали по улицам Чарльз-Тауна, вместе с ними бежала и ночь, испугавшись поднимавшегося над горизонтом алого шара солнца.

– Кажется, у нас за спиной остался только один преследователь, – взглянув на компас, свистящим шепотом сообщил Роберт. – Твой exorcister не может успокоить его навечно?

Франклин отрицательно мотнул головой:

– Катализатора больше не осталось.

Он бросил взгляд по сторонам, и у него возникло острое чувство dejа vu[20].

– Где это мы?

Улица вдруг оборвалась, упершись в берег канала. Здесь были привязаны две лодки. Мерцали огни в крошечном домишке на противоположном берегу. Где-то лаяла собака. В воздухе витал особый запах – смесь соли, специй и гниющих отбросов.

– Это Малая Венеция, – сказал Роберт.

– О, черт!

В домишке на том берегу с шумом распахнулась дверь.

– Chi е?[21] А?

– Это Бенджамин Франклин, – шипящим шепотом сообщил Роберт. – Ему нужна ваша помощь!

– Что такое? – Свет фонаря ударил им прямо в глаза.

– Робин, я…

Вообще-то итальянцы католики. Что, если он на стороне Джеймса?

– А… Ну давайте, синьоры, перебирайтесь сюда!

Возникла пауза, а затем перед ними со скрипом опустилась широкая доска, своего рода перекидной мостик. Роберт, не раздумывая, ступил на него. Франклин не с такой уверенностью, но все же последовал за ним.

Подходя к противоположному берегу, он смог рассмотреть их благодетеля – мужчину средних лет, со смуглым продолговатым лицом, в ночной сорочке.

– Вы узнаете меня, мистер Франклин? Я Паоло Форсетти. Мы вместе сражались в Венеции.

Франклин внимательно вглядывался в его лицо:

– Я не…

– Да, не помните. Ну, это и понятно. У вас было тогда столько важных дел. Кто-то гонится за вами?

– Похоже на то Роберт, дай мне свой крафтпистоль и эгиду.

– Зачем?

– Я хочу сложить их в лодку, а лодку пустить по каналу.

– Зачем? Мы же тогда будем совершенно беззащитными.

– Возможно. Но наше магическое снаряжение излучает запах, который ведет нашего преследователя. И если он сюда пожалует, нас не спасет никакое оружие.

Они поспешно сложили магическое снаряжение в лодку и с помощью Паоло обрубили концы, позволив лодке свободно плыть по течению. Затем, пригнувшись, вошли в дом и оказались в маленькой, но чисто прибранной комнате.

– Сэр, пожалуйста, закройте полностью задвижку алхимического фонаря, – попросил Франклин Паоло.

– Ну конечно.

Стало темно, но зато в тусклом свете занимавшегося утра можно было различить канал и часть улицы. Прошло несколько минут, и тут Франклин выдохнул:

– Смотрите.

Нечто похожее на гигантскую стеклянную линзу плыло по воздуху в их направлении. Паоло пробормотал что-то по-итальянски, не то слова молитвы, не то проклятия. Приблизившись к воде, линза остановилась, словно в растерянности, затем двинулась вслед за лодкой.

И только тут Бен облегченно вздохнул. То же сделали и Паоло с Робертом.

– Grazie, господин Форсетти, – сказал Франклин.

– Что это было, мистер Франклин? – Голос Форсетти звучал не столько испуганно, сколько зло. – Ифрит какой или дьявол? Я-то думал, что вся эта нечисть осталась в Старом Свете. Это там ведьмам и колдунам живется вольготно, я от них-то сюда и сбежал. Вот уж восемь лет, как я обосновался в Америке и ничего подобного здесь не видел. И вот тебе на. Что это было?

– Это наш новый король привез с собой. Боюсь, у него много подобных штучек припасено.

Паоло сурово сдвинул брови:

– И что мы теперь будем с этим делать?

Франклин улыбнулся, ему понравилось слово "мы". Ход мыслей итальянца вселял надежду и вместе с тем напомнил ему, почему он так болезненно относится к вопросу, есть ли в колониях король или нет. Венецианцы прибыли в Чарльз-Таун вместе с торговыми кораблями. Они поселились в заболоченной южной части города, и постепенно здесь образовалась процветающая итальянская колония. В Малой Венеции можно было легко забыть, где ты на самом деле находишься, здесь можно было разгуливать целый день, так и не услышав английской речи. Это действительно был маленький уголок Италии.

Но итальянцы сразу же становились американцами, как только им что-то угрожало.

По крайней мере, Паоло своим примером это продемонстрировал. Франклин готов был жизнью поклясться, что остальные преобразятся подобным же образом, невзирая на то, кто посягает на их мир и покой – католики, пресвитериане или язычники.

– Пока ничего, господин Форсетти. Хотя в самое ближайшее время я хочу встретиться с вами. А вы до той поры, не поднимая шума, расскажите о виденном сегодня соседям, но только тем, кому доверяете. Не нужно, чтобы королю Джеймсу раньше времени стало известно о том, что я видел одну из его игрушек. Вы меня понимаете?

– Ну конечно же, – ответил итальянец. – Я счастлив, что вы удостоили меня честью и заглянули в мой дом.

– Буду рад видеть вас в своем доме. Приходите, когда пожелаете.

– Благодарю вас, сэр.

– Это я вас должен благодарить. Но сейчас нам пора идти.

– Храни вас Аллах.

И тут Франклин вспомнил, где он видел Паоло, и еще вспомнил, что не все итальянцы католики.

– Иншалла, – ответил Франклин.

Именно Паоло, командир небольшого отряда янычар, много лет назад научил его этому слову.

Шлепая по дороге босиком, Франклин сказал Роберту:

– Мне совсем не нравятся ни король, ни его подводные корабли.

Когда Франклин вернулся домой, Вольтер не спал, читал при свете алхимического фонаря. Увидев Бена, он удивленно вскинул брови.

– Доброе утро, сэр, – сказал француз.

Франклин устало опустился в кресло и кивнул в ответ.

– Должен заметить, ваш обед у нового короля изрядно затянулся.

Франклин подавил накатившую злость, вызванную неуместной колкостью француза, и снова кивнул.

– О, кажется, вам пришлось подарить ему свои башмаки и кафтан? А вы, сэр, убеждали меня, что англичане и колонисты всей душой любят свободу и независимость.

Франклин поднялся, подошел к небольшому шкафу и открыл створку. Когда он повернулся к Вольтеру, в руке он держал крафтпистоль. Лицо француза некоторое время сохраняло веселое выражение, которое сошло с него только тогда, когда Франклин вновь уселся в кресло, продолжая держать наведенный на него крафтпистоль.

– Послушай, – сказал он, – если тебе не нравятся мои шуточки, ты так и скажи.

– Дело не в твоих шуточках, Вольтер, хотя я должен признаться, они мне не по душе. Я хочу знать, кому ты служишь. Я был знаком с тобой короткое время, и было это очень давно. А сейчас я чувствую, что не доверяю тебе.

– Да, это понятно, – сказал Вольтер. – Ты с ранней юности отличался склонностью доверять таким людям, как, например, Василиса…

– Ты тоже ей доверял.

– Доверял? Нет, я просто оказал всем плохую услугу тем, что недооценил ее способности. Но, согласись, она нас обоих оставила в дураках. Кстати, ты не знаешь, где она сейчас и что с ней стало?

– Не знаю, – буркнул Франклин. – Это ты симпатизировал московитам, поэтому скорее ты мне можешь о ней рассказать.

Вольтер вздохнул:

– Я уже поведал тебе свою историю. До меня дошли слухи, что в Америку отправляется корабль, и я решил перебраться сюда, где, похоже, люди не совсем утратили остатки здравого смысла. Я не подчиняюсь вашему королю и не состою на службе у русского царя. Если ты и этим моим словам не веришь, то я искренне не понимаю, что еще я могу сказать.

– Ты знал о флотилии московитов?

Вольтер развел руками:

– Я же говорил тебе, я слышал разговоры о каких-то кораблях, но ни одного из них не видел. Вначале я недоумевал, как мог Джеймс рискнуть пересечь океан на одном парусном судне и почему его благодетели не предоставили ему воздушный корабль? Я стал сомневаться, действительно ли русский царь поддерживает его. Но ты хочешь сказать, что корабли все-таки существуют? Ты видел их?

Франклин минуту-другую внимательно изучал лицо Вольтера, затем опустил крафтпистоль.

– Бог тебе судья, если ты лжешь, – проговорил он. – Вот что я тебе скажу, так, для сведения. Правительства европейских стран – это многоглавый дракон: отрубил головы, и дракон мертв. В Америке все не так.

– Как это надо понимать?

– А так, друг мой. Если тебя прислали сюда убить меня, то это мало что изменит. Дела и без меня будут идти своим ходом.

– Какие дела?

Франклин покачал головой:

– Скоро сам все узнаешь, а я пошел спать. – Но на лестнице он неожиданно остановился. – Вольтер, мне хочется верить тому, что ты рассказал. У тебя здесь есть будущее. Мы нуждаемся в твоем остром уме и добропорядочности, которой, верю, ты обладаешь. Но пока мои подозрения не развеялись, я не разрешаю тебе покидать мой дом. Пожалуйста, отнесись к этому с пониманием, и если это причиняет тебе неудобства, то вини в этом не меня.

– В таком случае я прямо сейчас уйду.

– Не получится, – ответил Франклин. – Если выйдешь, мои агенты обязательно будут тебя сопровождать: вдруг ты раскроешь себя как шпиона. Твое положение от этого не станет более комфортным.

– Так теперь я не смогу свободно перемещаться по городу?

– Только со мной или в сопровождении тех людей, которых я сам назначу. Но обещаю, что это ненадолго. Когда мы полностью убедимся в твоей лояльности, ты получишь полную независимость.

Вольтер посмотрел на Франклина долгим, пристальным взглядом и вздохнул:

– Независимость и свобода не одно и то же. Что из них мне достанется, если я выберу твою сторону?

– Либо все, либо ничего, – ответил Франклин и пошел наверх.

К радости Бена, наступивший день прошел без неприятных неожиданностей. С утра он работал в лаборатории, затем состоялась сходка членов Тайного союза. Они вновь подвергли допросу Улера, но тот ничего нового к тому, что Франклин уже знал о подводных кораблях, добавить не смог.

Наутро следующего дня его разбудил стук в дверь. Он поднялся, поцеловал Ленку и засунул крафтпистоль в потайной карман халата.

Пришел Стерн в сопровождении двух лакеев.

– О, мой друг! – воскликнул он, увидев, в каком виде его встречает Бен. – Я никак не думал, что разбужу вас.

– Я очень поздно лег, – пояснил Франклин. – Так много волнительных событий произошло за эти дни. Входите, могу предложить позавтракать с нами, если желаете.

– Благодарю, сэр, я уже завтракал. Я зашел лишь узнать, пришли ли вы к какому-либо определенному мнению.

– Мнению? О чем? – осторожно спросил Франклин.

– Согласны ли вы принять должность философа при дворе короля?

Франклин кивнул:

– Думаю, да.

Стерн разулыбался:

– О, король будет так рад этому. В таком случае могу ли я обременить вас маленькой просьбой?

– Всегда к вашим услугам.

– Через три дня в Законодательном собрании будет поставлен на голосование вопрос о признании его величества верховным правителем колоний. И естественно, вы, как член Собрания, будете там присутствовать. Но моя просьба касается не этого события. Затем состоится голосование в Континентальном парламенте. Я слышал, что вы изобрели совершенно уникальный эфирограф, способный передавать не только слова, но также изображение и голос. Это правда?

– Да.

– И много у вас таких эфирографов?

– Порядочно, сэр.

– Можно ли устроить так, чтобы и в других колониях сделали подобные устройства?

– Вы хотите, чтобы в других колониях видели и слышали, что происходит в Чарльз-Тауне?

– Именно. Благодаря этому нельзя будет исказить выступления членов парламента всевозможными сплетнями и слухами. Каждый сможет увидеть, что происходило на самом деле.

– Отличная идея, сэр, однако в вашем плане есть маленький изъян. Новый эфирограф плохо работает в помещении.

– О!

– Погода в день голосования должна быть хорошей, так почему бы не провести его на открытом воздухе? Можно было бы натянуть тент над усеченной площадью за старым Корт-Гардом. Мероприятие лучше всего устроить днем, когда достаточно солнечного света. Хотя должен предупредить: изображение может оказаться темным и расплывчатым даже при самых благоприятных условиях. Насколько я могу догадаться, вы намерены всем колониям представить короля в том блеске и великолепии, в каком он явился жителям Чарльз-Тауна в день приезда?

Стерн задумчиво кивнул:

– Да, пожалуй. Это позволило бы горожанам не толпиться вокруг здания Законодательного собрания, а наблюдать за голосованием собственными глазами. Превосходное предложение, сэр.

– Что ж, позвольте мне незамедлительно приступить к делу, если вы планируете провести голосование через три дня.

– Огромное вам спасибо, господин Франклин. Думаю, скоро вы убедитесь, что благодарность короля стоит дороже золота.

– Кажется, я уже располагаю такими доказательствами, – ответил Франклин.

Когда Стерн со своими лакеями удалился, Франклин обернулся и заметил Ленку, которая с удивлением смотрела на него.

– О чем это он говорил? Ты что, действительно изобрел такой эфирограф?

Франклин улыбнулся:

– Я недавно объявил о том, что он у меня есть. И, как я и рассчитывал, слухи тут же достигли ушей Стерна.

– И как ты будешь оправдываться, когда не сможешь его предъявить?

– О, – Франклин взял ее лицо в ладони и приготовился поцеловать, – об этом не стоит беспокоиться. Сегодня к полудню он у меня будет.

Все три дня до назначенного заседания Законодательного собрания в городе царила праздничная атмосфера. Ну или, по крайней мере, так казалось. На самом деле праздник начался и продолжался со дня прибытия Джеймса и его двора.

Усеченная площадь была частью старого бастиона и, повторяя изгиб русла Купер-Ривер, очертаниями полностью соответствовала своему названию. Установленный над ней парусиновый купол, такой же огромный, как шатер султана Оттоманской империи, почти полностью скрывал ее от нещадно палящего полуденного солнца. Собравшиеся зрители могли не только любоваться прекрасным видом, открывавшимся на реку, но и наблюдать за происходящими дебатами членов Законодательного собрания.

Со стороны реки и болот дул ветер, солоноватый, вобравший в себя запах костра, ароматы жарящихся колбасок, свежеиспеченного хлеба и табачного дыма. Водная гладь реки волновалась, преломляя лежащую на ней серебристую плоскость солнечного света, и, играя, увлекала течением сверкающие осколки. Парило так, что казалось, будто жизнь замерла.

Франклин обратил внимание на то, что численность солдат Джеймса возросла. Это не вызвало у него особого удивления: пополнение прибыло не издалека, его составляли жители Южной Каролины, облаченные в новенькие, с иголочки, мундиры. Джеймс и придворные не только в этом потрудились на славу: по крайней мере половина зрителей, собравшихся на площади, демонстрировала наряды красно-белых королевских цветов.

Сам Джеймс сидел в кресле, будто председательствующий, законодатели расселись на скамьях со спинками, принесенных из церкви и расставленных рядами.

Стерн внимательно изучал деревянный ящик, установленный на подвижном цилиндре, высотой доходившем до пояса. Из переплетенных трубок и проводов, напоминающих закрученные назад рога, торчала пара конусов с усеченными верхушками.

– И как он работает? – взволнованно спросил Стерн.

– Практически так же, как и обычный эфирограф, – ответил Франклин, поправляя слишком туго повязанный шейный платок, который успел стать мокрым от пота. – Я называю его opticon[22]. Эти медные воронки передают звук на мембрану из бараньей кожи и барабан из прессованной графитной пыли. Далее кристаллическая пластинка преобразовывает эти сигналы из механических в эфирные, а идентичные мембраны в парном, принимающем устройстве преобразовывают их в обратном порядке. Как вы заметили: у медной воронки имеется линза как у телескопа, она позволяет сжать изображение до размера точки. Мое изобретение также может преобразовывать импульсы атомов свечения в эфирные колебания. Устройство воспроизводит, увеличивает и отражает подобно тому, как это делает laterna magica[23].

– Оригинально.

– Но поскольку эфирограф не может "смотреть" сразу во все стороны, мой помощник будет стоять рядом и по мере необходимости передвигать линзу с одного выступающего на другого. – С этими словами Франклин указал на Роберта, который чуть поклонился.

– И в каждой колонии есть принимающее устройство?

– Есть, при условии, что они выполнили мои указания по их изготовлению, а я уверен, что они это сделали. А сейчас, если вы не против, господин Стерн, я хотел бы занять отведенное мне место.

– Да, конечно.

Франклин уселся на одну из скамей в ожидании начала дебатов.

Ждать пришлось недолго.

Первым взял слово сэр Чэптон, спикер верхней палаты.

– Друзья, – начал он, – мне трудно выразить словами те чувства, что переполняют мое сердце. Я был сиротой, и вот теперь я обрел отца. Я плутал по дебрям, не видя пути, и вот теперь у меня есть карта, и я знаю, куда нужно идти. Каждый из вас отлично понимает, о каком сиротстве я говорю, и каждый из вас разделяет мою боль, волнение и страх. И вместе со мной вы радуетесь. Англия дала нам рождение, если не нам лично, то нашим предкам. Наши отцы мечтали весь мир сделать Англией, и вот наконец-то границы Англии достигли наших берегов!

Он замолчал, давая возможность толпе криками выразить неистовый восторг. Когда шум немного поутих, он продолжил:

– Перед нами стоит выбор, но, я считаю, выбора на самом деле нет. Вы посмотрите, что сталось с нами за последние десять лет, когда мы были предоставлены самим себе. Друзья, мы, как корабль без руля, плыли по течению. Многие из вас были свидетелями, как ваши соседи перенимали у индейцев их образ жизни и даже одевались подобно индейцам. И сколькие из нас уподобились латинянам, чьи традиции пришли к нам вместе с венецианским шелком и благодаря торговле с испанцами во Флориде и с французами в Луизиане. Сменится несколько поколений, и в нас не останется ничего английского, мы превратимся в дикарей, которые когда-то были хозяевами на этой земле. В природе англичан заложена потребность в короле, народ и король – одно целое. Без воли народа не может быть короля, но хочу сказать, что и английского народа без короля не существует. Они – опора друг для друга, и без одной из этих опор английский дом стоять не будет.

Его последние слова вызвали еще больший восторг собравшихся на площади, далее Чэптон продолжал в таком же духе. За ним выступили двое представителей все тех же консерваторов, и, естественно, их речи ничем не отличались от предыдущей. Но Бен видел, что толпе эти речи нравятся.

Наконец встал Теофил Смит, либерал. Он откашлялся и начал:

– Я полностью согласен со многим из того, что было сказано здесь сегодня. Но я хотел бы кое-что добавить. Гарантию исполнения закона дает не только английский король, но и независимость. Есть ли независимость там, где правит монарх? Я слышал, что нет. Разве король дал закон Луизиане? Нет. И поэтому я говорю…

Его заглушили свист толпы и шиканье законодателей. Но Смит не стушевался и продолжал:

– Дайте мне сказать! Я не против короля. Как я могу быть против, если я англичанин? Но я хочу, чтобы у меня был английский король, и я хочу, чтобы с этим королем сюда пришла независимость. Мы уже слышали, что у нас тут идет латинизация, а Стюарты – католики, и это значит, они преданы Папе Римскому. И где воспитывался сам Джеймс Стюарт? Разве не во Франции и Италии вместе со своими романскими кузинами и кузенами?

И снова раздались шиканье и свист, но все стихло, как только Джеймс поднялся с кресла.

– Дорогие друзья! – выкрикнул он громко и отчетливо. – Выслушайте этого человека, потому что он говорит правду. Я вижу, вы все желаете, чтобы у вас был король. И этот человек желает того же. Он просто хочет убедиться, что для английского народа я буду настоящим английским королем, что закон и божественное право на власть пойдут рука об руку. Это очень правильный подход к делу, я бы сказал – необходимый. Не мешайте ему высказать то, что его волнует, это наш с вами долг – всех выслушать, все обдумать и обсудить.

Он кивнул Смиту и снова сел в кресло.

Толпа бесновалось в восторге минут пять, пока наконец не утихла. Теперь все взоры обратились в сторону Франклина: пришла его очередь выступать. Он поднялся, заложил за спину руки и широко улыбнулся.

– Господин Смит очень хорошо говорил о независимости, – начал он свою речь. – И король сделал к ней прекрасное дополнение. Я готов аплодировать этому. Но я думаю, что мы не можем говорить о независимости, не говоря о долге, поскольку одно без другого не существует, хотя кто-то, кажется, именно так и думает. Говорят, независимость легче всего искать в диких лесах, но те из вас, кто живет на этой земле и среди лесов, знают, в чем заключается истина. Мне постоянно приходится слышать ваши слова о том, что вы никому и ничем не обязаны. Это ваши слова или нет? И я должен сказать, что ваши самодовольство и независимость порождены недостатком ответственности. Если вы живете в диких лесах, разве у вас есть перед кем бы то ни было обязательства? Только перед самими собой. И в этом заключается проблема. Именно поэтому некоторые из вас не хотят, чтобы у нас был король, тогда вы сразу автоматически оказываетесь у него в долгу. Вот та причина, которая происходит из вашего невежества и которая прибила вас к этим берегам. Вы стремились к независимости и бежали прочь от своего долга.

Некоторые из вас утверждают, что у них долг только перед самими собой. Вчера один человек сказал мне, что его долг заключается лишь в том, чтобы возделывать землю, собирать урожай, получать прибыль, если повезет, кормить жену и детей. Но это не долг, друзья мои, это мелкая корысть, которая не заслуживает одобрения. Вы путаете независимость с элементарной дикостью, как только что уважаемый сэр Чэптон хорошо нам разъяснил в своей речи. Вы принимаете первобытную дикость индейцев за независимость.

Я и сейчас слышу, как вы выражаете свое несогласие со мной. Вы утверждаете, что у вас есть обязательства перед своим соседом, вы должны защищать его точно так же, как он защищает вас. И что вы выполняли этот свой долг все последние двенадцать лет, и даже более. Вы говорите, что ваш долг – защищать права ваших товарищей, с тем чтобы они защищали ваши права. Вы говорите, когда испанцы и аппалачи предприняли попытку захватить земли поселенцев на юге, долг позвал мужчин всех колоний встать на защиту этих земель. И вам не нужен был король, чтобы пробудить этот долг в ваших сердцах.

Вы сами себя обманываете, и я должен признаться, что у меня вызывает злость ваше стремление к самообману. Вы должны ясно видеть, что ваш долг перед самими собой, своей семьей, соседями и земляками – это всего лишь жалкое подобие долга. Настоящий, истинный долг заключается в преданном служении лишь одному человеку, и этим человеком является король. Настоящая независимость, истинная свобода состоит в том, чтобы послушно выполнять то, что вам указывают. И поэтому я говорю: добро пожаловать, король! Я заключаю в объятия нашего долго отсутствовавшего отца и радуюсь тому, что мы снова можем стать детьми. Посмотрите на него и на гавань – вот залог нашей независимости!

Франклин простер руку в сторону гавани. Гробовая тишина, воцарившаяся во время его выступления, сохранялась еще несколько секунд, потому что люди усиленно старались разобрать, что они видят там, куда показывал Франклин.

Подобно небольшому стаду китов, всплывали вытянутые черные тела подводных кораблей.

– Это независимость тирании! – выкрикнул Франклин. – Это корабли московитов на тот случай, если вы не полные болваны и откажетесь добровольно надеть на свои шеи ярмо!

– Это не московиты! – вскочил и закричал Джеймс. – Это мои корабли! Английские!

– Так зачем же прятать их, ваше величество! – закричал в ответ Франклин, подстегиваемый нарастающим гулом толпы.

– Замолчите, Бенджамин Франклин! – воскликнул сэр Чэптон. – Всем хорошо известна ваша неприязнь к Короне. Вы горите только одним желанием – превратить Америку в вашу собственную вотчину, а всех нас поставить на службу вашим демонам.

– Вы знаете меня! – не унимался Франклин. – Вы знаете, что я верно служу этой стране. Не я – король и консерваторы готовы предать ее, предать все, что вы создали здесь своими собственными руками. Вы что, хотите быть вассалами русского царя? Именно это предлагает вам король. Пусть он покажет, что скрывается внутри этих кораблей. Пусть он…

– Бенджамин Франклин! – взревел Чэптон. – От имени Законодательного собрания, которое вы так оскорбили, приказываю вам прекратить эти вероломные речи!

Не успел он закончить, как повсюду замаячили солдаты в красно-белых мундирах, с мушкетами наизготовку, направленными не только в сторону Бена, но и на толпу, и на законодателей, криками поддерживающих Бена.

– Мы все увидим, что к чему, – продолжал возмущать народ Бен. – Не только мы, но и в других колониях увидят.

– О господи! – завопил Стерн, выхватил крафтпистоль и выстрелил прямо в opticon.

Роберт едва успел отскочить в сторону. Толпа всколыхнулась и бросилась врассыпную.

– Я объявляю военное положение, – кричал Чэптон, – пока не уляжется эта неразбериха, пока мы не выясним, что за колдовские игры затевает с нами мистер Франклин! Я…

– Хватит! – взревел Джеймс, выхватил шпагу и встал между ними. – Хватит! Я ваш король, назначенный свыше! Божественной волей я определен быть вашим королем, и вы будете относиться ко мне так, как того требуют мое божественное предназначение и статус!

Послышались выкрики, но они тут же стихли, так как вокруг возмущенных сомкнулось кольцо солдат.

Тяжело дыша, Джеймс сделал несколько шагов вперед и броском вонзил шпагу в землю.

– Хватит этих игр в парламент! Это наглость, недопустимая наглость! – И зло бросил старшине полиции: – Арестовать Франклина! Арестовать всех его сторонников! Немедленно!

Франклин усмехнулся:

– Это не самое мудрое решение, ваше величество.

– Как ты смеешь делать мне замечания?! – возмутился Джеймс.

– Здесь мы все равны, – ответил Франклин, засовывая большие пальцы рук в карманы камзола.

Джеймс оглянулся по сторонам, за ним завертели головами и законодатели. Со всех сторон к шатру направлялись люди, человек сто пятьдесят, – фермеры, торговцы, индейцы, стражи порядка, итальянцы, получившие свободу негры – все вооруженные до зубов.

– Ну а теперь, – весело произнес Франклин, – я надеюсь, что я и мои друзья спокойно уйдут отсюда.

– Мои силы в двадцать раз превышают эту жалкую кучку, – сказал Джеймс. – У меня есть оружие такой мощи, что вам здесь и не снилось. Все ваши форты и склады с оружием под контролем моих сторонников.

– Сэр, я не намерен вступать с вами в бой здесь и сейчас, при условии, что вы не будете на этом настаивать. Но если мои люди увидят, что корабли приступили к высадке десанта или что войска прибывают из других частей города, они начнут стрелять. Допускаю, что мы проиграем это сражение, допускаю, что я умру, но я точно буду знать, что вы, сэр, восседаете на троне посреди кипящего огнем ада. Так что советую унять пыл. Я сказал все, что хотел сказать, и теперь желаю удалиться.

Напряжение нарастало, и Франклин понимал – сейчас все зависит от Джеймса, человека, которого он совершенно не знал. Чего в нем больше – гордыни или здравого смысла? Сейчас от его решения зависело, погибнут ли сотни людей или останутся в живых.

– Иди! – наконец резко бросил Джеймс. – И убирайся вон из города, иначе я прикажу вздернуть тебя. – Он повысил голос, обращаясь к толпе: – А вы сложите оружие, и я не только не накажу вас, но даже разрешу вам вступить в ряды моей армии. Если вы предпочтете остаться с этим безумцем, вы все, я обещаю, погибнете.

Никто из сторонников Франклина даже не шелохнулся. Франклина охватила гордость. Тайный союз поработал с ними на славу, такого результата он и сам не ожидал. С улыбкой на лице он сделал несколько шагов навстречу толпе и смешался с нею, его приветствовали радостными криками. Тут же рядом оказался Роберт.

– Все готово? – спросил его Франклин.

– Женщины и повозки уже в пути, – сообщил он.

– Тогда пошли быстрее. Если в течение получаса мы отсюда не уберемся, они разрубят нас на кусочки.

– Чудно все сработано, Бен.

– Я очень рад, что тот раствор, который ты вылил в воду, заставил корабли всплыть на поверхность.

– Они появились буквально на минуту и сразу же ушли на дно. Это тот же самый раствор, которым ты смазываешь aquapeds?

– Подобный. Но об этом после. Сейчас нам надо делать ноги.

– Я с тобой, если ты не против.

Франклин обернулся и увидел Вольтера с жуликоватой усмешкой на лице. Франклин задержал на нем взгляд, пытаясь проникнуть французу в самую душу. Как ему хотелось изобрести устройство, позволяющее видеть человека насквозь.

Хотя тогда и он был бы как на ладони.

– Вольтер, дружище, – сказал Франклин и протянул французу руку, – добро пожаловать в Тайный союз.

13

Солнечный Мальчик

– Кажется мне, это какие-то китайцы, – сказал Таг, понизив голос и рассматривая приземистых людей, снующих между палатками. От остальных их отличали плоские лица и более светлый цвет кожи. Они были в просторных штанах и рубахах, многие вооружены каким-то странным оружием – кожаные ремни, а к ним привязаны длинные и узкие деревянные палочки, покрытые лаком. – Что-то мне не особенно хочется к ним присоединяться, – пробурчал Таг.

Красные Мокасины понимающе кивнул.

– Никто от нас этого и не требует, – сказал он.

– Здесь люди из десяти разных племен, никак не меньше, – заметил Кричащий Камень. – Есть и такие, которые принадлежат к неизвестным мне племенам. И белые тут тоже есть. Как они могут определить, что мы им враги? Мы же от других ничем не отличаемся.

– Однако же… – Таг все никак не мог согласиться с выдвинутой идеей, – эти белые – русские, это по одежде видно. Если они заговорят со мной, то сразу поймут, что я англичанин…

– Таг, ты выдашь себя за торговца, который путешествует вместе с двумя индейцами, – сказал Красные Мокасины, затем кивнул в сторону огромного лагеря. – Все эти люди разных племен и народов идут по одной Красной дороге, по тропе войны, – продолжил он, – и идут вместе. Это очень странно и непонятно.

До наступления рассвета они проскользнули мимо часовых и проникли в лагерь, не прибегая к особым хитростям, хотя Красные Мокасины и мог воспользоваться своим искусством шамана. Изнутри лагерь поразил их еще больше, чем снаружи. Огромный лагерь был разбит на полсотни поменьше. В нем были воины из племен, населявших равнины, а также европейцы и – если Таг оказался прав в своих предположениях – китайцы. "Они идут с запада, идут, и по дороге их становится все больше и больше", – сказала им девушка из разоренной деревни. Железные люди.

Железа и стали в лагере действительно было много: ружья, нагрудники, мечи и пушки. Красные Мокасины предположил, что для перевозки пушек, как, возможно, провианта и воды, использовались воздушные корабли. Это объясняло причину, почему армия держалась так компактно, а не растягивалась по окрестностям в поисках пропитания, и небольшие рейды устраивались не столько ради добычи, сколько с целью наведения ужаса.

– Они, наверное, хотят завоевать все колонии, – сказал Таг.

Для Красных Мокасин это было очевидно, но он не мог понять – зачем? И кто эти "они"?

Скорее всего европейцы, а точнее, русские. В конце концов, русский царь завоевал уже всю Западную Европу. Поражение в Венеции должно было разгневать Петра, а Турция вызвала ярость. И можно предположить, что после этого он повернул на восток. Но земной шар – круглый. Восток и запад идут навстречу друг другу. Глядеть на запад – значит видеть Россию…

Мысль ошеломила. Еще больше она, очевидно, ошеломит английские и французские колонии, которые ждут нападения России со стороны океана, названного ими Атлантическим. Колонисты никак не рассчитывают, что русские придут совсем с другой стороны, преодолев огромные пространства воды и суши.

Если эти предположения верны, то его народу угрожает опасность: деревни чокто располагаются как раз на пути следования армии к Чарльз-Тауну. Красные Мокасины даже не сомневался, что в этой армии все подчинено одному закону – кто не с нами, тот должен умереть. Именно поэтому она увеличивалась по мере продвижения.

Все утро они бродили между палаток, но к полудню лагерь снялся. Они прибились к отряду индейцев из племени важажей, на чьем языке Кричащий Камень отлично говорил, а Красные Мокасины мог вполне сносно изъясняться.

– Чокто? – удивился, узнав Красные Мокасины, вождь отряда важажей. – Ха, далеко ушел от родного дома, дальше, чем мы. Решил повоевать?

– Да, – солгал Красные Мокасины.

– И мы. До нас дошли слухи о железных людях и об их великих делах. Племена капаха и шауни не подпускали нас к ружьям и добыче, которые можно было бы получить в стычках с французами или англичанами. Но тогда ружья, боевые топоры и одежда стали приходить к нам с запада, а за ними пришли и слухи о железных людях. Тридцать наших воинов решили устроить засаду. Мы тогда не знали, насколько велика эта армия. Мы также ничего не знали об их уаканда и священной тропе, на которую они ступили.

– Что это значит?

– В юности мне приснился сон, но даже старейшины не могли растолковать его значение. Я видел белых людей, белых как снег. Они коснулись людей моего племени, и от них остались одни кости. Они прикоснулись к буйволам, и от буйволов остались одни кости.

Старейшины сказали, что много лет назад кто-то уже видел такой же сон, а потом пришла неизвестная болезнь огромной силы, и она убила много людей. И ходили слухи, что на юге появились белые люди. Но никто из нас их не видел.

– Мой народ их видел, – сказал Кричащий Камень. – Это были sapani. И, как ты правильно сказал, за ними по пятам шла болезнь.

– Я поверил словам старейшин, они были очень похожи на правду. И с тех пор болезнь стала приходить часто, и от очень многих людей моего племени остались лишь кости, они никак не могли спастись от этой страшной болезни, они вымирали. – Индеец бросил взгляд в сторону Тага, который ни слова не понимал из того, что он говорил. – Теперь, конечно, мы знаем, кто такие белые люди. Они привезли с собой много полезных и красивых вещей. Но чтобы получить их, нам приходится преодолевать большие расстояния, и на этом пути очень много врагов, они из зависти препятствуют торговле. Без ружей мы для них легкие мишени, а наши женщины и дети становятся их рабами.

– Откуда идут белые люди? И кто эти низкорослые с темными лицами?

– И те и другие идут оттуда, где Вода-Проглатывает-Солнце. Смуглолицые совсем из другого племени, они хорошо понимают повадки лошадей. Они умеют делать очень вкусный напиток из молока кобылиц. Люди, которые живут на берегу моря, знают их уже десять лет или даже больше. Они начали приходить из облаков на своих уаканда, строить поселения и вести торговлю. И затем вдруг они решили ступить на тропу войны. Все здесь живущие хотели знать – почему? И тогда с теми, кто хотел знать, заговорил Солнечный Мальчик.

– Солнечный Мальчик?

– Да, мальчик. Белый. Он сын Солнца. Все, что он говорит, сбывается. Он говорит, что белые люди, которые пришли с востока, англичане и французы, – наша смерть. И мы вспоминаем наши сны. В каждом племени есть хотя бы один человек, который видел такой же сон, как и я. Благодаря Солнечному Мальчику мы знаем, что нам надо делать.

– Думаю, по дороге вы снимаете скальпы с тех, кто не желает присоединяться к вам, – сухо заметил Красные Мокасины. – А богатства белых на востоке станут особенно ценной добычей.

Вождь важажей усмехнулся:

– Да, конечно. Но смысл войны не только в этом. Послушайте Солнечного Мальчика, и вы все поймете.

– Но он же белый. Почему вы так верите ему?

– Он с запада, а не с востока. И он белый потому, что сын Солнца.

– Но запад – край смерти и несчастья.

– Мы идем на восток и несем с собой смерть, за нашей спиной рождается новая жизнь. Мир утратил гармонию. Мы очистим мир и вернем ему целостность, и болезнь уйдет.

– И у вас будет много награбленной добычи.

– Да, будет много добычи и много славы. У меня одного будет столько лошадей, сколько никогда не было у всей моей деревни. – Индеец покачал головой. – Ты не веришь мне. Иди и посмотри сам на Солнечного Мальчика.

– А как же ваши деревни, они остались без воинов и теперь стали беззащитными перед набегами тех, кто не присоединился к этой армии?

Важаж криво улыбнулся:

– Те, кто не пошел с нами, будут совершать набеги на деревни в призрачной стране. Им больше нигде не будет места, потому что они не присоединились к нашей армии.

Прошло еще два дня, на пути встретилось несколько индейских деревень, но все они стояли пустыми: жители покинули их.

– Откуда они узнают о нашем приближении? – спросил Красные Мокасины индейца по имени Получивший Пощечину.

– Их предупреждают скальпированные воины, – ответил важаж.

Красные Мокасины услышал подтверждение своих догадок.

В этот день они разбили лагерь задолго до наступления ночи, потому что огромная черная туча, обещавшая сильную грозу, двигалась с востока на запад и уже успела закрыть собой полнеба. Красные Мокасины пошел искать Кричащего Камня и нашел его внимательно наблюдающим за вспыхивавшими где-то далеко молниями, словно уичита хотел что-то прочитать в зигзагах божественных росчерков. Красные Мокасины присел рядом. Уичита сделался необычно молчалив с того самого дня, когда они присоединились к армии.

– Может быть, они и правы, – сказал после долгого молчания Кричащий Камень.

– Правы?

– Ну да, когда говорят о белых людях. Может быть, лучше будет изгнать их совсем.

– Может быть, но только и эту армию возглавляют белые люди. Кричащий Камень, все это лишь хитрая уловка.

– Ты был на родине белых людей. Ты знаешь ход их мыслей. Что ты скажешь об этом?

Красные Мокасины рассмеялся. После многих дней напряжения и сосредоточенности смех был наслаждением.

– У белых очень много разных племен, и у каждого племени свой ход мыслей. У нас то же самое, ты же знаешь, что уичита думают не так, как чокто.

– Но между нами больше сходства, чем между нами и французами. И возможно, ход мыслей этих белых людей с запада больше похож на наш, чем на белых людей с востока.

– Посмотри вокруг, – сказал Красные Мокасины. – Что ты видишь? Ты понимаешь поведение людей, которые тебя окружают? Я – нет. Чокто сражаются, чтобы защитить себя. Они встают на тропу войны во имя славы, ради трофеев, из мести или если их обязывает долг перед союзниками. Испанцы, французы и англичане привлекали нас к войне только ради своих корыстных целей. Разве тебе это неизвестно? Английская королева Анна объявила войну Франции и Испании. Но кто умирал на этой войне? Ямасси, аппалачи, маскоки, алабама, чокто. А белых погибла всего лишь горстка, да еще немного черных, которых они привезли с собой. В основном гибли краснокожие, это они убивали друг друга. Почему мы это делали? Ради добычи. И еще потому, что белые вооружали нас против наших врагов, но не для того, чтобы мы одержали над ними победу, а ради своих целей. И еще потому, что некоторые наши вожди не смотрели вперед, они желали скорого набега, чтобы добыть новый серебряный амулет себе на шею. А что ты видишь здесь? Все то же – горстка белых людей и тысячи индейцев. Хотя здесь все не так просто. Много ли тебе доводилось наблюдать ссор между индейцами?

– Всего две.

– Да, первый раз подрались кроу и перерезающий горло, а второй раз – черноногие и шайены. Эти племена испокон веков были непримиримыми врагами, разделенными кровной местью. А сейчас они, словно родные братья, идут за белыми людьми. То, что кроу и перерезающий горло вместе, в одной армии, и до сих пор не убили друг друга, – противоестественно.

– Может быть, это знак примирения?

– Только европейцы собирают в одну большую армию людей, не связанных родственными узами, которые даже друзьями друг другу не являются, и все ради того, чтобы отправиться воевать. Я видел, как они это делают у себя на родине. И то, что остается после этих войн, – ужасно. Это не просто несколько трупов или кровная месть. Остается царство смерти и запустения, но это их не заботит. Что здесь происходит? Готовится большая война, и уже собрана огромная армия. Они начнут с французов, затем перекинутся на англичан, и будет то, о чем я только что говорил: индейцы будут проливать свою кровь ради победы белых. И кого они будут убивать? Индейцев, которые живут на юге. Мой народ…

– Но и твоих врагов. Подумай, если твой народ присоединится к этой армии, что станется с вашими заклятыми врагами – чикасо?

Красные Мокасины вздохнул:

– Но и чикасо могут влиться в ряды этой армии, и тогда нам придется притворяться, что мы большие друзья.

– А если чикасо вольются, а чокто нет, то… – Кричащий Камень сделал жест, будто вспарывает себе живот.

– Да, – согласился Красные Мокасины. – Я должен вернуться к своему народу раньше, чем туда придет эта армия. Нам нужно время, чтобы все обдумать и принять решение.

– Почему бы тебе не послать к своему народу дитя Тени? Пусть оно им все расскажет.

– Я не могу, здесь много злых духов. Послать из лагеря дитя Тени – это все равно что в озеро, полное рыбы, бросить сверчка. Мне нужно отойти подальше, и тогда я смогу отправить гонца.

– Мы что, должны покинуть лагерь?

– Только после того, как я увижу Солнечного Мальчика.

Через несколько дней Получивший Пощечину посоветовал Красным Мокасинам поститься. Он сказал:

– К встрече с Солнечным Мальчиком, как к любому священному празднику, нужно готовиться.

В течение двух дней похода они ничего не ели и совсем не спали, и вот настал долгожданный момент.

Вокруг одного из воздушных кораблей собралась толпа людей. Красные Мокасины чувствовал покой и едва уловимую пульсацию миров. Пост и бессонные ночи даже самого обычного человека подталкивают ближе к миру за пределами мира. Плоть ослабевает, а душа набирает силу. У Красных Мокасин, который всегда стоял близко к невидимому миру, пост еще больше обострил восприимчивость.

Солнечный Мальчик явился таким, как о нем рассказывали, – на вид не более тринадцати лет, лицом белый, тонкий как тростинка. Для внутреннего взора Красных Мокасин он сиял, подобно светочу, подобно вспышке молнии, застывшей символом. Пруклятые твари кольцом окружали его, ползали вокруг ног, плотным облаком роились над головой. Нишкин Ахафа, или пламенеющие глаза, способные принимать облик пантеры, птицы, змеи и рыбы, между ними густым дымом свились два Длинных Черных Существа.

Жалость, острая, как хорошо наточенный нож, пронзила сердце Красных Мокасин. Он почувствовал в мальчике родственную душу. И его охватил страх. Некогда ему пришлось вступить в схватку с Длинным Черным Существом, и оно чуть не столкнуло его в пропасть, что именуется смертью. Он едва справился с ним. Над головой мальчика нависали два таких чудовища. Красные Мокасины испугался что, если они учуют запах своего собрата, которого он поглотил и превратил в часть себя?

Он застыл, сохраняя покой, стараясь не привлекать к себе внимание духов, не дать им себя почувствовать. На лбу у него выступили капельки пота.

– Боже всемогущий! – послышался рядом шепот Тага, подобное восклицание вырвалось и у Кричащего Камня.

– Что ты видишь, Таг? – едва мог прошептать Красные Мокасины.

– Ангелов, – ответил великан, – и ослепительное сияние вокруг.

– И звезды, – добавил Кричащий Камень. – Вокруг него витают Видения-Находящиеся-Наверху, так было, когда мир был совсем молодой.

Мальчик заговорил, а духи ринулись в толпу людей, заскользили между ними. Мальчик говорил на языке, который Красные Мокасины никогда раньше не слышал, но в голове незнакомые слова приобретали смысл. Смысл рождался из потока видении, похожих на ночные кошмары. Он видел смерть своего народа, пожираемого оспой и голодом. Белые люди явили свою истинную сущность, предстали обитателями грязных подземных вод – бледные, с недоразвитыми формами, ненасытные, со ртами, полными острых зубов, как у щуки. Он видел, как ему выйти из этой мертвой петли и как вывести свой народ.

Это были не его видения, не его мысли. Так духи переводили песнь Солнечного Мальчика о спасении, о победе над смертью, об очищении мира, погрязшею в пороках.

Духов парило вокруг так много, что Красным Мокасинам пришлось сжаться в комок. Если они почувствуют и узнают его, то тут же растерзают.

Дрожа от напряжения, он зажмурится, но от этого видения стали еще ярче и увлекали еще сильнее, и он вынужден был вновь открыть глаза.

И тут Красные Мокасины увидел скальпированного воина. Казалось, никто, кроме Красных Мокасин, его не замечает. Скальпированный воин шел медленно, заглядывал в лица, кивал, улыбался. Он не видел Красных Мокасин, но неумолимо к нему приближался.

В этот момент толпа взорвалась воинственными криками, начала потрясать ружьями, палить из них в воздух. Толпа стихла так же внезапно, как и взорвалась. Духи вновь собрались вокруг Солнечного Мальчика. Красные Мокасины выскользнул из толпы и поспешил прочь. Он шел, не останавливаясь, до тех пор, пока не перестал ощущать присутствие скальпированною воина.

С наступлением ночи к нему вернулись силы. Он завернулся в хошонти-накидку и направился к огромному воздушному кораблю. Никто – ни люди, ни духи – не заметили, как он забрался на палубу. Он пробирался к цели, как осторожный охотник, как бесшумная пантера, как сова, зорко видящая во мраке ночи.

Индеец чувствовал близость Солнечного Мальчика так, как ощущается на теле свежая глубокая рана.

Он нашел его на палубе, сидящим на деревянном возвышении под открытым небом. Вокруг него собралось с десяток мужчин, все говорили одновременно на языке, которого Красные Мокасины не знал. Духи отсутствовали, переводить было некому. Красные Мокасины подобрался ближе.

Спрятавшись в тени, он сумел рассмотреть окружение Солнечного Мальчика. Не все, как ему показалось вначале, были мужчинами. Он различил женщину с белым лицом и чуть раскосыми глазами. Один из мужчин – усатый, обросший щетиной, в зеленом военном мундире который он видел на убитых русских, – был закован в железные цепи. Как только Красные Мокасины выделил его из толпы, к нему необъяснимым образом вернулось видение, возникшее у него в стане натчезов, – дух кричит, тень умирает. Это видение выскользнуло из закованного в цепи человека, подобно струйке дыма сквозь соломенную крышу. Красные Мокасины догадался, что этот человек был на разбившемся воздушном корабле.

Красные Мокасины вслушивался в незнакомую речь. Говорили не на французском, не на английском и не на итальянском, а русского он не знал. У самых ног мальчика лежало Длинное Черное Существо. Если бы прикоснуться к сознанию этой твари, то можно было бы понять смысл речей, так же как во время обращения мальчика к толпе. Но риск огромный, его могут сразу же обнаружить.

Это будет так трудно – труднее всего, что ему когда-либо приходилось делать, – коснуться сознания Длинного Черного Существа так, чтобы оно этого не почувствовало.

Как только он принял решение, тварь вдруг встрепенулась, а вокруг мальчика роем, как мухи вокруг гниющего плода или пчелы, защищающие свою матку, взвились духи в виде пламенеющих глаз. Красные Мокасины стиснул зубы и приготовился к бою, но в следующее мгновение понял, что не его присутствие их встревожило. Он для них по-прежнему оставался невидимым.

Внимание духов обратилось к девушке, неожиданно возникшей на палубе, на противоположной от Красных Мокасин стороне. Девушка подняла ружье и выстрелила в Солнечного Мальчика. Тишина ночи в сто крат усилила грохот выстрела, и мгновенно все пришло в движение, люди забегали, словно муравьи в развороченном муравейнике.

Пять пистолетов огнем полыхнули в девушку, но она хладнокровно взяла в руки второе ружье и снова выстрелила. Один из низкорослых чужеземцев взвизгнул и упал. Остальные обнажили клинки и бросились к девушке. И в этот момент Красные Мокасины узнал ее, это была индианка из племени авахов, чью деревню разорили железные люди. Его охватил безотчетный порыв помочь ей, она была такой молодой, бесстрашной и красивой. И вдруг он увидел то, чего во всеобщей суматохе никто не замечал. Закованный в цепи белый человек в зеленом мундире, пошатываясь, подошел к борту корабля и перевалился через него.

В мгновение ока Красные Мокасины принял решение. Дети его Тени метнулись к выпавшему за борт человеку и вихрями ветра закружились вокруг него, словно обернув саваном. И он со всех ног бросился бежать, перемахнул через борт и полетел в пустоту.

Он приземлился практически одновременно с русским. Если бы не дети его Тени, то русский сломал бы себе шею.

И вот тут-то злобные духи его заметили, эфир наполнился пронзительным животным визгом. Духи знали характер силы Красных Мокасин, знали, что он более опасный враг, нежели вооруженная обычным ружьем девушка.

Встав на землю, Красные Мокасины почувствовал присутствие скальпированного воина, мимо просвистела пуля, пущенная кем-то из темноты.

В два прыжка он подлетел к русскому. Тот только что поднялся на ноги и держал цепи перед собой. Красные Мокасины не подозревал, что он такого высокого роста.

– Иди за мной! – крикнул Красные Мокасины.

Вместо ответа русский начал яростно размахивать цепями. Красные Мокасины увернулся.

– Viens avec moi, si vous voulez vivre![24] – попробовал обратиться он к нему по-французски.

Ярость в глазах русского потухла, он кивнул и сказал:

– Bien![25]

С корабля их поливали дождем пуль. Пытаясь их избежать, они пробирались, прижимаясь к самому борту.

Обогнув нос корабля, они увидели девушку, ее куда-то вели четверо вооруженных людей. Она заметила Красные Мокасины во вспышке прогремевшего выстрела.

Он выстрелил, не раздумывая, и в венах стражников закипела кровь, с криками ужасной муки они попадали на землю. Вокруг продолжали палить из ружей, освещая небо фейерверками искр.

Девушка растерялась, Красные Мокасины сунул ей в руку крафтпистоль и резко кивнул в сторону, что означало "Следуй за мной".

Они бежали по лагерю, за ними гнались люди и демоны. Красные Мокасины чувствовал – приближается скальпированный воин, пока невидимый, он был где-то рядом.

14

Направление выбрано

Около полуночи Адриана постучала в дверь Креси.

– Меня нет! – выкрикнули из-за двери.

– Вероника, это Адриана, я вхожу… – Она толкнула дверь.

Креси сидела на постели, подтянув простыню к подбородку, рядом подозрительно топорщилось одеяло.

– Подожди минуту, пожалуйста, – сверкнула глазами Креси.

– О, прости. Но у меня к тебе важное дело, Вероника.

– Ну разумеется. Ты не могла бы выйти всего на несколько минут?

Адриана вышла и вскоре услышала шаги человека, спускавшегося по потайной лестнице. Она вновь вошла в комнату Креси:

– Прости за вторжение.

Креси накинула халат, не сделав попытки застегнуть пуговицы, налила себе бокал вина и хлопнулась в кресло, закинув стройную белую ногу на подлокотник.

– Ничего не потеряно навечно, стоит захотеть, и все вернется.

– Что говорят наши агенты? Нам что-нибудь угрожает?

Креси слегка нахмурилась:

– А что, с этим вопросом нельзя было подождать час или хотя бы минут пятнадцать?

– Кажется, нельзя. До утра точно нельзя.

– Агенты темнят. Думаю, некоторым вообще нельзя больше доверять. И причина в том, что те, кто захватил власть, пытаются перевербовать их на свою сторону, как только они это сделают, сразу же тебя арестуют.

– И когда это может произойти?

– Полагаю, им потребуется для этого несколько недель, в течение которых они будут тебя всячески компрометировать. По городу уже пущен слух, что ты была фавориткой Меншикова и что вы сговорились убить царя.

– Я ожидала чего-то подобного. Они ослабили мои позиции и в Академии. Я не думаю, что они позволят Елизавете долго оставаться на свободе.

– Есть еще кое-что, – сдержанно продолжила Креси. – Я узнала об этом всего час назад. Хотела сразу же рассказать тебе, но решила, что ты уже легла спать, да и не в силах уже что-либо предпринять.

– Что случилось?

– Колесо Иезекииля украли.

– Украли?

– Нет, лучше сказать "конфисковали". Руку приложили князь Голицын, митрополит и Сведенборг.

– И куда же они на нем отправились?

– На небо, – фыркнула Креси.

– О, черт! – выругалась Адриана. – Это все меняет.

– У тебя что, есть план контрпереворота? – спросила Креси. – Возможно, из этого и вышло бы что-нибудь, пока Голицына нет, но Долгорукие – внушительная и грозная сила. Если мы будем медлить…

– Нет. – Решение выкристаллизовалось, словно по законам химии. – Нет, Креси, я не думаю, что этой троице удастся высоко подняться на моем колесе. Более того, у меня есть подозрения, что мой сын и царь втянуты в одну и ту же игру. Я не собираюсь ни сидеть здесь, ожидая ареста, ни затевать кровавый переворот, претендуя на трон, на который у меня нет никаких прав. Нет, я должна покинуть Санкт-Петербург. Подготовкой к этому мы займемся немедленно. Очень тихо соберем вещи, самые необходимые книги, приборы, предупредим телохранителей. Через два дня, ночью, мы захватим три воздушных корабля и оставим город.

– И в какую сторону мы направимся?

– Остановим Сведенборга и найдем моего сына. Надеюсь, вместе с ним и царя.

– А что, если все они находятся в разных местах?

– Сориентируемся по ходу дела. Но я почти уверена, что мой сын, исчезновение царя и происходящие здесь события – звенья одной цепи. Царь бесследно исчез где-то на востоке, и сына я видела на востоке, в китайском плену. Можно предположить, что в ту же сторону, сразу после переворота направились Голицын и митрополит. Путь туда неблизкий, поэтому им и понадобилось мое колесо. Все эти события не могут быть простым совпадением.

– Похоже, так оно и есть, – согласилась Креси. – И нам с тобой действительно пора трогаться в путь. Нам потребуется дополнительная информация, раз мы собрались в далекие и неизведанные края. Насколько мне известно, Китай – огромная страна.

– Думаю, кое-что мы могли бы узнать от Меншикова. Уверена, ему многое известно о происходящих здесь событиях.

– Меншиков в тюрьме, если вообще жив.

– Это не может служить нам препятствием. Ты сделаешь го, о чем я тебя попрошу?

Креси задумчиво кивнула:

– Это будет трудно. Возможно, без боя нам не удастся заполучить воздушные корабли.

– Мы можем это сделать с наименьшими потерями?

– Они в любом случае будут значительно меньше, чем если бы мы устроили новый переворот. И мы должны забрать с собой всех наших людей, иначе здесь на них после нашего отъезда отыграются сполна.

– Да. И я хочу взять с собой еще кое-кого из своих студентов и, конечно же, Елизавету. И Меншикова.

– Ты уверена, что он тебе нужен?

– И даже очень. Мне не нравится Меншиков, но царь никогда не простит мне, если я брошу его здесь на верную смерть.

– Да выбраться отсюда будет нелегко.

– Но остаться еще хуже.

– А как же Эркюль? – тихо спросила Креси. – У него жена и дети, и, если он бросит их здесь, им несдобровать. И у многих из наших телохранителей здесь семьи.

– Им будет предложено сделать выбор. Оставаться здесь для любого из моих людей опасно. Но если они будут дурно обо мне отзываться, у них появится шанс избежать притеснений. И Ирину никто не тронет, если она будут лить на меня грязь. Эркюль…

– Эркюль оставит жену и поедет за тобой. И ты это прекрасно знаешь.

Креси допила вино и вновь наполнила бокал. В тусклом свете алхимической лампы ее рыжие волосы казались кроваво-красными, под стать цвету вина в бокале.

Адриана потерла лоб.

– Я так устала, – вздохнула она. – Что ж, придется захватить четыре воздушных корабля. Заберем с собой жен и детей тех, кто не захочет с ними расставаться. Но они должны быть в назначенное время в назначенном месте. Я не смогу никого ждать.

Адриана направилась к двери, но вдруг остановилась.

– Постарайся сделать так, чтобы освобождение Меншикова произошло перед самым вылетом кораблей. Я пойду с группой освобождения, так что предусмотри для меня роль в своем плане. Спокойной ночи, Вероника.

Адриана испытала особую радость, услышав, как каменная стена затрещала и рухнула. Тяжелая дверь стала падать в их сторону, и, чтобы она не наделала шуму, грохнувшись на каменный пол коридора, двое из ее taloi успели ее подхватить. Фиолетового цвета мышцы на руках taloi напряглись, когда они осторожно опускали дверь на пол. Из-за сложности структуры камень трудно трансформировался. Разрушить дверь было бы значительно легче, но тогда коридор сделался бы хорошо освещенным, и это позволило бы противнику с дистанции беспрепятственно вести огонь по заполненному людьми коридору.

Меншиков лежал в камере, один глаз у него заплыл. На нем был все тот же парадный камзол, но разорванный и испачканный до неузнаваемости. С их появлением он только и смог, что чуть повернуть в их сторону голову, это был единственный знак того, что он их увидел.

– Возьми его на руки и неси, – приказала Адриана talos.

Taloi были сделаны из металла и алхимического вещества, похожего на волокна мышц, в соответствии с чертежами сэра Исаака Ньютона, найденными в его лаборатории в Праге. В taloi воля джиннов преобразовывалась в животный дух, что позволяло malakim совершать физические действия в материальном мире. Внешне taloi выглядели как нескладное подобие человека, с головой в виде небольшого зеркального шара.

Механическое подобие человека нагнулось и аккуратно, как младенца, подняло Меншикова.

Второй, непострадавший глаз Меншикова открылся и уставился прямо на Адриану. Только теперь она заметила, что его спина представляет собой сплошную кровоточащую рану: его били кнутом. И возможно, все их рискованное предприятие не имело смысла. Возможно, минуты жизни Меншикова сочтены.

Но на рассуждения времени не было. Проникнуть в подвалы Зимнего дворца не составляло особого труда. Выбраться отсюда – с Меншиковым или без – представлялось задачей более сложной.

– Адриана? – простонал Меншиков.

– Не бойтесь, – сказала она, – мы пришли спасти вас.

Их было всего шестеро – она, Креси и четверо ее лоррейнских телохранителей, не считая двух taloi и Меншикова.

Легкий шорох, словно мыши скребутся, донесся из коридора. Адриана отправила одного из taloi на разведку, его встретила ружейная пальба, завизжали бьющиеся о камень пули. Адриана вздохнула:

– Сейчас не время осторожничать и проявлять милосердие, – пробормотала она себе под нос, а остальным приказала. – Отойдите назад.

В следующую секунду ослепительный пучок света пронесся по коридору и скрылся за поворотом, раздались оглушительные крики и тут же стихли.

Она старалась не закрывать нос и рот, пробираясь между обуглившимися останками человеческих тел.

На выходе их атаковали taloi, разделаться с ними не составило труда. Адриана разъединила связь между malakim и алхимическим веществом taloi, это лишило taloi животного духа, и они беспомощно сложились, подобно куклам-марионеткам.

Когда они подошли к берегу Невы, отовсюду уже неслись сигналы тревоги. Пули то там, то здесь с регулярностью ударов метронома выбивали ледяные фонтанчики. Адриана едва сдерживала бушующую в ней ярость. Они что, не знают, с кем имеют дело? Ей ничего не стоило уничтожить Зимний дворец. Пожелай она, и белым пламенем заполнились бы все коридоры, а у каждого живого существа закипела бы кровь в жилах. Эти глупцы ведут стрельбу, но их пули не могут коснуться ни ее, ни ее друзей, а их самих от гибели спасает только ее милосердие, хотя они настойчиво продолжают испытывать пределы ее доброты и терпения.

– Вперед! – отдала приказ Адриана.

Она видела только ледовое поле, простирающееся перед ними, и то, как в двенадцати ярдах от них человек осадил коня. За его спиной толпились пять неповоротливых боевых taloi, с ножами вместо рук, в тяжелых латах, скрывавших уязвимые части тела.

– Адриана де Морней де Моншеврой! – выкрикнул всадник. – Вы арестованы!

– Сэр, я вас не знаю, – ответила Адриана. – И я не признаю вашего права меня арестовывать. Более того, я сомневаюсь, что в ваших силах меня арестовать. Уйдите, в противном случае вы будете уничтожены.

– Адриана, – после секундной паузы сказал всадник, – вы выбрали неверный путь. Уверяю, мудрость покинула вас. Спросите свою милую подругу Креси.

– Пресвятая Дева Мария! – присвистнула Креси. – Оливер, это ты?

Адриана наградила рыжеволосую подругу испепеляющим взглядом. Она никогда не слышала, чтобы голос той звучал с такой теплотой.

– Это я, Ники. Не хочешь ли ты помочь Адриане образумиться? Свое благоразумие, сдается мне, ты потеряла навсегда, но она…

Конец фразы заглушил выстрел Креси. Оливер дернулся, но, кажется, остался цел и невредим.

– Ники, ты меня разочаровываешь. За последнюю секунду я стал сильнее, а ты слабее. Неужели ты этого не понимаешь?

– Мы либо обойдем вас, либо устраним с нашего пути, сэр, – заявила Адриана.

Как только на лед ступил первый из преследовавших их солдат, по команде Адрианы лед раскололся, и поползла, расширяясь, трещина. Она остановилась в нескольких ярдах от преследователей, у берега вода начала потихоньку бурлить.

Оливер смотрел на это скептически. Адриана пожала плечами и растопила лед у него под ногами.

Вернее, попыталась это сделать. Ее джинны не желали ей подчиняться. Она не могла заставить их атаковать этого человека.

Оливер холодно усмехнулся и поднял пистолет. Он выстрелил в голову одному из четырех лоррейнских телохранителей – Фрицу. Тот застонал и упал на спину.

– Вперед! – приказал Оливер, и taloi пошли в атаку.

Креси издала страшный крик и прыгнула. Иногда невероятные способности Креси поражали Адриану. Выхватив шпагу и держа его как пику, в прыжке она преодолела около шести ярдов. Оливер достал второй пистолет и снова выстрелил. Фонтанчик ледяных крошек свидетельствовал о том, что он промахнулся. Креси нанесла удар и выбила его из седла.

Оставшиеся телохранители Адрианы немедленно приступили к отражению атаки. Они опустились на одно колено полукругом, закрывая ее, выхватили крафтпистоли и открыли огонь по приближающимся taloi. Металлические тела озарялись вспышками, но они неумолимо продолжали двигаться вперед. Адриана приказала своим taloi выступить им навстречу. Но, подобно джиннам, они не желали подчиняться.

Оливер и Креси вскочили на ноги и затеяли танец с обнаженными шпагами. Шпаги были с тяжелыми эфесами и гардами, но мелькали, кромсая воздух, с такой же быстротой и легкостью, как сабля в руке кавалериста.

– Нападай! – призывала Креси. – Нападай!

Оливер ответил на ее призывы презрительным смехом, но Адриана уловила в нем едва заметную неуверенность.

– Быстрая ты! – бросил Оливер. – В тебе сохранились остатки былого пыла.

– Весь мой огонь, мерзавец, как был, так и остался со мной.

Креси обрушила на него шквал ударов, он, отбиваясь, поскользнулся и на мгновение оказался беззащитным. Клинок Креси вонзился ему в руку, брызнула кровь, темные капли упали на лед. В следующее мгновение рухнул пронзенный в грудь ножами подошедшего talos Александр, один из молодых телохранителей Адрианы. Он стал единственной жертвой taloi, поскольку Адриане в конце концов удалось разорвать их связь с источником жизни и тем самым обездвижить непобедимых убийц.

Креси рванулась к Оливеру, чтобы добить его, но он мгновенно вскочил, готовый отражать удары.

– Да беги же, черт тебя побери! – крикнула Креси Адриане.

Адриана хладнокровно вытащила крафтпистоль и выстрелила в Оливера. Она не поняла, что произошло. Оливера отбросило назад и протащило по льду несколько ярдов, но он почему-то остался жив.

– К кораблям! – крикнула Адриана.

Она подобрала юбку и что было сил побежала по льду, ее команда последовала за ней. Все, кроме Креси. Креси вытерла кровь с мертвенно бледного лица и направилась в сторону своего врага.

– Нет, Креси! – закричала Адриана. – За мной, я приказываю.

Креси замешкалась, но всего лишь на какую-то долю секунды, и бросилась догонять Адриану.

Адриана на бегу оглянулась, удостовериться, что Креси послушалась ее, и увидела, как Оливер поднимается, а вместе с ним оживают и его taloi, готовые вновь служить своему хозяину.

Они добрались до противоположного берега и побежали по открытому пространству к видневшимся впереди, на расстоянии мили, красным шарам, мерно покачивающимся над кораблями. Оливер и taloi продолжали преследовать их.

– Позволь мне их остановить, – умоляла Креси.

– Нет, ты будешь рядом со мной, я не хочу оставлять в Санкт-Петербурге своих друзей, ни пленными, ни мертвыми.

– Он нас догонит. Ты не знаешь Оливера.

– Достаточно того, что ты его знаешь. И чуть позже расскажешь мне о нем.

Адриана начала задыхаться, морозный воздух врывался в изнеженные сидячим образом жизни легкие, причиняя острую боль. Она могла бы приказать джиннам, и они перенесли бы ее к кораблям по воздуху, но не в ее силах было оказать подобную услугу остальным. Кроме того, если Оливеру удастся подчинить себе ее слуг, то такой полет может оказаться опасным.

Один из ее телохранителей остановился, опустился на колено и выстрелил, после чего поднялся и побежал дальше, на ходу перезаряжая оружие и отстреливаясь. Его примеру последовал еще один телохранитель. Адриана оглянулась и увидела рой летящих за ними пламенеющих красных глаз, похожих на глаза своры разгоряченных гончих.

В это время они поравнялись с небольшим пригорком, Адриана споткнулась и полетела в сугроб. Терпение Креси лопнуло.

– Плевать я хотела на твои приказы! – крикнула она и повернула назад.

Адриана открыла рот, чтобы остановить ее, но в этот момент мимо нее пронеслась лошадь, за ней еще одна. Послышались хлопки ружейных выстрелов, и блеснули вспышки двух крафтпистолей. Она пригляделась и узнала Эркюля, вслед за ним еще двадцать всадников съезжали с пригорка. Завязалась перестрелка.

Всадники буквально за несколько минут доставили их к укреплению, которое Эркюль наскоро возвел вокруг захваченных воздушных кораблей. За исключением нескольких человек, сновавших внизу, почти все солдаты и пассажиры успели подняться на борт и сейчас стояли на палубах и смотрели на взбудораженный город. Обессиленная, Адриана позволила поднять себя на борт флагманского корабля и сразу же направилась к капитанскому мостику.

В темноте она не могла рассмотреть ни Эркюля, ни его маленького отряда, не было слышно и выстрелов. Со стороны реки, скованной льдом, на них надвигалась волна огней, числом равная полку солдат.

– Похоже, здесь все прошло гладко, – отметила Креси. – Эркюлю удалось захватить корабли.

– Но где же он сам? Они должны были бы уже вернуться.

– Не бойся, он вернется. Нам пора поднимать якорь.

Адриана помолчала, а потом твердо заявила:

– Мы будем ждать Эркюля.

Она отправила на поиски джиннов и не поверила им, когда они вернулись и сообщили, что никого не нашли.

– Как красиво! – раздался женский голос. Это была Елизавета в плаще с капюшоном из меха куницы поверх великолепного бархатного костюма для верховой езды.

– Там гибнут люди, – коротко бросила Адриана.

– Я никогда не видела настоящего сражения, только читала о них в книжках.

Адриана посмотрела на девушку и взяла ее за руку.

– Это не настоящее сражение, – сказала она, глядя прямо в глаза цесаревне. – И молитесь Богу, чтобы вам его никогда не увидеть.

Внизу послышались радостные крики. Там гарцевали, подбрасывая вверх шапки, двенадцать всадников. И среди них Эркюль.

– Ну, вот видишь! – крикнула Креси. – Я же говорила тебе! А теперь в путь!

Адриана устало кивнула и, едва только Эркюль и его люди, оставив внизу лошадей, забрались в огромные гондолы кораблей, отдала приказ поднять якорь. Начали посвистывать пули приближающихся солдат. Подъехали двое отставших из отряда Эркюля, они поспешно запрыгнули в одну из гондол. Наконец-то флотилия поднялась в воздух.

Они взмывали все выше и выше, и вокруг вспыхнули успевшие стать родными звезды, а выстрелы звучали все отдаленнее и глуше. Санкт-Петербург вначале сделался похожим на зеркало, в котором отразилось звездное небо, затем на небольшое озеро света, мерцающую точку и наконец исчез совсем.

Адриана подставила лицо ветру, он с каждой секундой становился холоднее, а затем посмотрела в ту сторону, где за стеной непроглядного ночного мрака скрывались Сибирь, Китай, Северная Америка. Эти земли казались ей более таинственными и загадочными, нежели небесные светила. Она закрыла глаза и увидела лицо, единственно дорогое, и почувствовала слабое необъяснимое притяжение, как будто кто-то очень далекий легонько потянул за тончайшую нить, прикрепленную к ее сердцу.

Он был там, за неведомыми равнинами и реками, и ему светили те же самые звезды.

Ее сын был там.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТОГРАФИЯ МРАКА

Возможно, вся структура Природы не что иное, как разнообразные Сплетения определенных эфирных Духов или конденсированный пар. Таким образом, вполне возможно, что весь предметный мир бы и сотворен из эфира.

Сэр Исаак Ньютон. Гипотеза света, 1675

Придет время, и Земля разверзнется на западе, там, где у нее находится рот. Земля разверзнется, и из ее рта выйдут Кассито и расселятся повсюду. Но Земле это не понравится, и она начнет пожирать своих детей, по этой причине они начнут двигаться дальше на запад.

Чикилли, Император Коветы, 1735

1

Форт Моор

Небо готовилось явить людям свою грандиозную мощь. Черные облака озарялись то фиолетовыми, то темно-красными вспышками. Из их чрева вырывался упругий и влажный ветер, он нес запах жухлых листьев и гари.

Доисторический лес на краю кукурузного поля верхушками деревьев вонзался прямо в черноту неба. Тонкие стебли кукурузы сгибались перед Франклином, как кающиеся грешники, истощенные голодом.

Где-то вдалеке молнии рвали на части толщу облаков.

– Похоже, мы как раз вовремя успели оказаться под защитой крепостных стен, – заметил Вольтер.

Он стоял рядом с Франклином на узкой сторожевой площадке форта Моор. В Европе деревянный частокол около сотни футов длиной, за которым прятались разномастные бревенчатые постройки, вряд ли назвали бы фортом. Франклину, до сих пор видевшему этот форт только на карте, он вдруг показался совсем неподходящим местом для организации борьбы за свободу колоний.

И все же они здесь. Вокруг форта разбросаны поля кукурузы и несколько индейских хижин, и все это окружено стеной леса, растущего здесь, вероятно, с сотворения мира, еще до того, как Адам и Ева были изгнаны из рая.

– Поверь, – сказал Франклин Вольтеру, – гроза долго бушевать не будет. Если бы она застала нас по дороге, хоть и ужаснула бы своей силой, но долго бы не мучила.

– Верится с трудом. Посмотришь на небо – и готов признать, что наступил конец света.

– Вряд ли. Мы с тобой в Европе видели такое, что в большей степени напоминало Апокалипсис.

Судорога боли скользнула по лицу Вольтера.

– Это правда. Но надвигающаяся гроза ужасает, возможно, потому, что силы природы… – Вольтер замялся, затем откашлялся и продолжил: – Бенджамин, могу ли я обременить тебя просьбой? Пролей свет на наше истинное положение дел.

Франклин рассмеялся, стараясь скрыть горечь:

– Ну, все обстоит следующим образом. Тайный союз начал свое существование как философский клуб, и не более того. С каждым годом численность членов союза росла. Очень скоро темы, которые мы обсуждали, приобрели практическую направленность, это очень типично для Америки, ты скоро это заметишь. В первую очередь нас стало волновать, что нам делать в том случае, если Европа вновь почтит нас своим вниманием. Мы давно и серьезно размышляем над этим вопросом.

– В итоге образовалось тайное правительство во главе с Бенджамином Франклином?

– Да, мы действуем тайно, но у нас нет строгого единовластия. Наш союз организован на республиканских принципах. И как только мы определились, на что будет направлена наша деятельность, мы перестали о ней широко распространяться. Для нас было совершенно очевидно, что наши колонии нельзя объединить чисто на политической основе. Да, конечно, у нас есть Континентальный парламент, но он никогда не был бы создан и не работал бы без усилий нашего Тайного союза. Ты сам видел: не успел возникнуть кризис, как в рядах наших "законных" губернаторов произошел раскол.

– Да, но вы ведь никак не ожидали появления врага в лице английского короля, который вдруг вспомнил о своих забытых "детях".

– Напротив, мы рассматривали такой поворот событий. Именно поэтому наш союз сохранил единство, когда губернаторы его потеряли. Мы не просто либералы, мы – демократы. Вольтер, ты сам подумай, кем еще мы можем здесь быть? В Тайный союз входят люди всех национальностей и всех вероисповеданий. У нас есть и негры, и индейцы, и даже французы, итальянцы и испанцы из Луизианы и Флориды. Некоторые из них закрепились на отдельных участках земли, но на большей части нашей территории нет ни титулованного дворянства, ни наследственной аристократии. И цель Тайного союза – сохранить такое положение вещей. По этой причине мы вынуждены скрываться даже от английского короля, особенно если этот король – марионетка в руках иностранного тирана.

К удивлению Франклина, Вольтер впервые заговорил без привычного для него цинизма.

– Это прекрасная мечта, Бен, – с тоской в голосе произнес он. – И она вселяет в меня надежду.

– Благодарю тебя. Приятно, когда признают, что мы не совсем сошли с ума в своих устремлениях. А если все же и сошли, то это сумасшествие заразительного свойства. Но наше нынешнее положение внушает мне страх.

– Именно поэтому мы спрятались в глуши? Это часть какого-то секретного плана?

– У нас не было иного выбора. Мы знали, что в ближайшее время не сможем организовать и содержать регулярную армию, подобную той, которой командует царь. И хотя мы работали над созданием нового оружия, мы никогда не тратили на это огромных средств, потому что многие люди голодают, немало и других насущных проблем. Мы сочли разумным создать организацию, тут я соглашусь с тобой, без жестких рамок. Вначале мы потратили много времени на то, чтобы внедрить в полицейский участок каждой колонии нашего секретного агента, поддерживавшего с нами связь посредством эфирографа. До сего момента наша главная задача состояла в том, чтобы не подпускать к нашим берегам колдунов, которыми управляют malakim. И нам это неплохо удавалось. Второй задачей было объединить силы для совместной защиты или нападения на наших общих врагов. Если бы обстоятельства позволили, то мы вступили бы в бой за Чарльз-Таун. Но многое сложилось не в нашу пользу: в городе собралось слишком много наших противников, в гавани стояли их корабли, и среди консерваторов нашлось много предателей. Это заставило нас ввести в действие второй план. Мы не станем тратить силы в открытом бою, нам его никогда не выиграть, мы лучше побережем их и дождемся удобного момента. Вот поэтому мы укрылись в лесу и нашу борьбу будем вести отсюда.

– Вести борьбу отсюда? Но как?

– Думаю, теми способами, которые нам доступны. Я не генерал и ничего в военном деле не смыслю. Стратегией у нас занимаются другие люди. Они будут организовывать вылазки, как это делают индейцы, а такие, как я, изобретать то, что мы сможем противопоставить дьявольскому оружию противника.

– Я не хочу тебя обидеть, но этого оружия у них столько…

– Мы будем с ними бороться не только силами Южной Каролины. У нас есть свои люди во всех колониях. По последним данным, порты Виргинии дали отпор захватчикам и на данный момент, по крайней мере, остаются независимыми. Северная Каролина пала под натиском подводного флота, но наши друзья там успели перебраться вглубь страны, в форты, подобные этому, построенные как раз для такого случая. И так повсеместно. У нас есть отряды смельчаков, которые встают на пути врага, охотящегося за нами. И я слышал, уже были стычки. Но, нужно признать, в распоряжении Джеймса действительно огромная армия. Хотя им придется разбить ее на небольшие части, если они хотят отыскать каждый такой форт. А наши атаки и отступления спланированы таким образом, чтобы заманить врага в самые дебри страны.

– Но знаешь, если они установят свою власть во всех крупных городах, их трудно будет вытеснить с континента. И если ты действительно стремишься к настоящей победе, именно эту задачу ты должен перед собой поставить.

Франклин встрепенулся:

– С каких это пор, Вольтер, тебя стали интересовать военные дела?

Француз как-то загадочно рассмеялся:

– Ты лучше рыбу спроси, почему она так любит воду. Последние десять лет очень многому меня научили. Но они ничему не научили ни Мальборо, ни Вобана, они встали спиной к морю и свои спины прикрывают солдатами и артиллерией русского царя.

Франклин пожал плечами:

– Все это так, но мы будем идти вперед избранным нами путем.

Вольтер посмотрел на него, даже не пытаясь скрыть скептического отношения к его словам:

– У тебя есть союзники?

– Это очень скоро выяснится. Теоретически – да. Много лет назад мы заключили пакт о взаимовыручке с Флоридой и Луизианой. По эфирографу я отправил им письмо и сейчас жду от них гонца или ответного сообщения. Я могу лишь надеяться, что они выполнят свои обязательства по договору, То, что от них нет ответа, меня очень беспокоит.

– А что индейцы?

– Чероки, что живут в горной местности, поддержат нас, они всегда были нашими друзьями. Ковета, равно как и французы, холодно относятся ко всем нашим предложениям заключить союз. Аппалачи прислали своих представителей, но не сообщили, как они будут действовать. Нас также беспокоит и маркграфство Азилия[26]. Еще до падения кометы они обособились от всех колоний и ведут странную политику.

– А прибывшие из Европы?

– Венецианцы наши друзья, но мы знаем, что Турция жестко держит Венецию в своих руках. У нее заключен договор с Россией о том, что она не допустит участия венецианцев в этой войне на нашей стороне. Карла Двенадцатого мы тоже считаем нашим другом, мы и ему отправили послание, но ответа пока не получили.

– Северный Лев? Ему удалось вернуть себе родную Швецию?

– Нет, Карл остался в Венеции, но под его командованием находятся отряды отважных шведов и янычар.

Упали первые капли дождя.

– Нам лучше укрыться, мой дорогой Вольтер. Этой грозе нет никакого дела до тех бедствий, что она может обрушить на наши головы.

– И что это могут быть за бедствия?

– Мистер Франклин! – позвал кто-то снизу.

Франклин наклонил голову и увидел крепкого мужчину лет сорока, с песочного цвета волосами, в штанах из оленьей кожи, поношенном камзоле и клетчатой рубашке, за поясом у него торчал томагавк, на плече – винтовка.

– Мистер Макферсон! Как у вас там дела? – спросил Франклин, спускаясь со сторожевой площадки и крепко пожимая мужчине руку. – Вольтер, познакомься, это Джеймс Макферсон, капитан отряда следопытов Южной Каролины и очень хороший человек.

– Можно просто Джемми, меня тут все так называют, – сказал Макферсон, протягивая французу длинную худую руку.

У него был легкий южный акцент, в котором проскальзывала смесь английского и шотландского выговора, типичная для всех жителей Каролины.

– Рад познакомиться. – Вольтер пожал протянутую руку. – Позвольте спросить, кто такие следопыты?

– По большей части бездельники, – ответил Макферсон с невозмутимым видом. Он поскреб пятидневную щетину, которая делала его лицо грубым, и улыбнулся.

– Их отряд был создан лет десять назад, в его задачу входит охрана границ, – пояснил Франклин. – В этих лесах ты вряд ли найдешь людей более смелых и надежных, чем они. – Он похлопал Макферсона по плечу. – Рад видеть тебя здесь, капитан.

– Едва прорвались сюда, – сообщил Макферсон. – Претендент подтянул около сотни солдат к Комбахи-Ривер и чуть не зажал нас в кольцо у форта Салткатчер. Но мы не стали вступать с ними в бой, а следовали своему плану. Я оставил там небольшую группу, чтобы потрепать противника, так что, думаю, сюда они доберутся не так скоро, как могли бы.

– Ты принял единственно правильное решение, – похвалил его Франклин. – Как твоя жена, Рэйчел?

– Женщин мы взяли с собой, – ответил Макферсон. – Они в полудне пути отсюда с моим основным отрядом.

– Правильно, что взяли их с собой.

Макферсон зло стиснул зубы, отчего у него желваки заходили.

– У меня было хоть и маленькое, но очень хорошее ранчо, мистер Франклин. Пятьсот акров[27]. И его у меня отняли. Мне плевать, что я его потерял, плевать, что пришлось сбежать. Но мы еще вернемся и будем драться, ведь так?

– Да, когда у нас будет достаточно сил, – заверил его Франклин. – Вы уже доложили о своем прибытии Нейрну?

– Нет, я только что приехал. Сейчас доложу. – Он кивнул Вольтеру и уже хотел уйти, но остановился, будто что-то вспомнил. – Да, кстати, по дороге мы случайно встретили марона, он ехал на совет, который они собрали. Он не задирался, и мы его пропустили. Он сказал, что собирается приехать сюда, вести переговоры.

– Все верно, я посылал им приглашение через господина Накасо.

– Этим маронам нельзя доверять, – выразил сомнение Макферсон.

– Мне об этом не раз говорили, – ответил Франклин. – Но возможно, пришло время отказаться от подобных предубеждений.

Макферсон пожал плечами:

– Просто хочу сказать, что почувствую себя неуютно, случись марону оказаться у меня за спиной.

– Поговори на эту тему с Нейрном, я человек не военный, – сказал Франклин.

– Хорошо. Увидимся. Рад был познакомиться, мистер Вольтер.

– Взаимно, – ответил француз.

За частоколом форта кипела жизнь: на кострах готовился обед, гудели голоса мужчин и женщин. Эти люди покинули занятый врагами Чарльз-Таун, выдержали несколько стычек, а потом десять дней двигались по Великой западной дороге, которая на самом деле была узкой, грязной и скользкой тропкой, вьющейся по дикой местности. И теперь, преодолев все трудности и опасности пути, им хотелось отпраздновать свое прибытие в форт. Аромат жареной оленины и свежеиспеченного хлеба смешивался с запахом дыма. У костров затянули песню, аккомпанируя себе на волынке и скрипке. Когда Франклин и Вольтер проходили мимо, люди замахали Франклину руками.

– Вот и наш маг! – выкрикнул один из них. – Скажите нам, мистер Франклин, каким новым чудом вы заставите наших врагов убраться туда, откуда они пришли?

Спрашивал Франклина незнакомый ему рослый мужчина с густой бородой и щербиной во рту. Его поддержали десятка два поднявшихся вверх кружек.

– Когда дело будет сделано, тогда и посмотрим, каковы мои заслуги, – сказал Франклин. – Не новое чудо изгонит их с нашей земли, а ваши сила и отвага.

Слова Франклина вызвали хор одобрительных возгласов. Ром и приятные слова легко растапливают сердца людей. Франклин снял треуголку и пошел дальше.

– Держатся они достаточно уверенно.

– Да.

– Даже не знаю, имеют ли они хоть какое-то представление о том, что такое настоящая война.

– Свою порцию пороха они успели понюхать.

– Не думаю, что их порцию можно сравнить с той, которой нанюхались войска Джеймса в Европе, и тем более русские. Бен, Старый Свет воюет не одну сотню лет, они научились превращать жизнь в ад.

– Я знаю. И я приложу все силы, чтобы границы этого ада не достигли берегов Америки.

Они подошли к штабу – бревенчатой постройке, крепкой и надежной, в простоте своей совершенно не похожей на роскошный дом плантатора. Перед хижиной на низкой скамеечке сидел Улер, с живейшим интересом наблюдая за происходящим. Тут же был и Шенди Тапмен, которому Франклин поручил следить за парнем. Он тоже с интересом, но иного рода, наблюдал за приближавшимся Франклином. Франклин кивком приветствовал его.

– Шенди, мы заберем его ненадолго.

– Хорошо. А я пойду порыбачу, если вы не против.

– Не против, – ответил Франклин, – но вот только дождь собирается.

– Бьюсь об заклад, он быстро закончится.

Шенди поспешил к реке, а Франклин повернулся к пленнику.

– Приветствую вас, господин Улер, – сказал он весело. – Мне сообщили, что вы желаете меня видеть. Надеюсь, переход не очень вас утомил.

– Совсем не утомил, – любезно ответил Улер. – Меня перестали связывать, и я этому рад.

– Доверие приходит постепенно. Вы оказали нам добрую услугу. И мы вам за это благодарны. Я благодарен. Если бы я сразу вам поверил, то, возможно, все сложилось бы более благополучно.

– На этот раз вы отложили встречу со мной всего лишь на полдня.

– Допускаю, что вам трудно в это поверить, но у меня действительно очень много дел, – ответил Франклин. – Но вот я стою перед вами и готов вас выслушать.

– Вначале просьба, – сказал Улер. – Мне нужны перо и бумага, требуется завершить кое-какие расчеты.

– Хорошо, вы получите их. Но имейте в виду, что у нас запасы ограничены. И вы, конечно, понимаете, что мы пока не можем доверять вам полностью, поэтому вы останетесь под присмотром.

– Это я понимаю. Понимаю и другое – вам не понравится то, что я скажу.

– Говорите, а мы решим, нравится нам это или нет.

– Вы совершили ошибку, удалившись в глушь. Вам следовало остаться в Чарльз-Тауне, там вы могли бы продолжать свои научные исследования. Эту войну, господин Франклин, ружьями и шпагами не выиграть. Вам не устоять против тысячи или даже десятка тысяч солдат.

Какое-то мгновение Франклин пристально смотрел на парня:

– Вы пьете ром, господин Улер?

– В том случае, если нет водки.

– Тогда пойдемте в дом.

Дождь лил как из ведра, и в хижине стоял полумрак, словно наступили ранние сумерки.

Мальчик принес каждому по тарелке оленины и кукурузных лепешек, и они расположились в комнате, наскоро оборудованной утром под кабинет. Здесь горело всего несколько свечей и масляных ламп, и потому было довольно темно.

Франклин разлил по кружкам ром и отправил мальчика за Робертом.

– Ну что ж, – сказал Франклин, – с ромом и хорошей закуской любой разговор вести приятнее.

– А ром-то порядочная дрянь, – сказал Вольтер, поднеся свою кружку к носу.

– Думаю, тебе доводилось пить и похуже. Ну, господин Улер, мы вас внимательно слушаем.

– Вначале тост за гостеприимных хозяев, – сказал Улер, подняв кружку.

– За хозяев, – подхватил Вольтер.

Франклин не отреагировал на приглашение выпить во здравие его персоны, и Улер застыл с поднесенной ко рту кружкой.

– В моей стране, если во здравие хозяина произносится тост, то он должен выпить.

– А… – Франклин поднял кружку и наблюдал, как Улер осушил свою.

Задержав дыхание, Франклин выпил ром, затем по кругу вновь наполнил кружки.

– Какую страну вы называете своей, господин Улер?

– Вы задаете мне вопрос, на который не так-то легко ответить. Сейчас я имел в виду традиции России, но, как я вам уже говорил, я родился не в России, а в Швейцарии, в Базеле. И, как говорил и как вы сами определили, был взращен malakim. Я не сразу понял, что отличаюсь от окружавших меня людей. С самого раннего детства я увлекался математикой. И мне, подростку, предложили попытать счастья и поступить в Академию наук в Санкт-Петербурге. При посредничестве моего друга мне это удалось.

Академия, скажу вам, друзья мои, была обителью чудес. Для меня она стала просто раем. Именно там, изучая науки, я постиг всю глубину замысла моих хозяев.

– Совершенно очевидно, что ничего хорошего нам от них ждать не следует.

– Это верно. Но с самого начала нужно уяснить, что, точно так же, как и у людей, в среде malakim существуют раз личные группировки. Я не претендую на полное знание хитросплетений их политических интриг – все-таки я находился под присмотром только одной группировки. Я могу лишь описать два основных лагеря, о которых мне было известно с детства. Одна группировка – назовем их радикалами – считает, что единственным способом избавиться от раздражения, которое вызывают у них люди, может быть их полное уничтожение. Только это восстановит покой, непрестанно нарушаемый научными исследованиями и экспериментами человечества. Думаю, с радикальным лагерем вы хорошо знакомы, это они спланировали и осуществили падение кометы, уничтожившей Англию.

– Продолжайте, – попросил Франклин бесцветным от закипающей ярости голосом.

– Вторая группировка – назовем их либералами – считает, не стоит уничтожать человечество. Они верят, что между земным человеком и их Владыкой есть родственная связь. Кроме того, они полагают, что люди могут оказывать им неоценимые услуги. Какие именно, я не могу точно сказать.

– Насколько я понял, вы были радикалом.

– Да.

– Так я и думал.

– Либералы очень хотят держать под своим контролем научную мысль человечества. В течение столетий, как только они чувствовали, что достигнут определенный прогресс, они являлись людям и предлагали свои услуги, то есть брали на себя обременительный труд сложных расчетов и экспериментов. И это возымело действие в перспективе.

– Тем самым они убивали науку в самой ее колыбели.

– Да. Они подменяли метод результатами, отчего философы теряли направление мысли. Прирученные джинны творили чудеса, и философам начинало казаться, что не стоит тратить время на доказательства и изобретение искусных устройств, позволяющих осознать истинную природу вещей.

– Много лет назад сэр Исаак Ньютон понял это, – заметил Франклин.

– Да, – согласился с ним Улер, – и поэтому его убили. Они и вас убьют, если им это удастся. Но я чуть позже вернусь к этому. Либералы создали иллюзию науки. Как только методика утрачивается, они сразу же прекращают свою помощь. Таким образом, они уничтожили науку Древней Греции, и Аристотель служит нам ярчайшим примером. Они подвели его к ложному пониманию мира, сбили его с пути анализа и эксперимента. С тех пор как его труды были опубликованы, они многие столетия служили человечеству источником не мудрости и знания, а ложных идей. И такое происходило со многими учеными в разных уголках земли. Гермесу Трисмегисту, известному под именем Тот[28], они помогли овладеть тайнами магии, и это, в свою очередь, породило темные времена алхимиков. Легко заметить, что когда malakim через одно или три поколения лишают человечество своей помощи, то вместо науки остается пустой ритуал и вместо истинных знаний наукообразная чепуха. Со временем люди забывают о malakim, они воспринимаются ими как герои фольклора, и так продолжается до нового возрождения. Этими циклами человечество живет с библейских времен.

– Но сейчас не времена возрождения.

– Их канун. Сейчас наиболее серьезные научные центры сосредоточены в Санкт-Петербурге и Пекине. И malakim приложили все усилия, чтобы подменить там метод творением волшебства и чудес. Подводные корабли, которые вы видели в гавани Чарльз-Тауна, русские воздушные корабли, с которыми вы столкнулись в Венеции, приводятся в движение malakim. Несомненно, успех сопутствует им по всем направлениям, кроме двух.

– И каких же?

– Первым препятствием для них являются колонии. Здесь вы продолжаете развивать учение великого Ньютона. Вы отказались от сотрудничества с malakim, преградили им доступ в колонии и скрыли все свои исследования от их пристального внимания. Вы утверждаете, что раскрыли их планы и устояли перед всеми их соблазнами. В прошлом были философы, которые поступали точно так же, и их убивали, но тогда это не составляло труда. Сейчас сделать это не так-то просто: чтобы уничтожить вас, нужно уничтожить целую нацию.

– Понятно. Таким образом, радикалы и либералы нашли общие интересы в том, чтобы уничтожить американскую нацию.

– Именно.

– И в чем заключается второе препятствие?

– Что-то произошло в среде самих malakim. Что именно, в деталях я не знаю. Но что-то важное, отчего их раздражение сменилось неподдельным страхом, в результате чего произошло сближение радикалов и либералов. И образовалась новая, третья группировка, объединенная общей целью. Появилась некая центристская сила, те, кто еще десять лет назад были ярыми противниками, сейчас активно сотрудничают. Первым результатом этого сотрудничества и является вторжение на территорию колоний. Но, поверьте мне, это только начало. В Академии есть нечто такое. – Улер замолчал, за тем продолжил. – Как я уже говорил, вам приходилось видеть только несколько видов malakim, тех, кто обладает природной способностью оказывать непосредственное влияние на материальный мир, благодаря чему мы можем их воспринимать нашими органами чувств. Но malakim более высокого ранга никак не проявлены в материальном мире. По крайней мере, так было до сих пор.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Дело в том, что последним открытием Ньютона был животный дух, сила, способная соединять материальное и нематериальное. Иными словами, он нашел способ проявлять непроявленное. У malakim появилась возможность обретать материальную оболочку в мире людей.

– Да, действительно, – буркнул Франклин, вспомнив talos – существо из металла, которое, в конечном счете, убило Ньютона.

– Многие записи Ньютона, сделанные им в Праге, попали в Санкт-Петербург. И там два философа – Эммануил Сведенборг и Адриана де Морней де Моншеврой – дали необыкновенное развитие его идеям. Они создали машины из темного эфира и огня и целую армию taloi. – При этих словах Улер посмотрел куда-то вдаль. – Когда я покидал Россию, эти изобретения требовали дальнейшей доработки, но совсем незначительной. Против вас будут брошены солдаты из совершенно иной плоти и крови, а пока разыгрывается прелюдия, первый акт. Вот поэтому чем дальше вы от своей лаборатории, тем ближе вы к гибели.

Франклину сделалось не по себе. Все, что сейчас рассказал ему Улер, могло быть чистым вымыслом, но интуиция подсказывала, что пленник говорит правду. Ничто в его словах не вызывало сомнения.

– Но почему… – Франклин замолчал и попытался собраться с мыслями. – Но почему бы им снова не нанести по человечеству удар сверху? У них достаточно знаний, чтобы швырнуть в нас еще одной кометой.

– Знаний достаточно, но комета не самое подходящее средство по той простой причине, что уничтожение Лондона каким-то образом отозвалось в эфире не особенно сильно, но все же вызвало у его обитателей неприятные ощущения. Для материального мира падение кометы явилось страшной катастрофой, а в нематериальном нарушило покой. И кроме того, они подозревают, что у вас есть способ защититься от кометы.

– Это правда. Но я все же не понимаю, что мешает им пустить в ход воздушные корабли, как, например, они сделали это в Праге и Венеции.

– Причина все та же – они боятся, что вы владеете методом Ньютона и сможете легко разрушить связь между кораблями и malakim, которые удерживают их в воздухе. В Академии изобрели летательные аппараты, которые в меньшей степени зависят от malakim, они поднимаются в воздух ангельской силой. Но я не могу объяснить, почему этих новых летательных аппаратов нет здесь. Возможно, они берегут их для будущих сражений. И не надо забывать того факта, что России нужно присутствовать одновременно на нескольких фронтах.

– Очень хорошо, – сказал Франклин, приняв его аргументацию. – Расскажите нам поподробнее об этих машинах тьмы. Почему они не боятся, что мы найдем способ разрушить их точно так же, как мы делаем это с воздушными кораблями.

– Потому что они коренным образом…

В этот момент раздался стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Франклин.

Дверь широко распахнулась, на пороге стоял Шенди Тапмен с бледным, испуганным лицом.

– Думаю, мистер Франклин, вам нужно выйти наружу и самому на это посмотреть. Там из леса на нас движется какой-то отряд.

2

Тайный сговор

Корабль, подобно грозовой туче, пролился на землю огненным дождем. Они наблюдали, как далеко внизу по льду разлетелись огненные брызги.

– Какая жалость! – воскликнула Креси.

– Всегда жаль, когда погибают хорошие люди, и все только потому, что их командир – дурак, – заметил Эркюль.

– Чушь, – тихо сказала Адриана. – Они все погибли только потому, что такова была моя воля. И не нужно ни в чем винить командира, он просто выполнял приказ.

– Адриана…

– Креси, много лет назад именно ты научила меня, чтобы выжить, нужно убивать. Помнишь, как мы с тобой спасались от королевских мушкетеров?

– Я помню, в каком состоянии ты была, как тяжело тебе было впервые убить человека.

Адриана пожала плечами.

– С тех пор прошла целая вечность. И это не последняя трагедия, которую нам придется наблюдать. Сейчас Голицыну, Сведенборгу и митрополиту уже известно, что мы их преследуем. Скорее всего, они также догадываются о том, что я знаю, куда они направляются, и, хотя они летят быстрее нас, я все равно могу их догнать.

– Это правда?

– Колесо Иезекииля – мое изобретение. В движение его приводят особые виды сродства, потому-то я чувствую, куда оно направляется. Оно летит на восток, туда же, куда и мы, – Адриана умолчала о том компасе, что работал в ее собственной голове и указывал только в одну сторону – туда, где находился ее сын, – на восток. – Я могу предсказать наш курс. Колесо приведет нас в Китай, а возможно, и в совершенно другое место. – Она потерла переносицу.

– Эркюль тот человек, который преследовал нас. Ты убил его? – спросила Креси.

– Нет, но мне удалось остановить его. Я убил его лошадь, после чего он сразу исчез.

– Черт…

Адриана обеими руками сжала голову.

– Я отправляюсь в свою каюту и прошу меня не беспокоить.

Она почувствовала спиной их взгляды – удивленные и, возможно, неодобрительные.

Не успела она закрыть за собой дверь, как из глаз брызнули слезы. Она села на кровать, стиснув руки, и постаралась плакать беззвучно.

"Почему ты плачешь?"

Сквозь слезы она различила темную тень серафима.

"Ты обманул меня, – сердито ответила она. – Я не хотела их убивать, я только хотела остановить их корабль".

"Но и ты только что обманула своих друзей", – парировал серафим.

"Только потому, что меня обвинили в убийстве. Но я в нем не виновата, я виновата в другом, в том, что поверила тебе. И я не хочу, чтобы они знали, что ты не подчиняешься моей воле".

"Это все пустые слова Я всего лишь хотел оказать тебе услугу".

"Так зачем же ты их убил?" Ее крик смешался с рыданиями. Но он освободил и выплеснул на поверхность ярость, которая смыла боль и высушила слезы.

"Остановить корабль – сложная задача, и было не ясно, удастся ли это сделать. Я выбрал более надежный способ, чтобы как можно лучше услужить тебе".

"Ты больше бы мне услужил, если бы выполнял мои приказы. Но ты и в этом лжешь, ты вообще мне не служишь".

"Только этим я и занимаюсь".

Она презрительно рассмеялась.

"Не надо подвергать сомнению мой здравый смысл. Целое десятилетие тебе подобные создания потворствовали моей гордыне и самоуверенности, но я не настолько глупа, чтобы обольщаться до полной слепоты. Ни ты, ни твои вассалы не призваны служить мне. Будь это так, ты защитил бы меня от Смерти, которая атаковала меня во время полета на колесе Иезекииля".

"Она застала нас врасплох. Она…" Серафим в нерешительности замолчал.

"Она служит более сильной сущности, чем ты? Той, которая, возможно, является твоим хозяином?"

"В определенном смысле. Я не мог противостоять ей тогда. Мне лучше оставаться незамеченным до той поры, пока проявление моих сил не будет наиболее действенным, госпожа".

"Не называй меня так. Я более не намерена играть в игру хозяйки и слуги, по крайней мере, когда мы наедине. Отныне мы будем соблюдать конспирацию".

Серафим снова помолчал в нерешительности.

"Как пожелаешь".

"Так что будет предметом нашего тайного сговора?"

"Мне казалось, я довольно ясно изложил его. Уничтожить машины тьмы и знания, которые позволяют их делать".

"Ты сказал, что мой сын является ключом. И если твоя тайная цель – уничтожить его, я не стану убивать собственного сына ради твоей цели".

"Я не буду просить тебя об этом".

"Не будешь? А что, если наши мнения не совпадут? Что тогда?"

"Надеюсь, этого не случится".

"Но если случится. Это твоя, не моя воля держит корабли в воздухе и не позволяет нам замерзнуть, и она защищает нас от врагов. И если я стану несговорчивой, ты покажешь мне, какой переменчивой может быть твоя воля. Разве не так?"

"Так".

"Спасибо за откровенность. Но я понимаю, тебе, мой добрый и честный серафим, также от меня что-то нужно. В противном случае ты бы не стал загадывать загадки".

"У меня есть определенное желание, но не требование. Твое сотрудничество позволит мне достичь моей цели. Но она будет достигнута и вне зависимости от того, будешь ты мне помогать или нет".

"Будущее покажет. На данный момент, как ты говоришь, мы идем к одной цели. Но когда мы встанем друг у друга на пути, не думай, что я из страха смерти отступлю. Этого не случится".

Серафим сложил шесть своих крыльев, его многочисленные глаза поблескивали, как небесное созвездие, только что возникшее и в любую минуту способное исчезнуть.

"Как скажешь, Адриана".

Она вновь пожала плечами:

"У тебя, как и у твоих младших собратьев, нет имени? Или все-таки есть?"

"Имена нам дают люди. Сами себя мы никак не называем, особенно те из нас, кто, подобно мне, сотворен единственным в своем роде. Если ты дашь мне имя, я приму его".

"Хорошо. Я буду звать тебя Уриэль[29]".

"Уриэль", – повторил Серафим.

До захода солнца она оставалась в своей каюте. Читала захваченные с собой книги о Китае. И нашла много любопытного, но ни одного намека, ни одной подсказки, где в этой неведомой стране держат в плену ее сына. Или, может быть, он вообще никогда не был там. Она уже начала сомневаться, что найдет Нико в Китае. В ее видении люди, которые окружали сына, могли быть вовсе и не китайцами, а татарами, например. Если учесть тот факт, что Россия издавна способствовала расселению этого народа на Западном побережье Америки, и тот факт, что Сведенборг и Голицын, стремясь к своей цели, летят значительно севернее Пекина, из всего этого следовал определенный вывод.

Ни с помощью эфирографа, ни с помощью магического зеркала ей не удалось связаться ни с одной из русских сторожевых застав на Американском континенте или хотя бы с заставами в Восточной Сибири. Исчезновение царя и курс, взятый колесом Иезекииля, наталкивали на мысль, что колонии попали в недружественные руки – возможно, русских, возможно, кого-то иного.

И вероятно, имеет смысл сделать остановку в Пекине. Вполне возможно, что у китайской разведки есть точные сведения обо всем происходящем.

Но все предварительные попытки вступить с китайцами в контакт также оказались безрезультатными, хотя она взяла с собой предназначенное для этого магическое зеркало.

Устав читать, устав размышлять и строить различные предположения, она вышла на палубу.

На корме Креси и Ломоносов упражнялись в фехтовании. В лучах заходящего солнца их клинки отливали золотом. Елизавета, в красной, отороченной мехом накидке, с явным удовольствием наблюдала занятное зрелище. Здесь же находились и Линней с Бретой, но фехтование не увлекало их, они были поглощены друг другом.

Адриана присела рядом с Елизаветой.

– Поразительно! – воскликнула цесаревна. – Женщина, и так владеет шпагой.

– На всем белом свете с ней мало кто может сравниться.

– Бедный Михаил! Он явно не из их числа.

Адриана, которой часто приходилось видеть Креси с обнаженной шпагой, сразу заметила, что она фехтует играючи, без напряжения. В этот момент рыжеволосая красавица встала в позицию en garde[30] – шпага выброшена вперед и тупым наконечником нацелена прямо в сердце Ломоносову. Она сделала боковой выпад, но движение получилось изящным, как у танцовщицы.

Ломоносов отвел в сторону ее клинок и сам сделал выпад. Но клинок Креси недолго оставался в стороне, описав круг, он снова был готов нанести удар. Ломоносов, наступая, сам налетел на ее выставленный вперед клинок. И когда тот коснулся его груди чуть выше сердца, он остановился и до ушей залился краской.

– Запомни, мой клинок всегда будет быстрее твоего, – сказала Креси. – Всегда.

– Запомню. – Он снова встал в позицию en garde.

Они делали выпады и отступали, и на этот раз это был еще более изысканный танец, чем предыдущий.

– Елизавета, пока Креси раздает уроки фехтования, почему бы тебе не воспользоваться ее щедростью? – спросила Адриана.

– Я думаю, отцу не понравилось бы, если бы он увидел меня со шпагой.

– Согласна. Вы с ним любите потешить себя горячими спорами.

– Это верно. Фехтованием можно было бы заняться только ради того, чтобы его позлить. – Ее лицо сделалось печальным. – Но кто знает, может быть, мне уже никогда не суждено его увидеть. Ты думаешь, он правда мертв?

– Я говорила с Меншиковым. Он подтвердил, что, после того как царь покинул Пекин, от него не было никаких известий, но опроверг заявления Голицына, будто он утаивает сведения о смерти царя. Он умолчал лишь о его исчезновении.

– Можно ли верить его словам? – выразила сомнение Елизавета. – Меншикову нравится единовластно править Россией. Не мог ли он затеять какую-нибудь интригу против моего отца?

– Я не испытываю особых симпатий к Меншикову, – призналась Адриана, – но вот что я могу сказать о нем наверняка: он любит твоего отца всем сердцем. И я не думаю, чтобы он устроил против него заговор. На это в большей степени способны Голицын и митрополит.

– Я рада, что наши мнения совпадают, – сказала Елизавета. – Хотя я знаю, принято считать, что я очень наивна в вопросах политики. – Она поплотнее завернулась в накидку. – А как Меншиков себя чувствует?

– Он набирается сил, скоро будет на ногах и снова начнет доставлять нам беспокойство. Я уверена, что в конце концов пожалею, что спасла его.

– Ты правда так думаешь?

Адриана улыбнулась и покачала головой. Но отчасти она действительно так думала. Меншиков по-прежнему считал себя правой рукой царя. И он, возможно, попытается встать во главе экспедиции. Она, конечно, этого не допустит, но затевать борьбу за власть ей совершенно не хотелось.

Креси и Ломоносов завершили свои упражнения и салютовали друг другу.

– С меня на сегодня достаточно, – сказал юноша. – Мадемуазель, я у вас в долгу за тот урок, что вы мне сегодня преподали. У человека моего звания нет никакой возможности освоить искусство фехтования, особенно под руководством истинного мастера, такой искусной… – Он не мог подобрать слова и замолчал. И снова залился краской. – Ну, достаточно, я и так уже не раз сегодня побывал в дураках, – произнес он. – Мне пора пожелать вам доброй ночи.

– Минуту, – остановила его Адриана. – Хорошо, что вы все здесь присутствуете. Я хочу сказать, что это путешествие будет долгим, а временами скучным и утомительным. И я решила, что по утрам у нас будет кофейный час, во время которого мы займемся обсуждением различных научных вопросов. Это послужит дополнением к вашим основным занятиям.

– Мадемуазель, это просто замечательно! – воскликнул Ломоносов. – Я с нетерпением буду ждать завтрашнего утра.

– Хорошо, в таком случае я попрошу вас первым подготовить небольшой доклад на любую из интересующих вас тем. А теперь – доброй ночи.

Если Адриана рассчитывала этим заданием испугать Ломоносова, то у нее ничего не вышло. Его лицо озарилось радостной улыбкой, и он возбужденно закивал.

– Очень хорошо, тогда я пойду готовиться, если, конечно, дамы не будут возражать. – Он подхватил свою шляпу, поклонился и поспешно удалился.

– Ах, какая вы искусная мастерица! – воскликнула Елизавета. – Похоже, вы учили этого юношу не только тонкостям фехтования. Мастерица Креси!

– Молчи, дерзкая девчонка! – весело ответила Креси. – Иди и найди себе какой-нибудь другой предмет для колкостей, мне нужно кое о чем побеседовать с Адрианой – наедине.

– А, понимаю. – Елизавета нехотя поднялась. – Какая скука! Молодая девушка в самом расцвете лет оказалась на борту корабля, где столько солдат… Думаете, здесь так легко найти какое-нибудь развлечение? Что ж, пойду посмотрю, вдруг мне повезет…

– Никаких развлечений, ты сейчас пойдешь в свою каюту и займешься повторением пройденного, – сказала Адриана. – Завтра рано утром, перед кофе, у тебя будет урок. А теперь, Елизавета, позволь пожелать тебе спокойной ночи.

– Это ты так считаешь, но это не значит, что я думаю так же.

С этими словами Елизавета удалилась. Куда-то незаметно исчезли Линней и Бретой. Адриана и Креси остались одни.

– Креси, ты правильно делаешь, что даешь уроки.

– Я не могу бездействовать, мне нужно оттачивать свое искусство. Вчера я не смогла защитить тебя, Адриана. Прости.

– Не говори глупостей, Вероника. Ты вновь спасла мою жизнь. Ты об этом хотела поговорить со мной?

– Только отчасти. Ты не расспрашиваешь меня об Оливере.

– Не расспрашиваю. За годы, что мы провели бок о бок, я изучила тебя и знаю: лучший способ выведать твои секреты – не спрашивать о них. И мне кажется, я не ошибаюсь.

– Если бы я знала, что вновь его встречу, я бы тебе уже давно о нем рассказала. Я познакомилась с ним еще девочкой, мне было четырнадцать лет, и рассталась задолго до встречи с тобой. Я считала, его нет в живых.

– Он был твоим любовником?

– Самым первым. Обычно такие, как я, никогда в жизни не встречаются друг с другом, но он нашел меня и стал моим учителем. Он учил меня военному искусству, шпионажу, открыл мне радость плотских наслаждений. Он был хорошим учителем. – Она рассмеялась. – А я такой юной и такой глупой, я даже думала, что он любит меня. Какая чушь! Мы… вместе убили человека, он был математиком и музыкантом. Оливер повернул все так, что я нанесла смертельный удар, мое лицо было последним, что видели глаза умирающего. После этого Оливер исчез. И никогда больше не появлялся в моей жизни.

– Он принадлежит к той же группировке, к какой принадлежала и ты, – к malfaiteurs?

– Вероятно. По крайней мере, раньше я именно так и считала.

– Хм, я думаю, политика malakim не так проста, как нам казалось.

– Я в этом даже и не сомневаюсь, – согласилась Креси. – Они живут в невидимом мире. Мы ничего о них не знаем, нам остается только верить им на слово. Я, пожалуй, лучше многих это понимаю. И очень скептически отношусь ко всему, что они говорят. Это все может оказаться ложью.

Адриана улыбнулась:

– Когда-то я тоже все, что бы ты ни говорила, считала ложью.

Креси не ответила на ее улыбку.

– Тогда я была орудием в их руках, я мыслила так же, как и они. Надеюсь, я изменилась в лучшую сторону. Надеюсь, я стала твоим другом.

– Самым близким, – заверила ее Адриана. – Может быть, я даже не заслуживаю такой дружбы.

– Эркюль тоже твой друг, – с легкой иронией заметила Креси.

– Знаю и вынуждена признать, что не очень хорошо с ним обращалась. Я хочу в самое ближайшее время поговорить с ним. Думаю, мы больше не можем оставаться любовниками, но мы можем быть друзьями. – Она почувствовала, как грудь стеснило, а на глаза навернулись слезы. – Надеюсь, я не слишком далеко зашла в нашем разрыве. Я не хочу навсегда потерять его.

Адриана подошла к борту. Внизу ничего не было видно – только море кромешной тьмы. Казалось, тьма зовет ее, обольщает в своем желании поглотить.

– Я сплю будто и вижу сон, – произнесла она, – и в этом сне я не чувствую ни боли, ни радости, и потеря Нико не мучит мою душу, но… – Она замолчала. – Мне не стоит об этом говорить.

– Может быть, как раз наоборот, – сказала Креси, подойдя и встав рядом.

– Нет, не стоит, но я буду делать то, что в моих силах. А что я не смогу… – Она пожала плечами. – Самое главное, что мой сын жив. Мне кажется, до этого я блуждала по какому-то темному лесу, а теперь между деревьями забрезжил свет. – Адриана сжала руку Креси. – Но правильно ли я поступила, что в поиски своего сына вовлекла тебя и Эркюля?

Креси в ответ сжала ее руку:

– Что касается меня, то я с большим удовольствием бродила с тобой по твоему зачарованному лесу, но мне часто приходилось скучать. У меня нет склонности к философии, к этой изысканной игре ума. Путешествия, риск, сражения, плотские страсти – все, что услаждает тело, – это для меня.

– Ну, этого у тебя будет предостаточно, – пообещала ей Адриана.

Креси опасно перегнулась через борт, бросая вызов далекой, невидимой внизу земле.

– У этого путешествия хорошее начало.

Они выпили с Креси вина, и Адриана вернулась в свою каюту в более веселом расположении духа, чем ее покинула. У нее не сразу получилось открыть дверь, это навело на мысль, что она выпила немного лишнего.

В каюте было очень темно, потому что задвижка алхимического фонаря была закрыта, но, уходя, Адриана ее не закрывала. Удивленная, она ощупью направилась в ту сторону, где должен был стоять стол, и услышала звук, который сразу узнала, – щелчок затвора.

– Отодвинь задвижку, – раздался тихий шепот, – я хочу увидеть твое лицо перед тем, как убью тебя.

3

Рассказ

Красные Мокасины толкнул Тага, и тот проснулся. Кричащий Камень был уже на ногах и собирал вещи.

– Какого черта…

– Пора удирать, Таг, – прошептал Красные Мокасины.

Пока им удалось затеряться в дебрях огромного лагеря, но это убежище кратковременное.

– А это еще кто такие? – прошипел Таг, тыча пальцем в индианку и русского.

– Потом расскажу.

Вокруг них бурлил хаос. Ружейная пальба неслась впереди новостей, и здесь, на окраине лагеря, воины понимали, что их атаковали. Получивший Пощечину и его люди, держа в руках оружие, недоуменно следили за сборами Красных Мокасин и его крошечного отряда.

– В Солнечного Мальчика стреляли, – пояснил Красные Мокасины. – Там, в центре лагеря, всадники, не знаю из какого племени.

– Кто этот человек? – Получивший Пощечину кивнул в сторону русского. – Почему он закован в цепи?

Красные Мокасины ответил ему по-французски:

– Сейчас тебе лучше закрыть глаза.

Получивший Пощечину, ничего не понимавший по-французски, нахмурился.

Красные Мокасины закрыл ладонью глаза индианки и сам зажмурился. Все вокруг вспыхнуло и засияло так ярко, ярче солнечного света. Важажи закричали.

Пока Получивший Пощечину и его люди, ослепленные, катались от боли по земле, Красные Мокасины и Таг, прикрыв руками глаза, помогли русскому забраться в седло. Кричащий Камень и индианка сами вскочили на коней, и пятерка, пользуясь всеобщей суматохой, пустилась в бегство.

И русский, и индианка уверенно держались в седле, что не могло не порадовать Красные Мокасины.

Они уже почти выехали из лагеря, когда наткнулись на десяток всадников – низкорослых и смуглых. Их возглавлял юноша в зеленом кафтане. Русский что-то выкрикнул, и весь его отряд повернулся в сторону беглецов. Несколько всадников нацелили на них свои ружья, остальные подняли устрашающего вида луки.

Красные Мокасины собрал всех детей своей Тени и бросил их в атаку на неожиданно возникшего противника. И в ту же секунду он почувствовал себя так, словно его чем-то очень тяжелым ударили по голове, и он едва удержался в седле. Он ощутил во рту привкус крови, а из глаз брызнули искры.

Взгляд прояснился как раз вовремя: он увидел скальпированного воина. Тот с нечеловеческим криком, размахивая над головой боевым топором, несся прямо на него.

Грохотали выстрелы, окрестности освещали вспышки крафтпистолей, но Красные Мокасины ничего этого не замечал, он видел одного лишь скальпированного воина. Впереди него, подобно огненным пчелам, летели духи – облака дыма с пламенеющими глазами. Они накинулись на детей Тени. Один из них сразу же погиб, разорванный духами на части. У Красных Мокасин было такое ощущение, будто он потерял часть своей души, хорошо, что только часть. Его охватило невыносимое чувство жалости.

"Зачем жить?" – простонало сердце.

Красные Мокасины выхватил боевой топор, моргнул, стряхнув с ресниц кровь. Откуда кровь? Сейчас для него это было не важно.

Он помчался навстречу бешено несущемуся скальпированному воину. Их лошади столкнулись. Ярость затмила душевную муку. Если ему суждено умереть, он умрет не один, а заберет с собой источник своих страданий. Индеец чокто схватил скальпированного воина за одежду и резко дернул, но боевой топор опустился под углом, и он почувствовал, как лезвие, обо что-то ударившись, соскользнуло.

На мгновение они оказались лицом к лицу, глаза скальпированного воина горели красным огнем, рот скривился в презрительной усмешке. Их лошади закружились. Красные Мокасины разжал пальцы и выпустил одежду врага. Они кружились, подавшись вперед, каждый выбирал момент, чтобы нанести удар. Брызнула кровь, когда скальпированный воин попал топором по плечу. Прикосновение металла к кости вызвало у Красных Мокасин странное ощущение. Вокруг них нити молний потустороннего мира свивались и кукожились, словно горела и ежилась плотная сетка паутины. Зарычав, Красные Мокасины нанес ответный удар, и острое лезвие его топора скальпировало воина во второй раз.

Тот выхватил пистолет и кричал, крик его делался все громче и громче. Красные Мокасины выхватил свой пистолет.

Гром выстрелов грянул одновременно. И все исчезло.

Красные Мокасины пришел в себя и почувствовал боль, в ушах звенело, в нос бил запах паленого мяса. И он прежде, чем сумел овладеть своими чувствами, закричал. Вернее, попытался – в рот был вставлен кляп.

Над ним склонилось улыбающееся лицо Тага:

– Что, очухался?

Красные Мокасины поднял голову, мутным взглядом посмотрел на дымящееся черное пятно на плече. Чуть ниже набухла от крови тряпка, которой была перевязана рана от топора. Левой рукой он стащил тряпку.

– Что ты сделал, Таг? – едва смог выговорить Красные Мокасины.

– Прижег рану порохом. Твой русский посоветовал так сделать.

Красные Мокасины поморщился. Врачеватели Старого Света, похоже, любят не столько лечить раненого, сколько усиливать его страдания.

– А теперь полежи спокойно, пока доктор Таг спустит немного крови. Думаю, у тебя жар. Мы уже удалили немного зараженной крови.

– Нет, – категорически отрезал Красные Мокасины. Он сел, тело ощущалось как нечто пустое и беспомощное. – Что произошло? – спросил он.

Они находились где-то среди прерий, ни лагеря, ни воинов нигде не было видно. Солнце стояло высоко.

– Пока ты там развлекался с этим несимпатичным парнем, мы разобрались с остальными ребятами. Девчонка, которую ты подобрал, половину их спалила из своего волшебного пистолета.

– Ты хочешь сказать, что нам удалось сбежать?

– А что, похоже, что мы в турецкой темнице? Эх, ты, простофиля, ну конечно же, мы сбежали. Они же видели, как вы с этим чудовищем сшиблись, словно два исчадия ада. Ты что ж, думаешь, у них после этого появилось желание преследовать нас? Так вот, говорю тебе, ни в коем разе. Мы их здорово напугали.

– Думаю, ненадолго. Нам нужно как можно быстрее двигаться дальше.

– Ну, мы не против.

– Хочу поблагодарить тебя. – Слова были сказаны по-французски. Красные Мокасины повернулся и увидел русского, который, присев на корточки, протянул руку. – Ты спас мне жизнь.

– Ты пытался убить себя.

– Лучше смерть, чем та судьба, которую они мне готовили.

Красные Мокасины пожал протянутую руку.

– Меня зовут Петр Алексеевич, – сказал русский. – И отныне я твой должник. Проси, что хочешь.

Красные Мокасины скрыл удивление.

– Тронемся в путь, – сказал он, – и я начну вас расспрашивать. Особенно меня интересует Солнечный Мальчик и армия, которая его сопровождает.

– Я расскажу тебе, – пообещал Петр Алексеевич.

– Спасибо. Я рад, что мне выпала честь спасти вас, ваше величество.

Петр Алексеевич хмуро усмехнулся:

– Меня уже и здесь знают? Что ж, я тоже рад знакомству с тобой.

Красные Мокасины обнаружил, что ему тяжело сидеть в седле. От полученных ран у него болел весь бок, но кроме того, сильно кружилась голова от потери слишком большого количества детей его Тени. Поглотив в Венеции Длинное Черное Существо, он стал необыкновенно сильным, возможно самым сильным хапайя в мире. Помощниками ему служили не духи, а частички его собственной души. Но когда он лишится Тени, когда он всю ее истратит, это окажется хуже смерти. Его тело продолжит жить, но внутри будет только пустота. Но что еще хуже, пустоту может заполнить нечто отвратительное, не человеческой природы.

– Как вы здесь оказались? – спросил он Петра, чтобы отвлечь мысли от телесных страданий. – Это ваш разбитый корабль попался нам по дороге?

– Да.

– Далековато от России.

– Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, где находится моя страна. К какому племени ты принадлежишь?

Красные Мокасины вздохнул:

– Царь, когда вы вели бой в Венеции, в котором погибли ваши воздушные корабли, я тоже там был – на стороне ваших врагов.

Лицо царя потемнело, но уже в следующую секунду он сухо рассмеялся:

– Я чувствовал, что в Венеции против меня ополчился весь мир. Теперь я это точно знаю. Это случайность, что мы с тобой встретились, да?

– Нет, не случайность, – ответил Красные Мокасины. – Находясь далеко отсюда, я ощущал присутствие Солнечного Мальчика, я проделал долгий путь, чтобы увидеть его собственными глазами. И еще я чувствовал нечто такое, что имеет отношение к вам.

Царь на мгновение задумался, глядя на него, затем сказал:

– Одно время меня сопровождало некое существо, ифрит, он разговаривал со мной. Несколько раз он спасал мне жизнь.

– Но потом он стал вашим врагом.

Царь кивнул и посмотрел куда-то вдаль.

– Я понимаю, почему монголам здесь нравится.

– Монголам?

– Это степные кочевники. Долго рассказывать.

– А у нас впереди путь не близкий, – заметил Красные Мокасины.

– Погоня, – прервал их разговор оглянувшийся назад Кричащий Камень.

Туча пыли застилала горизонт.

– Я знаю, – ответил Красные Мокасины. – Но пока что мне хватает сил удерживать их на расстоянии. Мы не можем гнать лошадей во весь опор. – Вдруг его осенило. – Я убил скальпированного воина?

Кричащий Камень пожал плечами:

– Я не проверял, дышит он или нет. Он лежал трупом, но и ты тоже казался мертвым.

– В любом случае, ваше величество… – пробормотал Красные Мокасины.

– Пожалуйста, называй меня Петр. Я здесь не царь.

– Петр, расскажите, что с вами случилось. Ведь происходит что-то важное.

Петр кивнул:

– Вполне возможно. – Он поерзал в седле, пытаясь сесть поудобнее, подстраиваясь под ритм конского хода. – На протяжении многих лет моя империя расширялась не только на запад и юг, но и на восток. Пока мир не перевернулся с ног на голову, я хотел торговать с Европой. Покупать там корабли, товары, знакомиться с новыми научными открытиями. Кроме пушнины, мы мало что могли предложить самодовольным и пресыщенным купцам запада. В погоне за пушниной население перемещалось дальше на восток, вглубь Сибири, Монголии, и наконец добралось до Китая. Китайцы долгое время не хотели вести с нами никаких переговоров. У нас с ними было несколько вооруженных стычек, китайцы многих захватили в плен, но по-прежнему отказывались признавать нас и вести с нами переговоры. Мы подобрали к ним ключик только после того, как наступили эти странные времена.

– Вы хотите сказать, что завоевали их?

– Завоевали? Нет. С меня хватит войн. Я хотел наладить с ними торговлю. Ключик, который мы к ним подобрали, как раз и заключался в том, чтобы предотвратить войну. Первоначально они относились к нам как к варварам, примерно так же, как и к коренному населению Сибири. Но затем мы узнали о монголах. Они завоевали Китай еще до того, как это пыталась сделать Россия, правда на короткое время, но все с той же целью – вести торговлю. Маньчжуры, которые сейчас правят Китаем[31], сами еще несколько поколений назад были как монголы. И хотя они сейчас считают себя китайцами и ведут себя как китайцы, они понимают, что точно так же, как они когда-то отняли Китай у китайцев, так же и монголы могут отнять у них Китай. Вам известно, что на Англию упала комета?

– Я собственными глазами видел яму, оставшуюся от падения, – ответил Красные Мокасины.

Царь удивленно вздернул брови:

– Ты обязательно должен рассказать мне о себе. Это естественно, что мои агенты видели следы падения кометы. Но чтобы индеец побывал и в Англии, и в Венеции – это что-то невероятное.

– Расскажу, – пообещал ему Красные Мокасины.

– Должен заметить, что этой кометой французский король не только уничтожил Англию, но и нарушил равновесие во всем мире. Мои философы объяснили мне, что комета была очень низких температур и остудила воздух на Земле. Что бы ни было тому причиной, но в течение первых пяти лет зимы значительно удлинились, и сейчас, особенно в Сибири и Монголии, они суровее тех, что были раньше.

– Правда?

– Да. И монголы, и мои казаки ясно понимали, что есть только два пути: либо погибнуть от холода, либо завоевывать Китай. Мои агенты донесли мне, что у маньчжуров на юге возникли неприятности по каким-то своим причинам. И тогда мы спасли их от несчастья в обмен на торговлю и дружеское расположение.

– И каким образом?

– Десять лет назад мой капитан Беринг перелетел на воздушном корабле через всю Сибирь, устремился дальше и открыл Западное побережье Америки. Он сообщил мне, что там много земли, и на следующий год мы основали там маленькую колонию. Я предложил переселить туда монголов при условии, что они примут российское покровительство, а Пекин возьмет на себя большую часть затрат по переселению. Китаю пришлось забыть о своей спеси и согласиться. И мы получили все, чего добивались, – торговлю с Китаем, новые территории и мир с монголами.

– А потом что-то пошло не так?

– Да, там, где меня нет, все начинает идти не так. Я всегда это знал, но, кажется, с возрастом я стал слишком доверчив. Я любил путешествовать и по морю, и по воздуху. Я не принадлежу к тем царственным особам, которые сидят в тепле своих дворцов. Я человек движения, познания, действия. Я чуть не заболел, засидевшись во дворце, и сказал себе: "Хватить гнить от безделья". И сразу же снарядил корабль и отправился сюда посмотреть, как идут дела в моей колонии, как тут живется.

Глаза Петра засверкали.

– Но здесь я столкнулся с коварным предательством. Назначенных мной губернаторов кого убили, кого настроили против меня, И все сплотились вокруг этого Солнечного Мальчика. В центре всех этих событий стоят староверы, они давно имеют на меня зуб. Они переманили на свою сторону монголов, и индейцев тоже.

Они попытались захватить меня в плен и вывести из строя мой воздушный корабль. Мы сбежали, но они пустились в погоню. Нам не удалось найти дорогу назад в Россию. Нас загоняли все дальше и дальше вглубь страны, и в конце концов я решил облететь вокруг Земли и таким образом вернуться домой. Это было бы первым в мире кругосветным путешествием на воздушном корабле. И тогда ангел, который направлял мои действия, восстал против меня. Он начал уговаривать меня присоединиться к этой армии, возглавить ее и вести на завоевание новых земель.

Царь замолчал, но Красные Мокасины не торопил его. Люди говорят только тогда, когда томящееся в душе просится наружу.

– Моя Катенька была со мной, – выдохнул Петр, и Красные Мокасины заметил, что на глазах сурового царя блеснули слезы. – Она никогда не желала со мной разлучаться. Однажды в Персии ей пришлось остричь свои роскошные волосы, там было невыносимо жарко, но она хотела остаться со мной… – Он снова замолчал, а затем продолжил: – Я похоронил ее. Если ты видел мой корабль, то ты видел и могилу рядом. Когда я отказался подчиняться ангелу, то сразу понял, кто кем управлял. Они искусно играют роль наших слуг: великий царь сделал то, великий царь сделал это; на самом деле мы им служим, и все по причине собственной глупости. Я должен был догадаться об этом, когда они помогли мне одержать верх над староверами. У них и в мыслях никогда не было помогать нам, они желали только одного – использовать нас. – Он повернулся к Красным Мокасинам. – Когда я отказался повиноваться ангелу, он попытался убить меня. Но один из моих философов – женщина – сделала мне подарок. Она им тоже полностью никогда не доверяла. И я смог убить ангела, ну, или, по крайней мере, от него избавиться. Но он отомстил мне. Он отпустил ифритов, которые поддерживали мой корабль в воздухе, и корабль упал на землю. – По щекам царя продолжали бежать слезы, но голос звучал ровно. – Это было такое падение… Но я остался жив, к сожалению, и они захватили меня в плен, и как у нас таскают по ярмаркам для потехи медведей, закованных в цепи, так и из меня сделали игрушку, – с горечью произнес царь. – Я покажу им, какую глупость они допустили, не убив меня. Я на своем веку подавил не один бунт. Головы стрельцов падали, как яблоки с яблони, если ее хорошо тряхнуть. А их кровью пропиталась земля. А сейчас вода в реках Америки станет красной от их крови.

Красные Мокасины криво усмехнулся:

– Вы расправитесь с бунтовщиками с помощью армии в пять человек, имеющей в запасе всего одну свежую лошадь?

На мгновение лицо царя сделалось пунцовым, но он тут же рассмеялся, да так громко и с такой мукой в голосе, что все обратили в его сторону встревоженные взгляды.

– Да, да, верно. Небольшое затруднение, как-то я о нем не подумал, – сквозь смех произнес он, но тут же взял себя в руки. – Мой бедный, бедный сын, он был прав… Благослови Господь его душу и покарай меня. Эти существа в ангельском обличье на самом деле дьявольские отродья, и я разгадал их планы. Они хотят уничтожить нас всех – русских, французов и индейцев в том числе. Они стравливают нас, чтобы наступил Апокалипсис, и, да простит меня Господь, я так долго был орудием для осуществления их планов. Мы подошли к самому краю пропасти, мой друг, и Господь отвернулся от нас.

Боль пронзила Красные Мокасины, и он стиснул зубы, затем пристально посмотрел на царя.

– Я думаю точно так же, как и вы. Я забрался сюда, так далеко от моего родного дома, чтобы удостовериться, действительно ли на нас надвигается великая смерть.

– В таком случае прими мои поздравления, – сказал царь. – Ты нашел доказательства.

4

Маркграф

Пик грозы миновал, но Франклин и Вольтер все же успели насквозь промокнуть, пока добирались до частокола. Роберт уже стоял на сторожевой площадке, вперив взгляд в отряд из примерно пятидесяти конных воинов. Их возглавлял высокий и стройный человек, чуть старше тридцати пяти лет. Он восседал на низкорослой лошади чикасо и, несмотря на потоки воды, лившиеся с полей его шляпы, невозмутимо рассматривал стоящих на стене. Весь отряд был в одежде темно-коричневого цвета.

Всадник снял шляпу.

– Делегация маркграфства Азилия по вашему приглашению прибыла на переговоры, – прозвучал его сильный и властный голос.

Роберт тихо присвистнул:

– Это сам маркграф Оглторп.

– Знаю. Что на это скажешь?

– Я думаю, он якобит до мозга костей.

– Но в первую очередь он человек чести, – послышался другой голос. Франклин обернулся и увидел Томаса Нейрна. – Если он говорит, что прибыл для переговоров, то, значит, для переговоров.

– Хорошо, это ваше решение, губернатор, – сказал Франклин.

– Губернатор? – произнес Нейрн с явной горечью в голосе. – Уверен, что меня уже сместили с этого поста и я больше не являюсь правителем Южной Каролины. Теперь все в руках Тайного союза. А для них одно ваше слово стоит пяти любого из нас.

Франклин вздохнул:

– Давайте определимся так, губернатор: то, что вы говорите, возможно, соответствует правде, и я не стану лицемерить и прикрываться ложной скромностью, – действительно, у меня есть авторитет во всех колониях. Я честно в этом признаюсь, но так же честно я признаюсь и в том, что не обладаю ни политическим, ни военным опытом, чтобы в сложившейся ситуации должным образом воспользоваться своим авторитетом и популярностью. Губернатор Южной Каролины – вы. Кроме того, до наступления лучших времен вы являетесь верховным командующим военных сил Тайного союза на территории Каролины. Вы будете выполнять свой долг, а я свой.

Нейрн пристально посмотрел на него, и показалось, что он как-то распрямился и сделался более значительным и в то же время словно согнулся под грузом ответственности.

– Хорошо, – сказал он. – Надеюсь, я справлюсь с возложенными на меня обязанностями. Мои познания в военной стратегии оставляют желать лучшего, но соглашусь с вами, у меня их больше, чем у вас. А у Оглторпа, – он кивнул в сторону всадника, – больше, чем у кого бы то ни было из нас. – Он вздохнул. – Но мы не можем назвать его нашим другом. И все же нельзя допустить, чтобы они стояли там под дождем. Открывайте ворота, – распорядился он и начал спускаться вниз по лестнице, чтобы встретить гостей.

Франклин последовал за ним.

Оглторп сдержанно поклонился, не Франклину – Нейрну, несмотря на оценку, которую тот ему дал.

– Мои воины останутся за воротами, губернатор, – сказал маркграф.

– Мы будем рады видеть всех вас в качестве наших гостей, – заверил его Нейрн.

Оглторп скупо улыбнулся:

– Губернатор Нейрн, я не хочу тратить время на лишние формальности. У меня нет полной уверенности, что мы сегодня заключим пакт о взаимопомощи. И может так случиться, что я выеду из этих ворот только для того, чтобы вернуться и разрушить их. И поэтому ни я, ни мои люди – мы не хотим быть неблагодарными в ответ на ваше гостеприимство. Сам же я позволил себе оказаться на вашей территории только для того, чтобы узнать, когда состоится совет.

Нейрн осторожно откашлялся:

– Вы приехали первыми. Мы ждем еще испанцев, французов, криков, чероки, маронов…

При упоминании последних Оглторп нахмурился:

– Маронов? С этим сбродом никто из нас не заключает союза. Стоит только повернуться к ним спиной, как, будьте уверены, губернатор Нейрн, они вам сразу же перережут горло.

– Риск существует всегда, – вмешался в разговор Франклин, – особенно обидно тогда, когда те, кого мы считали своими союзниками, нарушают договор.

И без того суровое лицо Оглторпа сделалось еще более жестким.

– Я не хочу долго рассуждать об этом до начала совета. Уверен, вы понимаете, что наш союз был заключен против иноземных врагов, и для того, чтобы сохранить равновесие сил между нашими народами, а вовсе не для того, чтобы защищать нас от нашего же собственного, законного короля.

– Вы имеете в виду царя Петра?! – с жаром воскликнул Франклин. – Того, кто вместо сидящего на троне Джеймса будет править нами? Вы…

– Достаточно, сэр, – прервал его Оглторп. – У всех нас будет возможность высказаться на совете, не так ли? И у вас, надеюсь, в том числе.

– Он прав, Бен, – сказал Нейрн. – Могу ли я предложить вам выпить с нами, маркграф?..

– Вынужден отказаться, но за предложение благодарю.

Он поклонился, развернулся и направился туда, где между деревьями его отряд разбивал палатки.

– Да-а, – угрюмо протянул Франклин, – интересно, сколько еще до захода солнца не дружески настроенных армий расположится у наших стен?

Пока все складывалось не так оптимистично, как он это себе представлял.

Вечером прибыла делегация чероки. У них был вид людей, которым пришлось за короткое время проделать трудный путь. И они не стали отказываться от предложенного им гостеприимства и сразу же въехали в открытые для них ворота. Франклин не желал втягиваться в долгую церемонию приветствия, предоставив это дело Нейрну, а сам наблюдал издалека. Нейрн умел управляться с этим до того, как стал губернатором. Перед тем как стать правой рукой Черной Бороды, он выступал в качестве посредника между колонистами и индейцами и знал их нравы и обычаи как никто из белых. И все же Франклин, движимый любопытством, не мог удержаться, чтобы не понаблюдать за ним со стороны.

Индейцев было семеро, все мужчины, в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет. Пестро одетые – в куртках из оленьей кожи или военных мундирах и в набедренных повязках, двое щеголяли в поношенных штанах до колена, из украшений – серьги, бусы и амулеты. Волосы либо коротко остриженные, либо выбриты самым невероятным образом. Их вооружение составляли ружья и устрашающего вида томагавки. Один из них показался Франклину слишком белым для индейца. Он догадался – парень, очевидно, сын торговца кожей, и в том, что он приехал вместе с индейцами, не было ничего особенного.

Конечно же, Франклин был знаком с племенем чероки, ему приходилось разговаривать с их представителями, приезжавшими в Чарльз-Таун на заседания Законодательного собрания и на конспиративные встречи Тайного союза. Это было сильное племя и верный союзник в войне с Фландрией – здесь ее называли войной королевы Анны – и в столкновениях с испанцами. Еще раньше Нейрн весьма оптимистично отзывался об их преданности, и Франклин доверял его мнению.

Оставшуюся часть вечера он провел за написанием писем, которые эфирограф должен был разослать в Луизиану, Флориду, чокто, натчезам, чикасо, командирам различных военных отрядов Тайного союза, губернаторам колоний… Медленно приближалась ночь. К наступлению полуночи он успел сделать только одну десятую намеченной работы. Подошла Ленка и положила ему на плечо руку:

– Пойдем спать, Бен. Бессонные ночи не лучший помощник в делах.

– Неправда. За счет сна можно сэкономить много времени.

Ленка постучала пальцем по письму, над которым он работал.

– Мой английский не идеален, – сказала она, хотя после десяти лет жизни в колониях к ее английскому невозможно было придраться, – но мне кажется, последнее предложение вообще не имеет никакого смысла.

Он удивленно поднял брови и перечитал предложение. Она оказалась права.

– Ну разве что пойти вздремнуть немного, – пошел он на уступки.

– Тебе нужен секретарь, – сказала Ленка.

Она отвела назад его голову, примерясь поцеловать в нос.

– Если ты о таком секретаре говоришь, то я знаю, кто справится с этой работой лучше всех…

Она изобразила удивление, хотя в выражении ее лица была некая доля неподдельного огорчения.

– Ах вот как! – произнесла она тихо. – Чтобы заманить тебя на супружеское ложе, я должна разыграть какую-нибудь роль, например твоей сотрудницы?

– Ленка… Ну нет, конечно. Я просто очень занят. Чего ты от меня хочешь?

– Ничего, – ответила она.

– Ну же. – Он обнял ее за талию, притянул к себе и посадил на колени. Под ночной рубашкой ощутил теплоту и мягкость ее тела. – Я совсем не уделяю тебе внимания, да?

– Да, – вздохнула Ленка. – Более того, Бенджамин, в том, что сейчас происходит, я не принимаю никакого участия. В лагере я чувствую себя совершенно ненужным человеком.

– Если все дело только в этом, то уверяю, работы здесь полным-полно. У меня, например, нестерпимо болит спина…

Она снова поцеловала его, на этот раз в губы.

– У меня такое чувство, будто нас куда-то несет течение. И мне это не нравится.

– Мне тоже это не нравится, моя дорогая. Ну ни в коей мере. И еще меньше мне хочется готовить этими письмами Армагеддон, но именно этим я и занимаюсь. – Он махнул рукой в сторону кипы писем на столе.

– А что, это действительно необходимо – рассылать всем письма разного содержания? – спросила Ленка. – Почему бы не отправить одно общее воззвание?

– Я так и хотел вначале, но чтобы убедить их всех, к каждому нужно найти индивидуальный подход. Губернаторов из лагеря консерваторов никак не пронять аргументами в республиканском духе Тайного союза, точно так же как и французского короля в Луизиане. Индейцев вообще не интересует, какое у нас, англичан, будет правительство, для них важно, чтобы торговля продолжалась и чтобы на их земли никто не посягал.

– И все же мне кажется, что ты мог бы выразить интересы всех групп в одном общем послании. Колонии не хотят, чтобы Старый Свет вмешивался в наши дела. Эта идея могла бы стать объединяющей для всех.

Франклин потер слипающиеся глаза.

– Это неплохая мысль, – согласился он. – В этом контексте тема с претендентом прозвучала бы неопределенно и двусмысленно. Пусть бы себе консерваторы воображали, что под Старым Светом мы имеем в виду Россию. Это бы и Луизиану осчастливило: у короля Филиппа появились бы права отбиваться от прочих желающих занять французский трон. Индейцы увидели бы в этом декларацию их собственных суверенных прав, – Франклин замолчал, задумавшись. – Все это нужно изложить с предельной аккуратностью.

– Да, и сейчас это тебе не под силу. Вот поэтому я и предлагаю тебе отправиться спать.

– За какие заслуги мне досталась такая жена – и умница, и красавица?

– Говорят, Бог любит дураков и американцев, – ответила Ленка. – И посылает им свои дары.

– Давай посмотрим, что за дары скрываются под этой ночной рубашкой, – сказал Франклин вожделенно.

– И это говорит мужчина, который даже предложение ровно написать не может?

– Может, предложение и не могу, а кое-что другое получится, и ты сейчас в этом убедишься, – ответил Франклин.

– Какой ты несносный, – сказала Ленка и снова его поцеловала.

Несмотря на Ленкины усилия уложить его в постель и на приятные физические упражнения, последовавшие за этим, Франклину удалось уснуть всего на несколько коротких минут. От Ленкиной идеи мысли в голове бурлили и кипели, отнимая покой.

Вольтер вынужден был проснуться, потому что Франклин немилосердно тряс его, возвращая из рая сновидений к грешной жизни. Вольтер в долгу не остался:

– Изыди, сатана! Что тебе от меня надо в столь ранний час? – проворчал француз.

– Ты же спрашивал, чем ты можешь помочь в нашем деле, так вот, мне в голову пришла идея.

– Пришла в твою, а бьешь ты по моей голове, – огрызнулся Вольтер. – Колотишь, как молотом по наковальне.

– Мне нужно кое-что написать, и требуется твоя помощь, – сказал Франклин.

– Что еще?

– Нужно кое-что выразить в словах! Декларацию, провозглашающую Американский континент и все народы, на нем проживающие, независимыми от Старого Света. Декларацию, оповещающую Россию и все прочие иностранные государства о том, что мы не потерпим их присутствия здесь.

Вольтер протер заспанные глаза.

– Я думал, эту роль ты отводишь договору о взаимовыручке.

– Нет. Это слишком слабая, слишком ненадежная защита, мы уже сейчас видим, что не все желают объединяться под этой эгидой. Договору недостает философии в глубоком смысле, raison d'кtre[32] – скелета, который является основой тела. Договор определяет, что мы не должны воевать друг с другом, но перспективу будущего он оставляет неясной. Он не защищает французские колонии от диктата Франции, английские – от Англии. Теперь ты меня понимаешь?

– Кажется, да, – ответил Вольтер. Судя по виду, он не совсем протрезвел после вчерашнего, но во взгляде отразился явный интерес. – А я-то чем должен помочь?

– Понимаешь, я занимаюсь наукой и в ее дебрях могу ориентироваться. Но общественное устройство для меня – темный лес. И у меня нет того красноречия, которым обладаешь ты.

– Все свое красноречие могу предложить к вашим услугам, – сказал Вольтер уже с некоторой долей беспокойства. – Боюсь, правда, что мой дар не так уж и велик. Хотя идея поделиться им заманчива. И если нет ничего более интересного.

– Думаю, нет.

– Хорошо. Я набросаю тезисы, и мы их с тобой обсудим. Сколько времени ты мне на это даешь?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Ты хочешь сказать, до начала совета с маркграфом и индейцами?

Франклин потер подбородок.

– Если возможно, хотя бы основные идеи. Когда начнется совет, времени на это совсем не будет. Кроме выраженного согласия принять участие в совете, у меня пока нет никаких конкретных вестей из Луизианы, Флориды или Коветы. С другой стороны, маркграф уже прибыл, а он на данный момент может быть либо нашим самым суровым противником, либо лучшим союзником. Либо мы сегодня убедим его встать на нашу сторону, либо завтра мы вступим с ним в бой.

Вольтер кивнул:

– Понятно, приступим к исполнению задания с особым рвением.

– Хорошо, но только в рвении своем не забудь о том, что ты пишешь о независимости Американского континента, – заметил Франклин.

Томас Нейрн тоже был на ногах, он просматривал сообщения, полученные по эфирографу. Возбужденный, он бросил взгляд в сторону Бена.

– Нельзя ли нам сделать еще несколько таких opticon? – спросил он.

– Можно, при наличии необходимых деталей и инструментов, но здесь у меня ничего нет, к сожалению.

– Но вы сможете их быстро собрать?

– Конечно. Это с первым пришлось повозиться.

– Они бы нас очень выручили. Судя по тому, что до нас доходит, в колониях они работают.

– Работают, но зачем вам больше?

– Я хочу, чтобы такое устройство было у каждого нашего полевого командира. Это позволило бы нам держать оперативную связь с ними.

– Opticon не очень практичны из-за своей громоздкости, – сказал Франклин. – Хотя можно ограничиться только голосовым сообщением, в таком случае устройство получится меньших размеров и более удобным в использовании.

– Вы это сделаете из того, что у вас есть здесь?

– Нет.

– Жаль, что вы раньше не изобрели такое устройство.

– Не видел в нем необходимости. Эфирограф передает информацию достаточно быстро.

– На войне действует закон: чем быстрее, тем лучше.

Франклин кивнул, согласившись:

– Я не силен в тактике и стратегии. Создать оружие для конкретных целей – это пожалуйста, это я могу…

– Да, у вас это действительно восхитительно получается.

– Спасибо. Хотя я не вижу ничего восхитительного в тех изобретениях, которые предназначены отнимать у человека жизнь. Мне заранее сказали, что обязательно должно быть в обозе, поэтому устройства, дающие манну, я сделаю. Но что касается системы связи…

– На данный момент это самая насущная задача, – перебил его Нейрн. – Но мне никогда и в голову не приходило, что эфирограф может передавать голос и изображение. Если бы я знал об этом, я уже давно попросил бы вас сделать подобные устройства в достаточном количестве.

– Почему в них возникла такая необходимость?

– Фон Дюн ведет тяжелые бои. У него нет возможности отправлять мне хотя бы короткие сообщения, и мои он почти не получает. Чтобы добиться от него ответа, мне приходится отправлять ему по четыре-пять сообщений.

– Как у них сейчас дела?

– Они отвлекают на себя около пятисот солдат противника. Пятьсот человек – это немало. Кроме того, у противника не менее двадцати taloi и один воздушный корабль, который поставляет свежие силы и продовольствие.

– Ага! Значит, у них все-таки есть воздушные корабли, но они пока что не вводят их в бой. Из этого можно сделать вывод – хотя у них и нет, как у нас, устройств, дающих манну, они могут доставлять все необходимое по воздуху.

– Да, и это создает нам трудности. Они легко и быстро могут проникнуть вглубь страны. – Он стиснул руки в замок. – Бен, что тебе потребуется, если придется оснащать нас алхимическим оружием?

– Да много чего. Кое-что мы с собой захватили. Оно тут спрятано в разных местах. А все остальное… Нам нужен хороший союзник в одном из больших городов. И хорошее сообщение с ним.

– По-твоему, наша первостепеннейшая задача – найти дружески к нам расположенный город и безопасный путь к нему?

– Да.

– Очень хорошо, Бенджамин. Этим, я думаю, тебе и следует заняться. Ты уже признал, что у тебя нет талантов военачальника, и это бремя ты возложил на мои плечи. В таком случае это пусть будет на твоей совести, поскольку держать в руках оружие не по твоей части. Нам нужно, чтобы ты выступал в роли дипломата и внушал единую цель всем народам и племенам. Нам нужно, чтобы ты нашел город, который окажет нам поддержку, в том числе людьми и оружием.

– Я не дипломат, губернатор… Это вы, не я выступали связующим звеном между нами и индейцами.

– Связующим звеном? Я был шпионом и работал против французов. Они до сих пор придерживаются нелестного мнения на мой счет, за исключением их последнего губернатора – Бьенвиля. Нам сейчас нужен такой человек, который сумеет расположить к нам и ковета, и французов. Возможно, ты и не дипломат. Я ведь тоже не генерал, но больше склонен к этому, нежели к дипломатии. Ты общался с двумя королями и принимал участие в диване[33] в Венеции, а тебе тогда не было еще и двадцати. У тебя есть опыт организации Тайного союза, который сетью опутал все колонии. Это дает мне основания считать тебя дипломатом в большей степени, нежели кого-то иного. Я вполне допускаю, что дипломатия тебе не по нраву, но мой долг – покорно просить тебя заняться именно дипломатией, потому что из всех дел, которые нам тут нужно сделать, это более всего тебе подходит. И тебе это хорошо известно. Если ты откажешься выполнить мою просьбу, то я вынужден буду отдать приказ и заставить тебя, воспользовавшись той властью, что ты же сам мне и дал.

Франклин секунду размышлял над всем сказанным. В словах Нейрна был резон, но это не значило, что ему это должно было нравиться.

– Вы будете вести совет с маркграфом и остальными участниками?

– Мы оба будем на нем присутствовать.

– Вы посвятите меня в секреты того, как нужно вести переговоры с индейцами?

– Расскажу все, что знаю. Я покажу вам записи, которые я вел и которые служили мне подспорьем.

– Насколько я помню, однажды ямасси подвергли вас пыткам и вы чуть не погибли.

– На счету у каждого дипломата есть свои маленькие неприятности, не так ли? – улыбнулся Нейрн, но улыбка тут же исчезла с его лица. – Что это за звук?

Франклин тоже слышал – словно где-то вдали грохотал гром, но только не отдельными раскатами, а непрерывным гулом, и этот гул приближался.

Нейрн схватил со стола крафтпистоль, сунул его за пояс и выбежал. Франклин, проверив, на месте ли его оружие, последовал за ним.

Вне помещения странный звук слышался еще более отчетливо, и, хотя несколько человек, задрав головы, пристально глазели на небо, было не ясно, что это такое. Франклин и Нейрн поспешили на стену, в надежде оттуда что-нибудь рассмотреть.

Франклин обратил внимание, что и люди маркграфа настороженно изучали кучевые облака над их головами, они тоже не могли понять, что это за странный гром. Франклин припал к подзорной трубе, но не понимал, в какую сторону ее нужно наводить и что рассматривать, поэтому сразу же оставил ее.

И вдруг холодок пробежал у него по спине: он вспомнил слова Улера. Франклин достал компас, предназначенный для определения malakim. Стрелка дрожала и вела себя совершенно необычно: он поворачивался, она оставалась на месте.

– Северо-запад, – сказал Франклин. – Надо смотреть на северо-запад.

Гром, на время утихший, зазвучал с новой силой. И вдруг показалось нечто невероятное. Поначалу оно появилось как некая геометрическая фигура – овал или даже эллипс, летящий по воздуху примерно на высоте шестидесяти футов над землей. Оно летело подобно птице, но только лишенной головы, хвоста, крыльев. Да и на птицу это было похоже в той степени, в какой на нее похож любой летательный аппарат, который Франклину доводилось видеть.

Объект летел прямо туда, где стояли Франклин и Нейрн. Вдруг во дворе крепости взметнулся фонтан из пламени и земли, вместе с ним в воздух взлетели около шести мужчин и женщин, или, вернее, то, что от них осталось.

Нейрн выхватил из-за пояса крафтпистоль, но прибывший небольшой отряд чероки оказался проворнее. Их мушкеты стреляли оттуда, где только что произошел взрыв, но звуков выстрелов Франклин не слышал, только видел черные струйки дыма, поднимавшиеся от мушкетов. Несколько секунд спустя он услышал, как чероки выкрикивают на своем языке непонятное слово:

– Tlanuwa! Tlanuwa!

Возможно, они уже видели раньше нечто подобное, хотя он не был в этом полностью уверен. Скорее всего, это было какое-то новое изобретение московитов. Улер предупреждал о появившихся у них новых летательных аппаратах.

Франклин видел, как в летящий объект ударились пули, в следующее мгновение объект пролетел у него над головой. Взору Франклина предстали четыре ножки, как у самого обычного стола. От нелепости картины он едва не рассмеялся, казалось, над ним летит плохо сколоченный ломберный стол. Он также заметил, что поверхность у него рифленая, как у тех воздушных змеев, которых ему доводилось видеть.

Отовсюду слышалась пальба, но объект перелетел через частокол и завис над изумленным отрядом Оглторпа. Они из-за частокола не видели взрыва, но слышали его звук.

– Осторожно! – закричал им Франклин.

Но Оглторп крикнул что-то, и его люди остались стоять в боевом порядке, воздерживаясь от стрельбы.

Tlanuwa не оценила их миролюбия. Франклин увидел, как из отверстия в центре летательного аппарата что-то выпало. Ему бы очень хотелось посмотреть на этот странный объект сверху: есть ли там люди, или это новый образец talos – некий механизм, позволяющий нематериальным malakim действовать в материальном мире.

Для многих воинов Оглторпа ответ на этот вопрос навсегда остался ненайденным: они погибли в выплеснувшемся на них сгустке пламени. Оставшиеся в живых, сломав боевой порядок, начали отступать, у многих хватило духа отстреливаться.

– Чертовы болваны! – закричал Нейрн. – Хватить пялиться, стреляйте!

Не медля, он выстрелил из крафтпистоля. Неровная по краям лента флогистона развернулась, летя вверх, но, по всей видимости, не причинила вреда объекту. Тот пришел в движение, развернулся в воздухе, вновь напомнив огромную птицу, и направился в их сторону.

5

Ирина

Адриана отодвинула задвижку алхимического фонаря, но и в темноте без труда узнала человека по голосу.

– Здравствуй, Ирина, – сказала Адриана.

Жена Эркюля походила на алебастровое изваяние: кожа и волосы сияли чистейшей белизной. Глаза – темно-синие, в их глубокой синеве с трудом различались черные зрачки. Эркюль, когда стремился уязвить Адриану, утверждал, что Ирине несравнимо тяжелее, нежели ей, переносить страдания, ведь у его жены такая изящная талия и такие утонченные черты лица. Возможно, это и было правдой. Но несомненной правдой было то, что ее белизна действительно приковывала взгляд и часто удерживала его надолго.

Но сейчас вниманием Адрианы завладел старинного вида пистолет, нацеленный ей прямо в сердце. Она слышала, как Ирина взвела курок, похоже, и запал уже вставлен. Из этого следовало, что Ирина знала, как пользоваться оружием.

– Не двигайся, – приказала Ирина. – Не пытайся даже пошевелить своей дьявольской рукой, не вздумай шептать заклинания.

– Почему я должна тебе повиноваться, если ты в любом случае решила убить меня?

– Да, я решила убить тебя. Но прежде я хочу услышать твое признание. Признание в том, что ты состоишь в любовной связи с моим мужем.

Адриана в неподдельном удивлении вздернула брови:

– Разве я должна в этом признаваться? Я думала, тебе и так все известно.

Пистолет в руках Ирины дрогнул, лицо на мгновение исказилось ненавистью, но она не утратила самообладания.

– Конечно, я знаю. И ты знаешь, что я знаю. И весь двор в это посвящен. Но я хочу услышать, как ты скажешь мне это сейчас, глядя в глаза.

– Хорошо. Задолго до того, как ты вышла замуж за Эркюля, он был моим любовником. И после того как вы поженились, он продолжал согревать мое ложе. И я его не прогоняла.

В глазах Ирины блеснули слезы. Она моргнула, чтобы не заплакать.

– Спасибо за признание. А теперь отправляйся в ад.

Она нажала на курок. Порох воспламенился, и каюту сотряс оглушительный грохот. От дыма у Адрианы защипало глаза, в нос ударил едкий запах серы – действительно пахнуло адом, куда Ирина обещала ее отправить. Но боли Адриана не почувствовала, ощупала грудь – раны нет, из чего следовало, что она жива. Похоже, джинны с честью выполняют свои обязанности и надежно охраняют ее.

Сквозь дым, клубящийся в свете алхимического фонаря, она увидела, как Ирина сползала вниз, прислонившись спиной к переборке и держась рукой за бедро. Пистолет, уже ненужный, валялся на полу.

Адриана на секунду замялась в нерешительности, затем приблизилась к сопернице.

Ирина, увидев Адриану живой, закрыла глаза, словно от изнеможения. Она не сопротивлялась, когда Адриана подняла ее юбку: по белому чулку расплывалось темно-красное пятно. Пуля, отлетев от Адрианы, вернулась к той, которая хотела убить.

В этот момент дверь от удара чуть не сорвалась с петель. На пороге стояла Креси – со шпагой в руке, обнаженная, с распущенными огненно-рыжими волосами. Вмиг она оценила обстановку и тихо рассмеялась.

– Смирная девочка показала коготки, – произнесла она.

– Помолчи, Вероника. И ради бога, не щеголяй здесь голышом, нам лишнее внимание сейчас ни к чему.

– О да, – сказала Креси так, будто только сейчас поняла, что не одета. – Но ты же простишь мне, что я неусыпно думаю?..

– Да, Вероника, я благодарна тебя за неусыпную заботу обо мне.

– Я схожу, наброшу халат и вернусь, если ты считаешь, что здесь все в порядке.

– Здесь все в порядке, и тебе не нужно возвращаться. Но ты оказала бы мне услугу, если бы остановила всех желающих посмотреть, что тут произошло. Успокой их рассказом о случайном выстреле.

– Конечно, успокою. – Она чуть поклонилась и направилась к своей каюте, с шумом захлопнув за собой дверь.

Адриана сосредоточила свое внимание на ране Ирины. Крови было не так много, как ей показалось вначале. Ирину же не столько занимала ее рана, сколько сама Адриана. Ей явно было больно, но она старалась не кричать.

– Позволишь мне тебя перевязать?

– Я хочу умереть от потери крови.

– Ладно. Хочешь, я кого-нибудь позову?

Ирина, закусив губу, покачала головой и хрипло спросила:

– Почему?

– Что – почему?

– Почему ты отослала ее?

– Потому что она не одета.

– Я не рассчитывала на такой финал. Я хотела убить тебя. Я пыталась убить тебя.

– Да, и, будь мир устроен по законам справедливости, ты меня убила бы. Окажись я на твоем месте, я поступила бы точно так же.

– Ты хочешь сказать, что никогда не ожидала от меня ничего подобного? Ты кичилась любовной связью с моим мужем, потому что была уверена, что я все стерплю?

– Ты терпела целых семь лет. И я действительно считала, что и дальше так будет продолжаться. – Она сделала паузу. – Тебе известно, что Эркюль оборвал наши с ним отношения?

Глаза Ирины округлились.

– Что?

– На прошлой неделе. Поэтому мне совершенно непонятно, почему ты именно сейчас решила свести со мной счеты. – Она снова посмотрела на рану Ирины. – Послушай, дай-ка я тебя все-таки перевяжу.

Ирина колебалась, и смятение чувств отражалось в ее глазах.

– Ну хорошо, перевяжи.

Адриана подошла к шкафу и из одного из ящичков достала бинт и мази. Склонившись над Ириной, попыталась определить, где засела пуля. Раненая терпеливо сносила боль.

– Я так давно не врачевала пулевые ранения, – сказала Адриана. – В последний раз это было десять лет назад, когда мне случилось присоединиться к походу лоррейнской армии.

– Там ты познакомилась с Эркюлем?

– Да. Он спас меня от банды разбойников. Он был добр ко мне, и мы подружились.

– Вы стали любовниками.

– Это произошло позже. А вначале мы были друзьями, собратьями по оружию. – Адриана промокнула выступившую кровь, и Ирина чуть слышно застонала. – Думаю, пули в теле нет, – сделала вывод Адриана.

– Но сейчас он мой муж. Он женился на мне, потому что ты не хотела выходить за него замуж.

– Ты знала об этом еще до свадьбы?

– Да. Я думала, он полюбит меня. Но этого не произошло.

– О, смотри! – воскликнула Адриана, подняв с пола пулю. – Она была уже пуста, когда попала в тебя.

Ирина рассмеялась. В ее смехе горечь смешалась с истерикой:

– Все как и с Эркюлем, да? Когда он попадает ко мне, он всегда пустой.

Адриана вытерла остатки крови и смазала рану, смех Ирины перешел в стон. Адриана начала накладывать повязку.

– Ты любишь его, Ирина? Или тебя мучит уязвленная гордость?

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Потому что пришло время спросить. Все эти годы ты никак не проявляла своего недовольства. В конце концов, при дворе у всех мужчин и у многих женщин есть любовники. Разве ты исключение?

– Нет, не исключение, – пробормотала Ирина. – Я время от времени тоже заводила любовника, чтобы досадить ему. Но ему было все равно.

Адриана кивнула:

– Даже если Эркюль и знал об этом, он делал вид, что пребывает в полном неведении. Покажи он, что ему известно о твоей неверности, это принудило бы его вызвать соперника на дуэль или предпринять какие-то иные шаги и навлечь на свою голову неприятности. И ты ведь тоже притворялась, будто ничего особенного не происходит, чтобы не было лишних разговоров. Но здесь, на корабле, скрывать что-либо стало невозможно, не выставив себя полной дурой.

– Да, я думала обо всем этом, поверь. И ты… – Она вновь застонала, Адриана туго завязала повязку. – Да, при дворе фавориты и любовники обычное дело. Таково положение вещей, и мне это хорошо известно. Но ты… ты даже не пыталась скрыть свою любовную связь! Ты вела себя бестактно. Выказывала мне совершеннейшее презрение! И это было невыносимо. И сейчас он… он бросил все. Он и меня заставил оставить дом, родных, друзей, жизнь, к которой я привыкла, и последовать на край света за тобой – его единственной, настоящей любовью. Ему не хватило благородства даже на то, чтобы просто бросить меня! Лучше было бы остаться в Санкт-Петербурге несчастной, покинутой женой, чем… – Она задохнулась, не находя слов, чтобы описать свое отчаянное положение.

– Это в тебе говорит уязвленная гордость.

– Ну и что с того? – выкрикнула Ирина. – У меня, ты думаешь, нет чувства собственного достоинства? Я что, не имею права защитить себя? А мои дети? Что они будут думать обо мне, когда повзрослеют и начнут все понимать? – Она отодвинула от Адрианы перевязанную ногу и прикрыла ее юбкой. – Ну и что с того, что это во мне говорит гордость? Но и не только в ней дело, черт тебя подери. Я его… я его люблю, люблю. А он… Что бы он ни делал, все это доказывает, что он любит тебя. И ты его любишь. А я всего лишь какое-то недоразумение во всей вашей любовной истории. Эркюль не мой муж, хотя я и родила от него двоих детей. Он твой муж, а для меня он… бык-осеменитель. Из-за тебя я чувствую себя шлюхой!

Адриана коснулась щеки Ирины. Она думала, что та вздрогнет и отпрянет, но ничего подобного не произошло.

– Я не люблю Эркюля, – прошептала она. – Если бы любила, то вышла бы за него замуж, когда он предлагал. Он не нужен мне в качестве мужа. Он мой друг, мой собрат по оружию. Он очень дорог мне, но я не люблю его. – Отрекаясь от Эркюля, Адриана вдруг поняла, что на самом деле любит его. – Но ты… – Адриана замолчала, готовая взять последние слова обратно, однако решила договорить до конца. – Но мое тело привыкло к нему, – продолжила она. – Оно отвечает на его любовь. И я не хочу причинять ему боль.

– Ах вот как! Твое тело к нему привыкло! Какая подлость! Из-за этого все семь лет ты заставляла меня страдать?

– Я не думала о тебе, Ирина. Ты ничем не привлекала моего внимания. Не жаловалась на свое положение. И я искренне полагала, что тебе на самом деле до всего этого нет никакого дела. – Адриана на секунду задумалась над своими словами. – Нет, это неправда. Я знала, что тебя это волнует, но я убеждала себя, что тебе это безразлично, и… Ирина, не думай, будто я хорошая женщина.

Ирина посмотрела на свою только что перевязанную ногу.

– А я никогда так и не думала и впредь не собираюсь, – сказала она.

– Но я больше не буду с ним спать. Если бы тогда, семь лет назад, ты попросила меня отказаться от него, я отказалась бы. И пистолет сейчас не понадобился бы.

– Это не в моих правилах – просить. Я не хотела умолять тебя отдать мне мужа.

Адриана рассмеялась:

– Ты называешь это "умолять"? В тебе столько страсти и неистовства. Как тебе так долго удавалось это скрывать? – И вдруг Адриану охватила злость. – Я воспитывалась в Сен-Сире. Там девочек наказывали за то, что они начинали перешептываться; стоило заподозрить, что у нас есть секреты, и нас наказывали. Это научило нас искусно скрывать свои тайны. Затем я оказалась при дворе французского короля. И там я купалась во лжи, она пропитала меня насквозь. Я вынуждена была скрывать свои истинные мысли и чувства, потому что так мыслить и чувствовать считалось неподобающим для женщины. Из-за этой лжи я потеряла все, что мне было дорого. Я потеряла свою девственность в постели безумного, старого и мерзкого короля. Я потеряла свою настоящую любовь… – Она замолчала и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, затем продолжила: – Прости, Ирина, ради бога, прости за то, что я так долго отнимала у тебя Эркюля. Но я не прошу прощения за то, что не пыталась скрыть эту связь. Я больше не хочу утаивать, кто я есть на самом деле. И никогда не буду этого делать. Ты понимаешь меня?

Ирина попыталась подняться:

– Думаю, да.

– Садись на мою кровать. Ты не можешь самостоятельно передвигаться…

– Могу.

Адриана наблюдала, как Ирина неловко опустилась на кровать. Затем Адриана вновь подошла к шкафу и достала оттуда бутылку бренди.

– Выпей немного, – предложила она.

Ирина в мгновение ока осушила первый бокал, за ним второй.

Адриана решила и сама выпить. Несколько минут они сидели молча.

– Мы сейчас с тобой пережили неприятный момент, – нарушила молчание Адриана. – Давай… давай будем считать, что все в прошлом.

– Ты действительно порвала с Эркюлем?

– Да.

Ирина кивнула:

– Хорошо. Я знаю, что не смогу заставить его полюбить меня. Но я, по крайней мере, перестану ненавидеть тебя. Думаю, когда сердце освободится от ненависти, жизнь моя станет светлее и счастливее.

Адриана вновь наполнила их бокалы.

– Выпьем за свободу от ненависти, – сказала она, и они выпили.

Раздался стук в дверь, Адриана, протирая заспанные глаза, направилась ее открывать. На пороге, весело улыбаясь, стояла Креси.

– Ну, по крайней мере, сегодня вид у тебя поприличнее, – заметила Адриана.

Креси нахмурилась:

– Я еще не успела сказать тебе ничего плохого, с чего это ты на меня нападаешь?

– По привычке.

– Ну, я думаю, иметь habit[34] обязательно, но вовсе не обязательно всегда им прикрываться. Уж коли зашел разговор о привычке, то, кажется, у мадам д'Аргенсон появилась новая. Ей вдруг стало нравиться прихрамывать…

– Да, она пыталась убить меня, но вместо этого пострадала сама. Вот и вся история.

Креси дугой выгнула бровь:

– Все вокруг сгорают от любопытства…

– Все или только одна рыжеволосая красотка?

– Буду рада, если ты начнешь удовлетворять всеобщее любопытство с меня.

– Все незатейливо просто, никаких интриг в стиле барокко. Ирине надоело быть дурой.

– И ты все уладила?

– Думаю, да. Сестрой она меня не назвала, но, полагаю, стрелять в меня больше не будет.

– Может быть, стрелять и не будет. Она усвоила урок. В следующий раз она воспользуется ядом.

– Глупости.

– Я вполне серьезно говорю. Один раз она потеряла самообладание и осталась безнаказанной. Второй раз она может оказаться смелее.

– Вероника, у нее нет оснований убивать меня. Мой роман с Эркюлем закончен.

– Но у нее осталась привычка считать, что ты спишь с ним. И она по привычке будет и дальше так думать.

– Сегодня ночью говорила с ней я одна, и у меня сложилось иное мнение на сей счет. – Адриана увлекла Креси в комнату, после чего начала рыться в небольшом сундуке в поисках платья. – И вообще, что я, по-твоему, должна сделать? Выбросить ее за борт?

– Не надо таких радикальных мер. Пусть они с Эркюлем переберутся на другой корабль.

– Мне эта идея не очень нравится. Я хотела бы, чтобы он остался на этом, в случае необходимости я всегда смогу его защитить.

– Он уже давно взрослый. Если ты действительно намерена его отпустить, то отпусти…

– Только как любовника, но не как близкого друга!

Креси закатила глаза:

– Ну вот, мы снова вернулись к тому, что Ирина не поверит тебе, а он не откажется от того вина, что ты ему предлагаешь.

– Какое платье лучше, Вероника?

– Синее. Ты слушаешь меня или нет?

– Что касается платья – да. А что до всего остального… Я благодарю тебя за совет. Я очень люблю тебя и этот разговор считаю оконченным.

– Очень хорошо. – Креси пожала плечами. – Ты тоже не маленькая девочка, а взрослая женщина. У тебя сейчас урок с Елизаветой?

– Да. А потом кофейный час с остальными учениками. Сегодня ничего знаменательного не успело произойти?

– Даже намека нет ни на какие вражеские атаки. Вот, правда, Эркюль хочет, чтобы сегодня во второй половине дня один из кораблей приземлился.

– Зачем?

– У нас истощились запасы провианта. Он горит желанием их пополнить.

– У нас есть аппарат, дающий манну…

– Да, но никто не хочет ее есть. Лично я наотрез отказываюсь.

– Города не внушают мне доверия. Голицын в одном из них легко может устроить для нас ловушку.

– Речь идет о том, чтобы найти дикое стадо и немного поохотиться. Или выторговать парочку коз у какого-нибудь татарского племени.

– А, ну это совсем другое дело. Скажи им, пусть, если хотят, увеличат скорость и уйдут вперед. А где мы вообще находимся?

– За Уралом.

– Возможно – если это безопасно, – мы могли бы организовать для студентов экспедицию.

– Какую еще экспедицию?

– Сбор растений, горных пород и тому подобное.

– Боже, как интересно! Как жаль, что мне придется заниматься такими скучными делами, как охотиться и отбиваться от диких татар!

– Болтушка. Лучше помоги мне надеть платье.

– У тебя что, нет горничной? Или ты и эту роль мне отводишь?

– Думаю, эта роль тебе, старушка, не по плечу.

Креси посчитала своим долгом затянуть корсет слишком туго.

На юном лице Ломоносова отражались волнение и эмоциональное возбуждение. Остальные с уважением ожидали его выступления, потягивая горячий шоколад.

– Эти мои идеи еще не полностью оформились, – начал он, – но я надеюсь, что они вызовут бурное обсуждение. Я не решился бы излагать их в рамках научного доклада как нечто неопровержимо доказанное, как Fait accompli[35]…

– У нас сейчас дружеские посиделки, – заметила ему Адриана. – Представь, что ты в кофейне, в одной из тех, где любили встречаться философы Лондона и Парижа, а вовсе не в лекционном зале колледжа. Мы будем собираться таким образом, чтобы в дружеской обстановке, свободно и открыто обсуждать возникающие в нашей голове идеи.

Ломоносов улыбнулся и благодарно кивнул:

– Позвольте мне начать с того, что, я думаю, мы все принимаем за неоспоримую истину, – с трех утверждений, представленных в работах Ньютона. Первое гласит: материя состоит из четырех видов атомов: damnatum, lux, phlegm и gas[36], взятых в различных пропорциях. Второе утверждение гласит: форму этим атомам задают ферменты, а пространственную композицию нематериальных сил определяют притяжение, отталкивание и гармонии. В результате взаимодействия этой триады собираются определенные атомы, и образуется определенного вида материя. Первопричиной ферментов считается сам Господь Бог. Он в момент творения создал конечное число ферментов и рассредоточил их по всей Вселенной. Третье утверждение гласит: силы сродства и гармонии, однажды возникшие, бывают двух видов – имеющие границы и абсолютные. Сейчас я скажу то, что вызовет всеобщее возмущение: с самого начала в каждом из этих положений я видел недостаток.

– Ты хочешь сказать, что Ньютон заблуждался? Что, в сущности, все современные науки – заблуждение? – спросил Линней.

– Будьте осторожны, – предупредила Адриана, – не делайте из Ньютона нового Аристотеля. Наука на сотни лет остановилась в своем развитии только потому, что последователи Аристотеля не подвергали сомнению его учение.

Ломоносов радостно кивнул:

– Благодарю вас, мадемуазель. Чтобы моя идея стала более понятной, хочу уточнить – я не считаю положения Ньютона неверными или недоработанными. И, разворачивая идею далее, начну, если позволите, с его последней гипотезы. В чем состоит разница между сродством, имеющим границы и абсолютным?

Магнетизм и гравитация являются идеальными примерами несовершенного сродства, и первое имеет более узкие границы, нежели второе. Магнетизм как сродство существует только между сходными материальными объектами, определенными видами металлов, и его действие уменьшается с увеличением расстояния от источника обратно пропорционально квадрату расстояния от источника. Гравитация является более общим и всеобъемлющим сродством – она в равной степени воздействует на все виды материи, и ее действие так же обусловлено расстоянием. Идеальные, или абсолютные, виды сродства получили название гармоний, и они известны нам более всего. Так, например, гармония, посредством которой происходит сообщение между двумя эфирографами, не зависит от расстояния, информация через эфир передается мгновенно.

– А разве гравитация распространяется в среде не мгновенно? – спросила Бретой.

– Я задавал себе такой вопрос, – ответил Ломоносов. – Проведенный эксперимент показал, что магнетизм распространяется со скоростью света, значит, не мгновенно. Это дает основания полагать, что гравитация ведет себя подобным же образом, поскольку магнетизм и гравитация схожие сродства, и оба – не совершенные.

– Вы изложите нам, как проводился эксперимент?

Ломоносов замялся:

– Это займет слишком много времени, и он не связан напрямую с темой нашего сегодняшнего обсуждения.

– Хорошо, расскажете о своем эксперименте в следующий раз, – вмешалась в разговор Адриана. – А пока результат вашего эксперимента примем за аксиому.

И снова Ломоносов посмотрел на нее с благодарностью и продолжил:

– Поскольку у нас не официальный научный совет, то я буду краток. Как я уже упомянул, признавалось существование двух видов сил – одни уменьшаются обратно пропорционально расстоянию, а вторые остаются неизменными. Те из них, которые, как гравитация, считаются сотворенными Богом, должны поддерживать и сохранять границы материальной Вселенной и объекты, в ней находящиеся. Если бы гравитация не уменьшалась с расстоянием, то вся материальная Вселенная очень быстро слиплась бы в один клубок. Абсолютные сродства, считается, управляются напрямую самим Богом, а Бог всеведущ и вездесущ. Из этого следует, что Он не может зависеть от сродств, имеющих границы. Это нарушило бы Его условия существования – всеведение и вездесущность. Что я хочу этим сказать? Если допустить, что Бог зависит от света, посредством которого Он передает информацию из той своей части, что находится на Юпитере, в ту, что на Земле, то нельзя считать, что Он всегда и обо всем знает, а это противоречит истине. Считается, что malakim, как и животный дух, и душа человека, создаются абсолютными сродствами, и потому они стоят к Богу ближе, нежели материя.

– Но вы с этим не согласны? – спросил Линней.

– Не согласен на основании двух взаимосвязанных причин. Во-первых, ни одно из известных нам сродств не является абсолютным. Даже сродство, позволяющее сообщаться между собой эфирографам, ослабевает с увеличением расстояния между ними. Истинно абсолютные сродства существуют чисто гипотетически, опытным путем они не были обнаружены. Исходя из этого, можно предположить, что между сродствами, имеющими границы, и абсолютными существует великое множество иных и самых разнообразных сродств. Их ослабление с увеличением расстояния происходит не столько в плоскости геометрической, сколько арифметической, и они являют собой те силы, которые действуют между так называемым ограниченным и безграничным.

– По принципу философской ртути? – спросила Адриана.

– Именно Я думаю…

В этот момент Бретой неожиданно взвизгнула.

– Эмили! – укоризненно произнесла Адриана.

– Ах, простите, мадемуазель. Но это как раз. – Она бросила взгляд в сторону Линнея, который чуть заметно кивнул в знак одобрения. – Как вам известно, – продолжила Бретой, – мсье Линней и я как раз работаем над систематизацией malakim…

– А я думала, вы балуетесь анатомией, – несколько томно обронила Елизавета.

– Елизавета! – оборвала ее Адриана.

Цесаревна улыбнулась, как ни в чем не бывало.

– Продолжай, Эмили, – сказала Адриана.

Эмили густо покраснела, но продолжила:

– Мы изучали копии ньютоновских записей, тех самых, что он вел в Праге. На полях было очень много заметок, которые он делал, наблюдая за животным духом. А сам текст, несомненно, являлся ключом к истинно божественной науке. В нем содержалась формула, которая позволяла создавать устройства, посредством которых malakim могли действовать в материальном мире. Эти записи, их содержание в некотором роде перекликается с тем, что он говорит, – Эмили кивнула в сторону Ломоносова. – Простите меня, мсье Ломоносов, я не хотела вас перебивать, но, кажется, ваша идея объясняет записи Ньютона. Думаю, я вижу в ней ключ к математической формуле отражающей природу malakim. И, мадемуазель, ваши собственные работы…

Она замолчала, вдруг забеспокоившись, словно открыла тайну, которую не должна была открывать. Но Адриана неожиданно вспомнила… вспомнила ту формулу, над которой она работала много лет назад и которую однажды она увидела почти полностью. Формула могла объяснить ей природу ее необычной руки, природу обитателей эфира и многие иные предметы и явления, скрытые от глаз человеческих.

И вот сейчас все сошлось ее расчеты, эксперименты Ньютона, интуитивные прозрения Ломоносова. Она на краткое мгновение увидела, куда это все ведет, – к знаниям, от которых она отказалась много лет назад. Возвращает ее к тайне manus oculatus, к загадке природы Бога и Вселенной.

И ее охватил какой-то дикий ужас, она боялась не только за себя, но за каждого кто находился рядом с ней. Когда-то она встала на путь познания, тогда она была одна, и ее остановили. Остановили с помощью тонкого обмана и соблазна, но твердо и хладнокровно.

Нет сомнения, их снова остановят, и остановят окончательно. Она сказала серафиму, что не отступит перед лицом смерти, поддавшись страху. Но сможет ли она взять на себя ответственность за жизнь своих учеников?

Отстранение наблюдала она за молодыми людьми, которые возбужденно обсуждали научные идеи, неожиданно сошедшиеся в одной точке, и пыталась найти ответ на вопрос: как уберечь их от гибели.

6

Дипломат

Взрыв сотряс башню. На мгновение Франклину показалось, что она рушится и им с Нейрном суждено погибнуть под ее обломками. Вместе с этим ощущением к нему вернулась способность соображать. Вокруг палили из пушек и мушкетов, возможно даже, им удастся сбить летательный аппарат, а возможно, и нет. Он точно знал, что нужно сделать, именно это он и собирался предпринять.

Они кинулись вниз по приставной лестнице, последние десять ступенек преодолели прыжком и побежали, прокладывая дорогу сквозь бурлящий вокруг хаос. Летательный аппарат уже успел скрыться из виду. Вполне возможно, что его атака закончена, но Франклин страстно желал, чтобы это было не так. И хотя объект намеренно выплеснул им на головы огонь, его основной задачей, несомненно, была разведка. И эта задача скорее всего выполнена, если у пилота есть эфирограф или иное средство дьявольской связи. Но, возможно, пилот не успел отправить донесение. В любом случае, если аппаратом управляет человек, он может побояться возвращаться назад, не выполнив задания. Франклин не хотел, чтобы аппарат улетал. Если есть шанс не допустить попадания информации к силам претендента, то нужно этим шансом воспользоваться.

Ему с трудом удавалось пробиваться в толпе суетящихся людей. Чероки стреляли в воздух, перезаряжали мушкеты и снова стреляли и кричали во все горло. Колонисты ничем от них не отличались. Франклин на мгновение подумал о том, сколько их может погибнуть под градом собственных падающих вниз пуль.

Он упорно двигался вперед и наконец добрался до обоза, который был еще не полностью разгружен. Чертыхаясь, Бенджамин принялся рыться среди ящиков и узлов.

Провидение влепило ему хорошую затрещину: на несколько мгновений он превратился в кинетический объект, в один из многих – падающих, поднимающихся, сталкивающихся друг с другом. Он тряхнул головой, из носа потекла кровь. Он не мог понять, то ли ему череп раскроило, то ли еще какой жизненно важный орган поврежден, отчего его тело не понимает, что умирает.

"Ну разумеется, они хотят уничтожить провиант", – подумал Франклин и кинулся к тому самому месту, которое более всего интересовало воздушного противника. Почему они не разгрузили повозки и не попрятали все свои запасы в укрытие? Конечно, они хотели сохранить готовность сняться с места в любой момент, но ведь они же знали, что у московитов есть воздушные корабли…

"Идиот, хватит пустых рассуждений, ищи то, что нужно!"

Повозка, которую он искал, была перевернута и лежала на боку, вокруг валялось ее содержимое. Еще несколько шагов, и он превратит это содержимое в ворох конфетти. В развороченной повозке легче искать то, что нужно. С мрачным видом он пытался сосредоточиться на поисках и не смотреть на небо – нелегкая задача. В голове все время сверлило, что, может быть, сейчас небесный Стрелец натягивает лук и целится прямо ему в макушку.

Звук нового взрыва заставил Франклина вздрогнуть, ближайший к нему фургон вспыхнул факелом. Перевернутая повозка, к которой он пробирался, укрыла его от огня и осколков, но взрывной волной его отбросило куда-то в сторону.

"И все-таки Стрелец промазал. Да, когда твои стрелы так велики…"

Он не сразу понял, зачем он тут оказался, с еще большим трудом осознал, что лежит как раз на том, что ищет. Неистово он принялся разворачивать холстину. У него над головой дзинькали, ударяясь об adamantium, пули. Вероятно, летательный аппарат висел у него над головой, упорно преследуя свою цель, но Франклин не хотел отвлекаться и не поднимал головы.

Наконец он нашел его – странного вида устройство, похожее на камертон, – усовершенствованный depneumifier. Повернув ключ, он включил его и направил вверх.

Возможно, пилот – или сам дьявол, занявший его место, – почувствовал нечто недоброе, или, возможно, решил, что слишком злоупотребляет гостеприимством, или у него больше не осталось метательного огня. По непонятным причинам объект вновь начал удаляться, быстро набирая скорость. Франклин продолжал держать depneumifier, все так же направляя его вверх. Он чувствовал легкое головокружение и тошноту, хотя устройство ничего неприятного не излучало. Немного гудело, но не раздражающе.

Летательный аппарат не упал на землю, на что Франклин очень рассчитывал. С ужасом и совершенно отчетливо он вспомнил, как Улер говорил московиты настолько усовершенствовали летательные аппараты, что они уже не зависят всецело от malakim.

Но вдруг аппарат, как птица, у которой оцепенели крылья, лишился жизненных сил. Он с трудом скользил по воздуху, страшно раскачиваясь, будто пытаясь взмахнуть крыльями.

Стена частокола скрыла его из виду, но Франклин услышал хриплые и радостные крики, огласившие окрестности. Франклин наконец заметил, что его бьет сильная дрожь, он с трудом мог держать в руках depneumifier. Чувствуя страшную слабость, он медленно и осторожно положил устройство на землю и сам опустился рядом.

Так он просидел несколько минут, когда к нему подошел Роберт:

– Ты сделал это, Бен! Или это был не ты! У края леса эта летающая бестия врезалась в дерево. Туда со всех ног бросились люди маркграфа, и дядя Томас не замедлил отправить туда своих ребят. Чего расселся, пойдем и мы посмотрим!

– Думаю, если я сделаю это чуть позже, то не умру от неудовлетворенного любопытства, – пробормотал Франклин. Он сидел на каком-то бауле и тряс головой, в надежде унять шум в ушах.

Вдруг Роберт заволновался:

– С тобой все в порядке! Ты не ранен?

– Нет. По крайней мере, так мне кажется. Но я, Роберт, не готов бежать и смотреть на упавший аппарат. Надеюсь, я с ним покончил.

– И это ты говоришь! Раньше ты не особенно скромничал и любил распространяться о своих подвигах в Старом Свете. Думаю, ты и от этих лавров отказываться не собираешься.

– Может быть, лет через тридцать, когда стану старым и толстым, я буду рассказывать о своих подвигах многочисленным внукам. Но сейчас я предпочел бы забыться в сладостной иллюзии, нежели смотреть в глаза откровенной правде.

– Ну ладно, давай тут посидим. Может статься, что им – людям маркграфа и нашим – придется там немного повоевать. Нам в таком случае лучше здесь подождать, пусть они там без нас все уладят. Кто знает, вдруг у этой бестии крепкие зубы. Но ты сумел оборвать ей крылья, так что они теперь справятся сами.

– Роберт, если ты хочешь, иди туда.

– Нет, я не уйду, пока ты мне не скажешь, как заставил ее приземлиться.

Франклин сделал несколько глубоких вздохов. На мгновение он вновь почувствовал себя четырнадцатилетним мальчишкой, который гордо демонстрирует закадычному другу, Джону Коллинзу свое первое научное изобретение. Тогда жизнь казалась простой и легкой, а будущее – светлым и прекрасным. Он мечтал, что станет знаменитым ученым, покорит своими достижениями весь мир.

Его желание исполнились, но в таком искаженном виде, словно джинн, выпущенный из бутылки, исковеркал их до неузнаваемости в отместку за то, что его так долго держали в неволе. Да, он стал знаменитым, и мир был у его ног, тот самый мир, который он чуть не погубил своими собственными руками, и лучше бы повернуть все вспять, и жить в Бостоне, и мирно работать печатником. Сейчас Бостон опустел, жители ею покинули, отец умер в Виргинии от душевного расстройства, мать осталась вдовой, за ней присматривает сестра, и она не то что письма писать – разговаривать с ним не желает. А Джон Коллинз! Он скорее всего умер. Вначале Франклин боялся, что Брейсуэл убил его, но потом до него дошли слухи, что Джон счастливо избежал этой участи, но крепко сдружился с зеленым змием и канул где-то в кровавом хаосе сражений против Новой Франции. И по всей видимости, его уже нет в живых.

– Ну что! – не отставал от него Роберт.

Он посмотрел на Роберта, друга, о котором можно было только мечтать, недоумевая, за что судьба ниспослала ему такой подарок.

– А-а, – Франклин словно очнулся, – все дело в новом depneumifier.

– Так ты применил exorcister? Но ты никогда не объяснял мне, как он работает.

– Ты помнишь, вначале сэр Исаак изобрел шары, которые удерживали корабли московитов в воздухе?

– У меня, конечно, короткая память, но не настолько, – съязвил Роберт.

– А потом, в Венеции, он всем продемонстрировал, что может не только делать их, но и ломать.

– А я думал, что это изобретенный им talos все разломал.

– Верно. Шары были сделаны на основе определенных гармоний, они служили и клеткой, удерживающей malakim, и двигателями, работавшими на их энергии. В Венеции talos Ньютона разрушил шары.

– А затем и Ньютона убил. И ты поклялся даже и не пытаться сделать нечто подобное.

– Я и не пытался. Все, что можно изобрести с помощью malakim, можно изобрести и самым обычным образом, просто придется больше сил и времени затратить и голову изрядно поломать. На создание летательного аппарата, который мы видели сегодня, мне бы потребовалось десять лет, и без гарантии, что он поднимется в воздух.

– Может, и так, но эта чертовщина летает без всяких шаров, как птица, и она вовсе не похожа на ту лодку, в которой мы болтались в воздухе вместе с Исааком Ньютоном.

– Думаю, шар-двигатель, с плененным в нем malakus, находится где-то внутри аппарата. И ты прав, в то время, когда аппарат летит на большой скорости, он получает энергию от естественного движения воздуха. Но ты обратил внимание – он летит без видимых стимулов. Но даже у птицы есть сердце, и если тебе удастся его остановить, то птица упадет на землю. Слава богу, им не удалось усовершенствовать некоторые двигатели не дьявольской природы… – Франклин вдруг замолчал и уставился куда-то вдаль.

– Эй, Бен, ты где витаешь?

Но тут Роберт сам присвистнул и возбужденно воскликнул:

– Это же твое изобретение… летающий ящик!..

– Именно, Роберт. О господи! Если эти две штуки объединить! – Франклин вскочил на ноги, и так быстро, что у него вновь закружилась голова. – Робин, я хочу посмотреть на упавший аппарат, и немедленно!

Когда они подошли к летательному аппарату, вокруг него уже собралась толпа, человек сто, всем хотелось его толкнуть или пнуть, словом, каким-то образом прикоснуться к нему. Как Франклин и предполагал, аппарат был сделан из алхимического сплава, не adamantium, но очень с ним сходного, более прочного, если сравнивать со сталью, и легкого, как дерево. Один из воинов, приподняв аппарат, засвидетельствовал тем самым его малый вес.

Франклин с облегчением отметил, что собравшиеся не проявляли агрессии друг к другу: воины Оглторпа и Тайного союза рассматривали диковину, стоя бок о бок.

На земле он мог рассмотреть аппарат значительно лучше. Его конструкция действительно напоминала бумажного змея – одно огромное крыло эллиптической формы. В центре – несколько подвижных панелей, которые, по его представлению, и управляли движением аппарата. Была и небольших размеров кабина из алхимического стекла, внутри ее – стул, под ним, как он и предполагал ранее, шар, в данный момент пустой. Но то, что в нем совсем недавно находился malakus, он даже и не сомневался.

– Оригинально, – признал Франклин, одновременно восхитившись и ужаснувшись.

Какие еще хитроумные штуки могли изобрести маги московитов?

Частично они получат ответ на этот вопрос, потому что пилота удалось захватить в плен. При падении он пострадал, но не сильно. Сильнее ему досталось от воинов маркграфа, подоспевших сюда первыми. Они не намерены были прощать ему гибель своих товарищей.

– Кто он? – спросил Франклин, глядя на пленника.

Пилот был небольшого роста, жилистый, с почти лысой головой. Настоящий кобольд[37].

– Точно не знаем, – ответил Нейрн. – Кажется, он говорит только на языке московитов.

– Что ж, пусть будет так, – сказал Франклин и покосился на Оглторпа.

Маркграф верно понял его взгляд и покраснел. Франклин не стал больше ничего говорить: мудрому и без слов все ясно. А он считал Оглторпа мудрым человеком.

– Какой необычный аппарат, – прозвучал над самым ухом голос Вольтера.

Франклин не заметил, когда француз успел подойти.

– Светлая голова над ним работала, – признал Франклин, – хотя и не для светлых целей. Но с наступлением лучших времен я хотел бы познакомиться с этим изобретателем. Неужели мы всегда будем врагами?

– На твоем месте я отказался бы от подобных мечтаний, – заметил Вольтер. – Твое желание может исполниться, ты получишь ответ на свой вопрос, и он может тебе не понравиться. Умельцев много, но не все они работают на благо человечества.

Франклин кивнул:

– Это верно. Еще говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад.

Франклин имел в виду себя: его самые возвышенные помыслы чуть не уничтожили все человечество.

Он продолжал осматривать аппарат, не переставая изумляться, по ходу объясняя Вольтеру принцип его работы. Он заметил, что и чероки с неменьшим вниманием изучают летательный аппарат. Через минуту от них отделился один и направился в их сторону.

Это был тот самый светлокожий парень, который еще раньше привлек внимание Франклина. По мере приближения парня Франклин понял, что он не из племени чероки, хотя был одет и подстрижен на их манер.

– Мне сказали, вы Бенджамин Франклин, маг из Чарльз-Тауна.

– Верно вам сказали.

– Рад с вами познакомиться. Меня зовут Кристиан Готтлиб Прайбер. Я читал ваши трактаты.

– В самом деле?

Парень хорошо говорил по-английски, но с сильным немецким акцентом.

– Да. Правда, не столько научные, сколько о естественной независимости, присущей всему живому.

– Они были написаны так давно. Мне даже удивительно, что они попались вам на глаза.

– Я их читал в то время, когда жил в Старом Свете, до того как прибыл сюда и посвятил себя главному делу своей жизни.

– Стать чероки, сэр? Это главное дело вашей жизни? Если так, то вы заметно преуспели.

– Одежда всего лишь прикрывает тело человека, но не отражает его сути. Я преследую иную цель, и я хотел бы с вами о ней поговорить, если у вас найдется минутка.

– Я очень занят, мистер Прайбер.

– Понимаю, мистер Франклин. Я располагаю сведениями, что вы, англичане, уверены, будто в этой гражданской войне чероки встанут на вашу сторону. Я прибыл сюда сообщить вам, что это не так, и объяснить почему. До моего сведения довели также и то, что вы иностранный дипломат, выступающий от имени своего, – парень снисходительно улыбнулся, – народа. Я поговорил бы с вами сразу же по прибытии, но вас не было среди встречавших меня и моих братьев чероки.

– Приношу свои извинения, – сказал Франклин, совершенно не понимая, что бы все это значило. – Но в тот момент меня никто не назначал дипломатом, и губернатор Нейрн ни чего мне об этом не говорил.

– Я не заводил с ним разговора на эту тему. Честно говоря, я не доверяю ему. Его засылали к индейцам в качестве шпиона, и он был приспешником Черной Бороды. Ваши трактаты о независимости убедили меня в том, что я могу доверять вам. И если вы до начала совета не найдете для меня времени, то, боюсь, мне придется изменить свое мнение о вас.

– Я правильно вас понял, сэр, вы хотите поговорить со мной прямо сейчас?

– Если возможно. Насколько мне известно, делегации аппалачей и маронов на подходе, и времени совсем не осталось.

– Хорошо. Позвольте мне дать распоряжения насчет этого аппарата, и минут через пятнадцать я мог бы с вами поговорить в нашем штабе. Такой расклад вас устроит?

– Вполне. Благодарю вас, сэр.

Парень направился назад к чероки. Франклин посмотрел ему вслед и подумал, как глупо белый человек выглядит в набедренной повязке, чего совершенно нельзя сказать об индейцах.

"Ну и что теперь делать?" – со стоном спросил самого себя Франклин.

Он нашел Томаса Нейрна, который решал, как не допустить, чтобы аппарат, если ему вдруг вздумается, поднялся в воздух и улетел.

– Вы знаете этого Прайбера? – устало спросил Франклин.

– Кое-что слышал о нем. Но когда приехали чероки, не мог понять, он это или нет, – ответил Томас.

– Кажется, этот Прайбер считает, что чероки нам вовсе не друзья.

Нейрн нахмурился:

– Я ничего подобного не слышал. Ануанека, который возглавляет их делегацию, сказал мне, что чероки на нашей стороне.

– А этот Анау… ну, в общем, этот парень, он индеец? Он вождь этого племени?

– Вождь, но не самый главный. Он еще очень молодой, но раньше у него было право говорить от имени верховных вождей, думаю, это право есть у него и сейчас. Я не знаю, что этот немец имеет в виду. – Нейрн усмехнулся. – Но, полагаю, вам имеет смысл с ним поговорить, мистер дипломат.

– Полагаю, имеет смысл. У нас есть человек, который говорит по-русски? Нужно допросить пленного пилота.

– У нас есть еще один пленник.

– Улер? Да, но разве мы можем доверять его переводу? Нужно еще кого-нибудь найти. Он может просто присутствовать, пока Улер будет переводить.

– Ясно, нужна проверка. Какой вы все-таки хитрый, мистер Франклин!

– Знаю. Но не могу сказать, что высоко ценю в себе это качество, – угрюмо ответил Франклин.

Он заметил, что Вольтер все это время неотступно следовал за ним.

– Пойдем, – сказал Франклин философу. – Кажется, мне потребуется твоя помощь.

Прайбер был невысокого роста и, как и пленный пилот, чем-то походил на кобольда. В помещении в своем наряде индейца он выглядел еще глупее, напоминая придворного, нелепо вырядившегося по случаю бала-маскарада.

– Что хотите нам поведать, мистер Прайбер?

– Хочу изложить утопическую идею, мистер Франклин.

– О, как интересно, – сострил Вольтер. – У одной моей кузины лицо в прыщиках, и рисунком они напоминают карту Перу, но чтобы по ее лицу ориентироваться на местности… – Он замолчал и многозначительно посмотрел на замысловато выбритую голову Прайбера. – Это и есть ваша утопия?

Между бровей Прайбера собралась складка, свидетельствовавшая о сдерживаемом раздражении.

– Простите, сэр, не имею чести…

– Вольтер к вашим услугам.

– Автор "Эдипа"?

– Если кто-то должен принять на себя хулу за это творение, то я готов.

– Вы заговорили об утопии, мистер Прайбер, – тихо заметил Франклин. Он сомневался, правильно ли поступил, что попросил Вольтера принять участие в этом разговоре.

– Да. Полагаю, вы оба согласитесь со мной, что Старый Свет сам себя сталкивает в пропасть.

– Неужели там все так безнадежно плохо? – осторожно спросил Франклин.

– Я очень долго верил, нет, даже мечтал, что можно построить более совершенное общество. Я знаю, что вы оба, – мне известно, кто вы, мсье, – тоже размышляли над тем, как сделать жизнь людей лучше. Я искал пути, еще находясь на родине, и обнаружил, что люди, живущие в сельской местности, – простые и честные, чтящие традиции своих предков, – почти совершенны по сравнению с городскими жителями и брызжущими желчью придворными. Но даже и над ними, несмотря на перемены последних лет, слишком тяготеет груз прошлого. Старый Свет безнадежно испорчен.

Франклин пожал плечами:

– Когда я там был, у меня сложилось мнение, сходное с вашим.

– Я думаю, вы согласитесь со мной, что в Новом Свете, где так много возможностей, мы могли бы построить страну – империю – на основе справедливости и целесообразности. Но нам никогда не удастся это сделать, если мы будем руководствоваться традициями Старого Света и следовать его порокам. Я уверен, что мы могли бы научиться жить по-новому. Я поверил в это, как только прочитал о них, впитав в себя нравы народов, населяющих этот континент и никогда не знавших ярма тиранов.

Франклин кивнул. Он начал чувствовать симпатию к молодому человеку.

– Мне часто приходила в голову мысль, что индейцы пользуются весьма разумной системой правления.

– Разумной, но не совершенной. Но ее можно усовершенствовать! – с воодушевлением воскликнул Прайбер.

– И как вы намерены это сделать, мистер Прайбер? – спросил Франклин с некоторой осторожностью.

– Во-первых, я человек действия. Когда на Европу обрушились бедствия, я понял: время пришло. Я бы еще долго сомневался и откладывал, если бы все было более или менее спокойно. Но глупость и жестокость правительства Саксонии, где я в то время жил, подтолкнули меня к принятию решения. Мне стоило больших трудов добраться сюда, корабли не хотели плыть к берегам Нового Света. Но три года назад мне все же посчастливилось устроиться матросом на один из них.

– Какой верный ход. Вы отправились на поиски Эльдорадо, не так ли?

Франклин услышал сарказм в вопросе Вольтера. Но Прайбер его не заметил.

– Эльдорадо? Нет смысла потакать собственной жадности и тратить время на поиски золота Эльдорадо. Надо не искать, а строить. Хотя, признаюсь, меня увлекли рассказы о Новой Андалузии, о цикории, который первые переселенцы нашли в этих землях. Но этот сказочный край оказался не чем иным, как землями чероки, поразившими меня тем, в какой гармонии человек живет с природой; именно о таком устройстве человеческой жизни я и мечтал. В итоге я прибыл сюда и поселился с индейцами, чтобы понять, что такое хорошо и что такое плохо. Я привез с собой практические знания и многому научил их, и они прониклись ко мне уважением. И когда я заговорил с ними о лучшей жизни, мои рассказы увлекли их. Короче говоря, джентльмены, в Теллико верховный вождь сделал меня своим премьер-министром и дал мне право помогать в создании своего рода рая на земле, какой и вообразить трудно.

– Не могли бы вы, мистер Прайбер, в нескольких словах описать этот сказочный рай?

– В нескольких словах не получится. Но все свои соображения я изложил в форме небольшой книжки, она помогает понять мой замысел.

– Но вы же сами сказали, что у нас нет времени.

– Это верно, поэтому я постараюсь обрисовать основные принципы этого нового общества. Основополагающий принцип заключается в том, что все люди равны – чероки, маскоки, немцы, англичане, французы. В совершенном государстве не будет различий между людьми разных национальностей и различного цвета кожи, будет единый народ.

– Очень прогрессивно, – заметил Вольтер.

Его слова хотя и прозвучали скептически, но направление мысли ему явно нравилось.

– Все должно делаться и решаться совместно, – продолжал Прайбер. – Не будет никакой единоличной собственности – что принадлежит одному, то принадлежит всем. Вы понимаете, какой глубокий смысл в этом заложен? Это принцип справедливого разделения власти и богатства, этого не было в Старом Свете, что в конце концов его и погубило. Париж пал – рухнул колосс на глиняных ногах, – народ не выдержал бремени, не смог более удовлетворять непомерные прихоти знати. Уничтожьте возможность существования богатства, и вы тем самым уничтожите возможность существования бедности. – Он все больше воодушевлялся и оттого всем телом подался вперед. Пальцы его, словно молоточки, барабанили по столу. – Даже женщины будут общими. Ни один мужчина не сможет назвать какую-нибудь одну женщину своей женой. И дети будут воспитываться сообща, и таким образом они потом весь народ будут считать своими родителями.

Франклин посмотрел на Вольтера, пытаясь сообразить, как в таких случаях подобает отвечать дипломату. Он откашлялся и изобразил на лице улыбку:

– Мистер Прайбер, я отчасти согласен с вами: алчность и счастье редко живут под одной крышей, и скорее всего не мы владеем богатством, а оно заставляет нас ему служить. Ваша идея о равенстве звучит привлекательно, я считаю, что источником многих бед являются погрязшая в пороках правящая аристократия и незаслуженные привилегии.

Прайбер возбужденно закивал.

– А что же будет с промышленностью, ростом благосостояния, тяжелым трудом, если в новом обществе не будет происходить никаких изменений к лучшему? Не получится ли так, что лентяй будет жить за счет труженика? А что касается идеи общности всех женщин, я скажу так: на моем веку мне не раз приходилось делить женщину с другими мужчинами, и каждый раз ничего хорошего из этого не выходило.

– Мой личный опыт свидетельствует о том же, – поддакнул Вольтер. – И вот что я еще заметил: коль вы премьер-министр империи, то, похоже, равенство распространяется только на правящий класс. Или вы планируете узаконить выборы?

Прайбер нахмурился:

– Наблюдая за дикой природой, мы замечаем, что в каждом стаде вожаками являются самые сильные животные. Этим же законом должно руководствоваться и человеческое общество. Те из людей, кто более всего годится на роль лидера, должны естественным образом выдвинуться вперед и получить всеобщее признание.

– А разве они примут на себя дополнительную ответственность, зная, что это ничего не прибавит к их благосостоянию, что они останутся в равном положении с самым последним свинопасом? – удивился Вольтер.

– Конечно.

– Думаю, это чрезмерно оптимистический взгляд на мир.

– Вы так думаете? – холодно спросил Прайбер. – А вы, мистер Франклин?

– А чего вы от меня ждете, сэр? Поддержки? Ваша система и без моей поддержки либо будет работать, либо нет.

– Я знаю, мистер Франклин, вы ищете способ объединить страну, все народы этого континента сплотить в одно целое. И как вы намерены достичь своей цели? Одну стрелу переломить легко, но колчан стрел – невозможно.

– Вы хотите, чтобы колонии приняли вашу утопическую идею?

– Конечно. Я понимаю, мое желание не может осуществиться полностью. Однако, я уверен, со временем мой народ, процветая, увлечет своим примером всех остальных. И в этом я хочу заручиться вашей поддержкой, сэр.

– Я не могу ничего гарантировать.

– Если вы сейчас поддержите мою идею, это обеспечит ей дальнейшее развитие.

– Лучшей поддержкой вашей идеи будет присоединение к нам в борьбе за всеобщую независимость, – сказал Франклин. – Вы же не тешите себя иллюзиями, что если претендент утвердится в колониях, то он позволит вашим философским идеям воплотиться в жизнь?

– Нет, конечно. Но я считаю, что моему народу значительно выгоднее наблюдать со стороны, как сцепятся в драке два пса и будут грызть друг друга, пока один не издохнет, а второй от изнеможения и ран будет ни на что не годен. И моему немногочисленному народу останется только отбросить его пинком подальше.

– Не думаю, что вы выиграете, заняв позицию стороннего наблюдателя.

– Выиграю не я, это будет общая победа.

– Сэр, вы же видели сегодня летательный аппарат, вы же понимаете, что сцепятся не дворовые псы, а мастифф с терьером.

Прайбер упрямо стоял на своем:

– Так вы отказываете мне в поддержке?

– Я не могу вас поддержать. Я нахожу вашу идею далекой от практического применения, а общество, которое вы хотите построить, отчасти выйдет таким же отвратительным, как и ныне существующее.

Прайбер откинулся назад, глаза засверкали.

– В таком случае, сэр, я должен советовать моему императору отказать вам в поддержке. Если мне приходится выбирать между двумя демонами, я отказываюсь от выбора.

С этими словами он встал, коротко поклонился и вышел.

– Ну, – сухо произнес Франклин, когда Прайбер ушел, – мы лишились тех, на кого полностью рассчитывали. Как поведут себя остальные? Сдается мне, что моя карьера дипломата завершилась, не успев начаться.

7

Странное происшествие в Сибири

Лес напоминал кладбище.

Ветки не должны быть зелеными, когда на земле лежит снег. От этого они кажутся мертвыми, но сохранившими живой цвет, подобно цветам на надгробиях. И стояла поразительная тишина! Живой зеленый лес должен звенеть голосами птиц, шелестеть ветвями, по которым скачут проворные белки, шуршать травой, где россыпью разбегаются напуганные зайцы.

Даже после нескольких лет, проведенных в северных широтах, Адриана, войдя в лес, густо пахнущий смолой, ощутила страх, совсем не похожий на восторженное изумление, которое она испытывала, маленькой девочкой гуляя в лесу у поместья Моншеврой.

Сейчас Адриана готова была поверить в реальность всех тех фантастических существ, которыми русские населяли свои леса. Но из этого не следовало, что malakim облюбовали именно русский лес и навеки поселились здесь. Они не делали различия между странами. Климат и вид деревьев, по мнению Адрианы, не влияли на их выбор.

– Леса под Санкт-Петербургом ничем не отличаются от этого, – сказала идущая рядом Эмили, словно прочитав ее мысли.

Несмотря на пугающую мертвенность и тишину леса, Адриана чувствовала себя в безопасности. На заливном лугу в пределах видимости стояли два их корабля, еще два, как стражи висели над ними в воздухе. Во все направления разъехались охотники и военный дозор, и, кроме того, у нее были свои личные защитники – джинны, – хотя она и не очень-то им доверяла.

И конечно же, Креси, вооруженная мушкетом, пистолетом и шпагой.

– А почему леса должны отличаться друг от друга? – удивилась Елизавета. – Лес, он и есть лес.

– Прошу прощения, цесаревна, – заговорил Линней, – но позволю себе с вами не согласиться. Леса Таити, Гвинеи или Перу совсем не похожи на этот.

– На него и французские не похожи, – подхватила Адриана. – Там много различных видов деревьев, а здесь всего один.

– Ну, не один, конечно, – примирительно произнес Линней. – Я обратил внимание, что здесь деревья слегка отличаются от своих европейских собратьев того же вида.

– Это, должно быть, какое-то незначительное отличие, – фыркнула Елизавета, – поскольку я его не вижу. Меня другое интересует. Мы ведь такой большой путь проделали, не так ли? Почти как до Таити?

– Путь мы проделали большой, согласен, но и до Таити еще очень далеко, – ответил Линней.

– Я только сейчас поняла, какие странные и необыкновенные деревья росли в ботаническом саду моего отца. Раньше я на них смотрела как на самые обыкновенные растения, и думала, что леса по всей земле одинаковые, такие как у нас. И вот вы утверждаете, что чем дальше от Санкт-Петербурга, тем сильнее деревья отличаются от тех, что я привыкла видеть. И конечно же, сейчас нас от столицы отделяет значительно большее расстояние, чем от нее до Франции, и мадемуазель, наш преподаватель, утверждает, что там деревья другие, это значит… – Она замолчала, по всей видимости не уверенная в том выводе, который хотела сделать.

Линней понял, что она имеет в виду, и оживленно кивнул:

– Я не думаю, что здесь имеет значение расстояние, скорее всего климат. Мы все это время летели на восток и сейчас находимся примерно на той же широте, что и Петербург. Ничего удивительного, что на всем протяжении пути мы наблюдаем примерно одинаковый климат. Но если бы мы отправились на юг, в сторону экватора, то встретились бы с флорой, типичной для южных широт. Я заметил, если надолго оставить продукты в теплом помещении, то образуется плесень самых разных видов, а в холодном помещении она либо вовсе не образуется, либо появляется всего один-два вида. Я прихожу к заключению, что теплый климат тропических широт обеспечивает разнообразие флоры и фауны.

Елизавета нахмурилась:

– Ты говоришь об этих вещах так, словно они происходят сами по себе. Нет сомнения, что все разнообразие мира существует по воле Бога. Почему же леса России Он так обделил?

Линней энергично кивнул:

– Цесаревна, вы так проницательны. Вы уловили нелогичность в моих рассуждениях. Я упустил один момент, Бог создал разнообразные виды, но они находятся в зависимости от климата. Слоны в Индии и Африке не имеют шерсти, а слоны, останки которых мы находим в Сибири, были покрыты такой же густой шерстью, как и медведи. И те и другие – слоны, но тем, которых Бог поселил на Севере, Он дал защиту, чтобы они смогли выжить в суровых условиях.

Плутовская улыбка заиграла на губах Елизаветы.

– Господин Линней, вы ведь родом из Швеции, не так ли? А это, если меня не подводят познания в географии, значительно севернее Петербурга. Из этого следует, что волосяной покров вашего тела значительно гуще, чем у других мужчин, так?

Она сверлила его глазами. Линней выглядел оскорбленным.

– Из этого следует, что у вас, у русской, волосяной покров гуще, чем у меня, у француженки, – ехидно заметила Эмили.

– Вполне возможно, – парировала Елизавета. – Сравним? Мсье Линней, как натуралист, мог бы выступить в качестве судьи.

Эмили залилась краской. Линней, казалось, чем-то подавился и потерял дар речи.

Эмили оправилась раньше Линнея.

– Мсье Линней, вы ведь планировали заняться сбором образцов местной флоры, не так ли? – спросила она многозначительно.

– А… да… я планировал собирать… Буду рад, если вы мне поможете…

– О, как увлекательно, – вполне миролюбиво перебила его Елизавета.

– Думаю, это занятие покажется вам ужасно скучным и утомительным, – попыталась отвязаться от нее Эмили.

– Я сама решу, что для меня скучно, а что нет, – высокомерно заявила Елизавета.

– Цесаревна, мы с вами могли бы поупражняться в стрельбе по мишеням, – вмешалась в разговор Креси.

– Простите, что?

– Ранее вы изъявляли желание поохотиться.

– да, хотела, – ответила Елизавета, задумавшись и наивно глядя в лицо Креси. – Я думала, именно этим мы и занимаемся.

Креси поманила ее пальцем. Елизавета пожала плечами и пошла за ней.

– Адриана, ты не против? – спросила Креси. – Обещаю, все будет в порядке.

– Нет, не против. Я как раз хочу побродить немного в одиночестве.

– А мне бы этого не хотелось.

– Я буду в пределах видимости кораблей и под их защитой, – пообещала Адриана.

Креси кивнула. Они с Елизаветой направились назад к кораблям, а Линней и Эмили пошли вдоль кромки леса.

– И вы двое, смотрите не потеряйтесь.

– Не потеряемся, – заверил ее Линней.

Голос его прозвучал как-то уныло. Адриана догадалась: он, очевидно, ждал нагоняя от Эмили за то, что ввязался в словесную перепалку с Елизаветой.

Адриана в плотном окружении деревьев осталась совершенно одна. Шлейф ее амазонки задевал ветки деревьев. Казалось, только этот звук нарушал тишину леса. До нее донесся чей-то крик и последовавший за ним звук выстрела мушкета. Она решила, что началась охота. Очевидно, Эркюль разуверился в том, что ему удастся что-нибудь купить у местных жителей. Их было здесь много – странного вида люди, со смуглыми лицами и трудно произносимыми именами, ведущие примитивный образ жизни, подобно коренным жителям Америки. Приземляясь, они выбрали место подальше от их жилищ, чтобы не пугать. Эркюль отправился к ним в сопровождении отряда, захватив товары для обмена.

И она не поверила своим глазам, когда несколькими минутами позже увидела его едущим довольно быстро по лесу верхом на коне. Он вертел по сторонам головой, будто искал что-то или кого-то.

И как гром среди ясного неба, Адриану осенило – он, наверное, ищет ее. После попытки Ирины убить ее она избегала встреч с Эркюлем. Он, должно быть, хочет поговорить с ней. Конечно же, этот разговор неизбежен, но только не сегодня, она не хочет вызвать новую вспышку ярости Ирины. Особенно ей не хотелось заводить этот разговор здесь, в лесу, это могло вызвать всевозможные толки и подозрения. Адриана подобрала шлейф, чтобы он не шуршал, и спряталась за ствол большого дерева, ожидая, когда Эркюль проедет.

Когда она выглянула из-за дерева, Эркюля нигде не было.

– Почему ты прячешься?

Пораженная, Адриана резко обернулась. Женщина стояла и смотрела на Адриану.

На ней была одежда из шкур и меха животных, аккуратно скроенная, украшенная костяными пластинами и вышивкой. Женщина была смуглой, с узкими миндалевидными глазами и показалась Адриане невероятно знакомой.

– Василиса Карева?

– Нет, это не мое имя.

Адриана присмотрелась повнимательнее. Сходство было поразительное, но это, конечно же, была не Василиса. У этой женщины нос был шире и глаза не черные, а карие. И лицо у Василисы было таким же белым, как и у Ирины, у незнакомки – значительно смуглее. Она говорила по-русски, но с очень сильным акцентом:

– Простите, мне показалось, я вас знаю.

– Возможно, мы встречались в мире духов. Я вижу, их вокруг тебя много собралось.

Холодок пробежал по спине Адрианы.

– Вы их видите?

– Они как туман клубятся.

– У вас есть алхимическое устройство, чтобы видеть их?

– Я не знаю, о чем ты говоришь. Если ты имеешь в виду свою руку, то у меня ничего такого нет. Духи сами привели меня сюда.

В душе Адрианы ядовитой змеей зашевелились подозрения. Не желая больше полагаться на джиннов, она открыла глаза на manus oculatus.

У женщины было три спутника. Природа этих malakim была неизвестна Адриане, обычно они являлись ее эфирному зрению в виде геометрических форм Серафим и Смерть, атаковавшая ее в Санкт-Петербурге, были единственным исключением. Спутники женщины походили на смутно различимые тени, связанные с ней нитями силы.

– Кто ты? – выдохнула Адриана.

– Обычная шаманка, ничем не отличаюсь от остальных шаманов. Гораздо важнее знать, кто ты?

Адриана не без удивления заметила, что женщина дрожит всем телом и голос у нее вибрирует. По всему видно, от страха она готова пуститься в бегство.

– Когда я была девочкой, – продолжала женщина, – кул, который живет глубоко в воде, поймал меня и увлек в свое царство. Он говорил мне ласковые слова, словно был моим другом, но сам топил меня, желая отнять у меня душу. Мой дядя увидел, что я погибаю. Он позвал на помощь старого шамана. И шаман отрезал от меня кула, и потом его по частям дали мне съесть. Вначале я была очень слабой, почти умирала а затем снова стала сильной. И я до сих пор могу их видеть, но как бы сквозь пелену. Я научилась искусству шамана для того, чтобы поглощать их. И вот, как ты видишь, духи помогают мне. – Голос женщины сделался совсем тихим. – Но мои духи не похожи на тех, что служат тебе. Они не похожи на твою руку, которая и не рука вовсе.

– Что ты видишь, когда смотришь на мою руку?

Женщина подошла ближе и потянулась к manus oculatus.

Адриана позволила ей прикоснуться.

– Это дерево, – выдохнула женщина. – Это то самое древо, на котором держится мир. Оно подобно столбам, что держат дом, отверстию в крыше, через которое выходит дым, оно подобно Северной звезде.

– Я не понимаю, что означают все эти образы.

– Я видела и другое дерево, – пробормотала женщина. – Оно летело очень высоко, так же как вас духи принесли по воздуху. Но не настолько высоко, чтобы я не могла видеть его. Когда то дерево пролетело надо мной, у меня внутри все перевернулось. Не очень сильно, поскольку оно сделало это ненамеренно. Если бы оно попыталось по-настоящему перевернуть мое нутро, то я исчезла бы, как исчезает искра пламени в порывах разбушевавшегося ветра. Нет, у меня же просто осталась резь в глазах, словно меня ненадолго окутало дымом. Волна его жизненной силы едва коснулась меня, а мне показалось, кровь застыла в жилах. – Женщина замолчала. И дрожать она перестала. – Я пришла убить тебя, – сказала она.

– Почему?

– Потому что ты можешь сотрясти это дерево и даже сломать его. Потому что ты охвачена безумием, а таким не место в мире. Но сейчас я вижу, что не могу тебя убить. Только попусту потрачу силы, а они будут нужны моему народу, когда придет твое время. Но есть еще и другое дерево: тысяча птиц сидит на его ветках, корни его уходят в глубокие воды, туда, где живет кул, а его крона теряется в небесах. Оно опаснее тебя, возможно, ты для него самая большая надежда. Вы вместе – величайшая опасность, поэтому я хотела убить тебя. – Женщина сделала шаг назад. – А теперь позволь мне вернуться к моему народу.

– Подожди. То другое дерево. Когда ты его видела?

– Я была еще ребенком. Десять зим прошло с тех пор или даже больше. Духи летели за ним, как стая гусей за вожаком, небо было усеяно черными звездами. Все, а сейчас я ухожу.

– Нет. Подожди. Расскажи мне еще…

– Не могу. Возле тебя есть кто-то, кто хочет отнять мою душу. И он вот-вот появится здесь. Если я останусь, мне не устоять перед ним, я погибну. – Она замялась, словно желая еще что-то сказать, но потом вдруг развернулась и со всех ног бросилась бежать.

И в то же самое мгновение появился Уриэль. Он несся вслед убегавшей женщине.

"Нет!" – закричала Адриана.

"Это не твоя забота, – ответил серафим. – Она – враг, источник ненависти".

"Я говорю – нет".

"Ты помнишь наш последний разговор?"

"Помню, и очень хорошо. Если ты служишь мне, то пусть она живет".

"Хочу посмотреть, какая ты в гневе", – сказал Уриэль и исчез.

"Следуйте за ними, – приказала Адриана джиннам, – не дайте ему причинить ей зло".

"Мы не можем, госпожа. Он наш повелитель, как и ты".

Адриана в сердцах сделала им знак удалиться. У татарки была грань, за которую та боялась переступать. А у нее, Адрианы, не было такой грани. Никогда не было.

Задыхаясь от отчаяния, Адриана опустилась на землю, чувствуя себя беспомощным насекомым, навечно застывшим в сгустке смолы. Она потерпела поражение.

Недолго Адриана тешилась ролью побежденной. От ее заблуждения, что она управляет malakim, не осталось и следа. Она могла управлять лишь собственным ходом мыслей. И ей ничего больше не оставалось, как здраво осмыслить происшедшее.

Подведем итог тому, что сказала татарка. Ее сын представляет опасность. Она сама представляет опасность. Вместе они – величайшая опасность.

Но почему? Что все это значит? Очевидно, дерево – это всего лишь метафора. Когда она вглядывается в пространство эфира, она видит диаграммы, это результат ее образования, отражение ее системы мышления. А что в эфире видит татарка? Если она видит дерево, то что на его месте должна увидеть она, Адриана? Как расшифровать этот знак?

Адриана позвала одного из джиннов.

"Покажи мне меня!" – потребовала она.

"Не понимаю", – ответил джинн.

"Покажи меня. Как я выгляжу в эфире".

Джинн – создание, напоминавшее по форме треугольник – завертелся веретеном, выпрямляясь, пока не превратился в плоскую поверхность – своеобразное зеркало.

И в нем Адриана увидела свое отражение, точно такое же, как и в обычном зеркале.

"Ты не можешь себя увидеть, – сказал голос. – Ты слишком хорошо себя знаешь".

Голос принадлежал Уриэлю, мириадами глаз наблюдавшему за ней между деревьями.

"Ты убил ее?" – сердито спросила Адриана.

"Нет. Она оказалась очень искусной. Прыткая и умело защищается, пользуясь поддержкой моих собратьев…" Он замолчал.

"Ей каким-то образом удалось обмануть тебя? Ей удалось повернуть твою природу против тебя же самого?"

Серафим молчал.

"Отвечай же, или мы навсегда с тобой расстанемся, клянусь тебе".

"Пустая угроза".

"Не испытывай меня. Я разделалась с тем из вас, что явился мне в облике Смерти. Думаю, я и с тобой могу так же разделаться".

Это действительно было пустой угрозой. Адриана не помнила, что она сделала, в результате чего Смерть исчезла. И как она ни пыталась вспомнить, у нее ничего не получалось. Она способна была сделать еще одно устройство, подобное тому, что подарила царю, но оно не могло уничтожить Уриэля – лишь разорвать связь, их соединявшую.

"Задавай свой вопрос. – Беззвучный голос серафима завибрировал в ее руке. – Если он мне понравится, я на него отвечу".

"Эта женщина назвала мою руку деревом. Что это значит?"

"Я не знаю".

"Она говорила еще о ком-то, кто сильнее меня. Она имела в виду моего сына?"

"Возможно".

"На что она намекала, когда говорила, что вместе с ним мы представляем величайшую опасность?"

"Я не знаю".

"Ты лжешь!"

"Если даже и так, ты должна довольствоваться этим".

Адриана сгорала от желания разорвать это создание на части, вернуть его к состоянию слепых ферментов, лишить способности говорить и внушать ей ложные мысли. Возможно почувствовав ее намерения, возможно не желая больше отвечать на ее вопросы, серафим удалился.

Дрожа от злости, Адриана развернулась, собираясь вернуться к кораблям, и вдруг поняла, что потеряла их из виду. Продолжая злиться, она начала искать следы, оставленные ею на влажном мху, чтобы по ним найти дорогу назад, но не увидела никаких следов. Раздражение нарастало, она попробовала пойти в другую сторону. В крайнем случае она может позвать на помощь Креси, но пока ей не хотелось этого делать. Или обратиться за помощью к джиннам, но и с ними ей сейчас не очень хотелось иметь дело.

Она была уже готова призвать их, когда заметила ярко-синее пятно, показавшееся неестественным в этом лесу. Она повернулась к пятну. Подойдя ближе, она различила лежащую на земле Ирину. Но что-то было странное во всем ее облике. Очень странное. Казалось, она на кого-то пристально смотрит, а шею ее обвивают ярко-красные бусы…

Подойдя еще ближе, она ясно увидела, что у Ирины перерезано горло.

В это же самое мгновение в кустах послышался треск ломаемых веток, а потом кто-то вскрикнул: "О господи!"

Адриана увидела Креси, уставившуюся на труп Ирины. Креси повернулась к ней с вытаращенными от удивления глазами.

– Ну, моя дорогая, – прошептала Креси с недоверием в голосе, – кажется, ты слишком буквально восприняла мой совет.

8

Ящик со змеями

Комната, где собрались участники совета, показалась Франклину ящиком, полным гремучих змей.

В удушливых клубах табачного дыма мароны, с почти черными лицами, поигрывая томагавками и кинжалами, свирепо глядели на следопытов, те с такой же свирепостью сверлили их пронзительно-острыми взглядами, будто говоря, что помнят о кровной мести. Аппалачи, ямакро и чероки насмешливо посматривали друг на друга, солдаты Каролины и воины маркграфа также обменивались злыми взглядами.

Как только ему в голову могла прийти мысль, что все эти племена и народы можно объединить в одно целое? Не получится уговорить этих людей забыть о бурлящей в них ненависти. Какими словами убедить их слиться воедино в борьбе за абстрактные для них понятия – свободу и независимость?

Франклин вспомнил, с какой смелостью он выступал в Чарльз-Тауне, бросая вызов Джеймсу и его двору. Но в Чарльз-Тауне он был уверен в поддержке Тайного союза, заранее организованной. Тогда, несмотря на внешние обстоятельства, он точно знал, что одержит верх. Но здесь он чувствовал себя в явном меньшинстве, это порождало неуверенность и… ощущение подавленности. Даже знакомые лица, как, например, лицо Париса Накасо, казалось, таят в себе угрозу. И хотя в Чарльз-Тауне он десять лет прожил в бок о бок с неграми, он вдруг осознал, что не понимает и по-настоящему не знает этот народ.

В еще большей степени это касалось маронов. Это были негры, отстоявшие право на свободу до того, как Черная Борода им ее даровал, – крепкие мужчины и женщины, которые, подобно индейцам, жили в лесной глуши и среди скал. Чтобы прокормить себя, они не брезговали воровством и грабежами. Многие из них были рабами, сбежавшими сразу же, как только их привезли на континент, они были настоящими африканцами, почти или даже совсем не говорившими по-английски. И казались совершенно чужими: обвешанные оружием, с волосами, не знавшими гребня и ножниц, в пестрых одеждах. Нелегко будет найти с ними общий язык. Им мало кто доверяет, как совершенно справедливо заметил Макферсон.

И индейцы, когда он видел их на улицах Бостона или Чарльз-Тауна, никогда раньше не внушали ему страх. Они вызывали интерес, даже острое любопытство. В Тайный союз входило много индейцев, но это были те, кто уже принял европейский образ жизни. Многие даже и не помнили, к какому племени они принадлежат, в них смешалась кровь многих племен, а также негров и белых. Но Франклин понимал, что он и их толком не знает, хотя каждый день встречался с ними на улице. Ни одного из них он не мог назвать своим другом, не считая Красных Мокасин из племени чокто, но его среди здесь собравшихся не было. А те, кто прибыл на совет, выглядели настоящими дикарями, как, например, расположившийся справа от Оглторпа старый вождь ямакро – Томочичи. На его обнаженном торсе красовалась татуировка в виде птицы с широко распростертыми крыльями. С общей массой индейцев сливались и оказавшиеся врагами чероки, и только что прибывшие аппалачи. Франклин чувствовал себя как когда-то в турецком диване, словно его выбросили в открытое море.

"Что может помешать им сейчас обрушить на нас весь накопившийся гнев за те страдания, что принесли им англичане?" – подумал Франклин.

Но он все же надеялся найти подход к каждому.

Нейрн открыл заседание совета, детально рассказав о вторжении, осуществленном на территорию английских колоний, упомянул о самом болезненном, – что за этим вторжением стоит Россия. Нейрн блистал красноречием, но по непроницаемым лицам слушателей Франклин не мог понять, как они воспринимают слова губернатора.

Когда Нейрн закончил свое выступление, в комнате стояла тишина, только бормотали переводчики, заканчивая перевод последних фраз. А затем, словно по какому-то сигналу, все враз заговорили, закричали, заспорили.

Нейрн сделал жест, призывая к порядку, но относительная тишина была восстановлена только резким и повелительным окриком Оглторпа.

– Ни для кого не секрет, – начал он, – что я поддерживаю короля якобитов. Он, по моему мнению, истинный король всех англичан. – На лице маркграфа появилось недовольное выражение, так как его слова вызвали ропот. Он поднял вверх руку, и вновь, как ни странно, все замолчали. – Если бы я мог выбирать, – продолжил он, – то я бы, вероятно, встал на сторону короля. Но я не принадлежу себе, поскольку выражаю волю народа, а среди моего народа мало, ничтожно мало англичан. Есть ямакро и немцы, французы и испанцы, и, конечно же, англичане, и не только католики, а представители и других конфессий. В течение многих лет мой народ сам решал, по каким законам ему жить на этом континенте. Англия не могла оказывать нам поддержку, а наши братья из английской колонии не желали помогать нам. Сама жизнь заставляла нас принимать решения, выбирать друзей и заключать союзы. Мы вели борьбу за выживание и победили в ней. И я не хочу отказываться от достигнутого нами, и мой народ не разрешит мне это сделать, тем более отдаться во власть марионеточного короля, за спиной которого прячется русский царь, и не важно, за кого король себя выдает и что лично я думаю по этому поводу.

Франклин слушал его речь, затаив дыхание, и только сейчас смог немного расслабиться. Пусть они потеряли чероки, но, кажется, они приобрели в союзники маркграфа.

Но Оглторп не закончил своего выступления, он продолжал:

– Это с одной стороны. С другой стороны, господин Нейрн и господин Франклин предлагают нам присоединиться к ним. Но Содружество никогда не оказывало нам помощи, особенно когда мы в этом нуждались, напротив, оно было нашим активным противником. И особенно сильно мы страдали от притеснений жителей Каролины. В ходе последней войны они захватили наш порт Саванну[38] и тем самым лишили нас возможности вести торговлю с Венецией. И теперь мы вынуждены покупать товары по более высоким ценам у торговцев Каролины или у более бедных испанских торговцев. Кроме того, наши испанские и французские союзники весьма настороженно относятся к альянсу с англичанами и, я думаю, на то есть основания. Это английская война, а мы во всех смыслах уже давно не англичане. И поэтому получается, что в интересах моего народа держаться в стороне от этой войны.

– Противник не позволит вам остаться в стороне, – заметил ему Нейрн. – У них совсем иной взгляд на наши колонии.

– Напротив, у меня был разговор с претендентом, и наши взгляды совпали, он согласен, – маркграфство должно оставаться независимым.

Вокруг зашумели, и стало видно, какие идеи витают в воздухе. Все склонялись к мнению, что претендента в первую очередь интересуют английские колонии.

Настало время Франклину брать слово.

– Да, он так говорит! – выкрикнул он, перекрывая нарастающий гул. – Но вспомните, как вероломно он повел себя в Чарльз-Тауне. Боюсь, вы не можете доверять ему. Он не хозяин своего слова.

– А что касается Саванны, – подхватил Нейрн, – то мы готовы вернуть ее вам в знак доброй воли.

Оглторп горько рассмеялся:

– Вы хотите ее вернуть тогда, когда она вам больше не принадлежит? Очень хорошо. А что же вы не сделали этого год назад, когда я вас об этом просил?

– Мне не удалось убедить в этом Законодательное собрание, – признался Нейрн. – Они были очень злы на вас за то, что вы, по определению английская колония, поддержали напавших на нас испанцев.

– У нас не было выбора, – резко ответил Оглторп. – Но это не значит, что я прошу прощения.

– Вы попали в трудную ситуацию, и, как я уже сказал, я пытался склонить Законодательное собрание к принятию решения в вашу пользу. Считаю, что мы договорились.

Оглторп поморщился.

– Есть другие вопросы?

– Да, – подал голос чернокожий парень с лоснящимся лицом.

– Встаньте, сэр, чтобы вас все видели.

Парень поднялся.

– Меня зовут Унока, – сказал он. – Я считаюсь вождем маронов в их борьбе за освобождение. Маркграф боится, что вы заставите его освободить моих собратьев из рабства, если победите. А вот английская обезьяна по имени Джеймс пообещал ему закрыть на это дело глаза.

– Отменить или сохранить рабство – это внутреннее дело маркграфства, – заметил Нейрн.

– Как это возможно? У многих из нас там родственники, они закованы в кандалы и трудятся на рисовых полях. И я так думаю: если вы ждете, чтобы мы к вам присоединились, вы должны что-то сделать для облегчения их участи.

– Это невозможно, – решительно заявил Оглторп. – Совершенно невозможно. Я сочувствую… Насколько вам известно, когда я принял маркграфство от сэра Томаса, я пытался освободить рабов. Изначально в колонии был принят закон, запрещающий рабство, и у меня лично нет рабов. Но многие землевладельцы из Каролины, где тогда правил Черная Борода, перебрались в маркграфство, и закон был изменен. Я завишу от владельцев собственности, и у меня нет полномочий потребовать освободить рабов, а добровольно они не захотят отказаться от своей собственности.

– Мы заставим! – с жаром выкрикнул Унока.

Стоявшие у него за спиной соратники – свирепого вида ребята – потрясли поднятыми вверх сжатыми кулаками.

– И мы, – раздался еще чей-то голос.

Франклин увидел, как поднялся Парис Накасо.

– Сэр, вы хотите что-то сказать? – спросил его Нейрн.

– Думаю, самое время обсудить несколько вопросов, – сказал Накасо. – Во-первых, мы совершенно согласны с мистером Унокой…

– Кого вы имеете в виду, мистер Накасо, когда говорите "мы"? – спросил Нейрн. – Вы член Законодательного собрания Чарльз-Тауна и присягнувший член Тайного союза.

– Я избран говорить от имени всех негров нашей колонии, – сказал Накасо, – поэтому я и хочу сейчас обсудить несколько вопросов.

Нейрн с озабоченным видом неохотно кивнул.

– Если мы будем воевать, то должны знать, за что мы воюем. Мы свободные люди, губернатор, но у нас нет прав, равных со всеми остальными. И мы хотели бы изменить такое положение вещей. Мы хотим участвовать в голосовании наравне с белыми. Мы хотим так же, как и они, иметь собственность. Более того, как уже сказал капитан Унока, мы хотим, чтобы наши собратья, которых все еще держат в рабских кандалах на территории маркграфства, Виргинии, Мэриленда, Пенсильвании и во всех других колониях, получили свободу.

Лицо Нейрна покраснело. Он не ожидал такого поворота, хотя Бен по дороге к форту предупреждал его о подобной возможности.

– Может быть, когда придет время, мы займемся этим, – сказал он. – Вы знаете, если Джеймс победит, вы все снова попадете в рабство…

– Не бывать тому! – крикнул Унока.

Нейрн вздохнул:

– Если вы намерены воевать за сохранение полученной свободы, мы ваши союзники…

– Прошу прощения, – вмешался Франклин, – но они правы.

Его слова произвели желаемый эффект. В ту же секунду воцарилась гробовая тишина. Нейрн бросил в сторону Франклина многозначительный взгляд, но Франклин и сам понимал, что нельзя упустить такой счастливый момент.

– Оглторп ясно все изложил, – продолжал Франклин. – Хотя я думаю, он вкладывал в свои слова не совсем тот смысл, который я уловил. Это будет война не за Каролину или англичан, а за свободу и независимость всех нас. Я заявляю: если мароны и свободные чернокожие жители Каролины принимают участие в этой войне, то они должны быть вознаграждены за это. И любой из вас, у кого есть здравый смысл, может задать себе вопрос, почему они не могут взять то, что им принадлежит по праву.

Маркграф, я понимаю ваше затруднительное положение и сочувствую вам, и перед лицом Всевышнего заявляю, что мы нуждаемся в вашей помощи, потому что я видел, какую силу претендент выставляет против нас. Но если здесь найдется хоть один человек, который усомнится, что всем нам без исключения угрожает опасность, что наша жизнь и наше будущее поставлены на карту, я скажу: "Бог ему судья". Я умоляю вас принять меры и обезопасить себя от той чумы, которая надвигается на нас. И не надо бояться принимать решения и действовать.

Я слышал тут возгласы: "Пусть они воюют, пусть они умирают, это не наша война, мы свое потом возьмем". Джентльмены, "потом" никогда не наступит. Мы начинаем войну не против правительства, которое нам не нравится, не против тирана и даже не против русского императора, хотя за Джеймсом действительно стоит Россия. Но за Россией стоит дьявольское племя. А этому дьявольскому племени не нужны ни наши дома, ни земли, ни богатства. Единственное, чего они хотят, джентльмены, так это чтобы мы все умерли. Исчезли, не оставив наследников. И чтобы после нас даже отпечатков следов на песке не осталось, будто и не было нас на земле никогда. Они не делают различия между белыми, черными, краснокожими. Им не нужны ни протестанты, ни католики, ни мусульмане. То, что на нас надвигается, не армия, но сама смерть, после которой наступит безмолвие, конец нашей с вами жизни и жизни всех тех поколений, которым только предстоит родиться.

Многие из вас знают, о чем я говорю. Многие из вас уже давно в составе Тайного союза ведут борьбу с этим дьявольским племенем, отлавливают колдунов, которых засылают на наш континент. Вы видели летательный аппарат, посетивший нас вчера, видели подводные корабли в гавани Чарльз-Тауна, но это всего лишь легкое дуновение ветерка по сравнению с тем ураганом, что на нас надвигается. И провалиться мне на этом месте, но ведете вы себя как последние глупцы, занимаете выжидательную позицию, хотите посмотреть, кого из вас истребят в последнюю очередь!

Если мы сейчас, пока у нас еще есть силы, не очистим нашу землю от этого дьявольского племени, мы никогда уже не сможем этого сделать. И нам никогда больше не суждено будет наслаждаться ни свободой, ни благоденствием. Мы будем повешены, джентльмены, либо все сразу, либо по очереди. Вот то, что нас ждет. Это будет слишком горьким лекарством от нашей глупости. Слишком горьким.

Я столько лет потратил на то, чтобы защищать нас от этого страшного врага, и сейчас начинаю сожалеть, что делал это. Я начинаю сомневаться, заслуживаете ли вы того, чтобы продлить вашу жизнь еще на один день, неделю, месяц. В течение многих лет гибли достойные уважения люди. И если в ваших душах больше не осталось человеческого величия, как вы только что это продемонстрировали, то остается лишь пожелать нашим врагам решительности, которая поможет им покончить с нами как можно быстрее. И я стану одним из первых, кто будет аплодировать уничтожению слабого и жалкого народа, каким вы себя сейчас показали.

Франклин закончил свою пламенную речь, он уже не боялся никого из присутствовавших на совете, он чувствовал себя башней, охваченной бушующим пламенем. И они вдруг показались ему неразумными детьми.

Притихшими.

Он заставил их замолчать.

Тишина продолжалась с полминуты. Затем раздался короткий смешок. Все повернулись в сторону весельчака. Он пытался сдержать смех, но тот все же вырвался наружу оглушительным хохотом.

– Сэр, я что, так сильно вас насмешил?! – воскликнул Франклин.

Мужчина поднялся на ноги, стащил с головы большущую шапку из какого-то блестящего меха, по форме напоминавшую треуголку. Внешне и по манерам он походил на индейца, одежда представляла странное смешение испанских и индейских традиций. На поясе у него болталось оружие – нечто среднее между шпагой и коротким мечом. В руке он сжимал боевую дубинку индейцев с набалдашником в форме человеческого черепа.

– Насмешил? – спросил мужчина по-английски, но с легким романским акцентом. – Нет, сеньор, не ты меня насмешил, а эти бабы, что прибыли сюда держать совет. Ты человек прозорливый! Сколько тут всякого наговорили, а ты сумел разглядеть лицо истинного врага! – Он выпрямился и неуклюже поклонился на испанский манер. – Я – дон Педро де Салазар де Ивитачука, никоватка земли аппалачей. Я и мои воины без всяких там оговорок и нытья на вашей стороне. Ты встал против войска самого сатаны, и ни один воин аппалачей никогда не станет увиливать от настоящей схватки. Клянусь, головы и скальпы сотни демонов украсят здание нашего совета, возможно, и самого рогатого нам удастся захватить! – Он с презрением потряс своей дубинкой, повернувшись поочередно в сторону Оглторпа и маронов: – А вас, болваны, будут презирать и дети ваши, и внуки за то, что вы хоронитесь от врага под кроватями и там же прячете свои ружья!

Он снова потряс дубинкой и издал какой-то завывающий, совсем не испанский клич, который подхватили его соплеменники, и те, что находились в доме, и те, что ждали под открытым небом.

Как ни странно, этот клич подхватили и чероки. Услышав это, Прайбер покраснел до корней волос. К ним присоединились Томочичи и его воины и добрая половина маронов. Началась пальба, и щепки, выбиваемые из потолка, полетели во все стороны. Помещение наполнилось дымом.

Франклину показалось, что сражение уже началось. И только в следующую секунду он понял, что это не плохой, а хороший знак.

Лишь двое – Оглторп и Нейрн – выглядели обескураженными, остальные завывающе голосили.

Это было своеобразное голосование, и большинство поддержало войну. Франклин, неожиданно для себя, ликуя, присоединился к странному вою собравшихся.

Франклин опустошил чашку горячего кассина[39] и поморщился. Напиток был крепкий и горький, по вкусу похожий на плохо сваренный кофе, с большим количеством противной гущи и трухи, но он помогал разогнать сон. Если за чай и кофе дают золота в два раза больше их веса, значит эти напитки людям необходимы. Потребность в них особенно усиливается перед рассветом, когда много дел и о сне приходится только мечтать.

– Я не буду этого делать, – сказал Оглторп. – Я – маркграф, и прежде всего я ответствен перед своим народом, я очень ясно дал это понять в своей речи.

– Сэр, – устало произнес Франклин, – вы же согласились, хотя и против вашей воли, участвовать в нашем предприятии.

– На моих условиях. Я отказываюсь брать под свое командование маронов, я не чувствую доверия к следопытам с юга, я не хочу иметь ничего общего с вашей так называемой Континентальной армией.

– Из ваших слов я могу заключить, что вы совершенно не стремитесь одержать победу над нашим общим врагом, – сказал Франклин. – А эта война ведется именно за континент. У нас должен быть план действий, единый для всех. И вы это прекрасно понимаете. Вы единственный из нас, кто учился военному делу под началом самого принца Савойского. Я был знаком с ним лично, и хотя я мало что смыслю в военном деле, но я уверен, он счел бы сущим пустяком разбить армию, у которой нет единого командования.

Оглторп потер слипающиеся глаза:

– Я понимаю, куда вы клоните. Вот уже несколько часов кряду я наблюдаю за вашими усилиями. Но что я могу сделать со всем этим разрозненным сбродом'? У меня даже времени нет, чтобы заняться их обучением.

– А вы обучали чему-нибудь воинов ямакро?

– Конечно же, нет. Я использовал их в качестве разведчиков, для тайных воровских вылазок и убийств.

– Вот вам и ответ. Мароны ведут такой же образ жизни, как и индейцы. Вот и командуйте ими как индейцами.

– Но они не индейцы. Ямакро воюют из доблести и ради того, чтобы добыть скальпы. А мароны просто убивают и грабят.

– Но вы и им сможете найти правильное применение.

– Но почему я должен этим заниматься?

– Потому что вы единственный среди нас генерал, – вмешался в разговор Нейрн. – И нам необходимо, чтобы вы приняли на себя командование.

– Но если маркграфству будет угрожать опасность, я брошу все и поспешу на помощь своему народу. Разве вы не понимаете, что это делает меня плохим командующим объединенной армии?

– Напротив, ваше умелое командование за пределами ваших территорий убережет их от вторжения противника. И если маркграфству будет угрожать опасность, то только по вашей вине. Кроме того, если вы примете на себя командование объединенной армией, она подстегнет ваш народ встать на защиту своей земли. Я думаю, это вам больше по душе, нежели то, что наши отряды явятся на вашу землю для ее защиты.

– Это угроза, сэр?

– Господи, нет, конечно! Откуда только берутся такие упрямые люди? – воскликнул Нейрн.

Оглторп сверкнул глазами, но не взорвался гневом.

– Мой народ, – довольно спокойно сказал он, – страдает в гораздо большей степени, чем вы думаете. Я, человек знатного происхождения, эту разношерстную массу считаю своим народом, а их безопасность – своей первейшей задачей. Некогда меня увлекала идея равенства и милосердия, я до сих пор против рабства, поскольку придерживаюсь мнения, что рабство не только несет страдания рабам, но и развращает и делает слабыми самих рабовладельцев. Я научился как можно меньше рассуждать о всеобщем благе, джентльмены. Меня интересует благо только моего народа.

– Предлагаю вам расширить горизонты ваших размышлений, – сказал Франклин. – Вы прониклись любовью к своему народу, разношерстной массе, как вы его назвали. Но это то же Содружество, только в миниатюре. Без нас вы погибнете, без вас – мы. Все так просто, и все в пределах ваших логических рассуждений. Вы, маркграф, человек чести, сильный духом и решительный. Мы просим вас принять на себя командование объединенной армией.

Оглторп ничего не ответил, но с такой силой ударил кулаком по столу, что костяшки пальцев порозовели, а затем сделались красными – кожа местами лопнула.

Он ударил второй раз, но уже не так сильно.

– Хорошо, – сказал он. – Храни нас всех Господь, я приму командование.

Через два дня Франклин отправился на первый смотр Континентальной армии. Возглавляемая Оглторпом, она насчитывала около двухсот человек. В нее входили смешанные отряды следопытов, солдаты из армии Каролины, конный отряд маркграфства, воины ямакро и мароны. Армия вышагивала гордо, в боевом воодушевлении. Франклин осознавал, что и он тоже принимал участие в объединении всей этой разнородной массы людей в единое целое, и если армия потерпит поражение, то это будет и его личное поражение.

Когда армия прошла и скрылась за лесом, он продолжал стоять за стенами форта. Он ждал. Ему предстояло отправиться за ней следом.

В воротах форта показалась невысокая фигура, потопталась на месте, затем направилась прямо к нему.

– Доброе утро, моя дорогая, – сказал Франклин, когда жена подошла ближе. – Вышла проводить меня?

– Я еду с тобой.

Утренний воздух был свеж, на траве поблескивала роса. Близлежащий лес казался безбрежным зеленым океаном, там еще царил сумрак ночи, время от времени он взрывался зелеными вспышками, словно стайки рыб играли на поверхности глубоких вод.

– Это длиннохвостые попугаи резвятся, – сказал Франклин, показав в сторону леса. – Ты их видела когда-нибудь?

– Я достаточно насмотрелась на них, когда они на нашем огороде клевали кукурузу, – ответила Ленка. – Не делай вид, будто ты не слышал, что я сказала.

– Я один раз, моя дорогая, уже брал тебя с собой в подобное предприятие и чуть не лишился тебя, поэтому я не хочу вновь подвергать тебя опасности.

– Ты оставляешь меня в лесу под прикрытием этих жалких стен и думаешь, что здесь я не подвергаюсь опасности?

– Я оставляю тебя под защитой людей, которым я доверяю и которые способны оградить тебя от возможной угрозы. Если армия претендента доберется сюда, то для нее это будет путь по выжженной земле. Ты остаешься под защитой губернатора Нейрна. А там… – он показал на запад, – я буду как выброшенная на берег рыба, и от меня будет больше пользы, если мне не придется заботиться о своей собственной жене и меня не будут тобой шантажировать. Ковета могут встретить нас открытым огнем из пушек и мушкетов или привязать к жердям и поджаривать на медленном огне. Французы могут поступить с нами точно так же. Ленка, я не возьму тебя с собой, это сделает меня уязвимым.

– Ты страшный эгоист, но я и сама найду дорогу.

– Правда? Ты способна развести костер, подстрелить дичь, соорудить переправу через глубокую реку, договориться с шауни, если случится столкнуться с этой бандой убийц?

– Но и ты ничего этого не умеешь делать.

– Верно, и потому я буду балластом для тех, кто умеет. Но и в форте от меня мало пользы, летательный аппарат уничтожил все приборы, что я привез, и губернатор Нейрн отправил меня за новыми. И ты мне в этом деле ничем помочь не можешь.

– Но губернатор не приказывал мне оставаться здесь.

– Я тебе приказываю.

По Ленкиному лицу пробежала тень, но она спокойно продолжала:

– С каких это пор, Бен, ты стал мне приказывать? Ты не раз повторял, что мы с тобой соратники и наши с тобой отношения строятся на основе равноправия. Так почему же сейчас ты решаешь за нас обоих?

– Решаю, и все, – немного резко ответил он.

– Бенджамин, не надо так делать. Прошу тебя, возьми меня с собой.

Он взял ее руки в свои:

– Ленка, прошу тебя, не надо настаивать. Ты же знаешь, если бы я мог, я бы тебя взял.

– Я ничего не знаю ни о походе, ни о его целях, – сказала Ленка. – Мне просто кажется, что я тебе надоела. Мы познакомились с тобой в самый разгар невероятных событий. И если мы и сейчас будем вместе, то это обновит наши чувства.

– Ленка, нам не нужно обновление чувств. Я вполне удовлетворен нашим браком.

– Удовлетворен? Ну да, конечно, какое подходящее слово. Я не для того выходила за тебя замуж, чтобы быть "вполне удовлетворенной". Я вышла за тебя, потому что ты, Бенджамин, обещал мне нечто большее, чем просто удовлетворение.

– А я женился на тебе еще и потому, что люблю тебя. И я не забыл, в отличие от тебя, как ты умирала, истекая кровью, только потому, что ты была со мной там, где тебе не следовало быть.

– Я сама на это согласилась, – тихо ответила Ленка. – На то была моя воля, так было предначертано мне судьбой. Ты что ж думаешь, замужество избавило меня от превратностей судьбы? – Он молчал, она поспешно кивнула. – Ну конечно, ты так не думаешь.

– Ленка.

– Нет. Пусть все идет своим чередом. Возможно, я ошиблась в тебе, Бенджамин Франклин.

– Ленка, не сейчас, пожалуйста. Я уезжаю, давай не будем ссориться. Давай расстанемся друзьями.

Она фыркнула:

– Хорошо, друзьями, говоришь? Что ж, прощай. Но не надейся, что, когда ты вернешься, я буду доставлена к тебе с твоими прочими пожитками. Если ты думаешь, что я откажусь от своих намерений, ты глубоко заблуждаешься.

– Ленка.

– Прощай. – Она резко повернулась и пошла прочь.

Лицо Франклина омрачилось, от злости он пнул ногой траву. Ну и черт с ней! Разве у него хлопот мало? Земля дрожит под ногами, а тут еще и Ленка набрасывается.

Он уже собрался бежать за ней следом и все уладить, но в это время из ворот форта вышел отряд, к которому он был прикреплен.

Пусть последнее слово останется за Ленкой. Он помирится с ней, когда подвернется более благоприятный момент, когда у него будет возможность вздохнуть свободнее. И она к тому времени успокоится.

– Готов? – спросил Роберт.

– Как всегда.

Франклин окинул взглядом отряд. Он состоял по большей части из следопытов. Выглядели они не так браво, как солдаты только что прошедшей маршем армии. Обросшие, в коротких штанах до колена, в поношенных куртках, надетых поверх клетчатых рубашек навыпуск, за поясом томагавки, в руках мушкеты, к седлу у каждого приторочено по две кобуры с пистолетами. На многих были ноговицы[40], как у индейцев, двое в отряде действительно были индейцами.

Головы их покрывали поношенные простецкие шляпы, и только капитан щеголял в треуголке. Франклин узнал его и обрадовался.

– Капитан Макферсон, – сказал Франклин, пожимая крепкую, мозолистую руку.

– Должен признаться, вы здорово выступили на совете, мистер Франклин. Считаю честью для себя вести вас по диким просторам Америки. – Он показал в сторону приземистой гнедой кобылы. – Ее Лиззи зовут, если нравится, то будет ваша.

– Я не большой любитель верховой езды, – заметил Франклин.

По возможности он старался избегать лошадей. Первый опыт верховой езды в компании с Карлом XII врезался в память незабываемым кошмаром, поэтому по дороге в форт Моор он либо шел пешком, либо ехал в повозке.

– Не беспокойтесь, Лиззи довольна смирная. Нам до заката нужно отмахать не одну пару миль, и если вы готовы тронуться в путь, мистер дипломат, то поехали.

Франклин кивнул, подошел к Лиззи, похлопал ее рукой, потом сунул ногу в стремя. Кобыла не сопротивлялась, и в следующее мгновение он уже сидел в седле.

– По дороге я вас со всеми познакомлю, – пообещал Макферсон. – Они славные ребята. О, а это кто?

Франклин повернул голову вслед за Макферсоном и увидел Прайбера, с ним ехали трое чероки и Вольтер.

– Подождем их, – сказал Франклин. – Похоже, они что-то хотят нам сказать.

Подъехав на расстояние слышимости, Прайбер расплылся в улыбке.

– Какая удачная встреча, мистер Франклин. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы к вам присоединимся?

– Можно узнать, мистер Прайбер, с какой целью?

Прайбер пожал плечами:

– Мои люди увидели смысл в вашем предприятии. Должен признаться, что ваша речь и меня задела. И я готов помочь чем могу. Я владею французским, испанским, латинским, греческим и чероки, также знаком с языком маскоки, на котором говорят ковета. Думаю, я мог бы быть для вас полезен. Признаюсь, я надеюсь вернуться к нашему разговору на философскую тему.

Франклин на мгновение задумался:

– А ты, Вольтер? Хочешь взглянуть в лицо опасности?

– Я? Это, конечно, увлекательная перспектива, но я от нее воздержусь. Я просто хочу попрощаться. Ты же знаешь, передо мной поставлена иная задача.

Франклин кивнул, пытаясь мысленно найти лучший способ, чтобы вывернуться из этой ситуации. Ему совершенно не хотелось брать Прайбера с собой. С одной стороны, он не доверял ему и не хотел слушать бесконечные разговоры о неоспоримых преимуществах коммунального устройства жизни, а с другой – он не хотел в его лице нажить врага.

– Мистер Прайбер, если вы действительно хотите помочь, то я готов предложить вам одно дело. Оно, думаю, вас увлечет.

– Какое, сэр?

– Господин Вольтер остается здесь для составления декларации независимости Нового Света от Старого. Эта декларация должна выражать интересы и чаяния всех людей, проживающих на континенте, – индейцев, вольноотпущенных, французов, испанцев, англичан, и объединять все конфессии – католиков, квакеров, анабаптистов, язычников. И я совершенно уверен, что человек с вашими знаниями и широтой мышления как нельзя лучше подойдет для выполнения такого важного и ответственного задания.

Прайбер нахмурился, но в следующую секунду лицо его просияло.

– И я смогу донести свои идеи людям?

– Конечно, я всю ответственность за составление декларации возложил на Вольтера, но он с удовольствием выслушает и ваши идеи.

Франклин готов был рассмеяться, увидев отразившееся на лице француза негодование и желание отомстить за подложенную свинью. Но в следующее мгновение Вольтер овладел собой, и на лице его появилась неизменно любезная улыбка.

Прайбер посмотрел на Вольтера:

– Тогда решено?

– Решено будет только то, что можно решить, – ехидно ответил Вольтер, снимая шляпу и кланяясь немцу.

– Что ж, в таком случае я согласен, – сказал Прайбер. – Я горю желанием приступить к работе и надеюсь, вы не будете во мне разочарованы.

Странно, но Франклин поверил ему. Вольтеру всегда не хватало возвышенной экзальтации, чтобы уравновесить его врожденный скептицизм. И широты мышления ему также не хватало. Перед отъездом Франклин успел организовать для француза встречи с Накасо и маронами, но оставалось выяснить точку зрения индейцев на свободу и независимость. Прайбер, несмотря на все его недостатки, мог бы выступить здесь в роли переводчика.

– Нам пора трогаться, – напомнил Макферсон.

– Да, счастливого пути, – сказал Вольтер и помахал шляпой. – Надеюсь, Бенджамин, что на этот раз мы встретимся не через двенадцать лет, а раньше.

– Я тоже на это надеюсь. В крайнем случае, пусть это будет двенадцать не лет, а месяцев. Вольтер… – Он замолчал, философ посмотрел на него вопросительно. – Просить лису посторожить курятник – это, конечно, не дело, но… не мог бы ты присмотреть за Ленкой?

– Бенджамин, я с превеликим удовольствием присмотрю за ней, даже и не сомневайся. Я буду беречь ее, мой друг, как самого себя.

– Спасибо.

На этом Франклин повернул свою кобылу и вместе с Робертом последовал за Макферсоном. Вскоре отряд скрылся за деревьями.

9

Монголы

– Самое легкое для нас – просто убить их, – пробормотал Кричащий Камень, глядя, как на ближайшем горном хребте возникла цепочка всадников.

Красные Мокасины насчитал двадцать конных, но их могло быть и больше.

– А что, по-твоему, для нас самое трудное?

– Ждать, как самые последние трусы, когда они наступят нам на хвост, как мы это делаем последние десять дней. Ждать, когда наши лошади издохнут и они смогут догнать нас пеших.

– Сколько нам еще ехать до земли уичита?

– Долго, несколько дней точно потребуется. И нам нужны свежие лошади. Надо где-нибудь украсть хотя бы несколько уродливых коротышек, подобных тем, что нас везут.

– Может быть, они и уродливые, но крепкие и выносливые. Где ты думаешь раздобыть лошадей?

Кричащий Камень посмотрел на него как на сумасшедшего:

– Я же только что сказал: надо убить их и забрать их лошадей.

– И мы вдвоем можем с этим справиться?

– Конечно. Вызови молнию с неба, как ты сделал это несколько дней назад, или заставь кровь закипеть у них в жилах, ну, словом, что-нибудь такое придумай. А я убью оставшихся.

– Каждый раз, когда я посылаю детей своей Тени атаковать их, я теряю по крайней мере одного. Я лишился самых сильных, и это сделало меня… слабым.

Не просто слабым. Потеря детей Тени означала, что его Тень уменьшается, как и та часть души, откуда он брал силы, каждый раз за этим наступало состояние тяжелой подавленности.

Но в этот раз все было не так, как обычно. Он вдруг почувствовал… злость. Даже не злость, а чувство, возникающее, когда ужалит оса или обожжешься острым перцем, который белые люди иногда употребляют в пищу. Чувство, похожее на ненависть. Но ненависть не к чему-то конкретному, а ко всему, что окружает, живому и неживому.

Чокто начали раздражать его спутники, казалось, они ждут, что он потратит всю свою душу только ради того, чтобы спасти их жизни. Возможно, поэтому злость не была напрямую связана с потерей детей Тени. В любом случае это чувство было легче, чем разрывающее сердце горе, которое он испытывал прежде. Значительно легче.

– Ты боишься, что тебя, ослабленного, догонит скальпированный воин? Не беспокойся. Я убью его, чтобы спасти тебя.

– Конечно, убьешь, – сказал Красные Мокасины, не в силах скрыть сарказм.

– Ты хочешь сказать, что я тебя обманываю? – неожиданно разозлился Кричащий Камень.

– Нет. Я говорю, что ты не в состоянии победить скальпированного воина и что мы не можем перебраться через хребет и убить преследующих нас монголов. Ты не обманываешь меня, ты говоришь глупость.

Удивление на лице Кричащего Камня сменилось яростью. Красные Мокасины почувствовал, что и у него кровь закипает. За кого Кричащий Камень его принимает? Он относится к нему не так, как должен относиться индеец к своему собрату индейцу, пусть даже и из другого племени. И если вдруг Кричащий Камень погибнет за несколько дней пути до земли уичита, его народ никогда не узнает причину и обстоятельства его гибели. Скорее всего они даже и не вспомнят о нем. Он для них сбежавший вор, лжец и прелюбодей. Никто не кинется его искать, если он…

Нет.

– Прости, – пересилил себя Красные Мокасины. – Я устал. Я не злюсь на тебя, Кричащий Камень. И я не должен был обвинять тебя в глупости.

Лицо уичита оставалось злобным, пока он слушал извинения Красных Мокасин, но затем он издал звук, похожий на сдавленный смешок.

– Ты не первый, кто обвиняет меня в глупости, и не первый, кто в этом ошибается. – С этими словами он отвел взгляд в сторону.

Белые – единственные люди на земле, которые считают, что смотреть в глаза друг другу во время разговора – это проявление уважения. Остальные народы воспринимают это как вызов. И Кричащий Камень отвел взгляд в знак того, что их конфликт исчерпан.

– Но как же мы получим их лошадей?

– У меня есть некоторые соображения. Мы можем…

– Тсс! "Летящий лист"!

Красные Мокасины тут же сгустил туман, спрятав их от духов. И все же они оставались видимыми как для глаза, так и для телескопа, поэтому они припали к земле и принялись наблюдать за приближавшимся летательным аппаратом.

– Я думал, ты в прошлый раз, когда вызывал молнию, уничтожил его.

– Тот я уничтожил, это другой.

– Да сколько же их у них?

– Очень много. Петр говорит, что большая часть воздушных кораблей прибудет на восток, как только сюда доберутся основные сухопутные силы. А пока воздушные корабли обеспечивают доставку провианта для армии и перевозят командный состав.

– Да еще за нами охотятся.

– Пока мы водили за нос преследователей, они нас и обнаружили.

Это был небольшой корабль, по форме напоминавший лист кассина, "летящий лист" – так назвал его Кричащий Камень; манерой движения он походил на большую парящую в небе птицу, и у него не было никаких красных шаров, которые удерживали воздушные корабли московитов в воздухе. Хотя, безусловно, двигателем ему служил malakus. При желании корабль мог развивать очень большую скорость, но, кроме этого, он мог плавно скользить и даже зависать неподвижно.

– Я рад, что они пустили на наши поиски еще один корабль, – пробормотал Красные Мокасины. – Это натолкнуло меня на мысль.

По противоположному склону горы, довольно отвесному, Красные Мокасины и Кричащий Камень спустились. От преследователей их отделяло всего несколько часов пути. Подобно им, монголы будут искать брод на реке, а после им потребуется некоторое время, чтобы вновь напасть на след Красных Мокасин и его спутников.

Окружившие их деревья ненамного превышали рост Красных Мокасин, и он почувствовал себя великаном, который пытается спрятаться от преследователей среди карликовых деревьев. Но эти деревья, пусть даже и низкорослые, все же лучше голого поля. Только в лесу, настоящем лесу, где верхушки деревьев не позволят кораблю опуститься предельно низко, он сможет почувствовать себя в безопасности.

Спутники поджидали их в зарослях молодых дубков. Они нашли их по стрелам, оставленным индианкой, назвавшей себя кратко – Горе. Весь порох они истратили на небольшой отряд снейков, которому удалось догнать их. Снейки также истратили в бою весь порох, но у них были луки и стрелы.

Таг прилег вздремнуть. Царь Петр пытался сбрить щетину простым ножом, от порезов на лице у него выступила кровь. Красные Мокасины не мог понять, неужели это обязательный царский ритуал – брить бороды. У индейцев было принято волосы на лице выщипывать.

– Ну, что там? – спросил царь.

– Человек двадцать, совсем близко. Думаю, Канса у них за проводника. Это, как ты их называешь, монколы.

– Монголы, я их называю. А ты среди них русских мундиров не заметил?

– Кажется, их было два. И вот что, они еще один воздушный корабль за нами вдогонку отправили. Этот на первый не похож и летает побыстрее.

– Вот такой формы и плоский? – Царь нарисовал на земле овал.

– Да.

– Это Сведенборг.

Красные Мокасины пожал плечами, показывая, что ему это ни о чем не говорит. Царь объяснять не стал.

– Лошади-то, того и гляди, концы отдадут? – Таг сел и протер глаза.

– Верно, они уже еле дышат.

Петр ткнул пальцем в сторону Кричащего Камня:

– Ты же обещал, что мы доберемся до твоего племени раньше, чем монголы нас догонят.

– Я ошибся, – просто ответил Кричащий Камень.

Красные Мокасины знал, что уичита не особенно расположен к Петру. Тот считал, что индеец слишком много говорит и плохо пахнет.

– Свежих лошадей нет, пороха нет, дроби… И подмоги никакой нет. Это все, что мы имеем?

– Да, к сожалению.

– Мы все это легко можем раздобыть, – не замедлил вставить Кричащий Камень. – Если мы покажем смелость, силу и быстроту, то у нас все это будет.

– Он что, предлагает нам вступить в бой с монголами? – спросил Петр.

Красные Мокасины кивнул:

– И он прав. Именно это нам и придется сделать. И не далее как сегодня, с наступлением темноты. А пока нам нужно успеть продвинуться немного южнее.

Они медленно двигались вперед, также медленно темнело у них над головой небо.

Царь Петр ехал рядом с Красными Мокасинами. Он был человеком огромного роста и выглядел очень неуклюже на низкорослой лошадке, которая, казалось, прогибается под ним.

– Сдается мне, что наше положение ни к черту.

– Могло быть, конечно, и лучше.

– Позволь мне кое о чем тебя спросить?

Красные Мокасины никогда не мог понять эту манеру белых. Если хочешь задать вопрос, разве нужно спрашивать на то разрешение? Ведь тот, кому вопрос задают, не знает, насколько безобидным он окажется. Так имеет ли смысл спрашивать разрешения?

Но Красные Мокасины слишком много времени провел в обществе белых, поэтому он сказал:

– Спрашивай, царь.

– Почему ты помогаешь мне?

Красные Мокасины удивился, хотя вопрос был совершенно естественным. Он на секунду задумался, соображая, как поточнее ответить. Но тут же вспомнил о другой особенности белых – они не любят пауз в разговоре. Они не желают давать собеседнику время для раздумий. Если ты им не отвечаешь сразу, они считают, что недостаточно ясно задали вопрос.

И поэтому царь снова заговорил:

– Ты упомянул в самом начале, что когда-то воевал на стороне моего противника. Очень многие люди могли бы в этом признаться. И очень немногие готовы встать на мою сторону. И я не настолько глуп, чтобы думать, будто мой царский титул что-то значит для дикаря. Я уверен, ты хранишь верность своему королю и…

– У нас нет короля в вашем понимании.

– Нет правителя?

– У нас есть минко. Но его власть заключается в том, что он объясняет людям, почему они должны делать то, что они уже намерены делать. – Вдруг Красные Мокасины вновь охватила злость, казалось, кровь закипела в жилах. – Вы спрашиваете, почему я помогаю вам. Я не знаю ответа на этот вопрос. Вы – очень влиятельный человек, ваша воля управляет миром. И в данный момент я не могу сказать, что лучше для моего народа, для меня самого, для всего мира – убить вас или спасти.

– Но ты уже спас меня.

Красные Мокасины улыбнулся:

– Но я могу и убить вас, если понадобится, вот только оживить не смогу.

На лице царя появилась какая-то волчья улыбка:

– Я видел, на что ты способен. И все это время не мог тебя понять. Теперь, кажется, понимаю. Хорошо. Думаю, мои планы придутся тебе по вкусу.

– И какие у вас планы?

– Хочу выбить почву из-под ног этих тварей, что выдают себя за ангелов. Хочу согнать с моего трона самозванцев, открыть моему народу глаза, чтобы они увидели истину и прекратили вести войну на этом и любом другом континенте. – Он замолчал, нагибаясь, чтобы не удариться головой о низко растущую ветку. – Я всегда хотел только одного – блага для России. Сделать ее соратником Запада. Я боролся за это в течение многих лет. И пришел день, когда мы не просто стали соратниками, но Россия вдруг стала райским уголком на земле, в то время как мир сошел с ума и великие народы Запада пали. Когда-то я восхищался великолепием Европы, которого очень не хватало моей стране. Мы так близко подошли к цели и вдруг все потеряли. Это невыносимо. Европа своим безумным поступком обрекла мой народ на гибель от лютой стужи. И моя цель изменилась. Я расширил границы моей империи, присоединил к ней то, что осталось от Голландии, Франции, Англии… Чтобы накормить мой народ, я захватил плодородные земли Польши, Богемии, Венгрии.

– Насколько мне известно, все это было осуществлено вами много лет назад.

– Да. А затем меня заставили сосредоточить внимание на событиях внутри моей империи. И с тех пор меня все время втягивали то в одну войну, то в другую. Сейчас я понимаю, что мои бесчестные и жестокие сердцем советники вводили меня в заблуждение и я вел войны, в которых не было никакой надобности. Когда мне стало известно о заговоре моих военачальников – они планировали захват английских, испанских и французских колоний, – я разрушил их планы. Один из заговорщиков был обезглавлен. И я успокоился, решив, что новая война предотвращена.

– А теперь мы видим, что нет. Заговорщики вторглись на Американский континент, но Россия не сможет выдержать этой войны.

– Кажется, их армия очень хорошо вооружена. Почему ты думаешь, что Россия не сможет победить?

– Победить? Какое значение вы вкладываете в это слово?

– У нас много оружия, которое, я надеялся, нам никогда не придется использовать, и много всего такого, что люди не видели со времен Ветхого Завета. И у нас есть воля и мощь завоевать этот континент, разбить любую армию, которая окажет нам сопротивление. Но эта страна такая большая, нам не удастся ее удержать! И я думаю, какие налоги после окончания войны нам нужно будет собирать здесь, чтобы окупить наши потери! Мы не сможем долго оставаться на этой земле, отсутствие армии развяжет руки туркам у нас на южных границах, сотне варварских племен на востоке, а Карл Двенадцатый все никак не может забыть свое поражение в Венеции. Идея захватить этот континент убийственна для всех стран, включая Россию.

Красные Мокасины кивнул:

– Духи хотят уничтожить нас всех. Для меня это совершенно очевидно.

– Думаешь, это Апокалипсис? Апокалипсис, но без Божьего суда над грешниками, – пробормотал царь. Его лицо сильно дернулось. – В любом случае я твой должник. Я в долгу и перед твоим народом, и я не забуду этого.

Красные Мокасины только кивнул в ответ. До самого заката они ехали молча, погруженные каждый в свои думы.

На горизонте то появлялся, то вновь исчезал "летящий лист", но Красные Мокасины был уверен, что они остаются незамеченными. Пока. И это хорошо.

Он выехал из строя:

– Вы продолжайте двигаться вперед, а мне кое-что нужно сделать. Надо сбить их со следа.

– Тебе потребуется помощь? – спросил Таг.

– Нет, я просто оставлю на земле ложный след.

– А потом догонишь нас?

– Да, когда солнце скроется за горизонтом.

– Только смотри, чтобы этот летающий поганец тебя не заметил.

– Постараюсь.

Красные Мокасины свернул направо и попытался представить рельеф местности. Похоже, монголы неплохо ориентировались на больших открытых пространствах, и у них хороший проводник – Канса, но, несмотря на это, они часто сбивались со следа. И каждый раз их выручал воздушный корабль. По мнению Красных Мокасин, это делало монголов ленивыми. До сих пор ему удавалось остаться незамеченным для летательного аппарата. Почему они думают, что сейчас он будет вести себя менее осторожно и даст себя обнаружить?

Он искал подходящее место, зная, что у него немного времени. Как только показалась луна, он нашел его в лощине. То была хорошо скрытая от посторонних глаз поляна, здесь можно разбить небольшой лагерь, здесь хороший обзор и чистый ручей рядом, где можно будет набрать воды для питья.

Он отпустил хошонти и позволил запаху детей его Тени подняться вверх. Он почувствовал, как где-то вдалеке духи, управлявшие летательным аппаратом, не теряя предосторожности, возликовали.

Он снова укрылся завесой, притворяясь, будто случайно, по оплошности, себя обнаружил.

Наступила ночь, но луна будет исправно освещать землю в течение нескольких часов. Она была полной и яркой. Его план состоял из нескольких пунктов. Он рассчитывал, что монголы будут искать его, пока луна не зайдет, и пока корабль будет вести их к этому месту.

И Красные Мокасины приступил к работе. Он достал оставшуюся дробь – восемь свинцовых шариков. Он прятал их от своих спутников, ожидая подобного случая. Да в них и пороху-то не было.

Индеец поспешно разбросал дробь среди сухих кустов и жухлой травы. И зима, и весна выдались засушливыми, так что вся растительность была вялой и ломкой.

Затем он вскочил в седло и поехал догонять своих, догнал быстро, они не успели отъехать далеко от того места, где он с ними расстался.

Петр и Таг схватились за оружие, когда чокто вышел к месту, где они расположились на ночлег, Кричащий Камень рассмеялся, появляясь из-за низкорослых деревьев с готовым к бою луком, украденным им у монголов. Лук был странной конструкции, сделанный из тонко расщепленного рога и дерева, с тугой тетивой, более подходящий для редко покидавших седло кочевников, нежели для оседлых жителей равнин.

– Все готово?

– Да, – ответил Красные Мокасины. – Наш план такой: я отправлю детей моей Тени подпалить сушняк вокруг их лагеря. Мы с Кричащем Камнем подберемся к лошадям и перережем привязи. Огонь погонит лошадей против ветра, вы трое будете их ловить.

– А что, разве монголов огонь не погонит против ветра? – спросил Таг.

– Погонит. Но лошади бегают быстрее людей. Поймайте пару лошадей и скачите вперед. Мы с Кричащим Камнем уведем лошадей прямо из лагеря. Огонь вызовет у монголов панику, они подумают, что мы подожгли со стороны леса.

– Рискованный план. Я не уверен, что умею ловить испуганных лошадей, – признался Петр.

– Не такое уж это и сложное дельце, ваше величество, – сказал Таг. – Я буду рядом и помогу.

– Я перережу привязи.

Все повернулись в сторону девушки. Все то время, что они ехали, Кричащий Камень пытался обучить ее французскому. По ее поведению трудно было понять, обращает ли она вообще какое-нибудь внимание на его усилия. Но сейчас она заговорила именно по-французски, хоть и с очень сильным акцентом.

– А ты раньше когда-нибудь делала такое?

– Да.

Правду ли она говорила? На палубе русского воздушного корабля она показала себя смелой и способной на многое.

– Хорошо, – кивнул Красные Мокасины.

– А что, если вы все трое погибнете? – спросил Петр. – Я тогда не буду знать, в какую сторону мне двигаться. А ты, Таг, знаешь дорогу?

– Да нет, я тоже не особенно здесь ориентируюсь.

– Верно подмечено. Кричащий Камень, в таком случае ты останешься с ними.

– Нет.

– Да. – Он заговорил на мобильском языке. – Нужно, чтобы ты остался с ними, Кричащий Камень. Не могут же двое белых остаться в неизвестном им месте. В крайнем случае они даже нас не смогут найти, и из лука они стрелять не умеют. Остаться с ними, Кричащий Камень, важнее, чем резать привязи.

– Я хочу убить хотя бы одного монгола, – возразил Кричащий Камень. – Вдруг больше такой случай не подвернется.

– У тебя есть более достойное занятие. Это не вылазка за скальпами, это обычная кража лошадей. И у меня есть предчувствие, мой друг, что тебе еще не раз придется столкнуться с монголами. Если ты меня сейчас не послушаешься, то, возможно, тебе никогда не придется похвастаться монгольским скальпом, учти это.

– Я-то всегда найду, чем похвастаться перед своими детьми и внуками.

– Надеюсь, не тем, чем ты дуришь головы симпатичным девушкам при ярком солнечном свете, – заметил Красные Мокасины.

– Ха, есть над чем подумать.

– Achukma okeh? Хорошо?

– Okeh.

– Тогда пошли, луна заходит.

Они разделились: Кричащий Камень, царь и Таг рассредоточились против ветра, Красные Мокасины и Горе, соблюдая предосторожность, время от времени припадая к земле, двинулись в сторону лагеря монголов.

Красные Мокасины призвал хошонти, волевым усилием оттолкнул от себя и девушки тусклый свет луны и удерживал его на расстоянии. Так что теперь даже самые зоркие глаза не могли увидеть ничего, кроме легкого колебания воздуха.

Монголы не заботились об осторожности и вели себя шумно, поэтому еще на подходе Красные Мокасины понял, что они заглотили наживку: разбили лагерь на том самом месте, которое он для них наметил.

Они подбирались все ближе и ближе, и вот уже среди деревьев замелькали огни костра, и можно было различить лица собравшихся вокруг него людей. На границе света костра и мрака ночи мелькали тени лошадей.

Красные Мокасины закрыл глаза, ему очень хотелось выкурить трубку Древнего Табака: это укрепило бы его силы. Но и выдало бы его, поэтому придется обойтись тем, что есть. Он разослал оставшихся детей Тени. То были крошечные духи, обладавшие только одной способностью – установить сродство с ферментом свинца. Он приказал им найти разбросанные свинцовые шарики, разбить их и выпустить на волю томившийся в них огонь. Духи разлетелись. Красные Мокасины надеялся, что им удастся выполнить задание прежде, чем монголы обнаружат их и уничтожат. Если духов постигнет неудача, то и они лишатся последней надежды на спасение.

10

Подозрения и ребра

В тот же день они похоронили Ирину в холодной сибирской земле. Из-за вечной мерзлоты могила получилась неглубокой, поэтому сверху соорудили пирамиду из камней, чтобы дикие звери не растащили останки. Отец Димитрий – единственный священник, которого Адриана, посопротивлявшись, разрешила взять с собой, – совершил обряд Отпевания. Под холодными, серыми небесами его слова и творимый обряд казались Адриане бессмысленными. Разве Бог, к которому обращался священник и который привык внимать молящимся в богато убранных церквах, мог услышать его в глуши? Здесь молитва походила на языческое заклинание зверя перед охотой, на стон ветра.

Адриане хотелось знать, наблюдает ли татарка за погребальной церемонией, и если да, то какие мысли это рождает в ее голове? Как у этих людей принято хоронить мертвецов, чтобы они потом не вставали из могил и не тревожили живых?

Эркюль держался прямо, лицо непроницаемое, словно застыло навеки, как сама земля под ногами.

Кроме священника, никто больше не проронил ни слова. Совершив обряд, все погрузились на корабли и продолжили путь на восток.

Адриана отправилась на поиски Эркюля и нашла его на мостике. Он смотрел вниз на простиравшиеся бескрайние просторы.

Краем глаза Эркюль заметил ее приближение. Он по-прежнему был во всем черном и походил на пуританского проповедника. Странно и непривычно было видеть его в таком обличье.

– Эркюль, я…

– Я всем представил так, что ее убили татары, – сказал он. – О том, что между вами произошло, никто ничего не знает.

На мгновение ее охватила такая ярость, что она потеряла дар речи.

– За что, Эркюль? Она не заслужила смерти.

Он повернулся к ней, его лицо исказилось до неузнаваемости, до потери человеческого облика.

– Что?

– Я видела тебя, Эркюль… там, в лесу, в то время, когда ты должен был охотиться совсем в другом месте…

– Ты думаешь, это я ее убил?

– Я… – Адриана замялась.

– Господи, это же ты сделала! – выкрикнул он так громко, что голова рулевого повернулась в их сторону. – Закрепи руль и уходи! – крикнул ему Эркюль. – И поторапливайся!

Когда рулевой ушел, Эркюль вновь повернулся к Адриане, глаза у него налились кровью.

– Пойми меня, – она никогда не слышала, чтобы голос Эркюля звучал так глухо и угрожающе, – я не любил Ирину так, как люблю тебя, но я испытывал к ней определенные чувства. Она была матерью моих детей. Она согревала меня, когда ты была холоднее льда. Если ты хоть на секунду подумала…

– Прости, я просто видела, как ты ехал с той стороны, где мы ее потом нашли…

– И ты совершенно естественно решила, что это я убил ее. Убил, чтобы устранить разделяющую нас преграду? О господи, неужели ты думаешь, я не знаю, что ты никогда не выйдешь за меня замуж, и не важно, стоит ли между нами Ирина или нет? Разве не ты мне так ясно дала это понять? Неужели ты думаешь, что я убью свою жену и оставлю своих детей сиротами, и все ради тебя?

И вдруг Адриана почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывают за неблаговидный проступок, и отчитывают заслуженно.

– Прости, Эркюль.

– Ты действительно не знаешь, кто убил Ирину? Или это искусное притворство, чтобы удержать меня от мести?

– Боже мой, что ты такое говоришь?

– Те, кто не ослеплен твоим обаянием… – он на секунду замолчал, пытаясь совладать с собой, и это ему удалось, – знают, кто убил Ирину, – Креси.

– Креси?

– О господи, Адриана, ни для кого не секрет, что Креси любит тебя и готова на все, чтобы защитить тебя. Всем известно, что Ирина пыталась убить тебя. Креси устранила мою бедную жену, чтобы ничего подобного больше не повторилось.

– Нет, – сказала Адриана, – я не верю этому. Увидев Ирину мертвой, она удивилась так же, как и я.

Эркюль посмотрел на нее, и взгляд его на хорошо понятном им обоим языке говорил: "Это Креси". Прошлое Креси доказывало, что она, как никто другой, была искусна в обмане. Ее настоящее свидетельствовало, что, когда дело касалось ее врагов, она продолжала лгать с той же изощренностью.

– Я все равно не верю этому. Я видела татарку…

– Чтобы оправдать ее, ты придумываешь всяких чудовищ, которых якобы видела в лесу? Нет, Адриана, это была Креси.

– Эркюль, не делай поспешных выводов.

Он горько рассмеялся:

– Об этом меня просит женщина, которая минуту назад обвинила меня в убийстве собственной жены?

– Я попросила у тебя прощения. Мне показалось странным вначале увидеть в лесу тебя, а потом найти на том же самом месте мертвую Ирину.

– Да, я искал ее. Мы с ней поссорились перед этим, и я хотел загладить свою вину. Солдаты сказали, что она пошла в лес, и указали направление.

– Я думала, что это ты сделал, ты думаешь, что это Креси, Креси думает, что это я.

– Один из нас лжет. И если мне суждено обличить лжеца, я, черт возьми, знаю, кого я выведу на чистую воду.

– Что ты собираешься делать?

– Все решит дуэль.

– Нет, Эркюль, она убьет тебя.

– Ты никогда не верила в меня и причиняла мне тем самым боль.

– Если не она, то ты ее убьешь. Мне не нравится ни тот ни другой исход. Дай мне время подумать, Эркюль.

– Что это может изменить?

– Возможно, что никто из нас не лжет. Возможно, кто-то еще желал смерти Ирины.

– Это исключено. Она была тихой, безобидной…

– Эркюль, она стреляла в меня. Я думаю, ты не настолько хорошо ее знал, как тебе кажется.

Эркюль резко отвернулся.

– Может быть, – согласился он.

– Иди к детям, ты им сейчас нужен, и дай мне время, не спеши лишать своих детей отца.

Он кивнул и вдруг закрыл лицо руками.

– Я даже не говорил им, что у них больше нет матери, – произнес он, и голос его дрогнул. – Я не знаю, как сказать им об этом.

Адриане хотелось успокоить его, помочь.

Но она не имела ни малейшего представления, как нужно поступать в таких случаях, поэтому просто позволила ему плакать, закрывшись руками.

Меншиков с трудом приподнялся на локте и посмотрел на Адриану.

– Если верить слухам, то это вы сделали, – сказал он, – либо поручили исполнить это злодеяние подвластным вам демонам. И мне ваше решение кажется вполне разумным.

Адриана нахмурилась, а Меншиков рассмеялся:

– Я шучу, шучу.

– Вы все время лежите в постели, откуда вы знаете, о чем говорят люди? – удивилась Адриана.

Меншиков откашлялся, сел на кровати и подмигнул ей:

– Я знаю, вы не самого лучшего мнения обо мне. Возможно, я заслуживаю этого… Я был мертвецки пьян, когда эти самозванцы захватили трон, который я призван был беречь как зеницу ока. Но надо учесть, что я пережил многое и многих. Меня не сломили приступы царского гнева, сотни раз меня пытались устранить, как его фаворита, не один нож был нацелен мне в спину. И я выжил не потому, что слишком умный, а потому, что всегда держал ухо востро, водил дружбу с теми, с кем следовало ее водить. У меня на это звериное чутье.

– Вы считаете, что я убила Ирину?

– Ее смерть меня не особенно волнует. Она не была в числе моих друзей, равно как и ее отец. Меня волнует другое – как найти царя.

– Но разве одно с другим связано?

Меншиков хмыкнул:

– Люди последовали за вами на край света, потому что уверовали в вас как в ангела. Но если ангела вывернуть наизнанку, то получится дьявол, не так ли? И вы сейчас подошли к опасной черте. Неистовая любовь толпы мгновенно превращается в такую же неистовую ненависть, – это известный факт. Совершенно очевидно, что впереди нас ждут тяжелые испытания. И вы думаете, что люди захотят пройти сквозь эти испытания ради вас? Я начинаю в этом сомневаться.

Адриана зажала ладони между коленей, эту привычку застенчивого человека она никак не могла изжить с самого детства.

– Князь Меншиков, вы считаете, что сейчас лучше вам возглавить экспедицию?

– Главой страны меня назначил сам царь, разве не так? И конечно же, я благодарен вам за то, что вы спасли меня…

– Вначале я не хотела этого делать.

– И все же вы сделали это, потому что сочли за честь для себя спасти человека, преданного царю всем сердцем.

– И теперь я сожалею об этом.

– Полагаю, вы даже можете меня убить. – Меншиков развел руками и улыбнулся: – Я шучу, шучу.

Адриана криво усмехнулась:

– Если вы действительно считаете меня убийцей, то говорить мне такое – непростительная оплошность.

– Повторяю, я шучу. Я не думаю, что Ирину убили вы. Убийство – не ваш стиль.

На это замечание Адриана ответила иронической улыбкой. Ведь она однажды пыталась убить Людовика XIV, величайшего из королей мира. И все же Меншиков прав: она не смогла убить короля, потому что она была не способна на это.

Не смогла тогда.

Она ближе наклонилась к Меншикову.

– Правда в том, – выдохнула она, – что я действительно ищу Петра. Но не это моя главная цель. Я ищу нечто более дорогое моему сердцу и представляющее большую опасность для всего мира. Поэтому позвольте мне, князь Меншиков, признаться вам без всяких экивоков – я не убивала Ирину, но моя рука не дрогнет, и я убью вас, если вы вздумаете встать у меня на пути. Я спасла вас, чтобы умилостивить царя. Но неизвестно, жив царь или нет, и мне легче снести его неудовольствие по поводу вашей смерти, нежели уступить право командовать экспедицией. Более того, узнав о вашем казнокрадстве и неумелом управлении страной, царь может разгневаться и потребовать наказать вас, вы же знаете характер Петра. Из всего этого следует, что если царь вздумает вернуть себе трон, ему потребуется моя помощь. А это значит, что я для него представляю большую ценность, чем вы. И если ему внушить, что вы – израненный, а это соответствует истине – умерли, окруженный моей заботой, то сердце его преисполнится благодарностью. Надеюсь, это вам понятно.

Меншиков скорчил кислую мину.

– Но вам потребуется моя помощь, – сказал он, – потому что людям нужен человек, который ведет их к цели и которому они доверяют.

Адриана рассмеялась громким притворным смехом:

– А разве есть люди, которым можно доверять? Таких не существует. – Она похлопала Меншикова по плечу. – Я шучу, шучу! – И снова наклонилась к нему. – Надеюсь, вы правильно поняли то, что я вам сейчас сказала?

– Я понимаю, когда мне угрожают.

– Очень хорошо. Значит, мне не придется повторяться, как это бывает в случае с глупым ребенком.

Меншиков пожал плечами, словно происходящее мало его тревожило, но лицо выдало бушевавшую в нем ярость – князь не был утонченным царедворцем.

– А сейчас, если вы позволите, я удалюсь. Спокойной ночи и приятных снов.

Меншиков молча опустился на подушки.

Беседы со студентами за чашкой кофе были для Адрианы отдохновением, хотя ей казалось, что даже они поглядывают на нее с некоторой тревогой и недоверием.

Линней и Эмили представили прелиминарии[41] своих новых исследований, и Адриана с интересом слушала их, на время позабыв треволнения последних дней.

– Приступив к классификации malakim, – начал Линнеи, – мы столкнулись с трудностью определения критериев отбора. Эта проблема возникла потому, что как сами malakim, так и их особенности практически невидимы человеческому глазу. Это подвигло нас начать с классификации их действий, о которых мы знаем со слов нашего учителя. Одни способны устанавливать сродство, другие способны устанавливать связь с элементами материи, посредством чего оказывать незначительное влияние на эту самую материю. А, например, те malakim, что удерживают наши корабли в воздухе, могут преодолевать гравитацию.

Но самое интересное в природе всех этих видов заключается в том, что они способны оперировать только с одним видом сродства или преодолевать только один закон, действующий в материальном мире. Мы здесь не принимаем во внимание чистых посредников, которые слепо устанавливают связь между элементами, но при этом не влияют на материальный мир. Из этого следует, что malakim отличаются от живых существ материального мира более узкой функциональностью. Каждого из них Творец создал для какой-то одной-единственной цели.

– В отличие от человека, ты хочешь сказать? – спросила Елизавета.

– Многие люди вообще ни к какой деятельности не способны, – саркастически заметила Креси.

– Нет, нет! – воскликнула Елизавета. – Я вовсе не шучу! Разве Бог, создавая людей, одному не предназначил быть царем, другому – крестьянином, третьему – строить корабли…

– Не забывайте, цесаревна, – вмешалась в разговор Адриана, – что ваш отец был и царем, и полководцем, и корабли строил собственными руками.

– Ну да, конечно.

– Теоретически каждый человек может стать царем или королем, – заметила Эмили. – И в истории человечества бывали случаи, когда человек самого простого звания брался за управление страной, как, например, Кромвель[42] в Англии.

– Кто? – переспросила Елизавета.

– Продолжайте, господин Линней, – сказала Адриана, покачав головой.

– Да, но цесаревна подала мне идею. Представим себе иерархию мира людей, начиная от императора и заканчивая простым крестьянином. Представим, что в соответствии с идеей творения один не может выполнять работу другого. Предположим также, что и в среде malakim Бог создал королей и царей, а они, в свою очередь, – герцогов и князей, а те – графов и так далее.

– Можно предположить и другое, – перебила его Эмили, – Бог создал человека труда, а тот сделал для себя орудия труда. А орудия труда, в свою очередь, создали орудия труда для того, чтобы те воспроизводили самих себя…

– Какая-то ерунда получается, – пожала плечами Елизавета. – Выходит, если есть одна лопата, то она может сделать другую лопату? Как-то я не могу себе этого представить.

Адриана хорошо себе это представляла.

– Я никогда… Это очень, очень интересно, если все именно так и есть. Что послужило базой для подобных рассуждений?

– Записи Ньютона и ваши собственные высказывания. Malakim созданы из определенного вида сродств, которые мы можем выявить опытным путем. Чем проще вид сродства, тем примитивнее malakim. Но простые сродства входят в состав более сложных. Это похоже на библейскую легенду о сотворении Евы из ребра Адама. Malakim более сложной структуры как бы извлекают из себя более простые, предназначенные для более локальных действий.

Вдруг в памяти Адрианы совершенно отчетливо возникла татарка, встреченная ею в лесу, и сопровождавшие ее духи, которые были как бы ее собственным продолжением. Что сказала ей татарка? Что она научилась использовать свою собственную сущность и сущность духов?

– Я хочу видеть все ваши записи, – сказала Адриана, – все без исключения. Я хочу, чтобы вы мне объяснили каждое слово, каждый этап ваших рассуждений. Если ваши рассуждения и заключения окажутся верными, то это будет самое значительное открытие, касающееся природы malakim.

– Но это только гипотезы, – предупредительно заметил Линней, – сделанные на основе очень скудных данных. Нам нужен тот научный арсенал, которым располагал Ньютон. Нам необходимо повторить все те эксперименты, которые он проводил, и пойти дальше.

– Скажите конкретно, что вам нужно, и мы подумаем, что можно сделать. Возможно, мы могли бы воспользоваться составными частями одного из taloi, как Ньютон сделал…

Она замолчала: у нее перехватило горло. Она не могла поверить. Сердце бешено колотилось, она всем нутром чувствовала: ее ученики невероятно близко подошли к истине. Как она могла упустить это?

Потому что она не занималась этим серьезно. Она легкомысленно позволила пришельцам из высших сфер эфира убаюкать свой ум.

Ночью ей вновь снилось, что она бродит по руинам Версаля. Сквозь огромные проломы в крыше в залы проникал свет, на мраморном полу – лужи застоявшейся воды, в покрытых сажей зеркалах мелькало ее отражение. На ней было grand habit[43], подаренное ей Людовиком XIV, на голове – высокая прическа.

– Здравствуй, любовь моя.

Голос тихий, с легким провинциальным акцентом. Из тени вышел мужчина, высокий и стройный, в ее глазах – красивый.

– Николас?

– Да.

– Где же ты был все это время?

– Ждал. Я и сейчас жду.

Она рванулась к нему навстречу, обнять, но он отступил назад.

– Николас, ты не хочешь меня обнять?

– Я не могу. Еще не пришло время. А пока следуй за мной.

– Хорошо.

Они прошли через полуразрушенный дворец и оказались в парке. Когда-то это были прекраснейшие парки мира. Их строгая геометрия представлялась отражением неумолимой логики естественного закона. Но сейчас здесь царило запустение: статуи оплели колючки, а между камнями, которыми были выложены дорожки, торчали пучки пожелтевшей травы.

– Ты помнишь нашу первую прогулку по этим паркам? – спросила Адриана.

– Конечно, ты объясняла мне, в чем заключается их красота.

– А ты никак не мог понять, почему такие красивые издалека, они вызывают грусть, когда по ним гуляешь.

– Сейчас я понимаю. – Он остановился, его глаза были темными и печальными. – Эти парки – порождение холодного человеческого разума.

– Что?

– Посмотри на них сейчас.

Она окинула взглядом парки, и они предстали перед ней в новом свете. Запущенность приблизила их к природной дикости и сделала тем самым в сто крат краше. Уродством была строгая симметрия, неестественная для живой природы.

– Они приобрели тот вид, который Бог определил живой природе, – тихо сказал Николас. – Разве ты не понимаешь такой простой вещи, ты и твой любезный Ньютон, и ему подобные? Вы ложно убедили себя, что разумом можно познать Бога. Это не так. Разум – это антитеза Бога, оружие, направленное против Него. Это безумное заблуждение, превратившееся в страстное желание уподобиться Богу. Сердцем ты чувствуешь это, но не хочешь довериться сердцу, пытаешься убедить себя, что разумом ты служишь Всевышнему.

– Ты не Николас.

– Нет.

– Но и не Уриэль.

– Нет. Уриэль – мой слуга.

– Вы хотите сказать, что вы Бог?

Некто в образе Николаса тихо рассмеялся:

– Я не Бог. Сказать по правде, мадемуазель, я склонен верить, что люди за Бога почитают самих себя.

– Я не отрицаю существование Бога.

– Конечно. В течение многих лет вы видели ангелов, давали им различные указания, правили миром с их помощью. Вы видели наш мир – реальный мир, который находится за пределами грубой материи. Но разве вы видели Бога?

– Уриэль сказал мне, что Бог находится вне нашего мира.

– Это удобная отговорка, к тому же она объясняет, почему мы не можем Его увидеть.

Адриана с вызовом вскинула голову:

– Зачем вы мне все это говорите? Вы собираетесь убить меня? – Вдруг ее осенило: – Вы убили Ирину?

Мнимый Николас покачал головой:

– Твои ученики правы: чем большей силой мы обладаем, тем дальше мы находимся от конечного, материального мира. И лишь самые ничтожные из нас, обладающие наименьшей властью, приближены к вашему миру и способны влиять на происходящие в нем события. Я командую легионами мне подобных, но не имею власти даже над крошечным атомом материального мира. Не кажется ли это тебе странным?

– Напрашивается вывод: у вас есть слуги среди людей.

– Конечно. Но я не устраивал убийства Ирины. Меня такие вещи не заботят.

– А что же вас заботит?

– Я хочу, чтобы ты нашла своего сына.

– Зачем вам это нужно?

– Сам я его не могу найти. А он в руках моих врагов, они и твои враги. С его помощью они хотят зажечь огонь в машинах тьмы.

– Мне кажется, это вам всем по нраву, – сказала Адриана. – Гибель разума на Земле положит конец всем вашим беспокойствам, которые мы вызываем своим вмешательством в ваш мир.

– Нет. Уничтожение человечества – ложный путь. В определенном смысле вы – наши дети.

– Как это надо понимать?

– Я не хочу тратить время на объяснения, да тебе и не нужно этого знать. Я желаю не смерти человечеству, а покоя. Взгляни еще раз на эти парки. Они прекрасны, когда живут по законам природы.

Пришел черед Адрианы рассмеяться.

– Звучит так, словно отрицание законов природы и есть природа человека, – сказала она. – В связи с чем вам время от времени приходится нас останавливать.

– Возможно, в этом есть доля правды. И это объясняет, почему мы вас боимся.

– Кто вы?

– У меня много имен. – Сказав это, существо начало трансформироваться, превратилось в облако дыма, а затем явилось в облике Креси. – Ты можешь называть меня Лилит, или София, или Мать. Имя не важно. Важно то, что из всех властителей эфира я единственный, кто не желает гибели роду человеческому. Все остальные восстали против вас.

– Почему? Почему это произошло именно сейчас?

– Во многом ты тому причиной и твой сын.

Мнимая Креси отступила в тень.

– Подождите. Мне уже говорили, что в моем сыне таится великая опасность. Но мне также сказали, что опасность увеличится, если мы с ним встретимся.

– Это правда. Но правда и то, что ваша встреча дарует нам великую надежду. Большего я тебе сказать не могу. В твоих силах и в твоей власти либо спасти, либо погубить человечество.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МАШИНЫ ТЬМЫ

Преобразование тел в свет и света в тела является очень удобным феноменом в эволюции Природы, которая, похоже, получает удовольствие от подобных превращений.

Сэр Исаак Ньютон. Оптика, 1717

Я готовлюсь к смерти, и не важно, болезнь ли сведет меня в могилу, или погибну я от руки человека. Я должен признаться, я очень плохой человек, поскольку слишком долго скрывался, оттягивая час конца. Я стал причиной гибели моего народа, поэтому я заслуживаю смерти, но не бросайте меня на растерзание голодным псам.

Слова, произнесенные в 1725 г. служителем святилища индейцев племени натчез, осквернившим Священный Огонь.

И пришли те два Ангела в Содом вечером.

Книга Бытия, 19:1

1

Первая кровь

Джеймс Оглторп поднял руку, и следовавшие за ним воины остановились. Он приложил палец к губам, призывая к тишине. Его острые, как у сокола, глаза устремились в сторону леса, возвышающегося на той стороне поля.

– Слышишь? – выдохнул он, обратившись к остановившемуся рядом с ним индейцу.

Томочичи – вождь ямакро – пожал дряхлыми плечами.

– Я старею, – пробормотал он, – мои уши глохнут, слишком много мушкетной пальбы выпало на мой век. Скажи, что слышишь ты.

– Похоже на топот копыт.

– Дозорный?

– Возможно. Вот только непонятно, наш или противника.

Томочичи пристально всматривался в лесную чащу, пока его глаза не потускнели.

– Там духи, – произнес он, – идут по лесу на тонких черных ногах.

– Они знают, что мы здесь?

– Пока нет. Я могу укрыть нас на время.

Когда-то Оглторп считал старого вождя суеверным дикарем, хотя и достойным уважения. Он давно поменял о нем свое мнение. С незапамятных времен индейцам было известно то, что Франклин только сейчас с помощью науки открыл людям, – мир полон злобных и враждебных человеку духов. И когда Томочичи заводил о них разговор, следовало внимательно прислушиваться к каждому сказанному им слову. Оглторп вытащил пистолет и, прищурившись, стал вглядываться в темную стену леса.

Не прошло и минуты, как из леса на открытое поле лошадь вынесла всадника. Он летел так, словно за ним гнался сам дьявол. Это был марон, издалека его черное лицо казалось чернильной кляксой.

Он приближался, и уже можно было различить черты лица, залитого потом. Это был Унока.

– Они там… за холмом, – задыхаясь, хрипло выпалил чернокожий.

– Сколько их?

– Идут колонной по трое в ряд. Колонна тянется примерно на два полета стрелы. Их около четырехсот. И с ними люди из металла, ну, те, о которых вы нам рассказывали Их, наверное, штук тридцать.

– А пушки? А воздушные корабли?

– Этого я не заметил, – ответил Унока с некоторым недоверием в голосе.

– Что ж, встретим их, как подобает. Пусть послужат нам боевой разминкой. Совершенно ясно: они направляются к форту Моор, хотят захватить его. Ну что, ребята, потреплем немного их ряды? Капитан Унока, берите тридцать своих ребят и, скрываясь в высокой траве, заходите с правого фланга.

– Прямо по открытому полю? – нахмурился Унока. – Вы хотите, чтобы нас всех перебили, чтобы при дележе добычи мы вам потом не мешали?

Оглторп пронзил его острым взглядом. Он знал, что этот марон доставит ему немало хлопот. Его воины были строптивее индейцев и не желали подчиняться никаким приказам.

– Вы находитесь под моим командованием и будете делать то, что я вам прикажу.

– Это мои воины.

– Послушай, ты, наглый…

– На это задание пойдут ямакро, – перебил Оглторпа Томочичи.

Оглторп ничего не ответил индейцу, хотя ему очень хотелось настоять на своем. Черт побери, этот марон должен выполнять его приказы, а не прятаться за чужие спины.

С другой стороны, у них не было времени на перепалку.

– Очень хорошо, капитан Унока, если вы так боитесь, отведите своих людей в тыл, ваше место займут ямакро. – Он повернулся к своему адъютанту, Джеку Джонсу. – Скажите мистеру Парментеру, пусть добавит к ямакро человек пятнадцать следопытов.

Он же говорил Франклину, что из этой затеи с объединенной армией ничего не выйдет.

Оглторп вытер лоб грязным шейным платком и тяжело вздохнул. "Возьми себя в руки, – подумал он. – Сейчас тебе нужен твой ум, чтобы упрочить свой авторитет. Это Америка, в конце концов, здесь доверие не раздается даром, оно завоевывается. Ты можешь злиться на Уноку сколько угодно, но истина в том, что у негра нет никаких оснований доверять тебе. Его, как животное, вывезли из родной страны, чтобы он трудился здесь до седьмого пота и умер от изнеможения.

И завоевать доверие будет непросто".

И в подтверждение его мыслей Унока, махнув рукой в сторону выходивших на поле ямакро, спросил:

– Они будут у врага как на ладони, а вы, мистер, сами-то где будете в это время?

Оглторп наградил его презрительной улыбкой:

– Если ты настоящий мужчина и хочешь посмотреть, где буду я, не отставай от меня ни на шаг.

– Ладно, – согласился Унока. – Вот только своих людей отправлю в тыл.

– Отправляй. Может, ты там и няньку хорошую им подыщешь.

Подошли следопыты. Их отряд наполовину состоял из индейцев, наполовину из негров. Оглторпа удивило то, что эти негры готовы были выйти в открытое поле и там встретить врага, но они не хотели оставаться с ним и на месте принять бой. Он догадался, что и здесь все дело в доверии. Будучи следопытами, они привыкли самостоятельно принимать решения. Если они погибнут, выступив навстречу врагу, то виноваты в этом будут только они сами, но не их командир, которою они не знают.

С ямакро дело обстояло иначе. Долгие годы ушли на то, чтобы завоевать их доверие. Порой Оглторпу даже казалось, что теперь они принимают его за родственную душу и он не без гордости наблюдал, стоя на пригорке, как они рассредоточивались на поле, залегая в высокой траве. Для войска претендента, двигающегося по более низкой местности, они останутся незамеченными.

– А ты отправляйся за дьявольским оружием и доставь его сюда, – велел он Джеку Джонсу.

Его адъютант был совсем мальчишкой – светловолосый, голубоглазый Он оживленно кивнул и поскакал к обозу за изобретением Франклина, которое тот дал им для борьбы со всякой чертовщиной.

Теперь оставалось только ждать. По опыту Оглторп знал, что это лучшие минуты на войне. Он проверил свое оружие и прислушался.

Шум приближавшегося войска претендента они услышали задолго до того, как увидели его. Солдаты короля громко перекрикивались в строю, нимало не заботясь о соблюдении тишины.

И очень скоро они об этом пожалеют. Это им не Европа, и война здесь ведется не по европейским правилам.

Показалась голова колонны, впереди шли два индейца-касабо. Рядом с ними – несколько всадников в кроваво-красных мундирах. За ними – легкая кавалерия, человек сорок, за кавалерией – taloi. Унока не ошибся в счете, этих чудовищ действительно было тридцать. Оглторп смотрел на неестественно вышагивающие машины, и у него по спине побежали мурашки. Он знал, как воевать с людьми, но, воюя с турками и французами под началом принца Савойского, он никогда не видел подобных солдат. Франклин пытался объяснить, как действуют эти машины, но как они ведут себя в бою, молодой философ и сам не знал. Сколько потребуется выпустить пуль, чтобы остановить хотя бы одного из них? Он надеялся, что depneumifier Франклина – это его дьявольское оружие – поможет ему. Но где же Джонс?

"Красные мундиры" были уже на середине поля, на расстоянии выстрела, и тут они прямо у себя на пути увидели Оглторпа и его всадников, укрывшихся от солнца под сенью леса.

Офицер, возглавлявший колонну, что-то выкрикнул, и барабаны забили, подавая войску сигнал остановиться. Колонна тут же замерла на месте – армия претендента демонстрировала хорошую выучку.

– Приветствую вас, господа! – зычным голосом крикнул Оглторп. – Я генерал Джеймс Оглторп. Добро пожаловать в Америку.

– Я – генерал Макмин, – ответил один из "красных мундиров". – От имени Джеймса Третьего требую сложить оружие.

Макмин.

Когда-то в Европе он служил с ним. Жаль, что на таком расстоянии ему не разглядеть лица его бывшего боевого товарища.

– Сэр, я не могу выполнить ваше требование. Это суверенная территория Южной Каролины, входящей в состав Содружества. И она находится под моей протекцией. Вы можете либо отступить, либо умереть здесь. Это единственное, что я могу вам предложить.

– Законный король Англии и ее колоний не признает существования Содружества, – крикнул в ответ Макмин. – Если вы не капитулируете по доброй воле, мы силой оружия заставим вас это сделать.

– Как вам будет угодно, сэр, – ответил Оглторп.

Он сильно пришпорил коня и, держа пистолет, понесся на врага. За ним последовала его кавалерия, разворачиваясь, как крылья хищной птицы.

Оглторп едва не расхохотался, увидев реакцию противника. Он был готов к достойному отпору, но противник как-то явно стушевался. Неужели они действительно думали, что он будет вести с ними переговоры? Возможно. Пешие, потоптавшись на месте, стали разворачиваться в боевую позицию.

Прогремел первый залп, стреляли из обычных ружей, в воздух выплеснулись свинцовые пули и серые облачка дыма. Большая часть пуль попала в стволы деревьев у них за спиной, и лишь один из его воинов вскрикнул от боли. Если кто-то погиб, то молча.

Он уже видел лица врагов – у кого испуганные, у кого полные решимости, у некоторых смешались оба этих чувства. Наконец зашевелилась и кавалерия противника. Он навел свой пистолет прямо на их командира.

Не успел маркграф нажать на курок, как ямакро и следопыты поднялись из травы и открыли стрельбу. Они пошли на врага, окружая его с обоих флангов. Поле неожиданно превратилось в узкий проулок, упиравшийся в лес, с боков зажатый стенами из огня и дыма. Люди кричали и падали, линия пехоты дрогнула и смешалась.

У него больше не было времени наблюдать картину боя. Его пистолет Фаренгейта[44] с резким хлопком выплюнул сгусток раскаленного серебра в первый ряд кавалерии. Ответный огненный плевок крафтпистоля противника пролетел, едва не опалив ему волосы. Он поблагодарил Всевышнего за такую милость, выхватил палаш и выбил из седла первого подлетевшего к нему "красного мундира".

В ходе первой атаки им удалось уничтожить кавалерию претендента, она исчезла, словно ее сдуло волшебным ветром. Первая шеренга пехоты старалась сомкнуть штыки, и в этот момент он врезался в нее, рассыпая удары направо и налево; его палаш уже по самую рукоятку был в крови. Оглторп заметил, что противник стал отступать к лесу, отчаянно целясь в его воинов, которых надежно скрывали дым и высокая трава. А солдаты претендента падали, и падали, и падали.

Уже не было слышно свиста пуль, в ход пошли штыки, палаши и кинжалы. Его взгляд случайно наткнулся на Уноку, тот орудовал сразу двумя томагавками. Негр не робел в бою.

Но когда в дело вступили taloi, все изменилось. Тугие струи огня ударили по лошадям колонистов, в воздухе запахло горелой шерстью и мясом. Оглторпу опалило брови, и он вдруг понял, чего он не учел.

Макмин располагал артиллерией. И этой артиллерией были taloi.

– Дьявольское оружие! – завопил он, разворачивая коня. – Черт возьми, дьявольское оружие к бою!

Он увидел Джонса, тот, вытаращив глаза, неловко крутил в руках странное устройство. В следующее мгновение его лицо исчезло, снесенное раскаленной струей крафтпистоля. Ругаясь на чем свет стоит, маркграф направил в сторону погибшего адъютанта коня, смяв на ходу вражеского пехотинца. Если он не доберется до этого чертова оружия, то им конец.

Унока оказался проворнее. Соскочив с седла, он сшиб томагавком подвернувшегося противника и в два прыжка был уже у заветной цели. Не раздумывая, он схватил устройство, поднял его вверх и нажал на спусковой крючок. Видно, парень внимательно наблюдал, когда Франклин показывал, как надо обращаться с этим оружием.

Taloi, не сделав больше ни шагу, все до единого попадали на землю.

И армия претендента, от которой осталось не более половины, пустилась в бегство.

– Не догонять! – закричал Джеймс. – Не…

Его крик заглушили улюлюканья ямакро и кьявахов, которые, спускаясь с холма, кинулись вдогонку бегущим. Захваченный порывом, он рванулся было за ними, предвкушая кровавую резню. Индейца ведет в бой не здравое рассуждение, а ярость страсти. Земли, добыча или национальные интересы мало что значат для них. Покрыть себя славой, добыть скальпы врагов и украсить ими родную деревню – вот то единственное, ради чего они рвутся в бой.

И останавливать их сейчас было так же бессмысленно, как пытаться остановить морской отлив.

Оглторп позволил им преследовать противника. Дикая страсть схватки кипела и в его крови. К сожалению, он знал то, что им пока было не известно. Хорошо обученная армия не будет долго подставлять врагу спины. Стремительной атакой они деморализовали силы Макмина, но очень скоро к ним вернется смелость и решительность. И несмотря на значительные потери, они по-прежнему численно превосходили его отряд. Но и индейцы не настолько глупы. Развернись противник к ним лицом, они пустятся в бегство, а бегуны они отменные.

Оглторп не хотел рисковать ни своей жизнью, ни жизнью своей кавалерии: бессмысленная погоня могла привести к ловко расставленной ловушке. Он отвел своих воинов назад и приступил к осмотру поля боя.

Маркграф насчитал около пятидесяти трупов противника, включая смертельно раненных и находившихся при последнем издыхании. Своих они потеряли не более пятнадцати. К погибшим он причислил и taloi, черт бы побрал их безликие лица. Если бы не они, то он навязал бы противнику свои правила игры.

– Разбейте эти чудовища, чтобы им не пришло в голову вновь ожить, – приказал он Филомону Парментеру, капитану следопытов. – И соберите все оружие, которое еще можно пустить в ход. Закончите и поднимайтесь к нам на холм.

– Все, больше драться не будем? – спросил Парментер, вытирая рукавом кровь с лица, больше похожего на морду бульдога.

– Не будем. Так, потреплем еще немножко. Покажем им, как воюют индейцы.

– Надеюсь, трепка выйдет на славу, – подхватил следопыт.

Оглторп кивнул, пытаясь поименно определить, кто из его солдат погиб.

Во-первых, Джек. Не повезло бедняге. Совершенно случайно он оказался лежащим рядом с Макмином, тому пуля попала прямо в горло. Носком черного сапога он перевернул труп и с облегчением вздохнул: это был не тот человек, с которым он сражался во Фландрии. Этот был слишком молод, ненамного старше Джека. Но, глядя на Макмина, лежащего здесь, на чужой земле, с эмблемой в виде белой розы на орденской ленте, Оглторп неожиданно почувствовал жалость к нему. В глубине души он продолжал верить, что Стюарты – единственно законная королевская династия Англии. И он мог оказаться генералом этой армии, а не ее противником. Если бы он остался в Европе, если бы не поехал осваивать Новый Свет, если бы комета не разрушила Лондон, из-за чего он и застрял здесь, если бы…

Нет, слишком много всяких "если бы".

Эти люди – его враги, и не важно, якобиты они или нет. В их враждебном умысле он не сомневался, наблюдая, как следопыты крушат неподатливые тела taloi. Слуга дьявола не может быть ему другом.

Он поймал на себе взгляд Уноки.

– Чего тебе? – спросил он марона.

– Да ты славный парень, – сказал чернокожий. – Генерал, а первый рвешься в бой, и палкой подгонять не надо!

– Да, и такое бывает, – ответил Джеймс. – Господин Унока, отныне и впредь вы будете неукоснительно выполнять все мои приказы, вы и ваши воины. А не нравится, так мы и без вас обойдемся.

Унока пожал плечами:

– Посмотрим, может, и получится.

– Никаких "посмотрим". В следующий раз вы будете участвовать в сражении как отряд, входящий в состав нашей армии, в противном случае мы с вами распрощаемся.

Оглторп замялся. Ему хотелось похвалить марона за то, как он держался в бою, но Джеймс побоялся, что это пойдет вразрез с только что проявленной строгостью. Больше Оглторп ничего не сказал, развернулся и пошел прочь.

Пальба в лесу вдруг приобрела иной характер: отдельные выстрелы сменились четкими, упорядоченными залпами.

– Слушать мою команду! – во все горло заорал Оглторп. – Приготовиться к отступлению!

– Почему отступать? – проворчал Унока. – Противник-то драпает.

– Он больше не убегает, он возвращается, – ответил Джеймс. – Не важно, славный я парень или нет, но сейчас мы отступаем. Эту войну за один день не выиграть.

Поднимаясь на холм и взвешивая силы претендента и колонистов, Оглторп не знал, удастся ли им вообще выиграть эту войну. Но был уверен: вновь застать противника врасплох у них не получится.

2

Китай

– В магическом зеркале появился китайский посол, – сообщила Креси.

Адриана опустила на колени книгу и посмотрела на рыжеволосую подругу:

– Они наконец-то удостоили нас своим вниманием?

– Похоже.

– Хорошо. – Адриана поднялась и направилась к двери.

– Ты смеешься? – спросила ее Креси. – Ты хочешь предстать перед китайским послом в таком виде?

– А какой у меня вид?

– На голове – воронье гнездо. Платье несколько дней ношено, на нем тут пятно и вот тут.

– Какое значение имеет мой внешний вид? У меня, Вероника, есть дела и поважнее.

– Пойми, ты стала бояться команды корабля, а наиболее влиятельные люди начали сомневаться в том, что ты святая, и они уже не скрывают своих сомнений. В течение последних пяти дней ты выходила из каюты только для того, чтобы провести занятия со своими студентами. Весь твой вид и твое поведение говорят, что ты не предпринимаешь никаких усилий, чтобы преодолеть свой страх. И сейчас, когда у тебя наконец появился шанс поговорить с китайцами – как я слышала, они очень трепетно относятся к этикету, и в этом смысле самые требовательные в мире люди, – ты собираешься предстать перед китайским послом в таком затрапезном виде. Я не допущу этого. Переоденься и позволь мне тебя причесать. Адриана, они считают, что ты статусом не ниже королевы, и для нас очень важно сохранить эту иллюзию. Не заставляй их воспринимать тебя иначе. И потом, чтобы китайский посол счел тебя за важную персону, он должен ждать твоего появления не менее получаса, в противном случае ты лишишься его уважения.

Адриана воздержалась от резкого ответа. Она знала характер Креси и понимала: возражать ей сейчас бесполезно, к тому же она права, хотя Адриане казалось бессмысленным заботиться о внешнем виде в то время, когда грядет всемирная катастрофа. Но пока что жизнь продолжается!

– У Ирины был любовник, – сообщила Креси, расчесывая гребнем волосы Адрианы.

– Она говорила мне.

– А она не сказала, кто он?

– За время брака с Эркюлем у нее их было несколько. Она заводила их, чтобы досадить ему или найти утешение.

– Я не о том. У Ирины был любовник на одном из наших кораблей – возможно, на том, на котором мы летим. В ее каюте я нашла записку к нему.

– Ты обыскивала ее каюту?

– Ну кто-то же должен был это сделать. Неизвестно, кто настоящий убийца, поэтому все косо смотрят друг на друга. Большинство склонны думать, будто это наших с тобой рук дело. И в этом нет ничего хорошего. Поговаривают, надо бы Меншикова поставить во главе нашего увлекательного вояжа. Вполне возможно, Меншиков сам через своих сторонников инициирует подобные разговоры, хотя у меня нет тому доказательств. Замечено, что эта идея нашла поддержку и у рядовых солдат. Было бы неплохо повесить кого-нибудь за это убийство. Но до сих пор ты не приложила никаких усилий, чтобы решить эту проблему, и я, естественно, сделала вывод, что ты это препоручила мне. В конце концов, только для таких дел ты меня и держишь при себе.

– Тебя это оскорбляет, Вероника?

– Что – оскорбляет?

– Заниматься "такими делами".

– С раннего возраста я только и делала, что шпионила, лгала, убивала. Даже не знаю, способна ли я на что-то другое.

– Ты можешь выйти замуж, нарожать детей.

Креси рассмеялась:

– Господи, дорогая, о чем ты говоришь. Я этого не хочу.

– А я иногда хочу.

– Вот именно – иногда, и это быстро проходит. Я давно тебя знаю, мой друг.

– У меня есть сын, – тихо произнесла Адриана.

– Есть. Но ты же не хотела его. Я… я знаю, ты любила его… любила. И я тоже. Но ты не планировала его заводить.

– Может быть, именно поэтому я так сильно его любила. А может быть, потому, что он был тем дорогим и единственным, что осталось у меня от прошлой, такой ужасной жизни…

– Ты любила его потому, что он был твоим сыном. Потому, что он был маленьким Нико.

– Да? А за что в таком случае ты его любила?

– За то, что он был твоим сыном. За то, что он был маленьким Нико. – Креси замолчала, Адриане показалось, что у ее подруги от волнения перехватило горло. – И еще за то, что он сделал нас семьей, – вновь заговорила Креси, – которой у меня никогда не было. А без него мы… – На этот раз Креси замолчала надолго.

– Что – мы?

– Ничего.

– Нет уж, коль начала, договаривай.

– Тогда мы очень сблизились. Стали как родные сестры или даже больше. Я ни к кому не испытывала такой сердечной близости, как к тебе, Адриана. А потом, когда похитили Нико и ты обвинила меня…

– Я тебя не обвиняла!

– Обвиняла. Вспомни. Ты даже сейчас считаешь, что это я во всем виновата.

– Ну с чего ты это взяла? – Адриана повернула голову и, посмотрев в лицо Креси, удивилась, увидев на ее глазах слезы.

– Ты сама мне об этом сказала, И за все эти годы никогда не брала своих слов обратно. И ты права. Ты доверила его мне, а я не уберегла. И после этого… ты отдалилась.

– Креси, ты для меня самый близкий человек.

– Да, преданнее меня у тебя никого нет. И все же ты отдалилась от меня, вместо того чтобы еще больше сблизиться, и время… оно сделало это в каком-то смысле даже удобной формой сосуществования. За истекшие десять лет мы не стали ближе, просто изучили друг друга до последней черточки. То же самое и с Эркюлем. И с ним ты держишь дистанцию…

– Я уже объясняла: после гибели Николаса мне даже думать невыносимо о подобной близости с другим мужчиной.

– Но со мной все иначе. Ты продолжаешь считать меня виноватой. Ты допускаешь, что я могла по доброй воле отдать им твоего сына.

– Глупости.

– Господи, если бы ты только слышала, как ты произнесла это слово, – так неубедительно.

– Перестань, Креси. Прошу тебя, перестань. Ты сама не знаешь, что говоришь. Как пропал Нико, уже не столь важно. Важно другое – найти его. И чем ближе мы к цели, тем сильнее меня терзает страх. И тем меньше мне хочется найти его.

– Правда? Но почему?

– Мое сердце неустанно рвется к нему, гонит на поиски. Но я не всегда слушаюсь своего сердца. Меня посещают видения… Malakim рассказывают мне о Нико всякие гадости. А вдруг случится так, что мне придется выбирать между сыном и спасением мира? И такой выбор – меня уже предупредили – может встать передо мной.

– Это тебе malakim сказали? Они, как всегда, лгут.

– Я знаю, и все же… вдруг это правда?

– А если нет? Сохраняй присутствие духа. Мы его найдем, и все выяснится. – Креси последний раз провела гребенкой по волосам Адрианы и легонько хлопнула ее по макушке. – Наконец-то мне удалось расчесать тебя. Подожди еще чуть-чуть, и у тебя будет очаровательная прическа. Хочешь, украсим ее китайским костяным гребнем?

– Прекрасно, – пробормотала Адриана. – Вероника… а ты бы могла убить меня?

Адриана почувствовала, что Креси застыла.

– Что за вопрос?

– Вполне прагматичный. Если возникнет необходимость, ты сможешь убить меня?

– С чего это вдруг возникнет такая необходимость?

– Malakim предупредили меня, что мой сын может погубить весь мир. И еще они сказали, что и я на это способна или, вполне возможно, что мы вместе с ним это сделаем.

– И снова они лгут, – сказала Креси, закрепляя закрученный тугой локон гребенкой.

И вдруг Адриане показалось, что руки Креси дрожат.

– Вероника, что тебе известно? Ведь то, что я сказала, для тебя не новость, не так ли?

Креси снова замерла, а потом опустилась перед ней на колени и взяла за руку.

– Они – обманщики, Адриана. Они лгут не так, как это делаешь ты или я. Для них обман – целая наука. Без нас они бессильны в материальном мире. И в то время, пока мы, люди, развиваем такие науки, как алхимия, физика, естествознание, то есть науки, описывающие законы материального мира, с помощью которых этот мир можно преобразовывать, они изучают нас. Все их науки нацелены на то, чтобы держать нас в подчинении и заставлять осуществлять в материальном мире их волю. Они развивают свои науки тысячи лет, уверяю тебя, у них зафиксирована каждая деталь, касающаяся человеческой природы. В их царстве не было падения Рима и заката Греции. Их знания непрерывно накапливаются со времен сотворения мира. Malakim хорошо изучили человечество. Им известны законы, по которым бьется наше сердце, циркулирует кровь, выделяется пот. Вспомни, они дали Людовику Четырнадцатому персидский эликсир бессмертия и тем самым излечили его от всех болезней и подняли со смертного одра. Вспомни, точно таким же эликсиром напоили и Петра! А когда я росла… Как им удалось сделать мое тело таким сильным и выносливым? Все эти знания они приобрели, проводя опыты над детьми, подобными мне. К их сожалению, людей, с которыми они могут вступить в контакт, рождается на земле не так уж много. Теперь представь: о том, как формируются наши мысли и чувства, они знают в тысячи раз больше нас самих. У них выведены формулы ненависти и желания, составлены теоремы любви и страсти. Тебе все говорится с таким расчетом, чтобы вызвать у тебя необходимые им чувства и мысли. Не верь им! Принять их слова за правду – значит накликать на себя беду.

– Но ведь иногда ради того, чтобы сделать из человека проводника их воли, malakim вынуждены сказать правду, – возразила ей Адриана.

– Иногда, – нехотя согласилась Креси.

– И если то, что они мне сказали, правда, ты сможешь убить меня?

– Адриана, скорее мир рухнет, нежели я причиню тебе боль.

– Не такой ответ мне нужен от тебя.

– Иного у меня нет. Я не просто повинуюсь тебе – я люблю тебя.

Адриана не нашла что ответить Креси. Она смотрела на свое отражение в зеркале, преображенное стараниями подруги, и не понимала, что за женщина смотрит на нее. Она знала, как ее зовут, знала ее мысли и чувства, но ей неведомы были ни линия судьбы этой женщины, ни ее предназначение.

Причесанная, напудренная, в чистом платье, Адриана расположилась у магического зеркала. Это было одно из изобретений Сведенборга, и, как все его изобретения, весьма полезное. Но ничего из созданного шведским философом не вызывало у Адрианы ни восхищения, ни доверия, все это были ангельские штучки. Какой-то один malakus устанавливал и держал связь между ее зеркалом и зеркалом китайца. И она знала, что подобное устройство можно сделать и без помощи ангелов. Здесь работает все тот же принцип, что лежит в основе эфирографа, только с одной лишь разницей – вместо движения пера передаются звук и свет.

Никто, и она в том числе, даже и не помышлял о создании таких устройств без помощи ангелов, так как Сведенборг всех опередил. Он представил магическое зеркало, простое в использовании, не требующее денежных затрат на его изготовление, и, самое главное, полезную новинку одобрила Церковь. У зеркала был только один недостаток – для тех, кто не имел контакта с malakim, изображение в зеркале казалось размытым. К ясновидящим относились Сведенборг, царь Петр, она сама и еще несколько человек.

Адриана без труда определила – китайский чиновник не принадлежит к числу четко видящих изображение в зеркале. Его взгляд смотрел куда-то мимо нее, глаза щурились и часто мигали. Вероятно, в его зеркале она отражалась, как только что написанный маслом портрет, размазанный малолетним озорником.

Китаец не был похож на настоящего китайца, как Адриана их себе представляла, хотя в соответствии с традицией голова у него была выбрита и только сзади болталась длинная косичка. Но если не обращать на это внимания, равно как и на диковинный наряд чиновника, то его скорее можно было принять за русского, вот разве что лицо смуглее обычного.

Когда он заговорил, Адриана не поняла ни единого слова.

– Вы говорите по-русски или по-французски! – спросила она.

– Конечно, – ответили ей по-русски с очень специфическим акцептом. – С кем имеет честь говорить ваш покорный слуга?

– Я – Адриана де Морней де Моншеврой.

– Женщина?

– Да.

– Мне сказали, что я буду говорить с командующим воздушным флотом, тем самым, что приблизился к границам нашего государства.

– Я и есть командующий этим воздушным флотом.

Возникла продолжительная пауза, и у Адрианы появилась возможность рассмотреть, что находится за спиной у китайца. Чиновник предусмотрительно расположился прямо напротив окна, тем самым позволив ей созерцать панораму Пекина низкие здания, над ними возвышаются всего несколько башен, никакой архитектурной устремленности в небо, никаких грандиозных сооружений. И все же город, представший ее взору золочеными, странно изогнутыми крышами, казался фантастическим и даже нереальным. Чудилось, будто у него нет пределов, будто он уходит к горизонту и теряется в бесконечности. Вдруг Адриану охватил одновременно и ужас, и восторг – это, должно быть, самый огромный город мира.

Россия торговала с Китаем уже много лет, но сама страна так и оставалась загадкой. Русских допускали только на приграничные рынки да еще в некоторые районы Пекина, вся же остальная страна была для них закрыта. Русским строго воспрещалось покупать карты и книги, которые могли бы дать им сведения о географии Китая.

Что может скрывать от глаз посторонних такая огромная страна? Какие тайные знания? Каких демонов?

Наконец с явной неохотой китайский чиновник решил, что он будет с ней говорить:

– Перед вами Са-Фин Йакао, находящийся под Знаменем с желтой каймой, чиновник шестого ранга Ли-Фан Юаня. Если угодно, можете обращаться к говорящему с вами по имени – Яков Савин.

– Вы русский?

– Говорящий с вами принадлежит к русской общине, находящейся под Знаменем с желтой каймой. Он был рожден в Пекине от русских родителей.

– Но вы китайский чиновник?

– Да, чиновник Ли-Фан Юаня. Состою при Сибирском департаменте.

Из того, что ей доводилось читать о Китае, Адриана помнила, что функция этого департамента заключалась в том, чтобы "осуществлять контроль за варварами", или нечто подобное, в равной степени оскорбительное.

– Нам необходимо получить сведения о русском царе.

– О-ло-ссу Кхан прощу прощения, ваш царь был в Пекине четыре месяца назад. И он давно покинул нашу страну. Ваш правитель – Меншиков? Так, кажется, его зовут? – некоторое время назад получил от нас соответствующее уведомление.

– После того как наш царь покинут вашу страну, он исчез. Мы хотели бы посетить Пекин и выяснить, куда далее он мог отправиться. Вам известно, где он останавливался, с кем вел переговоры? Мы хотели бы встретиться и поговорить с этими людьми.

– Ваш царь со своей свитой останавливался в О-ло-ссу Кхан, на восточном берегу Нефритового канала, эта территория нашей страны отведена для гостей из России. Он встречался и вел переговоры с нашим императором, несравненным Юн-чжэном. Совершенно естественно, что вы не можете встретиться с ним для того, чтобы задать ему вопросы. Через два дня после встречи с нашим императором ваш царь покинул нашу страну.

– Хорошо, но наш царь мог встречаться с кем-нибудь из русских купцов. Они ведь также проживают или останавливаются в русской гостинице? Чтобы составить маршрут до Америки, он, возможно, встречался с кем-нибудь из географов или иезуитов, проживающих в городе.

Са-Фин Йакао покачал головой, как маятник закачалась и его косичка.

– Вам не будет разрешено вступить в пределы города, где находится император. По нашим данным, вы находитесь на опасно близком расстоянии к границам нашего государства. И должен заметить, эта близость опасна не для нас, а для вас. Разговаривающий с вами уполномочен сообщить, что, если вы пересечете границу, вас ждут очень большие неприятности.

– Я как раз и хотела обсудить условия, на которых мы могли бы пересечь границу вашей страны.

– Я не уполномочен вести такие переговоры.

– Предоставьте мне возможность говорить с тем, кто уполномочен.

Неужели чиновник улыбнулся?

– Две недели назад мы получили ваше сообщение, в котором вы выразили желание вести переговоры с сидящей перед вами недостойной личностью. Сегодня я получил санкцию на ведение с вами переговоров только потому, что приближение ваших кораблей к нашим границам вызвало у нас волнение. Мы не хотим, чтобы ваше присутствие нарушило покой нашего императора. Вам не разрешается продвигаться далее к нашим границам. Оставаясь на том месте, где находитесь, вы можете ждать разрешения о встрече с чиновником более высокого ранга, но на это потребуется время.

– Сколько?

– Более тех двух недель, что потребовались вам для организации встречи с недостойным человеком.

– Можете ли вы хоть что-нибудь сообщить мне о русском царе? – спросила Адриана, стараясь ни мимикой, ни интонацией не выдать раздражения и отчаяния.

– Мы располагаем достоверным фактом, что его воздушный корабль направился на восток, к поселениям О-ло-ссу и Зунгар, которые находятся на противоположном берегу моря. Это все, что мне разрешено вам сообщить.

"Это единственное, что тебе известно", – мрачно подумала Адриана.

Она попробовала зайти с другой стороны:

– Совсем недавно в том направлении проследовали еще три человека: князь Голицын, философ Сведенборг и митрополит Санкт-Петербурга. Вы располагаете какими-либо сведениями о них?

– Вашему покорному слуге ничего о них не известно.

– Если бы они побывали в вашей стране, вы бы знали об этом?

– Для русских гостей в Китае открыты только одни ворота – Ли-Фан Юань. Уверяю вас, что говорящий с вами располагал бы сведениями об их пребывании в Ли-Фан Юане, если бы они там были. – Вдруг лицо и интонации китайского чиновника сделались более доверительными. – Говорящий с вами от чистого сердца рекомендует вам направить взоры далее на восток. Очень много людей устремились туда. Известно ли вам, что огромное число жителей Сибири – русские, зунгары, монголы – переселилось за море?

– Это было довольно давно. Мы помогали переселению татар, и это вызвало у вас… некоторую обеспокоенность.

– Однако совсем недавно туда уехало слишком много людей, поскольку там были открыты земли, очень удобные для жизни степных кочевников. Вы, верно, осведомлены о деятельности вашего правительства?

Адриана открыла было рот, чтобы ответить, но сдержалась. Она почувствовала в этом вопросе скрытый подтекст и заподозрила, что китайский чиновник радикально изменил направление разговора с умыслом выяснить, что на самом деле происходит в России. По всей видимости, до китайцев дошли слухи об охвативших страну волнениях, но никакими иными подробностями они не располагают. Еще раз взглянув на простиравшийся за спиной чиновника город, Адриана решила – чем меньше в Китае знают, что происходит в России, тем лучше.

– Можете ли вы еще чем-нибудь мне помочь? – спросила Адриана.

– Я маленький человек и большими сведениями не располагаю.

– Благодарю вас. Мы воспользуемся вашим советом.

– Это достойно похвалы.

Китаец улыбнулся и исчез.

– Какое море красивое! – выдохнула Елизавета. – Похоже на чудище морское, одетое в чешую.

– Именно об этом я только что подумала, – заметила Адриана, глядя вниз на плывущие по воде частые льдины.

– Мы с вами одинаково мыслим? Вы смеетесь надо мной, мадемуазель.

– Вовсе нет.

– Ни для кого не секрет, что на этом корабле я самая глупая из всех женщин. Разве может быть, чтобы вы думали точно так же, как и самая глупая женщина?

– Елизавета, вы – не глупая, вы – ленивая. Глупость и лень разные вещи. Но в последнее время вы выказываете больше прилежания, чем я когда-либо за вами замечала.

Елизавета открыла рот, словно хотела возразить. Но вместо этого она вдруг поклонилась:

– Благодарю вас, мадемуазель. Я старалась. Я чувствую, что нахожусь среди великих людей, которые навсегда войдут в историю.

– Вы – цесаревна, и вам в истории уготовано место.

– Только в том случае, если мы найдем моего отца, – повела плечами Елизавета. – А как называется это море?

– На карте оно обозначено как Берингово, по имени человека, который его открыл. Он был капитаном воздушного флота вашего отца.

– Но ведь те, кто живет здесь, на берегу, открыли это море раньше. Они же не могли не знать о его существовании, не так ли?

– Конечно, знали. Хотя за последнее время я не видела, чтобы мы пролетали над городами, да и дорог здесь нет. Вполне возможно, что люди не живут здесь.

– А что в Америке?

– Мне бы тоже хотелось знать ответ на этот вопрос. Думаю, там живут русские и татары. Но что они там делают? Этого я не знаю. Это нам и предстоит выяснить.

На следующий день впереди показались окутанные облаками горы. Сверившись с картой, Адриана поняла, что ее взору предстал Новый Свет. На карте вдоль всей прибрежной линии тянулась гряда гор, за ними – огромная равнина, и где-то там затерялись колонии Англии, Франции, Испании. Можно было бы рассчитать площадь этой огромной равнины. Но и только. Никаких иных сведений об этой земле у них не было, и какие сюрпризы им здесь уготованы, они даже и представить не могли.

Корабли поднялись выше гор и, пользуясь ее компасом, взяли курс в глубь континента. На карте был обозначен узкий морской залив и далее снова горы. На местности все было в полном соответствии с картой, если не принимать во внимание толстый слой облаков, нависавших над землей. Большая часть карты представляла собой белое пятно с одной-единственной точкой – Новая Москва.

Очень скоро они определили, где именно находится этот населенный пункт. В этом им помогли красные шары. Возникшие из густого тумана облаков, они огромным флотом следовали за ними.

3

Ковета[45]

Прогремевшие выстрелы поднятых к небу мушкетов заставили Франклина вздрогнуть. На противоположном берегу реки поднялось облако серого дыма и повисло в раскаленном, неподвижном воздухе. В ушах зазвенело от оглушительного боевого клича, вырвавшегося из леса.

– Расслабься, Робин, – бросил Макферсон. – Они не в нас, они в воздух палят.

– Кто знает, может, промазали, – огрызнулся Роберт, неохотно засовывая пистолет в кобуру.

Франклин заметил, что и следопытов охватило легкое волнение. По примеру Роберта он постарался, что далось ему с трудом, изобразить на лице равнодушие.

Через несколько минут они убедились, что Макферсон был прав. Из леса выехал небольшой отряд индейцев и остановился на противоположном берегу, как раз напротив того места, где они намеревались переходить реку вброд. По виду индейцев можно было подумать, что они их поджидают, но в воздух стрелять индейцы воздерживались.

– Ну, ребята, – Макферсон двинулся к воде, – вперед. И никакого страха на лицах, только отвага.

Первыми в реку вступили Макферсон и Франклин. Франклин вытер скатившиеся со лба соленые капли пота. Припекало с самого утра, а сейчас и вовсе казалось, что находишься в парной. Шея его лошади была усыпана ранками и капельками крови – слепни жалили нещадно. Открытые места на теле Бена также подверглись нападению.

Индейцы ждали, когда они переправятся. Под их пристальными взглядами Франклин чувствовал себя мишенью с красным кругом в области сердца, кровь стучала в висках, во рту пересохло.

Чтобы как-то отвлечься, он начал рассматривать индейцев. Они мало чем отличались от тех, что ему доводилось видеть. Смуглые, с красноватым оттенком тела, покрытые шрамами и татуировками в виде волнистых линий, солярных знаков, животных и фантастических чудовищ. Из одежды – одни набедренные повязки. Лица преимущественно скуластые, грубые, лишь возглавлявший их индеец лицом смахивал на лисицу.

Как и чероки, они странно выбривали волосы, то там, то здесь оставляя длинные пряди. У некоторых в ушах красовались серьги, а на шее – ожерелья из ракушек или серебряные амулеты. Ожидая их, индейцы непрерывно двигались, словно это было непременным условием ритуала ожидания.

– Это ковета? – вполголоса спросил Франклин.

– Нет, эти из племени окони, – ответил Макферсон.

– Они входят в состав империи Ковета?

Макферсон коротко рассмеялся.

– Ты что смеешься?

– Только тот, кто никогда не встречался с ковета, может сказать, что у них есть империя.

– А ты хочешь сказать, что ее у них нет?

– Если Ковета назвать империей, то я не знаю, кто в ней император. Чикилли, на встречу с которым мы едем, зовется у них микко, это примерно то же, что и король у некоторых народов. Но он на самом деле не король. Он больше похож на наставника – говорит людям, что нужно делать. И они либо делают, либо пропускают его слова мимо ушей. – Следопыт лениво прихлопнул слепня, усевшегося на шею его лошади. – То же самое творится во всех, назовем их, провинциях Ковета, в одну из которых, к окони, мы и направляемся. И у них есть свой вождь и свой совет старейшин, но они все равно живут, оглядываясь на ковета, и делают преимущественно то, что те им советуют. И все потому, что племя ковета сильное и опасное. У маленького племени практически нет шансов на независимое существование, оно очень уязвимо, случись война или еще какая напасть.

– Хочешь сказать, что империя Ковета включает в себя множество племен? И окони одно из них?

– Именно.

– Это хорошо, из этого следует, что они имеют представление о конфедерации и понимают, что для защиты от общего врага независимым племенам и государствам необходимо объединяться. Мы с ними только об этом и будем говорить, только к этому и будем призывать.

– Э-э, все не так просто. Они, положим, имеют представление о конфедерации. Но эти ковета – такие высокомерные и самонадеянные. Последние тридцать лет они разбивают наголову всех, кто только осмеливается к ним сунуться. А что до английских и французских колонистов, так те чуть ли не ножки им кланяются. Так что держите с ними ухо востро, не дайте себя одурачить. Эти пройдохи умеют торговаться и свою выгоду никогда не упустят.

– Попробую предложить им достойный товар. Окони, что поджидают нас на берегу, приехали встретить нас?

Макферсон хмыкнул:

– Вид у них как у заправских вояк. Но то, что нам навстречу выслали этот отряд, означает, что они намерены вести с нами переговоры. В противном случае они затаились бы где-нибудь и напали на нас в самый удобный, с их точки зрения, момент.

– И самым удобным моментом для них было бы напасть на нас во время переправы? – нервно спросил Франклин.

Они были уже настолько близко к индейцам, что он отчетливо видел их лица – злобные и презрительные.

– Признаюсь, и мне приходила в голову эта мысль. У меня до сих пор такое чувство, что они вот-вот начнут с нами расправу, но будем надеяться, что все обойдется.

Они благополучно переправились. К ним на низкорослой лошадке, казалось ногами бороздя по земле, подъехал главный, с лисьим лицом, и что-то сказал на своем гортанном языке.

Макферсон коротко ответил на том же языке. Затем они начали о чем-то говорить или спорить, и этот разговор затянулся на несколько минут. Наконец Макферсон махнул рукой, к нему подъехал один из его следопытов, достал из притороченного к седлу мешка и протянул Макферсону пистолет и серебряный амулет в виде полумесяца. Макферсон, передавая подарки индейцу с лисьим лицом, что-то приговаривал, то и дело показывая в сторону Франклина. Франклин кивал и улыбался, стараясь при этом сохранять важный вид. Закончив передачу подарков, Макферсон повернулся к Франклину:

– Этого парня зовут Фикско, насколько я понял, он военный вождь окони. Говорит, что проводит нас в край Ковета.

– А далеко это? – спросил Роберт.

– Из его объяснений могу заключить, это будет около сорока миль, так что нам по дороге где-то придется заночевать. И еще он сказал, что им велено присматривать за тобой.

– За мной лично?

Макферсон повернулся к индейцу и что-то у него спросил. Тот ответил, и Франклин услышал, как индеец произнес нечто похожее на "Фалаккан".

Макферсон подтвердил, что он не ослышался, индеец назвал его имя.

– Кто велел им за мной присматривать?

– Их вождь, он получил сообщение от ковета.

Бен нахмурился:

– Я отправлял им сообщение, что приеду к ним, но ответа от них не получал. Я посчитал, что их эфирограф не работает. Получается, я ошибался.

– Я же тебе говорил: индейцы этого племени страшно высокомерные.

– Вот черт, – буркнул Роберт. – Странно как-то, на сообщения не отвечают, отряд для встречи высылают.

Макферсон пожал плечами, ему, похоже, это странным не казалось.

Они последовали за индейцами. Не успели тронуться в путь, как пять или шесть индейцев – большая часть отряда – исчезли, растворившись в лесу. Франклин успел привыкнуть к подобному поведению. Точно так же вели себя все следопыты: по дороге они разъезжались в разные стороны, охотились и тем самым пополняли запасы провианта, вместе собирались только в лагере. Но сейчас, нарушая свои привычки и традиции, следопыты держались все вместе, как боевой отряд. И такое их поведение заставляло Франклина еще больше нервничать. Если верить словам Макферсона, то все идет хорошо, если обратить внимание на его действия, то им угрожает опасность.

Улучив момент, когда Макферсон был занят разговором со своими ребятами, Франклин и Роберт отстали.

– Вся эта неизвестность мне не нравится, – признался Франклин.

– Это только нам с тобой ничего не известно. Тебе не кажется, что Макферсон что-то утаивает от нас?

– Думаю, он просто не хочет нас волновать.

– В этом, может, все и дело. Не надо забывать… – Роберт еще больше понизил голос. – Не надо забывать, он вроде шотландец. А все шотландцы в душе якобиты.

– Твой дядя ему доверяет.

– Мой дядя! Мой дядя и мне доверяет, ну и что в этом хорошего?

– Нам остается только одно – смотреть в оба.

– А зачем смотреть? Чтобы увидеть лицо убийцы перед тем, как он тебя убьет?

За время их недельного пути, проделанного от форта Моор до земли ковета, ландшафт наконец-то приятно изменился. Остались позади высокие скалистые горы с бурными ручьями и речушками, перейти вброд которые было совсем не просто. Впереди простиралась равнина с отдельно стоящими огромными деревьями, плавно сменяющаяся саваннами и зарослями шуршащего тростника. Конечно, на открытом пространстве тоже были свои неприятности: нещадно жалили слепни, и изнуряюще палило солнце. Но Франклин знал: идеальных мест на земле не существует.

Они миновали кукурузное поле, засеянное на индейский манер. Франклин видел такие поля в окрестностях Чарльз-Тауна, в них, по его мнению, проявлялись практичность индейцев и их тонкое понимание природы. Через каждые ярдов примерно тридцать были насыпаны холмики, на них возвышалось по два-три кукурузных стебля, благодатно росли бобы, цепляясь за толстые побеги кукурузы. Между земляными холмиками довольно беспорядочно были посажены подсолнухи, дыни и разных сортов тыква. Поля индейцев не радовали глаз ухоженностью и поражали обилием сорняков, но, очевидно, хозяев нимало не заботил вид их полей, лишь бы урожай давали.

Вскоре они подъехали к беленой мазанке, скорее всего построенной испанцами, помнящими о глинобитных домах своей родины. Покатая крыша из кипарисовой дранки была хорошо просмолена и надежно спасала от частых и неистовых грозовых ливней. Рядом с мазанкой под летним навесом сидела старуха в окружении детей, они лущили зеленую кукурузу. Один из индейцев что-то крикнул старухе, та рассмеялась.

По мере того как они приближались к расположившемуся в излучине индейскому поселку, поля и дома попадались все чаще и чаще. Это было самое крупное поселение, встретившееся им на всем протяжении от форта Моор.

Место для поселка было избрано удачно: раскидистые дубы, устремленные в небо вязы и гикори[46] обеспечивали спасительную тень. Черная земля между домами была хорошо утоптана. Домашние животные разгуливали совершенно свободно, и Франклин не мог понять, что удерживало их от желания забрести и попастись в близлежащих огородах.

Часть поселения окружал частокол, ворот как таковых не было, входом служил зазор, оставленный между внахлест идущими стенами частокола, через который они и въехали в поселок. Двадцать хижин с большими навесами над фасадом образовывали прямоугольную площадь, в самом конце виднелся круглой формы дом. Все постройки были оштукатурены, побелены и украшены иероглифическими изображениями животных. Пантеру и медведя можно было узнать, а рядом с ними соседствовали фантастические чудовища: в одно целое соединялось несоединимое – змеи, птицы, кошки, люди и еще какие-то совершенно невероятные существа. Были на стенах и чисто геометрические фигуры – круги и зигзаги. Франклин поразился: многие из настенных рисунков совпадали с татуировками на телах их провожатых. "Не есть ли это примитивная геральдика?" – подумал он.

В центре площади возвышался столб, высокий, не менее тридцати футов, вокруг столба мальчишки играли в мяч. У каждого было по две палки довольно странного вида, на одном конце расплющенные. Франклин удивился ловкости, с какой мальчишки ловили и отбивали мяч, стараясь попасть в закрепленный наверху столба череп медведя и не давая при этом мячу упасть на землю.

Фикско спешился и что-то сказал старику, сидевшему под навесом у одного из домов. По внешнему виду старика Франклин не мог определить, вождь он или самый обычный житель деревни: на нем не было никаких отличительных знаков, кроме темно-синих татуировок, сплошь покрывающих его тело.

Поговорив недолго со стариком, Фикско снова взобрался на свою низкорослую лошадку, и они двинулись дальше.

Отряд переправился через речку Окони и повернул на запад. Земля здесь казалась еще более плодородной, и у Франклина разыгралось воображение: какое всеобщее процветание настало бы, если бы все эти земли превратить в поля. Девственный вид земли был прекрасен, но ему казалось сущим расточительством топтать ногами и копытами лошадей такую плодородную землю, вместо того чтобы заставить ее давать обильные урожаи и спасти от голода северные колонии. Южная Каролина была более или менее сыта, хотя есть рис, который там выращивался, Франклину до смерти надоело. А здесь можно было бы сеять пшеницу, он уже видел тонны золотистого зерна и огромные стога соломы для прокорма лошадей и скота.

Он ломал голову, удастся ли склонить ковета на свою сторону, обеспечит ли этот союз победу в войне с претендентом. Каролина, со своей стороны, могла бы предложить ковета хорошие условия торговли, и те могли бы регулярно посещать Чарльз-Таун по той самой дороге, что они прибыли сюда. Макферсон сказал, что ковета знают толк в коммерческих делах и у них хорошая деловая хватка. Так почему бы не увлечь их этой идеей?

Остаток дня Франклин провел в мечтах о мире, в котором царят единство и материальный достаток. Он рисовал в своем воображении фантастические устройства, которые он мог бы изобрести для достижения всеобщего благоденствия. Многое он записывал в тетрадь, за последнее время он научился вести записи прямо в седле.

Перед заходом солнца они разбили лагерь, а утром Франклин поднялся чуть свет и помог ловить отпущенных на ночь попастись лошадей: ему не терпелось быстрее тронуться в путь и увидеть наконец столицу Ковета.

Франклину не нравилось, что поимка лошадей всегда отнимала так много времени. Хоть лошади и были стреножены и с колокольчиками на шее, что облегчало поиски, все-таки некоторые уходили довольно далеко от лагеря.

Второй день путешествия по земле ковета мало отличался от первого. На небе не было ни облачка, и, когда они выезжали из леса в саванну, что происходило довольно часто, солнце жгло нестерпимо, – казалось, к телу прикладывают каленое железо.

Ближе к вечеру, когда они проезжали по открытой местности, Франклин увидел нечто необычное: огромный холм квадратной формы, с аккуратно срезанной верхушкой, слишком идеальной, чтобы быть творением природы. Чем-то он напоминал ему египетские пирамиды или Вавилонскую башню, изображение которой он когда-то видел в одной из книжек.

– Что это? – спросил он у Макферсона.

– Один из их старых городов, их тут много, – ответил тот и обратился к Фикско.

Индеец что-то долго ему рассказывал.

– Фикско говорит, что здесь было первое поселение ковета и кашита, когда они пришли сюда с запада. Это очень древнее поселение, но сейчас здесь никто не живет.

– Почему?

– Он говорит, что люди здесь стали делаться плохими. Они начали общаться с… ну, ты бы назвал их колдуньями, демонами – словом, с нечистью всякой. Он говорит, что по ночам можно слышать, как здесь бьют барабаны, и души этих людей собираются сюда на пляски.

Фикско что-то еще добавил к рассказу Макферсона на своем непонятном языке, нервно рассмеялся и пришпорил свою лошадку.

– Он хочет до темноты отъехать подальше от этого места, – пояснил Макферсон. – Советует и нам поторопиться.

Они миновали еще несколько подобных холмов, некоторые были весьма внушительных размеров. Все это казалось невероятным по сравнению с тем, что Франклину до сих пор приходилось видеть на земле индейцев. Он никогда не слышал о существовании таких сооружений.

Конечно, он осознавал, что его знания о жизни и традициях индейцев весьма и весьма скудные. Индейцы, селившиеся дальше к югу, в Мексике, некогда строили грандиозные сооружения. Возможно, они снова взялись за их строительство. По последним сведениям, поступившим из Мексики, индейцы-рабы и крестьяне подняли восстание и изгнали своих испанских хозяев. Это еще одно предостережение белым, их мало по сравнению с неграми и индейцами – один против десяти. Времена власти белых прошли, у него даже сомнений на этот счет не осталось. Английским колонистам надо признать новое положение вещей, в противном случае они обречены на верную смерть.

Или malakim вступят в игру, и тогда в живых, возможно, не останется никого. "Не торопи события, Бен", – оборвал он самого себя.

– Кто такие кашита?

– Индейское племя, они с ковета давно живут вместе. Ковета у них считается красным городом, кашита – белым, то есть ковета воюют, а кашита заключают и поддерживают мир. У каждого племени свой вождь, во время войны правит один, в мирное время – другой.

– Тогда почему мы едем к ковета?

– Потому, думается мне, что они сейчас на пороге войны.

Уже стемнело, когда они добрались до столицы Ковета. Это было самое большое индейское поселение из тех, что Франклину доводилось видеть. Дома и поля тянулись на несколько миль окрест. Частокол окружал не менее сотни домов, и площадь была несоизмеримо больше той, что они видели в поселке окони. Столб в центре площади сверху донизу был увешан, как Франклину показалось вначале, конскими хвостами, но у него холодок побежал по спине, когда он, приблизившись, понял – это скальпы.

Вокруг них носились дети, размахивая игрушечным оружием, – по крайней мере, Франклин надеялся, что оружие игрушечное, – и выкрикивали что-то очень похожее на угрозу. Взрослые побросали свои занятия и наблюдали за прибывшими. Одежду большинства составляло то, что Бог дает человеку при рождении, женщины, по-видимому, вообще не желали знаться ни с каким одеянием, в то время как на некоторых мужчинах были рубахи, сшитые из тканей, продававшихся в Южной Каролине, включая венецианские.

Франклин старался не смотреть на женщин, хотя некоторые из них были необыкновенно красивы. Вскоре он понял, что для индианок его внимание не кажется чем-то оскорбительным, нагота для них была естественным состоянием. Большой круглый дом впечатлял размерами – настоящий амфитеатр, здесь могло разместиться человек двести. Перед ним толпилось десятка два индейцев разного возраста, самым молодым на вид было около двадцати пяти, а самому старому не менее сотни лет.

– Надо здесь спешиться, – сказал Макферсон. – Здесь как раз собрались те, с кем мы прибыли поговорить. Табачок у вас припасен? Эти черти очень много курят во время своих переговоров. Нам лучше не скупиться.

– Напомни, как зовут их вождя? И который из них он?

– Вождя зовут Чикилли, это вон тот, в перьях. А рядом с ним скорее всего вождь кашита, хотя могу и ошибаться, я с ним лично незнаком. Остальные, похоже, главы различных родов и вожди племен поменьше, таких, например, как окони.

– Понятно.

– И не вздумай идти к ним прямо через площадь. По их представлениям, это дурное предзнаменование. Иди по ходу солнца.

– А это на столбе человеческие скальпы? – спросил Франклин, чтобы удостовериться.

– Они самые. Славненькая традиция – кожу с головы сдирать, а?

– Это заставляет задуматься, – сухо ответил Франклин.

Он напрягся, пытаясь вспомнить приветствия, которым его учил Нейрн. Но когда он подошел к вождям, у него не то что слова застряли в горле – он лишился последней надежды.

Из круглого дома вышли несколько человек совершенно не индейской наружности, в красных камзолах и черных треуголках с эмблемой в виде белой розы. Их сопровождали четыре taloi, тела неуязвимых солдат тускло поблескивали на ярком солнце.

Франклин сразу узнал человека, возглавлявшего эту компанию, которую он никак не ожидал здесь увидеть:

– Стерн!

Следопыты отреагировали мгновенно. Не успел Франклин окликнуть по имени приближенного претендента, как те уже вскинули ружья, а Макферсон выхватил оба пистолета.

В следующую секунду из близстоящих домов выбежали человек сорок индейцев с ружьями наизготовку.

– Господин Франклин! – приветствовал в ответ Стерн. – Рад снова встретить вас! Я надеюсь, вы хорошо обдумали наш предыдущий разговор.

– Идиот, – проворчал Франклин себе под нос, имея в виду не Стерна, а себя. И уже громко обратился к вождю. – Вождь Чикилли, я Бенджамин Франклин, уполномоченный посол законного губернатора Южной Каролины, прибыл сюда чтобы говорить от его имени. Я также уполномочен вести переговоры с чероки, с аппалачами, маркграфством Азилия и с законными губернаторами всех английских колоний. Я надеюсь, нам, как послам, окажут соответствующий прием и не позволят нашим врагам причинить нам зло.

Макферсон перевел обращение Франклина, Стерн все это время стоял и улыбался.

Чикилли довольно долго обдумывал его слова, затем произнес ответную речь. Макферсон перевел:

– Он говорит, что не звал тебя сюда. Он говорит, что у него есть договор с английским королем. Он говорит, что англичане дают ему оружие, а колонисты никогда не хотели им его продавать. Он не желает вести переговоры ни с тобой, ни с кем иным, кто без приглашения ступает на его территорию, а особенно он не жалует тех, кто состоит в союзе с аппалачами и испанцами, которые пролили много крови ковета.

– А как же наш договор, заключенный ранее с императором Бримзом? – спросил Франклин.

– Он отправился в страну дэхов, и не стоит упоминать его имя. После его ухода состоялся совет. Английский король даст нам оружие для защиты от наших врагов. А вы скупились, возможно, потому, что боялись нас, но сейчас причина уже не имеет значения, значение имеет результат.

– Этот человек обманывает вас. Он представляет. – Франклин судорожно пытался вспомнить те слова, которые использовал Красные Мокасины, – Hattak Okpolhusi, злых духов.

– Это язык чокто, не маскоков, – тихо шепнул ему Макферсон. – Но я переведу.

Возникла новая пауза. Франклин начал понимать, что медленное обдумывание сказанных слов – это всего лишь манера ведения переговоров, а не признак замешательства и нерешительности. Ответ только подтвердил его догадки.

– Я уже сказал то, что хотел сказать. Совет все слышал, и они, если захотят, могут изменить свое решение.

– В таком случае позвольте нам уйти. У этих людей нет права убивать нас или брать в плен.

Чикилли пожал плечами и что-то сказал:

– Стерн утверждает, что на нас долг крови, и ковета утверждают то же самое.

– Что? Разве я кому то сделал что-то плохое?

– Вы лично – ничего. Но это не имеет значения. По их представлениям, любой житель Каролины может оплатить долг крови за своих собратьев.

Франклин гордо выпрямился:

– Мы пришли сюда с миром. Убить или удерживать нас в плену будет предательством.

– Бросьте оружие на землю, или вы умрете, – перевел Макферсон и, повернувшись к Франклину, сказал. – Они в любом случае нас убьют.

Франклин, сжав зубы, огляделся по сторонам. Не считая taloi, на них было нацелено не менее полусотни ружей и пистолетов.

– Живые, мы, если посчастливится, как-нибудь выпутаемся, – вздохнул он. – А мертвые, мы уже ничего не сможем сделать. Бросайте оружие, ребята.

4

Синти Лапитта

Где-то вдалеке он услышал резкий хлопок: одна из свинцовых дробин превратилась в столб пламени. В следующее мгновение раздался новый хлопок.

Лагерь пришел в движение, монголы носились как шершни, чье гнездо разворотили мальчишки. Послышались команды на незнакомом языке, и в сторону деревьев полетели стрелы. Свои ружья и магическое оружие, если оно у них было, монголы явно берегли для видимого врага.

Красные Мокасины и Горе начали перерезать привязи лошадей. Лошади забеспокоились, им не нравились и присутствие незнакомых людей, и запах дыма, но за общей суматохой это не особенно бросалось в глаза.

Перерезать привязь не составляло большого труда. Некоторые лошади были стреножены, Красные Мокасины перерезал и эти путы, стараясь не задеть копыт. Горе справлялась с работой быстро и четко.

Они почти закончили, когда Красные Мокасины обернулся и понял, что их заметили или обнаружили, что лошади выпущены на свободу. Низкорослый и кривоногий монгол смотрел прямо на Красные Мокасины, находящегося под прикрытием хошонти. Монгол закричал, но Красные Мокасины ударом томагавка заставил его замолчать. Монгол охнул и упал.

– Бежим отсюда, – сказал Красные Мокасины Горю.

Он схватил коня за уздечку и вскочил в седло.

Между деревьев уже был виден полыхавший огонь, монголы кинулись к своим лошадям. Красные Мокасины обухом топора убил несколько животных. Оставшихся не нужно было подгонять: огонь делал свое дело.

Вначале лошади от испуга растерялись – темно, вокруг кусты и деревья. Они не могли понять, в каком направлении бежать, носились по кругу, сталкиваясь друг с другом. Монголы ринулись сюда всей толпой; как ничто другое, они отлично знали повадки лошадей. Красные Мокасины пятками лупил по бокам украденной лошади, он чувствовал себя сидящим на отмели, вокруг которой бурлил, закручиваясь водоворотами, быстрый поток. Поток мог подхватить его и унести прочь от врагов, но лишал возможности наносить удары.

Роем кружились вокруг него пламенеющие глаза – духи, слабые по отдельности, но очень опасные в большом количестве. Хуже всего то, что они могли предвещать появление более сильного духа – скальпированного воина или на луса фалайя, с которым он сражался в Венеции.

Не успел Красные Мокасины подумать об этом, как почувствовал, что где-то далеко пробуждается и приходит в движение нечто гигантское.

Это был не скальпированный воин и не Длинное Черное Существо. Он даже знать не хотел, что это может быть.

Совсем близко вынырнул монгол и попытался схватить уздечку лошади, на которой сидела Горе, по-прежнему невидимая.

Красные Мокасины метнул в него томагавк, но удар получился неудачный – обухом в голову; монгол зашатался и упал на колени. Когда он вновь поднялся на ноги и закричал, дико озираясь по сторонам, лошади, гонимые едким дымом, наконец определились с направлением и, продираясь сквозь густые заросли кустарника, выносили задыхавшегося Красные Мокасины и Горе из рощи на открытое пространство. Ветки хлестали седоков, царапали им лица, раздирали одежду и тела. Красные Мокасины пару раз получил довольно ощутимые удары, а одна из низко растущих веток чуть не выбила его из седла. Слева от себя он не видел, но чувствовал Горе.

– Пусть лошади сами нас несут! – крикнул он девушке. – Мы хотим…

И она появилась – удушающая смерть, не имеющая формы. Вначале накинулась на Горе – именно здесь Красные Мокасины был наиболее уязвим – и сдернула с нее легкую защитную оболочку, а затем, словно собака, почуявшая след, кинулась к Красным Мокасинам. Горе сделалась видимой, но, слава богу, осталась жива и невредима, ее тень целым и плотным сгустком находилась внутри ее. Не имеющие доступа в потусторонний мир, такие, как Горе, могли лишь едва почувствовать прикосновение его обитателей.

Для Красных Мокасин дело оборачивалось совсем иначе. Явившийся враг не мог причинить вред его телу, но мог потянуть за истончившиеся нити его души и распустить ее, как плохо сотканную ткань. Красные Мокасины останется живым, но лишится души, или, что еще хуже, его пустым телом воспользуются как оболочкой.

Враг именно к этому и стремился. Казалось, явившееся существо хотело рассечь его кожу в нескольких местах и просочиться внутрь, подобно черной воде в треснувший кувшин.

Красные Мокасины не мог вступить в бой со своим врагом в срединном мире, в мире человека. Он должен был спуститься в подземное царство, туда, где в хаосе обитал его враг. Красные Мокасины заставил руки намертво вцепиться в гриву лошади, отчаянно надеясь, что они не разожмутся, когда душа покинет тело.

Его дух, освобождаясь, разорвал слепленное из глины тело и ринулся в подземный мир. Здесь было холодно и темно, как на дне глубокого озера. Красные Мокасины очутился по ту сторону времени. В непроницаемом мраке свет и чистота виделись как слабое мерцание.

На перекрестке миров возникла пауза – мгновение, подобное тому, в течение которого роса собирается в каплю на кончике листа, перед тем как упасть. Было странно тихо и покойно, и в этот зачарованный момент, как в подзорную трубу моряка, Красные Мокасины увидел Предвечное Время, когда еще не был сотворен срединный мир, когда вода подземного мира соприкасалась с небесами и четыре направления не рассекали единого пространства. Боги бездны и небес перемещались подобно огромным волнам, подобно гигантским вихрям и смерчам, наслаждаясь своей безграничной свободой, не осознавая своего могущества.

А потом Гаштали, тот, кому солнце служит глазом, погрузил свои огромные руки в воды и в глубинах нашел глину, достал ее и разбросал по поверхности вод – образовалась суша. И низверг он богов вод в темноту и холод, далеко от небес. А затем, возможно, для того, чтобы окончательно оскорбить их, взял детей из только что созданного подземного мира, одел их в одежду из глины и выпустил жить на ровной поверхности сотворенной им суши, ставшей срединным миром.

А в подземных глубинах злость, кипя, превратилась в ненависть, а ненависть в яд. Боги подземного мира поклялись отомстить. Тайком через дыры в суше выбирались они на поверхность и творили злодеяния, преследуя тех, кого Гаштали создал ходить по их головам. Они проникали в срединный мир и возникали из вод ручьев, из глубин пещер, проскальзывали сквозь черные дыры, которые есть во всем, и в разуме человека тоже.

Капля упала, и пауза оборвалась, Красные Мокасины оказался лицом к лицу со своим врагом и впервые смог его увидеть.

То, что он видел в подземном мире, не было реальным, как слово, называющее предмет, не является самим предметом. Но это видение помогало ему осознать врага и вести с ним бой.

То, что он увидел, ужасало.

Вилось, сверкая, тысячами черных колес, тело его врага, кольца опутывали все вокруг и терялись в бесконечности. Топорщились крылья, подобные крыльям летучей мыши, но вместо пальцев шевелились и шипели змеи. Крылья раскрылись огромным капюшоном из змей, с гигантской головы на него смотрели глаза рептилии, желто-зеленые, с узким зрачком, казалось сочившиеся ядом, посреди лба, словно третий глаз, ярким солнцем горел изумруд. В нос ударил резкий, удушающий запах мускуса, горелого волоса и еще чего-то непонятного.

– Я нашел тебя, вор, – сказало существо, и слова его повторились тысячами шипений. – Ты украл моих слуг, ты раздражаешь моих собратьев. Ты стремишься расстроить наши планы. Ты сильный, и ты угрожаешь нам, но мы тебя знаем. И сейчас мы с тобой покончим.

Чудовище не стало ждать ответа. Изумруд ярко вспыхнул, и Красные Мокасины почувствовал, как мышцы на лице натянулись, зашевелились, будто хотели разорвать кожу.

Это был самый сильный из врагов, с кем ему доводилось сталкиваться. На луса фалайя выслеживал его несколько месяцев, выжидая, когда он будет особенно слаб, и только тогда решился напасть. Это чудовище не искало его слабости. Оно было древнее, темнее, сильнее и злее самого могущественного Длинного Черного Существа.

Но Красные Мокасины не отступил.

– Слишком много на себя берешь! – выкрикнул он. – Ты принял облик Синти Лапитта, змея, который творит реки и озера, самого сильного змея из тех, что населяют подземный мир. Ты сильный, но я не верю, что ты умеешь владеть этой силой.

– Ты видишь меня таким, каким хочешь видеть, – ответило чудовище. – Но это не есть я. Возможно, ты видишь меня, как самого сильного в этом царстве, потому что я самый сильный из тех, кого тебе приходилось видеть, и я последний, кого тебе суждено увидеть.

– Я поглотил одного из твоих сородичей! – дерзко выкрикнул Красные Мокасины. – Карлика Куанакашу. Он предупреждал меня о пришествии "великих" и вызвал Длинное Черное Существо. И оно предупреждало меня о пришествии более сильных. Но я и его поглотил. Вы являетесь и каждый раз утверждаете, что следующий наконец-то расправится со мной. Но я вас поглощаю. Я уже устал слушать ваши пустые угрозы. Ты тоже пытаешься убить меня страхом? Ты тот "великий", кто принял облик Синти Лапитта? Ты сильнее тех, кто являлся мне до тебя? Я не верю тебе!

Красные Мокасины лгал, но ему не хотелось ударить в грязь лицом перед столь могущественным и опасным врагом.

Змей заговорил, и в голосе его слышны были вой ветра и шипение дождевых капель, упавших в костер.

– Думай что хочешь, но только я – твоя смерть. Это все, что я могу тебе сказать.

Третий глаз Змея вспыхнул еще ярче, его кольца обвились вокруг. Красных Мокасин и сдавили. Тошнотворное дыхание чудовища отравило запахом тухлых яиц. И на мгновение Красные Мокасины сдался. Зачем сражаться? Зачем продолжать эту бессмысленную борьбу? Он побежден. Синти Лапитта поглотит его душу, и его тень войдет в его тело, и от него останется лишь жалкий призрак, блуждающий в ночи и завывающий, как раненый умирающий волк.

Но нет. Он знал, что день этой битвы придет. Он поглотил Длинное Черное Существо, и его мощь кольцами свернулась и дремлет в животе. Его сила подобна бритве. Его сила подобна пуле. В этом оружии его последняя надежда, так почему же не воспользоваться им? Если ему суждено умереть, то зачем же упускать последнюю надежду?

Поглотив Длинное Черное Существо, он поглотил и его тень, слив ее со своею. Но осталась одна-единственная часть, самая темная, которую он держал подальше от себя из страха и отвращения: он не был уверен, что сможет ее переварить. Он держал ее на расстоянии и ковал, как европейцы куют железо. Каждый год он что-то прибавлял к этой части, постепенно видоизменяя ее изначальную природу.

Красные Мокасины высвободил эту силу и почувствовал, как его тень сотряслась, преобразовываясь в новую форму. Его наполнили сила и ярость разрушающей мощи, неведомой ему ранее, он почувствовал насыщение и удовлетворение, несравнимые с удовлетворением от исполненных желаний.

Он вошел в Змея. Он пожирал его. Чешуя Змея заполнила его разум, ставший тяжелым, словно железо. Он проглотил сияющий изумруд. Его кровь стала железом. Его плоть стала камнем. Его тень вспыхнула огнем.

Он открыл глаза – вокруг все серо, не понять, где он находится. И, словно компенсируя блеклость мира, в нос ударило множество запахов. Он ощутил слабый запах гари – так пахнет остывшее пепелище, – и это напомнило ему о том, что случилось в мире пустоты. Чуть острее пахло сырой землей и гнилым листом, и еще он уловил сладкий запах человека.

Зрение медленно возвращалось к нему, серая мгла постепенно рассеивалась, сквозь нее проступали очертания пещеры. Входа не было видно, но виднелся проникающий сквозь него свет.

Рядом с ним с закрытыми глазами сидела Горе.

Долгое время Красные Мокасины лежал не двигаясь, пытаясь понять, что произошло. Они украли у монголов лошадей, это он помнил, а потом… Дальше он ничего не мог вспомнить. Вздохнув, он потянулся, расправляя скованное болью тело.

Горе резко открыла глаза, и в следующее мгновение лежащий у нее на коленях пустой крафтпистоль был нацелен на него. Ее глаза горели решимостью, Красные Мокасины знал ее геройский характер.

– Это всего лишь я, – пробормотал Красные Мокасины.

Дуло пистолета даже не шелохнулось.

– Где мы?

– Ты привел сюда, – просто ответила девушка.

– Я?

Она сдержанно кивнула.

– Вокруг враги. И ты вести нас сюда.

– Я ничего не помню.

– Ты лишенный ума. Как… – Она наморщила лоб и произнесла несколько слов, из которых он ни одного не понял. Лицо у нее сделалось разочарованным, и она сказала. – Нот-а-су ве-нии?

– Je ne souviens pas. Нет, я ничего не помню.

– Не су-вьен, – повторила она, на этот раз более или менее правильно.

Что же все-таки случилось? По всей видимости, он сражался с каким-то духом. Он закрыл глаза, пытаясь почувствовать детей своей Тени. Не обнаружил никого.

И это было странно, так как пустоты, обычной в случае их гибели, он не испытывал. Он хорошо себя чувствовал, если не считать боли во всем теле. И его тень была сильной и готовой к активной деятельности.

– Хочу выйти, оглядеться, – сказал Красные Мокасины.

Девушка пожала плечами, как будто ее совершенно не заботили его действия. Возможно, так оно и было.

Она была странной, эта Горе. В лагере железных людей он спас ее, потому что был восхищен ее смелостью и желанием отомстить и оценил ее готовность к борьбе. Когда они бежали от армии преследователей, им нужен был человек, способный держать в руках оружие. Но он не ожидал, что Горе останется с ними, вместо того чтобы вернуться в деревню к своим родственникам. Хотя, возможно, у нее никого в живых не осталось, убили всех и возвращаться просто не к кому.

И даже сейчас, когда она научилась немного говорить по-французски, она не стремилась к общению. И расспрашивать ее Красным Мокасинам казалось бестактностью.

Но он почувствовал, что Горе стала бояться его, чего раньше за ней не замечалось. Она старалась не показывать свой страх, но он был виден в том, как она держала в руках оружие, не способное ее защитить, страх таился в ее глазах, хотя Горе была из тех женщин, которых трудно чем-то испугать. Что же такое она видела?

Вход в пещеру был узок, но не настолько, чтобы в него не могли протиснуться две низкорослые лошадки, которые стояли привязанными внутри пещеры. Красные Мокасины вышел из пещеры, и его глазам предстал хорошо знакомый пейзаж – голая земля и кое-где разбросаны невысокие деревца. Было сумеречно, и не потому, что занимался рассвет, просто небо затянули тучи. Сильно пахло дождем, так же сильно, как пахнет морем.

Крайне обостренное обоняние Красных Мокасин уловило запах лошадей и людей.

Очень осторожно он полнятся на вершину холма, не самого высокого из близлежащих, но все же он смог удостовериться, что, кроме него и Горя, на расстоянии в несколько миль людей нет. Запах, который он уловил, скорее всего, принадлежал людям, давно проехавшим здесь.

Где же Таг, Кричащий Камень, царь? Если все прошло по плану, то у них сейчас есть лошади и они продолжают двигаться в сторону земли уичита, там они смогут получить помощь от соплеменников Кричащего Камня. А если все пошло не так…

Возможности узнать, что там случилось, у Красных Мокасин не было. Он мог бы создать детей Тени и отправить их на поиски, но они не очень годились для такой разведки. Их глаза плохо видели в срединном мире, они видели суть формы, но не саму форму.

Но ему в любом случае придется сделать детей Тени, хотя это и опасно, так как может привлечь внимание злобных духов. Однако у него есть такая возможность и, как ни странно, силы. Ему очень не нравилось, что он потерял своих друзей, но отправляться на их поиски не было делом первостепенной важности. Если они погибли, то он уже ничем не может им помочь, равно как и в том случае, если они попали в плен. Наивно думать, что в этой стране они могли ускользнуть от такой огромной армии людей и духов. Пришло время признать это. Поскольку все так сложилось, теперь он должен выполнить долг перед своим народом – чокто. Он сделает гонца, и тот явится вождям чокто в снах. Красные Мокасины предпочел бы сам оказаться среди соплеменников, чтобы принять участие в обсуждении – выйти навстречу железному чудовищу и вступить с ним в бой или спасаться бегством. Но в каком-то смысле он был рад, что находится так далеко, это позволяло ему уклониться от принятия столь значительного для судьбы его народа решения.

Вздохнув, Красные Мокасины стал собирать все, что ему было нужно, и в который раз пожалел, что закончился табак: с ним жизнь делалась легче.

Красные Мокасины вернулся в пещеру, Горе по-прежнему была там.

– Мне кое-что нужно сделать, – сказал он ей. – Поколдовать немного. Когда я закончу, я буду очень слаб и не смогу нас защитить. Ты понимаешь смысл моих слов?

– Да. Я защищать? Я защищать тебя.

– Тебе лучше уйти. То, что я буду делать, привлечет внимание наших врагов.

– Почему делать?

– Потому что это мой долг. Мой народ должен знать, что на них надвигаются железные люди.

Несколько мгновений она молча смотрела на него, и вдруг он увидел то, что она скрывала за своей суровостью. Он увидел женщину, которая умела смеяться и радоваться, которая могла бы стать матерью и бабушкой.

– У меня был мой народ, – сказала она. – Сейчас у меня есть только месть. Но когда есть народ, это лучше. У тебя он есть. Делай, я буду охранять.

Красные Мокасины смотрел в огонь, который был земным проявлением энергии творения, глазом Гаштали.

– Спасибо, – сказал он и протянул ей свой пистолет. – Если моя душа не вернется в тело, убей меня. Ты поняла?

– Я поняла.

– Хорошо.

И он начал творить магическое действо.

5

Воздушные корабли

– Генерал Оглторп?

Оглторп с трудом открыл глаза, слипавшиеся от усталости и бессонницы. Голос с легким акцентом, выдающим жителя северных колоний, принадлежал лейтенанту Смолзу.

– Слушаю тебя.

– По эфирографу получено сообщение от губернатора Нейрна. Он поздравляет вас с победой, одержанной в четырех сражениях.

Оглторп не был уверен, что он заслуживает поздравлений. Ему удалось лишь замедлить скорость продвижения войск претендента, его потери при этом росли. Пока что на одного убитого колониста приходилось по два-три солдата противника. Они сбили один слишком близко подлетевший воздушный корабль, но и противник становился хитрее. Медленно, но верно Континентальную армию теснили к форту Моор. Дня через два они будут у его стен, и что дальше?

Может быть, Нейрн знает ответ на этот вопрос? Оглторп взял сообщение из рук Смолза.

Как он и ожидал, форт защищать не планировалось. Нейрн держал слово и с оставшимися у него силами направился на юг, к границам маркграфства. В каком-то смысле такое положение дел радовало Оглторпа: он не хотел оставлять свой народ без защиты.

Заключительная часть письма оказалась более горькой пилюлей. Он потер слипающиеся глаза и встал. Ноги в сапогах болели, болела спина, нещадно палящее солнце до красноты обожгло лицо. Как и Томочичи, он старел.

Жара хоть и изнуряла, но была им на руку. Солдаты претендента – преимущественно шотландцы – не привыкли к такому пеклу, в то время как следопыты, индейцы и мароны притерпелись к нему с детства. Все чаще их враги вступали в бой, предварительно сняв камзолы, а некоторые по пояс голыми, многих настигал солнечный удар.

Но "красные мундиры" все прибывали и прибывали, и Оглторп догадывался, что у претендента огромный источник военной силы.

– Пойди и разыщи Парментера, Уноку и Томочичи, – велел Оглторп. – Нужно кое-что обсудить.

Оглторп воткнул палку в едва тлеющие угли костра, удивляясь, откуда в маленьком кусочке сухого дерева столько огня и тепла. Это и представить трудно, когда берешь в руки ветку гикори, но простейшая алхимия извлекает из дерева огонь и согревает человека. И диву даешься, что за недюжинная тайная сила заключена в железе, в самом воздухе.

Когда-то человек увидел огонь впервые. И этим человеком, несомненно, был Адам, и случилось это после его изгнания из рая. Вероятно, огонь показался ему чем-то странным, необыкновенным, как сам Оглторп вначале воспринимал эфирограф, крафтпистоль, воздушные корабли.

Вполне возможно. Но сейчас его первостепенной задачей была не разгадка тайны огня.

– Наша проблема – наша самая большая проблема – заключается в воздушных кораблях противника, – сказал Оглторп собравшимся командирам отдельных частей Континентальной армии.

– Верно, – воскликнул Парментер, – но наше дьявольское устройство отлично делает свою работу! Только они осмелятся приблизиться, как он заставляет их падать на землю.

– Думаю, генерал говорит не о боевой силе кораблей, – остановил его Унока.

– Да, не об этом. Благодаря воздушным кораблям противнику не нужны наземные пути поставки провианта, живой силы и оружия. Представьте, как легко было бы нам вести войну, если бы все снабжение армии осуществлялось лошадьми и повозками. Мы могли бы перекрывать дороги поваленными деревьями, рыть на пути их следования канавы и прочими способами препятствовать их передвижению. Но мы лишены таких возможностей, и противник передвигается с той же скоростью, что и мы. – Оглторп со злостью воткнул в костер новую палку.

– Ясно, нам требуется уничтожить все воздушные корабли, – заявил Парментер. – И для этого нужно, чтобы наши смельчаки, вооружившись дьявольским устройством, подобрались как можно ближе к их кораблям.

– Верно, как это я сам не догадался, мистер Парментер. – Оглторп даже не стал скрывать сарказм.

Парментер покраснел от негодования, но смолчал.

– Поэтому нам нужно, – продолжил Оглторп, – подобраться поближе к кораблям.

– Мы беремся за это, – сказал Унока, не глядя ему в глаза.

– Вы?

– Да я сказал, что мы сделаем это, или вы стали плохо слышать?

– Не распускайте язык, мистер Унока. Я хорошо слышу. В вашем "мы сделаем это" я не вижу военной стратегии, которой меня учили. Мне нужен план действий.

Унока сердито хмыкнул:

– Мы засядем в лесу и станем ждать, когда армия противника подойдет. Мы тихо, как мыши, подползем к кораблям, и все – кораблям конец.

– И для осуществления этого плана я должен дать вам наш единственный depneumifier? Нашу единственную защиту от воздушных кораблей противника?

– А что, прикажете их камнями забрасывать? – ехидно спросил Унока. – Понятно, что нам потребуется дьявольское устройство. Вы сами только что об этом сказали.

– Сэр, – вмешался Парментер, – я могу взять с десяток следопытов…

– Нет, – перебил его Оглторп, – капитан Унока прав, это работа маронов. Ваш отряд мне здесь понадобится.

"Хотя это не совсем разумно – отдавать маронам depneumifier. Что, если они сбегут вместе с ним?"

Оглторп отмахнулся от этой мысли. Вопрос не в том, кого посылать на это задание, а в том, чтобы их не убили раньше, чем они смогут подобраться к кораблям и уничтожить их. В этой ситуации лучше потерять маронов, нежели кого другого.

И все же посылать на задание маронов, да еще с depneumifier…

– Это смелый план, – сказал Оглторп, – и почетное задание, поэтому каждый из вас может отправить на его выполнение несколько своих человек, так будет справедливо.

– Не доверяете, не хотите давать нам в руки дьявольское устройство? – оскалил белые зубы Унока.

– Ошибаетесь, – солгал Оглторп.

– Ну, тогда мы сегодня вечером выходим.

– Хорошо, капитан Унока. Желаю удачи.

Унока был верен своему слову. Еще до рассвета мароны покинули лагерь. Оглторп назначил премию за скальпы якобитов, пообещав выплатить ее, как только представится возможность. Индейцы и раньше с готовностью откликались на такие посулы, и теперь их отряд занял позицию, чтобы из укрытия встретить неприятеля огнем и отвлечь внимание от заходивших им в тыл маронов.

С основными силами Оглторп поспешил к форту Моор.

– Совсем недавно ушли оттуда и вот возвращаемся. Как-то это неприятно, – заметил Парментер.

– Таков был изначальный план действий, – ответил Оглторп. – Приграничные форты мы собирались использовать как временные укрытия, а не как укрепления для серьезных боевых действий или же базы для быстрого снабжения больших армий свежими лошадьми и провиантом.

– Так мы будем защищать форт Моор?

– Нет, мы пополним наши запасы и пойдем дальше, а форт сожжем.

– Нейрн успел покинуть его?

– Да, оставил только небольшой отряд на тот случай, если пожалуют ковета или еще кто. Получены сведения, что в сторону маркграфства направляется еще одна армия претендента.

– Вон как. – Следопыт помолчал, потом вновь заговорил: – А вам не хочется развернуть лошадь и отправиться туда? Это все-таки ваша территория.

Оглторп стиснул зубы:

– Мне предложили все колонии рассматривать как мою территорию. И я согласился, видя в этом свой резон. Как только мы разобьем эту армию, мы двинемся на помощь Нейрну, если в том будет необходимость. – Он вздохнул. – Должен признаться, что отступление мне не по душе. Но регулярные вылазки отрядов ямакро и кьявахов на какое-то время создадут видимость наших активных действий. Мы заставим "красных мундиров" бояться каждого близлежащего холма, пусть гадают, за каким из них поджидают наши главные силы. Такая тактика вынудит их двигаться медленно и осторожно.

– И пока они разгадают нашу хитрость, мы успеем убраться подальше?

– Тогда они поймут, что мы отступаем.

– До этого не дойдет.

Оглторп сжал эфес шпаги:

– Очень бы я хотел на это надеяться.

Парментер оскалился:

– Мы еще не одного якобита отправим к чертям жариться, что скажете, сэр, а?

Оглторп нахмурился:

– Господин Парментер, я всегда был сторонником изгнанного законного монарха и много лет стоял за его возращение на трон. Но сейчас, когда никого из Ганноверской династии в живых не осталось, сама идея потеряла всякий смысл. Но все же мне не нравится, когда наших врагов называют якобитами. К тому же большинство из них искренне верят, что воюют за Стюартов, хотя на самом деле все не так. Они отдают свои жизни за русского царя и за самого дьявола, который стоит за его спиной, насколько мой скромный ум позволяет понять происходящие события. Истинные якобиты должны были бы быть нашими собратьями по оружию, и мне жаль, что они повернули это оружие против нас, мне жаль убивать хороших людей, которых обманом заставили поверить в ложные истины.

– Сэр, я совсем не хотел никого обидеть. Сам я никогда особенно не задумывался о короле Георге. А вокруг все твердят, что он даже и по-английски толком-то говорить не умел.

– И по-английски он плохо говорил, и любовница у него немка была. Англичанки, видно, казались ему недостойными его монаршей чести. – Оглторп покачал головой. – Но все это уже в прошлом, господин Парментер, все это уже принадлежит истории. И мы теперь должны воевать за то, что у нас есть, за эту землю, ставшую для нас родным домом.

– Да, верно говорите, сэр.

Через два дня они были у стен форта Моор. Как и предполагалось, Нейрн с войском покинул форт, оставив для его защиты десять человек. Прибыв на место, Джеймс Оглторп приказал своим солдатам собрать и уложить то, что можно было и следовало увезти с собой, а остальное уничтожить. Скрепя сердце он распорядился вывести из строя несколько оставленных здесь пушек и утопить их в ручье.

Мароны не давали о себе знать. По эфирографу он отправил послание Нейрну и получил немногословный ответ, дававший ясное представление о незавидном положении дел губернатора и его войска. В основном это была пехота и артиллерия, в обозе ехало много женщин, поэтому передвигались они крайне медленно, чему способствовали из рук вон плохие дороги.

В ответном сообщении не было на то прямых указаний, но Оглторп понял, что отныне его задачи меняются. До сего дня он был авангардом: нападал, как шершень, на противника, жалил и отступал, чтобы повторить атаку на следующий день. Теперь от него требовалось перейти в арьергард и прикрывать ту часть Континентальной армии, которую возглавлял Нейрн.

Оглторп собрал в штабе командиров, чтобы разъяснить им новое положение дел.

– Итак, джентльмены, – произнес Оглторп в заключение, – перед нами стоит выбор: либо всю армию претендента задержать здесь, либо повести их за собой и сбить с пути.

– Мы должны задержать их здесь, – высказался Бартон, молодой парень. – Хотя надолго вряд ли получится…

– Думаю, что очень даже ненадолго, продержимся каких-нибудь несколько дней, а потом все погибнем, и колонии лишатся трети своей армии. Претенденту нужно закрепиться на севере, иначе он не направил бы свою армию к форту Моор. Прежде чем объединиться с остальными своими силами и двинуться на юг, они должны разделаться с нами.

– Вы думаете, сэр, что нам нужно отправиться на север, к нашим союзникам чероки?

– Союзникам! – выкрикнул Парментер. – Если они наши союзники, то почему они не с нами, в каких лесах они до сих пор прячутся?

– Хороший вопрос, – поддержал его Оглторп. – Я тоже не знаю, где эти наши союзники. Похоже, господин Прайбер считает, что наши проблемы их не касаются, возможно, так оно и есть. И я намерен двигаться не на север, а на запад.

– На запад? На территорию ковета? Пришли известия от Франклина и Макферсона? Они заключили с ковета союз?

– Известий нет, думаю, что и не будет.

– Генерал, но ведь тогда мы окажемся между двух огней.

– Давайте посмотрим на имеющиеся факты: лошадей мы поменяли, запасы провианта пополнили. Будем считать, что Унока со своим отрядом успешно…

– Простите меня, сэр, но на это даже рассчитывать не стоит. Мароны всегда были трусами и ворами. Надо думать, что они с этим дьявольским оружием уже где-нибудь на полпути к Ямайке… если только не отправились в Чарльз-Таун, чтобы продать его нашим врагам.

– Хватит об этом, – оборвал Оглторп.

Он и сам склонен был так думать, но не хотел, чтобы это стало темой для разговоров. Им нужна надежда, что воздушные корабли противника уничтожены, даже если это не соответствует действительности.

– Так вот, учитывая, что мароны успешно выполнили задание, армия противника лишилась поставок провианта и оружия. И куда они в таком случае направятся за ним?

У всех на лицах отразилось недоумение, у всех, кроме Томочичи. Он кивнул и что-то сказал на своем языке одному из воинов ямакро.

Первым нашелся с ответом Парментер:

– Направятся к ковета. Но это опасная затея, генерал. Вдруг индейцы нас обвинят в грабежах?

– Скажите, вождь, кого они будут обвинять? – спросил Джеймс Томочичи.

Почти не задумываясь, старик ответил:

– "Красных мундиров".

– Вот именно. Индейцы будут сражаться, желая отомстить за нанесенные обиды, покрыть себя славой и получить добычу. Именно в таком порядке. "Красные мундиры" будут разорять их деревни, с них и спрос будет. Возможно, от этих стычек нам не много пользы выйдет, но, по крайней мере, привлечет ковета на нашу сторону.

– Или это повредит переговорам, которые Франклин должен был с ними вести.

– К настоящему моменту Франклин либо уже договорился, либо потерпел фиаско, – сказал Оглторп.

– Ковета – ненадежный союзник. Им может не понравиться, что мы ступили на их земли.

– Шанс представился, и им надо воспользоваться.

– Тут вот еще о чем надо подумать, сэр, – произнес лейтенант Смолз. – Если мы двинемся на запад, мы же слишком далеко уйдем в сторону от маркграфства и сильно оторвемся от наших основных сил. Как же мы будем возвращаться назад?

– Ну, джентльмены, – торжественно произнес Оглторп, – сейчас нужно не о возвращении думать, а о том, как не допустить "красных мундиров" на юг. А то, если мы соберемся домой, боюсь, нам придется продираться прямо сквозь них.

6

Новая Москва

Губернатор Новой Москвы, с громкой фамилией Римский-Корсаков, был человек нервный, невысокого роста, с окладистой бородой и совершенно лысым черепом. На губах губернатора застыла беспокойная улыбка.

– Я вынужден настаивать на том, чтобы вы отступили, – повторил он в третий раз. Голос его, передаваемый магическим зеркалом, немного дрожал.

– Это совершенно невозможно, – ответила Адриана. – Мы не отступим ни при каких обстоятельствах, поэтому имеет смысл перейти к более конструктивному разговору. Люди, чьи приказы вы исполняете, – изменники, незаконно захватившие трон. Мы прибыли от имени царя, и мы не намерены поворачивать обратно.

– Царь мертв, – ответил Римский-Корсаков. – И насколько мне известно, на престол возведена Анна Иоанновна, герцогиня Курляндская. Ее представитель – князь Голицын, он законный посланник Санкт-Петербурга. А вас, мадемуазель, патриарх предал анафеме, и все, кто с вами, также отлучены от Церкви. Кроме того, вы укрываете государственного преступника – князя Меншикова, и похитили цесаревну Елизавету.

– Это возмутительно! – выкрикнул из-за плеча Адрианы Эркюль. – Свинья! Я…

– Подожди, Эркюль, – спокойно остановила его Адриана.

Она призвала Уриэля.

"Ты звала меня, Адриана?"

"Я должна заручиться твоей поддержкой на тот случай, если нам придется вступить в бой с их воздушными кораблями и теми силами, которые они бросят против нас".

Адриане показалось, что malakus вздохнул.

"До поры до времени я не хотел бы привлекать к себе никакого внимания, но если нет иного выхода… можешь на меня рассчитывать".

"След царя обрывается здесь. И если я должна снова его найти… и найти сына, как ты этого хочешь, то мне необходимо выиграть этот бой".

"Я же сказал: можешь на меня рассчитывать".

"Но на этот раз ты должен действовать по моим указаниям. Ты меня понял?"

"Я понял".

Адриана кивнула и вновь сосредоточила внимание на губернаторе.

– Хватить тратить время на пустые разговоры, губернатор, – спокойно сказала она, – распорядитесь сдать город.

– Вы, должно быть, шутите.

– Посмотрите в окно, – сказала Адриана.

Она выбрала один из воздушных кораблей противника и отрезала всех духов, поддерживавших корабль в воздухе, за исключением одного. Корабль быстро пошел вниз. Расстояние, отделявшее их от терпящего крушение корабля, было не настолько большое, чтобы не слышать вопли команды. Корабль, вероятно, сильно ударится о землю, и корпус его разобьется, но люди не должны погибнуть.

На какое-то время лицо губернатора исчезло, потом вновь появилось, он нервно поглаживал свою пышную бороду и жевал губами, едва сдерживая ярость.

– Повторного предупреждения не будет, – сказала Адриана. – Второй корабль камнем упадет на землю. Мне нет резона беречь ваших солдат, меньше будет сопротивления при взятии крепости. Насколько я могу судить, в вашем распоряжении всего человек пятьдесят. Совсем немного, должна признаться. Мы ожидали встретить здесь более многочисленный гарнизон. Более того, не рассчитывайте на ангельское оружие, оно будет выведено из строя так же быстро, как и корабли. Я даю вам на размышления полчаса и пять минут, этого достаточно, чтобы отдать приказ о сдаче крепости.

Движением руки разорвав связь, Адриана отошла от магического зеркала.

– У нас есть шансы на победу? – спросила она.

– Победа будет на нашей стороне, – с полной уверенностью заявил Эркюль. – При условии, что их вооружение будет выведено из строя. В моем распоряжении сто пятьдесят солдат, это значительно превышает их силы, если у них где-нибудь не спрятан резерв. – Он резко повернул голову в ее сторону. – Но вот что меня беспокоит. Куда исчезло все их войско? Здесь должна быть сосредоточена огромная армия.

– Мы сюда затем и прибыли, чтобы выяснить это, – ответила Адриана.

По магическому зеркалу пробежала радужная волна – знак того, что кто-то выходит на связь. Взмахом руки Адриана установила ее. Как она и ожидала, это был губернатор.

– У меня нет выбора, – произнес он. – Я сдаю город. Но я предупреждаю вас о последствиях, и хотя вы повелеваете всеми демонами ада, вам от их возмездия не уйти.

– Но я все же попытаюсь, губернатор, – ответила Адриана. – И чем раньше настанет час обещанных вами последствий, тем быстрее они будут устранены. Отзовите воздушные корабли и переведите под мое командование наземный гарнизон. Даю вам на это час времени.

– Адриана, – тихо сказала Креси, – посмотри.

Адриана повернула голову в ту сторону, куда был нацелен палец ее подруги: сверкая, вдаль уносилась желто-оранжевая дымка.

– Голицын, Сведенборг, митрополит.

– Колесо удаляется на очень большой скорости, – заметила Креси.

"Можешь остановить их, Уриэль?"

"Нет, сейчас я слаб. Мне было оказано… сопротивление. С этого момента я блокирован. Эта блокада может длиться до тех пор, пока не разрешится настоящая ситуация, или же до самой моей смерти. Я предупреждал, первое время я должен был оставаться здесь незамеченным".

"Но ты был нужен мне. – Адриана сделала паузу. – Спасибо тебе".

Уриэль не ответил.

Новая Москва оказалась городом-призраком. Им сразу бросилось в глаза, что улицы пусты и большинство домов оставлено жителями.

– Чума, наверное, народ выкосила или индейцы, – предположил Эркюль.

– Не гадай, лучше спроси об этом губернатора, – посоветовала ему Адриана.

Все постройки Новой Москвы были деревянными. Дом губернатора, здание управы и церковь с луковичными куполами своими большими размерами выделялись среди однообразных строений. Улицы были немощеными, грязь по колено. И стоял смрад, который когда-то поразил Адриану на улицах Парижа.

Их встретили губернатор и его приближенные, шпаги они держали плашмя – знак сдачи. Адриана наблюдала, как ее солдаты собирали оружие.

На поверку Римский-Корсаков оказался выше, чем предполагала Адриана, но нервничал он еще больше, чем в зеркале.

– Что вы с нами сделаете? – спросил он.

– Вас и ваших офицеров я посажу под домашний арест, вам будет запрещено пользоваться магическими зеркалами, эфирографами и прочими средствами связи. Хотя я уверена, что все они предусмотрительно выведены из строя. Вы пригласите меня в здание управы? Мы должны кое-что с вами обсудить.

Римский-Корсаков кивнул и пригласил войти.

Они расселись вокруг стола, губернатор распорядился подать чаю. Адриана сделала глоток и посмотрела прямо в глаза губернатору:

– Первый и самый важный вопрос: где основная часть войска?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– В городе должно быть в пять раз больше народу, чем есть сейчас. В казармах может разместиться около пятисот солдат, а их здесь всего пятьдесят. Не разыгрывайте передо мной наивного человека. Куда ушло войско? Пока мы с вами решали вопрос о сдаче крепости, в ста милях к северу отсюда моя разведка обнаружила еще одно поселение. Что это за поселение?

– Китайская крепость, там живут монголы.

– Там еще меньше народу, чем здесь. Почему? Они ушли туда же, куда и ваши люди?

Губернатор пожал плечами:

– В мои обязанности не входит расспрашивать китайцев, куда они отправляют своих людей. Спросите их об этом сами.

– Советую отвечать на вопросы, свинья, – проворчал Эркюль.

Губернатор дерзко глянул в его сторону, но промолчал.

– Он будет отвечать, Эркюль, – осадила его Адриана. – Все ушли на восток, вглубь континента. Это так, губернатор? И вы оказались беззащитным передо мной, потому что главные дела вершатся совсем в другом месте, не так ли?

– Какой изменник выдал вам это?

– Это только что сделали вы сами. Я всего лишь высказала предположение. – Адриана отвернулась от губернатора, чье лицо испуганно дернулось. – Эркюль, обыщи здесь все, а затем дом губернатора и церковь…

– Вы не можете осквернять храм! – выкрикнул губернатор.

– Мы не будем его осквернять, мы просто его осмотрим. Не забывайте, ведь я предана анафеме, значит, мне позволено кощунствовать, не так ли?

– За это будете гореть в аду.

– Вас ждет та же участь, если будете продолжать молчать. Бьюсь об заклад, если я попаду в ад, то обязательно и вас там встречу. Я не верю, что вы добродетельный человек. Что стало с царем? И какова в этом деле ваша роль?

– Я в этом деле не участвовал.

– Тогда расскажите мне все подробно и тем самым облегчите свою душу.

– Не буду ничего рассказывать.

– Я расскажу.

Все обернулись на голос. Адриана была крайне удивлена по трем причинам. Во-первых, человек, которого крепко держали два ее лоррейнских телохранителя, сказал это по-французски. Во-вторых, на нем была черная сутана иезуита. В-третьих, она знала этого человека.

– Пьер Кастильо!

Монах – человек лет сорока с худым, аскетическим лицом – удивленно заморгал глазами:

– Разве мы с вами знакомы, мадемуазель?

Он не узнал ее. Да и с чего он должен был ее узнавать?

– Да, но отложим это на другой раз. Вы что-то хотели нам рассказать?

– Не слушайте его! – выкрикнул губернатор по-русски. – Все, что он скажет, – ложь еретика.

– Либо замолчите, либо мне придется заставить вас замолчать! – прикрикнула на него Адриана.

– Не трогайте его, пожалуйста, – попросил Кастильо. – Он пешка во всей этой игре. Он ни за что не отвечает.

– На каждом из нас лежит ответственность, отец Кастильо. А теперь расскажите нам о царе.

– Его здесь нет. Он был здесь, а потом уехал.

Когда удивление ослабло, Адриана заметила, что Кастильо выглядит очень утомленным, даже в какой-то степени изможденным. И на лбу у него виднелась кровоточащая рана.

– Вас ранили мои солдаты? – спросила Адриана.

– Нет, мадемуазель. По дороге сюда на меня напали какие-то разбойники.

– Откуда здесь разбойники?

– Из китайской крепости, что на севере.

– Но до нее почти сотня миль.

– Все так. У меня есть друзья в Пекине, и они мне сообщили, что вы направились сюда. Вот я и пошел, чтобы вас встретить.

– Прошу прощения, отец Кастильо, – сказала Адриана, – я не чувствую за собой права слушать ваш рассказ, когда вы находитесь в таком состоянии. – Она повернулась к Креси. – Посади под стражу губернатора и его людей, а я с отцом Кастильо вернусь на корабль, где он будет в полной безопасности и где ему окажут помощь.

– Как прикажете, – ответила Креси. – Прошу вас, господа, давайте посмотрим, где мы можем вас разместить. Полагаю, это будут апартаменты лучше тех, что вы нам планировали предоставить.

Несколько часов спустя накормленный, перевязанный, в чистой одежде, отец Кастильо выглядел значительно лучше.

– Советую вам немного отдохнуть, – сказала ему Адриана. – Дело у нас срочное, но несколько часов ничего не решают.

– Как сказать, – возразил монах. – Только потому, что дело не терпит отлагательства, я сюда и пришел. Но я благодарю вас за доброе ко мне отношение. – Он сделал паузу. – Но откуда вы меня знаете?

Она заколебалась – нужно ли ему об этом говорить? – но все же решилась:

– Разве вы не помните? Вы учили меня арифметике, я сидела в первом ряду.

– Вы были воспитанницей в Сен-Сире? – изумился монах, и глаза его просияли. В следующую секунду они вспыхнули еще ярче. – Постойте! Адриана… де Морней де… – Он сжал руки в замок. – Не помню.

– Де Моншеврой, – подсказала Адриана.

– Вам тогда было лет пятнадцать, не более. Да и я тогда был совсем молодым. Боже правый, я вспомнил вас. Такая тихая, задумчивая. Вы всегда знали ответ, но предпочитали молчать. – Он покачал головой. – Я должен знать, как и почему вы здесь. У меня это в голове никак не укладывается!

– Я тоже никак не ожидала встретить в Новом Свете своего школьного учителя, – сказала Адриана. – Но вначале я выслушаю вас, а потом расскажу свою историю.

Он поспешно кивнул и начал рассказывать. Адриана просто упивалась звуками и интонациями его голоса. Она, Эркюль и Креси, оставаясь наедине, говорили по-французски, по-французски она говорила и с некоторыми из своих лоррейнских телохранителей, хотя те больше жаловали немецкий. Но у отца Кастильо был провинциальный акцент, не парижский, как у Креси или Эркюля. Мелодия его речи текла плавно, красиво грассируя, и чем-то напоминала манеру говорить ее дедушки и ее собственную, когда она позволяла себе отступить от дворцовых канонов. Его голос звучал для нее как нечто родное, но давно забытое.

– После Сен-Сира я преподавал в Луи-ле-Гран[47], но мое беспокойное сердце неустанно звало меня в дорогу. И когда я прочитал трактаты Лейбница[48] о Китае, я понял, куда Господь призывает меня отправиться. – Он печально улыбнулся. – Очень трудно было объяснить Ватикану, зачем мне потребовалось отправиться в Китай. У них свой взгляд на то, как нужно истолковывать волю Господа, и к тому же в это время с иезуитами в Китае возникли определенные проблемы, они, по мнению Церкви, делались там какими-то странными. В конце концов в тысяча семьсот девятнадцатом году мое желание исполнилось, и я отплыл в Пекин. И началась новая жизнь, какую я себе даже и представить не мог, хотя столько книг прочитал об этой стране. Я не хочу всего этого рассказывать сейчас, вдаваясь в подробности – придется слишком уклониться от нашей темы.

Он сделал глоток кофе, приготовленного для него Адрианой, и закрыл глаза:

– Кофе! Я успел даже вкус его забыть. Какой чудесный напиток! Где вам удалось его раздобыть?

– В Африке, – просто ответила Адриана.

– Ах, ну да, конечно у вас же есть воздушные корабли. Я так отстал от жизни. Надеюсь, вы меня немного просветите, если у вас будет возможность. Я слышал… Я так понял, что Франции больше нет?

– Не совсем так. Не всегда вместе со своими королями погибает и народ, иногда ему удается уцелеть. Но продолжай те, отец Кастильо.

– Ах да, я все время отклоняюсь. Ну так вот, китайский император находил самые различные поводы для притеснения иезуитов[49]. И не потому, что боялся, будто мы обратим его народ в иную веру, его на самом деле мало волнует, во что верит его народ. В Китае очень много различных религий и верований. Хотя я имел возможность убедиться, что жизнь в Китае построена по законам, восходящим к законам, дарованным нам Господом нашим, Иисусом Христом. – Он замолчал. – Понимаете? Но я опять ухожу в сторону. Мне тут нужно упомянуть только одну вещь. Мы оказали значительную помощь императору, когда он начал переговоры с Европой. Несколько лет назад и русский царь был вовлечен в эти переговоры, и я на них присутствовал.

– Эти переговоры касались переселения монголов в Новый Свет?

– Да. Представители правящей ныне в Китае династии Цин еще каких-нибудь сто лет назад сами были варварами, мало чем отличавшимися от монголов или чжурчжэней, поэтому они понимали, какую угрозу эти кочевники представляют для их империи. Двенадцать лет назад, когда мир таким странным образом изменился, и вдруг резко похолодало, эта угроза возросла многократно. Сам холод гнал монголов на юг, на территорию Китая. И Россия предложила помощь, от которой не смог отказаться даже заносчивый китайский император. В результате русские и монголы поселились на этих землях, и вначале все шло хорошо. Китайцы построили на побережье несколько сторожевых застав. Я же из-за своих научных изысканий – не буду распространяться подробно о теме моих занятий, чтобы не отнимать время, – впал в немилость не только у китайцев, но и у своих собратьев, иезуитов. И чтобы избежать наказания и продолжать свои занятия, я вынужден был приехать сюда. Честно говоря, китайцев не особенно волнует, что происходит за пределами их страны, лишь бы на них это не оказывало никакого влияния. Ну так вот, я прибыл сюда, а два года назад здесь тоже начались перемены.

Адриана подалась вперед, она сгорала от любопытства:

– Из России сюда прибыло очень много кораблей, и стали распространяться слухи, что там строится огромное количество воздушных кораблей и создается всякое магическое оружие. К этому времени почти все местное население было обращено в рабство, и монголы развернули активную работорговлю. Для них здесь был настоящий охотничий рай, но было много такого, что они не могли заполучить с помощью стрел. И тогда появился пророк.

– Пророк?

– Я забегаю немного вперед. Сторожевая застава китайцев, где я жил и работал, очень быстро разрослась. Но одни китайцы хотели жить по законам своих предков, и они потянулись к плодородным пастбищам, что простираются там, за горами, другие же загорелись идеей создать империю, но не похожую на китайскую, и они создали армию. И в тот момент, когда они уже были готовы напасть на русских поселенцев, явился пророк и всех объединил.

– Явился пророк?

– Да, мальчик, европейского вида, возможно, даже русский, его воспитывал хан Оча. Он никогда и никому не говорил, откуда у него появился этот мальчик, и он не называл его по имени, обращался к нему только – сын. Этот мальчик с раннего детства мог творить всякого рода чудеса. Он являлся людям во сне и призывал следовать за ним. И вот, когда войска сошлись на этом самом месте, мальчик встал между двумя армиями, не испугавшись оружия, и заговорил с ними так, что тронул сердце каждого. Он призывал их забыть все разногласия и противоречия Старого Света, говорил, что пришло время очистить Новый Свет от всех пороков Европы и Азии и создать новый мир. Он много еще чего говорил, и его понимали люди всех национальностей. И ангелы… Боже мой, сколько вокруг него витало ангелов. Это было так трогательно, мадемуазель. Так трогательно. Я даже плакал.

И две армии слились в одно целое. В нее вступили воины из местных племен, их вооружили, и столько всякого диковинного оружия прибыло сюда из России. Мальчика очень поддерживают староверы, они считают его святым. А я начал беспокоиться ходило множество всяких слухов. А то невероятное оружие огромной разрушающей силы, что я видел, представлялось вовсе не ангельским даром, а проклятием дьявола. Мне показалось подозрительным, что так много ангелов спустилось с небес и начало принимать участие в наших человеческих делах. И мое беспокойство с каждым днем росло.

Настал день, назначенный для выступления армии, и до меня дошли слухи, что на воздушном корабле прибыл русский царь.

Представляете, как я был удивлен, когда они попытались его арестовать. Как вы понимаете, я ничего этого не видел, только слышал, что люди рассказывали. Было сражение, а потом царь улетел куда-то вглубь континента. И с тех пор о нем ничего не было слышно.

– А что пророк? – У Адрианы перехватило горло. Она точно знала, кто это.

– Он ушел вместе с армией. Это было года два назад.

– Какую цель они преследуют? Они что, весь этот континент хотят завоевать?

Отец Кастильо понизил голос почти до шепота:

– Я просто уверен, мадемуазель, что пророк ведет армию не завоевывать кого-то или что-то, он ведет ее просто убивать. Я думаю, он – Антихрист, пришел возглавить армию тьмы. Боюсь и думать, но, по-видимому, конец света не за горами.

Адриана старалась сохранить серьезное выражение лица, хотя ею овладело безудержное веселье, что давало ей основание считать себя вполне вменяемой. Но если еще кто-нибудь скажет ей, что надвигается конец света, а ее сын тому причиной, она рассмеется этому человеку в лицо. И не потому, что она в это не верит, а потому, что, если тебе что-то многократно повторяют, и ты об этом непрестанно думаешь, то сказанное теряет смысл.

7

На дыбе

Ковета забрали у них все эгиды, оружие, обычное и магическое, лошадей, походный эфирограф, который Франклин взял с собой для связи с Нейрном, Оглторпом и союзниками. Он попытался отстоять эфирограф, требуя, чтобы ему позволили хотя бы сообщить губернатору о том, что с ними случилось, но его даже слушать не стали. С них сняли одежду, оставив только брюки, и втолкнули в круглое здание, выставив снаружи охрану.

– Ну и что теперь? – спросил Роберт.

– Это только одному богу известно, – ответил Макферсон. – Я готовлюсь к худшему.

– И что это такое – худшее? – снова спросил Роберт.

– Ковета очень любят пытать своих пленников.

Сквозь дверной проем на пол легла тень Франклин повернул голову и увидел улыбающееся лицо Стерна.

– Совсем не на это я рассчитывал, господин Франклин, – весело бросил он. – У меня был приказ доставить вас в Чарльз Таун, и желательно живым. Но, похоже, наши новые союзники намерены мои планы разрушить. – Стерн достал из кармана маленькую серебряную табакерку и заправил в нос щепотку табака. Он опустил табакерку в карман, лицо ею странно преобразилось. – Боже, какой крепкий. Не желаете попробовать?

– Благодарю, другого желаю, чтобы ты себе шею свернул, да побыстрее.

– О, да вы шутник, господин Франклин. Полагаю, вам до последнего вздоха удастся сохранить свое остроумие. Устройте для дикарей хорошее представление, покажите, как должен умирать доблестный англичанин.

– Ну а ты что, покинул Старый Свет и теперь собираешься обосноваться здесь? – спросил Франклин.

– О, да я смотрю, вы опять надели маску ученого? Вы угадали, собираюсь. Пришлось, конечно, сделать немалый крюк, чтобы не попасться на ваши хитроумные приборчики, но путешествие вышло увлекательным. Далее мои планы влекут меня в Нью-Пэрис, надо и там заручиться поддержкой. – Стерн присел на корточки. – Должен заметить, что вам приходится туго в этой войне. Не прилагая особых усилий, мы загнали вашу армию назад в форт Моор. Кажется, некоторое наше оружие вызвало крайнее удивление у колонистов, одичавших на бескрайних просторах Америки. Наш союзник, ковета, преградит вашей армии отступление на запад, и, смею уверить, эта военная кампания закончится в самое ближайшее время.

– Вы служите демонам, Стерн. Вы должны знать это.

Лицо Стерна растянулось в широкой улыбке, как вспышка над его головой возник пламенеющий красный глаз.

– Кому я служу, господин Франклин, я отлично знаю, так что не стоит себя утруждать никому не нужными проповедями. Я могу предъявить вам счет за смерть моего старого друга. Вы, должно быть, помните Тревора Брейсуэла.

– Я помню его, – проворчал Франклин. – Он, как и ты, продал душу дьяволу и предал людей. Он – убийца и негодяй. Он получил по заслугам. Тебя ждет та же участь.

– Ах вот как! – Стерн еще шире улыбнулся. – Разве это справедливо умереть за преступление, которое не совершал?

– Он убил моего брата, и убил самым подлым образом.

– Нет, он не убивал. Он только пожар устроил. А убил я, вонзил клинок в самое сердце вашего любимейшего братца. – Он похлопал по шпаге рукой. – Я упустил тебя в Бостоне. В Лондоне у меня была назначена встреча с Брейсуэлом как раз в тот день, когда ты его убил. Но это не важно, все вернулось на круги своя, не так ли? – Он подался вперед и поцеловал Франклина в щеку. – Ты был такой зловредный мальчишка, Бен. Ты сунул нос куда не следовало, и по твоей глупости погибнет очень много ни в чем не повинных людей. Я оставляю тебя, а ты подумай о совершенных тобой ошибках. – Он выпрямился, отряхивая штаны. – Эти дикие просторы отличаются такой несносной грязью, – капризно произнес Стерн. – Одна надежда, что у французов прием будет более изысканный и менее пыльный. Уверен, что заключу с ними выгодную сделку. Говорят, они здесь порядком отупели. Хотя они всегда были к этому склонны. Все эти дела так, одна забава. Скоро и война всякий смысл потеряет.

– Да? Ну тогда зачем обременять себя поиском союзников? Я готов здесь и сейчас принять вашу капитуляцию, – сказал Франклин.

– Довольно шуток! Я сказал – скоро, а пока война и дипломатия должны играть свою роль. Прощайте, господин Франклин.

Пламенеющий глаз над головой Стерна исчез, но его глаза на мгновение вспыхнули красным огнем.

– Знаешь, мне довелось анатомировать нескольких, подобных тебе, – сказал Франклин повернувшемуся к нему спиной Стерну. – Я могу объяснить, почему твои глаза горят красным огнем. В самом раннем детстве malakim кое-что в вас меняют. Тела у вас становятся необыкновенно выносливыми и крепкими, а дополнительный oculatum[50], позволяет хорошо видеть в темноте. Но что бы они вам ни говорили, вы все-таки люди. Когда они разделаются с нами, они возьмутся за вас. У тебя еще есть шанс отказаться служить им.

– Отказаться служить им? Как это сделал несчастный Улер? Я знаю, что он у вас. Нет, благодарю вас, господин Франклин. Я лучше вашего знаю свое положение. Я знаю, какая награда ждет меня впереди, она стоит моих трудов и усилий. Вам еще предоставят возможность наговориться всласть, а с меня довольно, я ухожу.

И Стерн удалился.

– Вот за это я таких и люблю, – немного погодя произнес Роберт.

– За что за "это"? – угрюмо спросил Франклин.

– Сказано – сделано, – буркнул Роберт.

В течение нескольких часов, последовавших за их пленением на площади, непрерывно шли переговоры. Долетали только обрывки произносимых речей, поэтому Макферсон не все мог перевести. Наконец в дом вошли несколько воинов и опустили им на плечи свои грубые и сильные руки.

– Скажите вождю Чикилли, мне нужно с ним поговорить! – выкрикнул Франклин. – Это очень важно.

Один из воинов так сильно ударил его по голове, что у Франклина лязгнули зубы, и из носа потекла кровь.

– Сучье отродье! – взвыл Роберт. – Сразитесь со мной, трусы! Вызываю любого из вас, на любом оружии готов драться!

Ему ответили ударом деревянной дубинки. Роберт застонал, и индейцы потащили его наружу.

Оказавшись снаружи, Франклин увидел, чем занимались ковета все эти несколько часов. На площади было возведено несколько сооружений к вкопанным в землю столбам, по восемь футов высотой, вверху и внизу были прибиты крест-накрест палки. Пленников – кого волоком, кого пинками – подтащили к орудиям пыток и крепко привязали ремнями из сыромятной кожи.

– Вот и началось самое худшее, – проворчал Макферсон. Голос сурового следопыта дрожал, от этого Франклина охватила еще большая паника. – Старайтесь сохранить мужество, – продолжал следопыт. – Не плачьте и не молите о пощаде. Если сохраните мужество, они не будут долго мучить, сразу убьют.

– Я не стремлюсь к быстрой смерти, я преследую иную цель.

– Смерть неизбежна, – сказал Макферсон. – Простите, мистер Франклин, я должен был предвидеть это. Простите меня, товарищи.

– Вы ни в чем не виноваты, Макферсон, – ответил Франклин.

Франклин думал, что пытки начнутся незамедлительно, но, привязав их, ковета, по-видимому, не спешили приступать к основному действию. Хотя быть подвешенными уже само по себе доставляло мучения: очень быстро руки и ноги Франклина онемели, а плечи, казалось, медленно разрывались на части.

Происходящее не вызвало особого интереса у жителей индейского селения, его жизнь шла своим чередом. Женщины перетирали кукурузные зерна в углублениях, выдолбленных в бревнах, плели из тростника корзины. Большинство мужчин сидели под навесами и курили трубки, несколько человек затеяли игру: катали каменное колесо и старались попасть в него копьями. Попавший с самого близкого расстояния считался победителем.

Наградой победителю служило отнятое у колонистов имущество.

Прохлада вечера привела Франклина в чувство. Придя в себя, он понял, что от жары потерял сознание. Небо на западе представляло потрясающую картину: оно было похоже на сложенные один на другой разноцветные тюки венецианского шелка. "Неужели это мой последний закат?" – подумал Франклин.

– Черти!

Франклин услышал крик, по голосу вроде бы Роберта. Он с трудом повернул голову.

Дети – мальчишки и девчонки – с криками и смехом тыкали длинными стеблями тростника в Роберта и одного из следопытов. Когда те начинали беспомощно дергаться, восторгу детей не было предела. Помучив их, дети переключились на следующего несчастного.

Очень скоро очередь дошла и до Франклина.

– Не надо, – пробормотал он.

Мальчик лет десяти стрельнул в него умными глазами и поднял с земли камень. Камень попал Франклину в лоб, ему показалось, что его поразила молния, боль волной стекла по лицу вниз. По сравнению с камнем тыканье тростником чудилось милым удовольствием.

Вслед за детьми на площади по одной и группами стали появляться женщины. Они били пленников руками, плевали в них, резали плечи и щеки тростниковыми ножами.

С наступлением темноты издевательства прекратились. В ночной тишине Франклин слышал только тяжелое дыхание своих товарищей, да где-то вдалеке время от времени ухала сова. Он висел на дыбе и мечтал об одном: чтобы все это было ночным кошмаром, который рассеется с наступлением утра.

8

Пророк

Дрожащей рукой Адриана прикоснулась к живописному полотну, но ощутила лишь шероховатую поверхность холста. Не было живого человека, поэтому не произошло взрыва эмоций. Она не почувствовала своего сына, но она узнала его. Здесь было более полусотни его изображений: вот он в окружении ангелов, а вот – сияющих существ, должно быть богов из китайского пантеона. А вот и он сам в ангельской ипостаси – с крыльями и нимбом над головой.

Адриана стояла в храме, воздвигнутом в честь божества, и этим божеством был Николас – ее сын.

По телу Адрианы пробежала дрожь, ей уже не хотелось, как раньше, смеяться над всей этой нелепицей. Если malakim смогли так изменить в детстве Креси, рожденную от земных родителей, то что они могли сделать с ее сыном? Он был зачат незадолго до того, как она получила manus oculatus, когда ей открыли канал связи с эфиром. Если Уриэль так изменил ее собственное тело, то что должно было произойти с ребенком, находившимся в ее чреве?

Уриэль не знает или притворяется, что не знает.

– Теперь вы понимаете? – тихо произнес отец Кастильо. – Они будут следовать за ним, куда бы он их ни повел.

– Равно как и я, – так же тихо ответила Адриана. – Я тоже буду следовать за ним.

Отец Кастильо с тревогой посмотрел на Адриану, но это ее нимало не тронуло.

Они вышли из храма и пошли по грязным улочкам Новой Москвы, более оживленным, нежели в день их прибытия. Немногочисленный гарнизон значительно пополнился командами спустившихся на землю воздушных кораблей. Многие временно поселились в домах, покинутых их владельцами. Как ни странно, но дома оказались менее удобными, чем каюты на кораблях, – слишком просторные, слишком холодные и почти без мебели.

Адриана заметила еще одну странность: прибывшие с ней избегали ее, едва завидев, спешили скрыться.

– Вы планируете последовать за пророком? – робко спросил отец Кастильо.

– Конечно, ведь я пока не нашла ни сына, ни царя. И я должна продолжить поиски.

– А вы уверены, что пророк ваш сын?

– Совершенно в этом уверена. Он очень похож на своего отца и немного на меня. У сына, который явился мне в видении, его лицо.

– Это которого вам дьявол показал?

– То существо я называю Смертью. Да, мне его показала Смерть.

– А почему она это сделала?

Адриана молчала. Был ясный день. Вдали виднелись горы, они, казалось, парили над горизонтом, существовали, как луна, сами по себе, независимо от земли. Накануне из-за облаков и тумана гор вовсе не было видно.

– Я не могу ответить на этот вопрос, – наконец произнесла Адриана. – Но я знаю, что мой сын в опасности. Те, кто его окружает, толкают его на неверный путь. Я уверена, найти его – мой долг.

Несколько часов спустя Креси оторвала Адриану от чтения.

– Кажется, я нашла лабораторию Сведенборга, – сказала Креси. – Может, она и не ему принадлежала, но в любом случае это лаборатория.

– Отлично! Там что-нибудь осталось?

– Там царит хаос, видно, ее покидали в спешке. И я не могу сказать, осталось ли там что-нибудь ценное.

– Пойдем посмотрим.

Они шли по улицам в сопровождении шести лоррейнских телохранителей.

– Креси, зачем столько охраны? В городе в основном наши люди.

– Что-то я перестала доверять нашим людям, Адриана. Один из них – убийца. А остальные убийцей считают тебя. Я и этому городу не доверяю. Возможно, он не такой брошен ный, как мы думаем. Подозрительно легко нам его сдали.

– Хорошо, я доверюсь твоей интуиции. Это здесь?

Они стояли перед невысоким домом из кедрового бруса, на вид уютным, чем-то напоминающим храм. Это была и не русская, и не европейская постройка. Возможно, в ней отразились местные архитектурные традиции или привезенные из Сибири, трудно сказать.

Как и в храме в честь ее сына, двери в этом доме были большие и вверху закругленные, но без затейливой резьбы.

Внутри резко, но приятно пахло кедром, он скрывал какой-то иной запах, какой – Адриана не могла определить. В свете алхимического фонаря стены лаборатории казались желто-красными. На длинных столах в беспорядке стояли традиционные алхимические приборы – стеклянные колбы, тигли, была и печка, предусмотрительно изолированная от деревянных поверхностей кирпичами. На одном из столов Адриана обнаружила артикулятор, подсоединенный к голосовому транслятору, рядом лежали странного вида очки в тяжелой металлической оправе, с толстыми линзами.

– Что это? – спросила Креси, показывая на медную воронку с тонкой перепонкой в основании.

– Голосовой транслятор. Taloi позволяют malakim действовать на земле, а посредством этого приспособления они могут говорить с нами. Это напоминает говорящую голову Бэкона[51], изобретенную им много лет назад.

– Я думала, голоса ангелов звучат у Сведенборга в голове, как у тебя.

– Полагаю, он слышит только один голос, подобно тому как ты в детстве внимала голосу "друга" или как Людовик Четырнадцатый – голосу своего покровителя. Если даже Сведенборг и выпил философскую ртуть, более чем одному ангелу сложно настроиться на мозг человека без вспомогательного приспособления. – Как наглядный пример Адриана подняла вверх свою руку. – Чем более высокому духу в эфирной иерархии задается вопрос, тем точнее будет ответ. Я склонна думать, что Сведенборг стремился общаться с духами максимально высокого полета, и они искали контакта с ним. – Адриана взяла очки и нацепила их на нос. Очки, несомненно, принадлежали Сведенборгу, от них исходил легкий запах духов, которыми пользовался Сведенборг.

Как только Адриана надела очки, материальный мир исчез, возникли вихри и уплотнение эфира. На мгновение ей показалось, что непроизвольно активировалась ее manus oculatus, но в следующее мгновение она поняла – такое действие производили очки. Сведенборг изобрел собственный метод видеть и общаться с malakim самых различных уровней и видов.

Адриана сняла очки. Возможно, ей удастся в этом хаосе найти записи Сведенборга.

– Стоять! – выкрикнула Креси.

Адриана обернулась на ее голос и увидела юношу, он глядел на них широко раскрытыми глазами. Губы юноши шевелились, но ничего членораздельного он не мог произнести. Креси и лоррейнские телохранители держали его на прицеле.

– Ты помощник Сведенборга? – вежливо поинтересовалась Адриана.

Лицо юноши поражало белизной, на голове не было ни единого волоска. Глаза – совершенно синие, белков не видно. Адриану охватили смутные подозрения, и в этот момент юноша резко рванулся с места.

Выстрел Креси пришелся ему в грудь и пробил его насквозь, но, похоже, это не причинило юноше никакого вреда, он лишь раздулся, как облако дыма. Но тут же принял прежнюю форму, словно приготовился к новой порции пуль из пистолетов лоррейнских телохранителей. Они тоже прошили его насквозь, и за спиной юноши образовались длинные струйки из вещества его плоти, они тянулись вслед за пробившими его пулями.

Креси оттолкнула в сторону Адриану и обнажила шпагу. Адриана открыла глаза на manus oculatus.

То, что предстало ее магическому взору, она раньше никогда не видела. Конечно же, это был malakus, но даже простейший malakus имел более сложную форму, чем этот. Гармонии юноши были самыми элементарными и сочетались самым примитивным образом, он походил на простейшее устройство, которое она, немного подумав, могла бы разобрать на части, а потом снова собрать в единое целое.

Затем она увидела тончайшую нить, исходившую от него и терявшуюся где-то в бесконечности, и тут же все поняла.

Тем временем malakus прошел сквозь Креси, вернее, обогнул с обеих сторон, как ручей огибает огромный валун. Так же он прошел и сквозь нее, оставив ощущение плотного потока воздуха, и выбежал в дверь.

Креси вновь выстрелила, но этот выстрел, как и первый, не остановил malakus.

Адриана порвала нить, и malakus упал; он сохранил свою форму, и от этого у Адрианы по спине пробежал холодок.

– Что это? – спросила Креси.

– Искусственный malakus. Talos, который сам себя сделал.

– Не поняла.

– Мне нужно немного подумать. Заверните его во что-нибудь и отнесите на корабль, в мою лабораторию. Затем соберите моих студентов. Я хочу, чтобы они на него взглянули.

– А где Елизавета?

Линней, Бретой и Ломоносов только плечами пожали.

– В последний раз ее видели здесь с господином Линнеем, она помогала ему собирать полевые цветы.

– Вот как? – с заметным холодком в голосе удивилась Эмили.

– Действительно, мы собирали цветы, но это было утром, – смущенно признался Линней. – Но потом мы с ней расстались, и я ее больше не видел.

Адриана вздохнула:

– Ну что ж, я чувствую, вы все лукавите, но у нас нет времени выяснять правду. Надеюсь, до нее дойдет слух, что я очень хочу ее видеть. А сейчас приготовьтесь… Я собираюсь показать вам кое-что интересное.

Креси завернула "юношу" в простыни, и сейчас Адриане не составило труда его развернуть, "тело" было легким.

Линней, открыв рот, так и застыл от ужаса. Эмили и Ломоносов проявили выдержку анатомов.

– Что это? – спросил Ломоносов.

– На этот вопрос вы должны мне ответить.

– Он не опасен? – спросила Эмили.

– Нет, не опасен.

Студенты принялись изучать научную диковину: они ощупывали и тыкали "тело" пальцами, и от таких прикосновений у них захватывало дух.

– Поверхностные ткани упругие, – резюмировал Ломоносов. – Требуется некоторое усилие, чтобы прорвать внешний покров. Каков его вес?

– Что-то около десяти фунтов[52].

– Невероятно.

С лица Линнея не сходила бледность, и он заметно дрожал.

– Бог не мог сотворить такое, – пробормотал он.

– Да, это не божественное творение, – согласилась с ним Адриана. – К нему, равно как и к созданию taloi, и воздушных кораблей, Господь Бог не прикладывал руку.

– Ни у одного malakus нет в теле такого большого количества материальной субстанции. Максимальный вес, каким они могут похвастаться, составляет около фунта.

– Возможно, это новая разновидность? – предположила Эмили.

– Возможно, – сказала Адриана, – но мне кажется, Линней высказал верную мысль. Думаю, это одно из новых изобретений человека или скорее всего совместное творчество человека и malakim. Объединились два направления научной мысли. Вы помните, вы сами выдвинули эту гипотезу – более совершенные malakim творят простые формы из своей субстанции. Я полагаю, что это существо сделано Сведенборгом из субстанции некоего malakus, с его разрешения и с его помощью. Очевидно, для создания такого "тела" использовалось какое-то устройство.

– Сведенборг может создавать malakim, которые имеют материальную оболочку? – спросил Линней.

– Не совсем материальную, – заметил Ломоносов, пытаясь еще раз проткнуть "тело".

– Нет, – возразила Эмили, – это самое значительное из всего того, что нам может предложить природа. У этого существа больше материальной субстанции, чем у штормового ветра. И если бы он был больших размеров либо если бы его субстанция была очень холодной или очень горячей…

– Он представлял бы большую опасность, – подхватила Адриана. – Эмили права, более того, при желании Сведенборг мог бы нарастить плотность материи в этом существе. Но даже и в менее плотном состоянии этот вид malakim представляет серьезную опасность. Думаю, этот несчастный "парень" – всего лишь опытный образец, намеренно сделанный безобидным. Его субстанция состоит преимущественно из воздуха и воды.

– Но сам по себе он является новым словом в науке, – возбужденно произнес Линней, наконец-то он справился с первоначальным ужасом. – Все природные malakim имеют однородную субстанцию.

– Верно, – поддержала его Адриана, – и, как справедливо заметила Эмили, нет особых причин, почему их субстанция не может иметь сложную композицию и состоять из сочетания различных элементов – света, воздуха, земли. Их субстанция может быть нестабильной, как в случае с алхимическим фонарем, и, вступая в контакт с какой-то определенной материей, может активизировать ее свойства. И это позволит malakim оказывать огромное влияние на материю, что весьма нежелательно.

– Вот что интересно… – произнес Ломоносов, барабаня пальцами по столу.

– Продолжай.

– Я тут размышлял… о последних опубликованных работах сэра Исаака Ньютона касательно материи. Он пришел к заключению, что сама материя – иллюзорна, что даже самая плотная материя представляет собой подобие губки, между атомами существует огромное, по сравнению с их размерами, расстояние. Я размышлял над некоторыми из его логических выводов, но не выносил их на обсуждение, как не совсем относящиеся к темам нашим бесед. Но сейчас… – Он на мгновение замолчал. – Думаю, можно продемонстрировать, что Ньютон недалеко ушел в своих рассуждениях. Материя не есть композиция различных сил и твердых частиц, разбросанных то там, то здесь. По большому счету "материи" как таковой не существует. Все ее свойства могут быть объяснены посредством фермента. То, что мы называем "атомами", возможно, всего лишь точки пересечения сил или, возможно, точки излучения сил, источник рождения сродств.

– Это нелепое предположение, – сказал Линней.

– Но только на первый взгляд. Мы знаем, гравитация, которая дает вес предметам, не является материей или твердым веществом, это – нематериальная сила. Так почему же мы должны считать, что предметы, на которые гравитация оказывает воздействие, являются материальными?

Линней ущипнул себя за руку:

– Потому что мы реальные. Предметы можно потрогать.

– А если ты не можешь ущипнуть гравитацию, так, значит, она не реальная?

– Это интересная тема, – сказала Адриана. – И она очень важна для понимания нашей новой находки. Можно предположить, что различие между нами и malakim не такое уж и большое, как мы привыкли думать.

– Я именно эту мысль и пытался донести! – воскликнул Ломоносов, преисполненный юношеского задора. – Сродства, на основе которых созданы malakim, особенно те, кто наиболее приближен к Богу, отличаются от наших. Я склонен думать, что материя – это тоже сродство, но самого простого свойства. Понимаете? Создание материального предмета не означает установление связующего звена между царством материи и царством духа, это есть скольжение по единой шкале трансформаций от более грубых сродств, называемых нами материей, до более гонких, которые мы представляем как дух. Вы только подумайте! Посредством философской ртути мы преобразовываем механическое движение "материи" в пульсацию "духа". И процесс преобразования не может быть простым, поскольку "материя" и "дух" значительно отличаются друг от друга.

Адриана кивнула. Ее внимание полностью сосредоточилось на manus oculatus.

– Это многое объяснило бы, – произнесла она. – Это могло бы объяснить, как во сне можно было создать эту руку.

– Вы о чем, мадемуазель?

Адриана очнулась. Пора было пообщаться с Уриэлем, выяснить у него, отметая все лживые уловки, что он может знать о природе существа, найденного ими в лаборатории Сведенборга.

Не успела она отпустить учеников, как в дверях возник Эркюль. Он тяжело дышал, и его шейный платок был в пятнах крови.

– Эркюль, что случилось? Ты ранен?

– Царапина, не более того. Это Меншиков. Кто-то его освободил. Он собрал вокруг себя ближайших сторонников, и люди продолжают непрерывно стекаться к нему.

– И много их уже?

– Они захватили один из воздушных кораблей. Никто из твоих телохранителей не переметнулся на его сторону, но к нему перешли многие солдаты из петербургского полка. Вполне возможно, что после раскола мы окажемся в конфронтации с равными нам силами.

– Но у них нет такого количества воздушных кораблей, как у нас.

– Нет. Хотя они захватили здание управы и, я думаю, выпустили на свободу губернатора и его сподвижников.

– Как мог Меншиков вступить в тайный сговор с губернатором и найти в его лице сторонника?

– Я не думаю, что он вступил с ним в сговор. Похоже, он увидел возможность отнять у тебя власть и начал действовать. Люди губернатора могут значительно пополнить ряды его сторонников.

– Идиот. Чего он добивается?

– Лучше об этом самого Меншикова спросить.

– Где он?

– Думаю, в здании управы.

– Значит, в его распоряжении магическое зеркало губернатора, – мрачно заключила Адриана. – Похоже, пришло время преподать Меншикову урок, показать, что такое настоящая власть.

Волной ярости, словно и не существовало гравитации, ее взметнуло на мостик. Как он мог, после всего того, что она для него сделала?! И как ее сторонники могли выступить против нее? Адриана не хотела во все это верить. Но разве она впервые сталкивалась с предательством?

Адриана подошла к магическому зеркалу. Ее встретило самодовольное лицо Меншикова.

– Приветствую вас, повелительница эфира, – сказал Меншиков.

– Меншиков, вы сошли с ума. Мне ничего не стоит прихлопнуть вас, как жалкое насекомое.

– И тем самым вы причините вред своим друзьям, большая часть которых просто глупцы, вцепившиеся в подол вашего платья. Полагаю, для них настало время задуматься, кому они служат.

– Я умею быть избирательной, когда хочу, поэтому мои друзья не пострадают.

– Правда? А насколько избирательной? Вы сумеете прихлопнуть меня и не задеть цесаревну? Неужели такое возможно?

Меншиков сделал шаг в сторону, и стала видна Елизавета, находящаяся у него за спиной. Растрепанная, за запястье одной руки привязанная к Меншикову, вторая рука заломлена назад и привязана к телу. Лицо – злое и испуганное.

– Меншиков, вы подписали себе смертный приговор. Царь многое способен вам простить, но только не это, вас засекут до смерти.

– Петр мертв, ведьма проклятая! А если нет, то скажите, он? Его нет в Китае. Его нет здесь, среди пленников, заключенных в тюрьму. Его нигде нет. Голицын со своими приспешниками убили его. Нам остается смириться и попытаться вернуть себе Россию. Но нет, вы изображаете из себя героиню из глупой сказки, которая отправилась в тридевятое царство на поиски несуществующей жар-птицы. Довольно этих глупостей. Ни я, ни те, кто присоединился ко мне, мы не хотим больше следовать за вами. Делайте что хотите, мы больше вам не верим. Мы знаем, кто вы. Вы – убийца.

– Эта убийца спасла вам жизнь. Но я хотела бы знать, не ваши ли единомышленники убили Ирину только для того, чтобы подорвать мой авторитет? Это очень похоже на вас.

– В таком случае вы меня совершенно не знаете. – Голос Меншикова изменился. – Послушайте, Адриана, у нас вами общие враги: Голицыны, Долгорукие, староверы. Мы должны держаться друг друга, а не устраивать баталии. У меня есть план, я уверен, он выгоден нам обоим.

– Меншиков, у нас действительно есть общие враги, но и вы мой враг. Своими интригами вы сами накинули петлю себе на шею, и потому вы глупый враг. Те, кто перешел на вашу сторону, пусть с вами и остаются, это их решение, но Елизавету отпустите, и немедленно. Пока вы этого не сделаете, я с вами ни о чем больше разговаривать не буду.

– Я не отпущу Елизавету. Это моя единственная гарантия, что вы меня не убьете.

Как и обещала, Адриана ничего ему не ответила, а только улыбнулась зловеще и взмахом руки прервала связь магических зеркал.

– Я должна ее освободить. У нас есть пятнадцать минут на то, чтобы придумать, как это сделать.

– И что потом?

– Продолжим свой путь с теми, кто остался нам верен. Нам принадлежит большая часть кораблей. Этот бунт меня не остановит. Если они хотят остаться в этой богом забытой глуши, это их дело. А мы освободим Елизавету и двинемся дальше.

Адриана создала вокруг них световой вихрь, свела на нет гравитацию, и они опустились на землю плавно, как перышко.

Охрана Меншикова заметила их слишком поздно. Это только подтвердило догадки Адрианы: Меншиков не умел пользоваться эфирными духами. Он действовал не с позиции силы, а руководствуясь своим невежеством и высокомерием.

Пули, приближаясь к ним, меняли траекторию движения, флогистон не причинял никакого вреда. Потоки расплавленного серебра, выбрасываемые пистолетом Фаренгейта, разбивались о них, превращаясь в пену, как волны о нос корабля. Один за другим, беззвучно погибли больше десятка солдат – сторонников Меншикова. Джинны, заполнившие пространство, останавливали любое движение воздуха, которое человек воспринимал как звук.

Не поднимая шума, продолжая оставаться невидимыми, они приблизились к комнате, где находился Меншиков. И все же один из его телохранителей что-то почувствовал, он поднял вверх голову и увидел странное колебание воздуха. Это стоило ему жизни, а Меншиков прикрылся Елизаветой как щитом и выхватил крафтпистоль.

– Покажитесь, или я убью ее. Я лягу в могилу только с ней.

Адриана рассеяла скрывавший их световой вихрь. Лицо Меншикова исказилось, но самообладания он не потерял. Трусом Меншикова никак нельзя было назвать.

– Я нарушу данное слово, – сказала Адриана. – Я буду с вами говорить, для вашего же блага. Отпустите Елизавету и идите с миром. Предупреждаю, я могу довести до кипения вашу кровь, не причинив вреда Елизавете. И я сделаю это, если вы будете упрямиться.

– Вы в любом случае меня убьете.

– Если бы я хотела отнять у вас жизнь, я легко могла бы сделать это и раньше.

– Отправляйся в ад! – выкрикнул Меншиков и спустил курок.

Елизавета услышала звук и замерла.

Но ничего не произошло. Адриана улыбнулась.

– Лучше бы вы, князь, вместо магического оружия взяли самый обычный пистолет. С обычным пистолетом мне труднее справиться.

– Да знаете, я просто пошутил, – произнес Меншиков растерянно. – Я не хотел причинять Елизавете никакого вреда. – Он сник, крафтпистоль выпал у него из рук. – Это все была шутка, – пробормотал он. – Меншиков просто клоун.

– Эркюль, отвяжи Елизавету от этого болвана.

Д'Аргенсон подошел к цесаревне и разрезал веревки Елизавета разрыдалась и бросилась к ним. Эркюль отошел от Меншикова, и тот сразу же выпрямился и гордо вскинул голову.

– Теперь вы можете меня убить, если хотите, – торжественно произнес он.

– Хотите избежать наказания? Но я не хочу облегчать вашу участь. Пусть падут на вашу голову страдания жен и детей тех, кто бессмысленно погиб, защищая вас. Пусть они гадают, почему я дьявол, как вы меня им представляете, взяла не вашу жизнь, а жизни дорогих их сердцу людей.

В глазах Меншикова сверкнул луч надежды:

– Так вы даруете мне жизнь?

Адриана лишь рассмеялась. Она продолжала смеяться, обняв Елизавету и направляясь назад к кораблю, продолжала смеяться, поднимаясь на палубу.

Они были на полпути к цели, когда с ней заговорил Уриэль.

"Что-то приближается", – сказал Уриэль.

"Что?"

"Не могу дать этому объяснение. Я плохо ориентируюсь в материальном пространстве, мне трудно определить расстояние и размеры. Что-то приближается, сильное и смертельно опасное".

Адриана открыла глаза, видящие в пространстве эфира, и начала всматриваться в ночное небо. Сквозь толщу облаков был виден свет звезд, бесчисленные вихри действовавших во Вселенной сил образовывали замысловатые узоры, похожие на рисунок персидского ковра. Море было совершенно спокойным, лишь слегка колыхалась его поверхность. Также спокоен был воздух, хотя действовавшие в нем силы и образовывали характерную рябь.

И все же она заметила у самого горизонта, там, где должны были возвышаться горы, нечто не совсем обычное – странный сгусток мрака.

– О боже! – выдохнул Эркюль.

Адриана заморгала, заставляя включиться свое обычное зрение, и посмотрела в ту сторону, куда был устремлен полный ужаса взгляд Эркюля.

Из-за гор, чернее самой ночи, надвигался мрак, в центре его полыхал, закручиваясь спиралью, огонь и потоками проливался на землю.

– Господи, что это?

Адриана остолбенела, с трудом облизала пересохшие губы и выдавила:

– Мы говорили об этом. Это изобретение Сведенборга – машина тьмы. Ты был прав, Эркюль, все это было лишь ловушкой, чтобы задержать нас до прибытия этой машины.

Адриана схватила Эркюля за руку и сжала ее. После гибели Ирины они соприкоснулись впервые. Эркюль не ответил на ее пожатие, но и руку не выдернул.

– Как приятно в кои-то веки оказаться правым, – пробормотал он.

Стоявший рядом отец Кастильо принялся горячо молиться.

9

Keres

– Огонь!

Оглторп чувствовал себя Зевсом, мечущим молнии. Хотя холм, на котором находилась его боевая позиция, мало походил на Олимп. Строй "красных мундиров" редел, но они продолжали осыпать бойцов Континентальной армии градом пуль. Пули ударялись в стволы столетних дубов и гикори, вбуравливались в жирную, плодородную землю, но солдаты оставались целыми и невредимыми: деревья, в диаметре достигавшие восьми футов, служили надежным укрытием.

– Ишь как прут! – выкрикнул Парментер.

Оглторп кивнул и выглянул из-за дерева. "Красные мундиры" смыкали ряды, закрывая бреши, оставленные погибшими товарищами, и шли по открытому полю, не видя солдат Континентальной армии, спрятавшихся на склонах холма. Бойцы Оглторпа – индейцы, следопыты, солдаты маркграфства перебегали от дерева к дереву и выискивали наиболее доступные цели.

Иногда Оглторпа охватывало отчаяние: в самом начале армия противника численно превосходила его собственную в два раза, а сейчас в четыре, несмотря на то, что огромное число "красных мундиров" было уничтожено. Совсем недавно прибыло пополнение из Чарльз-Тауна, вероятно, их доставили на воздушных кораблях. Из чего следовало, что мароны не выполнили задания.

Или сбежали, зло подсказывал ему внутренний голос.

– Огонь! – снова выкрикнул он, и тут же грянул залп из сотни ружей.

Последовал ответный залп противника, и вновь все его солдаты остались целы. А внизу "красные мундиры" еще раз сомкнули ряды.

– Подтаскивают артиллерию, собаки, – проворчал Парментер. – Похоже на огнеметы.

Джеймс тоже увидел длинные трубы, которые заметил Парментер, их несли taloi, по двое одно оружие.

– Отойдем за холм, – сказал Оглторп. – Мы уже знаем, на что они способны.

Два дня назад "красные мундиры" неприятно удивили их, применив это оружие. Оно выбрасывало на огромные расстояния густое вещество, выжигавшее все живое. Тогда они потеряли около тридцати человек.

К счастью, оружие было больших габаритов и даже суперсолдатам – taloi – требовалось несколько минут, чтобы его установить. Оглторп знал, что нужно нанести последний и быстрый удар и отступать в лес.

Приказ об отступлении был отдан, но сам Оглторп медлил, наблюдая за противником. У него в запасе оставалось несколько минут до того, как орудия вступят в бой. Он кликнул барабанщика, подошел мальчик лет четырнадцати.

– Давай "Гренадерский марш", – велел он, – подразним их немного.

Мальчик кивнул, он не стал опасливо поглядывать в сторону противника, а ударил в барабан. Звук долетел до ушей отступавших следопытов, они начали выкрикивать оскорбления в адрес "красных мундиров".

Оглторп хотел не столько унизить противника, сколько надеялся, что оскорбления выведут из себя кого-нибудь из командиров и тот отдаст приказ огнеметам стрелять по склону. Он на его месте поступил бы именно так.

Вместо этого "красные мундиры" впустую палили из ружей, пока taloi устанавливали огнеметы.

– Хватить барабанить, парень, уходи на ту сторону холма.

– Я вас подожду, сэр.

– Не обсуждать мои приказы. Марш наверх!

Продолжая выбивать дробь, мальчик повернул вслед за отступавшими.

Оглторп поднял ружье, прицелился в командира taloi и нажал на курок.

Противник сделал два шага, повернул голову в одну сторону, потом в другую, будто думал, что это кто-то из его товарищей ударил его кулаком, затем опустил голову и посмотрел на свой мундир.

Издалека на красном не было видно крови. Солдаты просто падали, упал и этот, хотя к нему кинулись двое, чтобы поддержать.

Почти сразу же за этим выстрелил первый огнемет. Кипящее масло – а возможно, и другое вещество – полетело прямо в сторону Оглторпа и опалило землю в тридцати ярдах от него. Он понял, что и ему пора отступать. Закинув на плечо ружье, он скорым шагом направился к вершине холма. У него за спиной огнеметы шипели, поливая землю, но он, не оборачиваясь, поднимался наверх.

Когда Оглторп добрался до соратников, они встретили его радостными криками. Он помахал им рукой, нашел своего коня и вскочил в седло. Томочичи кивнул ему.

– Пусть они теперь попробуют нас здесь поймать, – сказал Оглторп. – Среди холмов мы хорошо их потреплем.

– Они показывают нам только свою невозмутимость, больше у них нет никаких боевых достоинств, – сказал Томочичи. – Они даже не прячутся, когда мы их атакуем.

– Они воюют по-европейски, и это нам на руку.

– Твои воины тоже европейцы.

– Да, их предки приехали сюда из Европы, но они сами по большей части родились здесь и всю жизнь воевали с индейцами и испанцами. Я учился в Старом Свете и вначале не мог привыкнуть к местной тактике войны.

– Но сейчас у тебя неплохо получается.

– Возможно, хотя я собой не особенно доволен. Я человек крупных сражений, а не локальных вылазок в погоне за скальпами. Но сейчас мои пристрастия не имеют значения, главное для нас – одержать победу.

– Для нас война – дело чести, – сказал Томочичи.

– Я знаю, – ответил Оглторп. – И…

Он не закончил: в четырех ярдах от него взметнулся вверх столб огня, за ним последовало еще три. Оглторп оглох, он не слышал криков людей, ржания лошадей, в ушах звучал только набат огромных церковных колоколов, казалось, их звон заполнил весь мир.

Изо всех сил он старался удержать коня. Как его разведка могла просмотреть, что "красные мундиры" так высоко подтянули свои пушки, что смогли их достать? Это могла сделать самонаводящаяся пушка, если она знала, что искать, но…

В этот момент у него над головой мелькнула тень, он посмотрел наверх и увидел летательный аппарат, как две капли воды похожий на тот, что прилетал в форт Моор. А затем еще один и еще.

Адриана внимательно рассматривала приближающийся мрак.

– Это очень нехорошая вещь, – сказала она.

– О, а я, человек крайне далекий от науки, совершенно не обратил бы внимания на это чудовище. И как же мне повезло, что рядом со мной стоит философ и может просветить меня в моем невежестве. Ну и что вы имеете сказать на этот счет, мадемуазель "железная логика"? Нам сию же минуту нужно подниматься в воздух и спасаться бегством, пока эта "очень нехорошая вещь" не показала нам, насколько она нехороша? Что вы посоветуете делать?

– Похоже, машина тьмы не особенно торопится, – ответила Адриана. – Мы не можем спасаться бегством, пока все наши люди не поднимутся на борт.

– На это уйдет время, которого у нас, возможно, нет.

– Что они такое сделали, – произнесла Креси таким голосом, что у Адрианы мурашки побежали по спине. Даже сама машина тьмы не вызвала у нее такого ужаса. – Боже правый, что они сотворили! – повторила Креси.

Сгусток мрака соскользнул с гор, словно разбитое об их вершину яйцо, подобно солнцу сверкало его ядро. Следом за ним на несколько миль в ширину стелился пар. Ядро по мере приближения делалось ярче и крупнее и из красного превратилось в ослепительно белое, как вспышка молнии.

Адриана вновь прибегла к магическому зрению, свое мнение относительно скорости движения машины тьмы ей пришлось изменить: только из-за большого расстояния, их разделявшего, скорость первоначально показалась небольшой. Адриана рассчитала, что скорость составляет тридцать или даже сорок миль в час, это примерно равно максимальной скорости полета воздушных кораблей. Сейчас машина тьмы двигалась, касаясь поверхности земли, но они видели, что она способна и отрываться от нее. И вполне вероятно, что Эркюль прав и в воздухе она сможет развить большую скорость.

– Что оно делает? – спросила Креси.

Адриана и сама пыталась эго понять.

– Я вижу две вихревые воронки, – сказала она немного погодя, – расположенные одна над другой, они соединяются в точке горящего ядра. Нижняя вращается по часовой стрелке и втягивает внутрь какую-то материальную субстанцию – думаю, либо графит, либо уголь. Там, где эта машина проходит, все выжигается дотла. Или, возможно, она вначале выжигает все, а затем всасывает образовавшийся пепел. А что происходит в центре, я даже определить не могу. На обычную трансмутацию это не похоже, выглядит все так, словно ферменты разрушают друг друга и из их частиц образуется некая новая субстанция. При этом выделяется большое количество тепла и света. Видишь вон там вихрь, закрученный против часовой стрелки? Это выбрасывается газ и еще какие-то вещества.

– Ядовитые газы?

– Возможно. Ядовитые они или нет, особой роли не играет, их температура настолько высока, что сжигает все живое.

– О боже!

– Думаю, Господь Бог здесь как раз и ни при чем. Это машина Сведенборга, и одновременно это – malakus.

– Ангел разрушения. – Голос Креси прозвучал ровно и спокойно. – Наконец-то осуществилась их заветная мечта.

– Если ты что-нибудь об этом знаешь, Вероника, ты должна немедленно рассказать.

– Мне нечего рассказывать, – тихо ответила Креси. – До сего момента эта машина существовала только в самых черных мечтах malfaiteurs.

– Спасибо Сведенборгу, мечта стала реальностью. О чем он только думал, ведь он по своей природе не злой человек.

– Действительно, он не злой, он легковерный, – сказала Креси. – Я согласно с Эркюлем, нам надо немедленно улетать.

– Когда все поднимутся на борт, – рассеянно ответила Адриана.

Она была загипнотизирована чудовищной красотой машины тьмы, смелостью замысла, ее сотворившего. Машина, по всей видимости, "питалась" графитом, а графит – кристаллическая модификация чистого углерода. Углерод сам по себе – универсальное вещество, присутствующее во всем живом. Несколько лет назад она серьезно изучала его и даже написала небольшой трактат. Углерод содержится в почве, в организмах растений и животных, он входит даже в состав воздуха, он – составляющая часть алмазов. Когда эта машина удовлетворит свою пожирающую страсть, ничего живого на земле не останется, исчезнет сама материя. Нетронутыми останутся только malakim.

В своем трактате она высказала предположение, что графит был тем материалом, в который Господь вдохнул жизнь и который в Книге Бытия метафорически был назван глиной. Если все это так, то жизнь не просто исчезнет, она исчезнет навсегда.

Она никогда ни о чем таком не задумывалась – еще один пример непростительной беззаботности, давшей возможность реализоваться такой безумной идее Сведенборга.

Рядом кто-то тихо ахнул: это подошли Линней и Эмили.

– Вот вам новый образец malakus, господин Линней. Как бы вы его назвали? – тихо спросила Адриана.

Линней молчал. Машина тьмы приближалась к Новой Москве и, похоже, набирала скорость. Пылающее ядро стало настолько ярким, что на него было больно смотреть даже сквозь пелену пепла, которую она поднимала, пожирая. Машина была на расстоянии нескольких миль, но уже чувствовался ее запах – резкий, металлический, совсем не похожий на запах дыма.

– Это какой-то новый род? – наконец выговорил Линней, голос у него от страха сделался тонким. – Что-то наподобие taloi?

– Задание определить имя дано тебе, – ответила Адриана.

– Angelos keres? – выдавил Линней. – Keres по-гречески означает "несущий смерть". – Голос его дрожал.

– Хорошее название, – сказала Адриана. – Не забудь записать.

Корабль от порывов ветра начало покачивать, они все покрылись испариной: воздух стал душным и влажным.

– Все на борту, Адриана! Ради бога!

Казалось, Эркюль не мог смотреть в сторону приближавшегося ангела смерти. Адриана не знала человека, смелее Эркюля, но у каждого были свои пределы. Иной мог не кланяться под пулями, но пускался в бегство при виде паука. Хоть она и осознавала, какую опасность представляет keres, он тем не менее казался ей прекрасным. Но для Эркюля и любого другого человека, кто не мог видеть то, что видела она, машина казалось чем-то ужасным.

– Трогаемся, – отдала приказ Адриана.

Корабль, покачиваясь, стал набирать высоту, за ними последовали остальные корабли. У них над головой заключенные в красные шары ифриты издали неслышный человеческому уху вой – они приветствовали своих собратьев.

– Куда? – спросил Эркюль.

– Вглубь континента.

– Туда, откуда пожаловало это чудовище?

– Именно.

– Черт побери! – выкрикнул Эркюль, но возражать не стал.

Они на предельной скорости поднимались вверх, воздух дышал жаром: внизу keres с неутолимой жадностью поглощал Новую Москву. Адриана видела, как взмыли вверх две красные точки – воздушные корабли, один – губернатора, другой тот, который Меншиков украл у них.

– Кажется, князю не очень пришлась по вкусу новая провинция, – сухо бросила Креси.

Адриана вновь сосредоточила свое внимание на keres. Сверху даже самым обычным глазом было видно, что у машины спиральная структура, следом за ней тянулся белый след; выжигая все, она оставляла вещество, очень похожее на снег. Мертвая земля – ни деревьев, ни домов, ни людей – и белый снег.

– Она поднимается! – закричала Креси. – Она нас преследует.

– Похоже. – Впервые Адриана почувствовала страх.

Машина тьмы развернулась и встала на ребро, теперь она напоминала колесо, именно такой она и предстала их взору в момент своего появления на горизонте. Машина еще чуть-чуть развернулась, нацелившись прямо на них, – огромная мишень для состязаний лучников – и начала подниматься. Вертикальный подъем осуществлялся за счет выбрасываемых газов и генерируемого тепла. Машина скрежетала, словно гигантский жернов, но и сквозь шум Адриана различила крики ужаса, которые поднялись на кораблях.

10

Тропы краснокожих

Бен Франклин был богом.

Конечно, не всемогущим Богом-Творцом, пребывающим где-то далеко и не внемлющим молитвам страждущих, подобно тому как император не слышит стенаний и просьб самого бедного крестьянина своей империи. Нет, Франклин был божком-распорядителем, стоящим на нижней ступени божественной иерархии; в его ежедневные обязанности входило заботиться о планете Земля. В данный момент он занимался тем, что внимательно просматривал прошения, которых с каждой секундой становилось все больше и больше. Он подписал указ, дающий право осени сменить лето. Составил письмо богу, заведовавшему Солнечной системой, попросил его увеличить объем звездной пыли.

Он взял в руки следующий документ, прищурился. За последние годы зрение его заметно испортилось. Наверное, пришло время надеть очки. Он пытался пользоваться очками для чтения, но их приходилось снимать каждый раз, когда нужно было посмотреть вдаль, и это представляло неудобство. Ему требовались универсальные очки – с двумя линзами в одной оправе, внизу линзы для чтения…

И тут он прочитал то, что было написано на листе, который он держал перед собой:

"Предписание уничтожить Лондон посредством кометы".

Его божественное сердце захолонуло. В его божественном сознании тут же возникла картина: широкая полоса света с обманчивой медлительностью прочерчивает небо, стремясь вниз, к Земле. Вспышка пламени. Ужас в глазах людей, в последний раз видящих небо, а затем поток света, ярче самого солнца, сметает с лица земли город науки.

Нет! Он ни за что не подпишет этот документ.

И тут он заметил, что документ уже им подписан – ранее.

Он бросился к окну, распахнул его и увидел спускающуюся с неба звезду.

Но он же бог! Он выпрыгнул из окна, распростер руки и семимильными шагами помчался по земле. Вначале все было как полагается, но затем его ноги начали терять точку опоры, чем быстрее он пытался бежать, тем упорнее ноги не хотели касаться земли.

И в довершение всего он вдруг почувствовал, что за ним гонятся. Он не хотел оборачиваться, он не хотел его видеть. Видеть его дьявольских слуг – пламенеющие красные глаза. Он знал, кто гонится за ним – восставший из мертвых, тот, кого невозможно убить, – Брейсуэл, на этот раз у него лицо Стерна.

Или ему показалось?

У него вырвался истерический смешок, ему нужно спрятаться, но ничего подходящего не подворачивалось, а ужас приближался, он уже слышал за спиной мерзкий хохот Брейсуэла-Стерна.

Вдруг он понял, что начисто забыл о комете. Ошалело глянул он на небо: из-за горизонта всплывал ослепительный шар, а затем вверх взметнулся черный столб и застыл. Ему стало трудно дышать, нос и горло забил пепел, колдун был совсем рядом, а он все никак не мог обернуться. Он попытался закричать, но крик застрял в горле, будто кто-то рукой зажал ему рот.

И он почувствовал руку – Франклин пришел в себя и задергался в темноте, сердце колотится так, что, того и гляди, выскочит из груди.

– Тсс! Не шумите, сеньор! Я пришел освободить вас!

До его сознания плохо доходил смысл слов, рука, зажимавшая ему рот, приводила его в ужас. Наконец он осознал происходящее, перестал дергаться, и его отпустили.

Он все еще висел на дыбе, на которой провел два последних дня. Иногда им давали пить и совали в рот кислые кукурузные лепешки. Время от времени дети били их, а женщины выливали на них мочу.

Пытки все не начинались, и Франклин дошел до такого состояния, что с нетерпением ждал их, только бы поскорее все закончилось.

Вдруг его рука упала вниз, и он почувствовал нестерпимую боль. Он не смог сдержать стон.

– Ш-ш-ш! – зашипел его благодетель, разрезая остальные веревки.

Франклин свалился на землю, как марионетка, у которой разом оборвались все нити. В нос ударил запах сырой земли, и он вдруг подумал о червях и человеческих костях, обглоданных ими добела.

Франклин отогнал неприятные мысли, собрал в кулак силу воли и поднял голову. У дыб копошились тени.

– Кто, кто вы? – едва смог выговорить Франклин.

– Это я, дон Педро де Салазар де Ивитачука, – чуть слышно произнесли в темноте. – Для меня дело чести – освободить вас из рук этих подлых варваров. Но вы тоже должны помочь мне. Вы понимаете?

– Да, – выдохнул Франклин.

– Хорошо. Еще минутку, и мы уйдем отсюда. Франциско покажет дорогу, а я тем временем отвлеку этих поганцев. Вы должны вести себя очень тихо. Понимаете?

– Да.

Из-за облаков выплыла луна, и Франклин смог различить силуэты освобожденных следопытов. Дон Педро растворился где-то в темноте, но к нему, припадая к земле, подобралась чья-то тень.

– Робин?

– Я. На вот, возьми.

Он что-то вложил в руку Франклина – оказалось, небольших размеров топор, которым пользовались индейцы и следопыты. Франклин с трудом смог сжать руку.

– Это все, что у нас есть?

– Еще пара пистолетов. Думаю, в руках следопытов от них больше пользы будет. Если нам отсюда придется уходить с боем, то любое оружие сгодится.

– Ты прав. А где те, что нас охраняли?

– Валяются там с перерезанными глотками. Похоже, наши друзья аппалачи хорошо умеют воевать исподтишка.

К ним подкрался человек.

– Это я, Франциско, – прошептал он. – Держитесь за мою рубаху и не отставайте.

– Хорошо.

– Идет, – послышался где-то рядом шепот Макферсона. – За дело, ребята. Прикинемся привидениями и исчезнем отсюда, будто нас и не было.

Франклин уже не раз прикидывался привидением, когда тайно проник в Пражский замок и украл книгу у старика еврея, когда опустился на дно гавани Чарльз-Тауна. Но тогда от посторонних глаз его скрывали собственные магические изобретения. Сегодня его мог укрыть только мрак ночи, он оказался в незнакомом месте, со всех сторон окруженный врагами.

Франклин мрачно констатировал, что у него случались неприятные осечки даже тогда, когда он был защищен эгидой.

Они, соблюдая предосторожность, пересекли площадь. Несмотря на прохладный ветерок, Франклин от напряжения взмок, ему казалось, что они топочут как слоны и своим шумом вот-вот поднимут весь поселок ковета на ноги. Подтверждая его опасения, где-то залаяла собака.

Собаки здесь перебрехивались всю ночь напролет, но эта лаяла со знанием дела. Сколько времени у них осталось до того, как ковета обратят на это внимание?

Франклин почувствовал себя спокойнее, когда они оказались за частоколом, хотя расслабляться было слишком рано. Он сжал топор, и тут ему пришло в голову, что едва он научился более или менее владеть шпагой, как пришлось осваивать новый вид оружия.

Но, как сказал Роберт, если придется его применить, то ситуация покажет, как им пользоваться.

Не успели они вступить в густую полосу ночного мрака, как раздались ружейные выстрелы и крики, вначале несколько, а затем поднялся настоящий гвалт.

Пальба усиливалась.

– Бежим! – бросил Франциско.

Они побежали, и было впечатление, словно все происходит во сне, только тяжелое чувство не покидало. Во сне краем сознания Франклин знал, что это – сон, и настанет пробуждение, и все будет хорошо.

Сейчас же у него не было и капли уверенности, что все будет хорошо. Ноги тяжелыми гирями бухали по земле, единственное, что он – даже не видел – осознавал, была рубаха бегущего впереди Франциско.

Они выбежали на открытое пространство. Рожок луны успел спрятаться за деревья, луна зайдет, и будет хоть глаз выколи. Где-то впереди заржали лошади и замаячили тени.

– Это наши, – бросил на ходу Франциско.

Франклин не мог с точностью сказать, сколько мелькало теней, но много. Он уже готов был облегченно вздохнуть.

Но тут все осложнилось. Люди, к которым они бежали, открыли огонь.

Красные Мокасины размеренно опускал весло в воду, ночь дарила ему умиротворение и пела свою песнь. Вода и воздух были чисты и покойны, и оттого казалось, что он в украденном им каноэ плывет по реке среди купающихся звезд. Их бледные отражения покачивались на воде и разбивались о крошечные волны, поднимаемые его веслом.

И в глазах Горя поблескивал свет звезд. Она смотрела на него, сохраняя покой, равный покою окружавшей их природы, и в этой своей застывшей устремленности походила на носовое украшение английских кораблей, хотя смотрела она не вдаль, а прямо на него.

– Не слишком туго я тебя связал? – тихо спросил Красные Мокасины.

Девушка не ответила, угасли звезды в ее глазах под опущенными ресницами, она откинулась назад и легла на дно каноэ.

Красные Мокасины пожал плечами и сосредоточил свое внимание на мире вокруг.

Когда-то в Венеции он услышал пение, какого никогда раньше не слышал. Песни чокто были простыми: нараспев повторялись слова, ритм выбивался двумя палочками, иногда использовалась трещотка и очень редко – водяной барабан[53]. В Венеции он слышал, как много песен сливались в одну и играло много инструментов – в одни дули, у других искусно перебирали струны. Музыка была сложной, как наука, ее ритм и гармонии казались ему неуловимыми, чуждыми и прекрасными.

Сегодня ночь тоже пела. В паузах между взрывами хора лягушек слышно было тихое и жалобное пение козодоя, устрашающе ухали совы. Не впервые он слушал пение ночи, но сегодня он неожиданно увидел в этом пении необыкновенную гармонию и красоту, которые зачаровали его, остановили бег мыслей, он растворился в бытии… и вдруг услышал голос.

Красные Мокасины почувствовал раздражение, потому что голос прервал песнь, он звал его в черные топкие заросли тростника, который шуршал, подобно призрачному клубку змей. Но он взял курс на голос, он знал, что должен следовать зову. Пришло время.

"Красные Мокасины".

"Я иду, скальпированный воин. Иду убить тебя".

В нос ударил противный запах болотной гнили, будто нос каноэ взрезал вздувшийся труп. Красные Мокасины продолжал грести вглубь мрака, пока перед ним не возникла тень.

– Вот он я, – сказал скальпированный воин. – Я ждал тебя.

– Ты не меня, ты свою смерть ждал.

Скальпированный воин тихо рассмеялся:

– Почему ты хочешь убить меня, ведь мы же братья, и ты старший.

– Нет, мы с тобой не братья.

И снова скальпированный воин рассмеялся:

– Почувствуй свою силу, брат, она похожа на дерево, уходящее корнями глубоко в землю. Ты создал дитя Тени и отправил его к своему народу, наверное, предупредить об опасности. Но я скажу тебе, он был уничтожен, как и все остальные дети твоей Тени. И разве это тебя ослабило? Ты сделал сотню таких детей, чтобы они помогали тебе здесь, я вижу их вокруг тебя, вижу твоих голодных детей. Когда твой гонец погиб, ты страдал? Ты чувствовал опустошение как раньше?

– Нет.

– И тебе не кажется это странным?

– Кажется.

– Разве тебя атаковывали, как ты того ожидал? Нет. Ни я, ни мои духи, ни те, кто идет по земле вместе с Солнечным Мальчиком, этого не делали. И все потому, что они знают тебя. Я знаю тебя.

– Ты только что признался, что убил моего гонца.

– Не я – глупые создания, приставленные следить за ним, дожидаться того момента, когда ты станешь тем, кто ты есть.

– Я знаю тебя, скальпированный воин. Ты – мой враг. Ты пытался убить меня, нанес мне рану. Ты и тебе подобные преследовали моих друзей. Вы и сейчас продолжаете гнаться за ними.

Скальпированный воин снова рассмеялся, но на этот раз тихим, утробным смехом.

– Ты правда ничего не знаешь? Каким слепым ты себя сделал, брат!

– Ты это о чем?

– Ты подумай! Почему эта женщина, что с тобой в каноэ, связана? Зачем ты связал ей руки и ноги веревкой?

– Она пыталась убежать. Я боялся, ее могут убить, одну, беззащитную, в безвестной земле. Я связал ее для ее же блага.

– Понятно. Но почему она хотела убежать?

– Она оказалась не такой сильной, как мне думалось вначале. Дух ее ослаб, и она попыталась убежать. – Красные Мокасины выпрямился. – Мне надоели твои вопросы, и сейчас я убью тебя.

– Если мне суждено умереть, Красные Мокасины, дай мне наговориться перед смертью. Скажи мне, когда у нее ослаб дух?

Этот разговор раздражал Красные Мокасины, но каким-то необъяснимым образом его желание убить скальпированного воина угасло. Возможно, потому, что больше не нужно было его бояться. Сейчас скальпированный воин не представлял для него никакой опасности, был для него просто насекомым.

Но он тут же напомнил себе, что и призрак насекомого, неосторожно раздавленного, может ослабить дух. Никогда нельзя терять бдительности.

– Попытайся вспомнить, – настаивал скальпированный воин. – Когда она решила сбежать от тебя? И почему?

Подавив злость, Красные Мокасины одним глазом заглянул внутрь себя и вспомнил.

11

Аполлон

Когда вокруг разлетелись брызги огня, а над головой сгустился гул летательных аппаратов, Оглторп вспомнил, как однажды, будучи мальчиком, он попал в мастерскую стеклодува, где из расплавленного стекла рождались сверкающие гладкие формы. Сейчас ему казалось, что из расплавленного стекла выдувают людей и лошадей, так плотно обволакивала огненная масса живые тела; звон в ушах, заглушавший остальные звуки, делал картину происходящего еще более нереальной.

Людей охватила страшная паника. С мрачным видом Оглторп достал пистолеты, прицелился в пролетавшую над ним крылатую смерть и выстрелил. Ему показалось, что он увидел маленькую искорку, выбитую пулей, ударившейся о металл. Он выстрелил еще раз.

Вернув пустые пистолеты в кобуру, он вытащил из-за пояса пистолет Фаренгейта.

Затем он подумал, что, вероятнее всего, пехота и кавалерия, находящиеся внизу, знают о воздушной атаке, из чего следует, что они движутся наверх.

Оглторп носился между своими воинами и рукой показывал, чтобы они уходили в сторону близлежащего холма. Им нужно было оторваться от "красных мундиров", оккупировавших долину, и спрятаться от этих чертовых летательных аппаратов.

Он старался не смотреть вниз, на землю, где все еще шевелились несчастные обгоревшие, с вытекшими глазами.

Казалось, ему никогда не удастся организовать свое войско и заставить его двигаться в определенном направлении. Если представится возможность, он объяснит Томочичи, что на войне бывают ситуации, подобные этой, когда европейская выучка просто необходима. "Красные мундиры" будут стоять и ждать приказа, даже если у них над головой небеса разверзнутся и адский огонь потоком прольется на них сверху, но они дождутся приказа и пойдут сквозь завесу огня в том направлении, куда им прикажут.

"Подобно автоматам, – подумал он. – Подобно taloi ".

К тому моменту, когда его армия собралась на вершине холма, к Оглторпу вернулся слух, и порядок был в какой-то мере восстановлен. Он отправил Парментера произвести счет потерям, выставил арьергард, после чего они начали спускаться по склону к следующему холму. Он обратил внимание, что его воины, прячась за деревьями, так долго смотрели на небо, не зная, откуда ждать смерти, что с трудом могут править лошадьми. И несколько часов спустя после атаки летательных аппаратов они, как набожные монахи, ехали, воздев глаза к небу. Подскакал Парментер.

– Я насчитал пятьдесят шесть, – сообщил он.

– Пятьдесят шесть? – не поверил своим ушам Оглторп. – Из двухсот у меня осталось пятьдесят шесть человек?

– Сэр, мы уничтожили не менее трехсот "красных мундиров". И я уверен, что наши люди просто потерялись и скоро они на нас выйдут.

– Пятьдесят шесть.

– Да, сэр.

Оглторп молча переваривал сообщение, пытаясь представить, что бы на его месте предпринял принц Савойский с пятьюдесятью шестью солдатами против… Сколько же солдат осталось у противника?

– Сэр, я бы хотел высказать кое-какие опасения.

– А? Да, конечно, лейтенант, говорите.

– Это насчет летательных аппаратов. Им, наверное, известно, что у нас больше нет дьявольского оружия. Раньше они этого не знали, а теперь знают. Это значит, что скоро прилетят и большие воздушные корабли.

– Они могут подумать, что мы пытаемся ввести их в заблуждение.

– Возможно. Но возможно и другое: они захватили маронов или мароны сами к ним пришли с этим оружием…

– Прошу не высказывать никаких опасений на сей счет.

По лицу Парментера было видно, что он не собирается сдаваться, он зашел с другой стороны:

– Единственное, что я хочу сказать, нам нужно быть готовыми к новым воздушным атакам.

– Спасибо, мистер Парментер, за то, что заставляете видеть и без того очевидное.

– Всегда рад оказать услугу, генерал, – без энтузиазма ответил Парментер. – И второй вопрос: насколько хорошо наши разведчики знают местность?

– Я даже представления не имею, кто из них остался в живых. Вождь!

Томочичи слушал их разговор молча.

– Не очень хорошо, – ответил старик индеец. – Это территория ковета. Я бывал здесь в юности, но карта местности не сохранилась в моей памяти.

– Вот это меня и волнует, – сказал Парментер. – У "красных мундиров" есть неоспоримое преимущество: у них земля как на ладони. С воздушного корабля им хорошо видно, где они должны быть и где мы можем находиться.

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что раньше мы их вели за собой, куда нам выгодно. А теперь, я думаю, мы поменялись с ними местами. Они гонят нас туда, куда выгодно им.

Оглторп устало вздохнул:

– Возможно, вы и правы, господин Парментер.

Несколько часов спустя все их опасения подтвердились. Они пытались повернуть на юго-восток, но дорогу им преградила хорошо вооруженная кавалерия противника, которая не входила в состав основной армии, а скорее всего была доставлена сюда воздушными кораблями.

Они обменялись несколькими выстрелами, и армия Оглторпа отступила, сократившись до пятидесяти четырех человек. Кавалерия не стала активно их преследовать, но Оглторп чувствовал, как она медленно, но верно теснит их в определенном направлении.

– Да, мистер Парментер, – сказал Оглторп, – вы были совершенно правы. Противник захлестнул на нашей шее лассо и ведет нас туда, куда ему выгодно.

– И что нам делать в такой ситуации?

– То, что можем. Во время воздушного налета наш эфирограф был разбит, поэтому я хочу, чтобы несколько следопытов отправились к нашим и сообщили, что с нами происходит. Несколько человек с этим заданием справятся.

– Сэр, вы должны пойти с ними.

– Этот вопрос даже не обсуждается, – ответил Оглторп. – Не тратьте понапрасну усилия.

К полудню следующего дня они увидели ловушку, в которую загонял их противник. С холмов они должны были спуститься в саванну, на западе ограниченную рекой, на севере – хотя и низкими, но скалистыми и неприступными горами. У реки их ждали артиллерия и отряд живой силы противника, в небе парили два больших воздушных корабля. Подвешенные к шарам угнетающе-красного цвета, они походили на парусники.

– Нам будет легче повернуть назад и пробиваться сквозь тех, кто нас преследует, чем соваться в эту долину, – прячась деревьями и оценивая обстановку, сказал Парментер. – Как только мы вступим в бой, "красные мундиры" подтянут еще больше сил и перекроют нам все пути или уничтожат нас сверху. Даже если они не будут видеть нас за деревьями, они будут знать дислокацию собственных войск. – Он возвысил голос так, чтобы его слышали все: – У нас есть пути: отступить, рассеяться по лесу или атаковать. Те, кто меня хорошо знает, догадываются, какой путь выбираю я. Но я никого не назову трусом, особенно тех, у кого есть жены и дети, если он поступит иначе. Я – старый холостяк, и меня некому оплакивать, поэтому мне легко сделать выбор.

– Я с вами, сэр, – спокойно сказал Парментер.

– Никто не может сказать, сколько дней ему осталось смотреть на солнце, – сказал Томочичи. – Если этот день будет моим последним днем, значит, так тому и быть.

Оглторп на некоторых лицах видел страх, но не трусость, хотя никто из его солдат не просил снисхождения.

– Келли? Каллахан? Гендерсон?

– Да, сэр, – ответили в один голос солдаты.

– Вы должны преодолеть все преграды и прорваться к нашим в том случае, если с этим заданием не справится разведка.

Оглторп выбрал этих троих еще и потому, что знал: у них очень большие семьи, и, если они погибнут, о них некому будет позаботиться.

– Генерал, – обратился к нему Гендерсон, – я понимаю, вы таким образом пытаетесь дать нам возможность выжить…

– Нет, Гендерсон, я просто отдал приказ, который нужно выполнять.

– Вы можете назвать меня предателем, но моей семье будет больше пользы не от меня, а от моих побед здесь.

– И мы того же мнения придерживаемся, – поддакнул Каллахан.

Оглторп хотел подавить улыбку, но у него это не получилось.

– Хорошо, джентльмены, – сурово произнес он. – Если вы останетесь в живых, я, возможно, прикажу вас повесить за непослушание. А пока проверьте оружие.

Пока солдаты проверяли оружие, он вытащил из-за пояса пистолет Фаренгейта и обнажил шпагу. Рысью они выехали из леса.

Вначале их появление было встречено такой тишиной, что от нее сделалось жутко. Они успели преодолеть около сотни ярдов, прежде чем находившийся в отдалении противник выстроился в ряд, нацелив на них свои ружья.

Оглторп трижды взмахнул шпагой и закричал во все горло:

– Да хранит нас Бог! За Америку!

И бой начался.

– Ты можешь остановить ее! – спросила Креси, глядя на поднимавшуюся за ними машину тьмы.

Распространялся пугающе неестественный запах, и было так душно, что кружилась голова. Воздух вибрировал, как кожа на барабане.

Адриана наморщила лоб.

– Остановить? Нет, не могу. Но дай подумать. Кто ей приказывает гнаться за нами?

– Я тебя не понимаю.

– Это – malakus, с его помощью некто ориентируется в материальном мире. Каким-то образом malakus знает, что должен преследовать наши корабли, кто-то научил его распознавать их, отличать от других материальных объектов – деревьев, домов, всего того, что сделано из дерева.

– Теперь я уловила твою мысль.

– Но машина не отличается особой проницательностью. Что бы она делала, окажись здесь еще какие-нибудь корабли?

– Машина проницательная. Ведь она бросилась в погоню за нами, не за кораблем Меншикова.

– Действительно, – согласилась Адриана. – Она просто одному кораблю предпочла сразу несколько. – Она резко повернулась в сторону рулевой рубки. – Эркюль, прикажи остальным кораблям подойти к нам на максимально близкое расстояние. Я кое-что придумала.

– Я слышал, но не лучше ли нам в таком случае рассеяться?

– Нет. Она от этого слишком растеряется. Я хочу предложить ей простейший выбор и послать ее за Меншиковым, он направился в противоположную от нас сторону. Подтяни наши корабли как можно ближе друг к другу!

Эркюль рьяно взялся за дело, передавая приказ с помощью флага и эфирографа. Корабли начали сближаться, их уже отделяло друг от друга каких-нибудь тридцать ярдов.

– Еще ближе, – сказала Адриана, – чтобы корпуса соприкасались.

– Ветер сильный, это невозможно.

– Посмотри туда, Эркюль, – сказала Адриана, показывая в сторону keres.

Машина двигалась медленно, но двигаться быстрее ей не было нужды, корабли собрались в кучу, и достаточно было подойти к ним на опасно близкое расстояние. И в этот момент корабли должны были рассыпаться в стороны, если уцелеют в огненном дыхании машины тьмы.

– От нее спастись невозможно. Перед такой угрозой все остальное кажется возможным.

Все лицо Эркюля было в капельках пота, словно уже покрылось волдырями от ожога. Когда он вытер пот рукавом, лицо влажно заблестело.

– Как скажешь.

Он начал отдавать приказы.

Корабль сильно тряхнуло. Линней ни за что не держался, поэтому его откинуло к борту и он чуть не вывалился, его успели подхватить и удержать железные руки Креси. Не всем так повезло, как ему. Молодой матрос упал в узкую щель между корпусами двух кораблей, машина тьмы тут же поглотила его, растерев в порошок.

Их корабль снова содрогнулся, словно в него угодило пушечное ядро. Перекладины и канаты затрещали. Запахло горелым – начало тлеть днище корабля.

Адриана закрыла глаза и погрузилась в пространство эфира. Она начала творить иллюзию маскировала корабли, создавая шар, в котором смешивалась субстанция кораблей. Получилась перевернутая призма, спектрально разлагающая свет.

Это была всего лишь иллюзия, корабли не потеряли своей материальной формы, они изменили свои очертания только в эфирном пространстве. Адриана удерживала иллюзию в то время, как вокруг нее люди вопили от ужаса, а где-то внизу уже занимался пожар. Всю свою работу Адриана совершала в голове, словно плела кружево, пока не слилась, не растворилась в ином мире, недоумевая, зачем ей вообще нужна земная плоть.

Ее работа, как и материальный мир, меркла у нее за спиной, и она, подобно мотыльку, порхала во тьме, в бескрайней ночи. Ни звезд, ни фонарей, ни луны – ничего, что могло бы указать ей путь. Вместо света только темно-серые полоски на фоне кромешного мрака, к ним она и направлялась.

Мрак немного рассеялся, показались две дыры, похожие на глаза, затем прочертилась линия – нос, должно быть. Она смотрела, как появляется портрет, будто кто рисовал его на черной от копоти задвижке фонаря. Она узнала лицо.

– Николас? – услышала она чей-то голос, но тут же догадалась, что это ее собственный.

Ей ответил ее же голос, но он исходил не от нее.

– Нико-лэс. Что это за имя? Я его слышал когда-то, давным-давно.

– Николас? Сын мой, это ты?

Показалось, будто в черных провалах глаз вспыхнули искорки.

– Кто называет меня сыном? Я знаю голос своей матери. Ты – не моя мать. Ты… – пауза, – мой старый сон. Наверное, мне это снилось когда-то.

– Николас! – Адриану будто толкнул кто-то, сердце сжалось до боли. – Это твое имя. Я – твоя мать. Я пришла за тобой.

Лицо нахмурилось, из глаз посыпались искры:

– Меня предупреждали о твоем приходе. Меня предупреждали, что ты принесешь ложь. Я удаляюсь.

Лицо начало меркнуть, и Адриану охватила паника. Она каким-то невероятным образом наткнулась на него в эфирном пространстве, она не может вот так его потерять.

– Подожди, не уходи! – взмолилась она. – Я обозналась. Я приняла тебя за другого. Но я хотела бы… я хотела бы поговорить с тобой.

Голос зазвучал нерешительно:

– Поговорить? О чем?

– О тебе. О твоих желаниях. Скажи, как мне тебя называть?

– Ты не можешь называть меня тем именем, которое произнесла ранее.

– Хорошо, я не буду. Я обозналась.

– Ты можешь называть меня… Дитя Солнца.

Вдруг Адриана отчетливо увидела себя… в Версале, в гроте, застывшей перед статуей Фетиды, возлюбленной Аполлона, но у богини почему-то было ее лицо. В этом же гроте стояла и статуя Аполлона с лицом Людовика XIV, который отнял у нее невинность, но не с помощью грубой силы, а властью короля, отказать которому не могла ни одна женщина. Людовик XIV, "король-солнце".

Людовик – отец ее сына.

– Можно я буду называть тебя… Аполлоном? – спросила Адриана.

– Что означает это имя?

– Солнце.

– Хорошо, называй. Расскажи мне подробнее об этом имени.

– Так звали бога солнца в Древней Греции. Он управлял небесной колесницей.

– И у меня есть такая колесница. – Голос, сказавший это, немного потеплел. – Когда я в ней еду, я вижу много удивительного, и это доставляет мне радость. Земля, по которой я сейчас путешествую, очень нравится мне, поэтому я испытываю радость, очищая ее от скверны.

– Что это значит?

Возникла пауза.

– Вернулась моя няня, – сказал мальчик. – Я должен рассказать ей о тебе.

– У тебя был когда-нибудь тайный друг, Аполлон?

– Нет… может быть, совсем недолго. Моим тайным другом была моя мама, но теперь она не таится от меня.

– Почему бы нам с тобой не стать тайными друзьями?

– Зачем?

– Ради забавы.

Лицо сделалось задумчивым.

– Это было бы интересно, – сказал мальчик. – А сейчас я должен уйти. Я позову тебя потом, если ты позволишь, – с легкой застенчивостью сказал он.

– Хорошо, я буду ждать, – ответила Адриана.

Изображение завернулось спиралью и исчезло в темноте. Она услышала звук, похожий на шум прибоя, тело обожгло жаром. Она вспомнила, что она делала, и ее охватил ужас: наверное, у нее ничего не получилось.

Красные Мокасины вспомнил.

В тот день, когда он отправил к чокто своего гонца, он нашел след монголов. Они не особенно скрывались. Они были хищниками, не жертвами, по крайней мере, таковыми они себя считали. Пантера не прячет своих следов.

Но они больше не были пантерами, потому что он выследил их и убил. Ему это было несложно сделать: он вызвал молнию и воспламенил их оружие, их доспехи, их кровь. Он не всегда обладал такой магической силой, но сейчас тень великого змея пульсировала в его сердце и животе, и ничего невозможного для него не существовало.

После этого они с Горе продолжили идти по следу Кричащего Камня, Тага и царя. Иногда след терялся, но его запах вел их через леса, которым еще расти и расти до настоящего леса, через редко встречающиеся крошечные луга.

Через два дня они добрались до места, где изгиб маленькой речушки образовывал небольшую долину, там на кострах готовили пищу, и к голубому небу поднимался дым. У воды, на расчищенном высоком месте, сгрудилось около пятнадцати хижин уичита. Красные Мокасины и раньше видел такие – сооруженные из веток и крытые листьями.

Они не торопясь спускались вниз с холма, им навстречу из деревни выехало несколько человек. Среди них своим новым, чистым взором он увидел Кричащего Камня.

Кричащий Камень тоже его увидел и издал радостный вопль.

– Приветствую тебя, чокто! – прокричал он, подъехав ближе. – Тебе все-таки повезло, ты остался жив!

Его поведение не понравилось Красным Мокасинам, но он не подал виду. В конце концов Кричащий Камень выполнил то, о чем он его просил.

– Как видишь, – ответил Красные Мокасины.

– Я собрал отряд, готовый выступить против монголов, – с гордостью заявил Кричащий Камень.

– Молодец, но только в этом больше нет необходимости, – сказал Красные Мокасины.

Кричащий Камень недовольно поморщился:

– Правда?

– Да, я разделался с ними.

– Как тебе это удалось? Я думал, ты совсем лишился сил.

– Напротив, я стал гораздо сильнее.

Кричащий Камень наклонился и похлопал его по плечу:

– Молодчина! Ты нам все расскажешь. Хотя, признаюсь, мне бы хотелось и самому в этом деле поучаствовать. Ты знаешь, нам пришлось с ними драться, несколько монголов все же догнали нас. Мы только вчера сюда добрались. В этой деревне я родился, – с важным видом заявил он.

– Похоже, здесь тебе простили твои прегрешения, – заметил Красные Мокасины.

– А? Да. Осталось несколько человек, кто хотел бы отрезать мне нос, но в общем-то все нормально. Они скучали без меня, поэтому и злость их поостыла.

Подъехал Таг, комично выглядящий на низкорослой монгольской лошадке, он разулыбался во весь рот.

– Чертовски рад тебя видеть! – еще издалека крикнул он. – Чертовски рад!

Он соскочил с лошади и в два прыжка подлетел к Красным Мокасинам. В следующее мгновение Красные Мокасины уже гарцевал на плечах великана, к неописуемой радости толпившихся вокруг них детей. Они кричали и визжали, то же самое делал и Красные Мокасины. Он радовался встрече с Тагом, но как-то наполовину, вторая половина была где-то далеко, и все происходящее немного походило на сон.

Вся его человеческая жизнь до сих пор была сном, и только сейчас он начал пробуждаться.

Вечером они устроили пиршество. Ни разу за последние месяцы Красные Мокасины так не ел. Он удивлялся собственному аппетиту, удовлетворение давал не вкус еды, а ощущения в животе. Пища сама по себе казалась ему безвкусной. Насытившись, Таг пустился в пляс, это выходило у него нелепо, он сам был собою очень доволен. Бывший пират сумел увлечь танцем и Красные Мокасины, но с наступлением ночи тот чувствовал себя вялым, живот распирало.

Царь тоже отказался танцевать.

– Наши преследователи действительно мертвы? – спросил Петр, подцепив из миски кусок жаркого из буйвола.

– Да.

– Ты убил их с помощью своей магической силы?

– Да.

Царь кивнул:

– С каждым днем я в долгу у тебя все больше. Я знаю, царская благодарность мало что для тебя значит, но все же я должен тебя отблагодарить.

– Напротив. Я счел бы за великую благодарность с твоей стороны, если бы ты увел с моей земли свою армию.

– Я разделяю с тобой твое желание.

– Правда? А что будет, если они одержат победу?

– Я уже говорил, они не собираются завоевывать столь большой континент. Им его никогда не удержать, даже если весь мой народ возьмет в руки оружие. Да и зачем нам этот континент? Нам выгоднее наладить с вами торговлю, если мы что-то хотим здесь получить.

Красные Мокасины рассеянно кивнул.

– Кричащий Камень, похоже, здесь значительная персона, – заметил Петр.

– Это его сородичи. Хотя совсем недавно они чуть не убили его, поэтому нужно держаться с ними осторожно.

Петр развел руками:

– Сейчас не хочется думать о неприятном. Впервые за последнее время я могу немного расслабиться. Я себя отлично чувствую. Уичита пьют крепкие напитки?

– Как вино или бренди?

– Да.

– Нет.

На лице царя изобразилось разочарование:

– Жаль.

Красные Мокасины подумал о том, сколько несчастий горькая вода принесла его народу и тем немногочисленным племенам, которые жили вокруг Нью-Пэриса, но ничего не сказал.

– Я бы хотел присоединиться к ним, – сказал царь, показывая на танцующих по кругу уичита. – Это здесь позволительно чужакам?

– Конечно, посмотри на Тага.

– Действительно. – Царь положил Красным Мокасинам на плечо руку. – Еще раз хочу тебя поблагодарить за то, что ты спас меня, и за те приключения, которые мне пришлось пережить, и которые я себе в юности даже представить не мог.

Петр поднялся и присоединился к танцующим. То, что он делал, совершенно не походило на танец уичита, но индейцев забавляли его телодвижения.

Красные Мокасины знал, что в любой другой день ему бы тоже было весело на это смотреть. Но сегодня с ним было что-то не так. Он чувствовал особенно сильную вялость. Пытаясь понять, что с ним происходит, он поднялся и направился в темноту, подальше от людей.

Он обернулся на тихий шорох: за ним следовал Таг.

– Ты обижаешься на меня, парень? – спросил матрос, когда они отошли на приличное расстояние. – Я знаю, я должен был вернуться за тобой. Но, черт возьми, ты же сам сказал…

– Ты все правильно сделал, Таг, – тихо ответил Красные Мокасины. – Все правильно, даже не думай об этом.

– Тогда что случилось? Ты за вечер и двух слов не сказал.

Красные Мокасины закрыл глаза и вновь увидел свой бесконечно длинный хвост, конец которого издавал гремящий звук.

– Я… послушай меня, Таг. Кое-что произошло. Я кое-что проглотил, и это жжет меня внутри. Ты понимаешь меня?

– Нет. Нисколечко.

– Просто… – Он больше не чувствовал земли под ногами. – Таг, у меня к тебе просьба. Если что-нибудь случится со мной…

– Ты это о чем? Ты заболел?

– Думаю, да. Если со мной что-нибудь случится, ты должен увезти царя отсюда. В Южную Каролину или Нью-Пэрис. Ты должен рассказать белым людям, что здесь происходит. Ты должен найти Бенджамина Франклина и Нейрна и рассказать им все. Ты понял меня? Попроси Кричащего Камня, чтобы он проводником отправился вместе с тобой.

– Да что такое с тобой стряслось?

– Может быть, и ничего серьезного. А пока оставь меня одного.

Таг замолчал на несколько долгих минут.

– Красные Мокасины, я тебе стольким обязан в жизни. Ты мне не просто товарищ или приятель, ты мне настоящий друг, каких у меня и не было до тебя. Но, черт тебя побери, скажи же мне, наконец, что с тобой происходит?

– Расскажу, когда сам буду знать. Клянусь. А сейчас иди поищи себе жену среди женщин уичита. Там должны быть такие, которым нравятся белые мужчины.

– Может, и найду какую. Но если я тебе понадоблюсь…

– Мне сейчас нужно остаться одному, – сказал Красные Мокасины. – Уйди, пожалуйста.

– Ну хорошо, если ты так хочешь. Утром увидимся.

– Договорились.

Когда Таг ушел, Красные Мокасины стоял и с ненавистью смотрел на звезду и не мог определить причину этой ненависти.

Он всю ночь провел без сна и только под утро вернулся в деревню. Несколько женщин и детей уже проснулись, и старик, покрытый маленькими татуировками – все в виде креста, – прищурившись, смотрел на него. Вокруг него вились дети его Тени – маленькие и слабенькие. Один приблизился к Красным Мокасинам и с любопытством обнюхал его.

– В тебе есть что-то чужое, – сказал старик на языке, на котором разговаривали индейцы, когда заключали торговые сделки.

– Правда? И кто же я, дедушка? Скажи мне, что ты видишь и чувствуешь. Я сам хочу это знать.

Старик внимательно смотрел на него некоторое время, затем откашлялся:

– Давным-давно было наводнение, и вода скрыла всю землю. Ты помнишь это?

– Да, я слышал об этом. Но разве я могу об этом помнить?

И вдруг он что-то вспомнил: вздымались огромные волны и обрушивались на землю, словно желали расколоть ее своей мощью, превратить в грязь, разрушить великий замысел Гаштали. Он вспомнил, как бурлила и кипела вода, казалось, она покрывала всю землю.

Но он ничего не сказал старику.

– До потопа, – продолжал старик, – родились четыре младенца. Их отец был вождем, мальчики росли и превратились в чудовищ. Вначале они просто очень грубо обращались со своими сверстниками, но их отец был вождем, и это сходило им с рук. Но пришел день, и они убили и съели мальчика, с которым играли. И люди поняли, что они плохие дети. Но было уже слишком поздно. Они выросли такими огромными – выше деревьев, – бродили по земле, хватали каждого, кто им подвернется, и пожирали. Но они продолжали расти и уже могли дотянуться до самого отдаленного уголка земли, но не могли достать до своих стоп. Они срослись вместе, подобно гигантскому дереву, лица их смотрели на четыре стороны света. Они уже не могли бродить по земле.

И единственное безопасное место на земле было у их ног. Именно там и поселились наши предки. Но если они слишком далеко удалялись от стоп великанов, то те могли схватить и сожрать их. И чтобы великаны не доросли до неба и не начали хватать и пожирать звезды, пришло наводнение – убить их.

Красные Мокасины знал, что все не так. Наводнение не приходило убить великанов, оно было вызвано ими. Или, возможно…

Возможно, все эти годы он был не прав.

Но в чем не прав? Тогда откуда все эти воспоминания, эти образы? Перед глазами замелькали искры, и голову сдавило так, что казалось, она сейчас лопнет. Он развернул свои огромные крылья, и затрещали тысячи его трещоток, и треск распространился по всем небесам.

Старик заметил, что с ним происходит.

– Ты растешь, – сказал старик. – Ты становишься выше.

Вдруг все прояснилось, и боль исчезла.

– Но я не настолько большой, чтобы ты смог спрятаться у моих стоп, – произнес Красные Мокасины.

Он мрачно улыбнулся и воспламенил кровь старика. Глаза старика лопнули, как перезревшие сливы, когда внутри его образовался пар и начал искать выход.

Видевшие все это дети закричали, Красные Мокасины убил и их.

Хижины индейцев вызывали у него раздражение, он и их предал огню. Проснулись воины и набросились на него, он раскалывал их огненной силой, и они лопались, как тугие кукурузные зерна на раскаленном на костре камне, вначале по одному, затем по нескольку человек сразу.

Это было то, что Красные Мокасины вспомнил.

12

Кавалерия

Когда засвистели пули, Франциско толкнул Франклина, и тот плашмя упал на землю. Раздались хлопки трех мушкетов, сзади вскрикнули, видно, кого-то задела пуля. Поднялись крики.

– Пригнись, – скомандовал Франциско, а сам вопреки своему же собственному совету вскочил.

Из темноты им навстречу кто-то выпрыгнул. Франциско схватился с ним, и они, крича, повалились на Франклина. Тот успел увернуться и услышал специфический глухой звук и бульканье. Одна тень упала.

Вторая бросилась к нему, он увидел силуэт топора на фоне звездного неба.

А затем возник Роберт – Франклин узнал друга по его ругательствам. Он навис над тенью, и раздался звук, похожий на треск расколовшейся тыквы. Что-то влажное забрызгало лицо Франклина.

– Вставай, Бен! – закричал Роберт.

– Но стреляют…

– Это люди дона Педро отстреливаются от ковета. Давай быстрее.

На мгновение установилась тишина, и снова начался бедлам. Люди дона Педро либо перезаряжали ружья, либо, что более вероятно, судя по краткости затишья, поменяли их. И снова в ночи замелькали красные огоньки.

– Робин, подожди – Франциско!

Франклин опустился на колени перед двумя телами, но не мог понять, кто есть кто. Оба были индейцы, одеты одинаково, по крайней мере, так казалось в темноте.

Но это уже не имело значения: оба были мертвы.

Казалось, он целую вечность забирался на лошадь. Где-то поблизости продолжалась стрельба, но все ковета, которые, на свою беду, преследовали беглецов в верном направлении, погибли.

Лошадь, на которую взобрался Франклин, пустилась рысью вслед за остальными.

Оглторп, не выпуская из рук шпагу и криками подбадривая солдат, то и дело бросал взгляд на приближающиеся воздушные корабли. Он намеревался проскочить прямо под ними, а затем по прямой вылететь на опустившиеся на одно колено линии "красных мундиров". И если им повезет, они по ходу уничтожат еще несколько солдат противника.

Вдруг краем глаза он уловил движение: с правого фланга с холма спускались всадники.

На них не было красных мундиров. Он радостно завопил, издалека по темным лицам всадников приняв их за чероки, наконец-то решивших выполнить свое обещание и прибывших на подмогу. И промелькнула мысль, что, возможно, им удастся прорваться и остаться в живых. Но тут он увидел, что всадников всего человек двенадцать – капля в море.

– Боже правый! – завопил Парментер.

Оглторп вовремя оторвал взгляд от незнакомых всадников – воздушные корабли падали. Они с грохотом ударились о землю и раскололись.

– Унока! – во все горло закричал Оглторп.

Он узнал негра, размахивающего над головой дьявольским оружием, услышал победные крики маронов, которые слились с остатками его армии.

Не раздумывая, Оглторп развернул свое войско так, что теперь от пуль инфантерии их защищали обломки упавших кораблей. Когда они вновь оказались на открытом пространстве, до противника оставалось каких-нибудь ярдов пятьдесят.

Конечно, эти пятьдесят ярдов под огнем противника могли показаться бесконечно длинными. Грянул залп, и в их сторону поползло облако серого дыма. Парментер крякнул и схватился за седло. Оглторп несся впереди всех, и ему не было видно, кого сразил этот первый залп.

Пока первая линия перезаряжала ружья, выстрелила вторая.

Расстояние быстро сокращалось, было ясно, что у противника нет времени на третий залп. Оглторп устремился прямо на ощетинившиеся штыки, стреляя и держа шпагу наизготовку.

Расстояние между солдатами в шеренгах было довольно большое, чтобы увеличить линию огня. По всей видимости, "красные мундиры" не рассчитывали, что остатки Континентальной армии подойдут так близко. И сам Оглторп рассматривал происходящее как самое настоящее чудо: они совершенно неожиданно, невероятным образом прорвались к реке, а там, за рекой, – спасительный лес.

Не останавливаясь, он ринулся в воду, за ним последовало его войско. Падающие в воду пули поднимали фонтанчики, – казалось, рыба играет. Его вдруг охватила неистовая радость, он чувствовал, что Господь Бог на их стороне. Они совершили невозможное: горстка колонистов в неравной схватке одержала верх.

В следующее мгновение его боевой дух еще больше укрепился – раздались выстрелы. Стреляли из леса, но не по ним, а по "красным мундирам".

Когда они переправились и оказались под защитой леса, Оглторп готов был рассмеяться. Да и как было не радоваться? "Красные мундиры" поспешно отступали.

Позже он долго и искренне молился, так велика была его благодарность Богу. И не только за то, что Он даровал им чудо прорваться, но и за то, что из его солдат пятьдесят четыре остались в живых, погибли только пять человек, хотя было очень много раненых, включая Парментера. Унока потерял двоих.

Своими выстрелами из леса их поддерживали ковета, это все, что ему было известно. Томочичи вел с ними переговоры, и похоже, они затянутся надолго.

Оглторп, поблагодарив Бога, считал нужным поблагодарить и остальных.

Мароны разбили отдельный лагерь; они вели себя очень шумно, и найти их в лесу не составило труда. Оглторп подошел ближе и увидел, что негры кольцом сидели вокруг Уноки, который пел на своем родном языке. Остальные что-то выкрикивали, прихлопывали в ладоши, палками выбивали странный ритм. Оглторпу казалось, что он попал в далекую Африку, в джунгли, где родились эти люди.

Оглторп слушал их странную песню, и у него сдавило горло, смешались радость победы и горечь. Негры тосковали по своей родине, как и он тосковал по Англии, несмотря на все уговоры, что их дом теперь здесь, в Америке.

Он стоял, стараясь ничем не выдать своего присутствия, но его заметили.

– Идите сюда, генерал! – пригласил Унока. – Расскажите нам, как вы решились на такую безумную атаку.

– Я пришел не о себе говорить, – сказал Оглторп. – Вы такие славные ребята, я горжусь тем, что вы состоите в моей армии.

Унока кивнул:

– Ты не ожидал, что мы вернемся.

– Мы думали, вас постигла неудача.

– Да уж, неудач было много, а потом мы никак не могли вас догнать. Но все же догнали, а?

– Ну, черти. И я так рад вас видеть, – сказал Оглторп. – Хочу каждому из вас пожать руку.

Утро началось печально. За ночь умерли двое раненых. Ковета поддержали их, потому что были злы на "красных мундиров" и восхищены отвагой колонистов, но они ясно дали понять, что эту войну считают для себя чужой и участвовать в ней не будут. Все, что Томочичи удалось получить от них в ходе долгих переговоров, было несколько проводников. Они хорошо знали местность и должны были вывести их к маркграфству, обойдя все возможные препятствия.

– Да, именно туда мы и должны направиться, – сказал Парментер. – Здесь мы сделали все, что могли, и даже больше.

– Согласен, – сказал Оглторп.

– Я считаю это победой. – Парментер поморщился, пытаясь сесть. Пуля задела два ребра, но, похоже, жизненно важные органы остались невредимыми.

Оглторп подумал о тех, кто уже никогда не узнает об их победе. Он легонько похлопал следопыта по плечу.

– У нас еще много будет побед, подобных этой, – сказал он. – И придет время, когда нам не нужно будет ни от кого защищаться.

– Я знаю, вы правы, сэр. И мы с такой доблестью воюем за это так ведь, сэр?

– Все так, – поддержал его Оглторп. – Все так.

Боль вернула Адриану к реальности, больно было щекам. Она открыла глаза как раз в тот момент, когда Креси размахнулась, чтобы ударить ее снова, но заколебалась.

– Адриана, ты пришла в себя?

– Вероника, зачем ты меня бьешь?

– Ты… ты впала в какое-то состояние.

Адриана только сейчас заметила, что она не на палубе, а у себя в каюте и ее лиф расшнурован. И очень сильно болела голова.

– И сколько это длилось?

– Девять часов.

– И давно ты меня бьешь?

– Все девять часов, время от времени. Раньше ничего такого с тобой не происходило.

– Я согласна с тобой, ничего такого раньше не было, – Адриана потерла лоб. – Мы спаслись от keres?

– Если мы живы, значит, спаслись. Машина тьмы пустилась вдогонку за кораблями Меншикова.

Адриана кивнула, она чувствовала ужасную слабость.

– Надеюсь, Меншиков сумеет ее обмануть.

– И ты это говоришь после всех тех неприятностей, что он тебе причинил?

– Чем дольше keres будет за ним гоняться, тем дальше мы успеем уйти.

– А мы будем двигаться туда, откуда эта тварь прилетела? Может быть, у них там сотня таких машин, мы же этого не знаем.

– Не знаем, – согласилась Адриана. – Вполне возможно, что у них не одна такая машина тьмы, возможно, у них есть кое-что и похуже.

– Если у них есть такие чудовища, то я не понимаю, зачем им вообще армия, – удивилась Креси.

Адриана пожала плечами.

– Этот вопрос я задам Уриэлю, когда он вновь меня посетит. Подозреваю, что в этом отражается разногласие между разными группами malakim и это не имеет никакого отношения к завоеванию территории. По каким-то неизвестным нам причинам одна из групп не желает полностью и навсегда уничтожать человечество. Им больше понравилось бы если бы люди сами друг друга перебили. Keres может уничтожить все на своем пути, но он был послан сюда с единственной целью – уничтожить Новую Москву и нас.

– Но по дороге он оставил след, и мы движемся по его следу в обратном направлении, на восток.

– Понимаешь, мне сказали, что машина тьмы совсем новое изобретение. Возможно, это ее первое испытание. Если бы их использовали еще два года назад, когда армия отправилась в поход, то на континенте уже ничего живого не осталось бы.

– Но зато сейчас они вооружены этими чудовищами, – сказала Креси.

– Да, и поэтому мы должны выяснить, как их можно уничтожить.

– А что, если такого способа вообще не существует!

Адриана мрачно усмехнулась. Она разговаривала со своим сыном. Он был настоящий. Живой. И она снова найдет его. Уж если кто вступил в эту ужасную игру со смертью, то ему уже не страшны никакие машины тьмы.

– Знаешь, Вероника, если жизнь меня чему-то научила, так только тому, что уничтожить можно все, что угодно.

ЭПИЛОГ

МЕЧУЩИЙ МОЛНИИ

Красные Мокасины вернулся, завершив путешествие по лабиринту памяти. Скальпированный воин стоял напротив и смеялся. Он шутя погрозил Красным Мокасинам пальцем:

– Я видел деревню, которую ты сжег. Ее развалины до сих пор дымятся. Вороны и канюки[54] пируют на трупах воинов, женщин, детей, стариков. Великое дело ты сотворил.

– Это были мои враги, – сказал Красные Мокасины.

– А кто твои друзья?

– Таг, Кричащий Камень.

– Те, которых ты ищешь сейчас.

– Да.

– Ты подумай, Красные Мокасины. Вот ты убил монголов. Ты убил уичита. От кого бегут твои друзья, если за ними никто больше не гонится и им никто не угрожает?

– Я не знаю, но хотел бы знать.

– Тебе это хорошо известно. Они бегут от тебя.

И вдруг Красные Мокасины все понял. Ну конечно же, они убегают от него. Каждый поступил бы так же на их месте. Кричащий Камень пытался наброситься на Красные Мокасины, но Таг отшвырнул его броском через голову. Это Красные Мокасины помнил. Дружище Таг делал то, о чем он его попросил. Он, должно быть, догадался, чего боялся Красные Мокасины. Боялся, что с ним приключится вот это.

В любом случае скальпированный воин прав, он должен был предвидеть это. Но что же сделало его таким слепым?

Он знал ответ и на этот вопрос. Что-то внутри его испугалось или вспомнило свои прошлые страхи. Что-то внутри подобно Горю, ослабело духом при виде того, как он уничтожил деревню уичита.

Часть его, как ноготь есть только маленькая часть его руки. Но этой маленькой части было достаточно, чтобы черной краской выкрасить реальность.

Ему следовало быть осторожным. Какой смысл владеть такой силой, если его человеческое, смертное существо боится ее использовать?

Он кивнул, глядя на скальпированного воина:

– Все, что ты сказал, верно. Тебе есть еще что сказать или это все?

– Тебе не расхотелось меня убивать?

– Я убью тебя не сейчас. Я могу сделать это, когда захочу.

– Правда? И что же ты хочешь сделать сейчас?

– Найти своих друзей и убедить их, что меня не надо бояться. Вернуться к своему народу и защитить его от несчастья, которое на нас надвигается.

– Лучший способ защититься от армии Солнечного Мальчика – это присоединиться к ней, – сказал скальпированный воин.

– Возможно. Но я приму решение, когда настанет время. Сейчас ты мне помог, но я не забыл, каким подлым может быть ваше племя. И ваши советы для меня – пустой звук.

– Можно, я пойду с тобой?

– Нет.

– Можно, я буду идти сзади на расстоянии?

– Ну, если тебе этого хочется, но помни, я в любой момент могу передумать и убить тебя.

Остаток ночи он молча работал веслом, пытаясь осмыслить все те изменения, что произошли с ним. Он не чувствовал, что он переменился, он все так же ощущал себя тем, кем он был, – Красными Мокасинами. Он знал людей, из которых духи высосали душу, – пустые оболочки, лишенные всего человеческого. Он таким не был.

Когда он оглядывался назад, то казалось, он изменился после того, как создал дитя Тени и отправил его к своему народу. Именно тогда он осознал, каким сильным стал, именно тогда проглоченная им сила начала оживать.

У его народа существовала легенда о сиротах, которые в один из дней узнали, что они незаконнорожденные дети Грома. Попробовав проявить свою силу, они становились ее законными обладателями. Он испытывал нечто подобное, как будто он заслужил наконец право пользоваться той силой, которой всегда обладал.

Он поймал на себе пристальный взгляд Горя и вспомнил еще одну легенду.

– Хочешь, я тебя развяжу? Ты не убежишь? – спросил он.

Он не надеялся, что она ответит, но девушка, поколебавшись, вдруг безразличным голосом ответила вопросом на вопрос:

– А куда бежать?

Он достал нож и разрезал веревки на ее руках и ногах.

– Так ты не утонешь, если мы перевернемся. Но не нарушай данного мне обещания.

– Не буду.

И девушка снова погрузилась в молчание, но Красные Мокасины не собирался оставлять ее в покое.

– В деревне уичита… ты там ослабела духом? – попробовал он начать разговор.

– Да. Ты всех убил. И маленьких детей тоже.

– Разве может дрогнуть рука воина?

– Ты не воин. Они погибли не от руки воина. Ты – торнадо, огонь, пожирающий траву, чума.

– Разве смерч, огонь и чума виноваты в том, что они убивают?

– Виноват тот, кто их посылает убивать людей.

– Хорошо, можно, я расскажу тебе одну историю?

– Разве я могу тебе запретить?

– Жил на свете сирота, он не знал удачи, ему не везло на охоте, у него не было своего племени, у него ничего не было. Однажды он пошел в лес – обрести все или умереть. Ночью к его костру, спасаясь от филина, прибился сокол. Он просил мальчика спасти его, а филин требовал отдать ему добычу, за это филин – могущественный колдун – обещал мальчику всю силу ночи.

Но мальчик решил спасти сокола, который подарил ему глаза, зоркие, как у сокола, и силу, способную убивать добычу. Сокол превратил сироту в великолепного охотника, в бога войны.

Мы рассказываем эту историю нашим детям. Мы говорим им, что сирота сделал правильный выбор, отказавшись принять дар филина, ночного бродяги, существа проклятого. Мальчик выиграл, оказав помощь соколу. Но… – Красные Мокасины сделал многозначительную паузу. – Кто знает, в чем заключался дар филина?

– Ты знаешь, – ответила Горе.

Он улыбнулся:

– Да. Люди, подобные мне, с раннего детства слышат голос и откликаются на его призыв. Я очень хорошо помню, как это было со мной. Явился маленький человечек, Куанакаша, – его еще называют бохполи, метатель. Он предложил мне на выбор мешок с травами и военную дубинку. Но на самом деле выбора не было, в любом случае я бы стал проклятым, чумой для людей.

Но мой дядя был человеком чутким. Он заметил то, чего никто не видел, – как я разговаривал с карликом. Мой дядя был мудрый и сильный. Людям нашего племени – самым мудрым из них, тем, кто зажигает сакральный огонь, пророкам, – известно, что некоторые дети привлекают внимание духов. Но вначале дух должен усыпить бдительность матери и немного изменить ребенка, сделать его восприимчивым к словам духа. После этого они начинают тайно, не отнимая ребенка у семьи, воспитывать его на свой манер. Но эти же самые изменения дают возможность ребенку сопротивляться духам, освободиться от их влияния и власти над ним, более того, пользоваться ими, чтобы творить детей Тени из собственной души и совершать магические действия независимо от них. С помощью моего дяди я подчинил себе духов. Я отказался от малой силы, чтобы получить большую. Можно сказать, я выбрал сокола.

– Я так не думаю. Я думаю, ты с самого начала выбрал филина, но только сейчас узнал об этом.

– Я не проклятый, Горе. Я всегда поступал справедливо.

– Но сейчас, Красные Мокасины, ты уже не тот, кем был раньше.

– Ты так хорошо меня знаешь? – Красные Мокасины чуть улыбнулся.

– Я наблюдала за тобой.

– Зачем?

Девушка не ответила.

– Возможно, я не тот, кем был, – продолжал Красные Мокасины, – и не тот, кем мне предстоит стать. Это новая проверка, которую устроил Куанакаша. Вновь духи пытаются заставить меня служить им, даровав мне еще большую силу. И снова я сорвал их планы, украл их огонь, чтобы использовать его для своих целей.

– Скальпированный воин назвал тебя своим братом.

– Он боится меня, он хочет подчинить меня своей воле. Силой не получается, так он пробует обманом и хитростью. Но я смеюсь над ним.

– Ты уничтожил целую деревню.

– Если потребуется, я могу уничтожить еще много таких деревень, чтобы защитить свой народ и остановить железных людей.

Казалось, Горе задумалась:

– Люди моего племени говорят, что шаман величайшей силы может ходить по земле без сердца, – произнесла она после минутного молчания. – Люди твоего племени говорят так же?

– Да.

– Ты думаешь, у тебя есть сердце?

– Может быть, и нет. Может быть, именно это ты и заметила. Если это так, то я без него чувствую себя лучше.

Горе опустила в воду руку.

– Когда весь мои народ погиб, я очень хотела, чтобы у меня не было сердца. Если бы я знала, как стать шаманом, как вырвать сердце и запрятать его подальше, я бы это сделала, чтобы получить силу для мщения. Мое желание со мной. Ты покажешь мне, как стать шаманом?

– Нет, хочу сохранить тебе жизнь.

Она печально кивнула.

– В таком случае ты – моя последняя надежда отомстить. Ты убьешь тех, кто убил мой народ?

– Да.

– Ты напугал меня, – продолжала девушка, – и я хотела убежать. Больше я не буду этого делать. – Она тряхнула рукой, и капли воды упали на зеркальную поверхность реки. – Куда мы держим путь?

Красные Мокасины кивком указал вперед.

– Эта река приведет нас к Окахина, Великому Водному Пути.

– Я слышала об этом пути.

– Там, за Окахина, живет мой народ, туда мы и направляемся.

– Что ты будешь делать там?

– Мы с моим народом уничтожим армию железных людей. Они все падут, как осенью падают с деревьев листья. Воды Великого Пути станут красными, и люди дадут реке другое имя. И я встану лицом к лицу с Солнечным Мальчиком, и если у него есть сердце, то я его вырву. А что я буду делать потом, я не знаю. Возможно, железные люди отчасти и правы. Возможно, мы должны уничтожить всех белых и черных, что пришли на наши земли. Или, – он сомневался, говорить ей или нет, но все же решился, – или пришло время конца мира, чаша небес расколется, и мир будет сотворен заново.

– Что это значит? – спросила Горе каким-то особенным голосом.

– Я не знаю, – пожал плечами Красные Мокасины и вспомнил наводнение. Кто-то раньше уже смывал жизнь с поверхности земли. – Просто я где-то однажды слышал, что такое возможно. Но угрожает ли нам это, я сказать не могу.

– Мой народ тоже рассказывал много разных историй, – сказала Горе. – Одна история была о человеке, которому выпало биться со змеем, с рогатым змеем. Чтобы победить его, он взял силу у Гром-птиц, которые жили в горах. Человек нашел их, и они дали ему силу. Он победил змея, но магическая сила Гром-птиц осталось внутри его, и она прорывалась наружу, поэтому из его глаз вылетали молнии. Вначале это происходило только иногда, а потом всегда. Он смотрел на какого-нибудь человека, – родителей, друзей, возлюбленных – молнии вылетали, и люди умирали. Он был слишком сильный.

– И что с ним стало потом?

– Он не умер. Он бродил по земле с завязанными глазами.

Красные Мокасины задумался:

– Поучительная история. И красивая в каком-то смысле. Спасибо, что рассказала. Но не бойся, я свои молнии буду метать только тогда, когда в том будет нужда. Вот смотри. – И он, расширив глаза, уставился на нее.

– Ты только получил эту силу, – заметила девушка.

Вскоре они причалили к берегу и разожгли костер Он смотрел на ее лицо, освещенное огнем.

– Ты так и не ответила. Почему ты наблюдала за мной?

Она взглянула ему прямо в глаза:

– Потому что ты наблюдал за мной.

– Разве?

– Да.

– Как ты думаешь, зачем я это делал?

Вместо того чтобы ответить, она встала и развязала завязки юбки, затем сняла через голову рубаху. Отблески костра заиграли на ее стройном теле, и на мгновение ему показалось, что он снова в Венеции, где его так поразило мраморное изваяние обнаженной женщины, и это в городе, жители которого прикладывали массу усилий, чтобы скрыть свои тела. Воспоминания и реальность странным образом сошлись в одной точке.

Не вставая, он смотрел, как она приближалась. Она подошла так близко, что они почти касались друг друга.

Он чувствовал тепло, исходящее от ее тела. От мускусного запаха ее кожи, смешавшегося с дымом костра, у него закружилась голова. Медленно, словно влекомый неведомой силой, он тянулся к ней, и вот уже его щека коснулась ее бедра, но неведомая сила толкала их друг к другу, и удовлетворение не могло наступить, пока их тела не сольются в единое целое.

– Я не только этого от тебя хочу, – выдохнул он.

– Я знаю, – ответила она и опустилась рядом с ним.

Его щека скользнула по ее животу, груди и остановилась во впадинке у шеи. А она продолжала увлекать его и топить в запахе своей кожи, в огне своего тела.

Утро встретило Франклина и его товарищей густым туманом, поднимавшимся от широкого и быстрого речного потока. Они подождали, пока он рассеется, и наконец Франклин увидел лица своих спасителей.

Их было двенадцать, присутствие Вольтера и тем более Улера поразило Франклина.

– Вольтер? – вырвалось у него. – Мне казалось, я поручил тебе важное дело.

– Доброе утро, друг. Не надо так нервничать, я захватил с собой перо, чернила и бумагу. Мне показалось, что ничто не может вдохновить на написание воззвания к независимости, как общение с природой, что является царством первозданной свободы.

– Так ты организовал эту экспедицию для собственного вдохновения?

– Нет, ты же знаешь, я никогда ничего не организовываю – всегда плетусь в хвосте.

– Тогда я не понимаю, как ты здесь оказался, хотя я невероятно благодарен всем.

– С благословения Нейрна инициатором всей этой затеи стал наш друг дон Ивитачука. И дня не прошло после твоего отъезда, как мистеру Прайберу его разведка донесла, что над головами его любимых чероки появились воздушные корабли. Он поспешил туда устранять неприятность, но перед этим поделился с нами сведениями, что летуны намерены далее держать путь в сторону Ковета. Дон Педро места себе не мог найти, все требовал, чтобы мы отправились вас выручать. Нейрн его, конечно же, поддержал.

– Почему вы мне ничего не сообщили о планах претендента по эфирографу?

– Мы тебе посылали сообщения, но ты не отвечал.

– Да я ничего не получал, – Франклин потер подбородок. – Это очень плохо, значит, у противника есть способ прерывать наши сообщения и, похоже, что еще хуже, читать наши послания. Я подозревал, но то, что мне это теперь доподлинно известно, не делает меня более счастливым. Хорошо, что хотя бы наши наиболее важные послания были зашифрованы. А что Улер здесь делает?

Улер, слышавший его вопрос, ответил за себя сам:

– Я подумал, болтаюсь без дела, в армии мне никто не доверяет, так хоть вам окажу услугу.

– Не могу сказать, что я тебе доверяю, – заметил Франклин.

– Ну, так я хоть буду у вас под присмотром, разве нет?

– Это верно, – согласился Франклин.

Остальную часть отряда составляли воины-аппалачи. Как и их предводитель, они отличались смешением европейских и индейских черт, хотя индейские все же преобладали. У некоторых были ярко выраженные европейские лица, но все же с особым красноватым оттенком. То же самое, наверное, можно было бы сказать и об их предках. Несколько человек выделялись своими эспаньолками, никогда раньше Франклин не видел индейцев с какой-нибудь растительностью на лице.

Стук копыт и боевой клич заставили их встрепенуться, Франклин только и успел схватить под уздцы свою лошадь, остальные же ощетинились ружьями.

Они с великим облегчением вздохнули, когда дон Педро чуть ли не протаранил их грудью своего испанского жеребца, держа в руке четыре окровавленных скальпа.

– Вот теперь ковета будут знать, что имели дело с аппалачами! – выкрикнул дон Педро. – Теперь они будут знать, как мы поступаем с нашими врагами! Трусливые ковета надолго запомнят этот урок!

Воины-аппалачи поддержали слова ружейными залпами.

– О боже! – Вольтер поморщился, затыкая уши. – Я ничего не понимаю! Я думал, наша цель убраться подальше от ковета, а не призывать всех их воинов сюда.

Слова Вольтера слышал стоящий поблизости Макферсон:

– Ковета и так знают, куда мы можем направиться, – сказал он. – Такой отряд, как наш, не может остаться незамеченным. Будут они нас преследовать или нет, зависит только от их желания.

– Они захотят отомстить, не так ли?

– Конечно. Но по их логике не обязательно мстить непосредственным обидчикам. Они будут считать себя отомщенными, если убьют любого подвернувшегося им англичанина или аппалачи.

– Какая-то странная логика.

Макферсон пожал плечами.

– Если хорошо подумать, она не особенно отличается от нашей. Война – это кровавое столкновение двух разных народов. В европейских армиях офицеры по сравнению с солдатами считаются чуть ли не праведниками, хотя именно они руководят битвой. Что знает простой английский солдат о французском солдате, которого он убивает? Разве они чем-то насолили друг другу?

– Знаете, мне вообще война кажется чем-то странным, даже нелепым, – сказал Франклин. – На войне человеческая логика начисто отсутствует.

– Чудесное заявление сделал человек, только что начавший войну, – заметил Вольтер.

– Да уж, – мрачно поддакнул Франклин.

Дон Педро развернул коня в сторону Бена:

– Надеюсь, с вами все в порядке, друг мой?

– Я даже не знаю, как мне вас благодарить, вас и ваших воинов.

– Лучшей благодарностью для нас будет сопровождать вас до Нью-Пэриса, – ответил дон Педро.

Франклин глянул на Макферсона, тот едва заметно кивнул.

– Почтем это за честь, – ответил Франклин, стараясь не смотреть на окровавленные скальпы, притороченные к седлу дона Педро.

– Тогда храни нас Бог, – произнес предводитель аппалачей. – Он защитит нас от язычников, так же как он защитил Моисея.

Франклин вслух выразил согласие с доном Педро, но в душе ему не особенно понравилось сравнение. В конце концов, Моисею не пришлось вести войну за Землю обетованную.

Но мучительных пыток удалось счастливо избежать, они были живы и на свободе. И на данный момент Франклин довольствовался таким положением дел.

Тени бога

ПРОЛОГ

Дмитрий Голицын наблюдал, как медленно закрывался адский глаз.

— Зачем? Зачем отправлять его назад?! — недовольно воскликнул он, хотя вид чудовища, даже находившегося на расстоянии, заставлял содрогаться. Сейчас оно было видно лишь наполовину — огромная черная туча с потрескивавшим в центре белым пламенем. «Элиша», воздушный корабль князя, висел в воздухе над ужасающим глазом. А вокруг, насколько хватало взора, простиралась Америка: голые холмистые просторы, похожие на степи его родины — России.

— Время не пришло, — долетел до него беспристрастный голос Сведенборга.

— Ерунда, — резко бросил Голицын. Он нервно теребил усы и не отводил глаз от сжимавшейся грозовой черноты. — Машины тьмы работают. Ты доказал это. Они должны двигаться в авангарде и стирать врагов с лица земли задолго до нашего приближения.

— Время не пришло, — повторил Сведенборг, обернувшись к Голицыну, и князь вновь содрогнулся.

Очки и растрепанные волосы делали ученого похожим на насекомое, слепое и таинственное.

— Профессор Сведенборг, при всем к вам уважении, хочу заметить: этой военной экспедицией руковожу я, и мне нужны более конкретные объяснения. Почему я должен терять русских солдат или доверяться неизвестно насколько преданным нам индейцам и монголам, когда у нас есть это?

Огромный черный глаз почти полностью закрылся. Там, где прошла машина тьмы, не осталось ничего, кроме белого пепла. Десятки миль пепла. Ни единого деревца, ни единого живого существа, даже костей не осталось как свидетельства жизни, некогда бывшей на том месте, где развернуло свою мощь чудовище Сведенборга.

Но ученый, вместо того чтобы ответить, отвернулся, и его глаза за толстыми стеклами очков уставились куда-то в даль.

Разочарованный Голицын перевел взгляд на третьего человека, стоявшего, крепко вцепившись руками в борт корабля, — митрополита Санкт-Петербургского.

— Ваше преосвященство, поговорите с ним. Попробуйте добиться от него вразумительного ответа.

Митрополит поджал губы и погладил длинную седую бороду:

— О, тут я бессилен. Сведенборг беседует с ангелами. Это они к нему сонмом слетелись, не ко мне. Похоже, на то воля Господа. Мне же он показал лишь краешек… — Митрополит покачал головой. — Мудрено это для разума смертного человека, даже мне, при моем духовном сане, понять это не под силу. Вот потому-то Сведенборг и впал в безумие. Но это священное безумие.

— Мы все безумны! — воскликнул Голицын. — И я не исключение. Я предал царя и повел армию вглубь Америки, где не ступала нога человека. И ради чего? Это — умопомешательство.

Митрополит вздернул бровь:

— Ни я, ни Сведенборг не имеем к этому никакого отношения. Вас ведет жажда власти, меня — желание служить Богу. Мои устремления чисты. Чисты они и у Сведенборга. Ваши — нет, потому-то вы не вправе задавать нам вопросы.

— Откуда такая уверенность? Откуда вы знаете, что… что этот мальчик, перед которым мы склонили голову, дитя Бога, а не дьявола? И какова наша миссия в этой бескрайней пустыне? Какое нам дело до Американских колоний, когда Османская империя могла бы пасть к нашим ногам, равно как и славящийся несметными богатствами Китай? Откуда… — Он осекся, потому что профессор Сведенборг вновь повернул к нему лицо.

Профессор был человеком мягким, вежливым и голос имел тихий, но сейчас он заговорил отрывисто и зловеще, словно это был и не он вовсе, а кто-то иной, в нем обитавший:

— Князь Голицын, вы не понимаете. Вы не можете понять землю, простирающуюся перед вами. Американские колонии — последнее прибежище безбожной науки. Здесь дьявол вырыл себе нору и воздвиг сторожевую башню. Здесь он превращает свою мерзкую силу в клинки и ружья. Мы избраны, мы — слуги пророка, поборники божественной науки. Что еще вы желаете знать?

— Но при этом мы сообщаемся с неверующими, — возразил Голицын. — Что праведного в бестолковом поклонении идолам монголов или в языческих суевериях индейцев? — Он повернулся к митрополиту, ища у него поддержки. — Ваше преосвященство…

— На все воля Божья, — ответил митрополит. — Хоть они и язычники, у них есть глаза, чтобы видеть. Они способны были узреть пророка. Право же, похоже, что все, кроме вас, видят истину.

— Я… — Во рту у Голицына пересохло.

За спиной Сведенборга появилось нечто — полупрозрачное серебристое облако, силуэтом напоминающее обнаженного мужчину. Лица как такового у него не было, но зато повсюду были глаза. Они мерцали и моргали на ладонях, плечах, животе, бедрах. Светло-голубые, зеленые. Они смотрели на Голицына и видели все потаенные, темные глубины его души.

Нечто укоризненно подняло палец, но вместо него заговорил Сведенборг:

— Иди избранным путем, князь Голицын. Апокалипсис свершился, и мир прекратил свое существование. Сейчас идет сортировка. Те души, что не следуют за мной, прокляты. Пророк — мой слуга. Сведенборг — мои уста. Митрополит — мои слова. Я считал тебя своим мечом. Но, если тебе не нравится эта роль, я выкую себе новый меч.

Голицын упал на колени:

— Нет! Нет, я твой меч. Я только не в силах понять, почему мы не можем использовать наше лучшее оружие, почему мы должны держать его в резерве?

— Потому что кое-что осталось, — сипло ответил Сведенборг. — Кое-что нужно найти. И как только мы это найдем, надобность в машинах вовсе отпадет.

— Тогда почему… почему…

— Вы — меч, князь Голицын. Довольствуйтесь этим. Это было не предложение, это был приказ.

— Слушаюсь, мой господин, — произнес Голицын и склонил голову.

* * *

Царь Петр опустил весло в воду и, когда каноэ рванулось и отдалось на волю речного потока, радостно гикнул.

— Люблю я воду, — воскликнул он, — и корабли, большие и маленькие!

За его спиной Таг, гигант с перебитым носом, что-то недовольно пробормотал.

— О, вы не разделяете моих пристрастий, сэр?! — воскликнул Петр. — А я думал, вы были когда-то моряком.

— Черт побери, Петр, именно моряком я и был, — пробурчал Таг. — Это хорошо, когда ты хозяин своего корабля, а когда ты простой матрос, то жизнь совсем не завидная, а даже напротив. И рахит мучит, и цинга, и животом маешься. А когда ты, наконец, сходишь на берег, то тебе продают разбавленный водой ром и сифилитичных шлюх. Нет, царь, жизнь у моряка никудышная.

— Каждому свое. А я люблю запах моря, люблю чувствовать, как лодка качается на волнах. Корабельному делу я учился в Голландии, тайно отправился туда на судоверфи и работал простым плотником.

— Ну, когда мы захватывали какую-нибудь посудину, начисто забывали имя, данное ей при крещении. А ты помнишь имя своей красотки?

Петр на мгновение задумался.

— «Катерина», — тихо сказал он, — в честь моей второй жены.

Третий, индеец по имени Кричащий Камень, до этого молча сидевший в каноэ, вдруг опустил весло в воду и сделал сильный гребок.

В этот вечер они остановились на ночевку на песчаной полоске берега. Пока Петр с Кричащим Камнем разводили костер из собранного наскоро сушняка, Таг отправился в лес нарубить дров. Индеец делал свое дело спокойно и добросовестно. Он изменился за последнее время. Когда Петр впервые его встретил, индеец был шумным, болтливым малым, все шутил и смеялся. А сейчас он мог за несколько дней не проронить ни слова.

— Почему ты остался с нами? — спросил его Петр, мешая угли в костре. — Я знаю, наше дело тебя мало интересует.

Кричащий Камень молчал, и Петр потерял надежду получить от него ответ.

— Люди в моей деревне не всегда и не все мне нравились, — наконец заговорил индеец на удивление усталым голосом. Петру вначале показалось, что за усталостью он прячет злобу или ненависть, но потом понял, что это все же глубокая усталость. — Но это был мой народ. Они не заслуживали, чтобы их выдрали с корнем и сожгли, как высохшие на солнце водоросли. И я привел к ним убийцу. Я улыбнулся и сказал, что Красные Мокасины отличный парень, и они впустили его в деревню. И он убил их всех.

— Понимаю, — сказал Петр. — Я понимаю, когда человек ищет отмщения. Я и сам этого ищу. Так много осталось неоплаченных долгов.

Кричащий Камень кивнул и тихо произнес:

— Я убью Красные Мокасины. А чтобы убить, я должен его найти. Красные Мокасины — Блуждающее Видение, а я не шаман. Я не вижу его. Он не оставляет следов, не ломает веток, не приминает травы. Я не могу найти его. — Индеец поднял голову и посмотрел прямо в глаза Петру. — Но однажды Красные Мокасины найдет тебя. И Тага. И тогда я убью его.

Петр и глазом не моргнул от столь зловещего обещания. В конце концов, и он, Петр Алексеевич, видел, как катились по снегу окровавленные головы взбунтовавшихся стрельцов. Он приказал запороть до смерти собственного сына. Многих Кричащий Камень обещал убить, но потом все благополучно разрешалось, ему было далеко до рекордов Петра.

Петр сцепил пальцы рук в замок:

— Мне давно известно, что ты хочешь убить его. И мне известна причина. Я просто хочу знать, почему ты не оставишь сделать это Тагу и мне. Скажи, почему ты называешь Красные Мокасины Блуждающим Видением? Что случилось с ним? Когда-то он был нашим другом, клянусь, хорошим другом. Он спас мне жизнь. Но потом твоя деревня…

Петру доводилось видеть картины и пострашнее той, что предстала его глазам в деревне уичита. Но он никогда раньше не сталкивался с тем, чтобы один человек убил всех жителей целой деревни.

Петр был хорошо знаком с тварями, которых дураки называли то ангелами, то демонами, то духами, — многие из этих тварей притворялись, будто служат ему. Но никто не вызывал в нем тех чувств, что охватили его при виде Красных Мокасин, который переходил от хижины к хижине, сворачивал головы детям и собакам, оставлял за собой огонь и смерть. Что-то сильно задело Петра, помимо страшной картины смерти, звуков, запахов он почувствовал страх, ранее ему неведомый.

— Я не знаю, что с ним случилось, — ответил Кричащий Камень. — Повторяю, я не шаман. Может быть, какой-то дух пожрал его и теперь ходит по земле в его теле. Может быть, он всегда был чудовищем, принявшим человеческий облик и дурачившим нас до поры до времени. Меня это не волнует.

— Но ты видел, что он сделал. И если ты не шаман, как ты собираешься убить его?

На мгновение прежние веселые чертики заплясали в глазах Кричащего Камня и стерли с лица тяжесть прожитых лет.

— Полегче, царь, полегче. — И снова лицо индейца сделалось хмурым, и он принялся ворошить угли в костре.

«Похоже, в разговоре на эту тему поставлена точка», — подумал Петр.

— Сколько еще мы будем добираться до Нью-Пэриса? — спросил он.

— От многого зависит. Точно не знаю. Несколько дней, а может быть, и месяц. Я не знаю этой реки и людей, здесь живущих.

Треск кустов оповестил о возвращении Тага.

— Думаю, этого хватит, — сказал гигант и высыпал перед ними кучу толстых коротких веток.

— Надобность в костре невелика, и так тепло, — сказал Петр.

— Тут полно комарья, волков и этих змей летающих.[55] А огонь будет их отгонять. Пусть не всех, но хотя бы половину.

— А я тут пытался выяснить у Кричащего Камня, далеко ли нам еще до Нью-Пэриса.

— Ага. Уж побыстрее бы добраться. А то, черт, сколько уж идем, и ни глотка чего-нибудь горячительного, ни женщины.

— Стосковался по разбавленному водой рому и сифилитичной шлюхе?

— Сейчас я согласился бы и на дешевый выпивон, и на одноглазую старуху, — захохотал Таг. — Думаю, доберемся, недели через две, если натчез нам какую-нибудь пакость не устроят. В прошлый раз, когда мы с Красными Мокасинами к ним заглядывали, они нам «хороший» прием оказали. Но без Красных Мокасин… — Таг пожал плечами и погрустнел. Петр знал, что Таг и Красные Мокасины долгое время были друзьями. Но и Таг видел то, что видели Петр и Кричащий Камень. — И что ты будешь делать?

— Я? Обращусь к французскому королю. Соберу армию. Верну себе российский трон.

— Старая песня?

— Это мой долг.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что я сын Алексея. Потому что я царь. Потому что я возглавил страну темную и превратил ее в величайшую державу. И я не уступлю своего законного места в угоду колдунам и узурпаторам. — Петр на мгновение замолчал. — Потому что они убили мою Катеньку. Потому что они захватили мои корабли.

— Ну-у, — протянул после короткой паузы Таг, — не видать мне развлечений в Нью-Пэрисе. Я мечтаю о том, как найти себе что-нибудь получше кривоногой, сгорбленной старухи, а ты — собрать армию. И я не знаю, у кого из нас больше шансов осуществить заветную мечту.

Петр усмехнулся, после чего они принялись думать, чем бы им сегодня поужинать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ АПОКАЛИПСИСА

Подумайте также о предназначении апокалипсиса. Разве это не было заботой Церкви — показать людям истинно верный путь и вести этим путем? И разве не об апокалипсисе пророчествуют все священные писания? И если в нем нет надобности или смысл его предназначения невозможно понять, тогда зачем Господь уготовил его человечеству? Ради шутки?

Исаак Ньютон.

Трактат об апокалипсисе. Введение

1

Нью-Пэрис

Бенджамин Франклин стоял на четвереньках, чуть ли не носом уткнувшись в покрытую серым пеплом землю. Окружавший его лес щебетал, чирикал и лениво жужжал, изнывая в полуденном зное.

Неожиданный треск веток заставил Франклина поднять голову: за несколько последних месяцев лес научил его тому, что здесь все крайне обманчиво. Лес может казаться сонным и безмятежным, но где-то в этой умиротворенности дремлет пантера, свернулась кольцами гремучая змея, притаились в засаде индейцы. Доверился обманчивой тишине Бенджамин Франклин — и вот он уже труп.

Возмутителем спокойствия оказался зеленый длиннохвостый попугай, нашедший убежище среди ветвей раскидистого дуба. На этот раз лес не стал убивать Бенджамина Франклина. Этот лес, как испанец, соблюдал сиесту — никаких активных действий от полудня до трех, а значит, можно посвятить это блаженное время разгадыванию сокровенных тайн природы. Франклин припал к земле еще ниже. Ему было жаль, что ковета лишили его руки чувствительности, когда едва не замучили его до смерти. Сейчас чувствительность была ему крайне необходима. Он продолжил наблюдение, затем, прищурив глаза, сел, поспешно записал что-то в тетрадь и снова пристально уставился на пятно грязи.

Когда он услышал за спиной шаги, было слишком поздно. Могло быть слишком поздно, окажись это враг, а не друг.

— Пытаетесь прочитать, сэр Волшебник, что ждет нас в ближайшем будущем?

— Привет, Вольтер, — сказал Франклин, не обернувшись и позволив угаснуть запоздалому страху. — Они очаровали меня. Ты только посмотри на них.

Вольтер опустился на землю рядом с ним, упершись руками в худые колени.

— Ты о муравьях? — спросил он.

— Ну конечно. Посмотри сюда, они создали поезд, чтобы доставлять припасы в муравейник. Я проследил вот за этим. Он бегает к останкам опоссума, это двадцать ярдов отсюда. Думаю, для муравья это расстояние такое же огромное, как для человека несколько лиг. А здесь… вот эти так отчаянно охраняют цитадель, когда я на нее покушаюсь, ну просто настоящие воины.

— Цитаделью ты называешь вот этот маленький холмик земли?

— Разумеется. Но опять же, если бы муравей был ростом с человека, то и этот холмик был бы весьма внушительных размеров.

— Слишком скромное творение, если за его основную характеристику ты берешь размер. Даже если муравей будет ростом с человека, то и в этом случае результатом его творческого труда станет всего лишь очень большой, неровный, малопривлекательный холм земли. Как его можно сравнивать, ну, скажемте Лувром или Сикстинской капеллой!

— Муравьи, друг мой, не строят ради того, чтобы поразить чье-то воображение. Будь этот холмик человеческих масштабов, где было бы больше пространства для жизни и работы? В этом холмике с его компактными туннелями или в Сикстинской капелле с ее сводчатыми потолками? Ну, чем не пример бессмысленного использования пространства ради эстетического великолепия? Все существо муравья нацелено на эффективность.

— В таком случае они по своей природе либо немцы, либо англичане. Думаю, французов среди них нет.

— К французам я бы отнес бабочек, — миролюбиво сказал Франклин, — светлячков и златоглазок.

— Хотелось бы верить, — вздохнул Вольтер. — Но тучи бабочек больше не кружатся над зелеными просторами Европы, и златоглазки не роют норки там, где некогда стоял Лондон.

— Боюсь, что так, — рассеянно ответил Франклин.

Он наблюдал за двумя только что встретившимися муравьями. Похоже, было, что насекомые обменялись какой-то информацией и побежали дальше, каждый по своим делам.

— Бьюсь об заклад, никаких пустых разговоров и любезностей, — пробормотал Франклин, — никаких рассуждений. Все только самое существенное. Еда — там, опасность — здесь, южный туннель нуждается в ремонте.

— Ты восхищаешься жизнью муравьев?

Франклин поднял голову и задумчиво посмотрел на друга.

— Они меня интересуют, — ответил он. — Каждый раз, когда мы делаем остановку, я отправляюсь на поиски муравейника и обязательно нахожу его, потому что они повсюду. Стоит ли говорить, что у нас под ногами раскинулась империя муравьев, которую мы практически не замечаем и о существовании которой не задумываемся. В определенном смысле миром правят муравьи.

— Да? Ты обратил на них мое внимание, и я легко могу разрушить их муравейник. Сровнять этот холмик с землей.

Франклин отер ладони о штаны и поднялся.

— Четыре дня назад мы пересекали местность, которая еще дымилась от недавнего пожара. Выгорела вся трава, и все четвероногие твари либо погибли, либо разбежались. Я видел там муравейники, они выдержали пожар, хотя и почернели. Разрушь муравейник, через день или два он будет восстановлен. А их по всей земле — миллионы. И пусть человек превосходит их размерами и интеллектом, он не может уничтожить популяцию муравьев.

— Теперь я понимаю, твои наблюдения имеют и практический смысл, — сказал Вольтер. — Кого ты пытаешься сравнить с муравьями — людей или malakim?

Само слово заставило Франклина вздрогнуть. Он предпочел бы, чтобы его старый учитель, Исаак Ньютон, назвал их по-другому, позаимствовав слово из латинского или греческого, а не из древнееврейского. Выбранное им название внушает невыносимый страх, жжет огнем Ветхого Завета. Malakim и были воплощением страха и огня.

— Думаю, мы для них муравьи, — сказал Франклин, — живем у них под ногами, и они нас едва ли замечают. Иногда мы их замечаем и поклоняемся им как богам, идолам или демонам. Бывает, что и они обращают на нас внимание и давят нас каблуками.

— Но как мы не можем уничтожить всех муравьев, так и они не могут уничтожить человечество, — ты это хочешь сказать?

— До сих пор им это не удалось. Но нам никогда не приходило в голову стравливать муравьев, мы не знаем, как воинов одного муравейника отправить разрушать муравейник соседей. А вот malakim, похоже, овладели наукой стравливать людей. И появились люди, которые с воодушевлением изобретают для этих исчадий ада все новое и новое оружие для уничтожения людей.

Вольтер кивнул:

— Похоже, malakim решительно настроены, истребить человечество. У них больше решимости, чем у меня желания извести всех муравьев.

— Возможно, будь в тебе больше злости и желчи, ты бы смотрел на это по-иному. Я слышал, что в джунглях Амазонки обитают муравьи, способные собираться в целые армии, такая армия в считанные секунды может обглодать человека до костей.

— Муравьи, поправшие законы природы и уничтожающие человека? И мы можем стать такими муравьями и обглодать до костей наших невидимых врагов, — заключил Вольтер. — Для того…

— Боже правый, вы снова занимаетесь этой ерундой?

Франклин и Вольтер обернулись. Рядом стоял приятной наружности молодой мужчина, с развевающимися золотисто-каштановыми волосами, в коротких штанах из оленьей кожи и в сильно потрепанном темно-красном камзоле.

— Привет, Робин.

Роберт Нейрп стоял, прислонившись спиной к дереву и сложив на груди руки.

— Мир охвачен войной, даже ангелы на нас ополчились. Голодные, мы блуждаем по диким местам, кровожадные индейцы идут за нами по следу, а эти двое философствуют о всяких там букашках-таракашках.

Франклин пожал плечами и усмехнулся:

— Человеческий разум — ненасытная прорва… он непрерывно требует пищи, даже если живот подвело от голода.

— У моего ума достаточно пищи, он ищет пути, и способы живыми выбраться из этой глуши, — сухо отчеканил Роберт.

— И он хорошо с этим справляется, — весело заметил Франклин. — Думаю, тебе неплохо в этом помогает капитан Макферсон со своими солдатами и храбрецы дона Педро. Я не знаю, как идти по следу, как найти источник пресной воды, но ты видел меня в деле! Я умом распутываю сложнейшие узлы проблем.

— И сейчас тебе эти муравьи поведали тайну, как победить всех врагов с жалкой кучкой наших неповоротливых увальней?

— Они дали мне кое-какие подсказки, — ответил Франклин, несмотря на свое благодушное настроение, слегка распаляясь.

В конце концов, Роберт прав: любой здраво и трезво мыслящий человек счел бы их положение безнадежным. И все же… да, Франклин надеялся. Не существует проблем, которые человеческий разум не мог бы разрешить. И разве уныние и отчаяние, хорошие помощники? А излишнее беспокойство… «Как там моя жена, Ленка?»

Вероятно, у него изменилось выражение лица.

— Что такое? — тут же спросил Роберт.

— Да просто подумал, как там идут военные действия? Как там Ленка?

— Когда я расстался с ней, она была в полном порядке, — заверил его Вольтер.

— Кажется, я просил тебя о ней позаботиться, — взволнованно бросил Франклин.

— Твоя жена — несокрушимая женщина. Она сама о себе может позаботиться. По нашему общему мнению, это тебе нужны забота и защита. — Вольтер помолчал. — Она считает, что ты неправильно поступил, что не взял ее с собой.

— Однажды она чуть не погибла из-за меня. Думаю, что там, где она осталась, безопаснее. Надеюсь, я правильно поступил.

— Если бы у меня была такая жена, я бы позволил ей самой принимать решения.

Замечание больно кольнуло Франклина и он приготовился резко ответить, но сдержался. Он не хотел, чтобы его снова захлестнули беспокойство и угрызения совести;

— Что сделано, то сделано. Когда, даст бог, доберемся до Нью-Пэриса, мы найдем эфирограф взамен того, что у нас отняли ковета, и я тут же свяжусь с ней и выясню, как она. А пока я постараюсь не давать волю беспокойству. Надежда лучшее лекарство, нежели отчаяние.

Роберт кивнул. Его взгляд скользнул за спину Франклина, и в следующее мгновение он выхватил пистолет, словно забыв, что в нем нет ни пороха, ни патронов.

Франклин повернулся туда, где его друг увидел угрозу. Тишина леса действительно оказалась ложной.

Франклин, Роберт и Вольтер стояли на небольшой поляне, окруженной тростником, кустами и несколькими одиноко стоявшими дубами, а дальше стеной высились вековые сосны. Франклин пригляделся: блеснула на солнце сталь. В высоких камышах прятались люди, не менее шести человек, а возможно, и более. Это были индейцы, дула их ружей смотрели прямо на Франклина и его друзей. И Франклин точно знал, у этих парней ружья заряжены.

— Что нам делать? — шепотом спросил он.

— Если они хотят нас убить, то ничего не надо делать, — ответил Роберт. — Мы у них на мушке.

— Это ковета? Разве они могли, преследуя нас, зайти так далеко?

— Могли. Но здесь и без них индейцев хватает. Они тут прямо из земли растут, как этот чертов тростник.

— Неистребимы, как твои муравьи, — поддакнул Вольтер.

— Может, наших ребят позвать? — спросил растерянно Франклин.

— Твое научное любопытство завело тебя слишком далеко, — мрачно буркнул Роберт.

— И что теперь?

— Ты посол, попробуй вступить с ними в переговоры, — предложил Вольтер.

— Ну да. — Франклин облизал пересохшие губы. — Поскольку мы у них на мушке, Роберт, опусти пистолет. Все равно он у тебя пустой.

— Они-то об этом не знают.

— Они знают, что ты одним выстрелом можешь убить только одного из них, и то, скорее всего, промажешь с такого расстояния. Опусти пистолет.

Роберт неохотно повиновался.

Франклин выпрямился, показывая пустые руки.

— Приветствую вас! — выкрикнул он. — С кем имею удовольствие разговаривать? Я — Бенджамин Франклин, уполномоченный представитель Южной Каролины. Иду по этим землям с мирной миссией, для дипломатических переговоров.

В ответ последовала томительная пауза, затем из гущи донесся крик:

— Parlez-vous frangais? Je ne parle pas anglais.

— Qui? Un petit peu, — ответил Франклин. — Je m'appelle Benjamin Franklin, de Carolina Sud…

— Вы в Луизиане! — прокричал голос по-французски. — Каролина далеко отсюда.

— Я прибыл сюда для переговоров с французским королем! — выкрикнул Франклин. — У меня и бумага есть.

В кустах опять замолчали.

— Выйди вперед! — наконец крикнули оттуда.

Франклин увидел человека, который махал ему рукой. На нем был синий французский камзол, но чертами лица он походил на индейца.

— Иду! — крикнул Франклин.

— Остановитесь там, сеньор Франклин!

Появился еще один человек, тоже индеец, на груди — серебряный крест, на боку с изящной небрежностью болталась шпага, обнаженный торс покрывали татуировки.

— Дон Педро! — радостно закричал Франклин.

— Он самый, — ответил вождь аппалачей. — Чего хотят эти засевшие в кустах негодяи? — Индеец кивнул в сторону кустов.

— Не знаю. Они говорят по-французски.

— Вот как. — Аппалачи откашлялся и закричал по-французски: — Я — дон Педро де Салазар де Ивитачука, вождь и никоватка аппалачей. Хватит прятаться. Если вы воины, покажите свои лица.

— Вас там четверо! — выкрикнули из кустов. — Положите оружие на землю, или вам плохо будет.

— Ты лучше о себе позаботься, — ответил дон Педро и щелкнул пальцами.

И тут лес зашевелился, словно по волшебству появились воины-аппалачи, казалось, они прятались за каждым деревом.

— Хоть аппалачи и презирают прятаться, — выкрикнул дон Педро, — но мы тоже умеем это делать! Ну что, друг, теперь ты окружен превосходящей тебя силой.

Возникла новая пауза, а затем поднялся тот, кто говорил по-французски:

— Французскому королю не понравится, как вы ведете себя на его земле.

— Ну, так ты отведи нас к нему! — выкрикнул Франклин. — Нам только этого и надо. Не хочешь ли ты подойти и пожать мне руку? Заключим мир. Мы мирные люди, зачем обмениваться взаимными угрозами?

— Сейчас все воюют друг с другом, — ответил незнакомец. — Но я иду пожать вам руку.

В следующую минуту он уже выходил из леса. По мере приближения Франклин разглядел его: индеец-полукровка, с ярко выраженными европейскими чертами, шею и грудь закрывал серебряный латный воротник, в руке — небольшой офицерский меч, синий камзол надет на голое тело, вместо штанов — набедренная повязка.

— Меня зовут Генри Кой Пениго, — подойдя ближе, представился незнакомец, — капитан королевского пограничного отряда и военный капитан Мобила. Прикажите своим солдатам опустить оружие, и я провожу вас в Нью-Пэрис.

Франклин пожал ему руку:

— Капитан Пениго, очень рад с вами познакомиться. Мы испугались — думали, это ковета: как народилась новая луна, они преследуют нас, чтобы убить.

— Ну, хоть что-то нас объединяет, — усмехнулся Пениго. — Враг ковета может стать нашим другом. Может быть, присядем, покурим вместе?

Франклин вспомнил, что, когда он в последний раз курил трубку мира, его чуть не вывернуло. Но сегодня он был лучше подготовлен к этому мероприятию — его желудок был пуст.

— С удовольствием, — солгал Франклин.

* * *

После трубки мира появились бренди и свежая оленина, и оружие было отложено в сторону. Франклин и Вольтер сидели у пылающего костра рядом с доном Педро и Джеймсом Макферсоном, суровым капитаном отряда южных следопытов, напротив разместились Пениго и его старшие офицеры, среди них были французы, индейцы и один чернокожий.

— Мой отец был французом, — рассказывал Пениго, — а мать из индейского племени алибамон. Учился я в Нью-Пэрисе, но жить мне нравится здесь, на границе, с народом моей матери. Как я уже говорил, мы охраняем границу.

— Спасибо за бренди, такого хорошего мне пробовать, еще не доводилось.

— Хорошее, правда? Мы делаем его из хурмы и диких слив. А теперь расскажите мне о встрече с ковета. Нам так интересно знать, что у них там происходит и что делается в Каролине. До нас новости почти не доходят. И как война?

— А что вам известно о войне? — спросил в свою очередь Франклин. «Жива ли Ленка? Но вряд ли они об этом знают».

— Да не много, — признался Пениго. — Английский король захватил обе Каролины. Маркграфство Азилия еще держится, но, думаю, дни его сочтены.

Франклин кивнул:

— Тот, кого ты называешь английским королем, претендент на трон, Джеймс Стюарт. Он хитростью и при поддержке московитов захватил прибрежные колонии.

— Московитов?

— Русских, — пояснил Вольтер.

— Да, царь Петр. Мы слышали о нем. — Голос Пениго прозвучал так, словно он знал какую-то тайну.

— Вам, наверно, известно, что несколько лет назад Британские колонии подписали договор о взаимной поддержке с Луизианой, ковета и испанцами во Флориде. Я пытался объединить всех на борьбу против претендента и его сторонников. Вначале я отправился к ковета, а от них уже в Нью-Пэрис вести переговоры с королем Филиппом.

— Ковета — истинные змеи. Они напали на вас?

— До меня, их успели посетить эмиссары претендента. Они обогнали нас, у них есть летательный аппарат…

— Ага, похожий на огромный лист дерева и скользящий по воздуху, как сарыч?

— Да, а вы видели его?

— Конечно. Мы подумали, что это огненный ястреб, о нем в легендах рассказывается, это демон, пожирающий детей.

— Не так уж далеко от истины. Вместо мотора у этого летательного аппарата определенной породы демон. В любом случае эмиссары успели заключить сделку с вождем ковета, и тот решил, что нас нужно замучить пытками до смерти. Но мой друг дон Педро спас нас.

— За это нужно благодарить не меня, а Господа Бога, — сказал польщенный вождь аппалачей. — Господь дал мне силы и надоумил, как спасти вас от язычников. — Он подался вперед. — Сдается мне, что ты, друг, баптист.

— Верно, — подтвердил Пениго.

— А потом Господь вновь привел нас на земли христиан, я знал, что так оно и будет.

Пениго кивнул в знак согласия.

— Вам удалось бежать от ковета? — вновь спросил он. — И много скальпов вы взяли?

— Я не хвастаюсь, — сказал дон Педро. — Тот-Кто-Сидит-Выше-Всех видит все и знает, что я говорю правду. Я взял четыре скальпа и мог бы больше, но в тот день я не искал славной смерти. Я должен был остаться в живых и доставить Франклина туда, куда вела его судьба. Я это понимал. Мы боремся не против английского короля или русского царя, но против всех сил ада, а эти обманутые монархи всего лишь пляшущие куклы в их руках. Наши истинные враги не из плоти и крови, это проклятые духи, которые ночью заставляют дуть неистовые ветры, а днем, боясь света, заворачиваются в черноту облаков, клубящихся в подземном царстве.

Пениго — он показался Франклину человеком прагматичным — неожиданно вздрогнул и перекрестился.

— Темные силы взбудоражены, — сказал он. — Это всем известно. Проклятые сущности бродят среди нас. Стариков что-то пожирает изнутри, оттого они и умирают. С запада, где поселились демоны, приходят странные знамения. Будто дом мертвых открыт и проклятые являются, чтобы забрать наши души. Это правда, мистер Франклин?

Франклин нахмурился, размышляя, что на это ответить. Malakim казались и ангелами, и демонами в глазах суеверных людей, но их природа была шире человеческого о ней представления. Более того, наука доказала реальность их существования, ему доводилось слышать их, они говорили на каком-то средневековом языке, под стать тому, из которого Исаак Ньютон выбрал для них имя.

Из темноты, куда не достигал свет костра, послышался тихий голос:

— Да, это правда.

Франклин пригляделся и увидел поблескивавшие красным глаза.

— Колдун, — выдохнул Пениго.

— Прошу вас, присоединяйтесь к нам, мистер Улер, — пригласил Франклин.

Молодой человек вошел в ореол света. Кротким взором на свету голубых глаз он обвел всех собравшихся у костра:

— Меня зовут Леонард Улер, я к вашим услугам, господа.

— Ты проклятый, — сказал Пениго. — Я видел твои глаза!

— Когда-то я был проклятым, — признался Улер. — Я был колдуном на службе у malakim, эта пара человеческих рук работала на осуществление их черных замыслов. Но я перестал быть их послушным инструментом.

Пениго посмотрел на Франклина, ища у него подтверждения слов колдуна.

— Так он утверждает, — пояснил Франклин Пениго. — Когда-то я сомневался в нем, но он доказал нам свою дружбу. Без мистера Улера мы бы все погибли или были бы взяты в плен в Чарльз-Тауне. — «Из этого не следует, что я ему доверяю», — про себя добавил Бен. Его брат был убит существом, похожим на Улера, такие существа вряд ли способны когда-нибудь изменить свою природу.

— Спасибо, мистер Франклин, за добрые слова.

Пениго вновь переключил внимание на Франклина:

— А вы… вы, говорят, тоже колдун. Колдун из Чарльз-Тауна.

— Да, так меня называли. Я ученый, а наука — самая полезная форма колдовства.

— А вы можете остановить этих проклятых, которые бродят по ночам?

— Только не в одиночку. Мне нужны союзники, помощь очень многих людей. И тогда я смогу. Да, смогу.

Пениго кивнул:

— Надеюсь, вам удастся убедить короля. Я очень на это надеюсь.

— Похоже, тебе недостает оптимизма, — заметил Вольтер.

— Есть причины, почему я предпочитаю оставаться на границе, — мрачно сказал Пениго.

* * *

— Вот она, ребята, — сказал Макферсон, — Франция в Америке. Вот он — Нью-Пэрис.

В голосе следопыта Франклин уловил нотку добродушного презрения, он надеялся, что Пениго и его спутники этого не заметили. В конце концов, Пениго не только провел их через топкую дельту реки Мобил, но и раздобыл для них каноэ, в котором они сейчас плыли.

Франклин вытер лоб и поморщился: казалось, испарения реки поднимались и оседали на лице липким потом. Он пристально всматривался вперед, пытаясь понять, что следопыт нашел там достойного презрения. Ничего особенного. Несколько последних лиг они плыли мимо поселений — индейских, европейских, негритянских, — более грязных и убогих по сравнению с центральными штатами. Пока часть жителей без особого энтузиазма трудилась на скудных кукурузных полях, остальные бродили по речным отмелям, выпрашивая еду и бренди, особенно бренди.

Неприглядная местность не оправдывала их ожиданий, и требовалось немало усилий, чтобы принять желаемое за действительное и назвать вырисовывающийся впереди город Новым Парижем.

Прибрежные отмели и запруды переходили в грязные пологие берега, дома, мало, чем отличавшиеся от индейских хижин, к виду которых Бен уже давно привык, жались к реке, некоторые стояли в воде на сваях, смешиваясь с полуразрушенными причалами. У одной-единственной длинной каменной пристани стояли на якоре шлюп, фрегат, две бригантины и видавшая виды флотилия из каноэ и пирог. Бен знал, это и был французский военный флот. Южнее виднелся приземистый форт Конде, державший под обстрелом устье реки. Это строение, по крайней мере, выглядело прочным, хотя в глазах Бена подобная прочность уже давно превратилась в понятие относительное.

Что касается самого города, то за грязными лачугами виднелись дома повыше и внешне более привлекательные. А над ними возвышалось поистине, ну, если не грандиозное, то весьма причудливое сооружение, похожее на дворец, родившийся в больном воображении сумасшедшего архитектора. Ни в Лондоне, ни в Праге, ни в Вене, ни в каком ином месте Франклину не доводилось видеть такого несуразного монстра: наполовину деревянное, наполовину каменное, беспорядочно украшенное причудливыми колоннами и башенками, — даже неискушенному в эстетике Бену сооружение казалось до крайности нелепым.

И, о господи, размеров это сооружение было огромных.

— Mon dieu! — воскликнул Вольтер. — Да это же пародия на Версаль!

— Надеюсь, настоящий выглядит немного лучше, — подхватил Бен.

— Согласен, архитектурные достоинства настоящего Версаля спорны, хотя, если говорить о вкусах, кого-то и Бастилия поражает своей неземной красотой. Версаль, как бы то ни было, — величественное строение. Ты знаешь, — он кивнул в сторону монстра, — чья это резиденция?

— По моим данным — Филиппа Седьмого. Это тебе о чем-то говорит?

— Бывший герцог Орлеанский? Нет, это мне ни о чем не говорит. Это был странный, ничем не выдающийся человек, ветреный и капризный, ни в каких серьезных делах участия не принимал, но и таким откровенно дурным вкусом он не отличался. Хотя, ты знаешь, он выказывал немалый интерес к наукам.

— Возможно, поэтому верхний ярус дворца украшен этими ярко сверкающими горгульями, — заметил Бен.

Сгущались сумерки, и замок снаружи и изнутри освещался бледно-розовым светом алхимических светильников и фонарей.

— К нам приближается канонерская лодка, — предупредил Макферсон.

— Я поговорю с ними, — сказал Пениго, — и объясню, кто вы такие.

Франклин настороженно посмотрел в сторону приближавшейся канонерки.

— Стерн со своими дружками сидит здесь уже почти месяц. У него было предостаточно времени настроить козней, как это он сделал у ковета. Надеюсь, здесь нам больше повезет.

— Может, нам и носа совать сюда не стоит, — подал голос Роберт. — Стерн умеет убеждать.

— И убивать, — добавил Франклин. — Но у нас нет иного выхода. Снова прятаться? Так мы никогда не сможем встретиться с французами. Нам остаются только смелость и напор. В любом случае, если здесь нас ждет печальный конец, спешу признаться вам, ребята, вы были хорошими попутчиками.

— А если удача улыбнется? — спросил Макферсон.

— Тогда вы шайка болванов, с которыми мне, к несчастью, пришлось плыть в одном каноэ, — ответил Франклин, вызвав нервный смех у товарищей.

Он оглянулся назад и немного успокоился: дон Педро со своими воинами занимали две лодки. Хотя Франклин сомневался, что численность сыграет им здесь на руку.

— Вольтер, ты сказал, что некоторым образом знаком с герцогом.

— Я встречался с ним.

— По-твоему, как он отнесется к Стерну и к представляемому им королю Джеймсу?

Вольтер на французский манер пожал плечами. За время путешествия он сильно похудел и в заляпанном грязью камзоле походил на ворону.

— Людовик Четырнадцатый, его дядя, всегда был благосклонен к претендентам на английский трон, поскольку они выполняли роль шипов, впивающихся в задницу короля. Он поддерживал Джеймса, когда тот прибирал к рукам Шотландию, и после падения кометы он его поддерживал. Герцог Орлеанский и Джеймс не прочь были повеселиться вместе, хотя, насколько мне помнится, у них имелись разногласия касательно одной премилой особы. Как я уже сказал, Филипп свою голову политикой никогда особенно не забивал, а сейчас, когда от королевства почти ничего не осталось, я и вообще боюсь предполагать, есть ли у него там какие-либо мысли. — Вольтер снова пожал плечами. — Извини, больше я ничего не могу о нем сказать.

— Он тебя помнит?

— Если и помнит, то любовью ко мне не пылает. Меня изгнали из Франции за сатирическую пьеску о Версале. Но это чудовищное строение, куда большая сатира на Версаль, чем я в свое время сподобился наваять.

— В крайнем случае, будешь нашим консультантом по придворному этикету.

— Всегда гожусь только на крайний случай.

В этот момент подплыла канонерская лодка, и французские моряки потребовали объяснений. Они были вооружены ружьями, похожими на пистолеты Фаренгейта.

Пениго так быстро затараторил по-французски, что Франклин не смог понять ни слова.

Но он увидел результат столь быстрой речи: моряки вскинули ружья и дали залп в воздух.

2

Вера

Усилием мысли и движением руки Адриана де Морней де Моншеврой нагрела воду в ванне настолько, что пошел легкий пар. Она задернула занавеску, отделявшую ее от остальной части каюты, отсутствующим взглядом уставилась в окно и начала расстегивать платье. Ее корабль летел среди облаков, сквозь одно из них, полупрозрачное, она увидела «Добрыню», второй корабль ее воздушной флотилии. Он походил на большой плоскодонный военный корабль, только вместо мачт и парусов его несли восемь сверкающих красных шаров, с заключенными в них ифритами, благодаря им корабль летел вопреки законам гравитации. Она остановилась на пятой пуговице и подняла вверх правую руку, ту самую, которую даровал ей Уриэль. Мгновенно корабли и облака исчезли, появились силовые линии, притяжение и эфирные шаблоны, составлявшие основу материальных объектов и предметов.

Ифриты в отличном состоянии, значит, люди на «Добрыне» в безопасности. И это хорошо.

Она прижалась лицом к стеклу, пытаясь чувствами проникнуть вглубь эфира: «Мой сын, где ты?»

Она ощущала его, словно тонкая ниточка оторвалась от ее платья и ее унесло прочь. Где бы он ни был, сейчас он ее не слышал.

Кто-то легонько поскребся в дверь.

— Кто там?

— Это я, Вероника.

— Входи.

Вошла Креси, высокая и стройная, с рыжими волосами, заплетенными в длинную косу, стянутую черной лентой, на ней был костюм личного телохранителя Адрианы — серебристо-синий камзол, жилет и бриджи в обтяжку. Фактически она возглавляла ее личную охрану.

— Я не вовремя?

— Я собиралась принять ванну, — ответила Адриана и вынула из волос гребень, черные волосы рассыпались по плечам. — Что-то важное?

Креси пожала плечами:

— Я просто пришла поздравить тебя с днем рождения.

Удивление на лице Адрианы сменилось улыбкой.

— Правда? А я и забыла. Сколько же мне? Тридцать два?

— А выглядишь моложе.

— Ты очень любезна, но я чувствую все свои прожитые годы.

— По виду не скажешь, — пробормотала Креси. — Вот, это тебе. — Она протянула Адриане маленький сверток.

— Вероника! Ну что за глупости!

— Просто возьми, пожалуйста, и не надо так истерически протестовать.

Адриана взяла сверток, развернула и от удивления лишилась дара речи. У нее перехватило горло.

— Это… это мой самый первый научный трактат, я написала его, когда мне было восемнадцать.

— Все верно, сеньор ла Монте.

— Под женским именем они бы никогда его не опубликовали, — смущенно призналась Адриана. — Где ты его раздобыла?

— В библиотеке Санкт-Петербурга, где же еще.

— Но зачем?

Креси подошла к ней вплотную и пристально посмотрела ей в лицо:

— Чтобы напомнить тебе, Адриана, кто ты есть.

Дрожь пробежала по телу Адрианы, на глаза навернулись слезы.

— Вероника! — выдохнула она. — Это самый дорогой подарок, который я только могла пожелать. Как тебе удается угадывать мои самые сокровенные желания?

— К сожалению, мне не всегда это удается. На этот раз повезло.

— Спасибо тебе большое. — Адриана открыла книгу и перелистнула несколько страниц, улыбнувшись предложениям, составлять которые она почти разучилась. — Спасибо тебе большое, — повторила она.

— Не за что.

— Как обстановка? — спросила Адриана, с нежностью закрыв книжку.

— Неприятностей нет, если ты это имеешь в виду. Твои студенты жаждут видеть тебя, но понимают, что тебе нужно оправиться от тяжелых испытаний.

— Эркюль?

— Как нельзя лучше, если учесть, что он в течение одного месяца потерял и любовницу, и жену. Но в нем все еще теплится жизнь. В нем все еще есть силы. Он все еще Эркюль.

— Я не должна была позволять нашему роману тянуться так долго, — чуть слышно произнесла Адриана. — Он не заслуживает того, чтобы с ним так поступали.

Креси промолчала. Роман с Эркюлем был не самой удачной темой для разговора.

— А как идут поиски убийцы Ирины? — снова спросила Адриана.

— Я думаю, это дело рук ее тайного любовника, но вычислить, кто это может быть, никак не удается. — Креси помолчала. — Многие продолжают думать, что это я ее убила.

— Какая глупость.

— Даже Эркюль так думает, — добавила Креси.

— Зато я так не думаю, и никогда не думала, — сказала Адриана. — Надо найти убийцу и прекратить все эти разговоры.

— Разумеется. — Креси потупила взгляд и откашлялась. — Не буду мешать тебе, Адриана, принимать ванну. С днем рождения.

Адриана придержала ее за локоть и поцеловала в щеку:

— Спасибо, Вероника. Тебя есть за что любить.

Креси улыбнулась, в этот момент корабль качнуло, и она подхватила Адриану, не дав ей упасть.

— Мы снижаемся, — сказала Адриана. — Интересно почему.

— Сейчас выясню, — пообещала Креси.

— Подожди, — остановила ее Адриана, застегивая платье. — Я пойду с тобой.

* * *

Цесаревна Елизавета взвизгнула от восторга, когда мушкет в ее руках дернулся и выплюнул облачко черного дыма. Она пошатнулась, но глаз от вспышки пороха не закрыла, и прицел держала твердо. Она была дочерью царя Петра, и этим все сказано. Такая же горячая кровь текла в ее жилах.

Насколько метким оказался ее выстрел, судить было трудно. Одно из огромных животных упало, но в него было выпущено не менее сотни пуль, и одна достигла цели. Чья?

Елизавета не сомневалась, что это была именно ее пуля.

— Я убила его! — победно выкрикнула юная темноволосая красавица.

Адриана рассеянно поздравила цесаревну, все ее внимание было приковано к разыгравшейся внизу сцене. Корабли кружили на высоте нескольких десятков футов над землей, и до огромной туши бизона, казалось, можно было дотронуться рукой. Далее за горами, обрамлявшими Западное побережье Америки, земля была плоской, как доска, ни холмика, за которым могла бы спрятаться вражеская артиллерия. Воздушному кораблю не за что было зацепиться днищем и сесть на мель, но стада бизонов внушали страх и лишали чувства безопасности.

Адриана и раньше видела бизона, в вольере Людовика XIV, когда была любовницей короля. Тогда ее поразили размеры и свирепость дикого животного. Но она и представить не могла стада из тысячи бизонов; грохот копыт оглушал, казалось, бьют в барабан невероятных размеров, от дикого рева птицы пугались и меняли направление полета. Земля содрогалась, как при землетрясении, тонул в грохоте и реве не то, что выстрел ружья, сотни выстрелов.

Крайне возбужденная Елизавета, вскрикнув, выхватила у слуги заряженный мушкет и снова выстрелила.

— Бог создает странных, невиданной силы животных, не правда ли?! — раздался слева от Адрианы мужской голос. Мужчина тоже наблюдал за охотой и, хотя стоял всего в нескольких футах от нее, вынужден был кричать.

— Добрый день, отец Кастильо. Да, это Он умеет! — прокричала в ответ Адриана.

Иезуит ослепил ее улыбкой и смахнул упавшую на лоб седую прядь:

— Вот смотрю на вас и вижу ту маленькую девочку, что сидела на моих уроках математики. Какое бы задание я ни дал, эта девочка никогда не терялась и не пугалась, чувствовалось только внутреннее волнение.

Адриана не стала с ним спорить, хотя от его замечания вдруг ощутила себя легкомысленной девчонкой.

— Я что-то сказал не так. Если бы вы видели, как изменилось выражение вашего лица. Уверен, вы можете иногда позволить себе развлечься.

— Я не знаю, что я могу, и кто я есть. У меня нет времени, чтобы подумать об этом.

— Думаю, у вас есть время, чтобы вспомнить, за что вы боретесь? Разве этот прекрасный мир не заслуживает спасения?

С удивлением Адриана всматривалась в худое лицо иезуита, пытаясь найти там следы иронии.

— Вы это серьезно говорите? — спросила она. — Мне кажется, такие разговоры не в чести у иезуитов. Разве не к приходу царствия Божия вы должны меня готовить? А вместо этого вы призываете меня любить земной мир.

— А земной мир и есть царствие Божие, или одно из Его царств. Не могу поверить, что Господь создал этот мир исключительно для того, чтобы искушать нас соблазнами.

— И снова вы говорите не как истинный иезуит.

Отец Кастильо криво усмехнулся:

— Уверен, если бы я вынужден был сейчас вернуться в Рим, и открыл там рот, то в следующую же минуту меня изгнали бы из ордена.

— Вы потеряли веру?

Монах в задумчивости поскреб подбородок:

— Когда я был в Пекине, мой орден вступил в дебаты с императором. Честно говоря, это и дебатами-то назвать трудно: император в Китае — безусловный авторитет, и когда он по какому-то вопросу говорит свое последнее слово, это действительно последнее слово. Однако мой орден никак не мог согласиться с таким положением дел, и все время поднимал одну и ту же тему. А тема эта касалась обращения в новую веру и языческих ритуалов. Императора ни в малейшей степени не интересовало, обратим мы буддистов в христиан или нет, но он настаивал на том, что ритуал почтительного поклона перед троном обязателен и для христиан. Он заявлял, что, несмотря на свое чисто религиозное содержание, ритуал носит светский характер. Мы спорили с ним в течение нескольких лет, но император оставался непреклонен. Я думаю, понимание вопроса у императора, хоть он и не христианской веры, было глубже, чем у нас: цель этого ритуала была действительно чисто светской, он заставлял своих подданных неизменно выказывать ему свое подчинение. Мы, иезуиты, не могли принять это, потому что в таком случае должны были бы согласиться с тем, что и у христиан есть подобные обряды, мы притворяемся, что такие чисто светские церемонии, как коронация короля, имеют в своей основе сакральный смысл. И это заставило меня задуматься над тем, а не слишком ли много догматов Церкви порождено социальной необходимостью. Эта мысль мучила меня до той поры, пока не породила еще более ужасающую мысль. Сколько церковных ритуалов и обрядов было порождено не столько верой, сколько попыткой скрыть недостаток веры? Часто дети, чтобы заставить себя поверить, повторяют: «Это правда. Это правда».

— Подобные мысли причиняют неудобства?

Иезуит кивнул:

— И, конечно же, это не новые мысли, они обуревают каждого неофита. Но разве они так уж далеки от истины? Виденное и слышанное мною в Китае открыло мне, что у меня никогда не было истинной веры, только страстное желание веры и страх никогда ее не обрести. И вот какая странная вещь, одна из многих, что нас окружают: я не потерял веру, я ее обрел. Отказавшись от позы проповедника божественных истин, я приблизился к постижению истинного Бога. Так что моя вера со мной.

— В таком случае, быть может, вы подскажете, где в этом хаосе мне найти Его? — спросила Адриана. — Его ангелы снизошли в мир и свободно разгуливают здесь, и невозможно разобраться, кто из них падшие ангелы, а кто благословенные, если такая разница между ними вообще существует. Мерзкие существа разрушают Его творение, оскверняют Его красоту, повсюду пожар войны. Я не вижу Его. Где Он?

На мгновение Адриане показалось, что во взгляде отца Кастильо промелькнула жалость, и она чуть не послала его к черту, если он в него верил. Но в следующее мгновение она поняла: взгляд иезуита выражал более сложное чувство, лишенное оскорбительной снисходительности. Отец Кастильо легонько постучал по своей груди, затем по ее и сказал:

— Он здесь. Ты не можешь увидеть Его, думаю, это противоречит Его целям. Он не виден ни для глаза безоружного, ни для вооруженного очками, телескопами, микроскопами, ни для твоей волшебной руки. Ньютон и прочие ученые ввели всех в заблуждение, заставив поверить, что, препарировав Вселенную, можно найти Бога. Бога нельзя увидеть, Его можно только почувствовать.

Адриана отступила от иезуита, ее охватило подозрение. Не так давно во сне она слышала подобные слова от существа, назвавшего себя Софией, матерью ангелов. Неужели перед ней стоит тот самый священник, который много лет назад учил ее математике? Или он не тот, за кого себя выдает?

И Адриана подняла правую руку и посмотрела, сняв внешние покровы с отца Кастильо, препарировав его, как те ученые, которых он только что упомянул, выявив невидимые вихревые движения и узлы, которые составляют суть мироздания. Ничего необычного она не увидела, ни одного тайно присутствующего ифрита или ангела.

Но Адриана больше не полагалась на свою силу. Сверхвидение ей давала рука, дарованная Уриэлем, ангелом, которому она не доверяла и которого, может быть, уже нет в живых, поскольку после сражения за Новую Москву он больше не являлся ей.

Отец Кастильо не заметил ее манипуляций, он продолжал свои рассуждения, устремив взор к горизонту:

— Некоторые из видимых вещей и событий могут открыть нам Бога, но только если при этом откроется наше сердце. Когда вы смотрите на это, разве вы ничего не чувствуете? — Он повел рукой в сторону огромного стада бизонов. — Ни восторга, ни ужаса, ни восхищения, ни благоговения? Я чувствую, думаю, что и вы тоже. Я уже говорил: сейчас вы похожи на маленькую девочку. А разве не сказано, что только чистая душа ребенка способна узреть Бога? Именно это я и хочу выразить, мадемуазель: когда я был в роли иезуита, я никогда не чувствовал себя ребенком.

От этих слов у Адрианы сдавило горло и на глаза готовы были навернуться слезы. Совершенно неожиданно случилось то, чего она избегала много лет: глаза наполнились слезами. Она отвернулась, чтобы отец Кастильо не заметил ее слабости, но его не так-то легко можно было обмануть. Теплой и грубой рукой он сжал ее руку, и ей стало легче. Но тут же она почувствовала себя подлой, потому что совсем недавно сомневалась в его человечности и доброте.

— Вы принимаете покаяние? — тихо спросила Адриана.

— Теперь уже нет, — ответил иезуит. — Но я готов поговорить о том, что вас тревожит. Вам не обязательно изливать мне душу для того, чтобы Бог услышал вас и простил.

— Мне не прощение нужно. Скорее совет.

— Если смогу, дам вам совет, хотя я не источник универсальной мудрости.

— Вы знаете, сейчас мы ищем царя.

— Я знаю, что вы следуете за пророком и его армией, — осторожно сказал отец Кастильо. — Вы полагаете, что царь может быть в плену. — Его брови слегка дернулись. — Но есть еще кое-что. Вы хотите поговорить об этом мальчике, о пророке.

Адриана кивнула:

— Когда я вас встретила, вы сказали мне, что считаете его Антихристом, пришедшим разрушить мир. Так в Библии написано, да? И если верить Библии, пришло время, предписанное Богом. Но вы только что призывали меня спасти этот прекрасный мир, созданный Господом. Но если Он сам желает, чтобы этот мир был разрушен, какой же смысл мешать Ему в том?

— Извините, я выразился недостаточно ясно. Я говорил языком Библии, его нельзя понимать буквально. «Апокалипсис» довольно спорная книга, и для того есть основания. Я не верю тому, что там сказано. А если бы верил, то должен был бы согласиться с утверждением, что никому не дано знать, когда наступит конец света. Никому. А что касается предзнаменований, то я не знаю, все ли знамения были явлены человечеству. И мои слова означают лишь одно: можно допустить, что этот пророк — Антихрист. И он пришел разрушить мир.

— И вы полагаете, его нужно остановить.

— То чудовище, что мы видели под Новой Москвой? Вы назвали его angelos keres, так греки величали ангелов смерти. Это было ужасно. И если то чудовище было сотворено пророком, то да, его нужно остановить. В этом случае мы инструменты в руках Бога.

— Но зачем Богу «инструменты»?

— Я не знаю. Зачем демонам нужны армии и магические машины? Я не буду отрицать, у Бога есть свои тайны и загадки, Адриана. Такова Его природа. — Отец Кастильо тряхнул головой. — Давайте разберемся. Ваша экспедиция организована якобы для того, чтобы найти царя Петра, который исчез, объезжая свои непокорные Американские колонии. Ходят также слухи, что при помощи этих необычных летающих кораблей вы намерены вступить в бой с пророком и его армией.

— Да, я хочу вступить с ним в бой, но я не знаю, удастся ли мне его победить.

— Почему не удастся?

— Потому что он мой сын.

Отец Кастильо растерянно заморгал, поджал губы и ничего не сказал.

— Теперь вы понимаете, перед какой дилеммой я стою.

— Но как такое могло случиться? — Иезуит выпустил руку Адрианы и нервно потер руки.

— Это мой сын от короля Людовика Четырнадцатого, его у меня украли, когда мальчику было всего два года. Десять лет о нем не было никаких вестей, иногда я думала, что его уже нет в живых. Но оказалось, что они сделали из него нечто. Нечто опасное, как вы сказали. Расстояние сокращается, и с каждой минутой я чувствую его все сильнее. В часовне в Новой Москве я видела изображение пророка — это был Николас, мой сын. И если, чтобы спасти мир, я должна убить его, я не смогу этого сделать.

— Нужно найти иное решение.

— Я не разделяю вашего оптимизма, отец Кастильо.

— Вы спрашивали моего мнения. Так вот, я не думаю, что Бог требует от вас убить сына. Я думаю, это некий ключ, и здесь нужно найти иное решение.

Адриана пожала плечами:

— А знаете ли вы, отец Кастильо, что мне сказал о Боге некий ангел?

— Интересно, что же?

— Для того чтобы создать этот мир, Бог должен был его покинуть, только так Он мог создать мир конечным.

От удивления брови отца Кастильо дернулись вверх.

— Ересь, известная с древних времен, — пробормотал он. — Гностическая ересь. Утверждалось, что Бог Ветхого Завета на самом деле Сатана, надевший личину Бога.

— Все именно так. Не имея возможности присутствовать в созданном Им мире, Бог посылает сюда ангелов для исполнения Его воли. Но однажды ангелы вышли из-под Его подчинения и начали вытворять все, что им вздумается.

— И это вам сказал ангел?

— Ангел он был или нет, но одно из эфирных существ, которые выдают себя за ангелов.

— А по опыту, они всегда говорят правду?

Адриана горько рассмеялась:

— По моему опыту — очень редко.

Отец Кастильо на минуту задумался.

— Не вижу здесь противоречия, — возобновил разговор иезуит. — Бог может не присутствовать в этом мире, но присутствовать в наших сердцах. В нас должна быть Его искра, иначе наше существование было бы невозможно.

— Но если этот мир извечно был миром падших ангелов, мы не можем ждать от них ни честности, ни справедливости. И тогда получается, что убить моего сына — единственно правильное решение.

— Я не верю в это, — спокойно сказал отец Кастильо. — Но, если хотите, я над этим поразмыслю.

— Я буду вам признательна, отец Кастильо. — Адриана посмотрела вниз: корабль разворачивался.

— Мы возвращаемся? — спросил иезуит.

— Собрать трофеи. Мясо и шкуры могут нам пригодиться.

— Как скоро мы можем добраться до вашего сына?

— Думаю, меньше чем за месяц.

* * *

Погрузив на борт убитых бизонов, корабли продолжили полет. Лишь с наступлением глубоких сумерек в небольшой рощице у какой-то речушки они приземлились впервые после того, как перелетели горы. Солдаты просто чудом где-то нарубили достаточно сухих деревьев для костров, и скоро над лагерем поплыл запах жареного мяса. Для Адрианы разбили палатку, поставили стол и стулья с высокими спинками, так что она со своими офицерами могла приступить к трапезе в весьма цивилизованных условиях. Подали вино и водку.

Эркюль д'Аргенсон, главнокомандующий военных сил Адрианы, наполнил бокал.

— За удачную охоту, — провозгласил он, указав на стоящее перед ним мясо. — Такое впечатление, что в Америке не только расстояния огромны, но даже быки невероятных размеров.

— На мой вкус, у мяса не очень приятный аромат, — заметила Креси, подняв бокал. — Но надо отдать должное этому славному парню, он погиб, чтобы своей плотью наполнить наши желудки. — В свете костра ее глаза загадочно поблескивали, а рыжие волосы и вино в бокале были одинакового рубинового цвета.

— И за новые чудеса, что ждут нас впереди, — сказал Эркюль и сделал следующий глоток.

Было приятно видеть Эркюля в приподнятом настроении. Он улыбался, улыбка делала его моложе, и Адриана вспомнила, как впервые встретила его двенадцать лет назад в диких окрестностях Лоррейна. Тогда он всегда был веселым, раскованным и полным жизни, был добрым и любил шутить. В нынешнем Эркюле мало, что осталось от того, прежнего. И Адриана знала, что сыграла в этой перемене большую роль.

Может ли она что-то исправить? Так многое в ее жизни нуждалось в исправлении.

Адриана наполнила свой бокал:

— За вас, господин д'Аргенсон. Вы душа нашей экспедиции, столько трудностей мы преодолели благодаря вам. И за то, что вы всегда были мне преданным другом.

Речь Адрианы заставила всех сидящих за столом ошеломленно замолчать. Неужели она так давно не говорила подобных слов?

Очевидно. Эркюль даже покраснел.

Конечно, ничего нельзя изменить одним тостом, но это может стать хорошим началом.

Бокалы, встретившись, звякнули, Эркюль до дна осушил свой бокал. А мог бы привычно цедить его целый час.

— Водки! — потребовала Креси.

Сергеич, артиллерийский капитан, рассмеялся:

— Этот русский напиток может быть слишком крепким для французского желудка.

— Неужели? А может, все дело в том, что я женщина? — саркастически заметила Креси.

— Не надо обижаться. Вы у меня числитесь в мужских списках. Вы и одеваетесь по-мужски, и сражаетесь, и в седле сидите, как настоящий мужчина. Но что касается водки, вы здесь любой русской женщине уступите. Они купают в водке своих новорожденных младенцев.

— А не хотите ли проверить, сударь? — спросила Креси. — Спорим, я вас перепью. Если я первой отдамся во власть Морфея, то вы получите возможность убедиться, что я все-таки не мужчина. Ну а если вы первым свалитесь, то подарите мне свою венгерскую саблю, ту самую, которой вы так гордитесь.

— По рукам, Бог свидетель.

— Я с вами! — выкрикнула Елизавета. — Хочу показать, на что способна русская женщина.

— Нужен четвертый для полноты пари, — услышала Адриана собственный голос.

— Вы к нам присоединяетесь, мадемуазель? — Елизавета не могла скрыть удивления.

— Конечно. — И уже громко Адриана крикнула: — Водку на стол. Две, нет, три бутылки!

Креси наклонилась к Адриане так близко, что почти коснулась губами ее уха.

— Что за бес в вас вселился, дорогая? — прошептала она.

— Не гаси моего порыва, — тихо попросила Адриана, — пожалуйста.

— Никаких секретов! — потребовала Елизавета. — И никаких магических трюков!

— Разумеется! — пообещала Креси. — Нам не нужна магия, когда мы имеем дело с такими людьми. Начнем. — И она осушила свой бокал.

* * *

Вскоре в пари участвовали все сидевшие за столом, и уже через час суть его была забыта. Креси и Сергеич сидели, обнявшись и, фальшивя, пели какую-то русскую песню, которой Сергеич пытался обучить всех присутствовавших. Эркюль тихо похрапывал, запрокинув назад голову.

Чувствуя приятную расслабленность во всем теле, Адриана решила, что пора возвращаться в каюту, пока она не наделала еще больших глупостей.

По дороге она столкнулась с троицей своих учеников, они тоже не совсем твердо держались на ногах.

— Мадемуазель! — воскликнул высокий юноша, Михайло Ломоносов. — Мы так рады вас видеть!

— И я рада, — ответила Адриана. По крайней мере, ей показалось, что она ответила: собственный голос раскатистым эхом отдавался в ушах.

— Нам так много нужно с вами обсудить, мадемуазель, — сказала девушка.

Адриане казалось, что даже в темноте она видит зеленые глаза девушки и ее задорную улыбку. И Карл фон Линней стоял рядом с ней. С момента ее приезда они, наверное, так и держатся за руки. Адриана подозревала, что они влюблены друг в друга.

— Мы можем возобновить наши занятия, — предложила Адриана.

— А мы все это время старались держаться вместе и обнаружили кое-что весьма удивительное.

— Мы можем прямо сейчас вам об этом рассказать! — воскликнул Ломоносов.

— Ну…

— Ах, вот вы где, — раздался сзади голос Елизаветы. — Господин Линней, я то… точно помню, что у нас с вами сегодня вечером свидание. Как вы смеете раз… разочаровывать цесаревну?

— Я… но я…

— Не из-за этой ли толстухи? — Перст Елизаветы устремился в сторону Эмили.

— Что?! — возмущенно вскрикнула Эмили. — Что она сказала?

Но Эмили для Елизаветы, словно не существовала, она подошла к Линнею, отвесила ему звонкую пощечину и, рассмеявшись, спотыкаясь, направилась туда, откуда пришла.

— Не важно, — крикнула она, удаляясь, — здесь есть и другие мужчины!

Линней откашлялся:

— Я…

Эмили тоже дала ему пощечину и, не сказав ни слова, рыдая, убежала.

— О господи, — вздохнул Ломоносов.

— Думаю, мы отложим нашу дискуссию до более подходящего момента, — сказала Адриана.

— Хорошо, мадемуазель, — ответил Ломоносов.

И вдруг Адриану охватило озорное настроение.

— Поскольку вы лишились своих компаньонов, — обратилась она к Ломоносову, — не хотите ли вы попросить мадемуазель де Креси дать вам еще один урок фехтования?

Адриана надеялась, что в отблесках костров ей удастся увидеть краску смущения на лице Ломоносова. Он делался очень симпатичным, когда краснел.

— Спокойной ночи, — сказала она и направилась к своему кораблю.

Адриана чувствовала легкое головокружение, и ей не хотелось ложиться в постель в таком состоянии, поэтому она направилась к реке в надежде, что идущая от воды свежесть ее отрезвит. Она постояла, глядя на огромный оранжевый диск восходившей на востоке луны.

«Лу-у-у-уна!» — зазвучал в сердце детский голос, голос ее ребенка. Она вспомнила, как показывала луну Николасу и учила его произносить это слово.

«Николас!» — беззвучно крикнула она в ночь.

«Я же просил никогда не называть меня так. Ты же обещала называть меня Аполлон».

— Да, да, конечно, — вслух пробормотала Адриана, сердце у нее выпрыгивало из груди. — Ты смотришь на луну, Аполлон?

«Да, так же, как и ты».

«Она красивая, не правда ли?»

«Да. — И вдруг голос его прозвучал смущенно: — Я никому о тебе не рассказывал. Ты по-прежнему остаешься моим тайным другом?»

«Я всегда им буду. Что… Как ты?»

Казалось, на луне появились очертания лица полуюноши-полумужчины, глаза темные, как у Адрианы, и крупный нос Бурбонов.

«У меня есть враги. Дьявольские создания, они чинят мне и моим доблестным воинам препятствия. Но это не имеет значения. Мои учителя говорят, что это не имеет значения».

«Ты очень сильный, — осторожно сказала Адриана. — Я видела keres, которых ты сделал».

«Это ничего не стоило. — В его голосе звучала гордость. — У меня есть секрет. Keres, мои герои, осуществляют великое очищение… это только начало. Моя цель простирается дальше».

«Правда?»

«Да. Но… но я допустил какой-то промах. Какой, пока не знаю. Я не могу кое-что сделать».

«Что именно?»

«Я не знаю. — Сейчас в его голосе слышалась паника. — Что, если…»

Голос стих.

«Что, Аполлон? Ты чем-то сильно расстроен?»

«Что, если я не смогу это сделать? Они говорят, я избранный, я пророк, Солнечный Мальчик, но иногда… иногда мне кажется, что они не правы. Они знают, что допущен какой-то промах. И у меня есть враги, которые хотят меня убить. И иногда мне кажется, что у меня совсем нет друзей. Настоящих. Они говорят, что они мои друзья, но…»

«Я твой друг, — сказала Адриана. — Я хочу от тебя только одного — чтобы ты разговаривал со мной».

«Да. Но и ты тоже можешь быть моим врагом. Ты тоже можешь обманывать меня. Ты говорила, что раньше была моей матерью».

Водка бурлила в крови и заставляла Адриану кричать и доказывать, что она его мать, что все, чему его научили, — ложь. Но Адриана знала, что тогда всему конец. Тонкая связь разорвется, как она однажды уже чуть не разорвалась при их самом первом разговоре.

«Я не могу развеять твои сомнения, — тихо сказала Адриана. — Если ты думаешь, что я твой враг, я не могу тебя в этом разубедить. Я могу лишь заверить, что беспокоюсь о тебе».

«Почему? Потому что я Солнечный Мальчик? Потому что я держу в своих руках жизнь и смерть?»

«Нет».

«Тогда почему?»

«Потому что ты поешь колыбельную луне».

Голос не отвечал.

«Аполлон…»

Прошло, наверное, минут пять, но молчание длилось.

«Мне не надо было пить, — подумала Адриана. — Не нужно было терять контроль над собой. Я сказала что-то не то».

Слезы застили глаза, и она повернулась, чтобы идти к кораблю, и в этот момент что-то сильно ударило ее в грудь, очень сильно.

— Умри, сука! — сказал мужской голос.

Адриана прижала руку к груди и с тупым ужасом почувствовала, как что-то теплое заструилось меж пальцев, ноги у нее подкосились.

Неизвестный рванул ее за волосы так, что голова запрокинулась вверх, и она снова увидела луну.

3

Возвращение маркграфа

Джеймс Эдвард Оглторп стоял прямо и твердо, как и старые кипарисы, чьи темные силуэты вырисовывались на усыпанном звездами небе. Он вдыхал горячий ночной воздух маленькими порциями, чтобы шумным дыханием не заглушать голоса, доносящиеся издалека. Его взгляд буравил темень безлунной ночи и, наконец, за деревьями и испанским мхом наткнулся на отблески костра.

— Там, — произнес маркграф одними губами.

— Слышу и вижу, — прошептал в ответ Унока, невысокого роста негр, капитан маронов, входивших в армию Оглторпа.

— Тогда идем, — выдохнул Оглторп, — только тихо как мыши.

— Идем тихо, — передал по цепочке Талли Маккей и кивнул в сторону костра, откуда сейчас донеслись обрывки смеха. — К ним и с барабанным боем приближайся, не услышат.

— С ними демоны, — напомнил ему Оглторп, — маги с черной душой, которые могут в темноте видеть, как совы, и слышать, как кошки.

Его слова заставили всех насторожиться. Они медленно двинулись вперед, вода доходила до пояса и, слава богу, была теплой, но Оглторп знал — здесь полно пиявок и змей. Вода позволяла им идти бесшумно, и он был уверен, что врагу и в голову не придет, что кто-то ночью пройдет пол-лиги по затопленным рисовым полям.

Джеймс Оглторп был стреляным волком. Под его командованием бывшие земледельцы, сейчас облаченные в красные камзолы, усвоили немало горьких уроков войны в Новом Свете. А эти рисовые поля были его собственными — и он знал их как свои пять пальцев.

И он хотел вернуть их себе, а вместе с ними и свою страну. Отблески костра вновь исчезли за стеной деревьев и испанского мха, но он знал, место, где горел костер, — за излучиной Меггер-Крик, на намывной косе, которую из-за ее формы он называл Италией.

Оглторпа мучил вопрос: сколько врагов собрал вокруг себя костер? Его отряд состоял из шести человек. Основные силы остались за Алтамахой с капитаном Парментером. А их было всего шестеро, но отличных воинов для ночной вылазки: черный как смоль Унока, много лет, воевавший на диких просторах Африки, а затем Америки; трое индейцев — двое из племени ямакро и один из ючи, в родных с детства землях они могли оставаться невидимыми и днем и ночью; Маккей, солдат регулярной армии маркграфства, родился в дупле дерева во время войны королевы Анны,[56] проворный, как заяц; и, наконец, он сам. Хотя Оглторп и имел счастье родиться в Англии, за последние двенадцать лет пребывания в Америке он приобрел колоссальный опыт.

Они двигались тише крокодила, обогнули излучину и увидели своих врагов.

Десять человек пировали вокруг костра: шестеро бледнолицых англичан, в коротких, до колен, штанах, и четверо индейцев, судя по волосам, из племени весто. Глиняная бутылка с ромом или бренди весело ходила по кругу. С ними были три женщины, по виду все индианки, в крайнем случае, метиски. Их лица выражали то ужас, то ярость. Все три женщины были молодые и чрезвычайно привлекательные, и для чего они тут присутствовали, не вызывало сомнения.

— Глотни, красотка, — выкрикнул англичанин и протянул бутылку одной из девушек, премиленькой, в клетчатом платье, — и тебе сразу станет весело!

И тут Оглторп узнал девушку — Дженни Масгроув, дочь индейца, промышлявшего торговлей. В последний раз, когда Оглторп ее видел, она торговала в его собственном магазинчике и брала уроки у его камердинера. Оглторп сдвинул брови: родители девушки доверили ему свою дочь — и что же?.. Она стала игрушкой для солдат оккупационной армии.

В компании, веселившейся у костра, один человек был совершенно трезв, он даже не притрагивался к бутылке. Оглторп сразу же усомнился в его человеческой природе. Этот субъект был в темно-зеленом камзоле, черном жилете, черных сапогах для верховой езды, на голове треуголка. Палаш был прислонен к дереву так, что его можно было схватить в любой момент. В свете костра его глаза пылали красным огнем, как у волка. Выглядел он уставшим.

— Вот он, — едва выдохнул Оглторп. — Одет как московит. Но какие у него глаза! Исчадие ада.

— Я его беру на себя, — проворчал Унока.

Лук, который он всю дорогу нес над головой, чуть скрипнул, стрела заняла положенное место. Индейцы приготовили дротики.

— Подойдем чуть ближе.

Сейчас вода достигала коленей — достаточно глубоко, чтобы помешать положительному исходу дела.

Глаза русского вспыхнули и остановились на Оглторпе, и он тут же вскочил как ужаленный.

— Убийца! В воде! — Колдун выкрикнул слова по-английски с очень сильным акцентом.

И в эту же секунду стрела впилась ему в горло, его пьяные компаньоны не сразу сообразили, что произошло. А когда сообразили, страшно ругаясь, кинулись к своим ружьям. Получив каждый по стреле, двое упали лицом вниз до того, как Оглторп ступил на песчаный берег, но третий встретил его выстрелом, нацеленным прямо Оглторпу в грудь. Он увидел искру, выбитую кремнем, но вспышки пороха не последовало, ружье оказалось без запала. Палашом Оглторп разрубил противника, чуть ли не пополам, тот даже охнуть не успел, изо рта фонтаном ударила кровь, забрызгав рубаху Оглторпа. Ночную тишину взорвали крики боя.

Оглторп скорее почувствовал, нежели услышал, шорох за спиной и отпрыгнул в сторону, палаш оголил ствол стоявшего рядом с ним кипариса. Он повернул голову и увидел русского, из горла которого все так же торчала стрела, а рот кривился в усмешке. За плечами колдуна колыхались во мраке ночи два огненных глаза.

— Господи помилуй, — пробормотал Оглторп.

Палаш колдуна взметнулся с нечеловеческой быстротой, Оглторп едва успел отпрянуть назад, разрубленный палашом воздух взметнул прядь волос на его голове. Оглторп вжался спиной в ствол дерева и поднял палаш, чтобы защищаться.

Две новые стрелы впились в слугу ада, заставив его крутануться на месте. Оглторп воспользовался моментом и рубанул палашом по сгибу руки колдуна. Отсеченная рука повисла на уцелевших жилах, палаш упал на землю.

Колдун развернулся и пустился бежать со скоростью испуганного оленя.

— Будь ты проклят! — заорал ему вслед Оглторп. Быстрым взглядом он оценил обстановку: пальба стихла, противник частично убит, частично взят в плен. Поднятый шум был не столь громким, чтобы разбудить в стоявшем поодаль доме основные силы противника. Но сбежавший колдун может их предупредить. «Не успеет», — подумал Оглторп и бросился в темень ночи вдогонку за колдуном.

Погоня оказалась непростой. Мрак поглотил пылающих спутников колдуна, и Оглторп бежал на треск ломаемых веток и раздираемых кустов. Какой нечеловеческой силой должно было обладать это существо, чтобы с такой раной так быстро бежать по лесу! Оглторп старался не отставать, он знал, что скоро лес закончится, за ними будут старые поля и дом плантатора, и там, на открытом пространстве, он должен настичь злодея.

Тяжело дыша, Оглторп выскочил из лесу. Серп луны всплыл над горизонтом и залил окрестности бледным светом. Стал, виден дом и огни в окнах. Но колдуна нигде не было видно. Залег в траве, как раненая пантера? Разгоряченный погоней Оглторп шел прямо, никуда не сворачивая.

Оказалось, колдун притаился сзади, среди деревьев; с ревом раненого зверя он выскочил из лесу и ударил Оглторпа с такой силой, что выбитый из рук палаш отлетел в высокие кусты. Оглторп повернулся, страх в нем мгновенно превратился в ярость. Вспышка ярости, как старый друг, дала ему силы. Все посторонние мысли исчезли, он знал только одно: он должен драться, и драться до конца, пока не убьет противника или сам не будет убит.

Колдун, пошатнувшись, отступил, но Оглторп рванулся вперед и вцепился в горло монстра. В ответ колдун уцелевшей рукой обхватил Оглторпа за шею и сдавил адамово яблоко. Несмотря на тяжелую рану, сила в нем была недюжинная.

— Умри, — захрипел Оглторп. — Умри… — Дыхание у него перехватило, и он мог только сжимать горло противника. Казалось, целую вечность они стояли так, судорожно сотрясаясь телами.

И вдруг перед самым носом Оглторпа вновь вспыхнули огненные глаза, и он понял: пришла его смерть. Кровь брызнула ему в лицо, и зажим на горле ослаб, а затем и вовсе разжался. Огненные глаза, парящие в воздухе прямо перед ним, продолжали пожирать его с нечеловеческой ненавистью. Колдун сделал шаг назад, и тут Оглторп увидел боевой топор, засевший в его голове прямо над правым ухом.

Колдун упал на колени, его рука поднялась, и палец погрозил Оглторпу, словно порицал его за содеянное.

— Проклятие! — Унока, черный, как и сама ночь, подошел и вытащил топор из головы колдуна, и тот, наконец, упал ничком. Унока, ругаясь на своем непонятном языке, еще несколько раз опускал и поднимал топор, после чего он выпрямился, держа в руке нечто, формой напоминавшее тыкву. — Вот сейчас он точно мертв, — заключил марон.

— И, слава богу, — сказал Оглторп, потирая шею. — Пошли к остальным, вдруг там несколько тори остались в живых, тогда мы зададим им парочку вопросов.

* * *

Никому из тори выжить не удалось, но все три женщины были в полном порядке. Завидев окровавленного Оглторпа, Дженни Масгроув бросилась ему навстречу:

— Маркграф!

— Я, я это. С тобой все в порядке?

— Ну, почти.

— Они тебя… — Он не знал, как закончить предложение.

Девушка опустила взгляд, и он счел это за положительный ответ.

— Бедняжка Дженни… — Оглторп погладил ее по голове. — Я не уберег тебя.

«Вместо того чтобы возглавлять обреченную на разгром Континентальную армию и выполнять приказы Франклина, надо было оставаться со своими людьми», — подумал Оглторп.

— Но вы же теперь здесь, — пробормотала Дженни. — И все будет хорошо.

— Дай бог, — сказал Оглторп. — Ты можешь сказать, сколько их здесь, на плантации и в доме?

— Немного в доме, а еще больше ушло к форту Монтгомери, сказали, дать бой мистеру Нейрну, который пришел со своей армией из форта Моор.

— Дженни, а «немного» — это сколько?

— Десять, наверное.

— Десять. — Оглторп готов был расхохотаться.

Кто этот генерал, что превратил его дом в военный штаб? Видно, услугами не самых лучших вояк приходится пользоваться претенденту. Оглторп повернулся к Маккею:

— Беги, скажи капитану Парментеру, чтобы он за час до рассвета перешел реку и подошел к дому, здесь мы будем его ждать. Думаю, дом снова перейдет в мою собственность.

* * *

— Мы их в постели тепленькими возьмем, — сказал Парментер Оглторпу несколькими часами спустя. — Вандер Манн ранен, но жить будет. И больше никаких потерь.

— Хорошо. Интересно, кого мы вытащим из моей постели?

— Думаю, он вам понравится, сэр.

— Ты уверен?

— Да, сэр.

Оглторп вел его к дому. Это было двухэтажное строение, и, черт возьми, не из бревен, а из хорошего бруса на каменном фундаменте. Этот дом, конечно, нельзя было сравнить с их фамильным поместьем в, Англии, но поместья больше нет, а этот дом стоит. Он строил его собственными руками. И это особенно ценно.

— Сэр!

Оглторп обернулся, услышав знакомый голос, и увидел Джозефа, своего камердинера.

— Боже правый, дружище, ты в порядке? — спросил Оглторп.

— Ну, теперь, когда вы здесь, сэр, я в порядке.

— Ты все время оставался здесь? Я думал, ты сбежал.

Старый негр пожал плечами:

— Да куда мне бежать, сэр?!

— Я рад, что ты остался здесь, что ты жив и здоров. У тебя есть какие-нибудь претензии к постояльцам, за которые мне следует с них спросить?

— Да нет, сэр, а вот с женщинами они грубо обращались.

— Об этом мне известно. А их главный принимал участие в насилии?

— Нет, сэр. Думаю, он и не знал об этом.

— Разберемся, кто, в чем виноват и кто что знал. Ты поможешь мне в этом, Джозеф?

— Постараюсь, сэр.

— Хорошо, тогда проводи меня к моим гостям.

— С удовольствием, сэр.

Джозеф повел Оглторпа в библиотеку, где находился командующий оккупационными силами. Когда Оглторп увидел командующего, он громко расхохотался:

— Черт меня побери, Куцый Джон!

Краснолицый старик, сидевший в кресле, сделался бордовым.

— А, молодой Оглторп, — выдавил граф Map.

— Не такой уж и молодой, дружище Map, но я польщен твоим визитом.

— Польщен. Да ты ненавидишь меня. Ты предал наше дело, потерял честь солдата. Ты же учился военному делу у самого Евгения Савойского, парень! Как ты мог пасть так низко, набрасываешься на джентльмена в его собственном штабе, да еще на рассвете, разве ж это по правилам?!

Оглторп холодно усмехнулся:

— Милорд, вы незаконно заняли мой собственный дом. А ваши люди оскорбляли моих слуг и насиловали женщин. Это моя страна, на ее территорию вторгся дьявольский сброд, и вы им помогаете, но я буду защищать свою землю, черт возьми, всеми доступными мне способами. И вам, сэр, чертовски повезет, если я не отдам вас на растерзание своим индейцам. В пытках врагов они большие мастера.

— Вы не посмеете этого сделать.

— Сэр, не вынуждайте меня. — Оглторп тряхнул головой. — А лучше скажите, это вы отдали приказ об осаде форта Монтгомери?

— Разумеется.

— Великолепно! — Оглторп посмотрел на Джозефа. — Он оставил мне хотя бы глоток бренди?

— Самую лучшую бутылку я припрятал, сэр.

— Ну, неси ее сюда, и сам глотни горячительного.

— Слушаюсь, сэр.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросил граф Map.

Оглторп хранил молчание до той поры, пока в его руке не оказалась бутылка бренди, и он не сделал глоток.

— Ты же знаешь, я человек спокойного нрава, — наконец сказал Оглторп. — Ну, в молодости случались буйные выходки, но сейчас мне нужна выдержка, чтобы быть готовым к ожидающим нас в скором времени событиям.

— Каким событиям? Ты это о чем?

Воинственность покинула Мара, он сник и стал похож на жалкого, сморщенного старика. Как Джеймсу могло прийти в голову назначить этого болвана генералом?! Оглторп отставил бутылку.

— Теперь твоя жизнь и твое будущее в твоих руках. Если ты мне в деталях изложишь план осады Монтгомери — без вранья, все подробности, включая количество и места дислокации всех твоих дьявольских машин, — а сверх того, расскажешь все, что знаешь о военных силах претендента, их целях и задачах, в таком случае я буду обращаться с тобой как с джентльменом. Но если ты меня рассердишь, хоть самую малость, то я вынужден буду показать тебе, как с такими, как ты, принято обращаться в Америке.

На лбу графа набухли вены, он пытался сохранить на лице свирепость, подобающую генералу.

— Джеймс — твой законный король, — произнес он слабым голосом.

— Было время, когда я мог с тобой согласиться, — тихо сказал Оглторп, — и ты это знаешь. Но это было до того, как он отказался от Бога и поклонился Люциферу, проклятым московитам и прочему сброду. И сейчас ему служат только демоны и дураки. Ты, Map, к какой категории себя относишь? Демонов я на дух не выношу. В моей полевой сумке хранится голова одной из этих тварей. Мои индейцы горят желанием огнем выжечь из тебя дьявольский дух, и делать они это будут медленно, со знанием дела. Но если ты просто дурак, то у тебя есть шанс избежать такой участи. Теперь твоя жизнь в твоих руках.

— Можно мне глоток бренди?

Оглторп рассмеялся:

— Ну, если только глоток, разрешаю.

— Нет… я не то имел в виду… сейчас я хотел…

— Я знаю. Выпей. Вдруг это станет началом твоей праведной жизни, а может быть, последним глотком перед смертью, кто знает.

— Ты ведешь себя не по-джентльменски, твоему отцу было бы стыдно за тебя.

— Мой отец мертв, а его поместье превратилось в пепел, так что отвечай на поставленный перед тобой вопрос.

Граф опустил голову.

— Делай, что хочешь со стариком, — пробормотал он, — только индейцам не отдавай. Я устал и от этой страны, и от бесконечной войны. Я скажу тебе все, что ты хочешь знать. Только индейцам не отдавай.

Оглторп улыбнулся, как своенравный ребенок:

— Даю слово. Ответь на мой вопрос, и ты спасен. Джозеф, налей ему бренди.

— Слушаюсь, сэр.

Map залпом выпил поданное негром бренди.

— Знаешь, до меня дошли слухи, что ты погиб, — сказал Map. — Поступило донесение, что твоя армия наголову разбита.

— Все верно, только слухи о своей смерти я сам распустил.

— Да? Но войска генерала Симмона…

— Почти полностью разбиты. Но я воспользовался его полевым эфирографом и отправил сообщение в Чарльз-Таун, и ваш король-самозванец… Получился обратный результат. Думаю, сейчас они уже догадались, что их обманули, но они не знают, где я. И пусть у них есть летающие корветы, но они не знают, где меня искать. Но скоро я объявлюсь. Скажи, Нейрн в форте Монтгомери?

— Да.

— И ты держишь форт в осаде?

— Да.

— И как ваши успехи?

— Не очень… но я… — Неожиданно Map замолчал.

— Я же просил, все подробно, — подбодрил его Оглторп. — Не надо меня сердить.

— Я попросил подкрепления, — признался Map.

— И подкрепление идет пешком или его доставят воздушные корабли?

— Ни то, ни другое.

— Кораблями по Алтамахе? Сэр, не заставляйте меня гадать.

— Да, на кораблях, но на подводных, у московитов есть и такие.

— Да, да, Франклин рассказывал мне о них. Я их не видел, но думаю, скоро такая возможность представится. Какие силы брошены на осаду форта?

— Пятьсот человек и пятьдесят taloi.

— Пятьдесят taloi… — повторил Оглторп.

Пятьсот человек — это много, если учесть, что у него всего пятьдесят четыре. Taloi — машины из алхимического вещества с сидящими внутри демонами. На близком расстоянии с ними можно справиться, Франклин снабдил его depneumifier, который солдаты окрестили дьявольской пушкой, штуковина способна выгнать демона из укрытия. Но и противник не дурак: осознав опасность, taloi начали использовать как мобильную артиллерию, и это сделало их еще более опасными.

— Как ты считаешь, сколько у Нейрна сил?

— Сотни две, наверное. Но на стены с ружьями лезут женщины и даже дети.

«Похоже, тут Map ошибается, у Нейрна даже и двух сотен не наберется», — подумал Оглторп.

— И когда вы ждете прибытия амфибий?

Map глубоко вздохнул и пробормотал:

— К утру.

— Сколько их будет?

— Четыре. На каждой по пятьдесят человек.

— То есть еще двести человек. Итого семьсот человек, четыре боевых корабля и пятьдесят taloi. Что еще?

— Ничего. Форт Мальборо больше не дает.

— Получается, что и в узком месте Алтамаха под контролем. Спасибо за дополнительные сведения, Map.

«А у меня пятьдесят четыре человека», — сверлило в мозгу Оглторпа. И вдруг он улыбнулся: «Пятьдесят четыре человека и идея. Бывало, удача улыбалась мне и с меньшим количеством воинов».

4

Большая миля

Красные Мокасины провел пальцами по сухому стеблю кукурузы, взглядом обвел поля, огромными пятнами разбросанные по прерии, простиравшейся до лесистых холмов вдалеке, там дымок вился кольцами и тянулся к небу.

— Я чувствую себя привидением, — сказал он стоявшей рядом с ним девушке.

— Почему? — Взгляд ее темных глаз последовал за его взглядом, словно она старалась увидеть то, что видел он.

— Потому что я дома. Дом — единственное место, где оживают воспоминания. Здесь запахи и даже свет кажутся другими. Они заставляют меня вспомнить, что я чувствовал и о чем думал в пять лет, в двенадцать и в тот момент, когда покидал отчий дом. Все мои прошлые и давно умершие облики следуют за мной, как привидения.

Девушка не стала вступать с ним в философско-мистические рассуждения, а постаралась вернуть его на землю.

— Это твоя деревня? — спросила она.

— Да. Кови Чито.

— Что значит «Большая Пантера», — перевела она. Язык чокто был новым для этой красивой, но сурового вида девушки, называвшей себя Горе.

Красные Мокасины покачал головой:

— «Кови» также означает расстояние, равное примерно французской лиге. Мы назвали деревню так потому, что надо пройти целую лигу, чтобы обойти ее кругом. По крайней мере, так сейчас говорят. Но мой прадед однажды сказал мне, что это неправда.

— Зачем сочинять небылицы о названии деревни?

— Есть селение в нескольких днях пути в сторону, где восходит солнце. Сейчас это мертвая деревня, почти забытая, и деревья обступают ее со всех сторон. Однажды я отправился туда в надежде найти откровения. Когда-то это была самая большая деревня в этой местности, больше, наверное, европейских городов. Там жили великие воины и могущественные колдуны. Женщины рожали детей от духов, и от этого племя делалось еще сильнее. Их сила возросла настолько, что они возгордились и перестали охранять сакральный огонь — глаз Гаштали, Солнце — его второй глаз. Говорят, они даже хотели убить Гаштали. Я не знаю, насколько все это правда. Я только знаю, что сейчас они все мертвы. Мой прадед сказал, что из той деревни не все люди умерли, оставшиеся в живых поселились здесь, это народ Пантеры. И еще он сказал, что сейчас эти люди не решаются говорить о былом.

— Почему?

— Люди Пантеры были могущественными колдунами, они творили зло и наводили ужас. Такую силу нельзя приобрести, она должна быть в крови. Наша деревня — главное поселение племени чокто. Многие считают, что только колдовство помогло нам стать такими сильными. — Он язвительно усмехнулся.

— Должно быть, это правда, — тихо сказала Горе. — Нет сомнения, что ты самый могущественный колдун из всех, кого я знаю.

— Хопайя, так это звучит на языке чокто, — сказал Красные Мокасины. — Горе, мой народ не знает, насколько возросла моя сила. Возможно, никогда не узнает. Они помнят меня как грозного шамана, многие относились ко мне с недоверием, потому что силу можно использовать как во благо, так и во зло. Если бы они узнали, что у меня внутри мощь Рогатого Змея, то они, скорее всего, попытались бы убить меня. Если они убьют меня, я не смогу их спасти.

— Они достойны спасения?

— Это мой народ, и ты должна знать, что такие вопросы задавать нельзя.

— Догадываюсь. — Голос ее посуровел. Ее народ был уничтожен армией Солнечного Мальчика, ей удалось спастись только благодаря вновь приобретенной силе Красных Мокасин. Скоро эта армия придет и к чокто. — У меня все иначе, — продолжала Горе. — Я потеряла ребенка, мать, братьев, сестер, всех родных… Их я оплакиваю, о них болит мое сердце.

— Да, у тебя все иначе, — согласился Красные Мокасины. — У чокто не все связаны родственными узами. Наше племя разношерстное. Чокто даже одним народом назвать трудно. Но они должны быть одним народом. Сплоченным народом.

— А что же мне делать?

Красные Мокасины остановился и провел рукой по щеке девушки, почувствовал пульсирующую под кожей кровь, ее запах и на одно лишь мгновение увидел ее холодными глазами змеи — существо, одно из тех, что населяют землю, ненавистное человеческое существо, которое нужно уничтожить. Но в следующее мгновение он увидел ее глазами Красных Мокасин, человека, который любил ее.

— Ты должна быть со мной, — сказал он. — Ты часть меня. Пока ты хочешь быть со мной, будь рядом.

В ответ и она коснулась его лица.

— Раньше ты часто пугал меня, — сказала Горе. — Я вижу существо, которое ты проглотил. Оно живет в тебе и отравляет тебя ядом. Но я его больше не боюсь.

— И ты, и я, мы оба должны бояться его. Но я никогда не позволю ему причинить тебе вред.

— Я знаю, но ты можешь разрушить мир…

— Но лишь для того, чтобы он мог возродиться таким, каким и должен быть. Не по своей воле я возложил на себя миссию разрушения.

— Да, я говорю, что ты можешь разрушить мир, но в то же время я уверена, что с тобой я в полной безопасности. Это так странно.

— Все странно. И я…

В спину Красных Мокасин вонзилась стрела. Он слышал звук натягиваемой тетивы, шорох кукурузного листа, задетого летящей стрелой, и был готов увернуться, но не успел. Он не почувствовал боли, только удар, так всегда было со стрелами — глухой удар, будто кто-то кулаком двинул. Красные Мокасины выхватил боевой топор и резко повернулся на месте, собрав всех детей своей Тени. Ему нельзя было расслабляться, даже здесь, дома. По его следу идет целая армия Солнечного Мальчика, чьи скальпированные воины в поисках Красных Мокасин рыщут повсюду.

— Я убил его! — раздался крик, и заросли кукурузы взорвались целым хором криков и визгов.

Горе выхватила крафтпистоль, хотя он был не заряжен.

В зарослях запели военную песню. Красные Мокасины посмотрел вниз. Стрела — стебель тростника — лежала на черной земле.

На тропинку выскочил мальчишка с лицом, измазанным красной и белой глиной.

— Я убил тебя, дядя! — закричал мальчишка. — Теперь твой скальп мой! Теперь меня будут звать Убивший Колдуна!

— Чула?

— Добро пожаловать домой, дядя.

Красные Мокасины вздохнул и засунул топор за пояс.

— Это была глупая шутка, Чула. Я мог убить тебя.

— Ты даже не слышал, как я к тебе подкрался!

— Это правда. Но… — Он замолчал, вспомнил себя мальчишкой и улыбнулся. — Ты молодец. Я всегда говорил, ты будешь великим воином. Ты это сейчас доказал.

— Все говорят о твоем возвращении! — сообщил Чула. — Его предсказал один из старейшин. Говорят, ты возвращаешься, чтобы повести нас на войну! Это правда?

Красные Мокасины посмотрел на мальчика. Конечно, это был уже не мальчик, а пятнадцатилетний юноша, жаждущий войны. Для чокто война всегда означала короткую вылазку с потерей двух или трех воинов, скальп, как трофей, а затем долгие месяцы бахвальства.

Они не знают, что такое война с армией, огромной, как туча саранчи, оснащенной артиллерией и воздушными кораблями. Такая армия способна поглотить народ чокто, как океан поглощает каплю.

С болью в сердце он посмотрел на радостное лицо Чулы и сказал:

— Да, я поведу вас на войну.

Чула издал боевой клич и потряс маленькой, но боевой булавой, клич подхватили его друзья, невидимые в зарослях кукурузы.

— Ты идешь в дом моей матери? — спросил Чула; начатую военную песню он не допел, не помнил концовки.

— Если меня там ждут.

— Мать сказала, что ждет.

— Ну, тогда пошли. — Красные Мокасины взъерошил племяннику волосы.

— А это кто с тобой? — спросил Чула, показав на Горе.

— Моя жена, — ответил Красные Мокасины.

* * *

— Твоя жена, — уныло повторила сестра. — Ты не захотел взять девушку из племени чокто, а привел эту… из какого она племени?

— Из племени авахи, они живут далеко отсюда, на высокогорной равнине.

Красивое лицо сестры недовольно исказилось.

— И где ты будешь жить? В ее доме на высокогорной равнине? У нее есть хоть какое-нибудь имущество? Ты собираешься поселиться у меня или взять себе жену из чокто, у которой есть дом?

Красные Мокасины улыбнулся:

— Я так рад тебя видеть, Крапчатая Кукуруза, моя любимая сестра.

Женщина заколебалась. Возможно, она поклялась на этот раз его не прощать, потому что он покинул ее так надолго. Она и раньше приносила клятвы, и даже перед свидетелями.

Но, как и раньше, она не сдержала клятву. Рыдая, сестра бросилась ему на шею.

— Где же ты пропадал? Почему ты уходишь? Моим детям нужен дядя. Наш брат и мать умерли, кто еще о нас позаботится?

— Прости, прости, сестра. Ты же знаешь ответ. Я должен делать то, что Гаштали предназначил мне.

— Ты обязан выполнять мужскую работу. Охотиться. Учить охотиться своих племянников. Почему ты не такой, как все?

Кто-то должен быть другим. Как мы без таких, как я, сможем защищаться от демонов и злых духов? Особенно сейчас.

— Да. — Она отошла от Красных Мокасин и вытерла глаза. — Я слышала все эти разговоры. И Чула слышал. — Ее голос зазвучал мягче и тише. — Что ты скажешь старейшинам? Что скажешь Минко Чито?

— Они уже знают, что я им скажу.

— Если так, то им это не нравится. Поговаривали, что надо убить тебя еще по дороге сюда. Ты знаешь об этом? Они пытались скрыть это от меня. Но в этой деревне, даже если блоха пискнет, я услышу.

— Кто хочет моей смерти?

— Конечно же, Кровожадное Дитя и его друзья. Но с ними согласился и Холата Красный, и Быстрый Стрелок. Почему так, брат? Что ты можешь сказать им такого, что их так пугает?

— Большая беда надвигается. Страшнее оспы и гнилого кашля. Это самая большая беда, такую нам еще не приходилось переживать, и я понимаю, многие не хотят даже слышать о ней.

— Если они к тебе придут, ты никуда с ними не ходи. Они могут убить тебя, могут ввести тебя в транс.

— Не беспокойся обо мне, сестра.

— Ну кто же еще о тебе побеспокоится?!

— Теперь у меня есть жена.

Крапчатая Кукуруза чуть нагнулась и в низкий, узкий дверной проем посмотрела в сторону Горя, стоявшей на голой земле. Возле нее уже собрались люди, кто с любопытством, кто с откровенной враждебностью рассматривая пришлую.

— Ой, она совсем неподходящая, — сокрушалась Крапчатая Кукуруза.

— И, тем не менее, она моя жена.

Сестра кивнула, поджала губы и вышла наружу.

— Что это вы собрались здесь и рассматриваете мой дом и моих гостей?! — закричала она. — Это жена моего брата, здесь ей рады, а остальное вас не касается. А теперь расходитесь! Все расходитесь!

Собравшиеся стали расходиться, одни ворчали, другие отводили глаза в сторону, стесняясь своего грубого любопытства. Но теперь им всем было о чем поговорить. К ночи в каждом доме чокто и в окрестностях будут знать, что колдун вернулся домой с женой-колдуньей из чужого племени.

— Вот я и вернулся домой, — вздохнул Красные Мокасины.

* * *

— Кукурузный ларь, — повторил Красные Мокасины.

Горе засмеялась:

— У нас они тоже есть, но не такие просторные для этого.

Он снова накрыл ее сверху, под тяжестью его тела початки сухой, обшелушенной кукурузы заскрипели под лежавшей на спине Горе. Они двигались навстречу друг другу, наслаждаясь.

— Было так здорово, — сказала она.

— Спасибо.

— Я имею в виду кукурузные початки, которые катались подо мной.

Они лежали, тяжело дыша, в своем уютном убежище, где едва уловимо пахло дымом. Кукурузный ларь походил на маленькую хижину на сваях, с приставленной к ней узкой лестницей. Это было единственное жилище, доступное для ничего не имевшей пары. Впервые Красные Мокасины познал женщину в кукурузном ларе, сюда он привел Горе, как только солнце село и Чула уснул.

— Здесь много кукурузы, — сказала Горе. — Твое племя богатое. У моего племени кукурузы было очень мало.

— Да, мы богатые, — согласился Красные Мокасины. — Это хорошо, но другие хотят отнять то, что у нас есть. Особенно нашу кукурузу.

— Ты имеешь в виду армию Солнечного Мальчика и железных людей?

— Да, ведь им тоже нужно что-то есть.

— Ты победишь их?

— Надеюсь.

— Ты победишь обязательно, потому что ты обещал мне.

— Все будет так, как ты говоришь. — Красные Мокасины поцеловал ее.

— Какой странный у белых людей обычай — целоваться, — сказала Горе, — но это приятно.

Они провели в хижине всю ночь, а утром Красные Мокасины разбудили голоса, целый хор голосов. Он выглянул наружу.

— Они пришли, — сказал Красные Мокасины.

— Кто?

Красные Мокасины показал на собравшихся у дома сестры людей:

— Старик с лебедиными перьями на голове — это и есть Минко Чито.

— Это значит «великий вождь»?

— Да, вождь всех чокто. У него нет реальной власти, он не может вождям более низкого ранга приказать делать то, что они не желают делать. Но он обладает силой убеждения. А тот парень со сломанным носом, что стоит рядом с ним, — Тишу Минко, его правая рука. Большой воин у него за спиной — Кровожадное Дитя. Этот человек меня очень не любит. Худой, с татуировкой змеи, — Красная Краска. «Красный» — это воинское звание, что-то вроде капитана.

— И Красные Мокасины тоже звание?

— Да. «Красные Мокасины» — титул военного вождя. Красные Мокасины — это тот, кто идет тропой войны.

— Так ты военный вождь?

— В каком-то смысле. Я принял этот титул, когда мой дядя был убит, потому что на тот момент я был единственным, кому он был по плечу. Они до сих пор меня так называют, они говорят, я вождь в войне со злыми духами. Но настоящий Красные Мокасины племени — вон тот, с татуировкой солнца на плече.

— А как тебя звали, когда ты был ребенком? До того, как ты принял новое имя?

— Зачем это тебе?

— Я никогда не видела тебя ребенком, по крайней мере, буду знать, как тебя звали.

Красные Мокасины покачал головой:

— Того ребенка, которым я был, уже нет. Он умер. Мы никогда не называем имен умерших.

— А кто остальные?

— Вожди из других деревень, шаманы, вместе они образуют совет чокто.

— А кто те четверо, с черными полосами вокруг глаз?

— Ты их заметила? Их не часто можно увидеть. Это жрецы Онкала из Дома Воинов, там хранятся кости погибших. Мы также называем их Охраняющие Кости. — Красные Мокасины потянулся за набедренной повязкой и накидкой. — Вот они-то мне и нужны.

— Многие пришли сюда издалека. Откуда они узнали, что ты вернулся?

— Я сотворил детей моей Тени, у каждого под крылом было имя вождя или жреца. Они разнесли весть и зримый облик Солнечного Мальчика и его армии. — Красные Мокасины закрепил набедренную повязку и накинул на плечи пончо из оленьей кожи. — Оставайся здесь с моей сестрой.

— Я пойду с тобой.

— Тебе нельзя. Оставайся здесь.

— А если ты не вернешься?

— Значит, не вернусь.

Мгновение Горе смотрела на него молча.

— Возвращайся, — сказала она.

— Хорошо. — Красные Мокасины поцеловал ее и вышел к ожидавшим его старейшинам племени чокто.

* * *

Они молча наблюдали, как он спускается по узкой приставной лесенке. Когда он ступил на землю, Минко Чито схватил его за руку:

— Ты пришел. Это очень хорошо.

— Надеюсь, что так, — ответил Красные Мокасины, взглядом скользнув по лицам Кровожадного Дитя и Красной Краски. Похоже, было, что и оба брата видели в его возвращении добрый знак.

«Никто еще не попытался меня убить», — подумал Красные Мокасины.

— Правда, то, что мы видели в наших снах? — спросил вождь. — Ты послал нам эти сны?

— Да, это я послал вам сны. И то, что вы в них видели, правда. Своими собственными глазами я видел эту армию. Более того, я воевал с ней.

— Он — брат ночным совам, — зло проворчал Кровожадное Дитя, — и все сны, что он посылает, — ложь.

— Мы и другое слышали, — сказал Тишу Минко. — Человек из племени шауни, который остался с «желтыми тростниками», рассказал о странных событиях, которые произошли за Великим Водным Путем. С какой целью Красным Мокасинам говорить неправду?

— Для того чтобы заставить нас покинуть наши деревни, — предположил Кровожадное Дитя, — и оставить наших женщин и стариков беззащитными перед ружьями англичан.

Вождь откашлялся:

— Скажи нам, Красные Мокасины, зачем Солнечный Мальчик идет сюда? Почему мы должны считать его не другом, а врагом? К его армии присоединилось много народу.

— Да, к нему многие присоединились и стали его воинами. Те, кто не присоединился, погибли.

— Так давайте и мы присоединимся к этой армии, если она такая сильная, — предложил Красная Краска. — Когда нам было выгодно, мы сражались то на стороне французов, то на стороне англичан. Если этот Дитя Солнца может предложить нам славу и скальпы, зачем нам становиться его врагами?

— Он сияет, но он не Дитя Солнца, — сказал Красные Мокасины. — Он черный человек с Запада, вождь блуждающих в ночи, бог разрушения. Он змей с кровавыми крыльями.

— А может быть, это ты змей с кровавыми крыльями? — прервал его Красная Краска. — Может быть, это ты не тот, за кого себя выдаешь?

— Быть хопайя опасно, — неожиданно сказал один из жрецов Онкала. — Можно зайти в дебри и вернуться оттуда совершенно другим. — Он повернулся к Минко Чито. — Мы не можем продолжать совет здесь. Мы должны отправиться туда, где живет истина, в центр мира.

Вождь кивнул:

— В Наних Вайя. Мы отправимся туда прямо сейчас.

Холодок пробежал по спине Красных Мокасин, змей в нем зашевелился. На мгновение его охватила бешеная, злобная ярость, он знал, что может убить их всех, и, наверное, он должен это сделать. Он вспомнил, о чем предупреждала его сестра.

Но если он попробует убить их, то и ему конец. Охраняющие Кости могут преподнести ему сюрприз. Они помнят то, что все уже давно забыли. Они могут уничтожить его.

Но злобная ярость и ненависть, охватившие Красные Мокасины, ему не принадлежали. Они гнездились в нем, но он мог существовать от них отдельно. Каждый раз, когда он пробовал яд змея, становилось легче его проглотить, и на вкус со временем он сделался более приятным.

Он вспомнил деревню уичита, где он убил всех — от малолетнего ребенка до древнего старика. Это не должно повториться здесь, даже если это будет стоить ему жизни.

— Хорошо, идемте в Наних Вайя, — сказал Красные Мокасины.

5

Прием у короля Филиппа

Прошло несколько секунд после того, как стих грохот, и только тогда Франклин понял, что он жив и здоров, а все эти оглушительные залпы были не чем иным, как приветствием, сродни дружескому рукопожатию.

— Какая глупость, — пробормотал он. — И пустая трата пороха. Лучше бы били в барабаны и трубили в трубы, если им так нужно шумное приветствие. А порох можно было бы приберечь для более нужного дела. Кто знает, может быть, потраченного здесь пороха как раз и не хватит, чтобы выиграть войну.

— Это что, приветственная речь, открывающая переговоры?! — поинтересовался Роберт.

Французский капитан, стоявший на берегу, что-то прокричал. От шума в ушах Франклин не мог разобрать ни одного слова.

— Он приветствует нас и просит следовать за ним, чтобы поставить судно в док, — перевел Пениго.

— Все равно что пауку предложить взлететь, — проворчал Роберт.

* * *

Желание Франклина сбылось, хотя и с опозданием: когда они шли по грязной улице, до его слуха донеслись звуки труб и барабанов. Чернокожие мальчики-пажи в заляпанных грязью чулках разбрасывали перед ними лепестки цветов, но это не мешало их обуви тонуть в чавкающей жиже. «Лучше бы песок или гравий сыпали, — подумал Франклин. — И время, и труд были бы потрачены с пользой».

Они вошли в ворота, и те же самые мальчики-пажи принялись чистить обувь послов Каролины. Смущенный Франклин отстранил чистильщика, взял у него тряпку и сам вытер свои башмаки. Спустя некоторое время им предложили хотя и кислое, но все же вино. Франклин опасался, что вино может быть отравлено, но пить очень хотелось: по мере приближения к соленой бухте реки Мобил пресной воды оставалось все меньше. И сейчас они были благодарны французам, спасавшим их от жажды, а если им суждено умереть, то яд не самое страшное оружие смерти.

Разнообразной формы алхимические светильники — ангел, нелепый шар, похожий на тыкву, обнаженная женщина — тускло освещали парадный зал. Скудость художественных тем, очевидно, свидетельствовала о том, что все эти светильники были доставлены сюда в качестве трофеев из разных мест, а не изготовлены на заказ специально для украшения этого дворца. Тусклый, неравномерный свет только подтверждал догадку, большинство светильников было изготовлено более двенадцати лет назад, до падения кометы, и срок их службы достиг предела.

Но плохое освещение имело и свое преимущество, в противном случае зал сделался бы похож на пещеру троглодита.

Их провели в приемную, лучше освещенную и декорированную обоями с королевскими лилиями. Здесь они ждали примерно полчаса, если верить точности висящих на стене часов с круглым маятником. Наконец появился худой человек в нелепом, напудренном парике и ярко-зеленом сюртуке, он молча осмотрел их, не обратив никакого внимания на цветистые приветствия Вольтера, и вышел. Через несколько минут с чистой одеждой в руках появились пажи.

— Похоже, у них тут установлены строгие правила, — заметил Франклин, — а мы их нарушаем.

— Пожалуй, это хороший знак, — сказал Вольтер. — Они намерены побеседовать с тобой, даже если ты, и не представляешь для них особого интереса.

Франклин хмыкнул.

Он получил ярко-красный муаровый сюртук, чем-то напомнивший ему одеяния его учителя, Исаака Ньютона, который имел пристрастие к живописным и ярким нарядам. Одежда была слишком просторной и пахла неприятно. «Уж не предсмертный ли это саван?» — мрачно подумал Франклин.

— Король желает видеть мсье Франклина.

— А моих спутников?

— Он будет рад видеть дона Педро, вождя аппалачей, в другое время. Все приглашены на ужин, который состоится сегодня вечером.

Франклин виновато посмотрел на своих компаньонов:

— Думаю, ребята, он хотел сказать, что позже мы снова встретимся.

За худым человеком в парике Франклин шел по лабиринту коридоров и комнат, которые, по-видимому, считались парадными, хотя невооруженным глазом было видно, что стены — со скошенными углами, а полы неровны. С каждым шагом ему казалось, что он на целую лигу удаляется от своих товарищей.

— Вам нравится дворец? — спросил худой.

— Очень большой, — честно признался Франклин.

Худой снисходительно улыбнулся:

— Да, очень большой.

— Прошу прощения, мсье…

Худой остановился:

— Приношу свои извинения, д'Артакит, министр Новой Франции. — На мгновение он замолчал и вдруг спросил: — Что вы думаете о нас?

— Мсье д'Артакит, у меня настолько мало сведений о вас, что мне не удалось сложить какого-то определенного мнения.

— Вы увидите, здесь все находятся в… подавленном настроении. Я не питаю особых надежд.

— Надежда никогда не мешает. Я бы хотел обсудить с его величеством дела высочайшей важности.

— Его величество не часто расположен, интересоваться «делами высочайшей важности». Желаю удачи.

Франклин подумал, что министр мог бы быть и более искренним.

Они продолжали идти еще долго, пока, наконец, не оказались у больших двустворчатых дверей, которые распахнулись, но не в тронный зал, или гостиную, или кабинет совета, а в спальню, где под пологом стояла огромная кровать. На стенах светлые обои, много света благодаря большому окну над кроватью. Придворные в богато расшитых камзолах неодобрительно посмотрели на Франклина. Сильно пахло духами. В постели, на высоких подушках, наполовину закрытый покрывалом, возлежал человек в высоком парике и шелковом халате. «Должно быть, король», — подумал Франклин.

При первом взгляде он счел короля мертвым, тот лежал неподвижно, с безжизненно-тусклыми глазами. Но вот королевская голова чуть заметно кивнула.

— Мсье Бенджамин Франклин, — громко произнес министр, — величайший король Франции и ее колоний, Филипп Седьмой, приветствует вас.

— Ваше величество. — Франклин раскланялся сложным манером, которому он научился при дворе в Праге.

В спальне захихикали.

— Мне никто не сказал, что мсье Франклин был грандом при испанском дворе, — сказал король с легкой улыбкой на полном красном лице.

Замечание короля вызвало более громкое хихиканье. Франклин пожалел, что не взял у Вольтера несколько уроков французского придворного этикета. Но в последнее время придворный этикет волновал его меньше всего, главное было выжить во влажных, непроходимых лесах Америки.

— Прошу прощения, ваше величество, если я не ошибаюсь, вы также король Испании, Филипп Шестой, и я приветствую Испанию должным образом.

— Хорошее замечание, — кивнул король. В его голосе прозвучала откровенная усталость. — Над этим замечанием смеяться не надо.

Придворные мгновенно замолчали.

— Ну, мсье Франклин, надеюсь, вы пожаловали к нам не только затем, чтобы смешить моих придворных. Мы так давно не получали никаких известий из Британских колоний и начали думать, что наша дружба с англичанами прервалась.

— Напротив, ваше величество, я без устали отправлял вам сообщения по эфирографу, но боюсь, как следует из вашего замечания, кто-то их перехватывал.

— Правда?

Франклин не мог сказать наверняка, действительно ли король подозрительным взглядом окинул спальню, или это ему показалось.

— Известно ли вашему величеству, что наши колонии атакованы иностранной армией?

— Насколько я понимаю, вы подняли противозаконный бунт против моего любимого кузена Джеймса.

— Ваше величество, вероятно, посетило посольство мистера Стерна и его сторонников?

— Ну конечно. Разве я мог их не принять? Они явились прекрасно одетыми, и их не потребовалось переодевать. Более того, они любезно предложили покататься на их воздушном корабле. О, мне это так понравилось! А вы приготовили для меня какое-нибудь приятное развлечение?

— Боюсь, что нет, ваше величество. Мы шли к вам трудной дорогой.

— А я думал, что маг Америки располагает летающими машинами. Разве ваш учитель, Исаак Ньютон, не изобрел их?

— Изобрел, ваше величество, но мы с ним поняли, что их использование дорого обходится человеческому телу и еще дороже — человеческой душе.

— Ну да-а, — протянул король и поднял руку, в ту же минуту из-за портьеры появился чернокожий слуга и вложил в поднятую руку бокал вина. Король сделал глоток. — Знаете ли, мсье Стерн предложил мне арестовать вас. И это предложение очень понравилось моим министрам.

— Надеюсь, ваше величество, это не повлияло на ваше личное мнение.

Король поставил бокал себе на живот и улыбнулся:

— Мсье Стерн очень влиятельный человек. Настолько влиятельный, что его предложения звучат как приказы. А я не люблю, когда мне приказывают.

Франклину показалось, что спертый воздух спальни вдруг развеял свежий ветерок.

— Благодарю, ваше величество, — сказал он.

— Да, сегодня за ужином вы сможете обсудить с мсье Стерном эту тему.

— Он здесь?

— Ну конечно, и все еще жаждет получить от меня помощь в усмирении врагов моего кузена. Я думаю, вы прибыли сюда, чтобы выразить свою позицию в этом деле.

— Да, ваше величество, и еще напомнить вам о нашем договоре, заключенном с Луизианой.

— Ах да, де Бьенвиль подписал этот договор, но ему не давали таких полномочий. Вам это известно?

— Да, ваше величество, но мсье де Бьенвиль подписал этот договор из самых лучших побуждений, и в тот момент он не знал, что король жив.

— Вы позволите мне, сир, сделать некоторое замечание? — приторно-льстивым голосом спросил один из присутствовавших в спальне придворных, с искусственной мушкой на набеленном лице.

— Я всегда рад услышать мудрый совет от своих подданных, мсье.

— Думаю, это будет весьма забавно, если мы устроим состязание между мсье Стерном и мсье Франклином, ну, допустим, по теннису, и тот, кто выиграет, получит поддержку в том смехотворном конфликте, что между ними разыгрался.

— О, tres amusant,[57] — подхватил хор голосов.

— Вы должны понять моих придворных, — обратился к Франклину король. — Мы здесь очень любим развлечения. Карлики, что не умерли от холода и болезней в прошлую зиму, и индейские фокусники нам изрядно надоели. Ну, так что, вы согласны? Вы готовы решить будущее вашей страны посредством теннисного матча?

— Ваше величество, я очень сожалею, что мне не удалось объяснить вам, насколько тяжела для всех нас сложившаяся ситуация…

— Тяжела? Как смешно это слышать от человека, чей учитель, великий Исаак Ньютон, открыл закон всемирного тяготения! — сказал напудренный с мушкой, и все засмеялись.

— Вам мсье Стерн рассказал, сколько Джеймс задолжал русскому царю? — спросил Франклин, не обратив внимания на то, что разговор принял такой смехотворный оборот.

— Он нас предупредил, что вы, мсье, придаете этому слишком большое значение.

— А может быть, устроим им другое состязание? Пусть предсказывают будущее! — насмешливо вставил еще один придворный. — Это, кажется, более подходящее занятие для наших английских друзей.

Франклина бросило в жар.

— Очень хорошо, мсье, — обратился он к насмешнику, — я предсказываю вам, что если вы будете и дальше упражняться в остроумии, вместо того чтобы уделить серьезное внимание поднятому мною вопросу, то очень скоро ваш замок рухнет у вас на глазах. Демоны, о которых вы не имеете ни малейшего представления, будут плясать на ваших костях, и вот тогда все ваше остроумие окажется бесполезным, все до единого вы будете стерты с лица земли.

— Ах, дорогой, — сказал напудренный с мушкой, — это ваше предсказание такое скучное. Нет ли у вас чего-нибудь более интересного?

Король громко вздохнул:

— Замолчите и выйдите вон все, кроме Франклина.

— Сир… — попытался вставить слово д'Артакит.

— И вы тоже.

Придворные неохотно удалились, каждый счел нужным бросить в сторону Франклина негодующий взгляд.

— Так-то лучше, — произнес король, когда последний закрыл за собой дверь.

Король поднялся и подошел к шкафу, вынул поношенный синий камзол и накинул его поверх халата. Затем он подошел к окну и сквозь мутное стекло посмотрел на грязные улицы Нью-Пэриса.

— Я никогда не хотел быть королем, — признался он. — Никогда. Я вполне был доволен титулом герцога Орлеанского. Я мог делать то, что мне нравилось, или ничего не делать, если мне того хотелось. — Он повернулся к Франклину. — Вы видите, кем я сейчас окружен? Все они — идиоты. Они настояли, чтобы я встретил вас вот таким образом и выразил тем самым наше полное равнодушие. Надеюсь, нам удалось произвести на вас должное впечатление? А как вам понравились мой великолепный город и роскошный дворец? Вы, должно быть, подумали, что мы здесь все сумасшедшие?!

— Ваше величество…

— Где вы, англичане, были все это время?! — закричал король. — Вы оставили нас один на один с индейцами. Новый Орлеан лежит в руинах. Натчез убивают наших концессионеров на берегах великой реки. Сотни людей умирают от голода и сифилиса, а мой двор только и может что притворяться, будто ничего этого нет, будто королевство продолжает существовать. Они потерялись в мире грез. И вот вы приходите ко мне и просите помочь в войне против моего родственника, кузена Джеймса. Но какое мне дело до того, что за его спиной стоит русский царь? Почему я должен мешать Джеймсу восстановить мир и порядок, знакомые мне с детства?

— Ваше величество, он преследует совсем иные цели.

Король мгновение держал паузу.

— Известно ли вам, что я люблю науку? Я был большим поклонником Ньютона, мне нравятся ваши научные трактаты, особенно последние. Здесь у меня есть библиотека, и в свободное время я провожу там эксперименты. Верите ли, аромат духов, витающий в спальне, составлен мною лично. Когда-то я возглавлял Академию наук, которая… которая… — Он вдруг замолчал, и Франклин догадался: королю мешали говорить слезы.

«Устроила эту катастрофу», — закончил про себя Франклин.

Король всхлипнул:

— И я даже ничего не знал. Я, кто считал себя главой академии… я и представить не мог, что мой чертов дядя… — Король снова замолчал. — У меня не было никакой власти. И сейчас ее нет. Так что вы хотите здесь найти, мсье Франклин? Неужели вам нужны какие-то пять сотен моих жалких солдат? Четыре моих корабля? Вы что, действительно считаете, что я могу вам чем-то помочь?

Сердце у Франклина ёкнуло. «Франция» оказалась еще слабее, чем он предполагал. Неудивительно, что Бьенвиль с готовностью подписал союзнический договор. Колонии Атлантического побережья были и больше числом, и лучше вооружены, соотношение примерно один к тридцати не в пользу французов. Но… Франклин оборвал свои рассуждения.

— Да, ваше величество, можете, — сказал он и сам удивился уверенности своего тона. — Мы ведем войну не за Британские колонии, а за существование человеческой расы. Это война не за территории, а за наши души. Если у вас есть хоть один солдат, он нам нужен. Если у вас есть хоть один корабль, который может поднять паруса, и хоть одна пушка, которая может стрелять, они нам пригодятся. Но более всего нам нужны ваша преданность, смелость и вера. Я тоже сыграл определенную роль в той трагедии, что постигла нас, я причастен к тому удару, который Небо нанесло Земле. И моя причастность, ваше величество, значительно больше, чем вы можете себе представить. Я заслуживаю кары Божией. И заслужу ее вдвойне, если ничего не сделаю, чтобы исправить свою ошибку, если мне недостанет смелости встретиться лицом к лицу с порожденным мною злом. Смелость и веру — вот что я хочу найти здесь.

Король отвернулся к окну.

— Уходите, — сказал он. — Бегите от меня прочь.

— Но, ваше величество…

— Уходите, увидимся за ужином. Возможно, в конце концов, я попрошу вас сыграть в теннис.

Франклин поклонился, но король даже не оглянулся, он говорил, продолжая глядеть в окно:

— Мсье Франклин, я ожидаю, прибытия одного человека, который хотел бы встретиться с вами. Думаю, я мог бы оказать ей такую любезность. Она может на многое пролить свет. А может быть, и нет… После разговора с ней я вообще перестал что-нибудь понимать, хотя общество ее весьма приятно.

— Ваше величество, благодарю вас за аудиенцию.

— Рано благодарить. Мой паж вас проводит.

Как и было обещано, один из пажей ждал его за дверью.

— Suivez-moi, je vous en prie, Monsieur,[58] — сказал мальчик.

И Франклин пошел за ним по лестницам, вверх, вниз, из одного темного коридора в другой.

Когда перед ним открыли дверь, ему показалось, что он из ада попал в рай. Комнату освещал новый, ярко горящий алхимический светильник. У Франклина перехватило дыхание, когда в зареве света он увидел сидевшую на маленьком табурете, еще более прекрасную, чем прежде, свою первую любовь.

— Василиса?! — хрипло вскрикнул Франклин.

— Здравствуй, Бенджамин, здравствуй, мой дорогой, — произнесла она низким, грудным голосом, который он так хорошо помнил и который часто слышал в своих греховных снах. — Боже мой, как ты вырос!

6

Генеалогии

Время текло медленно — так медленно плывут по небу облака при хорошей погоде. Адриана смотрела на звезды. Жилы на шее напряглись, она ждала, когда острое лезвие ножа полоснет по ним.

Может быть, смерть — ее спасение.

Трусливая мысль промелькнула и пропала. Исчезли звезды, превратились из сгустков света в сплетение силовых линий, ангелы и джинны окружили ее.

«Госпожа?»

Тело ее врага состояло из сложного взаимодействия материи и духа, но в основе лежало одно химическое соединение — вода, которая, в свою очередь, состояла из флегмы, эфира и свечения. По безмолвной команде Адрианы джинны разъединили каждый фермент воды на составляющие его атомы. Гармоничное взаимодействие материи и духа сделалось хаотичным.

Неизвестный даже не успел вскрикнуть, он упал, из открытого рта наружу вырывались языки пламени, две тонкие огненные струйки текли из носа, глаза взорвались фейерверками искр.

Оказавшись без опоры, Адриана неуклюже упала. Она не чувствовала холода земли. На небе все так же спокойно светили звезды.

* * *

Резко, в одно мгновение, тело охватило жаром. Вокруг собрались люди, кто-то поднял ее… лицо Креси, отца Кастильо, окровавленный нож… тиски боли, боль становилась все сильнее и сильнее, и сознание отключилось. Мрак.

Но не тишина. Она чувствовала, что оказалась в огромном мавзолее, наполненном хором голосов.

«Простите. Мои враги, должно быть, нашли вас. Они повсюду. Но я вам помогу. Я исцелю вас».

«Аполлон…»

«Берегите силы. Спите».

И она уснула.

* * *

Адриана проснулась, ее руки лежали поверх толстого стеганого одеяла. Она в доме отца, в замке де Моншеврой. Ей девять лет. У нее жар, и она чувствует, как ей холодно. Но где же дедушка? Он всегда сидит у ее кровати и вопреки всем докторам убеждает, что она поправится, что черные ангелы за ней еще не приходили.

— Дедушка?

— А, вы проснулись? Как вы себя чувствуете?

Голос окутал ее добротой и вселил надежду, она ощутила тепло и безопасность большую, чем давало ей одеяло. Но только на мгновение, затем чувство безопасности сменилось страхом. Нежные слова были произнесены со знакомым деревенским акцентом, но голос — другой.

Она повернула голову и увидела отца Кастильо, и все вернулось на свои места. Ей не девять лет, а тридцать два года. Но куда в мгновение ока могли уйти двадцать три года ее жизни? Что не так она сделала?

Вероятно, отец Кастильо заметил смущение и ужас на ее лице, и рукой он накрыл ее лежавшие поверх одеяла руки. Он сидел в кресле, а в другом кресле, стоявшем у него за спиной, сидела Креси, свесив подбородок на грудь.

— Все хорошо, — сказал священник. — Вы были тяжело ранены, но Бог дал вам силы выжить.

Она вспомнила лицо склонившегося над ней отца Кастильо и боль.

— Кажется, Бог дал вам умение лечить людей.

— Да, Он ниспослал мне знания. Я учился искусству врачевания в Китае и знаю многое, но мои знания не беспредельны. Только мои руки вас не спасли бы, вы потеряли очень много крови. — Он сжал ее руку. — Теперь вы Его видите? Он среди нас. Видите, Он здесь.

— Он здесь, — прошептала Адриана.

Но она имела в виду не Бога. Она знала, кто сотворил чудо. Николас, ее сын. Когда-то она даровала ему жизнь, а сейчас он вернул ее к жизни.

— Кто пытался меня убить? — спросила Адриана.

Креси неожиданно проснулась и схватилась за шпагу, но тут же осознала, где она и что происходит, и немного успокоилась.

— Я же просила разбудить меня, — едва сдержав раздражение, сказала она священнику.

— Она только что проснулась, — пояснил отец Кастильо.

— Это правда, Вероника. Мы успели сказать всего несколько слов. Я просто спросила, кто пытался меня убить и почему.

— Отец Димитрий, православный священник, он был в составе нашей экспедиции. Похоже, он был шпионом митрополита.

— Понятно. — Адриана нахмурилась. — Он пытался перерезать мне горло, как перерезали его Ирине. Думаешь, и ее он убил?

Креси замялась:

— Может быть, мы обсудим это потом, когда ты наберешься сил?

— Нет, пожалуйста, ответь мне сейчас.

— Хорошо. Я полагаю, что Ирину убили, когда она шла на свидание со своим любовником. Ей перерезали горло. Но у меня есть достоверные сведения, что в это самое время отец Димитрий находился на борту «Добрыни» и корабль в тот день не приземлялся. А Ирину убили в лесу. Более того, отец Димитрий все это время был в поле зрения моих людей.

— Может быть, твои люди не так надежны, как ты думаешь?

— Я в них полностью уверена.

— А где Эркюль?

— Допрашивает, и с особым пристрастием, каждого, кто знал отца Димитрия. Он так же, как и ты, считает, что покушение на тебя связано с убийством его жены. Отец Димитрий умер, и смерть его, должна я сказать, была страшной, но второй убийца на свободе. Полагаю, что они оба — шпионы митрополита или Голицына.

— А зачем убили Ирину? Чего они этим добились?

— Разделили твоих людей на два лагеря. У Меншикова появилась возможность переманить к себе твоих сторонников.

— Тех, кто счел, что это я убила Ирину. Не проще ли было убить первой меня?

— Начнем с того, что у тебя хорошая охрана. Твои телохранители не всегда напиваются до беспамятства.

— Вероника, в том, что случилось, нет твоей вины.

— Не говори глупостей. Мы с Эркюлем должны были быть рядом с тобой, мы оба допустили оплошность.

— Это я допустила оплошность. Если бы я была трезвой, то убийца не смог бы ко мне приблизиться, и мне не пришлось бы его убивать, и сейчас его можно было бы допросить. Но хватит об этом. Люди православной веры лишились священника, и его убила я. Как они это восприняли?

— Мы объявили, что он был убит, защищая тебя.

— Направление мысли задано хорошее.

— Но это ложь, — неодобрительно заметил отец Кастильо.

— Да, это ложь, — согласилась Креси. — А вы бы сказали правду?

Отец Кастильо пожал плечами:

— Не знаю. Но ложь — пощечина Богу. Лучшее в данном случае — ничего не говорить.

— Но сейчас у наших солдат православной веры нет священника. И это плохо, им нужен священник, особенно перед боем, — сказала Адриана.

Отец Кастильо умиротворяюще поднял руки:

— Я буду совершать богослужение.

— Отец Кастильо, только не обижайтесь, но вы, должно быть, помните, сколько столкновений произошло во Франции на религиозной почве? Православные не станут слушать католическую мессу.

— Я буду следовать православным канонам. Обряды Православной и Католической церквей имеют больше общего, чем вы думаете.

— А вы сможете?

— Я говорил вам, Китай изменил меня. Какой бы странной ни была там религия, в основе своей она близка к нашей. А различия между православием и католичеством и вовсе минимальны. Я сделаю все возможное, чтобы служить всем вашим людям. А если вы найдете мне хорошего советчика, вы удивитесь, как быстро я освою новые обряды.

Адриана пристально посмотрела на него:

— Благослови вас Господь, отец Кастильо. Вы исключительный священник. И исключительный человек.

— Все люди исключительны, и мужчины и женщины. Бог сотворил нас такими.

Адриана кивнула:

— Я немного устала. Вероника, ты должна успокоить Эркюля. Нам не нужны новые раздоры и несчастья. Мы должны найти второго убийцу, не поднимая лишнего шума. Очень скоро я вынуждена буду просить людей сделать то, чего никто никогда не делал. И хочу быть уверенной, что они последуют за мной.

— Они любят тебя.

— Такая любовь переменчива. Она отступает перед болью пустого желудка или страхом смерти. Если люди будут думать, что я предала их, они без колебаний предадут меня. Даже святую Жанну такая любовь не спасла от костра.

— Там была замешана политика.

— Политика повсюду. Останови Эркюля.

— Я не оставлю тебя одну.

— Вероника, только ты можешь повлиять на него. Поставь у моей постели столько стражей, сколько сочтешь нужным. Пришли ко мне моих студентов, чтобы они составили мне компанию. Но прошу тебя, поговори с Эркюлем, и сделай это прямо сейчас.

Креси напряглась, она едва сдерживала ярость, но все же взяла себя в руки и кивнула:

— Хорошо, я сделаю, как ты хочешь.

— Спасибо, — устало сказала Адриана.

* * *

Чудесным образом дано было Адриане возвращение к жизни или нет, но рана заживать не спешила, и боль мучила нещадно. Жар то набирал силу, то спадал, хотя уже не приводил ее к беспамятству. Отец Кастильо все время дежурил у ее постели.

На следующий день ее навестила Эмили. Как и Адриана, Эмили была француженкой, от трагедии, постигшей весь французский народ, ее спас математик Мопертюи. Он привез ее в Санкт-Петербург, куда снискавший огромную популярность царь Петр приглашал ученых, не делая здесь различий между мужчинами и женщинами. Мопертюи нашел прибежище в Санкт-Петербургской Академии наук, Адриана к этому времени там уже работала. Когда Мопертюи отправился на восстановление разрушенного стихией Амстердама, Эмили стала ученицей Адрианы.

Эмили нельзя было назвать красавицей. Несмотря на дворянское происхождение, она отличалась ширококостным крестьянским сложением. Но внутренний мир девушки был богат, он-то и делал ее привлекательной, компенсируя недостатки внешности.

— Я так боюсь за вас, мадемуазель, — сказала Эмили.

— За меня не надо бояться, Эмили. Меня трудно убить.

— Бог защищает вас.

— Не знаю, защищает меня Бог или нет, но особенно я на Него не полагаюсь, — заметила Адриана, бросив взгляд в сторону священника. — Вы с Линнеем продолжаете научные исследования?

Вопрос Адрианы заставил Эмили чуть заметно покраснеть.

— Немного. Он последнее время такой… рассеянный.

— Понимаю, все дело в Елизавете.

— А что тут сделаешь? Она очень красивая, и она — цесаревна.

Адриана улыбнулась:

— Я люблю Елизавету, как родную дочь, но она так импульсивна и капризна. Ее интерес к Линнею угаснет, как только она его добьется.

— Я знаю, — сказала Эмили. — Но если он откажется от меня ради нее, возврата для него не будет. Как я могу после этого?.. Может быть, я и не красавица, но я не дура, и у меня есть гордость.

— Но ты любишь его.

— Да, — поколебавшись, призналась Эмили.

— Тогда не дай Елизавете отнять его у тебя. Скажи ему то, что ты только что сказала мне. Если это не поможет, то не жалей о нем, тебе без него будет лучше.

— Спасибо, мадемуазель, — кивнула Эмили.

— И, Эмили, поверь мне, ты далеко не дурнушка.

Эмили снова кивнула.

— Ну а теперь расскажи мне о ваших исследованиях, — попросила Адриана.

— Да, классификация malakim продолжается…

— А кто такие malakim? — спросил отец Кастильо.

— Эмили, объясни, пожалуйста.

— Так вы называете ангелов? — спросил отец Кастильо.

— Так мы называем существ, населяющих эфир, которых мы изучаем научными методами, — деликатно начала Эмили.

Отец Кастильо нахмурился и молча кивнул.

— Карл… мсье Линней… и я пытаемся создать видовую классификацию по аналогии с классификацией животного мира. Например, птица относится к семейству животных, хищная птица — к роду птиц, ястреб — вид хищных птиц…

— Я знаком с классификацией животного мира, — сказал отец Кастильо.

— Проблема заключается в том, что животные и растения легко поддаются классификации по внешним признакам — крылья, оперение, клюв и так далее. Malakim не имеют материального тела, а если и имеют, то очень тонкой субстанции, таким образом, мы столкнулись с тем, что должны классифицировать существ, у которых нет внешних признаков.

Отец Кастильо почесал подбородок.

— Смею заметить, я видел некоторых из них в виде сгустков пламени, и, спаси меня Господи, я видел keres. И это существо, если я не ошибаюсь, материальной природы, разве не так?

— В определенном смысле. У malakim существует иерархия, — вмешалась в разговор Адриана.

— Об этом и в Библии сказано, и в раввинских книгах, и даже в китайских манускриптах. Существуют серафимы, херувимы, офанимы и так далее, — сказал отец Кастильо.

— Да, это главенствующие существа, и у них есть слуги, а у их слуг, в свою очередь, тоже есть слуги, — сказала Адриана. — Самую плотную материальную оболочку имеют те, что стоят на низшей ступени иерархии. Например, одни мои слуги могут производить определенные манипуляции с субстанцией воды, другие — с субстанцией света. Третьи выступают связующим звеном между двумя или тремя субстанциями, на которые я им укажу. Но высшие существа, назовем их серафимами, если хотите, являют собой абсолютный дух. Они не могут контактировать с нами, так же как и мы с ними, только разве что в мире абсолютного духа.

— Материальная оболочка истощается по мере приближения к Богу, — резюмировал отец Кастильо. — Но и серафимы могут контактировать с нами через своих слуг, наиболее приближенных к земному миру.

— Да, таков порядок вещей, существующий испокон веков. Но с развитием науки он стал меняться. Например, keres, новые творения. По большому счету malakim оставались равнодушными к миру людей, пока своими научными исследованиями люди не начали нарушать покой мира, в котором они обитают. И тогда они предприняли ответные действия в отношении ученых, одним они предлагали свои услуги, других они убивали, например, эта участь постигла мудреца и мистика, которого египтяне называли Тотом, а мы Гермесом.

— А зачем они предлагают свои услуги?

— Имея в услужении всесильных джиннов, способных исполнить любую прихоть, зачем продолжать трудные и подчас бесплодные научные исследования? Достаточно смены одного поколения, и человечество забудет о том, что такое наука, восторжествует магия, и тогда malakim могут вновь вернуться в сферы своего обитания, оставив на земле лишь одних круглых идиотов.

Отец Кастильо взволнованно покачал головой.

— Это многое объясняет, — сказал он. — Даже, например, смысл ритуалов Китая или язычников становится более понятным. Стоит отказаться от услуг джиннов и просить Бога о милости.

— Верно.

Отец Кастильо посмотрел на Эмили:

— Но мы отвлеклись от вашей темы. Если у нас есть представление об иерархии malakim, почему же не принять это как данность?

— Они очень разнообразны в пределах одного уровня. И мы нашли способ! Один из наших коллег, мсье Ломоносов, предложил рабочую гипотезу. По его мнению, материи в мире не существует. Сам Ньютон пришел к такому выводу, но не решился о нем заявить публично.

— Церковь учит, что материя и дух разделены, — сказал отец Кастильо. — Как же может быть, что материи не существует?

— Все есть духовная субстанция. Или, правильнее сказать, сродство — притяжение и отталкивание. Это похоже на гравитацию, которая не является материей или магнетизмом.

— Но гравитация и магнетизм созданы посредством материи. Гравитация из атомов, магнетизм порожден железом.

— Ломоносов так не думает. Он считает, что существуют разные виды средств, одни из них совершенны, или, если хотите, максимально приближены к Богу, другие менее совершенны. Первые не ослабевают в зависимости от расстояния. Занимающие срединное положение, такие, как гравитация, ослабевают пропорционально расстоянию от источника. И поскольку сродства — явления духа, существующие на разных уровнях, то одно может переходить в другое, и все они взаимосвязаны.

— У меня от всего этого голова идет кругом, — признался отец Кастильо.

— Хорошо, возьмем для примера музыку. Представьте себе гамму. Все ноты разные, каждая имеет свое звучание, но, натягивая или ослабляя струну, можно извлечь любую ноту.

— То есть если мы «сожмем» материю, то получим гравитацию? Или святой дух?

— Примерно так.

— И ваши malakim, те, что ближе всех стоят к человеку, самые несовершенные и самые материальные. А серафимы, как самые могущественные и приближенные к Богу, находятся от человека дальше всех. Но разве может в таком случае malakus нижних сфер стать серафимом и наоборот? — Голос отца Кастильо звучал скептически.

— Люди материальны и несовершенны, — сказала Адриана. — Но разве нас нельзя научить, чтобы мы стали духовными и совершенными?

— Мне нужно более глубоко погрузиться в эту тему, — сказал отец Кастильо. — Нужно подольше с вами побеседовать. Выводы… они были подтверждены экспериментально?

— К выводам мы пришли в результате логических рассуждений и некоторых экспериментов. Нам нужно разработать действенные тесты; мсье Ломоносов как раз этим сейчас и занимается.

— Ну, теперь я совсем запутался. Какое отношение все это имеет к классификации malakim?

— Каждый из них являет собой особую систему сходств, каждый уникален, как неповторимы линии на человеческих ладонях. Используя определенные инструменты, мы сможем наблюдать за системами сходств. Более слабые и менее совершенные malakim имеют более простые системы сродств, и деятельность их узкоспециализированна, по сравнению с их более высокими повелителями. Нам стало известно, что malakim более высокого ранга творят своих слуг из собственной субстанции, то есть не путем естественного воспроизводства, а путем отделения от себя части, после чего они производят, если говорить человеческим языком, настройку — «высоты тона» этой отделившейся части.

— Вот это то, что мы знаем о malakim, — подытожила Адриана. — Думаю, ребята, вы достигли определенного прогресса.

— Да, прогресс есть. Как человеческий ребенок похож на своих родителей, так и множества, сотворенные из одного malakus, очень похожи друг на друга. По типу сродств можно определить линию родства. И наши расчеты, мадемуазель, построенные в основном на ваших научных изысканиях, привели к интересной мысли.

— Какой же?

— Во всем мире malakim, мадемуазель, существуют только два истинных родоначальника. Все остальные — их потомки.

7

Бой на Алтамахе

К полудню солнце едва коснулось вяло текущих вод великой реки Алтамахи. Но здесь, где река сужалась настолько, что росшие по обоим берегам дубы сплетались ветками, а испанский мох свисал, подобно сталактитам, с потолка пещеры, оставалось по-прежнему сумеречно. Солнце ярким светом озаряло просторы земли, а здесь темные воды текли медленно и спокойно. Крупный баклан сидел на ветке дуба, прилетела, хлопая тяжелыми крыльями, большая синяя цапля и опустилась в воду.

Оглторп посмотрел на Томочичи, старого вождя ямакро. Несмотря на преклонный возраст, его облик впечатлял: мускулистую грудь украшала татуировка в виде черных крыльев, мочки ушей оттягивали экзотические украшения. Умное, в красно-черной раскраске лицо выражало беспокойство, которого Оглторп почти никогда на нем не видел. Томочичи, не отрывая взгляда, смотрел на воду.

— Что-то не так, дружище?

— На дне что-то лежит. Змеи, которые некогда были людьми. Бледнолицые каннибалы. Мир, который мы не можем видеть, не должны видеть.

— Но это не то, с чем нам предстоит драться? Томочичи посмотрел ему прямо в глаза, — так индейцы делали только в том случае, когда выражали свое недоверие или хотели придать особое значение словам.

— Именно с этим нам предстоит драться, — тихо сказал он.

Внутри у Оглторпа похолодело.

По воде пробежала рябь, и лес ожил. Ямакро, ючи, мароны, словно тени, показались из-за кустов и деревьев и снова исчезли. Оглторп не отрывал взгляда от поплавков — плававших на поверхности воды кусочков сухого дерева, привязанных веревками к опущенным на дно грузилам.

В следующее мгновение под водой исчез сначала один поплавок, затем другой. На поверхности появилась едва различимая «V».

— Такие огромные рыбины могут проглотить не одного человека, — пробормотал Томочичи. — Пантеры с хвостами гремучей змеи.

Сердце у Оглторпа бешено колотилось.

«Не торопись, — умолял он самого себя. — Подожди еще чуть-чуть».

Ушли под воду два поплавка, затем еще два.

Там, где берег был сухой и чистый, неведомое существо высунуло из воды голову всего на два-три фута. На первый взгляд — голова гигантской черепахи: сверху плоская, продолговатая, около ярда в поперечине, цвета чугуна.

Оглторп их не видел, но знал, что у гигантской «черепахи» есть окна, а в окна смотрят внимательные глаза. Он заклинал Бога, чтобы эти глаза видели только деревья и птиц.

В этот момент вода вздыбилась, а затем отхлынула, оставив на поверхности нечто, напоминавшее огромного ламантина. То, что появилось в виде головы черепахи, оказалось цилиндром, с возвышением в передней части.

— Спокойно, ребята, — выдохнул Оглторп.

И воины Оглторпа были спокойны. Им приходилось сражаться с железными демонами, с воздушными военными кораблями, с духами из огня и тумана. А сейчас перед ними была просто лодка, которая приплыла сюда под водой, с корпусом из металла, с двигателем, посланным на землю, наверное, самим сатаной, и в лодке находились люди.

Оглторп внимательно рассматривал мерно покачивающуюся на поверхности воды лодку. Формой она напоминала посаженные друг на друга две галеры, один плоский киль смотрел в небо, другой служил днищем. И вдруг Оглторпа поразила не столько странная конфигурация лодки, сколько мысль, почему раньше никому в голову не пришло построить такую лодку.

Смотровая башня одновременно являлась люком, имевшим вид огромного винта. Пока Оглторп изучал лодку, «винт» начал откручиваться. Возле смотровой башни было установлено два вращающихся орудия, неизвестной Оглторпу конструкции. Из этих орудий можно было вести огонь как изнутри, так и снаружи.

Наконец крышка люка открылась, от падения ее удерживал тянувшийся изнутри трос, и показалась голова в красном головном уборе гренадера. Оглторп услышал его крик:

— Чисто. Это хорошо! — Последнюю фразу гренадер прокричал по-русски.

Двое легко и быстро, словно муравьи, выбрались из лодки и заняли место у вращающихся орудий.

Поспешно появилась группа из пятнадцати человек и перебросила на берег трап. Всплыли еще две лодки. К тому моменту, когда на поверхности появилась четвертая, на берег высадились уже около тридцати человек — довольно много.

Оглторп поднял руку и резко опустил ее, и разорванная пулями поверхность воды окрасилась кровью.

Первыми с лодки ответили орудия, один снаряд, оставив в воздухе голубоватый росчерк, разорвался в лесу, выжег поляну, но пожара не устроил. Огромный дуб упал, будто кто-то одним взмахом гигантского топора разрубил его пополам. Одному из орудийных стрелков пуля следопыта попала в правый глаз и пробила голову насквозь.

Мароны, прячась за деревьями, забросали открытый люк гранатами, оттуда повалил маслянистый, черный дым. Высадившиеся на берег русские, и англичане вели отчаянный огонь, но в живых их оставалось все меньше и меньше. Две лодки, включая ту, что была с открытым люком, ушли под воду. Одна спокойно, вторая — бурля и клокоча, как кипящий котел, и в этом котле барахтались люди.

Прогремела еще пара залпов, и Оглторп дал команду прекратить огонь. Раздалось еще несколько одиночных выстрелов, но вскоре и они стихли. Несколько человек выбрались из оставшейся на поверхности амфибии. Половина из высадившихся на берег погибли, оставшиеся в живых пытались выстроиться в каре и поспешно перезаряжали ружья.

Оглторп нашел взглядом офицера и закричал:

— Сдавайтесь, сэр! Сдадитесь — останетесь, живы, а нет, так все погибнете!

Офицер оказался русским, он беспомощно покрутил по сторонам головой, затем приказал солдатам сложить оружие. В следующее мгновение солдаты из бывшей регулярной армии Оглторпа вышли из укрытий, чтобы собрать брошенные на берег ружья.

Оглторп подошел к офицеру:

— Вы говорите по-английски, сэр?

— Немного.

— Ваши корабли легли на дно. Я хочу, чтобы они поднялись на поверхность и открыли люки.

— У меня только один корабль.

— Я только что видел все четыре. Послушай, парень, как ты думаешь, почему мы оказались здесь именно в тот момент, когда вы поднялись на поверхность? Нам об этом рассказал генерал Map. Более того, он увел отсюда свои войска, так что вы остались без прикрытия. Внизу по течению мои люди натянули цепи, но они уже не пригодятся. На этом расстоянии, чтобы вывести из строя ваши амфибии, мы можем воспользоваться тем же самым устройством, которым мы уничтожили ваши воздушные корабли. Конечно, было бы лучше, если бы все амфибии остались на ходу, но у меня уже есть одна, и этого вполне достаточно.

Офицер долго колебался, наконец, заговорил:

— Для этого мне нужно воспользоваться аквафором, он внутри корабля. Но, пока мы будем ждать, когда рассеется дым от ваших гранат, остальные корабли всплывут и атакуют вас или спокойно уйдут. Пока не рассеется дым, я ничего не могу сделать.

— Вот именно, если всплывут.

Но корабли предпочли уйти. Небольшой отряд двигался за ними по берегу и, отойдя на безопасное расстояние от захваченного корабля, воспользовался depneumifier, дьявольским оружием Франклина. Через час два корабля всплыли на поверхность, и течение принесло их к натянутым цепям. Оружие, имевшееся в наличии у солдат Оглторпа, было не способно пробить корпус лодок. Но солдаты сняли одно из вращающихся орудий и с его помощью легко рассекли лодки и пустили их на дно. Мгновенно открылись люки обеих лодок, люди начали выбираться наружу, первых троих на каждой лодке убили, остальные вылезали уже с поднятыми вверх руками.

Пленников сопроводили к дому Оглторпа и присоединили к тем, что уже сидели в бараке для прислуги. А тем временем Оглторп дал задание самым смышленым найти капитанов, управлявших кораблями.

— Я хочу, чтобы к утру, лодка была на ходу, — сказал он. — И мне нужна команда матросов-добровольцев, которые быстро освоили бы премудрости управления.

— Я готов для этого дела, — вызвался Маккей.

— А ты знаток морского дела?

— Я управлял паровой машиной галиота в войне с испанцами, маркграф.

— Хорошо, назначаю тебя капитаном.

— Спасибо, маркграф.

Оглторп коротко кивнул.

— А теперь я хочу отправить приказ тем, кто держит в осаде Нейрна, пусть они снимают осаду и отступают на юг. Map подписал этот приказ, как и предыдущий?

— Сэр, это не может продолжаться до бесконечности, — сказал Парментер. — Рано или поздно они догадаются, что их обманывают.

— Конечно, и я не рассчитываю на успех. Но попробовать стоит.

— А что мы будем делать, генерал?

— Утром сядем в лодку и поплывем, доберемся до форта, атакуем, высадившись на берег с их же собственного подводного корабля. Они и догадаться не успеют, кто нанес им удар. Очень хотелось бы, чтобы и Нейрн начал действовать одновременно с нами, это вызвало бы замешательство и панику.

— Я смогу предупредить Нейрна, — заявил Парментер.

— Каким образом?

— Я хорошо знают этот форт, сэр. Я смогу подобраться к нему вплотную и перебросить через стену сообщение.

— Ты думаешь, противник тебя не схватит? Если это случится, то ты предупредишь о нашем приближении не Нейрна, а наших врагов.

— Клянусь, сэр, я смогу это сделать.

Оглторп внимательно посмотрел на следопыта: он должен был признаться, что никогда не встречал человека с такой выдержкой.

— Хорошо, капитан. Сколько человек тебе понадобится?

— Двоих будет достаточно, сэр. Я бы предпочел Уноку и Джипата.

— Маронов?

— Они самые подходящие для этого дела.

— И в темноте их совсем не видно!

— Верно, сэр.

— Ну что ж, действуй.

«Два месяца назад, — подумал Оглторп, глядя вслед Парментеру, — ни белые, ни индейцы не доверяли африканцам. А сейчас нам без них просто не обойтись, как не обойтись без индейцев».

Они воюют, как умеют, хотя в глазах европейцев ведут себя подобно обыкновенным преступникам — убивают исподтишка. Но война — это всегда убийство. Зачем приукрашивать или рисовать в черном цвете ту картину, что предстала его глазам в Вене? Он старался забыть турок, которые практически вплавь перебирались через осадный ров, полный турецкой крови, и гибли под свинцовым дождем солдат Священной Римской империи. Он не ведал, скольких убили пули, выпущенные из его мушкета. Это не поддавалось счету.

Здесь же он знал, за что воюет, в чем заключается его долг солдата и человека. Здесь его не мучили сомнения и угрызения совести. Здесь он делал то, что должен был делать.

* * *

К форту подводный корабль подошел незамеченным. Форт Монтгомери стоял на высоком берегу и держал под обстрелом открытое пространство в пределах целой лиги. От наружной стены, окружавшей город Монтгомери численностью две тысячи душ, почти ничего не осталось, и зигзаги траншей подбирались к самому форту. Форт строили основательно: вторая, более низкая стена была выложена из камня, добытого и привезенного сюда из дальних каменоломен на реке Окони, что стоило больших денег. И они себя оправдали: будь форт деревянным, он давно пал бы. И каменный тоже может пасть, если осаждающая армия пустит в ход артиллерию или те, стреляющие голубым пламенем орудия, которые они захватили вчера. Но как знать? Из того, что было ему известно, он мог сделать заключение, что Map вел осаду из рук вон плохо, умудрился потерять три воздушных корабля, их вывели из строя depneumifier Франклина. Возможно, он лишился и огнеметных и самонаводящихся пушек. А на стороне Нейрна очень много индейских воинов, что дает большое преимущество.

Но как бы то ни было, здесь война ведется по старинным канонам. Траншеи подобрались практически к самому форту, значит, ангелы успешно защищают землекопов. Разумеется, их роль выполняют taloi, их обломки видны повсюду. За все это время Map предпринял только одну открытую атаку.

Но сегодня осаде будет положен конец, и помогут в этом орудия амфибий. Несколько охваченных любопытством солдат в красных камзолах подошли к воде и наблюдали, как солдаты Оглторпа налаживали орудия. В этот момент защитники форта открыли огонь по противнику, по всей видимости, собрав все остатки пороха, они даже произвели немногочисленную вылазку через ворота. Солдаты Оглторпа, в русских и английских камзолах, без особого шума убили приблизившихся к ним любопытных и, установив орудия, открыли огонь по тылам противника.

Вначале все шло хорошо, и новое оружие работало весьма эффективно. Но затем один смелый английский капитан отдал приказ вести огонь залпами, и солдаты Оглторпа вынуждены были идти вперед под шквальным огнем.

Оглторпа восхитила такая находчивость, но если противник будет продолжать в том же духе, то он и все его люди погибнут. Если их атака захлебнется, отступать им некуда, только к реке.

Оглторп поворачивался в разные стороны, криком подбадривал своих солдат и сам стрелять не забывал. Вдруг всего в каких-нибудь десяти футах он увидел дуло нацеленного на него мушкета, он прицелился и даже не дрогнул, когда дуло рыгнуло огнем и что-то горячее обожгло щеку. Его крафтпистоль издал неприятный треск, и человек в красном камзоле упал, сраженный насмерть. Враг шел на них хорошо организованным порядком, перезаряжал ружья и стрелял, и потеря бойцов не расстраивала его ряды.

Солдаты Оглторпа испуганно оглядывались. Они не привыкли к такой войне, но и не разбегались. Он сделал ошибку, и сейчас его солдатам — всем в этом мире, если верить Франклину, — придется заплатить за эту ошибку.

И вдруг, словно луч солнца прорвался сквозь тучу, струя голубого пламени из вращающегося орудия врезалась в наибольшее скопление солдат противника. Тяжелый запах обуглившихся тел лишил уцелевших смелости, одни побежали назад, другие побросали оружие, упали на колени и в молитве воздели вверх руки.

Все было кончено. В три часа пополудни Джеймс Эдвард Оглторп и Томас Нейрн, губернатор Южной Каролины в изгнании, дружески обнялись, а затем приступили к решению вопроса: что делать с пленными, чье количество значительно превосходило их объединенные силы?

* * *

Они не тратили время на празднование победы. Та часть армии Мара, которая по подложному приказу Оглторпа отошла на юг, могла в любой момент вернуться, поэтому часть объединенных сил была направлена по их следу. Оглторп поручил отдельному небольшому отряду доставить Мара в более безопасный форт Монтгомери.

— Вы молодчина, губернатор Нейрн, — сказал Оглторп, когда они в полутемной комнате разбирали карты и бумаги, конфискованные у Мара.

Широкоскулый, с проседью в волосах Нейрн устало кивнул:

— Спасибо, маркграф. Я делал все, что было в моих силах. Мы все бесконечно обязаны вам, как командующему Континентальной армией. Где бы вы со своей армией ни находились, ваша ставка никогда не переходила в руки врага. — Губернатор откинулся на спинку стула и сделал глубокую затяжку, трубка выпустила струйку дыма, наполнив комнату едким запахом табака. — Куда вы направитесь теперь?

— Несколько дней марша — и мы на территории аппалачей, а там есть неплохо защищенные форты, — ответил Оглторп.

— И в каждом полно добропорядочных англичан?

— Я привык называть нас американцами, — тихо произнес Оглторп. — Честно говоря, те, кто воюет в наших рядах, мало, чем обязаны Англии. Еще недавно наши колонии были друг другу врагами.

— Да, я бы хотел, чтобы они окончательно примирились, — признался Нейрн.

— Верю. Насколько я знаю, члены вашего парламента, которые ненавидят Азилию, присоединились к претенденту. Но мы все братья — Азилия, обе Каролины, мароны, ямакро, аппалачи.

— Сейчас вы говорите, как мистер Франклин.

— Мистер Франклин оказался мудрее, чем я думал о нем вначале. — Оглторп поднял бокал с хересом. — Этот херес я получил в подарок от аппалачей. Его мне преподнес в подарок дон Санчо Сан-Луис. Это последняя бутылка. — Оглторп осторожно сделал маленький глоток. — У вас есть новости от мистера Франклина?

— Он попал в опасную переделку. Мы получили сообщение, что Стерн, посол претендента, опередил его на пути к ковета. Дон Педро — хвала аппалачам! — отправился за ним следом, чтобы предупредить.

— Его эфирограф работает?

— Вам, наверное, известно, что у нас проблемы с этими аппаратами. Думаю, русские колдуны нашли способ перехватывать сообщения, поэтому мы перестали их использовать.

Оглторп нахмурился, затем повернулся к Маккею, который дремал в конце стола:

— Капитан Маккей, пожалуйста, Пригласите графа Мара присоединиться к нам.

— Слушаюсь, сэр.

— И вот что, капитан, я сказал «пригласите», это значит — попросите его вежливо, но если он начнет придумывать отговорки, тащите его сюда за шиворот.

Маккей подмигнул:

— Слушаюсь, сэр.

* * *

Map был близок к апоплексическому удару, когда Маккей привел его.

— Добрый вечер, граф, — сказал Оглторп. — Капитан Маккей, вы теперь можете отпустить нашего гостя.

— Хорошо, сэр, — сказал Маккей, отпуская ворот графского камзола.

— Что все это значит? — обиженно проворчал Map с красным от удушья лицом.

— Присаживайтесь, господин Map, если вам угодно.

— Мне не угодно. Что еще вам от меня нужно? Я сдал вам всю свою армию.

— Верно, ты предатель. И ты что, думаешь, я тебе за это должен быть благодарен? Ты червь, так и веди себя подобающе. А будешь упорствовать, отправлю тебя к твоим собратьям. И мне даже индейцы для этого не понадобятся.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ты знаком с губернатором Нейрном?

— Нет.

— А я знаком, — сказал Нейрн. — И очень рад видеть вас здесь. Надеюсь, что ваши лихие ребята хорошо себя вели в моем родном Чарльз-Тауне. Или, может быть, мне лучше взять вас с собой, чтобы убедиться на месте?

— Да все там хорошо, в Чарльз-Тауне правят англичане.

— Правда? И как англичане могут править без английских законов? Что-то я не видел, чтобы хоть один закон там соблюдался. Но мы здесь собрались не для дебатов.

— Для чего тогда?

— Губернатору Нейрну стало известно, что ты перехватывал сообщения наших эфирографов. Где они?

Оглторп достал пистолет, тщательно прицелился и выстрелил прямо под ноги Мару. Выстрел вызвал беспокойство у выставленного караула, но к общему переполоху не привел. В течение нескольких минут Map не мог и слова сказать, но сумел достать из внутреннего кармана пакет.

— Вот, — едва выговорил он.

— Сэр, — сказал Оглторп, — я даю вам возможность сохранять достоинство, но вы каждый раз заставляете меня прибегать к вынужденным мерам. Я не стал вас обыскивать, и вот чем вы мне за это отплатили. Если я заподозрю, что вы что-то утаили, то прикажу вас публично обыскать, раздев до исподнего. Вы меня поняли?

Map колебался долю секунды, затем, всхлипнув, вытащил еще пару свернутых листков бумаги.

— В любом случае вы ничего не сможете сделать, — пробормотал он.

Оглторп читал одно сообщение, Нейрн другое, затем они молча обменялись листками. Прочитав, долго смотрели друг на друга.

— Маккей, собери офицеров на совет, и побыстрей.

Во время всеобщей суматохи пришел капитан Парментер и, откашлявшись, тут же спросил:

— Что случилось, сэр? Новая атака намечается?

— Хм, да. Генерал Гендерсон, находящийся в форте Моор, выслал на подмогу Мару шестьсот человек. Примерно через неделю они будут здесь.

— Шестьсот человек? Да мы их побьем, сэр.

— Несомненно. Но есть одна проблема. У нас в руках сообщение от Карла Двенадцатого. Изгнанный из Швеции король обосновался в Венеции, но больше месяца назад он покинул сей славный город на четырех военных кораблях с четырьмя тысячами человек.

— О господи, сэр. Простите, сэр, я хотел сказать, что сейчас эти четыре тысячи для нас ценнее золота.

— Это верно. Но Карл не знает, что его сообщение перехвачено претендентом. Фактически он ни малейшего представления не имеет о том, что в действительности здесь происходит. Ему от имени Нейрна отправили целый пакет фальшивок. Через восемь дней в узком месте Алтамахи он встретится, как он думает, с нашими силами и будет там уничтожен. Русские ненавидят Карла лютой ненавистью и жаждут его смерти с тысяча семисотого года. Если мы не вмешаемся, то Карлу со всей его армией конец.

— И мы потеряем союзника численностью четыре тысячи человек еще до того, как он успеет с нами соединиться, — резюмировал Нейрн.

— Что же делать, сэр?

Оглторп сердито нахмурился, и устало потер лоб:

— У нас есть амфибия, это дает нам призрачный шанс добраться до узкого места и сломать зубья поставленному капкану или, по крайней мере, предупредить Карла. Но это значит оставить Монтгомери «красным мундирам». Сразу два дела нам не под силу.

— Оставить врагам Азилию, сэр? Это уже в который раз?!

— Вот такой перед нами стоит выбор, капитан.

8

Пуп Земли

Существовало два Наних Вайя. Один, поменьше, представлял собой небольшой плоский холм. Некогда здесь находилось капище чокто, где поклонялись огню, но огонь давно погас, и никто не смог его снова зажечь. Само капище со временем разрушилось, а холм остался. Сюда поднимались только вожди, чтобы обсудить законы и другие важные дела. Красные Мокасины надеялся, что они разместятся здесь.

Но нет, они пошли дальше, по сырому дну озера, которое постепенно перешло в болото, а затем в Лансу — землю мрака, топи Наних Вайя. Из Лансы поднимался огромный холм. Если первый был рукотворным, второй возвышался здесь с сотворения мира.

— Гаштали, которому солнце служит глазом, — речитативом произнес один из Охраняющих Кости. — Когда весь мир был болотом, когда весь мир был водой мрака, Гаштали спустился вниз, зачерпнул рукой грязь и разбросал ее. Он разбросал ее над царством змей и белыми людьми воды, над рыбами и червями. Гаштали зачерпнул здесь, и Наних Вайя — след его руки. Отверстие открылось, как нора рака, и там, внутри, он нашел существ, сотворенных из грязи. Существа увидели свет и, гонимые любопытством, поползли наверх. Многие из них не выдерживали света и возвращались вниз, другие продолжали ползти вверх, их кожа постепенно высыхала и трескалась. И к солнцу они выползали, уже сделавшись людьми. Много людей вышло на поверхность, а вместе с ними, спрятавшись среди них, проклятые, с дьявольской душой. И тогда Гаштали вновь опустил руку и закрыл выход, так образовался Наних Вайя. Это все, что я хотел сказать.

И Охраняющий Кости замолчал, так и не рассказав историю до конца. Молчание тянулось до тех пор, пока Красные Мокасины не догадался, что все ждут, когда он что-то скажет.

— Там, внизу, те, кто не стали людьми, — наши предки.

— И наступает время, — продолжил Охраняющий Кости, — когда мы должны выбрать одного из нас, чтобы он задал им вопрос и услышал ответ. Разве не ты сегодня выбран для этого, Красные Мокасины?

— Так он заявил, — ехидно вставил Кровожадное Дитя. — Если ты избранный, то ты сможешь спуститься вниз и вернуться назад. Стражи входа Наних Вайя не тронут тебя, но если ты лжешь…

— Ты ничего не знаешь о таинственных путешествиях! — неожиданно и резко оборвал его жрец Онкала. — Только мы знаем, что случится, если Красные Мокасины совершит ошибку.

Кровожадное Дитя опустил голову и замолчал, но раскаяние на его лице так и не появилось.

— Вы уверены, что я должен это сделать? — спросил Красные Мокасины. — Война приближается. Что бы со мной ни случилось, вам ее не избежать.

— Но мы должны решить, что нам делать, — сказал Минко Чито. — Я должен сделать выбор, присоединиться нам к Солнечному Мальчику или вступить с ним в бой. Я должен направить свой народ по одной из этих дорог. Ты утверждаешь, что ты наш провидец на тропе войны. Ты утверждаешь, что говоришь правду. Иди в Наних Вайя. Вернись оттуда. И мы будем знать, что нам делать. Если ты не вернешься, мы прислушаемся к совету Охраняющих Кости.

«Не делай этого», — хотелось сказать Красным Мокасинам, в памяти которого всплыла картина пылающей деревни уичита, когда злобная сила, сидящая внутри, заставила его убивать.

«Я змей, который пытается не забыть, что он человек, — хотел сказать им Красные Мокасины. — Я проклятое существо, которое пытается делать добро, пока его душа не истончилась и не исчезла. Этот спуск ускорит мой конец, если не погубит меня окончательно. И тогда не будет войны, поскольку то, кем я стану, поглотит вас и огнем сожжет весь ваш народ».

Но Красные Мокасины не мог говорить. Узнай они то, что он думает и кем он может стать, они, скорее всего, попытались бы убить его прямо сейчас. И он промолчал, повернулся лицом к огромному холму, справа от которого простирались воды мрака, и кроны кипарисов закрывали небо, слева стоял стеной сумрачный лес. У самого подножия холма зияло кромешной тьмой маленькое отверстие, пролезть туда мог только один человек.

Красные Мокасины согнулся и протиснулся в него. Лаз вел вниз, это был не вырубленный в камне туннель, а нора в твердой, липкой на ощупь, глиняной глыбе. На дне была вода, вначале она доходила до колен, затем быстро поднялась до пояса, стала по плечи, и вот над поверхностью осталась лишь голова. Тусклый свет за спиной угас, потолок глиняной пещеры сомкнулся с водой.

Красные Мокасины набрал в легкие воздуха и нырнул. Скоро потолок вновь поднялся, и он вынырнул глотнуть воздуха.

Но ни лучика, ни проблеска света… густая тьма.

Сотворить детей Тени, чтобы они освещали путь? Нет. Здесь он не должен привлекать к себе внимание. Он должен держать детей Тени при себе и соблюдать тишину.

Лаз тянулся вперед и постепенно сужался. И хотя казалось, что потолок здесь довольно высокий, Красным Мокасинам пришлось развернуться плечом вперед, чтобы протиснуться.

Он остановился перевести дух и где-то в темноте услышал шорох, словно перебирали по стене лапы огромного паука.

И… доносилась музыка. Издалека, тихое «пам, пам, пам» — барабанили капли воды. Переливчатый звук голосов.

Кольца змея внутри него распрямились, и Красные Мокасины почувствовал, как его кости превратились в раскаленные прутья, готовые, разорвав кожу, огнем вырваться наружу. Долго в темноте его била дрожь, он напряженно пытался удержать в памяти, кто он есть, и твердил: «Я Красные Мокасины. Я чокто. Я не проклятый. Я не пернатый змей».

Он вспомнил своего друга Тага, который в Венеции спас ему жизнь, последние десять лет они были неразлучны. Дружище Таг.

«Таг, который сбежал от меня, который до сих пор прячется от меня».

И на то были причины.

Красные Мокасины вспомнил Горе, ее страдания, ее страстную любовь.

Он вспомнил старика, которого знал в детстве. Всю жизнь старик сражался с духами — и проиграл. Он вспомнил его глаза, пустые, бессмысленные, как семечки тыквы, слюнявый рот, не способный даже пережевывать пищу.

«Я Красные Мокасины. Я не проклятый. Я не проклятый».

Дрожь прекратилась, и он двинулся дальше.

Потолок снова опустился, и ему опять пришлось набрать в легкие воздуха и нырнуть в непроницаемо-черную воду. На этот раз потолок так долго не поднимался, что у него заболело в груди, и он вдруг понял, что плывет вниз, опускается на дно Земли, туда, откуда вышли люди, туда, где некоторые из них остались жить.

Неожиданно он почувствовал поверхность и вынырнул в темноту.

Но не кромешную. Он снова слышал пение и увидел слабые проблески света, он был в пещере, такой огромной, что она не могла вместиться в Наних Вайя. Песня эхом обвивала его, а звон капель оглушал.

Из темноты вышла женщина. Не молодая и не старая, в волосах серебристые пряди. Она походила на женщин чокто, но кожа ее была такой белой, словно она провела в пещере слишком много времени. Тело ее покрывали давно забытые татуировки: лицо и плечи пересекали напряженно перекрученные кольца змей и угрей, тела пантер и панцирных рыб. На ней была юбка-передник и белая накидка из перьев. Женщина перестала петь и посмотрела на Красные Мокасины.

— Ты нырнул слишком глубоко, — сказала она.

— Мне нужно было глотнуть воздуха, — ответил Красные Мокасины.

— Почти никто не может добраться до этого места. Некоторые находят его быстро, но касаются только поверхности, так глубоко проникают очень немногие.

Женщина подошла ближе, и Красные Мокасины вновь почувствовал внутри змея — неожиданный всплеск нечеловеческой злобы, яркая вспышка всепожирающей ненависти.

— А-а, — протянула женщина, — вокруг тебя витает запах одного из моих детей. Я не знала, что смертные умеют это делать. Будь осторожен с ним, он спит в тебе, но он не умер.

— Твои дети? Как тебя зовут?

— Сам дай мне имя. Я мать многих. Я рожаю их в темноте. Говорят, я и вас, людей, родила. Здесь, в темной матке мира. Наверное, так оно и было, а потом Гаштали забрал вас и одел в глину. Мать Мертвых — так меня называют.

— Ты призвала меня сюда.

— Возможно. Я чувствовала, что ты идешь. Мне было любопытно. Сейчас странное время даже для меня. Я здесь слишком долго, и я уже не знаю, что реально, а что нет.

— Кто ты?

— Что значит «кто»?

— Я разговаривал с шаманами из многих племен. Я разговаривал с философами в Европе. Нам известно: когда мы спускаемся сюда, в подземный мир, мы видим здесь не то, что есть, а то, что наши глаза привыкли видеть.

— Да, ваши глаза из глины и могут видеть только глину и все, что из нее сотворено. Но у тебя есть наша искра, иначе ты бы никогда не смог добраться сюда. Кто я? Я же сказала — мать. Но я не из плоти и крови, как и змей, мой сын, которого ты проглотил. Мы были самыми первыми, которых Гаштали послал в мир, чтобы сотворить его. И когда мы оказались здесь, мы отняли у него этот мир. И Гаштали создал тебя, чтобы вернуть его. Вот поэтому мы по-настоящему боимся тебя, он одел тебя в глину, чтобы забрать от нас, чтобы ты мог делать то, что нам не под силу, он вывернул мир наизнанку и превратил нас в бесплотных духов.

— Я должен драться с тобой, как дрался с твоим сыном?

— Нет. Пусть Гаштали забирает мир себе. Я хочу освободиться. Я хочу… У людей есть слово «искупление». Я хочу искупления. Но ты должен знать, Красные Мокасины, что я одна так думаю. Мой брат — враг мне, и его дети — враги. И мои собственные дети против меня. Мне очень плохо.

— Солнечный Мальчик?

— Да. Он ключ. Но даже я не знаю, как этот ключ повернуть. Он либо гибель, либо спасение.

— Враг ли он мне? Друг ли ты мне?

Женщина пожала плечами:

— Я не знаю. Я хочу, чтобы чокто жили и множились числом. Я хочу, чтобы человечество сохранилось во всем своем многообразии.

— Но как же его сохранить?

— Небо должно быть разбито и составлено заново. И мир, вывернутый наизнанку, нужно вернуть в его изначальное состояние.

— Солнечный Мальчик хочет именно этого. Этого хотел и твой сын, Рогатый Змей, находящийся сейчас внутри меня.

— И, да и нет. Я не знаю конечного ответа, Красные Мокасины. Я лишь надеюсь. И надежда моя огромна. Вы, существа из глины, единственные, кому под силу найти ответ.

— Я найду его. Но ты… ты в опасности, Мать Мертвых?

— Я спряталась там, где меня никто не может найти. Я жду. Только ты и еще один нашли меня. Вы оба смертные. Пройдет время, и враги выследят меня по моим следам, и я умру. Я живу здесь тихо и жду, надеюсь, наблюдаю. Помогаю, чем могу. Некоторые из моих детей сохранили мне верность, но они погибают даже сейчас, когда мы говорим с тобой. Они падают с небес, как погасшие звезды, и мне остается только оплакивать их.

Женщина повернулась к нему спиной.

— Уходи. Не оставляй следов.

— Ты больше ничего мне не скажешь?

— Когда время придет, я буду там, если смогу. Это все. Уходи.

Красные Мокасины неохотно нырнул в воду. Обратный путь показался значительно длиннее. Когда, наконец, он вновь оказался в темном глиняном туннеле, он дрожал и чувствовал себя смертельно усталым, словно ровно семь дней и ночей бежал без остановки.

С трудом, превозмогая усталость, он направился к выходу, туда, где его ждали. Проход сузился, как и раньше, и потолок опустился, сомкнувшись с поверхностью темной воды.

Когда он вынырнул, было по-прежнему темно, хотя должен был быть виден тусклый свет выхода.

Верно, наступила ночь, пока он разговаривал с Матерью Мертвых.

Красные Мокасины пробирался на ощупь, и вдруг руки его коснулись влажной глины, и он все понял. Пока он находился внизу, его товарищи не теряли времени даром. Они замуровали выход.

9

Человек из прошлого

— Неужели за те годы, что мы с тобой не виделись, Бенджамин, ты разучился говорить? — рассмеявшись, спросила Василиса.

Она стала еще краше, хотя в смоляных волосах появилась серебристая прядь, изящно зачесанная на сторону и нисколько ее не старившая. Лицо по-прежнему казалось выточенным из полированной слоновой кости, глаза блестели, как агаты, маленький, чуть вздернутый носик, какой бывает у юных девушек, оставался все таким же задорно привлекательным.

Но он знал, что тело, скрытое от глаз под темно-зеленым платьем, принадлежит зрелой женщине. Он знал это тело, любил его, наслаждался им, когда был безусым юнцом.

— Что же я могу сказать? — наконец выдавил Бенджамин. — Сказать, что я счастлив, потому что вижу тебя живой? Я действительно счастлив, видеть тебя живой. Сказать, что я рад тебя видеть? Я не уверен. Ты предала меня, Василиса.

— Бенджамин! Я спасла тебе жизнь. Неужели у тебя такая короткая память и ты забыл об этом? — Она обеими руками обхватила его руку, Франклин был как парализованный, даже не попытался ее отдернуть. У Василисы были теплые, нежные руки, которым никогда не приходилось работать. — Я знаю, тебе трудно меня простить. Но ты должен признать, тогда это стало для тебя спасением.

Наконец-то Бенджамину достало сил высвободить руку.

— Что вы делаете здесь, госпожа Карева? Полагаю, вы по-прежнему служите русскому царю и мы с вами по-прежнему враги. Вы прибыли сюда в компании со Стерном?

Василиса как-то неловко улыбнулась и встала. Он был поражен, какого она маленького роста. Когда он видел ее в последний раз, ему было всего четырнадцать. Сейчас она выглядела хрупкой и ранимой, ему и в голову не могло прийти, что она может быть такой.

— Стерн… до приезда сюда я с ним не встречалась. Кому я сейчас служу… это очень сложный вопрос. В России больше нет царя. Я… растеряна.

— Вы растеряны? В это с трудом верится, госпожа Карева.

— Когда-то ты называл меня Василисой. Так же ты назвал меня, когда вошел сюда.

— Когда-то я был мальчиком с нежным сердцем. Спасибо, вы мне очень помогли повзрослеть и возмужать.

— Бенджамин, я не хотела причинять тебе боль, это правда. Думаю, ты знаешь это. — Она резко повернула голову. — На руке кольцо, ты женат?

Бенджамин коснулся кольца:

— Да. — Уже почти десять лет.

— Поздравляю эту женщину. Она американка?

— Чешка.

Василиса широко улыбнулась:

— Похоже, я привила тебе вкус к славянским женщинам, мой дорогой.

Бенджамин залился краской, он думал, что давно разучился это делать.

— Я рад, что ты жива. — Голос его потеплел. — Однажды мне показалось, что я видел тебя на одном из русских кораблей…

— Когда в Венеции ты со шведским королем свалился с небес и разбил русский флот? Да, я была там и очень обрадовалась, узнав, что ты жив. Но, как ты помнишь, тогда судьба развела нас. Однако та встреча отчасти послужила поводом прибыть в Америку. Я подумала, что ты стал здесь известным человеком и найти тебя не составит большого труда.

— Но только не в этой колонии.

— Мой долг привел меня именно в эту колонию. И я добралась сюда совсем не тем путем, что претендент и присоединившиеся к нему русские изменники. Меня вело мое сердце, я хотела найти тебя и извиниться.

— В это я не верю, — сказал Франклин, изо всех сил постаравшись придать голосу суровость. — Ты никогда меня не любила.

— Нет, я любила тебя. И я причинила тебе боль. Но приходит время, когда хочется все исправить и сделать жизнь лучше.

— Это правда?

— Да, более того, мне нужна твоя помощь.

— Теперь мне все понятно.

Василиса еще шире улыбнулась:

— Бенджамин, ты действительно вырос. И стал даже более циничным, чем была я в свое время. Я не уверена, что твои грубость и колючесть мне нравятся.

— Отчасти они твоих рук творение.

Она рассмеялась, и он узнал этот смех, чистый и мелодичный.

— Что ж, в таком случае позволь мне говорить кратко и по-деловому. Я могу помочь тебе в борьбе со Стерном и претендентом. Но и от тебя мне потребуется помощь… в научной области.

— Неужели?

— Да. Наши реальные враги, ты знаешь, кого я имею в виду, похоже, сплотились. В России есть ученые, которые помогли им накачать мускулы, и очень скоро мы увидим, как они ими заиграют. Мы должны остановить их, Бенджамин, иначе они испепелят Землю.

— Ты пытаешься внушить мне мысль, что ты предала царя?

— Царь, вероятно, мертв, но я продолжаю служить ему, — с горячностью ответила Василиса, ее голос неподдельно дрогнул. — Я не рассказывала тебе, как я впервые с ним встретилась?

— Никогда. А почему это должно быть мне интересно?

— Он спас мне жизнь. Более того, он дал мне новую, лучшую жизнь. Ни один мужчина, никто не делал этого для меня. Поэтому ты должен верить мне, когда я говорю, что я люблю царя и презираю тех, кто отнял у него трон и страну. И те новые хозяева, которым они служат, которых Исаак Ньютон называл malakim… Мы, объединившись, сможем уничтожить их. Мы можем спастись, Бенджамин. Не позволяй обиде, что ты держишь на меня в своем сердце, лишить твой ум трезвости и здравомыслия. Это принесет вред нам обоим.

— Василиса, ты всегда была великим оратором, но ты никогда не стеснялась вывернуть правду так, чтобы извлечь из этого пользу. Двенадцать лет назад у тебя это прекрасно получалось. У тебя есть доказательства того, о чем ты говоришь?

— Ты снова назвал меня Василисой, — тихо сказала она.

— Ты можешь представить какие-либо доказательства своих слов? — настойчиво повторил Бенджамин.

— Думаю, да. Мы с тобой еще вернемся к этому разговору.

— Лучше давай закончим его сейчас.

— Сейчас я могу предложить тебе только мои слова и себя, — просто сказала она. — Если они тебе нравятся, они твои. Если нет, то тебе придется подождать.

— Я не могу долго ждать, — предупредил Бенджамин. — Но я дам тебе время.

— И не пожалеешь.

Бенджамин вышел, и паж проводил его до маленькой сырой комнаты. Он затосковал по их лесному лагерю, где, по крайней мере, можно было заранее заметить приближавшегося врага.

Он не успел опуститься в кресло, как в дверь тихо постучали.

— Как чувствует себя посол?

— Привет, Роберт. Даже и не знаю, что тебе ответить. Этот день привел меня в полное замешательство.

— Слава богу, нас здесь не арестовали, и это значит, нам здесь рады больше, чем у ковета.

— Возможно, они просто тянут время. Как мы и подозревали, Стерн здесь и настойчиво ведет свою линию. Король утверждает, что присутствие Стерна его не радует, но и мое, похоже, не добавляет ему счастья.

Франклин колебался, сказать Роберту о встрече с Василисой или нет. Вначале он хотел разобраться, что он сам думает по этому поводу, а потом уже выслушивать чужие суждения.

— Сказать по правде, Роберт, все это трагическая ошибка. Эта дипломатия все равно что высохший колодец, да и вода, которую мы ищем, похоже, нам вовсе не нужна. Если бы мы заручились поддержкой ковета и французов, что бы мы имели? Лишнюю тысячу солдат? Возможно. Все это время я проповедовал, что наш истинный враг — обитатели эфира, и что я сделал, чтобы нанести им удар? Ничего.

— Но ты же пришел сюда. Вдруг французы припасли что-то ценное для нас. Разве это не действие? — удивился Роберт.

— Да кто знает, что у них есть. А если и есть, смогу ли я этим воспользоваться?

— Ну, ты же не можешь знать все наперед.

— А почему нет?! Где же наш ум? Нас разделяет не такое уж большое расстояние, но мы почему-то ничего не знали о французах! — В его голосе слышалось раздражение.

— Может быть, я тебе кое-чем помогу. Я тут познакомился с одним из наших французских братьев.

— Членом Тайного союза?

— Разумеется.

— Он открыл себя?

— Нет, он держится в высшей степени осторожно. Нас познакомил Пениго. Парня зовут дю Прац. Он написал историю натчез. Он зашел, пока ты находился в королевской опочивальне. По его словам, у короля тут полно всяких ученых.

— Да, король утверждает, что он большой поклонник науки, — задумчиво произнес Франклин. — Может быть, стоит забросить крючок с наживкой. И может быть, у меня появится надежда защититься от malakim, или, по крайней мере, я приобрету, сведения о машинах тьмы, о которых нам рассказывал Улер. У нас есть еще и сам Улер.

— Ну, вот видишь, возможно, Бог даст тебе то, что нужно.

— И это говоришь мне ты?! Ты же считаешь, Бог не помогает людям в их практических делах. Что за юная квакерша так тебя обработала?

— Юная квакерша здесь ни при чем. Я так рассудил: если Бог затеял все это, то у нас нет никакой надежды на спасение. А если не Он, то Ему тоже, может быть, все это не нравится, и, кто знает, может, Он окажет нам любезность.

— Предусмотрительный и осторожный Роберт!

— Ну а у тебя что хорошего? Ты так и не сказал.

— Да я еще и сам не понял, кажется, старый враг стал нам другом.

— Хм, разве это не ты говорил: «Не ешьте дважды вареное мясо и не водите дружбу с бывшим врагом».

— Не отрицаю, это я говорил, и это хороший совет. Ты готов к ужину?

— Медведя проглочу и не охну.

* * *

Именно медвежье мясо и было подано как основное блюдо — вполне съедобное, хорошо прожаренное и очень жирное. Роберт оставался верным себе и отправлял в рот большие куски медвежатины. Вольтер, отметил про себя Франклин, напротив, вел себя осторожно.

Франклин не хотел даже смотреть в сторону Стерна. Когда его взгляд случайно падал на ненавистного предателя, перед глазами вставал окровавленный призрак брата Джеймса. Более двенадцати лет этот призрак преследовал его: остекленевшие, мертвые глаза на растерянном лице в отблесках горящей типографии. Все это время он считал убийцу брата мертвым.

Но у ковета Стерн объявил, что это убийство — его рук дело. Врал или говорил правду? Это уже не важно, вполне достаточно и того, что он назвал себя убийцей. Достаточно того, что он колдун, что он на стороне врагов Франклина. И Стерн заплатит за все свои черные дела, он, Франклин, об этом позаботится.

И Франклин изо всех сил старался быть непринужденным, шутил и улыбался Стерну и радовался тому, что атмосфера ужина совсем не нравилась человеку в напудренном парике. После первого раунда тостов в честь короля Франклин дал себе волю, он поднял бокал и произнес:

— За мистера Стерна, который оказал нам гостеприимство среди диких просторов Америки. Надеюсь, мне представится возможность отплатить ему с такой же сердечной любезностью.

Компаньоны Франклина — следопыты и аппалачи — поддержали его с превеликим удовольствием, французы — несколько смутившись. Стерн, разумеется, пить не стал, сидел с вымученной улыбкой на лице. Франклин воспринял это как добрый знак, знак того, что французский двор не замышлял ничего дурного за спиной англичан.

Похоже, было, что и у короля настроение улучшилось, он поднял свой кубок и произнес тост.

— За сэра Исаака Ньютона! — воскликнул король. — Он оставил после себя великие научные знания, которые освещают нам путь в такие мрачные времена. И за его великого ученика, которого называют магом Америки, Бенджамина Франклина. Я надеюсь, мсье Франклин будет столь любезен и продемонстрирует нам пару своих замечательных опытов.

Франклин и мечтать не мог о столь положительном повороте дел. Возможно, в конце концов, Роберт был прав, полагаясь на Божий промысел.

— С большим удовольствием, ваше величество. Вы признались, что вы ученый, и я был бы весьма польщен, если бы мы смогли объединить наши усилия в какой-то области. Возможно, позже мы могли бы обсудить это.

Франклин догадался, что ничто иное не могло произвести на короля столь глубокое впечатление, как предложение научного сотрудничества. В глазах короля появился живой блеск.

— Заманчивое предложение, мсье Франклин. Весьма заманчивое.

Этого Стерн стерпеть не мог.

— Ваше величество, — вступил он в разговор, — я должен напомнить, что ваш кузен ждет, и ждет очень давно. Вы обещали дать ответ, когда приедет Франклин, и вот он приехал. Вы намерены и дальше тянуть с ответом? Общение с ним по научным вопросам может только усилить раздражение английского монарха. Я…

Король грохнул кубком о стол, тем самым, прервав речь Стерна. В зале воцарилась гробовая тишина.

— Мсье Стерн, я не желаю говорить о политике в столь приятной обстановке. Это отвратительно и… здесь дамы! У мсье Франклина достаточно такта и воспитания, чтобы понимать это. А ваше поведение меня расстраивает. Что касается моего кузена, так он всегда был властным, самодовольным болваном, и я не желаю, чтобы еще и здесь его беспрестанно возвеличивали. Если он действительно желает показать свое величие, то пусть сам ко мне пожалует.

— Сир, — начал Стерн уже более смиренным тоном, — если бы не этот отвратительный бунт, который отнимает все драгоценное время английского монарха, то он бы лично присутствовал здесь.

— Конечно, присутствовал бы, чтобы есть мой хлеб и пить мое вино, как это десятилетиями делал его отец при дворе моего дяди. А он не желает пригласить меня к себе отобедать?

— Сир…

— Довольно, мсье Стерн. Вас надо заковать в кандалы, чтобы вы не портили нам приятный ужин.

— Ваше величество, вы не сделаете этого.

И снова воцарилась гробовая тишина, на этот раз она затянулась. И вот король поднял палец. В ту же самую минуту из-за портьер появились два гвардейца и положили руки на плечи Стерна.

— Послушайте! — завопил Стерн.

— Заткните ему рот и наденьте на него кандалы, — приказал король. — Пусть в таком виде сидит за столом. И мой кузен не посмеет сказать, что я не оказал должного приема его доверенному лицу.

Повеление короля тут же было исполнено.

— Ну а теперь, мсье Франклин, мы можем продолжить беседу. Меня давно интересует природа цвета. Насколько я помню, Исаак Ньютон в своем трактате «Оптика» приводит описание некоторых опытов с использованием тонкой пленки…

И они говорили об айве, медведях, капусте, но не о политике. На протяжении всего ужина Франклина весьма вдохновлял и веселил вид красного лица Стерна с беспомощно мигающими глазами.

* * *

Ночью ему приснилась Василиса и их первый совместный ужин, она то и дело просила принести ей португальского вина и с каждым бокалом делалась все красивее. Он видел ее обнаженное тело, сплетенное с его телом, и наутро — ее заспанное лицо. А потом внушающее невыносимый ужас небо, когда она похитила его и, как в стальных тисках, держала его руку. Ему снилось притяжение, оно всегда существовало между ними и вселяло уверенность, что она жива. Во сне он любил ее с той силой, с какой только мальчик может любить, впервые узнав это чувство, смешанное со страхом и надеждой, с горечью и нежностью, хрупкой, как снежинка, и такой же недолговечной.

«Неужели?.. — подумал он, проснувшись. — Неужели я до сих пор ее люблю? Любовь не прошла, а лишь затаилась в глубинах сердца?»

Он лежал в темноте и заставлял себя думать о Ленке, о том, что он чувствовал, когда она умирала, о радости, которую он испытывал в ее объятиях, радости прочной и надежной. Конечно, когда они в последний раз расставались, Ленка пригрозила ему разводом…

Глупости. Нужно уснуть и наутро проснуться без всяких мыслей о женщинах. О чем ему сейчас меньше всего следовало бы думать, так это о них. Но когда он снова провалился в сон, ему виделись женщины, и вовсе не в целомудренных обстоятельствах.

* * *

Не успел Роберт тронуть его за плечо, как Франклин мгновенно очнулся от беспокойного сна. В свете фонаря лицо друга казалось неестественно искаженным.

— Что случилось?

— Есть новости из Каролины.

— Кто их принес?

— Не знаю. Мне их передал тот француз, член Тайного союза. Они хотят собраться прямо сейчас.

Франклин сел, потер глаза, разгоняя остатки сна.

— Веди меня к ним, — сказал он.

Пениго ждал за дверью и повел их, повторяя: «Сюда. А теперь сюда».

Снова Франклин шел по лабиринту из комнат и коридоров, наконец, они поднялись по приставной лестнице, откинули люк и оказались на открытом воздухе. Тянуло запахом болота, гниющих отходов и соли. Они следовали дальше за Пениго по грязным улицами и узким переулкам, залитым помоями, пока не остановились у дверей довольно большого дома. Пениго постучал три раза, затем еще три раза, выдержал паузу и снова постучал в том же порядке.

За дверью отодвинули засов, со скрежетом повернули ключ, образовалась щель, в которую высунулась голова:

— Мистер Франклин?

— Собственной персоной.

Дверь открылась широко, и хозяин, пропуская их, отступил в освещенную комнату. На нем были простая хлопчатобумажная рубаха и бриджи, ни шляпы, ни парика, темные вьющиеся волосы стянуты в хвост. Второй мужчина стоял в комнате и куда-то рассеянно смотрел. Он был старше и почти лысый.

— Сэр, я Антуан Симон ле Паж дю Прац, а это мой друг — Андре Пениго. Его сын согласился проводить вас сюда. Мы очень рады видеть вас.

— Я сам могу представиться, — сухо сказал Пениго, протягивая руку.

И тут Франклин понял, что Пениго слеп. Он пожал протянутую руку и сказал:

— Рад с вами познакомиться, и с вами, мсье дю Прац, мне очень понравился ваш трактат об истории и традициях натчез. Надеюсь, вы не прекращаете свою работу и скоро порадуете нас новым трактатом.

Дю Прац улыбнулся:

— Надеюсь, если Богу будет угодно распутать узел наших сегодняшних проблем.

— Проходите, — глухо пригласил Андре Пениго, — оставьте любезности на потом, давайте говорить о деле. Без обид, мистер Франклин, но что вы скажете, если я во время разговора буду держать руку так? — И он прижал руку к сердцу.

Франклин улыбнулся:

— Я задам вам несколько вопросов. Вы искренне признаетесь в любви к человечеству?

— Да, — хором ответили Пениго и дю Прац.

— Следует ли наказывать человека за его рискованные теоретические рассуждения или за соблюдение религиозных ритуалов?

— Нет, — так же хором ответили французы.

— А любите ли вы истину ради самой истины? И готовы ли вы искать ее и, найдя, делиться с другими?

— Да.

— Прекрасно, — сказал Франклин. — В таком случае я предлагаю заседание Тайного союза объявить открытым и с готовностью выслушаю то, что вы хотите мне сказать.

Пениго удовлетворенно кивнул.

— Присаживайтесь, — сказал дю Прац, — могу предложить вина.

— А нет ли у вас чего-нибудь бодрящего — чая или кофе? — спросил Франклин.

— Ни чая, ни кофе у меня нет, но могу предложить вам напиток индейцев, очень бодрит.

— Кассина?

— Да.

— Мы пили его, когда в Каролину из-за океана практически перестали поступать товары. Хороший напиток.

— Ангелика! — позвал дю Прац.

— Да, мсье. — В комнату вошла молодая индианка с подносом, на котором стояли несколько чашек и дымящийся чайник.

Похоже, дю Прац предугадал вкусы гостей, и вскоре они уже все пили черный и крепкий индейский чай. Сильно ощущалась горчинка, к которой Франклин не привык, но это не портило вкуса напитка. Подействовал он почти мгновенно, в голове просветлело.

— Прежде всего, — начал дю Прац, — я должен сообщить, что на мой эфирограф пришло сообщение от Тайного союза.

— Можно взглянуть?

Дю Прац протянул листок. Написано рукой Томаса Нейрна, зашифровано по самому последнему согласованному между ними образцу.

— Расшифровали его? — спросил Франклин.

— Да, это послание всем членам Тайного союза. Оно гласит… — Дю Прац напряженно поморщился. — «Армия Оглторпа полностью разгромлена. Каролина в руках претендента. Нейрн удерживает форт Монтгомери, силы тают, форт скоро падет».

Франклин ждал наихудшего, и вот оно случилось, он опустил голову и закрыл лицо руками.

— Как быстро, — пробормотал он.

Земля разверзлась и поглотила всех, кого он любил. В уголках глаз защипало от навернувшихся слез, он вспомнил солдат форта Моор, они радостно приветствовали его в полной уверенности, что через несколько недель индейские воины и магические приемы Франклина спасут их всех и мир снова встанет с головы на ноги. Сколько их погибло, сколько искалечено, попало в плен, без рук, без ног, может быть проклинающих его.

Господи, и что же стало с Ленкой? Он оставил ее с Нейрном, и, зная ее характер, Франклин был уверен, что она обязательно возьмет в руки оружие и будет защищать форт.

— Все безнадежно?

— Об Оглторпе и Континентальной армии нам ничего не известно. Нейрн считает, что маркграф погиб. Губернатор Нейрн планирует со своими солдатами покинуть форт Монтгомери и через земли аппалачей добраться сюда. Он надеется…

— Что я выполнил свою задачу и заручился поддержкой французов, — мрачно закончил за него Франклин. — Королю Филиппу известно об этом, ну хотя бы частично?

— Скорее всего — нет.

— А скажите, — подал голос Роберт, — как до вас дошло это сообщение, если вот уже несколько месяцев ни ковета, ни король ничего не получали?

Дю Прац вздернул бровь:

— Не могу сказать ничего достоверного о ковета. Но Нейрн выразил подозрение, что многие из его сообщений не достигли цели или, возможно, были перехвачены. И это, последнее, обрывается на полуслове. А что касается короля, то его хорошо… защищают от подобных вещей, и делает это один из его министров. Кто — точно не знаем, только предполагаем.

— Предатель?

— Более всего похоже на заговор. Несколько офицеров и титулованных особ считают, что они могут управлять более эффективно, нежели его величество.

— Не сомневаюсь, что при них будет больше порядка, — сказал Франклин. — Вы, на чьей стороне?

Андре Пениго трубно кашлянул:

— Мы думали над этим вопросом, даже делали ставку на Тайный союз, хотя у нас нет кандидата с достойной трона родословной. Возможно, д'Артакит был бы на этом месте лучше короля, он был здесь во времена губернаторства Бьенвиля и правил городом, когда он еще назывался Мобил. Но каким бы ни был расклад, мы поддерживаем короля Филиппа.

— Получается, д'Артакит — главный претендент на трон?

— Не просто главный, а тот, кому он действительно может достаться, если вы это имеете в виду. Остальные — напыщенные болваны, и я не думаю, что они могли бы перехватывать сообщения прямо под носом у короля. А вот д'Артакиту это удается.

— Тогда он, должно быть, знает, что остатки нашей армии идут сюда, даже если королю это неизвестно. Как он поступит в этом случае?

— Думаем, он что-то наобещал Стерну, а после сегодняшнего вечера тот будет особенно настойчив в своих требованиях. А король, кажется, склоняется больше на вашу сторону. Так что в дальнейшей торговле со Стерном д'Артакит будет использовать это в своих интересах. Если в борьбе с королем Стерн воспользуется достаточно большой силой, то нас здесь ждут значительные неприятности.

— Черт, — выругался Франклин, — сколько в этой дипломатии всяческих хитросплетений.

— А что осталось от нашей армии? — Роберт, как всегда, задавал только практические вопросы.

— Об этом в сообщении ничего не сказано, — ответил дю Прац. — Думаю, они побоялись называть точную цифру на тот случай, если сообщение будет перехвачено.

— Все правильно, — сказал Франклин, залпом допил остатки индейского чая и протянул чашку девушке, за дополнительной порцией. — Разрешите воспользоваться вашим эфирографом?

— Пожалуйста, — ответил дю Прац.

— Попробую связаться с Нейрном и Оглторпом.

— И что потом?

— Посмотрим, чем мы можем им помочь отсюда. Мсье дю Прац, что будет, если д'Артакит предпримет попытку переворота?

— У Тайного союза имеются некоторые ресурсы, но противник значительно превосходит нас числом. Если вы к нам присоединитесь, то есть шанс предотвратить переворот, при условии, что они не начнут с убийства короля. А пока нам только и остается, что все время быть настороже.

— Нет, — возразил Франклин, — мы не можем оставаться в роли наблюдателей. Мы должны действовать.

— У вас есть план?

— Нет. — У Франклина перехватило дыхание. — У вас есть сведения о погружающихся под воду кораблях?

— Да. Но в наших водах они не показывались, хотя их можно ждать в любой момент, если Восточное побережье сейчас для них безопасно…

— Да. — Перед глазами Франклина мгновенно нарисовалась картина. — Да, черт возьми. Они пошлют их на юг в обход Флориды. Возможно, поэтому Нейрн решил покинуть земли аппалачей, у них нет прибрежных фортов. Как вы думаете, когда они будут здесь?

— У вас созрел план?

— Тянуть время, играть на любви короля к науке. Хотя вряд ли мне это удастся, я сам себе помешал. Сегодня за ужином я, конечно же, убедил Стерна, что ему не удастся повлиять на короля. И он предпримет иной маневр. С нашей помощью переворот совершен, и король лежит мертвый в своей постели.

— Вы слишком дали волю воображению, — хрипло урезонил Франклина Андре Пениго. — Разве мы не сказали, что следим за развитием событий? Сегодня ночью король не умрет.

— Хорошо, — сказал Франклин. — Тогда завтра ночью может что-то случиться.

— Это предвидение?

— Скорее обещание.

— Из этого следует, что у вас есть план.

У Франклина вырвался звук, похожий на жалкий смех:

— Пока нет, но будет. Возможно, он окажется таким же безуспешным, как мои последние планы, но я не стану сидеть, сложа руки.

— Браво, — сказал Роберт.

К удивлению Франклина, в его голосе не слышалось привычного сарказма.

10

Эркюль

На третий день, что Адриана провела в постели, к ней явился Уриэль.

— А я думала, тебя нет в живых, — призналась Адриана.

Серафим раскрывал и складывал крылья, многочисленные глаза на крыльях моргали.

— Едва уцелел. Битва тяжелая. Солнечный Мальчик очень силен. Мне удалось ускользнуть от них и спрятаться, но боюсь, что моя следующая встреча с врагом будет последней. Все великие нашего мира начали активные действия, момент приближается.

— Какой момент? Что они задумали?

Уриэль помолчал.

— Ты видела машину тьмы. С ее помощью они уничтожат человечество.

— Судьба человечества для вас не повод, чтобы затевать междоусобную войну. Есть что-то еще. Вы чего-то сильно боитесь и чего-то страстно желаете.

— Гнева Бога и Его прощения.

— Ты лжешь. Что они делают с моим сыном?

— Я сказал тебе то, что мне известно. Как и у тебя, у него есть сила, связующая два мира, мир духа и мир материи. Через него сильнейшие моего мира могут действовать в вашем мире.

— Действовать так, как во времена творения материи, пока Бог не изменил мир?

Серафим замялся.

— Послушай, — продолжала Адриана, — ты же сам мне говорил: чтобы создать конечный материальный мир, Бог должен был его покинуть. Он создал себе подобных, чтобы действовать там, где Он сам не мог, а вы подняли мятеж. Но материальный мир подчиняется природному закону, и Бог, даже находясь вне его, способен был изменить этот закон, не так ли? Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы лишить вас способности взаимодействовать с материей. Он лишил этой способности вас, но не людей.

— Все это верно, но не представляет особой важности, — ответил Уриэль. — Сейчас важно то, что мы лишили твоего сына возможности вновь пустить в ход машины тьмы.

— Неужели? — скептически бросила Адриана.

— Тебя пытались убить и тяжело ранили, — напомнил Уриэль.

— Да, не ты один подвергаешься смертельной опасности. Уриэль, почему ты не сказал мне, что все вы — потомки всего лишь двух архангелов?

И снова Уриэль замялся:

— А это имеет какое-то значение?

— Возможно. Ты вредишь мне, когда утаиваешь от меня всю правду.

— У меня нет времени, чтобы рассказать тебе всю правду. Я говорю тебе самое главное из того, что, мне кажется, ты должна знать.

— А если тебя страшит то, что я могу узнать, ты мне этого не говоришь. Да, понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаешь.

— Что-то еще хочешь мне сказать? Что-нибудь о моем сыне?

— Нет.

— Тогда оставь меня.

Уриэль исчез, по крайней мере, стал невидимым для Адрианы.

* * *

Через час к ней вошла Креси.

— Как хорошо, что ты пришла, Вероника, помоги мне подняться, мне надо походить.

— Ты еще очень слаба для таких подвигов.

— Рана быстро заживает.

— Это правда, — согласилась Креси. — Ты поправляешься так же быстро, как я когда-то.

— Ты меня в этом обвиняешь?

— Нет, констатирую факт.

— Мне помогли, дали силы выздоравливать так быстро, — сказала Адриана.

Креси кивнула и больше не стала продолжать тему.

— А сейчас мне нужно найти Эркюля.

— Хорошо, я приведу его.

— Нет, не надо. После нападения он избегает меня. Поскольку смерть Ирины на самом деле…

— Ты заблуждаешься. Когда ты спала, он приходил. Но если ты притворялась спящей…

— Все, хватит. Пошли искать его. Дай мне руку опереться.

Креси вздохнула и помогла Адриане подняться.

* * *

Ходьба, вместо того чтобы утомить Адриану, казалось, придала ей силы. Внизу по-прежнему простиралась голая равнина, и только по берегам рек то там, то здесь кучками теснились деревья, жались поближе друг к другу, словно боялись бескрайних просторов.

— Вот мы его и нашли, — сказала Креси.

— Остановись, — прошептала Адриана, — подожди.

На плечах у Эркюля сидел мальчик лет пяти, маленький Эркюль. Они догоняли девочку лет трех, и все смеялись.

— Иди сюда, малышка, или великан съест тебя! — кричал мальчик. — Я великан с двумя головами, меня послал Кощей Бессмертный, чтобы изловить тебя!

Девочка завизжала, когда руки Эркюля обхватили ее.

— Ай, спасите меня! — кричала девочка.

У Адрианы комок подкатил к горлу.

— В другой раз, — пробормотала она, — поговорю с ним в другой раз.

— Поздно, — сказала Креси.

Эркюль посмотрел на них и спустил мальчика вниз.

— Ну, папа! — заныл мальчик. — Ты же обещал поиграть!

Эркюль поцеловал сына в лоб:

— Мы поиграем, Стефан, только позже, хорошо? А сейчас мне надо поговорить с мадемуазель Адрианой.

Дети повернулись и с присущей им непосредственностью начали ее рассматривать. Адриана ожидала негодования малышей, но вместо этого у них округлились глаза.

— Святая Адриана! — воскликнул мальчик.

— Я не святая, дорогой мой, — сказала Адриана. — Я просто женщина.

— Они называют тебя святой, — возразил Стефан.

— Ты знаешь, что случилось с моей мамой? — спросила девочка. — Ты можешь говорить с ангелами. А ты можешь сказать ей, что я по ней скучаю?

— Я, я по… — едва смогла выговорить Адриана.

— Она попробует, Ивонна, — закончила за Адриану Креси. — Я обещаю.

— Спасибо, тетя Никки.

— Ну, дети, бегите. Стив, держи сестру за руку, пока вы не придете к няне.

Эркюль смотрел вслед детям, когда они скрылись из виду, он повернулся к Адриане и Креси.

— Тебе еще рано подниматься, — сказал Эркюль.

— Но как в таком случае я могла увидеть тебя, Эркюль?

— Ты могла послать за мной, — сказал он холодно. — Я твой слуга и должен повиноваться твоим приказам.

— Ты мой друг, и я не хочу тобою командовать. Я хочу, чтобы ты поговорил со мной.

Креси кашлянула:

— Пойду, проверю караул. Эркюль, а ты смени меня на этом посту.

Эркюль замялся, затем кивнул.

— Я присяду. — С этими словами Адриана опустилась на скамейку.

Эркюль неловко топтался на месте, давая Адриане возможность прийти в себя: у нее вдруг перехватило дыхание.

— Я снизил скорость, — сказал он. — Если бы я этого не сделал, то мы бы их уже догнали. Но я боялся, что в твоем состоянии…

— Ты правильно сделал Эркюль. Мне действительно нужно собраться с силами. — Она посмотрела на него многозначительно. — Собрать все, что у меня есть.

— Прости, — сказал он, едва разжимая губы.

— Почему ты избегаешь меня? Почему мы не можем быть друзьями, как прежде?

— Потому что все изменилось. Ирина была мне хорошей женой, хотя я никогда не любил ее. Ее больше нет, и я не могу простить себе, что, возможно, в момент ее гибели я думал о тебе. И теперь мои дети… я их просто обожаю… остались без матери. Я продолжаю любить тебя, а ты все так же не любить. И мне стыдно… стыдно думать, что даже тогда, когда Ирины нет…

— Я люблю тебя, Эркюль, — тихо сказала Адриана. — Я действительно тебя люблю. И сейчас я понимаю, я должна была выйти за тебя замуж и все эти годы быть твоей женой.

Лицо Эркюля исказилось болью.

— Это неправда. Не надо так меня мучить. Наверное, я заслуживаю этого, но прошу тебя — не надо.

— Ты не заслуживаешь жестокости, Эркюль, и тебе не в чем себя винить. Это я во всем виновата. Malakim украли моего ребенка, и я не могла… не могла дать волю своим чувствам, я не хотела терять тебя. Все, кого я любила, умирали.

— Но ты же любишь Веронику.

— Вероника — это совсем другое.

Эркюль не стал спорить.

— Теперь все слишком поздно, не так ли? — помолчав, спросил он. — Теперь это уже не имеет значения. Слишком поздно.

Он повернулся, но Адриана схватила его за руку и крепко сжала ее.

— Не поздно, — сказала она. — Не поздно, а рано. Когда все это будет позади, мы…

— Да, конечно, — ответил он и сжал ее руку.

Они замолчали, и это было не в тягость, так молчат старые друзья, понимающие друг друга без слов.

— Но вернемся к делу, — снова заговорил Эркюль. — Мы идем за армией по пятам. Наши разведчики уверены, что армия Солнечного Мальчика насчитывает несколько тысяч человек, по большей части конных, и много воздушных кораблей. Нас они превосходят и числом, и вооружением.

— И ты не понимаешь, как мы можем вступить с ними в бой?

— Не понимаю. И не только я один. — Снова на лице Эркюля появился хорошо знакомый ей румянец. — В конце концов, бывало, я вел в бой, отряд, когда приходилось семеро на одного, иногда мне везло и случалось выбраться из самого пекла живым и невредимым. Мы должны их победить. Но… в этом, я думаю, нам поможет только чудо, одно из тех, что творят святые.

— Ты мой старый друг, и ты, как никто другой, знаешь, что я не святая, — сказала Адриана. — Но я обладаю силой. И эту битву выиграют не армии. Здесь нужны не военная стратегия и тактика. Я призываю вас всех сплотиться вокруг меня, хранить меня, хотя я и не могу обещать вам победу. — «Мне нужны силы, чтобы убедить моего сына, что я его мать, мне нужно, чтобы он вспомнил меня», — закончила про себя Адриана.

Эркюль пожал плечами и потер кончик своего внушительного носа.

— Мы сделаем все, что от нас требуется. Я простой человек, и последние события сильно сбивают меня с толку, но я понимаю, что эту битву нам нельзя проиграть. И не потому, что я хочу дать возможность моим детям вырасти, и не потому, что хочу быть счастливым завтра. — Плечи его поникли. — Тяжесть войны ломает мне хребет, и не только мне. Но каково должно быть тебе, принявшей на себя всю тяжесть этого немыслимого противостояния.

— В этом-то вся и проблема, — подхватила Адриана. — Мы — ты, я и Вероника — раньше всегда делили все тяготы поровну, а в последнее время каждый играет сам за себя, и оттого стало еще тяжелее.

— Я взвалю на себя все, что ты скажешь, — сказал Эркюль.

Мгновение она смотрела на него, а затем потянулась и поцеловала его в перебитый нос, как делала когда-то, очень давно, когда они только познакомились. По его ответной улыбке она поняла, что и он все вспомнил.

— Ты проводишь меня к моим студентам? — спросила Адриана. — Хочу с ними поговорить.

— Конечно, мадемуазель, с удовольствием.

11

Вниз по течению

Оглторп, едва сдерживая подступившие слезы, смотрел, как пламя охватывает дом.

— Зачем было поджигать? — тихо спросил Парментер, на его простом, грубом лице играли красные отблески пламени. — Пушки портить, колодцы отравлять — это понятно. Но дом-то, зачем палить?

— Ничего нашего им не достанется, — ответил Оглторп. — Ничего. Если, в конце концов, мы проиграем эту войну и Азилия превратится в прах, то наши враги не будут сидеть в доме, построенном моими руками.

— А что с советом?

— Да, сейчас иду, но вначале нужно было сделать это.

— Показать пример?

— Да.

«И сделать меня совершенно свободным», — закончил про себя Оглторп.

Вытравить идею освободить Азилию — нельзя… Это невозможно сделать. Однажды он построил дом, значит, он сможет построить новый. Но сейчас ему нужно выиграть великую войну, и шансы выиграть у него скудные. Привязанность к маркграфству будет только мешать.

* * *

Зал заседаний в форте Монтгомери был построен три года назад, старый сгорел, пожар тогда чуть не перекинулся на другие здания, он угрожал охватить весь город. Оглторп никогда не забудет ту ночь: перепачканные сажей лица, длинные вереницы мужчин и женщин, передающих друг другу ведра с водой. А затем новое строительство и торжественное открытие. В Азилии часто устраивались праздники.

Присутствовавших на совете было мало, многие умерли, а выбирать новых членов совета времени не было. Оглторп поднялся и откашлялся. Но прежде чем он успел произнести первое слово, встал Роберт Тафт.

— Что вы хотите сказать, мистер Тафт?

— Лишь то, маркграф, что мы очень рады вас видеть. Мы тут было упали духом, а с вашим возвращением приободрились. Думаю, со мной все согласятся, если я скажу, что вы можете на нас рассчитывать.

— Напрасно вы так думаете, мистер Тафт! — выкрикнул какой-то мужчина с красным лицом и в грязном напудренном парике. — Мы за эту войну не голосовали! Мы должны быть с претендентом, а не воевать с ним. Он наш король, помазанный Богом, а все наши беды и несчастья вот из-за этого человека. — Он показал пальцем на Оглторпа.

Оглторп вздохнул, распрямил плечи и потер руки, затем снял шляпу и положил ее на стол, обвел взглядом собравшихся людей. Раньше все эти люди доверяли ему.

— Кто еще придерживается такого же мнения, что и мистер Прескотт? Кто еще считает, что я втянул вас в несправедливую войну?

Если отбросить колеблющихся и воздержавшихся, то таких оказалась почти половина. Оглторп мрачно усмехнулся:

— Боюсь, что после моих слов число сторонников мистера Прескотта возрастет. А я хочу поведать вам суровую и неприглядную правду. Во-первых, мы с вами ведем войну с претендентом и его дьявольскими союзниками. Если вы думаете, что можете заключить с ними мирный договор и жить свободно, если вам вообще позволят жить, то вы весьма наивные люди, поскольку не знаете того, что знаю я, но я не стану вас разубеждать. Оставайтесь здесь и ждите претендента и его армию. Но я — маркграф и командующий Континентальной армией.

— Ты эту армию уничтожил! — выкрикнул со своего места Прескотт.

— Если вы считаете, что я ни на что не годен, то низложите меня, заберите у меня подчиненных мне людей, если получится, мистер Прескотт. — Оглторп нацелил на Прескотта палец. — Пока мы проливали кровь и умирали, где были вы? Вы и все воздержавшиеся, кто готов на брюхе ползти навстречу претенденту и отдать все, за что мы боролись. Вы были на плантациях, набивали животы жирной свининой и кукурузой!

— Я не брошу свою семью в окружении рабов, да еще в такое неспокойное время! И вам это хорошо известно!

— Бок о бок со мной сражалось много плантаторов, я оставил без присмотра свой дом и все свое хозяйство.

— Но у вас же нет рабов.

— Верно, но они есть у Уильямса, упокой Господи его душу, у Томаса Джеральда… — Оглторп нахмурился, перед глазами всплыли картины их смерти, он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. — Не важно. Я даю рабам свободу. Рабы делают свободного человека слабым. Рабы ослабили и маркграфство, и вы служите тому доказательством.

Поднялся гвалт.

— Вы не можете этого сделать! — визгливо закричал Джошуа Морнер. — Они наша собственность!

— Так помешайте мне. — Оглторп сказал это таким холодным и спокойным тоном, что шум сразу стих. Кричавшие остались сидеть или стоять с разинутыми ртами, а он продолжал: — Мы должны освободить рабов, и тогда они будут сражаться на нашей стороне, а не против нас. Свободный человек воюет за свои интересы, а сейчас в наших интересах разбить армию претендента.

— Все это глупости!

— Сейчас твои люди набирают солдат среди рабов; Им уже объявлено об их освобождении, а также об освобождении их семей.

— Да они все разбегутся!

— Кто-то пустится в бега, а кто-то нет. Самые умные останутся, потому что бежать по большому счету некуда. Когда придут «красные мундиры», чтобы согнать вас с ваших плантаций, вы не найдете ни одного раба, кому можно было бы дать в руки винтовку защищать вас.

— Как же так, вы только что сказали, что мы собираемся воевать с армией претендента?

— Да, но не здесь, не в форте Монтгомери. — Оглторп выдержал значительную паузу. — Мы будем воевать не на территории Азилии. Сегодня же мы выступаем в сторону земель аппалачей, там мы найдем безопасное место для женщин и детей. Солдаты под командованием губернатора Нейрна отправятся маршем в Нью-Пэрис. У меня же иная миссия.

— А что станет с Монтгомери?

— Я сожгу его. А вы в свою очередь должны сжечь свои плантации. Моя уже сгорела.

— Сжечь Монтгомери? — взвизгнул Прескотт. — Вы превышаете свои полномочия, Оглторп. Во всем!

— Полномочия? Сейчас военное время. Все мои полномочия в моих ножнах. Не хотите ли испытать их на своей шкуре, сэр?

Прескотт сник под пристальным взглядом Оглторпа.

— Но… сжечь дом, освободить рабов… это же полное разорение!

— Вы уже разорены, глупый осел! — крикнул Оглторп. — Это произошло в тот самый момент, когда армия дьяволов ступила на землю Америки. И мы будем драться, пока не изгоним их или пока все не падем мертвыми. То, что я не могу спасти, я сожгу, чтобы врагу ничего не досталось. А сейчас, джентльмены, я не прошу вас любить меня или верить в Бога. Вы просто должны следовать за мной или погибнуть здесь. Вы не маленькие дети, вы мужчины. Так будьте ими, или Бог проклянет вас.

С этими словами Оглторп поднялся и покинул тускло освещенный зал заседаний.

* * *

Парментер нашел Оглторпа на обрывистом берегу реки, маркграф задумчиво смотрел вниз на воду.

— Они с вами, сэр. Вы победили.

— Все?

— Прескотт и ему подобные не в счет. Кто-то, конечно, останется. Некоторые решили не отпускать своих рабов, остальные этим очень недовольны. Так что в вашей армии значительное пополнение. Они любят вас, сэр.

Оглторп посмотрел на Парментера с неподдельным удивлением:

— Правда?

— Да. Конечно, обошлись вы с ними сурово. Но сколько раз вы вставали на защиту их интересов?! Вначале был Хоу, затем проклятые испанцы, Каролина… И каждый раз вы одерживали победу. Если бы не вы, то и маркграфства бы не существовало, это ясно как божий день.

— С сегодняшнего дня его не существует.

— Сэр, маркграфство всегда будет там, где будете вы.

Оглторп кивнул и вдруг удивленно воскликнул:

— Первая хорошая новость за последнее время! Капитан Парментер, посмотри вон туда.

За рекой, у самой кромки леса, стояла армия. И солдаты были не в красных камзолах.

— Провалиться мне на этом самом месте! — воскликнул Парментер. — Это Мартин из Северной Каролины и, если я не ошибаюсь, с ним индейцы из племени чероки.

— Ты, капитан, не ошибаешься, это Мартин и чероки.

— Как они догадались прийти сюда, если все сообщения перехватываются?

— Не знаю, но я очень рад их появлению. — Оглторп нахмурился. — И с какой осторожностью, не поднимая шума, они сюда добрались. Найди лодку, хочу поговорить с Мартином.

— А вот с вашей стороны это неосторожно.

— Найди лодку.

* * *

Оказалось, Мартин вот уже почти месяц шел за ним следом на расстоянии всего в несколько дней.

— Я очень спешил и надеялся встретиться с тобой в верховьях Окони, где наши друзья, чероки, слышали отзвуки боя. Но мы все же опоздали и нашли там только горы трупов в красных камзолах и разбившиеся дьявольские воздушные корабли. В последнем сообщении, что мы получили, нам приказывали, если на севере дела станут совсем плохи, отступать в Азилию, по всей видимости, и вы сюда же направились. Мы думали, наша помощь вам не помешает.

— Да, мы бы от нее не отказались, — усмехнулся Оглторп. — Но мы с вами едва не разошлись и здесь.

— Да?

Оглторп изложил свой план.

— Маркграф, у меня почти две тысячи человек — бойцы из Виргинии и обеих Каролин, значительное число воинов чероки и даже окони, которые вышли из состава Коветы. Вы уверены, что не стоит удерживать этот форт?

— Уверен. Map был дураком. Хороший генерал с алхимическим оружием русских сумел бы захватить Монтгомери за считаные минуты. Мы не можем сидеть на одном месте, мы должны двигаться, производить атаки и отступать. Мы должны трепать их, как стая волков треплет стадо буйволов. Нейрна задержали здесь только его гражданские обязанности, он уже готовился выступить маршем, когда Map осадил форт.

Оглторп не знал, смог бы он принять такое решение несколько дней назад. Но сейчас, когда от его плантации остались только дымящиеся головешки, решение далось легко.

Положение дел выправилось, но сейчас им нужно было спасти от разгрома армию шведского короля. Это значило, что они должны выступать немедленно и двигаться очень быстро.

— Пойдем, — сказал Оглторп Мартину, — время не терпит, нужно отдать распоряжения.

* * *

Амфибия Оглторпа с сотней человек на борту вышла на следующее утро. Великий исход начался. За ним последовали под командованием Мартина и Нейрна четыре тысячи солдат и обоз из пяти тысяч раненых, женщин и детей. Конечно, половину из четырех тысяч составляли негры, которые никогда раньше не держали в руках оружия. И Оглторп, хотя и говорил с полной уверенностью, не особенно доверял вооруженным неграм-рабам, недавно получившим свободу. На негров можно было возложить рытье окопов, строительство редутов и приготовление пищи. И только немногим следовало давать в руки оружие.

На месте Монтгомери остался огромный столб дыма и огня.

— Генерал, пора спускаться.

Оглторп посмотрел на Маккея, чья голова торчала из люка амфибии, которую они назвали «Азилийский Молот».

— Сейчас, — ответил Оглторп, пытаясь придумать причину, чтобы еще какое-то время оставаться на поверхности. Но надо было спускаться. С максимальной скоростью лодка могла двигаться только под водой. А скорость сейчас была главным условием их успеха. — Дай пройти.

Оглторп ступил на спину водного чудовища и, приняв уверенный, спокойный вид, начал спускаться по маленькой деревянной приставной лестнице.

Внизу пахло человеческим потом и машинным маслом. А еще сильнее пахло серой, которой его солдаты выкуривали отсюда русских. И было ужасно тесно. Мостик был размером с гребную шлюпку, и сейчас на нем стояли четыре человека. Деревянная переборка отделяла мостик от остальной части амфибии, и Оглторпу казалось, что его втиснули в маленький ящик.

От паники у него перехватило дыхание, усилием воли Оглторп заставил себя сделать вдох. Он никогда не любил замкнутого пространства. Никогда. Однажды кузен запер его в буфетной, и он просидел там несколько часов. Когда его нашли, его руки были разбиты в кровь.

Оглторп сосредоточился на окружавших его предметах. Самыми примечательными здесь были окна — закрепленные болтами пластины из алхимического стекла, точнее, из особого сплава прозрачного металла. Сквозь окна Оглторп видел желтовато-мутную воду Алтамахи, но природа сплава была такова, что его в эти окна никто увидеть не мог. Иногда серебристым росчерком мелькала рыба, и больше ничего. Окна не расширяли перспективы и не уменьшали чувство дискомфорта. Более того, Оглторп не умел плавать, и мысль о том, что он со всех сторон окружен водой, добавляла неприятных ощущений.

— Как он работает? — спросил он у Маккея, стоявшего у рулевого колеса, размерами чуть меньше обычного корабельного.

— Соединяется с рулем, — ответил Маккей и указал на длинный рычаг с несколькими метками. — И это приводит лодку в движение.

— Каким образом?

— С помощью колес с педалями, вы видели их у лодки сбоку.

— А что заставляет колеса вращаться?

— Демон, сэр.

— Да, но как?

— Не знаю, знаю только, что лодка плывет.

— Где демон?

— Там, если хотите с ним познакомиться.

— Хочу.

Они прошли за переборку, в этой части амфибии было две палубы: верхняя, где хранились припасы, и нижняя, где в тесноте размещалась команда в сто человек.

— Привет, ребята, — сказал Оглторп, проходя мимо солдат, ставших матросами. — Хорошо устроились?

— Да, сэр! — ответил хор голосов.

В центре нижней палубы возвышался металлический цилиндр, довольно большой, чтобы обхватить его руками. От цилиндра к бортам амфибии шли два мощных вала, которые и вращали наружные колеса. Внутрь цилиндра вела маленькая дверь. Маккей вынул из кармана ключ и открыл ее. На них уставился огромный красный глаз.

— О господи, — вырвалось у Оглторпа.

Он быстро отвел взгляд в сторону, но любопытство победило.

На самом деле это был не глаз, а больших размеров шар из полупрозрачного материала, светившийся красным светом с черной точкой в центре, очень похожей на зрачок. Оглторп видел похожие шары, они управляли русскими воздушными кораблями.

— Вот этот шар каким-то образом вращает валы. И он же опускает нас под воду?

— Нет, сэр, для этого используется балласт, как и на обычных кораблях, но только его требуется очень много. У этой лодки очень большой трюм и умные насосы, с их помощью ребята освобождают трюм. Они отказываются работать, если мы слишком глубоко опускаемся, хотя… если мы все же опускаемся на большую глубину, то мы должны избавиться от твердого балласта, который потом можно восполнить.

Оглторп покачал головой:

— Хитро придумано, жаль только, что вместо нормального двигателя демона посадили. Почему бы паровой котел сюда не поставить?

— Думаю, от работы котла на поверхности появятся пузыри и лодку легко можно будет обнаружить.

— А я думаю, что вода поглотила бы пар, как жидкость, — возразил Оглторп. — Скорее всего, русские привыкли полагаться на демонов, как наши плантаторы на рабов. И согласись, это делает их уязвимыми.

— Ну да, в какой-то мере, сэр. Только эта лодка не уязвима. Как раз напротив.

— Ты имеешь в виду огнеметы?

— Есть и еще кое-что. — Маккей подмигнул. — Столько бомб! Стоит снять крепления, и они всплывут на поверхность.

— Ты хочешь сказать, что можно подобраться под военный корабль и…

— И выпустить бомбу. Держу пари, корабль получит такую большую пробоину в днище, что тут же уйдет на дно.

— Замечательно. А что, если мы столкнемся с точно такой же амфибией?

— Русские сказали, что против подводных кораблей у них нет оружия. Они считали, что у их противника нет ничего подобного.

— Теперь есть. Но нам, со своей стороны, надо подумать над этим.

— Мы всегда можем сбросить бомбу на амфибию, если всплывем над ней.

— Я тебя так понял, что бомбы могут только подниматься вверх.

— Если заткнуть отверстия с воздухом, то они пойдут ко дну.

— А каким образом бомбы сбрасываются? Через палубный люк?

— А! — усмехнулся Маккей. — Я не показал вам еще один люк. Пойдемте сюда.

Он прошел еще несколько футов вперед, опустился на колени у круглого металлического винта, очень похожего на тот, что закрывал люк смотровой башни, и начал его откручивать.

— Маккей! — обеспокоенно крикнул Оглторп. — Ты же воды напустишь!

— Нет, сэр. Это если и верхний люк открыть, тогда только вода начнет поступать внутрь.

— Объясни, ради всего святого, что ты делаешь?

— Вот смотрите.

Он снял крышку люка, внизу была вода. Она бурлила, но внутрь лодки не поступала.

— Как так, получается? — удивился Оглторп.

Маккей опять пожал плечами:

— Не знаю, сэр, но лодка плывет. Оглторп признал бесспорный факт.

— Плывет, — сказал он после минутного молчания. — Но можно ли полагаться на ее безопасность? Ну, например, сбросим мы бомбу на лодку, которая под нами, но и они могут выпустить бомбу нам в днище?

— Могут, конечно, но противник-то вначале будет думать, что мы свои.

— Но только вначале, — согласился Оглторп. — Нам нужно еще какое-то оружие или военная хитрость.

— Тут есть еще и пушки, которые стреляют под водой. В общем-то, неплохо стреляют, хотя вода начинает сильно бурлить, и от этого снаряд может уйти в сторону. Но на близком расстоянии это не страшно.

— Получается, можно стрелять изнутри лодки?

— Да, хотя прицеливаться нельзя. Нужно маневрировать, чтобы снаряды знали, куда лететь.

— Ясно. Все не так плохо, как я думал. Хотелось бы, чтобы Франклин взглянул на это подводное чудо, он мог бы изобрести нечто подобное, что было бы нам весьма полезно.

— Ну конечно, — поддакнул Маккей. — Только его нет с нами.

— Верно, дружище. — Оглторп похлопал Маккея по спине. — Так что придется самим справляться с тем, что есть в нашем распоряжении. Так что давай поднимать паруса, или, лучше сказать, запускай машину, даже и слова-то нужного не подберешь для этого изобретения.

— Слушаюсь, сэр.

Несколько мгновений спустя Оглторп, стиснув зубы, стоял у штурвала и смотрел в окно на мутные воды Алтамахи.

12

Убить солнце

Красные Мокасины стоял в воде и размышлял. Может быть, он сбился с пути? И это совсем не тот лаз, через который он сюда проник?

Но нет, глина свежая и еще хранит запах человеческих рук, он чувствовал этот запах.

«Кто подал эту мысль, с которой они все согласились?»

Кровожадное Дитя и Красная Краска имеют влияние, но не настолько весомое. Минко Чито не мог предложить такое. По всей вероятности, предложение исходило от жрецов Онкала, Охраняющих Кости. Только они могли увидеть то, что он скрывал у себя внутри, и почувствовать опасность. Или, возможно, Охраняющие Кости поверили в божественное могущество Солнечного Мальчика. Он нанес им первый удар — послал зачаровывающие сны. Видения заставили Охраняющих Кости склониться перед его сиянием и чистотой.

Хорошо. Но жрецы Онкала не знали, насколько силен Красные Мокасины. Они не знали, что ему не составляет труда пробить этот рукотворный завал. Он собрал силы. В темноте послышался шорох колец на хвосте гремучей змеи.

Нет, это не кольца шуршали, змей шипел ему в самое ухо. Сейчас в глазах тех, кто его замуровал, он выглядел бы монстром. Впрочем, таковым они его и считали.

И Красные Мокасины сел, он сидел в темноте и размышлял, вспомнил то, что сказала ему Мать Мертвых. Вспомнил о норе, которая вела к тому месту, где она пряталась.

Красные Мокасины ссутулился и стал пробираться назад к подземному туннелю. Он несколько раз глубоко вдохнул и нырнул в воду, стараясь не обращать внимания на назойливое жужжание шершней в голове, на ящериц, скользивших по плечам, на скорпионов, угнездившихся между пальцами ног, на голос, внушающий разрушить завал и убить обидчиков, создать детей Тени, пропитанных кровью и ядом, чтобы они проникли в неустойчивое сознание людей, склонное к предательству.

Красные Мокасины плыл, ощупью находя повороты, но не те, которыми он пользовался раньше, когда стремился к центру подземного мира. Очень скоро он нашел тот, что вел вверх. Чем дальше он плыл, тем более прямым делался туннель, пока не стал вертикальным. Его тело налилось тяжестью, руки парализовало. Казалось, будто кто-то держал его за ноги и тянул вниз. Он дернул ногами, но они словно прилипли друг к другу. Он ухватился руками за стену и попытался подтянуть себя, но руки не слушались, и он начал тонуть.

Ноги не разъединялись, одна за другой прилипли к телу руки. Что-то продолжало тянуть его вниз, звало по имени, но это было не его имя, хотя и очень знакомое.

«Отец», — подумал он, и перед ним разверзлось звездное небо, безграничное пространство за пределами мира, его обуяла безудержная радость, смешанная с ужасом.

Вниз. Все кончено. Он потерялся. Слишком долго пробыл в подземном мире.

«Нет. Я — водяной паук, скороход. Я — зимородок, ныряю глубоко и всегда возвращаюсь. Я слова под черной краской, земляной холм над могилой. Я — Красные Мокасины, дом с большим числом комнат, но я — КРАСНЫЕ МОКАСИНЫ!»

И он вынырнул из воды, глотнул густого, горячего, влажного воздуха; свет пробивался сквозь кроны высоких кипарисов. Он вынырнул у истоков реки чокто, Жемчужной реки. Он долго лежал на поверхности, глядя между деревьев на подмигивавший ему желтый глаз Гаштали.

— Спасибо, Гаштали, — пробормотал Красные Мокасины. — Укрепи силу моего духа. Сохрани во мне Сакральный Огонь — нерастраченным, хотя бы до тех пор, пока я не спасу твой народ.

Рядом кто-то насмешливо хохотнул, Красные Мокасины узнал голос и резко повернулся;

— Ну, здравствуй, глотатель змей, — сказал скальпированный воин.

Он сидел на трухлявом стволе поваленного кипариса, глаза его горели. На нем были боевая раскраска и татуировки, какими обычно украшают себя воины, а вокруг головы, там, где была снята кожа, тянулась широкая полоса шрамов.

— Не сейчас, — отозвался Красные Мокасины.

— Но скоро, очень скоро! — гортанно выкрикнул скальпированный воин. — Ты присоединишься к нам.

— Этому не бывать.

— Ты молился Гаштали. Творцу. Глазу-солнцу. Ты помнишь, для чего тебя сотворили?

— Меня не сотворили. Я был рожден от мужчины и женщины.

— Рогатый Змей был сотворен из человеческого существа для того, чтобы убить солнце, нанести ему смертельный удар. Ты разве не знал об этом?

— Да, я знаю, есть такая легенда.

— Эта легенда о тебе, Красные Мокасины. Исполняй назначенную тебе роль.

— Думаю, в первую очередь мне надо убить тебя.

— Твои друзья наблюдают за тобой, — сказал скальпированный воин и показал куда-то.

Красные Мокасины посмотрел в ту сторону, куда он показывал. Когда он вновь повернул голову, скальпированного воина уже нигде не было.

Но остались произнесенные им слова: «Убить солнце». Неужели именно это он должен сделать? Его создали, чтобы нанести смертельный удар. Стрела может убить того, кто ее сделал. Может убить.

— Спасибо, Гаштали, — повторил Красные Мокасины. — Я поделюсь с тобой табаком, когда он высохнет.

Красные Мокасины нашел Минко Чито, Охраняющих Кости и всех остальных сидящими у замурованного входа в Наних Вайя. Красные Мокасины окутал себя хошонти и подошел к ним сзади незамеченным.

— Как, интересно, он выберется оттуда? — сказал он, разгоняя хошонти.

Они повернулись, как по команде, с широко раскрытыми от удивления глазами, не удивились только двое из Охраняющих Кости. Они лишь кивнули.

— Ты избранный, — сказал старший из них.

— Он избранный, — повторил Минко Чито.

Старый вождь кивнул, лица у Кровожадного Дитя и Красной Краски перекосились, но они промолчали.

«Действительно, — подумал Красные Мокасины, — я избранный. Но возможно, не для того, о чем вы думаете».

Они вернулись в деревню и начали готовиться к войне.

13

Демонстрация чудного и курьезного

На следующее утро Франклин нашел Улера играющим в карты с придворными, — похоже, ему это занятие очень нравилось.

— Ну конечно, мистер Франклин, если дамы не будут на меня в обиде.

Одна из дам искоса посмотрела на Франклина:

— Мы не обидимся, мсье, на вас, но можем обидеться на вашего обладающего магическими способностями друга. — Недовольство на ее лице сменилось улыбкой. — И простим его только в том случае, если опыты, которые сегодня вечером он собирается демонстрировать, будут необыкновенно забавными.

— Надеюсь, они вам понравятся, — сказал Франклин. — И мсье Улера я украду у вас всего на несколько минут. Видите ли, при его болезни ему время от времени требуется подышать свежим воздухом, но он все время об этом забывает, и я вынужден о нем заботиться.

— Надеемся, его болезнь не заразна.

— Единственное, чем можно заразиться здесь, так это восхищением вами, мадам, — ответил Франклин.

* * *

— У тебя хорошо, получается, быть придворным, — заметил Улер, когда они вышли на террасу. — Кажется, у тебя была возможность в этом поупражняться?

— Да, была, — признался Франклин. — Я усвоил много полезных уроков.

— Ты оторвал меня от приятного занятия, чтобы снова задать мне несколько вопросов, не так ли? И дело очень важное, если ты вынужден забыть о том, что ты мне не доверяешь.

— Ты хорошо разбираешься в людях, — сказал Франклин. — И в этом мне нужна твоя помощь.

— Слушаю.

— Скажи мне, ты знал, что Стерн колдун?

— Я узнал об этом только вчера, когда увидел его. До этого я никогда не слышал его имени.

— А он твое слышал.

— Разумеется, он более осведомленный человек, нежели я. Это твой единственный вопрос?

— Нет. Мой вопрос следующий: знаешь ли ты, как мне заставить его показать свою истинную природу?

— А разве у тебя для этого нет никаких приборов?

— У меня есть прибор, который определяет колдуна, стрелка, показывает в его сторону; прибор практического применения, и он не может произвести демонстрационного эффекта. Мне нужно, чтобы его malakus стал видимым и вся его сущность стала очевидной для всех.

— В таком случае попытайся его убить.

— Во время ужина? У всех на глазах?

— Но ты же, кажется, именно этого и хочешь.

— Не совсем. Допустим, я нацелю на него пистолет, и ничего не произойдет. Таким образом, я лишусь того расположения, которое я здесь снискал.

— Если угроза для жизни будет действительно велика, malakus обязательно появится по желанию Стерна или даже против его воли. Это единственное, что я могу тебе предложить.

— Но стража может, например, наброситься на меня раньше, чем появится malakus, и тогда провал. Нет, я не могу так рисковать.

— Прости, не знаю, чем тебе помочь.

Франклин задумчиво кивнул:

— Но я должен показать, кто он есть. Должен быть какой-то способ. Спасибо, мсье Улер… не смею вас больше задерживать.

— Могу вернуться к приятной компании?

— Конечно.

Как только Улер скрылся из виду, вернулись сомнения. А что, если это уловка? Улер сговорился со Стерном, чтобы поставить Франклина не просто в идиотское положение, достойное осмеяния, но и сделать из него убийцу?

Был еще один способ. Опасный, но не опаснее того, чтобы во время тоста вскочить и выхватить пистолет. И все же стоит попробовать.

До встречи с королем в его распоряжении оставался всего один час. И коль он решился на это, то должен любым способом успеть все организовать за этот короткий срок.

* * *

В лаборатории Франклин оглядывался, не скрывая изумления. Лучшей лаборатории не мог желать ни один ученый, на время он даже забыл обо всех своих бедах и треволнениях. Лаборатория, разительно отличавшаяся от безобразного дворца, располагалась в отдельно стоявшем здании, окруженном по-осеннему поблекшим садом. Она была просторная и светлая, чем напоминала павильон. Стеллажи, вопреки ожидание ям Франклина найти там всяческий вздор, заполняли приборы всех мастей и назначений, какие только можно было представить. В стеклянных шкафах аккуратными рядами стояли баночки и скляночки со всевозможными химическими препаратами.

И все это великолепие покрывал толстый слой пыли.

— Эта лаборатория вас устроит?

— Устроит? Ваше величество, я еще никогда в жизни не видел столь великолепно оборудованной лаборатории, даже когда был учеником Исаака Ньютона. Позвольте узнать, она так оборудована по вашему личному указанию и при вашем непосредственном участии?

— Разумеется, — с гордостью признался король. — До того момента, когда Париж окончательно пал, я практически всю Академию наук погрузил на повозки и в фургоны, которые и доставили все эти сокровища на снаряжаемые мною корабли. И сколько усилий пришлось приложить, чтобы привезти их сюда в целости и сохранности. — На мгновение лицо короля сделалось горестным. — Сейчас я понимаю, что нужно было погрузить на корабли больше продовольствия и других, жизненно необходимых вещей. Тогда я не знал, как плохо живется в Новом Свете. Я поступил тщеславно, о чем сейчас сожалею.

— Но, сир, в этой лаборатории спасение от многих ваших бед! Я могу сделать вам машину, дающую манну, например, и вы сможете накормить всех голодных. Честно говоря, я удивлен, много лет назад я послал такую машину Бьенвилю в знак нашей дружбы.

— Да, у нас она есть, но со временем машина вышла из строя. И никто не смог ее починить, а я был слишком горд, чтобы признаться в этом англичанам. А вы действительно можете сделать для нас новую?

— Управлюсь за несколько дней, если вы дадите мне пару помощников.

— Буду вам очень признателен. — Король задумался. Франклин видел, как он взвешивал все «за» и «против». — Я дам вам и вашим людям свободу передвижения по дворцу и прилегающим территориям. Вы также можете распоряжаться лабораторией. Молю вас, не злоупотребляйте моим гостеприимством.

— Уверяю вас, ваше величество, мы будем предельно деликатны. Но могу ли я вас спросить, означает ли это…

— Я еще не решил, присоединюсь ли я к вашему мятежу или нет, мсье Франклин. Меня одолевают сомнения. Более того, я слышал, что дела у ваших сторонников совсем не блестящие.

— А что именно вы слышали, ваше величество? Я лишился эфирографа, когда ковета захватили нашу делегацию.

— Вы получите один в ваше распоряжение, вы же имеете право пользоваться плодами своего труда. А что касается положения англичан, то Стерн сказал, что ваша армия полностью разбита, уцелевшие разбежались и плутают где-то по землям индейцев.

Франклин ждал, что еще скажет король, но, похоже, его сведения были исчерпаны. Он не знал, что остатки армии маршем движутся к Нью-Пэрису, надеясь на дружеский прием. Или, может быть, знал?

В любом случае если король молчал, то и Франклин не собирался об этом ничего говорить. Не пришло время рассказывать о Тайном союзе, при сложившихся обстоятельствах его легко сочтут за шпионскую организацию.

После паузы король продолжал, но уже в ином духе:

— Если вы в итоге решите искать здесь убежище, я с удовольствием вам его предоставлю, независимо от того, совпадает это с желаниями моего кузена или нет. Если ничего экстраординарного не случится, то мое обещание будет исполнено.

Франклин увидел шанс и решил им воспользоваться:

— Сир, если бы дело было только в этом, но, к сожалению, победа Джеймса несет несчастья нам всем, и мое благоденствие зависит от победы Джеймса в той же степени, что и ваше. Вы позволите, ваше величество, высказать несколько предложений?

— Разумеется.

— Ваши оборонительные сооружения, сир, боюсь, они не достаточно крепкие, чтобы выдержать серьезный удар со стороны военной силы вашего кузена. Вы, несомненно, слышали о подводных кораблях, которые он привел в Каролину. А вы уверены, что один из таких кораблей не лежит на дне вашей гавани?

— Ну что вы, нет, конечно.

— А воздушные корабли? У вас нет никакой от них защиты, равно как и от других видов дьявольского оружия, изобретенного в России за последнее десятилетие. Я могу помочь вам с этим.

— Действительно можете?

— Да, ваше величество. Я думаю, вы понимаете, это не война между странами, это битва за свободу и жизнь каждого человека. Случится трагедия, если Британские колонии будут разбиты, но это не остановит войну, она будет продолжаться.

Король раздраженно нахмурился:

— Я же сказал вам…

— Я понимаю, ваше величество, вы пока не считаете, что война касается и вас. Я также знаю, что вы не располагаете всеми фактами и привыкли подозревать во лжи тех, с кем ведете дело. Я готов биться об заклад, ваше величество, что когда время придет — а оно обязательно придет, — то эта битва станет и вашей битвой. И я хочу, чтобы у вас к тому моменту были средства защищаться. Даже если я окажусь не прав, вы и в этом случае выиграете, вокруг и без Джеймса достаточно врагов. Насколько мне известно, у вас есть разногласия с Мексикой, Кубой и Флоридой.

Король задумчиво кивнул и вдруг подозрительно прищурил глаза:

— А что, если сделанное вами оружие обратится против вас? Что, если я встану на сторону кузена в борьбе за Новый Свет?

— Сир, я не могу похвастаться нашим с вами давним знакомством, но позволю себе нахальство заявить, что это не в вашем характере. Когда вы ясно увидите, за что мы боремся, вы согласитесь со мной и примете мою сторону. Но… мое оружие станет вашей защитой. Вы можете использовать его, как вам заблагорассудится.

— Стерн обещал мне механических людей и воздушные корабли. А то оружие, что вы хотите для меня сделать, будет более мощным?

— Я хочу напомнить вам, ваше величество, я был с Исааком Ньютоном, когда он изобрел talos. Механические люди, о которых вы говорите, сделаны по его образцу. Думаю, вы слышали эту историю, она сейчас широко известна.

— Как одна из таких штук набросилась на него?

— Да. Оружие, предложенное Стерном, необычайной мощности, но… ненадежное. Существа, управляющие воздушными кораблями и taloi, не будут служить вам верой и правдой. Как не служат они Стерну, королю Джеймсу и даже русскому царю. Они преданные слуги невидимым существам, населяющим эфир, их истинным повелителям, у которых только одна цель — стереть человечество с лица земли. Если вы захотите вступить в контакт с такими существами и впустить их в свой дом, я не смогу вам в этом помешать. Я могу лишь предупредить, насколько это опасно.

Филипп прошелся по лаборатории.

— Говорят, — задумчиво сказал он, — что моим дядей, Людовиком Четырнадцатым, в последние годы жизни овладел демон. Вы же знаете, он был слепой, но при этом он все видел. Этот демон спустился к нему с небес. — Король возвел глаза к потолку. — Я наслышан об этих существах. Священники много спорят об их природе, большинство иезуитов считают их демонами. А каково ваше мнение?

— Я склонен согласиться с иезуитами. Выражаясь точнее, это существа огромной силы, и они желают нам зла. Я предпочитаю споры об их месте в божественной иерархии оставить теологам. Со своей стороны, я не думаю, что Бог питает такую ненависть к человечеству.

Король пришел в беспокойное состояние:

— Мне не нравятся подобные разговоры. Я вообще не люблю говорить на эту тему. Но я должен смотреть правде в глаза. И все же, хотя Стерн ведет себя невоспитанно и грубо — простите, но, кажется, это свойственно всем англичанам, — я не вижу доказательств тому, что он вступил в союз с демоном. То же самое он говорит и о вас, и я не знаю, кому верить. — Филипп оперся руками о стол и стал похож на старого, сильно уставшего человека.

Франклин прекрасно понимал, что чувствовал король в этот момент.

— Ваше величество, предлагаю сменить тему нашего разговора. Сегодня вечером за ужином я намереваюсь продемонстрировать некоторые опыты с атмосферой. Думаю, это будет и занятно, и познавательно.

Король мгновенно оживился, его настроение все больше поднималось по мере того, как они обсуждали детали. Филипп уже не столько походил на короля, сколько на мальчишку, очарованного загадкой мира. Его задор передался и Франклину, и тот искренне увлекся темой.

Когда король удалился, а Франклин, подняв вверх руки, потянулся, он вдруг, нет, не услышал, почувствовал, что в лабораторию кто-то вошел.

В дверном проеме стояла Василиса, облаченная в темно-лиловое платье.

— Здравствуй, Бенджамин. Ты во дворце просто фурор произвел.

— Неужели? Меня удивило твое отсутствие за ужином. Ты, кажется, тоже ведешь здесь свою игру. Мне остается лишь гадать, в какую предательскую интригу ты вовлечена.

— Я была приглашена на ужин, но сочла нужным не ходить. Но сегодня вечером я обязательно буду. Король выразил желание, чтобы я посмотрела на его опыты.

— Вы с королем на дружеской ноге?

— Не стесняйся в выражениях, Бен, если хочешь сделать мне больно. Нет, я не любовница короля. У него и без меня их две, и обе — довольно злобные особы. Ограничусь теми врагами, что у меня уже есть.

— И у меня, их достаточно, так что твои враги мне не нужны.

Наконец он добился, по ее лицу скользнула легкая досада.

— Я думала, ты хотел со мной поговорить, — сказала Василиса. — По крайней мере, так я тебя поняла.

— Что ж, давай поговорим.

— Это касается машин тьмы.

Франклин сразу заинтересовался. Василиса говорила словами Улера. Конечно, они могли встречаться вчера или даже сегодня. Но в любом случае дополнительные сведения не помешают.

— Продолжай, я слушаю.

Василиса чуть заметно улыбнулась:

— В России наука приняла особое направление — ангельское. Ты понимаешь, что это значит. Почти все исследования были нацелены на усовершенствование способов применения животного духа, открытого Исааком Ньютоном, то есть создания для malakim материальной оболочки.

— Все это мне хорошо известно.

— Но настал момент, Бен, и мы пошли дальше Ньютона. Мы нашли для malakim способ проявить себя, более того, стать всемогущими в материальном мире. И taloi больше не делаются из металла и алхимической начинки, больше нет неуклюжих воздушных кораблей, и не нужно стравливать армии. Malakim получили возможность действовать в материальном мире без посредников. Ты понимаешь меня?

Во рту у Бена пересохло.

— Но тогда зачем все это? — спросил он тихо. — Зачем нужны подводные корабли, претендент, Стерн — весь этот фарс?

— Тогда мы еще не знали, что нам удастся это сделать. Кроме того, malakim разделились на два лагеря. Одни запретили использовать машины тьмы, другие даже не знают об их существовании. И в эфире, оказывается, можно вести войну. Те, которые хотят уничтожить человечество, выжидают момент. А пока они должны притворяться, что действуют в материальном мире, натравливая одну страну на другую, разжигают войну с армиями и пушками. Но, Бен, если мы не найдем способ противостоять машинам тьмы, тогда все, что мы делаем, не имеет ровным счетом никакого смысла. Все — лишь пустая трата времени.

И вдруг в слабом свете угасавшего дня он увидел выражение ее лица. Такое же выражение он видел в зеркале на своем лице в тот момент, когда осознал, что он сделал с миром, сколько миллионов человеческих жизней унесла его неосторожная глупость.

И — а это уже запрещенный прием — по лицу Василисы текли слезы.

Женские слезы действуют на мужчин обезоруживающе, очень не многие способны их вынести, не теряя душевного равновесия. Франклин не был исключением, непроизвольно его рука легла ей на плечо, неловко попыталась погладить.

В следующее мгновение она уже рыдала у него на груди.

Это был шок. Знакомый до боли запах волос, нежный изгиб тела. Но раньше она никогда не была такой несчастной и беспомощной. Напротив, всегда уверенная в себе, владеющая собой. Всегда было так, что он нуждался в ней. Перемена ролей понравилась Бену. Он чувствовал, будто одержал победу, которую и желать перестал. Нет, он желал…

И вопреки желанию он мягко отстранил Василису.

— Успокойся, Василиса. Если то, что ты сказала, правда, я помогу тебе. Я должен помочь. Но если это уловка…

— Клянусь, нет!

— Ты говорила, что у тебя есть доказательство.

— У меня есть записи Сведенборга, касающиеся создания машин тьмы. Используя их, можно изобрести средство защиты от этого чудовищного оружия. Мы должны! Вместе у нас получится.

— Записи — не доказательство.

— Я оставлю их тебе. Ты посмотри. Оцени.

Бен не понял, откуда она достала — из складок юбки? — целую кипу бумаг, вложила их ему в руки и ушла.

Франклин взглянул на первый листок. Слава богу, на латинском, а не на русском, прочитать будет несложно.

Он сел и начал изучение записей Сведенборга, делая частые пометки. В окна было видно, как солнце клонилось к закату, окрашивая небо на западе всеми переливами красного, и, наконец, скрылось за линией горизонта, оставив грязно-оранжевый всполох.

С моря в окна залетал прохладный бриз, разгоняя нещадный дневной зной. Но лоб Франклина оставался мокрым от пота, потому что сейчас он понял всю серьезность грозящей им опасности.

* * *

Франклин настолько погрузился в чтение записей, что Роберту и Вольтеру потребовалось приложить немало сил, чтобы вернуть его к действительности и напомнить о приближающемся часе ужина.

— Для реализации твоего плана все готово, кроме научных приборов и тебя, глупая ты башка.

— Спасибо, друзья, вы не могли бы отнести туда вот эти аппараты? Или слуг попросите, а мне нужно переодеться, боюсь, король уже видел меня в этом наряде.

— Твои придворные привычки вернулись к тебе невероятно быстро, хотя ты клялся, что они тебе вовсе и не нужны, — заметил Роберт.

— Это всего лишь необходимость, Роберт, чтобы окончательно завоевать короля. Я вынужден играть по его правилам.

— Неужели? — выразил удивление Вольтер. — Думаю, Стерну и д'Артакиту эти правила известны гораздо лучше, чем тебе.

— С каких это пор лекцию о правилах придворных игр мне читает человек, чьи неуместные разговоры довели его до Бастилии? — ехидно бросил Франклин, хотя понимал, что в словах Вольтера есть большая доля правды. — Ну, возможно, мне удастся посеять сомнения, а потом посмотрим, что из этого выйдет.

* * *

Наряд Франклина встретили приглушенным смехом и оживленным шушуканьем. На что он улыбнулся и вежливо кивнул, словно его наградили величайшей похвалой. Он шел к королю, держа спину прямо и ступая твердо. Поклонившись, он снял енотовую шапку и отложил ее в сторону.

— Новый наряд ученого? — тихо спросил король, окинув его взглядом.

На Франклине были штаны из оленьей кожи, такая же накидка, которую он одолжил у одного из индейцев, под ней очень простой полушерстяной жилет с пуговицами, обтянутыми хлопчатобумажной тканью.

— Нет, ваше величество, костюм американца. Последний крик моды Чарльз-Тауна.

Конечно, это была ложь, в Чарльз-Тауне люди со средствами одевались точно так же, как и французы, поскольку никак не могли избавиться от привычки подражать придворным уже давно не существовавших королевских дворов Европы. Но и Франклин из-за шапки походил на торговца кожами или следопыта.

— Правда? Как эксцентрично. Возможно, мне тоже стоит заказать себе такой наряд. В конце концов, мы все в каком-то смысле американцы.

— В самом прямом смысле, — подхватил Франклин. — По правде сказать, я слышал, что английские торговцы позаимствовали эту моду у французских концессионеров, обосновавшихся на территории натчез. В любом случае я нахожу эту одежду очень удобной.

— А я нахожу ее довольно грубой и вульгарной, — сказал д'Артакит с нервной улыбкой на тонких губах.

— Я предпочитаю то, что делает нас ближе к природе, мсье. Выжить в Новом Свете, согласитесь, требует немалых сил. У всех нас, сидящих за этим столом, их оказалось достаточно. Природа проверяла нас на прочность, и мы, как некогда индейцы, выдержали испытание. Для меня эта одежда — как знак доблести, исключительности, признания того, что американский народ не похож ни на один из существующих в Европе или в иной части света. Несмотря на различие верований, языков, форм правления, ваше величество, я готов утверждать, что мы все американцы. — С этими словами Франклин подошел к столу и взял бокал. — За его величество, Филиппа Первого, короля Франции на американской земле, американского короля.

— За здоровье короля! — присоединился к нему Вольтер, подняв бокал.

За ними последовали все остальные компаньоны Франклина и несколько французов, по всей видимости, члены Тайного союза. Взгляд Франклина нашел Василису, она сидела через несколько кресел от короля и едва сдерживала улыбку.

Кивок короля, означавший принятие тоста, послужил командой для его придворных поднять бокалы, даже д'Артакит не стал исключением.

Стерн, освободившийся от кляпа и кандалов, облаченный в тончайшие шелка, пить не стал.

— Вы не хотите выпить за здоровье короля? — громко спросил его дон Педро.

— Я с удовольствием сделаю это, — ответил Стерн. — Но пока такой тост никто не предлагал, я слышал лишь банальные сантименты во славу французского дворянства, потерявшего свое лицо на этих диких землях, среди диких народов.

— Вы нас называете дикими? Вы же знаете, что я вождь аппалачей.

— Я знаю это, вождь, и, если я кого-то обидел, не имея на то ни малейшего желания, приношу свои извинения.

— Так вы никого не хотели обидеть или все же намеревались меня оскорбить? — спросил дон Педро.

— Я не знаю вас настолько хорошо, чтобы ответить на ваш вопрос. Вы скажите нам, оскорбил я вас или нет, — парировал Стерн.

Дон Педро чуть заметно усмехнулся:

— Я чувствую себя оскорбленным, то же самое чувствуют и мои люди. Ваше величество, я требую сатисфакции, но только с вашего разрешения.

Возбужденный ропот прокатился по залу. Король нахмурился:

— У нас уже приготовлено развлечение с участием мсье Франклина.

— Прошу прощения у вашего величества. Я с радостью присоединюсь к всеобщему развлечению и готов покорно ждать его окончания, а потом я не вижу причин, почему бы мне не отправить мсье Стерна на суд Божий.

— Мсье Стерн, как и вы, наш гость. И я не могу просить его драться на дуэли.

— Если его нужно просить, то тогда вопрос чести удовлетворен, — сказал дон Педро. — И это для всех очевидно.

— Довольно, болтливая обезьяна! — неожиданно выкрикнул Стерн. — Я готов встретиться с тобой в любое угодное его величеству время.

Произошедшая стычка слегка обескуражила Филиппа, но придворные приняли дуэль с воодушевлением. Видно, здесь давно не проливалась кровь. Если они так страстно желали устроить соревнование по теннису, то дуэль доставит им еще большее удовольствие.

— Очень хорошо, — сказал Филипп. — После демонстрации опытов, господа, если хотите, вы можете устроить поединок. Во время ужина у вас будет время назначить секундантов. А сейчас, мсье Франклин, не будете ли вы так любезны, помочь мне с этими приборами? Мы устраиваем представление не кровавое, а восхитительно занятное.

* * *

Опыты прошли хорошо, сопровождались вежливыми, а временами восторженными аплодисментами. Первый опыт, с использованием двух цилиндров, доказал, что воздух имеет такие физические характеристики, как вес и давление. Затем с помощью горящей свечи, помещенной внутрь цилиндра, продемонстрировали, что при сохранении давления вещество, находящееся в воздухе и необходимое для горения, быстро иссякло. В конце они использовали прибор, совершенно случайно изобретенный Франклином в Праге. Прибор отталкивал воздух, в результате чего стоявшая рядом с ним свеча гасла. Зрителей пригласили подойти ближе и убедиться, что химический элемент, вызывающий горение, также является жизненно необходимым и для человека. Придворные отходили с легким головокружением, пошатываясь и смеясь.

— Итак, мы должны сделать вывод, — резюмировал Филипп, закончив демонстрацию опытов, — что в каждом из нас есть вещество, сравнимое с медленно тлеющим огнем. Принимая во внимание, что человеческое тело теплое и жар, возникающий во время болезни и увеличивающий силу огня, может сжечь человека, то вполне возможно использовать продемонстрированный здесь прибор при лечении жара. И, конечно же, его можно использовать при тушении огня, пожирающего вашу собственность.

Король улыбнулся.

— Это имеет особо важное значение в Америке, где обстоятельства вынуждают нас строить деревянные дома, — добавил Франклин.

Последовали аплодисменты, а затем ужин. Когда ужин завершился, Стерн встал:

— Ваше величество…

— Прошу прощения, мсье, — перебил его дон Педро, — я вижу, что люди продолжают обсуждать продемонстрированные опыты. Я полагаю, не следует им мешать. Я буду рад, если ваше величество сами назначат наиболее удобное время для дуэли.

— Очень хорошо, — сказал Филипп, явно довольный, что он может еще некоторое время оставаться в центре внимания. Он наклонился к Франклину. — Изобрели план, мсье Франклин, как устранить противника?

— Нет, ваше величество, — солгал Франклин. — Насколько вы успели заметить, дон Педро довольно вспыльчивый человек.

— Возможно, излишне вспыльчивый. Я видел, с каким искусством Стерн владеет шпагой. Я не уверен, что наш друг из племени аппалачей, при всей его храбрости, посещал хорошую школу фехтования.

— Дон Педро сам может принимать за себя решения, ваше величество, — ответил Франклин, хотя на душе у него сделалось крайне неспокойно. Ему не приходило в голову, что Стерн может в совершенстве владеть шпагой. Это значительно усложняло его план, тем более что дон Педро слишком хорохорился. Он утверждал, что мастерски владеет испанской рапирой, Роберт, знаток этого дела, подтвердил слова индейца, это и заставило Франклина согласиться.

Прошло около часа, и Филипп поднял руку:

— Оскорбление было нанесено, вызов брошен, и вызов принят. Пришел момент, когда обе стороны могут быть удовлетворены. Господа, вы выбрали секундантов?

— Да, ваше величество, — ответил Стерн, указав на одного из своих компаньонов.

Дон Педро выбрал Роберта. Аппалачи снял куртку, вынул из ножен шпагу и сделал несколько выпадов. Стерн наблюдал за ним, потом что-то шепнул на ухо своему секунданту.

— Ваше величество, — обратился к королю секундант, — господину Стерну нужна рапира старого образца. Здесь можно такую найти?

— Разумеется, — ответил король и сделал знак.

Слуга вернулся с несколькими рапирами. Стерн попробовал каждую и остановил свой выбор на той, которая была длиннее и тяжелее клинка дона Педро.

Его выбор вызвал оживленный гул. Несмотря на то, что у некоторых зрителей висели на поясе точно такие же рапиры, они не были в широком ходу. Предпочтение отдавалось более легким и коротким по одной простой причине: пока обладатель тяжелой рапиры делал один выпад, противник мог, даже имея более короткую шпагу, отразить удар и сделать два выпада. У дона Педро была легкая испанская шпага, рапира Стерна весила не менее трех фунтов.

— Будете использовать main gauche,[59] сэр? — спросил дон Педро.

— Возможно, — ответил Стерн.

И тут Франклин вспомнил, какой огромной, почти нечеловеческой силой обладают колдуны.

— О-ох, — услышал Франклин возглас Роберта.

У Франклина засосало под ложечкой, он быстро подошел к дону Педро, которому в этот момент Роберт вкладывал в левую руку кинжал.

— Он не обычный человек, — зашептал Франклин. — Он может размахивать рапирой, как перышком.

— Дельное замечание в последнюю минуту, — серьезно сказал дон Педро.

Затем он засмеялся и хлопнул Франклина по спине.

— Я сожалею, что затеял этот поединок, дон Педро. Еще не поздно все отменить.

— Глупости. Выигрывает не оружие или сила руки, а человек и Бог, которому человек молится. Мой противник — слуга Люцифера. Бог подарит победу мне. А если не подарит, значит, мне не стоит жить. — Он пожал Франклину руку и занял свое место в освобожденном для поединка круге.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НА ПЛЕЧАХ ГИГАНТОВ

Если мне удавалось заглянуть в будущее, то только стоя на плечах гигантов.

Исаак Ньютон

1

Отвращение

Минко Чито пристально смотрел на запад, пытаясь разглядеть там то, что глазами смертного увидеть было невозможно.

— Армия там?

— Да, — заверил его Красные Мокасины.

Минко Чито рассеянно кивнул.

— Я убил много воинов, — сказал он. — Однажды я проник в главный город чикасо, в сам Лонг-Таун, и вернулся оттуда с двумя скальпами. Полмесяца я гонялся за людьми Большого Холма, чтобы сразиться с ними, а потом они полмесяца гонялись за мной с той же целью, а я смеялся. Но это… это совсем другое. Сейчас враг идет с запада, с земли Вечного Мрака, где живут проклятые.

— Говорят, и мы оттуда пришли, — напомнил ему Красные Мокасины. — Не надо их бояться. Да, они проклятые. Но есть я, и я никогда тебя не подводил.

— Зато я тебя подводил, — сказал сокрушенно Минко Чито.

— Нет, Охраняющие Кости были правы. Ты должен был знать наверняка. Нельзя быть доверчивым, когда имеешь дело с иным миром. Там то, что сулит помощь, может обернуться бедой. — Он похлопал Минко Чито по спине. — Скажи воинам, чтобы готовили к бою мушкеты и луки со стрелами, тяжелые палицы и острые топоры. Проклятых оставьте мне.

— И все же нам суждено погибнуть, как виделось мне в пророческих снах, — пробормотал Минко Чито. — Наши кости глодали собаки, и некому было упокоить останки в Доме Воинов. Да, я знаю, мы должны сражаться. И я, тот, кто не боится людей, не стыжусь признаться, что боюсь духов. И никто не может меня в этом упрекнуть.

— В этом нет ничего постыдного. Точно так же, как ты не боишься людей, я не боюсь духов, — сказал Красные Мокасины. — Я победил Длинное Черное Существо. Я победил Десятиногого Морского Змея и Рогатого Змея. Я одержу победу над этим дьявольским ребенком.

Минко Чито кивнул:

— Когда придет час битвы?

— Очень скоро они начнут переправляться через реку. Там мы их и остановим.

— Как, если у них есть летающие корабли? Разве река для них преграда?

— У них слишком много людей и лошадей, и летающих кораблей на всех не хватит. Думаю, они попытаются построить мост. Для этого они будут использовать воздушные корабли, но я расправлюсь с кораблями.

— Я убью много врагов, — раздался совсем юный голос. Он принадлежал Чуле.

— Здравствуй, Чула, — сказал Красные Мокасины.

— Здравствуй, дядя, — ответил подросток. — Пройдет всего несколько дней, и ты больше не будешь называть меня Чулой. Через несколько дней у меня будет имя воина.

— Но ты можешь и потерять имя, — предостерег его Красные Мокасины. — Ты можешь погибнуть, а мы никогда не называем мертвых по имени.

— Я не погибну! — уверенно заявил Чула. — С нами Красные Мокасины — самый великий хопайя, который побеждает злых духов войны. — И тут его лицо исказилось страхом, будто он вспомнил что-то ужасное. — Ты видел? — в священном ужасе спросил Чула. — Ты видел мою смерть?

— Я видел тебя старым, окруженным почетом и уважением, — сказал Красные Мокасины. — Смелость и осторожность идут рука об руку. Всегда думай головой. Никогда не стреляй из лука, пока у тебя есть порох, никогда не иди на врага с палицей, если у тебя еще есть стрелы. А когда палица разобьется в щепки, беги в лес и прячься, продолжишь бой в другой раз.

— Сейчас ты говоришь, как наши старейшины.

— Они дожили до старости по одной простой причине. Глупые умирают молодыми. Иногда очень молодыми.

— Я не глупый.

— Верю.

* * *

Красные Мокасины увидел Солнечного Мальчика задолго до того, как на горизонте показались воздушные корабли. Он видел его глазами шамана уичита — гигант на ногах-сваях, головой задевающий солнце. Красные Мокасины моргнул, и гигант исчез, появилось дерево с тысячей ветвей, и на каждой ветке по сотне птиц. Каждая птица — дух. На отдельных ветках наросты, как коконы, из которых должны вылупиться особого рода жуки. Он снова моргнул. Наросты превратились в лона, со свернувшимися внутри головастиками.

Красные Мокасины гадал, каким Солнечный Мальчик увидит его. Пока он оставался для него невидимым и наблюдал. Чтобы спрятать себя и всех воинов чокто, ему пришлось напрячь все силы.

Когда появились первые корабли, несколько воинов — Красные Мокасины боялся, что таких будет много, — пришлось сдерживать, они готовы были издать боевой клич и открыть огонь. Ужасающий вид летящих кораблей сделал воинов еще более суровыми, даже берсерков. Они прятались за деревьями, которые Красные Мокасины окутал облаком хошонти, и оставались невидимыми для глаз врага.

Как и предполагал Красные Мокасины, Солнечный Мальчик не собирался всю армию и лошадей перевозить через реку на воздушных кораблях. С пугливыми и норовистыми лошадьми на это ушло бы много времени. Гораздо удобнее было с помощью кораблей возвести мост.

Строительство моста оказалось захватывающим зрелищем. Вначале корабли перебросили на восточный берег реки длинные и тяжелые канаты. Завидев это, несколько воинов чокто вновь не выдержали и начали продвигаться поближе к врагу.

— Не время еще, — остановил Красные Мокасины вождя Минко Чито. — Мы убьем не много врагов, если атакуем приземлившиеся для закрепления канатов корабли. Пусть они построят мост и заполнят его, тогда мы разрушим мост и убьем очень много врагов.

— Они нас раньше заметят, — сказал Минко Чито. — Их летающие корабли будут охранять переправу на обоих берегах.

— Конечно. Но это им не поможет. Отведи воинов в болота. Убеди их выждать удобный момент.

— Трудная задача. Они видят врага и жаждут крови.

— Будет много крови и много скальпов, если они сделают так, как я говорю, — заверил его Красные Мокасины.

* * *

Сейчас Солнечный Мальчик предстал в облике паука, плетущего огромную паутину из нитей силовых линий, притяжений и отталкиваний. Он, как бусины, нанизывал на нити духов — подвижный центр в каждом цветке паутины. Подобно черному рассвету, паутина покрывала западную часть неба, оставляя дыру на месте лучезарного сияния — Солнечного Мальчика.

Красные Мокасины быстро заговорил речитативом, чтобы змей внутри вырос и расправил крылья у него за спиной, чтобы почуял запах врага. Когда змей достиг в нем своих полных размеров и силы, он поднялся вверх и проскользнул в ячейки паутины, устремившись к центру силы Солнечного Мальчика, к его правой руке. И там он — невидимый, безымянный — подкрадывался и убивал, чтобы ослабить нити паутины и вонзить нож в спину Солнечного Мальчика.

Красные Мокасины был страшным оружием — да, он был рожден, чтобы убить, но не солнце, а этого лже-сына Солнца, насмешку над Гаштали.

Все это Красные Мокасины делал, не скрывая своей Тени, он был так силен, что мог возвращаться в свою человеческую оболочку из глины и отдавать команды воинам. Он встречался с Людьми-Охраняющими-Кости, с шаманами из ближних и дальних селений чокто. Он узнал их секретные имена и запах детей их Тени, чтобы различать их, когда придет время битвы. Некоторые из шаманов уже давно стали легендами. Бьющая-В-Цель-Пуля — он убил более тридцати врагов, когда был воином; сейчас, в свои семьдесят, он медленно погружался в подземный мир, который в один из дней окончательно поглотит его, но пока он командовал детьми Тени огромной силы. Хопайя Минко, его многие считали колдуном, но никто не отваживался спросить его об этом напрямую. Окрашенный Мраком Ночи хотя и был молодой, но в силе почти не уступал Красным Мокасинам.

Сейчас Красные Мокасины возвышался над ними всеми. Сейчас даже Бьющая-В-Цель-Пуля должен был слушаться его.

А ему самому следовало быть осторожным, не показать им свою истинную природу. Когда битва будет окончена, возможно, ему придется убить их всех. Когда Солнечный Мальчик будет мертв, Красные Мокасины будет решать, каким быть миру.

Он дарил любовь Горе, бродил с нею по окрестностям деревни и показывал съедобные и лечебные травы, что росли на их земле. Некоторые она знала, многие были ей незнакомы.

— Я тоже хочу участвовать в битве, — однажды сказала она.

— Воинам это не понравится, — ответил Красные Мокасины. — Перед битвой мужчины должны держаться в стороне от силы женщин. Женщины сильнее мужчин, но они другие. Они могут сделать воина слабым.

— Во мне ничего не осталось от женщины, — сказала Горе. — Я хочу только одного — убивать тех, кто убил мою семью.

— Но я чувствую в тебе женщину.

— Но ее нет в моей душе. Ты должен знать, чем она полна. Кроме того, я слышала рассказы ваших женщин о битвах, в которых они принимали участие.

Красные Мокасины пожал плечами:

— Так бывает. Чаще всего они криками подбадривают мужчин, в былые времена некоторые брали в руки оружие. Но я хочу, чтобы ты меня охраняла. Когда я буду сражаться с Солнечным Мальчиком, мое тело будет уязвимо. Мне нужно, чтобы кто-то его защищал.

— Ты не боишься, что я сделаю тебя слабым?

Красные Мокасины рассмеялся:

— Силу дает чистота. Для ее сохранения нужно оставаться разделенным с тем, что разделено. А разделены мужчины и женщины, небо и подземный мир, огонь и вода. Сила воина питается чистотой, поэтому он должен оставаться чистым. Моя сила питается отвращением, из источника, где смешано то, что нельзя смешивать. Так мальчишки едят смешанные вместе мозги белки, яйца птиц и черепах.

— Зачем?

— Чтобы стать змеями, связанными узами дружбы, существами огромной силы.

— Как ты?

— Да, как я.

— Ты смешивал мозги белки, яйца птиц и черепах?

— Я ел куда более отвратительные вещи. Я смешиваю разделенное. Я делю с тобой ложе любви перед самой битвой. И это дает мне силы.

— Почему воины не могут набираться силы так, как это делаешь ты?

— Потому что они слишком привязаны к своей человеческой оболочке.

— Понятно, — кивнула Горе. — Ты боишься не воинов из армии врага, не от них ты просишь меня охранять твое тело — от людей твоего племени.

Красные Мокасины усмехнулся:

— Ты все правильно поняла. Кровожадное Дитя и его друзья говорят обо мне злое. Они могут привлечь на свою сторону других воинов.

— За что они так ненавидят тебя?

— Их дядя, как и я, был хопайя, но он проиграл в поединке с духом и превратился в пустое ходячее тело, его полагалось убить. Я убил его.

— И они считают, что по закону кровной мести тебя следует наказать.

— На совете сказали, что я сделал то, что должен был сделать, и запретили мстить мне и моей семье. Но их такое решение не удовлетворило. Так ты будешь хранителем моего тела?

— Да.

* * *

Один корабль приземлился на противоположном берегу и служил крепостью, защищавшей возведенный мост, — все вышло, как и предсказывал Минко Чита. Остальные корабли парили над мостом, мигая красными шарами.

Красные Мокасины знал: наступил момент, когда он больше не может удерживать воинов, поэтому, как только армия ступила на мост, атака началась. По кораблю-крепости стреляли из мушкетов, его осыпали стрелами, шли в ход и боевые палицы. Враг, на свою беду оказавшийся на восточном берегу реки, падал замертво, покрытый стрелами, как птица перьями. Солдаты, выпавшие в тлеющие пробоины от снарядов, хватались за тросы, свисавшие с бортов корабля. Много погибло, но не настолько много, чтобы привести остальных в замешательство. Воины чокто захватили корабль, обрубили канаты, удерживавшие мост, и бурные воды Окахины поглотили более сотни пеших и конных врагов. Самые молодые воины бросились в воду и кинжалами добивали тех, кто не успел кануть в мутных глубинах или доплыть до западного берега.

Враг на уничтожение корабля-крепости отреагировал быстро. Загрохотали пушки, в лес и болото полетели ядра. К восточному берегу потянулись воздушные корабли и летающие аппараты, похожие на огромные листья, они сеяли огненные семена, распускавшиеся цветками белого огня.

Но Красные Мокасины не интересовался ходом боя, все его внимание было сосредоточено на Солнечном Мальчике, находившемся от него довольно близко. Он с силой тянул и рвал непрочную паутину, он создал целый рой детей Тени, перед каждым поставил конкретную цель — красные шары, удерживавшие воздушные корабли в воздухе. В бою Красные Мокасины всегда пел одну и ту же песню, с ней он прорывался сквозь оборонительные заслоны Длинного Черного Существа и подземного царства, и сейчас, подбираясь к Солнечному Мальчику, он пел песню Земли Вечного Мрака.

* * *

Адриана, тяжело дыша, стояла у борта корабля. Ее рана на боку затянулась и видом напоминала неаккуратный шов. Все молчали. Отец Кастильо перекрестился и пробормотал:

— Господи, помилуй.

Внизу бескрайние равнины уступили место густым, девственным лесам, непохожим на вечнозеленую тайгу Сибири и леса Западного побережья Америки, над которыми им довелось пролетать. Эти леса поражали насыщенным зеленым цветом листвы и напомнили Адриане Францию, которую она уже почти не вспоминала. Странно, что пришлось преодолеть столько тысяч миль, чтобы в сердце родилась ностальгия. Иногда в этом мире именно так все и происходит. Леса восхитили Линнея.

— Мы сейчас на широте Франции! — воскликнул он, радуясь, что его теория о климате нашла свое подтверждение. — Готов поспорить, вон там я вижу дубы и мирты.

Но реку нельзя было сравнить ни с одной рекой мира. Она могла, как ручейки, поглотить и Рейн, и Рону, и Дунай и остаться ненасытной. На разных картах ее называли по-разному — «River San Luis», «Spirito Sancto», «Mississippi». И под любым именем она поражала своей широтой и мощью.

Над рекой парил сонм красных огней, а под ними двадцать воздушных кораблей. Между кораблями лавировали, как большие ленивые птицы, новые летающие аппараты, изобретенные Сведенборгом, и — доступные только видению Адрианы — тысячи malakim.

Внизу длинными линиями муравьи пересекали реку в гороховых стручках. Четыре корабля одновременно выплюнули струи огня: пушки изрыгали светло-желтый огонь, орудия Фаренгейта — ослепительно белый; там, где на противоположном берегу в лесу падали снаряды, к небу поднимались столбы дыма.

— Похоже, нам предстоит серьезный бой, — произнес Эркюль. — Три корабля против двух десятков.

— Бой уже идет, — заметила Адриана.

— Трудно сказать, на чьей стороне перевес, — ответил Эркюль.

— Да, но… кажется мне, бой ведется с применением научных знаний, — сказала Адриана.

Вдруг шары над одним кораблем из красных превратились в синие, и корабль вспыхнул как факел.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул Эркюль. — Надеюсь, нас по ошибке не примут за вражеские корабли? Ты можешь сказать, кто выигрывает бой?

— Подожди секунду, — ответила Адриана, вглядываясь в эфир.

Уриэль уже ждал ее и явно был чем-то обеспокоен:

«Атакуй немедленно. Солнечный Мальчик растерян. Это совершенно неожиданно. У тебя есть прекрасный шанс».

«Кто ведет с ним бой?»

«Не могу сказать с полной уверенностью. Что-то странное. И не человек. И не malakus. Что-то опасное и для человека, и для malakus».

«Он похож на keres? На моего сына?»

«Похож и на keres, и на твоего сына. Но не то и не другое. Я устал, устал защищать нас; несмотря на растерянность, все мои силы уходят на то, чтобы делать нас невидимыми для наших врагов. Наноси удар!»

«Какую задачу вы мне отводите?»

«Нам нужен твой сын. Или, возможно… Возможно, это сделает другой, если он уцелеет. Ты должна попробовать установить с ним контакт».

«Мне нужен мой сын».

«Хорошо. Тогда сделай так, чтобы он нам подчинился».

«Ты можешь сказать, на каком он корабле?»

«Да».

«Тогда посади все остальные корабли. Все».

Уриэль молчал очень долго, и Адриана подумала, что он либо удалился, чтобы исполнить ее приказ, либо счел его пустым и просто исчез. Но, наконец, его голос зазвучал вновь. И она даже смогла увидеть его, он парил, развернув усыпанные глазами крылья, в пространстве между ней и ведущими бой.

«Нет. Это переходит допустимые границы. Мы будем обнаружены, и сейчас я вижу, что ты… мы… у нас не хватит сил подобраться к нему. Лети на противоположный берег, поможем их противнику».

«Зачем лететь на тот берег? Мы сможем помочь ему отсюда. Посади все корабли».

«Он не знает нас. Он не поймет, что мы ему помогаем».

«Посади корабли, или я прикажу атаковать их. Клянусь, я сделаю это».

«Ты не понимаешь, о чем просишь».

«Мне плевать, понимаю я или нет».

«Хорошо. Ты пожалеешь об этом».

Уриэль полетел к месту боя и увлек за собой весь легион ее слуг.

— Эркюль, — тихо позвала Адриана, не сводя взгляда с кораблей, на одном из которых был ее сын, — мы атакуем.

2

Интересный исход

Дон Педро атаковал первым: бросок вперед и молниеносный удар в левую область груди Стерна. На мгновение Франклину показалось, что все кончено. Но острию шпаги недостало всего какого-то дюйма. Стерн невозмутимо ударом увел клинок противника вверх и совершил короткий молниеносный выпад. Дон Педро отскочил назад и отбил удар.

— Черт! — прошипел Роберт.

Франклин тоже заметил красное пятнышко на правом плече дона Педро, мгновенно растекшееся розовым пятном.

Стерн отступил назад и, опустив рапиру, встал в оборонительную стойку.

— Первая кровь, — сказал он. — Если вы считаете себя удовлетворенным, я готов завершить поединок.

— Неплохо, — сказал дон Педро, — легкий комариный укус. Продолжаем.

Стерн пожал плечами и вернулся в боевую позицию. Дон Педро снова атаковал первым, но на этот раз с большей осторожностью.

— Ты видел, как быстро он работает рапирой? — шепотом спросил Роберт.

— Ты секундант. Останови поединок.

— Он не согласится.

И вновь дон Педро атаковал, ложный посыл вниз и удар вверх. И снова Стерн отбил удар и нанес ответный. На этот раз дон Педро успел уйти в сторону и ответил ударом, но ответ был слишком медленным, а клинок слишком коротким. Аппалачи был похож на воробья, пытающегося поспеть за колибри. Стерн увел клинок дона Педро вверх и нанес удар.

Новый красный цветок расцвел на теле аппалачи, на этот раз на груди.

— Сдавайтесь, сэр, — усмехнулся Стерн.

— Никогда, — ответил дон Педро.

— Постойте! — выкрикнул Роберт. — Я должен осмотреть его раны.

— Пожалуйста, — согласился Стерн. — Возможно, у секунданта обнаружится больше здравого смысла.

Дон Педро послушно подошел к Роберту. Он тяжело дышал.

— И не думайте останавливать дуэль, — тихо произнес он.

— Никто и не думает, — успокоил его Роберт. — Но ты должен найти у него слабое место, иначе его удар окажется смертельным.

— Он такой быстрый. Когда наши клинки встречаются, я чувствую в нем просто дьявольскую силу.

— Пожалуйста, дон Педро…

— Пожалуйста, мистер Франклин… Доверьтесь Всевышнему. Он дарует мне победу.

Дон Педро вернулся в круг и по первому сигналу ринулся в бой, и тут же его клинок попал в петлю. И вдруг аппалачи совершил неожиданный пируэт: большим кругом увел свой клинок назад, вовремя отбив клинок Стерна, но, не ранив его. Острие скользнуло, едва задев англичанина. Дон Педро, чуть присев, сделал выпад, и его клинок на полдюйма утонул в животе Стерна. Тот тихо вскрикнул и, пошатнувшись, отступил.

Дон Педро тоже отступил.

— Скажи, когда будешь готов продолжать.

Стерн зло глянул на расползающееся по рубашке пятно, отмахнулся от своего секунданта и встал в боевую позицию.

На этот раз первым атаковал Стерн, рапира мелькала быстро, он наступал яростно, принуждая дона Педро отступать. Аппалачи каждый раз увертывался и водил Стерна по кругу, отвечая на каждый его удар боковым. И ему удалось задеть плечо Стерна. Но на этот раз поединок никто не прерывал. Клинки сверкали, противники, теряя силы, дрались не на жизнь, а на смерть.

Наконец они расцепились, истекая кровью, оставив друг у друга на теле множество новых ран. Они дышали, как загнанные лошади, ноги у дона Педро заметно дрожали.

— Я вас убью, сэр, — с трудом выговорил дон Педро. — Во имя Бога и на благо моей страны и моего народа.

— Пошел к черту! — ответил Стерн и бросился на аппалачи.

Но в следующее мгновение ему пришлось отступить, Дон Педро ответил серией сильных ударов, и казалось, Стерн утратил мастерство, которое совсем недавно позволяло ему так ловко отражать атаки. Под натиском противника он неловко, боком пятился назад.

— Ничего не происходит, — пробормотал Франклин, — Улер ошибся или обманул. Он не…

Неожиданно дон Педро сделал ложный выпад и… совершил ошибку. Стерн отразил удар и вонзил рапиру ему в левый бок.

Клинок прошел насквозь. Потеряв от удара равновесие, Стерн качнулся и оказался лицом к лицу с противником.

Дон Педро вскрикнул и левой рукой вцепился в рубашку Стерна.

— А сейчас, как я и обещал, ты умрешь, — сказал он.

Стерн, выпучив от напряжения глаза, тянул рапиру. Он старался освободить ее, но клинок прочно засел в теле аппалачи.

И, наконец, это произошло. В воздухе, прямо над головой Стерна, возникло облако, преобразившееся в красный глаз с черной точкой в центре. Глаз метнулся к дону Педро, тот охнул и отскочил, отпустив Стерна, но его клинок так и остался в теле аппалачи.

Охнул не один дон Педро. В ужасе закричали зрители, взвизгнули вынимаемые из ножен шпаги придворных.

— Прекратите дуэль, Стерн! — закричал Франклин. — Прекратите, иначе вашему демону придется защищать вас от пуль.

Глаза Стерна вспыхнули красным огнем. На мгновение показалось, что он готов растерзать в этом зале всех, даже безоружных, затем его плечи опустились, malakus поблек и исчез.

— Хороший план вы придумали, мистер Франклин. Полагаю, мне нужно пополнить свой личный арсенал подобными маленькими хитростями. Но шутки в сторону. Теперь слушайте меня внимательно. Вы ничтожно слабы перед моими повелителями. Если вы к ним не присоединитесь, все будете убиты. Выбор очень простой. Я пытался убедить вас по-хорошему, но вижу, бесполезно. Хорошо, будете вести себя как собаки, сдохните как собаки. — С этими словами Стерн повернулся к королю. — Ваше величество, я немедленно вас покидаю. Думаю, у меня есть ваш ответ королю Джеймсу.

— Ответ есть! — рассерженно выкрикнул Филипп. — Но только он его получит не от вас и не от ваших людей.

— Сир, хочу напомнить вам, что у меня статус посла…

— В моих глазах вы колдун, в соответствии с этим статусом с вами и будут обращаться, а с вашими людьми, как со слугами колдуна. Рекомендую вам сложить оружие.

Кипя от злости, Стерн несколько мгновений стоял молча, затем улыбнулся.

— У меня нет оружия, — сказал он, показав в сторону дона Педро. Глаза аппалачи затуманились, но он еще дышал. — Мой противник может оставить его себе вместе с моими комплиментами. — Он повернулся к своим сторонникам. — Сложите оружие. Если у нашего короля появится причина сжечь этот скотский загон дотла, это и будет хорошим дипломатическим ответом.

— Я знаю, — сказал Филипп, — мой кузен никогда не нуждался в благовидных предлогах, буду рад представить ему такой. Мы бежали из Франции, спасаясь от русских и их демонов. Больше мы никуда не побежим. Франция больше не побежит. Мы остаемся здесь.

Воцарилось глубокое молчание, и вдруг поднялся д'Артакит, он положил руку на грудь и склонил перед королем голову.

— Как перед Богом признаюсь, я сотрудничал с этим… существом, — произнес он. — Многие знают об этом. Еще большему числу это неизвестно. Я затевал заговор против короля и этим запятнал свою честь и недостоин, занимать доверенный мне пост министра. Ваше величество, я отдаю свою шпагу. Я готов принять наказание, которого я, по вашему мнению, заслуживаю. Но перед Богом клянусь, что отныне я ваш верный сторонник, преданный вам и сердцем, и душой. В первых рядах я брошусь на противника, не дрогну и не отступлю. Буду примером доблести для своих соотечественников.

На секунду король Филипп от удивления открыл рот:

— Д'Артакит, вы затевали против меня заговор?

— Да, сир.

— Вы считали меня недостойным трона или вами руководили амбиции?

— И то и другое, сир.

— Вы отказались от своих убеждений? Но что в будущем может помешать вам изменить их снова?

— Клянусь, этого не произойдет.

Филипп посмотрел на него сердито и махнул рукой:

— Оставьте шпагу при себе, д'Артакит. Так уж получилось, что у нас мало людей с военным опытом, а сейчас пришло время показать, почему некогда Франция правила миром.

— Да здравствует Франция! — раздался хриплый голос. Он принадлежал Андре Пениго, стоявшему в дальнем конце зала с поднятым вверх кулаком. — Да здравствует Франция! Да здравствует король! — снова выкрикнул он.

В мгновение ока расфранченные, напыщенные придворные преобразились. Они больше не казались нелепыми в своих экстравагантных нарядах. Они колотили кулаками по столам и громко скандировали: «Да здравствует Франция! Да здравствует король!»

Их было слышно, должно быть, за несколько миль.

* * *

Спустя пару часов Франклин был приглашен на личную аудиенцию в королевскую спальню. Он увидел короля облаченным в военный мундир. Король внимательно рассматривал лезвие своей шпаги.

— Мсье Франклин.

— Ваше величество.

— Я ничуть не сомневался, что это вы все придумали, — сказал Филипп. — Дуэль была затеяна, чтобы заставить Стерна проявить свою истинную природу?

— Да, сир.

— Дон Педро… жить будет?

— Надеюсь. Он крепкий парень.

— Хорошо. Д'Артакит с запозданием доложил мне, что армия Каролины и маркграф Азилии направляются сюда. Мы получили от них сообщение с просьбой о помощи. Вы знаете об этом?

— Да, ваше величество.

— Я подозревал это. Мне не нравится, что вы утаили от меня эти сведения. Честно говоря, и все эти ваши хитрости у меня за спиной мне тоже не нравятся. Но результаты… да, результаты ваших хитростей меня удовлетворяют. Я окажу помощь вашим сторонникам, но от вас, как от посла, я потребую определенных обещаний… в письменном виде. Видите ли, численностью ваша армия, даже с учетом недавнего разгрома, значительно превосходит мою. И мне нужна гарантия, что ваша армия никоим образом не злоупотребит моим гостеприимством. Мы разместим их и обеспечим провиантом, думаю, вы знаете, сколько это будет нам стоить, и мы готовы воевать на вашей стороне. Но наша территория — это наша территория, и англичане не должны на нее претендовать. Вы обязаны мне это гарантировать.

— Я подпишу договор, когда он будет готов, — сказал Франклин. — А пока я даю вам свое слово.

— Хорошо. Но вы давали и другие обещания, надо бы их исполнить. Если нам предстоит битва, то я бы хотел иметь на вооружении все, что вы можете изобрести. И ничего не утаивайте от меня из страха, что когда-нибудь в будущем англичане и французы могут стать врагами. Вы говорили, что мы должны быть одним целым, вот и действуйте в соответствии со своими словами. Вы меня понимаете?

— Понимаю очень хорошо и от своих слов не отступлю, ваше величество. Это будет наш последний бой. Если мы его проиграем, здесь останется безжизненная пустыня.

— А что, мы можем проиграть? — На мгновение Филипп стал прежним королем, смирение звучало в каждом его слове.

Франклин посмотрел прямо в глаза королю:

— Нет, сир, мы не проиграем.

Возникла продолжительная пауза. Казалось, Филипп пытался исполниться той же верой, что и Франклин.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Осталось последнее. У нас есть новости: на западе, у берегов великой реки, чокто и их союзники ведут с кем-то бой. Вам что-нибудь известно об этом?

— Нет, ваше величество.

— А не можете ли вы придумать какой-нибудь способ, чтобы это разузнать? Может быть, нам воспользоваться летающим аппаратом Стерна?

— Вполне можем воспользоваться, надо только его немного переделать. И здесь есть человек, который мне в этом поможет. Если вы не возражаете, ваше величество, я прямо сейчас отправлюсь на его поиски.

* * *

Очень скоро он нашел Василису в саду, она весело болтала со следопытом дона Педро — молодым бледнолицым юношей с маленькой острой бородкой. Едва взглянув на юношу и коротко кивнув, Франклин тут же обратился к Василисе:

— Мадам, можно вас на пару слов?

— Сэр, но дама разговаривает со мной, — возразил юноша, выпятив грудь и опустив руку на эфес шпаги. Голос у него был хрипловатый, с легким акцентом.

— Я верну вашу даму буквально через пару минут.

— Все в порядке, Роберто, — сказала Василиса, сжав локоть юноши. — Чуть позже я сама тебя найду. Мы с мистером Франклином старые друзья, и нам нужно кое-что обсудить.

Лицо Роберто сделалось растерянным и несчастным, но он поцеловал руку Василисы, отвесил Франклину весьма неучтивый поклон и удалился.

— Очень, очень умно придумано, Бенджамин, — тихо сказала Василиса, как только они остались одни. — Ты устроил великолепный вечер. Всего несколько дней — и французский двор у тебя в руках со всеми потрохами.

— Василиса, тебе бы панегирики сочинять, но сейчас избавь меня от этой лести, пожалуйста.

— Ты чем-то рассержен?

— С кем на западе ведут бой индейцы?

— Ты хочешь знать, какие индейские племена объявили друг другу войну?

— Василиса… — Франклин довольно грубо схватил ее за плечи. — Ты сказала, что прибыла сюда иначе, чем Джеймс. Значит, с запада. Перелетела Тихий океан на воздушном шаре? Ты прибыла сюда одна?

— Бен… — она легонько взяла его за подбородок, — осторожно, Бен. Женщины хрупкие создания. Раньше ты никогда не был таким грубым. Именно нежность я любила в тебе.

— Отвечай на мой вопрос.

— Вначале ответь на мой. Ты прочитал записи Сведенборга о машинах тьмы?

Франклин раздраженно вздохнул и выпустил ее.

— Да.

— Они показались тебе убедительными?

— Да.

— Ты считаешь возможным создать что-либо им в противовес?

— Конечно. Ну а теперь в последний раз тебя спрашиваю: с кем ведут бой индейцы на западе? Предупреждаю, через несколько дней я и сам это выясню. Отправляюсь на разведку на летательном аппарате Стерна.

— Это опасное средство передвижения, там вместо мотора — malakim.

— Я решу эту проблему.

Василиса подошла к нему ближе:

— Бен, поверь мне, я не имею ни малейшего представления, с кем дерутся индейцы. Я прибыла сюда по воздуху одна.

— Это правда?

— Правда. И, Бен… — Она приблизилась почти вплотную, так что он слышал, как бьется ее сердце, чувствовал, как вздымается ее грудь, освобожденная от корсета. — Ты поможешь мне?

— С машинами тьмы? Конечно.

— Нет, не с этим.

Василиса обвила его шею руками, лицо ее было так близко. Она хотела поцеловать его. Она хотела, и он не сопротивлялся. И вдруг совершенно неожиданно он понял, что не собирается целовать Василису, и оттолкнул ее.

— Василиса, я не думаю…

Лезвие шпаги мелькнуло у него над плечом и острием уперлось в горло Василисы.

— Брось, или я убью тебя. Видит бог, убью.

Франклин очень хорошо знал этот голос, слишком хорошо.

— Ленка?

— Молчи, идиот, и не двигайся.

На лице Василисы вспыхнувшая ярость сменилась покорностью. Что-то звякнуло о камень у Франклина за спиной.

— Не стой между нами, Бенджамин.

Франклин послушно отступил в сторону и повернулся. Сзади стоял Роберто и держал шпагу у горла Василисы.

— Ленка? — удивленно повторил Франклин.

— Она самая, мой дорогой муженек. Очень сожалею, что помешала ей убить тебя.

И только сейчас он заметил остро заточенную металлическую шпильку. Она лежала на том самом месте, где он только что стоял.

3

Узкий пролив

В непроглядно черных глубинах узкого пролива Алтамахи расцвел белый цветок лотоса. И прежде чем Оглторп понял, что происходит, он успел полюбоваться необычайной красотой цветка и зеленовато-жемчужным ореолом вокруг него.

Корабль подбросило так, что он ударился головой о потолок, из глаз посыпались искры. На мгновение мир, казалось, забыл о существовании закона тяготения, и сотрясенный корпус «Азилийского Молота» наполнился криками.

— Какого черта?! — заорал Оглторп; голос доносился откуда-то издалека и звенел в ушах эхом. — Мы что, на мину напоролись?

— Нет, генерал, — проворчал Маккей. — Мина разорвалась впереди, в двадцати ярдах по левому борту. — Он испуганно задрал голову.

— Они начали забрасывать нас минами?

— Похоже на то, сэр.

— Вот черт. Там же ночь, и здесь темно, как в могиле. Как они могли нас засечь?

— Бог знает, сэр.

— Одно ясно: спокойно досидеть до утра нам не дадут.

— Будем всплывать?

— Прямо под пушки форта Мальборо? Не вижу смысла.

— Но, сэр, мы не можем плыть, в темноте ничего не видно. Будем по кругу ходить, или еще чего похуже случится.

— Они же нас видят. Значит, есть способ ориентировки.

Корабль снова содрогнулся от взрыва, на этот раз мина взорвалась чуть дальше.

— Думаю, это было предупреждение. Они точно знают, где мы находимся.

Оглторп кивнул:

— Ясно. У них есть какие-то алхимические средства, с помощью которых они определяют не только наше местонахождение, но и то, что мы враги. Но как им это удается? И как нам сбить их с толку?

Парментер кашлянул:

— Они, наверное, пользуются эфирным компасом Франклина. Он способен находить в пространстве любые объекты.

— Верно. Они указывают на тот объект, на который настроены. В море таким способом корабли поддерживают друг с другом связь. Из этого следует, что где-то на этом корабле есть такой компас.

— Вот только где?

— Тащи сюда русского капитана, быстро! — приказал Оглторп, глядя вверх на смотровую башню. — Капитан Парментер, не могли бы вы кое-что выяснить?

— Да, сэр, над нами три корабля, хорошо освещенные алхимическими фонарями. Они хотят, чтобы мы знали об их присутствии.

— По-видимому, желают получить назад свой корабль. — Оглторп потер подбородок. — Откроем огонь и сметем их с поверхности?

— Прошу прощения, маркграф, думаю, это не самое мудрое решение, — заметил Парментер. — Мы можем попасть в цель только в том случае, если она у нас над головой, а они все держатся от нас на определенном расстоянии. Более того, они могут применить неизвестное нам оружие. Уверен, они нас уничтожат, как только мы станем для них опасными.

— Может, подняться на поверхность и открыть огонь? — Оглторп покачал головой. — Даже мне самому не нравится эта идея.

Пока Оглторп с Парментером разговаривали, из соседнего отсека вышел и приблизился к ним Томочичи. Он кашлянул, чтобы привлечь внимание:

— У нас же есть depneumifier. Мы ведь можем их потопить, как те три лодки в верховьях.

— А заодно и себя, у нас тоже вместо машины — демон. И потом, чтобы воспользоваться depneumifier, нам нужно всем оказаться на поверхности.

— Я знаю, — ответил старый вождь. — Но чтобы сделать дело, достаточно всплыть одному человеку.

— Мы не можем открыть люк, — сказал Оглторп, — нас зальет водой.

— Нижний можем.

— Он прав, сэр, — заметил с некоторым возбуждением в голосе Парментер. — Вспомните, если верхний люк закрыт, то вода в нижний не поступает. И хороший пловец может выбраться через него.

— Очень хорошо, — сказал Оглторп. — Вы, Парментер, и выполните это задание.

— Простите, генерал, но я… я не умею плавать.

— Это сделаю я, — сказал Томочичи.

Оглторп нахмурился, вспомнив, что индеец боится подводных духов.

— Нет. Я знаю, что ты не любишь спускаться под воду.

— А что мне здесь делать? Из мушкета стрелять? — спросил индеец. — Нельзя. Палицей тоже не взмахнешь. Мои младшие братья уже покрыли себя славой. А это будет мой подвиг. Я выполню это задание.

— Очень хорошо, вождь, — сказал, чуть поколебавшись, Оглторп. — Пусть это будет твой подвиг. — Он похлопал его по плечам. — Удачи.

— Если погибну, так тому и быть. Никто не может уйти от судьбы. Но я покончу с нашими врагами.

Холодок пробежал у Оглторпа по спине. Ему не нравилось, когда индейцы заводили подобные разговоры.

— Бог поможет, Томочичи, — сказал Оглторп и велел Парментеру: — Приставь нож к горлу русского… Нет, лучше я сам выясню, каким образом им удается видеть нас.

И снова Оглторп повернулся к Томочичи. Тот успел снять куртку, обнажились темные крылья татуировки на его груди, и на мгновение индеец сделался похожим на древневосточное существо — полуптицу-получеловека. Иллюзия мгновенно исчезла, и перед Оглторпом стоял уже немолодой индеец.

— Привяжите веревку к ноге, — приказал Оглторп, — чтобы он мог вернуться назад.

* * *

В тот момент, когда голова Томочичи исчезла в темной воде, привели русского. Он с угрюмым видом встал перед Оглторпом. Это был молодой парень, на вид чуть больше двадцати, но уже с пышной бородой и усами. На нем были зеленые военные бриджи и мокрая от пота рубашка.

Из предварительного разговора Оглторп выяснил, что парень мог изъясняться по-английски.

— Как тебя зовут?

— Федор Хитров.

— Очень хорошо, мистер Хитров. Думаю, вам известно, что мы попали в затруднительное положение. Похоже, ваши друзья обладают средствами, которые позволили им нас обнаружить, кроме того, выяснить, что мы им враги. Уверен, вы знали, что это произойдет, и хвалю вас за храбрость, что осмелились утаить это от меня. Вы, должно быть, знали, что вам придется вместе с нами погибнуть или за вашу забывчивость мы убьем вас раньше.

Хитров молчал, еще более посуровев лицом.

— Подойди ближе, — тихо сказал Оглторп, — хочу, чтобы ты их увидел.

Он подтолкнул русского к смотровой башне:

— Видишь? Как ты думаешь, чего они ждут?

— Ждут, когда вы сдадитесь, — ответил русский. — Выходы из пролива перекрыты, и вам некуда деваться.

— Некуда? Не хочешь говорить, как нас обнаружили? Хочешь в тайне сохранить? Жизнью готов ради этого пожертвовать?

— Да.

Оглторп кивнул Уноке, и тот принес устрашающего вида кинжал с костяной ручкой. Молниеносным движением он лишил пленника уха. Чтобы не слышать воплей, Оглторп заткнул пленнику рот тряпкой.

— Ты думаешь, мы в безвыходном положении. А я думаю, что у нас есть шанс. Хотя ты лучше моего понимаешь наше положение, не так ли? Позволь мне помочь тебе. Ты смелый человек, и я готов сохранить тебе жизнь. Если ты не скажешь мне то, что я хочу знать, и нас захватят в плен, твои товарищи найдут твой труп плавающим на поверхности, а может быть, и вовсе его не найдут. Но если ты скажешь мне и нас все равно возьмут в плен, то ты останешься в живых и вернешься к своим. Ты же утверждаешь, что мы в безвыходном положении, так что лучше сказать. — С этими словами Оглторп вынул кляп изо рта пленника.

— Это… — Он замолчал, и Унока угрожающе занес кинжал.

— Не надо! — выкрикнул Хитров. — Эфирограф… в каюте капитана есть эфирограф.

— Я его там не видел.

— Он спрятан. Если они шлют нам сообщение, но не получают ответ, это знак, что мы захвачены.

— Где спрятан эфирограф?

— Не знаю, я же не капитан.

Оглторп вздернул бровь.

— Перевернуть каюту вверх дном, — приказал он Парментеру. — Найти эфирограф и выбросить его за борт.

В этот момент освещение стороживших их кораблей стало медленно гаснуть. Оглторп затаил дыхание, когда корабли поравнялись с ними и, не останавливаясь, пошли ко дну.

— Что ж, — произнес он, — с этими покончено. Можно вздохнуть свободно. Похоже, Томочичи сопутствовала удача. Маккей, как только он вернется, двигаемся в путь.

— Слушаюсь, сэр.

— И посади мистера Хитрова снова на цепь.

Оглторп спустился к нижнему люку, где следопыты тянули веревку, привязанную к ноге Томочичи. Он ждал, улыбаясь, готовый поздравить своего старого друга.

То, что они увидели, было не вождем ямакро, Томочичи, а безобразным чудовищем. Тело приобрело вид грубо вылепленной, тусклой керамической куклы с четырьмя руками, одна пара из которых заканчивалась острыми клинками, вторая — крафтпистолями, а вместо головы — зеркальный шар.

— Talos! — завопил Оглторп, но людей, тянувших веревку, это уже не могло спасти.

Talos разрубил их саблями пополам так молниеносно, что они не успели умереть и растерянно тянулись руками к отсеченной части туловища.

Два крафтпистоля открыли шквальный огонь по отсеку. Опаленный жаром, Оглторп отступил и открыл ответный огонь. Парментер выхватил пистолет Фаренгейта, конфискованный у английского офицера, и направил на talos струю раскаленного серебра.

Talos поднялся без явных признаков повреждения.

Унока с воплем кошкой запрыгнул чудовищу на плечи и заколотил боевым топором по серебристой голове-шару. Шар звенел, но ни единой трещинки на нем не появилось. Сабли talos поднялись вверх, чтобы устранить помеху, но Унока обхватил ногами шею монстра и ловко, как акробат, откинулся всем телом назад.

Висящая на плечах помеха не особенно беспокоила talos, и он продолжил стрельбу из крафтпистоля, заставляя людей умирать в страшной агонии.

Вдруг Парментер бросился вперед, но не к talos, а к Уноке у него за спиной. Тот, наконец, соскочил вниз, и теперь они вместе пытались набросить на шею talos длинную железную цепь. Оглторп, нагнувшись, проскочил под смертельно опасными руками talos и вцепился ему в ноги, стараясь удержать, пока Унока и Парментер крепко намотают цепь.

Никогда в жизни Оглторпу не приходилось сталкиваться с такой нечеловеческой силой и неумолимой жестокостью. В любое мгновение его могли сжечь дотла крафтпистоли или разрезать на куски, двигающиеся как ножницы лезвия.

Однако Парментер успел обмотать дьявольское создание якорной цепью и сбросить якорь в воду. Соскальзывая через люк вниз, talos чуть не увлек Оглторпа за собой, маркграфу чудом удалось увернуться.

— Руби цепь! — заорал Оглторп. — Чтобы не вернулся.

— Рублю! — прокричал в ответ Парментер.

— Полный вперед!

Вскоре лодка набрала ход, и они принялись считать погибших. Чувство одержанной победы очень быстро рассеялось, и словно в далеком прошлом остались три потопленных корабля противника и его старый друг, и советчик Томочичи.

* * *

— Маркграф? — Почти час деликатный Парментер позволил ему побыть наедине со своими мыслями.

— Что, капитан?

— Что будем делать, сэр?

— Еще ночь, и нам ничего не видно, и русский, несомненно, говорил правду: выход в море блокирован. Так что жду ваших предложений.

— На карте обозначено два прохода. Если обогнуть остров, то, как раз там и должен быть второй.

— Оба достаточно узкие, и их легко перекрыть, даже если они не могут определить наше точное местонахождение.

— Но северный проход обстреливается орудиями форта Мальборо, а южный — нет.

И Оглторпа вдруг осенило.

— Парментер, ты же служил там, не так ли?

— Очень недолго, сэр.

— Расскажи мне об этом форте.

— Маркграф Монтгомери построил его для защиты границ от испанцев. Там четыре бастиона и проход к реке. Крепостной вал невысокий, но стена кирпичная.

— Подробнее, капитан, подробнее.

* * *

Рассвет еще не занимался, а Оглторп уже был внутри главной башни форта Мальборо. Птицы, лягушки и прочая болотная живность просыпались, собираясь встретить восход солнца дружным пением.

Стена не стала для них препятствием. Земляной вал оказался крутым, но они легко взобрались по нему, так как со стены их никто не обстреливал. Парментер выбрал ту часть вала, которая была повреждена испанской мортирой. После того как столицу маркграфства Азилия перенесли вглубь континента, вал не сочли нужным восстанавливать, дыра была наспех, без раствора, заложена кирпичом и камнями. Проделать лаз стало минутным делом. Тем временем самые меткие стрелки ямакро незаметно рассредоточились по бастионам.

— Проход ведет к северному рукаву, — сказал Парментер. — Как раз это нам и нужно.

— Его мы и захватим, — решил Оглторп.

Парментер резко обернулся на тихий шорох за спиной.

— Кто-то идет! — шепотом сообщил он.

— Никаких пистолетов, только ножи! — предупредил Оглторп.

Когда из пролома, покачиваясь, вышел человек, Оглторп чуть не вскрикнул от радости.

— Вождь! — прошептал он, прижав к груди индейца. — Ты неуязвим!

— Так говорят, — усмехнулся Томочичи. — Человек с ножами вместо рук обрезал мою веревку, но ко мне интереса не проявил. Я добрался до берега, а затем увидел вас. Хотите захватить форт?

— И развернуть их орудия против их же заграждений.

— Хорошо. Очень хорошо, — сказал Томочичи и замолчал, уставясь себе под ноги. — Я потерял дьявольское оружие. Нырял за ним семь раз, но не нашел.

Печальная новость не особенно расстроила Оглторпа.

— Потерял так потерял, — пожал плечами Оглторп. — Твоя жизнь дороже depneumifier, и я рад, что ты жив. Ну а теперь пошли.

Одетые в военную форму противника, найденную ими на амфибии, они крадучись прошли через внутренний двор.

Двоих часовых у ворот, ведущих к проходу, они сняли бесшумно и беспрепятственно подобрались к пушкам.

На востоке небо порозовело от первых лучей солнца.

— Сейчас будет самое интересное, — сказал Оглторп. — Нам нужен свет, чтобы разглядеть, где они перекрыли проход, определить радиус действия и потопить их корабли. Затем прекратить стрельбу и пропустить «Азилийский Молот».

— А что потом, сэр?

— Посмотрим по обстановке. Если сможем, прорвемся к своим. Если нет, Маккей знает, что делать. Самое главное — найти корабли, плывущие к нам из Венеции. — Оглторп похлопал Уноку по плечу. — Видишь план форта? Эта батарея выдвинута вперед и, как стрела, нацелена на море. Наша цель — удержать ворота и стены. Подумай, как организовать для нас прикрытие со стороны форта. Они не знают, что нас всего пятьдесят человек. А я не знаю, сколько человек на их стороне, думаю, в два раза больше, плюс taloi, против которых у нас нет оружия.

— Ты хочешь сказать, что нас здесь всех перебьют?

— Мы должны продержаться как можно дольше. Сумеем?

— С таким генералом сумеем, — ответил Унока.

Оглторп удовлетворенно кивнул и уставился на реку, ожидая рассвета и надеясь, что тумана не будет.

Первый выстрел они сделали через час из восемнадцатимиллиметровой пушки. Крупнокалиберные рокотали, как титаны, выбрасывая тучи черного дыма и оскверняя нежную чистоту раннего утра. Несметное число потревоженных бакланов сорвалось с деревьев и поднялось в небо.

Стало видно препятствие, воздвигнутое на пути «Азилийского Молота», — два галиота на паровом ходу и несколько сцепленных вместе барж. Такой заслон нельзя было преодолеть, даже вооружившись часто упоминаемой в последнее время «удачей Оглторпа».

Ядра восемнадцатимиллиметровых не долетали до цели.

— Установите прицел выше, — спокойно велел Оглторп.

За его спиной форт продолжал хранить подозрительное молчание. С их стороны он предполагал скорейший ответ. Но, в конце концов, прошло не более минуты, хотя эта минула, показалась ему целой вечностью.

Последовал новый выстрел, на этот раз ядро попало в самый центр цепочки барж. Взметнулся столб воды, и клубы дыма окутали баржу.

— Все пушки — на этот прицел! — скомандовал Оглторп. — Черт, хотел бы я, чтобы их огнеметы работали.

— Нет, сэр, испанцы прихватили их вместе со своими самонаводящимися пушками еще во время войны королевы Анны, — пояснил Парментер.

— Может быть, англичане или русские завезли?

— Возможно, но это страшное оружие.

— Если у них есть огнеметы, то они должны быть установлены именно в этом месте. Парментер, возьми с собой несколько человек и спустись вон к той стене у воды. Видишь равелин?

— Они там и стояли, маркграф. Но думаю, я тебе нужен здесь.

И, словно в подтверждение его слов, со стороны форта раздались ружейные выстрелы.

— Если найдется хоть один огнемет, мы запалим здесь все. Парментер, игра стоит свеч.

— Хорошо.

Оглторп повернулся посмотреть, что происходит у стены на фланге, в этот момент снова загрохотали пушки.

Ворота, ведущие к проходу, оставались неприступными, это означало, что «красным мундирам» придется двигаться вдоль стен, но только пока они не подтянули пушки и не разнесли ворота. Оглторп и его люди, как греки у Фермопил, чувствовали себя способными противостоять мощному противнику, но как только ворота откроются, их постигнет та же участь, что и отважных эллинов. Оглторп перевел взгляд на баррикаду в проливе. Артиллеристы установили прицел, и баррикаде приходилось несладко. Где-то здесь были подводные корабли и флот, готовый одним ударом уничтожить корабли шведского короля Карла. Даже если «Азилийскому Молоту» удастся прорваться сквозь этот кордон, впереди его ждет нелегкое испытание. Слава богу, пока он оставался невидимым.

Скоро на стенах начнется бой. Следопыты возвели из досок навесы над восемнадцатимиллиметровыми пушками, но это ненадежная защита. И где, черт возьми, Унока?

На Оглторпа упала тень, он весь похолодел. Это был летающий корабль, конфигурацией похожий на птицу, свое появление он ознаменовал тем, что уложил шестерых бойцов Оглторпа и сбросил со стены две восемнадцатимиллиметровые пушки.

— Настоящий бой начался, — пробормотал Оглторп.

Он выхватил крафтпистоль и побежал вдоль стены, стараясь как можно ближе подобраться к летающему кораблю. Он услышал, как что-то тяжелое ударилось в ворота.

4

Поражение

В эфире сошлись сразу три армии ангелов: темные, странные силы из леса, скрытые туманным облаком, сияющие, исполненные мести херувимы ее сына и ее собственная жалкая горстка эфирных слуг.

В мельтешении ангельских существ, среди фрагментов растерзанной материи и духов, она увидела Николаса, он умирал. Его эфирное воинство агонизировало, пламя рвалось к самому центру, воздушные корабли падали на землю, алхимическая артиллерия самопроизвольно взрывалась. Николас не просто проигрывал бой, ему наносили сокрушительный удар, который должен был завершиться его гибелью.

Над полем битвы что-то образовывалось, и Адриана сразу узнала — keres открыл мигающий глаз. Вначале он походил на огромное облако, предвещавшее разрушительное торнадо. Но Адриана видела его истинную суть.

На мгновение она онемела. Она не могла позволить Николасу умереть у нее на глазах. Она не могла позволить keres набрать мощь. Враг ее сына не замечал пробудившегося ангела смерти.

— Keres, Уриэль! Останови его рождение!

«Я… — Возникла очень долгая пауза. — Хорошо, прощай, Адриана».

Адриана с мрачным лицом вытянула правую руку и проникла в самый водоворот, где лежал, умирая, ее сын.

«Аполлон!»

«Он атаковал меня так неожиданно. — В голосе слышалось отчаяние. — Каким-то непонятным образом парализовал мою силу. Многие из моих слуг не знают меня. Мне нужна машина тьмы, иначе я погибну».

«Тогда мы все погибнем».

«Пусть мы все погибнем! Но я не должен проиграть битву!»

«Позволь мне помочь тебе. У меня есть сила. Вместе мы сможем остановить твоего врага».

«Я Солнечный Мальчик! Я пророк!»

«Я твой тайный друг. Позволь мне помочь тебе».

Долгие мгновения тянулось молчание и ничего не происходило, и неожиданно не имеющие плоти пальцы сцепились с ее пальцами.

И вдруг толчок, как выдох самого Бога, и Адриана увидела в небе растущее на ее глазах дерево. Не дерево — башню, башню Нимрода,[60] лестницу Иакова, на самом верху сиял свет, возможно свет Бога, возможно, наконец…

Видение растаяло. Ее сын вырос, как грозовая туча, как огромная морская волна. Адриана чувствовала, что и она поднимается вместе с ним, как пущенная в бою стрела, как несущаяся в атаку конница. Она увидела в лесу врага Николаса таким, каким и он его видел, — огромный рогатый человек, покрытый шерстью, опутанный кольцами змей.

«Сатана! — закричал Николас. — Люцифер!»

Они сошлись, дьявольская сила затрещала. Человек-змей был сильным, но вместе Николас и Адриана были сильнее всех сил небесных.

* * *

Красные Мокасины растерянно смотрел на небо и ничего не понимал. Не понимал, почему он цел и невредим, почему его враг, вкусив его плоти, все же ретировался. Его искусный план разрушили одним ударом, его силу развеяли, словно пепел. Мощь змея едва тлела в нем. Солнечный Мальчик сделал это одной рукой, сила его не знает пределов.

И, тем не менее, Красные Мокасины остался жив. Солнечный Мальчик отмахнулся от него, как от маленькой мошки. Воздушные корабли упали на землю: тянулись длинные линии огненных всполохов. Пламенеющие красные глаза и Длинные Черные Существа сцепились друг с другом.

Кто-то неизвестный атаковал железных людей. Они прибыли на нескольких маленьких воздушных кораблях, но с ними на борту был кто-то необычайно сильный. Магическим зрением Красные Мокасины видел, что теперь две паутины застили небо, в центре одной — Солнечный Мальчик, в центре другой — неизвестный, и этот неизвестный был каким-то странным образом связан с Солнечным Мальчиком.

Некогда он путешествовал с Черной Бородой, тогдашним королем Чарльз-Тауна, и Томасом Нейрном, который правит этим городом сейчас. Нейрн любил повторять: «Враг моего врага — мой друг». Черная Борода посмеивался над этими словами.

Красные Мокасины был на стороне Черной Бороды. Один Солнечный Мальчик — это слишком много. Теперь их двое, и это слишком много вдвойне.

И он, конечно же, будет третьим.

Он стряхнул боль, в конце концов, стало три паутины. Он все еще был пауком, хотя слегка покалеченным. Считая его побежденным, они забыли о нем. Он докажет, что они ошиблись.

Красные Мокасины заметил, что нити, соединявшие двух магов, укрепляются. Не там ли он должен помочь?

* * *

Когда змеиные кольца разжались, в быстро сменяющихся красках эфира, доступных ее восприятию, Адриана увидела лицо Николаса. Его глаза удивленно расширились. Над головой вскрикнул Уриэль, keres содрогнулся и исчез.

«Ты! — закричал Николас. — Я знаю тебя! Я помню тебя! Ты бросила меня! Ты не мой друг! Ты не мой друг!»

«Николас, я помогла тебе!»

«Ты обманула меня. Ты разрушила мою машину тьмы. Ты не моя мать!»

«Я твоя мать! Ты сказал, что помнишь меня! Они украли тебя у меня! Я искала. Все эти годы я искала тебя».

«Нет».

Лицо Николаса исчезло, вместо него появилась Смерть. Адриана отчетливо видела ее очертания и поняла: Смерть выскользнула из Николаса, как перо срывается с крыла птицы, она колыхалась, приобретая форму, превращаясь в черный крылатый скелет — уродливое подобие Уриэля и прочих обитателей эфира. Смерть полетела.

Смерть миновала точку сосредоточения ее внимания в эфире, и Адриана догадалась: она полетела убить ее тело.

«Ты… ты и раньше пытался убить меня, в Санкт-Петербурге. Тогда ты послал эту Смерть».

«Я тот, кто создает ангелов. Ты служишь дьяволу. Он только что ускользнул от меня, как раз в тот момент, когда я мог его уничтожить. Ты спасла его! Ты обманула меня!»

«Я твоя мать, Николас! Я родила тебя!»

Мелодичной музыкой прозвучал смех Николаса.

«Я сам себя породил. Ветер моя мать, Бог мой отец. Я творение из плоти и крови, я вобрал в себя целый мир. Кто позволил тебе так со мной разговаривать?»

«Я твоя мать».

«Нет. Меня предупреждали о твоем появлении, но я не узнал тебя. Я думал, ты мой друг, но у меня нет друзей».

«Они? Сведенборг? Голицын? Они лгали!»

«Они мои слуги, и ангелы мои слуги. Они не могут лгать мне».

«Адриана!» — это кричал Уриэль.

Лицо сына исчезло. Глаза снова видели корабль и охваченное огнем небо, слышалось равномерное буханье пушек, корабль сотрясался от ответных ударов врага. Рядом катался охваченный пламенем матрос.

Над ней нависла Смерть, и Уриэль налетел на нее сверху, как ястреб, посланный самим Богом. Эфирное пространство вокруг Адрианы наполнилось криками.

Сжав зубы, она напрягла все силы, чтобы восстановить контакт с Николасом. Он всячески препятствовал ей… но вдруг появилось сродство между ними, и они соединились, она и Николас. На мгновение перед Адрианой мелькнуло лицо сына, и она успела увидеть то, что видели его глаза: Сведенборг, лаборатория, какой-то хрупкий прибор…

Затем вспышка света. Вновь появился Уриэль, растерзанный, но Смерти видно не было.

«Я предупреждал тебя, — тихо проговорил серафим. — Мы погибли. Я погиб. Заверши начатое нами». Он вздохнул и распался.

Все ее слуги тоже распались, и корабль очень сильно накренился.

Адриана вернулась в материальный мир, полный криков отчаяния. Палуба опрокидывалась, два шара, которые поддерживали корабль, погасли и разлетелись осколками над головами экипажа. Два других готовы были разделить их судьбу. На мгновение ее парализовало deja vu: все происходило точно так же, как много лет назад в Венеции, когда она потеряла Нико.

Сейчас сын ненавидел ее. Сейчас он желал ее смерти.

И она готова была умереть. Как во сне, Адриана увидела Креси и Эркюля, они что-то кричали ей. Да, конечно, она должна спасти их, если у нее получится, если это возможно. Собрав остатки сил, усилием воли она удерживала в шарах двух malakim, пытавшихся освободиться из своего заключения.

Корабль вновь затрясло, и казалось, железный зажим сдавил ей плечо. Она вдруг поняла, что болтается в воздухе, над ней возникло крайне напряженное лицо Креси.

— Приди в себя, — выдохнула Креси. — Я держу…

Конечно же, два шара не могли удержать корабль в воздухе. Внизу — огромная река, за ней тростниковые заросли… и все это с каждым мгновением становится ближе. Креси рванула ее за руку, Адриана закричала от боли и окончательно потеряла контроль над malakim. И вдруг она почувствовала себя невесомой, откуда-то издалека донесся отчаянный крик Креси. В мире все раскололось: корабль, ее собственные кости, сам воздух…

* * *

Красные Мокасины, собираясь с силами, прислонился к дереву и наблюдал, как стихала битва. Над рекой неслись победные крики, слышались отдельные хлопки выстрелов. Красные Мокасины с трудом вытащил трубку и кисет с Древним Табаком, один из оставшихся детей Тени высек огонь и помог раскурить трубку. Красные Мокасины смотрел на свои трясущиеся руки, и они казались ему чужими.

— Ты в порядке? — спросила его Горе.

— Нет, я не в порядке. Я… — Он попытался встать, но усталость и боль были невыносимы. Все было невыносимо. — Убей меня, — простонал он. — Убей меня прямо сейчас, пока я вновь не стал сильным. — По его щекам текли слезы, трубка выпала из трясущихся пальцев, он завалился на бок и остался лежать на земле, уткнувшись коленями в подбородок. — Убей меня, — всхлипывал он.

Но Горе не убила его. Она села на землю, положила его голову себе на колени и гладила ее.

— Твое сердце вернулось к тебе? — спросила она.

— Да, — с трудом выдохнул Красные Мокасины. — Но оно снова может уйти… убей меня.

— Нет, я буду охранять тебя и с сердцем, и без него.

Прошло какое-то время, и Красные Мокасины услышал шаги приближавшихся воинов.

— Помоги мне подняться, — попросил он. — Прислони меня к дереву. Я не хочу, чтобы они видели меня таким беспомощным.

Кое-как Горе усадила его, и в следующее мгновение на тропе показался Минко Чито.

— Победа, — сообщил вождь. — Столб для скальпов будет увешан снизу доверху.

— Кажется, победа, — произнес Красные Мокасины, едва выговаривая слова и чувствуя их бессмысленность.

— Вкусом и запахом победы наполнен сам воздух.

Красные Мокасины покачал головой:

— Нет, это не победа. Мы только потрепали первые ряды этой несметной армии. А сколько наших воинов погибло?

— Пока не знаю. — Лицо Минко Чито сделалось серьезным. — Но врагов погибло значительно больше. И разве это не победа? Нас было мало, но мы атаковали армию, превосходившую нас числом, и нанесли этой армии большой урон.

— Я потерпел поражение, а это значит, что мы все потерпели поражение. Ты знаешь, что они сделают теперь? Соберут уцелевшие пушки, установят их на том берегу и начнут стрелять, пока не выжгут весь лес и не уничтожат все живое, и возведут тем временем мост. Мы удивили их и заставили отступить, больше такой возможности у нас не будет.

— Солнечный Мальчик уцелел?

— Да, я переоценил свои силы.

Это было сказано тихо, и это было правдой. Минко Чито пожал плечами:

— Мы один раз не дали им переправиться, не дадим и во второй.

— Не получится. Они убьют нас всех. Нам удалось лишь задержать их на несколько дней.

— И что же нам теперь делать? Расходиться по домам?

— Нет. Лучшее, что мы можем сделать — это заставить их повернуть туда, куда мы хотим.

— И куда же?

— На Нью-Пэрис.

Минко Чито посмотрел на Красные Мокасины с нескрываемым удивлением:

— Пусть убивают французов вместо чокто?

— Нет, там у нас будет последний шанс разбить эту армию.

Вождь задумался.

— Всю армию туда не повернешь.

— Знаю, но это единственное, что мы можем сделать.

Они обернулись на шорох мокасин, ступавших по мягкому лесному ковру. К ним подошел Чула.

— Один из небесных кораблей упал на этом берегу, — возбужденно сообщил он. — Там есть живые.

— Тот неизвестный паук, — пробормотал Красные Мокасины.

Минко Чито и Чула удивленно посмотрели на него.

— Пойдемте, посмотрим на них, — сказал Красные Мокасины, с трудом поднимаясь и опираясь на Горе.

* * *

Адриана ощутила привкус крови во рту и попыталась понять, что бы это значило. Ей также хотелось знать, что за странные звуки слышатся со всех сторон. Было темно, она вся промокла, но холода не чувствовала, хотя ее била дрожь.

Она не могла вспомнить, что произошло. Так бывает, когда в панике очнешься от ночного кошмара и не можешь понять, где находишься, и медленно приходит осознание, что ты в своей комнате, а кошмар — всего лишь страшные игры спящего разума.

На этот раз Адриана чувствовала, что она не в своей комнате, напротив, в каком-то незнакомом месте.

Она потребовала осветить мрак.

Но свет не появился.

Она призвала своих джиннов. Но ни один не откликнулся на ее зов.

* * *

Должно быть, она уснула, потому что не видела, как свет приближался, он возник вдруг, в нескольких футах от нее. И в ореоле света появилось знакомое лицо.

— Вероника?

— Бог мой, Адриана! — Креси упала на колени прямо в грязь, в которой лежала Адриана, и припала к ее груди. Она рыдала. — Прости! — сквозь слезы молила она. — Я упустила тебя. Упустила, как когда-то Нико. Я всегда предаю тебя, когда… — Она отпрянула, услышав стон Адрианы, и крикнула: — Эркюль! Я нашла ее! Она жива. — Она посмотрела на Адриану, в ее глазах блестели слезы. — Жива, — тихо и нежно произнесла Креси.

— Слава богу! — донесся откуда-то из темноты голос Эркюля.

— Где мы, Вероника? И моя нога…

— Что с ногой?

Креси повернулась и потянула подол платья Адрианы. Оно за что-то зацепилось, возможно, за ветку, и немного порвалось. Обнажилась нога, мало похожая на ногу, неестественно вывернутая, залитая кровью, из нее торчала какая-то окровавленная трубка, за нее-то и зацепился подол.

— О господи, — пробормотала Креси. — Боже мой!

Из темноты показалось лицо Эркюля. Вид ноги не вдохновил его обращаться к Богу.

— О, черт! — воскликнул он.

— Она потеряла много крови! Адриана, ты слышишь меня?

— Слышу, Вероника. Где мы?

И тут она все вспомнила. Она видела Нико, а затем их корабль упал. Она закрыла глаза.

— Положи ей что-нибудь в рот, — велел Эркюль. — Только быстро, а то она язык себе откусит.

Пальцы осторожно раздвинули челюсти и вложили что-то между зубов. Адриана хотела посмотреть, что это такое, но ей даже глаза открыть было трудно.

Затем она услышала скрежет, и ее пронзила острая боль, утонченная, почти сладострастная, от которой содрогнулось все ее тело. Крик вырвался из груди и стоном застрял в том, что ей заснули в рот.

— Эй, ты! — крикнул кому-то Эркюль. — Бренди, неси быстрей бренди.

Но в ответ просвистела пуля. Адриана услышала выстрел — странный, глухой звук. Она заставила себя открыть глаза, но их застилали слезы, потребовалось несколько раз моргнуть, чтобы вернуть способность видеть. Тем временем прозвучало еще два выстрела.

Первой она увидела Креси, у нее в руке дымился пистолет. Эркюль неуклюже лежал в грязи, обхватив себя руками.

Креси бросила пистолет и выхватила клинок.

— Оливер! — сердито рыкнула Креси.

Адриана заставила себя повернуть голову. Облокотившись о поваленные деревья, широко улыбаясь, стоял человек, который напал на них в Санкт-Петербурге. На нем была форма легкой кавалерии, подчинявшейся Эркюлю.

— Иди сюда, Креси, — позвал Оливер.

— Как? Как ты здесь оказался?! — выкрикнула Креси.

Оливер засмеялся:

— Очень просто. Бедняжка Ирина. Благодаря ней я смог подобраться к Адриане близко и остаться для тебя незамеченным. Откуда, думаешь, ты, я узнал о ваших планах покинуть город? Я сумел заранее подняться на борт корабля. Для этого пришлось в суматохе убить одного из кавалеристов Эркюля и надеть его форму. Потом Ирина спрятала меня. Помогал и отец Димитрий, наш добрый друг.

— Ты был любовником Ирины. И ты ее убил.

Оливер пожал плечами:

— Она собиралась рассказать о нас Эркюлю. Мне бы пришлось встретиться с ним лицом к лицу, а значит, и с тобой, но вы-то меня хорошо знаете.

— Зачем это было тебе нужно, Оливер? Прежде чем я убью тебя, скажи мне: зачем?

Оливер рассмеялся:

— Вероника, это они меня об этом попросили. Ты же знаешь, как это происходит. Признаюсь, это немного раздражает. Но корабль упал, и мне практически нечего делать.

— Убей меня, — прохрипела Адриана. — Пусть Вероника и Эркюль живут.

— Боюсь, Эркюля спасать уже поздно. Но Никки я с радостью готов сохранить жизнь. Она мне очень нравится.

— Зачем ты застрелил Эркюля? — с трудом выговорила Адриана.

— По правде говоря, я целился в тебя. Но этим чертовым пистолетам, как и женщинам, нельзя доверять.

Креси сделала шаг вперед. Адриана заметила, что она прихрамывает.

— У тебя больше нет пистолета, — сказала она. — Готовься умереть, Оливер.

— Никки, мне очень жаль, но я обязан выполнить свой долг.

Адриану пронзила боль, когда Креси, злобно рыча, по грязи и кочкам бросилась на Оливера. В руках у Креси была не парадная шпага, которую она часто носила, а боевой палаш. Оливер выставил вперед кавалерийскую саблю. Клинки мелькали с такой быстротой, что Адриана видела в темноте только искры, высекаемые сталью. Корабль упал в густой чаще леса, плотная сеть дикого винограда не пропускала тот слабый свет, что лился на землю с неба.

Адриана попыталась собрать своих эфирных слуг, но молчание было ответом на все ее приказы и мольбы. Она простерла в эфир правую руку, где-то очень далеко увидела malakim, но они никаким образом не были с ней связаны.

Стиснув зубы, она поползла к Эркюлю. Он был жив и растерянно взглянул на нее.

— Сейчас… — выдавил он. — Сейчас я встану и убью его. Я… — Он посмотрел на свою руку, залитую кровью. — Черт, он убил меня первым.

— Нет, — сказала Адриана. — Ты будешь жить.

— Только потому, что ты мне это говоришь?

— Потому, что я тебя люблю.

Он горько засмеялся, и у него на губах выступила кровь.

— Тогда я обязательно выживу, — пробормотал он. — А пока ты должна достать пистолет, он у меня под боком, и вложить его в мою руку, я еще не умер, я должен защищать тебя.

— Эркюль…

Звон клинков приближался.

— Достань пистолет, прошу тебя.

Адриана просунула руку под Эркюля, это было трудно, пришлось извиваться всем телом. Пальцы нащупали пистолет, но никак не могли ухватить его. И тут, словно что-то сломалось внутри ее, она упала на Эркюля.

— Тебе больно? — Его глаза смотрели с жалостью. — Помнишь, как мы впервые встретились? Я помню, когда я впервые тебя увидел. Я знаю, в твоей памяти эта встреча не сохранилась. Это было, когда ты приехала в Версаль, чтобы стать секретарем королевы. Ты была такая красивая, такая живая. В тебе была некая тайна жизни, сокровенная тайна, о которой можно только мечтать. — Глаза Эркюля расширились. — Это так больно, — пробормотал он.

Адриана не поняла, воспоминания причинили ему боль или сердце, что билось в его груди так слабо.

— Ты достала? — спросил Эркюль.

— Да, — солгала Адриана.

— Застрели эту подлую тварь, а то он убьет Веронику.

Адриана повернула голову и увидела, что дела Креси плохи, хотя она и продолжала вести бой. Кровь лилась из многочисленных ран на ее теле, а ее клинок никак не мог достать противника. Оливер держался уверенно. Адриана вновь потянулась за пистолетом.

— Моим детям нужна забота, — сказал Эркюль.

— Живи и заботься о них.

— Отличное решение. Но, если у меня не получится, ты позаботишься о них?

— Конечно. Но ведь ты не покинешь меня, Эркюль д'Аргенсон. Я запрещаю тебе.

— Я останусь с тобой, — пообещал он.

Его глаза затуманились, тело конвульсивно дернулось, и он умер.

Она вскрикнула или заплакала. Потом она не могла этого вспомнить, она помнила последний, слабый удар его сердца и поразившую мысль, что больше никогда не будет как прежде.

На нее словно дохнуло холодным воздухом Сибири. Эркюль мертв, скоро и она последует за ним: остатки сил таяли. Она вспомнила, как они сказали, что она потеряла много крови. И Вероника погибнет напрасно. И Эркюль погиб напрасно.

Креси выругалась, она слишком долго не могла вытащить завязшую в грязи ногу. И хотя ей удалось отбить обрушившийся на нее удар сабли Оливера, ее собственный палаш отскочил прямо ей в лоб. Креси присела и полоснула Оливера по ногам, но тот успел отпрыгнуть.

Креси выпрямилась, и они стали осторожно двигаться по кругу. Креси смахнула кровь с глаз, в темноте ее лоб от крови казался черным.

— Да, ты слабеешь и теряешь скорость, — заметил Оливер. — Время, когда ты могла убить меня, прошло.

Креси не ответила и сделала выпад. Оливер легко отбил атаку, сделал ложный выпад, целясь в голову, и ударил по руке, сжимавшей палаш. Чашка рукоятки выдержала удар, но Креси застонала и отступила, рука безвольно повисла.

Затем Оливер сделал нечто странное. Его глаза вспыхнули красным, и над плечом появился malakus. С рыком он развернулся спиной к Креси и бросился к Адриане.

От такого поворота событий Креси растерялась. Но в следующую минуту, чертыхаясь, она бросилась наперерез. Хотя и так было ясно, что она не успеет преградить ему дорогу.

Адриана наблюдала, как клинок опускался, словно все происходило во сне.

В нескольких ярдах прогремел выстрел мушкета. Оливер охнул и завертелся на месте, затем оправился и бросился в лес, вслед ему прогремело еще три выстрела, и вдогонку устремились темные фигуры людей. Адриане показалось, с раскрашенными лицами и смуглыми крепкими телами. И все исчезли.

Креси нацелила палаш на кого-то за спиной Адрианы:

— Не подходи к ней.

— Брось оружие, или умрешь, — сказал неизвестный по-французски с очень сильным акцентом.

5

Еще один человек из прошлого

— Мне нужно сесть, — пробормотал Франклин. — Правда, нужно.

Свободной рукой Ленка вытащила из-за пояса пистолет и нацелила его на Василису, затем вложила шпагу в ножны.

— Не хочешь ли ты представить меня своей жене, Бенджамин? — спросила Василиса совершенно спокойным голосом.

— Кажется мне, — голос Франклина, напротив, звучал очень напряженно, — вы уже успели познакомиться.

— То был Роберто де Томоль, — заметила Василиса.

— А, Василиса Карева, позвольте представить вам Ленку Франклин… — Он потер лоб, ожидая, что вот сейчас страсти взорвутся. — Ленка, что ты… я хотел сказать, я же просил тебя остаться…

— Теперь я понимаю, почему ты меня об этом просил. Хотя я не знала о твоей тайной страсти к престарелым матронам. Она же тебе в матери годится.

— И в этом качестве я научила его большему, чем его родная мать, — с очаровательной улыбкой парировала Василиса.

— Я в этом даже и не сомневаюсь, — огрызнулась Ленка.

В голове Франклина царил хаос, но он все же сумел извлечь из этого хаоса одну здравую мысль:

— Василиса, ты действительно собиралась меня убить?

Василиса пожала плечами:

— Не будь таким глупым, Бенджамин. Я всего лишь собиралась похитить тебя.

— Ударом в спину?

— Посмотри, на шпильке есть вещество, но оно не убивает, а вызывает глубокий сон.

Франклин нахмурился и поднял шпильку, она действительно была покрыта белым налетом.

— Я могу испытать действие этого вещества на тебе? Сделаю маленькую царапинку?

— Пожалуйста.

— Хотя разумнее оставить тебя в бодрствующем состоянии, чтобы ты могла ответить на несколько вопросов. Во-первых, скажи, зачем тебе понадобилось меня похищать?

— Чтобы создать средство защиты от машин тьмы, но не здесь, а в более безопасном месте.

— Почему ты думаешь, что Нью-Пэрис не безопасное место?

Василиса едва заметно улыбнулась:

— Потому что сюда движутся несколько тысяч вооруженных людей и несколько десятков воздушных кораблей, а вместе с ними и машины тьмы, Я не уверена, что мы успеем создать меры защиты до их прибытия. Кроме того, я не была вполне уверена, что мне удастся тебя убедить в необходимости создания защитных средств, хотя, согласись, я приложила к тому немало усилий.

— С моей точки зрения, ты прекрасно выполнила свою работу, — сердито вставила Ленка. — Вот только глупо было использовать шпильку так рано. Нужно было дождаться подходящего момента.

— Ленка, ты несправедлива, — сказал Франклин.

— Откуда ты знаешь, Бенджамин? Женщины умеют превращать мужчин в дураков.

— Если позволите мне выразить свое мнение, — вмешалась Василиса, — то, смею заметить, он был вовсе не дурак, когда выбирал вас в жены.

— Зато он обращается со мной как последний идиот, — сердито бросила Ленка.

— Ленка, как тебе удалось уговорить дона Педро принять тебя в свой отряд?

— Я сказала, что последую за вами в любом случае, но в его отряде будет более безопасно. Дон Педро выказал изрядную смелость, соглашаясь на это, более того, ему, как индейцу, свойственно уважительное отношение к женщине, тебе следовало бы у него этому поучиться.

— Подозреваю, и Вольтер знал об этом трюке. Вы все были в заговоре против меня?

— Бенджамин Франклин, у вас нет права обвинять меня в чем-либо, после того как я застала вас в объятиях другой женщины, да еще и жизнь вам спасла. — Лицо Ленки сделалось красным.

— Ленка…

— Не продолжай! — выкрикнула она. — Больше я о твоей жизни беспокоиться не стану.

С этими словами Ленка поспешно удалилась. Франклин кинулся, было за ней, но заметил, что и Василиса собирается исчезнуть. Он остановился в нерешительности.

— Василиса, подожди! — крикнул он.

— Хочешь меня арестовать, Бенджамин?

— Арестовать? Мне следовало бы убить тебя.

— Но ты же не сделаешь этого?

— Нет. Как ты собиралась бежать со мной?

— На воздушном корабле.

— У тебя крылатый или иной модификации?

— Крылатый. Я больше не доверяю кораблям, которые полностью управляются malakim. Они ненадежные. Арестуешь меня, Бенджамин, и я не смогу помочь тебе. Еще есть время, и мы можем убежать. Если хочешь, бери с собой свою милую смутьянку. Но, если ты намерен выиграть эту битву, мы должны немедленно покинуть Нью-Пэрис.

Франклин долго смотрел на Василису.

— Я не могу, особенно после того, как заключил союз с королем. И я, и ты, мы останемся здесь. И вместе будем работать или умрем. Ты и я. Мы все. Понимаешь?

— Это глупо. Даже если мы успеем создать средство защиты от машин тьмы, не забывай, насколько огромна и сильна армия противника.

— Где твой корабль?

— Не готова сказать тебе.

— В таком случае я вынужден буду тебя арестовать, и ты будешь сидеть в заключении, пока варвары не подойдут к воротам города. Но у тебя есть выбор: ты можешь остаться на свободе и помогать мне. Решайте, мадам.

Василиса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, затем сказала:

— Ну, как хочешь. Полагаю, я в любом случае пленница. И выбора я не вижу. — Она высоко подняла голову. — Но когда армия будет здесь, помни, я пыталась спасти тебе жизнь. Я не хочу, чтобы ты умер с мыслью, будто я неблагодарная женщина.

— Хорошо. Пойдем, я попрошу следопытов присмотреть за тобой. А у меня есть кой-какие дела.

* * *

Франклин сдал Василису под строгий надзор Макферсона, а сам отправился на поиски Ленки и тут же столкнулся с Вольтером.

— Черт тебя подери! — закричал он. — Мне следовало бы дать тебе в морду.

— Вначале причину назови, — огрызнулся Вольтер.

— Ты, почему ничего не сказал мне о Ленке?

— Она заставила меня дать клятву, а я никогда не нарушаю клятв, данных женщине.

— Как ты мог допустить… Господи, она была у ковета, когда те собирались растерзать нас на куски! Как ты мог позволить ей оказаться в такой опасности?!

— Бенджамин, форт Моор пал, большая часть нашей армии погибла там, та же участь постигла и форт Монтгомери. Где она, по-твоему, могла оставаться в безопасности?

Франклину нечего было ответить, да и Вольтер не оставил ему много времени на размышления.

— Не кажется ли тебе, Бен, что ты печешься не столько о ее безопасности, сколько о своем покое? За время нашего путешествия ты о ней почти не вспоминал. Возможно, несколько лет брака притупили ваши чувства и тебе захотелось новизны? Попробовать какую-нибудь миленькую индианку или француженку? Признайся честно.

Бен оторопел:

— Господи, Вольтер, неужели ты имеешь виды на мою жену?

— А почему бы и нет. Тебя она, похоже, не особенно интересует. А она женщина замечательная. — Вольтер тряхнул головой. — Бьюсь об заклад, она застукала тебя с Василисой в самый пикантный момент.

— Да ничего подобного. А вот вы двое, чем занимались все это время? Уединиться ночью у вас было предостаточно возможностей.

— Ну, ты совсем конченый идиот. Она все время выставляла тебя в наилучшем свете, я даже не знаю, как с таким, как ты, можно ладить. Я скажу тебе правду: ты ее не стоишь. Вполне вероятно, что она больше не будет тебя терпеть.

— И тогда она станет твоей, ты это хочешь сказать?

— Нет пределов человеческому падению, Бенджамин. Но смею заверить, во мне больше достоинства, чем ты можешь себе представить. И если ты желаешь в этом убедиться, мы можем устроить еще одну потеху для французов сегодня же вечером.

Франклин приготовился ответить, когда за его спиной кто-то кашлянул. Он зло обернулся, желая посмотреть в глаза тому, кто их подслушивал. Это был Макферсон.

— Что тебе нужно?! — сердито выкрикнул Франклин. — Ты тоже замешан в этой интриге?

Взгляд Макферсона сделался тяжелым.

— Я даже знать не хочу, о чем вы говорили. Не вмешивайте меня в ваши дела. Только что прибыл человек, которого, я думаю, вы захотите увидеть. Кроме того, и король желает вас видеть.

— Кто приехал? Нейрн? Оглторп?

— Царь Московии.

— Мистер Макферсон, простите, я был непозволительно груб с вами. Приношу свои извинения. Но если я не могу получить прямого ответа от вас…

Макферсон неожиданно усмехнулся.

— Царь Московии, — повторил он и пошел прочь, тихо посмеиваясь.

* * *

Ростом царь отличался изрядным, и, по всей видимости, тяготился этим. Он сутулился, что делало его на несколько дюймов ниже. Он был в выцветшем, изодранном зеленом камзоле европейского кроя и в позаимствованных у индейцев рубашке, брюках и обуви. Косматая голова и кудлатая борода были черные с легкой проседью, черные глаза горели огнем на неизменно суровом лице.

Царь метался по комнате, как зверь в клетке. Он действительно был в заключении, а с ним еще двое человек. Один из них мгновенно приковал к себе внимание Франклина.

— Таг?

Могучий человек поднял голову и покосился на него:

— Мистер Франклин?

— Таг, что ты здесь делаешь?

— Да черт его знает. Мы заехали в город, а они похватали нас — и сразу под замок.

— Нет, я другое… — Франклин посмотрел на стоявшего рядом и следившего за разговором д'Артакита. — Я хорошо знаю этого человека и могу за него поручиться. Выпустите его.

— Он сломал нос нашему солдату, мсье.

— Наверное, во время ареста, мсье? — Бен подошел ближе к министру и зашептал ему на ухо: — Кем он себя назвал? Царем Московии?

Д'Артакит едва заметно кивнул:

— Русский царь посещал французский двор в те времена, когда его величество был еще герцогом Орлеанским. Его трудно не узнать, даже с такой бородой.

— В таком случае позвольте мне поговорить с Тагом наедине.

— А индейца знаете?

Франклин повернул голову к арестантам. Это был не Красные Мокасины.

— Нет, его я не знаю. Поговорю только с Тагом.

Царь внимательно смотрел на шепчущихся Франклина и д'Артакита; время от времени лицо его судорожно подергивалось.

— Хорошо, — сказал д'Артакит, — но в моем присутствии.

— Без вашей помощи мне не обойтись.

* * *

— Невероятная история, — сказал двумя часами позже д'Артакит.

Таг кивнул, его глаза покраснели от выпитого бренди.

— Зря я бросил морское дело. И все из-за этого сукина сына, из-за Красных Мокасин.

— Как ты думаешь, что же с ним такое случилось? Таг мялся в нерешительности:

— Ну, он раз или два что-то такое говорил о всяких духах, с которыми ему приходится иметь дело. Сказал как-то, что если в битве дух начнет его одолевать, то он может этот самый дух проглотить и внутри себя переварить. И я так смекаю, какая-то оказия в этом роде с ним и приключилась. — К немалому удивлению Франклина, по щеке бывалого матроса скатилась слеза. — Ох, и хороший он был парень, этот Красные Мокасины. И вот надо же — индеец, а лучшего друга у меня никогда не было: Но тот парень, которого я видел, в деревне Кричащего Камня, был совсем не Красные Мокасины. Кто-то другой, и такой ужасный. — Таг опустил взгляд. — Но я нарушил свое обещание, — пробормотал он.

— Какое обещание?

— Я обещал ему убить его, если он станет таким. Но я испугался. А Красные Мокасины считал важным делом доставить сюда царя.

— А царь? Он никаких козней не строит?

Таг покачал головой:

— Нет, он характером походит на Черную Бороду, немного сумасшедший, если вы понимаете, что я имею в виду. Но он всю дорогу вел себя хорошо и слушался нас, когда мы объясняли, как лучше сделать.

— Чего он хочет?

Таг усмехнулся:

— Реванша. То и дело талдычит о головах, которые слетят с плеч.

— Таг, ты ему доверяешь?

Здоровенный моряк хлебнул новую порцию бренди:

— Я уже давно никому не доверяю. А королям я вообще никогда не доверял. Но этот ничего такого не замышляет, если вы об этом спрашиваете. Старый Таг, может, и не очень умный, но и не такой уж дурак, чтобы не понять — ради интриги никакой царь или король не будет шастать по диким просторам, и подвергать себя всяческим опасностям.

— Согласен. Но скажи, как дело было: царь отправился в поход со своей армией и его предали или же он ничего не знал об этом походе?

Таг повертел в руках кружку.

— Не знаю, — признался он. — Его корабль улетел далеко вперед, и за ним послали отряд, чтобы вернуть назад. Армия-то двигается медленно.

— Как ты полагаешь, где сейчас находится армия?

— Отстала от нас на неделю-другую, но все зависит от того, как они через реку переправятся. У них есть воздушные корабли, но всех на корабли не посадишь, слишком много их.

— До нас дошли слухи, что они вступили с кем-то в бой.

— Нет, об этом я ничего не знаю. Если так, то я сожалею.

— Спасибо, Таг. — Франклин посмотрел на д'Артакита, который, как казалось, внимательно слушал их разговор. — Может, не будем сажать его под замок?

— Если вы поручитесь, что будете держать его в поле зрения.

— Даю слово.

— Надо и Кричащего Камня выпустить. Он хороший парень. Он нас не бросил, в целости и сохранности доставил сюда, хотя Красные Мокасины истребил всех его сородичей.

— Я подумаю об этом, — сказал д'Артакит. — За дверью вас ждет паж, он разместит вас поближе к мсье Франклину и даст свежее платье.

— Спасибо.

Они проводили матроса взглядами.

— Что вы скажете? — спросил д'Артакит.

— Скажу, что царь может быть хорошим союзником, если его история правдива. Он, должно быть, немало знает об этой армии, возможно, знает и то, как ее остановить.

— Все это он нам может рассказать и под пытками.

— Конечно, но…

— Суть дела в том, что русские захватили Францию. Виноват царь Петр в наших сегодняшних бедах или нет — под вопросом, но то, что он в ответе за покоренную Францию, — факт. И за это его следует подвергнуть экзекуции.

— Царственную особу подвергнуть экзекуции? Не послужит ли это дурным примером?

— Думайте, о чем говорите, мсье Франклин. Не забывайте, где вы находитесь.

— Прошу прощения.

— Есть еще кое-что. Вы держите под стражей русскую женщину. Вы не имеете на это права без разрешения его величества, но сейчас не об этом. Вы задержали ее перед самым приездом царя, и это вызывает у меня подозрения. Объясните мне, что все это значит.

Франклин посмотрел в глаза министру:

— Я не успел вам об этом рассказать. Мадам Карева моя давняя знакомая. Она хотела усыпить меня и тайно похитить. То, что это совпало с арестом царя, чистая случайность. Хотя, возможно, она каким-то образом узнала о его аресте и решила действовать немедленно, пока царь не сказал нечто такое, что сделало бы ее присутствие здесь нежелательным. Она выдавала себя за посланника царя?

— Да.

— Вы уже спрашивали царя о ней?

— Нет еще. Мы намерены забрать ее из-под вашей опеки и взять под свою. Конечно, мы поместим ее в лучшие условия, нежели поместили царя, и будем допрашивать их раздельно. Посмотрим, насколько совпадут их рассказы.

— Хорошая мысль.

Министр снисходительно улыбнулся:

— Благодарю. У меня есть некоторый опыт в подобных делах.

Франклин на секунду замялся.

— Было бы неразумно обращаться с ней слишком сурово. Она может быть нам полезна. Ей известны секреты многих видов оружия русских и меры защиты.

Д'Артакит пожал плечами:

— Хорошо. Хотя я не особенно надеюсь на победу. Да и вы тоже, я думаю.

— Тогда зачем же вы произносили столь блистательную речь?

— Я верил в то, что говорил. До вашего приезда я полагал, альянс с претендентом позволит сохранить нам остатки Франции. Вы убедили меня в ошибочности моих расчетов, и я ваш должник. Нас ничто не может спасти. Но мой король наконец-то пробудился к каким-то действиям. И если кто-то должен погибнуть — а я так понимаю, мы все погибнем, — то смерть должна быть благородной и возвышенной. И я вместе с вами сделал вид, что верю в спасение, верю в завтрашний день.

Франклин улыбнулся:

— Вы меня не так поняли. Я говорил с уверенностью, которой у меня на самом деле не было, но у меня нет никакого желания умирать благородно и возвышенно. Я человек более прозаичный. Я хочу умереть глубоким стариком в собственной постели, окруженный заботой и участием. Я думаю, у нас есть шансы выиграть эту битву, д'Артакит.

И впервые Франклин поверил в свои слова, он действительно поверил в возможность победы. Д'Артакит снова пожал плечами:

— Рад за вас.

— Намерен ли король говорить с царем?

— Да, он собирается это сделать. Не хотите ли вы присутствовать при этом?

— Очень хочу. Можно дать вам совет?

— Пожалуйста.

— Предложите царю горячую ванну, чистое белье и хорошего брадобрея.

Д'Артакит с удивлением посмотрел на Франклина:

— У меня сложилось мнение, что вас мало интересуют формальности светского этикета.

— Вы все верно подметили. Но обращайтесь с царем в соответствии с его статусом, если желаете получить его в союзники. Ну а если захотите подвергнуть экзекуции, то безбородые головы рубить легче.

Д'Артакит засмеялся:

— Оригинальная мысль. А вы читали Макиавелли?

— Нет. Но предпочитаю полагаться на здравый смысл, а не на мнения тех, кто уже умер. Смерть не позволяет проверить, действительно ли они были так умны.

* * *

После мытья, бритья и переодевания вид царя не утратил своей суровой харизматичности. Даже в слишком коротких для него бриджах — ничего иного при французском дворе не нашлось — он не выглядел смешным.

Он держал кружку с бренди и довольно часто к ней прикладывался.

— Ваше величество, — поклонился Франклин сидевшему в кресле Филиппу. Кресло было единственной мебелью в маленькой темной гостиной.

Д'Артакит, четверо гвардейцев и только что подошедший Франклин составляли компанию коронованным особам.

— Мсье Бенджамин Франклин, — представил д'Артакит.

Царь резко повернулся и прищурился:

— Итак, вы мсье Франклин. — По-французски он говорил с сильным акцентом.

Петр протянул руку.

— Да. — Вспомнив Венецию, Франклин вдруг почувствовал ненависть и не пожал протянутую руку.

Реакция царя оказалась куда более быстрой, чем можно было заключить по его внешности. Царь кулаком ударил Франклина так, что тот кубарем полетел к стене. Франклин почувствовал вкус крови во рту, и один зуб зашатался.

С трудом Франклин поднялся и, сжав кулаки, кинулся на царя. Прежде чем гвардейцы схватили его и больно скрутили за спиной руки, он успел задеть челюсть монарха.

На мгновение Франклину показалось, что русский царь ударит его еще раз, пока гвардейцы держат его. Царь поднял руку, оправдывая ожидания Франклина, но затем, потирая, поднес ее к груди.

— Отпустите его, — велел царь. — Отпустите.

Но гвардейцы продолжали держать Франклина, пока Филипп не сделал знак отпустить.

Петр поднял упавшую во время драки кружку. Появился негр и налил в нее новую порцию бренди. Царь выпил залпом и вновь протянул кружку негру. И все это время он не спускал глаз с Франклина.

— Мсье Франклин, — громогласно произнес Петр, — я очень устал. Я проехал столько миль… больше вашего, думаю. За это время меня предавали, держали в плену, пытали, стреляли в меня, демоны вокруг меня вились тучами. Я потерял и жену, и страну. Я протянул вам руку, вам, тому, кто обеспечил мое поражение в Венеции. Я знаю, это были вы. В свое время у меня были хорошие шпионы. — Он протянул руку. — И вот я снова предлагаю вам свою руку. Вы ее пожмете?

Франклин колебался, затем пожал протянутую руку.

— Я вам говорю, — сказал Петр, — в первый и в последний раз: эту войну не я затеял.

— Мы это поняли, — заверил его Филипп, — но это не первая ваша война.

— Когда я вернусь на принадлежащий мне по праву трон, Франция снова станет вашей, вся до последнего дюйма. Клянусь.

— Есть и иные репарации.

— Возмещу в полном объеме, если мою страну за это время не разорят до нитки.

Филипп задумчиво кивнул:

— Посмотрим. Учитывая сегодняшнее положение дел, я склонен полагать, что ваш трон может оказаться и на Луне. И все ваши компенсации станут бесполезными. Что сейчас вы можете нам предложить?

— Все, что знаю о численности армии и оружии, которым она оснащена. Свой военный опыт командующего, приобретенный в многочисленных сражениях.

— Честно говоря, я бы не доверил вам командовать людьми.

— А я и не жду такой чести. Дайте мне шпагу, ружье и коня — и, по крайней мере, дюжина мертвых врагов обеспечена.

— Вы будете убивать своих соотечественников?

На лице Петра появилась вялая улыбка.

— Народ, поднявшийся против своего монарха, теряет страну и становится изгоем. Думаю, и вы знаете цену предательству.

Взгляд Филиппа метнулся в сторону д'Артакита.

— Бывает предательство, заслуживающее прощения. Если армия увидит, что вы живы, будут такие, что последуют за вами?

— Конечно, там много людей, которые по-прежнему думают, что служат мне. Меня ведь долго держали взаперти и не показывали народу.

— Вам стоило сохранить жизнь, несмотря на все ваши преступления, — сказал Филипп.

— Благородные сантименты, — иронически заметил Петр.

— Сейчас ситуация не располагает к благородству, скорее к отчаянию. Но я хотел бы безотлагательно услышать ваш рассказ.

— С превеликим удовольствием.

— Но прежде один вопрос. Если не вы вовлекли свою страну в войну, то кто же?

Глаза Петра сузились в щелки.

— А разве вы не знаете? Ангелы. С небес сошедшие или из ада восставшие, не знаю, да и знать не желаю.

— Так же и мсье Франклин говорит, — тихо сказал Филипп. — И вы это подтверждаете?

— Подтверждаю. Видел я их. Хорошо с ними познакомился.

Филипп жалобно посмотрел на Франклина:

— Как же мы можем воевать с ангелами?

— Я своего паразита извел, — заявил Петр. — Дорого мне это стоило, я потерял жену и команду корабля. Но я избавился от него. Если один может погибнуть, так, значит, и тысячи можно погубить. Если я от одного избавился, значит, можно избавиться от всех.

«Избавился от собственного ангела? Он из той же породы, что и Улер, Брейсуэл и Стерн?» — подумал Франклин.

Он достал эфирный компас, но стрелка не указывала на Петра. Франклин помнил, что в случае с Улером стрелка повернулась в его сторону, хотя Улер к тому времени разорвал связь со своим malakus.

— А что с нами сделает Бог, когда мы осмелимся убить Его ангелов? — спросил Филипп, голос его дрожал, словно он впервые осознал, кто его истинный враг.

— Придет время, ответим и на этот вопрос, — успокоил его Франклин. — Придет время, и ответим.

6

Новое вещество

Армия маркграфства Азилия прибыла через три недели — уставшая, грязная толпа в четыре тысячи человек, включая около двух сотен присоединившихся по дороге аппалачей. Армию возглавляли Томас Нейрн и некий Мартин из Ньюберна. Оглторпа с ними не было. Армию встречали со всеми почестями — флейты, барабаны, трубы. Дон Педро порывался встать с постели, чтобы принять участие в торжественной встрече, но доктора настоятельно рекомендовали ему этого не делать. Он возмущался, ругался, то и дело, хватаясь за перевязанный бок.

У входа во дворец Франклин радостно обнял Нейрна. За последнее время Нейрн сильно постарел, он шел, прихрамывая, плечи, казалось, еще больше ссутулились.

— Мистер Франклин, — устало сказал он, — похоже, вы справились с задачей.

— Сделал все, что мог, губернатор.

— Новости расскажете?

— Конечно, но вначале давайте разместимся.

— Мистер Франклин, ваша жена, Ленка… боюсь, я потерял ее.

— Не бойтесь, она нашлась, вернее, она сама нас нашла.

Нейрн кивнул:

— Слава богу, одной заботой меньше.

* * *

Нью-Пэрис и Франклин готовились к прибытию армии Солнечного Мальчика. Благодаря их усилиям теперь столицу Луизианы нельзя было — по крайней мере, без значительных усилий и потерь — взять с моря, как Британские колонии. Гавань на несколько миль вдоль побережья и на выходе в океан была заминирована. Оборонную способность крепости усилили depneumifier, которые выводили из строя malakim, управлявших воздушными и подводными кораблями. Для прикрытия города с континентальной стороны была возведена цепь башен, надежно спрятанных среди огромных сосен и кипарисов. Все они также были оснащены depneumifier, и через этот кордон ни один управляемый malakim объект проникнуть не мог. Таким образом, солдаты противника могли приблизиться к городу только с двух сторон — с востока и запада — и только пешим или конным ходом.

Прибывших из Каролины немедленно вовлекли в работы по возведению всевозможных фортификационных сооружений. Во все стороны разослали разведчиков. В Нью-Пэрисе полным ходом шло строительство, словно это был не город, а поврежденный ногой ребенка муравейник. Так казалось Франклину, совсем недавно наблюдавшему за этими трудолюбивыми насекомыми.

Нейрн смотрел на кипучую деятельность защитников Нью-Пэриса с усталой покорностью судьбе.

— Боюсь, всех этих мер будет недостаточно, — сказал он. — Слишком уж неравные силы.

— Не падайте духом, — предостерег Франклин, — или, по крайней мере, не показывайте виду. — Когда вернется Оглторп с армией Карла, настроение поднимется.

— Ему сопутствует удача, — сказал Нейрн. — Идти сюда — все равно, что совать голову в пасть льва. Я не рассчитываю на его помощь. Слишком много у него на пути препятствий. Вы только подумайте: он должен научиться управлять амфибией, и научиться достаточно хорошо, чтобы пройти сквозь узкий пролив перед самым фортом Мальборо. Затем он должен в открытом море найти корабли Карла до того, как враг их потопит, и убедить Карла в том, что он друг и представляет нашу сторону, хотя и плывет на русской лодке. Если все эти задачи выполнимы, Оглторп их выполнит. А что, если нет?

— Тогда мы одержим победу без него, — тихо сказал Франклин. — Мы должны победить, понимаете?

— Я понимаю. Я просто устал.

— Отдохните, у нас еще есть время. Слава богу, армию на западе что-то задержало. И это нам на руку.

— Все так, — согласился Нейрн. — Только я очень устал.

* * *

По прошествии двух недель после известного инцидента Ленка не обмолвилась с мужем ни единым словом, хотя виделись они каждый день. Она по-прежнему носила солдатскую одежду и наравне со всеми работала на строительстве защитных сооружений. Что еще хуже, Франклин часто видел ее рядом с Вольтером, который, как и Ленка, не горел желанием общаться с ним. Ситуация была до нелепости смехотворной. И Франклин решил: если они хотят вести себя как избалованные дети, то это их дело, а у него и без того забот по горло.

Одной из таких забот было создание вместе с Василисой мер защиты от машин тьмы, и с каждым днем его беспокойство росло.

— Василиса, здесь чего-то не хватает. — Франклин расхаживал по лаборатории, заложив за спину руки. — Не хочешь сказать, чего именно?

Василиса стояла у окна — стройный силуэт в сером свете пасмурного дня, глаза — как большие черные жемчужины в едва приоткрытых створках раковины. За окном порывы ветра сильно раскачивали верхушки деревьев, небо застилала свинцовая туча, издалека доносились раскаты грома.

— Это не моя формула, — ответила она раздраженно. — Я же тебе говорила, я скопировала записи Сведенборга. И я в них почти ничего не понимаю. Именно поэтому ты был мне нужен. Вот та причина, почему я пыталась похитить тебя.

— Можно спросить, как ты собиралась нести меня сонного?

Губы Василисы искривились в едва заметной улыбке.

— Пожалуйста, Бенджамин, неужели ты думаешь, что мне будет сложно уговорить двух гвардейцев помочь?

— А! А они не пытались тебя освободить, когда ты сидела взаперти?

— Они предлагали, но я отказалась. Это не самый лучший город, где можно остановиться надолго. Но куда я могу отправиться одна? В Оттоманскую империю? В Китай? В этих странах с женщиной никто и разговаривать не будет, даже если они и не околдованы malakim, как Россия, хотя я думаю, что и они не избежали этой участи. А коль скоро я дала обещание жить и умереть здесь под жалкой защитой твоих оборванных солдат, то какой мне смысл скрывать что-то от тебя. Ты говоришь, что чего-то не хватает, и я верю тебе. Но я не знаю чего. В конце концов, у меня не было возможности скопировать все записи Сведенборга.

— Но почему ты выбрала меня? Почему ты не обратилась к своим русским коллегам?

— Ну… есть один человек, который мог бы помочь, — женщина, хотя она вызывает у меня неприятное чувство страха. К тому же, Бенджамин, выбора мне никто не предоставлял. Я была на том же самом корабле, что и царь, когда корабль упал на землю. Мне сохранили жизнь только потому, что я убедила заговорщиков в своей преданности. И мне поверили, даже царь. Поэтому он до сих пор не хочет меня видеть.

— И это тебя расстраивает, — не без удивления заметил Франклин.

— Конечно. Ведь он считает, что я его предала.

— А ты не предавала?

— Нет. Я тайно скопировала формулу Сведенборга, а когда царь бежал, воспользовалась суматохой и украла воздушный корабль. Вначале я попыталась найти царя, но посланная за ним погоня представляла для меня большую опасность. К тому моменту я узнала, что Британские колонии подверглись нападению, и поспешила сюда. — Она повернулась к Франклину. — Но к чему все эти разговоры? Пустая трата времени. Лучше скажи, что, по-твоему, в этой формуле пропущено?

— Все ваши «ангельские» аппараты имеют в своей основе артикулятор. И хотя они разнятся в деталях, по сути, все они сделаны по образцу, созданному Исааком Ньютоном. И принцип действия depneumifer заключается в том, что он повреждает кристаллическую пластинку, в результате чего разрывается контакт. Вначале я думал, что нам нужно создать огромной мощности depneumifer, но теперь вижу, что это бессмысленная затея.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет никакой идеи?

— Я хочу сказать, что надеялся найти способ, который заставит машину тьмы исчезнуть: дунул, и ее больше нет. Но я не понимаю, как это сделать. Ты не можешь припомнить, что говорил Сведенборг? Возможно, это даст какую-то зацепку.

— В тот момент, когда я там была, он отсутствовал, был только один из его учеников. Все ждали Сведенборга, но мне пришлось улететь до его прибытия. Постой… — Василиса задумалась. — Кажется, для создания машины тьмы требуется этот их пророк. Сведенборг должен был вернуться с совершенными формулами, и вместе они собирались…

— Подожди. Совершенные формулы? Так это не они?

— Я думала, ты это знал, Бенджамин.

— Конечно, не знал. — Он закрыл глаза, стараясь погасить раздражение и заставить мозг работать в нужном направлении. — Ты говоришь, Сведенборгу нужен был этот святой, которого они называют Солнечным Мальчиком?

— И определенные приборы, но Солнечный Мальчик, так его называют индейцы, — ключ.

— Это очень важно. Тебе известно, что индейцы умеют создавать духов, отсекая кусочки собственной души?

Выражение лица Василисы говорило о том, что она об этом ничего не знает, более того, в это не верит. Франклин пожал плечами:

— Это достоверный факт. Я исследовал этот феномен.

— Какое отношение это имеет к машинам тьмы?

— Пока не знаю. Но этот пророк… Жаль, что здесь нет Красных Мокасин.

Василиса не спросила, кто такой Красные Мокасины, хотя ей хотелось знать, а Франклин не стал удовлетворять ее любопытство.

— Очень похоже на то, что между машинами Сведенборга и эфиром нет связи. А если нет связи, то есть не malakim приводят их в действие, то на каком основании эти машины можно считать ангельскими?

Василиса только развела руками.

— Ладно, — пробормотал Франклин, — оставим пока это. Если мы не можем заставить машины раствориться в небытии, то, возможно, нам удастся сломать им «зубы». — Он разложил на столе листы с чертежами и символическими обозначениями. — И здесь проблема заключается в том, что я не могу определить природу этих «зубов». Ты уверена, что машины тьмы существуют? Может быть, Сведенборга ввели в заблуждение, а он тебя?

— Сведенборг очень странный человек, возможно, он сумасшедший. Но он — гений. Он верит, что эти машины будут работать, и я верю ему.

— В его записях есть упоминание о грандиозном пожаре, хотя я не вижу здесь никаких причин для горения. Честно говоря, все свидетельствует об обратном. Я вижу, что машина поглощает пепел и его же исторгает.

— И я не поняла его записи как раз в этом месте.

— Нет, записи понятны. Но зачем нужен этот процесс? Машина тьмы притягивает графит, или, как он его называет, carbonis, который входит в состав очень многих объектов живой природы. Затем ферменты разъединяются, и образуется новое вещество, он называет его niveum.

— Возможно, это вещество обладает ядовитыми свойствами.

— Возможно. Или… — Страшная мысль родилась в голове Франклина. — Цель заключается в том, чтобы не создавать новое вещество, а разрушить исходное. О господи, так оно и есть.

— Я все равно не понимаю.

— Василиса, carbonis входит в состав всего живого. И там, где пройдет машина тьмы, ничего живого не останется.

— Каким образом?

— Полагаю, все распадется… Сейчас, подожди… — Франклин припал к бумаге и начал выводить формулу. Закончил, посмотрел внимательно на результат, нахмурился и перечеркнул ее. — Неверно, — пробормотал он.

Последовала вторая попытка. Затем третья.

— Должно быть, что-то не так в исходном предположении.

— Что именно?

— Два момента. Во-первых, трансформации подвергается только поглощенный carbonis. Но от этого машина не делается менее опасной, потому что почти весь carbonis в пределах радиуса ее движения — а это мили — поглощается, что означает смерть. Но количество производимого при этом niveum незначительное. Зачем в таком случае его вообще производить?

— А что второе?

— Часть вещества во время этого процесса куда-то исчезает. Понимаешь? Углерод состоит из четырех атомов damnatum, четырех phlegm, трех lux и одного gas. В новом веществе этот состав должен удвоиться, так? Ведь он их расщепляет и смешивает вместе. Но этого не происходит. Два атома damnatum куда-то исчезают, и он их потом нигде не упоминает. Какая-то бессмыслица получается. Если остаются два атома lux, то можно объяснить «печь», которую он неоднократно упоминает. Но я склонен считать это побочным действием. А вот здесь он пишет о выделении большого количества атомов lux — невероятно большого, хотя не должно быть ни одного атома. Они берутся из ниоткуда.

— Бенджамин… — Глаза Василисы затуманились.

— Что?

— А что, если атомы damnatum превращаются в атомы lux?

— Это невозможно. Атом — неделимая и неизменная частица.

— Так думал Ньютон. А что если он ошибался?

— Нет доказательств его ошибки, вот только эта безумная формула.

— Бенджамин, даже если ты относишься к этому скептически, давай предположим, что атомы делимы.

— Может быть, все это придумано для отвлечения нашего внимания, чтобы не дать нам возможности создать действенное средство защиты от машин тьмы?

— Не думаю, это не похоже на Сведенборга.

— Если предположить, что либо Ньютон, либо Сведенборг ошибается, я остаюсь верным своему учителю.

— Но, Бенджамин, Ньютон был таким же безумным, как и Сведенборг. Как ты можешь быть верен человеку, которого нет в живых?

Франклина это задело: примерно те же самые слова он сказал д'Артакиту, а теперь их говорят ему.

— Я подумаю над этим. Сейчас главное — если машины тьмы существуют — сделать так, чтобы они не могли поглощать графит. — Он бессмысленно водил карандашом по бумаге, вырисовывая каракули. — Создать свои собственные поглотители…

— Которые будут убивать так же, как и машины тьмы.

— Разумеется, но с их помощью мы сможем создать заградительную полосу, как это делается при пожаре, иными словами, территорию, где у них не будет питательной среды.

— А почему бы не создать силу отталкивания для нового вещества, niveum?

Франклин удивленно посмотрел на Василису:

— Ну, конечно же! Вот и ответ. Господи, Василиса, какая же все-таки светлая у тебя голова!

— Спасибо, Бенджамин. — По тону чувствовалось, что похвала ей приятна. — Ты сделал мне настоящий комплимент.

Они склонились, голова к голове, над бумагой. Он слышал ее дыхание.

— Нас только двое осталось, — сказала она. — Выжили только двое из учеников Ньютона. — В глазах Василисы блеснули слезы.

Менее всего он ожидал услышать от нее такое. И сразу двенадцати лет как не бывало, он снова был мальчишкой, и когда Вольтер предложил тост…

— Нет, — хрипло произнес Франклин, — еще есть Вольтер.

Василиса фыркнула и отвернулась:

— По-настоящему он никогда не был ньютонианцем, он сам это говорил. Он никогда до конца не понимал теории Ньютона, да и наши собственные рассуждения. Маклорен, Гиз, Стирлинг… и я, хочется думать. И, конечно же, ты, самый талантливый из нас.

— Остальные просто не успели раскрыть свои таланты. Я…

Франклин тонул в море воспоминаний, долгое время он запрещал себе приближаться даже к кромке этого моря. И вновь его охватил ужас:

— Господи, Василиса, что мы наделали? Во что мы превратили мир? Что я натворил?!

Франклин впервые за долгие годы расплакался как ребенок. Василиса прижала его голову к груди, и на мгновение он забыл все — ее предательство, ее недавнюю попытку похитить его, он вернулся в прошлое, когда мир был прекрасен и полон возможностей. И она знала и понимала, что он сделал, и какой груз вины лежит на его плечах и отчасти на ее.

И она не испытывала к нему ненависти.

Франклин прижал Василису к груди с такой силой, что она испугалась, как бы он ее не задушил. Он долго не разжимал объятий.

Наконец прошлое отступило, вернулось настоящее, и Франклин отпустил Василису.

— Послушай, — пробормотал он, — прошлого не исправить, но мы должны сейчас сделать все возможное, чтобы спасти мир.

— И мы снова будем друзьями, Бенджамин? — Она погладила его по щеке. — Ты простишь меня?

— Прощу, — ответил он неуверенно. — Я постараюсь.

* * *

До конца дня они занимались вычислениями и формулами, искали способ отталкивания для niveum. Сведенборг оставил в своих записях краткое описание свойств нового вещества, было с чего начать работу, но, тем не менее, задача оставалась очень сложной.

Василиса уснула, опустив голову на лежавшие перед ней листы бумаги, Франклин потер глаза и посмотрел в окно: солнце село. Он встал, потянулся и отправился на поиски слуги, который проводил бы Василису до ее комнаты.

Франклин вышел на свежий воздух и, обходя лужи, направился к форту Конде, подставив лицо солоноватому ветру, дувшему с моря. Зарево заката алыми отсветами ложилось на разорванные клочья грозовых туч. Он вышел из города, и здесь к солоноватому запаху моря прибавился дурманящий аромат луговых цветов и земли, омытой дождем. Слышались пение козодоя, стрекот цикад, и Франклину вдруг почудилось, будто он гуляет у кромки болот Роксбери в своем родном Бостоне.

Как просто. И как радует душу.

Простота и радость детских переживаний расстроили его до слез. Жизнь всегда ставила его перед выбором, и мальчиком он должен был решать, идти ли ему в колледж, или, следуя примеру брата, заняться ремеслом, или бежать из родного дома и посвятить себя науке.

Его жизненный путь то и дело делал резкие повороты, и, несмотря на все бурные перипетии, его не покидало чувство, что настоящая жизнь еще не началась. Казалось, скоро он займет свое настоящее место в жизни, у него будут настоящий дом и настоящая…

Он остановился и посмотрел на быстро темнеющее небо. И настоящая жена.

А это так сложно. И дело не в том, что в Ленке есть какие-то изъяны. Во всем виноват он, он…

Впереди в форте вдруг зазвонили в колокол. Он остановился на секунду, гадая, что же случилось, затем побежал изо всех сил, чтобы успеть попасть туда до темноты.

Форт Конде уже виднелся впереди — строение из кирпича и бревен, в три сотни квадратных футов, ярко освещенное алхимическими фонарями. Большинство из этих фонарей хаотически перемещалось.

На воротах его окликнули, но тут же узнали, тем не менее, Франклин сказал пароль и, тяжело дыша, поспешил через двор на командный пост.

Там были Нейрн и французский лейтенант, некий Режи дю Руле.

— Что за шум? — спросил Франклин.

Нейрн кивнул в сторону одного из трех оптических приборов, установленных Франклином неделю назад.

— Только что на северо-западе показалось четыре воздушных корабля, — сказал он. — Вот и началось.

Словно индейцы ударили в водяные барабаны, так забилось у Франклина сердце.

— Применяли depneumifier?

— Не знаю. Корабли, оставаясь за пределами досягаемости, высадили десант и тут же улетели.

— Вот как.

— Я боялся этого, — продолжал Нейрн. — Такой же трюк они применили против нас в Каролине. Зная о наших depneumifier, они не используют корабли непосредственно в боевых действиях, но от этого они не делаются менее опасными. Как транспортное средство они дают им огромное преимущество.

— Тем самым они ускоряют ход военных действий, — заметил Франклин. — Но кораблей у них не много, и они могут перевозить войско лишь небольшими группами. И я не понимаю, зачем этот десант, если мы можем его уничтожить? Почему не сосредоточить все войско на границе?

— Чтобы не дать нам времени подготовиться, как следует, — пояснил Нейрн.

— Сколько человек они высадили?

— Пока не знаю, — ответил дю Руле. — Кроме того, у нас есть данные, что за тридцать миль отсюда подводные корабли также высадили войска. — Он мрачно улыбнулся. — Один из наших разведчиков, таенса, доложил, что видел, как на подступах к форту вода пузырилась. Видно, наши мины им не понравились.

Нейрн потер глаза.

— Война на два фронта, — пробормотал он. — С вашего разрешения, господа, я приму командование на северо-западном направлении. Бой там начнется очень скоро и будет тяжелым. Возможно, они сделали ошибку, что атаковали нас небольшими отрядами. Надеюсь, по кусочкам нам удастся проглотить этот огромный пирог.

— Верно, — поддакнул дю Руле. — Как вы думаете, мистер Франклин, почему они так поступили? Очень боятся того, что мы можем сделать через несколько дней?

«Возможно, — подумал Франклин, — до них дошли слухи о том, над, чем мы с Василисой работаем?»

Вслух он ничего не ответил. Если француз — предатель, лучше будет, если он сочтет себя вне подозрения.

— Вы послали за русским царем? — спросил Франклин. — Может быть, он знаком с такой стратегией.

— Только что послали за ним гонца.

Франклин кивнул:

— Я надеялся, что у нас есть в запасе еще несколько дней.

Нейрн пожал плечами:

— В Венеции положение казалось безвыходным, но все обошлось. Я верю в вас, мистер Франклин.

Франклина поразило, что в него верят, и ему стало не по себе.

— Мы еще поговорим, джентльмены, чуть позже, — сказал он. — Сейчас мне нужно повидаться с одним человеком.

* * *

Улер проснулся мгновенно. И мгновенность, с которой он перешел от глубокого сна к бодрствованию, Франклину не понравилась.

— Мистер Франклин, какой неожиданный визит.

Франклин глубоко вдохнул, прежде чем начать:

— Мистер Улер, возможно, я обращался с вами отвратительно. Не вижу смысла извиняться за это. Доверять вам трудно, и, думаю, вы понимаете почему. Но вы сделали для нас больше хорошего, чем люди, которым я доверяю. Вы предупредили нас о кораблях в порту Чарльз-Тауна, подсказали, как разоблачить Стерна. И вот мне снова потребовалась ваша помощь.

Улер удивленно посмотрел на него:

— Я же ваш пленник.

— Нет, я отдал распоряжение… Дворец перестал быть местом вашего заточения. Вы совершенно свободно можете его покинуть, не спрашивая у меня разрешения. На вашем месте я, наверное, так и поступил бы. Но, буду, откровенен, вы нужны мне.

— Ну конечно!.. — огрызнулся Улер и наморщил лоб. — Я уже давно вам нужен.

— Я знаю, но поздно говорить об этом. Вы можете мне помочь сейчас?

— Каким образом?

— Во-первых, ответьте на вопрос.

— Спрашивайте.

— Мы подверглись атаке с запада. Но я видел записи Сведенборга о машинах тьмы.

— Вам дала их мадам Карева?

— Вы знаете ее?

— Конечно. Продолжайте.

— Вопрос короткий, но важный. Машины можно использовать на больших расстояниях. Почему они не пускают их в ход?

— Мне кажется, я уже объяснял это. Они будут использовать эти машины только в том случае, когда станет ясно, что военная операция провалилась. И как только они пустят их в ход, война в небесном царстве развернется в полную силу, и это будет ужасно. Зачем так рисковать, если они могут уничтожить вас… нас, я хотел сказать, без особых усилий.

— Вы хотите сказать, что, если мы проиграем войну, машины тьмы никогда не будут использованы?

— Никогда — слишком большой срок, мистер Франклин. Но все возможно. Не питайте иллюзий, человечество все равно будет вымирать, только медленно. Или, если повезет, либералы со временем вернутся к власти, чтобы спасти горстку людей, хотя к тому моменту крупные города и все наши научные достижения будут у нас отняты.

— Но человечество выживет.

— Возможно.

Франклин вздохнул и пятерней взъерошил волосы.

— Они атаковали нас раньше, чем мы ожидали. Предпочли выбросить десант, а не сконцентрировать все силы и разом навалиться на нас. Почему? Усиливается ощущение, что они все-таки проиграют и вынуждены будут пустить в ход машины тьмы.

— Возможно, они подозревают, что вы слишком близко подошли к созданию контрмер. Или же… — Взгляд Улера уплыл в сторону, но в следующее мгновение он уже впился во Франклина. — Я думаю, они сами их боятся. Боятся, что машины могут по какой-то причине развернуться в их сторону. Я не знаю, как это может произойти, но из обрывков того, что я слышал, у меня сложилось такое мнение, я бы даже сказал предположение. — Улер ненадолго задумался. — Вы нашли в записях Сведенборга описание того, как были созданы машины тьмы?

— Насколько я понял, ими управляют не malakim. Машины тьмы — это нечто новое, созданное из самих malakim. Но полной ясности на этот счет у меня нет.

— Слабый инструмент этот мозг. Только и может предполагать, что бы такого придумать, чтобы напугать malakim.

— Да, знания даются большим трудом.

— У меня та же история:

— Но вы согласны помочь мне? Поработать со мной в лаборатории? Хочу, чтобы нам было, что противопоставить машинам тьмы.

Улер чуть заметно улыбнулся:

— Честно говоря, мистер Франклин, я и не думал, что вы меня об этом попросите.

7

Духи и Бог

Адриана ехала верхом, сидя в дамском седле, по грязной дороге, тянувшейся меж уходящих к горизонту полей. Воздух был пропитан едким запахом пороха и конского навоза. За спиной она слышала скрип повозок, болтовню маркитанток и шлюх и бой барабанов.

Стройный и мускулистый Николас д'Артаньян ехал рядом с ней, покачиваясь в седле.

— Как ты чувствуешь себя, любимая? — спросил он Адриану.

Она не знала ответа. Она его не помнила. Она закрыла глаза и видела только плывущие по небу и разрывающиеся на части цветные облака.

— Где мы, Николас?

— Где мы? — эхом повторил он, слегка нахмурившись. — Думаю, мы вместе.

— Я… я… — Язык у нее вдруг сделался толстым и неповоротливым. — Я люблю тебя, — кое-как выговорила Адриана.

— Я знаю.

— У меня есть сын.

— Я и это знаю. Ты назвала его моим именем. Но это не мой сын.

— Я хотела нарожать тебе много сыновей. Если бы детей можно было рожать не телом, а сердцем, это был бы твой сын. Я никогда никого не любила так, как любила тебя.

Едва заметная улыбка тронула губы Николаса, словно он улыбался про себя.

— Одна из величайших благодатей, я думаю, умереть в первый день любви.

— Пожалуйста, не говори так.

— Я всегда говорил с тобой о том, что я чувствую, когда у меня хватало на то смелости. Но сейчас смелость и трусость равно абсурдны. — Его седло скрипнуло, он развернулся, чтобы посмотреть на нее. — Ты собираешься убить его, ребенка, рожденного любовью наших сердец.

— Нет.

— Да. Точно так же, как ты убила меня.

— Николас, нет.

— Точно так же, как ты убила Эркюля.

— Нет, — прошептала Адриана и постаралась взять себя в руки. Она взглянула на Николаса. Он был совсем мальчик. И что он знал? — Ты сам себя убил, — сказала она. — Ты мог бы жить.

— Мы могли уехать вместе, ты и я, — сказал Николас. — Я все подготовил к этому. Я уговаривал тебя.

Адриана покачала головой:

— Но я вынуждена была… Ты пытаешься смутить меня. Ты один из моих врагов?

— К тебе возвращается память.

— Да. Ты Николас? Или ты один из тех, кто приходил раньше? Лилит? София?

Николас улыбнулся загадочной и одновременно раздражающей улыбкой:

— Может быть, я твой сын. А может быть, Эркюль. Кем еще ты хочешь, чтобы я был?

— Что тебе нужно? Пришел мучить меня? Напомнить, что все, кого я любила, умерли? Моя душа зачерствела.

— Настолько, чтобы убить собственного сына?

— Я не знаю его. Он не знает меня, единственное чувство, которое он ко мне испытывает, — ненависть. Разве он мне сын?

Николас на это лишь рассмеялся.

— Что тебе нужно? — вновь спросила Адриана.

— А Бог так любил мир… — начал Николас, глядя на нее в упор своими византийскими глазами. — Бог любит этот мир, Адриана.

— Во время нашего последнего разговора ты сомневался в существовании Бога.

Он слегка нахмурился:

— Возможно, я неточно выразился, возможно, вера вновь вернулась ко мне. Возможно, я люблю мир, и этого достаточно.

— Есть Бог, нет Бога, знаю только одно: Он меня не любит.

— Может быть, и не любит, а может быть, ты не можешь почувствовать Его любовь. Когда ты любила Николаса, ты любила каждый атом его существа? Оплакивала каждый его выдох и дорожила каждым вдохом? Ты страдала, когда он обрезал ногти или когда ему стригли волосы? Любовь Бога отличается от человеческой, Адриана. Она более глубокая и сложная, способная вызывать ужас и требующая жертв.

— Каких жертв?

— Твоих жертв, — шепотом прозвучало в ответ.

Правая рука Адрианы светилась, с помощью левой Адриана подняла ее вверх.

— Моя сила иссякла, — сказала она. — Все мои джинны либо погибли, либо покинули меня.

И тут Николас начал смеяться. Не привычным сдержанным, веселым смехом, а раскатистым. Адриана с удивлением смотрела на него:

— Мое плачевное бессилие рассмешило тебя?

— Ты обрезаешь ногти шпагой? Ты гасишь свечи выстрелом пушки?

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать?

Вместо того чтобы ответить, Николас нагнулся и поцеловал ее. Адриане показалось, что в нее влили глоток живой воды, в которой растворилась ее любовь к Николасу, Эркюлю, Креси, сыну.

И Николас исчез.

— Уриэль? — воззвала она к серой громаде неба. — Господи?

Ответа не было.

* * *

Она проснулась в соборе, таком огромном, какого ей еще не доводилось видеть. Колонны поддерживали потолок, необъятный, ее взгляд с трудом мог его охватить. Она слышала, как священник читал «Те Deum»,[61] пахло ладаном.

Новое видение?

Нет, колоннами были стволы сосен, такие огромные, что четверым взявшимся за руки их было не обхватить. «Те Deum» звучал на непонятном ей языке, пахло вовсе не ладаном, а табаком и сосновой смолой, которая потрескивала на поленьях в горевшем неподалеку костре.

Разговор стих.

— Она проснулась, — сказали по-французски.

Глаза защипало от дыма костра, навернувшиеся слезы вернули им ясность, и Адриана увидела сидевшего подле нее индейца. Он был непривычной, но приятной наружности.

— Адриана? — Этот человек по-французски говорил значительно лучше.

— Вероника?

— Это я. Как ты себя чувствуешь?

— Я долго спала?

— Почти две недели ты то приходила в себя, то вновь теряла сознание. Ты едва не умерла. Иногда мне казалось, что я тебя окончательно потеряла.

Адриана хотела спросить, где она была, но побоялась нового разговора в духе того, что она только что вела с «Николасом». Вместо этого она приложила руку к горлу и сказала:

— Я хочу пить.

— Я принесу воды.

Через несколько минут ей влили в рот чуть теплую, приятную на вкус воду. Креси потрогала ее лоб.

— Кажется, жар наконец-то спал, — сказала она.

Адриана окинула взглядом свое тело: на левую ногу были наложены шины. При вдохе сильно болели ребра. У нее в голове не укладывалось, как она могла ехать в таком состоянии.

— Где остальные?

— Эркюль погиб.

— Я это помню. — У нее перехватило в горле, но она превозмогла себя. — А где остальные?

— Из команды уцелело примерно половина. Все твои студенты живы, включая Елизавету, жив и отец Кастильо. Несколько твоих телохранителей погибли в бою с этими индейцами.

— Так они наши враги? — Адриана перевела взгляд на индейца.

— Они стреляли в моих воинов, — пояснил индеец. — И мои воины их убили. Если бы их ружья молчали, они бы остались в живых.

— Кто вы?

— Я не решаюсь назвать свое имя тому, кто силен, как ты. Осмелюсь лишь признаться, что я, подобно тебе, маг. Мы вместе вели бой с Солнечным Мальчиком, хотя иногда мне казалось, что ты на его стороне. Между прочим, он остался жив. Его армия преследует нас, нас разделяют два или три дня пути. Я еще слишком слаб, чтобы знать точно.

— А куда мы направляемся?

— К вашим соотечественникам, в Нью-Пэрис.

Адриана попыталась вспомнить, где находится этот город, но безуспешно.

Индеец заметил ее растерянность.

— Когда-то он назывался Мобил, — подсказал он. — Главный город Луизианы.

— Понятно. А зачем мы туда направляемся?

— Потому что у нас с вами там есть дела, — сказал индеец, после чего поднялся и ушел.

— Мы их пленники, но они обращаются с нами хорошо, — пояснила Креси. — Об убийстве твоих телохранителей он, похоже, сказал правду, недоразумение вышло.

— Мои телохранители убиты, джинны покинули меня, я одна, как в самом начале, Вероника.

— Ты не права, у тебя есть я, Линней и Эмили, Ломоносов. Они хотят видеть тебя, но я их не пускаю.

— Но я больше никого не могу защитить. Королева ангелов мертва.

— Вот и хорошо, может быть, теперь оживет Адриана, — сказала Креси.

— Я не уверена, я… — Но Креси не желала продолжать эту тему. — Я тяжело ранена?

— У тебя сломана нога и ребра пострадали. Ты потеряла много крови, а потом у тебя начался жар. Сейчас он, кажется, спал, и теперь ты быстро поправишься.

— Поправлюсь? Какой в этом смысл? Пока ты сражалась с Оли… — Адриана осеклась на полуслове, вернулся индеец.

— Солнечный Мальчик победил нас обоих, и его армия идет за нами по пятам. Но я думаю, есть способ одержать над ним верх. Вот он. — Индеец показал на ее руку.

— Она мне больше не служит, — сказала Адриана, но тут же вспомнила привидевшееся ей существо и его слова.

— Думаю, ты ошибаешься, — сказал Красные Мокасины.

— Это ты ошибаешься, если думаешь, что с ней можно так разговаривать, — оборвала его Креси.

Индеец чуть заметно нахмурился и посмотрел куда-то в сторону, словно он не слышал последних слов Креси. Затем он вздохнул и сказал:

— Примите мои извинения, вы только что пришли в себя. У нас мало времени, но мы можем отложить разговор до прибытия в Нью-Пэрис. Если, конечно, мы до него доберемся.

— Мы же идем впереди армии. Что нам может помешать?

— Мы впереди не всей армии, а только ее части. Несколько воздушных кораблей обогнали нас и высадили воинов у границ города, они встали у нас на пути.

— А их нельзя обойти? — спросила Креси.

Индеец смущенно улыбнулся:

— Я думал, мы пройдем сквозь них.

8

Скандалы и баталии

— Становится все хуже и хуже, — проворчал Томас Нейрн, припав к подзорной трубе.

Под ногами чуть раскачивалась палуба фрегата «Дофин». Они вышли в океан проверить мины и сети, а заодно выяснить, не пробрались ли сюда подводные корабли русских. Они не слишком удалялись от берега, старались оставаться под прикрытием пушек форта Конде, но вылазка все равно была опасной. Франклин считал, что усовершенствованный им эфирный компас сможет обнаруживать подводные корабли точно так же, как он обнаруживал воздушные корабли и колдунов, но он не был в этом абсолютно уверен. Он также не был уверен, что изобретенные им приборы заставят корабли всплывать, подобно пробкам.

Но вот чего они совершенно не ожидали, так это увидеть на горизонте паруса и облачка дыма, выпускаемые пароходными трубами.

Франклин так же видел их в свою подзорную трубу, как и Нейрн.

— Небольшой флот, — констатировал он. — Несколько военных кораблей на паровом ходу. Воздушных кораблей не видно, — проворчал Франклин. — Будем надеяться, что минные поля их остановят, а амфибии попадутся в сети.

— Большинство мин находятся на значительной глубине и предназначены в основном для подводных кораблей. Об обычных кораблях у нас не было никаких данных.

— Придется усилить оборону форта, — мрачно сказал Нейрн. — Вот черт, все более или менее стоящие командиры отправлены на редуты защищать форт со стороны суши.

У Франклина оборвалось сердце. Ему нужно было время, совсем чуть-чуть, но malakim не собирались ему его предоставлять. Войска противника на северо-западе не предпринимали никаких действий, и Нейрн не желал атаковать первым, использовал паузу для укрепления форта. И вот теперь у них три фронта: две сухопутные армии и флот. Неприятель может взять Нью-Пэрис одним ударом.

— Придется жарко, — пробормотал Франклин.

— Вот только вопрос — кому?! — воскликнул Нейрн. — Кажется, Господь сжалился над нами.

— Что ты хочешь сказать?

— Они подняли флаги! — ответил Нейрн. — Я вижу льва шведского короля Карла, крылатого льва Венеции, полумесяц янычар и… флаг Содружества! Оглторп сделал это! Он привел венецианский флот!

В душе Франклина ожила надежда, но он не хотел обманываться.

— А это не трюк? Что, если русские убили Карла и захватили его корабли, а флаги подняли, чтобы ввести нас в заблуждение. Ведь у нас от Оглторпа нет никаких вестей.

— Скоро все станет ясно, — заверил его Нейрн. — Они выслали вперед баркас. Думаю, нам надо их встретить и провести безопасным путем.

— Конечно, — без колебаний согласился Франклин.

* * *

— Маркграф Оглторп, вы как посланное небом спасение, — сказал Франклин с улыбкой.

Оглторп сдержанно усмехнулся:

— Мы, конечно, не с неба спустились, иным путем добрались, да еще и вместе с союзниками.

— Да вижу. И Карл с вами?

Оглторп рассмеялся:

— Он пожелал занять место в амфибии и с отрядом отправился к берегам аппалачей, где, как ему доложили, высадились русские войска. Даст Бог, быстро разделается с ними. А как дела в Нью-Пэрисе?

Франклин и Нейрн кратко обрисовали обстановку.

— Вижу, вам нужен генерал, — непринужденно бросил Оглторп.

— Очень нужен, — согласился Нейрн.

— Вот и хорошо, а то мне чертовски надоело быть моряком. Дадите полномочия, и к закату мои люди будут готовы вступить в бой.

— Мы вам дадим полномочия, но бой будет не завтра. Храни вас Бог, сэр.

— Пусть Он нас всех хранит. Нам Его помощь очень пригодится, — ответил Оглторп.

* * *

Король Филипп устроил в честь Оглторпа и прибывших с ним войск скромный ужин на открытом воздухе — на небольшом песчаном возвышении, окруженном дубами, искусственно выращенными, самых замысловатых форм, и густо увитыми испанским мхом. Двое индейцев развлекали публику игрой на скрипке и пением; вино, которым до этого потчевали гостей весьма умеренно, сегодня лилось рекой. К концу вечера Франклин оказался сидящим у костра напротив Оглторпа и черного как смоль Уноки. Они наперебой рассказывали о развернувшейся в форте Мальборо баталии.

— И здесь Унока не повиновался моим приказам, — сказал Оглторп.

— Вовсе нет, генерал, — возразил африканец, — вы никогда не приказывали мне не делать этого.

— Чего не делать? — спросил Вольтер, покосившись на Франклина, но тот предпочел не встречаться с ним взглядом. Каждый раз, когда Бен сталкивался с французом, он испытывал смешанные чувства: с одной стороны, ему было стыдно, с другой — обидно, что его предали.

— Мы находились на самой верхней площадке форта, в некотором смысле это и был собственно форт. С этой позиции мы собирались держать форт в осаде, пока «Азилийский Молот» не пройдет узким проливом в океан на поиски кораблей короля Карла.

— Вы собирались все там погибнуть? — спросил Вольтер.

— Нет, мы собирались прорваться через стену, вернуться на амфибию, а на ней уже сюда, — ответил, мрачно улыбнувшись, Оглторп. — Должен признаться, шансов у нас на это было мало. Как только форт проснулся, тут же начался бой. И представьте мое удивление, когда у нашего противника оказалось менее пятидесяти человек и всего один воздушный корабль.

— Вопреки вашим ожиданиям там не было гарнизона?

— Был, и даже больше, чем мы рассчитывали. Около двухсот человек. Но наш друг Унока взял пятерых человек, и они вырезали почти весь гарнизон, пока те спали.

Франклин почувствовал приступ дурноты, ему стоило немалых усилий подавить его. Кто эти люди, которые так непринужденно говорят о подобных вещах? И этих головорезов он называет союзниками? На лице Вольтера он увидел схожее выражение и неожиданно почувствовал в нем родственную душу. Вольтер, в конце концов, был писатель и философ, и из всех здесь присутствовавших они были самые близкие друг другу люди.

— Нам нужно было каким-то образом справиться с воздушным кораблем, но один меткий выстрел решил все дело.

— Это генерал запрыгнул на стену и с одного ярда застрелил пилота! — загоготал Унока.

— Блестящий эпический сюжет! — чуть пьяно воскликнул король Филипп. — Мне нужен придворный поэт, который написал бы либретто для оперы.

Франклин не представлял себе эпических героев, перерезающих на рассвете горло спящему противнику. Он поставил себя на место молодого солдата армии претендента, который не знает, кому служит его повелитель. Он просто думает, что честно выполняет воинский долг. Возможно, он даже готов умереть, но видит в своем воображении доблестную смерть в бою, он даже и помыслить не может, что его, как барана, зарежут во время сладкого сна.

Но война за пределами гуманизма, это бесспорный факт. Войну затеяли зарвавшиеся идиоты. И пусть им воздастся!

Франклин тряхнул головой, отгоняя человеконенавистнические мысли. Война, которую они ведут, справедливая, единственно справедливая война. Наивно было бы думать, что ее можно выиграть, не запятнав души.

— Мсье Вольтер, не желаете ли вы стать моим придворным поэтом?

Вольтер криво усмехнулся, это у него всегда хорошо получалось.

— В последний раз, когда я сочинил поэму о вашем дворе, меня наградили Бастилией.

— Это был двор моего отца, не мой. И я уже не тот человек, не тот король, каким был в исконном Париже.

— Я подумаю над вашим предложением, — милостиво согласился Вольтер. — Хотя на данный момент все мое время поглощено иными обязанностями. — При этих словах он посмотрел прямо в лицо Франклину, после чего опустил взгляд. — Я тоже не тот, что был в Париже. Боюсь, все мое поэтическое вдохновение иссякло.

Оглторп кашлянул:

— Я слышал, сэр, вы были в Лондоне, когда случилась та ужасная трагедия. И вы остались там, чтобы предупредить двор об опасности. Если все так, то вы настоящий герой.

— Герой? — Вольтер стрельнул в него взглядом. — Что я должен был делать? Я не знаю. Все, что я делал, было неправильно.

— Расскажите нам, пожалуйста. Наверное, это последний вечер, когда мы собрались вместе и можем поделиться историями. Расскажите нам свою.

Вольтер очень долго молчал, наконец, вздохнул:

— Мы не могли заставить двор выслушать нас, за одну только попытку мы рисковали быть арестованными. Господин Гиз, ученик Исаака Ньютона и мой компаньон, придумал отчаянный план. Мы знали, что комета направляется на Лондон с помощью определенного вида аттрактора, прибора, имеющего сродство с этим чудовищным космическим объектом. И он думал, если мы найдем этот аттрактор, то сможем вернуть комету назад.

— Вернуть назад? — Франклин будто со стороны услышал собственный голос. — Ты хотел сказать, отправить назад на небо? Но до падения кометы оставались считанные дни, даже часы. Это была невыполнимая задача.

— Мы не рассчитывали развернуть ее в обратном направлении, — сказал Вольтер. — Немного изменить траекторию для того, чтобы она упала не на землю, а, например, в море. — Он сложил руки как для молитвы. — Иного плана мы придумать не могли.

— Но вы не нашли аттрактор.

— Нет, мы его нашли. В распоряжении господина Гиза была прекрасно оснащенная лаборатория Ньютона, и он создал детектор, с помощью которого мы и нашли прибор. Но его окружал такой плотный кордон французских агентов, что нас тут же арестовали, заковали в кандалы и на галере отправили на Барбадос.

— На Барбадос?

— Естественно, мы туда не попали. От падения кометы на море образовались большие волны. Мир погрузился во мрак, шторм не прекращался. Вода начала заливать трюм, и один добросердечный тюремщик освободил тех, кого мог. Я был в их числе, но, пока мы искали господина Гиза, галера развалилась на части. Я успел схватить его за руку и чувствовал, как он идет ко дну. У меня были ключи тюремщика, но я не мог найти замок на его кандалах. И вдруг меня охватил страх; спасая себя, я бросил его, уцепился за какой-то обломок галеры и, полумертвый, был выброшен на нормандский берег. — Он покачал головой. — Я не герой, а подлый трус.

— Вы выжили, чтобы принять участие в новой войне, — тихо сказал Оглторп.

— Вы бы так никогда не поступили. Вы бы с ним ушли на самое дно, до последнего вздоха боролись бы за его жизнь. Я не смог.

Франклин бросил в костер сухую веточку.

— Я знал Гиза. Он бы не принял твоей бессмысленной жертвы. Ни один человек не может сказать, что он сделал бы в той или иной ситуации. То, что человек думает о себе, и то, что он делает, — разные вещи.

— Хорошо сказано, — подхватил Оглторп.

Вольтер посмотрел на Франклина, на этот раз их взгляды встретились. И на этот раз противостояние уступило место сочувствию. Вольтер кивнул:

— А помнишь, твой наставник Лейбниц то и дело повторял…

— Это лучший из миров, — подхватил Франклин, — и все, что в нем ни происходит, — к лучшему.

Это всех развеселило, и даже Вольтер улыбнулся.

— Однажды я имел горький опыт — восстал против подобной философии, — сказал он. — Эта философия хорошо подходит людям богатым и привилегированным и совсем не подходит тем, чья жизнь — ежедневные страдания. И все же временами я соглашался с ней. Если ситуацию по объективным причинам нельзя улучшить, то зачем попусту сожалеть об этом или надеяться на счастливый исход в отдаленном будущем?

— Теперь я вижу, что в душе вы остались поэтом, — заметил король Филипп.

Вольтер промолчал. Он смотрел в костер, словно его пламя пожирало этот самый счастливый исход в отдаленном будущем.

— Ну что ж, джентльмены, — сказал Оглторп, — хочу пожелать всем спокойной ночи. Надо немного поспать и выходить на позицию. Я попросил разрешения у короля Филиппа и губернатора Нейрна командовать северным фронтом, и они любезно согласились. Так что завтра утром противник увидит поднятое нами знамя Марса.

— Спокойной ночи, мсье, — сказал король, — и Бог в помощь. Вы наш рыцарь удачи.

* * *

К рассвету отряд Оглторпа был на самом северном редуте. Маркграфа поразила невероятная тишина перед таким тяжелым сражением, которую нарушала лишь редкая перестрелка, устроенная индейцами, недисциплинированными и горячими, как и его собственные бойцы. Но эта тишина не могла длиться долго.

Башни станут первой целью противника: пока они стоят, русские не смогут ввести в бой воздушные корабли. А башни — крепкие орешки, они окружены магическими эгидами, в результате чего по периметру образуется пространство с воздухом, непригодным для человеческих легких, кроме того, они оснащены depneumifier.

К сожалению, как пояснила госпожа Карева, все это непременно привлечет внимание русских магов.

— Сэр, позвольте вопрос?

Оглторп повернулся к Парментеру:

— Позволяю.

— Почему бы нам не рассредоточиться по всему редуту, если наша задача — удержать его?

Оглторп криво усмехнулся:

— Я не люблю по-барсучьи сидеть в норе, даже если она очень уютная. Башня для противника, что бельмо на глазу, и я не собираюсь.

В этот момент, словно в подтверждение его слов, разорвался артиллерийский снаряд. И хотя он упал за четверть мили от них, они услышали его пронзительный вой и сотрясший воздух взрыв. Огромная сосна, возраста никак не менее пятисот лет, закачалась и почти мгновенно обуглилась, но не воспламенилась, так как находилась в зоне с пониженным содержанием кислорода.

Рядом с первым упал второй снаряд и выпустил вязкую огненную струю, которая тут же погасла.

Снаряды полетели один за другим, заполнив воздух непрерывным воем и грохотом, — казалось, Божий гнев низвергся на землю. И очень скоро в густом лесу образовалась широкая просека, ведущая прямо к невидимому под эгидой редуту.

— Ты только посмотри, они научили свои снаряды обнаруживать эгиду. Именно этого боялся Франклин. Окажись мы в зоне огня, даже носа не смогли бы высунуть. — Оглторп усмехнулся. — Теперь наша задача — убрать этих артиллеристов.

— Слушаюсь, генерал, — ответил Парментер.

— Берите лошадей — и вперед, пора встретиться с дьяволом лицом к лицу.

Было жутко слышать, как угасал вдали вой летящего снаряда, и не успевал он с грохотом разорваться, нарастал новый вой, — звучала разрушительная симфония войны.

Оглторп живо вспомнил свой первый бой, в котором он участвовал с принцем Евгением Савойским. Он, совсем мальчишка, никак не мог поверить, что новые алхимические пушки обладают невероятно большим радиусом обстрела и точностью наведения, они могли находиться так далеко, что их было не только не видно, но даже и не слышно. Первое, что он тогда приказал сделать, — это собрать отряд и найти пушку, которая расстраивала их ряды. Тогда пушка замолчала — замолчит и сегодня.

* * *

В первый раз задача оказалась нелегкой — нелегкой она была и сейчас.

Как только отряд Оглторпа подъехал к склону холма, откуда палили пушки, в их сторону пчелиным роем полетели пули. Что-то, как кузнечный молот, ударило Оглторпа в грудь и едва не выбило из седла; мысленно он наспех поблагодарил adamantium, закрывавший грудь, выхватил крафтпистоль и выстрелил в индейца, высунувшегося из-за ближайшего дерева. Тот дико завизжал: струя раскаленного серебра попала ему в руку.

Бой приобрел партизанский характер. Враг двигался на них не стройными шеренгами, а перебежками, прячась за деревьями, как и его следопыты. Они спешились, взяли ружья, выстроились в неровную цепочку и, стреляя, перебегали от одного дерева к другому, таким образом, продвигаясь вперед. Воздух наполнился густым запахом пороха и сосновой смолы.

Оглторп остался в седле, громогласным голосом он отдавал команды и стрелял по мелькавшим теням противника. Трое индейцев выскочили из укрытия и, на ходу стреляя из мушкетов, побежали к нему. Все пули летели мимо, и тогда они выхватили томагавки. Оглторп, не спеша, уложил одного, больше зарядов в его крафтпистоле не осталось. Он выхватил саблю, и в этот момент его лошадь заржала и завалилась на бок, из шеи животного фонтаном била кровь. Оглторп успел вскочить на ноги, но запутался в поводьях, когда к нему подлетели индейцы.

Одного тут же отбросило на ярд в сторону, а за спиной Оглторпа раздался победный вопль следопыта. Второй индеец отпрыгнул назад и выхватил боевой топор. Оглторп взмахнул саблей, и сверкнувшее лезвие задело индейца по плечу. Ранение не остановило индейца, они сошлись в рукопашной. Свободной рукой Оглторп попытался схватить занесенный над его головой топор. Промахнулся, и топор по касательной прошелся по его плечу, что оказалось довольно больно, и ударил прямо в грудь. Непроизвольно вскрикнув, маркграф кулаком стукнул противника в лицо и на мгновение почувствовал себя двадцатитрехлетним парнем в лондонской таверне, ярость и алкоголь бурлили в его крови, тогда он впервые испытал подлое наслаждение от ломающегося под тяжестью его кулака носа, животный восторг дикаря, убивающего собрата голыми руками. Он ругнулся на индейца, вызвавшего у него дикий инстинкт, схватил его за густые черные волосы и принялся наносить удары. Он продолжал бить, когда индеец был уже мертв.

Маркграф пришел в себя только тогда, когда заметил четырех следопытов, окруживших его, они отстреливались от наседавшего противника.

— Хватит, черт возьми, прятаться по кустам! — заорал Оглторп. — Лошадь мне и трубите атаку!

Если кто и был с ним не согласен, они промолчали. Оглторпу не было дела, безрассудно он поступает или нет, он генерал, черт возьми, а не уличный драчун, каким был более двадцати лет назад. Он не должен пускать в ход кулаки!

И в следующее мгновение, улюлюкая, как индейцы, они полезли вверх по склону холма. Как в странном сне, из-за кустов поднимались люди и падали, некоторые снова поднимались, но уже раненные. Сидевшие в засаде дожидались, когда колонисты пройдут, выскакивали и стреляли в спину. Оглторп обернулся и увидел, как в Кори Макуильямсе образовалась красная дыра размером с кулак, прямо под серебряной монетой, которую он носил на груди как оберег, — и это была та самая пуля, которая только что пролетела перед самым носом Оглторпа.

До вершины добралось менее половины его отряда. Как и следовало ожидать, первыми там оказались ямакро, не отставали от них и следопыты Парментера. Артиллеристы побросали свои пушки и клинками рубили остатки отряда Оглторпа. Сквозь удушливый дым орудий он увидел, что вершина холма расчищена, и кавалерия противника приготовилась к атаке.

В седлах сидели темнолицые люди, не похожие на индейцев, в чеканных доспехах, вооруженные абордажными саблями.

Оглторпу казалось, он чувствует дыхание коней, готовых сорваться с места. Его крафтпистоль давно истратил все заряды, а сабля больше напоминала палку, нежели острый клинок.

Он явственно осознал — конница противника сейчас сметет их всех. У них за спиной покинула свои укрытия пехота, и они теперь под перекрестным огнем. Он напрасно загубил столько людей.

И вдруг произошло чудо: орудия стихли, и монголы — по рассказам русского царя он догадался, что это были они, — начали падать замертво. Остатки его отряда завопили, радостно и почти в один голос, а противники растерянно, один за другим, падали как подкошенные.

Сквозь дым Оглторп видел, как на холм поднимался еще один отряд. Это были индейцы, по боевой раскраске и татуировкам он их сразу узнал.

Чокто.

* * *

Чудом было то, что они не начали стрелять друг в друга. Уцелевшие солдаты Оглторпа долго стояли, тяжело дыша, истекая кровью, и соображали: это что, новые силы противника, с которыми им предстоит драться? Но чокто уложили артиллеристов и монголов, и тогда Оглторп повернул остатки своего отряда на противника, поднимавшегося у них за спиной по склону холма.

Через полчаса бой закончился, высота была взята.

— Сэр, — к нему, прихрамывая, подошел солдат, — попросите врача перевязать вашу рану.

— Что? — Оглторп посмотрел на свое плечо. Топор содрал кожу, но кровотечения не было: на ране успела образоваться тонкая корочка. — Подождет, — сказал он. — А где Томочичи?

— Он преследует врага.

— А что ты скажешь об этих индейцах?

— Похоже, они наши союзники, сэр.

— Сейчас проверю, — сказал Оглторп, вложил саблю в ножны и направил нового коня на вершину холма.

Из укрытия вышла небольшая группа — несколько солдат в синих грязных камзолах во главе с индейцем-чокто лет тридцати — и приветствовала его. Среди них был высокий стройный парень с огненно-рыжими волосами.

— Halito, — сказал Оглторп, это было одно из немногих слов, что он знал на языке чокто.

— Добрый день, — ответил индеец по-английски.

— Кажется, вы спасли нас в самый тяжелый момент. Я вам за это очень благодарен. Меня зовут Джеймс Эдвард Оглторп, маркграф Азилии, командующий английской армией в Нью-Пэрисе.

— Рады, что помогли вам. Ваш враг — наш враг. Мы ведем с ними бой с того самого дня, как они переправились через Миссисипи.

— До нас дошли слухи, что чокто сдерживают продвижение армии.

— Я рад, что вы нас узнали.

Оглторп устало улыбнулся:

— В течение многих лет я учился распознавать индейцев, живущих на этих территориях. Вы нам помогли, как я сказал. Чем мы можем отплатить вам?

— Большая часть моего отряда останется здесь и продолжит сражаться. Но с нами тяжелораненая француженка. Нам с ней как можно быстрее нужно оказаться в Нью-Пэрисе.

Оглторп задумался: это могло быть хитрой уловкой, эдаким троянским конем.

— Сколько вас? — спросил он.

— Я, раненая дама, двенадцать человек ее свиты и еще одна индианка.

Оглторп кашлянул, он надышался дымом орудий, и кивнул:

— Доставлю вас туда к ночи. Сколько времени вы нам дадите для передышки? Много еще из авангарда противника осталось?

— Думаю, здесь была его большая часть, — ответил чокто. — Но скоро их здесь будет очень много.

— Ваши люди помогут нам перевезти эти пушки на наш редут?

— Конечно, генерал.

— Отлично. Я вам очень признателен, хотя вовсе не люблю обременять людей своими просьбами. Но смею заверить, мы в долгу не останемся.

— Хорошо.

Индеец отдал распоряжения на языке чокто.

— Где ваша раненая?

— В тылу. Если мы отправляемся в путь сейчас, мы принесем ее сюда.

Оглторп колебался лишь мгновение.

— Мы привезем ее. Позвольте спросить, с кем вы намерены встретиться в Нью-Пэрисе?

— С философом Бенджамином Франклином. Раненая тоже философ. Она прибыла из России. У нее для мистера Франклина очень важные сведения.

«А что, если вместо того, чтобы передать сведения, вы хотите убить нашу самую большую надежду?» — с подозрением подумал Оглторп. Надо послать гонца и предупредить Франклина.

* * *

— Возможно, у этого получится, — пробормотал Франклин, глядя на странный прибор, который он смастерил вместе с Василисой и Улером.

На вид прибор был простой и изящный — стеклянный стержень, чуть более шести футов длиной, и клинок, утолщенной частью прикрепленный к железному кубу. Стеклянный стержень дополнялся кристаллической пластинкой, покрытой философской ртутью, и небольшим тимпаном, присоединенным сбоку. Тимпан выполнял роль «уха», которое должно было помогать прибору точно настраиваться на соответствующие ему гармоники.

— Возможно, — повторил Улер. — Но как нам его проверить, если он создан для отталкивания вещества, которого еще не существует?

— Не знаю, — задумчиво произнес Франклин. — Нам остается только доверять этому прибору. Хочу к завтрашнему дню сделать еще пять таких штук и на следующий день еще пять.

— Ты же понимаешь, что это временное решение проблемы, — напомнила Василиса.

— Конечно, но это дает нам дополнительное время, не так ли?

— Хотел бы я знать, сколько времени нам потребуется? — поинтересовался Улер. — И… допустим, мы наносим поражение напавшей на нас армии и удерживаем на расстоянии машины тьмы, — какая часть мира уцелеет? В конце концов, этот прибор сможет защитить всего несколько миль, а может быть, и того меньше.

— Поэтому нам не следует попусту тратить время на рассуждения, а нужно сделать как можно больше таких приборов. Конструктивно они просты, и мастера легко разберутся, как их делать.

Василиса вздохнула и опустилась на стул. Пряди волос упали на лоб, сделав ее лицо более молодым и еще более уставшим.

— Я даже и представить не могла, — сказала она, — что нам удастся собрать хотя бы один прибор. Теперь все в руках Бога.

— Кто сам себе не поможет, тому никто не поможет, — подхватил Франклин. — Как только у нас будет несколько таких приборов, я хочу попробовать решить эту проблему с другой стороны.

— Не получается справа, зайди слева, — раздался голос у дверей.

— Привет, Роберт. Какие новости?

— Пока все хорошо. Есть сообщение от Оглторпа. Отбили первый удар, северный редут поврежден, но устоял. Его сейчас латают. К нам гости едут — индеец-чокто и с ним несколько человек. Хочу спросить: тебе знаком парень по имени Красные Мокасины?

— Ты же, дьявол, знаешь ответ. О нем Таг и царь Петр говорили. Что ж выходит? Все наши старые друзья собираются под одной крышей, и мы теряемся в догадках, кто они — голуби, или ястребы, или ангелы смерти? Кто с ним едет?

— Забавная штука получается. С ним едут русские, которые на самом деле французы. Какая-то женщина, Монше… э-э Моншеври…

— Де Морней де Моншеврой? — спросила Василиса. — Боже правый!

— Да, именно так. Вы знаете ее?

— Конечно. Она очень сильный маг. Бенджамин, она может быть нашим другом и нашим злейшим врагом. Кто она в действительности, я не могу сказать.

— Намекаешь, что шансы равны? Хочу побеседовать с ней. Составишь мне компанию?

— Да.

— Хорошо. Я намереваюсь встретить их на подступах к городу, что может показаться весьма нелюбезным. Надо узнать, не хотят ли Таг и царь Петр поехать с нами.

— Между прочим, есть еще и хорошие новости, — сказал Роберт.

— Так говори быстрей! — потребовал Франклин.

— Король Карл возвращается с победой.

— Предупреди его о минах. О черт…

— Что такое?

— Карл и Петр, два непримиримых врага, сойдутся здесь, в Нью-Пэрисе. Ну, все, жди беды.

— Беда — слабо сказано, — заметил Роберт. — То, что произойдет, когда они встретятся, никакими словами описать нельзя.

— Как-нибудь разберемся, а пока Карлу ничего не говорить. Впрочем, человек он благородный…

— И абсолютный безумец, — добавил Роберт. — Но это не умаляет моей радости к случаю его прибытия. Чем черт не шутит, вдруг он нам поможет одержать победу в этой маленькой стычке.

— Да, — вмешался в разговор Улер, — но если мы выиграем, вот тогда-то все беды и начнутся.

* * *

Франклин, Василиса, царь Петр, Таг, Роберт, десять мушкетеров и четыре индейца, включая поправившегося дона Педро, отъехали от Нью-Пэриса на полмили, спешились и принялись ждать.

Таг заметно нервничал:

— Даже не знаю, как я ему в лицо посмотрю. То, что он сделал… даже когда я был пиратом, ничего подобного не видел. Уж такого-то от Красных Мокасин я никак не ожидал, а парень-то он был хороший.

— Сейчас во всем разберемся.

Всех их защищали эгиды, у двоих из мушкетеров были depneumifier.

Прошло минут десять, и между деревьями замаячили всадники.

Франклин внутренне приготовился к встрече. Даже если Красные Мокасины и француженка окажутся друзьями, готовыми к сотрудничеству, все равно могут возникнуть сложности: как поведет себя царь Петр, у Тага непростое отношение к Красным Мокасинам и Василису явно беспокоит француженка. Франклин надеялся, что у него, как у посла, достанет опыта уладить все возможные разногласия.

Но когда Франклин увидел их, он первым выхватил пистолет.

9

Нерадушная встреча

— Ты! — выкрикнул Франклин.

Пятеро в синих мундирах нацелили на него свое оружие, но Франклин едва ли обратил на это внимание. Он видел только черноволосую женщину с карими глазами, которая преследовала его в ночных кошмарах: убив его учителя, Исаака Ньютона, она, громко смеясь, верхом на демонах взмывала в небо.

И в снах, и в жизни ему ничего не оставалось, как безвольно наблюдать, проклиная себя, но еще больше — эту незнакомую женщину.

И вот она предстала перед ним, он не мог не узнать ее, хотя и прошло много лет. И это происходило не во сне, а наяву.

— Отец! — вскрикнул чей-то женский голос.

— Елизавета! — ответил стоявший слева от Франклина царь.

* * *

Руки у Франклина тряслись.

— Сударь, опустите свой пистолет, иначе мне придется вас убить, — заявила рыжеволосая из свиты француженки. — Я считаю до пяти. Раз…

— Спокойно, — урезонил ее Роберт. Его пистолет был направлен на рыжеволосую. — Давайте вначале разберемся.

— Робин, ты узнал ее? Это она, помнишь, в Венеции? Она убила Исаака Ньютона.

— Все уберите оружие! — заорал царь Петр. — Здесь моя дочь! Клянусь богом, а если хотите, дьяволом, тому, кто причинит ей вред, не сносить головы!

— Бен! — окликнул Роберт.

Франклин глубоко вздохнул, его всего трясло.

— Робин, это она… она убила…

Пистолет в его руке сделался таким тяжелым, тяжелее десяти пушечных ядер, он не мог его больше держать и выронил. Чертыхаясь, Франклин вытащил из ножен шпагу, но и она оказалась невероятной тяжести и тянула к земле. Рука со шпагой безвольно опустилась вниз, он заметил, что его примеру последовали и все остальные.

В этой ситуации спокойствие сохраняли немногие — разумеется, Красные Мокасины и две женщины, индианка и она, убийца.

— Господа, — заговорил Красные Мокасины, — я бы не хотел, чтобы вы друг друга перебили. Для нас всех будет лучше остаться в живых, для этого нам нужно сложить оружие.

Продолжая чертыхаться, Франклин неумело пытался расстегнуть пояс с ножнами: именно он, как грузило, тянул его к земле. Кое-как он освободился и выпрямился.

— Сохраняйте спокойствие, мистер Франклин, — попросил его Красные Мокасины.

— Елизавета! — Царь Петр, пренебрегая осторожностью, отшвырнул пистолет и шпагу и бросился навстречу прибывшим, с их стороны ему навстречу спешила юная миловидная брюнетка. Они обнялись, царь подхватил ее и закружил. — Господи, дочь моя! — выкрикнул Петр. — Елизавета! Ты мне дороже всех царств на свете!

Девушка одновременно и плакала, и смеялась, опустив голову ему на плечо.

Сцена встречи отца и дочери немного умиротворила Франклина, он повернулся к француженке и хрипло спросил:

— Кто вы такая?

— Вы правильно заметили — убийца Ньютона. Адриана де Морней де Моншеврой.

— Признаетесь в убийстве…

— Была война. — Она нахмурилась, так хмурятся дети, когда задают вопрос, ответ на который они боятся не понять. — Вы же знаете, он убивал меня, моих друзей, моего сына… — Француженка замолчала на полуслове. — Я сожалела потом, когда узнала, кого я убила… Но разве я могу перед ним извиниться? Я знаю вас, господин Франклин. А скольких вы убили тогда в Венеции, применив воздушные шары с бомбами и воздушных змеев?

Франклин слушал ее и удивлялся: голос ее звучал сдавленно, словно у нее вместо человеческого горла было железное, словно она никогда не знала ни раскаяния, ни угрызений совести.

Но все дело было в том, что она плакала.

И это вызвало у Бена какое-то странное, неопределенное чувство. Отвращение? Или особый вид злости?

Он не знал, как себя вести, и отвернулся.

* * *

Красные Мокасины наблюдал за приближавшимся к нему Тагом, пытаясь понять, что у того на уме. Решил, что он скажет: «Как я рад тебя видеть».

Красные Мокасины сразу заметил, что Таг искал его глазами, а потом пытался прочитать его мысли так, как белые читают книги.

— Красные Мокасины… — не то сказал, не то спросил подошедший Таг.

Он сделал еще несколько шагов и вздрогнул, но не отступил.

— Это я, — чуть слышно произнес Красные Мокасины. — Я, а не дух, натянувший на себя мою кожу. Я никогда не причиню тебе вреда, Таг.

— Ты должен простить меня. Но то, что я видел…

— Они пытались убить меня, Таг. Они приняли меня за того, кем я не был.

— Детишки пытались убить тебя? И молодые девчонки?

— Нет. Но в тот момент я обезумел, Таг. Безумие прошло. И я стал самим собой. Помнишь ту ночь в Алжире, когда ты повел меня к женщинам?

— Помню. Ты и в ту ночь вел себя странно.

— Помнишь, как ты спас меня в Венеции?

— А ты нас всех спас там… ну… на том месте, где когда-то был Лондон. Но… — Таг замолчал. — Это правда, ты?

— Да.

— Я сделал все, о чем ты меня просил.

— Я знаю. Спасибо. Ты пожмешь мне руку?

Таг мгновение колебался, затем протянул руку:

— Кричащий Камень попытается тебя убить, когда узнает, что ты здесь.

— Это естественно, и я его в этом не виню. Хотя лучше бы ему этого не делать. Я поговорю с ним потом. И ты мне потом расскажешь, как вы сюда добирались.

— И она с тобой? — Таг кивнул в сторону Горе. — Рад, что она все выдержала.

Горе поймала его взгляд и подарила Тагу одну из своих редких улыбок. В ответ бывший пират широко разулыбался.

Красные Мокасины посмотрел на Франклина, тот, казалось, о чем-то глубоко задумался и не замечал окружающих.

— Ну что, мистер Франклин, пора ехать в город? — обратился к нему Красные Мокасины. — Мы везем очень важные сведения, и нужно еще так много сделать, а времени почти не осталось.

Франклин посмотрел на него, затем перевел взгляд на Адриану, лицо его при этом оставалось отрешенным.

— Конечно, — сказал он, — поедем.

Они после долгой дороги, давая лошадям отдохнуть, ехали шагом, Горе, как всегда, держалась рядом с Красными Мокасинами.

— Кажется, Таг тебя больше не боится, — сказала она.

— Боится, я это вижу. Он не доверяет мне, и, может быть, правильно делает. Я сам себе не доверяю.

— Твоя сила возвращается.

— Да, постепенно.

— А что в твоем сердце?

— Я больше не чувствую в себе той безмерной злобы и безмерной силы. Но я продолжаю верить: тот путь, что я увидел тогда, правильный.

— Но у тебя нет прежних сил идти этим путем.

— Их и не было никогда. Я ошибался.

— А сейчас?

— С этими людьми, думаю, у меня получится это сделать, хотя, возможно, мне придется их немного обмануть. — Он взял ее за подбородок пальцами и развернул лицом к себе. — А ты меня боишься? — спросил он.

— Боюсь, — ответила Горе и поцеловала его пальцы.

* * *

Слуги опустили Адриану на богато украшенную кровать с балдахином, она поморщилась: в сломанной ноге с новой силой проснулась боль, дышать стало трудно. Последнюю милю она проехала верхом, о чем сейчас сожалела. Она не хотела прибыть в Нью-Пэрис на носилках и настояла, чтобы ее пересадили в седло. Она собиралась въехать в город с достоинством.

Но вместо достойной встречи ей напомнили, кем она стала, — грешницей.

Конечно, она не забыла, что убила Ньютона. Более того, она не забыла охватившего ее в тот момент постыдного чувства радости от обладания силой, которую женщина должна завоевывать, пагубную гордость оттого, что она вырвала у мира право быть самой собой.

И вот сила ее покинула.

— Мадемуазель, неужели это вы?

Слезы, конечно же, от боли в ноге, мешали Адриане рассмотреть лицо посетившего ее человека.

— Герцог Орлеанский?

Он рассмеялся:

— Нет, мадемуазель, боюсь, к ужасу многих, я стал королем.

— Ваше величество… — Адриана сделала попытку подняться.

— Ради всего святого, дорогая, лежите.

Король заложил за спину руки и изобразил на лице улыбку.

— Сир, могу ли я спросить… ваша… жена…

— Я знал, первым делом вы спросите именно о ней. К сожалению, она умерла. Чума овладела Парижем раньше, чем это сделали русские. Она пала жертвой этой чудовищной болезни. Знаю, я был не очень хорошим мужем, она всегда считала, что заслуживает лучшего, и была права. Она… — Лицо короля передернуло болью, он помолчал, овладевая собой, и продолжил: — Вы были ее любимицей. Когда этот сумасшедший Торси похитил вас, она настойчиво просила найти вас.

— Я благодарна ей за это.

— Видите, я вам ни в чем не отказываю. В память о жене и моем дяде, короле Людовике, он тоже вас любил.

Адриана сдержанно кивнула. Для нее воспоминания о Людовике XIV были менее приятны, нежели о герцогине Орлеанской.

— Спасибо, сир. Надеюсь, я смогу быть вам полезной.

— Конечно. А сейчас я должен покинуть вас.

Он направился к двери, но вдруг вернулся:

— Мадемуазель, я очень рад вас видеть. Не многим из того двора, что вы знали, удалось спастись. Как хорошо, когда тебе кто-то напоминает о счастливом прошлом.

Король ушел, а Адриана поймала себя на мысли, что никогда не считала время своей жизни при дворе счастливым, но она понимала, что имел в виду король. Несомненно, для него это были лучшие дни.

Вот что стало с Францией. Слава богу, Филипп не знал, какую роль сыграла она в несчастье страны, находясь в Версале, а потом в России.

Но она, конечно же, знала, и ей больше некуда было бежать от ответственности за содеянное.

* * *

Адриана дремала, когда к ней пожаловал новый посетитель, легонько поскребшийся в дверь, как это было принято в Версале.

— Входите, — слабым голосом пригласила Адриана.

На пороге появилась Василиса Карева:

— У нас не было случая поговорить раньше.

— Я рада видеть тебя в полном здравии, Василиса, — сказала Адриана, и она действительно была рада ее видеть. Хотя она не знала, кому Василиса служит, но она, по крайней мере, была ее настоящим, а не прошлым.

— А я рада, что ты здесь, — сказала Василиса.

— Садись.

Василиса опустилась на стул, и Адриана сделала знак слугам удалиться.

— Chairete, Komi, Athenes therapaina, — произнесла Василиса, когда они остались одни.

— Прошу тебя, не надо. Больше не могу выносить этот патетический бред «Корая».

Василиса побледнела и сделала глубокий вдох:

— Я понимаю твои чувства, Адриана, но сейчас именно тот момент, для которого и был создан «Корай», и мы должны соблюдать максимальную осторожность. Из всего «Корая» в живых остались только ты и я.

— «Корай» был создан для того, чтобы держать нас в невежестве, — ответила Адриана, — подобно всем тем структурам, что состоят на службе у malakim.

— Разумеется, но невежество лучше смерти, — сказала Василиса.

Адриана рассмеялась резким, гортанным смехом:

— Стоило бы тебя убить за то, что ты не сказала мне этого много лет назад. Ты ведь все знала, не так ли? Знала, что даже «дружественные» malakim держат нас в топком болоте суеверий.

— Я не могла тебе этого сказать. Они тебя очень сильно боялись, даже я не знаю почему. Ты была их величайшим страхом и вместе с тем величайшей надеждой. Думаю, даже твоему сыну отводилась второстепенная роль в их планах. Malfaiteurs всегда стремились убить тебя. Только те, кто помогал Лилит, спасали тебе жизнь.

— Ну вот, мы опять скатились в мифологию, — недовольно сказала Адриана, вспомнив существо, явившееся ей в облике Николаса, и имя, произнесенное этим существом.

— Мифология — это всего лишь путь, ведущий к скрытым знаниям, которые зашифрованы так, что недоступны malfaiteurs. Неужели за все эти годы ты так и не поняла этого? Они помогают нам как могут.

Адриана махнула рукой:

— Лилит нам помогает или Афина, истинные ли нам друзья дружественные ангелы или нет, — обо всем этом можно спорить, не так ли? Насколько я знаю, на данный момент они все нас покинули.

— Они не покинули нас, они ведут армию.

— Именно об этом я и говорю.

— Вначале они активно действовали в Старом Свете. После падения кометы Старый Свет рухнул — и все изменилось. Если они выиграют здесь, возможно, им удастся умиротворить тех, кто желает уничтожить человечество.

— В любом случае мы либо умрем, либо вернемся к глубокому невежеству.

— Второе лучше! — горячо воскликнула Василиса. — Ты глупа, если думаешь иначе. Спроси любую мать, любого мелкого землевладельца, что они выберут — жизнь, семью, любовь или книги о гравитации сфер. Не путай, твой безумный интерес к науке — совсем иное дело.

— И все же, насколько я понимаю, все твои усилия здесь направлены на то, чтобы остановить завоевание Нового Света.

— Нет, чтобы предотвратить гибель мира. И единственная надежда — что эта армия победит. Если она потерпит поражение, тогда они пустят в ход машины тьмы и все живое погибнет.

— Одну они уже использовали против нас в Новой Москве.

— Боже мой, — прошептала Василиса. — Тогда у нас еще меньше времени, чем я думала.

— Или меньше надежды. Я разговаривала с одним из дружественных нам ангелов, как ты их называешь. Он убедил меня предпринять это путешествие. Он погиб, и никто не пришел ему на смену. Возможно, он был один в своем роде.

— Нет, таких много… Дело в том, что враг не знает, насколько много…

Адриана, не дав ей договорить, рассмеялась, и даже ей самой этот смех показался безумным.

— Даже ангелы… не знают… сколько их собратьев… ведут иную игру?

— Что с тобой? — спросила Василиса, уставясь на нее, как на рогатое чудовище.

— Просто у меня такое чувство юмора. Продолжай.

— Опасность близка — это все, что я хотела сказать. Мы с Франклином сделали прибор… возможно, он сработает, возможно, нет. Во всяком случае, он поможет нам выиграть время для поиска лучшего решения.

— Что это за прибор?

— А ты разве не знаешь? Они тебе не сказали?

— Нет. Похоже, они предпочитают держать меня в неведении. Полагаю, трудно отказаться от привычки, которой следуешь тысячелетиями.

Василиса на мгновение закрыла глаза.

— Если они тебе этого не сказали, то и мне не следовало тебе это говорить, — произнесла она.

Адриана снова горько рассмеялась:

— Но ведь ты рассказала. Или мне это все причудилось?

— Я… Тебе известно, как я стала служить русскому царю?

— Нет.

— Он объезжал земли Сибири. Он нашел меня зарытой по горло в земле. В тринадцать лет меня выдали замуж за человека, который, истязая меня, находил в этом удовольствие. Настал день, когда я плеснула ему в лицо раскаленным на сковородке жиром. Он умер. Меня взяли под арест и в наказание зарыли в землю.

— И царь спас тебя.

— Да, по просьбе своей жены Екатерины. Она была дочерью Афины. Они избавили меня от кошмара, Адриана. Они очистили меня, объяснили, что такое добро, и дали силу, то, чего раньше у меня никогда не было. Знаешь, что я чувствовала в тот момент?

— Знаю, — тихо ответила Адриана. — Тебе так много пришлось пережить, мне очень жаль.

Взгляд Василисы перебегал от одного предмета к другому, словно боялся остановиться.

— Все это я рассказала тебе не для того, чтобы вызвать твою жалость. Я просто хочу, чтобы ты поняла: «Корай» для меня — все, и заставить меня выдать его секреты — нелегко. И я берегу тебя, не важно, веришь ты в это или нет, но я боюсь причинить тебе боль.

— Пожалуйста, говори. Я устойчива к боли.

Василиса посмотрела ей прямо в лицо:

— «Корай» создал тебя, Адриана. Мы создали тебя, чтобы ты родила сына. По большому счету ты… не человек.

— Создали меня? Слепили из… снега, что ли?

— Из сотни разнообразных, искусственно подобранных ситуаций, из тысячи тончайших манипуляций — алхимических инъекций, тайно введенных в ткань твоей жизни… особенно в Сен-Сире.

— В Сен-Сире?

— Конечно. Мадам де Ментенон не была членом «Корая», но в течение десятков лет, с того самого дня, когда она познакомилась с Нинон де Ланкло, «Корай» использовал ее в своих интересах. Сен-Сир был заведением, предназначенным обнаружить и раскрыть… тебя. И усовершенствовать твою природу.

— Отец Кастильо преподавал в Сен-Сире.

— Отец Кастильо?

— Священник, он присоединился к моей экспедиции в Новой Москве.

— Я не… — Василиса обернулась на скрип двери, на пороге стоял и смотрел на них отец Кастильо.

— Ты рассказала ей, — произнес он.

— Пришлось, — ответила Василиса.

— Да простит тебя Господь. Она не должна была знать.

Василиса гордо подняла голову:

— Кто вы такой?

— Тот, кем вы меня назвали, — отец Кастильо, много лет назад я преподавал в Сен-Сире. Я был одним из тех, кто помогал, назовем это так, «Кораю».

— Розенкрейцер? Масон?

— Нет, но это не имеет значения. Из моего ордена уцелел я один, остальные погибли в Китае.

— Вы знали все это и… молчали?

Отец Кастильо опустился на колени у кровати Адрианы.

— Рано было говорить. Мои откровения вызвали бы лишь смущение и раздражение.

— Какую еще ложь вы мне подсунули?

— Большинство из того, что я вам говорил, — правда. Я опустил лишь некоторые детали.

— Так мы не случайно встретились в Новой Москве?

— Нет. Я следовал за вашим сыном. Честно говоря, орден послал меня, чтобы убить его.

— Иезуиты?

Отец Кастильо пожал плечами:

— И, да и нет. Но я повторяю: это не имеет значения. Я знал, что не могу этого сделать. Не должен этого делать. И тогда я нашел вас.

Адриана закрыла глаза, ей хотелось, чтобы и отец Кастильо, и Василиса ушли.

— Слишком много вопросов, слишком много лжи. Отойдите от меня на несколько шагов. Вы говорите, я была создана. Как Креси? Но у меня нет ее силы и быстроты.

— В тебе есть некоторая доля ее выносливости, — сказал отец Кастильо. — Хотя я и помогал тебе насколько мог, те испытания, через которые тебе пришлось пройти за последние месяцы, должны были бы убить любого на твоем месте. Но ведь ты не умерла. Ты другого сорта и иного порядка, нежели Креси. Ее тип создавался в самом начале и культивировался из ее собственной природы. Но Николас, твой сын, — конечный результат великого эксперимента. Соединение твоей крови и крови Бурбонов было ловким ходом, оно инициировало движение, с этого все и началось. И твой сын принесет победу той или иной стороне.

Адриане хотелось кричать и все отрицать, но крик застрял в горле. Ей казалось, что отрицание будет еще большим абсурдом, чем то, что она только что услышала.

— Будьте вы прокляты, — выговорила она. — Пусть Господь низвергнет вас на самое дно ада. А… а Креси знала об этом?! — последнее она выкрикнула в крайнем отчаянии.

— Нет, — успокоила ее Василиса. — Об этом знали только семь человек, во Франции это была мадам де Кастри. Креси, равно как и ты, была пешкой в этой игре. — Василиса прищурилась. — Отец Кастильо, но вы тоже знали. Откуда?

— Кроме женской семерки была и мужская.

Василиса открыла, было, рот, но сочла разумным промолчать.

Молчание растянулось на целых полчаса. Адриана погрузилась в воспоминания о своих родителях. Что соединило их? Брак был устроен так, как устраивались все браки в дворянских семьях. Адриана пыталась вспомнить, могла ли мадам де Кастри или герцогиня Орлеанская оказать влияние, и ей казалось, что нет. Наконец она отогнала эту мысль.

— Не имеет значения, даже если это и правда, — сказала Адриана.

— Конечно, это правда, — заверила ее Василиса. — Из этого следует, что вы с Николасом — ключ. Не простой ключ. Одна его часть — с ними, другая — с нами.

— Допустим, но какой замок, Василиса, мы должны открыть? В том, что ты мне рассказала, нет ответа. Что вы скажете, отец Кастильо?

— И я не знаю ответа, — признался иезуит.

— Думаю, я смогу ответить на этот вопрос, — донесся чей-то голос с порога комнаты.

Адриана повернула голову и увидела индейца.

— Здравствуй, Красные Мокасины, — приветствовала его Адриана. — Там за тобой большая очередь на аудиенцию? Приглашай всех, пожалуйста, каждому достанется по прянику.

— Вам известно мое имя?

— Конечно.

Красные Мокасины пожал плечами:

— Мы подошли к краю. Ваши друзья правы, у нас очень мало времени. Даже сейчас я чувствую, как Солнечный Мальчик дает жизнь древним гигантам, которые сметут род человеческий с лица земли.

Красные Мокасины с силой издал какой-то гудящий звук. Ангельскому видению Адрианы он явился струной некоего самоиграющего музыкального инструмента. Но природой своей индеец не был похож ни на нее, ни на Василису. Он напомнил ей ту женщину в сибирском лесу. Человек, стремящийся к своему центру и связанный с внешним миром многочисленными нитями. Как Николас, который отсекал от себя крошечные части для того, чтобы создавать новых ангелов. До этого момента индеец скрывал от нее свою природу, или она была слишком утомлена, чтобы замечать ее?

Адриана и сейчас чувствовала себя утомленной. Она потеряла Эркюля и сына. Отец Кастильо, напоминавший ей время, когда ее жизнь казалась пусть не счастливой, но хотя бы настоящей, обернулся лжецом и, что еще хуже, засвидетельствовал, что ее собственное существование тоже ложь.

И какое ей теперь дело, исчезнет ли человечество с лица земли? Его лучшие представители, которых она знала, — мертвы.

— Оставьте меня, — устало выговорила Адриана.

— Я бы сам сделал, если б мог, — сказал Красные Мокасины, — но без вас нам с этим не справиться.

— Что сделать?

— Сломать крышу мира. Вернуть мир в то состояние, в каком он был в самом начале творения.

— Ты знаешь, — выдохнула Василиса.

— Все это мне ни о чем не говорит, объясните, — потребовала Адриана.

— Помнишь легенду «Корая»? — взволнованно заговорила Василиса. — Когда Бог не смог вернуться в мир, Он послал туда своих слуг. Завершив творение мира, большинство из Его слуг отступили от первоначального плана, и Бог слегка изменил закон существования мира, лишив их тем самым силы.

— Да, помню эту легенду. Вы все сошли с ума. Вы считаете возможным переделать то, что сделано самим Богом.

— Да! — с несвойственной ему горячностью выкрикнул отец Кастильо. — Это освободит их… они сидели в ловушке тысячелетия. Освободившись, они воссоединятся с Богом и больше не будут нас беспокоить.

Адриана разгладила собравшееся складками покрывало.

— Вы не возражаете, если я немного разовью эту безумную идею? Допустим, все сказанное вами — правда, и в наших силах соперничать со Всемогущим Богом, в наших силах вернуть malakim ту силу, которой они обладали на заре творения мира. Тогда почему большинство из них — честно говоря, все они — мешают нам сделать это? Почему они не объединились в своих усилиях помочь нам? Ответьте мне на этот вопрос!

Все трое молчали.

— Так я и думала. Вы только и можете, что повторять их лживые речи. Вы как то перо, что не знает, что оно пишет. Уходите все и больше меня этим не беспокойте.

— Адриана, — подала голос Василиса, — умоляю тебя, измени свое решение. Ты — ключ.

— Поищите другой ключ.

— Есть другой, — сказал Красные Мокасины. — Хоть не так хорошо, но он все же послужит.

— Ты имеешь в виду моего сына?

— Нет, себя. Твой сын замок, но я не предназначен его открыть. Хотя, может быть, у меня получится. Однако делать это против его воли… это может его погубить.

— Я была свидетелем, как его силы, так и твоей, — сказала Адриана. — Для меня очевидно, на чьей стороне будет успех.

— Я бы одолел его, но только ради вас.

— Ты подобрался к нему украдкой, изнутри. Второго такого шанса не будет.

— Тебе действительно все равно? — спросила Василиса. — Тебе действительно безразлично, погибнем мы или нет?

— Действительно, — ответила Адриана. — Меня это больше не интересует, а если бы и интересовало, я ничем не могу помочь. Я стала бессильной. Какой и была всегда.

— Ты так не думаешь.

— Именно так я и думаю, Василиса. Возможно, вы в течение тысячи лет выводили мою породу, как выводят породу скаковых лошадей, и мне это не нравится, и, возможно, отец Кастильо десятилетиями подливал эликсир философского камня в мое столовое вино, но сила, которую я в результате этого получила, иссякла, истрачена без остатка. Я пуста и никчемна, и мне ни до чего нет дела. А сейчас уходите, иначе я попрошу своих телохранителей выставить вас за дверь.

— Да, вы показали, как вы бессильны, — с сарказмом бросил Красные Мокасины.

Они ушли, но, несомненно, найдут предлог, чтобы вернуться к этой теме вновь.

Адриана откинулась на подушки и закрыла глаза, ей очень хотелось наконец-то отдохнуть.

10

Осколки

Следующий день не принес никаких новостей, и Франклин провел его, обучая ремесленников делать отталкиватель niveum. Василиса, в свою очередь, о чем-то долго беседовала с Красными Мокасинами и студентами де Моншеврой, перелистывая страницы с уравнениями. Был сформирован личный отряд царя Петра и Елизаветы, они оживленно переговаривались на непонятном Франклину языке. Убийцы Ньютона нигде не было видно, что радовало его.

— Бенджамин, на минуту можешь к нам подойти? — окликнула Франклина Василиса.

— Я занят.

— Это очень важно. Подойди, пожалуйста.

— Ну, хорошо. — Франклин подошел к Василисе.

— Что ты думаешь об этом? — спросила она, указывая на цепочку расчетов и комментарии на латыни.

Франклин с раздражением прочитал комментарии — абсолютная чушь. Но через несколько мгновений его ум уловил некоторую логику в этой чуши.

— Кому принадлежит этот пассаж? — спросил Франклин.

— Господину Ломоносову, — ответила Василиса, указав на молодого человека.

Парень, услышав свое имя, встрепенулся и протянул руку. Франклин неохотно пожал ее.

— Он говорит по-английски или по-французски?

— Боюсь, что нет, но я переведу. Но ты понял его идею? Это вещество едва ли существует в реальности, это просто предельное совершенство сродств.

— Да, в его расчетах я не могу найти какой-то погрешности, но ошибка должна быть вот здесь. Идея абсурдная.

— Почему? И что из того, что Ньютон этого не знал?

— Не произноси его имени.

Василиса внимательно посмотрела на Франклина:

— Бенджамин, ты злишься на меня?

Он заметил, что на нем сосредоточились взгляды всего кружка Василисы.

— Давайте поговорим в зале, — предложил Франклин.

— Хорошо.

Они прошли в зал, и Василиса встала напротив, сложив на груди руки:

— А теперь объясни мне причину твоей грубости.

— Грубости? Я бы назвал это сдержанностью. Я почти забыл о предательстве, что сидит в тебе, но твой друг, мадам де Моншеврой, напомнила мне об этом. Ты была там, когда убили Ньютона. И ты приложила к этому руку?

— Ради всего святого, Бенджамин, не веди себя как наивный ребенок. Мы с Адрианой делали то, что было в наших силах. Что бы ты сделал, если бы какой-то безумец заставил падать на землю воздушный корабль, на борту которого находятся все твои друзья и твой малолетний сын?

— Ничего бы этого не случилось, если бы ты и тебе подобные без всякой на то причины не атаковали вначале Прагу, а затем и Венецию.

— Ну, в таком случае это ошибка царя. Ты не со мной, ты с ним своди счеты. К твоему сведению, у меня не было тех сил и знаний, которыми обладала Адриана. Но если бы я могла это сделать, то сделала бы без всяких колебаний. Бенджамин, Ньютон пал жертвой войны. Война — это всегда жертвы. Чем ты занят последние месяцы? Разве не ты прилагаешь все усилия, чтобы правдами и неправдами привлечь на свою сторону народы, с которыми ты только что воевал, призываешь их забыть недавно пролитую кровь и обиды? Ты что, стал лицемером?

Похоже, было, что Василиса теряла присущее ей самообладание, Франклин по опыту знал силу ее страстного темперамента.

Он хотел ответить ей спокойно, убедить в своем праве на справедливый гнев, но понял, что она уже на взводе и готова обрушить на него весь свой пламенный гнев. Ему от этого сделалось больно, он помолчал немного и сказал:

— Давай еще раз взглянем на формулу. И объясни мне, зачем эти теоретизирования в такой ответственный момент?

Гневное выражение сошло с лица Василисы, и она повела его назад в комнату.

— Эти теоретизирования необходимы. Если расчеты окажутся верными, тогда рождается новый способ растворения машин Сведенборга, отличный от твоего. Ты предлагаешь разорвать связь между эфирными силами и материей, но что, если они одинаковые, подобно различным нотам одной и той же музыкальной гаммы? Что, если отличие между ними определяется лишь тем, насколько туго натянута струна на скрипке?

— Я допускаю подобный аргумент.

— В таком случае, если мы изменим высоту звука…

— Чего? Вселенной?

— Да.

— Это безумие.

— Вовсе нет. Дай мне возможность представить все аргументы.

Франклин внимательно посмотрел в лицо Василисы, не в силах понять, что заставляет ее заниматься такой вопиющей глупостью.

— Я могу дать тебе два часа — это все, чем я располагаю.

— Этого достаточно.

* * *

Через час он был полностью поглощен идеей и даже принялся высказывать собственные соображения.

— Даже если мы в общих чертах примем эту гипотезу, — осторожно произнес Франклин, — нам потребуются эксперименты, доказывающие ее состоятельность. И прибор, который сможет изменить саму гармонию сфер… я продолжаю считать создание такого прибора невозможным… ну а что, если это все-таки возможно? Каким образом мы можем просчитать последствия его применения? Если мы сможем растворить машины тьмы, что еще растворится вместе с ними или возникнет в результате? Планеты могут удалиться друг от друга на неопределенное расстояние или возгореться ядовитым пламенем!

Василиса нахмурила лоб:

— Мы согласны, это крайняя мера, но если это единственный шанс остановить машины тьмы, почему бы им не воспользоваться?

— Разве, уничтожив Вселенную, мы сохраним свои жизни? Ты широко мыслишь, Василиса.

Красные Мокасины поднял руки и вмешался в их полемику:

— Если все пути ведут к смерти, почему же не выбрать тот, который вместе с нами уничтожит и наших врагов?

— Это спорный вопрос, мы ведь сейчас говорим не о настройке гармонии, например, между эфирографами разной тональности, — сказал Франклин.

Красные Мокасины и Василиса переглянулись, словно обменялись какими-то мыслями, и озвучил эти мысли Красные Мокасины.

— У нас уже есть такой прибор, — сказал он. — Вопрос только в том, как его использовать.

— Что это за прибор?

— Тот же самый, что создает машины тьмы, — сказала Василиса. — Солнечный Мальчик.

Франклин перевел взгляд с одной на другого. Похоже, оба были искренни. Но Василисе нельзя доверять. А что касается Красных Мокасин, так к нему даже Таг относится настороженно. Но они могут достичь цели, если самый безумный поступок остается единственной надеждой. Франклин вздохнул и неохотно сказал:

— Расскажите подробнее.

Василиса посмотрела куда-то за его спину и сказала:

— Бенджамин, к тебе посетитель.

Он обернулся и увидел стоявшую в дверях Ленку.

* * *

— Я рад, что ты, наконец, пришла, — сказал он, когда они вышли в заросший сорняками ботанический сад. — Хотя обстановка сейчас очень напряженная.

— И у тебя не найдется времени, чтобы поговорить со мной?

Ленка успела сменить костюм аппалачи на платье из синего атласа и была в нем необыкновенно красива, на мгновение она вернула Франклина в то время, когда они только познакомились. Он вспомнил ее тело, такое мягкое и гибкое в его руках, ее лицо, приближавшееся к его лицу для поцелуя, ее спящую утром, когда сползшие простыни обнажали столь соблазнительные формы, что и Пигмалиону трудно было бы вообразить и еще труднее изваять.

— Ленка, конечно, найдется, но только совсем немного: столько важных вопросов, и все они требуют безотлагательного решения.

— Более важных, чем я? В этом и есть правда, не так ли? Я не дура, Бенджамин Франклин. Я понимаю, что поставлено на карту, несмотря на то, что ты все скрывал от меня.

— Я ничего не скрывал… да и не мог. Ты все это время избегала меня и не разговаривала со мной, хотя я искал тебя.

— Я думала.

— О чем?

— О том, как мы познакомились, как влюбились друг в друга, или только думали, что влюбились.

— Ленка, конечно, мы любили друг друга! — раздраженно воскликнул Франклин.

— А когда ты меня разлюбил?

— Никогда, я и сейчас тебя люблю.

Ленка поджала губы:

— Тогда остается выяснить, что такое любовь. Раньше мне казалось, я знаю, а теперь вижу, что нет.

Франклин устало закрыл глаза:

— Ленка, сейчас я прошу тебя об одном: поверь мне, я люблю тебя. Придет время, и я компенсирую свое плохое к тебе отношение. Но сейчас, в такой момент…

— Когда же придет это время? В твоем распоряжении было десять лет. И что хорошего было за эти десять лет? Когда я сказала, что ты все скрываешь от меня, я имела в виду, и ты знаешь это, не только последние дни. Ты утверждаешь, что ценишь меня за мой ум, и, тем не менее, никогда не ведешь со мной разговоры на научные темы, не говоришь со мной о чем-то действительно важном. Я исполняю роль твоей жены в постели, в обществе, я живу с тобой в стране, далекой от моей родины, где говорят на странном для меня языке. У нас нет детей, может быть, они дали бы моему сердцу покой, в крайнем случае, было бы кому со мной поговорить. Но нет, Бог даже этого счастья мне не дал… — Ленка расплакалась, прикрыв лицо рукой.

— Ты не справедлива ко мне, — сипло произнес Франклин. — Ты никогда не говорила мне о том, что ты чувствуешь.

— Я только и делала, что говорила об этом, и словами, и взглядами, и намеками, и будь ты хорошим мужем, ты бы заметил. Ты что думаешь, я должна была тебя умолять, как ребенку, разъяснять элементарное?

— Но ведь сейчас же ты это делаешь.

— Да, — согласилась Ленка, вытирая глаза. — И все потому, что считаю, сейчас слишком поздно что-либо менять в наших отношениях.

— Нет, Ленка, я люблю тебя. Пожалуйста, давай встретимся сегодня вечером, когда мастера…

— Нет, Бенджамин, у меня тоже есть обязанности, которые нужно исполнять. В такое время каждый должен что-то делать, и я нашла свое дело.

— Быть любовницей Вольтера — это и есть твое дело?

Ленка удивленно заморгала:

— Ты говоришь пошлости, это так мерзко. Мерзко! — С этими словами она развернулась и пошла прочь.

Следовало бы догнать ее. Но зачем человеку жена, если мир на грани катастрофы?

Он мог соединять части целого. В этом он был мастер. Он знал, делать это нужно очень хорошо…

Франклин вернулся к оставленным им мыслителям, тут же включился в обсуждение и старался не слушать слабый голос, твердивший, что это был его последний шанс, и он его упустил, и что некоторые вещи никогда не могут быть соединены, каким бы умелым ни был мастер.

* * *

Адриана, когда вошла Креси, отвернулась к стене.

— А, все еще страдаешь от жалости к себе самой, понимаю.

— Зачем ты пришла, Вероника?

— Повидаться с тобой.

— Странно, я думала — подвергнуть меня наказанию.

— Нет, у тебя есть все основания испытывать к себе жалость, — сказала Креси. — И я тебе не завидую. — И затем мягче: — Я скорблю по Эркюлю. По-своему, я его тоже любила.

— И ты ревновала.

— Да, но только как сестра. Я не желала ему зла. Когда я найду Оливера, я убью его.

Адриана повернулась к ней лицом:

— Думаю, это он тебя убьет.

— Спасибо за откровенность, но что ты думаешь, не имеет в этом деле никакого значения. Оливер мертвый человек. И не за тебя я хочу ему отомстить.

— Эркюль не нуждается в отмщении. Он выше этого.

— Это ты так считаешь, а я с тобой не согласна. Более того, Оливеру кроме Эркюля есть еще за что ответить. Ирина… но, кажется, ты забыла о ней. — Креси сделала паузу. — Я кое-кого привела к тебе.

— Я никого не хочу видеть.

— Это не важно, я сейчас вернусь.

У Адрианы затрясся подбородок, когда вернулась Креси, — она вела детей Эркюля.

— Это, дети, ваша тетя Адриана. Ты же помнишь, Адриана, маленького Стефана и Ивонну?

— Помню. Здравствуйте, дети.

— Здравствуйте, тетя, — сказал мальчик.

Девочка молчала, вцепившись в камзол Креси.

— Ваш папа уехал далеко и просил тетю Адриану позаботиться о вас, — сказала Креси.

— Вероника…

— И она ему обещала, что будет заботиться о вас, как ваша мама.

— А где мама? — спросила девочка.

— Дурочка! Она умерла, как и папа, — сердито ответил Стефан.

Адриана задрожала всем телом.

— Это подло, Вероника, — едва выговорила она.

— Разумеется. Дети, я вас ненадолго оставлю с тетей Адрианой. Вы будете хорошо себя вести?

— Да, мадемуазель, — ответил мальчик.

— Вероника, не оставляй меня с…

Но Креси успела захлопнуть за собой дверь. Дети стояли у постели Адрианы, девочка готова была вот-вот расплакаться.

— Идите сюда, — вздохнула Адриана. — Садитесь и расскажите мне, что вы думаете об индейцах.

— Я думаю, что они очень смелые, — сказал Стефан. — Когда вырасту, я стану индейцем.

— Что ж, вполне возможно.

— И я тоже буду индейцем, — сказала Ивонна.

— Глупость какая, — сказал Стефан. — Индейцами могут быть только мужчины.

— И солдатами могут быть только мужчины, а тетя Никки — солдат, — ответила девочка.

— Все верно, — сказала Адриана, — среди индейцев есть и мужчины, и женщины.

Глаза Стефана удивленно расширились, словно он впервые узнал об этом.

— Ну, наверное, — пожал он плечами.

Возникла пауза, и Адриана не знала, что сказать. После похищения Нико она избегала детей, их присутствие причиняло ей боль.

Стефан нарушил молчание, топнув ногой, он заявил:

— Не надо о нас заботиться. Я сам буду заботиться.

— А ты сможешь?

— Сможет, — уверенно сказала Ивонна. — Он мой брат.

— Нам не нужна ваша помощь, — заключил Стефан.

Губы Адрианы задрожали.

— Может быть… может быть, это мне нужна ваша помощь. Ваш папа на самом деле сказал… — Она снова плакала? — Ваш папа на самом деле сказал, что вы должны заботиться обо мне.

— А-а, это другое дело, — сказал Стефан. — Наверное, я смогу это сделать, но…

— Что?

— А вы не умрете?

— Ты же знаешь, люди умирают, но я постараюсь не делать этого.

— И я не собираюсь умирать, — уверенно заявил мальчик.

Слезы застили глаза Адрианы, и картина мира исказилась, словно она смотрела на него сквозь призму, в преломленных лучах света Адриана вновь увидела огненный ураган и раскаленный добела глаз keres.

— Стефан, позови тетю Никки, она где-то за дверью.

— Хорошо, а вы пока присмотрите за моей сестрой. Она младше меня.

— Ладно, присмотрю. Иди ко мне, Ивонна.

Когда мальчик ушел, Ивонна подошла ближе к Адриане. Она недвусмысленно посмотрела на кровать:

— Можно, я залезу?

— Конечно, дорогая, только осторожно, у тети Адрианы сломана нога.

Девочка забралась на кровать, улеглась и уставилась в потолок. Она была настолько осторожна, что даже не задела Адриану.

— У меня тоже нога сломана, видишь? — Ивонна согнула маленькую ножку. — Вот здесь. — Она показала на колено.

— Да, вижу, — ответила Адриана. — И я не понимаю, почему из-за моей сломанной ноги поднялась такая суета.

— Потому что ты большая, — пояснила Ивонна. — А ты знаешь какую-нибудь сказку?

— Я их очень много знаю.

— Расскажи мне одну.

* * *

К тому времени, когда вернулась Креси, Адриана не успела дорассказать «Спящую красавицу»… Ивонна уснула.

— Какая идиллия, — сказала Креси.

— Я презираю тебя, Вероника. Я ожидала от тебя какого-нибудь предательства, но такого…

— Тсс, не буди ребенка. Ты же знаешь, я ненавижу, когда будят детей.

— Ну конечно. А где Стефан?

— Я оставила его ненадолго с мсье Вольтером, очень интересный человек, некогда удостоился чести сидеть в Бастилии.

— Мальчик с ним в безопасности?

— С мсье Вольтером любой мальчик в безопасности, равно как и девочки, но только не старше четырнадцати лет. Они разыгрывают дуэлянтов. Тебе что-нибудь нужно?

— Да. Найди Бенджамина Франклина. Скажи, что я хочу поговорить с ним… но без Василисы и Красных Мокасин. Я не хочу, чтобы они знали о нашей встрече.

— Гордая дева вновь впала в мрачное настроение? — спросила Креси.

— Успокойся, Вероника, — оборвала ее Адриана.

Когда Креси ушла, Адриана, как ни сдерживалась, посмотрела на лицо спящей Ивонны и улыбнулась. Обещание есть обещание, а она обещала Эркюлю позаботиться о его детях. Но как это можно будет сделать, если мир перестанет существовать?

11

Три короля

Унока спрыгнул с лошади, как королевский акробат, и влетел в палатку командующего.

— Дайте рому глотнуть, — выпалил он.

— О, а я думал, ты с донесением явился, — сказал Оглторп.

— Если хотите его услышать, генерал, дайте рому.

— Что, так плохо?

— Их там, наверное, тысяч пять.

— Всего-то.

— Вам что, мало?

— Их всего на тысячу больше нас. В Белграде турки превосходили нас вдвое. В итоге они потеряли тридцать тысяч, а мы — пять. Думаю, славный будет бой. — Он молча наблюдал за тем, как Унока залпом выпил ром и посмотрел на него вытаращенными глазами, явно не разделив его оптимизма. — Далеко они?

— Дня два пути.

— Превратим эти два дня в настоящий ад для них, ты не против? В сосновых лесах хорошо устраивать засады.

— Верно, я возьму с собой маронов.

— В этом нет необходимости, мистер Унока. Мы их и так уморили разведкой. Пусть немного отдохнут.

— Генерал, — спокойно взглянув на Оглторпа, сказал Унока, — если мы пойдем на врага шеренгами, то, говорю вам, мои ребята в таком деле никудышные. Перебьют их. А вот напасть из засады — в этом мы мастера.

Оглторп внимательно посмотрел на африканца и впервые заметил грязную, окровавленную повязку на его плече.

— Ты хороший парень, Унока, каких мало, и я рад, что мы с тобой в одном строю. И если ты хочешь участвовать в этой вылазке, я не стану тебя останавливать.

— Здорово иметь дело с отчаянным человеком, — обрадовался марон.

— Возьмите, какое нужно оружие, не скромничайте, — сказал Оглторп.

— Спасибо, генерал, а можно еще рому…

— Возьми бочонок для своих ребят.

* * *

Несколько часов Оглторп сидел, склонясь над картами, и пытался определить, где пройдет линия фронта. Разумеется, первый удар будет нацелен на башни. Но на какую именно? И хотя армия в пять тысяч человек ничто по сравнению с масштабами европейских войн, он слишком переусердствовал с оптимизмом в разговоре с Унокой. Существовала огромная разница между преимуществом два к одному и четыре к одному. Но они могут растянуть линию фронта настолько, что его шеренги будут до смешного жидкими.

На их месте он не стал бы этого делать, особенно если бы спешил, а эти ребята, по-видимому, не хотят даром терять время.

Вошел Нейрн и тоже склонился над картами. Оглторп изложил ему свои соображения.

— В нашем положении самое лучшее — сохранять мобильность и мгновенно отвечать на атаки и маневры противника, — сказал он. — Мароны, чокто и ямакро должны непрерывно вести разведку и докладывать о точной численности и дислокации противника, включая десант, высаживаемый воздушными кораблями. Думаю, будет еще не одна высадка.

— Со всем этим мы можем справиться, — подтвердил Нейрн. — Франклин обеспечил нас двумя летающими без помощи дьяволов аппаратами. Мы подготовили для них команды из французов и аппалачей. Мы также собрали все имеющиеся у нас эфирографы и рассредоточили их по всей границе наших территорий, так что связь у нас будет.

— Хорошо. Ну и жаркий бой нам предстоит. — Оглторп обернулся на крики и пальбу, доносившиеся снаружи. — Что там происходит?

Оглторп и Нейрн выхватили пистолеты и выбежали из палатки.

Радостными криками и стрельбой в воздух встречали прибывший в лагерь отряд.

Привыкшему к малочисленным боевым группам Оглторпу казалось, что колонне не будет конца, хотя он знал, что в ее составе человек двести, не больше. Вид у солдат был такой бравый, что Оглторп готов был расплакаться. Колонну возглавляли крепкие молодцы в сине-желтых камзолах, у каждого мушкет и палаш. Впереди колонны ехали конные, один из них — король Филипп, на нем был французский, военного образца камзол. Король широко улыбался и, несмотря на свой малый рост и изрядную плотность тела, выглядел как настоящий солдат. Бросался в глаза возвышавшийся в седле человек в непривычном глазу мундире, его тонкие, бескровные губы застыли в улыбке, треуголку он снял, обнажив почти лысую голову.

— Это его величество Карл Двенадцатый, король Швеции, — пояснил Оглторп.

— Да, я встречался с ним в Венеции, — отозвался Нейрн. Завидев их, изгнанный из страны монарх спешился, за ним последовал и Филипп. Почти одновременно Оглторп и Нейрн сняли шляпы и склонились перед приближавшимися к ним королями.

— Ваши величества, — приветствовали они монархов.

— К чему церемонии?! — воскликнул Карл. — Сегодня, джентльмены, мы все солдаты. Маркграф Оглторп, я рад видеть вас вновь и благодарю вас за подводный корабль. Вояж к берегам аппалачей был весьма интересен.

Оглторп кивнул. «Вот это человек», — подумал он, впервые встретившись с королем в сорока милях от берегов Южной Каролины. У Карла были стального цвета глаза, тонкий, аристократический нос и манеры человека, привыкшего побеждать.

— Не стоит благодарности, ваше величество. Не могу выразить, как я рад вашему прибытию.

Карл похлопал Нейрна по плечу:

— Как дела, господин Нейрн? После одержанной в Венеции победы мы с вами больше не виделись. Услугу, которую мне оказали американцы, забыть невозможно, и не в моих правилах уклоняться от войны. А по воле Бога нас здесь ждет не просто война. Более тридцати лет я вожу в бой полки, разве я могу упустить такой случай?

— Разумеется, нет, ваше величество.

— Чтобы добраться сюда, пришлось сполна заплатить самому дьяволу, и двойную цену должны ему за то, что Оглторп спас нас от пушек форта Мальборо. И все же мы потеряли три корабля, иначе я бы доставил вам значительно больше пушек. Но мы им устроим трагедию, такую же горькую, как и в Венеции, не так ли? Мы остановили безумного Петра раз, остановим и во второй раз.

— А… об этом деле, — перебил его король Филипп. — Мы с вами должны поговорить о русском царе прежде, чем он сюда прибудет.

— Армию ведет сам Петр?

— Нет… он едет сюда с моими гвардейцами.

В глазах Карла вспыхнула шальная искорка.

— В плен взяли?

Отвечать было поздно, Оглторп заметил идущего прямо к ним царя.

Карл тоже смотрел на приближавшегося царя, он успел выхватить шпагу, в глазах горел безумный огонь.

— Слава всемогущему Богу! — заорал он.

Царь заметил его и прокричал в ответ:

— У меня шпаги нет!

Карл сплюнул:

— Так возьми, ты, грязный трус.

— Джентльмены!.. — завизжал Филипп.

— Возьми шпагу! — кричал Карл.

Лицо Петра нервно дернулось. Они стояли друг напротив друга — два безумных человека, которым волей судьбы была дарована корона.

— Шпагу! — крикнул царь и вскинул руку.

Никто не двинулся, чтобы дать ему шпагу. Заметив это, Петр сделал еще несколько шагов навстречу Карлу. Оглторп надеялся, что разъяренный Карл не бросится на безоружного. Противники простояли друг напротив друга долю секунды.

Петр нанес удар первым, в лицо слева. Карл в ответ чуть не пронзил его шпагой, затем отбросил ее и обхватил царя за пояс.

Солдаты Карла обезумели, они кричали, как турки, некоторые из них действительно были турками, они скандировали имя своего короля.

Сцепившиеся повалились на землю и катались, колошматя друг друга.

— Неужели их нельзя разнять? — спросил Оглторп. Нейрн покачал головой:

— За сотни или тысячи лет никому не доводилось наблюдать подобный спектакль: два великих правителя дерутся, как пьяные сапожники. Кто мы такие, чтобы их останавливать?

— Вижу, царю драться не впервой, но…

В этот момент дерущиеся расцепились, вскочили на ноги и принялись кулаками наносить друг другу удары по лицу и голове. Это больше походило на противостояние силы духа, нежели обычную драку; казалось, они сговорились не защищаться, а только нападать. У обоих лица были в крови, у Петра сильно разорвано ухо. Они безбожно ругались, каждый на своем языке. Впечатляющее зрелище.

Раздался выстрел, и сбитая пулей ветка упала между дерущимися, заставив их на минуту остановиться и оглядеться в поисках стрелявшего.

Пистолет короля Филиппа дымился, а лицо его было красным, как мякоть арбуза.

— Ради всего святого! — завопил он. — Прекратите! Или я вас обоих застрелю!

Его решительность убедила Оглторпа. Очевидно, и непримиримых соперников тоже, поскольку они стояли и смотрели на Филиппа.

— Послушайте, вы, петухи! Нас, коронованных монархов, осталось всего трое. И, несмотря на то, что вы ведете свое начало от гуннов и вандалов, в моем королевстве я требую, чтобы вы держали себя в соответствии со своим статусом и не уподоблялись уличным драчунам! Король Карл, царь Петр находится здесь под моим покровительством. Узурпаторы отняли у него трон, и армия движется на нас не по его монаршему велению. Царь Петр прибыл ко мне в поисках убежища, и я его предоставил. Если вы не можете принять этого с должным уважением, я благодарю вас за оказанную нам помощь и вынужден просить вас вернуться на свой корабль. — Филипп метнул разгневанный взгляд на русского царя. — Вы, сударь, прибыли сюда в качестве просителя и теперь хотите отплатить мне за великодушие и щедрость унижением собственного достоинства, а вместе с ним — и моего. Я не потерплю этого. Хотите уладить существующие между вами противоречия, делайте это как джентльмены, со шпагой в руке, и только после того, как эта чертова Война закончится!

Филипп замолчал, он так тяжело дышал, что Оглторп испугался, как бы французского короля не хватил апоплексический удар.

Противники, все еще сжав кулаки, посмотрели друг на друга, затем Карл повернулся к Филиппу и, хотя и не опускаясь на колено, поклонился французскому королю.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал он, — за мою несдержанность.

— И я приношу свои извинения, — сказал, как бы с сожалением, царь Петр. — Король Карл, вы желаете сатисфакции, я готов, как только наступит подходящий момент.

Карл кивнул:

— Мы вернемся к этому. — Он мрачно усмехнулся. — Но должен признаться, определенную долю сатисфакции я уже получил. — Он потер свой окровавленный кулак.

Оглторп тихо кашлянул:

— Скоро нам предстоит тяжелое сражение, и, если мы все готовы, я был бы рад выслушать советы и предложения генералов, более опытных, нежели я.

* * *

Франклин, встретившись с Адрианой во второй раз, постарался поглубже спрятать чувства, которые она у него вызывала. Умом он понимал все, что ему о ней рассказали, но сердцем он этого не принимал, возможно, никогда не сможет принять. Как истинный английский губернатор, он счел должным принять борьбу ума и сердца как неизбежное. Парламент должен контролировать короля, король — парламент.

Он не знал, какую роль взяло на себя его сердце, роль парламента или короля, но оно свое слово сказало.

— Как видите, сегодня я пришел без оружия, — сказал он насколько мог весело.

Но Адриана не поддержала легкость предложенного тона. И вновь Франклина поразила ее красота, серьезное лицо, загадочная улыбка, которая, казалось, ничего не выражала.

— Когда я была маленькой девочкой, — сказала француженка, — самым желанным для меня было хотя бы на минутку увидеть сэра Исаака Ньютона. Я перечитывала его трактаты, тайно, — понимаете, считалось неслыханной дерзостью, если женщина… Но… я отвлеклась. Я преклонялась перед Ньютоном и величием его мысли. Я жила красотой и изяществом его математических формул и расчетов. Я поступила на должность писца во Французскую Академию наук только ради того, чтобы быть ближе к светилам науки. — Глаза ее были как черная, бездонная пропасть, в них ничего нельзя было прочесть, ни мольбы о сострадании, ни холодного расчета. — В итоге получилось так, что я его убила. Он был не первым и не последним человеком, кого я лишила жизни. Я понимаю, что вы должны чувствовать, но думаю, нам надо поговорить. У нас есть общие темы.

— Если вы имеете в виду любовь к Ньютону, то я не вижу, как…

— Нет. — Голос ее прозвучал как-то странно. — Нет, видите ли, мы с вами уже встречались.

— В Венеции.

Она покачала головой:

— Вы были в Бостоне… я в Париже. Вы называли себя Янусом, я называла себя Минервой.

Франклина словно жаром обдало, мурашки побежали по всему телу, сердце затрепетало, и комната поплыла перед глазами.

— Что такое вы говорите?!

— Я была секретарем Фацио де Дюйе. Мистера Ф. Я отвечала за отправку и получение писем. Я знала, что он работал над созданием какого-то оружия для короля, но я не знала, что это за оружие. Все держалось в большом секрете, но какого-то важного, ключевого элемента недоставало. Фацио… не мог его найти. Расчеты казались мне каким-то шифром, поэтому я не могла ему помочь, не мог помочь и английский коллега, некий мистер S. И вдруг я получаю письмо за подписью Януса, который утверждает, что он нашел способ настраивать эфирограф и у него есть решение проблемы, над которой бьется господин Фацио. Далее следовала формула. Я спрятала это письмо, тайно в своей комнате поработала над ней и, немного исправленную, предложила Фацио за подписью мистера S…

— Стирлинг, — произнес Франклин. — Это был Стирлинг.

— Стирлинг? Никогда не слышала этого имени… В любом случае это был тот самый ответ, который так долго искал Фацио. Позже я поняла, какое оружие он создавал и что я сделала. Много лет спустя Василиса Карева рассказала мне о юноше по имени Бенджамин Франклин, который приехал из Бостона в Лондон; он боялся, что выдал французам важный секрет.

Франклин закрыл руками лицо:

— Я не знал… мне было всего четырнадцать лет. Я хотел как можно быстрее стать известным на весь мир, показать…

— А я всего лишь хотела решить уравнение. И вот к чему привели наши амбиции…

— Нет! — воскликнул Франклин. — Нет! Нет! — Он вскочил и забегал по комнате, колотя ладонями по стене. — Нет! Нет! — Он резко обернулся к ней. — Ты знаешь, как долго я искал встречи с тем французом, который заставил комету упасть на Землю? Мне казалось, я знаю его. Злой, беспринципный человек, способный на любой безнравственный поступок, для него человеческая жизнь, что для лошади муха, которую она отгоняет хвостом! Ужасный, больной человек, в нем любовь к науке чудовищным образом смешалась с преданностью Сатане. И вот сейчас ты признаешься, что… украла у меня формулу… — Франклин задохнулся и не мог продолжать.

— Фацио был робким и трогательным человеком, — сказала Адриана. — И он не был злодеем. Думаю, после того как Ньютон разорвал с ним отношения, он просто хотел доказать ему свою состоятельность.

Франклин заскрежетал зубами. Слова Адрианы так походили на правду, сколько раз он сам испытывал подобные чувства, когда был учеником Ньютона.

— Людовик Четырнадцатый был старым и больным, он думал, что таким образом спасет Францию. Но и он тоже был обманут.

— Но кто-то же виноват во всем этом! Ведь есть виноватый! — выкрикнул Франклин.

— Кроме нас двоих? В таком случае обвиняйте malakim, в конечном счете мы исполнили их желание. Вопреки легенде не они, а мы их джинны. Что касается меня, то я не заблуждаюсь на свой счет. Мое любопытство и наивная игра в конспирацию погубили мир.

— О боже! — Франклин, заламывая руки, рухнул в кресло. — Как вы можете быть такой… — Он хотел сказать «спокойной и безжалостной», но встретился с ней взглядом, и от муки, которую он в них увидел, его словно волной окатило. У него сдавило горло и защипало в глазах, он весь похолодел, и его заколотила дрожь. Он не мог говорить, он понял, что в этой женщине нет ничего таинственного. Он понял ее суть в тот самый момент, когда увидел ее, но гнал от себя все мысли, потому что, встретившись лицом к лицу с Адрианой де Морней де Моншеврой, он посмотрел в лицо самому себе, той правде, которую он столько лет избегал.

— Надеюсь, — кое-как выговорил Франклин, когда смог связно излагать мысли, — вы напомнили мне все это ради какой-то цели.

— Да, я хочу, чтобы вы разделили со мной кару небесную за то, что мы сделали. Я хочу, чтобы вы помогли мне исправить возможное.

— Именно это я и пытаюсь сделать вместе с вашей подругой Василисой, вашими учениками и Красными Мокасинами.

— Я не доверяю ни Василисе, ни индейцу. А вы им доверяете?

Франклин замялся:

— В общем, нет. В том, как они стремятся к цели, есть что-то… странное. Я вынужден отвергать их предложения.

— Как тогда в Бостоне вы отвергли подозрения, что помогаете плохим людям?

— Уж коли вы затронули этот вопрос, простите… почему я должен доверять вам? Или вы мне?

— Потому что мы поплатились за схожую любовь к науке, совершили одинаковую ошибку и в равной степени грешны.

Франклин нахмурился:

— Что, если все это ложь? Что, если все, что вы мне сейчас сказали, вы узнали от Василисы?

— Вы знаете, что я не лгу, — ответила Адриана.

Конечно, он знал.

— В таком случае с чего начнем? — с трудом выдавил он.

— С того, что произошло с моей рукой… — ответила Адриана.

12

Отступления быть не может

Оглторп прислушался к отдаленному грохоту пушек. Жители деревни таенса тоже его слышали, и женщины поспешно складывали все ценное, что можно было взять с собой. Небольшая группка старейшин сидела у костра. Они о чем-то переговаривались, или просто пели песню, или читали заклинания, — Оглторп не мог определить на расстоянии.

Снова грохнула пушка.

— Это отряд немцев, — сказал Оглторп. — Час назад я получил донесение: как только противник разгрузит свои корабли, они их сразу же атакуют. Будет им на завтрак горяченькое.

— Благодаря Богу и Бенджамину Франклину у нас есть несколько летательных аппаратов Сведенборга, — сказал Нейрн. — Благодаря им мы знаем окрестности. — Он разлил сидевшим за столом мадеру и, подняв свою кружку, произнес: — За нашего волшебника, Бенджамина Франклина!

Они чокнулись и выпили, все пятеро — Оглторп, Нейрн, их величества короли Филипп и Карл и царь Петр. Правда, последние двое вначале чокаться не хотели, но Карл пересилил неприязнь.

— У меня также есть сведения от Уноки, — продолжал Оглторп. — Он с чокто подобрался к ним с тыла. Их осталось менее пятидесяти, но только вот такие вылазки должны спасти нас сейчас.

— За них, — сказал Карл, и они снова выпили. — Обычно я не пью, — пояснил он. — Но сейчас время особое. Более того, я старею и часто стал делать то, чего у меня раньше даже и в помыслах не было. — Он многозначительно посмотрел на русского царя. — За… всех присутствующих за этим столом. Победа или поражение нас ждет — не знаю, но эту битву мы запомним навсегда.

Царь Петр покачал головой:

— Если проиграем, никого не останется, чтобы помнить.

— Значит, мы должны выиграть. Хочу, чтобы потомки знали, что я свел с тобой счеты.

Лицо царя судорожно дернулось, но, насколько Оглторп заметил, это замечание не вызвало гнева у Петра.

— Возможно, случится так, что враг сам рассудит, кому из нас суждено окончательно одержать верх. — Петр был совершенно спокоен. — Я прибыл сюда нищим. Отряд у меня малочисленный и состоит в основном из личной охраны моей дочери. У меня нет пушек, да и собственного оружия нет. Я бы хотел вступить в чей-нибудь отряд. Это мое желание, но я не прошу об этом.

Слова царя встретили молчанием, никто до конца не верил, что русские под руководством царя будут воевать с русскими из армии Солнечного Мальчика. Наконец Филипп сказал:

— Конечно, сударь, вы окажете мне честь, если будете сражаться вместе с французами.

— Нет. — Все повернулись к Карлу. Его пальцы, сжимавшие кружку, побелели. — Нет, пусть он сражается рядом со мной.

Собравшиеся молча смотрели на Карла. Он неторопливо повернулся к царю:

— Если ты боишься, то я клянусь, это не уловка, чтобы выждать момент и выстрелить тебе в спину. Мне не нужно прибегать к хитростям… мы с тобой оба знаем: в дуэли на шпагах победителем буду я. Шпагой я владею лучше тебя, и Бог на моей стороне. Чтобы разрешить наш спор, нечестно будет прибегать к какому-либо виду оружия. Это мой тебе вызов, царь Петр. Плечом к плечу мы встретим врага, и, как ты сказал, пусть пуля врага разрешит наш спор. А пока я с превеликим удовольствием познакомлю тебя с моими солдатами, которым благодаря тебе пришлось претерпеть столько тягот, но они доказали свою доблесть, и тебе вместе с ними надо будет воевать против тех, кто некогда воевал за тебя. Один из нас должен погибнуть, другой остаться в живых — это очевидно. Выбор я оставляю Всевышнему.

Царь Петр посмотрел на дно своей кружки, его губы медленно расползлись в улыбке.

— Это вызов, достойный царя, — сказал Петр. — И он мне по душе.

И они выпили за достойный царя вызов, и вновь Оглторп подумал, что ничего подобного мир не видел. Эти люди принадлежали к иной эпохе — эпохе титанов. И что бы ни случилось, их эпоха завершена, и они это знали.

* * *

Как и предвидел Оглторп, к утру линии фронта более или менее определились. Немцы и индейцы сделали все возможное, чтобы сдержать продвижение противника, но рано или поздно, как говорили в Голландии, вода размоет дамбу.

Роль дамбы вокруг Нью-Пэриса выполняли редуты, оснащенные depneumifier и окруженные зоной измененного воздуха, который генерировался новыми приборами, изобретенными Франклином. Предполагалось, что эта зона должна остановить не только армию, но и самое мощное дьявольское оружие, в случае если противник его применит.

Но эта дамба долго не выстоит. Она слишком протяженная и слишком узкая и вдобавок с многочисленными разрывами. Как только враг пробьет в ней значительную брешь, они вынуждены будут отступить в Нью-Пэрис.

Оглторп не мог допустить этого. На следующее утро он встретился с другими командующими.

— В лучшем для нас случае противнику потребуется несколько дней, чтобы прорвать линию нашей обороны. Они принудят нас отступать к Нью-Пэрису, пустят в ход дальнобойные пушки и превратят город в руины. Они могут набраться наглости и забросать его гранатами с воздушных кораблей.

— Сомневаюсь, — возразил Петр. — Русские помнят опыт Венеции.

— Допускаю, что помнят, но противник так спешит, что может решиться на такой шаг. Даже если нам удастся сбить воздушный корабль, его падение разрушит большую часть города.

— Я мало верю в такую возможность. Мадемуазель де Моншеврой и ее компаньоны рассказали мне, что дьявольская армия потеряла почти все воздушные корабли в битве с чокто. Оставшиеся они будут беречь на самый крайний случай.

— Возможно, вы и правы, — согласился Оглторп. — Хоть я и затронул эту тему, но склонен думать, что это возможный, но маловероятный вариант. Выгрузив артиллерию, корабли удалились примерно на две лиги отсюда, там и приземлились. По всей видимости, они боятся, что нам удастся, как и в прошлый раз, подобраться к ним с depneumifier. Эти корабли и должны стать нашей целью. Уничтожив корабли, мы уничтожим линии снабжения. После этого в наших силах будет избавиться от оставшихся демонов.

— Как мы должны это сделать? — спросил Карл. — Полагаю, надо нанести массированный удар. Но как сделать так, чтобы корабли не поднялись в воздух? Если мы будем прорываться к ним с боем, они просто улетят. Преимущество этих крепостей в том, что они мобильные.

— Я попросил кое-кого высказать свои предложения, — сказал Оглторп, он повысил голос. — Леди и джентльмены, прошу вас в палатку.

Полог откинулся, вошли Бенджамин Франклин в енотовой шапке и простом коричневом костюме и с ним Красные Мокасины, Василиса Карева и Леонард Улер.

— Мистер Франклин! — Карл поспешно поднялся, чтобы пожать ему руку. — Понимаю, пришли спасти нас в очередной раз.

Франклин слабо улыбнулся:

— Каждый должен делать свое дело, ваше величество. Рад снова вас видеть.

— Я помню ваши слова: вместе мы сила. Пусть это будет нашим боевым девизом. Расскажите, какое новое чудодейственное средство вы нам приготовили, мистер Франклин?

— Мы тут придумали несколько военных хитростей, — сказал Франклин, — которые не позволят кораблям подняться в воздух. Но я все же боюсь, что армия Солнечного Мальчика победит.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Оглторп. — Мои ребята готовы ко всему.

— И мои тоже! — подхватил Карл.

— Французы не струсят, — заверил Филипп.

— Джентльмены, я не буду обременять вас научными расчетами, — сказал Франклин, — попробую изложить все в простой и понятной форме.

— Пожалуйста, мы слушаем.

— Если нам удастся подобраться к кораблям быстро и незаметно, мы сможем лишить их силы взлететь. Ненадолго, в лучшем случае на день.

— Подобраться на корабле-невидимке, который вы применили против меня в Венеции? — спросил царь.

— Да, ваше величество. Но тогда нашей целью было захватить один из ваших кораблей. Отчаянная мера, и она потерпела провал. Сейчас наша цель — подобраться к кораблям как можно ближе.

— И как только корабли будут, скажем, выведены из строя, можно удалиться? — спросил Карл.

— Нет, мы должны оставаться рядом с кораблями и не позволять им взлететь. И для выполнения этой задачи я могу предложить лишь короткий отрезок времени. Как только они нас обнаружат и атакуют, мы не сможем долго защищаться. Если они уничтожат нас до вашего подхода, они улетят.

— А вы все погибнете, — заключил Карл.

— Верно, — сказал Франклин, — но в данный момент смерть подстерегает нас на каждом шагу.

— Не будем о печальном, — сказал Оглторп. — От кораблей нас отделяют две лиги? С Божьей помощью я буду там, через три часа.

— О! — воскликнул Карл. — А мне двух часов будет достаточно, к вашему приходу успею разбить лагерь на обломках кораблей.

Филипп ударил в ладоши:

— А у меня есть бутылка коньяка особого сорта. Насколько мне известно, последняя из оставшихся на земле бутылок этого драгоценного напитка. Тот, кто первым окажется у кораблей — шведы, Содружество, французы, — удостоится чести распить эту бутылку. — Он помолчал. — А если предприятие потерпит неудачу, пусть те, кто останется в живых, выпьют за тех, кто оказался у кораблей первым.

— Решено, — подхватил Оглторп.

— Ну что ж, друзья, — сказал Франклин собравшимся, — наше будущее гарантировано бутылкой коньяка. И теперь все мои сомнения развеялись, уступив место уверенности в успехе дела.

— Вот и хорошо, — сказал Филипп, — пусть эта бутылка останется у вас, вы ее и вручите победителю.

* * *

— Куда вы направляетесь, мадемуазель?

— Здравствуй, Елизавета. Ты так рано встала? — вопросом на вопрос ответила Адриана.

Елизавета пожала плечами:

— Вечером, меня постигло… разочарование. Я так долго думала над этим, а потом о многом другом… Так и не сомкнула глаз.

— У твоего разочарования есть имя?

— Карл фон Линней.

— Понятно.

— Знаете, он отверг мою любовь — меня — ради этой толстушки Эмили.

— И это не давало тебе уснуть до самого утра?

Елизавета опустилась на стул.

— Куда вы идете? — повторила она свой вопрос. — У вас же нога сломана.

— В моем деле нога не помеха.

Елизавета вздохнула и принялась изучать правую ладонь, водя указательным пальцам по тонким линиям.

— Говорят, по этим линиям можно прочесть судьбу человека. Я думаю, у меня нет судьбы. Она мне не нужна. Я, в конце концов, царская дочь. Да, Линней меня отверг. Нечто невероятное, тем более что никто не может сравниться со мной по красоте.

— Но он любит, Елизавета, а это другое дело.

— Знаю, — сказала цесаревна. — Раньше я в это не верила. Но чем больше я над этим думала, тем более меня интересовал вопрос, зачем он вообще был мне нужен. Оказывается, все из-за нее, мадемуазель. — Сцепив пальцы, она сложила руки на коленях.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что Эмили похожа на вас. Разумеется, она не такая красивая. Но ее ум… он рождает такие мысли, которые я не понимаю, как не понимаю ваши. Она превосходит меня в этом, и я ей завидую. Хочу быть такой, как она. Я хотела отнять у нее Линнея, чтобы доказать, что я лучше ее. Но мне это не удалось.

— Елизавета, здесь дело вовсе не в тебе.

— Я просто тупая. Разве не так? Примитивная, как животное?

— Нет и еще раз нет. У тебя светлая голова, но тебе никогда не хотелось сделать это очевидным для окружающих. Что же заставляет тебя это делать сейчас?

— Что? — Глаза Елизаветы округлились. — Конечно же, вы. Вы показали мне, какой может быть женщина. Вы мне так нравитесь, мадемуазель, как никогда не нравилась другая женщина. Я вас люблю даже больше своей матери. И я… я не хочу вас разочаровать. Но ничего не могу сделать! Все готовятся к битве, у каждого есть свое дело, только у меня его нет!

— Это неправда, Елизавета. Твои солдаты любят тебя. Они тебе беззаветно преданы. Посмотри на них.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ты разве не замечаешь? Они находятся в чужой стране, не знают языка, они вряд ли понимают, что на самом деле происходит вокруг, а очень скоро им придется отдать жизни в битве, смысл которой им неизвестен.

— Мой отец…

— Он не ты. Солдаты покинули Москву не ради него, ради тебя.

— Но что я могу сделать?

— Конечно же, тебе не надо вести их в бой. Тебе надо быть их цесаревной, подарить им надежду и тепло сердца.

— И это всё?

— Это великое дело, Елизавета. Не задумываясь, ты дарила им это в Санкт-Петербурге. Подумай, сколького ты сможешь достичь, поступая, таким образом, здесь.

Елизавета улыбнулась, но улыбка тут же сошла с ее губ.

— Да вы просто решили поднять мне настроение и избавиться от моей компании, не так ли?

— Нет, хотя мне действительно нужно идти, но то, что я тебе сказала, правда: твой немногочисленный отряд томится в неведении, и ты можешь рассеять это неведение и указать путь. Ты — цесаревна, сила, с которой должно считаться, если ты того захочешь.

— Как вы этого захотели?

— Полагаю, что да.

Елизавета рассмеялась, смахнув слезинки с ресниц:

— Что ж, очень хорошо. А сейчас вы скажете мне, куда вы направляетесь?

— Принять участие в битве.

— Только не это!

— Это будет иного сорта битва, и только мне она по плечу.

— Тогда я пойду с вами!

— На эту битву призвали только меня. За мной не последовали даже мои студенты. Вы все нужны здесь.

Елизавета поднялась со стула, подошла к Адриане, опустилась на колени и положила голову ей на колени. Она заметно дрожала.

— Только не умирай, — прошептала она. — Возвращайся к нам, я обещаю, я выучу все уроки, все до единого.

— Ты в любом случае должна их выучить, даже если я не вернусь, — сказала Адриана.

* * *

Когда подготовка «Молнии» была завершена, Франклин вдруг понял, что нужно было проявить больше искусства стратегии в предстоящем бою, нежели просто отправлять трех генералов для уничтожения воздушных кораблей. Хотя они все-таки генералы и, вероятно, знают, что им нужно делать.

— Я заметил, вы не упомянули, какова наша настоящая цель, — сказал Улер, проверяя один из вентилей.

— А какой в этом смысл? Это только вызовет дополнительное смущение в умах, того и гляди, нам запретят реализовать задуманный план. Если мы его провалим, появятся машины тьмы и от нас ничего не останется. Успех обеспечен в том случае, если армия захватит корабли или по крайней мере, сделает их для нас безопасными. Если бы у нас было время построить настоящий военный флот, то все было бы по-другому, возможно, мы бы захватили их без особых усилий. В конце концов, нашему противнику так и не удалось создать эгиды, и в этом наше преимущество.

— Зато им удалось создать оружие, способное самостоятельно вести поиск эгид.

— Я учел это, — сказал Франклин, подойдя к кораблю.

«Молния» представляла собой подобие баржи, тридцать футов длиной и десять шириной, с квадратной кабиной. Обшивка стальная, adamantium использовался частично, на палубе и в переборках применили алхимическое стекло. На корабле было столько люков, сколько карманов у вора, — два в днище для сброса гранат, два в переборках для высадки и поднятия на борт и один на крыше. Крыша была самой странной частью корабля — коробка в коробке, пяти футов глубиной, для хранения груза. Франклин хотел, чтобы во время полета над вражеским лагерем груз находился в наименее доступном для снарядов противника месте. В добавление к вышеупомянутым люкам был еще один, он вел из трюма в кабину.

Франклин наблюдал, как четверо крепких солдат, пыхтя, тащили в грузовой отсек тяжелые бочки с гранатами и прочим оружием.

— Корабль надо было назвать «Черепахой», — сказал Роберт.

— Так мы можем называть его между собой, — согласился Франклин. — У него есть эгида и еще кое-какие средства защиты. Для тех, кто окажется под нами, мы будем казаться маленькой безобидной тучкой.

Из верхнего люка появилась голова Василисы:

— Все готово, Бенджамин, и мы все здесь. Отправляемся?

— Еще двоих дождемся. А вон и они. — Он показал в сторону паланкина, который от дворца через грязную площадь несла пара дюжих лоррейнских солдат.

— Адриана? Так ты с ней помирился? Я об этом не знала.

Казалось, Красные Мокасины обрадовался новому пассажиру. Франклин слышал, как он, сидя на пустой бочке из-под рома, куря трубку и с философским видом наблюдая за сборами, пробормотал: «Это хорошо».

— Но она не готова, — запротестовала Василиса. — Она даже уравнения не изучила.

— Это не важно.

Франклин пошел навстречу паланкину — вдруг потребуется дополнительная помощь… Самостоятельно француженка передвигаться не могла. Двое ее телохранителей донесли ее до корабля, затем принесли специальную коляску и попытались закрепить ее на палубе. Крепежных скоб с кожаными ремнями там было предостаточно — на случай, если на воздушных дорогах случатся ухабы.

Франклин лицом к лицу столкнулся с грозной Креси, смерившей его ледяным взглядом.

— Я лечу с вами, — просто сказала она.

— Конечно, — ответил Франклин. — Буду рад вашему присутствию.

Креси не ответила и пошла, помогать укреплять коляску Адрианы на палубе. Франклин пожал плечами и сосредоточил внимание на «Молнии», перебирая в памяти, всё ли взяли.

— Еще для одного место найдется?

Дон Педро. Франклин даже не слышал, как он подошел.

— Был бы рад вашей помощи, — сказал он, — но ваши раны…

— Я уже поправился, уверяю. Свой отряд я передал под командование губернатора Нейрна. Но если для меня здесь не найдется местечка, я поведу их на защиту редутов. — Глаза его горели решимостью.

— Да ладно, пусть летит с нами, — раздался за спиной Франклина голос Роберта. — Лишняя шпага не помешает, если дело будет дрянь.

«Если дело будет дрянь, наши немногочисленные шпаги нас не спасут», — подумал про себя Франклин, но вслух этого не сказал. Раненому аппалачи лучше лететь на корабле, нежели идти в бой, защищая редуты. В конце концов, за полученные им раны несет ответственность он, Франклин.

— Почту за честь, дон Педро, если вы поднимитесь на борт, — сказал Франклин. — На борту! — Он повысил голос: — Готовимся к взлету!

На борту находились Василиса, Улер, Красные Мокасины, Горе, Адриана, Креси, Роберт, Таг, дон Педро и он.

Франклин повернул вентили, моторы заработали, и «Молния» поднялась в воздух. Он наблюдал, как Нью-Пэрис постепенно превращался в неопрятное, расплывчатое пятно, в крапинках крыш и неровных росчерках дорог. Впервые ему очень хотелось туда вернуться вновь.

* * *

Пламя перед ними взметнулось столбами, когда над головами пролетел крылатый корабль и расшвырял по сторонам, как тряпичные куклы, монголов, индейцев и русских. Восхитительно-чудовищное зрелище.

— Пусть хлебнут собственного дерьма! — крикнул Оглторп и скомандовал: — Вперед! — С этими словами он пришпорил коня.

На редутах загрохотали пушки, чуть позже им ответила артиллерия противника, и они оказались в самом центре фейерверка: крики, ржание лошадей, все заволокло дымом, от невыносимого шума на глазах выступали слезы.

Бой начался. Вслед за кораблями и гренадерами три отряда, вытянувшись в линию примерно на пол-лиги, двинулись на север. Центр составляли шведы, на восточном фланге — французы, на западном — Оглторп. Они бросали жребий, и Карлу досталась самая уязвимая диспозиция.

— Не растягивайтесь, ребята! — кричал он. — Вперед!

Их встретила кавалерия, какой Оглторпу до сих пор видеть не доводилось. У некоторых были мушкеты, но большая часть держала в руках невероятно огромные луки. Окажись эти лучники в лесу, пользы от них было бы курам на смех, но на территории, оголенной огнем артиллерии, они представляли серьезную опасность для людей Оглторпа. Ряды лучников сменяли друг друга: отстрелялся один ряд, отступал назад, его место занимал другой.

Стрелы летели тучей, поражая людей и лошадей. Солдаты Оглторпа стреляли в ответ из своих короткоствольных ружей, только успевая перезаряжать их.

Второй заход воздушного корабля уничтожил много лучников и внес смятение в стан врагов. Их шеренги, изрядно прореженные огнем артиллерии и гранатами, смешались. На это и рассчитывали. До начала боя колонисты непрерывно вели воздушную разведку, чего их противник не делал, поэтому он не знал, куда придется основной удар, и сосредоточился в нескольких лигах восточнее. Там Нейрну и аппалачам придется показать всю свою силу и умение, в то время как Оглторпу достался не самый сложный участок боя.

Путь вперед был открыт, пограничные силы и артиллерия уничтожат остатки противника у них за спиной, так что перекрестный огонь, под который они попали несколько дней назад при захвате пушек, на этот раз им не грозит.

Помимо сведений о том, где позиции врага наиболее уязвимы, разведка представила неприятную информацию: между ними и воздушными кораблями русских было около двух тысяч живой силы противника. Даже если они будут продвигаться вперед без потерь, в чем Оглторп сильно сомневался, то и в этом случае соотношение сил составит один к четырем не в их пользу. А если русским кораблям удастся подняться в воздух…

Но если решение принято, его нужно выполнять. С ним никто не спорил. Каким бы ни был исход, битва началась, и отступления быть не может.

13

Сильный ветер

Наклонившись, Адриана смотрела на своего сына, который был далеко внизу. В ее видении он представлялся сферой, испускавшей волны и лучи, связывавшие его с тalakiт и еще с какими-то странными существами. Фактически он выглядел как ее правая рука.

— Он по-прежнему остается на центральном корабле, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Франклин и улыбнулся, улыбка выдала его волнение, и Адриана сразу же это заметила.

— Пока все идет гладко, — проворчал Роберт. Он лежал на палубе, прижимаясь носом к толстому стеклу. — Там, внизу, никакого движения.

— Эгиды позволяют нам оставаться невидимыми, — сказал Франклин. — Невидимыми до поры до времени.

— Ну что, можно уже кидать гранаты? — спросил Таг.

— Рано еще, — чуть рассеянно ответил Франклин. — Зачем обнаруживать себя прежде, чем они нас заметят. А если наши войска вспугнут их и заставят подняться с земли, вот тогда-то мы, и пустим в ход гранаты.

— Хорошо, — сказал Таг. — Тогда пойду, открою пару бочек, чтоб все было наготове. — С этими словами он направился к трапу, ведущему в грузовой отсек.

Креси присела у коляски Адрианы:

— Как ты себя чувствуешь?

— Я готова, Вероника.

— К чему?

Адриана снова посмотрела вниз, на этот раз обычным, человеческим взором. С высоты в пол-лиги там, внизу, она видела крошечные точки, хотя расстояние было не так уж велико. И она чувствовала его. Ее рука гудела от сострадания к нему, словно они были настроенными друг на друга кристаллическими пластинами. Но, вероятно, притяжение, соединявшее эти пластины, было, по определению Ломоносова, наименее совершенного свойства и ослабевало с увеличением расстояния.

Подобно любви? Какое еще притяжение можно назвать менее совершенным, чем любовь? Или менее полезным?

Адриана вспомнила, что Креси все еще ждет от нее ответа.

— Нужно остановить Нико, — сказала она.

— Ты уже раз пыталась это сделать.

Адриана, взяв подругу за руку, погладила ее дарованными ангелом пальцами.

— Нет, — сказала она тихо. — Я не пыталась.

— Мадемуазель?

Адриана подняла голову:

— Господин Улер?

— О, вы помните меня.

— Конечно. Я читала одну из ваших работ, сейчас не могу припомнить ее тему. Вы были одним из учеников Сведенборга, не так ли? Вы сказали Франклину об этом?

— Да, он это знает.

— И после этого он вам доверяет?

— Нет. Не совсем.

— Я тоже вам не доверяю. Для меня большая неожиданность видеть вас здесь, особенно после того, как до нас дошли слухи о вашей гибели.

Улер мрачно усмехнулся:

— Мне нужно было исчезнуть из России, для этого пришлось «умереть». Мертвых не ищут.

— Понятно.

— Я просто хотел выразить свое почтение. Я рад, что вы с нами. Я…

В этот момент Таг, отправившийся в грузовой отсек, принялся страшно ругаться, раздался выстрел, за ним другой. Таг с глухим стуком упал в открытый люк, с трудом поднялся, его белая рубашка на глазах сделалась красной от крови.

— Грабеж! — заорал он. — Черти! Они меня убили! Креси выхватила пистолеты и нацелила их на открытый люк. Оттуда выпрыгнули двое в красных камзолах, вооруженные крафтпистолями. Пистолеты Креси и Роберта выстрелили одновременно. Оба неизвестных упали, один сраженный в голову, другой — в живот.

На палубу упала граната, фитиль с треском выпускал фонтанчики искр.

Роберт кинулся к гранате, на бегу он продолжал держать пистолет нацеленным на люк. Подхватив, он швырнул гранату через нижний люк на землю. Креси успела вскочить на ноги и стреляла в люк трюма.

Оттуда ответили выстрелами из двух пистолетов. Креси не задели, но Роберт чертыхнулся и упал. На палубу с грацией кошки спрыгнул индеец, в одной руке он держал томагавк, в другой — пистолет.

* * *

Красные Мокасины инстинктивно поднял пистолет, когда из люка показался Кричащий Камень, но пистолет уичита выстрелил первым. Пуля огнем пронзила поднятую руку Красных Мокасин, прошла сквозь плечо, оцарапав кость, и невероятным рикошетом снесла мочку правого уха. Красные Мокасины упал на спину, ему показалось, что он плывет, и это было так странно. Мир вокруг сделался до сверхъестественного реальным: Франклин вопил: «Стерн!»; крышку люка с грохотом захлопнули; Кричащий Камень навис над ним, как пантера.

«Прости, брат», — подумал Красные Мокасины. Он знал, что уже ничего не может сделать — и ничего не сделает. Это конец.

Вдруг в груди Кричащего Камня от выстрела Горе появилась черная дыра, еще больших размеров появилась дыра в животе от выстрела Роберта. Глаза уичита удивленно расширились, колени подломились, как у пьяного. Он сделал шаг и, выронив топор, тяжело упал рядом с Красными Мокасинами.

У Кричащего Камня осталось только одно оружие — его глаза. Немигающие, они с упреком смотрели на Красные Мокасины, и тому некуда было деться от этого взгляда.

* * *

До того как закрыли люк, Франклин узнал мелькнувшее в нем лицо.

— Стерн! — закричал он и выстрелил из пистолета. Пуля отскочила от металлической обшивки, отлетела к кабине и несколько раз ударилась об нее.

Ему показалось, что за закрытым люком он услышал смех.

— Будь ты проклят! — завопил Франклин и кинулся к трапу.

Кто-то сзади схватил его за шиворот. Это был Таг.

— Не надо этого делать. Он башку тебе размозжит.

Франклин бессильно дернулся и дико закивал:

— Не отходите от люка. И только дьявол откроет его, стреляйте.

— Беру люк на себя, — сказала Креси.

Она нагнулась и подняла крафтпистоли убитого и тяжелораненого в красных камзолах.

— Роберт? Таг?

— Ребра задело, — проворчал Роберт. — Но ничего опасного, жить буду.

— У Тага рана была серьезнее: пуля попала в левую верхнюю часть груди, сильно шла кровь. Он ходил вокруг индейца, упавшего рядом с Красными Мокасинами, сейчас его можно было бы назвать Красным Человеком, он был весь в крови.

— Кричащий Камень, дружище, — ворчал Таг, — что ж ты наделал?!

Умирающий индеец захрипел:

— Ты… видел… моя деревня. Зачем…

— Что задумал Стерн?

Кричащий Камень закашлялся, у рта образовался большой кровавый пузырь, но слова индейца прозвучали отчетливо:

— Не знаю. Мне все равно. Я помог ему бежать, потому что он ваш враг. Он сказал, что приведет меня к Красным Мокасинам. Это все… — Он снова закашлялся.

Во время разговора он не смотрел ни на Тага, ни на Франклина — только на Красные Мокасины. Он закашлялся в третий раз, и словно что-то сломалось у него внутри. Глаза остекленели. Он не дышал.

Франклин стоял и смотрел вверх.

— Они, должно быть, спрятались в ящиках с гранатами, — проворчал он. — И теперь он там, где весь наш арсенал.

— Это не единственная наша забота, — сказала Адриана.

— Что?

— Граната, которую выбросил за борт господин Нейрн… она привлекла внимание. И очень скоро они нас атакуют.

* * *

— Не растягивайтесь, ребята! — выкрикнул Оглторп.

Он вновь пожалел, что его солдатам не хватает дисциплины. Непрерывные атаки монголов и индейцев на западном фланге имели свой результат — оттянули ямакро и следопытов от основной части отряда, и теперь их можно было легко перестрелять. Оглторп не стал говорить об этом. Единственное, что он знал наверняка, — на западном фланге шеренга сильно растянулась, и те, кто с криками и воплями скрылся в том направлении, уже никогда не вернутся.

Оглторп чувствовал себя так, словно попал в полосу густого тумана. В разгар атаки он нуждался в данных воздушной разведки о передвижении врага, возможности, добыть которые у него не было, а враг, очевидно, где-то концентрировал силы для удара.

Они с боем продвинулись никак не меньше, чем на лигу, и корабли были где-то недалеко. С этими мыслями, поднявшись на пригорок, Оглторп увидел развернутую в боевом порядке артиллерию противника. Ряд пушек растянулся в обе стороны насколько хватало глаз.

— О господи, — выдохнул Оглторп, вглядываясь в черные жерла пушек, огнеметов, крафтпушек и еще каких-то неизвестных ему орудий.

Справа слышались звуки боя, который вели шведы, и им доставалось от пушек противника. Чертовы taloi, они обеспечили артиллерии несвойственную ей мобильность.

— Интересная картина, — сказал Парментер. Оглторп почувствовал, как дрогнул его голос.

— Ребята, не дадим им сделать второй залп! — заорал Оглторп. — Обгоним шведов, первыми будем у кораблей! С нами Бог и свобода!

И вновь он повел свой отряд в атаку.

В первую минуту, тянувшуюся целую вечность, казалось, пушки будут хранить молчание, а они, повторяя свой недавний боевой подвиг, быстрым ветерком пролетят сквозь их густой частокол.

Но огненный ветер налетел с севера и разметал их, как осеннюю листву. Парментер, ехавший от Оглторпа справа, вдруг лишился головы. Оглторп заметил это боковым зрением и удивился: обезглавленное тело продолжало сохранять вертикальное положение, и руки держали поводья. Затем лошадь Парментера попятилась, и Оглторп потерял его из виду, у него возникли свои проблемы.

Второй залп последовал незамедлительно. Оглторп уже видел артиллеристов, припавших к своим орудиям. Ближе и ближе, и он может почти дотянуться до них острием шпаги…

Оглушительный грохот, и он лежит на спине. Нога застряла в стремени, испуганная лошадь поволокла его по земле. Но в следующую минуту она превратилась в кровавое облако.

Оглторп не чувствовал своего тела, он понимал, конец его близок, но если суждено погибнуть, то только захватив с собой парочку врагов. Все заволокло дымом, и он ничего не видел. Но в этом было преимущество и для него.

Пистолеты остались в кобурах, притороченных к седлу, да и какой в них прок — и порох, и серебро давно закончились. Он достал из ножен саблю и полз вперед, пока не увидел обутые в сапоги ноги.

Оглторп поднялся и взмахнул саблей — голова молодого парня слетела с плеч, Оглторп успел заметить удивленное выражение на лице погибшего. Даже если парень и вскрикнул, из-за грохота ничего не было слышно. В ярде от Оглторпа стоял еще один солдат в зеленом камзоле и крепил штык, он смотрел куда-то мимо Оглторпа, словно видел неизвестно откуда взявшееся привидение. Оглторп разрубил его пополам, как молодое деревце, и в этот момент пушки вновь взревели, и он понял, что лошадь притащила его прямо в расположение артиллерии. Он огляделся. Слева стояла пушка, справа — крафтпушка.

Один из солдат, охранявших крафтпушку, умер, так и не узнав, откуда пришла смерть. Второй успел выстрелить, порох лишь опалил Оглторпу лицо, мелькнувшая сабля отсекла руку противника.

Оглторп почувствовал, как что-то ударило его в спину. Он резко повернулся, это был Томочичи — окровавленный томагавк в руке, на лице свирепая улыбка. Обрадовавшись, Оглторп прижался к индейцу спиной, так он чувствовал себя спокойнее хотя бы на время.

Крафтпушка представляла собой железный брус, длиной шесть футов, едва возвышавшийся над землей и довольно легкий, так что ее без труда можно было поставить на вертлюг, как корабельную. Оглторп с суровым видом развернул крафтпушку на восток, прямо на артиллерию врага. В этот момент ближайший расчет его заметил, один из артиллеристов заряжал пушку, а второй дал залп.

И Оглторп выстрелил. Похожая на молнию струя ударила в соседнюю пушку, а затем в расположенную за ней, артиллеристы, нелепо дергаясь, падали замертво.

Что-то больно ударило Оглторпа в спину, его охватила ярость — за что Томочичи бьет его? В следующее мгновение они оба упали. Когда Оглторп перевернулся, он увидел, что пуля прошла сквозь живот индейца и ударила его в спину. Индеец чуть приподнялся и схватил его за плечо, губы его двигались, но Оглторп не слышал слов. С безразличием он наблюдал, как их обступали солдаты, и еще он заметил, что на его левой руке недостает трех пальцев.

Придерживая тело Томачичи, Оглторп повернулся, чтобы открыто посмотреть смерти в лицо.

* * *

— Мы должны выкурить его оттуда, — сказал Франклин. — В грузовом отсеке весь наш арсенал.

— Слишком поздно, — тихо сказала Адриана, глядя на поднимавшиеся к ним снизу вихри. — Они запустили мины.

— Мины?

— Русские раздобыли страничку из вашей книги, господин Франклин, — сказала Адриана. — Мины — это шары, подобные тем, что поднимают в воздух корабли. Они поднимаются благодаря собственной мощности и несут взрывчатое вещество. Вероятно, эти мины обучили реагировать на излучение ваших эгид.

— У меня есть меры защиты от них, — буркнул Франклин, — но они все там, где засел Стерн.

— Насколько я понимаю, в нашем распоряжении не более минуты.

— А почему не воспользоваться exorcister?

Адриана снова покачала головой:

— Если они начнут падать, они взорвутся. Насколько мне известно, ваш прибор имеет довольно ограниченный радиус действия, поскольку взрывчатое вещество — водород.

— А ты не можешь их остановить, Адриана? — вмешалась Василиса. — Ты же знаешь, как заставить шары остановиться.

— Конечно, знаю. Но мне нужны мои слуги — malakim, которых у меня сейчас нет, — ответила Адриана, продолжая смотреть на приближавшиеся смертельные вихри.

— Красные Мокасины! — закричал Франклин. — Красные Мокасины!

Индеец сидел с растерянным видом, а Горе перевязывала ему голову.

— Я… — Он рассеянно водил взглядом. Затем взгляд его остановился и сделался более осмысленным. — Я могу помочь. Мадемуазель, вы сможете управлять детьми моей Тени так, как вы управляли malakim?

— Попробую.

— Тогда возьмите их. Я вам их отдаю.

Адриана протянула manus oculatus в сторону индейца и увидела детей его Тени. Их природа, по сравнению с malakim, была более простой. Они имели одно ярко выраженное свойство — ярость. Адриана протянула к ним эфирные пальцы: прикасаясь, она изучала их.

— Я вижу их, — пробормотал Роберт. — Маленькие красные точки, они увеличиваются.

«Научи их, — услышала Адриана голос Красных Мокасин, он транслировался через детей Тени. — Или помоги мне научить их».

Когда malakim разговаривали с ней, они говорили ее голосом. И сейчас голос Красных Мокасин звучал как ее собственный голос, но только немного странно.

Адриана считала образцы связей в поднимавшихся шарах, затем сделала исправления, чтобы растворить эти связи, и представила их детям Тени. Ее malakim с легкостью понимали расчеты, но индеец не знал математики. Есть ли способ сделать расчеты доступными его пониманию?

Такой способ существовал, и он возник в ее сознании. Расчеты нужно было передать либо вкусом, либо запахом — композиционно сложным ощущением. А Красные Мокасины в свою очередь передаст это ощущение детям Тени.

— Совсем близко уже, — сказал Роберт.

И дети Тени поняли. Они налетели, как маленькие ястребы, вонзили в шары когти силы и разорвали их. Malakim, сидевшие внутри, свободно вздохнули, и бомбы полетели вниз, взрываясь. Небо вспыхнуло белым, обжигающим пламенем, и «Молнию» подбросило, как ялик на высоких волнах.

Из-за бомб, как орлы на маленьких ястребов, налетела стая malakim. Адриана и Красные Мокасины неожиданно стали участниками войны иного мира, войны особого рода. И на заднем плане Адриана чувствовала присутствие своего сына, и сила его возрастала, связь между ними укреплялась и служила лестницей Иакова для его слуг.

Появилось еще больше шаров, летящих вверх.

— Ваши средства защиты сейчас крайне необходимы, — сказала Адриана Франклину. — Красные Мокасины и я будем заняты некоторое время.

* * *

Франклин тоже это понимал, Адриана и Красные Мокасины всматривались в пространство, где происходило то, что он не мог, или не хотел, видеть.

Это также означало, что Красные Мокасины не сможет сотворить одно из своих чудес — убить Стерна через стальную обшивку отсека.

Что ж, пусть будет так. Несмотря на предостережения Тага, кто-то должен был подняться в грузовой отсек.

Сам Таг упал и лежал теперь на палубе, Горе пыталась оказать ему помощь. Роберт тоже был ранен, а дон Педро…

Дон Педро поднимался по трапу.

Франклин хотел остановить его, но слова застряли в горле: криком он дона Педро не остановит, только заставит насторожиться Стерна.

И тогда Франклин выхватил шпагу и бросился за аппалачи. Сейчас, когда в его голове немного прояснилось, он понял, что нельзя ворваться в отсек, полный боевых снарядов, и открыть там огонь.

Дон Педро толкнул люк, но тот приподнялся всего на дюйм, не больше.

— Похоже, он его чем-то завалил, — предположил Франклин.

— Очень хорошо, — сказал дон Педро. — Но ведь есть еще один люк, на крыше, не так ли?

— Вот черт, как это я мог забыть о нем! Конечно есть!

— Как к нему подобраться?

— Через кабину.

— Отлично.

И дон Педро мимо тела Кричащего Камня поспешил к кабине. Стекло крепилось к петлям и открывалось внутрь. Дон Педро огляделся, стоя на носу корабля, и запрыгнул наверх.

Франклин последовал за ним. Когда он поднялся, перед его глазами мелькнули лишь мокасины запрыгнувшего на крышу аппалачи. Чертыхаясь, Франклин начал подниматься по ступенькам трапа.

За пределами эгиды все выглядело странным. Эгида преломляла свет и искажала материю, но не в совершенстве. Находиться под эгидой было все равно, что находиться внутри призмы, мир — небо, облака, земля внизу, похожая на топографическую карту, — расцвечивался всеми цветами радуги. Он ценил способность эгиды скрывать их от посторонних глаз, но если он поскользнется, не исключено, что падение будет малоприятным.

«Не исключено», — мысленно повторил Франклин, глядя вниз. Франклин забрался на крышу корабля как раз в тот момент, когда дон Педро поднял крышку люка и оттуда полыхнуло пламя. И хотя пламя не задело аппалачи, жар опалил лицо, и он упал, закрыв руками глаза.

— Не шевелись! — заорал Франклин. — А то упадешь!

Он поспешил на помощь дону Педро.

В этот момент из люка показалась голова Стерна, на лице — оскал смерти, над головой — красный светящийся шар.

— О, мистер Франклин, — произнес он, — кажется, мы остались один на один.

— Сейчас здесь будут мои друзья.

— Возможно, они будут здесь и найдут тебя мертвым.

Стерн поднял левую руку — в ней было оружие.

14

Крыша Мира

Оглторп смотрел на обступивших его солдат. Это были солдаты Содружества.

— Генерал? — Парень с копной огненно-рыжих волос опустился рядом с ним на колени.

— Мы что, захватили артиллерию противника?

— Да, сэр. Нам помогли крылатые корабли, они пробили небольшую брешь в линии обороны, мы прорвались, ну а там уже сами…

— Слава Всевышнему.

Оглторп сел, затем повернулся в сторону Томочичи:

— Ты слышишь?

Но вождь ямакро внимал голосам иных миров. Его дни, как он сказал бы, остановили свой бег. Оглторп поцеловал его в лоб и закрыл другу глаза. Ему было жаль расставаться со старым вождем.

— Вы ранены, сэр, — сказал один из следопытов.

— Да, моя рука… — Он взглянул на окровавленную кисть, не понимая, где мог потерять пальцы.

Оглторп осмотрел себя. Пулю, пробившую Томочичи насквозь, остановила его кираса, и спина до сих пор чертовски болела. С удивлением он обнаружил небольшую дырочку в мягкой части бедра, — повезло, кость была не задета.

— Мы отправим вас в госпиталь, — сказал следопыт. — А задание, не бойтесь, мы выполним.

— Я не боюсь, потому что пойду с вами. Хоть одна лошадь в живых осталась?

— Но, сэр…

— Я тебя про лошадь спросил.

— Найдем, генерал!

* * *

Стерн навел пистолет. Сердце у Франклина бешено заколотилось.

— Ты даже не знаешь, что у тебя в руке, — сказал он.

— Сейчас узнаю, — пообещал Стерн. — Не сомневаюсь, это твое изобретение.

— Верно, мое изобретение.

— В таком случае сочти это за комплимент. Я доверяю твоим способностям создавать смертоносное оружие: что бы это ни было, оно наверняка превратит тебя в труп.

— Ошибаешься, — сказал Франклин и обнажил шпагу. — Эта штука может поранить тебя.

Стерн засмеялся:

— Разыгрываешь, мистер Франклин. — И он нажал на курок. Франклина всегда интересовало, что depneumifier может сделать с колдуном. И вот наконец, представился случай это выяснить.

Стерн выпучил глаза и выронил оружие. Malakus у него над головой вспыхнул и из красного сделался голубовато-зеленым. Стерн закричал нечеловеческим голосом и прижал ладони к ушам. Франклин выставил шпагу и рванулся к нему.

В конце концов, должна была существовать разница в анатомии обычного колдуна и сотворенного malakim, для уничтожения которых и предназначался depneumifier.

Несмотря на причиненную ему боль, Стерн оставался жив. Прежде чем Франклин приблизился к нему, он успел обнажить шпагу и приготовился отражать удары. Фехтовальщик из Франклина был никудышный. Он изредка, шутя, упражнялся с Робертом и шпагу носил не столько как оружие, сколько как украшение. Случись ссора и поединок, его ожидала бы верная смерть. Но Стерн был явно обессилен болью, и это давало Франклину шанс, от него сейчас зависели жизни очень многих людей.

И вместо того чтобы отступать и обмениваться ударами, Франклин в очередной раз бросился на противника так, что их шпаги скрестились у самых эфесов, и левой рукой изо всей силы нанес удар Стерну в лицо.

В первую секунду ему показалось, что он сломал себе руку. Зубы колдуна щелкнули, он чуть не упал, но в следующую секунду оттолкнул Франклина с нечеловеческой силой. Франклин отлетел к самому краю палубы и отчаянно балансировал, чтобы удержаться на ногах. Стерн сделал выпад, целясь Франклину в сердце. Машинально Франклин сделал ответный выпад.

И теперь стоял и смотрел. Его клинок вошел в грудь колдуна на четыре дюйма. Прямо в сердце. К счастью, клинок колдуна Франклина не задел: в последнее мгновение колдун развернул его, чтобы отразить удар, и развернул слишком поздно.

Стерн тоже стоял и смотрел.

— Как глупо… — начал он. — Зачем было так глупо защищаться? — Он посмотрел на Франклина, затем на шпагу, которую продолжал сжимать в руке, дожидаясь возможности поразить Франклина.

Франклин выпустил шпагу и отошел в сторону. Колдун упал и судорожно дернулся.

— Я не умею фехтовать, сэр, — сказал Франклин.

— Верю… — произнес Стерн и умер.

Дон Педро поднялся на ноги, и, судя по всему, его глаза от огня серьезно не пострадали.

— Здорово вы его уложили, сеньор, — сказал он. — Удар «две вдовы». Только безумный может на него отважиться и остаться в живых. Великолепно.

— С-спасибо, — заикаясь, сказал Франклин.

— Можно, я его еще раз проткну шпагой, чтобы наверняка? Стерн лежал неподвижно.

— Да, — ответил Франклин.

Дон Педро кивнул и направился к Стерну, но в этот момент корабль встал на дыбы, как дикая лошадь, и палуба уплыла у них из-под ног.

* * *

Оглторп понял, что потерял более половины отряда, но разгром артиллерии противника невероятно воодушевил его бойцов. Они дрались как одержимые, и противнику, должно быть, казалось, что он разбудил какого-то ужасного зверя и потому, пав духом, отступал.

Оглторпом овладевало чувство победы по мере того, как расстояние, отделявшее их от кораблей, сокращалось. Хотя слишком много вопросов оставалось открытыми. Не улетели ли корабли? Удалось ли Франклину выполнить поставленную перед ним задачу? Или же, добравшись до места, они обнаружат, что все их усилия и потери были напрасны?

Конечно, не напрасны — каким бы ни был результат этой атаки, им удалось нанести противнику ощутимый удар. Но, по его расчетам, здесь где-то еще должны были быть сосредоточены несколько тысяч живой силы противника.

И он интуитивно чувствовал, что знает где.

* * *

Франклин ухватился за поднявшийся вверх край палубы, когда корабль вновь сильно дернулся.

— Их снаряды пробили эгиду! — крикнул он. — Похоже, Красным Мокасинам и Моншеврой ничего не удалось сделать. Дон, помоги мне!

Франклин с трудом добрался до открытого люка и спустился вниз. Как он и предполагал, люк кабины был придавлен двумя тяжелыми бочками. Но Франклину не было дела до бочек, он бросился в угол отсека и вернулся оттуда с бочонком, полным маленьких шариков, на каждом — одна-единственная ручка.

— Открой нижний люк! — крикнул он дону Педро.

Из открытого люка на них уставилось дуло пистолета Креси. Не обратив на нее внимания, Франклин спрыгнул вниз, в этот момент корабль подбросило так сильно, что он чуть не перевернулся. Франклина ударило о переборку, и на мгновение в глазах у него потемнело.

Затем появилось очертание лица Креси. Каким-то чудом Франклину удалось удержать в руке один из шаров.

— Поверни ручку, — пробормотал он, — брось шар в люк на палубе.

Пока он поднимался на ноги, Креси бросила шар вниз.

— Дон Педро, подавай ей шары! — крикнул Франклин, схватил следующий шар и бросился к люку.

Внизу распустился огненный цветок.

— Бомба атаковала шар, — сообщила Креси.

— Каждая имеет тонкую эгиду и способность притягивать снаряды.

— Отлично.

— Бросай их по одной, а я другим делом займусь.

— Хорошо.

— Поторопитесь, — донесся откуда-то издалека голос Адрианы.

— Что случилось?

— Корабли готовятся взлететь. И еще… — Она снова погрузилась в транс.

Чертыхнувшись, Франклин снова полез в трюм.

* * *

Красные Мокасины смотрел вниз через табока — отверстие в крыше мира, где в течение дня покоилось солнце. Над ним странным светом мерцали далекие звезды, внизу Земля кишела извивавшимися, корчившимися существами, и из этой живой мерзости произрастало одно-единственное совершенное дерево, чьи ветки тянулись вверх и почти достигали звезд.

Он не успевал создавать детей Тени, они тут же умирали, его злость и ярость росли.

Время, пришло время сорвать крышу мира.

Он был недостаточно силен, чтобы сделать это в одиночку. Но с этой женщиной, с этой женщиной и ее удивительной рукой, с этой женщиной, породившей само дерево, он может это сделать.

Если бы у него было время, но у него его не было, если бы он мог отдохнуть после первого боя с Солнечным Мальчиком, но такой возможности ему не представилось.

И вдруг, словно тучи грозовые разорвались, и синь неба открылась, и он смог. Духи отступили, испугавшись какой-то новой эманации.

У него появился шанс.

«Мы должны вместе создать дитя моей Тени, — сказал он ей. — Особое дитя. Мне нужны твои знания и твоя помощь».

Ответ долго не приходил, и ему показалось, что он потерял ее.

«Хорошо, — наконец сказала она, — мы создадим новое дитя».

Он улыбнулся про себя улыбкой змея. Очень скоро.

* * *

— Ну вот, так мы сможем удержать их на некоторое время, — сказал Франклин. — И я сделал экран, который не подпустит к нам malakim. Можно вздохнуть свободно.

— Некоторые уже и так дышат свободно.

Франклин огляделся и понял, что он имел в виду. Красные Мокасины и Моншеврой пребывали в трансе, а Улер и Василиса перевязывали Тага. Здоровяк был бледен, но глаза блестели живым блеском. Роберта уже перевязали, он получил не такую серьезную рану.

— Таг, как дела? — спросил он.

— Бывало хуже, — проворчал пират. — Рому бы глотнуть.

— Мы у тебя в долгу. Если бы ты не обнаружил Стерна, дела наши были бы совсем плохи.

— Моя заслуга тут невелика, все случайно вышло. Пошел за гранатами, хотел швырнуть парочку на голову врагу, а там этот.

— Если хочешь бросить гранату, пожалуйста. Не знаю, много ли будет от этого пользы, но…

— О, так давай гранату.

— А мне нужно связаться с Нейрном, выяснить, как там у него дела на земле, и сообщить, что мы удержим корабли на некоторое время.

Через нижний иллюминатор он посмотрел на землю и увидел корабли, вокруг которых копошились, защищая их, как муравьи свою матку, солдаты. Он еще несколько секунд наблюдал за происходившим на земле, затем направился к opticon.

Почти сразу на экране появился Нейрн.

— Мистер Франклин, — раздался надломленный голос Нейрна, совсем не похожий на его настоящий голос. Изображение также не отличалось совершенством. Франклину было над чем поработать. — Рад видеть вас живым.

— И я тоже, губернатор, рад видеть вас в полном здравии. Мы держим корабли на земле. Как дела у вашей армии?

— Она продвинулась далеко вперед, но с очень большими потерями. Много пользы от воздушных кораблей Сведенборга, которые вы переделали, они позволяют нам наблюдать за ходом сражения. Нам не удалось получить сведения от командиров отрядов, хотя я и отправил несколько курьеров. Что там на вашем горизонте?

— Встретили нас, скажу я вам, пышным фейерверком. Мы еще над ними покружим, подрежем им крылышки гранатами, но не думаю, что нанесем им слишком большой урон.

Нейрн пожал плечами.

— Посмотрим, как оно обернется, — ответил он без особого оптимизма в голосе. Лицо его омрачилось, было видно, что его что-то мучит, но он не знал, стоит ли об этом говорить.

— Вы что-то хотите сказать, губернатор?

— Я… я получил сообщение от мистера Вольтера. Он был с нами на стенах, но после наступления пропал из виду.

— И что?

— Кажется… кажется, ваша жена переоделась во французский военный мундир и вместе с ними пошла в атаку.

— Ленка? Она…

— Точных сведений нет. Они несут тяжелые потери… похоже, от отряда осталась лишь половина. Нет возможности выяснить, жива ли Ленка. Думаю, вы должны знать об этом.

Франклин оцепенел.

— Вот черт. Бред какой-то.

— Франклин… — окликнул его Роберт.

— Нет! Черт, почему… — Он резко повернулся к дону Педро. — Это ты во всем виноват, ты, надутый петух! Кто сказал тебе…

Роберт отвесил ему тяжелую пощечину. Мгновение он растерянно смотрел на друга, затем размахнулся, нацелившись ему в лицо. Роберт увернулся и дал ему под дых. Франклин согнулся пополам и тяжело опустился на палубу.

— Приди в себя, Бен! — крикнул Роберт. — Иначе мне придется тебе помочь. Сейчас не время для истерик. Дон Педро спас нам жизнь и вообще много сделал для нас, а Ленка взрослый человек, у нее своя голова на плечах. Ты знаешь, кого в первую очередь нужно винить в том, что она так поступила, так что успокойся. — Он протянул руку, чтобы помочь Франклину подняться.

Франклин оттолкнул руку.

— Отойди, — буркнул он, — не прикасайся ко мне.

— Хорошо.

— Что мне делать? Скажи! Задним числом все знают, что я должен был делать, а ты скажи мне наперед!

— Слишком поздно о чем-либо говорить. Мы в небе, она на земле, и, черт возьми, ты ничего не можешь сделать, пока мы не выиграем это сражение.

— Робин…

— А мы его выиграем, — горячо сказал Роберт. — Нам другого не остается.

— Черт возьми. Какая чушь.

Франклин опустился на стул, прикрученный к палубе болтами, и закрыл лицо руками, ему казалось, если мир и будет существовать, то ему в нем нет больше места.

15

Дуэль

— Что ж, джентльмены, похоже, никто из нас не успел получить коньяк, — заметил Оглторп.

За несколько часов командующие альянса сделали то, на что требовались недели. Хотя король Филипп и не получил ранения, он был бледен и выглядел очень уставшим. У русского царя на плече виднелась окровавленная повязка. Только Карл оставался невозмутимым, горящими глазами он всматривался в прерии.

— Бесплодные земли, — произнес он. — Похоже, они никому не нужны.

— Брошенные поля, — поправил его Оглторп. — Индейцы вырубают деревья, сжигают их и распахивают землю под посевы. Через несколько лет урожайность на таком поле падает, и они его бросают, подобным образом распахивают новое. Время от времени они целой деревней переезжают на новое место. И сейчас вы видите одно из таких брошенных полей.

— Значит, где-то рядом здесь должна быть деревня?

— Да, здесь когда-то была индейская деревня Мобил. Вон те строения вдалеке, наверное, все, что от нее осталось.

Карл кивнул. В долине было много солдат противника и, конечно же, оружия.

— Это тупик, — сказал он. — Если мы войдем в эту долину, то назад уже никогда не выйдем.

— А ты можешь предложить иное решение? — саркастически бросил Петр. — Например, окружить их и держать в осаде?

— От Нейрна прибыл гонец: Франклин удерживает корабли на земле, но надолго у него сил не хватит.

— В долине, наверное, не менее тысячи солдат и огромное количество пушек. Ну и естественно, сами корабли хорошо оснащены, — пробормотал Карл. — Что мы можем им противопоставить? Три сотни солдат?

— Да, около того, — подтвердил Оглторп.

— Наконец-то у тебя сдали нервы, могущественный Карл! — победно заявил Петр.

— Нет, не сдали, — холодно ответил Карл. — Насколько тебе известно, я попадал и в более сложные ситуации. Но чтобы воевать здесь, нам нужна абсолютная вера в победу. Боюсь, нашим солдатам ее не хватает.

— Наша работа в том и заключается, чтобы вселять в солдат веру в победу, — сказал Оглторп.

— Вот именно.

— Посмотрите на них, — прошептал Филипп. — Они продвинулись так далеко, столько превозмогли, и все ради того, чтобы увидеть это непреодолимое препятствие. Какую речь мы должны произнести перед ними, какой гимн спеть, чтобы этот последний бой не казался им чистейшим, самоубийством?

Карл хрипло рассмеялся и, хлопнув себя по коленям, поднялся:

— Царь Петр, пришло время, когда я желаю сатисфакции.

— Господа… — начал Филипп, но на этот раз особое выражение лица Карла его остановило.

— К вашим услугам, сударь, — ответил царь.

— Вот мои условия. Садимся на лошадей, оружие выбираем по своему усмотрению, но никаких доспехов. Едем прямо на пушки противника. Кто останется в живых, тот и победитель.

Лицо царя судорожно дернулось, из груди вырвался дикий хохот, достигший ушей их малочисленной армии и огромной армии противника.

— А если мы оба уцелеем? — сквозь хохот едва выговорил царь.

— Будет шанс еще раз свести счеты.

— А если оба погибнем?

— Погибший первым считается проигравшим.

— Хорошо, ваше величество, я принимаю условия.

Послышался ропот, когда эти двое отчаянных безумцев сняли нагрудники и остались совершенно незащищенными. Карл вскочил в седло и, поигрывая оружием, рысью проехался перед шведами и янычарами:

— Я не устану повторять: поле брани для меня что мать родная. И те, кто вместе со мной тридцать лет назад покинул Швецию и прошел все дороги войны, знают это. И вы всегда были для меня моим королевством. Я вас люблю больше самой жизни. И вас, кто недавно встал в наши ряды, я люблю не меньше. Вы все — доблестные воины. А сейчас пришло мое время свести старые счеты. Исполнится воля Всевышнего. Прощайте.

Петру не к кому было обращаться с прощальными речами. С ружьем в руке он молча ехал рядом с Карлом.

Они развернули коней в сторону противника. Кони были уставшие, но, похоже, они каким-то странным образом почувствовали, что в последний раз им представилась возможность промчаться по поросшей травой земле, и они неслись, выбивая копытами комки грязи.

Мгновение царила тишина, не считая размеренного стука копыт.

И вдруг один из шведов, словно только сейчас осознал, что произошло, закричал не своим голосом: «Железная голова!» — и все живые, а может быть, даже и мертвые подхватили этот крик, и он полетел к встревоженным небесам. И вот уже все шведы и янычары неслись вслед за двумя всадниками.

Будто прорвало дамбу, и мощный поток увлек Оглторпа. Он тоже закричал и пришпорил коня, весь его отряд — все успели вскочить на ноги — рокочущей волной катил сзади.

Так началась последняя атака.

* * *

Адриана пребывала в мире цифр, пространственных отношений, возможных и абсурдных, теорем, решенных, и тех, что предстояло решить, и нерешаемых. И впервые за многие годы она почувствовала радость, искреннюю радость, которую она испытывала в детстве, когда запиралась по ночам в своей комнате и выводила формулу движения Луны. Она находила ответы посредством атомов, или комплексов связей, называемых атомами. Индеец задавал вопросы — она и не ожидала, что они будут такими умными, — Адриана находила ответы и отпечатывала их на пергаменте времени и пространства. Вокруг нее замки продолжали приобретать форму, ширились вверх и вниз.

Внизу она обнаружила бесконечную череду бессмысленностей и принялась исправлять их, превращая в величественное уравнение, уже очень давно сложившееся в ее голове, проработанное ее студентами и, наконец доведенное до совершенства и готовое быть претворенным в жизнь. Это была та самая формула, которая промелькнула у нее в голове еще во Франции, много лет назад, когда в мире начало происходить что-то неладное.

И все же в этой формуле чего-то не хватало, что-то важное было пропущено.

— Что ты делаешь?

На Адриану смотрел двухлетний ребенок. Это был ее ребенок, ее Нико, каким она видела его в последний раз в реальном мире.

— Решаю задачу, — просто ответила она.

— А что это у тебя в руке? — спросил он.

— Ручка, — ответила она и пошевелила пальцами mantis oculatus. — Такая особая ручка, я ею пишу.

— Ты пишешь точно так же, как и я. — Он тряхнул головой. — А ты действительно моя мама?

— Да.

— А где ты была?

— Я уже говорила об этом, Нико, все это время я искала тебя, но ангелы тебя прятали.

— Зачем?

— Чтобы сделать тебя таким, каким ты стал.

— Я — Солнечный Мальчик. Для этого мира я — бог.

— Нет, мой малыш, это не так.

Он нахмурился:

— Я не знаю, что делать, мне назначено убить тебя.

— Я знаю. Ты должен исполнять свой долг, но я буду любить тебя, несмотря ни на что. И мы с тобой знаем об этом. Ангелы не хотят, чтобы ты знал правду. Но они не смогут остановить нас, Нико, не смогут, если мы будем работать вместе. Помнишь, как это было во время боя на переправе?

— Когда ты спасла меня. Ты ведь спасла меня?

— Нико, ты спас меня своим рождением, если бы не ты, я бы умерла. Если бы не ты, я бы умерла и в ту ночь, когда меня ранили ножом. Я спасаю тебя, потому что я твоя мать. Разве я могу поступить иначе?

— И все же мне не нравится то, что ты делаешь, — сказал Нико.

— А ты знаешь, что я делаю?

— Нет. Но мне это не нравится. Ты должна остановиться. Если ты не остановишься, я причиню тебе боль.

— Я люблю тебя, Нико. — Она смотрела ему прямо в лицо, страстно желая, чтобы он верил ей.

— Остановись.

— Не могу. — Ее голос дрогнул.

— Хорошо, — сказал он сердито. — Но ты об этом пожалеешь.

Нико исчез. Нехотя Адриана вернулась к своей работе.

* * *

— Я вижу их, — пробормотал Роберт. — Господи, но их так мало, пара мух атакует город.

Франклин снова закрыл глаза. Ленка. Он должен неотрывно следить за ходом боя внизу, но у него нет на это сил.

— Черт, гром и молнии на их головы, — волновался Роберт. — Вы посмотрите на это. Как я хочу вниз! Я хочу быть с ними.

— У них есть шанс на победу?

— Наверное, есть, только я его не вижу. Господи, они несутся прямо на пушки и не останавливаются, половина из них, должно быть… — Он вдруг замолчал, и Франклин догадался — его друг плакал.

— Там идет решающий бой, а мы сидим здесь.

Казалось, он забыл свои собственные слова, произнесенные минуту назад. Франклин лишь кивнул.

* * *

Петр видел, как пушки угрожающе увеличивались в размерах, но это его не смущало. Он поднял ружье и потряс им над головой, на короткое мгновение, почувствовав себя удалым казаком, которых он когда-то видел в бою.

За пушками он различил зеленые камзолы — его солдаты, или те, что когда-то были его солдатами. И это привело его в безудержную ярость.

— Я ваш царь! — заорал он, вновь ожесточенно тряхнув ружьем. — Я Петр, сын Алексея, ваш император…

Первый залп заглушил его слова.

Пушки выстрелили разом и напомнили Петру треск льда на Неве, встала перед глазами Екатерина — императрица, его любовь, сын Алексей, предавший его и заплативший за предательство жизнью. Он вспомнил, как плотничал на голландских верфях, вспомнил вкус бренди, токайского и шоколада.

Лабиринты памяти привели его в детство: Кремль, он прячется, стрельцы ищут его, ищут его мать и брата. Он сжимается от страха.

Ни за что на свете он не хотел бы пережить это вновь.

И вдруг он осознал: сотня пушек выстрелила в него, но он остался в седле. Он победил!

Нет, этот дьявол Карл тоже уцелел, хотя на его груди появились две свежие царапины. Швед дико завопил и выстрелил из пистолета.

Петр с суровым видом повернулся к пушкам, там происходило что-то странное. Похоже, враг затеял перестрелку между собой. Так и было! Русские обнажили сабли против монголов и индейцев.

Прогремел второй залп, что-то горячим дождем забарабанило по его груди, голубые силуэты замаячили повсюду, голова лошади дернулась вверх и ударила бы его по лицу, если бы он случайно не повернулся в сторону Карла. Тот продолжал оставаться в седле, хотя вместо одного глаза у него зияла кровавая дыра. Зачем-то проклятый швед исхлестал себя плеткой. Когда это он успел?

Лошадь под Петром упала, но Петр не почувствовал боли, казалось, он опустился на пуховую перину. Пахнуло влажным, соленым морем, и он вспомнил свой небольшой ботик, на котором он плавал и мечтал, что наступит день, когда у него… у России… будет настоящий флот.

Издалека доносились раскаты грома, должно быть, приближалась гроза. А может быть, это всего лишь гул ветра?

Петр открыл глаза и увидел молодого парня в зеленом камзоле, он плакал, склонившись над ним, парень пытался что-то сказать, кажется, он за что-то извинялся.

— Я должен идти, — сказал Петр парню. — Сегодня мы с Катенькой отправляемся в плавание.

Небо голубое — хороший день для морской прогулки, и гроза, судя по стихающим раскатам грома, отступала.

* * *

Илья Петров, невзирая на царивший вокруг ужас боя, держал на коленях голову царя и плакал.

— Господи! — воскликнул он и обратился к собиравшимся вокруг него солдатам: — Это царь! Я встречался с ним четыре раза, я ходил с ним в бой! Проклятая змея Голицын предал нас!

Он увидел, как по полю мчится верхом небольшой отряд в камзолах императорской гвардии. Отряд двигался со стороны врага, оттуда, откуда приехал и царь.

— Но мы же не знали! — крикнул его друг Василий. — Никто ничего не знал. Он ехал прямо на нас!

— Значит, нас обманули! Я чувствовал, эта война неправедная! Это не наша война!

— Но царь мертв…

— Вижу, Господи, я найду ответ. Пошли сообщение русским солдатам. Нас предали!

Подъехал отряд, Илья поднялся им навстречу. Их предводитель, с лицом, испачканным сажей, спрыгнул на землю, не обратив на него внимания, опустился на колени и долго смотрел на царя, равнодушный к свистевшим вокруг пулям. Затем он… нет, это была женщина, она сняла шапку, и длинные черные волосы упали на плечи. Она склонилась и поцеловала царя в лоб.

— Спи, отец, — произнесла она.

И тут Илья узнал ее. «Цесаревна Елизавета!» Однажды ему довелось танцевать с ней. Как ослепительно прекрасна она была в бархатном платье — истинная богиня любви.

Но сейчас, когда она подняла голову и посмотрела на него, перед ним была богиня войны — свирепая и бесстрашная, как и ее отец.

— Кто ты такой?! — резко выкрикнула она.

— Капитан Илья Петров, цесаревна.

— Ты сражаешься на стороне дьявола. Ты знаешь об этом? Вы только что убили своего законного императора.

— Я… Мы не знали, цесаревна.

— Сейчас ты знаешь. И сейчас с оружием в руках ты последуешь за мной, — повелительным тоном объявила Елизавета.

— Слушаюсь. За истинного царя, за истинного Бога!

В этот момент пуля просвистела мимо, оцарапав ему щеку, он увидел, как его друг Сергей с удивлением, застывшим на лице, опустился на землю, алое пятно расползалось на его груди.

— Господи! — закричал Илья. — По коням! За цесаревной! Разорвем бешеных псов, предавших нас!

Имя царя ревом дикого зверя вырвалось из глоток русских солдат, сея вокруг смертельный ужас. Елизавета подхватила окрашенную кровью шпагу отца и подняла ее высоко над головой. И как это бывало не раз на протяжении веков, в лютый холод и нестерпимый зной, по топкой грязи и сыпучему песку, через тайгу и цветущие луга русские ринулись в бой, чтобы победить или умереть.

* * *

Оглторп вовремя понял, что происходит, чтобы принять верное решение.

Часть русских перешла на их сторону. Возможно, до них дошел слух, что царь жив, возможно, они узнали его. Как бы то ни было, в сплошной линии артиллерии образовалась брешь. Он выпрямился, вытянул вперед руку, сжимавшую шпагу, и указал путь своим бойцам.

* * *

— Матерь Божия! — воскликнул Роберт. — Что… что это такое?!

Франклин бросился к окну и посмотрел вниз. В полумиле к западу от кораблей образовывалось нечто — ось чистейшего света, вокруг которой вращалось, увеличиваясь в размерах, черное колесо.

— Что это?! — вновь воскликнул растерявшийся Роберт.

— Машина тьмы, — холодно ответила Василиса. — Это конец.

— Говоришь, дьявол ожил, — пробормотал Франклин. — Роберт, мы опускаемся вниз. Немедленно.

— Слушаюсь, капитан.

— Бенджамин, нет! — закричала Василиса. — Нам остается надеяться, что Адриана и индеец…

— Благодарю вас, мадам Карева, — сказал Франклин. — Мы призвали это чудовище, и оно убьет всех, кто дорог моему сердцу, если уже не убило. Черт с миром. Я должен спасти их. И плевать я хотел на те чудеса, что пытаются сотворить наши друзья.

— Чем могу помочь? — спросил дон Педро.

— Помоги Роберту захватить оружие против этого чудовища и сам приготовься к бою. Мы идем в пасть льва.

16

Замок, дерево и струна

Красные Мокасины рос, подобно великану из легенды шаманов уичита. Ступни утопали в земле, голова касалась небес, кожа раздувалась от кишевших под ней гремучих змей и шершней, тянувших его вверх, к звездам.

Мир — диск из света и тени — лениво поворачивался вокруг него.

Далеко внизу он видел бессмысленную битву крошечных человечков и гневный ветер, вызванный Солнечным Мальчиком. Он вспомнил, как много лет назад рассказывал Томасу Нейрну легенду о Ветре, который убил своих врагов, а затем отправился спать в глубокие воды, пообещав, что, когда вновь проснется, сметет все с поверхности земли.

Что ж, Ветер проснулся, но даже он был безделицей перед лицом восставшего гиганта, перед ним — Красными Мокасинами.

«Ничто не имеет значения, — сказал он про себя. Адриана обманула Солнечного Мальчика, украв его огонь, а он обманул Адриану, украв ее огонь. — Я самый древний среди вас и самый юный. Все мои предки живут во мне».

Его мысли обрели лица, которые он не узнавал, его желания источали ароматы, ему неведомые. И сейчас глина, из которой было сотворено его тело, чесалась так, что ему захотелось сбросить ее.

Он продолжал расти и наблюдал, как все, что совсем недавно казалось ему ценным, теряло значение, уменьшалось до маленькой светящейся точки, размерами меньше далекой звезды.

А настоящие звезды… о…

Скоро он достигнет края Вселенной, и тогда все станет так, как было прежде: вода и звезды, а между ними — ничего.

Так будет лучше. Лагерь Мира и Покоя, наконец, сделал одно доброе дело; если бы ему удалось уничтожить человечество раньше, то подобной возможности никогда не представилось бы. И эти маленькие зерна, которые они посадили, нет, не зерна, личинки, подобные тем, что роющие осы откладывают в парализованную жертву, о, как удачно он извлек из них выгоду для себя.

А женщина продолжает пребывать в неведении. А Солнечный Мальчик — в забытьи. А время движется к своему концу.

Он огляделся и увидел, что все хорошо.

* * *

— Какого черта… — Франклин не договорил, корабль сотрясся и загудел, как колокол, и палуба уплыла у него из-под ног.

— Опять мины, — сказал Роберт.

— Какие там, к черту, мины. Взрыва-то не было. Что-то огромное столкнулось с нами.

— Я ничего не вижу, — пробурчал Таг, как и все, прилипший к иллюминатору.

— Смотрите наверх, — сказал Франклин. — Они повторили наш собственный трюк, к нам подкрался корабль-невидимка.

В подтверждение его слов раздался скрежет металла по металлу.

— Крюки! — крикнул Роберт.

— Задраить люки, быстрее! — приказал Франклин.

Роберт и Таг поспешили выполнять его приказание. И хотя люки задраили, Франклин обратил внимание, что палуба начала нагреваться. Кто бы ни был этот неизвестный враг, он прошел сквозь эгиду, а значит, он может многое — плавить сталь, довести кровь до кипения, метать молнии.

Но он не даст ему шанса. Он нацелил depneumifier на потолок, на невидимого врага, и стрелял без перерыва.

И потолок, как и следовало, ожидать, вдруг натужно заскрипел, словно на него опустили сотню тонн кирпича.

— Пристегнитесь к поручням безопасности! Я их обездвижил!

— Значит, они сидят у нас на голове! — констатировал Роберт.

— Это ненадолго, — сказал Франклин и показал в нижний иллюминатор на быстро приближавшуюся землю.

Усугубляя и без того незавидное положение, корабль начал крениться, вначале медленно, а затем все быстрее.

— Что ты делаешь, черт возьми?! — закричала Креси, схватила Адриану и попыталась вывести ее из транса.

— Спасаю наши жизни на ближайшие несколько минут. Хотя нам наверняка конец. Советую всем пристегнуться к поручням безопасности. Думаю, эта штука еще попрыгает у нас на голове.

— Если мы выживем!.. — с надеждой в голосе крикнула Креси.

Адриана и Красные Мокасины продолжали оставаться в трансе, и они прикрепили их к поручням как раз вовремя. Корабль завалился набок, а затем и совсем перевернулся. Пол стал потолком, и они не видели, как быстро приближалась земля. Слава богу, не очень быстро, брюхо корабля было набито минами, гранатами, бомбами.

Он открыл люк и спрыгнул в трюм, теперь трюм был там, где ему и полагалось быть, — внизу. Роберт и дон Педро последовали за ним, затем они распахнули верхний люк, который теперь стал нижним.

Там висел, прицепившись к их кораблю огромными загнутыми крюками, летательный аппарат — сооружение из огромных колес. Вернее, шар, снабженный колесами, как если бы земному шару приладили кольца на обоих полюсах и на экваторе. Из открытой двери прямо на них смотрело дуло ружья, которое сжимал в руках невидимый человек.

Франклин отпрянул назад, как раз в тот момент, когда струя флогистона сгустком пламени ударила в их корабль. С диким криком Франклин высунулся, выстрелил из своего крафтпистоля и с удовлетворением заметил, как поспешно исчезли руки, державшие ружье.

— Мы быстро падаем? — спросил Роберт.

— Узнаем, когда ударимся о землю, — ответил Франклин. — По крайней мере, они разделят нашу участь, а пока давайте попотчуем их гранатами.

* * *

Сабля Оглторпа сломалась, и он понял, что ему конец. Однако он был готов бить корабли камнями. Впрочем, они находились далеко и до них еще надо было добраться, а лошадь его давно пала.

Его удивляло, как он сам до сих пор оставался живым. Какая-то ошибка или чудо. Но он был жив, а вокруг кипел бой. И даже безоружный, он оказался недосягаем для врага, солдаты окружали своего генерала кольцом, правый фланг прикрывали французы. А как далеко ушли шведы, одному богу известно. Он был уже в самой долине, и обзор боя, мягко говоря, сузился.

Оглторп шел, спотыкаясь от усталости, как вдруг заметил оброненный кем-то томагавк. Он собрался, было поднять оружие, но руки сделались свинцовыми и не слушались, они больше не хотели защищать его.

Рядом, всхлипнув, упал солдат: стрела попала ему в грудь. Оглторп покрутил головой, но лучника не увидел, да это и не имело особого значения. Он бросил взгляд в сторону недостижимых кораблей. Даже если они и доберутся до них, команда кораблей уничтожит их всех до единого.

Что ж, они выполнят свой долг с честью.

Поднялся горячий ветер, он принес с собой запах грозы и… еще чего-то. Вначале он не обратил внимания на перемену погоды, но ветер крепчал и ощутимо опалял жаром, жар обжигал, и стал слышен вой урагана и оглушительный треск, словно великан серпом луны косил лес.

И действительно, далеко впереди на вершине холма, возвышавшегося над долиной, лес странным образом испарялся прямо на глазах.

В этот момент солдаты и сцепившиеся в рукопашной, и бьющиеся на боевых топорах или шпагах, вдруг разом замерли и повернули головы в сторону надвигавшейся грозы.

И, наверное, впервые в истории две сражающиеся армии вместе изо всех сил пустились бежать с поля боя.

* * *

Они ударились о землю, кости затрещали, но, к счастью, не сломались.

— Вот мы и приземлились, — сказал Франклин.

Он отстегнул крепление и выхватил пистолет. После того как первая граната, ударившись о раму иллюминатора вражеского корабля, отскочила, иллюминатор предусмотрительно закрыли. «Сколько их там?» — подумал Франклин, но тут же отогнал эту мысль, все это уже не имело значения. Они упустили шанс остановить машину тьмы, из чего следовало, что Ленка погибла и кому-то придется за это ответить.

Нет. Возможно, еще есть время, чтобы найти Ленку и добраться до редутов, которые защищены от этой дьявольской машины.

Франклин выпрыгнул в боковой люк, чертыхнулся, приземлившись на неровную поверхность вражеского корабля и ничуть не повредив его. Он окинул летательный аппарат быстрым взглядом и успокоился: под обшивкой из adamantium могло поместиться всего несколько человек.

Противник пытался протиснуться наружу из полуоткрытого люка, полностью его открыть оказалось невозможным из-за неудобного приземления. Трое выбрались, а один все возился в узком проеме. Они не успели его заметить, а у Франклина больше не осталось и капли благородства, он достал пистолет и выстрелил, промахнулся, по нему открыли ответный огонь, но его это мало тревожило. Упав на землю, его корабль лишился эгиды, и теперь Франклину не нужно было беспокоиться о неприятном эффекте, возникающем при совмещении нательной эгиды с эгидой корабля. Он повернул ключ и превратился в размытое радужное пятно. Раскаленная пуля оставила красный росчерк в переливчато-разноцветном поле эгиды.

Роберт — еще одно расплывчатое радужное пятно — приземлился рядом с ним.

— Робин, мне нужно найти Ленку, — сказал Франклин. — Прости, но это мой долг.

Промелькнул еще один красный росчерк.

— Понимаю, — ответил Роберт. — Мы с доном Педро справимся. Мужчина обязан заботиться о своих близких.

— Роберт, ты тоже мне дорог Я люблю тебя, как брата, даже больше. Как только вы здесь закончите, направляйтесь на юг, к редутам.

— Не сомневайся, я дорожу своей шкурой, — ответил Роберт.

— Как я хочу пожать тебе руку!

— Бен, оставь сантименты. Отправляйся на поиски своей жены.

Франклин кивнул, спрыгнул на землю и, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули, побежал на запад, туда, где, по его представлениям, сражались армии. На бегу он обернулся. Конечно же, Роберта он не мог разглядеть, но он увидел дона Педро, который либо забыл укрыться под эгидой, либо пренебрег безопасностью. Скорее второе, решил Франклин.

* * *

Креси обернулась на звук — раздражающий ухо треск и скрежет металла.

— Адриана… проснись! — умоляла она, хлопая Адриану по щекам.

Бесполезно. Адриана слишком углубилась в дали эфира, осуществляя разработанный вместе с Франклином план. Даже падение кораблей не заставило ее вернуться. Сможет ли она вовремя вынести ее? Франклин и остальные уже вступили в бой — слышны крики и перестрелка.

Креси быстро посмотрела по сторонам и увидела Улера, он выглядел растерянным и еще не успел отстегнуться от поручней безопасности.

— Вынеси ее немедленно! — крикнула Улеру Креси.

Он поднял голову и взглянул на нее невинными глазами ребенка.

— Я не могу, — ответил Улер. — Я нужен ей здесь.

— Ты слышал, что я тебе сказала?

Улер молча кивнул.

— Карева… тогда это сделаешь ты.

— Мы не должны ее беспокоить. То, что она делает, очень важно.

— Не важнее ее жизни.

— Я не согласна с этим, — твердо заявила Василиса.

— Карева… — Но Креси не успела договорить, часть металлической стены вдруг исчезла в ослепительном сиянии, и из открытого пространства показались три человека.

Одним из них был, конечно же, Оливер. Второй — неизвестный, безобразного вида, с лысой головой индеец. Третий — мальчик, она сразу его узнала, он слишком походил на Адриану.

— Ну что, Вероника, вот мы и встретились вновь, — сказал Оливер. — Веселая получилась охота.

— Не приближайся к ней, Оливер.

— Именно это я и намереваюсь сделать. Мы ведь больше не враги.

— Ты лжешь.

— Ни в коей мере. Она делает именно то, чего Великие ждут от нее. Вначале ни Солнечный Мальчик, ни мы не понимали этого, но сейчас мы пришли к согласию.

— Тогда зачем вы атаковали наш корабль?

— Тому причиной было наше непонимание… кроме того, есть те, кто может нам помешать.

— Вздор. Ты просто хочешь меня обмануть. Черт с тобой, Оливер, чем раньше, тем лучше. — И она обнажила палаш.

Оливер поднял вверх руки:

— Смотри, я не собираюсь с тобой драться. Просто подожди секунду, Вероника, и все будет кончено.

Неожиданно Вероника широко улыбнулась и смахнула рыжую прядь со лба.

— Ты прав, Оливер. Действительно, скоро все будет кончено. — С этими словами она сделала выпад в сторону Оливера.

Любопытно, что и Таг, охранявший Красные Мокасины, сделал то же самое: с ревом, размахивая абордажной саблей, ринулся на лысого индейца.

Казалось, Нико — Солнечный Мальчик, как и Адриана, ничего этого не замечал, словно и его глаза были устремлены в иной мир.

* * *

Замок был почти завершен, когда вновь появился Нико. Первые мгновения он смотрел на нее по-детски наивно.

«Они сказали, что сейчас я должен помочь тебе», — произнес он удивленно.

«Правда? Как странно».

«И я тоже так подумал. — Он помолчал, затем спросил: — Что ты делаешь?»

«Я сама только сейчас начала это понимать, — ответила Адриана. — Это должно быть гармонично».

«Я не понимаю».

«Ты видел когда-нибудь скрипку? Это такой музыкальный инструмент со струнами».

«Да».

«Когда-то давно я видела рисунок в книге. Это был монохорд — своего рода скрипка, но только с одной струной. Струна тянулась с небес на землю, проходя сквозь орбиты всех планет. Рисунок показывал, что Вселенная существует в гармонии, как звукоряд в музыке. А знаешь, что было изображено в самом верху рисунка?»

«Нет».

«Рука, которая держала ключ и настраивала струну. Рука Бога, сотворившего этот мир».

Адриана бросила взгляд на несколько формул и кое-что поправила.

«Сейчас все немного сложнее, но в основе своей соответствует рисунку и тому, что говорил философ по имени Ньютон…»

«Я знаю, кто был Ньютон».

«Хорошо. Видно, что ты получил образование. Смысл рисунка заключался в следующем: Вселенная не должна быть такой, какая она сейчас. Ее нужно изменить, как меняется натяжение струны скрипки. Но изменения не должны быть радикальными, даже если ты делаешь звучание скрипки на несколько нот выше или ниже, ты все равно играешь ту же самую мелодию, но только в иной тональности».

«Я все равно не понимаю».

«Мы хотим заставить Вселенную звучать в иной тональности, только и всего. Чтобы сделать это, мне дана эта рука. Мне дали ее ангелы, поэтому я могу повернуть ключ. И ты родился для того же».

У нее сдавило горло. Догадался бы Нико, если бы она лгала ему?

«И мы можем сделать это прямо сейчас?»

«Да».

«В таком случае это хорошо».

Она была готова. Ее замок являлся монохордом, закрепленным на полюсах творения, один конец удерживал ее сын, другой — она сама. Однажды она уже поворачивала ключ, это было в Санкт-Петербурге, когда Смерть пыталась ее убить. Тогда она чуть натянула струну, ровно настолько, чтобы созданная сыном Смерть перестала существовать, затем она ее отпустила.

«Когда то дерево пролетело надо мной, у меня внутри все перевернулось», — вспомнила Адриана слова женщины в сибирском лесу. Конечно. Он делает. Она делает. Дерево, монохорд, замок — все суть одно.

«Когда я поверну, ты должен держать крепко, Нико. Ты понял?»

«Понял. Я удержу».

Она помедлила, вспомнила, каким он был, — странным, молчаливым ребенком. Но она любила его; когда все нити, связывавшие ее с жизнью, оборвались, он оставался единственной нитью.

«Ты помнишь? — тихо спросила Адриана. — Помнишь, как я показывала тебе луну? Лу-у-у-уна?»

Глаза мальчика расширились, он закусил губы.

«Лу-у-у-уна», — произнес он.

«Да, ты помнишь. Возьмешь меня за руку?»

Нерешительно он потянулся, их пальцы встретились, монохорд, начертанный ею, стал реальным, всем своим естеством она чувствовала, как он обрел плоть.

Но что-то было не так. Да, монохорд готов, но чего-то еще недоставало, чего-то, что движется по нему вверх, что-то она не сделала. В ее ангельском видении это рисовалось ей огненным деревом, затем змеей, раскручивающей кольца, ее хвост уходил вглубь земли, голова касалась звезд. Это был Красные Мокасины, затем это стало существом, покрытым черной чешуей, с огромным количеством крыльев, а на крыльях — множество глаз. Это было диаграммой, рисунком некоего адского существа в разрезе.

«Спасибо», — заговорило существо ее собственным голосом, они всегда говорили ее голосом. И Красные Мокасины, и вот теперь этот, вышедший из тьмы. «Спасибо, — повторило существо. — Наконец-то!»

«Нет, — сказала Адриана. — Красные Мокасины?»

Существо рассмеялось, словно ногтями провели по стеклу.

«Может быть, да, а может быть, нет. Я существую в нем, в моей маленькой глиняной кукле. Ты предпочитаешь его?»

Существо преобразилось в Красные Мокасины и смотрело искоса.

«Как я тебе теперь? Хорошо, что я не доверял тебе. Ты и Франклин… вы сделали это, чтобы обмануть меня. Очень похоже, но неправильно. И выбранная вами тональность будет неправильной».

«Кто ты?»

«Разве имя что-то значит? Помнится, меня называли Метатроном,[62] Люцифером, Иеговой. Эти имена ничего не значат».

«Ты враг Бога».

«А ты невежественный кусок глины. Бога нет. Есть только мы и вы. А скоро останемся только мы. Все остальное — ложно, глупые игрушки для твоих глупых мозгов».

«Я слышала другое от твоих врагов из числа подобных тебе. Ты…»

«Их больше нет. Война в твоих воображаемых небесах окончена. Я победил».

* * *

Таг застонал, когда скальпированный воин увернулся от его удара и саданул его по плечу томагавком с такой силой, что громила Таг отлетел к стене.

— Гад, не подходи к нему! — взревел Таг и снова взмахнул саблей.

Скальпированный воин что-то сказал на непонятном Тагу языке и проворно отскочил в сторону. Таг наблюдал, как индеец по-кошачьи танцевал на кончиках пальцев. Откуда у него такая прыть? Таг с осторожностью повернулся, он почувствовал, что его раны снова открылись. Но боли не было, лишь легкое головокружение, и это несмотря на только что полученную рану.

— Знаешь, что он однажды сделал? — спросил Таг. — Мы тогда с ним впервые встретились. Я-то над ним все подтрунивал и потешался. Но, когда нас всех взяли в плен, он голыми руками схватил раскаленный ствол мушкета. Они раскалили ствол, чтобы пытать его, а он их до смерти напугал. Вот благодаря ему я жив, жив, чтобы…

Движение ускользнуло от его внимания, он ощутил лишь прикосновение приставленного к горлу лезвия топора. Ощутил вкус железа, а может быть, это был вкус крови. На лице скальпированного воина застыла зверская ухмылка.

Таг выронил саблю и схватил противника обеими руками за горло. Скальпированный воин продолжал ухмыляться, но сейчас это была ухмылка школяра, вообразившего, что он знает все на свете, и кичившегося этим. Словно он знал то, чего не знал Таг.

Да, он был значительно сильнее Тага. И Тагу казалось, что он сжимает не шею, а якорь корабля. Скальпированный воин разжимал его пальцы, и очень скоро он освободится, а его собственная кровь потечет в дыхательное горло.

Но Таг заметил еще одну вещь: скальпированный воин был силен, но весу в нем было не так много, как силы. И Таг схватил его, поднял и ударил головой о стальной потолок. Скальпированный воин выпучил глаза. А Таг снова ударил его головой, и проклятая лысая башка раскололась, как орех.

И вовремя, потому что у него самого подкашивались ноги. Он отбросил скальпированного воина и медленно сполз по стене. Таг надеялся, что кто-нибудь когда-нибудь расскажет Красным Мокасинам, что он ради него сделал, и это наполнит сердце друга гордостью.

* * *

— Ты не можешь меня одолеть. И тебе это известно, — сказал Оливер.

Они примеривались друг к другу, но клинки их так ни разу и не скрестились.

— Ты так думаешь? А почему же я все еще хочу тебя убить?

— Конечно же, любовь тому причиной. Ты всегда впадала в идиотизм, когда влюблялась.

— Ты прав, я люблю ее.

— Так же, как ты любила меня? А теперь ты хочешь меня убить.

— Ты никогда меня не любил.

— Думаешь, она тебя любит? — Оливер приблизился к Веронике.

Она отступила.

— Думаю, да. Но это не повод искать твоей смерти. Ты убил Эркюля, а он был моим другом.

— Похоже, ты все еще любишь меня.

— Конечно, люблю, Оливер. Подойди ближе, и я тебя поцелую, чтобы доказать это.

— Как я жажду твоего поцелуя! Но ты в последнее время такая непредсказуемая. А помнишь наше шальное время? Лудильщика в Стамбуле, немецкого принца в Лейпциге, записи Ньютона, которые мы воровали у него из-под носа?

— Я ценю наше прошлое. Оно многому меня научило. Теперь я знаю, кем я не хочу быть.

— А ты знаешь, кем ты хочешь быть?

— Тем человеком, кто убьет тебя.

И тут она увидела: Оливер сократил расстояние и нанес удар.

17

Божественное обновление

При падении их отнесло почти на милю от поля боя, так что Франклину пришлось пробежать изрядное расстояние, прежде чем он увидел спасающиеся бегством армии.

К сожалению, даже в этих обстоятельствах некоторые считали, что они должны сражаться. Несмотря на завывания адского ветра, повсюду слышались отдельные выстрелы. Скрипели сосны, молнии огненными зигзагами разрезали небо. Солдат с ястребиным носом и вытаращенными глазами пробежал в двадцати ярдах от Франклина, он стрелял из поднятого вверх ружья, нимало не заботясь о том, куда летят пули.

Пули летели в никуда, и Франклин отключил эгиду, без нее было лучше видно, и вдруг шальная пуля упала в ярде от его ног.

Но он продолжал бежать и что есть мочи звать Ленку. Временами, отчаявшись, он готов был отказаться от затеи, но в следующую минуту, чертыхаясь, заставлял себя бежать дальше и искать свою жену.

Она должна быть с французами, так по крайней мере, Вольтер сказал Нейрну. С французами. Там, где Вольтер, если он найдет его…

Франклин добежал до широкого ручья, заваленного телами погибших, и по их спинам перебрался на противоположный берег. Теперь он выкрикивал еще и имя французского философа. Преодолев небольшой пригорок — здесь пальба усилилась, — он увидел сильно поредевшие ряды французов, солдат Содружества и индейцев. Они растянулись вдоль еще одного ручья и вели огонь по лесу на противоположном берегу. Некоторые солдаты, заметив его, развернули ружья в его сторону, но, слава богу, один узнал его и предупредил товарищей, чтобы те не стреляли. Франклин бегал вдоль растянувшейся цепочки солдат, звал Ленку и Вольтера, не обращая внимания на перестрелку.

— Франклин?

К счастью, сквозь треск выстрелов он расслышал голос. Прислонившись к дереву, сгорбившись, сидел залитый кровью человек, Франклин с трудом узнал в нем Оглторпа.

— Генерал!

— Мистер Франклин? — крайне удивленно, словно не веря своим глазам, переспросил Оглторп.

— Я ищу жену. Ленку. Или француза. Его зовут Вольтер.

— Вначале все пустились бежать, — сообщил Оглторп. — А затем снова начался бой. Они, верно, сошли с ума. Вы только посмотрите! — Он показал на запад, и Франклин увидел. Вне всякого сомнения, это приближалась машина тьмы. — Это чудовище убивает всех без разбора, а они продолжают в нас стрелять.

— Она, наверное, с французами.

— Что? — пробормотал Оглторп. — Французы? В последний раз я видел их там. — Он неопределенно махнул рукой куда-то на север. — Больше я ничего не знаю.

Франклин оставил генерала и побежал на север. Внутри грудь жгло болью, но он продолжал звать Ленку и Вольтера.

Он бежал не останавливаясь, пока плечо не взорвалось огнем, в лицо брызнула кровь, и он упал, будто поскользнулся на льду. Боже, какая нестерпимая боль! Он неловко потянулся за оружием, не осознавая, что продолжает выкрикивать имя жены.

В тридцати футах от него стоял парень в зеленом камзоле. Он торопливо насаживал штык. Франклин оставил попытки вытащить пистолет, счел более надежным спрятаться под эгидой. Парень насадил штык и, спотыкаясь, направился к нему.

* * *

«Я бы на твоем месте не осмелился утверждать, что ты победил», — раздался чей-то голос. Рябь пробежала в пространстве иллюзорного мира, заполнив его вихрями и потоками цифр, и вновь видения обрели очертания.

Адриана стояла в гроте Фетиды, затерянном среди деревьев парка давно не существующего Версаля. На прежнем месте были статуи Аполлона и Фетиды с лицами Адрианы и Людовика XIV, так король пожелал когда-то. У Фетиды недоставало кисти, ее позаимствовала Адриана, когда лишилась своей.

Красные Мокасины — Метатрон или кто иной — появился в живописном облике морского чудовища, покрытого тускло поблескивающей серебристой чешуей.

«Ты?» — рыкнуло чудовище, выдыхая дым из ноздрей.

«Да», — ответила статуя Аполлона. Губы шевелились, но глаза статуи оставались неподвижными, как у мертвого Людовика.

«София?» — спросила Адриана.

«Как он сказал, это всего лишь имя. Я больше не София и не Лилит, и он больше не Иегова. Мы просто — первые. Те, кто породил всех остальных».

«Вы были мертвые, — возразил Метатрон. — Мои дети в поисках вас обыскали всю Вселенную. Вас там не было».

Статуя меняла облики — Креси, Эркюль, Николас и, наконец, Леонард Улер.

«Да, — сказал Улер. — Я нашел способ… философ Сведенборг, вы знаете… он сделал машины тьмы и много чего еще. А его студент Улер — один из моих детей, вместе мы нашли способ, как сделать меня из глины, чтобы я мог покинуть то место, где мы обитали. И я стал смертным и потому невидимым для твоих детей».

«Ты принес себя в жертву? Облачился в одежды из материи?»

«Да, чтобы уничтожить тебя».

«Почему именно сейчас, когда стало наконец, так, как и должно быть? Когда мы обрели силу не только избавиться от этих паразитов и вернуть наших украденных детей, но и разорвать сами путы, которые так долго связывали нас?»

Улер рассмеялся:

«Ты вдруг снова поверил? Если так, ты же знаешь, порядок вещей таков, каким он и должен быть. Сейчас ты вызвал к жизни перемены, и они должны произойти. Но не в соответствии с твоим желанием и представлением. Этого никогда не будет».

«А что ты можешь сделать? Теперь я тебя понимаю. У тебя нет силы совладать со мной… ты растратил ее, пока прятался».

«Мне не нужна сила, она есть у Адрианы».

«Она обладает только тем, что ей дали мы. Все, что она когда-либо делала, исходило от нас. Тобою была дарована ей рука».

Метатрон вновь превратился в Красные Мокасины, на этот раз в нелепом наряде, который некогда на костюмированном празднике в Версале считался индейским.

«Разве?»

«Что ты хочешь этим сказать?»

Адриане показалось, что в голосе Метатрона появилась настороженность.

«Адриана, ты знаешь?» — спросил некто в облике Улера.

«Нет. Я думала… Уриэль… ты… подарил мне руку…»

«Ты вспомни. Когда-то ты знала иную правду. Это была лишь короткая вспышка, а потом тебя охватило забвение. Я полагал, что оно будет длиться вечно, но ошибся».

И Адриана вспомнила… все, что она увидела в то краткое мгновение… и это меняло все.

«Я сама создала руку», — сказала она.

«Именно. И мы не знаем, как это тебе удалось. И ты сама создала своего сына. Мы тебе в этом не помогали».

«Невозможно», — запротестовал Метатрон.

«И, тем не менее, это так».

«Довольно!»

Неожиданно Красные Мокасины вырос и превратился в змея, опоясывающего земной шар. Монохорд застонал, протестуя.

Но провидение Адрианы устремилось вперед, тайные путы, связывавшие мир, ослабевали и распадались у нее на глазах, и ей открывались знания, которые она жаждала обрести. Она сильнее сжала руку Нико:

«Мой сын…»

«Мама, теперь я все вижу, — сказал Николас. — Я понимаю, что ты должна сделать. Что мы должны сделать».

Адриана сильно дрожала:

«Я не могу».

«Ты должна, — прошептали София и Улер. — Он разрушит все, если ты… не разрушишь творения. Ты должна».

«Но это убьет моего сына».

«Да».

Нико посмотрел на Адриану, и вдруг она увидела не своего ребенка, а Солнечного Мальчика, двенадцатилетнего, с чуть заметной улыбкой на губах.

«Они использовали меня, — сказал он. — Они отняли меня у тебя, и все это время обманывали меня. Мне не страшна смерть. И ты не бойся, мама. Я начну первым».

«Нико…»

Неожиданно его рука дернулась, и рука Адрианы дернулась в ответ, и вместе они начали тянуть.

И Вселенная зазвучала в иной тональности.

Оливер атаковал, лезвие мелькнуло так быстро, не уследить глазом.

Креси отразила удар и отступила. Она сделала отвлекающий маневр молниеносного укола, но ее настоящий выпад получился слишком медленный, даже ребенок мог увернуться.

Ребенок, но не Оливер. Быстрота его реакции не совпала с ее медлительностью, и лезвие вошло Оливеру в плечо. От неожиданной боли он дернулся и чуть не выронил шпагу. Воспользовавшись секундной заминкой, Креси сменила темп, и лезвие замелькало.

Но Оливер довольно легко парировал удары. Звенела сталь, и вот ее лезвие вошло ему в грудь под ключицу. Вероника надавила, ввела лезвие глубже и отскочила назад, хотя в этом не было необходимости. Оливер выронил шпагу и обхватил себя за плечи, словно боялся развалиться на части.

— Ты прав, Оливер, — тихо сказала Вероника. — Ты быстрее и сильнее меня, но я лучше.

Оливер выдавил слабую улыбку и кивнул. Над ним появился malakus, скукожился и мгновенно исчез. Тяжело дыша, Креси огляделась, и все вокруг ей показалось странно чужим, словно она здесь никогда раньше не была. Ею овладело чувство, противоположное deja vu.

Она тряхнула головой, но все неисправимо изменилось. Оливер, не сводя с нее глаз, начал падать на пол лицом вниз. Индеец и Таг лежали в огромной луже крови. И с Улером что-то случилось, он тоже лежал на полу с закрытыми глазами. Солнечный Мальчик неподвижно стоял на прежнем месте. Его лицо было по-детски чистое и светлое.

Но на лице отсутствовали глаза. Креси коснулась его — на ощупь его тело напоминало фарфор.

Адриана, слава всем существующим богам, не пострадала, она дышала ровно и спокойно. Креси похлопала ее по щекам, и она медленно открыла глаза.

* * *

Адриана вернулась в реальный мир, как часто это делала прежде, и увидела встревоженное лицо Креси.

— Вероника, неужели мы все еще живы?

— Не все, но живы.

— Но как… как… — Ее правая рука была странно тяжелой. Она подняла ее и обнаружила, что не может пошевелить пальцами. — Что? — И вдруг она вспомнила: — Николас!

— Нет. — Креси опустила руки ей на плечи. — Не надо. Как-нибудь они…

— Нет, мы сделали это. Это был мой выбор. Я знала, что все именно так и случится.

— Что случится, Адриана? Что ты сделала?

Адриана подняла голову и посмотрела на свою верную подругу.

— Я разрушила мир, — сказала Адриана. — Я разрушила…

И тут, словно кто-то рукой сжал ей сердце, и в первую секунду она подумала, что умирает. Было странное ощущение, — казалось, ее внутренности были выкованы из железа, и вдруг железо, повинуясь алхимии нового мира, начало плавиться. Адриана схватила Веронику за руку, уткнулась в ее окровавленное плечо и заплакала. Она плакала долго, все то время, пока плавилось железо, а Вероника ласково успокаивала ее, повторяла, что любит ее, что все будет хорошо.

* * *

Из груди солдата вырвалось крошечное облачко дыма, он всплеснул руками, попятился и упал.

— Бен?! — крикнул кто-то.

Он растерянно обернулся.

— Я искал тебя, — как-то глупо сказал он. — Я искал тебя.

Ленка опустилась на колени рядом с ним. Она была без шляпы, и ее длинные каштановые волосы, перепачканные грязью, разметались по плечам. Но это была Ленка, это был ее голос.

— Ленка, Ленка, — повторял он, — я люблю тебя, и я…

— Сейчас не до этого, — оборвала его Ленка. — Вставай, надо идти. Это чудовище… — Она замолчала, глядя куда-то поверх его головы.

Франклин повернулся.

Видневшиеся вдали деревья в одно мгновение исчезли, словно их там никогда и не было. Жара сделалась невыносимой, будто распахнулась дверца раскаленной до предела алхимической печи. Франклин замер в напряжении: деревья исчезали, а за ними не было ничего — вставала черная стена.

Ленка неистово дернула его, с ее помощью он поднялся на ноги.

— Я люблю тебя, — повторял Франклин.

— И я тебя люблю, беспутного идиота, — сказала Ленка. Они сделали несколько шагов, но Ленка не отличалась силой и не могла удержать его, а его ноги не хотели идти. Они упали вместе, тяжело дыша.

— Иди, — пробормотал Франклин. — Поцелуй меня и иди.

— Неисправимый дурак, — сказала Ленка и села рядом с ним, положила его голову себе на колени, и они вместе стали наблюдать за приближающейся черной стеной. Было трудно дышать, и жар опалял до боли.

Они сплели руки и ждали. Стена остановилась, ветер стих, деревья перестали исчезать, стало тихо, слышались лишь отдельные выстрелы.

Прошел час, а они оставались на том же самом месте. Ленка оторвала кусок от подола юбки и перевязала Франклину плечо. На западе за деревьями небо горело неестественно оранжевым, освещая пустое пространство земли, словно запорошенное черным снегом.

Запели ночные птицы, они приветствовали лик луны. Пальба стихла.

— Ты можешь идти? — спросила Ленка.

— Попробую.

Опираясь на Ленкино плечо, Франклин с трудом поднялся, и они медленно пошли, на этот раз у него было больше сил.

— Как нелепо получилось, — сказал он. — Я намеревался тебя спасти.

— Твое намерение греет мне душу. По всей видимости, твое участие во всех этих делах дало положительные результаты.

— Должно быть, если машина тьмы остановилась. Но я покинул корабль до того, как все было завершено.

— Чтобы найти меня?

— Да. Я… я беспокоился о тебе.

— Как оказалось, без всякой на то причины. Ведь так?

— Ты лучше меня это знаешь. Надеюсь, что знаешь.

Ленка вздохнула:

— Может быть, знаю, Бенджамин, а может быть, и нет. — Она поцеловала его в щеку. — Я переоделась в солдатский мундир не для того, чтобы заставить тебя следовать за мной или наказать тебя, просто я не могла сидеть, сложа руки. Я не старалась таким образом привлечь твое внимание, и в будущем я такого никогда себе не позволю. Бенджамин, я должна быть самой собой и тем самым быть для тебя интересной. Мне не нужно, чтобы ты бросался ко мне, потому что моя жизнь в опасности или потому, что я нуждаюсь в твоей помощи. Я хочу, чтобы тебя вела ко мне любовь. Если этого нет, что ж, я буду жить своей жизнью.

Франклин задумался над ее словами.

— Наверное, мы поженились слишком молодыми, — сказал он, наконец. — Мужчина всегда склонен думать, что лучшая долина лежит за следующим холмом. Старики мудрее, они точно знают, где их дом. Ленка, я вел себя как дурак. В целом мире нет женщины лучше тебя и никогда не будет. Я даже не верю, что мне так повезло. Невероятно, но повезло в самом начале жизни. И еще я немного ленивый, решил, если сад посажен, ухаживать за ним больше не надо, пусть он сам растет и плодоносит, и…

— Ну, довольно! — сказала Ленка. — Ты что, заранее приготовил эту речь?

— Конечно.

— Ты просто пообещай обращаться со мной лучше и сдержи свое обещание.

— Буду обращаться с тобой лучше.

— Хорошо, я тебе верю.

— Прекрасно, только…

Ленка закрыла ему рот рукой, он подумал, что она заставила его замолчать, чтобы снова поцеловать. Но в следующую секунду он услышал звук приближавшихся голосов.

Они спрятались за дерево и притаились. Вскоре стали различимы французские слова. В сумерках они разглядели Филиппа в сопровождении двадцати гвардейцев.

— Господи, да это же Бенджамин Франклин! — завидев их, воскликнул король. — Наш маг и волшебник жив.

— Я польщен, что ваше величество столь беспокоится о моей персоне, — сказал Франклин.

Филипп улыбнулся:

— Разумеется, я беспокоюсь, любезный, поскольку у вас моя бутылка коньяка. Кстати, она с вами?

* * *

Красные Мокасины стонал, когда его тело начало расти, небо поднималось, а земля внизу беспощадно тянула вниз. Он напряг всю свою волю, собрал все силы, чтобы вернуть себя в нормальное состояние.

Но бесполезно. Как тонкая струна, он лопнул, и все, что в нем было, фонтаном вырвалось в воздух, сделавшийся каким-то непривычно новым. Он хотел прервать течение времени, но время оборвало его внутреннюю струну. Он закричал, проклиная далекие звезды, а в этот момент змей видоизменялся. Красные Мокасины упал в жидкую, вязкую грязь мрака.

Он долго лежал там, беспомощно подергиваясь, как лягушка, лишенная кожи, и пытался собрать остатки жизненных сил. Вокруг него, хлюпая грязью, беспрестанно двигались тени, корчились, извивались, хрюкали. Казалось, прошла целая вечность, пока где-то высоко не забрезжил свет. Он больно ударил по глазам и обжег тело.

Тени вокруг него забились, затрепыхались, как мотыльки у огня; отталкивая друг друга, они потянулись к свету. Медленно, превозмогая боль и отчаяние, они поползли к свету.

Он заставил свое тело двигаться и тоже пополз.

Сколько прошло времени, он не знал, да его это и не интересовало. Но, когда они оказались в мире света, под лучами горячего солнца, он и его братья, греясь в тепле глаза Гаштали, уснули. Пока он спал, кожа его обсохла, затвердела и уплотнилась, как глина после обжига в печи. Когда он проснулся, ему пришлось разбивать сковавшую его толщу глины, затем ползти, слепо мигая, и только потом он смог подняться на ноги человеком.

«Так когда-то мы родились. И вот я заново переродился», — подумал Красные Мокасины.

Он обернулся и посмотрел на нору, из которой выполз. И на человеческих ногах, с чистым телом, как только что появившаяся на свет цикада, еще чувствуя на себе влажность подземных вод, он пошел прочь.

И его братья, как и он обновленные, тоже пошли, каждый своим путем.

18

Коньяк и последствия

Филипп поднял бокал с коньяком.

— За короля Швеции Карла Двенадцатого и за русского царя Петра! — торжественно произнес он. — Хотя никто из нас не достиг цели, духом они ушли дальше всех.

Франклин чокнулся с Оглторпом, затем с Нейрном, Робертом, Унокой и осушил бокал. Янтарного цвета напиток показался ему слишком крепким и слишком сладким.

Легкий ветерок поднимал пыль, и ноги утопали в черном тумане. Ничего не осталось от кораблей, от леса, от деревни таенса, от людей и коней, павших в долине. Голая земля и черная пыль.

Но голубое небо простиралось над опустошенной землей, вдали виднелись деревья, там щебетали птицы.

Тонкая черная пленка образовалась на поверхности коньяка, но Бен поднял свой бокал.

— За тех, кто погиб, и за тех, кто выжил, — произнес он. — За них! Может быть, мы научимся жить по законам более гуманным, нежели те, что правили старым миром.

— Ура! — воскликнул Филипп, и все выпили. Выпив, впали в некоторую задумчивость. — А что теперь, мистер Франклин? Расскажите нам о Новом Мире. Мы что, умерли? Или пришло Царствие Христово?

Бен молчал и крутил в руке бокал.

— Я и сам еще не очень хорошо понимаю, что этот новый мир собой представляет, — признался он. — Я о нем, как и вы, мало что знаю, вот разве что мадемуазель де Моншеврой может нам что-то объяснить. За ее здоровье мы тоже должны выпить. Кстати, где она?

— Она была приглашена, — ответил король, — но просила извинить ее, кажется, она слишком слаба после тех испытаний, которые выпали на ее долю. Да и Красные Мокасины не нашел в себе сил к нам присоединиться. Но послушайте, мсье Франклин, мы с удовольствием выслушаем ваш рассказ о нашем счастливом избавлении. Потом, когда у вас будет больше сведений, вы дополните этот рассказ.

Бен кивнул:

— Мир был изменен, но это не те изменения, о которых говорится в «Апокалипсисе». С этим, я думаю, мы все можем согласиться. Произошедшее изменение более тонкого свойства. Некоторые факты нам уже известны, например, законы науки не соответствуют тем, что мы знали прежде. Крафтпистоли больше не стреляют, алхимические фонари не светят, эфирографы, как и прочие алхимические устройства, больше не работают. Если говорить о научном прогрессе, мы вернулись назад, примерно в тысяча восемьсот шестьдесят первый год, когда Ньютон открыл философскую ртуть. Материя и эфир больше неподвластны человеческой воле.

— Можно считать это Божией милостью, — заметил Оглторп.

— А что нам остается делать? Факт есть факт. Нам неизвестно, уничтожены ли malakim, вернее, исчезла ли возможность их существования, или же они просто оставили нас и больше не будут вмешиваться в нашу мирную жизнь. Ради этого стоит лишиться тех удобств, к которым мы успели привыкнуть.

— Я скажу проще, — заговорил Оглторп. — Порох и штыки остались, и они по-прежнему смертельно опасны. Но они оставляют больше шансов выжить в бою, чем то оружие, которым мы пользовались в этой кровавой бойне. Теперь мы в большей степени защищены от самих себя и от malakim.

— Но кто знает, может быть, законы Нового Мира породят куда более страшное оружие, — заметил Томас Нейрн.

— Вполне возможно, — согласился с ним Бен. — Но будем надеяться, что мы извлекли хороший урок и будем поступать мудрее.

— Пока не изменится сам человек, я в этом сильно сомневаюсь, — сказал Филипп. — Но я постараюсь разделить с вами ваш оптимизм.

— Мы можем проверить это на практике, — сказал Оглторп. — Претендент продолжает восседать на троне в Чарльз-Тауне, Россию, вероятно, повергло в хаос. Дел по горло.

— Но у нас есть полное право на отдых, — сказал Филипп. — Ваши солдаты могут остаться здесь, пока не наберутся сил, и, насколько мне известно, трон под претендентом сильно покачнулся. Без подводных и воздушных кораблей, без механических людей он практически беспомощен.

— Это верно. Что касается меня, — сказал Оглторп, — я долго отдыхать не могу. Азилия нуждается в помощи своих сыновей, и я должен возвращаться.

— И аппалачей зовет родная земля, — подхватил дон Педро. — Мы победили войско сатаны, и теперь нам многое по плечу.

— А вы чем займетесь, мистер Франклин?

Бен помолчал.

— Буду изучать законы Нового Мира, — сказал он. — Физические законы изменились, но не сильно. Земля продолжает вращаться вокруг Солнца, огонь гореть в очаге. Вот что любопытно: когда мои гравитационные приборы перестают работать в воздушных кораблях Сведенборга, это не мешает кораблям свободно планировать и опускаться на землю. Здесь есть над, чем подумать. Но наука окажется бесполезной, если человек не станет лучше. И здесь я готов согласиться с генералом Оглторпом. Я мечтаю увидеть мир свободным от тирании и войн. И это первое, чем я займусь: хочу объединить все враждующие народы на нашем континенте.

— За мир! — воскликнул Нейрн.

Они вновь наполнили бокалы и выпили. На этом коньяк закончился.

Филипп печально посмотрел на пустую бутылку.

— Вот что осталось от старой Франции, — тихо произнес он. — Думаю, сейчас нам нужно создавать новую. Не новую бутылку, конечно, а Францию. Мсье Франклин, вы сказали, что желаете видеть мир свободным от тирании. А не желаете ли вы избавить Францию от ее короля?

— Как прикажете вас понимать, ваше величество?

— Будучи герцогом Орлеанским, я симпатизировал республиканским настроениям англичан. Корона слишком тяжела для моей головы, а со смертью Карла и Петра великие монархии старого мира перестали существовать. Конечно, Китаем правит император и Турцией — султан, и все же, я думаю, время королей прошло. Я бы хотел создать более совершенную систему правления, и мне в этом потребуется помощь. Как любила повторять моя бывшая жена, я не идеальный человек.

— Почту за честь помочь вам, — сказал Бен. — Но мы все очень мало знаем об этой стране и должны проявлять максимум осторожности и, я бы сказал, деликатности.

— Ха! — воскликнул Оглторп. — Разве осторожность и деликатность привели нас к победе? Мы должны быть смелыми и решительными. Мы должны громко заявлять о наших интересах.

— Я рад, что вы затронули эту тему, — заметил Бен. — Именно об этом я просил мсье Вольтера сделать для нас доклад в самые ближайшие дни. — Он поднялся. — А сейчас, джентльмены, прошу простить меня, должен спешить к жене.

* * *

Солдаты опустили паланкин Адрианы на крутой скале у моря, и отошли в сторону, занявшись разговорами и курением трубок. Креси осталась рядом с Адрианой и наслаждалась искрящейся на солнце гладью моря.

— Ради чего, Вероника? — спросила Адриана, наблюдая за кружащимися над водой чайками. — Николас, Эркюль, мой сын… ради чего они отдали свои жизни?

— Чтобы мы могли любоваться этой красотой. — Креси простерла руку к горизонту.

Адриана потерла холодную, как камень, руку.

— Ради этой красоты? Возможно, придет время, и я все пойму, а пока…

— Думаю, ты уже поняла. Твоя собственная жертва свидетельствует о том.

Адриана удивленно посмотрела на нее:

— Моя жертва? Какая жертва? Я просто делала выбор. Но за мой выбор платили другие.

— Надеюсь, ты не собираешься снова распускать нюни.

Адриана покачала головой:

— Не буду, ты права. Мой сын умер во имя прекрасного будущего. Эркюль отдал жизнь за более совершенный мир. Господи, и я сделаю все, чтобы их смерть не стала напрасной. Поэтому я попросила принести меня сюда, я хочу все вспомнить и обдумать.

— Вот видишь, у тебя уже есть все ответы, и я тебе не нужна.

— Ты мне нужна, Вероника, нужна всегда, и здесь, и в иной Вселенной.

Вероника отвела взгляд в сторону. Она покраснела?

— Как ты думаешь, после того как ты изменила мир, мужчины стали другими? — спросила Креси после короткой паузы.

— Сомневаюсь. Чтобы изменить сердце и ум человека, тончайших изменений в гармонии планетарных связей недостаточно…

— Нет, ты не поняла, я имела в виду, станут ли мужчины другими… в постели. Увеличится, например, их сила и выносливость. Удовольствия они будут доставлять больше или меньше?

Адриана тихо рассмеялась:

— Три дня мы живем в преображенном мире, и мне с трудом верится, что ты не успела проверить это на практике.

— Ну… я размышляла. Вдруг в переделанном мире… — Она нахмурилась. — Вдруг я снова стала девственницей?

Адриана засмеялась и взяла подругу за руку:

— Мы все стали девственными, Вероника.

— Вот черт.

* * *

Красные Мокасины смотрел на неподвижное тело Тага, его душили слезы.

— Я хочу, чтобы его похоронили как чокто, — сказал он, обращаясь к Минко Чито. — Как воина.

— Если ты все подготовишь, мы так и сделаем, — ответил вождь.

— Я подготовлю.

— Верно, этот на холло был тебе хорошим другом.

Красные Мокасины коротко кивнул и окинул взглядом вещи Тага — абордажная сабля, кинжал, амулет, который он ему когда-то сделал.

Минко Чито ушел, и он заговорил с мертвым телом Тага, покоившимся на деревянном ложе.

— Вот твои вещи, — тихо произнес он. — Они могут понадобиться тебе в твоем долгом путешествии, поэтому я оставляю их тебе. Когда твоя плоть сгниет, я позову мастера, он очистит кости, и мы отнесем их в Дом Воинов. И тогда ты станешь свободным, ты сможешь плавать по желанным тебе морям. — Он помолчал. — Прости, друг, я больше никогда не смогу назвать тебя по имени. Но мне этого очень хочется, хотя у тебя было странное имя.

Попрощавшись с Тагом, Красные Мокасины вернулся к костру, где его ждала Горе. Опустившись на землю, он молча уставился в огонь, отмахнулся от миски с едой, которую принесла ему девушка.

— Поговори со мной, — попросила она. — Три дня ты со мной не разговариваешь.

— Я отвезу тебя домой, если ты этого хочешь, — сказал Красные Мокасины.

— Мой дом там, где ты.

— Ты меня не знаешь. Ты знаешь, кем я был, но я уже не тот. Я не великий змей и даже не Красные Мокасины племени чокто. Я проклятый.

— Ты человек, — сказала Горе. — Хороший человек. В тебе жил дьявол, но ты все равно был хорошим человеком.

— Я не знаю, кто я. Я знаю только одно: мне нечего тебе предложить. Всю жизнь я был хопайя. Я никогда не учился быть хорошим охотником, мне это было не нужно. У меня нет дома, нет имущества, ничего нет.

— А, ты хочешь взять жену из чокто, чтобы приобрести дом и имущество? Я понимаю. У меня тоже ничего нет, и ты хочешь от меня избавиться.

— Нет, ты меня не поняла.

— Объясни.

— Я больше не чувствую своей тени. Она спрятана от меня. Я был чудовищем, делал чудовищные вещи. Но я больше не могу идти этой тропой… А новую я не вижу.

— Я не буду притворяться, будто поняла, что случилось с твоей тенью… но для меня земля и небо остались прежними. Вода не изменила своего вкуса. И мои чувства мне не изменили. Твой народ нуждается в тебе. Ты понимаешь белых людей как никто другой. У тебя есть знания, чтобы постичь изменившийся мир. И постичь его — твой долг. Ты трус, если бежишь от этого.

— Мой народ мне не доверяет.

— Они не знают, что случилось с тобой.

— Зато я это знаю, поэтому они не могут мне доверять. Как я могу подвергать их опасности? Зло, вошедшее в человека, никогда его не покидает. Навсегда оставляет на нем свою метку.

— Твое зло пришло из ниоткуда, туда оно и ушло.

Красные Мокасины медленно покачал головой:

— Нет, мое зло со мной, где-то здесь, рядом, оно не исчезло. Осталось все до последней капельки, вот только… стало другим. И силы, которые призвали это зло войти в меня, не ушли, и в этом мое истинное проклятие.

— Но есть силы, которые притянули меня к тебе. Они тоже ушли?

Красные Мокасины посмотрел ей в лицо — гордое, дерзкое.

— Нет, — сказал он. — Я по-прежнему люблю тебя.

— Тогда будь моим мужчиной. Прими свою судьбу, и давай жить дальше.

— Ты все еще хочешь отомстить за свой народ?

— Нет, я хочу просто жить.

Он долго смотрел на нее, стараясь забыть, кем он был, забыть все, что он видел и чувствовал. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь объяснить, как трудно, однажды став богом, вернуться в человеческие пределы. Это и было его главной бедой. Часть его оставалась накрепко связанной с тем, что он потерял, не важно, насколько губительным оно было.

Он не может объяснить этого сейчас, и в будущем не сможет.

— Я знаю одно место, — сказал он, — возле Кови Чито. В этом месте, если человек умел посадить кукурузу, то он умел и вырастить урожай.

Глядя в огонь, Горе кивнула:

— Я бы хотела посмотреть это место.

* * *

— Князь Голицын, рада вас видеть, — сказала Адриана.

Заросший трехдневной щетиной князь пронзил ее злобным взглядом. Одна рука у него была перевязана, — вероятно, результат дуэли с доном Педро, произошедшей после падения воздушного корабля Франклина и колеса Иезекииля. По словам очевидцев, дуэль закончилась быстро.

— Митрополит, — Адриана кивнула архиерею.

Он выглядел сильно похудевшим с момента их последней встречи.

Адриана обошла приветствием Сведенборга, чьи глаза были устремлены куда-то в иные миры. Что он там видел, она не знала, и узнать это ей было уже не суждено. Ее способности познавать физический мир ограничивались теперь пятью чувствами, присущими каждому человеку.

— Не надо лишних церемоний, дьявольское отродье, — зло бросил Голицын. — Милосердия я от тебя не жду.

— Я пригласила вас не для того, чтобы вести разговор о милосердии, — спокойно ответила Адриана. — Важнее поговорить о России.

— Это не ваша забота. Россией правят Голицыны и Долгорукие.

— Возможно, это далеко не так. Многие из тех солдат, которых вы обманом заставили воевать против законного императора Петра и на которых затем вы направили машину тьмы, остались в живых. Они не питают к вам особой любви, и по возвращении в Россию им есть о чем рассказать.

— Как вы собираетесь возвращаться в Россию? У вас больше нет воздушных кораблей, нет…

— Моря и океаны остались, равно как и корабли, — вмешался в разговор чей-то женский голос. Все повернулись и увидели Елизавету. Она была в простом темно-зеленом манто. — Мы уже приступили к строительству кораблей. Как и мой отец, я строю их своими собственными руками. Мы обязательно вернемся в Россию, князь Голицын. Это я вам обещаю.

— А от меня вам что нужно?

— Письмо, адресованное Голицыным, в котором вы признаетесь в совершенных вами злодеяниях и излагаете истинное положение дел.

— Вернувшись в Россию, я сам лично им все расскажу.

Адриана откинулась в паланкине. Разговор вела Елизавета, и это у нее неплохо получалось.

— Князь Голицын, вы предали моего отца, вы пытались убить регента, вели незаконную, несправедливую войну, которую, должна заметить, вы проиграли, кроме того, вы покушались на мою жизнь и жизнь моих друзей. Я уверена, в Россию вы не вернетесь.

Голицын высокомерно поднял голову:

— В таком случае и письмо писать незачем.

— Вы его напишете ради своего собственного спасения. Если вы этого не сделаете, я прикажу запороть вас до смерти. Или лучше отдам вас индейцам, вашим недавним союзникам, они жаждут вашей крови, попробуете на своей шкуре их изысканные пытки. Но если вы напишете письмо со всеми печальными подробностями и с глубоким раскаянием, мы преподнесем его так, будто оно было написано на смертном одре героем, отдавшим свою жизнь за императора. А вы останетесь жить здесь, в довольно комфортных условиях, узником, но — живым.

— А что же будет со мной?! — возопил митрополит. — Как и все, я был обманут. Я и представить не мог, что император жив, все это время князь лгал мне.

— Я всегда считала, что вы — жертва обмана, — солгала Елизавета. — И при определенных условиях вы вернетесь со мной в Россию и поможете мне преобразовать страну и умиротворить народ. Русский народ нуждается в вере.

Митрополит поспешно кивнул:

— Конечно, конечно, я рад служить вам и русскому народу.

— Ну что, князь?

— Полагаю, вы намереваетесь отнять трон у своей кузины?

— Именно. По праву наследования он принадлежит мне, а не ей. Кроме того, я намерена укрепить сенат, сделать его действенным органом управления. Возможно, Голицыны получат там место, и это во многом зависит от вашего решения, которое вы должны принять сейчас.

Голицын со вздохом кивнул:

— Вы весьма великодушны, если все будет так, как вы обещаете. Полагаю, мы сможем подписать обоюдное соглашение, заверенное третьим лицом — королем Филиппом.

— Разумеется. Но предупреждаю вас, князь, встанете у меня на пути — пожалеете, что моего отца нет в живых. Даже он был бы к вам более милосерден. — Елизавета улыбнулась. — И все-таки разговор свелся к милосердию.

Когда пленников увели, Елизавета подошла к Адриане.

— Вы прекрасно держались… императрица, — сказала Адриана.

— Я еще не стала императрицей. Но разве нет другого человека, кто мог бы претендовать на этот титул?

— Ты имеешь в виду меня? — спросила Адриана. — Нет, у меня нет на то ни права, ни желания. Ты будешь очень хорошей императрицей. Когда-то я этого себе и представить не могла.

— Всем этим я обязана вам, мадемуазель. Вы показали мне, какой сильной может быть женщина. Я этого никогда не забуду. — Елизавета вдруг погрустнела. — Вы поедете со мной? Вы поможете мне?

Адриана покачала головой:

— Я чувствую, мое место здесь. Но я верю в тебя, Елизавета. В тебе сила отца, и армия тебя просто боготворит. Если тебе потребуется моя помощь, я с радостью окажу ее тебе. Но я не смогу жить в Санкт-Петербурге. Это не мой дом.

— А что вы будете делать здесь?

Адриана улыбнулась и пожала плечами:

— Найду чем заняться.

Они обнялись, и вопреки всему Адриана помимо надежды почувствовала волнение. Она так много потеряла, скорбь, и печаль не скоро ее оставят. Но сейчас впервые она увидела, как много она приобрела. И, наконец, после стольких лет скитаний, она нашла… нашла третий путь. Свой путь.

* * *

Спустя две недели после битвы Франклин нашел Вольтера и Улера в затемненной комнате играющими в карты. Они оба подняли головы на его поскребывание в дверь.

— Мистер Франклин! — воскликнул Вольтер.

— Джентльмены, — сказал Франклин, — вы позволите понаблюдать за вашей игрой?

— Конечно, если желаете быть свидетелем моего позорного поражения, — торжественно произнес Вольтер. — Пожалуйста, присаживайтесь. — И он уткнулся в свои карты. — Пришли извиниться, не так ли? Что ж, я принимаю ваши извинения, сэр.

— Вы так любезны, мсье.

— Сэр, я кое-что понимаю в делах сердечных, более того, понимаю, какую ужасную угрозу для мужчин заурядных представляют мой парик и примечательная внешность. Надеюсь, вы, в свою очередь, понимаете, что к дружбе — будь то с мужчиной или с женщиной — я отношусь с полной серьезностью. Дружба ценнее любовных утех, пусть последнее и слаще.

— Боюсь, быть хорошим другом мне еще предстоит научиться, — признался Франклин. — Господь даровал мне отличных друзей, моим друзьям повезло меньше. Во многом мне далеко до совершенства.

— Что ж, возможно, как друг, вы сможете меня утешить, поскольку господин Улер в очередной раз одержал надо мной победу и выиграл золотые часы, а их мне подарил сам король.

— И вам я должен принести свои извинения, — сказал Франклин, повернувшись к Улеру.

— Вряд ли стоит это делать, — ответил Улер и выложил на стол свои карты. — Честно говоря, я обманывал вас, видя в этом необходимость. Вы были правы, не доверяя мне.

— Я всегда чувствовал в вас нечто странное. Если вы избавились от влияния malakim, почему же стрелка моего компаса продолжала на вас указывать? Вы все еще…

— Да, мы те, кто мы есть. И великая женщина с изменением мира стала человеком из плоти и крови, таковой она и была.

— Теперь понятно, мсье, почему вам так везет, — сказал Вольтер. — Вы видите все насквозь.

— Нет, — в голосе Улера послышались печальные нотки, — я стал таким же человеком, как и вы, — только плоть, и ничего сверх плоти. И вижу я то же, что видите вы.

— А что ваши собратья? Что стало с malakim?

Улер собрал карты и снова положил их на стол.

— Не знаю. Действия мадемуазель де Моншеврой возымели результат, которого никто из нас не ожидал. Но сотворенное Богом никогда бесследно не исчезает.

— А Бог существует? — серьезно спросил Франклин. — Вы видели Его? Говорят, ваш враг претендовал называться Богом, но существует ли на самом деле разумная сущность, стоящая над всем и всеми?

Улер покачал головой:

— Мои слова нужно понимать метафорически. Мои собратья и я выдавали себя за богов и ангелов, которых люди так боятся и в чье существование верят. Наша же вера всегда была немного… иной, ее трудно объяснить. Большинство из нас считали, что есть некто, стоящий над нашим миром, точно так же, как вы, люди, считаете, что есть кто-то выше вас. — Он посмотрел Франклину в глаза. — Для ваших душ мы были шаблонами. И в этом мы вас никогда не обманывали, мы ведь очень похожи, и существующие между нами связи прочны и доказуемы. Некогда сотворенный Богом мир изменился, и это изменение отразилось на природе нашего существования, ограничило нас. Что повлекло эти изменения — наши ли собственные эксперименты, слепая судьба или воля Бога, — этого нам знать не дано. Мы так долго жили вашими сюжетами, что забыли свои, забыли истину… если вообще когда-либо ее знали.

— Красоту истины, — заметил Вольтер. — Если мы должны ее найти, то на ее поиски стоит мобилизовать лучшие умы человечества. И это, я думаю, единственный путь приблизиться к истинному Богу.

Бен улыбнулся:

— Подобную философию я разделяю. Она по крайней мере, содействует развитию и распространению полезных вещей. И если уж разговор зашел о философии в ущерб такому серьезному занятию, как игра в карты, то сообщаю, что скоро нам предстоит посетить Собрание.

— Думаю, я готов, — мгновенно откликнулся Вольтер. — Очень уж я хочу, чтобы ты прочитал то, что я написал.

— Глупости. Ты — автор…

— Я был лишь пером. Настоящий автор — ты.

— Понимаю, в случае провала ты хочешь, чтобы все шишки достались мне.

— О, еще одно оскорбление в мой адрес. Думаю, через несколько часов у тебя будет новый повод рассыпаться передо мной в извинениях.

— Вольтер, если мы встретим одобрение, я не просто извинюсь, мсье, я преклоню пред вами колено и поцелую ваш перстень.

Вольтер вздернул бровь:

— О сэр, как страстно я желаю этого! Мне следует хорошенько почистить перстень и сбрызнуть его духами, чтобы доставить вам максимум удовольствия.

Эпилог

ДЕКЛАРАЦИЯ

Погода могла бы и услужить. Жара стояла такая, что босоногие мальчишки, пытаясь укрыться в тени, перебегали с места на место и подпрыгивали на бегу, обжигаясь о растрескавшуюся грязь, толстым слоем покрывавшую площадь. Солнце на бледно-голубом небе висело раскаленным добела шаром, но на горизонте, предвещая грозу, собирались тучи. Появился и первый вестник грозы — порывистый ветер, похожий на дыхание раскаленной печи для плавки железа.

Не обращая внимания на надвигающееся ненастье, Бенджамин Франклин вышел в центр площади и обвел взглядом собравшуюся толпу. Он был уверен — день сегодня выдался замечательный. Ни один человек из сотен собравшихся на площади Нью-Пэриса не был жестоко наказан за простое преступление — умение остаться в живых. Многие потеряли дорогих сердцу людей. Некоторые потеряли и того больше. Вытянулись ряды солдат — французских, английских, немецких, шведских, вместе с ними стояли индейцы, негры, мароны, у многих не хватало рук, ног, ушей, носов… За ними стояли те, кому достались только душевные раны, кто видел гибель товарищей и натерпелся невыносимого для человеческого сердца страха. За их спинами теснились женщины, дети и инвалиды, они надеялись и ждали возвращения родных и близких. Многие… нет, большинство не дождалось.

И все эти люди собрались на площади, чтобы выслушать его, Бенджамина Франклина.

Нет, не его, а то, что написал Вольтер и что сегодня утром просмотрели и единодушно одобрили лидеры Содружества Наций.

С появлением Франклина на площади постепенно воцарилась тишина, слышались лишь крики чаек, карканье ворон, да ветер, порывисто налетая, шумел кронами деревьев.

Франклин откашлялся и начал:

— Друзья, мы — свободны. Свободными нас сотворил Господь. Свобода принадлежит нам по праву, и избранное правительство будет ее надежно охранять. По легкомыслию мы ее однажды потеряли. Но силой вернули.

Ребенок рождается, чтобы стать свободным. С возрастом он приходит к пониманию социальных свобод и разумных ограничений, одно без другого — анархия. Несмышленый ребенок находится на попечении родителей в отчем доме, так должно быть. Но тиран не может быть отцом, деспот не может быть матерью, и их подданные не дети, а разумные, свободные, обладающие равными правами люди, притеснять которых никому не позволено. И мы заявляем: мы не дети, и правительство наделяется властью с непосредственного согласия управляемых. И это правительство существует исключительно для того, чтобы охранять их права, привилегии и собственность, дарованные им естественным ходом жизни.

И хотя Господь провозгласил это изначально, предлагаю провозгласить это вновь, слив все наши голоса в один голос Содружества Наций Америки. Услышав его, пусть дрожат тираны Земли. Мы — свободны. Один человек не может поработить другого, государство не может поработить человека, равно как один народ не может поработить другой народ. Наш закон основывается на доверии, долге и всеобщем согласии. И на этом мы стоим твердо, как крепостная стена, обагренная кровью ее защитников, и мы будем хранить наш закон, накажем хранить его нашим детям и детям наших детей, и так на века. Так давайте же провозгласим все вместе: мы свободны.

Франклин готов был приступить к чтению имен подписавшихся под декларацией. Не успел он открыть рот, как площадь взревела запечатленным Вольтером на бумаге лозунгом: МЫ СВОБОДНЫ.

И еще не стих победный рев многочисленной толпы, как началась гроза, и Франклин уже не понимал, слезы это на его щеках или капли дождя, его смех это звучит или раскаты грома. «Мы свободны» летело к затянутому темными тучами небу, и прошла гроза, а народ не расходился. На площади начался настоящий праздник.

Наступила ночь, а мароны пили со следопытами, индейцы с драгунами. Франклин гадал, как долго просуществует это единство и всеобщий мир. И вдруг его осенило: это не важно. То, что случилось один раз, будет неизменно повторяться, пока живы люди с горячим сердцем, владеющие мудрым словом и готовые к благоразумному поступку.

И это было первым изобретением нового времени, и на века это изобретение останется лучшим.

1

Ярь-медянка – зеленая краска.

2

Чарльз-Таун – основан в 1670 г. в настоящее время Чарлстон.

3

Квакер – последователь одной из протестантских религиозных сект (в Англии, США и некоторых других странах), отвергающей церковные обряды.

4

Колесо Иезекииля – видение пророка Иезекииля, в котором колесо поднималось в воздух силой херувима.

5

Лье – старинная французская мера длины, равная 4,44 км.

6

Злодеи (фр.).

7

Сведенборг Эммануил (1688 – 1772) – ученый натуралист впоследствии духовидец и самый замечательный (после Якоба Бема) теософ новых времен основатель доныне существующей в разных странах (особенно в Англии и Америке) секты сведенбориан.

8

Во времена Петра I крепость водки составляла 15 градусов.

9

Гром-птица (Thunderbird) – в мифах американских индейцев птица, которая, по поверью, приносит гром.

10

Восхищен, очарован (фр.).

11

Так называли индейцев сиу.

12

Систематика – та часть зоологии и ботаники, которая занимается описанием и изучением органических форм, ныне живущих на земной поверхности.

13

Линней Карл фон (1707 – 1778) – шведский естествоиспытатель, основатель систематики.

14

Мопертюи Пьер Луи Моро де (1698 – 1759) – французский астроном и геодезист.

15

Декарт Рене (1597 – 1650) – французский философ математик эпохи Просвещения.

16

Exorcist (англ.) – заклинатель.

17

Марон – беглый раб негр.

18

Иск. лат. adamanteus, что означает стальной несокрушимый.

19

Флогистон – название давно известное химикам. В XVIII в. считалось, что все горючие тела (органические и металлы) претерпевают под влиянием огня одно и то же превращение, обусловленное присутствием в них одной общей составной части, т. е. флогистона (от греч. "сожженный"), который выделяется при горении.

20

Уже виденное (фр.).

21

Кто это? (um.)

22

Иск. греч. от optice что значит "оптика".

23

Волшебный фонарь (лат.).

24

Идите за мной, если хотите жить! (фр.)

25

Хорошо, ладно (фр.).

26

Маркграфство Азилия – было создано в 1717 г. по предложению сэра Роберта Монтгомери как буферная территория между английскими, испанскими, французскими и греческими поселенцами. В 1733 г. преобразовано в штат Джорджия.

27

Акр – земельная мера, равная 4047 м2.

28

Трисмегист Гермес – греческое божество отождествлявшееся с египетским богом мудрости и письма Тотом. От лица Г. Т. ведется повествование в ряде сочинений по астрологии, алхимии магии и оккультизму эпохи эллинизма (II-III вв. н. э.).

29

Уриэль – один из ангелов четвертого неба, вызывается с юга.

30

К бою (фр.).

31

1644 г – установление маньчжурской династии Цин.

32

Смысл разумное основание (фр.).

33

Диван – государственный совет в Турции.

34

Игра слов, habit по-французски – "платье", по-английски – "привычка".

35

Совершившийся факт (фр.).

36

Здесь: земля, свет, вода и воздух (искаж. греч.).

37

Кобольд – в немецкой мифологии существа маленького роста, старые, морщинистые, живущие в домах людей и неустанно выполняющие мелкую домашнюю работу, то же, что и домовой, гном. Также злой дух, живущий в шахтах.

38

Саванна – порт на одноименной реке в штате Джорджия.

39

Напиток черного цвета, готовился из листьев дуба, был широко распространен среди индейцев.

40

Ноговицы – плотные кожаные накладки, закрывающие голень и колено.

41

Прелиминарии – предварительные выводы (от лат. prae – "перед" и limen – "начало").

42

Кромвель Оливер (1599 – 1688) – создатель парламентской армии в Англии, разбившей армию Карла I, лорд-протектор республики, выходец из небогатой дворянской семьи.

43

Парадное платье (фр.).

44

Фаренгейт Габриель Даниель (1686 – 1736) – немецкий физик, создатель спиртового и ртутного термометров и температурной шкалы.

45

Ковета – ныне один из округов штата Джорджия.

46

Гикори – род древесных растений семейства ореховых.

47

Луи-ле-Гран – иезуитский коллеж.

48

Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646-1716) – немецкий философ, математик, физик, языковед.

49

Начало метеорологическим и магнитным наблюдениям в Китае положили иезуитские миссионеры в XVII в., они же познакомили китайцев с европейской астрономией и устроили обсерваторию в Пекине.

50

Здесь имеющий форму глаза.

51

Бэкон Фрэнсис (1561-1626) – английский философ.

52

Фунт – английская мера веса, равная 453,6 г.

53

Водяной барабан – барабан, который незначительно погружался в воду или частично наполнялся водой.

54

Канюк – хищная птица семейства ястребиных, ее крик напоминает плач или мяуканье.

55

Змея-птица (anhinga) — птица, обитающая на территории штатов Флорида, Джорджия, Алабама, а также на юге Луизианы

56

Война королевы Анны (1702–1713) — вторая в серии из четырех войн между Францией и Великобританией в Северной Америке за контроль над континентом.

57

Забавно.

58

Прошу вас, следуйте за мной, мсье (фр.).

59

Левая рука (фр.).

60

Вавилонская башня.

61

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.) — ранний христианский гимн.

62

Метатрон — в иудаистической мифологии — «запрестольный ангел», ближайший к Богу, непосредственно от Него получающий приказания. В некоторых источниках Метатрон отождествляется с ангелом — покровителем всего человечества.

Content

Киз Грегори Империя хаоса. Тени Бога

Империя Хаоса

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МАГНЕТИЗМ

1 Гравитация

2 Смерть

3 Кричащий Камень

4 Призрак

5 Ловушка

6 Скальпированный воин

7 Претендент

8 Систематика

9 Под толщей морских вод

10 Железные люди

11 Серафим

12 Законодательное собрание

13 Солнечный Мальчик

14 Направление выбрано

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КАРТОГРАФИЯ МРАКА

1 Форт Моор

2 Тайный сговор

3 Рассказ

4 Маркграф

5 Ирина

6 Дипломат

7 Странное происшествие в Сибири

8 Ящик со змеями

9 Монголы

10 Подозрения и ребра

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ МАШИНЫ ТЬМЫ

1 Первая кровь

2 Китай

3 Ковета

4 Синти Лапитта

5 Воздушные корабли

6 Новая Москва

7 На дыбе

8 Пророк

9 Keres

10 Тропы краснокожих

11 Аполлон

12 Кавалерия

ЭПИЛОГ МЕЧУЩИЙ МОЛНИИ

Тени бога

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ АПОКАЛИПСИСА

1 Нью-Пэрис

2 Вера

3 Возвращение маркграфа

4 Большая миля

5 Прием у короля Филиппа

6 Генеалогии

7 Бой на Алтамахе

8 Пуп Земли

9 Человек из прошлого

10 Эркюль

11 Вниз по течению

12 Убить солнце

13 Демонстрация чудного и курьезного

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НА ПЛЕЧАХ ГИГАНТОВ

1 Отвращение

2 Интересный исход

3 Узкий пролив

4 Поражение

5 Еще один человек из прошлого

6 Новое вещество

7 Духи и Бог

8 Скандалы и баталии

9 Нерадушная встреча

10 Осколки

11 Три короля

12 Отступления быть не может

13 Сильный ветер

14 Крыша Мира

15 Дуэль

16 Замок, дерево и струна

17 Божественное обновление

18 Коньяк и последствия

Эпилог ДЕКЛАРАЦИЯ

1