Л. Воронкова

Беспокойный человек

Повесть

Катерина

Морозная луна висела над синими сугробами. В избах уже давно погасли огни. Уж и петухи один за другим подавали полночные голоса…

Гармонист, выйдя из избы-читальни, в последний раз рассыпал малиновую дробь плясовой метелицы и закинул гармонь за плечо:

— Прощайте, девушки, спокойной ночи!

— Пора по домам, — сказала одна.

— Пора, — повторила другая.

И начали расходиться по две, по три, допевая еще недопетые песни.

Комсомольцы — приземистый, широколобый Ваня Бычков и смуглый, как цыган, секретарь комсомольской организации Саша Кондратов, — остановившись у крыльца, благодарили Сергея Рублева.

— Спасибо за доклад, Сергей! — сказал Саша, крепко тряхнув руку Сергею. — Дельный доклад сделал! Ведь у нас о новостройках разговору в колхозе много, люди интересуются… Спасибо, Сергей! Приходи к нам почаще!..

— А как девчата сидели, Саша, ты заметил? — перебил его Ваня. — Просто глаз с Сергея не спускали! А Клашка Солонцова, Саша, ты видел? Рот раскрыла и сидит! — И Ваня засмеялся, по ребячьей привычке запрокидывая голову.

Сергей Рублев слушал их, сдержанно улыбаясь.

— А мне что-то кажется — не дошел мой доклад до наших девушек, — сказал он, приподняв свои темные, на разлет, брови. — Тут же, после доклада, как начали отплясывать, будто только и ждали, чтоб до гармони дорваться!

— Э, нет! — возразил Саша, и черные глаза его весело блеснули. — Я наших девчат знаю: если неинтересно, то и слушать не будут. Так и начнут одна за другой разбредаться…

— А что мы стоим? Проводим Сергея! — предложил Ваня.

— Да, — сказал Сергей, — поспать часика два, да и в МТС[1]. К утру на работу нужно.

И они все трое медленно пошли по широкой снежной дороге.

Девушки, стоявшие в сторонке под белыми от инея ветлами[2], молча проводили их глазами.

— А все-таки, как я гляжу, хороший парень Сережка Рублев, — сказала Анка Волнухина, в своей красной шапочке похожая на плотный подосиновый грибок. — Как говорить научился! И откуда все знает?

— Ну, «откуда»! — возразила белокурая тоненькая, как березка, Нина Клинова. — Небось, сколько литературы прочитал: и газет, и журналов… Подготовился! А ты думаешь, как доклад-то делают? С потолка берут?

— Да я и сама газеты читаю! — продолжала Анка. — Но сегодня я этот экскаватор, вот честное слово, девушки, я будто на своем поле увидела. Работает и работает на одном месте, а надо на другое перейти — он вдруг приподнимется, дальше шагнет! И как это Сережка рассказал про него — все ясно!

— Ну, а чего ж не ясно? — сказала Клаша Солонцова. Приоткрыв рот, она глядела вслед Сергею Рублеву, глядела до тех пор, пока он не свернул к своему дому. — А чего ж ему не рассказать? Чай, сам механик да комбайнер, машины знает.

— Девушки, а правда говорят, что Сережку мать из дома в МТС не отпускала? — с любопытством спросила Нина.

— Не отпускала, конечно, — подтвердила Клаша с таким видом, будто она сама при этом присутствовала. — Ну, да Сережка сам такой же, как Рублиха: крепкий! Что задумал, то и сделал. А теперь вон сколько денег зарабатывает!

— Ох! — вздохнула Нина и, поежившись, засунула руки в отороченные мехом рукава. — Клашке лишь бы побольше денег зарабатывать!

— Ох! — засмеялась Анка. — А Нинке только бы вздыхать! А куда мужик годится, если заработать не умеет?

И, форсисто притопывая новенькими ботиками по скрипучему снегу, она вполголоса запела:

Как на горке на горе

Девки спорят обо мне!

Да что ж вы, девки, спорите —

Да вы ж меня не стоите!

И добавила:

— Эх, жаль — МТС далеко! Была б МТС поближе, все почаще бы Сергей домой забегал!

Была и еще одна среди девушек, которая стояла молча, слегка кутаясь в пушистый белый платок. Большие глаза ее задумчиво и светло глядели из-под сквозной каймы платка, опущенной на брови. Она слушала подруг и, казалось, не слышала их.

— Катерина, ты что это? — смеясь, крикнула Анка Волнухина, заглядывая ей в лицо. — Заснула, что ли?

Катерина улыбнулась и несколько раз моргнула крупными ресницами, будто и в самом деле стряхивая дрёму.

— И сама не знаю… — ответила она. — Вот вы разговариваете, а у меня все это перед глазами: степь, пустыня, желтый песок… Колючие саксаулы[3] торчат… Жара, пекло, в радиаторах вода кипит. И вдруг — ветер, и весь этот горячий песок — к небу, и несется черной бурей!.. И солнца не видно!

И вот там работают наши люди. И там будет вода, сады, зелень… Города выстроят.

— Не пора ли по домам? — вдруг зевнув, сказала Клаша Солонцова. — А то скоро вставать — да в овчарник[4]. Пожалуй, пойдешь ягнят кормить — и заснешь там!..

— Да, правда, — согласилась и Нина Клинова, — поздно уже!

Но Катерина, словно только сейчас вышла на улицу, оглянулась кругом — на сверкающий снег, на неподвижные белые ветлы.

— Что вы, девушки! — живо сказала она. — Ну неужели с этих пор спать? В такую-то ночь!

— А что делать? — спросила Анка. — Волков гонять?

— Ой, не знаю, что делать, не знаю! Только я до утра не шла бы с улицы! — И вдруг, закрыв рот руками, она засмеялась в свои пестрые варежки. — Придумала! — закричала она. — Штуку придумала!

— Ой, Катерина! — засмеялась и Нина Клинова. — Какую штуку?

— Какую штуку? — заинтересовалась и Анка.

А у Клаши Солонцовой загорелись глаза и дремота исчезла.

— Видите, вон около телятника столб стоит? — сказала Катерина, понизив голос. — От старой загородки остался. Видите?

— Ну, и что?

— Давайте мы этот столб нарядим. Шапку на него наденем. А потом Наталью Дроздиху вызовем… Она ведь всю ночь дежурит в телятнике. Постучимся, она и выйдет, а тут человек стоит! А?

— Давайте — с готовностью и заранее смеясь, подхватила Анка. — Вот смеху-то будет!

И все согласились:

— Давайте!

— Батюшки! А спать-то когда же? — всплеснула руками Клаша.

— Ой, да перестань ты — «спать», «спать»! Вот нашла об чем говорить! — закричала Анка. — Тут время не ждет, а она — спать!.. Вот где полушубок взять?

— Сейчас вынесу! — откликнулась Нина Клинова. — И шапку дедушкину!

Нина проворно вскочила на крыльцо, не скрипнув ступенями. Не прошло и двух минут, как она снова появилась на крыльце, держа в охапке дедушкин полушубок и косматую его шапку.

Девушки, стараясь ступать тихонько, чтобы снег не скрипел, подобрались к столбу. Притащили из поленницы полено, положили на верхушку столба и надели полушубок.

— Хорош!

— А голову?

— А вместо головы — шапку! Вот так! Будто он ее надвинул и лица не видать!

— Ух, хорошо! Человек и человек стоит!

— Бегите за угол, — сказала Катерина, — а я Наталью всполошу.

Тетка Наталья Дроздова только что обошла телятник. Телят было немало: и маленькие — молочники, и большие — уже ходившие в стадо. Маленькие спали за перегородкой, прижавшись друг к другу.

— Тесно, тесно… — вздохнула Наталья — Когда одни свои были — то ли дело! А теперь — с трех деревень, и все в один двор. Разбирайся с ними как хочешь!

При свете лампочки, висевшей под потолком, Наталья разглядела, что у многих телят заиндевели морды и ресницы.

— Еще надо подтопить, — решила она. — Эко морозы-то на улице! Не похоже, что февраль на исходе. Крещенье, да и только!

Наталья открыла печку и подбросила несколько поленьев в жаркие, еще не прогоревшие угли. Еловые дрова защелкали, затрещали, разбрызгивая искры.

— Дровец не могут привезти хорошеньких! — продолжала вести сама с собой разговор Дроздиха. — От елки-то один треск, а жару нету… Мы для своих теляток отгородили бы маленький хлевушек, да и натопили бы. А такую хоромину разве натопишь? Вот и будут телята простужаться. А Марфа Тихоновна — отвечай. А как же? Старшая телятница, бригадир! А поди-ка, справься с такой оравой, когда они со всех трех деревень тут! Вот один уж и погиб. А почему? Простудился. Мы-то своих бывало за печкой держим, а в таком холоде как телка уберечь? Эта скотинка нежная.

Наталья вдруг прервала разговор и прислушалась. Ей показалось, что кто-то снаружи пробует отпереть ворота. Наталья подошла к воротам. Да, трогают замок! Дергают!

— Эй! Кто там балует? — сердито закричала она.

За воротами молчали. Только чьи-то осторожные шаги проскрипели по снегу и затихли.

Наталья постояла, послушала. Тишина… Лишь телята посапывают и вздыхают во сне.

— Выйти посмотреть… — решила Наталья.

Она приоткрыла маленькую дверцу в воротах и выглянула на улицу. Сиянье лунных снегов ослепило ее.

«Эко красота!» — хотела сказать Наталья, но не успела — прямо против ворот неподвижно стоял человек и смотрел на нее.

— Ай! — вскрикнула Дроздиха и захлопнула калитку, но тут же, устыдившись своей трусости, снова приоткрыла ее.

Человек стоял на том же месте и по-прежнему смотрел на нее. Так они стояли друг против друга минуты две-три.

— Эй, кто ты таков? — крикнула наконец Наталья. — Чего надо?

Человек молчал.

Наталья, стараясь испугать неизвестного, громко сказала в сонную темноту телятника:

— Дядя Кузьма, а ну-ка, поди сюда. Да ружье возьми, а то стоит тут какой-то, чего надо — не говорит!

И тут же поняла, что неизвестный человек очень хорошо знает, что никакого дяди Кузьмы и никакого ружья в телятнике нет: он ничуть не испугался, а все так же неподвижно стоял и глядел на Наталью. Наталья потеряла терпение.

— Ну, чего стоишь? — опять крикнула она. — А то вот как шарахну кочергой!.. Стоит, как чучело огородное!

Но тут Наталья вдруг примолкла: ей показалось, что где-то прозвучал затаенный смех. Она стала приглядываться к неподвижному человеку, вышла из телятника, подошла поближе…

— Ах, шуты, шуты гороховые! — сказала она, разглядев наряженный столб. — Чтоб вам пусто было!..

Безудержный многоголосый смех раздался в ответ на эти слова. В тени, падающей от двора, неясно промелькнули девичьи фигуры.

— Ах, шуты, шуты! — повторила Наталья, глядя им вслед и стараясь распознать, кто это.

Да разве узнаешь, кто?

Но одну Наталья все-таки узнала: большая коса свалилась у нее с головы, развернулась и упала на спину.

— Так и есть! Катерина Дозорова! Ни у кого такой гривы нету. И ведь охота же — с Выселков сюда бегает! Ну и девка! Женихи сватаются, а она еще столбы наряжает! Ух, шуты, шуты здоровые…

А девушки, нахохотавшись вдосталь, решили наконец разойтись по домам.

— Катерина, не боишься одна на свои Выселки идти? — спросила Анка. — Может, мы тебя проводим?

— Вот еще! — весело ответила Катерина. — В такую-то светлоту — да бояться! Да и Выселки на горе — как на ладони. Поглядите, отсюда видны все семь дворов. Вот так царство-государство стоит!..

Тихо, не спеша возвращалась Катерина домой. Безмолвная зимняя полночь все в большем блеске, все в большем сверкании вставала перед нею. Катерина шла и не знала, где она. Неужели вот эти избы под серебряными крышами, эти семь дворов, спящие среди серебра и блеска, — Выселки? Нет, это не Выселки. Это неизвестная завороженная морозом страна с белыми деревьями, с белыми палисадниками[5]. Кто тронул неподвижные ветки? Легкий сыпучий иней упал на черный бархатный рукав — тонкое лунное серебро, рассыпавшееся на снежинки…

А вот и их дом, дом старых выселковских жителей Дозоровых, давнишняя изба «под конек». Но изба ли это — вся в искрах, вся в разноцветных огоньках? Серебряные узоры нарядно переливаются на стеклах, и застывшим чеканным серебром блестит дверная скоба…

Катерина с сожалением оглянулась кругом и поднялась на крыльцо. Все спят! Все спят, и никто не видит, какую красоту творит на земле морозная ночь!

А что, если пойти по избам да постучать всем в окна? «Вставайте, вставайте! Поглядите, что делается на улице!» Что будет?

Что будет? Побранят Катерину за то, что разбудила, да и улягутся снова под теплые одеяла.

Катерина, стараясь не шуметь, вошла в избу. Бабушка, всегда чуткая, сразу проснулась.

— Катерина, Катерина! — сказала она. — Где у тебя голова? Скоро два часа, а в четыре тебе на скотный!

— Ну что же, — отозвалась Катерина, обметая валенки, — встану да пойду.

— Ну, лезь на печку да засни поскорее, — сказала бабушка, слезая с печи. — На печке сон сладкий, крепкий, так сразу и обоймет!..

— Ладно. А ты куда, бабушка?

— А я на кровать пойду. Мне уж на печи-то жарко стало.

Катерина залезла на печку — в уютную, пахнущую сушеным льном теплоту, легла, да как легла, так больше и не шевельнулась. Даже косу не успела подобрать, и она, будто тяжелый шелк, свесилась с печки.

«Лишь бы голову до подушки! — усмехнулась бабушка. — Эх, молодость!»

И пошла на кровать — досыпать ночь.

Голос матери откуда-то из далекого далека доносился до Катерины. А кругом шумела и светилась густая листва веселого леса, под ногами пестро цвела нарядная трава иван-да-марья, и солнце горячими лучами обливало голову и плечи…

«Катерина! Катерина!..»

«Я здесь, мама! — отвечала Катерина. — Иду, иду!..»

И голос ее долго и протяжно, как пастуший рожок, звенел но лесу, и птицы повторяли ее слова в какой-то далекой странной песне.

— Катерина, вставай! Да что ж это, в самом деле! Словно убитая, не добудишься никак!

Голос матери прозвучал совсем близко над ухом, и Катерина открыла глаза. Зеленые листья, ещё лепечущие и сверкающие, проплыли перед ее зрачками и растаяли. В избе горела электрическая лампочка. Лучи от нее, будто золотистая паутина, тянулись во все стороны от стены до стены…

— Без четверти четыре, — сказала мать. — Вставай живей! Пробегают до полночи, а потом добудиться нельзя!

— Без четверти четыре! — Катерина живо соскочила с постели.— Ой, мама! Ну что ж ты так поздно разбудила!

— Да я будить-то тебя, наверно, с трех часов начала! И каждое утро все так! Хоть бы ты один раз с вечера спать легла!

— Вот ты, мама, какая! А легла бы я вчера с вечера, так и доклада не слыхала бы. Ведь интересно же про новостройки!

— А! Как будто сама про эти новостройки не читаешь в газетах каждый день!

— Ну мама, ну вот ведь ты какая! В газетах-то пишут коротко, а тут Сережка Рублев так все рассказал — будто сама там побывала. Какие котлованы роют — глазом не окинешь! А машины эти! Какие же могучие машины! Ну ты, мама, представь: этот шагающий экскаватор своим черпаком сразу целый вагон земли выхватывает! А кран у него какой — одна стрела шестьдесят пять метров! До звезд достает!..

— А откуда же Сережка-то взялся? Разве он дома?

— Он не дома. Он только пришел из МТС нам доклад сделать. Партийная организация прислала. Ну вот уж он про эти машины расписал!.. И откуда знает?

— Ну, а почему ж не знать? Механик ведь. Должен знать.

Мать, зевая, присела к столу — печку растапливать рано.

— Так что же, — продолжала она, глядя, как торопливо одевается Катерина, как поспешно плещет себе в лицо холодной водой, — доклад-то — неужели до двух часов был?

— Ну, не до двух… После поплясали немножко… Потом по улице побегали. Потом немножко сторожиху Наталью попугали…

Катерина тихонько засмеялась в полотенце, искоса глядя на мать.

— Ну и дурачье! — покачала головой мать. — Это как же вы?

— Да так, мама, мы немножко! Мы только столб мужиком нарядили, и всё. А уж Дроздиха всполошилась!.. Только ты, мама, никому не говори, ладно? Не скажешь? А то ведь… нехорошо. Мы-то думали так просто пошутить, а она и давай кричать! Дед Антон узнает или тетка Прасковья — все-таки неловко…

— Ага! Натворили, дурачье, а теперь — в кусты? Небось, вы с Анкой Волнухиной постарались больше всех! Вот ведь вырастут, а ума не вынесут!..

Катерина слушала молча, застегивая ватник. Но вдруг, взглянув на часы, широко раскрыла свои большие глаза с мокрыми от воды ресницами:

— Ой, времени-то… Уж теперь стоят, ждут! Бегу! Ложись, мама, поспи еще часик! — И, накинув платок, побежала на скотный двор.

На улице еще стояла тьма. Яркие морозные звезды еще зажглись в небе, роняя маленькие искорки на жесткий, скрипучий снег, на сугробы, на белые ветлы, застывшие у дороги. Но слабый свет уже мерещился на востоке, и на земле стояла затаенная торжественная тишина, которая наступает перед рождением утра. Катерина знала этот странный и таинственным час, она чувствовала его. Ночь уже прошла, а утро еще не наступило, и природа, затаив дыхание, ждет первого луча зари словно чуда, которое должно свершиться. И Катерине каждый раз казалось, что она, выходя из дому в этот час, когда земля еще не проснулась, подглядывает то, что обычно не видит человек, — независимое и величавое течение жизни вселенной…

Но и звезды, и сияние снегов, и таинственная жизнь вселенной — все осталось за воротами, лишь только Катерина вошла в коровник.

— Опять раньше всех! Чудно! — сказал сторож, усатый дядя Кузьма. — Не спится тебе, что ли?

— Ничего не поделаешь, дядя Кузьма, — ответила Катерина: — у меня так коровы приучены — чтобы час в час, минута в минуту!

Она сняла стеганку, приготовила бидон, сполоснула подойник.

— Уж ты придумаешь! — усмехнулся дядя Кузьма, по привычке расправляя свои пышные гвардейские усы. — А коровам не все равно? Полчаса раньше, полчаса позже…

— Вот так сказал! — засмеялась Катерина. — Да ты подойди-ка к ним, посмотри! А ну поди, поди!

Она взяла дядю Кузьму за рукав и потащила к стойлам. Дядя Кузьма попробовал сопротивляться, но только проворчал: «Вот здоровенная девка!», и последовал за ней.

Коровы во дворе еще лежали и чуть-чуть пошевеливали ушами, не поворачивая головы. Стояли только семь — Катеринины… Все семь, услышав голос своей доярки, обернулись к ней. Крайняя корова, рыжая с белой головой, тихонько замычала. Катерина достала из кармана корочку и дала ей.

— Ну что, видал? — сказала Катерина, оглядываясь с гордостью на дядю Кузьму. — Как солдаты в строю!

— Да, — усмехнулся дядя Кузьма, — ловка девка! Ишь ты, воспитала как! Чудно! Ишь ты, что придумала!

— А это не я придумала, дядя Кузьма, — возразила Катерина, — это я чужой опыт переняла. В Костроме, в Караваевском совхозе, такой порядок давно заведен! А там хозяйство образцовое… Если корову в одно время доить, так она к этому времени и молоко готовит.

— Ишь ты! Переняла, значит… — сказал дядя Кузьма, снимая свой белый фартук. — То-то я гляжу — у тебя вроде все не так, как у других. Так-то получше выходит!

Катерина, улыбнувшись, пожала плечами. И, усевшись доить, ответила:

— Мало ли что получше, да ведь зато и потруднее и забот побольше…

В коровник вошла молодая доярка Тоня Кукушкина и, прислушиваясь к разговору, задержалась на пороге. Узкие черные глаза ее настороженно засветились: «Ну-ка, ну-ка, послушаем, что еще скажет. Как еще выхвалится?..»

Но Катерина уже начала дойку.

— Ну, делай, делай свое дело, — сказал дядя Кузьма, — мешать не буду. Уже и утро подступает… Вон и еще одна молодка пришла… И Степан уж сено привез… А вот и бригадир наш идет. Доброго здоровья, Прасковья Филипповна! Люди на работу встают, а я, как ночной филин, спать пойду. Чудно!.. А вот и еще молодка. Веселого веселья, Аграфена Иванна!..

— «Веселого веселья»! — фыркнула Тоня. — Масляное масло! А что, масло бывает не масляное?

— Масло не масляное не бывает, — возразил дядя Кузьма, — а вот невеселое веселье бывает. Ну, да молода еще…

И пошел было из коровника, но доярка Аграфена, любившая позубоскалить, остановила его:

— А вот ты-то, дядя Кузьма, оказывается, стар становишься!

Дядя Кузьма приосанился, расправил усы:

— Как, то-есть?

— Да как же: нынче ночью у телятника какой-то неизвестный человек объявился, а тебя и след простыл! Дроздиху-то чуть не до смерти напугал!..

— Какой человек? Еще что сболтнешь! Чудно! Да кабы кто чужой, я бы сейчас задержал!

— Задержал бы! Небось, испугался, под ясли залез!

Дядя Кузьма в недоумении глядел то на Аграфену, то на Прасковью Филипповну. Аграфена от души рассмеялась, и круглые свежие щеки ее сразу заполыхали румянцем. Подошли и другие доярки и подхватили Аграфенин смех — все уже знали, как ночью девушки напугали сторожиху Наталью Дроздову.

— Стареешь, стареешь, дядя Кузьма!

— А ну вас! — отмахнулся дядя Кузьма. — Вам бы только зубы продавать! Пришли, натрещали чего-то. Чудно, право! Пойду-ка лучше спать, это дело вернее будет!

И, надвинув шапку, пошел из коровника.

Прежде чем сесть доить, Катерина несколько раз погладила рыжую корову по спине:

— Стой смирно, Красотка, стой, матушка!

И Красотка, которая нервно похлестывала себя хвостом, присмирела.

— Вот так. Вот умница! И кто это сказал, что коровы глупые? И кто это только выдумал?!

Катерина, пока доила Красотку, все время потихоньку разговаривала с ней — Красотка это любила.

У второй коровы, у белой Сметанки, была своя прихоть: ей нравилось во время дойки что-нибудь жевать. Катерина принесла ей клок сена для забавы и положила в кормушку.

Третья, маленькая бурая Малинка, отдавала молоко без капризов. И седая Нежка тоже. Но важная черно-пестрая Краля всегда требовала, чтобы ей почесали за рогами. Бывало, что Катерина спешила и отмахивалась: «Да ну тебя! Почешешь, а потом опять руки мыть! После почешу».

Тогда Краля фыркала, сопела и поджимала молоко.

И Катерина уж не стала перечить: ну, раз любит, чтобы почесали — надо почесать.

Сегодня было, как всегда. Едва Катерина с подойникам зашла в стойло, Краля подставила ей свою лобастую голову с широкими красивыми рогами.

Тоня Кукушкина, проходя мимо стойла с полным ведром, покосилась на Катерину узкими черными глазами и неодобрительно покачала головой.

— Уж и разбаловала же ты своих коров, как погляжу! — скачала она. — Ну куда это годится? Крикнула бы на нее хорошенько, да и все!

— Пожалуй, крикни, — весело возразила Катерина, — или идешь от нее с пустой доенкой![6]

— И не надо баловать!

— А что ж и не побаловать? — улыбнулась Катерина. — И она тоже живое существо. Разве ей ласка не нужна? Тоже нужна.

Тоня пожала плечами:

— Вот еще! Выдумала! Это, наверно, там у вас, на Выселках такая мода — скотину баловством портить!

Прасковья Филипповна, бригадир молочной секции, проходя мимо, осматривала, все ли благополучно в ее хозяйстве.

— А мода, между прочим, неплохая, — обронила она. — Скотину лаской не испортишь.

— Ну да, конечно! — запальчиво возразила Тоня. — Целоваться теперь с ними!..

Ей никто не ответил. В секции наступила тишина, лишь тонкий звон молока о стенки подойников слышался в стойлах.

«Ну, вот и все, — с облегчением подумала Катерина. — Вот и про неизвестного человека забыли…»

Время шло, и дела шли своим чередом. Доярки одна за другой подходили сливать молоко.

— А кто же это в самом деле Наталью-то напугал? — вдруг спросила Прасковья Филипповна. — Узнали или нет?

У Катерины замедлилась дойка, будто руки у нее слегка онемели. В голосе Прасковьи Филипповны слышался холодок, тот самый недобрый, сдержанный холодок, который предвещал большие неприятности.

— Да разве их узнаешь? — возразила Аграфена. — Прибежали да убежали. Да еще, небось, и со смеху потом помирали — вот, дескать, интересную штуку выдумали!

— Ведь в молодости-то все интересно, — тихо добавила пожилая доярка Таисья Гурьянова, — лишь бы что почуднее выкинуть! А мы-то сами бывало…

— Мы — другое дело, — возразила Прасковья Филипповна: — тогда жизнь другая была. Что мы видели? С зари до зари работали, не разгибая спины. А выпадет свободная минута — ну куда? Клубы, что ли, у нас были? Или кино? Или нам лекции читали? Вот и думали тогда, что бы почуднее выкинуть. А уж теперешним-то девушкам так себя вести!.. Жалко вот, что не узнала Наталья, кто там был, — я бы в правление жалобу подала…

У Катерины округлились глаза. Закусив нижнюю губу, она продолжала доить. Вон как дело-то оборачивается! Эх, сколько еще дури иногда появляется в голове! И чего это им с Анкой вздумалось Дроздиху пугать?

Не поднимая ресниц на Прасковью Филипповну, она подошла слить молоко. Подошла и Тоня Кукушкина. И вдруг узкие черные глаза ее блеснули — она тут же заметила красноречивое смущение на простодушном лице Катерины.

— А не спросить ли бы вам насчет ночных-то приключений у Дозоровой? — негромко сказала она Прасковье Филипповне, когда Катерина отошла.

Прасковья Филипповна с укоризной посмотрела на Тоню.

— И все-то ты ищешь, чем бы Катерину зацепить! — сказала она. — Почему?

Тоня повела плечом:

— И не думаю даже! Сами же спрашивали!.. — и отошла, подняв подбородок.

Прасковья Филипповна чуть-чуть омрачилась. Сдвинув светлые брови, она издали глядела на Катерину.

«Неужели она?.. Все равно. Хоть бы и она. Наказывать — так наказывать! Что это за распущенность такая!»

Но Прасковья Филипповна глядела на Катерину и против своей воли любовалась ею, любовалась ее ловкими, спорыми движениями… Она видела, как бурая Малинка лизнула Катерину и как молодая коровка Нежка играла с ней, тихонько поталкивая ее своим тупым, коротким рогом…

«Любят ее коровы… — думала Прасковья Филипповна, и губы ее невольно морщились от сдерживаемой улыбки. — это потому, что она их любит. Скотину не обманешь, нет!.. Доярка всех мер — и по графику впереди и удои по жирности лучше всех… Значит, правильно доит. Усваивает мастерство, наука даром не пропадает… Вот таких доярок и буду подбирать себе на ферму!»

И, уже позабыв, что она только что хотела наказать Катерину, Прасковья Филипповна подошла к ней и ласково спросила:

— Как жизнь, Катерина?

— Жизнь ничего! — ответила Катерина. — Жизнь хорошая!

Тоня приостановила дойку, прислушалась.

«Другим бы за такие выходки так-то попало, а Катерине чего нельзя! Чего ж ей будет плохая жизнь? Дали лучших коров, да и удивляются!»

Корова неловко переступила, слегка задев подойник. Тоня ударила ее по ноге.

— Стой! — закричала она. — Дадут одров[7] — надоишь тут — стоять и то не умеют!..

Прасковья Филипповна, услышав этот окрик, поморщилась, словно от боли. И снова обратилась к Катерине:

— А как дела?

— И дела ничего! — весело улыбнулась Катерина.

Она была рада поговорить о делах. Она бы и сама подошла к Прасковье Филипповне, если б не боялась, что начнутся разговоры о вчерашнем… Катерина любила и уважала своего бригадира. Прасковья Филипповна сама учила ее ухаживать за коровами, учила доить. Катерина сначала удивлялась — неужели уж она и корову подоить не сумеет, что ее учить надо? Доила же она раньше! Однако посмотрела Прасковья Филиповна, как она доит, села с нею рядом, взяла ее руки в свои, да и показала, как надо доить:

— Кулаками, кулаками надо брать, касатка. Пальцами не много надоишь, у тебя ведь не одна, а семь… И корове спокойнее и выдоишь лучше.

Показала, как надо массировать вымя, чтобы свободнее подступало молоко… Открыла тайну последних молочных струй: именно эти последние струйки молока — самые драгоценные в удое, именно они повышают жирность молока… И Катерина поняла, почему надо додаивать корову до конца, до последней капли, поняла и запомнила на всю жизнь.

— Дела хорошие, — живо продолжала Катерина, — все в порядке. Только вот, тетка Прасковья, ты погляди — что-то Краля у меня сегодня картошку почти всю оставила. Вроде здоровая, глаза светлые, молоко сдала, а картошку есть не стала. Надоела ей, что ли?

— Может, промыла плохо?

— Ой, что ты, тетка Прасковья! Как стеклышко промыта была! Я вот думаю — может, надоела ей картошка. Разреши, я свеколки добавлю — может, съест.

— Ну что ж, в обед выпишу.

— Тетка Прасковья, а ещё вот что: не дойдешь ли ты со мной Золотую посмотреть? Мне думается, ее перед отелом плохо кормят!

Золотая — статная корова золотистой масти и хороших молочных статей — была любимицей Катерины. Прямая линия спины, круглое вымя, красивая голова с нежными влажными глазами — все восхищало Катерину.

— Тетка Прасковья, ну посмотри ты на нее — картину писать можно! А? И почему это к нам ни один художник не приедет! Приехал бы летом, поглядел бы на Золотую, как она идет по лугу, по зеленой траве, да написал бы! Ему бы сразу премию дали!..

Тетка Прасковья незаметно улыбнулась.

— Ну гляди ты! — продолжала Катерина. — Гляди, что в кормушке: охапка сена, да и всё! Погубить, что ли, хотят корову?

— Степан! — позвала тетка Прасковья. — Поди-ка сюда!

Скотник Степан, коренастый и медлительный, не спеша вышел из тамбура.

— Ты что же, Степан, Золотую решил на голодной норме держать?

— Зачем на голодной? — нехотя ответил Степан. — Картошки давал, жмыху давал…

— «Давал»! — горячо вмешалась Катерина. — Значит, много давал, если она сразу слизнула!

— А зачем ей много? — так же нехотя, словно жалея зря тратить слова, сказал Степан. — Ее ведь не доить!

— «Не доить»! — вспыхнула Катерина. — А если не доить, значит уморить надо? Если так будешь кормить, то и после отела доить будет нечего! А теленку, как думаешь, питаться не нужно? А чем же она будет теленка питать, если сама вся засохнет? И какой же теленок тогда родится? Ты у меня смотри, я тебе за эту корову житья не дам!

Степан повернулся к Прасковье Филипповне:

— Прасковья Филипповна, кого мне слушать? Ты бригадир, ты ей и объясни. Никогда мы сухостойных[8] коров шибко не кормили, ты сама знаешь. А теперь вдруг меня за это будут все время то пилить, то стругать… Так как же? Или наши пусть порядки будут как были, или выселковские. Как вошли к нам эти выселки да переселки, так и покоя не стало!

— Вот и не стало! И не будет! — сказала Катерина. — Ишь ты какой: ему бы только покой дали! Да за такую корову…

— А что ты кричишь? — небрежно, через плечо, спросил Степан. — Корова-то эта с Выселок, что ли? И корова-то наша. Ну хоть бы за своих кричала!.. Объясни ты ей, Прасковья Филипповна, все это!

Прасковья Филипповна нахмурилась:

— Не ей надо объяснять, Степан, а тебе! Какие это коровы наши, а какие это ваши? Раз мы с Выселками соединились, значит у нас и хозяйство общее и коровы общие. И порядки ни наши, ни выселковские. А те будут порядки, которые лучше. И зоотехник говорит, что корову и на сухостое надо кормить, а не морить. И в книжках про это пишут. И почему это ты решил вдруг экономию наводить? Я же тебе полный рацион выписываю!

— Пожалуйста! — пожал плечами Степан. — Дело ваше, бригадирское… Мне все равно.

— Вот и жалко, что тебе все равно! — сказала Катерина. — Слышал бы дед Антон… — И вдруг, оглянувшись, спросила: — А где это у нас дед Антон сегодня? Что это его не видно?

— В телятнике он, — ответила Прасковья Филипповна, и ночь набежала на ее широкий, тронутый морщинками лоб, — там опять у старухи Рублевой теленок слег, да и не поднимается…

Марфа Рублева

Настя сидела за уроками. В избе было тихо. Мать после обеда сразу ушла на работу — в колхозе начали возить навоз на поля. Отец еще с утра зачем-то уехал в район. Только бабушка Марфа Тихоновна, которая прикорнула на диване, укрывшись шубейкой, то покашливала, то вздыхала изредка.

Настя решила трудную задачу и тотчас заглянула в ответы, решение было правильное. У Насти сразу отлегло от сердца, и она неожиданно для самой себя тихонько запела. Запела и тут же испуганно оглянулась на бабушку — не разбудила ли.

— Что это такие уроки у тебя веселые! — сказала Марфа Тихоновна.

— Бабушка, я тебя разбудила? — Настя с пером в руке подошла к ней и заглянула в лицо. — Разбудила, да?

— Нет, — ответила бабушка, — я не спала.

— Бабушка, послушай, я тебе что смешное расскажу! Вчера девчата подкрались к телятнику, столб около телятника мужиком нарядили, а тетка Наталья Дроздова начала на него кричать!

— Ну, и что тут смешного? — с неудовольствием сказала бабушка. — Слышала я уже. Говорят, это все Дозорова с ума сходит!..

Настя внимательно поглядела на бабушку:

— Бабушка, ты, может, заболела?

Тонкие губы Марфы Тихоновны тронула скупая улыбка:

— Почему это?

— У тебя голос какой-то… скучный.

— Ну?

— Да, скучный. И не спишь! Бабушка, может в телятнике что?

Резко очерченные брови старухи сошлись над переносьем. Она вздохнула:

— Ох, телята эти! Что с ними делать — просто не придумаю!

Настя испугалась:

— Опять какой-нибудь заболел?

— Заболел.

— Бабушка, ну ты же позови скорей Марусю Чалкину, пусть она вылечит, она же зоотехник!

— Была уж она. Лечила. Целое утро возилась…

— Ну, ты, бабушка, скажи же ей, чтоб она вылечила! Раз она зоотехник, пусть лечит! А что это — зоотехник в колхозе живет, а телята болеют да…

Настя чуть не сказала «дохнут», но во-время прикусила язык. Неделю тому назад в телятнике случилась такая беда — погиб теленок. Заболел и погиб, уже третий за зиму. Для бабушки Марфы Тихоновны, старой телятницы, это был очень тяжелый день. Она не плакала — Марфа Тихоновна никогда не плакала, — но ходила дня три как туча: мрачная, грозная, и все в доме боялись ей перечить. Наконец Прохор, ее старший сын, а Настин отец, сказал:

«Ну что ты, мать! В удавку, что ли, теперь из-за теленка лезть? А где этого не бывало? Везде. Где есть хозяйство, там и отход должен быть».

«Да ведь позор! — ответила Марфа Тихоновна. — Позор! На всю округу! Стыдно на людей глядеть!»

«Ну вот, ну вот, — мягко возразил Прохор, — уже и позор… А в Березках вчера не случилось то же самое? Да уж не впервой. И в совхозе, слышно, то же… Паратиф[9] — и всё. Ну что ж тут поделаешь? Да и что такое? Шесть процентов — законный отход. А у тебя что? Пустяк: полпроцента! Чего же так уж сокрушаться? Неудач не бывает только у тех, кто не делает ничего».

Марфа Тихоновна горевала, но не опускала рук. Она с еще большим рвением принялась за свою работу. Приказала начисто продезинфицировать стойло погибшего теленка. Сама каждый день проверяла, чиста ли посуда, из которой поят телят. Сама смотрела, чистую ли солому им стелят. Велела сторожихе Наталье Дроздовой получше топить, чтобы телята не простудились… Но вот прошла неделя — и снова! Маленькая чёрная телочка отказалась от пойла и не смогла встать…

— И что делать? И что делать с ними, не знаю! — повторила Марфа Тихоновна. — Если заберется в телятник паратиф, ничем не остановишь.

— Бабушка, — помолчав, ласково сказала Настя, — а давай я тебе «Пионерскую правду» почитаю.

Марфа Тихоновна вскинула на нее острый взгляд, гневная искорка вспыхнула в нем. Но темные глаза Насти глядели так мягко и нежно и все ее розовое лицо было так свежо, ясно и ласково, что искорка эта тотчас погасла.

— Да ты не думай, тут очень интересно, бабушка! Это про Аму-Дарью.

— Аму-Дарья? Это кто же такая?

— Это, бабушка, река. Огромная река, в Туркменистане, вода в ней мутная, желтая, а потому, что там всё пески, пустыня. Кругом пески и пустыня, только около реки деревья растут, поля зеленые, люди живут. А раньше, бабушка, эта река через всю пустыню текла. Там города большие стояли, сады были. А потом река повернула и ушла в другую сторону…

— Как повернула? — усомнилась бабушка. — Почему? Разве реки могут сами поворачивать, куда захотят? Это и наша Петра, значит, может так: течет-течет мимо наших деревень, а потом возьмет да и повернет в другую сторону?

— Да, да, бабушка, Аму-Дарья повернула, говорю тебе! Даже старое ее русло нашли — Узбой называется. И там пустыня наступила, все города, все сады песком засыпало и лес! А теперь — бабушка, ты слышишь? — мы будем опять Аму-Дарью на старое русло направлять. Уже и работы начали!

— В песках-то?

— Да, в песках! А что же? Не сможем? Сможем! Мы снова в песках сады разведем!

— Ох! — вдруг вздохнула Марфа Тихоновна, словно что-то кольнуло ее в сердце, и поднялась, откинув полушубок.

— Ты что? — удивилась Настя.

— Ничего, идти надо.

— Да ведь до шести далеко, куда тебе идти?

— Ах, что до шести! Может, до шести и телки в живых не будет.

Марфа Тихоновна, высокая, сухая, с орлиным профилем, живо поправила на голове синий платок, накинула сверх него полушалок и надела свой старый полушубок, в котором всегда ходила в телятник.

— Бабушка, можно и я с тобой? — попросилась Настя.

— А что тебе там делать? — возразила бабушка.

Однако голос ее был не суров, и Настя бросилась одеваться.

Черная телочка по-прежнему лежала в своем стойле. Она приподняла было голову, тускло взглянула на Марфу Тихоновну, потянулась к ней, но тут же легла снова.

— Что, моя бедная? Что, моя голубочка? — нагнувшись к телке, сказала Марфа Тихоновна, и Настя не узнала ее голоса — такой он был грустный и задумчивый. — Ну, что же ты? И лекарства тебе давали… А ножки совсем холодные!.. Настя, принеси мне мой ватник, там, у больших телят, около стойла висит. Дай-ка я укрою, может согреется!

Марфа Тихоновна укутала ватником застывшие белые ножки телочки. Телочка опять потянулась к ней, хотела лизнуть, но снова опустила голову на солому. Настя почувствовала, что глаза у нее наливаются слезами.

— Бабушка, позови Марусю!

— Что же без толку? — возразила старуха. — Маруся что могла — сделала. Уж теперь выживет — так выживет… а уж нет — так…

Марфа Тихоновна умолкла, сурово сжав свои тонкие губы.

В изолятор вошел заведующий молочной фермой, дед Антон Шерабуров.

— Ну что, как тут дела? — спросил он приглушенным голосом; таким голосом разговаривают у постели больного. — Дышит?

Марфа Тихоновна ответила, не поднимая головы:

— Только что дышит… — Она открыла дверцу клетки, пощупала под ватником ноги теленка: — Никак не согреваются! — И, присев на порожек, начала растирать телочке ноги.

— Да, вот так история… А может, из района ветврача срочно вызвать? — сказал дед Антон помолчав. — Может, они вдвоем с нашей-то посоветуются, да и придумают что-нибудь?

— Ничего наша не придумает! — резко возразила Марфа Тихоновна. — И тот ничего не придумает. Одни и те же лекарства дают. А что в них толку? Двор плохой. Как ни топи — все настоящего тепла нету. Простужаются телята, да и всё.

— Да, — согласился дед Антон, — двор новый надо. А пока все-таки придется вызвать Петра Васильевича сюда. Тут где-то сейчас девчонка была…

— Настя! — крикнула Марфа Тихоновна. — Где ты там?

Настя, пока они стояли и разговаривали, неслышно ушла в соседнее помещение к маленьким телятам. В телятнике стоял полумрак, теплый и душный. Пахло и соломой и сеном. Вокруг только что протопленной, горячей печки поднимались легкие испарения.

Телята-молочники стояли в клетках по-двое, по-трое — белые, пестрые, рыжие. Их черные круглые глаза мерцали в полумраке. Настя остановилась около своего любимца — светло- желтого бычка.

— Огонек! — позвала Настя.

И бычок, уже понимавший свою кличку, не спеша подошел к Насте. Девочка погладила его шелковую шею, с удовольствием перебирая пальцами мягкие складочки свисающего подбородка.

— Ах ты мой маленький! Ах ты мой глупенький! Ну, что смотришь? Вот глазочки-то у тебя — как фонарики!

Тут Настя услышала зов и бросилась из телятника в изолятор:

— Что, бабушка?

Дед Антон, увидев ее на пороге телятника, вдруг вскипел.

— Ты зачем туда ходила! — закричал он, а голос у него был такой, что хоть полком командовать. — От больного — к здоровым! Чтоб не было больше тебя на телятнике!.. Юннаты![10] Шефы!.. А ну-ка, вон отсюда, и чтоб я тебя не видел! На что мне такие юннаты, которые не соображают ничего?

Настя вспыхнула и, опустив голову, пошла из телятника к дверям. Но дед Антон, накричав, тут же и остыл: ну что, старый крикун, набросился на девчонку?

— Эй, голова! Подожди-ка! — сказал он, будто вовсе и не гнал ее только что из изолятора. — Сбегай в правление, скажи секретарю, чтобы позвонил Петру Васильичу. Скажи — пускай приедет поскорее!

Настя, сама стыдясь своего промаха, живо кивнула деду Антону:

— Сейчас, дедушка Антон! Сейчас сбегаю!

И тотчас скрылась за дверью.

Марфа Тихоновна снова укутала теленка и встала с порожка. Сдвинув суровые брови, она стояла и не спускала с телочки глаз.

— За Петром Васильичем! — тихо и горько сказала она. — А кто ему верит? Он ездит по колхозам и только одно всем твердит: не так телят воспитываете, на холод надо! Ну что это на смех, что ли? Или заучился чересчур?.. Новорожденного теленка — на холод!

— На холод… — задумчиво повторил дед Антон. — Вишь ты, дело-то такое… Что-то часто стали об этом говорить. И в районе, как я на съезд животноводов-то ездил, то же самое шпорили. Вишь, будто бы многие хозяйства такой метод применяют и довольны. Да вот и Петр Васильевич твердит… А что, голова, может и нам попытать?

Глаза Марфы Тихоновны блеснули.

— Да что ты, Антон Савельич! — резко прервала она деда Антона. — На старости лет дурачить меня, что ли, вздумал? Ну ты сам-то пойми, что ты говоришь! Маленького, нежного теленка — на мороз! Да ведь это как свечечка: ветерок дунул — они и погасла! Ты сегодня выспался ли?

Дед Антон хотел что-то возразить, но Марфа Тихоновна не дала ему вымолвить слова:

— Я и Петра Васильича за эти выдумки пробрала, с песочком прочистила. Я ему говорю: «Ты сначала своих телят заведи, да и выноси на холод! А я, — говорю, — колхозное добро губить не буду, не на то бригадиром поставлена! А ты, — говорю, — хоть и сам в снег сядь, и жену свою посади, и тещу посади, если хочешь, а телят я тебе губить не дам!» — И опять, вся погаснув и опечалившись, поглядела на телочку. — А то вылечит он, как же! Ах, чего бы я не сделала, если бы знать, что надо!

Дед Антон молчал. Душу его уже давно смущали сомнения. С одной стороны, может, и правда — надо телят на холоде закалять. Ведь вот у караваевского зоотехника Штеймана[11] не простужаются же… Вот и у Малининой[12] в костромском колхозе ферма на весь Союз гремит, а там тоже телят на холоде воспитывают… А что ж Кострома-то — в жарких странах, что ли, находится? …

А с другой стороны, ну как, в самом деле, рука поднимется это слабое существо в первый же час его рождения на холод вынести? Можно было бы, конечно, попытать счастья, да и вот попробуй, договорись со старухой! А она весь телятник и своих руках держит.

— Что ты, Марфа Тихоновна, шла бы домой, что ли… — Сказал наконец дед Антон. — Ну что маешься? Лекарство Маруся сама даст.

— Никуда не пойду! — ответила старуха. — Здесь ночевать, буду. Шубой закутаю. Отогрею. Выхожу. Неужели нельзя вылечить? Неправда, выхожу!

Поздно вечером, когда телятницы, напоив телят, собираются, по домам, к скотному двору верхом на упитанной рыжей лошадке подъехал кустовой ветврач. Он тяжеловато слез с лошади, закинул узду ей на шею и, не оглядываясь по сторонам, направился в изолятор. Невысокий, спокойный, чисто выбритый, он вежливо, но холодно поздоровался с Марфой Тихоновной. Марфа Тихоновна укрывала шубой больную телочку. Она еле подняла на Петра Васильича глаза, еле ответила на его поклон. Только проронила, ни к кому не обращаясь:

— Позовите Антона Савельича…

Но звать деда Антона не пришлось. Он, увидев знакомую рыжую лошадку, смирно стоящую у двора, уже сам спешил в телятник.

Петр Васильич надел белый фартук и подошел к теленку.

— Опять шубы, опять все то же самое! — устало, с оттенком раздражения сказал он. — Ну что это, Марфа Тихоновна, ничего-то вам не втолкуешь! Сколько раз говорил: не кутайте телят, не изнеживайте их! Ведь и в прошлый раз говорил-говорил, объяснял… А нынче опять все то же! Ну что это, в самом деле!

Марфа Тихоновна молча смотрела, как Петр Васильич снял с теленка шубу, как достал из сумки лекарство и, ловко приподняв теленку голову, влил ему в рот микстуру. Она будто не слышала упреков Петра Васильича.

— Ну что ж, Антон Савельич, — обратился ветврач уже к деду Антону, — когда же вы возьметесь за свой телятник? И болезни у вас и отходы. А все отчего? Оттого, что в невозможных условиях выращиваете телят. Уж не в первый раз это говорю! Люди — передовые люди! — в холодных телятниках весь молодняк выращивают, и никакого отхода. А вы опять печки нажариваете! Ну что это — сырость, духота, дышать нечем! Как же тут не болеть?

— Это ты что, опять про холод, что ли? — спросил дед Антон.

— Да, про холод, про холод! Прошлый раз опять целую лекцию здесь прочел. А приехал — все по-прежнему! Хоть бы на других людей посмотрели!

— Да ведь у других людей всегда хорошо, — сдержанно сказала Марфа Тихоновна, хотя в глазах ее сверкали гневные огоньки: — там и телята не болеют, там и отхода нет. А где это, спросить? Что-то у нас по округе такого не видала!..

— Близоруки вы, Марфа Тихоновна, — тоже еле сдерживая раздражение, ответил Петр Васильич, — только свою округу видите! А вы дальше посмотрите! Посмотрите, как в Костромской области молочное хозяйство ведут…

— Эко сказал — Кострома! Мы там не были. Мало ли чего вдали люди делают! Вон там, в пустыне, реки поворачивают, а у нас этого не видать.

— Ну поближе посмотрите — вот Раменский район, рядом, колхоз ничем от вашего не отличается. Вы бы хоть литературу почитали, поинтересовались, как люди работают!

— Литературу! А чего мне в этой литературе искать? Как за телятами ходить? Да я сама этому делу кого хочешь поучить могу!

Петр Васильич потерял терпение. Он молча бешеными главами поглядел на старуху и, круто повернувшись, пошел из телятника.

— Лекарство давайте, как я говорил, — сказал он зоотехнику Марусе, которая тихо и смущенно стояла в сторонке, и, обратившись к деду Антону, добавил: — Принимайте меры, Антон Савельич! Воспитание телят у вас ведется безграмотно, и учиться люди не хотят. Я вас, как видно, ни в чем убедить не могу. Придется этот вопрос на правлении поставить. Так, Антон Савельич, за развитие животноводства не борются. Я за твоих телят так же, как и ты, отвечаю. А меня не слушаете — пускай за вас колхозники сами возьмутся!

Приподняв шапку, он вышел из телятника.

— Упря-амый! — протянула Марфа Тихоновна, покачав головой. — Ну, да на упрямых-то воду возят!

— Эх, дела, дела! — вздохнул дед Антон и, взглянув на Марфу Тихоновну, вдруг добавил: — А на тебе, голова, тоже надо бы воды повозить!

Хозяйские планы

С вечера дед Антон, находившись по морозу, крепко уснул, но проснулся среди ночи и до рассвета ворочался и вздыхал, и потом встал и ушел на скотный двор. Со скотного он вернулся утром задумчивый, с морщиной между бровями. Вошел и сел на лавку к столу. Его жена, бабушка Анна, тотчас заметила эту морщину.

— Ты хоть шапку-то сними! — сказала она. — Эва до чего дожил: за стол в шапке садится!

Дед Антон снял шапку и положил рядом. Бабушка Анна поставила перед ним блюдо со студнем, а сама встала, загремела в печи. Она ловко заправила оранжевые угли к одной стене, поставила в печку чугунки и закрыла заслонкой. Тут же подложила в самовар несколько горячих угольков, и самовар сразу зашумел, запел, затянул веселую песенку.

Обернувшись наконец к столу, бабушка Анна увидела, что дед Антон сидит перед студнем, но не дотрагивается до него.

— Ты что это? — сказала бабушка Анна. — Расстроился, что ли?

— Да нет, что ж теперь расстраиваться…

— Ну, а почему не ешь?

— «Почему»! А как, без хлеба есть, что ли?

— Как — без хлеба? Да хлеб-то перед тобой же, на столе!

— Да ведь ты же не нарезала…

— «Не нарезала»! А сам-то что? Руки у тебя есть, ножик — вот он лежит, взял да нарезал!

И, не дожидаясь, когда он возьмет нож да нарежет, нарезала хлеб сама.

— Ну, а меня не будет, тогда что? — сказала она, садясь за стол. — Около краюхи голодный насидишься! Эх, старик, старик! Хоть бы мне не умереть прежде тебя — пропадешь ты один, пропадешь! — И подвинула ему поближе студень.

— Надо к председателю сходить, — как следует подкрепившись, сказал дед Антон: — что с телятами делать, не придумаю. Откуда болезнь забралась, домовой ее знает! Дров пожгли — рощу целую. В тепле стоят. Чего им надо? Может, и правда мы сами виноваты — за старинку держимся… А закинешь другой раз словцо насчет новых-то методов, так старуха на дыбы. Ничего слушать не хочет. И что делать, не знаю. Может, Никита Степаныч что скажет. Сходить надо.

— Сходи. А что, старуха-то Рублева убивается?

— Убивается. Всю ночь сегодня в изоляторе просидела. Как над грудным ребенком. Да ведь сиди не сиди — болезнь свое делает.

— Еще бы не убиваться, — согласилась бабушка Анна: — слава-то, пожалуй, убавится. Такого престижу не будет. Уж она у вас, в телятнике-то, настоящая командирша — ни одна телятница не пикни. Как сказала Марфа Тихоновна, так и будет, как приказала, так и делай. А своей мысли даже и в голове не держи!

— Ну, ты так не говори! — возразил дед Антон. — Она свое дело знает. И командует потому, что знает. С гордецой старуха, конечно. Ну и себя на работе не щадит. Что зря говорить! Жалеет телят, очень даже жалеет!.. — Дед Антон надел шапку, но с места не встал. — Что там в Корее, читала ай нет?

Бабушка Анна живо надела свои большие новые очки и взяла газету:

— Ну что в Корее? Бомбят американцы, да и всё. Вот вишь: «Сегодня ночью американские бомбардировщики подвергли зверской бомбардировке и обстрелу западные районы Пхеньяна…» И фугаски бросают и напалмом каким-то жгут. Уж, чай, живого места на той земле не осталось — огонь да смерть… Чай, и на полях-то там ничего не родится…

— Ну, скажешь тоже! Что ж там, на полях, родиться будет, когда поле не хлебом, а бомбами засеяно. Растерзанная земля лежит! Каково ж там людям?

— А вот ты гляди, старик, всё держатся, всё не сдаются! Крепкий народ оказался!

— Да ведь как же, голова, — родина всякому дорога. Можно ли жить-то без родины? Вспомни, как в твой дом враги вошли…

— Ой, не поминай, старик, не поминай! Как все это сердце вынесло, не знаю.

— Но ведь у нас-то они и были всего недели две. А если б так вот и остались надолго?

— Ой, старик, что ты, типун тебе на язык! Да лучше умереть!

— Ну вот, и они так же думают: умрем, польем своей кровью родную землю, а врагу ее не отдадим. Вот и держатся. А как же, голова? Разве может человек остаться без родины!

— Теперь и пожалеешь, что бога нет, — сказала бабушка Анна: — уж он бы этих бандитов Трумэнов за такие дела трахнул! А то вон что — ни старым, ни малым пощады нет! Детей с самолета расстреливают!

— И без бога когда-нибудь трахнут, — ответил дед Антон, — свой же народ трахнет, а пока их не уймут, не будет покоя на земле. — И, уже взявшись за скобу, попросил: — Посмотри тут еще чего в газете-то… тогда за обедом расскажешь. А я в правление пойду.

В правлении, как всегда, был народ, около счетовода стояли две колхозницы, требуя какую-то справку. Зашел бригадир узнать, как будут оплачиваться ездки за дровами… Звонил телефон. Ваня Бычков, старший пионервожатый, настойчиво спрашивал у секретаря, где Василий Степаныч, а тот, не успевая ответить, то брался за звонящий телефон, то сам вызывал кого-нибудь к телефону. У Вани на крутом лбу даже пот выступил от бесполезных усилий чего-нибудь добиться.

Дед Антон вошел и остановился у двери:

— Значит, Василия Степаныча нету?

— Да вот нету, Антон Савельич, — живо и с досадой ответил Ваня, — а мне он немедленно нужен, ну вот до зарезу! По пионерским делам он мне нужен.

— Мне бы тоже нужен…

Дед Антон подошел к столу секретаря.

— Слышишь, голова! — повысив голос, сказал он. — Погодил бы ты за трубку хвататься.

— Ну, что тебе, Антон Савельич? — сморщась от его зычного окрика, спросил секретарь. — И что это ты трубишь, как труба! Оглушил совсем!

— А ты бы отвечал сразу, вот никто бы тебя и не оглушал. Где Василий Степаныч?

— С агрономом на поля пошел… на поля, к Выселкам. Навоз там возят. Ну, все?

— Ну и все, — сказал дел Антон. — Давно бы так и объяснил. А то люди кричат-кричат, а ты как глухой все равно!.. Пойдем, Ванек, председателя искать.

Солнце слепило глаза, снег сверкал и скрипел под ногами, как в декабре. Но уже висели тоненькие веселые сосульки под крышами, и в воздухе бродило что-то неуловимое, тревожно и сладко напоминающее о весне.

— Скоро ольха зацветет, — сказал дед Антон. — Это дерево весны дождаться не может: чуть таять начнет, а уж она тотчас и сережки надевает. Словно на праздник!

— Вот какими словами заговорил! — радостно удивился Ваня, заглядывая в голубые глаза деда Антона. — А может ты и стихи писать умеешь?

Дед Антон вздохнул и усмехнулся:

— Хм! Стихи! Не знаю, не пробовал.

— А ты песни любишь?

— Песни люблю. Люблю песни, особенно если поют складно. Ведь у нас девки иногда как? Лишь бы перекричать друг друга. А это разве песни? Другой раз подходящие голоса соберутся, да так вроде и поют не во всю силу, а как ловко получается. Вот Катерина Дозорова, например, складно поет, хорошо!

— А ты, Антон Савельич, сам тоже петь умеешь?

— Эх, вот-то и беда, что не умею! Я все как-то невпопад: гармонь туда, а я сюда, люди тянут в одну сторону, а я — в другую… Вроде и стараюсь, а все не так получается. Уж я и не берусь, молчу. А другой раз не вытерпишь — выпьешь где на празднике или на свадьбе да запоешь… Глядишь, а народ кругом сразу со смеху так и киснет. И старуха тут же подскакивает: «Замолчи, старый кочедык[13], не порти песню!» Ну, вот уж я и молчу. А кабы умел, спел бы.

И вдруг петушиным голосом затянул:

Эх, темна ноченька, да мне не спится!

Ваня громко рассмеялся. Он хохотал, запрокинув голову, и даже, сбившись с дороги, провалился в сугроб.

— Ну вот, ну вот, голова!.. — усмехаясь, пробормотал дед Антон. — Ну вот всегда так: запоешь, а они со смеху наземь падают!..

Они свернули на полевую дорогу. Дорога темной полосой лежала среди чистых, розовых от солнца снегов, накатанная, слегка подтаявшая, с клочьями соломы и навоза, упавшими с возов. Впереди шли две подводы с навозом. Девушки, шагая рядом с санями, погоняли лошадей и весело перекликались друг с другом. Вдруг та, что шла впереди — рослая, в короткой черной жакетке, — запела негромко:

Час да по часу день проходит,

Солнце скрылось в этот час…

— Катерина! — обрадовался дед Антон. — Давай помолчи, парень, хорошую песню услышим.

Куда скрылся мой хороший,

С кем прощалась я вчерась!..

Низкий голос, ласковый и задушевный, легко и далеко проплывал над снежным полем:

Колокольчик его звонкий

Бьет уныло под дугой.

Возы свернули на пашню. Навстречу ехали другие — порожняком. Все поле пестрело кучками навоза. Бабы с вилами в руках подошли к прибывшим возам… Агроном что-то объяснял им, широко размахивая рукой.

Председатель Василий Степанович Суслов, засунув руки в карманы, стоял в стороне, на пригорке, и, прищурив глаза, вдумчиво и даже мечтательно глядел куда-то мимо людей, мимо поля. Он слегка вздрогнул, когда дед Антон, подойдя, окликнул его.

— Здорово, дед, здорово! — сказал он, подавая руку деду Антону и Ване. — Куда это бредешь?

— Да к тебе, Василий Степаныч… — Дед Антон смутился и нахмурился. — Беду делить…

— Что случилось?

Смуглое худощавое лицо председателя сразу стало напряженным, и небольшие, запавшие под широкими бровями глаза остро засветились.

— Да ничего нового не случилось, Василий Степаныч. Ну, да и старое не веселит… С телятами что-то не заладилось.

— А Маруся что?

— Да что ж, лечит она. А толку что-то мало. Молода еще, опыта нет. Черненькая телочка так и не встает. Не знаю, поднимет ли ее Рублиха. А сегодня гляжу — еще один бычок невеселый стоит…

— Петр Васильич был?

— Был.

— Ну, что же? Он хороший врач.

— Да, может, и хороший, но вот не ладят они с Рублихой, да и всё! Гордые оба, домовой их возьми! Он-то все про холодное воспитание толкует, а она слушать не хочет. И кто у них прав, кто виноват, я и сам не пойму. Его бы другой раз послушал, — да ведь и в книгах везде написано, как Петр Васильич говорит, и в районе нам то же самое объясняли. Ну, а вот что с Рублихой делать? Шатают они меня с Петром Васильичем в разные стороны, а дела-то вон как расклеиваются!..

— Эх, старик! — вздохнул председатель. — Слабоват ты перед ними. А знаешь, почему они тебя шатают?

Дед Антон с любопытством поглядел на него:

— Почему?

— Потому что ты сам свое дело нетвердо знаешь, вот почему! Потому что ты сам нетвердо уверен, надо телят на холод выносить или не надо. И думаешь: вроде надо, а вроде и страшно! Дело новое, рискованное. Потому они тебя и шатают: Петр Васильич знает, чего добивается, и Рублиха знает, а ты не знаешь. Вот это тебя и губит!

Дед Антон задумчиво потеребил седину на щеках.

— Да-а, — протянул он, — вот титло-то[14] какое!.. Вот это ты, скорей всего, правду сказал…

— А ты что, Бычков? — обернувшись к Ване, спросил председатель. — Стоишь молчишь, а я и забыл про тебя!.. Что, тоже с бедой ко мне?

Ваня улыбнулся:

— Нет, не с бедой! У меня дело короткое. Вы нашим юннатам землю решили дать. Так уж выделили бы нам сейчас, пускай бы ребята с самого начала сами ее в порядок приводили. А что ж готовенькую получать! Пускай инициативу проявляют!

— Дойди до Архипова, до бригадира. Пускай вам отмерит, как решили — от школы до березовой рощи. Скажи: председатель велел отмерить сегодня же. А то он мужик тугой: нынче да завтра… Скажи — председатель велел, и всё!

— Спасибо, Василий Степаныч! — весело сказал Ваня. — Сейчас же пойду. Уж я от Архипова не отстану!

Ваня взмахнул шапкой и быстро зашагал обратно, в деревню.

— Вон, видал? — с улыбкой кивнул на него председатель. — Пионерам, оказывается, тоже надо инициативу проявлять! За все берутся и ничего не боятся!

— Эко ты, голова! — вздохнул дед Антон. — Так ведь это же молодость! В молодости-то и я смелый был!

— Ничего, ничего! — Василий Степаныч слегка хлопнул по плечу деда Антона. — А ты старости-то не поддавайся, у нас с тобой еще дел много. Ох, еще дел сколько! Вот меня завтра в район вызывают… Для серьезного разговора.

— А что ж такое за разговор, Василий Степаныч? Ай хотят взгреть за что?

— Об устройстве колхоза разговор, дед. Вот позовет меня товарищ Медведев, первый секретарь, да и скажет: «Ну что ж, Суслов, объединили вы колхозы, хозяйство у вас теперь общее. Хлеб вместе ссыпали. Коров в один двор согнали. Корма в один сарай сложили. Ну, а дальше-то что делать думаете? Стройки какие или что?» Ну-ка, если бы тебя, дед, вот так-то спросили, что бы ты ответил?

— Да, задача… — сказал дед Антон и почесал в затылке, сдвинув шапку на глаза. — Такую задачу только министрам решать!

— Э! Ишь ты! Только министрам и заботы! У министров дела покрупнее найдутся. А это как раз нам решать велят!

— А что же, — вдруг приободрился дед Антон, — решать так решать. Земля наша. Лес наш. Что нужно, то построим. Куда нужно, туда поставим. Сплановать только как следует надо, чтобы по средствам да чтобы для хозяйства толку побольше!

— Да и так вот все хожу да планирую, — вздохнул Василий Степаныч. — Сегодня правление соберем, опять планировать будем.

Дед Антон, прищурившись, взглянул на председателя:

— А ты сам-то как плануешь?

— Сам-то?

Теплые огоньки засветились в глазах Василия Степаныча.

Он окинул взглядом сверкающее ноздреватым снегом поле, недалекие крыши деревни, сквозистую рощу, пронизанную нежной голубизной неба…

— Сам-то я сначала вот как думал, — сказал он негромко и мечтательно: — Стрелково и Выселки перевезти к нам, в колхоз Калинина. Так вот, разбросанно, жить очень трудно, а у нас место широкое, воды много — река мимо течет. Избы поставить пореже, чтобы каждый, кто хочет, вокруг дома садочек развел. Посередине построить клуб и цветов насадить. Это можно к школьникам обратиться…

— На крыше клуба можно хороший громкоговоритель установить, — сказал незаметно подошедший агроном, — день и ночь под музыкой будем жить — хорошо!

— Приемник? Ну уж, братец, нет, это не выйдет! — резко возразил Василий Степаныч. — Зачем же это нужно нам день и ночь под музыкой жить? Это, может, ангелы на небе день и мочь музыку слушают, да ведь им делать-то нечего! А у нас, братец, жизнь другая, нам работать нужно. Уж и так радиолюбители с этими говорителями одурели совсем — в каждый уголок стараются впихнуть. А зачем это делать? Там дети уроки учат, а приемник свое орет. Там бухгалтер или счетовод считает, а приемник все свое галдит. Там человек с работы пришел, просто отдохнуть хочет, а тут ему над ухом какой-нибудь хор зажаривает… Ну что, кроме досады? Так музыкой-то и обкормить недолго, как Демьян своего соседа ухой обкормил.

— Василий Степаныч, — снисходительно сказал агроном, — вы не понимаете музыки. Да ведь это культура!

— Музыка — культура, да. Для этого надо поставить в клубе хороший приемник. Кто захотел послушать музыку, беседу, лекцию, рассказ какой-нибудь — пожалуйста, зайди, послушай. Наслаждайся сам, а другому, который в эту минуту занят или просто не в настроении слушать музыку, другому, брат, не навязывай. Любить и знать музыку — это культура, а вот оглушать людей музыкой день и ночь — это уж, братец, совсем другое. А я хочу, чтобы в нашем колхозе действительно культурно было!

— Не знаю, не знаю… — пожал плечами агроном. — А я, представьте, под громкоговоритель вполне спать могу!

— Бывают и такие, — пожал плечами Василий Степаныч. — Но не на это рассчитывал Попов, когда придумывал радио.

— Да хватит уж вам: радио да радио!.. — сказал дед Антон. — Ну, деревни ты, положим, перевез, клуб ты поставил, а дальше что?

— Хату-лабораторию обязательно, — вмешался агроном. — Без агротехники не обойдешься…

— Амбары хорошие надо срубить, — продолжал председатель, — дом под ясли надо строить… Детский сад… А там пионеры себе дворец потребуют!

— А по-моему, все это мечты! Все не так, не с того начинаешь, — заявил вдруг дед Антон. — Прежде всего надо строить скотный двор, ферму!

Агроном и Василий Степаныч дружно рассмеялись.

— Кому что, а ему только бы ферму! — сказал агроном, с сожалением поглядывая на деда Антона: отсталый, мол, человек. — Надо, дед, прежде о людях позаботиться! О людях!

— А я о ком забочусь? — вдруг подскочил и закричал на все поле дед Антон. — Что является самой доходной статьей нашего колхоза? Молочная ферма! Что дает главную прибыль нашему колхозу? Молочная ферма! Так надо ее на хороший фундамент поставить, эту ферму, голова! Чтобы и коровник и телятник были как в самых хороших хозяйствах, чтобы телята у нас не дохли, чтобы коровы больше молока давали. Тогда и я в новых-то дворах посмелее буду новые методы проводить. Да еще вот о кормах, о кормах надо позаботиться, луга и пастбища как следует устроить! А как пойдет хорошая прибыль с молочной фермы, тогда и дома перевози, и клубы строй, и дворцы! Я же, голова, о людях забочусь, а о ком же еще?!

Агроном, давно уже смеясь, заткнул уши. А Василий Степаныч внимательно слушал, и острые глаза его светились.

Когда дед Антон умолк, Василий Степаныч обратился к агроному:

— Ну вот, уверяешь, что под громкоговоритель спать можешь, а тут и уши заткнул! — И, улыбаясь и вдруг подобрев лицом, протянул деду Антону руку: — Хорошо сказал, старик! Я и сам знаю, — продолжал он, — что эти планы мои пока только мечты: и клубы, и дворцы, и цветники… Все это тоже скоро будет. А сейчас все средства, все силы — на основное хозяйство. Вот электростанцию подняли. Крытый ток поставили. Весной начнем наши земли в порядок приводить, кустарник корчевать под луга, под пастбища… И конечно — это ты правильно, старик, сказал — надо нам строить молочную ферму! Но уж как построим — смотри, чтобы телята у тебя не болели. Тогда у вас такой отговорки не будет, что, дескать, дворы плохие — телята простужаются!.. А может, ты, старик, тоже со мной в район поедешь! Может, сам доложишь насчет двора-то?

Но дед Антон, уже притихший, отмахнулся:

— Не видели меня там! — И, усмехнувшись, добавил: — Да и говорить я не умею. Как заговорю, а Медведев уши и зажмет. Что ж из такого разговора выйдет?.. Ну, вы тут еще поплануйте, а мне на скотный двор пора.

И, надвинув поглубже шапку, он торопливо зашагал по дороге.

Дед Антон шел бодро и легко. Что-то пело у него в душе: то ли апрельский хмель, бродящий в воздухе, веселил его, то ли председателевы слова придали ему молодости… Так! Значит, новый двор будут строить! Значит, и с телятами дело наладится. В новом дворе простужаться телята не будут — значит, и болеть не будут. И все успокоятся: и Петр Васильич, и старуха Рублева, и он, дед Антон, успокоится тоже — не будут больше «шатать его в разные стороны»… Конечно, может и очень хорошо телят на холод выносить, а все-таки кто его знает? В тепле-то надежнее…

Дед Антон шел по хрустящей тропинке мимо деревни прямо к скотному, глядя на старые, приземистые постройки, на щелястые, посиневшие от времени бревна, на обвисшие, насупленные крыши, и ничего не видел. Видел он другое: высокие, крепкие стены, длинный ряд блестящих окон, выбеленные стойла…

— Печки в телятнике сделать надо как следует, — прошептал дед Антон, будто новый двор уже и в самом деле стоял наготове. — За печки я сам возьмусь. Теплота будет — ни один теленок уж тогда у нас не простудится!..

Недалеко от скотного его встретила Настя. Она бежала ему навстречу.

— Куда торопишься, шеф? — весело спросил дед Антон.

— За тобой, дедушка Антон!

Дед Антон заглянул ей в лицо и встревожился:

— Что это глаза-то у тебя … ветром надуло или плакала?

У Насти дрогнули губы. Она опустила ресницы и, еле удерживая слезы, сказала:

— Иди скорей, дедушка Антон… Там черный теленочек… погас.

Золотая Рыбка

Прозвенел последний звонок. Занятия кончились. Ученики разошлись по домам. Школа затихла. Только в пионерской комнате еще слышались голоса — там собрался кружок юных животноводов. Ребята собрались, чтобы выяснить, как идет работа в кружке, какие успехи есть, какие неудачи.

— Наши ягнята все здоровы и в хорошем состоянии, — тоненьким голоском доложила юннатка Оля Ситкова, круглолицая дочка доярки Аграфены, — мы их кормим каждый день. Маша Нилова ходит в обед, а я — вечером.

— Мы и вместе часто ходим, — добавила маленькая кудрявая Маша Нилова, — потому что интересно… И большие стали! А у одного барана рога крепкие, как из камня!

— Настя Рублева, — обратился к Насте староста кружка Володя Нилов, старший брат Маши и такой же, как она, кудрявый, — доложи о своих телятах.

Настя не встала для доклада и сказала, не поднимая головы:

— Я доклад не буду делать… И… вообще, вычеркни меня из кружка.

Володя уставился на нее непонимающими глазами.

— Да, вычеркни. Вот и всё.

— Пускай скажет, почему! — сказал Миша Соболев. — Заленилась, наверно!

— Ее теленок забодал! — засмеялся Сашка Трифонов.

А Оля Ситкова и Маша Нилова с удивлением и любопытством обернулись к Насте и ждали, что она скажет.

Настя, сдвинув тонкие черные брови, упрямо молчала, и румянец медленно заливал ее лицо. Что им сказать?

Оля и Маша шефствуют над ягнятами, они никогда не были в телятнике. Ребята все коноводы и коногоны, все ярые лошадники. Володя Нилов уже кандидат на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Он вырастил одного жеребенка — вороную кобылку Ласточку. А сейчас шефствует над сивым коньком Крылатым. Он и имя ему сам дал — Крылатый! У жеребенка длинные ноги, и Володя уверен, что конек будет летать, как на крыльях… Ну что ж, может и правда будет!

Миша Соболев и Сашка Трифонов тоже растят жеребят. Сашка своего Рыжика готовит в армию, в кавалерию. Ну, это еще неизвестно, выйдет ли из Рыжика кавалерийский конь, — это Сашка так уверяет. А Миша Соболев только и знает, что старается своего жеребенка раскормить. Он говорит, что его Зорька будет рабочей лошадью, но рабочей лошади надо быть сильной, а чтобы лошадь как следует силу запасла, ее надо побольше кормить…

Ну что им сказать? Они на конюшне — как у себя дома. Конюх дядя Гаврила хоть и покричит на них иногда, так ведь только за дело. Но зато и учит их — и как жеребяток чистить, и как гривку расчесывать, и как кормить, и как за копытами смотреть… А Настя?

И вдруг сразу все горькие минуты ее шефства встали перед ней:

«Бабушка, можно пойти к теляткам?»

«А что тебе там делать?»

«Бабушка, я шеф!»

«Шеф! А что ты понимаешь в телятах, шеф? Некогда мне с тобою!..»

И шеф сидит дома. Но шеф этот настойчив. На другой день снова:

«Бабушка, я пойду с тобой в телятник».

«Пойдем».

«Бабушка, ну дай я сама напою кого-нибудь! Вот этого бычка, Бархатного. Как он мне нравится! Прикрепи его ко мне!»

«Да он у тебя и пойло прольет и не напьется. Нет уж, не лезь. Подрастешь — в помощницы возьму, тогда и поить будешь».

И шеф только стоит да смотрит, как телятницы поят.

А нынче?.. Ну, нынче совсем погнали из телятника шефа.

Погнали, да и всё:

«Не крутись под ногами, не до тебя тут! Иди домой! И что это, в самом-то деле, повадилась!»

Настя могла бы это все сейчас рассказать на кружке, но строгое лицо бабушки с горькой морщинкой около тонких губ глядело на нее. Еще бабушке этого не хватало, чтобы Настя на нее пожаловалась!..

— Почему ты бросаешь работу? Не нравится, что ли? — спросил Володя. — Надоело? — Володя сдвинул свои мягкие светлые брови, его пухлые губы приняли обиженное выражение. — А говорила — любишь телят! Вот как крепко ты их любишь!

Настя опять опустила ресницы. Да разве она их не любит! Она бы целый день крутилась около них, если бы ей позволили; она бы их и гладила, и чистила, и кормила бы… Тотчас вспомнился желтый лобастый бычок, у которого глазки светились, как фонарики, его шелковые ушки, его нежная мордочка.

— Надоело, — тупо повторила Настя, не поднимая глаз, — не нравится…

У Володи вспыхнули щеки от досады. «Ну и дура!» — чуть не крикнул он. Но сдержался. Только поглядел на ребят заблестевшими глазами и снова обернулся к Насте:

— Может, ты вместе с девочками будешь за ягнятами ходить?

— Ну, ягнята!.. — Настя со слабой улыбкой покачала головой. — Разве можно сравнить! Телятки умные такие, ласковые!.. А эти… Они же глупые совсем!

Володя потерял терпение.

— Ну, уж не знаю, чего тебе надо! — сказал он. — То телята надоели, то, оказывается, они очень умные да ласковые! Так что с тобой делать, говори! Будешь в нашем кружке работать или вычеркивать?

— Вычеркивай, — еле слышно сказала Настя и, встав из-за стола, ни на кого не глядя, вышла из пионерской комнаты.

Она шла по улице, тихонько размахивая сумкой с книгами. Мысли текли как-то рассеянно, и на душе было печально. Скоро весна… Наступишь покрепче на снег, а уж под калошей вода. Ну что ж, а разве пионерам только и работы, что на телятнике? Вот скоро будут сад сажать. Потом, Ваня говорил, соберут кружок по изучению родного края, будут в экскурсии ходить, исследовать почву, собирать травы… За эту работу тоже в кандидаты на выставку выдвигают!

Медленно летели редкие снежинки, касались лица и тут же таяли. Это было приятно, потому что щеки еще и сейчас горели.

— «Не люблю»! «Надоели»! — повторила Настя, передразнивая сама себя. — А они сразу и поверили! Ни о чем не разузнали, не расспросили. Вычеркнуть, и всё! Бархатный, дорогой мой красавчик! Неужели бы я тебя не выходила?.. Ну, да раз всё выгоняют и выгоняют… раз бабушке мешаю, какое же это шефство!

Насте не хотелось идти домой, и она свернула к своей подруге, к Дуне Волнухиной, которая ушла из школы сразу после уроков и давно уже была дома.

Дуня, только что разложив по всему столу книги и тетради, уселась за уроки. Увидев Настю, она удивленно раскрыла свои круглые коричневые глаза:

— Настя, ты заниматься пришла? Вот хорошо!

— Нет, — сказала Настя, — я так… Поговорить.

— Давай говори, — с удовольствием согласилась Дуня и, положив ручку, поудобнее уселась на лавке.

Настя села рядом с ней и молчала, не зная, как начать. Может, сказать так: «Вот ты в кружке по садоводству, и я хочу тоже в кружок по садоводству…»

Но не успела она начать свою речь, как в избу вошла Катерина Дозорова.

— Девчонки, Анка дома? Нет?

Густой румянец горел на слегка скуластых щеках Катерины, серые глаза ее радостно блестели, а крупные красные губы никак не могли сдержать улыбку.

— А где же твоя сестра, Дуня?

— Она овес сортировать пошла, — ответила Дуня. — Может, сбегать?

— Ах, жалко! — досадливо сказала Катерина. — Хотела с подружкой радостью поделиться! Ну ладно, потерплю до вечера.

— А какая радость, Катерина? — Дуня соскочила с лавки и стала теребить ее за рукав стеганки: — А нам-то скажи! Ну, ты нам скажи!

Настя издали молча глядела на Катерину. Бабушка за что-то не любит ее… А за что?

— Вам сказать? — Катерина лукаво скосилась на Дуню и приподняла одну бровь. — Неужели вам сказать?!

— Ну, скажи! Скажи! — закричала Дуня, сильнее дергая ее за рукав.

— Ах, девчонки, вот какая у меня радость!.. Да разве вы поймете! У меня сегодня Золотая отелилась! А теленочек, телочка — красавица, вся в мать!

Дуня выпустила Катеринин рукав и слегка сморщила свой вздернутый нос:

— У! А я думала — что такое!..

Тут Настя не выдержала и застенчиво подошла к Катерине:

— А какая она, желтенькая?

— Золотая, как мать! Прямо Золотая Рыбка!

Настя сразу забыла, что она уже не телячий шеф, и что бабушка Катерину не любит, и что в телятник ходить не велено.

— Катерина! — попросила она. — Покажи Золотую Рыбку! Возьми с собой, покажи!

Катерина с лёгким удивлением поглядела на Настю:

— А ты одна не можешь? Да ведь там же, на телятнике, твоя бабушка хозяйка, она тебе и покажет.

— Она шефов не любит… — смутившись, ответила Настя.

— Вот правильно! — засмеялась Катерина. — Твоя бабушка никаких шефов не любит! Ну, знаешь что? Пойдем вместе. Я буду просить, а ты голосить… Ладно?

— Ладно! — засмеялась Настя и, забыв книги у Дуни, побежала за Катериной.

В телятнике никого не было. Золотая Рыбка лежала на свежей соломе и поглядывала ясными черными глазками из-за низкой перегородки.

— Упрошу бабушку! Сейчас пойду упрошу бабушку — пускай позволит мне за ней ухаживать! — сказала Настя, не сводя глаз с телочки. — Сроду такой красоты не видала!

— Красота — что! — возразила Катерина. — Красота, конечно, большое дело, но для жизни это не все. А вот заметь, Настя, эта корова будет очень хороших кровей. Молочная. Вырасти мне ее. Сбереги. Первая в стаде корова будет! Ну, даешь слово? — Катерина протянула руку.

Однако Настя руки не взяла.

— Не знаю, — сказала она, — как бабушка… Бабушка мне в телятник больше ходить не велит…

Настя сказала это и тут же густо покраснела: вот так, вот и нажаловалась на свою бабушку!..

— Как так — не велит? — удивилась Катерина. — Да ведь к тебе же какие-нибудь телята прикреплены?

— Нет. Никакие не прикреплены, это я только так ребятам говорила, потому что мне хотелось… А бабушке я только мешаю…

— А ты бабушку просила?

— Да еще сколько раз-то!

— Ладно. Тогда я сама к ней пойду.

— Катерина, не ходи! — испугалась Настя. — Бабушка не любит, когда чужие вмешиваются. И она у нас сейчас расстроенная… Горюет очень по телочке. Отругает тебя еще… Не ходи лучше!

— Ну, знаешь что? — подумав, решила Катерина. — Я твою бабушку гневить не буду, но напущу я на нее деда Антона, он-то ее вразумит. Как-никак, а наш дед Антон всей фермы хозяин. Вот увидишь: завтра придешь из школы в двенадцать, как раз к уборке, бабушка тут же тебя и позовет.

— Сама позовет?

— Сама!

— Ты, наверно, колдунья, Катерина! — засмеялась Настя.

— А как же? Я тебе сколдую, а ты мне Золотую Рыбку сбереги. Согласна?

— Согласна!

«Согласна, согласна! — повторяла Настя, бегом возвращаясь к Дуне за книгами. — Моя дорогая, моя Золотая Рыбка! Моя маленькая золотая коровка! Вот если бы и правда Катерина все так и сколдовала!»

В этот вечер у Насти уроки не ладились. Она сидела за столом у самого окна и часто ловила себя на том, что смотрит не в учебник, а куда-то в вечернюю синеву улицы.

В сумерках пришла с работы мать — тихая темноглазая женщина. Не раздеваясь, заглянула в кадушку, в которой хранилась чистая вода, и взялась за ведро. Настя вскочила:

— Мама, ты куда? Я сама схожу!

— Да ведь у тебя уроки…

— Ничего! Успею! Мама, ты послушай, что я тебе скажу…

Настя понизила голос. Мать улыбнулась, как только одна она умела — уголками глаз, ямочками около губ, ямочками на щеках…

— Ну, уж и событие, как видно, у тебя произошло! — сказала она. — Да еще и секретное!

— Мама, послушай, пока бабушки нет!

Ямочки на лице матери пропали, и улыбка погасла в глазах. Но Настя не заметила этого.

— Мы с Катериной сговорились! Я слово дала Золотую Рыбку вырастить… Чтобы дедушка Антон велел меня в телятник пускать!.. Мама, а может, мне самой бабушке сказать?

— Не надо, — сказала мать, — Катерина правильно решила: пускай бабушка сама тебя позовет.

— А если не позовет?

— А не позовет — значит, кончено. Нашу бабушку не переспоришь.

Настя задумчиво посмотрела на мать:

— Мама, а ты когда-нибудь с бабушкой спорила?

Мать, раздевшись, подошла к настенному зеркалу и, поправляя свои черные блестящие волосы, неохотно ответила:

— Спорила бывало… Когда молодая была. Как же, спорила! Да еще как хорохорилась! Только ни разу, ни разу по-моему не было. — И, повернувшись к Насте, твердо сказала: — Так и спорить перестала. И ты не спорь. Наша бабушка умная, умнее ее нету, так на том и конец.

В словах матери Настя уловила затаенную горечь. Так бывает: кажется, и ничего плохого не скажет человек о человеке, а на сердце эти слова лягут тяжело.

Настя оделась, взяла ведра и пошла к колодцу. Тихий вечер стоял на улице. Бледной позолотой светилось на закате небо, желтые отсветы и синие тени лежали на снегу. Голоса женщин, встретившихся у колодца, далеко разносились в прозрачной тишине.

«А ведь и отец тоже с бабушкой никогда не спорит, — думала Настя, не спеша шагая к колодцу. — Вот отец хотел строиться, хотел дом поближе к реке поставить. И матери хотелось того же. А бабушка сказала: «И тут хорошо», — и больше никто не стал говорить о стройке. А из-за коровы тоже один раз начали спорить. Старую корову продали… Мать хотела купить коровку в Стрелкове, очень ей понравилась. Но бабушке не понравилась, потому что черная. Она сказала, что черные коровы им не ко двору. Мать чуть не плакала тогда. А может, даже и плакала. Но корову нашла бабушка другую, Рыжонку. Рыжонка тоже хорошая коровка, но мать говорит, что та была лучше. И купили все-таки Рыжонку…

Никто с бабушкой не спорит… Никто? А вот и неправда. Дядя Сергей поспорил, да и поставил на своем: бабушка не хотела, чтобы он в комбайнеры шел, а он взял да ушел. И живет в МТС и комбайнером работает. Веселый, хороший дядя Сергей! Хоть бы праздник какой поскорее, он бы обязательно пришел домой на праздник!..»

У колодца было весело. Две соседки — сухопарая Дарья в клетчатом полушалке да низенькая толстая Наталья, — опершись на коромысла, оживленно толковали о первомайском празднике, который не за горами, и о том, кто будет варить пиво и как это пиво надо варить… Анка Волнухина, любимая подружка Катерины, воевала с Ваней Бычковым. Анка замахивалась на Ваню коромыслом, а Ваня Бычков все хотел повалить и пролить ее полные ведра, стоящие на снегу. Оба они раскраснелись от мороза и от смеха. Тут же стояли девчонки с ведрами и с коромыслами и хохотали, глядя на них. Звонко поскрипывал колодезный вал под рукой бабушки Анны Шерабуровой, жены деда Антона. Серебряно звякало ведро, ударяясь о сруб колодца…

Настя быстро подошла к бабушке Анне и схватилась за железную, отполированную рукавицами рукоятку вала:

— Бабушка, отойди! Я сама тебе воды достану! Отойди, отойди!.. И тебе достану и себе!

Громкие слова, смешная эта драка, хохот девчонок развеселили Настю. Думы ее разлетелись. Она вертела вал, доставала ведра, полные воды, и сама смеялась вместе со всеми.

— Хлопни его, Анка, коромыслом хорошенько! — смеясь, крикнула бабушка Анна. — Ишь, силу-то ему девать некуда!

— Вот и хлопну! — отвечала Анка, задыхаясь от смеха. — А то жалеть буду, что ли! Подойди, подойди только!

В этот миг Ваня извернулся, толкнул ногой Анкино ведро и бросился бежать. Вода хлынула под ноги всем, кто стоял у колодца. Поднялся крик, хохот…

— Ах, леший здоровый! — сказала бабушка Анна. — И много валенки подмочил!

Анка схватила пустое ведро и бросилась снова черпать. Дарья и Наталья вспомнили, что домой пора, и тоже взялись за ведра, в которых, кстати, пока они толковали, ледяная корочка наросла.

Настя налила свои ведра и подошла к девочкам. И тут у них пошли свои разговоры:

— Настя, уроки сделала?

— Ох, я что-то никак с задачкой справиться не могу!

— У! А я давно решила!

— Настя, — спросила вдруг тоненькая белесая Надя Черенкова, — а правда, что ты из кружка выписалась?

Настя вспыхнула:

— Нет, почему это? — Она ловко подхватила ведра на коромысло. — Вот еще что выдумали! — И, чуть-чуть покачиваясь на ходу, направилась домой.

Бабушка была дома. Настя быстро взглянула на мать. Мать улыбнулась ей глазами и ямочками около губ. Видно, уже о чем-то говорили с бабушкой…

А Марфа Тихоновна, ничего не заметив, сказала:

— Ты, шеф, что же перестала в телятник ходить? Вот я пионерам вашим скажу! Обязанностей своих не исполняешь. Уж там дед Антон об тебе беспокоится.

Настя подошла к бабушке, обняла ее за шею и на минутку прижалась лицом к ее синему платку. И тут же, схватив ведра, побежала еще раз за водой — кадочка была неполная.

Проходя мимо Нилова двора, она поставила ведра на снег и побежала к Ниловым.

Староста юннатского кружка Володя Нилов рубил сучья за двором около поленницы. Увидев Настю, он воткнул топор и колоду и стоял, похлопывая большими рукавицами. Что-то еще она сообщит ему сегодня?

— Володя! — крикнула Настя. — Ты меня не зачеркивай! Я Золотую Рыбку воспитывать буду!

Книги, несущие беспокойство

Катерина вышла за соломой для подстилки своим коровам, да что-то поглядела вокруг, прислонилась к воротине и забыла про солому. Солнце грело по-весеннему щедро. Снег на южном скате крыши растаял, и темная, влажная дранка дымилась, подсыхая под горячими лучами. Сколько запахов, тонких, еле уловимых, бродило в воздухе! Пахло подтаявшим снегом, который лежал тяжелый и крупноискристый, словно потемневшее серебро. Пахло парной землей с огородов, где уже выступали из-под снега мокрые черные гряды. Из заросшего оврага тянуло свежестью леса и зацветающей ольхой. Взапуски пели петухи по всей деревне, из конца в конец, наполняя сердце какой-то странной и нежной печалью.

Катерина сама не знала, почему это так, но всегда, и даже в детстве, наступление весны нарушало ее ясный душевный мир. Что-то томило ее, какое-то светлое раздумье заставляло подолгу простаивать вот так неподвижно у какой-нибудь воротины. Необъяснимое беспокойство не давало ей сосредоточиться ни на чем, оно куда-то тянуло ее, куда-то звало…

«Вот, наверно, и птицы так же, — думала Катерина: — как наступает весна, так они чувствуют, что надо лететь. Поднимаются и летят. Хоть и устают и голодают, может быть, в дороге, но они летят, летят! Им надо лететь, и они могут лететь — вот-то счастье! А что мне надо? Мне бы тоже тронуться куда-нибудь, посмотреть бы далекие края — море, горы, тайгу… Стройки посмотреть бы… Почему это, как наступает весна, так нет мне покоя?»

Темноглазая девочка пробежала в телятник. Глаза — как вишенки на розовом лице. А, да это же Настя!

— Настя! — закричала Катерина. — Как дела?

Настя, прикрыв глаза рукой от солнца, поглядела на нее и засмеялась:

— Ничего, хорошо!

— Как наша Рыбка?

— Растет. Уже сено ест!

— Ну, в добрый час!.. А что же это я тут стою? — вдруг опомнилась Катерина. — Стою да петухов слушаю. А коровы подстилки ждут. Ну и ну! Обидятся на меня теперь.

Катерина затянула веревкой огромную охапку соломы, взвалила ее на спину и поспешила в коровник.

Она запоздала: доярки уже убрали своих коров и ушли домой. Только скотник Степан возился в тамбуре, укладывая сваленное с воза сено.

У Катерины прибавилось коров — в крайнем стойле стояла Золотая. Катерина внимательно разобрала солому, прежде чем постелить коровам: вдруг попадется какая колючка — может поранить вымя, или смерзшийся какой-нибудь комок со снегом попадет под бок — неприятно… Катерина стелила солому и без умолку разговаривала со своими коровами. Степан, слушая ее, проворчал:

— С людьми бы так разговаривала! А то коровам — разные ласковые слова, а люди к ней и не подступись! Язык-то сразу как бритва сделается!

В коровнике стояла дремотная тишина.

В открытые окна широко вливался свежий, душистый воздух, и солнечные лучи стремительно прорывались в полутьму коровьих стойл. Только слышно было, как коровы жуют сено да щебечут воробьи под крышей.

Вдруг скрипнула воротина и приоткрылась.

— Катерина здесь?

Катерина разбросала последний клок соломы и вышла из стойла. У ворот стояла Настя.

— Катерина… поди-ка сюда…

У Катерины неприятно заныло в сердце:

— Ты что, Настя?

Настя быстро подошла к Катерине и прошептала, глядя ей прямо в лицо испуганными глазами:

— Катерина… Золотая Рыбка… так же, как те! Заболела! Что делать-то?

— Пойдем! — сказала Катерина и, не оглядываясь на Настю, поспешно, почти бегом, направилась в телятник.

— Я бабушке сказала… Она говорит — обойдется, — рассказывала Настя на ходу, — а я вижу, что у нее глазки не такие… Я сразу, как пришла, заметила!..

Катерина с некоторым усилием открыла набухшую дверь телятника, которая тут же тяжело и плотно захлопнулась за ней. Катерине показалось, что ей сразу стало нечем дышать — в телятнике стояла жаркая духота.

Высокая, сухопарая телятница Надежда с изумлением взглянула на Катерину и чуть не выронила из рук охапку сена, которую несла телятам. Телятница Паша, маленькая, слегка рябая девка, увидев Катерину, быстро и лукаво взглянула на Марфу Тихоновну и опять наклонилась к телку, которого поила, будто и не видела никого.

Марфа Тихоновна тоже поила теленка. Не выпуская из рук бадейки, она обернулась к Катерине.

— Ты… что это? — удивленно и с неудовольствием спросила она.

— Марфа Тихоновна, — еле сдерживая волнение, сказала Катерина, — я пришла телочку посмотреть… Золотую Рыбку… Где она тут?

— Вот здесь она, вот здесь! — торопливо ответила Настя. — Вот, около самой печки!

Катерина направилась к печке, из-за угла которой выглядывала желтая белолобая телочка.

Марфа Тихоновна, не допоив теленка, выпрямилась. В ее глазах, будто молния, блеснул гнев.

— Это зачем тебе смотреть? — сдержанно сказала она. — Совсем незачем. Настя, ты что это посторонних в телятник водишь?

Катерина остановилась:

— А разве нельзя, Марфа Тихоновна?

— Я в твой коровник не хожу.

Брови Катерины слегка насупились.

— А если бы у меня в коровнике что случилось, так я бы сама тебя позвала, — с упреком сказала она. — Неужели я здесь такая чужая? Ведь от моей коровы телочка!..

— А что у меня случилось? — сухо спросила Марфа Тихоновна. — Вот тебе на! На Выселках и то знают, а я и не знаю ничего. Надежда, что же это у нас в телятнике случилось?

— Да ничего пока не случилось, — ответила Надежда, не поднимая глаз. — Я не знаю…

— Ну что ты, Марфа Тихоновна! — мягко обратилась Катерина к старухе. — Я просто хочу на телочку посмотреть — как она… Как растет, как… здорова ли… Ну что ты сердишься? От моей Золотой телочка!..

— Вот выгоним в стадо — и посмотришь, — возразила Марфа Тихоновна, — а сейчас уходи, не тревожь телят. Как-нибудь без тебя справимся.

Катерина взглянула на Настю. Настя тихо, как мышка, стояла у стены. Глаза ее блестели от подступивших слез.

— Ну, если нельзя, я уйду, — немножко растерявшись, сказала Катерина и пошла к двери.

Настя вслед за ней выскочила на улицу.

— Что делать, а? — снова спросила Настя. — Бабушка не хочет, чтобы другие знали, что опять теленок заболел. Но ведь нельзя же… чтобы все как тогда было!..

Катерина, слегка сузив свои светло-серые глаза, глядела на Настю и прикидывала в уме, что делать: «Поговорить с дедом Антоном? Но он скажет то же, что и всегда: Марфа Тихоновна лучше знает, что делать».

— Позвонить Петру Васильичу?

— Все равно не вылечит, — сказала Настя, — тех тоже не мог.

— Ну как же не мог? — вспомнила Катерина. — А бычка-то Бархатного вылечил же!

— Катерина! — вдруг сказала Настя, понизив голос. — А я бабушкины книжки прочитала!

— Какие книжки?

— Ну, костромские книжечки, про телят. Которые Петр Васильич привез.

— Про телят книжечки? А где они?

— У нас дома. Дедушка Антон дал бабушке прочитать, а она засунула их на полку, они всё там и лежали… А потом мне дедушка Антон велел их найти. Я и нашла…

— Ну, и про что там?

— Ну, про все! Как надо телят кормить, как за ними ухаживать. И про коров тоже…

— Настя! — Катерина схватила девочку за плечи. — Беги сейчас же! Сейчас же беги! Принеси мне эти книжки! Чтобы как стрела! Я тебя на дороге подожду.

— Ладно! — живо ответила Настя и, придерживая у шеи концы голубого теплого полушалка, побежала по хрусткой дорожке.

Так бывало в детстве. Идет Катерина из школы, а в сумке у нее толстая книга сказок, взятая в библиотеке. И на сердце так тепло, так сладко, и жить на свете так весело! Катерина идет, смеется с подружками, даже и пошалят по дороге, посадят друг друга в снег, иногда и с мальчишками подерутся, пока дойдут до дому… А где-то внутри теплится предчувствие того счастья, когда Катерина придет домой, сделает уроки и раскроет наконец эту волшебную книгу с волшебными картинками и отправится в путешествие по волшебной стране.

Вот то же самое чувство живой радости было у Катерины и сейчас, когда она, приняв из рук Насти несколько тоненьких книг костромского издания, бережно несла их домой. Катерина знала эти книжки, она прочитала их еще в первые дни своей работы на ферме. Вот они, эти книжечки, такие скромные и такие нужные.

«Пути создания высокопродуктивного стада Костромской породы», заведующая фермой Малинина. «Рекорды Караваевского стада», Штейман. «Молочно-товарная ферма колхоза "Пятилетка"», брошюра Евдокимовой… Да, Катерина все это читала и очень много оттуда выписала для себя. Но и читала и выписывала она только то, что касалось коров. А телята — зачем они ей? Это не ее дело!

Не ее дело?.. А вот сейчас Катерина вдруг почувствовала, что телята тоже ее дело! Как это так? От ее коров телята гибнут — и не ее это дело?

Светлая солнечная тишина стояла в избе. Мать ушла в овощехранилище — сегодня бригадир наряжал разбирать картошку, готовить для посадки семена. Бабушка неслышно ходила по избе, мягко ступая старыми валенками по белому, как воск, полу, — там прибрала брошенную Катериной стёганку, тут повесила на место материн платок. Налила коту молока, потрогала землю в залитых солнцем цветах, пошла за водой в кухню…

— Бабушка, ты цветы не поливай, я сама! — сказала Катерина, не отрываясь от книжки.

Но бабушка принесла воды и полила все «огоньки» и «девичью любовь», а Катерина этого и не заметила.

Стрелка приближалась к шести. Бабушка, звякая спицами, то и дело поглядывала то на часы, то на Катерину.

— Катерина, — сказала она, не утерпев, — скоро тебе в коровник, а ты сидишь и забыла про все на свете. Даже косу сегодня не расчесала… И что там, в таких-то маленьких книжицах, уж очень хорошего нашла?

— Все, что надо, нашла, — ответила Катерина, подняв на бабушку потемневшие, посерьезневшие глаза, — все, что надо.

— Ты хоть косу-то расчеши!

— А как сейчас возьму ножницы, да как отрежу я эту косу! Надоела она мне до смерти! Где расческа?..

Катерина подошла к комоду, на котором стояло квадратное, обрамленное искусно сделанной гранью зеркало, и распустила косу. Блестящие светло-русые волосы тяжело упали на спину. Катерина расчесывала длинные пряди, иногда рвала их немножко, если запутывались, а мысли ее шли своим беспокойным путем…

«Ох, Марфа Тихоновна! Придется нам с тобой, Марфа Тихоновна, поспорить! Трудно это, очень мне это будет трудно… но что же делать? Поспорить все-таки придется!»

Подоив коров, Катерина сразу пошла искать деда Антона. Дед Антон вышел из телятника с тусклым и хмурым лицом; меж бровей у него лежала глубокая морщина.

— Дедушка Антон, ты что? — спросила Катерина с затаенным страхом. — Неужели Золотая Рыбка…

— Пока ничего особенного, — ответил дед Антон и, почесав затылок, сдвинул шапку на брови, как делал всегда в минуты затруднений.

— Золотая Рыбка не поправляется?

— Да вроде получше, там старуха над ней трясется — уж не знаю как. Больше, чем над ребенком. Может случиться, и выходит. Если бы не старуха, не знаю… Хоть и дело бросай.

У Катерины немного отлегло от сердца: Золотая Рыбка жива, а может, ещё все-таки и поправится.

— Дедушка Антон. — серьезно сказала Катерина. — Послушай-ка, что я тебе скажу.

Дед Антон, подняв брови, взглянул на нее:

— Ну-ка?

— Ты костромские книжки читал?

— Читал. Ну а как же!

Катерина вспыхнула:

— Ну, и что, же ты, дедушка Антон: прочитал да и на полку положил? А в телятнике-то вон что делается! Почему же ты из этих книжек для себя ничего не взял?

— «Не взял»! Эко ты, голова! — миролюбиво возразил дед Антон. — Ну, а как же не взял-то? Кое-чего и у нас сделано. Рацион кормов, ну и насчет чистоты. Вот теперь весна придет — будем пастбище налаживать…

— Ну, а про телят? А про телят ты запомнил что-нибудь или нет? Ведь у нас же все не так делается, все не так!

Дед Антон вздохнул:

— Закрутили вы мне совсем голову с этими телятами!.. Ну что ж мне теперь, старуху Рублеву со двора гнать, что ли!

Катерина посмотрела на расстроенное лицо деда Антона и участливо улыбнулась:

— Приходи к нам вечером, дедушка Антон. Подумаем вместе, как быть, с нашими посоветуемся, а? Приходи, дедушка Антон. Ты у нас так редко на Выселках бываешь!

— Может, приду, — ответил Антон Савельевич. — Кстати, мне там у вас телочку надо посмотреть. Может, на племя возьмем. Давно собираюсь.

— Ну, вот и приходи!

Вечером, когда дед Антон прибрел на Выселки и вошел в избу к Дозоровым, то в удивлении остановился у порога:

— Что такое — собранье здесь, что ли? Или изба-читальня?

Катерина сидя у самой лампы, читала толстую книгу.

Около нее, тоже поближе к лампе, сидела мать и что-то шила. Около печки уселась соседка, старая вдова, тетка Матрена Брускова. На печке, свесив ноги, сидела Катеринина бабушка. Почти у самого порога, присев на корточки, с «козьей ножкой» в зубах, устроился дядя Аким. Он часто сидел так, на корточках, — у старого пильщика болела поясница от работы продольной пилой. И тут же, в полутемном уголке, приютилась забежавшая на минуту, да и забывшая, зачем пришла, подруга Катерины, кареглазая Анка Волнухина…

Катерина подняла лицо от книги:

— А! Дедушка Антон пришел! Вот и хорошо!

— Садись, Антон Савельич! — приветливо сказала мать. Она встала и подставила деду Антону табуретку: — Погутарь с нами.

— Да ведь я вроде по делу, — начал было дед Антон.

Но со всех сторон сразу отозвалось несколько голосов:

— Все тебе дела да дела! Отдохнуть пора уж, тоже не молоденький!

— Раз в год к нам, в Выселки, притащился, да уж и бежать скорей!

— К бабушке Анне торопится!

— Ты вот, Антон Савельич, сядь-ка да послушай! — сказала тетка Матрена. — Ты сядь-ка да послушай, какую историю Катерина читает!

— Ну, вот еще! — возразила Катеринина мать. — Антону Савельичу это слушать скучно.

— Это ему-то скучно? — засмеялась Катерина. — Да его хлебом не корми, а дай хорошую книгу послушать. Садись, садись, дедушка Антон!

— Ну давай, Катерина! — подал голос от порога дядя Аким. — Что дальше-то?

— Ой, бабы! — негромко сказала бабушка. — Да неужели он ее убьет?

— Ну и страсти же творятся! — вздохнула в уголке Анка.

Дед Антон уселся на табуретке и снял шапку, приготовившись слушать.

И опять в полной тишине зазвучал голос Катерины, и опять ожили и заговорили люди со странными именами, люди, жившие в неизвестной, чужой стране и в давно прошедшие времена… Но заговорили таким понятным языком, такими искренними словами, что сердце не могло не отозваться на них.

…Береги платок заботливее, чем зеницу ока.

Достанься он другим иль пропади,

Ничто с такой бедою не сравнится.

Дездемона: Неужто это правда?

Отелло: Говорят.

Дездемона: Так лучше бы его я не видала!

Отелло: Ага! А что так?

Дездемона: Что ты говоришь, со мною так стремительно и дико?

Отелло: Платок потерян? Где он? Говори.

Дездемона: О боже!

Отелло: Говори!

Дездемона: Нет, не потерян. А если потеряла, что тогда?

Отелло: Как — что тогда?

Дездемона: Платка я не теряла.

Отелло: Так принеси его и покажи.

Дездемона: Могу, но после. Это отговорки, чтобы о Кассио не говорить. Прими обратно Кассио на службу.

Отелло: Ты принеси платок. Мне в этом всем, мерещится недоброе.

Дездемона: Послушай, ты никого достойней не найдешь.

Отелло: Платок!

Дездемона: Давай о Кассио сначала.

Отелло: Платок!

Дездемона: Он трудности делил с тобой, и на слепой любви к тебе построил, всю жизнь свою.

Отелло: Платок!..

— Э-ка дурак! — сказал вдруг дед Антон. — Ну что он с этим платком к ней привязался? «Платок, платок»! Велика важность — платок!

— Да ведь он думает, что она его Кассию подарила! — горячо возразила Анка. — Ревнует, видишь! А она и не знает ничего!

— Ну, спросил бы раз, да и ладно!.. — проворчал дед Антон. — А то эва — пристал с ножом к горлу!

— Давай, Катерина, давай дальше! — снова напомнил дядя Аким.

Катерина посмотрела на деда Антона:

— Дедушка Антон, может ты торопишься? Может, пойдешь телочку посмотришь?

— Подожди ты! — махнул рукой дед Антон — Ты давай читай, что у них там будет-то! Поладят как ай нет?.. Что она, сбежит, что ли, твоя телочка!

Катерина принялась читать дальше. Трагедия подходила к концу. Вот уже и Отелло, безумный и обманутый, произнес свой горький монолог. Вот уж и Дездемона, предчувствуя смерть, поет свою печальную «Иву»:

Несчастная крошка в слезах под кустом

Сидела одна у обрыва.

Затянемте ивушку, иву споем

Ох, ива, зеленая ива!

У ног сиротинки плескался ручей.

Ох, ива, зеленая ива!

И камни смягчались от жалости к ней.

Ох, ива, зеленая ива!

Все это убери. И поскорей.

Сейчас придет он…

Тут голос у Катерины задрожал, а в углу, где сидела Анка, началось сморканье.

Обиды его помяну я добром.

Ох, ива, зеленая ива!

Сама виновата, терплю поделом.

Ох, ива, зеленая ива!

Тетка Матрена вдруг тоже принялась утираться концом своего белого головного платка.

— Неужто что сделает с ней? — прошептала мать, отложив шитье и устремив на Катерину внимательные глаза.

Отелло: Ты перед сном молилась, Дездемона?

Дездемона: Да, дорогой мой.

Отелло: Если у тебя, есть неотмоленное преступленье, молись скорей.

Дездемона: Что хочешь ты сказать?

Отелло: Молись скорее я не помешаю. Я рядом подожду. Избави бог, убить тебя, души не подготовив.

(И снова безумные речи мавра и мольбы беззащитной его жены.)

Дездемона: Дай эту ночь прожить! Отсрочь на сутки!

Отелло: Сопротивляться?!

Дездемона: Только полчаса!

Отелло: Нет. Поздно. Решено.

Дездемона: Еще минуту! Дай помолиться!

Отелло: Поздно чересчур.

(Душит ее)

Глубокий вздох прошел по избе:

— Ах, батюшки, ах, злодей! Задушил!

— Да ведь ни за что задушил-то!..

— Ну, давай, давай, Катерина, что там дальше!..

Трагедия кончена. Занавес. Отелло умер, обливая своей кровью тело убитой Дездемоны.

Катерина широко открытыми потемневшими и какими-то чужими глазами несколько секунд молча смотрела прямо перед собой. Молчание стояло в избе, будто тело несчастного мавра, ещё не остывшее, лежало перед всеми.

— Эх, голова! — заговорил наконец дед Антон. — Эва, как поступил глупо! А ведь, небось, тоже ученый был!

— Послушался Ягу этого! — подхватила тетка Матрена.

— Я бы этого Яго… ну не знаю, что бы я с ним сделала! — сказала вся исплакавшаяся Анка. — Загубил двоих!

— Да… вот так история, — отозвался и дядя Аким, закручивая новую цигарку. — Какой народ бывает — сразу душить да резать!

— Да не мог он, дядя Аким! — вздохнула Катерина — Не мог он этого вынести, потому что уж очень прямой человек был, честный! Поверил, что жена обманула его, а обман для него простить было невозможно. И этому Яго поверил тоже, потому что душа у Отелло была, как у ребенка, чистая, он даже и не подозревал, что может на свете такая вот низость существовать… Вот и убил свою Дездемону. И себя убил потому, что виноват, и потому, что любил ее больше жизни…

— А что, я гляжу, граждане, — сказала тетка Матрена, покачивая головой, — и все-то у мужиков баба виновата… Свою вот так молодость вспомнишь… Ох, да кровные же вы мои! И мужик-то мой был так себе, ледащенький… Поглядеть особенно не на что, а уж как себя надо мной высоко ставил! Пьяный с праздника придет, рассядется на лавке — снимай ему сапоги. А как чуть поперечишь, так и по скуле да за косу…

— Ох, а моего вспомнишь — не тем будь помянут, царство ему небесное! — подхватила бабушка. — Только печкой бита не была, а об печку была! Бывало разойдется — на улицу выгонит, на мороз, куда хочешь иди. Спрячешься бывала в овчарнике да сидишь, к соседям-то идти стыдно!

Катерина слушала, снисходительно улыбаясь. Ведь вот какие! Она им великую трагедию прочла, трагедию огромных чувств, а они сейчас же на свою бабью долю повернули! Но слушала она их — и улыбка ее пропадала…

— А чего же вы на них не жаловались? — нахмурясь, спросила Катерина. — Почему всё прощали?

Тетка Матрена усмехнулась:

— «Прощали»! А кто нашего прощенья спрашивал? А жаловаться-то кому? «Жена да убоится мужа своего» — так и в священном писании сказано…

— Да, бабы, — сказал, вставая, дед Антон, — уж кому-кому, а вам советскую власть день и ночь благодарить надо. Такой свободы, какая у нас женщине дана, ни в одной стране на всем свете нет и не было!.. — Дед Антон надел шапку. — Пойду, пожалуй. Ночь на дворе. А телочку как-нибудь днем зайду посмотреть, чего же зря ночью скотину тревожить.

— Дедушка Антон, а ты свою бабку Анну, чай, тоже бил? — озорно спросила уже повеселевшая Анка.

Дед Антон усмехнулся:

— А как же? Пробовал. Я ее кулаком, а она меня ухватом. Да так и отстал. Свяжись только с вами, с бабами!

Все засмеялись. Дед Антон простился и пошел домой.

Катерина проводила его через темные сени, раскрыла дверь на крыльцо.

— Да, вот какие дела бывают! — вздохнул дед Антон. — За любовь, за правду люди жизни не жалеют.

И пошел, покачивая головой в ответ своим мыслям. Катерина, тепло улыбаясь, глядела ему вслед.

«Ну, хоть нынче дедушка Антон от своих забот и, неприятностей отдохнет — до утра теперь будет бабушке Анне рассказывать эту историю!»

И, слегка вздрогнув от холода, вернулась в избу.

Беседа про мавра и про Дездемону, и про старое житье да про тяжелую бабью долю ещё долго плелась и переплеталась с былью и небылью, с воспоминаниями — веселыми и страшными. Только мать Катерины молчала — она со своим мужем жила дружно, любовно. Красивый был, сероглазый. Катерина в него. Да не суждено было дожить вместе до старости — отец Катерины погиб на фронте, на Курской дуге.

Раздор

Приближался день производственного совещания на молочной ферме, и на душе у Катерины становилось все тяжелей, все тревожней.

Иногда малодушие одолевало ее:

«Да, бросить все это! Какое мне дело? Что я, заведующая фермой? Или я зоотехник? Схватиться со старухой Рублевой…»

Катерина живо представила, как Марфа Тихоновна возмутится, как она будет ругать Катерину, как будет трудно ее переспорить — у старухи слова словно из решёта сыплются — и как все это будет неприятно…

«И, главное, зачем? Знаю своих коров — и ладно. А какое мне дело в телятник лезть?»

— Ой, не связывайся ты, не связывайся с Рублихой! — шептала Катерине ее подружка Анка Волнухина. — Ославит тебя на всю округу. И все равно не уступит. Ты же в дурах останешься! Неужели охота?

— Не буду, — решила Катерина. — Пускай, как хотят, так и делают. Дед Антон костромские книжки читал, он все эти дела не хуже меня знает, пускай сам и говорит! А если он не хочет с Марфой Тихоновной ссориться, так мне-то что? И я не буду!

Так решила, и снова стало легко на душе. И снова стала ощутимой радость наступающей весны. Эта радость сверкала в синих, обрамленных ледком лужицах; она сквозила в тонких, пригретых солнцем березовых ветках, висящих над крыльцом; она звенела в оживленных голосах птиц, щебечущих на крыше. Она таилась и в глубине Катерининого сердца, и от этого каждый день казался ей праздником.

Как-то в полдень, после дойки, Катерина, напевая, вышла из коровника и загляделась на небо. Веселые розоватые облака летели, как большие птицы, — видно, там, наверху, очень сильный ветер, так он их гонит! Ветер с запада — жди дождя. Пройдет дождик, смоет застаревший снег, вызовет зеленую травку из земли… Хорошо!

— Смотрите, — засмеялась Тоня, проходя мимо, — Катерина ворон ловит?

— Ступай обедать! — дружелюбно окликнула Катерину тетка Аграфена. — Об чем задумалась?

— Мало ли у молодых девок дум… — вполголоса сказала тетка Таисья. — Ведь целая жизнь впереди! Сердце-то, чай, трепещет, как щегол в клетке. Идем, идем, Катерина!

— Сейчас… только в молочную зайду, — отозвалась Катерина. — Я там платок забыла.

Никакого платка Катерина не забыла в молочной, ей просто хотелось побыть одной, посмотреть на синеву неба, на теплые, потемневшие крыши сараев, на стайки щебечущих воробьев, на березовую рощу — всю рябую и сквозистую, белеющую за дворами…

Вдруг в телятнике хлопнула дверь, и оттуда вышла Маруся Чалкина, молоденькая девушка-зоотехник, которую недавно прислали в колхоз из района. Она быстро взглянула на Катерину и отвернулась, чтобы скрыть свое заплаканное лицо.

Катерина живо окликнула ее:

— Маруся! Ты что? Подожди-ка!

Маруся остановилась и, не оборачиваясь, уткнулась в носовой платок, который выхватила из кармана. Она стояла на дорожке, маленькая, в синей шапочке, с тонкими косичками крендельком, лежащими на плечах, и плакала, будто школьница, получившая двойку. Катерина нахмурилась, большие светло-серые глаза ее помрачнели.

— В чем дело? Кто тебя — Марфа Тихоновна?

— Не буду я больше работать здесь! — всхлипывая и вытирая маленький покрасневший нос, сказала Маруся. — Уеду в район, да и всё!

— Ну, а что случилось-то?

— Ничего особенного… Только я здесь совсем не нужна. Нас не этому учили. А меня все равно здесь никто слушать не хочет. Марфа Тихоновна всегда… будто я пустое место. А скажешь Антону Савельичу — он только уговаривает меня, да и всё. А сам: «Ну что ж, старуха лучше знает!» А раз лучше знает, пусть и делает! — Голубые в покрасневших веках глаза Маруси опять налились слезами. — А сейчас Паша прямо сказала, что я в колхозе нахлебница, только даром деньги получаю…

— Ну, знаешь, — резко сказала Катерина, — я с этой Пашей сама поговорю! И деду Антону скажем!

Маруся нервно усмехнулась:

— А что с Пашей говорить? Она правду сказала. Конечно, даром получаю. Конечно, даром. А я не хочу! Сейчас пойду к председателю, пусть отправляет обратно!

Девушки шли по деревне и разговаривали. Катерина уже давно прошла мимо тропки, по которой она ходит к себе домой, на Выселки.

— Ты, Маруся, не горячись, — дружелюбно говорила Катерина, — подожди. Ты все-таки комсомолка, член нашей организации. Давай сначала поговорим с Сашей Кондратовым, он у нас очень хороший парень. И все-таки наш секретарь. Разве можно такие дела без секретаря решать? Вот зайдем к нему и поговорим.

Смуглый, темноволосый Саша только пришел из амбара — сегодня сортировали семенной овес, подготавливаясь к севу. Он умывался, крепко намыливаясь, — весь пропылился на сортировке. Младший братишка, Костик, поливал ему над тазом.

— Мойся не мойся — все равно цыган! — засмеялась Катерина.

— Беда! — улыбнулась и мать Саши, Матрена Андреевна. — Сколько мыла тратит — страсть! Все думает, что побелеет!

— Полюби меня черненького, — ответил им Саша, разбрызгивая по кухне воду, — беленького-то всяк полюбит!.. Костик, лей, не жалей!

— Вот так, лейте, лейте! Глядишь — по кухне-то и ручьи побегут!

— А мы с Костиком возьмем да и вытрем и пол вымоем! Что нам, привыкать, что ли!

— Ох, Саша, кому ты достанешься, — со смехом сказала Катерина, — счастливая будет: ты ей и пол вымоешь и хлеб испечешь!..

— Ну, та счастливая еще на свет не родилась, — ответил Саша, причесывая перед зеркалом свой черный блестящий чуб.

— Подумаешь, какой красавец нашелся! — заговорили сразу и Матрена Андреевна и Катерина. — Лауреат Сталинской премии!

— Пока не лауреат, а когда-нибудь буду!

— Ох ты! А в Москве еще вчера спрашивали: «Когда же вы Сашку Кондратова на премию выдвинете?» Там уже и орден приготовили! — подхватил шутку Костик.

Только Маруся стояла в сторонке и молча улыбалась, застенчиво поглядывая из-под припухших век.

Матрена Андреевна начала было собирать обед, но Катерина остановила ее:

— Подождите немножко, у нас тут к Саше важное дело.

— Ну ладно, — согласилась та, — поговорите, а я пока пойду корову подою.

Саша, выслушав девушек, сказал серьезно и твердо:

— Никуда никому уходить не надо. А надо работать. Это во-первых.

— А как с ней работать? — вспыхнула Катерина. — Ты же видишь, что она Марусе ничего делать не дает!

— А у Маруси разве голоса нет? Добиваться надо! Марфа Тихоновна не одна колхозные дела решает, есть ведь и правление, есть и партийная организация. Разве не к кому обратиться? Пойди к парторгу, поговори — разберутся, помогут.

— Пойдешь? — спросила Катерина Марусю.

Маруся наклонила голову:

— Ладно.

— Вот, глядишь, и дело наладится! — обрадовалась Катерина. — Саша у нас такой — он слово скажет, и все ясно!

— А вы сами до этого слова додуматься не могли?

В черных глазах Саши Катерина уловила насмешку и рассердилась:

— Ну и ладно! Работать — это во-первых. А уж если хочешь правильно строить речь, то должно быть и во-вторых. Где же оно у тебя?

— А во-вторых мы все должны Марусе помогать. Мы — комсомольцы. Вот ты, Катерина, вместе с ней работаешь. Чем ты ей помогла? Как ты ей помогла? Интересовалась ли ты ее судьбой, пока ее слезы не увидела?

Катерина густо покраснела:

— А я же не телятница…

— Значит, и дело не твое? Вот хороший характер — позавидуешь!

Катерина, встретив горячий насмешливый взгляд Саши, вскочила со стула, будто ее ударили.

— Я хотела! Я давно хотела с Марфой Тихоновной поспорить… Я даже на совещании хотела выступить! Ты думаешь, я не знаю, что сказать?

— Вот и выступи!

— А! «Выступи»! А Рублиху, думаешь, легко переспорить?

Саша поглядел ей в глаза:

— Но переспорить надо?

— Надо!

— Тогда о чем же разговор?

Саша прошелся по комнате и, с улыбкой взглянув на Катерину, добавил:

— А я думал, ты у нас крепкая!

Саша рано остался без отца — отец погиб на фронте в первый же месяц войны — и рано стал хозяином в доме. Кондратовы пережили много тяжелых дней, но никто из них никогда не жаловался. Матрена Андреевна так говорила своему старшему сыну: «А что жаловаться? Зачем на людей свое горе да свою нужду вешать? Сами справляться должны!»

Бывало, что Матрена Андреевна с утра до ночи пропадала в поле на работе, а Саша хозяйничал в доме: топил печку, нянчил младшего братишку. Возится-возится Саша с горшками, да с малышом, да с курами, да с цыплятами — и рассердится:

«Всё девчачьи дела делаю! Разве мальчишки печку топят? Не буду больше!»

А мать скажет:

«Ну, значит, ты не крепкий человек. Крепкий человек не разбирает, девчачьи или мальчишьи дела, но раз надо — значит, делает. Делает и не хнычет. А я ведь думала, что ты у меня крепкий!»

Тогда Саша, мужественно скрывая слезы, отвечал:

«А я крепкий!»

Катерина знала все это. И теперь она рассмеялась Саше в ответ и задорно подняла голову:

— А я и есть крепкая! — И, вкрадчиво заглядывая Саше в глаза, попросила: — Только, Саша, и ты приди. Ладно? Ну просто как член правления приди… С тобой все-таки посмелее!

Производственное совещание началось вечером, после третьей дойки коров.

До самого этого часа Катерина жила с легкой душой. Но, уже всходя на крыльцо правления, она почувствовала, как все-таки тяжело ей будет выступать против человека всеми уважаемого, тяжело бороться с высоким авторитетом старшей телятницы… Ну, а что же делать? Что делать? Раз надо, то какой разговор?

Мать с некоторой тревогой провожала ее на это совещание:

— Ты там полегче, поаккуратней. Не обижай старуху. А еще лучше, если бы и совсем ты ее не трогала. Василий Степаныч за нее горой и дед Антон тоже. Перессоришься со всеми, а к чему?

Катерина ответила ей:

— Обижать не собираюсь, а сказать — скажу. Не могу не сказать, мама. Должна сказать, ведь я же комсомолка! И так слишком долго молчали!

— Вот видишь, — вмешалась бабушка, — а не была бы комсомолкой — как бы спокойно было!

Но Катерина уже хлопнула дверью.

— А не была бы комсомолкой, так же поступила бы, — возразила мать: — вся в отца! Тому тоже никогда в жизни покоя не было!

На совещание собралось много народу — доярки, телятницы, конюхи, скотники, члены правления колхоза; пришли и пастухи — сегодня должна была речь идти и о пастбищах… Разместились кто как сумел: и на лавках и на стульях, а кто и прямо на полу. Синеватый папиросный дымок уже бродил под потолком. Негромкий разговор, негромкий смех — кто о чем, только не о том, что стоит в повестке собрания. Настанет час, и поговорим, а что же раньше времени свои мысли высказывать!

Катерина вошла и живо оглянулась — здесь ли Саша? Саша был здесь. Рядом с ним сидел румяный большелобый Ваня Бычков. Тут же незаметно приютилась и Маруся Чалкина. Ее светлые брови были напряженно сдвинуты, маленькие губы плотно сжаты, и темная родинка казалась еще темнее на побледневшей щеке.

У Катерины заблестели глаза — все здесь! Она улыбнулась Саше, который в это время взглянул на нее, и тихонько села в сторонке.

Вскоре пришел председатель, и дед Антон открыл совещание.

Катерина сидела спокойно, но так волновалась, что почти и не слышала, о чем говорилось на совещании. Удои, корма, пастбищные угодья… Спорили, доказывали, советовались.

— А как насчет нового двора? — спросил дед Антон у председателя. — Когда будем стройку начинать? Ты говоришь — в районе одобрили?

— В районе одобрили, — ответил председатель. — По-твоему, старик, вышло: будем лес возить!

Дед Антон самодовольно погладил подбородок. Голубые глаза его весело засветились из-под косматых бровей.

— Ну, вот и все вопросы разрешили. — сказал дед Антон. — А на дворе-то, гляди, ночь уже!

Все начали было подниматься. Тогда Катерина встала и подошла к столу.

— Нет, дедушка Антон, еще не все вопросы, — сказала она: — я вот еще насчет телят хотела поговорить.

Все насторожились. Марфа Тихоновна выпрямилась, и брови ее грозно сошлись у переносицы.

— Я вот прочитала книжечки про костромских телятниц. Очень интересные дела там делаются. Они телят воспитывают в неотапливаемых помещениях, в холодных…

Сразу поднялись недоверчивые голоса:

— Ну, мы этого не видели!

— Мало ли что напишут!

— Да ведь это больших, наверно! Не маленьких же!

— Маленьких, — твердо продолжала Катерина. — Как родится, так его сразу в секцию молочников: это значит — в телятник для маленьких. В этих секциях даже совсем печек нет. И телятки у них не дохнут. И не только не дохнут, но и не болеют даже. И никакого отхода у них нет. Не пора ли и нам у костромичей поучиться? А так что же? Нам люди говорят, нас люди учат, а мы всё свое! Дальше терпеть такое положение нельзя, у нас телята гаснут! Вот сейчас опять больна телочка от самой лучшей коровы, от Золотой, а ее непременно надо бы на племя вырастить, она хорошей породы. А вот и она болеет!..

— Так что же ты предлагаешь? — прищурившись, спросил Василий Степаныч.

— Предлагаю новорожденных телят сразу ставить в неотапливаемые телятники, — ответила Катерина, смело и твердо глядя ему в глаза, — предлагаю воспитывать их так, как воспитывает зоотехник Штейман в совхозе «Караваево», — вот что я предлагаю!

— Ну?.. — Дед Антон обвел глазами примолкших людей: — Кто скажет?

И вдруг зашумели все сразу:

— Я скажу!

— Дай мне сказать!

Встала доярка Аграфена Ситкова.

— Своих телят сколько в жизни вырастила, — покачав головой, сказала она, — но таких вещей не понимаю. Так ведь маленький теленок — как дитя! Нежный! И вдруг — на холод! Как хотите, а у меня бы рука не поднялась…

— У нас телята сроду за печкой росли! — усмехнулась доярка Тоня, — а уж это какая-то новая мода!..

— За печкой росли и то болели, — поддержала телятница Паша.

— Вот оттого именно и болели, что за печкой росли, — ввернул Ваня Бычков.

— Марфа Тихоновна, — обратился к старой телятнице Василий Степаныч, — что ж ты молчишь? Тебя дело касается!

Марфа Тихоновна, подняв брови, пожала плечами.

— Уж не знаю, что и сказать, гражданы, — негромко начала она, опустив глаза на свои лежащие на столе жилистые, сухие руки. — Ну что тут сказать? Слышала я, слышала уже эти речи! Тогда я на эти речи ответила. И теперь на эти речи так же отвечу — Она встала, и огненный взгляд ее опалил Катерину. — Кого вы слушаете? Девчонку! Ей впору бегать по улицам да столбы мужиками обряжать! Что она видела в жизни? Какое хозяйство знала? Живет белоручкой — за матерью да за бабкой, она сроду своего теленка не поила, а туда же лезет, все хозяйство поворачивать! Этого я не допущу! Я пятнадцать лет на колхозных телят положила, я их пестовала, дыханьем своим согревала, полстада мною выхожено да выращено! А теперь я должна увидеть, как безумные люди будут губить наше колхозное добро? Не дам! Не дам! И к телятнику близко таких людей не подпушу!

— Бабы, — сказал дед Антон примиряющим тоном, — а все-таки надо бы поинтересоваться, как это у костромичей… Я вот тоже прочитал…

Но ему не дали говорить.

— Может, у костромичей и коровы-то совсем другие, — прервала его сухопарая, с вечно озабоченным лицом телятница Надежда, — а наши коровы простые! Телятки у нас слабые!

— Марфа Тихоновна за телят отвечает, — подхватила другая телятница, лукавая рябая Паша, — она лучше знает. Ночей не спит. Жизнь свою кладет!

— Катерина эта — ей лишь бы что-нибудь выдумать! — сказала Тоня, обращаясь к скотнику Степану, который молча курил рядом. — Просто чтобы людям покоя не было!..

— Верно, — поддержал Степан, — никому покоя не дает. А мне так и сказала: не дам тебе покоя, пока ты жив. Вот тебе и всё.

— Товарищи, потише! — крикнул дед Антон. — Ну чего разгалделись? Вот человек хочет слово сказать, так ему не дают! Говори, Борис Иваныч!

Борис Иваныч Коноплин, старый член правления колхоза, обратился к Катерине. Глубокая морщина между бровями, твердый, неулыбающийся рот придавали суровое выражение его обветренному, загорелому лицу.

— А ты, Катерина, может, нам растолкуешь, для чего же телят костромичи держат в холоде? Какая же настоящая польза от этого? Нам вот это важно. А так-то что ж? Сказать-то все можно…

Катерина еще не собралась с духом после бури, которую только что вызвала. Она глядела на Бориса Иваныча, не совсем понимая, о чем он спрашивает.

Тогда поднялся Саша Кондратов. Черные цыганские глаза его горячо блестели на смуглом лице, и в голосе слышалось скрытое волнение:

— А польза от этого вот какая, Борис Иваныч! Вот вы как-то выступали на собрании, Борис Иваныч, что важно не только количество скота, но важно и качество. Вот тут и заходит речь о качестве. У нас коровы за лактацию сколько дают? По полторы, по две тысячи килограммов. Так?

Дед Антон утвердительно затряс головой:

— Да, мало, мало дают! Корма не те!..

— А в Караваеве… Маруся, прочитай, что ты там выписала.

Маруся развернула бумажку.

— Вот: корова Нитка дает двенадцать тысяч девятьсот восемь килограммов, — сказала Маруся.

Собрание охнуло:

— Двенадцать тысяч!

— Орлица — двенадцать тысяч восемьсот… — продолжала Маруся. — Гроза — двенадцать тысяч девятьсот сорок… а вот Послушница — шестнадцать тысяч двести шестьдесят два литра…

— Ну, да там коровы-то какие! — заговорили доярки. — Да нашим сроду не вытянуть и на пять тысяч, а не то что…

— Ну, и у них не сразу такие-то были! — вмешался дед Антон. — Эта Послушница тоже сначала три с половиной давала, а уж потом до шестнадцати дошла!..

— Ну ладно, — опять веско и сурово заговорил Борис Иваныч, — а вот при чем же тут холодное воспитание? Это я все-таки что-то не пойму. Обмороженные телята лучше растут, что ли?

— Дайте мне слово, — попросил Петр Васильич, который вошел в самый разгар споров и остановился у притолоки, — позвольте мне вам все это объяснить. Теленок не боится холода, а микроб холода боится. Значит, микроб погибает, а теленок избавляется от заболеваний. На холоде теленок хорошо ест. Это очень важно, товарищи, чтобы теленок много и хорошо ел, — это в будущем отзовется на удоях. Чем больше корова съест, тем больше даст молока.

— Это-то и без вас знаем! — крикнула доярка Тоня.

— Не прерывай, голова! — остановил ее дед Антон.

— У коров, которые дают вот такую высокую удойность, — продолжал Петр Васильич, — очень сильно напрягается организм — значит, надо еще в молодом возрасте подготовить организм к такому напряжению. Надо его закалять, закалять с первого дня жизни. Животное должно иметь хорошие пищеварительные органы, хорошие легкие, крепкое сердце. На холоде теленок растет бодрым, с хорошим аппетитом, весь организм его хорошо работает, у него отличный обмен веществ… Вот почему надо воспитывать телят на холоде. Если в раннем возрасте теленка не закалять, после не наверстаешь. Хоть корми потом корову, хоть раздаивай — ее слабый, изнеженный в тепле организм не может вынести такое высокое напряжение.

— А я вот читал, — живо, часто сыпля словами, заговорил Ваня Бычков, — я вот читал, что на Алтае и лето и зиму коровы пасутся на воле. Из-под снега копытами траву достают, и телята с ними!

— Все это где-то и у кого-то, — сказала вдруг Марфа Тихоновна, — то Алтай, то Кострома… А вот я слышала, что в какой-то стороне люди голые ходят, а еще в какой-то стороне лягушек да змей едят. А что Петр Васильич тут слов насыпал, так это, как я считаю, все пустой разговор. Телята у нас болеют потому, что простужаются. Будет новый двор — ни один не заболеет. А заболеет, так без этого, гражданы, не бывает! За ребятами вон как ходим, да и то болеют.

Петр Васильич развел руками:

— Вот вам и весь вывод, товарищи!

Председатель, Василий Степаныч, молчал и курил. Курил и думал, машинально следя прищуренными глазами, как синие волокна дыма тянутся в открытую форточку. Он слушал, а перед глазами его проходило прошлое, еще остро памятные, не забытые первые послевоенные годы. В колхозе побывали фашисты — разоренье, нужда, неурядица… Посевных семян нет. Корма скоту нет. Скот из эвакуации вернулся отощавший, неухоженный. Дисциплина в колхозе ослабла, развинтилась… Вернулся с войны Василий Степаныч в свой разоренный колхоз — за что браться?

И отчетливо вспомнился Василию Степанычу один мартовский день. Ледяной ветер, крепкие сосульки, бурые подталины около дворов. Василий Степаныч идет куда-то мимо скотного, а дед Антон, расстроенный, с морщиной между бровями, пеняет молодой телятнице Арине:

«Да что ж, у тебя руки отсохли — чистой соломки-то принести? Гляди, телята в болоте стоят! Своему-то, небось, стелешь, а эти чьи? Не твои, что ли?»

А телятница Арина, высокая, румяная, с завитушками на лбу, глядит куда-то в сторону, не то слушает, не то нет. Выслушала и пошла…

«Ты чего же? — кричит ей вслед дед Антон. — Кому я про солому-то сказал?»

«А где я тебе соломы возьму? — отвечает на ходу Арина. — Что я, пойду из омета[15] дергать? Она там смерзлась вся. Очень нужно руки морозить!»

«Что ж, значит мне самому идти?»

«Если хочешь, иди!»

И у Василия Степаныча даже сейчас, после шести лет, защемило сердце так же, как и тогда, когда он увидел, как старик, взяв веревку, побрел к омету.

А вот и другое вспомнилось. Василий Степаныч зашел в телятник. Правление только что поставило старшей телятницей Марфу Тихоновну Рублеву — надо посмотреть, как старуха справляется. Может, озорная Арина тут заклевала ее совсем?

Но вошел — и остановился в тамбуре. В телятнике шел крупный разговор. Голос Марфы Тихоновны гудел, как набат, на все секции:

«Это что? Грязь здесь развели! Как это ещё не все телята у вас тут передохли! Сейчас берите вилы, и чтоб все стойла вычищены были! А ты, Арина, за соломой поезжай!»

«Сама поезжай, — спокойно отозвалась Арина, глядя куда-то в окошко. — Как ее надергаешь, мороженую-то!»

Марфа Тихоновна с вилами в руках вышла из стойла.

«Не я поеду, а ты! — грозно сказала она. — Я тебе не дед Антон — все на своем горбу везти! А если тебе в омете солома мороженая, если у тебя на работе руки зябнут — ступай домой на печку, там отогреешься! Ступай-ка, ступай! Трудодни зарабатывать надо, а не даром получать! А на твое место у меня люди найдутся!»

Арина оторопела, обернулась к Марфе Тихоновне:

«Да ты что это? Как это — домой ступай?»

«А вот и так! Или дорогу забыла? Провожу!»

«А я вот сейчас пойду председателю пожалуюсь! — закричала Арина. — Он тебе даст так над людьми измываться! Ты узнаешь! Я все расскажу!..»

И, выбежав в тамбур, налетела на Василия Степаныча. Василий Степаныч сделал вид, что только что вошел:

«Что за крик, а драки нету?»

«Василий Степаныч, — жалобно начала Арина, — что ж это такое! Работаешь, работаешь, а тебя из телятника гонят!..»

«Раз гонят — значит, плохо работаешь, — ответил Василий Степаныч. — Сроду не слыхал, чтобы хороших работников с работы гнали!»

Телятницы с любопытством поглядывали на них. Подошла и Марфа Тихоновна:

«Ты что, Василий Степаныч?»

«Да вот, пришел на твое хозяйство посмотреть».

Но старуха, тогда еще статная и дородная, властно приподняла руку.

«Еще нечего глядеть, — сказала она, — одно позорище! Вот управлюсь немножко, тогда приходи. Вишь, у меня тут красавицы какие — за соломой не дошлешься… В стойлах наросло — бугры да комья!»

«Где веревка-то?» — сумрачно спросила Арина и, сдернув веревку, висевшую на крюке, вышла из телятника.

И отчетливо припомнилось сейчас Василию Степанычу то чувство душевного облегчения, с которым он вышел из телятника:

«Ну, эта старуха с делом справится!»

И еще одно яркое воспоминание пролетело в мозгу.

В колхозе праздник. Из райзо[16] приехала комиссия, смотрят колхозный скот. По всему району идет смотр скота, чтобы выявить и отметить лучших животноводов.

Около скотного собрался народ. Колхозницы принарядились: пестрые кофточки, светлые платки… Тут же стоят и представители райзо. А Марфа Тихоновна, широко растворив двери телятника, выпускает по одному телят в загон. Телятки чистенькие, сытые, сразу начинают играть, бегать по загону, оставляя круглые следы на ещё влажной весенней земле…

И председатель райзо, товарищ Гречихин, весело оглядывается на председателя:

«Твои, пожалуй, на первом месте будут! И телята хороши, и отхода меньше, чем у других».

Так и было: на районной доске почета имя старшей телятницы калининского колхоза Марфы Тихоновны Рублевой написали на первом месте.

Слава о колхозе — на всю округу, портрет Марфы Тихоновны в газете…

Василий Степаныч медленно притушил недокуренную папиросу и попросил слова. Все притихли, ожидая, что скажет председатель.

— Картина ясна, — начал он и задумался, как бы подыскивая слова. — По старинке нам не жить и на старинку не равняться. Не соха у нас пашет землю, а трактор. Не цепами хлеб молотим, а электрической молотилкой да комбайном. И нас всех — председателей, бригадиров — сначала учиться послали, а потом уж на работу поставили, потому что с новым нашим хозяйством отсталый, неграмотный человек управиться не может. Так как же это получается, что у нас в телятнике люди по-прежнему отсталые и неграмотные? Как получается, что эти отсталые, неграмотные люди и учиться не хотят? Как получается, что самый лучший работник на ферме у нас в работе тормозом становится?

— Это я, что ли, тормозом становлюсь? — прервала его Марфа Тихоновна. — Про меня, что ли?

— Про вас, — ответил председатель. — Вы бы, Марфа Тихоновна, первая должны были этот вопрос поднять, это ваше дело. Тяжело мне вам говорить это, я о ваших заслугах помню… но…

— Вот оно что! — не слушая его, продолжала Марфа Тихоновна. — Это я уж теперь тормозом, оказывается, стала! Вот спасибо, вот утешил за то, что я на работе ночей не сплю! Вот обрадовал!

— Тише, голова, тише! — крикнул дед Антон. — Я тебе слова не давал!

— А мне и не надо твоего слова, — повысила голос Марфа Тихоновна, — я и без твоего слова могу сказать! Кто-то где-то написал, кто-то где-то рассказал, а я сейчас так и послушала, так и позволила вам телят губить! С кого с первого-то спросится — с вас или с меня? Или, может, с Катерины этой? Да она вчера столбы рядить выдумала, сегодня телят на мороз, а завтра еще с чем-нибудь объявится! А вы и уши развесили, слушаете ее!..

— Ты, голова, насчет Катерины-то напрасно! — вступился было дед Антон.

— А насчет меня — не напрасно? — гневно возразила Марфа Тихоновна, — Вот постройте новый двор, тогда и работу спрашивайте!

— А тогда и спрашивать будет нечего! — подхватила рябая Паша. — И без ваших новых методов телята вырастут!

— Да ведь толкуют же вам, что в неотапливаемых помещениях телята лучше растут! — сдерживая раздражение, сказал председатель. — Вы подумайте над этим хорошенько. Подумайте!..

Но тут уже все телятницы закричали, что не будут работать, что пусть Василий Степаныч сам телят выхаживает, а тут еще никто с ума не сошел, чтобы их морозить… Пронзительный голос Тони Кукушкиной присоединился к ним:

— Хорошо Катерине говорить, раз она за телят не отвечает! Ей-то что? Лишь бы выхвалиться, что она книжки читает, знает много!

— Давайте голосовать, — предложил председатель.

Проголосовали, и лишь несколько рук поднялось за предложение Катерины. Несколько рук против всего собрания!

— Отклонено! — сказал дед Антон и посмотрел на председателя: — Что ж делать-то, голова?

Василий Степаныч нахмурился. Смуглое худощавое лицо его потемнело, только остро светились небольшие серые глаза:

— Что делать? Вообще — людей нам воспитывать надо, а сейчас — закрывать собрание. Что ж ещё?

— Как — закрывать собрание? — вскочив, закричала Катерина. — Ведь не можем мы так оставить этого, если мы знаем, что люди лучшее нашли! Как можно? Как можно даже и не проверить? И ничего Василий Степаныч, если Золотая Рыбка погибнет, я в райком партии поеду! Так и знайте!

— А кто тебе сказал, что мы это так оставим? — сдержанно ответил председатель. — Ничего, бывало и потруднее. Ничего, справлялись.

С говором, с пересудами расходились по домам работники молочной фермы. Катерина вышла, ни на кого не глядя. Свежий ночной ветерок, полный весенних запахов, словно холодной водой облил ее разгоряченное лицо. Она шла, не застегивая жакетки, — ей было жарко. Коса мешала, оттягивала голову назад, и Катерина просто не знала, куда ее деть.

Маруся подбежала и молча взяла Катерину под руку.

— Не унывай! — прощаясь с Катериной, сказал Саша. Даже в темноте видно было, как сверкают его черные глаза. — Первый бой проиграли, но ведь это не конец, а только начало! Ребята, не сдавайся!

— Вот ещё — сдаваться! — закричал Ваня Бычков. — Добиваться будем, а не сдаваться!

Доярки одна за другой подошли к Катерине.

— Ну, что призадумалась, Катерина? — шутливо толкнув ее локтем, сказала тетка Аграфена. — Э, в жизни всяко бывает. А зато как Рублиха-то рассердилась! Ну и раззадорила же ты ее, Катерина! Ну и наделала ты шуму сегодня?

— А вот не поддержали Катерину! — с упреком сказала Прасковья Филипповна. — Одни кричат, другие им вторят. А нужное-то дело и провалили!..

— Да уж очень это дело нам дикое… — смущенно попробовала оправдаться Аграфена. — Уж очень риск большой…

— Конечно, по старинке спокойней. Тыщу лет назад так делали, и мы так делать будем… Да только не выйдет по-вашему, жизнь не позволит! Жизнь-то беспокоиться заставляет!

— А что, бабы, — вдруг задумчиво произнесла доярка Таисья Гурьянова, — а вот если бы не было таких людей, как Катерина, таких вот беспокойных, вот бы скучно было на свете! А?

— Правду сказала! — раздался из темноты голос деда Антона. — Баба, а понимает!

— А ты что подслушиваешь тут, старый кочедык! — закричали со смехом доярки. — Ишь ты, идет в темноте да слушает! А может, мы тут тебя ругаем?

— Ругайте, леший с вами! — ответил дед Антон. — Но вот думаю я одну думку… Думаю, думаю…

— Какую же думку, дед? — спросила тетка Прасковья.

— Да вот все насчет этих телят… Катерина! — закричал он вдруг. — Ты голову не вешай! Не вешай, подожди! Дай мне вот только эту думу додумать! Не заступился я за тебя, слабоват я на собраньях воевать, но ты подожди!

Катерина улыбнулась:

— Хорошо, дедушка Антон, я подожду.

— А тебе, Катерина, вперед надо поумнее быть, — продолжала Прасковья Филипповна: — вот сдурили там что-то, напугали сторожа, а глядишь — и это лыко в строку пошло.[17] Ты теперь не маленькая. Комсомолка. Так себя вести должна, чтобы твоя жизнь со всех сторон как хрусталь была.

Послы колхоза имени Калинина

На другой день в полдень Василий Степаныч вошел в избу деда Антона. Дед Антон только что надел свою лохматую шапку…

— Далеко ли, старик?

— Да нет… Тут, по двору, — ответил дед Антон. — Думаю, пока люди обедают да отдыхают, дровец старухе наколю.

— Садись, садись, Василий Степаныч! — приветливо обратилась к председателю бабушка Анна. — Садись, покури!

Василий Степаныч сел на лавку, вынул папиросу. Дед Антон, не снимая шапки, примостился рядом на уголке сундука.

— Ты, пожалуй, спрячь свои «боксы», — сказал он и вытащил из кармана большой пестрый кисет. — Вот эта покрепче будет.

После двух-трех затяжек изба наполнилась сизыми клубами и волокнами дыма, которые, долго не рассеиваясь, плыли над головой. Бабушка Анна, не любившая дыма, незаметно открыла дверь.

— Тепло сегодня, — сказала она, чтобы не смущать курильщиков. — Кабы не куры, так и жила бы нараспашку! Но — куры: чуть откроешь, они уж тут как тут, полна изба!

— Ну и самосад у тебя силен! — сказал председатель, щурясь от едкого дыма цигарки. — Сам сушил?

— Сам! — ответил дед Антон самодовольно. — Уж так никто не высушит, будь спокоен. У плотника Акима тоже подходящий табак, но против моего — куда!

Покурив, поговорив о том о сем, председатель спросил:

— Так ты, старик, как же насчет вчерашнего думаешь?

Дед Антон вздохнул:

— Думаю, вот двор построим, а там, глядишь, все само собой и уладится…

— Эх, старик! — покачал головой Василий Степаныч. — Вот нет у тебя твердой линии! А почему? Опять повторяю: ты сам в это дело не веришь.

Дед Антон молча пустил клуб дыма.

— А вот я, старик, думаю, — продолжал председатель, — как это, думаю, олени в лесу живут? Или дикие козы. Отелится олениха, теленочек такой же, как у коровы, слабенький. А отелится иногда — еще снег в лесу. И ничего! Шустрые растут. Да куда покрепче наших телят!

— Эко ты, голова! Да ведь их природа другая, — возразил дед Антон: — дикие. Из рода в род свою силу передают. А нашей корове передать нечего, сама изнежена.

— Постой, постой! — оживился председатель. — А помнишь, у Волнухиных стельная корова[18] в лесу заблудилась? Уж и снег выпал, а ее никак не найдут. А потом нашли, да глядь — с ней теленочек ходит. Помнишь? Так вот и не заболел же! Да еще какой бедовый был!

— Помню… — задумчиво сказал дед Антон. — Но а ведь бабы-то нам на это что скажут? Скажут — это так просто, случайность. Разве они это всерьез примут?

— Случайность? А ты книжку Штеймана прочел? Ведь он же и сам с этого начал. Вспомни, как у них до тридцать второго года было. Тоже и суставолом и воспаления. До шестидесяти процентов падеж доходил. И уж что-что не делали! Полы перестилали, известкой белили, дезинфекцией поливали… Пройдет какое-то время, а болезнь опять в телятнике, как пожар, вспыхивает. Штейман и сам не знает, что делать, прямо куда броситься не знает. Уж до того дошел — по старому примеру, начал каких поценнее телят к себе на квартиру брать, у себя в комнате растил. Ну это разве выход? Смешно! Ведь их десятки голов! Вот тут-то его одна корова и надоумила. Тоже вот так ушла из стада в морозный день да отелилась в лесу. Через неделю нашли. Ходит около леса, и теленок с ней по снежку бегает — крепенький, здоровенький. И ни разу ничем не заболел. Вот тут-то Штеймана и озарило насчет холодного воспитания.

Председатель докурил цигарку и, подойдя к печке, потушил ее о шесток.

— И надумал я, старик, одно дело.

Дед Антон с любопытством взглянул на него:

— А какое же дело-то? Ну-ка?

— А вот надумал я: не съездить ли нам самим в Кострому да не поглядеть ли на их хозяйство своими глазами? Так-то наши люди думают — мало ли что в книжках написано — бумага все стерпит. А уж кто против скажет, если своими глазами поглядим?

— Хм!.. — улыбнулся дед Антон. — Ну что ж, надумал ты дельно. Очень интересно на это поглядеть. Очень даже интересно! Тогда бы наши телятницы, конечно, убедились!

— А главное, ты бы сам убедился! — засмеялся председатель. — Вот и поезжай и убедись!

У деда Антона заиграли огоньки в глазах. Но он не успел и рот раскрыть, как бабушка Анна ответила за него:

— Ну что ты, Василий Степаныч! Да ведь он только дома востер! А там — и заблудится и не найдет ничего!

— Эко ты!.. — начал было дед Антон.

Но бабушка Анна снова перебила его:

— Да еще, Василий Степаныч, он у нас разиня, деньги у него вытащат… И голодный насидится, если ему не накроют на стол да не подадут! Он у себя за столом хлеба не отрежет!..

— Эко ты!.. — опять начал дед Антон.

Но бабушка Анна не давала ему сказать слова:

— В ту зиму, помните, Василий Степаныч, ездили вы всё в район, лучших животноводов тогда вызывали. Так ведь и то ухитрился: шапку потерял! Рюмочку выпил — и расплелся весь. И не чуял, как шапка с головы свалилась! Так бы и ехал с крестным ходом, да, спасибо, Катерина Дозорова тогда его своим платком повязала. Вот и едет по деревням — не то мужик, не то баба! Встречные шарахаются, а свои всю дорогу со смеху на него помирают. И я-то не знаю ничего, жду. Слышу — подъехал. Выхожу встречать, гляжу — спит в санях. Но сразу чует, что лошадь остановилась, поднимает голову. Я и гляжу: что такое? Вроде баба, а из-под платка усы торчат! А это старик мой с праздника явился!.. В район и то благополучно съездить не мог. А вы его — в Кострому! Да он там не только шапку потеряет, а и голову-то оставит где-нибудь!..

Председатель слушал и смеялся, приговаривая:

— Помню, помню!

Дед Антон слегка ухмылялся, почесывал подбородок и уж не пробовал защищаться.

— Ну так как, старик, будем решать? — спросил председатель.

— Да уж не знаю… Кого бы послать-то?

— Да пошлите вы ту же Катерину, — вмешалась опять бабушка Анна. — Девка расторопная, грамотная, востроглазая… Она же все это и затеяла, вот пусть и съездит!

— Нет, — покачал головой председатель, — Катерину не стоит. Ничего не выйдет.

Дед Антон слегка нахмурился:

— Почему не выйдет? Катерина девка хватная. И уж душой не покривит: что увидит, то и доложит. Девка простая, прямая, никаких заковык у нее нету!

— Да я не о том, — остановил его председатель, — я-то ей поверю… каждому слову… Ну, а Марфа Тихоновна поверит?

— Ни за что не поверит! — подхватила бабушка Анна. — Уж ей теперь что Катерина ни говори — ничему не поверит!

— Вот то-то и оно! — сказал председатель. — Так что придется твоему старику самому съездить. Да и что такого? Кострома не за горами.

— Да ничего такого! — приободрился дед Антон. — Съезжу, да и всё!

— Одного не пущу! — кротко, но твердо заявила бабушка Анна. — Пускай хоть какого парнишку с собой возьмет — все не один! Школьники нынче вон какие бойкие пошли!

— Э, голова! — вдруг повысил голос дед Антон. — А у нас же девчонка есть! Все к телятам нижется. Марфина внучка-то!

— Правильно! — согласился председатель. — И Марфе Тихоновне приятно — внимание их дому…

— Марфе Тихоновне приятно, — согласилась и бабушка Анна, — да и девчонка посмотрит, как в хороших хозяйствах дела ведутся. Ей для будущей жизни сгодится.

Не прошло и часу, как ушел председатель, а к деду Антону прибежал Ваня Бычков.

— Ты что это запыхался? — сказал дед Антон, — Щеки-то полыхают, того гляди — шапка загорится!

— Дедушка Антон, ты правда в Кострому поедешь? — закричал Ваня еще с порога. — Правда?

— Правда. А что?

— А тогда к тебе дело есть, Антон Савельич! Возьми кого-нибудь из наших пионеров, пускай посмотрят! Это ведь нам очень важно!

Бабушка Анна засмеялась, а дед Антон покачал головой:

— Как торопился, а опоздал. Уже выбрали юннатку — Настю Рублеву. Пока ты совет дать собирался, мы с председателем все и порешили…

Так порешили председатель и дед Антон. Но совсем забыли, что Настя ходит в школу, что у нее свои дела и обязанности и свои заботы.

У Насти было трудное время: последняя четверть. Уроки, уроки… А дальше — экзамены. Уроки и экзамены, и пока ни о чем другом думать нельзя.

Но иногда глаза Насти отрывались от книги, и мысли ее улетали в будущее — лето, речка, может быть поход… А там — пятый класс. Все очень хорошо, интересно. Только вот жаль, что Авдотьи Васильевны, учительницы, которая вела их из класса в класс, которая учила их разбирать буквы и держать ручку, которая знала все их беды и радости, их слабости и достоинства, — Авдотьи Васильевны уже не будет с ними. А будет уже много учителей: учитель математики, учитель естествознания, учитель истории… И уже тогда самим придется следить и за своими уроками и за своими поступками — твердая и добрая рука Авдотьи Васильевны не будет поддерживать и направлять их так, как сейчас: близко, повседневно…

Авдотья Васильевна ходила по классу, диктуя условия задачи, по нескольку раз повторяя одни и те же фразы. В волосах ее искрились сединки, близорукие, с тяжелыми веками глаза казались выпуклыми за толстыми стеклами очков, на левой щеке родинка нежно оттеняла белую кожу.

Может, чужой человек ничего особенного не нашел бы в Авдотье Васильевне — так, пожилая женщина, да и все. Но какой красивой видела ее сейчас Настя! Какими теплыми казались ей такие знакомые и такие все понимающие глаза учительницы! И эта родинка, и сединки в волосах, и белая рука, держащая книгу, и голос, ровный и мягкий, — все трогало Настино сердце теплом и грустью…

Огромные окна были полны света и голубизны. На столе Авдотьи Васильевны ярко блестела под лучом металлическая крышка чернильницы — словно белая звезда лежала на зеленом сукне.

Дуня Волнухина, склонясь над тетрадкой, усердно записывала диктант. Ее короткие густые волосы, выбившись из-под круглой гребенки, повисли надо лбом. Дописав фразу, Дуня откинула волосы, заглянула в Настину тетрадку своими живыми коричневыми глазами и толкнула подругу:

— Ты что же не пишешь?

Выпуклые очки учительницы блеснули в их сторону. Настя торопливо обмакнула в чернильницу высохшее перо.

«Вот тоже… Думаю о чем-то! — с досадой побранила себя Настя. — О чем думать, когда экзамены скоро!»

И опять ее мысли вернулись к своим самым близким и неотложным заботам: задачи, русский язык, естествознание… Уроки, опять уроки, а там экзамены…

После занятий староста класса Боря Запевалин напомнил:

— Товарищи, не забывать отстающих!

— Да мы не забываем! — раздались в ответ ему голоса. — Мы занимаемся!..

— С Лыковой занимаются? — спросил Боря, заглядывая в свою учетную тетрадь.

— С Лыковой я занимаюсь, — ответила Варя Лебедева, одна из лучших учениц класса.

— А с Черенковой?

— С Черенковой — я, — сказала Настя, — я и Дуня Волнухина.

Синеглазая, с белесыми косичкам Надя Черенкова подошла к своим «шефам», и они втроем вышли на улицу.

Весенняя грязь широко раскинулась по улице — веселая весенняя грязь с синими отсветами неба, с коричневыми и желтыми красками глины, с неподвижной водой в канавках, которые кажутся зелеными от проступившей на дне молодой травы…

— «Весна! Весна идет! — вдруг запела Дуня, жмурясь от солнца. — Весна, весна идет!..»

— Хорошо вам, — сказала Надя и озабоченно наморщила свой маленький лоб: — у вас троек нету. А я даже и весны-то не вижу. Уж скорее бы экзамены проходили!

— А я тоже весны не вижу, — отозвалась Настя, — толька все и думаю, как бы не сбиться: где надо «тся», а где — «ться»… Вот пустяк, а на экзаменах как раз и собьешься!

— Ну, ты не собьешься! — возразила Надя. — А вот я!.. Как вызовут, так испугаюсь — и все позабуду!

— Выучишь, так не забудешь, — сказала Настя, останавливаясь у своего крыльца. — Ну, девочки, значит мы все собираемся после обеда…

— …у нас! — закончила ее фразу Дуня.

Настя посмотрела на нее:

— Опять у вас? А у нас когда же?

Надя и Дуня переглянулись.

— Лучше у нас, — сказала Дуня, немножко смущаясь: — у нас просторно…

— А у нас тоже просторно.

— Да нет, Настя… Приходи, и всё! А у вас… Ну, у вас бабушка…

Настя приподняла было свои тонкие бровки, собираясь возражать, но Надя предупредила ее.

— Мы твоей бабушки боимся, — негромко сказала она. — У меня даже и уроки при ней не лезут в голову!..

— Приходи к нам, и всё! — сказала Дуня. — Будем ждать!

И подруги весело зашагали дальше, скользя и чавкая калошами по весенней грязной дороге.

«Боятся бабушки, — с огорчением подумала Настя. — Только все и знают, что боятся…»

А бабушка встретила ее с веселым лицом. Настя давно не видела Марфу Тихоновну такой довольной — у нее даже и морщины как-то разгладились и глаза помолодели.

— Вот и наша делегатка идет! — сказала она.

Настя быстро взглянула на бабушку, потом на мать, которая собирала на стол. Мать, ответила ей своей безмолвной улыбкой — улыбнулась глазами, ямочками на щеках, ямочками возле губ — и молча полезла в печку за щами.

— Какой я делегат, бабушка? — спросила Настя. — Куда я делегат-то?

Из горницы, только что вымыв руки и причесавшись, вышел отец.

— Мое почтенье делегату! — сказал он, шутливо кланяясь Насте.

— Да ну, что вы это! — смеясь, закричала Настя. — Разыгрываете меня!

— Да что там разыгрывать! — пожал плечами отец. — К деду Антону в провожатые. Никого другого, оказывается, не подобрал, а вот, вишь, тебя, Настасья Прохоровна!

Настя подбежала к отцу и крепко схватила его за усы:

— Папка, говори! Будешь надо мной смеяться?

Отец закричал, завопил, запросил, чтоб отпустила его усы. Но Настя не отпускала, а все повторяла свое:

— Ты будешь еще смеяться? Будешь?

— Да он не смеется, дочка, — вступилась мать, — он не смеется! Вот спроси-ка у бабушки!

Когда Настя услышала, что дед Антон берет ее с собой в Кострому, у нее от волненья даже аппетит пропал. Ой, дедушка Антон, что придумал! Ой, как интересно все увидеть — и Волгу, и Кострому, и, может быть, даже саму Малинину, заведующую молочной фермой, которая написала такую хорошую книжку!..

— Да ты ешь, ешь, — сказала бабушка, — а то отощаешь — куда же тогда ехать!

Настя принялась было торопливо есть жирные, вкусно забеленные щи, но вдруг опять положила ложку и ошеломленно посмотрела на бабушку:

— Бабушка! А экзамены?

— Так ведь, небось, после экзаменов? — нерешительно сказала мать.

— А что экзамены? — возразила Марфа Тихоновна. — Учишься хорошо — и так переведут.

Настя даже привстала из-за стола.

— Что ты, бабушка, как это без экзаменов? Нет, я не могу до экзаменов уехать. Когда сдам… тогда.

Бабушка нахмурилась:

— А дед Антон тебя что, ждать будет? Очень ему надо! Возьмет другого кого, да и поедет. Ишь, как ты об себе воображаешь, будто какой незаменимый человек! Сама ещё с горошину, а тоже свою волю показывает!

— Ну, а деду Антону куда спешить? — примиряюще сказал отец. — Скоро стадо выгонят, забота о телятниках до самой осени отпадет. Почему ж ему Настю не подождать?

— Да другого кого возьмет, да приедут оттуда, — продолжала бабушка, не слушая Прохора, — да и наговорят невесть чего… Семь верст до небес. Вот тогда и поспорь с ними!

— Да что ты, мама, чудишь! — усмехнулся Прохор. — Ну кто ж тебя обманывать будет? Дело-то общее!..

— А ты не говори! — отмахнулась старуха. — Ты еще людей не знаешь. А тут бы все-таки свой глаз… Дались ей эти экзамены! Ну, осенью сдашь, вот еще важность!

Настя молча дождалась второго, поела каши с молоком и выйдя из-за стола, принялась собирать книги и тетради.

— Ты куда это? — спросила бабушка.

— К Дуне Волнухиной, — ответила Настя, не поднимая глаз, — заниматься…

— А дома нельзя?

— Нет. Мы втроем заниматься будем. Надя Черенкова придет, ей помочь нужно. К экзаменам готовиться надо…

— Ну так что, едешь ты с дедом Антоном или нет?

— После экзаменов поеду. А сейчас — нет.

Бабушка крепко стукнула по столу ладонью. Настя, не оглянувшись, вышла на улицу.

— Ведь вот упрямая какая! — в негодовании крикнула Марфа Тихоновна. — И в кого такая твердокаменная уродилась, а?

Прохор незаметно переглянулся с женой, и оба улыбнулись, скрывая улыбку от матери.

Настя твердо решила, что никуда до экзаменов не уедет, этой мысли она и допустить не могла. Но все-таки в душе осталась заноза. Вот бы поехать ей с дедом Антоном в Кострому! Ведь как интересно-то! В тот же день вечером она пошла на скотный двор и, улучив минуту, когда дед Антон, освободившись, присел отдохнуть на лавочке возле скотного, тихонько подошла к нему.

— Дедушка Антон, — нерешительно начала она, заглядывая деду Антону в глаза, — а тебе разве немедленно, сейчас ехать-то надо?

— А когда же, голова? — ответил дед Антон, свертывая «козью ножку». — Дела не ждут.

— Дедушка Антон, а как же я-то?

— А как? Собирайся, да поедем.

— Дедушка Антон, а ведь у меня же экзамены!

— Ну-у! Вот не учли мы это. Ну что ж, тогда придется кого-нибудь другого взять. Конюх Тимоша просился…

— Дедушка, — взмолилась Настя, — ну подожди меня! Ведь недолго ждать! Ну что тебе стоит!

Дед Антон удивленно взглянул на Настю:

— Да ты, никак, уж и в слезы, голова? Вот ведь как тебе загорелось!

— Ну да… Если бы уж не говорили, а то сказали сначала, а теперь…

— Эх-ма! — покачал головой дед Антон. — Вот так загвоздка получилась!.. — И добавил уже твердо, хотя и сочувственно: — Плакать тут, голова, нечего. Как дело требует, так и поступим. Твое дело требует экзамен сдавать, мое — в Кострому ехать. Вот и будем каждый свое дело делать. А уж там — хочется нам или не хочется и как именно нам хочется — это статья второстепенная.

Из коровника вышел скотник Степан, как всегда медлительный и полусонный.

— Антон Савельич, какое сено давать: из сарая или стог починать?..

— Взглянуть надо…

Дед Антон встал и пошел со Степаном к сараю.

Настя, совсем огорченная, возвращалась домой. Она даже не зашла в телятник — бабушка опять будет сердиться, что она из-за своих экзаменов не едет с дедом Антоном.

Ноги скользили по еще не просохшей тропинке. Лужицы в канавах были полны алого света вечерней зари. В заросшем ольхой овражке нежно и еще несмело позванивали соловьиные голоса…

Настя, сумрачно сдвинув брови, глядела прямо перед собой. Темные глаза ее блестели. Теперь, когда стало ясно, что в Кострому ей не ехать, Настя почувствовала себя несчастной.

— Ну, а если мне хочется? — повторяла она. — Ведь хочется же мне все посмотреть! «Статья второстепенная»! Почему же второстепенная? То поедешь, то не поедешь… Ну, а если мне очень хочется поехать, тогда что? Умереть мне, что ли?

На крыльце у Волнухиных сидели девчонки. Увидев Настю, они вспорхнули, будто стайка воробьев, и окружили ее.

— Ну что? Ну что? — начали они. — Что дедушка Антон сказал? Подождет?

Настя опустила ресницы:

— Нет.

— Из-за экзаменов не поедешь?.. — слегка презрительно протянула Дуня. — Подумаешь, экзамены! Как-нибудь обошлось бы! Ну, уж я бы и думать не стала, поехала бы, да и всё!

— Боязно… — прошептала Надя. — Как это от экзаменов уехать? Пожалуй, на совет отряда вызовут…

— «Боязно»! — усмехнулась Дуня. — Какая беда!

— Мне не боязно, — сказала Настя. — Не потому, что боязно… Просто я должна сдать экзамены, вот и все.

— Значит, тебе не хочется ехать, — решила Дуня.

— «Не хочется»! — повторила Настя. — Да, не хочется! Это ты так думаешь, а вот хочется нам или не хочется — это статья второстепенная. — И замолчала, крепко сжав свои маленькие губы.

— Эх, дура! — с сожалением сказала Дуня. — Теперь вместо тебя Тимошка поедет! — И огорченно сморщила свой короткий, вздернутый нос.

Ночью Настя не могла уснуть. Она глядела на весенние звезды, сиявшие над геранями в лунном окне. Теплая наступает погода… Но ведь Ваня-то знал, что у нее экзамены, а как же он сказал, что Настя поедет?

Издали слабо донеслась многоголосая песня с веселым перебором гармони…

А что же это она не сходила к Ване? Почему она сейчас же от деда Антона не побежала к нему?

Настя потихоньку поднялась, вылезла из-под теплого одеяла, надела платье.

В избе стояла тишина, только бабушка дышала тяжело, с храпом…

Настина кровать стояла недалеко от окна и очень далеко от двери. Пойдешь через горницу — кого-нибудь разбудишь. Настя прихватила теплый платок, висевший на спинке кровати, и тихо открыла окно. И лишь чуть-чуть стукнула рама, чуть-чуть зацепила Настя за цветочный горшок, а бабушкин храп уже прервался.

— Кто там? — спросила она спросонья.

Но, услышав только легкие убегающие шаги за окном, проворчала что-то и опять заснула.

Ясная, с острым весенним холодком ночь сияла над деревней. Взапуски пели соловьи. Пахло молодой травой, лесом — ночью почему-то эти запахи особенно крепки.

Далеко на выгоне, под старыми березами, звенела гармонь. Девушки и ребята отплясывали на плотно притоптанном кругу. Говор, смех, прибаутки… И кто бы подумал, что тоненькая кареглазая Анка Волнухина, которая «дробила» сейчас каблуками, весь день сегодня нарывала навоз? И кто бы сказал, что Ваня Бычков только что пришел из лесу, где вместе с мужиками целый день валил толстые ели, — так он лихо выделывал русскую! То он притопывал легкими сапожками, то хлопал ладонями и по коленям, и по бокам, и по собственным подметкам, то он пускался вприсядку, то подпрыгивал и, как ветряная мельница, размахивал руками…

Анка выкрикивала звонким голоском:

Дай, подруженька, пилу —

Я рябинушку спилю.

На рябине свежий лист,

Мой залетка — тракторист!

Тут же совались в круг и ребятишки.

— Настя! — окликнула Настю Дуня Волнухина. — Пришла все-таки! А говорила — пока экзамены не сдам, на гулянье ходить не буду!

— А я и не на гулянье! — возразила Настя. — Я хочу с Ваней поговорить.

— А что?

— Я хочу…

Но тут в кругу раздался такой дружный смех, что Дуня, не дослушав, ринулась в самую гущу народа, прорвалась в середину, как раз в тот момент, когда Ваня стоял на голове и похлопывал сапогами в такт гармони…

Все смеялись, хлопали в ладоши, а Ваня, вскочив на ноги, снова пошел по кругу, еле касаясь земли.

Настя, улыбаясь, глядела на своего вожатого и ждала, когда он устанет. И Ваня наконец устал. Прошелся еще раз гоголем перед Анкой Волнухиной и отошел, уступая место другому плясуну.

Ване было жарко. Утираясь платком, он подошел к товарищам. И тут Настя улучила минутку, потянула его за рукав.

— Ваня… Послушай-ка!..

Ваня удивился, увидев Настю:

— А ты что здесь? Почему ночью не спишь, а по улице бегаешь? Скоро экзамены, а они, вишь, бегают! Почему это, а?

Дуня Волнухина и Надя Черенкова тоже подошли было к Ване, но, услышав его слова, тотчас юркнули куда-то в тень берез, Настя стояла перед ним и глядела ему в глаза:

— Ваня! Ты просил деда Антона, чтобы он меня в Кострому взял?

— Просил. Он возьмет.

— Он не возьмет. Он же сейчас хочет ехать, на этих днях, а я — только после двадцатого… Как же теперь?

Ваня с минуту не мигая смотрел на нее.

— Сейчас едет? А что ему непременно сейчас?

— Я не знаю, я просила, а он не ждет…

— Пойдем, — сказал Ваня.

— Ваня! Бычков! — закричали девушки, становясь в пары: — Иди скорей — кадриль!

Но Ваня только махнул рукой:

— Танцуйте! Я приду!..

Ваня и Настя направились к избе-читальне. Настя удивилась, увидев, что окна читальни освещены. Кто же это там сидит до полуночи? Кого же это не может вызвать на улицу душистая весенняя ночь? Кто же это не слышит ни гармони, ни песен, ни соловьиных голосов, волнующих сердце?

Настя вслед за Ваней вошла в читальню и сразу улыбнулась. За большим столом сидели все очень хорошие люди! Саша Кондратов, секретарь комсомольской организации, Солонцов, комсомолец из десятого класса, первый ученик, Володя Нилин, староста кружка животноводов… И самое главное — здесь была Катерина Дозорова, сероглазая, раскрасневшаяся, с тяжелой косой вокруг головы.

На столе лежал большой лист бумаги. Краски, вырезанные картинки, цветные карандаши, исписанные листочки. Настя окинула все это взглядом и сразу поняла: готовят первомайскую стенную газету.

Все глаза поднялись на вошедших. Катерина, увидев Настю, тепло улыбнулась. Но тут же обернулась к Ване Бычкову:

— Ты что же это, добрый молодец? Наобещал всего — и нарисовать и написать, — а самого и след простыл!

— Почему простыл? — возразил Ваня. — Пришел же вот.

— А как же там без него кадриль обойдется? — сказал Саша. — Невозможное дело!

— Сапоги-то давно чинил? — осведомился Володя.

Все засмеялись.

— Ну вот, начали щипать! — стараясь рассердиться, ответил Ваня. — Тут дело важное надо решить. Человек помощи требует, а они — кадриль, сапоги!..

Все тревожно переглянулись: какой человек? Какой помощи? А когда разобрались, в чем дело, то единогласно и горячо решили поддержать Настю.

— Дед Антон хороший человек, а вот не понимает, что кадры нужно готовить! Вот я пойду и ему все это скажу! — заявил Ваня.

— Чем тут кричать, надо было с самого начала с дедом Антоном договориться, — сказал Саша, — а то кричишь, бросаешься… Ну что ты за вожатый? Что за пример для ребят?

— Ветру в голове много, — вздохнула Катерина, — чердак слишком продувает.

— А дед Антон и Ваню тоже не послушает, — подала голос Настя. — Он скажет: «Прежде то, что нужно…»

— А вот мы думаем, что это тоже нужно, — ответил ей Саша. — Не потому поедешь, что нам этого хочется, а потому, что нам это нужно.

— А я с Ваней сама к деду Антону пойду, — сказала Катерина, — мы ему объясним, он и согласится. «Эх, — скажет, — голова, а что ж с самого начала не объяснили!» Ведь он у нас какой? Ведь он у нас золотой, дедушка-то Антон!

Все вышло так, как сказала Катерина. Дед Антон выслушал Ванины доводы, почесал подбородок и, глядя на Ваню голубыми глазами из-под косматых бровей, сказал:

— Ну что ж, раз нужно, значит нужно. А ты бы, голова, сразу так-то рассказал! Ну что ж, поедем попозже, да и дел сейчас, с весной, прямо гора встает: и пастбища, и выгоны, и сев на корма… Вряд ли управиться…

Пока дед Антон управлялся с делами да пока Настя сдавала экзамены, зеленым облачком оделся чернолесок, закачались на солнечных бугорках желтые баранчики, загустела в кустах молодая травка.

Скотина уже давно покинула свои стойла и душные закутки. И маленькие телята увидели наконец веселый простор лугов.

Перед отъездом в Кострому Настя прибежала к Катерине проститься.

— Катерина, — сказала Настя, пытливо заглядывая ей в глаза, — а почему ты с бабушкой поссорилась? Она, по-твоему, злая?

— Что ты! — усмехнулась Катерина. — Она вовсе не злая.

— Конечно, не злая! — обрадовалась Настя. — Это так только говорят! Она у нас умная очень! И… мне ее жалко…

Катерина провела рукой по ее мягким темным волосам.

— Ничего! Мне ее тоже жалко, — сказала Катерина.

— И тебе жалко? — удивилась Настя. — А почему?

Но Катерина не ответила на вопрос.

— Смотри, как березки нарядились, — сказала она, — все-то в сережках разубраны!

— Мы эти сережки летом на семена собираем, — сказала Настя.

И обе, подняв лица, загляделись на молодую, нежную зелень берез, склонившихся над крыльцом дозоровской избы…

Домой Настя побежала прямо через усадьбы.

Ей почему-то стало жалко бабушку, захотелось приласкаться к ней, утешить ее. Настя и сама не понимала: ну почему жалко? На совещании тогда все были за нее, бабушка по-прежнему хозяйка в своем телятнике… Ну почему?..

Настя не могла бы сказать, почему. Все хорошо у бабушки. Телята пока здоровы, Золотая Рыбка поправилась, народ бабушку уважает. И все-таки горячее чувство жалости гнало ее сейчас к бабушке, словно сердце знало, за что ее надо жалеть и за что ее жалеет даже Катерина…

Кострома

Облисполкомовский «газик» выбрался из нешироких, кое-где поросших травкой и мощенных булыжником улиц Костромы.

Настя, сидя рядом с дедом Антоном и держась за его рукав, жадными глазами разглядывала улицы, по которым проезжали. И все время дергала деда:

— Дедушка Антон, а это что? А это какой дом? А это какая фабрика?

Дед Антон и сам не знал, что это за странное здание, круглое, обнесенное колоннами. Вместо него отвечал Насте шофер:

— Это наши торговые ряды. Там все наши магазины. — Указывая на большие фабричные корпуса, он объяснял: — А это — текстильный комбинат имени Ленина, самый большой комбинат. Льняные полотна ткут… А там, подальше, — комбинат Зворыкина, инженер Зворыкин строил. Там оборудование новое и цеха светлые. Хороший комбинат при советской власти отстроили! Тоже льняные полотна ткут: простыни с каймами, полотенца…

— Вот бы посмотреть! — каждый раз обращалась Настя к деду Антону. — А, дедушка? Уж очень интересно, как на станках ткут!

— Да мало ли интересного на свете! — возражал дед Антон. — Все не пересмотришь.

Но расступились улицы, и новое зрелище встало перед глазами. Слева темнела Волга, отражая серые облака. Прямо, преграждая путь, медленно шли к Волге спокойные воды реки Костромы. А на том берегу Костромы, на зеленом пригорке, стоял и гляделся в тихую воду старинный Ипатьевский монастырь. Башни, башенки, звонницы и позолоченные чешуйчатые купола — все чисто и отчетливо повторялось в реке, вместе с зеленью травы, с жемчужно-серыми клубами облаков и нежнейшей голубизной проглянувшего сквозь облака неба.

— Отсюда Кострома начиналась, — сказал шофер, кивнув в сторону монастыря. — В музее интересно про это рассказывают…

— А как? А что рассказывают? — тотчас пристала Настя.

— Да вот говорят, было дело так, — начал шофер. — Бежал из Золотой орды татарин Чет — проштрафился там что-то — и явился к московскому князю Ивану Калите:

«Великий князь, мне видение было. Заснул я на берегу Костромы, и явилась мне богородица да говорит: «Здесь построй храм святому Ипатию». Так разреши ты мне креститься и построить храм на том месте».

Князь Иван Калита все понял: потому хитрому татарину богородица приснилась, что место здесь выгодное — Кострома впадает в Волгу, торговый путь. Татарин поставит монастырь на пути, да и будет брать поборы с купцов. Но и так прикинул: пойдут с этой стороны какие враги — монастырская крепость хоть и невелика, а все-таки застава, все-таки отпор даст.

Вот и построил татарин монастырь, а сам крестился и назвался Захарием. И монастырь тот тогда маленький был, деревянный, а кругом крепкий забор. Так и прирос здесь этот монастырь, разбогател. Монахи с народа драли денежки за все. За рыбу, которую в Костроме ловят, им плати. За проезд по Костроме к Волге — плати. За ночлег в монастыре — плати… Много земель потом забрали себе монахи, всю округу откупили. Мужиков окрестных оставили и без земли и без хлеба. Крепостные стены возвели вокруг монастыря, чтобы свои богатства охранять. Тут, за этими стенами, от поляков Михаил Романов укрывался и отсюда в Москву на царство пошел…

Настя слушала и до тех пор оглядывалась из машины на коричневые островерхие крыши бойниц и на жарко-золотые купола, пока они не скрылись из виду.

— Интересно! — вздохнула Настя. — Вот бы сходить в этот музей! Можно бы доклад на пионерском сборе сделать. Дедушка Антон, а что, если заехать, а?

— Эко ты! — ответил дед Антон. — Если тебя послушать, так из Костромы целый месяц не выедешь: и тут интересно и там интересно. Нет уж, куда посланы, то и смотреть должны. Да как следует, в оба глаза. Тетрадку взяла?

— Взяла, дедушка Антон.

— Ну вот. Что скажу — все в тетрадку записывай. Там тоже будет интересно.

Влажные, тяжелые после недавнего дождя луга лежали по сторонам. Вставала молодая пшеница, разливая на много гектаров чистую густую зелень. Вспаханная земля, разделанная под огородные плантации, чернела среди зеленых берегов озими.

— Что ж, неужто все под картошкой? — заинтересовался дед.

— И под картошкой и под всякой овощью: свекла, морковь, капуста… Помидоров тоже много сажают — целые поля. Тут колхозы богатые, — рассказывал шофер. — У меня сестра в колхозе имени Двенадцатой годовщины Октября живет. Так ей в прошлом году на трудодни досталось — возами возила. Пшеницы около четырехсот кило. Картошки по восемь кило на трудодень, да крахмала по триста граммов — тут крахмал делают, — да молока по шестьсот граммов, да денег по два с лишним рубля, да луку, да чесноку, да соломы овсяной…

— Постой, постой! — насторожился дед Антон. — Как говоришь: молока по шестьсот граммов?

— По шестьсот.

— Это что же: если у меня четыреста трудодней да по шестьсот граммов на трудодень, это что ж — двести сорок килограммов выходит? Э, голова, а ты не перехватил лишку?

Шофер усмехнулся:

— А что ж удивительного? Ведь в «Двенадцатой годовщине Октября» ферма-то какая! Даром, что ли, наша Малинина три ордена Ленина получила?

— Три ордена Ленина!.. — прошептала Настя. — О-ё-ёй! Три!

И уж ей захотелось поскорее увидеть эту знаменитую колхозницу Прасковью Андреевну Малинину, посмотреть на ее коров, послушать, что она расскажет о своей молочной ферме, о своей работе…

«Все буду слушать и все записывать, — еще раз решила она. — Хоть бы поскорее уж приехать!»

Вдали, среди бескрайних полей, показались крыши большого села. «Газик» мчался, разбрызгивая лужи, обгоняя подводы и грузовые машины. Настя и не заметила, как они оказались на широкой улице села. Большие, крепкие дома стояли в палисадниках, полных весенней зелени.

Малинина встретилась им на улице — она как раз шла на скотный.

Дед Антон вылез из машины и, здороваясь, приподнял картуз.

— Здравствуйте, Прасковья Андреевна! — сказал он. — К вашей милости!

Малинина, чуть-чуть наморщив брови и стараясь догадаться, откуда они, поглядела на него и на Настю.

— Что скажете? — вежливо спросила она.

— Да вот, вишь, голова, вроде как послы к вам!

Настя, покраснев, дернула деда Антона за рукав. Дед Антон, вопросительно приподняв брови, обернулся к Насте.

— Дедушка Антон, ты что же, как ее называешь-то? — быстро зашептала она. — Ведь герой… орденоносец… а ты — «голова»!..

Малинина, услышав это, рассмеялась:

— Ничего, дочка! Герой, орденоносец — ну, правда, это так. Но да ведь я все-таки и колхозница, такая же, как и вы… Как зовут-то вас, дедушка? Откуда вы?

Дед Антон коротко объяснил, откуда и зачем они приехали к ней.

— А отчего же это вы ко мне, Антон Савельич? — спросила она. — Ведь все в первую очередь в Караваево едут. Там хозяйство показательное. Там и коровы побогаче!..

— Эко ты, голова! — возразил дед Антон. — Да ведь то совхоз, а нам интересней посмотреть хозяйство колхозное.[19] Нам что к делу поближе. У вас колхоз, и у нас колхоз. Что вы сделали, то и мы можем сделать. А что ж нам Караваеве?.. По совхозу-то наши доярки, пожалуй, и равняться не захотят. Поди-ка, поговори тогда с ними!

— Мы вашу книжку читали, — застенчиво добавила Настя. — У вас ведь тоже коровы очень хорошие!..

Малинина слушала их с улыбкой, и голубые глаза ее тепло светились.

— Ну что ж, пойдемте. Пообедать вам соберу, — сказала она, — а потом уж и на ферму…

Но и дед Антон и Настя запротестовали в один голос: не хотят они обедать, они в столовой обедали, они только и ждут, чтобы на ее ферму поскорей попасть!

Доярки уже начали дойку, когда дед Антон и Настя вслед за Прасковьей Андреевной вошли в коровник.

— Не помешаем доить-то? — спросил дед Антон. — Говорят, коровы чужих не любят, беспокоятся…

— Ну! — усмехнулась Малинина и махнула рукой. — Они у нас и внимания не обращают ни на кого! Это в Караваеве, у Станислава Иваныча Штеймана, даже доярки, и те в коровнике шёпотом разговаривают — громко говорить нельзя, вишь, «коровки от корма отвлекаются, расстраиваются»… Станислав Иваныч с ними — как с детьми. И никого чужого в коровник не пускает. Ну, а у нас коровы попроще — кто хочешь приходи, они даже не оглянутся! Ведь у нас разве вы одни? Тут народу отовсюду побывало, и из соседних колхозов и из городов экскурсии тоже бывают. Даже из-за границы приезжали — чехи, румыны. Наши коровы привычные!

Настя горячими глазами разглядывала коров, стоявших у кормушек.

— А вы что ж, ай не пасете? — спросил дед Антон. — В стойлах держите?

— Пасем, а как же! — ответила Малинина. — Да пасем недалеко, в обед пригоняем. Подкормить надо. Тут и подоим и покормим. А потом опять на пастбище. До ужина. А если не подкармливать, то как же? На лугах-то еще взять нечего. Дойным коровам корму много надо. Ведь у коровы, сам знаешь, молоко на языке…

Дед Антон сдвинул картуз на брови.

«Да-а… А у нас кормов еле-еле до выгона хватает. И мы же с коров спрашиваем! Эх-ма! Отстали мы!»

Но вслух он этого не сказал, только невнятно крякнул.

Коровы были одномастные — светло-серые, голубовато-серые, жемчужно-серые… Крупные, упитанные, они держались очень спокойно и важно и шумно жевали клевер, слегка отмахиваясь хвостами от мух.

— Вот та самая наша рекордистка Волшебница, — объясняла Малинина, показывая коров, — которая по двенадцать тысяч с лишним килограммов молока дает. Вот Вычегда — около восьми тысяч дает. А вот наш первотелочек!..[20]

Прасковья Андреевна любовно погладила огромную, как печка, корову. Настя восхищенно улыбнулась:

— Вот так первотелочек! А, дедушка Антон?

— Да-а… — качнул головой дед Антон. — Нам таких не мешало бы!

— Не дело, не дело! — вдруг повысила голос Прасковья Андреевна, увидев, что скотник прямо с вил подает клевер в кормушку.

— Да я ведь гляжу! — ответил скотник.

— Все равно не дело! Корова взмахнет головой — вот и напоролась! Не дело!..

Пока Малинина говорила со скотником, дед Антон и Настя шли мимо стойл.

— Запиши, — говорил дед Антон: — во-первых, коров прикармливают. Во-вторых, в большой чистоте содержат. Канавки, видишь, сделаны — для стока. Пол сухой, теплый. Окна протертые. И еще запиши: доярки корма не носят, им скотники на подвесных крюках подают. И воду не таскают: у коров поилки. Ну, это-то можешь и не писать — будем новый двор строить, обязательно такие поилки сделаем. Я об них и так не забуду!..

Обошли всю молочную секцию. Дошли до телятника.

— Там вроде и смотреть-то нечего, — сказала Малинина, — телята на пастбище.

— Э, не говори! — возразил дед Антон, — это и есть самое главное, что нам смотреть надо. — И, подойдя к Малининой поближе, проникновенно заглянул ей в глаза: — Прасковья Андреевна, скажи правду: топишь ты зимой печки в телятнике или нет? Только так — по-честному. Чтобы не подводить, а?

Малинина засмеялась. Смех у нее был веселый и добрый.

— А ты разве в книжке моей про это не читал?

— Читать-то читал… Ну то в книжке, а вот как на самом-то деле, а?

— Ой, Антон Савельич, не смеши! Что ж, по-твоему, в книжке я буду писать одно, а делать другое? Да у нас в телятнике и печей-то нету! Иди сам посмотри…

В телятнике было пусто, чисто и прохладно. Ярко-белые, озаренные солнцем стены и потолок, прозрачные стекла в окошках, полы посыпаны свежими опилками… Дед быстро и зорко оглядел углы — печек не было.

Малинина поймала его взгляд. Умные голубые глаза ее смеялись:

— Гляди, гляди, Антон Савельич! Все стенки перед тобою!

Дед Антон смущенно усмехнулся:

— Ишь ты… Значит, в самом деле нету…

А нежное лицо Насти вдруг затуманилось. Бабушка, словно живая, встала перед ней. Не по ее выходит, нет, не по ее! Бабушка ждет Настю, ждет от нее заступы, поддержки, ждет, что Настя приедет и опрокинет, развеет все эти вздорные речи о холодных телятниках и обо всем, что бабушка никак принять не может… А Настя приедет и скажет: «Нету, бабушка, печек в телятнике. Своими глазами видела…»

— Притомилась девчушка-то! — сказала вдруг Малинина. — Пошли, пошли домой обедать!

— Да какой там обед! — отмахнулся дед Антон. — Да я и есть-то не хочу совсем!..

Но тут и Настя, вспомнив, как бабушка Анна наказывала ей заботиться о дедушке Антоне, тоже вступилась:

— Хочешь, хочешь, дедушка Антон! А если обедать не будешь, я бабушке Анне скажу!

После обеда дед Антон не лег вздремнуть, как это делал дома, а пошел потолковать к председателю, пошел посмотреть хозяйство: и лошадей, и овчарню, и свиную ферму…

Настя всюду ходила с ним вместе, прислушиваясь к тому, что рассказывал председатель деду Антону, и все ей было интересно.

«Да-а, — то и дело повторял про себя дед Антон, — побогаче нашего колхоза-то… побогаче живут, поумнее!..»

Вечером пошли на молочную ферму встречать стадо. Светло-серые, упитанные, одна красивее другой, коровы, будто сознавая свое достоинство, важно проходили в стойла. Веселой гурьбой шел молодняк — такие же светло-серые бычки и телки. Они дружелюбно поглядывали на людей блестящими черными глазами, сытые, беспечные…

— Этих, как только установится тепло, на дальние пастбища угоним, — сказала Малинина, кивая на молодняк. — На все лето, до снега. Пусть там и живут и спят. Пусть их там и дождичком помочит, не беда. Лучше закалятся.

— А что ж, угоняли так-то или еще только испытывать будете? — спросил дед Антон.

— А как же? Конечно, угоняли. В прошлом году — уже белые мухи летят, а пастух только на зимовку их оттуда домой гонит. Вышли мы встречать — да и не узнаем: батюшки, такие большие стали да крепкие! А шерсть длинная выросла, как у диких. И ведь ни одна не заболела!..

Отдельным стадом пришли телята, тоже светло-серые, с серебристыми ушками. У Насти сердце переполнилось горячей нежностью.

— Куколки мои! Рыбочки мои! — вполголоса повторяла она, провожая их взглядом. — Какие лобастенькие! А какие поджерёлочки![21] Ишь ты, важные! Ишь ты, как идут — свою породу показывают! — И, подняв на деда Антона свои темные, похожие на вишенки глаза, сказала: — Дедушка Антон, а что же, нам таких нельзя завести, а?

А дед Антон и сам не мог отвести глаз от этого серебристого стада. Взгляд его застилался влагой, под усами ширилась умиленная улыбка.

— Да-а, хороши… — повторял он машинально. — Куды нашим до этих… — Но, услышав Настины слова, он тут же стряхнул свое умиление: — А почему это нельзя? Что же мы-то — не хозяева? Холмогорский молодняк выведем…

Вечером дед Антон и Настя уселись в горнице за стол, под самым абажуром. Настя достала свою тетрадку, а дед Антон, отвернув край скатерти, чтобы не запачкать, сказал:

— Ну, теперь пиши. — И, задумчиво поглаживая подбородок, начал диктовать: — «Телятник зимой не отапливается. И даже печек нету. Только весной и в оттепель гляди в оба, чтобы не было сырости. Чтобы рамы и полы были хорошо заделаны. Чтобы не было сквозняков. Если проступил иней, сейчас же обмети. Главное, чтобы сухо и никаких сквозняков. Холода боится микроб. А теленок холода не боится…» Ну, на сегодня хватит, — сказал дед Антон. — Насчет пастбищ, насчет зеленых кормов надо бы… Ну, это я в правлении узнаю. А ты, голова, ложись спать.

— Сейчас лягу, дедушка Антон, — ответила Настя, чувствуя сладкую, тянущую к постели усталость, — я вот только немножко от себя припишу.

И Настя написала:

«А хвосты у всех коров чистые, как шелковые. И концы немножко подрезаны, чтобы не грязнились. А телятница одного кривоногого облучала сердоликом[22] — такая трубка электрическая, а в ней сердолик вставлен. Малинина включила трубку, электричество пошло сквозь сердолик. Вот этим сердоликовым электричеством она ему грела ножки. Теленочек родился кривоногим. Хотели его выбраковать, а Прасковья Андреевна сказала: «Зачем браковать? Мы его выходим». Вот теперь и лечат. Теленочек уже стал хорошо становиться на ножки…»

Насте постелили на диванчике. Она уже хотела было улечься, но вдруг увидела, что на комоде сидят какие-то необыкновенные куклы. Дрёма сразу слетела с ее ресниц:

— О-ой! Прасковья Андреевна! Какие куклы у вас!

Прасковья Андреевна сняла с комода и подала Насте самую большую и красивую куклу в ярком, пестром, совсем не русском наряде.

— Это мне чехи подарили, — объяснила она. — Делегация из Чехословакии была. Всякие от них подарки были — вышитые юбки и кофты, вот и куклы эти. Возьми, возьми их все, полюбуйся!

Настя забрала к себе на диванчик этих странно одетых кукол, разглядывала их, улыбалась им, разговаривала с ними шёпотом. А они глядели на нее черными нерусскими глазами и тоже улыбались. Так она и уснула вместе с ними.

А за стеной еще долго гудели приглушенные голоса: мягкий московский говорок деда Антона и певучая, слегка окающая речь Прасковьи Андреевны.

И все о том же — о телятах, о выпасах, об удоях, о кормах… Прасковья Андреевна уже зевала — устала за долгий день, — но от деда Антона отвязаться не было никакой возможности, так ему хотелось досконально узнать обо всем. А главное — о том, что и как делала Малинина, чтобы ее ферма стала такой хорошей, такой богатой…

Новые законы

Всего три дня пробыли в костромском колхозе дед Антон и Настя да два дня в дороге, а дома их уже ждали и дождаться не могли. Особенно, конечно, ждали их на молочной ферме. То тут, то там гудели негромкие разговоры:

— Интересно, что наши приедут — расскажут!

— Посмотрим, чья возьмет!.. Неужели старуха покорится?

— Ой, не покорится! Уж она теперь хоть и увидит белое, а все будет твердить, что это черное. Из-за характера одного не покорится!

Катерина слышала разговоры доярок, но сама в эти разговоры не вмешивалась.

На пятый день после отъезда деда Антона доярка Тоня сказала, искоса поглядывая на Катерину своими узкими насмешливыми глазами:

— А за нашими делегатами на станцию лошадь пошла. Едут!

— В добрый час, — ответила Катерина, процеживая молоко.

— А тебе неужели все равно? Вдруг окажется, что в книжицах-то ваших одно написано, а на деле другое? Ведь Настюшка соврать не даст!

Катерина подняла на Тоню спокойный взгляд:

— А дед Антон и сам врать не будет. Зачем ему?

— А, может, тебя вздумает выгораживать. Вот не спросилась броду, сунулась в воду. Всполошила всех, а может, все зря!

— Ну что ж, — сдержанно ответила Катерина, — на ошибках учимся. — И, взяв подойник, поспешила отойти от Тони.

Но хоть и ровным голосом разговаривала Катерина, хоть и спокойно глядели ее серые глаза, однако в душе уже чувствовалась тревога. С каждой минутой эта тревога, непонятно почему, становилась все тяжелей, все беспокойней.

Убравшись в коровнике, Катерина забежала к своей подружке Анке Волнухиной. Анка только что вернулась с поля — полола пшеницу — и, стоя на крыльце, мыла коричневые от молочая руки. Она уже успела загореть, вздернутый нос ее чуть-чуть облупился. Анка увидела Катерину, и тотчас ее пухлые губы заулыбались и в карих глазах заблестели огоньки. Но озабоченный вид Катерины погасил и огоньки и улыбку.

— Случилось что-нибудь? С коровой?

— Да нет, — успокоила ее Катерина, — что ты! Ничего не случилось!..

Анка выплеснула воду за крыльцо и крепко вытерла руки чистой холщовой тряпкой.

— А все-таки что-то случилось, — сказала она и, сбежав с крыльца, потянула Катерину на скамеечку в палисадник. — Ну, говори!

— Ты знаешь, Анка, я боюсь… — начала Катерина. — Ох, я что-то боюсь…

Анка подняла брови:

— Чего? Кого?

— А вдруг и правда дед Антон зря проездит? Вдруг все это так, пустяки? Ох, и стыдно тогда будет!.. — Катерина закрыла руками лицо. — От одной Марфы Тихоновны по улице не пройдешь!

— Ну, вот еще! — Анка махнула рукой. — Есть о чем думать! Да и что за стыд? Ты не сама выдумала, все это в книжках написано. И Василий Никитич не глупее тебя — он же деда Антона послал. Да и дед Антон сам хотел ехать. Значит, теперь вам всем троим по задворкам бегать? Вздумала!

Катерина живо представила, как все трое — и она, и председатель, и дед Антон — бегут по задворкам, прячась от Марфы Тихоновны, и засмеялась, уронив руки на колени.

— Слушай, Катерина, ты Сергея Рублева видела? — спросила Анка, заглядывая Катерине в глаза.

— Нет, не видела, — просто ответила Катерина. — А что?

— Да встретился мне сегодня — домой зачем-то приходил.

— Вот важность! — выставив нижнюю губу, сказала Катерина. — Сергей приходил!

Анка вздохнула.

— Очень парень красивый… — задумчиво сказала она. — Ты за такого пошла бы?

Катерина густо покраснела и вскочила со скамейки:

— Да ну тебя, Анка! Вот еще разговоры завела! Тьфу! Глупости какие-то!.. Побегу обедать! — И, сорвав с ветки горсточку молодых листьев сирени, бросила их в Анку и убежала из палисадника.

Ждала деда Антона и Настю и Марфа Тихоновна. Она никому ничего не говорила, лишь плотнее поджимала сухие губы да поглядывала на дорогу зоркими блестящими глазами.

Но тревожнее всех поджидала путешественников бабушка Анна. Кострома казалась ей каким-то дальним, неизвестным городом: заедешь, так еще неизвестно, выедешь ли. Целый день хлопотала она по хозяйству, но дед Антон ни на минуту не уходил из ее мыслей.

«Теперь, небось, завтракают, — думала бабушка Анна, садясь утром за самовар. — Что едят-то, интересно. Может, еще и чайку-то им никто не согреет? А старик любит крепкий… Ну кто там будет спрашивать, какой он чай любит!..»

«А теперь, небось, спать легли, — думала она вечером, поздно ложась в постель. — А может, и не легли… Может, еще и лечь-то негде… Ах, старик, старик, и куда тебя в такую даль понесло!»

И с каждым днем думы бабушки Анны становились все мрачнее: уж и заболел дед Антон, свалился на чужой стороне, а Настюшка и делать не знает что… Вот уж и бык на него напал — там ведь быки, чай, здоровенные, а дед-то вечно к быкам без хворостины суется… Ну, а Настюшка что? Плачет, небось, и домой ехать боится…

И лишь тогда успокоилась бабушка Анна, когда пошла за дедом и Настей лошадь на станцию. Словно лет двадцать свалилось с ее плеч, так она засуетилась, так захлопотала. Приготовила самовар — только лучинку сунуть. Собрала на стол, нарезала хлеба… И вышла на крыльцо, подперлась рукой, поглядывает маленькими выцветшими глазами на дорогу — не едут ли? А уж тревога опять нашептывает свое: «Запрягли жеребца Бедового, а он с горы подхватистый. Может, уж разнес их да разбил… И зачем надо было запрягать Бедового? Как будто нет на конюшне лошадей посмирнее! Запрягли бы клячу какую, она бы шагала да шагала. Перед кем старому выставляться? — И опять смотрит на дорогу: — Ох, не пойти ли им навстречу? Сердце сжимается, силы нет!»

И вдруг лицо бабушки Анны просияло, маленькие глаза засветились, маленькие красивые губы сложились в улыбку — едут! Бодрым шагом, помахивая гривастой головой, идет Бедовый. Младший конюх Тимоша правит, а дед Антон сидит важно, поглядывает на стороны, будто сто лет не видал свою деревню. И девчушка Настя с ним, притулилась к дедовой спине и смеется, перекликается с девчонками, которые выбежали им навстречу.

«Ну, вот и ладно! — облегченно вздохнула бабушка Анна. — Живы-здоровы!.. — И тут же твердо решила: — А больше я своего деда никуда не пущу!»

На другой день на колхозном собрании дед Антон Шерабуров докладывал о своей поездке в Кострому. Дед Антон сидел за столом рядом с председателем. Тут же сидела со своей тетрадкой в руках Настя Рублева. Если дед что забудет, так она сейчас же заглянет в тетрадку и подскажет.

Но дед Антон не забыл ничего. Он отчетливо изложил, как устроено хозяйство молочной фермы Малининой, как оплачивается работа доярок и телятниц, какие поощрения у них введены, как устроены пастбища, как устроен севооборот в полях — и полевой, и овощной, и луго-пастбищный, — что сеют на корма и как разделывают они луга под пастбища: корчуют пни, расчищают кустарники. Приводил точные цифры доходов этой фермы и заработка доярок и телятниц, называл великолепные цифры удоев. Насте иногда казалось, что дед забыл о чем-нибудь упомянуть. «Дедушка, а вот привес телят…» Но дед Антон останавливал ее: «Знаю, знаю. Все по череду…» — и, когда наступала очередь, так же обстоятельно рассказывал и о привесе телят, и о том, сколько телятницы получают за привес и каких телят выращивают…

Колхозники, особенно работающие на молочной ферме, с большим интересом слушали деда Антона, слушали внимательно, не прерывая. Катерина не спускала с него больших блестящих глаз и, чувствуя, как речи деда Антона слово за словом укрепляют ее победу, понемногу заливалась румянцем.

Марфа Тихоновна тоже была на собрании. Она сидела, облокотившись на край стола, и слушала, не поднимая глаз. Доярки и телятницы украдкой поглядывали на нее, стараясь угадать, что она сейчас думает и что она скажет в ответ деду Антону. Но лицо Марфы Тихоновны с опущенными глазами и твердо сжатым ртом было спокойно и непроницаемо.

Когда речь зашла о телятах, председатель не выдержал, спросил:

— Ну, так как же, старик, правда, что ли, что у них телятники холодные?

— Правда, — ответил дед Антон, — совсем не отапливаются телятники, оттого и телята не дохнут. А раньше тоже болели да дохли. По многу погибало телят. Не лучше нашего.

Тут в первый раз Марфа Тихоновна вскинула глаза на деда Антона.

— А ты откуда знаешь? — жестко спросила она. — Летом-то и у нас не отапливается. А зимой ты там не был. Своими глазами этого не видел, а если говорят… так сказать все можно!

— А как же там будут топить, бабушка? — вдруг тоненьким, но звонким голосом произнесла Настя. — Как же там будут топить? Там и печек-то нету! Там совсем печек нету, это я своими глазами видела!

Настя сказала… и тут же, встретив бабушкин взгляд, смутилась. Ну что ж, вот так и случилось все, чего она боялась, — перед всем колхозом отступилась от бабушки! Что теперь будет дома? Что бабушка скажет ей? Вон как нахмурились у нее брови и какая горькая морщинка появилась у рта!..

Настя растерянно отвела глаза от бабушки, взглянула на того, на другого… И вдруг встретила ласковый и светлый взгляд Катерины — она улыбалась, одобряя и поддерживая ее. Настя успокоилась. Ну что ж делать? Бабушку жалко, конечно жалко… Но ведь не может же Настя сказать неправду! Нет, не может! И это главное. А что будет дома… Ну что ж? Придется выдержать.

Когда дед Антон закончил доклад, сразу поднялся говор:

— Видишь, все правда — по двенадцать тысяч литров надаивают! А у нас — хорошо, если какая две тысячи надоит! Вот это коровки!

— Так ясно, что там зарабатывают! А на наших коровах что заработаешь?

— Много еще от ухода зависит, товарищи! Не будем зря говорить — порода породой, но и уход у них слышали какой?

— Что ж им не жить? Им жить можно!

— А нам, граждане, кто не велит?

— У меня вопрос! — сказала Марфа Тихоновна.

Председатель попросил колхозников соблюдать тишину.

— Пожалуйста, Марфа Тихоновна!

— У меня вопрос: вот вы лесу навозили, будете дворы ставить, так неужто и вправду в телятнике печей не сделаете?

Председатель посмотрел на деда Антона. Тот пожал плечами:

— Думаю, что не к чему…

— Ну, если ты так думаешь, то сам и выращивай телят, — сказала Марфа Тихоновна и встала, — сам и отвечай за них! А я за такое дело не возьмусь, кончено!

— Ну, это мы еще обсудим, — попытался успокоить ее председатель.

Но Марфа Тихоновна молча поклонилась и пошла к двери.

— Бабушка! — жалобно крикнула ей вслед Настя.

Марфа Тихоновна вышла не обернувшись.

Насте хотелось выскочить вслед за ней, обнять ее за шею и сказать:

«Бабушка, бабушка, не обижайся! И деда Антона не обижай, лучше ты выслушай нас хорошенько!»

Но тут до нее долетел подбадривающий голос Катерины:

— Ничего, ничего! Обойдется твоя бабушка.

Настя взглянула на нее и сразу подобрала набежавшие было слезы.

После собрания Настю подозвал пионервожатый Ваня Бычков, который один из первых прибежал послушать деда Антона.

— Рублева, а ты ведь тоже можешь сделать доклад о поездке в Кострому, — сказал он, — на сборе дружины, а? Вон как дед Антон!

— А мне суметь? — неуверенно спросила Настя.

— Конечно, сумеешь! Ясное, дело — как дед Антон, тебе не суметь, ну ведь с дедом Антоном-то кто и сравняется! Ох, и старик! — Ваня с улыбкой покачал головой. — Лихой! Ведь все рассмотрел и все запомнил!.. Ну ладно, ты по-своему расскажешь, особенно о телятах. У нас пионеры не больно на скотный двор идут, а тут, может, заинтересуются. Подготовься по своей тетрадочке. Хорошо?

— А это обязательно нужно, доклад-то? — все еще колеблясь, спросила Настя. — Может, так себе… Не важно?

Ваня внимательно посмотрел на нее и догадался: боится бабушки!

— Да, да, обязательно! — твердо сказал он. — Помни: ты пионерка. А пионеры всегда должны идти впереди и бороться за все новое, если оно на пользу нашему хозяйству. Никак нельзя уклониться от доклада.

Катерина, услышав, о чем идет разговор, подошла к Насте и обняла ее за плечи.

— Никак нельзя, Настя! — сказала она, заглядывая ей в лицо ласковыми серыми глазами. — Мы все должны дружно бороться и помогать друг другу: и партийцы, и комсомольцы, и пионеры. А если покажется трудно, прибеги ко мне, мы доклад вместе подготовим. Ох, и доклад же будет! Не хуже, чем у деда Антона!

Настя, скрутив в трубочку свою тетрадь, кивнула головой:

— Хорошо. Ладно. Приду.

На другой день на ферме словно улей гудел. Доярки, подоив коров, долго стояли кучкой и взволнованно обсуждали свои дела.

— Оплата, значит, с литра будет! — крикливо высказывалась Тоня. — А что с наших коров получить? Сроду недояки!

— Кормить получше, вот и весь секрет, — убежденно повторяла тетка Аграфена. — Кормить, кормить…

— А чем кормить? — возражала ей тетка Таисья. — Зимой корму давали, а сейчас — где же возьмешь? Сейчас коровы сами должны питаться… не в стойле, чай…

— Конечно, самое главное — кормить, — соглашалась и бригадир Прасковья Филипповна, — у коровы молоко на языке. Вот и насчет массажа… Видите? В хороших хозяйствах везде массаж делают. А я вот когда говорю, вы всё мимо ушей пропускаете!

— А что, если им на ночь кормочку подготовлять? — предложила Катерина. — На пастбище травы еще мало…

Доярки обернулись к ней:

— Кормочку? А кто тебе даст кормочку?

— А никто не даст, — весело поглядывая на всех, ответила Катерина, — сами добудем! Вот сейчас можно под кустами снытки[23] нарвать, по канавкам травка хорошо взошла — все равно не покосная. Молодой крапивы можно нарубить, очень хорошо коровы поедят!..

— И то дело! — подхватила Прасковья Филипповна. — Очень хорошо придумала. Вот и надо взяться!

— Это что ж, по травинке теперь собирать? — возмутилась Тоня. — Да когда ж это насбираешь? Это и отдохнуть будет совсем некогда!

— А никто тебя не неволит, — засмеялась тетка Аграфена. — Подольше отдохнешь, поменьше заработаешь!

И в тот же день пошли доярки с мешками по кустам да по овражкам, где места не покосные, сбирать подросшую снытку, да пушистую медуницу, да молодую, нежную крапиву, которая уже развесила у изгородок зубчатое светло-зеленое кружево своих листьев…

А в телятнике и в доме Рублевых даже и помину не было про доклад деда Антона. Марфа Тихоновна будто и не была на собрании, будто и доклада этого никогда не слыхала.

Но отец Насти, и мать ее, и все телятницы были на собрании и слыхали доклад, однако и они молчали об этом. Настя понимала все: они не хотят огорчать и раздражать бабушку. Слышали, да не слыхали. Да вроде как и не было ничего.

Марфа Тихоновна даже как-то успокоилась и повеселела. Может, ждала чего-то более неприятного, каких-то более крупных событий и решений… Но что же? Ничего особенного и не случилось. Дед Антон хоть и наболтал с три короба, но на том и осталось. Так и забудется. Так и перестанут беспокойные головы смущать народ, а здравый рассудок всегда возьмет верх.

Но уже через неделю светлое настроение ее было снова нарушено и она была глубоко огорчена и опечалена.

Как-то в обед, вернувшись из телятника, она увидела на кухонном столе целый ворох желтых сморчков.

— Это кто же? — весело удивилась она.

— Да, небось, Настя, — ответила невестка, которая тоже только что пришла с работы.

— Принесла и бросила, — добродушно проворчала Марфа Тихоновна, — а сама умчалась куда-то… И куда умчалась от обеда? Эко вертлявая девка!

Она села перебирать грибы, обчищая их от прилипшей хвои и зеленых травинок.

Настя скоро появилась. Она вбежала запыхавшаяся и вся розовая, с туго скрученной в трубочку тетрадкой в руке.

— А! Бабушка, ты уже перебираешь! — живо и с улыбкой сказала она. — А знаешь, где мы их набрали? На вырубке. Знаешь вырубку за ригой? Туда бригада ходила пни корчевать — дед Антон выпросил под зеленый корм эту вырубку. Ну, и Анка Волнухина тоже ходила. А Анка Волнухина Дуне сказала, а Дуня — мне. А потом мы еще другим ребятам сказали…

— Да что сказали-то? — прервала бабушка — Чирикает, как воробей: «чип-чип», и не поймешь ничего!

— Ну, сказали, что на вырубке и там, в кустиках, сморчки есть! Вот мы и побежали! Вот и набрали!.. Ой, бабушка! — через минуту продолжала Настя. — А как на вырубке хорошо! Все кругом зелено-зелено! Когда цветы, то все пестро делается… а сейчас только зеленая травка. И роща кругом тоже стоит зеленая… Елки темные, будто из бархата, а березки светлые, блестят под солнышком… Бабушка, пойдем в рощу, ты посмотришь, а?

Темные нежные глаза Насти заглядывали бабушке в лицо. Марфа Тихоновна улыбнулась:

— Да, надо как-нибудь сходить с тобою. Вот как черемуха зацветет.

— А уж она скоро зацветет, бабушка! — подхватила Настя. — Уже кисточки набирает! Мы наломали — она дома в воде распустится…

— Наломали? — оглянулась бабушка. — А где же она?

— А в горнице, в кринке стоит. Только ты думаешь — я столько наломала? Я гораздо больше!

— А куда ж дела?

От этого простого, спокойного вопроса Настя вдруг смутилась и опустила глаза. Бабушка с удивленной улыбкой поглядела на нее:

— Ну, куда ж дела-то?

— Я Катерине отнесла… — не поднимая глаз, ответила Настя. — Она очень любит…

— А, это, значит, ты туда и бегала? А я гляжу, что такое: грибы здесь, а грибницы нету… И что это за дружба у тебя завелась с Катериной? По годкам вроде не подходите… И чего тебе туда бегать?

— А она мне помогала костромской доклад готовить!..

Настя тут же спохватилась и покраснела. Ну зачем она теперь бабушке про этот доклад сказала? Только расстроит ее! Но было уже поздно. Бабушка нахмурилась и поджала губы:

— Где ж будет этот доклад?

— На пионерском сборе.

— Дед Антон взрослых с толку сбивает, а ты будешь ребят? Ну что ж, забавляйтесь!

Настя тоже нахмурилась. Смущение ее исчезло.

— Нет, бабушка, не сбивать с толку, а правду буду им рассказывать, что сама видела. И как телята в домиках на улице стоят. И как их кормят. И как у Малининой телята никогда не болеют. Вот у нее ни один не погиб, а у тебя пять штук за зиму, и еще гибнуть будут. А ты все, бабушка, никого слушать не хочешь! А что, неправда?

Бабушка бросила очищенный гриб в миску.

— Да если бы там паратиф появился, то у них не погибли бы? Я, что ли, виновата, если паратиф напал на телят? Да кабы не я, не пять, а пятнадцать погибло бы!

— А надо, чтобы как у них — ни одного! Они паратиф в телятник не допускают!

Марфа Тихоновна гневно взглянула на Настю, а с Насти перевела взгляд на невестку, которая тихо возилась у шестка, замешивая корм поросенку.

— Мать! — резко сказала она. — Ты слышишь, как дочка со мной разговаривает? Уж теперь, оказывается, даже она больше меня знает!

Мать строго обратилась к Насте:

— Ты что это, опять спорить с бабушкой? Замолчи, и всё! — и со вздохом, взяв бадейку, вышла из избы.

Марфа Тихоновна, вдруг пригорюнившись, подперлась рукой.

— Никто меня не любит, никто не уважает! Придется мне к дочери Нюше идти, в Высокое. Она давно зовет. Буду с ребятишками нянчиться… А что мне? Пора и на покой. Думала, я на ферме нужна, ан вот и не нужна оказалась. Все умнее меня, все ученее меня. Что ж мне там делать? Думала, в доме нужна — ан и в доме не нужна. Все сами большие стали, старики только мешают…

Настя не выдержала и со слезами бросилась бабушке на шею:

— Бабушка, не уходи! Мы все тебя любим! А я больше всех тебя люблю! Ой, бабушка, не уходи!..

Настя заплакала, и старуха прослезилась. Мать, вернувшись в избу, с удивлением увидела, что они сидят, обнявшись, забыв о недочищенных сморчках. Улыбнувшись всеми ямочками на лице, она, будто ничего не замечая, сказала:

— Настя, собирай на стол, сейчас отец придет.

— Где он, этот доклад-то твой? — сказала бабушка, снова принимаясь за грибы. — Брось его на шесток, матери на растопку!

Настя, не отвечая, собирала на стол, доставала хлеб, ставила тарелки.

— Ты что же молчишь? Неужто все-таки при своем остаешься? — спросила бабушка.

— Да, при своем, — тихо, но решительно ответила Настя.

Марфа Тихоновна с минуту смотрела на нее загоревшимися глазами. Но вздохнула, покачала головой и больше ничего не сказала.

На дальних пастбищах

В конце июня, когда установилось лето, дойных коров угнали на дальние выпасы, за семь километров от деревни. И туда, в только что отстроенный летний домик, переехали доярки со всеми своими подойниками, бидонами, с прибором для измерения жирности, с сепаратором[24]. Там же поселился и пастух Николай Иванович со своим внуком Витькой.

— Гармонь бы еще сюда! — сказала доярка Тоня, притопывая на новых досках пола. — Вот бы совсем хорошо! Очень плясать люблю!

— И Сережку бы Рублева! — подсказала ей тетка Аграфена и лукаво подмигнула.

Тоня чуть-чуть покраснела, но задорно ответила:

— А что ж? МТС отсюда недалеко, на пути… можно сбегать пригласить!

Барак был незатейливый, только стены да крыша над головой. Но вошли в него женщины, и тесовые комнатки очень скоро приняли уютный и нарядный вид. Мешки, набитые сеном, превратились в постели, на маленьких окошках запестрели ситцевые занавески, крепкий запах свежих березовых веников побрел по всему дому, сладко мешаясь с запахом свежего теса и смолы.

Катерине было весело и в первые дни немножко странно. Вот какая жизнь — и день и ночь среди лугов, и леса, среди шелеста листвы и яркого цветения трав, среди спокойной и ясной тишины подмосковного лета… Прасковья Филипповна будила доярок в четыре часа, в те сладкие минуты, когда человеку снятся самые лучшие сны.

В первое утро Катерина, проснувшись, никак еще не могла понять сразу, где она. Розовые от зари исструганные стены, пестрая занавеска, отдуваемая ветерком, и какая-то особая бескрайная тишина… Но, стряхнув с ресниц последнюю дрёму, Катерина оглянулась на Тоню, которая зевала и потягивалась на своей постели, и засмеялась:

— Совсем забыла, где я! Думала — еще сон снится!

Таисья Гурьянова уже оделась и, стоя перед маленьким зеркальцем, повешенным на стене, расчесывала на прямой пробор свои темные, тронутые сединой волосы.

Аграфена натягивала кофточку и еле слышно ворчала:

— И что это за ситцы пошли! Раза два выстираешь — уж и не напялишь: садятся…

— Толстеешь, матушка! — отозвалась из кухни Прасковья Филипповна. — Сама как тесто на дрожжах, а ситцы виноваты.

Тоня поднялась нехотя и несколько минут, не раскрывая глаз, неподвижно сидела на краю топчана.

— И что за жизнь! Никогда поспать не дают — ни зимой, ни летом… Самая противная работа!

Катерина живо надела платье, поспешно, не щадя тонких прядей, принялась расчесывать свою русую косу. Ах, уж эта коса! Если бы не мать, давно бы остриглась. Услышав жалобные и досадные Тонины слова, Катерина улыбнулась:

— «Противная работа»! Скажешь тоже! Какая же противная? А коровы?

— Ну, и что — коровы? — возразила Тоня. — То их корми, то их дои. Так и вся жизнь!

— Ну, так ведь это и на всякой работе вся жизнь! — сказала Катерина. — Только у нас лучше… веселее! Ведь все-таки живое существо, все чувствует, все понимает. С ними даже и поговорить можно. Ох, нет, я бы о своих коровах скучала, если бы вдруг куда уйти пришлось с фермы!

Тоня поджала тонкие губы, и острый подбородок ее приподнялся:

— Скучала бы!.. Есть о ком скучать — о коровах! Так я тебе и поверила!

Катерина заплела косу и, закинув ее за спину, поспешила к умывальнику. Ей не хотелось отвечать Тоне — пусть не верит. А не верит другому только тот, кто сам может говорить неправду.

Умывальники висели на задней стене домика, недалеко от крыльца. Катерина открыла дверь и, внезапно охваченная безмолвной красотой зачинающегося утра, остановилась на пороге. Что происходит в мире? Какой праздник празднует сегодня земля? Пышное сияние восходящего солнца, озаренный первыми лучами, словно просыпающийся перелесок, свежесть еще облитых росой трав, свежесть неба, чистого и еще прохладного… Каждый свой день начинает природа таким вот праздником, а как редко люди видят его!

Катерина вприпрыжку сбежала с крыльца, проворно умылась и, не дожидаясь, когда соберутся остальные, напевая песенку, поспешила в стадо.

Коровы паслись возле самого перелеска, на солнечном склоне. Солнце только что оторвалось от горизонта, но косые длинные лучи уже были ярки и горячи. Трава, позолоченная лучами, казалась желтоватой, и силуэты коров, словно обведенные золотым карандашиком, бросали от себя длинные тёмно-зелёные тени. Стадо отдохнуло за ночь и теперь паслось, медленно передвигаясь по свежей траве. Катерина шла и заранее радовалась: вот сейчас коровы увидят ее и узнают. Глаза ее щурились от солнца, и короткая верхняя губа вздрагивала от улыбки.

«Не буду звать, — решила она, — пускай сами увидят».

Но коровы усердно щипали траву и не поднимали голов. Катерина слегка огорчилась:

«Даже и не чувствуют, что доиться пора! Вот ведь какие! И моих шагов не слышат…»

Но огорченье ее тут же прошло. Рыжая корова Красотка подняла голову, увидела Катерину и сразу замычала, вытянув шею и запрокинув рога.

— Иду, иду! — заулыбалась Катерина. — Иду, моя красавица! — И полезла за корочкой в карман.

Пастух Николай Иванович, немолодой ясноглазый человек с русой бородой, разделенной надвое, стоял в сторонке, около стада, опершись на резной посошок.

Катерина весело поздоровалась с ним.

— Вот, Николай Иваныч, сколько раз смотрю на тебя — и всегда ты без кнута, — сказала она. — Ну, а если корова побежит, чем ты ее воротишь?

— Хорошему пастуху кнут не нужен, — ответил Николай Иваныч, — корове лишь пастбище дай. А куда же она с хорошего пастбища побежит? Никуда не побежит. Ну, конечно, есть пастухи, которым лень и пастбище найти и накормить скотину лень — соберет да кружит где-нибудь на выбитом толчке, — ну, тогда, конечно, корова побежит. Тогда, конечно, и длинный кнут нужен.

Рыжая Красотка между тем подошла к Катерине. Катерина погладила ее, дала корочку и села доить. И тут одна за другой Катеринины коровы, выбираясь из стада, начали подходить к ней. Медленно, как бы жалея расстаться с пастбищем и еще на ходу хватая траву, подошла белая Сметанка. Подошла важная черно-пестрая Краля и остановилась около Катерины, опустив рога — ждала, чтобы Катерина почесала ее за рогами, — и тихонько сопела и фыркала от нетерпения. Седая Нежка подошла и остановилась в трех шагах — ее очередь доиться была еще не скоро, и она кротко ждала, ласково и спокойно глядя на Катерину своими влажными нежными глазами. А маленькая бурая Малинка, оттиснув круглым брюхом важную Кралю, подошла к своей доярке и лизнула в ухо, потом в плечо… Катерина, смеясь, закричала:

— Да отойди ты, лизуха ты этакая! Отойди, говорят тебе!

Только Золотая поглядывала издали. Поднимет голову, посмотрит — нет, ещё занята Катерина, еще очередь далеко — и снова уткнется в траву. Что зря терять хорошее время!

— А ведь и правда — сторож Кузьма говорит, что у тебя коровы дрессированные! — сказал Николай Иваныч. — Ты гляди, какая картина!

— А как же? — отозвалась Катерина. — У меня с ними договор: я — не опаздывать, а они — молоко дочиста отдавать. Вот люди смеются, что я спешу, чтобы минута в минуту, а как-то опоздала на полчаса, так двух литров и не додали!..

Тем временем пришли и другие доярки и разошлись по стаду. Зазвенело молоко о стенки подойников. Прасковья Филипповна чистой цедилкой закрыла горло большого бидона, приготовила ведро с измерителем. Рабочий день начался.

Солнце уже поднялось, стало меньше и горячее. Укоротились тени, неслышно улетела роса с позеленевшей травы. А старая Дроздиха, которая увязалась с доярками в табор, уже растопила печку и развела на лужке перед домом медный самовар. Самовар этот жарко блестел на солнце и тихо струил в небо кудрявый синий дымок.

Хороши были ясные утра! Жарки и радостны полнотой жизни цветущие летние полдни. Задумчиво, тихо и лучезарно догорали вечера. В такие вечера Катерине казалось, что все живое, славно натрудившись за день, с чувством сладкой усталости и удовлетворения отходит на покой. И, увидев первую звезду, сама усталая и счастливая, Катерина повторяла давно полюбившиеся строчки:

Благословен и день забот,

Благословен и тьмы приход…

— разумея не тьму смерти, но звездную синеву летнего вечера, несущего покой и отдых.

Незаметно наступил июль. Спокойная, несколько монотонная жизнь текла в таборе. В солнечные полдни доярки ходили на реку купаться. Потом спали, разомлев от жары.

В сумерки, после третьей дойки, часто затевали песни. Тоня пела тонким голосом и всегда стремилась всех перекричать. И тогда тетка Аграфена говорила:

— Ты кричи — не кричи, все равно Сережка Рублев отсюда не услышит.

— А услышит, так подумает, что поросенка режут, — определяла старая Наталья Дроздова.

Тоня обижалась:

— Ну и пусть одна ваша Катерина поет!

— Вот еще! — возражала Катерина. — Не буду я одна. Все вместе давайте.

И опять начинали петь все вместе, и опять Тоня кричала изо всех сил, и тонкий голос ее вонзался в вечернюю тишину.

«Как верещит! — ворчала про себя Дроздиха, хлопотавшая по хозяйству. — Ишь ты, старается! Не услышит Рублев, не услышит, — как хочешь голоси! А вот кабы Катерина спела, хоть бы и потихоньку, так он бы скорей услышал. А ей-богу, скорей бы услышал, чувствует мое сердце! Уж больно девка складна и поет складно».

В свободные часы, которых здесь было гораздо больше, чем дома, Катерина читала. Книги у нее были и под подушкой, и на подоконнике, и в молочной, где стоял сепаратор. Выпадет минутка — Катерина хватается за книгу. Книги все больше и больше брали Катерину в плен. И каждую прочитанную историю она применяла к себе. А как бы она поступила? А смогла б она так бороться с врагами, как Уля Громова? А хватило бы у нее мужества умереть так, как умерла Зоя?.. И надолго задумывалась, решая для себя эти вопросы.

Иногда какая-то горячая радость жизни охватывала Катерину. Все было хорошо, все радовало: подоить коров, пробежаться на реку, поболтать с доярками, с Натальей Дроздовой, с Николаем Иванычем, с кудрявым синеглазым Витькой. Все они как-то ближе и роднее стали здесь, в тишине таборной жизни. Катерина охотно толковала с Витькой насчет всяких его мальчишеских дел. Уж очень хороши у Витьки товарищи! Ему пришлось с дедом на пастбище идти, так эти товарищи то и дело прибегают навестить его, книги ему приносят из школьной библиотеки, а пока коровы на полднях отдыхают, они с ним на речку бегают купаться, а иногда и коров пасти помогают.

У Витьки — товарищи. А вот у Прасковьи Филипповны уж очень внук хорош! Еще только ходить начинает, а уж песни поет — просто как соловей! Наверно, такой песенник будет, каких еще и в округе не было.

— Может, еще в театре будет петь! — поддакивала Прасковье Филипповне Катерина. — А что ж? У нас это ничего особенного — пошлем учиться, да и всё!

И толстая Аграфена Ситкова здесь стала ближе, роднее. Может, потому, что привыкла дома заботиться о детях, о муже, о старой свекрови, она здесь так же тепло заботилась обо всех, а особенно о Витьке и Катерине. То выстирает Витьке рубашку, то набьет Катеринин матрац помягче. А то вздумает побаловать весь табор — напечет пирогов с земляникой или наделает вареников. И — сама румяная, круглолицая — смотрит и радуется, как едят ее стряпню, и все повторяет своим грубоватым голосом:

«Ешьте, ешьте, поправляйтесь! Человек должен толстым быть!..»

Только здесь, как-то в сумерки, когда отдыхали доярки сидя на крылечке, разглядела Катерина, что у молчаливой стареющей тетки Таисьи глаза синие, с грустинкой и с какой-то неизменной думой, которая тихо светится из их синей глубины.

— Ты о чем задумалась, тетка Таисья? — спросила Катерина.

— А ни о чем, просто так… сижу, — ответила тетка Таисья, но тут же улыбнулась, и морщинки побежали вокруг ее красивых глаз.

— Небось, молодость вспомнила, — сказала Аграфена. — Что ей? Мужа нет, детей нет — только и вспоминай молодые годы да прежнюю любовь.

— Ну да, любовь! — оборвала Тоня. — На шестой десяток, а все будут любовь вспоминать!

Тетка Таисья промолчала, опустив глаза, и Катерина вдруг поняла, что эта бледная, тихая женщина все еще держит в своем сердце тоску о давно погибшем муже. Мужа убили на войне в четырнадцатом году, а прожила она с ним всего месяц. Но прошла жизнь, а тетка Таисья так ни на кого больше и не взглянула, так и донесла до седых волос свою верную любовь…

«Вот живет и живет себе тихонько, — думала Катерина, глядя на совсем примолкшую тетку Таисью, — кажется, совсем обыкновенный человек, а ведь такое сердце разве часто встречается?»

Только с Тоней Кукушкиной не ладилась у Катерины дружба. Тоня часто задирала ее. Впрочем, Катерина не сердилась. Она как-то не могла рассердиться — слушала, улыбалась да отмалчивалась. Слишком счастливой чувствовала она себя по сравнению с Тоней. Катерина любит свою работу.

А любить свою работу — разве это не величайшее счастье для человека? Но вот этого-то счастья и нет у Тони. Ну так что ж, ну пусть цепляется, если от этого ей полегче!..

В свободные дневные часы доярки ложились отдыхать. Но Катерина не ложилась — ей жалко было отдавать сну такое хорошее время. Она бежала в лес — то набрать ягод, то наломать веников. А из лесу не уйдешь скоро, когда красуются на полянках голубые цикории и цветущая таволга разливает медовые запахи над высокой лесной травой.

Так было и в тот жаркий день, когда она после второй дойки ушла в лес. Она пошла посмотреть, не появились ли в ельнике грибы. Кажется, уж пора бы… Но грибов не нашла. Значит, рано еще. Она медленно шла все дальше и дальше, глядела на облитые зноем елки и березы, слушала птиц, которые изредка подавали голоса где-то в вершинах. Прозрачно-желтые бубенчики вставали перед ней, словно маленькие круглые фонарики, высоко приподнятые над травой. Ярко и нарядно краснели цветы лесной дрёмы. На открытых полянках, ближе к тропке, грелись на жарком солнце розовые и белые кошачьи лапки[25], которые казались теплыми не от солнца, а сами по себе — встречались сырые ложбинки, голубые от густой россыпи незабудок. Катерина не рвала цветов — зачем? Разве мало того, чтобы ходить и глядеть на них и радоваться их нежной прелести?

Немножко усталая, разморенная жарой, Катерина вышла к лесной дороге. По обе стороны густо и пестро цвела иван-да-марья. Где-то она уже видела эту поляну? Ах да, во сне, приснившемся ей однажды в морозную ночь. Катерина шла в своем голубом платье по пестрой полянке, солнце золотило ее непокрытую голову с тяжелой растрепавшейся косой, шла счастливая, с румяным загаром на щеках, неизвестно чему улыбающаяся… И оттого, что сердце было полно радости, Катерина запела. Запела во весь голос, всей своей сильной грудью, не стесняясь, не сдерживаясь:

Ой, туманы мои, растуманы,

Ой, родные леса и луга!

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага.

Катерина любила эту песню за то, что она была раздольная и протяжная, на большой голос, и Катерине нравилось, что можно разлиться и тянуть, тянуть и переливать этот вольный и немножко печальный напев.

На прощанье сказали герои:

«Ожидайте хороших вестей».

И на старой Смоленской дороге

Повстречали незваных гостей.

Но вышла Катерина на дорогу, остановилась, и песня ее оборвалась. Прямо перед ней, на пеньке, сидел Сергей Рублев, младший сын старухи Рублевой, который работал в МТС.

Сергей был похож на Марфу Тихоновну: тот же орлиный профиль, тот же смелый и яркий взгляд, те же брови вразлет, придающие лицу открытое и гордое выражение. Только рот, крупный, энергичный и по-доброму улыбающийся, ничем не напоминал тонких, сухих губ матери.

Сергей, свертывая цигарку, с усмешкой в блестящих глазах посматривал на Катерину, словно подсмеиваясь над ее смущением. Около него в траве стояла гармонь.

— Что ж замолчала? — спросил Сергей. — Ну и голосок у тебя! От самой МТС слышно.

— А ты чего тут сел? — спросила Катерина и, отвернувшись, нагнула широколистную ветку калины с шапкой кремовых цветов.

— Да слышу — ты идешь, вот и сел.

— И так и будешь сидеть?

— Нет, зачем же? Пойду.

— А куда пойдешь?

— Да вот куда ты, туда и я.

Катерина подняла глаза от цветка калины, который пристально разглядывала, и засмеялась:

— В табор пойдешь? Коров доить? Ну что ж, я тебя в подсменные доярки возьму. У меня коровы красивые, рогастые!

— А тут табор устроили? — удивился Сергей. — О, так это я заходить буду!

— А зачем гармонь несешь? — спросила Катерина.

— В отпуск иду на недельку. Перед уборочной. Вот и взял гармонь. А ты, значит, в таборе?

— В таборе.

— Брось, пойдем домой!

— Зачем?

— А так, мне веселее!

— Ах, вот что! Ну, раз тебе веселее, то как же не пойти? Бегом побегу!

— Смеешься все!

— А ты разве плачешь?

— Что-то говорят, ты с моей матерью шибко сражаешься? — спросил Сергей.

Катерина насторожилась.

— Да, — ответила она, без улыбки глядя ему прямо в глаза, — сражаюсь.

Сергей засмеялся:

— Ох, как вскинулась сразу! Уж кажется — сейчас и со мной в драку бросишься?

— А что ж? И с тобой. Если мешать будешь.

Сергей подошел к ней:

— Ну что ж, сражайся. Хоть ты с моей родной матерью воюешь, но надо признать: правда на твоей стороне. Ничего не скажешь.

Катерина не знала, шутит он или говорит серьезно. И неужели не сердится?..

Яркие золотисто-карие глаза Сергея глядели на нее мягко и ласково. И какая-то особая радость светилась в их теплой глубине, будто он только сейчас увидел и узнал Катерину и удивился: как это он до сих пор жил на свете и никогда не думал о ней?

Катерина почувствовала, что лицо и шея у нее заливаются румянцем, и, смутившись, покраснела еще больше и снова уткнулась в калиновый цветок. Потом вдруг поглядела на небо и сказала безразличным голосом:

— И что это я тут с тобой стою? Доить скоро.

— Значит, так и уйдешь?

— А как же?

— Ну, хоть подари мне что-нибудь на прощанье.

— А что ж я тебе подарю? Ветку калины?

— Да хоть ветку калины. Вот эту самую, что в руках держишь!

Ветка, вырвавшись из рук Катерины, прошумела листвой. Катерина, заглянув в его горячие яркие глаза, отвернулась.

— А что ж одну ветку? — засмеялась она. — Я тебе весь куст подарю — возьми, пожалуйста!

— Подожди… А ваш табор далеко?

— Недалеко, да не дорога… До свиданья!

Катерина махнула рукой и побежала обратно через пеструю лужайку, заросшую иван-да-марьей, прямо через лес к табору.

Сергей, задумчиво сузив глаза, проводил ее взглядом.

— Через недельку обратно пойду! — крикнул он, когда голубое платье уже мелькало среди дальних елочек, росших на поляне. — Встречай тогда!

— Ладно-о!..

Сергей снял с плеча гармонь и, негромко наигрывая, пошел по дороге.

«Откуда она взялась?.. Когда выросла?..»

А перед глазами, пока шел до села, мелькало голубое платье и золотисто-русыми струйками тяжело падала и текла и шевелилась растрепавшаяся коса. И, усмехаясь сам на себя, Сергей от времени до времени повторял:

«Да… Бывает!»

А вечером домашние удивлялись: что это Сергей калиновую ветку принес? Неужели лучше цветов в лесу не нашел?

Гроза

Жаркий воздух дрожал над землей, небо сверкало без единого облачка, стала прежде времени жухнуть и созревать трава. Коров перегоняли с одного пастбища на другое, искали, где получше корма.

Катерина считала дни: вот еще один прошел, а вот и еще один…

Доярки замечали необычайное сияние в серых глазах Катерины.

— Расцвела девка, — любуясь Катериной, сказала как-то за обедом толстая Аграфена. — Словно бутон развернулась!

— Да будет тебе, тетка Аграфена! — отмахнулась Катерина. — Бутон какой-то!

— Даже знаю, с какого дня и расцвела-то, — хитро подмигнув, улыбнулась Прасковья Филипповна, которая только что отвозила в деревню обрат[26] и сметану. — Знаю, знаю!..

— Да что ты знаешь, тетка Прасковья! — закричала Катерина. — Нечего тебе и знать-то! Вот пристали сегодня!

— Так ты же скажи, Прасковья Филипповна, что знаешь- то! — попросила Тоня. — В Николая Иваныча, что ли, она влюбилась?

— Да что там Николай Иваныч! Кто-то молодой с гармонью недавно мимо нашего табора проходил да с кем-то в лесочке повстречался!

Тоня поджала губы, острый подбородок ее приподнялся, и узкие глаза устремились на Катерину.

Катерина, вся красная, встала из-за стола:

— Да ну вас, поесть не дадут!..

— Ну ладно, — ласково сказала Прасковья Филипповна, — не будем больше. — И усадила Катерину за стол.

— Эко ты какая! — удивилась тетка Аграфена. — Уж и порадоваться на тебя нельзя.

— А что, бабы, — задумчиво произнесла тетка Таисья, — это хорошо!.. Вот живут, живут два человека в разных концах, а потом вдруг встретятся. Вот у них и праздник наступает, свой праздник, в календарях не писанный… Ах, бабы, хорошо!

— Не рано ли сосватали? — сухо, ни на кого не глядя, заметила Тоня. — Что-то он к празднику не очень спешит. Другой бы хоть на обратном пути да завернул!

«Он завернет!» — хотела сказать Катерина, но промолчала.

А про себя повторила еще много раз:

«Он завернет! Он завернет!»

Прошел еще день — синий, томительно жаркий. И еще день. И еще день… Наступил наконец и тот, которого ждала Катерина.

Утром Катерина достала белую кружевную косыночку, которую ни разу не надевала, примерила ее перед зеркальцем. Но тут же, оглянувшись, не видел ли кто, сдернула ее с головы и спрятала обратно в чемоданчик. Ей даже самой себя стало стыдно — наряжаться для парня! А если бы доярки это заметили? А если бы Тоня… А если б — что всего хуже он — сам заметил!..

Катерина гладко причесала волосы, туго заплела косу и пошла в кухоньку помочь Дроздихе.

Дроздиха чистила картошку и, по привычке, разговаривала сама с собой:

— Ну печет, ну печет! Еще утро, а уже от земли дым идет… Ну куда это годится?.. Конечно, для покоса хорошо. А перед покосом не мешало бы траву смочить, чтобы соку набралась. И картошке дождя надо — земля, как порох, рассыпается.

— Ты о чем тут, тетка Наталья? — спросила Катерина. — Давай-ка я картошку начищу, а ты печку растапливай.

— Дак о чем же? Вот жара, говорю, — ответила Дроздиха, передавая Катерине ножик, — земля запеклась, трава желтеет. Бывало в старину-то выйдут на поле с иконами, богу помолятся, глядишь — бог-то и пошлет дождичка!.

— Ну? — улыбнулась Катерина. — Значит, раньше никогда засухи не бывало? А я вот читала, что целые губернии с голоду вымирали от неурожая… а тоже с иконами в поля выходили. Что ж это, бог-то?

— А что — бог? Значит, молились плохо. Не дошло до него!

Катерина засмеялась:

— Глуховат стал к старости!

Дроздиха с укором поглядела на нее:

— Озорная ты девка, Катерина! И язык у тебя озорной, тебе лишь бы озорство да насмешки!

— Ну, не буду! Ну, не буду! — улыбаясь, сказала Катерина. — Ну, давай еще про что-нибудь поговорим.

Но Дроздиха не могла сразу успокоиться.

— Вот и Марфе Тихоновне нагрубила, — продолжала она, — а зачем? Твое ли девичье дело старого человека учить? Теперь вот, может, и присватался бы к тебе Сережка, да как узнает про все твои выходки, дак разве возьмет? А хоть бы, может, и взял, дак разве Марфа Тихоновна позволит? Никогда! И к дому не подпустит. А все из-за чего? Из-за языка твоего. Что думаешь, то и говоришь. А нешто так можно, беспокойный ты человек!

— А я думаю, что по-другому нельзя, — тихо возразила Катерина. — Что думаешь, то и говорить надо.

— Ну и будешь век страдать от людей!

— Ну что ж, буду страдать. — И, поглядев в окно, будто отметая только что происшедший разговор, весело сказала: — Ой, тетка Наталья, жара! Страшно выйти!

— И тяжко… — добавила Дроздиха, снимая платок с головы. — В такие-то жары сильные грозы бывают. И руки ноют — страсть! Уж это обязательно перед грозой.

В полдень доярки не сразу нашли стадо. Николай Иваныч загнал коров в тенистую ложбину у самой реки; здесь не так пекло солнце и была свежее трава. Коровы не знали, куда деться от жары. Одни залезли в реку и стояли по колено в воде, другие, ломая ветки, забились в густые кусты орешника и калины. Доить было трудно: коровы беспрестанно хлестали себя хвостом, крутили головой, били себя ногами по брюху, стараясь отогнать слепней, которые тучей летали над ними.

Катерина с трудом подоила своих коров. Золотую невозможно было вызвать из реки. Она только мычала, тянула к Катерине морду, но из воды не шла. Пришлось подпаску Витьке лезть в реку и выгонять ее оттуда. Тёмно-бурая Малинка не могла ни минуты стоять спокойно — слепни мучили ее; темная шерсть Малинки нравилась им — тут они были не так заметны. Катерина, прежде чем сесть доить, долго хлопала Малинку по спине, по груди, по брюху — била слепней. А потом побежала на реку мыть руки — все ладони в крови. Но когда вернулась, слепни уже снова облепили Малинку, и она в отчаянии билась ногами и хлесталась хвостом…

Среди этих неурядиц Катерина забыла о том, что должно случиться сегодня после обеда.

«Выходи встречать!»

«Ладно!»

Но когда вылила в ведро с измерителем последний подойник молока и, погладив корову, отпустила ее, мысль эта снова горячо коснулась сердца. Целый вихрь и сомнений, и неясных желаний вдруг поднялся в душе. Зачем пойдет она встречать Сергея? Не пойдет она его встречать! Мало ли, что он позвал, а она не пойдет! Но только повидаться — что тут такого? Ничего такого, но не пойдет и повидаться. Если захочет ее повидать, сам отыщет табор и придет. Но он же не знает, где их табор! Ничего, захочет, так узнает.

И, вскидывая на руку пустой подойник, Катерина уже знала, что не побежит встречать Сергея. Но что он обязательно придет в табор, — это она почему-то знала тоже. И от этой мысли серые глаза ее так глубоко и так безудержно лучились, что она, чувствуя это, опускала ресницы, стесняясь смотреть на людей.

Доярки одна за другой сдавали молоко. Дольше всех не могла управиться Тоня. У нее случилась беда — корова нечаянно опрокинула ногой подойник. Тоня ударила ее кулаком, а потом долго гонялась за ней, чтобы додоить до конца. Корова шарахалась от нее в кусты.

Наконец Прасковья Филипповна уселась на подводу, где стоял огромный бидон с молоком, и тронула лошадь возжой.

— Поторапливайтесь, однако, — вдруг сказал Николай Иваныч, выходя из кустов, — туча заходит огромадная!..

И только тут все увидели, что в лесу потемнело и река уже не слепит огнистым сверканьем, а словно присмирела и погасла.

— Ой, батюшки, гроза идет! — испугалась Аграфена. — До страсти боюсь! Бежим домой, бабы! В лесу в высокие елки часто ударяет!

Прасковья Филипповна задергала вожжами. Доярки, перегоняя одна другую, быстро зашагали по лесу.

— И, как на грех, далеко от табора загнал сегодня, — сокрушалась Аграфена, — не добежим. Гляди, как осины-то трепещутся!

Гроза ударила внезапно. Острая белая молния пронзила небо, с треском грохнул гром… Живой дрожью задрожали осины, загудели вершины елок и берез. Аграфена вскрикнула и пустилась бежать, приподняв юбку, сверкая белыми ногами. Катерина бросилась было за ней, но вдруг сквозь оглушающий шум деревьев услышала испуганный коровий рев.

— Тетка Таисья!.. Тоня! Подождите! — закричала она. — Там что-то коровы ревут! Эй!..

Но доярки убегали, словно подхваченные ветром. Их кофточки и платки мелькали все дальше и дальше среди деревьев и высоких зарослей иван-чая. Тоня что-то крикнула ей в ответ, но не остановилась, и вскоре желтый платок ее исчез за кустами. Где-то уже далеко слышался голос Прасковьи Филипповны, погонявшей лошадь.

Катерина испуганно огляделась кругом: что делать? Еще раз рассыпавшись по небу, с грохотом ударил гром, и листья орешника, освещенные молнией, мгновенно со всеми своими жилками и шершавым ворсом мелькнули перед глазами.

— Витька, забегай справа! — донесся до Катерины голос Николая Иваныча. — Вправо, вправо беги!

— Коровы разбежались! Так и есть! — ахнула Катерина и бросилась обратно к стаду.

Ей навстречу, ломая сучья и запрокинув рога, бежала седая Нежка.

— Нежка! Куда ты, куда ты, Нежка! — закричала Катерина и раскинула руки, словно могла удержать обезумевшую от страха корову.

Нежка пронеслась мимо, не узнав доярки, не услышав ее голоса. Хлынул дождь, и сквозь густую гремящую массу ливня Катерина увидела Тонину Касатку, которая так же бессмысленно бежала куда-то. Вдали мелькнула маленькая фигурка Витьки, мчавшегося изо всех сил.

— Витя! Витя! — закричала Катерина. — Сюда, сюда! Вот они, в ельник ринулись!..

— Катерина, ты? — отозвался Витька, стараясь перекричать дождь.

— Я! Я! Беги сюда, мы их сейчас воротим!

И тут же увидела еще одну корову — рыжую Аграфенину Зорьку, которая с разбегу, выскочив из кустов, остановилась перед Катериной.

— Зорька! Зорька! — ласково позвала ее Катерина. — Ну что ты, матушка! Ну куда ты? — И хотела к ней подойти.

Но Зорька вдруг фыркнула, покрутила головой и бросилась в кусты — она не узнала Катерину.

— Ау! Эй! — послышался издали голос Николая Иваныча. — Витька! Эй!..

— Эй! — голосисто ответила Катерина. — Мы здесь!..

Долго блуждали по лесу пастухи и с ними Катерина, отыскивая разбежавшихся коров. Постепенно ливень затих. Лес озарился солнцем и заблистал мокрой листвой и огоньками капель, обильно падающих с ветвей. Мокрое платье на плечах Катерины слегка задымилось, высыхая под солнцем, но тут же широкая еловая лапа, которую Катерина зацепила нечаянно, снова облила ее густым дождем. В затихшем лесу голос доярки звучал знакомо и приветливо, и коровы, успокаиваясь, выходили на этот голос или откликались из кустов.

Николай Иваныч, сам промокший до нитки, сочувственно поглядел на Катерину:

— О-ёй! Беги домой, Катерина! Застыла, небось!

Мокрое платье неприятно прилипало к спине и к плечам, тапочки хлюпали, расцарапанные ноги саднило. Но щеки блестели, как полированные, и горели румянцем.

— Ничего! — засмеялась Катерина. — Обсохну, не сахарная.

— Когда ж обсохнешь? День-то прошел, вечереет.

День прошел!.. День-то прошел! Тот самый день, которого она ждала… Душно и тесно стало на сердце у Катерины. Ведь если бы поспешила, убежала бы вместе с доярками… Катерина, словно затуманившись, приподняла одну бровь, усмехнулась с легкой грустью, глядя без цели в зеленую чащу. Смутно ей было в эту минуту, будто ждала праздника, а праздник-то взяли и отпраздновали без нее. И все-таки Катерина знала только одно: повторись еще раз такой же случай в жизни, и опять она поступит так же, как поступила сегодня.

Катерина помогла пастухам выгнать стадо из лесу. Солнце склонялось к вершинам. Лиловые клочья тучи медленно уплывали и таяли в темнеющей синеве.

— Иди-ка, Николай Иваныч, в табор да надень сухую рубаху, — сказала Катерина, — и ты, Витька, беги. А я с коровами побуду.

И как ни отказывались пастухи, не переспорили Катерину. Один — стар, другой — мал. А она сильная, здоровая, и платье на ней почти высохло. И коровы успокоились, рады свежей траве, не поднимают головы…

Катерина отправила пастухов, а сама принялась бегать взад и вперед по опушке, чтобы согреться.

— А ну-ка, перепрыгну через вон тот пень или нет?

Катерина разбежалась, приподняла мокрый подол и перепрыгнула через широкий еловый пень.

— А ну-ка, через этот?

Березовый пень был повыше, но Катерина и через него перепрыгнула. Ей стало жарко и весело. Хотела и через третий перепрыгнуть, да спохватилась: а вдруг кто-нибудь увидит? Вот-то смех поднимут!

Витька, уже во всем сухом, прибежал в стадо.

— Беги домой, — сказал он, — тетка Прасковья тебе скорей велела. Ступай сушись!

Катерина засмеялась:

— А что мне сушиться? Я уже высохла.

— Катерина, Катерина, — сказала ей стоявшая на крыльце Дроздиха, — и где же ты была! А ведь Сергей Рублев приходил! Ух и парень — соколиного полету! Шел, вишь, мимо да от дождя прятаться к нам забежал. Уж Антонина ему и то и се, а он то в окно, то в дверь: зырк, зырк!.. И ничего не спрашивает. Чудно! А нас не обманешь, мы всё видим. Так и ушел, не дождался — на работу, вишь, нужно, опаздывать нельзя!

Катерина слушала ее, а сама расплетала косу, чтобы она поскорей просохла. И, ничего не ответив Дроздихе, распустив влажные волосы, осталась стоять на ветру. Дроздиха договорила свое и ушла. А Катерина стояла, слегка запрокинув голову, и, разбирая руками нежные пряди, подставляла их ветру. Был! Ждал! Что еще нужно для счастья, когда и от этого сердце полно до краев!

Планы деда Антона

Подступила горячая уборочная пора. Еще не закончился покос, а уж хлеба побелели. Колхозники так и жили в поле с зари до зари: косили траву, сушили сено, возили, метали стога… А там уже и жнейки застрекотали, замахали крыльями и комбайны вышли на широкие поля.

Тоню и Дроздиху на горячее время вызвали из табора и отправили в поле. Тетка Прасковья часть Тониных коров приняла на себя, а часть разделила среди оставшихся доярок.

Но и тем, кто остался, уже не было привольных часов: ни почитать, ни подремать на солнышке, ни побегать по лесу… Подоили коров — и беги на ближайшие лесные делянки, где еще не убрано сено, помогай ворошить, помогай сгребать.

Толстая тетка Аграфена очень уставала. Она обливалась потом от зноя, но все поднимала и поднимала на граблях большие охапки сена.

— А ты помаленьку, помаленьку, — говорила ей тетка Таисья, — не жадничай, по силам бери.

— Да что «не жадничай»! — возражала тётка Аграфена. — Вон какая погода стоит золотая — тут-то и ухватить сенцо!

Охала потихоньку и Прасковья Филипповна — трудно ей было чуть не бегом бегать на пастбище, а оттуда — на покос, а с покоса — опять на пастбище…

— Года мои ушли, года ушли, — повторяла она, утирая фартуком белое, никогда не загорающее лицо, — силы не те… И сна маловато. — И бледные глаза ее смотрели жалобно из-под слипшихся от влаги и торчащих стрелками черных ресниц.

Лишь Катерина улыбалась да напевала — у нее и силы хватало и сна ей хватало. Ее округлые, почерневшие от загара руки легко управлялись с работой. Только лицо немножко осунулось, стали заметнее скулы да как будто светлее и шире стали глаза.

Погода стояла счастливая для уборки — солнечная, жаркая. Сено не залежалось — убрали. Загребли последний укос на лесной поляне, сложили последние скирдушки.

— Вот и передохнем! — сказала Таисья. — Свое дело сделали…

— Ох, чуть душа с телом не рассталась! — облегченно вздохнула Аграфена. — Сейчас брякнулась бы под кустики заснула бы на три дня!..

— Подожди засыпать, — ответила ей Прасковья Филипповна, — может, завтра за жнейкой вязать пойдем, пшеница тут недалеко. Вот поглядишь, сегодня кто-нибудь из бригадиров с нарядом прибежит…

Катерина шла сзади всех с граблями на плече и раздумчиво любовалась веселой солнечной зеленью леса. Кажется — все деревья зеленые, а если приглядеться, то ведь у каждого своя зелень. Катерина впервые сделала это открытие, и ей стало радостно, словно она получила подарок. У каждого — своя! У елки — своя, и у березы — своя. Осина тоже по-другому окрашена. А трава? И у травы свой цвет, да еще и не одинаковый — вон какой яркий, светлый на солнце, а в тени — густой, в синеву…

Последняя фраза Прасковьи Филипповны о бригадире долетела до Катерины, и она сразу встрепенулась. Прибавив шагу, она догнала Прасковью Филипповну.

— Тетка Прасковья, — живо сказала она, — а что нам ждать бригадира? Бригадиру-то, наверно, некогда, а мы же сами можем дойти до пшеницы, посмотреть. А вдруг там уже работать начали? Сразу и подсобим!

— Ох, батюшки! — простонала Аграфена. — Эта девка нас замотает совсем! Да ты хоть отдохни, подожди, когда позовут, сама-то не бросайся! Ну, уж и правда — беспокойный ты, Катерина, человек!

— Страсть беспокойный… — негромко подтвердила тетка Таисья.

Катерина засмеялась: ну вот, теперь все на нее напали!

— Ну что ж, у тебя ноги резвые, — сказала, подумав, Прасковья Филипповна, — добеги до пшеницы. Придешь — скажешь. А мы пока в табор побредем.

Катерина сунула Аграфене свои грабли и, свернув с тропки, побежала прямиком через лес к полю.

Светло-жёлтый простор пшеничного поля ослепил Катерину. Желтая пшеница, синее небо над ней, золотые волны ветра, клонящего колосья…

— Ах, хорошо! — вздохнула Катерина. — Хорошо, хорошо жить на земле!

Ей и в голову не пришло прикинуть — каково будет убрать такое-то поле? При ее счастливом характере всякая работа шла у нее как праздник.

Катерина из-под руки оглядела поле — никого! Значит, не начинали ещё. Она сорвала в сухой меже несколько длинных стеблей цветущей розовой повилики[27], сделала венок и надела на голову. Хорошо! Светлое небо сияет над головой, где-то поет малиновка…

Вдруг далекое рокотанье трактора донеслось до нее. Катерина пригляделась. Из-за дальнего склона показался комбайн. Его полотнища светились на солнце.

Катерина отпрянула в лес и, стоя за широкой елкой, не спускала глаз с комбайна, идущего по полю. Вот он ближе и ближе. Вот уж и виден человек, стоящий у высокого штурвала…

Сережка Рублев! Приехал работать, значит. Катерина стояла за елкой до тех пор, пока комбайн не повернул обратно и не скрылся в желтом разливе поля.

Катерина медленно отправилась в табор. На пшеницу спешить нечего. Вместо жатки пришел комбайн, а комбайну их помощь не нужна.

Почему она не побежала навстречу, почему не крикнула штурвальному: «Здравствуй! Я здесь!»

Как бы он обрадовался! Сколько бы веселых слов они сказали друг другу!

Но Катерина только прислонила горячую щеку к шелковистой коре березы, постояла немножко, слушая, как бьется сердце, и тихонько вернулась в табор.

Постепенно уходил август. Спадала горячка в полях. Огромную долю полевых работ приняли на себя машины.

Тоня и Дроздиха снова вернулись в табор. А однажды, возвратясь из деревни с пустыми бидонами, Прасковья Филипповна привезла гостей. Первым слез с телеги дед Антон, в голубой выцветшей рубахе, в рыжем картузе, сдвинутом на глаза. За ним осторожно, чтобы не запачкаться дегтем о втулку, соскочила маленькая загорелая, крепкая, как грибок, Анка Волнухина. Доярки тотчас собрались вокруг них.

— Что такое? — спросила Тоня. — Случилось что-нибудь?

— Вот уж сразу и случилось! — ответил дед Антон. — Уж и в гости нельзя приехать! Должен я за своим хозяйством смотреть или не должен? А что ж так удивились?

— Да вроде недавно был… Вот и удивились.

— Да мало ли, что был. А вот теперь особое дело есть — и опять приехал.

— Что это, дед, в гости едешь, а рубаху линючую надел! — смеясь, сказала Аграфена. — Что ж, тебе бабка Анна и рубахи получше не нашла?

— А может, нету… — заметила Таисья.

— Какое там «нету»! — закричала Тоня. — Как добро сушить начнет бабка Анна, так все загородки увешает — и свои и соседские! Нет у них, как же!

— Голова, а на что мне новую рубаху? — возразил дед Антон. — Тут в старой и то от баб отбою нет, а если наряжусь, тогда куда ж мне от них деться?

— Ох ты, старый! «Отбою нет»! Да кому ты нужен!..

Пока доярки балагурили с дедом Антоном, две подружки — Катерина и Анка Волнухина, — схватившись за руки и радостно смеясь, глядели друг на друга, будто век не видались.

— Да как же это ты собралась? — повторяла Катерина. — Вот умница! Вот молодец!

— Да так вот и собралась! — отвечала Анка. — Да если правду говорить, может и не собралась бы, если бы не дед Антон.

— А ты ночуешь у нас? — спросила Катерина. — Ночуй, Анка! Вечером коров пойдем вместе доить! Поужинаешь с нами, а?

— Да, видно, уж ночую! — засмеялась Анка. — А может, еще и не одну ночь… Вот посмотрим, как вы с дедом Антоном договоритесь.

Катерина посмотрела на нее долгим взглядом. О чем ей с дедом Антоном договариваться?

— Ну, скажи, Анка, как следует, чтобы я поняла!

Анка затрясла головой так, что даже сережки с красными камешками закачались в ее ушах:

— Дед Антон болтать не велел. Когда надо, сам скажет!

Дед Антон проверил график удоев, потолковал с теткой Прасковьей, а вечером пошел с доярками на пастбище. Там они с пастухом уселись на упавшей сухостоине[28], закурили. Разговоров и тут хватило: где пасет, как пасет?

— Пастух ты, Николай Иваныч, хороший, — сказал дед Антон, — но вот, голова, пастбище у нас не так устроено. Не по плану. Где вздумаешь, там и пасешь. А на будущий год мы не так сделаем. Все пастбища на загоны разделим — вот и будем все лето из загона в загон перегонять. Пока до последнего загона дойдем, глядь — в первом-то опять трава отросла. У Малининой так заведено — ну хвалит!

— Так что ж, — согласился Николай Иваныч, — тогда бы и мне без заботы, и коровы все лето сыты….

Дед Антон разговаривал с пастухом, курил самосад, а сам, щуря свои зоркие голубые глаза, неотступно следил за доярками. Сидел от них как будто далеко, на бугре под кустиками, но все видел. Видел, как Тоня гонялась с бадейкой за своими коровами, и как спокойно подходила к коровам Аграфена, и как медленно доила своих коров Таисья… Но когда увидел, как обступили коровы Катерину и как они лизали ее, усмехнулся:

— Ты гляди-ка на них! Скотину ведь тоже не обманешь! Нет, не обманешь! — Но тут же и задумался. — Да-а… Задача!

Николай Иваныч молчал, ожидая, что дед Антон объяснит, какая у него задача. Но, видя, что старик только покряхтывает, а ничего не объясняет, спросил сам:

— Кто ж тебе такую задачу задал, Савельич? Что кряхтишь? Видно, решить не можешь?

— Да вот как тут решить, домовой ее возьми! — проговорил дед Антон. — Сплановал я одно дело, а теперь не знаю, хорошо ли… Ведь лучшую доярку приходится снимать!

— Катерину? Что так? — живо спросил Николай Иваныч. — Ай проштрафилась?

— Да какой там проштрафилась! — возразил дед Антона — Не проштрафилась… наоборот, можно сказать — даже отличилась. Но вот решили мы ее на другую работу взять.

Николай Иваныч покачал головой:

— Ну, не знаю… Тут еще, пожалуй, с Прасковьей Филипповной тебе крупно поговорить придется.

— Вот то-то и боюсь… А как хочешь — в этом деле без Катерины не обойтись. В телятник хочу ее поставить. Попробуем по-новому телят воспитывать. А на такое дело кого ж поставишь? Кроме нее, некого. Тут человек нужен решительный. И человек нужен беспокойный, чтоб над этим делом дрожал и болел. И человек нужен грамотный. Обязательно грамотный и политически сознательный, понимаешь ты?

— О-о… — протянул Николай Иваныч. — А Марфу-то Тихоновну куда же?

— Тут же будет. Катерине самых маленьких, молочников, дадим. А ей старших. Ведь у нас самое ответственное — это молочников до трехмесячного возраста довести. А там уже не страшно.

Николай Иваныч усмехнулся в свою русую раздвоенную бороду:

— Ох, Савельич! Много скандалу примешь!

— Да уж не без этого! — весело согласился дед Антон. — А что же сделаешь? Раз надо, значит надо. А брань-то — она что ж? Брань на вороту не виснет…

Тихо ложились зеленые сумерки на лесную поляну. Закрывались на ночь высокие желтые купальницы в кустах. Оранжевые отсветы зари уходили все выше к вершинам деревьев и, словно запутавшись в густых ветках, тлели там и догорали…

Доярки одна за другой отпускали коров.

— Эй, деды! — закричала Тоня. — Слезайте с бугра — домой пора! — И пошла вперед, затянув какую-то пронзительную песню.

По дороге домой доярки шли все вместе, окружив деда Антона, и тут дед Антон, словно собираясь нырнуть в омут, набрал воздуху и объявил:

— А я Катерине подмену привез! — И кивнул головой на Анку.

— Ты что, дедушка Антон! — крикнула Катерина. — Какую подмену?

Толстая Аграфена даже остановилась от изумления. А Тоня с кривой улыбкой поклонилась Катерине:

— Дослужилась!

— Эй! Эй! Прасковья! — вдруг закричала Аграфена Прасковье Филипповне, которая ехала впереди с молоком. — Остановись! Послушай, что делается-то!

— Поезжай, поезжай! — махнул рукой дед Антон. — Чего останавливаться? Пожалуй, простоишь и молоко проквасишь!

Доярки долго бушевали. Особенно Прасковья Филипповна. Что же это за дело? Только человек начнет себя на работе как следует показывать — его с работы срывают! И что же это за заведующий — своими руками молочную секцию разоряет!

— Служи не служи — почет один! — вставила Тоня. — А Катерине наука — не выслуживайся!

— Да за что такое Катерину-то снимаете? — нападала Аграфена. — Кому она там у вас не угодила?

И большого труда стоило деду Антону объяснить, что не потому Катерину снимают, что она не угодила, а потому, что она в другом месте нужна.

— Она коров-то набаловала, кто их теперь возьмет? — сказала Тоня. — С ними наплачешься!

— Я возьму, — весело возразила Анка.

— Потому и подмену раньше привез, — объяснил Дед Антон, — пусть до осени поживет с вами. А Катерина ее тем временем подучит, как какую корову доить да как с какой коровой обращаться. Пускай привыкнут к новой доярке. А как привыкнут, так Катерина и отойдет от них потихоньку.

— А меня куда же, дедушка Антон? — скрывая волнение, негромко спросила Катерина.

— Не иначе, как председателем сельсовета сделают! — засмеялась Тоня. — А то так прямо в академию куда-нибудь доярок учить!..

— А с тобой, Катерина, нам всерьез поговорить надо, — сказал дед Антон, не обращая внимания на Тонины слова. — Помнишь, я тебе сказал зимой, что одну думу думаю? Ну, так вот я ее и надумал. Если договоримся, значит будет, как я сказал. А не договоримся — все, как было, останется.

Долго сидели на скамейке под березами дед Антон и Катерина.

— Пойми, голова: когда новое дело начинаешь, надо его делать очень хорошо. Отлично даже делать надо. Чтобы народ увидел, что это новое дело — правильное, что вот так и делать должно. А если затеять новое дело да провалить — ну, народ сразу и отобьешь. Скажут: по-старому-то лучше было. А словами никого не убедишь. Кого ж убедишь, если на словах будет одно, а на деле другое? На Марфу Тихоновну нам рассчитывать не приходится, сама знаешь. А вопрос этот — политической важности. Ведь ты ж у нас комсомолка, все это понимать должна!

Катерина молча слушала, тихо перебирая кончик перекинутой через плечо косы. Дед Антон говорил, убеждал, а у нее перед глазами стояла высокая фигура Марфы Тихоновны, ее непреклонный, гневный взгляд… Вот когда придется встать грудь с грудью, будто с врагом! Выдержит ли Катерина?

Но тут же всплыло перед Катериной еще одно лицо — нежное розовое лицо с темными, как вишенки, глазами.

«Бабушка сердилась… Потом плакала. Из-за того, что я доклад буду делать…»

«Ну, а ты что? Отказалась?»

«Нет, сегодня на сбор иду. Что ты! Как же мне отказаться? Я же пионерка!..»

… Откуда-то издалека, из рощи, над поляной, заросшей нарядной травой иван-да-марьи, прошел еще один человек — с усмешливым взглядом, с бровями на разлет… «Сражайся, Катерина, правда на твоей стороне!» Сказать-то сказал, но простит ли он Катерине гнев и огорченье своей матери?

Катерина подавила вздох. Если поймет — простит. А не поймет, то о чем разговор? Если люди не понимают друг друга, пусть идут по разным дорогам. Вместе им счастья все равно не будет.

Последние лучи заката падали на крышу табора. Пышным золотом сияла солома на крыше, ярко рдела кирпичная труба, отбрасывая лиловую тень. Не освещенная солнцем стена казалась совсем сиреневой, и только в одном стекле раскрытого окна дрожал огненный оранжевый блик.

И вдруг все померкло — бледное лиловое небо, желтая солома, серые стены, пригасшая зелень травы и деревьев. Солнце село. Все гуще и гуще тьма, все более смутны очертания лесных вершин. В бараке засветился огонек — желтый огонек среди зеленого сумрака.

— Ладно, дедушка Антон, — сказала Катерина, — раз надо, значит надо. Но ты же мне поможешь?

— Ну а как же, голова! — живо ответил дед Антон. — Все помогать будем! И Василий Степаныч. И Петр Васильич — я с ним говорил. Тот, как услышал, что мы задумали, даже помолодел. И, вишь, про тебя что сказал! «Я, — говорит, — в ней не ошибся!»

Выскочила из табора Анка, подсела к Катерине, обняла ее:

— Ну что, договорились?

Катерина кивнула головой:

— Да.

Чистый месяц засквозил среди вершин. Дед Антон ушел ужинать. А подруги еще долго сидели, обнявшись, на лавочке, смеялись, шептались и что-то без конца рассказывали друг другу…

Катерина берется за дела

Липа первая подала весть о том, что осень уже бродит по лесу. А вскоре и тонкая березка, стоявшая у табора, сверху донизу засветилась желтизной — маленькие желтые листочки засквозили среди зелени.

С первыми заморозками Катерина ушла из табора. Дед Антон передал с Прасковьей Филипповной, чтобы шла Катерина домой, принимать новую должность.

В этот день она сходила последний раз на полдни, перецеловала всех своих коров и еще раз наказала Анке:

— Смотри не обижай их! Если какая капризничает, не поленись — уважь. Они тебя отблагодарят за это, сама увидишь. Ты их лаской, а они тебя — молоком.

— Ну вот еще, Катерина! — Анка даже обиделась немножко. — Сроду я со скотиной не грубила. А тем более в таком деле. Разве я своей выгоды не понимаю?

«Выгоды»! — с легким огорчением подумала Катерина. — А как будто если не выгода, то и приласкать скотину нельзя!»

Не скрывая грусти, Катерина уложила в чемоданчик свои книжки, косынки, фартуки, попрощалась с доярками и ушла.

— Не надолго! — сказала провожавшая ее Анка. — Скоро и мы со всем стадом припожалуем…

И, словно стыдясь, что березы и елки услышат ее, Анка наклонилась к самому уху Катерины:

— Сережку увидишь — кланяйся!

— Поклонюсь, — кивнула Катерина, заливаясь непрошенным румянцем, — если увижу.

Нарядный, задумчивый стоял по сторонам тронутый красками осени лес. Холодный ветер прошел по вершинам. Зашумели березы и осины протяжным шумом, полетели желтые и оранжевые листья на еще яркую зелень травы. Ах, красиво в лесу! Любовался бы с утра до вечера на эту красоту! Но… надо уходить. Надо начинать новое дело.

До самого дома не оставляла Катерину грусть. Но когда поднялась на родную горку к Выселкам, когда увидела знакомые очертания крыш и верхушки берез у своего двора, сердцу вдруг стало легче. И, взойдя на свое скрипучее крылечко, Катерина уже с улыбкой отворила дверь в избу.

— Кто дома? Как живы? — весело окликнула она входя.

Из горницы навстречу ей поспешила бабушка. Все ее морщины светились радостью:

— Совсем? Ох, пора, пора! Как в доме-то без твоего голоса скучно!.. Я уже тут ходила к деду Антону, ругала его — куда на все лето загнал девку!

— Так уж и ругала? — засмеялась Катерина. — Ну, видно и пробрала же ты его — сразу за мной прислал!

Теплый, с детства привычный запах родной избы, пестрые дорожки на белом полу, разросшиеся на окнах «огоньки» и бегонии — все нравилось Катерине, все утешало и согревало ее сердце.

Бабушка поставила самовар. Вскоре пришла с работы мать и, увидев Катерину, радостно улыбнулась. Расспросы, рассказы… Приветливо шумел самовар на столе, лампа под маленьким желтым абажуром освещала милые веселые лица матери и бабушки, мурлыкала кошка, ластясь у ног Катерины.

Ну вот, не хотелось от коров уходить, а дома-то, дома как хорошо!

В этот вечер, хоть и давно не была в деревне, Катерина не пошла гулять.

— Вот и правильно. Выспись, отдохни, — сказала бабушка.

— Да соберись с мыслями, — добавила мать, — обдумай все хорошенько, чтобы дело свое не провалить. — И добавила вполголоса, чтобы не слыхала бабушка: — А тут Марфа Рублева по деревне звонит, что ты на ее Сергея поглядываешь. «Ну уж пусть, — говорит, — и не поглядывает, Сергей не дурак — на что ему такая жена скандальная? Мы, — говорит, — тихую, хорошую девушку найдем».

— А Сергей что?

— Ну, будто и Сергей то же… Так что уж ты смотри — подальше.

— Да, — согласилась Катерина, — ладно.

И отправилась спать в сени, где стояла ее кровать под пестрым ситцевым пологом. Холодная, безмолвная ночь стояла за стенами, и Катерина знала, что тут же, за стеной, дремлют старые березы и что блестящие большие звезды висят над крышей… Хорошо дома!

Далеко, в большой деревне, тоненько, на каких-то особенно нежных серебристых нотах, прозвенела гармонь… Прозвенела, позвала… Катерина быстро откинула одеяло, приподнялась, прислушалась. Острый холодок охватил ее плечи и руки, но она не чувствовала…

Словно замерло все до рассвета.

Дверь не стукнет, не вспыхнет огонь…

И вдруг незнакомая, никогда еще не испытанная печаль наполнила сердце Катерины.

«Все это надо забыть, — сказала она себе самой, — с этим человеком у нас разные дороги… Спать! Спать!»

Но долго еще раздумчиво и зазывно жаловалась на той стороне оврага Сергеева гармонь:

…Словно ищет в потемках кого-то

И не может никак отыскать…

И долго лежала Катерина, не смыкая глаз, под своим пестрым пологом. Будто и не было ничего, а что же потеряно?..

Осенью ночи длинные и не скоро просыпается на востоке заря…

Утром Катерина поспешила к деду Антону. Скотину только что выгнали. Выгоняли уже не рано, после того, как солнце сгонит иней с травы. Деда Антона она нашла на новой стройке.

Около старого скотного двора, по ту сторону пруда, уже стоял невысокий длинный сруб. Гладко оструганные желтоватые бревна тепло светились под солнцем, и четкий весенний звон топоров веселил деревенскую тишину.

Дед Антон, увидев Катерину, зашагал к ней по хрустящим стружкам.

— А, голова, явилась? — закричал он.

— Явилась! — ответила Катерина. — По вашему приказанию!.. Я гляжу, дедушка Антон, из деревни просто отлучиться нельзя, — смеясь, продолжала Катерина: — не успеешь отойти, а уж тут хоромы стоят!

— Э! Это еще что! — самодовольно улыбнулся дед Антон. — Вот подожди еще, окна вставим, полы настелем, крышу — под дранку! А фундамент какой, видишь?

— Да как не видеть! Гляжу — где-то вы с Василием Степанычем кирпичу раздобыли? На завод ездили?

— А что ж нам, долго? Мы, если надо, чего хошь раздобудем! С нами, брат, спорить не связывайся.

— А я, дедушка Антон, — лукаво сказала Катерина, — шла да думала, что уж в новом телятнике буду телят принимать… а тут еще только одни стены!

Дед Антон омрачился:

— Да, запоздали. Плотники нас задержали, домовой их возьми! Плотников-то сейчас поди-ка найди! И тут строят и там строят… Подзапоздали, что говорить. К Новому году, пожалуй, готов будет. Не раньше. Дранку-то, ведь ее еще надрать надо! Автопоилки установить…

— Неужели автопоилки сделаете?

— А что ж такого? И автоматическую подачу корма сделаем. Все как следует!

Катерина улыбнулась: ну не двор, а просто дворец будет!

— А где же мне сейчас-то обосноваться, дедушка Антон? — спросила она помолчав.

— А пока в старом, в маленьком телятнике. В том, который пустой совсем. Там и командуй. Только он уж много лет заброшенный стоит, в порядок его приводить придется.

— Ну что ж, приведем.

Дед Антон решил назначить Катерине штук десять стельных коров — пусть принимает новорожденных телят и растит их, как растит их зоотехник Штейман в Караваеве, как растит их Малинина в колхозе «Двенадцатая годовщина Октября». Всех-то сразу давать страшновато, надо сначала на нескольких попробовать…

— Только, дедушка Антон, как? На мою полную ответственность, — спросила Катерина, — чтобы никто не вмешивался?

— На полную твою ответственность, — твердо сказал дед Антон, — вся власть твоя.

Катерина прошла на скотный двор, осмотрела телятник: старые стены с выбившейся паклей, щелястые рамы, тусклые стекла, составленные из половинок… Постояла, подумала и пошла искать секретаря комсомольской организации Сашу Кондратова.

Саша работал на молотилке. Тут же работали и другие комсомольцы их колхоза: кто вертел веялку, кто возил снопы.

«Ребят нужно позвать. Как хочешь — одной ничего не сделать, — подумала Катерина. — Но не с работы же людей снимать!»

И вдруг веселая мысль появилась у нее: а Настя Рублева, а ребятишки?

Тут же, на улице, ей встретились трое: маленькая кудрявая Оля Нилова, Дуня Волнухина и белесая, безбровая Надя Черенкова.

— Девчата! Девчата, а я вас ищу! — закричала Катерина. — Вы куда собрались?

— А мы с поля, — весело ответила бойкая Дуня Волнухина, — колоски сбирали. Да там почти нет ничего!

— А хотите мне помочь? — деловым тоном спросила Катерина. — Помощь нужна.

Девочки переглянулись.

— А что, Катерина?

— Да вот надо телятник в порядок привести. Помогите, девчонки!

— Давай! — живо ответила Дуня. — Чего делать?

— Да что ж делать? Чистоту навести надо. Вымыть, вычистить. Мы с Дуней сейчас метлы возьмем. А ты, Оля, и ты, Надя, бегите еще кого из ребят позовите. Настю Рублеву не забудьте, она же телятница!..

Катерина охнула и рассмеялась, когда увидела целую армию ребятишек, нагрянувшую к ней в телятник. Ребята постарше — такие, как Володя Нилов — были заняты на работе и к Катерине прийти не могли; они возили снопы, отгребали солому из-под молотилки… Зато прибежали такие, которые ещё и в школе не бывали. Вместе с Надей Черенковой увязались ее братишки — Павлик и Шурка, белоголовые, румяные, как помидоры. Пришел Леня Клинов, а за ним сестренка Галька, покрытая большим клетчатым платком и с босыми ногами. Откуда-то взялся внучек Прасковьи Филипповны Ленька, в синих штанах, в красной рубашке, с пирогом в руке…

— Ну что я с вами буду делать, а? — спросила Катерина. — Ну куда вас девать?

Ребятишки глядели на нее, смущенно улыбаясь и переглядываясь.

— Куда хочешь! — за всех ответила Дуня, весело пожав плечами.

Катерина, сдерживая смех, принялась командовать своим отрядом. Самых маленьких послала собирать мусор вокруг телятника: камни, железки, сучья. Что найдут, пусть кладут в кучку, а то мало ли что — выйдет теленок, наткнется на сук или попортит ножку о камень…

Леня Клинов и Надя Черенкова взяли ведра и пошли на пруд за водой, Дуня побежала за мочалкой, Настя Рублева принялась протирать стекла маленьких квадратных окошек. А Петруша Солонцов, коренастый расторопный парнишка, и черноглазый худенький Минька Бушуев, и сама Катерина взялись за метлу, за вилы и принялись чистить и выметать пол. Пыль, остатки сухого навоза и соломы — все взвилось вихрем в заброшенном, старом телятнике.

Вскоре появилась и вода, зашлепали мочалки, острый заступ принялся отскребать многолетнюю грязь с дощатого пола. Говор, смех, оживленье — будто невесть какое развлечение и удовольствие придумала для ребят Катерина!

Когда девочки принялись мыть пол, ребята, сменяя друг друга, то и дело, гремя ведрами, бегали к пруду — очень много понадобилось воды.

— Там Паша-телятница пришла! — сообщил Леня Клинов, примчавшийся с пруда с полным ведром. — Вон стоит да заглядывает.

— А мне сказала: «Что это вы, сдурели?» — сказал появившийся вслед за ним Минька Бушуев. И, поставив ведро, раскрасневшийся, с кепкой на затылке, рассказал: — Я говорю: «Почему это мы сдурели?» А она говорит: «Сдурели потому, что пол в телятнике моете». А потом говорит: «Может, вы телятам еще и коврики постелите?»

— А пусть говорит! — сказала Катерина, изо всех сил отскребая заступом грязь с досок. — А вы поменьше слушайте.

Катерина и сама давно уже заметила, как мимо открытой двери телятника мелькает синяя кофточка рябой Паши. Ну, да пускай ходят, пускай смеются, не им отвечать за Катеринину работу.

Еще и солнце не поднялось к полудню, еще и колокол в колхозе не звонил на обед, а в телятнике уже все было вымыто и вычищено, и Катерина отпустила на отдых свою веселую бригаду.

Оставшись в телятнике одна, она снова озабоченно огляделась. Ярко поблескивало солнце сквозь промытые окошки, желтые круглые зайчики дрожали на вымытом полу… Но разве это все? Осталось еще многое, что с ребятишками не сделаешь. Окна надо промазать, стены законопатить, побелить надо…

«Придется все-таки идти к Саше Кондратову, надо ребят на помощь звать».

Трудно было комсомольцам урвать время — только вечером да в обеденный перерыв. Но пришли, не замедлили. После обеда сладко тянуло прилечь на часок — ночь для молодежи и осенью коротка. Пока посидишь вечером в избе-читальне, а потом походишь с песнями по улицам, да попляшешь, да постоишь с кем-нибудь у двора, глядишь — и вторые петухи поют… Однако пообедали наспех и, прежде чем позовут на молотьбу, пошли говорливой и пестрой гурьбой в Катеринин телятник.

— Катерина, — сказала со смехом тоненькая белокурая Нина Клинова, — а ведь и правду говорят, что ты беспокойный человек: вот нам и то отдохнуть не даешь!

— Рано отдыха запросили, — тоже смеясь, ответила Катерина. — Вот состаритесь — и отдохнете тогда!

Саша Кондратов деловито осмотрел стены телятника.

— Самое главное, Саша, чтобы сквозняка не было, — повторяла ему Катерина. — Сквозняк и сырость хуже всего для теленка! Хуже всего!

— Шпаклевать надо, — сказал Саша, — а где пакли взять? Кабы льняные очесы[29] были…

— Какие же очесы? — задумалась Катерина. — Еще лен на корню.

— А если мхом? — предложил Ваня Бычков. — Пойдем в лес да надерем моху! Ребятишек позову!..

— Глядите-ка, — засмеялась Клаша Солонцова, — а у нашего Вани голова все-таки варит!

— Ванечка, дружок! — обрадовалась Катерина. — Вот догадался хорошо! Мы тебе, Саша, сколько хочешь моху надерем. Клаша! Нина! Федюнь! Ну, сбегаем в лес?

— А если на работу зазвонят? — осторожно спросила Клаша. — А вдруг опоздаем? Мне тогда от отца влетит. Мне опаздывать никак нельзя — бригадирова дочь!..

— Вот еще! — возразила Нина. — А лес-то вот он — за двором! Побежали! Звонок услышим — вернемся!..

Не сразу, не вдруг, а телятник утеплили. Пазы законопатили мохом, а снаружи стены защитили свежей соломой. Окошки тщательно промазали, чтобы не дуло.

— Белить будешь — нас позови, — попросила Нина Клинова, — я обязательно приду!

— И меня зови, — сказал Ваня, — так и быть, послужу маляром.

Но Катерина никого не стала звать. Ребята и так целый день на работе, а тут такое дело, что и одной справиться можно.

В воскресенье, с самого утра, Катерина надела большой брезентовый фартук, повязалась старым платком по самые глаза, заботливо спрятав под платок косу.

— Ба! — удивилась бабушка. — Это куда ж нарядилась? На какое гулянье?

— Наверно, со мной на молотилку, — сказала мать, тоже укутываясь платком, чтобы не набилась пелева в волосы.

— В телятник, — односложно ответила Катерина.

Мать промолчала, а бабушка немножко обиделась:

— Опять в телятник! Что тебе, за телятник-то трудодни, что ли, пишут? Люди сейчас все стремятся заработать, работа на молотьбе выгодная, а ты все со своим телятником… Разве можно так-то?

— Не можно, бабушка, а нужно, — мягко возразила Катерина. И, слегка обняв за плечи маленькую сухую старушку, смеясь, сказала: — А трудодни я еще наверстаю! Вот как закончу с телятником да как выйду завтра на работу — только пыль до неба полетит!

Катерина белила телятник и напевала вполголоса. Белые брызги извести летели дождем, падали ей на лицо и на голову. Помещение телятника светлело и хорошело на глазах.

— Ай, Катерина! — вдруг услышала она знакомый тоненький голос. — Стекла-то опять все забрызгала! А я их протирала-протирала!

Настя с улыбкой заглядывала в открытую дверь. Катерина обрадовалась ей — она любила и как-то даже уважала эту маленькую, но с большим характером девчушку.

— Ничего, ничего, — ответила Катерина. — А мы их сейчас снова протрем, еще светлее будут. Уйди, а то я тебя забрызгаю!.. Вот прибежала кстати, — продолжала Катерина. — А я все хочу тебя спросить: сделала ты тогда доклад на сборе или нет?

— А конечно, сделала! — весело ответила Настя.

— Ну, и что? Как? Ребята заинтересовались?

— Очень даже! Сразу семь человек в наш кружок записались!..

Вдруг Настя прервала рассказ и, делая какие-то знаки, юркнула с порога в телятник.

— Петр Васильич идет! — шепнула она.

Катерина торопливо изнанкой фартука начала вытирать лицо.

— Стерла? — испуганно, раскрыв глаза, опросила она у Насти. — Все стерла?

Настя хихикнула, зажимая руками рот:

— Ой, нет! Еще больше размазала!

Петр Васильич вошел, молча кивнул Катерине и внимательно оглядел телятник. Катерина ждала, что он скажет.

— Вы серьезно хотите взяться за холодное воспитание? — спросил Петр Васильич.

— А как же? — удивленно ответила Катерина. — Конечно, серьезно!

— А выдержите?

Суровые глаза ветврача глядели испытующе. Катерина спокойно выдержала его взгляд.

— А почему я не выдержу? — Петр Васильич пожал плечами:

— Не думаю, чтобы вам легко было работать с Марфой Тихоновной. А ведь она все-таки бригадир.

Катерина улыбнулась, блеснув ровными зубами, которые казались еще белее на загорелом лице:

— Ну и что ж, что бригадир! А в моей секции я хозяйка. Я! Понимаете?

Петр Васильич вдруг улыбнулся, и Катерине подумалось: как улыбка красит некоторых людей!

А Петр Васильич в эту минуту в первый раз по-настоящему поверил, что у него есть сильный союзник и что теперь и он может смелее работать, шире применять свои знания, свой опыт. Он вдруг увидел, что закостеневшие порядки старой телятницы, с которыми он так долго и так напрасно боролся, наконец пошатнулись. И Петр Васильич даже вздрогнул внутренне от живого и радостного интереса к работе, которая теперь начинается.

— Примите меня в союзники, — сказал Петр Васильич и протянул Катерине руку.

Катерина, улыбаясь, пожала его руку своей вымазанной известью крепкой рукой.

— Будем помогать друг другу, — продолжал Петр Васильич. — Как закончатся полевые работы, организуем зоотехнические занятия. Надо учиться. Обязательно надо учиться: и телятницам, и дояркам, и вам, и мне. Нельзя отставать от передовых людей нашей страны. Почему наш колхоз, наша ферма должны быть каким-то застойным уголком, где все может идти по течению — как при дедах было, так и теперь? Ведь люди ищут, добиваются, стараются поднять свое хозяйство, сделать его первоклассным, высокопродуктивным… А мы? Мы ведь тоже можем жить легче, лучше, богаче, красивее. Еще мало у нас любви к своей работе. Разве в том любовь, чтобы около теленка по ночам сидеть да ноги ему укутывать? Любовь в том, чтобы ему лучшие условия для жизни создать. А для того, чтобы их создать, их нужно знать. Нужно глядеть вокруг себя, а не делать себя и свой телятник центром мира! И никакие заслуги никому не дают на это право… Ну-ка, дайте я покрашу!

Петр Васильич неожиданно выхватил из рук Катерины кисть и принялся белить потолок. Белый дождь поливал его сверху.

— Что вы делаете? — закричала Катерина. — Дайте я сама!

Но Петр Васильич яростно водил кистью и по потолку и по стенам, не обращая внимания на брызги. Катерина взглянула на Настю, Настя — на Катерину, и обе принялись хохотать над смешными, яростными и неумелыми ухватками ветеринарного врача.

Катеринино царство

В тот же вечер, как управилась с телятником, Катерина пошла посмотреть коров, поставленных на сухостой. Скотник, встретив ее в тамбуре, даже отпрянул немножко, и всегда сонные глаза его широко раскрылись:

— Ты опять здесь?

— Опять здесь, — ответила Катерина. — А ты в обморок не падай, а вот расскажи, чем коров кормишь.

Скотник отвернулся и медленно направился к выходу. Катерина ухватила его за рукав:

— Ты что это? Почему не отвечаешь?

Скотник искоса смерил ее ленивым взглядом:

— Что выписывают, тем и кормлю. Вон рацион на стенке висит. А ты что, инспектор теперь какой, что ли?

Катерина подошла к стене, прочитала рацион. Рацион обильный, лучшие корма. Молодец дедушка Антон, и это не упустил из виду: кормить усиленно стельных коров. И минеральные вещества не забыл: мел, древесный уголь…

— Степан! — окликнула Катерина скотника, стоявшего у ворот с недовольным видом, засунув руки в карманы. — А минеральные вещества примешиваешь?

— Это какие такие минеральные вещества? — спросил он через плечо.

— Ну, какие? Уголь, мел…

— Так бы и говорила, что уголь. А то — «вещества»!

— Так ты примешиваешь или нет?

— На той неделе примешивал.

— А на этой что же?

— А на этой угля нет. Весь съели! — Степан вдруг отрывисто рассмеялся: — Надо угольницу для коров заводить!

Катерина посмотрела на него гневными глазами: так бы вот схватила вилы да вилами бы его по спине! Но передохнула, сдержала гнев и объяснила, как могла спокойно:

— Я от этих коров телят принимать буду. А мел и уголь нужны, чтобы теленок нормально развивался. А так как я хочу, чтобы мои телята были крепкие, то и требую, чтобы ты точно соблюдал рацион. Понимаешь, Степан?

Степан взглянул на Катерину, и в сонных глазах его неожиданно отразились любопытство и удивление:

— А неужто это на теленка влияет?

— Конечно, влияет, Степан! Ну неужели бы я зря приставать к тебе стала?

— Как увидел — идет, так сразу понял: покоя не будет! — проворчал Степан.

Однако взял пустое ведро и пошел за углем.

Катерина вошла в коровник. Коровы шумно жевали только что заданный клевер. Разномастные — и большие и маленькие, две-три с признаками породы, а остальные все простые, деревенские буренки.

«Надо бы, надо уж нам коров заводить хороших», — подумала Катерина.

И, вспомнив рассказ Насти, представила себе костромскую ферму — все одномастные, серебристо-серые, крупные, молочные. Как достигнуть этого?

«Будем лучших телят подбирать. Ну что ж! И у Малининой не сразу такая-то ферма стала! Малинина сумела, а почему нам не суметь?»

В конце сентября отелилась большая холмогорка Ласка. В эту ночь Катерина осталась ночевать в коровнике вместе с Дроздихой и с дояркой Аграфеной. Ласка была Аграфенина корова.

Вечером прибежала на скотный Анка, вызвала Катерину за ворота и зашептала ей прямо в ухо:

— Сережка велел на гулянье приходить. Он завтра в МТС уезжает!

Катерина крепче затянула полушалок, накинутый на плечи, внимательно посмотрела в простодушные Анкины глаза и опустила ресницы.

— А зачем мне идти? — сказала она как могла спокойно. — Не обязательно. На гулянье и без меня не скучно…

— Но ведь он же меня за тобой послал! — горячо возразила Анка. — Сам послал! Ну что я, врать буду?!

— А если послал, так мне и бежать надо? А ты ему скажи: она не может. Мы теленка ждем!

— Ну что ж такого? Тут вон и тетка Аграфена и Дроздиха. И дед Антон придет. Что, без тебя не обойдутся? Ах, Катерина! Какой парень! Если б он меня так-то позвал, да я бы двадцать километров по острым камням бежала к нему! Ну, да ведь что делать? Меня-то не зовет!..

Катерина, молча уткнувшись подбородком в полушалок, глядела на темную осеннюю улицу, на огоньки маленьких окон, мерцающих вдоль посада, на далекий, качающийся от ветра электрический фонарь, висящий на столбе около избы-читальни. Там уже поют гармони, там уже слышатся веселые голоса.

Всю силу своей воли пришлось собрать Катерине, чтобы не схватить Анку за руку и не припуститься на тот конец деревни. Знакомые мотивы песен неудержимо звали и манили подхватить, запеть…

— Нет, Анка, нет! Первого теленка принимаю сегодня. Не могу таким делом рисковать, нет, не могу! Простись за меня с Сережкой сама. Пожелай ему счастливого пути.

На последней фразе голос Катерины сорвался и погас.

— Не пойдешь?

— Нет.

— Ну, смотри! — пригрозила ей Анка. — Вот пойду да и отобью у тебя Сережку!

— А чего отбивать, если не прибито?

Анка, уже отбежав на несколько шагов, вернулась и обняла Катерину:

— Если б я могла отбить, так и то никогда бы не сделала! — сказала она. — И не сделаю никогда!

И побежала по дорожке мимо пруда, постукивая каблуками, маленькая, крепкая, — в красной шапочке подосиновый грибок.

Катерина стояла и смотрела ей вслед. Рванул ветер, с большой старой ветлы слетела и пронеслась над головой целая стайка узеньких листьев. Катерина вздрогнула от холода и вернулась на скотный.

Тускло горела лампочка под потолком. Сонно и тяжело дышала корова. Аграфена устроила постель на сене в пустом стойле.

— Ложитесь, поспите, — сказала Наталья, — а мне все равно не спать. Когда понадобитесь — разбужу.

И неизвестно, наяву это было или ранняя зорька наворожила такой веселый сон Катерине. Будто праздник на улице, будто играет гармонь около самых окон. Играет, рассыпается серебром… И подходит Сергей к окну и зовет тихонько: «Катерина! Катерина!» И Катерина видит его яркие глаза и темные брови вразлет… Радостно и тревожно Катерине, не знает, что ему ответить.

«Твоя мать не любит меня, — шепчет она, — и для тебя я тоже нехороша. А зачем ты стоишь здесь?.. Ты же найдешь себе тихую, хорошую…»

А гармонь звенит и заглушает ее голос. И сквозь мелкие, частые ее переборы слышится только ее имя:

«Катерина! Катерина!..»

Катерину тряхнули за плечо, и она проснулась.

— Ну, крепко спишь! — сказала Наталья. — Раз пятнадцать тебе крикнула. Вставай, принимай прибыль!

Несколько мгновений Катерина не могла различить, где сон, а где явь: гармонь еще играла за стеной, постепенно удаляясь.

— Ишь, гулянку устроили возле скотного двора! — проворчала Наталья отходя. — Да еще к окошку кто-то совался… Места им нет!

Катерина вскочила и побежала к корове. В маленькие окошки глядела холодная заря.

Клетку с теленком перетащили в Катеринин телятник. Катерина густо настлала ему чистой соломы и сверху тоже прикрыла соломкой, как одеялом. Через минуту в телятник вошел дед Антон.

— Уже управились? А я думаю, дай схожу взгляну, как тут дела.

— Все хорошо, дедушка Антон! — еще сильно взволнованная, ответила Катерина. — Телочка!

— Ну, в добрый час! Идите спать теперь.

Аграфена зевнула:

— И то пойду! — И вышла из телятника.

Но Катерина все стояла у клетки и смотрела на маленького черного с белым теленка.

— Племенная, дедушка Антон!

— Это что за чудеса такие? — раздался вдруг голос Дроздихи. — На окне цветы какие-то…

Наталья вошла с веткой пышного розовато-белого ночного левкоя. Тонким прохладным ароматом потянуло от густых лепестков.

— Хм!.. — усмехнулся дед Антон. — Не иначе, у тебя, Наталья Гавриловна, какой-то ухажёр завелся. Цветы носит!..

— Да ты, знать, одурел, старый! — удивилась Дроздиха. — Да на что мне цветы? Куда мне их?

— Ну, не тебе, так, значит, мне! — продолжал дед Антон. — Знать, влюбилась какая-нибудь…

— Ох, старый кочедык! — засмеялась Дроздиха. — Ишь, что городит!.. Выдумал тоже: будут ему цветы дарить!.. — И вдруг, словно ее осенило, Дроздиха уставилась на Катерину: — Ба!.. Да это, видно, тебе!..

— Вот так! Проснулась! — закричал дед Антон. — Да неужто, голова, нам с тобой будут цветки подбрасывать? Эх, матушка, соображать надо!

Катерина, чувствуя, как горячая кровь заливает ей лицо, взяла цветок. Она знала, откуда он: такие цветы растут только в палисаднике у Рублевых. Они до самых заморозков цветут у них за высокой загородкой. И, не в силах сдержать счастливую улыбку, сказала:

— Дедушка Антон, надо нам из телятника уйти. Пусть телочка спит!

И, когда вышли все в тамбур, напомнила:

— Дедушка Антон, значит я в этом телятнике хозяйка. Ты помнишь это?

— А кто же? Так и договорились. Хозяйка ты, и ответчик ты.

— Ну, тогда так. Запиши, дедушка Антон, в наши правила: чтобы никто, кроме меня и кроме ночного сторожа, не входил в телятник, даже бригадир. Даже ты. Только ночной сторож может входить и я. Принимаешь?

— Ну что ж, правильно! И в Караваеве так.

— Да ведь я оттуда и вычитала. И чтобы посуда у меня была отдельная. И чтобы корма мне в тамбур подавали, а телят кормить буду только я. Принимаешь?

— Принимаю.

— Ну вот. И напиши это, дедушка Антон, в наши правила. Чтобы на ферме все об этом знали.

— Обязательно напишу.

Тусклая заря желтела на небе. По небу шли тяжелые, медленные облака. Кое-где еще сквозили чистые осенние звезды.

— Ну, иди, голова, иди спи! — сказал дед Антон. — А уж мне идти не к чему — скоро доярки придут.

Шел день за днем. Отшумела листва на деревьях. Улетели птицы. Скотину выгоняли поздно, пригоняли рано. А скоро и совсем поставили в стойла — заморозки начались по утрам.

Телятница Паша, растапливая в большом телятнике печь, вздыхала и охала.

— Ах, вы подумайте, вы подумайте только — ведь не топит Катерина-то! И от дров отказалась!

— Хоть бы ты, Марфа Тихоновна, в это дело вмешалась, — сказала однажды молчаливая Надежда. — Ну что это, поморозит всех телят! Простудит, а куда их потом? Ты же все-таки бригадир!

— Не мое дело. — с напускной беззаботностью ответила Марфа Тихоновна. — Читала, небось, правила? Никому не входить. Вот как! Ну и хорошо. Я и не войду. Зачем я пойду? Пускай одна в своем телятнике царствует.

И спустя несколько минут с язвительной усмешкой добавила:

— Зато и отвечать будет одна!

А в Катеринином царстве пока все было тихо, чисто и весело. Восемь маленьких теляток стояло в клетках. Восемь голосов встречало ее, когда она приходила их кормить. Катерина и кормила их, и чистила, и обмывала, если запачкаются… Но когда стали выпадать заморозки, у Катерины затревожилось сердце. В один из холодных октябрьских дней, когда под дождем вздувались и плыли по лужам пузыри, Катерина зашла к деду Антону. Бабушка Анна сидела с газетой у окна перед накрытым столом и ждала деда обедать.

Увидев Катерину, она отложила газету:

— Что, Катюша? Все ли у тебя благополучно?

— Все хорошо пока, бабушка Анна!

— А, ну и в час добрый! А тут вот опять, вишь, что делают — изничтожают Корею-то! Ни совести, ни жалости… Ну есть же звери!

— А у нас в Союзе как дела? Ты про новостройки, бабушка Анна, тоже читаешь?

Бабушка Анна оживилась, подняла очки на лоб:

— А как же? Ну, у нас в Союзе работа как в котле кипит: буровые вышки ставят, землю изучают, дороги прокладывают — это где канал должен пройти. А на канале, видишь, плотину выстроят… Уж не знаю, на сколько километров, только очень далеко вода разольется… А электричества будет сколько! Ведь, небось, везде электрических станций на каналах-то понаставят!

— Да, — мечтательно вздохнула Катерина, — большие работы. Есть где развернуться человеку. Знаешь, бабушка Анна, меня иногда прямо так и подзуживает: эх, поехать бы туда, подсобить бы людям!

— Э! Катерина! — махнула рукой бабушка Анна. — Если каждый туда ринется, кому же дома работать?..

В избу вошел дед Антон, отряхнул мокрую шапку у порога.

— А кто же это куда собирается? — спросил он, снимая пиджак. — Уж не ты ли, Катерина?

— Я, дедушка Антон, — улыбнулась Катерина. — Вот как читаю я про новостройки, так даже сердце рвется — тоже как-то помочь хочется, поработать бы там!

Дед Антон с усмешкой покачал головой:

— Эко ты! А что ж, помогать разве только там можно? Помогать и дома можно. Вот, скажем, на заводах какие-нибудь мощные самосвалы делают для новостроек — помогают они или нет? Помогают. Железнодорожники везут груз на новостройки. Помогают они или нет? Помогают. На Алтае вот лес валят да сплавляют по Оби, гонят для новостроек — помогают? Помогают! Ну, а мы, колхозники? Мы хлеб даем. Мясо даем. Молоко даем. Кормим людей, которые на новостройках работают. Помогаем мы им или нет? Как скажешь, голова?

Катерина смутилась, засмеялась.

— Вот покажи настоящую работу на своем телятнике, сохрани всех, вырасти — пожалуйста, вот уж и ты помощник на новостройках! А как же, голова?.. Ну, как, живы твои-то?

— Живы! — радостно ответила Катерина. — Как рыбки!

Бабушка Анна, как только вошел дед Антон, сразу захлопотала, принялась накрывать на стол.

— Садись, Катерина, с нами! Раздевайся, садись!

— Нет, нет, спасибо! — застеснялась Катерина. — Я только вот к дедушке Антону. Дедушка Антон, попроси председателя на фланель денег выписать, надо бы телятам попонки сшить… Побаиваюсь мороза.

— Вот вы с дедом-то выдумщики какие! — сказала бабушка Анна. — Теперь попонки вам понадобились. А истопили бы печку, когда холодно, вот тебе и все!

— Нет, уж ты, голова, нас не сбивай, — возразил дед Антон. — Уж взялись за новое дело, так со старым его путать нечего. А мне председателю только слово сказать, расход невелик. Он об этом и сам знает. Он у нас человек неглупый. С ним сговориться просто, дело с двух слов понимает!.. А шить-то кто эти попонки будет?

— Вот еще! — весело воскликнула Катерина. — Сами сошьем! Девчат позову, да за один вечер и сошьем!

— Принеси и мне штуки две, — снисходительно сказала бабушка Анна. — Хоть и слепа стала, а сошью.

— Спасибо вам! — сердечно поблагодарила Катерина и, веселая, несмотря на дождь и ветер, побежала домой.

На другой же день, как поставили коров на зимовку, Петр Васильич проводил в избе-читальне первое зоотехническое занятие. Все работники молочной фермы, все конюхи, все овцеводы и куроводы явились на это занятие. Никого не пришлось уговаривать, только оповестили: так давно уже в повседневной работе, в неудачах, в заботах созрело у людей чувство необходимости учиться, понимать, знать. Первым пришел дед Антон и сел в переднем углу, во главе стола. Петр Васильич благодарно улыбнулся ему. Вслед за ним притащилась Наталья Дроздова.

— Во! Глядите, а он уж тут! — удивилась она, увидев деда Антона. — Я думала: куда, старая, иду? На смех, что ли? А старик вперед меня пришел! Чего тебе учиться-то, старый кочедык? Нам с тобой в могилу пора!

— А неученые-то и там, говорят, не нужны, — ответил дед Антон, расправляя усы. — В рай и то, говорят, теперь только ученых принимают…

Собралась и вся молодежь колхоза, все комсомольцы пришли. Ни единого пустого места не осталось в избе-читальне. Не было только Марфы Тихоновны.

— Подождем? — спросил Петр Васильич.

— Да что ж она там? — раздались нетерпеливые голоса. — Послать надо за ней… Девчонки, сбегайте!

Среди девочек-юннаток, тоже пришедших на занятие, сидела Настя Рублева.

— Бабушка не придет, — сказала она, опуская ресницы, — она устала…

Негромкий говор пошел по избе. Но Петр Васильич тут же попросил тишины и начал занятия.

— А что, бабы, я гляжу, — прогудела тетка Таисья: — наш Петр Васильич совсем другой человек стал. Будто его живой водой спрыснули.

Но ее тут же кто-то толкнул в бок и сказал, чтобы она помолчала да послушала, что Петр Васильич говорит.

Тихо — в делах, в ласковых заботах, в песнях и неясных мечтах — проходили дни и вечера Катерины. В одной из книг лежал засохший цветок левкоя — желтый, прозрачный. Но Катерине казалось, что слабый аромат и прохлада звездной ночи все еще хранятся в его густых лепестках. Говорят, что человек — кузнец своего счастья. Но Катерине казалось, что она очень плохой кузнец — счастье прошло мимо рук, а она и попытки не сделала удержать его… Огорчала ее и Марфа Тихоновна: она по-прежнему еле-еле отвечала на ее поклоны.

— Смирится, смирится! — убеждала Катерину Анка. — Не век же молчать, ведь на одной работе работаете. А ты тоже на нее не сердись. Ну что — старуха ведь. Лишний раз поклониться — голова не отломится!

— А я и не сержусь на нее, — отвечала Катерина, — я и никогда на нее не сердилась… Я ее даже как-то жалею.

— Ну и помиритесь! Еще и дружбу заведете!

— Да, я надеюсь…

Но пришел час, и эти Катеринины надежды разбились, как волна о камень.

Еще с вечера начало крепко примораживать. Полетел снег. Резные косматые снежинки, гонимые ветром, невесомо ложились на твердую землю.

— Смотри, Катерина, — предостерегающе сказала бабушка, — мороз сегодня будет как следует. Выдержат твои-то?

— Выдержат, — ответила Катерина, — привыкли уже. Да ведь у них и не так холодно — надышали.

Но перед тем как лечь спать, она вышла на крыльцо, постояла… Морозно!

Легла, а заснуть не могла. Первый осенний мороз… Повернулась на один бок, повернулась на другой… и встала.

— Ты куда? — спросила мать.

— Пойду телятам попонки надену, — ответила Катерина, торопливо одеваясь при свете побелевших окон, — а так что-то мне боязно…

— Ох, нажила заботу! — вздохнула на печи бабушка. — И все сама себе… Ведь никто не просил!

Катерина вышла на улицу. Все кругом смутно белело. Выпал снег. Катерина быстро зашагала к скотному, в большую деревню. Лишь подойдя к оврагу, она издали увидела в окошках своего телятника свет.

«Что такое? — с тревогой подумала она. — Там ведь и проводки-то нет! Неужели я лампу оставила? С ума сойти!.. Или это мне чудится?»

Катерина припустилась бегом. Поднимаясь к скотному, она убедилась, что свет в телятнике действительно горит. Катерина, задохнувшись, вошла в тамбур и рванула дверь. Дверь оказалась отпертой. В телятнике горела лампа и топилась печка. Дроздиха поправляла и подкладывала дрова. Возле нее, опершись на кочергу и глядя в огонь, стояла Марфа Тихоновна.

— Что это? — задыхаясь от бега и от гнева, еле вымолвила Катерина. — Почему?..

Марфа Тихоновна и Дроздиха разом обернулись к ней.

— Ну зачем же вы это делаете?! — закричала Катерина.

И, не найдя больше слов, она решительно подошла к Дроздихе, отняла и отбросила из ее рук полено, которое та собиралась сунуть в печку. Быстро оглянувшись, она схватила бадейку, из которой поила телят, выбежала на улицу, зачерпнула в пруду воды и, вернувшись, выплеснула воду в разгоревшуюся печку. Зашипели, затрещали дрова, густой дым ринулся в трубу.

И лишь теперь все трое посмотрели друг на друга. Первой опомнилась Наталья.

— Вот так бешеная! — изумленно сказала она. — Во как командует!

Марфа Тихоновна глядела на Катерину огненным взглядом. Но Катерина, сама рассерженная, твердо встретила этот взгляд.

— Вы зачем же пришли сюда, Марфа Тихоновна? — сдерживаясь, чтобы не кричать, сказала Катерина. — Зачем вы сюда пришли, да еще и хозяйничаете?

— А ты кого выгоняешь? — резко ответила Марфа Тихоновна. — Я кто здесь? Может, я уж и не бригадир в телятнике?

— А мне все равно, кто вы. Есть правила, им и подчиняйтесь, — так же резко возразила Катерина. — За этих телят я отвечаю, а не вы. Зачем же вы мне мешаете? — И, захлопнув печку, холодно заявила: — Уходите, Марфа Тихоновна, здесь посторонним находиться воспрещается.

Марфа Тихоновна, грозно блеснув глазами, повернулась и молча вышла. Дроздиха, подобрав оставшиеся поленья, поспешила за ней.

Катерина плотно закрыла за ними дверь. Потрогала печку: нет, не нагрелась еще. И вдруг, не выдержав внутреннего напряжения, оперлась на телячью клетку и заплакала.

В клетках то тут, то там завозились телята. Один встал, отфыркиваясь спросонья.

— Вот и теляток перебудили, — прошептала Катерина, утираясь концом платка.

Катерина заботливо осмотрела стены — не выступила ли где сырость от внезапного тепла. Но она пришла вовремя: температура в телятнике была низкая — пять градусов ниже нуля.

— Что делают! — всхлипнула Катерина от горя и негодования. — Вот проспала бы, и напустили бы мне сырости!.. А уж где сырость, там и болезни, разве я не знаю! Ну что им надо? Что им не терпится! Я вот деду Антону скажу!

Еще раз взглянув на градусник, Катерина пошла в кладовку за попонками. Ночь холодает. Лучше одеть телят, будет спокойнее.

— Как будто я без них не знаю, что телята озябнуть могут! — всхлипнув в последний раз, горько упрекнула она.

Марфа Тихоновна забыла, что уже полночь на дворе. Она даже не взглянула в окно деда Антона — есть у него свет или нет, — но взошла на крыльцо и громко застучала в дверь.

Бабушка Анна торопливо соскочила с лежанки и включила свет. Дед Антон высунул голову из-под одеяла:

— Что там такое?

И тотчас, встав с постели, принялся торопливо одеваться: если будят среди ночи, значит что-то на скотном случилось.

Бабушка Анна впустила Марфу Тихоновну, с удивлением и тревогой поглядывая на нее. Марфа Тихоновна, бледная и гневная, поклонилась, войдя, и тут же обратилась к деду Антону:

— Антон Савельич, ты мне скажи: я бригадир или нет? Или я и вправду посторонний человек в телятнике? Но если я посторонний человек, то за что же вы мне трудодни платите? И за что же вы меня на доску почета пишете? А если я бригадир, то как же смеет каждая девчонка, которая только вчера наш порог переступила, как она смеет меня из телятника выгонять? И что же ты за хозяин такой на скотном, если своих бригадиров так обижать позволяешь?

Он слушал, покачивая головой, и недовольно крякал.

— Ну, а чего кричать-то, голова? — наконец прервал он Марфу Тихоновну. — Сама же ты и виновата. Ну, а зачем тебя леший к ней в телятник понес? Чего ты там забыла?

— Да ведь не могу же я спокойно смотреть, как телята гибнут! Это ты можешь, а я не могу! — снова закричала старуха. — Ведь мороз на улице, снег выпал! А они, такие-то маленькие, в нетопленом телятнике стоят!.. Это у тебя сердце каменное, а я не могу!

Дед Антон живо взглянул на нее:

— Ну, и что же ты?

— Ну и что? Хотела печку истопить. Согреть их немножко!..

Дед Антон мгновенно вспылил:

— А вот уж это тебя делать не просили! Выгнала тебя Катерина? Правильно сделала! Ты бригадир, а правила нарушаешь! Сказано — к молочникам никому, кроме телятницы, не входить, а ты зачем пошла? Да еще и печку топить задумала! Это что ж, мы — свое, а ты — свое? Лебедь в облака, а щука в воду?

— Я не позволю, Антон Савельич, чтобы моих телят простужали!

— Твоих телят? А ты что за помещица такая, что у тебя — целый двор собственных телят? Они и твои, и мои, и Катеринины, и каждого колхозника одинаково.

Марфа Тихоновна отвернулась, не зная, что сказать.

— Ну, и что ты прибегла, голова? — уже мягче продолжал дед Антон. — Что делить-то? Дело общее. Берем пример с хороших хозяйств, первый опыт делаем. А кто, по-настоящему, этот опыт-то делать должен был? Ты! А приходится это делать вон кому, девчонке! Но ты же хоть не мешай, а ведь ты еще и мешаешь! А все почему? Гордость тебя заела. Делай так, как ты прикажешь. Ан иногда мы находим нужным по-другому делать. Значит, подчиняться нужно. Хочешь управлять — умей подчиняться! А вот этого ты, голова, еще и не умеешь никак.

— Что ж мне… значит, из телятника уходить? — помолчав, спросила Марфа Тихоновна.

— Никуда тебе не уходить. У Катерины восемь телят, а у тебя пятьдесят с лишним. Что ж, тебе работы мало?

Наступило неприятное молчанье. Но тут поспешила вступить в разговор бабушка Анна.

— Вот и зима наступила, — мирным, добрососедским голосом сказала она, — сейчас бы снегу побольше… — И, словно никакого раздора не было, дружелюбно спросила: — Дров-то навозили, Тихоновна?

— Маловато, — неохотно, но уже понизив голос, ответила Марфа Тихоновна, — еще возочков пять надо бы.

— И у нас маловато… маловато… Прошу, прошу старика, да ведь разве допросишься? Все некогда да некогда… Капусты много ли нарубили?

Постепенно крик перещёл в мирную беседу. Дед Антон, докурив цигарку, откровенно зевнул.

— Ох, что же это я? — спохватилась Марфа Тихоновна. — Уж ночь на дворе, а я сижу и людям спать не даю…

Она встала и поспешно направилась к двери.

— Ничего, ничего, что ж такого? — любезно возразила бабушка Анна, провожая ее. — Выспимся еще, ночь-то с нами!

— Ах ты, скажи пожалуйста! — вздохнул дед Антон. — Уж вроде и не крупное новшество в жизнь проводим, а и сколько же разговоров, да криков, да волненья! Трудно, трудно тем, кто дорогу прокладывает, как той лошади в обозе, что впереди идет…

— А ведь лошади-то соображают, — заметила бабушка Анна. — Идет, идет передом да устанет, а как устанет, так и свернет в сторону, другую вперед пропустит. Не пора ли и тебе, старик, так-то с дороги свернуть?

— Вот ноги не будут ходить, тогда и сверну. — ответил дед Антон.

И, снова улегшись, укрылся одеялом и тотчас захрапел.

Еще задолго до праздника Октябрьской революции колхозники интересовались:

— А как нынче праздник будем справлять?

Председатель, прищурившись, поглядывал на них и отвечал уклончиво:

— Посмотрим, сколько заработали. Может, еще и справлять-то будет не на что!

Но свезли хлеб государству, посеяли озимые, засыпали семенные фонды, а в кладовой еще полным-полно. В этом году хорошо досталось на трудодни, и вопрос о празднике сам собой решился.

Тяжкие ноябрьские тучи висели над деревней. Тусклые, серые стояли дни. Да и дня-то почти не было; утро еле-еле раскроется к полудню, а не успеешь пообедать, как уж и снова темно, уж и свет включай. Тяжелая грязь мешалась со снегом — ни осень, ни зима, самая глухая пора в году…

А в деревне по избам кипело веселое предпраздничное оживление. Тетка Пелагея Груздева, да вдова Марья Хомутова, да бабушка Анна Шерабурова ставили пиво. Все они славились уменьем варить пиво, вот им и поручили это ответственное дело. Василий Степаныч распорядился, чтобы пива варили побольше, — уж праздновать так праздновать! А что ж скупиться? Не бедный колхоз, не на последнем месте в районе!

Продавцу в кооперации приказали привезти хорошей колбасы, хороших селедок, хорошего вина и конфет хороших побольше. Хозяйки торопливо шили ребятам рубашки, а девушки осаждали портниху Ольгу Дмитриевну — каждой хотелось принарядиться на праздник. Анка Волнухина не нашла в своей кооперации подходящего материала и уехала за нарядами в Москву.

— А ты о чем думаешь? — опросила у Катерины мать. — Или и гулять не собираешься?

— А у меня же есть розовое, — ответила Катерина, подняв от книги глаза. — Выглажу, да и всё…

Мать с задумчивой улыбкой покачала головой:

— Ведь нужно же, чтобы дети так в родителей рождались!

Вот и отца твоего бывало еле заставишь новую рубашку надеть! — Она смахнула светлую слезу и усмехнулась: — Делай как знаешь.

Накануне Октябрьской с вечера завернул крепкий мороз. Грязь заковало так, что она звенела под копытом. И крупный снег, медленный и обильный, торжественно повис над деревней.

Настя шла из школы. Ее подружка Дуня Волнухина подставляла теплые ладони, ловила снежинки и смотрела, как они тают. А Настя была задумчива. Падающий снег, такой бесшумный, красивый и какой-то праздничный, всегда навевал на нее неясные мечты. Недавно Настя прочла сказку о Снежной Королеве, и теперь она шла и приглядывалась к пушистым звездам: какая из них королева? И сама улыбалась своей такой детской мечте…

В доме уже было все по-праздничному прибрано. На чисто промытом, еще влажном у порога полу ярко пестрели новые дорожки. В горнице на столе сверкала белая скатерть с желтой каймой. Мать, стоя у кухонного стола, готовила студень, из большого чугуна поднимался горячий вкусный запах.

Настя уже собралась подсесть к матери, поглодать косточки из студня, как вдруг увидела стоящую в горнице на диване гармонь. Гармонь эта нарядно светилась резными планками и светлым перламутром басов. Настя обрадовалась:

— А! Дядя Сергей пришел! Уже пришел! Мама, а где же он?

— Да вот, не успел появиться, уж и увели его! — весело ответила мать. — Василий Степаныч прислал. Хочет доклад делать, так нашего дядю Сергея на совет позвал.

— А он скоро придет?

— Едва ли. Тут еще кузнец, дядя Михайла, приходил. Что-то у них там сеялка разладилась. Так уж, наверно, от Сусловых прямо в кузню его утащат. Что ж, человек грамотный, умелый. Такой человек всем нужен.

— Ну что это такое! — надулась Настя. — «Всем нужен»! А как будто он нам не нужен! Так, пожалуй, завтра все люди за стол сядут, а он все будет по кузницам ходить. Хоть бы вечером-то дома посидел!

Но дяди Сергея и вечером дома не было — помогал комсомольцам делать праздничную стенную газету. Настя все поджидала его, все поглядывала в окна. А потом оделась и сама побежала в избу-читальню.

Ваня Бычков, увидя ее, закричал:

— А ну, иди-ка, иди сюда! Вот сейчас нам еще новый материал будет: пионеры в борьбе за новое воспитание молодняка. Ну-ка, садись, пиши.

Ребята за столом потеснились, освободили уголок. Ваня тотчас усадил Настю за стол, дал ей лист бумаги и перо:

— Пиши. Только красиво пиши, чтоб за тобой не переписывать!

Дядя Сергей, который в это время редактировал передовую, написанную Сашей Кондратовым, поглядел на Настю веселыми глазами:

— Вот! Давно бы тебе прийти! — и, ни на кого не глядя, сказал: — А статью о новом воспитании телят могла бы и Катерина написать. Почему вы ее не позвали? Что это, она у вас совсем в читальне не бывает, что ли?

— Нет, почему же? — возразил Саша Кондратов. — На занятия ходит. А статью она уже написала. Вот… — И передал Сергею Катеринину статью.

Сергей взглянул на написанный листок, улыбнулся:

— Твердый почерк у нашей Катерины!

— Твердый, — согласился кто-то из ребят. — И характер тоже твердый.

Настя поглядела на всех внимательными глазами — не обижают ли они Катерину — и хотя ничего неприятного не заметила, все-таки сказала на всякий случай:

— Очень даже хороший характер у Катерины!

Сергей быстро взглянул на нее:

— Ишь какая! А ты-то почем знаешь? Однако она вон как с твоей бабушкой сражается!

— Ну и что ж? — с улыбкой превосходства ответила Настя. — Бабушка-то… ее ругает… а она даже никогда и не сердится!

Сергей опустил глаза к заметке. А сквозь строчки неясно глядело на него румяное сероглазое, немножко скуластое лицо — глядело и смеялось и не давало разобрать, что написано в передовой…

Праздник начался с утра. Едва убрали скотину, едва истопили печки да вытащили из печей пироги, а уж гармонь и песни забродили по деревне.

— Ну погодка сегодня — прямо для праздничка, люди добрые! — сказала Марфа Тихоновна, придя из телятника. — Все-то блестит, все-то сверкает. Сразу и на душе повеселело!

Настя подбежала к окну — кругом белым бело, а небо голубое, крыши от солнца розовые, и дымки над трубами розовые. Будто раскрашенная картинка!

— Мама, а можно мне сейчас новое платье надеть? — спросила Настя. — Нам ведь скоро в школу, на утренник!

— Конечно, надевай, — ответила мать.

Но бабушка тотчас вмешалась:

— А что это в школу новое платье трепать? Кто там на вас будет глядеть? Ведь оно шерстяное, по шестьдесят рублей метр — шутка, что ли! Вон синенькое, сатиновое надела бы!

Настя молча вопросительно поглядела на мать.

— Ну что ж… надень синенькое, — сказала мать и отвернулась.

В избу вошел Сергей. Свежий запах легкого морозца ворвался с улицы, мешаясь с запахами пирогов и баранины.

— Как, товарищи, на митинг собираетесь? Там уж народу порядочно, все места займут!..

И, вдруг заметив понуренную темную голову Насти, удивился:

— А ты что это, животновод, приуныла? В чем дело?

Он приподнял за подбородок Настину голову и заглянул в ее подернутые слезами глаза.

— Вишь вот, не хочет синенькое в школу надеть, — объяснила Марфа Тихоновна, — а вот подавай ей шерстяное!..

— Ну и правильно, что шерстяное! — весело закричал Сергей. — В такой-то самый лучший праздник — да какое-то там синенькое? Да что вы, товарищи, конечно шерстяное надо!

Настя поглядела на мать, на бабушку.

— Не гляди, не гляди! — продолжал Сергей. — Надевай шерстяное! В такой-то праздник — да что вы это?!

— Сам избалованный и других баловать рад! — упрекнула бабушка.

Она хотела бы рассердиться на Сергея, хотела бы прикрикнуть на него, да не смогла. Только покачала головой и улыбнулась уголками губ, чувствуя, что сердце ее тает от нежности. Сергей у нее был младшенький. И лучше его, умнее его и красивей не было на свете парня — это-то Марфа Тихоновна знала совершенно твердо! И какую же невесту она ему подберет! Уж со дна моря достанет, но такую она ему найдет невесту — ведь надо же, чтобы ему под пару была! А трудно будет найти такую, ох трудно! По всем окрестным деревням поспрошать придется…

Хлопнула дверь, пробудив Марфу Тихоновну от ее счастливых мечтаний. Старуха подняла голову:

— Что, побежала уже?

— Побежала, — улыбнулся Сергей. — Полетели пичужки целой стайкой!

А сам думал о своем:

«Неужели и на митинг не придет? Прячется от меня, что ли? Но почему?..»

И решил встретить Катерину на тропочке, которая ведет из Выселок в их деревню. Вышел, да опоздал — Катерина уже стояла в толпе подруг около правления, куда колхозники собирались на митинг.

А вечером, после уборки, в колхозе начался пир. Столы накрыли в просторном зале избы-читальни. Молодые колхозницы, то одна, то другая, прибегали туда, и каждая что-нибудь придумывала, стараясь, чтобы изба выглядела понарядней. Одна притащила из дому и повесила на окна длинные кисейные занавески, другая вырезала из цветной бумаги абажур на лампочку, третья ввернула большую двухсот-свечовую лампу, чтобы на гулянье было посветлее… Сдвинутые столы накрыли белейшими скатертями и — что еще придумали! — поставили посреди столов горшки с цветущими бегониями.

А уж когда уставили стол пирогами, да студнями, да жареной бараниной, да крынками с темным, горьковатым от хмеля пивом, да наливками и настойками, тут уж и говорить было нечего — праздник открывался большой и богатый.

Колхозники собирались не спеша. В избу не входили, стояли около избы-читальни, непривычно нарядные, в новых костюмах, в новых пальто нараспашку. Пожилые женщины достали из сундуков тяжелые, с расшитыми углами полушалки, а девушки, все как одна, щеголяли в новеньких высоких ботах. Высокие боты необходимы для праздничного наряда. Значит, плохая та работница, если не может купить себе высокие боты!

Стояли, разговаривали, смеялись, поджидали председателя, деда Антона, Марфу Тихоновну…

Понемножку сошлись все и тронулись в избу-читальню. Изба сразу наполнилась шумом, говором и смехом.

Чем больше пили и ели, тем веселей становилась за столом беседа. Хозяйки едва поспевали ставить на стол пиво и сладкое, будто на меду, пенное сусло.

— Хоть бы спели, что ли! — вдруг поднял голос дед Антон. — Катерина, где ты там?

Доярка Аграфена, сидевшая рядом, отшатнулась:

— Тьфу, старый! Потише не можешь?

Кругом засмеялись. А дед Антон, не слушая их, вытягивая шею, искал Катерину:

— Катерина! Где ты там, голова? Ну-ка, запой хорошую!..

Залилась, зазвенела гармонь. Но вдруг встал Ваня Бычков и положил руку на растянутые мехи:

— Подождите, товарищи! Первый номер нашей программы совсем другой. Сейчас вы увидите коротенький спектакль в исполнении нашего пионерского драмкружка…

И только теперь заметили, что в боковушку набилось полно ребятишек. Они задернули пеструю занавеску и что-то шептались там, спорили, смеялись… Ваня заглянул за занавеску:

— Можно открывать?

— Подожди! Подожди! Рано еще! — завопили оттуда на десять голосов.

— Маленькая заминка, — объяснил Ваня. — Сейчас все будет в порядке.

А заминка была в том, что кудрявая, словно белый барашек, Оля Нилова, страстная актриса, должна была играть парнишку, а волосы у нее всё вырывались из-под шапки и падали на плечи. И уж совсем было приготовились актеры открыть сцену, вдруг снова вырвалась длинная кудрявая прядка и упала на плечо.

— Ты не будешь играть! — сказала Маруся Чалкина, руководитель драмкружка. — Одно недоразумение! Пусть еще кто-нибудь.

— Буду! — крикнула Оля.

Подбежав к стене, она схватила висящие на гвоздике ножницы и тут же отрезала себе кудрявые прядки.

— О-о-ох! — единым вздохом охнули актеры.

Маруся на минутку растерянно закрыла ладонями лицо, но тут же бросилась к занавеске и шепнула Ване:

— Открывай!

Ваня отдернул занавеску и объявил:

— Ученица пятого класса Настя Рублева прочтет стихи Светлова «Родина»!

Настя вышла нарядная, в новом шерстяном платье, в новеньком пионерском галстуке. Темные глаза ее светились и нежные щеки розовели от смущенья.

Закончив стихи, Настя поклонилась и быстро юркнула обратно в чуланчик. Колхозники весело хлопали ей.

Следующим номером программы была пляска «Улочка». Эту пляску Маруся разучивала с ребятами долго. Но хотя пляска эта была незатейлива, ребята все-таки сбивались. Но зато песню под эту пляску пропели громко и отчетливо:

Вейся, вейся, капустка!

Вейся, вейся, белая!

Как мне, капустке, не виться,

Белою, белою не ломиться?..

Вечер на капустку,

Вечер на белую

Силен дождичек пролил…

Потом была разыграна пьеса «Как старик корову продавал».

Из чуланчика вышли актеры. Вышел старик — Володя Нилов. Вместо бороды — белый комок ваты. Из-под таких же белых ватных бровей глядели веселые ребячьи глаза. В поводу у него была корова — это шел на четвереньках Леша Суслов, сынишка председателя. Леша был толстяк, он шел и кряхтел тихонько, а на голове его покачивались большие картонные рога.

Дружный смех грянул в избе, как только вышла из-за кулис эта «корова». Но Леша тихо стоял на четвереньках и только иногда кивал головой, а оттого, что он молчал и не выходил из роли, еще дружней смеялись зрители. Ваня Бычков начал сцену:

На рынке корову старик продавал,

Никто за корову цены не давал.

Хоть многим была коровенка нужна,

Но, видно, не нравилась людям она.

— А почему ж такая коровка людям не нравилась? — закричали доярки со всех сторон, заливаясь смехом. — Коровка ничего, по всем статьям! Упитанная!

Из чулана вышла маленькая старушка под большим синим платком:

— Хозяин, продашь нам корову свою?..

Володя покосился на нее из-под белых бровей и пробурчал в белую бороду:

— Продам. Я с утра с ней на рынке стою!

— А это кто же? Это кто же старушонкой-то нарядился? — заговорили за столом. — Ишь, как притворилась! Ах ты, да ведь это Дуня Волнухина!

Зато паренька с короткими светлыми волосами никто не узнал — вроде бы Оля Нилова, да ведь у той волосы длинные!

Колхозники от души веселились и хохотали над этой затеей ребят.

— А нам, старик, не продашь ли свою корову-то? — кричала доярка Аграфена и, задыхаясь от смеха, припадала к столу. — Ой, уморили! Уж больно коровка-то смирная, мы таких любим!..

Закончив свой спектакль, актеры ушли домой. Ваня Бычков потребовал, чтобы они тотчас отправились спать — хватит сегодня и беготни, и смеха, и развлечений. И ребята честно пошли по домам, слушаясь своего вожатого.

А веселье пошло дальше, как широкая река.

— Катерина! — снова закричал уже захмелевший дед Антон. — Ну где ты там, голова? Иди-ка сядь рядом, спой хорошую!

— Да уважь ты старого, Катерина! — попросила и бабушка Анна. — Запой ему, а он тебе подтянет!

— А ты не подсмеивай, эй, голова! Не подсмеивай.

Катерина в розовом шелковом платье, румяная и от смущенья и от жары, прошла к деду Антону и села с ним рядом, Ваня Бычков схватился было за гармонь, но Сергей решительно взял ее у него из рук:

— Дай-ка я сам…

И тихо-тихо, будто уговаривая запеть, зазвенели лады:

На дубу зеленом,

Да над тем простором

Два сокола ясных

Вели разговоры.

Катерина запела, опустив свои темные ресницы, и нежная тень упала от них на румяные щеки. Катерина и сама не знала, как она была хороша сейчас — вся розовая, вся в розовом, с чуть склоненной гладко причесанной головой…

Низкий голос ее, полный затаенного волненья, легко вел протяжную, любимую дедом Антоном песню. И чувствовалось, что у Катерины в груди еще большой запас голоса, что она сдерживает и не дает ему полной воли, и это почему-то особенно брало за сердце людей.

— Ах! — тихонько, весь расплываясь в улыбку от удовольствия, охал дед Антон и покачивал головой. — Ах, ну и скажи ты, пожалуйста!

А когда песню подхватил дружный хор, дед Антон тоже не вытерпел, запел. Но бабушка Анна следила за ним, она тут же дернула его за рубаху:

— Старик, не порть песню!

И дед Антон замолчал и снова, тихонько ахая, закивал головой:

— Ах! Ну и что тут скажешь?!

А потом началась пляска. Вытащили плясать председателя Василия Степаныча.

— Ну, что пристали? Ну, что пристали? — начал было он.

Но рассыпалась звонким серебром «русская» — и не утерпел Василий Степаныч, пошел по кругу, лихо притопывая и размахивая руками, будто собираясь улететь куда-то. Навстречу ему вышла толстая Аграфена, пошла плавно, по-старинному помахивая платочком. Ее сменила доярка Тоня, у которой ноги будто сами собой отбивали четкую дробь.

Так бы и прогуляли до утра дружно и весело, да немножко подпортила веселье старая телятница Марфа Рублева.

Вышли девушки плясать, запели прибаутки. А у девушек глаза быстрые, языки острые. Вышла одна — тоненькая белокурая Нина Клинова. Прошлась легонько, остановилась перед подругой:

Ах, подружка дорогая,

Своих глаз не берегу —

На Сережку на Рублева

Наглядеться не могу!

А потом прошлась ее подруга Клаша Солонцова и тоже остановилась перед Ниной:

Дорогая подруженька,

Тот Сережка не про нас —

Он с Дозоровой Катюши

Никогда не сводит глаз!

И дальше пели одна перед другой:

Ах, подружка дорогая,

Сговоримся-ка вдвоем,

И давай-ка мы Сережку

У Катюши отобьем!

Дорогая подруженька,

Передничек строченый,

Нам Сережку не отбить —

Крепко приколоченный.

Веселый смех сопровождал песни «подружек». Не засмеялась только Марфа Тихоновна. Ее лицо вдруг потемнело, глаза сверкнули.

— А кто ж это его так крепко к Дозоровой прибил? — сказала она надменно. — Уж если придется к кому прибивать, так, думается, где-нибудь еще поищем.

Все вдруг примолкли и в удивлении обернулись к Марфе Тихоновне.

— Да, да, — продолжала она, все выше поднимая голову. — Вот уж тоже придумали придумку! До нашего Сергея вашей Катерине, пожалуй, далеко тянуться!..

Тут неожиданно взорвалась всегда тихая, всегда безмолвная на беседах Катеринина бабушка.

— А что ж это ты так раскудахталась со своим Сергеем? — закричала она. — Да наша Катерина еще и не пойдет за него! А что, она хуже его? А? А ну, взгляни-ка на нее, взгляни — хуже, а?

— Да и глядеть не буду, — отвечала Марфа Тихоновна, отворачиваясь от Катерины, — невидаль какая! С меня довольно, что характер ее вредный знаю. Вредный характер! Все по-своему норовит, лишь бы людей сжить да самой выхвалиться. А перед нами этим не выхвалишься, матушка, нет!

— Да вы что это, старые наседки! — крикнул на них председатель. — Вот нашли место счеты сводить! Не надо бы вам пива давать!

Кругом загалдели, закричали — не поймешь что. Только голос деда Антона слышался ясно:

— А уж Катерину не троньте! Ну, уж нет, не троньте! Ишь ты, домовой вас возьми, теперь уж Катерину им ущипнуть надо!

Сергей глядел на мать горящими глазами. Лицо его побледнело. Он вдруг резко сжал мехи и поставил гармонь на пол.

— Мама, — сказал он и встал, — мама, ты зачем же так?

— А ты что? — усмехнулась Марфа Тихоновна. — Заступаться, что ли, за нее будешь?

— Да, буду!

— Что? — изумленно раскрыв глаза, крикнула старуха. — Она против твоей матери идет, и ты же за нее заступаешься?

— Заступаюсь, да. Девушка — лучшая работница в колхозе, а ты ее порочишь! Зачем?

— Ну, тише, тише! — закричал председатель. — Ваня, где гармонь? А ну-ка, давай «Ямщика».

И снова заиграла гармонь и полилась песня, и снова пошли пляски да прибаутки. Только Марфа Тихоновна весь остаток вечера сидела безмолвно, будто слова сына оглушили ее.

«Что творится! Что творится!.. — беззвучно шептала она. — Да что ж это он? Неужели и вправду на ней женится?»

Раньше всех ушла с праздника Катеринина мать и увела с собой Катерину.

— А нам и не нужны такие-то уж очень чересчур хорошие женихи, — повторяла мать дорогой. — Вот уж и не набьемся никому и ни за кем не погонимся!..

Катерина молчала, прислушиваясь к своему горячему и счастливому сердцу.

«Заступился!»

А кругом сверкал и переливался молодой снег, и месяц задумчиво смотрел вслед им, идущим по узкой хрустящей дорожке.

Прощанье

Зима установилась дружная. Как выпал снег на Октябрьскую, так и не растаял больше, вскоре и санная дорога легла. После первых заморозков колхозники, то один, то другой, спрашивали у Катерины:

— Ну как, не померзли твои подшефные? Живы?

— Как рыбки! — с улыбкой отвечала Катерина.

— Неужели и не поболели ни разу?

— Ни разу и ничем!

Люди качали головой:

— Вот смотри ж ты! Может, они и вправду холода не боятся!..

А в большом телятнике снова начались тревоги. Телята, то один, то другой, начинали кашлять, отказывались от корма, неохотно вставали… Зоотехник Маруся совсем растерялась.

— Да что ж это, Марфа Тихоновна? Ну что это, как нам не везет? То Золотая Рыбка… то эти теперь!

У Марфы Тихоновны за эти дни прибавилось морщин. Но она утешала Марусю:

— Простужаются. Все простужаются. Что ж мы можем сделать? Вот перейдем в новый двор, все поправятся.

— Марфа Тихоновна, а как же у Катерины-то? Ведь так и растут в нетопленом. Значит, правду все-таки Петр Васильич говорит… Температура у нас резко меняется: днем жара, а к утру — холодище. Вот потому и простужаются. Как бы нам примениться?

Услышав про Катерину да про Петра Васильича, Марфа Тихоновна сердито поджала губы.

— Велю Наталье ещё утром на заре топить, — сказала она помолчав. — А что касается Катерины, еще неизвестно, чем кончится. К весне-то, может, наша Катерина в пустом телятнике останется.

Но как ни старалась Марфа Тихоновна уберечь своих телят, все-таки четыре телочки заболели воспалением легких, и одну пришлось списать. А тут и еще одна большая тревога омрачила жизнь Марфы Тихоновны. Снова закашляла Золотая Рыбка. Она кашляла тяжело и глухо, глаза ее слезились.

Маруся смерила температуру и, испуганная, прибежала к Марфе Тихоновне:

— Марфа Тихоновна!.. Зовите Петра Васильича скорее! Ой, боюсь, боюсь я!

Марфа Тихоновна только что прилегла отдохнуть перед вечерней уборкой. Она тотчас вскочила с дивана и схватилась за полушубок. Настя сидела за уроками. Услышав, что с Золотой Рыбкой беда, Настя захлопнула учебник, оделась кое-как и тоже вслед за бабушкой и Марусей побежала в телятник.

Золотая Рыбка, молодая телка, золотисто-желтая, с прямой спиной и горделивой статью, стояла неподвижно, полузакрыв глаза. Она не повернула головы, не взглянула на людей, только чуть пошевелила ухом, услышав свое имя. Жвачки не было. На щеках темнели тонкие полоски слез.

— Бабушка, она плачет… — прошептала Настя, и тут же у нее самой застлало слезами глаза. — А бока-то ввалились… А дышит-то как — с хрипом… Рыбочка моя золотая!

Телка приподняла ресницы, тускло взглянула на Настю, и снова крупные слезы выкатились из ее воспаленных глаз. Настя всхлипнула.

— Отойди! — сурово приказала Марфа Тихоновна. — Беги за дедом Антоном.

Дед Антон был на стройке, толковал с плотниками насчет клеток для маленьких телят. Пока двор строится, нельзя ли урвать времечко сделать несколько клеток? А то скоро еще молодняк появится, надо бы им квартиры приготовить. И только было начал показывать, какой должен быть размер клеток, как за ним прибежала Настя. Дед Антон оборвал свою речь и поспешил в телятник. И в первый раз за всю жизнь почувствовал сегодня, что ноги не слушаются его. Он бы хотел бежать, а ноги подгибаются и дыхание перехватывает.

— Ах ты, беда, беда… — повторял он. — Ах ты, беда какая!

В телятнике около Золотой Рыбки уже хлопотал Петр Васильич. Он как раз явился в колхоз с объездом. Лицо у ветврача было холодное, замкнутое. Телятницы — Надежда и Паша — стояли в сторонке, перешёптываясь и вздыхая. По другую сторону стояла Катерина, стояла неподвижно, со сжатым ртом и мрачными глазами. Ее томила почти физическая боль в груди, слезы подступили к горлу. Дать бы себе волю, заплакать, обнять бы бедную Золотую Рыбку… Не уберегли, не вырастили… И хоть еще ничего не сказал Петр Васильич, но его захолодевшие глаза и эти страшные хрипы, разрывающие легкие молодой телки, не обещали надежды. Взглянув на деда Антона, на его седую понурившуюся голову, Катерина почувствовала, что больше не может терпеть и, еле сдерживая рыданья, вышла из телятника.

Серенькие пасмурные сумерки висели над деревней. Мягко, без блесток, белел снег, чистый, еще не глубокий. Седые ветки ивы висели неподвижно над темной прорубью. Небольшие столбы загона стояли в белых снеговых шапочках.

Вспомнилось, как нарядили девчата однажды один из этих столбов да напугали Дроздиху.

«Ох, и дуры мы были!» — подумалось мимоходом.

И казалось, что это было давно-давно. Глупой, беззаботной девчонкой была тогда Катерина!..

Скрипнули ворота. Дед Антон и Петр Васильич вышли из телятника.

— Ну что ж ты, голова, молчишь? — сказал дед Антон. — Говори уж… Нешто так можно? Ведь такая неприятность у нас!

— А для меня это приятность? — возразил Петр Васильич, вынимая папиросы. — Ведь я тоже за свои колхозы отвечаю.

— Ну, и что же?.. — жалобно спросил дед Антон. — Никак нельзя подсобить-то?

— Думаю, что нет. У нее уже было воспаление, это второй раз. Легкие слабые. Росла за печкой, чуть ли не в вате.

— Берегла ее старуха…

— Берегла, да не так, как надо. Изнежила. Ну как такой изнеженный организм может сопротивляться? Оставили ворота открытыми, просквозило — вот и все. Другие-то еще кое-как выдержали, а этой где ж? Принцесса на горошине!.. Сотый и тысячный раз повторяю: теленок должен расти в низкой температуре, в низкой и ровной. Тогда и простужаться не будет.

— А все-таки, как же? — с тоской повторил дед Антон. — Не надеяться?

Петр Васильич покачал головой:

— Думаю, что нет.

Катерина, внутренне дрожа, будто от холода, побежала в свой телятник.

— Низкая и ровная! — шептала она. — Низкая и ровная…

И, войдя к телятам, сразу взглянула на градусник. Пять ниже нуля. Все нормально. Низкая и ровная.

Телята уже глядели на нее из своих клеток. Коричневый лобастый бычок мукнул тихонько и облизнулся.

— Миленькие мои! — сказала Катерина и улыбнулась сквозь слезы. — Сейчас накормлю! Всех сейчас накормлю! — И, вытерев глаза, прошептала: — Ах, бедная, бедная моя принцесса на горошине! Почему я раньше за тебя не поборолась!

Еще раз тяжело пережила беду Марфа Тихоновна. Никому не пожаловалась, не поплакала. Только еще суше стал ее орлиный профиль и еще суровей стали глаза. И никто не видел, как, оставшись одна в телятнике, она долго стояла у опустевшего стойла в горьком недоумении:

«Что надо? Что было ей надо? Другие бабы за детьми так не ходят, как я за ней. Прямо из рук ушла эта Золотая Рыбка, прямо из рук… Что хотите думайте, люди добрые, а я неповинна! Ведь я душу им отдаю… душу отдаю! Как же это так получается, люди добрые?!.»

Но наутро она с суровым достоинством заявила деду Антону:

— Поторопись с новым-то двором, Антон Савельич! Зима круто забирает, а балаган наш я просто натопить не могу. Как бы нам еще греха не нажить — тогда на меня не пеняйте.

…Незаметно, как снежинки по ветру, пролетали короткие зимние дни. Вот уже и ноябрь отсчитал последние числа свои в календаре.

Как-то в один из этих снежных дней председатель, часто захаживавший на ферму, увидел в кухоньке Катерину. Катерина мыла горячей водой бадейки.

— Ну что, говорят — идут у тебя дела-то? — весело спросил Василий Степаныч. — Дела идут, контора пишет?

— Пишет! — засмеялась Катерина. — Вон посмотрите, каких в старшее отделение сдала!

— А я уже видел, — сказал он. — Молодей! Молодец! В районе о тебе докладывать буду.

Катерина не часто обращала внимание на похвалы. Но на этот раз она зарделась от удовольствия. Скуп, скуп на похвалы Василий Степаныч, а тут вон какие слова сказал!

— Тебе, Василий Степаныч, деда Антона позвать? — спросила Катерина, чтобы скрыть смущение. — Он тут где-то. Я сейчас!.. — И скрылась во дворе.

Через минуту показался дед Антон:

— Ты что, голова?

— Пойдем-ка, на стройку зовут нас с тобой, — сказал председатель. — Один важный вопрос решить надо.

Дед Антон зорко поглядел на него:

— А что, насчет печек, что ли?

— Вот то-то. Ставить все-таки печки в телятнике или нет? Слово за тобой.

Дед Антон и Василий Степаныч отправились на стройку. Телятница Паша, слышавшая этот разговор, побежала к Марфе Тихоновне. Марфа Тихоновна сунула Паше бадейку с пойлом, которую несла теленку, вытерла руки, накинула полушубок и тоже поспешила на стройку.

Новый двор уже стоял под крышей. Светлая, чистая дранка казалась совсем желтой на фоне лиловато-серого зимнего неба. В одной секции были уже вставлены окна; они светились, будто квадратные лужицы, покрытые льдом.

Марфа Тихоновна вошла во двор. И тут же услышала голос техника, руководившего строительством:

— Значит, в телятнике печки ставить не будем? Это твердо?

Они стояли трое: техник, председатель и дед Антон. Голос техника гулко раздавался в еще пустом, только что запотолоченном помещении.

— И у что ж, раз решили — значит, твердо, — ответил дед Антон.

Марфа Тихоновна подошла ближе.

— Что такое? — спросила она. — Телятник без печки?

— Да, так вот решили, Марфа Тихоновна, — ответил ей Василий Степаныч. — Опыт себя оправдал. Будем растить телят на холоде, отходов больше допускать нам невозможно.

— Значит, со мной уж совсем решили не считаться, Василий Степаныч? Значит, отслужила, не нужна стала?..

— Эко ты, голова! — начал было дед Антон.

Но председатель прервал его:

— А зачем вы, Марфа Тихоновна, начинаете говорить эти жалкие слова? Мы вас с работы не снимаем. Ведите и дальше ваше хозяйство. Но принимайте наши поправки. Принимайте. Самовластия в колхозе нет и быть не может.

— Значит, плохо работала… Это не важно, что телятник из разрухи подняла, не важно, что и ферму на первое в районе место вывела…

— Опять за свое! — Дед Антон с досадой махнул рукой.

У председателя резче обозначились скулы и в глазах появился жесткий ледяной блеск.

— Всякого человека, который в работе своей идет вперед, мы уважаем и тоже идем за ним, — сдержанно сказал он. — А если этот же передовой человек начинает тормозить работу, мы его устраняем.

— Спасибо!

Марфа Тихоновна низко поклонилась председателю, потом деду Антону и, величаво повернувшись, пошла со двора.

— А, домовой тебя задави! — рассердился дед Антон. — Ничего понимать не хочет!

Вечером, когда убрали после ужина со стола, Марфа Тихоновна села писать заявление об уходе. Крупные, кривые буквы, выведенные рукой самоучки, медленно, но твердо вставали одна к другой.

Настя с Дуней Волнухиной сидели в горнице у теплой голландки и по очереди рассказывали друг другу сказки. Мать стелила постели. Отец тут же, в горнице, сидел на диване, просматривая газеты.

Мать подошла к отцу и вполголоса сказала:

— Прохор, там мамаша какое-то заявление пишет. Случилось что-нибудь, что ли?

Прохор поднял брови:

— Не знаю!

Он отложил газету и вышел в кухню:

— Мать, ты что это? «Прошу меня уволить»! Ты что, с работы уходишь?

— Ухожу, — ответила Марфа Тихоновна. — И с работы ухожу и из колхоза ухожу.

Прохор сел с ней рядом.

— Ну, с работы конечно. Уж не молоденькая. И отдохнуть пора. Но вот — из колхоза?.. Это что же означает?..

Марфа Тихоновна, приподняв брови, устало глядела в сторону.

— То и означает. Без работы я жить не могу, а делать мне здесь больше нечего. К Нюшке пойду.

— Что ж, у Нюшки медом намазано?

— У Нюшки дети маленькие. С ними нянчиться буду. А что мне здесь делать? Думала было к Сергею, но… — Старуха махнула рукой.

Прохор пожал плечами:

— В доме всегда дела найдутся!

Настя не подозревала, о чем разговаривают отец с бабушкой. А мать, делая вид, что читает газету, стояла у кухонных дверей и слушала. Тонкие черные брови ее сошлись от напряжения, губы сжались. Она слушала, боясь проронить слово.

Марфа Тихоновна подумала, помолчала…

— Нет уж, — сказала она, — не хочу. Не хочу я в этом колхозе оставаться. Пускай работают без меня. Пускай Катерина лучше сделает. А вот что в районе им на это скажут, мы еще посмотрим. Все-таки на почетной доске-то я первая из всего района была!

Что-то похожее на слезы засверкало в ее глазах. Марфа Тихоновна взяла перо и снова начала ставить одну к другой крупные, твердые буквы.

— Ну, если ты с председателем не поладила, так мы-то, здесь при чем? — обиделся Прохор. — Почему же и от нас-то бежать? Даже от народа совестно — что скажут…

— Мне все равно, что скажут. А я уйду.

— Ну что ж, воля твоя… — Прохор встал. — Я тебя не гоню, не притесняю… А ты как хочешь. Хочется к Нюше — иди.

— И уйду!

Дед Антон, услышав на другой день, что старуха Рублева подала заявление об уходе, даже растерялся от неожиданности.

— Ты что это задумала, голова?! — закричал он, войдя в телятник. — Да с чего ж это ты?

— Поработала, хватит, — ответила Марфа Тихоновна.

И сколько ни уговаривал ее дед Антон, сколько ни убеждал, ничего другого от нее не услышал.

Вечером к Рублевым зашел председатель.

— Что ж тебя вынуждает, Марфа Тихоновна, так круто поступать? — спросил он. — Давай поговорим, может договоримся?

«Испугались! — усмехнулась про себя Марфа Тихоновна. — Заговорили!..»

Председатель подметил эту усмешку и нахмурился:

— Я работать тебя не неволю и задержать не имею права — из годов ты уже вышла. Но думаю, что поработать ты еще можешь. Организатор ты хороший, чего ж дело зря бросать? Вот к Новому году в большой двор переберемся…

— …в телятник без печки… — договорила Марфа Тихоновна. — Нет уж, — ответила она председателю, — нет уж, отпусти. Ничего у нас с тобой не выйдет. Вы по-моему работать не хотите, а я по-вашему не могу. Стара я уже. На покой пора. Ну, а если вам что от райкома будет, меня не вините.

Напоминание о райкоме словно ударило председателя. Он встал.

— Хорошо, — сказал он, — я сейчас зайду в правление, подпишу заявление. И на собрании буду голосовать, чтобы тебя отпустили. За то, что помогла нам в трудные годы, спасибо. А насчет райкома — ну, я думаю, райком сам разберется, кто прав, а кто виноват. — И, заметив прижавшуюся к притолоке Настю, которая стояла и слушала их разговор, улыбнулся ей: — Ну что, шеф? Уходит бабка-то. Придется тебе на смену выходить, а?

Настя хотела ему что-то ответить, но вдруг опустила голову и залилась слезами. Председатель искоса взглянул на Марфу Тихоновну: она сидела еще более гордая, еще более замкнутая, с какой-то горькой и насмешливой улыбкой в уголках тонкого рта. Василий Степаныч понял, что старуха глубоко уязвлена его таким скорым согласием отпустить ее и теперь сговориться с ней уже нет никакой возможности.

«Пусть идет», — подумал он с досадой и, сдержанно простившись, вышел из избы.

Миновало еще несколько дней. И вот наступило утро, когда Марфа Тихоновна встала, как всегда — до зари, оделась и села на лавку, не зная, за что взяться. От работы ее освободили, из колхоза отпустили… Живи, как душе хочется!

В доме еще спали. Марфа Тихоновна неслышно вошла в горницу, задумчиво поглядела кругом. Так же неслышно вышла на улицу. Вся жизнь прошла в этом доме, под этими березами. И хорошее, и плохое. Это был ее дом, ее двор, ее палисадник… И все в этом доме было так, как хотела она, и жили все здесь по ее слову…

Заскрипели по снегу чьи-то шаги. Чья-то фигура с ружьем за плечами показалась в утренних сумерках.

Ночной сторож дядя Кузьма увидел Марфу Тихоновну, подошел к калитке:

— Ты что это, Тихоновна? Чудно! Вышла, да и стоит среди двора!

— Да ведь привыкла всю жизнь до свету вставать, вот и не спится, — ответила Марфа Тихоновна.

Дядя Кузьма принялся завертывать цигарку.

— Утро скоро, — зевнув, сказал он, — сон подходит. А ты что же, говорят, уходить собралась?

— Сегодня уйду, — глухо ответила старуха.

Дядя Кузьма расправил свои гусарские усы, покачал головой:

— Чудно! Дом хороший, семья хорошая. В почете, в уважении. Ну что тебе, старой, нужно? Сиди на печке да ешь хлеб!

— Не могу, — сказала Марфа Тихоновна, глядя на далекий светлеющий край неба, — обидно мне. Обидно. Даже кровь во мне свертывается — вот обидно до чего!

— «Обидно»! — усмехнулся дядя Кузьма. — Значит, ты, Марфа Тихоновна, еще не состарилась. К старости люди спокойнее становятся, добрее. Другой раз видишь — вроде не так делается, а думаешь: ну, пусть так будет! А может, молодым-то виднее? Что могу — помогу, а что не могу — не спрашивайте. Да ведь знаю, что и не спросит никто. «Сторожишь, дядя Кузьма?» — «Сторожу». — «Ну и спасибо, что хорошо сторожишь! Вот тебе твои трудодни». И что еще мне, старому, надо? А бывает иногда, кто и грубо скажет. Вот сноха у меня: срывистая — страсть! Ну, да что ж я теперь, обижаться на нее буду? Да она моложе меня на сорок лет, глупа еще! Подрастет — поумнеет. Уж нам-то, старым, посговористее надо быть. Мы свое отжили. Откомандовали. А ведь ты вон какая! Из своего же дома в чужой колхоз бежишь! Ни себе покоя, ни людям радости. Чудно!

Дядя Кузьма поговорил и пошел. А Марфа Тихоновна долго стояла, опершись на палисадник. С белых заснеженных веток сирени на ее шаль сыпались иголочки инея, светлела и румянилась морозная заря над лиловыми зубцами дальнего леса…

После завтрака Марфа Тихоновна стала собирать свои вещи: шерстяное платье в клеточку, которое надевала по праздникам, полотенце с широкими кружевами, кофты, платки… Невестка, забыв, что на столе стоит немытая посуда, молча смотрела, как старуха увязывает свой узелок. Прохора не было — он пошел просить лошадь, чтобы отвезти мать. Настя была в школе. Тихонько напевал ветер в трубе, гудели за стеной электрические провода.

«Неужели и в самом деле уйдет? — думала невестка. — Неужели решится?»

Но когда заскрипели у калитки полозья пошевней[30] и голос Прохора остановил лошадь, она вдруг поняла, что старуха действительно уходит из дому.

— Мамаша! Мамаша, — порывисто сказала сна, — да что ж вы это делаете? Да что вы, одумайтесь! Из своего дома!.. Из своего колхоза!.. Как будто выгнанная. На старости лет! Да бросьте вы это!

Но Марфа Тихоновна уже надела свое новое синее с рыжей лисицей пальто. С каменным лицом, не глядя в глаза невестке, она поклонилась ей:

— Прощайте. Не поминайте лихом. А что ж мне наш колхоз? Там тоже колхоз есть. — И вышла на улицу.

Мать, накинув платок, последовала за ней. Стоя на крыльце, она долго смотрела вслед убегающим пошевням. Рядом с крупной, широкоплечей фигурой Прохора Марфа Тихоновна казалась маленькой, слабой. И что-то такое понурое было в ее опущенных плечах и вдруг поникнувшей голове, покрытой большой темной шалью, что у снохи сжалось сердце.

— Ах, человек! — расстроенно прошептала она. — Никогда, никогда она уступить не может! И людей и себя до смерти замучит… И больше-то всего себя!

Настя пришла из школы и сразу почувствовала какую-то неясную перемену в доме. Бабушкиного полотенца, которое всегда висело у двери, не было, шали ее тоже не было… Только полушубок, в котором бабушка ходила в телятник, висел на гвоздике — старый и уже никому не нужный.

Мать что-то шила, сидя в кухне у окна.

— Доставай суп из печки, — сказала она Насте, — молоко в крынке, на лавке.

Настя тревожно обернулась к матери:

— Мама, бабушка уехала?

— Уехала, — ответила мать.

— Совсем?

— Совсем.

— Как же… как же это — совсем? — У Насти задрожал голос. — Что же ты ее не уговорила?

Мать невесело усмехнулась:

— А разве нашу бабушку можно уговорить?

— Можно! — горячо возразила Настя. — Если бы я была дома, я бы уговорила. Я бы ни за что ее не отпустила, ни за что!.. А отец ее повез?

— Повез.

— Ну зачем же он ее повез! Не надо бы!

— Ну, так она пешком ушла бы. Садись, обедай!

Настя нехотя пообедала. Она даже и не заметила, что суп — ее любимый, с грибами, и что в молоке плавает толстая пенка.

— Мама, — сказала она, отставляя кружку с недопитым молоком, — а что, если мне туда сбегать, а?

— Куда?

— Ну, к тете Нюше, за бабушкой. А? Уговорю ее, она и приедет обратно. А?

Мать подняла от шитья свои темные мягкие глаза:

— Сейчас ты ее не уговоришь. А вот пройдет несколько деньков, тогда и сходишь…

— А ты думаешь, что — соскучится?

Мать улыбнулась ямочками около глаз:

— Думаю, что соскучится.

И, вспомнив понурые плечи и опущенную голову сидевшей в санях Марфы Тихоновны, добавила:

— Сердце-то и у нее не каменное.

После обеда Настя вышла на улицу. Сверкал и блестел морозный денек. Ярко-синее небо, ярко-синие тропки среди розоватых сугробов, искристые огоньки на снегу…

Далеко видно кругом в ясный день. Улица лежит озаренная солнцем, будто праздничная. Ребятишки катаются с горки, кричат, смеются… Промчался на Ласточке конюх Тимоша, снежные комья разлетелись из-под копыт…

На душе у Насти было тяжело. Уехала и не простилась, и не повидалась со своей внучкой!

Настя долго стояла у калитки. Нужно бы идти к Наде Черенковой — сговорились вместе делать уроки, но Настя почувствовала, что ей сейчас не до Нади, не до уроков.

«Пойду к Катерине, — решила она, — расскажу ей…»

Насте почему-то казалось, что именно Катерина знает, как ей быть и как вести себя в такую тяжелую минуту, и что именно Катерина скажет ей самые нужные в такую минуту слова.

Около нового двора собрался народ — доярки, телятницы. Тут же стоял председатель Василий Степаныч и разговаривал с техником. А вот и Катерина вышла из телятника в накинутой на плечи черной жакетке — белолицая, сероглазая, с морозным румянцем на свежих щеках. Увидев Настю, она приветливо улыбнулась ей:

— Редко, редко навещаешь нас, дорогой шеф! Пора бы за работу как следует браться! Это что ж такое? Пионеров в колхозе не сочтешь, а животноводством никто не интересуется.

— Да нет, Катерина, — прервала ее Настя, и ее темные, как вишенки, глаза засветились, — у нас теперь животноводов много! Но только мы пока занимаемся теорией — читаем, доклады делаем. Мы хотим подготовиться как следует, понимаешь? Чтобы все знать…

— А практикой что же?

— А потом и практикой. И мы все бабушке доказали бы… Только вот, Катерина, как же теперь будет? — Настя заглянула в глаза Катерине: — Ведь бабушка-то ушла!

Катерина чуть-чуть нахмурилась. В словах Насти ей почудился упрек, словно это она выжила из колхоза старую телятницу.

— Ну что ж теперь делать? — возразила она. — Ушла так ушла. Напрасно ушла. Но ведь телята-то остались. К тетке Надежде приходите — теперь тетка Надежда вместо бабушки.

Телятница Надежда, услышав свое имя, обернулась. Худощавое лицо ее было озабоченным и как будто заплаканным.

— Ну что ж, приходите, — сказала она, — дела найдутся. А помощь, конечно, нужна. Трудно будет, ох, боюсь — трудно мне будет без Марфы Тихоновны. Твердая у нее рука была… А я — что там! Не знаю, и справлюсь ли!

— Ну, что ты, Надежда! — стараясь подбодрить ее, сказала Катерина. — Да разве ты одна? У тебя вон Паша — опытная работница.

— Вот еще затужила! — живо ввернула незаметно подошедшая Паша. — Подумаешь, нашла о ком плакать, тоже хороша была старуха — нашими руками работница. Да ты и при ней больше ее делала, душу отдавала!

Паша глядела Надежде в глаза, как еще вчера глядела в глаза старухе Рублевой, и каждая рябинка на ее лице светилась лестью. И неизвестно, чего еще наговорила бы лукавая Паша, если бы Катерина не прервала ее.

— А что, Надежда, как ты думаешь, не случится так, что Марфа Тихоновна к нам обратно вернется? Может, посмотрит, что у нас дела хорошо идут, может увидит, что неправа была, поверит нам, да и вернется!

У Насти заблестели глаза. Она взяла Катерину под руку и прижалась к ней.

— Вернется? — Надежда покачала головой. — Ну, нет! Марфу Тихоновну знать надо. Хоть и увидит, что неправа была, так и то не вернется: характер не позволит.

— А мне кажется, что вернется, — задумчиво сказала Катерина. — Уж очень она горячо свое дело любила. Неужели она может так вот все бросить и успокоиться? Не поверю, не поверю. Она теперь вгорячах умчалась. А пройдет день-два, и начнет думать и начнет беспокоиться: а как-то там Белянка, а как там Атлас, а как там Звездочка? А ну как их вовремя не накормят да не напоят?.. Ну что ты, Надежда, по себе посуди — разве сможешь ты от своего дела так вот взять да и отрешиться и все забыть?

— Я-то не смогу, — ответила Надежда, — а другие могут.

— Только равнодушные люди могут, — возразила Катерина, — а такие, как наша Марфа Тихоновна, нет. Такие не могут!

Настя, крепче прижав к себе Катеринину руку, снова заглянула ей в глаза:

— Катерина, ты правда думаешь, что бабушка вернется?

— Правда думаю, — твердо ответила Катерина, — да. Правда думаю.

Все замолчали, задумались…

— Ну так что ж, приходите, — обратилась Надежда к Насте, — приучайтесь, готовьте нам смену.

— Только не подумайте ко мне забраться! — Катерина, смеясь, погрозила пальцем. — Туда я даже и вас не допущу.

— А на что нам твои? — возразила Надежда. — У нас и своих хватит. Нужны нам твои молочники…

— Что ж мы тут стоим? — спохватилась Катерина. — Пойдемте же двор смотреть. Вон и дед Антон бежит, торопится.

Все собрались вокруг техника и председателя. Подошел и дед Антон. Подошел и стал: задохнулся, не отдышится. Василий Степаныч внимательно посмотрел на него:

— Что, старик, никак задыхаться стал?

— Еще чего! — ответил, бодрясь, дед Антон. — Давай наперегонки — кто кого? Пожалуй, километров на пять от меня отстанешь!

— Ну что ж, принимайте работу, Антон Савельич! — сказал техник. — Только вас и ждали!

Широкие ворота открылись, и все вошли в новый двор.

Длинное светлое здание, хорошо застекленные окна, кормушки, автопоилки, каналы для стока, подвесная механическая подача кормов… Тамбуры, кухня, котлы для кипятка и варки скоту овощных супов, сверкающая белизной приемная молока…

— Ну что, бабы, а?! — торжествующе закричал дед Антон дояркам, когда, пройдя двор, все вышли в другие ворота. — Ну, каково? Только работай! Только живи!.. Эх, эх, только живи!.. — прибавил дед, неожиданно понизив голос и покачал головой. — А жизни-то уж вроде и конец приходит. Обидно!..

— Ничего, ничего, старик! — сказал Василий Степаныч. — Ты на свою судьбу не обижайся. Мы еще с тобой поживем!

— Да, конечно, поживем! — встрепенулся дед Антон, но тут же голос его снова упал. — Но только, понимаешь, — обидно. Смолоду силы много было, а жизни не было, одна нужда. В лаптях, всем на смех, ходил… Трудно в люди выбивался, страсть как трудно! А теперь? Когда все у меня в руках, и дела идут у меня, и про нужду забыл, и, эва, радости сколько — на-ко тебе! — а тут и умирать подходит пора… Эх, жизнь! — вздохнул дед Антон, сдвинув шапку на брови. — И почему это так мало дано пожить человеку?

— Ну, что это ты! — непривычно мягким голосом сказал председатель. — Нам с тобой еще о смерти и подумать-то некогда. Еще поживем, еще поработаем! Ну, а настанет пора — что ж, мы на покой, а на наше место молодежь придет. Посмотри, молодежь-то у нас какая, разве они выдадут? Ну, что скажешь, Катерина?

Катерина ласково и светло посмотрела на деда Антона.

— А мы еще, дедушка Антон, умирать-то тебе и не позволим, — сказала она, — это ты и не думай и не собирайся. А что касается работы, то уж тут будь спокоен, не выдадим!

Примечания

1

МТС (машинно-тракторная станция)— государственное сельскохозяйственное предприятие в СССР, обеспечивавшее колхозам и совхозам техническую и организационную помощь сельскохозяйственной техникой.

2

Ветла — белая (серебристая) ива.

3

Саксаул — небольшое дерево, растущее в среднеазиатских пустынях.

4

Овчарник — загон для овец.

5

Палисадник — небольшой огороженный садик перед домом.

6

Доенка — подойник, ведро, в которое доят молоко.

7

Одер — старая изнуренная скотина (корова, лошадь).

8

Сухостой — время перед отелом, когда корова перестает доиться.

9

Паратиф (от пара (греч. около) и тиф)— кишечная инфекция, вызываемая микроорганизмами рода сальмонелла.

10

Юннат (юный натуралист) — участник детского кружка по изучению природы и естественных наук.

11

Станислав Штейман (1887-1965) — советский зоотехник и селекционер, Герой Социалистического Труда, заслуженный зоотехник РСФСР. В совхозе «Караваево» разработал свой метод выращивания телят в неотапливаемых помещениях зимой и в лагерях летом. Этот метод распространился не только в СССР, но и за рубежом.

12

Прасковья Малинина (1904-1983) — новатор колхозного производства, председатель колхоза «12-й Октябрь» Костромского района. Дважды Герой Социалистического Труда. За время руководства хозяйством на протяжении почти 30 лет, вывела его на лидирующие позиции не только в масштабах области.

13

Кочедык — инструмент в виде плоского изогнутого шила для плетения лаптей.

14

Титло — титул, заглавие; специальный надстрочный знак, указывающий на сокращение слова.

15

Омет — большая куча плотно уложенной соломы.

16

Райзо — районный земельный отдел.

17

Всякое лыко в строку ставить— взыскивать за малейшую провинность (полоски лыка в плетении назывались «строками»).

18

Стельная корова — находящаяся в состоянии беременности.

19

Совхоз (советское хозяйство) — государственное предприятие, с назначенным из районного или областного центра начальником, и с нанятыми сотрудниками, получающими зарплату. Совхозы крупнее колхозов. Колхоз — коллективное хозяйство, созданное на средства самих крестьян; люди объединяли свою собственность, земли; работали за трудодни.

20

Первотелок (первотелка) — корова, которая в первый раз отелилась.

21

Поджерелок (ожерелок) — ошейник, шейное украшение, воротник.

22

Сердолик — оранжево-красная разновидность агата.

23

Сныть — многолетнее травянистое корневищное растение семейства зонтичных. Сныть издавна использовалась на Руси как пищевое растение.

24

Сепаратор молока — аппарат, который отделяет сливки от молока, а также очищает молоко, удаляет вредные бактерии.

25

Кошачья лапка (бессмертник розовый) — род травянистых растений семейства астровых.

26

Обрат (снятое молоко) — обезжиренное молоко, получаемое путём отделения сливок от цельного молока на сепараторе. Слово происходит от глагола оборачивать, то есть возвращать (обезжиренное молоко раньше возвращали для питания молодняка).

27

Повилика — сорняк семейства вьюнковые.

28

Сухостоина — засохшее на корню дерево или ветвь кустарника.

29

Очесы — остатки, отходы при чесании хлопка, шерсти, льна.

30

Пошевни — маленькие выездные сани.

Content

Л. Воронкова
Беспокойный человек

Катерина

Марфа Рублева

Хозяйские планы

Золотая Рыбка

Книги, несущие беспокойство

Раздор

Послы колхоза имени Калинина

Кострома

Новые законы

На дальних пастбищах

Гроза

Планы деда Антона

Катерина берется за дела

Катеринино царство

Прощанье

Примечания