Таросян Рубен

Презент для незнакомки

Презент для незнакомки

воспоминания человека с плохой памятью или повесть, в которой описано, как она написана

Всё своё свободное время я стараюсь проводить на прудах в Сокольниках. Дело не только в относительной чистоте воздуха и напоминающих гобелены пейзажах с чинно плывущими утками и ветвями ив, склонившихся над спокойной гладью водоемов, а, в первую очередь, в моих друзьях, с которыми я зимой купаюсь в проруби, а летом загораю на пляже и занимаюсь гимнастикой на самодельных турниках и брусьях. В маленьком вагончике, где зимой мы греемся у буржуйки, припрятаны гири, гантели, самодельная штанга и боксерская груша. Моих друзей сразу легко выделить среди всех отдыхающих в парке, причем не только по хорошо развитой мускулатуре и великолепному загару, а, в основном, по прекрасным женщинам, которые их окружают. Конечно же, женский ум обязательно найдет повод для общения с такими парнями. Правда, ни одна женщина честно не скажет, почему именно к нам на пруды она приводит выгуливать свою собаку или привела поиграть своего ребенка к нам на пляж, а не в песочницу у себя во дворе.

Лида появилась со своим пятилетним сыном в этом году, так как вместе с мужем приобрела квартиру неподалёку. Это веселая, общительная и хорошо одетая (по современным меркам) женщина не пропустила ни одного значительного события на прудах: ни зимнего чаепития из термосов, ни летних шашлыков. Последние несколько лет шашлыками у нас стали называть жареные на костре куриные ножки. Так вот, эта очаровательная женщина, не пропустившая ни одной вечеринки, всё же, как мне кажется, не имела ни с кем из моих друзей интимных отношений. Поэтому очень многие даже потеряли к ней интерес, откровенно заявляя, что Лида — не наездница.

Слово «наездница» в нашем лексиконе появилось после того, как один мой друг, посвятивший своё творчество конструированию и изготовлению эротической мебели, однажды, вместо очередного оббитого искусственной кожей, деревянного монстра сделал простую узкую кушетку со стременами. Ничто, кроме стремян, не позволяет женщине выплеснуть свою страсть, проявить свой темперамент и диктовать свой темп. Поэтому в нашей компании никогда не произносят таких слов, как «телка» или «герла», тем более не используют нецензурных терминов, а говорят «наездница».

* * *

Прекрасным летним утром я отжимался на брусьях и одновременно внимательно разглядывал, как на другом берегу, девушка в шортах играла с рыжим щенком. Кто-то, надавив рукой на плечо, попытался помешать мне. Резким усилием я распрямил руки, а затем, спрыгнув с брусьев, обернулся. Передо мной стоял Группенфюрер. Я протянул руку и поздоровался.

Вообще-то его звали Борис, а прозвище он получил за исключительный талант организовывать экспромтом групповые пьянки.

— Пошли, есть дело, — он обратился ко мне.

— Я ёще не отошел от твоего предыдущего мероприятия, — я попытался уклониться, ссылаясь на похмельный синдром.

— Не пьянка, а дело, — уточнил Группенфюрер.

— Какого же рода? — спросил я, надеясь услышать какой-нибудь синоним слову «попойка».

— Киднеппинг.

— Ну-ка, поподробнее, — удивился я, сраженный неожиданным поворотом.

— У молодого удачливого бизнесмена — Кирилла Юсова — выкрали сына и, угрожая жизни ребенка, требуют как выкупа, так и не прибегать к услугам милиции и «крыши». Детали узнаешь от него.

— Кто такой Юсов?

— Он из тех удачливых предпринимателей, у которых больше времени уходит на то, чтобы тратить деньги, чем их зарабатывать.

— Ночные клубы, казино?

— Покруче, автогонки, — Группенфюрер внимательно смотрел мне в глаза, ожидая моё недоумение.

— Причем тут деньги?

— Ты бы мог угробить свой «Ланд Ровер» в Сахаре или «Черокки» в Гоби?

— Призы, наверное, окупают затраты?

— Обычно он не выигрывает. Ведь главное — это участие. — Не зависть, а неподдельное уважение звучало в голосе Группенфюрера.

Мы вышли из парка со стороны железной дороги, и подошли к восьмиэтажному кирпичному дому, который, благодаря годам постройки принято называть сталинским. Состояние подъезда так же свидетельствовало о том, что швабры и веника он не видел со времен окончания репрессий.

Перед нами распахнулась двойная бронированная дверь и Юсов — симпатичный человек лет тридцати — провел нас по просторному коридору пятикомнатной квартиры, которая после евроремонта безвозвратно потеряла все следы своего коммунального прошлого.

Группенфюрер кратко, но эффектно, что-то сказал обо мне. Юсов молча протянул мне два листа бумаги. Это было, отпечатанное на компьютере, послание похитителей, которые требовали приобрести в ювелирном салоне «Диамант» три десятка перстней. Коробку с перстнями Юсов должен был постоянно носить при себе в течение трех дней до встречи с агентом, который сам найдет Юсова. После требования не обращаться в МВД, ФСБ и «крышу» мелким шрифтом шёл список перстней импортного производства с экзотическими названиями. Размер всех перстней был шестнадцатый.

— На сколько тянут эти перстни? — я спросил Юсова.

— Не меньше, чем на двести пятьдесят тысяч.

— Баксов, — уточнил Группенфюрер и тут же смутился от неинформативности своего замечания, ведь не о тугриках же шла речь.

— Это посильная сумма для Вас? — я вновь обратился к Юсову.

— Спишу со счёта фирмы, а со временем выкручусь.

— Почему Вы обратились ко мне, а не просто выполнили требования похитителей? — я продолжал расспрашивать Юсова.

— Нет уверенности в сохранности жизни сына. К тому же, если удастся сохранить деньги, Вы сможете рассчитывать на пять процентов.

— Если всё будет нормально, следующее мероприятие — за мой счёт, — на этом я распрощался с Группенфюрером и, оставшись вдвоем с Юсовым, продолжил расспрос, — Как это произошло?

— Жена решила остеклить лоджию и несколько дней у нас постоянно трудились рабочие.

— С ними и проникли похитители?

— Наверное. Мы не открываем дверь посторонним.

— Откуда взялись эти рабочие?

— ООО «Гласс-Люкс», в прошлом году они нам вставили окна, а в этом — их пригласили остеклить лоджию, «Гласс-Люкс» ом управляет мой одноклассник.

— Вы видели этих рабочих?

— Я нет. Днём меня не бывает дома. За их работой следила жена.

— Можно её пригласить?

Юсов кивнул и вышел из комнаты. Вскоре появилась его жена в бордовом пеньюаре, с растрепанными волосами. Лицо она прикрывала руками и постоянно всхлипывала.

— Будьте любезны, расскажите мне, как всё произошло, — я обратился к ней.

Она опустила руки и, вглядевшись в её заплаканное лицо, я сразу узнал Лиду. Несмотря на всю нервозность и трагичность положения, она вела себя со мной, как с совершенно незнакомым человеком.

«Наверное, не все у неё так чисто в Сокольниках, раз в присутствии мужа она не хочет узнавать меня», — подумал я и вновь обратился к ней:

— Расскажи мне всё.

— Четыре дня они работали, вчера должны были закончить, но одна секция не подошла. Они обещали привезти её вечером или на следующее утро. Вечером позвонили в дверь, я взглянула на монитор и увидела двух рабочих, несущих секцию, открыла дверь, а больше ничего не помню.

— Я нашёл её без сознания, а рядом было это послание, — добавил Юсов.

— А лоджию застеклили? — словно невпопад спросил я.

— Нет. Утром они привезли секцию, но я сказал, что мне не до них.

— Вы точно видели, что это были рабочие? — я вновь обратился к Лиде.

— Да, я их сразу узнала. Их лица были хорошо видны в мониторе,

— Где?

— В мониторе, — Юсов включил телевизор.

В левом верхнем углу экрана засветились две зеленые девятки — номер канала, весь же экран заняло черно-белое изображение лестничной площадки с некоторыми оптическими искажениями в виде сферической перспективы, характерной для картин Петрова-Водкина.

— Что ещё рабочие делали в квартире? — я продолжил расспрос.

— Работали только на лоджии, а вот обедали на кухне. Вчера один из рабочих принес кассету и за обедом они смотрели видеофильм.

— Что за фильм?

— Порнография. Я не стала смотреть. Я не люблю порнографию и, тем более, мужские комментарии к ним. Вот, кстати, и он. — Лида указала рукой на коробку.

Я взял коробку в руки. Обыкновенная TDK. «TRANSANAL» — полуторасантиметровые буквы компьютерной печати на наклейке позволили узнать название фильма.

— Включите видеомагнитофон, — я обратился к Юсову.

— Анальный половой акт на экране свидетельствовал о том, что кассета осталась в видеомагнитофоне. Фильм был на немецком языке, которого я никогда не знал и, поэтому, забрав пульт у Юсова, включил ускоренный просмотр. Вопреки ожиданиям эмоциональное воздействие от ускоренного просмотра не усиливалось из-за отсутствия звука. Порнография без вздохов и криков — это уже не то.

— Что не то? — спросил Юсов.

Оказывается, я свои размышления произносил вслух.

— Уже не то, — повторил я и автоматически переключил ускоренный просмотр на перемотку.

Анальный половой акт уступил место обычному, после которого последовали ласки и поцелуи. Затем мужчина встал с постели, а крупная, соответствующая идеалам Третьего Рейха, белокурая женщина, раздвинув ноги, пыталась соблазнить его своими прелестями, просматривающимися сквозь пелену светлых волос.

«Теперь она встанет и оденется», — подумал я и тот час же закомлексовался, — вдруг эта мысль тоже высказалась вслух?

Но на экране появилось черно-белое изображение двух рабочих, державших в руках стеклянную секцию. Сферическая перспектива искажала их лица, внося комический элемент дебилизма. Вспомнились иллюстрации в книгах Ломброзо. «Уголовники и их характерные формы черепов», — только на эту надпись у меня хватило терпения переводить со словарем с итальянского, которого я тоже никогда не знал. Иностранные языки — это не мой козырь.

Не спрашивая разрешения у хозяев, я закурил и задумался.

Подключив магнитофонную запись, похитители дезинформировали Лиду, спровоцировав открыть дверь. Почему же, выкрав ребенка, они оставили кассету — важную улику? Ясно, что это был не одиночка, а целая группа и улика — просчет руководителя.

— Позвоните в «Гласс-Люкс». Надо узнать, кто из рабочих интересуется порнографией, и кто разбирается в средствах сигнализации и связи?

По телефону говорил Юсов, я же подслушивал по параллельному аппарату в другой комнате. Ответы были получены сразу.

Михаил Захаров — не скрывал от друзей свою любовь к порнографии.

Олег Скунцев — окончил техникум связи, до поступления в «Гласс-Люкс» устанавливал системы безопасности в супермаркетах.

Олег Скунцев — это была уже ниточка, но я надеялся, что можно будет найти что-нибудь ещё, и поэтому предложил Юсову посетить ювелирный салон. На его маленькой спортивной «Феррари» мы быстро добрались до «Диаманта».

«У любви, как у пташки, крылья», — невольно запел я, увидев за прилавком настоящую Кармен. За метр восемьдесят ростом, в ярко-красной блузке с тонкой талией, перетянутой черным бархатным поясом и гривой шикарных темных волос она олицетворяла какую-то неприступность, внедряя в подсознание комплекс неполноценности. К моему удивлению, едва Юсов произнес треть названий колец, которые он собирался приобрести, как неприступная Кармен стала расшаркиваться перед ним, невнятно бормоча что-то о счастье обслужить такого покупателя, о необходимости открывать множество сейфов и тому подобное. В итоге оказалось, что она не может так много отпустить сразу, не уведомив директора.

Директор был сама солидность. Не по годам располневший в просторном пиджаке он не относился к тем типам, с которыми мне хотелось общаться. Он пригласил нас в кабинет. Юсов пошел с ним. Я же, шепнув ему на ухо: «Узнай, кто у них «крыша»?» — остался у прилавка напротив Кармен.

— Ваш директор очаровательный человек, я бы с удовольствием встретился с ним во внеслужебной обстановке. Он ходит в какие-нибудь клубы?

— Наш директор не ищет ненужных встреч и не ходит в сомнительные клубы.

— Он замкнутый человек и в обед, закрывшись в кабинете, жарит яичницу на электроплитке или примус-с-с-се, — просвистев слово, я надеялся перевести разговор на шутливую волну.

— Он обедает в «Бегущем олене», — лошадиные зубы засверкали в обрамлении пурпура губной помады.

— На его месте я бы уволил Вас. Вы своей красотой затмеваете все драгоценности.

— Я не нуждаюсь в дурацких комплиментах.

«Сама дура», — подумал я. Надо было заявить ей об этом вначале. Ведь сразу было ясно, что у меня с ней ничего не получится. Мне вообще редко везло с теми, кто за метр восемьдесят.

Я вышел из магазина, закурил, погружаясь в воспоминания обо всех своих рослых, длинноногих знакомых. Будто вновь я, закинув голову назад, глядел через спину и, сколько хватало взгляда всё было ноги, ноги…, словно бесконечная железнодорожная колея…

Из бездны сентиментальных воспоминаний меня вытащил Юсов:

— «Крыша» у них та же самая, что и у меня.

— Что сказал директор?

— Вначале обещал пятипроцентную оптовую скидку, а потом сказал, что впервые сталкивается с подобным объёмом закупки и потребовал наличные.

— Сколько нужно времени, чтобы обналичить?

— Если повезёт, то часа за полтора я управлюсь.

— Когда кольца будут у Вас, припаркуйтесь на проспекте напротив «Бегущего оленя».

Мы расстались. Я купил телефонную карту. Мне срочно нужно было связаться с Вонючим Голландцем и Серегой Харлеем.

Вонючий Голландец был владельцем и водителем «Газели», а кличку получил после того, как подрядился перевозить сыры по молочным магазинам.

Серегу прозвали Харлеем за фирменную кожаную жилетку с эмблемой «Харлей-Дэвидсон». Ездил же он на отечественном «Урале», но в соответствии с неписанными рокерскими законами без шлема и номера. Когда-то Серега занимался каратэ и имел черный пояс. Но с тех пор, как обзавелся мотоциклом, он с ним не расставался и даже затаскивал домой на четвертый этаж. Дело было не в боязни угона, а в странном сексуальном нарушении. В нормальной обстановке Серега был полным импотентом. Но стоило лишь его спутнице, сидящей на заднем сидении, на резком вираже под отчаянный шум двигателя прикоснутся к нему бюстом, как Серегина половая энергия не знала границ. Устав от некомфортабельности придорожных канав, он умудрялся обманывать своё подсознание, форсируя двигатель мотоцикла у себя в спальне.

«Бегущий олень» когда-то был детским кафе с мороженным и всевозможными десертами, потом стал ночным стриптиз-баром, а днём — рестораном с комплексными обедами стоимостью тридцать пять условных единиц. В соседней двери того же дома был вход в хозяйственный магазин, где я купил восемь упаковок стирального порошка. С Вонючим Голландцем мы долго то погружали их в кузов, то выгружали обратно. Затем Вонючий Голландец вытащил длинные доски, с помощью которых мы сделали наклонный помост, словно собирались вкатывать бочки.

Директор ювелирного салона подъехал в темно-синей ВМW и в сопровождении двухметрового телохранителя направился к «Бегущему оленю». Им предстояло пересечь пятиметровый тротуар, но это было не суждено. На бешеной скорости по тротуару промчался Серега Харлей на мотоцикле. Сбив с ног телохранителя, он по наклонной доске въехал в кузов. Туда же я затолкал директора и, вскочив сам, крикнул: «Вперёд!». Вонючий Голландец рванул с места, пересекая проспект. Вдогонку последовала BMW, но Юсов действительно был неплохим гонщиком и смог настолько ловко подсечь преследователя на своем «Феррари», что BMW, врезавшись в фонарный столб, прекратил погоню.

«Россия во мгле», — это я отнес не к тем далеким годам, о которых писал Уэллс, а к недалекому будущему, когда количество неумелых водителей иномарок превысит число уличных фонарей.

— Где ребенок? — спросил я директора, которому Харлей довольно жестко выкрутил руки.

— Уже увезли домой к матери, — совсем не солидно пропищал директор.

Из кармана его пиджака я вытащил бумажник, достал паспорт и… рассмеялся. Его фамилия была Скунцев, — родственник, а то и брат связиста.

Вонючий Голландец остановил машину. Я выскочил из кузова и подошел к «Феррари» Юсова:

— Он говорит, что ребенок уже дома.

Юсов по мобильнику связался с Лидой. Ребенок действительно уже был дома и Юсов долго отчитывал Лиду за то, что она вопреки его запретам открыла дверь и не позвонила сразу.

«Должна ли женщина пренебречь указаниями мужа и открыть дверь, увидев по монитору похищенного сына?» — я быстро понял, что это неразрешимая проблема и беззаботно разглядывал двор, в котором мы остановились.

Мимо нас шла девушка в кофейно-кремовом платье с глубоким вырезом на груди, в нижней части которого был большой искусственный цветок из того же материала, что и платье.

Повернувшись к Юсову, я впервые позволил себе обращение на «ты»:

— Дай-ка мне коробочку с перстнями.

Получив коробку, я достал первый попавшийся перстень и, обратившись к незнакомке:

— Девушка, кольцо шестнадцатого размера, наверное, Вам будет как раз впору, — надел перстень ей на палец.

Она с недоумением смотрела на меня, я же решил увеличить полученную ей дозу недоумения:

— Это Вам подарок, — вложив ей в руки коробку с сияющем содержимым, вернулся к «Феррари», успев ущипнуть девушку за ягодицу.

— Что ты сделал? — Юсов тоже перешел на «ты».

— Разве ты не понял, что перстни фальшивые?

— Ты это знал?

— Нет. Но можно было догадаться об этом, когда он попросил наличные. Я же сообразил только когда увидел искусственный цветок на платье.

Вот почти и всё, за исключением того, что Скунцев вернул Юсову деньги. Это выбил из него Харлей. Но этого я не видел. Я не люблю на это смотреть и это описывать.

* * *

Я отхлебнул водки из полистиролового стакана и собирался приложиться к политой кетчупом куриной ножке, когда внезапный порыв ветра направил на меня дым от костра. Я встал и, пройдя несколько шагов, закурил. Настроение было прекрасное, несмотря на то, что мне не хватило сухого (первый прокол Группенфюрера) и достался не очень прожаренный окорочок (второй прокол Группенфюрера). Подойдя к Лиде, которая, прислонившись к дереву, кокетливо выпятив бедра в облегающих джинсах, потягивала безалкогольное пиво из алюминиевой банки.

— Самое ужасное на свете — это безалкогольное пиво и не дающие женщины, — процедил я, сжимая сигарету губами.

Не выпуская банки из рук, Лида запястьем поправила сбившийся на лицо локон, и буравила меня карим глазом.

— Лидочка, ты, конечно, читала мои рассказы и повести и всё, что я пишу обязательно сбывается. Сейчас я задумал написать повесть о киднеппинге. Но ведь могу её и не писать. Ты ведь представляешь, как тяжело автору не писать, если сюжет уже продуман до деталей. Но ради…

— И что ты хочешь? — Лида жеманно вытянула губы вперед.

— Отчего бы тебе ко мне не прийти?

— Прийти и отдаться…, — Лида наигранно задержала дыхание.

— И непросто, а как в немецких фильмах.

— Размечтался! — отбросив в кусты пустую банку, Лида с силой локтем ударила меня в живот, а затем, распрямив руку, расслабленной кистью — в пах.

* * *

Я шёл вдоль цепочки сокольнических прудов, размышляя об умных женщинах. Конечно, в первую очередь, мы обращаем внимание на внешние данные и всё же женщина обязательно должна быть умной. Ведь что делать с женщиной красивой, но ограниченной после интимной близости? Так и хочется сказать: «Одевайся и уходи, чтобы я тебя больше не видел!» А с умными женщинами всегда приятно общаться и поэтому их хочется вновь и вновь.

Ленка умная женщина и оттого каждый её жест вызывает во мне сильные эмоции и в каждой её фразе я слышу эротическое звучание.

— А куда косточку? — спрашиваю я, съев персик.

— Куда угодно, только не в меня, — Ленка загадочно улыбается.

И я уже ничего не могу с собой поделать и, отодвинув фрукты, обнимаю её, бормоча ничего не значащую глупость, вроде:

— «Только в тебя»…

По-настоящему можно любить только умную женщину, потому что только умная женщина способна оценить всю силу твоих чувств. Только умная женщина способна подчеркнуть важность отношений с любимым мужчиной на фоне бесконечных бытовых, производственных и других проблем.

Если внезапно Ленке позвонит шеф с работы, то умная женщина пробормочет скороговоркой:

— Извините, прорвало батарею, и я сейчас не могу разговаривать, — и вновь прижавшись, даст понять, что сегодняшняя встреча — самое важное событие на планете.

Проведя целую ночь с Ленкой, у меня не было ни малейшего желания заниматься спортом, и я даже не подошёл к турнику и брусьям, а отправился на другой берег, где, сняв футболку, подставил себя теплым солнечным лучам. Ближайшие мои планы не были омрачены никакими делами и заботами и лишь надоевшая оса, от которой я отчаянно отмахивался, не пускала мою душу в состояние абсолютного покоя. В тот момент, когда мне удалось освободить окружающее меня воздушное пространство от непрошеного нарушителя и я без сил опустил руки, подбежавший щенок, агрессивно рыча, пытался вырвать у меня футболку. Его злобное рычание никак не вязалось с его забавным видом. Он был рыжий, только смешная полоса белой шерсти тянулась по диагонали морды от левого глаза до правого угла пасти. Из-за этой белой полосы с одного бока щенок казался добродушно курносым, а с другого бока в его профиле просматривалось что-то львиное. Непропорционально огромные зубы, напоминавшие аналогичные у двуручной пилы, свидетельствовали о принадлежности к бойцовским породам.

— Фу! Беточка! Что ты делаешь, мой обезьянчик?! — подбежавшая девушка пристегнула щенку поводок.

Я уже не смотрел на щенка, так как мой взгляд был прикован к хозяйке, а, ещё, точнее, к её фигуре и наряду. Короткая, едва достигающая живота васильковая майка обтягивала крепкую, правильную грудь. Джинсовые шорты позволили увидеть ноги, в которых угадывалась некоторая склонность к полноте, но девушка была настолько молодой, что даже если эта склонность и начала реализовываться, то это никак не было связано с дряблостью, а, наоборот, говорило о силе и здоровье. Её бедра, конечно, ещё не стали столь крупными, какими они станут с годами, но именно в её возрасте впечатление от них усиливалось наличием тонкой талии. Взглянув ей в лицо, я совсем растерялся. Лицо было умное.

Это противоречило теории, которая несколько минут назад родилась у меня в голове и суть которой сводилась к тому, что молодых девушек с красивыми лицами видимо-невидимо, но эта красота — глупая, кукольная. Только с годами красота приобретает осмысленный характер, создавая гармонию внутреннюю и внешнюю.

— Пит или стафф? — Я попробовал блеснуть кинологической эрудицией, называя сокращенные названия бойцовских пород.

— Питбуль, — девушка улыбнулась.

— А как же зовут Вашего стража?

— Бабетка. Я же зову Беточкой и Обезьянчиком, — она взяла щенка на руки.

Нежные нотки в её голосе говорили о какой-то интересной стороне жизни, которая никогда не проявляется сквозь казенные улыбки фотомоделей.

Не выпуская щенка из рук, девушка ушла. Её шорты со стороны боковых швов были раза в два короче, чем в средней части и может быть, поэтому казалось, что я натурально слышу, как при ходьбе звенит её крепкое, упругое тело. Поймав себя на том, что пристально разглядывать человека в таком наряде неприлично, я зашагал в противоположную сторону, пару раз не устояв перед соблазном обернуться.

Если мудрость и познание высших истин приходят с годами, то чистота и непорочность — это атрибуты молодости. Означает ли это, что высшие истины и непорочность — вещи несовместные? Размышления над подобными проблемами, с одной стороны, прекрасно убивают время, а, с другой — не портят настроение. Поэтому, прошагав километра полтора, я в прекрасном расположении духа оказался в той части парка, где дым шашлыков и привкус кетчупа на хотдогах подсказали, что без пары гамбургеров моя жизнь уже не будет столь беззаботной и радостной.

Я же взял четыре гамбургера, поскольку ничего не знал о том, где и как в тот день мне предстояло пообедать, ибо судьба — это самая непредсказуемая кулинарка, отчего часто вопрос Ленского: «Что день грядущий мне готовит?» — я понимаю буквально.

Гамбургеры лучше, чем пицца или хотдоги, но на третьем гамбургере я понял, что разнообразие может быть важнее качества. На какое-то мгновенье мне показалось, что в мире ничего не существовало кроме гамбургеров и весь остаток жизни мне предстояло их пережевывать. Ощущение безысходности отступило, когда я почувствовал пристальный взгляд девушки, сидящей за соседним столиком.

«Уж не голодная ли?» — подумал я, подсознательно радуясь возможности избавиться от одного гамбургера. Но перед ней лежала большая порция пиццы, а в руке она держала зелёную банку пива. Девушка была в длинном сером платье, скрывающем ноги, форма которых всё-таки угадывалась по выпирающей острой коленке и чуть кривоватой щиколотке. Прямые темно-русые волосы были стянуты на затылке аптекарской резинкой. В общем, она на меня никакого впечатления не произвела и была, как говорится, не в моем вкусе. Тем не менее, от её взгляда мне было явно не по себе. «Неужели щенок разорвал мою футболку?» — подумал я, судорожно ощупывая и осматривая себя. Футболка хоть и не относилась к разряду свежевыглаженных, но и к классу рванья — тоже. Моя растерянность не уменьшилась, когда девушка, прихватив свои пиццу и пиво, пересела за мой столик.

— Вы меня не узнаете? — робость в её голосе подсказала, что она не была ни шоу-звездой, ни популярной телеведущей.

— Больше всего я не люблю две вещи: обращение на «Вы» и презервативы, — сказал я, надеясь, что это пошлое замечание отобьет у неё желание продолжать разговор.

— Учту, — она чуть поперхнулась, но, отхлебнув пива, продолжило уже на «ты», — Неужели не помнишь?

Я покачал головой и на мгновенье задумался. У меня действительно была плохая память, из-за чего я был вынужден регулярно делать записи, из которых и родилось моё литературное творчество, на ранних стадиях которого, опять же из-за плохой памяти, преобладал жанр фантастики. Но и оптимизм — это тоже следствие плохой памяти, не оставляющей места плохому даже в прошлом. Поэтому я иногда задаю себе вопрос: «Действительно ли в жизни всё прекрасно, или всё это я придумал, заполняя пустоту, созданную плохой памятью?»

— Не помнишь даже это? — моя собеседница приблизила к моим глазам руку с красивым перстнем.

Если бы эта девушка была бы мне хоть немного симпатична, я бы изображая галантного кавалера, нежно дотронувшись до кончиков пальцев, поднес её руку к своим губам и после наигранного робкого поцелуя сказал о редком счастье и внеземной радости, но вместо этого, откинувшись на спинку пластмассового кресла, снисходительно промямлил;

— Я не люблю современную ювелирную продукцию.

— Ты же мне его подарил

Оказывается, память барахлила не только у меня.

— Мы встречались раньше?

— Однажды, когда ты подарил мне шкатулку.

— Ты, наверное, обозналась или тебе стоит обратиться к психоаналитику.

Мне очень нравится эта фраза, почерпнутая из американских фильмов, поскольку она позволяет очень тактично называть идиотов идиотами. На этом я встал и быстро зашагал прочь.

Когда я подошёл к прудам, там текла спокойная пляжная жизнь, характерная для полуденного зноя. Берега прудов, обычно покрытые зелёной травой, в такие дни приобретают цвет слоновой кости из-за человеческих тел, промежутки между которыми незаметны при незначительном удалении. Взбодрившись непродолжительным купанием, я собирался примкнуть к какой-нибудь картежной компании, когда встретил Лиду в роскошном купальнике. Она первой начала разговор, занудно перечисляя сложности, с которыми столкнулась, выписывая купальный костюм из Парижа. Мне показалось, что она не всегда воспринимала шутливый тон моих поддакиваний и клятвенных заверений не связываться с французскими посылторговскими фирмами. Потом мне пришлось с той же наигранной серьезностью участливо обсуждать заботы людей, отъезжавших на отдых в Турцию. В нашу беседу вмешался Группенфюрер, довольно аргументированно доказавший необходимость отметить с друзьями её отъезд. Организационные вопросы Группенфюрер, как обычно, взял на себя. Мне же пришлось тащить пятнадцатикилограммовую коробку замороженных куриных окорочков с оптового рынка, радуясь, что мне досталось не самое трудное задание Группенфюрера. Остальные поехали в Мытищи, где, по слухам, мелким оптом можно приобрести дешевый коньяк.

Коньяк оказался не только дешевый, но и неплохой и наши бесчисленные восторги по этому поводу спровоцировали отдегустировать его обычно непьющую Лиду. Изрядно подвыпившая наша гордая красавица стала довольно развязанной и доступной.

Потом связанный я долго лежал на жестких камнях. Подползшая толстая черная змея громко шипела и свистела, а затем стала бить хвостом меня по щекам. Не переставая шипеть, она противным голосом монотонно повторяла:

— Просыпайся, просыпайся…

Проснулся я у себя дома на жестком угловом диване. Свистел чайник, шипела яичница на сковородке. По щекам меня била противная девица, которая за день до этого подсела за мой столик, когда я ел гамбургеры.

— Просыпайся, просыпайся. Завтрак готов.

— Откуда ты взялась?

— Из леса, вестимо.

— Был сильный мороз, — сказал я, ничего не понимая, когда она, ехидно улыбаясь, поставила на стол тарелку с противной яичницей. Мне стало невыносимо от одной только мысли, что мне предстояло что-то съесть. Мой организм словно пытался отторгнуть всё инородное, а инородным в тот момент для меня было всё.

«До чего же ужасен весь этот мир, если даже у себя дома не дают выспаться». — Эта мысль указала мне на причину всего противного в мире — она стояла передо мной в длинном сером платье. Чтобы окончательно разобраться в происхождении и источнике всего противного, я спросил её:

— Как ты сюда попала?

— Ты сам меня привел.

— Это неправда.

— Конечно, неправда. Это я вчера дотащила тебя домой. — Она села рядом со мной и, прижавшись, стала нежно гладить меня по голове.

— Вчера я был с Лидой, — сказал я, разомлев.

— Вчера ты был у погасшего костра с пустой коньячной бутылкой.

— Что тебе от меня нужно?

— Я хочу, чтобы ты рассказал, откуда ты взял шкатулку с перстнями.

— Что?

Она рассказала мне прекрасную историю о сказочном принце, вышедшем из роскошного «Феррари» и подарившем ей шкатулку, полную драгоценностей.

— Ты меня с кем-то путаешь, я существенно не дотягиваю до сказочного принца.

— Не кокетничай, — прерывисто дыша, она обняла меня, пытаясь поцеловать.

Я знал, что из-за вчерашнего избытка коньяка любой сексуальный импульс отзовется, в лучшем случае, головной болью, а то и инсультом, отчего, боясь летального исхода, отодвинулся от нее и, задумываясь о причине её подозрительной бесцеремонности спросил:

— Ночью между нами что-нибудь было?

— И не один раз.

— Не может быть, — я встал из-за стола.

— Сам посмотри в комнатах.

Я поплёлся по длинному коридору, проклиная бездарную планировку. Квартира произвела на меня удручающее впечатление. Диван в гостиной, вместо того, чтобы чинно стоять вдоль стены, непреодолимой баррикадой распростерся по диагонали комнаты. В спальне было не лучше, словно весь списочный состав ОГПУ искал в моей постели план троцкистского заговора. Моё кресло, сидя в котором я любил курить, уставившись в фотографию покойного деда, было перевернуто и, словно ужасный монстр, нацелило на меня четыре рога, которые раньше были безобидными ножками. Я смотрел на портрет деда и думал о том времени, когда мужчины носили прекрасные щегольские усики, и когда девицы не были столь навязчивы, как стоявшая рядом со мной.

— Это ты сама всё перевернула, я здесь не при чём, — заявил я в тот момент, когда тошнота и головная боль образовали внутри меня жуткий альянс.

— Почему ты так решил?

— Потому что не верю в полтергейсты.

— Причем тут полтергейсты?

— Потому что на перевернутом кресле нельзя…

— Нет, можно, — она прервала меня и, расположившись на перевёрнутом кресле, задрала подол платья.

В этой позе её ноги казались ужасно костлявыми и кривыми.

— Прекрати, видеть тебя не могу. — Взяв её за руки, я поднял её с кресла и спросил: — А между прочим, как тебя зовут?

— Нина.

— Слушай, Ниночка. Оставь меня в покое. — Нежно, но настойчиво я оттеснил её к входной двери.

— Прекрати толкаться и, вообще, обижать меня. Я ничего плохого тебе не сделала.

— Что тебе от меня нужно?

— Только скажи, откуда взялись эти фальшивые перстни?

— Я устал от твоих навязчивых идей.

— Это не навязчивая идея. Я попробовала продать эти перстни и в итоге меня ждала масса неприятностей. Я даже провела неделю в следственном изоляторе.

— Ладно. Твоими перстнями займемся в другой раз, а сейчас оставь меня в покое. Ты ведь видишь, я себя плохо чувствую.

— Ну и чёрт с тобой. От тебя сегодня действительно ничего не добьешься. — Она открыла дверь и направилась к лифту.

— Нина, скажи, а тебе со мной понравилось, — спросил я, надеясь в потоке комплиментов и восторгов быстро обнаружить элемент вранья. Враньё — это было единственное, доказывающее, что я ей ничем не обязан и, что у меня с ней ничего не было.

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Значит, не считая твоей грубости и склонности к некоторым извращениям.

Я со злостью захлопнул дверь и тотчас почувствовал, что с её уходом на душе, а точнее в теле, стало легче.

Я вернулся на кухню и выпил две чашки растворимого кофе. Мой организм возвращался в нормальное русло. Блаженно расслабившись, я задумался, — с кем же я был на самом деле вчера: с Лидой или с Ниной? Далеко не сразу я понял, что для меня это не имеет никакого значения. И, вообще, нельзя зацикливаться на проблемах, порожденных собственной глупостью. Сбросив с себя бремя этой, а также всех остальных ненужных проблем реальной жизни, я самозабвенно закурил, предавшись абстрактным размышлениям. Абстрактное — это реальное, из которого мы выбросили всё ненужное и противное и потому абстрактные проблемы никогда не вызывают отвращения. На этот раз я сформулировал следующую абстрактную проблему: «Реальны ли реальности прошлого, если в настоящем мы даже сомневаемся в их реальности?»

Когда что-нибудь удачно сформулируешь словами, непременно хочется поговорить с умным человеком. Ленка — вот кто мне был нужен в тот момент. Я взял в руку телефонную трубку:

— Елена Николаевна! — Не официально, а торжественно и уважительно я обратился к ней.

— Извини, дорогой. Прорвало батарею и сейчас я не могу разговаривать.

После этой фразы весь космос с его мировой гармонией зазвучал мощными аккордами телефонных гудков.

«Какими же кретинами считают мужчин умные женщины?» — подумал я и вновь закурил. На этот раз я задумался о конкретных вещах, в том числе и о том, как Ленка в следующий раз объяснит, почему у нее прорвало батарею в жаркий июльский день. Но ведь объяснит. Она же умная женщина.

* * *

То ли оттого, что выходящие на запад окна в моей квартире, создают зной и духоту, не позволяющие ночью заснуть, то ли от выпитого накануне, истинной причины головной боли я не помню. Я помню только её доподлинный факт и потребность в лечении, которое я свёл к горизонтальному положению, принятому в тенистых кустах рядом с прудами и «подключению» с помощью длинного кембрика к трехлитровому термосу, вместившему пакет мандаринового сока, бутылку «Мартини», пару стаканов джина и три горсти ледяных кубиков.

Вряд ли йоги, выходящие из нирваны, испытывают то же самое. Я же, когда замирают последние аккорды космической полифонии головной боли и окончательно стихает барабанная дробь в висках, ощущаю многогранность воздействия прекрасного мира чувственных реальностей, где шелест листвы ласкает слух, а изнуренное жарой тело поглощает прохладу летнего ветра. «Вода есть жизнь», — эта бесспорная для жителей пустынь истина по-новому открывалась для меня с каждым глотком живительной влаги, поступавшей из термоса. Смятение мыслей и чувств вместе с физической немощью отступали перед новым приливом сил и бодрости. Вернувшаяся ясность мышления соседствовала с её необычайной лёгкостью. Набросившись на ни в чём неповинный блокнот, я начал писать очередную главу незаконченной, точнее заброшенной повести. Имело ли описанное в тот момент хоть какое-то отношение к той повести, я не знал, потому что при мне не было рукописи предыдущих глав. Повесть основывалась на воспоминаниях и поэтому, приходилось оживлять в памяти не только написанное, но и то, что происходило на самом деле. Поскольку изложенное словами упрощало и приукрашивало реальное, то я окончательно запутался: ведь сочиненное в прошлом такое же прошлое, как и реально произошедшие события. Что же, в самом деле, открывает завесу прошлого: память или фантазия? Конечно, я никогда не верил в то, что мы вспоминаем будущее, но в том, что мы сочиняем прошлое, я никогда не сомневался.

Прекрасный солнечный день во всём многообразии летних красок вытащил меня из занудной трясины серьёзных проблем и я, блаженно расслабившись, наблюдал собравшихся в кружок волейболистов. Если смотреть волейбольную встречу по телевизору, то о мастерстве спортсменов можно судить по умению занять нужное место на площадке. С близкого же расстояния, особенно в пляжном варианте игры, квалификация волейболистов оценивается не по их подвижности, а по технике рук, их пластике, которая роднит изящность спорта с балетом. Кажется, что траектория мяча и движение рук принимающего удар или пас игрока связаны единым замыслом невидимого хореографа. Но из десятка играющих высокий класс игры демонстрировали только трое, которые, по слухам, в прошлом играли в Высшей Лиге. Остальные же без устали прыгали, нелепо размахивали руками и при этом сами смеялись над собственной неуклюжестью. Среди этой труппы клоунов моё внимание привлекла молодая длинноногая женщина. Её не смущала скудность технического арсенала, она искренне радовалась представившемуся случаю борьбы с гиподинамией. Её подвижность ассоциировалась с молодостью и оптимизмом, напоминая щенячью радость активного участия в игре. Я закурил, продолжая разглядывать «волейболистку». Ноги у нёе были не такие уж длинные, да и не столь уж стройные, как казалось на первый взгляд, но всё равно производили впечатление из-за высоких и глубоких вырезов современных купальников.

Не успел я докурить сигарету, как волейболисты бросили играть и разбрелись по пляжу. Заинтересовавшая меня особа легла у пруда, подставив спину солнечным лучам. Взбодрившись мощным и продолжительным глотком из термоса, я направился к ней и, присев рядом, поздоровался. Она подняла голову, и я увидел её лицо. «Стоп машина! Полный назад!» — я почувствовал приказы моего подсознания. Откуда взялась эта комплексующая блокировка? — я не знал, ведь она не была ни женой кого-либо друзей, ни была похожа на школьную учительницу чистописания, да и я не ощущал себя учеником, поставившим в тетради кляксу.

— Привет! — она улыбалась, и тут я узнал её. Звали её Нина. Мы познакомились недавно, этим летом. Я попытался вспомнить, как близко мы были знакомы, но в памяти ничего не всплывало, кроме того, что однажды мы вместе перекусили то ли пиццей, то ли гамбургерами, кажется, она была у меня дома, но ничего конкретного о её визите не запомнилось.

— Послушай, — она взяла меня за руку, — обо всех ребятах с прудов говорят как о сильных и порядочных людях. Тебя же, вообще, считают умным человеком…

— Комплименты — не твоя стихия, — сказал я, зная, что в подобной бочке меда, обязательно найдется ложка дёгтя.

— Ты же закончил горный институт и должен разбираться в камнях и сплавах. Помоги мне узнать, кто изготавливает фальшивые перстни?

После этой просьбы в моей голове сразу прояснилась природа бессознательного неприятия контактов с ней. Всю жизнь я старался избегать связей с психически ненормальными. Психоз Нины был обусловлен навязчивой идеей о каких-то драгоценностях.

— Зачем тебе это надо? Лучше посмотри, какой прекрасный выдался день! Как прекрасна жизнь, если её не отягощать ненужными проблемами! — Я попробовал свои силы в лечении психических заболеваний.

— Из-за них у меня были неприятности, и я собираюсь отомстить, — её фраза свидетельствовала о провале моего дебюта в психиатрии.

— Граф Монте-Кристо в мини-юбке — разве не забавно? — спросил я её, хотя знал, что задавать такой вопрос бессмысленно, поскольку ненормальные не боятся показаться смешными и поэтому, внес предложение. — Давай лучше искупаемся!

Вода в пруду оказалась довольно прохладной для такого жаркого дня. Едва мы вылезли на берег, как она вновь задала мне вопрос:

— Так ты сможешь узнать, кто их изготовил?

Психиатры прошлого века наивно полагали, что холодная вода может вылечить. Пример ошибочности их взглядов смотрел на меня в упор.

— Хорошо. Я всё сделаю. А может быть не было никаких фальшивых драгоценностей, не было никаких неприятностей, а над тобой безоблачное небо, перед тобой великолепные пруды, за тобой — зеленеющий парк, а жизнь прекрасна и полна радостей.

Нина достала из сумочки два перстня и, потянув их мне, сказала:

— Возьми себе образцы, только не пытайся их продать.

Словно шестеренки в старом скрипучем арифмометре, что-то завертелось в моем сознании. Такие перстни упоминались в первой главе повести, рукопись которой я, то ли забыл дома, то ли, вообще, потерял. Я попытался вспомнить содержание этой главы, но вместо этого зациклился на проблеме: описывал ли я реальные события или писал всё, что приходило в голову, а затем всё написанное реализовывалось в жизни.

Потом я молча смотрел на Нину, погрузившись в интеллектуальные поиски чего-либо, проходившего красной нитью сквозь реальность и сознание, но ничего не смог найти кроме архетипа таинственной незнакомки. Но эта загадочная дама из мира моих грёз предстала передо мной без таинственной вуали, как явилась Блоку и Крамскому, материализовавшись на пляже в вульгарном современном купальнике. Но посвятить весь остаток жизни сопоставлению реальности с шедеврами литературы и искусства я не мог. В тот день мне обязательно надо было зайти на работу.

У выхода из парка я встретил Ленку. Умными, а, может быть, хитрыми глазами она долго смотрела на моё небритое лицо, а затем, указав на торчавший из сумки термос, спросила:

— На перезаправку?

— Нет. Мне уже пора на работу.

— А может зайдем к тебе?

— Ко мне нельзя, — промямлил я, вновь почувствовав сухость во рту и желание приложиться к термосу.

— Что у тебя? — в прищуре её глаз угадывалось помимо заданного вопроса наличие теста на алкогольное опьянение.

— Полтергейст, — кратко ответил я, вспомнив о беспорядке в квартире и необходимости срочной уборки.

Придя домой, вместо того, чтобы использовать имевшиеся в моем распоряжении полчаса для уборки квартиры, я вытряхнул на пол содержимое антресолей в поисках учебника по минералогии. Книги и пыль — этот симбиоз, вызвавший у меня аллергический насморк, так и остался для меня загадкой: то ли пыль осаждалась на книгах, то ли книги исторгали пыль сами из себя. Пролистав несколько страниц с рисунками стандартных схем огранки, я приступил к изучению Нининых перстней. Камни были великолепные, их абсолютная прозрачность сочеталась со сказочной игрой разноцветных лучей, сияние которых победило пелену книжной пыли, витавшей по всей квартире.

Огранку одного из камней удалось определить сразу. Она называлась «Принцесса». Камень представлял собой плоскую таблетку с острыми бороздками в нижней части. С другим камнем я потерпел фиаско. Его верхняя часть была похожа на «Голландскую розу», но количество граней было всего пятьдесят две, вместо положенных пятидесяти шести или шестидесяти. Основание камня было похоже на усеченную пирамиду, как у «Звезды Кэра», но снизу просматривался усеченный восьмиугольник, а не шестиконечная звезда.

Оба камня легко царапали оконное стекло. Более серьезных исследований в домашних условиях я провести не мог.

Необходимость идти на работу не позволила более прикладываться к термосу, поэтому я ограничился чашкой кофе и вышел из дому.

Университет, где я работал, был в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Когда-то я работал в одном НИИ, располагавшемся в Люберцах, и тратил на дорогу по полтора часа в один конец. После распада НИИ мне удалось реализовать одно из потаенных желаний — найти работу поблизости. В итоге, не покидая Москвы, я как бы оказался в маленьком провинциальном городе, где почти все жители здоровались друг с другом. Если я покупал батон в булочной, то продавец обязательно спрашивал меня о делах и здоровье, если же я покупал два батона, то он обязательно интересовался гостями, которых я ждал. Да и сам круг моих интересов, ограниченный домом, работой, парком и несколькими магазинами в соседних домах, сделал меня настоящим провинциалом.

Как и для всякого жителя провинции, поездка в центр Москвы стала для меня важным событием, которому обязательно предшествовала серьезная подготовка, обязывающая выгладить брюки, начистить обувь и, конечно, тщательно выбриться, а накануне посетить парикмахерскую. Ярким моментом в моей жизни являлась каждая поездка в автобусе или трамвае, поскольку городской транспорт позволял мне узнать, во что одеваются и о чем говорят друг с другом люди «другого мира». Что касается поездок в метро, то подобный яркий факт случался в моей жизни далеко не каждый год. Впрочем, моя последняя поездка на метро доставила некоторые неприятности, связанные с жетоном. Тот злополучный жетон долго хранился у меня на видном месте. Начищенный ластиком он сиял благородным блеском и ассоциировался у меня с каким-то экзотическим луидором или сказочным пиастром, извлеченным из пиратского сундука. Пройти в метро с помощью жетона мне не удалось, сработал турникет, запищала сирена, и стая контролёров набросилась на меня, словно стервятники на подранка. Оказалось, что жетоны заменили на пластмассовые таблетки, не ассоциировавшись ни с чем, кроме как с пуговицами после химчистки.

Да и сам центр Москвы уже не был тем самым местом, где я любил гулять в студенческие годы. Он стал каким-то заграничным городом с непонятными вывесками и магазинами с недоступными ценами. Иногда меня съедало любопытство, как работают кассовые аппараты в этих магазинах при оплате товаров с астрономическими ценами. Наверное, кассир целый час выбивает многометровый чек. Хорошо бы купить в таком магазине что-то очень дорогое, например, компьютер.

Компьютер! Как полезно ходить на работу пешком, ведь пока на ходу думаешь о чём угодно, в подсознании всплывает решение главной задачи. Я ещё не дошел до университета, а уже знал, что определить вид огранки можно с помощью компьютера.

Мой рабочий день, как и предполагалось, начался с неприятного разговора. Заведующий, точнее заведующая, кафедрой в очередной раз указала, что эксперименты, которые я должен был проводить, всё ещё не были начаты. Вести сёрьезный разговор с женщиной очень трудно, особенно, если в сути вопроса она разбирается лучше. Тем не менее, мне удалось убедить её в том, что экспериментам должны предшествовать предварительные расчёты, к проведению которых я был готов приступить немедленно. Я получил, как устное согласие на проведение расчетов, так и незаполненный бланк заявки на работу в компьютерном центре. Успех был связан не с моим красноречием, а с тем, что современные сложности при организации экспериментальных работ оказались для меня непреодолимыми, и репутация бездельника закрепилась за мной довольно твёрдо. Поэтому моё жгучее желание провести расчеты было воспринято, как нехарактерный порыв, который следует поощрять.

Наталью Павловну — заведующую компьютерным центром, я знал давно. Много лет, точнее зим, она купалась в проруби у нас на прудах. Но поговорить с этой симпатичной женщиной мне не удавалось ни разу, поскольку она не имела на это свободного времени, а вся её жизнь была расписана с точностью до секунды. Стоило ей хоть на миг задержаться в парке, как тут же прибегал её разгневанный муж, озвучивая газетные сведения о росте преступности и о статистике тяжких преступлений.

В этот раз возможностью поговорить с ней я не воспользовался, поскольку сразу приступил к расчётам, с которыми справился довольно быстро. А вот ввести в компьютер с помощью «мышки» форму бриллианта я не смог, впрочем, я и не знал, что делать дальше. С этой проблемой я обратился к Наталье Павловне. Написав что-то в бланке заявки, она направила меня в зал информационных систем к дежурному оператору.

— Кто сегодня дежурный? — спросил я, с трудом открыв бронированную дверь.

— Ой, здрасьте! — мне улыбнулась девушка, сидевшая за компьютером.

Я её сразу узнал. Она часто гуляла в парке с рыжим щенком. На ней была та же самая открытая блузка, только вместо шорт были синие джинсы, обтягивающие сильные бедра.

Кратко изложив ей проблему определения вида огранки и положив перед ней эскизы самоцвета, я уже не имел возможности вставить ни слова, потому что всё время говорила она. Я узнал, что звали её Марина, а также, что кроме питбуля Бабетты у нее ещё была овчарка. Далее она рассказала о всевозможных собачьих проделках. Мне ужасно хотелось хотя бы обнять её, но непрерывный поток кинологической информации создавал какую-то забавную, не располагавшую ни к чему интимному обстановку. Но самым удивительным было то, что Марина говорила о собаках, а её пальцы набирали что-то на клавиатуре компьютера и на дисплее вертелись стереографические проекции замысловатых многогранников. Когда я узнал, что на прошлой неделе во время заморозков Марине приходилось спать в одежде, так как забившийся на её постель щенок закутывался в одеяло, противно завизжал принтер, и я получил лист бумаги с различными проекциями бриллианта и кратким текстовым пояснением: «Старая Русская (Уральская) огранка. После 1917 г. применялась ограниченно: мастерские «Красный алмаз» до 1934 г.; Томилинская гранильная фабрика до 1969 г. В настоящее время секрет огранки утерян.»

Положив на стол перед Мариной пачку «Баунти», я дружески дотронулся до её плеча и ушёл.

* * *

Моя работа в университете сводилась к двум присутственным дням в неделю, но именно эти дни были ясными и солнечными. Дожди, как назло, шли только в свободное от работы время. В тот день ливень выдался настолько сильным, что даже мыслей о парке и пляже не возникало, и я безуспешно возился с рукописью одной повести. Сложность заключалась в том, что половина повести была написана в виде летописи реальных событий, и главный герой постоянно гордился своей силой и отвагой, во второй же половине не раз указывалось, что всё описанное придумано, а в многочисленных отступлениях и ремарках просматривалось самолюбование автора игрой собственного воображения. В поисках выхода, я написал предисловие:

ВСЕ СОБЫТИЯ ВЫМЫШЛЕНЫ, А СОВПАДЕНИЯ ИМЕН ЛЮДЕЙ И НАЗВАНИЙ ОРГАНИЗАЦИЙ ЧИСТО СЛУЧАЙНЫЕ.

К сожалению, после такого замечания нельзя писать от первого лица, разве что под мюнхаузеновским псевдонимом. Если же указание о вымышленности описанных фактов поместить в середину повести, то обязательно следует вставить противоречащую здравому смыслу фразу:

МЫ ПРОДОЛЖАЕМ НАШЕ ПРАВДИВОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ВЫМЫШЛЕННЫХ СОБЫТИЙ.

Звонок в дверь прервал мои литературные потуги. Пришла Нина со свежими бисквитами, и мы приступили к дегустации растворимого кофе из маленьких чашек. Попробовав несколько сортов в чистом виде, я приступил к их смешиванию. С третьей попытки мне удалось получить, как запах жареных зерен, так и чуть заметную кислинку на общем фоне горечи натуральной «Арабики». Пить кофе с Ниной было приятно и весело. Она была неплохим человеком, если не обращать внимания на её бзик, связанный с фальшивыми драгоценностями. Впрочем, среди моих знакомых было много людей с «чудинкой». Ведь не принято считать нормальным любующегося собой семидесятилетнего культуриста или любого аспиранта, который в наше время, не поклоняясь златому тельцу, все силы отдает ученой степени. Не чудаками ли являются изобретатели, ежегодно вносящие деньги за патенты? Но все эти чудаки мне ближе, чем зацикленные на чистогане бизнесмены, потому что все чудаки разные и, каждый из них добавлял по одной грани в разнообразие моей жизни. К Нининому бзику я начал относиться терпимо, ведь чем она хуже молодых дипломниц, которым я всегда с радостью помогал.

Однако в этот раз беседа с Ниной не получилась для меня приятной. Вместо восторгов по поводу кофе, она исторгала свое недовольство тем, что я не провел рентгеновского анализа камней. Сложность заключалась в том, что подобные лаборатории во всех известных мне исследовательских институтах не функционировали. Единственная действующая лаборатория помещалась в одном учебном институте. Но из-за каникул и для экономии коммунальных платежей на лето часть корпусов закрыли. Функционировала только приемная комиссия, но совсем в другом здании. В нужном нам корпусе был открыт только большой зал, который был арендован магазином меховых и кожевенных изделий.

На психически ненормальных третья чашка кофе действует излишне возбуждающе. Нина стало громко обвинять меня во всем, что произошло на Земле со дня Творения.

— Зачем тебе всё это нужно? Попробуй забыть это. — Я тщетно пытался её успокоить.

— Это невозможно забыть. Ты знаешь, кто меня изнасиловал в СИЗО?

— Успокойся. Ничего не было.

— Нет было! Меня изнасиловал кобёл.

— Кто?

— Кобёл — это грязная, вонючая тётка. И пока я не отомщу, я не могу заниматься ничем другим. Я бросила работу. Ах, какую работу я бросила!

— Кем ты работала?

— Я была дискжокеем в двух шикарных ночных клубах.

— Тогда у тебя должна быть масса знакомых из разных группировок, и ты смогла бы разобраться без меня.

— У ночных клубов крыши серьезные, но фальшивые драгоценности — это покруче. Помоги мне и я устрою, что всю жизнь ты беззаботно проведешь в ночных клубах.

Блистающий мир искрящихся напитков, грандиозных стриптиз-шоу и оглушительной музыки явственно и конкретно выкристаллизовался в моей голове и я обещал Нине сделать всё, что она захочет. Она же захотела посетить тот самый магазин кожевенных изделий.

Народу там было видимо-невидимо из-за льготной распродажи мехов по случаю праздника Св. Петра и Павла. Масса впечатлений, не характерных для моей однообразной жизни, обрушились не меня. Не было ни одной модели, которую бы Нина не примерила. То, раскинув волосы по широкому воротнику, то, спрятав лицо в нахлобученный капюшон, превращаясь из светской львицы в загадочную монашку, Нина постоянно удивляла меня после очередного переодевания. Если не в каждой женщине спрятана способность стать эффектной манекенщицей, то у Нины этого было сверхдостаточно. Она могла, то изящно выставить ножку из неплотно запахнутой дублёнки, то, сложив руки и, задрав при этом полы, словно стыдливо прикрывала живот и грудь, но открывавшиеся при этом загорелые ноги на фоне светлой обливной кожи производили сильное впечатление. Творчество Захера Мазоха не оставило в моей памяти никакого следа, но в тот момент я понял, что придуманное им словосочетание «Венера в мехах» уже само по себе оказывает мощное эротическое действие. Закончив с дубленками, Нина отправились на второй этаж торгового зала, где начала примерять лётные куртки, перерождаясь из зрелой женщины в сорванца-тинэйджера. Странное стремление к несовершеннолетним девочкам всплыло из каких-то тёмных глубин подсознания и в тот момент я был готов идти за ней хоть на край света.

Словно почувствовав мои ощущения, Нина, повесив на место куртку, подошла к приоткрытому окну. Молча, поманив меня рукой, она вылезла в окно, прошла несколько метров по карнизу и вжалась в проем следующего окна. Надрезав стекло перстнем, она ловко его выбила и залезла внутрь. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Почему я последовал за ней? Это так и осталось для меня загадкой. Вряд ли меня так уж сильно прельщало времяпрепровождение в ночных клубах, к тому же я не верил в серьезность её обещаний. Кроме того, Нина не была женщиной моей мечты. Может быть, это был простой необдуманный поступок, который нельзя объяснить ничем, кроме как стадным инстинктом, часто превращавшим подростков в малолетних преступников. Это только Раскольников знал, зачем он убил старуху-процентщицу.

Оказавшись в нужной части здания, несмотря на выключенное освещение, я довольно быстро нашел рентгеновскую лабораторию по флуоресцирующей черно-жёлтой табличке «Осторожно радиоактивность». Воспользовавшись толстой связкой ключей, Нина быстро открыла дверь. Но включить нужные установки я не смог. Лаборатория, как, наверное, и всё здание, была обесточена. Пришлось на этом возвращаться, но идти под дождём по узкому карнизу я отказался наотрез и, предложил искать другой выход на цокольном этаже или в подвале.

С трудом ориентируясь в подвале, где единственным источником света была моя зажигалка, за несколько секунд нагревшаяся настолько, что её невозможно было держать в руках, мне удалось обнаружить толстые прозрачные двери военной кафедры. Они были закрыты на висячий замок, опечатанный пластилиновой пломбой. Но сами двери из оргстекла крепились петлями с помощью винтов, которые легко отвинтились с помощью Нининой маникюрной пилки. Никакая сигнализация в обесточенном здании не включилась. Каково же было моё удивление, когда за дверью я обнаружил передвижную войсковую электростанцию. В прочем, в этом не было ничего удивительного. Это раньше, уезжая в летние лагеря, забирали всю технику для учений. Теперь, когда военные кафедры используют студентов для строительства генеральских особняков, передвижные электростанции не нужны. Дачи старших офицеров строят там, где уже есть электроэнергия, телефонная связь и водопровод.

Пускач завелся «с полуоборота», а через несколько минут заработал дизель. Триста шестьдесят показал вольтметр. Мне предстояло тянуть кабель в лабораторию. Катушка была тяжелая, всё время пыталась скатиться вниз по ступеням. Обливаясь потом, я тащил её вверх. Словно ничего в моей жизни не было после окончания института. Я снова был бесправным студентом на военных занятиях. Военная подготовка — одно из ярких явлений в студенческой жизни, что не дано понять тому, кто не учился на очном отделении. Военная кафедра — это постоянный источник студенческого страха и сюжетов студенческого фольклора. «Что такое ёлочка, а вокруг — дубы, дубы, дубы…? — Это Новый Год на военной кафедре». Отгадать эту студенческую загадку может только человек, сумевший сочетать беспечность студенческой жизни со строгостями уставов, действовавших на этой кафедре. Преподавателям этой кафедры студенты давали самые яркие прозвища. Вспомнилось самое длинное из них: «От меня до следующего столба — шагом марш!» — так прозвали офицера, преподававшего строевую подготовку.

Дотянув кабель до лаборатории, я подключил его к рентгеновскому дифрактометру, а перстень вставил в гнездо для образцов. В ускоренном режиме работы на каждый образец уходило не более нескольких минут. На книжной полке я нашел справочники, с помощью которых принялся расшифровывать графики, нарисованные самописцем. Все они соответствовали структуре чистого алмаза. Правда, мне показалось, что пики интенсивности довольно слабо превышают фон. Полученная картина скорее соответствовала поликристаллическому порошку, чем крупному монокристаллу. Но в этом я был не уверен, поскольку не занимался подобными исследованиями с момента защиты диплома.

Когда мы ехали обратно, Нина искренне открыла мне свою зависть ко всем мужчинам, изучавшим военное дело. Я не стал ей доказывать сексуальную природу подобных чувств, а рассказал, что важны не знания, полученные на военной кафедре, а их философское осмысление. Так после занятия на тему «Возведение непреодолимых заграждений», следующее занятие посвящается «Проделыванию проходов в непреодолимых заграждениях». Но мои философские рассуждения не произвели на Нину никакого впечатления. Она стала расспрашивать о всяких заграждениях и конструкциях мин. Я довольно доходчиво объяснил ей устройство противогусеничных и противоднищевых мин. Если первые срабатывали при наезде колесом или гусеницей, то для срабатывания противоднищевых было достаточно отогнуть бампером торчавший из земли штырь. Мне показалось, что сознание Нины зациклилось на услышанном. Она сидела рядом со мной в вагоне метро, уперев в колено локоть согнутой руки со сжатым кулаком. Другой рукой она периодически отклоняла кулак, который, как бы пружиня, возвращался в исходное положение. Устройство противоднищевого штыря прочно засело в её голове. В тот момент я был готов поверить во всю ахинею, которую писали последователи Зигмунда Фрейда, потому что самозабвенный взгляд Нины и устремленная вверх рука подтверждали силу и живучесть фаллического культа.

* * *

Проехав полчаса на электричке и пятнадцать минут на автобусе, я оказался в одном из прекраснейших мест ближнего Подмосковья — Люберецком карьере. Окруженный со всех сторон высоченными соснами карьер сиял на солнце своими крутыми песчаными склонами. Тёмная водная гладь на его дне казалась столь же далекой, как и облака на небе. Когда-то здесь добывали песок для литейного завода, но в последствии искусственный водоем стал любимым местом отдыха не только местных жителей. Раньше, когда я работал в Люберцах, мне часто доводилось забегать сюда в будние дни, но в те годы загорающих было гораздо меньше. Но самым обидным было то, что среди этого множества людей мне не удалось увидеть никого из своих знакомых. Осталось только найти Ольгу, с которой я когда-то вместе работал. Её отсутствие на пляже в такой солнечный день было невозможно, так как Ольга всегда считала, что хороший загар заменяет наряды и косметику. Я довольно быстро нашел её на широкой берме, которую местная молодежь прозвала Долиной Нудисток.

Её стройное загорелое тело сразу выделялось среди всего множества отдыхающих. Я окликнул её. Ольга встала и направилась ко мне. Её загар не имел черного оттенка, а отдавал необычной желтизной, что вместе со скуластым овалом лица ассоциировалось с чем-то толи малазийским, то ли сингапурским, в общем, с чем-то ужасно экзотическим, вроде рекламы «Баунти».

— Покурим, — я протянул её пачку «LM».

— У меня есть получше, — упруго и грациозно она подбежала к своей сумке и принесла пачку голландского табака и упаковку папиросной бумаги.

— Я думал ты травку принесешь, — сказал я, глядя как она отработанными движениями длинных пальцев, скрутила самокрутку.

— Интересуешься травкой? — спросила она, глядя в сторону.

— Нет. — Я утрачивал нить разговора, глядя как при курении ходит грудь глубоко затянувшейся нудистки.

— Кого-нибудь встречал из старых знакомых?

— Никого, кроме Саши Петренко.

— А я не помню, кто это? — Она задумчиво посмотрела на меня.

Её лицо за прошедшие годы практически не изменилось, если не считать синеватых отеков под глазами. Наверное, она курила не только голландский табак.

— Разве не помнишь чудака, который изучал русско-тирольские связи и пытался опубликовать статью, доказывавшую, что «Жил был у бабушки серенький козлик» — тирольская песня.

— Припоминаю. Ну и как он?

— Процветает. Сварганил в одном рекламном агентстве рекламу импортного йогурта.

— Слушай, травка тебя не интересует. Зачем ты пришел?

— Я ищу кого-нибудь с Томилинской гранильной фабрики. Ты никого не знаешь?

— Томилинские на карьер редко приезжают. А вот Сергей раньше там работал. Он загорает на камнях вместе с «качками».

— Как я его узнаю?

— Легко. Он типичный «лифтёр».

— Ну, пока. — На этом я ушел.

Ольга в очередной раз поразила меня знанием сокровенной мужской терминологии. Конечно, многие говорят «качки», а не культуристы. Но только завсегдатаи тренажерных залов называют «лифтерами» атлетов, занимающихся силовым троеборьем, в отличие от «позеров» — занимающихся бодибилдингом.

Сергея я действительно узнал сразу. Его сильные руки были как бы без плеч и плавно переходили в мощную шею. Коротко остриженная голова казалась непропорционально маленькой, что, почему-то, ассоциировалось с динозавром. Выражение его лица было строгое, подчеркнуто «крутое». Но едва я начал с ним говорить, как попал под очарование его добродушной, обезоруживающей улыбки.

— Не кисло! — сказал он, когда я показал ему два Нининых перстня.

— По-моему, ничего необычного. Типичная «Принцесса» и «Уральская огранка».

— У «Принцессы» бороздки строго параллельны, а здесь, прикинь сам, сходятся, как мухи на помойку. Балдёж же в том, что игра от этого не лажанулась. Кондовая игра.

— А «Уральская огранка» — её секрет утерян.

— «Утерянные секреты» — это байки для лохов. В «Уралочке» — главное угадать протяженность верхней грани, чтобы не пропал кайф от сияния. Если у гранильщика котелок варит, то он это четко проинтуичит. Ну, конечно, нужны приспособления для раскрутки пирамиды.

— Приспособления сложно изготовить?

— Не знаю. Я сам в это не влезал. У нас на фабрике раньше их было много, а потом их спихнули кооперативу.

— Какому кооперативу?

— «Чудо-бур». Теперь он толи ТОО, толи ООО, а раньше был кооперативом при заводе бурового инструмента. На фабрике было туго с зарплатой, всякими финансами и «Чудо-бур» смог по-легкому урвать у нас оборудование, материалы. Сейчас они берут отработанную крошку.

— Какую крошку?

— Ты, что? Ничего не петришь? Каждый лох знает, что алмаз обрабатывается алмазной крошкой. Если его можно взять чем-то другим, то это уже не алмаз, прикинь.

На этом мы распрощались.

«Чудо-бур» — раньше я уже слышал это название. По слухам туда ушел работать Голованов — известный ученый в области прочности кристаллов и теории развития трещин. Избранный заочно во многие иностранные академии, лауреат многих отечественных премий, он, к удивлению всех, в самом начале перестройки ушёл работать в кооператив при заводе бурового инструмента. С тех пор о нем никто ничего не слышал. Какое отношение работы Голованова имели к буровому инструменту, а всё это к фальшивым драгоценностям — представлялось неразрешимой задачей.

* * *

Вода в Сокольнических прудах не такая чистая, как в Люберецком карьере, песчаный пляж — гораздо уже, да и деревья городского парка нельзя сравнивать с их сородичами в Подмосковных лесах. Но то ли близость дома, то ли большое число знакомых, а может просто в силу привычки, мне здесь нравилось больше. На фоне огромных сосен и глубокого карьера ощущается собственная ничтожность и беззащитность. В Сокольниках же я чувствовал, как сама земля питает тело жизненной силой. Поэтому, глядя на здорового атлета, занимавшегося двухпудовыми гирями, я невольно видел себя таким же здоровым и, подняв гири несколько раз, ощущал себя венцом творения, поскольку Солнце было создано для того, чтобы греть меня своими лучами, земля — чтобы я шёл по ней, а деревья, — чтобы наполнять мои лёгкие кислородом. В таком прекрасном настроении я шёл вдоль пруда, когда увидел Марину, сидевшую на стволе поваленного дерева.

— Здравствуй, Мариночка! — Я сел рядом.

— Ой, здрасьте.

К нам, виляя хвостом, подбежал щенок.

— Мариночка, ты знаешь, мне иногда кажется, что человек — не самое совершенное существо. Ведь собаки не умеют врать. К тому же, у человека нет хвоста — органа, свидетельствующего об искренней радости. — В этот раз я говорил о собаках, а она молча улыбалась. Но я решил сменить тему разговора.

— А я раньше не знал, что мы работаем в одном университете.

— Я там не только работаю, но и учусь.

Если бы я получил прямой в голову от Майкла Тайсона, в тот момент, когда в меня ударила молния, то это было бы приятнее, чем это услышать. В университете смотрели сквозь пальцы на полную бездеятельность и, вообще, могли её простить, но в соответствии с писанными и ненаписанными законами высшей школы, связь со студенткой простить не могли. Но в ту минуту меня беспокоил не возможный крах моей университетской карьеры, а то, что Марина, как и всякая студентка, считала университетских сотрудников существами бесполыми и, конечно же, не чувствовала моей руки, лежавший у нее на плече.

— Вы чем-то расстроены? — Марина прервала внезапно наступившее молчание.

— Скорее озадачен. Мне приходится решать одну нетипичную задачу.

— Вроде той, что делали на компьютере?

— Посложнее. — После этого я рассказал ей о странной связи профессора Голованова, ТОО «Чудо-бур» и фальшивых драгоценностях.

— По-моему, это типичная задача на составление гипотез с привлечением информационных систем. Я делала подобный курсовой по информатике.

— Ты смогла бы что-нибудь нащупать?

— Попробую. Напишите мне фамилию профессора и название ТОО.

Ручка у меня была с собой, а из-за отсутствия бумаги пришлось оторвать клочок от сигаретной пачки.

— Ой, мне пора.

Она ушла, держа в руках обрывок картона. Ни на блузке, ни на юбке карманов у нёе не было. А я долго сидел на бревне, глядя ей вслед. Мне очень нравилась её походка.

— Сидит на дереве, и сам одеревенел. Совсем оглох. Зову, зову… — Я не сразу сообразил, что эти слова адресованы мне.

— Здравствуй, Нина.

— Что-нибудь узнал новое?

— Да. Послушай, у тебя нет знакомых в налоговой полиции? Надо проследить деятельность одного ТОО.

— У меня подруга — Татьяна — работает то ли в налоговой полиции, то ли в аудиторской службе. Сам с ней и поговоришь. А сейчас мне пора домой. Ты идешь или остаёшься?

— Ещё посижу. Дома душно.

* * *

Лабораторное оборудование в университетах примерно на полвека старше аналогичного в исследовательских институтах, поэтому работать на нем приходилось гораздо реже, чем его ремонтировать. Гидравлический пресс, у которого я тщетно пытался отрегулировать обратный клапан, иногда работал, а иногда, вместо этого, выплескивал масло в окружающих, будто в него одновременно вселились ишак и верблюд.

— Здрасьте, — увлекшись работой, я не заметил, как вошла Марина. Её не тронутое загаром лицо словно озаряло тускло освещенную лабораторию. Я сделал шаг в её сторону и тут же замер, как парализованный, осознав, что мои руки до локтей вымазаны машинным маслом.

— Компьютер для Вас что-то выудил, — она показала мне пару листов бумаги.

— У меня руки грязные. Положи на стол, а в моей куртке в левом кармане…

— Ой, спасибо, — обнаружив «Сникерс», она искренне обрадовалась и тотчас ушла.

Я взглянул на распечатку. Понять что-либо было невозможно. Какие-то странные физические показатели и их численные значения: «Вероятность образования структуры двойников — 1 х 10 (-6). Порог дезориентации кристаллографических осей — 5 (град.),» и тому подобное. Ребус, который выдал компьютер, только испортил настроение. Желание заниматься прессом пропало. Я оставил его в разобранном виде и, вымыв руки, пошел в парк.

* * *

— Познакомься, моя подруга Татьяна и, Наташенька — её дочка, — Нина подвела меня к женщине, загоравшей у пруда, вместе с девочкой лет пяти, игравшей с Барби.

Пожалуй, я не помню, чтобы в последнее время внешний вид женщины произвел на меня столь сильное впечатление. Татьяна была весьма полноватой блондинкой. Но её полнота не имела ничего отталкивающего, а, наоборот, притягивала и заинтриговывала. Может быть оттого, что в её фигуре уживались какие-то несовместимые черты, так широкие бедра контрастировали с относительно стройной талией; полные руки — с длинными и, по-своему изящными пальцами; крупные, сильные икры — с тонкими лодыжками. Это создавало редкую гармонию, но желание созерцать всю фигуру целиком иногда отступало перед соблазном задержать взор на отдельных частях тела.

— Вы что-то хотели узнать для Нины? — Татьяна заговорила первой.

— Нужна информация о деятельности «Чудо-бур». Это в Люберцах, под Москвой, — сказал я, думая совсем о другом. Я разглядывал редкую форму бедер, у которых самая широкая часть находилась не на уровне ягодиц, а сантиметров на десять ниже. Но почему-то в моём сознании Татьяна рисовалась не в строгом закрытом купальнике, в котором она была, а в каком-то кружевном белье, в сетчатых чулках со швом. Я не мог отделаться от ощущения, что уже видел её в самых интимных ситуациях.

— Ай, бюстгальтер не застегивается! — Звонкий голос Татьяниной дочки разорвал пляжную тишину. Все невольно обернулись и смотрели на девочку, которая не смогла справиться с застежкой у Барби.

— Ты уже взрослая девочка и должна книжки читать, а ты всё в куклы играешь. Ты, наверное, и букв-то не знаешь, — обратился я к Наташе.

— Знаю, знаю! — Кричала она в ответ.

— Наташенька умеет читать, а осенью пойдет в гимназию на подготовительный, — вступилась за дочь Татьяна.

— Ты, наверное, знаешь неправильные буквы, — сказал я девочке с наигранной строгостью.

— Нет, правильные! — Бойцовская доля злости сверкнула на Наташенькином лице.

— Хорошо. На что похожа буква «эн»? — Я приступил к шуточному экзамену.

— На лесенку.

— Раз похожа на лесенку, значит это буква «эль», «лэ-э», — сказав это, я увидел, как у ребёнка открылся рот, но сказать она ничего не смогла, поэтому я продолжил, — А букву «а» ты знаешь?

— Знаю. — Девочка начертила букву на песке.

— Вот и неправильно. Арбуз — на букву «а»?

— Да. — Согласился не догадавшийся о моем коварстве ребёнок.

— Но ведь арбуз круглый, значит и буква «а» должна быть круглой. Или надо писать «Орбуз».

— Надо писать: «А-а-арбуз»! «А-а-арбуз»! — Девочка принялась бить меня куклой по голове. Хорошо, что это был не деревянный Буратино.

— Наташенька, дай взрослым поговорить. — Татьяна констатировала окончание зашедших в тупик дебатов.

Я повернулся к Татьяне и внезапно понял происхождение моих вульгарных фантазий. Она была очень похожа на одну известную порнозвезду. Фамилии я вспомнить не мог, но название одного из фильмов с её участием всплыло в сознании — «Трансанал».

— Мне Нина говорила, что Вы пишите фантастику и детективы, — ко мне обратилась Татьяна.

— А конкретно о чем Вы хотели меня спросить?

— Я хотела узнать, как можно сочинить что-нибудь новое, если все сюжеты уже обсосаны со всех сторон?

— Не совсем со всех. Взять хотя бы детективы. В них обычно автор старается показать, насколько умнее читателя сыщик, а заодно и сам писатель. Но ведь ещё не написано детектива, в котором предполагалось бы, что читатель умнее автора.

— Кто же такой детектив будет читать? — улыбнулась Татьяна.

— Я же смотрю с другой стороны. Кто же рискнет такое писать? От писателя требуется отчаянная смелость, чтобы заранее признать, что он глупее читателя.

— Зачем, вообще, что-то сочинять, а не просто писать правду?

— Правды не бывает. Правды о настоящем мы ещё не знаем, а о прошлом правды не бывает, только правдоподобие.

— Почему? Ведь есть объективная история…

— История сама по себе не объективна и целенаправленно искажается. При демократах пишут, как плохо было при коммунистах, при коммунистах писали, как плохо было при царе, при царе — как было плохо при татарском иге, при татарах — как плохо было во время междоусобных войн, и так далее.

На этом я распрощался и пошел домой. Дома, перерыв всю свою видеотеку, я так и не нашел «Трансанал». Затем я обзвонил всех своих знакомых, у которых когда-либо брал кассеты. Но никто ничего не слышал о таком фильме. Неужели я дошел до того, что сам стал сочинять сценарии порнографических фильмов?

* * *

Всю ночь и всё утро шёл дождь и, поэтому мне прекрасно спалось, но я бы спал ещё и ещё, если бы меня не разбудил телефонный звонок.

— Алло! Это Татьяна. Я смогла узнать, что «Чудо-бур» продаёт буровые коронки, армированные алмазной крошкой в СП «Алмазы России», которое поставляет в Европу алмазный инструмент и ювелирные изделия. Возглавляет это СП бывший гражданин СССР Якобсон. Этот же Якобсон возглавляет ещё одну фирму — СП «Еврогемс», распространяющее на российском рынке ювелирные изделия западного производства. Вот, пожалуй, и всё, что удалось узнать.

— Это далеко немало.

— А ещё я хотела сказать, что Вы не правы относительно истории. Есть объективная история, есть её законы, есть же прогресс общества.

— Есть только научно-технический прогресс, а не общественный.

— Как это?

— Поколение наших дедов копило деньги на покупку патефона, поколение родителей — на покупку стерео проигрывателя, наше поколение сталкивается с такой же проблемой при покупке музыкальных центров. Конечно, звучание компакт-дисков лучше, чем у граммофонных пластинок, но в жизни они играют ту же роль.

— С этим я не согласна. Что-то в мире меняется, и литература должна это вскрыть на конкретных примерах.

— Литература никому ничего не должна. Она как бы из другого мира.

— Потустороннего?

— Нет. Просто существует несколько независимых миров. Первый — это мир, который создает автор в своем творчестве; второй — это мир, в котором он живет; а третий мир существует сам по себе и не зависит ни от автора, ни от его творчества.

— Всё-таки все Ваши миры как-то связаны, образуя единый Мир. Тут вот Наташенька хочет, что-то сказать Вам.

— Ал-ло-о! — Звонкий детский голос свидетельствовал о том, что у меня сменилась собеседница. — Арбузы круглые, но с хвостиком, и буква должна быть с хвостиком!

— Как твердый знак?

— Да, надо писать ЫРБУЗ!

— Нет, надо писать ОРБУЗ, всё овощи пишутся через «О», потому что растут на о-огороде.

— Нет, через «бэ», потому что растут на бахче.

— Нет, через «гэ», потому что растут на грядке.

После этого телефонного разговора было о чем призадуматься. В самом деле, было любопытно, сколько наваривал Якобсон, перепродавая алмазы самому себе? Конечно, кое-что он отстёгивал обратно в «Чудо-бур». Он ничего не продавал за границу и ничего там не покупал, значит, его не волновали ни лицензии, ни квоты. В любом случае Якобсон был человек сообразительный, в отличие от меня. Я был не доволен своим интеллектуальным уровнем после того, как не смог вникнуть в смысл компьютерной распечатки.

Я снова взглянул на листы. Несколько раз, просмотрев колонки цифр, я вдруг подумал: причём здесь профессор Голованов? И именно в работах известного учёного я нашел ключик. Раньше он занимался ростом трещин, но ведь он мог и использовать свою теорию, наоборот, к процессу залечивания трещин и срастанию частиц. Для этих процессов требовались колоссальные усилия, но, возможно, они и достигались, когда вся нагрузка от бурового станка сосредотачивалась на одной частичке. Вероятность образования сростков была очень маленькой, но непрерывно работающие станки, засыпанные миллионами частичек, создавали требуемую статистику. А что если у них были сотни или даже тысячи станков? В тех случаях, когда у сростков не совпадали оси, они применяли необычные формы огранки. Несовпадением осей у частиц объяснялось и то, что рентгеновский анализ зафиксировал алмазный порошок, а не монокристалл, но я на это не сразу обратил внимание.

* * *

В небе над Сокольниками выстроилась многоэтажная радуга. Тропинки и аллеи, опустевшие во время дождя, стали наполняться людьми. Я шёл к спортивной площадке, но не по кротчайшей тропке, а по широкой аллее, где было проще обходить лужи. На лавочке под раскидистым дубом я увидел Нину, сидевшую в обнимку с Серегой Харлеем.

— Не знал, что рокеры — твоя слабость. — Сказал я вместо приветствия.

— А ты не можешь без того, чтобы не сказать какую-нибудь гадость, — фыркнула Нина.

— Я смог узнать кое-что, интересное для тебя.

— Новые результаты рентгеновского анализа? — Оказывается, она оценивает мои способности не без скепсиса.

— Нет. — После этого я рассказал ей свою интерпретацию теории Голованова и о коммерческой деятельности Якобсона.

— Это занятно, но извини, извини, нам некогда.

Они сели на мотоцикл и, форсируя двигатель без глушителя, укатили, разбрызгивая воду из луж, но через минуту парк вновь погрузился в тишину и мокрый песок быстро разглаживал и залечивал шрамы от рифленых шин.

На спортивной площадке я встретил Лиду, вернувшуюся из Турции. Но сразу поговорить с ней мне не удалось из-за Группенфюрера. Его угораздило на днях прочесть что-то популярное об инфракрасном излучении, и теперь он занимался просвещением окружающих. Он одаривал нас отрывшимися ему истинами, словно милостями, постоянно давая понять, что самое ценное у него ещё припрятано, и мы как бы были обязаны поклонятся чему-то недосказанному, а заодно и ему самому. Он напоминал мне то ли самодовольного лавочника, приписавшего своему ларьку глобальное, а то и космическое значение, то ли телеведущего, готового часами молоть чепуху, ради того, чтобы его увидели, и уверенного в том, что миллионы телезрителей стали счастливы от этого.

— Ты что, не признаешь того, что об этом говорит наука? — Он произнес слово «наука» настолько вальяжно, будто давая понять, что наука и он сам совершенно неотделимы и от того мои ухмылки были явно неместными.

— Наука изучает кометы, которые не видно без телескопа и совершенно не интересуется радугой, которую видят все, — ляпнул я, первое, что пришло в голову.

Более весомо в дискуссии прозвучал Лидин прагматизм. Она предложила Группенфюреру разогреть пиццу по его теории. Тут Группенфюрера как подменили. Из надменного, самовлюблённого гуру-самозванца, он вдруг превратился в простого, весёлого, инициативного парня, который быстро разжег костёр и организовал поход за пиццей. Но когда принесли пару коробок с замороженным флорентийским полуфабрикатом, он опять начал излагать теорию излучений, с показной грациозностью в духе сценического фехтования, размахивая головешкой. Пицца получилась основательно присыпанной пеплом, пикантно пахнувшая дымом, чуть зачерненная копотью, но противно холодная. Я не смог проглотить ни кусочка.

На дым костра пришёл главный враг тишины в Сокольниках и их окрестностях по прозвищу Гитараст. Он пел песни собственного сочинения. Лиде казалось, что он пел излишне громко, мне — излишне долго. Поэтому мы с Лидой оставили сидевших у костра пиццеедов и, побродив по лесу, сели в кустах. Мы много разговаривали, но разговор был какой-то пустой, не касавшийся чего-то главного. Может быть оттого, что я не смог сосредоточится из-за преследовавшего меня по всем Сокольникам запаха дыма, воскресавшего привкус холодной пиццы. А может быть оттого, что я не мог внимательно слушать свою собеседницу из-за доносившихся обрывков песен Гитараста.

Начался дождь. Я проводил Лиду до подъезда, а сам собирался, воспользовавшись непогодой, дома дописать одну маленькую повесть. Обнаружив, что, блуждая по кустам с Лидой, я выронил авторучку, пошёл к киоску Роспечати, где кроме авторучки купил свежую газету.

Газеты я читал чрезвычайно редко, не чаше, чем раз в году, хотя друзьям говорил, что их вообще не читаю, точнее, я говорил, что в последней прочитанной мной газете был некролог об одном генеральном секретаре, фамилию которого я не помню.

Именно к чтению газеты я и приступил, придя домой. О чём была первая прочитанная статья, я точно не запомнил, то ли об инфляции, то ли о каких-то других экономических проблемах. А вот вторая статья произвела на меня яркое впечатление. Прокуратура раскрыла серию афер с алмазами, торговцы которыми подменяли крошку, которая стоила два доллара за карат на крупку, карат которой стоил сто долларов. Повесть, которую я писал, также была посвящена махинациями с алмазами. Неужели всё, что я пишу, обязательно сбывается?

Меня совсем не радовала роль пророка. Скорее пугала какая-то причастность к чему-то нехорошему, ужасному. Наверняка, из-за этого ощущения причастности я не любил читать газеты. Именно газеты внушали мне причастность к социальной несправедливости, к катаклизмам и к катастрофам. Я не участвовал ни в каких военных конфликтах, но и никогда не требовал их прекращения. Не может же пассивность являться основой ощущения причастности? Раньше много говорили о необходимости какого-то покаяния. Но ведь покаяние невозможно без причастности.

Писать мне расхотелось. Я включил телевизор. Судя по программе, вскоре должен был начаться итальянский фильм. Мне всегда нравился итальянский кинематограф, особенно периода его расцвета. Период кризиса начался с того, как стали снимать фильмы о том, как снимают фильмы. Но почему-то, если писатели писали книги о том, как они писали книги, то это я не связывал с кризисом литературы.

Фильм должен был начаться через несколько минут, а пока транслировали криминальную хронику. Я увидел репортаж об убийстве Якобошвили, — по словам репортёра — известного предпринимателя.

Молодая женщина перебегала дорогу перед кадиллаком Якобошвили на одной безлюдной улице, когда из левого ряда вырулил мотоциклист. Водитель, стараясь избежать столкновения с мотоциклом и наезда на пешехода, выехал на тротуар, где автомобиль подорвался на противотанковой мине. По телевизору показали разорванный пополам кадиллак, половинки которого сложились шалашиком. Ноги предпринимателя в плетёных полуботинках из светлой кожи висели на дереве. Женщину, перебегавшую улицу, задержали, а вот мотоциклист скрылся.

И вновь ощущение причастности, на этот раз к убийству, завладело мной. Я вновь пытался понять, откуда берётся это странное чувство причастности. То ли оттого, что на одной распродаже я приценивался к таким полуботинкам, то ли оттого, что задержанная была немного похожа на одну мою знакомую, с которой я недолго встречался этим летом, пока её не отбил у меня Серега Харлей.

Звонок в дверь прервал мои тоскливые размышления. Ко мне пришла Ленка. Когда я рассказал ей о странном чувстве причастности, она посмотрела на меня своими умными и в этот раз веселыми глазами, и спросила, видел ли я радугу. Она задала мне следующий вопрос:

— Теперь ты понял к чему надо быть причастным?

Я молчал.

Она обняла меня и вновь спросила:

— Теперь ты понял, к чему надо быть причастным?

Когда мои руки заскользили у неё по талии, а её дыхание стало прерывистым, я, кажется, понял.

* * *

Ничто — это пустота, только без пространства. У ничто нет времени и потому оно вечно. Вечность закончилась, когда вселенское ничто свернулось вокруг меня длинной черной трубой и мне пришлось долго лететь внутри неё, где каждый мой вздох, словно взмах крыльев, дарил блаженное ощущение полета навстречу манившему свету, который, мгновенно расширившись, раскинулся надо мной бесконечно белой плоскостью. Кроме неё не было ничего, только я, который ничего не делал, ничего не хотел, а лишь созерцал белую пустыню. Я совсем ничего не знал, ничего не помнил. Знания и память совершенно бесполезны, когда вокруг ничего нет кроме гладкой белой плоскости. Прошла ещё одна вечность, прежде чем я смог разглядеть, что она не такая уж белая. Я смотрел на тусклые серые пятна неровно положенной штукатурки и на мерцание солнечных лучей, отраженных хрустальной люстрой. Это были моя люстра и потолок моей квартиры.

Ко мне вернулась разум и память. Я лежал рядом с ней. «Её зовут Ленка», — сработала память и одновременно вспомнилось, огромное количество бесполезных знаний, типа «жи-ши пишутся через и».

Если тренируешь мышцы, то они всегда должны быть напряжены. Стоит только расслабить их, как они теряют силу, а то и совсем атрофируются. С памятью происходит то же самое. Если регулярно погружаться в беспамятство, то вряд ли в голове что-нибудь задержится надолго. Моя неспособность сохранять в сознании хоть что-то — это, безусловно, результат частых встреч с Ленкой. А может быть, наоборот. Из-за своей забывчивости мне приходится постоянно напрягать память и подсознательная потребность в расслаблении тянет к Ленке.

* * *

Едва я взял гирю в руки, как почувствовал, что из-за усталости был не в состоянии её поднять. В этот момент я был способен лишь на созерцание сокольнических пейзажей — занятие не совместимое ни с чем другим, кроме курения. Это бездумное времяпрепровождение прекрасно действует на нервную систему, но, к сожалению, не способствует укреплению памяти потому, что всё всплывающее в сознании в такие мгновенья не имеют никакого отношения к реальной жизни, а скорее связаны с прошлыми рождениями.

Блаженно размышляя о том, что в предыдущей реинкарнации я мог быть Буддой, которого выгнали из нирваны за тунеядство, я не сразу заметил Лиду, прогуливавшуюся с молодым брюнетом, привлёкшим мое внимание безупречно сидевшим костюмом, накрахмаленной рубашкой и солидным галстуком. Большинство людей, приходивших на пруды, предпочитали джинсовый или спортивный стиль одежды. Наряд Лиды тоже бросался в глаза. В выцветшей, застиранной футболке без лифчика, в потертых и драных, а возможно, и специально прорезанных джинсах, она напоминала бомжиху. Её загорелое лицо только усиливало это впечатление, поскольку в летнее время цвет кожи бомжей и тунеядцев не уступает загару тех, кто проводит отпуск в Турции или на Красноморском побережье.

Когда эта забавная пара приблизилась ко мне, веселая искорка блеснула во мраке моего сознания и, я с сёрьезной миной на лице промямлил:

— Сразу видно, что Вы посветили свою жизнь добродетели, и всё своё время проводите в непрерывных молитвах. — Заметив у них недоумение, пояснил, указав рукой на дырявые на коленях джинсы. — Я даже знаю позу, в которой Вы предпочитаете… молиться.

Они улыбнулись, отдав должное моей шутке, после чего Лида представила мне своего спутника:

— Познакомься. Это Михаил, мы вместе учились.

Он протянул руку:

— Якобошвили.

— А может быть, Якобсон. — Я даже сам удивился, почему подобная глупость сорвалась с языка.

— Если надо, то Якобсон, — сурово ответил мой новый знакомый.

Улыбаясь, Лида сняла напряжение, вызванное моей дурацкой фразой:

— По израильскому паспорту Михаил — Якобсон, а по российскому — Якобошвили.

— А я слышал, что какой-то Якобошвили погиб. — Какая-то бесполезная информация почему-то сохранилась в моей памяти, будто бы специально, чтобы вытеснить оттуда какие-то нужные сведения.

— Это был мой брат, а теперь я веду его дело.

— Каждый должен заниматься своим делом, — сказал я, взяв в руки гирю, и несколько раз поднял её.

— Ну, я пошла, — попрощалась Лида.

Но её спутник не последовал за ней, а, сняв пиджак, тоже стал поднимать гирю.

— Пять, — я снисходительно процедил сквозь зубы, в глубине души радуясь, что не проиграл состязание молодому сопернику.

Однако, он, не смирившись со своим поражением, ещё пару раз подошёл к гире. Мне тоже пришлось сделать пару подходов и увеличивавшийся каждый раз разрыв в числе повторений сделал мою победу более весомой. Регулярные тренировки в Сокольниках дали о себе знать.

Когда обессиленные мы сели на скамейку, он сказал:

— Уморился. Усталость смертельная. Ты когда-нибудь уставал настолько, что бы было непонятно, жив ты или мертв?

— С некоторыми женщинами. — Тема разговора пересеклась с моими недавними размышлениями, но не из-за желаниями ими поделиться, а скорее почувствовав симпатию к человеку, полноценно выложившемуся на упражнениях с гирями, я сказал ему: — Мне кажется, что есть женщины, близость с которыми открывает что-то потустороннее. Ты встречался с такими?

— С одной, — в его голосе слышался элемент сентиментальной грусти и, поэтому я спросил его:

— Вы расстались?

— Она исчезла.

— Ты не смог или не хотел её найти?

— Я ищу её каждую ночь.

— Пытаешься найти её в близости с другими? — Я задумался о Эдиповом комплексе и ещё о каких-то фрейдистских наворотах.

— Нет. Я ищу её ночью в прямом смысле. Она была «сова». Ночью работала дискжокеем, а днем — спала. Свободные от работы ночи мы проводили в клубах. Однажды, после ночи в «Бегущем олене» я уехал на работу, а она исчезла.

Женщина — дискжокей. «Бегущий олень». — Что-то знакомое завертелось у меня в голове и я, неожиданно для самого себя, спросил:

— Её звали Нина?

— Ты страшный человек. То угадываешь мою фамилию, то её имя.

— Во мне нет ничего страшного. Просто когда самоотрешенно смотришь на гладь прудов, что-то открывается, то ли в самом себе, то ли во всём Космосе.

Почувствовав, что меня понесло в какое-то занудство, я распрощался со своим новым знакомым и направился домой. Мне надо было закончить одну повесть. Но эта повесть в голову не лезла. Вместо нее в голове созрел один сюжет. Молодая женщина рассталась со своим возлюбленным из-за того, что убила его брата. Но подобные повороты не вписывались в мою повесть и, мне казалось, что им место в сентиментальных сериалах.

* * *

Моя жизнь не скучна и однообразна, как может показаться на первый взгляд. Помимо посещений Сокольников мне иногда приходилось участвовать в разнообразных авантюрах, доставлявших мощнейшие эмоциональную и интеллектуальную встряску, но достичь конечного результата рискованных мероприятий мне, как правило, не удавалось, в общем, богатства они мне не принесли. Впрочем, я не жалею об этом, так как уверен, что если бы мне и довелось стать миллионером, то при моем образе жизни это бы длилось очень недолго. И поскольку кроме переломанного носа других материальных, как в рублевом, так и в долларовом исчислении следов моих приключений не имелось, мне порой казалось, что участие в различных аферах — всего лишь плод моего воображения. Ведь предаваться фантазии — удел человека, ведущего скучную и однообразную жизнь, в которой ничего нет интересного кроме прогулок в Сокольниках. Может быть, что-то было на самом деле, а кое-что я придумал, только не помню, где прошла грань между правдой и вымыслом, воспоминаниями и фантазией.

* * *

Возвращаясь из Сокольников после утомительной тренировки, я подошёл к овощному лотку, где мое внимание привлекла одна покупательница. Дело было не в том вызывающем элементе вульгарности, который придают мини юбки женщинам старше тридцати, а в необычном выражении лица, свидетельствовавшим о необычайном высокомерии и презрении ко всему окружающему. Лишь подойдя ближе, я смог разглядеть, что её лицо было нервно напряжено, отчего рот был надменно перекошен, а одна бровь была вздернута выше другой, будто бы всё вокруг было недостойно даже её беглого взгляда. Нервозность женщины не отпугивала меня и почему-то ассоциировалась с очень сильной, не подчинявшейся разуму чувственностью. Незнакомка долго выбирала ананас. А в грезах я уже был в экзотическом мире тропических фруктов и безумно страстных женщин с перекошенными от любовного исступления лицами.

— Будьте любезны, скажите, как Вы выбираете ананасы? Мне всегда достаются либо немыслимо кислые, либо совсем одеревенелые. — Я собирался спросить её, но не успел этого сделать, так как кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулся.

— Привет! — Это был Юсов, — молодой предприниматель, с которым мне доводилось пару раз встречаться прежде. А вот его жену я знал гораздо лучше. Она регулярно приходила в Сокольники.

Я молча протянул руку.

— Хорошо, что я тебя встретил. Мне нужен надежный человек, ещё не засветившийся в наших кругах. — На лице Юсова не было даже намека на улыбку.

В мыслях я был очень далеко от дел Юсова, а оттого не вкус ананаса, а сожаление о несостоявшейся дегустации перекосило уже моё лицо.

— Зря ты морщишься. Дело очень интересное. Давай отойдем. — Он подвел меня и усадил в красную машину. — Ты ведь помнишь, я погорел на триста тысяч.

— Я только и делаю, что запоминаю и учу наизусть чужие проблемы.

— Так вот, я до сих пор не расплатился с кредиторами. — Юсов не обратил внимания на моё замечание. — У меня в наличности только шестьдесят тысяч, а из них надо срочно сделать хотя бы триста.

— И тебе нужен Буратино для посевной на Поле Чудес.

— Не знаю, как насчёт Буратино, а в отношении Страны Дураков — это точно. — Словно дирижёр, взмахнув рукой, он повернул рычаг скоростей, и мы помчались по левой стороне улицы, увертываясь от встречных автобусов.

— На перекрестке стоит гаишный «Форд», — соврал я.

— У меня до конца года абонемент на мелкие нарушения. Так что не обращай внимания и слушай. В Стране Дураков Полей Чудес — видимо-невидимо. Но самое плодородное — поле Взяток.

— Но не для каждого Буратино, ведь только чиновники…, — я попробовал говорить на языке Юсовских аллегорий, но он перебил меня:

— Ты думаешь, что в Стране Дураков только дураки. Там ещё есть те, кто их дурачит.

— А тех, кто дурачит дураков, тоже кто-то дурачит? — На этот раз перебил я.

— Конечно, и так далее. Ведь это страна Пирамид.

— Пирамид или Дураков?

— Это одно и тоже. Как причина и следствие, как здание и фундамент. Но история учит, что периодически появляются самозванцы. Первым самозванцем был Рюрик. Ты ведь не веришь, что его пригласили княжить?

Я промолчал, задумавшись. Наверное, в самом деле, сказку о легитимном приглашении придумал сам Рюрик. Юсов же продолжал излагать свое видение истории:

— Ты помнишь «Ревизор» Гоголя. О чем он? О том, что самозванцы могут брать взятки не хуже настоящих чиновников.

— Ну а ближе к современности? — Я попробовал прервать доморощенного историка.

— Время талантливых одиночек вроде Хлестакова и Лжедмитрия прошло. Сейчас работают большими коллективами.

— Ты о мафиозных группировках?

— Нет. Просто самозванцы должны работать в едином отлаженном коллективе, вроде министерства.

— Министерство самозванцев?

— Нет. Самозваное министерство. Но оно должно иметь тоже название, что и настоящее.

— И помещаться в том же здании? — Я улыбнулся, представив встречу у подъезда настоящего и липового министров, выходящих из одинаковых кадиллаков в эскадре одинаковых джипов охраны.

— Все государственные закупки проводят на конкурсной основе, но тендер выигрывают те, кто дал самую большую взятку.

Я искренне удивлялся столь примитивному восприятию действительности, хотя не раз мог убедиться, что циники гораздо лучше меня ориентируются в реальности.

— Взятки дают не в кабинетах, которые на виду, а в загородном особняке или в малоприметном офисе. Пока всё. Приехали. Вылезай. Нам надо позвонить. — Юсов вальяжным жестом подтянул рычаг ручного тормоза.

Я выпрыгнул из машины. Мы уже выехали из Москвы и остановились у одного из бесчисленных таможенных терминалов, облепивших кольцевую автодорогу. Мне всегда была непонятна необходимость огромного количества таможен в регионах, не примыкающих к границе.

— Ты ищешь телефон-автомат? — Я указал пальцем на мобильный аппарат, торчавший из пиджака Юсова.

— Ты почти угадал. Когда разговор касается больших денег, то обязательно определят, откуда звонили.

— Но мобильники с антиопределителями не засекаются.

— Когда касается очень больших денег, то засекаются. Поэтому воспользуемся иностранной сотовой связью. Тогда точно не засекут… Вот я уже нашел. — Юсов показал на вольвовский грузовик с еврофурой.

— Номера-то наши. — Возразил я, увидев цифры соответствующие то ли самарской, то ли нижегородской области.

— Это неважно. Грузовик принадлежит СП. — Шепнул мне Юсов и обратился к водителю, протягивая зеленую ассигнацию. — Шеф, мне срочно надо позвонить, а у моего телефона батарейки сели.

Водитель долго то ли с удивлением, то ли с недоверием рассматривал купюру, а затем все же протянул аппарат:

— Сначала наберите код России, а затем код города.

Я задумался о провинциальных автомобилях с иностранной сотовой связью, затем о смешении французского с нижегородским, о Стране Дураков и Пирамид, но потом стал слушать Юсова.

— Алло! Это завод специальных сплавов? Мне Валерия Павловича. Валерий Палыч? Вас беспокоят из министерства обороны. Мы объявляем конкурс на поставку сплавов для десантной техники. Но получить госзаказ Вы сможете, только представив четырнадцатого числа полмиллиона баксов новыми купюрами. Адрес штаба, куда их доставить, мы сообщим дополнительно.

На этом телефонная часть авантюры Юсова закончилась. Всё-таки это была его авантюра, а не моя. Хотя любой прокурор легко докажет, что присутствие — это вид участия, мне, всё же кажется, что если не вложить в дело всю душу, то можно, по сути, остаться непричастным, независимо от потраченного времени. Многие же, наоборот, говорят о причастности без личного участия, раскаиваясь в убийствах то ли Николая II, то ли Степана Разина. Я же никогда не обременял себя ненужными комплексами и, поэтому, не думая ни о чем серьёзном, беззаботно курил, разглядывая табачную струю, вытягиваемую сквозь открытый верхний люк.

«Пробки» на улицах города не позволили Юсову продемонстрировать свое водительское искусство. Ехать по запруженным машинами улицам было противно и, растянувшись в удобном кресле, я заснул. Когда же Юсов разбудил меня, мы уже припарковались на платной стоянке внутри Садового Кольца.

Регулярное времяпрепровождение в Сокольниках выработало у меня отвращение к каменно-асфальтовому центру города, где я невольно отождествлял себя с дикарем, влюбленным в свои джунгли или тундру и считавшим европейскую культуру вредной для здоровья привычкой, вроде курения.

Цивилизация — это стремление сделать людей одинаковыми. На заре прогресса копье уровняло высоких и низкорослых, затем огнестрельное оружие поставило знак равенства между сильными и слабыми, а центральное отопление создало одинаковые условия жизни для людей трудолюбивых и беспечных в прямом смысле слова. Но особенно признательны цивилизации должны быть женщины. Одежда и косметика превратили всех без исключения в красавиц, причем не только в глазах мужчин, но и в их собственных. Оттого они гордо вышагивают по тротуарам городов, забыв о том, как робко и неуклюже они ступают босыми ногами по каменистым берегам прудов и рек, когда от дикарок их отличает только наличие купальников. Высокие каблуки, наряды и макияж, словно рыцарские доспехи создали ощущение неуязвимости. Может быть, поэтому на пляже и на спортивных площадках они более охотно вступают в разговор, чем в культурной черте города, где любая попытка заговорить с незнакомкой, почти всегда обречена на провал.

Стирая подметки кроссовок о московские тротуары, я рассеяно рассматривал прохожих, и думал о всякой ерунде, будучи твердо убежденным, в том, что наша прогулка по городу не самое приятное и, конечно же, бесполезное в плане завязывания контактов занятие. Юсов тоже утомился от нашей экскурсии, но, увидев реставрируемый двухэтажный особняк, ощетинившийся строительными лесами, обрел второе дыхание, затащив меня на стройплощадку.

Эта скрытая за деревянным забором территория оказалась чем-то вроде острова или архипелага, никак не связанного с остальным миром. Поражало обилие строительных бытовок, суммарный объем которых превышал параметры особняка. Казалось, что эти бесколесные, обшарпанные вагончики стали рухлядью сразу с момента изготовления и такой же рухлядью будут вечно, несмотря на бесчисленные попытки отремонтировать и покрасить после каждого переезда, как вечен океан, отгораживающий затерянные острова от приходящих ценностей цивилизации типа модной одежды, газетных уток и книжных бестселлеров. Да и сами «островитяне» не стремились к контактам с «материком». Забор отделял не только место их работы. Здесь в вагончиках они жили, коротали свободное время, готовили еду на примусах и электроплитках.

«Прорабская» — гласила табличка на вагончике, в который направился Юсов. Я же остановился перед огромной лужей. Её противоположный берег был завешен брезентом, что навело на мысль о бродячей театральной труппе. Услышав из одного из вагончиков забавные звуки то ли вьетнамской, то ли корейской речи, а из другого — что-то напомнившее классическую латынь (наверное, румынский), я попытался угадать, на каком языке дают представления на этом острове погибших кораблей и империй. Однако, эта, как и большинство проблем, над которыми я ломал голову, оказалась надуманной и страшно далекой от реальности. Брезент распахнулся, и босоногая женщина в замотанном полотенцем голове и коротком халате в несколько прыжков пересекла лужу. За брезентом была душевая и, следовательно, моя сообразительность не могла стать предметом гордости. Чтобы не закомплексовываться из-за собственной тупости, я, закрыв глаза, попробовал представить форму ног пробежавшей женщины, но в памяти запечатлелось только длинные чёрные волосы на икрах и что-то ещё, отличавшее приезжих от коренных москвичек. Наверное, было что-то кроме одежды и макияжа, позволявшее милиционерам безошибочно распознавать заезжих гастарбайтеров. Почему это отличие не давало о себе знать на пляже?

В мир реальных проблем меня вернул Юсов.

— Я обо всём договорился. — Он доверительно положил руку мне на плечо. — Строительством и архитектурой займусь я, ты же займешься кадрами. Кадры решают всё, — Минуту помолчав, он добавил, — Сразу!

* * *

Вопрос: «Было или не было?» — неотъемлемый атрибут любых воспоминаний. Память фиксирует факты, а ощущения истинности уходят бесследно. Однако иногда мы не желаем верить ощущениям, словно происходившее касалось не нас, а кого-либо другого. Конечно, мы ни в чем не сомневаемся, когда лежим на пляже, ничего не чувствуя кроме теплых солнечных лучей. Но как можно поверить в то, что прекрасный летний день я провел в душном офисе, где, как напыщенный индюк, не мог повернуть голову из-за накрахмаленного воротника, перетянутого галстуком, отчего был вынужден сосредоточенно смотреть в одну точку, но вокруг не было ничего, что хотелось бы рассматривать. Вместо привычных ярких летних красок меня окружал чёрно-белый, а то и совсем серый мир, ограниченный стенами с белыми пупырчатыми обоями. Привычное голубое небо заменял шершавый подвесной потолок, цвет которого почти не отличался от расстеленного серого полового ковролина и обивки стульев и кресел. Столы и шкафы ламинированные пластиком под мореный дуб также не вносили цветового разнообразия. Сквозь немытые сероватые оконные стёкла виднелись серые глыбы гранитной набережной и серые воды Москвы-реки, с достоинством и солидностью несущие большую чёрную баржу. Чинное и величавое движение баржи напомнило о необходимости и мне самому вести себя достойно и солидно. Но я не знал, как это сделать. Изменив своей привычке вечно опаздывать или прибегать в последние минуты, я впервые в жизни пришел за полчаса до начала. Отлично зная как надо извиняться за опоздание или радостно приветствовать собравшихся: «А вот и я!» — я совершенно не представлял, чем заполнить это время. Ведь время иногда подобно болезни — остается только ждать, когда оно закончится. И какие же близкие понятия «коротать время» и «скрашивать время»! Если времени дано иметь окраску, то в те минуты оно было в тон интерьеру мимикрически серым. И конечно было бесполезно его скрашивать, а только коротать с помощью серенькой газетки, в которой Юсов поместил объявление о приеме на высокооплачиваемую работу офицеров запаса. Остальные заметки и статьи был столь же серые. Закончив чтение, я, конечно, выбросил из головы сожаление о бездарно проведенных тридцати минутах, поскольку знал, что от причитаний о бездарно проведенном времени один шаг до идеи о бессмысленности человеческой жизни. А там недалеко и до самоубийства, которое, по-моему, требует либо более веских причин, либо более достойного, чем я, субъекта.

Дверь распахнулась. С криком: «Ветераны без очереди!», ко мне ворвались человек пять-шесть в потертых пиджаках с орденскими планами, представившись боевыми друзьями неразлучными со времен Финской кампании. С детства приученный уважать стариков я не смог прямо, без обиняков сказать, что они не подходят для нашего предприятия, поэтому начал говорить о том, что именно такие проверенные и надежные кадры должны составлять костяк, что теперь им уже не придется в сорокаградусный мороз бегать в суконных буденовках и шинелях, что без их опыта мы не сможем организовать учебные лагеря ни на острове Врангеля, ни на земле Франца Иосифа. Далее я кратко пересказал только что прочитанную статью об утрате военного контроля над Арктикой и о геостратегическом значении Северного морского пути. После я попросил их указать объёмы грудной клетки и талии для подбора утепленных бронежилетов и подняться на другой этаж, где внести по полторы тысячи долларов задатка за обмундирование, оружие и текущий, подотчетный расход патронов. Никакой кассы там конечно не было, но, как я и предполагал, пенсионеры, отказавшись вносить задаток, не заставили себя выпроваживать.

Среди множества посетителей, искавших высокооплачиваемую работу, я выбирал только бывших кадровых офицеров. А таких оказалось совсем немного. Наверное, военные и так неплохо устраивались без газетных объявлений. Первый кадровый офицер запаса запомнился по внушительным размерам живота, который не помешал продемонстрировать остатки строевой выправки. Это был майор, лучшие годы жизни которого пришлись на период расквартирования нашей армии в восточной Европе. Беседа с ним выявила неизгладимые следы европейской культуры, наиболее яркими из которых были трепетное отношение к тёмному пиву и склонность называть водку шнапсом. Второй кадровый офицер предъявил визитную карточку, сохранившуюся у него с последнего места службы. Он был военно-морским атташе одной горной республики. Его внешность мне совершенно не запомнилась. Наверное, в ней не было ничего достопримечательного, кроме обилия значков об окончании военных академий. Но с мельчайшими подробностями в моей голове «сфотографировалась» его визитная карточка. Ими трудно удивить в эпоху компьютерной графики и ламинирования. На его карточке была совершенно необычная рамка в виде гирлянды экзотических зверей и птиц, разместившихся среди разнообразного оружия. Львы вооруженные огромными мечами соседствовали с орлами, взлетавшими с палубы авианосца, боевые слоны несли на спинах зенитные комплексы, питоны обвивали ракеты и даже попугай, взирающий на небо из-за пулемётного щитка, выглядел воинственно и грозно. Не все животные поддались идентификации, например, крылатый крокодил с кулаком на конце хвоста. Непонятными остались и многие технические новинки: гигантский арбалет на танковом шасси, алебарда с пропеллером и авиационные бомбы, растущие на пальмах.

Вскоре, утомившись однообразием задаваемых посетителями вопросов, я ненадолго обрадовался, когда очередной вошедший протянул заполненную анкету с занятной опечаткой. В вопросе: «Какими иностранными языками владеете?» — было пропущено слово «иностранными», что позволило соискателю искренне написать: «русским». Но строчкой ниже он подчеркнул стандартный ответ: «читаю со словарем». На мой вопрос: «А на каком языке словарь?», — он ответил с явным недоумением: «На русском». После чего недоумение перешло ко мне, в котором я и пребывал до момента внезапного озарения. Мысль о том, что все они были дураками и ничтожествами, имела под собой основание. Причем это основание находилось не в них, а во мне. Потому что зависимость одних от других — вечная основа неравенства. Итак, я имел законное право, развалившись в кресле, вопреки законам физики высокомерно смотреть снизу вверх на входивших, и довольно быстро привык к тому, что мне оказывают уважение, о котором я ещё вчера и не мечтал. Поэтому я на миг растерялся, когда вошедшая женщина смотрела на меня не подобострастно, как все до неё, а наоборот, подчёркивая презрительную кичливость, вложенную в кривую ухмылку. Словно когда-то в какой-то другой жизни, в каком-то другом мире, где нежно шуршали морские волны, где ласкала прохлада раскидистых пальм, я уже пытался за ней ухаживать, но в ответ получил надменный отказ. Не сомневаясь в подлинности подобных «воспоминаний», я чувствовал, как конгломерат духоты пыльного офиса, комплекса неполноценности, летнего зноя и удушающего эффекта накрахмаленного воротника вытеснил всё многообразие бытия и что единственный выход из этого чуждого и враждебного мне мира открывался через обладание этой женщиной. Словно именно она была способна перенести меня в край тропической экзотики, и только близость с ней могла стереть всю сумму обид и неудач прожитых лет.

Сосредоточенно разглядывая стройную фигуру в мини-юбке, я поднялся с кресла. Мысль о том, что она может отказать мне, не возникала и единственным, что беспокоило в тот момент была неприспособленность офисной мебели. Наверное, дизайнерам специально приплачивали за невозможность использования их шедевров в непроизводственных целях. Иначе для чего же нужно было снабжать их подлокотниками, впивавшимися в тело при малейшем непозволительном клерку движении. К тому же неустойчивость кресел и столов исключали возможность характеризовать секс как занятие безопасное.

— Где Вы служили раньше? — Я спросил, полагая, что фантазия и сообразительность женщин в вопросах выбора поз выше, и оттого решил отдать ей инициативу.

— Радисткой в морской пехоте, — она протянула мне офицерскую книжку и замолчала.

На мгновенье я задумался, растерявшись от её нежелания взять на себя инициативу даже в разговоре. Положив на стол документы и, продолжая рассматривать её фигуру, я спросил:

— Надеюсь, со времени службы Вы не утратили необходимые навыки?

Её лицо ещё более страстно перекосилось. Руками она провела по своей груди, затем по животу и бедрам, а потом резко задрала юбку.

— Ки-ия! — услышал я, получив удар ногой точно в живот.

Согнувшись, я пытался восстановить дыхание. Но мой организм разучился извлекать кислород из окружающего воздуха и работающие в предельном режиме мозги сообщили мне, что она психически ненормальная, как и все каратисты. Но мне хотелось в это верить и, полагая, что во время следующей нашей встречи всё пойдет по-другому, я сказал:

— Вы нам подходите, — радуясь тому, что вдох и выдох у меня начали отличаться друг от друга.

* * *

Через пару дней, когда меня вызвали в «штаб», особняк невозможно было узнать. Вместо невзрачного сооружения с обшарпанной штукатуркой стоял мраморный дворец. Только подойдя вплотную и пощупав стены руками, я смог распознать природу превращения. Здание было обшито фанерой и покрыто блестящей самоклеющейся пленкой. Исчезли многочисленные строительные бытовки, а вместо огромной лужи зеленел ровный газон, который на самом деле оказался ворсистым полиэтиленовым половиком. Чуть подвыпивший пузатый майор с двумя сержантами вкапывали в стыки половиков искусственные деревья. Получалось очень аккуратно. В линию выстроились не только стволы, но и каждая веточка, каждый листочек, словно иллюстрация эффекта перспективы в учебнике рисования. Также в линию вдоль здания были припаркованы защитного цвета газики, напротив которых стояла пара зеленоватых бронированных «Ланд Роверов» с зарешеченными стелами, а рядом воинственно и грозно урчал незаглушенным мотором огромный хаммеровский джип, раскрашенный камуфляжными пятнами.

В фойе здания бросалось в глаза огромное полотно в золоченой раме. Это был «Совет в Филях», только не музейный подлинник, а учебная копия, которую Юсов приобрел в художественном колледже. Студент, писавший картину, пытаясь одновременно постичь традиции, как русской, так и голландских школ, завалил стол окороками, колбасами и рыбными деликатесами. Но композиция не производила впечатления веселой пирушки, как из-за серьезности лиц полководцев, так и из-за отсутствия спиртного, что, как ни что другое, подчеркивало мудрость фельдмаршала, отвернувшегося от стола.

Меня переодели в мундир генерал-лейтенанта и посадили за компьютер, на дисплее которого колонна танков перестраивалась из походного порядка в боевой. Я должен был вводить координаты местности и делать поправки на рельеф. Это у меня не всегда получалось. Особенно на малых островах, где размах маневров не вписывался в контуры береговой линии.

Со мной в комнате сидел бывший военный атташе в форме полковника. Ему предстояло умело, сочетая строевые приемы с дипломатическим этикетом, поставить на стол пару бутылок с коньяком. Его напарница — та самая каратистка, — вслед за ним должна была внести поднос с закусками.

Предполагалось, что гости проследуют по коридору и увидят через приоткрытую дверь генерала, работающего за компьютером. Немая роль без слов не была для меня привлекательной. Я искренне надеялся, что мне придется участвовать в какой-либо беседе, и раздумывал об образе, то ли крутого служаки в духе «Упал-отжался», то ли великосветского аристократа, восторженно бубнящего что-то о примах Большого Театра. С другой стороны, я знал, что в спектакле Юсова всё продумано, и вряд ли найдется место для импровизаций.

Сигнал зуммера оповестил о приезде гостей. Я ещё раз проверил, достаточно ли широко открыта дверь, видна ли дислокация танков на дисплее и, прежде чем сесть, решил взглянуть в окно. К моему удивлению, среди входивших был Якобсон. Он-то отлично знал, что я никакой ни генерал. Мне ничего не оставалось, кроме как прошмыгнуть к чёрному ходу и, сменив ладно сидевший китель на спортивную куртку, убежать прочь.

Едва я вошел к Ленке, как она не здороваясь, разразилась громким смехом. Отхохотав минут пять, она сказала: «Ты думал, что если тебе нравятся женщины в чулочках, то и мне — мужчины в галифе!» — и опять рассмеялась.

* * *

Когда утренняя прохлада врывается в открытое окно, можно, закутавшись в одеяло, бесчисленное число раз просыпаться и тут же, блаженно засыпать, полностью теряя ощущение времени.

— Ал-ло! Это ты? — Звонкий детский смех в телефонной трубке вытащил меня из сонного небытия.

— Может быть и я. Вот посмотрю в зеркало и скажу точно. — Я вылез из-под одеяла и почему-то на полном серьезе стал искать глазами зеркало. А тем временем детский голос в телефонной трубке сменился взрослым, точнее, приятным женским:

— Это Татьяна. Срочно приходи. У меня неприятности.

— Какие?

— Нешуточные. Хоть под поезд бросайся.

— Не строй из себя Анну Каренину. Она носила совсем другие шляпы. Сейчас приду, — ответил я, представив пышные Татьянины формы в старинном корсете и бесчисленных кружавчиках.

Я направился к Татьяне, совершенно не думая о её неприятностях, и лишь пытался угадать на каком этапе серьезных разговоров можно будет перейти к интимным отношениям и возникнут ли при этом какие-нибудь проблемы.

Вообще-то я стараюсь не думать о проблемах, которые не стоят передо мной в данную минуту. Живу настоящим, но не отрицаю реальности будущего. А вот к прошлому отношусь с долей скепсиса и из-за плохой памяти считаю, что о прошлом нельзя говорить однозначно. Запечатленные в сознании картины всегда трактуются как связанные с одним из множества прошлых. А вот в однозначности будущего я никогда не сомневался. Оно всегда дает нам знать о себе в виде отдельных фраз или событий, грядущее значение которых мы не всегда понимаем правильно, а чаще вовсе о нем не задумываемся.

Пасмурная погода навевала мысли о спиртном. Но это не было жгучим желанием. Скорее я не возражал против дорогого коньяка, импортного вермута или джина. Прочие, более скромные напитки, которые мне были по карману, почему-то желания не вызывали. То, что мы имеем в реальности, в «натуре», чаще всего нас не устраивает, и мы ищем или придумываем что-то другое. Но всё придуманное гораздо примитивнее реальности. Только в придуманных детективах, где каждый персонаж выполняет свою функцию, можно предугадать ход событий. В реальной жизни много «лишних» персонажей и никогда нельзя поставить точку. Ведь в любой момент для кого-то из «лишних» события только начинают разворачиваться. Можно приблизить крутой детектив к жизни, описывая, всё как есть, а затем подогнать джип с киллерами и из автоматов убрать всех «лишних».

Мои сентенции были прерваны громким скрипом шин. Рядом со мной резко затормозил джип, из которого выскочили трое парней. Один из них достал пистолет.

«В чьем-то сюжете я лишний», — после констатации этого факта мне стало не до абстрактных размышлений.

Молодые люди после обмена эмоциями:

— Это он был с Юсовым.

— Да, в генеральской форме.

— Попался, кидала! — предложили мне поехать с ними.

Я не отказал им в их просьбе, но отнюдь не из признательности за любезность.

Проехав минут пять, в полном молчании, один из них задал весьма интересный для меня вопрос:

— Что с ним будем делать?

— Пусть решает Якобсон.

— Позвони ему.

— Бесполезно. Он с Лидой.

— Ну и что?

— Отключает мобильник.

— Поехали к озеру. Они наверняка там.

Как следовало из их разговора, на мое счастье готового решения у них не было. Конечно, можно считать невезением, если, в солнечный день ты не смог вырваться в Подмосковье, а в пасмурный день тебя обеспечивают транспортом. Но поскольку дозы невезения не бывают бесконечными, то я решил, что серьезных неприятностей мне удастся избежать. Не может же не везти во всем и сразу.

Озеро оказалось большим и красивым. Часть берега была обнесена высокой оградой, сквозь которую виднелись кирпичные коттеджи. Два милиционера с автоматами открыли перед джипом шлагбаум. Все коттеджи были непохожи друг на друга, объединяли их один и тот же сорт кирпича и безвкусный дизайн. Я всегда восторгался архитектурой неоштукатуренных зданий дореволюционной постройки. «Кирпичное кружево» делало похожими на дворцы фабричные корпуса и трамвайные депо. Недалеко от Сокольников, по другую сторону железной дороги стоят цеха одного старого завода. Кирпичные арки над окнами, ступенчатые карнизы, классические колонны — всё это ставило заводской двор в один ряд, если не с Версалем и Петергофом, то уж, по крайней мере, с музеями-усадьбами. Современные же коттеджи мне больше напоминают казармы и тюрьмы. Эта ассоциация оказалась не случайной.

Якобсона на месте не оказалось. Мои похитители, заперев меня на втором этаже коттеджа, укатили. Я же не стал строить из себя графа Монте-Кристо, так как не только мстить кому-либо, но и бежать отсюда мне не хотелось из-за условий содержания, существенно отличных от аналогичных у французских узников времен Империи и Директории. Весь этаж, лишенный каких-либо перегородок представлял собой одну большую комнату, которую можно было называть спальней из-за огромной кровати, стоявшей в центре. Но были и атрибуты, не характерные для спальни: джакузи у окна, а также унитаз, биде и душ. Вдоль стены стояли шкафы с зеркальными дверцами. С зеркального потолка свисали веревочные качели, у которых помимо узкого деревянного сидения, были свисающие латунные стремена. Я ненадолго задумался о «наездницах и приемах «джигитовки».

Непонятного назначения огромный прямоугольный предмет инициировал в моей голове совсем другие эмоции. Отделанный лакированным деревом он был похожим на шикарный гроб, в которых хоронят миллионеров и мафиози. Но конструкция предмета не предполагала его переноски и соответствующих ручек и потому, он напоминал постамент в крематории для траурных митингов. К моей неописуемой радости, на самом деле, им оказался холодильник, в котором плотно, почти без промежутков стояли всевозможные бутылки. Многие из них были уже «початые» и оттого ничто не мешало мне приступить к серьезной и длительной дегустации. Рюмки, фужеры и стаканы я нашел в одном из шкафов.

Алкогольное изобилие при полном отсутствии закуски для человека, не успевшего позавтракать, оказалось непосильной нагрузкой. С трудом, отойдя от холодильника, я, не разуваясь, растянулся на кровати и сразу заснул. Снились знакомые с детства цветные иллюстрации из «Книги о вкусной и здоровой пище».

Разбудил меня резкий металлический скрежет открывавшейся алюминиевой оконной рамы. Кто-то с пистолетом в руках влезал в окно. Зрелище было великолепное: синяя джинса на фоне багрового заката, который, отражаясь от окон, повторно полыхал в каждой складке куртки. Кобальто-суриковый диссонанс в духе французского импрессионизма стимулировал интуитивное восприятие, которое безошибочно указало, что под джинсовым костюмом скрывается женская фигура. Автоматически сделанный глоток спиртного окончательно выключил способность здраво мыслить. Даже не подумав о том, что целью влезавшей могло быть мое освобождение, я в приливе активности, выбил пистолет и схватил её за руку. Столкнувшись при этом с ней нос к носу, я с удивлением узнал Лиду.

— Говори, что ты тут делаешь?! — Спросил я, то ли доверительно, то ли грозно. Лида молчала. Не выпуская её из рук, я ещё пару раз задал тот же вопрос.

— Я пришла убить Нину.

— Какую Нину? Зачем Нину? — Может быть с глупым выражением лица, может быть в глупой форме, я задал совсем неглупые вопросы.

— Она отбила у меня Мишку Якобошвили.

Я не стал ей объяснять, что замужняя женщина не должна так поступать, а, смешав ей, вермут с ликером, стал всерьез доказывать, что я ничем не хуже Якобсона и что вряд ли когда-нибудь нам преставятся подобные условия.

Лучи заходящего солнца сделали из её длинных каштановых волос какой-то по-ренуаровски светящийся ареал и я, сознавая, что я не хуже любого Якобсона, обнял её. В этот момент со страшным грохотом распахнулась взломанная дверь.

Ворвались двое коротко стриженых парней, один из которых приставил пистолет к моему виску:

— Прощайся с жизнью, Якобсон!

— Я не Якобсон, — промямлил я.

— Ха-ха-ха! — Его сатанинский смех прервался кратким пояснением. — Ты труп Якобсона! Ха-ха!

— Я не труп Якобсона.

— Это мы исправим.

— Это не Якобсон, — сказал его напарник.

— А что он делает в этой кровати? Да и баба Якобсонова. — Бандит кивнул на Лиду.

— Эта — не Якобсонова. У него другая, я ту видел, ту зовут Нина.

— У Якобсона — обрезанный. — Я вслух пытался ободрить себя.

Лида в это время стояла у окна рядом с лежавшим на полу пистолетом. Но поднять его она не решалась, так как оба бандита повернулись в её сторону.

— Ты ведь Нина? — Спросил один из них.

— Нет, я — Лида. — Зло ответила она.

— Так мы и поверили. Ты ещё фальшивое ксиво покажи.

— Сейчас поверишь. Смотри. — Лида сняла себя куртку, бросив её на лежавший на полу пистолет. Затем она стянула с себя футболку, и все увидели восхитительный сияющий бюст.

Восторг и изумление были связаны не только с формой и размерами грудей, но и с ярким сиянием, исходившим от них, Я не сразу сообразил, что сияла висевшая на цепочке платиновая буква «Эль», усыпанная множеством мелких бриллиантов.

Стоявший рядом со мной бандит опустил пистолет.

— Такое не заказывают на чужие инициалы, — гордо сказала Лида.

Затем футболкой в левой руке она прикрыла источник сияния и, нагнувшись, правой потянулась к куртке. Она подняла её и тут же бросила на пол. В её руке оказался пистолет.

— Бросайте оружие, сволочи! — Скомандовала она.

Взломанная дверь и раскрытое окно создали сквозняк, развивавший Лидины волосы. Последние лучи заходящего солнца сияли в бриллиантах кулона и в оружейной стали пистолета, а всё это многократно отражалось в зеркальных дверцах, напоминая какой-то фантастический сериал о неземных амазонках с оранжевыми сосцами, пурпурно-огненными волосами и лиловыми пистолетами. От этого зрелища у бандитов одновременно оружие выпало из рук. Мне ничего не оставалось, кроме как поднять, но, не имея опыта его использования, я не знал, что делать с бандитами дальше, и продолжал смотреть на Лиду, а затем решил подойти к ней, совершенно не представляя, что должен делать мужчина, если у него руки заняты пистолетами.

«Сними с меня брюки», — вот что надо ей сказать, подумал я, полагая, что вооруженным мужчинам женщины не отказывают. Но моим планам не было суждено осуществиться.

— Бросай оружие! Все на пол! — раздался громкий возглас.

Засмотревшись на Лиду, я не заметил, как вбежали автоматчики в серо-чёрном камуфляже, чёрных масках и бронежилетах. Пришлось рухнуть навзничь, но как оказалось, не на пол, а на постель. Краем глаза удалось увидеть лежавших на полу бандитов и Лиду. Она лежала на спине.

— Лицом вниз! — Скомандовал подошедший к ней автоматчик.

— Ну и дурак! — Выполнила Лида и перевернулась.

— У нас ордер на арест банды Якобошвили! — Автоматчик показал какую-то бумагу. Но никто из лежавших не высказал желания с ней ознакомиться, только один из бандитов забормотал:

— Мы не из банды, мы наоборот.

— Что значит «наоборот»? — Автоматчик приподнял его за воротник.

— Мы за вас, конкретно за вас, и должны были убрать Якобсона.

Автоматчик швырнул бандита на пол и, схватив меня за волосы, спросил:

— Почему же ты жив?

— Пустяки. Это поправимо, — ответил я. Но трикотаж маски не позволил мне оценить реакцию на шутку.

— Видите, это не Якобсон, — прокричал бандит.

Автоматчик выпустил мои волосы и нагнулся над бандитом. Теперь уже бандит доказывал, что — я не Якобсон.

— Чем ты можешь доказать, что тебе заказали Якобошвили? — автоматчик надавил стволом в спину лежавшего.

— Нам выдали задаток, — бандит вытащил из заднего кармана брюк пачку долларов.

— Тебе тоже? — Автоматчик ткнул ногой второго бандита.

Второй бандит молча протянул деньги.

— Вещдоки собраны, можно идти. — Засунув доллары в карман бронежилета, автоматчик и его боевые товарищи ушли.

Итак, мне довелось услышать из одних и тех же уст сначала доказательство того, что я — Якобсон, затем — что им не являюсь. Я не стал погружаться в бесконечные размышления на тему, кем же человек является на самом деле, и решил просто посмотреть в зеркало. Несколько мгновений я смотрел на своё отражение в многочисленных дверцах, пока в одной из них не увидел Якобсона. Только не потому, что я так сильно изменился под влиянием обстоятельств, а потому, что один из шкафов оказался потайным ходом.

Якобсон вошел в окружении своих преданных соратников, тех самых которые затащили меня в джип.

— Зачем Вы его притащили? Он мне совсем не нужен! — Якобсон указал на меня рукой. — А проходимцев, выдававших себя за РУОП, упустили.

Это был первый случай в жизни, когда тезис о моей ненужности доставил искреннюю радость и я, отхлебнув чего-то крепкого, блаженно погрузился в сон, убеждаясь в том, что живу в лучшем из миров. Только мир, в котором нет ни смысла, ни цели, позволяет нам не жалеть, что мы иногда спим. Ведь было бы ужасно, если бы людям навязали какую-нибудь цель. Тогда пришлось бы только сожалеть о времени, потраченном на сон, секс, спорт и употребление спиртного. И эти четыре, начинающиеся на «С» способа времяпрепровождения отрицают всякий пятый «С» — смысл, не сводящийся к первым.

Всё-таки я не смог полноценно заснуть и сквозь дремоту слышал беседу Якобсона с Лидой. Но не укладывающаяся в голове информация позволяет думать о том, что я всё-таки заснул и немыслимый диалог мне приснился. Хотя весь их разговор в моей памяти не отложился, я до сих пор помню дикцию Якобсона;

— Зачем ты пришла? Я не верю, что ты хотела убить Нину, а тем более из ревности. Ты ведь не любишь меня, точно так же, как своего мужа. Ведь ты любишь Нину. Мне говорили, что ты подкупила охрану, чтобы проникнуть к Нине в СИЗО и провести с ней ночь в камере. Она до сего дня не может прийти в себя от твоего насилия.

Окончательно мои полусон и полудрёма были прерваны фразой Якобсона:

— А теперь унесите это, — после которой меня взяли под руки и усадили в джип, что сделали с гораздо большей деликатностью, чем в первый раз.

Продолжая дремать в джипе, я не стал размышлять об услышанном, а вспомнил необычные коллизии этого дня. Они лишний раз убедили меня в том, что будущее однозначно дает о себе знать в прошлом. Дурацкий вопрос: «Просыпаясь утром, остаюсь ли я тем же самым человеком, который заснул вечером?» — и столь же дурацкий ответ, что это можно узнать, заглянув в зеркало, предсказали последующее развитие событий и на время возникший вопрос: «А не Якобсон ли я?» Мысль о лишних персонажах в жизни и бандитах в джипе тоже кое-что высветила из ближайшего будущего. А желание приложиться к качественным крепким напиткам однозначно определило состояние, в котором меня везли.

Итак, приняв изрядное количество самых лучших напитков, я ехал по лучшему городу самого лучшего из миров. И помимо общего оптимистического фона я вдруг ощутил приток сил и жажду деятельности, потому что, несмотря на темноту, смог почувствовать, что машина ехала по родным, знакомым улицам. Я попросил остановиться. Меня с радостью выпустили, громко прокомментировав мою кондицию и походку. Джип остановился прямо у Ленкиного дома, и я на одном дыхании без лифта преодолел четыре этажа.

Когда она открыла дверь, мне сразу захотелось пересказать ей всю свалившуюся на меня гору необычных приключений и, поэтому, даже не поздоровавшись, спросил:

— Ты знаешь, за кого меня сегодня приняли?

Ленка, хитро улыбнувшись, сказала:

— Знаю, за умного. Ты знаешь, который час?

* * *

Книги пишут для того, чтобы текстом заполнить промежутки между иллюстрациями. Комиксы выигрывают у классической литературы из-за отсутствия занудства между картинками. Точно также любые слова всего лишь разделяют на временные отрезки Единое Многозначительное Молчание. Только молчание может целиком наполниться искренними чувствами, не оставив места лживым суждениям. Ведь ложь и фальшь составляют основу всех наших размышлений и представлений. А иначе всё бы было очень просто. Вряд ли тогда лесбиянки вступали бы в брак с мужчинами и воспитывали сыновей. А разве наша логика может допустить, что попытки изменить мужу, укрепляют семью? Разве мы можем допустить, что люди не уважают политиков, за которых голосуют на выборах и, что философы и писатели — это не «инженеры человеческих душ», способные лучше других разобраться в окружающем нас мире, а существа жалкие и ничтожные. Я могу привести несколько не связанных друг с другом примеров. Хотя можно предположить, что все эти примеры связаны и образуют один большой пример — Жизнь, свидетельствующий о том, что попытки всё объяснить и предсказать, может предпринять только безнадежный глупец. Правда, примеры, которые описаны ниже, касаются политиков и писателей, а не глупцов, но спорить с теми, кто полагает, что это одно и тоже, я не буду.

* * *

Однажды, когда я ещё работал в НИИ, мне довелось отправиться в командировку в маленький провинциальный город вместе с одним грузином. Это был веселый, добродушный парень внешне очень похожий на одного известного в те годы политика. Этот политик, набиравший на выборах всех уровней почти сто процентов, не исчезал с экранов телевизоров, а его статьи о рыночной экономике почти каждый день заполняли практически все газеты.

Мой друг, следуя кавказскому этикету, всегда старался заплатить за меня в любом магазине или столовой. Мои попытки прекратить это были тщетными из-за его большой проворности. И вот в одной столовой, когда он, опередив меня, начал расплачиваться с кассиром, я сказал: «Не берите его деньги. Это же известный фальшивомонетчик. Брат П-ва.» — Я назвал фамилию политика. Кассир испуганно отказался от его денег, а я, торжествуя, заплатил за обоих. С той минуты все кассиры города боялись, даже дотронутся до его денег и, сколько бы он не указывал на водяные знаки, в ответ твердили: «Вы же брат П-ва». А я с победоносным видом платил за обоих, пока не вынужден взять у него деньги в долг, и снова гордо платил за обоих. С тех пор мне стало ясно, что тем, кому с легкостью доверяют, если не судьбу, то, по крайней мере, бюджет страны, ни в коем случае не доверяют собственный карман и, вообще, люди относятся к политикам с большим недоверием.

Что же касается писателей, то представлять их в виде мудрых и утонченных натур, с отеческой заботой взирающих на человечество из окон коттеджей в Переделкино или во Флориде, может только человек, никогда не видевший их живьем. Потому что эти жалкие людишки, согнутые под тяжестью набитых рукописями портфелей, только и делают, что обивают пороги редакций и издательств, либо одетые ничуть не лучше бомжей, они, затесавшись в ряды попрошаек и наперсточников, пытаются продать свои книги неискушенным прохожим, наивно полагающим, что наличие на титульном листе авторской надписи позволит сказочно разбогатеть на ближайшем аукционе.

* * *

«Уж не бросить ли мне писать?» — такое желание возникло у меня после очередной неудачной попытки сдать рукопись о киднеппинге. Досада и раздражение от занудных поучений, которые мне пришлось выслушать от критиков, не написавших за свою жизнь ни строчки, на время сделали меня нервным и закомплексованным, вроде тех жалких писак, над которыми я привык смеяться. Для того чтобы остаться полноценным человеком и радоваться жизни, а не ворчать по поводу неоцененных творческих дерзаний, надо было раз и навсегда расстаться с литературными потугами. Но я отчетливо представлял нереальность этого, потому что я был не из тех людей, кто может запросто покончить с привычным занятием, например, с курением. Мысль о вреде курения возникает только тогда, когда у меня есть сигареты, если же они заканчиваются, то эта тема отходит на второй план. В этот раз я не поддался искушению купить сигареты в первом попавшемся супермаркете, а отправился на оптовку.

В торговом ряду звучала мерзкая музыка в духе современных оркестровок старых блатных песен с отвратительным хрипловатым вокалом. Но неожиданно из глубины души, а может быть, из каких-то небесно-космических сфер, послышалось что-то то ли от Бизе, то ли какие-то щедринские аранжировки и лишь через пару минут стало ясно, что эту музыку Я ВИДЕЛ. Вдоль прохода между палатками и лотками шла высокая стройная женщина с пышными волосами и идеально тонкой талией, перетянутой широким поясом. Неожиданно для меня она остановилась у соседнего киоска и купила пачку дешевых сигарет. Мелодия из «Кармен», которую я всё ещё слышал, не позволила мне больше чувствовать себя ничтожеством, трясущимися над своими рукописями, а заставила сделать несколько шагов вперед, а каждый шаг убеждал меня в том, что не только в смелости и галантности я не должен был уступать ни тореадорам, ни мушкетерам, но и в уверенности в победе.

— Вы не любите дорогих сигарет? — Не более полсекунды после моего вопроса длилось её молчание, грозившее мне серьёзной потерей самоуверенности, но к счастью она заглотила наживку:

— Дорогие — это дорого. Не люблю дурацкие вопросы и, вообще, дураков.

— Смею заверить, я далеко не дурак. — Ответ пришлось сопроводить не только улыбкой, но и широким жестом, словно иллюстрируя безграничность своего интеллекта, а может быть, изящество тореадора, что как мне показалось, удалось, потому что её взгляд сквозь пышные ресницы на мгновенье был привязан к моей руке. Конечно, красного плаща на ней не было, а ладонь уткнулась в витрину с яркими пивными бутылками, что подсказало следующую фразу:

— Может быть Вас угостить чем-нибудь?

— Номер девять, — она выбрала темный сорт.

Вскоре мы сидели в электричке, потягивая пиво. Мое везение казалось бесконечным. Нам надо было ехать до одной и той же станции. Многие знают, что в Сокольники можно попасть на метро или на автобусе, но большинство москвичей и не догадывается, что туда можно добраться на электричке.

Её звали Света и, ещё совсем недавно она работала вместе с мужем в ювелирном салоне, а после работы она любила гулять в Сокольниках с собакой. Мне не раз доводилось удивляться тому, что спортсмены и собачники сосуществовали в одном парке, находясь как бы в параллельных, непересекающихся мирах, за исключением любителей бега, которые периодически жаловались на собак и их хозяев.

Полоса неудач Светы началась с того, что сдохла собака. Затем начались неприятности на работе у мужа. Его подставили с какими-то фальшивыми драгоценностями, а затем его со Светой уволили. Семейная жизнь безработной пары оказалась не сахарной, и, муж сначала запил, а затем решил выгнать Свету из дому. Ей не оставалось ничего другого, как собирать чемоданы и, мысленно прощаться с Москвой, поскольку родом она была то ли из Серпухова, то ли из Подольска, в общем, откуда-то из Подмосковья.

Я не мог не отметить, что одновременно решить проблемы трудоустройства, прописки и семьи можно лишь с помощью холостого банкира, а поэтому, в ожидании лучшей доли не мешает выпить хорошего коньяка, для чего достаточно зайти ко мне в гости. Внимательно следя за своей собеседницей, я с радостью обнаружил, что словосочетания «Армянский коньяк» вызвало у нее большее возбуждение, чем слова «холостой банкир». Но при выходе из электрички стала ясна преждевременность моей радости.

Светлана действительно была не прочь выпить со мой, но зайти ко мне наотрез отказалась, ссылаясь на то, что конфликты с мужем переросли в отвращение ко всем мужчинам. Уверенный в том, что о подобном отвращении можно будет забыть после двух рюмок, я предложил выпить прямо в Сокольниках, предварительно посетив ближайший найтшоп. Имевшейся у меня наличности хватило как на бутылку марочного коньяка, так и на плитку шоколада с парой одноразовых стаканов.

Прохлада и свежий воздух Сокольников после раскаленного асфальта дарили умиротворенное ощущение, как спокойствия и благодати, так и наплевательского отношения к суете — главного атрибута цивилизации. Светлана тоже забыла о своих проблемах, погрузившись в воспоминания о своей собаке, вначале захотела побродить по тем же самым тропинкам, где её выгуливала, а затем посидеть на поваленной березе, вокруг которой когда-то любил играть её пес. Мне тоже понравилось это поваленное дерево. На её широком стволе устойчиво встали бутылка и стаканы, расстелилась фольга дольками шоколада.

Возможно, Светлана понимала меня без слов, так как произносить никаких тостов не потребовалось. И когда мы перевалили через полбутылочный рубеж, наступило абсолютное МОЛЧАНИЕ, которое, как известно, обязательно заполняется или страхом или сексом. Ведь дети боятся монстров из страшных сказок из-за того, что в их возрасте очень мало секса. А поскольку я уже давно не верил в реальность Бармалея и его коллег, то с силой прижал Свету к себе. Несколько секунд я ощущал её ответные объятья, погрузившись в парализующую остроту её поцелуя.

Вдруг что-то тяжелое навалилось мне на плечо и, если бы я резко не отскочил, мой позвоночник переломился, как хрупкая тростинка.

Рядом со Светой стоял неимоверных размеров толстяк с противной обрюзгшей рожей. Такого я бы и с разбегу не смог бы свалить с ног и, поэтому решил вывернуть ему руку. Но он, не обращая на меня внимания, повернулся ко мне широкой спиной, словно угадав мой замысел, протянул руки к Светлане:

— Хватит, пошли домой.

— Это мой муж, — промямлила Света.

— Выпейте с нами. — В свою очередь промямлил я, протягивая ему стакан.

— Я не пью, — буркнул толстяк, помогая супруге встать.

Не задумываясь о причинах своего бездействия, связанных то ли с габаритами толстяка, то ли с законным приоритетом мужей в подобных ситуациях, я долго неподвижно стоял со стаканом в руке, глядя на удалявшуюся пару. А коньяк был действительно прекрасен, относясь к тем редким сортам, у которых вкус, дистанцируясь от крепости, ассоциировался с каким-то изысканным, лишенным приторности мармеладом, а запах, не сводясь ни к цветам, ни к ягодам, ни к фруктам уводил сознание к какому-то внеземному, космическому источнику.

Из состояния прострации меня вывело громкое шуршание фольги. Рыжий щенок, поглотив весь шоколад, вылизывал упаковку.

— Беточка! Прекрати немедленно! — Грозный окрик хозяйки перешел в смущенное, — Ой, здрасте!

— Здравствуй, Мариночка. Выпьешь со мной? — На какой-то миг я поверил в продолжение банкета.

— Нет, что Вы, я не пью, — Марина повернулась и ушла. Щенок помчался за ней.

Глядя на стройную фигуру и изящную, быструю походку, я чувствовал себя старым пьянчужкой, не способным угнаться за молодыми девушками. А женщин постарше уводили от меня их мужья.

В тот вечер мне всё-таки не довелось умереть от тоски из-за проходившего мимо Группенфюрера. Моя грустная физиономия и распечатанная бутылка подвигнули его на монолог о несовместимости одиночества и алкоголя, после которого последовало приглашение на мероприятие, которое он в тот вечер собирался организовать.

Я любил эти пирушки, на которых мне всегда было весело, и в то же время память никогда не могла отделить одну вечеринку от другой. В сознании они сливались в какую-то одну, проходящую через всю жизнь. Однажды, один здоровый парень после изрядной дозы спиртного не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и оттого получил прозвище «Московская Недвижимость». И сколько бы я не напрягал память, так и не смог вспомнить, было ли это в этом году, а может быть в прошлом или в позапрошлом, а то и вообще, в каком-то ином мифологическом времени, будто бы та пьянка была не реальным событием, а мифом, доставшимся от незапамятных эпох.

Недели через две-три я вновь встретил Светлану, с радостью поведавшую мне о том, что дела у её мужа пошли на лад. В начале он с помощью лазерного принтера делал из пластика фальшивые печати, а затем из такого же пластика освоил производство вкладышей в пробки для колы с логотипами выигрышей. Получив с помощью своих изделий несколько путевок на экзотические курорты, он основал тур-фирму. Но самым примечательным было то, что, начиная с того вечера в Сокольниках, он стал очень заботлив и внимателен к Светлане, за что она очень меня благодарила.

А причем здесь я?

* * *

Неизвестно от кого и каким путем, но однажды я подцепил вирус тоски. Как инфицированного гриппом может надолго свалить малейший сквозняк, так и для зараженного тоской любой пустяк может оказаться роковым.

Ленка на три месяца уехала в Италию. Я знал, что ревновать ко всем итальянцам сразу было бесполезно, да и недостаточно, поскольку кроме них там полным полно заезжих туристов и контрабандистов, а также эмигрантов всех волн и поколений. Но я также знал о силе эффекта, который она производила на мужчин всех возрастов. Конечно же, после её посещения Апеннин, никто на Земле уже не поверит в непорочность Папы Римского. Но дело было не в Ленке, а во мне. Тоскливо было настолько, что даже не хотелось идти в парк. А если летом несколько дней не зайти в Сокольники, то начинается такая тоска, которую не выражают слова, а лишь протяжный звериный вой.

Борьба с тоской выявила острую потребность в смене обстановки, а при моей зарплате это можно было сделать только путем самоубийства. Поэтому я уволился из университета и принялся искать новую работу, что оказалось занятием не только тоскливым, но и бесполезным. Казавшийся вечным тройственный союз между тоской, безработицей и мной разорвался, когда позвонил один знакомый, с которым я однажды ездил в командировку, и сообщил, что встречался с человеком, открывшим новую фирму и заинтересовавшегося моими анкетными данными.

Предвкушение нового отбросило обычное отвращение к глаженым брюкам и накрахмаленному воротнику. Кроме этого мне предстояло ехать на метро, причем это могло в ближайшем будущем стать для меня обычным, рутинным занятием.

Метрополитен со времени моей последней поездки изменился незначительно. Всего лишь входные жетоны сменили на пластиковые карты, а вместо схем линий красовались рекламные щиты и плакаты.

Поскольку с того момента многое непривычное для меня должно было стать обычным, я настроился воспринимать всё как самое обыкновенное и заурядное.

Вместе с другом мы вошли в самый обычный офисный центр, отметились у самых обыкновенных охранников, проследовали по обычным коридорам, обшитых обыкновенным мрамором и застеленными самыми обыкновенными коврами. Мы оказались в самом обыкновенном офисе с самой обыкновенной офисной мебелью и услышали обычную фразу о затянувшемся совещании и самую обычную просьбу подождать полчаса.

Мы направились в буфет, где я чуть было не встал в очередь, но вспомнил о привычке моего друга платить за двоих. Собственное достоинство не позволило мне отдать ему инициативу, а положение безработного — взять её на себя. Поэтому я, сославшись на отсутствие аппетита, выразил желание поближе рассмотреть висевшую на стене большую картину и мой друг поверил в это. Причина была в необычной живописи. На первый взгляд, это был обыкновенный написанный маслом пейзаж с колосящимся полем и опушкой леса. Но при пристальном рассмотрении открывался иной пласт бытия, связанный с тем, что в картине не было свободного пространства. Промежутки между листьями на деревьях заполняли птицы, а между колосьями — жучки и бабочки.

Подойдя к стене и разглядывая четкость стыковки изломанной линии берёзового листа с птичьим крылом, я каким-то боковым зрением увидел Юсова, сидящего за столиком и беседующего с кем-то. Я прислушался, поскольку проблемы бокового слуха, в отличие от зрения, не существует.

— А ты бы взял у шефа беспроцентный кредит, — предложил Юсов собеседнику.

— Так он и выдаст.

— А ты скажи, что у тебя украли ребёнка.

— Но это же сразу станет ясно, едва этим займется милиция или ФСБ. — Собеседник возражал Юсову.

— А ты устрой всё так, чтобы расследование поручили какому-нибудь дураку.

Content

Таросян Рубен Презент для незнакомки

Презент для незнакомки