Сергей Петросян

Путешествие дилетанта

Ностальгический детектив

Часть первая

Синий альбом

Темный камуфляж странно смотрелся на фоне ярко-желтого суглинка.

– Это не маскировка, это – демонстрация присутствия. Чтобы пассажиры не беспокоились, – подумал Пьер, – мол, все у нас под контролем…

ТУ-154 натужно ревел, снижаясь, а темно-зеленые солдатики на земле лениво вращали турели с зенитными пулеметами. Вчерашний студент лихорадочно перебирал в памяти сведения о ЗУРСах и ПЗРК, полученные на военной кафедре. Потенциальному стрелку спрятаться было негде – значит, не собьют…

Шел понедельник 21 января 1985 года.

– Ни фига себе, неделька начинается! – Пьер вспомнил анекдот про мужика на эшафоте. Четыре месяца работы грузчиком в овощном на улице Дзержинского вдруг показались чем-то милым и патриархальным, как рождественская сказка.

– Мама родная, куда меня занесло… – подумалось вдруг.

* * *

Диплом об окончании филфака Университета имени А. А. Жданова был получен в июне. Не просто диплом, а «свободный диплом» – в 1984– м это означало отсутствие обязательного распределения на работу в школу (уф-ф-ф! ). А применительно к лицу мужского пола, получившего специальность «военный переводчик», – еще и возможную службу в «стране изучаемого языка». Миролюбивые щупальца советской родины дотягивались в те времена до самых горячих точек планеты: Анголы, Мозамбика, Афганистана, Никарагуа… Молодые ребята с относительным знанием иностранных языков, но, что самое главное, прекрасными анкетными данными (а ты поступи на филфак с другими…) были просто нарасхват. Каждый год улетали выпускники в неведомые края за новыми впечатлениями, тропическими болезнями и «длинным долларом». Так называемые «гробовые» тогда платили без задержки – где твердой валютой, а где по-простому – чеками Внешпосылторга, которые можно было по возвращении домой отоварить «под деревом, на котором все растет» – в спецмагазинах «Березка». Вернувшихся из-за дальних морей «нуворишек» называли заимствованным из «Поднятой целины» термином «двадцатипятитысячники», т. к. за год в горячей точке можно было заколотить неслыханные по тем временам деньги – 25 000 рублей. И это при средней зарплате на Родине в 170 (до налогов).

Ближайшее будущее Пьера представлялось восхитительным и романтичным. Родители знакомых девушек начали смотреть на него особым «родственным» взглядом, да и сами дочки вдруг стали как-то оперативно реагировать на приглашения в кино или в гости. Каждый вечер раздавались звонки от когда-то несостоявшихся дам сердца:

– Ты куда пропал?

Закончился бесконечный студенческий праздник души, начиналась взрослая жизнь – те, кто не успел, старались вскочить в уходящий поезд…

Оформлением своих питомцев в горячие хлебные точки Университет занимался сам. Здесь заполнялись бесчисленные анкеты, здесь же проходили ритуальные «собеседования» – группы очень серьезных мужчин и женщин, сидящих за длинным столом, задавали кандидату в «двадцатипятитысячники» каверзные вопросы, а между строк читалось единственное: «Не сбежит?»

И если первое собеседование на филфаке напоминало картину Репина «Пушкин на лицейском экзамене» (можно было даже заподозрить кого-нибудь из членов комиссии в сходстве с добрым старичком Державиным), то по мере продвижения к «главному фильтру» – собеседованию в здании Двенадцати коллегий, краски сгущались. Здесь атмосфера больше напоминала картину Орешникова «Ленин В. И. на экзамене в Петербургском университете» – хотелось опереться рукой на стул и горделиво закинуть голову с юношеской бородкой.

Первую заполненную Пьером анкету-автобиографию вернули через неделю:

– Вы что нам за отписку принесли? Где общественные нагрузки? В школу только учиться ходили?

Пришлось напрячь память.

«Все равно не проверят… – подумал Пьер и написал. – Во втором классе был командиром октябрятской звездочки…» Подумав, добавил: «… и озеленителем класса».

Злая тетка на факультетском собеседовании ухмыльнулась:

– Хорошо, что не осеменителем…

Наконец все анкеты были сданы, фильтры пройдены, назвали даже место будущей службы – «братская Никарагуа». Можно было расслабиться и спокойно ждать вызова в Москву.

В те времена все выезды в командировку за рубеж начинались в столице. Там вручали синий служебный загранпаспорт в обмен на внутренний краснокожий, там же сдавали на хранение партийный или комсомольский билет, оттуда и отбывали в дальние края. Единой компьютерной базы данных еще не существовало, и держать границу на замке было куда проще, лишь иногда приоткрывая маленькую калитку в Шереметьево. Вот и летали жители Владивостока в Японию через Москву (с пересадкой во Владивостоке), а ленинградцы, чтобы попасть в Хельсинки, вечером садились в фирменный поезд «Лев Толстой» на Ленинградском вокзале и, миновав утром родной Питер, катили дальше – в столь близкую и столь же труднодоступную Суоми.

Время шло – потихоньку разъезжались в жаркие страны однокурсники, вытащившие такой же счастливый билет, отгремели «отвальные», закончилось лето. Про Пьера как будто забыли – вызова все не было и не было. Почуяв неладное, стали реже звонить однокурсницы, а их родители уже без родственной теплоты строго спрашивали:

– Чем заниматься собираетесь, молодой человек?

Что-то было не так. Переводчики были нужны, каждый вечер в программе «Время» комментаторы в модных рубашках хаки с коротким рукавом на фоне танков Т-55 рассказывали как «народная сандинистская революция мужественно борется за светлое будущее благодаря братской поддержке СССР». Но телефон молчал…

Свободного времени становилось все больше. Студенческое братство потихоньку распадалось – одни уже проходили службу в Луанде или Мапуту, у других начался новый учебный год, только теперь в новом качестве – преподавателей, а Пьер по-прежнему не мог понять, какую часть общества он представляет. Просыпался как можно позже, чтобы день казался короче – все равно ничего не происходило. Когда позволяла переменчивая ленинградская погода, отправлялся бродить по набережным, и постоянно думал: «Где же я прокололся?»

Свои скелеты в шкафу были у каждого. Например, еврейские бабушки к последнему курсу выявились у подавляющего большинства одногруппников, несмотря на безупречные, как у коккер-спаниелей, родословные. Это пока никому не мешало – университетские особисты копали не глубже папы-мамы. Многие члены политбюро тоже, по слухам, были «с прожидью». Ходили по рукам запрещенные книжки, отпечатанные на плохой бумаге – Солженицын, Буковский, Шаламов. В белые ночи Пьер любил прогуливаться с приятелем Жорой, пересказывая ему «Остров сокровищ» (так на книжном рынке именовали для конспирации «Архипелаг ГУЛАГ» ). Но это было на втором-третьем курсе, да и не верилось как-то в Жорино предательство. Нет, тут что-то свежее – иначе и до собеседований дело не дошло бы.

Была и еще одна причина, о которой Пьеру думать не хотелось. На летней практике в Ростове он познакомился с Мели – студенткой из Югославии. Мимолетное увлечение как-то незаметно переросло в серьезный роман. Она приезжала несколько раз в Ленинград и в Москву – то на студенческую конференцию, то переводчицей с туристической группой. И Пьер, и Мели хорошо понимали, что афишировать свои отношения категорически нельзя – связь с иностранкой для советского студента не просто закрывала дорогу в будущее, а ставила под вопрос даже само пребывание в Университете. Тем более с югославкой.

Отношения СССР и СФРЮ были очень непростыми – черная кошка, пробежавшая когда-то между Сталиным и Тито, была жива и постоянно бегала туда-обратно. У советского политбюро печеночные колики вызывал югославский социализм, при котором граждане вроде бы социалистической страны свободно выезжали в соседние страны, не проходя «собеседований» (и возвращаясь обратно! ), ездили на заработки в Германию, пили Кока-Колу и носили джинсы, купленные не у фарцовщиков в подземном переходе, а в центральном белградском или загребском универмаге. Пьер был категорически осторожен – об этой связи знали только сестра и бабушка. Письма из Югославии шли на адрес бабушкиной знакомой из коммуналки, а звонить он ходил на переговорный пункт, где каждый раз представлялся новой фамилией и внимательно слушал, чтобы не перепутать, когда по трансляции вызовут:

– Семенов (Петров, Иванов…), Загреб – четвертая кабина!

Такая «игра в шпионов» даже чем-то еу нравилась. Они с Мели трезво смотрели на вещи и договорились о том, что: 1. Университет окончить надо 2. Упускать возможность заработать валюту в горячей точке нельзя 3. Время – хорошая проверка их отношений.

На проверку они положили себе пару лет – после этого можно было попробовать оформить отношения. «Оформить отношения» с иностранкой в то время можно было лишь одним способом – надо было вместе подать заявление в маленький кабинет под лестницей во Дворце бракосочетаний на улице Петра Лаврова, а потом явиться туда же через три месяца. При этом желающей выйти замуж за совгражданина надо было либо иметь легальные основания для пребывания в СССР в течение трех месяцев, либо уехать и вернуться к назначенному сроку. При этом оформление новой советской визы занимало куда больший срок… Короче, решили погодить. «Неужели раскопали, – мучительно гадал Пьер, – доигрался в Штирлица!»

Можно было, конечно, взглянуть на эту ситуацию и под другим углом – диплом на руках, отрабатывать три года в школе не надо, связь с Мели можно было больше не скрывать… Но не давала покоя мысль – а вдруг это простая бумажная проволочка, вдруг еще осталась надежда зашибить деньгу под тропическим солнцем? Узнать это нормальным путем не представлялось возможным – даже обращаться с подобными вопросами было некуда. Надо было искать «крюки».

* * *

Первый, кто пришел в голову, был, конечно, Морозов. Со Славой Морозовым, следователем с Литейного, Пьера познакомил еще на третьем курсе одногруппник Саня Иванов. В те времена в страшном доме на Литейном штатных переводчиков не было – вот и нанимали студентов-филологов. Переводили допросы задержанных за дебош или валютные махинации иностранцев. Платили по-царски – 10 рублей за допрос. Правда, 5 рублей надо было отдать тому же «менту с ведомостью», который выдавал деньги. Как его звали, никто не знал. Ну, а какой студент начала 80– х отказывался от возможности заработать пятерку? К тому же, если работа была ночная (а дебоширят все нормальные туристы по ночам), то за переводчиком, «как за взрослым», присылали служебный жигуль.

Бдительные соседки из двора-колодца пытались разгадать, куда по ночам увозит желто-синий милицейский ВАЗ их юного соседа. Однажды Пьер не выдержал и процитировал популярный детский фильм, подходя к машине.

– В лабораторию! – устало, но достаточно громко бросил он шоферу в ночной тишине. После этого, встречая Пьера во дворе или на лестнице, бабульки испуганно смотрели на него и здоровались первыми.

Итак, Слава. По телефону такие вопросы обсуждать было нельзя – пришлось договариваться о встрече, ехать на Литейный и ждать Морозова пару часов в коридоре, т. к. в последний момент того вызвали к начальству. Пьер поймал себя на мысли, что в первый раз попал сюда днем. «Сколько же здесь народу, – подумал он, – не дай бог увидит кто знакомый в таком двусмысленном месте».

Наконец, Слава появился. Пьер, сбиваясь, как мог, попытался изложить свою проблему. Естественно, ни словом не обмолвился о Мели. Слава мрачнел. Видно было, что ему очень не хочется заниматься ТАКИМИ вопросами. Он перезвонил через несколько дней и попросил подъехать вечером к его дому и позвонить ему из будки.

– Погуляем… – туманно сказал Морозов.

Жил он на Черной речке. Метро тогда еще туда не дошло – пришлось долго ехать на троллейбусе. Пьер смотрел на ночной Кировский проспект и думал: «Хоть бы все это уже кончилось!» Хотелось одного – ясности. Троллейбус еле полз, подолгу стоял на светофорах. Потом долго искал телефонную будку. И автомат съел дефицитную «двушку»… Пришлось бегать по округе и просить редких прохожих разменять. В те времена двухкопеечная монета стоила дороже номинала – это была единственная возможность для связи. Добровольно с «двушкой» никто не расставался. Наконец, удалось поменять два «пятачка» на десятикопеечную – по весу и форме она соответствовала двухкопеечной. Есть! Заспанный Слава взял трубку.

– Стой, где стоишь, – буркнул он, – сейчас выйду.

Его не было еще минут десять.

– Ну, что тебе сказать… – начал он. – Ты не был со мной до конца откровенен.

«Так… про Мели узнали!» – подумал Пьер.

– Что же ты про родителей не рассказал? Они же у тебя за границей!

По существующим негласным правилам, если кто-то из советских граждан ехал за рубеж, близкие родственники должны были остаться в СССР «в залоге». Родители Пьера уже пятый год работали в Индии, периодически снабжая его модными шмотками и индийским чаем, но в Союзе жили обе бабушки Пьера, сестра и дядя с тетей.

– Слава, гадом буду – вся родня-то здесь! – завопил Пьер.

– Во-первых, не ори. Во-вторых, бабушки-дедушки как якорь не канают. Старые они – сегодня есть, а завтра уже на кладбище… – спокойно объяснил старший товарищ.

– А сестра? – пролепетал Пьер.

– А сестра не считается. Вот если бы она у тебя с оккупантами сотрудничала в годы войны, тогда бы считалось. Правда, не в плюс, а в минус. Короче, завис ты, парень, между небом и землей. Официальный отказ ты не получишь, но и не выпустят тебя никуда, даже в Болгарию, пока родители не вернутся. Да, и насчет работы – устроился бы ты куда-нибудь, а то за тунеядство привлекут.

– Слава, а если родители вернутся, кому дать знать, куда звонить, писать?

– Ты совсем дурак что ли? Короче, разговора этого у нас не было, ты меня ни о чем не спрашивал. Бывай!

Морозов, не подавая руки, быстро пошел к своему дому.

По дороге домой Пьер поймал себя на том, что машинально напевает: «All in all you're just another brick in the wall…»

«Мдя-я-я… Действительно, хоть лбом об стену! – подумал он. – Надо еще „крюки“ искать или хрен с ним?»

* * *

Через неделю Пьер в полной прострации бухал на дне рожденья своей двоюродной сестры Аллы. Ее муж, Игорь, работал в аппарате Соловьева – первого секретаря Ленинградского обкома, поэтому стол ломился от «ветчины и прочей антисоветчины» из продуктовых наборов Смольного. Вино тогда было не в большом почете – интеллигенция пила «Алазанскую долину», а народ попроще предпочитал «Агдам» и «777». Водка делилась на «вкусную» и «табуретовку». «Вкусная» у сестры была знатная – экспортная «Stolichnaya» в литровой бутылке. В народе такие большие бутылки называли «сабонисами», в честь Арвидаса Сабониса – легендарного центрового «Жальгириса» и сборной СССР по баскетболу. «Антисоветчина» в рот не лезла, а вот добрую половину «сабониса» Пьер уже убрал, заливая «запивкой» – разведенным в кипяченой воде клюквенным вареньем. Он обожал шумные компании и смешные тосты, гостям нравились песни его сочинения – не всегда приличные, но задорные. Однако веселиться в этот раз не получалось – из головы не выходила идиотская ситуация

– Что с братом? – тихо спросил Игорь у Аллы. Она только пожала плечами.

– Пойдем-ка, шурин, покурим, – позвал он Пьера на балкон.

– Слышь, ты, жуир и бонвиван, что случилось? Ты чего водяру без закуски хлещешь и сидишь как сыч?

И тут Пьера прорвало – и про ситуацию рассказал, и оценочные суждения добавил. Про систему, про людей вообще и про тех людей, «которым Игорь в своем обкоме речи пишет». Игорь слушал, хмурился, а в самой эмоциональной части утащил родственника обратно в комнату – от соседских ушей подальше. Водка без закуски, в конце концов, взяла свое, и Пьер заснул за столом, испортив хозяйке настроение.

Через пару дней позвонил Игорь. Не став слушать покаянные речи, пригласил пообедать в Мариинский дворец, где должен был быть по делам.

– Значит так, – сказал он, отхлебывая наваристую солянку, которой славились все «аппаратные» столовки, – вот телефончик и Ф. И. О. деятеля, который ваш универ курирует. Родители вернутся – пусть засветятся. И не говори, где его координаты раздобыл. Усек?

– Усек…

Ситуация начала приобретать хоть какую-то ясность.

Индийский контракт отца заканчивался через год. Домой он особо не рвался – каждый день пребывания оплачивался в твердой валюте, а впереди маячила пенсия. Зато мать наведывалась в Питер каждые полгода. Привозила подарки, при помощи Пьера сдавала в комиссионки привезенные кожаные пальто и бусы из бирюзы. Он потом эти деньги получал и откладывал на отцовскую сберкнижку – готовил плацдарм к окончательному возвращению родителей на родину. В очередной раз мать собиралась приехать к Новому году. «Слишком долго, – решил Пьер, – так без меня Берлин возьмут». План был простой – вызвать мать пораньше и напустить ее на «куратора». В ее способности убедить чиновника, что «вот они, мы – тута» (в смысле – с отцом вместе), Пьер не сомневался. Она была пропагандистом от природы и закрытых дверей для нее не существовало. Пьер даже немного жалел своих школьных учителей, когда мама собиралась на родительские собрания. Но как объяснить родителям ситуацию? По телефону такое не скажешь, а почта, отправляемая на адрес советского посольства в Дели, явно перлюстрировалась. Ответ подсказала русская бабушка: «Напиши по-армянски». Отец Пьера был тбилиссим армянином, но армянской азбуки не знал. Пьер вообще по-армянски говорил только со своей второй, южной бабушкой на бытовые темы типа: «иди кушать» или «спать пора». Выход был найден – знакомый ювелир Сурен перевел в общих чертах ситуацию на древний язык, а Пьер изложил все в русской транскрипции. Письмо выглядело так: «Дорогие родители! Был недавно в гостях у тбилисских друзей. Вспоминали вас, пели армянские песни. Одна песня мне так понравилась, что я ее даже записал…» Дальше шла тайнопись. Короче, через две недели мать позвонила. Сказала, что и песня папе очень понравилась, и билет домой уже заказан.

* * *

От дома до работы – пять минут. Удобно. В обед директриса выдавала по два рубля на нос (считалось, что грузчики могли стать свидетелями чудовищной коррупции в скромном советском овощном магазине). Деньги принимали с серьезным достоинством и тут же скидывали их в «общак». В дружественном магазине «Вино-водка» на Фонтанке гонец (обычно Пьера и отправляли) приобретал пару бутылок «Кубанской» или «Андроповки» с зеленой этикеткой. Если повезет, можно было взять «вина». «Вином», как он быстро выяснил, именовался крепленый виноматериал по цене не выше двух рублей. Все остальные «Каберне», «Саперави» и «Негру де Пуркарь» в категорию «вино» не попадали или по крепости, или по стоимости. Их презрительно именовали «кислятиной» или «компотом» в зависимости от содержания сахара. Нехитрую закуску формировали из «местного ассортимента» : соленые огурцы из вонючей бочки, не менее вонючая и рыхлая квашеная капуста, варили картошку на электроплитке. Иногда директриса разрешала списать «на бой» пару банок икры из баклажанов. Если водку Пьер пил наравне со всеми, то заставить себя употреблять «виноматериал» он так и не смог, хотя продолжал скидываться в общак. Пришлось выдумать аллергию на вино.

– Сразу видать – армяшка. Даже болезни не как у русских. Разве бывает аллергия на вино? – удивлялись «коллеги».

Стать своим среди обитателей овощного закулисья так и не получилось. Если директриса сразу для себя сделала вывод: «Понятно – в Израиль нацелился. Ну, да ладно – у меня не институт секретный. Иди – работай, жидомасон», то узнавшие про университетский диплом грузчики насторожились. Не студент-вечерник, не алкаш – чего ему здесь надо? Даже одеться «по-человечески» у Пьера не получалось. Гардероб его, состоящий из присланных из-за границы шмоток, никак не соответствовал контексту. Старые вельветовые джинсы и ветровка Adidas были уместны в колхозе, куда каждую осень отправляли студентов. Но на фоне профессионально засаленных одежд овощных аксакалов Пьер выглядел чужаком и подкидышем. От привычки пользоваться туалетной водой «One Man Show» пришлось отказаться после вопроса одного из «коллег» : «Чем это здесь шмонит?» Курить появившиеся в продаже финские Pall Mall и Winston пришлось дома за чаем. Для работы пришлось перейти на Беломор, т. к. даже ленинградский Космос за 60 копеек выглядел среди штабелей грязных ящиков инородной деталью.

Устроиться в овощной присоветовал друг Жора, единственный из одногруппников не рвавшийся за границу, а твердо решивший поступать в аспирантуру. Он успел поработать в таком же «бутике» во время каникул.

– И к дому близко, и с голоду не помрешь. Опять же – «завсегда с народом». Узнаешь, так сказать, сермяжную правду – филологу это полезно.

По специальности можно было устроиться только в школу, но брать человека после начала учебного года и, к тому же, на неопределенный срок никто не хотел. Приехавшая из Индии мать, конечно же, ахнула: «Сын – грузчик!», но ничего лучше предложить не смогла. Решили, что это ненадолго и «надо потерпеть».

* * *

Мать на удивление быстро разобралась в ситуации (сказался богатый жизненный опыт). Немного поморщилась, услышав про «братскую Никарагуа» : «Там же война…», но за дело взялась немедленно.

Таинственный «куратор» сначала онемел, когда она представилась и объяснила, по какому вопросу звонит.

– Где вы взяли мой телефон?! – заорал он, опомнившись.

– Поверьте, люди, которые мне его дали, имели на то полномочия, – не моргнув глазом отреагировала мать, – и они очень обеспокоены задержкой выезда переводчика на контракт. Тем более, что мы все уже дома.

Про остававшегося в Индии отца она, естественно, не упомянула. После этого ей пришлось все-таки съездить на прием к «куратору» и показать ему внутренний паспорт, который она сразу получила в Москве в обмен на заграничный служебный. «Квартиру меняем, надо прописку оформить», – объяснила мать в министерстве.

И снова потянулись дни ожидания. Тут еще и Мели перестала отвечать на звонки – ее загребский телефон молчал, хотя уже начался учебный год и ей надо было приступать к работе над дипломом. Спустя две недели пришло письмо из Франкфурта-на-Майне. Оказывается, она получила стипендию Юнеско для молодых ученых и будет писать диплом в Германии. Что-то по народному творчеству. Своего телефона пока нет, а звонить на проходную студенческого кампуса не очень удобно. «Ты уже в Никарагуа? Надеюсь, мое письмо тебе перешлют…» Пьер не упоминал в переписке о своих проблемах. Сообщил только, что получил назначение и ждет визы. «Как у них все легко! – с какой-то обидой подумал он. – Получила стипендию и – хоп! Уже в Германии». А ведь Мели всерьез собиралась переехать жить в Ленинград. И даже переписывалась с кем-то в Институте этнографии для «наведения мостов». «Не выдержит она нашего развитого идиотизма. Сбежит…» – грустно думал Пьер, но тему эту предпочитал с девушкой не обсуждать. Стыдно было как-то за отечественную убогость.

С началом работы в овощном проблема свободного времени ушла, но проблема общения осталась. «Ближний круг» распался – все были заняты делом. Объяснять новым знакомым, что теперь он – грузчик не хотелось. Да и сил на ритуальные ухаживания за девушками после целого дня возни с ящиками и бочками не оставалось. Организм категорически не хотел привыкать к физическому труду.

Мать купила в «Березке» видеомагнитофон Panasonic, и Пьер до поздней ночи таращил глаза в рябой экран, слушая «остроумные» эскапады гнусавого переводчика: «Срань господня! Посмотри, какая у меня задница!» Появился новый круг общения – видеообмен. Этим людям было абсолютно безразлично, грузчик ты или академик. Главное – у тебя есть десяток кассет для обмена. Видеосообщество поражало своей неоднородностью – фарцовщики из Апраксина двора, солидные директора НИИ, жены моряков, пара экзальтированных бабушек… Интересы у всех совпадали. Старушка из антикварной квартиры на Невском в обмен на принесенный «Апокалипсис сегодня» Копполы, хитро подмигнув, предложила Пьеру: «Тут у меня про любовь на немецком…» Кино заменяло общение.

Во время перекуров на заднем дворе магазина, Пьер, сидя на ящике и затягиваясь удушливым Беломором, представлял себя каким-то гибридом декабриста, к которому не приехала в Сибирь жена, и «лишнего человека» на Кавказе среди диких горцев. Прочитав на досуге «Путешествие на Восток» де Нерваля, отметил для себя: «Главное качество, необходимое европейцу при путешествии в Магриб, – умение ждать». Ждал…

Наступил декабрь. «Куратор» сказал, что документы давно в Москве, но вызова по-прежнему не было. Темпераментный отец все чаще звонил из Индии и требовал, чтобы мать «возвращалась немедленно, или он за себя не отвечает!» Спорить с ним по телефону было бесполезно, поэтому мать кротко отвечала: «Хорошо, Вазген. Сделаю все, что могу, Вазген». Но обратно пока не собиралась.

В начале декабря, как водится, начали готовиться к Новому году – закупали шампанское, шпроты, овощное ассорти Globus, колбасу (твердокопченую – на стол, вареную – в салат оливье). Встречать собирались с сестрами и их мужьями на турбазе под Лугой.

К этому моменту у Пьера как-то сам собой начался роман со студенткой Кэтино с вечернего английского. Заехал в субботу по старой памяти на родной филфак попить кофе в верхнем буфете. Народу было немного. Болтая со знакомыми лаборантками за столиком, обратил внимание на эффектную брюнетку с короткой стрижкой.

– На Катьку засмотрелся? – усмехнулись лаборантки. – Кэт, иди к нам!

Разговорились. Кэт оказалась таким же «метисом кавказца», как и сам Пьер – ее отец, грузин из Тбилиси уже лет тридцать жил в Ленинграде, работал кардиологом, женился на русской медсестре несмотря на протесты родни и окончательно обрусел.

– Почти земляки… – глубокомысленно отметил Пьер.

– Ты – тоже космополит? – хитро улыбнувшись, спросила Кэт.

Телефонами меняться не стали. Поболтали и разошлись. Однако в понедельник, наскоро приняв душ после работы и от души умастившись любимым One Man Show, Пьер прыгнул в троллейбус и к окончанию занятий вечерников стоял в фойе филфака, лихорадочно всматриваясь в лица выходящих в морозную темноту студенток.

– Меня ждешь? – Кэт неожиданно возникла рядом с Пьером. Он не сразу узнал ее в белой меховой шапке.

– Ага, – кивнул он.

– Ну, ты надушился! – поморщилась Кэт. – Я тебя по запаху почувствовала.

– Это я так потею, – грубо ответил Пьер.

– Ну, пошли тебя проветривать, – она взяла его под руку и потащила к выходу.

С этого дня ежевечернее видео отошло на второй план. Кэт таскала его на просмотры в Дом кино, к друзьям-художникам и фотографам, на концерты тогда еще полулегальных «Землян» и «Машины времени». До знакомства с ней Пьер даже не предполагал, что в Ленинграде такая насыщенная андеграундная жизнь.

Однажды они приехали на электричке в Пушкин, потом долго искали какой-то ДК, брали билеты «по паролю» у подозрительного бородача. В конце концов, оказались в душном зале. Выступал Алик Асадулин со сборным бэндом. Пьер знал его по партии Орфея в зонг-опере «Поющих гитар» и приготовился слушать «качественный официоз». Неожиданно в полумраке повисли знакомые до боли ноты: «Соль, соль – ля-я-я…» А из другого конца сцены ответил орган нервным стаккато. Child in Time! Эту вещь знакомые рокеры если и пытались сыграть, то только в шутку и на репетиции. Петь «как Гиллан» никто не решался. Алик, смотревший до этого в пол, поднял голову и подошел к микрофону. Зал замер в ожидании. Неожиданно чисто и пронзительно прозвучало: «Sweet child, in time you’ll see the line…» Это не было «как Гиллан», это казалось лучше! Зал взорвался аплодисментами и свистом.

У Кэт везде были друзья. Попасть на квартирную выставку или концерт в рок-клубе не составляло труда. Все смотрели на нее влюбленными глазами и наперебой предлагали билеты, контрамарки, пароли для проникновения на квартирники. Пару раз Пьеру звонил влюбленный в Кэт фотограф и вызывал «разобраться к метро». Пьер сослался на нехватку времени и пригласил его к себе на работу. Вид хмурых «коллег» по овощному цеху фотографа не вдохновил и «разговора» не получилось.

Учеба на «факультете невест», где парни были нарасхват, приучила Пьера к завышенной оценке своих «мужских» качеств. Разумеется, он читал перепечатанные на машинке «Ветви персика» и «Кама сутру», пытался применять прочитанное на практике, но юношеский задор и нетерпение обычно брали свое. «Скорострелом» он, конечно, не был, но и виртуозом в постели он бы себя, положа руку на сердце, не назвал. Кэт довольно резко осадила его гусарскую попытку овладеть ею второпях, пока бабушка ушла в булочную.

– Не будь кроликом, – сердито сказала она.

Обычно Пьера настораживали попытки девушек все усложнять и «запрокидывать голову». За таким поведением явно слышались отголоски зловещей мелодии Мендельсона. А в те времена только два музыкальных произведения вызывали в кругу его друзей суеверный ужас: свадебный марш и «Прощание славянки».

Но в этот раз отказ только раззадорил Пьера. Период романтического ухаживания растянулся почти на две недели и ему это даже нравилось. Впервые им удалось остаться наедине после вечеринки у Жоры – его родители уехали «за длинным рублем» на Север и квартира была полностью в распоряжении Жориных друзей.

В этот раз он не был так настойчив и нетерпелив – по ее выражению лица понял, что «все будет». В любви она оказалась намного опытнее Пьера. Мягко, но, не терпя возражений, Кэт взяла «руководство процессом» в свои руки. Это было непривычно, но Пьеру было так хорошо, что он подчинился. Впервые в жизни «занятие любовью» продлилось не полчаса, а почти всю ночь до утра. Кэт ненавязчиво объяснила ему, что в постели надо думать, прежде всего, о партнере, а не о собственном удовольствии. И он старался, и силы не оставляли его, а Кэт в ответ открывала ему все новые и новые секреты наслаждения.

Утром пили чай на кухне Жориной квартиры. Пьер украдкой смотрел на Кэт и пытался понять – это та страстная и опытная женщина, что была с ним этой ночью, или все ему только приснилось?

Как-то даже и не обсуждалось, что Новый год надо встречать с Кэт. Пьер сказал об этом сестре и неожиданно услышал: «А как же Мели?»

Мели… Писать друг другу они не перестали, но по телефону поговорить не получалось. Никто не отменял взятых на себя обязательств, но все это было как-то далеко и абстрактно, а Кэт была рядом. Конечно, Пьер понимал, что долго на двух стульях усидеть не удастся – и Мели, и Кэт не были случайными знакомыми из студенческой тусовки. Обе были личностями и обе серьезно относились к Пьеру. Закономерно было с их стороны ждать такого же серьезного отношения к себе. Но думать об этом не хотелось.

– Кэт знает, что я должен скоро уехать надолго, – ответил он сестре, – полагаю, что иллюзий она строить не должна. А ты же не станешь сообщать Мели про маленькие слабости твоего брата?

– Я бы не хотела быть на ее месте, – сказала сестра.

Пьер на всякий случай не стал спрашивать, на чьем именно месте она не хотела бы быть – Мели или Кэт? Больше к этому разговору они не возвращались.

Звонок раздался за неделю до Нового года, пока Пьер был на работе. Трубку взяла мать и подробно записала куда, когда и к кому надо явиться в Москве за паспортом с визой. В тот же вечер она обрадовала отца: «Вазген, я лечу к тебе, джаник!»

Вечером состоялся семейный совет с матерью и бабушкой: когда сказать Кэт про предстоящий отъезд – до Нового года или после? Обе женщины проявили женскую солидарность и принципиальность – говорить надо сейчас! «Ты не понимаешь! – втолковывали они наперебой. – Для женщины встреча Нового года – романтический акт, и после этого могут возникнуть надежды и иллюзии!» Сказано – сделано. Не откладывая в долгий ящик, Пьер набрал номер Кэт. Она выслушала, не перебивая. Спокойно попрощалась: «До завтра». Пьер ожидал чего угодно, но только не такой реакции – Кэт была довольно эмоциональным человеком. «Может, оно и к лучшему», – подумал он и включил видик.

Следующие несколько дней были заполнены бытовыми проблемами. Прежде всего, надо было уволиться с работы без скандала. Перед Новым годом в магазине стояли очереди, один из грузчиков ушел в двухнедельный запой, и директриса без боя трудовую книжку не отдавала – требовала отработать две недели. Пришлось подарить ей индийские бирюзовые серьги.

– Ехай в свои Палестины. Удачи! – сказала она, возвращая трудовую.

– Так и не разобралась, что я не еврей, – подумал Пьер и пожелал ей счастливого Нового года.

Теперь надо было взять билеты в Москву и поискать технические словари у букинистов. Мать составила два длинных списка: «Индия» и «Никарагуа». Необходимо было купить огромное количество бытовых мелочей для отбытия за границу. Носки х/б, лекарства, мыло, стиральный порошок, сувениры, фотопленка, водка, зубные щетки…

– А там это все нельзя купить? – осторожно спросил Пьер, обычно предпочитающий не спорить с матерью.

– Государство оплачивает тебе перевозку 65 килограммов багажа. Зачем тратить валюту там? – мудро ответила она. Пришлось заняться списками. За этой чемоданной суматохой встретиться с Кэт как-то не получалось, хоть и звонил он ей каждый вечер. Неожиданно, дня за три до Нового года Кэт заявила, что встречать будет с родителями: «Так у нас принято…» Пьер не стал возражать – жизнь сама расставляла все по местам.

Новый год прошел на удивление весело. Ели шашлыки, парились в бане, окунались в прорубь с нечеловеческими воплями, пели песни под гитару и даже танцевали на столах. Пьер давно так не веселился. Он постоянно был в центре внимания – жарил и торжественно вносил шашлыки, громче всех орал: «Вот! Новый поворот!», пел скабрезные песенки собственного сочинения, махал вениками в бане, организовал конкурс мужских ног… Про Кэт вспоминать времени не было. Вернувшись в город, он звонил ей несколько раз, но она, ссылаясь на занятость (сессия), от встреч уклонялась.

Подошло время отъезда в Москву. Сестра с бабушкой накрыли стол. Собралась родня и университетский друг Жора. Дядя пытался «вести стол», распределял тосты, но мать постоянно отбегала проверить: где документы? такси вызвали? замок на сумку повесили? Потом как-то расслабилась и успокоилась. Оказалось, что времени до отъезда еще много, пошли воспоминания, как бабушка с дедушкой уезжали служить в Монголию… Жора взял гитару и как-то очень к месту запел: «В далекий край товарищ мой собра-а-лся..» А Пьер все ждал. Кэт знала, что он сегодня уезжает. Могла позвонить, а могла и прийти. Ждал, пока садились в такси, потом ждал на перроне у поезда. Кэт не пришла и не позвонила…

* * *

Москва встретила морозом и сюрпризами. Пьер отправился к указанному в телефонограмме чинуше в ГКЭС (Госкомитет по экономическим связям). Пропуск был заказан, вежливый вахтер объяснил куда пройти. Седовласый мужчина в хорошем костюме пил чай за огромным письменным столом. Застекленный шкаф за его спиной был уставлен скромными, но со вкусом подобранными сувенирами из разных стран. Удивляла тсантса – высушенная человеческая голова размером с кулак с зашитыми губами и надписью по-испански «Добро пожаловать в Перу».

– Заждались мы вас, молодой человек. Заждались…

Мужчина отхлебнул чай и вдруг, перестав улыбаться, спросил:

– Связи в Аэрофлоте есть?

– Разумеется, – на всякий случай ответил Пьер, – а какие проблемы?

Оказалось, что полученная невесть когда выездная виза в синем загранпаспорте Пьера, заканчивалась в следующий вторник. А самолет в Манагуа летал раз в неделю – по понедельникам. И билетов на ближайший понедельник не было. Увы… Следовательно, надо было снова получать разрешение на выезд из СССР, что в те времена было намного сложнее, чем получить визу США или Франции.

– Короче. Вот вам паспорт, вот платежка в Аэрофлот – попытайтесь достать себе билет. Удачи!

Пришлось подключить живущих в Москве одноклассников отца. Этим же вечером, упаковав в пакет с надписью «ГУМ» бутылку армянского конька и огромную коробку конфет, Пьер приехал в кассу Аэрофлота у Крымского моста. Там было душно и тесно. Грустные и усталые люди брали штурмом стеклянную перегородку.

– Анна Васильевна, – заорал Пьер, отыскав нужную ему пожилую даму в форме стюардессы, – вам пакет от Шалвы Геннадиевича.

И перекинул гостинец через перегородку. Профессиональным поглаживанием оценив содержимое, дама отрывисто бросила:

– Напиши рейс… Паспорт… Платежку… Погуляй часок.

Мать улетала в Дели в пятницу, и Пьер поехал в Шереметьево ее провожать. Таможенные правила в СССР были очень строгие. Досматривали тщательно и любую не понравившуюся вещь могли не пропустить. Поэтому было очень важно иметь провожающего для подстраховки. Мать на удивление легко прошла таможенный контроль – отняли только связку сушеных белых грибов.

– Вы что – не знаете, что продукты можно вывозить только на время следования? Грибы будете в самолете есть?

Мать спорить не стала – отдала связку Пьеру. После этого попыталась сдвинуть багажную тележку.

– Разрешите помочь, – попросил Пьер, – у мамы спина больная.

Таможенник кивнул. Дойдя до паспортного контроля, Пьер вынул из кармана грибы и сунул их матери в сумку.

Во второй половине дня поехал сдавать комсомольский билет на хранение в ЦК комсомола и на обязательный инструктаж в ЦК КПСС. В огромном зале за партами по одному расселись убывающие за рубеж специалисты. Перед каждым лежал альбом в синем коленкоре с надписью в верхнем левом углу «Для служебного использования», но открывать их пока не разрешили. В тишине было слышно, как кто-то сдавленно кашляет. Вошел пожилой мужичок в сером костюме и ласковым голосом начал рассказывать, какие ужасы ожидают всех присутствующих за рубежом. Провокации начинались, по его словам, прямо по прибытии в аэропорт назначения. Получалось, что из гостиницы лучше вообще не выходить (даже в коридор), и постоянно думать, как бы побыстрее и невредимым вернуться на Родину. После этого всем разрешили открыть лежащие на партах синие альбомы и ознакомиться с инструкциями по пребыванию за границей. Надо признать, что Пьер с интересом прочел этот опус. Кроме бесчисленных запретов (покупка лотерейных билетов, участие в концертах, пользование банковскими услугами, посещение русских ресторанов) там были перечислены ситуации, в которые мог по неопытности попасть загранкомандированный. Чаще всего приводились примеры с попаданием в купе (каюту) с лицом противоположного пола. В этом случае провокации предлагалось «отвести» (Пьер так и не понял, что это значит), а после этого «заявить протест». «Интересно, – подумал Пьер, – если я в купе поезда увижу бабушку и заявлю протест, меня сразу в дурку упекут?»

Наступил понедельник. Провожать Пьера вызвался отцовский одноклассник. Таможня в этот раз «добро не давала».

– Это чей фотоаппарат? Твой? На продажу везешь? А это что за консервы? Выгружай!

Пьер сгреб дефицитную тушёнку со стола досмотра и отнес ее провожающему. Таможенник, уже поставивший штамп на декларацию, не ожидал такого хода событий (обычно продукты доставались ему). Заорал:

– Ну, ты у меня еще назад поедешь!

– Когда я поеду, тебя уже посадят, – буркнул Пьер и взялся за тележку. Вдруг что-то заставило его обернуться. За металлическим барьером, кусая губы, стояла Кэт.

* * *

Перелет прошел как в дыму. После того, как дежурный пограничник оттащил Кэт и вытолкал ее за барьер, Пьер почти ничего не помнил. Сначала он пил водку в зоне вылета, выгребая из карманов последние рубли. Потом пил сухое вино из кувшина, принесенного сердобольной стюардессой. Попутно пытался отвечать на вопросы северокорейского дипломата с розовощеким Ким Ир Сеном на лацкане. Дипломат просто хотел выпить на халяву и заодно попрактиковаться в испанском. Трехчасовую пересадку в Шенноне Пьер проспал. Проснулся только после того, как его фамилию в третий раз объявили по трансляции. Весь трансатлантический перелет до Гаваны пытался читать Маркеса на испанском, но так и не продвинулся дальше первой страницы. В гаванском аэропорту пошел осматривать сувенирные лавки. Дорогущие сигары, ром, открытки с Че Геварой. Дошел до туалета. Заглянул – вода на полу по щиколотку. Усмехнулся: «Здравствуй, Родина…»

* * *

Аэропорт Сандино в Манагуа был забит людьми в форме. Такого количества людей с оружием на гражданском вроде бы объекте Пьер еще не видел. Как и обычные пассажиры, они катили тележки с багажом, ругались с дежурными, обнимались при встрече.

Что-то объявляли по трансляции, пару раз к нему обратились с вопросами – он ничего не понял!

«Стоп! Успокоиться! Все надписи по-испански, все понятно. На каком же чертовом наречии они тут говорят?»

Начал прислушиваться. Говорили, вроде бы, по-испански, но ощущение было, что все набрали в рот горячей картошки и при этом пытаются общаться. С трудом отвечая на вопросы, прошел паспортный контроль, получил багаж. Что дальше? Никто его не встречал. Пьер попытался вспомнить, что в этом случае рекомендовал синий альбом с инструкциями, но ничего подобного там не рассматривалось. «Трындец! – подумал он. – Ни денег, ни адреса, ни телефона. Приехал в Гагры по путевке…»

– Пьерушка, дружище!» – кто-то с силой хлопнул его по плечу.

Рядом стоял однокашник Осип Александров. Загорелый, в таком же камуфляже, как и большинство военных вокруг.

– Ося! – с облегчением выдохнул Пьер. – Ты меня встречаешь?

– Да нет, – отмахнулся тот, – мы своих ждали.

– Подвезите меня хоть до посольства, – жалобно попросил Пьер.

– Извини – ночь на дворе, а нам еще в Коринто пилить. Если что – я там, на базе минных тральщиков.

Осип махнул рукой и убежал за такими же загорелыми ребятами в форме.

«Может, такси взять. Часы в залог оставлю, сам в посольство зайду за деньгами…»

Взгляд уперся в пожилого полного господина с сигарой: «На англичанина похож. Руки конопатые. Сигарой своей дымит в помещении…»

Внимание привлекли босоножки на ногах «англичанина». На прошлой неделе мать уговаривала Пьера купить такие же в Ленинграде. Родной «Скороход» ни с чем не перепутаешь.

– Señor… – робко обратился Пьер к человеку с сигарой.

– Ну, чего тебе? – последовал ответ. – Не встретили, что ли?

«Англичанин» оказался советником по безопасности советского посольства. Звали его Владимир Алексеевич Моторыгин. Каждый понедельник он приезжал встречать рейс Аэрофлота. Забирал служебную почту у экипажа, а заодно подбирал таких же «потеряшек», как Пьер. Уже сев в Bluebird спасителя, Пьер вдруг вспомнил, что именно такой случай был приведен в «синем альбоме» и надо бы спросить у незнакомца документы… «А… будь, что будет», – подумал Пьер.

Машина быстро летела по широкой улице с множеством светофоров на перекрестках – по одному на каждый ряд. В широкую разделительную полосу был вкопан танк. Рядом стоял часовой с автоматом.

– ДОТ, – мотнул головой Владимир, – к вторжению готовятся.

Пьер загрустил.

Судя по обилию ночных кафе и магазинчиков, приближались к центру города. Внезапно взору открылся странный пейзаж – огромное пространство было заполнено одними фундаментами. С одного края его ограничивал старинный собор, в дальнем конце виднелось современное здание в виде пирамиды майя, а слева возвышался высотный дом с синим логотипом Bank of America. Моторыгин заметил удивленный взгляд Пьера:

– Землетрясение здесь было в 72– м. Вот, только эти высотки и устояли. А до этого шумный центр был – магазины, рестораны… Теперь Манагуа одноэтажный.

Миновали пустые кварталы, дорога пошла вверх.

– За холмом – новый центр. Район Болонья-1. Там твои живут. Третий месяц тебя дожидаются…

Действительно, вскоре начались красивые виллы с аккуратно постриженными газонами. Возле одной из них советник остановил машину:

– Слезай – приехали.

У ворот виллы стоял бородатый охранник с автоматом. «АК-47, – определил Пьер – еще под старый патрон. Где его откопали?» Моторыгин по-своему истолковал удивленный взгляд:

– Не удивляйся – это конфискованная вилла личного врача диктатора Сомосы. Теперь здесь Дом приемов INE – Никарагуанского Института Энергетики. Пока вас здесь поселили.

На веранде показаля пожилой человек в семейных трусах с газетой «Правда» в руках.

– Егорыч, принимай переводчика, – крикнул ему советник через забор.

– Надо же! – пожилой удивленно взмахнул газетой. – А мы его уже и ждать перестали.

Через полчаса Пьер, перетащив вещи в выделенную ему комнату и умывшись с дороги, знакомился с обитателями Дома приемов. Во внутреннем дворике у маленького бассейна накрыли стол. Хозяева выставили ром и пиво, Пьер приволок из распакованного багажа бутылку «Сибирской». Кто-то сорвал с дерева пару грейпфрутов и порезал их кружочками на тарелке. Советскую диаспору представляли москвичи: пожилой в трусах – Дмитрий Егорович и молодой спортивный Руслан. Кроме них здесь же проживали интеллигентный чех Мирек и молодой болгарин, похожий на молодого Мастрояни, по имени Боян. Мирек и Боян работали на проекте термоэлектрической электростанции, использующей энергию вулкана Момотомбо, а Егорыч с Русланом о своей работе рассказывать не стали. Дали только понять, что Егорыч здесь старший и «завтра все узнаешь». Телекс о прибытии Пьера из Москвы так и не пришел. Видимо, человек из кабинета с сувенирами полагал, что не удастся добыть билет на самолет, и оформление затянется на неопределенный срок.

Среди ночи Пьера разбудила серия выстрелов. «Твою мать! Началось…» – пробормотал он, натянул джинсы и, схватив паспорт, выбежал во внутренний двор. За столом сидел Альберт в одних трусах и слушал какую-то русскоязычную радиостанцию по шикарному приемнику Grundig, стоящему на стуле рядом. Увидев Пьера, он быстро выключил звук и испуганно спросил:

– Ты что не спишь?

– Так стреляли же!

Альберт рассмеялся:

– Это игуаны – ящерицы такие большие по крыше бегают. А кровельное железо грохочет. Ух, ты – и паспорт не забыл – молодец!

* * *

Утром после завтрака погрузились в потрепанный Nissan Patrol. Егорыч сел за руль, Альберт – рядом, а Пьер пристроился на заднем сиденье. На «сейке», подаренной отцом, было 7:15. Рановато…

Выехали на перекресток и покатили по центральной улице. Альберт хохотал, пересказывая ночное происшествие, но Пьер слушал вполуха – хотелось осмотреться. Вместо асфальта улица была вымощена фигурной плиткой, но машина шла ровно и ее почти не трясло. По дороге опять проехали несколько врытых в землю танков. Часто встречались наши УАЗы с солдатами в камуфляже. Пьер обратил внимание, что поворотники почти никто не включал, а любой маневр (обгон, поворот, перестроение) обозначали звуковым сигналом. На дороге стоял непрерывный гул от клаксонов. Егорыча это нимало не смущало. Он сам, перестраиваясь из ряда в ряд, непрерывно жал на сигнал. Впереди показались огромные рекламные конструкции с надписью: «Seguimos De Frente Con El Frente»

– Всегда впереди с Фронтом… Это что за Фронт такой? – поинтересовался Пьер.

– СФНО – Сандинистский Фронт Национального Освобождения. Короче, «партия – наш рулевой», только на местный лад, – ответил Егорыч.

Подъехали к длинному зданию с надписью INE на фасаде. Обогнув его, остановились у блокпоста при въезде на парковку. Серьезный молодой солдат заглянул в машину, проверил пропуск, который предъявил ему Егорыч и махнул рукой на пост: «Открывай». Шлагбаум открылся и Nissan въехал на территорию. Когда окно Пьера поравнялось с будкой, он увидел на коленях у сидящего там военного ручной пулемет. «По-взрослому тут у них…» Парковка располагалась по периметру большого, видимо футбольного, поля. Только ворота, забранные металлической сеткой, были выше футбольных и стояли в углу.

– Тут что, дискоболы тренируются или здоровенные девки молот на проволоке крутят? – спросил Пьер.

– Про бейсбол слышал? Это бейсбольное поле. А еще они в жару в софтбол здесь играют. Правила те же, но мячик побольше и летит помедленнее, – ответил Альберт.

Ровно в 7:30 вошли в длинное офисное помещение, разделенное перегородками.

– Революционный порядок! – ухмыльнулся Егорыч, взглянув на часы.

– А почему так рано? – спросил Пьер.

– Да потому, что жарко. И обедают здесь не час, как у нас, а три – сиеста. Спят после обеда, как в детсаду, – объяснил Альберт.

– Располагайся, танкист. Вон – стол свободный, – махнул рукой Егорыч.

– Почему танкист? Я – переводчик, – удивился Пьер.

– Сейчас все узнаешь, – хохотнул Альберт, – проведем с тобой курс молодого бойца.

Пьер сел на вертящийся офисный стульчик и приготовился внимать. Егорыч, заглянув за соседние перегородки и убедившись, что лишних ушей здесь нет, сел напротив и сказал:

– Ну, слушай, студент. Только ничего не записывай.

Ситуация складывалась следующая:

Революционная Республика Никарагуа полностью зависела от поставок нефтепродуктов из СССР. Небольшой нефтеперерабатывающий заводик Esso в пригороде Манагуа погоды не делал. Каждую неделю в порт Коринто приходили танкеры с советской соляркой и тогда еще дефицитным 95– м бензином. Опоздание танкера из-за шторма вызывало транспортный коллапс – страна замирала. Военные имели свои запасы горючего, но рейсовые автобусы и грузовики с продовольствием втавали на прикол. В этом случае в экстренном порядке помогала с горючим братская Куба, но пару дней страну все равно лихорадило. Раньше была возможность создать стратегический запас на нефтебазе порта Коринто, но год назад катер, приплывший со стороны Гондураса, расстрелял стоящие на берегу резервуары и они сгорели вместе с содержимым и коммуникациями. Тогда и появилась идея построить хранилище для светлых нефтепродуктов в более безопасном месте.

– Гляди, – Егорыч ткнул карандашом в карту на стене, – это местечко называется Пьедрас Бланкас. Здесь подготовлен скальный вырез, где нам и предстоит соорудить защищенные резервуары.

Пьер подошел к карте:

– Странное какое-то место. До порта разгрузки километров 100, до Манагуа – почти столько же. Населенных пунктов вокруг нет. Там что, дороги хорошие, трубопроводы проложены или система ПВО какая-то особенная?

Егорыч с Альбертом переглянулись:

– Вдумчивый студент попался. Нет, парень, там ни дорог, ни трубопроводов готовых. Зато вот здесь – совсем рядом, болгары взлетно-посадочную полосу катают. Понятен ход мысли?

– Неужели МИГи прилетят?

– Ну, этого нам не скажут, а только FAS (ВВС республики) на сегодняшний день состоят из нескольких стареньких Локхидов и переоборудованных легких самолетов типа Сессна. Есть наши вертолеты Ми-8 и МИ-25. Такая серьезная база им не нужна. А наш сосед Боян всю осень отбирал добровольцев из местных сандинистов и отправлял их в авиационное училище в Болгарию.

– Так он же – инженер на электростанции… – пробормотал Пьер.

– Ага, – рассмеялись Егорыч с Альбертом, – а все мы в Институте Энергетики работаем.

– Ты слушай дальше, – продолжил Егорыч, – проект – стратегический, решили его засекретить. Нашего телефона даже в аппарате экономического советника нет, которому мы формально подчиняемся. Тебе повезло, что в аэропорту ты на главного по безопасности наткнулся – только он нас «пасет». Светлые головы в Москве решили назвать проект «Резервуары» – коротко и понятно. А какой-то яйцеголовый переводчик, вроде тебя, перевел название на испанский как «Tanques», хотя в этом языке и другие обозначения для резервуаров имеются.

Пьер задумался:

– Может, recipientes?

– Может, и так, я в иностранных наречиях не силен, – ответил Егорыч, – да только по-испански слово «tanques» еще и «танки» обозначает. И вот какая картина нарисовалась – страна маленькая, слухи быстро распространяются. Под крышей Института Энергетики, который всеми стратегическими проектами заправляет, работает группа советских специалистов, ни перед кем не отчитывается и по всем ведомостям (питание, проживание, автомобиль…) проходит как «проект Танки». Интерес к нам, прямо скажем, повышенный.

– У кого интерес? – спросил Пьер.

– Видишь ли, правительство Никарагуа ввело безвизовый режим для всех желающих приехать и помочь молодой республике. Со всех концов света сюда рванули добровольцы за революционной романтикой. Тут целые лагеря бородатых живут – французы, немцы, американцы… Все как один в майках с Че Геварой и книжки про Мао Цзе Дуна читают. Кофе помогают убирать, дороги строить… А в результате – раздолье для разведок всех мастей. К нам, в Дом приемов INE, постоянно всякая шушера в гости напрашивается. О солидарности поговорить, пива выпить….

– Провокации надо отводить и протесты заявлять… – пробормотал задумчиво Пьер.

Коллеги рассмеялись:

– Внимательно синий альбомчик листал! В общем, давай – без идиотизма, но с осторожностью.

После этого Альберт вывалил на стол кучу папок с документацией на поставки оборудования из СССР:

– Изучай. Ты таких слов и не слыхал еще, наверное.

Названия у документов действительно были незнакомые: «Bill of Lading», «Packing List», «коносамент»… Но самое интересное было в тексте. Все слова вроде бы были испанские, но смысла никакого не несли. Складывалось впечатление, что кто-то, взяв словарь, механически переводил русские слова, беря первые попавшиеся значения из словарной статьи.

– Это что за белиберда! – заорал Пьер через полчаса попыток что-либо понять.

– Надолго тебя хватило, – ухмыльнулся Альберт, – никарагуанцы сразу с воплями прибегают, когда такое видят. Это умники, вроде тебя, в Москве работают. Давай, записывай номера позиций и артикулы – буду объяснять, где что.

Так, за составлением собственного словаря, время до обеда пробежало незаметно.

– Все, хлопцы, – Егорыч посмотрел на часы, – соблюдайте революционный порядок. Обедать пора!

На часах было 12:00.

– Где обедаем? – бодро спросил Пьер, обрадованный возможностью оторваться от скучных бумаг.

– А обедаем мы дома, – ответил Альберт, – не по чину нам в служебную столовку ходить. Мы же – секретные специалисты, у нас секретная еда!

– Ага, – подхватил мечтательно Егорыч, – и пиво секретное, и рома 100 грамм. Сиеста…

Пьеру определенно начинали нравиться местные порядки.

* * *

Вечером Альберт заглянул в комнату Пьера:

– Пойдем, пройдемся. Окрестности посмотришь.

Уговаривать не пришлось. Пьеру и самому охота было провести рекогносцировку.

– Дмитрий Егорыч, мы – гулять, – крикнул Альберт сидящему с газетой Егорычу.

– Хорошо, но долго не блудите, – ответил тот, – завтра вставать рано – на объект поедем.

Ребята прошли переулками и вышли на оживленную улицу. Из многочисленных кафе неслась явно латиноамериканская музыка, но пели по-английски.

– Это кто поет? – поинтересовался Пьер.

– «Dimension costeña», – ответил Альберт, – чернокожие ребята с атлантического побережья. Там, в основном, английский в ходу.

Повсюду стояли тележки со всякой снедью, пахло аппетитно. «Кесийо! Кесийо! – орали наперебой продавцы. – Вигорон! Вигорон!»

– Это что еще такое?

– Замечательная закуска! – мечтательно закатил глаза Альберт. – Жареная свиная кожа, а на нее сверху кладут острую квашеную капусту. И как они такую прелесть без водки едят!

Тротуар был усыпан маленькими полиэтиленовыми пакетиками. Многие гуляющие держали такие же пакетики в кулаке и периодически подносили их ко рту.

– Что это они полиэтилен сосут? – поинтересовался Пьер.

– Кока-кола это, – ответил Альберт, – только с бутылками здесь проблема из-за американского эмбарго. Вот и наливают в пакеты. Откусил уголок – и соси. Удобно.

Народ был одет небогато, но по-вечернему нарядно. Много было людей в военной форме. На другой стороне улицы кинотеатр сверкал названием «Altamira». На афише радостно подпрыгивали голые девицы – Пьеру здесь определенно нравилось.

– А сколько билеты стоят? – спросил он.

– Давай-ка, парень, присядем, и я с тобой курс политэкономии проведу.

Они заняли столик в уличном кафе и заказали по кружке пива.

– Смотри, – Альберт вытащил из кармана пачку цветных ассигнации, на которых был изображен серьезный мужчина в широкополой шляпе, – это купюра 100 кордобас. По официальному курсу в банке за один доллар здесь дают 28 кордобас. А на вещевом рынке цена одного зеленого – уже 150, хотя неделю назад было 120. Билет в кино стоит 30, пиво, которое ты пьешь – столько же. Что, по-твоему, лучше – пять бутылок пива или одна?

– Понял, не дурак, – ответил Пьер – а зарплату в чем выдают?

– Правильный вопрос. Зарплату выдают в долларах. По желанию часть можно отправлять во Внешторгбанк и потом получать в Москве чеками Внешпосылторга для «Березки». На чеки дома можно и машину купить без очереди, и кооператив построить.

– А кто валюту меняет?

– Валютчики на рынке меняют.

– Нет, из нас кто меняет? Ты? Егорыч? Не всей же толпой к валютчикам катаетесь?

– А вот меняют здесь, в основном, переводчики – так принято. У вас языкового барьера нет, вам проще договариваться. Так что – бери бухгалтерию в свои руки.

– Спасибо за доверие. – буркнул Пьер, – Одолжи до зарплаты.

– Нет проблем, – Альберт отсчитал шесть сотенных бумажек, – только вернешь 4 доллара, по сегодняшнему курсу. А то еще неизвестно, сколько зеленый через неделю стоить будет. Война, понимаешь…

Домой, как и обещали, вернулись не поздно. Бородатый охранник на веранде показал глазами в сторону кухни.

– Чего там? – спросил Пьер.

– Догадываюсь, чего, – ответил Альберт.

Из кухни донеслось невнятное бормотание. За кухонным столом сидел Егорыч с закрытыми глазами и плавно покачивался, разговаривая с кем-то невидимым. На столе валялись мандариновые шкурки и стояла недопитая литровка местного рома Flor de Caña.

– И часто это с ним? – поинтересовался Пьер.

– Да все чаще… – грустно ответил Альберт.

* * *

Выехать рано не получилось. Сначала долго будили Егорыча. Потом Егорыч долго препирался с Альбертом, не дававшим ему опохмеляться.

– Перетерпите, Дмитрий Егорыч, – увещевал Альберт, – вы же потом долго из «пикé» не выйдете!

В итоге авторитет старшего победил и порозовевший от стаканчика рома Егорыч с невинным видом спросил у Пьера:

– А права у вас, молодой человек, имеются?

Выяснилось, что у Альберта прав нет, а вести машину по горному серпантину после опохмела Егорыч не собирался. Права, конечно, у Пьера были. Получил еще в 82– м. Вот только практики с этого самого 82– го практически не было – несколько поездок по загородным дорогам с друзьями мастерства не прибавили.

– А сегодня ехать обязательно? – спросил Пьер.

– Не то слово – нас там геодезисты ждут! – ответил Альберт.

Дрожащими руками Пьер завел ниссан, тронулся задним ходом и почти сразу поломал росшую в палисаднике папайю. Сидевший на заднем сиденье Альберт закрыл голову руками, а Егорыч лишь беспечно махнул рукой:

– Давай, парень, не тушуйся – этого добра здесь до хрена растет.

Переулок преодолели без приключений, а вот с выездом на главную магистраль возникли проблемы – бесчисленные тележки торговцев, снующих по переходу и по обочине практически не оставляли шансов оперативно выскочить из бокового проезда. Минут пять ушли в бесконечных попытках. Наконец, Егорыч рявкнул:

– Альберт, договорись с таможней!

Альберт не спеша вылез из машины и уперся ногой в медленно тащившуюся тележку продавца ананасов. Торговец начал выкрикивать проклятья, но Альберт, не обращая внимания, махнул рукой Пьеру: «Выезжай».

– Главное – не связывайся с военными. Этим ребятам закон не писан – могут и пристрелить на дороге. И не забывай сигналить погромче при обгоне и повороте, – поучал Егорыч.

На окраине дорога пошла в гору.

– Этот район называется Планетариум, – объяснил Альберт, – здесь последние не удравшие богачи живут.

Вид отсюда открывался красивый: с одной стороны виллы, утопающие в зелени, с другой – живописные холмы. Внезапно начался серпантин. Давно Пьеру не было так страшно. Ему постоянно казалось, что тяжелый внедорожник сейчас опрокинется в пропасть. «Не бзди!» – орал Егорыч и в последний момент перехватывал руль. Альберт на заднем сиденье только ойкал и матерился. Наконец выехали на длинный ровный участок, рассекающий долину надвое. Справа возвышалась красивая гора, напоминающая одну из вершин Арарата, знакомого всем по этикетке армянского коньяка. «Вулкан Момотомбо», – объяснил Альберт. Егорыч безмятежно спал.

До места доехали без приключений. Несколько раз на дороге встретились военные посты, но солдаты лишь махали руками, увидев седого солидного европейца на пассажирском сиденье: «Проезжайте».

Площадка была огорожена колючей проволокой, охранялась, но работы не велись. У вертикальной стены скального выреза сиротливо приткнулся бульдозер ЧТЗ, а под навесом неподалеку мирно спали геодезисты. Пьер попытался вспомнить какие-нибудь термины из геодезии, но ничего, кроме таинственного слова «тригопункт» на ум не приходило. К счастью, один из геодезистов почти без акцента говорил по-русски – учился в Москве. Проснувшийся Егорыч схватил русскоговорящего за плечо и поволок его проверять какие-то «реперные точки».

Жара стояла невыносимая. От раскаленного каменистого грунта поднималось зыбкое марево. Пьер с Альбертом отошли под навес. Один из охранников, бросив автомат в пыль, сидел на корточках перед кипящим на костре котелком. Пьер присел рядом и заглянул в булькающую посудину – оттуда торчала костистая лапа.

– Алик, – спросил он, – кого это они варят?

Альберт присел рядом и пригляделся:

– Игуану. Их тут до черта. Лупят по ним из автоматов, а потом из ошметков кошеварят.

– А чего народу на площадке нет?

– Сбежали. Тут постреливают, вот народ и бежит. Ничего – на следующей неделе заключенных обещали пригнать. И кубинские военные строители в марте прилетят. С бульдозеристами только проблема – инструктор из Трактороэкспорта уже троих обучил – все сбежали.

На обратном пути Егорыч напряженно молчал – сказывалось тяжелое похмелье и часы, проведенные на жаре. Когда проезжали деревеньку километрах в тридцати от Манагуа, увидев вывеску CervezaToña (пиво Тонья), он неожиданно хлопнул ладонью по торпеде: «Стоп! Мужики, мы сегодня хорошо потрудились – с меня пиво». Пьер бросил осторожный взгляд в зеркало заднего вида на Альберта – тот брезгливо поморщился и пожал плечами: «А куда мы денемся».

Выгружали спящего после пяти кружек пива Егорыча втроем с бородатым охранником. Неожиданно шеф проснулся, огляделся и, нетвердым шагом, но самостоятельно двинулся к своей комнате, бросив Пьеру через плечо:

– Машину помой.

– Приплыли… – подумал Пьер.

* * *

Следующие несколько дней прошли в однообразном режиме – разбор документов, перевод телексов из Москвы, переговоры с местными строителями. Удалось созвониться с Осипом, которого Пьер встретил в аэропорту. Тот умудрился простудиться в такую жару и несколько дней провел в советском военном госпитале в Чинандеге. «Лафа, – рассказывал он, – целый день валяюсь, книг куча, рано вставать не надо, медсестры молоденькие…»

– А сегодня, господа, зарплата, – ласково объявил в один из дней Егорыч. – Студент, проставляться будешь. И машину помой – к начальству едем.

Пьер уже как-то смирился с ролью шофера при Егорыче, но не любил, когда ему об этом напоминали.

Зарплату выдавали в Экономической Миссии СССР, которая находилась рядом с посольством, в пригородном районе Лас Колинас. Это был дипломатический район, въехать туда можно было только через блокпост, а периметр круглосуточно охранялся автоматчиками. Зато дети и жены дипломатов могли спокойно гулять, посещать спортзал и теннисные корты, плавать в бассейне. На территорию Миссии, окруженную высоким бетонным забором, можно было попасть через железную калитку, подробно представившись в интерком. За стеной стояли уютные коттеджи сотрудников миссии, со спортивной площадки доносились удары по мячу и возгласы болельщиков.

К окошечку кассы стояла небольшая очередь. Пьер назвал свою фамилию.

– У вас паспорт не сдан, – услышал он в ответ, – денег не получите!

– Куда не сдан? – не понял Пьер. – Почему не получу?

– Пройдите в бухгалтерию, – услышал он в ответ.

– Где же вы ходите? – строго спросил бухгалтер. – Неделю, как прилетели, и до сих пор ходите с паспортом! Телефона вашего в справочнике нет, где вас искать?

Выяснилось, что паспорт гражданину СССР нужен только для пересечения границы, а прибыв на место, он должен сдать его от греха подальше, чтобы не было соблазнов смотаться в соседнюю страну, открыть счет в иностранном банке, да и мало ли чего может натворить человек, имеющий паспорт… Главный документ гражданина немедленно перекочевал в сейф бухгалтерии, а взамен Пьеру выдали сомнительного вида бумагу с фотографией, печатью и текстом по-испански, мол, паспорт владельца находится в консульском отделе СССР «на оформлении».

– Идите теперь в кассу. И не забудьте заехать в Посольство – встать на физкультурный учет.

– Какой учет?

– Физкультурный, вам сказано!

Оказывается, согласно неведомому циркуляру, за границей комсомольцев надо было именовать «физкультурниками», а членов КПСС – «членами профсоюза». Соответственно платились и взносы – «физкультурные» или «профсоюзные».

Пьер получил деньги и внимательно рассмотрел зеленые бумажки, которые до этого видел только в кино в руках отрицательных персонажей. Доллары…

– Поехали в посольство, – легонько подтолкнул его шеф, – мне надо взносы профсоюзные платить.

– Вот, – потряс он пятидолларовыми купюрами, – каждый месяц целые джинсы им отвожу!

Пьер подумал, и решил на «физкультурный учет» пока не становиться.

* * *

Довольно быстро начали приходить письма из дома, так как они не пересылались с обычной почтой, а прилетали по понедельникам с рейсом Аэрофлота на адрес советского посольства. Оставалось только заехать и забрать их со стола в коридоре экономической миссии. Писали все: сестры, дядя, тетя, даже родители умудрились переслать письмо из Индии. Кэт прислала только свою фотографию с пририсованной слезой в полщеки – это было в ее стиле.

Сложнее было с Мели – Пьер знал ее адрес в Германии, но как быть с обратным? Он пытался выяснить адрес Дома приемов у Альберта, но тот только пожал плечами. Пришлось заняться этим вопросом вплотную. Выяснилось, что почтовых адресов в классическом понимании в Манагуа не существует. То есть были какие-то кадастровые номера участков под застройку, но никто ими не пользовался. Обычно адрес доставки выглядел так: «Два с половиной квартала вниз от места „где было деревце“. Донья Хуарес». Пьер начал выяснять, что за «деревце». Оказалось, что «деревце» («Arbolito» ) – название универмага. А когда он там был? До землетрясения 1972 года. Что значит «вниз»? Выяснилось, что все направления в Манагуа обозначаются словами: «к морю» – на запад; «к озеру» – на восток; «вверх» – к аэропорту, т. е. на юг; «вниз» – к кладбищу, т. е. на север. Итак, адрес писался следующим образом: «Манагуа. Район Болонья-1. Полтора квартала вниз от площади Испании. Дом приемов INE». Это по-русски. А по-испански – все то же самое, только в обратном порядке. Пьер описал свои первые впечатления от страны (без военных подробностей) приложил пару открыток с вулканами и отправил письмо в Германию.

Другим оперативным и на удивление дешевым видом связи, оказался телефон. Национализированная телефонная компания давно не корректировала цены на международные звонки и, с учетом роста «черного» курса доллара, связь оказалась почти бесплатной. Но был нюанс – звонить с номера Дома приемов на общем собрании обитателей было признано некорректным, т. к. счета приходили на INE, а злоупотреблять гостеприимством не хотелось. Приходилось по ночам (из-за разницы во времени) ездить на переговорный пункт, который находился в центральном здании почты в конце кварталов, разрушенных землетрясением.

* * *

В один из вечеров, когда Егорыч находился в очередном «пикé», Альберт предложил пройтись до переговорного пункта пешком, чтобы проветриться после дня, проведенного в офисе. Переговорив с родней, Пьер стоял на улице, ждал Альберта, курил и трепался «за жизнь» с охранником почты, угостив его «Космосом», привезенным из Ленинграда. Внезапно яркая вспышка осветила окрестности. Охранник и Пьер синхронно повернули головы – над холмом, на котором располагался район Болонья-1, поднимался на фоне ночного неба огненный столб.

– Альбе-е-ерт! – заорал Пьер. Альберт, спотыкаясь, уже бежал от здания почты. Все, стоявшие на улице, уставились на пламя на холме.

– Почти у нашего дома! Там же Егорыч! – сжимая кулаки, простонал Альберт. Пламя на холме стало угасать, но в это время новая вспышка осветила окрестности, а спустя несколько секунд гул взрыва накрыл окрестности. Не сговариваясь, ребята рванули по направлению к дому. Когда они подбегали к Болонье, район уже был оцеплен. «Компаньерос совьетикос!» – заорали Альберт с Пьером на патрулей, размахивая «филькиными грамотами», выданными вместо паспортов. Те расступились – с советскими здесь предпочитали не связываться. Бежать уже не было сил – пошли быстрым шагом. Пьер поднял взгляд – прямо над головой на фоне черного неба светился тонкий ярко-красный луч.

– Альберт, – показал рукой Пьер, – тут что – лазерное оружие применяют?

Шедший рядом Альберт посмотрел вверх, неожиданно схватил Пьера за руку и рывком швырнул его на середину улицы. В тот же момент раскаленный провод упал на то место, где они только что стояли.

«Замыкание – вот провод и расплавился, – понял Пьер, – хорошо, что на голову не прилетело!» По улице бегали испуганные люди с фонарями, что-то кричали друг другу. Охранника возле Дома приемов не было видно, оконные стекла были выбиты. Огромная дыра темнела в стене комнаты Егорыча.

– Альберт! – раздалось вдруг со стороны бассейна. – Альберт, я чуть не погиб!

В полумраке виднелись силуэты Бояна и Мирека, помогающих Егорычу вылезти из бассейна.

– Дмитрий Егорович, – удивился Пьер, – как вы туда попали?

Выяснилось, что опытный шеф, до этого служивший в Ираке, после первого взрыва моментально протрезвел и вспомнил, что вода спасает от взрывной волны. Так что во время второго взрыва он уже сидел в бассейне. Через некоторое время вернулся сбежавший от страха охранник. На проезжей части он подобрал простыню Егорыча. Как она туда попала, так и осталось для всех загадкой.

Спать после пережитых приключений не хотелось. Егорыч, успевший под шумок «принять на грудь», успокоился и пытался заткнуть дыру в стене подушкой. «Чтобы москиты не налетели», – объяснил он.

– А ведь тут рядом преподаватели из Минобразования живут, – вспомнил Альберт, – у них-то как дела?

Решили сходить проведать.

Организованность и спокойствие «доцентов с кандидатами» были просто удивительными. Мужчины убирали битое стекло и штукатурку, женщины – перемывали посуду от пыли и (sic! ) накрывали на стол.

– Привет, соседи! – поздоровался «старший по casa (дому)», пожилой профессор из МГУ. – Проходите, будем чудесное спасение отмечать.

Оказалось, что упавший от взрывной волны тяжелый светильник приземлился точно между двумя детскими кроватками. Детей отвели спать в другую комнату, а мать отпоили валерьянкой.

Рано утром приехал офицер безопасности INE и рассказал, что взрыв произошел на территории медсанчасти расположенного совсем рядом военного городка. Кто-то установил термитный заряд на хранилище кислородных баллонов. После первой вспышки чудом успели эвакуировать персонал и вывести раненых. После этого сдетонировал склад боеприпасов, расположенный рядом в подвале. Кусок бетона из стены этого склада и прилетел в комнату Егорыча.

Надо отдать должное никарагуанцам – электроснабжение восстановили на следующий день, а когда обитатели Дома приемов приехали на обед, в окна были вставлены новые стекла. Егорыча временно отселили в свободную комнату, замуровали дыру от осколка и покрасили стену.

* * *

«Черный» курс доллара дошел до 320, при этом официальный по-прежнему стоял на 28. Из больших магазинов, где государство пыталось регулировать цены, стали исчезать товары. Сеть фотолабораторий «Agfa» не успела откорректировать прайс-лист. Чтобы напечатать фотографии, очередь туда занимали в 4 часа утра… Газета La Prensa, не стесняясь, публиковала цены на черном рынке валюты. Оказывается, в порту Коринто курс уже зашкаливал за 400.

– Существенная разница, – задумчиво почесал ухо Егорыч, – а ты говорил, дружок у тебя в Коринто служит? И тоже переводчик?

Пьер понимал, куда клонит шеф. Это 150 верст в одну сторону по жаре. Дорога разбита танками, блокпосты у каждого населенного пункта – ехать часа четыре.

– Короче, сторговал я тут черных кораллов для жены. – продолжил Егорыч. – Договорились на 100 000 кордоб. Понимаешь математику?

Как тут не понять! На 100 000 при местных ценах можно было кремлевскую елку кораллами увешать. Ясен пень – на продажу шеф товар брал. В Москве комиссионки их с руками отрывали – товар редкий, добыча почти повсеместно запрещена. Навар получался под 1000%. С каждым отбывающим в отпуск Егорыч умудрялся отправить пакетик. «Любимой жене, – объяснял он, – матери моих детей».

До этого Пьер был в Коринто только один раз – ездили с Альбертом принимать оборудование, пришедшее на советском сухогрузе. Портовый городок с одноэтажной центральной улицей, в районе порта – несколько старинных деревянных гостиниц. Потом были долгие посиделки у соскучившихся по новым лицам моряков, обмен сувенирами (ананасы и ром на черный хлеб и селедку пряного посола), а после этого нужно было уже срочно гнать в Манагуа, т. к. езда ночью по местным дорогам была делом небезопасным. Так что где там «меняют» Пьер понятия не имел. Вся надежда была на друга Осипа. По телефону ничего объяснять не стал, сказал только: «Еду к вам в командировку на часок – поможешь?» Похоже, Осип все понял.

Денег пришлось везти неожиданно много – около двух тысяч зеленых.

– Это для уважаемого человека, – объяснил шеф, заведя к себе в комнату.

– И вот еще, – добавил он, доставая из маленького сейфа ПМ в полиэтиленовом пакете, – тебе так спокойнее будет.

Пьер хотел сказать, что если что и случится, то рисковать за чужие деньги он не станет, и предпочтет все отдать по первому требованию. Но понял, что лучше промолчать. Надо объяснить, что в те времена две тысячи долларов были просто фантастической суммой. Обменяв их на чеки, можно было купить в «Березке» предел мечтаний каждого советского человека – автомобиль ВАЗ 2106. В Никарагуа, где из-за инфляции средняя зарплата не превышала десяти долларов по «черному» курсу, за такие деньги можно было купить пару домов. Во дворе подошел Альберт:

– Поменяй и мне двадцатку. Влип ты, парень…

Пьер поехал сначала по Новой дороге на Леон. Она была длиннее, но зато асфальт был не так разбит. После Леона несколько раз пришлось пропускать военные колонны и стада тощих коров с необычно длинными ушами. В эти моменты деньги, что называется, «жгли ляжку» и Пьер довольно сильно нервничал. Но про лежащий под сиденьем ПМ даже не вспоминал. За Чинандегой асфальт был получше – можно было повертеть головой. Слева от дороги лежали соляные озера – мелкие прямоугольные резервуары, где выпаривали морскую воду и заготавливали соль. На базу минных тральщиков его, понятное дело, не пустили. Пришлось подождать Осипа на проходной. Тот вышел в гражданской одежде – джинсы Wrangler, маечка с логотипом PanAmerican, венгерские деревянные сабо – писк ленинградской моды. Видно было, что одеваться так ему и непривычно, и приятно. Обнялись. Пьер объяснил суть проблемы, только сумму «светить» не стал.

– Понятно, – кивнул Осип, – к немцам поедем. У них лучший курс.

– К каким еще немцам, – не понял Пьер.

Оказывается, рядом с портом жила семья этнических немцев. Держали магазин и кафе, а заодно промышляли «черным» обменом.

По указаниям Осипа доехали до кафе «Las Mercedes», которое находилось неподалеку от проходной порта. Пьер подумал-подумал, и почему-то перегнал машину на парковку у соседнего заведения. К кафе подошли пешком. Сели за столик, заказали два пива. Пожилая блондинка, отогнав официантку-метиску, сама принесла заказ и вопросительно посмотрела на Осипа. Понятно было, что они знакомы.

– Мой друг здесь по делу, – сказал он.

– Пойдемте со мной, сеньор, – позвала она Пьера и провела в помещение за барной стойкой.

– Это мой муж Карл, – представила она седого мужчину, сидевшего в кресле-качалке, и вышла.

Мужчина встал и протянул руку для рукопожатия. Пьер пожал протянутую руку и почувствовал, что от волнения его ладонь стала неприлично мокрой.

– О какой сумме идет речь, – спросил Карл.

– Будет зависеть от цены, – напустил туману Пьер.

Карл рассмеялся:

– Сеньор, у меня лучший курс в этой деревне.

После этого он достал потертый калькулятор и протянул его Пьеру. Тот набрал сумму и протянул калькулятор назад. Карл с уважением посмотрел на Пьера и умножил цифру на 440. Вау! О такой цене в Манагуа даже мечтать не приходилось. Карл ушел в другую комнату и долго звенел ключами. Потом вернулся с туго набитым полиэтиленовым пакетом. Пересчет занял минут двадцать. Куда девать такой объем денег, собираясь в дорогу, Пьер не подумал.

– Подарок от фирмы, – ухмыльнулся Карл и принес из соседней комнаты синюю нейлоновую сумку.

Помог упаковать пачки ассигнаций и крепко пожал руку на прощанье.

– Еще просьба, сеньор, – произнес он шепотом, провожая Пьера до двери, – в следующий раз приходите один.

Пьер понимающе кивнул и вышел. В кафе Осип оживленно болтал с блондинкой. Увидев друга с сумкой в руках, он встал и начал прощаться.

– Я бы хотел заплатить за пиво, – сказал Пьер.

Блондинка замахала на него руками:

– Что вы, сеньор, вы – наш гость!

На обратном пути видно было, что Осип хочет что-то сказать и не решается. Когда подъехали к базе, он попросил:

– Останови машину.

– Слушай, – сказал он после длинной паузы, – я получил комиссионные за то, что тебя привел. Как-то это не по-людски – на друзьях наживаться. Забирай!

И он протянул Пьеру пачку денег. Пьер хмыкнул, отсчитал половину и сунул в карман:

– Теперь по чесноку?

– По чесноку, – с облегчением ответил Осип, – может, останешься – погудим?

– Да куда мне гудеть с таким грузом, – Пьер кивнул на синюю сумку, лежащую на полу, – ехать надо.

– Ну, счастливо.

Друзья обнялись, и Осип вылез из машины.

Всю обратную дорогу Пьер внимательно смотрел в зеркало – не едет ли кто следом. Стоящую на шоссе колонну объехал по обочине. Ужасно хотелось в туалет, но он мужественно дотерпел до Манагуа. Войдя в дом, не выпуская синей сумки из рук, пробежал в санузел и только там, сидя на унитазе, перестал нервничать и трястись.

* * *

Писем от Мели пока не было, но Пьер спокойно рассчитал: «месяц письмо идет в Германию, месяц – обратно. Плюс поправка на военную неразбериху…», и пока не беспокоился. Но вот уже три недели подряд молчала Кэт. Каждый понедельник у Пьера, не нашедшего в пачке корреспонденции, привезенной с московского рейса, письма от нее, возникало желание рвануть на переговорный пункт и выяснить отношения по телефону, но что-то его останавливало. Было что-то дискомфортное и непривычное для него в этих отношениях. Он привык проще относиться к своим романам и не изводить себя душевными терзаниями. Кроме того, почему-то всегда получалось так, что именно Кэт принимала решения – когда им встречаться, куда пойти… И развлекались они обычно в обществе ее, а не его друзей. С Мели было как-то спокойно и привычно, были общие планы на обозримое будущее и отсутствие сюрпризов…

Впрочем, работа на объекте, наконец, закипела и времени копаться в себе почти не оставалось. Никарагуанцы, как общали, пригнали заключенных, стали появляться кубинские строители. Через день приходилось выезжать на площадку и проводить там весь световой день. Была выполнена планировка участка, начали готовить основания под резервуары и защитные казематы. Егорыч оказался опытным спецом – на площадке был идеальный порядок, заключенные работали по жесткому графику и даже охранники перестали спать в тени под навесом. Работа увлекала шефа и в запой он уже давно не уходил.

Пьер еще несколько раз мотался в Коринто «к немцам». Суммы, передаваемые шефом, росли, и, судя по подписанным конвертам, которые Егорыч доставал из сейфа, менял валюту он не только для себя и «уважаемого человека». Понятно было, что лучше лишних вопросов не задавать.

Наступил март. В этот день предстояла «бумажная работа» – надо было разобрать телексы за последнюю неделю и подготовить документы для подрядчиков. Мерно гудел кондиционер, шелестели бумаги, каждый занимался своим делом. Альберт, сидевший у окна, неожиданно присвистнул от удивления:

– Мужики! Гляньте – это что за делегация?

По внутреннему двору INE двигалась группа людей: глава службы безопасности со своими заместителями, двое автоматчиков из охраны и впереди – сам команданте Кальдерон, отвечающий за стратегические проекты. Лица у всех были серьезные и сосредоточенные. Офис проекта «Резервуары» был самым дальним в ряду одинаковых серых блоков на территории института. Гостей здесь почти не бывало, разве что иногда заходили курьеры и уборщицы. Группа тем временем миновала административный блок и двигалась дальше.

– Похоже, к нам идут, – сказал Альберт.

Неожиданно Егорыч стал вытаскивать из барсетки какие-то списки и рвать их дрожащими руками.

– Дмитрий Егорович, что с вами? – спросил Пьер.

– Ничего! – заорал Егорыч. – У нас в Ираке баасисты вот так же в офис пришли, вывели двоих и шлепнули во дворе! Оборудование, понимаешь, налево продавали.

– Кто знал про валюту?! – неожиданным фальцетом взвизгнул он. – Для кого еще менял?!

– Братцы, может, через пожарный выход? – предложил вдруг Альберт.

Но было поздно – в офисный блок по одному входили вооруженные люди. Егорыч медленно поднялся. Встали и Пьер с Альбертом. Команданте вышел вперед, свита осталась на полшага позади. Кальдерон поискал недобрым взглядом и, остановив его на Пьере, пальцем показал: «Встань рядом». «Похоже, переводить буду», – с облегчением подумал Пьер и подошел к команданте.

– Дорогие советские друзья! – начал Кальдерон голосом Левитана. – Соратники! Только что мы узнали о великой утрате, которая постигла вашу социалистическую родину…

Пьер переводил, по бледному лицу Егорыча стекали капли пота. Оказалось, что с утра по радио передали, что в Москве скончался генсек Черненко и объявлен траур. Команданте закончил речь, подошел к теряющему сознание Егорычу и крепко обнял его. Пожал руку Альберту, кивнул Пьеру и резко повернулся на каблуках. Свита расступилась, Кальдерон вышел из блока.

Никто не произнес ни слова. Егорыч медленно осел на стул. Лицо его приобрело какой-то землистый оттенок. Он выдвинул ящик стола, порылся в нем, нашел таблетку валидола и сунул ее под язык. «Пятилетка пышных похорон», – почему-то вспомнилось Пьеру.

* * *

Вместо обеда поехали на траурный митинг в посольство. В зале для собраний оперативно установили портрет с траурной лентой. В консульском отделе среди цветов положили книгу для соболезнований. Посол Шляпников в белой гуайявере (рубашке навыпуск – официальной одежде в латинской Америке) принимал постоянно подъезжавших команданте. Ждали приезда президента Республики Даниэля Ортеги и вице-президента Серхио Рамиреса.

В коридоре Пьер увидел Владимира Моторыгина – советника по безопасности, подобравшего его в аэропорту. Тот открыл дверь какого-то кабинета и помахал Пьеру рукой: «Зайди-ка». Моторыгин пропустил Пьера в кабинет, зашел следом и запер дверь на ключ.

– Присаживайся, – кивнул он на плетеное кресло в углу, – «Боржоми» будешь?

Не ожидая ответа, достал из холодильника ледяную бутылку, наполнил стакан и подвинул его Пьеру.

– Тут такое дело… – начал советник. – Ты когда к немцам собираешься?

Пьер удивленно вскинул глаза:

– К каким немцам?

– Ну, ты дурака-то из себя не строй. Знаю я про твои путешествия. Так когда?

– Да, вроде, не надо пока… – протянул Пьер.

– Короче – надо сегодня поехать. Понял?

– Так поздно уже, – удивился Пьер, – не успею вернуться.

– Ничего – денег дам, в гостинице переночуешь. Завтра – назад.

– А Егорыч что скажет?

– Не его ума это дело, – усмехнулся Моторыгин, – пусть водку на кухне жрет. Да знаю я, знаю про его художества. Я тут все про всех знаю… Ладно, с Егорычем я сейчас договорюсь.

Советник достал из ящика стола пластмассовую коробку, замотанную скотчем:

– Есть куда спрятать?

Пьер помотал головой.

– Барсетку мою возьми – выделяться не будешь.

Большинство советских за рубежом, действительно, ходили с барсетками. По ним земляков всегда можно было узнать на рынке или на улице.

– А сколько там?

– Неважно. Отдашь Карлу. Скажи – Владимир прислал. Он знает. Обратно привезешь, что дадут… Иди… Завтра до обеда жду.

Пьер вышел во внутренний дворик посольства, закурил. Так вот, кто у нас «уважаемый человек»…

После митинга Егорыч сел в машину и, глядя в пространство, сказал:

– Значит так, мужики, мне – три бутылки рома. Литровые! И чтобы я вас два дня не видел!

Литровые… В обычном магазине таких не было. Пришлось по дороге заехать в валютный универмаг «Diplotienda» и купить шефу экспортного темного рома по 2 зеленых. Итого 6 на двоих. Но два дня отдыха этого стоили. Альберт сразу уехал на рейсовом автобусе рыбачить на озеро Хилоа, так что объяснять ему ничего не пришлось.

Карл сразу понял, от кого «посылка». Забрал и ушел в соседнюю комнату. Вернулся на удивление быстро. Принес совсем небольшой полиэтиленовый пакет: «Передайте сеньору Владимиру». Вот те раз! И синяя сумка не пригодилась…

Номер в гостинице оказался без кондиционера. Пьер долго не мог уснуть от жары, ворочался. Неприятно шуршал спрятанный под подушку пакет. «Что за сумма такая несерьезная для „уважаемого человека“», – подумал он. В конце концов, сел на кровати, зажег бра и развернул полиэтилен. Внутри были туго перетянутые резинкой доллары! «А что же я привез Карлу?» – озадаченно подумал Пьер…

* * *

Шеф начал опять пить, но так удачно сумел организовать работу, что «отряд не заметил потери бойца». Стройка продвигалась согласно намеченному плану. Серьезных срывов не было. «Старая школа!» – цокал языком Альберт, когда Пьер удивлялся организационному гению Егорыча. Проект плавно выходил на этап монтажа. Через пару недель ожидали приезда еще троих коллег из Союза: инженера по монтажу, рентгенолога для контроля сварных швов и специалиста по трубопроводам. Надо было готовиться к переезду – Дом приемов всех уже не вместил бы.

Пьер еще пару раз съездил в Коринто по поручению Моторыгина. Ничему уже не удивлялся и вопросов не задавал. После очередной поездки советник протянул ему конверт: «Держи. Твоя премия за месяц». Уже в машине Пьер расклеил конверт – внутри была тысяча долларов! Это была его зарплата за два с половиной месяца… Неплохая прогрессивка!

В конце марта Пьер не выдержал и все-таки позвонил Кэт.

– Ты чего не пишешь? – спросил он, услышав ее «алё» сквозь акустическое эхо и помехи.

– Времени нет. По врачам хожу, – ответила она равнодушно.

– Болеешь что ли?

– Нет – ребенка жду…

Вот тебе и раз… Пьер помолчал минуту. На том конце раздались короткие гудки – то ли Кэт повесила трубку, то ли связь прервалась. Перезванивать он не стал. В этом была вся Кэт – последнее слово осталось за ней, а Пьер пребывал в недоумении. Чей ребенок? Его? Какой срок? Почему раньше молчала? Вопросов была целая куча, а ответов на них не было… И от Мели пока писем не было.

* * *

Переезд занял все выходные. Переезжали из центра в пригород, в район со смешным названием Сателите Асососка. Здесь не было ни кафе, ни магазинов, ни кинотеатров – только виллы и стриженые газоны. Новая вилла была намного богаче Дома приемов. От прежних владельцев сохранились хорошая мебель, посуда, книги. По словам офицера, выдававшего Пьеру ключи от входных дверей, это было жилище бывшего посла Никарагуа в Греции, который так и не вернулся на родину после революции 1979 года. Одно плохо – бассейна здесь не было. Зато был огромный сад с множеством фруктовых деревьев: грейпфрутов, лаймов, манго. В углу участка поместилась небольшая банановая плантация, где росли крохотные, но очень вкусные бананы сорта «мансанито» (яблочко). Возле веранды выстроились в ряд кокосовые пальмы, а кусты с маленькими перчиками чили загораживали хозяйственные постройки. Места должно было хватить всем с зпасом.

Егорыч оживился. Все выходные он не прикасался к спиртному. Помогал паковать коробки, умело руководил выделенными в помощь солдатами – показывал, как расставить кровати и столы, заставил вкрутить все лампочки, прикидывал, кто в какой комнате будет жить.

Еще Егорыч удивил молодых членов команды неожиданно смелым предложением:

– А давайте мужикам «привальную» в стриптиз-баре устроим!

Альберт с Пьером переглянулись – посещение таких заведений категорически не рекомендовалось «синим альбомом». Если кто из прибывших стукнет в посольство – мало не покажется, шеф может и из партии вылететь. Объяснялась его смелость просто – приезжающие оказались его старинными друзьями-коллегами.

– Море водки вместе выпили, – гордо сказал Егорыч, – а это вам не хухры-мухры!

Сказано-сделано. В понедельник, после встречи с обниманиями в аэропорту, коллег привезли домой, дали время помыться с дороги, а потом Егорыч с невинным видом объявил:

– Завтракаем и обедаем мы дома, а вот ужинать ездим в кафе.

Новоселы пожали плечами:

– В кафе, так в кафе.

Вход в «Tipico Habana» стоил полтора доллара. За эти деньги посетитель, кроме лицезрения смуглых задниц и грудей, получал маленькую бутылочку рома, бутылку «гасеоса» (Фанты или Коки) и тарелочку жареного мяса на шпажках. Машину Пьер благоразумно оставил в темном переулке – вдруг кто из посольства узнает ниссан «танкистов». Рассаживались так: старожилы спиной к сцене, новоселы – лицом. Пили ром, расспрашивали о московских новостях. Вдруг лица у приехавших, как по команде, стали вытягиваться.

– Там, там… – пробормотал самый старший из прибывших, Вениамин, показывая пальцем на сцену.

– Чего там? – невинным голосом спросил Егорыч.

– Да там же! – завопил Вениамин.

– Ну, что там? – старожилы повернулись к сцене.

Здоровенная мулатка, сбросив с себя последнее, лихо отплясывала на высоченных каблуках.

– А-а-а, эта… – разочарованно потянул Егорыч. – Бланкой ее зовут. Вот по средам здесь Кармен работает, та – душевней.

– Вы, что – каждый день так ужинаете? – спросил Вениамин.

– А что, кухня не нравится? – поинтересовался шеф.

Пьер с уважением посмотрел на Егорыча.

* * *

Приехавших из Союза новоселов было трое: коллега Егорыча еще по Ираку Николай по кличке Кабан, хрипатый Володя из Астрахани и пожилой и субтильный Вениамин из Владивостока.

Николай оправдывал свою кличку – огромного роста, с утробным голосом, передвигаясь в пространстве, он сносил попадавшуюся по пути мебель и зазевавшихся соседей. За ним было удобно двигаться «в кильватере» – на рынке, в кинотеатре или других людных местах. Володя был молчалив (видимо, стеснялся своего хриплого голоса), а Вениамин напоминал пожилого уголовного авторитета из детективного фильма – редко улыбался, сверкая железными зубами, смотрел исподлобья, нервно оглядывался и курил в кулак. Пили все трое не меньше Егорыча, но, если Володя с Вениамином, «убрав норму», заваливались спать, то Николай продолжал искать собеседника себе по плечу. В этот момент важно было не попадаться ему на глаза, чтобы не стать жертвой его алкогольного гостеприимства. Из-за этого Пьер с Альбертом стали чаще по вечерам уезжать в кино или на переговорный пункт.

Пьер и сам был не дурак выпить. В Ленинграде случалось бегать по ночам и к таксистам за водкой (10 рублей поллитра), и к гардеробщику дяде Мише в ресторан «Кавказский» (пятерка за бутылку Советского Шампанского), но в студенческой среде это не было самоцелью, скорее, инструментом веселого времяпровождения в условиях ограниченных доходами и советской действительностью возможностей. Пили родственники за праздничным столом. Балагурили, веселились и, расцеловавшись напоследок, расходились по домам. Для кавказской родни отца застолье вообще было сложным ритуалом со своими правилами, как в хоккее. Пили грузчики в овощном магазине, но знали свою норму – после принятого в обеденный перерыв стакана надо было крепко стоять на ногах, чтобы ворочать ящики и бочки. Иногда кто-то из них уходил в запой, но для Пьера это было, скорее, абстрактным понятием – человек просто несколько дней не появлялся на работе, по сути, болел. А уж чем болел – гриппом или запоем, было неважно.

Теперь же Пьеру пришлось столкнуться с какой-то новой стороной жизни – для новых его коллег возлияние было сродни мрачной обязанности. Ром пили как лекарство – без тостов и закуски. Песен не пели, а о чем вели долгие разговоры, Пьер не слышал – собиралась суровая четверка у Егорыча в комнате. Там же и засыпали вповалку. Просыпаясь, снова пили. Практически ничего не ели. Начиналось это, обычно, в выходные и длилось это иногда по три-четыре дня, захватывая начало недели. В такие дни Пьер с Альбертом ехали на площадку и объясняли местным, что «компаньерос совьетикос» в посольстве, на собрании. Надо признать, что «выйдя из пике» «банда четырех», чувствуя свою вину, начинала работать с удвоенной энергией.

Способность советского человека добывать спиртное в любых обстоятельствах просто поражала. Это случилось на второй день после приезда новичков. Праздновали приезд за ужином. Пьер выпил стаканчик из вежливости и ушел к себе в комнату. Когда запасы Егорыча кончились, коллеги поняли, что «не хватило». Кабан решительно постучал в дверь Пьера:

– Выручай – сгоняй в магазин. Процесс встал!

Пьер спокойно объяснил, что уже поздно и магазины все закрыты.

– А кто же здесь по ночам ханкой торгует?

– Не знаю, Коля. Наверное, никто – тут одни виллы вокруг.

– Не может такого быть – человеку всегда выпить охота. Должен быть шинкарь!

Положив пустые бутылки в авоську (новички уже усвоили местные реалии – без пустой бутылки полную не купишь), Кабан с Вениамином отправились на разведку. «Ну-ну… – скептически подумал Пьер, – Побродите среди вилл, полюбуйтесь на заборы…» Надо заметить, что из иностранных слов оба ушедших знали только «хенде хох!»

Вернулись они на удивление быстро. Вениамин тащил авоську, которая, как морская мина, ощетинилась горлышками бутылок с ромом, а Кабан весело хохотал и галантно придерживал дверь перед напарником.

– Где достали?! – изумленно спросил Пьер

– Где-где? У тещи!

– У какой еще тещи?

– Да, тут – рядом. Тетка виллу стережет, а заодно ханкой торгует.

– А почему «теща»?

– Дочка у нее глухонемая. Мы на ней жениться пообещали. Ха-ха-ха…

– Это на ком же языке вы с ней договаривались?

– На скупом языке танца, студент. Мы о своем всегда договоримся.

Кончилось все печально – однажды, вернувшись домой заполночь, Пьер с Альбертом увидели военный грузовик у своего дома. Рядом стояли, покачиваясь, Кабан и Егорыч и пытались что-то жестами объяснить никарагуанскому лейтенанту. Выяснилось, что Николай сумел найти родственную душу в лице солдата, охранявшего их дом, напоил его до беспамятства, после чего бедолага открыл огонь из автомата по деревьям в саду. Слава богу, никого не убил. Соседи вызвали патруль, который и скрутил не привыкшего пить залпом солдатика. Егорычу пришлось дать лейтенанту пять долларов в обмен на обещание «замять это дело». После этого случая все четверо уходили пить к Егорычу «в скит» и больше в открытую не ураганили.

* * *

Эта поездка к Карлу ничем не отличалась от предыдущих. Моторыгин, как всегда, передал коробку, Егорыч добавил 500 долларов от себя «и того парня» на обмен. Доехал быстро, даже осталось время встретиться с Осипом, которого перевели служить в военный госпиталь в Чинандеге. Посидели в больничной столовке, выпили по стаканчику рома, закусили арбузом, перемыли кости общим ленинградским знакомым.

– От Жоры вестей нет? – спросил Пьер, – Что-то не пишет давно.

– Он в аспирантуре с головой, – ответил Осип, – а еще Гаврилыч пишет, дама сердца у Жорика появилась. Целыми днями ее пасет.

– А что за дульсинея такая на Жорину голову?

– Да, вроде из наших – филологиня, но как зовут, не знаю.

В подсобке Карл забрал коробку, но неожиданно пригласил в соседнюю комнату, куда раньше никогда Пьера не пускал: «Сеньор, с вами хотят поговорить». Пьер вошел, огляделся – почти всю стену справа от входа занимал огромный шкаф с множеством запирающихся ящиков. У дальней стены стоял современный офисный стол. За этим столом сидел худощавый европеец в очках с длинными волосами, забранными в конский хвост. Линялая футболка, маленький рюкзак на полу, из-под стола торчат ноги в пыльных кедах – типичный «интернационалист-романтик», которых много сейчас болталось по стране. У окна, спиной к Пьеру стояла какая-то девушка, но на фоне ярко освещенного квадрата он видел только темный силуэт.

– Это мой гость из Германии. Его зовут Райнхард, – представил незнакомца Карл.

– Очень приятно, – сказал Пьер по-испански, – чем могу помочь?

– Я говорю по-русски, – сказал Райнхард, вставая и протягивая руку.

Роста он оказался просто огромного – почти уперся головой в низкий потолок подсобки. Пьер пожал протянутую руку и вопросительно посмотрел на нового знакомого снизу вверх.

– Дорогой Пьер, так вас, по-моему, зовут друзья. У нас есть общая знакомая, которая мне много о вас рассказывала, – по-русски немец говорил почти без акцента.

Он кивнул головой в сторону стоящей у окна девушки. Та обернулась. Мели?!

* * *

Жена Карла накрыла стол на заднем дворе кафе. Расставила напитки и, не говоря ни слова, удалилась. Пьер до сих пор не мог прийти в себя от удивления. Мели подробно рассказывала, что занимается изучением творчества Эрнесто Карденаля и созданной им народной школы искусств на архипелаге Солентинаме. Она уже неделю в Никарагуа, просто хотела сделать сюрприз.

– Подожди, – остановил ее Пьер, – как ты узнала, что я буду у Карла?

Мели замолчала и вопросительно посмотрела на сидящего рядом Райнхарда.

– Пьер, давайте говорить откровенно, – произнес тот после некоторого раздумья, – многие из тех, кто посещает моего друга Карла, попадают в сферу наших интересов.

– Чьих же это – наших? – спросил Пьер, осторожно освобождая свои руки из рук Мели.

– Скажем, тех людей, которым небезразлична судьба этой страны.

«Синий альбом…», – подумал Пьер и на всякий случай уточнил:

– Вы имеете в виду тех небезразличных, что в Гондурасе или тех, что в ФСЛН?

– Мы – за баланс сил в регионе. Покойный Сомоса, разумеется, дискредитировал себя как политик, но и превращать Никарагуа в нищий придаток СССР не хотелось бы.

– Я всего лишь переводчик…

– Не скромничайте, Пьер, от таких, как вы, многое зависит.

– Да что от меня может зависеть? Деньги вот меняю иногда не по официальному курсу. Что, могу экономику Республики подорвать?

– Насколько мы знаем, вы работаете на очень интересном проекте. Объективная информация могла бы помочь объективно оценить угрозу безопасности в регионе.

– Милый Райнхард. Я не полный идиот. Вы поймали меня на незаконном обмене валюты. В вашей воле меня этим шантажировать. Но это всего лишь валюта, а не шпионаж и не измена родине. Вы, может, и не слыхали, а у нас за это «вышку» дают!

– Ну, почему же «всего лишь валюта»? Вы с завидной регулярностью поставляли нам сведения о поставках и распределении советского вооружения в регионе.

– Кто? Я?! Кому это я такие сведения поставлял и где я их мог взять?

– Скажем, у вашего друга Владимира. Хотите посмотреть содержимое коробки, которую вы привезли? Я так понимаю, вы этим не бескорыстно занимаетесь? Мы можем предложить вам серьезное вознаграждение.

Дальше дискутировать было бесполезно. Начав работать на Моторыгина, Пьер подсознательно понимал, что все может кончиться похожим образом, но просто не хотел об этом думать.

Мели все это время смотрела куда-то в сторону и не принимала участия в разговоре. Пьер взял ее за руку:

– Мели, а ты-то каким боком в этой истории?

– Пьер, – заговорила она без выражения, – Райнхарт предлагает большие деньги, очень большие. Кроме того – он может помочь тебе с выездом в Западную Германию. Мы будем вместе…

– Понятно… – он повернулся к Райнхарту. – Вас танки заинтересовали. Могу вас разочаровать…

– Нет никаких танков, Пьер. И не было. А есть проект защищенного хранилища авиационного топлива. Нас интересует привязка трубопроводов и перекачивающей станции. Сделать копии с этих документов для вас не составит труда.

– Этих документов еще нет.

– Но вы же их получите? Мы готовы подождать. Связь будем держать через Карла. Вы же здесь частый гость.

Дальше все было как обычно. Пьер получил пачку для Моторыгина и поменял деньги Егорыча. Как всегда, по очень хорошему курсу. И даже нашел в себе силы поцеловать Мели на прощание…

* * *

Несколько недель Пьеру удавалось благополучно избегать встреч с Моторыгиным. О состоявшемся в подсобке разговоре он, разумеется, не стал ему рассказывать. Никто Пьера не беспокоил, и иногда ему казалось, что все произошедшее – всего лишь случайный эпизод, вот он вернется в Питер и никогда о нем больше не вспомнит…

7 мая 1985 года были приняты Постановление ЦК «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» и Постановление Совмина «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения». Приезжающие из Союза отпускники рассказывали какие-то ужасы. Безалкогольные свадьбы, задержания пьяных возле ресторанов, уничтожение виноградников… Напуганные слухами, за границей начинали пить «впрок» даже те, кто раньше не имел такой склонности. Советскую колонию в Никарагуа охватил какой-то пьяный угар. Вдогонку к постановлениям по загранучреждениям СССР разослали странный циркуляр, предписывающий в месячный срок уничтожить запасы спиртного, хранящегося для представительских целей. Уничтожали круглые сутки. На дорожках обычно тихой и чинной Экономической Миссии валялись не выдержавшие нагрузки сотрудники. Жены, тихо матерясь, растаскивали их по коттеджам. Но запасы были велики… Когда стало понятно, что естественным способом в установленный срок спиртное не уничтожить, было принято стратегическое решение – сотрудников проектов, военных советников, преподавателей и других советских специалистов вызывали в аппарат экономсоветника, вручали ящики со спиртным и списки местного руководства, которое надо было поздравлять со всеми подряд праздниками (благо, этого добра здесь хватало). Забиравшие ящики поражались разнообразию и объему представительских запасов: водка «Столичная», водка «Сибирская», «Рябина на коньяке», коньяки всех южных республик СССР, «Советское шампанское», бальзамы «Рижский» и «Vana Tallinn», грузинские вина, крымский портвейн и многое, многое другое… Что из этого богатства дошло до местных команданте, а что осело на семейных столах загранкомандированных, теперь уже никто не узнает…

В такой «угарной» обстановке подошел день рожденья Пьера. Праздновали по-купечески широко. Стол ломился от купленных на базаре лобстеров, креветок и лангустинов. Добровольцы нон-стоп жарили в саду шашлыки и огромные ломти говядины. Пьер выкатил весь провезенный через таможню запас водки и шампанского, сгонял в «Diplotienda» за экспортным ромом, а холодильный сундук на веранде был забит бутылками с пивом. Кроме своих пришли местные военные с женами и Мирек с молодой любовницей. Боян появился с пожилой местной миллионершей, которая хищно его щипала то за ухо, то за ляжку. Болгарин терпел и улыбался. Друг Осип не смог приехать из Чинандеги. Слава богу, не было Моторыгина…

Когда иностранцы разъехались, Егорыч отвел Пьера в сторонку и сказал, подмигнув:

– Студент, мужикам нужна компания. Отвези… Ну, ты знаешь.

Пьер видел потасканных девиц, которые стайками дежурили на перекрестках по вечерам. Нехитрое удовольствие стоило доллар, но природная брезгливость не позволяла ему предложить мужикам такую компанию. Поехали в лучшую дискотеку Манагуа «Lobo Jack». Пришлось заплатить по доллару за вход и заказать пиво в баре. Здешние дамы полусвета выглядели приличнее, но и брали за свои услуги по десятке.

– Так, мужики, – объявил Пьер, – угощение закончилось, дальше вы сами.

– Ноу проблем, земеля, – Николай обнял Пьера за шею, – ты только договорись. Мне во-о-он ту, лохматенькую. А Володьке с Веней – тех, чернявых…

Через полчаса вся компания оказалась у одного из многочисленных Motel, расположенных вокруг Манагуа. Теперь Пьер начинал понимать, зачем такой маленькой стране столько мотелей. «Что они, все туризмом занимаются, что ли?» – думал он раньше. «Индустрия б…. ства», – каждый раз говорил Егорыч, проезжая мимо этих заведений с затейливыми названиями типа «Отдых фавна» или «Райские фантазии».

Из будки вышел охранник с огромной кобурой на поясе, принял деньги за три номера, выдал ключи и поднял шлагбаум. Пьер впервые был на территории мотеля. «Как здесь все продумано», – с уважением к работникам упомянутой Егорычем индустрии восхитился он. Каждый номер был оборудован гаражом. Ворота заменяли свисающие полосы резины из старых автомобильных камер. Машина въезжала в бокс, резиновый занавес падал за ней и никто не видел, кто и с кем приехал. В дверях номеров были оборудованы «кормушки» на манер тюремных. По местному телефону «отдыхающие» могли заказать напитки и закуску в номер. По бокам широкой кровати висели два вентилятора. В головах – огромное зеркало, а в ногах на тумбе стоял телевизор, где без остановки крутились видеоролики «из немецкой жизни». Район, где находился мотель, в народе назывался Carretera de Locos (дорога сумасшедших) – как объясняли местные, дамы стеснялись посещать эти места (страна маленькая…), и, приезжая сюда со своими спутниками, прятались за спинками авто. Тогда еще не изобрели автомобильный hands free, и вид водителей, разговаривающих «с собой» забавлял окружающих.

После активного возлияния герои-любовники еле держались на ногах. «Обчистят их тут», – подумал Пьер и предложил:

– Давайте-ка, друзья, сюда свои лопатники. Целее будут. А я за вами через час заеду.

Мотель находился в паре километров от их виллы – можно было спокойно выпить чаю и посмотреть вечерние новости. Пьер приехал домой – свет в комнатах шефа и Альберта уже не горел. На столе в гостиной пестрели остатки пиршества – хитиновые спинки лобстеров и пустые бутылки. «Убраться, что ли, – устало подумал он, – или завтра кухарка уберет…» Пьер сел в кресло, положил ноги на низкий журнальный столик и задумался. Последние дни он постоянно гнал от себя мысли о Моторыгине, Мели, долговязом Райнхарде, Кэт… Хватался за любую работу, ходил по вечерам в кино, даже выпивал пару раз с Егорычем – только бы не вспоминать о том ворохе проблем, который вдруг свалился на него.

Когда Пьер открыл глаза, часы на стене показывали полчетвертого утра. «Черт! – ужаснулся он. – Два часа проспал! Как там мужики?» Дрожащими руками он завел машину и помчался выручать друзей.

Веселая троица сидела на лавочке возле шлагбаума и травила анекдоты. Хохот был слышен издалека. Охранник с напряженным лицом стоял рядом, демонстративно держась за кобуру. Дамы, сбившись в группу, выкрикивали ругательства и размахивали руками, но «танкистов» это нисколько не смущало.

– А вот и лопатнички наши приехали! – весело воскликнул Вениамин, увидев Пьера. – А вы боялись, б… ди!

Охранник подбежал к Пьеру и объяснил, что «сеньоры заказывали напитки в номера, а их дамы требуют оплаты за дополнительное время». Напитки были тут же оплачены, а «дамы» были посланы Кабаном «в пень», но после истошных воплей и хватаний за руки и другие части тела, им выдали по доллару. Конфликт был улажен.

Прошло несколько дней. Как-то за завтраком Вениамин обратился к шефу:

– Слышь, Егорыч. Помнишь, мы на днях в озере купались – так я вроде себе мочевой пузырь застудил. Болит чего-то и капает…

Егорыч уронил вилку и уставился на подчиненного:

– Веня, тебе лет-то сколько?

– Пятьдесят два.

– А тебя мама не учила гондонами пользоваться?

– Егорыч, веришь, – я впервые за тридцать лет жене изменил! Что делать?

Егорыч резко встал:

– Студент, отвези этого старого дурака к врачу.

– В посольство? – с издевкой спросил Пьер.

– Я те дам – посольство! Куда подальше, лучше в соседний город. В Масаю, например. Чтобы ни одна живая душа… Хочешь меня под монастырь подвести?

В Масаю его Пьер, конечно, не повез – просто нашел в «Желтых страницах» адрес частного венеролога.

Перед приемом надо было заполнить медкарту. Ради конспирации Веню объявили югославом. Только после этого сообразили, что не придумали псевдоним. В то время был популярен эстрадный певец из СФРЮ Здравко Чолич – так Веню и записали. На следующий день, приехав за результатами анализов, Веня от нервного перенапряжения забыл свое новое имя и представился медсестре: «Чавко Здролич». Это прозвище прикрепилось к нему надолго…

Платить медсестре по десять зеленых за укол Веня, естественно, не захотел. Просто купил в аптеке прописанные антибиотики, шприцы, принес все это Пьеру в комнату и сказал:

– Коли!

Колоть Пьер не умел, но учиться любому новому делу не упускал возможности. Первый укол он воткнул в Венину задницу, как оперный герой кинжал в грудь изменившей возлюбленной. Больной сказал:

– Мама! и заплакал.

Подслушивавшие под дверью коллеги заржали. Раздались аплодисменты.

* * *

Ездить вшестером на одной машине было неудобно и жарко. Егорыч несколько раз звонил Моторыгину, просил второй автомобиль, упирая на нарушение правил и производственную необходимость. В ответ Моторыгин туманно отвечал, что, мол «пусть переводчик ваш ко мне подъедет, поможет мне с местными договориться». Понятно было, что он ищет встречи и уже сделал вывод, что Пьер всячески его избегает. Уже несколько раз Егорычу пришлось самому садиться за руль и ехать в посольство – Пьер сказывался больным или говорил, что есть срочная работа. Вторую машину, в итоге, дали – новенький УАЗ-469, но понятно было, что вечно играть в кошки-мышки с советником не получится.

Встреча вскоре состоялась – Пьер приехал в Экономическую Миссию за зарплатой. Моторыгин, обычно не появлявшийся в епархии экономсоветника, уже ждал его в коридоре.

Разговаривали на скамейке у спортплощадки – в коридоре толпился народ в ожидании денег.

– Ты, что, парень, прятаться решил?

– Да не прячусь я – просто работы много…

– Ах, ты какой занятой – министр прямо. Премия не понравилась? Мало что ли?

– Нормально… Но знаете, не хочу я больше к Карлу ездить. Не нравится мне все это.

– Чем же он тебя так напугал?

– Уголовкой это все пахнет. Серьезной уголовкой. Если я с вашими посылками попадусь, меня отсюда в наручниках увезут. Если до этого местные к стенке не поставят. Короче, не поеду я больше.

Моторыгин усмехнулся:

– Газет начитался? Успокойся, парень, тебя очень серьезные люди прикрывают.

Пьер посмотрел на советника с улыбкой:

– Вы, что ли? Да вы первый скажете, что меня знать не знаете, если меня с вашей коробкой поймают.

– Слушай, парень, не мысли примитивно. Здесь тебе не СССР – «партия наш рулевой» и все в ногу. Ты, что, думаешь – тут в правительстве, вроде нашего политбюро, голосуют единогласно? У власти сейчас весьма разные и самостоятельные люди. Да о том, что ты к Карлу ездил, я в тот же день знал. Причем, не от Егорыча твоего, алкоголика, а от службы безопасности правительства Республики. Тебя сто раз могли накрыть с валютой по дороге, однако этого не сделали. Смекаешь почему? Не надо этих людей сердить. Если узнают, что ты коленца начал выкидывать, я за твою жизнь гроша ломаного не дам. И никто тебе здесь уже не поможет.

– Не поеду я к Карлу! – заорал Пьер. – И не надо меня пугать!

– Успокойся и не ори, – спокойно ответил Моторыгин, – никто тебя не пугает. Я тебе честно сказал, что просто так тебя не отпустят. Иди, давай за зарплатой, а через два дня, в четверг, жду тебя у себя. После работы подъедешь, к семи. И не чуди – за каждым шагом твоим смотреть будут.

* * *

В четверг после работы Пьер убрал со стола бумаги и задумался. Все, сказанное Моторыгиным, не показалось ему пустой угрозой. Надо было принимать решение. Неожиданно шеф положил ему руку на плечо:

– Чего сидишь? Поехали быстрее – в «Альтамире» через полчаса «Маневры в постели» показывают. Геологи ходили – говорят, там баба такое вытворяет!

– Ну, поехали! – с облегчением сказал Пьер и встал из-за стола.

Не поехал он к Моторыгину и в пятницу. А в субботу всей компанией, на двух машинах рванули на Почомиль – веселый курорт на тихоокеанском побережье. Два дня купались в океане, а вечером в немыслимых количествах вливали в себя ром и пиво и пытались плясать сальсу на площадке дискотеки «Пингвин». Домой вернулись поздно вечером в воскресенье, долго еще не расходились, пили чай на веранде, вспоминая курортные приключения. Наконец, Пьер почувствовал, что засыпает и пошел к себе. Хватило сил, чтобы раздеться и рухнуть в постель. Что-то неприятно впилось в щеку. Он сел в кровати и включил свет. На подушке лежал патрон от АКМ.

«С фантазией ребята, – подумал Пьер, – хорошо, что голову коня в постель не подложили». Понятно было, что в покое его не оставят. Кто же стоит за Моторыгиным? Что делать? Завтра – понедельник. Вечером улетает самолет в Москву. На билет валюты хватит, только, кто его продаст без паспорта? Завтра, кстати, «физкультурная» конференция в посольстве. Будут опять обсуждать антиалкогольную кампанию. Осип должен приехать. Давно договаривались погудеть по-взрослому. «Ладно, – подумал Пьер, – пока только предупредили. До утра не убьют». На всякий случай закрыл деревянные ставни на окне, залез под простыню и заснул.

* * *

Подъехав к посольству, долго сидел в машине – надеялся увидеть уходящего домой Моторыгина, но советник так и не вышел. Пора было идти к «физкультурникам». Вообще-то Пьер долго не становился на «физкультурный учет» (неохота было платить взносы), но месяц назад его все-таки поймал местный активист и «взял на карандаш». Да и с Осипом хотелось повидаться.

Незаметно проскользнуть мимо ненавистного кабинета не получилось – Моторыгин стоял на пороге.

– Добрый вечер, – сказал Пьер.

Тот не ответил – только проводил тяжелым внимательным взглядом.

«Отстрелялись» быстро – приняли очередное решение «исключить потребление спиртных напитков в быту членами физкультурной организации и членами их семей» и разъехались по своим делам. Осип с Пьером, как договаривались, отправились «гудеть по-взрослому» в «Piano Bar» гостиницы «Интеркотиненталь» – пирамидального сооружения из сейсмоустойчивого бетона. Пирамида эта возвышалась на границе бывшего центра столицы, разрушенного землетряением, так что не самый радостный вид открывался ее постояльцам из окон шикарных номеров.

«Piano Bar» в 1985 году славился тем, что здесь, несмотря на эмбарго, можно было попробовать напитки со всего света, а не только стандартный набор никарагуанского общепита: ром светлый, ром темный, пиво Toña и кола. Здесь любили бывать советские журналисты из находящегося неподалеку корпункта ТАСС Артем Воловик и Виктор Вампилов. Здесь же Пьер как-то встретил известного писателя Семена Юлианова. Мэтр сидел у окна и делал торопливые пометки в блокноте – видимо сортировал материал для очередного политического детектива.

Это был понедельник, и в баре практически не было посетителей, так что лучшего места для дружеского вечера с разговорами было не найти. Темнокожий музыкант, сидя за маленьким роялем посреди бара, весьма душевно наигрывал Shadow Of Your Smile, а звуки инструмента усиливались динамиками, расставленными по углам. Четвертый мохито был чудо, как хорош, но тут Осипу захотелось водки. Официант кивнул: «Si, señor» и, приняв заказ, чинно удалился.

– Жорка-то наш, жениться собрался, – сказал Осип, пытаясь раскурить толстенную сигару, купленную на уличном лотке по дороге, – и женится, похоже, по залету. Смотри – фотку прислал.

Осип вытащил из барсетки и протянул Пьеру черно-белую карточку.

– Интересно, что за дама такая, – сказал Пьер, перегибаясь через стол, – а мне он не пишет совсем. Вроде дружили, даже провожать пришел.

С фотографии на Пьера смотрел Жора, стоящий рядом с темноволосой девушкой на фоне Большого Каскада в Петродворце. На девушке было широкое летнее платьице, слегка скрывающее округлившийся живот. Это была Кэт…

– Да что он нам льет! – вдруг заорал Осип, посмотрев в сторону бара.

Бармен разливал в два низких стаканчика польскую «Wyborowa».

– Эй, – крикнул он бармену, ¡No me lo traiga! Столичная! Столичная!

Бармен пожал плечами.

– Не понимает, с понтом, – прошипел Осип, – ну, я тебе сейчас объясню!

Он встал и, пошатываясь, отправился к бару. Пьер не отреагировал – продолжал смотреть на фотографию.

Кто-то похлопал Пьера по плечу. Он обернулся. Перед ним стояли двое никарагуанцев. Черные брюки, белые гуайаверы, блестящие ботинки и солнечные очки, несмотря на полумрак бара – типичные секьюрити из ресепшна гостиницы.

– Сеньор, – решительно произнес тот, что стоял справа, – только что на улице перед баром человек, похожий на вас, напал на женщину. Вам придется выйти с нами для опознания.

Пьер, все еще приходя в себя от увиденного на фотографии, равнодушно кивнул, встал и отправился за незнакомцами. У дверей один из них остановился и пропустил Пьера вперед: «Прошу вас, сеньор». Пьер пожал плечами и вышел на длинную террасу перед баром. Здесь было темно – свет от фонарей на парковке сюда почти не попадал, но было видно, что терраса абсолютно пуста.

– Где же женщина? – спросил он, оборачиваясь.

Стоящий позади него незнакомец медленно снимал темные очки. Пьер посмотрел на второго – тот явно блокировал лесенку, ведущую вниз, на парковку.

– Что вам… – начал было Пьер, но тут, сквозь доносящиеся из бара звуки рояля, явственно прозвучал металлический щелчок.

В руке у первого неожиданно появился внушительных размеров выкидной нож. Пьер бросил быстрый взгляд вниз через перила террасы: «Высоковато, но внизу – газон, а не асфальт. Если сломаю ногу, там и прирежут. Орать бесполезно – в баре музыка играет, а в разрушенных кварталах никто не живет». Внезапно послышался звук разбитого стекла. Никарагуанец с ножом схватился за голову и согнулся пополам. Позади него возвышался Осип с горлышком от водочной бутылки в руке.

– Я те, сука… – начал было он, но за его спиной раздался еще один металлический щелчок.

Осип оглянулся – второй «очкарик» целился в него из пистолета. «ТТ, – подумалось почему-то Пьеру, – древность какая…» Раздавшийся с парковки выстрел заставил однокашников инстинктивно пригнуться. Второй никарагуанец, выронив ТТ, скатывался вниз по ступенькам. От стоящего на парковке микроавтобуса к лестнице бежали какие-то люди. Впереди – коренастый с пистолетом в руке, одетый так же, как и нападавшие, а за ним – двое в пятнистой униформе с винтовками М-16 в руках.

– Пьер! – заорал Осип. – Давай назад, в бар. Через гостиницу уйдем.

Бегущий с пистолетом поднял свое оружие над головой и закричал:

– Сеньоры, вы в безопасности! Вы в безопасности!

Он подбежал к лежащему у подножия лестницы «очкарику» и перевернул его ногой. Тот застонал. Коренастый опустил руку и раздался выстрел. Двое с винтовками бежали вверх по лестнице. Ретироваться было поздно. Оставалось только ждать дальнейшего развития событий. Подбежав к стонущему второму «очкарику», один из военных отдал свою винтовку напарнику и умело заломил руки назад раненому. Щелкнули наручники на запястьях. После этого он подобрал валявшиеся рядом очки и нож. Коренастый уже подходил к тревожно взирающим на него Осипу и Пьеру. В левой руке он держал ТТ только что убитого им человека.

– Наведите здесь порядок. Быстро, – отрывисто приказал он солдатам.

– Сеньоры, для вашей безопасности лучше быстрее покинуть это место, – повернулся он к ребятам.

– Мы в баре не заплатили… – как-то равнодушно произнес Пьер.

И подумал: «Синий альбом…»

– Ни о чем не беспокойтесь – за вас заплатят. Мы можем воспользоваться вашим автомобилем? Я думаю, вам будет неприятно ехать в такой компании, – коренастый кивнул на «очкарика» с разбитой головой, которого один из солдат стаскивал вниз по ступенькам. Второй, закинув обе винтовки за спину, за ноги тащил труп в белой гуайавере к микроавтобусу.

– Моя сумка осталась в баре, – сказал Осип.

– Вам ее доставят. Прошу вас, сеньоры, давайте уедем отсюда.

Тут только Пьер заметил, что так и держит в руке фотокарточку Жоры и Кэт. Он машинально протянул ее Осипу.

Через минуту все трое сидели в Ниссане.

– Прямо, – показывал дорогу коренастый, – здесь направо и два квартала вперед.

Наконец, остановились у глухих железных ворот в высоком кирпичном заборе. Пьер узнал место – это был район Болонья, неподалеку от Дома приемов INE. Он часто проходил мимо, идя в кино или на почту, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь въезжал или выезжал. Никарагуанец вышел из машины, нажал кнопку вызова слева от ворот и что-то сказал в динамик. Створки стали медленно открываться. Он повернулся и махнул рукой: «Проезжайте».

Маленький двор не был освещен. Когда погасли фары, охранник с автоматом включил фонарик и проводил гостей до дверей длинного одноэтажного здания. Щелкнул выключатель. Потолочная лампа осветила небольшой кабинет. Коренастый подошел к окну и включил кондиционер.

– Здесь мы сможем спокойно поговорить, – сказал он, – извините за те неприятные моменты, которые вам пришлось пережить.

– Кто вы? – угрюмо спросил Пьер.

Незнакомец протянул пластиковую карточку с фотографией и представился:

– Хуан Эчаварийя, Служба Безопасности Правительственной Хунты Национальной Реконструкции.

– Сеньор, – обратился он к Осипу, – сейчас сюда приедет машина – привезут вашу сумку и отвезут вас в гостиницу. Надеюсь, я не должен объяснять, что рассказывать кому-либо о произошедшем не в ваших интересах? Будьте добры подождать в соседней комнате. А нам с вашим другом надо поговорить.

Осип угрюмо кивнул и вышел.

– Сеньор Эчаварийя, кто те люди, что пытались меня порезать? – спросил Пьер.

– Они – из службы охраны вице-президента.

– Серхио Рамиреса?

Коренастый развел руками:

– Вице-президент у нас один.

– Зачем я им понадобился? И как вы оказались рядом?

Пьер пытался унять нервную дрожь.

– Они следили за вами последние три дня. Нас это не могло не заинтересовать.

– Кто вы и кто они? Я ничего не понимаю. Разве вы не работаете вместе?

Пьер щелкал зажигалкой, пытаясь раскурить сигарету, но у него ничего не получалось. Эчаварийя перехватил его руку и, еще раз щелкнув, с первого раза добыл огонь. Пьер с наслаждением затянулся.

– Видите ли, сеньор, правительство Республики не так однородно, как кажется. Есть разные интересы и представляют их разные люди.

«Где-то я это уже слышал», – подумал Пьер.

– Люди, которые на вас напали, представляют интересы Серхио Рамиреса и его команды. – продолжил коренастый. – Вы слышали о проекте дублера Панамского канала?

– Я знаю, что при Сомосе его пытались прорыть, используя русло реки Сан Хуан и озеро Никарагуа. Ничего из этого не вышло.

– Разумеется, не вышло. Были тогда, есть и сейчас очень влиятельные люди, которые не хотят потерять даже часть дохода от панамского транзита. Это очень большие деньги, сеньор. Особенное беспокойство по этому поводу началось сейчас, когда президент Ортега ведет переговоры с Китаем и СССР о возобновлении проекта. И с той, и с другой стороны задействованы очень серьезные силы. Это и понятно – на кону миллиарды. Контрас обычно проникают в страну с территории Гондураса – с севера. Но, как только предпринимаются попытки начать изыскания в районе озера, удары немедленно наносятся с территории Коста-ики – с юга. И каждый раз диверсанты оказываются очень хорошо осведомлены о слабых местах в нашей обороне. Там, где идеология бессильна, работает золото.

– Если я правильно понял, – сказал Пьер, – сеньор Рамирес защищает интересы тех, кому новый канал как кость в горле?

– Да, и ваш друг из посольства, сеньор Моторыгин, тоже. А вы, похоже, стали нежелательным элементом в их игре.

– А вы-то сами, какой интерес преследуете?

– Я – со своим президентом и своей страной. Этот канал – уникальный шанс для Никарагуа выбраться из нищеты и насилия. Воюют там, где нечего есть. Где не голодают, там работают.

– Желаю вашей стране процветания. Совершенно искренне это говорю. Но я-то, почему вас заинтересовал?

– Две недели назад был арестован гражданин Западной Германии, некто Райнхард при попытке вербовки одного из наших сотрудников. Он до сих пор неохотно делится своими секретами – надеется на дипломатическую поддержку своего посольства. Правда, в посольство про его задержание мы как-то забыли сообщить… С ним была девушка – Мелиха Хаджич. Вам это имя что-нибудь говорит?

– Мели?

– Да, и она рассказала подробности вашей встречи. Судя по тому, что у Карла вы больше не появились, предложение Райнхарда вас не заинтересовало?

– Скажем, абсолютно не заинтересовало…

– Но, судя по нашим наблюдениям, это очень не понравилось вашему старшему товарищу из посольства?

– Боюсь, что он был недоволен… Что теперь будет? Вы арестуете Рамиреса и Моторыгина?

Эчаварийя помотал головой:

– Все не так просто. Я не могу арестовать вице-президента. Не могу подобраться и к Моторыгину – на сотрудника посольства распространяется дипломатический иммунитет, и у него очень влиятельные друзья в нашем правительстве. Я даже вашу безопасность не в состоянии долго обеспечивать – рано или поздно люди Рамиреса до вас доберутся. В посольство вам тоже не попасть – они контролируют блокпост на въезде в Лас Колинас. К тому же, там – ваш «друг» Владимир… Самым разумным было бы покинуть страну.

– Покинуть страну…, – Пьер усмехнулся. – Но у меня даже паспорта нет, Предлагаете перейти линию фронта и осесть в Гондурасе? Вы, видимо, слабо представляете себе нашу систему. После этого дорога домой мне навсегда закрыта.

Коренастый улыбнулся:

– Можно рассмотреть и другой вариант…

* * *

Поспать в эту ночь так и не пришлось. Около трех часов зашел попрощаться Осип – его уже ждала машина.

– Куда это ты влип, дружище? – спросил он.

– Разобрались уже, – бодро ответил Пьер, – влиятельному команданте жена рога наставила. Выяснилось, что я здесь ни при чем. Скоро поеду домой.

Друзья обнялись.

Потом пришлось позвонить Егорычу. И вовремя – шеф уже собирался поднимать тревогу по поводу отсутствия переводчика.

– Мы в ресторане с «физкультурниками», – сказал Пьер веселым голосом, – все руководство здесь. А с утра меня просили подъехать в посольство.

Егорыч обматерил его и повесил трубку.

Эчаварийя несколько раз уезжал и возвращался.

– Значит так, – начал инструктировать он под утро, – вы с другом вышли покурить на террасу бара. Познакомились с девушками и поехали продолжать приятный вечер в мотель «Тикомо». Там на въезде дежурят наши люди – они подтвердят, что видели вашу машину. Вашего друга уже предупредили.

Теперь предстояло самое неприятное. В восемь утра Пьер набрал телефон коммутатора посольства и попросил соединить его с Моторыгиным.

– Владимир Алексеевич, это я… – начал он жалобно.

Моторыгин узнал его:

– Ты где? Почему дома не ночевал?

«Ага, – подумал Пьер, – пасут меня и ему докладывают».

– Владимир Алексеевич, мне деньги нужны. Я готов…

– Не по телефону! – оборвал его советник, но голос его потеплел. – Можешь сейчас подъехать?

* * *

В историю с коварными проститутками, которые «украли буквально все деньги», Моторыгин, похоже, поверил. Помогли усталый вид, красные глаза после бессонной ночи и алкогольный выхлоп от специально выпитого перед встречей рома.

– Ладно, блудный сын, езжай спать. И готовься к командировке – завтра к Карлу поедешь. А пока – на вот тебе, чтобы душу грело, – советник достал бумажник и отсчитал пять стодолларовых бумажек.

– Спасибо вам, Владимир Алексеевич! – Пьер сгреб деньги и попятился к выходу.

На парковке его никто не ждал и по территории дипломатического района Пьер проехал беспрепятственно. Однако после блокпоста за ним увязалась неприметная белая тойота. Держалась на отдалении – при желании можно было оторваться, но, следуя инструкциям Эчаварийи, он не стал этого делать. Спокойно доехал до дома, принял душ и заснул.

* * *

На следующий день Пьер отправился в Коринто прямо от Моторыгина. Не заезжая домой, по Старой дороге на Леон, как велел советник. Маленькая белая тойота на почтительном расстоянии ехала следом. На серпантине, пользуясь мощным движком ниссана, несколько раз обгонял грузовики и терял «хвост» из виду. На прямом участке немного сбавил темп и дал тойоте догнать себя. Проехали Леон, приближались к Чинандеге. На въезде в город у блокпоста автоматчик поднял руку. Пьер остановился. Тойота остановилась метрах в ста позади.

– Документы, сеньор.

Пьер протянул «филькину грамоту», заменяющую ему паспорт, и Circulación на ниссан.

– Откройте багажник.

Солдат бросил взгляд внутрь, кивнул и, обойдя автомобиль справа, открыл пассажирскую дверь. На полу, как договаривались, лежала «посылка». Заглянув под сиденье, он быстро извлек из-за пазухи такую же коробку, положил ее на пол и забрал моторыгинскую. Захлопнул дверцу, махнул рукой: «Можете ехать, сеньор». За несколько кварталов до порта тойота исчезла из зеркала заднего вида. «Понятно, – подумал Пьер, – улица одна – куда теперь денусь».

Карл вел себя как обычно. Никакого напряжения ни в интонациях, ни во взгляде не было заметно.

– Передайте Райнхарду, что я готов с ним встретиться, – сказал он Карлу, забирая пакет для Моторыгина.

– Сеньор Райнхард сейчас в Матагальпе по делам. Ваша знакомая – сеньорита Мели осталась за него. Я передам ей ваши слова.

«Вот как! – удивился Пьер. – Значит, Мели на свободе. Эчаварийя про это не говорил».

Выйдя из подсобки, Пьер не стал сразу уходить. Сел за столик. Жена Карла сразу поставила перед ним бокал холодного пива:

– Угощайтесь, сеньор.

Улыбнулась как хорошему знакомому.

«Похоже, – подумал он, – они и правда, не знают, что Райнхарда «закрыли».

На обратном пути тойоты не было видно.

* * *

Сезон дождей начался неожиданно. 3 мая, пятница, был праздником – День Креста. Выходные получились длинные. Всей компанией ездили на озеро Хилоа. Загорали, купались, ловили рыбу с лодки. На ярко-голубом небе не было ни облачка. А в понедельник с утра небо заволокло тучами. Стало сумрачно и душно. По дороге на работу начался дождь. Пьер обратил внимание, что машины на центральной улице стали прижиматься к обочинам и останавливаться. «Дикий народ, – подумал Пьер, – дождика испугались. Их бы к нам – в Ленинград, так они бы вообще из дому не выходили». Внезапно стена воды обрушилась на город. Ничего подобного Пьер даже представить себе не мог. Дворники с трудом перемещались по стеклу, но никакого эффекта от этого не было – не видно было даже капота автомобиля. Искать место на обочине было поздно – в условиях нулевой видимости можно было врезаться в кого-нибудь. Полноприводной ниссан двигался с трудом, как будто водитель забыл отпустить стояночный тормоз. Егорыч выглянул в боковое окно – дорога превратилась в бурлящую реку. Тормоза перестали работать. Пришлось остановиться посреди улицы. От грохота падающей на крышу автомобиля воды было сложно разговаривать. Притихшие, «танкисты» ждали, когда стихия успокоится.

Ливень закончился также неожиданно, как и начался. Выглянуло солнце, уровень воды на дороге стал падать.

– Как там наша стройка? – задумчиво потянул шеф.

Вечером пришлось устраивать субботник. Засорился ливневой сток во внутреннем дворике и вода залила комнаты. Высокие каменные порожки не помогли. Наоборот, помещения превратились в мини-бассейны. Под ногами плавали тапки, книги и другие предметы, забытые их владельцами на полу. Пришлось вооружаться ведрами и выливать воду за порог.

– Разверзлись хляби небесные, – глубокомысленно сказал Егорыч и предложил пропустить по стаканчику «для снятия стресса».

Никто не возражал.

Удивительное дело, но дожди никак не повлияли на ход строительства. Вся советская строительная техника: бульдозеры, компрессоры, 25– тонный дизель-электрический кран вели себя достойно. Правда, небольшой участок подъездной дороги превратился в грязное месиво, но для ниссана и УАЗа это не было препятствием.

* * *

С последнего визита Пьера в Коринто прошло уже две недели. Моторыгин пока не беспокоил. Молчал и Эчаварийя. Два раза в неделю Пьер ездил за продуктами на рынок Роберто Уэмбес, подходил к магазину, торгующему ремнями из крокодиловой кожи, чучелами лягушек и прочими сувенирами. Спрашивал у владельца: «Есть что-нибудь для Пепе?» Но каждый раз получал отрицательный ответ.

Взяв из почтового ящика свежий номер газеты La Prensa, Пьер неожиданно увидел броский заголовок: «В Матагальпе убит интернационалист». На фотографии можно было разглядеть лежащего человека с широко открытыми глазами и с аккуратной дырочкой во лбу. Длинные волосы, забранные в хвост… Текст гласил, что в районе Матагальпы был найден убитым Райнхард Вайзе, интернационалист из Германии, приехавший помогать строить сельские школы. «Как там Мели?» – подумал Пьер.

Неожиданно пришло письмо от Жоры. «Вряд ли мы сможем дружить как раньше, – писал он, – и я пойму, если ты не подашь мне руки при встрече. Но и ты поступил не по-мужски. Как ты мог уехать, зная, что Кэт беременна? Она мне все честно рассказала, и я готов заботиться о ней и нашем ребенке. Да – теперь он наш, а не твой. И я очень прошу тебя никогда эту тему не поднимать. Об этом знаем мы трое. Пусть все так и останется…» Пьер дочитал письмо и задумался. Что теперь делать? Звонить, объяснять всем, что он даже не догадывался о ребенке? Расстроить свадьбу? Приехать он все равно не сможет, а Кэт сейчас нужна поддержка… Пусть все идет, как идет. И письмо отправилось в камин на веранде.

Моторыгин неожиданно сам объявился на стройке. Позвонил накануне вечером, пообщался с Егорычем.

– Завтра буду у вас на объекте с представителем из Москвы. Чтоб как стеклышко! И срач приберите – мы не раньше обеда будем.

Понятно было, что Bluebird советника через «гóвна», как выразился Егорыч, не проедет. Как на грех заболел бульдозерист – ну не отсыпать же дорогу лопатами! Пьер трижды переводил на испанский «уроки» представителя Трактороэкспорта для местных. Все, вроде, было несложно.

– Дмитрий Егорович, давайте я попробую, – предложил он.

– Давай, – махнул рукой Егорыч.

Пьер снял чистую рубашку, достал из багажника резиновые сапоги, в которых мыл машину, и полез в кабину Т-130. Включил массу, вспомнил «уроки» : педаль газа работает наоборот, глушить только на «нейтрале»… Была-не была – завел двигатель, включил передачу и тронулся к «гóвнам». Управлялся бульдозер, действительно, легко – центральный рычаг управлял торсионами, и огромная махина моментально реагировала. Могла даже разворачиваться на месте. Сложнее было управлять отвалом – эту науку Пьер так и не успел освоить. В конце концов, провозившись часа полтора, он сумел выровнять дорогу, пятясь назад и скребя глину опущенным вниз ножом. Практически сразу появился Bluebird. Первым вылез Моторыгин, обежал машину, открыл дверцу начальнику из Москвы. Гости хотели побродить по площадке, но, потоптавшись, решили не пачкать обувь и пригласили всех собраться под навесом. Пьер подошел последним и встал чуть поодаль. Московский гость рассказывал о политике нового генсека Горбачева. Он не говорил ничего, кроме того, что можно было прочитать в газетах, но, надо отдать должное, преподносил он информацию таким доверительным тоном, иногда переходя на шепот, что казалось, сообщаются самые секретные сведения. Внезапно гость замолчал и, показав глазами на Пьера, спросил:

– А что этот туземец так внимательно слушает? По-русски, что ли понимает?

Все посмотрели на Пьера и дружно заржали. Действительно, загорелый, с отросшей бородкой, перемазанный глиной и маслом, он походил на никарагуанского рабочего.

Когда начали прощаться, Моторыгин отвел Пьера в сторону и быстро бросил:

– Завтра поедешь.

На вопросительный взгляд Пьера ответил:

– Туда везти ничего не надо. Карл знает… Ну, можешь Егорычу денег поменять.

* * *

Уже больше часа Пьер сидел в кафе Las Mercedes. Он уже успел съесть огненный карне-кон-чили, выпить три бокала пива, а Карл все не возвращался. Увидев Пьера, он ничего не стал спрашивать, усадил его за столик и велел никуда не уходить. Сам же уехал куда-то на стареньком «жуке». На территории порта стоял советский сухогруз «Новомосковск». «Хорошо бы сейчас к каптерщику наведаться, – подумал Пьер, – селедки прикупить, хлеба черного…» Неожиданно кто-то из-за спины закрыл ему ладонями глаза. Он повернул голову – Мели!

– Может, вам будет удобнее беседовать внутри? – спросил стоящий рядом Карл.

Пьер помотал головой:

– Все в порядке – мы здесь поговорим.

Разговор «по делу» не получался. Мели спрашивала про ленинградские новости, выставки в Эрмитаже и Русском. Пьер отвечал сначала неохотно, но потом и сам «поплыл по волне своей памяти». Стало казаться, что не было никакого Моторыгина с его угрозами, не было той страшной ночи… Видно было, что и Мели необходим этот разговор, чтобы не думать о чем-то неприятном.

В кафе зашли советские моряки с сухогруза: барсетки, белые кепки, естественно – трое (в город отпускали, только разбив на тройки и назначив старшего). Сели, заказали пива. Услышав русскую речь, пошептались, и один из них подошел со своей кружкой:

– Ребята, вы советские?

– Белоэмигранты, – отрезал Пьер.

Больше им никто не мешал.

– Мели, – вдруг остановил он поток воспоминаний, – я знаю про Райнхарда…

– Пройдемся? – перебила она его.

Пьер не стал возражать.

– Пьерушка, милый, – начала она, – я ведь не Мата Хари какая-нибудь. Я сама в шоке от той ситуации, в которую мы попали. Пока боюсь тебе все рассказывать, но пожалуйста, делай все, как говорит Хуан. По-моему, это самый безопасный вариант…

Они шли по центральной улице, ведущей к воротам порта. Уже началась жара, почти все лавки были закрыты. Немногочисленные торговцы с интересом вскидывали головы, услышав иностранную речь.

– Здесь я живу, – сказала Мели, когда они остановились у одного из немногих домов, не занятых магазинами или кафе, – зайдем?

Она взяла его за руку. «Господи, – подумал Пьер, – я ведь от всех этих шпионских страстей даже ни разу не посмотрел на нее, как на женщину». А ведь перед ним стояла его девушка, красивая девушка. Ему всегда нравилось сочетание ее русых волос и восточных темных глаз, которое, наверное, встречается только у южных славян. И смотрели эти глаза на него покорно и доверчиво, а не с оценивающей усмешкой, как глаза Кэт.

Кондиционера в доме не было, поэтому периодически они разжимали объятия и с хохотом бежали под прохладный душ. Там, под струями воды, опять начинали ласкать друг друга, стараясь забыть обо всем, что произошло с ними за последние недели.

К Манагуа подъезжал уже в темноте. «Получается, – думал Пьер, – когда мы встречались с Райнхардом, Мели уже работала на Эчаварийю. А если бы я согласился? Про меня бы тоже в газете написали?» Связник, работающий под прикрытием швейцарской миссии Красного Креста, сам вышел на Мели, когда стало известно о смерти ее шефа. Пора было передавать ксерокопии привязки трубопроводов к местности – дальше тянуть было нельзя.

* * *

В этот раз хозяин сувенирной лавки на рынке Уэмбес, увидев Пьера, пригласил его в подсобное помещение. На маленьком столике стоял телефон. Хозяин набрал номер, сказал: «Магазин». Протянул трубку Пьеру и вышел.

Пьер приготовился говорить с Эчаварийей, но услышал женский голос:

– То, что вам сейчас отдадут, отнесите на работу, сделайте ксерокопии и уже копии передайте известному вам человеку. Оригиналы оставьте в вашем рабочем столе.

Раздались короткие гудки. Продавец ждал его снаружи с сумкой из воловьей кожи с тисненой надписью Nicaragua.

– С вас десять долларов, сеньор, – невинным голосом произнес он, – завернуть?

Пришлось раскошеливаться.

«Когда к Карлу ехать не сказали, – подумал Пьер, – и надо ли спрашивать разрешения на поездку у Моторыгина?» Подумав, решил подождать, пока советник сам отправит его в Коринто.

После последней поездки Моторыгин, не стесняясь, открыл привезенную Пьером пачку и отсчитал очередную «премию» – тысячу зеленых. Неожиданно нарисовалась проблема – где хранить деньги? Первую зарплату Пьер таскал с собой. Потом положил наличные Егорычу в сейф в подписанном конверте. Егорыч знал размер доходов подчиненных, и лишние деньги пришлось спрятать потолочном светильнике. Их мог обнаружить электрик или воришка, забравшийся в дом. Как прочитал Пьер в местной криминальной хронике, воры искали ценности в шкафу под одеждой, в морозилке и в потолочных светильниках. Класть деньги в банк категорически запрещалось «синим альбомом», да и как открыть банковский счет, не имея на руках паспорта? Можно было отправлять излишки валюты во Внешэкономбанк для обмена на чеки, но опять-таки могли возникнуть вопросы о суммах, превышающих зарплату. «Интересно, – подумал Пьер, – куда Моторыгин свою долю прячет?»

Ехать в Коринто не пришлось.

– Разговоры пошли, – сказал при встрече Моторыгин, – машину твою часто возле порта стали видеть. Мужики с базы минных тральщиков заметили и стукнули. Естественно, мне стукнули…

– Так я же должен в порту бывать – оборудование из Союза приходит.

– Лучше лишний раз не мелькать. Ты что, думаешь, один такой у Карла валюту меняешь? Короче, пляж Хилоа знаешь? Там сейчас народу мало – дожди. Ресторанчик El Mar найдешь. Завтра во время сиесты тебя там будут ждать.

– Кто? Карл?

– Сказали, человек, который тебя сам узнает. Так что приедешь, сядешь за столик и жди.

Моторыгин отдал «посылку» и сказал:

– Пойдем, провожу до парковки.

– За что такая честь?

– Сегодня народу в посольстве много – собрание. Пусть видят со мной. Решат, что ты стукачок – меньше доносов писать на тебя станут. Целее будешь. А то компромата на твою личность набралось – валюта, стриптиз, дискотеки б…. ские. Смотри – исключу тебя из «физкультурников», – хохотнул советник.

* * *

Пляж Хилоа находился в 20 минутах езды от Манагуа. Это было небольшое горное озеро с соленой водой, окруженное пляжами и ресторанчиками на сваях. «Танкисты» любили ездить туда на выходных. Загорали, купались, но больше всего их привлекала рыбалка. Можно было, взяв напрокат один катамаран и взгромоздившись на него вчетвером, ловить рыбу на самодельные снасти, именуемые «самодурами». Егорыч же считал такой способ недостойным своего высокого положения и рыбачил прямо с настила ресторана. Он привез с собой из Москвы сложную снасть, состоящую из тяжелого груза, длинной резинки и лески с множеством крючков. Дав официанту доллар, он отправлял его вплавь для заброса груза. Потом, сидя в кресле под зонтиком, периодически вытягивал леску, чтобы снять очередного «парго» (разновидность окуня) с крючка. Потом отпускал снасть, и она уезжала обратно в глубину, увлекаемая резинкой. Так, сидя в тени за пивом и попыхивая сигаретой, он умудрялся наловить больше всех. Рыба тут же отдавалась на кухню ресторана и съедалась под разговоры о рыбалке.

В мае наступала никарагуанская зима – шли дожди и температура падала иногда (о ужас! ) до 22С. Понятное дело, что в такой холод местные на пляж не ездили и курорт пустовал. Продолжали работать лишь несколько ресторанов на сваях.

Во время сиесты, отвезя «танкистов» домой на обед, Пьер объяснил, что «надо помочь с переводом в посольстве», и уехал, однако направился не в Лас Колинас, а совсем в другую сторону – на Хилоа. Ксерокопии топографических планов, переданных ему в сувенирной лавке, давно лежали в багажнике ниссана.

Ресторан был пуст, так что Мели он увидел издалека. Стесняться было некого, и они долго стояли, обнявшись, пока дождь не прогнал их с настила над водой в застекленный зал с очагом посередине. Говорить не хотелось. Пьер заказал рыбу на гриле. Долго сидели, взявшись за руки и глядя на дождь над озером. Мели первая нарушила молчание:

– У нас в Хорватии есть похожие ресторанчики. Когда я была маленькая, то ездила отдыхать с родителями на остров Паг. Как ты думаешь, мы сможем когда-нибудь побывать там вместе?

«Как бы отсюда ноги унести!» – подумал Пьер. Но вслух сказал:

– Конечно! А еще в Тбилиси съездим, к моей бабушке. Знаешь, как она готовит долма!

Мели, смотревшая «Мимино», засмеялась:

– У вас не умеют готовить долма!

Принесли рыбу – она оказалась удивительно вкусной. Это был единственный заказ, и повар постарался.

– Я бы сейчас выпила белого вина, – мечтательно сказала Мели.

– Увы – в этой стране не растет виноград, – развел руками Пьер, – а вино – только в валютном магазине…

Кончился дождь и Мели взглянула на часы:

– Мне уже пора.

Пьер нагнулся и под столом достал из сумки с надписью Nicaragua «посылку» и ксерокопии. Переложил их в синий рюкзачок Мели. Когда выпрямился, на столе лежали два одинаковых свертка.

– Почему два? – спросил он.

– Один – ты знаешь, кому передать, а второй – тебе. Райнхард обещал оплатить твои услуги, а «Швейцарский Красный Крест» слово держит. Давай посмотрим правде в глаза – мы оба влипли в неприятную историю, так пусть за это хотя бы заплатят. Ты ведь сюда ехал переводчиком работать?

– Но ты, похоже, знала, что не фольклор едешь изучать?

– Пьер, милый, когда немецкая компания предложила мне грант для изучения творчества Карденаля, я думала только о том, что увижу здесь тебя. Потом мне объяснили, что может пригодиться мое знание русского. Дали понять, что фирма – частная и, чтобы обеспечивать молодых ученых грантами, ей приходится попутно выполнять заказы разных политических кругов. Ничего серьезного – социологические опросы, статистика, изучение общественного мнения. Добирались мы сюда почему-то через Сальвадор. Там нашу группу встретил Райнхард. Две недели с нами работали инструкторы – как я поняла, бывшие сотрудники полиции Сомосы. Там уже окончательно стало ясно, что за «статистикой» мы будем заниматься.

– А как вышли на меня?

– Еще в Германии, на интервью для получения гранта, я рассказала о тебе. После этого мне сразу сделали предложение о поездке.

– Ну, что же, риск должен оплачиваться.

И он спрятал деньги в сумку.

Ночью Пьер проснулся от резких толчков. Скрипели потолочные балки, звенела посуда. Кто-то забарабанил в дверь. «Это не игуаны по крыше бегают – землетрясение», – сообразил он, хватая бумажник и брюки. Обвел комнату взглядом, посмотрел на светильник, где лежали деньги: «Чего бы еще спасти?» Махнул рукой и бросился за остальными на улицу. «Танкисты» стояли в саду и нервно курили. Почти у всех в руках были бумажники, только Альберт еще держал приемник Grundig. «В саду, что ли, деньги зарыть как Буратино… – Пьер усмехнулся. – Страна дураков».

* * *

– Студент, надо Мише-циркачу помочь, – сказал Егорыч, – он зайдет к нам сегодня после сиесты.

– Деньги, что ли поменять?

– Нет, там у него с Diplotienda какие-то проблемы.

Совсем рядом с офисом INE, на улице 19 Июля, была большая площадка, которую использовали для стоянки грузовиков. Пару месяцев назад грузовики исчезли, и посреди площадки, буквально за один день, вырос шатер цирка-шапито. Это был подарок СССР Министерству культуры Никарагуа. Руководил созданием первого государственного цирка Республики Миша-циркач – пожилой гимнаст из Москвы. Удивительно общительный и пробивной, Миша уже через неделю перезнакомился с доброй половиной советской колонии в Манагуа. Испанского он не знал, но как-то умудрялся договариваться с местным руководством о подключении шатра к электроснабжению, проводить собеседования с кандидатами, заказывать оборудование в местных мастерских.

Оказалось, что Мишиного напора не хватило, чтобы одолеть работников валютного магазина Diplotienda. Он приобрел там самый мощный и громкий магнитофон для своих репетиций, но через месяц «шарманка», как выразился Миша, сгорела. Надо сказать, что в условиях военной неразберихи, гарантия на радиотехнику в Никарагуа составляла две недели. Миша долго орал на продавцов, отказывающихся принимать товар, пытался объяснить, что электричество к шатру подключили только неделю назад, и использовать аппарат не было возможности, но все было тщетно.

Пьер понимал, что он вряд ли будет убедительнее Миши, поэтому решил пойти другим путем. Надев белую рубашку, он повез циркача на прием в Министерство культуры. До Эрнесто Карденаля их, конечно, не допустили, но один из его заместителей любезно согласился написать «меморандум» в злополучный магазин с просьбой помочь.

Тон разговора у продавцов сразу поменялся – связываться с Правительственной Хунтой никому не хотелось. Магнитофон забрали назад, а Мише выписали чек на уплаченные им 200 зеленых.

– Наличными нельзя? – спросил Миша.

– Нет, сеньор, – ответили ему, – все возвраты только через банк.

В банке Мишу «послали» – для получения денег нужен был паспорт, а «филькину грамоту» принимать отказались. Пьер развел руками…

Через день Миша заявился к «танкистам» с двумя бутылками рома – благодарить.

– Как же ты деньги получил? – спросил Пьер.

– А что здесь сложного? – ответил циркач. – Поехал в бухгалтерию Экономической Миссии, написал заявление, получил паспорт на сутки и забрал свои зеленые.

Пьер задумался…

Сжечь Panasonic не составило труда – через вентиляционную решетку при помощи кусочка проволоки. Один конец – на базу самого большого транзистора, другим – потыкать в районе блока питания. Грозного письма из министерства не понадобилось – магнитоле было три дня от роду. Для получения паспорта, действительно, оказалось досаточно показать чек из Diplotienda и написать заявление.

Высотка Bank of America находилась посреди бывшего центра столицы, разрушенного землетрясением. Здание устояло под ударом стихии в 1972– м и теперь возвышалось над руинами как символ незыблемости банковского капитала. Пьер часто проезжал мимо, но внутри никогда не был. Он еще раз проверил, на месте ли деньги и паспорт, вышел из машины и направился в банк. Подумал: «Интересно, в „синем альбоме“ осталось еще что-нибудь, что я не нарушил?»

Процедура открытия счета заняла почти два часа. Пьер плохо понимал банковскую терминологию, и каждый шаг усталой сотруднице приходилось ему подробно объяснять. В итоге его познакомили с персональным менеджером – «теллером», который мог обслужить непонятливого клиента по предъявлению водительского удостоверения. Это было удобно. Кроме того, Пьер получил пластиковую карточку и чековую книжку в красивой сине-красной обложке. Оказалось, что снимать деньги можно в любой стране, где есть отделения Bank of America. Правда, в СССР их пока не было. После этого оставалось заехать в Banco de Nicaragua и получить деньги за магнитолу. Там процедура заняла 10 минут.

Через день позвонил Моторыгин:

– Твой ниссан стоял у американского банка. Ты что там делал?

– Деньги за магнитофон получал, – беззаботно ответил Пьер.

– Diplotienda работает через Никарагуанский банк.

– А я не знал. Так они меня туда и перенаправили.

– Ладно. Паспорт в бухгалтерию вернул?

– Сразу после банка и вернул.

Моторыгин повесил трубку. Теперь в потолочном тайнике лежали чековая книжка и пластиковая карточка.

* * *

Моторыгин не звонил уже третью неделю. Зато при очередном визите на рынок Уэмбес улыбчивый владелец сувенирной лавки попросил пройти в подсобку и подождать. Налил огромный стакан кофе из чайника, принес банку с желтым тростниковым сахаром. Пьер из вежливости отхлебнул предложенный напиток и отставил в сторону. Никарагуанцы варили кофе очень слабым и лили его в себя стаканами. Он так и не привык пить эту бурду.

Через полчаса в подсобку вошла мулатка в пятнистой униформе.

– Меня зовут Мария, – представилась она, – с вами хочет встретиться сеньор Эчаварийя. Я отвезу вас к нему. Пожалуйста, пройдите через рыбные ряды к задней стене рынка и выйдите через ворота для тележек. Там будет ждать красная Lada.

Она вышла. Подождав минут пять, вышел и Пьер.

Эчаварийя ждал его в китайском ресторане «7 Морей» на проспекте Симона Боливара. Мария проводила Пьера в дальний зал и сказала, что подождет на улице. Никарагуанец встал из-за стола, улыбнулся как старому знакомому:

– ¡Hola, hermano! (здравствуй, братишка! )

Обнялись.

– Я не стал бы тебя беспокоить, но вопрос очень срочный, – сказал Эчаварийя.

– Чем могу помочь?

– Что сейчас делает твой друг Владимир из посольства?

– Я не видел его уже недели три. Работает, наверное…

– Дело в том, что две недели назад он вылетел на самолете геологоразведки в порт Блуфилдс на Атлантическом побережье. Гостиниц там немного, но ни в одной из них наш друг не поселился. Обратных рейсов было два – на них Владимир не возвращался.

– На машине он уехать не мог?

– В это время года дороги размыты дождями, так что эта возможность исключена. Ходит катер по реке Эскондидо, но для посадки нужен пропуск, который выдает военный комендант. Не было его на этом катере. Мы обычно не вмешиваемся в дела наших советских друзей, но отъезд Моторыгина как-то странно совпал с началом операции по ликвидации ветеранов Длительной Народной Войны на всех уровнях.

– Хуан, извини мою неграмотность – а что это за ветераны?

– «Длительная Народная Война» была одной из фракций Фронта Национального Освобождения. Они отвечали за экспроприации, у них была самая мощная сеть нелегалов при Сомосе. ДНВ и сейчас располагает собственными средствами. Они стали «вещью в себе» в нашем правительстве. Именно на них и опирается сейчас «пятая колонна» лоббистов, о которых я тебе рассказывал.

– То есть, это – люди Серхио Рамиреса?

– Официально наш вице-президент никогда не входил в ДНВ. Но он беспрепятственно пользуется их счетами в Коста-Рике и именно из ветеранов ДНВ состоит его охрана. Те люди, которые пытались тебя убрать в Интерконтинентале, были одними из них. В Блуфилдсе их ячейки нет. Куда же мог деваться Моторыгин?

– Я слышал, что рядом с Блуфилдсом есть городок советских геологов. Там не искали?

– Это километров 20 от Блуфа. Мы не можем обыскивать советский городок без веских оснований. Кроме того, не хотим афишировать операцию. Президент Ортега сейчас в Европе – договаривается о кредитах на восстановление экономики. Лишний скандал не пойдет на пользу переговорам. Слушай, если мы найдем повод отправить тебя туда, ты мог бы проверить геологов?

– Кстати, – он улыбнулся, – Швейцарский Красный Крест запросил пропуск в Блуфилдс для твоей хорошей знакомой.

* * *

Маленький «Эмбраер» компании Aeronica летел над джунглями. Иногда далеко внизу, среди густых зарослей была видна река Эскондидо – узкая лента грязно-желтого цвета. «Речка, вроде нашей Фонтанки, только грязнее, – подумал Пьер. Кальдерон сидел впереди в окружении охраны. В аэропорту Сандино он даже не поздоровался с Пьером, просто скользнул взглядом и, окруженный свитой, прошел в самолет.

Звонок из Экономической Миссии раздался накануне. Егорыча просили «одолжить толмача», т. к. команданте, курирующий INE, собрался с инспекционной поездкой в Блуфилдс, где собирался посетить городок советских геологов. Машина – белая Нива с надписью Ministerio del Interior (МВД) приехала за Пьером в начале шестого утра. Вылет был назначен на 6:00, однако Кальдерон со свитой приехал в аэропорт только в начале восьмого. Вместе с Пьером вылета ожидали еще несколько человек, среди них – представившийся Николаем молодой веселый геолог из Москвы.

– Начальство не опаздывает, – подмигнув, заметил он, – оно задерживается. А не дерябнуть ли нам за знакомство?

И, приоткрыв клапан рюкзака, показал горлышко дорогого вискаря. «В Duty Free купил, – отметил Пьер, – и морда незагорелая. Значит, только из Союза прилетел». Но пить с новым знакомцем не стал – не хотелось предстать перед команданте с алкогольным запахом с утра.

В самолете, поняв, что Кальдерон с ним общаться не собирается, согласился на уговоры Николая и они, попросив у стюардессы пластиковые стаканчики, славно провели время. Лететь, по местным понятиям, было далеко – минут 40. Николай скучать не давал – всю дорогу травил свежие анекдоты. Пьер сначала пытался запоминать, чтоб пересказать танкистам, но потом махнул рукой и только старался смеяться потише, чтобы не привлекать внимания команданте и его свиты.

В Блуфилдсе Пьер, выйдя из самолета, остановился в растерянности. На него по-прежнему не обращали внимания. Кальдерон с охраной рассаживались во встречавшие их на летном поле автомобили. Один из солдат тронул Пьера за рукав:

– Сеньор, команданте сказал, что вам надо подготовить его визит к геологам. Машина ждет снаружи.

В УАЗике с брезентовым верхом уже сидел Николай.

– Продолжим, земляк! – заорал он радостно, хлопая ладонью по рюкзаку, лежащему рядом с ним на сиденье.

«Продолжить» не получилось – размытая дождями дорога была похожа на американские горки. Больше часа летали они по кабине, хватаясь за спинки сидений и друг за друга.

Городок состоял из двух улиц строительных вагончиков-бытовок, знакомых Пьеру по советским стройплощадкам. Окна защищали москитные сетки, а под крышей были вырезаны аккуратные прямоугольные отверстия под бакинские кондиционеры БК-500. Под навесом тарахтел генератор. Рядом, не обращая внимания на шум, спали две тощие собаки. Столовой служили длинные столы со скамьями под навесом из рифленого железа. Там же, под навесом, висели портрет Горбачева и герб СССР.

Николай, оставив рюкзак на скамье, пробежался по городку и, вернувшись, доложил, что «все в полях», а на хозяйстве остались повар и дежурный. Пьер задумался: «Где тут искать Моторыгина, вагончики обыскивать, что ли?»

Заурчал двигатель – в поселок въехал залепленный рыжей грязью КАМАЗ. Собаки проснулись и, виляя хвостами, побежали встречать. Из кабины выпрыгнул пожилой мужчина в зеленой куртке с капюшоном.

– Гостям привет! – закричал он издалека. – Я – старший группы специалистов геологоразведки, Костромин Евгений Павлович.

– Здравствуйте, – сказал Пьер, – я к вам марафет наводить. Сегодня команданте с визитом приедет – можно городок посмотреть, что ему показывать будем?

– Да, знаю, – кивнул Костромин, – телефонограмма была, чтобы гостей ждали. Смотрите – не заперто.

Вагончики действительно оказались не заперты. Замок висел только на помещении склада – такого же вагончика, только без окон и кондиционера. Везде был относительный порядок – книжки на полках, календари с Пугачевой и Ротару на стенах. Николай, в порядке ознакомления, решил составить Пьеру компанию. Все помещения осмотрели минут за 15. Понятно было, что Моторыгина здесь нет. Можно было дождаться Кальдерона и со спокойной душой лететь назад. В столовой их ждал Костромин:

– Обедать будете?

Отказываться не стали.

– Евгений Павлович, – спросил Пьер, доедая втору порцию солянки, – сюда шеф наш из посольства собирался, Моторыгин. Не заезжал на днях?

Костромин посерьезнел:

– Он вам сам об этом говорил?

– Ну, да. Я просто не знал, что меня тоже сюда отправят, а то договорились бы о встрече…

– Короче, был он здесь пару недель назад. Сказал, с проверкой. Забрал карты, что наши геодезисты здесь делали. Возил в Блуф – ксерил. Сказал, чтобы про это не распространялись. У них, у безопасников свои секреты…

В этот момент дежурный позвал начальника в помещение штабного вагончика. Костромин извинился и отошел. Вернулся он минут через пять:

– Не приедет ваш команданте – из Блуфилдса сообщили по рации. Осмотрел порт и улетел.

– Куда улетел? – удивился Пьер.

– В Манагуа, наверное, куда же еще? – пожал плечами Евгений Павлович.

– Вот, это я попал… – озадаченно протянул Пьер. – Как же отсюда выбираться?

– Так КАМАЗ сегодня в Блуф пойдет, – ответил Костромин, – вот и поезжайте.

Николай, переговорив в сторонке с Костроминым, отпросился «съездить в город проветриться» с Пьером, взял небольшую сумку вместо тяжелого рюкзака, и теперь они снова хватались друг за друга, только теперь трясло не так сильно, как в УАЗике.

– Коля, – спросил Пьер, – как тебя начальник отпустил? Только приехал – и гулять?

– К сердцу любого начальника важно сразу найти подход, – ответил Николай назидательно.

Ближайший рейс в Манагуа вылетал в пятницу. Сегодня была среда, значит, пару дней придется провести в Блуфилдсе.

– Пойдем, поищем тебе место для ночлега, – предложил Николай, – а потом погуляем, осмотримся, посидим где-нибудь.

В первой же гостинице в районе порта нашелся свободный номер с кондиционером. По очереди приняли душ и отправились осматривать окрестности. В порту под погрузкой стоял сухогруз из Коста-Рики. Николай бегло поговорил с портовыми рабочими по-английски и объяснил:

– Не поверишь – кожу крокодилью грузят. Тут фермы неподалеку. Завтра утром уходят. Оказывается, еще и пассажиров берут. А я думал – чисто грузовой флот.

Прошлись по немногочисленным сувенирным лавкам. Набор был тот же, что и в Манагуа – изделия из крокодильей и воловьей кожи, чучела огромных лягушек и маленьких крокодилов, статуэтки и посуда из красного дерева – нямбы. Цены были ниже, чем в столице, а все продавцы свободно говорили по-английски.

Пообедать решили в стороне от порта – запахи рыбы и топлива, доносившиеся с причала, вызывали легкую тошноту. Начался дождь, поэтому на свежем воздухе устроиться не удалось. В небольшом ресторанчике почти все столы были заняты.

– Смотри, – обрадовался Коля, – местные сидят, – значит, кормят по-человечески и цены не пижонские.

За столиком у окна сидели двое никарагуанцев – один в пятнистой форме, а второй – в белой гуайавере, отглаженных брюках и легких сандалетах, видимо, служащий портовой администрации. Его черные набриолиненные волосы были аккуратно зачесаны назад. Тонкие темные усики дополняли облик стареющего мачо. Несмотря на то, что он сидел за столом, было видно, что сеньор этот – крупного телосложения, что было редкостью среди низкорослых, в основном, никарагуанцев. Тот, что в форме, положил на стол какой-то документ. «Мачо» повертел его в руках и спрятал в нагрудный карман гуайаверы. Внимание Пьера почему-то привлекли сандалеты на ногах солидного сеньора. Как-то не вязались они с его обликом – чиновники в Латинской Америке в любую жару носили начищенные до зеркального блеска ботинки. Что-то эти сандалики ему напомнили… «Мачо», не прерывая разговора, оглядел зал, задержав взгляд на Пьере. «Кого он мне напоминает?» – подумал тот. И неожиданно понял – Моторыгин! Черные волосы и усики до неузнаваемости изменили его, но взгляд и мимика остались прежними. На всякий случай Пьер отвел глаза.

– Ты что на него уставился? – спросил Николай. – Знакомый, что ли?

– Встречались в Манагуа… – пробормотал Пьер. Моторыгин что-то сказал своему собеседнику, встал и направился к выходу.

– Слушай, Коля, – попросил Пьер, – ты только вопросы не задавай, пожалуйста. Надо за этим товарищем прогуляться.

– Обожаю детективы! – хохотнул москвич.

Народу на улице было немного, поэтому пришлось отстать, чтобы советник не заметил слежку. Впрочем, следить за рослой фигурой в белой гуайавере было нетрудно – своей статью Моторыгин заметно выделялся на фоне коренастых местных. Неторопливым шагом он двигался по переулкам вдоль моря. Показались стены портовых пакгаузов – снова запахло рыбой и мазутом. Советник повернул направо и пошел вдоль стены склада. Внезапно позади послышался грохот кровельного железа. Пьер резко оглянулся и поднял голову – прямо на него с крыши пакгауза летел человек. Удар ногой пришелся в выставленную ладонь, но был настолько силен, что опрокинул его на мостовую. В руке нападавший держал мачете – длинный тяжелый нож для рубки сахарного тростника. «Доигрался в сыщиков», – мелькнула мысль. В это время над ухом у Пьера прогремел выстрел. Никарагуанец уронил свое оружие и, держась за живот, осел на каменные плитки. Николай, держа пистолет двумя руками, в два прыжка оказался возле лежащего врага и отбросил мачете ногой в сторону. Потом помог подняться Пьеру. Коротко бросил:

– Не ранен? Идти сможешь? Надо ноги уносить.

Моторыгина и след простыл.

– Коля, ты, вообще, кто такой? – спросил Пьер, когда они, наконец, оказались в номере и привели себя в порядок.

– Меня действительно зовут Николай. И я, правда, из Москвы. Только не геолог, как ты уже, наверное, догадался, а капитан ГРУ, второе управление.

– Ты зачем здесь?

– Да затем же, зачем и ты. Пропавшего советника по безопасности найти надо. Желательно, без лишнего шума. Никарагуанцы его шлепнуть хотят по-тихому, а у меня задача другая – мне его в Москву вытащить надо. С ним у нас на Хорошевке долго беседовать будут.

В номер постучали. Пьер вопросительно взглянул на Николая. Тот, взяв пистолет, встал сбоку от двери и одними губами произнес:

– Спроси, кто?

Спрашивать не пришлось – из-за двери донеслось:

– Это Хуан. Братишка, ты в порядке?

Пьер открыл дверь. На пороге стоял Эчаварийя. Он быстро вошел в номер и закрыл за собой дверь. Обнялся с Пьером, протянул руку Коле и поздоровался по-английски:

– Здравствуйте, капитан.

Видно было, что они знакомы.

– Поймали? – спросил Николай.

– Увы, нет. Владимир исчез.

– А вы допросили парня с мачете? – спросил Пьер.

– Не успели – он умер от потери крови. Товарищ капитан хорошо стреляет.

Коля смущенно развел руками.

– По всей видимости, Моторыгин собирался уйти завтра на сухогрузе в Коста-Рику. Теперь он понимает, что это невозможно, – рассказывал Хуан, – в порту и на рыбацких причалах выставлены дополнительные посты. Значит, будет искать другие пути. До Коста-Рики отсюда километров 150 на юг по сельве. До Гондураса – почти 250 километров на север. Район этот плохо изучен, даже карт точных пока нет.

– Он забрал карты у наших геодезистов, – подал голос Пьер.

– Неподготовленный человек без проводника в сельве, тем более, в это время года… – с сомнением произнес Хуан.

– Моторыгин служил в Анголе. Я изучал его личное дело, – заметил Николай, – три года военным советником в МПЛА. Климат похож, карты есть…

– Если уйдет в сельву, мы его не найдем. Граница проходит по реке Сан Хуан. Охраняется парой катеров на участке почти в 200 километров. Но к такому путешествию готовиться надо, а он явно собирался уходить с комфортом на корабле. Помрет в джунглях – и черт с ним. Живой он нам не очень нужен. Еще можно дойти вверх по реке Эскондидо почти до озера Никарагуа, а потом – по озеру до границы. Но в это время года течение сильное – нужен мощный катер. В Блуфилдсе такого нет. Остается только усилить посты и раздать всем фотографию нашего брюнета.

Хуан затушил очередную сигарету в пепельнице.

Разошлись далеко за полночь. Николай ушел с Эчаварийей, на прощание попросив Пьера следующий день провести в гостинице «во избежание недоразумений».

* * *

Выйти из гостиницы все-таки пришлось. Пьер не рассчитывал ночевать в Блуфилдсе, и ничего, кроме сигарет, с собой не взял. Да и те кончились после вчерашнего совещания в номере. Рубашку и носки он с холостяцкой сноровкой простирнул в раковине, а вот за сигаретами и зубной щеткой надо было пройтись до ближайшей лавки.

Возвращаться в гостиницу не хотелось. Светило солнышко, приятно было чувствовать, как сохнет еще сырая после вчерашней стирки рубашка. Звук мотора заставил его оглянуться. По улице, останавливаясь, чтобы пропустить торговцев с тележками, ехал старенький пикап. В открытом кузове были аккуратно сложены картонные коробки, а на металлическом борту, покачиваясь от рывков, сидела… Мели! Пьер замахал рукой, она заметила его – забарабанила по крыше кабины рукой и спрыгнула на землю. Не стесняясь, поцеловала его в губы.

– Привет! Ты что здесь делаешь?

– Привезла медикаменты и одноразовые шприцы для местной больницы – Красный Крест попросил помочь.

– Ты надолго сюда?

– Только передам коробки и назад. «Сессна» ждет в аэропорту.

– Так, может, и меня заберете? Вы в Манагуа отсюда?

– Ну, конечно. В самолете четыре места – два свободно. Залезай!

– Слушай, мне за гостиницу заплатить надо и… – Пьер смутился, – зубы почистить.

Договорились, что он будет ждать в кафе напротив гостиницы, а Мели, когда освободится, заедет за ним.

Кому сообщить об отъезде? Подумав, Пьер оставил у портье записку на русском для Николая.

Мели появилась только часа через два. Завтрак уже был съеден и местная газета прочитана от корки до корки. В кабине пикапа, рядом с шофером, сидел солдат в застиранной униформе с забинтованным лицом.

– Это кто? – спросил Пьер.

– У парня ожог глаз – аккумулятор взорвался. Надо его в Манагуа доставить, а то здесь офтальмологов нет. С нами полетит, – ответила Мели.

Пьер забрался в кузов, постучал по крыше кабины. Машина тронулась. Все складывалось на редкость удачно. Моторыгин исчез, в шпионов больше играть не надо, а ловить беглых советников – не его задача. Пускай Хуан с Николаем побегают – это их работа.

Блокпост у аэропорта проехали быстро. Дежурный солдат только заглянул в пустой кузов и поднял шлагбаум. Пилот, пожилой европеец, ждал их в баре. Осталось пройти проверку документов. Вчетвером направились к стойке контроля. Летчик шагал впереди, а следом, аккуратно держа раненого за локти и направляя его, шла Мели. Пьер тащил вещмешок солдата. Дежурный проверил летную книжку и паспорт пилота, сделал запись в журнале. Теперь была очередь Пьера. «Филькина грамота» вызвала недоумение, но пропуск, выданный МВД Республики был в порядке, и, сделав запись, дежурный пропустил его на поле. Мели достала из своей сумки документы раненного солдата и положила их на стойку. Дежурный углубился в чтение. Через минуту он подозвал своего напарника и что-то спросил у него. Тот пожал плечами. Пьер прислушался.

– Это только медицинские документы, – доносился голос из-за стойки, – а нужна еще солдатская книжка или паспорт.

Раненый что-то мычал в ответ и мотал головой.

– Давайте свяжемся с больницей, – предложил дежурный, – быть может, документы там.

Он поднял трубку стоящего на стойке телефона и начал куда-то звонить.

– Опять задержка, – подумал Пьер, – пока найдут, пока привезут…

Пилот с недовольным лицом ждал на поле. Внезапно со стойки контроля раздался крик:

– Все назад!

Раненый держал левой рукой Мели за шею. Правая, с маленьким пистолетом, была у ее виска. Бинтов на его глазах не было. Моторыгин!

В зале послышался грохот кованых ботинок – сдергивая с плеча автоматы, подбегали солдаты охраны аэропорта.

– Все назад! – снова прокричал советник. – Я убью ее!

Распахнув плечом стеклянную дверь, он вытащил Мели на поле, пятясь назад и закрываясь ею от наведенных на него автоматов.

– Мешок! – крикнул он по-русски. – Отдай пилоту!

Пьер протянул вещмешок недоумевающему летчику.

– Быстро! – Моторыгин ткнул пистолетом в пилота. – В кабину!

До стоящей на поле «Сессны» было около ста метров. «Только бы не начали стрелять… – подумал Пьер. – А ведь самолет собьют на взлете. Хуан сказал, что никарагуанцам скандал в правительстве не нужен. Не отпустят беглеца в Коста-Рику. И Мели вместе с ним!» Решение пришло в голову мгновенно.

– Воздух! – заорал он по-русски.

Моторыгин инстинктивно вскинул голову. Оттолкнув пилота, Пьер бросился на советника. Тот успел среагировать, выбросив руку с пистолетом навстречу. Хлопнул выстрел. Упругий удар пришелся в правое плечо, но Пьер уже повис на противнике, увлекая его на землю. Мели отскочила в сторону. Левой свободной рукой Моторыгин ударил Пьера по голове, пытаясь стряхнуть с себя, но удар прикладом в затылок лишил его сознания. По полю к месту потасовки бежали Хуан и Николай. Первым возле лежащего на земле советника оказался никарагуанец. Он присел на корточки и передернул затвор пистолета. «Конец, похоже, Володе настал», – безразлично подумал Пьер. Простреленное плечо адски болело.

– Господин Эчаварийя, – раздался голос Николая, – это гражданин СССР, и, с вашего позволения, я забираю его. Давайте обойдемся без международных скандалов.

Хуан с недовольством посмотрел на Колю:

– Капитан, вы можете гарантировать, что сведения об этом инциденте не попадут в прессу и задержанный покинет Никарагуа незамедлительно?

– До понедельника он будет находиться под охраной на территории Советского Посольства, а потом покинет вашу страну на рейсе Аэрофлота. Гонять специально самолет из-за одного подонка никто не станет…

* * *

Пьер уже третью неделю валялся в советском госпитале в Чинандеге. По просьбе никарагуанцев его убрали подальше от Манагуа. «Чистка рядов» продолжалась, но утечки информации в прессу удалось избежать. Первую неделю Пьера почти каждый день допрашивали прилетевшие из Москвы серьезные мужчины, которые представлялись: «Называйте меня Сергей» или «Обращайтесь ко мне Аркадий». Он подробно рассказывал о своих взаимоотношениях с Моторыгиным, однако умолчал о «бизнесе» Егорыча. О деньгах, лежащих в Bank of America, тоже решил не распространяться. Плечо еще болело, но пальцы шевелились уверенно – рука восстанавливалась. Друг Осип снабжал книгами и сигаретами, рассказывал последние посольские сплетни. Его серьезные мужчины из Москвы тоже «взяли в оборот», но ненадолго. Заставили подписать какие-то бумаги и уехали. Почти каждый день приезжала из Коринто Мели. После недели допросов никарагуанцы взяли с нее гарантии об ограничении общения с прессой и оставили в покое.

В этот день Мели, как всегда сидела у него в палате. На улице шел дождь, так что выйти подышать воздухом не получилось. Неожиданно на пороге появился Хуан. Пьер хотел подойти и обнять его здоровой рукой, но тот остановил его предупредительным жестом. После этого повернулся и пропустил вперед незнакомца европейской внешности.

– Здравствуйте, – представился вошедший по-русски, – меня зовут Геннадий Иванович. Я – новый советник по безопасности.

– Мне уйти? – спросила, поднимаясь со стула, Мели.

– Нет-нет. Останьтесь, – остановил он ее.

– Видите ли, – обратился Геннадий Иванович к Пьеру, – мы посоветовались с нашими никарагуанскими коллегами и пришли к выводу, что ваше дальнейшее пребывание в этой стране нежелательно.

– Ваше, кстати, тоже – повернулся он к Мели.

Эчаварийя, поняв, о чем идет речь, важно кивнул.

– В то же время, ваше неожиданное возвращение в Ленинград, да еще и с последствиями, – он кивнул на забинтованное плечо, – может вызвать нежелательные вопросы и пересуды… Перестройка и гласность – поморщился он после короткой паузы.

– Вы, ведь, кажется, небезразличны друг другу, – обратился он почему-то к Мели, – как бы вы посмотрели на то, чтобы вместе пожить год или, скажем, два в СФРЮ или, если получится, в ФРГ, по месту вашей учебы? Мы могли бы даже поддержать вас материально… А нам были бы очень интересны ваши контакты с теми «гуманитарными» организациями, которые вас сюда направили…

«Синий альбом, – вдруг подумал Пьер, – там все так и описано: обычные аргументы для вербовки – женщины и деньги…»

* * *

Самолет югославской авиакомпании JAT Манагуа-Гавана-Белград вылетал через час. Мели побежала покупать сувениры родителям, а Пьер сидел в баре зоны вылета, пил пиво и смотрел новости «Noticiero Sandinista» по телевизору. Страна праздновала 19 Июля – День Сандинистской Революции. На трибуне стояли президент Республики Даниель Ортега и вице-президент Серхио Рамирес. Соратники обнялись и, улыбаясь, приветствовали проходящих мимо трибуны людей.

Часть вторая

Старый Свет, Новый Свет…

13.05.1990. Загреб

Телефонный звонок зубной болью вонзился в сон.

Обычно трубку брала жена, но этим вечером Мели с отцом отправились на стадион. Оба яростные болельщики, они не могли пропустить эту игру Кубка Югославии по футболу. Загребское «Динамо» принимало столичную «Црвену Звезду». Синие шарфы, дурацкие шапки, пластиковые дудки и, разумеется, бренди в плоских фляжках – Пьер с раздражением смотрел на приготовления к походу на «Максимир». Футбол его никогда не интересовал. Радовала только возможность завалиться спать пораньше – понятно было, что после матча жена с тестем продолжат спортивный праздник в одном из личных кафе.

Телефон продолжал звонить. Не открывая глаз, Пьер прижал трубку к голове:

– Molim.

– Пьер, папа в реанимации! – было понятно, что Мели пытается не расплакаться. – Я в Университетской Клинике. Приезжай!

* * *

19.07.1985. Аэропорт Никола Тесла, Белград

Весь полет от Манагуа до Белграда Пьер хмурился, представляя встречу с незнакомыми людьми – как объяснить свое появление?

– Здрас-с-сьте, я друг вашей девочки?

Он всегда неуютно чувствовал себя в гостях, а в данном случае совсем непонятен был его статус – гость, жених? В белградском аэропорту, слава Богу, их никто не встречал. Пограничник повертел в руках синий служебный паспорт Пьера, с удивлением удостоверился, что тот прибыл не из Москвы, а совсем с другого конца света, забрал заполненную в самолете регистрационную форму и гостеприимно открыл металлическую калитку:

– Добро дошли!

Потом началась суета – надо было получить багаж, поменять доллары на динары по непонятному курсу и договориться с таксистом. Пока Пьер разглядывал незнакомые югославские купюры, Мели успела узнать расписание поездов до Загреба и даже позвонить родителям, накидав кучу монеток в телефон-автомат.

Таксист почему-то назвал цену в дойчмарках. Пьер приготовился долго и нудно торговаться, но тут в дело вмешалась Мели. Поняв, что она не иностранка, водитель вздохнул и безнадежно махнул рукой:

– Тарифа.

Очень хотелось спать после многочасового перелета, но, сидя в машине, Пьер с интересом вертел головой – куда его жизнь занесла? Сначала дорога шла среди аккуратных полей, потом начались новостройки.

– Купчино, вид сбоку… – пробормотал он, но все-таки отметил, что газоны аккуратно пострижены, много деревьев и нет привычной свалки, которая обычно остается от строительства. Надписи были, в основном, понятны: «Хотел», «Апотека», «Банка»… Иногда попадались такие же понятные вывески, но на латинице.

– Тут что – два языка в ходу? – спросил он у Мели.

– Язык один – сербскохорватский, но не все так думают. – Ответила она и, показав глазами на водителя, дала понять, что лучше эту тему сейчас не обсуждать.

Два дорожных указателя привлекли внимание – тот, что налево, гласил: «Владимира Поповића», направо: «Jуриja Гагарина». Постояли в пробке на мосту над рекой, пару километров тащились в потоке вдоль железнодорожных путей, еще раз потолкались в пробке на площади и остановились у двухэтажного желтого здания вокзала. Пьер попытался расплатиться, но понял, что запутался в незнакомых купюрах, отдал все деньги Мели и предоставил ей рулить ситуацией.

«Буду вести себя как положено дураку-иностранцу», – решил он и занялся багажом. Оттащив чемоданы в сторонку, стал с интересом вертеть головой. После Никарагуа, сидящей на военном пайке, и хмурого Ленинграда, одетого в основном в ширпотреб от «Большевички», люди вокруг выглядели нарядными и веселыми. Особенно бросалась в глаза яркая и добротная обувь. Много было молодежи. В ярких футболках и джинсах, с легкими рюкзачками за спиной, они, весело перекрикиваясь, дружно покупали билеты, пили лимонад из маленьких бутылок или бежали, куда-то опаздывая. Люди старшего поколения выглядели элегантно – легкие летние костюмы, яркие рубашки и платья, туфли с перфорацией. Вместо рюкзачков они катили за собой еще не виданные Пьером чемоданы на колесиках.

Попадались группы явно деревенских жителей: женщины в темной одежде с головами, замотанными в платки по самые брови, и мужчины в мешковатых костюмах и белых рубашках без галстуков. Многие старики щеголяли в явно военных пилотках со звездочками. Только носили они их не по-советски, набок на затылке, а натянув, словно шапку, до ушей.

Прошла группа нарядно одетых цыган. Впереди гордо вышагивал бородач: джинсы, заправленные в начищенные сапоги, красная рубашка явно европейского покроя и толстая сигара в лошадиных зубах. За ним, волоча тяжелые спортивные сумки с надписями «Rome» и «Paris», поспевали женщины в пышных юбках и накрахмаленных белых блузках. На ходу они успевали курить и громко переговариваться.

Вокзал в СССР всегда напоминал Пьеру фильмы про войну и эвакуацию. Общая нервозность, грязь, плевки… Люди со злыми лицами, одетые по-дорожному – потеплее и потемнее. Запах немытых тел и столовского супа из бачка. Здешний вокзал больше походил на ярмарку или толчею в фойе БКЗ «Октябрьский». Казалось, сейчас прозвенит третий звонок и начнется концерт. Пьеру определенно нравилось в СФРЮ. Приятные мысли прервала Мели, вернувшаяся с билетами. До отхода поезда на Загреб оставалось полчаса.

Вагон тоже не был похож на советский. Двери в купе со стеклом, а внутри вместо полок – шесть удобных кресел, по три с каждой стороны. Распихав чемоданы и рюкзаки под сиденья, Пьер устроился у окна и приготовился знакомиться с Югославией. Заснул он, однако, еще до отправления. Когда открыл глаза и стал разминать затекшую шею, снаружи уже была темнота. Мели с увлечением читала купленный на вокзале толстый журнал на латинице. Встал, прошел в конец вагона, брезгливо приоткрыл дверь в туалет. В советских поездах посещение сортира напоминало работу сапера – надо было умудриться не коснуться стен и железного ржавого толчка в узком пространстве. Здешний санузел удивил своей чистотой. Даже пахло чем-то приятным. Пьер с удовольствием умылся прохладной водой и вытер лицо бумажной салфеткой. Посмотрел на себя в зеркало над умывальником. Всклокоченные волосы, неровно отросшая борода, грязный «рабочий» загар, мятая рубашка – хорошего типа везет Мели родителям…

– А как там мои? Они ведь до сих пор уверены, что сын трудится переводчиком в Латинской Америке. Очень быстро все произошло – валюта, Моторыгин, госпиталь, отправка в Югославию в непонятном статусе… И каждый раз кто-то решал за меня. Всегда считал, что смысл жизни в том, чтобы я влиял на обстоятельства, а не наоборот, – металлическая ручка на двери качнулась вниз. – Замечтался в сортире… Живой – и ладно. Не в Магадан, в конце концов, приехал.

Вернулся на место. Соседка по купе, полная брюнетка, вытаскивала из сумки всякую снедь. Про еду в дорогу они как-то и не вспомнили. Запах копченой колбасы, казалось, разъедал глаза. Мели шумно сглотнула и уткнулась в журнал. Пьеру ничего не оставалось, как смотреть в окно, в глухую темноту. Есть хотелось невыносимо. Почему-то вспомнились сентенции школьного историка про то, что «при капитализьме никто упавшему руки не подаст и хлебушком не поделится…» Хотя в Югославии социализм…

– Služite se, molim vas. – тетка разломила круг колбасы и протянула им с Мели.

Пьер вопросительно посмотрел на Мели. Та рассмеялась и махнула рукой – давай!

Языковой барьер преодолели после третьей стопки «Виньяка» из зеленой бутылки, которую соседка, заговорщицки подмигнув, извлекла из своей бездонной сумки. Жидкость сильно напоминала дагестанский коньяк. Перестав стесняться, Пьер бодро поднимал пластиковый стаканчик и радостно произносил первое выученное сербскохорватское слово:

– Живели!

Тетка вышла на станции Сремска-Митровица, оставив им два яблока и остатки «Виньяка».

– А жизнь-то налаживается… – подумал Пьер.

* * *

Поезд прибыл в Загреб под утро. На перроне Мели бросилась обнимать довольно молодую пару – худую высокую женщину с короткой стрижкой и спортивного вида здоровяка с блестящей лысиной. Совсем не так Пьер представлял себе родителей невесты. Смотрины ему устраивать никто не стал. Мать первой по-мужски протянула руку и представилась:

– Вера.

– Небойша. – пожал руку отец и, подхватив чемоданы, понесся в конец перрона.

Все оказалось просто. Стесняться времени не оставалось – надо было запихать вещи в старенький фольксваген (чемоданы – в багажник, рюкзаки – на сиденье) и помочь Вере вырулить со стоянки задним ходом, размахивая руками и перекрывая дорогу сердитым таксистам. При этом Пьер успевал с интересом вертеть головой. Здание вокзала здесь оказалось пошикарнее, чем в столице. Однако здесь пути не обрывались, уперевшись в пункт назначения, а шли куда-то дальше, как в провинциальных городах. Длинное здание с центральным классическим портиком чем-то напоминало Смольный. Привокзальная площадь казалась просто огромной и переходила в парк, скрывающийся в темноте. Надпись на латинице гласила: «Glavni Kolodvor».

– Тут тебе и кол, и двор… – пробормотал Пьер. – Приехали домой.

Отец Мели, повернувшись с переднего сиденья, протянул открытую пачку Jadran.

– Спасибо. Не курю, – покачал головой Пьер.

Родители синхронно закурили, выпуская дым в открытые окна. Про гостя сразу забыли, принявшись оживленно обсуждать последние новости. Судя по обилию имен, речь шла о друзьях и родственниках. Ночной Загреб разглядеть толком не удалось – мешал рюкзак, падавший на плечо и ветер вперемешку с табачным дымом. Ехали долго – минут тридцать. Вера, не вынимая сигареты изо рта и не прекращая разговора, бойко гнала машину по пустому ночному шоссе. Затолкав очередной окурок в пепельницу, она требовательно щелкала пальцами и муж прикуривал для нее следующую.

«Итальянцам, чтобы поговорить, руками махать надо, а югославам, похоже, без курева двух слов не связать», – подумал Пьер.

Мелькнул дорожный указатель Samobor, машина съехала с шоссе и запетляла по узким улочкам. Выросший в центре города, Пьер поморщился. Это, похоже, был дальний пригород или вообще соседний городок.

– Сестрорецк, судя по удаленности, – подумал он. – Лишь бы не Кириши. Интересно, а как у них с нравственными устоями? Нас вместе положат или меня на раскладушке пристроят?

– А вот и наш домик! – радостно воскликнула Мели. – Приехали!

Пьеру, ожидавшему увидеть деревенское жилье, дом понравился – аккуратная двухэтажная вилла с небольшим палисадником. Простенькая железная решетка – никаких выкрутасов, но зато и не плетень и не забор, собранный из спинок от железных кроватей. Мели с отцом открыли ворота, и машина втиснулась на маленькую мощеную площадку перед входной дверью.

* * *

– Александр Дмитриевич в Белграде. Приезжайте на следующей неделе.

Согласно полученной в Манагуа инструкции, сразу после приезда в СФРЮ Пьер должен был встать на учет в консульстве СССР в Загребе, а после этого обратиться к Александру Дмитриевичу Белгородскому – руководителю корпункта ТАСС.

– Он о тебе знает. И поможет, и проконсультирует, и что делать скажет. На ближайшее время он – твой начальник, – инструктировал его Геннадий Иванович, обосновавшийся в бывшем кабинете Моторыгина.

На консульский учет Пьер встал без проблем – приехал в часы приема, предъявил паспорт и заполнил короткую анкету. На прощание получил настоятельное приглашение на ближайшие мероприятия, проводимые Обществом дружбы «СССР-СФРЮ».

– На следующей неделе концерт детского хора будет – не опаздывайте!

– Всенепременнейше. Держите для меня место в первом ряду, – пробормотал Пьер, унося ноги.

А вот Белгородского застать не получалось. Уже в третий раз приезжал он в старинный особнячок на Босанской улице, но «начальник» все время был разъездах. Пришлось опять не солоно хлебавши топать уже знакомым маршрутом к автовокзалу – на автобус в Самобор. Можно было, конечно, остаться погулять по Загребу, но Мели уже провела для него пару подробных экскурсий по городскому центру. Они долго гуляли по Долнему и Горнему градам, прокатились на коротеньком старинном фуникулере, пофотографировались на площадях… Больше Пьер себя туристом не чувствовал и одному ходить по городу без цели как-то не улыбалось. Ресторанчики и кафе в центре Загреба были намного дороже, чем в Манагуа или даже в Самоборе. А вот наличные доллары, привезенные в кармане, подходили к концу. Оставалась надежда на счет в Bank of America, но здесь в Народном Банке только разводили руками и помочь со снятием наличных не могли.

Погода стояла отличная, и Пьер все-таки сошел с автобуса за пару остановок от дома, чтобы размять ноги. Здесь не было такой туристической толчеи, как в Загребе и прогулка доставляла удовольствие. Самобор оказался уютным чистым городком с романтическим налетом средневековья – даже руины замка сохранились. По старинным, мощеным светлым камнем улочкам хотелось ходить в домашних тапках – так здесь было чисто и спокойно. Перед домами на стульях сидели бабушки, провожая прохожих задумчивым взглядом, а на дверях домов висели «посмертницы» – объявления о кончине близких людей. И горем, и радостью здесь было принято делиться. Как в русских деревнях, здесь люди здоровались, встретившись взглядом даже с незнакомцами. Если же встречался знакомый человек, не ленились перейти на другую сторону улицы для рукопожатия. Пьер никак не мог привыкнуть, что здешние женщины первыми по-мужски протягивали руку при встрече, и надо было энергично ее потрясти.

Здешняя лучшая половина человечества вообще отличалась энергичностью и эмансипированностью. Почти все водили автомобили (что в родном Ленинграде пока было редкостью) и практически все женщины курили (что, увы, уже редкостью на родине не являлось). Говорили они уверенно и в разговоре употребляли слова, о значении которых Пьер не мог не догадываться (филолог, все-таки…) Он спросил об этом Мели, и та объяснила ему, что здесь языковая норма не такая строгая, как в русском языке, и табуированной лексики почти нет. Пьер после этого стал прислушиваться, и вскоре понял, что не только молодые женщины, но и старушки, и даже дети чувствуют себя свободно в употреблении идиоматических выражений, которым позавидовали бы его бывшие коллеги по работе в овощном магазине на улице Дзержинского.

– Тогда почему же ты не материшься? – спросил он Мели.

– Ну, я же знаю, что тебе это будет неприятно, – ответила она. – Но иногда очень хочется…

– Фрейд, кажется, писал, что культура – это система табу. Вы, конечно свободнее, чем мы, но что-то очень напоминает нашу армию, – добавил он. – Похоже, что матом здесь не ругаются, им разговаривают.

Ароматы ванили и свежей выпечки отвлекли Пьера от размышлений. Приятный запах исходил из множества маленьких кафе вокруг центральной площади, и он не смог отказать себе в удовольствии зайти в знакомое заведение. Здесь Мели в первый же день угостила его замечательным пирожным со сложнозапоминающимся названием «кремшнит». Выглядело оно невзрачно – как кусок обыкновенного бисквита, и Пьер вежливо поцокал языком, отдавая дань искусству местных кондитеров (эх, не были вы у нас в «Севере» на Невском…) Но на вкус этот невзрачный бисквит оказался чем-то необыкновенным. Крем был теплым, почти горячим, и, казалось, обволакивал язык ароматным облаком.

– Надо угостить родителей, – подумал он и решил взять несколько пирожных с собой.

Вот тут-то и возникло непонимание. Официантка никак не могла понять, почему он не хочет есть кремшнит за столиком, а требует упаковать с собой. Она мотала головой, пыталась предложить коробку печенья, конфеты, насильно усаживала его за стол. Пришлось проявить настойчивость и в итоге ей все-таки пришлось уложить пяток пирожных в коробку. При этом она озабоченно покачивала головой и употребляла местную нормативную лексику.

– Brzo! Brzo! – напоследок несколько раз повторила она.

– Разберемся, – ответил Пьер и, помахивая коробкой, отправился гулять дальше.

Причина выяснилась уже дома. Удивленная Мели предложила не ждать родителей, а попытаться съесть кремшниты немедленно, «если еще не поздно». Открыв коробку, Пьер удивился – пирожные уменьшились в объеме в несколько раз. Оказалось, что едят их только в кафе, пока они теплые. После этого крем садится, и волшебный аромат улетучивается вместе с возможностью испытать «гастрономический оргазм». Поковыряв остатки ложкой, Пьер запихал коробку в помойное ведро.

* * *

Белгородский позвонил сам – телефон родителей Мели был указан в регистрационной форме консульства.

– Это Александр Дмитриевич, знакомый вашего папы, – представился он. – Хотел узнать новости из Ленинграда.

– Мне приехать на Босанску? – спросил Пьер.

– Нет-нет, что вы! Лучше посидим где-нибудь в кафе – поболтаем. Давайте в «Калипсо». Завтра в час дня. Договорились?

Ура! Конец неопределенности. Пошла уже третья неделя после приезда в Югославию, а что делать дальше, Пьер не представлял. Родители Мели лишних вопросов не задавали, но и им, несомненно, было интересно – как надолго в их доме появился советский гость и каковы его планы на жизнь вообще и на их дочь в частности. А Геннадий Иванович обещал любую поддержку (и материальную в том числе).

Придя в «Калипсо» за пятнадцать минут до назначенного времени, Пьер сел так, чтобы его было видно от входа. Они ведь не договорились с Белгородским, каким образом узнают друг друга. Было жарко, хотелось пить, но он взял только маленькую чашечку эспрессо (чтобы не пришлось убегать в туалет во время столь важного для него разговора).

Ровно в час в дверях кафе появился спортивного вида седой крепыш лет сорока. Джинсы, голубая рубашка с закатанными рукавами, белые кроссовки на ногах, спортивная сумка. А Пьер ожидал увидеть типичного сотрудника советского загранучреждения, вышедшего пообедать – темный костюм, галстук, пятна пота под мышками…

Крепыш приветственно помахал рукой и уверенной походкой направился к столику. По пути успел перехватить официанта и что-то ему сказать, показывая на столик.

– Привет, – сказал он, усаживаясь. – Я нам пива заказал. Не против? А то два русских мужика на жаре кофе пьют – как-то совсем по-шпионски. И давай сразу на «ты» – меня Сашей зовут.

– Давайте… то есть – давай, – кивнул Пьер.

– Ну, как тебе новая родина?

– Какая еще родина? – растерялся Пьер. – Я здесь в гостях.

– Правильно – статус у тебя, прямо скажем, несолидный. Ты пока – гость, прибывший по приглашению семьи Хаджич. Согласно межправительственному соглашению между СССР и СФРЮ можешь здесь находиться до 90 дней без оформления визы. Надо решать вопрос.

– Что значит «решать вопрос» – визу получать?

– А на каком основании? Ты что – ценный научный кадр? Или завод сюда приехал строить?

– Геннадий Иванович сказал, что вы.. что ты поможешь.

– Ну, извини, – Белгородский развел руками. – В ТАСС я тебя взять не могу. Вакансий нету. Так что все в твоих руках.

– Я-то что могу сделать?!

– Ты? Ты можешь получить легальное основание для того, чтобы закрепиться здесь основательно. Статус надо менять.

– В каком смысле? Убежища, что ли в Югославии просить?

– Фантазия у тебя! Жениться тебе, барин, пора. Же-нить-ся! Подаете со своей барышней (ее ведь Мели зовут? ) документы в общинный суд, назначаете день, и – оп-ля! Ты – легальный резидент. И жить можешь, и работать, и в сопредельные страны наведываться.

– Но мы пока не планировали… Какая семья – оба не работаем. У родителей на шее сидеть?

Принесли пиво и Александр, изобразив пальцами уменьшение громкости на радиоприемнике, заставил Пьера замолчать.

– Отличное здесь пиво… – Белгородский с удовольствием сделал глоток. – И климат замечательный. Чего тебе, хороняка, надо? Женись – и нет проблем. А у родителей на шее сидеть не дело. Надо дальше двигаться. Вам же в Чинандеге все ясно объяснили – вы нам в ФРГ нужны. По месту учебы Мели. И контакты ее старые нам интересны. А как мы тебя иначе туда отправим? Ночью на парашюте?

– Хорошо, я поговорю с Мели. Пойми, такие вещи по приказу не делают…

– А куда она денется с подводной лодки? Она же сотрудничать согласилась, расписку дала. У Югославии с нами сейчас совсем не шоколадные отношения и советских агентов здесь ох как не любят…

– Какую еще расписку?!

– А ты у нее спроси. Или тебе охота копию посмотреть?

Пьер почувствовал, что закипает от злости и безысходности.

– Ладно. А домой я могу уехать?

– А вот этого, милый друг, делать категорически не советую. Тебе же объяснили – появление в Ленинграде сейчас совершенно нежелательно. Пока ты здесь – я за все отвечаю. А если домой прилетишь, то в каком качестве? – Белгородский начал загибать пальцы. – Во-первых, не выполнил условий командировки – прогул и увольнение. Во-вторых, самовольно покинул Никарагуа – нарушение правил пребывания за рубежом. Тебя куда отправляли? А ты где всплыл? В-третьих, занимался нелегальными валютными операциями. В-четвертых, помогал арестованному изменнику родины Моторыгину… Дальше продолжать? Поезжай-поезжай – и родственники тебе спасибо скажут, когда их со всех должностей попрут.

– Что с родителями? Они же думают, что я в Манагуа. Что им сообщить?

– А вот с этим давай подождем. Напиши им письмо, что работы сейчас много, аврал. Живешь и ночуешь на объекте. Станет посвободнее – напишешь подробно. Давай, пиши, – он вытащил из сумки лист бумаги и ручку. – Только покороче и по-русски. Обойдемся без армянского фольклора…

Пьер написал короткое письмо. Белгородский забрал листок, пробежал его глазами, одобрительно хмыкнул и убрал в сумку.

– Геннадий Иванович обещал материальную поддержку…

– Это возможно. Но только если вы оба нам будете полезны. Т. е. на территории ФРГ. Так что в твоих интересах поскорее создать новую ячейку югославского общества и поторопить Мели с восстановлением на учебе во Франкфурте. А содержать советского туриста с подружкой в Югославии мы не можем – фондов, понимаешь ли, не выделили. Пивом, вот, могу тебя угостить. Короче, действуй, давай. Да, и в консульство больше не езди – не привлекай внимания. Я тебя сам через неделю найду – отчитаешься…

Всю обратную дорогу в автобусе Пьер сжимал кулаки в бессильной ярости и беззвучно матерился. Получалось, что опять все решили за него.

Еще в Никарагуа он как-то попал на местную бойню – кухарка попросила свозить ее за мясом. Увиденное потрясло его. Из широкого загона два бойких индейца заталкивали в узкий длинный проход очередную корову и гнали ее к зданию бойни, толкая в бока длинными палками с электрическими контактами на концах. Пьер не видел, что происходило внутри, но, после оглушительного рева, через очень короткое время во двор выходил человек в длинном фартуке и бросал коровьи рога в большой металлический ящик. Все работало как часы, а коровы в загоне стояли и ждали своей очереди…

– Меня что же теперь – всю жизнь будут по проходу гнать?

* * *

Мели на удивление спокойно восприняла его рассказ о встрече в «Калипсо».

– Все правильно. Надо думать о будущем. Мы что – всю жизнь прятаться будем? В сентябре у нас будет слава – можно будет в этот день устроить свадьбу.

– Какой еще Слава? Или какая?

– Слава – это семейный праздник в Хорватии, – улыбнулась Мели. – У каждой семьи он свой. Собираются родственники, готовят печенье. Ну, как Рождество для американцев.

– Свадьба с печеньем… – проворчал Пьер. – А манную кашу варят?

– Печенье – это жареный поросенок, – рассмеялась она. – Пора тебе учить сербскохорватский язык. Хотя здесь его лучше называть хорватским. Жалко, что твоих родителей нельзя пригласить. А какое мне платье больше пойдет – белое, розовое или светло-бежевое?

– Слушай… – Пьер замялся. – Этот тип сказал, что ты дала какую-то подписку. Это правда?

– А у меня что – был выбор?

– А нельзя было просто согласиться, без подписи?

– Ты бы хотел, чтобы меня, как Райнхарда, с дыркой во лбу нашли?

* * *

Родители Мели, Вера и Небойша, мало походили на родителей друзей Пьера. Молодые духом и телом, несмотря на наличие взрослой дочери, они еще переживали период почти юношеской влюбленности друг в друга. Все старались делать вместе – вместе завтракали и ужинали, одновременно шли спать, смотрели одни и те же передачи по телевизору, дружно курили и даже (Пьер видел это, сидя в гостиной) вместе шли принимать душ. Вера преподавала английский в Загребском университете, а Небойша работал инженером на местном стекольном заводе.

Известие о том, что дочь выходит замуж не повергло их в шок. Не было и вполне логичных (с точки зрения Пьера) вопросов материального плана: на что вы будете жить и где? Отец радостно потер руки – вот повеселимся! А мать с дочерью тут же сели обсуждать фасон свадебного платья.

– Мы поженились, когда я поняла, что беременна Мели. Родители помогли. И мы поможем. Этот дом – бабушки Небойши. Мы с ней жили до самой ее смерти, – объяснила Вера. – У вас прибавления не ожидается?

Пьер с Мели дружно замотали головами.

Как бы то ни было, садиться родителям на шею Пьер не собирался. Привезенные из Манагуа наличные кончались – оставалось около трехсот долларов. На эти деньги свадьбу не сыграешь… Красно-синяя чековая книжка и пластиковая карточка Bank of America, на которой лежали двенадцать тысяч долларов, полученных от Моторыгина, здесь, в СФРЮ, были недоступны. Оставался еще счет во Внешторгбанке СССР, но про него до возвращения домой можно было забыть. Проблему надо было решать.

Пришлось еще раз пойти в местное отделение Народного Банка вместе с Мели. Пожилая начальница долго слушала объяснения Мели, рылась в справочниках, звонила куда-то. Наконец, вынесла вердикт: представительства Bank of America есть только в Париже и Брюсселе, но получить деньги наличными по чеку, как она выразилась «gotovinom», можно в соседней Италии, в BNP Paribas или в Deutsche Bank.

Замечательно! Осталась самая малость – попасть в Италию с советским паспортом. Для граждан Югославии такая проблема не стояла – они регулярно наведывались в соседние Триест и Падую за покупками. Многие ездили надолго – на заработки. Почти в каждой семье были брат или отец, работающие в Италии, Австрии или Германии. Никто их изменниками не считал, а они регулярно приезжали на родину – прогуливать заработанные на стройках Рима и Гамбурга лиры и марки.

– Давай, я тебя в багажнике вывезу, – предложила Мели. – На границе почти не проверяют.

– «Почти» не считается, – огрызнулся Пьер. – Мне в лотерею не везет.

Потом была безумная идея поехать на юг Хорватии, в портовый город Бар. Тамошние цыгане освоили нехитрый бизнес – каждое утро садились на небольшой паром, который шел в итальянский Бари. Там, не выходя за территорию порта, покупали у местных оптовиков небольшие партии джинсов и к вечеру возвращались назад, чтобы продать их с небольшим наваром на местном вещевом рынке. В порту документы у них никто не проверял, а в город, известный своими монастырями и мощами св. Николая Мирликийского, у них выходить времени не было – надо было успеть на обратный паром.

– Ты с бородой похож на цыгана, – уверяла Мели. – Выйдешь за территорию – никто и не заметит. Оденем тебя поярче. Заодно на обратном пути джинсы привезешь – оправдаем дорогу.

Пьер с негодованием отверг и эту идею.

Решение неожиданно подсказал Небойша, с которым Мели поделилась, не особо надеясь на помощь. Вникнув в проблему, он позвонил кому-то и после недолгих переговоров сказал:

– Венеция тебя устроит? Мой двоюродный брат ходит туда на яхте два раза в неделю из Пулы, туристов возит. Говорит, что для однодневного круизного визита виза не нужна. Просто внесет тебя в судовую роль. За день управишься?

– Попробую, – пожал плечами Пьер.

* * *

Собирались недолго. Яхта ходила в Венецию по вторникам и субботам. В выходные там делать было нечего – наверняка банки были закрыты. Выезжали в понедельник вечером, чтобы успеть к отходу яхты. Пьера удивило, что про доверенность на старенький фольксваген Небойши никто даже не вспомнил, а когда спросил об этом, будущие родственники только пожали плечами:

– Ты же не будешь его продавать?

Вера принесла бутерброды в пластиковой коробке и плед. Помахала рукой:

– Sretan put!

– Laku noć! – блеснул знанием языка Пьер.

Мели вывела машину на дорогу и путешествие «за gotovinom» началось. Пьеру была уготована роль штурмана, но он с ней не справился – постоянно путался в названиях на карте. Пришлось поменяться. Он сел за руль, а будущая жена дремала рядом, завернувшись в плед. Иногда она просыпалась и задавала направление:

– Ястребарско. Делнице…

Полюбоваться пейзажами в темноте не удалось. Зато когда подъехали к портовому городку Риека, взошло солнце, и Пьер даже притормозил, пораженный увиденным. В лучах рассвета перед ними лежала Адриатика. Дорога представляла собой узкий серпантин. Справа – скала, а слева – море и огромный остров вдали. По водной глади медленно двигался белоснежный паром, оставляя на ровной поверхности многокилометровый след.

– Давай, я поведу, – предложила Мели.

Пьер с радостью согласился. Всю оставшуюся дорогу он, несмотря на бессонную ночь, вертел головой и жалел, что не взял с собой фотоаппарат.

Когда въехали в Пулу, Мели периодически останавливалась и спрашивала у редких ранних прохожих дорогу к какой-то Марине.

– Кто эта Марина? – спросил Пьер. – Жена твоего дяди?

– Марина – это место, где стоят яхты, – объяснила она.

Брат будущего тестя, Милан, оказался таким же лысым здоровяком, как и Небойша. Он бойко болтал по-немецки и по-английски, помогая пергидрольным старухам в шортах и кроссовках перебираться на борт небольшой яхты. Старухи визжали и кокетничали с ним. На корме их встречал жизнерадостный коротышка, одетый опереточным морячком – тельняшка с глубоким декольте и берет с помпоном. Он подхватывал старух и заставлял их скидывать кроссовки в пластмассовый ящик. Далее на борт все шлепали босиком. Пьер сбросил кроссовки в ящик и неловко запрыгал на одной ноге, снимая носок. Он никак не мог привыкнуть носить обувь на босу ногу. Как объяснила Мели, в Югославии мужчины летом носили «чарапе» только с костюмом и черными туфлями.

Несмотря на неразбериху, от причала отошли ровно в семь. Милан встал у штурвала, а коротышка в тельняшке угощал пассажиров кофе и сладким печеньем. Старухи фотографировались в соблазнительных позах и громко галдели по-немецки. Милан что-то шепнул Мели и она утащила Пьера в маленькую каюту.

– Надо занять место и немного поспать. Все внутри не поместятся.

Пьеру, конечно же, хотелось поглазеть на Адриатическое море, но тут он понял, что на Венецию его может не хватить – заснет на ходу.

Проснулся он от жары и громких криков, напоминающих саундтрек из немецкого порнофильма. Размяв ноги и шею, выбрался на палубу. Кричали старухи на носу, с восторгом уставившись на открывающуюся панораму. Пьер замер от удивления – прямо перед ним оживала эрмитажная картина Каналетто «Прием французского посла в Венеции». Знакомые арки Дворца Дожей, Большой канал… Только здание Таможни в реальности находилось чуть левее. Еще впечатление портил огромный круизный лайнер, стоящий на рейде.

Нащупав в кармане паспорт, Пьер пробрался к Милану и попытался выяснить, когда будет пограничный контроль. Тот что-то ответил, и Мели объяснила, что сейчас яхта на пару минут причалит у заправочной станции для катеров. Высадив пассажиров, она уйдет на бесплатную якорную стоянку и вернется на то же место в четыре часа. За пятнадцать минут до отхода всем надо собраться в кучку и ждать. Выходило, что оформлять пересечение границы никто и не собирался.

– Ну и чем мы не цыгане? – пробурчал Пьер, глядя на старух в шортах, приготовившихся десантироваться. Выбирать, впрочем, было не из чего – он даже в мыслях не допускал возможности не сойти на берег в этом сказочном месте.

Оказавшись на берегу, Пьер моментально забыл о цели своей авантюры – далеко вперед уходила каменная набережная, из воды торчали кривые полосатые причальные столбики, мерно покачивались черные гондолы с металлическими рострами, похожими на тараны… Мели нетерпеливо дернула его за руку:

– Потом полюбуешься. Нам в банк надо!

Пьер кивнул и они устремились вперед – к видневшемуся за горбатым пешеходным мостиком Дворцу Дожей. С причаливающих больших катеров на камни набережной выпрыгивали, как союзнические десантники в Кале, все новые туристы. Гремела музыка, слышалась разноязыкая речь, гиды держали над головой разные яркие предметы, чтобы не растерять свою группу. Юркие цыганята дергали туристов за сумки и карманы, что-то выкрикивая на всех языках. Пьеру это напомнило посещение Луна-парка в детстве: хотелось вертеть головой, бежать сразу во все стороны и страшно было потерять родителей в толпе. Это, несомненно, была Венеция, но не такая, какой он себе ее представлял – с мерным плеском воды в узких каналах, тишиной безлюдных переулков и вычурными палаццо, покрытыми следами протечек на выцветшей штукатурке…

Мели не давала ему останавливаться. Они пронеслись вдоль Дворца Дожей, повернули направо к Сан-Марко и в растерянности остановились посреди площади – куда дальше? Пока пытались разобраться в карте, к ним несколько раз подошли продавцы корма для голубей. Туристы охотно разбирали пакетики, высыпали зерно на ладони, и тут же им на плечи и головы усаживались стаи птиц. Щелкали камеры, слышался радостный смех. Жизнерадостная тетка в майке с Эйфелевой башней, смеясь, снимала с головы голубиный помет.

Судя по карте, отделение банка находилось в стороне от Большого канала, в паутине улиц. Пробираться приходилось, постоянно останавливаясь и ориентируясь на местности. Туристическая толчея осталась позади, на площади, и тут начался тот город, с которым Пьер был знаком по книге «Смерть в Венеции» Томаса Манна и самиздатовским стихам Бродского:

«… Так смолкают оркестры. Город сродни попытке

воздуха удержать ноту от тишины,

и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,

плохо освещены…»

Нестись дальше было просто невыносимо. Это была его первая встреча с городом-мечтой, а он с ним даже не поздоровался. Пьер резко остановился:

– Подожди…

Видимо было в его интонации нечто такое, что заставило Мели замедлить шаг.

– Хорошо, – она взяла его за руку. – Давай передохнем.

Они постояли на узкой набережной, а потом сели на камни, свесив ноги к воде. Перед ними был водный перекресток, очертаниями напоминавший площадь Пять углов в Ленинграде. Пьер принюхался – пахло сырым камнем и немного рыбой. Ощущение нереальности проходило, действительность выстраивалась в ровную линию. Да, это он еще месяц назад лежал в госпитале Чинандеги. Белесые следы от швов на правом предплечье можно было потрогать, сдвинув вверх рукав футболки. Потом Манагуа, Белград, Загреб – и все это независимо от его воли. Как бильярдный шар катился он от стенки к стенке, направляемый руками опытных игроков: Моторыгина, Хуана, Геннадия Ивановича, Белгородского… Впрочем, в Венеции он оказался по собственной воле – уже позитив. Была цель, пусть и не вселенского масштаба, но он к ней шел сам, успокаивал себя Пьер.

«Тот, кто знает, „зачем“, преодолеет почти любое „как“», – вспомнил он. – Ницше был не дурак…

Он встал на ноги, помог подняться Мели:

– Веди меня, Ариадна.

– Пошли, Тесей, – улыбнулась она.

Надпись «Deutsche Bank» они увидели одновременно. Несмотря на тесноту, перед фасадом старинного особняка даже уместилось маленькое подобие площади, что, несомненно, придавало солидности заведению. Пьер полез в карман летней куртки: паспорт, чековая книжка, пластиковая карточка и документ с непонятным названием «Statement», выданный ему в банке в Манагуа, были на месте.

– Ну, с богом, – он толкнул тяжелую дверь с красивой бронзовой ручкой.

Разговор шел тяжело. Объяснить, что ему надо, Пьер еще мог, но большинства посыпавшихся на него вопросов не понимал. К счастью, одна из сотрудниц оказалась словенкой и, при помощи Мели, дело сдвинулось с мертвой точки. В банке сняли копии его паспорта, карты и, зачем-то, водительских прав, дали заполнить небольшую анкету. Потом попросили погулять часок – необходимо было проконсультироваться с отделением в Риме.

Ребята вышли на улицу.

– Может, на гондоле прокатимся? – предложил Пьер.

– Боюсь, что пока у нас на это денег не хватит, – ответила Мели. – Пойдем вдоль Большого канала прогуляемся.

Пьер согласился, но, пока они шли, его не оставляло беспокойство, что они не смогут найти дорогу назад, к банку. Безлюдные переулки закончились, и они снова оказались в густой толпе. Мост Риальто, знакомый по фотографиям, неожиданно повис над каналом прямо перед ними. Пока любовались видом, чья-то ловкая рука залезла в сумку Мели. Почувствовав неладное, она резко дернула за ремешок. Моментально широкая спина скучавшего рядом молодого парня загородила убегающую девушку в пестром платке. Паспорт и ключи от машины, к счастью, оказались на месте, но больше они расслабляться не хотелось. Мели держала сумку на груди, плотно прижав к себе, а Пьер не вынимал руку из кармана джинсов, где лежали наличные.

Обратную дорогу они нашли на удивление легко. В банке их ждал следующий вердикт: за один раз по чеку стороннего банка им могут выдать пять тысяч долларов – около десяти миллионов итальянских лир по курсу. Комиссия банка составит три процента. Если нужна более крупная сумма, необходимо прийти еще раз в другой день. Пьер махнул рукой:

– Согласен. Давайте ваши миллионы.

Пачка оказалась большой. В карман не лезла. Повертев деньги в руках, Пьер запихал их за пояс под футболкой на манер пистолета. Кассир, улыбнувшись, протянула ему несколько цветных резинок для купюр. Не зная, что с ними делать, он сунул их в карман, поблагодарил и вышел.

На улице он сразу понял, что долго так ходить не сможет – толстая пачка врезалась в тело и норовила выпасть или провалиться в штанину.

– Стоп, – сказал он. – Давай зайдем в кафе.

Они нашли полупустую забегаловку и, сев за столик, заказали невероятных размеров бутерброд – разрезанный вдоль батон, внутри которого чудесным образом поместились сыр, ветчина, листья салата и помидоры. Пьер, придерживая заветную пачку под футболкой, направился в туалет.

Задача оказалась не из простых. Даже разделенные на две порции, деньги в карманы не лезли. В итоге пришлось запихать их в трусы, обмотав пачку в целях гигиены туалетной бумагой. Когда он возвращался за столик, Мели перестала жевать и оторопело уставилась на внушительный рельеф его джинсов. Поняв в чем дело, она упала лицом на руки и затряслась в конвульсиях. Пьер поймал на себе мечтательный взгляд официантки и поскорее сел за стол.

– Ничего – целее будут, – пробурчал он.

– А если тебя похитят?

– Кому я нужен, – не понял Пьер.

– В сексуальное рабство продадут, – опять затряслась Мели.

Пришлось обмотать летнюю куртку вокруг пояса и короткими перебежками пробираться в сторону Сан-Марко. Всю дорогу он завидовал шотландцам…

До отправления оставалось больше часа и, чтобы не толкаться с драгоценным грузом в толпе, они купили билеты во Дворец дожей. Пьер с трудом передвигал ноги, особенно когда пришлось карабкаться по каменным лестницам тюрьмы.

– Оставь меня здесь, – простонал он, присев на лавку в одной из камер.

– Как раз для тебя место – тут Казанова сидел, – отозвалась Мели.

На втором этаже музея в стеклянной витрине они обнаружили зловещую металлическую конструкцию – пояс верности.

– Они их годами носили, а ты часок потерпеть не можешь! – прошептала Мели, незаметно похлопав его по «портмоне».

Остаток времени до отправления прошел как в бреду. Было больно, жарко, хотелось чесаться и еще безумно хотелось залезть в прохладную воду лагуны. В каюте Пьер, постанывая, стянул штаны и вытащил ненавистный компресс.

– Все – теперь ты их таскай, – заявил он, запихивая пачку в сумку Мели.

* * *

Белгородский через неделю не позвонил. Не позвонил и через две. Собственно, Пьер и не рассчитывал теперь на какую-то помощь с его стороны, да и «отчитываться» пока было не о чем. Мели направила во Франкфурт письмо с просьбой о восстановлении на учебе, но ответа пока не было. Вопрос финансами был на какое-то время решен. Единственное, что сильно угнетало, была невозможность связаться с родными и все им рассказать.

Подготовкой к свадьбе рулила Вера. Ее подруга, владелица небольшого загородного кафе, согласилась сдать свое заведение на вечер и даже разрешила использовать продукты и вино с рынка. Коллега с работы привезла из Австрии, где работал ее муж, недорогое, но стильное свадебное платье. Костюм для жениха, оказывается, можно было взять напрокат.

– Как на карнавал, – пошутил Пьер. – Можно хоть Чебурашкой одеть.

Наступал сентябрь, цены на мясо и овощи падали, так что процедура получалась не разорительная. Дороже всего обходилась аренда автобуса для доставки гостей от ратуши в Загребе до места проведения банкета в Самоборе.

При подаче документов выяснилось, что жениху необходима справка из советского ЗАГСа о том, что он не состоит в другом браке, да еще и переведенная на сербскохорватский. Также на церемонии должен был присутствовать переводчик.

– Ну, с переводчиком – это правильно. А то еще выяснится потом, что меня не женили, а усыновляли или в армию провожали… – рассудил Пьер. – А вот справку-то где взять?

Хочешь – не хочешь, а пришлось звонить Белгородскому. Тот его похвалил, узнав о приготовлениях, спросил про новости из Франкфурта и пообещал помочь с документом. Тут как раз пришел ответ из Германии. В лаконичной форме студентку Загребского университета Мелиху Хаджич информировали о том, что «спонсорская программа закрыта и продолжение дипломной работы в ФРГ на данный момент невозможно…»

Как быть? Первым желанием было сразу сообщить Александру, но, поразмыслив, Пьер решил не торопиться. Пока была нужна помощь Белгородского, лучше было его не разочаровывать. Письмо спрятали и даже не стали говорить о нем родителям.

– Делай, что должен, и будь, что будет, – мудро заметила Мели. – Умный человек сказал…

– И что же я должен?

– Сейчас ты должен поменять лиры на динары и оплатить аренду автобуса для гостей. В субботу ты должен съездить с отцом в деревню за вином и ракией. Справку эту дурацкую должен добыть. Достаточно? Список гостей я, так и быть, сама составлю – ты здесь все равно никого не знаешь.

– А что будет?

– А будет все просто замечательно. По сравнению с тем, что было, можно сказать, что наступает самый приятный период нашей жизни. Малярии здесь нет и убивать нас пока никто не собирается!

* * *

Свадьба Пьеру неожиданно понравилась. Честно признаться, он с тоской ждал дня «икс». Не то, чтобы жениться не хотел или к невесте охладел, просто бывал он на нескольких свадьбах в Ленинграде и всегда поражался натужности этого действа. Обилие незнакомых и почему-то некрасивых людей, свидетели с идиотскими лентами через плечо, иногда – стихи и стенгазеты, как на детских утрениках… От всего этого ему становилось невыносимо жаль брачующихся и хотелось, в нарушение традиций, украсть не только невесту, но и жениха, и не возвращать их ни за какой выкуп.

Публика в ратуше собралась приятная на вид и на ощупь (обниматься лезли, но пóтом ни от кого не пахло) : много молодежи, преподаватели из университета, заводские коллеги Небойши с загорелыми женами и на удивление немногочисленная родня. В последний момент появился Белгородский с огромным букетом.

– Интересно, – подумал Пьер. – На свои купил или из «фондов» списал?

Удивил подбор музыки – на регистрации не было традиционного марша Мендельсона, а звучала какая-то средневековая лютня. В кафе молодые люди с удовольствием выплясывали под народную музыку. Пьер попытался представить себе своих питерских друзей, танцующих под «Валенки-валенки», но его фантазии на это не хватило. Иногда раздавались грубые аккорды, и хриплый голос что-то немелодично выкрикивал. Гости начинали с энтузиазмом подпевать, перекрикивая друг друга. Это была сверхпопулярная в Югославии группа Bulldozer.

– Наверное, все дело в словах, – решил Пьер. – Надо учить язык…

С обреченностью он ждал, когда народ дойдет «до кондиции» и начнутся подходы с бокалом в руке с целью пообниматься с новым родственником и объясниться в любви на непонятном языке. К счастью, гости произнесли несколько тостов и начали вполне мирно веселиться – танцевать и болтать по углам. Периодически подливали себе ракию в длинные высокие рюмки, напоминающие лабораторные пробирки. Никто Пьеру не надоедал, стенгазету не вывешивал, пьяные под столом не валялись и даже драки не было. Вроде, как и не погуляли, по питерским меркам.

* * *

На следующий день молодожены уехали на Плитвицкие озера. Поселились в маленькой гостинице в городке у реки. Каждое утро садились на прогулочный катер и ехали к водопадам. В удивительно чистой воде травертиновых озер плавали ленивые форели. Густой лес вокруг напоминал тропические джунгли. Можно было часами гулять по тропинкам вдоль каскадов, постепенно карабкаясь наверх к речкам Черной и Белой, которые и питали это чудо природы. Каждое озеро, даже самое маленькое имело свое название. Как объяснил местный гид, все они были названы в честь утонувших в них людей.

Погода стояла сказочная – не жарко и не холодно. Ветра практически не было и казалось, что время остановилось. Было здорово не думать о будущем, а только гулять вдвоем или купаться украдкой, пока не заметили работники заповедника.

Медовый месяц продлился целых три дня. Вернулись. Отдохнули еще пару дней. Пора было сообщать Белгородскому об отказе, пришедшем из Германии.

По телефону Пьер сказал коротко:

– Есть новости.

* * *

На этот раз Александр назначил встречу в жилом районе на окраине Загреба. Подошел вовремя.

– Пройдемся.

– Далеко? – поинтересовался Пьер, не заметивший поблизости кафе или ресторанов.

– Тут рядом.

В соседнем переулке Белгородский остановился возле стандартной пятиэтажки и открыл подъезд своим ключом. Пропустив Пьера вперед, закрыл дверь. Потом подошел к почтовому ящику, повозился с замочком и достал из него спичечный коробок.

– Там что – шифровка из Центра? – пошутил Пьер.

– «Флажок». Если коробка нет, то, значит, квартира занята. Не я один ей пользуюсь. Уходя, на место положу.

Поднялись на второй этаж, зашли в квартиру. Старая мебель, ковер на стене. Ни карты мира с воткнутыми флажками, ни шпионской аппаратуры… Александр задернул шторы и сел на диван, кивнув Пьеру на кресло напротив.

– Рассказывай.

Ничего не говоря. Пьер протянул ему письмо из Германии. Тот прочитал, поморщился:

– Давно пришло?

– Позавчера.

– Конверт покажи.

– Дома оставил.

– Ясно… Значит так, встречаться теперь будем здесь раз в две недели. Ключи тебе в следующий раз передам. – Белгородский достал из портфеля лист бумаги. – А теперь бери, пиши.

Пьер приготовился писать очередное письмо родителям.

– Я, – диктовал Александр. – Фамилия, имя, отчество. Запятая. Дал добровольное согласие… Донесения буду подписывать псевдонимом «Семенов». Число, подпись.

Пьер перестал писать и положил ручку на журнальный столик.

– Чего остановился. Подписывай.

– А зачем?

– Что зачем?

– Все это – зачем? Встречаться, ключи… Подписка эта для чего? С Германией не вышло – какой с меня прок?

Выражение лица у Александра стало злым.

– Найдем мы тебе применение, раз уж ты здесь оказался. Подписывай давай!

– А что взамен – пивом угостишь? Сам же сказал, что здесь ничем помочь не можешь.

– С огнем играешь…

– А чего мне терять – безработный, живу у тещи, домой уехать не могу. С работы меня уволишь? Или убьешь? На кой ляд я тебе сдался – ни вреда, ни пользы.

Белгородский неожиданно заулыбался, похлопал Пьера по плечу успокаивающе:

– Ух, ты, какой ершистый. Но я ведь помог тебе – справку добыл. Могу и с работой помочь – связи имеются. Иногда можно и премию подкинуть.

– Вот как поможешь, так и поговорим. А мне теперь семью кормить надо.

– Ладно. Пока отложим. Но не забывай – жена твоя подписку все-таки дала. Так что ведите себя спокойно, молодожены.

Выходили молча. Уже на улице, сунув руку на прощание, Александр вдруг сказал:

– Родители твои уже в Ленинграде. Закончилась их Индия. Можешь им позвонить.

– И что я им скажу?

– Скажешь, встретил девушку своей мечты и не смог без нее жить. Прилетел в СФРЮ на крыльях любви и женился. Благословите.

– Да уж… Самое время благословения просить.

– Разберетесь.

* * *

Начался новый учебный год. Мели восстановилась в Загребском университете. Надо было досдать несколько предметов за пропущенный год и готовиться к защите диплома. Пьер опять оказался в ситуации годичной давности, когда все вокруг были заняты делом, а он неожиданно выпал из игры. Опять, как и год назад, старался просыпаться попозже, чтобы не мешать остальным членам семьи собираться на работу и чтобы день казался короче. Опять бесцельно гулял по городу, чувствуя себя Печориным.

Решение за него приняла теща. На педагогическом факультете сформировали дополнительную группу по изучению русского языка, и Вера договорилась о собеседовании. Проводила его заведующая кафедрой иностранных языков – хрипатая рыжая тетка по имени Барбара. Она курила как паровоз и почти без акцента говорила по-русски. Выяснилось, что знакома со многими преподавателями с питерского филфака и часто бывает в Ленинграде. Пьер старался изо всех сил – делал комплименты и блистал эрудицией. Это ли повлияло на решение, или действительно очень был нужен преподаватель, но через полтора часа она сказала насквозь прокуренному Пьеру:

– В понедельник приходи с дипломом и паспортом.

Пьер растерялся:

– Паспорт есть. И вид на жительство оформляется. А вот диплом – в Ленинграде. До понедельника не пришлют…

Она махнула рукой:

– Ладно. По факсу копию отправят – покажешь. Ну и я о тебе справки наведу – позвоню на твой филфак.

Домой он летел, подпрыгивая от радости как Пятачок с шариком в руке из известного мультфильма. Позвонил родителям в Ленинград:

– Мама, я на работу устраиваюсь!

– Опять грузчиком?

– Преподавателем! Университета!

– Сынок, да ты – карьерист. Из грузчиков сразу в профессора. Когда приедете с молодой женой?

Пьер нахмурился:

– Да все пока сложно, мама. Вид на жительство надо оформить, на работе закрепиться…

– А живете все с родителями Мели?

– Пока с ними. Но будем снимать что-нибудь в Загребе – поближе к университету.

* * *

13.05.1990. Загреб

Во время утренней пары в аудиторию заглянула Барбара.

– Зайди ко мне после обеда. Дело есть, – прохрипела она, пряча сигарету за спиной, чтобы дым не попадал в аудиторию.

– Хорошо.

Пьер повернулся к студентам. Половина группы пришла в синих шарфах, на которых красовались бульдоги и надписи «Dinamo ja volim». Сегодняшнего матча с «Црвеной звездой» ждали давно. У Мели с Небойшей тоже были такие шарфы, но за те пять лет, что он прожил в Загребе, в стан болельщиков они его так и не затащили. И футбол его не очень интересовал, и болели здесь как-то зло – скорее, не за загребское Динамо, а против соседей-сербов.

– Какие прогнозы на сегодняшний матч? – вежливо поинтересовался он.

– Ajmo plavi! (Вперед, Синие! ) – вскочил один из студентов в майке с логотипом «Bad Blue Boys». – Srbi – na vrbi! (Сербов на вербы! )

Пьер предпочел дальше не развивать эту тему.

Кабинет Барбары находился в соседнем здании. Мощеная камнем дорожка проходила через большой газон, на котором в хорошую погоду любили посидеть на солнышке и студенты, и преподаватели. Демократизм здешних нравов импонировал Пьеру. Он был ненамного старше своих учеников и не отказывал себе в удовольствии поболтать с ними на отвлеченные темы, а иногда и выпить пива в кафе неподалеку от университета. Пьер вспомнил, как в свой первый рабочий день пришел на кафедру в костюме и галстуке. Коллеги тогда решили, что он собрался на похороны. «Формально» здесь одевались только по торжественным поводам, а в остальные дни ходили в свитерах и джинсах. Сегодня газон пестрел синими шарфами. Развернув на траве длинное полотнище, несколько человек выводили на нем краской: «Ajmo plavi!» и пытались изобразить бульдога. Нестройный хор распевал динамовский гимн на мотив «Лили Марлен».

Поднявшись на второй этаж, он толкнул дверь в кабинет Барбары. В кресле напротив начальницы сидел посетитель. Пьер хотел закрыть дверь и подождать снаружи, но она, увидев его, замахала рукой:

– Заходи, заходи. Познакомься – это Йосип Блажевич из министерства образования.

Пьер протянул руку:

– Очень приятно.

Чиновник внимательно посмотрел ему в глаза:

– Так это вы у нас кириллицу преподаете?

– Я преподаю русский язык.

– Да-да, конечно… А латиницей русские не пользуются?

– Ну почему же, пользуются. Например, когда иностранные названия пишут.

– Понятно. А вы хорошо говорите по-хорватски!

– Наверное, по-сербскохорватски?

Барбара за спиной чиновника делала предостерегающие знаки. Блажевич даже привстал:

– Вы, конечно, иностранец, но должны были уже разобраться – нет такого языка! Есть хорватский и есть сербский.

– Наверное, вы правы, – благоразумно согласился Пьер. – Мне, как иностранцу, сложно заметить разницу.

– Поверьте, она есть. Собственно, об этом я и хотел поговорить с вами. Вы ведь православный?

– Сложно сказать… Я не хожу в церковь.

– Но вы приехали из страны с православной традицией и кириллическим письмом. Как вы относитесь к новому хорватскому руководству?

– Очень хорошо отношусь. Можно сказать, одобряю и поддерживаю новое руководство.

– Замечательно! Тогда вас не затруднит подписать этот документ? – Блажевич протянул ему отпечатанный на машинке текст.

– «Лист лояльности»… Что это такое?

– Хорватское руководство ценит труд православных сотрудников, работающих в государственных учреждениях, если они, в свою очередь, лояльны к хорватскому руководству. В чем и расписываются. Многого от вас не требуется – просто исключите кириллицу из официальной переписки. Все ваши коллеги-сербы уже подписали.

– Хорошо – оставьте. Я после работы ознакомлюсь и подпишу.

– Договорились. Только сильно затягивайте – через неделю я должен доложить в министерство о том, что Университет, оплот хорватской культуры, полностью лоялен. Приятного дня.

Чиновник поднялся и вышел.

– Барбара, что это было?! – Пьер был в бешенстве.

– Я ничего не могу поделать, – развела руками она. – На философском факультете два преподавателя отказались подписывать – их уволили! Слушай, лучше не спорить. Ты же видишь, что творится. А тебе надо вид на жительство продлевать…

* * *

Съемная квартира находилась в десяти минутах ходьбы от университета. Пьер с удовольствием ходил пешком по старым улочкам. Купленный в Италии Fiat был в полном распоряжении Мели – работа гида-переводчика требовала мобильности.

Сегодня прогулка удовольствия не доставляла. Настроение было испорчено встречей в кабинете Барбары. К тому же на обычно пустынных улицах то и дело попадались группы возбужденных молодых людей в синих майках. Пьер благоразумно переходил на другую сторону, предпочитая не реагировать на крики: «Ajmo plavi!»

Обсудить с Мели то, что произошло на работе, не удалось – на кухне сидел тесть в синем шарфе. Они с дочерью собирались на стадион. Незадолго до их ухода позвонила Вера. Сказала, чтобы были осторожны – в городе начались драки между Bad Blue Boys и приехавшими из Белграда Делије (фанатами Звезды).

– Успокойся, дорогая, – ответил Небойша. – Мы сидим не в фанатском секторе.

Оставшись в одиночестве, Пьер попытался отвлечься, переключая каналы на телевизоре, но из головы не шел сегодняшний разговор с чиновником. Пришлось прибегнуть к испытанному средству – горячему чаю с ромом. Он несколько раз подливал в чашку и того, и другого, пока глаза не начали слипаться. Сопротивляться Пьер не стал и с удовольствием завалился спать.

После звонка Мели он не сразу смог проснуться. Долго соображал, где могут быть ключи от машины, вспоминал, где находится Университетская клиника. Потом пришлось поплутать по улицам Нижнего города – на многих перекрестках стояли полицейские и отправляли всех в объезд, чтобы машины не пересекались с колоннами фанатов.

Запарковаться во дворе клиники оказалось невозможно – постоянно подъезжали машины скорой помощи и дежурившие там полицейские освобождали для них проезд. Оставив Fiat в двух кварталах, Пьер почти бегом рванул к пандусу приемного отделения, где уже росла толпа родственников и друзей пострадавших. Не сумев протолкнуться к входу, он стал слушать рассказы очевидцев. Выходило, что побоище на Максимире началось практически сразу после начала матча. Все в один голос обвиняли гостей из столицы и полицию, состоявшую, в основном, из сербов. Капитан Динамо Звони Бобан даже поучаствовал в драке с полицейскими, защищая хорватских фанатов. Напряжение росло. Слышались крики: «Srbi – na vrbi!» Когда из стеклянных дверей выходил очередной человек в синей майке с забинтованной головой или рукой, люди бросались к нему, ожидая увидеть родственника или друга.

Мели сама разыскала его в толпе. Постояла, уткнувшись заплаканным лицом ему в плечо, потом сказала:

– Он уже в сознании. Думали, будет хуже…

* * *

Небойшу выписали через неделю. Блестящую лысину здоровяка теперь украшали пятнадцать швов. Выяснилось, что озверевшие фанаты били его по голове оторванными пластиковыми сиденьями, пока он не потерял сознание.

– Но вы же сидели не в фанатском секторе, – удивился Пьер.

– Мы сидели между фанатскими секторами. Через нас все и прокатилось…

Через день Мели возила отца на обработку швов и перевязку. Потом Вера научилась делать это сама. Страсти понемногу утихли, а газеты перестали печатать фотографии со стадиона. Новый всплеск эмоций произошел, когда стало известно о дисквалификации капитана Динамо Бобана, ударившего полицейского. На территории университета появились его портреты с надписью «Национальный герой».

За всеми этими событиями Пьер как-то забыл о пресловутом «листе лояльности», но Барбара сама напомнила ему:

– Подписал?

– Нет. И не буду. Почему только сербы подписывать должны? Может, потом еще повязки на рукав оденут, как евреям в гетто!

Барбара затянулась сигаретой, глядя в окно.

– Ладно. Можешь не подписывать. Все равно это не помогло бы.

– Что, теперь и «лояльных» увольняют?

– Нет, – развела руками она. – Просто приняли решение с нового семестра сократить курс русского языка.

– А что взамен?

– Немецкий учить будут. Слушай, ты понимаешь, что сейчас не лучшее время для иностранца в Хорватии?

Пьер кивнул:

– Понимаю… А куда мне деваться? В Союзе сейчас то же самое творится. Только еще и продуктов не купить. Мать говорит, макаронами и крупой, как в войну, запасаются.

– У меня есть друзья в ACTR. Могу дать рекомендацию.

– Это что за партия такая?

– Это не партия. ACTR – American Council of Teachers of Russian. Американский совет преподавателей русского языка. У них бывают гранты для учителей. Деньги невеликие, но ты – парень умный, два учебника за пять лет написал, методичек куча. Зацепишься…

– Спасибо. Я поговорю с женой.

* * *

– А как же моя работа? – озабоченно сказала Мели.

– Эти копейки ты и в Штатах заработаешь. Там тоже переводчики нужны.

– Да я научную работу имею в виду.

– А в США библиотеки хуже?

– Все архивы здесь и в Белграде…

Вот уже два года жена писала диссертацию по истории Русского Охранного Корпуса. Он был создан осенью 1941– го бывшими врангелевскими офицерами на территории оккупированной немцами Югославии. По всей стране тогда прокатились нападения коммунистических партизан Тито на православных священников и русских, которых они считали пособниками Гитлера. Своя логика в этом была – среди белоэмигрантов были сильны позиции «пораженцев», то есть тех, кто считал, что надо выступить на стороне Германии и помочь разгромить Сталина. Под эгидой защиты местных русских от коммунистов и объединил белое офицерство бывший генерал-майор Скородумов.

Материалов в архивах было предостаточно, но, пока был жив Тито, такие исследования не поощрялись. К тому же почти все документы были на русском, реже на немецком, языках. Мели в удачный момент взялась за эту тему – судя по формулярам, с конца сороковых годов никто ими не интересовался. Пьер помогал жене чем мог – помогал разбирать длинные донесения, написанные с дореформенными «ерами» и «ятями», выписывал на карточки имена и звания, копировал фотографии и наградные листы. Казавшаяся поначалу скучной, эта работа постепенно увлекла его словно детектив.

Выяснялись интересные подробности. Члены Корпуса носили форму Югославской армии с царскими знаками различия. На головных уборах – старые русские кокарды. А вот Уставы гарнизонной и караульной службы взяли у РККА. Скородумова, рвавшегося воевать в Россию, немцы быстро заменили на генерал-лейтенанта Штейфона – личность весьма примечательную. Сам из крещеных евреев, он был ярым монархистом и видным деятелем Добровольческого движения. Гестапо было отлично осведомлено о его происхождении, но именно на Бориса Штейфона немцы сделали ставку при выборе командующего. Под его умелым руководством Корпус боролся с коммунистами Тито, с 57– й советской армией, с болгарами, перешедшими на сторону СССР. Вот только с четниками, доставлявшими немало неприятностей немцам и считавшими СССР своим союзником, он держал твердый нейтралитет. Складывалась странная ситуация – к концу войны Корпус от несения гарнизонной службы перешел к активным боевым действиям, Штейфон даже требовал переброски на Восточный фронт, но при этом встречался с представителями «Дяди Дражи» – лидера четников Драголюба Михайловича. А немцы за голову Драго объявили награду в 100 000 золотых марок.

Вот тут и начиналось самое интересное. 29 апреля 1945 года Борис Александрович прибывает в Загреб. Делает смотр русским частям, после этого проводит ревизию кассы. Надо сказать, что бюджет Корпуса был совсем не детский. Воины неплохо питались и получали солидное денежное вознаграждение. Кроме внушительной суммы в рейхсмарках, в ведомости перечислены швейцарские франки и, в графе «пожертвования», огромное количество золотых царских червонцев, собранных русскими эмигрантами. В тот же вечер в отеле «Esplanada» у него происходит встреча с эмиссарами четников. Протокол встречи не сохранился, а может и не велся. А на следующий день Штейфон, что называется «почил в бозе». Причинами смерти в разных источниках указаны: болезнь печени, сердечный приступ, самоубийство и даже неизвестная инъекция.

Полковник Рогожин, принявший командование Корпусом, проверил, как полагается, и кассу. Рейхсмарки в новой ведомости на месте, а вот ни франков, ни червонцев в этом документе уже нет. Вместо них – две расписки с подписями Михайловича и Раковича (командующего вторым Равногорским корпусом четников), датированные 29 апреля 1945– го. Кроме того – лист бумаги с написанным от руки странным набором букв и цифр: «I&E4EIV9P-GATEE1C – N6TCE3». Внизу листа – подпись Штейфона и печать Корпуса. Пьер, сам не понимая зачем, тщательно скопировал это документ.

События весной 45– го развивались стремительно. Уже 12 мая, после спешного отступления, Корпус сдался англичанам на территории Австрии. СМЕРШ точил на него зубы, но британцы, до этого выдавшие Советам казаков Казачьего Стана, этих интернированных решили оставить себе. До 1951 года Рогожин сидит в лагере, потом эмигрирует в США.

Вождь четников, Драго Михайлович, со своими соратниками продолжал борьбу до марта 1946– го. Был пойман коммунистами Тито и расстрелян.

На то, чтобы раскопать все это, у Мели ушел почти год работы. Надо было свести воедино сведения, добытые в трех загребских архивах. Попутно удалось протолкнуть несколько публикаций в университетском сборнике. Большого интереса эти статьи не вызвали – всех теперь больше занимал вопрос, будет ли Хорватия независимой и на каких условиях. Зато когда одну из них перепечатал (на кириллице) белградский «Мешовита Грађа Miscеllanea», резонанс был куда больше. У Мели завязалась переписка с сербскими историками и она даже получила приглашение поработать в белградских архивах. Грех было не воспользоваться этой возможностью, тем более, что помимо основной темы диссертации, появилась возможность открыть неизвестные страницы четнического движения.

Во времена Тито четников, или Југословенска војска у отаџбини (Югославские войска на родине) величали не иначе, как «союзниками гитлеровцев» или «эсэсовцами» и ставили их в один ряд с хорватскими усташами. После открытия архивов стали выясняться интересные подробности. Оказывается, четники в 1942 году контролировали большие районы, очистив их от немцев. Югославское правительство в изгнании признало Михайловича командующим югославской армией, а в декабре присвоило ему чин бригадного генерала, в январе 1942 дивизионного генерала, в июле 1942– армейского генерала. Немецкое командование предпринимало много крупных операций для уничтожения движения и его руководства. Но эти операции потерпели неудачу. В июле 1943 года оккупанты назначили за голову Михайловича 100 тыс. золотых марок. Мало того – в феврале 1943 лидер французского движения Сопротивления генерал Шарль Де Голль наградил Михайловича Военным крестом. При штабе четников всю войну находились офицеры американской миссии. Когда пленившие Драго коммунисты приговаривали его к смерти, их показания просто не стали принимать во внимание. Уже после расстрела, в марте 1948 года, президент США Гарри Трумэн наградил Драголюба Михайловича американской медалью «Легион почёта» (посмертно).

Теперь новое сербское руководство всячески поощряло публикации, реабилитирующие движение, и у Мели вышло несколько статей в белградских журналах. За них даже платили какие-то гонорары, но их хватало только на покрытие расходов на поездки в Белград. Принимали ее там радушно. Приглашали на исторические семинары, было короткое интервью на телевидении и даже встреча с основателем Сербской демократической партии Радованом Караджичем, чей отец, Вук Караджич, был соратником Михайловича и после войны много лет провел в тюрьме.

Пьер был рад за жену – у нее горели глаза от азарта и по вечерам она с удовольствием рассказывала об интересных фактах, которые удавалось нарыть в архивах.

Неприятности начались в конце мая. Придя домой, Мели долго сидела в прихожей, глядя в одну точку. Поняв, что что-то произошло, Пьер подошел, сел рядом на корточки и, взяв за руку, спросил:

– Что стряслось?

– Меня сегодня вызывали в ректорат…

– Учебную нагрузку увеличили?

– Если бы… Сказали, чтобы я занималась своей диссертацией. Им не нравятся мои публикации в сербской прессе. В противном случае тему могут закрыть.

– Серьезное предупреждение… – нахмурился Пьер. – Может и правда – подождать с публикациями до защиты?

– У меня в Белграде две статьи должны выйти в этом месяце.

– Ну-у… публикуйся под псевдонимом.

Мели махнула рукой:

– Да все они знают. Требуют, чтобы отозвала рукописи из журналов. И вот еще, – она вытащила из кармана небрежно оторванный листок. – Мне уже не в первый раз подкладывают это под дворник.

Пьер развернул смятую бумагу и оторопел, глядя на синюю надпись фломастером: «Srbi – na vrbi!»

* * *

Неожиданно позвонил Мирзоев. Сказал, что нужно срочно увидеться.

– Что за срочность такая? – подумал Пьер. – Давно его слышно не было.

Толик Мирзоев два года назад сменил Белогорского (тот ушел на повышение). Особо не надоедал и неприятных предложений не делал. Раз в полгода назначал встречу и подробно расспрашивал о настроениях среди студентов и преподавателей. Правда, помог без волокиты обменять загранпаспорт с истекшим сроком.

– Слушай, мне ориентировка из Москвы пришла, – признался Толик после дежурных расспросов. – Жена твоя, оказывается, в архивах копается, статьи интересные пишет…

– Она к защите готовится. Публикации нужны.

– Очень ее публикации наших товарищей заинтересовали. Просят помочь.

– Хорошо, я попрошу у нее несколько экземпляров. В крайнем случае, сделаю копии на работе.

– Нет, статьи ее мы читали. Нас первоисточники интересуют.

– Ты как себе это представляешь? Весь архив сюда притащить? Выносить ничего не дают.

Мирзоев поморщился:

– Все и не надо. Интересуют только взаимоотношения Штейфона с четниками. Переписка, даты встреч, протоколы… После войны здесь наши военные следователи начинали работать, но Тито им быстро кислород перекрыл.

– Ладно, я попрошу Мели подобрать что-нибудь по этой теме, только, боюсь, с четниками теперь будет сложно.

– Это почму?

Пьер подробно рассказал Толику о реакции университетского руководства на белградские изыскания Мели.

– Ладно, – сказал Мирзоев. – На рожон лезть не надо, но то, что удалось нарыть, приноси. И ссылки на сербские архивы перепиши – найдем кого-нибудь в Белграде. Связи имеются.

* * *

Решение принимали долго и мучительно. Перспектив для Пьера в новой Хорватии не было никаких. В Союзе обстановка была еще хуже – мать по телефону советовала даже в гости пока не приезжать. Полки в магазинах были пустые, а люди, словно перед войной, делали запасы. Многие знакомые уезжали навсегда – кто в Израиль, кто в Штаты, кто в Канаду.

Бросать начатую работу Мели не хотела. Из Белграда звонили – предлагали новые публикации. Звали защищаться в Белградском университете, но просили поменять тему – история четников сейчас была более востребована.

– Будь, что будет, – твердо сказала она. – И диссертацию по Русскому Корпусу писать продолжу, и публикации по четникам отзывать не стану.

Решили так – Пьер будет пытаться найти грант в США, а Мели в течение года или защитится в Загребе, или, если прикроют тему, договорится о защите в Белграде, а потом тоже приедет в Америку. Если муж работает в США, то визу получить будет нетрудно.

Жить после принятого решения стало как-то легче. На следующий день Пьер подошел к Барбаре.

– Я подумал – ты права. Надо уезжать. Твое предложение еще в силе?

– Правильно решил. И жену с собой забирай. Очень уж руководство недовольно ее деятельностью.

* * *

Статьи в сербской прессе вышли с запозданием, когда в университете уже начались летние каникулы. Немедленной реакции не последовало, но понятно было, что тучи сгущаются. Чтобы не терять времени Мели съездила на неделю в Белград. Работала в военном архиве, встречалась с живыми участниками событий. Вернулась озадаченная.

– Много новых фактов. Не знаю, понравится ли это моим сербским друзьям.

– Что ты там еще накопала? – спросил Пьер.

Она рассказала, что есть много свидетельств того, что Драго Михайлович одним из первых на Балканах произнес фразу «этническая чистка». В своем приказе командирам четнических подразделений от 20 декабря 1941 года он так сформулировал стоящие перед ними задачи: «… Создать… Великую Сербию, этнически чистую в границах Сербии, Черногории, Боснии-Герцеговины… Провести чистку государственной территории от всех национальных меньшинств и чуждых элементов… Очистить Боснию от мусульманского и хорватского населения». Кроме того, четники устраивали массовые убийства безоружных жителей. Мели привезла много фотографий, на которых бородатые соратники Драго длинными ножами расправлялись с родственниками партизан Тито. Удалось найти и документы, подтверждающие контакты командования четников с итальянцами и немцами, несмотря на боевые действия против оккупантов. В конце войны они не раз пользовались «итальянским коридором» для доставки крупных сумм из Швейцарии. От кого поступали деньги и какова их судьба выяснить не удалось.

– Ну, и что ты решила? Будешь об этом писать?

– Писать буду – я же ученый. А вот станут ли они это публиковать…

* * *

День рожденья Веры был в среду, поэтому собирались попозже, после работы. У Пьера уже начались каникулы, поэтому он вызвался помочь и поехал в Самобор днем, на автобусе. По дороге зашел в магазин, купил ракию и продукты по списку. Подойдя к дому, оглянулся и достал из-за «тайного кирпича» спрятанные там ключи. Впрочем, так же хранили ключи почти все соседи Хаджичей – нравы здесь были почти деревенские. Прошел на кухню, поставил цветы в вазу, а ракию спрятал в холодильник. Вытащил стол на середину гостиной, притащил стулья. Скатерть взял в шкафу, тарелки – на кухне. Готово. Что мог, сделал. До прихода хозяев и гостей был еще час. Мели обещала приехать прямо из библиотеки, не заходя домой.

Пошел наверх – в комнату, в которой они жили с Мели сразу после приезда из Никарагуа. Здесь до сих пор лежали плюшевые медведи из ее детства, а на полке было много русских книг. Пробежался взглядом по корешкам – классика, скучно… Ничего, Лесков подойдет. «Очарованного странника» Пьер мог читать с любого места. Включил бра и с удовольствием завалился на тахту.

Разбудила его музыка, доносившаяся из гостиной. С трудом открыл глаза. Кто-то, видимо Вера, укрыл его пледом, пока он спал. Поднес к глазам руку с часами – ого, часа два проспал… Неудобно – надо идти к гостям.

Веселье было в разгаре. Гремела народная музыка, лилась ракия в длинные рюмки-пробирки. Пьеру тоже сунули в руки пробирку. Чтобы не пить натощак, он взял со стола ломтик пршута (сыровяленой ветчины), завернул в него сыр и быстро запихал в рот. Поискал глазами Мели – ее пока не было видно. Задерживается…

Звонок телефона из-за музыки услышали не сразу, Когда Вера взяла трубку, то еще долго сквозь шум не могла понять, кто говорит. Происходившее потом казалось Пьеру кадрами какой-то некачественной кинохроники. Какие-то люди пытались ему что-то объяснять, куда-то его звали, но он реагировал только на физическое воздействие, когда его брали за руку и вели, сажали в машину. Ночная дорога. Какой-то город. Кажется, Загреб. А вот Университетская клиника, только нет толпы у входа, как после матча на Максимире. Его ведут по коридорам. Кто-то сует в руки белый халат. Зачем? Белый кафель на стенах. Небойша плачет. А Вера не плачет… Виноватое лицо медсестры. Сквозняк в коридоре.

***

Следователь потом показал Пьеру странный нож в полиэтиленовом пакете. Длинный клинок, а вместо ручки – кожаная перчатка без пальцев. Тисненая на коже надпись «Gräwiso». Следы крови. Ее крови.

– Это сербосек, – объяснил он. – Усташи во время войны такими ножами резали сербов.

Нож не был потерян убийцей. Его аккуратно положили на капот Фиата, рядом с которым лежала Мели. А под дворником нашли записку: «Srbi – na vrbi!»

* * *

Мирзоев позвонил через две недели после похорон. Может, он звонил и раньше, но эти дни Пьер прожил в Самоборе, в доме родителей Мели, на воротах которого появилось объявление– «посмертница» с черным крестом и фотографией.

– Что делать планируешь?

– В Штаты хочу уехать, но пока не получается. Заявку на грант уже давно отправил, а ответа все нет.

– Это ты правильно решил. В новых обстоятельствах хорваты твой вид на жительство могут и не продлить.

С соболезнованиями не лез. Записал координаты ACTR, куда ушла заявка. Пообещал навести справки «по своим каналам». Выпил, не чокаясь, рюмку принесенного с собой коньяка и ушел, пообещав позвонить через неделю. Про архив пока не вспоминал.

Особых надежд на его помощь Пьер не питал. Постепенно привыкал к мысли, что надо будет возвращаться в Ленинград. Особо, впрочем, его это не огорчало. В Загребе становилось неуютно. На старых площадях гремели митинги. Лозунги день ото дня становились все более злыми и от призывов «бороться ЗА» все чаще переходили к призывам «бороться ПРОТИВ». Был конец лета, но цены на продукты росли. Во всем, разумеется, были виноваты коммунисты, сербы, мусульмане. Прямо возле храма избили православного священника.

Ровно через неделю Толик объявился. Встречу назначил не на служебной квартире «с флажком», а сам пришел в гости. Пытливо осмотрел книжные полки, подвигал папки на письменном столе.

– Можешь собирать вещи.

– Куда собираться-то, – удивился Пьер.

– А ты куда хотел? В Североамериканские Соединенные Штаты, естественно. Только сначала надо будет в Ленинграде объявиться. Ну, я думаю, с родителями повидаться ты не против?

– Объясни все толком.

– Короче. Этот твой самый ACTR прислал в Министерство образования СССР заявку на преподавателей русского языка в разные школы и университеты США. Платит за все Ford Foundation. Требования – более трех лет работы по специальности и рекомендация советского ВУЗа.

– Со стажем все в порядке, а где я рекомендацию возьму?

– Не парься. По документам ты будешь преподаватель ФРЯКИ. Ну и название! Это – Факультет русского языка как иностранного в твоем Ленгосуниверситете. Последние несколько лет ты был в загранкомандировке в Югославии. Все чисто!

– Спасибо, Толик!

– Ну, как говорится, спасибо не булькает…

– Так я сейчас… – вскочил было Пьер.

Мирзоев положил руку ему на колено и заставил опять сесть.

– Архив жены передашь нам. Полностью.

Пьер пожал плечами:

– Хорошо. Только разберу – здесь и мои бумаги.

– Вот и славно. Отсортируешь, перевяжешь все в стопочки и звони. Только не затягивай.

Тянуть Пьер и не собирался. После всего, что произошло, интерес к военной истории у него как-то пропал, и совсем не жаль было собранного материала. Ему казалось, что вместе с бумагами можно отдать и часть воспоминаний о том страшном вечере. Сначала он перечитывал архивные копии, сортировал, подклеивал отвалившиеся фотографии, но потом махнул рукой и просто стал складывать бумаги в аккуратные стопки и перевязывать их шпагатом. Из папки с надписью «Штейфон 1945“ вдруг выпал листок. Наклонился, чтобы его поднять. Это была копия, снятая им самим – лист бумаги с написанным от руки странным набором букв и цифр:»«I&E4EIV9P-GATEE1C – N6TCE3». Внизу листа – подпись Штейфона и печать Корпуса. Пьер подержал листок в руках, подумал, потом сложил его пополам и спрятал в портфель.

* * *

20.08.1990. Ленинград

Главное здание Университета за шесть лет совсем не изменилось. Только краска на фасаде облезла и на входе появился турникет. Теперь внутрь пускали по студенческим билетам. Пришлось долго объясняться с настырным старичком-вахтером, но в результате удалось проникнуть в аlma mater. Коридор второго этажа все также бесконечной перспективой поражал воображение, так же скрипел паркет под ногами множества спешащих людей и даже молодой Ленин с картины Орешникова все так же гордо взирал на своих экзаменаторов.

Пьер прошел мимо массивных дверей с новой бронзовой табличкой: «Ректор. Меркурьев Станислав Петрович» и остановился у дверей попроще. И табличка здесь была скромнее по размерам.

– «Помощник ректора по международным вопросам В. В. Путин», – прочитал Пьер. – Сюда мне и надо.

Войдя в кабинет, вынужден был сразу остановиться, почти физически уперевшись в пристальный взгляд серо-голубых глаз. Сидящий за столом светловолосый мужчина не здоровался и не делал приглашающих жестов. Он просто смотрел исподлобья.

Пьер потоптался на пороге и, почему-то заикаясь, промямлил:

– З-здравствуйте. Моя фамилия…

– Вы пришли вовремя, как было назначено, – спокойно ответил хозяин кабинета. – Ваши документы готовы.

Он открыл картонную папку, лежащую на столе.

– Это ваше командировочное удостоверение в Москву. Трудовая книжка остается здесь. Распишитесь, что ознакомлены с приказом о командировании. Новый паспорт с визой получите в Министерстве образования. Вот адрес и телефон. Счастливого пути.

– Скажите, а… – начал было Пьер.

– Ваш вопрос касается этих документов?

– В общем-то, нет…

– Тогда счастливого пути.

Поза и взгляд светловолосого не изменились. Выражение лица было любезным, но серо-голубые глаза подталкивали к двери.

Оказавшись в коридоре, Пьер перевел дух.

– Всегда бы так – коротко и ясно.

* * *

01.09.1990. Международный аэропорт Даллес. Вашингтон

– Наш самолет совершил посадку в международном аэропорту Даллес столицы Соединенных Штатов Америки…

Сидевшие рядом тетки зашевелились, отстегнули ремни, полезли за сумками на багажную полку.

– Товарищ начальник, вставайте. Приехали.

В Шереметьево провожавший группу преподавателей мелкий чиновник из министерства оглядел стайку пожилых дам и, с облегчением обнаружив единственное мужское лицо, протянул Пьеру какой-то листок:

– Будете старшим группы.

– А что это за документ? – осторожно спросил Пьер.

– Список группы и письмо на таможню, чтобы вашу водку и матрешки не отобрали. Ну, и вообще, должен же быть старший.

Выйдя из самолета, пассажиры оказывались почему-то не на трапе, а прямо в салоне автобуса, попадая в него через двери, расположенные в торце. Как автобус оказался на высоте авиалайнера, было непонятно. Внезапно почва ушла из-под ног и летное поле за окном стало приближаться. Салон явно опускался вниз. Пьер с интересом смотрел на соседние самолеты. Возле некоторых из них тоже стояли автобусы, чьи салоны поднимались или опускались на складывающихся в гармошку ножничных подъемниках. Подъехав к зданию аэропорта, салон снова поехал вверх и пассажиры вышли прямо на второй этаж.

Вашингтон встретил прилетевших прямо-таки тропической жарой. Обшитые серебристым железом автобусы на парковке изрыгали на прохожих дизельный рык и горячий воздух, и вообще, выглядели архаично. Зато внутри грохочущего монстра с табличкой «ACTR» на лобовом стекле оказалось тихо и прохладно.

Столица оказалась, в основном, малоэтажной. Небоскребов не было, на площадях росли пальмы, но зеленых газонах валялись чернокожие дети и взрослые.

«Жара, пальмы, негры… – подумалось Пьеру. – Так я себе Анголу представлял».

Гостиница Ramada Inn была расположена в самом центре. Встречающие от ACTR собрали преподавателей в лобби и раздали всем толстые конверты, в которых были: медицинская страховка, билеты до места назначения (Пьер попал в Нью-Йорк), карта Вашингтона и странная брошюра «Американцы – модель поведения». Кроме того, выдали под расписку по 120 долларов. Объявили, что гостиница оплачена до послезавтра и откланялись.

Билеты и страховку Пьер спрятал в сейф в номере, брошюру выбросил в ведро и, взяв карту и деньги, отправился осматривать достопримечательности.

«Модель поведения», о которой, вероятно, повествовала выброшенная брошюра, он почувствовал сразу. Вошедшая в лифт пожилая супружеская пара заискивающим тоном произнесла:

– Excuse us.

Люди извинились за то, что его лифт остановился по дороге! Эти извинения он потом часто слышал не только в лифте, но и в крупных магазинах, если кто-нибудь слишком близко, по местным меркам, проходил мимо. «Слишком близко» для американцев означало менее 40 см!

Жара на улице стояла невыносимая, но отменять экскурсию не хотелось. Зайдя в маленький магазин самообслуживания, Пьер с вожделением направился к холодильному шкафу, достал оттуда банку ледяного пива, расплатился и начал дергать за алюминиевое колечко. Банка издала характерное шипение и он припал к ней, высасывая живительную влагу.

– Сэр! – раздался за его спиной голос. – Вы иностранец?

Продавец догнал его.

– Возьмите пакетик, – протянул он Пьеру фунтик из коричневой бумаги. – Или вас оштрафуют!

Видимо, не стоило выбрасывать брошюру…

За два дня он стер ноги в кровь, но успел увидеть то, что полагалось каждому уважающему себя туристу. Мемориал Линкольна, Белый дом и Капитолий были удобно расположены на одной линии, правда, линия эта протянулась на несколько километров. Длинный бассейн и здания музея Смитсониан по обеим сторонам чем-то напоминали ВДНХ. Пешком Пьер дошел до Арлингтонского кладбища, ожидая увидеть монументальные надгробия, величественное воплощение американской военной славы. Но был разочарован – длинные ряды одинаковых белых плит на зеленой траве, вечный огонь и роза на могиле Кеннеди.

«Не Мамаев курган…» – разочарованно подумал он.

Из двухдневного пребывания в Вашингтоне наибольшее впечатление произвели на него советская ракета SS-20 в Аэрокосмическом музее и неожиданный адрес посольства СССР – Andrei Sakharov Plaza. Злокозненные американцы переименовали кусок 16– й улицы, на котором находилась дипмиссия, в честь советского диссидента.

* * *

Работа в New York University (NYU) мало чем отличалась от того, чем Пьеру приходилось заниматься в Загребе. Утренние пары с «нулевиками» в Вандербилт-Холле, после ланча – «продвинутые» в Таунхауз Роу. Вечером – проверка тестов и подготовка к следующему дню. Но были и отличия – отличалась та самая «модель поведения» из брошюры, которую Пьер все-таки достал из помойного ведра.

В Загребском университете отношение к трудовой дисциплине было, мягко говоря, «гибким». Считалось нормальным отпустить студентов пораньше с последней пары, мало кто из преподавателей приходил вовремя на заседания кафедры. Главное было сверстать и вовремя подать учебные планы, обеспечить положенное количество публикаций и отнести заполненные ведомости в деканат.

В NYU бумажной работы и бюрократии было намного меньше, но вот отношение к учебному процессу и у студентов, и у преподавателей было совсем иное. Отпустить студентов пораньше означало приблизительно то же, что обвес в магазине – люди недополучали товар, за который они заплатили.

Работа была серьезная и требовала тщательной подготовки. По вечерам приходилось допоздна сидеть в Библиотеке Бобста, собирая материал по русской культуре и истории для наиболее требовательных старшекурсников. Статус Visiting Source Teacher подразумевал наличие каких-то особенных знаний, которые нельзя было получить от местных американских преподавателей. Пьер был даже рад свалившейся на него нагрузке. Друзьями он пока не обзавелся, а часы безделья неотвратимо возвращали его в тот страшный вечер в Университетской клинике.

Он как-то заметил, что живет как Робинзон – на острове. Действительно, университетские кварталы Гринвич-Виллиджа были расположены на Манхеттене, а для того, чтобы осмотреть все достопримечательности этого куска суши, окруженного водой, требовались не одни выходные. На День благодарения у Пьера не было особых планов. В гости никто не позвал, а для того, чтобы самому готовить индейку, ему еще не хватало местного патриотического настроя. С утра он отправился в Метрополитэн. Это было не первое его посещение этого замечательного музея, но здесь, как и в любимом Эрмитаже, можно было каждый раз выбирать коллекции под настроение. К тому же Пьеру нравился демократический принцип оплаты билетов – ты платил столько, сколько считал нужным. Пройти бесплатно ему не позволяла совесть, а пару долларов он считал достойным вкладом в развитие американской культуры. Прикрепив на куртку значок, заменяющий билет, Пьер прямиком пошел в отдел фотографии. Поразглядывал фриков Диан Арбус, посидел в Египетском отделе у каменного бассейна, заглянул в Средневековую галерею. Погода, несмотря на конец ноября, стояла отличная, и он решил вернуться в общежитие пешком через Центральный парк.

Зелени на деревьях и кустах уже почти не осталось, но было сухо и солнечно. Народ с удовольствием грелся на солнышке на многочисленных скамейках. Пьер как-то обратил внимание на то, что почти все скамейки в парке были «спонсорские» – на спинках были привинчены маленькие таблички, сообщавшие, благодаря кому вы имеете возможность посидеть и отдохнуть. Особенно его умилила надпись: «For Artur. Because he was a good man». Обойдя пруд, Пьер прошел мимо мемориала Джона Леннона Строберри Филдс и отправился на юг в сторону Гринвич-Виллидж. Пели редкие в это время года птицы, было тепло и уютно. Раздражал только шум детской площадки впереди. Скрипели качели, слышались злые крики мамаш, детский смех периодически заглушался громким плачем. Пьер поморщился и постарался обойти площадку по периметру. Прилетевший откуда-то яркий мяч ударил его по ноге, испачкав светлые брюки. Пьер оглянулся. Прямо на него летел мальчуган в клетчатой куртке. Зацепившись ногой за мячик, он растянулся на песке. Пришлось поднять парня, потом принести слетевшую вязаную шапку и кое-как натянуть ее на растрепанные темные волосы.

– Миша! – раздался издалека женский голос. – Ты куда опять удрал?!

Кричали по-русски, что, впрочем, было неудивительно – в Нью-Йорке жило много эмигрантов. Пьер повернул голову, чтобы убедиться в том, что мамаша определила местонахождение своего чада. Молодая женщина в синей пуховке шла к ним. Что-то было знакомое и в ее голосе, и в короткой черной стрижке.

– Я же просила тебя не убегать, – сказала она уже более спокойным тоном, подойдя поближе.

Потом подняла глаза на Пьера:

– Ты?!

Это была Кэт.

* * *

В кафе на углу 66– й было тепло и пахло жареным хлебом. Пьер машинально поддерживал разговор. Все него внимание было поглощено темноволосым Мишкой, задремавшим на руках у матери. Его сын! Все эти годы он абстрактно понимал, что где-то родился и растет его ребенок, но он старательно гнал от себя размышления на эту тему, оправдывая себя тем, что Кэт он не нужен, что Жора сам написал ему об этом, что нельзя мешать чужому счастью… И это было достаточно легко – никакой конкретики. Сын? Дочь? А существует ли он или она вообще? Теперь же он ловил себя на том, что старается увидеть черты сходства между собой и спящим Мишкой.

– Жора тоже здесь?

– С Жорой мы расстались очень быстро.

– Почему?

– Он очень хороший человек, но мы жили с его мамой. Она тоже женщина по-своему неплохая, но когда я в очередной раз услышала: «Вот когда у вас будут общие дети…», то не выдержала.

– Я ничего не знал. Почему ты мне не сообщила? Это же мой сын. Я бы помогал.

– Зачем? Я замужем. Мы с Мишкой не нуждаемся.

– Кто твой муж? Тоже из наших? Я его знаю?

Кэт улыбнулась:

– Не думаю. Он программист, занимается криптографией. Один из лучших в Израиле.

– В Израиле? А что вы здесь делаете?

– Боря заканчивает проект для одного банка. Может, получится найти постоянную работу в Нью-Йорке. У тебя кольцо на руке – ты тут с женой?

– Я… вдовец.

– Прости, пять лет прошло… Слушай, послезавтра Ханука – приходи в гости. У нас здесь друзей нет – посидим, о Питере поностальгируем.

– Кэт, ты что, в иудаизм ударилась? – рассмеялся Пьер.

– Нам лишь бы повод. Придешь?

* * *

Что дарят на Хануку? Поломав голову, Пьер купил бутылку Jack Daniels и модель автомобиля Бэтмена для Мишки. Адрес был выше 120– й улицы – не самый безопасный район. Из-за этого, и чтобы не искать дорогу от метро, взял такси. Машина остановилась возле витрины с трафаретной надписью «El Comedor Habana Viejo». Пьер оглянулся – большинство вывесок вокруг были на испанском.

– Не пропаду, – решил он. – Если что – сойду за местного.

Дверь открыл худощавый парень лет тридцати с густой черной бородой. На его затылке каким-то чудом держалась крохотная шапочка-кипа.

– Пьер? – строго спросил он.

– Борис? – в тон ему ответил Пьер и пожал протянутую руку.

На столе, в подсвечнике, похожем на оленьи рога, мерцали огоньками девять свечек.

– Ничего, что я с непокрытой головой? – спросил Пьер.

– Не юродствуй, – донесся из комнаты голос Кэт. – Выпить принес?

Мишка обрадовался подаренной машине. Весь вечер, глядя на сына, Пьер думал: «Интересно, Борис знает?»

Боря оказался мировым парнем – пел под гитару песни Никитиных и Розенбаума, травил анекдоты и лихо закусывал виски явно некошерной колбасой. Пьер попал в давно забытую обстановку. Казалось, выгляни в окно, а там – родная улица Дзержинского, а не Сент-Николас.

– Слушай, – спросил он Бориса после очередного тоста. – А что за криптология такая, которой ты занимаешься?

– Не криптология, а криптография. Грубо говоря, наука о шифровании данных. Чтобы посторонние не совали нос в дела клиента.

Расходились заполночь. Кэт вышла на площадку проводить. Пьяненький Боря в это время пытался утихомирить проснувшегося Мишку.

– Спасибо, что пришел. Мне здесь очень одиноко. Борис целый день на работе, а мы с Мишкой кроме парка почти ничего и не видели. Каждый день там гуляем – заглядывай…

Она быстро обняла его за шею и чмокнула в щеку.

– Спокойной ночи, Пьер.

– Спокойной ночи, Кэт…

Сидя в вагоне метро, он напевал под нос, чтобы не уснуть:

– Криптология, криптография-я-я. Криптология, крипто…

И тут его осенило. Ведь копия бумаги из архива Штейфона была все еще у него. Набор цифр был каким-то кодом, но они с Мели даже не пытались его отгадывать. Может, Боря поможет?

На следующий день Пьер созвонился с Борисом и после последней пары поехал к нему в офис в Бруклин. Борис недолго рассматривал копию с шифровкой «I&E4EIV9P-GATEE1C – N6TCE3».

– Кто автор?

– Царский офицер. Русский, из эмигрантов.

– Уже легче. В царской армии была очень слабая школа шифрования и немцы этим вовсю пользовались. Судя по тому, что символы идут без перерыва, но в теле есть прочерки, это так называемая «вертикальная перестановка». Была распространена в России начала ХХ века.

– А что это такое?

– Обычно для шифрования использовалась таблица 6х4. То есть, четыре строчки по шесть знаков в каждой. В нее обычным образом, слева направо, вписывался текст. Смотри, – он взял листок, нарисовал таблицу и вписал в нее текст:

– Пропуски между словами обозначались прочерками. Потом придумывали слово-ключ, состоящее из шести букв и писали его сверху:

После этого определяли, в каком порядке в алфавите расположены буквы «ключа». Если попадались одинаковые, то их нумеровали слева направо:

Теперь нужно выписать текст «сплошняком» сверху вниз в том порядке, в котором пронумерованы колонки. Получится: АЯЮ– – АМНР-Д– – К-ЛРООТСУЛБЕУБГЕО. Адресат, зная слово-ключ, просто впишет эту абракадабру в таблицу в нужном порядке и получит исходный текст.

– Как все просто! А что же здесь может быть зашифровано?

– В твоей бумаге все сложнее. Латинский алфавит – язык исходного текста неизвестен. Есть цифры – это может быть какой-то индекс или код, то есть, нет логики, и компьютерная программа подбора мало что даст. Нужен «ключ».

– А какие ключи были распространены в русской армии?

– Чаще всего это были города, как-то связанные с личностью шифрующего. Москва, Самара… Иногда использовали клички, присвоенные во время учебы.

Придя домой, Пьер несколько часов провел, рисуя таблицы и вписывая туда цифры и буквы из бумаги Штейфона. Получалась бессмыслица. Нужна была биографическая справка. Где родился, где учился, где воевал? Но все сведения, собранные Мели, остались у Толика. Пришлось провести несколько часов в Библиотеке Бобста. Сведений по Русскому Охранному Корпусу было немного. Нашлась ссылка на документ «Русский корпус. Доклад к 10– летнему юбилею. Нью-Йорк. 1951» и на журнал «Наши вести», который издавали офицеры шуцкора (так называли они себя в Югославии). Были также упоминания о «Союзе чинов Русского корпуса», объединявшем уцелевших ветеранов. Почтовый адрес и у журнала, и у «Союза чинов» совпадал – Novo-Diveyevo 100 Smith Rd. Nanuet, NY 10954. Там, судя по справочнику, находился монастырь и русское православное кладбище.

«По карте – километров сорок от Нью-Йорка, – задумался Пьер. – Можно и съездить в это Ново-Дивеево».

* * *

Если занятия заканчивались рано, то Пьер теперь не шел в библиотеку, а садился в метро и ехал в Центральный Парк. Желание видеть сына не оставляло его, и он с ужасом думал о том времени, когда ему придется возвращаться в Питер, а Кэт с Мишкой уедут обратно в Израиль.

– Завтра выходной, – сказала Кэт. – Может, сходим с Мишкой в зоопарк?

Пьер задумался.

– Я завтра хотел взять машину напрокат и съездить в русский монастырь.

– Возьми нас с собой! Ты ведь не на богомолье туда едешь? Не помешаем?

– Почему бы и нет. Поехали.

* * *

– В женском монастыре нам, наверное, делать нечего, – рассудил Пьер. – Давай зайдем в храм, а потом по кладбищу походим.

В церкви было непривычно светло. Пожилой гостеприимный священник, услышав русскую речь, с удовольствием показал главные святыни храма – икону Владимирской Божией Матери из Оптиной пустыни и крест из Ипатьевского дома. Узнав, что Пьер интересуется историей Русского Корпуса, отвел на кладбище и показал могилу последнего командующего, Анатолия Ивановича Рогожина. Оказалось, что Рогожин был основателем и многолетним редактором журнала «Наши Вести».

– Скажите, а про Штейфона вы можете что-нибудь рассказать?

– Про Штейфона… Я знаю, что он руководил Корпусом до Анатолия Ивановича. Похоронен где-то в Европе. Вот, пожалуй, и все. Вам надо с Владимиром Владимировичем поговорить.

– Это кто? – оживился Пьер.

– Вы Гранитова не знаете? – удивился священник. – Владимир Владимирович – председатель Союза чинов Русского корпуса. Я дам вам его телефон.

На обратном пути Мишка заснул в детском кресле. Кэт неожиданно положила свою руку поверх руки Пьера, легла головой ему на плечо и закрыла глаза. Он боялся пошевелиться. Скосив глаза, смотрел на нее и в зеркало – на Мишку.

Вот оно – счастье…

* * *

Пьер уже несколько дней безуспешно звонил по телефону, который ему дал священник. Пожилой женский голос неизменно отвечал:

– Оставьте ваш телефон. С вами свяжутся.

Звонок раздался только через неделю.

– Мне сказали, что вы интересуетесь биографией Штейфона.

– Владимир Владимирович? – обрадовано спросил Пьер.

– Меня зовут Евгений. Владимир Владимирович поручил мне ответить на ваши вопросы. Запишите адрес.

По указанному адресу в Бруклине Пьер нашел скромную адвокатскую контору. Евгений оказался мужчиной средних лет массивного телосложения с короткой стрижкой. Если бы не клубный пиджак и не очки в тонкой металлической оправе, его можно было бы принять за циркового борца.

– Что конкретно вас интересует?

– Понимаете, о службе Бориса Штейфона в Охранном Корпусе есть достаточно материалов в югославских архивах. А вот о его жизни до осени 1941 года известно мало. Где учился, где служил…

– Зачем это вам?

– Моя покойная жена занималась изысканиями по Корпусу. Я бы хотел продолжить ее работу.

– Вы – муж Мелихи Хаджич?

– Вдовец. Вы ее знали?

– Не был знаком, к сожалению. Мне пересылали ее публикации, но я не владею сербскохорватским. Что ж, вот все, что я смог найти по Штейфону, – он протянул Пьеру папку. – Можете оставить себе. Это копии.

* * *

Работа над папкой продолжалась несколько вечеров. Сначала Пьер решил выписать все города, связанные с биографией Штейфона, потом имена близких людей. Родился Борис Александрович в Харькове, окончил Чугуевское пехотное юнкерское училище. Пьер выписал на отдельный листок – Чугуев. Шесть букв! Тут в голову пришла неприятная мысль – по старой орфографии этот город писался как Чугуевъ, а это семь букв… Как же писал генерал? Пьер начал вспоминать документы, написанные Штейфоном собственноручно, копии которых он видел в архиве Мели, но, как ни старался, ничего вспомнить не смог.

Озарение пришло на следующий день на работе. Он с трудом дождался конца лекций, прибежал домой, достал заветный листок и с удовлетворение прочитал разборчивую подпись: Б. Штейфон. Никакого «ера» на конце не было! Уже легче.

В 1911 году окончил Императорскую Николаевскую военную академию. Понятно…

С ноября 1911 г. – командир роты 6– го гренадерского Таврического полка. На всякий случай Пьер записал: Таврия.

Воевал на Кавказском фронте – Кавказ.

Участвовал в 1– м Кубанском («Ледяном» ) походе – Кубань.

Участник Бредовского похода и прорыва в Польшу – Польша…

Всего городов получилось двенадцать, включая Загреб, где он окончил свои дни. Никто из близких Штейфона имен из шести букв не носил. Началась работа по вписыванию шифра в таблицу. Вскоре его постигло разочарование – ни одно слово из списка ключом не являлось. Что же еще говорил ему Боря? Клички! Но у кого узнать, как дразнили генерала в юности?

Пришлось позвонить Евгению.

– Скажите, а господин Гранитов не мог бы все-таки принять меня?

– Что вы еще хотите узнать?

– Видите ли… образ получается какой-то шаблонный, плоский. Важны воспоминания людей, лично знавших Бориса Александровича.

И случилось чудо! Через два дня Евгений сам заехал за Пьером в университет и отвез его в клинику в Нью-Джерси.

– Должен вас предупредить, что Владимир Владимирович серьезно болен и долго беспокоить его нельзя. Сейчас у него прогулка. В вашем распоряжении пятнадцать минут.

Гранитов беседовал с ними в саду. Медсестра привезла его на каталке, укутанного в одеяло, и перепоручила больного заботам Евгения. Разговор происходил на ходу. Пьер решил сразу взять быка за рога:

– Владимир Владимирович, благодарю вас за материалы, которые мне предоставили, но мне очень важны воспоминания людей, знавших командующего лично.

– Что конкретно вас интересует, молодой человек?

– Его чисто человеческие качества. Ну, если хотите, какая у него была кличка в годы учебы.

Гранитов молчал несколько минут.

– У Штейфона, действительно, была кличка…

– Какая же?

– Вы знаете, что генерал был из крещеных евреев?

– Да, я читал об этом.

– Такие вещи, по известным причинам, не было принято обсуждать в офицерской среде. Его прозвали Марран. Он знал об этом, и, насколько я понимаю, кличка ему не нравилась.

Марран…? В детстве Пьер читал книгу «Огненный бог Марранов» и считал их сказочными существами, да и книга была написана уже в шестидесятых годах.

– Простите, а что это значит?

– Марранами, милейший, в средневековой Испании называли «тайных евреев». То есть лиц, которые крестились, но в тайне исповедовали иудаизм.

– Благодарю вас. Это очень ценная информация. Не буду вас больше беспокоить.

Гранитов с удивлением посмотрел на него:

– Это все, что вы хотели узнать, молодой человек?

Евгений тоже внимательно смотрел на Пьера. Видно было, что услышанное его озадачило.

* * *

Дома Пьер бросился к столу и начал заполнять таблицу, используя ключ «МАРРАН» :

«PICTET & CIE GENEVE A46391» – получилось у него. Сначала и этот результат показался бессмыслицей, но «Geneve» – тут сомнений быть не могло! Что же за Pictet такой?

На следующий день в читальном зале Пьер вооружился деловым справочником по Женеве за прошлый год. За 1945– й, естественно, ничего достать не удалось. Каково же было его удивление, когда в алфавитном индексе он практически сразу обнаружил: Banque Pictet & Cie SA. Указан был и адрес: Route des Acacias 60 Geneva, 1211. Пришлось залезть в банковский справочник. Банк был основан в 1805 году и на сегодняшний день являлся одним из крупнейших управляющих частными активами в Европе. Оп-п-паньки! Он нервно оглянулся.

«Спокойно. Тут тебе не Остров сокровищ и пираты за тобой не гонятся, – сказал он себе. – Хотя…»

Придя домой, он запер дверь на засов, чего обычно не делал. После этого в течение десяти минут мысленно произносил код из нижней строки таблицы. Перевернул лист и несколько раз написал его на оборотной стороне. Смял исписанный листок и сжег его в раковине. Подумав, там же сжег копию с подписью Штейфона.

* * *

Приближалось Рождество. Естественно, решили отмечать его вместе с Кэт, Мишкой и Борей. Не Новый год, конечно, но, когда все вокруг друг друга поздравляют, обидно не поучаствовать во всеобщем веселье. Занятий в конце декабря уже было мало – приближались экзамены и тесты. Пьер звонил Кэт, и они втроем отправлялись гулять по празднично украшенному Нью-Йорку. Везде гремела музыка, люди покупали подарки, а Санта Клаусы в красных халатах к удовольствию Мишки регулярно встречались в толпе на Пятой авеню. Музыкальным хитом декабря стал «Щелкунчик». Изо всех магазинов и кафе доносились Танец феи Драже или Вальс снежинок. Пьер даже не подозревал, что Чайковский так популярен в США.

В этот раз решили сходить в Музей естественной истории. Пьер был уверен, что Мишке понравятся динозавры, белые медведи и индейцы в воинственных позах, и не ошибся. Но больше всего мальчика увлекли птицы. Он как зачарованный стоял перед витриной с королевскими пингвинами, а потом долго бродил по залу, не давая себя увести. Кэт устала и положила голову Пьеру на плечо. Ее волосы щекотно касались его уха и он потерся об ее макушку. Неожиданно их губы оказались рядом и они застыли в долгом поцелуе, которого оба ждали так долго. Пьер не знал, сколько это продлилось, но, когда он отрыл глаза, сквозь витрину со страусами увидел удивленное лицо Мишки с расплющенным об стекло носом. Это отрезвило их и до конца прогулки они даже не брались за руки.

На прощание он даже не решился поцеловать ее в щеку, как обычно.

Пьер, – сказала Кэт, глядя в сторону. – Боря решил возвращаться в Израиль…

– Когда?

– В январе.

– Ты ведь не хочешь ехать обратно?

– Я не хочу уезжать от тебя…

* * *

Знакомая преподавательница отправлялась в недельный тур по СССР и согласилась взять небольшую посылку в Ленинград. В последнем письме мать просила прислать лекарства от давления, и он решил воспользоваться оказией. Письма от родителей Пьер аккуратно складывал в нижний ящик стола в порядке поступления. Последнее должно было лежать сверху. Но его там не было. Порывшись в ящике, он обнаружил нужный конверт в самом низу. Пьер задумался. За день до этого ему показалось, что продукты в морозилке лежат как-то не так как всегда. Он полез в чулан, где лежал чемодан, с которым он прилетел из Ленинграда. На пыльной поверхности были свежие следы пальцев. Кто-то тщательно обыскал квартиру в его отсутствие.

Времени на размышления не оставалось – пора было ехать в гости. Пьер сложил купленные накануне подарки в сумку и направился к метро. Настроение было испорчено. Кто мог его обыскивать? В столе лежала небольшая сумма наличных – ее не взяли, значит, искали что-то другое. В любом случае, он правильно сделал, что уничтожил бумаги, связанные с Штейфоном.

Народу на платформе было немного. Приличные американцы в это время уже встречали Рождество в кругу семьи. Пьер прислонился к стене и поставил сумку на каменный пол. Метрах в десяти от него уткнулся в газету бесплатных объявлений седой толстяк лет тридцати.

«Разве можно читать рекламу с таким интересом? – подумал он. – Да еще в Рождество».

Подошел поезд. Толстяк сложил газету и подошел к краю платформы. Пьер поднял сумку, вошел в вагон и тут сообразил, что лучше подождать Манхеттен-экспресс, который проезжает весь Мидтаун без остановок. Снова вышел на платформу и вернулся к стене. Двери начали закрываться, и в последний момент из вагона выскочил толстяк. Подошел к колонне и снова с интересом уставился в газету.

Толстяк тоже дождался экспресса и сел в соседний вагон. От следов обыска мысли Пьера перекинулись на предстоящий отъезд Кэт и Мишки, и про любителя рекламы он забыл. Уже поднимаясь на поверхность, он резко обернулся. Знакомая седая шевелюра была видна в нижней части лестницы. Пьер ускорил шаги и, не оборачиваясь, прошел метров сто. На пешеходном переходе резко повернул голову назад. Толстяка не было.

«Показалось», – успокоился он.

Дверь открыл Борис в шапке Санта Клауса.

– С наступающим!

– Мазл тов! – ответил Пьер.

Елка была нарисована на листе ватмана, прикрепленного к стене кусочками липкой ленты. Игрушки на ней были родом из детства – заяц, космическая ракета «Восток» и дирижабль с серпом и молотом на боку. Подарки сложили на пол у подножия «елки». Кэт вытащила из холодильника оливье. Спохватились, что забыли купить шампанского.

– Ничего, – махнул рукой Борис. – Это же не Новый год.

Потом пили виски и смотрели «Иронию судьбы» на кассете, купленной на Брайтон-бич.

Боря как-то быстро напился, пошел укладывать Мишку и заснул в детской на диване. Кэт накинула куртку и вышла на крохотный балкон покурить. Пьер поставил кассету на паузу и вышел следом.

– Что делать будем? – не оборачиваясь, спросила она.

– Кино смотреть, – угрюмо буркнул Пьер.

– Ты понял, о чем я спрашиваю.

– Тебе решать, но еще раз тебя потерять мне будет очень тяжело.

Кэт резко повернулась к нему и схватила его ладонями за голову. Куртка с ее плеч соскользнула на пол.

– Да реши что-нибудь сам хоть раз в жизни!

Пьер попытался поднять куртку, но она прижала свои губы к его и не отпускала, пока он не обнял ее и не ответил на поцелуй.

– Я вам не мешаю? – раздался голос из комнаты.

– Ты думаешь, я не догадался, что Мишка – твой сын? – говорил Борис, разливая виски. – Как только увидел тебя, сразу понял. Слушайте, я, все-таки, еврейский программист, а не Отелло. И мордобой здесь не поможет. А Кэт со мной из уважения жить будет? Как там у Симонова: «Уж коль стряслось, что девушка не любит, то с дружбой лишь натерпишься стыда…» Эх! Говорила мне мама: «Боренька, тебе нужна НАША девочка. Без верхнего образования и с большими сиськами…»

– Ни по одному параметру не прохожу… – грустно сказала Кэт, глядя в стол.

– Ладно, ребята, – хлопнул Борис по столу ладонью. – Мы сейчас пьяные, дров наломать можем легко. До отъезда почти месяц – давайте возьмем тайм-аут.

* * *

После того, что произошло, он не решался появляться у ребят в гостях. Мишка приболел, и даже в парке увидеться с ним и с Кэт не получалось. Встречать Новый год соседи позвали Пьера на Таймс Сквер. Надо было прийти пораньше, чтобы занять место поближе к рекламе Toshiba, куда по флагштоку спускался огромный светящийся шар. Все это напоминало демонстрацию на 7– е ноября из его детства. Было холодно, все пели песни и тайком пили принесенное с собой спиртное.

Начался обратный отсчет. Шар пополз вниз, чтобы остановиться ровно в полночь.

– Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… – считали все хором.

Также неумолимо приближался день отъезда Кэт. Надо было что-то решать. Всю жизнь он не принимал решения, а только реагировал на обстоятельства. Чаще решал за него кто-то другой – родители, Геннадий Иванович, Хуан, Белгородский, Мели…

– Девятнадцать, восемнадцать…

Можно оставить все как есть. Боль пройдет, чувства притупятся…

– Семь, шесть…

Что там у Соломона на кольце написано было, все проходит? НИЧТО НЕ ПРОХОДИТ!

Когда шар достиг нижней точки и все бросились поздравлять друг друга, решение было принято.

* * *

– Пьер, я люблю тебя. И любила все эти годы. Но мне страшно – какое у нас будущее? Страшно не за себя, мы с тобой проживем как-нибудь. Я за Мишку боюсь. Твой грант закончится весной, у меня израильский паспорт. Что мы дальше делать будем? В нелегалы подадимся, посуду за кэш мыть? Или в Питер поедем – так кому мы там нужны?

Кэт почти кричала, и Пьер боялся, что бегающий по детской площадке сын услышит ее и увидит слезы у матери на глазах.

– Кать, успокойся. Не все так плохо. Поверь, я не предлагал бы вам остаться со мной, если бы не представлял, как и на что жить.

– Ты что – наследство получил? На твой грант мы даже квартиру на Манхеттене снять не сможем. А Мишке в школу скоро.

– Я не могу пока всего рассказать. Просто мне надо каким-то образом попасть в Швейцарию. Вопрос в визе. Нужен весомый повод для посольства, чтобы ее дали.

– Авантюризмом попахивает. Пойми, одна – я хоть в огонь и в воду. Но Мишкой рисковать я просто не имею права.

Он поднялся со скамейки.

– Ладно, мне в университет пора. Я тебя еще раз прошу – подумай.

Попытался ее поцеловать, но она отвернулась. Пожав плечами, зашагал по дорожке.

– У меня подруга в Париже.

– Что? – обернулся он.

– У меня подруга в Париже. Может прислать приглашение. А Франция – рядом с Швейцарией. Говорят, машины особо не проверяют…

* * *

Подходил к концу март. Стало совсем тепло и больше не приходилось кутаться по ночам. Отопление в их крохотной квартирке работало из рук вон плохо, но другого жилья они себе позволить не могли. После отъезда Бори Пьер попытался поселить Кэт с сыном у себя в общежитии, но через неделю получил письменное уведомление о том, что «данная резиденция не предназначена для семейных пар, а проживание гостей возможно только по предварительному согласованию и на краткосрочной основе».

Пришлось искать жилье по карману. Квартиру на 125– й улице нашла Кэт. Она же сделала там небольшой ремонт – покрасила стены на кухне и повесила занавески, купленные в магазине «Thrift». По вечерам, когда Пьер возвращался с работы и оставался с сыном, она помогала в местной закусочной. Сначала мыла посуду, а потом встала на место уволившейся официантки.

Парижская подруга не подвела – прислала приглашение. Удивительно, но во французском консульстве удовлетворились факсовой копией, и на следующий день виза была готова. Приближались пасхальные каникулы, и Пьер собирался использовать их для поездки в Женеву. Пора было заказывать билет в Париж. Неожиданно Кэт заявила, что они с Мишкой поедут вместе с ним.

– Один раз ты уже улетел от меня за океан, – тоном, не терпящим возражений, сказала она. – Да и какая женщина откажется слетать в Париж?

– А как же виза? – спросил он. – Подруга успеет прислать еще одно приглашение?

– У меня же даркон, израильский паспорт. С ним виза не нужна.

– А почему бы и нет? – подумав, согласился он.

* * *

31.04.1991. Аэропорт Шарль-де-Голль, Париж.

– Катька-а-а! – худенькая девушка из толпы встречающих бросилась обнимать Кэт. – А это – Мишка? Господи, как вырос! Я же его только в коляске видела.

– Познакомься, это Пьер, – сказала Кэт, с трудом освобождаясь от объятий.

– Очень приятно. Я – Даша. А это – мой муж Мишель, – она вытащила из толпы улыбающегося пожилого дядьку. – Только он ни по-русски, ни по-английски не говорит.

Всю дорогу Даша трещала без умолку, повернувшись к сидящим на заднем сидении гостям. Иногда что-то говорила по-французски сидящему за рулем Мишелю. Тот только кивал и улыбался.

– Значит так, – не давала она вставить слово. – Сегодня погуляем по вечернему Парижу, а завтра – Лувр. Ребенку надо показать Лувр!

Пьер хотел было возразить, что им надо срочно ехать в Женеву, но Кэт сжала его руку, мол, потом, потом…

– А, собственно, куда так торопиться, – подумал он. – Надо и Париж посмотреть.

Мишель завез их домой и уехал по своим делам. Квартира возле Лионского вокзала была огромная, с лепниной на потолках и мраморным камином в гостиной. Только очень запущенная – обои во многих местах отклеились, кое-где не хватало дверных ручек, а кран на кухне был замотан резиновым жгутом, но все равно подтекал.

– Это квартира родителей Мишеля. Пока они были живы, мы жили за городом, но я хочу жить в Париже, – объяснила Даша.

Наскоро угостив гостей кофе, она потащила их гулять.

– Главное – не дать себе заснуть днем из-за перемены времени. Иначе всю неделю будете как сонные мухи, – заявила она.

Накрапывал дождь, но было тепло. Пьер с интересом смотрел на места, знакомые ему по открыткам. Остров Ситэ, Лувр, музей Орсэ, Эйфелева башня за поворотом реки… Париж оказался меньше, чем он себе представлял, и гораздо уютнее. Все достопримечательности были расположены близко друг к другу. А может это только казалось после огромных расстояний и высоких мостов Нью-Йорка. Даша с Кэт ушли далеко вперед, обсуждая общих знакомых, а Пьер показывал Мишке кораблики, плывущие по Сене, рассказывал про Жанну д'Арк, чей памятник они увидели на Риволи, и даже успел прокатить сына на колесе обозрения возле Оранжери.

Когда подходили к Трокадеро, выглянуло солнце, и Даша потащила всех фотографироваться на фоне Эйфелевой башни. Пока принимали правильную позу (чтобы башня была над Мишкой и между ними), Пьер заметил крупную фигуру возле киоска с блинчиками. Что-то было знакомое в этой массивной спине и ежике волос. Мужчина повернулся в профиль, сверкнула на солнце металлическая оправа очков – Евгений? Откуда в Париже заместитель Гранитова? Мужчина резко повернулся спиной и исчез за киоском. Всю оставшуюся прогулку Пьер оглядывался и пытался разглядеть в толпе знакомый силуэт. Успокоился он только в метро на обратном пути. Народу в вагоне было мало – в основном смуглолицые и чернокожие парижане. Крупному европейцу просто негде было бы спрятаться.

– Просто очень похожий человек, – решил он.

Тем не менее, Пьер решил ускорить отъезд в Женеву. На следующий день, пожертвовав походом в Лувр, он отправился по прокатным конторам вокруг Лионского вокзала. Найти подходящий автомобиль оказалось не так просто. Оказалось, надо было заказывать машину заранее. Где-то предлагали только большие (и дорогие) седаны, в другом месте менеджера не устроила дебетовая карта американского банка. Наконец, удалось найти по сходной цене Peugeot 305. Пьер предупредил, что один из пассажиров – ребенок, но детского кресла, в отличие от США, ему не предложили. Правда, пришлось заплатить за дополнительную страховку на территории Швейцарии.

* * *

Выехали после обеда. По прогнозу Мишеля, дорога должна была занять часов пять-шесть. По пути останавливались пообедать, заправляли машину, пару раз ошиблись с поворотом, поэтому к границе подъезжали уже ночью. Пьер съехал на обочину и включил аварийку.

– Что случилось? – спросила Кэт.

– Садись-ка ты за руль, – предложил он. – Как бы визу не проверили.

Шлагбаум на пункте пропуска был опущен. Человек в форме подошел к водительскому окну:

– Votre passeport, madame.

Кэт протянула два «даркона» – свой и Мишки. Пограничник посветил фонариком, удовлетворенно кивнул.

– Monsieur? – он вопросительно посмотрел на Пьера.

– Приехали… – подумал тот. – Сейчас развернут.

Лихорадочно соображая, стал рыться в карманах куртки. Нащупал пластиковую карточку водительских прав, полученных в Нью-Йорке, и протянул их в окно.

– Américain?

Пьер важно кивнул. Пограничник вернул права, махнул рукой:

– Bon voyage!

Перекладина шлагбаума поехала вверх.

Через полчаса они уже въезжали на паркинг недорогого мотеля на окраине Женевы. Это место им посоветовал Мишель, и даже забронировал номер по телефону

* * *

Утром Пьер сходил к портье и взял карту Женевы. Route des Acacias пришлось искать очень долго – шрифт был мелкий. Пришлось вернуться на ресепшн и попросить помощи. Любезный юноша за стойкой поставил крестик на карте и объяснил, что ехать на машине в центр Женевы не стоит, т. к. найти место для парковки будет очень тяжело. Лучше отправиться в город на электричке, а от вокзала можно дойти пешком или доехать на трамвае.

По дороге, сидя в пригородном поезде, Кэт спросила:

– Еще не пора рассказать мне, куда и зачем мы едем?

Он попытался отмалчиваться, но потом объяснил, что имеет доступ к вкладу почти полувековой давности, на котором, вполне вероятно, лежат значительные средства.

– «Вполне вероятно», – передразнила его Кэт. – Знала бы, так никогда бы в эту авантюру не вписалась.

Пьер обиделся и отвернулся к окну. Всю дорогу они молчали. В центре города, увидев огромное количество чаек, уток и даже лебедей, плывущих по поверхности озера, Мишка встал как вкопанный и отказался идти дальше. Пришлось договориться о встрече через два часа на набережной, и дальше Пьер отправился один. Держа перед собой карту, как заправский турист, он перешел через два моста и углубился в паутину переулков, удивляясь обилию часовых магазинов, попадающихся на пути. Возле витрин стояли стайки туристов со всех концов света и с интересом изучали выставленные образцы.

– Надо прицениться, – решил он. – Все-таки преподаватель университета.

Цена понравившихся ему часов приблизительно равнялась его годовому жалованью в Нью-Йорке…

Дом 60 на улице Acacias оказался современным пятиэтажным зданием из стекла и бетона. Никакой вывески, свидетельствующей о том, что это банк, не было. Вежливый охранник в фойе объяснил, что здесь находится административное управление Pictet, и если месье интересуют вклады, то ему надо обратно к озеру, в район Университета. Именно там, по адресу: бульвар Georges-Favon 29, и находится, как он выразился, private banking. Пьер побоялся запутаться в трамвайных маршрутах и снова пошел пешком. Дорога заняла около получаса. Здание, к которому он подошел, больше походило на банк – окна первого этажа были забраны красивыми решетками, но опять отсутствовала какая-либо вывеска. Уже не удивляясь особенностям местного банковского бизнеса, он зашел в фойе и спросил у охранника за стойкой, не здесь ли расположен банк Pictet & Cie.

– Вам назначено? – прозвучало в ответ.

– Нет, – ответил Пьер. – Я здесь впервые.

– Тогда придется прийти завтра – операции по вкладам производятся до часу дня.

Он вышел на улицу. Что ж, завтра придется приехать еще раз. До встречи на набережной оставалось полчаса.

Подходя к озеру, он еще издалека увидел знакомую фигурку, которая бежала ему навстречу. Кэт была одна! Пришлось ускорить шаг. Видно было, что она размазывает слезы на бегу.

– Что случилось?

– Они… они Мишку украли!

– Кто? Как украли? – не поверил он.

– Какие-то люди. Затащили нас в машину. Сказали, чтобы мы ехали в мотель и ждали звонка. Потом вытолкнули меня на мостовую.

– Ты в полицию позвонила? – Пьера начала бить нервная дрожь.

– Они сказали, что следят за мной, и если я даже подойду к телефону или полицейскому, то Мишку найдут в озере.

– Как они выглядели?

– Двое. Один здоровый в очках, второй – толстяк седой. По-русски говорили. Без акцента. Господи, Пьер, что им нужно?

– Пока не знаю, но догадываюсь. Надо как-то сообщить в полицию.

– Не надо полицию! Они убьют Мишку! Умоляю, поехали в мотель.

Почти бегом они добрались до вокзала и сели в вагон. Пьер постоянно оглядывался, но слежки не заметил. Надо было все-таки позвонить в полицию…

– Голову не поворачивай, – услышал он вдруг тихий голос.

Кэт испуганно сжала его руку. Пришлось скосить глаза в сторону говорившего. На сиденье справа от него дремал какой-то парень, натянув капюшон куртки на голову.

– Что вам нужно? – зло спросил Пьер.

– В окно смотри, – тихо ответили ему. – Успокойся. Толик я, Толик Мирзоев. Не узнал?

– Так это ты?! – Пьер чуть не вскочил с места.

– Сиди тихо. Вас пасут.

– Кто пасет?

– Девушка в конце вагона. В Париже ее не приметил? Как ты там головой вертел! Короче, езжайте в мотель и ждите. Ребята наши этих гадов ведут. Главное – ребенка у них забрать без кипиша. Что они вам велели?

– Сидеть в номере и ждать звонка.

– Выполняйте. Все, я исчезаю.

Мужчина встал и пошел в конец вагона.

– Пьер, кто это? – испуганно прошептала Кэт.

– Потом объясню.

Ждать пришлось долго. Несколько часов они сидели рядом на кровати, глядя на телефон. За окном стемнело. Наконец раздался вежливый стук. Кэт резко распахнула дверь – на пороге стоял Толик. У него на руках мирно спал Мишка. Кэт, тихо плача, протянула руки и забрала сына.

– Он в полном порядке, – прошептал Мирзоев. – Даже не испугался.

Потом повернулся к Пьеру:

– Выйдем, разговор есть.

Разговаривали в машине. Старенький Saab-900 с швейцарскими номерами стоял в самом темном углу стоянки. Пьер с Толиком сели на заднее сиденье, лиц сидевших спереди двоих мужчин разглядеть не удалось.

– Успокоился? – спросил Толик. – Говорить можешь?

Пьер кивнул.

– А теперь подробно – что в Женеве нарыл.

– Могут тут быть интересные документы…

Человек, сидевший за рулем, перебил его:

– Голову не морочь. Хочешь тем орлам, что твоего ребенка украли, компанию составить?

Пьер понял, что разговор будет жестким.

– А что с ними?

– Утонули на рыбалке. Будешь рассказывать?

– Буду, буду. У Русского Корпуса здесь, похоже, ячейка была или счет номерной. Вот, пытаюсь разыскать.

Толик внимательно посмотрел на Пьера.

– Ты нам, похоже, не весь архив отдал.

– Все я вам отдал. Просто есть соображения…

Снова раздался голос сидевшего за рулем:

– Знаешь номер счета? Давай сюда!

– Не знаю. Точнее, не уверен. Нашел в архивах нечто, похожее на код. Отдал сегодня в банк на проверку, – соврал он. – Ответ будет завтра.

– Предположим… Ладно, завтра поедем в банк вместе. Все, что там будет, передашь нам.

Пьер пожал плечами:

– Как скажете… Вопрос можно?

– Давай.

– Как вы здесь оказались?

Толик усмехнулся:

– Парень, ты же у нас в «оркестре». Попросили местных ребят за тобой приглядеть, а они нам докладывают – тебя РОВС пасет. Навесили тебе эн-эн.

– Эн-эн? РОВС?

– «Эн-эн» – это наружка. А РОВС – Русский Общевоинский Союз. Эти двое оттуда были.

Пьер задумался:

– Тот, здоровый, был кем-то вроде секретаря Гранитова из Союза чинов Русского корпуса.

Толик оживился:

– Владимир Гранитов? Да он председатель РОВСа. Это тебе не совет ветеранов при ЖЭКе. Серьезные ребята. И заинтересовал ты их всерьез. Формуляры твои библиотечные проверяли, квартиру обшмонали. Ну, и нам интересно стало. Видим, роешь по Корпусу, потом справочники банковские пошли. Ну, а когда ты в Европу собрался, решили тебя подстраховать. Не зря, как оказалось.

– Спасибо.

– Я тебе уже говорил – спасибо не булькает. Ладно, иди к семье. Завтра в банк поедем. А мы здесь подежурим – вдруг эти вояки резерв подтянут.

* * *

В машине пахло табаком и потом. Похоже, Толик с коллегами и правда никуда не отлучались.

– Значит так, – объяснял Мирзоев. – Мы двое едем с тобой. А Володя здесь семью твою охранять останется. На всякий случай.

«Понятно, – подумал Пьер. – Эти тоже заложниками не брезгуют».

– Заходишь в банк, – продолжал Толик. – Мы ждем в машине. Все, что там будет, передаешь нам. Понял?

– Понял. А если там архив килограмм на сто?

– Тогда съездим вместе за фургоном и грузчиками. Ничего в банке остаться не должно.

Тронулись в путь. Сначала долго ехали по бетонному желобу автострады, на въезде в город постояли в пробке. Минут через тридцать Пьер увидел знакомое здание с решетками на окнах.

– Давай. Мы ждем.

Пьер толкнул тяжелую дверь.

– Pictet & Cie? Private Banking?

Охранник позвонил куда-то и через несколько минут в фойе появился мужчина лет тридцати в идеально сидящем костюме и начищенных ботинках.

– Добрый день. Вам назначено?

– Нет. У меня есть вопрос относительно одного очень старого вклада. Его оставил мой родственник.

– Прошу вас.

Пьер прошел через рамку металлоискателя. Мужчина вызвал лифт. Они поднялись на четвертый этаж и оказались в длинном помещении с перегородками и дверями из толстого матового стекла. Человек в костюме открыл одну из дверей и пригласил пройти внутрь.

– Садитесь. Слушаю вас.

Пьер взял со стола лист бумаги и написал: «А46391». Подвинул бумагу к собеседнику. Тот не удивился и начал что-то печатать на клавиатуре своего компьютера, внимательно глядя в экран.

– Все в порядке, – через некоторое время сказал он. – Это код доступа к банковской ячейке. Оплата аренды обеспечена депозитом. По распоряжению владельца ключ хранится у нас. Для его получения надо назвать проверочное слово.

Вот это сюрприз! Проверочное слово… Неужели все зря? Время шло, человек в костюме ждал с безучастным лицом. Пьер задумался, потом снова взял лист бумаги и, помедлив, написал: «MARRAN».

Банкир удовлетворенно кивнул. Позвонил куда-то по телефону.

– Я провожу вас в хранилище.

Они опять прошли в лифт. На этот раз сопровождающий достал из кармана ключ и вставил его в отверстие рядом с блоком управления лифтом. Спустившись в подвал, они миновали несколько постов охраны и оказались в большом зале, напоминающем камеру хранения на вокзале. Три стены занимали металлические ячейки. Посередине стоял большой стол с поверхностью, покрытой темным пластиком. Возле одной из ячеек их ждал еще один человек в таком же идеально сидящем костюме. Оба служащих достали из карманов ключи и по очереди вставили их в две замочные скважины на ячейке. Открыв дверцу, они, взявшись с двух сторон, вытащили длинный металлический ящик и поставили его на стол.

– Вас оставить наедине?

– Нет, – помедлив, ответил Пьер. – Мне может понадобиться ваша помощь.

Пьер приподнял крышку лежащего на столе ящика. Сверху лежал конверт с надписью «Pictet & Cie». Все внутреннее пространство было плотно заполнено какими-то цилиндриками, обернутыми плотной бумагой. Отодвинув конверт в сторону, он вытащил один из свертков. Судя по весу, внутри было что-то металлическое. Пьер разорвал бумагу и на стол высыпались желтые блестящие монеты.

– Что это? – спросил Пьер.

Один из служащих подошел и, надев очки, стал рассматривать лежащие на столе металлические кружочки.

– Насколько я понимаю, это – русские червонцы 1899 и 1901 годов. Долгое время использовались в Европе в качестве инвестиционных монет. Золото 900 пробы, масса – 8,6 грамм.

– Сколько же их здесь?

– У банка нет описи содержимого ячейки. По ощущениям, здесь около десяти килограммов металла. У нас есть электронные весы…

Пьер взял в руки конверт. Внутри было что-то тяжелое. Разорвав бумагу, он вытащил оттуда ключ с привязанной к нему металлической пластинкой. Выглядел он так же, как те ключи, которыми только что открыли ячейку.

– А это что?

Служащий поднес пластинку к глазам.

– Судя по номеру, это ключ от места хранения малого объема.

Он прошел в конец помещения, где были расположены ячейки поменьше. Разыскав нужную дверцу, он опять при помощи двух ключей открыл ее. Новый ящик, принесенный им на стол, был вчетверо меньше первого.

«Может, бриллианты», – с надеждой подумал Пьер.

Внутри оказалась тонкая стопка бланков, украшенных серо-зелеными вензелями.

– А это что такое?

Оба служащих с интересом перебирали извлеченные из ящика документы.

– Это акции нашего банка и еще нескольких частных банков Швейцарии, выпущенные в 1945 году.

– Они имеют какую-нибудь ценность? Хотя бы историческую?

– Полагаю, их номинал увеличился в тысячи раз. Более точную цифру можно будет назвать после процедуры листинга. Будете заказывать оценку?

– Не сейчас. Скажите, мог бы я оставить акции на хранение на прежних условиях – не забирая ключ с собой?

– Разумеется. Только напишите проверочное слово.

Банкир протянул ему лист бумаги и ручку. Пьер задумался, потом улыбнулся и написал: «MARRAN».

Через полчаса двое охранников в бронежилетах вынесли из здания на бульваре Georges-Favon тяжелую черную сумку. Пьер шел сзади налегке. Почти сразу к тротуару подъехал темно-зеленый Saab-900.

* * *

20.04.2013. Скала Потамия. Остров Тассос, Греция.

– Пьер, ты в аэропорт собираешься? На паром опоздаешь! – раздался из сада голос Кэт.

– Не опоздаю. Еще сорок минут до отправления, – ответил Пьер.

Это были его любимые минуты наслаждения утренним кофе. С широкой веранды было видно море, словно покрытое золотыми блестками. Жара еще не началась и можно было не прятаться в тени или под кондиционером.

– Поезжай уже, чтобы я не нервничала, – не унималась Кэт. – Мишка с внуками прилетит и будет ждать тебя на жаре в теплой одежде. В Лондоне еще холодно.

– Здесь решения принимаю я! – твердо сказал Пьер и отправился одеваться.

Санкт-Петербург, февраль 2014

Content

Сергей Петросян
Путешествие дилетанта
Ностальгический детектив

Часть первая Синий альбом

Часть вторая Старый Свет, Новый Свет…