Джон Р. Р. Толкин

Дружество Кольца

Предисловие автора[1]

Это повествование складывалось постепенно, пока не превратилось в историю Великой Войны Кольца — причем охватывает оно не только свое время, но и другие времена, ему предшествовавшие. Идея возникла вскоре после того, как был написан «Хоббит», опубликованный в 1937 году; но воплощать ее я не спешил, ибо желал прежде завершить и придать стройный, упорядоченный вид мифологии Древних Дней, которая в течение уже нескольких лет стремилась обрести законченную форму. Завершить работу над мифологией мне хотелось ради собственного удовлетворения — надежды заинтересовать этим сводом преданий кого-либо еще было мало, тем паче что истоки моей мифологии лежали в лингвистике и что создавалась она, дабы обеспечить «необходимый фон» для истории эльфийских языков.

Когда же мой мифологический свод обрел наконец надлежащую форму, выяснилось, что надежда на интерес к нему «со стороны» не просто мала, но мала ничтожно; и потому, прислушавшись к советам тех, чье мнение было для меня значимо, я вернулся к продолжению «Хоббита» — вдобавок и читательские письма изобиловали просьбами поведать больше о хоббитах и обо всем, что с ними связано. Однако прямого продолжения «Хоббита» не получалось: сюжет настойчиво уводил в мир более древний и суровый, превращаясь в легенду о закате и гибели этого мира (так уж вышло, что гибель мироздания была описана ранее его возникновения). Разумеется, на «Хоббита» я все же опирался — ведь там упоминались Элронд, Гондолин, Вышние эльфы и орки; а еще встречались своего рода «невольные воспоминания», скрытые под личиной обыденности, повседневности: к подобным «воспоминаниям» относятся образы Дарина, Гэндальфа и Некроманта, равно как и упоминания о Мории и о Кольце. Осознав важность этих «воспоминаний» и неразрывную их связь с событиями давно минувших дней, я «открыл для себя» Третью эпоху, кульминацией которой стала Война Кольца.

В конечном счете те, кто просил подробнее рассказать о хоббитах, получили желаемое. Правда, им пришлось подождать — и довольно долго: «Властелин Колец» создавался с 1936-го по 1949 год и писался урывками, в промежутках между выполнением обязанностей, коими я не мог пренебречь; к тому же меня часто отвлекали другие, профессиональные интересы. Вдобавок в 1939 году, как все помнят, началась война — а я к тому времени не добрался и до конца первой книги. Впрочем, несмотря на тяготы военной поры, я продолжал писать, в основном по ночам, и мало-помалу дошел вместе со своими героями до могилы Балина в копях Мории. Дошел — и остановился. Лишь почти год спустя я продолжил путь и к концу 1941 года побывал в Лотлориэне и достиг Великой Реки. На следующий год у меня сложился вчерне план третьей книги; кроме того, я набросал начало глав 1 и 3 книги пятой. В Анориене вспыхнули сигнальные костры, Тейоден вступил в Теснину — и тут я вновь остановился: «запас» предвидения иссяк, а предаваться размышлениям и прикидывать, что могло бы быть дальше, было некогда.

В 1944 году, покончив с делами, о которых должен был по крайней мере сообщать, я заставил себя двинуться вместе с Фродо в Мордор. Эти главы, впоследствии «превратившиеся» в четвертую книгу «Властелина Колец», ушли почтой моему сыну Кристоферу, служившему в Королевских ВВС и находившемуся тогда в Южной Африке. Потребовалось еще пять лет, чтобы повествование приобрело свой нынешний вид: тем временем я сменил место работы, переехал в новый дом — в общем, годы выдались хоть и менее мрачные, но не менее хлопотливые, нежели предыдущие. Вдобавок, дойдя до конца истории, я ощутил настоятельную необходимость, во-первых, перечитать ее, а во-вторых, переписать чуть ли не с начала. Еще нужно было напечатать текст; печатал я сам, поскольку услуги профессиональной машинистки были мне не по карману.

С тех пор, как «Властелин Колец» был опубликован, его прочло множество людей, и у каждого сложилось собственное мнение о побудительных мотивах автора и «морали» этой книги. Позволю себе высказать на сей счет свою точку зрения. Первым побудительным мотивом было желание автора испытать себя: а получится ли написать такую книгу, которая захватывала бы читателей, веселила бы их, восхищала, заставляла сопереживать и страдать? Ориентиром мне служили только мои личные ощущения — и вполне естественно, что для других они ориентиром не являются. Многие из тех, кто прочел «Властелина Колец» (или, по меньшей мере, рецензировал его), нашли эту книгу скучной, нелепой и не заслуживающей доброго слова; что ж, у меня нет причин обижаться, ибо мне самому книги моих критиков, равно как и те литературные направления, которым они, по всей видимости, отдают предпочтение, кажутся столь же скучными, нелепыми и напыщенными. Гораздо важнее мнение тех, кому «Властелин Колец» понравился — но не настолько, чтобы недостатки текста остались незамеченными. Хотя читатели в письмах противоречат друг другу: то, что не нравится одному, второму доставляет истинное наслаждение… Самый же придирчивый читатель — это автор, и он, уж поверьте, видит в книге многочисленные упущения и дефекты; но ему, по счастью, не нужно ни рецензировать эту книгу, ни писать ее заново, а потому он хранит молчание. Единственное, о чем он говорит вслух, присоединяя свой голос к читательским голосам, — так это о том, что книга слишком коротка.

Что же касается «морали» или «скрытого смысла», в намерения автора не входило вкладывать в текст что-либо подобное. «Властелин Колец» — не аллегория и не историческая хроника. По мере развития сюжета повествование пускало корни (в прошлое) и ветвилось самым причудливым, самым неожиданным образом, но смысл был заложен изначально — образом Единого Кольца и той историей, которая была изложена в «Хоббите». Важнейшую из глав, «Тень прошлого», я написал в самом начале, задолго до того, как наступил 1939 год и стало ясно — нам грозит страшная, неотвратимая беда; события в окружающем нас мире никоим образом не повлияли на сюжет «Властелина Колец»: замысел книги возник, еще когда о войне никто не думал. Если бы, паче чаяния, войны не было, сюжет трилогии в основном остался бы точно таким же, каков он есть.

Война, о которой повествуется во «Властелине Колец», ничуть не похожа на войну настоящую — ни «сценарием», ни финалом. Когда бы дело обстояло иначе, когда бы автор следовал «реальной истории», Кольцо наверняка бы использовали против Саурона; его самого не уничтожили бы, но поработили, а Барад-Дур не разрушили бы, но захватили и перестроили. Саруман, не сумев завладеть Единым Кольцом, проник бы в Мордор и там, восполнив пробелы в своих магических познаниях, сотворил бы собственное Кольцо, опираясь на могущество которого, бросил бы вызов победителю Саурона. Хоббитов все бы презирали и ненавидели: в этом Средиземье для них, даже как для рабов, места бы не нашлось, и они вскоре исчезли бы без следа.

Прочие вероятные изменения сюжета оставляю на усмотрение тех, кто ищет во всем аллегорию или историческую правду; пускай перекраивают текст по собственному разумению. Сам я на дух не переношу аллегорий во всех их проявлениях — с той поры, как повзрослел и набрался житейского опыта в мере достаточной, чтобы распознать аллегорию под любой маской. Я предпочитаю историю, реальную или вымышленную, которую читатели «приспосабливают под себя» в соответствии с личными пристрастиями и ощущениями. Судя по всему, многие путают эту «приспособленность» текста с аллегоричностью; на мой взгляд, различие между ними — кардинальное: первая подразумевает полную свободу читателя, тогда как вторая выражает деспотическую волю автора.

Разумеется, автор не может полностью абстрагироваться от внешнего мира, однако способы восприятия действительности и претворения оной в нечто иное весьма разнообразны и зачастую противоречат логике; потому бессмысленно толковать текст, опираясь на авторскую биографию и высказывая догадки, в лучшем случае противоречивые и необоснованные. И потом, критики зачастую совершают еще одну, легко объяснимую ошибку: если критик приходится автору современником (не ровесником, а именно современником), он почему-то полагает, что на автора неминуемо должны были оказать влияние те же философские теории и те же события, какие повлияли на него самого. Разумеется, чтобы понять, что такое война, нужно пережить ее; но скажите на милость, неужели война 1914 года была менее страшной для ее участника, совсем еще молодого человека, нежели война 1939 года? В конце концов к 1918 году я потерял почти всех своих близких друзей — погибли все, кроме одного. Или другой пример, менее трагичный: по мнению некоторых критиков, глава «Освобождение Удела» есть описание Англии той поры, когда я заканчивал свою книгу. Так вот: ничего подобного! Появление этой главы было предопределено развитием сюжета; если ее первоначальный вариант и изменился, то лишь благодаря Саруману, образ которого также менялся «по сюжету», а вовсе не потому, что мой Саруман — аллегорический персонаж или, хуже того, «срисован» с какого-либо современного политика. Послевоенная Англия тут ни при чем. Впрочем, не стану отрицать, что эта глава основана на жизненном опыте — точнее, на воспоминаниях из раннего детства. Прежде чем мне исполнилось десять лет, в те дни, когда автомобили еще были редкостью (я сам впервые увидел автомобиль гораздо позже), да и пригородные железные дороги еще только строились, — в те дни местность, где стоял наш дом, была обезображена наступлением машинерии. Не так давно я наткнулся на фотографию в газете: развалины столь памятной для меня водяной мельницы на берегу пруда. Надо признать, молодой мельник мне никогда не нравился, зато старый носил черную бороду и звали его не Охряк…

Искренне Ваш, J. R R. Т.

Эльфам — Три Кольца — во владенья светлые.

Гномам — Семь Колец — в копи горные.

Девять — Людям-Мертвецам, ибо люди — смертные.

И Одно — Владыке Тьмы, в земли черные —

В Мордор, куда сходятся Силы Тьмы несметные.

В том одном Кольце — сила всех Колец,

Приведет в конце всех в один конец —

В Мордор, куда сходятся Силы Тьмы несметные…[2]

Пролог

О хоббитах

Речь в этой книге пойдет главным образом о хоббитах, и любезный наш читатель сведет с ними близкое знакомство, а еще — узнает кое-какие подробности из их истории. Чтобы узнать побольше, не мешало бы заглянуть в повествование под названием «Хоббит», которое представляет собой пересказ начальных глав Алой Книги Западных Пределов — тех самых глав, что написаны самолично Бильбо, первым прославившимся на весь свет хоббитом. Именно он дал упомянутому повествованию заголовок «Туда и обратно», поскольку посвящено оно путешествию на восток и возвращению домой. С его-то легкой руки хоббиты и оказались вовлеченными в водоворот грандиознейших событий эпохи, о которых поведется рассказ.

Однако многие подзабыли, что да как в книге «Хоббит», а кое-кто и вовсе ее не читывал, не у каждого же она имеется. Вот для таких читателей и предназначено предисловие: в нем содержатся важнейшие сведения об этом замечательном народе, ну а заодно, коли уж к слову пришлось, вкратце описывается и приснопамятное приключение Бильбо.

Хоббиты — народец неприметный, но весьма древний. Нынче, в сравнении со стародавними днями, их поубавилось в числе, потому как более всего прочего они всегда ценили мир, тишину да хорошо возделанную землицу — а где сыщешь покой в наше суетливое время?

Народ они мастеровитый, но всякие там машины у хоббитов не в чести — они и прежде-то на дух не переносили, да и теперь не жалуют устройства сложнее кузнечного меха, водяного колеса или прялки. Даже и встарь у них было принято сторониться Большунов (так они прозвали людей), ну а теперь увидеть хоббита и вовсе редкостное везение. Слух у хоббитов острый, глаз зоркий: заслышит, как топает по дороге Большун, углядит его издали, фьюить — только и видали. Они все очень даже упитанные и не любят спешки, но ловкостью и проворством не обижены — особливо по части умения быстро и бесшумно прятаться. В этом они наловчились до такой степени, что люди стали подозревать их во всяких темных магических делишках. Но хоббиты отродясь дела не имели ни с какой магией: навык этот у них в крови, а поддерживается он благодаря практике да дружеской близости к земле, непостижимой для неуклюжих Большунов.

Сами-то хоббиты невелики: ростом малость пониже гномов и не такие кряжистые. По человеческой мерке взрослый хоббит дорастает до трех, от силы до четырех футов. В наши дни рост хоббита в три фута считается высоким, но говорят, в старину они были крупнее. В той же Алой Книге рассказывается, что сын Айсенгрима Второго Бандобрас Тук по прозвищу Быкобор вымахал аж до четырех с половиной футов и мог ездить верхом не на пони, а на самой настоящей лошади. Память сохранила сведения лишь о двух знаменитых хоббитах, превзошедших ростом оного достославного мужа. История их весьма любопытна (и приводится в книге, кою вы держите в руках).

В дни мира и благоденствия хоббиты отличались нравом веселым и благодушным. Одежку носили пеструю (больше всего любили яркие оттенки желтого и зеленого), а вот башмаков не носили. Твердые ступни их покрывал плотный слой густой курчавой шерстки, по большей части темно-каштановой, того же цвета были и волосы на голове. Естественно, что сапожное дело пребывало в полнейшем небрежении, зато по части других ремесел хоббиты маху не давали. Длинными сноровистыми пальцами они мастерили множество превосходных вещей: и в хозяйстве сгодятся, и глаз порадуют. Лица у них были не то чтобы красивые, но как на подбор добродушные: ясноглазые, щекастые, румяные, рот — хоть завязочки пришей. Глянешь на такое лицо, и сразу ясно, что его обладатель не прочь посмеяться в охотку, а уж насчет поесть-попить и говорить нечего. Хоббиты так и жили: хохотали до упаду над самыми непритязательными шутками да садились за стол по шести раз на дню (было бы что в рот отправить). Умели они от души порадоваться веселой компании, щедры были на подарки да и принимали их с удовольствием.

Совершенно ясно, что, хотя впоследствии мы с ними и разошлись, людям хоббиты сродни, не в пример ближе гномов, не говоря уже об эльфах. Испокон веку говорили они на человеческом, хотя и малость переиначенном на свой манер языке, любили или, наоборот, не любили в аккурат то же самое, что и мы. Но родство это дальнее, какое именно — нынче уже не разберешь. Происхождение хоббитов скрыто во мраке давно позабытых Древних Дней. Конечно, эльфы хранят память о тех временах, но ведь их предания в основном их же самих и касаются. Там и люди-то редко упоминаются, а о хоббитах и полсловечка не сыщешь. Жили они себе в Средиземье несчетные годы, а другие народы их вроде как и не замечали. Что, наверное, и не диво, когда в мире полным-полно всяких странных созданий, кто станет обращать внимание на каких-то там коротышек. Однако при жизни Бильбо и его наследника Фродо все неожиданно изменилось: без всякого на то желания хоббиты сделались вдруг важны и интересны настолько, что о них заговорили на советах мудрецов и владык.

Третья эпоха Средиземья миновала давным-давно, с тех пор даже очертания земель изменились, но хоббиты, вне всякого сомнения, живут там, где и жили: на северо-западе Старого Мира, к востоку от Моря. Откуда они пришли, о том и во времена Бильбо никто не помнил. Хоббиты не особо тяготели к познаниям (в чести у них было одно только родословие), но в некоторых видных семействах не только хранили древние рукописи, но порой даже добавляли к ним сведения о былых временах и незнаемых землях, почерпнутые из преданий эльфов, людей и гномов. Собственно хоббитские летописи начинались со времени заселения Хоббитании. Бытовали, правда, еще и легенды, но даже самые давние из них восходили лишь к Дням Блужданий. Однако кое-что можно выудить и из них, а коли сопоставить услышанное с некоторыми пережившими века словечками и обычаями, то вывод напрашивается один: как и многие другие народы, хоббиты пришли когда-то с востока. В иных сказаниях — древнейших из древних — содержится намек, что некогда они обитали в верховьях Андуина, между окраиной Зеленой Дубравы и Мглистыми горами. Что за напасть заставила хоббитов сняться с насиженных мест и пуститься в трудный, опасный путь через горы в Эриадор, не совсем понятно. Принято считать, будто в тех краях стало тесновато из-за непомерно размножившихся Большунов, ну а в преданиях поминается некая Тень, омрачившая Зеленую Дубраву и превратившая ее в Лихолесье.

Задолго до того, как перекочевать через горы, хоббиты делились на три племени: расторопов, схватней и скрытней. Расторопы росточком были пониже, статью помельче, а кожа посмуглее и волосы потемнее, чем у прочих. Ну и половчее — все как один шустрые да быстроногие. Селились они все больше по всхолмьям да по горным склонам. Схватни ростом тоже не вышли, но отличались крепким сложением. Это большерукое и большеногое племя предпочитало равнины и поймы рек. Высокие и, по хоббитским меркам, худощавые скрытни в сравнении с остальными считались светловолосыми и светлокожими. Обитали они по лесным опушкам — чем больше деревьев, тем им милее.

Расторопы, как уже говорилось, долго жили в предгорьях, где, понятное дело, водили дружбу с гномами. В странствия они пустились первыми: когда другие только-только стронулись с места, эти уже блуждали по Эриадору и добрались до горы Выветрень. Будучи самыми многочисленными, расторопы к тому же и самые правильные хоббиты, прежде всего по части верности старинным обычаям. Они дольше всех сохранили обыкновение рыть подземные жилища и селиться большими семьями.

Схватни, обитавшие изначально по берегам Великой Реки, привыкли иметь дело с людьми. Они подались в странствие следом за расторопами, причем сначала двинулись вдоль Шумливой на юг и осели было между Тарбадом и Серыми Землями, но что-то не прижились и через некоторое время ушли на север.

Северяне-скрытни всегда были немногочисленны. В отличие от иных хоббитских родов, они водили дружбу с эльфами и пускай даже не слишком поднаторели в ремеслах, но славились повсюду как певцы и сказители. Поговаривают, будто в старину скрытни не любили ковыряться в земле, а пропитание предпочитали добывать охотой. Перебравшись через горы севернее Разлога, они откочевали вниз по течению Студеной, попали в Эриадор, где и смешались с другими, пришедшими туда раньше хоббитами. Смешаться-то смешались, но, несмотря на свою малочисленность, остались сами по себе, ибо выделяясь отвагой и предприимчивостью, они частенько становились предводителями кланов и у расторопов, и у схватней. Копни поглубже родословную любого видного семейства и наверняка наткнешься на скрытня: Туки ведь от них пошли, да и хозяева Баковин тоже.

На западе Эриадора, между Мглистыми и Лунными горами, хоббиты встретились и с людьми, и с эльфами. В ту пору там еще обитали дунадэйны, потомки Королей из-за Моря, Заокраинного Запада, но они быстро уменьшались в числе, и само Северное Королевство приходило в упадок. Обширные земли лежали в запустении, так что места для пришельцев хватало, и хоббиты принялись обживать новые угодья. Городки и большие села завелись у них именно тогда, хотя ко времени Бильбо от большинства тех ранних поселений остались одни воспоминания. Из числа самых первых стоит упомянуть деревни в Четвуде да Пригорье, выросший на больно уж бойком месте городок. Хоббитов там, правда, поубавилось, но сам городишко стоит где стоял — милях в сорока к востоку от границы Хоббитании.

Должно быть, еще в те далекие времена хоббиты освоили письменность: искусство это они переняли у дунадэйнов, которые, в свою очередь, выучились грамоте у эльфов. Исконные племенные говоры постепенно забывались, и с годами хоббиты стали не только писать, но и говорить на вестроне — Общем Наречии, что было в ходу от Арнора до Гондора, а также в прибрежных землях, от Белфаласа до Лун. Правда, некоторые старые слова все-таки сохранились. Дни недели и месяцы хоббиты называют по-своему, да и имена у них особые, не такие, как у людей.

О том, что происходило в дальнейшем, свидетельствуют уже не предания, а летописи: время легенд заканчивается, уступая место настоящей хоббитской истории. В 1601 г. Третьей эпохи братья Бланко и Марчо — оба, само собой, скрытни — заручились у короля в Форносте[3] жалованной грамотой и сманив за собой великое множество хоббитов, пересекли мутную реку Барандуин. Перейдя Мост Каменных Луков, воздвигнутый Северным Королевством во дни величия, они стали обживать вольные земли, лежавшие между рекой и Дальним Всхолмьем. Требовалось от них за это всего ничего: следить за сохранностью Великого Моста, поддерживать в порядке прочие мосты и дороги, держать подставы для королевских гонцов и, конечно же, признавать верховную власть короля.

Собственно хоббитское летоисчисление начинается именно с переправы через Брендивин (так хоббиты переиначили название реки), и год этого достопамятного события считается Годом Первым — дальнейший отсчет ведется от него.[4] Блуждания наконец завершились. Новоприобретенный край полюбился хоббитам, и остались они там навсегда, а поскольку за рубежи почитай что носу не казали, то вскорости опять выпали из истории эльфов и людей. Покуда правило Северное Королевство, хоббиты числились его подданными, но жили своим укладом, управлялись собственными вождями, а в дела большого мира никоим образом не встревали. Правда, если верить их летописям, хоббиты снарядили отряд лучников на подмогу Форносту в войне с чародеем из Ангмара, но в людских хрониках подтверждения этому не находится. Так или иначе, в той войне пришел конец Северному Королевству, но хоббитов беда миновала. Никто на их край не позарился, и остались они жить-поживать, будто ничего не случилось. Верховной власти над ними теперь не было, а из числа своих вождей хоббиты избрали тана и доверили ему старшинство. После Черного Поветрия 37 года край добрую тысячу лет не знал ни войн, ни иных напастей. Хоббиты множились и процветали до самой Нескончаемой Стужи и последовавшего за ней страшного голода, унесшего тысячи и тысячи жизней. Но ко времени нашего повествования дни Смертной Голодухи (1158–1160 гг.) давным-давно позабылись, и хоббиты основательно привыкли к жизни благополучной и безмятежной. Земля щедро делилась с ними своими плодами — только не ленись руки прикладывать. Ведь хотя ко времени прихода хоббитов край лежал в запустении, прежде был он богат и ухожен — славился тучными нивами, угодьями и виноградниками.

Между Дальним Всхолмьем и Брендивинским мостом земли Хоббитании простирались на сорок лиг, а между вересковыми пустошами на севере и южными топями лежало и того больше — лиг пятьдесят. Хоббиты обустроили этот уголок по-своему, сделали его спокойным и благодатным, а о бедах и тревогах внешнего мира вспоминали все реже и реже. Тишь, гладь и довольство стали казаться им чем-то естественным, само собой разумеющимся, ровно в Средиземье иначе и не бывало. Хранителей, попечениями которых поддерживался столь долгий мир, они попросту забыли — если вообще знали. Возможно, хоббиты и чувствовали, что живут в хранимом краю, но кто его хранит, от кого да почему, предпочитали не задумываться.

Чего-чего, а воинственности сами они были лишены напрочь, усобиц между ними отродясь не водилось. Конечно, в былые годы случалось и им дать кое-кому отпор — в нашем суровом мире без этого никак, — но во дни Бильбо о том сохранились лишь предания. Первая и единственная битва в истории Хоббитании — Зеленопольская Сеча — произошла в 1147 г., когда Бандобрас Тук отразил вторжение орков. Климат и тот смягчился: нашествия волчьих стай в прежние суровые зимы стали бабушкиными сказками. Не то чтобы в Хоббитании не осталось никакого оружия, но все имевшееся красовалось по стенам да над каминами, а то и вовсе пылилось в музее главного хоббитанского поселения, звавшегося Грабарней. Музей этот именовался Мутень-Хороминой. Мутень — слово не иначе как старохоббитское: так испокон веку называли вещи вроде бы справные, но бесполезные, какие к хозяйству не приспособишь, а выбросить рука не поднимается. Этакой мутени по домам валялось изрядно: из подобного добра подбирали подарочки, какие по много раз переходили из рук в руки.

Однако привычка к миру и благоденствию никоим образом не изнежила хоббитов. Стойкости им было не занимать, а запугать — не говоря уж о том, чтобы зашибить, — кого-либо из них было ой как непросто. От души радуясь всем благам жизни, они — во что трудно было поверить, глядя на их пухлые, румяные щеки да кругленькие животики, — умели сносить лишения и невзгоды безо всякого нытья, с твердостью и спокойствием. Охоту ради забавы хоббиты не признавали, по пустякам не сердились, но при всей незлобивости могли, когда припечет, взяться за оружие. Зоркий глаз и твердая рука делали их отменными стрелками, да и не только стрелками. Звери, из тех, что норовят разорять курятники или огороды, усвоили накрепко: коли хоббит наклонился за камнем — надо уносить ноги.

Первоначально — во всяком случае, согласно общему поверью — все хоббиты жили в норах. Подземные обиталища и по сей день считаются у них особенно уютными, но со временем им пришлось освоиться и с другим жильем. По правде сказать, во дни Бильбо старинным манером жили только самые бедные и самые богатые хоббиты. Бедняки рыли норушки без затей, с единственным окошком, а то и вовсе без оного, тогда как богатеи, придерживаясь исконного обычая, сооружали удобные подземные покои, со множеством разветвленных ходов и просторных залов, называвшиеся на старый лад «смиалами». Но для таких жилищ подходило далеко не всякое место. Население между тем росло, и, обживая низины, хоббиты начали строить наземные дома. Ну а затем и на всхолмьях, даже в таких древних поселениях, как Хоббитон, Тукборо или стольная Грабарня на Забеленных Кручах, появились деревянные, кирпичные и каменные строения. Чаще всего их возводили мельники, кузнецы, канатчики, тележники и прочие ремесленники. К тому же хоббиты давным-давно, еще когда в норах жили, имели обыкновение строить сараи и навесы. Что же до усадеб с амбарами и прочими пристройками, то, по общему мнению, обычай строить их повелся от жителей болотистых прибрежий Брендивина, что в Восточном Уделе. Тамошние хоббиты в слякотную погоду хаживали в гномьих башмаках. Не приходится сомневаться в том, что эти большеногие крепыши вели свой род от схватней: у многих из них подбородки обрастали волосом, что пятки, а ведь ни у расторопов, ни у скрытней бород в помине не бывало. Обитатели Топей и Баковин — околотка на восточном берегу реки — поселились в Хоббитании позже других. Явились они откуда-то с юга: и по сию пору у них в ходу особые имена и диковинные словечки, каких в иных местах и не слыхивали.

Искусство строить дома, как и многие прочие умения, хоббиты скорее всего переняли у дунадэйнов. Впрочем, возможно, они выучились этому и напрямую у эльфов, первых наставников людей, ведь в ту пору Вышние Эльфы еще не покинули Средиземья: они обитали в Серебристых Гаванях, да и в других поселениях — не так уж далеко от Хоббитании. И поныне на Башенных Холмах, что за западными болотами, высятся три эльфийские башни, воздвигнутые в незапамятные времена. Сияющие в лунном свете, они видны издалека. Самая высокая из них, что венчает зеленый курган, стоит особняком, дальше других. В Западном Уделе принято считать, будто, взобравшись на эту башню, можно увидеть Море, да только разговоры это пустые — лазить туда никому и в голову не приходило. Мало кому из хоббитов доводилось даже глянуть на Море, не то чтобы по нему плавать, ну а таких, кто вернулся да об этом порассказал, было и того меньше. Да что там Море — хоббиты и речки-то не особо жаловали: к лодкам относились с недоверием, да и плавать в большинстве своем не умели. Обосновавшись в Хоббитании, они все реже и реже встречались с эльфами, так что со временем стали относиться с опаской к ним и ко всем тем, кто водил с эльфами знакомство. Само слово «море» постепенно приобрело какое-то зловещее значение, оно звучало, словно напоминание о смерти. Короче, к западу хоббиты не присматривались, благо это им было совершенно без надобности.

Но у людей ли, у эльфов ли выучились они этому делу, строили хоббиты по-своему и, уж конечно, никаких башен не возводили. Дома ладили все больше длинные, приземистые и удобные. Древние постройки, так те и вовсе походили на слегка приподнятые над землей смиалы с чуток выпуклыми стенами, крытые соломой или дерновищем. Но с годами стали появляться и настоящие дома, причем довольно разнообразные: что-то хоббитам гномы подсказали, да и свои придумки у них, надо полагать, имелись. Но одна особенность пережила века: окна и двери хоббиты предпочитали и предпочитают делать круглыми.

Дома и норы в Хоббитании старались строить вместительными, в расчете на многочисленные семейства (бобыли вроде Бильбо и Фродо Беббинсов являли собой исключение, но какой спрос с чудаков — они ведь и с эльфами якшались). Кое-где, скажем в Туковых Смиалищах или в Бренди-Холле, что в Баковинах, несколько поколений и ветвей родичей более-менее мирно уживались в пределах одной родовой усадьбы: правда, разрастались такие усадьбы преизрядно — что вширь, что вглубь. Вообще хоббиты родством дорожат до чрезвычайности, в любой семье вам покажут длиннющее родословное древо со множеством ответвлений, и всякому, желающему поладить с этим народом, надо перво-наперво усвоить, кто кому родич, да в каком колене. Но поместить в этой книге родословцы даже виднейших представителей знатнейших семей решительно невозможно — ни на что другое места не хватит. Генеалогическое приложение к Алой Книге Западных Пределов само по себе является толстенной книженцией, ее никому, кроме хоббитов, без зевоты не осилить. Но им такое чтение в самый раз, потому как они любят, когда в книге прописано то, что все распрекрасно знают, причем описано четко и вразумительно, безо всякой там путаницы.

О трубочном зелье

Рассказывая о хоббитах, нельзя не упомянуть еще и следующее: исстари водился у них чудной обычай вдыхать и выдыхать через глиняные или деревянные трубки дым тлеющих листьев растения, которое называется «трубочным зельем» или попросту «листом» и представляет собой, скорее всего, некую разновидность растения Nicotiana. Происхождение этого странного обычая, или, как предпочитают говорить сами хоббиты, «искусства», покрыто тайной. Все мало-мальски достоверные сведения на сей счет собраны воедино Мериадоком Брендибаком, впоследствии хозяином Баковин, а поскольку и он сам, да и табачок из Южного Удела имеют непосредственное отношение к дальнейшему повествованию, уместно привести здесь несколько строк из вступления к его собственному сочинению, озаглавленному «Травник Хоббитании».

«Это, — пишет Мериадок, — безусловно единственное искусство, которое мы вправе безо всяких оговорок считать собственным изобретением. Когда именно хоббиты научились курить — сказать невозможно, но даже в самых давних преданиях, как письменных, так и устных, таковое умение упоминается как нечто само собой разумеющееся: с незапамятных времен хоббиты вдыхали дым всяческих трав, бывало ароматный, а бывало и довольно вонючий. Однако все сходятся на том, что настоящее трубочное зелье впервые вырастил на своем огороде Тобольд Трубопых из Долгого Дола в Южном Уделе. Случилось это при Айсенгриме Втором, году этак в 1070-м по удельскому счету. И по сей день тамошние сорта самые забористые и духовитые — взять хотя бы „Долгодольский лист“, „Старого Тоби“ или „Южную Звезду“.

Где старый Тоби выискал первую рассаду, можно только гадать: эта тайна умерла вместе с ним. Травником он был сведущим, но слыл домоседом: большую часть жизни из Хоббитании носу не казал, хотя по молодости, бывало, наведывался в Пригорье. Вполне возможно, что там он и углядел свою травку, во всяком случае она до сих пор растет на южных склонах тамошнего холма. Сами-то пригоряне в этом не сомневаются. Конечно, они хвастуны известные и любят выставляться перед жителями Хоббитании, которых кличут не иначе как „колонистами“. О чем ни заведи речь, выходит, будто все с них началось, но насчет табачку так оно, похоже, и было. И уж всяко ясно, что именно из Пригорья искусство курения распространилось среди гномов и других народов — Следопыты его позаимствовали, да и маги тоже. Пригорье лежит на перекрестке древних дорог, и туда кто только не забредает. Ну а уж кто забредет, никак не минует старинного трактира „Гарцующий пони“, каковой с незапамятных времен содержит семейство Свербигузов. Это заведение и следует признать центром, откуда исконно хоббитский обычай разошелся по всему свету.

Однако мне не раз доводилось бывать на юге, и я склонен предположить, что годная для трубочного зелья трава первоначально росла не в наших краях, а в самых низовьях Андуина, да и туда, по всей вероятности, была завезена из-за Моря людьми с Заокраинного Запада. В Гондоре ее полным-полно, и растет она сама по себе — куда сочнее и гуще, нежели на севере, где требует ухода и где толком прижилась только в прогреваемых солнцем, укрытых от непогоды местах, вроде Долгого Дола. Гондорцы называют ее „душистый галенас“ и разводят исключительно ради аромата цветов. Надо думать, они-то и занесли семена галенаса по Зеленому Тракту в Арнор, откуда растение попало в Пригорье, а потом и в Хоббитанию. Но даже дунадэйны Гондора признают за хоббитами первенство в умении набивать зельем трубки да пускать дым. Маги, и те не додумались до этого раньше нас. Правда, один маг, с коим мне выпало свести знакомство, говаривал, будто курить выучился давным-давно. Что похоже на правду: толк в этом он знал, как, впрочем, и во всяком другом деле, за какое бы ни взялся».

Об устроении Хоббитании

Хоббитания делится на четыре части, называемые Уделами: Северный, Южный, Восточный и Западный, а Уделы, в свою очередь, на округа, которые большей частью и по сей день именуются в честь старинных и почтенных родов, некогда их заселявших. Со временем, конечно, многие старые семьи расселились по всей Хоббитании, и ежели Туки и посейчас чуть ли не все живут в своих Туковищах, то с теми же Беббинсами или там Сведунами дело обстоит иначе. Помимо Уделов, в состав Хоббитании входят еще и два Околотка: Восточный принято называть Баковинами, ну а Западный без затей — Западным Краем. Его присоединили к Хоббитании в 1462 г. по Л.У.

В ту пору в Хоббитании по существу не было никакого «правительства», и каждый род управлялся со своими делами самостоятельно, благо сводились эти дела главным образом к тому, чтобы вырастить урожай, собрать его, наготовить еды да всю ее умять. При всей домовитости хоббиты в большинстве своем не скупердяи, а уж паче того не завистники. Зариться на чужое у них не в обычае, а потому усадьбы, хутора, мастерские и лавки хозяев не меняли — многие семьи владели ими из поколения в поколение.

Разумеется, в Хоббитании сохранялась память о том, что в Форносте, который хоббиты на свой лад называли Северестом, некогда правили великие государи, хотя королей этих уже добрую тысячу лет не было и даже развалины их столицы давно заросли бурьяном. Хоббиты почитали себя живущими во вполне благоустроенном государстве и о диких народах и всякой нечисти (вроде троллей) отзывались пренебрежительно — эти, дескать, «и о королях-то не слыхивали». Древним королям приписывали хоббиты все действующие законы, каковые называли Правилами и соблюдали безо всякого принуждения, считая, во-первых, освященными стариной, а во-вторых, мудрыми и справедливыми.

Более всех прочих в Хоббитании чтили славный род Туков, старейшины которого уже несколько столетий носили титул тана, перешедший к этому семейству от Старобаков. Тан созывал всеобщий сход, а также возглавлял ополчение; впрочем, надобность в ополчении возникала лишь в годину опасности, чего не случалось так долго, что звание тана стало не более чем знаком почтения. Это, однако, ничуть не умалило первенства Туков, ибо род сей был весьма многочисленным и богатым. Едва ли не в каждом поколении представители этого семейства отличались буйным норовом и любовью к приключениям, правда, последнее хоббиты достоинством отнюдь не считали, но Тукам прощали — у богатеев свои причуды. Старейшину рода по традиции величали Нонешним Туком, а в особых случаях и полным именем с добавлением порядкового номера (например, Айсенгрим Второй).

Но почет почетом, а всеми текущими делами со временем стал заправлять городской Голова Грабарни, а заодно и всей Хоббитании, избиравшийся на Вольной ярмарке в Забеленных Кручах. Ярмарка собиралась раз в семь лет на Хмелины, иными словами, в самой середине лета. Впрочем, «заправлять» — слишком громко сказано, ибо чуть ли не главной обязанностью Головы было непременное присутствие на застольях, устраиваемых по случаю праздников. И уж чего-чего, а праздников в Хоббитании хватало. Правда, заодно Голова исправлял еще две официальные должности — других-то властей у хоббитов не было. Он числился Почтмейстером и Первым Ширрифом, а стало быть, отвечал за доставку писем и надзор за порядком. Хоть далеко не все хоббиты владели грамотой, но зато уж каждый вразумленный по этой части писал без передыху всем друзьям и избранным родичам — к кому не мог заглянуть, прогуливаясь после обеда. Потому-то письмоноши значительно превосходили числом ширрифов — служителей правопорядка, вроде полицейских. Никаких мундиров те, понятное дело, не носили, а единственным их отличием являлось перо на шляпе.

По существу ширрифы были обыкновенными сторожами, надзиравшими не столько за народом, сколько за скотиной — чтобы поля не вытаптывали, да потрав не случалось. Во всей Хоббитании этих бравых молодцов насчитывалась ровно дюжина — по трое на Удел. Правда, речь идет о так называемых удельных ширрифах, занятых исключительно внутренними делами. Помимо них в Хоббитании имелся непостоянный по численности отряд, которому поручался присмотр за границами. В Околотках, скажем, ширрифов требовалось побольше, чем во внутренних землях, — на то они и Околотки. Там ведь всякий народ околачивается, и Большуны забредают, да и иных разных шалопутов заносит.

К началу нашего рассказа этаких шалопутов развелось на рубежах великое множество. В Грабарню стекались жалобы и донесения о появлении диковинных чужаков, что шастали вдоль границ, норовя их нарушить. Что-то шло не так, жизнь начинала выбиваться из привычного русла, хотя поначалу никто не придавал этому особого значения. Бильбо, и тот не задумывался над тем, что кроется за такими вестями. С достопамятного его путешествия минуло уже шестьдесят лет, и он был староват даже по хоббитским меркам — ведь за столетний рубеж переваливает не больше половины хоббитов. Бодрости у него не поубавилось, богатство, добытое в скитаниях, судя по всему, за эти годы не истощилось, а много ли имелось сокровищ, да каких, — того Бильбо не открывал даже Фродо, любимому своему племяннику. А о найденном Кольце и словом не обмолвился.

Об обретении Кольца

Как рассказывается в книге «Хоббит», в один прекрасный день у дверей Бильбо объявился могущественный маг Гэндальф Серый, а с ним тринадцать гномов: отпрыск королевского рода Торин Дубовый Щит да дюжина его сотоварищей. И в этой-то распрекрасной компании апрельским утром 1341 г. по летосчислению Хоббитании Бильбо, к превеликому своему удивлению, отправился на восток добывать несметные сокровища гномов, наследство владык Подгорного королевства, запрятанные в Эреборе. Вроде бы безнадежная затея обернулась удачей: с угнездившимся под горой и сторожившим клад драконом удалось покончить. Поход завершила битва Пяти Воинств, но хотя в ней явлено было немало доблести и сам Торин геройски сложил голову, в пространных летописях Третьей эпохи это событие удостоилось бы от силы нескольких строк, когда бы не другое — некое происшествие в пути.

В Мглистых горах, по дороге к Глухоманью, на путников напали орки; Бильбо отстал от своих и заплутался в орочьих пещерах и подгорных туннелях. Темень там стояла хоть глаз выколи, выбираться он пытался на ощупь, а потому шарил руками где ни попадя — да и нашарил лежавшее на камне кольцо. А нашарив, сунул в карман: не пропадать же добру. Тогда это казалось случайной находкой.

В поисках выхода Бильбо спускался ниже и ниже, к самым корням гор, и под конец забрался так глубоко, что дальше ходу не было. Там, в мрачных глубинах, куда никогда не проникал свет, лежало холодное озеро, посреди которого на скалистом острове жил Голлум, существо мелкое, но пакостное. Он плавал по озеру в утлой лодчонке, ловко подгребая плоскими ступнями, таращился во тьму огромными, бледно светящимися глазами, длинными цепкими пальцами вылавливал слепых от рождения рыбешек и пожирал их живьем. Впрочем, ел Голлум живность всякую, даже орков, если удавалось подстеречь какого-нибудь да придушить. В этом ему помогало тайное сокровище: еще в ту пору, когда он жил на свету, Голлуму в руки попало золотое кольцо, надев которое, становишься невидимым. Голлуму кольцо было дороже всего на свете: он называл его «моя прелесть» и разговаривал с ним, даже когда не имел при себе. А такое случалось часто — кольцо Голлум надевал только на охоту, орков выслеживать, а так берег и хранил его в потаенном месте на своем острове.

Будь кольцо с ним, Голлум наверняка кинулся бы на Бильбо, едва завидев чужака, но кольца-то как раз не было, а хоббит сжимал в руке эльфийский кинжал, служивший ему мечом. Желая выгадать время, Голлум предложил Бильбо состязание — игру в загадки с довольно простыми условиями: не отгадав хоть одну, хоббит пойдет Голлуму на обед, но ежели не отгадает Голлум, то он выведет Бильбо наружу.

От безысходности хоббит согласился, потому как понимал, что самому из подземелья ему нипочем не выбраться. Они загадали один другому немало всяческих загадок, и под конец Бильбо повезло, хотя выручила его вовсе не смекалка, а простая удача (во всяком случае, так ему казалось тогда). Силясь придумать загадочку помудренее, он невольно сунул руку в карман, нащупал найденное кольцо, о котором уже успел напрочь забыть, и растерянно пробормотал: «Что это у меня в кармане?» Голлум воспринял его слова как загадку, попытался ответить и не отгадал — причем с трех раз.

Знатоки игр расходятся во мнении, можно ли считать вопрос Бильбо настоящей загадкой, но все согласны, что раз Голлум взялся отвечать и отвечал трижды, то все было по-честному, а уговор дороже денег. Бильбо потребовал его исполнить: он чуял, что от склизкой тварюги впору ждать любого подвоха, хотя обещания такого рода свято блюдутся всеми и повсюду, нарушать их осмеливаются разве что распоследние негодяи. Но Голлум из таковых и был: века, проведенные в угрюмом одиночестве, сделали его сердце чернее мрака вокруг, и ему ничего не стоило совершить самое гнусное предательство. Он нырнул и поплыл на свой островок, о существовании которого Бильбо и не догадывался. Голодный и злой, Голлум вознамерился надеть кольцо и расправиться с хоббитом, благо со своей «прелестью» он не боялся никакого оружия.

Но кольца на острове ни оказалось: он его потерял, оно пропало без следа. От истошного визга Голлума Бильбо пробрала дрожь, хотя хоббит поначалу и не сообразил, в чем дело. Зато Голлум, пусть и с опозданием, нашел отгадку. «Что там у него в кармане?» — завопил он. Бледные глаза полыхнули зеленым пламенем, и Голлум устремился обратно, обуреваемый желанием убить хоббита и вернуть свою «прелесть». К счастью, Бильбо вовремя осознал угрозу и стремглав помчался вверх по туннелю, прочь от воды. И ему опять повезло: на бегу он сунул руку в карман, и кольцо — словно само собой — оказалось у него на пальце. Голлум промчался мимо, не видя хоббита, и поспешил к выходу, чтобы перехватить «вора» там. Бильбо осторожно последовал за ним. Голлум то жалобно скулил, то выкликал проклятия и при этом беспрерывно поминал свою «прелесть». Прислушиваясь к его бормотанию, хоббит уяснил, что, собственно, случилось, и во мраке отчаяния забрезжил лучик надежды. С волшебным кольцом он мог рассчитывать улизнуть и от Голлума, и от орков.

Следуя за Голлумом, хоббит добрался до неприметного лаза, выходившего к нижним воротам копей на восточном склоне. Здесь Голлум устроил засаду: залег поперек туннеля, принюхиваясь и прислушиваясь. Бильбо так и подмывало пырнуть поганца мечом, но жалость пересилила гнев. Кольцо он, конечно же, оставил себе, ведь в нем заключалась единственная надежда на спасение, но убивать беспомощного противника не стал. В конце концов Бильбо собрался с духом и, перескочив через Голлума, сломя голову помчался по проходу. Вдогонку ему неслись полные ярости и отчаяния вопли: «Вор! Распроклятый ворюга Беббинсс! Мы его ненавидим! Ненавидим, моя прелесссть!»

Примечательно, что, встретившись со спутниками, Бильбо малость переиначил всю историю: по его словам выходило, будто Голлум обещал «подарочек» в случае своего проигрыша, но, отправившись на остров за обещанным сокровищем — волшебным кольцом, которое он получил когда-то в подарок на день рождения, — обнаружил пропажу. Бильбо смекнул, что он-то это волшебное кольцо и нашел, ну а коли теперь еще и выиграл, то имеет на него полное право. Ну не вековать же ему было в пещере. Вот он и решил не говорить Голлуму о находке и потребовал, чтобы тот взамен подарка вывел его на волю. Впоследствии Бильбо записал свой рассказ именно в таком виде и ничего не стал исправлять даже после Светлого Совета у Элронда. Так и получилось, что это изложение событий попало в подлинник Алой Книги и разошлось повсюду во множестве списков и извлечений. Но существуют рукописи, в которых, наряду с выдуманной, содержится и истинная история. Не приходится сомневаться, что туда она попала из заметок либо Фродо, либо же Сэмиуса: оба знали, как все случилось на самом деле, но вымарывать написанное собственноручно старым хоббитом, по всей очевидности, не захотели.

Гэндальф, однако же, в выдумку Бильбо не поверил с самого начала и весьма заинтересовался кольцом. Донимая хоббита расспросами, он мало-помалу допытался до правды. Далось это нелегко, друзья едва не рассорились, но маг, видимо, считал, что истина того стоит. Его основательно встревожило, с чего это правдивый, прямодушный хоббит принялся сочинять сказки. Выдумка насчет подарка сразу же показалась ему сомнительной, внушенной Бильбо, по его собственному признанию, бормотанием Голлума: тот без конца талдычил, будто кольцо досталось ему на день рождения. Все это никак не вязалось с характером Бильбо. Маг терялся в догадках и подозрениях, но полная правда открылась ему лишь спустя долгие годы, как откроется и тому, кто не поленится прочитать эту книгу.

Описывать дальнейшие похождения Бильбо особой надобности нет. Прошмыгнув невидимкой мимо карауливших ворота орков, хоббит продолжил путешествие и впоследствии не раз и не два выручал друзей с помощью кольца, хотя находочку свою, сколько мог, хранил в тайне. Да и воротившись домой, держал язык за зубами. Знали о кольце Гэндальф и Фродо, а больше — как, во всяком случае, казалось Бильбо — решительно никто во всей Хоббитании. Записи свои он одному Фродо и показывал.

Эльфийский кинжал, звавшийся Жало, хоббит повесил над камином, а чудесную кольчугу из драконьего клада, подаренную ему гномами, отдал в Мутень-Хоромину. Поношенный дорожный плащ с капюшоном висел в шкафу, но с кольцом Бильбо не расставался — носил его в кармане на тонкой цепочке.

В свою усадьбу, называвшуюся Бебень[5] (словечко тоже не иначе как старохоббитское — так испокон веку именовали заплечную котомку), Бильбо вернулся на пятьдесят втором году жизни, 22 июня 1342 г. по Л.У., и с той поры в Хоббитании не случалось ничего примечательного, покуда в 1401 г. он не собрался отметить свое стоодиннадцатилетие. Вот тут-то и начинается наша история.

О летосчислении

Роль, которую выпало сыграть хоббитам в великих событиях конца Третьей эпохи, событиях, которые привели к включению Хоббитании в состав Воссоединенного Королевства, пробудила в этом народе немалый интерес к собственной истории. Многие устные предания были собраны и записаны. Кроме того, в некоторых известных семьях вошло в обычай изучать не только хоббитские истории и легенды, но и хранить память о делах всего Королевства. К концу первого столетия Четвертой эпохи в Хоббитании уже имелось несколько книгохранилищ, содержавших немало исторических трудов и летописей.

Среди прочих выделялись собрания рукописей в Подбашенках, Туковых Смиалищах и Бренди-Холле. Настоящее повествование о конце Третьей эпохи основано главным образом на сведениях, почерпнутых из Алой Книги Западных Пределов, которая хранилась в Подбашенках Благодетов, наследственных Околоточных Западного Края. Начало ей положил дневник Бильбо, унесенный им в Разлог. Фродо вернул рукопись в Хоббитанию, вместе со множеством разрозненных заметок на отдельных листах, а в 1420–1421 гг. свел все воедино, да еще дополнил книгу собственным рассказом о Великой Войне. Эта история составила отдельный том, который хранился вместе с тремя другими, подаренными Бильбо племяннику при расставании. Свое название Алая Книга получила оттого, что все тома были переплетены в красную кожу. Впоследствии, уже в Западном Крае, к четырем томам добавился пятый, содержавший комментарии, родословцы и прочие сведения относительно хоббитов, состоявших в Дружестве Кольца.

Подлинник Алой Книги не сохранился, однако потомки Сэмиуса сняли с нее множество копий, правда, по большей части с первого тома. Однако самый примечательный список имеет особую историю. Он сберегается в Смиалищах, но сделан был в Гондоре, скорее всего, по заказу внука Перегрина. Работа над Южным Списком завершилась в 1592 г. по Л.У. или в 172 г. Четвертой эпохи. К нему имеется приписка: «Финдегил, королевский писец, исполнил сей труд в лето 172 Четвертой эпохи». Он является точной копией Книги Тана из Минас-Тирита, а та, в свою очередь, повторяет Алую Книгу перианов, изготовлена она по просьбе Элессара и преподнесена вышеназванному государю таном Перегрином по возвращении его в Гондор в 64 году.

Книга Тана представляла собой первую и наиболее полную копию Алой Книги: в позднейших кое-что опущено или искажено. В Минас-Тирите в текст внесли исправления, касавшиеся в первую очередь эльфийских имен и названий, а также дополнили его кратким изложением «Истории Арагорна и Арвен», не имевшей прямого отношения к Войне. Полная же история приписывается перу Барахира, внука Фарамира, она была записана спустя некоторое время после ухода короля. Но самое главное — только в список Финдегила полностью включены выполненные Бильбо «Переводы с эльфийского». Работая в Разлоге с 1403 по 1418 г., он имел доступ к редчайшим источникам, как письменным, так и устным, но поскольку повествуют они в основном о Древних Днях, Фродо эти записи почти не использовал, и здесь они не приводятся.

Вследствие того, что Мериадок и Перегрин, ставшие со временем старейшинами виднейших семейств Хоббитании, поддерживали тесные связи с Гондором и Роханом, в книгохранилищах Баковин и Тукборо можно найти рукописи, не вошедшие в Алую Книгу. Некоторые из них были писаны самим Мериадоком, хотя хоббитам лучше известны другие его работы — «Травник Хоббитании» и «Летосчисление», в последней календари Хоббитании и Пригорья сопоставляются с календарями Разлога, Гондора и Рохана. Он же написал и небольшой трактат «Старинные слова и названия Хоббитании», где прослеживается родство между говорами хоббитов и рохирримов и объясняется происхождение некоторых древних слов — таких, как «мутень» или тот же «бебень».

Древлехранилище Туков полно книг, возможно, не столь интересных для самих хоббитов, но содержащих ценные сведения по всеобщей истории. Сам Перегрин книг не писал, но он и его наследники собрали множество рукописей, выполненных писцами Гондора: это копии летописей или записи преданий об Элендиле и его потомках. Во всей Хоббитании только там можно отыскать обширные материалы по истории Нуменора и о возвышении Саурона. Вполне возможно, что именно в Смиалищах, с привлечением материалов, собранных Мериадоком, был составлен первый летописный свод — «Летословие».

Несмотря на весьма приблизительную датировку некоторых событий, особенно относящихся ко Второй эпохе, книга, безусловно, заслуживает внимания, поскольку Мериадок не раз бывал в Разлоге, истинной сокровищнице знаний. После отплытия Элронда там еще долго оставались его сыновья и некоторые из Вышних Эльфов. Говорят, будто Келеборн жил там после отплытия Галадриэли, но сведений о том, когда он отправился в Серебристые Гавани, не сохранилось. Вместе с ним Средиземье покинула последняя живая память о Древних Днях.

Книга первая

Глава 1

Долгожданное Угощение

Стоило господину Бильбо Беббинсу, владельцу усадьбы Бебень-на-Бугре, объявить о том, что в самое ближайшее время он собирается отметить свой сто одиннадцатый день рождения и думает устроить по этому поводу небывалое празднество, как в Хоббитоне переполошились и стар и млад.

Молва разнеслась по всей округе, породив множество диковинных слухов и сплетен. Впрочем, надо сказать, слухов хватало и раньше. О баснословном богатстве Бильбо да и о том, какой господин Беббинс сумасброд, судачили по всей Хоббитании добрых шестьдесят лет — с приснопамятного его исчезновения и поистине не чаянного возвращения. Сокровища, якобы добытые им в дальних странствиях, с годами превратились в местную легенду, и что бы там ни талдычили старики, едва ли не все окрестные хоббиты верили, будто нора Бильбо на Бугре битком набита всякими драгоценностями. Иные, правда, сомневались в истинности молвы, но таких было немного: и потом, пускай они отмахивались от пересудов о тугой мошне Бильбо Беббинса, но уж от сплетен о его поразительно добром здравии отмахнуться не мог никто. Мнилось, будто годы для господина Беббинса нипочем — в свои девяносто лет он выглядел на пятьдесят. Когда ему стукнуло девяносто девять, о нем стали говорить, что он хорошо сохранился, хотя куда вернее было бы сказать — ничуть не изменился. Вот почему некоторые многозначительно покачивали головами и заявляли, что это уж чересчур: несправедливо, чтобы кому-то одному доставалось все — и вечная молодость (коей разве что слепой не заметит), и неисчерпаемое богатство (которое упорно приписывала Бильбо молва). «Он еще свое заплатит, — гласил общий приговор. — И мало ему не покажется. Не миновать беды, ох не миновать!»

Однако до сих пор беды обходили Бильбо стороной: и поскольку был он тороват и радушен, большинство охотно прощало ему все чудачества заодно с несметными сокровищами, коими он по слухам владел, а щедрость снискала господину Беббинсу любовь и уважение среди хоббитов победнее и попроще. С родней он тоже ладил (кроме, конечно, Хапни-Беббинсов), но близких друзей у него не водилось — во всяком случае, покуда не подросли племянники.

Старшим из многочисленных племянников — и любимцем Бильбо — был молодой Фродо Беббинс. Когда Бильбо исполнилось девяносто девять, он объявил Фродо (тот едва вступил в лихолетье, как хоббиты называют опрометчивый возраст между двадцатью и тридцатью годами) своим наследником и предложил ему переселиться в Бебень, похоронив таким образом надежды Хапни-Беббинсов хоть когда-нибудь завладеть усадьбой. Так уж получилось, что дни рождения Бильбо и Фродо приходились на одно и то же число — 22 сентября.

— Перебирайся-ка в мою норушку, малец, — предложил однажды Бильбо, — будем справлять дни рождения на пару. Оно ведь гораздо удобнее, верно?

И Фродо с радостью согласился.

С той поры минула ровно дюжина лет. Беббинсы каждый год отмечали общий день рождения «в складчину», весело и шумно. Но в ту осень праздновать собирались с особым размахом — ведь Бильбо исполнялось сто-десять-один, то есть сто одиннадцать лет! Число это — три единицы — и само по себе считалось особенным, выдающимся, а уж дожить до такого возраста было все равно что совершить геройское деяние (сам Старый Тук, величайший хоббитский долгожитель, дотянул только до ста тридцати). Фродо же должно было исполниться тридцать три — две тройки, тоже число немаловажное, знаменующее совершеннолетие.

Итак, Хоббитон и Заручье полнились всевозможными домыслами, а досужая молва разносила их по всей Хоббитании. Вновь, как и шестьдесят лет назад, имя господина Бильбо Беббинса было на устах у всех, любой разговор рано или поздно сворачивал на предстоящее празднество, и чем ближе подходил назначенный срок, тем разговорчивее становились старики, которым, вестимо дело, всегда есть что порассказать — было бы кому слушать.

Охотнее прочих внимали старому Хэму Гужни, откликавшемуся на прозвище Старбень. Послушать его собирались обычно в «Плюще», трактирчике по дороге в Заручье. Словам Старбеня веры было поболее, чем любым другим, — как-никак он добрых сорок лет садовничал-огородничал у Бильбо, а до того еще состоял в подручных при старом Дубне, прежнем садовнике. Теперь-то он и сам постарел, одряхлел и все чаще хватался за поясницу, а потому переложил заботу о саде и огороде на плечи своего младшего сына Сэма. С Бильбо и Фродо оба Гужни ладили превосходно. Жили они на самом Бугре, в номере третьем по Бебневу наулку, чуток пониже норы Беббинсов.

— Уж наш-то сударь Бильбо — хоббит что надо, — заявил Старбень. — Всю Хоббитанию обыщи, другого такого не найдешь, достойного да обходительного.

Вопреки обыкновению, он ничуть не преувеличивал: Бильбо и вправду был с ним превежлив, величал не иначе как «достопочтенный Хэмфаст», и целиком полагался на его советы во всем, что касалось огорода, — и то сказать, всей округе было ведомо: старый Хэм Гужни, как говорится, зубы себе проел на всяких там «корешках», особливо картофельных.

— Да кто ж спорит? — проворчал старый Нокс из Заручья. — А вот насчет этого, как бишь его, Фродо, что ль, меня сумление берет. Кличут его Беббинсом, а сам-то он Брендибак. Наполовину, коли не больше, вона как! И какого рожна понесло Беббинса из Хоббитона за невестой невесть куда, аж в Баковины? Тамошние ведь все малахольные…

— Точно, малахольные, — встрял в разговор папаша Двулап, Старбенев сосед. — А все отчего? Да оттого, что живут они за рекой, не на нашенском берегу, а берег тот нехороший, потому как Лес Заповедный на нем стоит. Заповедный — ходить в него заповедано, значит! И взбрело же поселиться считай в самой чаще! Я вам так скажу: гиблое то местечко, ох гиблое.

— Дело говоришь, папаша, — согласился Старбень. — Ну, не то чтоб Брендибаки из Баковин жили в самом лесу, но уж малахольные они, это как пить дать. Шастают себе по реке на своих лодках, ровно и впрямь сбрендили. Чудной народ, одно слово: с такими поведешься, хлопот не оберешься. А молодой господин Фродо все же не из таковских. Он — хоббит приличный, весь в господина Бильбо и лицом, и нравом. Вылитый Беббинс! Он и ясно — отец-то его тоже Беббинс был. Дрого его звали, Дрого Беббинс. Правильный был хоббит по всем статьям, а больше и сказать про него нечего, окромя того, что он вроде как утоп.

— Утоп? — переспросили разом двое или трое. Конечно, историю эту они, как и многие другие, уже слышали, но хоббиты обожают семейные предания и готовы слушать их сколько угодно.

— Ага, — подтвердил Старбень. — Началось-то все с того, что господин Дрого женился на бедняжке Примуле Брендибак. Приходилась она господину Бильбо двоюродной сестрой с материнской стороны — матушка ейная была младшая дочка Старого Тука; господин же Дрого господину Бильбо родней подале будет, троюродный значит. Коли посчитать, так и получится, что молодой господин Фродо и двоюродный и троюродный заодно, племянничек-то, как ни крути. В общем, господин Дрого заглянул однажды в Бренди-Холл погостить у тестя, старого господина Горбадока. Знаете небось, что господин Горбадок угощал на славу: а Дрого-то завсегда откушать не прочь был. Ну вот, откушал он, а угостимшись, решил на лодке по Брендивину покататься. И добро бы один, а то с женой! Оба и потопли, а молодой господин Фродо, бедняжка, сиротой остался. Такие дела.

— Слыхал я, пошли они покататься поужинавши, при лунном, как говорится, свете, — вставил старый Нокс. — Он брюхо-то набил за столом, Дрого то есть, тяжелый был, вот лодка и перевернулась.

— А я слыхал, что она спихнула его в воду, а он ее за собой утянул, — сказал Охряк, хоббитонский мельник.

— Ты слушай-то слушай, Охряк, да верь не всему, — осадил Старбень, который мельника недолюбливал. — Спихнула, утянул… Мелешь почем зря. Порядочному хоббиту в лодку и сесть-то боязно, не то что плавать: вот тебе и вся причина. Стало быть, осиротел наш господин Фродо, податься ему было некуда, вот и подрастал он помаленьку в Баковинах, среди малахольных этих Брендибаков. А Бренди-Холл, сказывают, — сущий крольчатник. У Горбадока-то старого не меньше сотни-другой родичей в доме поживало. По мне, так господин Бильбо добрейшее дело совершил, что паренька у себя приютил.

Ну как Фродо переселился в наши края, тут уж Хапни-Беббинсы совсем скукожились. Они-то издавна на Бебень заглядывались, еще когда господин Бильбо пропал и все решили, что он сгинул без возврата. А он возьми и возвернись! Вытурил их и живет себе поживает в добром здравии, как оно и положено. А теперь у него и наследник есть, все чин чином, бумаги покажут, ежели кто сомневается. В общем, какой уж Хапни-Беббинсам Бебень, их и на порог-то не пустят. Как говорится, ухо пронято, да руки не мыты.

— Говорят, в Бугре вашем изрядно деньжат припрятано, — сказал чужак, заглянувший в Хоббитон по делам, проездом из Грабарни. — Мол, поверху земля да травка, а под ними ходов нарыто и в каждом сундуки, а в сундуках золото, серебро да драгоценности всякие.

— Говорить-то все мастаки, — отмахнулся Старбень, — и не такого еще наплетут. Драгоценности! Господин Бильбо достатком не обижен, врать не буду, деньги у него не переводятся, да только в Бугре никаких ходов отродясь не рыли и сундуков не прятали. Помню, как возвернулся господин Бильбо домой. Было то лет шестьдесят назад; я тогда при старом Дубне состоял, двоюродном брате папаши моего покойного, ну он меня и привел в Бебень, чтобы я, значится, гонял там разных особо шустрых — нору-то продавать собирались, а эти по саду шастали, цветы топтали. Ну вот, продают, значит, нору, а тут бац — и господин Бильбо нагрянул, в самый разгар: шагает спокойненько и пони в поводу ведет, а на пони пара мешков толстенных да пара сундуков навьючена. Оно, конечно, поди, в мешках-сундуках добра всякого иноземного немало было понапихано, болтают же, что есть, дескать, земля, где кругом золотые горы. Может, туда его и занесло — чего не знаю, того не знаю, но одно скажу точно: все, что он привез, и так поместилось, копать не копали, прятать не прятали. Хотя надо бы у сынишки моего, у Сэма, спросить — он-то в Бебне днюет и ночует. Все бы ему о былом слушать, а господин Бильбо байками своими совсем парнишке голову задурил. Грамоте научил — без умысла худого, задарма: мне бы и радоваться за сынка, да чегой-то не выходит. «Эльфы и драконы… — это я ему, значит, втолковываю. — Наша с тобой забота — капуста да картошка. Не встревай, малец, в чужие дела, не твоего они ума, а то, неровен час, и вовсе ума лишишься». Эдак я его вразумляю… да и других вразумить могу, коли кому приспичило, — добавил Старбень, покосившись на чужака с мельником.

Но слушатели, похоже, остались при своем мнении. Когда сызмальства только и слышишь, что о баснословном богатстве Бильбо, не так-то просто в нем разувериться.

— Привез немного, зато добавил порядком, — возразил мельник под одобрительные кивки. — Даром, что ли, его дома вечно не бывает? Все шляется, не угомонится никак. И чужаки к нему так и шастают — гномы там, чародей этот бродячий, Гэндальф который, и прочие… И ведь все по ночам — нет чтоб днем зайти, как порядочные! Что ни говори, Старбень, а Бебень — местечко подозрительное, и народ там пройдошистый.

— Я-то скажу, а вот ты, Охряк, помалкивай, — посоветовал Старбень, невзлюбивший мельника пуще прежнего, — знаешь ведь не больше, чем о лодках, а все туда же! Все бы у нас такие пройдошистые были! А то есть у меня знакомец, ты его тоже знаешь, так и кружки пива не поставит, хоть всю нору изнутри ему вызолоти. Нет, Бебень место справное и деется там все путем, как положено. Сэм мой говорит, что на угощенье позовут всех до единого, подарки будут дарить каждому свой и созовут нас не когда-нибудь, а в этом самом месяце.

Сентябрь в том году выдался на удивление погожий и теплый. К прочим домыслам насчет праздника добавился слух, пущенный не иначе как всезнающим Сэмом, что будет фейерверк — да не простой, а такой, какого в Хоббитании не видывали почитай сотню лет, с того памятного дня, когда скончался Старый Тук.

Время шло: день Угощения неотвратимо приближался. И однажды вечером в Хоббитон вкатила странного вида повозка, груженая диковинными ящиками; и изумленные хоббиты высыпали из своих нор и, разинув рты, глазели, как взбирается она на Бугор и подъезжает к воротам. На облучке сидели чужаки, распевавшие нездешние песни: то были гномы, длиннобородые, в плащах с надвинутыми на брови капюшонами. Разгрузив повозку, гномы отправились восвояси — правда, не все, кое-кто и погостить остался. А под конец второй недели сентября со стороны Заручья и Брендивинского моста появилась, уже не в сумерках, а посреди белого дня, другая повозка, груженная самыми разными ракетами и шутихами. Правил ею старик в длинном сером плаще, в серебристом шарфе; из-под островерхой синей шляпы виднелись кустистые брови и длинная седая борода. Стоило повозке въехать в Хоббитон, как хоббитята бросили свои игры и припустили за ней. Перед норой Бильбо повозка остановилась: старик спрыгнул наземь и принялся разгружать поклажу. На каждой ракете красовалась большая красная буква «Г» , а рядом была начертана эльфийская руна .

То была, разумеется, метка Гэндальфа, а старик и был тот самый маг Гэндальф, прославившийся по всей Хоббитании своим умением устраивать огненные потехи с яркими сполохами и густыми клубами дыма. Вообще-то были у него дела и поважнее, куда более трудные и опасные, но хоббиты о них ни сном ни духом не ведали. Им появление Гэндальфа сулило всего-навсего главное развлечение из числа припасенных на праздник. Вот чему так радовались хоббитята. «Гэндальф, Гэндальф, громыхни!» — кричали они, а старик улыбался. Его узнавали, хотя наведывался он в Хоббитон редко и надолго не задерживался: а вот фейерверки Гэндальфа своими глазами видели разве что древние старики, ибо «пламенного действа» маг не устраивал давным-давно.

Бильбо с гномами помог Гэндальфу разгрузить повозку. Потом господин Беббинс раздал хоббитятам по монетке, но вот ни шутихи, ни даже завалященькой петарды им, к величайшему их огорчению, не перепало.

— Бегите домой, — велел им Гэндальф. — Потерпеть осталось совсем чуть-чуть. — С этими словами он скрылся в норе, и дверь захлопнулась. Хоббитята постояли еще немножко, а потом горестно разбрелись по домам: им чудилось, что долгожданный праздник так никогда и не наступит.

Бильбо с Гэндальфом сидели в маленькой комнатке у открытого окошка, выходившего в сад. День клонился к вечеру: сад, разбитый на западном склоне Бугра, купался в ярких лучах солнца. Темно-красные львиные зевы, золотистые подсолнухи и настурции, казалось, так и норовили подобраться поближе да заглянуть в круглые окна норы господина Беббинса.

— Чудесный у тебя сад! — промолвил Гэндальф.

— Лучше не бывает, — подтвердил Бильбо. — И сад чудесный, и Хоббитон — отличное местечко. Да только вот пора развеяться…

— Выходит, ты не передумал?

— Нет. Да и с чего бы? Коли уж решил, надо действовать.

— Что ж, хватит об этом. Надеюсь, все пойдет так, как ты задумал, и сложится удачно для тебя и для всех нас.

— Хорошо бы. Вот повеселюсь в четверг! Я, кстати, припас для гостей шуточку.

— Интересно, кто смеяться будет? — проворчал, качая головой, Гэндальф.

— Поглядим, — беззаботно отозвался Бильбо.

На следующий день повозок прибавилось: одна за другой они длинной вереницей взбирались на Бугор и останавливались у ворот. И не успели хоббитонские сплетники всласть почесать языки: мол чужаков привечают, а наших и на порог не пускают, как из усадьбы посыпались заказы на всевозможные яства, пития и роскошества, какие только можно было отыскать в Хоббитоне, Заручье и во всей Хоббитании. Народ не находил себе места от нетерпения: все хором считали оставшиеся до Угощения дни да высматривали письмоносца в надежде на приглашение.

И чаяния оправдались: приглашения стали рассылать, да в таких количествах, что хоббитонская почта не справлялась с доставкой, а в Заручье дело обстояло и того хуже, так что пришлось нанимать доброхотов. С Бугра стекал поток посыльных, а на Бугор непрерывно несли сотни ответов, составленных на разные лады, коротких и витиеватых, но в каждом письме так или иначе говорилось: «Премного благодарим, непременно будем».

На воротах появилась табличка «ТОЛЬКО НАСЧЕТ УГОЩЕНИЯ». У всех сразу нашлось множества дел, связанных с Угощением, но это не помогло — проникнуть в Бебень было почти невозможно. Бильбо трудился не покладая рук: сочинял приглашения, проглядывал и подкалывал ответы, заворачивал подарки, а когда выдавалась свободная минутка, втайне от всех, кто ему помогал, занимался чем-то своим. Словом, в Хоббитоне господин Беббинс не показывался с того самого дня, как прикатил Гэндальф.

Как-то утром хоббиты увидели, что за ночь на просторной лужайке южнее парадных дверей усадьбы выросли многочисленные шесты — по всей видимости, для шатров. В склоне Бугра — том, что выходил на дорогу, — вырубили широкие ступеньки и возвели над ними большие белые ворота. Три семейства, проживавшие по соседству с лужайкой, позадирали носы и упивались всеобщей завистью. Старбень Гужни бросил даже притворяться, что работает в саду.

Затем принялись ставить шатры. В самом большом шатре поставили главный стол для хозяина, его родичей и близких друзей: этот шатер был так велик, что в нем поместилось росшее рядом дерево. Теперь оно возвышалось во главе стола, а с его ветвей свисали разноцветные фонари. Более всего хоббитов, однако, занимало не дерево, а громадная открытая кухня, возведенная в северном углу поля. Со всей округи, со всех трактиров и харчевен в Бебень вызвали лучших поваров, бок о бок с которыми суетились гномы и прочие чужаки, гостившие у Бильбо. Хоббитон изнывал от нетерпения.

В среду, точнехонько накануне Угощения, погода испортилась, и нетерпение сменилось тревогой и унынием. Но утро четверга 22 сентября рассеяло все страхи: тучи разошлись, засияло солнце, флаги заплескались по ветру, и началось веселье.

Что Бильбо замышляет нечто особенное, известно было давно, и все же этакого великолепия и тороватости от него никто не ожидал. Приглашенными оказались почти все жившие по соседству. А те, кого в предпраздничной суматохе пригласить забыли, пришли сами, так что обид, можно сказать, и не было. Были среди гостей и хоббиты из дальних уголков Хоббитании, и даже из-за ее пределов. Бильбо самолично встречал званых (и незваных) гостей у белых ворот и раздавал подарки всем и каждому; иные хитрецы, получив подарок, обходили Бебень кругом и снова становились в очередь у ворот, чтобы заиметь еще один. У хоббитов в обычае на собственный день рождения дарить подарки другим — не всем подряд, конечно, как Бильбо, и не особо дорогие, но обычай-то неплохой. По правде говоря, в Хоббитоне и Заручье подарки дарили круглый год — ведь на каждый день выпадал чей-нибудь день рождения, а потому каждый хоббит в тех краях всяко получал хотя бы один подарок хотя бы один раз в неделю. И это им нисколько не надоедало.

А Бильбо приготовил такие подарки, от которых и впрямь захватывало дух. Во всяком случае, у юных хоббитов — те на радостях чуть не забыли про угощение. Игрушки были просто чудесные, ладные да яркие, попадались среди них и воистину волшебные. Многие Бильбо позаботился заказать у гномов еще загодя, и они проделали долгий путь от самого Дола, от Одинокой Горы, до Хоббитона.

Когда же всех гостей встретили, приветили и провели за ворота, начались песни да пляски, музыка и игры, не говоря уж об угощении. Было три перемены блюд: чай, полдник и обед (вернее, ужин). К полднику и чаю гости собирались и чинно кушали все вместе, а остальное время ели и пили кому где нравилось и что хотелось, день напролет, с одиннадцати до половины седьмого, пока не настал срок огненной потехи.

Фейерверк, разумеется, был за Гэндальфом: ведь это он измыслил, смастерил и привез в Хоббитон ракеты и шутихи, так что ему было их и запускать. Нашлись у него и петарды, и хлопушки, рассыпные звезды, пистоны, гномьи свечи, эльфийские огненные фонтаны, и гоблинские громобои. Словом, зрелище было неописуемое. С годами Гэндальф становился все искуснее.

Стаей сладкоголосых птиц с переливчатым оперением взмыли в небо первые ракеты. Следом выросли деревья с зелеными, искрящимися кронами: листва распускалась на глазах, будто наступила нечаянная весна, а сверкающие ветви роняли на изумленных хоббитов душистые пламенные цветы, которые гасли над запрокинутыми к небу лицами. Среди деревьев со стволами из темного дыма вились серебристые мотыльки; вздымались разноцветные струи, превращаясь то в раскинувшие крылья орлов, то в ладьи под парусами, а то и в горделивых лебедей; из багровых туч хлестал пламенеющий ливень; лес блистающих копий взметнулся под оглушительный боевой клич, а потом со змеиным шипением обрушился в речку. Коронный же номер в честь Бильбо Гэндальф приберег напоследок: должно быть, он хотел удивить хоббитов, и это ему удалось как нельзя лучше. Огни погасли. В небе заклубился густой дым, из дыма проступила дальняя гора; ее вершина сперва засветилась, потом полыхнула алым и зеленым — и вдруг над горой вылетел рдяно-золотистый дракон, совсем как настоящий, только поменьше: глаза его яростно сверкали, пасть извергала пламя; с громовым ревом он ринулся вниз и трижды пронесся над толпой. Гости попадали ничком, распростершись на земле, охватив головы руками. Дракон со свистом пронесся над лужайкой, перекувырнулся в воздухе и с оглушительным грохотом взорвался над Заручьем.

— А теперь ужинать! — воскликнул Бильбо. Все страхи вмиг рассеялись, хоббиты повскакали на ноги и устремились к шатрам, где их ожидали накрытые столы. В самом просторном шатре — том, что с деревом, — собралась родня, ровно двенадцать дюжин, сто сорок четыре приглашенных (это число у хоббитов называется «чох», но вообще-то народ чохом считать не принято). Кроме родичей в числе избранных оказались несколько ближайших друзей дома во главе с Гэндальфом. Ну а хоббитят туда понабилось без счета — взрослые привели их с собой, потому как в Хоббитании никто не видит худа в том, чтобы детишки засиживались за столом допоздна. Был бы стол не пуст, а то ведь на ребятню снеди не напасешься.

В числе почетных гостей, помимо, разумеется, Беббинсов, Сведунов и множества Туков да Брендибаков, попали Щеканы (родня Бильбо по бабушке), Прожоры (состоявшие с ним в свойстве через деда), а также кое-кто из Отвальней, Булбанов, Опоясней, Барсучинсов, Толстингов, Трубопыхов и Мохностопов. Иные из приглашенных были седьмой водой на киселе. Некоторые и в Хоббитон-то попали впервые в жизни, приехали из самого дремучего захолустья. Не забыли хозяева и Хапни-Беббинсов. (Они Бильбо на дух не переносили, а Фродо им был что кость в горле, но как устоишь перед учтивым приглашением, писанным золотыми чернилами?) Тем паче что угощал Бильбо на славу — это в Хоббитоне знал каждый.

Гости всем чохом предвкушали великолепное пиршество, хотя и побаивались послеобеденной хозяйской речи. По обычаю без нее не обойтись, но ведь Бильбо запросто мог разразиться так называемыми «стихами» или, как у него водилось, приняв стаканчик-другой, завести тягомотину насчет своего загадочного приключения.

Но до речи еще когда дело дойдет, а столы ломились от всяческой вкуснятины, поражая богатством и разнообразием, да и в напитках нехватки не наблюдалось. Угощались хоббиты долго и основательно, хотя всего так и не съели. Немало снеди прихватили с собой, и неделю-другую после праздничка никто в Хоббитоне еды не покупал. Но лавочники не сетовали: уж они-то внакладе не остались, поскольку Бильбо загодя опустошил все их кладовые и погреба и за ценой при этом не стоял.

Прошло немало времени, прежде чем гости более или менее насытились, как говорят в Хоббитании, «подкусили» и впали в то счастливое и благодушное настроение, когда и самая захудалая речь не так уж страшна. Чего бояться, когда питья море разливанное и закуски с тарелок так в рот и просятся? В самую пору послушать хозяина, похлопать ему да вернуться к делу — то бишь к столу.

— Дражайшие гости… — начал Бильбо, поднявшись с места.

«Тихо!», «Слушайте!», «Валяй, старина!» — закричали на разные лады собравшиеся. Унимая друг друга, каждый старался перекричать соседа. Поняв, что эдак его никто не услышит, Бильбо вышел из-за стола и взобрался на стул, стоявший прямо под разукрашенным деревом. Блики многочисленных фонариков играли на его довольной физиономии. На расшитом шелковом жилете сияли золотые пуговицы. Выпрямившись во весь рост, Бильбо поднял руку — другую он держал в кармане — и, помахивая ею в такт словам, заговорил снова:

— Дражайшие мои Беббинсы, Сведуны, Туки, Брендибаки, Прожоры, Отвальни, Бульбаны, Опоясни, Толстинги, Трубопыхи, Барсучинсы и Мохноступы…

— Мохностопы! — заорал сидевший в дальнем конце хоббит. В том, что уж он-то Мохностоп, мог убедиться каждый, поскольку свои здоровенные и на редкость волосатые лапищи этот почтенный господин не преминул водрузить на стол.

— …и Мохностопы, — поправился Бильбо, — а также разлюбезные Хапни-Беббинсы. Я безмерно рад снова видеть вас у себя на Бугре. Сегодня мой сто одиннадцатый день рождения — мне стукнуло ровно сто-десять-один!

— Ура! Ура! Доброго здоровьичка! — дружно закричали гости, топая ногами и стуча по столам. Речь пришлась по вкусу: так и надо говорить, коротко и без затей.

— Надеюсь, — продолжил Бильбо, — всем вам так же весело, как и мне.

Слова его потонули в оглушительных хлопках, криках «Точно!», «А то нет!», «Еще бы!». Все, кто мог, взялись за рожки, хлопушки да дудки. Хоббитята добавили звону, распечатав множество подаренных Гэндальфом музыкальных хлопушек. Дивные оказались подарочки: на многих из них красовалось клеймо «Дол», а внутри были инструменты, маленькие, но чудно сделанные и на диво громкие. Компания молодых Туков и Брендибаков, видимо, решила, что с речью дядюшки Бильбо покончено (а что еще говорить?) и скоренько составила оркестр, который стал наяривать лихой мотивчик: получалось не слишком складно, но зато весело. Эверард Тук с юной Мелилотой Брендибак вскочили на стол и с бубенчиками в руках взялись отплясывать «звяк-поскок», танец премилый, но уж больно залихватский.

Однако Бильбо еще не закончил. Выхватив рожок у ближайшего хоббитенка, он громко продудел три раза. Шум и гам слегка поутихли.

— Я вас надолго не задержу, — заявил хозяин, чем вызвал всеобщее одобрение. — Должен сообщить, что созвал я вас по особой причине. — Последние слова прозвучали как-то необычно: в шатре стало еще тише, некоторые Туки, так те даже навострились слушать. — Если точнее, на то было три причины. Прежде всего я хотел сказать, что донельзя рад всех вас видеть: прожить с такими расчудесными хоббитами сто одиннадцать лет — тьфу! Сколько ни живи, все мало покажется! — Гости разразились одобрительными возгласами. — Половину из вас я знаю вдвое хуже, чем надобно, а другую люблю вдвое меньше, чем следует… — Заявление было встречено разве что жиденькими хлопками: решительно все нашли его слишком уж заковыристым, а иные призадумались, нет ли в нем чего обидного? — Во-вторых, я хотел отпраздновать свой день рождения. — Снова послышались радостные крики, тут все было понятно. — Должен поправиться, — добавил Бильбо, — не мой, а наш день рождения, потому как сегодня моему племяннику Фродо исполнилось тридцать три. Он достиг совершеннолетия и вступает в права наследования.

«Поздравляем!», «Ура старине Фродо!» — загалдела молодежь. Хоббиты постарше ограничились сдержанными хлопками, а Хапни-Беббинсы заметно помрачнели. «Как это — вступает в права? — гадали они. — Что еще за новости?»

— Вместе нам стукнуло сто сорок четыре годочка: полный, стало быть, чох. Ровно столько, сколько вас здесь сидит.

Аплодисментов, ясное дело, не воспоследовало. Многие — и в первую очередь Хапни-Беббинсы — сообразили, что их и пригласили-то исключительно для ровного счета. «Грубиян, — ворчали некоторые. — Где это слыхано, хоббитов чохами считать?»

— Вдобавок ко всему, — спокойно добавил Бильбо, — сегодня годовщина моего прибытия на бочке в Эсгарот на Долгом Озере. Тогда-то я про свой день рождения запамятовал. Не до того было; к тому же когда тебе пятьдесят один, годы не особо считаешь. Угоститься тогда довелось не худо, правда, я был сильно простужен, осип, и нос заложило так, что выговорить мог разве что «Баое паибо». Но сейчас с носом у меня все в порядке, потому скажу как положено: большое спасибо за то, что вы соблаговолили пожаловать на наш скромный праздник!

Воцарилось молчание — хоббиты приуныли, почуяв, что дело идет к стиху или, хуже того, к песне. «Кончил бы лучше разглагольствовать да дал всем выпить за его здоровье», — с тоской думали гости. Но, вопреки ожиданиям, ни петь, ни декламировать вирши Бильбо не стал. Он помолчал, набрал воздуху и громогласно провозгласил:

— В-третьих, и в-последних: я хочу сделать ОБЪЯВЛЕНИЕ. — Последнее слово было произнесено с нажимом и прозвучало столь многозначительно, что все, еще не вконец осоловевшие, напряженно выпрямились. — С сожалением объявляю, что хотя прожить среди вас сто одиннадцать лет не так уж мало, хорошего, как говорится, помаленьку. На этом мы расстаемся. Я ухожу! Прямо сейчас. Прощайте!

С этими словами он шагнул со стула… и исчез. Ослепительная вспышка заставила гостей зажмуриться, а когда они пооткрывали глаза и проморгались, Бильбо в шатре не было. Сто сорок четыре хоббита ошарашенно замерли кто где сидел. Старый Одо Мохностоп убрал ноги со стола. Повисла мертвая тишина, но спустя мгновение, когда гости пришли в себя от потрясения, тишину сменил возмущенный гомон: Беббинсы и Сведуны, Туки и Брендибаки, Отвальни, Бульбаны, Опоясни и прочие загалдели хором.

Слов — и крепких слов — было сказано изрядно, но все сводилось к тому, что «чокнутый он, этот Бильбо, и шутки у него идиотские». Ну а о том, что он и вправду исчез, а не спрятался где-то ради потехи, никто поначалу и не подумал.

Один только старый Рори Брендибак, оставшийся прозорливым, несмотря на преклонный возраст и шумевшее в голове вино, хитро усмехнулся и шепнул на ушко свой невестке Эсмеральде:

— Помяни мое слово, милочка, неспроста все это! Чтоб мне лопнуть, коли старый Беббинс и взаправду не удрал неведомо куда, как уже бывало. Ну и скатертью дорога: дураку на месте не сидится, а нам что за беда! Еда-то при нас осталась.

И он громко напомнил Фродо, что пора подать еще вина.

Фродо единственный из всех не проронил ни слова. Некоторое время он молча сидел возле опустевшего стула Бильбо, не обращая внимания на недоуменные вопросы. О дядюшкиной задумке племянник знал заранее и поначалу основательно позабавился: трудно было удержаться от смеха, глядя на растерянные физиономии гостей. Но на смену веселью пришла печаль: неожиданно он по-настоящему осознал, как дорог ему старый хоббит. В шатре между тем восстановился порядок и все пошло своим чередом: хоббиты знай подливали в кубки, подкладывали на тарелки да судачили про чудачества Бильбо, былые и нынешние. Только Хапни-Беббинсы сочли себя обиженными и ушли. Но для Фродо праздник уже был не в радость. Он распорядился, чтобы подали побольше вина, налил полный стакан, молча осушил его за здоровье Бильбо и незаметно улизнул из шатра.

Произнося речь, Бильбо неспроста держал руку в кармане: он вертел в пальцах золотое кольцо, то самое, которое столько лет сберегал в тайне. Шагнув со стула, он надел кольцо на палец, и более Бильбо в Хоббитоне не видели. Он скорым шагом вернулся к норе, недолго постоял на пороге, с улыбкой прислушиваясь к негодующим возгласам почетных гостей и веселому гомону прочих, которые не попали в шатер для избранных, а затем прикрыл за собой дверь, снял богато расшитый жилет, сложил его, завернул в шелковую бумагу и спрятал в шкаф. Взамен праздничного наряда хоббит натянул ношеное-переношеное дорожное платье и опоясался потертым ремнем, к которому прицепил меч в старых кожаных ножнах. Из особого запертого ящика, откуда пахнуло нафталином, хоббит извлек плащ с капюшоном. Он хранил его под ключом, ровно сокровище, хотя выглядел плащ невзрачно: поблек и выцвел настолько, что от первоначального темно-зеленого цвета и памяти не осталось. Накинув плащ, Бильбо нашел его слишком просторным. Пройдя в кабинет, он достал из здоровенного сундука какой-то тряпичный сверток, переплетенную в кожу рукопись и большой конверт. Сверток и рукопись отправились в приготовленную заранее вместительную, но уже порядком набитую котомку. Конверт предназначался для кольца — Бильбо сунул его туда вместе с цепочкой, запечатал, надписал «Для Фродо» и положил было на каминную доску, но неожиданно вновь схватил и торопливо засунул в карман. В этот миг дверь отворилась, и вошел Гэндальф.

— Привет, — молвил хоббит. — Я как раз думал, куда это ты запропастился. Не видно, не слышно…

— Хорошо, что тебя видно, — буркнул маг, усаживаясь на стул. — Я как раз собирался перехватить тебя да кое о чем перемолвиться. Ты небось считаешь, что шуточка удалась на славу — все прошло, как задумано?

— А то нет, — отозвался Бильбо. — Конечно, не считая вспышки: я и то чуток испугался, не говоря уж о прочих. Твоя, надо думать, работенка?

— Моя, — подтвердил маг. — По сию пору у тебя хватало ума держать кольцо в секрете, вот я и решил, что нужно хоть как-то объяснить всей честной компании твое исчезновение.

— Шуточку-то ты мне подпортил, — усмехнулся Бильбо. — И охота тебе вечно в чужие дела мешаться… Надеюсь, тебе лучше знать… как обычно.

— Обычно я что-то да знаю. Боюсь только, что на сей раз моих знаний маловато. Ну да ладно, теперь дело к концу идет. Пошутить ты пошутил, растревожил и обидел половину своих родственников, а толков о случившемся на десять дней хватит, а быть точнее, так и на девяносто девять. Но теперь главное другое — что дальше?

— Я ж тебе говорил: мне нужен отдых, долгий отдых, ежели вообще не бессрочный. Сюда-то я едва вернусь. По правде сказать, и не собираюсь. Все вроде улажено… Постарел я, Гэндальф, слов нет как постарел. С лица вроде и не скажешь, и насчет ломоты какой — этого нету, но что-то меня поедом ест. Хорошо сохранился! — фыркнул Бильбо. — Ничего себе, сохранился! Я то ли таю, то ли еще как истончаюсь… ну как если бы чуток маслица на здоровенный ломоть хлеба намазали. Смекаешь, о чем я? Нехорошо это, неправильно. Как-то, что-то, а менять надо.

Гэндальф пристально, пытливо присматривался к хоббиту.

— Насчет «нехорошо» ты прав, — задумчиво пробормотал он. — Вижу, решение твое верное, лучшего не придумаешь.

— Тут и думать нечего, — твердо заявил Бильбо. — Уж больно мне хочется вновь на горы взглянуть, понимаешь, на горы. А там, смотришь, найду местечко, где смогу отдохнуть как следует, чтоб без родни надоедливой да гостей незваных. Книгу мою, ее ведь тоже закончить надо. Самый-то конец я уже сочинил. Вот послушай… «И жил он счастливо до скончания своих дней».

Гэндальф рассмеялся.

— Так оно, надеюсь, и будет. Только вот книжицу твою никто не прочтет, чем ты ее ни заканчивай.

— Придет время, прочтут. Фродо в нее уже заглядывал. Кстати, ты уж пригляди за ним хоть одним глазком.

— Обязательно. Пригляжу в оба, хоть и других дел по горло.

— Позови я, он бы небось со мной ушел. Сам даже просился, незадолго до Угощения. Проситься-то просился, но на самом деле ему этого не нужно. Мне вот перед смертью приспичило снова Глухомань повидать, перво-наперво горы, а ему Хоббитания милее всего: рощицы здешние, поля да речушки. Я ведь ему все оставил, кроме разве какой чепуховины. Пусть хозяйствует да радуется жизни. Теперь он сам себе голова.

— Все, говоришь, оставил? — с нажимом спросил Гэндальф. — И кольцо тоже? Помнишь, мы о том толковали?

— Ну… это… кольцо тоже, кажется… — замялся хоббит.

— Где оно?

— Там, на каминной полке… ну нет, не там. У меня в кармане, вот где. Странное дело, — пробормотал Бильбо, словно обращаясь к себе. — Но почему бы и нет? Чего ради оставлять его здесь?

Гэндальф смерил хоббита суровым взглядом, глаза его блеснули.

— По-моему, Бильбо, лучше его оставить, — негромко произнес он. — Или тебе не хочется?

— Хочется, не хочется… Ну, собирался я его оставить, не спорю: а как пришло время, так передумал. Взял да и передумал — а что с того? Ты-то чего цепляешься — оставь да оставь? — Голос хоббита изменился, в нем послышались подозрительность и злоба. — И раньше меня донимал с этим кольцом, и теперь не отвяжешься! Мало ли я привез из путешествия всякой всячины, а тебе, видишь ли, кольцо покоя не дает.

— Именно что не дает — потому я тебя и донимал, — промолвил Гэндальф. — Мне нужна правда, это очень важно. Магические Кольца тебе не «всякая всячина». И как же мне им не интересоваться, коли магия — мое ремесло? Упустить его из виду я не могу, мне надобно знать, где оно будет храниться. Ты ведь странствовать наладился, разве нет? Кроме того, оно и так пробыло у тебя слишком долго. Нет тебе больше в нем никакой надобности.

Бильбо побагровел, глаза его полыхнули гневом, добродушное лицо исказилось.

— Это еще почему? — вскричал он. — И вообще, мои дела — не твоя забота! А оно мое! Я его нашел, оно само мне в руки далось.

— Далось и далось, — не стал спорить маг. — А злиться-то зачем?

— Сам виноват! — вспылил Бильбо. — Сказано тебе: оно мое! Мое собственное! Моя… прелесть! Да-да — моя прелесть!

Лицо Гэндальфа оставалось внимательным и спокойным, лишь в глубине глаз промелькнула неподдельная тревога.

— Помнится, его так называл кое-кто другой.

— А теперь вот я. Мало ли что там Голлум бормотал. Было оно Голлумово, а нынче мое. И останется моим навсегда.

Гэндальф встал, голос его зазвучал сурово:

— Не будь дураком, Бильбо. Каждое твое слово обличает: Кольцо уже завладевает тобой. Избавься от него, освободись — а сам ступай куда хочешь.

— Без тебя знаю, что мне делать да как быть, — огрызнулся Бильбо.

— А ну полегче, любезный хоббит, — сказал Гэндальф. — Как никак, мы с тобой долго были друзьями, и ты мне кое-чем обязан. Так что выполняй-ка обещанное. Оставь кольцо!

— Ага, ты, я вижу, на него глаз положил, — взвизгнул Бильбо, хватаясь за рукоять меча. — Много хочешь, да мало получишь! Не видать тебе моей прелести!

Глаза Гэндальфа вспыхнули.

— А если придет мой черед гневаться? — прогремел он. — Поберегись, ты еще не ведаешь, каков Гэндальф Серый во гневе!

Он сделал шаг к хоббиту и мгновенно будто вырос: огромная тень заполнила комнату.

Отшатнувшись, Бильбо вжался спиной в стену. Он тяжело дышал, рука его судорожно вцепилась в карман. Они стояли лицом к лицу: в воздухе повисла звенящая тишина. Гэндальф не сводил с хоббита напряженного взгляда, и в конце концов тот разжал пальцы и бессильно уронил руки.

— Что это на тебя накатило, Гэндальф? — дрожащим голосом спросил Бильбо. — Никогда я тебя таким не видел. И в чем вообще дело? Оно ведь и вправду мое, разве не так? Я его нашел, а без него Голлум меня бы придушил. И никакой я не вор, что бы он там ни орал.

— А я тебя вором не называл, — отозвался Гэндальф, — да и сам им отродясь не был. Какой тут грабеж, я тебе помочь хочу. Лучше бы ты мне доверял, как раньше.

Он отвернулся: грозная тень съежилась до обычных размеров, и Бильбо вновь увидел перед собой седого старика, очень усталого и не на шутку встревоженного.

Хоббит потер ладонью глаза.

— Ты уж не обессудь, — попросил он мага. — Право слово, дурь какая-то на меня нахлынула. Ты, наверное, прав: вот отделаюсь от него, глядишь, мне и полегчает. А то ведь в последнее время я только о нем и думаю. Порой кажется, будто меня выискивает чей-то взгляд; так и подмывает надеть кольцо и пропасть с глаз долой. Тревожусь, все ли с ним в порядке, и не успокоюсь, пока не проверю. А бывало, запру под замок и места себе не нахожу, пока оно вновь в кармане не окажется. Почему так — в толк не возьму. Вот и сейчас: все вроде бы оговорено, а довести до конца духу не хватает.

— Поверь мне, — посоветовал Гэндальф. — Лучше тебе от него отказаться. Ступай, куда собрался, а кольцо оставь Фродо. Я за ним пригляжу.

Бильбо напрягся, с трудом пересиливая себя, и глубоко вздохнул.

— Ладно, — промолвил он с невеселой улыбкой и пожал плечами. — Будь по-твоему. Сказать начистоту, весь этот тарарам с Угощением ради того и затевался: думалось мне, что как начну раздавать подарки, так и с ним заодно расстаться будет полегче. Вышло-то по-другому, но зря, что ли, я так старался. И шутка моя… не хватало вконец ее испортить.

— Коли не решишься, так не только шутку испортишь, все прахом пойдет.

— Решено, — откликнулся Бильбо. — Оставляю его Фродо вместе со всем прочим. — Он снова вздохнул. — Ну, и мне пора, а то, неровен час, на глаза кому попадусь. Распрощаться я распрощался, не начинать же это дело сызнова.

Подхватив котомку, Бильбо шагнул к двери.

— Эй! — окликнул его маг. — Кольцо-то у тебя в кармане осталось.

— А ведь и правда! — хлопнул себя по лбу хоббит. — Вместе с моим завещанием и прочими бумагами. Возьми-ка ты все это да передай Фродо. Так будет вернее.

— Нет! — резко возразил Гэндальф. — Кольца мне не давай. Положи конверт куда хотел, на каминную доску. Фродо придет — сам возьмет, я его дождусь.

Бильбо вынул конверт и уже положил было возле каминных часов, но в последний момент рука дрогнула. Конверт упал на пол. Хоббит наклонился, но Гэндальф опередил его. На миг лицо Бильбо снова исказилось от гнева, однако как только маг положил пакет с кольцом на место, гнев сменился облегчением.

— Вот и все, — промолвил хоббит с улыбкой. — Дело сделано.

Выйдя в прихожую, Бильбо выбрал среди стоявших там тросточек любимый дорожный посох и тихонько свистнул. Из трех разных дверей появились, оторвавшись от каких-то своих хлопот, три гнома.

— Все ли готово? — спросил хоббит. — Упаковано, надписано?

— Все, — был ответ.

— Коли так — в путь. — И он шагнул за порог.

Ночь выдалась чудесная, черное как смоль небо усыпали яркие звезды. Бильбо поднял глаза и вздохнул полной грудью.

— Как здорово! Наконец-то я снова отправлюсь в дорогу, и опять с гномами. Вот чего недоставало мне все эти долгие годы! Прощай! — сказал он своей старой норе, отвесил поклон перед дверью. — Прощай и ты, Гэндальф!

— Прощай, Бильбо, — отозвался с порога маг. — Будь осторожнее. Ты, конечно, видывал виды и умом не обижен, но…

— Была охота осторожничать, — отмахнулся хоббит. — Я, если хочешь знать, и не припомню, когда последний раз был так счастлив. Пришел мой час, и впереди мой путь, — добавил он и негромко затянул песню:

Тропинка в дальние края

Берет начало от крыльца,

По той тропинке должен я

Дойти до самого конца,

Где начинается стезя —

Не счесть дорог! не счесть гонцов! —

И мне неведомо, друзья,

Куда приду в конце концов.

Умолкнув, Бильбо постоял несколько мгновений, а потом, не проронив больше ни слова, повернулся спиной к огням на лужайке и доносившимся из шатров голосам и в сопровождении гномов зашагал по садовой тропке вниз, к обнесенному невысокой оградой подножию Бугра. Перемахнул изгородь и растворился в ночи; затерялся в темных лугах, словно прошелестевший в траве ветерок.

Гэндальф проводил его взглядом.

— Прощай, мой дорогой Бильбо. Мы еще свидимся, — прошептал он, шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Пришедший вскоре Фродо застал мага сидящим в темноте и погруженным в размышления.

— Ушел? — спросил молодой хоббит.

— Да, — ответил Гэндальф, — все-таки ушел.

— Жаль… Понимаешь, мне до последнего момента хотелось верить, что это только шутка. Хотя сердцем чуял — он и взаправду уйдет. Бильбо ведь такой, и серьезных дел без шуток не делает. А я так спешил: хотелось его застать, на прощание…

— Не расстраивайся. По-моему, он как раз хотел уйти потихоньку, безо всяких там проводов и прощаний. С ним все будет в порядке — теперь уж точно. Он тебе пакет оставил, вон там лежит.

Фродо взял с каминной полки толстый конверт, повертел в руках, но распечатывать не стал.

— Надо полагать, там завещание и прочие бумаги, — пояснил Гэндальф. — Бебень-то теперь твой. Ну а кроме бумаг — кольцо.

— Кольцо? — удивился Фродо. — И кольцо мне? С чего бы это вдруг? Ну да ладно, может, на что сгодится.

— Сгодится ли, нет ли — там видно будет. На твоем месте я бы трогал его пореже да болтал о нем поменьше. Спрячь его понадежнее. А я спать пойду.

Фродо о сне думать не приходилось: как новый хозяин, он волей-неволей обязан был проводить гостей. Слух о странном исчезновении Бильбо уже разнесся по всем шатрам и столам: Фродо донимали вопросами, но он упорно твердил одно и то же: «Не сомневаюсь, поутру все разъяснится». Ближе к полуночи к усадьбе стали подъезжать повозки — развозить гостей поважнее. Одна за другой повозки откатывали от Бугра, битком набитые не вполне удовлетворенными хоббитами. Голод и жажду они более чем утолили, а вот с любопытством дело обстояло иначе. Потом заявились садовники: заснувших под столами и позабытых родней гуляк вывезли из усадьбы на тачках.

Ночь тянулась медленно, но солнце все же взошло, причем гораздо раньше, чем пробудились участники пиршества. Приглашенные заранее работники принялись убирать лужайку — снимали шатры, уносили столы, стулья, посуду, фонари, горшки с цветами и все прочее. Забытых сумочек и носовых платков набралось изрядно, а вот еды или там питья на столах почти не осталось. Следом за работниками — уже без всякого приглашения — стали подтягиваться и вчерашние гости: Беббинсы, Сведуны, Бульбаны, Туки — короче, все, кто жил или ночевал поблизости. К полудню даже изрядно наугощавшиеся накануне хоббиты толпились у ворот усадьбы. Звать их туда не звали, но чтобы не ждали — этого не скажешь.

Фродо вышел к воротам: вид у него был усталый и озабоченный, хотя он силился улыбаться. С посетителями разговаривал любезно, но к сказанному вчера добавил немного.

— Господин Бильбо Беббинс уехал, насколько мне известно — навсегда.

Кое-кого из пришедших, тех, кому Бильбо оставил «посланьица», Фродо приглашал в нору — не дальше прихожей. Там громоздилась целая куча свертков, пакетов, мелкой мебели и всякой утвари. На каждой вещице красовалась бирка с надписью. К зонту, например, Бильбо прицепил такую бумажку — «АДЕЛАРДУ ТУКУ в ПОЛНЕЙШУЮ СОБСТВЕННОСТЬ от Бильбо». Старина Аделард славился привычкой прибирать к рукам чужие зонтики — у него уже было несколько штук без всяких там бирок.

Большую корзину для бумаг украшала табличка «ДОРЕ БЕББИНС в память о нашей ДОЛГОЙ переписке, с любовью от Бильбо». Дора, сестра покойного Дрого, была старейшей родственницей Бильбо и Фродо. Ей минуло девяносто девять, более полувека из коих старушенция изводила горы бумаги, сочиняя письма с многочисленными добрыми советами.

«МИЛО БАРСУЧИНСУ от Б. Б. — авось пригодится» — золотое перо с чернильницей предназначалось хоббиту, в жизни не ответившему ни на одно письмо.

«От дядюшки Бильбо АНГЕЛИКЕ для дела» — круглое, выпуклое зеркальце в самый раз подходило юной Ангелике Беббинс, считавшей разглядывание своей премилой мордашки важнейшим делом на свете.

«ХУГО ОПОЯСНЮ для пополнения библиотеки от пополнителя» — было написано на книжной полке (пустой). Книжки Хуго любил и читать брал охотно, а вот чтобы возвращать — такого за ним не водилось.

«ЛОБЕЛИИ ХАПНИ-БЕББИНС В ПОДАРОК» — подарок представлял собой набор серебряных ложек: Бильбо имел основания подозревать, что когда он отсутствовал в прошлый раз, немало ложек перекочевало из его буфета к Лобелии. Она о его догадках прекрасно знала и когда, чуть попозже других, заявилась к Фродо, мигом уяснила оскорбительный смысл «посланьица», так что удалилась с весьма обиженным видом. И с ложками.

Этих подарков с «посланьицами» Бильбо заготовил множество, все и не перечислишь. За долгую жизнь всякого барахла в его обиталище скопилось видимо-невидимо, что вообще свойственно хоббитским жилищам: захламляются они мигом. Возможно, этим и объяснялся обычай раздавать все подряд на свой день рождения. Дарили-то не только новые вещи: среди подарков попадалось немало мутени, да такой, что и назначения ее никто не знал. Случалось, подобные дары переходили их рук в руки, гуляя по всей округе, но Бильбо обычно дарил новое, а полученное от других не передаривал. Ну а теперь, после большой раздачи, нора его основательно подчистилась.

«Посланьица», писаные собственноручно Бильбо, прилагались к каждому подарку, но шутки да подковырки содержались далеко не во всех. Хоббиты попроще да победнее получили вещи нужные и полезные, каким могли от души порадоваться. Старый Гужни с Бебнева наулка — далеко не богатей — от щедрот Бильбо разжился двумя мешками картофеля, новой лопатой, теплым шерстяным жилетом и склянкой снадобья от ломоты в пояснице. Рори Брендибаку, хоббиту радушному и гостеприимному, досталась дюжина бутылей «Старой Винодельни» — красного вина из Южного Удела, крепкого и хорошо выдержанного, ведь заложил его еще отец Бильбо. После первой же бутылки Рори простил Бильбо все, что мог и не мог, и во всеуслышание провозгласил его «славным малым».

Фродо осталось немало. И, разумеется, все нажитые Бильбо богатства, так же как книги, картины, уйма мебели. Но никто не слышал ни о деньгах, ни о драгоценностях, тем более и не увидел: не было подарено ни самой завалящей монетки, ни стеклянной бусины.

После полудня хлопот у Фродо прибавилось. Кто-то пустил слушок, будто все имущество Бильбо наследник раздает задарма: слух распространился с быстротой лесного пожара, и в Бебень валом повалил народ. В прихожую набилась толпа, поднялся галдеж. Бирки поотрывались, подарки перепутались, то и дело вспыхивали ссоры. Кое-кто затеял не сходя с места меняться подарками, другие норовили к ним прицениться, а особо проныриливые пытались прибрать к рукам то, что вовсе им не предназначалось. Дорога к усадьбе была забита тачками и телегами.

В самый разгар суматохи заявились Хапни-Беббинсы. Фродо к тому времени уже вконец ошалел и отправился отдохнуть, оставив за себя своего друга Мерри Брендибака. Когда Отто Хапни-Беббинс громко заявил, что желает видеть Фродо, Мерри учтиво поклонился и сказал:

— Ему нездоровится. Он отдыхает.

— То есть прячется, — прошипела Лобелия. — Ничего у него не выйдет. Мы пришли его повидать, и ему не отвертеться. Так и передай.

Мерри пошел докладывать, оставив Отто с Лобелией дожидаться в прихожей. Для них это время не пропало даром: даже в общей неразберихе они исхитрились-таки отыскать свои ложки, но на том не успокоились. В конце концов пришлось провести их в кабинет. Фродо сидел за столом, заваленным бумагами. Вид у него был усталый, и лицезрение родственничков, надо думать, бодрости ему не добавило, но принял он их вежливо. Даже из-за стола встал, хотя руку при этом почему-то держал в кармане.

Хапни-Беббинсы повели себя весьма нахраписто: поначалу принялись торговаться, предлагая за дорогие и вовсе не предназначенные к раздаче вещи смехотворные цены, а услышав, что в усадьбе ничего не продается, а что отдается даром, так только во исполнение воли Бильбо, в один голос заявили, что находят это весьма подозрительным.

— Одно мне ясно, — сварливо добавил Отто. — Уж ты-то нахапал, сколько мог. А ну, покажи завещание!

Не подвернись Бильбо племянничек, Бебень перешел бы к Отто. Он долго вертел бумагу в руках, вчитывался так, что чуть дырку не проглядел, но под конец разочарованно фыркнул. Документ был составлен — не придерешься: ясно, четко и в полном соответствии с обычаями, требовавшими, помимо всего прочего, наличия подписей семи хоббитов, причем обязательно красными чернилами.

— Опять мы с носом остались! — сердито бросил Отто жене. — Это ж надо — шестьдесят лет прождать и чего дождаться? Ложек? Каков мошенник!

Вне себя от ярости, он щелкнул пальцами у Фродо под носом и вышел вон, хлопнув дверью. Но Лобелия оказалась понастырней. Спустя некоторое время, когда Фродо решился выглянуть из кабинета, посмотреть, что да как, он обнаружил Лобелию — та шарила по углам и выстукивала стены и пол. Пришлось проявить твердость и выпроводить родственницу, заодно освободив от нескольких маленьких, но не дешевых вещичек, случайно завалившихся к ней в зонтик. Лицо Лобелии исказила судорога: она явно тужилась сразить Фродо наповал какой-нибудь убийственной фразой, но не нашла ничего лучше, как, обернувшись на пороге, выпалить:

— Ты еще об этом пожалеешь, молокосос! Сам-то чего ради не умотал? Нечего тебе здесь делать, какой из тебя Беббинс. Ты… Ты… Брендибак, вот кто ты такой!

— Слыхал, Мерри? — пожаловался Фродо. — Ни за что ни про что поносят последними словами.

— Ничего себе, поносят, — усмехнулся Мерри. — Тебя, можно сказать, хвалят, причем незаслуженно. Сам подумай, какой из тебя Брендибак?

Они прошлись по усадьбе и выгнали вон троих бойких юнцов (двух Сведунов и одного Бульбана), норовивших расковырять стену кладовки. С другим кладоискателем, Санчо Мохностопом (внуком старого Одо), пришлось вступить в настоящую потасовку: он будто бы выстучал под полом эхо, отрыл приличную яму и бросать это дело не хотел ни в какую. Всем этим молодцам не давали покоя байки о сокровищах Бильбо: каждому ведь известно, что богатство, добытое колдовством, вроде как ничье. Кто найдет, тот и возьмет — лишь бы не помешали.

Одолев Санчо и вытолкав его взашей, Фродо плюхнулся на стул в прихожей.

— Мерри, закрывай лавочку! — скомандовал он. — Запри дверь и никого не пускай, путь хоть с тараном ломятся.

Он совсем было собрался попить чайку, но тут в дверь тихонько постучали.

«Опять Лобелия, — подумал Фродо. — Не иначе, придумала-таки, чем меня уесть. Ну ничего, подождет». Он снова взялся за чайник, но стук повторился, на сей раз гораздо громче. Фродо решил не обращать внимания, но не тут-то было: в окошко просунулась голова Гэндальфа.

— Фродо! — сказал маг. — Если ты сей же миг не откроешь, я так дуну, что дверь твоя сквозь Бугор пролетит.

— Гэндальф, дорогой! — Фродо вскочил и бросился отворять. — Заходи, заходи! Не серчай, я думал это опять Лобелия притащилась.

— Коли так, прощаю. Я ее как раз встретил, ехала на двуколке в Заручье. Физиономия кислющая — поставь рядышком молоко, хоть парное, так мигом скиснет.

— Э, да я и сам чуть не скис. Еще немного, и надел бы дядюшкино кольцо, так хотелось от нее избавиться.

— Хорошо, что не надел, — промолвил, усаживаясь, маг. — Будь с ним поосторожнее, Фродо. Я ведь затем и вернулся, чтобы потолковать о кольце.

— Да ну? А что в нем такого?

— Скажи сначала, что ты уже знаешь?

— Что Бильбо рассказывал, то и знаю. Про путешествие, находку и все такое.

— Какую именно историю он рассказывал?

— Правильную, вот какую. Не ту, которую поведал гномам, а потом записал в книгу. Я ведь давно правду знаю: как в Бебень переселился, Бильбо мне все и выложил. Сказал, что между нами секретов быть не должно, но чтобы прочим — ни-ни! И тебя поминал: дескать, не оставлял ты его, пока все не выведал.

— Интересно, — заметил маг. — Ну и как тебе история?

— Ты насчет выдумки про «подарочек»? Чудно, конечно. Настоящая история ничуть не хуже, к чему было сочинять другую? На Бильбо непохоже, он ведь не врун какой и не пустомеля. Я тогда удивился.

— Вот и я тоже. Но с владельцами подобных сокровищ и не такие перемены случаются. Вот и тебе присоветую быть с ним поосторожнее. Кольцо ведь не для того сработано, чтобы тебе от Лобелии прятаться: у него могут быть и другие свойства.

— Что-то я не понимаю, — сказал Фродо.

— Да я и сам мало что понимаю, — признался маг. — По-настоящему это кольцо заинтересовало меня только прошлой ночью. Но ты не беспокойся. Главное, пользуйся кольцом как можно реже или, еще лучше, спрячь его куда подальше. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы по Хоббитании пошли слухи да пересуды. Бильбо говорил, и я скажу: никому ни-ни!

— Сплошные загадки! — пожал плечами Фродо. — Ты вроде как опасаешься, но чего?

— Уверенности у меня пока нет, так что попусту страху нагонять не стану. Вот разберусь, что к чему, ворочусь, тогда и расскажу побольше. А сейчас мне пора уходить.

С этими словами Гэндальф встал.

— Прямо сейчас! — воскликнул Фродо. — Как же так? А я-то надеялся, ты хоть недельку погостишь, на помощь твою рассчитывал…

— Рад бы погостить, но вот не выходит. Ухожу я, скорее всего, надолго, но вернусь непременно, при первой возможности. Так что жди и имей в виду — приду я скрытно. Перед хоббитами красоваться мне не резон, меня и так невзлюбили. Толкуют, будто от меня одна маета: Бильбо вот то ли сманил, то ли того хуже. А с тобой мы вроде как сговорились его извести, а денежки поделить.

— Толкуют! — рассердился Фродо. — Знаю, откуда такие толки, Отто с Лобелией языками чешут. Это ж надо, до такой гадости договориться! Да я б им и Бебень, и все на свете отдал, лишь бы Бильбо вернуть, а нет, так уйти с ним, пусть незнамо куда. Хоббитанию я люблю, спору нет, но начинаю жалеть, что за ним не увязался. Мне бы знать, увижу ли я его снова.

— Мне тоже, — отозвался Гэндальф. — И это, и многое другое. Ну ладно, прощай. Береги себя, а меня жди, особливо в самое неподходящее время. Счастливо оставаться.

Фродо проводил мага до порога. Гэндальф помахал рукой и удалился: шел он на удивление быстро, но сгорбившись, так что хоббиту показалось, будто на плечи старого мага давит тяжкая, непосильная ноша. Уже смеркалось, и серый плащ быстро растворился в вечернем сумраке. Следующая встреча состоялась нескоро.

Глава 2

Тень прошлого

Ни за девять, ни за девяносто девять дней разговоры о новом исчезновении Бильбо не утихли. Год напролет в Хоббитоне, да и по всей Хоббитании только о том и толковали, ну а вспоминали это событие и того дольше. Со временем Безумный Беббинс, имеющий обыкновение исчезать с громом и молнией и появляться невесть откуда с полными мешками золота да драгоценных каменьев, стал любимым героем сказок, тех, что рассказывают детишкам у камелька, а подлинная история давно забылась.

Хоббиты судили-рядили, да и сошлись на том, что Бильбо, который и раньше-то был с приветом, спятил окончательно, спятивши сбежал куда глаза глядят, ну и, само собой, добегался. Свалился в речку или болото какое, и с концами. Печально, конечно, но удивляться нечего. А повинен во всем, знамо дело, Гэндальф.

— Вот ведь колдун проклятущий, — ворчали по харчевням и норам. — Бильбо сгубил, так хоть бы Фродо в покое оставил. Глядишь, дурь у малого повыветрится и выйдет из него правильный хоббит, разумный да степенный.

И ведь надо же — судя по всему, маг от Фродо все-таки отвязался, но вот правильности хоббитской за молодым господином Беббинсом что-то не замечалось. По чудаковатости своей это был ни дать ни взять второй Бильбо. Мало того, что он и не думал оплакивать сгинувшего дядюшку, так ведь в годовщину его пропажи еще и пирушку закатил: стукнуло, дескать, Бильбо стонадесять два. Пир, правда, вышел не на весь мир: гостей набралось десятка два, и разносолами не потчевали. Угощались по простому, хотя и плотно, по хоббитскому присловью «едой запорошило, питьем огорошило».

С тех пор и повелось: каждый год Фродо созывал в Бебень гостей на дядюшкин день рождения. Соседи поудивлялись-поудивлялись и перестали; хоббит, он ко всему привыкает. Ну что поделаешь, коли втемяшилось парню в башку, будто Бильбо жив?

— Жив, так куда же он подевался? — спрашивали у Фродо, но тот только плечами пожимал. Сказать-то нечего.

Жил он, как в свое время Бильбо, бобылем, но друзей имел немало, особливо среди молодых хоббитов (все больше из потомков Старого Тука, протоптавших дорожку в Бебень еще ребятишками, приохотившись слушать байки прежнего хозяина) — таких, как Фолко Сведун или Фредегар Бульбан. Ну а в самых закадычных у Фродо числились Перегрин Тук (а попросту Пиппин) да Мерри Брендибак (вообще-то Мериадок, но об этом мало кто вспоминал). Втроем они исходили всю Хоббитанию, но еще чаще Фродо бродил в одиночку. Носило его по лесам и всхолмьям, заносило далеко от дома, и ладно бы днем, так ведь ночами, когда нормальные хоббиты по норам спят. Мерри с Пиппином подозревали, что он, по примеру Бильбо, свел знакомство с эльфами.

Сходство с Бильбо сказывалось и в другом: с годами соседи стали примечать, что Фродо на редкость «хорошо сохраняется». Время шло, а он по-прежнему выглядел крепким, здоровым хоббитом только-только за тридцать. «Везет же некоторым», — говорили о нем, ну а как подошло к пятидесяти, это «везение» стало казаться более чем странным.

О дядюшке Фродо, конечно же, тосковал, но со временем печаль поутихла. Оказалось, что быть господином Беббинсом, безраздельным владельцем такой прекрасной усадьбы, как Бебень, совсем не худо. Несколько лет он просто радовался жизни и о будущем особо не задумывался, хотя иногда — и год от году все чаще — жалел, что не ушел с Бильбо. Временами, особенно по осени, на него накатывала странная тоска: ночами снились чужие земли и горы, которых он наяву отроду не видывал. Сознание его как бы раздваивалось: «А что бы взять, да и уйти за реку?» — нашептывала одна половина, но другая неизменно отвечала: «Не пора еще».

Между тем близилось пятидесятилетие, дата, казавшаяся ему знаменательной, если не зловещей. Именно в этом возрасте Бильбо, словно головой в омут, бросился в свое приключение. Что-то томило душу, хоженые-перехоженые тропы уже не манили. Все чаще разглядывал Фродо карты, гадая, что же лежит за рубежами Удела: на хоббитских картах тамошние земли представляли собой сплошное белое пятно. Окончательно пристрастившись к одиноким прогулкам, он забредал все дальше и дальше, так что даже дружки-приятели, Мерри и прочие, забеспокоились. Нередко видели, что он заводит беседы с чужаками, благо путников в ту пору через Хоббитанию проходило множество, не в пример прежнему.

Слухи из-за рубежей приходили путаные и темные. Гэндальф куда-то запропал, несколько лет вестей никаких не слал, и Фродо собирал новости по крупицам, от кого получится. По ночам лесными окраинами проходили эльфы. Раньше они появлялись в Хоббитании исключительно редко, а тут вдруг потянулись и потянулись на запад. Но их влекла своя, особая судьба: Средиземье они покидали навеки и до забот прочих народов им дела не было. Шли, правда, и гномы, тоже в немалом числе. Этих хоббиты знали не понаслышке: по большаку, который пересекал Хоббитанию с востока на запад и вел к Серебристым Гаваням, гномы испокон веку хаживали к своим рудникам в Синих горах. От них можно было разузнать, что да как в большом мире, хотя гномы болтливостью не отличались, да и хоббиты их за язык не тянули. Кроме, конечно, Фродо: зачастив на большак, он нередко примечал странных, чужедальних гномов, искавших убежища от какой-то напасти. Держались они настороженно, говорили больше обиняками, но порой поминали Врага и далекую землю Мордор.

В древнейших хоббитских преданиях это название попадалось, в темном прошлом зловещей тенью легло оно в глубины памяти. А из нынешних рассказов выходило, будто едва Белый Совет выбил какую-то злую силу из Лихолесья, как она угнездилась в Мордоре, исконной своей вотчине. Поговаривали, что Темная Башня отстроена заново, мощь ее возрастала, и оттуда по южным и восточным землям расползался леденящий ужас. В горах не стало проходу от орков, да и вроде бы беспросветно тупые тролли набрались-таки злобной хитрости и обзавелись опасным оружием. Шептались и о чудовищах пострашнее, доселе невиданных и вовсе не имевших названия.

Поначалу хоббиты пропускали все это мимо ушей, да только от молвы не отгородишься, мало-помалу даже самые завзятые домоседы, напрочь лишенные любопытства, кое о чем прослышали, а те, кому доводилось бывать у рубежей, и сами повидали.

Как-то раз, весной того самого года, на который приходилось пятидесятилетие Фродо, в зарученском трактире «Зеленый дракон» завсегдатаи разговорились о диковинных слухах, уже добравшихся сюда, в самое сердце Хоббитании. Говорили в основном двое — Сэм Гужни, садовник с Бугра, и мельников сынок Тэд Охряк — прочие слушали да посмеивались.

— Ну и чудные нынче дела деются, — промолвил Сэм, сидевший подле камина в углу. — Послушаешь, так просто диву даешься.

— А ты слушай больше, — не преминул съязвить Тэд. — То ли еще услышишь. Сказки все это, и ничего больше. Бабка моя на сей счет мастерица, любого пришлеца за пояс заткнет.

— А хоть бы и сказки, — гнул свое Сэм. — Не просто же так их придумывают. Вот взять, к примеру, драконов…

— Спасибочко, обойдемся, — усмехнулся Тэд. — Мальцом я про них слушал, разявя рот, да больше уж неохота. Оно конечно, и у нас в Заручье не без драконов. Есть тут один, да только зеленый.

Слушатели дружно загоготали.

— Тебе пальца в рот не клади, — рассмеялся с прочими Сэм. — Ну ладно драконы, а вот что скажешь насчет древесных великанов? Сказывают, видали намедни одного такого на севере, за Пустошью — ростом поболе дерева будет.

— Это кто же такое сказывает?

— Хэл, братец мой двоюродный. Он ведь у господина Сведуна работает, в Северном Уделе, а на охоту в Пустошь наведывается. Он и видал.

— Ну-ну. Хэлу твоему чего только не померещится: вечно заливает, а о чем — сам не знает.

— Говорю тебе, видел он. Взаправдашний великанище, вышиной — что твой вяз: идет себе не спеша, а каждый шажище в семь твоих будет.

— Эка невидаль — вяз, растет себе и растет. А что не спешит, так ему и некуда — чай, не хоббит.

— Да не вяз это был. Вязы не ходят, да и в Пустоши не растут, там один вереск.

— Это ж надо! Выходит, Хэл твой полоумный вересковый куст за вяз принял!

Хоббиты захохотали еще громче. Многие захлопали в ладоши: по общему мнению, Охряк честно заработал очко.

— На язык ты востер, спору нет, — покачал головой Сэм. — Но ведь не один Хэлфаст наш всякие диковины видит. Чужаки-то валом валят, прямиком через Хоббитанию: о тех, что у границ отираются, я уж и не говорю. Такого и старики не припомнят. Вот и эльфы, я слыхал, на запад двинулись. К Морю идут, к Гаваням своим, что за Белой Башней.

Сэм неопределенно махнул рукой, потому как ни сам, да и никто во всей компании понятия не имел, что это за Море такое и далеко ли до него от Башен. Но старинное предание гласило, будто где-то за западными рубежами Хоббитании лежат Серебристые Гавани, откуда время от времени отплывают эльфийские корабли.

— Плывут они и плывут; уходят за Море, а нас покидают, — произнес Сэм чуть ли не нараспев, торжественно и печально.

— Завел старую песню, — рассмеялся Тэд. — Пусть себе плывут, коли вздумалось, нам-то до них что за дело? А может, то и враки: корабли-то ихние кто видел? Уж точно не ты, и никто в Хоббитании.

— Ну не знаю, — задумчиво промолвил Сэм.

Как-то раз — если не привиделось — встретил он в лесу эльфа. И разглядеть-то толком не успел, но с тех пор больше всего хотел увидеть еще когда-нибудь, хоть одним глазочком. Изо всех легенд, слышанных в детстве, глубже всего запали ему в сердце путаные обрывки полузабытых преданий об этом таинственном и прекрасном народе.

— За себя не скажу, но ведь кое-кто и в наших краях чудесный народ знает не только понаслышке, — сказал Сэм. — Хоть бы и господин Фродо, хозяин мой. Он тоже говорит, что эльфы уплывают, а уж ему про них немало известно. Ну а старый Бильбо и того больше знал: я к нему мальчонкой бегал, так всякого наслушался.

— Оба чокнутые, — заявил Тэд. — Бильбо давно свихнулся, а Фродо твой ему вдогон метит. Ты вот уши развесил, а про то забыл, что с кем поведешься, от того и наберешься. Ну ладно, ребята, вы как хотите, а я домой. Счастливо оставаться. — Он допил кружку, со стуком поставил ее на стол и вышел.

Сэм сидел молча: говорить больше не хотелось, да и мысли всякие в голову лезли. Ему бы о работе подумать: дел-то в саду невпроворот, а коли завтра распогодится, будет еще больше. Сорняки так и прут на грядки, то да се… Но вот незадача, думалось больше о другом. Посидев недолго, Сэм вздохнул, встал и выбрался на улицу.

Апрельские ливни вроде как закончились: небо расчистилось, над головой проглядывали ранние звезды. Солнце зашло, на смену прохладному белесому вечеру поспешала ночь. Тихонько насвистывая, Сэм брел через Хоббитон к Бугру и размышлял о своем.

Но как раз в этот вечер случилось в Хоббитоне и кое-что поважнее: нежданно-негаданно объявился давно запропавший Гэндальф. Сразу после Угощения он исчез на три года, а по происшествии этого срока заглянул лишь мимоходом: толком ни о чем не поговорил, хотя присматривался к Фродо внимательно. Следующие два года маг наведывался частенько, но рассказывать ни о чем не рассказывал, да особо и не расспрашивал. Спросит «как дела», «как здоровье» — и был таков. Ну а там и вовсе сгинул. Девять лет с хвостиком не было о нем ни слуху ни духу. Фродо уж не чаял его увидеть, решил, что Гэндальф о хоббитах и думать забыл. А вышло по-другому: в тот самый час, когда Сэм возвращался к себе в Бебнев наулок, в окошко кабинета послышался знакомый стук.

Обрадовался Фродо несказанно. Некоторое время хоббит и маг молча глядели друг на друга.

— А ты молодцом, — улыбнулся Гэндальф. — Ничуточки не изменился.

— Так ведь и ты тоже, — отозвался хоббит, слегка покривив истиной. На его взгляд, маг постарел, да и вид имел больно уж озабоченный. Изголодавшийся по новостям Фродо накинулся на друга с расспросами, и беседа затянулась далеко заполночь.

Встали, конечно же, не с рассветом, с завтраком припозднились, а перекусив, устроились в кабинете возле открытого окна. В камине потрескивали дрова, хотя утро выдалось солнечное, а с юга веял теплый, ласковый ветерок. Глаз не мог нарадоваться свежей зелени: весенней травке да только распустившимся листочкам.

Гэндальфу вспомнилось, как лет восемьдесят назад, в такой же погожий весенний день, Бильбо покинул Бебень, позабыв прихватить с собой носовой платок. Сейчас, при свете дня, не оставалось сомнений в том, что брови и борода мага стали длиннее и побелели пуще прежнего, да и морщин на лице добавилось изрядно, но глаза поблескивали, как и раньше, и курил он с удовольствием; колечки пускал — залюбуешься.

Фродо задумчиво молчал. Ясное утро омрачала тень беспокойства: новости Гэндальф принес тревожные, к тому же многое так и осталось недосказанным, но возобновлять разговор маг не спешил, и в конце концов хоббит не выдержал.

— Послушай, Гэндальф, — промолвил Фродо. — Помнится, вчера ты завел речь о моем кольце, да толком ничего не сказал — не к ночи, дескать, об этом, лучше до дневного света обождать. Ну вот и утро. Может, сейчас растолкуешь, что ты имел в виду? Говорил, оно, мол, могущественное и опасное — это как понимать?

— Так и понимай. Сила его велика, столь велика, что поначалу я о таком и думать не смел. Оно способно подчинить себе любого из смертных. И в конце концов овладевает им. Давным-давно эльфы Эрегиона изготовили множество колец, которые вы бы назвали волшебными. Разные они были: и посильнее, и послабее. Которые послабее, делали для пробы, мастерство свое посмотреть. Эльфам-кузнецам, конечно, забава, но для смертных и они опасны. Ну а уж о Великих Кольцах — их еще называли Кольца Владычества — и говорить нечего. Видишь ли, Фродо, смертный, которому выпало владеть Великим Кольцом, не умирает, но по-настоящему не живет, а лишь влачит нескончаемое, тягостное существование. А если еще и надевает Кольцо, чтобы стать невидимым, то тает, истончается, а под конец навсегда становится бесплотным и незримым, открытым лишь взору повелевающей Кольцами Темной Силы. Скоро ли это случится, зависит от того, как часто прибегает он к Кольцу, хотя и не только. Важно и то, каковы при этом его цели, и каков он сам. Сильный духом и добрый продержится дольше, но в конечном счете любой, кем бы он ни был, будет порабощен и канет во Тьму.

— Ужас какой! — пролепетал Фродо.

Повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь пощелкиванием садовых ножниц. Сэм Гужни подстригал траву.

— И давно ты об этом прознал? — спросил наконец хоббит. — А Бильбо? Неужто и он знал?

— Все, что было ему известно, Бильбо тебе рассказал, — заверил маг. — Сам посуди, разве оставил бы он Кольцо тебе, зная, какая в нем таится угроза? Не тот он хоббит, чтобы такое содеять, хоть я и обещал за тобой приглядывать. Нет, Бильбо думалось, что Кольцо вещь красивая и пригодиться очень даже может, но не более того. В последнее время перед уходом чувствовал он себя странно: что-то его тяготило, будто все в жизни не так, однако никакой связи с кольцом он в этом не видел. Мыслил — причина в нем самом. Правда, сам признавал, что Кольцо у него из головы не шло, и особенности чудные за ним примечал. Оно ведь и вес, и размер само по себе меняет: то сидит на пальце как влитое, а то раз — и соскользнет.

— Да, — кивнул Фродо. — Он письмо оставил, там про это было. Видишь, я его на цепочку прицепил и не снимаю.

— Весьма разумно, — одобрил Гэндальф. — Так вот, долголетие свое, которым Бильбо весьма гордился, он никак с кольцом не связывал. Но при всем том от него не укрылось, что он вроде как «тает». Так мне и сказал, это самое слово. Вернейший признак, что кольцо им едва не овладело.

— Но ты, ты-то сам давно это знаешь? — повторил свой вопрос Фродо.

— Я? Я знаю о магических кольцах все, что ведомо Мудрым, — ответил Гэндальф. — Но вот насчет именно этого Кольца у меня полной уверенности и посейчас нет. Нужна проверка, хотя догадка моя, скорее всего, верна. Сама-то догадка давняя: дай-ка подумать, когда я забеспокоился. Точно, это было в тот год, когда Белый Совет вышиб Темную Силу из Лихолесья, как раз перед битвой Пяти Воинств. Тогда-то Бильбо и нашел Кольцо. Помнится, не по себе мне стало: тяжесть на сердце, тревога, а в чем дело — в толк не возьму. Стал я задумываться, как это Голлум исхитрился раздобыть одно из Великих Колец: в том, что оно из Великих, уже и тогда сомнений не было. Ну а потом Бильбо выдумками своими нелепыми беспокойства добавил. Я от него не отставал, пока правду не вызнал, а как вызнал, и того пуще встревожился. Стало мне ясно: хоббит изо всех сил тужится доказать, что имеет на Кольцо право. Точь-в-точь как Голлум, с его «подарочком на день рождения». Оба ведь врали, и врали на один лад. Случайностью это быть не могло: я понял, что Кольцо над владельцем некую власть имеет. Вот, пожалуй, первое серьезное предупреждение. Пробовал я Бильбо предостеречь, говорил, что от таких игрушек лучше подальше держаться, да только попусту. От советов моих он отмахивался, а стоило чуток поднажать — злился. Пришлось мне оставить все как есть: а что еще было делать? Отобрать Кольцо силой — но с какой стати, да и чем это обернется для хоббита? Только ждать и оставалось, вот я и ждал. Можно было, конечно, посоветоваться с Саруманом Белым, но что-то меня удерживало.

— А это кто? — поинтересовался Фродо. — Никогда про такого не слышал.

— Наверное, — усмехнулся Гэндальф. — Хоббиты его не занимают, во всяком случае, по сию пору не занимали. Саруман — мудрейший из Мудрых, глава нашего Совета. Познания его глубоки несказанно, но по мере того как возрастали они, возрастала и его гордыня. Он не терпит вмешательства в свои дела, а главнейшим своим делом считает изучение магических колец, как малых, так и Великих. С незапамятных времен он пытается проникнуть в тайну их изготовления. Речь о Кольцах Владычества заходила у нас не раз, хотя о находке Бильбо я умалчивал. Все, что говорил Саруман, вроде бы опровергало мои сомнения, но беспокойство оставалось. Я наблюдал и ждал. Между тем шли годы, только вот Бильбо они словно стороной обходили. Не старел хоббит — и все тут. «Ну и ладно, — успокаивал я себя. — Ничего особенного. Мало, что ли, у него в роду долгожителей, особенно по матушке? Живали хоббиты и подольше. Подожди». Я и ждал — до той самой ночи, когда он собрался уходить. Разговор у нас на прощание вышел непростой, такой, что все мои страхи воспрянули с новой силой: теперь и Саруману было их не убаюкать. Я своими глазами видел, как действует на него нечто темное и страшное. Следовало разобраться, что да как, вот я и разбирался: почти все эти годы на то и ушли.

— Но оно его не сгубило? — с надеждой и страхом спросил Фродо. — Он оправится?

— Как ушел, ему сразу полегчало, — ответил Гэндальф. — Правда, насколько глубоко укоренилось зло, сказать не могу, ибо один только их истинный Властелин знает о Кольцах все. Но, по-моему, ни он, ни кто другой не знает всего о хоббитах. Из Мудрых вами заинтересовался только я: да и с тех пор не перестаю удивляться. То вы мягче масла, а то тверже, чем корни стародавних деревьев. Не исключено, что некоторые из вас и Кольцам Владычества способны противиться так долго, что этому с трудом поверили бы даже в Совете. В общем, за Бильбо особо тревожиться не стоит. Конечно, Кольцом он владел долго, и не просто владел, но часто пользовался. Такое бесследно не проходит: исцеление потребует времени. Думаю, он еще нескоро оправится настолько, чтобы ему можно было хотя бы показать Кольцо без опаски. Но, не видя Кольца, он может жить спокойно, оставаясь таким, каким был, когда ты с ним расстался. Главное, что он все же избавился от Кольца по собственной воле: такое мало кому под силу. О нем не кручинься. Мне вот нынче за тебя боязно. И не за тебя одного: с самого ухода Бильбо я только и думаю, что обо всех этих милых, смешных, беспомощных хоббитах. Для всего мира будет горестной утратой, если Хоббитанию поглотит Тьма и все ваши добродушные, бестолковые Бульбаны, Трубопыхи да Сведуны с Опояснями, не говоря уж о распотешных Беббинсах, превратятся в жалких рабов.

Фродо поежился.

— Но почему мы? — спросил он. — Зачем мы ему понадобились?

— По правде говоря, — промолвил Гэндальф, — я думаю, что до последнего времени — заметь, до последнего, — он вас попросту не замечал. Проглядел, за что следует возблагодарить судьбу. Но безопасное времечко миновало. Сами вы ему без надобности — слуг у него хватает, да таких, что вам не чета, — но больше он о вас не забудет. И предпочтет видеть вас жалкими рабами, а не свободным и счастливым народом. Им движут злоба и жажда мщения!

— Мщения? — переспросил Фродо. — Ничего не понимаю. За что ему мстить хоббитам? И при чем тут мы с Бильбо да наше Кольцо?

— Есть за что, — проворчал Гэндальф. — Ты пока не уразумел, сколь велика угроза; я тоже многого не понимал, когда был здесь в последний раз. Пришло время прояснить все окончательно. Дай-ка сюда Кольцо.

Фродо полез в карман, снял Кольцо с прикрепленной к поясу цепочки и протянул магу. Протянул медленно: Кольцо казалось необычно тяжелым. Даже ладонь оттягивало, словно не хотело даваться в чужие руки — или же того не хотел сам Фродо.

Гэндальф принял Кольцо и поднял на свет. С виду в нем не было ничего особенного, золотой ободок — и только.

— Видишь ты на нем какие-нибудь знаки? — спросил маг.

— Какие знаки? Оно совершенно гладкое, царапинки, и той не сыщешь.

— Тогда смотри! — К величайшему недоумению и испугу хоббита Гэндальф бросил Кольцо в камин, в самое пламя. Фродо вскрикнул и потянулся за каминными щипцами.

— Постой! — властно окликнул его маг, бросив суровый взгляд из-под кустистых бровей.

Кольцо лежало в огне: ничего с ним не сделалось. Потом Гэндальф поднялся, закрыл ставни и задернул занавески. Стало темно и тихо: лишь в саду, теперь уж совсем близко к окошку, раздавалось щелканье Сэмовых ножниц. Маг выждал немного, глядя на огонь, а потом быстро вытащил Кольцо щипцами из огня и взял в руку. Фродо ахнул.

— Оно холодное, даже не нагрелось, — заявил Гэндальф. — На, возьми!

Взяв Кольцо дрожащими пальцами, хоббит пригляделся и с удивлением обнаружил, что оно и изнутри, и снаружи испещрено тончайшими письменами, не вырезанными, но проступавшими из глубины и словно бы начертанными пламенем.

— Тут вроде буквы какие-то огненные, — заплетающимся языком пробормотал Фродо. — Только непонятные, незнакомые.

— Для тебя, может, и непонятные, а я могу прочесть, — промолвил маг. — Это древние руны эльфов, но надпись сделана на языке Мордора. Не хочу я, чтобы он звучал здесь. Однако смысл можно достаточно точно передать на Общем Наречии. Слушай!

В том одном Кольце — сила всех Колец,

Приведет в конце всех в один конец —

В Мордор, куда сходятся Силы Тьмы несметные…

Здесь запечатлены всего лишь три строчки из стихотворного заклинания, память о котором сохранилась лишь в эльфийских книгах премудрости.

Эльфам — Три Кольца во владенья светлые.

Гномам — Семь Колец — в копи горные.

Девять — Людям-Мертвецам, ибо люди — смертные.

И Одно — Владыке Тьмы, в земли черные —

В Мордор, куда сходятся Силы Тьмы несметные.

В том одном Кольце — сила всех Колец,

Приведет в конце всех в один конец —

В Мордор, куда сходятся Силы Тьмы несметные…

Маг помолчал, а потом медленно и глухо проговорил:

— Ты держишь в руках величайшее из Великих Колец: оно именуется Кольцом Всевластья, ибо призвано подчинить себе прочие Кольца Владычества. Много веков назад Темный Властелин лишился его, утратив с ним и большую часть своего могущества. Больше всего на свете он жаждет заполучить Кольцо снова — но этого не должно случиться.

Фродо онемел и не мог даже шевельнуться. Всепоглощающий страх окутал его, словно поднявшаяся с востока черная туча.

— Да как же оно… — с трудом проговорил он. — Как же оно, такое страшенное да могучее, у нас в Бебне очутилось?

— А-а, — протянул Гэндальф, — это долгая история. Начало ей было положено еще в Черные лета, а о том времени нынче мало кто помнит. Возьмись я пересказывать тебе все, и до зимы бы не кончил. Но вчера я уже говорил тебе о Сауроне Великом, Темном Властелине. Слухи, дошедшие до тебя, верны: он действительно воспрял и, покинув Лихолесье, вновь утвердился в Мордоре, в Темной Башне — вековечной своей твердыне. Название это известно даже и хоббитам: его черная тень коснулась древнейших ваших преданий. Прежде мрак удавалось развеять, но ни одна победа не была полной: всякий раз он менял обличье и со временем разрастался снова.

— Ну почему это случилось теперь?! — воскликнул Фродо. — За что такая напасть?

— А кому такого пожелаешь? Время, Фродо, выбирать не приходится. Какое выпало, в том и живешь: главное — распорядиться с толком тем, что отпущено. А отпущено нам немного. Враг с каждой днем набирает силу. Пока он лишь вынашивает злобные планы, но скоро они созреют, и тогда всем нам придется туго. Однако есть возможность помешать ему. Опасная, гибельная — но есть. Для того, чтобы сломить всякое сопротивление, сокрушить любые препоны и затопить весь мир мраком, ему недостает самой малости — этого самого Кольца. Три Кольца, прекраснейшие из всех, эльфийские владыки сумели укрыть: осквернить их своим прикосновением он не смог. Семью Кольцами владели короли гномов: три Саурону удалось заполучить, а остальные уничтожили драконы. Девять он роздал смертным. То были могучие, горделивые люди, но, соблазнившись величием и властью, они попали в ловушку. Давным-давно превратились они в кольценосных призраков, в жуткие тени под еще более мрачной Тенью Единого. У него нет слуг опаснее и страшнее этих. Да… Девятерых в Средиземье не видели с незапамятных времен, но теперь — кто знает? Тьма сгущается, и ее исчадия могут появиться вновь. Но хватит — такие речи не для ясного утра в уютной, мирной Хоббитании.

Итак, Фродо, что же теперь? Девять Колец у его прислужников. Из семи гномьих какие-то уничтожены, другие он захватил. Эльфийские пока сокрыты, но они его не тревожат. Ему необходимо одно — единственное, то, которое изготовил он сам, вложив в него большую часть своей древней мощи. Окажись оно в его руках, и все прочие окажутся открыты перед его властью, даже три эльфийских: все, сотворенное с их помощью, падет (будет уничтожено), а могущество Темного Властелина возрастет безмерно. И здесь, Фродо, таится для нас возможность, пусть и смертельно опасная. До недавнего времени он считал свое Кольцо утраченным безвозвратно, думал, что эльфы уничтожили его, как, несомненно, и следовало поступить. Но теперь он прознал, что оно не погибло: более того — найдено. Он вожделеет его, тянется к нему всеми своими помыслами. В нем его величайшая надежда и наш величайший страх.

— Но почему же его не уничтожили?! — вскричал Фродо. — И как вообще вышло, что он его потерял, раз оно ему так дорого? Враг ведь был так силен…

— Он не терял Кольца, — отвечал Гэндальф. — Его у него отняли. Эльфы в ту пору не уступали ему в могуществе, да и пропасть между ними и смертными была не столь глубока. Да, люди Запада пришли им на помощь. Эту страницу древней истории следовало бы помнить хорошенько. Над миром и тогда нависала грозная, ужасная Тень, но мудрость и доблесть встали на ее пути. О, сколько было совершено славных подвигов, и не напрасно… Когда-нибудь я расскажу тебе всю эту историю, а возможно, ты услышишь ее от того, кому она известна не понаслышке.

Пока же коснусь лишь самого главного. Гил-Гэлад, король эльфов, и отважный Элендил с Заокраинного Запада низвергли Саурона, но и сами сложили головы в той войне. Исилдур, сын Элендила, отрубил Саурону палец вместе с Кольцом. Кольцо стало добычей победителя, а бесплотный призрак Саурона сгинул без следа. Миновали века, прежде чем его Тень вновь сгустилась в Лихолесье.

А Кольцо пропало, кануло в Великую Реку Андуин и было унесено неведомо куда. Вышло так, что уже после победы Исилдур, направлявшийся на север восточным берегом Андуина, попал в засаду близ Ирисных Низин. Почти все его спутники полегли в схватке. Сам Исилдур надел Кольцо и прыгнул в воду. Тут бы он и спасся, но Кольцо неожиданно соскользнуло с пальца, и Исилдур погиб, пронзенный орочьими стрелами.

Гэндальф помолчал, вздохнул и продолжил:

— Где-то там, в темных заводях Ирисных Низин, Кольцо затерялось, исчезнув со временем даже из легенд и преданий. Нынче даже эта история памятна лишь для немногих, а продолжить ее до последнего времени не смогли бы и Мудрые. Я приложил немало усилий, чтобы разузнать побольше, и кое-что мне удалось. Так что слушай.

Со дня гибели Исилдура протекли века. На берегах Великой Реки, у самых пределов Глухоманья, обитал хоть и невысокий, но сноровистый и шустрый народец. Как он звался, нынче уж не прознаешь, но по всему выходит, что были они сродни хоббитам: вполне возможно, от них-то и пошли схватни. Воды они не боялись: рыбачили, вовсю плавали по Реке на тростниковых лодчонках, да и безо всяких лодок плавать умели не худо. Среди тамошних жителей выделялась одна зажиточная, большая семья, а за старейшину в ней была бабушка — строгая, мудрая и сведущая в старинных обычаях. Один из многочисленных отпрысков этого семейства — звали его Смеаголом — рос весьма пытливым. Манило его более всего то, что от глаз скрыто: он рыл в холмах глубокие норы, нырял на дно самых темных омутов, подкапывался под корни деревьев и растений. Наверх, правда, предпочитал не смотреть — кроны деревьев или цветы ему были без надобности. На гору, так ни за что не полезет, а вот в пещеру или овраг — со всем удовольствием.

В приятелях у него ходил некто по имени Деагол, тоже востроглазый и бойкий, но не такой проворный и сильный. Как-то раз спустились они на лодке к Ирисным Низинам, в самые камыши. Смеагол по своему обыкновению вынюхивал что-то на берегу, а дружок его удочку закинул. И тут клюнула рыбина, да, видать, такая здоровая, что Деагол ахнуть не успел, как плюхнулся в воду, и потянуло его ко дну. Удилище он выпустил и собрался всплыть, как приметил на дне что-то блестящее. Нырнул он поглубже, ухватил пригоршню ила и живо наверх. Вынырнул весь в тине, подплыл к берегу, прополоскал ладошку — глядь, а на ней чудесное золотое колечко. Так на солнышке и сияет, глаз не оторвешь. Любовался он своей находочкой, радовался, а из-за дерева за ним наблюдал Смеагол. Присмотрелся, подошел тихонечко сзади и говорит:

— Деагол, радость моя, отдай-ка его нам.

— С чего бы это? — удивился Деагол.

— Да с того, радость моя, что у нас сегодня день рождения, нам подарочек полагается, — ответил Смеагол.

— Эка придумал. Подарок ты от меня уже получил, совсем даже неплохой — или запамятовал? А эту штуковину я сам нашел, себе и оставлю.

— Вот как, радость моя, надо же… — проурчал Смеагол, схватил приятеля за горло и придушил — уж больно ему приглянулось яркое, блестящее кольцо, — и тут же надел его на палец.

Что случилось с Деаголом, никто так и не узнал: погиб он далеко от дома, а тело Смеагол ловко запрятал. Вернувшись домой, он вскорости обнаружил, что Кольцо делает его невидимкой. Открытие это обрадовало его несказанно, и рассказывать о нем он, конечно же, никому не стал. Очень ему понравилось незаметно подглядывать да подслушивать за кем захочется и безнаказанно устраивать всякие пакости. Кольцо наделяло его той мерой всевластия, какая была ему по уму и сердцу. Уличить его в чем бы то ни было не удавалось, но гадостную натуру не скроешь. Вскоре все родичи отвернулись от него: гнали отовсюду, а по случаю и лупили. Он в ответ кусал их за ноги. Воровство стало его привычным занятием. Никто не хотел с ним и парой слов перемолвиться, и он пристрастился разговаривать сам с собой, а там и вовсе стал издавать горлом невнятное бульканье — что-то вроде «голлум, голлум, голлум». Со временем его иначе и называть перестали — Голлум да Голлум. Под конец терпение родственников лопнуло: его прокляли и велели убираться прочь. Радея о семье, бабушка выгнала его из норы и строго-настрого запретила возвращаться.

Поначалу он поскулил, посетовал на царящие в мире жестокость и несправедливость, но деваться было некуда, и пришлось брести куда глаза глядят. А глядели они вверх по реке, пока не углядели сбегавший с гор ручей. Голлум свернул и двинулся к его истоку. Невидимыми пальцами он наловчился ловить рыбешку, а вот готовить отвык — ему и сырая годилась. Как-то раз в жару ему сильно напекло макушку, а когда он наклонился, чтобы попить, солнечные блики на воде больно резанули по глазам. Голлум удивился, потому как ходил не поднимая головы и думать забыл про солнце. Он посмотрел наверх, погрозил светилу кулаком, и тут его взгляд упал на маячившие впереди вершины Мглистых гор.

«А ведь там небось темнехонько да прохладненько, — подумалось ему. — Солнце это противное туда нипочем не сунется. Горы растут из земли, у них тоже есть корни, а там, под корнями, погребены прежние тайны, о каких наверху и не слыхивали».

Ночной порой поднялся он по склону, добрался до маленькой пещеры, из которой вытекал темный поток, и, извиваясь червяком, протиснулся внутрь. Так он исчез с лица земли и из памяти живущих. Кольцо вместе с ним кануло в подгорную тьму, и даже его создатель, когда стал набирать былую силу, так ничего и не прознал.

— Голлум! — воскликнул Фродо, кажется, только сейчас сообразив, о ком шла речь. — Голлум? Так эта и была та самая тварь, с которой повстречался Бильбо! Как все это гнусно!

— Гнусно-то гнусно, но еще больше грустно, — отозвался маг. — Такая беда могла приключиться с кем угодно, хоть бы и с хоббитом.

— Да с чего ты взял, что он хоббитам сродни? — спросил Фродо. — Мне что-то не верится.

— Верится-не верится, а это правда. О происхождении хоббитов я знаю поболее их самих, да и рассказ Бильбо наводит на мысль о родстве. Понимали-то они один другого прекрасно, куда лучше, чем хоббит понял бы гнома, орка или эльфа. И загадки у них были схожие.

— Верно, — согласился Фродо. — Хотя загадки, в общем-то, у всех народов похожи, говорят ведь: «Что хоббит, что гном, а спрос об одном». Зато хоббиты не мухлюют, а Голлум этот только и думал, как бы ему Бильбо надуть. Игру он затеял очень даже веселенькую: выиграешь, вот тебе хоббит на ужин, а проиграл — так ничем не рискуешь.

— И то верно, — не стал возражать маг. — Но кое-чего ты покуда не уразумел. Голлум, конечно, тварь злобная, однако даже он еще не совсем пропащий. Он оказался крепче, чем мог бы оказаться любой из Мудрых; таким, кто может быть сродни хоббиту. И где-то глубоко внутри у него сохранился заветный уголок, куда, будто сквозь щелочку, пробивался свет из прошлого. Думаю, ему было приятно услышать добрый голос, напоминавший о ветерке, деревьях, залитых солнцем лугах и всем прочем, давным-давно позабытом. Но в конце концов эти воспоминания лишь всколыхнули темную злобу, укоренившуюся в нем, как неизлечимый недуг. Увы, — Гэндальф вздохнул. — Для него надежда на исцеление слаба, хотя все-таки остается. Конечно, Кольцом он владел долго, сам уж и не помнил сколько, но надевал его нечасто: зачем это надо, в темени-то кромешной? Вот и не истаял, хоть и отощал донельзя, но призраком его не назовешь. Он худющий, но жилистый и крепкий. Однако Кольцо въелось в его сердце, и боль утраты непереносима. Лез он под гору вызнавать какие-то тайны, а на поверку вышло, что ничего стоящего там нет: темнотища да скука. Только и оставалось что добывать пищу, поедать ее украдкой, да вспоминать старые обиды. Несчастнее его не было: тьма ему опостылела, свет он терпеть не мог и лютой ненавистью ненавидел все и вся, а сильнее всего — Кольцо.

— Как это? — удивился Фродо. — «Прелесть» свою — и ненавидел? Ну а коли ненавидел, так почему не избавился от него? Почему не выбросил?

— Слушал ты меня, слушал, да так ничегошеньки и не понял, — покачал головой Гэндальф. — А пора бы, сказано-то немало. Он ненавидел и любил Кольцо, как ненавидел и любил себя. А выбросить его или еще как избавиться не мог: воли на то у него уже не осталось.

Кольца Владычества, Фродо, сами о себе заботятся. Предательски соскользнуть с пальца такое Кольцо может, но чтобы владелец с ним сам расстался — ни за что. Ну разве подумывать станет, не отдать ли его на сохранение кому другому, да и то лишь, пока Кольцо недолго у него пробыло. И подумками все, скорее всего, и закончится. Насколько мне известно, довести такой замысел до конца удалось только Бильбо. И то, признаюсь, не без моей помощи. Но даже Бильбо не смог бы просто взять да и выбросить Кольцо. Нет, Фродо, оно само решило сменить хозяина, а Голлум тут ни при чем.

— Само решило да к хоббиту поспешило? — усмехнулся Фродо. — Кстати он подвернулся. Да разве орк не подошел бы лучше?

— Ничего смешного тут нет, — зыкнул на него маг. — Пойми же, в том-то и есть главная загадка. Кольцо возжелало покинуть Голлума и покинуло, но как раз в это время в пещере появляется Бильбо. И «случайно» нашаривает его, в полнейшей, заметь, темноте.

Похоже, тут замешана не одна сила. Кольцо с самого начала хотело вернуться к своему хозяину. Исилдура оно покинуло и сгубило, подвернулось Деаголу — сгубило и его. Ну а Голлум… он тоже, считай, погибший. Как только хозяин Кольца воспрял, угнездился в Лихолесье, и его злая воля стала прощупывать мир, Кольцо почуяло это и бросило Голлума. Пользы от него, слабого и жалкого, больше не было никакой: на поверхность он высовываться не смел, да и не хотел, а Кольцо не собиралось навеки оставаться под землей. И тут случилось невероятное — подобрал его не кто иной, как Бильбо Беббинс, хоббит из Хоббитании.

Что-то тут кроется еще — в таких делах случайностей не бывает. Но и одними помыслами Врага случившегося не объяснить, вышло это, скорее всего, наперекор его воле. Вот и получается, что Бильбо суждено было найти Кольцо, а тебе, стало быть, суждено получить его в наследство. Признаться, только в этом я вижу проблеск надежды.

— А я признаюсь, что ничего такого не вижу, — промолвил Фродо. — Хотя, конечно, не все понял. Ты мне вот что скажи: как ты вызнал все это, насчет Голлума и Кольца? Или ты только догадки строишь?

Гэндальф посмотрел на Фродо, глаза его блеснули.

— Я и раньше-то знал немало, а разузнал еще больше, но отчитываться перед тобой не собираюсь. История Элендила, Исилдура и Кольца Всевластья памятна всем Мудрым. А твое Кольцо не может быть никаким другим, это доказывают огненные письмена, не говоря уж о других свидетельствах.

— Когда же тебе это открылось? — спросил Фродо.

— Да только что, на твоих глазах, — заявил маг. — Правда, что откроется, я знал заранее. Последняя проверка лишь увенчала долгие и трудные поиски истины. Так обстоит дело с Кольцом, но и насчет Голлума — как он оказался замешанным в такую историю — тоже пришлось поломать голову. Начал я, правда, с догадок, но больше их строить мне нужды нет. Я все знаю доподлинно. Я его видел.

— Голлума? — изумленно воскликнул Фродо.

— Его самого. Ясно же было, что без него до конца не разобраться. Пришлось поискать — времени ушло уйма, но не без толку.

— Так ты, наверное, знаешь, что случилось после того, как Бильбо от него сбежал. Правда ведь, знаешь?

— Как сказать… То, что ты уже слышал, я вызнал от Голлума, но тебе, конечно, его речей не пересказывал. У него ведь что ни слово, то ложь: все приходилось просеивать, как сквозь сито. Вот, например: мало того, что он упорно называл Кольцо «подарочком на день рождения», так еще и уверял, будто получил его от бабушки, у которой в чулане таких штуковин несчитано. Спору нет, бабушка Смеаголова была особой примечательной и в хозяйстве у нее много чего водилось, но чтобы она держала в кладовке эльфийские Кольца, да еще и раздавала кому ни попадя, это уж просто смех. Вранье нелепое, но изо всякой лжи можно извлечь крупицу правды.

Убийство Деагола не давало Голлуму покоя, вот он и придумал себе оправдание, а придумав, повторял снова и снова, сидючи в темноте да рыбьи кости обсасывая. Твердил одно и то же, себе и своей «прелести», пока сам себя не убедил. То был его день рождения, самый взаправдашний. Деаголу следовало отдать Кольцо, а не жадничать. Оно ведь не просто так появилось, а в день рождения — значит, с самого начала предназначалось ему в подарок. Выходит, оно и есть самый настоящий подарок… Ну и так далее.

Выслушивал я его бредни долго и терпеливо, но мне позарез нужна была правда, так что в конце концов пришлось проявить суровость и припугнуть Голлума огнем. Уж он и ныл, и канючил, и хныкал, и огрызался, но мало-помалу, словечко за словечком, удалось вытянуть из него подлинную историю, правда, только до игры в загадки да бегства Бильбо. Дальше ни в какую: как я ни нажимал, как ни грозил, ничего кроме туманных намеков не услышал. Кто-то запугал его до смерти, такого страху нагнал — куда там мне. Но и бессвязные вроде бы намеки кое во что складывались. Он бормотал, что теперь-то уж свое возвернет. Он не потерпит, чтоб его всякие шпыняли, из дому выгоняли, а потом еще и грабили. Нынче у него есть друзья, хорошие друзья и очень сильные. Они ему непременно помогут. Всем обидчикам не поздоровится, всем он задаст жару, а перво-наперво «ворюге Беббинсу». Бильбо он ненавидел смертной ненавистью, поминал чаще всего. Оно бы и ладно, худо другое — Голлум знал, кто Бильбо таков и откуда родом.

— Да как же он это вызнал?

— Как-как… Начать с того, что Бильбо по глупости сам ему представился, а выяснить остальное было нетрудно, стоило только наружу вылезти. Он и вылез. Года два не решался — орков боялся, а света солнечного и того пуще, — но все же не выдержал. Уж больно изводила его тоска по Кольцу. Но опять же — тоска-тоской, но Кольцо его больше изнутри не подтачивало, и он малость ожил. Хотя без Кольца годы навалились на него со страшной силой, и старость стала ощущаться острее, зато трусости поубавилось. К тому же его терзал неутолимый голод.

К свету, что солнечному, что лунному, он относился с ненавистью и страхом, и от этого, я думаю, ему уже не избавиться. Но помогла хитрость — он скоренько наловчился прятаться в тенях и передвигался все больше глухими ночами, своими бледными глазами высматривал в темноте мелких зверушек, их и ловил. Отъевшись, надышавшись свежего воздуха, Голлум окреп, осмелел и, как следовало ожидать, добрался-таки до Лихолесья.

— Там ты его и нашел?

— Видел я его там, но он и до того попетлял немало, выискивая след Бильбо. Куда только его не заносило… Дознаться ведь непросто: что ни спросишь, он только ноет, бранится да грозится. «Что там у него было в кармане, что? Он не говорил, нет, не хотел. А мы не догадались, моя прелесть, как же мы могли? Гадкий вопрос, нечестный. Обманщик, он первый смошенничал. Играл не по правилам. Нам бы его придушить, да, моя прелесть, придушить. Но ничего, мы до него доберемся…»

Ну и так далее, в том же роде. Полагаю, тебе уже хватило, а представь, каково мне пришлось. Но терпение вещь полезная: слушаешь вроде бы околесицу, однако то там намек проскользнет, то сям… Сопоставляя одно с другим, я понял, что он дошлепал до Эсгарота и даже прокрался в Дол. Шастал там по улицам, высматривал, вынюхивал, выслушивал, и не напрасно. Тамошний край молвой полнился, и имя Бильбо было у всех на слуху. Домой твой дядюшка возвращался открыто, ничуть не таясь, так что вскоре Голлум прознал все, что ему было надо.

— Но коли так, ему ничего не стоило проследить путь Бильбо до дому, — заметил Фродо. — Почему же он в Хоббитанию-то не заявился?

— Видать, не вышло, — ответил Гэндальф, — хотя, думаю, он пытался. Двинулся поначалу на запад, и уже до Великой Реки дотопал, а там вдруг свернул. Дальней дороги Голлум, конечно же, не боялся, с пути его сбило что-то другое. Так и друзья мои думают, которые этого проныру выслеживали.

Первыми его след подняли эльфы Лихолесья. Без особого, замечу, труда: след был свежий, к тому же весь лес переполошили жуткие слухи. Зверушки и птицы, да и лесные люди были до смерти напуганы неуловимым кровожадным призраком. Он взбирался на деревья и разорял гнезда, заползал в самые глубокие норы и похищал детенышей, залезал в окна, добирался до колыбелей.

Но на западной окраине Лихолесья след начал петлять, а потом Голлум свернул на юг и покинул эльфийский край. Эльфы дальше не пошли, а я… Я, Фродо, допустил ошибку. Не единственную, конечно, но уж эта-то точно нам не раз аукнется. И как только меня угораздило оставить все как есть? Напрасно я позволил ему уйти, но у меня и других дел хватало, к тому же я еще доверял познаниям Сарумана.

Так или иначе, промашка эта обернулась для меня черными днями и бессонными ночами: долгие годы я не знал покоя. А когда, уже после ухода Бильбо, стало ясно, что Голлум нужен мне позарез, его след давно простыл. Не видать бы мне Голлума как своих ушей, но выручил Арагорн. Он давний мой друг, а уж следопыт отменный — в наши дни ему равных нет. Мы с ним на пару все Глухоманье обшарили, только впустую. Я уж совсем было отчаялся и обратился к другим заботам, а вот Арагорн не отступился. Рисковал он отчаянно, однако вернулся не с пустыми руками: приволок с собой Голлума.

Все началось с начала: где он пропадал, что делал, Голлум не признавался. Только скулил без конца, обзывал нас злыми и жестокими, а больше всего просто булькал: «голлум, голлум, голлум». Пробовали мы надавить, но он дрожал, ежился да лизал свои длиннющие пальцы, словно вспоминал страшные пытки. Так ничего и не сказал, но, боюсь, сомнений нет: шаг за шагом, миля за милей он прокрался на юг — и угодил в Мордор.

Повисла гнетущая тишина: Фродо слышал лишь гулкое биение собственного сердца. Сэмовы ножницы и то, кажется, перестали щелкать.

— Да, — повторил Гэндальф, — в Мордор. Что неудивительно — воля Темного Властелина собирает туда, под его руку, все, что есть в Средиземье испорченного и злого. Голлум как раз таков, к тому же он отмечен Кольцом, а значит, обращен слухом к этому зову. Всюду шептались о том, что на юге вновь поднялась Тень, исполненная гибельной ненависти к западу. Где, как не там, было ему искать друзей, которые помогут поквитаться с обидчиками?

Жалкий глупец! Он долго вертелся у мордорских рубежей, пронюхал, видать, больше, чем следовало, и под конец попался. Его схватили и подвергли допросу, а тамошние допросы без пыток не обходятся. Но из Мордора Голлум выбрался: Арагорн выследил его на обратном пути. Едва ли ему удалось сбежать: скорее, его отпустили и уж, конечно, с каким-нибудь пакостным заданием. Но это теперь значения не имеет: самое худшее уже свершилось.

Да, самое худшее. Враг узнал о Кольце и понял, что это за Кольцо. Где пал Исилдур, ему и раньше было ведомо, а теперь он прослышал, где и когда раздобыл Кольцо Голлум. Случилось это невероятно давно, и коли Голлум по сию пору жив, значит, Кольцо — одно из Великих. А какое — тут особо гадать нечего. Эльфийские никогда не терялись, и в них нет скверны. Семь гномьих и Девять других у него на счету. Остается Одно — его собственное. Ну и кроме того он прознал про хоббитов и про Хоббитанию. Ох, Фродо, боюсь, для него уже не секрет, где находится ваш край. И еще боюсь, имя Беббинс для него больше не пустой звук.

— Ну и жуть! — простонал Фродо. — Такого ужаса я и представить себе не мог, даже после всех твоих пугающих намеков. Гэндальф, друг мой, как же мне быть? Какая жалость, что Бильбо не прикончил этого поганца, была же возможность!

— То-то и оно, что жалость. Именно жалость, жалость и милосердие остановили его руку. И Бильбо внакладе не остался. Уверен, Кольцо не поработило и не сгубило его как раз потому, что начал он с жалости!

— Может, ты и прав, — покачал головой Фродо. — Но только к Голлуму у меня никакой жалости нету.

— Ты его не видел, — заметил маг.

— Не видел и не хочу, — отрезал Фродо. — И тебя не понимаю. Неужто вы все — и ты, и эльфы — после всех этих злодеяний оставили его в живых? Это ж враг из врагов, не лучше орка. Он заслуживает смерти!

— Не спорю, еще как заслуживает. Только не он один. Смерти, знаешь ли, многие из живущих заслуживают, а иным из умерших, безвинно сгинувшим — жить бы да жить. Можешь ты их воскресить? А коли нет, так не спеши осуждать на смерть. Прозревать грядущее не дано даже мудрейшим из Мудрых. Не то чтобы я тешил себя надеждами на исцеление Голлума, однако и такое возможно. И его судьба накрепко связана с судьбой Кольца. Чует мое сердце: к добру ли, к худу, он о себе еще напомнит. Вполне возможно, что когда пробьет решающий час, как раз жалость Бильбо определит участь многих, и не в последнюю очередь — твою. Так или иначе, убивать его мы не стали. Он очень стар и безмерно жалок. Лесные эльфы держат его под стражей, под строгим присмотром, но без жестокости. Они мудры и добросердечны.

— Ладно, — промолвил Фродо. — Положим, Бильбо поступил правильно, не убив Голлума, но зачем он оставил себе Кольцо? И зачем передал его мне? А ты куда глядел? Нет чтобы заставить меня выбросить его или уничтожить!

— Выбросить? Уничтожить? — проворчал маг. — У тебя что, уши позакладывало? Думал бы, прежде чем говорить! Выбросить его можно разве по недомыслию. Такие Кольца рано или поздно находятся. Попади оно в дурные руки, беды не оберешься, но хуже всего — оно могло бы попасть в руки Врага. Да что там могло, наверняка бы попало, ведь он тянется к Кольцу всей своей волей, а оно — к нему.

Конечно, дорогой мой Фродо, тебе им владеть опасно, и не думай, будто меня это не тревожит. Но слишком уж многое на кону — тут без риска не обойтись, хотя поверь: даже когда я бывал в отлучке, за тобой и за всей Хоббитанией неусыпно присматривали мои друзья. Надевал ты Кольцо нечасто, так что особого вреда оно тебе не причинило. К тому же девять лет назад я еще всей правды не знал, а с той поры мы не виделись.

— Хорошо, — не унимался Фродо. — Не выбросить, так уничтожить. Сам же говорил, что это надо было сделать давным-давно. Нет бы предупредить меня, весточку какую послать! Я бы с этой штуковиной давно покончил.

— Хотелось бы знать, как? — промолвил Гэндальф. — Ты пробовал?

— Нет, конечно, — пожал плечами Фродо. — Но должен же быть способ: молотком его расплющить или расплавить…

— Вот и попробуй, — предложил маг. — Хоть сейчас!

Фродо снова достал Кольцо из кармана и посмотрел на него. Огненные письмена пропали без следа, золото выглядело совершенно гладким. Хоббит невольно восхитился совершенством формы — прелесть, да и только! Вынул-то он Кольцо с намерением швырнуть в камин, но не тут-то было: оказалось, что это совсем непросто. Взвешивая Кольцо на ладони, он припомнил все, сказанное Гэндальфом, собрался с духом, размахнулся… и поймал себя на том, что торопливо прячет Кольцо в карман.

Маг невесело рассмеялся.

— Вот видишь! Тебе самому уже не заставить себя с ним расстаться или повредить его. А как бы заставил тебя я? Разве что силой, но ты бы этого не вынес. А истребить его — на это ни твоей, ни моей силы не хватит. Бей по нему хоть кузнечным молотом, на нем и вмятины не останется. В твоем камине и простое-то золото не расплавишь, а Кольцо — сам видел — в нем даже не нагрелось. Во всей Хоббитании не найдешь кузницы, чтобы с ним разделаться, да что в Хоббитании… Ему не страшны даже горнила и наковальни гномов. Говорят, будто Кольцо Владычества можно расплавить в драконьем пламени, но драконы нынче не те. И я сомневаюсь, чтобы даже Анкалагон Черный сумел истребить Кольцо Всевластья, выкованное самим Сауроном. Есть только один способ избавиться от него: добраться до Ородруина и швырнуть Кольцо в Бездну Рока, его огнедышащее жерло. В недрах Огненной горы оно сгинет навеки — если ты действительно хочешь его уничтожить.

— Конечно, хочу! — воскликнул Фродо. — Еще как хочу… то есть… это… хочу, чтобы оно сгинуло. Но сам-то я… мне это не по плечу. Почему я?

— Вопрос не праздный, но, боюсь, ответа на него нет, — промолвил маг. — Особых достоинств — силы редкостной или, паче того, мудрости за тобой доселе не замечалось. Но ты избран, а стало быть, придется обходиться той силой и мудростью, какие тебе отпущены.

— Да отпущено-то мне их кот наплакал! Другое дело ты — и сильный, и мудрый. Возьми Кольцо и покончи с ним.

— Нет! — вскричал Гэндальф, вскакивая на ноги. — Ни в коем случае! Возьми я его, и сила моя возрастет стократ, но собой мне уже не быть. Моим уделом будет ужасающее всевластие, а надо мной будет властвовать Кольцо, — глаза мага вспыхнули, лицо словно озарилось внутренним пламенем. — Не искушай меня, Фродо! Я вовсе не желаю уподобиться Темному Властелину. Мне боязно было бы даже взять его на хранение, не говоря уж о том, чтобы им воспользоваться. Кольцу ведомо, как найти путь к моему сердцу, ведомо, что я исполнен жалости ко всем беспомощным и слабым созданиям и нуждаюсь в великой силе, чтобы их защитить. Мне не устоять перед соблазном прибегнуть к этой силе во имя добра — добра, что неминуемо обернется величайшим злом!

Маг подошел к окну, отдернул занавески и распахнул ставни. Комнату залил солнечный свет. Видно было, как по садовой тропке, насвистывая, идет Сэм.

— Вот такие дела, — промолвил маг, обернувшись к Фродо. — Я готов помогать тебе, помогать во всем и всегда, но бремя это ложится на твои плечи. — Гэндальф положил руку на плечо хоббита. — Решай, и с решением не затягивай. Враг медлить не станет.

Воцарилось молчание. Маг снова уселся, раскурил трубку и вроде бы погрузился в раздумья, однако из-под опущенных век внимательно присматривался к хоббиту. А тот сидел неподвижно, уставясь на багровеющие уголья, и ему чудилось, будто видит он перед собой бездонный колодец пламени — огненное жерло Ородруина.

— Итак, — заговорил наконец Гэндальф. — Что ты надумал? Решил что-нибудь?

— Нет! — Фродо потряс головой, стряхивая огненное наваждение, и с удивлением обнаружил, что по-прежнему сидит в светлой, уютной комнате, а за окошком раскинулся залитый солнцем сад. — Хотя… Наверное, решил. По всему выходит, что до поры мне придется оставить Кольцо у себя: хранить его, что бы оно со мной ни содеяло.

— Главное, не надевай его, помни, зачем ты его хранишь, и оно не скоро склонит тебя ко злу.

— Да уж надеюсь. А заодно надеюсь, что ты подыщешь для него более подходящего Хранителя. Но когда это будет — а пока получается, что я и сам в опасности, и могу навлечь беду на всех и на каждого, кто только будет со мной рядом. Нет, здесь мне оставаться нельзя. Как ни крути, а придется и Бебень бросить, и Хоббитанию покинуть.

Он вздохнул.

— Хоббитанию надо спасать во что бы то ни стало. А ведь смешно — я порой думал, что всем здешним недотепам да пустобрехам хорошая встряска пойдет только на пользу; чуть ли не драконов призывал на их головы. А вот запахло бедой и стало понятно — пусть уж лучше здесь все будет по-прежнему. Приятно ведь знать, что где-то позади Хоббитания, мирный, спокойный край, хоть мне этого края уже и не видеть.

Уйти-то я и раньше подумывал, и с Бильбо, да и потом тоже. Но мне это представлялось прогулочкой, интересным приключением, и непременно с хорошим концом. Ан нет, все не так выходит. Бежать очертя голову незнамо куда: впереди — мрак, позади — смерть. Идти, опять же, придется, наверное, одному — так ведь? Страшно мне, Гэндальф, слов нет как страшно. Враг ведь могуч и грозен — а я кто?

Но странное дело — произнося эти слова, Фродо вдруг ощутил почти непреодолимое желание отправиться вслед за Бильбо, может быть, даже повстречаться с ним. Страх и тот отступил: хоббит едва было не сорвался с места и не припустил по дороге, как в свое время Бильбо, позабывший носовой платок.

— Ну Фродо, ну дорогой мой! — воскликнул Гэндальф. — Не зря я говорил, что вы, хоббиты, удивительнейший народ. Вроде бы все ваши повадки как на ладони, поживешь с вами месяц и думаешь, будто все про вас знаешь, а вы, годков этак через сотню, такое выкинете… Недооценил я тебя, дружище, не ожидал такого ответа. А вот Бильбо, он в наследнике не ошибся, хоть и не знал, насколько это окажется важно. Ты прав, Фродо, кругом прав. Кольцу в Хоббитании оставаться нельзя. Уйти придется: так оно и для тебя лучше будет, и для других тоже. И Беббинсом тебе больше не зваться: такое имечко где-нибудь в Глухоманье поминать опасно. Дай-ка я тебе другое придумаю. А вот — будешь Подхолмсом.

В одном я с тобой не соглашусь: отправляться в одиночку вовсе не обязательно. В компании-то оно сподручней. Но тут нужен надежный друг, чтобы сам вызвался, зная, на что идет. Сыщется ли такой — тебе виднее, но коли станешь подбирать спутника, будь осторожнее. И язык держи за зубами, даже с друзьями. У Врага, знаешь ли, повсюду есть уши.

Вдруг Гэндальф замер и прислушался. Фродо тоже насторожился — слишком уж тихо было вокруг. Маг бесшумно скользнул к окошку, а потом с удивительной быстротой перегнулся, протянул руку и что-то схватил. Послышался визг: маг подтянул за ухо к подоконнику Сэма Гужни.

— Клянусь бородой! — прогремел Гэндальф. — Это же Сэмиус! Попался, голубчик! А ну выкладывай, что ты там делаешь?

— Ничего такого… господин Гэндальф, сударь, я просто травку подстригал. Вот, поглядите! — и в доказательство Сэм показал магу садовые ножницы.

— Нечего мне тут голову морочить, — грозно промолвил Гэндальф. — Я не глухой, слышу, что ножницы твои давненько не щелкают. Ну что, Фродо, видишь — у тебя уже и под окнами завелись шпионы.

— Что вы, сударь, какие еще пионы? Им пора не приспела, да и садим мы их по Бугру пониже…

— А ну кончай дураком прикидываться! — Глаза Гэндальфа сверкнули, седые брови поднялись дыбом. — Живо сознавайся, давно ли подслушиваешь и что услышал?

— Господин Фродо, сударь! — взмолился Сэм, дрожа от страха. — Вы хоть за меня заступитесь! Он же меня сейчас невесть во что превратит, так что и папаша родной вовек не признает. А я ведь не со зла, ничего худого я не хотел, честное-пречестное!

— Да не трясись ты, — промолвил Фродо, едва сдерживая смех, хотя и был несколько озадачен, если не сказать — встревожен. — Господин Гэндальф знает, что ты не злодей какой. Ни во что он тебя не превратит, только отвечай честно, не вздумай хитрить.

— Ну так, сударь… — начал Сэм заплетающимся языком. — Услышал-то я много всякого, не все, правда, понял… Ведь чего только не поминалось: и враг какой-то, и кольца эти волшебные, и гора огнедышащая, и драконы, и господин Бильбо, и перво-наперво — эльфы. Как тут было удержаться? Сами ведь знаете, я такие истории страсть как люблю. И все в них правда, что бы там Охряк ни долдонил. Те же эльфы… Вот бы мне на них посмотреть! Господин Фродо, возьмите меня с собой!

Неожиданно Гэндальф расхохотался.

— Давай-ка сюда, — проговорил он сквозь смех и, втащив изумленного Сэма через окошко вместе с садовыми ножницами и граблями, поставил его на пол. — Эльфов тебе посмотреть охота, так, значит? — вроде бы и сурово, но как-то по доброму спросил маг. — Стало быть, ты слышал, что господин Фродо из Хоббитании уходит?

— Так уж вышло, сударь. Я как услышал, что хозяин дом покидает, так аж поперхнулся: тут-то вы меня и словили.

— Ничего, Сэм, не поделаешь, зовет меня путь-дорога, — печально подтвердил Фродо. Только сейчас он с горечью осознал, что покинуть придется не только милый уютный Бебень. — А вот ты, — он строго посмотрел на садовника, — ты, если и впрямь мне добра желаешь, молчи обо всем. Понял? Вздумаешь языком молоть, так Гэндальф мигом превратит тебя в пятнистую жабу, да еще и полный сад ужей напустит.

Сэм задрожал и грохнулся на колени.

— А ну-ка встань, Сэм, — сказал ему Гэндальф. — Я тут кое-что получше придумал. Наказание для тебя в самый раз: чтоб подслушивать наперед было неповадно, а проболтаться — так некому. Ты пойдешь с господином Фродо!

— Я? — Сэм запрыгал, словно щенок перед прогулкой. — Пойду с хозяином? Эльфов посмотрю и всякие разности? Ура-а! — закричал он и неожиданно ударился в слезы.

Глава 3

Втроем веселее

— Надо уходить скрытно, но времени не терять, — заявил Гэндальф.

Разговор этот происходил две недели спустя после того, как Фродо принял решение. Принять-то принял, а вот собраться никак не мог.

— Да знаю я, — вздохнул хоббит. — Но ведь это не просто — чтобы тебе и скрытно, и скоро. Не могу же я взять да исчезнуть на манер Бильбо, тут уже слухов пойдет — на всю Хоббитанию.

— Само собой, — согласился маг. — Исчезать нельзя ни в коем случае. Я сказал «не терять времени», однако это не значит «немедленно». Пораскинь мозгами, как уйти из Хоббитании без лишнего шума. Такое стоит небольшой задержки, но, повторяю, небольшой. Затягивать не советую, как бы себе на шее петлю не затянуть.

— А что, если осенью, после нашего дня рождения? — спросил Фродо. — Уж к тому-то времени я все утрясу…

По правде сказать, как дошло до дела, Фродо и думать-то об уходе расхотелось. Привычный, поднадоевший Бебень стал казаться донельзя родным и уютным, а уж распрощаться с ним летом не было никаких сил. «Ничего, — убеждал себя Фродо, — осенью полегче будет». Охота к скитаниям всегда накатывала по осени, и где-то глубоко внутри он уже определился: «Уйду сразу после дня рождения: своего пятидесятого, а дядюшкиного — сто двадцать восьмого». Втемяшилось ему, будто это день — самый подходящий, ну а почему, в общем-то, понятно. Только пример Бильбо и позволял хоть как-то смириться с неизбежностью. О Кольце и тем более о том, куда оно может завести, Фродо старался думать как можно реже. С Гэндальфом он своими мыслями не делился. Может, маг о чем и догадывался, но кто ж его знает?

— Это годится, — с улыбкой кивнул Гэндальф. — Но только чтобы не позже. Тревожно мне. И уж будь добр, «утрясай» все по-тихому, чтобы никто не прознал, куда ты собрался. И за Сэмом присматривай, а то начнет сдуру языком молоть, тут и точно быть ему жабой.

— Ну, куда я собрался, проболтаться, положим, мудрено, — заметил Фродо. — Самому бы знать…

— Не глупи! — оборвал его Гэндальф. — Речь не о том, чтобы ты адреса на почте оставлял! Никто не должен знать, что ты покидаешь Хоббитанию. Пойти-то можно на все четыре стороны, но какую дорогу ты выберешь, должно остаться тайной.

— А и вправду, какую? Вот ведь незадача, об этом я и не подумал. Впрочем, трудно придумать что-то толковое, когда цель неизвестна. Вот Бильбо, он шел за сокровищем, туда и обратно. А у меня все вроде как навыворот: сокровище уноси, о возвращении и не думай. Так, что ли?

— Столь далече тебе не заглянуть, да и мне тоже. Может статься, придется тебе идти к Огненной горе, а возможно, это бремя ляжет на кого-нибудь другого. Ясно ведь, ты пока к такому пути не готов.

— Это уж точно, — вздохнул Фродо. — Но куда мне податься, хоть поначалу?

— Куда ни подашься, опасности не минуешь, но и нарываться на нее без нужды не след. Хочешь совет — отправляйся в Разлог. Раньше туда можно было добраться без особых хлопот. Нынче, правда, на всех дорогах неспокойно, а что к осени будет…

— Разлог… — повторил Фродо. — И то сказать, пойду на восток, к Разлогу. Сэма возьму, пусть на эльфов насмотрится. То-то ему радости будет!

Говорил хоббит вроде бы беспечно, но в сердце его вдруг пробудилось горячее желание увидеть обитель Элронда Полуэльфа и вдохнуть воздух той благословенной долины, где до сих пор мирно и счастливо живет Чудесный Народ.

Однажды летним вечером окрестности Хоббитона облетела невероятная новость. По всем трактирам, от «Плюща» до «Зеленого дракона», напрочь позабыв о великанах и прочих порубежных диковинах, толковали лишь об одном: оказывается, господин Фродо продает — ежели уже не продал — свой Бебень. И ведь кому — Хапни-Беббинсам!

— Небось хорошую цену взял, — предполагали одни.

— Это с Лобелии-то? — смеялись другие. — Да она за грош удавится!

Старый Отто этой радости не дождался: он дотянул до ста двух, но уж несколько лет как помер.

Цена, конечно, волновала многих, но еще больше народ дивился тому, с чего это Фродо вздумалось продавать такую чудную норку. Ходили слухи (распространению коих немало способствовал сам Фродо), что наследничек растранжирил-таки дядюшкины богатства, а поиздержавшись, продал Бебень, чтобы на вырученные средства устроиться на жительство поскромнее, где-нибудь у своей родни в Баковинах, подальше от Хоббитона.

— А главное, от Хапнюков подале, — добавляли некоторые. Правда, этому верили далеко не все: слишком уж прочно засело в хоббитских головах представление о безмерном богатстве Беббинсов. Многие твердо стояли на том, что воду опять мутит Гэндальф, хотя какой магу с того прок, никто сказать не брался. Каждый в округе знал, что Гэндальф (пускай он с Бугра носу не казал) прячется у Фродо. Но безденежье ли тому причиной, ворожба ли лихая, в одном сомневаться не приходилось: Фродо возвращался к Брендибакам, туда, где вырос.

— Да, — отвечал он, когда спрашивали напрямую. — Осенью переберусь, дело решенное. Мерри Брендибак подыскивает для меня славную норку или небольшой домик.

На самом деле — тут и правда не обошлось без помощи Мерри — Фродо уже подобрал и купил уютный домик в Сухом Овражке под самыми Баклушами. Решительно все, кроме, конечно, Сэма, считали, что там он поселится навсегда. Это было по крайней мере объяснимо: в Баковинах родился — туда и воротился. Фродо на уме другое держал, но путь-то его все равно лежал на восток, а по пути туда Баковин никак не минуешь.

Гэндальф пробыл в Хоббитании больше двух месяцев, но как-то вечером в конце июня, когда о всех планах с Фродо было уже говорено-переговорено, он неожиданно объявил, что на следующее утро должен уйти.

— Надеюсь, ненадолго, — заверил маг хоббита. — Надо на юг наведаться, кое-что разузнать. Засиделся я у тебя, пора косточки размять.

Шутливый тон Гэндальфа ничуть Фродо не обманул: он сразу насторожился.

— Что-то случилось?

— Ничего особенного. Слухи всякие, то да се… Может, и чепуха, а проверить нелишне. Если выяснится, что тебе необходимо поторопиться, я тут же ворочусь, а нет, так весточку пришлю. А пока делай все, как задумано. Об одном прошу — поосторожнее с Кольцом. Не надевай его!

Уходил маг на рассвете.

— Жди меня со дня на день, — сказал Гэндальф, прощаясь. — А ко дню рождения твоему я точно поспею. Вместе и выйдем. Так оно надежнее будет.

Поначалу Фродо места себе не находил, гадая, что за вести обеспокоили старого мага, но мало-помалу тревога улеглась. Лето выдалось на редкость погожее, а такой щедрой, урожайной осени в Хоббитании не помнили давно. Яблоневые ветки клонились к земле под тяжестью душистых плодов, соты сочились янтарным медом, а в полях наливались тугие золотые колосья.

Лишь когда осень уже вступила в свои права, хоббита вновь стало одолевать беспокойство. Близился сентябрь, до дня рождения оставалось всего ничего, а от Гэндальфа не было ни слуху ни духу. Сборы, однако же, шли своим чередом. Друзья — Фредегар Бульбан, Фолко Сведун и, само собой, Пиппин с Мерри — помогали Фродо паковать вещички. Так помогали, что всю усадьбу вверх дном перевернули.

Двадцатого сентября к Брендивинскому мосту отправились две крытые подводы, битком набитые утварью, которую Фродо предпочел не продавать. Чуть ли не весь следующий день он проторчал у ворот, высматривая Гэндальфа: не высмотрел, и спокойствия это ему не добавило.

Пятидесятилетие пришлось на четверг. С утра распогодилось, солнышко светило и пригревало, как и в день памятного Угощения. Гэндальф так и не появился. Вечером пришлось садиться за стол без него. Накрыли скромно, на пятерых — самого Фродо и четырех его помощников. Хозяин сидел понурясь: сердце его тяготила предстоящая разлука с ничего не подозревавшими друзьями. До веселья ли тут?

Однако молодые хоббиты пребывали в великолепном расположении духа и сумели-таки расшевелить приунывшего Фродо. В столовой не осталось ничего, кроме стола и стульев, но еда была отменной, а вино и того лучше. Содержимое винного погреба Фродо продавать не стал.

— Что бы ни случилось с прочим моим добром, когда Хапни-Беббинсы наложат на него лапы, это я пристроил наилучшим образом, — заявил он, похлопав себя по животу, после того как осушил последний кубок «Старой винодельни».

Друзья шутили, смеялись, горланили песни, наперебой поминали былые проказы, а под конец, как было заведено, выпили за здоровье Бильбо. Потом они вышли подышать свежим воздухом, поглядели на звезды — и на боковую. Праздничный вечер завершился. Гэндальфа не было.

На следующее утро друзья погрузили непроданный скарб на последнюю подводу. Толстень (так звали Фредегара в своей компании) взялся за вожжи, Мерри уселся рядом. Давно было договорено, что они поедут вперед и подготовят домишко к прибытию нового хозяина.

— Надо же кому-то привести все в порядок, — бросил на прощание Мерри. — А вы поспешайте, а то знаю вас, лежебок: наладитесь дорогой под каждым кустом дрыхнуть, так и к послезавтра не доберетесь.

Фолко после завтрака ушел домой, и в усадьбе остались Фродо да Пиппин. Фродо вертелся как на иголках, все ждал Гэндальфа. Ждать решил дотемна, а если маг и тогда не появится, пусть отправляется к Сухому Овражку сам. Глядишь, еще и обгонит. Фродо собирался идти пешком: уж больно хотелось напоследок поглядеть на Хоббитанию, а дотопать до Баковин налегке вовсе даже не трудно.

— Жирок сгоню, и то польза, — ворчал он, глядя на себя в пыльное зеркало, оставшееся висеть в полупустой прихожей. Дальние прогулки Фродо забросил уже давно и в последнее время заметно раздобрел.

После завтрака добавилось еще досады: в усадьбу заявилась Лобелия со своим белобрысым отпрыском Лотто.

— Наконец-то наше! — воскликнула она, едва переступив порог. Это было невежливо да и, строго говоря, неверно — по условиям купчей Фродо оставался хозяином до полуночи. Но нетерпение Лобелии представлялось простительным: дожидаться старушке пришлось на семьдесят семь лет дольше, чем она когда-то надеялась, и ей уже стукнуло сто. И пришла она — как объяснила — не из праздного любопытства, а чтобы удостовериться, все ли цело, не прибрал ли кто к рукам чего не положено. Ну и, само собой, за ключами. Удостоверялась долго — принесла с собой полную опись и сверяла с ней каждую мелочь. Чтоб только выпроводить, Фродо дал ей запасной ключ и обещал, что второй оставит у Старбеня Гужни. Лобелия фыркнула, скривилась, всем своим видом выказывая уверенность, что «эти голодранцы Гужни к утру всю нору обчистят», но уйти ушла.

Фродо ее даже чаем не попотчевал.

Сам-то он чаю попил: на кухоньке, вместе с Пиппином и Сэмом. Насчет Сэма было объявлено, что он отправится в Баковины приглядеть, по первости, за новым садиком господина Фродо. Старбень не возражал, хотя и ворчал: у иных прочих, дескать, все как у хоббитов, а ему на старости лет Лобелию в соседки нарядили.

— Больше уж мне здесь не чаевничать! — промолвил Фродо, отодвигая стул. Посуду за собой мыть не стали, предоставив это удовольствие Лобелии.

Все, что предназначалось в дорогу, Сэм с Пиппином увязали в три котомки и выставили их на крыльцо. Пиппин пошел напоследок прогуляться по саду, а Сэм куда-то исчез.

Зашло солнце. В сумерках усадьба выглядела унылой, опустевшей и разоренной. Проблуждав бесцельно по знакомым комнатам — на стенах стаяли отблески закатных лучей, и из углов прокрадывались тени, — Фродо вышел в сад и спустился к дальней калитке. Постоял, приоткрыл, прошел немного по дорожке. Ему казалось, что вот-вот из темноты выступит Гэндальф.

В чистом небе уже разгорались звезды.

— Славная будет ночка, — проговорил он вслух, — в самый раз для прогулочки. Хватит уже болтаться без толку из угла в угол. Все, пора идти. Жаль, что без Гэндальфа, но ничего, он нагонит.

Фродо совсем уж было повернулся, чтобы идти в дом, но тут неожиданно услышал голоса из-за угла, не иначе как с Бебнева наулка.

Говорили двое: Старбенев-то голос Фродо сразу признал, а вот второй был незнакомый и звучал прямо-таки гадостно. Слов чужака разобрать не удавалось: он вроде спрашивал, а Гужни отвечал — громко и явно желая поскорее отделаться.

— Нету господина Беббинса, уехал он. Как-как? Вестимо как, на подводе. Добро свое повез, и Сэм мой с ним отправился. Да сказано ж вам, усадьбу продал и уехал. А вот зачем, сударь, да почему, это дело хозяйское — не мое, стало быть… Да и не ваше. Куда? Какой секрет — в Сухой Овражек подался, к самим Баклушам. Да, конец неблизкий. Нет, сроду там не бывал и не тянет: дурной там народ, в Баковинах этих. Какое передать, кому? Нет, не возьмусь. Спокойной ночи!

Разговор смолк. Фродо расслышал удалявшиеся шаги и почему-то испытал огромное облегчение оттого, что любопытный чужак не стал подниматься к усадьбе.

«Сколько все-таки у нас любителей совать нос в чужие дела, — подумал он. — Вконец уж издергали расспросами своими дурацкими. Вот и Старбеню покоя нет».

Фродо уже собирался спросить старого Гужни, кто к нему приставал, да так и не собрался: неожиданно передумал и быстро зашагал к усадьбе.

Пиппин сидел на крыльце, привалившись к своей торбе. Сэма не было. Фродо открыл дверь и позвал.

— Эй, Сэм! Где ты там, вылезай! Пора уже.

— Бегу, сударь, бегу! — донеслось из темноты. Вскорости появился Сэм. Он вытирал рот: не иначе как прощался в погребе с пивным бочонком.

— Все уложено? — спросил Фродо.

— А то как же, сударь? Все готово, вот я и решил подзаправиться на дорожку.

Фродо закрыл круглую дверь, запер на ключ, а ключ вручил Сэму.

— Бегом домой: отдашь своему Старбеню, а оттуда напрямик к калитке за лугом. Там встретимся. Уходить будем задворками, а то в Хоббитоне нынче от любопытных не протолкнешься. Ну, давай, одна нога здесь, другая там.

Сэм припустил к наулку.

— Вот наконец и выходим, — сказал Фродо Пиппину. Они вскинули на спины котомки, взяли в руки палки и, обогнув угол, двинулись вдоль стены.

— Прощайте! — молвил Фродо, бросив последний взгляд на темные, пустые окна, помахал им рукой и (точь-в-точь тем же путем, что когда-то и Бильбо) поспешил следом за Перегрином по садовой тропке. Хоббиты перемахнули низенький плетень, и под ногами зашелестела луговая трава. Они затерялись в темноте.

У подножия западного склона Бугра остановились и только успели подтянуть лямки котомок, как заслышали топот да пыхтение. Подоспел Сэм: на спину он навьючил набитый до отказа здоровенный мешок, на голову нахлобучил что-то вроде бесформенного мешка из пыльного фетра, хотя послушать его — так выходило, будто это шляпа. В темноте его запросто можно было принять за гнома.

— Небось самое тяжелое мне позасовывали, — шутливо вздохнул Фродо. — Ну что ж, придется, как улите бедной, весь дом на себе тащить.

— Давайте, сударь, мне переложим, — с не совсем искренним рвением предложил Сэм. — Мой-то мешок почитай пустой, туда еще много влезет.

— Ну уж нет, Сэм, — возразил Пиппин. — Нечего ему ныть — что сам велел, то и уложено. Снесет, не переломится, а жирок растрясет, оно и лучше. Вон какой живот нарастил, скоро на нос полезет.

— Пожалейте старого немощного хоббита, — рассмеялся Фродо. — Этак ведь пока мы в Баковины притопаем, я вконец исхудаю, превращусь в тростиночку… Ладно, ладно, пошутил я. Чай, не слепой, вижу, что Сэмчик перестарался, чуть ли не весь мой Бебень в свой заплечный бебень запихал. Вот привал сделаем — все переложим поровну.

Фродо снова взялся за посох.

— Ночная прогулка — самое разлюбезное дело, — заявил он. — Отмахаем миль этак несколько, сон крепче будет.

Пройдя недолго тропкой на запад, хоббиты свернули налево и зашагали через поля вдоль живых изгородей, мимо темнеющих рощиц. Ночь брала свое: закутанные в темные плащи путники сделались почти невидимыми, словно надели магические кольца. Шли они молчком, ступали неслышно, так что заприметить их было бы мудрено и своему брату хоббиту. Зверушки да птахи полевые и те не всполошились.

К западу от Хоббитона протекал Ручей — извилистая темная лента с заросшими ольховником берегами. Перебравшись на ту сторону по узенькому дощатому мостику, хоббиты прошли еще пару миль к югу, торопливо пересекли открытое место — большую дорогу к Брендивинскому мосту и двинулись на юго-восток, к Зеленым Холмам. Теперь их путь пролегал по угодьям Туков. Тропа стала забирать вверх. Оглянувшись с первого склона, еще можно было увидеть мерцавшие вдалеке мирные огни Хоббитона, но скоро и городок, и Заручье стали теряться за косогорами. Когда между деревьев виднелись лишь светящиеся окошки крайнего хутора, Фродо еще раз обернулся и помахал рукой.

— Увижу ли я еще когда эту долину? — пробормотал он почти неслышно. Часа через три порешили сделать первый привал. Ночь стояла прохладная, небо оставалось ясным и звездным, но над скрытыми в ложбинах лужайками и ручьями поднимался клочковатый туман. Легкий ветерок покачивал над головами кроны берез. Лишенные листьев ветки расчерчивали небо едва различимой черной сетью.

Перекусили наскоро — по хоббитским меркам, так только червячка заморили, — снова подхватили котомки и, протопав малость прямиком по беспутью, выбрались на уходивший вверх и растворявшийся в сером тумане узкий проселок. Держась его, можно было миновать Древесную Сень и выйти к Затону, а там и к Перевозу. Правда, нескоро: дорога сворачивала далеко в сторону от большака и знай себе петляла между холмами, заводя в Лесные Кулички, самый глухой край Восточного Удела.

Немного погодя дорога нырнула в глубокую лощину. По обе стороны высились деревья, под ногами шуршала сухая листва. Тьма стояла непроглядная, и всем стало как-то тоскливо. Разговоры не клеились, пробовали было завести песню — тоже не пошло. Пиппин начал отставать, а как пришло время снова подниматься по склону, да еще довольно крутому, остановился и зевнул.

— Глаза слипаются, — заявил он. — До того спать охота, так бы и бухнулся и заснул, хоть посреди дороги. Сами-то вы что — на ходу спать навострились? Время, поди, к полуночи.

— А я думал, тебе только дай ночью по лесу пошастать, — усмехнулся Фродо. — Ладно, торопиться особо некуда. Мерри ждет нас только послезавтра, времени еще уйма. Вот найдем подходящее местечко и остановимся.

— Ветер-то западный, — заметил Сэм. — Может, перевалим холм, да с той стороны и устроимся, чтоб не дуло. Там, помнится, и валежничком разживиться можно.

Миль на двадцать окрест Хоббитона молодой Гужни знал каждую кочку, но дальше сроду не забредал: на этом его познания заканчивались.

На восточном склоне, почти у самой вершины, росла огромная разлапистая ель с выступавшими из земли корнями. Сойдя с дороги, хоббиты быстро набрали охапку-другую сухих смолистых ветвей и шишек, и скоро у подножия старого дерева весело затрещал костер. Пригревшись, все трое начали клевать носом: каждый выбрал себе ложбинку меж узловатыми корневищами, завернулся в плащ и погрузился в сон. О том, чтобы наладить дежурство, не побеспокоился даже Фродо: уж в Хоббитании-то кого бояться. Когда костер прогорел и остались лишь тлеющие уголья, из лесу стали выглядывать любопытные зверушки.

— Хоббиты! — принюхавшись, удивился пробегавший мимо лис. — Всякой я всячины насмотрелся, но чтобы хоббит спал ночью под деревом! А их тут целый выводок, аж три штуки. Что-то за этим кроется.

Он не ошибся, но в чем тут дело, так никогда и не узнал.

Наступило утро, бледное и сырое. Фродо проснулся первым и закряхтел: шея одеревенела, а спину чуть не насквозь продырявил отросток корня. «Далась мне эта прогулка, нет чтобы спокойненько на подводе поехать!» — подумал он, но подобная мысль посещала его в начале каждого похода. А вот следующая оказалась свежее: «Хапнюки-то небось на моих любимых перинах нежатся, а им на здешних корягах самое место». Он потянулся и крикнул:

— Хоббиты, подъем! Полюбуйтесь, какое утро!

— Нашел чем любоваться, — пробурчал Пиппин, выглядывая из-под одеяла одним глазом. — Эй, Сэм, завтрак подай к половине десятого! А воду для умывания ты согрел?

Сэм вскочил и, не сообразив спросонья, что к чему, виновато зачастил:

— Нет, сударь… Прошу прощения, сударь.

Фродо сдернул с Пиппина одеяло, угостил приятеля легким пинком и ушел на опушку. На востоке, из затянувшего мир туманного марева, поднималось красное солнце. Деревья, обряженные осенью в золото и багрянец, будто плыли по призрачному морю тумана. Дорога круто сбегала вниз и исчезала в лощине.

Когда Фродо вернулся, Сэм уже развел костер. Пиппин деловито выкладывал снедь и расставлял плошки.

— Явился наконец! — закричал он, завидя Фродо. — А где вода?

— Я что, ее в карманах таскаю?

— А где ж ты тогда шляешься? Мы-то думали, по воду пошел.

— Вот вместе и сходим. Фляги только не забудь прихватить.

Ближе к подножию холма отыскался ручей. Хоббиты наполнили фляжки и маленький походный котелок под ледяной струей, с плеском падавшей с высоты нескольких футов на серый каменный уступ, а заодно, пофыркивая и ежась, умыли лица и руки.

Завтракали по-хоббитски, плотно и не спеша, так что когда часу этак в одиннадцатом котомки наконец были увязаны, солнышко уже припекало. Спустившись по склону, путники перебрались через ручей, но тут дорога снова пошла в гору, и дальше так оно и заладилось: то вверх, то вниз, от холма к холму. Хоббиты запарились, котомки с припасами, одеялами и всем прочим с каждым шагом казались все тяжелее и тяжелее. Дневной переход сулил мало удовольствия. К счастью — не иначе, и сама дорога притомилась лазить по кручам — через некоторое время холмы кончились. За последней вершиной начинался длинный пологий спуск в широкую долину с рощицами да перелесками, которые сливались у горизонта в сплошное зеленое пятно: Лесные Кулички, откуда рукой подать до Брендивина. Правда, до самих Куличек было еще топать и топать по петлявшей впереди, словно бечевка, дороге.

— Дорога не кончается, а хоббит, глянь, качается, — проворчал Пиппин. — Кто как, а я без отдыха не могу. Давно обедать пора.

Он уселся на обочине и уставился в даль: где-то там, за туманами, протекала Река и проходила граница Хоббитании. Сэм стоял рядом, вглядываясь в манящие, неведомые просторы округлившимися от восторга глазами.

— Там ведь лес, да? — спросил он. — А эльфы в этом лесу живут?

— Не знаю, не слышал, — отмахнулся Пиппин.

Фродо молчал. Он-то по этой дороге хаживал, но сейчас тоже смотрел так, словно увидел ее впервые. Неожиданно он заговорил: вроде бы ни к кому не обращаясь, но громко и отчетливо:

Тропинка в дальние края

Берет начало от крыльца,

По той тропинке должен я

Брести до самого конца,

Где начинается стезя —

Не счесть дорог! не счесть гонцов! —

И мне неведомо, друзья,

Куда приду в конце концов.

— Малость похоже на давние вирши Бильбо, — заметил Пиппин. — Или сам сочинил, в его манере? Звучит не очень-то ободряюще.

— Не знаю, — пожал плечами Фродо. — Слова сами на язык пришли, вроде как сочинились, а может, припомнились. И впрямь похоже на Бильбо, перед уходом у него и стихи, и мысли были как раз в таком духе. Он частенько говаривал, что на свете есть только одна Дорога. Она, мол, как река: начало берет у каждого порога, а все тропки — ее притоки. Ступишь, говорит, на такую, подхватит тебя, понесет по течению и вынесет к Лихолесью, а там и к Одинокой Горе, а то и куда подальше. Так он обычно говаривал, на пороге Бебня, возвратившись после долгой прогулки.

— Река так река, — промолвил Пиппин. — Но в ближайший час никакая дорога меня не подхватит и никуда не вынесет.

Он решительно выпростался из лямок. Фродо и Сэм последовали его примеру и тоже пристроились на обочине: котомки под спинами, ноги на дороге. Хорошенько отдохнув, хорошенько перекусили, а потом снова отдохнули — опять-таки хорошенько.

С холма спускались уже в закатных лучах. Покуда по всей дороге им не попалось ни попутчика, ни встречного. Пользовались ею редко: на подводе по такой ехать замучаешься, а кого понесет пешком в Лесные Кулички. И утоптанной назвать-то трудно. Одно радовало: когда прошли по дороге часок с хвостиком, она несколько спрямилась. Местность вокруг лежала открытая, но купы деревьев попадались все чаще — близился лес. Неожиданно Сэм замер.

— Копыта топочут, — пояснил он. — Позади, за поворотом. Пони, а может, лошадь.

Все оглянулись, но разве за поворотом чего увидишь?

— Уж не Гэндальф ли нас нагоняет? — предположил Фродо, однако, еще не закончив фразы, почему-то почувствовал, что никакой это не Гэндальф, и тут же захотел спрятаться от непрошеного попутчика.

— Вздор, наверное, — промолвил он извиняющимся тоном, — но мне неохота попадаться никому на глаза. До смерти надоело, что все кому не лень суют нос в мои дела. Ну а ежели это Гэндальф, — добавил Фродо, подумав, — подшутим над ним, чтоб наперед не опаздывал. Быстро прячемся!

Пиппин и Сэм метнулись влево и нырнули в ложбинку близ самой обочины. Фродо замешкался: вроде и хотел скрыться, но мешало любопытство или что-то еще. Копыта между тем стучали все ближе. Лишь в последний момент хоббит успел юркнуть в густую траву позади росшего у дороги дерева, но и тут не залег плашмя, а осторожно выглянул поверх выступавшего из земли корня.

Из-за поворота вылетел конь, не хоббитский пони, а здоровенный черный скакун. И седок был под стать — высоченный, в черном плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что не видно лица.

Поравнявшись с деревом, конь замер. Всадник не шевелился, лишь слегка подался вперед, словно прислушиваясь. Затем повел головой из стороны в сторону, и Фродо расслышал сопение, будто незнакомец принюхивался, пытаясь уловить слабый, ускользающий запах.

И тут хоббита охватил леденящий, безотчетный ужас. Он едва осмеливался дышать, но все пересиливало желание сейчас, сию же секунду надеть Кольцо. Рука сама тянулась к карману. Все предостережения Гэндальфа казались нелепыми: ведь стоит надеть Кольцо, и он станет невидимым. Спасется! Бильбо вот надевал, и ничего. И потом, Фродо ведь в Хоббитании, а не где-нибудь на чужбине…

Пальцы уже коснулись цепочки, но в этот миг всадник выпрямился и тронул поводья. Черный конь переступил копытами, сделал несколько шагов и перешел на размашистую, быструю рысь.

Фродо подполз к обочине и проводил всадника взглядом. В темноте об этом трудно было судить с уверенностью, но ему показалось, что далеко впереди всадник свернул направо и скрылся в придорожной роще.

— Странно все это, — размышлял хоббит вслух, направляясь к друзьям. — Очень странно, чтобы не сказать — жутко.

Сэм с Пиппином лежали ничком и ничего не видели, так что Фродо пришлось расписать им чужака во всей красе: и обличье его, и непонятное поведение.

— Не знаю уж, почему, но я был уверен в том, что меня-то он и вынюхивал. Так же твердо, как и в том, что нипочем не хочу ему попадаться. Уж больно он страшный, про таких в Хоббитании никто не слыхивал.

— Какое вообще большуну до нас дело? — буркнул Пиппин. — Как его сюда занесло?

— Люди в Хоббитании бывают не так уж редко, — заметил Фродо. — Слышал я, будто в Южном Уделе с ними хлопот хватает. Но то ведь люди, а тут страхолюд какой-то. И откуда только он взялся?

— Прошу прощения, сударь, — встрял в разговор Сэм. — Знаю я, откуда он заявился, из Хоббитона, вот откуда. И куда путь держит, тоже знаю.

— Ты что несешь? — изумленно воскликнул Фродо. — Почему раньше молчал?

— Да забыл я. Из головы вылетело, вот только сейчас и вспомнил. Дело-то как было: вернулся я, значит, в нашу нору с ключом, папаше его отдать, как вами велено, а старик мне и говорит: «Эвон, ты, оказывается, здесь, а я думал, еще с утречка с господином Фродо уехал. Тут, слышь-ка, цеплялся ко мне один, все выспрашивал, где, дескать, господин Беббинс. А как прослышал, что Бебень продан и Беббинса туточки ищи-свищи, осерчал сильно. Зашипел на меня, ровно змей какой, и посейчас мурашки по коже. Насилу отделался, спровадил его в Баклуши: небось, туда скачет. Не глянулся он мне, век бы таких не видеть».

«А из каковских он, малый-то этот?» — я, значит, папашу спрашиваю. «Кто их разберет: не нашенский, не хоббит. Чернущий весь, высоченный: наклонился и зырит на меня сверху вниз, а глаз-то не видно. Большун, верно, из чужедальних: выговор у него чудной». Больше я расспрашивать не стал, времени не было. Вы, сударь, меня ждали, да и важности никакой я в том не углядел. Мало ли кто о чем спросит, а что обличьем чудной, так ведь старик мой подслеповат. Да и стемнело, когда он вышел в наулок воздухом подышать, а тот, черный, на Бугор заехал. Вы уж не обессудьте, сударь, коли папаша что не так сказал, и за беспамятство мое простите.

— Старбень не виноват, все говорил правильно, — вздохнул Фродо. — И тебя бранить не за что; ежели кто сглупил, так я сам. Слышал ведь, краем уха, но слышал, как Старбень твой отвечал на вопросы насчет меня. Нет чтобы насторожиться да в пути поберечься.

— А с чего ты взял, будто это тот самый всадник? — спросил Пиппин. — Из Хоббитона мы убрались неприметно, не мог он нас увидеть.

— А ежели он нюхом, по следу? — предположил Сэм. — Ведь что папаша мой говорит, что господин Фродо, одно к одному выходит. Черный, в капюшоне, сопит…

— Эх, зря я Гэндальфа не дождался, — пробормотал Фродо себе под нос. — А впрочем, может, и лучше, что ждать не стал, задержка-то могла бы и боком выйти.

— Эй, — Пиппин все же расслышал его слова. — Скажи толком, ты знаешь что про страшилу этого черного или догадки строишь?

— Знать не знаю, да и гадать не берусь, — задумчиво покачал головой Фродо.

— Дело твое, — фыркнул Пиппин. — Коли охота, можешь держать свои секреты при себе, но что мы дальше-то делать будем? Не худо бы поесть-попить, да боюсь, после всех россказней про нюхачей этих черных с невидимыми носами у меня кусок в горле застрянет.

— Ноги уносить, вот что, — отозвался Фродо. — Только не по дороге: всадник ведь и вернуться может, а то, неровен час, и другой какой прискачет. И придется шагу прибавить: до Баковин еще чесать и чесать.

Когда продолжили путь, тени деревьев на траве уже истончились и вытянулись. Теперь держались левее дороги, на расстоянии броска камня, и двигаться старались бесшумно и скрытно. Это получалось, а вот насчет прибавить шагу — дудки: трава густая, высокая, тут тебе кочка, там овражина, да и деревья росли чем дальше, тем чаще.

Намучались хоббиты основательно, но на дорогу — хорошо еще, что на протяжении нескольких миль она шла совершенно прямо, — не выходили до тех пор, пока красное закатное солнце не спряталось позади них за холмы. А как вышли, то выяснилось, что отсюда дорога забирает налево и явно спускается к Затону. В другую сторону — по старому дубняку да к Древесной Сени — вела узкая, извилистая тропка.

— В самый раз для нас будет, — решил Фродо. — Ею и двинем.

Двинуть двинули, но ушли недалеко, потому что вскоре заприметили в сторонке огромное дуплистое дерево, почти уже засохшее. Сучья пообломались, попадали, и хотя на их месте кое-где торчали тоненькие редкие веточки, даже с листочками, могучий некогда ствол изнутри совершенно прогнил и стоял пустым. Забраться в дупло можно было через неприметную с тропы большую трещину, что хоббиты и не преминули сделать. Устроившись на мягкой древесной трухе, они первым делом перекусили и стали отдыхать, тихонько переговариваясь и время от времени прислушиваясь.

Снова на тропу выбрались, когда уже пали сумерки. Листья перешептывались, в кронах деревьев вздыхал западный ветер. Мягко, но неуклонно сгущалась тьма. Хоббиты шли рядком, в ногу — это как-то добавляло бодрости. На темном восточном небосводе проглянула звездочка, за ней другая, третья… Вместе с тьмой звездный свет рассеял тревогу; страхи понемногу забылись, и вместо того чтобы выслушивать в ночи конский топот, путники принялись напевать. У хоббитов в обычае мурлыкать на ходу песенки, тем паче когда они возвращаются домой поздно. Правда, поют больше про ужин или про сон грядущий, а тут взяли и затянули походную (хотя про сон с ужином там тоже было). Слова принадлежали Бильбо — он приспособил свои стихи к древнему, как окрестные холмы, напеву. Фродо выучился песне давным-давно, гуляя с дядюшкой по Заручью да слушая рассказы о его приключении.

Как хорошо разжечь камин

И лечь в кровать под балдахин!..

Над нами только свод небес,

А впереди полно чудес:

Таких древес и дивных гор

Никто не видел до сих пор!

Стежка, тропка, луг и лог —

Путь далек. Путь далек!

По траве и по кустам:

Нынче здесь, а завтра — там.

А впереди у нас, друзья,

Большак иль тайная стезя:

Идем мы нынче по земле,

А завтра — под землей, во мгле,

Иль в поднебесье, в вышине,

Под солнцем или при луне.

Ель, дуб, граб, вяз —

Мимо нас, мимо нас.

Камень, омут и овраг.

Шире шаг! Шире шаг!

Все шире мир, все дальше дом,

Но все темнее окоем,

Все ярче звездочки горят,

«Пора домой!» — нам говорят.

И вот опять мы вспять идем —

Все дальше мир, все ближе дом.

Тучам — дождь, морось — мгле,

Нам же — дом, где на столе

Мясо, масло, каравай.

И — в кровать! И — баю-бай!

Песня кончилась. Пиппин разошелся и еще дважды громко пропел последнюю строчку, но тут Фродо на него шикнул:

— Тс-с-с! Никак снова копыта.

Путники замерли. Веявший со спины ветерок и впрямь донес дробный перестук, пока еще дальний. Один миг — и хоббитов на тропе как не было: они бесшумно укрылись в густой тени высоких дубов.

— Далеко не убегайте, — шепнул Фродо. — Спрятаться-то надо, но и посмотреть охота.

— Ладно, — тоже шепотом отозвался Пиппин. — Смотри только, как бы тебя не унюхали.

Пока шептались, конский топот приблизился настолько, что спрятаться как следует было уже некогда. Сэм и Пиппин примостились за толстенным древесным стволом, а Фродо — понесла ведь нелегкая — даже подполз ближе к обочине. Луны не было, и в свете звезд тропа казалась бледной серой полоской.

Топот оборвался. Фродо присмотрелся и вроде бы заприметил промелькнувший в сером просвете между деревьями черный мазок. А точнее, два — побольше и поменьше, как если бы тень всадника вела в поводу тень лошади. Одна — которая всадник — раскачивалась из стороны в сторону на том самом месте, где хоббиты убрались с тропы. Фродо уловил памятное по первой встрече сопение, и тут тень приникла к земле и поползла к нему.

Снова нахлынуло желание надеть Кольцо. Противиться не было никаких сил. Рука сама полезла в карман, нащупывая цепочку, но в этот миг жуткую тишину нарушили чистые, ясные, как звезды над головой, звуки: серебристые переливы смеха и звонкая, радостная песня. Тень съежилась, а потом выпрямилась и отползла обратно. Черный всадник бесшумно взлетел в седло, черный конь бесшумно пересек тропу, и оба растворились в темноте.

Фродо осмелился набрать воздуху.

— Эльфы! — воскликнул Сэм хриплым от волнения шепотом. — Эльфы, сударь, провались я на этом месте! — Он рванулся было на голоса напролом, сквозь деревья, но спутники удержали его.

— Верно, эльфы, — подтвердил Фродо. — В Хоббитании они не живут, но сюда, на Кулички, бывает, и забредают со своих Башенных Холмов и по весне, и по осени. А уж сейчас как кстати подоспели! Вы ведь ничего не видели, а тип этот черный уже спешился и прямо на нас пополз. Кабы не их песня… Он как заслышал ее, мигом убрался.

— Ну а эльфы-то, эльфы?.. — нетерпеливо спросил Сэм, и думать забывший о каких-то там Черных Всадниках. — Идем мы к ним, или как?

— Да ты послушай, они сами к нам идут. Погоди чуток и увидишь.

Пение приближалось. Один голос, ясный и сильный, задавал тон. Пели по-эльфийски. Фродо этот язык знал кое-как, а спутники его и вовсе не понимали, но вот ведь диво какое: в голове каждого хоббита прекрасные, но непонятные звуки будто складывались в слова, которые каждый, опять же, понимал немного по-своему. Вот как прозвучала эта песня для Фродо:

Белым-бела! Чистым-чиста!

О Королева королев!

Заморская твоя звезда

Сияет нам между дерев.

Гильтониэль! О Элберет!

Твой взгляд, на западе горя,

Нам посылает чистый свет

И призывает за Моря!

Ты небо в Беспросветный год

Во тьме засеяла зерном —

И вот сияет небосвод

Созвездий чистым серебром.

Мы здесь остались навсегда,

Средь этих сумрачных земель,

Но светит нам твоя звезда!

О Элберет! Гильтониэль!

— Да ведь это Вышние эльфы! — в голосе Фродо звучало удивление. — Песня-то про Элберет! Ну и ну, их во всем Средиземье почти не осталось. Вот чудеса!

Хоббиты выбрались к тропе и присели в тени у обочины. Вскоре появились эльфы. Волосы их искрились, глаза мерцали, словно вобрав в себя звездный свет. Ни факелов, ни каких других светильников не было и в помине: прямо под ноги, словно притаившаяся за холмами луна высвечивала им путь, ложилась серебристая дорожка. Легкой, летящей поступью шли они и уже прошли было мимо, когда последний неожиданно обернулся и рассмеялся.

— Фродо! — воскликнул он. — Ты, я вижу, припозднился. Или, может быть, заплутал?

Он позвал своих спутников, и эльфы обступили хоббитов.

— Ну и диво! — говорили они. — Три хоббита в лесу, да еще ночной порой. Что бы это значило?

— Ничего особенного, о Чудесный Народ, — отвечал Фродо. — Просто я люблю гулять ночью под звездами, и вышло так, что нам по пути. Буду рад составить вам компанию.

— Тоже мне, компания, — со смехом откликнулся кто-то из эльфов, — трое занудных хоббитов! И с чего ты взял, будто нам по дороге? Путь наш тебе не известен.

— Вам ведь известно мое имя, — уклончиво заметил Фродо.

— Нам много чего известно. Тебя, например, мы видели, и не раз — вместе с Бильбо. Это ты нас не замечал.

— Но кто же вы? Кто ваш предводитель? — допытывался Фродо.

— Я Гилдор, — ответил тот самый эльф, что окликнул Фродо первым. — Гилдор Инглорион из Дома Финрода. Родичи наши отплыли давным-давно, да и мы недолго задержимся — нас ждет Море. Правда, кое-где еще остаются выходцы из нашего рода — в том же Разлоге. Но не о том речь — расскажи-ка лучше о себе. Мы ведь видим, что на твое лицо пала тень страха.

— О всеведующие! — нетерпеливо вмешался Пиппин. — Скажите, кто такие Черные Всадники?

— Черные Всадники? — тихо и уже без смеха переспросили некоторые из эльфов. — Что вам до них? Почему спрашиваете?

— Да потому, — пояснил Пиппин, — что они за нами гонятся. Двое… ну, может, это один и тот же был, но догонял уже дважды. Последний раз — только что. Вы его и спугнули.

Эльфы ответили не сразу: они тихонько посовещались на своем языке, после чего Гилдор обернулся к хоббитам.

— Говорить о них мы пока повременим, — заявил он. — А вот вас, пожалуй, и вправду возьмем с собой. Это против наших обычаев, но так уж и быть — пойдем вместе. Если захотите, так вместе и заночуем.

— Вот здорово! Я на такое и не надеялся, — воскликнул Пиппин, а что до Сэма, тот, похоже, от радости язык проглотил.

— Спасибо тебе, Гилдор Инглорион, — промолвил Фродо и с низким поклоном добавил на языке Вышних эльфов: — Элен силэ думмен оментиэльво. — Это означало «Звезда осияла час нашей встречи».

— Будьте осторожны, друзья, не вздумайте секретничать вслух, с нами идет знаток Древнего Наречия! — со смехом воскликнул Гилдор. — Оказывается, Бильбо был хорошим учителем. Привет тебе, Друг Эльфов, — обратился он к Фродо, отвечая поклоном на поклон. — Идите с нами, и ты и твои друзья, только держитесь лучше в середине. А то еще отстанете от усталости и заблудитесь.

— От усталости? Выходит, мы далеко пойдем? А куда? — спросил Фродо.

— Привал сделаем на холме над Древесной Сенью. Дорога неблизкая, но там вы отдохнете, и завтрашний ваш переход будет короче.

Двинулись молча, легкими тенями, мерцающими огоньками в ночи: ходить неслышно эльфы умеют даже лучше, чем хоббиты. Тишина убаюкивала: Пиппин на ходу клевал носом, ноги у него заплетались, и он непременно полетел бы кубарем, но стоило бедняге запнуться, как его твердо поддерживал под локоток кто-нибудь из шедших рядом эльфов. Сэм шагал подле Фродо. Глаза у него не слипались, но вид был отрешенный, словно пребывал он в восхитительном и вместе с тем пугающем сне.

Тропа шла под уклон, и лес по сторонам становился моложе и гуще, на смену дубам пришли непролазные заросли орешника. Наконец эльфы свернули направо. Вроде бы прямо в чащу, но нет: перед ними открылась невидимая со стороны узенькая тропка. Она повела наверх, а дальше по холмистому отрогу, глубоко вдававшемуся в речную долину. Древесные кроны смыкались над головами путников, образуя темный тоннель. Неожиданно он оборвался — впереди лежал высеребренный звездами широкий травянистый луг. С трех сторон его обступал лес, с четвертой отрог заканчивался крутым обрывом. Внизу темнели верхушки деревьев, сквозь которые кое-где пробивались огоньки — там лежало селение Древесная Сень.

Эльфы расположились на траве, зазвучала негромкая, мелодичная речь, но говорили они между собой: о хоббитах никто и не вспоминал. Фродо и его спутники уселись в сторонке, завернулись в плащи, и скоро их совсем сморила дремота. Пиппин посапывал, привалившись к зеленой кочке.

Огоньки в долине погасли. На восточном небосклоне светилась Звездная Сеть — Рэммират. Над пеленой тумана медленно поднимался пламенеющий, как подсвеченный изнутри рубин, красный Боргил. Затем взвесь тумана, словно по волшебству, развеялась, и над Ободом мира склонился Менельвагор, Небесный Мечник в сияющем поясе. Словно приветствуя его, эльфы затянули в тени деревьев песню; вспыхнул костер.

— Эй! — позвал кто-то хоббитов. — Идите сюда. Приспела пора беседы и веселья.

Пиппин сел и затряс головой, отгоняя сон.

— Добро пожаловать! — промолвил склонившийся над ним эльф. — Огонь разожжен, и проголодавшихся гостей ждет ужин.

Южный край луга вдавался под своды леса, образуя что-то вроде пещеры или, скорее, зала со сводом из густых ветвей, обрамленных с трех сторон колоннами могучих стволов. Посередине полыхал костер, а по бокам равномерно светили то золотистые, то серебристые факелы. Эльфы сидели вокруг огня, кто прямо на травке, кто на кругляшах, отпиленных от упавших стволов. Иные, впрочем, разносили кубки или с верхом наполненные блюда.

— Трапеза скудная, — извинились они перед хоббитами. — Но ведь мы в походе, не дома. Вот будете у нас, так угостим как подобает.

— Ничего себе скудная! — откликнулся Фродо. — Я и на день рождения таких пиров не закатывал.

Пиппину не столько запомнились еда и питье, сколько напоенные внутренним светом лица эльфов и их дивные голоса: все разные, но одинаково прекрасные. Он словно бы грезил наяву, а насчет угощения — вроде бы ел хлеб, такой вкусный, какого в целом свете не сыщешь, и лакомился фруктами, лесными или садовыми, — так и не разобрал. Они были ароматнее диких ягод и сочнее лучших плодов, когда-либо выращенных в Хоббитании. Бодрящий напиток эльфов и вовсе не с чем было сравнить: казалось, будто в кубке плескался солнечный летний полдень.

Сэм так никогда и не сумел вразумительно описать, что же испытал в эту ночь, хотя в памяти его она навсегда осталась одним из главных событий жизни.

— Ну, сударь, — только и мог он сказать кому-то из эльфов. — Кабы я вырастил хоть одно вот такое яблоко, тогда уж был бы садовник. Но ладно яблоки: песни ваши так за сердце берут… если вы меня понимаете.

Фродо ел, пил и беседовал с огромным удовольствием, но сам говорил мало: больше слушал, радостно впитывая звуки не слишком-то хорошо знакомой эльфийской речи. Впрочем, каждого, подававшего блюдо или чашу, он старался поблагодарить по-эльфийски. Эльфы отвечали улыбками. «Ну и хоббит, настоящее сокровище», — говорили они друг другу.

Пиппин спустя некоторое время разомлел и уснул: его подняли и бережно отнесли на мягкое ложе, где он спокойненько проспал до рассвета. Верный же Сэм не отходил от хозяина ни на шаг. Пристроился у ног, свернулся клубочком, вскоре его глазки сами собой закрылись… Фродо не ложился, их с Гилдором беседа затянулась надолго.

Говорили о многом, и о стародавних делах, и о нынешних. Фродо расспрашивал Гилдора, что да как в большом мире. Новостей услышал изрядно, но больше печальных, а то и просто зловещих. Сгущалась Тьма, люди вели войны, эльфы уходили за Море. Наконец хоббит задал вопрос, давно не дававший ему покоя:

— Скажи, Гилдор, не видел ли ты Бильбо после того, как он нас покинул?

— Видел, — улыбнулся эльф, — даже дважды. Мы распрощались с ним здесь, на этом самом месте, но потом свиделись снова. На сей раз далеко.

Гилдор ничего не добавил, а настаивать Фродо не решился.

— О себе-то ты ничего и не рассказал, — заметил эльф. — Хочешь, так молчи, но имей в виду: кое-что я знаю, а о многом могу догадаться по твоим вопросам. Ты покидаешь Хоббитанию, но весь теряешься в сомнениях — сумеешь ли найти, что ищешь, осуществить задуманное да и просто вернуться в родимый край. Так?

— Так, — вздохнул Фродо. — Только я думал, что о моем уходе не знает никто, кроме Гэндальфа, да вот еще Сэма.

Он бросил взгляд на безмятежно посапывающего спутника.

— Не бойся, от нас тайны к Врагу не просачиваются.

— К Врагу? — ахнул Фродо. — Выходит, ты знаешь, почему я ухожу из Хоббитании?

— Я не знаю, почему тебя преследует Враг. Мне это кажется странным, но не все пути исповедимы… Потому предупреждаю: опасность грозит и спереди, и сзади — отовсюду.

— Ты о Всадниках? Значит, это Вражьи приспешники — не зря я боялся. Кто они такие?

— Неужто Гэндальф тебе ничего не рассказывал?

— О них — ни слова.

— Тогда и я умолчу. Страх обессиливает, в дороге он не подспорье. А дорога тебе предстоит нелегкая. Кажется, ты успел уйти вовремя — но о том, чтобы задержаться или повернуть назад, теперь и думать забудь. Границы Хоббитании тебе больше не защита.

— Успокоил! — воскликнул Фродо. — Нет хуже страха, чем от намеков да недомолвок. Я, конечно, догадывался, что впереди меня ждет опасность, но никак не чаял столкнуться с нею в нашей Хоббитании. Неужто до того дошло, что хоббит от Ручья до Реки спокойно пройти не может?

— Хоббитания не ваша, — возразил Гилдор. — Жили здесь и до вас, будут жить и после, когда от хоббитов памяти не останется. А вокруг Хоббитании — мир, и сколько ни отгораживайся, навек от него не отгородиться.

— Вообще-то я знаю, — вздохнул Фродо, — просто родной край всегда казался мне мирным и безопасным. Но как же быть? Я собирался уйти потихоньку и пробраться в Разлог, но коли меня выследили, так не знаю, дойду ли даже до Баковин.

— От задуманного не отступай, — сказал Гилдор. — Будет непросто, но мужества, по-моему, тебе достанет. Больше ничего сказать не могу — мудрые советы по части Гэндальфа. Мне ведь неведомо, почему ты бежишь из дома и чего ради гонятся за тобой Вражьи пособники. Гэндальфу-то, наверное, известно. Ты с ним увидишься, прежде чем пересечешь границу?

— Надеюсь. Но тут тоже не все ладно. Я ждал его до последней возможности: он должен был появиться в Хоббитоне самое позднее две ночи назад, но вот не пришел. Ума не приложу, что случилось. И что делать — подождать его в Баковинах или идти дальше?

Гилдор помолчал.

— Не нравится мне это, — промолвил он наконец. — Чтобы Гэндальф да запоздал… Впрочем, не зря ведь ходит присловье «Не суй носа в дела Мудрых: ни в чем не разберешься, а хлопот не оберешься». Идти ли, дожидаться ли — решать тебе.

— А у нас другое присловье, — заметил Фродо. — «И „да“, и „нет“ будет ответ, коли у эльфа спросишь совет».

— Так прямо и говорят? — рассмеялся Гилдор. — Ну что ж, может, и не зря. Мы необдуманными советами не разбрасываемся. Совет, знаешь ли, опасный дар, даже если мудрец мудрецу советует. Всякий путь может обернуться бедой. Вот хоть бы и с тобой: о делах своих ты молчишь, а совета просишь. Но так и быть, ради нашей дружбы присоветую. Уходи немедля, без проволочек, но лучше не в одиночку. Коли Гэндальф не объявится, присмотри надежного спутника, чтоб сам идти захотел. И спасибо мне сказать не забудь, я поступил против обычая. У эльфов свои заботы, свои печали: дела хоббитов и всех прочих народов нас не касаются. Редко пересекаются наши тропы, правда, если пересекутся, то наверняка не случайно. Что свело нас с тобой, не знаю и гадать не буду: боюсь лишнего наговорить.

— Спасибо тебе за все, — искренне промолвил Фродо. — Но все-таки сказал бы ты по-простому, кто такие Черные Всадники. Гэндальфа я, может, и не дождусь, надо же знать, что это за новая напасть на мою голову.

— Мало тебе того, что они Вражьи Слуги? — отозвался Гилдор. — Беги от них! Ни слова с ними, ни в коем случае! Они сама смерть! И не выспрашивай больше: сердце подсказывает мне, о Фродо, сын Дрого, что прежде чем твой путь придет к завершению, ты узнаешь об этих мерзостных тварях поболее, чем Гилдор Инглорион. Да хранит тебя Элберет!

— Где мне мужества-то набраться, чтобы со всем этим сладить? — воскликнул Фродо.

— Мужество порой и сам не поймешь откуда берется, — улыбнулся эльф. — Главное — не теряй надежды. А сейчас поспи. Поутру мы уже уйдем, но весть о тебе разошлем повсюду, так что все, кому следует знать, будут оповещены и за тобою присмотрят. Я нарекаю тебя Другом Эльфов, и да воссияют звезды в конце твоего пути. Редко привечаем мы чужаков, но твоя тяга к странствиям сродни нашей; к тому же ты порадовал нас знанием Древнего Наречия.

С последними словами Гилдора Фродо вдруг почувствовал, что засыпает.

— И вправду, что ли, соснуть? — пробормотал он.

Эльф проводил его под деревья и уложил рядом с Пиппином. В сон хоббит провалился мгновенно и спал без сновидений.

Глава 4

Напрямик по грибы

Поутру Фродо проснулся свежим и бодрым. Он лежал над пологом густо переплетенных, клонившихся к самой земле ветвей, на мягком ложе из папоротника и дивно благоухающих трав. Вскочив на ноги, хоббит выбрался наружу. Сэм сидел неподалеку на травке. Пиппин стоял рядом с ним — щурился на солнышко. А вот эльфов и след простыл.

— Фрукты, питье и хлеб они нам оставили, — сообщил Пиппин. — Можешь перекусить. Хлеб ихний не черствеет, на вкус такой же, как и вчера. Я бы все умял, да скажи спасибо Сэму — он не позволил.

Фродо уселся рядом и принялся за еду.

— Какие у нас на сегодня планы? — поинтересовался Пиппин.

— Двинем в Баклуши, и чем быстрее — тем лучше, — жуя, отозвался Фродо.

— А Всадники как? Может, отцепятся? — беспечно спросил Пиппин. Сейчас, солнечным утром, мысль о встрече даже с целым отрядом черных призраков казалась не такой уж страшной.

— Это вряд ли, — буркнул Фродо, которого ничуть не обрадовало подобное напоминание. — Сами не отцепятся, но, может, удастся улизнуть от них за реку.

— Ты небось у Гилдора все о них вызнал?

— Вызнаешь у него, как же! Одни намеки да загадки.

— А чего они нюхают? Это хоть выяснил?

— На сей счет разговора не было.

— А зря. По-моему, это важно.

— А по-моему, Гилдор все равно бы мне не ответил, — с раздражением промолвил Фродо. — И вообще, что ты прицепился ко мне, ровно репей, — вопрос за вопросом? Я, может быть, подумать хочу!

— За завтраком-то? — хмыкнул Пиппин и отошел к опушке.

Ясное утро — словно нарочно распогодилось, чтобы усыпить бдительность — Фродо не веселило. Он слушал беззаботное пение бегавшего по зеленому лугу Пиппина и размышлял над словами Гилдора.

«Нет, — говорил он себе, — не могу я на такое решиться. Одно дело побродить с друзьями по Хоббитании — аппетит нагулять, да и сон с устатку слаще. Но взять их с собой в изгнание, где от усталости и голода нет спасения… Даже захоти они пойти, я на это не имею права. Мое наследство — мое и есть, и разбираться с ним мне! Пожалуй, и Сэма брать тоже не стоит».

Фродо посмотрел на преданного слугу и поймал его внимательный взгляд.

— Ну что, Сэм? — промолвил он. — Видишь, как дела оборачиваются? Из Хоббитании мне придется уйти не мешкая — в Сухом Овражке, похоже, и на день не задержусь.

— Ну и ладно.

— А ты что же, со мной?

— Известно, с вами.

— Так ведь опасно же будет, Сэм. Уже и сейчас опасно. Даже не знаю, доведется ли кому из нас воротиться.

— Воротимся, так все вместе, а нет — стало быть, не судьба. Они мне так и сказали: «Ты уж его не оставляй». А я им: «Про такое и думать нечего! Надо будет, так я за хозяином хоть на луну полезу, а сунется какой Черный Всадник — будет иметь дело с Сэмом Гужни». Ну они, конечно, в смех…

— Да кто они? Ты о чем толкуешь?

— Эльфы, сударь, кто же еще? Был у нас разговор давеча ночью. Они, похоже, знали, что вы уходите, ну и я отпираться не стал. Дивный народ, чудесный!

— Это точно. Ты вот теперь насмотрелся на них вблизи, и как? Они тебе по-прежнему нравятся?

— Нравятся, не нравятся — не о том речь, — медленно ответил Сэм. — Они… как бы это сказать половчее — выше моего разумения. Вроде бы юные, а древние, веселые — и тут же печальные. Где уж разобраться!

Фродо изумленно вскинул глаза — он никак не ждал таких речей от старины Сэма. Но перед ним сидел всегдашний простецкий малый Сэм Гужни, только вот лицо у него было непривычно задумчивым.

— Хорошо, — сказал Фродо. — Эльфов ты уже посмотрел, так зачем тебе дальше топать?

— Не знаю, сударь, что и сказать. Я вроде как другой сделался, что-то во мне прошлой ночью перевернулось. Вижу ведь: путь у нас долгий, и тьма впереди кромешная, и боязно мне, а знаю, что повернуть нельзя. Раньше-то меня разбирала охота на эльфов полюбоваться, горы увидеть или там драконов… А теперь чую, не это важно. И еще чую — пригожусь я вам, непременно пригожусь, и не в Хоббитании нашей, а там… незнамо где, коли вам понятно, о чем я.

— Не очень, — признался Фродо. — Зато понятно другое: спутника мне Гэндальф подобрал с толком. Будь по-твоему, пойдем вместе.

В молчании закончив завтрак, он встал, огляделся и подозвал резвившегося вовсю Пиппина.

— Хорош скакать! — заявил Фродо. — Пока мы тут дрыхли и лакомились, вон сколько времени утекло, а путь у нас неблизкий.

— Сам же и дрых дольше всех, — возмутился Пиппин. — Мы с Сэмом давным-давно встали, только и ждали, когда ты наешься да надумаешься.

— Кончил уже и то, и другое. Теперь побыстрее в Баклуши, но на дорогу я возвращаться не хочу. Двинем напрямик, так оно вернее будет.

— Напрямик? Ты, часом, крыльев не отрастил? Куда напрямик — по этаким буеракам?

— Крыльев не вырастил, а срезать — срежем! Перевоз от Древесной Сени к востоку будет, а дорога — ты глянь, отсюда же видно — влево уходит, огибает северный край Пустошей и выводит к Затону. Отсюда же прямиком к Перевозу путь будет на четверть короче.

— Короче, да не быстрее, — возразил Пиппин. — Ноги пообломаешь по рытвинам и оврагам, а ближе к Пустошам еще и в трясину вляпаться недолго — я тамошние места знаю. А коли ты насчет Черных Всадников беспокоишься, так я в толк не возьму — разве нарваться на них в лесу или в поле лучше, чем на дороге?

— В лесу или в поле нас еще найти надо, — стоял на своем Фродо. — Всадники-то небось как раз на дороге подстерегать будут.

— Ладно, — сдался Пиппин, — потрусим по овражинам, коли тебе приспичило. Одного жалко — могли бы поспеть до заката в «Золотой Шесток». Пиво там варят наипервейшее во всем Восточном Уделе. Или варили — я, признаться, его давненько не пробовал.

— Размечтался! — воскликнул Фродо. — Напрямик ему путь долог, а в пивнушке, стало быть, вечер короток. Обойдешься, голубок. Ну а ты, Сэм, что скажешь?

— Куда вы, сударь, туда и я, — отвечал Гужни не без тайного сожаления о лучшем в Восточном Уделе пиве.

— Вот и порешили, — заключил Пиппин. — Раз уж доля наша такая, по болотам хлюпать да вереском продираться — так и пойдем. Чего тянуть?

Солнышко припекало вовсю, совсем как в прошедший день, но с запада наползали облака — похоже, собирался дождь. Хоббиты спустились по крутому зеленому склону и сразу же угодили в густые заросли. Фродо вел спутников с намерением оставить Древесную Сень слева, а там — наискосок, через теснившийся у восточного склона холма лесок, — выйти на открытое поле, где ничто не помешает идти к Перевозу: канавы и изгороди не в счет. По его прикидкам выходило, что отмахать им придется миль эдак восемнадцать.

Одна беда — лесок оказался куда гуще, чем виделось сверху. Никакой тропой и не пахло, а ломиться через подлесок сквозь чащу — радости мало. Вдобавок в скором времени хоббиты набрели на речушку, которая протекала по дну глубокого оврага, — с крутыми, скользкими берегами, заросшими куманикой. Преодолеть это препятствие, не намокнув, не заляпавшись и не исцарапавшись, не было ни малейшей возможности.

— Хорошенькое начало! — с невеселой усмешкой пробормотал Пиппин.

Сэм Гужни оглянулся. В просвете между деревьями зеленел гребень холма, с которого они спустились.

— Гляньте! — встревоженно шепнул он, схватив Фродо за руку.

На вершине, четко вырисовываясь на фоне неба, неподвижно застыл черный конь. Рядом с ним сутулилась черная фигура всадника.

О возвращении и думать не приходилось. Фродо опрометью метнулся в самую гущу кустов, спутники — за ним.

— Оба мы с тобой правы, каждый по-своему, — приглушенно сказал он Пиппину, отдышавшись на дне оврага. — Напрямик мой нам боком выходит, но с дороги мы убрались, кажется, вовремя. Сэм, у тебя слух завидный, послушай, он не к нам спускается?

Сэм навострил уши, а Фродо с Пиппином затаили дыхание, чтобы ему не мешать. По счастью, погони вроде бы не было.

— Куда ему с лошадью с эдакой крутизны спускаться! — промолвил Сэм. — Но вот насчет того, что мы спустились, он, похоже, раскумекал. Надо уносить ноги.

Сказать было легко, а вот сделать — куда труднее. Холм заслонял от ветра, и в низине стояла влажная духота. Котомки цеплялись за кусты, ветки норовили царапнуть или хлестнуть по лицу. К тому времени, когда выбрались из зарослей, успели упариться и ободраться до крайности, а вдобавок ко всему потеряли направление и не знали уже, куда идти. Правда, речушка становилась хоть и шире, но мельче, а ее берега — все ниже.

— Да это никак Затонка! — догадался Пиппин. — Она к Пустошам течет, в Брендивин впадает. Надо на тот берег перебираться и двигать правее — тогда и попадем куда метили.

Перейдя реку вброд, торопливо пересекли широкую, поросшую камышом поляну и снова оказались в лесу, на сей раз дубовом, с редкими вязами и ясенями. Подлеска здесь не было, и идти стало полегче, хотя деревья затрудняли обзор. Налетевший ветер вскружил палые листья, и с хмурого неба стал накрапывать дождик. Затем ветер стих, а вот дождь, наоборот, усилился — хлынуло как из ведра. Так и ковыляли под нескончаемым ливнем, путались в густой траве, увязали в кучах опавших листьев. Разговоров не заводили, только озирались по сторонам.

Однако, отмахав с полчасика, Пиппин забеспокоился:

— Боюсь, мы слишком забрали к югу, — предположил он. — Лесу этому конца не видно, а я знаю: в ширину в нем и мили не будет. Нам уже давно пора выйти в поле.

— Ну уж петлять не станем, — заявил Фродо. — Этим дела не поправишь, так что идем как идется. Да и в поле меня, признаться, не тянет.

Позади осталась еще пара миль, когда из разрывов в облаках проглянуло солнце и дождь наконец приутих. День клонился к вечеру, так что все трое были не прочь подкрепиться. Остановились под развесистым вязом — его густая листва хоть и пожелтела, но еще не опала, и внизу под ним было уютно и почти сухо. Развязали котомки, стали раскладывать припасы, а как заглянули во фляги, так с немалым удовольствием обнаружили, что эльфы наполнили их вчерашним золотистым питьем, на диво бодрящим, с несравненным ароматом меда, собранного с душистого разнотравья. Вскоре хоббиты уже посмеивались над дождиком, да и над Черным Всадником заодно. Спрямили-таки путь, теперь уж сущий пустяк остался.

Фродо привалился к стволу вяза и закрыл глаза. Сэм с Пиппином принялись мурлыкать себе под нос, а потом завели песню:

Из баклаги — эй! — испей,

Сразу станет веселей!

Ветер, вей! Дождик, лей!

Впереди не счесть путей.

А я под деревом лежу

И на облачко гляжу…

— Эй! Эй! Эй! — затянули было хоббиты громче прежнего, но неожиданно смолкли, а Фродо — тот даже вскочил на ноги. Налетевший ветер донес протяжный, леденящий кровь вой — казалось, будто кричит какой-то одинокий и злобный зверь. Звук то становился громче, то затихал, пока наконец не оборвался на пронзительной ноте. Ошеломленные хоббиты и шелохнуться не успели, как донесся ответный крик: пожалуй, более отдаленный и слабый, но исполненный той же замогильной жути. Затем воцарилась тишина, только ветер шелестел в листве.

Первым сбросил оцепенение Пиппин.

— Как вы думаете, что тут за крикуны завелись? — спросил он. — Может, птицы — правда, про таких птиц я что-то не слыхал.

— Не птицы это и не звери, — промолвил Фродо. — Там слова были: какие — не разобрать, но были. Один крикнул, а другой, выходит, откликнулся. Кто они такие, не знаю, но уж точно не хоббиты.

На этом разговор прекратился. Думали все, конечно, о Всадниках, но поминать их вслух ни у кого охоты не было. Трогаться с места тоже не хотелось — но все равно придется идти к Перевозу по открытой местности, а раз так, то лучше пока не стемнело. Переглянувшись, хоббиты вскинули на спины свои котомки и продолжили путь.

Вскоре лес кончился: дальше расстилалась широкая травянистая равнина. Теперь стало ясно, что, плутая среди деревьев, путники слишком уклонились к югу. По левую руку, за рекой, виднелся пологий холм, на котором располагались Баклуши. Из-под полога леса хоббиты выбрались крадучись, а вот по лугам припустили во всю прыть — больно уж боязно было оставаться на виду. Позади, теперь уже вдали, по-прежнему маячил тот самый гребень, где завтракали. Фродо обернулся, с замиранием сердца ожидая увидеть на вершине зловещий черный силуэт, но там никого не было. Облака разошлись: солнце словно решило наверстать упущенное и до заката напоить землю светом. Страх постепенно отступал, хотя беспокойство все еще оставалось. Однако местность становилась все более обжитой. Приятно было увидеть обычный, мирный уголок Хоббитании. С каждым шагом настроение улучшалось — река все ближе и ближе, а Черные Всадники казались не более чем лесными призраками, оставшимися далеко позади.

Пройдя краем большущего, засаженного репой поля, путники оказались перед ладно сработанными воротами. Начинавшаяся за ними утрамбованная тропа — заборчик по обе стороны был невысокий, но крепкий — вела к отдаленной рощице. Здесь Пиппин остановился.

— Воротца-то знакомые, — объявил он. — Там, за деревьями, усадьба старого Бирюка.

— Час от часу не легче! — воскликнул Фродо с таким видом, словно тропа вела не к хоббитскому хутору, а прямиком в логовище дракона.

— Бирюк-то тебе чем не угодил? — искренне удивился Пиппин. — Всем Брендибакам он добрый сосед. Шалопутов не жалует — что есть, то есть, — и псы у него страшенные; но ведь до границы рукой подать. Тут ушами хлопать нельзя.

— Да знаю я, — пристыженно хмыкнул Фродо. — И хозяина тутошнего знаю, и собачки его мне ох как известны. Загвоздка-то вот в чем: еще мальцом, в ту пору, как в Бренди-Холле рос, повадился я к нему за грибами шастать. Словил он меня раз, словил два — ну а в последний вздул как следует, а потом встряхнул за шиворот, показал псинам своим и говорит: «Видите этого оболтуса? Коли он снова к нам сунется, можете его сожрать. А сейчас проводите дорогого гостя!» Ну они и проводили — шли за мной всю дорогу до Перевоза, рычали да клыки скалили. Правда, свое дело знали — выпроводили меня вон, но даже штанов не порвали.

Пиппин покатился со смеху.

— Ну, об этом и позабыть пора! Ты вроде как в Баковины решил вернуться, а с соседями надо ладить. Бирюк не вредный, ежели, конечно, грибки его в покое оставить. Пойдем-ка по тропе, открыто: пусть видит, что мы на чужое добро не заримся. Ну а с ним, как встретимся, я сам поговорю. Они ведь с Мерри приятели, да и мне частенько случалось к нему наведываться.

Двинулись по тропе, и вскоре из-за деревьев выступили очертания усадьбы. Хоббиты, жившие близ Пустошей и Затона, нор, по большей части, не рыли, так что усадьба представляла собой добротный, крытый камышом кирпичный дом со множеством надворных построек. Хутор окружала высокая ограда с крепкими деревянными воротами.

Стоило подойти поближе, как из-за ворот послышался свирепый лай, а следом и громкий крик:

— Хват! Клык! Волк! А ну, куси!

Фродо и Сэм замерли как вкопанные, и только Пиппин сделал несколько шагов вперед. Створки распахнулись, и на дорогу с лаем выскочили три огромных лохматых пса. Пиппина они словно и не заметили: двое прижали к забору Сэма и стали обнюхивать, злобно скалясь, стоило бедняге пошевелиться. Самый здоровенный пес, ощетинившись и грозно рыча, встал перед Фродо.

Вслед за собаками из ворот вышел круглолицый, краснощекий хоббит — далеко не первой молодости, но на диво крепко сбитый.

— Кто такие? — не очень приветливо спросил он. — Какого рожна под воротами отираетесь?

— Мое почтение, господин Бирюк, — отозвался Пиппин.

Хуторянин пригляделся.

— Ба, да это никак Пиппин… то есть, прошу прощения, господин Перегрин Тук пожаловал. Давненько, однако, я вас не видывал, — сердитое выражение на лице сменилось ухмылкой. — По правде сказать, повезло, что я вас сызмальства знаю. А то вон, видите, уже собак спустил. От шалопутов заречных в собственном доме покоя нет. Занесла тут одного нелегкая: сроду таких чужаков не видывал, да и век бы не видеть. Вдругорядь пусть лучше не суется: хоть костьми полягу, а с моей землицы сгоню.

— Вы это о ком? — осторожно осведомился Пиппин.

— Так вы, стало быть, разминулись. А не должны бы, он вам навстречу поехал, к дороге, и совсем недавно. Странней не видывал: сам — пугало-пугалом, и вопросы задавал чудные. Ну да что за радость у ворот толковать? Пожалуйте в дом: там поговорим, да и пивко найдется.

Хозяину явно хотелось порассказать обо всем обстоятельно и с толком, а путникам не было резона отказываться.

— А как насчет собак? — с опаской поинтересовался Фродо.

— Собаки не тронут, пока я не велю, — рассмеялся Куркуль. — Эй, Клык! Хват! Волк! На место!

К величайшему облегчению Фродо и Сэма, псы отошли к хозяину. Пиппин представил своих спутников.

— Это господин Фродо Беббинс, — промолвил он. — Вы его небось и не помните, но он, было время, в Бренди-Холле жил.

Заслышав имя Беббинс, хозяин вскинулся и взглянул на Фродо так пристально, что тот даже струхнул: а ну как Бирюк старое помянет да снова собак натравит? Однако хуторянин взял Фродо под руку.

— Ну говорю же я, чудной день! — воскликнул он. — Беббинс, стало быть? За малым со спросом, а он уж под носом. Заходите, заходите — есть о чем перемолвиться.

Хоббиты зашли на кухню и расположились возле камина. Хозяйская жена вынесла огромный жбан янтарного пива и наполнила четыре здоровенные кружки. Пиво оказалось таким славным и забористым, что Пиппин и думать забыл про «Золотой Шесток». Сэм отхлебывал помаленьку: он изначально испытывал недоверие к порубежным жителям — такого тебе наварят, не отплюешься, — не говоря уж о том, что ему трудно было признать какие-либо достоинства за хоббитом, хотя и давно, но колошматившим его хозяина.

После обычных слов о погоде да видах на урожай (обещавший быть не хуже прошлогоднего) Бирюк поставил кружку на стол и обвел всех взглядом.

— Ну, господин Тук, откуда вы путь держите и куда? Коли ко мне, так ведь чуть стороной не прошли.

— Не совсем чтобы к вам, — пробормотал Пиппин, — но должен признать, полями вашими мы прогулялись. Ведь как вышло: хотели срезать напрямик к перевозу, да в лесу с пути сбились.

— Оно дорогой вернее, — рассудительно указал хозяин. — Но не в том дело. По полям моим хаживать вам, господин Перегрин, не заказано… Да и господину Фродо тоже, хотя грибки он, верно, и посейчас жалует, — старый хоббит лукаво улыбнулся. — Как же, помню я мальца Фродо! Первейший был шалопай на все Баковины. Ну да ладно, что там грибы! Фамилию-то вашу, почитай, и запамятовал, а почему вспомнил — ни за что не догадаетесь. Как думаете, что у меня тот пришлец выспрашивал?

Гости, почуяв недоброе, так и вытаращились, а Бирюк, наслаждаясь всеобщим вниманием, заговорил медленно, смакуя каждое слово:

— Так вот, было это незадолго до вашего прихода. Ворота у меня — тут я проглядел — остались незапертыми, и заехал в них, значит, уж не знаю и кто: конь черный, плащ черный, капюшон тоже черный, ниже глаз надвинут. Двинул он напрямик к порогу. Я еще, помнится, удивился: «Этому-то что в Хоббитании понадобилось?» Забредают к нам всякие, и большуны тоже, но таких чудищ еще не бывало.

Вышел я на крыльцо и кричу ему: «Эй, как вас там? Глядите, куда едете, тут тропа не проезжая. Вертайтесь на дорогу, вон она где!» Уж больно мне вид его не понравился, а тут еще и Хват учудил — выскочил было, пасть раскрыл, чтобы гавкнуть, да вдруг хвост поджал и за угол. А тот, черный, сидит и хоть бы хны ему. Наклонился надо мной и сопит. «Я вот оттуда приехал, — да показывает (вы только подумайте!) на запад, на мое поле. — Мне Беббинс нужен».

Врать не буду, от вида его могильного меня дрожь пробрала, да только дрожь не дрожь, а землю мою не трожь! Не хватало, чтобы ее всякие заезжие вытаптывали! «Поворачивай, — говорю, — отсюда! Какие тебе тут Беббинсы, они в Хоббитоне живут, на другом краю Хоббитании. Туда и двигай, только уж большаком, а не полем».

А этот в ответ: «Нету там Беббинса. Сюда поехал. Приедет — скажи. Привезу золота».

«Вали отсюда! — это я ему. — Вместе со своим золотом. Ищи кого хошь, где хошь, а ко мне не суйся. Сказано тебе, проваливай, пока собак не кликнул».

Он вроде как зашипел (а может, рассмеялся, кто его разберет), коня своего вороного пришпорил и на меня. Я еле отскочил: собак, конечно, позвал, но его уже ищи-свищи. Развернулся и умчал что твой ветер, правда, на сей раз по дороге. И вот хочу я спросить — что вы, господин Беббинс, об этом думаете?

Фродо сидел уставясь в огонь и думал лишь об одном: как бы добраться до Перевоза.

— Не знаю, что и думать, — пробормотал он, когда молчание слишком уж затянулось.

— Не знаете, так меня послушайте. Зря вы, господин Фродо, в Хоббитон этот ихний перебрались, народ там непутевый. — Сэм заерзал на табуретке и уставился на хозяина исподлобья. — Но и у вас, уж не обессудьте, по молодости в голове ветер гулял. Как порешили вы переселиться от Брендибаков к старому Бильбо, я сразу сказал: парень еще хлебнет горюшка. Дровишек-то небось он наломал, а разбираться вам. Все знают: Бильбо из чужих краев добра понавез полным полно, а кто скажет, как это добро добыто? Вот, по моему разумению и выходит, что кое-кому из даль-далека очень интересно стало: какие такие сокровища в Бугре позакопаны.

Фродо только рот раскрыл: старый ворчун угодил не в бровь, а в глаз.

— Хорошо, конечно, — продолжал Бирюк, — что у вас хватило таки ума вернуться наконец в Баковины. Друзья у вас здесь найдутся, а с чужаками этими — попомните мое слово — водиться не след. Явятся сюда снова — хоть эти черные, хоть другие, — так я скажу, что вы померли или вообще из Хоббитании уехали. Да и вас ли они выискивают, может, им старый Бильбо нужен?

— Может, и так, — пробормотал Фродо, избегая смотреть в глаза собеседнику.

Зато Бирюк смотрел на него очень внимательно.

— Ладно, — молвил он, помолчав. — Вы, видать, своим умом жить хотите — воля ваша. Одно яснее ясного: про черного этого вы поболе моего знаете, но говорить не желаете. Думы у вас, сударь мой, невеселые, и думаете вы, на мой стариковский глаз, вот о чем: как бы добраться до Перевоза, чтоб быстрехонько и незаметно.

— В самую точку, — вздохнул Фродо. — Только сидючи да думаючи туда не попадешь. Идти надо. Большущее вам спасибо за все, господин Бирюк. Смешно сказать — я ведь тридцать с хвостиком лет и вас, и собачек ваших пуще смерти боялся. А мог бы иметь доброго друга. Теперь вот и уходить жаль, да делать нечего. Может повезет, так еще когда наведаюсь.

— Милости просим, гостю всегда рады. Но как же вы так: не откушавши, и в дорогу? Мы как раз ужинать собирались: дело-то к закату, а наша порода бирючья — с солнышком ложимся, с ним и встаем. Вот бы и вы с нами перекусили.

— Оно бы славно, — сглотнул слюнки Фродо, — но засиживаться нам нельзя. Этак и к ночи не поспеем.

— Так уж и не поспеете. Торопиться тоже с умом надо: вы ведь не дослушали, какая у меня задумка. Вот поужинаете, усажу вас в крытую повозку и довезу куда надо. Оно и быстрее, чем пешком, и спокойнее.

Фродо принял предложение с благодарностью, чем несказанно порадовал и Сэма, и Пиппина. Солнце уже садилось за холмы, сгущались сумерки. Гости перешли из кухни в столовую: там разожгли камин и принесли свечи. Явились двое сыновей Бирюка и три его дочери — вместе с работниками за столом собралось четырнадцать хоббитов. Хозяйка без устали сновала туда-сюда, подавая снедь. Вкуснятины домашней было полно, пива — море разливанное, а венчало все преогромное блюдо, с верхом наполненное грибами, тушенными со свининой.

Грозные хозяйские псы мирно полеживали у очага, обгладывая мясистые косточки.

Подкрепившись, хозяин с сыновьями взяли фонари и отправились запрягать. Когда гости вышли во двор, уже стемнело. Они забросили внутрь свои котомки и забрались сами. Бирюк уселся на передок и подхлестнул вожжами пару крепких ухоженных пони.

— Ты там поосторожнее! — крикнула ему с порога стоявшая в освещенном дверном проеме жена. — С чужаками не задирайся и сразу назад.

— Ладно, — ответил Бирюк, и повозка выкатила за ворота.

Вечер стоял прохладный и тихий, без малейшего ветерка. Ехали без фонарей и особо не гнали: милю-другую до запруды, а там уж и на косогор.

Бирюк слез, огляделся, прислушался — но в темноте что углядишь, а звуков ни сзади, ни спереди не доносилось. От воды, расползаясь по полям, поднимались струйки тумана.

— Туман густеет, — заметил Бирюк. — Домой поеду, так фонарь засвечу, но сейчас обойдемся. Попадется кто по дороге, так издали услышим.

Ехать оставалось чуть более пяти миль. Хоббиты по уши завернулись в плащи, что не мешало им напряженно вслушиваться в тишину. Ничего, кроме скрипа колес да размеренного топота копыт пони, слышно не было, но Фродо все равно казалось, что повозка ползет медленнее улитки. Пиппина укачало, и он стал клевать носом, а вот Сэм так и буравил туман глазами.

Неожиданно справа из тьмы вынырнули два белых столба, обозначавших поворот к Перевозу. Бирюк натянул вожжи, и повозка со скрипом остановилась. Хоббиты собрались уже выбраться наружу, как вдруг услышали то, чего так страшились: стук копыт.

Бирюк соскочил с передка, обнял пони за морды, чтобы не заржали, и уставился во мрак.

«Клип-клоп, клип-клоп, — разносилось в тумане. — Клип-клоп». Все ближе и ближе.

Сэм выпрыгнул из повозки и встал рядом с Бирюком, явно намереваясь хоть бы и под копыта броситься, но никакого супостата к хозяину не подпустить.

«Клип-клоп, клип-клоп», — звучало уже совсем рядом.

— Эй, там! — окликнул Бирюк. Стук копыт стих. Впереди смутно угадывалась темная, закутанная в плащ фигура.

Хуторянин бросил вожжи Сэму и шагнул вперед.

— А ну! — сердито крикнул он. — Чего тебе надо?

— Мне нужен господин Беббинс. Не видали такого? — отозвался приглушенный голос, показавшийся хоббитам знакомым. Затем всадник достал из-под плаща фонарь.

— Господин Мерри! — изумленно воскликнул Бирюк.

— Я самый и есть. А вы меня за кого приняли? — Теперь, когда он выступил из тумана, стало ясно, что у страха и впрямь глаза велики. Тот, кого чуть было не приняли за Черного Всадника, оказался всего-навсего хоббитом, правда, сидевшим верхом на пони да еще и обмотавшим голову шарфом. Фродо выпрыгнул из повозки и бросился ему навстречу.

— Вот ты где! — воскликнул Мерри. — А я уж боялся, что к ужину не поспеете. Как растуманилось, так выехал посмотреть, не бултыхнулись ли вы ненароком в какую-нибудь канаву. Где вас только носило? И где вы, господин Бирюк, их выловили — уж не в своем ли утином пруду?

— Ваши приятели мастера напрямки ходить, вот и доходились до того, что я чуть на них собак не спустил. Но это уж они вам сами расскажут. А сейчас, господин Мерри, господин Фродо и прочие, бывайте здоровы. Мне пора. Темнотища, хозяйка небось извелась вся. — Бирюк подал назад и развернул повозку. — Доброй вам ночи. Денек выдался — только руками развести, ну да все хорошо, что хорошо кончается. Оно конечно, вам еще добираться, да и я не дома… Ну уж как-нибудь. Ох, самое-то главное чуть не забыл!

С этими словами Бирюк засветил фонарь и, заглянув под сиденье, вытащил оттуда весьма вместительную корзину.

— Это, стало быть, от моей женушки, с особливым приветом господину Беббинсу.

Он вручил подарок и, сопровождаемый дружным хором благодарностей и наилучших пожеланий, тронул пони.

Хоббиты смотрели ему вслед, пока свет фонаря не растворился в тумане. Неожиданно Фродо звонко расхохотался: из-под плотно закрытой крышки он учуял дразнящий запах грибов.

Глава 5

Разоблаченный заговор

— Теперь и нам самим лучше бы домой отправиться, — промолвил Мерри. — Я, конечно, не прочь послушать, что вы там дорогой начудили, но об этом потом.

До паромной пристани оставалось пройти по насыпи, окаймленной большими белеными камнями. Впереди, в свете подвешенных на высоких столбах фонарей, поблескивали причальные тумбы. Оставшиеся за спиной поля скрыло белесое марево, но впереди темнела чистая вода: туман клубился лишь у береговых камышей, а за рекой его почти не было.

По дощатым мосткам Мерри провел пони на покачивавшийся у причала плоскодонный паром. Как только все оказались на борту, он медленно оттолкнулся длинным шестом, и паром двинулся наперерез неторопливому течению широкого Брендивина.

Давным-давно Горхендад Старобак, старейшина самого родовитого семейства в Пустошах, если не во всей Хоббитании, перебрался со своими домочадцами за реку, бывшую в то время восточной границей хоббитских земель. Прибрежный холм, названный впоследствии Бак-холмом, вполне годился для заселения, а поскольку семья была многочисленной, то со временем в нем появились не какие-то там норки, а огромный, под стать Тукам, смиал — с тремя парадными воротами, множеством боковых входов и никак не менее чем сотней окошек. На берегу Брендивина Горхендад обосновался накрепко — даже фамилию сменил со Старобака на Брендибак. По существу, он сделался правителем почти независимого края. Родня множилась, под руку Брендибаков переселялись другие семьи, так что вскорости вся полоса земли между Брендивином и Заповедным Лесом оказалась изрытой или застроенной и превратилась в густонаселенный Околоток. Называли его, по хозяевам, Баковинами, а главным поселением стали прилепившиеся к реке неподалеку от Бренди-Холла Баклуши.

По этой деревне управителя Баковин — да и не только Баковин, поскольку его непререкаемый авторитет признавали и по другому берегу от Затона до Камышков — повелось звать Хозяином Баклуш. Правда, в коренной Хоббитании — по Уделам — Брендибаков и прочих, что с ними по-соседству, за своих почти не считали. А по правде сказать — так зря. Хоббиты как хоббиты, токмо что на лодках плавать навострились — да и без них, ежели придется.

По начальной поре с востока ограды никакой не было, но лес напирал, вот хоббиты и отгородились — забили частоколицу, обсадили плющом колючим и прозвали Тыном. Тын вроде затынили, а он то там прогниет, то здесь проломится. Приходилось подправлять, хоть и не больно хотелось. Тянулся Тын широкой дугой от Брендивинского моста до самого устья впадавшей в Брендивин — вытекала она из самого что ни на есть леса — Ветлинки. На все про все выходило миль двадцать. Тын, конечно, ограждал, но не особо — лес по-прежнему напирал. В Баковинах и двери по ночам запирали — чего в Уделах вовсе не водилось.

Паром плыл, бережок баковинский приближался, а у Сэма, единственного из компании, кто до сей поры по рекам не плавал, в голове бродили невеселые мысли. Старая жизнь, получается, в туман канула, а впереди новая — пойми ее какая, но вроде как не шибко приятная. Он поскреб в затылке, на миг пожалев, что господин Беббинс не остался себе жить спокойненько в Бебне-на-Бугре.

Паром стукнулся о причал, хоббиты сошли на берег. Мерри привязал плоскодонку, а Пиппин повел пони вверх по тропе. Сэм оглянулся, словно бы прощаясь с Хоббитанией, и вдруг хрипло проговорил:

— Гляньте-ка назад, хозяин. Видите?

Лучше бы не видеть — по ту сторону, на причале, под фонарями, расползалась какая-то черная мешковина: под светом съежится, а в тени набухнет. Тень поерзала, пошныряла туда-сюда и сгинула куда-то во мрак.

— Это что еще такое? — изумился Мерри.

— Да так, увязалось, — неопределенно махнул рукой Фродо. — Потом расскажу, давай-ка лучше уйдем отсюда поскорее.

Они торопливо поднялись по тропе, но когда оглянулись, у подножия холма на дальнем берегу ничего не просматривалось — туман, и только.

— Ладно хоть на западном берегу лодок нет! — промолвил Фродо. — Как думаешь, можно на лошади через реку переправиться?

— По мосту запросто — но это ж к северу миль двадцать скакать, — отвечал Мерри. — А насчет переплыть, не знаю, как-то не слыхал, чтобы лошадь да Брендивин переплыла. Но лошади-то тут при чем?

— И это расскажу, — пообещал Фродо. — Доберемся до дому, там и поговорим.

— И то дело. Я, пожалуй, вперед двину, пусть Толстень знает, что вы близко. Ну а дорога вам знакома… Об ужине и всем прочем мы позаботились.

— Вообще-то мы у Бирюка отужинали, — припомнил Фродо, — но если еще разок…

— А хоть и два! Давай корзину.

Мерри пришпорил пони и пропал в темноте.

Чтобы добраться до прикупленного для Фродо домишка в Сухом Овражке, сначала обогнули слева Бренди-Холл и выбрались на главный баковинский тракт, что южнее моста. По тракту пришлось пройти с полмили на север, а потом свернуть направо, на тропку. Дальше то на бугорок, то под горку, — шли и шли, покуда не уперлись в узенькие воротца в густой изгороди.

Самого дома в темноте было не различить: он стоял в кольце деревьев. Фродо нарочно прикупил домик на отшибе. Кто войдет-выйдет, со стороны не приметишь. Этот дом построили Брендибаки: давненько построили, для тех гостей, каким отказывать неловко, а в Бренди-Холл звать не хочется. Гостевали там, бывало, и они сами: на Бак-холме ведь не протолкнешься, а тут и свободно, и дух перевести можно. Строено было по старинке — низко, крыша под дерновищем, двери да оконца круглые, а чтобы чердаков там каких — кому они надобны?

Тропка к дому вела темная — окна все прятались за ставнями, — но как только Фродо постучал в дверь, Толстень отворил, и проем по-доброму осветился. Путники быстро вошли внутрь и оказались на свету, в просторной прихожей с дверями по обе стороны. Коридор вел в глубь дома.

— Ну, что скажешь? — спросил появившийся Мерри. — Уж мы — за наше-то времечко — сделали тут что могли. Толстень с последней подводой только вчера прибыл. Глянь — залюбуешься!

Фродо огляделся. Полюбоваться и впрямь было на что — когда бы не теснота, так точь-в-точь Бебень. Любимые вещи, и его, и Бильбо, даже расставлены были тем же манером, что и в старой усадьбе. Место было уютное, тихое, и он невольно поймал себя на том, что и вправду хотел бы здесь поселиться. О том, что новое жилье придется покинуть без промедления, не хотелось даже и думать, а уж как сообщить эту новость друзьям, он просто не представлял. Однако сделать это следовало сегодня, прежде чем все лягут спать.

— И вправду загляденье, — выдавил Фродо. — Как никуда и не переезжал.

После того как путники повесили плащи и сложили на полу котомки, Мерри провел их по коридору и распахнул дверь в дальнем конце. Оттуда восхитительно повеяло горячим паром.

— Баня! — восторженно заорал Пиппин. — О благословенный Мериадок!

— Кто первым моется? — мигом поинтересовался Фродо. — Самый старший или самый прыткий? Впрочем, господин Перегрин и так и эдак последний.

— Кончайте препираться! — рассмеялся Мерри. — Что бы вы без меня делали? Там, к вашему сведению, целых три ушата и полный чан кипятка. Мыло, полотенце, мочалка — все готово. Заходите, да побыстрее.

Сам Мерри на пару с Толстенем отправился на кухню в другом конце коридора готовить праздничный ужин, а из мыльни доносились смех, плеск и обрывки песен, пока все не перекрыл голос Пиппина, затянувший любимую купальную песню Бильбо.

Да здравствует горячая водица,

В которой можно дочиста отмыться!

Коль ты не дрянь, так пой-горлань:

Да здравствует горячая лохань!

Вода из тучи — дождиком зовется.

Ручьем зовется — если с горки льется.

Дождя приятен шепоток, звенит и пенится поток!

Но лучше всех, понятно, кипяток!

Конечно, в очень жаркую погоду

Мы воспеваем ледяную воду,

Но в холода нужна вода

Горячая… да пиво — это да!

Пускай фонтаны прыщут снизу кверху,

Под небеса, подобно фейерверку!

Но сверху вниз приятней, брат,

горяченькой воды ушат

Плеснуть! Облейся с головы до пят!

Затем последовал особенно громкий плюх — похоже, Пиппин расплескал целый ушат.

Мерри подошел к дверям.

— Как насчет поужинать? — спросил он.

Фродо вышел навстречу, вытирая волосы.

— Там на полу плавать можно, вытрусь лучше на кухне, — заметил он.

— Ух ты! — воскликнул Мерри, заглянув в мыльню. По каменному полу и впрямь расплескалась здоровенная лужа.

— Твоя работа, любезнейший Перегрин, — промолвил он, — тебе и вытирать. Да советую поспешить, а то без ужина останешься.

Ужинали на кухне, близ очага.

— Ну, грибов-то уж вам, надо думать, не хочется? — без особой надежды спросил Фредегар.

— Еще как хочется! — возразил Пиппин.

— Они мои! — заявил Фродо. — Их прислала мне в подарок сама госпожа Бирючиха, наипервейшая стряпуха в Хоббитании. Уберите свои загребущие лапы, сам всем положу.

Люди, конечно, тоже не прочь полакомиться грибами, но у хоббитов это настоящая страсть, каковой факт отчасти объяснял набеги юного Фродо на прославленную делянку Бирюка, равно как и праведный гнев почтенного хозяина. Но на сей раз грибов хватило всем — даже ненасытный Толстень в конце концов отвалился от стола, издав глухой, удовлетворенный вздох. Отужинав, хоббиты придвинули табуретки поближе к огню.

— Посуду потом уберем, — заявил Мерри. — А сейчас расскажите-ка о ваших похождениях. Мне все знать охота, а больше всего — что это такое со старым Бирюком приключилось? Он говорил со мною так, словно был напуган — это Бирюк-то!

Фродо молчал, уставясь в огонь.

— Испугаешься тут, — пробормотал Пиппин, прервав затянувшуюся паузу. — Ты бы небось тоже струхнул, увяжись за тобою Черные Всадники.

— Кто такие? — непонимающе спросил Мерри.

— А кто их разберет: вроде большуны, но какие-то странные. Все черные, на черных конях… Ладно, коли Фродо отмалчивается, я расскажу с самого начала.

Пиппин описал путешествие с того самого часа, как они покинули Хоббитон. Сэм кивал и поддакивал, Фродо угрюмо молчал.

— Я мог бы подумать, что ты эту байку сам сочинил, — промолвил Мерри. — Кабы не видел то черное чучело на пристани да не слышал, какой странный был у Бирюка голос. Ну а ты-то, Фродо, что на этот счет думаешь?

— Бирюк на том стоит, — заметил Пиппин, — что все это как-то связано с сокровищами Бильбо. А кузен Фродо свои мысли при себе держит. Пора бы и ему рот раскрыть.

— Догадки, они догадки и есть, — отозвался Фродо. — Откуда Бирюку знать, в чем тут дело?

— Старина Бирюк только с лица простецкий, а разумения у него очень даже хватает, — заверил Мерри. — Повидал он немало — в прежние времена, сказывают, и в Лес Заповедный хаживал. Но ты другое скажи, на твой взгляд догадка его пустяшная или все-таки верная?

— Думаю, — с неохотой ответил Фродо, — что тут старик промашки не дал. Связь с прежними приключениями Бильбо и вправду есть — всадники высматривают, а точнее сказать, вынюхивают его или меня. И это, если хотите знать, дело нешуточное. Я не чувствую себя в безопасности.

Он бросил взгляд на окошко, словно опасался, что в него проскользнет черная тень.

Остальные молчали, обмениваясь многозначительными взглядами.

— Созрел, — шепнул Пиппин. — Сейчас расколется.

Мерри кивнул.

— Так вот, — промолвил Фродо, выпрямившись, словно принял важное решение. — У меня есть что сказать. Молчать больше я не могу. Только… Только вот как начать, не знаю…

— Могу начать за тебя, — предложил Мерри.

— Как это?

— Да так, друг мой любезный, что тебе надо с нами прощаться. Не хочется, а надо — вот ты и мучаешься. Хоббитанию покинуть ты давно собирался, но напасть, видать, нагрянула нежданно, и затягивать больше нельзя. Ты решил уйти не задерживаясь, бросив все. Нам тебя очень жалко.

Фродо разинул рот — и захлопнул. Вид у него был такой нелепый и растерянный, что друзья покатились со смеху.

— Дорогой старина Фродо! — пробормотал сквозь смех Пиппин. — Да неужто ты и впрямь надеялся, что сумел задурить нам головы? На такое дело тебе не достало бы ни осторожности, ни смекалки. Уйти-то ты собирался еще с апреля. Все бродил по любимым местечкам, вздыхал да охал: «О! Увижу ли я еще когда-нибудь эту долину?» И еще — заладил твердить, будто поиздержался, деньжата, дескать, нужны — а Бебень свой драгоценный кому продал? Хапни-Беббинсам, скупердяям из скупердяев. А все твои ночные посиделки-пошепталки с Гэндальфом!

Фродо только за голову схватился.

— Это ж надо! — воскликнул он. — А мне-то казалось, что я все так ловко обстроил. Неужто теперь вся Хоббитания толкует о моем уходе?

— Пока что нет, — успокоил его Мерри. — Конечно, со временем правда все равно наружу выйдет, но сейчас твои секреты известны только нам, заговорщикам. Пойми ты, лопух эдакий, мы же прекрасно знаем и тебя, и все твои привычки — нам ли было не догадаться, что у тебя на уме? Я вот и Бильбо знал. По правде говоря, я начал к тебе присматриваться с самого дня его ухода. Мне сразу показалось, что ты двинешь за ним — и скорее рано, чем поздно. И улизнешь от нас тайком, на его манер. Еще с весны мы держали ухо востро. Так что будь уверен: запросто взять да уйти тебе не удастся!

— Но уйти-то придется, — печально вздохнул Фродо. — Тут уж ничего не поделаешь. Грустно это, для всех нас грустно, но отговаривать меня нечего и пробовать.

— Ничегошеньки ты не понял! — заявил Пиппин. — Ты должен идти, спору нет, а значит, и мы тоже. Мы с Мерри отправляемся с тобой. Сэм, конечно, малый что надо, он за тебя дракону в глотку сиганет, но в таком опасном путешествии одного спутника маловато.

— Милые, ненаглядные мои хоббиты! — воскликнул Фродо. — Спасибо вам огромное, но взять вас с собой я не могу. Давно об этом думал и давно решил — не могу! Это ведь не то, что вы себе представляете, не поход за сокровищами, как у Бильбо. Я должен бежать, из страха в страх, из смерти в смерть.

— Все мы прекрасно понимаем, — твердо заявил Мерри. — Потому и идти решили, что знаем, какое оно страшное, это Кольцо, и хотим сделать все, что сумеем, чтобы помочь тебе против Врага.

— Кольцо! — ахнул Фродо.

— Оно самое, — подтвердил Мерри. — Ты, старина, явно недооцениваешь любознательность своих друзей. Мне, например, о существовании Кольца известно не один год. Я узнал о нем еще до ухода Бильбо, но поскольку тот держал его в секрете, я тоже не распускал языка, пока мы не составили наш заговор. С Бильбо, конечно, вышло не как с тобой — и знал я его похуже, мальцом ведь был в сравнении с ним, да и осторожностью он не тебе чета. Хочешь расскажу, откуда я про Кольцо проведал?

— Валяй, — бессильно махнул рукой Фродо.

— Проруха на него нашла. Что и неудивительно, ведь замешаны тут Хапни-Беббинсы. Однажды — дело было за год до Угощения — вышел я прогуляться по дорожке, глядь — а впереди Бильбо идет. Ну, идет себе да идет, но тут навстречу ему на дорогу Хапнюки вышли. Он замедлил шаг, сунул руку в карман… и исчез! Я настолько ошалел, что едва успел спрятаться на обычный манер: нырнул под изгородь, да и в поле. Оттуда, из-за плетня, я продолжал за дорогой следить. Ну, Хапнюки прошли, а как отошли подальше, тут и Бильбо появился, прямо из воздуха. Он спрятал что-то в карман, и я уловил блеск, вроде как золото.

После этого я держал ушки на макушке. Да что там — честно признаюсь, — шпионил. Но молодой ведь был, любопытство так и разбирало. Должно быть, во всей Хоббитании, кроме тебя, только я и заглядывал в книгу Бильбо.

— Ты читал книгу! — вскричал Фродо. — Свет небесный, да хоть что-то можно сохранить в тайне?!

— Наверное, можно… но сложно, — хмыкнул Мерри. — Впрочем, в книгу-то я лишь мельком заглядывал. Он ее без присмотру не оставлял, так что особо не полистать было. А я не прочь в нее еще заглянуть. Интересно, где она нынче? У тебя?

— Нет, в Бебне ее не было. Должно быть, Бильбо с собой забрал.

— Так вот, — вернулся к своему рассказу Мерри, — насчет книг и колец я никому и не заикался, покуда нынешней весной не стало ясно, что ты того и гляди смоешься. Тогда-то мы и составили заговор, а поскольку настроены были очень даже серьезно, то по части добычи сведений особо не щепетильничали. Ты ведь не такой уж олух, ну а Гэндальф и вовсе крепкий орешек. Если нам и удалось чего прознать, то только благодаря главному соглядатаю. Хочешь на него взглянуть?

— Где он? — спросил Фродо, озирая кухню, словно ожидал появления из буфета зловещей фигуры в маске.

— Давай, Сэм, чего уж теперь! — промолвил Мерри, и Сэм, красный как рак, поднялся с табуретки. — Познакомься — наш главный соглядатай. С той поры, правда, как воды в рот набрал — видать, решил, что его отпустили под честное слово.

— Сэм! — только и смог пролепетать Фродо. Удивляться уже было нечему: он просто не знал, сердиться или смеяться, и еще чувствовал себя законченным дураком.

— Я, сударь, — пробормотал Сэм потупясь, — прошу прощения, сударь. Но я ведь ничего дурного не замышлял, все ради вас же, и как господин Гэндальф велел… Он ведь что говорил — когда, помните, вы собирались один уйти? Нет, говорит, с друзьями оно лучше. Надо, говорит, взять надежных, кому доверяешь.

— Но доверять-то мне, похоже, больше и некому, — вздохнул Фродо.

Сэм посмотрел на него чуть ли не со слезами на глазах.

— Это смотря в чем, — промолвил Мерри. — В том, что мы не покинем тебя до конца, каким бы горьким он ни был, ты можешь быть уверен. И можешь доверить любую тайну — сам небось убедился, что мы сумеем сохранить ее получше тебя. Но если вздумаешь уйти тайком, так мы пойдем за тобой как собаки по следу. Нам тоже страшно, Фродо, очень страшно. Мы ведь знаем, каких ужасов понарассказывал тебе Гэндальф. И про Кольцо знаем. Но мы ведь твои друзья, чурбан ты этакий! Разве мы можем позволить тебе встретить беду в одиночку?

— Вы бы, сударь, хоть Гилдора послушали, — осмелился встрять Сэм. — Он ведь что присоветовал, Гилдор-то, — взять с собой тех, кто сам вызовется. Уж этого вы отрицать не можете.

— He могу, — покачал головой Фродо, приметив на физиономии Сэма хитрую ухмылку. — Не могу и не стану, но теперь, как бы ты ни храпел, ни за что не поверю, будто ты спишь. Дам, для верности, хорошего пинка. Да и вы хороши, — добавил он, обращаясь к остальным. — Все как один отпетые мошенники и пройдохи! — Фродо рассмеялся и развел руками. — Но я сдаюсь. Сделаю по Гилдорову совету, ведь все равно не отвертеться. Признаюсь, кабы не вся эта жуть, я б, наверное, в пляс пустился от радости. Да что там, я счастлив, как давно уже не был. Я ведь так боялся сегодняшнего вечера.

— Вот и чудненько! Решено! Ура вожаку Фродо и его ватаге! — наперебой загалдели хоббиты, прыгая и приплясывая. Затем Мерри и Пиппин завели песню, ими же сочиненную и припасенную загодя для этого случая. Пелась она на мотив гномьего походного марша, с которого началось путешествие Бильбо.

Ура! Ура! Нам в путь пора!

Прощай, любимая нора!

Сегодня в ночь уйдем мы прочь

Иль завтра, может быть, с утра!

В поход! В поход! Тот край нас ждет,

Где Элронд с эльфами живет.

А дальше путь — куда-нибудь,

Куда — не знаем наперед!

Страх — по пятам! Враг — по кустам!

Сегодня здесь мы, завтра — там.

Исполним долг! А кой в нем толк —

О том не сказывали нам.

Нам в путь пора! Нам в путь пора!

Сегодня в ночь или с утра!

— Славная песня, — промолвил Фродо, когда веселые голоса умолкли. — Но коли дела обстоят так, надо целую уйму всего переделать, пока мы еще под крышей.

— Так это ж песня! — удивился Пиппин. — Не собрался же ты и в самом деле пуститься в путь «сегодня в ночь»?

— Сам не знаю, — покачал головой Фродо. — Всадников этих я боюсь до смерти и уверен, что задерживаться долго на одном месте опасно. А уж паче того там, куда, как каждому ведомо, я отправился. Вот и Гилдор советовал не мешкать. Только очень уж хотелось бы дождаться Гэндальфа. Куда он запропастился? Я приметил: Гилдор встревожился, узнав, что Гэндальф — Гэндальф! — и вдруг не явился к сроку. Тут две вещи важны: как скоро Всадники доберутся до Баклуш и как скоро у нас все будет готово. Ведь в такой путь с бухты-барахты не пустишься.

— Насчет второго скажу сразу: мы могли бы выступить хоть через час, — заявил Мерри. — У меня почитай все уже приготовлено. В конюшне за полем нас дожидаются шесть пони, поклажа в основном увязана. Разве еще из одежки что прихватить да из погреба — на зубок.

— Заговорщики вы, я вижу, что надо, — отозвался Фродо. — Но вот как насчет Всадников? Хотелось бы хоть денек Гэндальфа подождать.

— Насчет Всадников, это как посмотреть, — сказал Мерри. — Ехать сюда не иначе как через Северные Ворота, где Тын спускается к самой реке. Ворота на ночь запираются, там охрана стоит. Нет, ночью их никто не пропустит. Таких подозрительных, думаю, и днем не пропустят — пошлют к Хозяину спросить, как с ними быть. Но они небось и силой могут прорваться, там ведь караул, а не рать. А может, днем и пропустят. Подъедет такой — еду, мол, по делу, к господину Беббинсу… Все знают, что ты решил снова обосноваться в Баковинах.

Фродо почесал затылок, помолчал, а потом объявил:

— Сделаем так: выйдем завтра с рассветом. Но через Северные Ворота нам идти нельзя — все мигом узнают, что я уже и из Баклуш ушел. Наш уход должен оставаться тайной, хоть на несколько дней. За мостом и Восточным трактом наверняка наблюдают. А сколько Черных Всадников, мы не знаем. Видели мы двух, а может, их больше. Значит, надо идти туда, где нас никак не ждут.

— Так что ж, выходит, прямиком в чащобу переть? — в ужасе воскликнул Фредегар. — Спятил ты, что ли? Этот лес будет пострашнее любых Всадников!

— Не скажи, — возразил Мерри. — Мысль, конечно, отчаянная, но по-моему, Фродо прав. Иным путем нам из Хоббитании незаметно не выбраться. А так, ежели повезет, и от погони оторвемся.

— Это в лесу-то повезет! — вознегодовал Фредегар. — Сроду там никому не везло! Заплутаете, сгинете, вот и все. Туда же никто не ходит.

— Ну почему… — пожал плечами Мерри. — Брендибаки, бывает, и забредают. У нас проход под Тыном есть, с воротцами. Фродо и сам там бывал, правда, только разок. А я так и не раз — днем, конечно, когда деревья сонные и совершенно спокойные.

— Дело хозяйское, — махнул рукой Фредегар. — По мне, так хуже Заповедного Леса места не сыщешь. Такое рассказывают — оторопь берет. Но решать-то не мне, я остаюсь. Будет хоть кому рассказать о вашей дурости Гэндальфу, когда тот объявится.

Фродо Толстень любил, но покидать Хоббитанию не собирался. К странствиям его отроду не тянуло. Родом он был из Восточного Удела, из Бродней, что на самых Лужках-у-моста, но за Брендивинским мостом оказался впервые в жизни.

Роль его, по плану заговорщиков, сводилась к тому, чтобы как можно дольше поддерживать в любопытствующих заблуждение, будто господин Беббинс живет себе поживает в Сухом Овражке. Насколько эта роль может оказаться опасной, никто даже не подумал — включая и самого Фредегара.

— Превосходно! — промолвил Фродо. — Насчет Гэндальфа ты, Толстень, прав — ты ему весточку и передашь. Будет хоть знать, куда я пошел — так мне спокойнее. Оставить ему письмо я не решусь — вдруг эти Всадники сюда заявятся да дом обшарят. Не знаю, правда, умеют ли они читать… Решено: выходим с утречка, и прямиком в Заповедный Лес.

— Не хотел бы я остаться здесь заместо Толстня, — поежился Пиппин. — Глядишь, вместо Гэндальфа этих Черных дождешься.

— Погоди, посмотрим, что ты запоешь, как в лесок залезешь. Живехонько пожалеешь, что не остался на моем месте, — заявил Фредегар.

— Хорош препираться! — заявил Мерри. — Нам еще в доме прибраться надо, да и спать пора. Подниму всех в самую рань.

Когда улеглись, Фродо долго не мог заснуть. Ныли натруженные ноги — хорошо хоть завтра не придется пешком топать. Наконец его сморил сон, но какой-то смутный: чудилось, будто он выглядывает из окна, выходящего на темное море спутанных деревьев. Внизу, у самых корней, ползали и вынюхивали какие-то твари. Вынюхивали его, Фродо, и он почему-то знал, что рано или поздно они до него доберутся.

Потом, откуда-то издалека, донесся равномерный шум. Сначала подумалось, что это шелестит на ветру листва, но вдруг пришла уверенность — нет, то рокочет дальнее Море. Море, у которого он никогда не бывал. Неожиданно окно исчезло — он стоял посреди вересковой пустоши, и воздух казался странно солоноватым на вкус. Прямо перед ним, на вершине холма, высилась одинокая белая башня. До боли захотелось взобраться на самый верх и воочию увидеть Море. Он уже начал карабкаться по склону, но тут в небе блеснула молния и загрохотал гром.

Глава 6

Заповедный Лес

Пробудился Фродо внезапно: в комнате еще темень стояла, а Мерри уже заявился — в одной руке свечу держал, а другой в дверь колошматил.

— Ты чего грохочешь? — спросил ошалевший спросонья Фродо.

— Выходить пора, вот чего, — отозвался Мерри. — Уже полпятого. На дворе туманище, в самый раз отправляться. Сэм уже завтрак готовит, Пиппин, и тот встал. Я сейчас пони седлать буду, а ты, будь добр, растолкай этого лежебоку Толстня. Коль с нами не идет, так пусть хоть проводит.

К шести утра все пятеро были вполне готовы — правда, у Толстня глаза все еще слипались. Из дома выскользнули украдкой. Мерри шел первым, ведя в поводу пони. Шел тайной тропкой, сначала через рощу, а дальше полем. Утро задалось туманное и росистое: трава казалась серой, а капало почитай с каждого листа. Тишина стояла такая, что все звуки воспринимались как очень близкие: курица закудахчет или в соседнем доме дверь хлопнет — так словно над ухом.

В сараюшке поодаль дожидались пони: животные из той породы, какие больше всего нравятся хоббитам, для скачки, конечно же, непригодные, зато крепкие и выносливые. Уселись верхом и двинулись прямиком в туман — впереди он расступался, словно бы неохотно, а позади тут же смыкался снова. Примерно через час — все это время ехали в молчании — увидели перед собой Тын, высокую изгородь, подернутую росистой паутиной.

— А сквозь Тын-то как продеретесь? — спросил Фредегар.

— Двигай за нами, увидишь, — отозвался Мерри.

Он свернул налево и поехал вдоль Тына, пока не оказался перед выложенным из кирпича тоннелем, нырявшим под изгородь и выходившим в лощину по другую сторону.

На этом месте Толстень остановился.

— Ну, бывай, Фродо, — промолвил он. — Может, тебе оно и виднее, но я бы в лес не сунулся. Как бы не пришлось пожалеть еще до вечера. Но все равно желаю удачи — и сегодня, и наперед.

— Хотелось бы верить, что на нашем пути не встретится ничего пострашнее Заповедного Леса, — отозвался Фродо. — Случись так, я счел бы себя счастливчиком. Передай Гэндальфу, пусть ищет меня на Западном тракте. Мы двинем туда так скоро, как сможем.

— Счастливо, Толстень! — крикнули все разом и углубились в подземный ход.

Там было темно и сыро. Проход преграждала железная решетка. Мерри спешился, отпер ворота и с лязгом захлопнул их, когда все прошли.

— Ну вот мы и в Заповедном Лесу, — промолвил он. — Хоббитания позади.

— А правда ли то, что об этом лесе рассказывают? — спросил Пиппин.

— Смотря что, — пожал плечами Мерри. — Ежели ты имеешь в виду байки насчет гоблинов, волков да нечисти всякой, которыми напичкали Толстня его няньки, так нет, в это я не верю. Но этот лес, он и вправду чудной. Вроде бы деревья и деревья, а ведь нет, они… как бы это сказать… живее, чем у нас в Хоббитании. Они, понимаешь, за тобой смотрят, ровно у них глаза есть. И чужаков не жалуют. Днем-то они не больно опасны, ну, шишку там на башку уронят или подножку корнем подставят, а вот ночью… ночью, говорят, тут пострашнее. Сам-то я вечерком за Тын всего пару раз заглядывал, да и то далеко не отходил. Но чудно, чудно… Деревья, они вроде как разговаривают: толкуют о чем-то своем, да еще и ветками машут, безо всякого, заметь, ветра. Но это что, они и ходить умеют! Было дело, правда, в старину, подперли к самому Тыну, чтобы его, значит, свалить. Хоббиты им спуску не дали — порубили прорву да и сожгли в кострище. К востоку от Тына и сейчас Проплешина выжжена. На Тын они больше не лезли, но и любви к хоббитам у них после этого не прибавилось.

— А кроме деревьев здесь что? — спросил Пиппин.

— В глуши, там, по слухам, всякие чудеса творятся, но сам не был, так что врать не стану. Но вот троп тут полно, а кто их протаптывает? Да и обманные они — сегодня в одно место выведут, завтра в другое, словно сами по лесу плутают. Была, правда, одна, вроде как постоянная, шла от прохода прямиком к Проплешине, ну и дальше на северо-восток… как раз, куда нам надо. Ею и двинем, коли не заросла.

Тропка по ту сторону тоннеля и впрямь нашлась, едва заметная, а как завела под полог леса, тут сразу и кончилась. Как оглянешься, позади темной стеной высится Тын, а впереди круговерть деревьев: и стройные, и корявые, и гладкие, и суковатые, многие покрыты мхом или лишайниками.

Хоббиты приуныли, кроме разве что Мерри.

— Ты бы тропу свою поискал, — бросил ему Фродо, — а то ведь и друг с другом растеряемся, и забудем с какой стороны Тын затынен.

Пони трусили между деревьями, стараясь не спотыкаться об узловатые корневища. Подлеска здесь не было и в помине. Пологий склон поднимался все выше, и по мере подъема все больше сгущалась чаща. Стояла полная тишина, лишь изредка с какого-нибудь листка срывалась капля. У всех путников нарастало ощущение того, что за ними наблюдают: недоброжелательно, если не сказать — враждебно. То один, то другой оглядывался через плечо или озирался по сторонам. Тропой и не пахло — напротив, создавалось впечатление, будто деревья нарочно преграждают им путь.

Первым не выдержал Пиппин.

— Да пропустите же! — неожиданно воскликнул он. — Я вам зла не хочу! Пропустите!

Звук его голоса заставил всех остановиться, но это и стало единственным откликом: лес поглотил крик без малейшего намека на эхо.

— Помолчал бы лучше, — заметил Фродо. — Тут, я гляжу, до добра не докричишься.

Он уже начинал сомневаться, правильно ли поступил, сманив друзей в этот странный лес. Мерри без устали вертел головой, но, похоже, дорогу знал ничуть не лучше, чем прочие. Что, разумеется, не укрылось от Пиппина.

— Только привел, а уж и в дебри завел, — буркнул он и наверняка добавил бы что-нибудь еще более нелицеприятное, как Мерри присвистнул с явным облегчением.

— Вон она, Проплешина, — заявил он. — Деревья здесь точно двигаются, тропа в сторону ушла, но поляна на месте.

Чем дальше вперед, тем становилось светлее, а потом лес неожиданно расступился, и оказавшиеся на Проплешине хоббиты с удивлением обнаружили, что утреннее солнце уже давно разогнало туман: под пологом леса этого не ощущалось.

Деревья у края прогалины были позеленее и не такие замшелые, как в чаще. На самой же поляне росли только крапива, чертополох да болиголов, причем большей частью пожухлые. Зрелище, может, и не самое приятное, но намаявшимся хоббитам и оно было в радость.

Под чистым небом они мигом воспряли духом, тем паче что с дальнего конца Проплешины отчетливо просматривалась тропа. По ней и поехали. Подъем продолжался, но путь стал заметно легче — словно лес вдруг ни с того ни с сего подобрел. Однако через некоторое время вокруг них стала сгущаться духота, а деревья обступали все теснее и теснее. Недобрая воля леса давила все ощутимее. Тишина угнетала, даже топот копыт пони глушила листва. Чтобы взбодрить приятелей, Фродо решил затянуть песню, хотя, по правде сказать, не столько пел, сколько бормотал.

Эй, странник! Не страшись, коль ты залез

Во мглистых землях в непролазный лес:

Любому лесу есть предел —

Глядишь, и этот поредел,

И солнце глянуло с небес!

Восход — закат, закат — восход,

И вот среди дерев проход,

И скоро кончатся они…

Последние слова и вовсе потонули в шелесте леса, тем более что позади с треском упала на тропу обломившаяся ветка. Деревья сдвигались все ближе.

— Не по нраву им эта песенка, — заметил Мерри. — Ну и ладно. Пока помолчим, а как доберемся до опушки, так грянем во всю мочь.

Он всеми силами старался не выдавать своего беспокойства, но друзья его не поддержали. Все чувствовали себя подавленными, а более остальных — Фродо. И как только взбрело ему в голову бросить вызов лесу?

В сердце его совсем было созрело решение повернуть назад (знать бы только, куда), но тут все изменилось. Деревья вновь расступились, а впереди показалась зеленая травянистая вершина холма — ни дать ни взять лысая макушка в окружении густых волос. Хоббиты устремились туда.

Тропа виляла, вихляла, но на вершину так или иначе вывела. Там они остановились и огляделись: сверху-то оно сподручней. Близко, под рукой, туман почти весь рассеялся, но в ложбинах еще клубился, а над извилистой полосой, что пересекала лес, и вовсе поднимался паром.

— Это, — промолвил Мерри, указывая на туманную черту, — Ветлинка. Течет она откуда-то с юга, где курганы стоят, прорезает весь Заповедный Лес, а потом уж в Брендивин впадает. Куда-куда, а туда нам точно не нужно. Ветлинкина пойма — самое чудное место в лесу: весь морок как раз оттуда.

Хоббиты посмотрели туда, куда указывал Мерри, но ничего особенного не увидели: сырая овражина, скрывшая за маревом южную половину леса. Впрочем, хотя солнышко уже припекало, осенняя хмарь еще лежала в низинах. На западе трудно было различить даже темную черту Тына, не говоря уж о речной долине за ним, а на севере, куда друзья посматривали с особой надеждой, не виделось ничего похожего на Восточный тракт. Они чувствовали себя попавшими на остров, окруженный морем деревьев до самого подернутого дымкой горизонта.

На юго-востоке холм круто обрывался, уходя вниз, в буйные заросли. Присев на краю обрыва, хоббиты подкрепились, вглядываясь вдаль, и в свете полуденного солнца приметили серо-зеленые курганы.

Им радостно было увидеть, что лес хоть где-то кончается, хотя к курганам они, конечно же, не собирались. Слухи о них ходили еще пострашнее, чем о Заповедном Лесе.

Поели, посидели, да и тронулись дальше. Тропа, по которой вышли к холму, вновь обнаружилась у подножия северного склона. Двинулись по ней, и все бы ничего, но со временем выяснилось, что она упорно забирает вправо, уводя к Ветлинке, куда им совсем не хотелось. Посовещавшись, друзья решили оставить тропу и двинуться прямиком на север: хотя тракта с холма они не видели, но, по здравому рассуждению, он все равно пролегал где-то там, и не слишком далеко. Выбор пути определился еще и тем, что, хотя на север надо было идти в гору, лес там рос вроде бы не такой густой, да и деревья казались менее мрачными: темные, мохнатые сосны и ели сменялись более радующими взгляд буками да ясенями. Встречались, правда, и вовсе незнакомые породы — видимо, какие-то местные.

По первости дорога заладилась — поехали даже быстрее, чем по тропе, однако, выбравшись на очередную поляну, определили по солнцу, что опять, невесть почему, отклонились к востоку. Ну а дальше дело пошло совсем худо. Издали посмотришь — лесок вроде реденький, а подъедешь ближе — ветви сплетены, корни над землей выступили. Попробуй-ка продерись! А тут еще и рытвины да канавы пошли, все заросшие колючками. И все, как назло, поперек дороги. Объехать такой овраг — не объедешь: приходилось спускаться да подниматься. И еще одна странность: всякий раз, когда путники пытались двигаться направо и в гору, лес становился совершенно непроходимым, а отвернешь хоть чуток налево и под уклон, так начинал пропускать.

Спустя час или два хоббиты утратили всякое представление о том, куда, собственно, едут: одно было ясно — давно уже не на север. Как ни крути, а выходило, что они, повинуясь чьей-то непреклонной воле, углублялись в самое сердце леса.

После полудня спустились, а вернее сказать, чуть не скатились на дно самого глубокого оврага с такими крутыми, обрывистыми берегами, что выбраться из него, не бросив пони и поклажу, нечего было и думать. Оставалось следовать по ложбине, куда она вела — а вела та под уклон. Земля стала влажной, потом болотистой. Крохотные роднички и потоки сливались в ручей, быстро набиравший силу. Теперь хоббиты следовали его течению. Местность быстро понижалась, но они по-прежнему находились на дне балки, затененной сверху древесными кронами.

И тут неожиданно впереди образовался просвет. Только выбравшись на поляну, хоббиты уразумели, что вышли из огромной лощины, прорезавшей высокий и почти отвесный берег реки. За широкой полосой тростника и осоки виднелся противоположный берег, почти такой же крутой. А между этими берегами, в золотистом свете предвечернего солнца, струилась темная полоса буроватой воды, окаймленная древними корявыми ивами и усеянная тысячами опавших листьев. Другие листья во множестве порхали на легком теплом ветру, шелестевшем в камышах и раскачивавшем ветви деревьев.

— Ну! — радостно воскликнул Мерри. — Теперь-то я знаю, куда нас занесло. Совсем не туда, куда мы метили. Это же Ветлинка! Погодите-ка здесь, я гляну, что тут да как.

Он скрылся в прибрежных камышах, но вернулся быстро и выглядел более-менее довольным.

— Там, между обрывом и руслом, тянется полоска земли, не очень болотистой. Даже вроде как тропка есть, не ахти, конечно, какая, но пройти пройдем. Пойдем по течению, со временем пересечем лес и выберемся к ее восточной опушке.

— Выберешься, как же… — недоверчиво проворчал Пиппин. — С чего ты взял, что эта тропа через весь лес тянется? Кто ее вообще протоптал, зачем? Уж наверное не об нас радеючи. Вот заведет в трясину, что тогда? Подозрителен мне этот лес. Теперь я готов поверить всему, что про него слышал. А опушка восточная — далеко она?

— Понятия не имею, — отозвался Мерри. — Откуда мне знать, где мы вышли к Ветлинке — в нижнем течении или в середине… А уж кто тут мог тропу протоптать, мне и подавно неведомо. Только тропа — вот она, а другого пути у нас все равно нет.

Дело обстояло именно так, и хоббитам волей-неволей пришлось двинуться узкой тропкой, пролегавшей в густых, высоких прибрежных камышах. Следовать ею оказалось легко: она вилась себе и вилась, тщательно огибая топкие места, лужицы и болотца. Порой ее пересекали питавшие Ветлинку ручьи, но всякий раз оказывалось, что именно в этом месте через поток перекинут упавший древесный ствол, так что хоббиты даже ног не замочили.

Зато через некоторое время совсем упарились. Стоявшее еще достаточно высоко солнце припекало, к тому же над путниками вились целые тучи надоедливой мошкары. Затем тропа затенилась серыми раскидистыми ветвями, и припекать стало меньше, но зато начало казаться, что и влажная земля, и спертый воздух источают сонливость. Хоббиты немилосердно клевали носом, каждый шаг давался все с большим трудом.

Голова Фродо то и дело бессильно свешивалась на грудь, а у Пиппина, что плелся перед ним, и вовсе подогнулись колени: хоббит упал на землю.

— Со сном сладу нет, — зевая, пробормотал Мерри. — Эдак мы все равно далеко не уйдем. Надо отдохнуть. Вон там, под деревьями: может, хоть мошкары меньше будет.

— Пошли дальше, — пересиливая себя, сказал Фродо. — Какой тут отдых, надо из леса выбираться.

Но остальные, похоже, его не слышали. Сэм покачивался, беспрерывно зевал и силился проморгаться. Да и на самого Фродо сонливость наваливалась все с большей силой. Голова поплыла. Сгустилась какая-то странная тишина: писк назойливой мошкары смолк, и теперь воздух полнился едва уловимым… то ли шелестом, то ли шепотом, доносившимся, казалось, сверху, из ветвей над головой.

Фродо с трудом поднял глаза и увидел нависшее над ним седое дерево. Огромное, невероятно древнее — раскидистые ветви походили на загребущие руки со множеством длинных, суковатых пальцев, толстый ствол, узловатый и искривленный, был испещрен множеством трещин и поскрипывал в такт медленному покачиванию ветвей. Игра света и тени усыпила хоббита окончательно — глаза закрылись сами собой, и он, уступая неодолимому зову, растянулся на траве.

Мерри и Пиппин протащились еще несколько шагов и тоже улеглись, привалившись спинами к стволу. Стоило закрыть глаза, и диковинный, убаюкивающий шепот стал… не громче, но как бы слышнее, складываясь в тихую колыбельную. Порой хоббитам казалось, что они различают слова, вкрадчивые слова — что-то насчет отдыха, воды, прохлады… Они не могли не поддаться этим чарам.

Фродо, однако же, продолжал бороться. Он с трудом присел, а потом даже и встал — этому помогло появившееся вдруг острое желание добраться до воды.

— Подожди меня, — пробормотал он заплетающимся языком, обращаясь к Сэму. — Я сейчас, вот только ноги ополосну.

Покачиваясь, хоббит побрел к берегу, туда, где над землей выступали корявые, похожие на изогнувшихся и припавших к воде драконьих детенышей корни старого дерева. Фродо вскарабкался на один из них, опустил разгоряченные ноги в прохладную буроватую воду, привалился спиной к стволу… и тут сон сморил его окончательно.

Сэм уселся, почесал голову и зевнул во весь рот. Хоббиту было не по себе: он не мог отделаться от мысли, что за этой неожиданной сонливостью кроется нечто большее, нежели усталость после утомительного дневного перехода.

— Не нравится мне это, — бормотал он, — с чего вдруг всех так разморило? И дерево какое-то подозрительное: вроде как поет, убаюкивает — спите, дескать, спите… Вот уж дудки!

С усилием поднявшись на ноги, он отправился взглянуть, что с пони. Две лошадки успели отойти довольно далеко по тропе; хоббит поймал их и только подвел к оставшимся, когда услышал два заставивших его насторожиться звука: что-то плюхнулось в воду и что-то одновременно щелкнуло, как если бы захлопнулась дверь.

Он кинулся к берегу, и как раз вовремя. Фродо бултыхался в воде, под самым корнем, который словно бы давил ему на спину, норовя утопить. Схватив хозяина за ворот, Сэм вытащил его из-под корня, а потом с трудом выволок на берег.

Фродо сразу очнулся. Некоторое время он отфыркивался и откашливался — успел-таки наглотаться водицы.

— Знаешь, Сэм, — промолвил он наконец. — Это ведь старое дерево проклятущее меня в воду сбросило. Корень изогнулся, а потом еще и прижал, чтобы мне не выплыть.

— Да то вам, сударь, небось со сна померещилось, — отозвался Сэм. — Задремали, стало быть, и бултых… Знамое дело, кто же над самой водой спит?

— А остальные где? — поинтересовался Фродо. — Им, часом, похожее не привиделось?

Хоббиты обошли вокруг ствола дерева, и Сэм мигом понял, что означал щелчок. Пиппин исчез — провалился в трещину, которая, поглотив его, сомкнулась столь плотно, что и щелочки не осталось. Мерри тоже попался: из охватившего его тело, словно клещи, дупла наружу торчали только ноги.

Сэм и Фродо принялись колотить по стволу в том месте, где запропал Пиппин, потом попытались вытащить за ноги Мерри — но куда там! Ни одна щель не раскрылась.

— Вот ведь беда! — в отчаянии вскричал Фродо. — Понесло же меня в этот распроклятый лес! Уж лучше бы я в Сухом Овражке остался.

Он пнул ствол изо всех сил, да только ногу себе отшиб. А по дереву пробежала едва заметная дрожь, и листья тихонько зашелестели, но теперь не убаюкивающе, а как бы с издевкой.

— А топора вы, сударь, часом, не прихватили? — спросил Сэм.

— Есть там, во вьюке, маленький, для хвороста, да что от него толку?

— Постойте-ка! — воскликнул Сэм. Упоминание о хворосте навело его на мысль. — А что, ежели эту корявину подпалить?

— А ну как и Пиппина изжарим? — неуверенно отозвался Фродо.

— Ну, хоть пуганем для начала дерево, вдруг оно их отпустит. А нет, так я его зубами буду грызть, но свалю! — С этим словами Сэм побежал к пони и вскоре вернулся с двумя трутницами и маленьким походным топориком.

Быстро набрав щепок, сухой травы и листьев, хоббиты разложили костер — разумеется, не с той стороны, где попали в плен их друзья. Сушняк занялся мигом: язычки пламени поползли по сухой корявой коре. Дерево вновь содрогнулось, и на сей раз шелест листьев показался хоббитам шипением, полным злобы и боли. Изнутри донесся сдавленный вопль Пиппина, а затем истошный крик Мерри:

— Погасите огонь! Сейчас же погасите! Он меня пополам перекусит — так и сказал!

— Кто сказал? Ты о чем?! — вскричал Фродо, обегая дерево.

— Загасите огонь! — умолял Мерри.

Тем временем крона принялась яростно раскачиваться, а следом, словно налетел ветер, пришли в движение и кроны других деревьев. Лес гудел, злобно и угрожающе.

Сэм бросился затаптывать костерок, а Фродо, совсем потеряв голову помчался невесть куда по тропе, громко крича:

— Помогите! Помогите! Помогите!

Но даже он сам не слышал собственных слов: едва срываясь с губ, они тонули в лесном шуме.

Хоббитов охватило полнейшее, беспросветное отчаяние, и тут неожиданно они застыли на месте, а затем резко обернулись.

Сзади, не с тропы, а из самой что ни на есть чащобы, послышался отклик или, во всяком случае, голос. Слова казались несусветнейшей чепухой, но голос звучал весело и беспечно.

Тили-тили, трали-вали! бим-бом-бил!

По лесам я погулял, на реку сходил!

Топ-гоп! Том-бом! Том Бомбадил!

Фродо и Сэм остолбенели, не зная, радоваться нежданной подмоге или страшиться новой напасти. Слова, между тем стали складываться во что-то более или менее вразумительное.

Тили-тили, трали-вали! Моя дорогая,

День погож, и я хорош, скворчиком свистая!

Под Холмом, где наш дом, стоя на пороге,

Ждешь заката, первых звезд и меня с дороги,

Тонкая, как веточка, дочка Водяницы,

А сама-то слаще ключевой водицы.

Том веселый Бомбадил ходил по кувшинки

И теперь домой спешит к своей Золотинке.

Тили-тили, трали-вали! Я пою на голоса,

У моей у Золотинки золотые волоса!

Дядька Ива, не буянь, прибери коренья —

Некогда мне спотыкаться, дома целый день же не был я.

Где давно уж ждет меня Водяницы дочка,

Мол, когда же Том придет, принесет цветочка?

Ветер — или что это там было — неожиданно прекратился. Кроны больше не раскачивались, листья обвисли на неподвижных ветвях. Прозвенел очередной куплет, и над тростником показалась затрепанная шляпа с высокой тульей и заткнутым за ленту длинным белым пером. Затем на тропу, приплясывая, выскочил и ее обладатель, человек… Впрочем, человек ли, сказать было трудно: ростом незнакомец намного превышал любого хоббита, а если и уступал большуну, то шума производил никак не меньше любого из этого неуклюжего племени. Плотными ногами, обутыми в здоровенные желтые башмаки, он топотал по тропе, что твоя корова, спешащая к водопою. На синюю куртку ниспадала длинная вьющаяся борода, глаза были синее синевы неба, а щеки красные, как наливное яблоко, изрезанное сотнями смешливых морщинок. В руках он держал большущий лист, в котором, словно в тазу, плавали белые кувшинки.

— На помощь! — закричали разом Фродо и Сэм, припустив к нему с протянутыми руками.

— Эй, там, не шуметь! Стойте где стоите! — пропел он, подняв руку, и хоббиты замерли как вкопанные. — Что за страсти да напасти, вы зачем кричите? Чур, кувшинок мне не мять и отвечать правдиво здешних мест хозяину, Тому Бомбадилу.

— Моих друзей дерево сцапало! — задыхаясь, выпалил Фродо.

— Господина Мерри дуплом защемило! — одновременно с ним выкрикнул Сэм.

— Заграбастал? — воскликнул Том, смешно подпрыгивая на месте. — Дядька Ива? Мы ему покажем! Зимней песней листья сбросим, корни стужей свяжем. Чтобы спал! Не баловал! И с дороги не сбивал.

Бережно опустив на траву свой поднос с кувшинками, он подбежал к дереву и, завидя торчавшие из дупла ноги Мерри, приник к щели и что-то тихо пропел. Слов было не разобрать, но результат последовал незамедлительно. Мерри пришел в себя и начал брыкаться. Том отскочил в сторону и, обломив ближайшую ветку, хлестнул дерево по стволу, напевая:

— Дядька Ива, перестань! Ишь чего надумал! Сцапал маленьких растяп, экий старый дурень. Бомбадил тебе велит — пей водицу вволю. Засыпай! А малышей отпускай на волю!

Потом он ухватил Мерри за ноги и вытащил из неожиданно расширившегося дупла. Тут же раздался недовольный скрип, и Пиппин вылетел наружу, словно получив напоследок хорошего пинка. По дереву, от корней до макушки, пробежала дрожь, и все стихло.

— Спасибо вам! — нестройно загомонили хоббиты.

Том весело рассмеялся.

— Ну а вам, малыши, — пропел он, наклоняясь и всматриваясь в их лица, — быть гостями Тома. Обо всем — о том о сем — потолкуем дома. Стол накрыт, там хлеб и масло, мед из сот сочится. Золотинка ждет давно, надо торопиться. Эй, живехонько за мной! Надо торопиться!

С этими словами он поднял свои кувшинки, призывно махнул рукой и, продолжая пританцовывать, двинулся по тропе на восток, громко распевая что-то уже совершенно невнятное.

Хоббиты, слишком удивленные и обрадованные, чтобы даже говорить, со всех ног поспешили следом. Поспешить-то поспешили, но довольно быстро отстали. Том скрылся с глаз, и голос его слышался все слабее и слабее. Потом, правда, песня, словно донесенная случайным порывом ветра, вновь зазвучала громко.

Эй, бегите, карапузы, вдоль Ветлинки-речки.

Том пойдет вперед, зажжет в доме свечки,

Потому что скоро солнце за холмы закатится.

Но никто на вас не станет в темноте охотиться —

Ни Ольха, ни Ива, ни ветки, ни коренья!

Том вперед пойдет, зажжет в очаге поленья,

Чтобы в доме — тили-тили! — для гостей было угощенье,

Чтобы — трали, чтобы — вали, — гости не скучали!

С последним куплетом все смолкло. Солнце почти сразу же скрылось за деревьями позади. Хоббитам невольно припомнилось, как поблескивают закатные лучи на темной глади Брендивина и вечерней порой одно за другим зажигаются окна Бренди-Холла. Здесь никаких огней не было. Над тропинкой угрюмо нависали деревья, из-под которых уже начал выползать белесый туман, такой же, какой поднимался над рекой.

Идти становилось все труднее: путники устали, и ноги казались просто каменными. Из камышей и кустов доносились странные шорохи, а стоило хоббитам поднять глаза, как в призрачных сумерках начинали мерещиться какие-то жуткие, шишковатые рожи — не иначе как деревья следили за ними с затаенной злобой. С каждым шагом они все больше чувствовали себя угодившими в дурной сон, который никогда не кончится.

Но он все-таки кончился. Когда хоббитов и ноги-то уже почти не несли, тропа плавно пошла вверх. Послышался мелодичный плеск воды — туман и брызги поднимались над маленьким водопадом. Лес закончился: темные деревья и мутное марево остались позади. Впереди лежал травянистый луг, а спрыгнувшая с уступа и по-прежнему бежавшая рядом Ветлинка казалась уже не угрюмой и подозрительной, а приветливой и веселой. По ее струистой поверхности разливался свет звезд.

Трава под ногами стала вдруг упругой и ровной, словно на любовно ухоженном газоне. Лесная тропа обернулась аккуратной дорожкой, выложенной по сторонам камнями. Она взбегала на вершину зеленого холма; теперь, под звездным ночным небом, он казался серым. Потом снова повела вниз, и опять вверх. И тут, у подножия следующего холма, приветливо засветились огоньки окон. Неожиданно ярким желтым просветом распахнулась дверь. Там стоял дом — дом Тома Бомбадила. Позади него высился крутой голый отрог, а еще дальше смутно вырисовывались курганы.

И хоббиты, и пони мигом забыли об усталости, да и страхи почти развеялись.

— Гей, веселей! — зазвучала навстречу песня.

Гей-гей! Веселей! Прыг да скок, зверушки!

Скачут хоббиты резвей, коли ждут пирушки!

Скоро хором будем петь, и потом — друг дружке.

А затем вступил другой голос, наполненный извечной юностью самой весны, словно с вершин холмов полились звенящие серебристые струи:

Для начала воспоем радостно и бодро

Солнце, звезды, и луну, дождь, туман, и вёдро,

Листья, ветки, и цветы, и росу подлунную,

Берег, омут, и кувшинки, и, конечно, Бомбадила,

И подружку его — Золотинку юную.

Под это напев хоббиты ступили на порог, и их озарил золотистый свет.

Глава 7

У Тома Бомбадила

Хоббиты переступили широкий каменный порог и остановились, щурясь и моргая. Они оказались в невысоком, но длинном, просторном помещении, залитом струившимся отовсюду светом. На темном, гладком столе горели высокие желтые свечи, с низких потолочных балок свисали яркие светильники. В кресле у дальнего конца стола сидела женщина. Ее длинные волосы струились золотыми волнами, ниспадая на зеленое, словно молодой тростник, платье с серебристыми, точно капельки росы, проблесками речного жемчуга, перехваченное дивной работы золотым поясом в виде цепочки желтых кувшинок со вставками бледно-голубых незабудок. У ее ног, в неглубоких сосудах из коричневой и зеленой глины, плавали живые кувшинки. Казалось, она восседает на престоле посреди озерца.

— Милости просим, дорогие гости, — послышался чудный голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. Именно она недавно пела для них. Робея, хоббиты сделали несколько шагов навстречу, и каждый отвесил низкий неловкий поклон. Чувствовали они себя так, словно попросили напиться у дверей хижины, а им отворила юная и прекрасная эльфийская королева в уборе из живых цветов.

Но пока они перешептывались, не зная, что сказать, прекрасная хозяйка перепорхнула через кувшинки и, смеясь, устремилась к ним. Платье ее шелестело, как ветерок в цветущих приречных травах.

— Входите же, милые друзья, — молвила она, беря Фродо за руку. — Смейтесь, веселитесь. Я Золотинка, дочь Водяницы, — и она, проскользнув мимо хоббитов, затворила двери, затем обернулась и, раскинув тонкие белые руки, воскликнула:

— Пусть ночь останется за порогом. А вы оставьте там свои страхи: не бойтесь ни туманов, ни древесных теней, ни темных омутов, ни неведомых чудищ. Вам нечего бояться, нынче вы под надежным кровом Тома Бомбадила.

От ее улыбки изумленная растерянность хоббитов поумерилась.

— Прекрасная госпожа Золотинка, — пролепетал наконец Фродо, чувствуя, как его сердце преисполняется дивной отрадой. Подобный восторг ему случалось испытывать, внимая чарующим голосам эльфов, но здесь чувство было иное: восхищение не столь острое и возвышенное, но более глубокое и земное, близкое сердцу смертного. Пред собой он видел существо чудесное, но не чуждое. — Прекрасная госпожа Золотинка, теперь мне внятно таинственное ликование, которое порождает в сердцах ваша песня.

О стройная тростинка! О чистая криница!

О животворная вода! О дева-водяница!

О весна, весна и лето — без зимы и холода!

О ручей! О ветерок! Извечна ты и молода!

Неожиданно он запнулся, дивясь тому, с его ли уст сорвались эти слова. А Золотинка рассмеялась.

— Добро пожаловать, — снова пригласила она. — Я и не ведала, что хоббиты мастера на сладкозвучные речи. Но ты, конечно же, Друг Эльфов: звонкий голос и свет в твоих глазах вещают об этом. Вот радостная встреча! Садитесь, располагайтесь — хозяин скоро вернется. Он обихаживает ваших лошадок, тоже ведь заморились, бедняжки.

Хоббиты охотно уселись в низенькие, сплетенные из тростника кресла. Золотинка захлопотала у стола, а они не сводили с нее глаз, ибо дивная грация движений зачаровывала не меньше, чем ее голос, наполняя сердца тихим восторгом. Со двора доносилось веселое пение. То и дело, среди всяческих «Том-бом» да «Бим-бом-бил» различался припев:

Том веселый, Бомбадил, ходит в куртке синей,

Шляпа — дрянь, зато перо — белое, как иней,

Кушачок зеленый, кожаные штанцы,

А ботинки желтые — хоть сейчас на танцы!

— Прекрасная госпожа, — снова заговорил Фродо. — Наверное, мой вопрос покажется глупым, но осмелюсь спросить. Кто он, Том Бомбадил?

— Тот, кого ты видел, — отвечала Золотинка, с улыбкой встретив вопрошающий взгляд Фродо. — Том — Хозяин. Хозяин леса, вод и холмов.

— Значит, он владеет всем этим диковинным краем?

— Конечно, нет, — ответила она, и улыбка ее на миг потускнела. — Владеть было бы для него тяжким бременем, — добавила Золотинка тихо, словно для себя. — Деревья, травы и все здешние обитатели живут сами по себе и сами же себе принадлежат. А Том Бомбадил — Хозяин! Ему ведомы все тайные тропы, все сокрытые броды. Днем и ночью разгуливает он по лесу и пляшет на вершинах холмов, не встречая препон, не ведая страха. Он Хозяин, извечный Хозяин.

Дверь отворилась, и вошел Том Бомбадил. Шляпы теперь на нем не было, но на густой каштановой шевелюре красовался венок из осенних листьев. Он рассмеялся, подскочил к Золотинке и взял ее за руку.

— Вот моя хозяюшка, — представил ее. — Только поглядите! В серебре и зелени, в золотистых листьях. Стол накрыт: я вижу хлеб, соты золотые, сливки, масло, травы, сыр, ягоды лесные. Все готово у тебя, милая хозяйка? Ну, тогда гостей к столу быстро приглашай-ка.

— У меня-то все готово, — рассмеялась Золотинка, — а вот гости, они готовы ли?

Бомбадил хлопнул в ладоши, словно дивясь собственному недомыслию.

— Это ж надо было мне, — дурашливо воскликнул он, — эдак отличиться. Вздумал звать гостей к столу, им не дал умыться. Прочь плащи! А ну за мной! Мыло и водица вам помогут, малыши, мигом освежиться.

Он открыл неприметную дверь и поманил хоббитов за собой. Пройдя коротеньким коридорчиком и свернув за угол, оказались в низенькой — к дому она прилепилась с севера — пристройке с покатой крышей. Стены были сложены из голого камня, их почти целиком покрывали желтые и зеленые коврики. Плиточный пол устилал свежий тростник. Вдоль одной стены лежали четыре пухлых тюфяка, каждый со стопкой белоснежного постельного белья, вдоль другой тянулась длинная лавка, уставленная глиняными тазами и кувшинами с водой. Над некоторыми поднимался пар — хозяин припас кипятку. И возле каждого тюфяка — уютные зеленые шлепанцы.

Вскоре умытых, освежившихся гостей усадили за стол, по двое с каждой стороны. Том сидел во главе, Золотинка — напротив. Трапезничали долго и весело. Хоббиты уминали за обе щеки, как могут только изголодавшиеся хоббиты, но нехватки ни в чем не было. Питье в чашах казалось хрустальной родниковой водой, но веселило сердца не хуже доброго вина. Гости и сами не заметили, как у них пошла песня за песней, — впрочем, за этим столом и смеяться было проще и легче, чем даже говорить.

Наконец Том с Золотинкой встали и ловко убрали со стола. Гостей пересадили в удобные кресла: ноги они положили на заботливо подставленные скамеечки. В широком камине весело полыхал огонь, и веяло сладковатым ароматом: дровишек подкинули не иначе как яблоневых. Погасив все светильники, кроме одной лампы и четырех свечек — по две с каждой стороны каминной доски, — Золотинка остановилась перед хоббитами со свечой в руке.

— Почивайте мирно, — пожелала она им, — ни о чем не тревожьтесь. Пусть вас не беспокоят шум леса за окном да ночные шорохи. Никакое лихо не потревожит ваш отдых. Ничто, кроме света звезд и луны да ветерка с холмов, не проникнет в двери и окна этого дома. Доброй вам ночи.

И она ушла, мерцая свечой и шелестя зеленым платьем. Звук ее шагов был подобен легкому журчанию ручейка, струящегося по прохладным камням в тишине ночи.

Том сидел молча, пока каждый из хоббитов пытался набраться храбрости и задать хоть один из множества вопросов, мучивших их еще за ужином. Веки уже стали опускаться сами собой, когда Фродо наконец спросил:

— Хозяин! Ты услышал, как я звал на помощь, или оказался поблизости случайно?

Том встрепенулся, словно очнулся от приятного сна.

— Что? Звал? Ну как услышать — я ведь песню пел над речкой. Ну конечно же, случайно… если можно так сказать. Правда, я другое слышал… Кучке хоббитов беспечных — уж, конечно, не случайно — в лесу вздумалось гулять. Ну а все лесные тропы нынче сходятся к Ветлинке. Дядька Ива туда их тянет, чтоб таких, как вы, поймать. Дядька Ива певец могучий, сетью лес оплел паучьей — вам бы с ним не совладать… Ну а Том — другое дело… он туда ходил по делу…

Том закивал, словно его одолевала дремота, однако свой тихий напев продолжил:

Я туда ходил по делу — по кувшинки желтые

И зеленые листочки для моей красавицы,

Чтобы ей не скучно было дома зиму долгую

Коротать среди цветов, дожидаясь вешних вод.

Так бывает каждый год: по лесу осеннему

Вдоль Ветлинки к бочагу я бегу к укромному,

Где кувшинок — пруд пруди. В этом самом омуте,

Помнится, я изловил дочку Водяницы —

Дева пела песнь воды, ей внимали птицы.

Он открыл глаза и хитро подмигнул.

Вы, безусые ребята, намотайте-ка на ус:

Я до речки до Ветлинки вновь не скоро доберусь,

Может, только по весне, глядя по погоде,

Навещу я Дядьку Иву — иль за половодьем,

С Золотинкой побегу к бочагу:

Там она купается, а я стою на берегу.

Фродо не смог удержаться от еще одного вопроса, того самого, который не давал ему покоя больше всех прочих.

— Хозяин, — промолвил он, — насчет Дядьки Ивы. Кто он или что? Отроду о таком не слышал.

— Вот уж не надо, — разом воскликнули и Мерри, и Пиппин. — Этакие страсти — на ночь-то глядя.

— Верно, — поддержал их Бомбадил. — Спите, непоседы. Разговор про Дядьку Иву не для ночной беседы. Есть подушки, тюфяки — все для сна готово. Утро с солнышком придет — потолкуем снова. Никаких ночных страшилищ нечего бояться. Отдыхайте, чтобы сил к утречку набраться.

С этими словами он задул лампу и, взяв в каждую руку по свече, повел их в спальню.

Тюфяки и подушки у него были — мягче не бывает. Укрывшись белыми шерстяными одеялами, хоббиты задернули полог и мгновенно провалились в сон.

Сначала Фродо лежал в беспросветной тьме. Потом взошел юный месяц, и в бледном свете он увидел могучую черную скалу, прорезанную аркой огромных ворот. Какая-то сила приподняла его ввысь: сверху он видел кольцо скал — сплошную скальную стену, замкнутую долину, посреди которой высилась подобная остроконечному утесу, казавшаяся нерукотворной башня. На ее вершине виднелась фигура человека. Восходящая луна словно бы зависла на миг прямо над его головой, и в ее свете блеснули взъерошенные ветром серебристо-седые волосы. Снизу доносились дикие вопли и яростный волчий вой. Внезапно луну застила черная крылатая тень. Стоявший на вершине воздел посох, и в почерневшее небо ударил сполох пламени. Потом огромный орел спланировал к вершине башни и унес человека прочь. Волчий вой исполнился безумной злобы. Шум, похожий на порыв сильного ветра, принес с собой топот копыт — неистовый галоп с востока. «Черные Всадники!» — в ужасе подумал Фродо и… проснулся.

— Достанет ли мне храбрости покинуть этот безопасный приют? — пробормотал он, настороженно прислушиваясь. Но все было тихо, и в конце концов хоббита снова сморил сон, на сей раз без запомнившихся сновидений.

Рядом с ним безмятежно посапывал Пиппин. Но и в его сон прокралось нечто неладное. Он проснулся (или ему это только почудилось), но продолжал слышать растревоживший его звук: скрип, похожий на тот, какой издают на ветру ветви деревьев. Казалось, будто длинные пальцы сучьев скребут в окно. Хоббит лихорадочно пытался припомнить, растут ли близ дома ивы, а потом вдруг испугался, что он вовсе ни в каком не в доме, а в нутре Дядьки Ивы, и слышит не скрип, а глумливое хихиканье. Унимая дрожь, он потрогал руками мягкий тюфяк и снова улегся. Ласковым эхом прозвучали в его ушах слова Золотинки: «Пусть не беспокоят вас шум леса за окном да ночные шорохи». Мирный, покойный сон пришел снова.

А что до Мерри, то в его сон пробрались бульканье и хлюпанье. Вода струилась с холма и разливалась вокруг дома темным безбрежным озером. Она колыхалась у самых стен, поднимаясь все выше, медленно, но неуклонно. «Нас затопит! — подумал он. — Вода доберется до окон и хлынет внутрь». Чувствуя, что проваливается в трясину, хоббит вскочил, ударил ногой о твердый плитняк и мигом вспомнил, где находится. «Ничто, кроме света звезд да ветра с холмов, не проникнет в двери и окна этого дома», — припомнилось ему. Он с облегчением вздохнул и уснул снова.

Сэму запомнилось одно: спал он всю ночь без просыпу, бревно бревном. Ежели бревна, конечно, спят.

Все четверо хоббитов пробудились разом. В окна пробивался утренний свет, а по спальне, приплясывая скворцом, расхаживал Том Бомбадил. Приметив, что гости проснулись, он хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Добрый день! Чудный день! — Потом Том отдернул желтые занавески на окнах; одно смотрело на восток, другое на запад.

Отдохнувшие хоббиты повскакивали с постелей. Фродо подбежал к восточному окошку и выглянул, внутренне опасаясь увидеть вровень с окном землю, истоптанную копытами. Под окошком серела влажная трава. Шесты с гирляндами вьющихся бобов, а дальше — гораздо дальше — на фоне восходящего солнца высился серый холм…

Утро задалось неяркое: на востоке, за длинными, похожими на очерченные алой каймой клочья небеленой шерсти облаками просматривалась тусклая желтизна рассвета. Низкое небо предвещало дождь, но светало быстро. Среди влажно-зеленой листвы ярко рдели цветущие бобы.

Пиппин выглянул из западного окошка — вниз, на озерцо тумана. Над долиной Ветлинки туман поднимался густыми, мутными клубами. Слева, с холма, исчезая в белесой хмари, струился поток. Ближе, прямо под окном, лежал цветущий росистый сад, обнесенный серой изгородью. И нигде не было ни единой ивы.

— С добрым утром, малыши! — воскликнул Том, распахивая восточное окно и впуская свежий, напитанный запахом дождя воздух. — С солнцем нынче худо. Тучи с запада пришли. Скоро дождик будет. Я давно уже гулял по холмам и долам. Золотинку разбудил песенкой веселой. Только вас, недотеп, разбудить труднее. А ведь утро — оно ночи мудренее. Тот, кто с солнышком встает, может подкрепиться. Ну а прочим лежебокам — травка да водица. Ну-ка, быстро, малыши, и так ведь долго спали. Поспешите-ка к столу, пока не опоздали.

Угрозу Тома хоббиты, разумеется, всерьез не приняли, но и упрашивать себя не заставили. Завтракали основательно, пока стол не опустошили. Хозяев на сей раз с ними не было. Том хлопотал по дому: то громыхал кухонной посудой, то с дробным топотом взбегал и сбегал по лестницам, а порой обрывки его песен доносились из открытого окна. Распахнутые окна столовой выходили на подернутую дымкой долину. Со ската крыши покапывало, а к тому времени, когда хоббиты покончили с завтраком, облака сомкнулись полностью, затянув небо, и лес скрылся за серой стеной проливного дождя.

Сквозь его шум откуда-то сверху пробивался звонкий голос Золотинки. Слов хоббиты разбирали немного, но и без того было ясно, что она поет о дожде и песня ее сама подобна дождю — очищающему и животворящему. Она пела о том, с какой радостью ожидает ливня иссохшая земля, о чистых родниках, что, сбегая с холмов, питают реки, устремляющиеся к дальнему морю. Хоббиты заслушались. Фродо, признаться, радовался погоде, сулившей задержку в этом гостеприимном доме. Идти-то придется — это он понимал, но хорошо хоть не сегодня.

Налетевший с запада верховой ветер пригнал еще более тяжелые и набухшие тучи, которые прорвало над Курганами. Ливень приударил с новой силой, так что садовая дорожка, на которую из открытой двери смотрел Фродо, превратилась в пузырящуюся молочную речку. Том Бомбадил обежал угол дома, размахивая руками, словно отгоняя дождевые струи, и — надо же! — перепрыгнув порог, действительно предстал перед хоббитами совершенно сухим, только башмаки намочил. Их он снял и поставил поближе к камину. Усевшись в самое большое кресло, хозяин поманил хоббитов к себе.

— Этот дождь не просто дождь, — объявил он. — Уборка осенняя. Золотинка моя это все затеяла. Что вам хлюпать по дождю? Оставайтесь дома. У камина посидеть да послушать Тома.

Они слушали, и им довелось услышать немало удивительного и чудесного. Порой Том говорил будто бы сам с собой, но вдруг из-под кустистых бровей на хоббитов устремлялся взгляд ослепительно синих глаз. Время от времени рассказ сам собой перетекал в песню: Том даже поднимался с кресла и продолжал, пританцовывая. Он вещал о цветах и пчелах, о повадках деревьев, о добрых и недобрых лесных тварях и о бесчисленных тайнах, скрытых в зарослях куманики. Хоббиты слушали с замиранием сердца и все лучше понимали, что Заповедный Лес живет своей, непостижимой для чужаков жизнью, а они в нем лишь незваные назойливые пришлецы. Не раз и не два в рассказе упоминался Дядька Ива. О нем Фродо узнал даже больше, чем хотел — слушать такое радости было мало.

Слова Тома раскрыли перед хоббитами сердца деревьев, их странные, зачастую темные помыслы, которые исполнены недоброй зависти к существам, вольно бродящим по земле, — грызущим, рубящим, ломающим, жгущим, — ненавистным злодеям и супостатам. Заповедный Лес не зря считали древним: он представлял собой один из последних островков Извечного Леса, некогда покрывавшего всю землю. Здесь еще жили праотцы деревьев, что старели не быстрее, чем горы, и помнили те времена, когда только они владычествовали над миром. Несчетные годы напитали их мудростью, а заодно — гордыней и злобой. Но не было среди них никого опаснее и коварнее Дядьки Ивы с его прогнившей сердцевиной. Песней и мыслью он повелевал ветрами по обе стороны реки. Алчно впитывая земные соки, он, словно выпуская корни и раскидывая загребущие ветви, распространял свою волю и власть, пока не подчинил себе почти весь лес — от Тына до взгорья.

Внезапно, подобно прихотливому ручью, то струящемуся среди осоки и лилий, то журчащему по камушкам, то прыгающему с холмов водопадом, повествование отвернуло от леса и устремилось к Великим Курганам. Словно воочию предстали перед хоббитами зеленые холмы. Они были изрыты пещерами и увенчаны кольцами каменных зубцов. Блеяли овцы. На холмах воздвигались грозные крепости. Маленькие княжества беспрерывно враждовали между собой, и юное солнце окрашивало багрянцем алчущие крови мечи их владык. За каждой победой следовал разгром: рушились башни, полыхали дворцы, и пламя вздымалось к небесам. Золото грудами сваливалось в усыпальницы властителей: над ними воздвигали каменные своды, засыпали сверху землей, и скоро могилы уже забытых правителей зарастали травой. Снова, уже недолго, бродили, пощипывая траву, овцы, а потом холмы опустели. Откуда-то издалека наползла Тень, она растревожила кости усопших. Могильная Нежить бродила по лощинам, бряцая кольцами на длинных холодных пальцах и позвякивая золотыми цепями. Каменные венцы на макушках холмов щерились в лунном свете, словно обломанные зубы.

У хоббитов и самих зубы стучали от страха. Слухи о жуткой Нежити, обитавшей где-то в Курганах за лесом, доходили и до Хоббитании, но эти рассказы были не из тех, которые хоббитам нравилось слушать, даже удобно устроившись у камелька. Все четверо разом вспомнили, что дом Тома Бомбадила примостился совсем рядом с этими мрачными холмами. Они беспокойно заерзали, стали переглядываться и на время утратили нить повествования.

А когда ухватили ее вновь, рассказ Тома блуждал по временам, лежавшим за пределами памяти, по тем временам, когда мир был иным. Том пел о древних звездах, светивших над землей, на которой еще никого не было, кроме Перворожденных эльфов.

Неожиданно он умолк и закивал головой, будто задремал. Речь его заворожила хоббитов; да что хоббитов — казалось, она прекратила ветер, иссушила тучи, прогнала день и зажгла на небе белые огни звезд. Вправду ли прошел день и наступил вечер, один ли это был день — Фродо не имел ни малейшего представления. Ни голода, ни усталости он не чувствовал — одно лишь безмерное изумление.

Тишина заполнила комнату, она словно бы распространилась на весь подзвездный мир. Фродо охватил неожиданный страх перед этой всесветной тишиной, и он спросил:

— Кто ты, Хозяин?

— А? Что? — Том встрепенулся, глаза его блеснули во мраке синевой.

Заговорил он тихо, даже не напевая:

— Вы хотите знать имя? Но что в нем? Лиши вас имен, разве вы не останетесь сами собой? Впрочем, вы молоды. Я… Я Старейший — вот единственный ответ. Именно так, друзья. Том здесь был прежде рек и деревьев. Первую каплю дождя помнит он, первый желудь. Я первым протаптывал здесь тропы, на моих глазах пробудились народы — великие и малые. Прежде королей, Курганов, прежде Могильной Нежити был здесь Том. Он был здесь, когда эльфы ушли на запад, до того как разлилось Море. Он знал время, когда подзвездная Тьма не ведала страха — прежде чем явился Темный Властелин.

Хоббитам почудилось, будто за окнами встала темная тень. Они невольно оглянулись, а когда повернулись обратно, в дверях стояла Золотинка. В одной руке она держала свечу, а другой заслоняла ее от сквозняка, и ладонь светилась, словно перламутровая раковина.

— Дождь кончился, — объявила она. — Чистые воды струятся с холмов под звездами. Так будем же смеяться и радоваться.

— Радоваться, есть и пить, — весело подхватил Том. — От рассказов долгих и у Тома самого пересохло в горле. Гости долго слушали: с утречка до вечера. Им давно за стол пора — с этим мешкать нечего.

С этим словами он вскочил с кресла, подхватил с каминной доски свечу, зажег ее от свечи Золотинки, протанцевал вокруг стола и внезапно исчез за дверью. Вернулся он с огромным, чем только не уставленным подносом. Хозяева принялись накрывать на стол, а хоббиты смотрели на них во все глаза, восхищаясь и в то же время несмело посмеиваясь. Дивная грация Золотинки удивительно сочеталась с препотешными приплясами Тома — они словно исполняли свой, только им ведомый танец. Не задевая друг друга — она скользила, он скакал (то к столу, то от стола, то за дверь, то обратно) они мигом уставили огромный стол свечами и снедью.

Том поклонился гостям.

— Ужин готов, — объявила Золотинка, и хоббиты только сейчас заметили, что на сей раз платье на ней серебристое, с белым поясом, а туфельки словно из рыбьей чешуи. Ну а Том был во всем голубом, цвета отмытых дождем незабудок, но в ярко-зеленых носках.

Ужин оказался даже лучше вчерашнего. Слушая Тома, хоббиты совсем позабыли о еде, но оказавшись за столом, вспомнили мигом. Они вдруг почувствовали себя так, словно им неделю и крошки не перепадало. Довольно долго они не пели и даже не разговаривали, а полностью сосредоточились на главном и любимом деле. Но рано ли, поздно ли, напились и наелись вдосталь, и за столом вновь зазвучали песни и смех.

Золотинка пропела им немало песен, начинавшихся на холмах и увлекавших за собой в тишину вод, позволяя совсем по-иному увидеть озера, где отражается небо, и звезды горят, как разбросанные по дну драгоценные камни.

Потом она пожелала каждому доброй ночи и снова оставила их с Томом у камина. Только на сей раз сна у Тома не было ни в одном глазу, и он забросал хоббитов вопросами.

Правда, как выяснилось, он и без того знал о них куда как много, даже кто из какой семьи, а уж древняя история Хоббитании была ему ведома куда лучше, чем любому из хоббитов. Это их, впрочем, уже не удивляло. Что до нынешних дел, так Том не скрывал, что сведениями по этой части обязан в основном не кому иному, как старому Бирюку. И отзывался о Бирюке с редкостным уважением. «В нем мудрость укоренилась: ногами на земле стоит крепко, руки всегда в работе, а оба глаза открытыми держит», — примерно так можно было передать его отзыв. И с эльфами Бомбадил тоже знался: неведомо как, но получил он весточку от Гилдора касательно Фродо.

Знал он так много и выспрашивал так искусно, что Фродо сам не заметил, как выложил ему и о Бильбо, и обо всех своих страхах и надеждах больше, чем рассказывал Гэндальфу. Том безмолвно кивал, но когда речь зашла о Черных Всадниках, глаза его блеснули.

— А ну, покажи-ка мне это драгоценное Кольцо, — потребовал он прямо посреди рассказа. К величайшему своему изумлению, Фродо вытащил из кармана цепочку, отстегнул Кольцо и без колебаний протянул Бомбадилу.

Оказавшись на большой коричневой ладони, оно и само словно бы выросло. Том поднес его к глазу и рассмеялся. Зрелище было и потешное, и тревожное одновременно: на хоббитов смотрел ярко-синий глаз, окруженный золотым ободком. Потом Том надел Кольцо на кончик мизинца и поднес к огоньку свечи. Поначалу хоббиты не усмотрели в этом ничего необычного, но спустя миг ахнули. Он не исчез!

Снова рассмеявшись, Том подбросил Кольцо в воздух — вот тут-то оно и исчезло, причем с яркой вспышкой. У Фродо вырвался крик, но Том уже подался вперед и с улыбкой вернул Кольцо ему.

Фродо осмотрел его внимательно и недоверчиво, словно получил назад из рук ловкого фокусника.

Нет, вроде бы то же самое: во всяком случае такое же тяжелое — хоббит всегда недоумевал, отчего оно так оттягивает карман. Но ему стало досадно: Гэндальф считает Кольцо самой важной и опасной вещью на свете, а для Тома оно, выходит, попросту безделушка? Он улучил момент, когда Бомбадил углубился в долгую историю о чудных барсучьих повадках, и надел Кольцо.

Мерри случайно повернулся к нему… и охнул, увидев пустое кресло. Фродо обрадовался: Кольцо то же самое и действует по-прежнему. Он соскользнул с кресла, тихонько прокрался мимо камина и направился к двери.

— Эй, там! — крикнул Бомбадил, глядя на него безусловно видящими глазами. — Фродо, не дури! Ты куда собрался? Старый Том не слепой. Ну-ка, возвращайся. Побрякушку сними, иль не наигрался? Сядь, послушай: расскажу, как не заплутаться, чтобы, выйдя поутру, вам до Тракта ввечеру целыми добраться.

Выдавив принужденный смешок, Фродо снял Кольцо и снова уселся в кресло. Том сообщил, что день завтра ожидается солнечный, в самый раз для путешествия. Но выйти придется рано: погода в здешних краях неустойчивая, и даже ему не под силу предсказать ее надолго. «Быстрее переменится, чем Том переоденется», — так он сказал. Идти Том присоветовал почти строго на север, краем взгорья: так можно было обогнуть курганы и к вечеру действительно добраться до Западного тракта. Он наказывал ничего не бояться, но и не лезть, куда не надо.

— По травке идите, по зеленой травке, — наставлял он. — Держитесь подальше от холодных камней, не суйте носа в обиталища Могильной Нежити. Совладать с нею под силу лишь тем, чьи сердца не ведают страха.

Это предостережение он повторил несколько раз, а потом велел хоббитам разучить призывную песенку: на тот случай, если они завтра все-таки попадут в беду.

Том, Том Бомбадил! Помогай нам, Том,

В чаще, в куще, в гуще, в роще, ночью или днем!

Ты приди к нам, Бомбадил, как всегда ты приходил!

А не то мы, Бомбадил, вовсе пропадем!

После того как они дружно пропели ее вместе с ним, Том со смехом похлопал каждого из хоббитов по плечу, взял свечи и повел их в спальню.

Глава 8

Мгла над курганами

В ту ночь хоббитам не мешали никакие шорохи. Однако — Фродо не знал, сном то было или же явью, — он слышал нежное пение, доносившееся издалека, из-за серой дождевой завесы. Звуки набирали силу, пелена дождя замерцала, как серебристое стекло, а потом вдруг дрогнула и раздвинулась, открыв его взору дивный зеленый край, залитый лучами восходящего солнца.

Видение незаметно перешло в пробуждение.

Том Бомбадил приплясывал посреди спальни, насвистывая, словно целая стайка певучих птах. Сквозь открытое окошко уже проникали косые лучи показавшегося из-за холмов солнца. Зелень снаружи отливала бледным золотом.

После завтрака, снова без хозяев, хоббиты приготовились распрощаться. На сердце у каждого лежал камень, несмотря на прохладное погожее утро и ясное, начисто отмытое осеннее небо. С северо-запада веял свежий ветерок. Сытые, отдохнувшие пони фыркали, переступали копытами и бодро помахивали хвостами. Том вышел на крыльцо и помахал хоббитам шляпой, отбивая башмаками торопливую дробь, — он как бы давал им понять, что время не ждет.

Хоббиты выехали на вьющуюся позади дома тропку. Подъехав к северному склону высокого холма, они спешились и только собрались вести пони вверх в поводу, как Фродо замер на месте.

— Золотинка! — воскликнул он. — Прекрасная госпожа в серебре и зелени! Мы же ее с вечера не видели и даже не попрощались. Ну хороши!

От огорчения он чуть было не повернул назад, но в этот миг откуда-то сверху послышался ясный переливчатый зов. Золотинка стояла на высоком травянистом уступе, маня их к себе. Волосы ее струились по ветру, сияя солнечным светом, по росистой траве под танцующими ногами, словно по зеркальной глади воды, пробегали мерцающие блики.

Хоббиты поспешили наверх со всех ног. Остановившись перед Золотинкой, они низко поклонились, а она плавно повела рукой, приглашая их оглядеться.

В свете ясного утра перед ними открылся широкий окоем. Не было и следа мутного марева, скрывавшего мир два дня назад, когда они пытались высмотреть дорогу с макушки холма посреди леса. Сейчас они видели этот холм отчетливо — бледно-зеленый бугорок, выступавший над морем темных деревьев. Вблизи море переливалось всеми оттенками зеленого, желтого и бурого. Где-то там, далеко, лежала невидимая отсюда долина Брендивина. Зеркальная полоса этой реки виднелась только на юге, за Ветлинкой: там Брендивин делал огромную петлю и уносил свои воды прочь, а куда — никто в Хоббитании не ведал. На севере холмы постепенно понижались, теряя прежние очертания и прежний цвет, пока не сливались с горизонтом. На востоке тянулись, уставясь в утреннее небо, курганы. Они исчезали в туманной голубизне, а там, дальше, не столько виделись, сколько угадывались очертания высоких и могучих гор, известных хоббитам лишь по давним преданиям.

Они вздохнули — все разом. Вот было бы здорово прыгнуть, притопнуть да домчать куда надо, хоть и до гор, на манер Тома. До чего же обидно трусить да ковылять морщинистым краем какого-то там взгорья. Словно прочтя их невеселые мысли, Золотинка заговорила.

— Вам нужно поспешать, дорогие гости. Будьте тверды, от задуманного не отступайтесь. Идите на север с ветерком у левой щеки, и да будет благословен ваш путь. — И отдельно, только для Фродо, добавила: — Прощай, друг эльфов. Это была воистину радостная встреча!

С ответом Фродо не нашелся, а потому лишь молча поклонился, а потом сел на пони и медленно поехал вниз по пологому склону. В ложбине между холмов было теплее, там стоял прелый, сладковатый запах. Спустившись на самое дно, хоббиты оглянулись и разглядели Золотинку — тоненький, залитый светом цветок на фоне неба. Она простерла им вослед руки, звонко выкликнула прощание, а потом повернулась и исчезла.

Поначалу тропа вилась понизу, из одной лощины в другую, еще более глубокую, потом стала забирать вверх, снова повела вниз, и так не раз и не два.

По дороге не попадалось ни деревца, ни ручейка — вокруг только упругая трава да тишь, нарушаемая разве шелестом ветра да редкими криками незнакомых птиц. Солнце поднималось все выше, начинало припекать. А когда поднимались на очередной гребень, ветерок как будто стихал. Лес на западе словно дымился: после вчерашнего дождя листья, корни и почва исходили испариной. Горизонт потемнел, теперь небо нависало над головами плотным, тяжелым синим куполом.

К полудню взобрались на холм с широкой и почти плоской, похожей на неглубокую тарелку с низенькой бровкой по краям, вершиной. Наверху не было ни ветерка, а небо, казалось, опустилось ниже прежнего. Хоббиты огляделись и заметно приободрились — по всему выходило, что они проделали основательный путь. Конечно, обзор был не такой ясный, как утром, насчет расстояния недолго и обмануться, но в том, что холмы подходили к концу, сомневаться не приходилось. Два последних маячили как раз впереди — в проем между ними уходила долина, а дальше, на севере, виднелась темная полоса.

— Это деревья! — воскликнул Мерри. — К востоку от Моста на многие лиги весь Тракт обсажен по обочинам деревьями. А кто сажал, когда — нынче уж и не помнят.

— Прекрасно! — отозвался Фродо. — Не сбавим хода, так, глядишь, на закате сделаем привал у дороги.

Однако говорил он рассеянно, то и дело посматривая на восток. Там высились курганы; из травянистых вершин, словно зубы из позеленелых десен, торчали обломанные камни. Зрелище, мягко говоря, не радовало. Впрочем, похожий камень торчал и посреди зеленой «тарелки», где они находились. Походил он то ли на верстовой столб, то ли на предостерегающе выставленный палец. Солнце стояло высоко, тени от камня не было, но хоббиты все равно решили передохнуть возле него и спешились. А когда уселись, привалившись к камню спинами, то с удовольствием обнаружили, что он прохладный — солнце его почему-то не нагрело. Решили перекусить — и перекусили по-хоббитски основательно, благо припасами из «дома под холмом» Том их снабдил не на один день.

Тому, что случилось потом, можно подыскать разные объяснения: возможно, их сморила усталость, возможно, жара, может быть, сытная еда, а то и все вместе. Так или иначе хоббиты сидели себе, сидели, блаженно вытянув ноги, а потом вдруг очнулись от сна, хотя что-что, а уж спать-то они вовсе не собирались. Камень сделался совсем студеным, теперь он отбрасывал на восток длинную белесую тень. Водянисто-желтое солнце едва просвечивало сквозь дымку над западным краем вершины. Все вокруг сплошь затянуло холодным густым туманом. Невдалеке, сбившись поближе и понуря головы, стояли пони.

Вскочив на ноги, хоббиты метнулись к западному склону, и тут у них на глазах солнце окончательно утонуло в бледном море тумана, а с востока нахлынул серый холодный сумрак. Туман накатывал волнами, поднимаясь все выше, пока наконец не сомкнулся над головами. Они оказались в огромном зале со мглистыми сводами, в центре которого, словно колонна, торчал камень.

Хоббиты угодили в ловушку: это они сообразили сразу, но духом пока еще не пали. Видеть дальнюю полоску деревьев вдоль Тракта друзья теперь, конечно же, не могли, но направление помнили прекрасно. Это внушало надежду. Непослушными, похолодевшими пальцами они быстро увязывали вьюки — все мысли были только о том, как убраться от проклятого камня поскорее и подальше.

Вскоре они уже вели своих пони вниз, по пологому северному склону, прямо в колышущееся море тумана. Двигались гуськом. Чем ниже, тем более густой и промозглой становилась мгла: волосы взмокли, на лбы стекали капли. У подножия холма было так холодно, что пришлось распаковать вьюки и достать плащи с капюшонами; впрочем, и плащи отсырели почти мгновенно. Дальше ехали верхом, доверившись пони. Лошадки медленно, нюхом да копытцем, нащупывали путь, преодолевая следовавшие один за другим спуски и подъемы. Главное было держаться верного направления и попасть в широкий проем между холмами на северном конце долины, а там все просто — езжай прямиком, рано или поздно выберешься на Тракт. Хотелось верить, что хоть за холмами мерзкий туман поредеет, а то и вовсе развеется. Продвигались, конечно, еле-еле. Чтобы не потеряться, ехали тесной цепью: впереди Фродо, за ним Сэм, Пиппин и Мерри. Долина казалась бесконечной. Фродо чуть было не отчаялся — туда ли они едут? — но тут приметил: по обеим сторонам дороги что-то чернеет. Что как не холмы, северные ворота взгорья? Проскочить, и они в безопасности!

— Вперед! За мной! — крикнул он через плечо, торопя пони. Но уже спустя миг его надежда сменилась растерянностью и тревогой. Пятна, принятые им за холмы, словно бы съежились, а потом из тумана выступили два огромных, слегка наклонившихся один к другому камня: точно дверные столбы без притолоки. Откуда они взялись, Фродо понять не мог: сверху он ничего подобного не видел. Только вот сообразил он слишком поздно, когда пони уже пронес его между столбами. Пала тьма. Лошадка всхрапнула, вздыбилась и, сбросив седока, умчалась прочь. Поднявшись на ноги, Фродо понял, что остался один.

— Сэм! — закричал он. — Пиппин! Мерри! Где вы застряли?

Ответа не было. Охваченный страхом, он устремился назад, к камням, отчаянно выкликая имена друзей. Пони пропал в тумане. Откуда-то, словно из далекого далека, донесся слабый окрик: «Эй, Фродо! Эй!» Крик донесся слева, с востока: не иначе как из-за камней. Опрометью бросившийся на зов Фродо внезапно понял, что бежит в гору. Ковыляя во мгле, он звал и звал снова. Долгое время ответом ему была лишь вязкая тишина, потом откуда-то сверху послышалось: «Фродо! Фродо!», а затем, сразу же, жалобный, отчаянный вскрик, тут же оборвавшийся. Фродо поднимался так быстро, как только мог, но тьма сгущалась еще быстрее: куда он идет, можно было только гадать. Вот, похоже, и вершина… Ноги подкашивались, глаза заливал пот, а тело пробирал озноб. А вокруг темень — хоть глаза выколи.

— Эй, где вы?! — крикнул он из последних сил. Ответа не было. И тут неожиданно налетел пронизывающий ледяной ветер. Он уносил прочь клочья тумана, разгоняя мглу. Фродо поднял глаза и с удивлением увидел проступавшие сквозь смутное марево звезды. Трава под ветром зашелестела — ему показалось, что по-змеиному зашипела.

Вновь — теперь уже едва-едва различимо — послышался крик. Фродо устремился на зов. Туман стремительно таял и вдруг, словно отдернутый занавес, исчез, явив взору звездное небо. Фродо увидел, что стоит, обратившись лицом к югу, на вершине холма, — забрался он туда, надо полагать, с севера. Ветер пробирал до костей. Справа, на фоне западного звездного небосклона, мрачно вырисовывался черный курган.

— Где вы?! — снова крикнул Фродо, испуганно и сердито.

— Здесь, — отозвался глубокий и холодный голос, исходивший, казалось, из-под земли. — Я жду тебя.

— Нет! — только и вымолвил Фродо заплетающимся языком, не в силах сдвинутся с места. Колени подогнулись, и он рухнул наземь. Дрожа от страха, хоббит глядел на склоняющуюся над ним высокую темную фигуру, подобную тени. Кажется, он даже увидел холодные, словно подсвеченные идущим откуда-то издалека бледным светом глаза, но тут его словно сдавили клешни из ледяной стали. Охваченный жуткой обморозью, Фродо оцепенел и больше уже ничего не помнил.

Во всяком случае, когда он пришел в себя, то в первый момент не мог припомнить ничего, кроме беспредельного ужаса. А потом ужас нахлынул с новой силой: он понял, что пойман, заживо погребен в курганах. Он поддался чарам жуткой Могильной Нежити, о которой и говорить-то осмеливался разве что шепотом. Не смея и шелохнуться, Фродо со сложенными на груди руками лежал на холодном камне.

Но хотя страх только что не заставил его раствориться в окружающей тьме, он вдруг поймал себя на том, что думает не о замогильных кошмарах, а вспоминает Бильбо: совместные прогулки по излюбленным тропкам и долгие беседы о дорогах и приключениях. В сердце самого пухлого и робкого хоббита таится (правда, зачастую очень уж глубоко) зернышко отваги, готовое прорасти в час отчаянной нужды. А Фродо был вовсе не пухлым и отнюдь не робким: сам-то он этого, может быть, и не знал, но и Бильбо, и даже Гэндальф считали его лучшим хоббитом во всей Хоббитании. Он понял, что его приключение подошло к ужасному концу, но именно эта мысль придала ему сил, заставив предпринять последний, пусть и безнадежный рывок. Оставаться покорной, беспомощной жертвой он не собирался.

Внезапно Фродо заметил, что темнота редеет, сменяясь бледно-зеленоватым светом, исходившим от пола, а может быть, даже и от него самого. Свет еще не достиг стен или крыши, когда хоббит повернулся и увидел лежащих рядом Сэма, Мерри и Пиппина. У всех троих были мертвенно-бледные лица; облачением им служили белые саваны. Вокруг громоздились груды сокровищ — горы тошнотворного, мертвяще-тусклого золота.

Головы хоббитов венчали золотые обручи, пальцы унизывали перстни, на запястьях красовались браслеты. Обок каждого лежал меч, в ногах — щит. А еще один меч — длинный и обнаженный — поперек горла у всех троих.

Как на смену тьме пришел мертвенный свет, так и гробовая тишина нарушилась доносившимися издалека, словно из-под земли, звуками: то возвышаясь, то стихая, звучала немыслимо безотрадная, леденяще тоскливая песня. Среди невнятных звуков порой угадывались слова — злобные, жестокие, исполненные губительной ненависти, сквозь которую прорывались жалобные стоны. Казалось, ночь изнуряет томление по никогда не проникающему сюда утру, холод — по солнечному теплу, и они, со злобой отчаяния, проклинают то, чего лишены. Фродо промерз до мозга костей, а когда, к своему ужасу, понял, что слова складываются в заклятие, то и вовсе оледенел.

Сгинь, стынь, спи тут,

Ляг во мрак, лют, под спуд,

Ляг в склеп, будь слеп,

Не зря ни зги, береги

Злато заклято —

Доколе Тень не затмит день

И звездную ночь, не уйдешь прочь,

Студь, будь наш страж!

Из-за изголовья послышался другой звук — царапающий и скребущий. Фродо приподнялся на локте и увидел, что лежит поперек каменного тоннеля, а из-за угла, перебирая пальцами, крадется длинная рука — крадется, подбираясь к рукояти меча близ Сэмова горла.

Поначалу Фродо показалось, что заклятие и вправду обратило его в камень. Потом пришла мысль о побеге: ведь Кольцо при нем, а с Кольцом, наверное, можно ускользнуть даже от Нежити. Вот наденет его, выберется наружу, а там — жизнь и свобода! Конечно, он будет горько оплакивать погибших друзей, но выхода-то другого нет. Это даже Гэндальф признает.

Мысль еще бередила душу, но сердце уже подсказывало иное — не может он бросить друзей, не может и не бросит! Могильная рука, между тем, подползала все ближе. Еще миг Фродо непроизвольно шарил в кармане, но тут его решимость окрепла. Схватив лежавший рядом короткий меч, он привстал на колени, перегнулся через тела друзей и со всей силой рубанул по костлявому запястью. Меч обломился у самой рукояти, но и отрубленная скребущая кисть упала на камни. Жуткий вопль потряс каменные своды. Свет померк, из тьмы донеслось злобное рычание. Фродо повалился на Мерри, щекой прямо на его холодное, как у мертвеца, лицо. И вдруг припомнил все, забывшееся в гибельном мороке тумана, — дом под холмом, Тома… и его призывную песню…

— Том, Том Бомбадил… — начал он, и со звуками этого имени голос его окреп. Он зазвучал в полную силу, словно под мрачными сводами запела труба.

Том, Том Бомбадил! Помогай нам, Том,

В чаще, в куще, в гуще, в роще, ночью или днем!

Ты приди к нам, Бомбадил, как всегда ты приходил!

А не то мы, Бомбадил, вовсе пропадем!

В наступившей тишине Фродо слышал лишь стук своего сердца. Время, казалось, остановилось — так томительно долго тянулись мгновения. А потом — сначала издалека, а там все ближе и ближе, легко пронизывая толщу земли и камня, зазвучал ответный напев.

Старина Том Бомбадил ходит в куртке синей,

Кто хотел его поймать, не поймал доныне;

А еще Том Бомбадил — желтые ботинки,

Коли скажет он словцо — заказывай поминки!

Послышался грохот, невидимая сила разметала в стороны камни, и в могильный склеп хлынул поток света — солнечного света. В образовавшемся прямо против Фродо проеме показалась шляпа с пером, а следом за ней и голова Бомбадила. Свет из-за его спины упал на лица неподвижных хоббитов — ни один из них не шелохнулся, но мертвенная бледность стаяла. Теперь они выглядели так, будто просто спят крепким глубоким сном.

Сгинь ты, Нежить! Солнце взошло!

Серой мгой испарись, ветром северным вой,

Мир твой там, за горами, в пустыне, — туда и лети!

Здесь не место тебе. Это место оставь!

Будь во тьме запредельной темнейшею тьмой,

Будь ничем, пока мир вновь из тьмы не родится на свет.

Том пригнулся, снял шляпу и с песней шагнул под мрачные своды. Одновременно с послышавшимся в ответ воплем рухнула дальняя часть стены. Снова раздался вой — пронзительный и протяжный, постепенно замиравший вдали. Потом воцарилась тишина.

— Эй, Фродо, вылезай, — позвал Бомбадил. — Аль пришлось несладко? Помоги своих дружков вынести на травку.

Вместе они вытащили наружу Мерри, Пиппина и Сэма. Покидая склеп, Фродо оглянулся и ему почудилось, будто отсеченная кисть все еще шевелится, словно раздавленный паук. Том снова нырнул под землю, повозился там и вернулся с целой охапкой золотых, серебряных, медных и бронзовых украшений, усыпанных самоцветными каменьями. Все это добро он сложил под солнышком, на зеленой вершине кургана. Том постоял молча — шляпу он держал в руке, и в волосах его гулял ветер, — посмотрел на распростертых на траве хоббитов и, воздев руку, звучно и властно изрек:

Просыпайтесь-ка, ребята! Просыпайтесь поскорей!

Вы погрейтесь-ка на солнце у распахнутых дверей!

Без руки мертвец остался, и пуста могила!

Вылезайте! Как проснетесь — к вам вернется сила!

К величайшей радости Фродо, хоббиты зашевелились, пооткрывали глаза, а там и повскакивали. Они ошарашенно уставились сначала на Фродо, потом на возвышавшегося над ними Тома, а потом начали с изумлением рассматривать друг друга: белые саваны, золотые обручи, цепи и перстни.

— Что за баламуть?.. — начал было, поправляя съехавший набекрень золотой обруч, Мерри, но внезапно осекся. — Помню! — глухо промолвил хоббит. — Воители Карн-Дума напали на нас под покровом ночи. Мы были разбиты. Копье… — он ахнул и схватился за грудь, — копье пробило мое сердце… Да нет же! — воскликнул он спустя мгновение, открыв глаза и тряся головой. — Что это я несу? Не иначе как со сна привиделось. Фродо, а ты-то куда запропастился?

— Вроде как с пути сбился, — пробормотал Фродо. — Но не стоит об этом: было и прошло. Лучше подумаем, как дальше идти.

— Какое там идти, сударь! — воскликнул Сэм. — В этаком виде? — он с отвращением побросал наземь золотые побрякушки и растерянно огляделся по сторонам в надежде обнаружить свою куртку и штаны. — Где моя одежонка?

— Вам одежу искать — только время терять, — пропел, спрыгивая с макушки холма, Том. Он приплясывал вокруг хоббитов, словно ничего и не случилось.

— Это как? — спросил Пиппин. — Одежды, выходит, нету, а пони?

— Вы вернулись из бездны, бездны безнадежной, — поблескивая глазами, откликнулся Бомбадил. — Тут одежку потерять — пустячок ничтожный. Вам побегать по траве голышом не худо бы. Ну а Том, глядишь, для вас что-то раздобудет.

С прискоком да посвистом он умчался вниз по склону. Растерянный Фродо глядел ему вслед, а Бомбадил подбрасывал в воздух и ловко ловил на ходу свою шляпу. Его незатейливая песня удалилась к югу и смолкла.

Снова потеплело, и на сей раз изрядно. Хоббиты и вправду чуток побегали нагишом по травке, с удовольствием сбрасывая мозглую оторопь могилы: чувствовали они себя так, словно воспряли после долгой и тяжелой работы.

Грядущее во всяком случае представлялось им вполне радостным. К возвращению Тома они почувствовали себя как никогда свежими — и голодными. А он возвернулся не один, а привел за собой целых шесть пони: всех хоббитских и одного собственного, такого упитанного, что он мог сойти и за лошадь.

Мерри, хоть и был хозяином пяти лошадок, не удосужился дать им имена, но они, похоже, охотно отзывались на клички, полученные от Бомбадила.

Гей! Ко мне, Бегунок, где ты, толстоногий,

Прыг да скок, мой конек, скачешь без дороги?

Гей! Гони сюда Жирка, моему послушный слову,

Востроуха, Мудрохрапа, Хвостуна да Бей-подкову.

— Гей! — окликнул Том, и пони подбежали к хоббитам. А сам Бомбадил, размашисто поклонившись, не преминул сообщить, что у пони, ежели приглядеться, здравого смысла будет малость побольше.

— Вот бы вам, малыши, — смешливо заметил он, — у лошадок поучиться. С ними-то такой напасти не могло случиться. Пони нюхом чует Нежить и бежит подальше он. Ну а хоббит, право слово, так и лезет — на рожон! Впрочем, уж не в этом дело. Главное, что вьюки целы.

Мерри, Пиппин и Сэм быстренько достали из тюков запасную одежду и вскоре почувствовали, что им, пожалуй, и жарковато: натянули-то вещи теплые, прихваченные на случай зимы.

— А этот, здоровенный, откуда взялся? — спросил Фродо, глядя на самого крепкого из пони.

— А этот, — откликнулся Том, — мой дружок. Скачет, где придется. А как свистнешь его — тут же и найдется. Он сам по себе по долинам бродит. Но сегодня Том на нем хоббитов проводит. А не то они, глядишь, снова заплутают. Лучше с ними Том поедет — он дорогу знает.

Что-что, а это хоббиты выслушали с радостью: о таком провожатом можно было только мечтать. Они осыпали Бомбадила благодарностями, от которых тот только отмахивался, утверждая, что этаких ротозеев лес не видывал, а потому он успокоится только, когда выпроводит их за пределы своих владений.

— И своих-то дел полно, — говорил он, — как-никак Хозяин. Ну какой без меня здесь пригляд за краем? Не могу ж я без конца всех растяп опекать, то от Ивы вызволять их, то от Нежити спасать. Ну а к вечеру мне быть пристало дома. Золотинка моя заждалась уж Тома.

Судя по солнышку, час был еще не поздний — девять, ну в крайнем случае десять. Поскольку последний раз хоббиты харчевали рядом со стоячим камнем, им определенно не мешало перекусить. Что они и сделали, а Том тем временем занялся сокровищами. Большую часть их он ссыпал на траву со словами:

— Кто найдет — тот и владей! Человек ты, эльф иль птица… лишь бы был не лиходей. Пусть тот, кто возьмет, добр сердцем будет. И тогда сюда дорогу Нежить позабудет.

Для себя он отобрал чудесную, похожую на переливчатые крылышки бабочки, усыпанную самоцветами брошь.

— В давний век эту брошь на плече носила, — молвил он, словно вглядываясь в минувшее, — та, что краше всех была, да ушла в могилу. Пусть достанется она Золотинке ясной. Чтобы память о былом вовеки не угасла.

Каждому из хоббитов Том вручил длинный кинжал чудной работы, украшенный золотой чеканкой в виде переплетающихся змей. На солнце клинки сияли, рассыпая яркие блики: похоже, изготовленные из неведомого, легкого, но чрезвычайно прочного металла, усыпанные драгоценными каменьями ножны уберегли их ото ржи — может, ножны, а может, и могильные чары.

— Вам по росту как раз, — весело напевал Том, — за мечи сгодятся. Всяк подумает стократ, чтобы к вам соваться. Этак можно и в путь хоть куда пускаться.

Том поведал хоббитам, что выковали клинки — во времена незапамятные — оружейники Арнора, потомки выходцев с Заокраинного Запада. Они отважно сопротивлялись Темной Напасти, но в конце концов их одолело могучее колдовство Ангмарского Чародея, короля Карн-Дума.

— Уж давно забыта слава дней, минувших без возврата, — бормотал Том словно бы только для себя. — Но еще по Средиземью бродят странные скитальцы. Берегут они народы от напастей несусветных. Королей потомки древних — но никто о том не знает. Да, никто о том не знает… да и мало их осталось.

Хоббиты едва ли поняли его слова, но когда он говорил, перед каждым из них словно промелькнуло видение: по необъятной, утопающей краями во тьме равнине блуждали рослые, суровые люди со сверкающими мечами — и у одного из них на челе сияла звезда.

Миг — и видение рассеялось: пора было трогаться. Хоббиты проверили поклажу и упряжь. Мечи болтались на поясах, и друзья чувствовали себя неловко. Приключение, конечно, приключением, но ведь не дойдет же до того, чтобы на мечах рубиться…

Вниз по склону пони свели в поводу, а потом уселись в седла да и затрусили по долине. Оглядываясь, они еще долго видели на вершине кургана вспыхивавшую под лучами солнца груду сокровищ. Фродо, сколько ни вертел головой, так и не увидел ничего похожего на вчерашние стоячие камни: куда они запропастились, так и осталось тайной. Впрочем, до северного проема между холмами добрались скоренько и миновали его без приключений. Том ехал неподалеку, обгоняя их то слева, то справа. Пони Бегунок выказывал удивительную для его упитанности и стати прыть. Большую часть времени Бомбадил пел, вроде как полнейшую невнятицу, но, возможно, то был какой-то полузабытый язык, как нельзя лучше подходивший для веселого пения.

Двигались вроде бы и быстро, однако Тракт оказался дальше, чем предполагали поначалу. Темная полоса, та, что сочли за высаженные у обочины деревья, обернулась кустами, облепившими край глубокого рва, за которым высился осыпавшийся земляной вал. Том сообщил, что некогда здесь пролегала граница древнего королевства, но распространяться на сей счет не стал: похоже, это вызвало у него не слишком радостные воспоминания.

Перебравшись через ров и проехав в пролом старинного вала, хоббиты свернули на север — до этого дорога основательно забирала к западу. На ровной, открытой местности пони прибавили шагу, однако когда впереди и впрямь замаячили высаженные по обочинам Тракта деревья, солнце уже стояло очень и очень низко. Последние лиги путники гнали своих лошадок разве что не галопом, но наконец увидели перед собой извилистую полосу дороги, всю в выбоинах да рытвинах. После недавнего дождя в каждой ямке поблескивала вода.

— Ну вот, — вздохнул Фродо. — Добрались-таки! Через лес мы, конечно, пару дней потеряли, но может, оно и к лучшему. Вдруг они отстали, а то и со следа сбились.

Кто такие они, хоббит уточнять не стал. Все его и так поняли, и всем стало не по себе. Заповедный Лес и Курганы заставили друзей напрочь забыть о Всадниках, но теперь впереди лежала дорога, на которой их вполне могли поджидать неутомимые преследователи. Хоббиты присматривались к ней с тревогой, но она была темна и пустынна.

— Хотелось бы знать, — неуверенно пробормотал Пиппин. — Хоть сегодня-то вечером они на нас не наскочат?

— Вроде как и не должны, — рассеянно откликнулся Бомбадил. — Впрочем, кто их знает? Здешний край чужой — Том ведь тут уж не заправляет. Да и тварей этих черных знать он не желает.

Хоббитам, конечно, очень хотелось, чтобы Бомбадил проводил их как можно дальше: он-то наверняка сумел бы дать окорот хоть Всадникам, хоть любым другим чудищам. А то ведь впереди лежали края неведомые, в Хоббитании о них ходили разве что слухи. А тут еще солнце клонилось к закату — было от чего прийти в уныние. Хоббиты так пригорюнились, что не сразу поняли — Том прощается с ними, а на прощание напутствует. Он советовал бодрости духа не терять и ехать до вечера, не останавливаясь.

— Уж надеюсь, что с удачей, — звучал его напев, — тут всего четыре мили, вы сегодня доберетесь к темноте до Пригорья. Там остановитесь в «Пони» — мимо всяко не пройти — смотрит окнами на запад тот трактирчик по пути. Содержатель малый честный, хоть и недалекий. Отдохнете — а с утра снова в путь нелегкий.

Хоббиты принялись было упрашивать его доехать с ними хоть до трактира да распить на прощание кружечку-другую, но Том только рассмеялся.

Здесь предел владеньям Тома, дальше — заграница;

Золотинка ждет меня, пора воротиться.

Он подбросил в воздух и ловко поймал шляпу, вскочил на спину Бегунка и, распевая да насвистывая, поскакал прочь.

Путники, привстав на стременах, проводили его взглядом.

— Эх, жаль, что мы остались без господина Бомбадила, — огорченно проговорил Сэм. — Он, спору нет, чудной — другого такого навряд ли встретишь, но с ним как-то спокойнее. Ну да ладно, не худо бы поскорее попасть в этот «Пони», или как его там. Кабы этот трактир да оказался чем-то вроде нашенского «Зеленого дракона»… Что вообще за место такое — Пригорье, кто там живет?

— Всякие есть, — отвечал Мерри, — и хоббиты, и большуны. Считай, что почти как дома. В трактире этом — «Гарцующий пони» он называется — Брендибаки бывали, и ничего — хвалили.

— Пусть и «почти», — указал Фродо, — а все равно не дома. Хоббитания позади, об этом не забывайте. И еще запомните: нынче я вам никакой не Беббинс. Ежели кто спросит, отвечайте — Подхолмс.

Хоббиты тронули лошадок и молча углубились в сумерки. Темнело быстро, а они все трусили и трусили по Тракту — вверх-вниз, вверх-вниз, — пока наконец не увидели впереди мерцающие огни. Заслоняя звезды, перед ними выросла темная громада Кручи, у западного склона которой раскинулось большое селение Пригорье. Туда они и поспешили, думая лишь о том, как бы поскорее оказаться у очага да отгородиться от ночи крепкой надежной дверью.

Глава 9

«Гарцующий Пони»

Пригорье представляло собой крупнейшее поселение в тамошних краях. Помимо него поблизости лежали еще три деревеньки, но так себе, совсем уж крохотные. По другую сторону Кручи прилепилось Становище, в глубокой лощине к востоку лежали Гребешки, а на самой опушке Четского леса — Кривули. Возделанная земля простиралась вокруг холма всего на несколько миль — крохотный населенный островок посреди дикой пустынной местности.

Люди здесь жили коренастые, волосом, в большинстве, темно-русые, а норовом добродушные, но весьма независимые. Никакой власти они над собой не признавали, зато с хоббитами, хоть с эльфами, хоть с гномами и хоть с кем придется ладили превосходно — не в пример прочим большунам. Согласно преданиям, были они прямыми потомками первых поселенцев, обживших этот край во времена незапамятные. Конечно, мало кому удалось пережить раздоры и усобицы Древних Дней, однако когда из-за Великого Моря вернулись короли, пригоряне жили где жили, да там же и остались, когда о тех королях сохранились лишь смутные воспоминания.

Ко времени нашего повествования других людских поселений так далеко на западе не было — ни одного на добрую сотню лиг от Хоббитании. Правда, в глухих, запустелых землях за Пригорьем скитались какие-то таинственные бродяги, о которых никто ничего толком не знал. Называли их Следопытами: от местных жителей они отличались высоким ростом да смуглой кожей. Поговаривали, будто они обладают необычайно острым слухом и зрением и даже понимают язык птиц и зверей. Блуждали они где-то на юге, забредали иногда и на восток, в Мглистые горы, но их было немного и появлялись эти странники очень редко. Правда, как появлялись, то приносили новости из дальних земель, да и стародавние предания знали лучше, чем кто бы то ни было. Слушали их пригоряне охотно, но относились к ним недоверчиво и дружбы с ними не водили.

Хоббиты из Пригорья — тоже довольно многочисленные — утверждали, будто обитают здесь с наидревнейших времен: поселились задолго до того, как их сородичи переправились через Брендивин и стали осваивать Хоббитанию. Больше всего хоббитов было в Становище, но селились они и в самом Пригорье, особливо выше по склону Кручи, над людскими домами. Большуны да недоростки — так они прозывали друг друга — жили по-добрососедски: и те и другие управлялись с собственными делами по своему разумению, в чужие не путались и считали себя коренными пригорянами. Пожалуй, нигде больше в мире не наблюдалось подобного согласия между столь разными народами.

Здешние обыватели — что люди, что хоббиты — слыли изрядными домоседами: к дальним странствиям их ничуть не тянуло. Благо новостей — о чем посудачить да языки почесать — вполне хватало и местных: как-никак четыре деревни. Однако ежели хоббиты из Пригорья хоть время от времени навещали Хоббитанию — чаще всего Баковины или Восточный Удел, то жителей Хоббитании в Пригорье почти не видели, — а ведь пути-то от Брендивинского моста всего-навсего день. Разве что какой-нибудь Брендибак или уж совсем сумасбродный Тук останавливался в «Пони» на ночку-другую, но такое случалось все реже и реже. Хоббитанские пригорян, как и всех живших за границей, и хоббитами едва признавали и уж во всяком случае считали народом пустым, вздорным и не заслуживающим внимания. Между тем хоббитов за рубежами жило куда больше, чем представлялось в Хоббитании. Попадалась, конечно, среди них и голь перекатная: выроет такой себе где ни попадя нору, а потом ищи его свищи. Но в Пригорье-то как раз жили хоббиты справные, основательные, ничуть не хуже хоббитанских. Впрочем, еще не забылись времена, когда связи между Хоббитанией и Пригорьем были куда прочнее. Брендибаки, так те, как ни крути, и вовсе доводились пригорянам родичами.

В Пригорье насчитывалось несколько сот каменных — ясное дело, большуновских — домов. Стояли они большей частью над Трактом, окнами на запад. С той стороны Кручу полумесяцем огибал глубокий ров, а за ним высилась крепкая ограда. Тракт пересекал ров по насыпи и упирался в большие ворота. С юга — где Тракт продолжался — находились другие ворота. На ночь и те, и другие запирались. При каждых воротах имелась будка, где караулил привратник. Внутри селения, там, где дорога сворачивала направо к подножию горы, стоял большой постоялый двор, построенный в незапамятные времена, когда движение по Тракту было куда более оживленным. Пригорье располагалось на древнем перекрестье путей: еще одна старинная дорога пересекала Великий тракт у западного края селения: в былые времена хаживали ею и люди, и всякий другой народ. В Восточном Уделе и посейчас всякого рода чудные новости именовали «пригорскими небылицами», не иначе как в память о той поре, когда в придорожный трактир стекались вести и с юга, и с севера, и с востока, а жители Хоббитании нередко наведывались туда их послушать. Но северный край давно пришел в запустение: дорога заросла травой, и пригоряне прозвали ее Зеленопутьем.

Однако трактир по-прежнему стоял на своем исконном месте, и его содержателя почитали в Пригорье важной персоной. Там собирались любители выпить да почесать языки изо всех четырех селений, останавливались на ночь Следопыты и прочие бродяги, ну и, конечно же, гномы, все еще хаживавшие Западным трактом к горам и обратно.

Когда Фродо и его спутники миновали перекресток Тракта с Зеленопутьем и приблизились к селению, уже стемнело; на небе высыпали яркие звезды. Западные ворота были на засове, но в сторожке за ними сидел привратник. Он встрепенулся на стук, схватил фонарь и с удивлением воззрился на припозднившихся путников.

— Кто? Откуда? Куда? Зачем? — в голосе его особого радушия не слышалось.

— Идем на восток, а сейчас — так в «Пони», заночевать, — ответил Фродо.

— Хоббиты! Четверо хоббитов, а по выговору — так прямиком из Хоббитании, — пробормотал привратник себе под нос, неспешно отворяя ворота и пропуская путников. — Вот уже диво дивное, чтобы хоббитанские да ночами ездили, — продолжил он, когда друзья задержались возле сторожки. — А что, позвольте полюбопытствовать, вам на востоке понадобилось? Хоббиты сроду дальше Пригорья не ездили. И как вас, опять же, звать-величать прикажете?

— Как да никак: тебе что за дело? — огрызнулся Фродо. Въедливость привратника глянулась ему подозрительной.

— Дело мое, конечно, маленькое, — бубнил караульный. — Но пора, сами знаете, уже ночная. С меня же спрос будет: кого пустил, как да зачем?

— Едем из Баковин, — вмешался Мерри. — Я Брендибак буду — небось наслышан? Мы чаяли в здешнем трактире остановиться: наслушались баек, будто в Пригорье вашенском гостей привечают с толком да разумением.

— Это уж завсегда, — молвил человек, притворяя за хоббитами створку. — А на старого Гарри не обессудьте: экая невидаль — поспрашал, кого да как кличут. В «Пони»-то таперича почитай что и не протолкнуться. Туда заявитесь — от расспросов не отобьетесь.

Он пожелал им доброй ночи, на чем и умолк, однако же Фродо приметил, что привратник долго и пристально глядел им вслед. Позади звякнула щеколда — оно и нехудо — но хотелось бы знать, с чего этого привратника разобрало любопытство. Может, кто уже расспрашивал его насчет хоббитов? Вот Гэндальф — вдруг да он опередил их, покуда они лесом да Курганами маялись? Но так или иначе, все это казалось подозрительным.

Человек проводил хоббитов долгим взглядом и скрылся в сторожке. Едва он успел скрыться за дверью, как ворота бесшумно перемахнула темная фигура: перемахнула и мигом слилась с тенями на ночной улице.

Хоббиты проехали дальше по пологому склону, оставили в стороне несколько домов и остановились у трактира. И дома-то большунские гляделись чудноватыми, а уж когда Сэм завидел постоялый двор — аж в три этажа, — у него и вовсе сердце упало. Он, ясное дело, готовил себя к встречам с великанами, что повыше деревьев, и прочими чудами-страхолюдами, но эти большуны неотесанные такого понастроили — глянешь, хоть помирай. А ну как на конюшнях этой несусветной хоромины уже всхрапывают черные кони, а всадники ихние выглядывают из верхних темных окошек?

— Не здесь же нам ночевать, сударь? — жалобно обратился он к Фродо. — Вот и господин Мерри сказывал, будто хоббиты тут жительствуют — так неужто нас ни один на постой не пустит? Все привычнее будет.

— А чем тебе трактир не глянулся? — отозвался Фродо. — Том-то Бомбадил нас сюда направил, ему, чай, виднее. Не дури, внутри, может, и поуютнее будет.

Впрочем, ежели приглядеться, так и снаружи трактир сулил привычный хоббитский уют. Фасадом здание выходило на Тракт, но два боковых крыла врезались в склон, так что сзади окошки второго этажа приходились чуть ли не вровень с землей. Во двор вела широкая арка, а за нею, слева, виднелся и главный вход — крыльцо с несколькими широкими ступенями. Над аркой горел фонарь, а под ним красовалось изображение приплясывающей белой лошадки с надписью «Гарцующий пони. Содержит господин Свербигуз». Сквозь плотные занавески окон нижнего этажа пробивался свет.

Покуда они мялись да жались возле ворот, внутри кто-то завел разухабистую песню; певца тут же поддержали дружные веселые голоса. Под эти звуки хоббиты спешились: песня тем временем закончилась одобрительным гомоном и громкими хлопками в ладоши. Оставив пони во дворе, путники — Фродо шел впереди — поднялись на крыльцо и чуть не нос к носу столкнулись с лысым, краснощеким низеньким толстяком в белом фартуке. Он поспешал из одной двери в другую с подносом, уставленным полными до краев пивными кружками.

— Можно нам… — начал Фродо.

— Сей же миг, господа, сей же миг, — откликнулся толстяк и канул в нестройный гомон и табачный дымище. Впрочем, объявился он и вправду спустя миг — уже вытирая руки о фартук.

— Добрый вечер, сударь, — молвил он, низко поклонившись Фродо. — Чем могу служить?

— Нам бы комнатушку на четверых да стойла для пяти пони. Вы ведь, наверное, господин Свербигуз?

— Он самый, — весело воскликнул пузатый трактирщик. — А кличут меня Пивнюк. Пивнюк Свербигуз, к вашим услугам. Вы ведь из Хоббитании, а? — спросил он и хлопнул себя по лбу, словно силясь припомнить что-то важное. — Хоббиты из Хоббитании… ну нет, чтоб мне лопнуть. А насчет прозваний ваших позвольте полюбопытствовать.

— Господин Тук и господин Брендибак, — представил Фродо. — Это Сэм Гужни. А моя фамилия — Подхолмс.

— Надо же, — пробормотал трактирщик, щелкнув пальцами. — Ну вылетело из башки, хоть умри! Да небось не умру — вспомню со временем, а то нынче совсем забегался. А что до вас, то устроим, непременно устроим, и в наилучшем виде. Хоббитанские у нас нечастые гости: стыд бы мне и позор не принять как следует. Правда, сегодня ко мне такая прорва набилась — давненько стольких не видывал! Как у нас говорят, то густо, то пусто.

— Эй, — заорал он во всю глотку. — Ноб! Где ты там, лентяй шерстолапый? Ноб!

— Здесь я, сударь! Бегу! — на зов хозяина примчался с виду вовсе даже не ленивый, а весьма расторопный хоббит. Завидя целую компанию сородичей, он удивленно вытаращился.

— Где Боб? — налетел на него хозяин. — Ах, не знаешь? Ну так отыщи его, да поживей! Я что, должен один за всех вас отдуваться? Чай, не паук: у меня только две руки, да и глаз на затылке нету. Найдешь его — скажи, что на дворе пять пони. Пусть пристроит на конюшне. Давай, пошевеливайся.

Ноб усмехнулся, подмигнул хоббитам и скрылся с глаз.

— О чем это я… — трактирщик снова хлопнул себя по лбу. — Вот уж точно память дырявая, и заткнуть нечем. Но что поделаешь, замотался я сегодня вконец, голова кругом идет. Намедни вечером привалила целая орава с юга — Зеленопутьем пришли, что само по себе чудно. А сегодня еще и гномы заявились, что на запад идут. Теперь вот вы… Будь вы не хоббиты, прямо не знал бы, куда вас и приткнуть. Ну а для хоббитов местечко найдется: еще когда трактир строили, так в северном крыле приспособили пару комнатушек для вашего брата. Этаж над землей, потолочки низенькие, окошки круглые — все по-вашенски. Надеюсь, что понравится. И насчет ужина — небось с дороги проголодались — не извольте беспокоиться. Мигом готов будет. Пойдемте, сюда, пожалуйста.

Хозяин провел хоббитов коротким коридором и остановился перед дверью.

— Вот и комнатенка. Я чаю, в самый раз придется, — приговаривал он, отпирая дверь. — Располагайтесь, а я, прошу прощения, побегу. Дел невпроворот, словом с гостем перемолвиться, и то некогда. Так вот и кручусь-верчусь: день-деньской бегаю, да что-то не худею. Я к вам еще загляну попозже. А понадобится что — вот колокольчик: звякните, Ноб и прибежит. Не прибежит сразу, звоните громче, стучите да кричите.

Комнатка и впрямь оказалась очень даже уютной. В каминчике ярко полыхал огонек, вокруг стола теснились низенькие удобные стулья. На круглом, укрытом белоснежной скатертью столе красовался колокольчик, но звонить в него не потребовалось. И оглядеться-то не успели, как Ноб заявился в комнату, неся свечи и целый поднос всякой всячины.

— Может, вам будет угодно выпить? — осведомился он. — А коли умыться, так пожалуйте.

Хоббиты умылись и уже осушили по полкружки славного пива, когда снова объявился Ноб, а с ним и хозяин. Стол был накрыт — мигнуть не успели. Подали горячую наваристую похлебку, холодное мясо, свежайшей выпечки хлеб, масло, полкруга спелого сыра да еще пирог с черной смородиной. Незатейливо, но сытно — лучше и в Хоббитании не поднесут. Сэм уж на что насчет пригорских подозрительный, и тот размяк — должно быть, сказывалось превосходное пиво.

Хозяин, правда, задержался у хоббитов ненадолго: весь в хлопотах, куда там рассиживаться.

— Вот поснедаете, — молвил он, — и, коли спать не захочете, можете сойти в залу, к гостям. Те рады будут: выселенцев, то есть, прошу прощения, я хотел сказать хоббитанских — мы реденько видим: послушать да поболтать всякому в охотку. Ну это уж как вам заблагорассудится. А так — ежели что, — колокольчик вон он, под рукой.

С часок хоббиты только ели и пили, почти не разговаривая. Но, подкрепившись под конец как следует, они приободрились и решили-таки сойти в общую залу: все веселее будет. Один только Мерри отказался: там, дескать, душновато.

— Посижу лучше здесь, — молвил он. — А надумаю, так, может, и проветрюсь чуток. Вы там языки-то особо не распускайте. Помните: уехали мы покуда недалече, неровен час, кто не тот прознает…

— Ладно уж, — отмахнулся Пиппин. — Чай, не дурнее тебя будем. А коли тебе взаперти сидеть заохотилось — дело хозяйское.

В общей зале трактира компания собралась самая что ни на есть разношерстная: Фродо обнаружил это, когда глаза его приспособились к свету — правда, не особенно яркому: исходил он главным образом от полыхавшего камина, а что до трех свисавших с потолка ламп, так они и вовсе утопали в дыму.

Пивнюк стоял неподалеку от очага, толкуя о чем-то с парочкой гномов да несколькими людьми довольно странного обличья. Кругом народу было полным-полно: и люди, и местные хоббиты, и гномы… а по углам так и вовсе не разберешь кто.

Жителей Хоббитании встретили хором приветственных восклицаний. Чужаки — особенно притащившиеся Зеленопутьем — уставились на них с любопытством, но Пивнюк, представляя каждого, тарахтел так быстро, что едва ли кто-нибудь разобрался, кого как кличут. В Пригорье, похоже, в ходу были прозвания все больше растительные, для хоббитанского слуха чудные. Сплошные Камышинсы, Лиственюки, Верескухи, Плодожоры, Прихвощни… ну и все такое прочее. Иные из тутошних хоббитов — те же Репейниксы, коих в трактир ровно репья поналипло, — тоже звались не по обычаю, но у большинства фамилии были самые что ни на есть хоббитские: Взройлы там, Долгонорсы, Песколазы да Закопинсы. Все они наверняка имели хоть и дальнюю, но родню в Хоббитании. Обнаружились и взаправдашние Подхолмсы из Становищ: эти враз порешили, что Фродо не иначе как их заблудший кузен. Приняли они хоббитанских сородичей, конечно же, дружелюбно и проявили немалое любопытство, так что Фродо пришлось пуститься в объяснения. Он сообщил, что занимается историей и географией (слушатели кивали, хотя столь мудреные слова были у них не в ходу) и подумывает написать книгу (тут все и вовсе рты поразявили) о хоббитах, живущих за рубежами Хоббитании. Тут загалдели наперебой — вздумай он и вправду писать, сведений хватило бы не на один том. Тот же Пивнюк — твердили ему — столько порасскажет, только знай записывай.

Потом, когда стало ясно, что сию минуту Фродо никакой книги писать не станет, его принялись расспрашивать, что да как в Хоббитании, а поскольку он оказался не слишком словоохотлив, то со временем приотстали. Фродо спокойно присел в сторонке, озираясь по сторонам да прислушиваясь.

Люди и гномы обсуждали по большей части новости, дошедшие уже и до Хоббитании и ничуть не радовавшие. На юге, похоже, дела обстояли хуже некуда. Люди покидали насиженные места и искали, где обосноваться по новой. Пригоряне им, конечно, сочувствовали, но привечать у себя не рвались. Один из новоприбывших, уродливый косоглазый малый, пророчил в ближайшем будущем чуть ли не целое нашествие на север… «А ежели тем людям места не найдется — разглагольствовал он, — так они его сами для себя очистят. Жить-то небось каждому охота…» Людей эти разговоры тревожили, а вот пригорских хоббитов — не очень. Сколько бы большунов в Пригорье ни понабилось, на хоббитские норки они едва ли позарятся. Хоббиты сгрудились вокруг Сэма и Пиппина, рассказывавших веселые были-небылицы о делах хоббитанских. История о том, как в Грабарне рухнула крыша, и не кто-нибудь, а сам голова Билл Белоног выбрался наружу, осыпанный известкой, что твоя клецка мукой, была встречена дружным хохотом. Но и Фродо в покое не оставляли — один из пригорян, бывавший, видать, в Хоббитании, все допытывался, где живут тамошние Подхолмсы и кому они родня.

Неожиданно внимание Фродо привлек странного вида человек с обветренным загорелым лицом, сидевший в дальнем углу и, похоже, тоже внимательно прислушивавшийся к разговорам. Потягивая пивко из высокой кружки, он курил причудливой работы резную трубку. На вытянутых под столом длинных ногах красовались высокие сапоги из мягкой кожи, стачанные отменно, но основательно стоптанные, со въевшейся грязью. Несмотря на духоту, он не только не снял поношенный темно-зеленый плащ, но и капюшон оставил надвинутым до бровей. Глаза его сурово поблескивали, особенно когда он посматривал на хоббитов.

— Кто таков? — улучив момент, поинтересовался Фродо у пробегавшего мимо Пивнюка. — Его вроде не представляли.

— Этого-то? — буркнул хозяин, скосив глаза. — Да я его толком и не знаю. Так, перекати-поле, шляется невесть где. То его месяц не видно, то год, а то — вот тебе — объявится как ни в чем не бывало. Прошлой весной торчал тут почти без вылазу, потом запропал, а теперь вот вновь заявился. У нас его Бродяжником кличут, а настоящее его имя никто не ведает. Историй он всяких знает — только слушай, а так шалопут, да и только. Ну да ведь у нас как говорят: «Ни с запада, ни с востока — ни толка, ни прока». Кто их разберет, чужедальних-то…

Тут кто-то громко потребовал пива, хозяин поспешил на зов, и разговор прервался.

Зато загадочный шалопут — Бродяжник или как его там — смотрел прямо на Фродо. Поймав его взгляд, он кивком и взмахом руки пригласил хоббита к своему столу. Фродо подошел, хотя и без особой охоты.

Незнакомец откинул капюшон, открыв запущенную, изрядно тронутую сединой шевелюру. Суровые серые глаза словно пронизывали насквозь.

— Меня Бродяжником кличут, — представился человек. — А вы, наверное, будете господин Подхолмс, ежели старина Пивнюк ничего не напутал.

— Не напутал, — суховато отозвался Фродо, чувствовавший себя под этим пристальным взглядом далеко не лучшим образом.

— Так вот, господин Подхолмс, я бы на вашем месте малость поунял ваших не в меру говорливых приятелей. Пивко, конечно, огонек, компания — все это языки развязывает, но ведь вы не у себя в Хоббитании. Сюда всякий народ забредает… — он усмехнулся, поймав на себе недоверчивый взгляд Фродо. — Да-да, а сегодня в особенности. Вон сколько южан понабилось, — говорил Бродяжник твердо, с нажимом и при этом смотрел Фродо прямо в глаза.

Хоббит его взгляд выдержал и промолчал, но тут все внимание Бродяжника обратилось к разговорившемуся без удержу Пиппину. Вдохновленный успехом истории про городского голову, он принялся рассказывать про Бильбо и Угощение. Дело уже дошло до прощальной речи, а там недолго и до исчезновения…

Фродо разозлился. Конечно, для большинства местных хоббитов этот рассказ — что всякий другой, байки заречные, да и только, но ведь многие (тот же, к слову, Пивнюк) наверняка наслышаны о Бильбо. А фамилию Беббинс лишний раз поминать не стоит.

Он заерзал, гадая, что бы предпринять, а Пиппин тем временем разошелся вовсю: польщенный вниманием, он и думать забыл об осторожности. Эдак недолго и про Кольцо ляпнуть, а тогда уж пиши пропало!

— Пресечь немедленно! — неожиданно шепнул Бродяжник на ухо Фродо. Тот вскочил на стол и завел речь. Слушатели Пиппина обернулись к нему — иные даже захлопали в ладоши, решив, что господин Подхолмс поднабрался-таки пивка и уж теперь-то повеселит компанию.

Фродо чувствовал себя полнейшим глупцом и принялся, как это вошло у него в привычку, когда дело доходило до речей, копаться в кармане. Пальцы нащупали Кольцо, и тут же возникло острое желание надеть его и пропасть, чтобы не выставляться дурнем перед всем народом. Однако же Фродо перед этим искушением устоял: зажал Кольцо в кулаке, словно чтобы не позволить ему натворить каких-нибудь бед. Но надо было выкручиваться, и он, как говорится в Хоббитании, произнес несколько «приличествующих случаю» слов…

— …мы бесконечно благодарны вам за теплый прием, и я смею надеяться, что мой краткий визит поспособствует возобновлению былой дружбы между Хоббитанией и Пригорьем… — тут он замялся и закашлялся.

Но своего добился — теперь все в зале смотрели только на него.

— Песню! — выкрикнул один из хоббитов. — Песню! Песню! — подхватили другие. — Что-нибудь новенькое, чего мы не слышали!

Поначалу Фродо растерялся, но потом припомнил потешную песенку, которую очень любил Бильбо (не иначе как потому, что сам и сочинил). Песенка-то про трактир, потому, верно, и вспомнилась, а то ведь нынче ее совсем забыли, кроме разве что отдельных строк.

Трактир был стар, трактирщик стар,

И старый знал секрет

Там живший старый пивовар,

А ночью пробовать товар

Пришел к ним Лунный Дед.

А у трактирщика был кот,

И был тот кот скрипач,

Хотя совсем не знал он нот

И все играл наоборот,

А все же был скрипач!

Был у коровы тонкий слух,

Копыта, хвост, рога —

Едва пивной услышит дух,

Как сразу же на задних двух

Бежит плясать в луга.

Там был Дружок, дворовый пес,

И был он весельчак:

Любил похохотать всерьез —

До колик, до смерти, до слез,

Всерьез и просто так.

И — ах! — серебряный сервиз

И груда серебра

С буфетных полок сверху вниз

Глядели гордо, а брались

По праздникам с утра.

Вот Лунный Дед глотнул пивка,

Кот взялся за смычок,

Корова пляшет гопака,

Дружок валяет дурака,

А серебро — молчок.

Другую кружку выпил Дед,

А с третьей лег под стол:

Лежит, мечтает про обед,

А в небе вянет звездный цвет,

Зато рассвет расцвел.

Трактирщик тут сказал коту,

Мол, день уж недалек,

Конь лунный рвется в высоту,

А Дед, как сторож на посту,

Задрых без задних ног.

Тут кот на скрипке заиграл

Ку-ку, чирик-чик-чик,

А Деду в ухо проорал,

Трактирщик в ухо проорал:

«Давай вставай, старик!»

И вверх катили покатом,

Как бочку сверху вниз,

Кто с песнями, кто с хохотом,

Корова — с пляской, с топотом,

И с дребезгом — сервиз.

Сломался пополам смычок, —

То было в старину, —

Корова спит, и пес — молчок,

И даже Лунный старичок,

Вернулся на Луну.

Тут солнце на небо взошло,

Но не смогло понять:

Коль так тепло и так светло,

То почему же все село

Легло в кровать и — спать.

Хлопали Фродо долго и громко. Голос у него был неплохой, да и сама песня пришлась по вкусу.

— Где Пивнюк? — в восторге орали гости. — Пусть-ка выучит своего кота на скрипке пиликать! Котик сыграет, а мы спляшем!

Все дружно приняли по кружечке и стали уговаривать Фродо спеть по новой. Особо упрашивать не пришлось — он тоже хлебнул изрядно и, обрадованный, как незадолго до этого Пиппин, всеобщим вниманием, принялся выделывать на столе коленца. Да тут он и переусердствовал. Как снова дошло до слов о пляшущей корове, он, войдя в раж, подпрыгнул слишком уж высоко и шмякнулся прямо на уставленный кружками поднос. Слушатели, совсем уж готовые покатиться со смеху, разинули рты — да так и остались. Певец исчез. Как сквозь землю провалился.

Чуток оправившись от потрясения, местные хоббиты принялись звать хозяина: пусть, дескать, объяснит, что у него в трактире за невидальщина завелась. Вокруг Сэма и Пиппина мигом образовалось пустое пространство. Теперь на них поглядывали угрюмо и недоверчиво — а как прикажете относиться к спутникам чародея, который неизвестно что выкинет. А вот один смуглый пригорянин посмотрел на них насмешливо, словно бы с пониманием, так что они поежились. Он скорехонько выскользнул за дверь, а следом за ним и косоглазый южанин: эта парочка перешептывалась весь вечер. Гарри, привратник, тоже заглянувший в трактир, последовал их примеру.

Чувствуя себя распоследним дурнем и понятия не имея, как теперь выпутаться из этой истории, Фродо прополз под столами прямиком к Бродяжнику, сидевшему на месте с совершенно невозмутимым видом. Привалясь к стене, Фродо сдернул с пальца Кольцо. Как оно оказалось на пальце, он не имел ни малейшего представления. Ну, трогал его, конечно, покуда пел да плясал, но дальше как вышло… Само собой, что ли, наделось? Случайно, когда он взмахнул рукой, стараясь сохранить равновесие? И случайно ли? Вдруг оно сыграло с ним эту злую шутку по чьей-то подсказке? Взять бы хоть тех троих, что покинули трактир: физиономии у них очень даже подозрительные.

— Так, — молвил Бродяжник, едва Фродо вновь обрел видимость. — И зачем, позвольте спросить, вы это устроили? Приятели ваши болтливые и те не могли бы навредить больше. Это ж надо, прямиком ногой да в силок. Или, может быть, пальцем?

— Не пойму, о чем вы, — пробормотал раздосадованный и испуганный Фродо.

— Все вы прекрасно понимаете, — буркнул Бродяжник. — Ладно, господин Беббинс, потолкуем потом, когда суматоха уляжется.

— О чем нам толковать? — спросил Фродо, словно и не заметив, что его назвали настоящим именем.

— О делах, важных для нас обоих, — заявил Бродяжник, глядя хоббиту в глаза. — Может, вы узнаете кое-что для вас небесполезное.

— Хорошо, — силясь не выказывать тревоги, отозвался Фродо. — Так и быть, потолкуем… попозже.

У камина тем временем бушевали страсти. Явившийся на зов гостей Свербигуз выслушивал очень громкие и прочувствованные, но довольно сбивчивые и противоречивые рассказы очевидцев странного происшествия.

— Я своими глазами видел, как его видно не стало, — запальчиво уверял один хоббит. — Был, а потом взял да и растаял в воздухе.

— Да как же так, господин Репейникс? — качал головой трактирщик.

— А вот так: раз — и как его не было. Уж я врать не стану.

— Это конечно, господин Репейникс, но сами посудите, как бы это господин Подхолмс, этакий упитанный хоббит, взял да и в воздухе растворился? Тем паче, что здесь и не воздух никакой, а сплошной дым.

— А не растворился, так где же он? — послышалось несколько возмущенных голосов разом.

— Мне-то почем знать? Его дело, путь ходит где хочет, лишь бы за постой заплатил. Вот и господин Тук сидит, никуда не пропал.

— Нет уж, — твердил свое Репейникс, — с глазами у меня все в порядке. Было его видно, а стало не видно.

— Тут какое-то недоразумение, — бормотал Пивнюк, собирая на поднос осколки разбитой посуды.

— Конечно, недоразумение, — неожиданно встрял в разговор Фродо. — Вот он я, никуда не исчезал, нигде не растворялся. Просто отошел в уголок перемолвиться парой слов с Бродяжником.

Он вышел на свет, но его появление, похоже, смутило компанию чуть ли не больше, чем исчезновение. От него шарахались, а объяснений насчет того, что он просто свалился под стол и отполз в сторону, никто всерьез не принимал. Многие посетители — и люди, и хоббиты — вообще сочли за благо убраться из трактира: только что набитый битком зал почти опустел. Задержались только гномы да два-три южанина, но вскоре и те поднялись и пожелали хозяину доброй ночи (Фродо с друзьями они словно не видели). Один только Бродяжник по-прежнему сидел в углу, потягивая пиво.

Господин Свербигуз, однако же, если и огорчился, то не слишком, ибо мигом смекнул, что разговоров о сегодняшнем происшествии хватит не на один вечер, а где их вести, как не у него в трактире.

— Что же это вы, господин Подхолмс, учинили? — спросил он с легкой укоризной. — Посетителей распугали, посуду вот расколошматили.

Фродо рассыпался в извинениях.

— Я это не нарочно, — уверял он, — несчастный, можно сказать, случай.

— Оно конечно, господин Подхолмс, с кем не бывает. Но ежели в другой раз вам вздумается покувыркаться или там поколдовать чуток, так уж вы будьте любезны предупредить народ загодя — а перво-наперво меня. Мы тут живем по-простому, к чародейству всякому не приучены.

— Обещаю вам, господин Пивнюк, больше ничего такого не будет. Мы сейчас на боковую отправимся, а с утра пораньше — в дорогу. Вы уж распорядитесь, чтобы наши пони были готовы часам к восьми.

— Не извольте беспокоиться, все будет сделано, — заверил трактирщик. — Только вот перед сном, господин Подхолмс, надо бы нам с вами переговорить с глазу на глаз. Припомнил я кое-что, вроде как важное. Вот с делами управлюсь и к вам, если не возражаете.

— Никоим образом, — отозвался Фродо, хотя сердце у него упало. То один к нему с важным разговором, то вот другой — сговорились они тут, что ли? Недовольство и подозрительность усилились в нем до такой степени, что он принялся высматривать признаки коварных злоумышлений даже на добродушной круглой физиономии Пиппина.

Глава 10

Бродяжник

Фродо, Пиппин и Сэм направились в свою комнату. Там было темно: Мерри куда-то ушел, и дрова в камине почти догорели. Хоббиты разворошили уголья, подбросили поленьев, а когда огонь разгорелся, обнаружили преспокойно сидевшего в кресле возле двери Бродяжника.

— Вот те на! — удивился Пиппин. — Это еще кто такой и что ему надо?

— Зовут меня Бродяжником, — отозвался гость, — а надо мне поговорить с вашим другом. Он обещал, да потом, видно, забыл.

— Вы говорили, будто можете сообщить что-то небесполезное, — припомнил Фродо. — Ладно, я вас слушаю.

— Сообщить-то сообщу, но не задаром.

— Это еще как? — вскинулся Фродо.

— Да уж так. Я и вправду расскажу вам кое-что важное и дам добрый совет, но взамен рассчитываю получить вознаграждение.

— И большое? — спросил Фродо, решивший, что нарвался на заурядного вымогателя. Придется откупаться. Жаль только, что денег он прихватил маловато; расставаться с последними ой как не хотелось.

— Не разоритесь, — усмехнулся Бродяжник, словно прочтя мысли хоббита. — Просто-напросто вы возьмете меня с собой: пойдем дальше вместе, пока я не передумаю.

— Это еще с какой стати? — воскликнул Фродо, удивленный и встревоженный пуще прежнего. — Нам попутчики без надобности, а хоть бы и нужны были: прежде чем брать кого в компанию, не худо узнать, кто он таков да чем занимается.

— Превосходно! — одобрительно кивнул Бродяжник, скрестив ноги и откинувшись на спинку кресла. — Кажется, к вам начинает возвращаться здравый смысл. Довольно уж сумасбродств: на сегодня их было больше, чем нужно. Впрочем, ближе к делу. Я расскажу, что знаю, а стоит ли мой рассказ вознаграждения, это вам решать.

— Хорошо, — согласился Фродо. — Давайте выкладывайте, что вам известно.

— Многое. Очень многое, и касательно дел большей частью мрачных. Что же до вашего случая… — неожиданно он встал, быстро подошел к двери и выглянул в коридор. Затем, тихо притворив дверь, Бродяжник снова уселся и, понизив голос, продолжил:

— Так вот, слух у меня завидный, и хотя исчезать я, в отличие от некоторых, не умею, мне доводилось выслеживать самую осторожную дичь, так что ежели надобно затаиться, это у меня получается очень даже неплохо. Как раз сегодня вечером я незаметно приглядывал за Трактом западнее Пригорья и вдруг вижу — выехали на дорогу со стороны курганов четверо хоббитов. Нет нужды повторять, о чем они толковали между собой и со стариной Бомбадилом, но слова одного из них мне запомнились. Он, представьте себе, сказал, что имя его — Беббинс — в Пригорье поминать нельзя, и для всех, кто спросит, его зовут Подхолмсом. Мне стало любопытно, что ж это за тайны такие, и я проводил хоббитов до самого селения — через ворота перелез сразу за вами, — ну а потом и в трактир наведался. Вполне допускаю, что у господина Беббинса имеются веские основания скрывать свою истинную фамилию, но коли так, я посоветовал бы ему и его спутникам вести себя малость поосмотрительнее.

— Не понимаю, кому в Пригорье может быть дело до моей фамилии, — проворчал Фродо. — И какое до нее дело вам? Вполне допускаю, — съязвил он, — что у господина Бродяжника имеются веские основания подсматривать да подслушивать, но коли так, я посоветовал бы ему объяснить, какие именно.

— Недурно сказано! — рассмеялся Бродяжник. — Да только объяснение тут простое: мне нужно было как можно скорее найти хоббита по имени Фродо Беббинс. Хоббита, покинувшего Хоббитанию в связи с… неким секретным делом, очень важным для меня и моих друзей. Да не пугайтесь вы! — прикрикнул он, когда Фродо и Сэм в гневе и ужасе повскакали с мест. — Секрет я сберегу — и получше вашего, — осторожности мне не занимать. А вот вам не мешало бы поберечься, — он подался вперед и произнес почти шепотом: — Черные Всадники побывали в Пригорье. Еще в понедельник один подъехал Зеленопутьем с севера, а потом прискакал и второй — той же дорогой, но с юга.

Повисло тягостное молчание. Когда Фродо заговорил, голос его звучал удрученно.

— Мог бы ведь сам догадаться, хотя бы по расспросам привратника. Да и хозяин, видать, что-то про нас разузнал. Прицепился: спускайтесь, мол, к гостям, посидите в компании… Нет бы нам, дуракам, в комнате остаться.

— Так бы оно лучше было, — подтвердил Бродяжник. — Я хотел вас предостеречь, но хозяин меня и близко не подпустил. Даже записку передать отказался.

— Так вы думаете… — начал Фродо.

— Нет-нет, — покачал головой Бродяжник. — О старом Пивнюке я ничего худого не думаю. Просто он не больно-то жалует всяческих там бездомных бродяг и не склонен позволять им беспокоить солидных, почтенных гостей… — он поймал смущенный взгляд Фродо и усмехнулся. — Его понять можно, с виду я, пожалуй, и за разбойника с большой дороги сойду. Ну да ладно, надеюсь, со временем мы узнаем друг друга лучше. И тогда вы, может быть, объясните, что за фортель взбрело вам в голову выкинуть во время своего выступления. Эта дурацкая выходка…

— Да никакая не выходка, — прервал его Фродо, — все нечаянно получилось.

— Ну-ну, — пожал плечами Бродяжник. — Нечаянно, значит? Может быть, но так или иначе вы оказались в большой опасности.

— Да едва ли в большей, чем были, — устало отозвался Фродо. — Я ведь знал, что Всадники за мной гонятся. Вот только надеялся, что они собьются со следа и отстанут.

— А вот на это не рассчитывайте! — отрезал Бродяжник. — Они не отстанут: и эти вернутся, и другие нагрянут. Я-то ведь знаю, сколько их и кто они таковы.

Он приумолк, лицо его словно окаменело.

— В Пригорье можно доверять далеко не всем, — продолжил Бродяжник через некоторое время. — Вот хоть Билл Прихвощень: слава о нем идет недобрая, а уж гостей он у себя привечает и того похлеще. Приметил его небось: смуглый такой, с ехидной ухмылкой. Возле него еще южанин отирался, и смылись они, заметьте, сразу же после вашего «несчастного случая». От южан вообще добра ждать не приходится, ну а Прихвощень кого хочешь за медный пятак продаст, а медяка не дадут, просто так подлость устроит, забавы ради.

— Какое ему дело до моей оплошности? — спросил Фродо, делая вид, будто не понимает, к чему клонит собеседник. — Что он будет продавать? Кому?

— Продавать будет новости насчет вас, а уж кому — найдется. История с вашими песнями и плясками много кого заинтересует. После всего этого не так уж важно, каким именем вы назвались. Сдается мне, те, кому нужно, будут знать о вас все еще до сегодняшнего утра. Этого достаточно? Ну а теперь решайте, стоит ли вам брать меня в попутчики. Имейте в виду, земли между Хоббитанией и Мглистыми горами я исходил вдоль и поперек и за долгие годы выведал там каждую тропку. Лет-то мне куда больше, чем кажется. Мои познания могут вам пригодиться, тем паче, что после случившегося о том, чтобы ехать Трактом, вам и думать нечего. Всадники будут следить за ним днем и ночью. Из Пригорья вы, может быть, и выберетесь, но далеко не уйдете. Хотите, чтобы они налетели на вас в ночи, в диком краю, где и помощи не докличешься? Страшитесь! Участь ваша будет ужасна!

Хоббиты с удивлением заметили, что лицо Бродяжника побледнело, словно от скрываемой боли, а руки с силой впились в подлокотники. В комнате повисла напряженная тишина, свет очага, казалось, померк. Некоторое время Бродяжник сидел, уставясь невидящим взором перед собой, будто вспоминал что-то давнее и мрачное и прислушивался к дальним отзвукам ночи.

— Да, — глухо произнес он наконец, проведя ладонью по лбу. — О ваших преследователях я знаю куда больше вашего. Вы боитесь их (и правильно делаете), но боитесь недостаточно, ибо и понять не можете, сколь они опасны на самом деле. Завтра спозаранку вам придется уносить ноги. Бродяжник сможет провести вас нехожеными тропами. Согласны ли вы взять его в попутчики?

Снова воцарилось тягостное молчание. Фродо, терзаемый страхами и сомнениями, не знал, что и ответить. Сэм хмуро посматривал то на Бродяжника, то на своего хозяина и под конец не выдержал.

— С вашего позволения, сударь, — выпалил он, — я бы сказал — нет и нет! Бродяжник, он вроде бы и умно говорит — страшитесь, мол, стерегитесь, — но не его ли первого нам бы и поостеречься? Явился невесть откуда, из Глухоманья, а я отродясь не слыхал, чтобы там добрые люди живали. Знает он и верно немало, поболе, чем надо бы, но какая ему вера? Возьмем его в провожатые, вот он и заведет нас в самую дичь да глушь, где — его же слова — «помощи не докличешься»!

Пиппин молча поежился, ему явно было не по себе. Однако Бродяжник Сэму не ответил, он не сводил пристального взгляда с Фродо. Тот отвел глаза, а потом медленно, неуверенно произнес:

— Нет, с Сэмом я не во всем согласен. Но сдается мне, вы не тот, за кого себя выдаете. Вот и говорили поначалу как здешние, а потом даже голос переменился. И — уж тут-то Сэм прав — твердите без устали, что нам надобно всех да каждого опасаться, а хотите, чтобы мы ни с того ни с сего доверились вам. Кто вы на самом деле? Что и откуда знаете обо мне и моих делах?

— А урок-то, я гляжу, впрок пошел, — улыбнулся Бродяжник. — Осторожность дело хорошее, без нее никак, но вот нерешительность может оказаться помехой. Довериться мне вам надо бы потому, что сами вы до Разлога нипочем не доберетесь. На вопросы ваши я отвечу, но убедят ли вас мои слова, их ведь все равно не проверить? Ну да ладно, слушайте и решайте…

В этот миг в дверь постучали. Пивнюк принес свечи, следом за ним Ноб тащил лохань горячей воды. Бродяжник неслышно встал и отступил в темный угол.

— Вот, зашел пожелать вам доброй ночи, — молвил трактирщик, ставя свечи на стол. — Ноб, бестолочь, воду не сюда, а в спальни!

Хоббит вышел и закрыл за собой дверь.

— Так вот, значит, какая история… — хозяин смущенно мялся, явно не зная, с чего начать. — …ежели из-за меня что неладное приключилось, так уж вы простите великодушно. Но сами подумайте: кручусь без продыха, то тебе одно, то другое — поневоле что-нибудь да запамятуешь. Теперь вот только и вспомнил, надеюсь, не поздно. Просили меня, стало быть, позаботиться о хоббитах из Хоббитании, особливо об одном — звать его Фродо Беббинс.

— А я при чем? — с деланным удивлением спросил Фродо.

— Ну, вам лучше знать, — промямлил трактирщик, — но сказано было, что назовется этот Фродо не Беббинсом, а Подхолмсом. Ну, и описали мне его, чтобы не спутать. К вам, сударь, если позволите, это описание вполне подходит.

— Вот как? Давайте послушаем, что еще за описание?

— «Крепенький такой, плотный, щеки круглые, красные», — торжественно объявил трактирщик.

Пиппин хихикнул, Сэм негодующе фыркнул. Трактирщик покосился на Пиппина и продолжил:

— Правда, он и сам мне сказал: «Тебе, дескать, Пивнюк, это описание не больно поможет, хоббиты — они все плотненькие да краснощекие. Но этот будет повыше многих и волосом посветлее, на подбородке ямка, бойкий такой малый, со смышленым взглядом». Прошу прощения, это его слова, не мои.

— Да чьи его-то? — непонимающе спросил Фродо.

— Ну, Гэндальфа, конечно, чьи же еще? Знаете небось такого? Вообще-то он маг, но маг не маг, а мы с ним всегда ладили. Только теперь вот не знаю, что и будет. Он ведь может мне все пиво в трактире попортить, а то и самого в чурбан превратить — это у него запросто. Славный старик, да только малость гневлив. Но ведь сделанного-то теперь не поправишь…

— Да чего поправлять? Сделали-то вы что? — воскликнул Фродо, вконец теряя терпение.

— О чем это я… — Свербигуз щелкнул пальцами. — …ах да, Гэндальф. Дело было так: месяца три назад ввалился он ко мне в комнату, даже без стука, да с порога и говорит: «Слушай, Пивнюк, я с утра уезжаю. Сделаешь для меня одно пустячное дельце?»

«А как же? — отвечаю. — Непременно и со всем моим удовольствием».

«У самого-то у меня, — это он, значит, объясняет, — времени совсем нет, а позарез надобно отправить письмо в Хоббитанию. Ты уж будь добр, пошли туда одного из своих молодцов, кого понадежнее». «Завтра же с утра и отправлю, — обещал я, — ну, в крайнем случае послезавтра». «Лучше бы завтра», — сунул мне письмишко и был таков. Адрес-то на нем проще простого.

Трактирщик извлек из кармана конверт и, явно гордясь своей грамотностью, с расстановкой прочел:

— Господину Фродо Беббинсу. Бебень-на-Бугре. Хоббитон в Хоббитании.

— Письмо мне от Гэндальфа! — вскричал Фродо.

— А, так взаправду вы, стало быть, Беббинсом прозываетесь? — осведомился трактирщик.

— Беббинсом, Беббинсом! — чуть не сорвался на крик Фродо. — Давайте сюда письмо да объясните толком, почему вы его не отправили. Вы ведь за этим сюда пришли, так? Не больно-то, однако, спешили.

Бедняга Пивнюк совсем сник.

— Ваша правда, — ответил он. — Виноват я, кругом виноват. Что Гэндальф скажет — подумать страшно. Но ведь я не со зла — так уж получилось. В тот день послать было некого, на другой тоже, ну а потом забылось: дел-то столько, где уж тут все упомнить. Но вы только скажите, что вам надо, как дело поправить, — я в лепешку расшибусь. Так ведь и Гэндальфу обещал. Письмо-то письмом, но на словах он мне вот что сказал: «Приедет к тебе из Хоббитании хоббит, может, и не один, но один точно будет. Назовется Подхолмсом, не забудь. С вопросами к нему не цепляйся. Если он без меня явится, значит, стряслась беда, так ты уж помоги ему, чем сумеешь. Не скупись, я в долгу не останусь».

И вот теперь вы туточки, да и беда вроде как неподалеку ходит.

— Вы о чем? — чуя неладное, спросил Фродо.

— Да об этих, черных, — отвечал трактирщик, — они ведь Беббинса ищут, и будь я хоббит, ежели с добрыми намерениями. В понедельник вот заявились — собаки вой подняли, гуси гогочут; жуть какая-то. Потом Ноб прибежал: «Там, говорит, у дверей два страшенных типа торчат — хоббит им надобен, какой-то Беббинс». А у самого аж волосы дыбом. В трактир я их не пустил, дверь перед носом захлопнул, но они по улицам подались и, слышно было, все про Беббинса выспрашивали. А потом еще и Бродяжника этого нелегкая принесла, и с теми же вопросами — хоббитов ему подавай. Вы и с дороги перекусить не успели, а он к вам так и рвался, насилу его спровадил.

— Верно говоришь, рвался, — промолвил выступивший из тени Бродяжник. — И кабы прорвался, так у тебя же бы хлопот поубавилось.

Трактирщик подскочил от удивления.

— Ты? — воскликнул он. — Уже и сюда пролез! Чего тебе здесь надо?

— Я его пригласил, — вмешался Фродо. — Он предложил нам помощь.

— Вам оно, как говорится, виднее, — сказал Свербигуз, покачивая головой и с сомнением поглядывая на незваного гостя. — Но на вашем месте я бы со всякими бродягами связываться не стал.

— А с кем ему прикажешь связываться, Пивнюк? — холодно осведомился Бродяжник. — Может, с пузатым трактирщиком, который и собственное имя помнит лишь потому, что его выкликают сто раз на дню — когда пива просят? Они ведь не могут торчать в твоем «Пони» до скончания века и домой вернуться тоже не могут. Им предстоит долгая, трудная дорога. Может, ты с ними пойдешь, Черных Всадников отгонять?

— Я? — с неподдельным испугом воскликнул Пивнюк. — Чтобы я — да из Пригорья? Ни за какие деньги! Но и правда, господин Подхолмс, почем бы вам не задержаться у меня — погостить, отдохнуть?.. Что за спешка такая? И черные эти… откуда они вообще взялись?

— Простите, сударь, всего я вам сейчас рассказать не могу, — ответил Фродо. — История долгая, а я притомился, да и настроение не то. За предложение, конечно, спасибо, но должен честно предупредить: пока я здесь, опасность будет грозить и вам, и трактиру вашему. Эти Черные Всадники — я точно не знаю, но сдается мне, что они явились из…

— Из Мордора они, — вполголоса промолвил Бродяжник. — Из Мордора! Слыхал небось о таком местечке?

— Спаси и сохрани! — воскликнул побледневший от страха трактирщик. Видно, это название было ему знакомо. — На моей памяти худшей вести в Пригорье не слыхивали!

— Это точно, — согласился Фродо. — Ну как, вы все еще готовы помочь мне?

— Само собой! — пылко заверил Пивнюк. — Все сделаю, что смогу. Только вот много ли от такого, как я, проку против… против… — он запнулся.

— Против Тьмы с Востока, — снова вполголоса подсказал Бродяжник. — Может, и немного, но нынче и малым пренебрегать не следует. Ты можешь предоставить господину Подхолмсу ночлег и не поминать имя Беббинс, пока он не уедет, да подальше.

— Все сделаю как скажете, — обещал Пивнюк. — Эх, сделать-то сделаю, да только боюсь, тут и без меня все прознают. Ведь господин Беббинс — вот ведь жалость — нынче вечером, можно сказать, сам себя обнаружил. Историю про исчезновение господина Бильбо у нас каждый слышал, а тут у всех на глазах — такое! Даже Ноб мой, на что уж бестолочь, кое о чем догадался, так что ж говорить о тех, кто пошустрее да посмышленее?

— Остается только надеяться, что Всадники так скоро не вернутся, — вздохнул Фродо.

— Будем надеяться, — закивал Пивнюк. — Но коли и вернутся, будь они там хоть призраки, хоть кто, в «Пони» им этак запросто не попасть. Ложитесь, спите спокойно. Ноб не проболтается, а я костьми лягу, но их не впущу. Всех слуг соберу, вместе будем до утра караулить.

— Спасибо, — отозвался Фродо, — мы ляжем, но в любом случае — что бы там ни вышло — поднимите нас на рассвете. Завтрак, пожалуйста, к половине седьмого.

— Как скажете. Все будет исполнено, — заверил хозяин. — Ну, доброй ночи, господин Беб… то бишь Подхолмс. Почивайте все, — неожиданно он осекся. — …Ой, да вы ж тут не все! Где ваш господин Брендибак?

— Не знаю, — Фродо только сейчас заметил отсутствие Мерри и встревожился — час-то уже был поздний. — Нету его, а где… он, вроде, прогуляться хотел.

— Да, — вздохнул Свербигуз, — с вами не одно, так другое. А я уж и двери запереть собирался. Ладно, скажу своим, чтобы друга вашего впустили, когда бы он ни вернулся. Или нет, пошлю-ка лучше Ноба, пусть его поищет. Ну, почивайте с миром.

Трактирщик наконец удалился, покачав на прощание головой и смерив Бродяжника неодобрительным взглядом. Его шаги стихли в коридоре.

— Ну, — молвил Бродяжник, — письмо вы будете читать, или как?

Фродо внимательно осмотрел печать, убедился, что она действительно Гэндальфова, и только потом вскрыл конверт и извлек из него испещренный торопливой, но не лишенной изящества вязью лист, содержавший следующее послание:

«„Гарцующий Пони“. Пригорье. День летнего равноденствия, г. 1418 по Л.У.

Милый Фродо!

Новости — хуже некуда. Уезжаю спешно, да и тебе лучше не мешкать. Из Бебня убирайся поскорее, а самое позднее к концу июля — и из Хоббитании. Я постараюсь вернуться побыстрее. Запоздаю — нагоню тебя по дороге. Поедешь через Пригорье — оставь мне весточку у трактирщика (Пивнюка), ему доверять можно. Повезет, так встретишь на Тракте моего друга. Прозвание — Бродяжник. Человек рослый, худощавый, темноволосый. О нашем деле он знает и тебе поможет. Отправляйся в Разлог, там и встретимся. А не приду — делай как Элронд посоветует.

Прости, тороплюсь.

Твой Гэндальф.

P. S. ЕГО не надевай ни в коем случае!

P. P. S. Удостоверься, что это и на самом деле Бродяжник: на Тракте всякий люд ошивается. Его настоящее имя — Арагорн.

Не всякое злато злато,

Не всякого в нетях — нет,

Зола огнем чревата,

Во тьме возродится свет.

Клинок, что в бою расколот,

Вновь будет рожден в огне,

И древний, что ныне молод,

Король придет по весне.

P. P. P. S. Надеюсь, Свербигуз с письмом не затянет. Он славный малый, но память у него ровно захламленный чулан: самое нужное позапихано невесть куда. Забудет — зажарю!

Прощай.

Г.»

Фродо прочел письмо про себя, потом передал Пиппину и Сэму.

— Да, понаделал же дел этот Пивнюк! — промолвил он. — За такое и вправду зажарить мало. Получи я это письмо вовремя, уже небось был бы в Разлоге. Но с Гэндальфом-то что случилось? Он пишет так, словно собрался идти по краю пропасти.

— Он много лет шагает по краю бездны, без страха и колебаний, — неожиданно заявил Бродяжник.

Фродо обернулся, вспомнив касавшуюся этого странного человека приписку.

— Что же вы сразу не сказались другом Гэндальфа? — спросил он. — Зачем было время терять?

— А мы его и не теряли. Сами посудите — сказаться я мог кем угодно, но разве бы вы мне поверили? О письме я ничего не знал, так что у меня не было другого выхода, кроме как попытаться убедить вас принять мою помощь без доказательств. Ну а потом — я ведь тоже не привык всякому выкладывать о себе всю подноготную. Нужно было присмотреться к вам: Враг не единожды расставлял мне ловушки. Удостоверившись, что вы и вправду те, кто мне нужен, я был готов ответить на любой ваш вопрос, хотя… — (На лице Бродяжника появилась странная усмешка.) — хотелось надеяться, что вы доверитесь мне без лишних объяснений. Тот, кому постоянно грозит опасность, тоже иногда устает от вечной подозрительности. Но, конечно, внешность моя к доверию не располагает.

— Ну, это только на первый взгляд, — рассмеялся Пиппин, по прочтении письма испытавший немалое облегчение. — У нас ведь в Хоббитании как говорят: «Пусть с лица не хорош, лишь бы к делу пригож». Ну а насчет вида, так, смею предположить, и мы, как поболтаемся несколько дней по Глухоманью, будем выглядеть не лучше.

— Чтобы выглядеть Следопытом, — усмехнулся Бродяжник, — нужно скитаться по самым глухим дебрям годами. Вам такое не под силу… если только внутри вы не крепче, чем кажетесь снаружи.

Пиппин совершенно успокоился, но этого никак нельзя было сказать про Сэма.

— А почем нам знать, что вы и есть тот самый Бродяжник, про коего Гэндальф пишет? — запальчиво спросил он. — О Гэндальфе-то вы небось и словом не помянули, покуда это письмишко не принесли. А ну как вы Бродяжника настоящего пристукнули, вещички его прибрали да и к нам с тем же умыслом пожаловали? Что на это скажете?

— Вижу, Сэм Гужни, что тебя с панталыку нелегко сбить, — отозвался Бродяжник. — А скажу вот что: сумей я убить настоящего Бродяжника, так уж с вашей компанией разделался бы в один миг, безо всяких там споров-уговоров. Будь мне нужно Кольцо, я заполучил бы его прямо сейчас!

Он встал, выпрямился и словно бы вырос. Глаза властно сверкнули, плащ откинулся, и рука легла на рукоять незамеченного до сего момента меча. Хоббиты остолбенели, у Сэма отвисла челюсть.

— Но, к счастью для вас, я тот, о ком написано, — молвил он с высоты своего роста, и лицо его неожиданно смягчилось. — Я Арагорн, сын Араторна, и я уберегу вас от погибели, пусть даже ценой своей жизни.

Последовало долгое молчание, которое наконец осмелился нарушить Фродо.

— Я и без письма верил, что вы настоящий друг, — сказал он, — ну, во всяком случае готов был поверить. Страху вы на меня сегодня нагнали, и не раз, только это не тот страх, не такой, как перед Вражьими прислужниками. Да и, думается мне, будь вы подосланы Врагом, так иначе бы себя повели: на устах мед, а на сердце лед.

— Понимаю, — усмехнулся Бродяжник. — А у меня значит на устах лед, а на сердце незнамо что, да? Так ведь «не всякое злато — злато, не всякого в нетях — нет».

— Это что же, про вас стихи? — удивился Фродо. — А я даже в толк взять не мог, к чему они. Но как вы узнали, что Гэндальф их в письме поминал, коли самого письма не читали?

— А я и не знал. Но эти стихи связаны с именем Арагорна, моим именем.

Бродяжник извлек меч из ножен, и все увидели, что клинок обломан на расстоянии фута от рукояти.

— Что, Сэм? — спросил он с улыбкой, — не много нынче от него проку, а? Но близится тот час, когда он будет откован заново.

Сэм промолчал.

— Что ж, — проговорил Бродяжник. — С позволения Сэма будем считать — мы договорились. Я теперь ваш провожатый. Завтра в путь, и он будет нелегким. Из Пригорья мы, скорее всего, выберемся, но чтобы незамеченными — это вряд ли. Но я постараюсь сбить со следа всех не в меру глазастых и любопытных: есть в здешних краях тропки мало кому ведомые. Оторвемся от погони — направимся к Выветрени. И раз уж нам вместе по чащобам шастать, давайте перейдем на «ты», как между друзьями принято.

— Это как угодно, — отозвался Фродо.

— А что еще за Выветрень? — подал голос Сэм.

— Гора к северу от Тракта, примерно на полпути отсюда к Разлогу. С нее обзор хороший, хоть осмотреться сможем, и то польза. Да и Гэндальф, коли за нами последует, Выветрени не минует. Дальше, правда, дорога будет еще труднее, еще опаснее, но выбирать нам особо не приходится.

— А вы… ты Гэндальфа давно видел? — спросил Фродо. — Знаешь, где он сейчас? Что делает?

— Нет, — отвечал Бродяжник, и лицо его помрачнело. — Весной мы вместе пришли на запад: по его просьбе я присматривал за рубежами Хоббитании. Он уже много лет почти никогда не оставлял их без охраны. Последний раз я видел его в начале мая, у Сарнского брода, ниже по Брендивину. Он сказал, что с делами вашими наконец разобрался, и на последней неделе сентября вы вместе уходите в Разлог. А поскольку он оставался в Хоббитании, я отправился по своим делам. И это обернулось худом: его, видать, настигли дурные вести, а меня, как назло, под рукой не было.

С Гэндальфом я знаком давно, но никогда не тревожился из-за его отсутствия так, как нынче. Ладно, сам запропал — мало ли у него забот, — но уж весточку-то должен был послать непременно! Как только я вернулся, посыпались новости одна тревожнее другой. Эльфы Гилдора рассказали мне, что в Хоббитании объявились Черные Всадники, а Гэндальф на условленную встречу не явился, и ты покинул свой дом, так его и не дождавшись. Мне оставалось лишь караулить тебя и твоих спутников на Западном тракте.

— Как думаешь, это Всадники его задержали, Гэндальфа-то? — спросил Фродо.

— He представляю, кто еще мог бы помешать ему, разве что сам Враг. Но не стоит отчаиваться. Вы там, в своей Хоббитании, знаете Гэндальфа больше по огненным потехам, но он великий, могущественный маг, и дела его воистину велики. Правда, наше, пожалуй, будет потруднее и поопаснее всех прочих.

— Прошу прощения, — пробормотал Пиппин, подавляя зевок, — но я устал до смерти. Трудности там, опасности, дела великие — это ж не значит, что спать уже и не велено? Я, так если тотчас не лягу, засну, где стою. И где только Мерри, остолоп несчастный, шатается? Нам одного не хватало, впотьмах его по Пригорью разыскивать.

В этот миг внизу хлопнула входная дверь, коридор огласился торопливым топотом, и в комнату влетел Мерри, а за ним Ноб. Оба запыхались.

Все уставились на них с недоумением и тревогой. Наконец Мерри перевел дух и выпалил:

— Фродо, они здесь! Я их видел! Черных Всадников!

— Черных Всадников?! — в ужасе вскричал Фродо. — Где?

— Да здесь же, в самом Пригорье. Вы ушли, а я посидел часок в комнатушке да и пошел проветриться. Остановился неподалеку, под фонарем, стою себе, на звезды любуюсь, и тут меня прямо дрожь пробрала. Гляжу, там на дороге темень, а в ней какая-то жуть крадется, пятно черное, еще чернее ночи. Проскользнуло бесшумно у самого края света и пропало. Точно Всадник, хотя коня с ним не было.

— Куда он направился? — неожиданно резко спросил Арагорн.

Мерри вытаращил глаза, он только сейчас заметил в комнате незнакомца.

— Валяй, выкладывай! — велел Фродо. — Это друг Гэндальфа. Потом все объясню.

— Похоже, на восток, по Тракту, — продолжил Мерри. — Я хотел было проследить, но чуть ли не сразу потерял его из вида. Правда, все равно свернул за угол и дошел до самого крайнего дома…

Бродяжник воззрился на хоббита с удивлением.

— Сердце у тебя, вижу, храброе, — произнес он, — но поступать так было глупо.

— Не знаю, — отозвался Мерри. — По-моему, ни храбрость, ни глупость тут ни при чем. Я ведь, можно сказать, и не сам шел, будто что-то тянуло. А потом, уже возле самой ограды, голоса услышал. Один бубнит, а другой то ли шипит, то ли сопит: ни слова не разберешь. Ближе подойти — так духу не хватило. Только я повернулся, чтобы ноги оттуда унести, как сзади что-то надвинулось и… упал я, наверное.

— Это я его нашел, сударь, — вмешался Ноб. — Господин Свербигуз дал мне фонарь — ступай, мол, поищи гостя. Ну, я сначала к западным воротам сходил, не нашел, потом к южным потопал. Иду и вижу, на дороге, близ развалюхи, где Билл Прихвощень живет, кто-то вроде как возится. Точно не скажу, но мне показалось, будто двое ухватили третьего, лежачего, и куда-то уволочь наладились. Я заорал, припустил туда, но как подбежал — тех двоих уже и духу не было, а у обочины господин Брендибак лежит, словно заснул. Потряс я его чуток, а он глаза открыл, да и молвит чудным таким голосом: «Я в омут упал». Потом встрепенулся, вскочил, да как рванет прямиком в трактир — ровно твой заяц.

— Так, наверное, и было, — неуверенно пробормотал Мерри. — Что я там говорил, не помню: сон вроде видел, жутче не придумаешь… но и сна тоже не помню. И не знаю, что это меня так прихватило.

— Зато я знаю, — сказал Бродяжник. — Черная Немочь, вот что. Должно быть, Всадники оставили своих коней за стеной, а сами пробрались в Пригорье южными воротами. Плохо дело: Прихвощень им наверняка все новости выложил, да и южанин тот, похоже, тоже Вражий приспешник.

— Что же теперь? — спросил Мерри. — Неужто на трактир нападут?

— Едва ли, — успокоил Бродяжник. — Они еще не все собрались, да и не таков их обычай. Мрак, темень да глушь — вот что им по нраву, а чтобы открыто ломиться в дом, где всюду свет, народу полно… Может, конечно, и попытались бы, не будь у них другого выхода, но ведь они знают, что у вас впереди долгий путь через весь Эрегион. Но если сами не сунутся, то приспешников своих могут толкнуть на любое черное злодеяние. Их главное оружие — ужас, и кое-кого здесь они уже прибрали к рукам. Тот же Прихвощень для них что хочешь сделает, южане, скорее всего, тоже, да и бедолага Гарри, привратник… Видел я, как они с ним в понедельник у западных ворот говорили. Как отъехали, его дрожь била, а лицо белее мела…

— Выходит, кругом враги, — в страхе произнес Фродо. — Что же делать?

— Перво-наперво не расходиться по спальням. Ночевать будем здесь, все вместе. Где ваши спальни — им вызнать проще простого: хоббитские ведь окошки круглые, смотрят на север, чуть не вровень с землей. Подождите, сейчас мы с Нобом перенесем сюда вашу поклажу.

Пока Бродяжник и Ноб ходили за вещами, Фродо вкратце пересказал Мерри события минувшего вечера и показал письмо Гэндальфа.

— Значит так, господа, — с ухмылкой заявил вернувшийся Ноб. — Я там постели ваши разворошил и в каждую, с вашего позволения, положил под одеяло по диванному валику. Еще коврик такой буренький подвернул — оченно вышло на макушку вашу похоже, господин Беб… прошу прощения, Подхолмс.

Пиппин рассмеялся.

— Небось и вправду похоже. Но что будет, когда они обнаружат подмену?

— Что будет — там увидим, — отозвался Бродяжник. — Нам сейчас главное до утра продержаться.

Ноб пожелал всем спокойной ночи и ушел на свой пост у входной двери.

Сложили на полу котомки, придвинули к двери кресло и закрыли окно. Затворяя ставни, Фродо выглянул наружу и приметил ясное звездное небо. Прямо над пригорской Кручей сиял Серп[6].

Он закрыл крепкие внутренние ставни и задернул занавески. Бродяжник подкинул в огонь поленьев и задул свечи.

Хоббиты улеглись на одеяла ногами к очагу, а их новый спутник устроился на придвинутом к двери кресле. Мерри все еще приставал к Фродо с расспросами.

— «Корова пляшет гопака», — хихикнул он напоследок, заворачиваясь в одеяло. — Ну ты, Фродо, и отчудил; жаль, я не видел. Но уж тутошние твою выходку сто лет не забудут.

— Это уж точно, — отозвался Бродяжник.

На том разговоры смолкли, и хоббиты один за другим погрузились в сон.

Глава 11

Клинок во мраке

В ту пору, когда хоббиты в Пригорье укладывались спать, над Баковинами сгущалась тьма. Небо затянули тучи, по лощинам и берегам реки стоял густой туман. Домик в Сухом Овражке утопал в тишине.

Толстень опасливо приоткрыл дверь и выглянул наружу. Весь день ему было тягостно и тревожно — ни делом не мог заняться, ни отдохнуть толком, — а к вечеру страх стал и вовсе неодолимым. Казалось, будто неподвижный ночной воздух дышит неминучей бедой.

Фредегар вгляделся во тьму, и тут под деревьями вроде как всколыхнулась тень, а потом садовая калитка сама собой отворилась. Он отпрянул, несколько мгновений стоял, унимая дрожь, а потом захлопнул дверь и задвинул щеколду.

Когда ночь стала еще непрогляднее, на дороге послышался приглушенный перестук копыт — кто-то осторожно вел в поводу коней. У калитки кони остановились, и к дому скользнули три сгустка мрака: один прямо к двери, два за углы, по обе стороны. Черные фигуры замерли неподвижно, словно тени, отбрасываемые камнями. Деревья, да и сам дом будто затаили дыхание, дожидаясь конца этой недоброй ночи.

Потом в листьях прошелестел ветерок, где-то в отдалении прокукарекал петух. Стоял холодный предрассветный час. Тень у двери шевельнулась, в беззвездной и безлунной мгле лучом ледяного света блеснул выхваченный из ножен меч. Дверь содрогнулась под ударом — глухим, но тяжким.

— Отворить именем Мордора! — прозвучал грозный приказ.

Второго удара дверь не выдержала: планки треснули, петли сорвались, и она рухнула внутрь. Черные тени мгновенно втянулись в проем.

И в этот миг из-за деревьев позади дома затрубил рог. Звук его пронзил ночь, словно костер, внезапно вспыхнувший на вершине холма.

— ВСТАВАЙ! НАПАСТЬ! ПОЖАР! ВРАГИ!

Толстень за дверьми не отсиживался. Страх, к счастью, не лишил его рассудка: завидя в саду темные пятна, он тут же смекнул — надо бежать, иначе конец. Выскочив задней дверью, он помчался со всех ног — через сад, полями, рощей, — бежал и бежал, пока не свалился у порога ближайшего дома, отмахав единым духом больше мили.

— Нет! Нет! Нет! — задыхаясь, кричал он. — Это не я! У меня его нет!

Понять его, конечно, никто не понял, но главное хоббиты уразумели мигом: в Баковины вторглись враги, чудища из Леса Заповедного или еще кто… Сигнал тревоги не заставил себя ждать.

— НАПАСТЬ! ПОЖАР! ВРАГИ!

Брендибаки выдували призыв, звучавший последний раз сто лет назад, когда замерзший Брендивин перешли по льду белые волки.

— ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ!

Спустя миг отозвался другой рог, третий… Тревога ширилась, охватывая весь край.

Черные тени метнулись от дома к калитке, на крыльцо упал оброненный хоббитский плащ. Застучали копыта, стремительный галоп растаял в ночи. Сухой Овражек оглашали громкие крики, высыпавшие из домов хоббиты без устали трубили в рога, но Черные Всадники вихрем неслись к северным воротам. Пусть эти недомерки галдят да дуют в свои дудки. Придет время, Саурон с ними разберется, а сейчас у Них другая задача. Дом пуст. Кольца нет, значит — в погоню. Они смели стражу у ворот и растаяли в предрассветной мгле.

В начале ночи Фродо неожиданно пробудился: и спал вроде бы крепко, но вот словно встряхнуло ощущение чужого присутствия.

Никаких чужих не было. Бродяжник по-прежнему сидел в кресле, глаза его поблескивали в свете яркого очага — сам же небось огонь и поддерживал. Он не спал и, казалось, чутко вслушивался в ночь, но никаких признаков тревоги не выказывал.

Фродо уснул снова, только сон его на сей раз оказался беспокойным: полнился завыванием ветра и грохотом копыт. Казалось, дом содрогается под напором бури, а потом, где-то на грани сна и яви, почудился отчаянный зов рога. Хоббит открыл глаза, стряхнул сон и понял, что слышит, как на дворе кукарекает петух.

Бродяжник раздвинул занавески, со стуком распахнул ставни и открыл окно. Следом за серым светом в комнату проник утренний холодок. Разбудив остальных хоббитов, он сразу повел их в спальни. Увиденное там заставило их ужаснуться и, вместе с тем, обрадоваться, что им достало ума не пренебречь советом нового друга.

Окна были выбиты, ставни болтались на петлях, занавеси трепыхались на ветру. Сброшенные с перевернутых постелей диванные валики оказались исколоты мечами, а коричневый коврик и вовсе был искромсан в клочья.

Бродяжник тут же поспешил за хозяином. Бедняга Свербигуз испуганно таращился, горячо уверяя, будто всю ночь глаз не смыкал, но никакого шума не слышал.

— В жизни не видывал ничего подобного! — голосил он, в ужасе воздевая руки. — Что же теперь, гостям уже и в своих постелях не спать?! Валики — новые прекрасные валики — портят, коврики в ошметки рвут! Да куда же мы катимся?

— Прямиком во мрак, — усмехнулся Бродяжник. — Но не дрожи, для тебя опасность не так уж велика. Избавишься от нас, и от тебя мигом отстанут. А мы уезжаем немедленно. Завтрака не надо, перекусим на ходу. Вели Бобу седлать пони.

Трактирщик поспешил на конюшню, но быстро вернулся: вид у него был совершенно ошалелый. Пони исчезли! Кто-то взломал дверь конюшни и свел не только лошадок, принадлежавших Мерри, но и всех животных, находившихся в стойлах.

Фродо был близок к отчаянию. Как можно рассчитывать добраться до Разлога пешими, когда по пятам гонится конный враг? Это все равно что попытаться дойти до луны!

Бродяжник молча присматривался к хоббитам, словно оценивая их силы и мужество.

— В резвости пони черным коням все равно не соперники, — молвил наконец он, догадавшись, о чем сокрушается Фродо. — Так что на сей счет горевать нечего. Да и теми тропами, какими я вас поведу, особо не поскачешь: что верхом, что пешком — одинаково выйдет. Сам-то я в любом случае собирался идти пешим. Хуже с припасами: пополнить их мы не сможем до самого Разлога, а путь туда неблизкий, не говоря уж о том, что нам, возможно, кружить да петлять придется. На закорках-то вы много ли унесете?

— Сколько надо, столько и понесем! — заявил Пиппин, всеми силами стараясь не показать, что мысль о долгом пути с тяжеленной ношей повергает его в уныние.

— Я двойную ношу возьму! — хорохорился Сэм.

Фродо, однако же, попытался найти другое решение.

— Господин Свербигуз, — обратился он к трактирщику. — Неужто нашей беде уж никак и помочь нельзя? Может, во всем Пригорье найдется парочка, да хотя бы один пони, нам для поклажи? Внаем, как я понимаю, никто не сдаст, но, может, продадут? — прибавил он, а сам подумал, хватит ли у него денег на такую покупку.

— Ох, тут едва ли чего получится, — покачал головой Пивнюк. — Ездовых пони у нас немного, и они, почитай, все стояли в моей конюшне, так что теперь ищи их свищи. Есть, конечно, у людей рабочие лошади, но кто же пахотного коня продаст? Однако попробую, может, что и выйдет. Пошлю сейчас Боба, пусть пройдется по домам да поспрошает.

— Попробуй, — молвил Бродяжник, тяжело вздохнув. — Без вьючного пони нам туго придется. Что ж, с надеждой убраться отсюда спозаранку и незаметно теперь придется распрощаться. Выспрашивать насчет пони — все равно что на каждом углу трубить в рог, объявляя о своем уходе. Видать, так они и замыслили.

— Во всем этом, — глубокомысленно заметил Мерри, — есть одна утешительная мелочишка. А вдуматься — так вовсе и не мелочишка. Мы сможем толком позавтракать, и за столом, а не на ходу. Давайте-ка кликнем Ноба.

Задержаться пришлось больше чем на три часа. Вернувшийся со своих поисков Боб сообщил, что никто из пригорян не согласен продать ни пони, ни лошадь — хоть их озолоти. Один только Прихвощень вроде бы не против уступить свою жалкую заморенную клячонку, но он такую цену заломит — только держись.

— Тот самый Прихвощень? — обеспокоился Фродо. — Нет ли здесь какого подвоха? А ну как его пони сбежит к нему с полпути со всей нашей поклажей или еще что…

— Насчет сбежит — не думаю, — пожал плечами Бродяжник. — К такому хозяину ни одна животина по доброй воле не вернется. Скорее всего, Прихвощень, и так на нас поживившись, вздумал напоследок еще урвать. Другого боюсь, как бы его заморыш по пути не издох. Ну да что толковать, выбора-то у нас нет. Сколько он хочет?

Бил Прихвощень запросил двенадцать серебряных монет, втрое больше, чем стоил в этих краях самый крепкий, здоровый пони. Скотинка оказалась кожа да кости — но помирать покуда, похоже, не собиралась. Фродо раскошеливаться не пришлось: трактирщик и Биллу заплатил из своего кармана, да еще Мерри получил восемнадцать монет — в возмещение за сведенных лошадок. Свербигуз был человек честный и, по здешним меркам, весьма состоятельный, но облегчить кошель разом на тридцать монет — это ни для кого не пустяк. А самое обидное — пришлось платить деньги наглому вымогателю. Правда, в конечном счете он внакладе не остался. Позднее выяснилось, что украли всего одну лошадь: остальные просто разбежались, и их со временем поотлавливали — то здесь, то там. Пони, принадлежавшие Мерри, припустили прямиком в дом Бомбадила, не иначе по Бегунку соскучились. Но как только Бомбадил прослышал о случившемся, он отослал их в Пригорье. Таким образом, трактирщик получил пять справных животных за вполне приемлемую цену. Им, можно сказать, тоже повезло: работы для них у Пивнюка хватало, но обращался он с лошадками хорошо, и они избежали тяжкого, опасного пути (зато и в Разлоге не побывали). Но все это выяснилось потом, а пока Свербигуз считал, что денежки его ухнули с концами. А тут и другие неприятности подоспели. Проснувшиеся постояльцы узнали о ночном нападении на трактир и подняли такой гвалт — хоть уши затыкай! Южане — их лошади тоже пропали из конюшни — орали и возмущались пуще всех прочих, покуда не выяснилось, что их косоглазый спутник, тот, что все с Прихвощенем соседился, и сам исчез без следа. Подозрение сразу пало на него. Теперь уж возмущался трактирщик.

— Нечего глотки драть, — выговаривал он, — коли водите компанию с конокрадом! Вот взыщу с вас все убытки, чтоб наперед неповадно было! Где ваш распрекрасный приятель? Ступайте, ищите — а то можете Прихвощня спросить!

Южане поутихли. Правда, оказалось, что косоглазый им никакой не друг: когда он к ним прибился, никто и вспомнить не мог.

После завтрака пришлось запасаться снедью для дальней дороги, перекладывать котомки, заново увязывать вьюки. Выйти удалось лишь часам к десяти, когда все Пригорье уже гудело, словно растревоженный улей. И то сказать — хоббиты прямо на глазах исчезают, по улицам ночами призраки шастают, коней крадут, комнаты громят! А тут еще к этим подозрительным путникам присоединился не менее подозрительный Бродяжник. Чтобы такого всякого, да за одну ночь — и старожилы упомнить не могли. Не только сами пригоряне, но и жители окрестных деревень толпились возле трактира: каждому ведь охота глянуть, как и куда эти чудные путники двинутся. Ну а постояльцы Пивнюковы — те просто гроздьями из окон свисали.

— Поначалу поедем прямиком по Тракту, — решил Бродяжник. — Нынче задворками плутать без толку, все Пригорье следом увяжется. Как поостынут да поотстанут, тогда и свернем.

С Нобом, Бобом и, конечно же, с Пивнюком путники распрощались, рассыпаясь в благодарностях — не их вина, что все так обернулось.

— Надеюсь, — сказал Фродо, — в лучшие времена снова к вам наведаюсь. Трактир у вас — лучше некуда, только б здесь жить да пиво пить, но нынче, увы, никак.

Далеко не в лучшем настроении они тронулись в путь под взглядами пригорян, когда дружелюбными, а когда и нет. Одни кричали: «Счастливого пути!», а другие: «Шли бы вы подальше!». Бродяжника, правда, в основном побаивались — как на кого глянет, тот и рот заткнет. Он вышагивал впереди, обок с Фродо. Мерри и Пиппин шли сзади. Замыкал шествие Сэм, ведя за собой пони, такого груженого-перегруженого, что и подумать страшно. Конек, однако же, удрученным отнюдь не выглядел — получалось, будто нежданная перемена в судьбе пришлась ему по вкусу. Сам Сэм задумчиво жевал яблоко — Боб с Нобом ему полный карман насовали.

— Яблочко на зубок, трубочка на дымок, — бормотал он. — Боюсь только, что скоро ни того, ни этого не станет.

Путники старались не обращать внимания на всех любопытствующих: головы торчали над каждым забором. Но уже ближе к воротам Фродо приметил дом — халупа халупой, но за высоким забором. Из окошка украдкой выглядывала косоглазая рожа.

— Вот, стало быть, где этот злыдень прячется, — смекнул он. — Ну и тип, с виду сущей гоблин.

А поверх забора на путников пялился человек с темными густыми бровями, злобными завистливыми глазами и ехидной ухмылкой. Когда они проходили мимо, он вынул изо рта коротенькую черную трубку и сплюнул.

— Привет, долговязый! — выкрикнул он. — Что, с утра пораньше куда подальше?

Бродяжник молча кивнул, обойдясь без ответа.

— С утречком раненьким, коротышки, — не унимался человек, обращаясь теперь уже к хоббитам. — Вы хоть знаете, с кем спутались? Это ж самый что ни на есть бродяжный Бродяжник. Вот стемнеет, узнаете, почем фунт лиха. А ты, Сэм, смотри, не обижай моего дохлятика… — он снова сплюнул, смачно и жирно.

— А ну заткнись, Прихвощень, а то я тебя сам заткну, — сказал, обернувшись, Сэм, и огрызок от яблока влепился в нос любопытствовавшего. Увернуться тот не успел, и из-за забора послышались лишь запоздалые ругательства.

— Хорошее было яблоко, — с сожалением заметил Сэм и пошел дальше.

Рано ли, поздно Пригорье осталось позади. Все любопытствующие отстали, последними, само собой, ребятишки. Дорога вилась у подножия Кручи — с одного места Становищи откроются, с другого Кривули. После того как Тракт сбежал вниз и Круча осталась далеко позади, Бродяжник указал на узкую боковую тропку и предложил свернуть к северу.

— Это что ж, опять напрямик? — усомнился Пиппин. — Хаживали уже и чуть до беды не доходились.

— Так ведь тогда меня с вами не было, — рассмеялся Бродяжник. — Я хоть напрямик поведу, хоть криво, а к месту выведу.

Он окинул взглядом Тракт и, убедившись, что никто не следит, быстро свернул в лесистую долину. Хоббиты местности не знали, но замысел Бродяжника вроде поняли: обогнуть подгорные хутора, а там уж на восток, в глушь. Конечно, эдак срезать, оно, может, и не худо — Тракт-то петляет, — но по Бродяжниковым же словам выходило, что идти придется самым Комариным Болотищем, о котором никто ни единым добрым словечком не обмолвился.

Правда, пока, если не считать тревожных воспоминаний о минувшей ночи, шлось совсем даже не худо. Лес в долине еще не сбросил листву, солнышко светило, но не припекало — прогулочка, да и только. Бродяжник уверенно вел путаными-перепутаными тропинками, на которых сами они тотчас бы заплутались. Вдобавок он еще и петлял, чтобы сбить со следа возможную погоню.

— Прихвощень наверняка углядел, где мы свернули с Тракта, — пояснил Следопыт, — но сам за нами вряд ли пойдет. Тропки окрестные ему, конечно же, ведомы, но ведомо и то, что в лесу за мной не уследить. Хуже другое: этот прохвост не преминет рассказать об увиденном кому не надо: они наверняка неподалеку. Пусть думает, будто мы на Кривули пошли, все лучше.

То ли благодаря умению и ловкости Бродяжника, то ли еще по какой причине путники за весь день никого не повстречали: только птицы порхали, белки по веткам прыгали, да лисица раз прошмыгнула. Ночь тоже прошла спокойно. Поутру путь продолжили, но теперь уже не петляли, а шли строго на восток. Этот день, как и предыдущий, прошел без происшествий, а на следующий, третий по выходу из Пригорья, лес кончился. От самого Тракта все время шли под уклон и теперь оказались в заросшей густым кустарником низине. Земли Пригорья остались далеко позади, тропами в этой глуши и не пахло, зато с каждым шагом путники приближались к Комариному Болотищу. Почва стала сырой, а местами даже и топкой: все чаще попадались мутные, застоялые озерца, затянутые ряской или поросшие камышом, в котором, судя по непрекращающемуся щебету, во множестве гнездились какие-то мелкие птахи. Прямого пути здесь не знали даже Следопыты: приходилось вихлять из стороны в сторону, выискивая места посуше, чтобы не вляпаться в трясину. Скоро добавилась новая маета: тучи крохотных, но весьма кусачих комаров. Они забирались и в волосы, и под одежду, и куда угодно — от их укусов просто не было спасения.

— Да меня этак заживо сожрут! — воскликнул в сердцах Пиппин. — Это не Болотище Комариное, а Комарище Болотное!

— Интересно, из кого эти паскудники кровь сосут, ежели тут хоббита не окажется? — ворчал Сэм, ожесточенно расчесывая шею.

Денек на Болотище прошел гадостнее, а ночлег и того хуже: сыро, холодно, комары пищат да кусаются, а в камышах вдобавок мерзко стрекочут какие-то гнусные родичи сверчков. Попробуй засни, когда в ушах непрерывно трещит: «Сожрррать — Сожрррать — Сожрррать!» От всего этого хоббиты к утру только что умом не тронулись.

Четвертый день, да и последовавшая за ним ночь, оказались ненамного лучше. Правда, «сожруны» — как их прозвал Сэм — остались позади, но комаров ничуть не убавилось.

Фродо устал до смерти, но из-за писклявых кровососов не мог сомкнуть глаз, только ворочался и чесался. Посреди ночи он приметил на востоке странные всполохи — вспыхнет, погаснет, снова вспыхнет. Что это такое, хоббит понять не мог: до рассвета еще далеко, а для грозы вроде не время.

— Что это за свет? — спросил он Бродяжника, тоже смотревшего на восток.

— Больно уж далеко, — отвечал тот. — Отсюда не разобрать. Похоже на молнию, только бьет она не с неба, а с вершины горы.

Фродо снова улегся, но еще долго видел яркие вспышки, а на их фоне высокую темную фигуру Бродяжника. Потом он забылся тяжелым сном.

На пятый день топи и камыши остались наконец позади. Начался подъем. Далеко на востоке стали вырисовываться выстроившиеся в линию холмы. Справа, чуть особняком, вздымался самый высокий — настоящая гора, широкая внизу и сужавшаяся кверху, со срезанной вершиной.

— Вот она, Выветрень, — указал Бродяжник. — Древняя дорога — мы оставили ее справа — проходит как раз у подножия горы, у южного склона. Пойдем напрямик, так, глядишь, завтра к полудню там и окажемся. Не знаю только, что мы там найдем.

— А Гэндальф? — спросил Фродо. — Разве мы его не встретим?

— Хотелось бы, конечно, — отвечал Следопыт, — но на это надежды мало. Он ведь мог в Пригорье не заехать, а ежели даже заезжал, трудно рассчитывать, что мы попадем на гору в одно и то же время. А оставаться там долго небезопасно и для него, и для нас. Коли Черные Всадники потеряли наш след, они и сами отправятся на Выветрень: оттуда обзор хороший. К тому же здесь немало птиц и зверей, которым доверять нельзя. Есть тут и другие твари, куда как хуже…

Хоббиты тревожно уставились на дальние холмы. Сэм поднял глаза, боясь углядеть кружащего в вышине зоркого орла или коршуна, но увидел лишь пустое бледное небо.

— И так-то радости мало, — пробормотал он, — а тут еще ты, Бродяжник, каждым словом тоску нагоняешь.

— Делать-то что будем? — поинтересовался Фродо.

— Я думаю… — начал Следопыт медленно и словно с сомнением —…нам лучше всего пойти на восток, к холмам, но не прямо на Выветрень. Есть там тропка, невидная такая, вот ею и попробуем подобраться к горе с севера. Ну а там разберемся.

Тащились весь день, пока не начал сгущаться ранний холодный сумрак. Стало заметно суше, над оставшимся позади Болотищем клубился густой туман. Вокруг расстилалась унылая голая равнина. Какие-то птицы проводили заунывными криками утонувшее в облаках, окутавших западный горизонт, солнце. Фродо невольно вспомнил Бебень: ласковое закатное солнышко, которое посылало прощальный лучик в круглое окошко.

Чуть позже вышли к речушке, бравшей начало где-то в холмах и терявшейся среди топей. Ее берегом шли, пока не стемнело, а потом разбили лагерь в чахлом прибрежном ольшаннике. Впереди, на фоне темного неба, смутно вырисовывалась еще более темная гряда голых холмов. В эту ночь решили выставить дозорных: хоббиты караулили по очереди, а Бродяжник, похоже, вовсе не спал. Молодая луна заливала окрестности серым холодным светом.

С восходом двинулись дальше. Было свежо, чистое небо радовало ясной голубизной. Хоббиты чувствовали себя совсем недурно, словно прекрасно выспались. Они уже начинали привыкать к долгим переходам и скудному походному пропитанию — с какого, по хоббитанским понятиям, недолго и ноги протянуть. Пиппин даже сказал, что Фродо выглядит вдвое лучше прежнего.

— Ты хочешь сказать «вдвое тоньше»? — рассмеялся тот, ковыряя в ремне очередную дырку. — Жирок согнать, может, и неплохо, но нельзя же худеть до бесконечности. Этак можно и в призрака превратиться.

— Помолчи, — неожиданно резко оборвал его Бродяжник.

С каждым шагом путники приближались к волнистой гряде холмов, самые высокие из которых достигали тысячи футов. Между ними лежали глубокие лощины, любой из которых можно было идти на восток. Вдоль гребня тянулись поросшие травой или покрытые мхом остатки древних валов и стен: кое-где попадались руины каменных строений. К вечеру подошли к западным склонам, где и расположились на ночлег. То была ночь на пятое октября — с выхода из Пригорья минуло шесть суток.

А поутру — впервые с тех пор, как вышли из леса, — увидели тропу. Она вела направо, к югу — ею и двинулись. Тропка оказалась хитрой — изгибалась да извивалась так, что все время оставалась укрытой от посторонних взоров: она толком не просматривалась ни с холмов, ни с равнины. Таилась по расщелинам, лепилась по склонам, а ежели и выходила на открытое место, то всякий раз между высоченными камнями да валунами, ограждавшими ее словно стены.

— Хотелось бы знать, кто и зачем проложил эту тропу? — молвил Мерри, шагая очередной тесниной. — Не больно-то она мне нравится. Да и холмы эти… с развалинами всякими. Нет ли тут, часом, курганов или могил каких?

— Нет, — отвечал Бродяжник. — Здесь никого не хоронили. Дунадэйны на этой земле не жили: в последние дни Северного Королевства они держали тут оборону против сил зла, вторгшихся из Агнмара. А тропу они проложили, чтобы потаенно переходить из одного укрепления в другое. Но много раньше, во дни величия Арнора, они возвели на вершине Выветрени башню, звавшуюся Эмон-Сул. Ее сожгли и порушили, осталось только кольцо обвалившихся камней, по сей день венчающее гору. Но некогда она была высока и прекрасна. Если верить преданиям, во дни Последнего Союза именно на ее вершине Элендил поджидал с запада Гил-Гэлада.

Хоббиты воззрились на попутчика с удивлением: оказывается, он не только по буеракам шастать мастер, но и сведущ в древних сказаниях.

— А кто он такой, Гил этот Гэлад? — полюбопытствовал Мерри. Бродяжник, видимо, погрузившись в раздумье, не ответил, но тут неожиданно послышался негромкий голос:

То был эльфийский государь,

Чью власть благословляли встарь

И вспоминают до сих пор

Везде — от Моря и до Гор.

Сияли меч, копье и шлем

И путь указывали всем;

Кружили звезды в высоте

И — на серебряном щите.

Но вот неведомо куда

Он покатился, как звезда

С высоких катится небес, —

И в темном Мордоре исчез.

Все обернулись — и изумились. То был голос Сэма.

— Давай дальше, — попросил Мерри.

— Дальше-то я не помню, — отвечал Сэм, покраснев как рак. — Этому стиху я у господина Бильбо выучился, еще мальчонкой. Он мне частехонько всякое рассказывал: знал, что я уж больно охоч про эльфов послушать. От господина Бильбо и я грамоте научился. Господин Бильбо, он ведь шибко ученый был, книжек прочитал — пропасть, да и сам стихи сочинял. Вот и этот стих он сложил.

— Нет, не он, — вмешался в разговор Бродяжник. — Это часть песни «Погибель Гил-Гэлада», написанной на Древнем Наречии. Бильбо, должно быть, перевел, а я и не знал.

— Там еще много чего было, — сказал Сэм, — но все про Мордор: послушаешь, так оторопь берет. Вот уж не думал не гадал, что самому туда идти выпадет.

— В Мордор! — вскричал Пиппин. — Ну ты скажешь! Уж до этого-то, надеюсь, не дойдет…

— Ну-ка потише! — оборвал Бродяжник. — Не буди лихо, пока оно тихо.

Уже за полдень приблизились к южному концу тропы и увидели перед собой зеленый откос, поднимавшийся словно мост по северному склону холма. Решили подниматься к вершине не мешкая, покуда еще светло. Скрываться больше не было никакой возможности, оставалось только надеяться, что вражеских соглядатаев поблизости нет. Местность, во всяком случае, казалась совершенно пустынной: ежели Гэндальф и находился где-то рядом, то присутствия своего ничем не выдавал.

Сэма и Пиппина, с пони и всей поклажей, оставили в глубокой, походившей на зеленую травянистую чащу лощине у западного склона, и втроем двинулись вверх. На подъем ушло не менее получаса. Первым шел Бродяжник, за ним совсем выбившиеся из сил Фродо и Мерри. Склон оказался крутым и каменистым.

На вершине, как и предупреждал Следопыт, обнаружили широкое каменное кольцо — заросшее травой и мхом основание высившейся здесь некогда башни. Посреди круга громоздилась пирамида, тоже из камней, но дочерна закопченных. Поблизости от нее земля была выжжена, да и вся трава внутри круга пожухла, словно по ней прогулялось жаркое пламя. Нигде не было никаких признаков жизни.

Обзор с вершины и правда был лучше некуда, однако местность открывалась глазу однообразная и унылая, разве что далеко на юге, за лесом, поблескивала вода. Отчетливо прослеживалась извилистая полоса древней дороги, которая тянулась с запада и пропадала в тени холмистой гряды. Она была пуста, на всем протяжении ни единого путника. Дальше, на востоке, вырисовывались горы — сумрачно бурые у подножий, сероватые повыше и ослепительно белые у пронзавших облака вершин.

— Забрались, стало быть… — пробормотал Мерри. — Местечко не самое веселое. Воды нет, укрыться негде. И Гэндальфа что-то не видать. Оно и не диво, стал бы он, как же, здесь отираться. Ежели вообще сюда наведался.

— Да, торчать ему тут было бы ни к чему, — согласился Бродяжник. — Хотя, окажись он в Пригорье на денек-другой позже нас, пожалуй, что и обогнал бы — ему это запросто. А обогнав, мог и подождать, но… — неожиданно он нагнулся и пригляделся к венчавшему пирамиду плоскому камню, что был посветлее прочих, словно огонь его не коснулся. Бродяжник поднял камень и принялся внимательно рассматривать.

— Как думаешь, что это такое? — спросил он Фродо.

— Черточка, точка, еще три черточки, — отозвался он, пожав плечами.

— Вот-вот, — усмехнулся Следопыт. — Черточка… Смахивает на руну «Г». Уверенности, конечно, нет, но может статься, что это знак, оставленный Гэндальфом. Царапины-то недавние. Полной уверенности нет: сюда заходят и Следопыты, им тоже руны ведомы. Однако…

— Однако ежели это знак Гэндальфа, то что он означает? — спросил Мерри.

— По моему разумению, — отвечал Бродяжник, — это «Г-III», то бишь «Гэндальф был здесь третьего октября» — всего-то три дня назад. Наверное, он очень спешил, а не то оставил бы более внятное послание. Видимо, ему грозила опасность, а значит, и нам не мешает поостеречься.

— Хоть бы это и вправду был Гэндальф, — вздохнул Фродо. — Что бы ни значили его пометки, а вот знаешь, что он неподалеку, и как-то спокойнее.

— Оно конечно, — отозвался Бродяжник. — Но ты посмотри, тут все кругом выжжено. Помнишь, мы видели ночью зарево на востоке? Боюсь, на него напали — прямо тут, где мы стоит, — а уж что из этого вышло, сказать не берусь. Так или иначе, его здесь нет, и нам придется добираться до Разлога, полагаясь только на себя.

— А далеко дотуда? — спросил Мерри, уныло озираясь по сторонам. С вершины горы мир представлялся диким и необозримо широким.

— Не знаю, мерил ли кто в милях путь дальше Заброшенного тракта, что в дневном переходе от Пригорья. Кому далеко, кому не очень. Дорога туда странная: главное дойти, а уж скоро ли, нет ли — дело десятое. Вот, скажем, я при хорошей погоде и без помех добирался отсюда до Бруиненского Брода, где Тракт пересекает Шумливую, за двенадцать дней. Только ведь нам дорогами не идти, так что две недели — самое меньшее.

— Две недели! — вздохнул Фродо. — Да за это время невесть что может случиться.

— Очень даже может, — согласился Бродяжник.

Некоторое время они молча стояли у южной оконечности каменного круга. Именно сейчас — так остро, как никогда раньше, — Фродо ощутил себя неприкаянным бездомным скитальцем. И почему злая судьба заставила его покинуть уютную, мирную Хоббитанию? Взгляд его упал вниз, на опостылевший, но уходивший на запад, в сторону его далекого дома Тракт, — и хоббит обмер.

По дороге медленно ползли две черные точки. Приглядевшись, он увидел еще три: те двигались с востока, им навстречу.

— Глядите, — воскликнул он, указывая вниз.

Бродяжник мгновенно упал наземь, увлекая за собой Фродо. Мерри, не раздумывая, плюхнулся рядом.

— Это еще что? — шепнул он.

— Боюсь, ничего хорошего, — тихо ответил Следопыт.

Все трое осторожно подползли к каменному кольцу и стали всматриваться в щели. С востока наползли облака, да и солнце уже клонилось к закату, так что видимость была не особенно хорошей, однако черные пятнышки оба хоббита различали отчетливо. Разглядеть их получше зоркости не хватало, но хоббиты нутром чуяли: видят они не что иное, как встречу Черных Всадников.

— Да, — подтвердил их невысказанные опасения Бродяжник, чей глаз был поострее. — Это враги.

Они отползли к северному краю вершины и поспешно спустились вниз, к своим спутникам.

Сэм с Перегрином тем временем тоже не сидели без дела — они облазили всю маленькую лощину и ближайшие склоны. Неподалеку им удалось найти родничок, а рядом довольно свежие, уж никак не старее двух дней, следы, затоптанный костер и прочие признаки недолгой стоянки. За грудой скатившихся с вершины камней Сэм обнаружил припасенную кем-то кучку хвороста.

— Уж не старина ли Гэндальф здесь побывал? — бросил он Пиппину. — А ведь коли валежничком подзапасся, так небось вернуться собирался.

Спустившийся вниз Бродяжник живо заинтересовался этой находкой.

— Вот ведь олух, — бранил он себя, — нет чтобы самому все осмотреть, прежде чем наверх соваться!

Он поднялся к роднику и пригляделся к отпечаткам ног.

— Прохлопал, — заявил Бродяжник по возвращении. — Сэм с Пиппином все напрочь позатаптывали. Ясно только, что здесь не так давно побывали Следопыты — валежничек-то ими оставлен. Но и другие наследили, причем позже. След от сапога четкий, и ему день, от силы два. Сейчас, конечно, судить трудно, но думаю, тут не один такой сапожищами топал.

Он умолк и задумался. А каждому из хоббитов тут же представилась ужасная картина: Черные Всадники в высоких сапогах — ходят, смотрят, выискивают… Уж ежели они добрались до этой лощины, то не пора ли сматываться?

— Может, нам убраться отсюда? А, Бродяжник? — спросил, не выдержав, Сэм. — Темнеет уже, а у меня аж сердце екает.

— Мне здесь тоже не больно-то нравится, — отозвался Следопыт, присматриваясь к окрестностям. Его глаза не упускали ни одной мелочи. — Но нравится — не нравится, а лучшего места для ночлега сейчас не найти. Тут мы хоть не на виду, а двинемся — нас вмиг углядят. Двигаться, правда, все равно придется, но пойдем мы на север, под прикрытием холмов. Хотя прикрытие это до времени: хочешь не хочешь, а Тракт пересекать надо. Он под приглядом, да и дальше земля, почитай, голая.

— А эти Всадники, они могут видеть? — полюбопытствовал Мерри. — Как мне показалось, они норовили нас унюхать или что-то такое… уж во всяком случае, днем. Но ты там, на вершине, велел нам ложиться, да и сейчас говоришь — идти, дескать, боязно, углядят.

— Там, на вершине, я маху дал, — признался Бродяжник. — Очень уж хотелось найти хоть какие-нибудь следы Гэндальфа, вот и забыл об осторожности. Нельзя было нам маячить во весь рост, да еще так долго. А насчет видеть… нет, так, как мы, они видеть не могут, но тени наши по-своему различают, а в темноте и того больше: им внятны тайные знаки, для нас непостижные. Тогда-то они опаснее всего. К тому же черные кони видят прекрасно, да и в других соглядатаях у них недостатка нет — вспомните-ка Пригорье. Что еще хуже, они чуют ненавистную им живую кровь. Мы ведь и сами способны ощущать их присутствие, а они наше — куда острее. А главное, — голос его упал до шепота — их притягивает Кольцо.

— Что же это выходит? — упавшим голосом произнес Фродо. — У нас и спасения нет. Двинемся — увидят, останемся — учуют. Так, что ли?

— Так, да не совсем, — ответил Бродяжник, положив ему руку на плечо. — Нечего расстраиваться, ты ведь не один. Укрытие здесь плохонькое, оборониться трудно, но сушняк этот может сослужить нам добрую службу. Саурон силится подчинить себе все, и огонь тоже, но Всадники огня не любят и владеющих им опасаются. Здесь, в глуши, огонь наш вернейший друг.

— Друг, может, и друг, — проворчал Сэм. — Но зато и вернейший способ сообщить всякому, где мы находимся. Уже и кричать: «Мы здесь!» не понадобится.

На дне лощины, в укромном уголке, развели костер и приготовили ужин. С вечерними сумерками подступил холод. Изголодавшиеся путники набросились на скудную снедь. Вокруг простирались пустынные необжитые земли, обитали здесь лишь звери да птицы. Сюда, в эти края, заходили только Следопыты, но их было мало и появлялись они редко. Правда, случались и путники похуже: временами с северных отрогов Мглистых гор спускались тролли. Главным же образом нечастые путешественники двигались Трактом, да и то большей частью гномы. А с них что взять: спешат по своим делам, и чужаки им без надобности.

— Ума не приложу, как нам растянуть провизию, — сказал Фродо. — И так уж берегли как могли, вот и нынешний ужин — не ужин, а одни слезы. А ведь надо протянуть две недели.

— Пропитаться дело немудреное, — ответил Бродяжник. — Ягоды есть, травы, коренья… Зимой хуже, а сейчас с голоду не помрете. Все добыть можно, но на все время надобно, а его-то у нас в обрез. Придется подтянуть пояса да утешаться мыслями о грядущих пиршествах в доме Элронда.

С темнотой похолодало пуще прежнего. Озираясь по сторонам, хоббиты видели лишь серую пустоту, на которую быстро наплывали тени. Небо прояснилось, его усыпали мерцающие звезды. Фродо и прочие хоббиты сбились в тесную кучку возле огня, закутались во все теплое, что нашлось во вьюках. Только Бродяжник словно и не замечал холода: сидел себе в одном плаще да покуривал трубочку.

Пала ночь, костер загорелся ярче, и Бродяжник, может быть, для того, чтобы отогнать страх, принялся рассказывать стародавние предания. Знал он их, как оказалось, уйму — и про людей, и про эльфов, и про многих других. Хоббиты лишь диву давались: сколько ему лет и где он всему этому выучился.

— Расскажи нам про Гил-Гэлада, — попросил Мерри, улучив момент, когда кончилась очередная история об эльфийских принцах. — Та песня, которую Сэм начал, ты ведь ее небось и дальше знаешь?

— Конечно, знаю, — отвечал Бродяжник. — Вот и Фродо знает, она ведь нас обоих касается.

Мерри с Пиппином удивленно уставились на Фродо. Тот, не отрывая глаз от огня, вяло проговорил:

— Да много ли мне известно — лишь то, что Бильбо рассказывал. Гил-Гэлад, как я помню, был последним из великих эльфийских властителей Средиземья. Имя его на их языке означает «Звездный Светоч». Вместе с Элендилом, другом эльфов, он отправился в…

— Не надо об этом, — перебил его Бродяжник. — Этак недолго и беду накликать. Вот доберемся до Разлога, там вы услышите эту историю полностью.

— Нельзя эту, так расскажи другую, — попросил Сэм. — Что-нибудь про эльфов, из древнего. Про них слушаешь, вроде и темень не так пугает.

— Ладно. Я спою вам о Тинувиэль. Спою как смогу: песнь эта прекрасна, но и грустна, как большая часть преданий Средиземья, а целиком ее помнит разве что один Элронд. Но послушайте, может, она вас приободрит.

Был зелен лес и зелен лог,

Где лунный зонтик в полумгле

Расцвел — то был дурман-цветок, —

И ночь сияла ясная;

Там танцевала на земле

Тинувиэль, трубя в рожок,

Звездой сверкая в лунной мгле,

Бессмертная, прекрасная.

А Берен шел издалека,

Он был в горах, где сквозь леса

Течет эльфийская река,

Широкая и быстрая;

И вот он видит: чудеса!

Звезда в листве! и так близка!

И на плаще ее роса,

Как звезды, серебристая.

Усталость прочь, унынье прочь!

Звезда сияет для него!

И вот пустился он сквозь ночь

К мерцающему пологу;

Она ж, спасаясь от него,

Танцуя, ускользнула прочь,

Опять оставив одного

Бродить в лесу и по лугу.

То слышит он ее рожок,

То в кроне липы видит свет,

То шепоток, то шорох ног,

Где ходы потаенные;

Но лес стал сед и луг стал сед,

Вздохнув, увял дурман-цветок,

Рожок умолк, и сгинул свет,

И дни пришли студеные.

Бродил в лугах он и в лесах,

Шурша листвой минувших лет,

Пока сияла в небесах

Меж звезд луна морозная;

Тинувиэли нет как нет,

И лишь порою в небесах

Мелькал то след, то тень, то свет

Или фигурка звездная.

Зима прошла, пришла весна,

Звенят ручьи, и снова тут

Поет и кружится она —

Едва земли касается;

У ног ее цветы цветут,

И в свой рожок трубит она,

И Берен снова тут как тут:

«Пойдем со мной, красавица!»

Она — бежать, и он за ней:

«Тинувиэль! Тинувиэль!» —

Так по-эльфийски «соловей»

Звучит — как трель рассветная;

И слышать это имя-трель

Столь странно сладко было ей,

Что вдруг сдалась Тинувиэль,

И стала дева смертная.

Ей Берен заглянул в глаза

И увидал: в тени ресниц

Горит небесная слеза

То звездная, то лунная,

Эльфийский смех — как блеск зарниц,

Бессмертья мудрость — как слеза,

Тинувиэль из всех юниц

Древнейшая и юная.

Нелегкий путь они прошли

Вдвоем из края в край земли,

Огонь, железо, медь прошли,

Прошли края бессветные;

Моря меж ними пролегли,

Но снова встретились вдали,

И умерли, и в прах легли —

Счастливые, бессмертные.

Закончив, Бродяжник вздохнул и пояснил:

— Такие песни эльфы называют «анн-теннат», переводить их на Общее Наречие очень трудно, и то, что вы слышали, — лишь слабое эхо истинного звучания. А повествует она о встрече смертного воителя Берена, сына Барахира, с прекраснейшей девой Средиземья, дочерью эльфийского короля Тингола Лютиэн Тинувиэль. В сравнении с ее лучезарной прелестью меркли даже звезды, сиявшие над тогда еще юным миром. В ту пору в Ангбанде, на севере, царил Великий Враг, у коего сам Саурон Мордорский обретался всего лишь в подручных. Эльфы Запада пошли на него войной — они вернулись в Средиземье, дабы отбить похищенные у них Сильмарилы. Праотцы людей поддержали эльфов, но Враг все же одолевал. В одном из боев пал Барахир, а чудом спасшийся Берен, преодолев Горы Ужаса, попал в лес Нелдорет, в сокрытое владение Тингола. Там, на лугу, рядом с зачарованной рекой Эсгалдуин, узрел он Лютиэн, кружившуюся в танце, и нарек ее Тинувиэль, что на Древнем Наречии означает «соловей». Множество бед выпало на их долю, долгой была их разлука. Тинувиэль вызволила Берена из мрачных застенков Саурона, и вместе они не только перенесли страшные испытания, но даже смогли сорвать с железной короны Врага ярчайший, великолепнейший из трех Сильмарилов. Он был вручен Тинголу как выкуп за невесту.

Однако же Берен не устоял перед явившимся от Врат Ангбанда Великим Волком и умер на руках Тинувиэль. Тогда и она избрала участь смертной, дабы последовать за ним. Если верить преданиям, то они повстречались за Разлучающими Морями, вернулись в нашу юдоль и долго еще бродили рука об руку, покуда не покинули этот мир навсегда. Так вышло, что Лютиэн Тинувиэль оказалась первой умершей из эльфийских дев — не убитой, а именно умершей. Но в жилах ее потомков струится кровь и людей, и эльфов, великих героев и великих владык. Говорят, что род этот не пресечется вовеки. Элронд, властитель Разлога — потомок этого союза. Ибо от Берена и Лютиэн родился Диор, наследник Тингола, а его дочерью была Светлая Элвинг, на которой женился Эарендил. Тот самый Эарендил, что с блистающим на челе Сильмарилом увел свой корабль из туманов мира в океан небес. Люди Запада — его потомки.

Бродяжник продолжал рассказывать, а хоббиты неотрывно смотрели на его странно преобразившееся лицо. Глаза Следопыта сияли, голос звучал величественно и властно. Его чело венчал бледный свет медленно поднимавшейся над Выветренью луны, в блеске которой таяли ночные звезды.

История подошла к концу. Хоббиты стали ежиться и потягиваться.

— Гляньте-ка, — сказал Мерри. — Луна высоко, уже поздно.

Остальные непроизвольно подняли глаза и все как один увидели черное пятнышко на фоне лунного света. Никто этим особо не обеспокоился: камень, наверное, торчит, что же еще?

Сэм и Мерри поднялись и отошли размять ноги. Фродо с Пиппином остались возле огня: оба сидели молча. Бродяжник присматривался к игре света и теней на вершине горы.

Все вроде бы было тихо, бояться ничего, но Фродо почему-то почувствовал, как его сердце сжимают ледяные тиски страха. Он подался к огню. И тут подбежал Сэм.

— Страшно мне, сударь, — оповестил он. — Хоть убей, страшно, и все. Хоть убей, из лощины ни за что не высунусь. Там вниз по склону какая-то нечисть лезет.

— Ты что-то видел? — воскликнул Фродо и вскочил на ноги.

— Какое там видел, сударь, — пробормотал Сэм. — Мне и смотреть-то боязно. Но лезет, точно говорю — лезет.

— Я видел, — встрял подошедший следом за ним Мерри. — Может, конечно, и почудилось, но… Там на вершине, под луной, черные тени. Движутся, похоже, к нам.

— Все к костру! — скомандовал Бродяжник. — Спиной к огню, в руки головешки, да подлиннее!

Едва дыша, хоббиты вглядывались во тьму. Тишину ночи не нарушало ничто: ни звук, ни движение. Фродо едва сдерживался, ему хотелось кричать.

— Тихо! — шепнул Бродяжник, словно уловив его мысли.

— Что это?! — воскликнул в тот же момент Пиппин.

Они скорее ощутили, чем увидели, как над краем лощины поднялась тень — и не одна. Сомнений не было, на травянистом гребне высились три черные, словно дыры в черноте ночи, фигуры. Фродо почудилось, будто он слышит змеиное шипение, повеяло леденящим холодом. Потом сгустки тьмы качнулись вперед.

Охваченные всепоглощающим ужасом, Мерри и Пиппин повалились ничком. Сэм прижался к Фродо. Того и самого била дрожь, но вместе со страхом он ощущал непреодолимое, жгучее желание надеть Кольцо. Он помнил и о предупреждениях Гэндальфа — все помнил, но противиться этому зову не было никаких сил. Фродо не думал о спасении, не думал, поможет ему это или, наоборот, навредит. Он лишился воли, ему не повиновался даже язык. Закрыв глаза, хоббит попытался сопротивляться, но куда там… Он потянул за цепочку и медленно надел Кольцо на указательный палец левой руки.

В тот же миг, хотя тьма по-прежнему оставалась тьмой, черные фигуры приобрели четкие очертания. Он отчетливо видел пятерых воинов: двое стояли на кромке лощины, трое приближались к нему. Острый, беспощадный свет исходил из провалов их глазниц, седины венчали серебряные шлемы, из-под плащей виднелись серые саваны, а в руках тускло поблескивали стальные мечи. Они снова шагнули вперед, пронзая его леденящими взорами. В отчаянии Фродо обнажил меч: клинок заалел, словно выхваченная из костра головня. Двое призраков остановились. Третий — он был выше всех ростом, и шлем его венчала корона — продолжал наступать. В одной руке он держал меч, в другой кинжал: оба клинка испускали бледное, мертвенное свечение. Миг — и коронованный призрак бросился на Фродо.

Хоббит упал ничком, услышал, словно со стороны, собственный отчаянный крик: «О Элберет! Гилтониэль!» — и ударил клинком наугад, кажется, в ногу врага. Тишину разорвал жуткий вой. Левое плечо пронзила боль, словно туда вонзилась отравленная ледяная стрела. Теряя сознание, словно сквозь клубящийся туман, он увидел выскочившего из тьмы Бродяжника с двумя факелами в руках. Фродо выронил клинок, последним, запредельным усилием сдернул с пальца Кольцо, сжал его в кулаке и лишился чувств.

Глава 12

К броду!

Когда Фродо очнулся, его рука все еще судорожно сжимала Кольцо. Он лежал у яркого костра, над ним склонились друзья.

— Что случилось? Где призрак? — с трудом вымолвил хоббит. Ответа, само собой, не последовало: никто не понял, о чем он спрашивает. Главное, жив — и то счастье! Лишь спустя некоторое время Фродо выпытал у Сэма, что же все-таки произошло. Оказалось, что на них надвинулись расплывчатые темные тени, и тут он, Фродо, исчез, как сквозь землю провалился. Голос его вроде бы слышался, но доносился будто издалека, ежели вообще не из-под земли. Сэм упал, а когда оправился от ужаса и поднялся, то споткнулся о тело Фродо. Тот лежал ничком, словно мертвый, меч под ним. Бродяжник велел уложить его поближе к огню, а сам куда-то исчез, и уже давно.

Было ясно, что у Сэма вновь возникли подозрения насчет Следопыта. Как раз когда шел этот разговор, Бродяжник неожиданно вынырнул из темноты. Все вздрогнули, а Сэм, заслонив собой лежащего Фродо, выхватил меч. Однако Бродяжник опустился на колени возле раненого и, бросив взгляд на Сэма, мягко промолвил:

— Нет, Сэм, я не Черный Всадник и не их приспешник. А уходил, чтобы выяснить: куда они подевались, где затаились. Но напрасно: враги пропали бесследно. Ума не приложу, почему; им бы прямой резон напасть снова.

Услышав, о чем рассказал Фродо, он тяжело вздохнул и обеспокоенно покачал головой, а потом велел Мерри и Пиппину вскипятить как можно больше воды — все котелки в дело пустить — и беспрерывно промывать рану.

— Да огонь поддерживайте пожарче, — добавил он, — Фродо необходимо тепло.

Отойдя от костра, Бродяжник подозвал Сэма.

— Кажется, я начинаю понимать, что к чему, — проговорил он вполголоса. — Враги еще не все собрались: напали на нас только впятером и отпора явно не ожидали, а встретив его — отступили. Боюсь только, что недалеко и ненадолго — к следующей ночи непременно вернутся. Они не спешат, потому как считают: торопиться незачем, Кольцо от них никуда не денется. Да, Сэм, они уверены, что твой хозяин на волосок от смерти и очень скоро окажется в их власти. Но это мы еще посмотрим.

На глазах Сэма выступили слезы.

— Не отчаивайся, — сказал Бродяжник. — Положись на меня. Твой хозяин куда крепче, чем казался с виду: об этом, правда, и Гэндальф предупреждал. Он жив, держится и, надеюсь, продержится куда дольше, чем они могут себе представить. Ну а я постараюсь ему помочь чем сумею. Смотрите за ним как следует, я скоро вернусь.

С этими словами он снова растворился во тьме.

Фродо временами задремывал, но не крепко: от раненого плеча по руке и всему левому боку расползалась холодящая, тупая боль. Друзья без устали промывали рану теплой водой и согревали раненого, как только могли. Ночи конца не было видно. Бродяжник вернулся лишь под утро, когда лощину уже затопил сероватый предрассветный сумрак. Подойдя к костру, он наклонился и поднял остававшийся в темноте незамеченным черный плащ.

— Смотрите-ка, — он указал на разрез у нижнего края, — вот куда угодил клинок нашего Фродо. Жаль, но причинить врагу большего урона он не мог. Черные Всадники неуязвимы, а обычные клинки, коснувшись их, исчезают. Имя Элберет — вот что было для него пострашнее всякого меча. А вот и оружие, сразившее Фродо.

Бродяжник вновь наклонился и поднял длинный и тонкий, холодно поблескивавший кинжал. Хоббиты успели заметить, что кончик зазубренного клинка обломан, и тут, к величайшему их изумлению, кинжал истаял, растворился в воздухе у них на глазах. От него осталась лишь рукоять.

— Увы, — горестно промолвил Бродяжник, — это колдовское оружие, и в наше время мало кому под силу исцелить нанесенные им раны. Я, конечно, сделаю, что смогу…

Он сел, положил на колени рукоять вражеского кинжала и медленно пропел над ней заклинание на непонятном хоббитам языке. Затем, отложив рукоять в сторону, Бродяжник склонился к Фродо, тихо проговорил несколько слов — каких, никто не разобрал — и достал из поясной сумки пучок длинных листьев.

— Далеко мне пришлось за ними ходить, — сказал он хоббитам. — Это ацелас, целебное растение, завезенное в Средиземье с Запада, из-за Моря. В гористой местности оно не встречается, только в лесу за Трактом мне посчастливилось найти его в темноте по запаху. Действительно посчастливилось — растение редкое, попадается лишь вблизи древних поселений. Листья эти обладают великой целительной силой, но против такой раны, боюсь, и они не очень-то помогут.

Бродяжник растер зелень между ладонями — воздух наполнился терпким, сладковатым благоуханием — и заварил в кипятке. Невредимых хоббитов душистый пар успокоил и приободрил. Фродо, которому Следопыт промыл отваром плечо, тоже стало чуток полегче. Леденящий холод ослаб, боль отступила, но рука оставалась онемелой, он даже пошевелить ею не мог. Фродо горько сетовал на свое слабоволие, ибо теперь отчетливо понимал, что надел Кольцо, повинуясь безмолвному повелению врага. Не устоял — вот по собственной глупости и останется на всю жизнь калекой. И как продолжить путешествие? От слабости он стоять-то не мог, куда уж там идти.

Тот же вопрос — как быть дальше? — заботил и остальных. Одно было ясно всем: от Выветрени надо уходить, и как можно скорее.

— Думаю, — молвил Бродяжник, — враги уже не один день держали гору под наблюдением. Если Гэндальф и побывал здесь, то ему пришлось уйти, и назад он не вернется. А вот Всадники, те к ночи вернутся непременно. Конечно, опасность будет подстерегать нас повсюду, но не дожидаться же ее сложа руки.

С рассветом наспех перекусили, разделили между собой содержимое вьюков и котомки Фродо, а самого раненого усадили на пони, которому путешествие явно пошло на пользу. Конек уже не выглядел жалкой, заморенной клячей: он отъелся, окреп и заметно привязался к новым хозяевам, особенно к Сэму. Хлебнул, видать, горюшка у Прихвощня, коли даже скитания по Глухоманью были ему в радость.

Двинулись на юг. Предстояло пересечь Тракт: рискованно, конечно, но требовалось как можно скорее добраться до леса. В лесу хворост, валежник — все, что нужно для костра, а без костра погибель верная. Особенно Фродо — Бродяжник сказал, что его необходимо держать в тепле, тем паче холодными ночами. К тому же Следопыт намеревался несколько сократить путь, срезав очередную дорожную петлю: от восточного подножия Выветрени Тракт круто поворачивал к северу.

Медленно, таясь и прислушиваясь к каждому шороху, обогнули юго-западный склон горы и вышли к обочине. Тракт был пуст, Всадниками и не пахло. Торопливо пересекли его и в этот миг с содроганием услышали перекликавшиеся где-то вдали леденящие голоса: один позвал, другой ответил. Хоббиты и Бродяжник стремглав метнулись в заросли. Дальше шли под уклон. Местность вокруг не радовала. Рощицы чахлых деревьев да корявые кусты перемежались прогалинами, поросшими редкими пучками жесткой сероватой травы. В этом краю осень уже взяла свое: с ветвей осыпались мертвые побуревшие листья. На ходу почти не разговаривали. Фродо с болью в сердце взирал на понурых, согнувшихся под тяжелой поклажей друзей. Бродяжник и тот выглядел осунувшимся и усталым.

Первый день пути еще не подошел к концу, когда плечо Фродо вновь начала терзать ледяная боль. С каждой минутой она становилась все сильнее, но хоббит крепился что было мочи.

Так прошли четыре тоскливых дня. Вокруг, кажется, ничего не менялось, разве что Выветрень позади словно бы оседала, а маячившие впереди горы медленно приближались. Всадники после той переклички на Тракте ничем себя не обнаруживали, но в то, что они отказались от погони, не верилось. Ночами одолевал страх. Караулили по двое, каждый миг с ужасом ожидая, что из сероватой мглы вынырнут черные тени. Но ничего не происходило: тускло светилась за пеленой облаков луна да шуршали на ветру опавшие листья. Жуткое, лишающее сил ощущение близости неодолимого зла, испытанное хоббитами в лощине под Выветренью, не возвращалось, но и тревога не убывала. Раз врагов нет поблизости, значит, они где-то затаились: не иначе как засаду готовят.

К концу пятого дня пересекли широкую долину: местность вновь пошла на подъем. Бродяжник свернул на северо-восток; на шестой день осилили длинный пологий склон и увидели впереди гряду лесистых холмов. Можно было разглядеть огибавший подножия холмов Тракт, а справа, в свете неяркого осеннего солнца, тускло поблескивала свинцовая полоска воды. Еще дальше, в затянутой туманом каменной теснине, едва угадывалась другая река.

— Боюсь, нам волей-неволей придется вернуться на Тракт, — сказал Бродяжник. — Мы вышли к реке Студеной, по-эльфийски Митейтель. Начало она берет севернее Разлога, в Иттенских болотах, где обитают тролли, а на юге сливается с Шумливой. Вместе они образуют Седой Поток, могучую реку, несущую свои воды к Морю. Ниже истоков через Студеную не переправиться иначе как по Последнему мосту, а как раз по нему и проходит Тракт.

— А там, дальше, что за река? — спросил Мерри.

— Это и есть Шумливая, эльфы называют ее Бруинен. От моста до Бруиненского брода Тракт ведет вдоль кромки холмов — это еще идти да идти. Как брод одолеть, о том я пока не думал. Хватит и одной реки для начала. Нам здорово повезет, если на Последнем мосту не окажется засады.

На другой день спозаранку снова приблизились к Тракту. Бродяжник, прихватив с собой Сэма, отправился на разведку, но не обнаружил никаких следов — ни тебе конников, ни пеших. Дня два назад в здешних краях прошел дождь. Все старые следы смыло, а свежих с тех пор не появилось: Трактом никто не проходил и не проезжал.

На дороге все прибавили шагу и, торопливо одолев пару миль, увидели впереди, под откосом, Последний мост. Хоббиты взирали на него с замиранием сердца — а ну как сейчас им преградят путь черные тени, но мост казался свободным. Впрочем, Бродяжник для верности велел затаиться в придорожных кустах, а сам пошел вперед, взглянуть, что да как. Вернулся он скоро и выглядел озадаченно.

— Врагов на мосту нет, — сообщил Следопыт, — честно скажу, меня это удивляет. А вот и еще удивительная находка. — Он раскрыл ладонь и показал бледно-зеленый камень. — Эльфийский берилл, лежал прямо посредине моста. Может, его и обронили, но скорее все-таки оставили на виду как знак. Это малость обнадеживает, — он призадумался, а потом сказал: — Решено, мост перейдем, но дальше я Трактом идти все равно не отважусь, пока не найду указания вернее.

Не теряя времени, взошли на мост и перешли его благополучно: тишину нарушал разве что шум воды, бурлившей у опор трех огромных арочных пролетов. Затем торопливо прошли по Тракту примерно милю, после чего Бродяжник свернул в лощину и повел на север еле приметной тропкой, змеившейся у подножий поросших лесом холмов.

Хоббиты были рады оставить позади и тоскливую долину, и смертельно опасный Тракт, однако и здесь, под темными сводами угрюмых деревьев, они чувствовали себя неуютно. Чем дальше шли, тем выше вздымались по сторонам склоны и тем чаще виднелись на них развалины древних каменных стен и башен, выглядевших на редкость зловеще.

Фродо, ехавший верхом, а потому имевший возможность оглядеться и поразмыслить, припомнил рассказ Бильбо о мрачных башнях, которые видел в горах севернее Тракта, в лесу, где обитали тролли. Именно там и началось по-настоящему приключение дядюшки. Уж не тем ли самым путем следуют они сейчас?

— Кто здесь живет? — спросил он. — И чьи это башни? Может, троллей?

— Нет, — отвечал Следопыт. — Тролли ничего не строят, не умеют они. Нынче здесь никто не живет. Жили люди, но очень давно, от них только и осталось, что эти развалины. Некогда они предались злу, отдавшись под власть Ангмара, но все сгинули в Великой Войне, той самой, что привела к гибели Северного Королевства. О них уже и холмы-то забыли, но Тень былых злодеяний все еще омрачает этот край.

— Холмы позабыли, а ты, выходит, помнишь? — удивился Пиппин. — Кто же сохранил эти предания, коли здешние жители сгинули незнамо когда? Не звери же с птицами их тебе поведали?

— Наследники Элендила хранят память о минувшем, — отвечал Бродяжник. — Ну а в Разлоге, там помнят куда больше, чем я мог бы вам рассказать.

— Ты часто там бывал? — поинтересовался Фродо.

— Часто. Мне там и жить доводилось, а возвращаюсь я туда при всякой возможности. Там остается мое сердце, но самому мне, видать, не судьба обрести мир и покой даже в прекрасном доме Элронда.

Холмы обступали все теснее. Тракта, что вел к реке Бруинен, давно не было видно, как и самой реки. Над каменными уступами нависали цепко впившиеся в склоны узловатыми корнями старые сосны. Холмы поросли ими до самых вершин.

Устали хоббиты смертельно: идти-то приходилось безо всякой тропы, пробираясь между поваленными стволами и рухнувшими обломками скал. Подняться повыше и не пытались, главным образом из-за Фродо. Впрочем, пони, скорее всего, не одолел бы этакой крутизны даже без седока. Так и тащились тесниной два дня, а погода тем временем стала меняться. Западный ветер пригнал набухшие тучи, над макушками холмов, а заодно и над путниками заморосил дождь. Все вымокли до нитки, а за ночь еще и продрогли — по такой сырости костра было не развести.

На следующий день склоны по обе стороны сделались круче прежнего, а ущелье стало забирать к северу. Бродяжник, похоже, начинал беспокоиться: от Выветрени уже десять дней как ушли, и припасы подходили к концу. А дождик частил себе и частил.

Очередной ночлег устроили на небольшом уступе, где в скальной стене имелась неглубокая пещера, скорее — просто выемка в камне. Фродо не находил себе места. От холода и сырости рана разболелась совсем уж нестерпимо: какое там уснуть, если весь бок ледяные клещи терзают. Хоббит беспрерывно ворочался и опасливо прислушивался к таинственным звукам ночи. В расщелинах подвывал ветер, где-то капала вода, а случалось, что со скалы с пугающим грохотом срывался камень. В какой-то миг ему показалось, что черные призраки уже здесь, вот-вот на него навалятся. В холодном поту Фродо приподнялся на локте здоровой руки, вгляделся во мрак… и не увидел ничего, кроме спины караулившего Бродяжника: тот сидел, сгорбясь, и курил трубку.

Фродо снова улегся и спустя некоторое время забылся беспокойным сном: виделось, будто он в Хоббитании, разгуливает по травке в своем саду, но при этом сам словно бы выцвел и кажется призрачным, во всяком случае в сравнении с высокими черными фигурами за оградой.

Когда он проснулся, оказалось, что дождь кончился. Над головой еще нависали тяжелые тучи, но они уже начинали рассеиваться: кое-где проглядывало бледно-голубое небо. Ветер снова переменился. Поднялись рано, а вот в путь двинулись с заминкой. После холодного невкусного завтрака Бродяжник решил вскарабкаться повыше и оглядеться. Отправился один, а хоббитам велел ждать его на уступе. Вернулся Следопыт помрачневшим, увиденное его явно не обрадовало.

— Ущелье завело нас слишком далеко на север, — сообщил он. — Надо к югу поворачивать. Этим путем мы, пожалуй, забредем в земли троллей, что никак нам не с руки. И от Разлога далеко, и края я те знаю плохо. Можно бы, конечно, попробовать выйти к Разлогу и с севера, но, боюсь, путь окажется слишком долгим, дорога-то мне незнакома. Того и гляди все съестное кончится. Так что хотим не хотим, а идти нам к Бруиненскому броду.

Чуть не весь день карабкались по откосам и под конец нашли-таки между холмами расщелину, позволившую выйти в долину, что тянулась на юго-восток, в самом подходящем направлении. Но вот незадача: прежде чем настал вечер, долину перегородил крутой скалистый отрог, гребень которого вырисовывался на фоне неба словно пила с притупленными зубьями. Перебираться через него радости было мало, но поворачивать назад и того меньше.

Порешили все же попробовать перевалить гребень, но это оказалось еще труднее, чем представлялось поначалу. Фродо пришлось спешиться, а ведь он едва на ногах держался. Остальным тоже было нелегко — попробуй-ка взбираться чуть ли не по отвесному склону с тяжелой поклажей, да еще и пони наверх затаскивать. Правда, к вечеру, совсем уже выбившись из сил, все же добрались до вершины. Дальше, за узкой седловинкой между двумя утесами, начинался крутой спуск. Фродо упал наземь: его била дрожь, левая рука безжизненно обвисла, а в плечо и бок словно вонзились ледяные когти. Окружавшие деревья и скалы виделись ему смутными тенями.

— Дальше идти нельзя, — сказал Мерри, обращаясь к Бродяжнику. — Фродо не выдержит, он и так еле дышит. Как думаешь, хоть в Разлоге-то его вылечат… ежели мы вообще туда доберемся?

— Посмотрим, — ответил Следопыт. — Здесь я ему ничем помочь не могу. Как раз его рана и заставляет меня торопиться. Но сегодня, не спорю, придется дать ему передышку.

— Что с моим хозяином? — тихонько спросил Сэм, глядя на Бродяжника умоляющими глазами. — Ранка-то была крохотная да и затянулась уже. От нее только и осталось, что белый шрам.

— Фродо сразило оружие Врага. Отравленное, пуще того — зачарованное: его злая сила выше моих познаний. Но ты, Сэм, не падай духом. В Разлоге найдутся целители поискусней моего.

Ночь на перевале выдалась холодной, однако путникам удалось развести костер под скрюченными корнями сосны, нависшей над неглубоким рвом, — не иначе как в древности оттуда выбирали какую-то породу. Все сбились у огня тесной кучкой и слушали, как стонут и вздыхают деревья, клонясь под пронизывающим ледяным ветром. Фродо лежал в полузабытьи: ему чудилось, будто высматривающие его враги кружат над горами, раскинув черные крылья.

Наконец наступило утро. Мытое дождем небо просветлело, воздух был прозрачен и свеж. Хоббиты заметно приободрились: вот бы еще солнышко пригрело, а то ведь за ночь у всех руки да ноги окоченели. Едва рассвело, Бродяжник взял с собой Мерри и отправился на восточный утес обозреть окрестности. Вернулись они в свете яркого утреннего солнца и вести на сей раз принесли утешительные. Оказалось, что шли они почти в правильном направлении: теперь оставалось лишь спуститься по крутому склону и оставить горы по левую руку. Бродяжнику удалось углядеть впереди отблеск Шумливой. Дорога к броду видна не была, но он и без того знал, что она тянется вдоль ближнего берега реки.

— Придется снова выбираться на Тракт, — объявил Бродяжник. — На этих кручах сколько ноги не ломай, а к броду не выйдешь. Дорогой, ясное дело, опасно, но уж была не была…

Путь возобновили сразу же после завтрака. Спускались медленно, но это оказалось куда как легче вчерашнего подъема: довольно скоро Фродо снова смогли усадить верхом. А как усадили, выяснилось, что пони распрекрасно умеет находить дорогу и, похоже, даже заботится о том, чтобы седока поменьше трясло. На солнышке даже Фродо чуток полегчало, однако взор его то и дело туманился: он тряс головой и протирал глаза.

Неожиданно Пиппин, слегка опередивший спутников, крикнул:

— Эй! Здесь никак тропа!

Так оно и было: снизу, из густого леса, поднималась, теряясь где-то у гребня, извилистая тропка. Местами она совсем заросла, то здесь, то там ее преграждали поваленные стволы и упавшие камни, но некогда ею, должно быть, частенько пользовались. И тем, кто здесь хаживал, силенок хватало: по сию пору по обочинам валялись отброшенные с дороги тяжеленные бревна и валуны.

Спуск ускорился — тропой-то оно сподручнее, — однако же и беспокойства прибавилось, особенно когда ставшая шире дорога завела под темный полог густого леса. Затем, за кромкой ельника, она нырнула еще раз под откос и резко свернула влево, скрывшись за очередной скалой. Обогнув ее, оказались на узком уступе перед отвесным утесом. Поверху он порос деревьями, а внизу, перекрывая проход в каменной стене, висела на одной петле тяжеленная дверь. За ней, видимо, находилась пещера.

Путники остановились. Они попытались заглянуть в щель, но внутри было совершенно темно. Бродяжник, Мерри и Сэм навалились на дверь всей силой и сумели-таки растворить ее пошире. Бродяжник с Мерри проскользнули внутрь, но углубляться не стали. Пол был усеян обглоданными костями да черепками, а неподалеку от входа стояло несколько огромных глиняных горшков.

— Да это никак логовище троллей! — воскликнул Пиппин. — Вылазьте поскорей и давайте ноги уносить. Теперь ясно, кто эту тропу протоптал. Мне с ними встречаться неохота.

— А кому охота? — усмехнулся, выходя из пещеры, Бродяжник. — Но и торопиться некуда. Троллями здесь и не пахнет, давным-давно убрались. Опасности никакой: пойдем лучше, поглядим, что там дальше.

У входа в пещеру тропа сворачивала направо и опять уходила вниз, по лесистому склону. Пиппин, устыдившись, что струхнул, пошел впереди, рядом с Мерри. Сэм и Бродяжник вышагивали по обе стороны от Фродо, благо ширина тропы здесь позволяла пройти и пятерым хоббитам в ряд. Ушли, однако, недалеко — спустя несколько минут Пиппин опрометью примчался назад. Следом поспешал Мерри. Похоже, оба они не на шутку перепугались.

— Там тролли! — задыхаясь, выпалил Пиппин. — Внизу, на прогалине. Мы их из-за деревьев увидели. Здоровущие — страсть!

— Ну-ка пойдем, посмотрим, — отозвался Бродяжник, подобрав с земли узловатый сук. Фродо промолчал. Сэм тоже, зато выпучил глаза.

Солнце уже поднялось высоко: его лучи легко пробивались сквозь полуоблетевшие кроны, пятная поляну яркими островками света. У кромки деревьев хоббиты замерли, затаив дыхание. Сомневаться не приходилось, на поляне были тролли, три огромных тролля! Один вроде как наклонился, двое стояли неподвижно, уставясь на него.

Бродяжник, не замедляя шага, подошел к нагнувшемуся чудовищу и со всего размаха огрел его своей дубиной по заду.

— Поднимайся, старая каменюка!

Ничего не произошло. Хоббиты дружно ахнули от изумления, а потом Фродо неожиданно расхохотался.

— Ну и ну! — бормотал он, задыхаясь от смеха. — Ничего не скажешь, хорошо мы помним семейные предания. Это же те самые тролли, что попались на уловку Гэндальфа. Ну, те, которые спорили, как лучше приготовить тринадцать гномов и одного хоббита.

— Вот уж не думал, что нас занесло в то самое место, — смущенно произнес Пиппин. Историю про троллей он знал превосходно, слышал не раз и от Бильбо, и от самого Фродо, да только не очень-то ему в нее верилось. Теперь вот поверилось, но он все равно поглядывал на каменных гигантов с опаской: а ну как их оживит какое-нибудь волшебство.

— Ладно, историю подзабыли, — с усмешкой сказал Бродяжник. — Но уж о троллях-то должны бы хоть что-то помнить. Примчались со всех ног троллями меня пугать, а когда? Посреди белого дня, при ярком солнышке! И то бы ничего, но как вы не заметили старого птичьего гнезда — вот у того за ухом. Не самое обычное украшение для живого тролля.

Все покатились со смеху. Фродо оживился, словно воспоминание о первом удачном приключении Бильбо придало ему сил. К тому же солнышко пригревало и успокаивало; даже пелена с глаз, и та вроде бы спала. Решили устроить привал прямо на прогалине: не каждый день удается перекусить между огромных лап каменного тролля.

— Может, кто споет, пока солнце светит, — предложил Мерри, управившись со своей порцией. — Который уж день ни тебе песенки, ни рассказа.

— С самой Выветрени, — подтвердил Фродо. Все воззрились на него с беспокойством, но он улыбнулся. — Насчет меня не тревожьтесь. Мне гораздо лучше, хотя, конечно, не настолько, чтобы взять да запеть. Но вот Сэм: уж он-то наверняка припомнит что-нибудь интересное.

— Валяй, Сэм! — подхватил Мерри. — У тебя в голове былей-небылей понабито, что в Мутене.

— Скажете тоже, — замялся Сэм. — Я, право, и не знаю… может, вот это… Так, ерунда пустяшная: не то, что господин Бильбо назвал бы поэзией. Просто вспомнилось, потому как про тролля — вроде бы к месту.

Он встал, заложил руки за спину, словно примерный ученик в школе, и принялся читать нараспев, следуя старинному мотиву.

Спою, изволь, о том, как тролль

Мусолит кость, и в чем тут соль:

Из года в год он кость грызет —

Уж мяса нет на кости.

Вот страсти-мордасти!

Мусоль ее иль не мусоль,

Все мяса нет на кости.

Тут к троллю в дом явился Том —

И прямо в сапогах при том, —

И молвит гость, мол, эта кость

Принадлежала тетке.

Ах, детки! Конфетки!

Ведь хоронили целиком,

А тут нога от тетки.

А тролль в ответ, мол, нет да нет,

Явилась тетка на тот свет

О двух руках, о двух ногах,

А этой, мол, находке —

Ошметки да оглодки! —

Уж очень, очень много лет…

А впрочем, кость — от тетки!

А Том был зол и молвил, мол,

У тетки краден был мосол,

И нужно, чтоб немедля в гроб

Сложили все, как было.

Судью на мыло! Мило!

Ответишь, тролль, за произвол!

И вот что дальше было:

Смеется тролль: ну что ж, изволь,

Скажу я гостю, в чем тут соль!

А соль тут в том, что нынче Том

Пойдет на ужин к троллю.

Уволю! Не позволю!

Поужинает нынче тролль

Свежатиной да с солью!

Тролль сделал шаг и лапой — шмяк!

Но Том, он тоже не дурак —

Бегом кругом да сапогом

Как даст пинка по заду!

Гаду! В награду!

Подумать только: сапогом —

По каменному заду!

У тролля зад, как говорят,

Он мягче мрамора навряд:

Тут и сапог помочь не мог —

Том возопил от боли!

Мозоли, что ли?

А старый тролль три дня подряд

Там хохотал на воле.

А Том, домой пришед хромой,

Сказал: «Спасибо, что живой!»

А тролль, изволь, что твой король —

Сидит да кость мусолит.

Холит! Колет!

Сидит, качая головой,

И косточку мусолит.

— Здорово! — рассмеялся Мерри. — И всем нам наука. Хорошо, что Бродяжник его палкой огрел, а не пинка влепил.

— Где это ты откопал такую славную песенку? — полюбопытствовал Пиппин. — Что-то я ее никогда раньше не слышал.

Сэм покраснел и пробормотал нечто совершенно невразумительное.

— Сам небось сочинил, — уверенно предположил Фродо. — Я вообще чем дальше, тем больше на нашего Сэма удивляюсь. То заговорщиком был, теперь вот стихоплетом сделался. Кончится тем, что он станет волшебником или великим воителем.

— Ну уж нет! — замахал руками вконец смутившийся Сэм. — Не пойду я ни в воины, ни в волшебники. Не по мне это.

Пополудни продолжили путь лесами, возможно, той самой тропкой, которой давным-давно прошли Гэндальф, Бильбо и гномы. Оставив позади несколько миль, оказались на косогоре, прямо над Трактом, который давно уже повернул от струившейся в теснине реки и теперь петлял у подножий лесистых и поросших вереском холмов. Он уводил к броду и далеким горам.

Неподалеку от гребня Бродяжник показал хоббитам торчавший из травы камень. Приглядевшись, они различили на нем выветрившиеся знаки: то ли гномьи руны, то ли и вовсе неведомые письмена.

— Эге! — сообразил Мерри. — Никак тот камушек, под которым тролли свое золотишко прятали. Интересно, много ли осталось у Бильбо от его доли? А, Фродо?

Фродо тоже взглянул на камень и подумал о том, как было бы здорово, привези Бильбо домой только эти, совсем не опасные сокровища, с которыми к тому же так легко расстаться.

— Ничего не осталось. Бильбо все раздал, потому как богатство это своим не считал. Досталось-то оно ему от грабителей.

Спустились с косогора к лежавшему в длинных, спокойных тенях раннего вечера Тракту. Другого пути теперь не было: оставалось только шагать дорогой, да побыстрее. Вскоре горный отрог отрезал свет быстро клонившегося к западу солнца, а с вершин повеяло холодным ветром.

Уже начали высматривать подходящее место для ночлега, когда сзади донесся слишком уж памятный, наполнявший сердца ужасом звук — стремительный перестук копыт.

Все разом обернулись, но ничего не увидели — приближавшегося всадника скрывал поворот. Бродяжник и хоббиты устремились прочь с дороги: карабкались по поросшему вереском и черникой склону, пока не укрылись в густом орешнике. Внизу, футах в тридцати, смутно серела в быстро сгущавшихся сумерках полоса Тракта. Дробный цокот копыт близился, но хоббитам показалось, будто ветерок донес до них и другой звук — мелодичный перезвон маленьких колокольчиков.

— Не больно-то похоже на Черного Всадника, — прошептал, прислушавшись, Фродо.

Хоббиты кивнули, но чтобы успокоились — это едва ли. Похоже-то не похоже, но они так давно страшились погони, что теперь в любом звуке, а уж тем паче в конском топоте, им слышалась смертельная угроза. Однако Бродяжник подался вперед, припал ухом к земле, и лицо его просветлело.

Смеркалось, в кустах шелестел ветер. Бубенцы звенели все ближе, копыта стучали все громче, и вдруг из-за поворота вылетел белый конь в усыпанной мерцающими, словно звездочки, самоцветами сбруе. Плащ всадника вился позади, капюшон был откинут, золотые волосы, поблескивая, струились по ветру. Фродо почудилось, будто фигура конника светится изнутри, словно через тонкую кисею.

Бродяжник выскочил из укрытия и, проламываясь сквозь вереск, помчался вниз. Но еще раньше всадник взглянул наверх, туда, где прятались хоббиты, и резко осадил коня. Завидя Бродяжника, он соскочил с седла и устремился ему навстречу, восклицая:

— Ай новадуи, дунадэйн! Иэ хованнен!

Сердца хоббитов исполнились радости, ибо во всем Средиземье столь ясный, мелодичный голос мог принадлежать только эльфу. Он звучал отрадой для слуха, но в радостном приветствии угадывались нотки тревоги. Эльф заговорил с Бродяжником торопливо, как говорят о неотложном деле.

Вскоре Следопыт поманил хоббитов к себе, и они спустились на Тракт.

— Это Глорфиндел из дома Элронда, — представил эльфа Бродяжник.

— Привет тебе, — обратился Глорфиндел к Фродо. — Рад, что наконец тебя вижу. В Разлоге опасались за тебя, потому я отправился на поиски.

— В Разлоге! — возликовал Фродо. — Значит, Гэндальф уже дотуда добрался?

— Нет, — отвечал эльф, — во всяком случае его не было, когда я уезжал, девять дней назад. Элронд получил тревожные вести. Наши сородичи, странствующие за Барандуином, прознали, сколь плохи ваши дела, и немедля оповестили всех, кого могли. Нам сообщили о появлении Девятерых и странном исчезновении Гэндальфа: выходило, что ты пустился в дорогу, обремененный опасной ношей, без наставника и защитника. Даже у нас в Разлоге мало кому по силам в открытую противостоять Девятерым, но такие воины есть, и Элронд спешно разослал их на север, запад и юг. Он опасался, что, стремясь укрыться от погони, вы отдалитесь от дороги и можете заплутать в глуши.

Мне выпало наблюдать за Трактом: неделю назад я достиг моста через Митейтиль и оставил там знак. У моста затаились трое приспешников Саурона — они готовили засаду, но я прогнал их на запад. Потом встретил еще двоих: те умчались на юг. Отыскать ваш след мне удалось лишь два дня назад: я выяснил, что вы благополучно перешли мост, а сегодня приметил, где вы спустились с холмов. Но довольно разговоров, надо спешить. Раз уж мы вместе, двинемся Трактом, это позволит выиграть время. Пятеро где-то позади и как только нападут на ваш след, помчатся как ветер. А ведь есть еще четверо, и где они сейчас, мне неизвестно. Опасаюсь, как бы нам не столкнуться с ними у брода.

Пока Глорфиндел говорил, сгустились вечерние тени, и Фродо почувствовал, как им овладевает необоримая усталость. С тех пор как солнце стало садиться, глаза его вновь застило туманом, словно какая-то тень силилась скрыть от него лица друзей. А тут еще вернулась и боль в плече вместе с леденящим холодом. От неожиданно нахлынувшей слабости Фродо повело: не упал он лишь потому, что вовремя ухватился за руку Сэма.

— Мой хозяин ранен, ему плохо, — сердито проговорил Сэм. — Не может он так ездить — день без продыху, а теперь еще и ночь. Ему бы отлежаться да отдохнуть.

Фродо снова покачнулся. Глорфиндел поддержал хоббита и с тревогой вгляделся в его побледневшее лицо.

— Что случилось?

Бродяжник коротко рассказал о нападении под Выветренью и о поразившем Фродо ударе, после чего вручил эльфу рукоять вражеского кинжала — хоббиты и не знали, что он ее сохранил.

Коснувшись рукояти, Глорфиндел содрогнулся от отвращения, однако же рассмотрел внимательно.

— Здесь начертаны письмена, таящие в себе злобные чары, — промолвил он. — Для смертных они незримы. Сохрани эту рукоять, Арагорн, ее надо будет показать Элронду. Но будь осторожен, прикасайся к ней как можно реже. Увы, рану, нанесенную таким оружием, мне не исцелить. Сделаю все возможное, но нам тем более нужно торопиться. Какой уж тут отдых!

Эльф прощупал плечо Фродо чуткими пальцами, и его прекрасное лицо омрачилось: видимо, дела обстояли худо. Но хоббиту стало легче: боль приутихла, а от плеча к руке, отгоняя озноб, разлилось тепло. Дымка перед глазами развеялась, словно самый вечер вдруг просветлел. Теперь, когда он ясно видел лица друзей, у него прибавилось и сил, и надежды.

— Поедешь на моем коне, — заявил Глорфиндел. — Стремена я укорочу тебе по росту, а ты уж держись. И не бойся, он никогда не позволит упасть тому, кого понесет по моей просьбе. Бег его ровен и легок, а нагрянет опасность — так его не догонят даже черные скакуны врагов.

— Вот уж нет! — попытался возразить Фродо. — Это что ж выходит — я в Разлог поскачу, а друзей на погибель брошу?

Глорфиндел улыбнулся.

— Не думаю, что твоим друзьям будет грозить погибель, коли ты с ними расстанешься. Врагам они без надобности, охота за тобой идет и за твоей ношей. Вот в чем главная опасность.

Возразить было нечего. Фродо бережно усадили на белого скакуна, а большую часть поклажи хоббитов навьючили на пони. Налегке шлось веселее и гораздо быстрее, хотя за неутомимым эльфом все равно поспевали с трудом. Глорфиндел вел их за собой сначала в туманный вечерний сумрак, потом в безлунную, беззвездную ночь. Вел безостановочно, до самого рассвета. Пиппин, Мерри и Сэм к тому времени едва ковыляли, засыпая на ходу, и даже Бродяжник, похоже, осунулся от усталости. Фродо дремал в седле.

Когда эльф объявил наконец привал, хоббиты попросту попадали в придорожный вереск и мгновенно уснули. Им показалось, что Глорфиндел разбудил их, едва они успели сомкнуть глаза, однако солнце уже поднялось довольно высоко, а ночные туманы и облака рассеялись без следа. Эльф, похоже, отдыхать и не думал.

— Ну-ка, выпейте вот этого, — предложил он, наливая каждому по очереди некоего питья из кожаной, оправленной в серебро фляги.

Питье и по виду, и по вкусу более всего походило на самую обыкновенную воду, не было оно ни теплым, ни особо холодным, но, едва пригубив, хоббиты ощутили необычайный прилив сил. После бодрящего напитка даже черствый хлеб и сушеные фрукты — ничего другого не осталось — утолили голод получше самого сытного завтрака в родной Хоббитании.

Не отдохнув и пяти часов, двинулись дальше. Тракт казался нескончаемым, а Глорфиндел был неутомим и неумолим — за весь день он позволил сделать всего лишь один привал, да и то совсем коротенький. Зато к вечеру они отмахали миль двадцать и дошли до поворота, откуда дорога вела прямиком к броду. До сих пор Черные Всадники никак не давали о себе знать. Тому бы и радоваться, но Глорфиндел явно беспокоился: стоило хоббитам поотстать, он поджидал их с тревожным нетерпением и время от времени заговаривал с Бродяжником по-эльфийски.

Но чего бы ни опасались проводники, скоро стало ясно, что на этот день хоббиты свое оттопали: ноги уже подкашивались, и они не могли думать ни о чем, кроме отдыха. Боль донимала Фродо вдвое сильнее прежнего, а окружающий мир померк, превратившись в скопище призрачно-серых теней. Уж на что он боялся ночи, но теперь радовался и ей, надеясь, что хоть темень избавит его от тусклой пустоты.

Поднялись задолго до рассвета, толком не отдохнув и уж, конечно, не выспавшись. До брода еще оставались мили и мили, хоббиты поспешали изо всех сил, но на деле едва тащились — сил-то этих осталось всего ничего. А тут еще Глорфиндел нагнал страху.

— Подойдем к реке, там будет опаснее всего, — предупредил он. — Чует мое сердце: сзади нас настигает погоня с востока, а впереди, у брода, поджидает засада.

Хорошо еще, что Тракт шел теперь под уклон да по обочинам росла мягкая трава, отрада для истомленных ног. Ближе к вечеру Тракт неожиданно нырнул под темную сень высоких сосен, а потом спустился в глубокое ущелье с крутыми, влажными стенами из красноватого камня. Здесь стук копыт и звук шагов отдавались и множились эхом так, что невозможно было отделаться от ощущения, будто по пятам преследует целая орава конных и пеших. Внезапно впереди распахнулись светлые ворота: ущелье кончилось. Дальше дорога шла по открытому пологому склону — до брода оставалось не больше мили. За рекой круто вздымался бурый скалистый берег, по которому взбегала извилистая тропа, а дальше, один над другим, громоздились отроги и пики уходящих в бледные небеса гор.

Позади в ущелье все еще звучало эхо. Порыв ветра, просвистевшего в нижних ветвях сосен, в очередной раз донес стук копыт. Неожиданно Глорфиндел насторожился, прислушался и громко воскликнул:

— Фродо, скачи! Враг настигает!

Белый конь рванулся вперед. Хоббиты побежали по склону следом за ним. Эльф и Арагорн держались позади.

Уже на полпути к броду дальний перестук копыт обернулся грохотом, и из створа ущелья вылетел Черный Всадник. Он осадил коня и застыл на месте, покачиваясь в седле. Вслед за ним появился еще один. Затем третий, а под конец двое разом.

— Вперед! Скачи вперед! — велел Глорфиндел Фродо.

Но тот медлил: его охватило странное, необъяснимое нежелание спасаться бегством. Конь перешел на шаг, хоббит обернулся. Всадники высились перед входом в ущелье словно могучие черные изваяния, тогда как все прочее — и лес, и земля — словно отступило и расплылось в тумане. Хоббит вдруг осознал, что внимает безмолвному приказу остановиться. Нахлынула волна страха, но еще сильнее оказался гнев. Он выпустил узду и выхватил меч, вспыхнувший алым пламенем.

— Вперед! Спасайся! — кричал ему Глорфиндел, а потом, видимо, поняв, что до хоббита не докричаться, громко приказал коню по-эльфийски:

— Норо лим! Норо лим, Асфалот!

Белый конь сорвался с места и вихрем помчался к реке. В тот же миг черные скакуны устремились вниз по склону, а воздух огласил жуткий вой, тот самый, что на памяти Фродо наполнял ужасом леса Восточного Удела. Как и тогда, этот кошмарный зов не остался безответным: впереди послышались ответные завывания, и слева, из-за утеса, появились еще четверо Всадников: двое поскакали к Фродо, а двое бешеным галопом пустились к броду, чтобы отрезать хоббита от переправы. Ветер раздувал черные плащи, и казалось, будто всадники вырастают на глазах. Их пути должны были неминуемо сойтись. На полном скаку Фродо еще раз оглянулся через плечо. Друзей он уже не увидел, но не мог не подивиться тому, что расстояние между ним и преследователями не сократилось, а даже увеличилось. Но стоило посмотреть вперед, как едва зародившаяся надежда улетучилась: догнать его, может, и не догонят, но у брода перехватят, это уж точно. Теперь он отчетливо видел мчавшихся наперерез врагов: плащи и капюшоны откинулись, обнажив мертвенно-белые могильные одеяния. На головах холодно поблескивали шлемы, в иссохших руках — обнаженные мечи. Провалы глазниц полыхали холодным светом, а в пронзительном вое угадывался неодолимый, обращенный к нему зов. Фродо сковал ужас. Забыв и думать о мече, не имея сил даже и кричать, он зажмурился и бессильно припал к конской гриве. Ветер свистел в ушах, звяканье бубенцов слилось в единую протяжную ноту. Ледяное дыхание уже коснулось хоббита, его до костей пробрало могильным холодом, когда эльфийский конь сделал отчаянный рывок и вспышкой белого пламени промелькнул перед мордой черного скакуна. Под копытами коня вскипела вода, Фродо обдало брызгами, а спустя миг Асфалот уже вылетел на противоположный берег и поскакал вверх по тропе. Брод остался позади.

Так же, как и враги, но они не собирались отказываться от погони. Одолев крутой склон, эльфийский конь остановился, повернулся к реке и громко заржал.

У кромки воды по ту сторону черной линией выстроились Всадники — все Девятеро. Фродо опустил глаза, страшась увидеть их лица — мертвые и сулящие смерть.

«Не уйти! — с содроганием подумал он. — Переправиться им ничего не стоит. Разлог далеко, да и дороги туда я все равно не знаю. Загонят меня, загонят и затравят, как зайца!»

И тут на него снова обрушился молчаливый приказ стоять на месте. Как и в прошлый раз, сердце вскипело гневом, но сил противиться уже не было.

Неожиданно передовой Всадник пришпорил коня, направляя его в воду. Конь заартачился и вздыбился.

Неимоверным усилием воли Фродо выпрямился в седле и обнажил клинок.

— Убирайтесь! — крикнул он из последних сил. — Оставьте меня, убирайтесь в свой Мордор.

На миг Всадники приостановились, но Фродо и сам слышал, что в его слабом, срывающемся голосе нет и малой толики той уверенности и мощи, с какой повелевал в Заповедном Лесу и на Курганах Том Бомбадил. В ответ прозвучал хриплый, зловещий смех.

— Иди к нам, к нам! — призывали Всадники. — Мы вернемся в Мордор вместе с тобой.

— Убирайтесь! — теперь уже не крикнул, а пролепетал Фродо.

— Кольцо! Отдай Кольцо! — требовали замогильные голоса. Предводитель Всадников вновь пришпорил коня и на сей раз вынудил его вступить в воду. За ним последовали еще двое.

— Именем Элберет и прекрасной Лютиэн клянусь, — вымолвил Фродо, последним усилием поднимая меч, — вы не получите ни Кольца, ни меня!

Предводитель, добравшийся уже до середины реки, привстал на стременах и грозно воздел руку. Фродо онемел: язык его прилип к гортани, сердце едва не выскочило из груди. Клинок преломился и выпал из дрожащей руки. Асфалот с храпом вскинулся на дыбы. Казалось, в следующий миг первый из Всадников ступит на берег.

Но вдруг слух Фродо заполнился ревом неистового потока, увлекающего за собой валуны. Река вспенилась бесчисленными бурунами, и на гребне каждой волны хоббиту привиделся воин на белоснежном коне с пенистой гривой. Трех Всадников, уже одолевших более половины брода, попросту смело громыхающим водяным валом. Оставшиеся позади в страхе отпрянули.

Уже на грани меркнувшего сознания Фродо услышал отдаленные крики и различил позади оставшихся на том берегу врагов — или ему почудилось — могучую, окруженную ярким свечением фигуру. За ней смутно угадывались другие, крохотные в сравнении с величественным гигантом. Они размахивали красными факелами или головнями, огоньки которых едва пробивались сквозь стремительно затоплявшее мир серое марево.

Черных коней словно обуяло безумие. Не слушаясь седоков, они бросились прямо в поток, поглотивший их в то же мгновение. Отчаянное ржание скакунов и вой Всадников заглушил торжествующий грохот ярившихся волн. Падая с коня, хоббит успел подумать, что сейчас сгинет в ревущей стихии следом за своими врагами. Затем мир вокруг исчез: больше Фродо уже ничего не видел и не слышал.

Книга вторая

Глава 1

Встречи

Очнувшись, Фродо сразу же понял, что лежит в постели. В первый миг хоббиту показалось, будто все ужасы, смутные воспоминания о которых витали где-то на рубеже сознания, просто-напросто привиделись ему во сне. Небось заболел и все это время провалялся в бреду. Однако стоило открыть глаза, как стало ясно — он где угодно, только не дома. Плоский потолок был слишком высок для любого хоббитского жилища, к тому же потолочные балки покрывала затейливая резьба. Некоторое время Фродо лежал неподвижно, разглядывая солнечные блики на стенах и прислушиваясь к плеску воды: видать, неподалеку протекала река.

— Интересно, где я? И который сейчас час? — пробормотал он, обращаясь не иначе как к потолку.

— Ты в доме Элронда, — послышался знакомый голос. — А времени сейчас — десять часов. Хочешь знать точнее, так десять утра двадцать четвертого сентября.

— Гэндальф! — воскликнул хоббит и присел в постели. В кресле у растворенного окошка действительно сидел старый маг.

— Да, я здесь, — откликнулся тот. — И ты тоже здесь, хотя ухитрился понаделать в пути столько глупостей, что остается лишь удивляться, как ты сумел сюда добраться.

Фродо снова откинулся на подушку. Он чувствовал себя так спокойно и уютно, что не испытывал ни малейшего желания спорить. Да и что тут, если вдуматься, возразишь?.. Теперь, проснувшись окончательно, хоббит вспомнил все: и злополучный путь «напрямик» через Заповедный Лес, и «случайную» выходку в «Гарцующем пони», и уж совсем безумный поступок в лощине под Выветренью, когда он надел Кольцо. Покуда Фродо перебирал в памяти все вехи долгого путешествия, тщетно пытаясь сообразить, как же ему удалось оказаться в Разлоге, Гэндальф молча попыхивал трубкой, выдувая в окно сизые колечки.

— Где Сэм? — спросил наконец Фродо. — И остальные… с ними все в порядке?

— Все целы-невредимы, — отозвался маг. — Сэм возле тебя сидел, покуда я его полчаса назад силком не выставил — надо же ему было отдохнуть.

— А что там приключилось, у брода? — задал мучивший его вопрос хоббит. — Знаешь, весь мир казался мне каким-то туманным. Это и сейчас не совсем прошло.

— Оно и не диво, — ответил маг. — Ты уже начал таять, превращаться в призрака. Еще несколько часов, и никто бы уже не помог тебе. Рана одолевала тебя, но ты, дорогой мой хоббит, выказал поразительную стойкость. Как и в могильном склепе: в передрягу ты там попал — опаснее не придумаешь, но держался молодцом. Жаль только, что под Выветренью не сдюжил.

— Вот те на! — изумился Фродо. — Про курганы-то ты откуда прознал? Я об этом никому не рассказывал: поначалу страшно было, а потом недосуг — столько всего навалилось.

— Ты бредил, — пояснил Гэндальф. — Во сне говорил не умолкая, так что мне не составило труда обо всем узнать. Но не беспокойся, стыдиться тебе нечего. Насчет «глупостей» это я, признаюсь, погорячился. На деле все вы, и ты, и твои приятели, совершили настоящий подвиг. Путь долог и труден, за спиной враги, ноша — ужаснее не бывает…

— Спасибо Бродяжнику, — молвил Фродо. — Без него нам всем давно был конец пришел. Но тебя… тебя все равно не хватало. Я просто не знал, что делать.

— Меня задержали, — сказал маг, — и эта задержка едва не погубила всех нас. Хотя… нет худа без добра. В конечном счете оно, может, и к лучшему обернулось.

— Задержали?! Как? Кто?

— Всему свое время. Сегодня тебе вообще разговаривать не велено. Необходим полный покой — так сказал Элронд.

— Вот ты и рассказывай, а я помолчу да послушаю. А то ведь сам посуди, какой там покой, когда тревога с любопытством терзают. Сна у меня все равно ни в одном глазу. Так что лучше не томи.

— Не торопись. Вот поправишься, мы тут же соберем Совет, и ты узнаешь все, что пожелаешь. Даже больше. А пока скажу лишь одно — меня держали в плену.

— Тебя?! — не веря своим ушам, вскричал Фродо.

— Меня, Гэндальфа Серого, — угрюмо кивнул маг. — В мире немало сил, и добрых, и злых. Некоторые из них превосходят меня могуществом, с иными мне еще не случалось тягаться. Но мой час грядет. Раз уж Черные Всадники открыто выступили в поход, стало быть, война на пороге.

— Выходит, ты знал про этих Всадников до того, как я с ними встретился?

— Конечно, знал. Даже тебе рассказывал — ты просто не связал одно с другим. Вспомни о кольценосных призраках, девяти слугах Властелина Колец. Но вот о том, что они пробудились вновь, я до недавних пор ведать не ведал, а то бы немедленно отправился в Разлог вместе с тобой. Об их появлении мне стало известно только в июне, когда мы уже расстались. Но об этом потом, попозже… Сейчас, во всяком случае, беда миновала — благодаря Арагорну.

— Да, — согласился Фродо. — Бродяжник нас спас, иначе не скажешь. Хотя поначалу я его опасался. А Сэм, похоже, не доверял ему до самой встречи с Глорфинделом.

— Наслышан, наслышан… — улыбнулся Гэндальф. — Тут все улажено, нынче у Сэма никаких сомнений не осталось.

— Вот и славно, — откликнулся Фродо. — Потому как Бродяжник мне нравится… хотя «нравится», наверное, не то слово. Он стал мне близок и дорог, пусть даже временами кажется странным, а то и зловещим. Чем-то и на тебя смахивает. Мне и невдомек было, что большуны такими бывают. Я ведь как мыслил: они ростом вымахали да умишком не удались. Или бестолковые добряки, вроде Пивнюка, или туповатые злыдни — как Билл Прихвощень. Правда, мы у себя в Хоббитании людей нечасто видим, кроме пригорян, других и не знаем…

— Ты и пригорян не слишком-то хорошо знаешь, — усмехнулся Гэндальф, — коли называешь Пивнюка бестолковым. Языком он и вправду мелет быстрее, чем соображает, но что ему надо, увидит и через кирпичную стену, — как у них в Пригорье говорят. Но таких людей, как Арагорн, сына Араторна, в Средиземье осталось очень мало. Род королей из-за Моря почти угас. Вполне возможно, грядущая война за Кольцо станет их последним деянием.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что наш Бродяжник — потомок древних королей? А я считал его обыкновенным лесным бродягой из каких-то там Следопытов…

— Каких-то там Следопытов?! — возмущенно перебил Гэндальф. — Милый мой Фродо, так ведь Следопыты Севера и есть последние потомки выходцев из-за Моря. Не раз приходилось мне прибегать к их помощи, да и в будущем без нее не обойтись. Добраться до Разлога — это полдела. Судьба Кольца еще не решена.

— Наверное, ты прав, — вздохнул Фродо. — Правда, до сих пор я думал только о том, как попасть сюда. Ну а теперь надеюсь, что хоть дальше-то мне идти не придется. Месяц уже скитаюсь, так что приключениями сыт по горло. Отдохнуть как следует, вот это бы мне в самый раз. — Фродо закрыл глаза и умолк, но через некоторое время заговорил снова. — Слушай… что-то у меня даты не сходятся. По моим прикидкам сегодня должно быть двадцать первое, а ты говоришь — двадцать четвертое. Но к броду я подошел двадцатого, это точно.

— Сходятся, не сходятся… сказано же было молчать и не волноваться, а он подсчеты затеял. Скажи лучше, как твое плечо?

— Даже не знаю, — ответил хоббит. — Вроде бы ничего не болит и… — последовало неловкое движение, — я, кажется, могу шевелить рукой. Она еще не совсем слушается, но уже теплая, — добавил Фродо, потрогав левую руку правой.

— Вот и прекрасно, — сказал Гэндальф. — Ты идешь на поправку, скоро будешь совсем здоров. Исцелением ты обязан Элронду: все эти дни, с того часа как тебя принесли сюда, он не отходил от твоей постели.

— Дни? Как это — дни?

— Да уж так. Если быть точным, ты лежал без чувств три дня и четыре ночи. А счет времени потерял двадцатого — как раз тогда эльфы подобрали тебя у брода и принесли сюда. Плох ты был. Переживали мы все страшно, а Сэм и вовсе от тебя ни на шаг ни днем, ни ночью, разве что сбегает по моей просьбе за какой мелочью. Элронд великий целитель, но оружие Врага воистину смертоносно. Должен признаться, я и сам едва не потерял надежду, потому как подозревал, что в твоей затянувшейся ране осталось обломанное острие клинка. Нащупать его и удалить Элронду удалось только прошлой ночью. К тому времени оно проникло уже глубоко и неотвратимо приближалось к сердцу.

Фродо передернуло. Ему привиделся тусклый кинжал, растворившийся в руке Бродяжника. Это не укрылось от мага.

— Не тревожься, — промолвил Гэндальф. — Все позади. Обломок истаял, а вот заставить истаять хоббита, похоже, совсем непросто. Многих людей, даже могучих воителей, такая рана доконала бы в считанные дни, а ты противился семнадцать суток.

— А чему противился-то? — полюбопытствовал Фродо. — Чего добивались Всадники, и чем опасна такая рана?

— Ты был ранен моргульским клинком, колдовским оружием, обломок которого остается в ране и сам по себе находит дорогу к сердцу. Дойди он до цели, ты стал бы призраком, как они, но, будучи несравненно слабее, оказался бы в их власти. Превратился бы в бесплотного раба Темного Властелина, обреченного на вечные муки за попытку завладеть Кольцом. Хотя трудно измыслить горшую муку, нежели лишиться Кольца и ежедневно видеть его на Вражьей руке.

— Хорошо, что я ничего не ведал про все эти ужасы, — содрогнувшись, пролепетал Фродо. — И без того-то боязно было, а прознай я такое, со страху вовсе бы сил лишился. Это ведь просто чудо, что мне удалось спастись!

— Видать, судьба у тебя счастливая, — отозвался Гэндальф. — Но судьба судьбой, а отвага тоже не последнее дело. Ты сопротивлялся как мог, а потому враг, метивший в сердце, сумел нанести удар всего-навсего в плечо. А обломок клинка не дошел до сердца опять же благодаря твоей стойкости. Но, надев Кольцо, ты оказался на волосок от гибели, ибо наполовину вступил в призрачный мир и стал видимым для Всадников так же, как и они для тебя.

— Да, — поежился Фродо. — Видел я их, ну и страшилища. Но вот коней черных, на которых они ездят, все видят безо всяких колец. Как это получается?

— Так ведь кони у них не призрачные, а самые настоящие. Так же, как и черные плащи: они необходимы, чтобы придать Всадникам хотя бы подобие человеческого обличья.

— Но, если кони живые, как же они выносят таких седоков? Вся прочая живность, даже эльфийский скакун Глорфиндела, пугается, почуя их приближение. Собаки скулят, гуси гогочут…

— Так ведь этих коней разводят в Мордоре для службы Темному Властелину. Не все его прислужники — бесплотные призраки. Есть орки, тролли, варги и волколаки. Да и люди тоже. И в прежние времена немало королей и воителей склонялось перед его волей, а нынче таких становится все больше и больше.

— А Разлог? Эльфы? Они-то, надеюсь, в безопасности?

— Разлог в безопасности, но лишь до той поры, пока не падут прочие свободные земли. Эльфы могут страшиться мощи Темного Властелина, могут отступать перед его натиском, но он никогда не сможет покорить их или склонить на свою сторону. Более того, здесь еще остаются некоторые из самых могучих его противников. Я говорю о Мудрых, владыках эльдаров, прибывших сюда из-за далеких Морей. Тем, кто жил в Благословенном Краю, кольценосные призраки не страшны. Незримый мир доступен Перворожденным, как и наш, зримый, и в обоих мирах они обладают великой силой.

— Вот как? Знаешь, там, у брода, мне привиделся могучий воитель. Он словно светился. Все вокруг в тумане тонуло, а его я видел отчетливо. Это был Глорфиндел, да?

— Да. Вступив в призрачный мир, ты увидел его таким, какой он там. Глорфиндел — из рода эльфийских властителей, один из самых могущественных Перворожденных. Так что в Разлоге найдутся силы, способные некоторое время противостоять мощи Мордора. Сыщутся они и в иных краях: хоть бы в Хоббитании, им тоже пренебрегать не стоит. Но ежели нам не удастся изменить ход событий, все вольные земли скоро окажутся в осаде, превратятся в островки посреди бушующего океана — несметного воинства Врага. Мордор обрушит на них все свои рати.

Но несмотря ни на что, — тут маг распрямился, борода его встопорщилась, — мы должны сохранять мужество и спокойствие. Ты скоро поправишься, если, конечно, я не заговорю тебя до смерти. Здесь, в Разлоге, можно ничего не бояться.

— Сохранять можно только то, что имеешь, — отозвался Фродо. — А какое у меня мужество? Но бояться… сейчас я и правда ничего не боюсь. Даже поспал бы, да только сначала расскажи, как там мои друзья и чем закончилось дело у брода. Пока все не узнаю, глаз не сомкну.

Гэндальф придвинул свое кресло к постели и внимательно присмотрелся к хоббиту. Выглядел тот вроде бы и неплохо: на щеках румянец, глаза ясные и живые, даже улыбается. Однако от испытующего взгляда мага не укрылась почти неуловимая, но тревожная перемена. Лежавшая поверх одеяла левая рука Фродо казалась неестественно, чуть ли не призрачно бледной. «Увы, — подумал Гэндальф. — Этого следовало ожидать. А ведь он не осилил даже половины пути. Что будет в конце, не предсказать даже Элронду. Будем надеяться — ничего дурного. Быть может, он уподобится хрустальному сосуду, напоенному светом, чистым и ясным, но зримым не для каждого ока».

— Вид у тебя почти здоровый, — промолвил он вслух. — Ладно, так и быть, кое-что я тебе поведаю, даже не спросив Элронда, но только вкратце. А потом — спать!

Насколько мне удалось выяснить, дело обстояло так. Как только ты подскакал к броду, Всадники устремились следом. Ты уже пребывал на пороге их мира, так что им не приходилось больше полагаться лишь на зрение своих коней. К тому же они чуяли притяжение Кольца. Твои друзья вынуждены были отскочить, иначе бы их попросту стоптали. Они знали, что спасти тебя может лишь быстрота Асфалота. Задержать Всадников им было не под силу — пешими даже Глорфиндел с Арагорном не совладали бы со всеми Девятью сразу. Пропустив врагов, твои друзья тоже поспешили к переправе. У самого брода, обок Тракта, есть неприметная, скрытая за чахлыми деревцами лощина. Там они быстро развели костер: Глорфиндел знал, что реку врагам не пересечь, но с оставшимися на берегу придется сражаться. Едва вспенились волны, он устремился вперед, а за ним, с факелами в руках, Арагорн и хоббиты. Увидев грозного во гневе эльфа, Всадники пришли в ужас, а их черные кони просто обезумели. Троих Всадников смыл первый же вал, остальных затащили в поток взбесившиеся скакуны.

— Так они сгинули? — обрадованно спросил Фродо.

— Не совсем так, — покачал головой Гэндальф. — Кони, те потонули, а без коней Всадники много не навоюют. Самих-то их, к сожалению, так просто не уничтожить, но объявятся они теперь нескоро. Поток схлынул, и твои друзья переправились через реку. Ты лежал ничком поверх сломанного меча. Асфалот стоял рядом. Он охранял тебя, но ты был так бледен, так холоден, что казался мертвым — если не хуже. Тебя подняли и бережно понесли в Разлог, а по дороге вас встретили посланные Элрондом эльфы.

— А с чего это река так разбушевалась? — поинтересовался Фродо.

— Она разлилась по велению Элронда. Река служит рубежом его владений, и стоит врагу подступить к эльфийским землям, она превращается в свирепый, неукротимый поток. Так и случилось, когда Предводитель Черных въехал в воду. Ну и я, если можно так выразиться, подбавил реке задору. Ты, может быть, и не заметил, но многие волны вспенивались огромными всадниками на белых конях, к тому же вода катила в них валуны. Разлив получился такой силы, что мне самому стало боязно — не перестарался ли. А ну как нам не удастся усмирить взбесившуюся стихию, ведь воды, берущие начало в снегах на вершинах Мглистых гор, таят в себе несказанную мощь?

— Припоминаю, — кивнул Фродо. — Рев, грохот… я уж решил, что конец настал: смоет меня вместе с друзьями и недругами. Но все обошлось, и теперь мы в безопасности.

Гэндальф бросил на хоббита быстрый взгляд, но Фродо устало прикрыл глаза и ничего не заметил.

— Верно, — подтвердил маг, — пока нам опасаться нечего. Вот поправишься, Элронд устроит торжественный пир, на котором воздадут хвалу героям схватки у брода — тебе, Арагорну и всем твоим спутникам.

— Вот здорово! — восхитился Фродо. — С трудом верится: я — и вдруг на попечении Элронда и Глорфиндела — не говоря уж о Бродяжнике.

— Что значит «вдруг»? — усмехнулся Гэндальф. — Тому есть причины, и основательные. Одна из них — я. Другая — Кольцо, ты ведь теперь его Хранитель, к тому же наследник Бильбо, нашедшего Кольцо.

— Милый Бильбо, где-то он сейчас? — сонно пробормотал Фродо. — Вот бы рассказать ему о наших похождениях, посмешить старика. «Корова пляшет…» — Фродо хихикнул. — А бедный старый тролль…

С этими словами хоббит уснул.

Фродо обрел пристанище в последней обители покоя и мира к востоку от Моря. В доме, где, по рассказам Бильбо, радовало все: еда, питье, песни, стихи, дружеские беседы и одинокие размышления. Само пребывание под этим кровом врачевало усталость, страх и тоску.

Под вечер хоббит проснулся снова и на сей раз почувствовал, что валяться в постели ему больше невмоготу. Вот перекусить, попить, а потом спеть песенку-другую да потолковать о дорожных приключениях было бы в самый раз. Вскочив с кровати и к великой своей радости обнаружив, что рука слушается его почти так же, как до ранения, Фродо огляделся по сторонам и увидел сложенную стопкой новую одежду из зеленой материи, не иначе как сшитую, пока он лежал без сознания. Надел — оказалась впору. Глянув в зеркало, Фродо с удивлением отметил, что теперь, похудевший и подтянутый, он больше походит не на покидавшего Хоббитанию солидного господина Беббинса, а на юного племянника Бильбо, любившего гулять с дядюшкой по лесным тропкам. Вот только глаза смотрели не по-молодому задумчиво.

— Да, приятель, ты кое-что повидал с тех пор, как последний раз пялился на меня из зеркала, — сказал Фродо своему отражению. — Ладно, ты как знаешь, а я думаю, что меня ждет немало радостных встреч.

В этот миг послышался стук, дверь распахнулась, и на пороге появился Сэм. Бросившись к Фродо, он первым делом взял его за руку, неловко погладил ее, а потом покраснел и смущенно отвернулся.

— Привет, Сэм, — сказал Фродо.

— Теплая, — невпопад отозвался Сэм. — Это я, сударь, о руке вашей. Столько дней и ночей была ледышкой, а нынче, гляньте-ка, опять теплая. Вот уж радость так радость! — От избытка чувств хоббит даже начал приплясывать. — А ведь когда Гэндальф велел мне пойти да глянуть, готовы ли вы спуститься, я было подумал, что он шутит.

— А я очень даже готов, — заявил Фродо. — Пойдем-ка, поищем наших.

— Я вас к ним отведу, сударь, — весело тараторил Сэм. — Сами-то вы нипочем их не сыщете. Домина этот, он ведь большущий и полон всяких диковин. Вроде бы уже все облазил, а нет: всякий раз что-нибудь новенькое углядишь, а какое еще чудо за углом ждет, ни за что не угадаешь. А уж эльфы-то, сударь, эльфы! Они тут повсюду. Одни величественные и грозные, прямо как короли, а другие веселые, точно дети. Кругом музыка звучит, песни… правда, песни слушать у меня ни времени не было, ни настроения. Но кое-что я успел разведать.

— Знаю я, Сэм, чем ты занимался да почему у тебя времени не было, — сказал Фродо, беря его за руку. — Но ничего, сегодня ты повеселишься: и песен наслушаешься, и чего сердце пожелает. Идем, проводи меня по всем здешним закоулкам.

Пройдя великолепными галереями и анфиладами прекрасных залов, хоббиты спустились по лестнице и оказались в саду, на высоком берегу реки. Там, на террасе у восточной стены, Фродо увидел своих друзей. Внизу, в долине, уже сгущались сумерки, но склоны далеких гор еще озаряли лучи заходящего солнца. Теплый воздух полнился запахами трав и цветов, словно благоуханное лето никогда не покидало пышных садов Элронда.

— Урра! — закричал Пиппин, вскакивая на ноги. — Вот он, наш достойнейший родич! Дорогу Фродо, Властелину Кольца!

— Цыц! — шикнул на него Гэндальф, сидевший в тени в глубине — Фродо поначалу мага и не заметил. — Злу в эту долину доступа нет, но это еще не значит, что его можно поминать всуе. Властелин Кольца не Фродо, а хозяин Темной Башни в Мордоре, силящийся подчинить своей воле весь мир. Мы-то укрылись в надежной крепости, но за ее стенами сгущается Тьма.

— Гэндальф, он у нас такой, — вздохнул Пиппин. — Уж коли скажет словечко, так непременно порадует. Думает небось что меня не приструнишь, так непременно дров наломаю. А по мне, так здесь просто невозможно грустить. Я бы запел, хоть прямо и сейчас, вспомнить бы только подходящую песню.

— Спеть я тоже не прочь, — поддержал Фродо. — Но сперва надо подкрепиться да промочить горло.

— Это скоро устроится, — пообещал Пиппин. — Ты как всегда подгадал, проснулся к обеду.

— Какому там обеду, — поправил Мерри, — к самому настоящему пиршеству. Как Гэндальф известил, что ты пошел на поправку, тут же начались приготовления.

Не успел он договорить, как звон колокольчиков возвестил о начале пира.

Просторная трапезная Элронда быстро заполнялась народом: большинство составляли эльфы, но были среди гостей и выходцы из иных племен. Элронд по обычаю восседал во главе стола на высоком кресле, по обе стороны от него расположились Глорфиндел и Гэндальф.

Фродо не сводил глаз с прославленного властителя, героя бесчисленных легенд и преданий. Слышал он про Элронда много, а вот увидеть его воочию довелось впервые. Но и Глорфиндела, и Гэндальфа — даже Гэндальфа, которого хоббит знал, казалось бы, лучше некуда, — он увидел сейчас совсем по-иному. Они предстали перед ним в своем истинном обличье — во всем блеске и великолепии мудрости и могущества.

Гэндальф уступал эльфу ростом, но серебряные седины, длинная белая борода и широкие плечи делали его похожим на старого сказочного короля. На морщинистом лице мага, под кустистыми бровями, поблескивали темные проницательные глаза, похожие на угасшие, но готовые в любой момент вспыхнуть испепеляющим пламенем угольки.

Высок и строен был Глорфиндел, весь его облик дышал отвагой. Прекрасное юное лицо, сияющее золото кудрей, ясный взор и чарующий голос удивительно сочетались с печатью мудрости на высоком челе и могучими руками воителя.

Возраст Элронда угадать было невозможно: лицо казалось бы молодым, но на нем запечатлелась память о несчетных событиях, и скорбных, и радостных. Темные, словно сумеречные тени, волосы эльфийского владыки охватывал серебряный обруч, глубокие, серые, как ясный вечер, глаза сияли, будто напоенные звездным светом. Истинный король, увенчанный многими зимами, грозный воитель в расцвете сил — таков был достославный владыка Разлога, высоко чтимый и эльфами, и людьми.

В середине стола, у задрапированной узорчатой тканью стены, высилось резное кресло. Там, под балдахином, сидела красавица, в дивных чертах которой Фродо углядел сходство с хозяином дома, — не приходилось сомневаться в том, что они состояли в близком родстве. Изморозь седины не коснулась ее темных кос, кожа лица и рук оставалась безупречно гладкой и нежной, серые, как безоблачное небо, очи лучились подобно звездам, но в них угадывались мудрость и глубочайшие знания, какие дает лишь долгий опыт, опыт прожитых лет. Царственный облик дополняла красовавшаяся на волосах диадема — тончайшее кружево серебряных нитей, унизанных жемчугом. Серое — в тон глазам — платье перехватывал тонкий пояс, сработанный в виде гирлянды серебряных листьев. Других украшений не было.

Такой узрел Фродо Арвен, дочь Элронда. Немногим из смертных доводилось видеть ту, в чьем облике, как возвещала молва, вновь возродилась несравненная красота Лютиэн. Эльфы нарекли ее Андомиэль, что значит Вечерняя звезда. Она долго гостила за горами, в далеком Лориэне, где жила ее родня по матери, и лишь недавно воротилась в дом своего отца. А вот ее братьев — Элладана и Эллохира — на пиру не было. Они, как то часто бывало, отправились в далекий и опасный поход со Следопытами Севера: сыновья Элронда безжалостно истребляли орков, которым мстили за гибель матери.

Неземная прелесть Андомиэль потрясла Фродо: трудно было представить, что живое существо может быть столь ослепительно, столь ошеломляюще прекрасным. К тому же хоббит испытывал немалое смущение: никогда прежде ему не приходилось восседать за таким великолепным столом в присутствии царственных особ. Его усадили на высокое кресло, да еще и подложили на сиденье подушек, но он все равно чувствовал себя маленьким и уж никак не достойным подобного торжества. Впрочем, вскоре от неловкости не осталось и следа. Все держались весело и непринужденно, а уж угощение выставили такое, что лучшего и пожелать невозможно. Фродо, разумеется, воздал яствам должное.

Лишь утолив первый голод, он оторвался от тарелки и огляделся — первым делом поискал друзей. Сэм поначалу порывался прислуживать хозяину, но из этого ничего не вышло — ему велели занять место, подобающее почетному гостю. Теперь он сидел рядом с Мерри и Пиппином, за одним из боковых столов. А вот Бродяжника Фродо почему-то найти не смог. Место по правую руку от хоббита занимал гном, такой важный с виду, что Фродо, уставясь на него, даже о еде позабыл. Длинная, белая как снег раздвоенная борода ниспадала на богатый, столь же белый камзол, перехваченный серебряным поясом. На шее красовалась массивная, серебряная же цепь, усыпанная сверкающими бриллиантами.

— Приветствую вас, — промолвил гном, поймав взгляд Фродо. Потом он поднялся, отвесил церемонный поклон и представился. — Гном Глоин, к вашим услугам, — последовал второй поклон, еще более низкий.

— Фродо Беббинс, готов служить вам и вашим достопочтенным родичам, — отозвался хоббит. Он привстал, и подушки попадали на пол. — Осмелюсь полюбопытствовать, прав ли я, полагая, что имею честь лицезреть того самого Глоина, одного из двенадцати соратников славного Торина по прозвищу Дубовый Щит?

— Воистину правы, — ответил гном. — Сам же я не спрашиваю, понеже осведомлен, что вы являетесь другом и наследником нашего достойного и почитаемого друга Бильбо. Позвольте поздравить вас с избавлением от недуга. — Гном помог хоббиту вернуть на место подушки.

— Премного благодарен, — произнес Фродо.

— Я наслышан о ваших необычайных приключениях, — продолжил разговор гном, — и, признаюсь, весьма хотел бы узнать, что же могло подвигнуть сразу четверых хоббитов покинуть свой край и предпринять столь дальнее и опасное путешествие. Ничего подобного не случалось с тех пор, как ваш дядюшка Бильбо отправился в поход с нами. Впрочем, возможно, мне лучше поумерить до поры свое любопытство: Элронд и Гэндальф, кажется, не склонны распространяться на сей счет.

— Да, — учтиво согласился Фродо, — с этим, пожалуй, стоит повременить. — Он уже догадался, что даже в доме Элронда история с Кольцом — разговор особый, к тому же ему вовсе не хотелось лишний раз вспоминать о своих невзгодах. — А мне, признаться, было бы интересно услышать, какая нужда привела в этот край столь знатного и почтенного гнома.

— Думаю, — понимающе усмехнулся Глоин, — об этом тоже можно будет поговорить позже. Скоро владыка Элронд соберет Совет: надеюсь, там мы оба получим ответы на свои вопросы. Пусть тайное до поры остается тайным, нам и без того найдется о чем потолковать.

Гном не ошибся: о чем потолковать нашлось, особенно ему. Фродо, тот больше слушал, а сам рта не раскрывал: все новости из Хоббитании, не имевшие отношения к Кольцу, казались малозначительными и не стоящими упоминания, тогда как Глоину было что порассказать о событиях в землях, лежащих севернее Глухоманья. Фродо узнал, что краем между Мглистыми горами и Лихолесьем ныне правит Гримбеорн Старый, сын Беорна. Он могучий правитель, и в его владения не осмеливаются вторгаться ни волчьи стаи, ни орочьи шайки.

— По правде сказать, — сообщил Глоин, — если сейчас и можно добраться из Дола до Разлога, то лишь благодаря Беорнингам. Это храбрые воины, и повсюду они держат крепкие заставы. Перевал и брод у Каррока под надежной охраной — проезжай свободно, только пошлину заплати. Конечно, — Глоин вздохнул, — пошлины у Беорнингов высоки, не ниже этого самого перевала, да и гномов в том краю не жалуют, как и во времена Беорна. Однако им можно доверять, а в наши дни это дорогого стоит. Зато с людьми из Дола нас связывает прочная дружба. Бардинги — славный и достойный народ. Ныне ими правит король Бранд, сын Баина. Он внук знаменитого Барда Лучника. Держава его расширилась и теперь простирается далеко на юг и восток от Эсгарота.

— А как поживает ваш народ? — поинтересовался Фродо.

— Много всякого было, — отозвался Глоин, — и хорошего хватало, и без дурного не обошлось, но все же, коли судить по справедливости, хорошего больше. До сих пор нам везло, тень нынешних невзгод почти не касалась наших пределов. Ежели вам и вправду интересно, я с удовольствием поведаю, что у нас да как, но, коли заболтаюсь, так вы не стесняйтесь, оборвите меня на любом месте. А то ведь как говорят: гном устали не знает, ему что молотом колотить, что языком молотить.

И Глоин повел долгий рассказ о трудах и заботах гномьего королевства, благо слушатель словоохотливому гному достался — лучшего не пожелаешь. Учтивость не позволяла Фродо остановить или перебить рассказчика, хотя вскоре хоббит совершенно запутался в чудно и непривычно звучавших гномьих именах да названиях. Однако было и вправду интересно узнать, что постаревший — ему уже стукнул двести пятьдесят один год — Даин по-прежнему остается Подгорным Королем; за прошедшие годы он стяжал баснословное богатство, но главное, был глубоко чтим и подданными, и соседями. Из его спутников, уцелевших в Битве Пяти Воинств, семеро — Двалин, Глоин, Дори, Нори, Бифур, Бофур и Бомбур — тоже благоденствовали в недрах Одинокой горы. Толстяк Бомбур отъелся до того, что уже не мог самостоятельно добраться с кровати до стола: в трапезную его выносили в кресле шестеро молодых гномов.

— А Балин, Ори и Оин? — припомнил Фродо остальных спутников Бильбо. — Что с ними стало?

— Даже не знаю, — отозвался, помрачнев, Глоин. — Гору они покинули, и вестей от них уже давно нет. Признаюсь, я и в Разлог-то явился не в последнюю очередь за тем, чтобы спросить у здешних мудрецов совета насчет Балина. Но это печальная история, она не для нынешнего веселого пира. Послушайте лучше, как мы преуспели в ремеслах. Скажу не хвастаясь, трудился наш народ на славу, хотя некоторые секреты предков, увы, утрачены. Оружие и доспехи, выкованные гномами, по сей день высоко ценятся во всем Средиземье, однако ж до захвата Горы драконом клинки получались острее нынешних, а кольчуги прочнее. Зато в мирных трудах, в добыче руд и строительстве, мы даже превзошли своих пращуров. Видели бы вы проложенные нами каналы, хрустальные бассейны и фонтаны! А дороги — широкие, ровные, вымощенные многоцветным камнем! Я уж не говорю о подземных залах и галереях с арками и каменными деревьями, кои нетрудно принять за живые. А террасы, а могучие башни на склонах… Побывайте у нас, и сами увидите — мы ни минуты не сидели без дела.

— Если только смогу, обязательно наведаюсь, — пообещал Фродо. — Представляю, как порадовался бы Бильбо! В берлоге Смога — такая красотища!

— Вы, наверно, очень любили Бильбо? — спросил Глоин, поглядев на Фродо с хитрой улыбкой.

— Еще как! — отвечал хоббит. — Да за одну с ним встречу я отдал бы все башни и дворцы мира!

Пиршество подошло к концу. Элронд и Арвен поднялись и направились к выходу из трапезной, гости последовали их примеру. Чинно пройдя по широкому коридору и миновав распахнутые настежь двери, все оказались в другом, не менее просторном зале, главным украшением которого служил огромный, обрамленный резными каменными колоннами камин. В нем ярко полыхал огонь.

— Это Каминный зал, — пояснил Гэндальф, оказавшийся почему-то рядом с Фродо. — Здесь ты можешь вдоволь наслушаться историй и песен, ежели, правда, не заснешь. Обстановка тут, знаешь ли, убаюкивает. Народ собирается лишь по особым случаям, а обыкновенно зал почти пуст. Здесь тихо, спокойно — ежели надо поразмыслить, место самое подходящее. Огонь в этом камине поддерживают круглый год, и днем, и ночью.

Едва Элронд занял свое обычное место, эльфийские менестрели взялись за арфы и лютни — зазвучала нежная, чарующая мелодия. Зал постепенно заполнялся гостями, и Фродо откровенно любовался прекрасными лицами собравшихся вместе эльфов: волосы их мерцали в золотистом свете камина, глаза блистали радостью и весельем.

Неожиданно взгляд Фродо упал на маленькую темную фигурку: кто-то сидел на табурете обок камина, прислонившись спиной к колонне. Выглядел он как-то не по-праздничному, голова бессильно свесилась на грудь так, что и лица не разглядеть. Фродо подумал, что бедняга не иначе как болен, потому, наверное, и на пиру не был. Хотя странно, откуда здесь, в обители радости, взяться недугам?

Элронд подошел к сидящему, остановился рядом с ним и с улыбкой промолвил:

— Пора и проснуться, друг мой.

Затем, обернувшись к Фродо, он добавил:

— Настал час исполнения желаний, достойный хоббит. Как я понимаю, ты давно мечтал об этой встрече.

Сидевший у камина поднял голову.

— Бильбо! — с радостным восклицанием Фродо устремился вперед.

— Привет, Фродо, привет, мой милый! — произнес старый хоббит. — Вот ты и добрался сюда. Я так и думал, что у тебя все получится. Сегодняшний пир в твою честь — и заслуженно. Надеюсь, ты хорошо повеселился?

— Чудесно! Но почему тебя там не было? И никто даже не сказал мне, что ты здесь…

— Так ведь ты спал. Все эти дни я подолгу сиживал у твоего ложа вместе с Сэмом. Ну а насчет праздника… знаешь, в последнее время я потерял охоту к пиршествам. К тому же у меня есть дела поважнее.

— Дела? — удивился Фродо. — Какие такие дела?

— Я, мальчик мой, много думаю. Размышляю о том, о сем… Для такого занятия лучшего места, чем этот зал, во всем свете не сыщешь, конечно, когда здесь народу поменьше. Вот мне говорят — «не пора ли проснуться», — Бильбо покосился на Элронда, и Фродо приметил, что сна у него ни в одном глазу. — Да будет вам известно, господин Элронд, спать я даже и не думал, просто ждать не ждал, что вы придете сюда так рано. Я сочинял песню, но вот ведь незадача — не пошла у меня пара строк. Сколько ни бился, ничего толкового в голову не приходило. А теперь, когда тут музыка зазвучала, уже и не придет. Нужно просить помощи у дунадэйна. Кстати, где он? Что-то я его не вижу.

— Его найдут, непременно найдут, — с улыбкой пообещал Элронд. — Сядете где-нибудь в уголочке, закончите песню; а потом, надеюсь, сегодня же вечером мы ее с удовольствием послушаем.

Владыка Разлога распорядился поискать друга Бильбо, и посланцы разошлись по всему огромному дому: никто не знал, куда запропастился дунадэйн («Кто таков?» — мельком подивился Фродо) и почему не был на пиру.

Фродо и Бильбо уселись бок о бок, невесть откуда взявшийся Сэм пристроился рядом, и потекла негромкая беседа. Дядя и племянник позабыли обо всем, они даже не слышали звучавшей в зале дивной эльфийской музыки. Впрочем, Бильбо рассказывать было почти нечего: покинув Хоббитон, он пошел, куда ноги шли — то по Тракту топал, то в одну сторону сворачивал, то в другую — а в итоге оказалось, что шли-то ноги, словно сами собой, в Разлог.

— Сюда я добрался без особых приключений, — поведал Бильбо, — отдохнул, а потом наведался с гномами в Дол. Гора стоит, где стояла, но вот старый Балин куда-то запропастился, и вообще… Короче, это было мое последнее путешествие, с меня хватит. Ну а вернувшись, я обосновался здесь и, уж поверь мне, без дела не сижу. Размышляю, книгу до ума довожу, ну и, конечно, песни слагаю. Эльфы порою хвалят их и даже поют, но, боюсь, только затем, чтобы сделать мне приятное: музыка и стихи смертных для них слишком грубы и неблагозвучны. Но сам Разлог — место удивительное. Время здесь словно и не движется.

Новости сюда стекаются отовсюду — и с юга, и из-за гор, но вот насчет событий в Хоббитании — почти ничего. Хотя о Кольце я, конечно, слышал. Ведь Гэндальф частенько заглядывал в Разлог, правда, сам знаешь, он и раньше был не слишком разговорчив, а в последнее время из него и слова не вытянешь. Хорошо, что дунадэйн рассказал мне побольше. Надо же, ну кто мог подумать, что из-за моей находки поднимется такой переполох! Жаль, что Гэндальф не сумел разузнать все пораньше: я бы давным-давно без всяких хлопот доставил Кольцо в Разлог. Когда мне стало известно, какое оно важное, я сам хотел вернуться за ним в Хоббитанию — но куда там! Они, Элронд с Гэндальфом, и слышать о том не хотели. Так и не отпустили. Втемяшилось им, будто Вражина только и думает, как бы ему сцапать старого Бильбо: поймают, дескать, в Глухоманье да на фарш разделают. Ну и стар я, конечно, стал — тут уж не поспоришь.

Гэндальф, он так сказал: «У Кольца теперь новый Хранитель, а тебе, Бильбо, лучше в эту историю не соваться, добра не выйдет». Вполне в его духе — не лезь, мол, не в свое дело. О тебе он велел не беспокоиться, обещал приглядеть, и в конце концов я решил не во что не впутываться. Но ты представить себе не можешь, до чего я рад видеть тебя в добром здравии.

Бильбо умолк, поколебался, а потом, отведя глаза в сторону, вполголоса спросил:

— Слушай, оно сейчас у тебя, да? Понимаешь, последнее время столько разного говорили, что мне захотелось глянуть на него снова, еще разочек.

— Да, оно со мной, — как-то неохотно отозвался Фродо. — Что глядеть, оно ни капельки не изменилось.

— Ну хоть одним глазком, — настаивал Бильбо. — Покажи, что тебе стоит.

Когда Фродо поднялся с постели и стал одеваться, оказалось, что пока он спал, Кольцо нацепили на новую, тонкую, но чрезвычайно прочную цепочку, а цепочку надели ему на шею. Теперь он сунул руку за пазуху и медленно вытянул Кольцо. Старый хоббит подался вперед, но тут Фродо отшатнулся. Между ним и Бильбо словно пролегла тень, и сквозь эту тень он видел не любимого дядюшку, а мерзкого, скрюченного уродца, с трясущимися костлявыми руками и алчным огнем в глазах. Фродо едва сдержался — ему захотелось ударить этого злобного карлика.

Музыка смолкла — или, во всяком случае, так показалось обоим хоббитам. Бильбо быстро взглянул в лицо Фродо и прикрыл глаза ладонью.

— Убери его! — выдавил он. — Теперь мне все понятно. Прости меня, мой мальчик, прости, что я взвалил на тебя эту ношу. Но кто мог знать, что все так обернется? Неужто приключения никогда не кончаются? Наверное, так оно и есть: кому-то всегда приходится завершать единожды начатое. Тут уж, видно, ничего не поделаешь — даже не знаю, стоит ли пытаться дописать книгу. Впрочем, не о том я толкую. Расскажи-ка лучше, как дела у нас дома. Я изголодался по новостям из Хоббитании.

Фродо спрятал Кольцо в карман, и тень отчуждения мигом развеялась, оставив лишь темный осадок на дне памяти. Оказалось, что Каминный зал по-прежнему ярко освещен и в нем звучит прелестная музыка. Бильбо преобразился: он радостно улыбался и без устали расспрашивал про Хоббитанию. Его интересовало решительно все, любые мелочи. Фродо как мог старался удовлетворить его любопытство, а когда не получалось, на помощь хозяину приходил Сэм: уж он-то знал все хоббитонские сплетни. Толкуя о том, кто на ком женился, кто у кого родился да что у кого в саду повыросло, хоббиты так увлеклись, что не заметили подошедшего к ним высокого человека в темно-зеленом одеянии. Тот не стал прерывать их беседу: стоял себе молча да улыбался, пока Бильбо случайно не поднял глаза.

— А, дунадэйн. Наконец-то ты нашелся! — воскликнул старый хоббит.

— Бродяжник, — рассмеялся Фродо. — Имен у тебя, я смотрю, хватает.

— Это уж точно, — согласился Бильбо. — Но вот «Бродяжник» — такого имени я не слышал. Откуда оно взялось?

— Так меня пригоряне прозвали, — пояснил Арагорн, — да под этим прозванием Фродо и представили.

— А почему ты зовешь его дунадэйном? — поинтересовался Фродо.

— Так именуют нашего друга эльфы, — отвечал Бильбо. — Зря, что ли, я учил тебя их языку? Ну-ка вспомни: «дун-адэйн» значит «человек с запада», иными словами, нуменорец. Ладно, сейчас не время для уроков. — Он повернулся к Арагорну. — Где ты пропадал, дружище? Почему на пир не пришел? Арвен, как я слышал, там была.

— Знаю, — вздохнул Арагорн. — Но мне было не до веселья. Элладан и Эллохир нежданно вернулись из Глухоманья с важными новостями: я должен был поговорить с ними, и безотлагательно.

— Ладно, дружище, но теперь, когда ты обговорил все важные дела и выслушал важные новости, не уделишь ли минутку-другую старому хоббиту? Я тут начал сочинять песню и даже обещал Элронду сегодня ее спеть, но вот беда — некоторые места не заладились. Давай-ка отойдем в уголок: уж вдвоем-то мы точно справимся.

— Само собой, — с улыбкой согласился Арагорн. — Пойдем посмотрим, что можно сделать.

Арагорн и Бильбо куда-то ушли, и Фродо на время оказался предоставленным сам себе, потому как Сэма сморил сон. Хоббит почувствовал себя одиноким: народу-то вокруг было полно, но ближние соседи полностью сосредоточились на музыке. Фродо поневоле и сам стал прислушиваться. Вскоре дивная гармония эльфийских созвучий захватила его. Далеко не все слова песнопений были ему внятны, но этого и не требовалось: музыка проникала прямо в сердце, пред мысленным взором предстала череда чарующих видений. Он словно грезил наяву о далеких землях, полных невиданных, невообразимых чудес. Каминный зал преобразился: отблески пламени обернулись золотистым туманом, вздыхающим где-то за краем безбрежного моря. Музыка и свет слились в единый поток, подхвативший хоббита и увлекший его в волшебный, причудливый и восхитительный сон.

Прошло немало времени, прежде чем убаюканный мелодией Фродо вновь вернулся к яви: в его сознании зазвучал знакомый голос, он начал разбирать слова и, пробудившись окончательно, понял, что слышит Бильбо, нараспев читающего стихи.

Свою ладью Эарендил

В Арверниене ладил сам:

Сам корабельный лес валил

По Нимбретильским по лесам,

Соткал он сам на паруса

Серебряную полосу;

Стяг на ладье серебрый был

И лебедь на носу.

Он королевский взял доспех,

Что крепче всех иных кольчуг,

И круглый щит, что был покрыт

Златыми рунами округ,

И лук был туг — драконий рог,

И стрел он впрок набрал, стрелок,

Из халцедона был колчан,

Из лучшей стали был клинок;

Шелом на нем горит огнем,

С пером орлиным долгий дрот,

А на груди его цветет

Большой смарагдовый цветок.

И вот от северной земли

Вдали скитается герой,

Он под звездой и при луне,

Как бы во сне, плывет порой,

Плывет по лону мертвых вод,

До самой Кромки ледяной,

А там, за ней, один лишь лед,

За льдом идет Большая Мга,

А берега за этой Мгой,

Они, должно быть, мир иной.

Но буря грянула над ним,

И ветром западным гоним,

Забытый всеми, всем чужой

В свой мир вернулся пилигрим.

Как лебедь белая, была

Бела, имела два крыла,

И вот сошла в ладью к нему,

Во тьму, и стала тьма светла:

На деве Эльвинг Сильмарил

Сиял, она же отдала

Эарендилу Сильмарил

И с ним сама же поплыла;

И вот в Закрайние Моря

Впервой торя для смертных путь,

Сквозь мгу и муть плыла ладья,

Путь находя сквозь мгу и муть.

И вихрями нездешними

Она была подхвачена

И вот над бездной Гиблых Вод

Благополучно проплыла,

Как было ей назначено.

Валы несли ревущие,

Его над черной бездною,

Куда бесследно канули

Миры все предначальные,

Покуда не услышал он

Как будто звон, звучание

Жемчужно-беспечальное

Волны о край земли. Вдали —

Гора, и на коленах гор

Сам Валинор, и Эльдамар —

Залив под ним; и вот ладью

Свою в ту гавань белую

Из тьмы ночной направил он,

Где эльфов дом, где Ильмарин,

Как дивный сон, где Тирион

Нездешним светом озарен,

И башенки узорные

Глядятся в гладь озерную.

Там он остался, изучал

Премудрость древних чудную

И даже музыку начал

Для смертного столь трудную,

Одежды белые стяжал

И арфу златострунную,

И семь огней пред ним несли,

Когда чрез Калакириан,

Он шел, ничтожный раб земли,

Туда, в сиянье вне времен,

В пречистый вечный Ильмарин,

Где Изначальный Господин

Без слова слово произнес

О судьбах эльфов и людей

И зримо очертил пути:

Одним — уйти, другим — прийти.

Тогда свою Эарендил

Ладью на новую сменил,

Мифрил, эльфийское стекло,

Пошло на ту ладью, —

Она без весел, без ветрил

Сама плыла, и Сильмарил

Сиял над ней, и новый стяг

Напоминал зарю,

И Элберет ему дала

Бессмертие и два крыла,

Дабы парил он в вышине,

Подобно солнцу и луне,

И мог бы созерцать извне

Все сущее и все дела.

Вот он взлетел: превыше скал

Он просверкал, превыше гор,

Что ограждали Валинор

От Средиземья, оглядел

Предел бессмертных и предел

Земной, под солнцем и луной,

И дом родной он захотел

Увидеть вновь и полетел

Туда, как яркая звезда,

И от полуночи всегда

С тех пор глядел, пока заря,

Горя, не озарит моря.

Все видел он, все слышал он:

И стон эльфийских дев, и жен

Людских стенанья со времен

Древнейших и до наших дней,

Но на бессмертье обречен,

Пока не рухнет небосклон,

Земли родной не может он

Коснуться и пройти по ней,

И светочем горит вдали,

Чтобы народ его земли

По бурным водам и сквозь тьму

Всегда мог путь найти к нему,

К Сиятельному Маяку.

Голос умолк. Фродо открыл глаза и увидел сидящего на табурете Бильбо: собравшиеся вокруг эльфы улыбались и хлопали в ладоши.

— А теперь не худо бы повторить, — предложил один из слушателей.

Бильбо встал и раскланялся.

— Спасибо на добром слове, Линдор, — промолвил он. — Предложение лестное, но, боюсь, это будет слишком утомительно.

— Что я слышу? — со смехом воскликнул эльф. — Чтобы ты да вдруг утомился от чтения собственных стихов? Быть того не может! К тому же с первого раза нам на твой вопрос не ответить.

— Как? — вскричал Бильбо. — Ты хочешь сказать, будто не видишь разницы между моими строками и строками дунадэйна?

— Нам вообще трудно усмотреть разницу между двумя смертными, — отозвался Линдор.

— Какой вздор! — фыркнул Бильбо. — Я всегда считал эльфов сведущими в поэзии и просто не могу поверить, что вам не под силу различить, какие стихи писал человек, а какие хоббит. Сходства между нашими виршами не больше, чем между горохом и яблоками.

— Может, и так, — снова рассмеялся Линдор. — Всякая овца в стаде отличает себя от прочих, да и пастух, наверное, любую узнает. Но ты уж не обессудь: мы к смертным особенно не присматриваемся, у нас свои заботы.

— Спорить не стану, — отмахнулся Бильбо. — И песню повторять тоже. Я и правда устал, меня в сон клонит. Загадка загадана, вот и отгадывай, коли есть желание.

Он поднялся и отошел к Фродо.

— Песня-то, кажется, удалась, — шепнул Бильбо племяннику. — Чтобы они да просили повторить — такое не часто случается. А ты что скажешь?

— Где уж мне догадаться, — улыбнулся Фродо. — Я даже и не пытался.

— Да и не надо. На самом деле песня моя, от начала до конца. Арагорн одно сделал — настоял, чтобы я непременно вставил строку насчет зеленого камня. Послушать его, так это важнее важного, а почему — не знаю. Больше он ничего исправлять не стал — видать, решил, что коли я набрался дерзости в доме Элронда слагать стихи про Эарендила, так мне за то и в ответе быть. Что, пожалуй, и верно.

— Не мне судить, — понимаешь, так вышло, когда ты начал, я… вроде как спал, и песня твоя мне казалась продолжением сна. Лишь под конец сообразил, что и стихи, и твой голос — все наяву.

— Понимаю, — кивнул Бильбо. — В этом зале мудрено не заснуть, особенно с непривычки. Хоббиты ведь не эльфы: среди нашего брата такой тяги к музыке да стихам не водится. Это для них стихи — все одно что хлеб насущный, а то и больше. — Он оглядел зал и добавил: — Они еще долго играть и петь будут. Что скажешь, ежели мы улизнем в тихое местечко да поговорим как следует, без помех?

— А можно? — обеспокоился Фродо. — Эльфы не обидятся?

— Ни капельки, — заверил Бильбо. — Здесь ведь не для дела собираются, а чтобы повеселиться: хочешь приходи, хочешь уходи, только другим не мешай.

Хоббиты встали и тихонько, по стеночке, стали пробираться к выходу. Сэма решили не беспокоить: он крепко спал, и на его физиономии светилась счастливая улыбка. Как ни хотелось Фродо побыть наедине с Бильбо, покидая Каминный зал, он ощутил легкий укол сожаления. Хоббит как раз ступил на порог, когда звонкий и чистый голос завел новую песню.

А Элберет Гилтониэль,

Силиврен пэнна мириэлъ

О менел аглар эленат!

Нэ-чэйред пэлан-дириэль

О галадхреммин эннорат,

Фануилос, лэ линнатон

Неф айар, си неф айерон!

Фродо невольно обернулся. Элронд сидел в кресле, и отблески каминного пламени золотили его лицо, словно солнечные лучи. Близ него сидела Арвен, а рядом с ней — вот чего хоббит не ожидал — стоял Арагорн. Под распахнутым плащом переливчато мерцала эльфийская кольчуга, на груди сияла звезда. Неожиданно — если только это не почудилось — дочь эльфийского владыки обвела взглядом зал и на миг встретилась глазами с хоббитом. Теплый, лучистый взор проник в самое его сердце. Фродо замер, очарованный и этим чудесным светом, и дивным голосом певца, сплетавшимся с волшебной музыкой в восхитительное кружево чистых, как бриллианты, созвучий.

— Пойдем, — шепнул Бильбо, коснувшись плеча племянника. — После этой, про Элберет, прозвучит множество песен Благословенного края, причем некоторые пропоют не по одному разу. Будем слушать, так вовек не поговорим.

Хоббиты выскользнули из зала, и Бильбо отвел племянника в свою маленькую, но уютную каморку. Окна выходили на юг: внизу раскинулся сад, дальше лежала долина реки Бруинен. Хоббиты устроились у окошка и, поглядывая на мерцавшие над дальними лесистыми склонами звезды, повели неспешную беседу. Говорили все больше о хорошем: об эльфах, звездах или великолепном убранстве расцвеченных осенью деревьев. Домашние дела казались слишком уж мелкими, а что до сгущавшейся Тьмы и всяких там грядущих напастей, так об этом не хотелось даже и вспоминать.

Разговор прервал осторожный стук в дверь.

— Прошу прощения, — пробормотал Сэм, приоткрыв створку и просунув голову. — Я… это… хотел узнать, может, вам чего надо.

— Это я должен просить прощения, — откликнулся Бильбо. — Разболтался вот и совсем позабыл, что твоему хозяину давно пора в постель.

— Он ведь сегодня первый день как встал, после болезни-то, — смущенно пояснил Сэм. — А завтра, толкуют, Элронд соберет Совет. Прямо с утра.

— Верно, все верно, — рассмеялся Бильбо. — Беги, Сэм, можешь сказать Гэндальфу, что он уже идет. Доброй ночи, Фродо. Славно мы с тобой посидели. Все-таки для задушевного разговора хоббиту надобен хоббит. А мне каждый такой разговор особенно дорог: уж больно я стар, даже и не знаю, доведется ли увидеть, чем закончится твоя глава этой истории. Ну ступай, отдохни, а я еще по саду пройдусь, звездами Элберет полюбуюсь. Приятных тебе снов.

Глава 2

Совет в доме Элронда

На следующий день Фродо проснулся рано. Выспался он прекрасно, чувствовал себя совершено здоровым, а потому, едва встав с постели, отправился побродить по террасам над стремительным Бруиненом. Все вокруг радовало взор: над рекой стояла легкая серебристая дымка, на вызолоченных осенью листьях вспыхивала в косых лучах нежаркого рассветного солнышка бриллиантовая россыпь росы, по воздуху плыли тончайшие паутинки. Сэм молча шел рядом с хозяином, полной грудью вдыхая утреннюю свежесть и удивленно разглядывая вздымавшиеся на востоке горы — немыслимой высоты пики в сверкающих венцах вечных снегов. За очередным поворотом хоббиты увидели Бильбо и Гэндальфа: те сидели на вырубленной в утесе каменной скамье и вели беседу.

— Доброе утро! — радостно приветствовал Бильбо. — Ну как, Фродо, ты готов принять участие в Совете?

— Нынче я к чему угодно готов, — бодро отозвался Фродо. — Хотя, по правде, прежде всех важных разговоров хотелось бы погулять по окрестностям. Вон тот сосняк, — он указал на лес, покрывавший северный склон, — наверное, диво как хорош.

— Может еще и прогуляешься, если время позволит, — промолвил Гэндальф. — Но загадывать до поры не стоит. Совет будет долгим, нам предстоит многое обсудить.

В этот миг гулко прозвенел колокол.

— Сигнал к началу Совета, — сказал маг, поднимаясь со скамьи. — Поспешим. Фродо, Бильбо — идемте, вы оба приглашены.

Гэндальф зашагал по извилистой тропке к дому, хоббиты поспешили за ним. Позади, чуток поотстав, с обиженным видом плелся Сэм, о котором на какой-то момент просто забыли. Уже на пороге Фродо оглянулся и еще раз окинул взглядом залитую ясным утренним светом долину. Внизу пенилась и бурлила река, в кронах деревьев на разные голоса щебетали птицы. Здесь, в этом благоденствии и покое, хоббит почти позабыл и об ужасах, пережитых в пути, и о сгущавшейся за рубежами Разлога Тьме — сейчас это казалось не более чем дурным сном. Но стоило ему вступить в зал Совета, как безмятежное настроение улетучилось: собравшиеся там обернулись к нему, и на их лицах он прочел озабоченность и тревогу.

Обежав глазами зал, Фродо отметил тех, кого уже знал, — Элронда, Глорфиндела, Глоина и сидевшего особняком в углу Бродяжника, который снова накинул свой старый дорожный плащ. Владыка Разлога предложил хоббиту занять место рядом с собой и, обращаясь к остальным, сказал:

— Друзья мои, вы видите перед собой отважного хоббита Фродо, сына Дрого. Мало кому пришлось одолеть по дороге к нам столько опасностей и препон, и мало кто спешил сюда по более важному и неотложному делу.

Затем Элронд представил хоббиту тех, с кем он еще не успел познакомиться. Помимо Глорфиндела, в зале находилось еще несколько эльфов, ближайших советников Элронда. Близ главнейшего из них, Эрестора, сидел эльф Гэлдор из Серебристых Гаваней, прибывший в Разлог по поручению Кирдана Корабела. Еще один эльф, облаченный в непривычное, зеленое с коричневыми разводами платье, оказался сыном и посланником Трандуила, короля северного Лихолесья. Звали его Леголас. Глоин привел с собой молодого гнома — своего сына Гимли. А чуть поодаль сидел рослый, темноволосый и сероглазый человек весьма благородного обличья, с суровым и горделивым взором.

Одет он был для путешествия и, судя по тому, как истрепался и выгорел богатый, подбитый дорогим мехом плащ, проделал долгий, нелегкий путь. Длинные кудри рассыпались по плечам, на груди поблескивала массивная серебряная цепь с единственным белым камнем. На коленях покоился большой, оправленный в серебро рог. При всей своей сдержанности на хоббитов незнакомец взирал с откровенным удивлением.

Элронд повернулся к Гэндальфу.

— Это Боромир, — представил он человека. — Он явился только сегодня утром, прибыл к нам с юга, дабы испросить совета. Я позволил ему присутствовать на нашей встрече, ибо здесь он услышит ответы на свои вопросы.

Речь на Совете велась о многом — всего не перескажешь, да и надобности в том нет. Поначалу обсуждали последние события в дальних краях: на юге и на востоке, за горами. Многое из того, что говорилось, Фродо уже знал и слушал довольно-таки рассеянно до тех пор, покуда Глоин не завел речь о делах гномьего королевства. С его слов получалось, что при всем блеске и великолепии Одинокой горы в сердцах ее обитателей угнездилась тревога.

— С чего все началось, уже и не вспомнить, — рассказывал Глоин. — Давно это было, сколько лет прошло. Жили мы вроде бы в довольстве и мире, но многие — сначала исподволь, а потом уже открыто и громко — стали роптать, утверждая, будто наш народ сам себя загнал в Гору, словно в узилище. Пошли толки, что там уже все сделано-переделано, а подлинное богатство можно добыть только в широком мире. И при этом все чаще вспоминали величайшее творение наших предков — Морию, или, на языке гномов, Казад-Дум. Горячие головы утверждали, что нынче мы многочисленны и сильны как никогда, а стало быть, можем и должны вернуть себе исконные праотеческие владения.

Глоин тяжко вздохнул.

— Мория!.. Воистину она — чудо Севера, но в неустанной погоне за земными сокровищами наши предки вгрызлись в ее недра столь глубоко, что разбудили таившийся в бездне Безымянный Ужас. Давно опустели тамошние подземные чертоги. Сыны Дарина вынуждены были бежать, и с тех пор, поколение за поколением, вспоминали утраченную отчизну с болью и трепетом. За все эти годы один лишь Трор осмелился пройти Вратами Казад-Дума — лишь для того, чтобы найти там свою погибель. Разговоры долго оставались лишь разговорами, но под конец желанием возвратить утраченное наследие воспылал Балин. Государь Даин не хотел отпускать его — но не силой же удерживать. Балин ушел, сманив с собой Ори, Оина и многих других из нашего народа.

Тому минуло уже почти тридцать лет. Поначалу Балин слал обнадеживающие вести: он не только проник в Морию, но и начал восстанавливать порушенное. Но потом… как отрезало. Никаких гонцов, никаких известий.

Ну а около года назад к Даину явился посланец, да только не из Мории, а из Мордора. Прискакал он ночью, вызвал государя к воротам и от имени своего господина, которого называл Сауроном Великим, предложил вечную дружбу. «Мой повелитель, — возвестил гонец, — готов вернуть вам кольца, коими вы владели встарь. Он не просит ни выкупа, ни дани, ему бы только хотелось разузнать о хоббитах, что это за народ и где они обитают. Саурону ведомо, что ты, Даин, некогда водил компанию с одним из этого племени».

Наш государь так удивился, что даже не нашелся с ответом. Мордорский посланец между тем продолжал свои посулы да уговоры. «В залог нашей великой дружбы владыка Мордора желает сущую малость: крохотное, никчемное колечко, украденное — именно так — у него тем самым хоббитом. Сама пустяшная безделушка Саурону Великому не нужна, но, согласившись помочь, вы подтвердили бы искренность ваших намерений. Заберите колечко у вора, хоть добром, хоть силой, отошлите в Мордор, и вы получите взамен могучие кольца своих отцов. И не только это — Саурон Великий навеки отдаст гномам Морию. Если же вам самим не добраться до похитителя, просто скажите, где его найти. Отказываться не советую. Подумай, Даин, стоит ли пренебрегать дружбой и щедрыми дарами моего господина ради какого-то мелкого хоббита. Ну, каков будет ответ?»

Последние слова мордорца и на речь-то людскую не походили, змеиный шип, да и только. Всех нас, кто на стене стоял, дрожь пробрала, только государь Даин не оробел.

«Пока я не отвечу ни „да“, ни „нет“, — с достоинством промолвил он. — Мне нужно обдумать предложение твоего владыки».

«Думай, только не слишком долго», — предостерег гонец.

«Пока я еще хозяин своим мыслям и своему времени», — возразил Даин.

«Вот именно, что пока», — злобно отозвался всадник, повернул коня и исчез во мраке.

С той ночи вожди нашего народа не знали покоя. Даже если бы Сауронов посланец не змеем шипел, а соловьем заливался, мы все равно бы насторожились: нам ведомо, что за сила правит сейчас Мордором, этим гнездом лжи и коварства. Темному Властелину случалось жестоко обманывать наших предков, но нас он не проведет и не купит. Всадник приезжал еще дважды; ответа он так и не получил, но на сей раз дал моему государю последний срок — до конца этого года.

Пока срок не истек, Даин отправил меня в Разлог, чтобы предупредить Бильбо, а заодно разузнать, с чего это Ворогу так приспичило раздобыть «крохотное и никчемное», по его словам, колечко. Кроме того, нам нужен совет Элронда. Тень разрастается. Недавно стало известно, что Сауронов посланец побывал и в Доле, у короля Бранда. Тому есть чего опасаться. У восточных рубежей его королевства собраны огромные силы, и если Враг пригрозит войной, Бранд может уступить и отдаться под его руку. И тогда несметное воинство Мордора обрушится на Одинокую гору.

— Твой государь поступил мудро, отправив тебя сюда, — промолвил Элронд. — Сегодня ты услышишь многое, что поможет тебе постичь Вражьи козни и происки. Что касается совета, он у меня один: не поддаваться ни на посулы, ни на угрозы и биться с врагом даже без надежды на победу. Не одни вы в опасности, нынче беда грозит всему Средиземью. Ну а насчет «никчемного» Кольца, завладеть которым так возжелал Саурон… В нем-то все и дело. Именно его участь призваны решить мы, собравшиеся в этом зале.

Я сказал «призваны», хотя многие из вас явились в Разлог сами, безо всякого призыва. То, что все мы собрались вместе именно сейчас, может показаться случайностью, но в действительности нас свела судьба. Так уж случилось, что никому другому, а нам предначертано отвратить — или попытаться отвратить — нависшую над миром страшную беду. А чтобы понять, в чем состоит опасность, многим из вас надлежит узнать то, что доселе являлось тайной, строго хранимой в тесном кругу избранных. Узнать историю Кольца с его сотворения и до сего дня. Я начну рассказ, закончат его другие.

Звучным, разносившимся по всему залу голосом эльфийский Владыка поведал собравшимся о Сауроне и Кольцах Владычества, выкованных в незапамятные времена, в начале Второй эпохи. Отдельные части этой истории были известны многим, но почти никто не слышал ее полностью, так что гости, затаив дыхание, внимали повести о живших в тесной дружбе с морийскими гномами эльфах-кузнецах из Эрегиона — эльфах, которых погубила неуемная тяга к знанию. В ту пору Саурон еще не стал зримым воплощением зла: прекрасен был его облик и обольстительны речи. Он предложил эльфам свою помощь и вправду научил их многому, но сделал это лишь для того, чтобы вероломно выведать самые сокровенные тайны. Добившись желаемого, Саурон выковал в горниле Огненной горы Кольцо Всевластья, которое должно было дать ему власть над всеми магическими Кольцами эльфов. Но осуществить свой коварный замысел полностью ему все же не удалось. Келебримбор, не доверявший Саурону, сумел укрыть три Кольца, сотворенные им самим. Разразилась война, Эрегион подвергся опустошению, а Врата Мории захлопнулись.

Элронд поведал и о дальнейшей судьбе Кольца, но приводить эту историю здесь едва ли имеет смысл, поскольку она содержится в эльфийских Книгах Премудрости, куда была внесена по его же повелению. Да и очень уж она длинна — хотя Элронд и старался говорить кратко, закончил он только к полудню.

Затем речь зашла о Нуменоре, о его возвышении, падении и о том, как из-за Моря, принесенные на крыльях бури, вернулись короли людей. Элендил Высокий со своими сыновьями Исилдуром и Анарионом создал две могучие державы: Арнор на севере и Гондор на юге, у истоков Андуина. Саурон Мордорский пошел на выходцев из-за моря войной, а те обратились за помощью к Гил-Гэладу. Так был заключен Последний Союз: воинства людей и эльфов собрались в Арноре, чтобы дать отпор Врагу.

Тут Элронд умолк и вздохнул.

— Я как сейчас помню, — продолжил он, — великолепие знамен, напомнившее мне величие Древних Дней и мощь дружины Белерианда. Множество знатнейших князей и славнейших воинов собрались там, хотя все же эта рать уступала численностью той, что сокрушила Тангородрим. Тогда эльфы решили, что со злом в этом мире покончено навсегда, но, увы, мы жестоко ошиблись.

— Помнишь?.. — от удивления Фродо и не заметил, что начал размышлять вслух. Элронд обернулся к нему, и хоббит смущенно пробормотал. — Прошу прощения, я просто подумал… Гил-Гэлад там, Элендил, они же все в незапамятные времена жили. Давным-давно!

— Давно, — спокойно подтвердил Элронд. — Но мне эти времена памятны. Перед моими глазами прошли все эпохи Средиземья, ибо я — сын Эарендила, рожденного в Гондолине до его падения, и Эльвинг, дочери Диора, сына Лютиэн из Дориата. На мою долю выпало быть участником бесчисленных войн, множества страшных поражений и славных, но бесплодных побед. Я был глашатаем Гил-Гэлада, шел впереди его воинства и сражался при Дагорладе, перед Черными Вратами Мордора. Мы победили, ибо копью Гил-Гэлада Айглосу и мечу Элендила Нарсилу не нашлось равных во всей Вражьей орде. Бился я и на склонах Ородруина, в той последней схватке, где пал Гил-Гэлад, пал, сломав свой меч Элендил, но был повержен и сам Саурон. Обломком отцовского клинка Исилдур отрубил Врагу палец, сорвал Кольцо и объявил его своим.

При этих словах Боромир вскочил на ноги.

— Вот так новость! — воскликнул он. — У нас на юге хранят предания старины, но ни о чем подобном никто не слышал. О Великом Кольце того, чье имя не произносят, в Гондоре знали, но считали, что оно сгинуло вместе с ним, пропало навеки. А его, оказывается, забрал себе Исилдур.

— Увы, это так, — вздохнул Элронд. — Надо было уничтожить Кольцо, бросить в пламя Ородруина, где оно родилось, но Исилдур не захотел с ним расстаться. А что у вас об этом не знают, ничего удивительного: свидетелями тому были только я и Кирдан. Мы пытались отговорить Исилдура, но тщетно. Отца своего или Гил-Гэлада он бы наверняка послушал, но оба они погибли. «Я беру его как виру за павших отца и брата», — так он сказал. Дорого же ему обошлась эта вира. Именно злая сила Кольца стала причиной его гибели, и на севере этот роковой трофей прозвали Проклятием Исилдура. Однако ему еще повезло: встретив смерть, он избежал иной, более страшной участи.

О том, что случилось дальше, помнят только на севере, и то немногие. Из всего Исилдурова отряда, попавшего в засаду на Ирисных Низинах, уцелело лишь трое воинов. Один из них, оруженосец Исилдура Отар, сберег обломки Нарсила и доставил их сюда, в Разлог, а у нас в то время воспитывался юный Валандил, сын и наследник павшего героя. Но свет Нарсила угас и пока еще не воссиял снова.

Я назвал наши победы бесплодными? Это не совсем так, но все они, как и победа Последнего Союза, оказывались неполными. Саурон был повержен, но уничтожить его не удалось. Кольца он лишился, но само оно сохранилось. Темную Башню разрушили, но фундамент ее остался цел: он создан силой Кольца, и пока оно существует, корни зла выкорчевать невозможно. Победа в той войне стоила жизни многим славным воителям, и эльфам, и людям. Сложили головы Исилдур и Анарион, пали величайшие властители обоих народов — Гил-Гэлад и Элендил. Не всуе нарекли тот союз Последним: людей в Средиземье становится все больше, эльфов остается все меньше: они отдаляются друг от друга, и вспять уже не повернуть. К тому же с обретением Исилдуром Кольца начал клониться к упадку нуменорский род. Срок жизни, отпущенный потомкам выходцев из-за Моря, становится все короче.

На севере, с прошествием времени, их почти не осталось. Наследникам Валандила пришлось покинуть город Аннуминас у Сумеречного озера и перенести столицу в Форност на Северном Взгорье. Но теперь и это место заброшено: люди прозвали его Мертвячьим Увалом и боятся даже приближаться к развалинам. Арнора больше нет: в несчетных битвах с несчетными же врагами сгинули его владыки, рассеялось воинство, и память о былом могуществе хранят лишь зеленеющие над могилами курганы.

Но вот на юге все складывалось по-иному. Королевство Гондор держится и по сей день, а поначалу оно разрасталось и крепло, горделивой мощью напоминая древний Нуменор. Гондорцы возводили грозные крепости с высокими башнями, их великолепные гавани славились по всему Средиземью, а Крылатый Венец гондорских королей чтили повсюду, прославляя на многих языках, ибо его верховенство признавали почти все племена рода человеческого. Стольный град Гондора — Осгилиат, или, иначе, Звездная Цитадель, — раскинулся по обоим берегам Великой Реки. На востоке, у отрогов Гор Теней, зодчие Южного Королевства воздвигли Минас-Итиль, Твердыню Восходящей Луны, а не западе, ближе к подножию Белых гор, — Минас-Анор, Твердыню Заходящего Солнца. Там, во дворе короля, было посажено Белое Древо, семя которого сберег, пронеся над бурными водами, Исилдур. Прежде оно росло на острове Эрессеа, а туда пришло с Заокраинного Запада, где родилось в день Начала Начал, вместе с юным миром.

Но над смертными Средиземья властвует время, а оно неумолимо и быстротечно. Одряхлело и засохло Белое Древо, пресекся род Мелендила, сына Анариона, а кровь уменьшавшихся в числе нуменорцев смешалась с кровью иных, меньших народов. Но и на том беды не кончились: воины, караулившие опустевший Мордор, утратили бдительность, и гнусные порождения мрака, воспользовавшись этим, прорвались в Горгорот. Там они укрепились, размножились и внезапным ударом захватили Минас-Итиль. Крепость превратилась в обитель ужаса, и ее стали называть Минас-Моргул — Чародейская Твердыня. Сменил название и Минас-Анор: вынужденные отступить туда воители нарекли его Минас-Тирит, Твердыней Бдящих. Нескончаемая война между двумя крепостями привела к тому, что лежавший между ними Осгилиат был разрушен: люди оттуда бежали, а в развалинах поселились призраки.

С той поры сменилось не одно поколение, пролились реки крови, но Минас-Тирит все еще стоит над Великой Рекой. Властители Гондора удерживают в своих руках Андуин, и от Аргоната до Моря можно проплыть, полагаясь на их защиту. На этом моя часть истории заканчивается. Кольцо Всевластья исчезло, когда погиб Исилдур, и Три эльфийских обрели свободу. Ныне они снова в опасности, ибо, к величайшей нашей печали, могущественнейшее из творений Врага вновь явилось в мир. Как это произошло, вам поведают другие — в недавних событиях моя роль невелика.

Едва Элронд смолк, как Боромир снова вскочил на ноги.

— Высокочтимый Элронд, — звучно молвил высокий и статный воин, — позволь мне несколькими словами дополнить твой рассказ о Гондоре, ибо я послан в Разлог оттуда и, как мне кажется, всем собравшимся здесь не помешает узнать, что же происходит на юге сейчас. Многие ведь даже не представляют, какая участь ждет их, если нам будет суждено пасть. Пусть никто не думает, будто народ Гондора забыл о чести и величии своих предков-нуменорцев. Нет, доблесть наших воителей позволяет и по сей день держать в узде дикие племена востока и отражать неослабевающий натиск Мордора. Мы — единственный оплот Запада: лишь наши мечи оберегают мир и покой свободных земель. Но подумайте, только подумайте, что произойдет в тот день, когда Вражьи полчища прорвутся за Андуин!

А день этот, возможно, не за горами. Неназываемый Враг пробудился, и сила его крепнет. Жерло Роковой горы — той, что вы зовете Ородруином — вновь извергает клубы дыма. Мощь Черной Земли возросла несказанно. Как только Враг воротился в Мордор, мы лишились Итилиэна, прекраснейшего из наших владений на восточном берегу Реки, хотя тамошняя крепость осталась за нами. Но в нынешнем июне нас выбили и оттуда. Мордор двинул против нас неисчислимые орды вастаков и свирепых харадримов, однако главная беда не в этом. Числом бы нас не одолели, но в бой вступили темные силы — прежде мы ни с чем подобным не сталкивались. Обличьем это всадники на вороных скакунах, больше похожие не на настоящих людей, а на их сгустившиеся тени. Стоит такому всаднику появиться на поле боя, как враги начинают биться с неистовой яростью, а наших воинов, даже самых храбрых, сковывает леденящий ужас. О конях и говорить нечего: бесятся со страху, седоков сбрасывают или уносят прочь. В последнем сражении на восточном берегу мы были разбиты наголову, но, отступая, успели разрушить последний мост, еще остававшийся в давно разоренном Осгилиате. Из всего отряда, прикрывавшего отступление, уцелело всего четверо — мой брат, я и еще двое воинов. Когда мост за нашими спинами рухнул, мы бросились в воду и спаслись, переплыв Реку. Восточный берег Андуина потерян, но западный мы удерживаем; все попытки недругов переправиться пока кончались ничем. Соседи — те, кто прячется за нашими спинами, — не устают возносить нам хвалу, да только, кроме славословий, мы от них никакой помощи не видели. Подмоги нам ждать неоткуда, кроме, конечно, Рохана.

И вот в столь тяжкие для моей родины дни я отправился в долгий, опасный путь на поиски обители Элронда. Сто десять дней пришлось мне провести в седле. Но прибыл я не ради военного союза, а ради мудрого совета, ибо каждому ведомо: могущество Разлога крепнет не оружием, а мудростью. Я прошу растолковать смысл вещих снов. Точнее, сон-то был один: он приснился моему брату накануне летнего вторжения, а потом снился еще несколько раз. Но этого мало: единожды точно такой же сон видел и я.

Сон был таков: небо на востоке затянули мрачные тучи, оттуда доносились раскаты грома, но западный небосклон оставался ясным. И вот, словно из закатного зарева, послышался негромкий, но отчетливый голос:

Знайте: сломанный клинок

В Имладрисе снова;

Не крепче моргульский зарок

Светлого слова,

Будет знак, что близок срок,

И падут твердыни;

Хранится Исилдуров рок

У недоростка ныне.

Слова нам с братом запомнились, но что они означают, мы понять не могли, а потому обратились за помощью к отцу: никто в Гондоре не сведущ в древних преданиях так, как Дэнетор, правитель Минас-Тирит. Но и он мало чем смог помочь — только пояснил, что Имладрисом в древности называли эльфийское поселение далеко на севере, где с незапамятных времен и поныне правит несказанно мудрый, чуть ли не всеведущий владыка Элронд. В нашем отчаянном положении вещими снами пренебрегать не приходится, вот мой брат и решил непременно найти этот сказочный Имладрис. Но путь предстоял долгий, опасный, и я предпочел заняться поисками сам. Отец отпустил меня скрепя сердце. Добраться было нелегко: всяк слышал об Элронде Премудром, однако мало кому ведомо, где находятся его владения. Но, так или иначе, я здесь и надеюсь, что не напрасно.

— Ты прав, — промолвил, поднимаясь со своего места, Арагорн. — Здесь, в доме Элронда, тебе откроется много сокровенного. Вот «сломанный клинок», — с этими словами он положил на стол два обломка меча.

— Кто ты? Что тебе до Минас-Тирит? — спросил Боромир, с удивлением глядя на обветренное лицо и поношенный плащ Следопыта.

— Его имя Арагорн, сын Араторна, — ответил Элронд. — Он отдаленный, но прямой потомок Исилдура, сына Элендила из Минас-Итила, и признанный вождь дунадэйнов Севера… хотя их, увы, осталось немного.

— Так оно вовсе не мое, а твое! — воскликнул, вскочив на ноги, Фродо. Он решил, что Кольцо у него сейчас заберут, и сам не знал, радует его это или страшит.

— Оно не может быть ни моим, ни твоим, — сказал Арагорн. — Но судьба распорядилась, чтобы до поры его хранил ты.

— Достань Кольцо, Фродо, — торжественно произнес Гэндальф. — Да подними повыше, пусть Боромир увидит воочию, о чем вещал его сон.

В зале воцарилась тишина, все взоры обратились к хоббиту. В этот момент ему больше всего хотелось оказаться где-нибудь подальше, однако он через силу — что-то в нем отчаянно этому противилось — заставил себя вытащить Кольцо и поднял его, сжимая в дрожащих пальцах.

— Узрите Проклятие Исилдура, — возвестил Элронд. Мерцающий золотой кружок приковал к себе взгляд Боромира, глаза воина расширились.

— Исилдуров рок… недоросток… — пробормотал он. — Выходит, и вправду срок близится и Минас-Тирит вскоре падет. Но коли так, чем нам поможет сломанный меч?

— Ты неверно толкуешь слова пророчества, — откликнулся Арагорн, — там сказано «срок близок», но с чего ты взял, что речь идет о падении Минас-Тирит? «Падут твердыни»? Пусть так, но почему не Вражьи? Ты видишь перед собой обломки Нарсила, славного клинка Элендила. Потомки Элендила сберегли клинок, хотя лишились всякого иного наследия. Еще в древности было предсказано, что когда Проклятие Исилдура вновь явится миру, меч будет откован заново. Ты отправился на поиски этого меча и нашел его. Так скажи, хочешь ли ты, чтобы потомок Элендила принес в Гондор его возрожденный меч?

— Меня посылали не просить подмоги, а лишь уяснить смысл пророчества, — гордо отвечал Боромир. — Конечно, Гондору сейчас нелегко, в нынешнем положении было бы глупостью отвергать меч Элендила, если только… — он вновь с сомнением покосился на Арагорна —…если только погребенное под спудом веков и вправду может вернуться на землю.

Фродо почувствовал, как сидевший рядом с ним Бильбо раздраженно заерзал: ему явно стало обидно за друга. Неожиданно старый хоббит вскочил и выпалил:

He всякое злато злато,

Не всякого в нетях — нет,

Зола огнем чревата,

Во тьме родится свет.

Клинок, что в бою расколот,

Вновь будет рожден в огне,

И древний, что ныне молод,

Король придет по весне.

— Стишок так себе, но суть дела передает верно, — сердито добавил Бильбо. — Если тебе слов Элронда мало, так, может, ты хоть из стиха уразумеешь, что к чему. Это ж надо — сто десять дней в седле трясся, приехал за советом, а что ему говорят, в толк взять не может!

Хоббит фыркнул и уселся на свое место.

— Это я сам сочинил, — шепнул он на ухо Фродо, — давно уже, когда впервые узнал, кто таков дунадэйн. Знаешь, я, кажется, готов совершить еще одно путешествие. А что, вот придет его час, возьму да отправлюсь с ним.

Арагорн между тем с улыбкой кивнул Бильбо и вновь обернулся к Боромиру.

— Твое недоверие понятно и вполне простительно, — спокойно промолвил он. — Надо полагать, я мало похож на величественные изваяния Элендила и Исилдура, что украшают дворец Дэнетора. Я наследник Исилдура, но отнюдь не сам Исилдур. К тому же моя жизнь прошла в скитаниях: путь от Гондора до Разлога, который довелось проделать тебе, не идет ни в какое сравнение с дорогами, пройденными мной, хотя больше ходить пришлось по бездорожью. Не счесть, сколько осталось за моей спиной горных перевалов, речных бродов, дремучих лесов и бескрайних степей. Я побывал в столь дальних краях, как Руния и Харад: там даже небо другое, со странными, незнакомыми созвездиями.

Но своим домом, уж какой ни есть, я считаю север. Ибо именно там, в непрерывной череде поколений, рождались и умирали наследники Валандила, короля Арнора. Наши крепости давно пали, даже меч Элендила — единственное наше сокровище — приходилось хранить у эльфов в Разлоге, но мы никогда не забывали, каков наш род и каков наш долг. Дунадэйны Севера — прежде всего охотники и следопыты, только выслеживаем мы особую дичь — Вражьих приспешников, которых хватает и вдали от мордорских рубежей.

Если Гондор — твердыня, сдерживающая натиск Черного воинства, то наша задача совсем в ином. Врагу служит множество злобных тварей, которых не сдержат стены, не устрашат мечи. Много ли вы знаете о землях, лежащих за гондорскими границами, землях, которые ты назвал «свободными», уверяя, будто их мир и покой оберегают только ваши мечи? Да там и в помине не осталось бы ни свободы, ни мира, когда бы не мы, Следопыты Севера. Страх давно обезлюдил бы эти земли, но всякий раз, когда из пещер или непролазных чащоб выползают жуткие порождения мрака, мы преграждаем им путь и отгоняем прочь. Кто мог бы безопасно странствовать по дорогам, да что там странствовать — мирно почивать под собственным кровом, оставь дунадэйны свои труды? Ты сетуешь на то, что вам возносят хвалу, но не шлют подмоги. Ну а на нашу долю не перепадает и простой благодарности. Путники сторонятся нас, принимая чуть не за разбойников, а поселяне считают беспутными бродягами да потешаются, придумывая всякие прозвища. Один толстяк, живущий всего-навсего в дневном переходе от таких чудищ, сказал, что, заявись хоть одно к нему в деревню, весь тамошний люд, с него начиная, обомрет от страха, да и от самой деревеньки пустое место останется, прозвал меня знаешь как — Бродяжником. Но он живет себе и горя не ведает, не догадываясь, что находится под нашей охраной. Так и должно быть: мы не ищем славы, не ждем воздаяния за труды. Единственная наша награда — покой и безопасность таких, как этот олух. Так повелось с незапамятных времен, но пришла пора сбросить личины и выступить открыто.

Мир снова меняется. Грядет новый час. Проклятие Исилдура найдено, война на пороге. А значит, меч будет откован заново и я отправлюсь с тобой в Минас-Тирит.

— Вы все твердите про Великое Кольцо, про Проклятие Исилдура, — покачал головой Боромир. — Но что я видел в действительности? Блестящее золотое колечко в руке какого-то недомерка! Исилдур погиб еще до начала нашей эпохи, откуда же Мудрые узнали, что это именно то Кольцо, а не простая безделушка? Откуда оно взялось? Где было все это время и как попало к нынешнему владельцу?

— Ты все это узнаешь, — заверил гондорца Элронд.

— Но, надеюсь, не сию минуту, — чуть не взмолился Бильбо. — Время к полудню, не все же судить да рядить, надо и подкрепиться.

Элронд улыбнулся.

— Я пока еще ни о чем тебя не просил, — промолвил он. — Но уж коли ты сам заговорил, тебе и продолжать. Давай, поведай-ка нам свою историю. Если она уже переложена тобой на стихи, послушаем их, но боюсь, в этом случае ты не скоро окажешься за столом.

— Будь по-твоему, — согласился Бильбо. — Сегодня я расскажу, как все было на самом деле, а ежели кто-то, — хоббит покосился на Глоина, — слышал эту историю в несколько ином виде, пусть уж не обессудит. Каюсь, в ту пору я чуток приврал: хотел, чтобы ни у кого не было сомнений в моем праве на находку, боялся, как бы меня и вправду в воры не определили. Нынче, конечно, многое видится по-иному. А началось все так…

Многие из собравшихся о похождениях Бильбо никогда прежде не слышали и теперь внимали старому хоббиту с изумлением. Почувствовав всеобщее внимание, Бильбо разговорился и скоро разошелся вовсю: на сей раз он ничего не присочинял, зато не упускал и малейших подробностей — даже все загадки-разгадки повторил одну за другой, в том порядке и в тех же словах, как они звучали в пещере Голлума. Он уже собрался было перейти к описанию памятного Угощения и своего исчезновения из Хоббитании, но тут Элронд поднял руку.

— Замечательно, друг мой, но пока довольно. Главное, все теперь знают, как Кольцо оказалось у Фродо, твоего наследника. Теперь нам пора послушать его.

В отличие от Бильбо Фродо рассказывал неохотно: вспоминать собственные злоключения да промашки было не очень-то приятно. Однако его повествование вызвало еще больший интерес. Казалось, для слушателей имел значение каждый шаг хоббита, от бегства из Хоббитона до схватки у Бруиненского брода. То и дело Фродо перебивали и задавали уточняющие вопросы — большей частью касательно Черных Всадников. Наконец он ответил на последний и с облегчением сел.

— Неплохо, мой мальчик, — шепнул ему Бильбо. — Мог бы получиться превосходный рассказ, жаль только, что тебя без конца прерывали: то им объясни, это растолкуй… Кое-что мне удалось записать, но нам надо будет непременно к этому вернуться. Столько всяческих приключений — это же несколько глав для моей… то есть теперь уже нашей книги.

— Говорил я длинно, — отозвался Фродо, — да только история все равно вышла неполная. Не худо бы Гэндальфа послушать, может, тогда кое-что на свои места встанет. А пока многое еще непонятно.

Последние слова хоббита услышал сидевший неподалеку эльф Гэлдор из Серебристых Гаваней.

— Вот и мне так кажется! — промолвил он и, поднявшись, обратился к Элронду. — Возможно, у Мудрых есть веские основания полагать, что сокровище хоббита и вправду то самое Великое Кольцо, вокруг которого издавна ведутся споры, но тем, кто не посвящен в их тайны, хотелось бы иметь доказательства. И еще одно — я не вижу здесь Сарумана, а ведь он знает о Кольцах больше кого-либо из живущих. Известно ли ему об этой находке, а если известно, то что он на сей счет думает?

— Твои вопросы, Гэлдор, тесно связаны один с другим, — отозвался Элронд. — Ответы на них есть, и если они до сих пор не прозвучали, то вовсе не потому, что я об этом забыл или счел несущественным. Ты все услышишь, но не от меня, а от Гэндальфа. Ему принадлежит почетное право завершить рассказ о Кольце, ибо он сыграл главную роль в установлении истины.

— Тебе нужны доказательства, Гэлдор, — произнес маг. — Но подумай, неужто рассказ Глоина и описание путешествия Фродо сами по себе не свидетельства того, что Враг стремится любой ценой, хоть силой, хоть хитростью завладеть Кольцом, хранящимся у хоббитов? Что же это за Кольцо? Сам рассуди: Девятью владеют назгулы, Семь захвачены Врагом или уничтожены…

При этих словах Глоин вскинулся, но тут же совладал с собой и перебивать мага не стал.

— …Три эльфийских — с ними все ясно, — продолжил Гэндальф. — Ну и что получается? Какого кольца так страстно домогается Саурон?

Да, между утратой и находкой, между Рекой и Горой пролегла бездна времени, и связать одно с другим было очень непросто. Но теперь этот пробел в знании наконец-то восполнен, хотя, должен признать, заполняли мы его слишком уж долго. Враг, оказывается, наступал нам на пятки: он подошел к разгадке куда ближе, чем я мог себе представить. Нам всем повезло, что полная правда открылась ему лишь недавно, скорее всего, этим летом.

Некоторые из присутствующих наверняка помнят, как много лет назад я на свой страх и риск, отправился в Дол-Гулдур, где обосновался некто, известный под прозванием Некроманта. Худшие подозрения Мудрых насчет этого чародея, увы, подтвердились: мне удалось выведать, что это не кто иной, как Саурон, наш исконный враг, воплотившийся вновь и стремительно набиравший силу. Кое-кто вспомнит и другое: тогда Саруман убедил нас не торопиться, не выступать открыто. Долгое время мы лишь наблюдали и выжидали, но когда Тень, сгустившаяся над Дол-Гулдуром, стала расползаться, грозя затопить окрестные земли, Саруман уступил. Белый Совет собрал войско и выбил Некроманта из Лихолесья. Случилось это, замечу, в тот самый год, когда Бильбо нашел Кольцо. Странное совпадение, если вообще совпадение.

Однако мы — предупреждал ведь Элронд, да его не послушали — слишком затянули с приготовлениями. А вот Саурон времени даром не терял: как выяснилось потом, он следил за нами через своих лазутчиков и тайно готовился к возвращению в Мордор с помощью Девятерых, своих верных слуг, угнездившихся в Минас-Моргуле. Когда наша рать выступила к Дол-Гулдуру, Враг стремительно отступил со всеми своими силами и внезапным ударом захватил Темную Башню, где открыто провозгласил себя Властелином. Мы снова собрали Совет. К тому времени уже было ясно, что Саурон упорно ищет Кольцо. Всех беспокоило, не проглядели ли мы чего, не выведал ли Враг нечто, неизвестное нам. Однако Саруман — уже в который раз — заверил Мудрых, что Кольцо Всевластья навсегда исчезло из Средиземья. «Враг прекрасно знает, что у нас Кольца нет, — говорил Саруман. — Он действительно ищет его и надеется найти, да только надежды эти тщетны. Нам нечего бояться. Я изучил все, что хоть как-то связано с этой историей, и твердо знаю: Кольцо упало в Андуин, и течение унесло его в Море задолго до того как Саурон восстал из небытия. Нынче оно в морских глубинах, и там останется до Конца Времен».

Гэндальф умолк и со вздохом бросил взгляд в окно, на далекие пики Мглистых гор, недра которых так долго скрывали величайшую угрозу для всего мира.

— Тут, конечно, я виноват, — продолжил он. — Дал себя убаюкать речами Сарумана, а ведь мог бы докопаться до истины куда раньше. Глядишь, мы бы не стояли сейчас на краю пропасти.

— Мы все виноваты, — возразил Элронд. — И ты даже меньше других, поскольку, не прояви ты потом бдительности и упорства, возможно, мы бы уже в эту пропасть канули. Рассказывай дальше.

— Саруман Саруманом, — снова заговорил Гэндальф, — но хоть я ему и поверил, на сердце у меня какая-то тяжесть лежала. И, помимо всего прочего, очень меня заинтересовал Голлум с его «прелестью». Мне казалось, что он непременно должен выбраться из своего подземелья и отправиться на поиски «вора». Вроде все предусмотрел и наблюдение за пещерой установил, и злыдень этот выполз-таки наружу — да только тут же пропал, как сквозь землю провалился. А я — вовек себе этого не прощу — оставил все как есть. Опять принялся ждать да наблюдать. Дело, конечно, привычное: мы ведь долгие годы только этим и занимались.

Время шло, я отвлекался то на одно, то на другое, но беспокойство насчет хоббитского колечка возвращалось снова и снова. Что это за кольцо, откуда оно вообще взялось? А вдруг оно — то самое? Что тогда с ним делать? Вопросов полно, ответов ни одного, а чтобы у кого совета спросить — так я предпочитал держать язык за зубами. Во-первых, сам ни в чем не был уверен, ну и, конечно, предательства опасался. Долгие годы войны с Темной Башней заставили меня твердо усвоить: любое неосторожное слово может достигнуть Вражьих ушей.

А семнадцать лет назад я неожиданно обнаружил, что вокруг Хоббитании так и вьются всяческие Сауроновы соглядатаи — и звери, и птицы, и кого только не было… Тут мне стало по-настоящему страшно. Но одному уберечь Хоббитанию нечего было и пытаться, требовалась помощь, а где ее взять, как не у дунадэйнов? Вот я и поделился своей тревогой с Арагорном, наследником Исилдура.

— А я, — подхватил слова мага Арагорн, — решил, что сколько бы времени ни прошло, а надобно попытаться изловить Голлума. Поиски предстояли долгие, трудные и успеха особого не сулили, но, по моему мнению, потомок Исилдура обязан был попытаться искупить вину своего прародителя…

Далее речь снова повел Гэндальф. Он рассказал, как они с Арагорном обшарили все Глухоманье и добрались даже до Гор Тени и рубежей Мордора.

— Там мы наконец напали на след. Удалось выяснить, что Голлум скрывается где-то в предгорьях, но этим все и кончилось. Был да сплыл, сколько ни искали, все без толку. Я был близок к отчаянию, но тут мне подумалось: а не можем ли мы обойтись без этого паршивца? Не попробовать ли проверить само Кольцо, вдруг оно как-то себя выдаст? В памяти всплыли слышанные некогда на Совете слова Сарумана, которым тогда я не придал значения. «Девять, Семь и Три, — говорил Саруман, — различаются вставленными в них драгоценными камнями. А вот Кольцо Всевластья совершенно гладкое; с виду совсем как одно из меньших, пробных колец. Однако на нем начертаны тайные письмена, узреть которые и прочесть под силу лишь Мудрому».

О каких письменах речь, Саруман так и не сказал, но теперь я задумался о другом — откуда ему вообще это известно? Уж конечно, не от Саурона! Догадаться сам Саруман не мог, будь он хоть трижды Мудрым. Всякое знание должно быть откуда-то почерпнуто, но откуда? Так… а кто, кроме Врага, держал Кольцо в руке до того, как оно исчезло? Исилдур, один только Исилдур!

Я оставил поиски Голлума и поспешил в Гондор. В прежние времена там радушно привечали Мудрых, тот же Саруман часто и подолгу гостил в Минас-Тирит. Но на сей раз правитель Дэнетор встретил меня холодно: в книгохранилище, правда, допустил, но без особой охоты. «Если тебя и вправду интересуют старые летописи, — молвил он, — ройся, читай, препятствовать не буду. А меня больше заботит грядущее: с прошлым все ясно, а грядущее скрыто во мраке. Но знай, даже премудрый Саруман, корпевший здесь невесть сколько времени, не нашел ничего такого, чего уже не знал бы я».

Дэнетор и впрямь весьма сведущ в древних преданиях, но тут он ошибся. В богатейшем книгохранилище Минас-Тирит есть рукописи, прочесть которые под силу лишь немногим из живущих, ибо написаны они на позабытом Древнем Наречии. И вот среди них я отыскал свиток с записью, сделанной рукою самого Исилдура. Думаю, с тех пор, как пресекся род гондорских королей, свиток сей не разворачивал никто, кроме Сарумана и меня. А оказался он там потому, что Исилдур, вопреки поверью, не сразу после победы в войне с Мордором отправился на север…

— На севере, может, такое поверье и бытует, — встрял Боромир, — но в Гондоре помнят, что Исилдур жил некоторое время в Минас-Аноре, где наставлял своего племянника Мелендила, будущего владыку Южного Королевства, в делах правления. Как раз тогда он посадил в память о своем брате последнее семя Белого Древа.

— Тогда же он составил и этот свиток, — продолжил Гэндальф. — О котором у вас, по всей видимости, позабыли. Я перевел его, и оказалось, что запись напрямую касается Кольца. Вот послушайте. «Отныне Великое Кольцо станет наследственным достоянием властителей Северного Королевства, однако же сей свиток оставляю я в Гондоре, понеже и здесь правят потомки Элендила. Оставляю, дабы вовеки не померкла память о великих деяниях нашего времени». А дальше, — маг возвысил голос, — дальше Исилдур описывает вражье Кольцо, каким оно попало в его руки.

«Раскаленным было оно, когда я коснулся его, жарким, словно горящий уголь. Длань моя ныне обожжена, и мнится мне, что боль от ожога пребудет со мною до смертного часа. Но сейчас, когда пишутся эти строки, оно уже охладилось и будто сжалось, хотя не утратило своей красоты и удивительной соразмерности. Пламенные письмена, ярко горевшие на нем поначалу, уже тускнеют и едва различимы оком. Знаки, которыми они начертаны, суть руны эльфов, ибо грубое письмо Мордора непригодно для столь тонкой и искусной работы. Язык надписи мне неведом, однако при чтении вслух слова звучат столь мерзостно и зловеще, что это никак не может быть ни чем иным, кроме наречия Черной Земли. Не зная, какие злобные чары запечатлены на Кольце, я спешу срисовать руны, пока огненная вязь не исчезла и со златого обода, и из людской памяти. По моему разумению, Кольцу недостает жара Вражей Длани: черна была оная, но горяча, превыше всяких очагов и горнил. Может статься, ежели раскалить Кольцо в огне, знаки проступят снова, однако я не решусь навредить единственно прекрасному из творений Саурона, понеже оно воистину драгоценно и обретено ценою невосполнимых утрат и великой боли».

— Итак, — сказал Гэндальф, — на сей раз мои разыскания увенчались успехом. Исилдур не ошибся: надпись была сделана на языке прислужников Темной Башни, значение же ее Мудрые знали и раньше. Когда Саурон запечатлевал свое гибельное для мира заклятье, эльф Келембримбор, достославный кователь Трех, проник в его помыслы и отчетливо расслышал каждое слово. Он разоблачил коварство Врага, жаль только, что поздно.

Я распрощался с Дэнетором и поспешил было на север, но по пути меня настигло известие из Лориэна, заставившее повременить с возвращением в Хоббитанию. Оказалось, что Арагорн изловил-таки треклятого Голлума. Чего это ему стоило, какой смертельной опасности он подвергался, я даже гадать не берусь. Пусть сам расскажет.

— А что тут рассказывать, — откликнулся Арагорн. — Конечно, ежели человек блуждает у самых Черных Врат или скитается по Моргульской долине, где приходится вдыхать запах смертоносных цветов, без риска не обойтись. Но не о том речь. Времени на эти поиски я потратил уйму, а толку не было никакого, так что под конец и у меня руки опустились. Я уж совсем было отступился и повернул домой, но тут мне улыбнулась удача. Близ какого-то озерца на илистом берегу я увидел свежие, четкие отпечатки плоских больших ступней. След вел от Мордора в сторону Гиблых Топей. Пройти по нему не составило труда, и уже к вечеру я настиг этого неуловимого проныру. Он затаился у какой-то лужи: хотел небось себе какую гадость изловить на ужин, но вышло так, что попался сам. Ну и мерзкой же тварью оказался Голлум! Скользкий, холодный, весь какой-то слизью покрыт. А уж кусался… Думаю, правда, что и у него обо мне остались не лучшие воспоминания: церемонии разводить было некогда, и я обошелся с ним не слишком любезно. До сих пор вспоминаю, как пришлось тащить паршивца по буеракам с веревкой на шее да кляпом во рту. Всю дорогу глаз не сомкнул: он ведь мигом улизнет, только отвернись. По пути, однако, чуточку присмирел — понял, что, коли будет артачиться, так не получит ни еды, ни питья. Ну в конце концов приволок я его в Лихолесье и сдал Трандуиловым эльфам: мы на сей случай заранее договорились. Сдал без сожалений — надоел мне Голлум до крайности, к тому же он еще и вонял премерзостно. По мне, так век бы его не видать, но вот Гэндальф, похоже, считает иначе. Диву даюсь, как у него хватило терпения на столь долгие разговоры с подобной дрянью.

— Разговоры были долгие, — с усмешкой подтвердил Гэндальф. — Долгие и не слишком приятные, но зато вовсе не бесполезные. Прежде всего я услышал историю «игры в загадочки» в том виде, в каком Бильбо рассказал ее нам сегодня. Это, правда, не главное — я и раньше догадывался, как было дело. Зато мне удалось узнать, что Кольцо выловили из Великой Реки неподалеку от Ирисных Низин. И когда! Голлум владел им невероятно долго, за это время сменилось множество поколений его сородичей. А продлевать жизнь под силу только Великим Кольцам. Вот тебе, Гэлдор, и доказательства. А мало этих, найдутся и другие. Кольцо все видели, оно совершенно гладкое, без всяких камней. Но если кто-то из вас решится бросить его в огонь, на нем проступят те самые письмена, о которых упоминал Исилдур. Я сделал это, и вот что я прочел:

Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул,

Аш назг тракатулук, агх бурзум-иши кримпатул.

Голос мага поразительно изменился. В нем звучала грозная, зловещая мощь. Все содрогнулись, эльфы в отвращении зажали уши, и даже сиявшее в высоте солнце на миг померкло.

— Никто прежде не осмеливался вымолвить хоть слово на этом наречии в стенах Имладриса, Гэндальф Серый, — молвил Элронд, когда тень сошла и собравшиеся перевели дух.

— Будем надеяться, что никто не осмелится и впредь, — отозвался маг. — Однако я не прошу прощения. Для того, чтобы сей гнусный язык не зазвучал вскорости во всех уголках западного мира, мы должны признать очевидное: перед нами величайшее сокровище Врага, таящее в себе большую часть его древней, могучей и злобной силы. Из бездны Черных Лет вернулось это заклятье, услышав которое кузнецы Эрегиона поняли, что стали жертвой предательства.

В том одном Кольце — сила всех Колец,

Приведет в конце всех в один конец —

В Мордор, куда сходятся Силы Тьмы несметные…

— К тому же, друзья мои, — продолжил Гэндальф, — мне удалось вытянуть из Голлума кое-что еще. С трудом, по капельке — говорить он не хотел ни в какую, — однако вытянул. У меня нет сомнений в том, что он побывал в Мордоре, а раз так, все, о чем знал он, теперь ведомо и Врагу.

Для Саурона не тайна, что Кольцо найдено, что оно долго хранилось в Хоббитании, а поскольку прислужники Врага гнались за Фродо до самых границ Разлога, Саурон скоро узнает, если уже не узнал, что нынче оно здесь.

Повисло молчание. Затем заговорил Боромир.

— Так вот он какой, Голлум этот. Мозгляк мозгляком, а пакостник великий. Ну и какую же кару понес он?

— Его держат под стражей, — пожал плечами Арагорн. — А что еще с ним делать? Мучений на его долю выпало предостаточно, палачи в Мордоре отменные. Саурон нагнал на него такого страху, какой никогда не забудется. Достаточно и того, что за ним присматривают лихолесские эльфы. Однако его одолевает неуемная злоба, придающая силы, и немалые. Даром, что с виду заморыш: окажись Голлум на свободе, он таких дел натворит… Из Мордора-то его неспроста выпустили, наверняка с каким-то гнусным заданием.

— Увы! — воскликнул неожиданно Леголас, и прекрасное лицо эльфа омрачилось печалью. — Меня прислали сюда с нерадостной вестью, но насколько она страшна, я понял только теперь. Смеагол, прозванный Голлумом, бежал.

— Бежал? — вскричал Арагорн. — Ну и новость, хуже не придумаешь! Попомнится нам этот побег, горько попомнится. Но как же случилось, что воины Трандуила так оплошали?

— Виной всему наше мягкосердечие, — отвечал Леголас, — хотя и не только оно. Что-то мы проглядели: Вражьи прислужники явно знали о наших делах больше, чем следовало. Караулили Голлума днем и ночью, как было обещано Гэндальфу, хотя радости в том было мало и роль тюремщиков нам не по нраву. Но тот же Гэндальф высказывал надежду, что Голлум еще может исправиться, да и нам не хотелось доводить пленника до полного отчаяния, держа его день и ночь в подземелье…

— Со мной, помнится, вы так не миндальничали, — буркнул Глоин, вспомнивший свое заключение в темнице Трандуила. Глаза его сердито блеснули.

— Мой добрый Глоин, — вмешался Гэндальф, — прошу тебя, не стоит поминать старое. Это досадное недоразумение давно улажено, пора и забыть. Если эльфы и гномы вновь начнут считаться обидами, нам впору распускать Совет.

Глоин встал и молча поклонился.

— В хорошую погоду, — продолжал Леголас, — мы позволяли Голлуму погулять в лесу, само собой, под охраной. Он приохотился забираться на высоченное дерево, росшее особняком от других, и подолгу сидел на самой макушке, где его ветерком обдувало. Как-то раз Голлум наотрез отказался спускаться. Лезть за ним желающих не было: он так наловчился цепляться за ветви ногами и руками, что и не оторвешь. Да и проку в этом никто не видел: под деревом стража, а Голлум не птица, чтобы улететь. Как проголодается, сам слезет, рассудили мы и остались там на ночь.

И в эту самую ночь — а она выдалась безлунной и беззвездной — на нас обрушилась орочья орда. Орков было много, сражались они как одержимые, но им, жителям гор, воевать в лесу непривычно. Положили мы их без счета, да только когда битва закончилась, оказалось, что охрана перебита, а пленник исчез. Тут уж стало понятно: набег был затеян лишь для того, чтобы отвлечь нас и освободить Голлума. Он, конечно же, знал об этом заранее. Как прознал, мы так и не выяснили, но Голлум хитрая бестия, а Вражьи лазутчики проникают повсюду. Темные твари, изгнанные после падения дракона, вновь размножились в Лихолесье, они не суются только в наши владения.

Голлум ушел с орками — их след мы подняли довольно быстро, но пока шло сражение, они успели уйти далеко на юг, к Дол-Гулдуру. Погоню пришлось оставить, в этом гиблом месте эльфам делать нечего.

— Короче говоря, он ушел, — подвел итог Гэндальф. — Жаль, но тут уж ничего не поделаешь. Ловить его снова нет времени. К тому же есть у меня чувство, что ему суждено сыграть в грядущих событиях немаловажную роль, возможно, совсем не ту, какую уготовил для него Саурон.

Ладно, тут все ясно. Однако без ответа остался еще один вопрос Гэлдора, касательно Сарумана. Почему он не с нами? Что мог бы он присоветовать? Пока я говорил об этом только Элронду, да и то вкратце, а сейчас расскажу все подробно — дело того стоит. Итак, слушайте последнюю на сию пору главу в истории Кольца.

В конце июня, когда я находился в Хоббитании, мною овладело смутное беспокойство, ощущение неотвратимо надвигающейся угрозы. На месте не сиделось, и я отправился к южным рубежам этого малого края, надеясь услышать какие-нибудь новости. Ну и услышал, причем такие, что они тяжким камнем легли мне на сердце. В Гондоре война, Тень разрастается… Подробностей вызнать не удалось: немногие встреченные мною беженцы оказались напуганными до такой степени, что толкового рассказа от них было не добиться. Подумал я и двинул на северо-восток, в Пригорье: туда всякий люд забредает и вести стекаются отовсюду. Еду себе Зеленопутьем и уже недалеко от селения гляжу — у обочины какой-то путник сидит, а конь его рядышком траву щиплет. Подъехал поближе, а это, оказывается, маг Радагаст Карий. Леголас его наверняка знает, он долго жил в Росгобеле, а это совсем рядом с Лихолесьем. Радагаст состоит в нашем ордене, но мы не встречались уже много лет.

«Гэндальф! — воскликнул он. — Тебя-то я и ищу. Совсем замаялся, в этой глуши и расспросить толком некого. Слышал я, правда, что ты часто бываешь в какой-то дыре со смешным названием… то ли Надел… то ли Задел…»

«Удел, — поправил я его. — Так оно и есть, только не вздумай назвать это место дырой в присутствии кого-нибудь из тамошних жителей. Хоббитания — Удел, да будет тебе известно, хоть и невелика, но край добрый, и ты сейчас находишься у его границ. Но я-то зачем тебе понадобился? Знаю ведь, что ты не охотник до путешествий, по пустяшному делу тебя с места не стронешь».

«Да уж, конечно, — буркнул Радагаст. — У меня к тебе поручение, ну и новости есть, да такие, что хуже некуда, — он огляделся по сторонам, словно опасаясь, не повырастали ли у придорожных кустов уши, и шепнул: — Назгулы. Снова объявились, все девять. Они сейчас в обличии Черных Всадников. Перебрались через реку и движутся на запад».

Тут я понял, отчего меня терзала тревога: сердце беду чуяло. Радагаст между тем продолжал:

«Назгулов Враг за ерундой не пошлет, это ясно, но я в толк не возьму, на кой ему сдалось здешнее захолустье».

«Ему? Сдалось? Ты о чем?» — спросил я.

«Да о том, что Черные Всадники повсюду расспрашивают про твой этот… Продел».

«Удел!» — поправил я, но сердце мое упало. Даже Мудрому не под силу совладать с назгулами, ежели они соберутся все вместе под началом своего жуткого предводителя. В древности он был великим королем и кудесником, а ныне обратился в воплощение ужаса.

«Откуда ты это узнал? — воскликнул я. — Кто тебя послал?»

«Саруман Белый, — отвечал Радагаст. — Он просил предостеречь тебя и передать, что если тебе потребуется помощь, можешь рассчитывать на него. Только не мешкай, а то как бы поздно не оказалось».

Это сулило некоторую надежду, ведь Саруман считается… или считался первейшим мудрецом во всем нашем ордене. Радагаст тоже могущественный маг: он мастер превращений, о животных и травах знает, наверное, все на свете, а особую дружбу водит с птицами. Но вот людские дела его интересуют гораздо меньше. Иное дело Саруман, издревле посвятивший себя изучению повадок Врага. Благодаря его прозорливости нам не раз удавалось упредить очередной Вражий удар, ведь и из Дол-Гулдура мы изгнали Саурона, следуя его советам. «А вдруг, — подумалось мне, — он нашел способ отогнать Девятерых обратно за реку?»

«Еду к нему», — сказал я Радагасту.

«Прямо сейчас и езжай, — посоветовал тот. — Тут каждый день на счету, а искал я тебя очень долго. Прошено было найти до середины лета, вот как раз это время и подошло. Даже если помчишься сломя голову, вряд ли доберешься до Сарумана раньше, чем назгулы до твоей… Хоббитании. Ну ладно, я свое сделал, мне домой пора».

Радагаст вскочил на коня и готов был пуститься восвояси, но я его удержал.

«Погоди. Мне может потребоваться любая помощь, и твоя тоже. Звери и птицы твои друзья; вели им проследить за назгулами. И пусть все новости доставляют в Ортханк, Саруману и Гэндальфу».

«Сделаю, как просишь», — пообещал он, тронул коня и умчался, словно за ним гнались все Девять Всадников.

Я за ним не последовал: не по пути нам было, но и к Саруману сразу же не поехал. В тот день я проделал уже долгий путь, сам притомился, и конь мой устал, так что надо было отдохнуть. А главное — собраться с мыслями. На ночь я остановился в Пригорье, все обдумал и решил в Хоббитанию не возвращаться, а скакать прямиком к Саруману. Это была моя ошибка, пожалуй, худшая из совершенных мною за последнее время.

Но, конечно, я не мог не предупредить Фродо. Написал ему письмо, запечатал и строго-настрого наказал трактирщику в тот же день, самое позднее на следующий, переслать письмо в Хоббитанию.

Ну а сам выехал еще до рассвета, ведь путь предстоял неблизкий. Саруман живет в Айсенгарде, у отрогов Мглистых гор, поблизости от Роханской Щели. Боромир наверняка знает Рохан — эта страна расположена на огромной, продуваемой всеми ветрами равнине, простирающейся от Мглистых гор до северных подножий Эред-Нимрайс, Белых гор, его родины. Айсенгард — сплошное кольцо скал, замыкающее долину, в центре которой высится каменная башня, именуемая Ортханком. Башню строил не Саруман: возвели ее в незапамятные времена нуменорцы. Она вздымается к небесам, хранит несчетные тайны и кажется не творением человеческих рук, а порождением самих гор. Попасть в Ортханк можно, лишь миновав ворота, пробитые в скальной стене Айсенгарда.

К этим-то воротам — за аркой лежит прорезавший сплошную скалу тоннель — я в конце концов и подъехал. Уже темнело, и ворота были закрыты, но стража, замечу, весьма многочисленная, явно была уведомлена о возможности моего появления. Стоило мне приблизиться, как створы распахнулись, а потом бесшумно замкнулись за моей спиной. Мне стало не по себе, хотя причин для тревоги вроде бы не было.

Саруман ждал меня на ступенях Ортханка, на его пальце я приметил кольцо. Вместе мы поднялись в его покои.

«Вот ты и пришел, Гэндальф», — молвил он приветливым тоном, но в блеске его глаз угадывалась холодная насмешка.

«Пришел, а как же иначе, — отвечал я. — Мне нужна твоя помощь, Саруман Белый».

Упоминание его собственного титула почему-то раздосадовало Сарумана.

«Да неужто, Гэндальф Серый? — воскликнул он, уже с неприкрытой издевкой. — Помощь? Нечасто случалось, чтобы столь хитроумному, вездесущему магу, с незапамятных времен сующему свой нос во все дела Средиземья, причем по большей части тогда, когда никто его об этом не просит, вдруг да потребовалась помощь»!

Я удивился, слова его звучали по меньшей мере странно.

«Но ведь, насколько я понимаю, сейчас пришло время собрать воедино все наши силы. Разве не так?»

«Может, и так, — раздраженно буркнул Саруман. — Но не слишком ли ты припозднился? Интересно, как долго ты скрывал от меня, главы Белого Совета, открытие величайшей важности? И что заставило тебя выбраться наконец из твоего тайного пристанища в Хоббитании?»

«Появление Девятерых, что же еще. По словам Радагаста, они уже переправились через Реку».

«Ах да, Радагаст! — Саруман откровенно расхохотался. — Радагаст Карий, Владыка птах и козявок! Радагаст Простак! Радагаст Глупец! Впрочем, ему достало ума сыграть отведенную роль, а большего от него и не требовалось. Ты явился сюда, Гэндальф Серый, пора тебе отдохнуть от странствий. Так решил я — Саруман Мудрый, Саруман — Созидатель Колец, Саруман Многоцветный!»

Только теперь я заметил, что казавшееся мне белоснежным одеяние мага в действительности переливалось всеми мыслимыми цветами и оттенками. Когда он двигался, так просто в глазах рябило.

«По мне, так белый цвет лучше», — сказал я.

«Белый хорош, — усмехнулся Саруман, — но только для начала. Белую ткань можно окрасить, белый лист — испещрить любыми письменами, да и сам цвет, тебе ли того не знать, может быть разложен».

«Тогда он перестанет быть белым, — возразил я. — А о том, кто тщится постичь целое, разлагая его на составные части, скажу одно — он сошел с тропы мудрости».

«Оставь свои поучения для тех недоумков, которых ты считаешь друзьями, — оборвал меня Саруман. — Я как-нибудь обойдусь без наставлений, а тебя пригласил лишь для того, чтобы по доброте своей предоставить тебе возможность сделать правильный выбор».

Тут он поднялся и произнес целую речь, причем, я уверен, подготовленную заранее.

«Древние Дни миновали, Гэндальф, Средние — уже на исходе, еще немного, и они сменятся Новыми. Время эльфов прошло, их место в Средиземье займут люди, управлять которыми предначертано нам. Но смертные не ведают, в чем их истинное благо и счастье, а дабы наставить их на путь истинный, нам, Мудрым, необходима полная, безграничная власть. — Саруман подался вперед, и голос его зазвучал вкрадчиво. — Послушай меня, Гэндальф, мой старый друг и помощник. Я сказал „нам“, ибо и ты окажешься среди властвующих, если последуешь моему совету. Новая, могучая сила уже поднимается. Прежние союзы против нее ничто: нечего надеяться ни на эльфов, ни на уже почти вымерших потомков нуменорцев. Вот и выходит, что у тебя… я хотел сказать, у нас — нет иного выбора, кроме как поддержать эту силу. Вот в чем мудрость, Гэндальф. Вот в чем единственная надежда. Победа новой силы не за горами, и всех, кто присоединится к ней вовремя, ожидает щедрая награда. А там, со временем, проявив подобающее Мудрым терпение, мы непременно сумеем прибрать ее к рукам. Конечно, до поры, может быть, долго, нам придется таить свои помыслы, но что с того? Положим, установление нового порядка будет сопряжено с жестокостью. Сие достойно сожаления, но разве преходящее зло не искупается сполна конечной целью — торжеством Знания, Власти и Всеобщего Лада? Всем тем, чего мы тщетно пытались достичь, ошибочно полагаясь на ложных друзей, ленивых и слабых, которые больше мешали, чем помогали! Наши стремления останутся прежними, мы лишь прибегнем к иным, более совершенным средствам».

«Саруман! — оборвал я его разглагольствования. — Ты вроде бы толкуешь о чем-то „новом“, но подобные речи я слышал не раз. Прислужники Мордора смущают ими умы тех, кто недальновиден и легковерен, но… Не могу поверить, неужели ты пригласил меня лишь для того, чтобы утомлять мой слух лживыми посулами Врага?»

Саруман задумался, пригляделся ко мне, а потом сказал:

«Вижу, мои слова тебя не убедили. Жаль… но ведь это не единственный путь. Можно попытаться найти другой».

Он придвинулся, положил длинную руку мне на плечо и перешел на шепот.

«Почему бы и нет, Гэндальф? Есть ведь Кольцо Всевластья, не так ли? Достаточно завладеть им, и мы сами станем Силой, превыше всякой иной. Да, я лишь испытывал тебя, а на самом деле пригласил именно по этой причине. У меня повсюду глаза и уши, так что мне известно — ты знаешь, где оно находится! Ведь знаешь, да? Иначе с чего бы это назгулы носились по всему Средиземью, разыскивая этот никчемный Удел? Да и ты, зачем тебе сдалось это захолустье?»

При этих словах его глаза вспыхнули такой алчностью, что я невольно отшатнулся.

«Саруман, тебе, так же как и мне, ведомо, что у Кольца может быть только один Властелин. Так что оставь свое „мы“: оно здесь не к месту. И знай, я не только не отдам тебе Кольцо, но теперь, когда понял, что у тебя на уме, даже и словом о нем не обмолвлюсь. Ты был главой Белого Совета, но, похоже, мудрость тебя покинула. Мне был предложен выбор, а состоит он в том, чтобы подчиниться либо тебе, либо Саурону. Так вот, меня не устраивает ни то, ни другое. Есть у тебя другие предложения?»

Саруман посмотрел на меня с холодной угрозой.

«Да, — покачал он головой. — Признаться, я и не ожидал, что ты даже ради собственного блага проявишь хоть крупицу благоразумия. Просто хотел предоставить тебе такую возможность и тем самым избавить тебя от многих неприятностей. Но ты упорствуешь, значит, до поры останешься здесь».

«До какой же это поры?» — полюбопытствовал я.

«Пока не откроешь мне, где Кольцо. Думаю, я найду способ развязать тебе язык. А может, и не придется: вдруг оно отыщется вопреки твоему упрямству. Тогда у меня найдется время подумать, как достойно вознаградить Гэндальфа Серого за дерзость и несговорчивость».

«Надумать-то ты много надумаешь, но вот сумеешь ли исполнить?» — сказал я, но Саруман лишь рассмеялся мне в лицо: мы оба знали, что слова мои пусты.

Меня отвели на самую вершину Ортханка, на смотровую площадку, откуда Саруман обыкновенно наблюдал за звездами. Подняться туда можно было лишь по узкой винтовой лестнице из многих тысяч ступеней. С огромной высоты я окинул взглядом расстилавшуюся внизу и заключенную в каменное кольцо долину. Некогда Айсенгард представлял собой прекрасный цветущий сад, но ныне все переменилось. Всюду дымили кузницы и литейни, стучали молоты, грохотали какие-то машины. В крепости собралось немалое войско — люди, орки и волки. Видимо, Саруман еще не подчинился Мордору и собирал собственные силы. Ортханк окутывали удушливые облака гари, и я стоял словно на островке посреди клубящегося темного моря. О побеге не приходилось и помышлять. Сердце мое полнилось горечью, а тут еще и холодный ветер пронизывал до костей. Чтобы хоть как-то согреться, мне приходилось беспрерывно топтаться чуть ли не на месте — площадочка-то всего в несколько шагов, что в длину, что в поперечнике, а из головы не шли невеселые мысли о Девятерых.

В том, что они вправду восстали из небытия, сомнений не было. Саруман, конечно, мог и солгать, но многое из слышанного мною прежде, еще до встречи с Радагастом, подтверждало это горестное известие. Я смертельно боялся за своих друзей в Хоббитании, хотя и не терял надежды. Ведь в конце концов Фродо должен был получить мое письмо и вполне мог оказаться в Разлоге, прежде чем Всадники доберутся до Хоббитона. Впрочем, как выяснилось потом, и страхи мои, и надежды мало чего стоили. Надеялся я на исполнительность пузатого трактирщика, а боялся хитрости Саурона. Но содержателям постоялых дворов не до каких-то там писем — им бы только барыши со своего пива подсчитывать, а могущество Темного Властелина не так велико, как это кажется с перепугу. Однако мне, пойманному в ловушку, даже в голову не приходило, что Всадники, цепные псы Саурона, сеющие ужас и смерть, могут потерпеть неудачу в охоте на хоббита из Хоббитании, если он не удерет вовремя.

— Я тебя видел! — неожиданно воскликнул Фродо. — Ты ходил под луной: туда-сюда, туда-сюда.

Гэндальф воззрился на него с недоумением.

— Ну… это был сон, — смущенно пояснил хоббит. — Я о нем и забыл, да вот сейчас, слушая тебя, вспомнил. И приснился он мне, когда я уже ушел из Хоббитании.

— Стало быть, поздновато, — хмыкнул Гэндальф и продолжил рассказ.

— Да, влип я, что и говорить, основательно. Это ж надо было мне, Гэндальфу Серому, запутаться в паутине предательства, словно мухе! Но всякая паутина, как ни хитро она сплетена, бывает, что и рвется. Поначалу — Саруман, верно, на это рассчитывал — я заподозрил в измене и Радагаста. Но, припомнив нашу встречу, его голос, как он держался, решил, что Саруман обманул и его. Ну и потом, не таков Радагаст, нет в нем ни капли коварства. Он честно выполнил поручение Сарумана, но — этого-то мой пленитель и не учел — так же честно сдержал слово, данное мне.

Вернувшись к рубежам Лихолесья, Радагаст передал мою просьбу всем своим крылатым друзьям, а перво-наперво горным орлам. Они летают повсюду, и от их зорких очей не могли укрыться ни волчьи стаи, ни сбивающиеся в шайки орки, ни рыскающие по дорогам назгулы. Прознали они и о бегстве Голлума. Новостей накопилось предостаточно, и было решено направить ко мне посланца.

И вот лунной ночью, в самом конце лета, к вершине Ортханка никем не замеченный подлетел величайший из Великих Орлов, сам Гваихир, прозванный Владыкой Ветров. Мы переговорили, и он, по моей просьбе, улетая из Айсенгарда, прихватил меня с собой. Когда Сарумановы волки и орки подняли тревогу, мы были уже далеко.

«Долго ли ты сможешь меня нести?» — спросил я орла.

«Могу-то долго, — отвечал он. — Но меня просили разносить вести, а не беглых волшебников».

«Значит, мне нужен конь, и очень резвый. Пожалуй, у меня никогда не было такой нужды в скорости, как сейчас».

«Могу отнести тебя в Эдорас, в Золотой Чертог роханского правителя, — предложил орел. — Это недалеко».

Ничего удачнее и придумать было нельзя. Славу и богатство Рохана составляют именно кони, равных которым не сыскать во всех людских владениях Средиземья. Однако мне, уже раз попавшему в западню, поневоле приходилось опасаться предательства.

«Как по-твоему, — поинтересовался я, — можно ли нынче доверять рохирримам?»

«Я слыхал, что они платят дань Мордору, посылая туда коней, — отозвался орел. — Но власть Темной Башни на них пока не распространилась. Хотя, если, как ты говоришь, ко Злу уже обратился и Саруман, Рохану недолго оставаться свободным».

На рассвете я уже был в Эдорасе. Гваихир доставил меня туда быстро, а вот мой рассказ что-то затянулся: далее постараюсь быть краток. Владыка Ветров не ошибся, зло, коему предался Саруман, успело пустить корни и в Золотом Чертоге. Король не захотел внять моим предостережениям и повелел покинуть его страну: хорошо еще, что позволил выбрать коня. Так я и поступил, и выбор мой не порадовал властителя рохирримов, ибо он пал на лучшего скакуна во всем королевстве, которое они именуют Маркой.

— В таком случае это воистину несравненный скакун, — заметил Арагорн. — Но мне горько слышать о том, что благородные роханские кони оказываются под седлом у прислужников Саурона. Когда я посещал Марку, рохирримы никому дани не платили.

— Готов поклясться, что и сейчас не платят! — уверенно заявил Боромир. — А все эти слухи распускает Враг, чтобы посеять среди людей страх и недоверие. Мне ли не знать рохирримов? Разве не Гондор уступил им в древности земли, где они основали свою державу? Отважные конники Рохана всегда были и остаются вернейшими нашими союзниками!

— Тень Мордора расползается по окрестным землям, — возразил Арагорн. — Вот и Саруман изменил, а он ближайший сосед Марки, и там его чтут. Можешь ли ты знать, что будет с Роханом ко времени твоего возвращения?

— Что бы ни было, но рохирримы не станут отдавать в рабство коней даже ради спасения своих жизней. Кони для них не слуги, а друзья, почти кровные родичи. Это ведь не простые кони, их предки пришли с лугов Севера, на которые никогда не падала Тень.

— В этом ты прав, — согласился Гэндальф. — Славен их род, а конь, выбранный мною, не уступит своим вольным прародителям, видевшим зарю мира. Куда до него черным скакунам назгулов! Усталость ему неведома, а резвостью он не уступит и урагану. Днем, на скаку, он подобен серебристой молнии, а ночью — проносящейся тени, за ним не уследить глазом. Дивно легка его поступь. Имя ему Светозар: прежде он не знал узды, но я сумел с ним поладить. Представьте себе, когда Фродо добрался до Курганов, я уже пересек границу Хоббитании, а ведь в путь мы пустились одновременно: они из Хоббитона, я из Эдораса.

Я летел как ветер, но впереди меня летел страх. Чем дальше на север, тем чаще доводилось слышать о Всадниках. День за днем я неуклонно нагонял их, но они все еще оставались впереди. К тому же и разделились: одни пробрались в Хоббитанию с юга, а другие остались караулить восточные рубежи.

К моему прибытию в Хоббитон Фродо уже там не было. Я бросился с расспросами к Старбеню Гужни, но мало чего добился. Говорил-то он охотно, но все больше о новых хозяевах усадьбы — и тем они ему плохи, и этим… Заладил одно: в его, дескать, годы никаких перемен не надобно, особливо ежели они к худшему. К самому что ни на есть худшему.

«Самого худшего ты не видел и, надеюсь, на своем веку не увидишь», — только и оставалось сказать мне. Правда, под конец из сетований старого ворчуна выяснилось, что Фродо недели не прошло как уехал, а как раз в вечер его отъезда на Бугор наведался Черный Всадник. Меня ужасом проняло, помчался я сломя голову в Баковины, а там такой переполох — точно муравейник разорили! А как добрался до Сухого Овражка, тут и вовсе потерял надежду: дом пуст, двери выбиты, а на пороге продырявленный плащ валяется! Я до того отчаялся, что даже не поспрошал ни о чем соседей — а зря, они бы меня успокоили. Оставалось одно — погоня за Всадниками, но за кем из них, вместе-то они не держались? Следы одного или двоих вели по направлению к Пригорью, и я направился туда, думая по дороге, что мне делать с трактирщиком.

«Ну Пивнюк, ну бурдюк дырявый, — твердил я на скаку. — Ежели ты, старый дурак, позабыл про мое письмо, я тебя в собственном пиве утоплю! Усажу гузном на раскаленную сковороду, то-то оно у тебя засвербит!»

— Что ты с ним сделал? — испуганно воскликнул Фродо. — Он славный малый и помогал нам, как мог.

— He бойся, — рассмеялся Гэндальф. — Хоть я и был зол, как пес, но не кусался, да и лаять почти не пришлось. Бедняга трясся как осиновый лист, но когда выложил, что случилось в его трактире, я от радости полез к нему обниматься. Как это вышло, мне тогда было не понять, но главное — выяснилось, что ты не погиб, не пленен, а переночевал себе в «Пони» да отправился дальше, причем не один, а с Арагорном.

«С Бродяжником?» — переспросил я, боясь поверить в такую удачу.

«С ним, сударь, — пролепетал Пивнюк, испугавшись, что разозлил меня и того пуще. — Но я не виноват, ей-же-ей не виноват! Говорил им, предупреждал, но они слушать меня не захотели! Чудно вели себя эти хоббиты, своенравно».

«Ах ты олух! Балбес ты мой ненаглядный! — воскликнул я. — Да за такую новость золота отсыпать не жалко, ничего лучшего я не слышал с середины лета. Да будет твое пиво на семь лет превосходнейшим во всей округе! Сегодня я наконец спокойно усну — впервые не помню уж с каких времен».

Заночевал я в «Пони», но не столько спал, сколько гадал, где же Всадники — в Пригорье, похоже, наведались только двое. Но той же ночью положение прояснилось: нагрянули и другие, по меньшей мере пятеро. Снесли западные ворота и пронеслись по селению, как завывающий вихрь: думаю, пригоряне и по сей день трясутся от страха и ожидают не меньше как конца света. Под утро я отправился по их следу. Точно судить трудно, но, по моим догадкам, дело обстояло так. Предводитель назгулов оставался в засаде южнее Пригорья, послав двоих Всадников туда, а четверых — в Хоббитанию. Но ни там, ни сям у них ничего не вышло, и они вернулись к своему вожаку, а Тракт на некоторое время остался без присмотра — ежели не считать всяческих мелких соглядатаев. Черный главарь пришел в ярость, но времени терять не стал: часть своих подручных отправил на северо-восток, а сам с остальными поскакал по Тракту, рассчитывая перехватить беглецов там.

Зная, что Арагорн поведет хоббитов к Выветрени, я помчался туда как ветер и подъехал к горе еще до заката, на второй день по выезде из Пригорья. Назгулы уже были там. Они чувствовали силу моего гнева и днем не решились встать мне поперек дороги, но едва зашло солнце, Вражьи прислужники осмелели. На вершине Эмон-Сул мне устроили настоящую осаду, но и я им спуску не дал. Думаю, макушка Выветрени не видела такого света и пламени с тех пор, как там угасли сторожевые огни.

С рассветом они отступили, и я поскакал на север. Искать тебя, Фродо, по всему Глухоманью было бы глупостью, особенно когда на хвосте сидят Девять Всадников. Оставалось положиться на Арагорна. К тому же я рассчитывал отвлечь на себя хотя бы нескольких Всадников, ну а добравшись до Разлога, выслать вам навстречу подмогу. Четверо Всадников и вправду увязались за мной, но потом отстали и, видимо, повернули к броду. Однако мой план отчасти удался: у Выветрени на вас напали только пятеро.

В Разлог я пробирался с севера, верховьями Студеной да троллевыми болотами. На путь от Выветрени ушло две недели: топи и скалы не для конских копыт, так что Светозара мне пришлось отпустить и идти пешком. Конь вернулся в Рохан, но мы с ним крепко подружились, и он явится по первому моему зову. Так вот и получилось, что я оказался в Разлоге всего тремя днями раньше Кольца. К счастью, Элронда предупредили другие, Глорфиндел встретил путников на Тракте, и все закончилось благополучно.

На этом, Фродо, моя повесть заканчивается. Надеюсь, Элронд и достопочтенные гости простят мне столь долгий рассказ, но доселе никогда не случалось, чтобы Гэндальф Серый не явился на условленную встречу. Хранителю Кольца надлежало узнать, в чем тут причина.

Теперь история Кольца известна нам от его создания и до сего дня. Само оно здесь, перед нами. Остается самая главная, самая трудная задача — решить, что же с ним делать.

Повисло молчание. Спустя некоторое время его нарушил Элронд.

— Горестна весть о прискорбном падении Сарумана, — молвил он. — Мы доверяли ему, и он посвящен во все наши секреты. Увы, силясь проникнуть в помыслы Врага, даже Мудрый рискует вместо того проникнуться его коварством. В древности такое случалось, и не единожды: тут можно скорбеть, но удивляться особо нечему. А вот что меня по-настоящему удивило, так это отвага и стойкость хоббита Фродо. До сих пор я знал лишь одного сына этого народа — присутствующего здесь Бильбо — и считал его исключением, но теперь начинаю думать иначе. Видимо, мир сильно изменился с тех пор, как я в последний раз побывал на дорогах Запада.

Могильная Нежить известна нам под многими именами, что же до Заповедного Леса, то о нем повествуется во многих преданиях. Это один из немногих сохранившихся островков бескрайнего леса: в былые времена белка, перескакивая с ветки на ветку, могла добраться от рубежей нынешней Хоббитании до Серых Земель, что у Айсенгарда. Я бывал там, насмотрелся всяческих диковин, а вот про Бомбадила — если это, конечно, тот, кто бродил по холмам и чащам в те давние времена, — успел даже позабыть. Он и тогда был древнее седой старины, да и имя носил другое. Эльфы звали его Иарвейн Бен-адар, Старейший из Нерожденных. Впрочем, имен у него много — для гномов он Форн, для людей севера — Оральд… есть, наверное, и иные. Существо странное, но может быть, мне следовало пригласить его на Совет?

— Он бы не пришел, — покачал головой Гэндальф.

— Ну, не пригласить, так послать весть, попросить о помощи, — сказал Эрестор. — Ведь, насколько я понял, он властен даже над Кольцом.

— Не совсем так, — возразил Гэндальф. — Я бы сказал, Кольцо не властно над ним. Он сам себе хозяин, но изменить Кольцо, изжить зло, заключенное во Вражьем творении, не в его силах. Много ли осталось от прежних бескрайних его владений? Иарвейн, возможно, предчувствует грядущие перемены, потому и замкнулся в собственном мире, очертив ему лишь зримые рубежи, и теперь шагу не ступает наружу.

— Пусть так, — упорствовал Эрестор. — Но в своем краю он, похоже, может не страшиться никого и ничего. Так не отдать ли ему Кольцо на хранение? Там оно никому не навредит.

— Нет, ничего не выйдет, — отозвался Гэндальф. — Не возьмет Иарвейн Кольцо, а если и возьмет, уступив просьбам всех вольных народов Средиземья, то все одно не поймет, зачем это нужно. Забудет о нем или просто выбросит. Станет он забивать голову всякими пустяками! Нельзя доверять судьбу мира столь ненадежному Хранителю.

— К тому же, — поддержал мага Глорфиндел, — отдать Кольцо Иарвейну означало бы всего лишь отсрочить победу зла. Заповедный Лес далеко, переправить туда Кольцо тайно, так, чтобы никто не прознал, нам не удастся. А хоть бы и удалось: рано или поздно Темный Властелин все равно выведает, где его сокровище, и обрушится на Бомбадила всей своею мощью. Выстоит ли он в одиночку? Сомневаюсь. Он, пришедший в мир первым, уйдет последним, и на Средиземье падет Вечная Ночь.

— Я мало знаю об этом Иарвейне, только имя слышал, — вмешался в разговор Гэлдор, — но, по моему разумению, Глорфиндел прав. Сила Бен-адара не в нем самом, он черпает ее из земли, но Саурон, как мы знаем, способен мучить и уничтожать даже горы. Сила, и немалая, есть у эльфов — здесь, в Имладрисе, у Кирдана в Гаванях, в Лориэне. Но достанет ли ее, чтобы отразить Врага, противостоять последнему нашествию Саурона, если остальной мир падет?

— Нет, — ответил Элронд. — Нам не устоять.

— Раз мы не можем ни укрыть Кольцо от Врага, ни защитить его силой, — сказал Глорфиндел, — остается два выхода: отослать его за Море или уничтожить.

— Но ведь Гэндальф объяснил: наших знаний недостаточно для того, чтобы истребить Вражье творение, — указал Элронд. — А за Море… примут ли его там? К добру ли, к худу, но рождено Кольцо в Средиземье, и судьбу его надлежит решить здесь.

— Не за Море, так в Море, — предложил Глорфиндел. — Бросить его в морскую пучину, и пусть ложь Сарумана обернется правдой. Теперь ясно, он лукавил, убеждая Совет, будто Единое сгинуло навеки. Знал, что это не так, и уже тогда вожделел его для себя. Но изо всякой лжи можно извлечь крупицу истины: на дне Моря Кольцо упокоится навсегда.

— Упокоиться-то упокоится, но чтобы навсегда — это едва ли, — вздохнул Гэндальф. — Морские глубины, они ведь тоже населены. Более того, там, где ныне плещутся волны, спустя века может воздвигнуться суша. Мы же призваны избавить мир от угрозы не на год, не на несколько скоротечных людских жизней и даже не на несколько эпох. Во что бы то ни стало надобно найти способ избыть это зло навсегда.

— Если такой способ и есть, то во всяком случае его надо искать не на пути к Морю, — заявил Гэлдор. — Тут говорили, что и до Заповедного Леса добираться опасно, а дорога к Морю будет опаснее стократ. Саурон, я это сердцем чую, будет ждать от нас именно такого решения. Куда идти эльфам, как не на запад, к Морю? А о том, что Кольцо в Имладрисе, он узнает скоро, если уже не узнал. Девятеро лишились коней, но Враг даст им новых, еще более быстрых. Гондор уже задыхается в неравной борьбе, а стоит Минас-Тирит пасть, Черное Воинство совершит бросок вдоль побережья на север, к Белым Башням. Серебристые Гавани окажутся в осаде, и путь к отступлению для эльфов будет отрезан.

— Если такой бросок и состоится, то не слишком скоро, — гордо возразил Боромир. — Может, Гондор и задыхается, да покуда не задохнулся. Борьба неравная, верно, но Минас-Тирит так просто не сокрушить.

— Не забывай о Девятерых, — молвил Гэлдор. — Долго ли вы сможете противиться им? Но пусть Минас-Тирит устоит: Вражье воинство неисчислимо, и Саурон может бросить свои силы на запад другими дорогами, в обход Гондора.

— Выходит, Кольца нам не укрыть и не уничтожить, — произнес Эрестор. — Как же быть?

— Никому здесь не под силу предугадать, чем обернется то или иное наше решение, — сурово ответствовал Элронд. — Однако подумаем: при всей опасности пути на запад он все же кажется не слишком безнадежным. Это понимаем мы, но понимает и Враг. Дороги, какими всегда отходили эльфы, он перекроет наглухо. Нет, единственная надежда — если она вообще есть — в том, чтобы сделать выбор, предвидеть который Саурон не сможет. Надо идти в Мордор. Кольцо должно предать Огню.

И снова, уже не в первый раз, в зале воцарилось тягостное молчание. Даже здесь, в этом прекрасном доме, глядя на залитую солнцем долину и слыша плеск чистой речной воды, Фродо ощутил, как черной тенью наползает на его сердце страх. Он огляделся, словно ища поддержки, и приметил хмурый взгляд Боромира, беспокойно вертевшего в руках рог. Наконец, гондорец не выдержал и заговорил.

— Не понимаю я вас, чего вы все так боитесь. Да, Саруман предатель, но ведь не глупец же. Я тут слышу одно: «укрыть», «уничтожить», и никто даже не подумал о том, что Кольцо оказалось в наших руках в час смертельной опасности, величайшей нужды. Владея им, правители Свободных Народов наверняка смогут сокрушить Врага. Уверен, именно этого он страшится больше всего.

Народ Гондора ему не покорить никогда, но он может истребить нас поголовно. Отваги нам не занимать, но мужество не худо подкрепить силой, надежным оружием. Так пусть же этим оружием станет Кольцо, раз оно такое могущественное. Возьмем его — и вперед, к победе!

— Нет, Боромир, — отвечал воину Элронд. — Мы не можем воспользоваться Кольцом Всевластья. Нам это слишком хорошо известно. Оно принадлежит Саурону, он выковал его, напитав необоримым злом. Мощь Кольца непосильна для любого, кроме того, кто сам обладает величайшим могуществом. Но найдись такой, Кольцо будет для него еще опасней. Одно лишь желание обладать им уже губительно. Вспомни Сарумана! Ты прав, кто-нибудь из Мудрых мог бы с помощью Кольца сокрушить Саурона, но лишь для того, чтобы самому занять его место. Был один Темный Властелин, будет другой — и вся разница. Вот еще одна причина, по которой Кольцо необходимо уничтожить. Само его существование — пусть и не в руках Врага — таит в себе угрозу даже для Мудрых. Может быть, в первую очередь для Мудрых. Зло не изначально, оно овладевает сердцами исподволь. Сам Саурон не всегда был таким, каков он ныне. Я страшусь даже взять Вражье сокровище на хранение, не говоря уж о том, чтобы им воспользоваться.

— Я тоже, — поддержал его Гэндальф.

Боромир посмотрел на обоих с недоверием, однако спорить не стал и склонил голову.

— Будь по-вашему, — молвил он. — Вижу, что воителям Гондора придется полагаться лишь на собственное оружие. Пусть Мудрые стерегут Кольцо да решают его судьбу: наше дело — сражаться. Возможно, меч Элендила поможет склонить чашу весов на нашу сторону, если тот, кто владеет им, сохранил не только обломки клинка, но хотя бы частицу мощи наших предков.

— Настанет день, когда мы проверим это в бою, — откликнулся Арагорн.

— Хотелось бы верить, что он настанет не слишком поздно, — мрачно продолжал Боромир. — Мы не взываем о помощи, но она нам нужна. Так же, как не помешала бы уверенность в том, что мы не одиноки, что другие тоже противятся общему Врагу, кто как может.

— В этом можешь не сомневаться, — заверил его Элронд. — В мире есть силы, вам неведомые, земли, о которых вы не слышали. Андуин Великий проносит свои воды мимо многих берегов, прежде чем достигает Аргоната и Врат Гондора.

— Силы, может, и есть, — подал голос Глоин. — Но бороться с напастью сподручней не порознь, а в союзе. Не худо бы этим силам объединиться. И, может быть, воспользоваться другими Кольцами, пусть не столь могучими, но и не склоняющими ко злу. Правда, Семь наших, боюсь, утрачены навсегда, если только Балин не нашел в Мории последнее из них, кольцо Трора. Теперь, после всего услышанного, могу открыть вам, что он и в Морию-то отправился прежде всего в надежде вернуть это кольцо.

— В таком случае зря он туда отправился, — сказал Гэндальф. — Трор отдал кольцо своему сыну Траину, но тот не смог передать его Торину. Не успел. Его схватили, подвергли мучениям в подземельях Дол-Гулдура и отняли кольцо силой. Я пришел слишком поздно…

— Будь они прокляты, все эти черные злодеи! — вскричал Глоин. — Когда же наконец пробьет час отмщения? Но остаются еще Три. Говорят, эти Кольца очень сильны, они ведь тоже выкованы Темным Владыкой, однако хранятся у эльфов. Где они? Почему вы их не используете?

Эльфы молчали. Ответил за всех Элронд.

— Ты, верно, не расслышал меня, Глоин, или не понял. Три Кольца выкованы вовсе не Сауроном, он не касался их, даже никогда не видел. Они укрыты от Кольца Всевластья, и до сих пор эльфы хранили их в тайне. Где они, я сказать не вправе, но могу заверить тебя, что не лежат без дела. Однако эльфийские Кольца — не оружие. Для войны они не годятся, их сила в другом. Кузнецы Эрегиона не домогались ни власти, ни богатства — они стремились к познанию, к созиданию, хотели вернуть первозданную, незапятнанную чистоту. Кое-что эльфам удалось, хотя все содеянное ими омрачено печалью. Возможно, лучше бы Трех Колец не было вовсе, ибо если Враг получит Единое, добро, сотворенное с их помощью, обратится во прах. Саурону откроются чаяния и помыслы Хранителей Трех, тайн для него больше не будет, а могущество станет необоримым. Именно этого вожделеет он всем своим черным сердцем.

— Ну а если нам удастся уничтожить Кольцо Всевластья, что тогда? — спросил Глоин. — Как изменится мир?

— Это неизвестно, — с грустью в голосе ответил Элронд. — Некоторые надеются, что, обретя свободу, Три Кольца помогут залечить раны, нанесенные Средиземью Врагом, но… Мне эти надежды представляются тщетными. Скорее всего, после гибели Единого эльфийские Кольца тоже утратят силу, и многие чудеса нынешнего мира останутся лишь в преданиях о былом.

— Однако, — вставил Глорфиндел, — эльфы готовы заплатить даже такую цену, лишь бы навеки избавить землю от угрозы владычества Саурона.

— Ну вот, мы снова вернулись к последней нашей возможности, — сказал Эрестор. — Но к решению не приблизились ни на шаг. Кольцо должно уничтожить — но как? Кто, каким образом сможет бросить Кольцо в горнило породившего его пламени? Путь в Мордор — это тропа отчаяния! Да что там, лишь ведомая всем мудрость Элронда не позволяет мне сказать — тропа безумия!

— По-твоему выходит — отчаяние или безумие? — возвысил голос Гэндальф. — Но так ли это? Отчаяние — удел тех, кто уже потерпел поражение или не видит возможности победы. Но мы не побеждены и знаем, что нам следует делать. Рассмотреть все возможности и выбрать из них единственно осуществимую, сколь бы ни была она опасна, — не безумие, а мудрость. Безумным такое решение может показаться лишь тем, кто обольщается ложными надеждами. Но пусть, пусть его считают безумным! Возможно, именно это станет нашим покровом, пеленой, застилающей глаза Врагу. Его-то безумным не назовешь, он по-своему мудр и скрупулезно взвешивает все, но мерилом на весах его мудрости служит черная злоба, сжигающая жажда всевластья. Он судит о других по себе, и ему просто не придет в голову, что кто-то, завладев Кольцом, сможет отказаться от него, а уж тем более попытаться его уничтожить. Поход к Ородруину — единственный способ сбить Врага с толку.

— Хотя бы на время, — дополнил Элронд. — Тяжела будет дорога, и ни сила, ни мудрость далеко по ней не уведут. Слабый выдержит ее ничуть не хуже самого грозного воителя или могущественного мага. Даже больше, ибо сильные не привыкли таиться. Такое случается, когда сдвигаются колеса времен. Их приводят в движение руки малых мира сего, в то время как очи великих устремлены вдаль.

— Достаточно, высокочтимый Элронд, — неожиданно воскликнул Бильбо. — Можно не продолжать, и так ясно, к чему ты клонишь. Оно и справедливо: коли старина Бильбо заварил эту кашу, кому, как не ему, ее расхлебывать? Скажу по чести, жилось мне тут у вас распрекрасно, и книга моя очень хорошо шла. Я уже к концу подошел, даже концовку придумал: «И жил он счастливо до конца своих дней». Хорошая концовка, может, не слишком новая, но хуже от этого она не стала. Жаль, теперь придется другую придумывать, а то и еще несколько глав добавить — ежели, конечно, в живых останусь. Ладно, когда мне выходить?

Боромир воззрился на хоббита с изумлением; он готов был со смеху покатиться, но вовремя заметил серьезные, уважительные взгляды прочих и сдержался. Улыбнулся — да и то припомнив давние совместные похождения — один лишь Глоин.

— Да, дорогой мой друг, — проговорил Гэндальф. — Ежели б вся эта история и впрямь началась с тебя, завершить ее было бы твоим долгом. Но тебе ли, книгочею и знатоку преданий, не знать, что приписывать себе зачин в столь великом деле — это уж чересчур. Внести свой, хотя бы крохотный вклад в историю, меняющую судьбу мира, — большего не дано и самому великому-превеликому герою. Да погоди ты кланяться! Твой мужественный порыв все оценили по достоинству, спасибо тебе, но… не твое теперь это дело. Не обессудь, но такой путь тебе не под силу. Да и Кольцо к тебе не вернется, раз уж ты с ним расстался. У него теперь новый Хранитель. Хочешь добрый совет? Приключения твои закончились, так что дописывай спокойно свою книгу. Концовку не меняй, в этом надобности нет. Но будь готов писать продолжение, потом, когда другие вернутся.

Бильбо рассмеялся.

— В кои-то веки твой совет да звучит приятно. Даже боязно стало, прочие-то, неприятные, все дельными были, так как бы этот худом не обернулся. Но шутки шутками, а вообще-то ты прав: нет у меня уже ни сил, ни удачи, чтобы совладать с Кольцом, его сила возросла, а моя совсем наоборот. Но я бы еще вот что хотел узнать — кого ты имел в виду, говоря «другие»?

— Наших посланцев, тех, кто пойдет с Кольцом.

— Да неужто? В жизни бы не догадался! Ну и кто же с ним пойдет? Как я понимаю, на сегодняшнем Совете только это решить и надо: вот и давайте решать. Эльфам, знамо дело, речи милей всякой еды, гномы, те славятся своей выносливостью, но простому старому хоббиту вроде меня порой хочется перекусить. Можешь назвать какие-нибудь имена — или мы сделаем перерыв на обед?

Ни один из собравшихся не подал голоса. Фродо обвел взглядом лица, ожидая, что все смотрят на него, но это было не так. Никто не поднимал глаз, казалось, участники Совета погрузились в тягостные раздумья. К сердцу хоббита подступал страх: сейчас должен был прозвучать приговор, который он хоть и предвидел, но до последнего момента надеялся — а вдруг как-нибудь пронесет. До боли, до ужаса не хотелось покидать чудесный Разлог, расставаться с Бильбо… Но что-то в нем пересилило смятение и страх. Фродо встал и словно со стороны услышал собственные слова:

— Я готов отнести Кольцо. Только вот дороги не знаю.

Элронд поднял глаза, и взор его проник в самое сердце хоббита.

— Насколько я понимаю, — задумчиво произнес он, — сделать это суждено именно тебе: не сможешь ты, не сможет и никто другой. Видно, мирному народу Хоббитании пришло время покинуть свои поля, дабы сотрясать твердыни и повергать в изумление Советы Мудрых. Кто из нас мог предвидеть такое? А надо бы, хотя грядущее сокрыто и от мудрейших. Тяжкая ноша выпала на твою долю. Столь тяжкая, что ни я, ни кто другой не осмелились бы взвалить ее на твои плечи. Но коль скоро ты принимаешь ее по доброй воле, я говорю — выбор твой верен. Восстань из прошлого все великие друзья эльфов — Хадор, Хурин, Турин и Берен, — твое место было бы среди них.

— Господин Элронд, но вы ведь не отправите его одного? Правда ведь, не отправите? — закричал Сэм, выскакивая из неприметного уголка, где он затаился в самом начале Совета.

— Конечно, нет, — отвечал Элронд с улыбкой, повернувшись к Сэму. — Уж ты-то обязательно пойдешь с ним. Как же мы можем разлучить тебя с Фродо, ежели ты исхитрился пробраться за ним даже на тайный Совет, куда тебя не звали?

Сэм покраснел и снова забился в свой угол, качая головой и бормоча под нос:

— Ох, сударь, ну и в переделку же мы попали! Вот уж влипли так влипли!

Глава 3

Поход на юг

В тот же день, только чуть позже, в каморке Бильбо хоббиты устроили свое собственное совещание. Узнав, что Сэм прокрался на Совет к Элронду и прямо-таки навязался в спутники к Фродо, Мерри и Пиппин возмутились до крайности.

— Где же справедливость? — громогласно негодовал Пиппин. — Надо бы вышвырнуть наглеца вон, а то и в цепи заковать, а Элронд взял его да наградил.

— Хороша награда! — невесело усмехнулся Фродо. — Думал бы лучше, что говоришь! Отправиться в страшное, считай, безнадежное путешествие — да это больше на приговор смахивает. А я-то мечтал здесь отдохнуть, задержаться подольше, а может, как Бильбо, и навсегда поселиться.

— Ясное дело, — промолвил Мерри. — Тут всем нравится, а соваться во Вражье логово никому неохота. Только пойми, мы ведь не тебе завидуем, а Сэму. Раз ты должен идти, то нас с Пиппином тут удержать нечего и думать. Нет уж, коли нам выпало вместе проделать такой путь, побывать во стольких передрягах, надо держаться вместе до конца!

— Вот и я о том же, — подхватил Пиппин. — Не след друзьям разлучаться, не дело это. Меня не отпустят, так сам за тобой пойду, ежели только по ногам не свяжут. Такой поход затевается — должен же хоть один из спутников с соображением быть!

— Ну коли так, то не тебе бы проситься, Перегрин Тук, — промолвил Гэндальф, заглядывая в низкое окошко. — Однако не кипятитесь вы раньше времени. Еще ничего не решено.

— Как не решено? — воскликнул Пиппин. — Что же вы там делали, на Совете вашем? Чуть не целый день взаперти просидели, и на тебе!

— Мы там говорили и слушали, — пояснил Бильбо. — Многим было что рассказать, и каждый узнал что-нибудь новое. Даже старина Гэндальф. Думаю, известие о побеге Голлума застало его врасплох, хотя он виду не подал.

— Тут ты ошибся, — ворчливо возразил Гэндальф, — слушал, наверное, невнимательно. Мне об этом сказал Гваихир. Вам с Фродо, конечно, было что послушать и чему подивиться, но уж никак не мне.

— Ладно, ладно, — махнул рукой Бильбо. — Кто удивлялся, кто нет — а порешили пока только насчет бедолаги Фродо да Сэма. Чего я и боялся, чуял, коли меня не пустят, этим и кончится Но, ежели хотите знать мое мнение, вдвоем их Элронд не отправит. Подберет им спутников, только потом, когда вызнает, что да как на дорогах. Он небось уже разведчиков выслал.

— Да, — подтвердил Гэндальф. — Арагорн с Элладаном и Эллохиром уже выехали, другие завтра спозаранку отбудут. Гонцы Элронда свяжутся со Следопытами, а может, и с эльфами Трандуила. Прежде чем начинать поход, нужно точно знать, что творится в окрестных землях. Так что отдохнуть, Фродо, ты всяко успеешь.

— Эдак и до зимы прокуковать недолго, — ворчливо заметил Сэм, — вот и тащись потом по холодине…

— Тут уж ничего не поделаешь, — усмехнулся Бильбо. — Фродо сам виноват, кто ему велел тянуть с уходом до моего дня рождения? И добро бы отпраздновал его с толком, а то взял да отдал усадьбу Хапни-Беббинсам. Хорош подарочек старику, ничего не скажешь! Ну, обратно уж не воротить, теперь придется ждать вестей от Элрондовых посланцев. Вернутся к зиме, зимой, стало быть, и идти, не весны же ждать. Оно конечно, по морозу не сладко…

Страшна зима, когда мороз

За дело примется всерьез —

Трещат деревья, камни, лед, —

Тогда на воле зло живет.

Но что сейчас гадать, тут уж как повезет.

— Это точно, — согласился Гэндальф. — Мы не можем пуститься в путь, пока не выясним, где Всадники.

— Вот те на! — удивился Мерри. — Да разве они не потонули?

— Уничтожить Черных Призраков можно только вместе с их Властелином, пока жив он, будут существовать и они. Есть надежда, что им пришлось убраться в свой Мордор — без коней они не так опасны. Но это необходимо проверить. А пока, Фродо, советую тебе отдыхать и ни о чем не тревожиться. И еще одно… тут кое-кто говорил, что в таком походе не помешает спутник «с соображением». Мысль верная. Не знаю, будет ли от меня прок, но я, пожалуй, пойду с тобой.

Фродо пришел в столь бурный восторг, что польщенный маг даже снял шляпу и поклонился. Правда, при этом он не преминул добавить обычную ложку дегтя:

— «Пожалуй» еще не значит «непременно». Хотел бы пойти, но что из этого выйдет — время покажет. Тут многое зависит от мнения Элронда да нашего друга Бродяжника. О, хорошо что вспомнил, мне ведь с Элрондом поговорить надо. Счастливо оставаться.

С этими словам Гэндальф удалился.

— Как думаешь, сколько времени я еще пробуду здесь? — спросил Фродо у Бильбо.

— Трудно сказать, — с улыбкой ответствовал старый хоббит, — особливо учитывая, что время в Разлоге вроде и не идет, не замечаешь его, и все тут. Но разведчики скоро не вернутся, так что наговориться мы с тобой успеем вдосталь. С книгой мне поможешь, может, и новую начнем. Ты часом концовку не придумал?

— Придумал, и не одну, — сказал Фродо. — Только все они какие-то невеселые получаются, мрачные.

— Это ты брось! — воскликнул Бильбо. — Книги должны кончаться хорошо, так положено. Как тебе такая концовочка: «Они поселились вместе и с тех пор жили счастливо»?

— Лучше и не скажешь, — невесело улыбнулся Фродо. — Вот бы только и на деле так получилось.

— А мне, — пробормотал Сэм, — оченно хотелось бы знать, где ж это они поселились?

Хоббиты еще не раз вспоминали тяготы пройденного пути или заводили разговор об опасностях, подстерегающих впереди, но здесь, в Разлоге, где сама земля врачевала сердца, было невозможно долго предаваться мрачным раздумьям. Тревоги и страхи отступали, грядущее, каким бы оно ни виделось, не имело власти омрачить настоящее. В сердцах друзей крепла надежда: они не уставали радоваться каждому дню, каждой трапезе, каждой беседе, каждой прозвучавшей в Зале песне.

Время шло незаметно, ясные рассветы сменялись тихими, погожими вечерами, однако даже к Разлогу украдкой подбиралась зима. Деревья сбрасывали роскошное золото осенних уборов, выцветала, приобретая серебристый оттенок, синева неба, а с отрогов Мглистых гор все чаще веяло холодом. Ночами ближние звезды тонули в бледном свете полной луны, но одна звезда сияла неизменно ярко. С каждым закатом восходила она над южным горизонтом, заглядывая в окошко комнаты Фродо. Хоббиту порой становилось не по себе — багровый отблеск делал ее похожей на недремлющее, налитое кровью око.

В доме Элронда хоббиты гостили около двух месяцев. Уже миновала осень, и только в начале декабря в Разлог стали возвращаться разведчики. Одни побывали в болотах у истоков Студеной, другие с помощью Следопытов добрались до слияния Студеной с Шумливой, там, где старая северная дорога выходит к широкой реке возле развалин давно заброшенного города Тарбад. Некоторые обследовали земли, лежащие на юге и на востоке: иные перевалили горы, прошли Лихолесьем и даже посетили старый дом Радагаста в Росгобеле. Мага на месте не оказалось, и разведчики воротились через перевал, известный под названием Темноводной Лестницы. Последними прибыли сыновья Элронда: на их долю выпал самый долгий путь. Спустившись Среброструйным Логом, они проникли в неизведанные, странные земли, но о том, что там видели, рассказали лишь отцу.

Нигде, ни в одном краю не удалось обнаружить никаких признаков Девятерых или других Вражьих приспешников — разве что волки, охотившиеся в верховьях Андуина, сбивались в очень уж большие стаи. Ничего нового не могли рассказать даже орлы с Мглистых гор. Не было вестей и о Голлуме. Трупы трех черных коней нашли у самого брода. Еще пять вынесло на пороги ниже по течению, там же подобрали изодранный черный плащ. Вывод напрашивался один — Всадников на севере не было.

— По меньшей мере восемь из Девяти остались безлошадными, — рассуждал Гэндальф. — Полной уверенности нет, но скорее всего, им пришлось вернуться в Мордор к своему Властелину. А коли так, они нескоро отправятся на охоту снова. Конечно, у Врага есть и другие слуги, но ведь им надо еще добраться до рубежей Разлога и взять наш след, а мы постараемся его не оставлять. Но мешкать больше нельзя.

Вскоре хоббитов призвали к Элронду.

— Время пришло, — объявил он. — Кольцо надобно уносить сейчас, иначе будет поздно. Но те, кто выступит в поход, должны знать — помощи им ждать неоткуда. Во владениях Врага я бессилен. Что скажешь, Фродо, ты еще не передумал?

— Нет, — твердо сказал Фродо. — Мы с Сэмом пойдем.

— К сожалению, — продолжал Элронд, — я не могу дать тебе даже толкового совета. Как добраться до цели, как выполнить поручение, мне неведомо. Тень клубится у подножия гор, и что происходит там — от меня сокрыто. Могу лишь сказать, что недругов ты встретишь без счета, возможно, их трудно будет распознать; однако можешь найти и друзей, причем там, где меньше всего ожидаешь. Я разошлю гонцов, постараюсь оповестить всех, кому еще можно доверять, но дороги нынче опасны. Не все посланцы достигнут цели, а некоторые едва ли опередят тебя. Будут у тебя и другие спутники, они останутся с тобой, пока захотят или пока позволит удача. Но вас должно быть немного: вся надежда только на быстроту и скрытность. Отправь я с вами даже эльфийскую рать в броне Древних Дней, в таком деле это бы принесло мало пользы. Разве что взбудоражило бы весь Мордор.

Вас будет девять: девять пеших против Девятерых Всадников. Кроме тебя и Сэма, пойдет Гэндальф: Кольцо — давняя и великая его забота, и, быть может, этот поход станет завершением его тяжких трудов. Остальных спутников предоставят три Свободных Народа — эльфы, гномы и люди. От эльфов вызвался идти Леголас, от гномов Гимли, сын Глоина. До горных перевалов они будут с тобой, а может, и дальше. Ну а от людей, конечно, пойдет Арагорн, сын Араторна: кому сопровождать Кольцо, как не наследнику Исилдура.

— Бродяжник! — радостно воскликнул Фродо.

— Он самый, — улыбнулся Арагорн. — Видишь, я опять набиваюсь тебе в попутчики.

— Да мне самому хотелось тебя попросить, очень хотелось, только я думал, что ты пойдешь в Минас-Тирит с Боромиром.

— Туда я и собираюсь, — пояснил Арагорн. — Сломанный меч скоро перекуют, и он вновь будет годен для боя. Но нам по пути, отшагаем вместе не одну сотню миль. И Боромир с нами отправится — он отважный воин.

— Остается найти еще двоих, — промолвил Элронд. — Но это нетрудно, охотники в Разлоге найдутся…

— А нас что же, побоку?! — возмущенно воскликнул Пиппин. — Нам, выходит, и места нет! Мы тоже хотим идти с Фродо!

— Это лишь потому, что даже представить себе не можете, что ждет его впереди, — возразил Элронд.

— Так же, как и сам Фродо, — неожиданно поддержал Пиппина Гэндальф. — Да и никто из нас, ни я, ни премудрый Элронд. Оно конечно, знай они побольше, наверное, бы оробели и отступились — а потом от стыда сгорели, что не пошли. Они верные друзья, а на дружество в таком деле надежды больше, чем на мудрость или могущество. Тебе ведь ведомо, что даже столь великий воитель, как Глорфиндел, не сможет взять штурмом Темную Башню или силой расчистить путь к Огненной горе.

— Резон в твоих словах есть, — задумчиво произнес Элронд, — но у меня все же остаются сомнения. Этих двоих я собирался отослать домой, ведь у них в Хоббитании неспокойно. Они знают тамошние порядки и сумели бы предупредить о надвигающейся опасности: своих-то хоббиты послушают. И уж во всяком случае младшего — Перегрина Тука — отпускать нельзя. Уж больно он юн, не могу я на сердце такой груз взять.

— Тогда, — решительно заявил Пиппин, — меня придется бросить в темницу или отправить домой в мешке. Иначе все равно убегу!

— Будь по-твоему, — неохотно уступил Элронд. — Итак, все решено — вас уже девять. Готовьтесь, через неделю — в поход.

Эльфы-кузнецы перековали меч Элендила. На клинке выбили герб: семь звезд между полумесяцем и лучистым солнцем. По всему лезвию вились охранные руны, ибо Арагорн, сын Араторна, отправлялся на войну к рубежам Мордора. Прекрасен был возрожденный меч: в его дивном сиянии мешались красноватые отблески солнца и холодные переливы лунного света. Эльфийские умельцы придали ему удивительную прочность и остроту, а Арагорн нарек его новым именем. Отныне меч звали Андрил, Пламя Запада.

Арагорн и Гэндальф почти все время проводили вместе: стараясь хоть в какой-то мере предугадать грядущие опасности, они подолгу корпели над картами дальних земель и пожелтевшими страницами древних хроник. Порой к ним присоединялся и Фродо, но особо в разыскания не вникал. Всецело положившись на куда более опытных путешественников, он предпочитал почаще видеться с Бильбо.

Вечерами хоббиты частенько сиживали в Каминном зале, где среди прочих преданий Средиземья им, как и обещал Арагорн, довелось-таки полностью услышать сказание о Берене, Лютиэн и овладении Сильмарилом. Днем, покуда Мерри и Пиппин болтались по окрестностям, Фродо с Сэмом все больше сиживали в маленькой каморке Бильбо. Старый хоббит читал им выдержки из своей (похоже, все еще далекой от завершения) книги, перемежая стихами, или заставлял Фродо рассказывать о дорожных приключениях, записывая каждое слово.

Забежал Фродо к дядюшке и утром последнего дня. Сэма не было, он в сотый раз проверял, все ли собрано в дорогу. Завидя племянника, Бильбо притворил дверь, вытащил из-под кровати деревянный сундук и, подняв крышку, стал шарить внутри.

— Твой-то меч тут, у меня, — бормотал старый хоббит. — Только ведь он сломан, сам знаешь. Хотел отдать его эльфам на перековку, да все как-то недосуг было, а теперь уж поздно. А куда в дорогу, да без меча? Знаешь что, возьми-ка ты мой.

Бильбо достал из сундука маленький, как раз по хоббитской руке, меч в потертых кожаных ножнах. Он потянул за рукоять, и комнатушка неожиданно осветилась холодным блеском отполированного клинка.

— Зовется он Жало, и уж поверь, не напрасно. Острющий… — Безо всякого видимого усилия Бильбо глубоко вогнал острие в деревянную балку.

— Бери, не пожалеешь. Мне-то он уже всяко не понадобится.

Фродо принял меч с благодарностью.

— И вот… — Бильбо извлек наружу небольшой, но с виду тяжелый сверток, — еще одна штуковина небось сгодится. — Он развернул старую материю, и на свет появилась свитая из мельчайших серебристых колечек, переливающаяся, подобно ледяной чешуе, кольчуга. Ворот ее украшали прозрачные самоцветы, пояс — вставки из хрусталя и жемчуга.

— Славная вещица, верно? — молвил Бильбо, любуясь тем, как мерцает кольчуга на свету. — Красивая, а пуще того — полезная. Гномья работа, мне ее Торин подарил. Собравшись уйти, я забрал ее из Мутеня: унес с собой все, что напоминало о давнем приключении, кроме, конечно, Кольца. Но она мне здесь ни к чему, так разве, поглядеть… Как наденешь, она совсем не тяжелая, двигаться ничуть не мешает.

— Так ведь это… — смущенно пробормотал Фродо. — Выглядеть-то в ней я буду как — не чудно ли?

— Э… — усмехнулся Бильбо. — Помнится и я, как ее увидел, то же самое подумал. Выбрось из головы, тебе ж не по Хоббитону в ней разгуливать. А еще лучше — надень под куртку, чтобы никто не видел. Давай, давай. Надевай, и никому ни слова. Пусть останется нашим с тобой секретом. Мне спокойнее будет. Она даром что тонкая, а попробуй пробей. Сдается мне, — тут голос старого хоббита упал до шепота, — ее не возьмет даже клинок Черного Всадника.

— Ладно, попробую, — неуверенно согласился Фродо. Бильбо помог ему облачиться в кольчугу. Когда племянник заправил ее в штаны и натянул сверху куртку, старый хоббит отступил на шаг и пригляделся.

— Никто ничего не заподозрит, — заверил он. — Пусть она принесет тебе удачу… — неожиданно Бильбо отвернулся к окошку и ни с того ни с сего принялся насвистывать какой-то мотивчик.

— Даже не знаю, как мне тебя благодарить, — растроганно произнес Фродо.

— А, брось… — Бильбо дружески хлопнул племянника по плечу и охнул, ушибив руку. — Экий ты твердый сделался! Какие уж там благодарности, хоббиты все должны быть заодно, а уж тем паче Беббинсы. Лучшее, что ты можешь для меня сделать, это не лезть без надобности на рожон и вернуться целым и невредимым. Я постараюсь закончить свою книгу к твоему возвращению, а там вместе и за новую возьмемся. Ты запоминай все, что приключится в пути, и ежели песни какие услышишь или там предания… — тут Бильбо умолк, снова отвернулся к окну и тихонько запел:

Сижу у печки, вижу сны:

Как будто летний день,

Луга, цветочки, мотыльки,

Жара, томленье, лень.

Потом — осенняя пора,

Желтеющий листок

И солнце белое с утра,

И свежий ветерок.

А я у печки вижу сны,

Каков он будет, свет,

Когда я не дождусь весны,

Что за зимою вслед.

И понимаю я во сне,

Что есть на свете сны,

Которых не увидеть мне,

Как не видать весны.

Сижу у печки, вижу сны

Про годы, города,

Про то, что было, то, что есть,

И то, что есть всегда.

Но я не сплю, хоть вижу сны,

И каждый звук ловлю:

А вдруг ко мне и не во сне

Придут, кого люблю.

Шло к концу декабря, день стоял холодный и хмурый. Восточный ветер раскачивал сосны, что темнели на склонах холмов, и гулял меж облетевших ветвей садовых деревьев. Торопливо уплывали на запад рваные низкие облака. Выступать из Разлога спутникам предстояло в сумерках, ибо Элронд советовал хотя бы первое время идти ночами.

— Вам необходимо таиться, — напутствовал он. — У Саурона множество слуг, и вас будут высматривать во все глаза. Враг наверняка уже знает о поражении Всадников и исходит злобой. Скоро север наводнят его соглядатаи: и двуногие, и четвероногие, и крылатые. Так что остерегайтесь даже неба над головой.

Военного снаряжения с собой взяли немного: в пути предстояло полагаться на скрытность, а не на силу. Арагорн, вновь облачившийся в видавший виды буровато-зеленый плащ Следопыта, не стал брать никакого другого оружия, кроме Андрила. На поясе Боромира висел длинный меч, с виду походивший на Андрил, хотя и не столь прославленный. Помимо того у него были щит и боевой рог.

— Пусть трепещут недруги Гондора, когда его зов огласит ущелья, — промолвил воин и поднес рог к губам. Громовое эхо прокатилось по склонам, заставив всех в доме Элронда вскочить на ноги.

— А вот с этим поосторожнее, — сказал Элронд. — Убери рог, тебе не скоро доведется протрубить снова. Не раньше, чем окажешься у рубежей своей родины.

— Может, и так, — ответил гондорец, — я понимаю, что дальше придется идти крадучись, но этот звук всегда возвещал о моем выступлении в поход. Негоже воину начинать такое дело по-воровски.

Гимли, один из всех, открыто облачился в короткую стальную кольчугу, с виду довольно тяжелую, но ведь гномам нипочем любая ноша. К поясу он пристегнул боевой топор с широким лезвием. Леголас имел лук, полный колчан стрел и длинный кинжал в белых ножнах. Хоббиты вооружились мечами, прихваченными из могильного склепа, Фродо опоясался Жалом. О том, что на нем тоже кольчуга, он никому не сказал, благо со стороны было совсем незаметно. Гэндальф на сей раз не удовлетворился посохом, обычным оружием странствующего мага. У его бедра висел эльфийский клинок Гламдринг, точь-в-точь похожий на принадлежавший ему некогда Оркрист, что ныне покоился на груди Торина, погребенного в недрах Одинокой горы.

Попечением Элронда отряд был снабжен всем необходимым для странствий по зимнему бездорожью. Запасную теплую одежду — куртки и плащи, подбитые мехом, — снедь, одеяла и прочее снаряжение навьючили на пони, того самого, что проделал путь от Пригорья до Разлога. Только теперь никто не узнал бы в нем костлявого, полудохлого одра: конек отъелся, шкура его лоснилась — хоть сейчас Пивнюку на вывеску. Насчет пони поначалу были сомнения, но взять его настоял Сэм — сказал, что Билл (такую уж он дал ему кличку, не иначе как в память о прежнем хозяине) зачахнет с тоски, коли останется.

— Это ж такой умник, — нахваливал пони Сэм, — соображением так не скотинка, а чисто хоббит. Побудь он тут, у эльфов, подольше, так и заговорил бы, точно бы заговорил. Но я его и без слов понимаю. Как глянул он на меня, так глазенками и сказал, ну ровно господин Пиппин, прошу, конечно, прощения: «Коли ты, Сэм, меня не возьмешь, сам за тобою побегу». Зачем животину обижать, да и в дороге будет подспорье.

Обижать животину не стали: Билла зачислили в отряд. Выглядел он не в пример довольнее всех прочих, оно и понятно — не знал ведь, куда идет да зачем.

Сборы были закончены, прощальные слова сказаны, и спутники собрались у крыльца, поджидая задержавшегося Гэндальфа. Внутри, в огромном зале, полыхал камин, наполняя окна мягким золотистым светом. Бильбо молча стоял рядом с Фродо, зябко кутаясь в плащ. Арагорн сидел на ступенях, задумчиво опустив голову: что значил для него этот час, в полной мере знал, пожалуй, только Элронд. Фигуры остальных смутно угадывались в сгустившемся сумраке.

Сэм придерживал под уздцы пони и время от времени уныло посматривал вниз, туда, где шумела стремительная река. Почему-то сейчас приключения манили его меньше, чем когда-либо в жизни.

— Эх, Билл, бедолага, — бормотал он. — И угораздило же тебя с нами связаться. Сам не понимаешь, на что напросился. Остался бы здесь, сено жевал душистое да ждал, когда травка зазеленеет…

Билл взмахнул хвостом, но, кажется, вопреки ожиданиям Сэма, промолчал. Сэм поправил заплечную котомку и перебрал в памяти все уложенное туда и во вьюки: не забыл ли чего. Так: коробочка с солью — где в пути сольцой разживешься — плошки-котелки всякие, табачок (маловато, конечно, но уж тут ничего не поделаешь), трут, кремни, носки теплые, то да се… Господин Фродо о таких мелочах думать не станет, а вот как приспичит, он, Сэм, достанет и скажет: «Извольте, сударь, я ничего не упустил».

— А веревка! — хлопнул себя по лбу хоббит. — Вот ведь башка дырявая, сам же прошлым вечером твердил: «Не забудь, Сэм, насчет веревки, а то хватишься, а ее и нет». Так оно и вышло, где ее теперь взять?

В этот момент на верхней ступеньке появились Элронд и Гэндальф. Остальные подступили поближе.

— Вот вы и уходите, — молвил владыка Разлога. — Выслушайте мое последнее напутствие. Хранитель Кольца выступает в путь к Роковой горе. Он должен денно и нощно помнить, что ему доверено: с Кольцом нельзя расставаться, нельзя отдавать его никому — разве что своим спутникам, да и то в крайней нужде и на короткое время. Бремя лежит на Хранителе, остальные лишь добровольные помощники и свободны в своих решениях. Возможно, кто-то изберет другой путь или повернет назад — это уж как распорядится судьба. Никому из нас не ведомо, с какими испытаниями придется столкнуться, но помните — чем дальше вы зайдете по избранному пути, тем труднее будет вернуться. Я не связываю вас никакими обетами…

— А не напрасно ли? — спросил Гимли. — Ненадежен тот, кто может сказать «прощай», едва выйдя в дорогу.

— Возможно, — отвечал Элронд. — Но так ли уж надежен дающий клятву пройти до конца путь во мраке, если он не ведает, что такое ночь?

— Однако клятва может укрепить слабого духом, — упорствовал гном.

— Или сломить его, — заключил Элронд. — Не стоит пытаться заглянуть далеко вперед — это бесполезно. Укрепите свои сердца и будьте готовы ко всему. Прощайте, и да будет с вами благословение эльфов, людей и всех Свободных Народов. Да осияют звезды вашу дорогу!

— Удачи вам… доброй удачи! — запинаясь от волнения проговорил Бильбо. — Фродо, мой мальчик, дневник ты вести, конечно, не сможешь, но уж будь добр, вернись да расскажи старику, как все было. И не пропадай надолго.

Уходящих провожали эльфы. На сей раз не было слышно ни смеха, ни музыки, ни песен — звучали лишь пожелания доброго пути. Наконец мелодичные голоса смолкли: путники вышли на дорогу и растворились в сумраке.

Перейдя мост через Бруинен, взобрались по крутой, извилистой тропке на поросшее шелестевшим на ветру вереском плоскогорье и оттуда бросили последний взгляд на оставшуюся внизу долину и теплые огни Последней Приветной Обители. Лежавшая впереди дорога уходила в ночь.

Впрочем, дороги придерживались недолго, только до памятного хоббитам брода, где отряд повернул на юг. Дальше многие и многие мили предстояло идти по пустынной каменистой равнине, ограниченной с востока горным хребтом. Вздумай путники перевалить гряду, они оказались бы в плодородной долине Великой Реки, где идти, конечно же, несравненно легче, но и опасность попасться на глаза Вражьим приспешникам гораздо выше. Путь по безжизненным западным предгорьям казался безопаснее: здесь бывали лишь эльфийские патрули из Разлога, и Вражьих лазутчиков до сих пор почти не встречали.

Впереди шел Гэндальф, рядом с ним Арагорн, знавший местность настолько, что ночь ничуть не была ему помехой. Остальные следовали тесной цепочкой, замыкал которую Леголас, как и все эльфы, видевший в темноте немногим хуже, чем при солнечном свете. Начало похода оказалось изматывающим: больше всего Фродо запомнился неугомонный пронизывающий ветер. Темные ночи сменились пасмурными днями, а с гор веяло и веяло холодом, от которого не спасала самая теплая одежда. Согреться не удавалось ни на ходу, ни на отдыхе. Привалы устраивали ближе к полудню; забывались беспокойным сном, забившись в какую-нибудь лощину или заросли терновника — темные островки колючих кустов попадались довольно часто. Ближе к вечеру спящих поднимал караульный. Костров не разводили, так что есть приходилось всухомятку, а после холодной безвкусной еды очередной ночной переход казался особенно утомительным.

Унылая местность совершенно не менялась, и хоббитам поначалу казалось, будто они ползут как улитки, а то и вовсе топчутся на месте. Однако горный кряж хоть и медленно, но приближался. К югу от Разлога скалистые отроги выдавались на запад, и со временем путники вступили в предгорье. Теперь все чаще попадались утесы или расщелины, на дне которых пенились стремительные потоки. Извилистые тропки, редкие и давно заброшенные, помогали мало: пойдешь по такой, а она или в скалу упрется, или выведет прямиком к обрыву.

Спустя две недели погода переменилась. Ветер сначала стих, а потом задул снова, на сей раз с севера. Он разогнал облака, позволив наконец проглянуть бледному зимнему солнцу. Ясный холодный рассвет застал проковылявших всю ночь путников у подножия невысокого гребня, поросшего старыми падубами, чьи корявые серовато-зеленые стволы казались высеченными из тех же камней, на которых деревья укоренились. На ветвях еще темнела листва, и в свете утренней зари глянцевито поблескивали красные ягоды.

Далеко на юге смутно вырисовывался высоченный хребет — Фродо подумалось, что продолжая идти в том же направлении, они непременно уткнутся в его подножие. Слева вздымались три отдельных пика: ближайший и огромнейший из них походил на чудовищный клык. Окровавленный клык, ибо, хотя его вершина была припорошена снегом, косые рассветные лучи окрасили ее багрянцем.

Подошел Гэндальф. Присмотревшись из-под ладони к заснеженным вершинам, он удовлетворенно хмыкнул.

— Совсем неплохо. Мы уже подошли к рубежам земли, которую люди прозвали Холлин, а жившие там в более счастливые времена эльфы именовали Эрегионом. Ворону от Разлога лететь сорок пять лиг, но нам пришлось отмахать гораздо больше — не по прямой ведь шли. Теперь малость отогреемся — в Эрегионе теплее. Правда, и стеречься придется сильнее, чем в этой пустыне.

— Лучше уж стеречься, чем этак мерзнуть, — отозвался Фродо, откидывая капюшон и с удовольствием подставляя лицо солнышку.

— Э, а впереди-то горы, — заметил Пиппин. — Мы что, ночью к востоку уклонились?

— Никуда мы не уклонились, — отвечал Гэндальф. — Просто дни были пасмурные, небо прояснилось, вот ты и стал видеть дальше. За этими пиками гряда уходит на юго-запад. Неужто ты не удосужился хоть разок заглянуть в карту, ведь в доме Элронда их множество?

— Да заглядывал я, — досадливо отмахнулся Пиппин. — Только мало что понял, а запомнил и того меньше. Рисунки всякие, загогулины… вон, Фродо, он небось в этом разбирается.

— А мне никаких карт не надобно, — молвил подошедший Гимли. Гном встал рядом с Леголасом, и глаза его возбужденно сверкали. — Ведь это земля моих отцов. Образы Трех Вершин наш народ запечатлел в металле и камне, воспел их в несчетных преданиях и легендах. Вот они — Бараз, Зирак и Шатур, горы нашей мечты.

Лишь единожды в жизни, и то издали, довелось мне увидеть их наяву, но как мог бы я не узнать гор, под которыми лежит Казад-Дум, Гномьи Копи, что ныне прозвали Черной Бездной, или, по-эльфийски, — Морией. Перед нами Баразинбар, Багряный Рог, или Жестокий Карадрас, а чуть дальше Среброзуб и Тучеглав: Келебдил Белый и Фануидол Серый. Мы зовем их Зиракзигил и Бундушатур.

Там, в тени высоких отрогов Мглистых гор, сокрыта долина, что вечно пребудет в памяти гномов: Азанулбизар, Темноводье, или, на эльфийский лад, Нандухирион.

— В Темноводье-то нам и надо, — объявил Гэндальф. — Западным склоном Карадраса мы поднимемся к седловинке, известной под именем Багряных Врат, а оттуда Темноводной Лестницей спустимся в гномью долину. Туда, где лежит Зеркальное озеро и бьют холодные ключи, дающие начало реке Среброструйной.

— Непроглядно темны воды Келед-Зарама, — торжественно, нараспев произнес Гимли. — Холодны как лед ключи Кибил-Нала. Сердце мое трепещет при мысли о том, что скоро я смогу их увидеть.

— Да принесет тебе это радость, мой добрый гном, — доброжелательно откликнулся маг. — Хотя она будет лишь мимолетной, надолго в долине мы не задержимся. Оттуда наш путь вниз по течению реки, по Среброструйному логу, затем через тайные чащобы к Андуину, а там… — Гэндальф замолк.

— Ну, дальше-то куда? — спросил Мерри.

— А там видно будет, — неопределенно ответил маг. — Что толку загадывать наперед? Порадуемся лучше тому, что без урона осилили первую часть пути. Здесь можно будет отдохнуть как следует. В Эрегионе и воздух-то другой, дышится легче. Земля, где когда-то жили эльфы, долго не поддается порче.

— Это верно, — подтвердил Леголас. — Но здешние сородичи нам, эльфам Лихолесья, всегда казались странными. Ни трава, ни деревья уже не помнят о них, а вот камни… камни и по сей день их оплакивают. Слышите? «Они извлекли нас на Свет, они одарили нас красотой, они вдохнули в нас жизнь и покинули нас навеки». Да, эльфы Эрегиона давным-давно ушли к Гаваням.

Лагерь в то утро разбили в глубокой лощине, укрытой за ветвями падубов. Впервые за долгое время решились развести костер: все истосковались по горячему, и еда — никто не знал, завтраком ее считать или ужином, — показалась на удивление вкусной. Спать не спешили: решено было сделать привал на целые сутки, так что пуститься в путь предстояло лишь на закате следующего дня. Настроение заметно улучшилось, один Арагорн почему-то выглядел обеспокоенным. Он словно места себе не находил: поднимется на гряду, постоит под деревом, оглядится, опять в лощину вернется… В конце концов это привлекло внимание беззаботно болтавших хоббитов.

— Эй, Бродяжник! — окликнул Мерри. — Что ты там забыл наверху? Или тебе восточного ветра недостает?

— Ветра не ветра, — серьезно ответил Следопыт, — а кое-чего и вправду недостает. Я Холлин знаю, бывал тут в разные времена года. Люди здесь никогда не жили, зато зверушек всяких непуганых и особенно птиц всегда было полно. А сейчас все как повымерло. Сколько ни прислушиваюсь, на целые мили ни одного звука, разве что земля вашей болтовне вторит. В чем тут дело — в толк не возьму?

Гэндальф с неожиданным интересом поднял глаза.

— А может, это мы живность перепугали? — предположил он. — Четыре хоббита, люди, эльф, гном… компания немалая.

— Может, и мы, — пожал плечами Арагорн. — Но тут и другое… Прежде это место так и дышало покоем, а нынче меня не оставляет тревога.

— Давайте-ка поутихнем, — обратился маг к остальным. — Раз уж с нами Следопыт, да еще такой, как Арагорн, надо во всем полагаться на его чутье. И первым делом выставим часового…

Веселья сразу поубавилось, и скоро все улеглись. Караулить выпало Сэму, но Арагорн составил хоббиту компанию — ему не спалось. Едва смолкли последние разговоры, Сэм тоже ощутил мертвую, гнетущую тишину, столь глубокую, что каждый случайный звук — пони переступит копытами или кто во сне засопит — заставлял его вздрагивать. Стоило потянуться, и он отчетливо услышал хруст собственных суставов. Солнце поднималось все выше, небо сияло голубизной, и только далеко на юге появилось темное пятнышко, вроде как тучка. Оно быстро приближалось.

«С чего бы это? — неожиданно подумал Сэм, — ветра-то нету».

— Эй, Бродяжник, — шепнул он. — Что там такое? На облако не похоже.

Арагорн не ответил: он напряженно всматривался в небо. Впрочем, спустя несколько мгновений Сэм и сам понял, что видит никакую не тучу, а огромную стаю птиц. Летели они очень быстро, но не прямо, а зигзагами, рыская из стороны в сторону, словно выискивали что-то на земле и хотели просмотреть всю равнину.

— Ляг и замри! — внезапно шепнул Арагорн, увлекая хоббита за собой. И вовремя: целый птичий отряд, отделившись от основной стаи, понесся к лощине. «Да это же вороны! В жизни не видал таких здоровенных!» — успел подумать Сэм, прежде чем небо на миг затмилось и уши заполнились хриплым карканьем. Как только тень промелькнула и сошла, превратившись в точку на северо-западе, Арагорн вскочил на ноги и растолкал Гэндальфа.

— Вставай! Над Холлином летают вороны, целые полчища! Причем нездешние — это кребайн из Фангорна или Серых Земель. Конечно, на юге их могло что-то спугнуть, но не в таком же количестве. Летели они странно, как будто к земле присматривались. А в высоте, над воронами, я приметил еще и ястребов. Просто так те и другие вместе летать не станут. Боюсь, придется нам сегодня вечером уходить: за Холлином установлена слежка.

— Но в таком случае Багряные Врата тоже взяты под наблюдение, — промолвил Гэндальф. — Не представляю, как мы ими пройдем… Ладно, об этом потом подумаем. А уйдем сегодня, тут уж ты прав.

— Хорошо еще, костерок наш едва теплился и почти не дымил, — добавил Арагорн. — Кребайн его не заметили. Сейчас затопчу и раскидаю, чтобы следа от него не осталось. О кострах теперь надолго забудем.

— Ну что за напасти на наши головы! — принялся сетовать Пиппин, проснувшись и узнав, что костра больше не будет, а ночью предстоит двигаться дальше. — Из-за какого-то гнусного воронья все насмарку! А я размечтался: думал, встану, поем горяченького…

— Мечтать никому не заказано, — мрачно усмехнулся Гэндальф. — Мечтай дальше, у нас впереди сплошные пиршества. Мне вот тоже трубочку раскурить охота, ноги погреть… Одно утешает: идем на юг, а там потеплее будет.

— Как бы жарко не стало, — шепнул Сэм на ухо Фродо. — Ну да ладно, может, доберемся до горы этой Роковой, а там и домой пойдем. Я-то, дурень, признаться совсем было решил, что мы у цели. Принял за нее Багряный Рог: ухо ведь одинаково слышит, что «Рог», что «Рок». Сообразил, что к чему, только когда Гимли гору по-своему назвал — Брабр… Барабзи… Тьфу, на этих гномьих словечках язык поломать недолго!

В картах Сэм разбирался хуже Пиппина, а огромные расстояния совершенно сбивали его с толку: он давно потерял счет милям и лигам.

До вечера никто носу не казал из лощины. Птицы появлялись еще несколько раз и окончательно улетели на юг, лишь когда заалел закат. Поход продолжили под прикрытием сумерек: шли на юго-восток, к подножию Карадраса, вершина которого еще багровела в последних лучах заходящего солнца. На бледном небе уже начинали проступать звезды.

Арагорн быстро нашел хорошую тропу. Фродо подумалось, что это не иначе как остатки древней, некогда ровной и широкой дороги, что вела от Холлина к горному перевалу. Взошла полная луна, в ее бледном свете утесы и валуны по краям дороги отбрасывали резкие черные тени. Впрочем, это не были просто куски скальной породы — приглядевшись, на них можно было заметить слабые, почти стертые временем следы искусной резьбы.

В холодный, промозглый предрассветный час, когда луна уже висела над горизонтом, Фродо случайно поднял глаза и увидел (или, скорее, почувствовал) промелькнувшую высоко в небе тень. Звезды на миг затмились, потом выступили снова. Хоббита пробрало холодом.

— Ты ничего не заметил? — шепнул он в затылок шедшему впереди Гэндальфу.

— Вроде как смерклось на секунду, — отозвался маг. — Может, облако?

— Что-то я не припоминаю, чтобы облака летали так быстро, да еще против ветра, — не оглядываясь, пробормотал Арагорн.

Больше в ту ночь никаких теней не пролетало, а утро оказалось еще более погожим, чем прошлое. Правда, вновь поднявшийся восточной ветер принес с собой надоевший холод. Еще две ночи путники неустанно продвигались вперед, все медленнее и медленнее, а тропа все круче забирала вверх. На третье утро они вплотную приблизились к Карадрасу, могучему пику с посеребренной снегом вершиной и голыми, тускло-красными, словно вымазанными кровью склонами. Ветер сменился на северо-восточный, небо потемнело, свет бледного рассветного солнца едва пробивался сквозь свинцовые тучи. Гэндальф то и дело принюхивался и оглядывался.

— Зима наступает нам на пятки, — сказал он вполголоса Арагорну. — Снега на вершинах прибавилось, кое-где уже и склоны припорошило. А нам сегодня подниматься к Багряным Вратам. Тропа узкая, на ней не укроешься. Нарваться здесь на засаду проще простого, да и непогода может насолить нам пуще всяких врагов. Ты все еще уверен, что мы выбрали верную дорогу?

Слова эти не укрылись от слуха Фродо. Поняв, что Следопыт с магом продолжают какой-то давний спор, он навострил уши.

— Сам ведь знаешь, я с самого начала не ждал от этой дороги ничего хорошего, — отозвался Арагорн. — Чем дальше мы идем, тем опаснее: всех возможных препон нам не предугадать. Но как еще перевалить горы? Дальше проходов на юг нет, до самой Роханской Щели, а после твоего рассказа о предательстве Сарумана я бы поостерегся туда соваться. Кто знает, на чьей стороне теперь конники Марки?

— Все так, — кивнул головой Гэндальф. — Но ведь есть и другой путь, мы о нем говорили. Тайный путь, темный, но…

— То-то и оно, что темный. Оставь этот разговор, хотя бы до поры. Вернемся к нему, ежели Карадрас окажется непреодолимым, а покуда никому ни слова.

— Но мы должны прикинуть все возможности сегодня же, — настаивал маг.

— Хорошо, — неохотно согласился Арагорн. — Пока поразмыслим, взвесим все «за» и «против», а потолкуем попозже.

Ближе к вечеру, когда остальные спутники подкреплялись перед дорогой, Гэндальф с Арагорном отошли в сторонку и принялись совещаться, поглядывая на Карадрас. Фродо исподтишка наблюдал за ними, гадая, чем же завершится спор. Могучий пик словно насупился, склоны его потемнели, вершину затянули хмурые тучи, но когда вернувшийся маг объявил, что решено, невзирая на погоду, продолжить подъем к перевалу, хоббит воспринял это известие с облегчением. Что там за «тайный и темный» путь, он, конечно, понятия не имел, однако считал — коли уж Арагорн опасается, лучше держаться от этого пути подальше.

— Судя по тому, что мы видели на равнине, — объявил Гэндальф, — Багряные Врата могут стеречь Вражьи соглядатаи. Но есть и другая опасность: погода портится, мы того и гляди можем попасть в пургу. Придется идти как можно быстрее. До седловины отсюда никак не меньше двух переходов, так что пора собираться. Темнеет сейчас рано.

— Позволь мне кое-что добавить, — вмешался обычно не слишком словоохотливый Боромир. — Я родился у подножия Белых гор, не раз поднимался к самым вершинам, и каково приходится путникам на горных тропах, знаю не понаслышке. Будет снегопад, не будет, а вот стужа там, наверху, лютая. Много ли толку хорониться от врагов, ежели мы просто замерзнем на смерть? Без костра не обойтись, а дальше пойдут сплошные голые скалы, ни кустов, ни деревьев. Пока можно, надобно наломать хворосту: пусть каждый возьмет вязанку себе по силе.

— А Билл возьмет малость побольше прочих, правда? — сказал Сэм, поглаживая пони по холке. Тот ответил взглядом выразительным и довольно мрачным.

— Ладно, — согласился Гэндальф. — Будь по сему, но костер разведем только в крайнем случае. Если придется выбирать между огнем и смертью.

Поначалу продвигались довольно быстро, но чем дальше, тем круче становился склон, да и тропу все чаще загромождали обрушившиеся обломки скал. Небо затянуло тучами, пала непроглядная тьма. Меж скал с воем гулял пронизывающий ветер. К полуночи достигли уступа: отсюда ставшая совсем узкой тропа сворачивала налево и взбиралась по чуть ли не отвесной каменной стене. Справа во мраке таилась бездонная пропасть.

Поднявшись еще немного и остановившись перевести дух, Фродо почувствовал мягкое прикосновение к своей щеке. Он поднял руку и разглядел в темноте несколько севших на рукав снежинок. Хоббит двинулся дальше, но уже скоро снег повалил очень густо. Гэндальф и Арагорн шли всего лишь в двух шагах впереди, но теперь их фигуры были почти неразличимы за белесой завесой.

— Не нравится мне все это, — ворчал державшийся за спиной Фродо Сэм. — Снежок, он ведь когда хорош — погожим утречком, да и то, ежели под одеялом лежишь, а им из окошка любуешься. Лучше бы в Хоббитоне этак поднавалило, детишкам на радость.

Во всей Хоббитании, за исключением разве что Северного Удела, обильные снегопады были редкостью и считались прекрасным поводом для всяческих забав. Ничего худого хоббиты в морозце не видели — суровую зиму 1311 года, когда стаи белых волков перешли скованный льдом Брендивин, нынче помнил один только Бильбо.

Гэндальф остановился. Под ногами намело уже по щиколотку, толстый слой снега налип на плечи и капюшон плаща.

— Этого-то я и боялся, — проворчал он. — Что скажешь теперь, Арагорн?

— Скажу, что опасался того же, — отозвался Следопыт. — Но меньше, нежели других напастей. Да и странно это: в южных краях так сильно метет нечасто, разве что у самых вершин. А мы ведь еще невысоко поднялись, здесь обычно за всю зиму и траву не припорошит.

— Уж не Вражьи ли это происки? — молвил, подойдя к ним, Боромир. — У нас говорят, что в горах, у своих рубежей, он повелевает даже бурями. Сила его велика, да и пособников у него не счесть.

— Длиннющие же он отрастил руки, — проворчал Гимли, — коли исхитрился понагнать сюда с севера столько снега, лишь бы нам досадить.

— Длинней не бывает, — мрачно согласился Гэндальф.

Пока стояли и разговаривали, ветер стих, да и снегопад почти прекратился. Приободрившись, двинулись дальше, но не успели одолеть и четверти мили, как вынуждены были остановиться снова. Ветер усилился, снег повалил гуще, а скоро разразился настоящий буран. Даже могучему Боромиру было нелегко продолжать путь, что уж говорить о хоббитах. Согнувшись в три погибели, они ковыляли в хвосте: крепились, конечно, как могли, но все понимали, что если буран не кончится, далеко им не уйти. Ноги у Фродо налились тяжестью, Пиппин начал отставать. Гимли, и тот угрюмо ворчал, а ведь гномы славятся своей выносливостью.

Внезапно — словно по команде, хотя никто не проронил ни слова — все застыли на месте. Из окружавшего их мрака доносились странные звуки. Возможно, то просто завывал в расщелинах ветер, но слишком уж жутким был этот вой, а многократно подхваченный горным эхом, он больше всего походил на злорадный смех невидимого великана. Откуда-то сверху на тропу обрушился камень, за ним другой, третий… Спутники прижались к стене: камни теперь сыпались градом. Скоро к дробному стуку добавился раскатистый грохот — вниз стали скатываться тяжеленные валуны.

— Дальше нам не пройти, — заявил Боромир. — Пусть кто хочет назовет это ветром, но я ясно слышу злобные голоса, да и камни эти… Не сами они посыпались, их сбрасывают.

— И все-таки это ветер, — отозвался Арагорн. — Однако не простой ветер, тут ты прав. В мире немало сил, враждебных двуногим, хотя вовсе не все они служат Саурону. Иные древнее его и преследуют собственные цели.

— Дурная слава о Карадрасе идет с незапамятных времен, — добавил Гимли. — Его прозвали жестоким, когда о Сауроне никто и слыхом не слыхивал.

— Не так уж важно, кто наш враг, — заметил Гэндальф. — Главное, что нам с ним не совладать.

— Что же тогда делать? — в отчаянии вскричал Пиппин, который и на ногах-то держался, лишь опираясь на плечи Мерри и Фродо. Его била дрожь.

— Можно остановиться, можно назад повернуть, — отвечал маг. — Чего нельзя, так это вперед идти. Насколько я помню, чуть выше тропа выходит на открытый склон. Там уж от камней никак не укроешься.

— Не очень-то повернешь, пока буран не кончится, — указал Арагорн. — Позади тропа не лучше, чем впереди: эта скала для нас — лучшее укрытие.

— Ничего себе укрытие, — пробормотал Сэм. — Все одно что стены без крыши домом назвать.

Спутники как можно теснее прижались к скальной стене. От камней и северного ветра она худо-бедно прикрывала, однако снег валил все гуще. Билл стоял впереди хоббитов, заслоняя их от снеговых вихрей, однако возле него уже намело сугроб выше колен. Не будь с ними рослых людей, хоббитов могло бы завалить с головой.

Фродо одолела дремота. Холод уже не чувствовался: он провалился в туманный сон и обнаружил себя сидящим вытянув ноги к приятному теплу очага, из-за которого, откуда-то из теней, доносился голос Бильбо.

— Ну что это за дневник, — ворчал старый хоббит. — Возьми хоть вот эту запись: «Снежный буран двенадцатого января». Стоило возвращаться, чтобы сообщить этакую новость!

— Бильбо, но ведь я так устал, — с трудом ворочая языком, проговорил Фродо. — Отдохнуть хотел, поспать… — Сильные руки встряхнули хоббита, приведя его в чувство. Холод вернулся. Фродо разлепил глаза и понял, что Боромир вытащил его, уже наполовину заметенного, из сугроба и поставил на ноги.

— Надо что-то делать, Гэндальф, — сказал гондорский воин. — Твои маломерки скоро совсем замерзнут.

Маг порылся в котомке и вытащил кожаную флягу.

— Это мирувор, — пояснил он, — целительный напиток Имладриса. Дай сначала хоббитам, а потом по кругу пусти. Но каждому не больше чем по глотку, его беречь надо.

Стоило Фродо отхлебнуть душистого питья, как сонливость слетела: он мигом согрелся и ощутил прилив сил. Остальные тоже приободрились. Однако мирувор улучшал самочувствие, а никак не погоду. Буран не только не унялся, но взъярился пуще прежнего.

— Не развести ли костер, Гэндальф? — спросил Боромир. — Похоже, настало время выбирать, как ты говорил, между огнем и смертью. Похороненными под снегом враги нас, может, и не заметят, но много ли будет с того толку?

— Твоя правда, — согласился маг. — Ежели Вражьим соглядатаям нипочем такая метель, нас они всяко увидят, с костром ли, нет ли.

Хвороста, благодаря предусмотрительности Боромира, хватало, но развести огонь оказалось делом нелегким. Дерево отсырело, ветер задувал искры. Когда гном и эльф отступились, за дело пришлось взяться Гэндальфу. Выбрав вязанку посуше, он поднял ее, подержал перед глазами, а потом звучно произнес: «Наур ан адрайт амен» и прикоснулся к вязанке посохом. Тьму озарила голубовато-зеленая вспышка: хворост занялся мигом, и скоро костер уже полыхал вовсю.

— Ну, — вздохнул маг, — если тут было кому смотреть, я обнаружил себя так, что яснее некуда. Можно сказать, написал: «Гэндальф здесь!», да такими буквами, что отовсюду видны.

Но спутники и думать забыли про каких-то там недругов: главным для них были сейчас тепло и свет. Дерево весело потрескивало, и все радостно протягивали к огню озябшие руки, не обращая внимания на растекавшиеся под ногами талые лужицы. Красные отсветы плясали на изнуренных лицах, а вокруг черной стеной стояла ночь.

Однако хворост прогорал быстро, а снегопаду не было видно конца.

— Ночь тает, — сказал Арагорн, бросив в догоравший костер последнюю вязанку. — Скоро рассвет.

— Увидим ли мы его за такими-то тучами? — проворчал Гимли.

Боромир выступил за пределы кружка света, вгляделся во мглу и радостно воскликнул:

— Буран стихает! Ветер уже не такой сильный.

Фродо устало глазел на вылетавшие из темноты и кружившие над костром снежинки. Ему казалось, что Боромир выдает желаемое за действительное, — какое там стихает, когда снег так и валит. Снова начал одолевать сон. Хоббит попытался отогнать его, встряхнул головой и неожиданно понял, что не слышит больше завывания ветра. Хлопья снега стали крупнее, зато падали гораздо реже. На востоке забрезжил тусклый серый свет.

Скоро из мглы стали проступать очертания укутанного саваном снегов мира. Тропу, которой они прошли, замело полностью, скрыло над нагромождением высоких сугробов. Наверху, грозя новым снегопадом, нависали хмурые, тяжелые тучи.

Гимли поднял глаза и покачал головой.

— Карадрас не отступится, — промолвил он. — Вздумаем лезть наверх, он нас похоронит: снега у него хватит. Надо возвращаться.

Возражений не последовало, однако сказать это было куда легче, чем сделать. Всего в нескольких шагах от кострища снегу навалило выше хоббитского роста, а дальше заносы казались и вовсе непреодолимыми.

— Пусть Гэндальф растопит снег своим посохом и проделает тропку, — предложил Леголас. Сейчас, при свете, стало заметно, что буран, похоже, ничуть не встревожил эльфа — единственный из всех он выглядел бодрым и беззаботным.

— Пусть лучше Леголас слетает на небо за солнышком, — проворчал Гэндальф. — Мой посох солнца не заменит. Снег не хворост, он не горит.

— Не беда, — сказал Боромир, расправляя плечи. — У нас в Гондоре говорят: «Мудрому не по уму, а силачу — по плечу». Прожечь тропу нельзя, а пробить, думаю, можно. Гляньте-ка, буран начался, когда мы обогнули вон тот утес. До него не рукой подать. Расчистим путь дотуда, а дальше, думаю, легче будет.

— Верно, — поддержал Арагорн. — Пойдем вдвоем, так сподручней.

Следопыт несколько превосходил гондорца ростом, зато тот был пошире в плечах. Боромир шел первым, Арагорн следом. Продвигались медленно, с огромным трудом. Местами снег доходил людям до плеч, и Боромир разгребал его в стороны могучими руками, словно плыл против течения. За спинами воинов оставался узкий проход, по бокам которого, словно там прошел плуг, росли снежные отвалы.

— Силачу, конечное, многое по плечу, — с улыбкой произнес Леголас, глядя им вслед. — Но я скажу так: «Хорош пахарь в поле, выдра в воде, а эльф — на траве, на снегу и везде».

С этими словам он взбежал на ближний сугроб, и Фродо только сейчас заметил, что на его ногах не высокие сапоги или прочные башмаки, а легкие туфли, в каких только по дому разгуливать. Но удивило хоббита не это: Леголас не только не проваливался в снег, но и следов-то почти не оставлял, лишь едва заметные отпечатки.

— До встречи, — крикнул он Гэндальфу. — Так уж и быть, попробую привести солнце.

Быстрым летящим шагом, словно ступал по утоптанной песчаной дорожке, эльф обогнал ворочавшихся в белом крошеве людей, помахал рукой и исчез за поворотом.

Остальные продолжали следить за Боромиром и Арагорном, покуда и те не свернули за утес и не пропали из вида. Пришло время томительного ожидания. Тяжелые тучи между тем опустились ниже, в воздухе снова закружились пока еще редкие снежинки.

Минул, наверное, час — хотя хоббитам он показался вечностью, — когда из-за утеса выпорхнул Леголас, а следом за ним появились и люди. Прежде чем они успели подняться, эльф уже стоял перед хоббитами и Гэндальфом.

— Заманить сюда солнышко мне не удалось, — со смехом объявил он. — Оно разгуливает по синим полям юга и, как я понял, вовсе не тревожится о том, что тут какой-то бугорок снежком припорошило. Зато у меня есть обнадеживающие вести для тех, у кого тяжелая поступь. Там, за поворотом, намело такой высоченный вал, что наши силачи и те чуть не отчаялись. Руки у них опустились, а ведь преграда-то была толщиной всего в пару шагов, а дальше тропа почти чистая: снега не хватит и хоббитам ступни охладить. Но я объяснил им, как да что, и теперь все в порядке.

— Я не ошибся, — проворчал Гимли, — проклятый Карадрас наслал этот буран на нас, в других местах никакой метели не было. Он издавна не жалует ни эльфов, ни гномов.

— К счастью, твой Карадрас забыл про людей, — заметил подошедший в этот момент Боромир. — И людей, скажу не хвастаясь, не самых слабых. Конечно, пара хилых сморчков могла бы управиться с той же работой и побыстрее, будь у них лопаты, но так или иначе, тропу мы проторили и теперь готовы принимать благодарности от всех, кто не умеет порхать на манер эльфов.

— Для вас это, может, и тропа, но нам ею все равно не пройти, — уныло поглядывая на протоптанный в снегу проход, сказал Пиппин. Остальные хоббиты промолчали, но они были того же мнения.

— Не падай духом, — усмехнулся Боромир. — Я притомился, спору нет, но кой-какие силенки у меня остались, да и у Арагорна, думаю, тоже. Вас, хоббитов, мы перенесем, а уж остальные сами пройдут. С тебя, господин Перегрин, и начнем. Полезай-ка на закорки да держись за шею покрепче, мне руки еще понадобятся.

Он легко поднял хоббита, усадил на спину и зашагал вперед. Арагорн подхватил Мерри и двинулся следом. Разглядывая проделанный в снегу проход, Пиппин дивился силе Боромира. Даже сейчас, с хоббитом на плечах, он неустанно расширял коридор, чтобы облегчить путь шедшим позади.

Вскоре показался сугроб — сплошная стена снега вдвое выше человеческого роста. Его Боромир с Арагорном насквозь прорывать не стали: вместо того они утоптали снег, устроив что-то вроде моста, плавно поднимавшегося и опускавшегося на другую сторону. Там Пиппина с Мерри опустили на землю. Люди ушли, а они вместе с Леголасом остались поджидать остальных.

Через некоторое время Боромир появился снова, неся Сэма. Позади, по узкой, но уже неплохо утоптанной тропе шел Гэндальф, он вел на поводу Билла, на спине которого поверх вьюков пристроился гном. Замыкали шествие Арагорн с Фродо.

Едва он успел перевалить «мостик» и хоббит соскочил на землю, как послышался оглушительный грохот. Откуда-то сверху, вздымая снежную пыль, покатились камни. Наполовину ослепленные путники вжались в скалу, а когда поднятая камнепадом снежная туча рассеялась, оказалось, что тропы позади больше не существует. Проход был завален наглухо, уже не снегом, а скальными обломками.

— Хватит! — вскричал Гимли. — Прекрати! Не видишь, что ли, мы уходим!

То ли Карадрас внял его просьбам, то ли просто растратил с этой последней вспышкой всю свою ярость, убедившись, что незваные гости получили по заслугам и не дерзнут больше испытывать его терпение, но камнепад прекратился, а там и тучи стали редеть. Как и говорил Леголас, за высоким заносом снега было немного, и вскоре даже хоббиты смогли передвигаться без особого труда. Довольно быстро спустились на тот самый уступ, где их застали первые снежинки. Оттуда, в свете позднего утра, открывался вид на западное предгорье. Где-то там, среди темнеющих внизу холмов, лежала лощина, с которой начался незадавшийся подъем.

У Фродо отчаянно ныли ноги. Он продрог до костей, живот сводило от голода; стоило подумать о долгом и трудном спуске, как голова закружилась, а перед глазами заплясали черные точки. Хоббит затряс головой, потер глаза кулаками, но точки никуда не делись. Они кружили, словно недавние снежинки, ниже уступа, но выше раскинувшейся внизу долины.

— Снова птицы, — промолвил, указывая вниз, Арагорн, и Фродо понял, что со зрением в него все в порядке.

— Тут уж ничего не поделаешь, — вздохнул Гэндальф. — Враг ли их послал, сами ли прилетели, нас ищут или другую добычу, а спускаться придется, и без промедления. Даже на коленях у Карадраса ночевать мы больше не будем.

Путники повернулись спиной к Багряным Вратам и, подгоняемые ледяным ветром, устало заковыляли вниз. Карадрас победил.

Глава 4

Сошествие во тьму

Под вечер вымотались окончательно и решили сделать привал. Со стороны гор, которые остались позади и теперь быстро тонули в сгущавшемся мраке, по-прежнему дул пронизывающий ветер. Гэндальф снова пустил по кругу флягу с мирувором из Разлога, а когда все перекусили, собрал совет.

— Сегодня ночью с места не тронемся, — объявил маг. — Штурмуя перевал, мы растратили столько сил, что без отдыха не обойтись.

— Отдохнем, а потом куда? — спросил Фродо.

— Выбор простой, — отозвался Гэндальф. — Продолжить путь к цели, которой мы не достигли, или вернуться в Разлог.

При упоминании о возвращении Пиппин прямо-таки просиял, Мерри и Сэм тоже радостно встрепенулись. Арагорн с Боромиром не выказали никаких чувств, а вот Фродо беспокойно нахмурился.

— Вернуться было бы здорово, — пробормотал он. — Но это значит отступиться, признать свое поражение. Позор-то какой! Надо идти другой дорогой… если она есть.

— Ты прав, Фродо, — мягко улыбнулся Гэндальф. — Вернуться было бы не только позором, но и бедой, ибо наше поражение неминуемо обернется поражением всех Светлых Сил. Начать поход в другой раз уже не удастся. Кольцо останется в Разлоге: рано или поздно Враг прознает об этом и обрушится на Элронда всей своей мощью. Последняя Обитель падет, Саурон завладеет своим сокровищем и станет неодолимым. Черные Кольценосцы смертельно опасны и сейчас, но все нынешние страхи лишь бледная тень того ужаса, что падет на мир, когда Враг наденет Кольцо Всевластья.

— Я же и говорю, надо идти… — тяжело вздохнул Фродо. — Вопрос в том, как. Ты знаешь другой путь?

Услышав вопрос Фродо, Сэм заметно помрачнел.

— Знаю, — отвечал Гэндальф. — Путь есть, я подумывал о нем с самого начала, еще до выхода. А не поминал о нем потому, что хорошего в нем мало. Да и Арагорн был против, считал, что лучше уж попытаться одолеть перевал.

— Ежели этот путь пострашнее Багряных Врат, то надо говорить не «хорошего мало», а «хуже некуда», — проворчал Мерри. — Скажи лучше сразу, о чем речь, мы хоть будем готовы к худшему.

— Путь, который я имею в виду, ведет в Морийские копи, — медленно произнес маг.

Глаза гнома блеснули, но все остальные непроизвольно поежились. Хоббитов пробрало страхом, а ведь до них о Мории доходили лишь смутные предания.

— В Морию этот путь приведет, только вот выведет ли оттуда? — ни к кому не обращаясь, произнес Арагорн.

— А главное, зачем вообще туда лезть? — подхватил Боромир. — Само слово «Мория» звучит зловеще. Не лучше ли воспользоваться той дорогой, которой пришел в Разлог я? Доберемся до Роханской Щели и пойдем дальше землями рохирримов, верных союзников моего народа. А можно, хоть этот путь и длиннее, пересечь Айсен и выйти к Гондору со стороны Моря, вдоль Длинного Берега и через Лебеннин.

— Нынче все меняется слишком быстро, Боромир, — возразил Гэндальф. — Разве ты забыл, что я рассказывал о Сарумане? С ним я еще переведаюсь, но Кольцо ни в коем случае не должно оказаться поблизости от Айсенгарда. Даже если правитель Рохана верен союзу с Гондором, для нас Роханская Щель закрыта.

Ну а идти побережьем у нас просто нет времени. На такой путь ушло бы не меньше года. Земли тамошние пустынны, но вовсе не безопасны. Там достаточно глаз и у Врага, и у Сарумана. Тебе удалось благополучно добраться до Разлога, поскольку для них ты был не более чем одиноким путником с юга: оба охотились за Кольцом, и ни тому, ни другому не было до тебя никакого дела. Но теперь все иначе. Ты сопровождаешь Хранителя Кольца и пока остаешься рядом, будешь разделять с ним опасность, которая возрастает с каждой пройденной под открытым небом лигой.

Признаюсь, после неудачной попытки одолеть перевал наше положение кажется мне отчаянным. Нас не могли не заметить, а значит, теперь единственная надежда в том, чтобы исчезнуть, заставить всех и всяческих лазутчиков потерять наш след. Потому я бы советовал избрать путь не через горы и не в обход гор, а под горами. Путь, на котором Враг не будет нас ждать.

— Кто может сказать, чего он ожидает, а чего нет? — упорствовал Боромир. — А что, если его приспешники следят за всеми дорогами? Тогда сунуться в Морию — значит оказаться в ловушке. Лучше уж сразу взять да постучаться в ворота Темной Башни. Чем эта Мория лучше — место гиблое, недаром же ее зовут Черной Бездной.

— Ты совершенно напрасно уподобляешь Морию твердыне Саурона, — терпеливо возразил Гэндальф. — Я единственный из вас побывал в его прежней крепости, Дол-Гулдуре. Оттуда мне выбраться удалось, а вот прошедшие воротами Барад-Дура не возвращаются никогда. Мория не такова: разве стал бы я завлекать вас в подземелья, не имея надежды выйти наружу? Конечно, существует угроза столкнуться там с орками, но мне кажется, этого не случится. Большая часть орков Мглистых гор полегла в Битве Пяти Воинств, остальные рассеялись кто куда. Орлы сообщают, что они снова начали сбиваться в шайки, однако остается надежда, что Мория пока свободна. Или даже лучше того — там могут оказаться гномы. Кто знает, может, в каком-нибудь из древних подгорных чертогов мы встретим Балина, сына Фундина? Легкой прогулки не обещаю, но другого пути просто не вижу Это единственный.

— Я готов разделить его с тобой, Гэндальф! — воскликнул Гимли. — Готов на все, лишь бы хоть раз взглянуть на залы праотца Дарина. Надо только найти давно захлопнувшиеся Ворота и открыть их.

— Рад это слышать, Гимли, — отозвался маг. — С твоей поддержкой мы и Ворота отворим, и копи насквозь пройдем. Уж гном-то под землей не пропадет; там от него больше толку, чем от эльфа, человека и хоббита вместе взятых. Но для сомневающихся добавлю — мне уже случалось спускаться в Морию. Я долго искал там Траина, сына Трора; прошел копи насквозь и, как видите, жив-живехонек.

— Я тоже там был, — спокойно промолвил Арагорн, — входил со стороны Темноводья. Сгинуть не сгинул, но лиха хлебнул вдосталь — больше мне туда не хочется.

— А мне и в первый раз лезть неохота! — выпалил Пиппин.

— Мне тоже, — неуверенно покосившись на Фродо, поддержал Сэм.

— Можно подумать, будто мне охота, — фыркнул Гэндальф. — Вопрос стоит иначе — кто из вас согласен отправиться туда со мной?

— Я, — немедленно откликнулся Гимли.

— И я, — неуверенно сказал Арагорн. — Неудачный штурм перевала был предпринят по моему настоянию, но ты пошел со мной и не попрекнул меня ни словом. Теперь моя очередь следовать за тобой, куда бы ты ни повел. Хотя и боюсь: не за Кольцо, не за всех нас, а именно за тебя. Берегись, Гэндальф — сердце мне подсказывает, что за Воротами Мории тебя ждет беда.

— Что до меня, — угрюмо произнес Боромир, — то я туда не полезу, если только все не решат идти. Что скажет эльф, как решит малый народец? Ну и, конечно, Фродо — Хранитель-то ведь он.

— Я против Мории, — заявил Леголас.

Хоббиты промолчали. Сэм выжидающе поглядывал на Фродо. Тот помолчал, а потом неуверенно сказал:

— В Морию эту мне страсть как не хочется, но ведь Гэндальф дурного не присоветует. Знаете что, утро вечера мудренее, давайте отложим этот разговор на завтра. Обсудим все выспавшись, на свежую голову. Сейчас темно, да и ветер; слышите, как воет?

Возражений не нашлось. Повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ветра, свистевшего в ветвях падубов и протяжно завывавшего в расщелинах.

Неожиданно Арагорн вскочил на ноги.

— Ветер? — вскричал он. — Ветер волчьими голосами не воет! Худо дело, похоже, с гор спустились варги.

— Теперь уже нечего ждать утра, — промолвил Гэндальф. — Я не ошибся: нас выследили, и охота уже началась. Даже если мы доживем до рассвета, кто решится отправиться в долгий путь на юг, когда за спиной волчьи стаи? Далеко нам не уйти.

— А Мория твоя, она близко? — спросил Боромир.

— Ворота находятся к западу от Карадраса, — угрюмо сообщил Гэндальф. — Ворону лететь — пятнадцать миль выйдет, а волку бежать — так и все двадцать.

— Видать, судьба нам туда идти, — промолвил гондорец. — Живы будем, так с утра и двинемся. Уж лучше с орком повстречаться, чем волку на обед достаться.

— Это верно, — согласился Арагорн, пробуя, легко ли вынимается меч из ножен. — Хотя, с другой стороны, беда одна не ходит: варг завоет — орк подхватит.

— Зря я, остолоп, Элронда не послушался, — шепнул Пиппин Сэму. — Проку от меня все едино нет. От воя этого жуткого кровь в жилах стынет, даром что Бандобрас Быкобор — мой предок. В жизни еще так страшно не было.

— Мне тоже боязно, господин Пиппин, — шепотом отозвался Сэм. — Сердце в пятки ухнуло, коли не ниже. Ну да ладно, нас ведь еще не слопали. Народ с нами крепкий, бывалый… Уж старина Гэндальф-то точно не для волчьего брюха, подавятся они им, помяните мое слово!

Чтобы удобнее было отбиваться, поднялись из лощины, где собирались заночевать, на вершину ближнего холма, макушку которого, помимо корявых деревьев, венчал разорванный круг больших серых валунов. За этой, какой-никакой, но оградой спешно развели костер: таиться уже не имело смысла, а огонь мог и отпугнуть зверей.

Все, кроме караульных, собрались у костра. Хоббиты беспокойно дремали, бедняга Билл дрожал и потел от страха. Волчий вой доносился то с одной стороны, то с другой, иногда отдалялся, но чаще слышался совсем близко. Затем у подножия холма загорелись огоньки звериных глаз: волки приближались. В проеме между камнями появился волчище чудовищных размеров: застыв у границы отбрасываемого костром света, он свирепо взвыл, созывая свою стаю.

Высоко подняв посох, Гэндальф шагнул вперед.

— Слушай, ты, шелудивый пес Саурона! — возгласил он. — Перед тобою Гэндальф Серый! Подожми хвост и убирайся, если тебе дорога твоя поганая шкура.

Волк зарычал, обнажив страшные клыки, и прыгнул вперед. Рык его слился с мелодичным звоном тетивы эльфийского лука. Тяжелая туша глухо ударилась оземь — стрела Леголаса пронзила хищнику горло. В тот же миг кольцо огоньков распалось: стая рассеялась. Гэндальф и Арагорн вышли за линию валунов и вгляделись во тьму, но волки исчезли. Теперь в ночи завывал только ветер.

Близился рассвет. В разрывах затянувших западный небосклон клочковатых туч изредка показывалась луна, что висела уже над самым горизонтом. И тут тишина взорвалась диким воем, мигом вырвавшим Фродо из дремы. Волки не отступились: они окружили холм, беззвучно подползли к вершине и теперь бросились в атаку одновременно со всех сторон.

— Хворосту в огонь! — крикнул Гэндальф хоббитам. — Мечи наголо! Станьте спиной к спине!

Свежая вязанка полетела в костер, пламя взметнулось выше, и в его пляшущем свете Фродо увидел, как через валуны перемахивают серые тени. Первого зверя Арагорн пронзил острием меча, второму могучим взмахом отсек голову Боромир. Огненные блики сверкали на окровавленном топоре гнома, вновь и вновь пела тетива Леголаса. Но волков было слишком много; серая волна грозила захлестнуть холм.

Гэндальф выхватил из костра головню, поднял ее над головой и словно вырос. Озаренный отсветами пламени, он высился над холмом подобно исполинскому изваянию. В следующий миг головня полыхнула ослепительно белым светом, и над холмом громом прокатились слова заклятия:

— Наур ан адрайт амен! Наур дан и нгауртон!

Крона ближайшего дерева вспыхнула, словно распустился сияющий огненный цветок. Пламя перекинулось на другие деревья: миг — и вершина холма оказалась залитой слепящим светом. Мечи и кинжалы обороняющихся горели, словно были выкованы из живого огня. Выпущенная Леголасом стрела, вспыхнув на лету, пробила сердце самого огромного и злобного волка. Охваченная ужасом стая бежала.

Когда небо озарилось первыми рассветными лучами, костер уже догорел, от него остались лишь уголья и пепел. Ветер уносил с холма дым, поднимавшийся над обугленными, еще тлевшими стволами деревьев. Волки не вернулись.

— Ну, что я вам говорил, господин Пиппин, — возбужденно тараторил Сэм, вытирая клинок и засовывая его в ножны. — Куда им, проклятущим, супротив мага, он им не по зубам. Да и нас так запросто не сожрешь, не на тех напали!

Когда совсем рассвело, осмотрели холм и, к величайшему своему удивлению, не обнаружили ни одного волчьего трупа. Схватки будто бы и не было — о ней напоминали лишь обгоревшие деревья да валявшиеся на земле стрелы Леголаса. От одной остался лишь наконечник, но остальные были целехоньки.

— Чего я и боялся, — угрюмо заметил Гэндальф. — Это не обычные волки, какие охотятся в глуши, и мы для них не простая добыча. Волколаки, волки-оборотни, вот кто на нас напал. Их направляет чужая злобная воля. Давайте-ка быстренько перекусим, и в путь.

Похоже, какая-то недружественная сила повелевала не только оборотнями, но и погодой. Снег теперь был не нужен, и ветер унес его на юг, после чего стих. Небо прояснилось, словно нарочно для того, чтобы всех движущихся по этой пустынной местности можно было увидеть издалека.

— Или мы будем у Врат Мории до заката, — объявил Гэндальф, — или не доберемся туда вовсе. Они не так далеко, но беда в том, что пути ни я, ни Арагорн толком не знаем. Ему эта местность плохо знакома, а я хоть и был у Ворот, но всего один раз и очень давно.

— Копи где-то вон там, — маг указал посохом на юго-восток, где в рассветной дымке смутно угадывалась серая горная гряда. — Не знаю, заметили ли вы, но прямо от перевала я повернул на юг и повел вас вдоль хребта. Мы оказались на несколько миль ближе к Мории, и, возможно, это сослужит нам добрую службу. Но все равно надо поторопиться.

— Идем, а куда — сами не знаем, — проворчал Боромир. — Дороги никто, оказывается, не помнит. Может, этих Ворот и нету давно, что тогда? Вот прижмут нас волколаки к скале, тогда узнаем, почем оно лихо… — он махнул рукой и добавил: — Ладно, веди. Не стоять же на месте.

Теперь впереди всех, рядом с Гэндальфом, вышагивал подгоняемый нетерпением Гимли. Шли по направлению к маячившим вдалеке горам. К западным Воротам Мории вела единственная древняя дорога, пролегшая вдоль бравшей начало в скалах возле Ворот реки Сиранонн. По расчетам Гэндальфа от места ночлега до дороги было всего-то несколько миль, но то ли он сбился с пути, то ли местность за последние годы сильно изменилась, но ни дороги, ни речки никак не встречалось. Не то что рекой, даже ручейком не пахло — вокруг расстилалась безжизненная равнина, усеянная россыпями бурых камней. Все окрест словно вымерло, звери и птицы, если они здесь и водились, куда-то попрятались, но это не успокаивало: о том, что может случиться, когда на пустыню падет ночь, не хотелось даже задумываться. Между тем надежда найти Врата до заката таяла с каждым шагом.

Дело шло к полудню, когда взобравшийся на очередной валун гном громко подозвал остальных. Он указал направо, где змеился глубокий овраг — ложе обмелевшей реки. Вода на дне оврага едва сочилась, но вдоль ближнего берега угадывались остатки некогда широкой, мощенной плитняком дороги.

— Ну наконец-то! — с облегчением воскликнул Гэндальф. — Это русло Сиранонн, или, как ее еще называли, Приворотки. Но что же тут случилось? Речка была шумная, быстрая… Ладно, гадать некогда. Мы и без того задержались.

Устали хоббиты донельзя. Ныли натруженные ноги, но они упорно ковыляли по колдобинам разбитого тракта, следовавшего изгибам пересохшего потока. Уже заполдень, когда солнце стало клониться к западу, сделали короткий привал, наспех перекусили и снова тронулись в путь. Впереди хмурились горы, но дорога нырнула в глубокую котловину, откуда были видны лишь самые высокие пики.

Так прошли несколько миль, затем уводившая на юг краем нагорья дорога круто повернула к востоку, спрямилась и вскоре уперлась в подножие невысокого утеса с зубчатой вершиной. По крутому склону к руслу спускалась глубокая промоина: некогда здесь явно был водопад, но сейчас вниз стекала лишь тоненькая струйка.

— Надо же, — подивился Гэндальф, — все изменилось до неузнаваемости! Но место то самое, ошибки нет. Тут был водопад — Привратный Каскад его называли. Главная дорога огибает скалу слева и взбирается на плоскогорье, но здесь неподалеку должна быть лестница. Там, наверху, родник, исток Сиранонн, и Ворота — они на восточном краю плато. Поищем-ка лестницу да поднимемся.

Истертые ступени нашли без труда. Первым взбежал наверх Гимли, за ним поднялись Гэндальф и Фродо. Сразу же стало ясно, что случилось с рекой — русло завалило рухнувшими скалами, и не находившая выхода вода затопила почти все плоскогорье. Лежавшее впереди широкое озеро выглядело неприветливо: закатное солнце вызолотило западный небосклон, но на стоячей темной воде не отражалось ни единого блика.

— Ворота там, — маг указал на скальную стену позади озера. — Их называли Эльфийскими, поскольку к ним подводила дорога из Эрегиона, с которым морийских гномов связывала тесная дружба. Недалеко, но прямиком туда не пройти. Все затоплено; озеро, может, и неглубокое, но переходить его вброд как-то не хочется. Вид у него зловещий.

— Пойдем в обход, по главной дороге, — предложил Гимли. — Даже не будь здесь озера, мы все одно не смогли бы поднять по лестнице пони.

— Бедный пони, — вздохнул Гэндальф, — его-то нам всяко придется оставить. В Мории темень и лестницы покруче этой: лошаденке там нипочем не пройти.

— Бедный Сэм! — эхом отозвался Фродо. — Что я ему скажу? Они ведь с Биллом так подружились, водой не разольешь.

— До слез жалко, — согласился маг. — Пони нам сильно помог, но что тут поделаешь? Я-то не хотел его брать, с самого начала боялся, что этого пути не миновать.

Когда, поднявшись главной дорогой, вышли на плоскогорье, уже вечерело, и в вышине выступили первые холодные звезды. Собрались у озера: в ширину оно достигало три мили, а как далеко тянулось на юг, теперь, в сумерках, было не разглядеть. Зато с северной стороны, до которой оставалась еще пара миль, виднелась узкая полоса суши. Туда и пошли.

Там обнаружилась новая преграда: узкий рукав зеленой затхлой воды между скалами и озером. Прежде чем кто-то успел его остановить, Гимли решительно шагнул вперед — и оказалось, что заливчик мелкий, воды чуть выше щиколотки. Правда, переходить его приходилось осторожно; густые водоросли цеплялись за ноги. Вступив в темно-зеленую жижу, Фродо содрогнулся от отвращения.

Когда Сэм, перебиравшийся последним, вывел на сухое место Билла, послышался всплеск, словно из воды выскочила и плюхнулась обратно большая рыбина. Быстро обернувшись, все увидели расходившиеся по поверхности озера круги. Что-то забулькало, потом темная гладь успокоилась и все стихло. В этот миг последний закатный луч утонул в сгустившихся на западе облаках, и плоскогорье погрузилось в сумерки.

Гэндальф спешил, остальные старались не отставать, пробираясь по камням между скалами и водой, да так, чтобы держаться подальше от не внушавшего доверия озера. Примерно через милю увидели торчавшие из воды мертвые гнилые стволы — останки деревьев, которыми некогда была обсажена дорога. Лишь у самой скальной стены, протянув к воде узловатые корни, выступавшие над землей, высились два живых падуба — такие огромные, каких Фродо никогда не видел и даже представить себе не мог. Издалека, с лестницы, они казались не более чем кустами у подножия отвесной, взымавшейся на громадную высоту стены, но теперь, когда их темные кроны раскинулись над головами, деревья виделись по-иному — как две молчаливые сторожевые башни у конца дороги.

— Наконец-то мы у цели! — воскликнул Гэндальф. — Падуб — древний символ Эрегиона, и эльфы высадили эти деревья у западных Ворот Мории, там, где заканчивался эльфийский тракт. Морийцы и ворота-то здесь проделали ради эльфов, чтобы те без помех могли входить в копи. Блаженные были времена, даже эльфы с гномами жили в дружбе и согласии.

— Отроду не слышал, что эта дружба прервалась по вине гномов! — встрял Гимли.

— А я не слышал, чтобы ее порушили эльфы, — немедленно откликнулся Леголас.

— Ну а я частенько слышал и то, и другое, — урезонивая спорщиков, воздел руки Гэндальф. — Не время сейчас вспоминать старые раздоры. Вы же одно общее дело делаете, неужто не можете хоть сейчас не ссориться? Мне понадобится ваша помощь. Ворота рядом, но их еще найти надо, а ночь уже на пороге.

Обернувшись к остальным, маг добавил:

— Пока я буду искать вход, подготовьтесь к спуску в подземелье. Переложите поклажу: пони мы с собой взять не сможем, так что все придется нести на спинах. Но теплые вещи можно оставить здесь: под землей они нам не понадобятся, а наружу мы выберемся на юге, где холодов не бывает. Главное, не забыть бурдюки с водой и съестное — этим в Мории не разживешься.

— Как это не можем взять пони?! — возмущенно вскричал Сэм. — Что ж это деется, а? Билл с нами этакий путь проделал, ни разу не подвел, а мы его возьмем да и бросим? Ну уж дудки, так дело не пойдет!

— Мне тоже жаль, Сэм, — сказал маг. — Но иного выхода нет. Не пройти ему Морией: погоди, вот Ворота откроются, сам увидишь — в темень подземную его силком не затащишь. А тебе придется выбирать между Биллом и хозяином.

— Скажете тоже, господин Гэндальф, «не затащишь», — возразил Сэм. — Мы с Биллом за господином Фродо хоть в драконье логово полезем. А здесь ему верная смерть: сожрут его волки и косточек не оставят.

— Так уж и сожрут… — Гэндальф потрепал пони по холке и, глядя животному в глаза, произнес: — Слушай меня, Билл. Ты у нас умник, в Разлоге многому выучился. Беги-ка назад: травку по пути найдешь, а там, глядишь, и до дома Элронда доберешься. А ты, — маг снова обернулся к Сэму, — успокойся. От волков твой приятель, может, еще и убежит и в Разлог вернется, а вот вернемся ли мы — это вопрос.

Сэм ничего не ответил — его душили слезы. Конек, похоже, сообразил, в чем дело, вздохнул и уткнулся мордой в Сэмово ухо. Всхлипывая, Сэм принялся расстегивать ремни и снимать вьюки. Остальные сортировали поклажу, откладывая в сторону то, что собирались оставить, и распределяя прочее по своим котомкам. Покончив с тюками, огляделись и с удивлением увидели, что собравшийся искать Ворота Гэндальф стоит на месте — просто смотрит на стену, словно вознамерился взглядом продырявить в ней дырку. Гимли простукивал стену обухом топора, а Леголас припал к скале ухом, будто к чему-то прислушивался.

— У нас все готово, — объявил Мерри. — Где же Ворота, что-то я их не вижу?

— Когда Ворота, сработанные руками гномов, закрыты, увидеть их не может никто, — сказал Гимли. — Даже сами гномы, если им неизвестен секрет строителей.

— Так-то оно так, — задумчиво произнес Гэндальф. — Но этот вход не был тайным, тут никаких особых секретов быть не должно. Если Ворота не переделали — а это вряд ли, Мория давно пуста, — найти их должно быть довольно просто.

Маг подошел к гладкому участку стены между двумя деревьями и, бормоча что-то под нос, стал ощупывать скалу руками.

— Ага! — неожиданно воскликнул он, отступив на шаг. — Ну-ка, гляньте.

Стену осветила взошедшая над плоскогорьем луна, однако поначалу никто не видел ничего, кроме голого серого камня. Но неожиданно там, где к стене прикасались руки мага, стали проступать тоненькие, как поблескивающие в лунном сиянии паутинки, серебристые линии. С каждой секундой они становились все отчетливее, пока не сложились в ясно различимый рисунок.

В верхней его части — на высоте поднятой руки Гэндальфа — под выгнутой аркой витиеватых эльфийских рун виднелась эмблема: молот и наковальня, увенчанные короной с семью звездами. Арка опиралась на изображения двух деревьев — каждое с полумесяцем наверху, а в центре Ворот, затмевая блеском все остальное, красовалась многолучевая звезда.

— Венец Дарина! — воскликнул Гимли, указывая на корону.

— Древа Вышних эльфов, — добавил Леголас.

— И звезда дома Феанора, — заключил Гэндальф. — Рисунок выполнен из итильдина: этот металл отражает лишь звездный и лунный свет, и то лишь когда прозвучит заклинание, ныне совершенно забытое. Я слышал его, но так давно, что мне пришлось изрядно покопаться в памяти.

— Что здесь написано? — полюбопытствовал Фродо, всматриваясь в руны на арке. — Бильбо учил меня эльфийскому письму, но тут я ничего разобрать не могу.

— Язык древний, не тот, которому тебя учили, — ответил маг. — А разбирать тут особенно нечего. Написано так: «Врата Дарина, государя Мории. Изрекший заветное слово друг да войдет». А пониже — видишь, где буковки помельче, — «Я, Нарви, сработал Врата, Келебримбор из Эрегиона запечатлел эти знаки».

— Что значит «изрекший заветное слово друг да войдет»? — поинтересовался Мерри.

— По-моему, тут все ясно, — пожал плечами гном. — Если ты друг, изреки заветное слово, и Ворота откроются.

— Да, — подтвердил Гэндальф. — Эти Ворота, должно быть, открываются по слову. Гномы устраивают входы по-разному: некоторые можно открыть только в определенное время, некоторые доступны лишь избранным, а иные имеют еще и тайные замки. Но здесь никакого замка нет. Во дни Дарина Ворота вообще закрывали редко, и стража у них выставлялась только для вида. Ну а коли они все же оказывались закрытыми, войти мог любой, знавший нужное слово. Верно я говорю, Гимли?

— Верно, — отозвался гном. — Только слова этого нынче никто не помнит. Секреты мастеров забыты, ведь род Нарви давно пресекся.

— Погоди, Гэндальф, — в голосе Боромира звучало крайнее удивление. — Ты хочешь сказать, что не знаешь этого слова?

— Нет, не знаю, — ответил маг.

Все воззрились на него с испугом, один лишь Арагорн, знавший Гэндальфа лучше других, хранил невозмутимое спокойствие.

— Тогда зачем ты затащил нас в эту дыру, будь она проклята?! — вскипел гондорец, невольно оглянувшись на мрачно темневшее озеро. — Что толку было переться сюда через пустыню и оказаться перед каменной стеной? И потом, ты ведь говорил, что прошел Морию насквозь. Как же это тебе удалось забраться туда, не зная слова?

— Слова я не знаю — пока, — спокойно отозвался маг, хотя глаза его сердито блеснули. — Это не значит, что я его не узнаю. «Затащил» вас сюда затем, чтобы спастись от волков-оборотней. Ну а насчет толку… рановато ты начал считать мои решения бестолковыми! На другой твой вопрос ответ тоже имеется: в Морию я вошел с востока, а здесь вышел. Изнутри Ворота открываются простым нажатием.

— Но сейчас, сейчас-то ты что будешь делать? — сорвался на крик Пиппин.

— Попробую постучать по скале твоей головой, Перегрин Тук, — досадливо проворчал маг. — Но если она после этого не треснет, мне, может быть, дадут отдохнуть от дурацких вопросов и поискать нужное слово. Некогда я знал все отпирающие заклятья на всех языках людей, эльфов и даже орков. Сейчас, с ходу, могу припомнить штук двести, да столько наверняка и не понадобится. Так же, как не понадобится просить Гимли открыть мне слова тайного языка гномов, который, кроме них, никому не известен. Ворота предназначались для эльфов, и заветное слово наверняка эльфийское — так же, как и надпись.

Он снова подошел к стене, коснулся посохом звезды Феанора и властно возгласил:

Аннон эделлен, эдро хи аммен!

Феннас ноготрим, ласто бет ламмен!

Серебристые Ворота потускнели, но камень оставался незыблем.

Гэндальф несколько раз повторил эти слова, переставляя их в разном порядке, отступился и перебрал еще множество эльфийских заклятий. Он произносил их и громко, и тихо, и быстро, и медленно — ничего не происходило. Уже совсем стемнело, на небе светились яркие звезды, с озера тянуло холодом. Отвесная стена уходила в черное небо, рисунок под воздействием заклинаний становился то бледнее, то ярче, но и только.

Маг воздел руки, голос его уподобился грому.

— Эдро! Эдро! — вскричал он, ударив скалу посохом. Затем это слово — «Откройся!» — было повторено на всех языках Средиземья с тем же ничтожным результатом. Кончилось тем, что Гэндальф отбросил посох и, обхватив голову руками, уселся на землю.

И в этот отчаянный миг очередной порыв ветра донес до слуха спутников волчий вой. Пони испуганно всхрапнул: Сэм обхватил его за шею и начал нашептывать в ухо что-то успокаивающее.

— Как бы не удрал с перепугу, держи его покрепче, — сказал Боромир. — Пони нам еще понадобится… ежели волки раньше не доберутся. У, гнусная лужа!

Он подхватил с земли увесистый камень и с размаху зашвырнул его на самую середину озера.

Камень исчез почти беззвучно, почти не всколыхнув черную воду, но всплеск, так же как и знакомое уже бульканье, все же послышался. И круги по воде пошли, только расходились они вовсе не с того места, куда упал булыжник.

— Зря ты так, Боромир, — сказал Фродо. — Озеро это поганое мне тоже не по нраву, но тем паче не стоит его тревожить. Я даже не знаю, чего больше боюсь: волколаков, тьмы за Воротами или того, что в озере прячется.

— Убираться отсюда надо, да побыстрее! — воскликнул Мерри.

— И о чем только Гэндальф думает? — поддержал его Пиппин. — Уснул он, что ли?

Гэндальф, конечно, не уснул, но на все эти разговоры не обращал ни малейшего внимания. Он сидел молча, понурясь: то ли впал в отчаяние, то ли погрузился в раздумья. Вой между тем слышался все ближе, а вдобавок и рябь на воде ширилась, доходя уже до самого берега.

Внезапно — хоббиты даже перепугались — маг вскочил на ноги и громко расхохотался.

— Ну конечно! — вскричал он. — Как я сразу не понял? Все просто до нелепости, хотя такими кажутся все загадки, когда знаешь ответ.

Подхватив свой посох, он встал перед скалой и громко, отчетливо произнес:

— Мэллон!

Звезда ответила яркой вспышкой. Затем погасла, и из сплошного камня, где только что не было видно ни малейшей щели, проступили очертания огромных Ворот. Тяжелые створы бесшумно и медленно, дюйм за дюймом, разошлись в стороны. За ними виднелась каменная лестница, точнее, лишь несколько ступеней. Все остальное тонуло в кромешной тьме.

— Надо же было нам с Гимли так ошибиться! — сказал маг, обращаясь к изумленным спутникам. — Мы все мудрили, а ларчик-то открывался — проще некуда. На дверях все написано. «Друг» и есть то самое заветное слово. Назовись другом, и добро пожаловать. Что я и сделал, сказал «друг» по-эльфийски. Были же времена, когда такая беспечность не казалась безумием! Так или иначе — путь свободен. Идем.

Гэндальф вступил в проем, поставил ногу на первую ступень, и в этот миг на путников обрушилась лавина событий. Что-то схватило Фродо за лодыжку — хоббит вскрикнул и упал наземь. Билл вздыбился, громко заржал и, объятый ужасом, помчался вдоль скальной стены во мрак. Сэм рванулся было за ним, но, услышав крик Фродо, поспешил, проклиная на бегу все и вся, на выручку хозяину.

Остальные обернулись и увидели, как бурлит черная вода: казалось, будто со дна поднимается, приближаясь к берегу, клубок чудовищных змей.

Одна змея — нет, не змея, а бледно-зеленое, светящееся скользкое щупальце с пальцами на конце уже выбралось на сушу; оно-то и ухватило Фродо за ногу. Сэм упал на колени и несколько раз полоснул щупальце клинком. Пальцы разжались. Сэм подхватил Фродо и оттащил прочь от берега, громко взывая о помощи. Озеро вскипело, и из воды, распространяя отвратительный смрад, взметнулось не менее двух десятков отвратительных змеящихся рук.

— В проход! — закричал Гэндальф. — Вверх по лестнице! Живо!

Он выскочил из проема Ворот и буквально затолкал остолбеневших от ужаса хоббитов внутрь.

Еще миг — и было бы уже поздно. Фродо и Сэм едва одолели несколько ступеней, Гэндальф же только-только ступил на порог, а мерзкие, покрытые зловонной слизью щупальца уже шарили по всему узкому берегу и по скалам. Одно из них, извиваясь и жирно поблескивая в звездном свете, переползло порог. Гэндальф обернулся и остановился, но если он пытался подыскать нужное слово, чтобы закрыть Ворота, то это не понадобилось. Вслед за первым внутрь просунулось еще множество змееподобных щупалец. Они захлестнули тяжелые каменные створы, со страшной силой потянули их на себя… и захлопнули, отрезав путников от света. Снаружи, даже сквозь толщу камня, донесся скрежет и треск.

Сэм, нашарив в темноте руку Фродо, осел на ступени.

— Бедный старый Билл, — бормотал он, глотая слезы. — Бедный старый Билл! Мало было волков, так теперь еще и змеюки! Но у меня не было выхода, сударь, не мог же я вас бросить.

Во мраке послышались шаги — Гэндальф спустился по лестнице и ударил посохом в закрытые Ворота. Камень загудел, даже по ступеням пробежала дрожь, но створы не шелохнулись.

— Все понятно, — промолвил маг, — этот проход для нас закрыт, так что теперь, хотим мы или нет, придется идти насквозь. Боюсь, это подводное чудовище нагромоздило у Ворот валунов да и падубы с корнем повырывало. А жаль, красивые были деревья и росли здесь с незапамятных времен.

— Я как увидел озеро это гадкое, мне сразу не по себе стало, — пролепетал уже несколько оправившийся от потрясения Фродо. — А что за тварь меня цапнула — или их там много?

— He знаю, — отвечал Гэндальф. — Никогда таких не видел. Одно могу сказать: этими руками, щупальцами… как их не назови… повелевала одна злобная воля. Что-то выползло из темных подгорных вод или его оттуда выгнали. В глубинах земли обитают чудища куда древнее и страшнее, чем орки.

О том, что страшилище из озера первым схватило не кого-нибудь, а именно Фродо, маг предпочел умолчать.

Боромир пробормотал что-то себе под нос, но эхо усилило его голос, и все услышали хриплый, раздраженный шепот:

— В глубинах земли… надо же! Туда-то мы и лезем, чудищам на съедение. Залезли сдуру во тьму кромешную, а кто нас отсюда выведет?

— Я, — отозвался Гэндальф. — С помощью Гимли. Следуйте за моим посохом.

Маг высоко поднял посох, навершие которого испускало слабое свечение, и зашагал вверх. Лестница оказалась широкой, прочной и ничуть не поврежденной. Путники насчитали две сотни ступеней, прежде чем вышли на ровную, уходящую во тьму площадку.

— Может, присядем здесь, отдохнем да и подкрепимся? — предложил Фродо. — Трактир нам по дороге наверняка не встретится.

Страх уже улетучился, и на смену ему пришел зверский голод.

Хоббита поддержали: на ощупь расселись на верхних ступенях и принялись за еду. Гэндальф в третий раз оделил каждого глотком мирувора.

— Боюсь, надолго его не хватит, — промолвил он. — Но после всего, с чем пришлось столкнуться у Ворот, без этого не обойтись. Нам основательно повезет, если весь запас не кончится прежде, чем мы выйдем отсюда. Кстати, воду тоже беречь надо. В копях нам встретятся и родники, и колодцы, но к ним лучше даже не прикасаться. Наполнить заново бурдюки и фляги мы сможем только в Темноводье, когда снова выберемся на свет.

— А идти-то долго придется? — поинтересовался Фродо.

— Это как получится, — ответил маг. — В самом лучшем случае, если с пути не собьемся и задержки никакой не случится, уложимся в три-четыре перехода. По прямой от западных до восточных Ворот будет миль сорок, но ведь нам-то не по прямой идти.

Несмотря на усталость, отдыхали недолго: все рвались вперед, понимая, что чем быстрее будут идти, тем скорее окажутся под открытым небом. Впереди по-прежнему шагал Гэндальф: в левой руке он держал мерцающий посох, а в правой — обнаженный Гламдринг. За ним, не отставая ни на шаг, следовал Гимли: гном беспрерывно озирался по сторонам, и его широко раскрытые глаза блестели от возбуждения. Шедший позади гнома Фродо, по примеру Гэндальфа, вытащил из ножен Жало. Оба клинка были выкованы в древности эльфами: стоило появиться поблизости оркам, и это оружие начинало светиться. Сейчас ничего подобного не происходило, что несколько успокаивало. В затылок Фродо дышал Сэм, за ним держался Леголас, потом молодые хоббиты и Боромир. Замыкал шествие хмурый и молчаливый Арагорн.

Площадка на поверку оказалась широким тоннелем: после нескольких поворотов он пошел под уклон, но затем снова выровнялся. Было тепло, даже, пожалуй, душновато, но пещерный воздух оказался на удивление чистым, без малейшей затхлости, а порой лица путников обдувало прохладой. В стенах имелось множество отверстий для воздуха. И не только отверстий: в бледном свете посоха Фродо то и дело видел уходившие в непроглядный мрак, наверх или вниз, боковые коридоры и лестницы. О том, чтобы удержать картину подземного лабиринта в памяти, не приходилось и думать.

Пока Гимли мало чем мог помочь Гэндальфу, но от гнома исходило ощущение спокойной уверенности, которое передавалось другим. В отличие от остальных, темнота его ничуть не страшила. Иногда маг задерживался на каком-нибудь перекрестке и советовался с гномом, но решение всегда принимал сам. Подземелье с его бесчисленными залами и бесконечными переходами поражало даже воображение сына Глоина, пускай то была родина его предков. Гимли в Мории никогда не бывал, а Гэндальф хоть и прошел ее однажды насквозь, но очень давно и в обратном направлении, так что сейчас полагался не столько на память, сколько на чутье. Впрочем, оно, как правило, не подводило.

Возле очередной развилки, когда Гэндальф перешептывался с Гимли так долго, что остальные забеспокоились, Арагорн сказал:

— Не стоит тревожиться. Мы с ним прошли немало трудных дорог, хоть и не в такой тьме, а от эльфов Разлога я слышал о куда более опасных его странствиях. Если путь существует, Гэндальф с него не собьется. Он привел нас сюда вопреки нашим сомнениям и страхам, проведет и выведет, чего бы это ему самому ни стоило. Даже в самом кромешном мраке Гэндальф умеет находить дорогу лучше, чем кошки королевы Берутиэль.

С вожатаем им и вправду повезло. Факелами они не запаслись (в отчаянной спешке было не до того), а без света, испускаемого посохом, уйти удалось бы недалеко. Мало того, что коридор без конца ветвился, так по пути стали попадаться дыры, проломы и бездонные колодцы. Одну такую трещину футов в семь шириной, со дна которой доносился шум бурлящей воды, словно там работало мельничное колесо, Пиппина едва удалось уговорить перепрыгнуть.

— Эх, недотепа, — корил себя Сэм. — Знал же, дурень, что веревка понадобится, а все равно забыл!

Со временем продвижение замедлилось: препятствия встречались все чаще, и все сильнее сказывалась усталость. Казалось, они блуждают впотьмах уже целую вечность, но и мысль о привале никого особо не вдохновляла. Фродо, приободрившийся было после спасения у Ворот, отдыха и глотка мирувора, вновь приуныл — его начало одолевать беспокойство, граничившее со страхом. Элронд исцелил его, но рана, нанесенная клинком Черного Всадника, не прошла бесследно. Именно здесь, во мраке, под толщей скал, хоббит впервые осознал, до какой степени обострились все его чувства. К собственному удивлению он понял, что видит в темноте гораздо лучше большинства своих спутников и даже предугадывает таящиеся впереди опасности — в этом его превосходил только Гэндальф. А главное — ему не давало покоя Кольцо: оно наливалось тяжестью, клонящей к земле. Фродо не покидало ощущение угрозы, ему казалось, что какое-то безымянное зло подкарауливает их спереди и крадется за ними сзади. Но о своих вроде бы ни на чем не основанных подозрениях хоббит молчал — он лишь крепче сжимал рукоять меча и упорно шел дальше.

Друг с другом почти не переговаривались — разве что перекидывались словом-другим, да и то торопливым шепотом. В тишине эхом отдавались стук гномьих башмаков, легкий шаг Леголаса, шарканье ног утомленных хоббитов, тяжелая поступь Боромира и четкая, размеренная — Арагорна. Когда отряд останавливался, стихали и эти звуки, слышалось лишь журчание воды в невидимых подземных источниках. Однако с некоторых пор Фродо стало мерещиться, что далеко позади, на расстоянии, едва доступном даже его ставшему необычайно чутким слуху, шлепают босые ноги. Стоило прервать движение, замирало и шлепанье ступней, однако не сразу. Оно слышалось дольше, чем могло бы звучать эхо.

Путь по Морийским копям начался около полуночи. Шагали почти безостановочно — короткие передышки можно было не принимать в расчет, — и лишь спустя несколько часов Гэндальф столкнулся с первым серьезным затруднением. Посох высветил широкий арочный проем, за которым тоннель разделялся на три коридора. Все они вели на восток, но левый круто нырял, а правый, напротив, забирал вверх. Средний тянулся горизонтально, но был очень узким — не проход, а какая-то щель.

— Хоть убей, не помню этого места, — сердито проворчал Гэндальф, стоя под аркой. Он поднял посох повыше, надеясь увидеть какие-либо надписи или знаки, но ничего подобного на стенах не оказалось.

Маг досадливо махнул рукой.

— Слишком уж я устал, соображаю с трудом. Да и вы, полагаю, вымотались всяко не меньше меня, а иные и поболе. Давайте-ка остановимся, проведем здесь остаток ночи. Нам-то не видно, а снаружи луна уже к западу клонится.

— Бедолага Билл, — со вздохом промолвил Сэм. — Каково ему там? Хоть бы от волков удрал.

Слева от арки обнаружилась полуприкрытая каменная дверь: от легкого толчка она распахнулась, открыв проход в небольшой сводчатый зал.

— Куда? — осадил Гэндальф рванувшихся вперед Мерри и Пиппина: хоббиты решили, что отдыхать в таком укрытии всяко лучше, чем посреди тоннеля. — Мы же не знаем, на что там можно нарваться. Пустите-ка.

Он осторожно переступил порог, огляделся и подозвал остальных.

— Смотрите, — маг указал посохом на зиявший посреди пола круглый проем, похожий на колодец. Вниз, в отверстие, свисали вмурованные в камень ржавые цепи.

— Вот навернулся бы туда один из вас, — сказал молодым хоббитам Арагорн, — так небось и посейчас бы гадал, когда до дна долетит. Раз уж у нас есть проводник, нечего вперед него забегать.

— Здесь располагалась стража, — пояснил Гимли. — Те три коридора находились под охраной. Дырка эта — самый настоящий колодец, оттуда воду черпали. Он закрывался крышкой, но она разбита — вон осколки валяются. Держитесь подальше от края, в темноте и оступиться недолго.

Все последовали совету гнома, но Пиппина, невесть почему, черный колодец прямо-таки притягивал. Покуда прочие разворачивали одеяла и устраивали постели возле стен, он тихонько подполз к отверстию и заглянул вниз. Увидеть, конечно, ничего не увидел, но в лицо пахнуло прохладой. Повинуясь внезапному, необъяснимому порыву, хоббит подобрал камень, уронил его в дыру и замер, прислушиваясь к биению своего собственного сердца. Очень, очень нескоро снизу донесся всплеск, повторенный и усиленный эхом.

— Что такое? — вскричал, вскакивая на ноги, Гэндальф. Глаза мага сверкнули так грозно, что Пиппин с перепугу тут же признался в содеянном. Гэндальф несколько успокоился, но хоббит получил изрядную выволочку.

— Возьмешь с собой Тука, выйдет одна мука, — сердито выговорил маг. — Неужто до тебя не дошло, что мы не на прогулочке где-нибудь в Хоббитании? Вдругорядь одолеет тебя такая блажь, сигай сам — нам меньше хлопот будет. А сейчас — живо к стене, и чтоб больше никуда не лазить!

Гэндальф умолк. Несколько минут стояла полнейшая тишина, а потом из глубины колодца снова донесся звук, но уже не всплеск, а ритмичное постукивание: там-пом, пом-там… Казалось, будто кто-то подает сигнал. Стук подхватило эхо, но вскоре он стих и больше не повторялся.

— Молот, — уверенно заявил Гимли.

— Похоже, так, — согласился Гэндальф. — И мне это совсем не нравится. Конечно, может быть, дурацкая выходка Пиппина здесь и ни при чем, но все равно… Что-то там растревожилось. Ладно, надеюсь, никто больше ничего подобного не откаблучит, хотя бы сегодня. Мне хотелось бы немного вздремнуть и, по возможности, спокойно. А ты, Пиппин, в награду за свою неуемную прыть останешься караулить.

Несчастный, вконец расстроенный Пиппин уселся возле двери. Он беспрерывно ерзал и вертелся, вглядываясь в темноту: казалось, из колодца вот-вот вылезет тварь вроде той, что обитала в озере, ежели не пострашнее. Хоббиту очень хотелось заткнуть проклятую дыру, хотя бы закрыть ее одеялом, но он не решался даже подвинуться в ту сторону. А ну как Гэндальф еще не спит… А Гэндальф действительно не спал: он припоминал проделанный путь и пытался решить, как идти дальше. Неверный выбор мог обернуться для всех погибелью. Битый час маг беспокойно ворочался под одеялом, а потом встал и подошел к Пиппину.

— Небось накараулился, — добродушно проворчал он. — Иди лучше спать. Я тут за тебя посижу, все одно сон не идет. Знаю я, что мне нужно, — бормотал Гэндальф себе под нос, уже усаживаясь у двери, — трубочку выкурю, глядишь, и в голове прояснится. Прошлый раз я курил еще до бурана.

Последнее, что видел Пиппин, прежде чем его сморил сон, был темный силуэт мага: тот прикрывал ладонями горящую трубку, и огонек высвечивал его узловатые пальцы и крючковатый нос.

Гэндальф-то всех и разбудил: как оказалось, он прокараулил шесть часов, предоставив спутникам возможность неплохо выспаться.

— Я тут пораскинул мозгами, — сообщил маг, — и пришел к выводу, что лучше всего нам идти направо. Средний коридор слишком узок, не может такой вести к выходу, а что до левого… запашок там какой-то подозрительный, не будь я Гэндальф. Так что двинемся на подъем.

На подъем шли восемь часов кряду, сделав лишь два коротких привала. Никаких серьезных препятствий на пути не встретилось, как, впрочем, и вообще ничего нового — все та же тьма да покачивающееся впереди, как блуждающий огонек, навершие посоха. Правда, чем дальше шли, тем выше и шире становился проход. На гладком полу больше не попадалось проломов и трещин, да и боковых ответвлений заметно поубавилось. Видимо, выбрались на какую-то главную дорогу. Шли гораздо быстрее, чем до привала, и, по подсчетам Гэндальфа, продвинулись вперед миль на пятнадцать, а отшагали, учитывая изгибы тоннеля, никак не меньше двадцати. Фродо слегка приободрился, хотя ощущение неясной угрозы его не оставляло. Ему по-прежнему слышалось — или чудилось — шлепанье босых ступней, которое хоббит при всем желании не мог принять за эхо.

Переход продолжался до тех пор, пока хоббитов не одолела усталость. Начали подумывать о стоянке, и тут стены с обеих сторон неожиданно исчезли. Теплый воздух обдувал спины, а спереди тянуло прохладой. Судя по всему, коридор вывел в большую пещеру.

Гэндальф удовлетворенно вздохнул.

— Я выбрал правильный путь, — объявил он. — Похоже, мы выбрались к бывшим жилым ярусам, отсюда до восточных Ворот не так уж далеко. Правда, они находятся гораздо ниже. Помещение здесь вроде бы просторное, и свежим воздухом тянет… Пожалуй, оглядимся при свете.

Маг воздел посох, и пещера озарилась короткой вспышкой, словно сверкнула молния. Тьма отпрянула, открыв взорам широкие своды, опиравшиеся на могучие каменные колонны. Отполированные черные стеньг поблескивали, словно стекло. По сторонам огромного зала, за высокими арками, угадывались темные коридоры. Больше никто ничего не разглядел — посох снова едва светился.

— Хорошего понемножку, — сказал Гэндальф. — Со светом баловать не стоит. Насколько я знаю, в таких залах имелись не только воздуховоды, но и окна, сквозь которые солнечный свет проникал. Сейчас ночь, потому мы их не заметили, а утром, глядишь, к нам заглянет солнце. Думаю, дальше сегодня идти не стоит. Пока все складывается удачно, большая часть пути уже позади. Однако и успокаиваться рано, Морию мы еще не покинули.

Пристроились у стены, подальше от восточного прохода, откуда веяло холодом. Над хоббитами нависала гнетущая тьма, за которой таился необъятный, непостижимый подземный мир. Пугающие легенды о Мории рассказывали и в Хоббитании, но они не давали даже отдаленного представления о мрачном величии заброшенного гномьего владения.

— Это ж какая прорва гномов, должно быть, здесь поработала, — пробормотал Сэм. — И каждый небось копал, как барсук, лет пятьсот без передышки. Скалы твердущие насквозь продырявили, а спрашивается, зачем? Не могли же они жить в этих темных норах.

— Это не норы! — обиженно воскликнул Гимли. — Здесь были не только копи и мастерские, но и великолепные чертоги, славившиеся во всем Средиземье. Чертоги, залитые ярким светом… Об этом повествуют наши предания. Вот послушай:

Был зелен мир, Гора юна,

И не запятнана луна,

И не было еще имен,

Когда был Дарин пробужден;

Он встал, и каждый холм и лог

Он на пути своем нарек;

И был незамутнен родник,

Когда впервые он приник

К Зеркальному: на глади вод

Увидел Дарин небосвод,

Свое лицо и вкруг лица

Сиянье звездного венца.

Был молод мир, Гора тучна

В День Дарина — во времена,

Когда стояли, как один,

И Нарготронд, и Гондолин,

Пока навек их короли

В Заморский Запад не ушли.

На троне Дарин восседал

В палатах горных — тронный зал

Многоколонный был, златой

Имел он свод, пол под пятой

Серебряный, и без огня

Хрусталь сиял то светом дня,

То лунным светом, и сиял

Знак власти перед входом в зал.

Долота, молоты, резцы —

Каменотесы, кузнецы,

И златоков, и ювелир

Творили тот подземный мир:

Кто вырубал, кто украшал,

Кто добывал, кто сталь ковал,

Мечи, и копья, и щиты,

И кольца дивной красоты.

Был счастлив Даринов народ,

И, отдыхая от работ,

Он веселился, пел, плясал,

И смехом оглашался зал,

И горны пели у ворот…

И стал мир сер, Гора стара,

Пришла осенняя пора,

И молот больше не гремит,

И арфа больше не звенит,

И в залах Дарина темно,

И сам король почил давно.

Но по ночам зеркальна гладь

Воды в Зеркальном, и опять

В нем звездный Дарина венец,

Как будто это — не конец.

— Славная песня! — восхитился Сэм. — Надо бы выучить, ежели случай будет. Правда, как послушаешь про сияние да огни всякие, так от темнотищи этой совсем тошно становится. А сокровища ваши — золото там и прочее — они здесь остались? Может, найдем чего?

Гимли не отозвался: вложив в песню сердечную боль, он не хотел говорить о каких-то там драгоценностях.

— Ничего не найдем, — ответил за гнома Гэндальф. — Все, что гномы не смогли забрать с собой, давным-давно разграбили орки, во всяком случае, на верхних, жилых уровнях. А вниз, в бывшие штольни и кладовые, никто не суется. Они затоплены, но кладоискателей отпугивает не вода, а древний ужас глубин.

— Не пойму я, — покачал головой Сэм. — Сокровища порастащены, шахты позатоплены, темень, ужас вот какой-то… а гномы хотят сюда вернуться. Зачем?

— За мифрилом, — ответил Гэндальф и, заметив на лице хоббита недоумение, пояснил: — Железо для гномов — обычный рабочий материал, золото и самоцветные каменья служат им для забавы. И то, и другое можно добывать во многих других местах, для этого незачем лезть в Морию, тем паче зарываться вглубь. Но славу и богатство здешнего владения составило морийское серебро — некоторые называют его истинным серебром, или, по-эльфийски, мифрилом. У гномов для этого металла есть особое имя, но они хранят его в тайне. Так вот, никто и никогда не находил мифрил нигде, кроме Мории. Даже в древности он стоил в десять раз дороже золота, а нынче и вовсе не имеет цены, ибо изделий из него на поверхности почти не осталось. Здешняя жила вела на север, к Карадрасу, а потом уходила на глубину. Верхний пласт давно выработан, а вниз не осмеливаются спускаться даже орки. Да, мифрил возвеличил Морию, но, о чем гномы вспоминать не любят, он же ее и погубил. В погоне за истинным серебром гномы докопались до самых корней гор и пробудили дремавший там до поры ужас, прозванный потом Проклятием Дарина. Рудокопам пришлось бежать, бросив почти всю добычу. Мифрилом овладели орки, данники Саурона, так что в итоге все досталось ему.

Мифрил!.. Раздобыть хоть немного мифрила было мечтой всех народов Средиземья. Он ковкий, как медь, при полировке сверкает, словно зеркальное стекло, и при этом прочнее самой лучшей закаленной стали. С виду мифрил похож на обычное серебро, но никогда не тускнеет. Эльфы знали ему цену и творили на его основе сплавы с чудесными свойствами: тот же итильдин — вспомните звезду на Воротах. К слову, Торин подарил Бильбо кольчугу из чистейшего мифрила. Интересно, где она сейчас? Не иначе как пылится в Мутене…

— Что? — ошарашенно воскликнул Гимли. — Кольчуга из морийского серебра? Вот уж воистину королевский подарок!

— Более чем, — согласился Гэндальф. — Бильбо я о том не говорил, чтоб ему жилось спокойнее, но нынче такая кольчуга стоит дороже, чем вся Хоббитания с околотками.

Не вымолвив ни слова, Фродо сунул руку за пазуху и украдкой погладил гладкие колечки. От одной мысли о том, какое сказочное богатство у него на плечах, голова шла кругом. Знал ли Бильбо о том, что такой кольчуги не купить за все богатства Хоббитании? Наверняка знал, не от Гэндальфа, так от того же Торина. Да, подарок так подарок… Впрочем, стоило хоббиту подумать о Бильбо, как он унесся мыслями сначала в Разлог, а потом и в то время, когда жил себе поживал с дядюшкой на Бугре. Вот бы вернуть счастливые денечки — бродить по лужайкам, любоваться цветами и ни сном ни духом не знать про Морию, про мифрил, а уж тем более про Кольцо.

Караулить на сей раз выпало Фродо. Едва разговоры сошли на нет и спутники один за другим уснули, к сердцу хоббита, словно выползая из невидимых во тьме коридоров, стал подбираться страх. Ладони похолодели, на лбу выступил пот. Целых два тягучих, показавшихся ему бесконечными часа он напряженно вслушивался, но мертвую тишину подземелья не нарушало ничто. Не было слышно даже изводивших его последнее время приглушенных шагов.

Время дежурства уже подходило к концу, когда в дальнем конце зала, там, где должен был находиться выход из западного тоннеля, появились две слабо светящиеся точки, прямо глаза, да и только. Хоббит заморгал, вгляделся во тьму — и ничего не увидел. Огоньки исчезли. «Померещилось, — решил он. — Похоже, задремал на посту. Хорош часовой, ничего не скажешь!» Чтобы снова не поддаться сну, Фродо встал на ноги и так, стоя, дождался смены.

На караул заступил Леголас. Хоббит улегся и заснул почти мгновенно, однако спал беспокойно: ему виделось, как медленно выступают из мрака бледные пятна света, и слышались то ли приближающиеся шаги, то ли неразборчивый шепот.

Когда Фродо открыл глаза, оказалось, что все его сотоварищи уже встали и тихонько переговариваются, а на лицо ему и вправду падает тусклый свет. Он проникал в зал через отверстие в куполе над восточной аркой. Такой же проем имелся с северной стороны, только света оттуда было и того меньше.

— Доброе утро, — сказал Гэндальф, едва хоббит приподнялся. — Самое настоящее утро — видишь, я не ошибся. Мы уже пересекли Морию с запада на восток, и теперь нам остается только спуститься к Воротам. Надеюсь, до исхода дня мы уже выберемся наружу, в Темноводье, где лежит Зеркальное.

— Оно бы не худо, — согласился Гимли. — На Морию я уже насмотрелся: она воистину велика, но стала теперь темной, страшной и для нас чужой. Никаких признаков моего народа! Я даже начинаю сомневаться, побывал ли здесь Балин…

Сразу после завтрака Гэндальф предложил продолжить путь.

— Все мы, конечно, устали, — сказал он. — Но, по-моему, лучше поднажать и устроить привал снаружи, на поверхности. Сдается мне, никто из вас не горит желанием провести еще одну ночь в Мории.

— Это уж точно, — откликнулся Боромир. — Чем скорее отсюда выберемся, тем лучше. Каким тоннелем пойдем — восточным?

— Может быть, может быть… — неуверенно пробормотал Гэндальф. — Я ведь не знаю нашего точного местонахождения. С пути я вроде не сбился, так что, скорее всего, мы сейчас выше и севернее Ворот. Возможно, к ним выводит и восточный тоннель, но прежде чем трогаться с места, лучше оглядеться. Вон там, в северном коридоре, виден свет. Пойдем посмотрим, что там да как.

Все последовали за магом. Пройдя северной аркой, оказались в широком коридоре и увидели, что свет падает из-за полуоткрытой двери по правую руку. За ней находилось просторное квадратное помещение. Ступив на порог, зажмурились: свет, даже тусклый, резал уже привыкшие ко мраку глаза.

Ноги тонули в густой пыли, под подошвами хрустели и перекатывались какие-то обломки. В верхней части восточной стены была прорублена наклонная световая шахта, сквозь которую виднелся крохотный квадратик голубого неба. Посреди палаты — как раз туда падало больше всего света из маленького окошка — на прямоугольном постаменте фута два высотой покоилась белокаменная плита.

— Похоже на надгробие, — пробормотал Фродо и подался вперед. Он был уверен в правильности своей догадки. Прошедший по плите резец оставил глубокие, четкие следы. Плиту покрывали странные руны, каких хоббит никогда не видел.

— Это Даэрон, — пояснил подошедший Гэндальф, — старинное письмо Мории. На языках гномов и людей здесь написано:

БАЛИН, СЫН ФУНДИНА

ГОСУДАРЬ МОРИИ

— Умер, — прошептал Фродо. — Чуяло мое сердце.

Гимли молча надвинул на глаза капюшон.

Глава 5

Мост Казад-Дума

Все молча столпились у гробницы Балина. Фродо со щемящей печалью в сердце вспоминал славного гнома, крепко дружившего с Бильбо и навещавшего его в Хоббитании. Здесь, в пыльной, вырубленной в толще скалы палате, казалось, будто это происходило тысячу лет назад и на другом краю света.

Наконец стряхнули оцепенение и принялись искать что-нибудь, способное прояснить, какое несчастье сгубило вождя гномов и куда подевались его сподвижники — ведь кто-то Балина похоронил. В восточной стене, прямо под окошком, обнаружилась другая, непримеченная поначалу дверь. Толща пыли у обоих порогов скрывала кости и черепа убитых: вперемешку валялись пробитые шлемы, рассеченные щиты и проржавевшее оружие. Боевые топоры гномов соседствовали с кривыми мечами из вороненой стали — такими орудовали орки.

За дальней дверью начинался новый коридор, а по всей палате в многочисленных стенных нишах стояли окованные железом деревянные сундуки. Все они были взломаны, содержимое разграблено или уничтожено, но когда приподняли сорванную с одного крышку, под ней лежала книга. Вернее, то, что от нее осталось, — изорванная, истыканная мечами, с обгоревшими по краям и заляпанными чем-то темным, не иначе как кровью, страницами, она почти не сулила надежды прочитать хотя бы несколько строк. Гэндальф бережно поднял книгу, положил на надгробие и стал осторожно переворачивать хрупкие, ломкие листы. Тут выяснилось, что, несмотря на ужасное состояние, кое-где можно было разобрать текст: записи, сделанные в разное время, не одной рукой и на нескольких наречиях. Помимо рун Даэрона встречались письмена Дола и изысканная эльфийская вязь.

— Похоже, мы нашли хронику Балинова похода, — сказал Гэндальф, оторвавшись от рукописи. — Насколько я понимаю, вести ее начали тридцать лет назад, когда Балин с дружиной вступил в Темноводье. Наверху каждого листа две цифры — скорее всего, это год и номер страницы. Видите, тут пометка 1/3 — «год первый, страница третья» — двух начальных страниц в книге недостает. Послушайте, что мне удалось прочесть: «Мы истребили орков у Ворот и выбили из кар…» — думаю, из «караульного помещения». Так, дальше… «Они во множестве полегли в долине при яр…» — наверное, «ярком свете солнца», тут пятно, ничего не разобрать. «Доблестный Флоин сражен стрелой. Он упокоился под зеленой травой, на берегу Зеркального». — Ниже две строчки размыты, ничего не прочесть… ага: «отбит двадцать первый зал Северного Крыла, там можно обосноваться». Опять пропуск — целый клок вырван, потом упоминается световая шахта и… вот! «Балин утвердился в палате Мазарбул».

Маг вопросительно посмотрел на Гимли.

— Это Летописный Чертог, — пояснил гном, — думаю, то самое место, где мы находимся.

Гэндальф кивнул и продолжил:

— Тут читаются только отдельные слова: «золото», «Даринова секира» и, кажется, «шлем». Последняя строчка ясная: «Балин провозглашен государем Мории». На этом, видимо, заканчивается первая летопись — ниже просвет, помеченный звездочками, а следующая запись сделана другой рукой. Читаю: «Мы нашли истинное серебро», пропуск… хм… может быть, «хорошо скованное», и… слово на «м», вернее всего, «мифрил». Последние две строки — «Один отправился на поиски верхних оружейных Третьего уровня»… «запад»… и… «Эльфийские Врата».

Маг умолк, продолжая перелистывать книгу.

— Тут несколько страниц так испорчены, что хоть глаза прогляди, особливо при таком свете, все равно не разберешь. Кое-какие листы и вовсе вырваны, после третьего года идет пятый. Нет, дальше не осилить… может, потом вынесем книгу на солнце и… Хотя постойте — вот здесь письмена довольно разборчивые. Эльфийские руны, а почерк крупный и твердый.

— Должно быть, это Ори, — сказал Гимли, придвинувшись и взглянув на книгу из-под руки Гэндальфа. — Он часто писал по-эльфийски и славился хорошим почерком.

— Почерк-то хороший, но вот вести, боюсь, дурные, — пробормотал маг. — Первое понятное слово «горе», потом до конца строки все смазано, и… что это такое? Наверное, «вчера». Да. «Вчера, десятого ноября пал Балин, государь Мории. Он вышел один в долину полюбоваться Зеркальным и был застрелен затаившимся в скалах орком. Убийцу мы уничтожили, но… в великом множестве… с востока, вверх по Среброструйной…» Снова кровь, а дальше, до конца листа, только: «…укрепились в Воротах… удержать долго, если не…» — тут обуглено, и одно слово «ужас».

Эх, бедный Балин. И пяти лет не правил… Ну вот, осталась последняя страница, — сказал Гэндальф и со вздохом добавил: — Самая мрачная. Кажется, их всех постиг страшный конец. Вот, слушайте: «Нам не спастись! Они захватили Мост и второй зал. Там сложили головы Фрар, Лони и Нали». Следующие четыре строки не читаются, и «…пять дней как ушли… долина затоплена, вода подступила к Западным Воротам. Страж Озера схватил Оина. Нам не спастись! Конец неминуем!.. недра грохочут…» — что бы это могло значить? В самом низу листа наспех нацарапано по-эльфийски: «Они приближаются». Это все. Больше ничего нет.

Гэндальф умолк и грустно задумался. Всем стало не по себе, они только сейчас осознали, что по существу находятся в могильном склепе.

— «Нам не спастись», — глухо пробормотал Гимли. — Хорошо еще, когда мы подошли к Воротам, вода уже спала, да и этот Страж, к счастью, таился не возле нашего берега.

Гэндальф поднял голову и огляделся.

— По всему выходит, что здесь они держали последнюю оборону, — промолвил он. — Но их оставалось мало, и они были обречены. У этих дверей завершилась попытка гномов вернуть Морию — попытка отважная, но безрассудная. Время для этого еще не настало. А сейчас, думаю, мы должны попрощаться с Балином, сыном Фундина. Пусть он вкушает покой в чертоге своих отцов. Что же до этой хроники — Книги Мазарбул, — то ее надо забрать с собой. Возможно, потом удастся извлечь из нее побольше. Сбереги ее, Гимли, и, если сможешь, постарайся доставить Даину. Он опечалится, но ему следует знать, что здесь случилось. Ну, пора в путь. Утро на исходе.

— А какой дорогой пойдем? — спросил Боромир.

— Сначала вернемся в тот зал с колоннами, — ответил маг. — Время потрачено не зря, я наконец понял, где мы находимся. Это Мазарбул, а та огромная пещера и есть двадцать первый зал Северного Крыла, о котором говорилось в книге. Он находится на Седьмом уровне, а Ворота на Первом. Спуск должен начинаться под восточной аркой; нам нужно идти под уклон, а будут развилки, так выбирать те коридоры, что отклоняются к югу! Вперед!

И в этот миг, словно в ответ, из глубины донесся раскатистый грохот: «Р-р-рок! Рок!» Каменный пол содрогнулся. Все устремились к выходу. «Р-р-рок! Рок!» — громыхало в недрах, словно само исполинское чрево Мории превратилось в чудовищный барабан. Впереди — в том самом зале, куда они собирались вернуться — громко взревел рог. Едва смолкло гулкое эхо, как в ответ зазвучали другие рога, раздались хриплые выкрики и тяжелый топот.

— Враги приближаются! — вскричал Леголас.

— «Нам не спастись», — пробормотал Гимли, припомнив строчку из хроники Балина.

— Ловушка! — воскликнул Гэндальф. — Мы слишком замешкались и теперь попались, как раньше гномы, но с ними не было меня. Посмотрим…

— Р-р-рок! Рок! — грохот катился по тоннелям и залам, сотрясая стены.

— Надо закрыть и заклинить двери! — крикнул Арагорн. — Котомки не снимать, возможно, придется прорываться.

— Погоди! — возразил Гэндальф. — Не станем же мы сами запирать себя со всех сторон. Восточную дверь оставьте открытой — быть может, это единственный путь к отступлению.

Рога ревели уже беспрестанно: враги с криками и топотом неслись по коридору к Летописному Чертогу. Схватились за оружие; вырванные из ножен Гламдринг и Жало ярко светились. Боромир бросился к западной двери и подпер ее плечом.

— Повремени! — остановил его маг. — Пусти-ка меня. — Гэндальф подступил к остававшемуся проему и громко возгласил: — Кто смеет тревожить покой Балина, государя Мории?

Ответом ему был взрыв грубого, словно со стен посыпались камни, хохота. Перекрывая хохот, чей-то властный голос выкликал приказы, и весь этот шум тонул в оглушительных раскатах подземного грома. Маг выглянул за дверь, выставил вперед посох, и коридор озарился ослепительной вспышкой. Спустя мгновение в дверь со свистом полетели стрелы, но Гэндальф был уже внутри.

— Орков там не счесть, — сообщил он спутникам. — Есть среди них и большущие черные Уруки из Мордора — на редкость злобные твари. И мало того — с ними пещерный тролль, может, и не один. Я их пуганул огнем, но это ненадолго. Тем путем не пробиться, нечего и надеяться.

— А вот нагрянут они еще и с востока, тогда вовсе никакой надежды не будет, — проворчал Боромир.

— Там пока тихо, — сказал Арагорн, стоявший у восточной двери. — Коридор идет под уклон, так что к выходу мы, возможно, и доберемся — пробиваться в зал не обязательно. Но отступать незнамо куда, когда враг на пятки наступает, очень опасно. Не нагонят, так перестреляют. Не худо бы запереть за собой дверь, да засовы-то сорваны. Может, потом что и придумаем, но сначала надо отбросить поганую свору. Попомнят они еще палату Мазарбул, — мрачно заключил он, пробуя пальцем лезвие Андрила.

Топот слышался у самого входа. Боромир навалился на дверь, закрыл ее и заклинил обломками мечей да расщепленными досками от разбитых сундуков. Понимая, что надолго эта преграда преследователей не задержит, спутники приготовились к бою.

На дверь обрушился страшной силы удар — она содрогнулась и подалась. Несколько клинков вылетело, приоткрылась щель, в которую просунулась огромная, покрытая черной с зеленоватым отливом чешуей лапа. Щель расширилась, и в нее тут же протиснулась еще и плоская беспалая ступня. Боромир прыгнул вперед и со всего размаху рубанул по чешуйчатой лапе. Меч со звоном вылетел из его руки и отлетел в сторону. На стальном лезвии появилась зазубрина. И тут, к собственному удивлению, Фродо захлестнула волна неудержимого гнева. «Рази, рази!» — яростно вскричал он, метнулся к двери и, проскочив мимо опешившего Боромира, всадил Жало в отвратительную ступню. Хоббита оглушил жуткий рев, ступня отдернулась, едва не вырвав клинок из его рук. С лезвия стекала густая черная кровь, расплываясь на каменном полу дымящейся лужицей.

— Ай да Хоббитания! — воскликнул Арагорн. — Я и не знал, что хоббиты жалят почище ос. У тебя добрый клинок, Фродо, сын Дрого.

Едва Боромир успел снова захлопнуть дверь и вогнать поглубже выбитые клинья, как на нее опять обрушились удары: колотили если не тараном, так молотом. Каменная плита трещала, клинья скрежетали. Наконец после очередного удара дверь открылась почти наполовину. В Летописном Чертоге тут же засвистели стрелы, но стрельба велась не прицельно, и стальные наконечники лишь ударялись о северную стену. Протрубил рог, зычный голос выкрикнул команду, и в образовавшийся проход ворвались орки.

Считать врагов было некогда. Схватка оказалась короткой — нападавшие никак не ожидали столь яростного отпора. Первые двое рухнули наземь — из горла каждого торчала эльфийская стрела. Орку, вскочившему на Балиново надгробие, Гимли одним взмахом топора перерубил обе ноги. Мечи Арагорна и Боромира сеяли среди недругов смерть: когда пал тринадцатый, орки не выдержали, с дикими воплями откатились к двери и убрались в тоннель.

К счастью, в этом скоротечном бою никто из отряда не пострадал, хотя Сэма спасли лишь ловкость и проворство: он увернулся от рубящего удара, отделавшись пустячной царапиной на голове, и молниеносным выпадом пронзил врага клинком. В карих глазах хоббита горел воинственный огонь: будь тому свидетелем Тэд Охряк, так небось вовек зарекся бы спорить.

— Теперь пора! — крикнул Гэндальф. — Бежим, пока не вернулся тролль!

Все устремились к восточной двери, но прежде чем Мерри и Пиппин успели добежать до выхода, в палату ворвался облаченный в длинную черную кольчугу орочий вожак. Огромный — ростом почти с человека, а в плечах так и пошире, — с плоским смуглым лицом, пламеневшими злобой узкими глазами и длинным красным языком, вывесившимся из ощеренной клыкастой пасти, он всем своим видом внушал ужас и омерзение и бойцом оказался отменным. Остальные орки жались к стене за его спиной, но предводитель в два прыжка нагнал отступавший отряд, огромным щитом из заскорузлой шкуры какого-то зверя отбил удар Боромира, с ловкостью змеи поднырнул под меч Арагорна, и вороненый наконечник его копья угодил в правый бок Фродо. Мифрил выдержал, но удар был так силен, что хоббит отлетел к стене и упал: у него отшибло дыхание. Острие копья застряло в одежде, и со стороны казалось, будто Фродо пришпилен к камню. С душераздирающим криком Сэм бросился к хозяину. Он перерубил толстое древко, но орк тут же выпустил ставшее бесполезным копье, мгновенно выхватил меч, и кривое лезвие взвилось над головой отважного верного слуги. Однако не обрушилось — Арагорн подоспел вовремя. Сверкнувший как молния Андрил рассек стальной шлем вместе с орочьим черепом. Арагорн и Боромир устремились к остальным оркам, но те попрыгали за дверь, и их голоса смолкли. Лишь под горой, не умолкая, гремел невидимый барабан — р-р-рок, рок…

— Уходим! — велел Гэндальф. — Или сейчас, или никогда!

Арагорн подхватил на руки Фродо и понес к выходу, поторапливая на ходу Мерри и Пиппина, остальные поспешили следом. Замешкался лишь Гимли — гном понурясь стоял над гробницей Балина, покуда его не оттащил Леголас. Когда все вышли на лестницу, Боромир закрыл тяжелую восточную дверь. Впрочем, от этого проку было немного — ни запереть, ни подпереть ее было нечем.

— Я в порядке, — набрав-таки воздуха, прохрипел Фродо. — Отпусти… сам пойду.

— Ты жив! — изумленно вскричал Арагорн, от неожиданности едва не уронив хоббита на пол. — А я-то боялся…

— Поторопился, значит, — буркнул Гэндальф. — Но сейчас не время для охов и ахов. Идите все вниз, да побыстрее. Спуститесь на пролет, можете подождать меня, но не дольше пяти минут. Не приду — ступайте дальше одни. И помните — все повороты только направо.

— Я тебя не оставлю, — возразил Арагорн. — В одиночку тебе дверь не удержать.

— Вниз, кому сказано! — рявкнул маг. — Если мы оба сгинем, кто остальных поведет? К тому же здесь мне твой меч не понадобится.

На лестницу не выходило световых окон: там стояла темень, так что спускаться пришлось вдоль стены, на ощупь. Преодолев длинный пролет, остановились и огляделись. Наверху слабо светился посох: Гэндальф все еще стоял у закрытой двери. Тяжело опиравшемуся о плечо Сэма Фродо казалось, будто он слышит, как маг произносит какие-то слова, но разобрать, какие, хоббит не мог. Хотя эхо и должно было разносить по тоннелю каждый звук, все заглушал сотрясавший стены грохот.

Внезапно на верхней площадке сверкнуло ослепительное белое пламя. Громыхнуло так, словно обрушилась вся гора. Незримый барабан сбивчиво зачастил и смолк. Гэндальф сбежал — да что там, попросту кубарем скатился вниз по ступеням и упал на каменный пол.

— Ну все, — промолвил он, с трудом поднимаясь на ноги. — Я сделал, что мог. Тяжелехонько мне пришлось, едва сдюжил. Но что мы стоим? Вперед, надо спешить! Придется пока обойтись без света, у меня нет сил засветить посох. Гимли, где ты? Становись рядышком, пойдем вместе. Остальные следом, и чтоб не растягиваться!

Так и не поняв, что же случилось, двинулись дальше. Вновь забил барабан, но теперь он звучал приглушенно, и звук его не приближался. Не было слышно и погони — ни топота, ни криков. Шедший впереди Гэндальф не останавливался и никуда не сворачивал — похоже, тоннель вел в нужном направлении. Горизонтальные коридоры перемежались пролетами, не меньше чем в пятьдесят ступеней каждый. Где начинался очередной спуск, никто видеть не мог — чтобы не оступиться и не свернуть ненароком шею, маг постукивал о пол посохом на манер слепцов.

Худо-бедно, но за час удалось одолеть добрую милю и спуститься на несколько пролетов. Преследователи никак не давали о себе знать, и это внушало некоторую надежду — вдруг да и совсем отстали? После седьмого спуска Гэндальф остановился.

— Передохнем, — сказал он. — Кажется, мы уже спустились на Первый уровень, где Ворота. Тут бы надо повернуть к востоку. Поищем коридор, чтобы вел налево, но сначала я отдохну. Выдохся вконец, с места не сдвинуться, хоть бы за мной гнались все орки Мории.

Гимли придержал мага под локоть и помог ему присесть на ступеньку.

— Что там такое было, у двери? — спросил гном. — Ты столкнулся с тем, который бьет в барабан?

— He знаю, с кем я столкнулся, — отозвался маг. — Но таких противников прежде не встречал никогда. Задержался-то почему — хотел заговорить дверь, чтобы не открыть было. Есть уйма заклятий такого рода, и действуют неплохо, но чтобы наложить любое, требуется время. Да и наложишь… отворить уже не отворят, а разбить ее тараном или чем другим — это можно. Ну вот, стою я, значит, творю заклинание, а по ту сторону орки галдят, на языке своем гадостном. Что орут — не разобрать, но одно слово чаще других повторялось. «Гхаш» — огонь, значит. А потом… потом я сквозь дверь ощутил приближение какой-то силы. Орки умолкли: кажется, сами боялись того, кого призвали на помощь. Кто уж это такой, гадать не берусь, но мощь у него под стать моей. Наговор уже был наложен — крепкий, надежный, — так он его снял! Дверь, хоть и медленно, но начала открываться. Мне осталось одно — запечатать ее Великим Повелением, на что ушли последние силы. Камень не выдержал противоборства чар — дверь разлетелась вдребезги. В проеме какая-то темная туча клубилась. Больше ничего разглядеть не удалось: меня отшвырнуло, и я покатился по лестнице. Что, кстати, и к лучшему — следом за дверью обвалились стены, да и потолок, кажется, тоже рухнул.

Над могилой Балина воздвиглось воистину королевское надгробие. Орков там передавило без счета, не знаю, правда, как насчет их могучего союзника. Но в любом случае обвал перекрыл проход лучше любых заклятий. Я устал до смерти, но это пройдет. Скажи-ка лучше, Фродо, как твои дела? Когда ты рот раскрыл, я от радости чуть до потолка не подпрыгнул. Признаюсь, мне уже думалось, что Арагорн несет храброго, но мертвого хоббита.

— Со мной все в порядке, — ответил Фродо. — Я жив, кажется, даже не ранен. Бок, правда, болит, ушиб, наверное, сильный — но это не страшно.

— Ничего себе! — покачал головой Арагорн. — Знай я, что вы, хоббиты, такой крепкий народ, говорил бы с вами в Пригорье поосторожнее. Удар был такой, что прошиб бы насквозь дикого кабана.

— Так я ж не кабан, — попробовал отшутиться Фродо. — Хотя мне и досталось: чувство было такое, будто угодил между молотом и наковальней.

На этом хоббит умолк; если по правде, так каждое слово и даже глубокий вдох отдавались болью в боку.

— Ты весь в Бильбо, — заметил Гэндальф. — Оба вы, если можно так выразиться, внутри больше, чем снаружи.

Фродо призадумался — он это выражение не совсем понял.

Отдыхал маг недолго. Вскоре путь продолжили, однако через некоторое время Гимли остановился.

— Гляньте-ка вперед, — встревоженно сказал он, — там какой-то свет, но это не выход. Отблески красные, не иначе как огонь.

— Гхаш, — невольно пробормотал Гэндальф. — О чем толковали между собой проклятые орки? Может, прознали, что Нижний уровень объят пламенем? Ладно, там увидим. Идти-то все равно больше некуда.

Гном не ошибся, вскоре в этом убедились все. Красные блики вовсю плясали на стенах и сводах. Теперь каждый мог видеть лежащий впереди путь: коридор круто шел под уклон и нырял под невысокую арку, за которой словно бы багровел закат. Оттуда тянуло жаром.

Подойдя к арке, Гэндальф знаком велел всем остановиться и прошел вперед один. Несколько мгновений его фигура четко вырисовывалась на фоне рдеющего проема, затем он отступил.

— Похоже, нас решили поприветствовать огоньком, — проворчал маг. — Но теперь совершенно ясно, где мы находимся: это Первый Глубинный уровень, на один ярус ниже Ворот. До них не больше четверти мили. Сразу за аркой второй зал Старой Мории. Мы должны будем перейти мост, поднимемся по лестнице и окажемся в первом, или Предвратном, зале. По нему проходит дорога, выводящая наружу. Пошли!

Прошли под аркой и оказались в пещере, несравненно превосходившей размерами ту, где им довелось ночевать. Вошли с восточного края, западный терялся где-то в темноте. Посреди зала тянулся двойной ряд могучих колонн, высеченных в виде деревьев, кроны которых поддерживали высокий, испещренный узорами, неразличимыми снизу, потолок. На полированных стволах из черного камня плясали огненные блики. Зал рассекала широкая трещина, в которой бушевало пламя: то и дело взметавшиеся вверх языки лизали стволы ближайших каменных деревьев. Ток дрожащего горячего воздуха уносил к потолку клубы черного дыма.

— Надо же! — воскликнул Гэндальф. — Пойди мы, как собирались, главной дорогой из верхних залов, она привела бы нас в западню. А вышло наоборот — огненная пропасть пролегла между нами и преследователями. Надеюсь, им через нее не перебраться, но нам все равно надо спешить.

Маг как в воду глядел — зал наполнился знакомым уже грохотом, заставлявшим вздрагивать колонны. В тенях, скрывавших западную оконечность пещеры, взревели рога, донеслись свирепые крики.

— Последний рывок! — возвысил голос маг. — Если снаружи солнце — мы спасены, орки на поверхность не выйдут. За мной!

Он повернул налево и помчался со всех ног. Пол был гладкий, бежалось легко, но расстояние оказалось больше, чем виделось поначалу. Еще бежали, когда сзади раздались яростные вопли — орки добрались до огненной расщелины и увидели, что добыча уходит. Над головой Фродо просвистела стрела.

— Эка разорались! — рассмеялся Боромир. — Думали поймать нас в ловушку, а теперь бесятся. И видит око, да зуб неймет.

— Рано радуешься! — крикнул на бегу Гэндальф. — Смотри лучше вперед, там мост. Он узкий, недолго и свалиться.

Неожиданно Фродо увидел перед собой зияющую черную пропасть. По другую ее сторону виднелась дверь, добраться до которой можно было лишь по узкому каменному мосту без перил, изогнувшемуся над бездной пятидесятифутовой аркой. Гномы возвели его, чтобы держать оборону, если враг прорвется в Ворота и завладеет Предвратным залом.

— Вперед по одному, — велел, останавливаясь, Гэндальф, — иначе тут не пройти. Гимли первый, за ним Мерри и Пиппин. Дверь видите? Прямо за ней лестница — туда вам и надо. Пошли!

Вокруг падали стрелы. Одна на излете клюнула Фродо в спину и отскочила, другая пронзила шляпу Гэндальфа и торчала из нее, как черное перо. За линией огня кишмя кишели орки — десятки, нет, сотни. В отсветах пламени наконечники копий и кривые клинки казались окрашенными кровью. «Р-р-рок! Рок!» — с нарастающей силой гремел барабан.

Хотя расстояние до врагов было, пожалуй, великовато для его короткого лука, Леголас обернулся и натянул тетиву. Но в следующий миг с губ эльфа сорвался испуганный крик, и он уронил уже наложенную стрелу.

По ту сторону трещины появились два громадных тролля: они тащили продолговатые каменные плиты, ясно намереваясь навести переправу. Однако Леголаса устрашили вовсе не тролли, он их едва ли даже заметил. Среди орков поднялась толчея, густая толпа стремительно раздалась в стороны, и в образовавшийся проход вступила клубящаяся тень, косматая туча, в глубине которой угадывались очертания исполинской фигуры, напоминавшей человеческую. Дыша злобной мощью, продвигалась она к мосту, и впереди нее шел смертельный, всепобеждающий ужас.

Чудовищный союзник орков приблизился к краю огненной трещины, и багряное свечение слегка померкло — пламя выжидающе замерло, а в следующий миг, когда черная тень легко перемахнула расщелину, с торжествующим ревом взвилось вверх. Словно подпитавшись огнем глубин, тень сгустилась, приобретя более четкие очертания. Теперь то был великан с дымной, пламенеющей по краям гривой. В правой руке он сжимал меч, словно высеченный из живого огня, в левой — огненный же многохвостный бич.

Из груди Леголаса вырвался стон.

— Это же балрог, — воскликнул эльф. — Балрог!

Глаза Гимли остекленели от ужаса.

— Проклятие Дарина! — прохрипел он и закрыл лицо руками. Топор со звоном упал на камень.

— Балрог, — эхом повторил за эльфом Гэндальф, тяжело опершись на свой посох. — Вот оно, значит, что… теперь все понятно. Беда на мои седины — ведь я так устал!

Балрог, дымящийся и пламенеющий, будто огромный чадящий факел, стремительно приближался. Тролли перекинули через щель плиты, и на каменные мостки хлынули орки. Боромир громко протрубил в рог, и грозный боевой клич разнесся по всему залу, многократно отражаясь от стен и сводов. Орки дрогнули, на миг задержался даже балрог. Но эхо неожиданно смолкло, словно его подхватил и унес темный ветер. Враги снова устремились вперед.

— Все на мост! — вскричал Гэндальф. — Бегите! С таким противником вам не сладить. Я попробую задержать его на мосту. Скорее!

Арагорн с Боромиром уже стояли по другую сторону моста, но отступать дальше, похоже, не собирались. Леголас, Гимли и хоббиты гуськом переправились, подбежали к двери, но там остановились и оглянулись. Спасительная лестница была совсем недалеко, но разве могли они бросить Гэндальфа одного? Балрог ступил на мост. Гэндальф стоял посреди пролета: левой рукой он опирался на посох, в правой холодным лунным светом сверкал Гламдринг. Враг остановился: окружавшая его тень разрослась и раздалась в стороны, словно он распростер два дымных крыла. Щелкнул и зашипел, рассыпая искры, бич. Ноздри выдохнули огненный всполох. Маг не шелохнулся.

— Ты не пройдешь, — сказал он. Орочий галдеж смолк, и в воцарившейся тишине отчетливо звучало каждое слово. — Пред тобою слуга Тайного Огня, владеющий пламенем Анора. Темное пламя Удуна не поможет тебе. Убирайся во мрак — ты не пройдешь!

Балрог не ответил. Биение огня в нем приугасло, но вся темная фигура налилась чернотой и, шагнув вперед, неожиданно выросла — крылья раскинулись от края до края зала. Грозная, казавшаяся необоримой тень нависла над Гэндальфом, но хрупкая, слабо светящаяся на фоне одолевавшей ночи фигурка мага оставалась на месте. Сомкнуть над ним черную завесу балрог не мог. И тогда из тьмы воспылал и обрушился на старца пламенный меч. Однако удар не достиг цели — Гламдринг, воссияв серебряным пламенем, взлетел навстречу: послышался звон, и оплавленные обломки разлетевшегося вдребезги клинка балрога полетели в пропасть.

Гэндальф пошатнулся, но мгновенно выпрямился. Балрог тоже отпрянул, однако не более чем на шаг, и тут же вознес над головой свой смертоносный бич.

— Ему не выстоять одному! — вскричал Арагорн. — Я с тобой, Гэндальф! Элендил! Элендил!

— Гондор! — эхом откликнулся Боромир. Оба воителя устремились вперед, но в этот миг Гэндальф с размаху ударил посохом по мосту перед собой. На миг все затмило подобное солнцу белое пламя. Мост под ногами балрога обломился, чудовище полетело во тьму, и лишь два каменных обломка остались нависать над бездной, словно дразнящие черные языки.

Пещера содрогнулась от дикого воя. Чудовищная тень провалилась в ничто, но последним взмахом огненного бича балрог захлестнул колени Гэндальфа и сдернул мага с моста, увлекая вниз своим весом. Маг ухватился было руками за камень, но пальцы соскользнули.

— Бегите, глупцы! — донесся уже снизу его голос. — Бегите!

С падением балрога померк и глубинный огонь в расщелине. Пока остальные, остолбенев от ужаса, смотрели на мост, Арагорн с Боромиром отбежали назад. И вовремя — оставшаяся часть пролета с грохотом обрушилась в пропасть.

— За мной! — вскричал Арагорн. — Теперь поведу я! Мы должны исполнить его последний приказ.

Он распахнул дверь и помчался по широким каменным ступеням. Все устремились следом — прикрывал отступление Боромир. На бегу Фродо услышал отдававшиеся эхом всхлипывания Сэма и только потом понял, что точно так же всхлипывает и сам.

— Р-р-рок! Рок! — биение подземного барабана замедлилось, словно теперь он отбивал траурную дробь.

Впереди забрезжил свет — верхний коридор с востока освещался огромными окнами. Дальше оказалась еще одна сломанная дверь, а за ней огромный зал, выходящий к Великим Вратам.

Правда, от Врат оставался один проем — створы были сорваны и разбиты. По обе стороны прохода несли караул орки, но появление отряда явилось для них полной неожиданностью. Орочьего предводителя Арагорн зарубил не останавливаясь, прочие с воплями разбежались.

Вниз, по огромным каменным ступеням, выбежали навстречу дневному свету и, на что уже не смели надеяться, ощутили на своих лицах дуновение ветра.

Никто не посмел остановиться, прежде чем не оказались на расстоянии полета стрелы от Врат. Пред ними, в тени Мглистых гор, лежала долина Темноводья. Был всего лишь час пополудни. Ярко светило солнце, по синему небу плыли белые облака.

Остановились и оглянулись все разом. Врат Мории уже было почти не различить — черное пятно на фоне едва ли не столь же черной скалы.

— Р-р-рок! Рок! — донесся последний раскат подземного грома.

Черная бездна осталась позади. Но радоваться этому не мог никто — всех душили слезы.

Глава 6

Лотлориэн

— Здесь нам оставаться нельзя, — молвил Арагорн, сжимая рукоять меча и глядя в сторону гор. — Прощай, Гэндальф! Не говорил ли я, что Мория таит смертельную угрозу именно для тебя? Но как горько, что я оказался прав! Мы лишились тебя, а с тобою, возможно, и последней надежды.

— Однако, — тут он обернулся к своим спутникам, — мы еще можем отомстить. Соберемся с силами — оплакивать потерю некогда. Идем, впереди у нас долгий и трудный путь.

Долина лежала между двумя длинными отрогами, над ее северным краем в снежном сиянии высились три надморийских пика — Келебдил, Фануидол и Карадрас. Сверху, спрыгивая каскадом по бесконечным уступам, ниспадал окруженный серебристым кружевом брызг поток.

— Там Темноводная Лестница, — сказал Арагорн, указывая на водопад. — Рядом с руслом в камне вырублены ступени, по которым мы могли бы спускаться, будь судьба к нам чуточку благосклонней.

— Или не окажись Карадрас столь жесток! — гневно прорычал Гимли, грозя кулаком дальнему пику, светившемуся насмешливым торжеством.

Кряж, тянувшийся на восток, вскорости обрывался, все, что лежало дальше, тонуло в тумане. На юг же Мглистые горы тянулись столько, сколько мог видеть глаз. Но меньше чем в миле от того места, где они находились, — чуть ниже, ибо долина шла под уклон, — путники увидели озеро, походившее формой на вонзенный меж отрогов наконечник копья. Северная его оконечность оставалась в тени гор, южную освещало солнце, но вода и там была темной — темно-синей, словно вечернее небо, когда смотришь на него из комнаты, залитой светом лампы. Вода была заключена в глубокое каменное ложе, к которому уступами сбегали поросшие зеленой травой склоны.

— Зеркальное озеро, бездонный Келед-Зарам! — печально промолвил Гимли. — Гэндальф говорил, что, может быть, я сподоблюсь увидеть его, но не смогу налюбоваться, ибо нам предстоит спешить. Увы! Мне-то, может быть, и надо спешить, а вот ему уже некуда!

И те, кому надо было торопиться, волей-неволей поспешили вниз по разбитым остаткам древнего гномьего тракта: теперь между вывороченными каменными плитами в изобилии разрослись вереск и утесник. Местами рядом с тропой возвышались какие-то развалины: порушенные каменные строения, поросшие травой и порой увенчанные стройными березками или елями, вздыхающими на ветру. Дорога свернула на восток и теперь вела по зеленому склону над ложем Зеркального. Возле обочины высилась одинокая каменная колонна с обломанным верхом.

— Это Даринов Столп! — воскликнул Гимли. — Я не могу пройти мимо, так и не бросив взгляда на великое чудо долины.

— Только не задерживайся, — откликнулся Арагорн, озираясь в сторону Ворот. — Солнце садится рано. При свете дня орки едва ли пустятся в погоню, но мы должны убраться как можно дальше до наступления сумерек. Луна почти на исходе, и ночь будет темной.

— Идем со мной, Фродо, — поманил хоббита гном. — Ты просто не можешь уйти, не поглядев на Келед-Зарам.

Он бросился вниз по длинному травянистому склону. Фродо двинулся следом: идти было трудно, но синяя неподвижная гладь манила к себе с силой, заставлявшей забыть об усталости и боли. Сэм, как обычно, увязался за хозяином.

Возле колонны Гимли задержался и окинул ее взглядом. Время и непогода сделали свое дело — испещрявшие Столп руны стали почти неразличимы.

— Этот камень отмечает место, где Дарин впервые заглянул в воды Зеркального, — пояснил гном. — Давай же заглянем туда и мы.

Все трое склонились над темной водой. Сперва Фродо ничего не увидел, но затем из глубины медленно выступили очертания гор — снежные пики походили на языки снежного пламени, — а за ними открылось бездонное пространство неба. Хотя стоял день, в озере отражались мерцающие звезды, как будто россыпями погруженные в синь бриллианты.

— О Келед-Зарам, прекраснейший из прекрасных! — торжественно произнес Гимли. — Там, на дне, дожидаясь пробуждения Дарина, покоится его венец. Прощай! — он поклонился озеру и стал торопливо взбираться по зеленому склону к дороге.

— Сэм, что ты там видел? — спросил Пиппин, когда все трое вернулись к спутникам.

Однако Сэм даже не расслышал вопроса — он был погружен в глубокое раздумье.

Дорога свернула к югу и теперь вела под уклон между отрогами. Оставив озеро позади, спутники вышли к хрустально чистому источнику: вода наполняла каменную чашу, переливаясь через край и, поблескивая на солнце, сбегала вниз по скальным уступам.

— Отсюда берет начало Среброструйная, — пояснил Гимли. — Вода очень чистая, но такая холодная, что лучше ее не пить.

— Ниже Среброструйная соберет воду из других горных ручьев и станет полноводной рекой, — добавил Арагорн. — Ее берегом нам предстоит идти не одну милю. Я поведу вас дорогой, которую избрал Гэндальф, и надеюсь вывести к лесам, лежащим у слияния Среброструйной с Великой Рекой. Вот туда, — он указал рукой в направлении створа долины. Все проследили за его жестом и увидели поток, который устремлялся вниз и терялся в золотистой дымке.

— Там расстилаются леса Лотлориэна! — воскликнул Леголас. — Прекраснейшая из земель, населенных моим народом. Таких деревьев, как там, не встретишь больше нигде на свете. Листья их не опадают, а лишь золотятся по осени и остаются на ветвях до весны, когда на высоких кронах, заодно со свежей изумрудной листвой, распускаются золотисто-желтые цветы. И тогда у подножий деревьев расстилается золотой ковер, а стволы высятся, как серебряные колонны, ибо кора у них серебристо-серая. Таким предстает этот дивный край в песнях и преданиях Лихолесья. Как возрадовалось бы мое сердце, окажись я под пологом Золотого Леса весенней порой!

— Мое сердце возрадуется этому и зимой, — отозвался Арагорн. — Но до Лотлориэна надо еще добраться, а путь неблизок. Давайте же поспешим.

Некоторое время Фродо и Сэму удавалось поспевать за остальными, но Арагорн вел отряд очень быстро. С самого утра во рту ни у кого не было ни крошки, но главное — обоих хоббитов стала одолевать боль. Порез Сэма горел как огонь, голова кружилась, легкий ветерок после подземной жары казался пронизывающим. У него начинался озноб. Фродо задыхался, каждый шаг отдавался болью в ушибленном боку.

Под конец Леголас заметил, что хоббиты отстают. Он окликнул Арагорна: все остановились, и Следопыт подбежал к Фродо. Вид у него был встревоженный.

— Прости, Фродо! — воскликнул он. — За этот проклятый день столько всего случилось и нас так подгоняет спешка, что я совсем позабыл о твоей ране. Да и Сэму досталось. Тебе следовало напомнить, и я оказал бы вам помощь, гонись за нами хоть все орки Мории. Но ничего, тут неподалеку есть местечко, где можно будет немного отдохнуть, и я сделаю все, что смогу. Боромир! — позвал он гондорца. — Давай, подсоби, по хоббиту на брата.

Хоббитов отнесли в окруженную густым ельником лощину, куда с замшелой скалы ниспадал ручей — один из притоков Среброструйной. Там, на берегу шумливого потока, устроили недолгий привал. Минуло уже три часа пополудни, и солнце клонилось к закату, а от Врат отошли всего на несколько миль.

Пока Гимли, Пиппин и Мерри собирали валежник, разводили костер и набирали воду, Арагорн занялся Сэмом и Фродо.

Сэмова рана была неглубокой, но она воспалилась и выглядела так, что Арагорн помрачнел, однако, присмотревшись, вздохнул с облегчением.

— Везучий ты, Сэм, — промолвил он. — Многим пришлось заплатить за первого убитого орка куда более высокую цену. У этих тварей в обычае смазывать клинки ядом, но в твой порез отрава не попала. До свадьбы заживет, будь спокоен. Надо будет промыть его, как только Гимли вскипятит воду.

Арагорн открыл поясную сумку и достал оттуда пучок увядших листьев.

— К счастью, у меня осталось несколько листочков ацеласа из тех, что собраны у Выветрени, — промолвил он. — Они уже высохли, и их целебная сила уменьшилась, но на нет еще не сошла. На, раскроши лист в котелок, промой рану, а я перевяжу тебе голову. Ну, Фродо, теперь твой черед…

— Да со мной все в порядке, — попытался возразить хоббит, вовсе не желавший снимать куртку. — Мне бы только перекусить чуток да отдохнуть малость.

— Ну уж нет, — заявил Арагорн. — Я непременно должен взглянуть, чем ты отделался, попав между молотом и наковальней. По правде сказать, мне и по сию пору трудно поверить, что ты уцелел.

Он снял с Фродо куртку, стянул поношенную рубашку и ахнул от удивления. А потом рассмеялся.

Серебристая кольчуга мерцала, словно подернутая рябью поверхность моря в свете полной луны.

Арагорн осторожно снял ее, повернул — и драгоценные камни воссияли подобно звездам, а крохотные колечки зазвенели переливчато, словно дождевые струи.

— Друзья мои! — вскричал Следопыт. — Вы только взгляните, что за чудная шкурка у нашего хоббита! Такой мог бы гордиться и эльфийский князь. Пожалуй, все охотники Средиземья устремились бы в Хоббитанию, прознай они, что у тамошних хоббитов водятся такие шкурки.

— Да только все их стрелы не причинили бы ни малейшего вреда! — подхватил Гимли. — Это же мифрил, чистейший мифрил! А работа какая — в жизни не видел ничего подобного. Ежели это та кольчуга, которую поминал Гэндальф, так он ее недооценил. Но каков дар!

— А я все гадал, о чем ты часами шушукался со стариной Бильбо, уединившись в его каморке, — добавил Мерри. — Стало быть, он собирал тебя в дорогу. Ну и молодчина — нынче я люблю его пуще прежнего. Хотелось бы верить, что когда-нибудь у меня будет возможность ему самолично о том сказать.

На правом боку Фродо Арагорн обнаружил огромный черный синяк и рубец — удар был столь силен, что кольца вдавились в тело даже сквозь толстый кожаный подкольчужник. Другой синяк — чуть поменьше — красовался на левом боку, на том месте, которым Фродо ударился о стену. Пока остальные готовили обед, Арагорн промыл места ушибов отваром ацеласа. Лощина заполнилась острым запахом — достаточно было вдохнуть живительного пара, чтобы почувствовать себя освеженным. Фродо полегчало почти мгновенно, хотя синяк, разумеется, не сошел. Зная, что прикасаться к ушибленным местам будет больно еще не один день, Арагорн наложил на них мягкую повязку и велел Фродо надеть кольчугу.

— Она ведь на диво легкая, так что особого неудобства не доставит, а мне будет спокойнее. Советую не снимать ее даже когда ложишься спать — разве что окажешься совсем уж в безопасном месте. Правда, такое, боюсь, случится не скоро.

Перекусив, загасили костер, тщательно замаскировали все следы своего пребывания в лощине и снова выбрались на дорогу. Довольно скоро солнце закатилось за западный гребень, и теперь горы отбрасывали огромные тени. Над рекой, расползаясь по ложбинам, начинал клубиться туман. На востоке полоска далекого леса тонула в подступавших сумерках.

И Фродо, и Сэм чувствовали себя гораздо лучше, что позволяло всем идти быстрее. За три часа Арагорн позволил сделать лишь один короткий привал.

Темнело. Небо усыпали яркие звезды, однако месяц еще не взошел. Замыкали шествие Фродо и Гимли: довольно долго они не переговаривались, прислушиваясь, не доносятся ли сзади звуки погони. Наконец гном прервал молчание.

— Ни звука, только шум ветра, — уверенно заявил он. — Гоблины за нами не гонятся, или же у меня пробки в ушах. Может быть, они успокоились на том, что выгнали нас из Мории. Вдруг они только этого и добивались — про Кольцо ничего не знали, и мы им теперь без надобности. Правда, орки мстительны и могут выбраться на поверхность лишь затем, чтобы рассчитаться с нами за убитого вожака.

Ничего не ответив, Фродо вытащил из ножен Жало. Клинок не светился, но хоббиту упорно казалось, что он слышит позади какие-то звуки. Он быстро обернулся и увидел — если только ему не померещилось — две светящиеся точки, тут же метнувшиеся в сторону и пропавшие во тьме.

— Что там такое? — спросил гном.

— В толк не возьму, — отвечал Фродо. — Мне вроде шаги почудились, а как обернулся — что-то светится. На глаза похоже. Шаги-то я давно уже слышу, с тех пор как мы забрались в Морию. Бывает, отстанут, а потом вот опять…

Гимли припал ухом к земле, потом встал и покачал головой.

— Я ничего не слышу, кроме ночной речи трав и камней. Давай-ка поторопимся, наши ушли далеко вперед.

Через некоторое время в лица повеяло свежим лесным ветром, послышался шелест могучих крон. Дорога, как река, нырнула под полог леса: звездный свет серебрил кору высоких стволов, распростертые ветви смыкались над потоком, образуя арку. Подрагивающие на ветру листья отливали золотом.

— Лотлориэн! — вскричал Леголас. — Мы добрались до опушки Золотого Леса. Увы, нынче зима.

— Лотлориэн, — подтвердил Арагорн. — Я счастлив снова услышать, как шумит ветер в его листве! Врата Мории остались лигах в пяти позади нас: это немного, но дальше мы сегодня идти не сможем. Будем надеяться, что благодатная сила эльфов обережет нас от преследователей.

— Может, и сбережет, ежели в этом лесу и по сей день обитают эльфы, — отозвался Гимли.

— Уже давно никто из моих сородичей не бывал в Золотом Лесу, — молвил Леголас. — Однако мы знаем, что Лотлориэн еще не покинут: есть некая тайная сила, не допускающая сюда зло. Однако здешних эльфов видят очень и очень редко — верно, они обитают в самом сердце лесной страны и почти не приближаются к ее северным рубежам.

— Да, — подтвердил Арагорн. — Они живут далеко в глубине леса. — Он умолк, будто в нем всколыхнулось какое-то воспоминание, а затем продолжил: — Если нас застигнут сегодня, отбиваться придется самим. Давайте зайдем поглубже в лес, а потом свернем с тропы и поищем под деревьями подходящее место для ночлега.

Он двинулся вперед, но Боромир неожиданно замешкался.

— Нет ли другого пути? — спросил гондорец.

— А чем этот плох? — не понял Арагорн. — Какой путь ты имеешь в виду?

— Обычную дорогу, не пролегающую через места, где обитают тайные силы. Странные пути к добру не приводят. Взять хоть темную Морию — мы залезли туда против моей воли, а что из этого вышло? А теперь ты ведешь нас в Золотой Лес. В Гондоре слышали о нем и говорят, будто мало кто из ступивших под его сень вышел наружу, а если и вышел, то другим, чем входил! Я хочу остаться невредим!

— Скажи вместо «невредим» — «неизменным», и ты, может быть, окажешься прав. Гондор всегда слыл средоточием знания, но если теперь там ходят такие толки о Лориэне, мудрости в вашей стране поубавилось. Так или иначе, другого пути нет: разве что ты хочешь вернуться назад через Морию или еще раз штурмовать горы.

— Я не отказываюсь идти, — сказал Боромир. — Веди нас, но помни — это опасное место.

— Тут ты не ошибся, — кивнул Арагорн. — Лориэн прекрасен, но и опасен. Однако опасен он лишь для зла и для тех, кто несет его в себе.

Углубившись в лес примерно на милю, вышли к потоку, который стремительно сбегал с поросшего деревьями склона — услышали справа шум водопада, а потом увидели темную полосу воды, что пересекала тропу и, образуя заводи среди древесных корней, вливалась в Среброструйную.

— Нимродэль! — в голосе Леголаса звучал восторг. — Лесные эльфы еще в незапамятные времена сложили об этой реке множество песен. У нас на севере и в наши дни поют о радужных ее водопадах и золотистых цветах, танцующих на пене стремнин. Теперь здесь темно, мост Нимродэли давно разрушен, но я омою в реке ноги, ибо, как гласит предание, воды ее избавляют от усталости.

Эльф легко спустился по крутому берегу и ступил в поток.

— Идите сюда! — позвал он. — Здесь неглубоко, мы перейдем реку вброд и сделаем привал на том берегу. Путь плеск воды навевает сон и поможет хоть на время позабыть наши печали.

Один за другим спустились вниз и последовали за Леголасом. Ступив в поток, Фродо на миг остановился и подивился странному ощущению: казалось, будто холодная чистая вода смывает усталость и уносит ее прочь.

Переправившись, устроили привал. Когда все перекусили, Леголас принялся рассказывать предания о Лотлориэне, которые эльфы Лихолесья доныне хранили в памяти и в сердцах — чарующие истории о дивных полянах у Великой Реки, о свете солнца и звезд той поры, когда мир еще не потускнел. Когда эльф умолк, все невольно прислушались к журчанию потока, и Фродо почудилось, будто в пение струй вплетается нежный девичий голосок.

Удивленный вид хоббита не ускользнул от Леголаса.

— Ты слышишь пение Нимродэль, — сказал эльф. — Пение девы, жившей возле этой реки и носившей то же самое имя. Мой народ сложил о ней песню — лучше всего она звучит на нашем наречии, но я спою ее на западном — так, как порой исполняют ее в Разлоге.

То было в древние года:

Краса эльфийских дев

Ушла неведомо куда,

Свой белый плащ надев.

Звезда сверкала над челом,

Блестели волоса,

Как в Лориэне золотом

По осени леса.

И плоть была легка, стройна,

Был светел дух живой,

И шла под липами она,

Чуть шевеля листвой.

И там, где Нимродэль сейчас

Струится без помех,

Там слышали в последний раз

Ее звенящий смех.

Исчезла дева навсегда,

Мелькают тень и свет,

Течет река, поет вода,

А девы нет как нет.

А там, на взморье под горой,

В укрытье между скал,

Корабль эльфийский той порой

Напрасно деву ждал.

А шквал, когда настала ночь,

С полуночных широт

Пришел, взревел и ринул прочь

Корабль по лону вод.

И корабельщики с утра

Увидели вдали —

За водяной горой гора

И никакой земли.

Сам Эмрос, кормчий и король,

Он, стоя на борту,

Глядел на водную юдоль

И видел пустоту.

Он был Издревним королем,

Правителем чудес,

И золотистый цвел при нем

Весь Лориэнский лес.

Команда видит: на борту

Стоит король, и вдруг,

Как птица, прянул в высоту,

Махнув крылами рук,

И пал на волны, и плывет,

Как лебедь, по воде,

То подвзлетит, то принырнет,

И вот уж нет нигде.

От той поры прошли года,

Прошло немало дней:

Исчезла дева в никуда,

И Эмрос вслед за ней.

Неожиданно Леголас сбился, песня оборвалась.

— Дальше петь не могу, — промолвил эльф. — Это очень длинная песня и очень грустная, ибо повествует о том, как печаль пришла в Лотлориэн — Лориэн Цветущий, — когда гномы разбудили спавшее в горах зло.

— Гномы никогда не творили зла! — вскинулся Гимли.

— Разбудить не значит сотворить, — грустно откликнулся Леголас. — Но когда зло пробудилось, многие эльфы, обитавшие у этой реки, покинули свой край и двинулись к Морю. Однако Нимродэль сгинула где-то на юге, в Белых горах, и напрасно ее возлюбленный Эмрос ждал деву на своем корабле. Давно это было, но и по сей день голос несчастной красавицы можно услышать в звоне водопадов реки, носящей ее имя. А иногда южный ветер доносит с Моря голос Эмроса: ведь Нимродэль впадает в Среброструйную — по-эльфийски Келебрант, — та в Андуин Великий, а он несет свои воды к заливу Белфалас, где ставят паруса эльфы Лориэна. Но Эмрос и Нимродэль не встретятся никогда, никогда не вернутся в свой прекрасный лес.

Говорят, она жила в доме, выстроенном на ветвях дерева, ибо таков лориэнский обычай: здешних эльфов называют галадримами, или древесным народом. Деревья, растущие в сердце леса, огромны! Лесные эльфы не зарывались под землю, подобно гномам, и не возводили каменных укреплений, во всяком случае, пока на землю не пала Тень.

— По мне, так и в наше время сидеть на дереве всяко безопаснее, чем на земле, — заметил гном, бросив взгляд на дорогу, уходившую к Темноводной долине, а потом подняв глаза к темневшим над головой кронам.

— А ведь точно, друг Гимли, — откликнулся Арагорн. — Мы, конечно, не галадримы и дома на дереве не построим, но вскарабкаться туда и переночевать на ветвях, глядишь, и сможем. В любом случае пора трогаться — мы и так рассиделись дольше, чем позволяет осторожность.

Повернули на запад, вверх по склону и по течению Нимродэли. Возле одного из водопадов, нависая над потоком, росло несколько редкостно могучих деревьев: серые стволы поражали своей толщиной, а об их высоте сейчас, впотьмах, можно было только догадываться.

— Я заберусь наверх, — объявил Леголас. — Каждое дерево, от корня до макушки, для меня как родной дом, хотя эта порода известна мне лишь по названию. Мэллорны — вот как зовутся эти великаны, на которых распускаются золотистые цветы. Они чудесны, и мне не терпится свести с ними знакомство. Поднимусь и взгляну, можно ли там устроиться.

— Как бы ни звалось это дерево, — заметил Пиппин, — оно и вправду должно быть чудесным, чтобы годиться для ночлега кому-нибудь, кроме птиц. Я же не курица, чтобы спать на насесте.

— Так вырой норку, — усмехнулся Леголас. — Только побыстрей да поглубже, может, тогда орки до тебя не докопаются.

Он легко подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку, но в тот же миг из темной листвы прозвучал властный окрик:

— Даро!

Изумленный Леголас соскочил на землю, прижался к стволу дерева и торопливо шепнул остальным:

— Стойте на месте! Не двигайтесь и не говорите!

Сверху послышался тихий мелодичный смех, а потом кто-то заговорил по-эльфийски. Фродо почти ничего не понял, ибо наречие лесных эльфов, живших к востоку от гор, сильно отличалось то того, что было в ходу на западе. Леголас поднял голову и ответил на том же языке.

— Кто это там? — не выдержал Мерри. — Что они говорят?

— Ясное дело, эльфы, — сказал Сэм. — Этаких певучих голосов больше ни у кого не бывает.

— Да, это эльфы, — подтвердил Леголас. — А говорят они, что кое-кого можно подстрелить в темноте не целясь — так громко он пыхтит.

Сэм испуганно прикрыл рот ладошкой.

— А еще говорят, что нам всем нечего бояться. Они услышали мой голос еще за рекой, узнали во мне северного сородича и именно поэтому позволили нам переправиться. Потом они слушали мою песню, наблюдали за нами, а теперь просят меня подняться — не только меня, но и Фродо. Похоже, им кое-что известно о нашем путешествии. Остальным придется ждать внизу, пока они не решат, что делать дальше.

Из тени ветвей спустилась веревочная лестница: с виду тоненькая, на поверку она оказалась очень прочной, такой, что и нескольких человек выдержит, не то что хоббитов.

Леголас мигом взлетел вверх. Фродо стал осторожно взбираться за ним, а следом, изо всех сил стараясь не пыхтеть, полез Сэм, решивший, что подстрелят-не подстрелят, а хозяина он не бросит. Нижние ветви мэллорна расходились в стороны от ствола, а потом загибались вверх, но ближе к макушке и сам ствол разделялся на несколько ветвей, между которыми находилась деревянная площадка — флет, или, по-эльфийски, талан. Попасть на нее можно было сквозь круглое отверстие, из которого и спустили лестницу.

Взобравшись наконец на флет, Фродо увидел Леголаса и только потом заметил трех других: тенисто-серые одеяния сливались с корой ветвей, делая эльфов почти невидимыми. Они встали: один из них снял колпачок с маленькой лампы и тонким серебристым лучиком осветил лица Фродо и Сэма. Затем вновь загасил свет и поприветствовал хоббитов по-эльфийски.

Фродо, хотя и с запинкой, ответил на приветствие.

— Добро пожаловать, — медленно произнес эльф на Общем Наречии. — Нам редко случается говорить на ином языке, кроме своего собственного, ибо ныне мы живем в сердце леса и почти не имеем дела с прочими народами. Судьба разлучила нас даже с северными сородичами. Но разведчики — те, кому приходится выходить из леса, чтобы собирать сведения и следить за врагами, — должны знать разные языки. Я разведчик, зовусь Халдиром и говорю по-вашему, а вот мои братья — Рамли и Орофин — едва понимают чужую речь.

Мы знали, что вы можете появиться у наших рубежей — об этом нас известили посланцы Элронда, побывавшие в Лориэне, прежде чем вернулись домой по Темноводной Лестнице. О хоббитах — хафлингах, как мы вас называем, — у нас не слышали с незапамятных времен: никто и не знал, что они до сих пор живут в Средиземье. Но вы не похожи на прислужников зла, к тому же вас привел эльф, наш родич. Мы готовы исполнить просьбу Элронда и помочь вам, хотя в Лориэн не принято пускать чужаков. Но сегодня вы дальше не пройдете, заночуете здесь. Сколько вас?

— Восемь, — ответил Леголас. — Я, четыре хоббита и два человека. Один из них Арагорн, нареченный Другом Эльфов.

— Имя Арагорна, сына Араторна, известно в Лориэне, — промолвил Халдир. — Он пользуется расположением нашей Владычицы и ему позволено входить в лес невозбранно. Но ты помянул только семерых…

— Восьмой — гном, — сказал Леголас.

— Гном? — воскликнул Халдир. — Что он здесь делает? Темные Годы разрушили дружбу эльфов с гномами, и наш закон запрещает любому из них вступать в Золотой Лес. Я не могу пропустить гнома!

— Это очень почтенный гном, посланец Даина, короля Одинокой горы, — вступился за Гимли Фродо. — Сам Элронд избрал его одним из наших спутников, и в пути он выказал верность и отвагу.

Эльфы посовещались на своем языке, перемолвились несколькими словами с Леголасом, после чего Халдир сказал:

— Так и быть. Хоть это и против правил, мы пропустим гнома через нашу землю под поручительство Леголаса и Арагорна. Но идти ему придется с завязанными глазами.

Сейчас не это главное. Мы наблюдаем за рекой не один день и видели, как в сторону Мории прошла целая орочья орда. У кромки леса стаями рыщут волки. Все это неспроста. Уж коли вы прошли через Морию, то погоня не заставит себя ждать. Завтра с первым лучом рассвета вы должны будете продолжить путь.

Пусть все хоббиты заберутся сюда и заночуют с нами, они не вызывают у нас опасений. Остальные укроются на ближайшем дереве — там есть еще один талан. Леголас, отправляйся туда и пригляди за ними, прежде всего за гномом. Если что не так, тут же зови нас.

Леголас мгновенно соскользнул по лестнице вниз и передал спутникам распоряжение Халдира. Спустя несколько минут на высокий флет поднялись Мерри и Пиппин. Оба запыхались, им явно было не по себе.

— Ну вот, — сказал, отдышавшись, Мерри. — Мы и одеяльца притащили, не только свои, но и ваши с Сэмом. Будет чем укрыться.

— Зря только утруждались, — заметил Халдир. — Зимой на таланах холодно даже при южном ветре, поэтому у нас имеется все необходимое, чтобы согреться. Для вас найдутся меховые плащи, а желаете подкрепиться — еды и питья тоже вдосталь.

Предложение перекусить хоббиты приняли с радостью: даже походный ужин эльфов оказался куда более вкусным и сытным, чем недавняя скудная трапеза у костра. Потом они завернулись в эльфийские меховые плащи, не преминув натянуть сверху и собственные одеяла, улеглись и попытались заснуть. Последнее для всех, кроме Сэма, оказалось не так-то просто. Высоту хоббиты на дух не переносят, и даже если у них заведется двухэтажный домишко, спален на верхнем этаже никогда не устраивают. Ну а флет — это не какой-то там второй этаж. На площадке перил и тех не имелось — всего-то и было, что плетеный переносной заслон для защиты от ветра.

— Ежели я и засну на этой верхотуре, — ворчал Пиппин, — так непременно сковырнусь.

— А я хоть и сковырнусь, так не проснусь, — пробормотал себе под нос Сэм. — И сковырнусь тем быстрее, чем скорее вы, господин Тук, умолкнете — ежели вы меня поняли.

Сон к Фродо не шел. Он лежал, глядя на мерцающие над крышей из дрожащих на ветру листьев звезды. Скосив глаза, хоббит углядел смутные фигуры: два эльфа сидели неподвижно, обхватив колени, и почти неслышно переговаривались. Третьего на талане не было — он нес караул на одной из нижних ветвей. Прошло немало времени, прежде чем журчание воды и шелест листьев убаюкали Фродо: веки его сомкнулись, но в ушах еще долго звучала песнь Леголаса.

Пробудился хоббит внезапно, посреди ночи. Спутники его крепко спали, а эльфов на флете не было. Сквозь лиственный покров проглядывал полумесяц, ветер унялся. Внезапно снизу донесся хрипловатый смешок, лязгнул металл, и послышался топот множества ног. Какой-то отряд прошел мимо дерева и удалился на юг.

Неожиданно в отверстие флета просунулась голова. Хоббит испуганно приподнялся, но тут же понял, что это эльф в сером капюшоне.

— Что это? — шепотом спросил Фродо.

— Ирчи, — так же тихо ответил эльф и втянул на площадку веревочную лестницу.

— Орки! — сообразил Фродо. — Что они делают? Куда пошли?

Но эльф уже снова исчез под таланом.

Больше никаких звуков не слышалось: казалось, будто стихла даже река. Фродо присел, ежась под меховым плащом и теплым одеялом. Хоббит понимал, что останься они на земле, им бы от врагов не уйти, но и деревья не казались надежным укрытием. Ему доводилось слышать, что орки могут выискивать добычу не хуже собак, да и взбираться на деревья тоже умеют. Он вытащил Жало: клинок вспыхнул голубым пламенем, но свечение медленно тускнело, пока не сошло на нет. Несмотря на это, ощущение близкой опасности не только не покинуло Фродо, но даже усилилось. Он осторожно подполз к отверстию и выглянул вниз, пребывая почти в полной уверенности, что слышит у подножия дерева какой-то шорох.

То не могли быть шаги эльфов: лесной народ движется совершенно бесшумно. Хоббит затаил дыхание, и спустя мгновение у него не осталось ни малейших сомнений: кто-то взбирался вверх по стволу, то ли принюхиваясь, то ли с натугой дыша сквозь стиснутые зубы. Поднявшись почти до самого флета, странное существо посмотрело вверх, и Фродо увидел два бледно светящихся глаза. На миг взгляды хоббита и незнакомца встретились, но обладатель светящихся глаз — кем бы он ни был — стремительно скользнул в сторону, спрятался за ствол и пропал из виду.

Почти сразу же после этого на талан поднялся Халдир.

— Кто-то лазал на дерево, — сообщил он. — Кто — сказать не могу, я таких никогда не видел. Но не орк, это точно. Маленький, юркий и по деревьям карабкается отменно, иначе его можно было принять за одного из вас, хоббитов. Почуял меня и тут же пустился наутек.

Стрелять я не стал: он мог крикнуть, а шум нам сейчас не нужен. Только что совсем рядом прошел сильный отряд орков. Они переправились через Нимродэль — проклятие их гнусным лапам! — и двинулись по старой дороге, вниз по течению реки. На месте вашей стоянки орки долго принюхивались, но сюда их чутье не приведет. Втроем мы не могли сразиться с целой сотней врагов, а потому стали заманивать их в глубь леса, подражая вашим голосам. Я послал Орофина за подмогой, так что ни один орк живым из Лориэна не выйдет. Завтра к вечеру на северной границе будет выставлен заслон, но вам придется уйти на юг еще на заре.

Когда забрезжил рассвет и первые лучи стали пробиваться сквозь золотую листву мэллорна, пробудившимся хоббитам показалось, что занялось хоть и прохладное, но летнее утро, столь приветливо голубым было видневшееся в просветах колышущихся ветвей небо. Фродо посмотрел на юг и окинул взглядом долину Среброструйной — кроны бесчисленных деревьев сливались в волнующееся на ветру золотое море.

После завтрака и недолгих сборов отряд выступил в путь. Халдир и его брат Рамли повели на юг, по старой дороге, тянувшейся вдоль западного берега Среброструйной. Кое-где на обочинах попадались следы орочьих сапог. Но довольно скоро Халдир свернул с дороги и остановился в тени деревьев у самой воды.

— На том берегу наш караульный, — пояснил он. — Хотя вы, наверное, его не видите.

Он издал свист, больше похожий на птичью трель, и из густой рощицы молодых деревьев выступил другой эльф. Он тоже носил серый плащ, но капюшон был откинут, и золотые волосы сияли на солнце.

Достав моток шелковистой серой веревки, Халдир бросил один конец через реку. Его сородич легко поймал веревку и обвязал вокруг росшего на берегу дерева.

— Видите, здесь Келебрант уже глубок: течение нешуточное, и вода очень холодная. Вброд не перейти, а мостов мы не наводим: время сейчас тревожное. У нас принято переправляться вот так.

Эльф привязал свой конец веревки к другому стволу, легко, словно по мощеной дороге, перебежал на тот берег и вернулся обратно.

— Для меня такая переправа дело обычное, — сказал Леголас. — Но, боюсь, моим спутникам эта задача не по силам. Что же, придется плыть?

— Нет-нет, — отвечал Халдир. — У меня есть еще два мотка веревки. Мы закрепим их над первой — одну повыше, другую пониже, — и твои спутники перейдут, держась за них руками.

В результате получилось некое подобие моста с перилами, и все, кто быстрее, кто медленнее, так или иначе перебрались. Из хоббитов наибольшую ловкость проявил Пиппин: он шел быстро, смотрел прямо перед собой и за веревку держался только одной рукой. А вот Сэм — тот вцепился в обе веревки изо всех сил и еле тащился, а на струящуюся внизу воду взирал так, словно под ногами у него была бездонная пропасть.

Закончив наконец переправу, он глубоко вздохнул, утер рукавом выступивший на лбу пот и пробормотал:

— «Век живи — век учись», — мой Старбень всегда так говаривал. Правда, он толковал насчет разумения в нашем садовом деле, а не чтобы на насестах спать или по паутинкам, словно паук, лазить. Этакого не отчудил бы и мой дядюшка Энди, уж на что он мастак на всякие штуки.

Когда весь отряд собрался на восточном берегу Среброструйной, эльф отвязал веревки. Две Халдир свернул, а третью подтянул к себе оставшийся на другой стороне Рамли, которому предстояло вернуться к Нимродэли, на караульный талан.

— Теперь, друзья мои, — молвил Халдир, — вы вступили в Наит-Лориэн, или, по-вашему, в Лориэнский клин — ибо земля эта подобна по форме наконечнику копья, лежащему между Среброструйной и Андуином Великим. Здесь начинается заповедный край, тайны которого мы не позволяем выведывать никому. Мало кому из чужаков дозволялось даже ступить на этот берег.

Как было оговорено вчера, здесь я завяжу глаза гному Гимли. Остальные могут идти свободно до самого Эгладила, или Межводья, где у слияния рек живет мой народ.

— С кем это было оговорено? — взъерепенился Гимли. — Моего согласия никто не спрашивал: я его не давал и не дам. Я не пленник и не соглядатай. Мы, гномы Одинокой горы, отроду не были прислужниками Врага и никогда не делали никакого худа эльфам. Если я злодей или предатель, то не в большей мере, чем любой из моих спутников — хоть бы и Леголас!

— Никто не подозревает тебя в вероломстве, — попытался урезонить гнома Халдир. — Однако закон есть закон. Не я его издал, не мне его и отменять. Я и так поступил против всех обычаев, позволив тебе переправиться через Келебрант!

Гимли упрямо вскинул голову, расставил ноги и положил руку на топор.

— Одно из двух! — гневно воскликнул он. — Или я пойду, как все, или вернусь назад! Я лучше погибну, чем позволю обходиться со мной как с изменником!

— Вернуться назад ты уже не сможешь, — молвил Халдир, и теперь его голос звучал сурово. — Ты зашел слишком далеко, и раз уж переправился через реку, то теперь должен предстать перед Владыкой и Владычицей. Отпустить тебя или задержать — на то будет их воля. А сейчас знай: в лесу есть тайная стража, и ты умрешь, даже не увидев того, кто тебя убьет!

Гимли выхватил из-за пояса топор. В то же мгновение оба лориэнских эльфа неуловимым для глаза движением достали из колчанов стрелы и натянули луки.

— Упрямству гнома и камень позавидует! — сказал Леголас.

— Наш отряд пока еще веду я, — вмешался в спор Арагорн. — Гимли ничем не хуже прочих и, конечно же, не заслуживает подобного обращения. Но мы должны чтить законы чужой страны. Сделаем так: путь Халдир завяжет глаза всем, даже Леголасу. Путешествие наше, разумеется, замедлится, но зато все будет по справедливости.

Неожиданно Гимли расхохотался.

— Представляю, что за дурацкий вид будет у всех нас. Веселенькая компания нищих слепцов с Халдиром вместо поводыря. Он нас что, на веревочке поведет? Впрочем, можно обойтись и без этого. Я согласен, чтобы глаза завязали только мне и Леголасу.

— Но я эльф, я на земле своих родичей! — вскипел в свою очередь Леголас.

— А кто позавидует упрямству эльфов? Дерево? — съязвил Арагорн. — Нет уж, всем так всем. Давай, Халдир, где твои повязки?

— И веди нас как следует, — ворчливо добавил гном. — Если я по твоей милости запнусь о какую-нибудь корягу и расшибусь, то потребую полного возмещения ущерба.

— Увы, — вздохнул Леголас, — воистину настали безумные времена. Мы все здесь враги одного Врага, все это прекрасно знаем, но тем не менее я должен идти вслепую, не видя дивного золотого леса.

— Может быть, и вправду безумные, — задумчиво произнес Халдир, — а злобная сила Темного Властелина прежде всего заключается в умении разобщить тех, кто еще противится его воле, посеять между ними раздоры. Однако мир в наши дни таков, что мало кому можно довериться, не подвергнув опасности свою землю. И Разлог, и лес наших северных братьев далеко: Лориэн превратился в остров посреди враждебного моря, и наши пальцы чаще ложатся на тетиву, чем на струны. Долгое время Река служила нам надежной защитой, но теперь это не так. Тень разрастается. Леса, лежащие к северу от нашего края, горы, что высятся на западе, и пустынные земли, раскинувшиеся на востоке, заполнили злобные твари, проклятые приспешники Саурона. Многие говорят, что пора уходить, а я вот думаю — не поздно ли? Ходят слухи, будто теперь не безопасен даже Рохан, а устье Великой Реки под Вражьим надзором. Пробьемся ли мы к побережью, сможем ли отплыть? Правда, известно, что где-то далеко на северо-западе, за землей хафлингов, еще остались свободные гавани Вышних эльфов, но где именно, то ведомо только Владыкам.

— За землей хоббитов, — поправил эльфа Мерри. — Это наша страна, называется она Хоббитания, а Гавани у нас почитай под боком, к западу от Границы.

— Сколь же вы счастливы, хоббиты, коли вам выпало жить близ побережья! — воскликнул Халдир. — Несчетные годы никто из моих соплеменников не видел Моря, и память о нем мы храним лишь в песнях. Прошу тебя, расскажи мне о Гаванях.

— Так ведь и я их никогда не видел, — смущенно ответил Мерри. — Прежде мне не доводилось покидать Хоббитанию, а знай я заранее, каков мир снаружи, так, наверное, не осмелился бы и подумать о путешествии.

— Даже ради того, чтобы увидеть прекрасный Лориэн? — спросил Халдир. — Спору нет, на свете немало зла, мир полон опасностей, но он полон красоты и чудес, хотя любовь в наши дни все чаще соседствует с печалью. Некоторые из нас слагают песни о том, что Тень отступит и на земле вновь воцарится мир. Может, и так, но мне не верится, что Средиземье станет таким, как встарь, что солнце будет светить как прежде. Боюсь, эльфы лишь смогут воспользоваться затишьем, чтобы беспрепятственно пройти к Морю и оставить этот край навсегда. Сколь грустным будет расставание с Лотлориэном, который я так люблю! Не могу себе представить, как можно жить в краю, где не растут мэллорны, а о том, чтобы они росли за Великим Морем, я не слышал ни в одной песне.

Пока шла эта беседа, отряд медленно продвигался по лесным тропкам — впереди шел Халдир, позади, замыкая цепочку, другой эльф. Поначалу все опасались запнуться и упасть, но ни коряг, ни колдобин на пути не встречалось, и вскоре путники пошли более уверенно. Через некоторое время после того, как Фродо завязали глаза, все остальные его чувства необычайно обострились. Хоббит чуял запахи деревьев и трав, различал множество оттенков и нот в шелесте листьев над головой, в доносившихся с неба звонких голосах птиц и в журчании реки, которая струилась по правую руку от него. Когда они вышли на лужайку, он почувствовал на лице и руках тепло ласкового солнца.

Едва ступив на дальний берег Среброструйной, хоббит испытал странное ощущение, которое усиливалось по мере его углубления в Наит-Лориэн. Ему казалось, будто он перешел мост времени, перекинутый в Древние Дни, и теперь пребывает в мире, которого больше не существует. В Разлоге жила неувядающая память о прошлом, а здесь само прошлое все еще оставалось живым. Эльфам было ведомо, что такое зло и печаль, они опасались внешнего мира и не доверяли ему, но хотя по ночам границы их края оглашал волчий вой, Тень не смогла до сих пор накрыть Золотой Лес.

Шли почти без отдыха целый день и на ночлег остановились, лишь когда поднялся холодный вечерний ветер. Спать пришлось на земле: мало кто сумел бы подняться на талан вслепую. Однако спали прекрасно — здесь, в заповедном краю, опасаться было нечего. Поутру продолжили неспешный путь. Ближе к полудню Халдир вывел спутников на поляну — Фродо понял это, ощутив на лице солнечные лучи, — и они устроили привал. Неожиданно хоббит услышал множество мелодичных голосов.

К северной границе направлялось сильное эльфийское войско, однако хоббит никогда не услышал бы, как прошла мимо колонна лучников, если бы их командиры не вступили в разговор в Халдиром. Выслушав новости, он, в той части, в какой они не касались военных секретов, поделился ими с чужаками. Они узнали, что преследовавших их орков заманили в засаду и перебили почти поголовно. Немногие спасшиеся бежали на запад, к горам, но за ними выслали погоню, и спастись им не удастся. Кроме того, воины видели странное существо, бежавшее на четвереньках, словно зверь, но на зверя не похожее. Поймать это диво живьем не удалось, а стрелять эльфы не стали, ибо не видели в нем врага, а убивать без нужды у них не принято. Невиданная тварь умчалась куда-то на юг, вниз по течению Среброструйной.

— И еще, — объявил Халдир, — мне доставили послание от Владыки и Владычицы галадримов. Гному Гимли — а стало быть, и вам всем — позволено идти дальше с развязанными глазами. По-видимому, владыкам известно, кто таков каждый из вас. Откуда — судить не берусь. Может быть, снова прибыли гонцы из Разлога…

Первым, с чьих глаз Халдир снял повязку, был Гимли.

— Прошу прощения, — молвил эльф, отвесив низкий поклон. — Забудь свою обиду и возрадуйся, ибо ты первый гном со времен Дарина, которому выпало узреть деревья Наит-Лориэна!

Когда развязали глаза и Фродо, хоббит огляделся, и у него перехватило дух. Он и вправду стоял на лугу, а слева высился огромный курган, покрытый травой, зеленой, словно в весеннюю пору Древних Дней. Его, словно двойная корона, венчали два круга деревьев. Внешний составляли деревья неизвестной породы со снежно-белой корой: листва с них облетела, но в своей грациозной наготе они поражали совершенством и соразмерностью форм. Внутренний круг образовывали одетые в бледное золото мэллорны. Еще один мэллорн — настоящий исполин — рос на вершине кургана. На его ветвях поблескивал белый флет. Изумрудные склоны холма усеивали цветы — золотые, похожие на звездочки. Среди них, покачиваясь на стройных стебельках, росли и другие, белые и бледно-зеленые; благодаря этому склон казался подернутым нежной туманной дымкой. С безоблачного голубого неба светило полуденное солнце, и деревья отбрасывали длинные тени.

— Смотрите! — воззвал к спутникам Халдир. — Перед вами Керин-Эмрот, сердце древнего эльфийского королевства. В былые, более счастливые времена на этом кургане стоял дом Эмрота. Здесь в неувядающей траве круглый год цветут цветы: золотой эланор и бледный нифредил. Здесь мы отдохнем, а к вечеру доберемся до города галадримов.

Почти все бросились на благоухающую траву, Фродо в изумлении остался стоять. Ему казалось, будто перед ним открылось огромное окно и он любуется красотой давно исчезнувшего мира. Его озарял свет, для которого он не мог подобрать названия на своем языке. Все представало перед ним в неописуемом совершенстве форм и выглядело юным, сотворенным в тот миг, когда с глаз его сняли повязку, и в то же время древним, словно сама вечность. Все цветы были ему знакомы — золотой и белый, голубой и зеленый, — но столь свежи и пахучи, будто в этот миг хоббит впервые постиг их суть и теперь силился подобрать для них новые, достойные имена. Стояла зима, но здесь сердце не могло печалиться о весне или лете. Нигде, ни в чем он не видел ни малейшего изъяна. Земля Лориэна не знала скверны. Фродо оглянулся и увидел стоявшего сзади Сэма. Тот ошарашенно вертел головой и тер глаза, словно не верил, что все это ему не пригрезилось.

— День ведь сейчас, солнышко, — бормотал он. — Я-то, сударь, думал, что эльфам больше по нраву луна да звезды, но тут все такое эльфийское!.. Я… я будто угодил прямо в песню, если вы меня понимаете!

Халдир уловил настроение хоббитов и улыбнулся.

— Вы ощущаете силу Владычицы галадримов, — сказал он. — Не хотите ли подняться со мной на Керин-Эмрот?

Они последовали за эльфом, легко ступавшим по одетым шелковистой травой склонам. Фродо шагал, цветы колыхались на ветру, но и цветы, и ветер, и собственные шаги — все было не таким, как в прошлой жизни. Хоббит чувствовал, что пребывает вне времени, и с каждым шагом в нем крепло ощущение того, что когда Фродо Беббинс, маленький беглец из Хоббитании, вновь уйдет в несовершенный, пораженный порчей мир, он все равно останется здесь, в вечно прекрасном Лориэне.

Вступили в круг белых деревьев. В этот миг ветви вздохнули под порывом южного ветра, и хоббит услышал — он мог поклясться, что услышал! — плеск морских волн у побережий, очертания которых изменились столетия назад, и крики морских птиц, давно исчезнувших с лица земли.

Халдир ушел вперед и уже поднимался на флет. Фродо помедлил у подножия, коснулся рукой ствола мэллорна и с неожиданной остротой ощутил, что дерево живое и тоже чувствует его прикосновение. Это было подобно дружескому рукопожатию.

Когда хоббит поднялся на верхнюю площадку, Халдир взял его за руку и повернул к югу.

— Взгляни сначала туда, — сказал эльф. Фродо посмотрел и увидел вдали то ли гору, поросшую могучими деревьями, то ли город со множеством зеленых башен. Что это было, он определить не мог, да и не пытался, однако чувствовал, что это место словно испускает свет, несущий некую силу, властвующую над Лориэном и хранящую его. Ему нестерпимо захотелось обрести крылья, чтобы сейчас, немедленно, перенестись туда. Потом он перевел взгляд на восток и заметил за кронами бесчисленных деревьев поблескивающую на солнце полосу воды — Великую Реку Андуин. Но стоило ему вглядеться в даль за Рекой, как чудесный свет померк: там лежал прежний, знакомый, блеклый и тусклый мир. А еще дальше сгущался сумрак, разогнать который солнце Лориэна не имело силы.

— Это южное Лихолесье, — сказал Халдир, проследив за взглядом хоббита. — Гнусное место, где душат друг друга покрытые коростой темного мха гнилые деревья. В глубине этих дебрей высится Дол-Гулдур, прежнее обиталище Врага. Замок и сейчас не пуст: уж не знаю, что за злые чары тому причиной, но в последнее время над ним часто зависает черная туча. Отсюда, с высокого талана Эмрота, ты можешь видеть источники двух сил, ни на миг не прекращающих мысленное противоборство. Пока Свету удается прозревать самое сердце Тьмы, не раскрыв ей ни одной из своих тайн. Но это пока…

Эльф повернулся и быстро спустился вниз. Хоббиты последовали за ним. У подножия холма Фродо увидел застывшего неподвижно, словно статуя, Арагорна. В руке его золотился цветок эланора, глаза сияли: Фродо понял, что он вновь переживает какое-то счастливое мгновение здесь, в Лориэне, бывшее чем-то большим, чем просто воспоминание. Лицо Бродяжника помолодело, словно и не было позади долгих лет, проведенных в скитаниях и тяжких трудах. Хоббит видел перед собой истинного нуменорского рыцаря — величавого и прекрасного.

— Арвен ванимедда, намариэ, — произнес Арагорн по-эльфийски, обращаясь к кому-то, кого Фродо не мог видеть. Потом он вздохнул и, вернувшись к действительности, с улыбкой посмотрел на Фродо.

— Здесь сердце эльфийского народа Средиземья, — сказал Арагорн, — и здесь останется мое сердце, пока за темными дорогами, что нам с тобой предстоит пройти, не воссияет Свет. Идем, — он взял Фродо за руку и вместе с ним спустился с Керин-Эмрот. Спустился, чтобы в этой жизни сюда уже не вернуться.

Глава 7

Зеркало Галадриэли

Путь продолжили в ранних сумерках, когда солнце уже клонилось за горы. Под пологом леса было темновато, и эльфы зажгли свои серебристые светочи. Но на сей раз идти пришлось не так уж долго. Неожиданно тропа вывела на открытое пространство, под бледное вечернее небо, на котором начали проступать звезды. Впереди расстилался широкий луг, обрывавшийся рвом, изумрудная трава у края которого светилась, словно храня память о закатившемся солнце. За рвом тянулась зеленая стена, окружавшая огромный холм, поросший гигантскими мэллорнами — таких путники еще не видели. Кроны их терялись где-то в вышине, сливаясь с темнеющим небом. Могучие ветви образовывали множество ярусов, а сквозь густую колышащуюся листву местами пробивался свет: здесь и там горели серебряные и зеленые огоньки. Халдир обернулся к спутникам.

— Добро пожаловать в Карас-Галадон, город галадримов, где живут Владыка Келеборн и Владычица Лориэна Галадриэль. Но чтобы войти, нам придется обогнуть холм. Путь до ворот неблизок, ибо наш город очень велик.

Вдоль внешнего края рва вела мощенная белым камнем дорога. По ней двинулись на запад, огибая высившийся по левую руку город, подобный огромному золотисто-зеленому облаку. По мере того как сгущалась тьма, в кронах мэллорнов разгоралось все больше и больше огней: казалось, будто весь холм усыпан упавшими с ночного неба звездами. Наконец подошли к белому мосту, перейдя который, увидели в зеленой стене высокие и крепкие ворота, освещенные яркими светильниками. Ворота смотрели на юго-запад.

Халдир произнес какое-то слово, и огромные створы бесшумно распахнулись — никаких привратников Фродо не углядел. Путники вошли внутрь, и ворота закрылись так же бесшумно и словно сами собой. «Добро пожаловать в Город Дерев», — подумалось хоббиту. Вокруг никого не было видно, но откуда-то сверху доносились мелодичные голоса и нежные, подобные перезвону дождевых капель, переборы струн.

Шли вверх по склону то пологими тропами, то по крутым лестницам, пока не поднялись к вершине. Там, на широком лугу, увидели великолепный фонтан, подсвеченный множеством серебристых ламп. Вода падала в серебряную чашу, откуда изливался хрустальной чистоты поток. На южной стороне луга рос самый большой мэллорн из всех, какие им доводилось видеть. Гладкая кора могучего ствола походила на серебристо-серый шелк. К нижним ветвям вела широкая белая лестница, у подножия которой сидели трое в длинных белых плащах. По приближении спутников стражи встали, и Фродо увидел, что они очень высоки ростом, а под распахнутыми плащами переливчато мерцают кольчуги.

— Это мэллорн владык, — объявил Халдир, — Келеборн и Галадриэль желают, чтобы вы взошли на их талан.

Один из стражей звонко протрубил в маленький рог, и сверху донесся троекратный отклик.

— Я пойду первым, — сказал Халдир. — За мной Фродо, следующим Леголас. Остальные могут подниматься в любом порядке, как заблагорассудится. Для многих из вас с непривычки подъем будет трудным, но по дороге вы можете отдохнуть.

Одолевая лестницу за лестницей, поднимались с одного флета на другой: площадки были установлены по разные стороны ствола, на разных ярусах ветвей, а некоторые были устроены так, что ствол проходил прямо сквозь них. Фродо потерял счет флетам и пролетам, прежде чем они взобрались на талан, своими размерами потрясавший воображение. На нем был выстроен деревянный дом, очень большой даже для наземного жилища людей. Войдя вслед за Халдиром внутрь, хоббит оказался в просторном овальном зале, посреди которого высилась мощная, сужающаяся кверху колонна — верхушка ствола мэллорна. Потолок отсвечивал золотом, изумрудно-зеленые стены покрывал серебряный узор. Помещение заливал мягкий золотистый свет, вдоль стен во множестве сидели эльфы, а у древесной колонны, на двух престолах под балдахином, представляющим собой живую ветвь, восседали Келеборн и Галадриэль. При появлении путников они встали, ибо, согласно эльфийскому обычаю, так приветствуют гостей даже могущественные короли. Оба были очень высоки, причем Владычица не уступала ростом Владыке, и облачены в снежно-белые одеяния безо всяких украшений. Волосы Галадриэли напоминали цветом темное золото, волосы Келеборна — яркое серебро. Их лица могли бы показаться юными, но сияющие, как звезды, бездонные, как море, глаза говорили об ином. В них угадывались величайшая мудрость, великие познания и память несчетных столетий.

Халдир подвел Фродо к престолам, и Келеборн приветствовал хоббита на Общем Наречии. Галадриэль не вымолвила ни слова, лишь окинула гостя пристальным испытующим взглядом.

— Присядь рядом со мной, Фродо из Хоббитании, — молвил владыка. — Мы поговорим позже, когда подойдут остальные.

Для каждого из путников у владыки галадримов нашлись слова приветствия.

— Добро пожаловать, Арагорн, сын Араторна. Тридцать восемь раз опадала листва за нашими рубежами с тех пор, как ты гостил у нас в последний раз. По твоему лицу видно, сколь тяжкими были для тебя эти годы. Но труды твои близятся к концу, хотя каков он будет, нам знать не дано. Здесь ты сможешь отдохнуть и на время забыть о своем нелегком бремени.

— Рад тебя видеть, Леголас, сын Трандуила. Жаль, что мы так редко привечаем здесь наших северных родичей.

— Приветствую тебя, Гимли, сын Глоина! Очень давно никто из народа Дарина не бывал в Карас-Галадоне. Но сегодня мы нарушили давний закон, и да послужит это знаком того, что, пусть ныне мир и омрачен, светлые времена не за горами и дружба между нашими племенами возобновится.

Гимли отвесил низкий поклон.

Когда гости собрались и расселись, владыка обвел их взглядом и удивленно сказал:

— Вас только восемь, а в послании Элронда говорилось о девятерых. Быть может, Совет изменил свое решение слишком поздно, чтобы мы могли об этом узнать? Разлог далеко, Тьма сгущается и пересылать сообщения становится все труднее.

— Нет, Совет решения не менял, — промолвила Галадриэль, и Фродо впервые услышал ее голос: музыкальный, как и у всех эльфов, но чуть более глубокий и низкий, чем у других эльфийских дев. — С отрядом выступил Гэндальф Серый, но границ Лориэна он не переходил. Поведайте, где он, ибо мне хотелось бы с ним о многом поговорить. Мир за нашими рубежами затянут Тенью, и я не могу проследить за его путями.

— Увы! — вздохнул Арагорн. — Тень-то его и поглотила. Он канул в бездну в пещерах Мории.

Эльфы, сидевшие вдоль стен, разразились горестными восклицаниями. Келеборн помрачнел.

— В последнее время мы часто получаем дурные вести, — сказал он. — Но эта — худшая из всех. Почему мне не доложили об этом раньше? — спросил владыка по-эльфийски, обращаясь к Халдиру.

— Мы не рассказывали Халдиру ни о нашей цели, ни о нашем походе, — ответил за разведчика Леголас. — Сначала было не до того, за нами гнались, ну а потом… Красота Лориэна почти заставила нас позабыть о нашей печали.

— И тем не менее, печаль наша неизбывна, а потеря невосполнима, — вступил в разговор Фродо. — Гэндальф провел нас сквозь мрак Мории, а когда казалось, надежды на спасение уже нет, он спас всех, но спас ценой собственной жизни.

— Расскажите, как это случилось, — потребовал Келеборн.

Арагорн поведал владыке эльфов о неудачной попытке перевалить через Карадрас, о решении спуститься в Морию, о могиле Балина в палате Мазарбул, о бегстве, подземном огне, отступлении через мост и явлении Ужаса.

— Похоже, то было какое-то зло, сохранившееся с незапамятной древности, — сказал он. — Я никогда не встречал ничего подобного. Тень и пламя, сила и ужас!

— То был балрог Моргота, — пояснил Леголас. — Самый страшный враг эльфов, не считая того, кто правит в Темной Башне.

— Да, — подтвердил Гимли, — я своими глазами видел на мосту Проклятие Дарина. — Голос гнома звучал тихо, а глаза были полны страха.

— Мы давно догадывались, что под Карадрасом дремлет Древнее Зло! — гневно вскричал Келеборн. — Но знай я заранее, что гномы снова растревожили Ужас Глубин, ни один из них не пересек бы нашу северную границу, пусть даже пришлось бы закрыть путь и для всех его спутников. А о Гэндальфе скажу одно — не ожидал от него подобного безрассудства!

— Гэндальф никогда не был безрассудным, — мягко, но веско возразила Галадриэль. — Мы не знаем, каковы были его планы, а они — его спутники — и подавно не знали. В любом случае решение принял он, и наших гостей обвинять не в чем. В том числе и гнома, его можно понять. Сам посуди, окажись наш народ в изгнании и получи кто-либо из галадримов, хотя бы и владыка Келеборн Мудрый, возможность хоть краешком глаза взглянуть на утраченную родину, разве он не воспользовался бы ею, пусть даже на месте его дома угнездился дракон?

— Темны воды Келед-Зарама и холодны, как лед, ключи Кибил-Налы, и прекрасны были многоколонные залы Казад-Дума во дни славного Дарина, — сказала она гному на его языке, и Гимли, хмурый, печальный Гимли, неожиданно улыбнулся. Он чувствовал себя так, словно, заглянув в сердце того, кого почитал недругом, узрел участие, понимание и любовь. Поднявшись, Гимли торжественно поклонился и громко ответил:

— Но цветущая земля Лориэна прекрасней подгорных владений, а блеск всех драгоценностей мира не сравнится с лучезарной прелестью Владычицы Галадриэль.

Наступило молчание. Наконец снова заговорил Келеборн.

— Я был слишком поспешен в своих суждениях, — признал он. — Не нам здесь судить Гэндальфа, мы ведь не знаем, насколько отчаянным было ваше положение и насколько продуманным его решение. А ты, Гимли, прости меня за резкость — виной тому печаль и тревога. Я сделаю, что смогу, чтобы помочь каждому из вас, но прежде всего тому, на кого возложена самая тяжкая ноша.

— Ваша цель нам известна, — добавила Галадриэль, взглянув Фродо прямо в глаза. — Но открыто об этом не следует говорить, даже здесь. Думаю, вы не напрасно явились в нашу землю, возможно, именно этого и хотел Гэндальф. Ибо владыка галадримов — мудрейший из эльфов Средиземья, и дары его превыше могущества королей. В былые дни мы жили с ним на западе, а потом, после падения Нарготронда и Гондолина, перешли горы и с тех пор несчетные века противоборствуем злу.

Именно я впервые созвала Белый Совет, и, стань его главой, как было предложено мною, Гэндальф Серый, может быть, все пошло бы иначе. Но надежда не потеряна и сейчас. Я не стану наставлять вас, говорить, что нужно делать, это вы решите сами. Но я могу поделиться с вами знанием, ибо мне ведомо многое из того, что было и есть, и, быть может, я могу даже заглянуть в грядущее. Одно скажу вам уже сейчас: вы идете по лезвию ножа. Дрогнув, оступившись, один из вас может погубить всех остальных. Надежда сохранится до тех пор, пока сохранится дружество, ибо именно Дружеством должно именовать ваш отряд.

Она умолкла и заглянула в глаза каждому. Никто, кроме Арагорна и Леголаса, не смог выдержать ее проникающего в самое сердце взгляда. Все отвели глаза, Сэм покраснел и опустил голову.

— Не тревожьтесь, — сказала Владычица, заметив смущение гостей. — Подумайте лучше о том, что сегодня, впервые за долгое время, вы можете уснуть спокойно.

Едва отзвучали эти слова, спутники почувствовали усталость. Они утомились, словно после долгого допроса, хотя Галадриэль никого ни о чем не спрашивала.

— Ступайте, отдохните, — сказал Келеборн. — Вы проделали трудный путь, и ваши сердца тяготит печаль. О дальнейших планах, каковы бы они ни были, мы поговорим позже. Время на это еще будет.

К великому облегчению хоббитов, им не пришлось ночевать на талане. Эльфы разбили близ фонтана большой шатер, разложили прекрасные мягкие постели и, мелодичными голосами пожелав гостям доброй ночи, удалились. Некоторое время спутники говорили о разном — вспоминали ночь, проведенную на дереве, и переход по Золотому Лесу, делились впечатлениями об эльфийских владыках, но всем им не давало покоя одно и то же. Заговорить первым решился Пиппин.

— Эй, Сэм, — спросил он, — а чего это ты так покраснел? Видать, совесть у тебя не чиста. Надеюсь, ты не затеваешь ничего хуже гнусной покражи моего одеяла?

— Какие тут одеяла… — махнул рукой Сэм, вовсе не настроенный шутить. — Она, Владычица-то, все мое нутро высмотрела. Смотрит и будто бы спрашивает: а что ты, Сэм Гужни, скажешь, ежели я помогу тебе вернуться в Хоббитанию, да еще и славную норку с садиком подарю?

— Хм… интересно… — пробормотал Мерри. — Мне ведь она тоже…

Он замялся, но и так все было ясно. Каждому был предложен выбор: продолжить полный опасностей и ведущий неведомо куда путь или, переложив тяжкую ношу на плечи других, получить взамен то, чего он желал больше всего в жизни.

— А мне еще показалось, что о моем выборе никто не узнает, — промолвил Гимли.

— Странно все это, — сердито заявил Боромир. — Зачем ей, спрашивается, читать наши мысли? Зачем искушать, предлагая то, что она может — или делает вид, будто может, — дать? Я-то, конечно, ничего слушать не стал: воины Минас-Тирит верны своему слову.

Однако что именно предлагала ему Владычица, гондорец так и не сказал. Фродо тоже, хотя его донимали расспросами больше других.

— Она дольше всех удерживала тебя взглядом, Хранитель Кольца, — сказал Боромир. — Уж наверное, неспроста.

— Может быть, — буркнул хоббит. — Знаешь, что-то мне не хочется говорить об этом.

— Дело твое, — согласился Боромир. — Но мне эта эльфийская Владычица подозрительна. Мало ли какие у нее могут быть цели…

— Не говори дурно о Владычице Галадриэли! — оборвал его Арагорн. — Ты берешься судить о том, чего не понимаешь. Ни в ней, не во всей ее державе нет ни крупицы зла, если только это зло не принесет сюда в своем черном сердце какой-нибудь негодяй. И тогда пусть он трепещет, ибо для Владычицы нет тайн. Но нам-то бояться нечего — сегодня я засну спокойно впервые с того времени, как покинул Разлог. Хватит разговоров, не пора ли поспать? Я устал смертельно.

Он бросился на постель и заснул почти мгновенно.

Разговор сошел на нет, и все последовали примеру Арагорна. Спали мирно и крепко, а пробудившись, увидели пробивавшийся под полог шатра солнечный свет и услышали ласковый плеск фонтана.

Спутники провели в Лориэне несколько дней, но сколько именно, никто точно сказать не мог. Большую часть времени светило солнце, и лишь иногда небо проливалось мягким, освежающим дождиком. Воздух был свеж и полон ароматов, словно стояла ранняя весна, однако порой за всем этим чувствовалось глубокое и задумчивое спокойствие зимы. Хоббиты ничего не делали, только ели, пили, спали и гуляли среди деревьев. К Владыке и Владычице их больше не приглашали, а поговорить с эльфами случая почти не выпадало: в городе галадримов мало кто знал Общее Наречие. Халдир попрощался с гостями и вернулся на северную границу, где теперь, после событий в Мории, разместили сильный сторожевой отряд. Леголас в шатре не ночевал: почти все время он проводил на деревьях среди своих сородичей, хотя каждый день навещал спутников и делился с ними новостями. Но вот что удивительно — Леголас часто приглашал с собой Гимли, и гном принимал эти приглашения с охотой.

Что же до остальных, то, собираясь вместе, они все чаще и чаще вспоминали Гэндальфа. Раны заживали, усталость утекала прочь, а боль утраты становилась все острее. Впрочем, о маге скорбели не только спутники. Нередко то с одного, то с другого мэллорна доносилась грустная эльфийская песня, в которой повторялось имя Митрандир — Серый Скиталец, как именовали Гэндальфа в Лориэне. Если рядом случался Леголас, его просили перевести, но эльф всякий раз отказывался: говорил, что от этих песен у него на глаза наворачиваются слезы.

А вот печаль Фродо, неожиданно для него самого, облеклась в робкие, неуверенные слова. Он всегда любил стихи, с удовольствием слушал вирши Бильбо, не говоря уже о прекрасных балладах эльфов Разлога, много знал наизусть, но чтобы сочинять самому — это ему и голову не приходило. Однако стихи сложились сами собой — родились в голове, когда он сидел у фонтана, и показались поначалу даже вполне сносными, хотя, прочитав свое сочинение вслух для Сэма, хоббит нашел, что прекрасные мысли рассыпались, словно пригоршня иссохших листьев.

Бывало, к нам по вечерам

Он заходил на огонек,

А утром, глядь, ушел опять —

Куда ушел, нам невдомек.

А он — на Север и на Юг,

А он — на Запад и Восток,

То по прямой, а то вокруг,

То вверх, то вниз — в драконий лог.

И с каждым, будь то эльф, иль гном,

Зверь, птица, иль другая тварь,

Он говорил на их родном,

На языке, звучавшем встарь.

Он — Трубный Глас, Разящий меч,

И он — Целящая Рука,

И груз не для согбенных плеч

Он нес в обличье старика.

Он был мудрец и весельчак,

Он был гневлив, но справедлив,

И мне не верится никак,

Что ныне он не жив.

На каменном мосту один

Он в Казад-Думе принял бой,

И Ужас Огненных Глубин

На Дно увлек его с собой.

Сэм, однако, придерживался другого мнения.

— Здорово, сударь! — восхищенно воскликнул он. — Этак вы скоро переплюнете и самого господина Бильбо.

— Не думаю, — отозвался Фродо. — Во всяком случае это лучшее, что у меня получилось.

— Так ведь здорово получилось! Только вот на вашем месте я бы добавил пару строк насчет его славных огненных потех. Ну, вроде того…

Любил он гром и блеск шутих

Зеленых, желтых, голубых

И тех, что ливнем с высоты,

Как золотистые цветы.

— Вот ты и добавил. А закончит, может быть, сам Бильбо. Но хватит об этом: только подумаю, каково будет старику узнать о гибели Гэндальфа, сердце кровью обливается.

Как-то вечером Фродо и Сэм прогуливались в прохладных сумерках. Уже некоторое время Фродо ощущал неясную тревогу, он каким-то образом чувствовал, что час расставания с Лориэном недалек.

— Ну, что ты теперь думаешь об эльфах, Сэм? — поинтересовался Фродо. — Я тебя уже спрашивал — кажется, это было сто лет назад, — но ведь с тех поры ты повидал их немало и узнал получше.

— Это точно, сударь, — отозвался Сэм. — Но что мне сказать: эльф, он, знамо дело, и есть эльф, разве с кем его спутаешь. А приглядишься — они все разные. Одни вот бродяжат почище нашего Арагорна, за Море их куда-то несет… А взять тутошних, так они, по моему разумению, привязаны к своему лесу больше, чем мы к Хоббитании. То ли они землю здешнюю под себя подладили, то ли она их — даже и не поймешь. Тут вроде как ничего и не происходит, да никто и не хочет, чтобы происходило. Может, во всем этом какое-то волшебство, но оно так глубоко упрятано, что и не потрогаешь, ежели вы меня понимаете.

— Ну уж волшебство-то здесь ощущается на каждом шагу, — возразил Фродо.

— Ощущается, сударь, спору нет… а вот где оно? Не поймешь. То ли дело бедный старина Гэндальф — как устроит тарарам, так сразу видно, что настоящий маг. Жаль, не довелось нам снова повидать ни Владыку, ни, особливо, Владычицу. Уж она-то наверняка могла бы показать что-нибудь этакое. Уж больно мне, сударь, хочется посмотреть на настоящую эльфийскую ворожбу.

— А с меня довольно того, что я ее чувствую, — отозвался Фродо. — Да и Гэндальф был мне мил безо всякого «тарарама». Чего мне не хватает, так это его кустистых бровей да ворчливого голоса.

— Вы правы, сударь, — кивнул Сэм. — И не подумайте, будто я к Лориэну придираюсь: край такой, что на всем свете лучше не сыщешь. Чувствуешь себя и словно дома, и как в гостях… ежели вы меня понимаете. Оно конечно, на чудеса, про какие сказки рассказывают, глянуть бы любопытно, да чего уж там… честно скажу, уходить мне отсюда неохота, но чует мое сердце, что пора. Лучше уж не тянуть да отрезать. А что боязно, так на сей счет мой Старбень так говаривал: «Глаза боятся, руки делают». Наше ведь с вами, сударь, дело, за нас никто не сделает. Эльфы здешние с нами не пойдут, так что от ворожбы ихней, будь она хоть самой расчудесной, нам помощи мало. Ох, хлебнем мы еще горюшка без Гэндальфа.

— Тут ты в точку попал, Сэм, — вздохнул Фродо, — и уходить пора, и без Гэндальфа наплачемся. Но все же мне бы очень хотелось увидеть перед расставанием Владычицу.

И тут, словно в ответ на его слова, в просвете между деревьями появилась высокая и прекрасная, облаченная в белое Галадриэль. Жестом поманив хоббитов за собой, она двинулась к южному склону Карас-Галадона, где находился обнесенный живой зеленой изгородью сад. Деревьев в нем не было — только цветы и травы. Хоббиты увидели открытое небо и ярко сиявшую над западными лесами вечернюю звезду. По длинному пролету ступеней Владычица спустилась в зеленую лощину, по которой, журча, пробегал ручей — тот самый, истоком которому служил фонтан на вершине. Рядом с ним, на невысоком пьедестале, высеченном из камня в виде ветвистого дерева без макушки, стояла большая, но неглубокая серебряная чаша и серебряный же кувшин.

Галадриэль зачерпнула воды из ручья, наполнила чашу до краев, подышала на воду, пока рябь не улеглась, и обратилась к хоббитам:

— Перед вами Зеркало Владычицы Лориэна. Я привела вас сюда, чтобы вы заглянули в него, если хотите.

— Но зачем нам в него заглядывать? И что мы там можем увидеть? — робко спросил Фродо, подспудно чувствуя: он имеет дело с чем-то таинственным и непостижимым.

— Я могу повелеть Зеркалу показать вам все, что угодно. Однако, если хотите моего совета, было бы гораздо полезнее предоставить ему свободу. Я не знаю, что вы увидите в этом случае: порой зеркало показывает настоящее, порой будущее, а порой возможное будущее, то, которое еще не предопределено. Какое видение будет явлено вам, не сможет предсказать даже мудрейший из Мудрых. Ну как, хотите посмотреть?

Фродо промолчал.

— А ты? — обратилась Галадриэль к Сэму. — Тебе, кажется, хотелось посмотреть на эльфийскую ворожбу? Я не совсем понимаю, что значит это слово, ведь вы используете его и для обозначения коварных ухищрений Врага, но, по моему разумению, это как раз то, что ты имел в виду. Ну как?

— Я это… — пробормотал Сэм, разрываясь между страхом и любопытством… — С твоего позволения, Владычица, я бы глянул одним глазком. Вот бы оно мне дом показало, — добавил он, обращаясь к Фродо. — Соскучился я, кажись, сто лет уж дома не был. Да только как же — станет эльфийское зеркало показывать Бебнев наулок. Увижу небось звезды или еще заумь какую, в чем и не разберусь…

— Все может быть, — с ласковым смехом откликнулась Галадриэль. — Но зачем гадать — сам посмотри. Только не касайся воды.

Сэм взобрался на подножие пьедестала и склонился над чашей. В неподвижной темной воде отражалось звездное небо.

— Ну вот, — пробормотал Сэм, — я же говорил, звезды да… — он тихонько охнул, ибо звезды погасли. Зеркало стало дымчато-серым, а потом — словно кто-то сдернул туманную вуаль — хоббит увидел то ли лес, то ли сад. Светило солнце, ветви деревьев раскачивались на ветру. Сэм попытался сообразить, что это за место, но не успел — картина переменилась. Взору его предстал бледный, изможденный Фродо, спавший непробудным сном под высоким темным утесом. Затем хоббиту показалось, что он видит самого себя, — он брел по бесконечным мрачным тоннелям, взбирался по высокой винтовой лестнице и вроде бы отчаянно пытался найти что-то… только вот что? Но и это видение развеялось, словно сон. Снова появились деревья, но на этот раз он видел их с большего расстояния и сразу понял — они не качаются на ветру, а с треском валятся на землю.

— Это ж Тэд Охряк! — гневно вскричал Сэм. — Что ж он, злыдень окаянный, делает?! Рубит деревья в проулке за Старой Мельницей! Хоббиты старались, высаживали, чтобы на дороге к Заручью не припекало, а он, подлец, с топором явился! Жаль, не добраться мне до него — самого бы, паскудника, отходил топорищем.

Сэм вгляделся попристальнее и неожиданно понял, что Старой Мельницы нет и в помине — на ее месте спешно воздвигали здоровенное здание из красного кирпича. На стройке была занята уйма народу, все суетились, словно муравьи. Рядом дымила высокая кирпичная труба, и поверхность Зеркала затянуло отвратительным черным дымом.

— В Хоббитании-то у нас нелады, ой нелады! — воскликнул Сэм. — Стократ прав был владыка Элронд, когда хотел отправить господина Мерри назад — без нас, гляжу, и за порядком присмотреть некому. — Неожиданно Сэм издал яростный крик, соскочил с пьедестала и, растерянно переводя взгляд с Фродо на Галадриэль, произнес: — Сударь и ты, Владычица, не могу я больше здесь оставаться. Домой мне надо, да поскорее. Они ведь что удумали — Бебнев наулок начисто срыли. Я и Старбеня своего видел, как он, горемыка, с Бугра спускался. Толкает перед собой тачку, а в тачке все его барахлишко. Мне надо домой!

— Но ты не можешь вернуться один, — спокойно возразила Галадриэль. — Вспомни, до того, как заглянуть в Зеркало, ты ни за что не хотел возвращаться домой без хозяина, хотя и знал: дела в Хоббитании могут обернуться не лучшим образом. И потом, то, что показывает Зеркало, совсем не обязательно уже произошло или происходит сейчас. Возможно, этого не случится никогда, если тебе достанет мужества не свернуть с избранного пути, дабы предотвратить увиденное. Руководствоваться в своих поступках видениями нужно с большой осторожностью.

Сэм уселся на землю и обхватил голову руками.

— Лучше бы мне сюда не приходить, вовек бы никакой ворожбы не видать! — простонал он, помолчал, но потом заговорил снова: — Нет, домой я ворочусь только с господином Фродо, ежели вообще ворочусь. Но уж коли ворочусь и выяснится, что все это правда, кое-кому небо с овчинку покажется!

— Ну а ты, Фродо? — спросила Галадриэль. — Ты был доволен и тем, что чувствуешь эльфийскую магию, но, может, все-таки решишься испытать ее на себе?

— Ты советуешь мне посмотреть, Владычица? — ответил вопросом на вопрос хоббит.

— В таком деле я не советчица. Ты можешь увидеть нечто прекрасное или, наоборот, ужасающее; увиденное может пригодиться тебе, а может и навредить. Зеркало весьма полезно, но и очень опасно, особенно для неискушенных. Однако, на мой взгляд, тебе хватит силы и мудрости совладать с тем, что тебе откроется, иначе бы я не привела тебя сюда. Поступай, как знаешь.

— Я загляну, — решил Фродо. Он взобрался на пьедестал и склонился над темной чашей. Зеркало тут же очистилось, и взору хоббита предстала незнакомая земля. Вдалеке, на фоне бледного неба, в тусклом сумеречном свете вырисовывались темные очертания гор. Длинная серая дорога петляла по широкой долине, пересекая ее из края в край и уходя за горизонт. По этой дороге медленно двигалась крохотная фигурка. Сначала она была едва различимой, но потом приблизилась, увеличилась, и Фродо с изумлением узнал Гэндальфа. Сходство было несомненным — хоббит едва не выкрикнул имя мага, но сдержался, приметив, что путник облачен вовсе не в серый плащ, а в слабо светящееся в сумраке белое одеяние, и опирается он на белый посох. Голова склонена на грудь, так что вглядеться пристальнее в черты лица не было возможности. Затем изгиб дороги увел странника за пределы видимости, и Фродо оставалось лишь гадать, кого же он видел: Гэндальфа во время одного из его былых скитаний или же Сарумана.

Затем, всего лишь на краткий миг, хоббит увидел Бильбо, беспокойно расхаживавшего по своей комнате возле заваленного бумагами стола. В окно барабанил дождь.

Зеркало затуманилось, а далее последовала череда видений, каковые — Фродо это чувствовал — являлись эпизодами великой истории, в которую он был вовлечен. Как только туман вновь развеялся, хоббит, хотя никогда прежде не видел ничего подобного, сразу же понял, что перед ним Море. Бурное, штормовое море. Грозно вздымались и опадали валы, а едва пробивавшееся сквозь черные тучи багровое солнце высветило пляшущий на волнах корабль с изорванными в клочья парусами. На смену этой картине пришло видение огромного густонаселенного города, рассеченного надвое могучей рекой. Затем появилась горделивая крепость с семью белыми башнями — и снова корабль; на сей раз на высокой мачте реяло знамя с изображением белого дерева. Все затянуло дымом: полыхали пожары, рушились твердыни, шли нескончаемые битвы. Кровавое солнце кануло за окоем, затянутый туманной дымкой, и туда, в этот туман, ушел, поблескивая огоньками на реях, маленький серебристый кораблик.

Фродо вздохнул и уже собрался оторваться от Зеркала, когда поверхность его вдруг потемнела, и хоббиту показалось, будто он смотрит в бездонную пустоту. И там, в глубине черной пропасти, возникло Око. Оно приближалось и росло, пока не заполнило собой все Зеркало. Обрамленное багряным пламенем, оно отливало тусклой желтизной, а черная щель зрачка походила на провал в ничто. Фродо охватил ужас: он оцепенел, не имея сил ни крикнуть, ни отвести взгляд. Око всматривалось, всматривалось настойчиво, напряженно, и охваченный страхом хоббит понял, что чудовищное Око силится увидеть его. Но вместе с тем, неизвестно откуда, пришла уверенность — он не будет обнаружен, пока не поддастся сам, пока у него хватит воли сопротивляться. Однако висевшее на шее Кольцо сделалось вдруг тяжелым, как жернов, и голова под его тяжестью клонилась к чаше, вода в которой бурлила и клокотала. Хоббит наклонялся все ниже и ниже.

— Осторожнее. Не коснись воды, — послышался тихий голос Галадриэли. Око исчезло. Поверхность Зеркала успокоилась, и теперь в нем отражалось лишь звездное небо. Фродо отпрянул и соскочил с пьедестала. Его била дрожь.

— Я знаю, каково было твое последнее видение, — спокойно промолвила Галадриэль. — То же самое не раз представало пред моим взором. Не бойся. Да будет тебе известно, мир и покой Лотлориэна оберегают не только песни, что звучат на ветвях мэллорнов, и меткие стрелы эльфийских лучников. Темный Властелин думает об эльфах с мстительной ненавистью, непрестанно ищет способ погубить нас, но даже сейчас, когда я разговариваю с тобой, мне открыты все его коварные помыслы. Он же, хотя и жаждет этого со всей силой своей злобы, проникнуть в мои мысли не может. Дверь заперта!

Владычица высоко воздела белые руки и простерла к востоку, словно преградив ладонями дорогу враждебной воле. На небе сияла вечерняя звезда — Звезда Эарендила, почитаемая эльфами более всех прочих. Свет ее был так ярок, что фигура Владычицы отбрасывала на землю смутную тень. И тут, в звездном свете, Фродо увидел сверкнувшее на пальце Галадриэли золотое кольцо с белым камнем, что и сам был подобен спустившейся с неба звездочке. Хоббит остолбенел — ему показалось, будто он понял.

— Да, — кивнула Владычица, хотя Фродо не вымолвил ни слова. — Об этом не позволено говорить, поэтому молчал и Элронд. Но его не скрыть от Хранителя Кольца, видевшего Вражье Око. Здесь, в Лориэне, пребывает Нэнья, Кольцо Адаманта, и хранить его вверено мне.

Он подозревает об этом — пока лишь подозревает. Теперь-то ты понимаешь, что для нас твой поход подобен поступи рока? Если ты не справишься, мы станем беззащитны перед Врагом. Ну а справишься… Тогда наша сила пойдет на убыль. Лориэн потускнеет, а потом и вовсе будет смыт волнами времени, а эльфы уйдут за Море или, оставшись здесь, постепенно превратятся в народец пещер и холмов, о котором забудут и который сам забудет былое.

Фродо склонил голову.

— А что изберешь ты? — спросил он, помолчав.

— То, чему суждено свершиться, — ответила Галадриэль. — Любовь эльфов Лориэна к своей земле и своим трудам глубже морских глубин, и печаль наша будет неизбывна, но мы скорее оставим все, чем покоримся Саурону, ибо знаем, кто он таков. Не тревожься о судьбе Лотлориэна, ты за нее не в ответе. У тебя своя судьба. Я бы могла пожелать, чтобы Кольцо Всевластья никогда не было выковано или навсегда осталось потерянным, но эти пожелания тщетны.

— Владычица! — воскликнул Фродо. — Ты мудра, бесстрашна и прекрасна. Хочешь, я отдам тебе Кольцо? Столь великое дело мне не по плечу.

Неожиданно Галадриэль звонко рассмеялась.

— Мудра, говоришь? Может, и так, но сегодня мудрая Владычица Галадриэль встретила достойного соперника. При первой встрече я позволила себе испытать твое сердце, и вот — ты уже сквитался. Ты стал прозорлив, Фродо из Хоббитании. Долгие годы я размышляла о том, что могла бы сделать, окажись Единое в моих руках — и вот Оно здесь. Его принесли мне и предлагают взять, даже отнимать не надо!

Древнее зло, заложенное в Кольце, действует само по себе, избирает свои пути, независимо от того, пал Саурон или пребывает на вершине могущества. Если ты отдашь Кольцо мне — отдашь добровольно! — то вместо Темного Властелина мир обретет Королеву. И я не стану Темной. Нет, я буду прекрасной, как утро, и ужасной, как ночь, грозной, как буря, испепеляющей, как молния! Я буду неколебимее скал, тверже корней земли! Боготворить меня, трепетать передо мной — такова будет участь всех, обитающих на земле!

Галадриэль подняла руку, и Адамант вспыхнул, высветив ее фигуру, тогда как все остальное оставалось во мраке. На миг Фродо увидел перед собой невыразимо прекрасную, безмерно могущественную и грозную Королеву Мира. Но она тут же рассмеялась и опустила руку. Свет померк; перед хоббитом вновь стояла Владычица эльфов в простом белом платье.

— Испытание пройдено, — молвила она нежным, печальным голосом. — Я уйду за Море и останусь Галадриэлью.

Некоторое время стояли молча. Наконец Владычица заговорила снова.

— Вернемся, — предложила она. — Поутру вам надо уходить, ибо мы оба сделали выбор и, может быть, предопределили свою судьбу.

— Если позволишь, еще один вопрос, — попросил Фродо. — Мне доверено владеть Единым, так почему я не вижу носителей остальных трех и не проникаю в их помыслы?

— Так ведь ты и не пытался, — ответила Галадриэль. — Да и Кольцо надевал на палец всего три раза. Не пытался и не пытайся — это тебя погубит! Разве Гэндальф не говорил, что магические Кольца наделяют своих обладателей силой в соответствии с мерой их собственной мудрости и воли? Использовать Кольцо ты не сможешь — скорее, оно воспользуется тобой, чтобы вернуться к своему изначальному Властелину. Тебе доверено не владеть, а только хранить. Однако и то, что ты хранишь его, не прошло для тебя даром: тобой обретена способность прозревать сокрытое. Ты заглянул в мое сердце и прочел мои мысли яснее, чем могли бы многие из тех, кто зовется Мудрым. Ты увидел Око обладателя Девяти и Семи. От тебя не укрылось Кольцо Адаманта, и ты сразу понял, что это такое. Вот ты? — Галадриэль обратилась к Сэму. — Ты видел мое кольцо?

— Какое кольцо, Владычица? — удивился хоббит. — Вы вроде как на звезду показали — вон на ту ясную звездочку, — это я видел. А о чем вы тут с хозяином толковали, по правде сказать, не совсем понял. Но в одном, вы уже меня простите, я с ним заодно. Лучше бы ему отдать это проклятущее Кольцо вам. Уж вы-то все бы устроили как надо, по справедливости. Небось, у вас всякие пакостники вовек зареклись бы выгонять стариков из дому, им бы их грязные делишки поперек глотки стали.

— Да, — задумчиво ответила Галадриэль. — Пожалуй, с того бы все и началось, да только, увы, тем бы не кончилось. Но довольно об этом. Пойдем!

Глава 8

Прощание с Лориэном

Тем же вечером спутников призвали на талан Владык. После обмена приветствиями заговорил Келеборн.

— Время пришло, — молвил он. — Те из вас, кто намерен идти дальше, завтра покинут Лориэн. Кто передумал — может остаться здесь, но я не могу поручиться за то, что наш край долго пребудет безопасным убежищем. Если известный нам замысел осуществится, то в Средиземье воцарится мир и путь к возвращению домой будет открыт для всех. Случится по-иному — оставшимся придется разделить судьбу Лориэна, сражаться бок о бок с нами и, возможно, упокоиться в наших чертогах.

Воцарилось молчание.

— Они все идут, — сказал Галадриэль, заглянув каждому в глаза.

— Что до меня, — заметил Боромир, — то мой выбор прост. Чтобы вернуться домой, я должен идти дальше.

— Это верно, — отозвался Келеборн. — Но что остальные? Все ли вы направляетесь в Минас-Тирит?

— Мы еще не решили, — отвечал Арагорн. — Не ведаю, куда собирался вести нас Гэндальф после Лотлориэна. Возможно, он и сам не успел выбрать путь.

— Возможно, — согласился владыка. — Но теперь его нет, и выбирать вам. Знайте, что между Лориэном и Гондором нет ни одной переправы через Великую Реку. Мосты Осгилиата разрушены, все пристани под надзором Врага. Если пойдете в Минас-Тирит, это не имеет значения — дорога туда пролегает по нашему, западному берегу Андуина. Но цель Хранителя в ином, рано или поздно он должен будет переправиться на восточный берег. Я могу перевезти вас туда на лодках прямо отсюда. Итак, какой берег вы избираете? Двинетесь через Гондор или прямиком на восток?

— Я предпочел бы идти западным берегом, — сказал Боромир. — Переправиться можно и из Минас-Тирит. Но не мне поручено вести этот отряд.

Остальные молча воззрились на Арагорна, но тот мешкал.

— Вижу, вам нелегко сделать выбор, — покачал головой Келеборн. — Решать за вас я не вправе, но помочь — помогу, и не только советом. Некоторые из вас умеют управляться с лодками — Леголас, Боромир из Гондора и, конечно же, Арагорн — он опытный путешественник…

— И один хоббит, — подал голос Мерри. — Мы, Брендибаки, живем на берегу Брендивина и вовсе не думаем, будто лодка — это что-то вроде дикой лошади.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Келеборн. — Я дам вам лодки, прочные и легкие, чтобы вы могли обносить пороги. Водным путем не миновать стремнины Сарн-Гебир, не говоря уже о водопаде Рэрос, где река низвергается с Нен-Хитоэль, но на некоторое время лодки сделают ваше путешествие менее утомительным и опасным. Впрочем, это лишь отсрочка решения: в конце концов вам придется причалить к тому или к другому берегу, повернуть или на запад, или на восток.

Арагорн горячо поблагодарил владыку. Дар Келеборна не только сулил несколько дней относительно легкого и безопасного пути, но и позволял отложить на время принятие окончательного решения. Остальные тоже обрадовались: какие бы опасности не ожидали впереди, плыть по реке все же лучше, чем тащиться берегом, сгибаясь под тяжестью поклажи. Не по себе было только Сэму — ему не верилось, что лодки хоть чем-то лучше диких лошадей, а шлепать по воде надежней, чем шагать по твердой земле.

— Завтра до полудня все будет готово, — объявил Келеборн. — Поутру вас разбудят и помогут собраться в дорогу. А сейчас мы пожелаем вам доброй ночи.

— Доброй ночи, друзья, — промолвила Галадриэль. — Спите спокойно, не отягощайте свои сердца напрасной тревогой. Быть может, под ногами каждого из вас уже лежит предназначенная ему тропа, он просто ее не видит. Доброй ночи!

Спутники попрощались с владыками и вернулись в свой шатер. На сей раз Леголас пошел с ними: им предстояла последняя ночь в Лотлориэне, и они хотели многое обсудить.

Обсуждали долго, но так ни к чему и не пришли. Большинство предпочитало отправиться сначала в Минас-Тирит: мысль о Темной Земле пугала, и попасть туда поскорее никто не рвался. Разумеется, они готовы были последовать за Хранителем в Тень Мордора, но Фродо сам никак не мог определиться, да и Арагорна терзали сомнения.

Пока отряд вел Гэндальф, он считал, что путь его лежит в Гондор. Возглашенное Боромиром пророчество Арагорн считал знаком того, что наследнику Элендила пришло время открыто выступить против Саурона. Но после схватки на Морийском мосту все изменилось. Он заступил на место Гэндальфа и понимал, что не вправе оставить Хранителя Кольца, если Фродо откажется идти с Боромиром. С другой стороны, Арагорн знал, что его меч нужнее в Минас-Тирит, и плохо представлял себе, чем он, как и весь отряд, может помочь Фродо в Мордоре — разве что сгинуть во Тьме вместе с ним.

— Я-то пойду в Гондор, пусть даже один, таков мой долг! — твердил Боромир, глядя на Фродо, словно пытаясь прочесть его мысли. Но хоббит не отвечал, и гондорец умолк, а потом заговорил, не обращаясь ни к кому, словно бы размышляя вслух.

— Конечно, если цель состоит в том, чтобы уничтожить Кольцо, оружие бесполезно, а значит и в Минас-Тирит идти незачем. Другое дело, если надо сокрушить могущество Врага. Тогда было бы глупо соваться в Мордор в одиночку и отказываться… — он осекся, будто понял, что едва не сказал лишнее, но спустя мгновение нашелся — …отказываться от военной помощи. Это выбор между борьбой и напрасной погибелью — так, во всяком случае, видится мне.

Взгляд Боромира, да и его слова показались Фродо какими-то странными. «Что он имел в виду? — подумал хоббит, присматриваясь к гондорцу. — Явно не то, что сказал. „Было бы глупо отказываться…“ Отказываться от чего? От Кольца Всевластья? Нечто подобное Боромир говорил и на Совете, но ведь Элронд разъяснил ему, почему Вражье Кольцо нельзя использовать как оружие». Фродо бросил вопросительный взгляд на Арагорна, но тот был поглощен собственными раздумьями и, похоже, речей Боромира даже не слышал.

На том разговор и завершили: было далеко за полночь, Мерри и Пиппина сморил сон, да и Сэм клевал носом. Улегся спать и Фродо.

Поутру принялись паковать свои скудные пожитки. Вскоре явились говорившие на Общем Наречии эльфы. Они принесли дары Келеборна — съестные припасы и дорожную одежду. Правда, почти весь запас снеди состоял из тонких лепешек, снаружи слегка подрумяненных, а на разломе имевших цвет сливок.

— Никак крэм, — хмыкнул Гимли, — всего-то навсего… — Гном отломил кусочек лепешки, сунул в рот, и выражение его лица мгновенно изменилось. Гном сжевал почти всю лепешку, прежде чем эльфы успели его остановить.

— Хватит, хватит, — смеялись они. — Ты и так теперь проголодаешься только к вечеру, да и то если будешь идти весь день без отдыха.

— Я думал, это что-то вроде крэма — ну, хлеба, который люди из Дола выпекают, чтобы брать с собой в дорогу.

— Так оно и есть, только мы называем эти лепешки не крэм, а лембас. Он куда питательнее любого людского хлеба, да и повкуснее будет.

— Не то слово! — восхищенно промолвил Гимли. — Ваш лембас куда вкуснее медовых коржиков Беорнингов, а это наивысшая похвала: они лучшие пекари, каких я знал. Правда, в наше время они не больно-то склонны угощать чужаков, у них крошки не допросишься. А вот вы — воистину щедрые и гостеприимные хозяева!

— Спасибо на добром слове, — со смехом отвечали эльфы. — Однако не слишком налегайте на лембас, если есть другая еда. Сберегите его на крайний случай. Если лепешки не ломать и хранить завернутыми в листья — как мы вам их принесли, — они не черствеют очень долго. Всего-навсего одной хватит на целый дневной переход не только хоббиту или гному, но и могучему воину из Минас-Тирит. А вот и другие дары.

Еще эльфы принесли каждому по плащу с капюшоном, сшитому из легкой шелковистой материи, ткать которую умеют только галадримы. Путники с удивлением смотрели, как ткань меняет цвет, мигом вбирая все окружающие оттенки: плащи становились то зелеными, как трава, то серебристо-серыми под стать коре мэллорнов, то золотисто-коричневыми, подобно ковру из опавших листьев. У горла каждый застегивался брошью в виде зеленого листа с серебряными прожилками.

— Они волшебные? — с придыханием спросил изумленный Пиппин.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — отвечал один из эльфов. — Плащи эльфийские, можешь не сомневаться, и работа прекрасная. Листья, ветви, воды, камни и небо Лориэна отдали свои цвета этой ткани, ибо мы любим свой край и свою работу, а наша земля платит нам тем же. Думаю, плащи сослужат вам добрую службу: они легкие, прочные, в стужу согреют, в жару укроют от палящего солнца, ну а главное: и днем, и ночью, и в лесной чаще, и среди скал спрячут от вражеских глаз. Но помните — это одежда, а не доспехи: удар копья или меча плащ не отразит. Видимо, вы пользуетесь особым расположением Владычицы, ибо она сама соткала эту материю. Никогда прежде чужеземцы не облачались в одеяния нашего народа.

После завтрака попрощались с лужайкой у фонтана. Сердца щемила грусть — это место стало для них чуть ли не родным домом, хотя они едва ли могли сказать, сколько времени здесь провели. Когда они стояли, молча глядя на сверкающие в лучах солнца водные струи, к ним неожиданно подошел Халдир. Все обрадовались ему, как старому доброму другу.

— Меня отозвали с северной границы, чтобы проводить вас, — объяснил свое появление эльф. — Должен сказать, что в Темноводье творится что-то неладное. Долина затянута паром, словно кто-то вскипятил Зеркальное, земля содрогается, из глубин доносится непрерывный гул. Вздумай кто из вас вернуться домой, он не смог бы пройти тем же путем. Но вам-то сейчас не на север, а на юг. Идем!

Спускаясь по бесконечным тропам и лестницам Карас-Галадона, не встретили ни одного эльфа, хотя деревья над ними полнились голосами и музыкой. Сами шли молча. Миновали высокие ворота, перешли белый мост, и дивный город галадримов остался позади. Некоторое время шли по мощеной дороге, а потом свернули на вившуюся между стволами мэллорнов тропу. Сбегая вниз по пологому склону, она вела на юго-восток, к речному берегу. Идти пришлось не меньше десяти миль. Уже близился полдень, когда миновали проем в зеленой стене и неожиданно для себя оказались на открытом пространстве. Перед путниками расстилался изумрудный, усеянный золотистыми эланорами луг — мыс между сливавшимися реками. По правую руку сверкала на солнце Среброструйная, по левую тянулась широкая, темная полоса Андуина Великого. Дальние берега поросли лесом, но каким унылым и тусклым казался он в сравнении с Лориэном! Ни один мэллорн не раскидывал своих ветвей за пределами эльфийских владений.

На берегу Среброструйной, неподалеку от устья, красовалась белокаменная пристань со множеством челнов и лодок. Встречались среди них и ярко расцвеченные, сиявшие серебром или золотом, но основными цветами являлись белый и серый. Три небольшие серые лодки предназначались для путников. Эльфы уже грузили туда дорожные припасы. Помимо всего прочего в каждую лодку положили по три серых, под цвет эльфийских плащей, мотка тонкой шелковистой веревки.

— Что это? — спросил Сэм, указывая на моток.

— Веревка, что же еще, — отозвался один из эльфов. — Никогда не пускайся в путь без веревки, длинной, легкой и прочной. Эта как раз такая. Думаю, она вам пригодится.

— А то я не знаю! — воскликнул Сэм. — Как ушел без веревки из Разлога, так и грыз локти до самой вашей страны. Я не о том — из чего эта веревка сделана? Никогда такой не видел, хотя в этом деле кое-что понимаю. И папаша мой веревки вьет, и мне доводилось.

— Из хитлина, — отвечал эльф. — Что же ты помалкивал о своем ремесле? Уж нашел бы, с кем потолковать. А так снова локти грызть придется — от досады, что такой секрет не вызнал.

— Пора, — сказал Халдир. — Садитесь. Осторожнее! Наши лодки норовистые, к ним привыкнуть надо.

— Верно, — поддержал другой эльф. — Не то что людские — очень легкие, но осадку держат что надо: сколько ни грузи, все одно не потонут. Мой вам совет — не спешите в Андуин выходить, пообвыкните малость, а уж потом в дорогу отправляйтесь.

В одну лодку сели Арагорн, Фродо и Сэм, в другую Боромир, Мерри и Пиппин, а в третью — крепко сдружившиеся в последнее время Леголас и Гимли. Туда же уложили большую часть припасов. В каждой лодке имелись весла, короткие, но с длинными лопастями в форме листьев. Когда все расселись, Арагорн повел маленький караван вверх по Среброструйной. Выгребать против течения было трудно, и продвигались очень медленно. Сэм сидел на носу, вцепившись руками в борта, и смотрел на не столь уж далекий берег с такой тоской, словно между ним и землей пролегли целые мили. Глаза его слезились, их слепил отражавшийся от поверхности воды солнечный свет. Стоял ясный, погожий, безветренный день, то здесь, то там по серебристому, слегка подернутому рябью потоку плыли облетевшие золотые листья. Полуденную тишь нарушало лишь пение жаворонков.

Лодки обогнули крутую излучину, и тут навстречу им выплыл огромный лебедь. Высокая белоснежная грудь под изогнутой шеей рассекала воду, клюв сиял золотом, глаза блистали черными агатами в оправе из желтого янтаря. Широкие крылья были полураскрыты. Вместе с лебедем вниз по реке плыла, становясь все громче, нежная музыка, однако лишь приблизившись путники поняли, что перед ними ладья, сработанная эльфийскими мастерами с таким искусством, что с виду она отличалась от настоящей птицы только величиной. Два эльфа в белых плащах работали черными веслами. На скамье посреди палубы сидел Келеборн, а на корме стояла Галадриэль в белом платье и венке из золотистых эланоров. Она играла на маленькой арфе, и над рекой разносился ее чарующий печальный голос.

Листву я пела, и листва там золотистая росла,

Я пела ветер — он дышал среди ветвей округ ствола.

Там — где за морем под луной, под солнцем над морской волной,

Извечный Ильмарин стоит и Древо с золотой листвой,

Под сенью Древа — Эльдамар, и рядом с Эльдамаром — он,

Эльфийский светлый Тирион;

И золотистая листва там золотится круглый год,

Не то что здесь, где слезы льет в изгнании эльфийский род.

О Лориэн! Уж листопад, зима уже близка,

И листья палые кружат, их вдаль несет река.

О Лориэн! Уж сколько лет на этом берегу

Я прожила и сколько зим, и больше не могу.

Но если буду петь корабль, дождусь ли корабля,

Который отнесет меня в Заморье, за моря?

Поравнявшись с лебединым челном, Арагорн бросил грести. Песня Владычицы смолкла.

— Мы пришли, чтобы попрощаться с вами и, сколько возможно, облегчить ваш путь благословением Лориэна, — молвила она.

— Вы были нашими гостями, — добавил Келеборн. — Но так уж получилось, что нам ни разу не довелось разделить трапезу. Теперь мы приглашаем вас на прощальный пир. Он состоится здесь, меж струящихся вод, что скоро унесут вас далеко от Лотлориэна.

Лебедь медленно заскользил к берегу, и лодки последовали за ним. На зеленом мысу между Среброструйной и Андуином все уже было готово для пиршества. Но Фродо почти не касался чудесных эльфийских яств и напитков: он лишь неотрывно смотрел на Владычицу и прислушивался к ее голосу. Она больше не казалась ему пугающе грозной, но хоббит не мог отделаться от ощущения, что даже сидя здесь, перед ним, Галадриэль пребывает в далеком прошлом, давно канувшем в бездонную прорву времени. Говорят, подобные чувства испытывает всякий, кому посчастливилось повстречаться с эльфом в наши дни.

Обед закончился, и разговор вновь зашел о предстоящем путешествии.

— Вскоре после того, как отплывете, — сказал Келеборн, — леса по берегам поредеют, а там и сойдут на нет. Ниже по течению Река несет свои воды по пустынной каменистой долине, где растет только чахлый вереск. Вам предстоит преодолеть много лиг, прежде чем вы достигнете острова Скального, который мы именуем Тол-Брандир. Обегая его двумя рукавами, Андуин с ревом и грохотом низвергается вниз водопадом Рэрос. Дальше река течет по топкой низине Ниндальф, или, по-вашему, Изболоть, там она делится на множество протоков, чтобы потом снова слиться воедино. Как раз в том месте в Андуин впадает Энтава: эта река протекает через Рохан, а начало берет на западе, в лесу Фангорн. По другую сторону Андуина высятся голые холмы Эмин-Мюил, вечно обдуваемые восточным ветром с Гиблых Топей, за которыми земли безжизненны и пусты до самого Кирит-Горгора и черных ворот Мордора.

Боромиру и тем, кто решит пойти с ним в Минас-Тирит, следует высадиться на берег выше Рэроса и подняться по Энтаве, чтобы переправиться через нее выше болотистого устья. Но опасайтесь приближаться к верховью: Фангорн — странный лес и о нем мало что известно.

— А тому, что известно, я по большей части не верю, — сказал Боромир. — У нас в Минас-Тирит о Фангорне ходят всякие толки, но все они больно уж смахивают на бабушкины сказки. Земли, лежащие к северу от Рохана, слишком уж далеки от Гондора, и о них можно насочинять что угодно. В древности Фангорн подступал к рубежам нашего королевства, но с тех пор, как там побывал последний гондорец, сменилось множество поколений. Так что какие байки ни рассказывай, ни подтвердить, ни опровергнуть никто все одно не сможет.

В Рохане-то я бывал, но никогда не приближался к его северным пределам. Когда пробирался к Разлогу, то прошел подножиями Белых гор, через Роханскую Щель, а потом переправился через Айсен и Серый Поток. То путешествие было долгим, дороги я не знал, а на одном из бродов лишился коня. Но теперь, проделав путь в Разлог и из Разлога, я уверен, что уж из Рохана-то всяко доберусь до дома, а если потребуется, то пройду и через этот самый Фангорн.

— Хорошо, коли так, — улыбнулся Келеборн. — Но не отмахивайся от бабушкиных сказок: случается, что только в них и сберегается знание, забытое теми, кто считает себя мудрыми.

Галадриэль поднялась с травы, приняла от одной из эльфийских дев чашу с искрящимся медовым напитком и подала ее Келеборну.

— Пришло время поднять Прощальную Чашу, — объявила она. — Выпей до дна, владыка галадримов, и да развеются твои печали, пусть даже за полуднем неизбежно грядет ночь, и вечер уж близок.

Затем она подала чашу каждому из гостей. Когда все выпили, Владычица снова опустилась — не на траву, а на легкий плетеный табурет. Некоторое время Галадриэль молча смотрела на гостей.

— Прощальная Чаша выпита, — проговорила она наконец, — меж нами уже пролегла тень расставания, но прежде чем вы уйдете, я вручу вам дары галадримов, дары, что будут напоминать вам о Лотлориэне.

Первым Галадриэль подозвала к себе Арагорна.

— Арагорн, сын Араторна, — промолвила она, — прими дар, достойный того, кому выпало вести Дружество далее.

Он поклонился и принял из рук Владычицы ножны, украшенные причудливым узором из золотых и серебряных цветов и листьев, переплетавшихся с рунами, выложенными самоцветами. Знающий эльфийское письмо мог прочесть на ножнах имя «Андрил» и краткую историю славного меча.

— Клинок, извлеченный из этих ножен, не преломится и не затупится вовеки, — сказала Владычица. — Но ты уходишь во Тьму, и может статься, мы уже никогда не встретимся или встретимся на пути, с которого нет возврата. Не желаешь ли иного дара?

— Владычица, — отвечал Арагорн, — тебе ведомо самое сокровенное мое желание, ибо ты хранишь сокровище, к обладанию которым я стремлюсь всем сердцем. Но пожаловать мне это сокровище не можешь даже ты: я обрету его, лишь пройдя сквозь мрак.

— Воистину так, — согласилась Галадриэль. — Однако у меня есть для тебя еще один подарок. Я оберегала его, дожидаясь, когда ты вновь посетишь нашу землю.

Она подняла с колен большой полупрозрачный зеленоватый камень, вставленный в серебряную оправу в виде орла с распростертыми крыльями, и он воссиял словно солнце, пробивающееся сквозь свежую весеннюю листву.

— Этот камень я подарила своей дочери Келебриан, от нее он достался Арвен, а ныне переходит к тебе как знак надежды. В час расставания прими сей дар, а с ним и предреченное тебе имя Элессар — Эльфийский Самоцвет из рода Элендила.

Арагорн укрепил брошь с камнем на груди и, как показалось изумленно взиравшим на него товарищам, преобразился, сбросив с плеч бремя прожитых в тяготах и невзгодах лет. Он вдруг предстал величественным и могучим, как истинный король.

— Благодарю тебя, — молвил Арагорн. — Я одарен воистину щедро, но еще более щедро одарила ты мир, дав жизнь Келебриан и через нее — Арвен, Вечерней Звезде эльфийского рода!

Настал черед остальных. Боромир получил массивный пояс из чистого золота, а Мерри с Пиппином маленькие, по их мерке, серебряные пояски, каждый с пряжкой в виде золотого цветка. Леголасу Галадриэль подарила лориэнский лук, более длинный и мощный, чем лихолесские, и полный колчан подходивших к луку стрел. Тугую тетиву лука свили из остриженных волос эльфийских дев.

— А для тебя, маленький садовник и друг деревьев, — с улыбкой обратилась Владычица к Сэму, — у меня и подарок под стать.

Сэм принял из ее рук небольшую шкатулку серого дерева, единственным украшением которой служила серебряная руна на крышке.

— Руна «Г», — пояснила Владычица, — означает мое имя, но на нашем языке может значить еще и «грунт». В этой шкатулке горсть земли из моего сада, земли, с которой всегда пребудет благословение Галадриэли. Она не поможет тебе в пути, не сохранит от опасностей, но если ты сбережешь ее и принесешь домой, наградой тебе будет цветение твоих садов. Пусть даже, вернувшись, ты застанешь все в запустении, разбросай эту землю хоть в самом бесплодном месте, и оно превратится в дивный цветник, который, быть может, напомнит тебе о Галадриэли и далеком Лориэне, увиденном среди зимы. Увы!.. Весна и лето для нас миновали и остались лишь в памяти.

Сэм покраснел до ушей, пробормотал что-то совершенно невразумительное и, неловко поклонившись, прижал коробочку к груди.

— А какой дар мог бы испросить у эльфов гном? — спросила Владычица, обратившись к Гимли.

— Мне ничего не надо, — отвечал тот, — достаточно и того, что я видел Владычицу галадримов и внимал ее ласковым речам.

— Слыхали? — обратилась Галадриэль к эльфам из своей свиты. — Кто после таких слов осмелится утверждать, что гномы — народ неотесанный и грубый, а на уме у них одна корысть? Но все же, Гимли, сын Глоина, скажи, что бы ты хотел получить. Прошу тебя. Я не могу допустить, чтобы ты, единственный из всех, остался без прощального подарка.

— Мне ничего не надо, — низко поклонившись, повторил гном, но потом поднял глаза и робко, с запинкой, проговорил: — Однако… я был бы счастлив получить прядь твоих волос, превосходящих земное золото в той же мере, в какой звезды небесные превосходят драгоценные камни, добытые в недрах. Прости меня: я не хотел ни о чем просить, но таково было твое повеление, и я лишь повинуюсь.

Изумлению эльфов не было предела. Среди них поднялся ропот, сам Келеборн и тот удивленно поднял брови, но Галадриэль выслушала пожелание гнома с улыбкой.

— Говорят, будто у гномов искусные руки да нескладные речи, — сказала она, — но к Гимли, сыну Глоина, это никак не относится. Никто доныне не обращался ко мне с просьбой столь же дерзновенной, сколь и учтивой. И отказать ему невозможно, ведь я сама велела просить что угодно. Но скажи, что ты станешь делать с этим подарком?

— Хранить как величайшее сокровище, — отвечал Гимли. — А если мне суждено вернуться домой, я помещу этот дар внутрь самого большого самоцвета, и он станет наследственной драгоценностью моего дома, залогом того, что дружба между Горой и Лесом не прервется до скончания времен.

Владычица распустила длинные косы, отрезала три золотистые пряди и вложила их в руку Гимли.

— Не берусь предсказывать, — промолвила она, — ибо ныне, когда путь пролег между тьмой и надеждой, все предсказания тщетны. Но знай, Гимли, сын Глоина: если нашим надеждам суждено оправдаться, золото само будет течь тебе в руки, но никогда не обретет власти над твоим сердцем.

— Ну а тебя, Хранитель Кольца, — обратилась Галадриэль к Фродо, — я одаряю последним, хотя ты был не последним в моих мыслях. Для тебя я приберегла это.

Она подняла маленький хрустальный фиал.

— В этом сосуде сбережен негасимый свет звезды Эарендила, свет, который разгорается тем ярче, чем непрогляднее вокруг тьма. Быть может, он осветит для тебя путь там, где все прочие светочи погаснут. Помни Галадриэль и ее Зеркало!

Фродо принял фиал и на миг, когда он сиял между ними, вновь увидел перед собой величественную, могущественную королеву. Но ужаса она не внушала.

Хоббит отошел молча, так и не сумев найти подобающие слова благодарности.

Владыки встали, и Келеборн вновь повел спутников к пристани. Под лучами послеполуденного солнца лента реки сверкала серебром. Все расселись по лодкам в том же порядке, как и прежде, и эльфы, произнеся последние слова прощания, оттолкнули лодки от причала длинными серыми шестами. Поток подхватил суденышки и понес прочь. Друзья молчали. Галадриэль неподвижно стояла на самом кончике мыса; проплыв мимо, все обернулись и долго смотрели на Владычицу, глядевшую им вслед. Казалось, будто они застыли на краю серого, бесцветного мира, а Лориэн, подобно гигантскому кораблю с серебристыми мачтами и золотыми парусами, отплывает в зачарованную страну памяти.

Но наяву все было наоборот. Среброструйная вынесла лодки в Андуин, могучий поток повлек их за собой на юг. Вскоре белая фигурка Галадриэли стала совсем крохотной и оставалась видна лишь потому, что светилась подобно волшебному кристаллу. Потом Фродо показалось, будто Владычица подняла руки, и внезапно поднявшийся ветерок донес песню. На сей раз Галадриэль пела на древнем языке эльфов Заморья: Фродо не понимал ни слова и оттого огорчился сильнее прежнего.

Аи! лауриэ лантар ласси суринен,

Йени унотимэ ве рамар альдарон!

Йени ве линтэ йулдар аваниэр

ми оромарди лиссе-мируворева

Андунэ пелла, Вардо теллумар

ну луини йассен тинтилар и элени

омарио эйретари-лиринен.

Си ман и йулма нин энкуантува?

Ан си Тинталлэ Варда Ойолоссэо

ве фаниар мариат Элентари ортанэ

ар илиэ тиэр ундулавэ лумбулэ;

ар синданориэлло каира морниэ

и фальмалиннар имбэ мет, ар хисиэ

унтупа Калакирио мири ойалэ.

Си ванва на, Ромелло ванва, Валимар!

Намариэ! Наи хирувалиэ Валимар.

Наи элиэ хирува. Намариэ!

Однако, как порой случается с эльфийскими песнями, непонятные слова накрепко запечатлелись в его памяти. Впоследствии он даже перевел ее, но весьма приблизительно, ибо говорилось в ней о событиях, мало внятных жителям Средиземья. Вот этот перевод.

«Ах! Золотеют осенью крылья на ветру, долгие годы несчетны, как крылья деревьев. Долгие годы прошли, как быстрые глотки сладкого меда, в пышных чертогах Заокраинного Запада, в голубых, как небеса, палатах Варды, где сами звезды дрожат на небосклоне от ее голоса. Кто теперь наполнит мою чашу? Ныне Варда[7], Королева Звезд, воздела руки на Вечно Белой Горе, и повсюду пролегли облака, и все тропы утонули во мгле. Тьма пала на пенящиеся волны, разделившие нас, и туман затянул навеки самоцветы Калакирии. Теперь утрачен, навек утрачен для всех с востока Валимар! Прощай! Может быть, ты еще найдешь Валимар! Прощай! Может быть, именно ты найдешь Валимар! Прощай!».

Неожиданно река сделала поворот, вокруг поднялись крутые высокие берега, и Лориэн пропал из виду. Увидеть снова этот чудесный край Фродо не довелось.

Оглядываться было больше не на что; теперь смотрели вперед. Может быть, оттого, что солнце светило прямо в лица, на глазах у многих выступили слезы. Гимли рыдал открыто.

— В последний раз в жизни видел я то, что прекрасней всего на свете! — вслух причитал гном. — Отныне я не смогу назвать прекрасным ничего, кроме ее дара! — Он приложил руку к груди. — Ну скажи мне, друг Леголас, зачем я отправился в это проклятое путешествие? Отправился, даже не представляя себе, в чем его главная опасность. Стократ прав был Элронд, говоривший, что не дано нам предвидеть наши пути. Я ведь боялся, боялся пыток во тьме, но преодолел страх. Однако знай я заранее, как мучительна пытка расставания со светом и радостью, клянусь, ни за что не пошел бы! Теперь мне так больно, что хуже не могло бы быть, окажись я прямо сейчас во власти Темного Властелина. Горе тебе, Гимли, сын Глоина!

— Горе всем нам! — откликнулся Леголас. — Горе идущим по путям мира в эти последние дни, ибо такова их участь: находить и терять. Но твоя судьба благословенна, Гимли, сын Глоина, ибо твоя потеря — твой собственный выбор. Ты мог выбрать иначе, но не предал Дружества, а в утешение с тобой вечно пребудет чистая, незапятнанная память о Лотлориэне. Она никогда не померкнет.

— Может быть, — отозвался гном. — Спасибо на добром слове, друг. Не сомневаюсь, ты говоришь искренне, однако это слишком холодное утешение. Память — не то, чего желало бы сердце Гимли, сына Глоина, ведь память не более чем зеркало, пусть даже зеркало чудесное, как Келед-Зарам. Во всяком случае для меня. Возможно, эльфы все видят по-иному — я слышал, будто для вас прошлое длится вечно и больше похоже на явь, чем на сон. Но я не эльф, я гном.

Однако хватит об этом. Смотри, нас вынесло на стремнину, а лодка хоть и нагружена, но не слишком устойчива. Сколь бы ни была велика моя печаль, я не намерен топить ее в холодной воде.

Он схватил весло и стал выгребать к западному берегу, за лодкой Арагорна.

Широкая, быстрая река несла и несла лодки на юг, а по обе стороны открывались все более безотрадные земли. Берега поросли чахлым облетевшим леском. Ветер стих, над Андуином царила тишина, которую не нарушали даже птичьи крики. Клонившееся к западу солнце утонуло в облачной дымке и стало похожим на тусклую жемчужину. Потом пали ранние сумерки, а за ними и серая, беззвездная ночь. Плыли и плыли, стараясь держаться ближе к западному берегу, где маячили казавшиеся призрачными деревья, жадно тянувшиеся к воде узловатыми, искривленными корнями. Уныния добавлял и холод. Фродо долго прислушивался к плеску и журчанию воды, пока наконец не уронил голову на грудь, провалившись в беспокойный сон.

Глава 9

Великая Река

Когда Фродо проснулся, разбуженный Сэмом, он с удивлением обнаружил, что завернут в теплые одеяла и лежит вовсе не в лодке, а в густой рощице на западном берегу Андуина. Сквозь голые ветви проглядывалось серое небо: уже светало. Гимли хлопотал возле маленького костра.

Путь продолжили сразу после завтрака, однако на весла никто не налегал: вполне устраивало, что окончательное решение можно отложить на несколько дней, пока река не донесет до острова Скального и водопада Рэрос. Какой путь ни избери, впереди, так или иначе, ждали неисчислимые опасности, но встретиться с ними поскорее никто не рвался. К тому же Арагорн рассудил, что, покуда возможно, не худо поберечь силы. Правда, он настоял на том, чтобы отплывали с рассветом, а к берегу приставали лишь поздно вечером: по его разумению, не следовало терять впустую слишком уж много времени, ибо Темный Властелин едва ли сидел сложа руки, пока они находились в Лориэне.

Однако что бы ни затеял Враг, в тот день, да и на следующий, ничего не произошло, плыли и плыли, изнывая от скуки. Чем дальше к югу, тем реже становились прибрежные леса, а на третий день путешествия и вовсе сошли на нет. Теперь на восточном берегу не было ничего, кроме уродливых холмов, на которых не росло не только деревца, но даже былинки. Бурые Земли, обширная пустыня между южным Лихолесьем и грядой Эмин-Мюил… Отчего опустел этот край, какую напасть наслал на него Враг, не мог рассказать даже Арагорн.

Западный берег выглядел по-иному. На мелководье стеной стоял высокий густой камыш, а в редкие просветы можно было увидеть уходящую вдаль травянистую равнину. На самом горизонте, куда едва достигал взор, угадывалась темная полоса — южная гряда Мглистых гор.

Из камышовых зарослей беспрестанно доносились птичьи крики и хлопанье крыльев, но сами птицы на глаза не показывались. Лишь раз низко, чуть ли не над самыми головами, с шумом пролетел большой клин.

— Гляньте-ка, лебеди, — сказал Сэм. — Ну и здоровущие!

— Точно, лебеди, — кивнул Арагорн. — Да только черные.

— До чего же тут мрачно, безрадостно и уныло, — проворчал Фродо. — А вдобавок еще и холодно. Я-то думал, что на юге зимы вообще не бывает: и теплее, и веселее, чем у нас.

— Так то на юге, — усмехнулся Арагорн. — А мы еще очень далеко от Моря. Нам, считай, повезло, что зима выдалась такая теплая; в здешних краях порой и по весне выпадает снег. Вот в низовьях, ближе к заливу Белфалас, и вправду тепло и весело, хотя нынче, наверное, и там не до веселья — Вражина, он ведь все испортит. Однако сейчас мы, по моим прикидкам, всего лишь лигах в шестидесяти южнее вашего Южного Удела. Посмотрите-ка на юго-запад: там лежат степи Рохана, который еще называют Маркой. Скоро мы доплывем до устья Светлинки, реки, вытекающей из Фангорна, — как раз по ней проходит северная граница владений рохирримов. Исстари им принадлежит весь край между Светлинкой и Белыми горами. Земля здесь плодородная, а пастбища так и вовсе несравненные, но в наши дни люди у Реки не селятся, да и появляются редко. Андуин широк, однако орочьи луки бьют далеко, их стрелы достигают другого берега. Хуже того, я слышал, что в последнее время орки осмелели настолько, что переправляются через Реку и угоняют у рохирримов коней.

Сэм с беспокойством переводил взгляд с одного берега на другой. Пока берега были лесистыми, это пугало его — а вдруг за деревьями прячутся враги, — но на открытой местности было еще страшнее. Лодки на реке, как на ладони, нигде не укроешься.

Постепенно ощущение незащищенности передалось и остальным: не сговариваясь, взялись за весла, стремясь как можно скорее оставить Бурые Земли позади. По мере продвижения на юг Река разливалась все шире, но заметно мелела: чаще и чаще из воды выступали покрытые галькой отмели и полузатопленные островки, а о том, чтобы плыть, отдавшись на волю течения, теперь не могло быть и речи. По правую руку степь уступила место болотистой низине: из тростниковых топей торчали бугорки да холмики, покрытые пожухлой травой. Глядя на все это, Фродо невольно ежился и вспоминал изумрудный луг, серебряный фонтан, ясное солнышко и ласковый дождик Лотлориэна. В лодках давно не звучал смех, да и разговоров почти не вели. Каждый был погружен в свои мысли.

Сердце Леголаса стремилось под звезды летней ночи, в зеленый буковый лес, далеко на север. Гимли мысленно перебирал драгоценности родовой сокровищницы, прикидывая, из чего можно изготовить шкатулку, достойную дара Галадриэли. Мерри и Пиппин беспокойно приглядывались к Боромиру; последнее время с гондорцем творилось что-то странное: он то сидел неподвижно, уставясь в пространство, то начинал грызть ногти и бормотать под нос какую-то невнятицу, а то хватался за весло и почти догонял лодку Арагорна. Как-то раз сидевший на носу Пиппин оглянулся и приметил, что Боромир не сводит горящего взгляда с Фродо. Но хуже всех чувствовал себя Сэм, уже давно решивший, что если лодки и не так опасны, как представлялось ему сначала, то они в высшей степени неудобны. Его угнетало ощущение собственной бесполезности — сиди себе да пялься на серую воду и на угрюмые берега. Весел ему никто не доверял.

На четвертый день, когда уже сгущались сумерки и Сэм клевал носом, мечтая скорее почувствовать под ногами твердую землю, ему показалось, будто он приметил в воде нечто необычное. Хоббит потряс головой, протер глаза и присмотрелся снова, но ничего не увидел. Водная гладь была чиста и спокойна.

На ночь высадились на маленький островок близ западного берега. После ужина, завернувшись в одеяло и улегшись бок о бок с Фродо, Сэм некоторое время ворочался, ерзал, а потом не выдержал и заговорил:

— Знаете, сударь, чудной мне нынче в лодке сон привиделся. А может, и не сон, и не привиделся. Странно…

— Ну что там у тебя? — спросил Фродо, отчаянно хотевший спать, но по опыту знавший, что Сэм не успокоится, пока не выложит все, что хотел сказать.

— Да, сударь, я вам скажу, странно. То есть ежели это сон, так ничего странного нет, но вот ежели не сон… короче говоря, видел я бревно с глазами.

— Что странного в бревне? — удивился Фродо. — Вон их сколько по Реке плавает. Ну а насчет глаз это ты загнул.

— А вот и нисколечко! — горячо заверил хозяина Сэм. — Говорю вам, с глазами оно было. Вышло-то как: сижу я себе, смотрю на Реку и вижу — бревно плывет. Ну и плыло бы себе, да только гляжу — оно нас вроде как нагоняет. Интересно, думаю, как это может быть. Течение, оно для всех одинаковое, а мы еще и гребем. Присмотрелся — а оно тоже гребет! Лапы у него навроде лебединых, только побольше, ими и подгребает. Лапами, значится, подгребает, а глазами — они у него светятся — так и зырит из темноты. Уже почти поравнялось с Леголасовой лодкой, но тут я головой тряхнул, и все — ни тебе бревна, ни лап, ни зенок светящихся. Может, я просто сон отогнал, да только почудилось мне, будто что-то темное к берегу метнулось. «Спросонья, Сэм, и не такое привидится», — сказал я себе тогда, но на сердце спокойнее не стало. Сдается мне, сон тут ни при чем. А вы что скажете, сударь?

— Я бы сказал, видел ты обыкновенное бревно, а остальное тебе померещилось… Я ведь тоже видел эти светящиеся глаза, еще в Мории. В ту первую ночь, которую мы провели на флете, кто-то пытался залезть на наше дерево, его и Халдир приметил. А эльфы, те, что орков громили, — помнишь их рассказ?

— Как не помнить, — вздохнул Сэм. — И их рассказ помню, и историю господина Бильбо. Все одно к одному сходится… Гадость получается, сударь. Это ведь мерзкий Голлум за нами увязался, да?

— Боюсь, что так, — отвечал Фродо. — Полагаю, он напал на наш след еще в Мории. Я-то надеялся, что мы оторвались от него, когда укрылись в Лориэне, да, видать, зря. Таился небось гаденыш в лесу, где-нибудь возле Среброструйной. Углядел, как мы отплыли, и пустился за нами.

— Похоже на то, — согласился Сэм. — И нынче надобно быть поосторожнее, а то недолго проснуться, когда эта тварь за горло ухватит, ежели вообще проснемся. Но тревожить сейчас Бродяжника или кого другого, думаю, ни к чему. Я сам покараулю, а отосплюсь завтра. В лодке от меня все равно никакого проку, груз, да и только.

— Больно глазастый груз, — усмехнулся Фродо. — Ладно, карауль, но не до утра. Разбудишь меня в середине ночи, если раньше ничего не случится.

В темный предутренний час Сэм растормошил Фродо.

— Неохота мне было вас будить, — смущенно бормотал он, пока Фродо зевал и протирал глаза, — но ведь вы сами велели. Ничего особенного я не видел и не слышал, разве только плеск. Так ведь Река: может, рыба плескалась или еще кто…

Сэм улегся, а Фродо присел, кутаясь в одеяло и силясь стряхнуть остатки сна. Томительно тянулось время, но ничто не нарушало ночного безмолвия. Фродо уже начал подумывать о том, чтобы бросить эту затею и прилечь, когда услышал слабый плеск и увидел, как за борт одной из лодок ухватилась высунувшаяся из воды длинная бледная рука. Слабо светящиеся глаза заглянули в лодку, потом повернулись к островку. До них было рукой подать; хоббит даже расслышал свистящее дыхание. Вскочив на ноги, Фродо выхватил Жало, но глаза тут же исчезли. Что-то бултыхнулось в воду. Вмиг проснулся Арагорн.

— Что стряслось? — спросил он хоббита. — Ты зачем меч достал?

— Голлум, — коротко ответил Фродо. — Во всяком случае, мне так кажется.

— Ага! — сказал Арагорн. — Выходит, ты знаешь о нашем маленьком разбойнике. Он шел за нами через всю Морию и до самой Нимродэли. А с тех пор как мы сели в лодки, плывет следом на бревне, подгребая руками и ногами. Пару раз ночами я пытался его поймать, да куда там! Он юркий, верткий и скользкий и к воде привычен.

Завтра придется подналечь на весла, авось не угонится. Ты сейчас ложись, до утра я покараулю. Не худо бы его изловить, но коли ничего не получится, попробуем оторваться. Он очень опасен. Мало того, что сам кого хочешь во сне придушит и не поморщится, так ведь и других натравить на нас может.

Ночь прошла, но Голлум так и не появился. Путники удвоили бдительность, однако до самого конца плавания по Реке его больше не видели. Если он и следовал за ними, то ловко прятался и близко не подплывал. По настоянию Арагорна плыли теперь ночами и в сумерках, а днем, подыскав на западном берегу подходящее укрытие, отдыхали. Ну а когда плыли, гребли без устали.

День проходил за днем, ночь за ночью, а вокруг ничего не менялось. Погода стояла такая же пасмурная, ветер по-прежнему дул с востока, а на левом берегу расстилалась пустыня.

Однако к концу седьмого дня небо на западе прояснилось, а скоро изменился и вид прибрежных земель. Восточный берег реки становился все выше и круче. Снова появилась растительность: поначалу какие-то колючки и куманика, а потом на вершинах прибрежных скал замаячили скрюченные сосенки. Теперь над рекой нависали серые утесы — начиналась гористая местность Эмин-Мюил.

Пещеры и расщелины в скалах были полны птичьих гнездовий. Над Рекой беспрерывно разносились громкие крики и вились черные стаи, что отнюдь не радовало Арагорна. Он не без основания опасался, что Голлум мог связаться с крылатыми Вражьими приспешниками, а те — привести орков. Как-то на отдыхе, когда солнце уже клонилось к западу и спутники собирались рассаживаться по лодкам, он приметил на фоне быстро меркнувшего света темное пятно: огромная птица сделала над ними круг высоко в небе, а теперь летела на юг.

— Взгляни-ка, Леголас, — сказал Арагорн, указывая наверх. — Это никак орел?

— Да, — подтвердил эльф. — Это орел, он высматривает добычу. Что странно: орлы гнездятся в поднебесье, а Эмин-Мюил — это еще не настоящие горы.

— Мы не отплывем, пока совсем не стемнеет, — решил Арагорн.

Восьмая ночь путешествия обещала быть тихой и ясной. Восточный ветер стих, и хотя далеко на юге клубились тучи, на западном небосклоне ярко светили звезды.

— Пока, — решил Арагорн, — поплывем, но на сей раз особо спешить не будем. Я плохо знаю этот участок Реки: берегами хаживал, но плавать не плавал. По моим прикидкам, до Сарн-Гебира еще далеко, но осторожность не помешает: чем ближе к порогам, тем чаще будут попадаться отмели и островки.

Высматривать эти самые островки и мели поручили свободному от весел Сэму. Он сидел на носу передней лодки и всматривался во мрак, благо ночь была звездной и на поверхности воды играли блики. Остальные почти не гребли, лишь направляли лодки по течению. Шло к полуночи, когда Сэм неожиданно увидел впереди выступавшие из воды черные камни. Поток забурлил, течение ускорилось так стремительно, что хоббит не успел предупредить. Лодку подхватило и понесло к восточному берегу, где вода пенилась и клокотала вокруг глубоко вдававшихся в Реку острых языков скал. Остальные лодки попали в ту же стремнину и сбились вместе.

— Эй, Арагорн! — крикнул Боромир, когда его лодка столкнулась с передней. — Это безумие! Нам не одолеть Сарн-Гебир в темноте, тут и днем-то не проплыть!

— Назад! — скомандовал Арагорн. — Поворачивайте! Поворачивайте! Я просчитался, — бросил он Фродо, яростно работая веслом, чтобы удержать и развернуть ставшую непокорной лодку. — Андуин течет куда как быстро. Сарн-Гебир у нас под носом!

Развернуть лодки, хоть и не сразу, но удалось, однако выгребать против ускорившегося течения оказалось очень и очень трудно. Они чуть ли не стояли на месте, если не считать того, что их упорно сносило к левому берегу. Тот уже нависал над ними мрачной, зловещей тенью.

— Налегай! — орал Боромир. — Налегай! Гребите, не то нас о камни расшибет или на мель выбросит! — Фродо почувствовал, как киль царапает каменистое дно.

И в этот момент засвистели стрелы. Одна угодила Фродо между лопаток: хоббит выронил весло и упал в лодку, но стрела отлетела, отраженная мифрильной кольчугой. Другая стрела угодила в капюшон Арагорна, а третья вонзилась в планшир второй лодки, в пяди от руки Мерри. Сэму показалось, что он видит мечущиеся по дощатым сходням у восточного берега черные фигуры. А берег этот угрожающе приближался.

— Ирчи! — воскликнул Леголас, перейдя от волнения на свой язык.

— Орки! — вскричал Гимли.

— Голлум постарался! — разъяренно прорычал Сэм. — Он их навел, как пить дать он! Ишь как место удачно выбрали: река эта проклятущая словно с ними заодно. Так им в лапы и несет!

Принялись грести с удвоенной силой, за весло взялся даже Сэм. Стрелы с черным оперением свистели над головами и падали в воду, но попаданий больше не было. Ночная тьма — тем паче, что ночь-то звездная — для орочьих глаз никакая не помеха, и спасли путников только эльфийские плащи. Серые фигуры гребцов сливались с серыми очертаниями лодок, так что орки попросту не знали, куда целиться.

Рывок за рывком, усилие за усилием — и друзья одолели-таки стремнину. В темноте трудно было судить о скорости продвижения, но в конце концов клокотание воды смолкло и тень восточного берега растворилась в ночи. Убедившись, что удалось выгрести на середину реки и отплыть подальше от коварных камней, еще раз развернули лодки и двинулись к западному берегу. Лишь на мелководье, в тени прибрежных кустов, позволили себе перевести дух.

Но не все. Леголас схватил длинный лориэнский лук, прыгнул на берег и наложил на тетиву стрелу. Из-за Реки доносились яростные вопли, но никого не было видно.

Фродо посмотрел на эльфа, стоявшего на берегу и высматривавшего цель. Фигура его вырисовывалась на фоне неба, и снизу казалось, будто голову Леголаса украсил звездный венец. Но с юга, где горизонт был затянут тучами, наносило рваные облака, и небо меркло, словно в звездные поля вторгались передовые отряды Черного Воинства. И вдруг — это почувствовали все одновременно — на речную долину пал ужас.

— О Элберет Гилтониэль! — выдохнул Леголас, подняв глаза. Диковинная тень, словно пожиравшая на своем пути звезды, скользила по небу слишком быстро для облака. Несколько мгновений, и она обрела очертания огромной крылатой твари, черной, словно провал в ночи. Фродо пробрало смертельным холодом, давно зажившая рана в плече отозвалась болью. Хоббит схватился за сердце и рухнул на дно лодки; все его мысли были о том, как спрятаться, исчезнуть, пропасть из вида! За Рекой, приветствуя нового союзника, истошно завывали орки.

Низко прогудела спущенная тетива большого лориэнского лука, со свистом взвилась в небо стрела. Сверху донесся хриплый клекот, крылатая тень вильнула в сторону и пропала на востоке. Орки разразились воплями, полными бессильной злобы, а потом все смолкло. Над Рекой повисла тишина.

Переждав некоторое время, Арагорн велел отогнать лодки вверх по течению. Медленно двигаясь вдоль западного берега, углядели глубоко вдававшийся в сушу залив, скалистые берега которого поросли деревьями. Там и порешили укрыться до рассвета: двигаться дальше ночью не имело смысла. Ни разводить костра, ни даже высаживаться на берег не стали. Лодки связали вместе, а сами закутались в одеяла и устроились в них, кто как мог.

— Воздадим хвалу могучему луку Галадриэли да твердой руке и меткому глазу Леголаса, — промолвил Гимли. — То был славный выстрел, мой друг.

— Знать бы еще, что я такое подстрелил, — отозвался эльф. — Кто бы мне сказал?

— Во всяком случае, не я, — хмыкнул гном. — Но признаюсь как на духу: мне вовсе не хотелось, чтобы эта жуткая тень подлетела к нам поближе. Она напомнила мне… — голос его упал до шепота, — … напомнила мне Морию и балрога.

— Это не балрог, — возразил Фродо, которого до сих пор донимал озноб. — Балрог, он вроде раскаленной тучи, а эта тварь холодная, как… — хоббит осекся.

— Как что? — полюбопытствовал Боромир, высунувшись из своей лодки.

— Не к ночи разговор, — отвечал, поежившись, Фродо. — Что бы там ни летало, Леголас его сшиб, и оркам это здорово не понравилось. По-моему, они струхнули.

— Похоже, так, — согласился Арагорн. — Но ведь мы не знаем ни куда орки делись, ни сколько еще таких тварей поналететь может. До утра, может, и отсидимся, в темноте да под деревьями нас с неба не углядеть, а вот что дальше будет? Держите оружие под рукой!

— Чудные дела, — бормотал Сэм, барабаня пальцами по рукоятке меча и поглядывая на небо. — Луна, она ведь, как я понимаю, везде одна, что туточки, что у нас в Хоббитании, что еще где. Но то ли она с пути сбилась, то ли я со счету. Помните, сударь, когда мы впервой на флет забрались, луна на убыль шла: с полнолуния неделя минула или около того. По Реке мы тоже плывем неделю, так? А луна, гляньте-ка, новехонькая, в прошлую ночь народилась. Полумесяц, что твой обрезок ногтя. Выходит, будто мы у эльфов и не гостили! Потому как я точно помню, что мы провели там три ночи… и еще несколько, но не целый же месяц. Или у них там время не считано?

— Может, и так, — задумчиво отозвался Фродо. — Мне кажется, в Лотлориэне мы пребывали вне времени или же в другом времени, не в том, к какому смертные привычны. Ну а когда Среброструйная вынесла нас в Реку, мы вернулись в обычный мир. Признаюсь, в Карас-Галадоне я вообще никаких лун не видел, ни новых, ни старых.

— Нет, — возразил Леголас, — время одно и течет оно везде, только не везде и не для всех одинаково. Для эльфов оно движется и очень быстро, и очень медленно. Быстро потому, что сами мы остаемся почти неизменны, тогда как меняющийся мир стремительно проносится мимо, — в этом наша печаль. Ну а медленно потому, что пробегающие годы для нас не более чем рябь на поверхности потока, мы их не считаем. Однако все под солнцем рано или поздно приходит к концу.

— Если Лориэн и идет к концу, то очень неспешно, — заметил Фродо. — Время там вроде как стоит, но каждый час, каждый миг полнится жизнью. Сдается мне, причиной тому могущество Владычицы и хранимого ею эльфийского Кольца.

— Молчи! — оборвал хоббита Арагорн. — За пределами Лориэна о Кольце упоминать нельзя. Никогда больше не заговаривай о нем ни с кем, даже со мной. Ну а ты, Сэм, и правда сбился со счета. Время и там текло, только мы его не замечали, вроде как эльфы. Старая луна ушла, новая народилась, да и тоже ушла, а вчера вечером появилась снова. Зима на исходе. Близится весна, вот только, боюсь, надежды она не сулит.

Ночь прошла спокойно; если на другом берегу и оставались орки, то они никак не давали о себе знать. Ближе к утру свернувшиеся калачиком в своих лодках путники почувствовали перемену погоды. Заметно потеплело. С юга, со стороны Моря, наползли набухшие облака, и неподвижный воздух сделался таким влажным, что по веткам деревьев стекали капли воды.

Утро выдалось серое, печальное и туманное. Белесая пелена затянула реку, и другой берег пропал из вида, словно его и не было.

— Вообще-то я терпеть не могу тумана, — проворчал Сэм. — Но сейчас он нам вроде как на руку. Небось гоблины нас не углядят.

— Так-то оно так, — откликнулся Арагорн. — Но пока он хоть чуток не развеется, мы не сможем найти тропу. А нам нужно обойти Сарн-Гебир берегом.

— Не понимаю, — встрял Боромир, — зачем тащиться по суше, обносить пороги, а потом снова соваться в Реку? Мы уже подплыли к Эмин-Мюил, так не проще бы бросить здесь эти лодки и отправиться своим ходом на юго-запад? Переберемся через Энтаву и прямиком в Гондор.

— Мы еще не решили, пойдем ли в Минас-Тирит, — возразил Арагорн. — Но хотя бы и решили: путь через долину Энтавы может оказаться опаснее, чем ты думаешь. Она топкая; в таком тумане, да еще с грузом на плечах, недолго и в трясине увязнуть. А Река — такая тропа, с которой не собьешься.

— Но ведь на том берегу враги, — упорствовал гондорец. — И потом, даже если тебе удастся миновать Врата Аргоната и благополучно добраться до Скального, дальше-то что будешь делать? Прыгнешь в этих скорлупках с водопада, чтобы очутиться в болотах?

— Зачем же прыгать? — спокойно ответил Арагорн. — Водопад можно обнести и снова выйти к Реке, благо там есть древняя дорога. Разве ты забыл про Северную Лестницу, Боромир? Или предпочитаешь не вспоминать? А вот я хотел бы подняться на Эмон-Хен. Место высокое, там я рассчитываю как следует оглядеться. Может быть, это поможет нам сделать правильный выбор.

Боромир гнул свое, но когда понял, что Фродо последует за Арагорном, куда бы тот ни пошел, сдался.

— У нас в Минас-Тирите не принято покидать товарищей в трудном положении, а чтобы пронести лодки и поклажу мимо порогов, вам потребуется моя сила, — сказал он. — Я пойду с вами до Скального, но не дальше. Оттуда поверну домой — один, если недостоин спутников!

Чуть позже, когда туман слегка поредел, Арагорн с Леголасом решили отправиться на поиски тропы. Остальные должны были ждать их у лодок.

— Эльфийские лодки не тонут, — пояснил Арагорн. — Но перевернуться на порогах могут. До сих пор никому не удавалось пройти Сарн-Гебир водой, так что не стоит и пробовать. Дорог здесь нет, ибо даже во дни величия Гондора владения королевства не простирались на север дальше Эмин-Мюил. Но где-то поблизости должен быть волок. Не думаю, чтобы он пришел в негодность: еще не так давно люди нередко спускались на легких лодках к Осгилиату. Этот путь забросили лишь после того, как размножившиеся в Мордоре орки стали выходить к Реке.

— Орки рыщут по восточному берегу уже не первый год, — заметил Боромир. — И, на моей памяти, по Андуину спустились всего лишь несколько лодок. Волок вы, может быть, и отыщете, но опасность все равно будет возрастать с каждой милей.

— Безопасных путей сейчас нет, — отозвался Арагорн. — Порешим так: подождете нас один день. Если к тому времени не вернемся, значит, мы попали в беду. Тогда оставшимся придется выбрать нового предводителя и самим решать, что делать дальше.

Фродо с тяжелым сердцем проводил взглядом взобравшихся на высокий берег и пропавших в тумане Арагорна и Леголаса, но страхи его оказались напрасными. Поиски продолжались всего два или три часа: еще не наступил полдень, когда на гребне вновь замаячили фигуры человека и эльфа.

— Все в порядке, — объявил Арагорн, спустившись вниз. — Тропу мы нашли, она выводит к сохранившемуся причалу ниже порогов. По прямой недалеко, всего-то мили полторы. Течение там быстрое, но Река чистая, ни камней, ни мелей. Труднее всего нам будет дотащить лодки до старого волока — он тянется в полумиле от берега, но чтобы попасть туда, нужно перевалить крутой гребень. Где-то выше по течению должен быть северный причал, с выходом на тропу, мы, наверное, проскочили его вчера ночью. Можно попробовать поискать его с воды, но боюсь, что в таком тумане снова проплывем мимо. Да и цел ли он? Нет, придется нам нести лодки к волоку прямо отсюда.

— А по плечу ли это нашим спутникам? — усомнился Боромир. — Ноша-то не из легких — даже будь мы все людьми.

— Должны справиться, — заявил Арагорн.

— И справимся! — уверенно сказал Гимли. — Говорят: где человек споткнется, там гном и не запнется. Я могу нести груз вдвое больше собственного веса. Вот так-то, мастер Боромир!

Потрудиться и вправду пришлось изрядно. Лодки разгрузили, вытащили на берег и подняли по косогору на гребень, куда потом отнесли все припасы. К счастью, лориэнские лодки — даже Леголас не знал, из какого дерева они сделаны, — при всей своей прочности оказались на удивление легкими: Мерри с Пиппином без труда поднимали любую из них вдвоем. Спуск по крутому, усеянному валунами и заросшему густым кустарником склону, где под ногами таились коварные расщелины и провалы, порою заполненные сочившейся невесть откуда водой, оказался тяжелее подъема: тут уж пришлось взяться за дело Боромиру и Арагорну. В конце концов и лодки, и поклажу перенесли на тропу, вновь загрузили и продолжили путь волоком. На тропе тоже попадались и вереск, и нагромождения камней, но после всего, что пришлось преодолеть, эти препятствия казались пустячными. Путники упорно продвигались на юг, прислушиваясь к доносившемуся слева реву и клокоту Сарн-Гебира, приглушенному прибрежными скалами. Тропа тянулась вдоль берега, потом стала забирать к востоку и через просвет в скалах соскользнула к неглубокому, спокойному заливу ниже порогов. Дальше пути по суше не было: вдоль берега громоздились утесы.

Чтобы перетащить весь груз, потребовались две ходки; когда дело было сделано, день уже шел на убыль. К тому времени все вымотались настолько, что даже не могли порадоваться успеху.

— Сдается мне, нам придется провести ночь здесь, — сказал Боромир. — Не знаю, может, Арагорн и хочет пройти Врата Аргоната под покровом тьмы, но мы устали и всем — кроме, может быть, нашего неутомимого гнома — не мешало бы поспать.

Гимли не отозвался — он уже задремал.

— Ладно, отдохнем, — согласился Арагорн. — Если погода не переменится, завтра можем плыть и днем, в таком тумане нас никакие орки не углядят. Но караулить будем не по одному, а по двое: час через три.

За всю ночь не случилось ничего худого, если не считать заморосившего под утро дождя. Едва рассвело, лодки вывели в реку. Туман не сошел, но поредел, так что с воды можно было различить смутные очертания прибрежных скал. Впрочем, скоро они исчезли снова, но уже не за белесой дымкой, а за сплошной стеной проливного дождя: он зарядил с такой силой, что лодки пришлось укрыть кожаными чехлами.

Однако ливень продолжался недолго: небо просветлело, рваные клочья облаков уплыли на север, а позже развеялся и туман. Путники смогли наконец толком оглядеться. Река текла по глубокой теснине, на уступах скалистых стен изредка виднелись корявые деревца, запустившие корни в трещины. Скалы стиснули русло с обеих сторон: оно сделалось уже, а течение ускорилось настолько, что пожелай они остановиться или повернуть назад, это было бы уже невозможно.

Вглядываясь вперед, Фродо первым заметил две то ли остроконечные скалы, то ли огромные каменные колонны, возвышавшиеся по обе стороны потока. Вода, ускоряясь, устремилась в ущелье между ними; лодки неудержимо несло туда.

— Перед нами Аргонат, Столпы Королей! — крикнул Арагорн. — Мы пройдем между ними. Держитесь ближе к середине реки и подальше друг от друга, чтобы лодки не столкнулись.

Столпы приближались. Даже издалека Фродо показалось, что они походят на стерегущих Реку грозных великанов, а когда лодки поднесло ближе, хоббит увидел, что это не просто скалы, а гигантские каменные изваяния. Они выветрились, растрескались, но сохранили облик королей древности, дышавший величием и мощью. Походившие на глубокие морщины трещины избороздили обращенные к северу лица каменных исполинов, шлемы на головах венчали зубчатые короны. Левые руки обоих были вытянуты ладонью вперед в предостерегающем жесте, правые сжимали секиры. Молчаливые стражи давно исчезнувшего королевства внушали трепет: когда тень столпов пала на лодки, Фродо съежился и зажмурился, не смея поднять глаз. Да что там Фродо, под сенью исполинов опустил голову даже бесстрашный Боромир.

За Вратами отвесные берега взметнулись чуть не к самому небу, стремительный поток с ревом нес утлые серые скорлупки по дну глубокого ущелья. Сквозь шум воды и завывание ветра Фродо расслышал испуганный лепет сидевшего позади него Сэма.

— Что за место! Что за проклятущее место! Мне бы только на сушу выбраться — в жизни больше к луже не подойду, не то что к реке!

— Не бойся! — донесся сзади странный, незнакомый голос. Фродо оглянулся и увидел Бродяжника. Впрочем, какого там Бродяжника — ничто в его облике не напоминало изнуренного скитаниями Следопыта. На корме, с откинутым капюшоном, вьющимися по ветру темными волосами и сияющими глазами сидел Арагорн, сын Араторна — король, возвращающийся в свое королевство.

— Не бойся! — повторил он. — Долгие годы мечтал я узреть изваяния Исилдура и Анариона, моих великих предков. Пристало ли страшиться их тем, кто сопровождает Элессара, сына Араторна, наследника Элендила, — но в следующий миг свет в очах Арагорна померк, а в голосе зазвучала печаль. — О, если бы Гэндальф был с нами! Сердце влечет меня к Минас-Анору, к стенам моего города! Но какой путь мне избрать теперь?

Лодки тем временем неслись и неслись по ущелью, наполненному шумом воды и ветра, отдававшимся эхом от каменных стен. Теснина изгибалась к западу, так что впереди виднелись только темные скалы, но сразу за поворотом взору открылся светлый проем. Он стремительно приближался, рос, и неожиданно поток излился из створа ущелья в протяженное, вытянутое в длину озеро Нен-Хитоэль.

На берегу виднелись холмы, склоны которых поросли деревьями, а макушки оставались голыми и поблескивали в свете послеполуденного солнца. На южной оконечности озера вздымались три пика. Средний, самый высокий, выдавался вперед — то был поднимавшийся над водой остров, и Река обтекала его, словно обнимая мерцающими руками.

— Это Тол-Брандир, — сказал Арагорн, указывая на остров, — слева от него высится Эмон-Лхау, а справа Эмон-Хен — Внимающий и Зрящий. На вершинах этих двух пиков во времена великих королей располагались сторожевые посты, а вот на Тол-Брандир, как говорят, не взбирался ни человек, ни зверь. Мы подплывем к острову еще до заката. Я и отсюда слышу неумолчный голос Рэроса.

Сцепили лодки и, предоставив течению неспешно относить их к югу, отдохнули и подкрепились, после чего снова взялись за весла. Заходящее солнце уже окрашивало западный горизонт багрянцем, а на темнеющем небе начинали проступать звезды. Яростный рев водопада звучал все громче. Пики приближались, хотя очертания смазывались сгущавшимся сумраком. К острову приблизились уже в темноте.

Подошел к концу десятый — и последний — день плавания по Великой Реке. Завтра предстояло решить, куда идти: на запад или на восток.

Глава 10

Разброд

Арагорн обогнул Тол-Брандир справа и причалил к зеленому лужку на западном берегу, расстилавшемуся у подножия Эмон-Хен. Склоны холма поросли лесом. Вниз, приветливо журча, петляя между деревьями и теряясь в траве, сбегал ручеек.

— Здесь и заночуем, — объявил Арагорн. — Это Парт-Гален: в старину не было лучшего места для отдыха, особенно летом. Будем надеяться, что великое зло сюда еще не добралось.

Вытащив лодки на берег, перекусили и устроились на ночлег. Караулили по очереди, но никто не увидел и не услышал ничего подозрительного. Видимо, Голлум потерял их след, а если и нет, то не осмеливался приближаться и ничем себя не выдавал. Ночь прошла спокойно, и только Арагорну отчего-то не спалось. Он беспрестанно ворочался, то и дело поднимал голову, а ближе к рассвету, как раз когда на дежурство вступал Фродо, встал и подошел к нему.

— Ты чего не спишь? — спросил Фродо. — Сейчас моя очередь сторожить.

— Сам не знаю, сон не идет, — отозвался Арагорн. — Тревожно мне как-то… Достал бы ты меч, а?

— Зачем? — удивился Фродо. — Думаешь, враги рядом?

— А вот посмотрим.

Фродо извлек из ножен эльфийский клинок и обмер, увидев слабое свечение.

— Орки! — прошептал он. — Не очень близко… но и не далеко.

— Чего я и боялся, — вздохнул Арагорн. — Правда, быть может, это всего лишь мордорские лазутчики, затаившиеся по ту сторону Реки, на склонах Эмон-Лхау. Прежде орки никогда не приближались к Эмон-Хен, я о таком не слышал. Но то было прежде, а кто может поручиться за нынешние злосчастные времена? Минас-Тирит больше не властвует над Андуином. Надо держаться настороже.

Рассвет занялся мглистый, словно на востоке чадил огромный костер. Восходящее солнце подсвечивало клубившиеся, как дым, низкие черные облака зловещими кроваво-красными отблесками, пока не поднялось наконец над ними в чистое небо, вызолотив верхушку Тол-Брандира. Вздымавшиеся над бегущей водой крутые склоны Скального поросли лепившимися одно над другим деревцами, но чем выше, тем чаще взору открывались проплешины голого серого камня. Венчал остров неприступный остроконечный пик. Вокруг во множестве вились птицы, и только. На склонах не было видно даже мелких зверушек.

— Настал час, который мы так долго откладывали, — объявил Арагорн сразу после завтрака. — Сегодня, сейчас, нам надлежит сделать окончательный выбор и определить судьбу нашего Дружества. Отправимся мы с Боромиром на запад или станем тайно пробираться на восток, навстречу Страху и Тени? А может быть, Дружество распадется и каждый пойдет своей дорогой? Но решать надо быстро. Задерживаться здесь надолго нельзя. Я боюсь, орки с восточного берега уже переправились через Реку.

Повисло молчание: высказываться никто не спешил.

— Ну что ж, Фродо, — промолвил наконец Арагорн. — Боюсь, что бремя решения возложено на тебя. Ты Хранитель, назначенный Советом, тебе и выбирать путь. В этом я не помощник, даже подсказать ничего не возьмусь. Я ведь не Гэндальф, хоть и пытался заменить его, как мог. Мне неведомо, каков был его план, да и был ли у него вообще какой-нибудь план. Только сдается мне, даже будь он сейчас с нами, выбор все равно остался бы за тобой. Такова уж твоя судьба.

Фродо отозвался не сразу, а когда заговорил, то произносил каждое слово медленно, словно оно давалось ему с трудом.

— Я знаю, что нельзя терять времени, знаю, что должен выбрать… но не могу. Не могу! Слишком многое от этого зависит. Дайте мне час и оставьте меня одного. Мне нужно подумать.

— Будь по-твоему, Фродо, сын Дрого, — промолвил Арагорн, глядя на хоббита с состраданием. — Час в твоем распоряжении, уединяйся и думай. Только не уходи далеко, чтобы мы могли тебя позвать.

Фродо понурился и несколько мгновений сидел неподвижно. Сэм, не сводивший с хозяина участливого взора, покачал головой и пробормотал под нос:

— Думать тут нечего, все и так ясно как день. Но сейчас, Сэм Гужни, тебе лучше попридержать язык и ни во что не встревать.

Поднявшись на ноги, Фродо побрел прочь. Чтобы не смущать Хранителя, остальные старались даже не смотреть в его сторону, и лишь Боромир провожал хоббита пристальным взглядом, пока тот не скрылся за деревьями у подножия Эмон-Хен. Это не укрылось от Сэма.

Шел Фродо без всякой цели, куда ноги несли, а несли они его, как оказалось, вверх по склону холма. Он случайно наткнулся на остатки древней тропы и, одолев несколько крутых пролетов каменных ступеней, искрошившихся и расколотых корнями деревьев, выбрался на залитый светом утреннего солнца травянистый уступ, посреди которого лежал большой плоский камень. По краям лужайки росли рябины, но с восточной стороны деревьев больше не было: оттуда открывался вид на реку и на Тол-Брандир. Между островом и холмом кружили птицы. В отдалении слышался низкий, могучий рев Рэроса.

Хоббит сел на камень, подперев руками подбородок. Глаза его были обращены к востоку, но едва ли он хоть что-нибудь видел. Перед мысленным взором мелькали картины прошлого: вспоминалось все, что случилось после ухода Бильбо из Хоббитании, вплоть до нынешнего дня. Фродо старался припомнить каждое слово, оброненное Гэндальфом. Старался и припоминал, но время шло, а решение так и не вызревало.

Неожиданно хоббит встрепенулся, почувствовав спиной чей-то пристальный взгляд. Вскочил и, резко обернувшись, увидел приветливо улыбавшегося Боромира.

— Я боялся за тебя, Фродо, — сказал тот, шагнув к хоббиту. — Если Арагорн прав и орки рыщут неподалеку, никому из нас не стоит бродить по лесу в одиночку. А уж тебе тем более, ты ведь для них самая ценная добыча. К тому же, признаюсь, у меня камень на сердце. Может быть, раз уж я тебя нашел, присядем да потолкуем. Все вместе мы ни к чему не придем, будем спорить до скончания века. Вдвоем легче договориться: обсудим все, глядишь, и поймем, что следует делать.

— Спасибо тебе, — вздохнул Фродо. — Спасибо, только никакие разговоры мне не помогут. Я ведь прекрасно знаю, что следует делать, да только боюсь этого. Понимаешь, Боромир, боюсь!

Гондорец промолчал. Грохотал Рэрос, в ветвях деревьев заунывно пел ветер. Фродо поежился.

Боромир сделал еще несколько шагов и уселся на камень рядом с хоббитом.

— А не напрасно ли ты терзаешься? — спросил он. — Может быть, то, что ты принимаешь за робость, на самом деле — рассудительность. Я мог бы дать тебе добрый совет…

— Я догадываюсь, каков будет твой совет, Боромир, — перебил Фродо. — Наверное, он и вправду добрый и мог бы даже показаться мудрым, но мое сердце предостерегает…

— Предостерегает? — воскликнул Боромир. — Против чего?

— Против оттяжек и проволочек. Против выбора пути, который кажется легче. Против отказа от возложенного на меня бремени. И наконец — ты уж не обессудь — против искушения положиться на силу и доблесть людей.

— Вот как! Да разве не эта сила невесть сколько времени оберегала ваш маленький край, хоть вы об этом и не знали?

— Да пойми, Боромир, я ничуть не сомневаюсь в отваге гондорских воинов. Но мир меняется. Сколь бы ни были крепки стены Минас-Тирита, сейчас этого недостаточно. Что будет, если крепость падет?

— Тогда падем и мы, но падем в бою, как подобает воителям! Однако не спеши нас хоронить, есть надежда, что Минас-Тирит окажется Вражине не по зубам.

— Нет! Нет никакой надежды, пока в мире существует Кольцо!

— Кольцо! — вскричал Боромир, и глаза его вспыхнули. — Только и слышу — Кольцо, Кольцо… Ну не странно ли — столько тревог, столько страхов, и все из-за какой-то золотой побрякушки? Маленького колечка — тогда, у Элронда, я его даже толком не рассмотрел. Покажи-ка мне его еще разок, хоть буду знать, что это такое.

Лицо Боромира оставалось добрым и участливым, но Фродо приметил, как горят глаза гондорца, и ему стало не по себе.

— Не стоит, — сказал хоббит. — Лучше его не трогать.

— Будь по-твоему, — тут же согласился Боромир. — Не трогать так не трогать, мне все равно. Но говорить-то о нем, надеюсь, можно? Ты все время думаешь о том, каких бед может натворить Кольцо, попади оно к Саурону, но давай взглянем и с другой стороны. Сам ведь твердишь, что мир меняется. По-твоему выходит, будто раз Кольцо существует, Минас-Тирит обречен. Завладей колечком Враг, так бы оно, наверное, и было. Но Кольцо-то не у него, а у нас. Почему же тогда нет надежды?

— Разве ты не был на Совете? — удивился Фродо. — Потому что мы не можем его использовать; все сделанное с его помощью оборачивается злом.

Боромир вскочил.

— Ты поешь с чужого голоса! — воскликнул он, меряя шагами уступ. — Гэндальф с Элрондом вконец заморочили тебе голову. Хотя, может быть, они и правы — в отношении самих себя. Все эти эльфы, полуэльфы, маги… возможно, Кольцо и впрямь обратило бы их в злодеев. Правда, я все равно сомневаюсь, что ими движет мудрость, а не трусость. Меряют всех по своей мерке, а люди не таковы. Народ Гондора непоколебимо верен своему долгу, нам неведомо вероломство и нас не склонить ко злу ни угрозами, ни посулами, ни каким-то там Кольцом. Не мы ли противостоим Врагу несчетные годы, не мы ли прошли несломленными сквозь все испытания? Нам нужна не власть, не чародейское могущество, а оружие. Оружие для защиты правого дела! И надо ж такому случиться — именно в час нашей величайшей нужды Кольцо Всевластья возвращается из небытия! Это дар судьбы, но кому — нам или нашим недругам из Мордора? Я скажу так: было бы безумием не воспользоваться силой Врага против него самого. Победы добьется лишь тот, кто бесстрашен и тверд. Чего не сделает ради победы истинный воин, подлинно великий вождь? Чего не сделает Арагорн? А если он дрогнет, то почему бы не Боромир? Будь у меня Кольцо, я собрал бы под свои знамена всех, кому неведом страх, — и трепещи, Мордор!

Боромир метался по уступу, размахивая руками. Лицо его раскраснелось, глаза горели, голос срывался на крик. Похоже, он совсем позабыл о Фродо и уже видел себя во главе могучего, неодолимого воинства, что разобьет наголову черные мордорские орды и возьмет штурмом Темную Башню. И тогда он, Боромир, станет величайшим из земных королей — справедливым, великодушным и мудрым.

Неожиданно гондорец замер как вкопанный.

— А они хотят, чтоб мы его выбросили! — вскричал он. — Да, да — выбросили, а не уничтожили! Истребить Кольцо, возможно, и было бы правильно, но ведь всякому ясно, что эта цель недостижима! Что замыслили так называемые Мудрые? Ничего лучше, как послать крохотного, слабосильного хоббита прямиком в Мордор, где он, а с ним и Кольцо неминуемо окажется во власти Врага! Это ли не безрассудство?!

— Но ты, конечно же, все понимаешь, друг мой, — вновь обратился Боромир к Фродо, и голос его зазвучал вкрадчиво. — Ты говорил, что боишься, и ты прав — зачем идти на верную гибель? Откажись, и тебя не осудят самые смелые. Но нет, ты не трус. Тебя останавливает не страх, а здравый смысл.

— Нет, — покачал головой Фродо. — Мне на самом деле страшно. Но я рад тому, что ты говорил так откровенно: теперь у меня не осталось сомнений.

— Значит, мы идем в Минас-Тирит? — обрадовался Боромир.

— Боюсь, ты меня не понял… — осторожно начал Фродо, но гондорец перебил его.

— Ты должен хотя бы погостить у нас. Мой город уже недалеко, а путь оттуда до Мордора ненамного дальше, чем отсюда. Сам посуди: мы должны скитаться в глуши и не знаем, что делал в это время Враг. В Минас-Тирит ты услышишь самые последние новости. Разве можно пускаться в столь опасный путь, не разведав все как следует? Да и отдохнуть перед дорогой, сил поднабраться тоже не помешает. А там пойдешь, куда сочтешь нужным.

Боромир дружески положил руку на плечо Фродо, но хоббит почувствовал, как его рука дрожит от едва сдерживаемого возбуждения. Он вывернулся, отступил на шаг и с тревогой воззрился на могучего гондорца, вдвое превосходившего его ростом и во много раз силой.

— Почему ты мне не доверяешь? — с негодованием спросил Боромир. — Я не вор, не предатель и не Вражий лазутчик. Я честно признался в том, что мне нужно твое Кольцо, но ведь не навсегда, а только на время. Клянусь, как только Враг будет повержен, ты получишь его назад. Одолжи мне Кольцо ради нашей общей победы!

— Нет! — вскричал Фродо. — Нет! Его нельзя никому отдавать. Совет…

— Слышать не могу про этот Совет! — взъярился Боромир. — Его решение безрассудно, оно всех нас погубит. А ты глупец, упрямый глупец! Мало того, что сам готов сгинуть во мраке, так еще и хочешь лишить нас последней надежды. Если кто из смертных и имеет право на Кольцо, так это люди Нуменора, а не вздорные недомерки! Да оно и попало-то к тебе по нелепой случайности. Оно могло стать моим! Оно должно стать моим! Отдай его мне!

Ничего не ответив, Фродо испуганно отступил за камень, чтобы между ним и гондорцем была хоть какая-то преграда.

— Ну же, друг мой! — Боромир неожиданно унял свою ярость и заговорил спокойным доверительным тоном. — Почему бы тебе не избавиться от него, а вместе с ним и от всех своих сомнений и страхов? Небось остальных стыдишься, да? Но ты можешь свалить всю вину на меня. Скажешь, что я попросту отобрал Кольцо, а ты ничего не мог поделать, потому как я сильнее тебя. Это ведь правда, я гораздо сильнее тебя!

Последние слова гондорец снова выкрикнул, а потом одним прыжком перемахнул через камень и устремился к Фродо. Тот, разумеется, не мог мерятся с Боромиром силой, но ловкости ему было не занимать. Он увернулся и опять оказался по другую сторону камня. Лицо Боромира (открытое, мужественное лицо!) исказилось от вожделения, в глазах полыхал алчный огонь!

У Фродо оставался только один выход: дрожащими руками он сорвал Кольцо с цепочки и надел на палец — за миг до того, как обезумевший воин снова прыгнул к нему.

Боромир ахнул, растерянно уставился в пустоту, но тут же стряхнул оцепенение и принялся рыскать по уступу, заглядывая в расщелины и за деревья.

— Мошенник! Шуткарь поганый! — кричал он. — Погоди, я до тебя доберусь! Теперь-то мне ясно, что ты задумал! Только и дожидался возможности улизнуть в Мордор, чтобы отдать Кольцо Саурону! Чтобы продать и предать нас всех! Будь ты проклят, негодяй. Да сгинет во тьме все твое мерзкое племя!

Внезапно Боромир споткнулся о камень, рухнул ничком и затих, словно придавленный силой собственного проклятия. А когда поднял голову, в глазах его стояли слезы.

— Что я тут наговорил? — воскликнул он вне себя от отчаяния. — Что я наделал? Фродо! Фродо! Вернись! Я, верно, повредился умом, но это уже прошло! Вернись!

Ответа не было, да и не могло быть. Охваченный ужасом хоббит бежал вверх по склону, не разбирая дороги, а перед его мысленным взором стояло обезображенное лицо Боромира с безумным огнем в глазах. Когда же, вконец запыхавшись и выбившись из сил, Фродо остановился, чтобы перевести дух и оглядеться, он понял, что находится на вершине Эмон-Хен. Там, посреди ограды, вымощенной плитняком и обнесенной выветрившейся, а местами и обвалившейся, высились четыре резные колонны, поддерживавшие каменное кресло. К нему вела длинная лестница со множеством ступеней. Фродо непроизвольно поднялся по ней и сел, чувствуя себя ребенком, забравшимся на трон горных королей.

Поначалу ему казалось, будто все вдруг подернулось пеленой тумана, ведь Кольцо все еще оставалось на его пальце. Но затем смутные тени стали обретать очертания: окружающий мир прояснился и словно приблизился. Сюда, на вершину Эмон-Хен, не доносилось ни звука, зато все образы представали взору необычайно отчетливо и ярко. Таково было свойство Зрящего, обзорного поста, воздвигнутого зодчими Нуменора.

На востоке расстилались бескрайние неведомые равнины и темнели безымянные леса. На севере поблескивала лента Великой Реки и тянулась зубчатая цепь Мглистых гор. На западе, за привольными степями Рохана, в скальном кольце Айсенгарда чернел Ортханк — остроконечный шпиль, подобный нацеленному в небо копью. На юге, под самыми ногами Фродо, Андуин, он изогнулся дугой, низвергался в клокочущую, бурлящую пропасть, и над бриллиантовой взвесью брызг стояла радуга. Ниже по течению Река разделялась на множество рукавов, образуя широкое устье Этир-Андуин, а еще дальше волновалось Море. Темно-зеленые валы вспенивались на гребнях серебряными барашками, над которыми, словно высвеченные лучами солнца пылинки, вились мириады чаек.

Но куда бы ни устремил Фродо свой взор, мира не было нигде. Мглистые горы походили на муравейник, там кишмя кишели орки. Под пологом Лихолесья насмерть сражались эльфы, люди и свирепые, гнусные звери. В земле Беорнингов полыхали пожары, над Морией висела черная туча, и границы Лориэна окутывал клубящийся дым.

По роханским степям стремительным галопом проносились отряды всадников, из ворот Айсенгарда одна за другой высыпали стаи волков. Из гаваней Харада выходили в море черные ладьи, а на востоке пришло в движение неисчислимое воинство Темного Властелина. Шли конные и пешие, меченосцы, копейщики и стрелки. Впереди нескончаемых колонн красовались колесницы вождей, а за ними тянулись и тянулись груженые подводы с припасами.

К сердцу подступило отчаяние, но, когда хоббит снова перевел взгляд на юг и всмотрелся в даль, всколыхнулась надежда. Там, в кольце белых стен, горделиво высилась осененная реющими на ветру знаменами многобашенная твердыня. Прекрасным и несокрушимым казался хоббиту Минас-Тирит, но какая-то сила уводила взор в сторону, на восток, где воздвиглась иная твердыня, еще более грозная и могучая. За разрушенными мостами Осгилиата, за ощеренной пастью ворот Минас-Моргула лежала покрытая тьмой, неподвластная солнцу долина ужаса Горгорот. Фродо увидел Роковую гору, извергавшую пепел и багровое пламя, а потом его глаза приковала к себе крепость, превосходившая своей устрашающей мощью все, о чем он в силах был хотя бы помыслить. Одна над другой громоздились уступами неодолимые стены с воротами из вороненой стали, а посредине, за линиями укреплений, вздымалась к небесам башня, словно высеченная из гигантского черного алмаза. Один лишь вид Барад-Дура, Твердыни Саурона, мгновенно растоптал всякие надежды.

И тут Фродо ощутил Око! Недремлющее Око Темной Башни уловило его взгляд, и теперь Враг тянулся к хоббиту, выискивал его всей силой своей свирепой и злобной воли. Хоббит увидел — если ему не померещилось, — как с вершины Барад-Дура протянулась черная тень, подобная чудовищному персту. Она пала на Эмон-Лхау, потом переметнулась к Тол-Брандиру. С ужасом и отчаянием Фродо осознал неизбежное: еще миг — и он будет обнаружен. Око отыщет его, пригвоздит к месту, раздавит, обратит в ничто! Хоббит соскочил с каменного сиденья и сжался в комочек, натянув на голову капюшон.

— Не отдам! Не получишь! — слышал он доносившиеся словно со стороны собственные вопли, отдававшиеся от склонов издевательским эхом: — Отдам! Получишь!

Сознание мутилось, воля к сопротивлению слабела, но внезапно в голове Фродо зазвучал Голос, быть может, знакомый, но так и оставшийся неузнанным:

— Сними его, глупец! Сними Кольцо!

Две могучие силы сошлись в противоборстве, и полем боя для них был меркнущий разум хоббита. Фродо бился в судорогах, будто Голос и Око разрывали его на части, однако в какое-то мгновение чуждые силы уравновесились. Ни одна из них не могла взять верх, но столкновение позволило хоббиту на миг обрести свободу, стать самим собой. Только на миг, но этого оказалось достаточно. Он сорвал с пальца Кольцо и тут же зажмурился от яркого света. Черная тень слепо проскользнула над Эмон-Хен и ушла на восток, чтобы не возвращаться. Голубело небо, на ближних деревьях щебетали птицы.

Фродо поднялся на колени, а потом встал. Его шатало, но он чувствовал огромное облегчение. Облегчение и решимость.

— Теперь-то я точно знаю, что делать, — сказал себе хоббит. — Кольцо не мешкает: оно уже раскололо наш отряд, а может натворить еще худших бед. Надо его уносить. И уходить мне, как ни крути, придется одному. Доверять теперь можно не всем, а кому можно довериться всегда, те мне слишком дороги. Бедолага Сэм, Мерри, Пиппин… не тащить же мне их за собой во Мрак? Бродяжник? Но сердце влечет его в Минас-Тирит, где он по-настоящему нужен. Особенно сейчас, ведь Боромир склонился ко злу. Ну, хватит раздумий. Я ухожу один, и не мешкая!

Хоббит быстро спустился по тропе на уступ, где расстался с Боромиром. Там он остановился и прислушался. Откуда-то снизу доносились голоса, выкликавшие его имя.

— Меня ищут, — сообразил Фродо. — Час-то, наверное, уже давно прошел, а то и не один.

Он помедлил, но тут же отбросил последние сомнения.

— Нет уж, сейчас или никогда. Другого случая мне не представится. Неловко уходить вот так, даже не попрощавшись, но, надеюсь, они меня поймут. Сэм уж точно поймет. Иного выхода нет.

Вздохнув, Фродо медленно достал Кольцо, надел на палец и исчез. Тихо, тише чем шелест ветра в траве, прошуршали по склону его легкие шаги.

Когда Фродо ушел, чтобы уединиться, остальные некоторое время сидели молча, но потом, стараясь отвлечься, сбились тесным кружком и повели разговоры о чем угодно: вспоминали пережитое во время долгого путешествия, расспрашивали Арагорна о древнем Гондоре, следы былого величия которого — Каменные Исполины, посты Внимающий и Зрящий и великая Лестница рядом с водопадом Рэрос — и по сей день сохранялись в этом некогда пограничном краю. Но мысли вновь и вновь возвращались к Кольцу и Фродо. Отчего он колеблется? Каков будет его выбор?

— Думаю, ему нелегко решиться, — сказал Арагорн. — Путь на восток сейчас смертельно опасен: Голлум выследил нас, и вполне возможно, что для Врага наше путешествие уже не тайна. Но, решив отправиться в Минас-Тирит, он ничуть не приблизится к огню Ородруина, а стало быть, и к избавлению от своей ноши. Конечно, было бы совсем неплохо укрыться в надежном убежище, но ведь ясно, что за стенами нам не отсидеться. Наместник Дэнетор мудр, воины его храбры, но когда Враг узнает, где хранится Кольцо и явится за ним со всеми своими силами, Гондор не устоит. Вспомните, сам Элронд признался, что скрыть Кольцо навсегда или одолеть несметные Вражьи орды не под силу даже ему. Какой путь избрал бы на месте Фродо любой из нас? О, как нам сейчас недостает Гэндальфа!

— Эта утрата невосполнима, — промолвил Леголас. — Но Гэндальфа нет, и нам придется обойтись своим разумением. Может быть, если мы придем к какому-нибудь решению, то тем самым поможем решиться и Фродо. Идет? Скажу сразу, я за Минас-Тирит.

— Я тоже, — сказал Гимли. — Но многого ли стоят наши голоса? В конце концов нас послали сопровождать Хранителя, помогать ему. Никто из нас не давал клятвы идти с ним к Роковой горе. Мне нелегко далось расставание с Лориэном. Но теперь я зашел слишком далеко и назад не поверну. На самом деле мой выбор сделан, и состоит он в том, чтобы не покидать Фродо. Я предпочел бы отправиться в Гондор, но ежели он решит иначе, Гимли, сын Глоина, последует за ним.

— Как и я! — заявил Леголас. — Бросить его было бы предательством!

— He совсем так, — возразил Арагорн. — Если Фродо повернет на восток, идти вместе с ним всем вовсе не обязательно, да и бессмысленно. Опасность будет одинакова что для восьмерых, что для двоих или троих. Будь моя воля, я предложил бы ему в спутники Сэма — он ведь все равно от хозяина не отстанет, — Гимли и себя. Боромиру прямой путь в Минас-Тирит — он нужен своему отцу и своему народу. Ну а остальные могут пойти с ним. Во всяком случае Мерри и Пиппин; Леголас-то, наверное, не захочет нас покинуть.

— Не пойдет! — возмущенно воскликнул Мерри. — Леголас не захочет, а мы, выходит, захотим? Да мы с Пиппином еще в Хоббитании решили следовать за Фродо до конца и от своего не отступимся! Правда, в Хоббитании и даже в Разлоге мы думать не думали, чем все обернется. По-моему, идти сейчас в Мордор просто безумие. Надо переубедить его.

— Надо, — согласился Пиппин. — Только я думаю, старина Фродо как раз этого и боится. Догадывается, что мы станем отговаривать его идти на восток, а не отговорим, так он останется один. Вот ведь дуралей! Неужто не понимает: нас и просить ни о чем не надо. Коли не сумеем его остановить, так пойдем с ним.

— Я, конечно, прошу прощения, — встрял Сэм. — Но сдается мне, это вы хозяина не понимаете. Думаете, он сидит и гадает, куда идти? Как бы не так, у него все давно решено. Ну на кой, скажите на милость, сдался ему Минас-Тирит — пусть уж Боромир не серчает.

Хоббит непроизвольно поискал взглядом гондорца и с удивлением обнаружил, что еще недавно сидевший молча в сторонке Боромир исчез.

— Куда это он запропастился? — обеспокоенно пробормотал Сэм. — Последнее время был смурной какой-то, вроде как не в себе… Ну да ладно, ему все едино домой идти. А вот хозяин, тот точно знает, что идти ему надо к Огненной горе; знать-то знает, да только боится. Всю дорогу знал, всю дорогу боялся, а сейчас пуще прежнего. Знамо дело, в дороге он, как и все мы, всякого насмотрелся и к страху притерпелся, а не то зашвырнул бы это проклятущее Кольцо в Реку да удрал куда глаза глядят, ведь главная-то жуть впереди! И еще — больше, чем за себя, господин Фродо за нас боится. Не того, что мы его бросим, а наоборот, что за ним увяжемся! Он смекает, что без спутников его не отпустят, а сам небось порешил идти в одиночку. Помяните мое слово, как вернется, труднехонько нам с ним толковать будет. Соберется хозяин с духом, выложит, что задумал, и будет стоят на своем — или он не Беббинс.

— А ведь Сэм, пожалуй, прав, — задумчиво произнес Арагорн. — Как же в таком случае поступить нам?

— Остановить его! — воскликнул Пиппин. — Не пускать, и все тут!

— Легко сказать, — возразил Арагорн. — Какое мы имеем на это право? Фродо — Хранитель, за судьбу Кольца отвечает он. А коли попробуем, скорее всего, ничего у нас не выйдет. Тут действуют могучие силы, не нашим чета.

— Эх! — тяжко вздохнул Пиппин. — Ну тогда скорей бы он, что ли, «собрался с духом», а то ждать уж мочи нету. Час-то небось давно прошел?

— А ведь точно! — встревожился Арагорн. — Утро на исходе. Надо его позвать.

В этот миг из-за деревьев вышел понурый Боромир. Окинул спутников взглядом, словно пересчитывая, молча уселся на траву и уставился на землю.

— Ты где был? — бросился к нему Арагорн. — Фродо не видел?

— Видел, — неохотно ответил гондорец. — Я уговаривал его пойти со мной в Минас-Тирит… кажется, слишком рьяно. Он исчез, пропал, как сквозь землю провалился. В жизни не видел ничего подобного, прямо как в сказке. Должно быть, Фродо надел Кольцо. Я его звал, искал, все попусту. Подумал вот, не вернулся ли он к вам…

— И больше тебе нечего нам сказать? — сурово спросил Арагорн.

— Пока нечего, — буркнул Боромир, не поднимая глаз.

Сэм подскочил.

— Худо дело! — воскликнул он. — Просто так хозяин не стал бы надевать Кольцо, знает ведь, что нельзя. Это как же надо было его допечь? Ох, не миновать беды.

— Да погоди ты охать! — сказал Мерри. — Небось Фродо его давно снял. А надел, чтобы отделаться от неприятного разговора. Бильбо так делал, и ничего…

— Но куда он подевался? — выкрикнул Пиппин. — Сюда Фродо не приходил, его уже давно нет!

— Давно это случилось? — обратился Арагорн к Боромиру. — Когда ты расстался с Фродо?

— Наверное, полчаса назад, — неуверенно ответил тот. — А может, и час, я некоторое время блуждал по лесу. Не знаю! — неожиданно закричал он и схватился за голову. — Не знаю!

— Целый час! — пришел в ужас Сэм. — Хозяин пропал час назад! Бежим скорее его искать! Скорее!

Все повскакивали на ноги.

— Постойте! — попытался урезонить спутников Арагорн. — Не ходите по одному, разбейтесь по двое. Погодите!

Но его, похоже, никто даже не услышал. Сэм, первым сорвавшийся с места, уже скрылся за деревьями. Мерри и Пиппин сломя голову мчались к лесу: казалось, будто всех охватило безумие. На лугу остались лишь Боромир и сам Арагорн.

— Этак мы, неровен час, все порастеряемся, — проворчал Следопыт. — Послушай, Боромир, не знаю, что ты там натворил, но хотя бы сейчас сделай доброе дело. Догони молодых хоббитов да пригляди за ними. А найдете Фродо или хотя бы его следы, возвращайтесь сюда, к берегу. Я тоже скоро вернусь.

В несколько прыжков достигнув опушки, Арагорн поспешил вверх по склону следом за Сэмом и настиг его на окаймленном рябинами уступе.

— Сударь! — истошно кричал Сэм на бегу. — Хозяин!

— Пойдем вместе, — бросил Арагорн запыхавшемуся хоббиту. — Разделяться нельзя, сердце мое чует опасность. Надо подняться на вершину и оглядеться как следует с обзорной площадки. Глянь-ка, а вот и след. Я так и знал: Фродо пошел наверх. Живо за мной!

Он устремился к тропе, перепрыгивая через ступени. Сэм поспешал как мог, да только куда ему было угнаться за длинноногим Бродяжником. Когда Арагорн пропал из виду, хоббит остановился, перевел дух и неожиданно хлопнул себя по лбу.

— Ну, Сэм Гужни, — сказал он вслух, — может, умишко у тебя не так короток, как ноги? Поработай-ка головой! Боромир не соврал, он и врать-то не умеет. Но и правду сказал не всю. Что-то здорово напугало хозяина, и он, надо думать, решил уходить не откладывая. Куда идти, тут и гадать нечего, — на восток. Но как же это так, без меня? Сам пошел, а Сэма, выходит, побоку?

На глазах хоббита выступили слезы, но он их смахнул ладонью и продолжил говорить сам с собой:

— Спокойно, Гужни! Шевели мозгами! Куда надо хозяину? Правильно, за Реку. А как он туда попадет? Коли летать не выучился, так только на лодке. Стало быть, не вверх тебе, Сэм, бежать нужно, а вниз. А ну, живо к берегу!

Повернувшись, хоббит стремглав помчался назад. Он оступился, кубарем скатился с одного из крутых пролетов, расшиб коленку, но тут же вскочил и, не обращая внимания на боль, побежал дальше. На лугу Парт-Гален, где оставались вытащенные на берег лодки, никого не было: все искали Фродо, и со склонов холма слышались призывные возгласы. Выскочив из леса, Сэм замер как вкопанный: на его глазах пустая лодка сама собой скользила по траве. Сбросив оцепенение, хоббит припустил следом, но поспел к реке, когда лодка уже плюхнулась в воду.

— Сударь! — изо всей мочи завопил Сэм. — А как же я?! Меня возьмите!

Он сиганул с берега, рассчитывая ухватиться за борт, однако не допрыгнул до отплывающей лодки и с плеском бултыхнулся в поток. Холодная вода сомкнулась над его головой. Из пустой лодки донесся приглушенный испуганный возглас. Бешено заработало весло, лодка развернулась, и невидимые пальцы ухватили Сэма за курчавые волосы. Сэм барахтался и отплевывался с круглыми от страха глазами.

— Держись за руку, Сэм, — крикнул Фродо.

— Тону! — послышалось в ответ. — Спасите, сударь! Где рука-то, ее не видно!

— Да вот она, вот! Кончай трепыхаться, этак и лодку перевернуть недолго. Цепляйся-ка за борт, а я к берегу подгребу.

Несколькими взмахами весла Фродо подогнал лодку к Парт-Гален, и мокрый как водяная крыса Сэм выбрался на сушу.

— Навязался ты на мою голову, — проворчал Фродо, снимая Кольцо и ступая на траву.

— Это нечестно, сударь! — едва отдышавшись, заявил Сэм. — Ишь чего удумали: всех бросить и меня тоже! Кабы я не смекнул, что к чему, где бы вы сейчас были?

— Шел бы себе спокойненько своей дорогой.

— Ничего себе — спокойненько! — Сэм зашелся от возмущения. — Один-одинешенек, без меня, и помочь некому! А каково мне будет, вы не подумали? Не подумали, что я этого не вынесу, что я… я помереть могу!

— А ежели ты погибнешь в пути, отправившись со мной, каково мне будет? Я, по-твоему, это вынесу?

— С чего это я погибну? Вовсе даже и нет.

— Да ведь я же в Мордор иду, Сэм!

— А то я не знаю? Конечно, в Мордор, куда же еще? Вместе и пойдем.

— Сэм! — Фродо старался говорить как можно более убедительно. — Ну не задерживай ты меня! Того и гляди вернутся остальные, и все начнется сначала. Споры, разговоры, то да се… В другой раз у меня просто не хватит духу уйти, да и возможности такой может больше не представиться. Нужно уходить сейчас, пока не поздно. Понимаешь?

— Конечно, сейчас, — закивал Сэм. — Сейчас и уйдете, но не один. Я с вами. Без меня вы с места не сдвинетесь, я у всех лодок днища продырявлю…

— Ну хоть одну-то оставь, — рассмеялся Фродо, у которого неожиданно потеплело на сердце. — Нам она пригодится. Но как же ты пойдешь без припасов и прочего?

— Да у меня, сударь, все готово. Котомку-то я еще с вечера уложил, нутром чуял, что нам с вами сегодня в дорогу. Погодите чуток, я мигом.

Он бегом помчался к месту стоянки, выудил из сложенной на берегу поклажи свою котомку, прихватил лишнее одеяло и возвратился к лодке.

— Провалилась моя затея, — вздохнул Фродо. — Ты почище репья будешь: пристанешь, так не отцепишься. Но, сказать по правде, я рад. Такая, видать, наша судьба — нигде не разлучаться. Ну а остальным без нас легче будет. О Мерри с Пиппином тревожиться не стоит, Бродяжник о них позаботится. Жаль только, что мы с ними, наверное, уже не увидимся.

— Это еще как сказать, — возразил Сэм. — Очень может быть, что и свидимся.

Сэм забросил котомку, хоббиты забрались в лодку, и быстрое течение понесло их по западному рукаву Реки, мимо угрюмых утесов Тол-Брандира. Все ближе и ближе грохотал водопад. Сразу за южной оконечностью острова Фродо повернул к восточному берегу. Сэм тоже взялся за весло, но даже вдвоем справиться с течением было трудно. С обоих сошло по семь потов, прежде чем они причалили у подножия южного склона Эмон-Лхау. Найдя место, где берег был не слишком крут, хоббиты вытащили лодку на сушу, укрыли ее, как могли, за валуном, а сами вскинули на плечи котомки и отправились на поиски тропы, что провела бы через взгорье Эмин-Мюил и вниз, в Страну Теней.

Здесь заканчивается Летопись Первая, но не история Великой войны — Войны Кольца. О том, как разгорелась эта война, о противостоянии Свободных Народов Средиземья наползающей Тьме, рубежам Мордора, о деяниях ныне разлучившихся хоббитов и их спутников повествует Летопись Вторая, что зовется «Две твердыни».

Примечания

1

Перевод предисловия Д. Афиногенова.

2

Здесь и далее стихи в переводе В. Тихомирова.

3

Сверившись с хрониками Гондора, можно установить, что то был Аргелеб Второй, двадцатый государь северной династии, прервавшейся три века спустя на короле Арведуи (прим. автора).

4

Таким образом, год Третьей эпохи по счету эльфов и дунадэйнов можно установить, прибавив 1600 лет к дате летоисчисления Хоббитании (прим. автора).

5

Согласно Далю, «бебень» — это туго набитый заплечный мешок (прим. ред.).

6

Хоббитское название Большой Медведицы.

7

Вардой в Заморье именуется та, кого эльфы Средиземья зовут Элберет.

Content

Джон Р. Р. Толкин
Дружество Кольца

Предисловие автора

Пролог

О хоббитах

О трубочном зелье

Об устроении Хоббитании

Об обретении Кольца

О летосчислении

Книга первая

Глава 1 Долгожданное Угощение

Глава 2 Тень прошлого

Глава 3 Втроем веселее

Глава 4 Напрямик по грибы

Глава 5 Разоблаченный заговор

Глава 6 Заповедный Лес

Глава 7 У Тома Бомбадила

Глава 8 Мгла над курганами

Глава 9 «Гарцующий Пони»

Глава 10 Бродяжник

Глава 11 Клинок во мраке

Глава 12 К броду!

Книга вторая

Глава 1 Встречи

Глава 2 Совет в доме Элронда

Глава 3 Поход на юг

Глава 4 Сошествие во тьму

Глава 5 Мост Казад-Дума

Глава 6 Лотлориэн

Глава 7 Зеркало Галадриэли

Глава 8 Прощание с Лориэном

Глава 9 Великая Река

Глава 10 Разброд

Примечания