Джон Бойн

Ной Морсвод убежал

Посвящается Кэти Линч

John Boyne

Noan Barleywater

Runs Away

Illustrater by Jliver Jefers

Copyright © John Boyne 2010 Все права защищены.

Книга издана с любезного разрешения автора при содействии United Agents и Литературного агентства «Синопсис»

© Oliver Jeffers, обложка, иллюстрации, 2010

© Максим Немцов, перевод, 2013

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2013

Глава первая

Первая деревня

Ной Морсвод ушел из дома спозаранку, не успело солнце взойти, собаки – проснуться, а роса – просохнуть на полях.

Он слез с кровати и натянул одежду, разложенную накануне вечером. Затаив дыхание, тихонько прокрался вниз. Три ступеньки громко скрипели – доски там слипались как-то неправильно, поэтому на каждую Ной наступал очень мягко, отчаянно стараясь шуметь как можно меньше.

В прихожей он снял с крюка куртку, а ботинки в доме надевать не стал – обулся снаружи. Прошел по дорожке, отворил калитку, вышел и закрыл ее за собой. Ступал он при этом почти на цыпочках: вдруг родители услышат хруст гравия и спустятся посмотреть, что там такое.

В тот час еще было темно и приходилось изо всех сил вглядываться в изгибы и повороты дороги впереди. Но светлело, и Ной бы наверняка почуял опасность, если б она таилась в тенях. Пройдя первые четверть мили, он обернулся в последний раз – отсюда еще виднелся дом. Ной посмотрел, как из трубы кухонного очага идет дым, и вспомнил родных: спят в своих постелях и ведать не ведают, что он от них уходит навсегда. И Ною невольно стало немножко грустно.

«А правильно ли я поступаю?» – подумал он. Вихрем налетели счастливые воспоминания – пробиваясь сквозь недавние грустные, отгоняя их.

Но выбора у него нет. Он больше не может здесь оставаться. И никто бы его не посмел упрекнуть – пусть только попробуют. Да и вообще, наверное, всем лучше, что он отправился жить самостоятельно. Ему, в конце концов, уже восемь лет, и, если говорить правду, ничего особенного со своей жизнью он пока не сделал.

Вот про мальчика из его класса, Чарли Чарлтона, в местной газете напечатали, когда ему было всего семь лет, – в их деревню приехала Королева, открывать центр ухода за всеми бабушками и дедушками, и Чарли выбрали вручать ей букет цветов и говорить: «Мы ТАК рады, что вы смогли к нам приехать, мэм». Снимок сделали в тот миг, когда Чарли ухмылялся, как Чеширский Кот, вручая ей этот букет, а Королева смотрела на него так, словно пахнет чем-то не тем, а она слишком хорошо воспитана и нипочем не станет об этом говорить. Ной и раньше видел Королеву с таким лицом и никогда не мог сдержаться – обязательно хихикал. Фотографию вырезали и повесили на школьную доску объявлений, а кто-то – не Ной – пририсовал Ее Величеству усы и в пузыре, выходящем у нее изо рта, написал кое-какие грубые слова. Только после этого снимок убрали, а директора мистера Попингема чуть не хватил удар.

В общем, разразился страшный скандал, но портрет Чарли Чарлтона, по крайней мере, напечатали в газете, и весь школьный двор смеялся над ним еще несколько дней. А Ной чего сравнимого в жизни добился? Ничего. Лишь несколько дней назад он попробовал составить список всех своих достижений, и вот что у него получилось:

1. Я прочел 14 книжек от корки до корки.

2. Я выиграл бронзовую медаль на Дне спорта в беге на 500 метров в прошлом году – и получил бы серебряную, если бы Бреф-фни О’Нил не сделал фальстарт и не оторвался.

3. Я знаю столицу Португалии. (Лиссабон.)

4. Для своего возраста я, может, и маленький, зато седьмой самый умный в классе.

5. Я пишу совсем без ошибок.

«Пять достижений за восемь лет жизни, – подумал Ной тогда, покачал головой и пососал кончик карандаша, хотя его учительница мисс Умнитч принималась орать, когда так делали, и говорила, что можно отравиться свинцом. – Это по одному достижению на каждый…» Он подумал еще и быстро прикинул на клочке бумаги. «По одному достижению на каждый год, семь месяцев и шесть дней. Вообще не впечатляет».

Ной попробовал убедить себя, что уходит из дома именно поэтому: такая причина казалась ему гораздо авантюрнее настоящей, о которой думать не хотелось. Во всяком случае – в такую рань.

И вот он один, сам по себе, юный солдат, идет на бой. Ной повернулся, подумал: «Ну, всё! Этот дом я теперь больше никогда не увижу!» – и двинулся дальше. Шел он с видом человека, отлично знающего, что на следующих выборах непременно станет мэром. Выглядеть уверенным очень важно – Ной это понял очень рано. У взрослых есть жуткая склонность – смотреть на детей, путешествующих в одиночку, так, словно дети эти умышляют какое-то преступление. Никому даже мысль в голову не приходит, что молодой человек может сам по себе отправиться в большое приключение, повидать свет. Они же такие узколобые, эти взрослые. Среди прочего.

«Я должен всегда смотреть вперед, словно рассчитываю встретить кого-нибудь знакомого, – твердил себе Ной. – Вести себя, как личность, знающая, куда она идет. Вот тогда меня вряд ли остановят или спросят, что я тут делаю. Если увижу людей, – думал он, – немного прибавлю шаг, точно куда-то ужасно спешу и меня хорошенько отлупят, если не успею туда вовремя».

Довольно скоро он дошел до первой деревни, и, когда она появилась, Ной понял, что немного проголодался, потому что ничего не ел со вчерашнего вечера. Из открытых окон домов вдоль всех улиц пахло яичницей с беконом. Ной облизнулся и стал разглядывать подоконники. В книжках он читал, что взрослые часто оставляют на них пирожки и пирожные и от их островерхих шляпок из теста идет пар, чтобы такие голодные мальчики, как он, могли подойти и стащить их. Но в первой деревне, похоже, все были ученые. А может, просто не читали тех книжек.

Но вот вдруг – удача! Перед Ноем возникла яблоня. Мгновением раньше ее там не было – ну, во всяком случае, он ее не замечал, – а теперь вот она, высокая и гордая, ранний утренний ветерок колышет ветви, а на них – блестящие зеленые яблоки. Ной подошел ближе и улыбнулся – приятно делать подобное открытие, потому что яблоки он любит так, что даже мама однажды сказала: если он не будет осторожней, однажды сам превратится в яблоко. (И вот тогда его имя точно попадет в газеты.)

«Вот и завтрак!» – подумал он, подбегая. Но не успел: одна ветка, которая клонилась к нему ближе всего, как-то приподнялась и прижалась к стволу, будто знала, что он собирался стянуть у нее сокровище.

– Как необычайно! – сказал Ной и на миг задумался, а потом шагнул к яблоне снова.

Теперь дерево громко хрюкнуло; так же ворчал папа, если читал газету, а Ной мешал ему – звал на улицу играть в футбол. Если бы Ной не знал, что так не бывает, он бы мог поклясться: дерево попятилось куда-то влево, подальше от него, ветви его еще плотнее прижались к стволу, а яблоки задрожали от страха.

«Но такого не может быть, – подумал Ной, покачав головой. – Деревья не шевелятся. И яблоки совершенно точно не умеют дрожать».

Однако дерево шевелилось. Шевелилось оно совершенно точно. Казалось даже, что оно с ним разговаривает, вот только что говорит? Тихий голос шептал из-под коры: «Нет, нет, пожалуйста, нет, не надо, я тебя умоляю, нет, нет…»

«Ну, хватит глупостей в такую рань», – решил Ной и бросился к дереву, а оно замерло, едва мальчик обхватил его руками и сорвал с веток три яблока – раз, два, три. И тут же отскочил, одно яблоко сунул в левый карман, другое – в правый, а от третьего победоносно откусил большой кусок.

Теперь дерево совсем замерло; больше того – оно, казалось, даже как-то сгорбилось.

– Ну я же есть хочу! – громко воскликнул Ной, словно с деревом следовало объясниться. – Что мне было делать?

Яблоня ему не ответила, Ной пожал плечами и отошел. Ему было как-то неловко отходить, но он быстро качнул головой, словно муки совести можно вытряхнуть из ушей и оставить за спиной – пусть себе подскакивают на булыжной мостовой первой деревни.

Но тут его окликнули сзади:

– Эй, ты! – и Ной обернулся. К нему быстро направлялся какой-то дяденька. – Я тебя видел! – крикнул он, тыча воздух узловатым пальцем снова и снова. – Ты что это тут творишь, а?

Ной замер, а потом развернулся и бросился наутек. Нельзя, чтобы его так быстро поймали. Нельзя, чтобы его отправили назад. Поэтому ни минуты не раздумывая он побежал от дяденьки во весь дух, а за ним висел след пыли – и собирался темной тучкой, и все утро осыпался на первую деревню, на ее сады и свежие весенние саженцы, а селяне от него кашляли и отфыркивались часами… То был след разрушений, а Ной даже не подозревал, что это он виноват.

Сбавил ход он вообще-то, лишь когда убедился, что за ним нет погони. И только теперь понял, что на бегу яблоко из его левого кармана выпало.

«Это ничего, – подумал Ной. – У меня еще в правом кармане осталось».

Но нет – и в правом ничего не было, а Ной даже не услышал, как оно стукнулось о дорогу.

«Вот досада! – подумал он. – Но у меня, по крайней мере, есть еще одно в руке…»

Но снова нет – где-то по пути и это яблоко исчезло, а он даже не заметил.

«Как необычайно!» – подумал Ной, идя дальше. Теперь мальчик как-то приуныл – он старался не думать, до чего ему по-прежнему хочется есть. Всего кусок яблока, подумаешь, – едва ли солидный завтрак для восьмилетнего мальчика, особенно если он собирается в большое приключение. Повидать мир.

Глава вторая

Вторая деревня

До второй деревни оказалось дальше, чем до первой.

Ной шел, казалось, очень долго, а потом вдали увидел большой дом с яркой оранжевой крышей. Он сразу вспомнил, как несколько недель назад мама устроила ему сюрприз – взяла с собой в поездку, и они остановились выпить чаю и съесть по ломтю торта с заварным кремом в небольшом кафе. Черепица на крыше там была такого же поразительного цвета. К огромной радости Ноя, в углу кафе стоял бильярдный автомат, и на нем он набрал четыре с половиной миллиона очков с первой же попытки – сразу побил все рекорды, а машина пришла в исступление, вся рассвистелась и раззвонилась.

«Вот еще одно достижение», – подумал Ной, вспомнив, как он тогда был счастлив от своей победы и как им гордилась мама. Сама она тоже попробовала, но больше трехсот тысяч очков набрать так и не смогла.

– Нет, вы видели? – спросила она у дядьки за стойкой. Тот протирал грязной тряпкой стаканы. – Мой сын только что набрал четыре с половиной миллиона очков на бильярде.

– И? – ответил дядька так, словно это кому угодно по плечу.

– То есть – «и»? – Мама даже хмыкнула и удивленно посмотрела вокруг. – Может, он когда-нибудь станет чемпионом мира, и вы тогда будете хвастаться, что начинал он в вашем кафе.

– По-моему, чемпионатов мира по бильярдным автоматам не бывает, – ответил дядька. Выглядел он при этом так, будто уже очень давно не улыбался, да и нечему тут улыбаться. – Это не настоящий спорт.

– Пешая ходьба на двадцать километров – тоже, – сказала мама Ноя. – А за нее медали дают на Олимпийских играх.

Ной тогда хихикнул – ему нравилось, если мама воодушевлялась от того, что он сделал, но удивительно, что вот это конкретно для нее настолько важно. (Вообще-то в тот день ей было важно почти все. «Нельзя терять ни минуты, – сказала она Ною, когда они вышли из кафе, и оглянулась, чему бы еще порадоваться. – Что бы нам еще такого придумать?»)

Во второй деревне было суматошнее, чем в первой: солнце уже встало, и все взрослые шли на работу, а лица у них были такие, словно хозяева лучше еще часок полежали бы в постелях и на улицу не выходили вообще. Почти все спешили мимо, зажав под мышками портфели, с зонтиками в руках – они всегда боялись худшего, – но один-другой человек подозрительно глянул на Ноя, прекрасно понимая, что мальчику здесь не место. К счастью, час еще был ранний и никто им особо не заинтересовался.

Ной оглядел всю улицу: может, и здесь есть кафе? Тогда он взялся бы еще раз сыграть у них на бильярде, а если наберет много очков и у всех выиграет, может, хозяин приготовит ему завтрак и поздравит с таким великолепным достижением. Самому ему, конечно, завтрак был не по карману: он решил перед уходом не красть никаких денег у папы из бумажника и не занимать никакой мелочи у мамы из кошелька. Ной знал: с деньгами ему, возможно, будет легче искать приключения, только не хотелось, чтобы родители запомнили его как воришку.

Ной озирался, но ничего похожего на места с бесплатными завтраками не видел нигде. И вдруг он как-то весь устал – все-таки проснулся очень рано, а прошел уже много. Даже не подумав, что со стороны это может выглядеть неприлично, он привольно раскинул руки, роскошно потянулся и широко зевнул. Глаза его закрылись, ладони сами сжались в кулаки, и Ной – совершенно нечаянно – ткнул в глаз очень низенького господина, случайно проходившего мимо.

– Ай! – воскликнул очень низенький господин. Остановился и стал тереть рукой лицо, а сам весьма сердито смотрел на своего обидчика.

– Мамочки! – быстро произнес Ной. – Извините меня, пожалуйста, сэр. Я вас не заметил.

– Ты не только на меня с кулаками бросился, ты еще меня и оскорбляешь? – Лицо господина покраснело от негодования. – Может, я и невелик ростом, но я отнюдь не, знаешь ли, невидимка!

На вид человечек был до крайности необычайным – ростом даже ниже Ноя, который и сам невысок для своих лет, как все говорили, хоть и утешали, что когда-нибудь это пройдет. На голове господин, похоже, носил черный парик, но тот упал на землю от сотрясения, и человечек, нагнувшись, поднял его, а надел задом наперед. И теперь выглядел так, точно уходит от Ноя, а не стоит к нему лицом. Перед собой господин толкал тачку, в которой размещался крупный серый кот. Тот на миг приоткрыл глаза, посмотрел на Ноя так, словно подобных мальчишек кругом завались, поэтому не стоит и внимания обращать, и после этого снова быстро заснул.

– Я нечаянно! – сказал Ной, опешив от такой злости. – Я не хотел – ни тыкать вас, ни оскорблять.

– А добился меж тем и того и другого. Мало того, теперь ты меня еще и задерживаешь. Который час, кстати? – Ной посмотрел на часы у себя на руке, но ответить не успел – человечек оглушительно взвыл: – О, только не столько! – Прозвучало очень яростно. – О, мои звезды, нам было назначено у ветеринара, а он никогда не принимает опоздавших. Выставляет их прямо на улицу. А если это случится с нами, мой кот умрет непременно. И все из-за тебя, чудовищный маленький мальчик. – Голос его собрался тучей и громыхнул тремя последними словами, а лицо стало цвета перезревшей репы.

– Я же извинился, – сказал Ной. Он немного удивился: если этот человек опаздывает к ветеринару, он-то здесь при чем? Он же задержал его всего на миг. А если кот умрет… ну что ж, коты умирают, что тут поделать. У него самого кошка несколько месяцев назад умерла, ее похоронили, очень погрустили, а потом стали жить дальше. Мама даже сочинила песню и сыграла ее на гитаре, пока зарывали могилу. У нее такое хорошо получается, подумал Ной и сам себе улыбнулся. Не надо, чтобы грустное портило день.

– Ты вообще кто? – спросил человечек, подавшись вперед, и тщательно обнюхал Ноя так, словно мальчик был плошкой со взбитыми сливками, забытой на буфете, – не испортились ли? – Я же тебя не знаю, правда? Ты что тут делаешь? Нам в деревне чужие, знаешь ли, не нравятся. Уходи, откуда пришел, а? И оставь нас тут в покое!

– Меня зовут Ной Морсвод, – сказал Ной, – и я просто шел мимо, потому что…

– Неинтересно! – рявкнул человечек, покрепче взялся за рукояти тачки и поспешил дальше, не переставая громко возмущаться.

«Люди тут какие-то не очень дружелюбные, – подумал Ной, провожая его взглядом. – А я-то думал, что здесь можно будет начать новую жизнь».

Но от этой встречи остался кислый привкус во рту. Идя по деревне дальше, Ной окончательно убедился: все местные не спускают с него глаз и готовы смести его с лица земли и упечь в тюрьму. И вдруг он увидел другого человека – на сей раз обычного роста. Человек сидел на скамье, читал газету и сокрушенно качал головой, словно нескончаемое положение дел в мире очень его разочаровывает.

– Небеса обетованные! – вдруг вскричал он, смял край газетного листа в кулаке и недоверчиво воззрился на ту статью, которую читал. – Ох ты ж божьи вожжи!

Ной уставился на него и чуть сбавил шаг, а потом подошел и уселся рядом на скамейку Что же могло его так изумить?

– Это возмутительно, – произнес человек, качая головой. – Совершенно возмутительно.

– Что именно? – спросил Ной.

– Здесь говорится, что в… – и человек назвал первую деревню, через которую утром проходил Ной, – с дерева украли яблоки. «Яблоня, – процитировал человек, – выдвигалась на свою обычную утреннюю позицию, когда взявшийся бог весть откуда юный негодяй бросился на нее, украл три яблока и вынудил четвертое броситься с ветки наземь и ушибиться. Как яблоня, так и яблоки доставлены в больницу. Причиненные повреждения оценивается. По прогнозам медиков, следующие сутки могут оказаться решающими».

Ной нахмурился. Хотя новость причудливо напоминала его утреннее приключение, случилось оно всего пару часов назад. Маловероятно, чтобы об этом успели написать в газете. И потом – это вообще новость разве? Папа говорил, что в нынешних подметных листках вообще ничего не пишут – сплошь бессмысленные сплетни про кучку людей, на которых всем наплевать.

– Это сегодняшняя газета? – подозрительно спросил Ной.

– Ну конечно, – ответил человек. – Вечерний выпуск, правда, но мне номер достался пораньше.

– Но сейчас же еще утро, – заметил Ной.

– Я ж говорю – пораньше, – раздраженно ответил человек и посмотрел на мальчика. А потом надел очки и опять быстро снял их. – Небеса обетованные! – ахнул он и осекся от страха.

Ной воззрился на него, не очень понимая, чего тот так испугался, но тут его взгляд упал на рисунок под новостью о яблочном воришке. Мальчик восьми лет, не по возрасту низкорослый, но вполне патлатый. Кусает яблоко. «Как это может быть?» – подумал Ной. Вокруг же никого не было, никто его не видел. Под рисунком жирным шрифтом было напечатано:

Продолжение статьи читайте на стр. 4, 5, 6, 7, 14, 23 и 40. Имейте в виду: этот мальчик – угроза обществу. Приближаться к нему нужно очень осторожно – или не приближаться вообще.

«Меня еще и не так обзывали», – подумал Ной. А его сосед по скамейке и слышать ни о чем больше не хотел – он вдруг закричал что было сил:

– Это он! – Вот что он закричал. – Задержите его кто-нибудь! Это вор!

Ной вмиг спрыгнул со скамейки и заозирался – его вот-вот задержат. Но этим, к счастью, никто не обеспокоился.

– Держите его! – кричал человек, удирая со всех ног. – Держите! А то сбежит!

«Ну вот тебе и вторая деревня», – подумал Ной. Он и сам помчался прочь – и бежал так, пока деревня не превратилась просто в кучку домов, а та не растаяла вдали у него за спиной. Потом она совсем пропала, и Ной уже не помнил, из-за чего там был весь шум.

Глава третья

Любезная такса и голодный осел

После второй деревни все несколько перепуталось. Тропинка стала какой-то невнятной, а деревья перед мальчиком сначала смыкались, а потом расступились. Сквозь их кроны просочился наконец свет, и Ной сумел хоть немного разглядеть, куда идет. Но затем все опять потускнело, и пришлось щуриться, чтобы понимать, не сбился ли он с пути.

Ной посмотрел себе под ноги и удивился: извилистая тропка, оказывается, совсем исчезла, а он убрел куда-то в сторону от намеченного в самом начале пути, и теперь лес сильно отличался от того, что он видел раньше. Деревья здесь были зеленее, а воздух пах как-то слаще, трава была гуще и больше пружинила под ногами. До Ноя доносилось журчание ручья невдалеке, но когда он удивленно пошарил по зарослям взглядом – отлично зная, что в этом лесу нет никаких водных источников, – тот вдруг смолк, словно не хотел, чтобы его обнаружили.

Ной остановился и с минутку постоял, то и дело поглядывая назад, на вторую деревню. Только на таком расстоянии ничего было все равно не разглядеть. Один древесный частокол сменялся другим – деревья так столпились, что за ними невозможно ничего увидеть. Но где-то среди них, Ной точно знал, лежит та тропа, по которой он утром ушел из дома. Он лишь раз с нее сбился – когда нужно было забежать за дерево, до того ему не терпелось. Ной хорошенько все вспомнил: закончив свои дела, он повернулся, чтобы идти дальше, – и забыл, с какой стороны забегал за дерево, слева или справа. Поэтому пришлось просто пойти в ту сторону, которая ему показалась правильной.

«Интересно, не ошибся ли я?» – подумал Ной. Но делать нечего – только идти дальше. Через пару минут он с облегчением увидел, что деревья редеют, и в отдалении перед ним проступила третья деревня. Гораздо меньше двух первых – лишь несколько домиков странных очертаний, в беспорядке разбросанных вдоль одной-единственной улочки. Не вполне это Ной рассчитывал обнаружить, но есть надежда, что жители окажутся дружелюбными и он наконец отыщет себе что-нибудь поесть, пока не упадет в обморок от голода.

Но не успел Ной и шага сделать, как заметил в конце улочки, на другой ее стороне, совсем уж причудливый домик.

Про дома Ной знал, что их следует строить с ровными стенами, которые стоят под прямыми углами друг к другу. Сверху у них должна удобно располагаться крыша, чтобы внутри от дождя не промокли ковры, а птицы не делали свои дела вам на голову.

Этот же домик на обычный был совсем не похож.

Ной рассматривал его и с удивлением подмечал: все до единой стены и окна в нем были до крайности кривые, тут выступали какие-то детали, там – какие-то секции, и во всей конструкции не было совершенно никакого смысла. И хотя сверху домик бесспорно покрывала крыша – примерно там, где и нужно, – сделана она была отнюдь не из шифера или черепицы. И даже не соломенная, как в доме у его приятеля Чарли Чарлтона. Вообще-то она была вся деревянная. Ной поморгал и снова посмотрел, склонив голову набок: вдруг домик будет выглядеть нормальнее, если его рассматривать как-нибудь криво.

Но сколь ни была любопытной эта постройка, она не шла ни в какое сравнение с громаднейшим деревом, росшим возле. Оно заслоняло вывеску на домике. За ветвями Ной мог разобрать лишь несколько букв: А и В рядом – в первом слове, букву К – в конце второго и парочку Н и И в третьем. Ной щурился и пытался пробить своим рентгеновским взглядом ветки, пока не вспомнил, что рентгеновского взгляда у него нет. Такой был у одного мальчика из его книжек. Но вывеску прочесть все равно очень хотелось, а отвести глаз от дерева он не мог. Оно его совершенно заворожило – Ной, правда, не очень понимал чем.

Да, высокое, – но не выше других деревьев, что ему доводилось в жизни видеть. (Он же, в конце концов, сам жил на лесной опушке.) Все они растут не одну сотню лет, как ему рассказывали, что ж удивительного, если дорастают до таких размеров. Деревья на самом деле – полная противоположность людям: эти чем старше, тем вроде бы меньше. У деревьев же все наоборот.

И да, кора у этого дерева была здорового бурого оттенка – скорее как плитка твердого вкусного шоколада, чем как обычная кора. Но все равно это кора хорошего здорового дерева. Не из-за чего тут голову терять.

И еще было ясно, что листья на его крепких ветках глянцевито-зеленые – но, опять же, не зеленее каких-нибудь других листьев, трепетавших под летним ветерком на деревьях всего мира. Никакой разницы с листочками на тех деревьях, что росли под окном его спальни.

Но в дереве все равно было что-то необычайное, и точно сказать, что именно, мальчик не мог. Чем-то оно гипнотизировало. Отчего-то глаза Ноя лезли на лоб, а рот сам собой открывался, словно на минуту-другую Ной забывал, что ему полагается дышать.

– Истории, я полагаю, ты слыхал? – раздался голос справа. Ной повернулся и увидел пожилую таксу, трусившую к нему. Пес неуверенно улыбался, а за ним шел кряжистый осел, который осматривал землю вокруг, как будто что-то потерял. – Я всегда знаю, когда приходят на нее посмотреть. Ты не первый, юноша. И будешь не последний. ГАВ! – Договорив, такс оглушительно гавкнул и отвел взгляд. Брови его надменно встали домиком, точно у человека, который в лифте вдруг грубо нашумел.

– Мне об этом ничего не известно, сэр, – ответил Ной, качая головой. – Никаких историй я не слышал. Понимаете, сам я не отсюда. Я просто шел мимо, только и всего, и тут заметил это дерево перед забавным домиком. Мне стало любопытно.

– Ты уже почти целый час тут стоишь и не уходишь, – хохотнул такс. – Сам не заметил?

– А ты нигде здесь не видел бутерброд? – спросил у мальчика осел и пристально на него посмотрел. – До меня доходили слухи, что здесь кто-то бутерброд потерял. В нем содержалось некоторое мясо. И еще чатни, – добавил он.

– Боюсь, не видел, – ответил Ной – и сам пожалел, что не видел.

– Меня тянет на бутерброд, – сказал осел очень устало и грустно покачал головой. – Может, если еще поищу…

– Не обращай на него внимания, – сказал такс. – Он всегда голодный. Сколько его ни корми, ему все мало.

– И ты бы проголодался, если б не ел дольше двадцати минут, – всхлипнул осел, будто его обидели.

– В общем, это правда, – продолжал такс. – Ты тут уже стоял, когда я бежал на прогулку, а теперь вот я с нее вернулся – а я каждый день бегаю по полям до самого колодца, я от этого гибче, понимаешь, – а ты по-прежнему здесь. И глаз не сводишь.

– Серьезно? – спросил Ной, весь наморщившись от изумления. – Вы уверены? Мне казалось, я только что пришел.

– Меня это не удивляет, – сказал пес. – Стоит людям взглянуть на это дерево, как они тут же забывают о времени. Это правда самое интересное у нас в деревне. Помимо статуи, конечно.

– Какой статуи? – спросил Ной.

– То есть ты ее не заметил? Она же прямо за тобой.

Ной обернулся – и, разумеется, у него за спиной стояла высокая гранитная статуя: неистовый на вид молодой человек в спортивных трусах и майке. Руки он триумфально воздел, а под ногами у него в камень были врезаны слова: ДМИТРИЙ КАПАЛЬДИ: БЫСТРЕЕ. Ноя статуя застала прямо-таки врасплох – он был уверен, что минуту назад ее здесь не было.

– Быть может, что-нибудь с сахаром? – спросил осел, сделав шаг вперед, и вдруг ткнулся носом в карман Ною – так внезапно, что мальчик удивленно отпрыгнул.

– Оставь ребенка в покое, Осел, – сказал такс. – Нет у него ничего сахарного. Ведь правда? – быстро добавил он и прищурился, глядя на Ноя.

– Совсем ничего, сэр, – ответил мальчик. – Я и сам, кстати, довольно голоден.

– Весьма обидно, – заметил осел и покачал головой так, будто сейчас заплачет. – Какое разочарование.

– Ты знаешь, – продолжал такс, немного подавшись вперед и понизив голос, – есть такие – и я числил бы среди них себя, – кто считает, что дерево гораздо интереснее статуи. Поэтому люди на него так подолгу и смотрят. Сам я стараюсь на него вообще не смотреть, если этого можно избежать. Однажды из-за него я не поздравил друга с днем рождения. Два года подряд.

– И тебе не достался отличный торт, – медленно произнес осел и позволил себе улыбнуться этому воспоминанию, а его большие карие глаза наполнились слезами. – Оба раза у него на верхушке была глазурь. В виде розочек. Один год – зеленая, а на следующий – оранжевая. Ночей не сплю – все думаю, какая будет в этом году. Может, красная, как считаешь? Вполне может быть, по-моему. А то и синяя… Ну или желтая, само собой, – добавил он, продолжительно помолчав.

– Да, Осел, да, – сказал пес. – На свете есть много, много разных цветов. Мы уже поняли. Давай не будем испытывать терпение нашего нового друга.

– А пирожные ты случайно нигде не прячешь? – спросил осел.

– Что в этом дереве вообще особенного? – поинтересовался Ной, никак не отозвавшись на вопрос голодного осла. Он опять повернулся к дереву. – То есть на свете же миллионы миллионов деревьев.

– О нет, – ответил такс, качая головой. – Нет, это распространенное заблуждение. На самом деле дерево всего лишь одно. У них всех, понимаешь, общий корень – он лежит в самом центре мира, и все деревья из него растут. Поэтому, говоря строго, дерево – только одно.

Ной на миг задумался об этом, а потом и сам покачал головой.

– Это неправда, – сказал он и усмехнулся от нелепости замечания такса. Тот же в ответ разразился целой канонадой громкого и долгого лая – у пса текли слюни, он скалил зубы, и приступ утих лишь через несколько минут. Осел меж тем просто смотрел в сторону и вздыхал, изучал траву у себя под носом – вдруг в ней что-нибудь послужит ему снедью.

– Приношу свои извинения, – произнес пес, наконец снова овладев собой. Вид у него был немного смущенный. – Такова моя природа, только и всего. Не люблю, если мне противоречат.

– Все в порядке, – ответил Ной. – Да и дерево все равно, судя по всему, особенное. Откуда бы ни росло.

– Оно такое. И я вполне допускаю, что у нас в деревне оно единственное, под которое я не… – Такс слегка покраснел и огляделся, не подслушивают ли. – Хотя некоторые вещи собаку поощряют делать на улице — к примеру, то, что мальчиков учат делать дома.

– Очень хорошо понимаю, – хмыкнул в ответ Ной, но не выдал, что всего лишь нынче утром он это сделал на улице. – Так вы никогда…

– Ни разу. За все пятьдесят шесть лет.

– Вам пятьдесят шесть? – спросил мальчик, открыв рот от восторга. – Ничего себе, так мы ровесники.

– Правда? По мне, так ты никак не старше восьми.

– Так это потому, что мне и есть восемь, – ответил Ной. – А в собачьих годах… мне было бы пятьдесят шесть.

Пес громко фыркнул, и улыбка сошла у него с морды.

– Я бы счел это заявление до крайности невежливым, – произнес он через некоторое время. – Зачем тебе вообще понадобилось так говорить? Я же с тобой по-доброму, верно? Я не говорил ничего оскорбительного про твой рост. Или нехватку оного, – многозначительно добавил он.

Ной уставился на него, тут же пожалев, что вообще открывал рот.

– Простите меня, – сказал он, удивившись, насколько близко к сердцу такс принял его слова. – Я не хотел вас обидеть.

– ГАВ! – гавкнул пес и тут же очень широко улыбнулся. – Ладно, забыли. И мы опять большие друзья. Но беседовали мы о дереве… Так вот, самое интересное – это, конечно, совсем не оно.

– А лавка, которая за ним стоит, – вмешался осел.

Ной глянул дальше дерева и еще раз попробовал рассмотреть бесформенный домик, почти весь прятавшийся за ветвями: те будто намеренно растопырились в разные стороны за прошедшие минуты, чтобы защитить постройку от любопытных глаз.

– А что в ней интересного? – спросил Ной. – По-моему, довольно обшарпанная лавочка. Хотя мне кажется, строители и с самого начала не сильно-то постарались. Как-то тяп-ляп ее строили. Удивительно, как ее еще ветром не сдувает.

– Но это лишь потому, что ты на нее неправильно смотришь, – сказал такс. – Посмотри еще разок.

Ной вперился в домик через дорогу и засопел носом, надеясь увидеть то, что видели его знакомые.

– Лавка эта стоит здесь дольше, чем я живу, – сообщил пес. В голосе его зазвучало глубочайшее почтение к тому, на что он смотрел. – Пожилой господин, который там жил, – он уже, конечно, умер, но при жизни, много лет назад, посадил у порога это дерево, чтобы вокруг стало повеселее, понимаешь. А сама лавка – она гораздо старше.

– Он был твоим другом? Хозяин лавки то есть.

– Он был самым большим моим другом, – ответил такс. – Всегда кидал мне косточку, когда я мимо пробегал, а я такой доброты не забываю никогда.

– А у тебя при себе она случайно не осталась? – спросил осел.

– Боюсь, что нет, – ответил пес. – Это было не один десяток лет назад.

– Косточками можно хорошо питаться, – убежденно произнес осел, не спуская глаз с Ноя. Он почти оживился. – Да, очень и очень неплохо питаться можно ими.

– Сын старика, разумеется, тоже мне друг, – продолжал такс. – И тоже превосходный парень. Он жил здесь в детстве, а потом исчез из всех наших жизней очень надолго. Но в конце концов вернулся и до сих пор здесь живет. ГАВ! Но мне мой папа рассказывал, как старик сажал семечко, как оно потом стало прутиком, а прутик затем превратился в ствол, дал ветки, ветки пустили листья, и не успел никто в совете даже проголосовать, как посреди деревни оказалось это громаднейшее дерево.

– Похоже, оно тут не первый век растет, – сказал Ной.

– Правда, похоже? – подтвердил такс. – Хотя на самом деле не такое уж и старое.

– Но все равно в этой истории почти нет ничего необычайного, – сказал Ной. – В смысле – это же просто природа. Я природу в школе проходил, и нет ничего странного в том, как хорошо оно выросло. Может быть, почва тут просто очень богатая. А может, семена были быстрорастущие. Или кто-нибудь раз в неделю поливал их «Чудо-Ростом». У меня мама так делает, а однажды увидела, как я себе им голову поливал, чтобы самому расти быстрее, так заставила полностью раздеться и окатила из садового шланга за домом на огороде, где меня мог увидеть кто угодно. Хотя тогда я был намного моложе, – добавил Ной, – и еще мало что понимал.

– Какая чарующая история, – произнес осел и при этом фыркнул так, что стало понятно: ему это совсем неинтересно.

– А кто вообще сказал, что в этой истории должно быть что-то необычайное? – осведомился пес, опять явно обиженный.

– Так вы же и сказали, – ответил Ной. – Сами говорили, что в нем – что-то особенное.

– A-а, но ты еще не слышал лучшего. – И такс от возбуждения забегал вокруг Ноя кругами. – И это – самое любопытное. Каждые несколько дней у дерева происходит что-то очень странное. Когда деревня засыпает, оно выглядит вот как сейчас. А наутро, когда мы просыпаемся, оказывается, что ночью кто-то с него срубил ветки. А на земле ничего не лежит. А через пару дней они все опять отрастают! Поразительно же. То есть такое вот обычно происходит в… – Тут он назвал вторую деревню, через которую утром проходил Ной, и даже содрогнулся, словно от самого названия этого жуткого места у него во рту остался кислый привкус. – Но у нас таким вообще не занимаются.

– Как необычайно! – сказал мальчик.

– Правда же? ГАВ!

– И лавка. Она очень примечательная.

– Ну само собой. ГАВ! Это лавка игрушек.

Глаза у мальчика распахнулись.

– Это лавка игрушек? – ахнул он. – Три моих любимых слова.

– А моих – нет, – ответил такс. – Правда, «это» я люблю, но вот «лавка игрушек» никогда особо не привлекали. Лично мне всегда нравилось слово «неунывающий». Способность переживать трудности и не поддаваться им. По-моему, тебе имеет смысл об этом подумать, юноша.

– А мне нравится «свежий сытный сочник», – сказал осел. – Три отличных слова.

– У меня нету, – ответил Ной тут же, не успели ему задать вопрос, и осел удивленно вытаращился на него. Ною на миг показалось, что он собирается съесть его самого.

– Я так понимаю, тебе уже не интересно меня слушать, – через минуту обиженно произнес такс и потуже затянул зубами шарфик у себя на шее: поднялся ветер и похолодало. – А если так, не смеем тебя больше задерживать. Мы пойдем. Приятного дня, сударь.

– Да, приятного, – вздохнул осел и отвернулся.

Ной тоже с ними попрощался, но не так сердечно, как мог бы, учитывая, насколько с ним был любезен пес (и, в меньшей степени, – голодный осел). Буквально через секунду он уже переходил дорогу. Остановился под деревом и протянул руку к стволу, но не успели пальцы Ноя коснуться коры, ему показалось, что дерево на него зарычало, и руку мальчик в испуге отдернул. То не был нежный шепот яблони из первой деревни. Теперь на него рычали зло – так тигрица защищает своих тигрят.

На миг – очень короткий – Ной вспомнил о родителях. Как они, должно быть, волнуются, обнаружив, что он убежал из дома, – ведь наверняка уже поняли. Ничего они, конечно, не поймут. Решат, что он эгоист. Но остаться дома… и наблюдать… Ноя передернуло: нельзя об этом думать.

Он отвернулся от дерева, попробовал совсем прогнать из головы папу и маму – и полностью сосредоточиться на лавке игрушек.

На ее двери.

На дверной ручке.

И, вообще-то даже не собираясь этого делать, Ной протянул руку, взялся за ручку, повернул, открыл дверь – и, не успев толком ничего сообразить, оказался в лавке, а дверь плотно закрылась у него за спиной.

Глава четвертая

Марионетки

Поначалу Ной не собирался заходить в лавку игрушек. Ему просто хотелось заглянуть в окно, посмотреть, что там выставлено. Денег у него все равно не было, но ведь не повредит глянуть на то, что он не может себе позволить. А кроме того, не помешало бы проверить, не толкутся ли внутри покупатели, – вдруг поймут, что ему тут не место, и вызовут сельскую полицию.

Но его как будто всосало в лавку помимо воли, словно собой он вообще не распоряжался. Случилось все, конечно, совершенно неожиданно, но теперь Ной думал: раз уж он тут оказался, лучше всего хорошенько оглядеться, посмотреть, что же тут за лавка такая.

Первым делом он заметил, до чего тут тихо. Причем это не такая тишина, которую слышишь, проснувшись среди ночи, если тебе снится нехороший сон. Когда с Ноем такое бывало, в его комнату сквозь щели – там, где окна плохо закрыли, – вечно просачивались странные непонятные звуки. В такие моменты он точно знал: снаружи есть какая-то жизнь, хоть сейчас вся она и крепко спит. То было отнюдь не безмолвное безмолвие.

А тут, в лавке, все было совсем иначе. Здесь тишина выглядела не просто тихой – она была полным отсутствием звука.

Ной в жизни побывал во многих лавках игрушек. Когда они всей семьей отправлялись за покупками, он подчеркнуто вел себя примерно – знал, что если будет послушным, ему перед возвращением домой разрешат зайти в такую лавку. А если будет совсем паинькой, есть даже возможность, что родители купят ему какое-нибудь особое угощение – хоть он его съест не дома, а на улице, а у них нет денег на роскошь. Поэтому пускай мама заставляет его примерять все школьные брюки, что есть в магазине, а потом все же выбирает самую первую пару, снятую с вешалки семь часов назад. Он все равно будет радостно улыбаться, как будто для восьмилетнего мальчика покупать одежду – самое увлекательное занятие, и ему вовсе не хочется орать во весь голос, чтобы стены торгового центра рухнули, а всех и всё – покупателей, продавцов, кассы, вешалки, рубашки, галстуки, брюки и носки – унесло в дальние уголки Солнечной системы, и мы бы о них больше не услышали.

В этой же лавке все было совсем не так, как в прежних. Ной огляделся, стараясь понять, чем же она отличается, и поначалу ему это не удалось.

А потом он сообразил.

Эта лавка игрушек отличалась от всех прочих тем, что здесь нигде не было видно ничего пластмассового. Вообще все игрушки в ней были деревянные.

По полкам тянулись поезда, длинные, из угла в угол, но и вагоны, и рельсы были из дерева.

В новые страны и к новым приключениям по прилавкам маршировали армии – тоже все деревянные.

Дома и деревья, лодки и грузовики – всевозможные игрушки, о которых такой заинтересованный ум, как у Ноя, мог только мечтать, – все здесь было сделано из твердого темного дерева, которое вроде бы само густо светилось и… Да, откуда-то издалека оно даже как-то гудело.

Вообще-то все здесь совсем не походило на игрушки. Казалось, это что-то гораздо важнее. Все, что Ной видел, было очень новым и каким-то другим. Вполне возможно, подумал он, что это единственная лавка на свете, где могут продаваться такие игрушки.

Почти все в ней было тщательно раскрашено – и не просто какими-нибудь обычными красками, как игрушки у него дома, с которых краска слезала, даже если на игрушку просто долго смотреть. Таких красок, как здесь, Ной нигде раньше не видел; он и назвать-то их толком бы не сумел. Слева от него, к примеру, стояли деревянные часы, и покрашены они были… ну, не совсем в зеленый цвет, а в такой, каким зеленый бы мог стать, если б у него было воображение. А с другой стороны возле деревянного стаканчика для карандашей лежала деревянная игровая доска, и главным цветом в ней был не красный; на такой цвет красный смотрел бы с завистью и краснел бы от смущения за собственную тусклость. А деревянные азбуки… ну, кое-кто сказал бы, что они раскрашены желтым и синим, но сказали бы они это, прекрасно зная, что эти простые слова – несносное оскорбление тех цветов, которыми светились буквы.

Но сколь любопытным бы все это ни было, каким бы удивительным и необычайным ни представало глазам Ноя, все это не шло ни в какое сравнение с теми игрушками, которые в огромных количествах увешивали все стены лавки.

С марионетками.

Их здесь были десятки. Нет, не десятки, больше. И не просто больше, а сотни, – в общем, может, за день и не сосчитать, даже на разноцветных деревянных счетах, лежавших на прилавке рядом. Марионетки были разных форм и размеров, разного роста и ширины, непохожих расцветок и силуэтов, но все до единой сделаны из дерева и раскрашены так ярко, что в них чувствовались жизнь и энергия. Все они казались очень живыми.

«Они совсем не похожи на кукол, – подумал Ной. – Слишком настоящие».

Рядами они висели на стенах лавки – на проволоках, прикрепленных к спинам, чтобы не упали. И были там не только люди – Ной видел и животных, и машины, и всякие неожиданные штуки. Но все – на проволоках, за которые можно было двигать их разными частями.

– Как необычайно! – пробормотал Ной себе под нос. Озираясь, он поймал себя на странном ощущении. Ему показалось, что все марионетки следят за ним взглядами, куда бы он ни пошел, как бы ни шевельнулся, – вдруг он что-нибудь потрогает и сломает. Или попробует сбежать с чужой игрушкой в заднем кармане.

Ровно такое случилось несколько месяцев назад, когда мама взяла его с собой на свою очередную неожиданную вылазку из дома. Она звала его с такой настойчивостью – говорила, что им больше времени нужно проводить вместе, что Ноя это как-то сбивало с толку. В тот раз, когда они шли вместе по магазину, в его карман неким таинственным манером забралась колода волшебных карт, и как ей это удалось, можно только гадать, потому что сам Ной карты эти совершенно точно не крал. Он вообще не помнил их на витрине. Но когда они выходили из магазина, их остановил довольно крупный, довольно неповоротливый и довольный потный дядька в голубом мундире и очень серьезно попросил их, пожалуйста, пройти с ним.

– Зачем? – спросила мама Ноя. – В чем дело?

– Мадам, – ответил охранник, употребив слово, от которого Ной засомневался, не переехали ли они вдруг жить во Францию, – у меня есть основания полагать, что ваш малыш выходит из магазина с предметом, за который не уплачено.

Ной поднял голову и посмотрел на дядьку со смесью негодования и презрения. Негодования – потому что он кто угодно – очень много кто, – но не воришка. А презрения – из-за того что больше всего на свете его раздражало, когда взрослые называют его малышом, в особенности если он стоит тут же, у них под носом.

– Это нелепица, – сказала мама, решительно покачав головой. – Мой сын такого ни за что не сделает.

– Мадам, тогда будьте добры сами проверить, что у него в заднем кармане, – сказал охранник. Ну и само собой, как только Ной сунул в этот карман руку, туда как-то забралась колода волшебных карт.

Я их точно не крал, – упорствовал Ной, удивленно разглядывая их. Портрет на пачке – Туз Пик – ехидно ему подмигнул.

– Тогда, быть может, ты объяснишь, что они у тебя делают? – вздохнул охранник.

– Если у вас есть вопросы, можете задать их мне, – отрезала мама Ноя, сердито глядя на охранника. Ее голос звенел от негодования. – Мой сын ни за что не станет красть колоду карт. У нас таких дома десятки. Я учу его мухлевать в покере, чтобы он еще до восемнадцати лет заработал себе состояние.

Охранник вытаращился на нее. Он привык к тому, что родители в такие моменты обрушиваются на детей, трясут их, пока зубы не застучат, чтобы добиться правды. Мама Ноя же совсем не походила на женщину, которая станет так поступать. Она выглядела мамой, которая, задав сыну вопрос, скорее поверит ребенку. А такое увидишь не каждый день.

– Ты же не крал эти карты, – спросила она, повернувшись к мальчику, и вопрос этот задала так, что он прозвучал утверждением.

– Нет, конечно, – ответил Ной, и это было правдой, потому что он их не крал.

– Ну тогда, – сказала мама, снова обращаясь к охраннику и пожимая плечами, – тут не о чем больше и говорить. Пока нам будет довольно извинения, но я считаю, вы должны сделать благотворительный взнос организации по моему выбору – как компенсацию за ваши облыжные обвинения. Скажем, на охрану каких-нибудь животных. Маленьких и пушистых, их я люблю больше.

– Боюсь, все не так просто, мадам, – стоял на своем охранник. – Факт остается фактом: карты оказались в кармане у вашего сына. И кто-то их туда наверняка положил.

– Ах да, – ответила ему мама, взяла у Ноя карты и отдала с улыбкой охраннику. – Но это же волшебные карты, нет? Вероятно, они туда сами запрыгнули.

Еще одно счастливое воспоминание. О таких вот Ной и старался не думать. Но тот магазин был совсем не похож на лавку, в которой он стоял сейчас. Во-первых, здесь не было никаких охранников. Никто бы не обвинил его в том, чего он не делал. Ной закусил губу и нервно огляделся: может, лучше выйти и двигаться к следующей деревне? Но не успел и шевельнуться, как его отвлек стук. Стук этот приближался.

Стук шагов.

Тяжелых и медленных.

Ной затаил дыхание и хорошенько прислушался – даже сощурился, как будто так можно лучше расслышать. Шаги на миг вроде прекратились. Ной облегченно перевел дух, но обернуться не успел – они зазвучали снова, и мальчик замер на месте, пытаясь определить, откуда же они доносятся.

«Снизу!» – подумал он и посмотрел под ноги.

И само собой – кто-то поднимался наверх из подпола: тяжелые сапоги грохотали вверх по лестнице, с каждым шагом – все ближе и ближе. Ной обвел взглядом лавку – не один же он их слышит – и тут понял, что один: в магазине игрушек больше никого не было, а он этого сначала даже не понял.

Кроме, ну, марионеток.

– Эй? – боязливо прошептал Ной, и эхо немного полетало вокруг. – Эй, тут есть кто-нибудь?

Шаги замерли, снова зазвучали, помедлили, опять замерли – и зазвучали еще громче и ближе.

– Эй? – опять спросил Ной – уже громче. Все нервы у него натянулись сильнее. Он сглотнул. Непонятно, почему он чувствует эту странную смесь – одновременно страха и какой-то надежности. Когда он заблудился на всю ночь в лесу, ему было совсем не так. Родителям тогда пришлось идти его спасать, пока не съели волки. Вот это было страшно. Или в тот день, когда он не смог выбраться из погреба, а там не было света. Защелка упала, и дверь не открывалась. Тогда была просто досада. А тут – что-то совсем другое. Ной чувствовал, что здесь он и должен быть, только ему лучше приготовиться к тому, что произойдет дальше.

Мальчик повернулся и посмотрел на выход из лавки. Вот только – и это всем сюрпризам сюрприз – двери на месте больше не было. Наверное, он просто зашел так глубоко, что ее уже не видно. Хоть он не помнил, что как-то слишком уж далеко заходил, да и сама лавка поначалу казалась не очень велика. Во всяком случае, не настолько, чтобы в ней потеряться. Более того, если обернуться, из лавки вообще никакого выхода не видно, не горят никакие стрелочки. За спиной у Ноя – лишь сотни деревянных марионеток, и каждая нахально смотрит на него, улыбается, смеется, хмурится, грозит. На лицах у них всевозможные чувства, какие только можно себе представить, и добрые, и злые. Все выражения. Ной вдруг почувствовал: все эти куклы никакие ему не друзья, они подступают к нему все ближе, окружают его, стягивают вокруг него кольцо.

«Кто он вообще такой?» – перешептываются они.

«Чужак».

«Чужаков мы не любим».

«Да и нелепый он какой-то, нет?»

«Не по годам коротышка».

«Может, в рост еще просто не пошел».

«Но шевелюра ничего так».

Голосов становилось все больше, хотя ни один не звучал громче шепота, и вскоре Ной уже не мог разобрать никаких слов – все говорили одновременно, и слова сливались в язык, которого мальчик не понимал. И теперь марионетки смыкались вокруг него. От страха Ной выставил перед собой руки, зажмурился, повернулся на месте и досчитал до трех, думая, что такого быть никак не может, а когда он опустит руки и откроет глаза, лучше будет завопить во всю глотку, тогда уж точно кто-нибудь прибежит и спасет его.

Раз,

Два,

Три…

– Здравствуй, – тут же произнес мужской голос. В лавке прозвучал только он, потому что хор марионеток немедленно стих. – И кто же ты такой?

Глава пятая

Старик

Ной открыл глаза. Марионетки больше не окружали его так, будто сейчас погребут под своими деревянными телами. Бормотание стихло. Шепотки растворились в воздухе. Все, казалось, вернулись на свои места на полках, и Ной понял, до чего нелепо было даже думать, будто они за ним наблюдают или говорят о нем. Они же, вообще-то, не настоящие – это всего-навсего марионетки. А настоящий тут – это пожилой человек, заговоривший с ним. Он теперь стоял в нескольких шагах и слегка улыбался, словно ждал этого визита очень долго и доволен, что он наконец состоялся. В руках у старика было небольшое полено, и он потихоньку ковырял его стамеской. Ной от волнения быстро сглотнул слюну, а от внезапности невольно вскрикнул.

– Ох, батюшки, – произнес старик, переводя взгляд на мальчика. – Ну вот такого точно не нужно.

– Но тут же только что никого не было, – ответил Ной, изумленно озираясь. Входной двери по-прежнему нигде не было видно, поэтому откуда возник старик – загадка. – И я не слышал, как вы зашли.

– Я не хотел тебя пугать, – ответил старик – действительно очень старый старик, даже старше Ноева дедушки. Шапка желтых волос у него походила на овсянку, в которую всыпали кукурузы. А глаза были очень яркие, и Ной поймал себя на том, что пристально в них смотрит. Но вот кожа на лице до того морщинистая, что Ной раньше такой и не видел, пожалуй. – Я работал внизу, только и всего. А потом услышал шаги. Поэтому решил, что лучше бы мне подняться, посмотреть, не помочь ли чем покупателю.

– Шаги и я слышал, – сказал Ной. – Только я был уверен, что они ваши, когда вы поднимались по лестнице.

– Батюшки, да нет же, – ответил старик, качая головой. – Я бы вряд ли услышал собственные шаги и пошел узнавать, в чем дело, правда? Должно быть, шаги были твоими.

– Но вы же были внизу. Сами так сказали.

– Правда? – переспросил старик и нахмурился, а подбородок в задумчивости почесал. – Не помню. Все это так давно было, верно? Боюсь, память у меня уже не та, что раньше. Вероятно, я услышал дверной колокольчик.

– Но на двери же нет колокольчика, – сказал Ной. И тут же, едва он это произнес, над дверью, словно вспомнив о службе, раздалось бодрое «дзынь». Да и сама дверь возникла в нескольких шагах за спиной мальчика.

– Он тоже старый, – пояснил старик, смущенно пожав плечами. – Если б ему не только этим весь день приходилось заниматься, еще ничего, но иногда он просто забывает. Может, он вообще не по тебе звонил, а по тому, кто заходил сюда в прошлом году.

Ной повернулся, разинув рот, и удивленно воззрился на колокольчик, а потом вновь глянул на старика и громко сглотнул. Он не знал, что тут можно сказать и как относиться ко всему этому.

– В общем, прости, что заставил тебя так долго ждать, – произнес старик, – но, боюсь, я нынче передвигаюсь как улитка. В молодости все было совсем не так. Только пятки сверкали. Дмитрию Капальди было за мной не угнаться!

– Это ничего, – пожал плечами Ной. – Я тут совсем недолго простоял. Когда вошел, еще одиннадцати не было, а… Ой! – Он глянул на часы, и те сообщили ему, что уже почти полдень. – Но такого не может быть!

– Я уверен, что может, – сказал старик. – Ты просто потерял счет времени, только и всего.

– Целый час?

– Бывает. Я однажды так потерял целый год, поверишь ли. Куда-то засунул, а когда пошел искать потом – нигде не нашел. Но всегда такое чувство, что он однажды где-нибудь возникнет, когда его меньше всего ждешь.

Ной нахмурился: верно ли он все расслышал?

– Как же можно целый год потерять? – спросил он.

– О, гораздо легче, чем кажется, – сказал старик и отложил полено, которое держал в левой руке, и стамеску, которую держал в правой. Потом снял очки и протер стекла радужным носовым платком. – Хотя, может, то был совсем не год, – может, то был рот. – Он слегка пощипал себя за губы. – Нет, вроде на месте, – с удовлетворением заключил он. – Явно то был год. Не стоит волноваться.

Ной рассматривал старика во все глаза и пытался понять, о чем он толкует. Смысла в его речах он никакого не улавливал, но подозревал, что если задавать вопросы, все может запутаться еще сильнее.

– Должно быть, это всё игрушки, – сказал мальчик и обвел рукой стены. – Наверное, я их слишком долго рассматривал. И все эти марионетки. Их здесь столько, что они меня отвлекли.

– Все верно, – вздохнул старик. – Во всем они виноваты! Все люди так считают.

– Ну я же их не обвиняю, – не согласился Ной. – Я просто хотел сказать, что увлекся, их разглядывая, только и всего. Они совсем как живые. И время само собой убежало.

– Самое главное – что ты сейчас здесь, – произнес старик, и по его лицу расплылась широкая улыбка. – Понимаешь, ко мне так давно не заходили покупатели, что я даже не знаю толком, что мне с ними делать. Боюсь, у нас теперь даже нет штатного зазывалы.

– Все в порядке, – ответил Ной, которому всегда было очень жаль людей, которым приходилось стоять у магазинов и целыми днями и твердить: «Добро пожаловать… Заходите… Заходите…» Как-то обидно тратить на это время.

– Конечно, если б я поднялся быстрее, я бы пригласил тебя на обед, но теперь уже поздно.

Лицо у Ноя вытянулось. В животе у него уже громко урчало – пришлось даже кашлянуть, чтобы заглушить такие неприличные звуки. А потом он передумал кашлять дальше: вдруг старик услышит урчание и сам передумает. И все-таки его накормит.

– В общем, раз ты сейчас здесь, – продолжал старик, – я уверен, этому должна быть некая причина. Ты хотел что-то купить?

– Наверное, нет, – ответил Ной, глядя в пол. Ему было немного стыдно. – Боюсь, у меня совсем нет денег.

У ног мальчика сидела деревянная мышка, раскрашенная в серый и розовый, и обнюхивала носы его ботинок. Но едва она перехватила взгляд Ноя, как подпрыгнула, негромко пискнула и побежала прятаться между ног деревянного жирафа, стоявшего в углу.

– Тогда могу ли я поинтересоваться, что привело тебя сюда? Тебе разве не надо быть в школе?

– Нет, я в школу больше не хожу, – ответил Ной.

– Но ты же еще мальчик, – сказал старик. – А мальчикам полагается ходить в школу. Или они поменяли законы с тех пор, как я сам туда ходил? Не мне, конечно, судить. Сам я в школе особо не задерживался – сбегал с уроков постоянно. Не рассказать, сколько неприятностей у меня из-за этого было.

– Каких неприятностей? – спросил Ной. Ему стало ужасно интересно – он любил слушать о чужих неприятностях.

– О, я никогда не вспоминаю прошлое на голодный желудок, – ответил старик. – Я ведь даже еще не обедал.

– Но вы сказали…

– Как бы то ни было, расскажи-ка мне, что привело тебя сюда.

– Ну, сначала – дерево, – ответил мальчик. – У вашей двери. Я стоял через дорогу и просто смотрел на него – по-моему, это самое внушительное дерево, которое я в жизни видел. Даже не знаю почему. Просто у меня было такое чувство, вот и все.

– Мне приятно, что оно тебе понравилось, – сказал старик. – Знаешь, его посадил мой отец, когда мы сюда только переехали. Он очень любил деревья. Он посадил тут еще несколько, но, по-моему, это из них лучшее. Люди рассказывают про него крайне удивительные вещи.

– Да, мне кажется, я одну историю слышал, – воодушевленно поддержал его Ной.

– Правда? – Старик воздел бровь. – А могу я поинтересоваться, от кого?

– Ко мне там подошла очень любезная такса, – ответил Ной. – И еще очень голодный осел. Пес сказал, что иногда по ночам дерево совершенно обнажается, а потом через день-два отращивает новые ветки. Он говорил, что никто не знает, как и почему это происходит.

– О, этот еще и не такого расскажет, – рассмеялся старик. – Это мой старый друг. Но я бы не стал придавать значения тому, что он говорит. Таксы придумывают самые невероятные истории. А осел… ох, я лучше промолчу. Людям обычно хватает двенадцать-пятнадцать раз в день поесть, а ему нужно раза в три-четыре больше, иначе он ноет.

– Двенадцать – пятнадцать раз в день есть? – удивленно переспросил Ной. – Могу вам честно сказать, я никогда не…

– В общем, обо всех, кто рассказывает какие-то байки про эту лавку, – перебил его старик, – могу сказать одно: они в нее ни разу в жизни и носа не совали.

– Правда? – спросил мальчик.

– Ну, по крайней мере, до сих пор, – улыбнулся старик. – Ты – первый. Возможно, тебя сюда прислали не просто так. Отец мой, конечно, умер много лет назад, поэтому ему не довелось увидеть, каким высоким и крепким выросло дерево.

Лицо его омрачилось при этих словах, и он отвел взгляд, словно расстроившись от неприятного воспоминания.

– Мой папа – лесоруб, – тут же сказал Ной. – Он зарабатывает на жизнь тем, что рубит деревья.

– Ох, батюшки, – ответил старик. – Они ему, значит, не нравятся?

– Мне кажется, очень нравятся, – сказал мальчик, – но людям же нужно дерево, правда? Иначе ни домов не будет, где можно жить, ни стульев, на которых сидеть, ни… ни… – Он попробовал придумать что-нибудь еще деревянное, огляделся и тут же очень широко улыбнулся. – Ни марионеток! – воскликнул он. – Тогда не будет никаких игрушек.

– Истинная правда, – медленно кивнул старик.

– А взамен каждого срубленного дерева он сажает десять, – добавил Ной. – Поэтому он все-таки хорошо поступает.

– Тогда, быть может, когда ты состаришься так же, как я, – сможешь гулять среди этих деревьев и вспоминать своего папу так же, как я вспоминаю своего.

Ной кивнул и немного нахмурился. Ему не нравилось о таком думать.

– Но я еще не представился, – сказал старик чуть погодя, протянул мальчику руку и назвал себя по имени.

– Ной Морсвод, – ответил Ной.

– Очень приятно познакомиться с тобой, Ной Морсвод, – слегка улыбнулся старик.

Мальчик хотел было ответить ему тем же и открыл рот – но снова закрыл: вокруг зажужжала деревянная муха, дожидаясь возможности залететь внутрь. Ной помолчал – так долго, что, казалось, уже слышно, как у него растут волосы на голове, – но потом, не сводя глаз со старика, пошарил в уме – и обнаружил вопрос, затаившийся где-то над левым ухом.

– А что вы делаете? – спросил он, глядя на полено.

Старик взял его вновь и принялся долбить, пока они разговаривали. К его ногам падали древесные стружки, а на полу их сметали и куда-то уносили деревянные веник и совок. Они двигались очень изящно, как пара бальных танцоров.

– Похоже на какого-то кролика, нет? – Старик приподнял полено – и точно, оно походило на кролика. С очень длинными ушами и отличными деревянными усиками. – Собирался сделать я совсем не его, но вот поди ж ты, – вздохнул он. – Каждый раз у меня так. Придумываю что-нибудь, начинаю – а выходит что-то совсем другое.

– А что вы собирались сделать? – поинтересовался Ной.

– Ах, – улыбнулся старик и просвистел себе под нос коротенькую мелодию. – Даже не знаю, поверишь ли ты мне, если скажу.

– Вероятно, поверю, – быстро ответил Ной. – Мама говорит, я верю всему, что мне говорят, поэтому у меня всегда столько неприятностей.

– Уверен, что хочешь знать? – спросил старик.

– Скажите, пожалуйста. – Ною стало до ужаса любопытно.

– А ты не из болтливых? – уточнил старик. – Не станешь ходить и всем рассказывать?

– Нет, конечно, – ответил Ной. – Я не скажу ни единой живой душе.

Старик улыбнулся и, похоже, задумался.

– Можно ли тебе доверять, интересно? – тихо сказал он. – Как ты считаешь? Ты заслуживаешь доверия, малыш Ной Морсвод?

Глава шестая

Часы, дверь и сундучок воспоминаний

Ной не успел сказать старику, насколько он заслуживает доверия, потому что именно в этот миг часы, стоявшие на прилавке с ним рядом, начали издавать очень и очень странные звуки. Сначала как-то тихонько постанывали, словно им стало нехорошо и они попросились в постель – спрятаться под одеяло, пока боль не утихнет. Затем часы помолчали. Потом стоны превратились в невнятное «чух-чух-чух», а затем часы разразились причудливым и крайне неприличным рокотом, словно все внутренние шестеренки и пружины затеяли друг с другом ссору, которая вот-вот перейдет в драку.

– Ох, батюшки, – сказал старик, обернувшись и посмотрев на них. – Какой стыд. Тебе придется меня простить.

– Вас простить? – удивился Ной. – Но шумят же часы.

И тут они обиженно взвизгнули. Ной не удержался и хихикнул, прикрыв рукой рот.

Такие звуки издавал Чарли Чарлтон – когда время шло к обеду, у него в животе всегда начинало так же странно урчать и мисс Умнитч понимала, что пора посмотреть на часы, и говорила: «Ничего себе! Уже столько? Пора обедать!»

Но только Ной засмеялся, как та его часть, которая велела ему сбежать из дома, пристыдила его уже за то, что он улыбнулся. Ной умолк. Он так давно не смеялся, что ему было совсем как ежику, когда тот вылезает наружу после долгих месяцев спячки и не очень уверен, должен ли он вообще делать то, что с ним происходит само собой. Ной быстро потряс головой и вытолкнул смех изо рта, загнал его в угол лавки игрушек, и там он упал на кучу деревянных кубиков. Там его найдут лишь в конце будущей зимы.

– Это очень необычайные часы, – произнес он, наклонившись ближе, чтобы рассмотреть их получше. Но только он нагнулся к ним, секундная стрелка немедленно перестала вращаться и опять задвигалась, лишь когда мальчик отступил на шаг. Завертелась она при этом быстрее – нагоняла упущенное время.

– Лучше не пялиться, – посоветовал старик, мудро кивая. – Александру это не нравится. Сбивает с шага.

– Александру? – Ной оглянулся, рассчитывая увидеть в лавке кого-то еще. Вдруг он кого-то не заметил? – Александр – это кто?

– Александр – мои часы, – ответил старик. – И притом очень стеснительные. Что на самом деле вполне удивительно, потому что, по моему опыту, часы обычно большие хвастуны, почти всегда куда-то спешат, вечно тикают, словно без этого не могут. Александр же не таков. Ему лучше, если на него совсем не обращать внимания, честно говоря. Он у меня с норовом. По национальности – русский, понимаешь, а это странная публика. Я его нашел в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце русского царя. Конечно, было это довольно давно, но он все равно работает на загляденье, особенно если с ним беседовать о религии или политике. От этого он только заводится.

– Ой, я совсем не хотел его обижать, – сказал Ной, не знавший, что обо всем этом и думать. – Просто он так смешно урчал, вот и все.

– А, но это потому, что настало время обеда, – ответил старик и радостно хлопнул в ладоши. – Он мне об этом напоминает, притворяясь, что урчит у него в животе. Это у него такая шутка. Русские – большие весельчаки, не находишь?

– Но у часов же нет животов, – озадаченно заметил Ной.

– Правда?

– Нету. У часов есть маятники или балансиры. А еще бывает такая штука, называется генератор, – она вибрирует, и от нее все часы идут правильно. Мне на последний день рождения дядя Тедди подарил конструктор «Собери себе часы за сутки». Я их две недели собирал.

– Неужели? И как получилось?

– Не очень. Верное время они показывают только два раза в сутки, а иногда – еще реже.

– Понятно, – сказал старик. – Но ты все равно, по-моему, очень много о них знаешь.

– Мне просто нравится все научное, – объяснил Ной. – Однажды я, наверное, стану астрономом. Я присматриваюсь к этой профессии и еще нескольким.

– Ну, тогда мне придется поверить тебе на слово, – сказал старик. – Я всегда считал, что это у него в животе, но, вероятно, ошибался. Как бы там ни было, пора обедать.

– А мне показалось, вы уже пообедали, – сказал Ной. Он чуточку приободрился от разговоров о еде. Не ел Ной уже так давно, что опасался, не упадет ли вообще в обморок.

– Я просто перекусил, только и всего, – ответил старик. – У меня курица оставалась. И салат. И несколько колбасок – они бы испортились, если б я их сегодня не съел. И бутерброд с сыром. А потом ломтик торта, чтобы сахаром заправиться. Плотной едой такое и назвать нельзя. В общем, я полагаю, ты сам-то голоден, нет? Рано же небось из дому ушел.

– А откуда вы знаете? – спросил Ной.

– Так это видно по твоим ботинкам, разумеется, – ответил старик.

– По ботинкам? – И Ной посмотрел вниз, но ничего необычайного у себя на ногах не заметил. – Как вы видите по ботинкам, во сколько я ушел из дому?

– Посмотри на подметки, – сказал старик. – Они еще влажные, и к ним пристали травинки, – хотя уже подсыхают и остаются у меня на полу. Это значит, что ты ходил по траве вскоре после того, как на нее пала роса.

– А, – сказал в ответ Ной, поразмыслив. – Конечно. Об этом я не подумал.

– Когда сносишь столько башмаков, сколько я, поневоле начнешь интересоваться чужой обувью, – сказал старик. – Это у меня просто такой пунктик, вот и все. Безвредный, я надеюсь. В общем, коли так, ты бы, вероятно, не отказался что-нибудь съесть? Еды у меня немного, но…

– Я бы очень хотел, – быстро ответил Ной и весь просиял. – Весь день ничего не ел.

– Правда? А дома тебя разве не кормят?

– Кормят, – сказал мальчик, немного помявшись. – Да вот только вся штука в том, что я ушел оттуда до завтрака.

– И зачем же?

– Ну, дома ничего не было, – ответил Ной. И соврал.

Старик посмотрел на Ноя так, будто ни единому слову не поверил, и у мальчика по щекам пополз румянец. Ной отвернулся и перехватил взгляд одной марионетки на стене. Та немедленно сама перестала на него смотреть, как будто вид мальчика, говорящего неправду до обеда, ей противен.

– Ну, если ты проголодался, – наконец произнес старик, – полагаю, мне лучше тебя накормить. Пойдем-ка со мной наверх. Там мы наверняка найдем такое, что тебе придется по душе.

И он направился в угол лавки, вытянув перед собой правую руку. В тот же миг на стене образовалась ручка, старик повернул ее, и отворилась дверь на лестницу вверх. У Ноя от удивления открылся рот – мальчик был уверен, что еще секунду назад никакой двери там не было, – и он перевел взгляд с нее на старика, потом опять посмотрел на дверь, потом опять на старика и опять на дверь. Вообще-то он бы и дальше так смотрел то на одного, то на другую, покуда старик не положил конец этому безумию.

– Ну? – спросил он, обернувшись. – Ты идешь или нет?

Ной помедлил всего лишь миг. Сколько он себя помнил, ему твердили, что лишь очень глупые мальчики заходят в чужие коридоры с незнакомыми людьми, особенно если никто не знает, что они тут. Папа всегда ему говорил, что мир – очень опасное место для жизни, хотя мама утверждала, что не стоит пугать мальчика, ему достаточно просто помнить, что не все приятные на вид люди действительно приятны.

– По-моему, ты сомневаешься, – тихо произнес старик, словно прочел мысли Ноя. – И правильно. Но я тебя уверяю, беспокоиться тут не о чем. Даже из-за того, как я готовлю, волноваться не нужно. Когда я был моложе, я много раз мимоходом бывал в Париже и многому научился у одного из величайших поваров своего времени. Осмелюсь утверждать, омлет я делаю наравне с лучшими.

Ной так и не понял до конца, правильно он поступает или нет, но в животе у него урчало так же, как и в часах, а те воззрились на него, словно замышляли недоброе, и нетерпеливо постукивали ножкой по прилавку. Голод оказался сильнее – Ной быстро кивнул и поспешил к старику и вслед за ним в открытую дверь.

А за нею он оказался у подножия очень узкой лестницы. Как и все марионетки в лавке, ступеньки и стены здесь были деревянные. По перилам тянулась причудливая резьба, и Ной потрогал ее. Желобки приятно легли под пальцы. Они были очень ровные, как будто их тщательно вырезали, а потом сгладили рубанком, чтобы не осталось случайных заноз. К удивлению Ноя, лестница вела не прямо вверх, как это было у него дома, а шла кругами, поэтому старика впереди Ной не увидел – тот уже свернул. Видеть друг друга они вообще могли, только если их разделяло не больше пары ступенек.

Они лезли и лезли наверх, круг за кругом, еще и еще, пока Ною не стало интересно, на какую высоту они уже забрались. Снаружи казалось, что над самой лавкой всего один этаж, не больше. Но лестница тянулась просто бесконечно.

– Какая до ужаса длинная лестница, – произнес Ной, и голос его задрожал: мальчик пытался перевести дух. – Вы не устаете ходить по ней вверх и вниз каждый день?

– Устаю, разумеется, больше, чем раньше, – признался старик. – Конечно, когда я был моложе, я бегал вверх и вниз по этой лестнице по тысяче раз в день даже не задумываясь. А теперь все иначе. У меня на все уходит больше времени. Здесь вообще-то двести девяносто шесть ступенек. Или двести девяносто четыре. Ровно столько же, сколько в падающей Пизанской башне. Не знаю, считал ли ты.

– Не считал, – ответил Ной. – Но сколько же их, двести девяносто шесть или двести девяносто четыре?

– Вообще-то и столько, и столько, – сказал старик. – У лестницы, смотрящей на север, на две ступеньки меньше, чем у лестницы, смотрящей на юг, поэтому на самом деле все зависит от того, с какой стороны подходить. Ты же бывал в Италии, я полагаю?

– Ой, нет, – покачал головой Ной. – Нет, я вообще нигде не бывал. Дальше, чем сюда, я никуда от дома раньше не уходил.

– А я в Италии провел счастливейшие годы, – с грустью в голосе произнес старик. – Некоторое время даже прожил под самой Пизой и каждое утро бегал к башне, а там поднимался и спускался бегом по лестнице, чтобы не потерять форму. Приятно вспомнить.

– Вы, похоже, во многих местах побывали, – заметил Ной.

– Да, мне очень нравилось путешествовать в молодости. Ноги у меня на месте не стояли. Теперь-то все, конечно, иначе. – Старик повернулся и посмотрел на мальчика. – Но мне кажется, ты уже устал подниматься, верно?

– Немножко, – признался Ной.

– Что ж, – сказал старик, – тогда, наверное, стоит здесь остановиться.

Едва он произнес эти слова, как Ной услышал, как у него за спиной вверх по лестнице кто-то быстро топает, и затаил испуганно дыхание: он был уверен, что внизу никого не осталось. Потом повернулся, боясь того, кто или что может там появиться, а затем ахнул и прижался к перилам. Мимо, пыхтя и сопя, пробежала та дверь, которую они оставили на первом этаже. Дверные щеки смущенно багровели румянцем.

– Простите-извините, – запыхавшись, пробормотала дверь, крепко вжимаясь в стену перед ними. – Заболтался с часами, не уследил за временем. Они как заведутся, так их не остановишь, не так ли?

– Все в порядке, Генри, – ответил старик, протянул руку и повернул дверную ручку. – Боюсь, я нынче не могу себе позволить вторую дверь, – добавил он и посмотрел на Ноя с неловкой улыбкой. – Приходится довольствоваться одной. Очень неудобно, что поделать, но последние десятки лет дела идут медленно.

Ной не сообразил, что на это можно ответить, и довольно долго простоял на лестнице, а потом стряхнул все же удивление и заглянул сквозь Генри в тесную кухню. В ней одновременно были чистота и беспорядок, если такое вообще возможно. А посмотрев на пол, Ной поразился: половиц там было раза в три меньше, чем нужно, между досками зияли широченные щели, и каждая могла бы запросто поглотить восьмилетнего мальчика. Ной всмотрелся, но ничего, кроме глубокой тьмы внизу, не разглядел. Довольно неожиданно, потому что в потолке первого этажа Ной не заметил ничего неподобающего.

– Так что, зайдем? – осведомился старик, шагнув в сторону, чтобы мальчик зашел в кухню первым. Вежливость для него была превыше всего.

– Но… пол, – выдохнул Ной. – Если я туда зайду, я тут же провалюсь.

– Ах да, – вздохнул старик. – Мне следовало объяснить. В прошлом году мне пришлось пустить кое-какие половицы на дрова, когда те у меня закончились. Должен признаться, они были не очень этим обстоятельством довольны, а для меня то был не самый блистательный поступок. Но как бы то ни было, оставшиеся восполняют нехватку прекрасно. Смотри.

И он беззаботно шагнул в кухню, а Ной глядел на него во все глаза. Едва старик сделал первый шаг, все половицы принялись за дело – они подскакивали, прыгали и ерзали, щели между ними постоянно перемещались, но старик ни разу не оступился и не провалился: любая доска оказывалась у него под ногой ровно в тот миг, когда он собирался на нее наступить.

– Как необычайно, – сказал Ной и удивленно покачал головой, после чего решил попробовать сам. Для него половицы устроили то же самое – они срывались с прежних мест и устилали ему путь, чтобы он не успел провалиться во тьму. Только теперь они, казалось, больше скрипят, и Ною почудилось, что он слышит, как они запыхались.

– Не привыкли к двоим, – объяснил старик. – Вероятно, теперь больше устанут. Может, не стоит на них слишком налегать. Итак, сдается мне, – еда!

На стойку выложили еду разных видов, и Ной осторожно двинулся к ней, облизываясь на ходу и прямо-таки истекая слюной. В каком восторге сейчас был бы голодный осел, подумал мальчик, если бы его пригласили на пиршество.

– Прошу, – сказал старик, обводя рукой стойку – Угощайся. Просто бери тарелку и клади себе все, чего пожелаешь. Если не хватит, я уверен, найдется что-нибудь…

– Нет-нет, – быстро ответил Ной. – Этого хватит с лихвой. Большое вам спасибо, сэр.

Его вдруг переполнила нежность к хозяину – и благодарность за такую доброту. Он положил на тарелку холодного мяса, капустного салата, булочку, кусок голландского сыра, пару крутых яиц, несколько сосисок, ломоть бекона, горку хрена и решил, что для начала, видимо, ему хватит. Кучка сочных на вид апельсинов, подскакивая, вся выжималась в графин на краю стойки, и Ной дождался, когда они закончат, а потом налил себе стакан.

– Ну, что бы ты ни делал, спасибо говорить не стоит, – рявкнул один апельсин, ныне выжатый до изможденной и жеваной корки, которая лежала узлом на стойке и сердито смотрела на мальчика.

– Спасибо, – быстро сказал Ной и на всякий случай отошел подальше.

На оконной лавочке сидел деревянный медвежонок в ярко-красном галстуке-бабочке. Седые волосы падали ему на глаза. Ной решил присесть с ним рядом, чтобы поесть, но медвежонок глухо зарычал, когда мальчик к нему направился, и Ной замер, не очень понимая, что же ему делать дальше.

– Садись вот сюда, мальчик мой, – пригласил его старик, показывая на один из двух стульев, стоявших у кухонного стола. Потом немного подумал и взял новое полено и стамеску потолще и поострее той, что была у него внизу. И принялся долбить дерево – сперва осторожно, а потом все увереннее. – Почему бы еще разок не попробовать? – спросил он с улыбкой.

– А сейчас вы что режете? – поинтересовался Ной. – Еще одного кролика?

– Надеюсь, что нет, – ответил старик. – Хотя, раз у меня никогда не получается то, что я собирался делать, кто знает, что из дерева проступит вообще? Но вреда не будет попытаться опять. – Он устроился на другом стуле и, садясь, потер себе поясницу. – Спина болит, – пробормотал он, заметив, что мальчик на него смотрит. – Один из недостатков старости. Но в нем никто не виноват, кроме самого меня. Надо было оставаться как был. А ты, наверное, думаешь, что все стареют, поэтому жаловаться я не имею права.

– Нет, – ответил Ной, ни секунды не колеблясь. – Нет, я вообще так не думаю. Вовсе не все стареют.

Старик пристально посмотрел на него, подумал над словами мальчика, но никаких вопросов больше задавать не стал.

– Ешь, – только и сказал он и показал на тарелку перед мальчиком, заваленную едой. – Ешь, а то нагреется.

Хоть Ной и проголодался, на еду он набрасываться не стал. Мама всегда ему говорила, чтобы он думал о других едоках за столом и не уплетал, как поросенок, которого месяц не кормили. Вместо этого он жевал тихо и медленно, радуясь каждому кусочку, а вся еда была едва ль не вкуснее всего, что он ел в жизни.

– И у меня когда-то был такой же аппетит, – проговорил старик. – Теперь уже не то. Нынче я раз двенадцать в день поем – и мне уже, в общем, хватает.

– Двенадцать? – поразился мальчик. – А мы дома едим всего три. Завтрак, обед и ужин.

– Ох, батюшки, – сказал старик. – Как-то все это неправильно. Твоя жена разве готовить не умеет?

– Моя жена? – Ной не выдержал и расхохотался. – Но у меня нет жены.

– Правда, что ли? И почему? Мне кажется, паренек ты довольно приятный. И на взгляд симпатичный. Пахнет от тебя тоже неплохо. Хотя… – Старик потянул носом воздух и задумался. – Раз уж зашла об этом речь…

– Но мне всего восемь лет, – сказал Ной. – В восемь лет нельзя жениться! Не то чтобы мне хотелось, во всяком случае.

– Правда? – переспросил старик. – Отчего ж нет, могу ли я спросить?

Ной немного поразмыслил.

– Ну, может, и женюсь, когда стану очень старым, – наконец сказал он. – Лет в двадцать пять. У меня в классе есть одна девочка, Сэра Щупли, она мой четвертый лучший друг, и я полагаю, однажды мы с ней поженимся, только это будет еще не скоро. – Ной огляделся и прикинул, насколько мала эта кухонька: похоже, она приспособлена только для одного человека. – А вы? – спросил он. – Вы разве не женаты?

– О нет, – ответил старик и покачал головой. – Нет, я так и не встретил подходящую девушку.

– Значит, вы тут живете один?

– Да. Хотя общества мне хватает с головой. Александр и Генри, к примеру, с которыми ты уже познакомился.

– Часы и дверь? – уточнил на всякий случай Ной.

– Да. А есть и другие. Много других. Я уже и счет им потерял, вообще-то. Ну и конечно, у меня есть мои марионетки.

Ной кивнул и стал есть дальше.

– Очень вкусно, – произнес он, набив едой рот. – Извините, – добавил он и хихикнул.

– Все в порядке, – ответил старик. Он подержал полено на вытянутой руке и сдул с него стружки. Осмотрел со всех сторон и, похоже, остался доволен, после чего вновь взялся за работу. Стамеска его делала аккуратные и точные надрезы в дереве. – Мало что так радует глаз, как голодный мальчик за едой, – заметил он. – Стало быть, если у тебя нет жены, живешь ты тоже один?

Ной покачал головой.

– Нет, я живу с моей семьей, – ответил он, и вилка его застыла на миг в воздухе, едва он о них подумал. – Точнее, раньше с нею жил, – поправился он. – До того, как ушел, то есть.

– И больше там не живешь?

– Нет, я ушел нынче утром. Повидать мир и пуститься в приключения.

– Ах, с хорошим приключением ничто не сравнится, – улыбнулся старик. – Я однажды отправился в Голландию на выходные – и задержался там на год после того, как ввязался в заговор по свержению правительства.

– Не могу даже вообразить, что сам во что-нибудь такое ввяжусь, – сказал Ной, которого политика не интересовала ничуточки.

– А твои родители были довольны, что ты уходишь из дома?

Ной ничего не отвечал довольно долго, а потом посмотрел к себе в тарелку. На его лицо набежала тень, а еда вдруг показалась далеко не такой аппетитной, как всего секунду назад.

– Запросто можешь не рассказывать мне того, чего не хочешь, – произнес старик. – Я ведь и впрямь немного знаю, каково приходится восьмилетним людям. В конце концов, и мне когда-то было восемь лет.

Ной задумался. Человек этот до того стар, что удивительно, если он помнит, как ему было в возрасте Ноя.

– А в восемь лет вы когда-нибудь убегали из дома? – спросил он, подняв голову и громко сглотнув. Думать об этом ему вовсе не хотелось, потому что стоит начать – и он моментально расстроится. Он пытался не думать об этом с тех самых пор, как проснулся рано утром, но у мыслей была жуткая привычка снова и снова возникать где-то в пальцах на ногах, добегать до коленок, проникать через ноги в спину и наперегонки мчаться к мозгу, а оттуда отправлять в его глаза такие картинки, на какие Ною совсем не хотелось смотреть.

– Я мальчиком много чего делал, – сказал старик. – И далеко не все было разумно.

Ною вполне понравилась мысль поделать то, что не очень разумно, и он собирался расспросить старика об этом подробнее, но тут заметил деревянный сундучок, стоявший на полу у самых его ног. Ной немного удивился, что, садясь за стол, он никакого сундучка не заметил, – тот был украшен весьма причудливой резьбой и походил на всякие антикварные штуковины, которые его мама вечно разглядывала в лавках и жалела, что такое нельзя купить домой. Сверху на нем была вырезана марионетка – совсем не похожая на те, что висели внизу на стенах, и Ной нагнулся получше ее рассмотреть.

– Это вы сделали? – спросил он, глянув на старика, и тот покачал головой.

– О нет, – ответил он. – Нет, не я. Я не такой хороший мастер. Резьба тут, как видишь, очень тонкая.

– Великолепно, – произнес мальчик и, дотянувшись, погладил рукой вырезанные линии. Кукла на крышке выглядела очень бодрым пареньком. У него было длинное цилиндрическое тело, на голове – остроконечный колпак. А ноги – примечательно худые; вряд ли он долго бы на них простоял и не свалился.

– Ты удивишься, – сказал старик, точно прочел мысли мальчика. – Если резать марионеток из очень старого дерева, оно такое крепкое, что не сгниет целую вечность. Нужно лишь правильно к нему относиться. Эта кукла, возможно, смогла бы добежать до края земли и обратно, а в конце на ней бы потребовалось только лак освежить.

– Если сундучок не вы сделали, – спросил Ной, – то кто?

– Мой отец, – ответил старик. – Очень давно. Я много лет внутрь не заглядывал. В нем очень много воспоминаний, а иногда бывает очень трудно смотреть на остатки прошлого. Даже краем глаза глянуть – уже грустно. Или чего-нибудь жаль.

От всех этих слов Ною стало еще любопытнее, что же лежит в сундучке, и он посмотрел на него, закусив губу. А затем поднял голову. Судя по глазам, ему до ужаса хотелось в него заглянуть.

– А можно я открою? – спросил он, решив, что проще всего будет задать честный вопрос. – Можно посмотреть, что внутри?

Старик собрался было что-то ответить, но отвернулся. На его лице читалось смятение, словно он вовсе не был уверен, готов ли он выпускать на свет воспоминания из сундучка. Ною не хотелось мешать хозяину, пока тот решает, и он не произносил ни слова, пока старик снова не посмотрел на него и не улыбнулся, а затем и не кивнул.

– Если хочешь, – тихо сказал он. – Только бережнее с тем, что отыщешь внутри. То, что в нем лежит, для меня очень ценно.

Ной с восторгом закивал, нагнулся и поставил сундучок на стол перед собой. На боках его была вырезана та же марионетка, что и на крышке, и ее окружали иностранные на вид сооружения. Ной точно видел такие у себя в учебнике географии. Одна немного походила на Эйфелеву башню в Париже, другая – на римский Колизей. Мальчик взялся за края крышки и бережно поднял ее, затаив дыхание. Он был уверен, что внутри окажется что-то необычайное.

Но, к его большому разочарованию, внутри лежали другие марионетки.

– Ой, – сказал он.

– Ой? – переспросил старик. – Что-то не так?

– Ну, я думал, там будут фотографии, – ответил Ной. – Мне нравятся фотографии. Или старые письма. А тут только куклы. Как внизу. Они, конечно, очень симпатичные, – добавил он, не желая показаться грубияном. Потом вытащил одну и внимательно ее рассмотрел. – Я просто думал, здесь будет что-нибудь другое, только и всего.

– Ах, но они и так другие, – улыбнулся ему старик. – Все марионетки внизу вырезал я.

А эти – последние из тех, что делал мой отец. Как и огромное дерево снаружи, они напоминают мне о нем. Это все, что мне от него осталось.

– Ну, они и впрямь, наверное, очень интересные, – сказал Ной. Теперь ему стало еще любопытнее. – А вы разве не хотите перенести их вниз, ко всем остальным?

– Нет, этого я сделать не могу, – ответил старик. – Отцу бы не понравилось. Понимаешь, здесь каждая рассказывает историю. Свою, особую историю. Поэтому их нужно держать вместе.

– А мне нравятся истории, – с улыбкой сказал Ной и взял одну куклу наугад. Она изображала довольно кряжистую женщину с несколькими подбородками и весьма гневным лицом. – Какую вот эта рассказывает?

– О, это миссис Бляхе, – хохотнул старик. – Моя первая учительница.

– Вы у себя держите такую куклу? Свою первую учительницу? – От удивления брови Ноя сами полезли на лоб. – Вам тогда, наверное, очень нравилось ходить в школу.

– Не всегда, – ответил старик. – Ходить в школу вообще не я придумал. Это все Паппо. Мой отец то есть, но это уже совсем другая история. Я вполне уверен, что тебе неинтересно, как я туда попал.

– Наоборот – еще как, – выпалил Ной.

– Правда? – удивился старик и весь просиял. – Ну, тогда ладно. Но расскажу вкратце. Так, с чего бы начать? Вот в чем вопрос. Наверное, еще с леса. – Он с минуту подумал, затем быстро кивнул, точно мысль и впрямь была разумна. – Да, – сказал он. – Начнем из лесу.

Глава седьмая

Миссис Бляхе

Именно мой отец, Паппо (начал старик), решил, что нам нужно съехать из уютного домика на лесной опушке и перебраться глубже в леса. Деревья там были такие старые, что из них получались игрушки и марионетки получше. Он вырезал их каждый день, а кроме того, ему нравилась мысль начать все заново. В тот год жизнь наша так изменилась, что когда мы услышали про деревню – немного дальше первой и чуть в стороне от второй, – подумали, что в ней прекрасно будет начать новую жизнь.

Мне тогда было всего восемь лет, но обычной жизнью я еще толком и не жил. Понимаешь, я был очень проказлив, что для мальчишек моего возраста вполне обычно, и, как правило, из-за этого попадал в жуткие переделки. Вечно сталкивался с какими-то необычайными людьми, и они завлекали меня в разные неприятности. Я был из тех мальчишек, которые пойдут купить бутылку молока – а окажутся в бродячем цирке: их непременно привезет туда жестокий похититель. Или попадут в услужение к тому, кто им желает только зла. Всякий раз, когда я выпутывался из таких передряг, я давал Паппо слово, что никогда больше не буду отвлекаться и увлекаться, но рано или поздно слово это все равно нарушал. Гордиться тут нечем, но вот такой уж я был, чего греха таить.

Но когда мне исполнилось восемь, я решил постараться и быть послушным мальчиком. И чтобы как-то отметить это решение, Паппо счел, что неплохо будет начать жизнь заново в таком месте, где ни его, ни меня никто не знает.

– После всего, что случилось, – сказал Паппо, объясняя мне свой план, – кажется, такая перемена не повредит нам обоим. Оба начнем все с чистого листа.

Поэтому однажды утром, не успело еще и солнце встать, собаки – проснуться, а роса – выпасть на полях, мы отправились в путешествие через лес. И по дороге даже не задерживались ни с кем поговорить, а остановились, лишь когда добрались до этой вот деревни.

Паппо спросил, чувствую ли я здесь себя как дома, и мне даже задумываться ни на миг не пришлось.

– Да, – ответил я. – Да, мне кажется, что да.

Первым здесь мы встретили молодого осла. Он щипал траву, росшую вдоль деревенской улочки, и наше прибытие его встревожило. Проглотив последний клок, он подбрел к нам поздороваться.

– Перебраться сюда хотите, а? – спросил осел. Ему, похоже, очень понравилось, что рядом может поселиться мальчик его лет, который время от времени будет брать его на прогулки по окрестным полям. – Могу лишь сугубо рекомендовать. Хии-хоо! Я сам живу тут вместе со своим стадом с рождения. Нас здесь около дюжины, но если вам понадобится поскакать галопом, лучше меня никого не найти. Я бегаю быстрее. И никогда не сброшу. А кроме того, лучше всех умею поддержать беседу. Хии-хоо! У вас с собой колбасок случайно не найдется?

– Очень любезное предложение с вашей стороны, – ответил ему Паппо, не успел я и рта раскрыть, и потащил меня дальше по улице, а там принялся быстро постукивать по земле своим посохом, нюхать воздух и дышать полной грудью, становиться на четвереньки, трогать руками траву и кусты, росшие вдоль тропы. После чего провел немало кратких, но содержательных бесед с различной живностью, регулярно тут ходившей по своим делам, – и все это к вящему смятению осла, который, судя по виду, очень надеялся, что мы не передумаем.

– Твой отец хочет все знать наверняка перед тем, как решить, да? – спросил осел у меня. Подбредя, он как-то загадочно обнюхал мне карманы – словно что-то искал в них.

– О да, – ответил я. – Паппо надеется, что мы поселимся тут навеки.

– Ох, а я надеюсь, что он выберет эту деревню, – сказал осел. – Если так и будет, ты ко мне почаще приходи в гости, ладно? Я тут лучший, я уже говорил? А когда станешь меня навещать, приноси с собой чего-нибудь поесть. Никогда нельзя пускаться галопом на голодный желудок.

Деревня, судя по всему, оказалась подходящей, потому что, вернувшись к нам с ослом, Паппо довольно кивнул и обнял меня.

– То самое место, мальчик мой, – сказал он. – Как раз для нас. Я в этом уверен. Здесь мы можем быть счастливы.

– Хии-хоо! – закричал осел, придя от этого известия в восторг. – Хии-хоо! Хии-хоо!

И вот так вот, не тратя больше ни минуты, Паппо взялся строить нам новый дом – кирпич за кирпичом складывал его собственными двумя руками. Не самый блестящий его замысел – как бы хорошо ни умел он работать стамеской по дереву, каменщик из него был никудышный. Поэтому домик и выглядит так необычайно: и стены у него не совсем ровные, и окна торчат во все стороны.

– Это ничего, – сказал я, когда мы устроились над лавкой игрушек: мне очень не хотелось, чтобы он расстраивался. – Стоит – и ладно, а остальное неважно.

– Наверное, да, – ответил он. – А теперь пора подумать о твоей школе.

– Вообще-то нам о ней не надо думать, правда? – спросил я.

– Еще как надо, – сказал он. – Ты и так уже столько пропустил в своем образовании и очень отстал от сверстников. А так не годится, верно?

– Без разницы, – пожал плечами я, а Паппо нахмурился и покачал головой.

– Я думал, ты впредь будешь послушным мальчиком, – сказал он, и в голосе его я уловил нотку разочарования.

– Я и так послушный, Паппо, – сказал я – и тут вспомнил обо всех своих обещаниях. – Прости меня. Конечно, я пойду в школу, если ты хочешь. Хотя бы похожу в нее.

И вот, пока я не передумал, Паппо зашел к местной учительнице миссис Бляхе и спросил, не найдется ли у нее в классе местечка для меня.

– Разумеется, мы всегда рады новеньким, – ответила она и вся разулыбалась нам. У нее даже щеки порозовели, ведь Паппо был мужчиной очень видным, а мистер Бляхе в сентябре прошлого года убежал из дома с бродячим цирком. – И у нас осталось несколько свободных мест. Мы будем в полном восторге, если ваш сын станет учиться с нами. А разве супруга ваша не заглянет к нам тоже поговорить об образовании мальчика? – спросила она, вся подавшись вперед и накручивая на палец локон. – В таких жизненно важных вопросах необходимо участие всех родителей, я считаю.

– У меня нет супруги, – ответил Паппо и немного замялся: все и без того было сложно, и ему не хотелось создавать дополнительные трудности там, где это не было совершенно уж необходимо.

– Ну, неважно, – сказала миссис Бляхе, придя в полный восторг от того, что для ее авансов у нее не будет соперницы. – У нас тут всякие дети есть. Например, девочка, первые пять лет прожившая в джунглях, – она до сих пор разговаривает на странной смеси английского с обезьяньим. Ее зовут Дафни. Я уверена, ты с ней крепко подружишься.

– Это мы еще посмотрим, – неуверенно ответил я.

– А еще есть мальчик, который раньше был слоненком, но ему удалось вырваться из такой жизни перед самым Рождеством, – продолжала миссис Бляхе. – По-моему, это было как-то связано с исполнением целой череды желаний. Но он до сих пор не освоился и, честно говоря, выглядит не совсем благополучным ребенком. За обедом по-прежнему пытается есть носом, а от этого случается беспорядок.

– Какая гадость, – сказал я, и миссис Бляхе уставилась на меня. Лицо у нее стало чуть более неприязненным.

– Какой норовистый у вас мальчик, – произнесла она.

Наутро я впервые вошел в класс, и все ученики тут же повернулись и стали меня разглядывать – все мальчики, все девочки, все столы и все стулья. Даже классная доска, страдавшая близорукостью, спрыгнула со своих крючьев и подскочила хорошенько меня обнюхать, после чего, отряхивая мел, снова отбежала к стене и пробормотала:

– Нет, этот не годится. Этот не годится никуда.

– Тут место занято, – произнес неприятного вида юнец, которого звали Тоби Славни.

Он считал себя лучшим в классе – всегда садился перед самым носом учителя, чтобы подмазаться, и теперь, когда зашел я, сдвинул свои учебники на пустую половину стола.

– Мне до ужаса жаль, – произнесла довольно невзрачная на вид девочка по имени Марджори Буженинг. Волосы у нее на голове были стянуты в два поросячьих хвостика розовыми ленточками. Девочки, сидевшие вокруг нее, захихикали. – Но я боюсь, и это место занято. И не заговаривай со мной, будь так добр. Я не вступаю в разговоры с незнакомыми людьми.

Я шел дальше по проходу, и меня все больше охватывало отчаяние. Мальчики и девочки – один за другим, одна за другой – отвергали меня. Наконец я дошел до последнего ряда и с надеждой посмотрел на последнее оставшееся место.

– Можешь здесь сесть, если хочешь, – сказал сидевший рядом мальчик, которого звали Джаспер Беннетт. Все лицо его украшали злые синяки и шишки. Он убрал все с другой половины стола и придвинул второй стул.

Я с облегчением уселся и, повернувшись, благодарно улыбнулся моему новому соседу. Джаспер посмотрел на меня, поморгал, разглядывая хорошенько, и в глазах его набухли озера слез.

– Меня все здесь тоже ненавидят, – помолчав, сказал он.

– Джаспер! – завопила миссис Бляхе, шлепнув тряпкой по столу, и кинула в Джаспера куском мела. Тот отскочил от его уха и упал на пол, а там, кряхтя, поднялся и пошагал обратно к учительскому столу. – Я ведь уже предупреждала тебя насчет разговоров на уроках, правда? Правда или нет?

– Да, мисс… – начал было Джаспер, но миссис Бляхе его оборвала.

– Джаспер! – взревела она. – Никаких разговоров!

Я далеко не сразу подружился с остальными учениками – а все из-за того, что никого не знал так долго, как знали друг друга они.

– Мы тут новеньких не любим, – объяснил мне как-то днем Тоби Славян. Он подошел и уселся на край моего стола, а потом взял мой деревянный пенал, который мне вырезал Паппо. – Ты не мог бы ходить в школу где-нибудь еще? Класс в целом – против тебя.

– Но тут же нет никакого «еще», – пожал я плечами в ответ. – В деревне только одна школа. Ты же не хочешь, чтобы я учился с ослами.

– А это мысль, – сказал Тоби Славян.

– Я обещал Паппо, что отныне буду ходить сюда каждый день, – стоял на своем я.

– Так ты мне перечишь, а? – крикнул он и повернулся ко всем своим друзьям, которые немедленно пришли к выводу, что это смертельное оскорбление.

Ученики дождались большой перемены, и все напрыгнули на меня, стали выкручивать мне руки и вырывать мне волосы в отместку Когда я наконец выбрался из этой кучи-малы, то весь был в шишках и царапинах, – жалкое зрелище представлял я в тот день по дороге домой. Даже Джаспер Беннетт, которого больше не третировали, потому что мальчишки нашли себе нового козла отпущения, на меня бросался. А это лишь доказывало, что ни на этом свете доверять никому нельзя, ни на том.

– Этого бы ни за что не произошло, останься ты таким, как был, – сказал мне вечером Паппо, когда заклеивал пластырем все мои раны и промывал царапины, чтобы не случилось инфекции. – Теперь тебе нужно быть осторожнее. Придется постараться и подружиться с другими мальчишками, а не драться с ними.

Назавтра Паппо отправился беседовать с миссис Бляхе об этой ситуации, и она заверила его, что постарается сделать так, чтобы ко мне никто не приставал, но мальчишки есть мальчишки, знаете, поэтому ничего тут особо не поделаешь. Она сказала: если я хочу, чтобы в школе мне было хорошо, мне придется постоять за себя, потому что в конечном итоге помочь мне не сумеет никто, кроме меня самого.

Честно говоря, Ной Морсвод (сказал старик), совет этот был не очень полезный.

Глава восьмая

Ной и старик

– Так зачем тогда ваш папа вырезал миссис Бляхе? – спросил Ной, держа марионетку в руках и дергая за проволоку Кусочек мела вылетал у нее из кулака довольно далеко, а потом втягивался обратно ей в цепкие лапы.

– Я думаю, в подарок, – ответил старик. – Он решил, наверное, что если будет с ней любезен, она мне как-нибудь поможет. Но мне кажется, она восприняла это как-то иначе, что, в свою очередь, привело к целой цепочке романтических недоразумений, которые, сдается мне, лучше оставить на следующий раз. В общем, никак особо мне она не помогла, и в этом было все дело. Но, как выяснилось, она была права. Мне действительно пришлось хорошенько стоять за себя. Ты, вероятно, тоже вынужден это делать.

– Я? – Ной удивленно посмотрел на него. – Почему вы так решили?

– А ты разве убежал из дома не потому, что тебя травили? По мне, это единственное очевидное объяснение.

– О нет, – ответил Ной и покачал головой. – Нет, у меня в школе полно друзей, и мне очень обидно за вас, если у вас их не было. У нас в классе есть мальчик по имени Грегори Рыбб, так вот его постоянно дразнят за то, что все «Р» он произносит как «У».

– А это ведь не очень приятно, да? – спросил старик. – Ты же его не дразнишь, я надеюсь?

Ной пожал плечами и посмотрел в пол.

– Иногда, – ответил он и немного покраснел. – Я нечаянно.

– Гм-м, – покачал головой старик. Он по-прежнему долбил полено, а потом вытянул его на руке к свету и хорошенько осмотрел. – А как тебе кажется, ты будешь скучать по этим своим друзьям? – спросил он.

– Пока не скучаю, – ответил Ной и подумал обо всех играх и приключениях, что у него с ними были. – Но, наверное, со временем буду. Они все-таки у меня очень хорошие друзья.

– Но ты все равно от них убежал?

– Кто сказал, что я убежал? – спросил Ной.

– САМ СКАЗАЛ! – рявкнул деревянный медвежонок в красном галстуке-бабочке. Он на миг привстал с сиденья, ткнул в Ноя пальцем и для пущей убедительности несколько раз потряс им в воздухе, а потом безжизненно рухнул на место, как будто ничего и не произошло.

Ной уставился на него, раскрыв рот, после чего перевел взгляд на старика.

– Что-то не так? – как ни в чем не бывало осведомился старик.

– Медвежонок, – ответил Ной. – Он на меня накричал.

– Да, иногда он бывает ужасный грубиян. – Старик покачал головой. – Я бранил его за грубость к посторонним, но, боюсь, такова его природа. Я с этим ничего поделать не могу. С таким же успехом можно просить белочку не подпевать птицам на рассвете. В общем, суть в том, что ты убежал из дома, так?

– Да, – признался Ной.

– Не хочешь мне рассказать, из-за чего?

Ной покачал головой и снова сунул руку в сундучок. На сей раз он вынул новую марионетку – дядьку в спортивном костюме. Мальчик дернул за проволоку, и свисток, который дядька держал в левой руке, поднялся к его губам и издал пронзительный писк: «пи-пи», хотя откуда взялся воздух, для этого необходимый, так и осталось загадкой.

– Как необычайно! – произнес Ной Морсвод.

– А, это у нас мистер Свистл, – рассмеялся старик. – Если б не он, всего, что со мной потом произошло в жизни, запросто могло бы и не произойти. Он меня всем этим заинтересовал, понимаешь.

– Чем заинтересовал? – спросил Ной.

– Бегом, – ответил старик. – Видишь ли, в молодости я был великим бегуном. Глядя на меня сейчас, такого не скажешь, я медленно ковыляю вверх-вниз по этой лестнице, но тогда меня знал весь мир. И насколько быстро я могу бегать, первым понял мистер Свистл.

Глава девятая

Взапуски

Прошло несколько недель (сказал старик), и я уже начал подумывать, не отказаться ли мне от этой никудышной школы вообще. Никаких хоть сколько-нибудь стоящих друзей у меня не было, а Тоби Славни что ни день все больше и больше усложнял мне жизнь. Однажды он подпилил ножки у моего стула, я сел на него – и упал на пол. Было очень больно. В другой день он укрепил на двери ведерко с лаком, поэтому, когда я вошел, оно опрокинулось на меня, и на той неделе мне пришлось мыться аж два раза. Он крал у меня тетрадки с домашними заданиями и ел мои яблоки, связывал вместе шнурки у меня на ботинках и коверкал мое имя. Говорил, что я прилетел из открытого космоса, а вместо мозгов у меня в голове конфитюр. Сзади в брюки запустил мне лягушку, а спереди – хорька. Оказалось, это гораздо смешнее, чем даже он себе представлял. О, я мог бы и дальше перечислять все то ужасное, что он мне устраивал. Как-то раз весь день ходил рядом со мной в свитере, на котором была нарисована стрелка, показывавшая в мою сторону, и под нею написаны слова: «Я С ДУРАЧКОМ». По средам все утро разговаривал со мной только по-японски, который знал довольно неплохо, и я даже начал разбирать отдельные слова. В кашу мне сыпал соль, а в бутерброды – сахар. Убедил всех в классе один день носить шляпы, чтобы я чувствовал себя белой вороной. Присылал мне цветы и подписывал открытки в букетах огромными поцелуями от какой-то Алисы. Ужас, ужас, ужас. Я начал бояться ходить в школу и думал, что хуже быть не может.

Может.

Стояло утро вторника. Миссис Бляхе расхаживала по классу и рассуждала о том, на какие работы мы все можем устроиться, когда вырастем. Вероятно, это было несколько преждевременно, поскольку нам всем в то время было по восемь лет, но она говорила, что уже сейчас нужно строить планы на будущее. Ей хотелось знать не только кем мы собираемся стать, когда вырастем, но и кем работают наши родители сейчас.

– Мой папа – звезда мирового кино, – сказала Марджори Буженинг, – а мама – астронавт. Я сама надеюсь стать летчиком-вертолетчиком.

– Очень хорошо, Марджори, – одобрительно кивнула миссис Бляхе. – А ты, Джаспер Беннетт? Чем занимаются твои родители?

– Мой папа изобретает средство от насморка. А мама – заклинатель лошадей. Сам же рассчитываю на рукоположение в церковный сан.

– И если ты всерьез этого хочешь, то непременно добьешься своей цели, – объявила счастливая миссис Бляхе. – Мэттью Байрон, а ты?

– Мой папа руководит вооруженными силами, – ответил Мэттью, – а мама помогает людям избегать уплаты подоходного налога. Я собираюсь быть профессиональным футболистом и буду им до тридцати четырех с половиной лет, после чего все свои силы приложу к тому, чтобы стать поэтом-лауреатом.

– Грандиозно! – улыбнулась миссис Бляхе. – Тоби Славни, я уверена, что и твои родители служат тебе отличным примером.

– Служат, – признал Тоби. – Знаете, есть такие горки – желоба, которые кружат, и кружат, и кружат, а когда вылетаешь с другого конца, сразу плюхаешься в бассейн?

– Знаю, – сказала миссис Бляхе.

– Так вот, их изобрел мой папа.

– Чарующе, – произнесла миссис Бляхе. – А мама у тебя что делает?

– Она изобрела бассейны. Так они и познакомились.

– Разумеется. Ну а ты сам? Кем ты хотел бы стать, когда вырастешь?

– Спортсменом, – ответил Тоби Славни. – Я же, в конце концов, бегаю быстрее всех в школе. – И он самодовольно улыбнулся, а весь класс ему с чувством зааплодировал.

– Это правда, – согласилась миссис Бляхе, тщательно оглядывая учеников. – Ну что, все? Никого не забыли?

Все до единого мальчики и девочки закивали – кроме меня, о чем я тут же пожалел. Потому что миссис Бляхе это заметила и показала на меня.

– Приношу свои извинения, – сказала она. – А чем занимаются твои родители?

Я нервно сглотнул и встал.

– Мой отец делает игрушки, – сказал я. – Главным образом – марионетки, но не только. У него хорошо получается что-то делать руками.

– Очаровательно, – вымолвила миссис Бляхе. – Игрушки всем нужны. Ну, лет до тридцати, во всяком случае. А мама у тебя что делает? (Я немного удивился, что она об этом спрашивает, и на миг потупился.) Ой, ну конечно, – спохватилась она. – Мне очень жаль. Я забыла. У тебя ведь нет мамы, да?

– Нет, мисс, – ответил я.

– Она умерла?

– Нет, мисс, – ответил я.

– Убежала?

– Нет, мисс, – ответил я.

Учительница, похоже, удивилась такому повороту и нахмурилась.

– Так где же она тогда? Она же не могла в воздухе растаять, правда?

– У меня никогда не было мамы, – ответил я.

– Не было мамы? – воскликнул Тоби Славин, повернулся и уставился на меня в изумлении. – Ничего нелепее я в жизни не слыхал.

– Значит, ты не слышал свой голос, когда поешь. – Я поразился собственной храбрости. Мало того, что я осмелился ему что-то сказать, – я сделал это так, что он не знал, как мне ответить, потому что просто уставился на меня и стал тихо закипать.

Но я знал, что этим дело не кончится. И, само собой, всего через пару часов на школьном дворе он подскочил ко мне и отвесил подзатыльник в награду за мою дерзость.

– Как это – мамы не бывает? – спросил он. – Не из дерева же тебя выдолбили.

– Да вот так вот, – ответил я. – Мамы у меня никогда не было. А у тебя никогда не было мозга. У всех нас есть такое, что отличает нас от других.

И началось! Может, долгие месяцы придирок привели меня к тому, что больше я терпеть уже не мог. Тоби Славни уставился на меня и удивленно хохотнул, а потом взрыл ногой землю, как бык перед броском, – и кинулся на меня. Мы с ним покатились по земле большим кулем – замелькали кулаки, полетели клочья волос, а все столпились вокруг и подзуживали нас, в полном восторге от такого редкого зрелища – настоящей драки.

Я молотил, ничего вокруг не видя, а когда нас наконец разняли – вмешался мистер Свистл, школьный организатор спортивных игр, – я с восторгом обнаружил, что расквасил Тоби Славни нос, хотя без особой радости убедился, что у меня распухли уши, под глазом синяк и глаз этот уже начал заплывать.

– В чем тут у вас дело? – спросил мистер Свистл. – У меня на игровой площадке дерутся мальчишки? Не потерплю! Из-за чего вообще у вас эта драка?

Я не выдержал и заорал во весь голос:

– ОН СЧИТАЕТ СЕБЯ ЛУЧШЕ МЕНЯ! А ОН НЕ ЛУЧШЕ!

– А вот и лучше, – сказал Тоби Славни.

– Нет, не лучше, – парировал я.

– Лучше, – сказал Тоби Славни.

– Не лучше.

– Лучше.

– Нет.

– Ладно, ладно, – утихомирил нас обоих мистер Свистл. – Хватит уже, оба. Послушай, – обратился он ко мне, – Тоби Славни – одна из самых ярких звезд этой школы. В конце концов, на последнем Дне спорта у нас он завоевал четыре золотых медали. Быстрее него никто не бегает. Если он говорит, что в этом он лучше тебя, ты же не станешь с этим спорить, правда? Ну а ты, – повернулся он к Тоби, – мог бы держаться и поскромнее.

– Вы правы, – ответил Тоби Славни и протянул мне руку. – Мне следует просто смириться со своим превосходством и не смотреть свысока на тех, кто хуже меня.

– Я б тебя обогнал взапуски, – пожал плечами я, даже не подумав перед тем, как слова вылетели у меня изо рта.

Весь школьный двор затих, как только я это сказал, и молчал чуть ли не целый час. И лишь когда у мистера Свистла заурчало в животе, все как-то встряхнулись.

– Стыд и позор, – покачал он головой и посмотрел на меня с огромной жалостью. – Такие возмутительные вещи говорить.

– Но это же правда, – сказал я.

– Неправда, – возмутился Тоби Славни.

– А вот и правда, – ответил я.

– Довольно! – крикнул мистер Свистл. – Если ты считаешь себя бегуном получше самого блистательного спортсмена, выращенного этой школой со времен великого Дмитрия Капальди, есть лишь один способ это подтвердить. Устроим состязание!

И вся школа завопила от радости и тут же с необычайной скоростью разделилась на две шеренги. Мальчики встали по одну сторону, девочки – по другую и уставились друг на друга с обычной смесью страха и любопытства. А между ними в голове обеих шеренг стояли Тоби Славни и я, а уже между нами – мистер Свистл. Из школы выбежала миссис Бляхе с парой кедов.

– Это кеды Тоби, – произнесла она, запыхавшись. – Он не может бегать без своих счастливых кедов.

– А у тебя кеды с собой? – спросил у меня мистер Свистл, глядя на мои подбитые башмаки.

– Нет, сэр, – ответил я. – Но это неважно. Если нравится, пусть в них бежит. Я его все равно обгоню.

– И отлично. И надену, – сказал Тоби Славни, надевая свои кеды.

Мы присели в положении низкого старта.

– Внимание, мальчики, – сказал мистер Свистл. – Видите вон ту яблоню вдали? До нее отсюда полмили. Первый, кто принесет мне с нее яблоко, будет объявлен победителем. Готовы?

– Готовы, сэр, – крикнули мы, и я подумал, во что же это я такое впутался, я ж никогда в жизни не бегал ни с кем наперегонки, а тем паче – с Тоби Славян, который и впрямь бегал очень быстро.

– Внимание?

– Есть внимание, – ответили мы, и я нервно сглотнул, вглядываясь вперед, в дерево, и думая: что бы ни случилось, я постараюсь не упасть в грязь лицом и сильно не отстать.

– Марш!

Я рванул с места, не глядя ни вправо, ни влево, совершенно не представляя себе, насколько мог уйти вперед мой соперник, и, добежав до дерева, схватил яблоко, крутнулся на месте и ринулся обратно. Лишь сунув яблоко в протянутую руку мистера Свистла, я понял, как притихли две шеренги зрителей. Обернувшись, я увидел Тоби Славни – он остановился всего в нескольких метрах от нас и глядел на меня изумленно. Он едва успел отбежать от нашей стартовой позиции, а я уже сгонял туда и обратно.

– Боже праведный, – произнес мистер Свистл, качая головой. – Вот так неожиданность.

Глава десятая

Ной и старик

– Значит, вы победили? – спросил Ной. – Вы его обставили?

– Обставил, – улыбнулся старик. – И поверь мне, я был этим ошарашен точно так же, как и все прочие. Я даже вообразить не мог, что выиграю эту гонку, но выяснилось, что я – прирожденный спортсмен, быстрейший бегун, которого только знала деревня. И надо отдать должное Тоби Славни – он признал это и потом меня тоже поздравил.

– И вы, наверное, после этого стали друзьями не разлей вода? – спросил Ной.

– О нет, – покачал головой старик. – Нет, мы терпеть друг друга не могли. Третировать меня прекратили, это правда, но мы с ним больше никогда не разговаривали. Боюсь, история про него тут и заканчивается. А моя – только начинается. Мир готов был пасть к моим ногам.

– И поэтому ваш папа вырезал вот его? – спросил Ной, подняв повыше фигурку мистера Свистла. – Раз это он сделал так, что вас перестали дразнить?

– Вроде того, – ответил старик. – Но Паппо он не очень нравился. Он говорил, что если б не этот учитель, я бы остался дома на все последующие годы, никуда бы не убегал и не бросал его в одиночестве. Понимаешь, он очень скучал без меня, когда меня не было. Мы с ним переехали в лес для того, чтобы я перестал попадать в неприятности, но оказалось, что я просто нашел их новую разновидность. Он смастерил эту куклу, чтобы можно было на нее смотреть и вытрясать из нее душу, когда он на меня сердится.

– Как необычайно, – сказал Ной, кладя марионетку на стол рядом.

– Видишь ли, мистер Свистл сразу же понял, что у меня чрезвычайно сильные ноги, и записал меня на футбол и регби, на теннис и лакросс, на бадминтон и хоккей на траве, нырять и прыгать с парашютом, сплавляться на плотах и ездить на велосипеде, завербовал на автогонки и синхронное плавание, баскетбол и бег, скалолазание и греблю, предложил ходить под парусом и стрелять из лука, играть в бейсбол и заниматься боксом… И вскоре я стал величайшим спортсменом, которого видела эта деревня. Тренер по поло даже пригласил меня на тренировки, но тут уж я покачал головой. «Нет, поло меня не интересует», – сказал я.

– Я не встречал людей, которые бы занимались столькими видами спорта, – сказал Ной.

– Да, но больше всего мне нравилось бегать, – сказал старик. – Каждый день мистер Свистл засекал время, когда я выбегал из ворот школы, бежал по дороге, в лес и снова из лесу, вдоль по улице через всю деревню, мимо моего друга осла и назад на школьный двор. И говорил, что у меня потенциал больше, чем у всех мальчиков, которых он видел в жизни, а он видел их всех. «Но вот тебе совет, – говорил он мне, нагнувшись и нажав ладонью мне на плечо. – Если хочешь, чтобы результат был лучше, – бегай быстрее».

– Совет, похоже, дельный, – сказал Ной, поразмыслив.

– Еще какой. И я бегал быстрее. На школьном Дне спорта я выиграл все забеги, что только были в расписании соревнований, и к концу дня вокруг меня собрались все мальчики, водрузили меня себе на плечи, чтобы триумфальным маршем пронести по всем деревенским улицам, но я решил, что они снова хотят меня побить, и как мог быстро убежал от них – а это получилось очень быстро – и никаких наград тогда не получил. А через несколько месяцев в деревне проводили ежегодный марафонский забег, который так и назывался, «Длинный», и я выиграл его с таким результатом, который был на пятнадцать процентов лучше, чем бегали до меня. Я пробежал даже быстрее Дмитрия Капальди, легендарного бегуна, чья статуя стояла в центре деревни. И когда стали распространяться вести о моих успехах, меня вызвали на окружную комиссию и еще до конца года провозгласили самым быстрым бегуном в радиусе пятидесяти трех миль. Вскоре после меня объявили лучшим бегуном страны. И вот так-то и пошли прахом все мои намерения быть послушным мальчиком и тихо жить с Паппо, хоть я и обещал сдержать слово.

– Вот бы мне так уметь, – сказал Ной Морсвод. – Только я не очень бегать умею. Правда, неплохо играю в шахматы.

– Гм-м, – произнес старик и задумался. – Но это же не совсем спорт, правда?

– Это спорт для ума, – ответил мальчик и, выпрямившись на стуле, улыбнулся.

– Согласен, – согласился старик. – Только сейчас, я бы решил, тебе не с кем будет играть в шахматы. Раз ты убежал из дома, то есть.

– Нет, – ответил Ной, снова глядя в стол. Он не сводил глаз с сучка посреди столешницы и пытался стереть его ногтем большого пальца.

– Значит, дело тогда в твоей семье, я думаю. – Старик встал и убрал со стола обеденную посуду. – Остались только они. Должно быть, от них ты и убежал. Ладно, а об этом ты что скажешь? – Он показал мальчику орангутанга – результат всех его трудов за последний час или около того.

– Очень красиво, – ответил Ной, взял у него куклу и внимательно рассмотрел. – Совсем как живой. Вы так здорово дерево вырезали, что похоже на шерсть.

– Да, наверное, – ответил старик, глядя на куклу, но произнес это с каким-то разочарованием. – Хотя я пытался вырезать совсем не орангутанга. Ну и ладно.

– Правда? – спросил Ной. – А что же вы хотели сделать?

Старик покачал головой и подошел к корзине, стоявшей в углу кухни. В нее были свалены поленья и чурочки, и старик выбрал одну, внимательно осмотрел, а потом кивнул и снова сел к столу.

– Неважно, – тихо сказал он, не ответив мальчику, и взял стамеску. – Попробую еще разок. Настанет день, и у меня получится. По-моему, у нас есть небольшой десерт, если хочешь.

– Если не слишком затруднит, – сказал Ной. Ему по-прежнему хотелось есть. – И я не от родни убегаю, кстати. Просто… ну, они там, а я тут, вот и все.

– Тогда они, должно быть, очень плохие люди, если ты не хочешь с ними жить. – Старик щелкнул пальцами, и перед ними возник холодильник – весьма бодро и живо, если учитывать, сколько сахара в нем было. Старик открыл дверцу и заглянул внутрь. – Боюсь, выбор у нас не слишком велик. Бисквит со сливками, желе с мороженым, шоколадный торт, банановый пирог и вишнево-вишневая шарлотка с вишней. Годится?

– Еще как, – ответил Ной. Ему не понравилось, что старик решил, будто его родня плохие люди и поэтому он от них ушел. Они в конечном итоге совсем не плохи. Вообще-то они довольно милые люди.

– Но если они такие милые, почему ты от них убежал? – спросил старик, вновь сильно удивив Ноя, который был уверен, что он это лишь продумал, а вслух ничего не произносил.

– Так просто лучше, вот и все, – ответил он.

– Папа запирал тебя в угольном сарае?

– Нет, – ужаснувшись, ответил Ной.

– Мама заставляла тебя есть в конуре вместе с собакой?

– Нет, конечно, – сказал Ной. – Она бы такое никогда в жизни не сделала. А кроме того, у нас нет собаки. Если уж на то пошло, мы с ней вдвоем прекрасно проводили время. Во всяком случае – последние несколько месяцев.

– Вот как? – спросил старик. – Любопытно.

– Ну да. Например, мы были с ней в кафе с китайским бильярдом. – И Ной рассказал старику историю про то, как он набрал четыре с половиной миллиона очков и стал абсолютным победителем. – А еще был случай, когда она меня спасла от охранника, который обвинил меня в том, что я украл волшебные карты. И всего пару недель назад она соорудила нам собственный пляж.

Старик удивленно воздел бровь.

– Собственный пляж? – переспросил он. – На лесной опушке? Это вряд ли.

– Вы поразитесь, на что способна моя мама, если решит что-то сделать, – сказал Ной и слегка улыбнулся. – В ней много удивительного.

Глава одиннадцатая

Неожиданная вылазка

Мама Ноя никогда не была склонна к неожиданным поступкам, но все стало иным несколько месяцев назад, когда отменилась их весенняя поездка к тете Джоан. Сколько Ной себя помнил, они ездили к ней на Пасху, и он всегда с нетерпением ждал этого путешествия. Не потому, что тетя жила у моря и Ной мог часами плескаться в воде и строить замки из песка на пляже, а потому, что его двоюродный брат Марк был его лучшим другом, хоть они и виделись всего несколько раз в год. (Побережье, на котором жила тетя Джоан, было далеко от того леса, в котором обитало семейство Морсвод.)

Все говорили, что Марк – полная противоположность Ноя. Для своих лет он был очень рослый мальчик, и родители говорили, что положат кирпич ему на голову, чтобы он перестал расти: одежды ему хватало всего на несколько месяцев. Он ходил с густой светлой шевелюрой, а у Ноя волосы были темные. Глаза у него были голубые, а у Ноя – зеленые. И он был в каком-то смысле звездой футбола и регби – Ною очень нравилось играть в эти игры, только не совсем получалось. Он их почему-то путал, когда в школе устраивали матчи: футбол в понедельник, среду и пятницу, регби по вторникам и четвергам, – хватал футбольный мяч руками и кидал его вбок членам своей команды или хорошенько целился и пинал мяч для регби в ворота противника, а потом во всю глотку кричал: «Гоооооол!» и – бежал вокруг поля, задрав майку на голову, пока не спотыкался и не падал. Если бы одноклассникам Ной не нравился в целом, в таких случаях очень повышалась вероятность, что ему надают пенделей.

– Планы слегка меняются, – однажды вечером сказала мама, когда вся семья сидела за ужином. – Относительно тети Джоан, то есть.

– Мы же к ней все равно едем, правда? – быстро уточнил Ной, подняв голову от тарелки с рыбным пирогом, который он возил вилкой в надежде отыскать что-нибудь съедобное во всей этой болотистой кашице. (Мама его была что надо во многом, но вот сказать про нее «хорошая стряпуха» никак не получалось.)

– Да-да, конечно, едем, – ответила мама, ища глазами на столе солонку и перечницу, чтобы замаскировать вкус еды, и стараясь не встречаться с ним взглядом. – Ну, когда я говорю «едем», я имею в виду, что мы поедем. Когда-нибудь в следующий раз, в смысле. А не на будущей неделе, как мы собирались.

– А почему? – спросил Ной, и глаза у него распахнулись от удивления.

– Поедем на другой неделе, – быстро сказал папа. – Можно летом, если все будет удачно.

– Но ведь уже все решено, – сказал Ной, в смятении переводя взгляд с мамы на папу. – На той неделе я написал Марку, и мы решили в первый день идти ловить крабов, а…

– Когда ты в последний раз ходил за крабами с Марком, вы их собрали целое ведерко, а когда один выпрыгнул из него тебе на руку, ты всех выронил от испуга на пол в кухне у тети Джоан и они разбежались, – сказала мама. – Кроме одного бедняги, у которого раскололся панцирь. Если уж на то пошло, я уверена, что крабий народ только обрадуется, что ты к ним не приедешь на эту Пасху.

– Да, но мне тогда было всего семь, – объяснил Ной. – А в семь лет никто не умеет себя вести. Теперь же мне уже восемь. Я буду относиться к крабам с гораздо большим уважением.

– Иными словами, не станешь раскалывать им панцирь, перед тем как живыми бросать в кипящую воду? – поинтересовался папа. Он себя считал сердобольным либералом и гордился этим.

– Я честно буду их уважать, – сказал Ной. – Так можно мы поедем?

– Нет, – ответила мама.

– Но почему?

– Потому что нельзя.

– А почему нельзя?

– Потому что я сказала.

– А почему ты сказала?

– Потому что сейчас это невозможно.

– Но почему сейчас это невозможно?

– Потому что.

– Это не ответ!

– Другого ответа нет, Ной Морсвод, – отрезала мама, и Ной понял, что больше от нее ничего не добьешься. Мама называла его полным именем, лишь когда что-то окончательно решала и обратной дороги не было. – А теперь ешь рыбный пирог, покуда совсем не остыл.

– Терпеть не могу рыбный пирог, – проворчал Ной, которому на самом деле такой пирог вообще-то нравился, когда его правильно готовили. (В смысле – когда его готовил тот, кто вообще умеет готовить.)

– Это неправда, – ответила мама. – Когда мы едим не дома, ты всегда заказываешь рыбный пирог.

– Я терпеть могу настоящий рыбный пирог, – согласился Ной, возя по тарелке бледно-розовую и белую жижу Отдельные кусочки рыбы в ней выглядели до того сырыми и несъедобными, что грамотный ветеринар мог бы запросто их оживить. – А вот это, маман… это вот… ну то есть, честно.

Мама Ноя вздохнула. Она знала, что Ной называет ее «маман», только если в чем-то абсолютно уверен и его уже не переубедить.

– Что с ним не так? – спросила она чуть погодя.

– Он на вкус как тошнина, – пожал плечами сын.

– Ной! – рявкнул папа, прекратив на миг возить вилкой по тарелке собственную еду, и жестко поглядел на сына. – Так нельзя говорить.

– Да нет, он прав, – опять вздохнула мама, отставив тарелку. – Я совсем не умею готовить, да?

– У тебя очень хорошо получается томатный суп, – сказал Ной, чтобы как-то ее утешить.

– Это верно, – ответила мама. – В открывании консервных банок со мной никто не сравнится. А вот рыбный пирог у меня ни в какие ворота не лезет.

– Если совсем уж по совести, – произнес папа Ноя, – от этого пирога даже собака бы отвернулась. Если б у нас, конечно, была собака.

– Тогда поехали поужинаем где-нибудь, – сказала мама и встала, чтобы убрать со стола посуду. – И вы закажете все что пожелаете.

Ной улыбнулся. Разочарование от неслучившегося отпуска на миг забылось, и он соскочил со стула. Но тут мама выронила стопку собранных тарелок, и все три с грохотом упали. Картошка, креветки, треска, горошины и всякие полужидкие составные части разбежались по полу. Ной вздрогнул. Сейчас мама скажет, до чего она неуклюжая, вечно все роняет… Но мама опиралась на буфет, схватившись одной рукой за поясницу, и тихо стонала. Звук был странный и страшный, от него надрывалось сердце. Ной раньше такого от нее не слышал. Папа тотчас вскочил и подбежал к ней, Ной тоже хотел подойти ближе, но другого пути через рыбный пирог на полу не было – его можно было только перепрыгнуть, а для этого следовало разбежаться.

– Иди к себе в комнату, Ной, – сказал папа, не успел мальчик приготовиться.

– Что с мамой? – взволнованно спросил Ной.

– Ступай к себе! – повысил голос папа.

Дело явно было серьезное, и Ной тут же послушался. И у себя в комнате постарался не думать о том, что творится внизу.

Этим пока все и закончилось.

Но через две недели, в тот день, когда они должны были отправляться к тете Джоан, если бы не поменялись планы, Ной стоял перед зеркалом у себя в комнате и замерял мускулатуру – и тут к нему буквально ворвалась мама. До этого ей нездоровилось, и она несколько дней провела в постели, но теперь ей вроде бы стало лучше. Весь день накануне она провела где-то, как она выразилась, «на секретном задании», о котором он узнает в свой черед.

– Вот ты где! – улыбнулась она. – Что скажешь насчет небольшой вылазки?

– Ура! – ответил Ной, отложил рулетку и записал в блокнот текущие показатели. – Куда сегодня? Опять в кафе с бильярдом?

– Нет, у меня есть план получше, – ответила мама. – Раз мы не можем поехать к морю, я подумала, что можно привезти море к нам. Что скажешь?

Ной вздохнул и покачал головой.

– Мы живем на опушке леса, маман, – сказал он. – По-моему, никаких пляжей мы тут не найдем.

– Если считаешь, что для меня это преграда, ты свою маму совсем не знаешь. – И мама показала ему язык и скорчила рожицу. – Ты ведь отдаешь себе отчет в том, что я – самая потрясающая мама на свете, правда? (Ной кивнул, но ничего не ответил.) Тогда ладно. – Она дважды быстро хлопнула в ладоши – так делают по телевизору, если хотят навести на кого-нибудь чары. – Хватай плавки и полотенце. Через пять минут встречаемся внизу.

Ной сделал, как велено, даже не стараясь понять, что это в маму вселилось. Она уже второй раз брала его на такую неожиданную вылазку, на весь день. Раньше, в кафе с бильярдом, было до ужаса весело, и, если судить по тому разу, этот вообще ни с чем не сравнится. Раньше мама никогда так не поступала, а вот сейчас ни с того ни с сего такие выходки стали делом чуть ли не обычным. Хоть Ной и не совсем понимал, как привезти море в лес. Мама у него много чего умеет, конечно, но она отнюдь не волшебница.

– Куда мы едем? – спросил он уже в машине, когда они отъезжали от дома, на сей раз убрав крышу. (Раньше миссис Морсвод утверждала, что она так ездить не любит – вдруг простудится; а теперь ее это, похоже, больше не волновало – ей нравился свежий летний ветерок. «Один раз живем», – сказала она, складывая крышу.)

– Я же тебе сказала, – ответила она. – К морю.

– Да, а не понарошку? – уточнил Ной.

– Ной Морсвод, – сказала мама, повернув голову и посмотрев на него, а потом снова стала следить за дорогой. – Я надеюсь, ты не хочешь сказать, что я способна тебя подвести? Ты же сам говорил мне, что хотел бы к морю.

– Да, – сказал он. – Но до моря сотни миль. Мы же не поедем на машине всю дорогу, правда?

– О нет, – покачала головой мама. – Нет, на это у меня сил не хватит. На месте мы будем минут через пятнадцать.

И точно – через четверть часа, отъехав от леса в сторону ближайшего большого города, они приехали в отель, которого Ной тут раньше никогда не видел, и зарулили на стоянку.

– Ни слова, – предупредила мама, заметив на лице сына скептическую гримасу. – Верь мне.

Они зашли в вестибюль, и миссис Морсвод помахала девушке за стойкой портье, и та немедленно вышла к ним, широко улыбнулась и вручила ключи.

– Спасибо, Джули, – сказала мама и подмигнула ей, а Ной нахмурился: он был уверен, что знает всех маминых подруг, а эта Джули не входила в их число.

Мама двинулась дальше, и Ной пошел за ней, но на миг обернулся и опять поглядел на девушку. Она теперь стояла рядом с другой девушкой, и обе смотрели им с мамой вслед. Джули вроде бы качала головой, будто ей было от чего-то очень грустно, и что-то говорила своей знакомой, а у той был приоткрыт рот, точно она слышит какой-то жуткий секрет.

– Нам сюда, – сказала мама, взяв Ноя за руку. Они шли по коридору. – И вот сюда. Хочешь сам нажать кнопку?

Ной вздохнул и потряс головой.

– Ты же не забыла, что мне восемь лет, правда? – сказал он. Когда он был моложе, ему всегда нравилось самостоятельно нажимать кнопки в лифте. – А не семь? Все равно, наверное, придется нажать?

– Б, – сказала мама и нажала кнопку с буквой «Б».

Двери закрылись, и лифт, разнообразно скрипя и посвистывая, поехал вниз.

– Куда мы едем? – немного погодя спросил Ной.

– В одно хорошее местечко, – ответила мама.

Когда двери вновь открылись, они прошли по другому коридору, и миссис Морсвод отворила дверь в пустую раздевалку.

– Забеги переоденься, – сказала она. – А я переоденусь в соседней. Ноги в руки. Встречаемся тут через пять минут.

Ной кивнул, сделал, как велено, и через пять минут они шли еще по одному коридору, пока мама наконец не остановилась перед еще одной дверью и с улыбкой не повернулась к нему.

– Прости, что мы в этом году не смогли поехать к морю, – сказала она. – Но я не хотела, чтобы ты его лишился из-за меня.

– В каком смысле – «из-за тебя»? – спросил Ной, но мама не ответила, а просто отперла дверь тем ключом, который дали в вестибюле, и они вошли в бассейн отеля.

Ной бывал в бассейнах и раньше, но в таком оказался впервые. Во-первых, здесь больше никого не было, что для таких отелей удивительно. Обычно в бассейнах китами плещутся пожилые дядьки, на полной скорости носятся по своим плавательным дорожкам, – или в лягушатнике испуганно болтается детвора, боится, что из-под ног дно вдруг куда-нибудь денется. А тут были только они – Ной и мама.

Но если необычайным ему показалось это, нечего и говорить о том, как выглядел сам бассейн. Рядом с ним высилось с полдюжины песчаных дюн, и хотя на настоящий пляж походило мало, вероятно, большего подобия в бассейне добиться невозможно. У Ноя от удивления отпала челюсть, и он изумленно посмотрел снизу вверх на маму.

– Ладно, это не совсем настоящий пляж, – признала та. – Но здесь нам никто не помешает – можем считать, что мы на берегу, правда? Еще одни каникулы вместе на море. Давай же отдыхать на всю катушку.

– Ну, не совсем же они одни, – ответил Ной. – Наверное, мы всегда можем поехать к тете Джоан на следующую Пасху, нет? Или даже в конце лета?

Миссис Морсвод открыла было рот, чтобы ответить, но как-то очень долго не смогла подобрать слова. Потом сглотнула и отвела взгляд, а после нагнулась и прижала к себе Ноя так крепко, что мальчик подумал, не спятила ли она.

– Что такое? – нервно спросил он, отстраняясь. – Ты чего такая странная?

– Я? Странная? – Мама откашлялась и отвернулась. – Я не понимаю, о чем ты. Ну так что, искупнемся? – спросила она, подойдя к бортику бассейна. – Наперегонки до того края?

И с этими словами оба нырнули в холодную воду и доплыли до бортика напротив почти одновременно, однако в итоге решили, что мама успела едва-едва, хотя это вообще был единственный заплыв в тот день, который она выиграла: Ной плавал очень хорошо, а мама, похоже, быстро уставала. Они строили замки из песка, плавали еще, а в нужный момент молодой человек из обслуги отеля принес им целый пикник: бутерброды и газировку. То, что происходило у бассейна, его, похоже, нимало не смутило.

– Ну как? – спросила мама, побрызгав песком на бутерброд Ноя, чтобы еще больше казалось, будто они на настоящем пляже. – Тебе понравилось?

Ной быстро кивнул и, широко улыбнувшись, посмотрел на маму. Может, у нее аллергия на хлорированную воду в бассейне? Потому что у мамы были очень красные глаза, как будто она плакала, пока он купался в последний раз. Ной хотел посоветовать ей больше не нырять без плавательных очков, но рот его был до того набит бутербродом с яйцом, что слова можно было вытолкнуть только вместе с фонтаном крошек и засыпать ими всю маму. А когда Ной все прожевал, он уже об этом забыл.

– Надо пользоваться такими днями, Ной, – тихо сказала мама и попробовала снова его к себе прижать, но он оттолкнулся – у нее был мокрый купальник. Вместо этого он прыгнул в бассейн еще разок. Ему нравилась эта новая мама, вот с такими неожиданными вылазками. Как будто ее подменили.

Глава двенадцатая

Ной и старик

– Ну, много чего я в жизни слыхал, – сказал старик, отложив на миг стамеску. – Но ни разу не рассказывали мне, как чья-то мама превратила бассейн в пляж. Какая необычайная история!

– Я же говорил, в ней стало много удивительного, – ответил Ной.

– Говорил, это правда. Но от этого мне только интереснее, почему ты от нее убегаешь, только и всего.

Ной задумался.

– Ну, я собираюсь мир посмотреть и попасть в отличное приключение, – объяснил он. – По-моему, мне больше не стоит ходить в школу, как вы считаете? Я очень сообразительный. Вообще-то я седьмой самый умный у нас в классе.

– А сколько человек в твоем классе? – спросил старик.

– Тридцать. – Ной был явно очень доволен собой.

– Тогда это, наверное, что-то, – тихо произнес старик. – Но образование не повредит любому искателю приключений. И даже великим искателям приключений время от времени нравится возвращаться домой.

– Может, и я когда-нибудь вернусь, – ответил Ной, поразмыслив над этим. – То есть, когда вырасту. И заработаю себе целое состояние. – Мальчик встал и подошел к каминной полке. Снял с нее картинку в рамке и рассмотрел ее. – Это ваш отец? – спросил он.

– Этот его портрет я нарисовал, когда сам был мальчишкой, – сказал старик. – Держу теперь его здесь, чтобы не забыть, как он выглядел.

– А похож?

– Вообще-то не очень, – признался старик. – Но мне кажется, я уловил что-то у него вокруг глаз. Конечно, мне этот портрет здесь совсем не нужен. Я и так все время чувствую, что отец тут.

Ной нахмурился.

– Тут? – переспросил он. – В лавке игрушек?

– Само собой, не физически тут, – пояснил старик. – Но все здесь мне о нем так или иначе напоминает. Он принадлежит этому месту. И от того, что я это помню, я счастлив.

Ни слова не говоря, Ной поставил картинку на место, а когда поднял голову, понял, что смотрит на собственное отражение в зеркале. По крайней мере, он сперва решил, что это его отражение, но через несколько минут лицо перед ним начало меняться. Оно немного вытянулось, потом раздалось в ширину, потом стало симпатичнее, потом на нем пробилась бородка, словно он забыл побриться, потом она исчезла. Мгновение спустя на нем уже были очки, и выглядел он в них очень привлекательным. А после этого – уже немножко не таким привлекательным, и на лбу проступили морщины. Потом немного заслезились глаза, появились усы, а волосы на голове начали редеть и исчезать вовсе. И наконец, лицо в зеркале быстро улыбнулось ему и растворилось, а на Ноя глянул он сам, восьмилетний и изумленный.

– Как необычайно! – воскликнул Ной Морс-вод.

– Что такое? – Старик, не вставая из-за стола, посмотрел на него.

– Зеркало, – ответил мальчик. – Сначала там был я, потом я, но немного старше, потом дядька, а в конце старик. Это какая-то игра?

– Нет, не игра, – ответил старик, подошел и посмотрел на собственное отражение, которое ничуть не поменялось: он так и остался стариком. – Хватит, Чарлз, – сказал он зеркалу. – Напугаешь мальчика.

Когда он отошел, Ной еще раз глянул на себя в зеркале: интересно, что же будет дальше? Но больше ничего не случилось. Там осталось просто его лицо – все тот же Ной Морсвод, ничего особенного, ничего ужасного, домой писать не о чем.

– Но ты мне по-прежнему еще не рассказал, из-за чего ты убегаешь, – сказал старик, садясь снова. – Родители плохо с тобой обращались?

– Нет! – быстро ответил Ной и покраснел. – Нет, это здесь вообще ни при чем.

– Тогда, боюсь, я просто не понимаю, – сказал старик. – Когда я убегал от отца, мне хотелось стать великим бегуном, и, в общем, время убежало со мной. А ты? Ты ведь никакой не бегун, правда?

– Ну, бегать-то я умею, – слегка обиделся Ной. – Я бронзовую медаль завоевал за пятьсот метров на школьных соревнованиях в прошлом мае.

– Бронзовую, говоришь? – переспросил старик. – Третье место, значит?

– Третье – тоже место, – резко ответил Ной. – Из тридцати. Ничего позорного в третьем месте нет.

– Конечно, – согласился старик. – Это просто я к такому месту не привык, вот и все.

– Короче, – сказал Ной и отвел взгляд – он сомневался, стоит ли все рассказать старику или лучше тихонько посидеть в углу, закрыв лицо руками. – Родители никогда ко мне плохо не относились, – сказал он, стараясь утишить ту боль, что разливалась у него по всему телу и искала из него выход. – Мне не понравилось, что вы так сказали.

– Тогда прости меня за это. – Старик теперь сел на трехногий табурет, возникший у него за спиной как раз вовремя, чтобы он не упал на пол. Он снова взял стамеску и принялся за прежнюю марионетку.

– Ничего, – ответил Ной, поднял к нему голову и чуть улыбнулся, а потом очень глубоко вздохнул. Какую-то минуту они смотрели друг на друга, не отводя глаз, а потом Ной глянул вбок и вновь подтянул к себе сундучок. Засунул в него руку и вытащил новую куклу – симпатичного молодого человека, по виду – слегка нервного. На голове у него красовалась золотая корона. – Кто это? – спросил Ной.

– Один мой знакомый, – ответил старик. – Принц, как ни странно. Из другой страны. Жил, конечно, очень давно. Я тогда сам еще был мальчишкой.

– И ваш отец сделал его куклу? Они дружили?

– О нет, – ответил старик, быстро покачав головой. – Нет, Паппо никогда не знался с такими людьми. Он даже из деревни этой никуда не выезжал с того дня, как мы здесь поселились.

– Так а зачем тогда он сделал эту куклу? – спросил Ной и потянул Принца за проволоку. Глаза у куклы закатились наверх, словно молодой человек рассматривал небеса.

– Потому что с ним познакомился я, – объяснил старик. – Он важен для моей истории. Это случилось после того, как окружная комиссия назвала меня самым быстрым бегуном в радиусе пятидесяти трех миль и я стал очень знаменитым. Мне пришло приглашение уехать из деревни и показать свое мастерство в других местах. Оно было первым, и я его принял, пообещав, что сразу вернусь.

– И вернулись?

– Да, – кивнул старик. – Да, в тот раз слово я сдержал.

Глава тринадцатая

Принц

Вести о моих успехах в беге (сказал старик) начали разноситься по деревням вокруг той, где жили мы, а затем дошли до городков, смотревших на эти деревни свысока, после чего об этом услышали большие города, воротившие носы от городков.

Однажды я вернулся днем после школы в лавку и увидел, что мой отец сидит за прилавком и раскрашивает окна вагонов поезда, который вырезал уже несколько дней.

– А, – сказал он, подняв голову и улыбаясь, когда я вбежал с улицы. – Ну наконец-то. Я уже начал волноваться.

– Извини, Паппо, – ответил я, поглядев на часы. – Сегодня у меня на пробежку времени ушло больше обычного. Почти три минуты.

– Ну, до школы же четыре мили, – сказал Паппо. – Так что нечего себя казнить.

– Но я же обычно добегаю за две с небольшим, – ответил я, разминая ноги – переступая на месте так быстро, что пол громко застонал и попросил меня прекратить. – Мне надо больше тренироваться.

– Ты и так довольно тренируешься. – Паппо протянул руку через всю стойку, взял большой конверт кремового цвета и отдал мне. – А вот это – сюрприз, – добавил он. – Утром тебе пришло письмо.

Я шагнул вперед и взял у него конверт. Никогда в жизни мне раньше не приходила никакая почта, поэтому подарок был что надо.

– Кто мне может писать? – спросил я, изумленно глядя на отца.

– Распечатай – и узнаешь.

Я с минуту посмотрел на конверт, тщательно взвесил на руке, а потом осторожно подцепил пальцем клапан и вынул единственный листок бумаги. Первый раз я прочел его про себя, а потом – вслух.

Милостивый государь (говорилось в нем),

Их Наимилостивейшие Величества Король и Королева повелевают Вам явиться к Ним в воскресенье, 13 октября, дабы продемонстрировать Им Ваш великий дар бега, коим Вы прославились во всей земле нашей. Просьба прибыть во дворец ровно в 10 часов утра 13-го числа и у стойки портье спросить меня.

Искренне Ваш,

Сэр Карстэрз Карстэрз,

Конюший Их Величеств

– Мне пишут Король с Королевой! – сказал я, с изумлением поглядев на отца. – Невероятно, что они вообще знают, кто я такой. Придется, конечно, принять их приглашение.

– Но у тебя же школа, – сказал Паппо. – Нельзя пропускать образование ради того, чтобы где-то там побегать.

– О, я же могу просто на день-два съездить, – ответил я. – В школе даже сообразить не успеют, что меня нет.

– А как же я? – тихо спросил Паппо, и в голосе его прозвучала грусть. – Ты же вернешься ко мне, правда?

– Ну конечно, – провозгласил я. – Я не брошу тебя в одиночестве.

– Честно? – спросил Паппо.

– Да, да. – И я улыбнулся ему, даже не задумавшись, правду я говорю или нет.

И вот так вечером 12 октября я пробежал миль сто до ближайшего порта и сел на кораблик, шедший более-менее курсом на дворец. С раннего утра я уже стоял во дворе, переодевшись для бега. Король с Королевой вышли на свой ежедневный моцион. За ними размашисто шагал молодой человек чуть постарше меня – с яркими светлыми волосами и в золотой короне, а голову он закинул, потому что рассматривал небо.

– Это ты – тот мальчик, про которого рассказывают, какой он замечательный бегун? – спросила меня Королева, поднося к глазам лорнетку на цепочке, что висела у нее на шее. Она рассмотрела меня с головы до пят так, словно сомневалась, стоит ей меня одобрять или нет.

– Да, мэм, – тут же кивнул я. – Я бегаю быстрее всех в моем возрасте.

– Я – Король, – провозгласил Король. – А это наш сын Принц. Однажды он станет Королем, разумеется, но не раньше, чем умру я. Он надеется, что такой день не настанет никогда. Правда, мальчик мой?

– Что такое, отец? – переспросил Принц, на миг оторвав взгляд от неба и глянув на Короля.

– Я сказал: ты надеешься, что такой день не настанет никогда, – повторил Король, возвысив голос.

– Какой день, отец? – спросил Принц, совершенно без понятия о том, что происходит.

– Ох, да ради всего…

– Наш сын не способен сосредоточиться, – произнесла Королева, перебив супруга, и посмотрела на меня. – Он всех нас нынче очень разочаровывает, поэтому Королю и продлевают жизнь самыми диковинными методами. Принц просто-напросто не готов стать Королем.

– Это правда, – пожал плечами парнишка, тоже поглядев на меня. – Не готов.

– Ну, я даже не знаю, чем я могу вам помочь, – смешавшись, ответил я. – Я просто бегун. Может, вы меня с кем-нибудь перепутали?

– Королева никогда не делает ошибок, – рявкнул Король.

– Одну сделала, – рявкнула ему в ответ Королева и пристально на него посмотрела, а потом вновь обратилась ко мне: – Я точно знаю, что ты такое, мальчик, – произнесла она, сдерживая гнев. – Ты – самый быстрый бегун у нас в стране. Но спросить я тебя желаю вот о чем: силен ли ты?

– Силен, мэм? – не понял я.

– Именно. Как ты считаешь – смог бы ты бегать с грузом… ох, ну я не знаю… скажем, мыши на спине?

Я рассмеялся, но быстро умолк: лицо у Королевы стало отчетливо яростным.

– Да, мэм, – ответил я. – Да, конечно, смог бы.

– А кота?

– Без всяких сложностей.

– Собаки?

– Кокер-спаниель – без труда. Датский дог – не уверен. Скорость может упасть.

Королеве мой ответ, похоже, не понравился. Она засопела носом, будто какой-нибудь дракон.

– А если бы у тебя на спине был мальчик? – спросила она.

– Мальчик, мэм?

– Неужели обязательно повторять все, что я говорю? – спросила Королева, свирепо глядя на меня. – Да, мальчик. Ты прекрасно слышал. Ты мог бы бегать с мальчиком на спине?

Я задумался.

– Будет не так быстро, как обычно, – сказал ей я. – Но осмелюсь предположить, что смог бы.

– Хорошо, – ответила она. – Ну, тогда и ноги в руки. Бери Принца на спину и бегом до Балморала. Мы только что пригласили одного из умнейших людей Европы там погостить и поучить нашего сына, как ему королевствовать. Времени терять нельзя. Король и так уже полумертвый.

– Это правда, – печально произнес Король. – Меня уже с полным основанием здесь быть не должно.

– А мальчику следует быть готовым, – изрекла Королева. – Ну же, ходу. Нечего тут прохлаждаться. – Она взмахнула рукой, и Принц запрыгнул мне на спину. Мы изготовились бежать. – А обратно принеси мне мой шотландский дневник, – добавила она. – Я забыла его там в последнем отпуске, а теперь желаю добавить еще одну запись.

– И мое ружье, – проворчал Король. Брови его яростно подпрыгивали. – В парке завелся новый олень. Зверь великолепный. Невероятной красоты создание. Я хочу его застрелить.

Принц оказался легче, чем я предполагал, и едва я привык к его тяжести, как понял, что он не сильно-то и мешает. Мне удалось прибыть в Шотландию поздним вечером, а там, к моему удивлению, Принц не пожелал входить в замок, а улегся на траву смотреть в небо.

– Посмотри только туда, – сказал он. – Вон Большая Медведица.

– Где? – спросил я и прищурился.

– Вон. Большой Ковш, показывает на север. Видишь?

– А, да, – сказал я восторженно, потому что раньше никогда его не замечал. – Конечно.

– А там – Персей, – продолжал Принц, показывая на другое скопление звезд. – А вон Кассиопея, Королева на троне.

– Так вас, значит, звезды интересуют? – спросил я.

– Очень, – признался Принц. – Если честно, я бы хотел стать астрономом, только мне родители не дают. Говорят, я должен быть Королем. – Он скорчил такую гримасу, будто его отправили спать пораньше, потому что завтра с утра всем предстоит долгая поездка.

– А просто отказаться нельзя? – спросил я.

– Невозможно, – вздохнул Принц. – Если я не стану Королем, корона достанется моему младшему брату.

– А почему это плохо? – спросил я.

– Он идиот, – ответил Принц. – У него ничего не получится. А после него она перейдет в другую ветвь семьи, с которой мы не разговариваем. Нам всем тогда конец. Матушка ни за что не дозволит такого.

– И поэтому они вас отправили сюда, – сказал я. – Как бы в школу.

– Как бы, – согласился он.

– Меня тоже в школу отправили, – сказал ему я. – Мне там не очень понравилось. Но потом стало лучше. Когда я понял, что у меня хоть что-то получается неплохо. Ладно, я, наверное, лучше внутрь зайду – за дневником вашей мамы и папиным ружьем.

Во дворце меня дожидался пожилой господин. Смотрел он на меня со смесью раздражения и страха, как будто я проник сюда его ограбить.

– И кто ты такой будешь? – спросил он. По коридорам разнеслось эхо.

Я сообщил ему, как меня зовут, зачем я здесь, и он, судя по всему, счел причину моего появления веской.

– Я прозываюсь Романус Плекторум, ранее из Роттердама, – рек он. – А Принц, стало быть, с тобой? – переспросил он без особого воодушевления.

– Он снаружи, – сообщил я. – На травке. Вам тут, похоже, не очень нравится, если позволите заметить.

– Совсем не нравится, – ответил господин. – Меня против моей воли призвали в это жуткое место натаскивать мальчишку. В Роттердаме я только что закончил строить замок со стеклянной крышей, чтобы не тратить денег на электричество. Я бы сэкономил себе целое состояние. У себя в стране я известен как величайший скряга современности. Это большая честь для меня.

– А когда стемнеет? – спросил я. – Как тогда что-то видеть?

– Свечи, мальчик мой, свечи! Я строил замок шесть лет и только вселился в него, как пришло письмо от Короля и Королевы. Теперь замок со стеклянной крышей пустует, и кто знает, что с ним произойдет. Я же застрял здесь. Вот тут! – взревел он, озираясь и ужасно себя жалея. – Ладно, следуй за мной. Я покажу тебе, где кабинет Королевы. – И он повел меня чередой темных коридоров, отделанных деревом.

Я вошел в огромную комнату и взял со стола книгу. И только теперь заметил, сколько оленьих голов висит здесь на стенах. Каждая великолепнее соседней, и все прибиты к деревянным дощечкам, а на каждой вырезана дата – тот день, когда Король застрелил этого оленя. Я подошел, заглянул животным в глаза – и совершенно точно разглядел в них боль и муку, которые они чувствовали, когда, невинные, падали наземь. Я нахмурился и покачал головой, заметив огромное ружье, стоявшее в углу, – то самое, что причинило столько ненужных страданий и вызвало столько смертей.

– Вот ваш дневник, мэм, – сказал я Королеве следующим вечером, вручая ей книгу.

– Значит, не ошибались, когда о тебе такое рассказывали, – произнесла Королева. – Это и впрямь было быстро. А наш сын, Принц, – как он? Наставник рад был его видеть?

– А, это… – ответил я, жалея, что не успел толком приготовиться к ответу: один из недостатков умения быстро бегать в том, что мало времени остается на раздумья. – Да, мне кажется, они отлично поладили. Только решили, что Шотландия – и впрямь не лучшее место для образования мальчика.

– Не лучшее? – взревел Король. – Но шотландцы – второй самый разумный народ на свете после ирландцев.

– Очень может быть, – ответил я, – да только там ужасно холодно, и мистер Плекторум сказал, что зиму в замке он не переживет, а Принцу станет гораздо хуже, чем есть. Они оба вернулись в Роттердам и продолжат образование Принца там. Он сказал, что напишет вам, как доедут.

Королева от этого известия заворчала, но не сказала ничего.

– А мое ружье? – рявкнул Король, и по его бороде стекла струйка слюны: он уже чуял в ноздрях запах пороха, а на губах ощущал вкус дичи. – Ты же не забыл мое ружье, а?

– Не смог его найти, сир, – пожал плечами я. – Извините.

Из королевского горла вырвался звериный рык, и он чуть было не бросился на меня.

– Могу сбегать еще разок, если очень хотите, – нервно предложил я, прекрасно зная, что даже если я еще раз туда побегу, ружье этому человеку не принесу все равно.

– Боже милостивый, не стоит, – сказала Королева, качая головой и одновременно ослабляя на шее мантилью. – Ты совершил достаточно. Да и нам недосуг тут стоять с тобой весь день. Королю пора принимать лекарство, а скоро у ворот соберутся туристы. Надо еще хлеба накрошить, чтоб их покормить, а то они начинают галдеть. А сбегай-ка разок ко дворцу, а я время засеку? Просто так? – Из накидки она извлекла часы и поднесла палец к большой кнопке сверху. – За дворцом растет очень симпатичный лавандовый куст, ты его сразу увидишь. Принеси мне с него цветок, чтоб я убедилась, что ты обежал его вокруг.

– Вот этот, мэм? – Я протянул руку и подал ей изумительную лиловую веточку лаванды.

– Потрясающе, – сказала Королева, качая головой.

– Ну что вам на это сказать? – улыбнулся ей я. – Я довольно проворен.

Через пару лет мне случилось быть в Роттердаме на Забеге Столетия, и я навестил Принца. Оказалось, что мы все устроили хорошо. Принц многому научился у своего наставника – но учился он под стеклянной крышей замка и все время смотрел в небо. Все были счастливы. Даже Паппо, когда я вернулся домой.

– Ты на день опоздал, – сказал он мне, но улыбнулся с облегчением.

– Но всего на день же, – ответил я.

– Ты вернулся, – сказал он и обнял меня. – Это главное. Ты сдержал слово.

Глава четырнадцатая

Ной и старик

– У меня в классе один мальчик встречался с Королевой, – сказал Ной, вспомнив тот день, когда Чарли Чарлтон пришел в школу в костюме и с галстуком, а волосы у него были впервые в жизни ровно расчесаны. – Он вручил ей букет цветов и сказал: «Мы так рады, что вы смогли к нам приехать, мэм». Про это напечатали в местной газете.

– Это другая королева, – покачал головой старик. – Тех Короля и Королевы, с которыми я встречался, давно уж нет.

Он протянул руку и взял у Ноя марионетку, с нежностью посмотрел на нее, провел пальцем по резным узорам королевского наряда, а потом глубоко вздохнул. Затем отдал куклу мальчику, а тот положил ее на стол рядом с миссис Бляхе и мистером Свистлом.

– Похоже, ваш папа очень радовался, что вы вернулись, – сказал Ной. – Ему без вас было очень одиноко?

– Ну конечно же, – сказал старик. – Родителям всегда очень одиноко, когда детей нет с ними рядом. Ты разве не знал? Да и друзей у него тут почти не было. Конечно, оставался осел, который нас встретил, когда мы только пришли в деревню. Хотя он больше мне был другом, чем отцу, – мы-то с ним почти сверстники. И еще была такса – вечно останавливалась поболтать. Они с Паппо очень ладили.

– Я утром с этим таксом познакомился, – радостно поделился Ной. – Он-то мне и рассказал про дерево у вашей лавки. Очень был любезен. Хотя, похоже, легко обижается.

– Да, он у нас обидчивый, но пес очень достойный, очень. Мы с ним крепко дружим. Эти такса и осел, наверное, нынче единственные мои друзья.

– А мой ближайший друг – Чарли Чарлтон, – сказал Ной. – Он умеет играть на тромбоне и в начале года принялся меня тоже учить, хотя сказал, что если я хочу добиться хотя бы одной десятой его успехов, мне репетировать еще очень долго.

– Ну теперь-то этого, я полагаю, не случится, – заметил старик. – Раз ты убежал, то есть. Трудно представить, что на дорогах тебе попадется много тех, кто пожелает давать тебе уроки игры на тромбоне.

Ной медленно кивнул и нахмурился. Об этом он не подумал.

– Словом, осел и такса в каком-то смысле не давали Паппо скучать, пока меня не было, – продолжал старик. – Но мне кажется, это все равно не одно и то же, если бы тут был я – помогал бы ему в лавке, играл бы с ним по вечерам в шахматы. У родителей могут быть все друзья на свете, все таксы и ослы на земле могут заглядывать к ним поболтать, но ничто не сравнится с тем, когда рядом их собственные дети. Да мне вообще кажется, твоим папе с мамой сейчас точно так же. Я полагаю, они уже заметили, что ты убежал.

– Да, – ответил Ной, глянув на часы. – Да, я тоже так полагаю.

– А у них есть друзья, которые не дадут им скучать?

– Есть немного, – ответил мальчик. – Хотя они и не животные. У нас на лесной опушке мы таких не держим. Там у нас друг с другом разговаривают в основном люди.

– Это я помню, – сказал старик. – Среди прочего, именно поэтому я так радовался, когда мы сюда переселились. Больше разнообразия. Но все равно, если у них есть несколько друзей, как ты говоришь, я думаю, скоро они о тебе забудут.

Ной с удивлением посмотрел на него – такие слова ударили его, как поленом по лицу.

– Я не думаю, что они обо мне забудут, – ответил он, расстроившись. – Мне вообще кажется, что они меня не забудут никогда.

– Даже если ты никогда не вернешься домой?

– Я же все равно останусь их сыном, – сказал Ной. – Этого ничто не изменит.

– А если они заведут себе еще одного сына? – предположил старик.

– Это вряд ли, – покачал головой Ной. – Нет, такого точно не будет.

– Ну что ж, – сказал старик. – Я их, конечно, совсем не знаю. Только то, что ты мне рассказывал. Но ведь ты убегаешь из дома, не я, поэтому я могу лишь предположить, что у тебя на это есть веские причины.

– Когда мама отменила нам пасхальные каникулы, я решил, что это странно, – сказал мальчик, не отрывая взгляда от стола. – А когда превратила бассейн в пляж – ну, это было, прямо скажем, необычайно, – добавил он. – Но тогда я об этом много не думал. Мне казалось, она так просто развлекается. Но вот после ярмарки…

– Мама взяла тебя на ярмарку? – спросил старик.

– Да.

– Должно быть, это весело, – сказал старик.

Ной кивнул.

– Так и было, – сказал он и засопел носом: воспоминания о том дне его по-прежнему расстраивали. – Сам день прошел очень хорошо. А все плохо стало в самом конце.

Глава пятнадцатая

Легкое помутнение

Миссис Морсвод неожиданно объявилась у Ноя на школьном дворе поздним утром, когда его класс отпустили на обед, и сказала, что он должен идти с ней, потому что на весь остаток дня объявляется выходной.

– А что мы делаем? – изумленно спросил мальчик. Мама никогда раньше не разрешала ему прогуливать уроки – даже в такие дни, когда в школу ему идти совсем не хотелось, потому что он не сделал домашнюю работу. Тогда он по пять минут сидел на градуснике, чтобы выглядело, будто у него температура.

– Такой чудесный солнечный денек не предназначен для школы, – ответила мама. – Хорошей погодой надо пользоваться, ты не считаешь? Я подумала, что мы с тобой можем вместе куда-нибудь отправиться.

– Но у меня после обеда спаренная математика, – сказал Ной.

– И что? Тебе нравится спаренная математика?

– Нет, – признался он. – Вообще нисколько.

– Ну и вот. Пойдем-ка.

– А портфель? А учебники? – И Ной повернулся к школе. К ним уже шагал директор мистер Попингем, и вид у него был вполне разъяренный.

– До завтра никуда не денутся, – сказала мама. – Давай быстрее, пока нас не поймали.

Взявшись за руки, они выбежали из ворот школы, а мистер Попингем гнался за ними до стоянки машин. Ему совершенно не понравилось то, что он видел, и маму Ноя он звал по имени во весь голос – так, что птицы с деревьев разлетались в страхе, – но миссис Морс-вод делала вид, что не слышит его. Она завела машину и выкатилась со стоянки. Им бы удалось улизнуть, но мистер Попингем буквально бросился всем телом на ветровое стекло, поэтому пришлось остановиться. Мама Ноя вздохнула и открутила вниз окно.

– Миссис Морсвод, – сказал директор школы, сопя и отдуваясь, до того он запыхался, – видимо, бегал в последний раз, когда ему было столько же лет, сколько Ною. – Вы что это себе удумали? Школьный день еще не окончен. Вы не можете просто взять и уехать с мальчиком.

– Но солнце же светит, – ответила мама, глядя на небо, где облака разошлись и в бесконечности у них над головами натянулось голубое одеяло. – Грех сидеть взаперти в такой день.

– Это же против правил, – возразил мистер Попингем.

– Чьих правил? – поинтересовалась мама Ноя.

– Школьных! – воскликнул директор. – Моих правил!

– Ох, да не стоит о них, – отмахнулась от него мама Ноя. – А садитесь-ка и вы к нам на заднее сиденье, мистер Попингем. Поехали с нами, хотите? Нет? Вы уверены? Ну тогда ладно. До свидания!

И она сдала задним ходом и вырулила на дорогу, а Ной обернулся и увидел, что директор школы остался стоять, уперев руки в бока, и смотреть им вслед. Судя по лицу, он был в ярости.

– Похоже, он не очень доволен, – сказал Ной.

– Ой, да не стоит о нем думать, – ответила миссис Морсвод. – Завтра я напишу тебе записку. А кроме того, если мне хочется провести этот день с сыном, я его с сыном и проведу, и никакой директор школы не запретит мне. Нам с тобой нельзя терять ни минуты.

Ной нахмурился.

– Ты это о чем? – спросил он.

– О чем я что? – переспросила мама и перехватила его взгляд в зеркальце заднего вида.

– Что нам нельзя терять ни минуты.

– Ни о чем особенном, – быстро покачала головой мама. – Только о том, Ной, что жизнь коротка и мы должны как можно больше времени проводить с теми, кого любим. Вот и все. Мне кажется, я уже столько прожила, а этого не понимала, но вот теперь… ну, мне как-то вдруг все стало очень ясно. Школа и завтра будет, о ней волноваться не стоит. Да и спаренная математика. А сегодня мы с тобой немножко развлечемся.

Ной решил больше с ней не спорить – он же, как ни крути, заполучил нежданный выходной, а притворяться, будто у него температура, не пришлось. Поэтому он стащил с шеи школьный форменный галстук, расстегнул воротник и стал смотреть в окно.

– А куда это мы едем? – спросил он, когда понял, что дорога незнакомая.

– В городе сегодня ярмарка, – ответила мама. – Я прочла в утренней газете и подумала, что нам надо съездить и посмотреть. Там будет спокойно – все же еще в школе.

– Блестяще! – воскликнул Ной.

Машину они оставили на вокзале, а в город поехали на электричке, и мама Ноя даже не пререкалась с человеком напротив, который все время разговаривал по мобильному телефону, и с женщиной в другом конце вагона, которая противно чавкала жвачкой. Напротив, мама сказала, что иногда легче жить самим и давать жить другим. Она весело болтала с Ноем, они вместе играли в железнодорожные игры, словно ей самой было восемь лет.

А когда они добрались до ярмарки, она прокатилась с Ноем лишь на одном аттракционе. А на другие отпустила Ноя одного.

– Но на горках одному же не весело, – воспротивился он. – Ну пожалуйста, мам. Давай вместе.

– Не могу, – ответила мама – далеко не так энергично, как она говорила утром на школьном дворе. Судя по голосу, она очень устала, а вид у нее был такой, словно она что-то не то съела. – Я себя не очень хорошо чувствую, Ной. Но мы сюда приехали хорошенько развлечься, и я не желаю портить тебе удовольствие. Давай сам – повеселись за нас обоих.

– Можем немножко посидеть, если хочешь, – предложил Ной и показал на незанятую скамейку. – А потом еще куда-нибудь вместе пойдем. Может, отдохнешь и тебе станет лучше.

– Наверное, правильнее будет, если на горках ты покатаешься сам, – ответила мама. – А я на тебя отсюда посмотрю, честно. Я тебе буду махать. А потом я с тобой попробую какой-нибудь другой аттракцион, если буду в силах.

Ною это не очень понравилось, но пропускать «Космическую гору» не хотелось, поэтому, когда вагонетки остановились и выпустили ездоков, он забрался в переднюю, надеясь, что один в ней он не останется, ведь тогда он будет на поворотах скользить по сиденью. Но тут в вагонетку шагнула девочка его лет. Когда служитель опустил перед ними штангу безопасности, она доедала кокон сахарной ваты.

– Привет, – сказал Ной, чтобы выглядеть учтиво. – Меня зовут Ной Морсвод.

– Извини, – ответила девочка и кисло ему улыбнулась. – Мне не разрешают разговаривать с посторонними.

И на этом – все, пока не начались мертвые петли. Тогда девочка крепко схватилась за руку Ноя и заорала так громко прямо ему в ухо, что мальчик подумал – у него лопнет барабанная перепонка.

Вагонетки мчались слишком быстро, и Ной не успевал разглядеть, машет ему с земли мама или нет. Но когда он вылез после трех заездов, его немного покачивало из стороны в сторону – совсем как дядю Тедди каждое Рождество, когда он уходил от них к себе домой. А когда мальчик наконец почувствовал под ногами твердую почву, мамы нигде вокруг не оказалось. Ной посмотрел по сторонам, поискал перед аттракционом и за ним, оглядел всю аллею и нахмурился. Закусил губу: где же она может быть? Совсем не похоже на его маму – не оказаться там, где обещала ждать. Мысль идти ее искать Ною не нравилась: вдруг она вернется и будет волноваться, если не найдет его? Они тогда могут потеряться насовсем.

Он сел на ту скамейку, где они с мамой расстались, и несколько скуксился. Но тут он увидел, как к нему быстро идет женщина в белом халате. Лицо у нее было очень взволнованное. Ною она не понравилась, и он отвернулся, надеясь, что она пройдет мимо, но женщина остановилась прямо перед ним и чуть нагнулась. Он так и знал.

– Ты – Ной Морсвод? – спросила она.

– Нет, – ответил мальчик.

– Ты уверен? – нахмурилась она. – А то ты очень похож на того мальчика, которого меня послали найти. Мне тебя описали.

Ной ничего ей не ответил – он просто смотрел в землю, стараясь ни о чем не думать. И надеялся, что земля его проглотит целиком.

– Ты правда уверен, что ты не Ной? – опять спросила женщина, но уже как-то мягче.

– Я Ной, – ответил он и слегка кивнул.

– Ох, это хорошо, – сказала женщина и вся расплылась улыбкой облегчения. – Я так и подумала. Пойдем со мной?

– Не могу, – пояснил Ной. – Я жду маму.

– Я знаю, – сказала женщина. – С ней случилось легкое помутнение, только и всего. Волноваться тебе совершенно не о чем. Она тебя ждет в палатке лазарета. Попросила тебя привести.

Ной с минуту ничего ей не отвечал – он был уверен, что весь мир сговорился против него. Но потом согласился пойти вместе с женщиной. Та хотела взять его за руку, пока они шли, однако Ной очень ясно дал ей понять, что с подобной чепухой мириться не намерен, и сунул руки в карманы. Через каждые несколько шагов он оборачивался проверить, не возникла ли мама на скамейке, но через минуту уже вошел в медицинскую палатку – и мама была там. Лежала на койке, а над ней стояли врачи.

– Ной, – тут же сказала мама и села. Она попробовала улыбнуться, но у нее не получилось – ни сесть, ни улыбнуться. Лицо у нее было очень бледным, почти серым, и в палатке очень гадко пахло. Ной вспомнил, что так же пахло у него в спальне, когда Чарли Чарлтон оставался ночевать, переел шоколада и перепил газировки и ночью его стошнило прямо на пол. – Извини меня, пожалуйста, – сказала мама очень усталым голосом. – Но честно, волноваться не из-за чего. Это у меня просто легкое помутнение, вот и все. Должно быть, все из-за сахарной ваты.

– Но ты же не ела сахарную вату, – сказал Ной. Он во все глаза смотрел на маму, но близко не подходил.

Вечером они не поехали обратно поездом, а жаль, потому что в поезде Ною очень нравилось. Они просидели в медицинской палатке еще три часа, пока на машине не приехал папа и не забрал их.

По пути домой все вели себя очень тихо, и Ной – тише всех.

Глава шестнадцатая

Ной и старик

– Значит, если она не ела сахарную вату, – сказал старик, отложил неоконченную куклу на стол, собрал пустые тарелки из-под десерта и медленно добрел с ними до раковины, а там пустил из крана воду, бросил пару посудных мочалок, и те принялись за работу, – отчего же ей стало плохо?

Ной посмотрел в стол и принялся возить пальцем по ложбинке в дереве, которую, как он понял, оставила непослушная стамеска. Он ничего не ответил, не взглянул на старика – он просто надеялся, что тот не будет больше задавать никаких вопросов про это.

– Не хочешь мне отвечать? – в конце концов очень тихо спросил старик, и теперь Ной на него посмотрел и громко сглотнул, а затем покачал головой.

– Не хочу казаться грубияном, – произнес он и тут же понял, что говорит резче, нежели собирался, – но теперь, раз я убежал из дома, мне кажется, лучше вообще не думать про маму с папой. И не обсуждать их.

– Ну, очень странные вещи ты говоришь, – сказал старик удивленно и даже обернулся. – Сначала мама защищает тебя от охранника, который облыжно тебя обвинил, потом устраивает тебе пляж в бассейне, а потом забирает тебя из школы и везет на ярмарку. И ты не хочешь о ней вспоминать? Да будь у меня такая мама… ну, мамы у меня, конечно, никогда не было, только Паппо, – грустно поправился он. – Но все равно не понимаю, почему ты не хочешь с ней быть.

Ной долго думал об этом, а потом ответил.

– Да дело не в том, что я не хочу с ней быть, – сказал он чуть более раздраженно. – Ох, это так трудно объяснить! Понимаете, она мне обещала – вот в чем. И мне кажется, слово свое она нарушит. Я не хочу там быть, когда это случится.

– Тебе кажется, что она его не сдержит?

– Да.

– А что она обещала?

Ной потряс головой. Ясно было: говорить этого он не желал.

– Ну что ж, мне жаль это слышать, – вздохнул старик. – Хотя, думаю, мы все время от времени даем обещания, которые не можем исполнить.

– Спорим, вы так не делали, – сказал Ной.

– О, ты бы очень ошибся, если бы так решил. Слышал бы ты, какие обещания раздавал я, когда сам был мальчишкой. Знаешь, всю свою жизнь мой отец только и делал, что пекся о моем благополучии, а я снова и снова его подводил. Убегал, искал приключений, попадал во всяческие неприятности. И если хочешь поговорить об обещаниях – что ж, я всю свою жизнь вынужден жить с одним нарушенным словом. А не хочешь ли ты чаю? Или, быть может, кофе?

– Я не пью ни кофе, ни чай, – ответил Ной и скорчил такую рожицу, словно только что съел целый бочонок гнилых яблок. – Но выпью стакан молока, если у вас есть.

Старик открыл холодильник и на миг весь в нем зарылся, а вынырнул с заиндевевшим кувшином холодного молока. Налил Ною высокий стакан и поставил перед ним на стол. Потом снова взял полено и стамеску и опять принялся за работу.

Ной отпил глоток молока и сунул руку в сундучок. Выбрал еще одну марионетку – и невольно улыбнулся. У куклы были очень тощее тело и очень квадратная голова; похоже, резали ее с человека, составленного из геометрических фигур, а не из туловища, рук и ног.

– А, мистер Квакер, – сказал старик, увидев, что достал мальчик, и сам слегка хохотнул, качая головой. – Очень странно, что мой отец его вырезал. Потому что мистер Свистл заинтересовал меня бегом, а вот мистер Квакер показал, сколькими разными способами можно пользоваться этим моим даром. Ты, Ной, говоришь об обещаниях. А я своего не выполнил из-за мистера Квакера. Нарушил слово, данное отцу.

Глава семнадцатая

Мистер Квакер

Вскоре после встречи с Королем и Королевой (сказал старик) я как-то раз вернулся домой из школы и глазам моим открылось весьма необычное зрелище: в лавке стоял покупатель и разговаривал с Паппо. Не помню, когда такое случалось в последний раз, – обычно в лавку заходили только осел и такса. И лишь осознав, что я встал в дверях, колокольчик надо мной звякнул вполсилы. Тогда человек у прилавка обернулся и радостно хлопнул в ладоши.

– А это, должно быть, ваш сын, – громко и как-то причудливо произнес он.

– Он и есть, – тихо подтвердил Паппо.

– Не такой рослый, каким я его себе представлял.

– Ну, он же еще маленький, – сказал Паппо. – Подрастет. Вообще-то он только начал.

– Гм-м, ну, я думаю, – произнес человек, подошел ко мне широким шагом и схватил за руку, а затем яростно ее потряс. – Позволь представиться. Моя фамилия Квакер. Бартоломью Квакер. Вероятно, ты обо мне слышал.

– Нет, сударь, – признался я.

– Ох, господи, – сказал мистер Квакер, и весь лоб его съежился лестницей морщин. – Какое разочарование. И существенный удар по моей гордости. Но ничего. Я официальный выборщик в деревенскую команду на Олимпийские игры этого года. Про них-то ты, я надеюсь, слышал? – И он повернулся к Паппо и утробно захохотал, словно неимоверно сострил.

– Нет, сударь, – снова ответил я и пожал плечами.

– Ты никогда не слышал об Олимпийских играх? – изумился мистер Квакер. Он весь подался ко мне и снял очки, чтобы получше меня рассмотреть. – Не может такого быть!

– Мы ведем очень тихую жизнь в нашей лавке игрушек, мистер Квакер, – сказал ему я. – Боюсь, мне совсем не доводилось посмотреть окружающий мир. Хотя вот недавно я навещал Короля с Королевой и…

– Но мальчик мой, – не дал мне договорить мистер Квакер, – Олимпиада – величайшая спортивная экстраваганца, которую когда-либо знал свет. Она устраивается, чтобы укреплять братство между нациями и прославлять необычайные спортивные достижения. Некоторые атлеты всю свою жизнь тренируются, лишь бы участвовать в этих играх, а олимпийская медаль – прямо-таки вершина их карьеры.

– Да, кажется, очень веселая штука, – ответил я и стал переминаться с ноги на ногу, словно бежал на месте, чтобы кровь не застаивалась. – Мне кажется, вы хотите, чтобы я принял в них участие, нет?

– Ну разумеется же! – воскликнул мистер Квакер и в восторге закивал головой. – Вести о твоих успехах в беге распространились по городам и весям. И стыдно сказать, но эта деревня не выиграла ни одной медали со времен великого Дмитрия Капальди. Мы надеемся, что как раз ты все это у нас изменишь. Бремя этих надежд слишком велико для юных плеч, но, судя по тому, что я слышу, твои вдобавок еще и сильны, а потому выдержат его. Что скажешь? Ты нас не разочаруешь, правда?

– Если Паппо меня отпустит, – ответил я, глядя на отца, – мне бы очень хотелось.

– Что-то я не знаю, – тихо произнес Паппо, и его лицо уже омрачила тень грядущей утраты. – Их так далеко отсюда проводят. К тому же и о школе надо думать. Может, лучше со мной здесь останешься? Я знаю, жизнь тут не слишком-то интересная, но…

– Мы вам его вернем, не успеете вы даже понять, что его нет рядом, – перебил его мистер Квакер – ему явно не хотелось, чтобы меня отговаривали. – Но скажи мне, – повернулся он ко мне, – ты же бегать начал совсем недавно, как мне говорили?

– Так и есть, – кивнул я. – Да, раньше я совсем не умел быстро бегать. У меня ноги были неприспособленные. Но когда мне сравнялось восемь лет… ну, тогда-то у меня все сильно изменилось.

– Могу ли я поинтересоваться, что именно?

– Моему сыну не нравится разговаривать о прошлом, – вмешался Паппо. Он вышел из-за стойки и обхватил меня рукой за плечи, как бы защищая. – Достаточно будет сказать, что до приезда в эту деревню мой сын был совершенно другой личностью. А когда решил стать мальчиком – послушным мальчиком, я хотел сказать, каким всегда и стремился быть, – в общем, с тех пор он и осознал, что у него есть определенные… способности. И один из таких подарков – умение очень быстро бегать.

– О, об этом вам совершенно не стоит переживать, сударь, – просиял мистер Квакер. – По долгу службы я встречаюсь с разными персонами – и никогда никого не сужу. Я никогда никого не порицаю, сударь, – подчеркнул он, словно хотел, чтобы в этом у нас не было совершенно никаких сомнений. – Знаете, однажды я работал с мальчиком, который первые пять лет своей жизни провел между оконными стеклами. Добился невероятного мастерства на гимнастическом коне и брусьях, но, к сожалению, на отборочных соревнованиях стал последним. Очень всех разочаровал. А после и сам был совершенно разбит. А на предпоследней Олимпиаде другой мальчик, шедший на золото в гонках на колесницах, в поезде на заключительные скачки забыл чувство юмора и потому оказался совершенно не в состоянии сосредоточиться. Он, конечно, так и не вернулся с заезда. По-прежнему где-то ищет это свое чувство юмора, да только никогда уже не найдет. Осмелюсь утверждать, ты же слышал про Эдварда Бансона из соседней деревни дальше по дороге?

– Нет, сударь, – ответил я и широко раскрыл глаза.

– На него возлагали огромные надежды в метании, – вздохнул мистер Квакер. – Но в день состязаний на него напала сильнейшая трясучка – его так поразило количество собравшихся зрителей, что он оказался вообще ни на что не способен. Стога там стояли несметанными еще много лет. Стыд и позор.

– В жизни есть худшие вещи, чем не заработанная медаль, – произнес Паппо. – Юность – сама по себе приз. Вот я уже старый человек, у меня не работают ноги, как надо. В спине у меня завелся артрит. Я слеп на одно ухо и глух на один глаз.

– Ты все перепутал, Паппо, – покачал головой я. – Надо наоборот.

– Ничего не перепутал, – возразил мой отец. – Все верно сказал. Оттого-то все у меня гораздо хуже.

– Это ужасно интересно, – сказал мистер Квакер и поглядел на часы, – но, боюсь, мне пора на поезд. Я не могу весь день стоять тут и с вами лясы точить. Надеюсь, я могу вернуться и сообщить комитету, что ты согласен участвовать? Мы бы это сочли за великую честь.

– Мне бы правда очень хотелось, – сказал я ему и, не удержавшись, широко улыбнулся.

– Но школа же, – в отчаянии простонал Паппо. – У тебя образование!

– О, на этот счет совершенно не стоит беспокоиться, – сказал мистер Квакер и трижды стукнул тростью в пол – быстро, так, что я подумал, не покажет ли он фокус. – У нас политика: на каждую сотню несовершеннолетних в нашей олимпийской команде имеется квалифицированный педагог, который преподает им уроки. Мы очень серьезно относимся к образованию наших атлетов.

– А сколько всего мальчиков поедет на эти ваши Игры? – скептически поинтересовался Паппо. – Там будут его ровесники?

– Только ваш сын, – гордо ответил мистер Квакер. – А это значит, что необходимости в педагоге не будет и мы сможем сэкономить на образовании, не тратя ни гроша ваших с таким трудом заработанных налогов, сударь. – Он подался вперед и стукнул кулаком по прилавку. – С таким порядком мы все – победители, сударь, что скажете?

Паппо вздохнул и отвел взгляд, утомленно качая головой.

– Ты правда хочешь поехать? – спросил он у меня немного погодя и посмотрел так, словно я у него на глазах выполнил бодрый гимнастический комплекс.

– Конечно! – ответил я.

– И обещаешь, что вернешься?

– Я же в прошлый раз вернулся, правда?

– Слово даешь? – стоял на своем Паппо.

– Даю.

– Тогда если этого и впрямь желает твоя душа, я не буду стоять у тебя на пути. Ты должен ехать.

Ко всеобщему изумлению, я стал первым человеком на свете, который на одних Олимпийских играх завоевал золотые медали в беге на 100, 200, 400, 800, 1500, 5000 и 10 000 метров. Я даже получил серебряную медаль в беге на 400 метров с препятствиями, но меня так огорчила эта относительная неудача, что я предпочел больше никогда о ней не вспоминать – до сего мига. И ее быстро вычеркнули из моей официальной биографии. И я стал единственным олимпийцем, который в одиночку выиграл эстафету 4 х 400 метров, – передавал сам себе эстафетную палочку сложным маневром, который тут же стал легендарным.

Никто не бегал быстрее меня. Проще некуда.

Как только Игры завершились, я вспомнил свое обещание, которое дал Паппо, и подумал, что сейчас-то, наверное, мне и пора вернуться домой. Но тут повалили разные соблазнительные предложения.

В Японии Император потребовал показать ему того мальчика, который на последних Играх лишил звезду японского спорта Хатиро Тоттори-Гифу стольких медалей, и я пробежал всю Европу в Россию, оттуда – в Казахстан, а из него – через весь Китай и прямо в Токио, чтобы несколько раз обежать вокруг Императорского Города Небесного Правителя за Облаками. Его собственный сын Кронпринц вызвал меня на состязание, и, хотя сокрушительно его проиграл, я был достаточно великодушен и не стал обгонять его со слишком уж большим отрывом. Японцы все-таки предоставили мне жилье и оплачивали все мои расходы.

– Большое вам спасибо, – сказал я потом ликующим толпам. – А теперь мне пора домой, потому что я обещал.

Но вместо этого я отправился в Южную Америку, куда меня пригласила компания борцов за свободу, чтобы я поучаствовал в их Дне сложения оружия, который праздновался два раза в год; в эти дни противоборствующие стороны в каком-нибудь политическом конфликте собирались на сутки вместе и устраивали что-то вроде конкурса самодеятельности. И каждый год старательно приглашали какую-нибудь мировую звезду. В тот настал мой черед.

– Думаешь, ты очень быстро бегаешь, да? – спросил, пыхая сигарой, генерал после того, как я у него на глазах дважды пробежал через джунгли. – Умник, значит, да?

Казалось, я его чем-то обидел, хотя пригласил меня именно он.

– Да, я так считаю, сударь, – ответил я, тоже затягиваясь его сигарой на пробу, но меня тут же стошнило прямо на башмаки. – Но теперь мне честно пора домой, потому что я обещал.

Но по пути домой я очутился в Италии, где Папа вызвал меня тысячу раз обежать Площадь Святого Петра за один день. Когда посмотреть на меня и поддержать меня собралась огромная толпа, я вдруг понял, что такое внимание мне, пожалуй, нравится и мне бы не хотелось, чтобы оно иссякало.

– Пойдем ко мне в частные покои, – пригласил меня потом Папа и обнял меня за плечи. – Съешь со мной тирамису.

– Не годится, Ваше Святейшество, – ответил я, качая головой. – Мне уже очень нужно домой. Я обещал.

И дальше по пути я оказался в Испании – бегал в Памплоне наперегонки с быками, затем побежал в Барселону на Юрьев день и работал там во всех книжных и цветочных киосках города – бегал между ними всякий раз, когда у какого-нибудь возникал покупатель. Весь город замер, пока я носился там по улицам.

А ближе к дому я начал понимать, что в кои-то веки немного устал, и решил несколько дней отдохнуть в Западном Корке. Я стал там одним из судей Скибберинского состязания Девы Островов – ежегодного праздника, на котором все мужчины, женщины и дети Ирландии собираются в этом городке на сутки и бегают наперегонки, поют повстанческие песни и говорят об экономическом спаде. Меня пригласили выступить перед народом, но я сказал, что лучше я всем покажу, до чего быстро умею бегать, – и тут какая-то молодая женщина кинула из толпы на сцену связку ключей.

– Мне кажется, я дома кран не закрыла, – сказала она и назвала адрес в Донеголе, что милях в трехстах оттуда. – Ты не сбегаешь, парнишка, не проверишь?

– Закрыли, – ответил я мгновение спустя, кинув ключи ей назад, а с ними – красную куртку из толстой шерсти. – Но мне показалось, что к вечеру вам это вот не помешает. Похоже, дождь собирается.

– Мать и отец могут тобой гордиться, – крикнула женщина, и толпа вновь восторженно забурлила.

– Большое спасибо, – ответил я. – Но матери у меня нет. Только отец. И мне бы лучше вернуться к нему уже очень быстро. Я обещал.

Оттуда я на пароходе перебрался в Лондон и лишь на пару дней задержался на литературном фестивале, где забегал на чтения разных авторов и выбегал оттуда с такой скоростью, что ветер, который я поднимал, переворачивал им страницы книг, из которых они читали, а у них самих руки оставались свободны. Можно было пить и тыкать пальцами. В общем, как бы я ни старался вернуться к себе в деревню, сделать это, казалось, невозможно. На пути всегда возникала еще одна толпа, желавшая на меня поглазеть, вечно приходило еще одно приглашение, которое нужно было принять. Посетить еще один фестиваль. Пробежать еще один забег. Но я ни на миг не забывал Паппо – и очень старался забыть данное ему слово. И домой не возвращался, хотя знал, что уже прошли годы, школьные дни остались позади, а отец отнюдь не молодеет.

И только когда меня завело в Санкт-Петербург, где я бегал, как хомячок, в гигантском колесе для увеселения Царя и его супруги, Русской Императрицы, не останавливаясь и не уставая, дело дошло до критической точки. Мне принесли письмо, и я прервал свой бег и вышел из колеса. Снова и снова читал я слова письма и чувствовал, как из глаз моих начинают бить слезы. У молодого императорского гвардейца я спросил, во сколько отходит поезд из Санкт-Петербурга, а мне ответили, что поезда здесь ужасно медленны, ужасно редки и ужасно холодны.

– Но мне нужно домой, – сказал я. – У меня отец умирает.

– Мне жаль, – пожал плечами гвардеец. Похоже, ему действительно было жаль, что он не может ничем мне помочь. – Но поездов у нас нет.

– Тогда я сам побегу, – сказал я. – И честное слово, на сей раз меня никто не остановит.

И по крайней мере это обещание я выполнил.

Глава восемнадцатая

Ной и старик

– Вам повезло, что у вас такой отец, – сказал Ной. – Если б я захотел так поступить, родители бы наверняка мне запретили.

– Этого ты не знаешь, – ответил старик. – Ты у них когда-нибудь спрашивал?

– Ну-у… нет, – признался Ной. – Но к нам же никто не стучался и не звал меня в олимпийскую команду. Мне же всего восемь лет, в конце концов.

– И ты всего лишь завоевал бронзовую медаль в школьном забеге на пятьсот метров.

– Третье место – это хорошо, – упорствовал Ной. – Почему вы все время так говорите?

– Как бы там ни было, когда к нам заглянул мистер Квакер, я был немногим старше тебя, – ответил старик и пожал плечами. – Все равно время, наверное, другое было.

Мальчик вздохнул и отложил мистера Квакера к Принцу, мистеру Свистлу и миссис Бляхе. Они все лежали на столе и смотрели на него. Похоже, рядом лежать им было неудобно. Ной подумал, что в сундучке они провели в тесноте так много времени, что немножко свободы им не помешает, но им, видимо, не нравилось.

Внезапно в окно влетела кукушка, затормозила в воздухе между Ноем и стариком, миг-другой разглядывала обоих, а затем чирикнула – «чип-чип», – снова вылетела и скрылась в облачке.

– Ох, батюшки, – произнес старик, глянув на часы. – Не может быть, что уже так поздно.

Ной вскочил с места и высунул голову в окно – посмотреть, куда девалась птичка.

– Кукушка, – сказал он. – Она так каждый час делает? Время сообщает, то есть?

– Конечно. – Старик взглянул на Ноя так, будто естественнее нет ничего на свете. – Она же часы. В ваших краях ведь есть часы с кукушками?

– Ну да, – ответил Ной. – У нас дома на стене в гостиной висят, рядом с портретом тети Джоан, но они совсем не такие. Я не знал, что кукушки и в жизни так поступают.

– Еще как поступают, если их правильно дрессировать. У меня это вторые в жизни часы с кукушкой, – с некоторым сожалением объяснил старик. – Папа этих часов исправно работал много лет, но однажды с ним случилась довольно прискорбная авария – в тот день я забыл открыть окно. – Старик немного помялся и развел руками, растопырив пальцы. – Шмяк! – сказал он и сокрушенно покачал головой. – Я очень жалел – и уже думал, что у нас с их семьей всё, но, к счастью, младший сын понимал, что это с моей стороны была случайность, и простил меня. И сам с тех пор прилетает.

– А он вас будит по утрам?

– Ну, пытается, – ответил старик. – Хотя обычно я просыпаюсь раньше, чем он прилетит. Иногда мы вместе немного завтракаем, но в такую рань он может быть очень сварлив. Всегда надо хорошо понимать, безопасно с ним разговаривать или лучше не стоит. Видишь ли, сам-то я встаю очень рано. Всегда так делал. В детстве каждое утро устраивал себе пробежку. Теперь, конечно, не могу. Ноги мои такого не потерпят. И в этом никто не виноват, только я.

– Как же вы тут можете быть виноваты? – возразил Ной. – Вы же не можете не стареть.

– Теперь не могу, это правда, – кивнул старик. – Но стареть мне было вовсе не обязательно. Это решение я принял сам.

– Как же… – начал было Ной, но теперь настал черед старика выглянуть в окно.

– Скоро солнце зайдет, – сказал он. – Помню, однажды я наблюдал закат над бухтой Уотсона в Сиднее, а в конце того дня добежал до самого кончика Южной Испании, чтобы встретить солнце снова.

– Должно быть, в тот день вы очень устали, – сказал пораженный Ной.

– Ну да, – я же просто человек, – улыбнулся в ответ старик.

– А я видел только один рассвет, – тихо произнес Ной. – У себя дома, конечно.

– А, значит, ты тоже ранняя пташка?

– Обычно – не очень, – признался мальчик. – Иногда папа грозится вылить на меня ведро воды, если я немедленно не встану. Вот странно – я вечно жалуюсь, когда пора ложиться спать, а потом недоволен еще сильнее, когда пора вставать. Чепуха какая-то получается, да?

– Это, – сказал старик и пристукнул пальцем по столу, – один из величайших парадоксов жизни. Стало быть, тот единственный рассвет был для тебя очень памятен?

Ной сглотнул и отвел взгляд. Долго ничего не отвечал, а когда заговорил, голос его звучал очень тихо.

– Да, – сказал он. – Наверное, я не забуду его никогда.

Глава девятнадцатая

Рассвет

После поездки на ярмарку мама Ноя очень болела много недель, а однажды вечером папа вернулся на машине из города один, хотя уезжали туда они вместе.

– Мама вернется завтра, – объяснил он. Папа выглядел очень усталым и, похоже, подбирал ответы на будущие вопросы Ноя, а не просто говорил ему правду.

– Завтра? – удивился мальчик. – Но почему? Где же она будет ночевать?

– В городе, – ответил папа. – У подруг.

– Но у мамы нет в городе подруг, – сказал Ной. Он столько раз слышал мамины жалобы на то, что в городе у них почти нет знакомых, поэтому не к кому даже съездить пообедать в субботу.

– Ну, не совсем у подруг, – поправился папа. – Послушай, это трудно объяснить. Самое главное – завтра она вернется, а сегодня вечером мы с тобой вдвоем. Можем в футбол поиграть, если хочешь.

Ной покачал головой и ушел к себе в комнату. Ему не хотелось играть в футбол. Он желал, чтобы ему сказали правду.

А назавтра мама не вернулась. Настало утро того дня, когда Ной собирался начать читать пятнадцатую книжку. Он снял ее с полки и открыл на первой странице, но сосредоточиться на том, что в ней происходит, было невозможно. Там действовал некто по имени сквайр Трелони, а еще одного человека звали доктор Ливси, и еще была таверна под названием «Адмирал Бенбоу» – все они как-то слились воедино. И не потому что книжка была плохая, а просто из-за того, что Ной никак не мог сосредоточиться. Он отложил книжку в сторону и спустился спросить у папы, почему мамы до сих пор нет дома.

– Ты же говорил, она сегодня вернется, – сказал он, а папа посмотрел на него, открыл рот и закрыл его – и так несколько раз, как рыбка гуппи.

– Я сказал, что она вернется завтра, – наконец ответил он.

– Да, но это было вчера. Сегодня уже завтра.

– Не говори глупостей, Ной, – сказал папа. – Как сегодня может быть завтра?

Ной почувствовал, как в нем вспыхнула огромная ярость. Такого он раньше не чувствовал никогда. Целый ураган злости налетел на него из-под ложечки, заворочался и закружился, собирая клочки гнева и осколки раздражения в один вихрь, пронесся через все тело и бурей вылетел, наконец, изо рта потоком негодования.

– Мне восемь лет! – заорал Ной и вдруг разразился слезами. – Мне уже не пять, не шесть и не семь! Я хочу знать, что происходит!

Но ответа он ждать не стал – ринулся вверх по лестнице к себе в комнату, запер за собой дверь и бросился на кровать. А через несколько минут, когда папа постучался и сказал, что беспокоиться не о чем, мама скоро будет дома, отпирать ему отказался. Вообще-то вечером он даже не спустился ужинать. Через дверь Ной слушал потом, как папа разговаривает по телефону.

– Хорошо, подожду, – говорил он кому-то в трубку. – Надеюсь, поспит, а завтра мы сможем с ним поговорить.

Ной был уверен – сна ему в эту ночь не дождаться, но выяснилось, что к вечеру он так устал, что едва коснулся головой подушки, как глаза у него тут же закрылись и он отчалил в темный сон. До того темный, что был рад проснуться, когда несколько часов спустя его потрясла чья-то рука.

В комнате еще было темно, поэтому Ной понял, что еще не утро. Но он ощущал, что на кровати с ним рядом кто-то сидит и очень тихо дышит. Испугавшись, Ной подскочил и зажег ночник у кровати.

– Мама! – крикнул он, зажмурившись от внезапного яркого света. – Ты вернулась.

– Я же обещала, что вернусь, правда? – тихо сказала мама. – Вообще-то мне тут нельзя, но дольше я не могла. Без тебя, в смысле. Не знаю, что скажет папа, когда проснется и поймет, что я… что я вернулась домой.

– Я скучал, – сказал Ной и обхватил ее руками. Хоть он и был очень рад маме, усталость его никуда не девалась, и он бы предпочел немедленно заснуть снова, а разговаривать с нею утром, когда совсем встанет и оденется. – А сколько времени?

– Еще глубокая ночь, – ответила мама, подалась ближе и поцеловала его в макушку. – Я тебе хотела кое-что показать, только и всего.

Ной бросил взгляд на часы на тумбочке и скривился.

– Я знаю, знаю, – произнесла мама, не успел он ничего сказать. – Но честное слово, оно того стоит.

– А потом нельзя? – спросил Ной.

– Нет, обязательно сейчас. Пойдем, Ной. Прошу тебя. Вставай. Даю тебе честное слово, не пожалеешь.

Мальчик кивнул и слез с кровати. Вдвоем они спустились на первый этаж и вышли из дому. Забрели в дальний угол сада, где за деревьями виднелся далекий горизонт. Трава у Ноя под ногами была мокрая, но это ему даже нравилось, и он шевелил пальцами, ступая по земле, чтобы травинки гладили их все с разных сторон.

– Теперь смотри, – сказала мама, держа его за руку, и он уставился в темную даль, толком не понимая, на что надо смотреть. Он сглотнул и зевнул – а потом зевнул еще. Когда можно будет опять лечь спать? В траве справа от него что-то зашуршало – и на миг перед глазами возникла темно-бурая лиса с яркой белой полосой на спине, глянула на них очень пристально и вновь исчезла в высокой траве, росшей между их домом и лесом.

– А на что мне смотреть? – спросил Ной, повернувшись к маме, но та лишь покачала головой и снова показала куда-то вдаль, а сама глянула на часы.

– Смотри, и всё, – сказала она и только крепче сжала руку Ноя. – Сейчас уже в любую минуту.

Мальчик прищурился, не понимая, что должно произойти.

– Ну вот, – через секунду сказала мама. – Не своди с горизонта глаз. Смотри, Ной. Обалдеть что будет.

И тут же произошло нечто необычайное. Тьма, окутывавшая весь лес, вдруг осветилась ярким полотном солнечного света – он затопил намокшие от росы листья травы и ветви деревьев и всего за несколько мгновений превратил весь мир из ночи в день.

– Ты не жил по-настоящему, пока не увидел, как заря встает над лесом, – сказала мама и притянула мальчика к себе поближе. – Мой папа приводил меня сюда ее посмотреть перед тем, как… как он нас покинул. И я этого никогда не забыла. Это одно из моих самых счастливых воспоминаний о нем. Поэтому мне захотелось, чтобы мы увидели рассвет вместе, Ной, ты и я. Что скажешь? Чудесно же, правда?

– Ничего, – пожал плечами Ной. – А мне долго еще тут стоять? – спросил он немного погодя. – А то холодно.

Мама посмотрела на него как-то грустно и покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Нет, иди домой, если хочешь. Я просто думала, что мы вместе встретим рассвет, всего разок. И теперь, когда ты в будущем увидишь другие восходы, – может быть, подумаешь обо мне.

Ной кивнул и побежал в дом, взлетел наверх по лестнице и сбросил на пол халат. Но перед тем, как улечься снова, быстро выглянул в окно и очень удивился: мама стояла там же, где он ее бросил, у самого забора, только забралась на две поперечины, как по лестнице, и от нее до земли теперь было несколько футов. На фоне огромного леса впереди она была совсем одна – на всем белом свете сейчас не спит один-единственный человек, подумал Ной. Мама раскинула руки навстречу яркому солнечному утру, а голову запрокинула, чтобы лицом ловить солнечное тепло. Зрелище было необычайное.

А в следующую минуту Ной уже лежал в постели. Хотя он очень устал, снова заснуть не получалось. И только заслышав мамины шаги в доме – в дверь и медленно по лестнице наверх, – он успокоился и ему стало как-то надежно.

И тут он услышал ее крик – громкий крик боли – и подскочил на кровати, а шевелиться не хотелось. Хлопнула дверь родительской спальни, по лестнице побежал папа. Он громко звал маму по имени.

Глава двадцатая

Ной и старик

– Мне кажется, я начинаю понимать, – сказал старик. – Если всех, кого любишь, бросить, жизнь может стать очень одинокой. Нужно быть очень уверенным в том, что делаешь. Рано или поздно приближается такой рубеж, когда домой возврата уже нет.

– Но вы же вернулись, – сказал Ной. – Сдержали слово. Как только получили письмо, где говорилось, что ваш отец болеет. Вы снова вернулись домой.

– Не все так просто, – грустно ответил старик и потянулся за следующим куском дерева. Долго смотрел на него, а потом начал резать пару ног у основания. – Я же еще не дорассказал. Но посмотри, сколько уже времени, – добавил он. – Тебе не кажется, что все-таки не убегать – неплохая мысль? Ты еще сможешь вернуться домой дотемна, если захочешь.

– Мне кажется, что если я сейчас вернусь, у меня будет слишком много неприятностей, – ответил Ной. Он уже немного жалел, что вообще так поступил. – Лучше мне держаться моего первоначального плана.

– Я уверен, родители тебя простят, – сказал старик. – Они просто будут рады, что ты вернулся.

Ной задумался. Хотя дома его не было всего несколько часов, он уже немного соскучился. Но стоило об этом вспомнить, он сразу принимался думать, что, если вернется, придется иметь дело с тем, что будет дальше, а он не был уверен, что готов к этому.

– Но отчего же? – спросил старик, вновь очень удивив мальчика: тот был уверен, что вслух ничего не сказал. – Что же будет дальше?

– Плохое, – ответил Ной.

– Какое – плохое?

– У вас правда никогда не было мамы? – спросил старика Ной.

– Не было, – грустно ответил тот. – Только отец. Я, конечно, часто жалел, что у меня нет мамы. Мне всегда казалось, что мамы – очень милые люди. Ну, в большинстве своем. До сегодняшнего дня.

– А почему? – спросил Ной. – Что сегодня по-другому?

– Ну… – Старик негромко хохотнул. – Ты мне рассказываешь все эти чудесные истории про свою маму – какая она добрая, какая заботливая. Но ты же все равно от нее убежал. Могу только предположить, что она совсем не такая славная, какой ты ее мне рисуешь.

– Но это же совсем не так! – воскликнул в отчаянии Ной, встал и подошел к окну. – Смотрите, – сказал он минуту спустя, потому что увидел на улице какую-то суматоху. – Там внизу много народу собралось.

Перед лавкой внизу бурлила толпа. Все смотрели на лавку игрушек и что-то записывали. Среди людей стоял такс, который был так любезен с Ноем утром, – похоже, все более оживленно он обсуждал что-то с краснолицым пожилым человеком. Тот выглядел заводилой – много махал руками и велел людям вести себя спокойней, потому что ему надо подумать. Осел ел банан, который почистила себе одна женщина – но так и забыла в руке, а сама смотрела на лавку через дорогу.

– Чего они хотят?

– О, не стоит обращать внимания, – ответил старик, даже не обеспокоившись выглянуть в окно. – Время от времени они тут собираются и все записывают. А потом сочиняют статьи в сельскую газету, где развенчивают меня. Эту газету все выписывают, но никто никогда не читает. Но у них не ко мне претензии. И не к лавке. На самом деле они против дерева. – И старик показал на ветви, которые чуть покачивались от ветерка, но как только поняли, что за ними наблюдают, тут же замерли. – Люди говорят, что тут происходит что-то ненормальное, а я им отвечаю, что мне все равно. Кто их мнение вообще спрашивает? Но такс точно будет на моей стороне. Осел тоже. Они сдержат смутьянов. А что ты вот об этом скажешь?

Ной повернулся и взял у старика игрушку, которую тот закончил вырезать. Что-то вроде мангуста.

– Очень хорошая, – ответил Ной. – Как вам удалось сделать ее так быстро?

– У меня много опыта, – пояснил старик.

Ной еще немного посмотрел на толпу, а потом сел на подоконник.

– Папа говорит, что врачи маму вылечат, – произнес он немного погодя. – По крайней мере, раньше так говорил. А теперь – что я должен мужаться.

– А мама? – спросил старик. – Не ошибусь ли я, если предположу, что она сейчас в больнице?

– Была, – ответил Ной, отвернувшись, чтобы старик не заметил, как на глаза у него наворачиваются слезы. – А теперь она дома. В постели. Вернулась она вчера, понимаете?

Сама так захотела. Сказала, что там она хочет быть, когда… когда она… – Он понял, что не может вытолкнуть изо рта слова, и весь наморщился и сжал кулаки, чтобы как-то успокоиться.

– Но если она сейчас дома и ей нехорошо, ты разве не должен быть с ней рядом?

Ной повернулся и посмотрел на старика.

– Вы сами убежали из дома, – сказал он.

– Но я же вернулся, – ответил старик. – Когда узнал, что отец болеет.

– И скоро вы вернулись? – Теперь Ной встал и помог старику убрать со стола последние чашки и стаканы. Живот его наконец был полон, и хотя на стойке рядом еще оставался поднос с шоколадками, Ной лишь коротко на них глянул и отвернулся. Они уныло зашаркали к буфету. – Успели вовремя? До того, как он… как что-нибудь…

– До того, как он умер? – переспросил старик. – Что случилось, мальчик? Ты не можешь сказать этого? Знаешь, это же просто слово. Группа букв, нанизанных вместе в случайном порядке. Само по себе это слово ничего не значит по сравнению с его смыслом.

– Да, вот это вот, – кивнул Ной и уставился в пол. Зубы и кулаки он сжал так плотно, что подумал – пальцы вот-вот проткнут ему ладони и вылезут с другой стороны, если он не будет осторожен. В сундучке он заметил одну последнюю марионетку, вытащил ее и осмотрел. Похоже, это был пожилой кролик, – если дергать за проволоку, у него шевелились усики. Ной положил куклу ко всем остальным. – Вы успели вернуться домой до того, как он умер?

Глава двадцать первая

Доктор Крылз

Когда я прибежал к лавке игрушек (сказал старик), все в ней казалось точно таким же, каким было, когда я уходил. Все стены по-прежнему в игрушках, весь пол по-прежнему в опилках и стружках, а за прилавком остались незакрытые банки краски, и по их бокам стекали тягучие радуги цветов. Кассу заплело паутинами.

– Эгей? – прошептал я, озираясь. Я рассчитывал, что из теней в любой миг вынырнет отец. – Паппо?

Но мне никто не ответил, и я закусил губу. Что же делать дальше? Больница была от нас всего в нескольких милях – я мог бы оказаться там за пару секунд, стоило мне захотеть, но что-то мне подсказывало, что Паппо ни за что не согласился бы лечь в больницу. Он сам выстроил эту лавку игрушек, в конце-то концов. Создал ее на ровном месте, и она держалась не одними кривыми кирпичами и кое-как положенным раствором. Ей не давало рухнуть и все, что в ней было, – все до единой игрушки на прилавках и полках. Он ни за что отсюда не уйдет, в этом я был уверен.

Из-за прилавка донесся какой-то скрип. Я поднял голову и увидел дверь – она выдвинулась на позицию и стояла приотворенная.

– Генри! – воскликнул я. – Дружище! Ты еще здесь!

Дверь укоризненно воззрилась на меня. В ней уже не чувствовалось былой теплоты и дружелюбности, а ведь когда-то мы с ней относились друг к другу очень хорошо. Теперь же она просто тихо стояла и показывала мне тусклую лестницу за собой. Я дошел до нее и посмотрел вверх, на спираль деревянных ступеней. А потом начал взбираться. Почуяв настоятельность момента, Генри вскоре обогнал меня, толкнув при этом, и вправился в стену, но остался плотно закрытым. Ручку повернуть, однако, он мне позволил. У нас в гостиной горел свет, и я вошел, а половицы заскрипели у меня под ногами.

Ничего здесь не изменилось. Кресла стояли на своих обычных местах перед камином, хотя, заметив, кто вошел в комнату, немедленно повернулись ко мне спинками. На комоде расставлены тарелки и чашки – но и они отвернули от меня свои ручки, чтобы за них труднее было взяться. В углу по-прежнему стояла вешалка – но, заметив меня, привстала на цыпочки всеми своими четырьмя лапами, исчезла в той комнате, которая когда-то была моей детской спальней, и закрыла за собой дверь.

Я ужасно огорчился, когда увидел, как разочаровались во мне все отцовские вещи.

– Охохонюшки! – произнес пожилой кролик, вынырнув из отцовской спальни, и подпрыгнул от неожиданности при виде такого редкого посетителя. Но затем расслабился и широко улыбнулся: – Ты пришел! Глазам своим не верю! Я тебя не сразу узнал. Ты стал гораздо старше.

– Здравствуйте, доктор Крылз, – ответил я, шагнул вперед и погладил кролика по ушам. Мне сельский врач всегда нравился – он лечил множество моих болезней в детстве. – Я получил ваше письмо и сразу прибежал.

– А, понимаю, – сказал доктор Крылз, отводя взгляд и закусив губу. – Я не знал, дойдет ли. Тебя же так долго не было.

– Да, меня отвлекали. – Я не мог смотреть кролику в глаза от стыда за свое себялюбие. Я старался быть послушным сыном, но это же правда – мне постоянно что-то мешало.

– Отвлекали? – переспросил доктор Крылз и нахмурился. – Столько лет? Пока твой отец старел и слабел? Вот так так!

– Простите меня за это, – ответил я и посмотрел в пол. – Но вот я здесь. Как он вообще? Ему лучше? Теперь я хочу остаться и ухаживать за ним, честно. – Я немного помялся – мне в голову пришла худшая мысль из возможных. – Он не… еще не…

– Охохонюшки, – печально ответил доктор Крылз и покачал головой, не переставая жевать морковку. – Добрался б ты сюда часом раньше.

– Я пытался вернуться домой! – объяснял я, а по всему телу у меня разливалась огромная тяжесть вины. – Как он вообще заболел? Когда я уходил, с ним все было отлично. Стареет – это да, но здоровье у него всегда было хорошее.

Доктор Крылз прищурился и задумчиво посмотрел на меня.

– Как по-твоему, сколько тебя не было? – спросил он.

– Несколько месяцев, наверное, – ответил я и покраснел. – Я так быстро теряю счет времени. Когда все время бежишь, мелькает множество разных часовых поясов, никогда толком не знаешь, где ты. Или когда.

– Мальчик мой, нелепее я никогда ничего не слыхал, – промолвил кролик, глядя на зеленые корешки, выпущенные морковкой. После чего сунул ее в рот и проглотил одним махом. – Вся суть в том, что тебя не было почти десять лет.

– Не может быть! – воскликнул я и посмотрел на часы, словно они могли так или иначе что-либо подтвердить.

– Уверяю тебя, это истинная правда.

– Значит, я пропустил десять дней рождения?

– Ты пропустил десять дней рождения своего отца, – подчеркнул кролик. – А все это время он говорил только о тебе. Каждую неделю читал газеты – следил за твоими подвигами.

– Я совершенно точно не собирался отсутствовать так долго, – сказал я. – В конце концов, я же обещал Паппо, что вернусь после Олимпийских игр.

– Но домой ты не вернулся.

– Нет, – вынужден был признать я. – Нет, не вернулся. Как он заболел?

Доктор Крылз ласково мне улыбнулся и покачал головой:

– Мальчик мой, он состарился, только и всего. Твой отец был очень пожилым. Всю свою жизнь он прилежно работал. Да он всего пару недель назад еще хлопотал в лавке. А потом у него начались обмороки, и я пришел его посмотреть, но ничего уже сделать не мог. Через несколько дней он упал и после этого совсем слег. Боюсь, тогда-то мы его и потеряли.

Я горестно вымолвил:

– А я-то думал, такого никогда не случится.

– Но мы же все стареем, – ответил кролик. – И ты тоже. Это происходит. Мальчики взрослеют и становятся мужчинами. А мужчины – стариками. Ты же сам это, конечно, знал.

Я кивнул. Я знал, что не стареет только одно – марионетка.

– Если бы пришел часом раньше… – грустно проговорил доктор Крылз.

– Всего час? Вы хотите сказать…

– Да. Он умер незадолго до того, как ты вернулся домой. Он там, на кровати. Можешь зайти повидаться, если хочешь.

Я выдохнул и медленно пошел к двери в спальню, лишь на миг помедлив перед тем, как туда заглянуть. Что же я увижу внутри, когда мои глаза привыкнут к сумраку? Шторы были задернуты, и вся комната тонула в вечерней полутьме. На тумбочке у отцовской кровати похрапывала маленькая лампочка, но, ощутив мое присутствие, стрельнула в меня глазами и тут же вспыхнула ярким светом – до того удивилась она этому зрелищу.

На кровати лежал Паппо. Будто крепко спал. Он был старше, чем я его запомнил, но выглядел очень покойным, и я выдохнул.

– Это я, Паппо, – прошептал я, шагнув поближе. – Я вернулся домой.

После того как Паппо похоронили, я недолго раздумывал, как мне нужно почтить его память. Свои беговые ботинки я повесил на гвоздик и решил, что вместо этого попробую заняться его делом. В конечном итоге, Паппо столько лет посвятил лавке игрушек, что жалко будет просто оставить ее, раз ее создателя и строителя больше нет в живых. Я помирился со всеми в лавке, кого разочаровал своим многолетним отсутствием, и мы дали клятву начать вместе все заново, как добрые друзья.

К счастью, в школе после переезда в эту деревню я научился множеству всего и потому теперь отлично знал, что нужно делать.

Каждое утро я поднимался в четыре часа и пять часов бегал, чтобы только держаться в форме. Потом открывал лавку. Когда покупателей не было – а не было их всегда, – я делал новые игрушки. Самые разные: поезда и автомобили, футбольные мячи и лодки, головоломки с буквами и кубики для азбуки. Но не марионеток – таких кукол я не делал никогда. Потом я их раскрашивал, определял им цену и ставил на нужную полку. Когда Александр бил шесть часов вечера, я снова переодевался для бега и отправлялся на несколько часов в какую-нибудь дальнюю деревню, а потом опять возвращался в лавку, запирал ее на ночь и уходил наверх ужинать. Макаронами, к примеру Или салатом. К полуночи я уже обычно лежал в постели – и снова поднимался в четыре. И так всю неделю.

В общем и целом это хорошая жизнь, уверял я себя. И каждый день старался не думать, насколько мне обидно от того, что я оставил Паппо одного, когда нужен был ему больше всего.

Глава двадцать вторая

Ной и старик

– Очень жалко, что ваш папа умер, – сказал Ной, не отрывая взгляда от пола. – Вы по нему все еще скучаете?

Старик кивнул и оглядел кухню.

– Я о нем думаю всякий раз, когда захожу сюда, – сказал он. – Когда завтракаю, когда готовлюсь к новому дню. А по вечерам, когда сижу у огня и читаю книгу, воображаю, что он рядом, присматривает за мной. Я его чувствую здесь и всегда ему говорю, как мне жаль, что меня тут не было в конце.

Ной долго ничего не говорил. У него в голове много разговаривали, много спорили, и некоторые споры ему хотелось послушать, а на некоторые – не обращать внимания совсем.

– А можно спуститься в лавку? – спросил он, вставая и растирая себе плечи. – Тут наверху как-то зябко, а мне, наверное, все равно скоро пора идти.

– Конечно, мальчик мой, – ответил старик, подошел к Генри и распахнул его. – Прошу за мной.

Они вышли на узкую лестницу – только сперва пропустили вперед дверь – и, как только она удобно устроилась в стене внизу, нажали на ручку и вновь оказались в лавке игрушек.

– А вам никогда не бывает здесь одиноко? Вы же совсем один живете, – спросил Ной, озираясь. У него возникло странное чувство – ему показалось, что не все марионетки сейчас на прежних местах.

– Иногда бывает, – согласился старик. – Но я уже старый и не очень стремлюсь к обществу.

– Так а сколько же вам лет?

Старик немного поразмыслил, почесал себе подбородок.

– Честно говоря, не помню, – ответил он. – Но я уже не птенчик. Это я знаю точно.

– Удивительно, что вы решили здесь остаться, – сказал Ной. – После того, как ваш отец умер, то есть. У вас же могло быть еще столько приключений в жизни. Вы могли бы весь мир повидать.

– Но здесь каждый день был приключением, – улыбнулся старик в ответ. – Неважно, тут я сейчас со своими куклами или в десяти тысячах миль отсюда. Всегда происходит что-то интересное, где бы ты ни был. Не знаю, понятно ли тебе это, но…

– Понятно, – ответил Ной. – А вы разве этих марионеток не продаете?

– О нет, – сказал старик. – Нет, они не продаются.

– Совсем не продаются? – рассмеялся Ной. – Но это же лавка, нет?

– Конечно – это место, где что-то делается. И у него есть, разумеется, дверь. Почти каждый день. А вон там стоит касса, хотя я уже не уверен, работает она или нет. Лавка ли это? Наверное. Не знаю. А это важно? Я тут живу.

Ной немного подумал и огляделся, сделал несколько шагов по проходу, глядя на марионеток так, будто они могут поделиться с ним своими секретами, а потом снял с полок двух, обе – вполне обыкновенные, изображали людей.

– У них есть имена? – спросил он, показывая старику свои находки.

– Еще бы, – ответил тот и очень радостно улыбнулся. – Кукла у тебя в левой руке – мой отец, ее так и зовут – Паппо. На самом деле, вполне похож. А в правой ты держишь… ну, в общем, он был папиным соседом еще до того, как я родился. Его звали Мастер Вишня. Подергай им за проволоки – возможно, тебе понравится то, что ты увидишь.

Ной опустил взгляд и дернул за проволоки, свисавшие ниже ног у обеих кукол. Руки и ноги у них поднялись, как и ожидалось, но – какой восторг! – с ними вместе поднялись еще и волосы у них на головах.

– Это же парики! – радостно закричал Ной и рассмеялся.

– Так и в жизни было, – пояснил старик. – Однажды у них случилась жуткая драка и они оба их чуть не потеряли.

– А из-за чего они дрались?

– Недопоняли друг друга, только и всего.

– A-а. А потом они снова подружились?

– И очень крепко притом, – с удовлетворением ответил старик. – И поклялись не раздружиться до конца своих дней.

Ной кивнул – он тоже был доволен таким поворотом событий – и положил кукол на полку.

– А вот эти? – спросил он и показал еще парочку. – Лис и кот?

– Жуткие создания, – ответил старик, нахмурился и покачал головой. Голос его стал ниже и глуше, когда он поглядел на этих существ, и на вид довольно неприятных. – Бесчестные негодяи эта парочка. Отняли у меня пять золотых монет, а еще из-за них меня посадили в тюрьму. Никогда не доверяй лисам и котам. Вот, теперь ты знаешь.

Брови Ноя заскакали вверх-вниз у него на лбу, и он обернулся к полкам, ища, о чем бы еще спросить.

– А эта? – Он показал на какое-то очень яркое существо.

– О, это сверчок, – обрадовался старик. – Прекрасный парень, вот только я очень скверно с ним обошелся.

– Правда? А что вы с ним сделали? – заинтересовался Ной.

– Расплющил его о стену киянкой, и он погиб.

Рот мальчика приоткрылся от ужаса.

– Зачем? – спросил Ной. – Из-за чего такое могло произойти?

– Он обвинил меня в том, что у меня деревянная башка. А я, возможно… – Старик растерянно огляделся – похоже, ему было стыдно. – Возможно, я принял это немножко слишком близко к сердцу. Потом сверчок вернулся в другом облике. Вроде привидения. Мы с ним тоже крепко подружились.

Ной покачал головой, но ничего не сказал. Просто ткнул пальцем в следующую марионетку на стене.

– А вот это – субъект, которого я зову Огнеедом. Очень неприятный человек. Как-то раз пытался меня сжечь живьем. А рядом – двое наемных убийц, которых он мне подослал.

– Что у них в руках? – спросил Ной и нагнулся рассмотреть получше.

– Нож и петля. Они никак не могли договориться, зарезать меня или повесить.

– У вас в молодости врагов было хоть отбавляй, – удивленно заметил Ной.

– Это правда, – ответил старик. – Даже не знаю из-за чего. Почему-то люди были очень настроены против меня.

– И всех этих кукол вы сами вырезали?

– Всех до единой.

– Как необычайно!

– Они не меняются никогда, – чуть улыбнулся старик. – Кукла может путешествовать, попадать в разные приключения – и не состарится ни на день. А мальчик… настоящий мальчик – он стареет, и впереди у него больше ничего нет, кроме смерти. – Он умолк. А когда вновь поднял голову, Ной пристально смотрел на него, и на лице мальчика было сочувствие. – Никогда не надо хотеть стать кем-то, кто не ты, – тихо произнес старик. – Запомни это. Никогда не надо желать большего, чем тебе дано. Это может стать самой большой ошибкой в твоей жизни.

Ной не очень понял, что значили эти слова, но отложил их в голове – чуть выше правого уха. Наверняка что-нибудь в нем захочет их когда-нибудь откопать и подумать об этом, а когда такой день настанет, лучше, чтобы они оказались под рукой.

– Вам можно рассказать секрет? – спросил он.

– Конечно, можно, – ответил старик.

– И вы никому не расскажете?

Старик замялся.

– Ни единой живой душе, – ответил он.

Глаза Ноя распахнулись. Что это? Не может такого быть. У старика нос что – стал длиннее?

– Одной! Только одной! – поспешно закричал старик, смущенно прикрыв ладонью кончик носа. – Могу только одной живой душе рассказать, но не больше. – Тут нос у него вроде бы втянулся обратно и стал как прежде, а Ной несколько раз моргнул. Поди пойми, действительно ли он видел то, что ему показалось, или же это какой-то фокус. – Есть у меня один друг. – Старик чуточку улыбнулся. – Довольно пожилой кабан, он живет на ферме неподалеку, и я его регулярно навещаю. Мы с ним делимся разными секретами. Ты не будешь возражать, если я расскажу свинье? Кабан этот – очень сдержанный и тактичный.

Ной немного подумал и наконец кивнул.

– Мне кажется, это будет ничего, – сказал он. – Но только свинье.

– Только свинье, – подтвердил старик.

– В общем, ладно, – сказал Ной. – Дело в том, что я, наверное, совершил ошибку. Что убежал, в смысле. Наверное, я не подумал о том, что это может означать. – Он вздохнул и оглядел лавку. И вдруг потряс головой, словно пытался выкинуть из нее все эти мысли, а вместо этого ему на глаза попались марионетки. – Мне кажется, надо идти домой. А можно я одну возьму? – спросил он. – С собой?

Старик довольно долго размышлял над этой просьбой, но в итоге лишь покачал головой.

– По-моему, нет, – ответил он. – Прости меня, но они – моя семья, понимаешь? Они мне напоминают обо всей моей жизни.

– Но вы же себе еще можете вырезать, разве нет?

– Нет, увы, – сказал старик задумчиво. – Любопытная выходит штука. Когда передо мной оказывается полено и я сажусь вырезать какую-нибудь куклу, я всегда хочу сделать что-то одно, а оно никогда не получается. Начинаю с какого-то замысла, а из дерева выходит что-то совсем другое. Вот посмотри. – И старик показал Ною деревяшку, преобразившуюся в бабуина. – Я совсем не хотел делать бабуина.

– Что же тогда вы хотели делать?

Старик отвел на миг взгляд и пожал плечами. Пора было признаваться.

– Себя, конечно, – ответил он и улыбнулся.

Глава двадцать третья

Искусный мастер

Вся правда тут в том (сказал старик), что много лет я избегал резать куклы. Я делал поезда и лодки, кубики с буквами и стаканчики для карандашей, а также все, что только мог придумать. Из дерева, скрепленного гвоздями. Я хранил традиции Паппо, а некоторые даже усовершенствовал.

Хоть я больше не странствовал по всему миру и у меня не было удивительных приключений, после папиной смерти я не менял свой распорядок дня – по утрам и вечерам бегал, хотя делал всего несколько тысяч кругов по деревне. Я точно знал, что если убегу дальше – непременно окажусь в каком-нибудь дворце или на празднике, на верхушке египетской пирамиды или на дне Большого каньона. А у меня теперь есть лавка, и вот она-то – важнее всего.

Но потом случилось странное. Однажды вечером я собирался на свою обычную пробежку и вдруг заметил, что как-то устал. Нагнулся завязать шнурки, а когда вновь выпрямился – не удержался и громко вздохнул. Рука сама потянулась к пояснице – та отчаянно болела. И хотя на пробежку в тот вечер я все же отправился, вернулся домой я, запыхавшись немного больше обычного, и даже не поужинал, а сразу рухнул в постель. Но всерьез задумался я об этом лишь через несколько месяцев, когда поймал себя на том, что по утрам не могу встать без стонов. Александр будил меня своим боем, а мне хотелось лишь свернуться калачиком под одеялом и ни на какую пробежку не собираться.

Так год шел за годом, и я постепенно начал осознавать, что с утренним моционом пора заканчивать. Тело мое утратило былую гибкость, ноги перестали быстро слушаться. Я уже не был так проворен, как раньше. Голубые вены на руках стали заметнее. Однажды я даже слег с простудой.

А потом настал день, когда я прибирал одну витрину в лавке – и вдруг увидел отца. Он стоял всего в трех шагах от меня – и выглядел в точности как в тот день, когда я уезжал на свои Олимпийские игры, принесшие мне столько славы.

– Паппо! – радостно воскликнул я. На миг я совсем забыл, что он умер много лет назад.

Я подбежал к нему, раскрыв руки, – и Паппо ко мне побежал, тоже намереваясь меня обнять.

Мы столкнулись. Я упал. Паппо тоже.

Я поднял голову и понял, что никакой это не отец: я увидел собственное отражение в высоком зеркале. Оно очень долго стояло в деревянной раме в углу лавки.

«Я уже старик», – подумал я.

В тот миг я и понял, что много лет назад, когда исполнили мое желание стать настоящим мальчиком, я принял не то решение. Нужно было остаться марионеткой.

Мысль эта укрепилась у меня в голове, и с нею вместе руки мои наполнились очень странной тягой. Утолить ее можно было, лишь взявшись за молоток и стамеску и сев за работу. Я спустился в подвал, где у меня всегда хранился запас дерева, и, к своему удивлению, обнаружил, что никакого материала у меня впервые в жизни не осталось. Конечно, я обычно покупал дерево на местной лесопилке, но теперь была полночь – все закрыто до завтрашнего утра. Но мне просто позарез нужно было смастерить марионетку. Выбора не оставалось. Я просто не усну, если этого не сделаю. Да я и дышать не смогу.

Я вышел из лавки и осмотрел пустые деревенские улицы. В легкие мои лился ночной воздух, и я мимолетно подумал, заметит ли кто-нибудь, если я просто перелезу через забор лесопилки и стащу столько дерева, сколько мне нужно. Ну, не вполне, конечно, стащу — наутро я вернусь и заплачу за все, что взял. Но как только во мне родилась такая мысль, я понял, что это невозможно. Ноги у меня, в конце концов, уже не те, что раньше, – я уже не могу ни перепрыгнуть через стену, ни даже перелезть. (Даже в юности я получил лишь серебряную медаль за бег с препятствиями на 400 метров, что уж говорить про их нынешнее состояние, в старости.) У меня ничего не получится.

Раздосадованный, я посмотрел на дерево, стоявшее передо мной, и мое внимание привлекла толстая ветвь. Неужто все так просто? Ветвь как будто подзывала меня. «Возьми меня! – будто бы говорила она. – Давай же, отламывай!»

И я отломил.

Взялся за нее покрепче и очень удивился тому, сколько силы у меня оказалось. Я буквально вывернул ее из ствола и встал на дорожке как вкопанный, изумленно разглядывая огромный кусок древесины в руках. А через секунду уже скрылся в лавке, запер за собой дверь, спустился в подвал и принялся за работу.

Я отлично знал, какую марионетку хочу сделать. Перед моим мысленным взором были ровные аккуратные ноги, соединенные в коленях шарнирами, – тот второй комплект, который мне смастерил Паппо, когда я по неразумности спалил себе первые ноги во сне. Гладкое цилиндрическое тело тоже легко припоминалось, а также тощие ручки и очень простые ладошки, приделанные к ним. Бодрое искреннее лицо; непослушный нос, который все растет и растет, если я говорю неправду. Все на месте – все надежно замкнуто у меня в памяти. Я был уверен, что у меня все получится, – я же искусный мастер, и все, что бы я ни начинал делать, выходит как надо.

– Если сделаю все правильно… – говорил себе я, долбя и строгая дерево, – если он у меня выйдет идеальным, то, может быть… возможно же такое…

И долгое время мне казалось, что все так и получается. Ноги выглядели правильными; тело смотрелось правильным; лицо тоже казалось правильным лицом. Но, закончив куклу, я отошел от нее на шаг – и поразился. Потому что марионетка загадочно преобразилась в лиса, и этого лиса я отлично знал. Это он много лет назад убедил меня зарыть пять золотых монет на поле чудес, полить их, а потом на несколько часов уйти. А когда вернусь, обещал мне лис, на их месте вырастет пять тысяч золотых монет. Этот лис меня обокрал, воспользовавшись моей наивностью.

– Как же такое произошло? – спросил я сам себя, удивленно качая головой. На следующую ночь, решил я, буду внимательнее, и тогда у меня получится идеальная марионетка.

И вот с того самого вечера каждую ночь я садился и пытался создать деревянную копию себя бывшего – но всякий раз, закончив, смотрел на то, что сделал, и кукла становилась чем-то совсем другим. Начальником станции, к примеру. Или скорбящей вдовой. Дамой, пишущей сонет возлюбленному, сгинувшему в морской пучине. Перышком, которое несет ветерок. Роялем, который нужно настроить. Статуей Зевса Олимпийского. Чарлзом Линдбергом, взлетающим в своем «Духе Сент-Луиса». С чего бы я ни начинал работу, как бы ни сосредоточивался на своем творении, оно неизменно обращалось во что-нибудь другое – и совершенно неожиданное притом.

И каждую ночь я отламывал от дерева все новые ветки и начинал сызнова. А через несколько дней ветви отрастали снова.

Так продолжается уже много лет. Я украшал лавку теми куклами, которые мои руки вырезали из отцовского дерева, и все это время старел – все больше и больше, пока не понял, что старания мои безнадежны.

Я сделал свой выбор. Стал настоящим мальчиком и никогда больше не буду куклой.

Говорил же мне доктор Крылз: настоящий мальчик станет настоящим мужчиной, настоящий мужчина – настоящим стариком, а после этого…

Глава двадцать четвертая

Ной и старик

– Я знаю, что будет после этого, – произнес Ной, глядя вбок. Его сердце в груди забилось чуточку быстрее.

– Я так и думал, – ответил старик, сел и улыбнулся мальчику – так по-доброму, что Ною внутри стало тепло и надежно. – А теперь не пора ли тебе домой? Побыть с мамой, пока еще можешь.

Ной поднялся. Он устал и как-то весь смешался. Длинный день был полон сюрпризов и приключений, встреч с разными неожиданными существами и всевозможных случайностей, и теперь, правду говоря, ему больше всего на свете хотелось кому-нибудь обо всем этом рассказать. Тому, кого он любил.

– Вот бы мне управлять лавкой игрушек, – произнес он через пару минут и посмотрел снизу на старика. На его лице светился восторг. – Мне кажется, чудесно было бы работать в таком месте.

– Мне казалось, ты хочешь стать астрономом, – ответил старик.

– Это всего лишь одна из профессий, которые я выбираю, – поправил его Ной. – Может, она мне и не подойдет. Штука в том, что мне очень нравятся игрушки. И резать по дереву у меня хорошо получается. Так что, может быть, мне однажды и достанется такая же работа, как у вас.

– Вероятно, – ответил старик и повернулся глянуть на часы по имени Александр. – Ого, уже так поздно? – удивился он. – Скоро ужинать.

– Но мы же недавно пообедали, – сказал Ной, прекрасно зная, что если съест еще кусок чего-нибудь, то непременно попросту взорвется.

– А солнце садится, – сказал старик, выглянув в окно. Он смотрел на синее небо, которое уже потемнело, а на горизонте с ноги на ногу переминались черные тучи. – Мне, наверное, скоро пора делать упражнения.

– Значит, вы до сих пор бегаете? – удивился Ной. Глядя на старика, трудно было представить, что он способен набрать хоть какую-нибудь скорость: он теперь был несколько горбат и даже по лестнице ходил очень медленно.

– О нет, – ответил тот и покачал головой. – Нет, такое мне больше не под силу. Но каждый вечер мне нравится ходить на прогулку. Просто по деревне, только и всего. Свежим воздухом подышать, кровь разогнать немножко. Может, и ты со мной сегодня хочешь прогуляться?

Ной посмотрел на часы. В самом начале он не придумал ничего – только уйти из дома и отыскать какую-нибудь деревню, которая ему понравится. Но вот теперь он ее нашел и больше не знал, что ему делать дальше.

– Ну ладно, – ответил он и снял куртку с вешалки, подбежавшей к нему в нужный миг. – Наверное, прогулка и мне будет полезна после такой еды. Но потом мне правда надо будет двигаться дальше.

– Разумеется, – согласился старик и взял с вешалки свои куртку и шарф. – Спасибо, Уильям, – добавил он вешалке, и та склонила в ответ корону, на которой висели шляпы, и отбежала к себе в угол. – Мальчик, ушедший из дома, не должен сбавлять шаг. Ему нельзя задерживаться нигде, а не то найдут. Да что там – он рискует завести себе друзей, если слишком долго засидится в каком-то одном месте.

– Ну я же наверняка смогу хоть где-то остановиться, – быстро сказал Ной. – Меня же рано или поздно перестанут искать.

– Ох, дорогой мой мальчик, – хохотнул в ответ старик. – Если ты так думаешь, то просто не знаешь своих родителей. Они никогда не перестанут тебя искать. И всегда будут хотеть, чтобы ты вернулся. Ты все с собой взял, с чем пришел сюда?

Ной в последний раз оглядел лавку игрушек и кивнул. Уходить ему на самом деле не хотелось, но он знал, что и одному остаться в лавке ему не дадут. Это было странное и непонятное место, но в ней мальчику было надежно.

– Тогда хорошо, – сказал старик. – Значит, в путь.

Они вышли на вечерний воздух. Он бодрил. Но на улице было тихо, и любезной таксы, голодного осла или толпы, собиравшейся днем возле дома, тоже нигде не наблюдалось.

– А вы дверь не будете запирать? – спросил Ной. – Вдруг кто-нибудь залезет?

– Самый простой способ предотвратить ограбление – не запирать дверь, – объяснил старик, сворачивая направо. – Самое очевидное на свете, однако до этого никто не додумался. Ну, пойдем-ка вот сюда.

Они миновали дерево Паппо, и Ной еще раз посмотрел на него. Вообще-то оно выглядело совершенно обычным и нормальным деревом, хотя кора его, несомненно, блестела и лоснилась больше, чем у тех деревьев, что росли в лесу возле дома Ноя.

– Вот бы и мне что-нибудь вырезать из такого дерева, – сказал Ной.

– О, боюсь, это будет невозможно, – покачал головой старик. – Дерево это принадлежит только лавке игрушек. И просто сесть и начать резать игрушки и марионеток не получится – для этого нужно много лет упражняться и хорошенько научиться такому ремеслу. Тут надо очень прилежно работать, – продолжал он. – Ну и хорошая древесина нужна в изобилии.

– Как необычайно! – произнес Ной и весь расплылся в улыбке. – У меня же папа лесоруб, и дом наш стоит на лесной опушке – у меня сколько хотите дерева будет. Если б я, ну, захотел попробовать.

– А кроме того, тебе понадобится очень хороший инструмент, – продолжал старик. – Крепкая стамеска, справный рубанок, острые ножи. Ну и краски, само собой. Очень качественные краски.

– Дядя Тедди! – воскликнул мальчик.

– Дядя кто?

– Дядя Тедди! У него магазин красок. Больше трех тысяч разных. «Если у нас таких нет, значит, старина, их не существует в природе» – вот его девиз.

– Но и этого мало, – сказал старик немного погодя, хорошенько все обдумав. – Чтобы управлять своим делом, у тебя должно быть все в порядке с арифметикой. Иначе бухгалтерия не сойдется.

– Вот с ней у меня не очень ладно, – признался Ной. – Хотя начинает получаться. В школе. Учитель говорит, я «начал врубаться». В дроби натуральные и десятичные, во всяком случае. А вот в тригонометрии, боюсь, я дуб.

– А, ну так тригонометрия мальчику нужна примерно так же, как рыбе велосипед, – ответил старик. – Поэтому на твоем месте я бы не сильно переживал. Однако нужно уметь хорошо писать, – прибавил он. – Чтобы составлять письма поставщикам.

У Ноя в голове жужжали новые мысли, и он смотрел в землю. Прикидывая варианты, он хлопал руками по бокам.

– А вот интересно… – начал он. – Если б я и впрямь вернулся… ну, ненадолго. То есть, год-два подрасту еще – и все. Например, пока с арифметикой все не сложится.

– И с письмом, – добавил старик.

– И с письмом, – кивнул Ной. – Тогда, может, я тоже стану таким же искусным мастером, как вы. И когда-нибудь смогу открыть свою собственную лавку игрушек!

– Это вероятно, – согласился старик. Они остановились на развилке дорог, и он тяжело дышал. – Случаются и более странные вещи. Я, к примеру, как-то раз видел, как гусеница спорит с китом. И спор она явно выигрывала. Ты не против, если мы тут немного передохнем? Что-то я устал.

– Конечно, – согласился Ной, огляделся и увидел скамью. – А давайте вон там посидим?

Старик кивнул, они подошли к скамье и сели.

– Так-то лучше, – вздохнул старик. – Ужасно стареть. Подумать только – я, величайший бегун в истории, не способен дойти до околицы собственной деревни без передышки. Н-да, такого я и вообразить себе раньше не мог.

Ной повернулся, посмотрел на старика – и замялся. Вопрос хотелось задать правильно.

– А вы думаете…

– Временами – да, мальчик мой, – признался старик. – Когда ничего другого не остается.

– Нет, – покачал головой Ной. – Я хотел спросить, как вы думаете, можно ли мне остаться здесь с вами?

– Что? Здесь? – Старик огляделся. – На скамейке у развилки дорог? Мне кажется, план этот не очень разумен.

– Да не здесь здесь, – поправил его мальчик. – В лавке игрушек. Я мог бы вернуться и жить с вами, а вы бы меня всему учили. И по дереву работать, и резать, а еще я бы мог присматривать за лавкой, если вам понадобится отпуск.

– Я больше не планирую брать отпуск. – Старик улыбнулся и потрепал мальчика по голове. – Для меня все путешествия уже в прошлом, боюсь.

– Ну, я мог бы сторожить лавку по ночам, – сказал Ной. – Когда вы спите. Она была бы открыта круглые сутки.

– Но я опасаюсь, мы на столько просто не наторгуем, – нахмурился старик. – Нет, все это вряд ли, мальчик мой. По-моему, замысел твой несбыточен.

– Тогда, может, я бы стал вашим подмастерьем, – предложил Ной. – Вы бы научили меня всему, что знаете. Я б вам здорово помогал и…

– Ной, – произнес старик и очень по-доброму улыбнулся ему. – Ты забываешь, что у тебя по-прежнему есть дом.

– Правда? – переспросил мальчик и задумался, действительно ли тот у него есть.

– Конечно.

– Мне просто кажется, что я больше не буду чувствовать себя там как дома. – Ной сощурился и поглядел на дорогу впереди – она петляла и вилась ко второй деревне, за ней к первой, потом к лесу и к его собственному набору каменных стен, в котором на кровати лежала его мама.

– Все может измениться, – произнес старик. – Но это не значит, что тебе следует не возвращаться туда. Своего бедного отца я оставил так надолго, что, когда вернулся, для нас обоих было… ну, слишком поздно. Я хотел повидать мир и хотел, чтобы только мне было хорошо. Ты же не мечтаешь посмотреть мир, правда?

– Очень мечтаю! – восторженно воскликнул Ной. – Ну, когда-нибудь – уж точно, – добавил он уже тише.

– А если мечтаешь – и не свернешь с этого пути, – не кажется ли тебе, что настанет такой день, когда у тебя будет столько же сожалений, сколько их у меня?

Ной кивнул. Если совсем по правде, он уже затосковал по родному дому, по собственной кровати. И хотя он пока не знал, чем кончится все дело с его мамой, она по-прежнему дома, никуда не исчезла, – и да, она была права, когда хотела как можно больше времени проводить с ним, пока могла. Пора и ему поступить так же. Ной не знал, сколько времени им с мамой еще выпадет вместе, но хотя бы и день-два – все равно их может хватить на целую жизнь воспоминаний.

Ной несколько раз притопнул левой ногой, открыл рот, потом опять его закрыл, затем снова открыл, помялся – и, наконец, что-то решил.

– Я пойду домой, – объявил он и встал со скамейки.

– Очень разумно, – согласился старик.

– Но как вы думаете… – начал Ной, с надеждой глядя на своего нового друга. – Как вы думаете, мне можно будет когда-нибудь сюда вернуться? Просто в гости? И посмотреть, как вы работаете? Я б тогда точно многому у вас научился.

– Конечно, – ответил старик. – Но тебе придется меня простить, если почти все время я буду строгать какие-нибудь старые деревяшки. Ничего с собой поделать не могу, судя по всему.

Ной улыбнулся и отвернулся. Он смотрел туда, откуда пришел утром. Теперь там все потемнело, но мальчик почему-то уже не боялся. Он знал, что ничего плохого с ним не случится.

– А давайте я провожу вас обратно к лавке? – предложил он. – Я могу, если хотите.

– Нет-нет, мальчик мой, – покачал головой старик. – Это очень любезное предложение, но мне кажется, я еще немного здесь посижу, подышу вечерним воздухом. Почти каждый вечер здесь проходит мой друг осел – примерно как раз в это время. Наверняка скоро пожалует, и мы с ним поболтаем по дороге домой.

– Тогда ладно, – сказал Ной и пожал старику руку – Спасибо вам за сегодня. За обед, в смысле. И за то, что показали мне лавку игрушек.

– На здоровье, – ответил старик.

– Я тогда лучше пойду, – сказал Ной, отвернулся и побежал по дороге во тьму. Изо всех сил побежал. И быстро скрылся в ночи.

Ной Морсвод явился домой поздно. Солнце уже село, собаки уснули, а весь остальной мир укладывался на боковую.

Он пробежал по дорожке к дому. Вокруг не было слышно ничего – только шуршали сверчки да ухали совы. Посмотрел на единственное окно, в котором до сих пор горел свет, – в спальне наверху, у родителей. На миг приостановился и нервно сглотнул, глядя на него. Как же ему нагорит за то, что убежал. Хотя вообще-то Ною было все равно: самое главное – чтобы он не слишком опоздал. Но заходить внутрь все равно было страшно: вдруг худшее уже произошло? Он бы так и простоял на холоде много часов, если бы через секунду дверь дома не отворилась и наружу не выглянул его папа. Он-то и обнаружил сына в темноте, совсем одного.

– Ной, – сказал он, вглядываясь во мрак, и мальчик закусил губу, не зная, что ответить.

– Прости меня, – прошептал он чуть погодя. – Я боялся. Поэтому убежал.

– Я за тебя волновался, – сказал Ноев папа, и голос у него при этом был совсем не сердитый. Скорее сказал он это с облегчением. – Я уже собирался идти тебя искать, но что-то мне подсказало, что с тобой все в порядке.

– Я же не слишком опоздал, да? – спросил Ной. Ответа на этот вопрос он боялся больше всего на свете. – У меня же еще есть время…

– Ты вообще не опоздал, – улыбнулся папа. – Она по-прежнему с нами.

Ной выдохнул и зашел в дом, но тут папа положил обе руки мальчику на плечи и посмотрел ему прямо в глаза.

– Однако, Ной, осталось уже недолго. Ты же это понимаешь, правда? Ей осталось недолго.

– Я знаю, – кивнул мальчик.

– Тогда пойдем наверх, – сказал папа и обнял его за плечи. – Сейчас ей хочется нас видеть. А скоро настанет время прощаться.

Они вместе поднялись на верхнюю площадку, и Ной остановился в дверях родительской спальни, глядя на маму.

– Вот ты где, – произнесла она, с улыбкой повернув к нему голову. – Я знала, что ты ко мне вернешься.

Глава двадцать пятая

Последняя кукла

Старик еще немного посидел на скамейке, подумал о том, что случилось за день, и лишь когда мимо проходили его друзья, такса и осел, он нашел в себе силы снова подняться и направиться в лавку.

– Значит, мальчик пошел домой? – спросил пес, озираясь, нет ли рядом кого лишнего. – Я так и думал, что в итоге он вернется.

– Да, – ответил старик и поднял руку помахать часовой кукушке, которая парила у него над головой, сообщая, что миновал еще один час.

– Никогда не доверял тем, кто живет на опушке, – заметил осел. – Очень неприятная, по-моему, это публика. Сам я туда несколько раз ходил – просто поглядеть, каково оно, – и заметил, что они там занимаются крайне удивительными вещами. Вы вдумайтесь – однажды я видел там молодую женщину, которая держала на поводке лабрадора, пока они гуляли вместе, словно она его хозяйка или как-то.

– Да, привычки у них весьма странные, – согласился старик. – Но не все они плохи. Помню, я и сам там живал. У нас с Паппо был маленький домик, из окна моей спальни там открывался вид на лес. Недурные то были деньки.

– Но теперь-то вы в деревню переехали, – сказал такс. – Хватило ума.

– Это мой отец скорее решил, не я, – ответил старик. – Хотя я рад, что он нас сюда привел.

– Хии-хоо! Хии-хоо! – вскричал осел, внезапно очень возбудившись.

– Ох нет, – промолвил старик и покачал головой. – Нет, тут я с тобой не могу согласиться. Все, разумеется, было б иначе. Но мне бы не хотелось нигде больше жить. Меня эта жизнь в лавке игрушек вполне устраивала. Я тут был счастлив.

Он потоптался на пороге лавки, оглядел все кривое строеньице, с такой любовью сложенное Паппо, – и все былые сожаления вновь нахлынули.

– Думаете, он когда-нибудь вернется? – спросил такс, оглянувшись на старика перед уходом. – Мальчик, в смысле. Зайдет еще в гости?

– Вероятно, – улыбнулся в ответ старик. – Он же нашел один раз дорогу сюда. Кто сказал, что ему снова это не удастся? Доброй ночи вам, друзья мои. Завтра мы наверняка с вами снова увидимся.

Меж тем уже почти настала полночь. После такого утомительного дня старик устал – хотя, с другой стороны, он вообще не привык к обществу и его утомляли долгие разговоры. Но все равно не бывало таких вечеров, когда он немного не работал перед сном, и потому сейчас он сорвал ветку с отцовского дерева – она, как обычно, обломилась с легкостью – и закрыл за собой дверь лавки. А потом спустился в мастерскую. Сел, взял молоток и стамеску в старческие руки и взялся за дело. Снял кору и зачистил кусок дерева, а затем принялся за свое последнее творение.

Совсем немного погодя деревяшка начала обретать форму мальчика – но в начале работы так бывало всегда. Лишь потом, когда она близилась к завершению, дерево становилось чем-то совсем иным.

Старик работал.

Что же он за глупая кукла, думал он, долбя и строгая, а воспоминания текли у него в голове. Предпочел быть мальчишкой, а потом стать мужчиной, хотя мог бы целую вечность наслаждаться удивительными приключениями, ездить по разным местам, заводить новых друзей. С какой стати он вообще решил, что плоть и кровь для него лучше? Как такое может прийти в голову? На него опустилось тяжкое бремя печали, и старик пытался развеять грусть работой.

«Как необычайно! – думал он, заканчивая марионетку. – Она выглядит очень знакомой. Но теперь в любую минуту ведь может измениться, правда?»

Он отложил стамеску и резаки и поднес куклу к глазам. Маленький мальчик, прямые аккуратные ноги, соединенные в коленях суставами, гладкий цилиндр тела, пара тощих ручек и очень простых ладошек, приделанных к ним. Бодрое искреннее лицо. Шкодливый нос. И вот – сияющая улыбка. Ему наконец все удалось.

– Пиноккио, – произнес он.

Глава двадцать шестая

Десять лет спустя

Письмо принесли утром, в восемнадцатый день рождения Ноя. Он еще лежал в постели и вспоминал, как раньше в детстве в этот день он всегда просыпался пораньше и сразу бежал вниз посмотреть, что за подарки его дожидаются. В этом году он решил так не делать. Теперь он мужчина, а значит, глупо будет так спешить. Ной улыбнулся, вспомнив, как мама всегда готовила ему особый деньрожденный завтрак. Только теперь от таких воспоминаний ему уже не было грустно. Напротив, вспоминая первые восемь лет жизни, которые сделали из него того, кем он стал сейчас, Ной улыбался еще шире.

Ему же на самом деле очень повезло, решил он. У некоторых вообще нет счастливых воспоминаний. А он прожил восемь лет с мамой, восемнадцать – с папой. С учетом всего, совсем неплохо.

Ной встал с кровати и подошел к столу у другой стены комнаты. «Вот удивительно, – подумал он, глядя на стамеску, лежавшую на углу стола. Он был уверен, что накануне вечером оставил ее в мастерской. – Папа ночью принес, что ли?»

В дверь постучали, и Ной обернулся. Это папа зашел поздравить его с днем рождения. С подарками от тети Джоан, брата Марка, дяди Тедди – и с довольно неожиданным конвертом.

– А это от кого? – спросил Ной, взяв его и разглядывая так пристально, точно держал в руках бомбу с часовым механизмом, которая в любой миг взорвется.

– Не знаю, – ответил папа. – Рано утром курьерская служба доставила. Чтобы узнать, придется распечатать.

Ной поддел пальцем клапан и вытащил из конверта пухлый документ. Быстро пробежал его глазами, вытаращился и принялся читать внимательно.

– Что там? – спросил папа, и Ной лишь покачал головой в ответ.

– Лучше сам посмотри, – сказал он, отдавая бумаги отцу.

Назавтра Ной Морсвод забрал ключи от «Лавки игрушек Пиноккио» и направился к дальней деревне. Папа предлагал пойти с ним, но он отказался – сегодня не стоит, лучше сходит один. Десять долгих лет Ной не был в лавке – и по-прежнему поражался, вспоминая тот день, когда был маленьким, пришел в деревню и познакомился с искусным мастером. Сколько всего необычайного тогда произошло. Он обещал вернуться, опять навестить старика, но как-то так вышло, что вечером добрался домой, и память о том дне постепенно сгладилась, а затем и почти совсем стерлась. Вообще-то Ной за все эти годы почти не думал о случившемся – даже когда сказал папе, что хочет научиться работать по дереву и стать резчиком. В подвале он устроил себе мастерскую и сам стал учиться простым секретам – строгать и пилить, долбить и резать, красить и сколачивать. Всему, что потребуется для того, чтобы самому делать игрушки. И у него стало очень хорошо получаться – на весенних ярмарках и городских базарах Ной даже их продавал.

Не думал Ной обо всем этом вплоть до того утра в день его восемнадцатилетия, когда ему пришло письмо, где говорилось, что вся лавка – со всем, что в ней есть, – достается ему по наследству. Лишь тогда снова нахлынули воспоминания. В завещании, однако, имелось одно условие: он вновь откроет лавку и продолжит делать и продавать деревянные игрушки и марионетки. Никакого пластика, никакого металла. Только дерево.

– Ну, это я могу, – сказал Ной в полном восторге от такого неожиданного подарка. Он же все равно собирался стать мастером игрушек, а тут – идеальное место, чтобы начать карьеру.

Когда он пришел, лавка стояла закрытой. Ной вставил ключ в замок, медленно открыл дверь – и тут же подумал, что нужно бы смазать петли. Поднял голову, и колокольчик на притолоке сначала глубоко вздохнул, а потом подчеркнуто тренькнул. Ной улыбнулся ему – и сразу решил, что надо будет с ним поговорить насчет отношения к покупателям. Его совсем не удивило, что внутри пол и все прилавки покрыты толстым слоем пыли.

«Что ж, одна генеральная уборка – и тут будет порядок», – подумал Ной и принялся снимать старые марионетки с полок и стен и аккуратно складывать их в подсобке. После чего взялся восстанавливать былое великолепие лавки. Так началась его новая жизнь игрушечных дел мастера.

Отныне все свои дни он проводил, конечно, здесь – бодрый и довольный. Работал по дереву – стамеской и рубанком. Жизнь его была наполнена радостью, как и полагается жизни. В отличие от предшественника, он не сделал ни единой игрушки, которая бы не продалась, и довольно скоро «Лавка игрушек Пиноккио» – прежнее название Ной сохранил – стала одним из самых процветающих предприятий в радиусе пятидесяти трех миль. Вообще-то своих мест на полках не покинула за все эти годы лишь причудливая компания тех марионеток, которых вырезал папа старика – Джеппетто. Это с ними старик познакомил Ноя в тот день – с миссис Бляхе, мистером Свистлом, Принцем, мистером Квакером, доктором Крылзом… Этих никогда и никто не трогал. Покупатели не брали их в руки. Зеваки не глазели на них. Как будто их вообще никто не видел. Ной держал их в лавке как память – они ведь были из того дня, который он не хотел забывать никогда.

Конечно, все, что старик оставил после себя, было в лавке и в то утро, когда туда пришел Ной, и он заботился об этих вещах и относился к каждой так, словно она была из чистого золота. Кроме одной, то есть, которой Ной даже не заметил, когда впервые снова оказался в лавке.

Одна деревянная кукла сидела на прилавке, собирая пыль эти десять долгих лет до того, как Ной стал в лавке хозяином.

Кукла-мальчик – прямые аккуратные ноги, соединенные в коленях суставами, гладкое цилиндрическое тело.

Она сидела там, когда Ной открыл ключом дверь. И не закрыл ее, осматривая свой новый дом. Дверь стояла настежь – кто угодно мог зайти в лавку. Или выбежать из нее.

Поэтому, когда Ной снова обернулся…

Словно по волшебству…

Пиноккио…

Уже исчез.

Благодарности

Большое спасибо Дейвиду Фиклингу, Белле Пирсон, Саймону Трюину, Джейн Уиллис и командам редакции детских книг издательства «Рэндом Хаус» и агентства «Юнайтед Эйджентс» за все их советы и ободрение.

Кон, спасибо за постоянную любовь и поддержку.

Content

Джон Бойн
Ной Морсвод убежал

Глава первая Первая деревня

Глава вторая Вторая деревня

Глава третья Любезная такса и голодный осел

Глава четвертая Марионетки

Глава пятая Старик

Глава шестая Часы, дверь и сундучок воспоминаний

Глава седьмая Миссис Бляхе

Глава восьмая Ной и старик

Глава девятая Взапуски

Глава десятая Ной и старик

Глава одиннадцатая Неожиданная вылазка

Глава двенадцатая Ной и старик

Глава тринадцатая Принц

Глава четырнадцатая Ной и старик

Глава пятнадцатая Легкое помутнение

Глава шестнадцатая Ной и старик

Глава семнадцатая Мистер Квакер

Глава восемнадцатая Ной и старик

Глава девятнадцатая Рассвет

Глава двадцатая Ной и старик

Глава двадцать первая Доктор Крылз

Глава двадцать вторая Ной и старик

Глава двадцать третья Искусный мастер

Глава двадцать четвертая Ной и старик

Глава двадцать пятая Последняя кукла

Глава двадцать шестая Десять лет спустя

Благодарности