Владимир Кочергин

Судьбы, как есть

Часть первая

Три офицера

Памяти моих боевых друзей посвящаю

Глава 1

Памяти моих боевых друзей посвящаю

Артем Шмелев.

Туман медленно расходился.

— И надо же было так угораздить, лежать здесь одному, — силился вспомнить подробности выдвижения Артем Шмелев, но это ему давалось с трудом. От напряжения еще больше заломило виски и затошнило. — Где ребята?

Он попытался подняться, но острая боль под правой лопаткой пронзила плечо и бросила его обратно. Туман будто навалился на него, как снежный ком, забивая рот и не пуская в грудь воздух, казалось, так необходимый сейчас, чтобы все понять, что же все-таки с ним произошло?

— Наверно, я ранен, — подумал Артем. Он глубоко вздохнул и снова ощутил разламывающую боль в плече. Его глаза разглядели стволы деревьев, ноздри втянули запах гари, и он вдруг начал вспоминать, как их рекогносцировочная группа получала задачу от начальника штаба на выдвижение и как всё, несмотря на спешные сборы, начиналось нормально, по-боевому, и не предвещало такой быстрой беды. Почему-то ему сквозь картины выдвижения вспомнился анекдот, который рассказал ротный перед выездом, и они дружно смеялись, хотя, что в нем такого смешного.

— Вечером в квартиру гражданина Иванова вошли двое, сказали, что из военкомата, — рассказывал ротный, — и забрали в Армию деньги, золото, видеомагнитофон и телевизор.

Илья Касьян, лучший друг Артема, рассовывая боекомплект в карманы разгрузки, шутил по поводу новенькой медсестры, появившейся вчера на базе с прилетевшей парой вертушек из Моздока. Это была очень полная молодая особа, но симпатичная на мордашку. Улыбалась она во весь свой рот, рассказывая о том, как долетела. Такая уверенная в себе сестрица, казалось, что приехала не на войну, где, кстати, и убивают порой, а на встречу к своему любимому. А, может быть, так оно и было? Кто знает?

— Вот это корма, мужики! — говорил Илья. — Такую площадь и в полтора месяца не изучишь. — Все засмеялись. А Илья вдруг насупился и замолчал. Артем тогда понял, почему осекся на полуслове Илья, а потому, что он никогда, даже в Афгане, сам не любил таких разговоров, когда дело касалось девчонок, которые служили там и которых многие за глаза часто называли «чекисками». Якобы приезжают они на войну только ради бабок, чеки заработать, среди мужиков пофлиртовать и отвалить домой. Он, видимо, вспомнил, как тогда после тяжелого ранения его несли на носилках не парни из разведки, а девчонки, две хрупкие девичьи фигурки, до вертушки и после ее приземления. А кто ему перевязки щадящие делал, кто уколы не больно ставил, кто в операционной работал ассистентами у хирургов?

Губы как будто хрустели, когда Артем начал их облизывать. Хотелось пить. «Вот они вышли колонной на опушку леска, — вспоминал дальше Шмелев, — его бронетранспортер шел первым, до Бамута оставалось совсем ничего, и вдруг этот удар, вспышка и тьма. А где же второй бронетранспортер? Куда он делся? Где все ребята?»

Сознание произошедшей, еще пока не совсем понятной трагедии заставляло напрягать память, попытаться встать и разобраться. Артем, превозмогая боль, все-таки смог подняться и пошатываясь подойти к дымящему бронетранспортеру. Все три офицера, находившихся с ним на броне, теперь неподвижно лежали на земле недалеко друг от друга. Духи их, видимо, добивали, бронежилеты и оружие отсутствовало. Издевательств не наблюдалось, но прострелены в упор они были конкретно, а майор Тонов так был изрешечен, что узнать его можно было только по кроссовкам. Страшно почему-то не было, было одиноко и обидно до слез. Вдруг он отчетливо услышал свое отчество. Это был голос Ильи. Это он не дал этим шакалам, как выяснится позже, добить Артема, Это он вместе с радистом сержантом Грязновым, теперь уже неподвижно лежащим на спине, успел соскочить со второго бэтера и завалить духа с гранатометом, успевшим все-таки перед своей смертью выпустить гранату в борт притормозившей машины. Артем еще при выдвижении из Асиновской понял, что у второго бэтера движок «говно», хотел вернуться, да Ильюха заверил, что ничего, разбежится. Но он не разбежался, а все тормозил ход и отставал.

Пока Илья с Грязновым завалили еще двоих боевиков в кустарнике и обходили просеку, духи успели добить ребят и, оставив прикрытие, быстро отойти.

— Разрыв гранаты, товарищ полковник, — сказал Илья, пошатываясь и держась левой рукой за живот, — был совершенно неожиданным и ненужным.

Илья хоть и был ранен в живот, а все-таки шел к Артему, чему тот был очень обрадован. Сознание Илья не терял, но двигался с трудом, а потом присел, опустившись на колени в пяти шагах от Артема. Немного раньше он успел выйти на связь и доложить начальнику штаба о нападении боевиков, а тот пообещал ему прислать подмогу. Когда полковник Шмелев начал понимать, что с ними произошло, уже две БМП (боевая машина пехоты) «летели» с десантом на выручку. Благо было недалеко от Асиновской, всего-то чуть больше шести километров.

— Ну, все, полковник, — сказал, улыбаясь сквозь усиливающуюся боль Илья. — Будем жить, если не помрем!

Артем взглянул на бегущих бойцов от подъехавшей бээмпешки, хотел что-то сказать Илье, но не успел и потерял сознание. Когда его на носилках заносили в хирургическую, он уже, придя снова в себя, увидел, что у капитана-хирурга ассистентом была та самая, приехавшая вчера новенькая медсестра из Моздока.

Операция длилась около трех часов. Не зря командующий недавно вручил хирургу орден «Мужества». Вытащил хирург, не без помощи новенькой ассистентки, у Артема этот чертов осколок. О чем, конечно, Артем смог узнать только после пробуждения от общего наркоза, уже в отдельном медицинском батальоне специального назначения. На его вопрос: — «Где подполковник Касьян?» — ответ был коротким:

— Он умер.

Все тело, которое болело и ныло, стало как огненный шар, и что только смог почувствовать в этот момент Шмелев, так это острую боль в зубах от сильно сомкнувшихся челюстей. Погиб его сослуживец, его бывший командир разведроты полка, его друг, помощник и спаситель. Как узнал Артем позже, Илья скончался от потери крови. Для переливания ему нужна была четвертая группа крови, резус отрицательный. Долбанное государство, вечно чего-нибудь, да не хватает. Бойцов, сказали, с такой группой крови не нашлось. И когда стала потихоньку уходить своя боль, Артем все чаще стал ощущать боль потери всех, кто погиб из их группы, но особенно он страдал от потери друга Ильи. Из десяти ушедших на рекогносцировку продолжал жить только он один, Артем Шмелев, которому Бог приготовил еще немало испытаний в судьбе за ту, видимо, удачу остаться тогда в живых, за счастье продолжать жить.

Последнее время у него все чаще возникали в голове мысли, а так ли он проживает эту жизнь? Кому нужна такая война, которую почему-то войной назвать не хотят? Почему кто-то тут в грязи ковыряется и ест, что попало, выполняет команды и приказы, зная об их абсолютной порой никчемности и бестолковости, а там, в Москве, «жируют» спокойно, и всё у них мирно, по-другому. Там нет войны! Понятно и непонятно, кому нужна эта война? Для него это бесконечная дорога, на которой, один к одному, лежат убитые солдаты, контрактники, офицеры, и давит их тяжелый асфальтовый каток, а впереди него идут два мужика во фраках и с грабельками, собирают стодолларовые купюры, ворочая «двухсотых» (мёртвых). И не дай-то Бог, что-то да останется для тех, кто с трупами будет возиться позже.

Артем затянулся сигаретой. Как дым, хотел прогнать назойливые мысли, но снова погружался в это бесконечное почему.

Конечно, он знал о том, что эту бойню устроили с «легкой» руки президента Ельцина и Министра обороны Грачева, что войск на театре военных действий недостаточно. Надо, как он как-то недавно считал, добавить еще не менее трех мотострелковых дивизий, чтобы перекрыть беспрепятственное брожение боевиков из одного населенного пункта в другой. Тех пятьдесят тысяч разбросанных по всей Чечне войск явно не хватало для доведения этого страшного месива жизни и смерти до какого-то логического конца.

— Да, я офицер, и это моя профессия — воевать. Не смогут солдаты одни, без командиров, победить. Восемнадцатилетние пацаны не должны быть брошены в пекло без отцов — офицеров. Хотя бросили нас тут всех конкретно. Техника по многим параметрам устарела, и одежда желает быть удобней и теплей, не говоря уже о питании. Вертушки по два срока без регламентных работ. А где новые хваленые вертолеты «Акула», где новые БТРы и танки, где новая оптика, где точечные удары ракетами по базам боевиков, явно выявленных в горах? Куча где, а толку ноль. Опять на энтузиазме, на чести, на боевом братстве, порядочности, ну все, как в сорок первом году. Только там умирали за Родину, а тут за что? Приказ! Для офицера это важно. Деваться некуда, такая профессия. Эх, дожить бы до замены. Вернуться домой, уволиться и на гражданку, как это сделал его однокашник и земляк, друг, полковник запаса Виктор Зеленин. Живет себе в деревне под Владимиром и ни во что не дует. Было бы за что держаться Артему в службе. Оклад всего-то двести пятьдесят долларов, квартиры нет, жена в другом городе проживает, постоянные командировки и сплошные разлуки. Хорошо помог, совсем недавно, генерал Васильев Владимир Абдуалиевич с милицейской общагой. Хоть и кухня на две семьи, но появился свой отдельный угол. Снова, как в лейтенантские годы, проблема с жильем. Придешь в магазин и смотришь на ценники, что бы подешевле взять, да денег, чтобы хватило рассчитаться у кассы. Одна гордость, что смог в этой жизни научиться с трудностями бороться, смог доказать сам себе, что не струсил в бою, не предавал друзей, не тащил у солдат, не прятался за их спины. Да родители при жизни тобой гордились. Сын то у них не хухры-мухры, а офицер, полковник! То комбат, то комполка, то начальник штаба дивизии, боевой офицер, награжден орденами и медалями. И, конечно, гордились им родители и любимые, конечно же, только сочувствуя, они и могли представить себе, каким трудом давались звания и награды на нелегкой армейской службе их Артему.

* * *

Палата была маленькая, но в ней было тепло, да сосед тихий и нормальный попался. Медсестра Оля уколы делала быстро и совсем не больно. Завтра, как сказал доктор, полковника Шмелева отправят в Главный клинический госпиталь Внутренних Войск МВД России, в Реутов. Офицерская палата на втором этаже имела три металлические солдатские кровати, выкрашенные в серо-стальной цвет, заправленные темно-синими одеялами, три тумбочки для личных вещей больных, на которых лежали большие фарфоровые белые тарелки, в них по два граненых стакана. У окна стоял небольшой столик, где в такой же тарелке размещался двухлитровый графин. Платяного шкафа не было, а вместо него висела солидная из дюралюминия вешалка с шестью крючками для одежды и платформы для головных уборов. Под вешалкой стояли почему-то всего две табуретки.

Сосед по палате был ранен в правую ногу, а точнее сказать, имел обширный разрыв мышцы бедра. Майора из Московского ОМОНа звали Артур, это был небольшого роста офицер, крепкого телосложения, и на вид ему было не более тридцати пяти лет. Пока он еще не успел ничего о себе рассказать и после чистки и штопки раны спал как убитый, а потом все больше задавал вопросы Артему. Чувствовалась в майоре логическая связка построения предложений в вопросах и ответах, в этом Шмелев не ошибся, майор имел юридическое образование и несколько лет работал следователем при прокуратуре Юго-восточного округа Москвы до перехода в отряд особого назначения. Что вынудило следователя уйти в боевое подразделение? Он не говорил. Артем Викторович Шмелев был старше своего соседа лет на десять, однако на первый взгляд они не сильно отличались по возрасту. Артему вставать без помощи сестры было категорически запрещено, и к ним обещали вместо убывшего подполковника из Софринской бригады поселить ходячего, чтобы мог как-то оказывать помощь в просьбах неходячих. Артем молчал, закрыв свои серо-голубые глаза, при этом нахмуря черные брови, в которых, как и в его усах, уже стали появляться седые волосы. Его заостренный с горбинкой нос не сильно выделялся на лице, он плавно смыкался с усами. Усы соединялись с интеллигентной черной бородой, и все это в комплексе, кроме русых волос, напоминало все-таки лицо человека кавказской национальности. Без бороды Артем бывало, по молодости, был похож на поэта Лермонтова, так его называла соседка в «монгольском» гарнизоне Чойера Галина Андреевна Гончар.

Артем лежал и представлял, как в госпитале к нему приедет жена, дочки и, конечно, внучка Ира. Комок волнения подступил к горлу и заставил погрузиться в те уже далекие семидесятые годы, в ту лирику и точку отчета его любви, а именно в первую встречу с человеком, которого полюбил, можно сказать, с первого взгляда, и на всю жизнь.

Людмила.

Учеба на втором курсе в Омском танкотехническом училище подходила к концу. В одно из воскресений июля 1970 года Артем приехал вместе с курсантами училища к дому культуры «Красная Гвардия» подшефного танкового завода имени Октябрьской революции, где их ждали два автобуса от завода для агитбригады. Выезд планировался в один из районов омской области с концертной программой для сельских жителей. Танцевальная группа была не маленькая, около двадцати человек, курсантов было восемь. Дело в том, что этот танцевальный коллектив плясал и для дома культуры, и для училища. Так по совместной договоренности начальника политического отдела училища и руководства завода была создана танцевальная группа. Девочки городские, а мальчики от военного училища. Все курсанты, несмотря на то, что в неделю они два-три раза оставались без самоподготовки, без ужина, учились все-таки хорошо. Такие условия диктовали и их командиры. — «Нам ваши пляски по барабану, пляшите и не забывайте, что вы такие же, как и все остальные курсанты, только спрос с вас двойной, хорошо учиться будете, то и плясать будете». Плясали парни красиво и с удовольствием, предварительно пройдяза три репетиции отбор, где из двадцати двух подобранных курсантов в ротах первого и второго курса балетмейстер оставила восемь человек. В репертуаре у коллектива было 12 танцев. Балетмейстер Людмила Кольцова была профессионалом своего дела и до того, как вести этот танцевальный коллектив, плясала солисткой в Ленинградском мюзик-холле и Омском русском народном хоре. Людмила гоняла всех до седьмого пота и, кроме того, смогла создать хорошую дружескую обстановку между девушками и парнями. Для курсантов это была отдушина от казарменной жизни, а самое приятное — научиться по-настоящему танцевать и общаться с девчонками. За год в коллективе появилось четверо влюбленных пар, три из них так и пошли потом вместе по нелегкой офицерской жизни.

У Артема будущая невеста жила на Сахалине, где училась на стоматолога, и тоже на втором курсе, только медицинского училища. По выпуску они и их родители планировали сыграть свадьбу.

Погода была хорошая, не душная, хоть и ярко светило солнце. Артем услышал сигнал автобуса и рванулся от киоска, в котором он хотел купить мороженое. Этот рывок и заход не в свой автобус переменил все его планы на будущее с той, что писала ему хорошие душевные письма, верно ждала его в отпуск и надеялась на взаимную любовь.

— Какой курсантик молодец! С нами решил прокатиться? — улыбаясь, сказала одна из женщин, сидящая в автобусе у двери.

Артем недоуменно оглядывал пассажиров автобуса:

— Опаньки, прошу прощенья, не туда влетел, — сказал Артем, пытаясь развернуться на ступеньках у двери.

— А что с нами-то ехать не к лицу или мы не так красивы? — поддержала свою соседку симпатичная дама лет тридцати пяти.

— Да, я, я…, — попытался что-то возразить Артем

— А ты не стесняйся, курсант, мы тебя в обиду не дадим, а девчата у нас не хуже ваших балерин.

В этот момент глаза Артема встретились с глазами молоденькой девушки, сидящей на втором сидении справа по ходу автобуса. Это были удивительные и необъяснимо добрые и притягательные глаза, а лицо было такое милое и красивое, что он не смог скрыть своего восхищения, и ему показалось, что она улыбнулась ему.

Водитель завел двигатель автобуса. Женщины, что постарше, дружно засмеялись. За спиной у Артема захлопнулись дверцы.

— Вот ты и попался, — сказала симпатичная веселая дама.

— А что мне бояться, с вами и поедем, — отчеканил вдруг Артем.

— Нас послушаешь, себя покажешь, а то глядишь, кому-нибудь и приглянешься. Свадебку сыграем да водочки попьем. Проходи, располагайся.

Все снова засмеялись. Артем, не раздумывая, прошел и сел на свободное сидение сзади той девушки, которая ему так сразу запала в душу. Только зачем он это делает, ведь его ждут в том автобусе, а здесь он никого не знает. Он почувствовал всю нелепость своего поведения. Разум его говорил:

— Быстро встал и вышел.

Внутренний же голос подсказывал:

— Сиди!

Кто-то забарабанил в двери в тот момент, когда водитель уже включил первую передачу. Открылись створки, и появилась голова сержанта Горелова.

— Ну, ты даешь «копоти», Артем, мы его ищем, а он тут пристроился. Давай вылезай, поехали к нам! — кричал Николай.

— Я поеду здесь, — сам не поняв, что «ляпнул», ответил Артем.

— Хватит там разбираться, — заворчал водитель.

Сержант еле-еле успел убрать голову обратно. Автобус тронулся и быстро стал набирать скорость. Горелов в окно автобуса показал кулак Артему и побежал к своим, во второй автобус.

Автобус уверенно катил по омским улицам. Артем смотрел в окно и скучал, проклиная себя за то, что так все вышло.

Один из сидевших в салоне мужчин достал баян и заиграл такую душевную мелодию, что сразу захотелось услышать песню. И она полилась:

— А деревень так много на России,

Стоящих возле пыльных большаков.

Красивые девчата городские,

Не отбивайте наших женихов.

О, как пели эти заводские девчонки! Как они пели! Артем думал только о том, как бы ему заговорить с той, что сидит впереди него. Поймав себя на этой мысли, он пошел в атаку.

— Девушка, вы на концерте будете петь эту песню?

— Будем, — сказала она

— А как вас зовут?

— А какое тебе дело до нас? Если скучно, так шел бы себе к своим девочкам-танцоркам, — сказала белокурая, тоже симпатичная девушка, сидящая рядом с объектом его внимания.

— А вот Вас-то, девушка, я знаю, как звать. Наташа! Правильно?

— Правильно. Только не надо подслушивать.

— А я и не подслушивал, просто вы похожи на Наташу, вот и все. Артем лукавил, он слышал, как ее называла подружка еще до того, как они запели.

Наташа ничего не ответила. Она что-то начала шептать подружке на ухо.

— Да, дела! — подумал Артем — ехал бы себе со своими девчонками, и никто бы не грубил. Он явно начинал злиться на эту блондинку.

— Девушки, а девушки? Это что же мы такие строгие? Сами меня оставили и сами недовольны. Как все-таки зовут вашу подружку, а, Наташа?

Наташа оглянулась, и зло проговорила:

— Да пошел ты…

— О, как я начинаю понимать, ваша подружка своего слова не имеет, начиная раздражаться открытым пренебрежением к нему блондинки сказал Артем.

Наташа снова повернулась. Ее огромные карие глаза искрились и метали молнии, так не шедшие к ее чертовски красивому кукольному личику. От злости ее носик, казалось, еще больше заострился, губки надулись. Артему стало смешно, и он открыто улыбался.

— Люда ее зовут. Только отстань, — сказала она и отвернулась.

— Спасибо! Люда! А можно вас побеспокоить еще одним вопросом?

Артем себя не узнавал. Обычно более сдержанный с девушками, он сегодня шел, как танк, напролом, при этом удивляясь самому себе. Какой же он сегодня смелый! С чего бы это?

Далее произошло совсем непредвиденное. Артем не слышал, что сказала Люда Наташе, но Наташа недовольно фыркнула, поднялась и демонстративно пересела на другое место.

Артем как будто этого и ждал, и он сразу занял ее место. А когда повернул лицо к Людмиле, то увидел в ее глазах нескрываемое удивление.

— Вы всегда так знакомитесь с девушками? — сказала она

— Нет. Так первый раз в жизни.

— На этот раз вам не повезло?

— Люда, извините меня, но я остался в автобусе, как я сейчас это понял, только из-за того, чтобы увидеть еще раз ваши глаза. Они такие добрые, не то, что у вашей подружки. Да, кстати, меня зовут Артем.

— Приятно. Однако зря так о Наташе. Она из-за вас ушла.

— А я думаю, она правильно сделала. Скажите, что вы читаете?

— Это Гончаров, «Обыкновенная история». Очень интересная книга.

Люда изучающе посмотрела на Артема и подумала: «А он вроде ничего, этот курсант, не страшен, как сказала о нем подруга. И почему я должна кого-то слушать, кого мне выбирать, с кем говорить? Все равно еще ехать долго». Подумав, она стала рассказывать сюжет прочитанного, стараясь придать значимость повести в жизни.

Так начиналась новая повесть. Повесть о том, как бесповоротно влюбился молодой человек из далекого Сахалина в семнадцатилетнюю омскую девушку.

Артем слушал, а сердце его колотилось в бешеном ритме. Невероятные чувства рождались в нем от каждого слова этой красивой девушки, с каждым ее движением. Было удивительно хорошо просто сидеть и слушать. Артем же рассказал о том, какой у них замечательный замполит батальона, майор Крупский, и как здорово он проводит политинформации и лекции.

— У него на лекциях никогда никто не спит. Крупский мастерски приводит примеры из жизни. Однажды рассказал он всем нам вкратце два фильма, что посмотрел за выходные в клубах и кинотеатрах Омска, а именно «Офицеры» и «Неподсуден». Прихожу я в увольнение, — рассказывал Артем, — в кинотеатр «Октябрь», а там почти все увольняемые роты в зрительном зале. Посмотрели мы фильм «Офицеры» — понравился. Не обманул Крупский. Рванули в другой клуб на фильм «Неподсуден», и этот фильм был очень хороший. Вот это мастер слова! Мы всегда ему верим.

Артем замолчал, глянул на Люду, которая внимательно его слушала, и, воодушевленный, начал рассказывать эпизоды, увиденные в этих фильмах. Минут через двадцать, поняв, что полностью увлекся, спросил:

— Люда, а расскажите что-нибудь о себе.

— А что мне рассказывать?

— Где вы учитесь?

— Я не учусь, я работаю на танковом заводе.

Потом она говорила, что живут они вдвоем с мамой у ленинского рынка, и отца она не помнит.

Артем не слушал, а глотал каждое слово. Голос ее был нежный и приятный. Он готов был слушать ее бесконечно, лишь бы быть рядом. Но время шло быстро, и они въезжали уже в поселок — районный центр, где их ждали труженики села в клубе.

На время концерта у Артема будто выросли крылья, плясал он в этот раз лучше всех, с улыбкой, лихо и задорно. А когда он слушал, как пели заводские девчата, конечно, те песни, где пела Людмила, он просто утопал в какой-то необъяснимой блажи. И, конечно, самой красивой была та, что ехала с ним в автобусе.

Обратно Артем ехал в автобусе со своей танцевальной группой, где над ним подшучивали ребята. Напарница по двум танцам явно его приревновала. Вера была хорошая девушка и плясала она легко, пластично. Она давно готова была начать дружбу с Артемом, но все у них как-то не клеилось. Зная, что Артема дома ждет девушка, она комплексовала, ставя себя на ее место. Артем Веру уважал, заступался за нее, ограждал от ухаживаний других, но не провожал ее домой, поцеловал-то всего один раз в щечку на ее день рождения и все.

Сначала было даже интересно оправдываться шутками да прибаутками, а потом Артем загрустил, так ему сильно хотелось туда, где заводские девчата, юморные тетки, где есть его новая знакомая, не похожая ни на кого во всем, наверно, мире.

И будто бы услышав его желание, автобус остановился, не проехав и получаса, у озера. Все высыпали дружно из автобусов, прихватив с собой приготовленные винно-водочные и продуктовые припасы. Расстилали скатерти на траве, выставляли бутылки, консервы, помидоры, огурцы, резали сало, колбасу и громко, воодушевлено говорили. Курсанты от домашней пищи просто «балдели». Выпили за успешный концерт, Артем для храбрости целый стакан «долбанул» портвейна № 77 и тихонько отошел от стола, удаляясь к шумной компании заводских, которые дружно рванули к озеру купаться.

Она была одна и снова читала свою книжку. Разговор, к сожалению, не получался, и выручили, сняв натянутую обстановку, вернувшиеся после купания женщины. Женщины обрадовались появлению Артема, хваля его за танцы, налили полстакана водки ему и, себя не забыв, дружно выпили за любовь.

Поблагодарив за угощенье, Артем уверенным шагом подошел к своим и объявил о решении ехать в Омск с заводскими. Уходя к автобусу, его абсолютно не интересовало и не волновало чьё-либо мнение о его поведении, что якобы он предательски бросил их коллектив и ушел к заводским.

Артем и Люда возвращались в Омск на том же автобусе, на тех же местах. Вначале что-то говорили, а потом она, слушая его, вдруг тихонько прислонила свою голову к его плечу и задремала. О, как он был этому рад! К тому времени пение и музыка в салоне закончились, и уставший народ спал.

Артем боялся пошевелиться. Так они и въехали в Омск. Хмель прошел, чувства к этой девушки, которая только что нежно посапывала у его плеча, были неописуемы. Такого он еще никогда не испытывал. «Я влюбился, но как это все объяснить, как об этом сказать? Хочется кричать: «Девушка, вы мне нравитесь! Я Вас люблю!» Но как это люблю? Знакомы-то всего ничего. И вообще у него есть девушка, которая говорила ему, что любит, она пишет регулярно письма, встречается, хоть и изредка, с его родителями. Одним словом, его ждут дома на Сахалине». Это вдруг всплыло у него в затуманенной любовью голове. Размечтался в мыслях своих Артем о взаимности и близости к Людмиле, забыв о том, что девушке всего-то семнадцать лет, и он настоял-таки проводить ее домой, ну хотя бы один квартал. К его же внутреннему только удивлению, Людмила согласилась. Это для него тогда была сильная победа.

Наталья шла с одной из женщин концертной труппы. Когда Артем попросил у Люды дать ему номер телефона, то ему отказа не было. И это была «великая победа»! Как только он закончил писать номер телефона и поблагодарил Людмилу за знакомство и проведенное время, то услышал недовольный голос Натальи:

— Люд, прекрати парню мозги пудрить и догоняй, я пошла домой.

— Сейчас догоню, — ответила Людмила.

Артем, не сознавая, что делает, резко обнял Людмилу и поцеловал ее в губы.

— Ну, ты даешь! — сказала она и отстранилась. — Мы так не договаривались. Быстро, шустро, как танк. Прощайте, я пошла.

Она резко повернулась и быстро зашагала догонять Наталью.

Артем стоял довольный и улыбался. Он был счастлив!

— Я позвоню, я обязательно позвоню, — кричал он ей вслед.

Впереди ждала казарма, курсантские будни и, видимо, тоска по этим глазам, по этой загадочной улыбке. Вот оно это настоящее! Вот те чувства, которые разрывают душу на части. А внутренний голос шептал: «А как же та, что ждет? Куда ты прёшь, танкист? Может, это пройдет? Нет, тут что-то не то. Почему, не осознавая, что творит он, поцеловал девушку? Почему его тянет смотреть и смотреть на нее? Почему в его душе все бурлит и кипит, он готов на все, лишь бы снова увидеть ее глаза, ее улыбку и услышать такой нежный и приятный голос? Такого чувства у него с той девушкой, которая его ждет дома на далеком острове, не было. Нет, он не ругал себя, вся его сущность не считала себя виноватым. У него не было близости интимной с Натальей с Сахалина, и если раньше его это огорчало, когда они расстались, то сегодня он был этому безумно рад. Вот рад, и все тут! Его воспитание не оставило бы шансов на другую любовь, на измену, если бы он смог тогда уговорить Наталью на интимную близость, когда баба Феня постелила им вместе на полу в комнате дома Коноваловых, когда они вместе приехали погостить в Хоэ во время летнего первого курсантского отпуска Артема. А может быть, он и не настоял, потому, что был не уверен в полноте своих чувств. Как знать?!

Он был окрылен, готовый на любой «захват», на любую близость и сердцем, и телом, и душой. Артем чувствовал, что еще встретится с Людмилой, а иначе б она не дала ему свой номер телефона.

Моздок.

Военный аэродром.

Борт «Ил-76» готовился к взлету. Сновали туда-сюда машины, солдаты выгружали раненых и сопровождали их или заносили на носилках в открытое сзади у самолета «хайло». Посадкой руководил полковник с черной добротной бородой, похожий на душмана. Артем лежал на своих носилках и наблюдал, как из двух подошедших «Уралов» сгружали ящики с «двухсотыми», которых надлежало передать родственникам в Ростове-на-Дону.

— Как же неуютны в сознании человеческом все-таки были эти слова — «двухсотый», «трехсотый», погибший и раненый. Это чьи-то сыновья, братья, мужья, отцы, а может, как и он, «трехсотый», чей-то дедушка.

Артему доводилось, один раз сопровождать погибшего офицера спецназа и дважды передавать погибших бойцов родителям. Что испытываешь при всем при этом, передать на словах не возможно. Тут и чувство вины, и обида, и горечь утраты, и злость на все то, что есть на этом свете. Костеришь, материшь в душе правительство и командование, проклинаешь «духов», долбанную устаревшую технику, а особенно эту затяжную бойню, эти «хреновы» зачистки и всю эту непонятную для боевого офицера войну. Патриотизм слетает, как шелуха с боевого гонора и бравады, и тут-то задумываешься и о себе, и как, и зачем ты на этой непонятной войне. Он снова вспомнил Илью.

Это было в конце мая 1987 года. Артем по замене прибыл в СГВ (северная группа Советских войск в Польше) в танковый полк мотострелковой дивизии, расположенной тогда в Борне-Сулиново. Командиром разведывательной роты этого полка был капитан Касьян. До того Илья больше двух лет отвоевал в Афгане, имел боевые ордена и медали и так пришелся по душе новому командиру полка, что их совместные труды вывели через полгода разведывательную роту в лучшую роту СГВ. Вечная память Илюше! Какой был человечище!

Воспоминания прервали солдаты, взявшие носилки с Артемом, и понесли их в салон грузового самолета. Он смотрел на молодых, но уже крепких солдат из медсанбата и подумал: «В тылу выжить шансов гораздо больше и вернуться не в цинковом гробу, а почти героем домой тоже больше. Но и эта работа не простая». Пацаны явно не робели, пожалуй, уже привыкли к таким загрузкам. В Моздоке не стреляют, это перевалочная база. Аэродром постоянно гудит, как растревоженный улей. А может, вот эти пацаны, как многие другие, тоже рвались на войну в Чечню.

Таких Артему приходилось встречать гораздо больше, чем тех, кто никуда не рвался. Так ведь можно выделиться среди своих сверстников, доказать себе, что ты не трус и, конечно, надеяться на свое возвращение живым. «Кого-то зацепит, но только не меня», — размышлял дальше Артем. Нет, конечно, они молодцы, эти пацаны, и в этом Артем не раз убеждался. Орешь ему: «Брось, ложись, ползком!» Он же тащит своего, уже мертвого, брата — солдата под огнем «духов», а, вытащив, сам падает с пробитой головой, получив смертельное ранение еще до того, как пуля сразила его товарища. Нет, пацаны молодцы! Стояли такие под Северным Бамутом, стояли тогда насмерть окруженные в засаде наши разведчики, до последнего вздоха бились, до последнего патрона. Хлыщет кровь фонтаном, а он тащит взводного. Перед последним своим движением, перед последним вдохом еще и улыбается от радости, что помог, вытащил. Ну, сколько ж таких героев полегло на земле Афганской и на земле Чеченской? Кто скажет?

Салон «Ила» был битком набит военным людом. Нашлись, конечно, и те, кто узнал Артема. Когда самолет набрал высоту, эти парни поднесли Артему стакан водки и кусок хлеба со свежим огурцом. Помогли выпить. Стало намного лучше, уже не ныло так плечо, все приобретало более позитивный оттенок происходящего. Конечно, пить еще не разрешалось, так как антибиотики тоже кололи еще в болезненные ягодицы Артема, а эта смесь не желательна для качественного выздоровления. Но разве была возможность отказаться?

«Как же здорово пахнут свежие огурцы! — думал Артем. — Вот так же пахнет свежая корюшка на Сахалине. Такая вот сахалинская «таранька». Когда идет ее лов, то этот запах стоит на десятки метров».

Легкая блажь после выпитого растекалась по телу, и сразу потянуло на сон.

Через час приземлились на военном аэродроме, в Ростове-на-Дону. Сначала вынесли ящик с телом старшего лейтенанта, потом передали убитого солдата. Доносился плач, крики и причитания. Горе постигло чьи-то семьи. Но если сержанта родственники могут увидеть, то старлея вряд ли потому, что сильно изуродовано лицо и пролежал труп в тепле больше пяти суток. Кроме погибших самолет покинули и многие служивые, и сопровождающие погибших, и отпускники, и счастливчики, отбывшие свой срок на войне. Облегченный «Ил-76» взял курс на Москву, курс на Чкаловский военный аэродром.

Через неделю Артем заметно пошел на поправку, а через две недели стал ходить в столовую госпиталя. К нему никто, кроме сослуживцев, не приезжал. Своих в Коврове Артем не беспокоил, а они продолжали считать дни до окончания его командировки на Северный Кавказ. Врачи обнадеживали на выписку через месяц. Ох, как же хочется домой! А еще у него есть два закадычных друга — земляка, которых давно он не видел, но есть теперь возможность повидаться с ними, пока он здесь в госпитале, надо только сообщить хотя бы Цветкову, а он Зеленина достанет, и тот прилетит сразу, не задумываясь.

Парни с Сахалина

Их было трое, ну прямо все, как у нас на Руси, три поросенка, три толстяка, три заклинания, короче — Бог любит троицу. А встретились будущие друзья тогда в июле 1968 года в Омском танковом училище при поступлении. Это были три юноши по 17 лет от роду, а главное — с одного далекого острова Сахалин. И не смотря на их юный возраст тогда, представим наших основных героев, как положено, по паспорту: Артем Викторович Шмелев, приехал с города Александровск-Сахалинский (центр Сахалина, западное побережье), Виктор Степанович Зеленин из города Тымовское (центр Сахалина, между западом и востоком) и Владимир Иванович Цветков из поселка Сокол (юг Сахалина). Это были парни с острова, занимающего площадь в 78 тыс. кв. км, протяженностью с севера на юг на 948 км. Из космоса этот остров смотрится как рыба, «чешуей» которой служат тысячи сверкающих рек и озер. В историю освоения Сахалина вписаны имена многих офицеров Русского флота. И наши герои тоже приехали в город Омск, чтобы стать офицерами, только не морскими, а сухопутными.

Неоценимый вклад в освоение и изучение Сахалина внесли замечательный русский мореплаватель Г.И. Невельской и его сподвижники Н.К. Бошняк, Д.И. Орлов, Н.В. Рудаковский и другие. Экспедиция Г.И. Невельского отстояла и закрепила права России на Приморье и Сахалин. Многие из вас, уважаемый читатель, не ведают о той красоте, которую создала природа на этом острове, где рыбаки и моряки, строители, шахтеры и врачи, животноводы и земледельцы, рабочие люди самых разных профессий первыми на нашей Родине России встречают рассвет и новый год. Но, наверно, каждый знает о красной икре. Самое главное, самое замечательное из биологических богатств сахалинских рек и омывающих морей — лососи. Осенью прогретые мелководья рек полны горбуши и кеты. Войдя в реку, они перестают кормиться, преодолевают в сутки до 45 километров вверх против течения. На этом пути рыба меняет свой облик: чешуя тускнеет, утрачивая серебристый блеск, вырастает горб, челюсти искривляются. Горбуша, кета, кижуч, нерка, чавыча, сима относятся к роду тихоокеанских лососей. Объединяет этих рыб одна особенность — все они гибнут после однократного нереста, и умирать, и нереститься они идут в родные речки и реки. Природа щедро наделила Сахалин и нефтью, и газом, золотом, каменным углем, горячими источниками, лечебными грязями, минеральными водами, пушным зверем, лесом и особенно разнообразной растительностью. Самое же главное богатство Сахалина — это его люди, очень трудолюбивые и свободолюбивые. Природа и здесь наложила свой отпечаток на островитян. Что интересно, из всех поступающих в тот год сахалинцев трое поступивших имели фамилии, связанные с природой. Такое сочетание фамилий им порой и помогало и заставляло держаться вместе, преподаватели клевали на это и спрашивали их, бывало, в один день.

— Давай, Шмелев, помоги Цветкову. Ну что, Зеленин, пора вызывать на подмогу Цветкова и Шмелева, и так далее…

Но если кто-то из них залетал, то взводный всегда вспоминал, не очень добрым, а порой матерным словом сахалинцев: «Всех, этих цветущих, растущих Зелениных, Цветковых и еже связанных с ними Шмелевых я научу вас, ядрён-батон, как любить Советскую власть и нашу Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. Шмелев, два наряда вне очереди».

Короче, уже по фамилиям им суждено было быть вместе, а плюс то, что они земляки и у каждого своя, но огромная любовь к острову, все это быстро их подружило и объединило. За три года учебы в училище парни возмужали и крепко сдружились. Хоть и разбросала судьба друзей по свету белому, но связь они поддерживали постоянно и неоднократно находили друг друга без особых проблем. Даже служили порой в одних гарнизонах. Темы разговоров, связанных с Сахалином, — это всегда были их излюбленные темы. Сахалин — это не город-герой Брест, и не Курск, и не тем более Ленинград, но бои там тоже были, это земля каторжан, беглых и ссыльных политических, земля в основном вымершего коренного народа гиляк. До 1905 года на Сахалине была всероссийская каторга. «Адом на земле» назвал остров великий русский писатель А.П. Чехов, посетив Сахалин в 1890 году. «Велика изобретательность человеческая по части преступлений, — писал Влас Дорошевич, — но до сих пор не изобретено такого преступления, которое заслужило бы такой каторги, как сахалинская». Да, это было, и, наверно, по сей день в душах коренных сахалинцев есть жажда к свободе и правде.

На Сахалине собраны разные климатические пояса. Можно выехать с центрального Сахалина в январский 20-градусный мороз и в этот же день в Южно-Сахалинске подыматься по трапу самолета под проливным дождем. На севере острова может стоять мороз под сорок и тихо, а на юг обрушится такая метель, что сугробы потом лежат выше крыши.

На острове прошло детство наших героев, там остались школьные друзья, у кого-то первая любовь, у каждого много родственников и, конечно, самые дорогие — это родители. У Артема на Александровском кладбище покоятся мама и папа, у Виктора жива мама, у Владимира и мать, и отец живы, но здоровье уже не ахти какое.

1996 год, это год, где судьбы наших героев, выстоявших в Афгане и в послеразвальном периоде СССР, круто меняются не в лучшую сторону. Наступают другие времена тяжелых испытаний этих людей вместе с Россией. Надо выжить, надо не скурвиться, надо победить, не предать и не потерять дружбу, честь и достоинство русского офицера, а по — другому они не могут и не хотят, они вступают в бой с бандитами, ворами, уголовниками и вершат правосудие за близких и друзей, вместо тех, кто должен это делать и с теми, кто делает. Пусть хранит их Господь, а мы поведаем дальше о судьбах, как есть, как это было.

Весть.

В госпитале Артем отлежал уже месяц, сняли швы, затягивалась рана. Нагрузки пока давать нежелательно, повреждены нервы, сухожилия. Однако Артем по рекомендации врача занимался ежедневно щадящей физкультурой.

Наконец-то ему разрешили съездить домой на побывку. Описать радость и все нюансы встречи просто невозможно. Это надо прожить, это надо прочувствовать.

Когда Артем обнимался с женой, то с боков на него повисли дочери. Артем ойкнул. От боли на лбу выступили капельки пота. Пришлось открыться и рассказать правду. Тесть, Геннадий Григорьевич, напился от радости, теща плясала, жена пела. Девчонки внимательно слушали и слушали. Внучка Ириша все свои наряды продемонстрировала. Позже появились друзья и подруги дочерей. Угомонились все только к двум часам ночи. Вот так же его любили и обожали и еще жалели, когда он вернулся после первой командировки, проделав обратный путь через Сахалин, а прибыл тогда Артем после похорон мамы, самого дорогого для него человека.

10 мая 1995 года они стояли под Хасавюртом, Артему оставался всего один день до вылета на Моздок, а там Москва, а дальше дом, родные и мирная, такая сладкая, жизнь. После утреннего совещания, около девяти часов в палатку зашел посыльный от командующего седьмой — восточной тактической группы войск генерала Овсянникова.

— Товарищ полковник! — сказал посыльный, обращаясь к Шмелеву, — Вас на КП к телефону, а кто и по какому вопросу — не знаю.

Артем сидел на казенной кровати и перебирал вещи в своей походной камуфлированной сумке, готовясь к отъезду домой. Домой с войны!

Погода выдалась хорошая, и он перед отъездом решил постирать необходимое нижнее белье, дабы не везти фронтовую грязь домой. Зная тонкости армейской жизни, полковник понял или, верней, почувствовал что-то неладное. Дело в том, что на войне, как на войне, до последней минуты приземления в Моздоке и даже в любом промежуточном пункте следования нормальные мужики не расслабляются. Ничего вслух не загадывают. За неделю до убытия заменьщиков и дембелей, как правило, берегли. Было, конечно, когда уходили ребята на задание перед самой заменой, но очень редко. Артем встал, поправил куртку, берет, и пошел на КП. Командующий был классный и порядочный генерал, он кивнул на свой телефон ЗАС (закодированная связь) и сказал: «На проводе Антонов».

Шмелев понял, что на проводе генерал Романов, просто так звонить он не будет, а поставить задачу он мог бы и генералу Овсянникову, значит, что-то случилось. Где? Дома? Жена, дети? Полковник взял трубку.

— Товарищ командующий, полковник Шмелев по Вашему приказу…

— Здравствуйте, Артем Викторович! Крепитесь…

— Я готов, — после некоторой паузы ответил Шмелев.

— У Вас умерла мама. Глубоко Вам сочувствую, и мы всячески вам поможем.

— Спасибо! Мне необходимо лететь на Сахалин.

— Да, я уже знаю, где проживала Ваша мама, город Александровск — Сахалинский. Это далеко. Вы готовы сейчас вылететь?

— Так точно! Но у меня нет денег на дорогу и очень мало времени.

— Хорошо! Хочу поблагодарить Вас за добросовестную службу, соболезную по случаю смерти самого близкого Вам человека. Желаю удачи в пути! Дайте трубку командующему, — сказал Антонов (Романов).

Через 20 минут Артем и еще два офицера попутчика летели на Кизляр.

Овсянников пообещал, что его встретят в Моздоке, в Москве, в Хабаровске и Южно-Сахалинске. Артему надо только находить через войска связь в местах перелета и докладывать о следовании и проблемах. Деньги, отпускной билет Артем получит в Москве с посыльным офицером, который встретит его в Чкаловском.

Встреча друзей.

Артем лежал в своей палате и смотрел на часы. Секундная стрелка неумолимо отщелкивала секунды. Был тихий час, и Артем должен был спать или дремать, или читать, но отдыхать после утренних процедур и обеда. В гости к нему вроде уже никто и не рвался. А тут вдруг без стука распахнулась белая дверь, и в ней показалась огромная фигура. Это был Володя Цветков.

— Ну, встречай гостей, фронтовик, — забасил генерал с порога.

Цветков прибыл в военной генеральской форме, которая ему была к лицу и великолепно на нем сидела.

— Вот это подарок, — вставая с кровати и разводя руками, сказал Артем и тут же добавил, — только, чур, генерал, не раздави мою хлипкую фигуру в своих лапах.

— Да ладно, не бойся, знаю все, в плечо тебя долбануло осколком.

Они сначала пожали руки, а потом обнялись и стояли так долго, будто что-то хотели передать друг другу через это соприкосновение. Полковник, прошедший Афган и две командировки в Чечню, и генерал, прошедший Афганистан и весь Кавказ. А еще генерал был в Афгане в одно время с третьим их другом, Витей Зелениным, который уже на «дембеле» и живет где-то недалеко от Москвы во Владимирской области. Знал бы он, что Артем в Реутово, так давно бы прискакал.

Водитель служебной машины генерала зашел следом за ним, поздоровался с Артемом и поставил на стол огромный пакет с гостинцами и скромно вышел. Генерал достал из пакета бутылку коньяка «Арарат» пять звездочек и как-то лихо ее раскупорив, налил по полстакана. Так же быстро разломил шоколадную плитку «Победа» и, поднимая стакан, торжественно сказал:

— Дорогой мой друг Артем! Я рад, ой как я рад, что ты вернулся! — искренне улыбнулся и добавил: — За тебя, за твое выздоровление!

— Спасибо! — сказал Артем, и, чокнувшись стаканами, они выпили их содержимое.

После короткой паузы разговор начал генерал:

— Расскажи, как хоть выглядел Зеленин Витя?

— А где я его видел? — удивился Артем.

— А что, он не был у тебя?

— Нет.

— Да мы с ним позавчера разговаривали по телефону. Я его в этой глуши еле нашел.

— И он обещал приехать?

— Да, обещал.

— Значит, приедет.

— Что значит приедет? Он обещал подскочить к тебе еще вчера.

— А он знал, что ты собираешься сегодня?

— Да, я ему сказал, что буду у тебя часика в три-четыре после обеда.

Друзья, слегка захмелевшие после первой рюмки, вернее, стакана, посмотрели друг на друга, а потом расхохотались. Артем смотрел на часы, и Владимир тоже посмотрел на часы — 15.30. Первым не выдержал генерал:

— Чует мое сердце, что он уже за дверью стоит.

Артем сделал жест рукой и приложил палец к губам — тихо, мол, а сам пошел к двери, но не успел ее открыть, как ее открыл Виктор Зеленин и чуть не налетел на Артема. Это была удивительная встреча друзей! Виктор так ликовал, что застал их обоих в палате! Он просто был счастлив! Артем даже прослезился и, не показывая этого, занялся цветами. Поставил их в пустую банку, налил воды, взял третий стакан с соседней тумбочки и, наполнив их чуть меньше половины, сказал:

— Какие вы молодцы, ребята! Спасибо!

— Это генерал молодец! Он все разузнал, не зря в Генштабе работает, — сказал Виктор.

— Слушайте, мужики, новый анекдот от водителя услышал, — сказал Цветков и начал рассказывать: «Маленький мальчик носится по квартире. Сбрасывает книжки с буфета, раскидывает одежду, опрокидывает стулья. Прибегает нянечка и спрашивает:

— Ты что делаешь?

— Я играю в игру.

— В какую?

— «Твою мать, где ключи от машины?»!!!

Все рассмеялись.

Они одновременно выпили. А третий тост был, как всегда, за тех, кто погиб, кого нет в живых, а четвертый — чтобы наши друзья и близкие за нас третий тост не пили. Так встретились старые друзья-сахалинцы. Уходя, Зеленин произнес свое излюбленное изречение: «Сахалинцы — не просто земляки, это особая нация!»

Отказав генералу поехать к нему домой, Зеленин простился с ним у Курского вокзала и первой электричкой убыл на Владимир.

Глава 2

Виктор Зеленин.

Еще не пели первые петухи в деревне, и полковник запаса Зеленин Виктор Степанович впервые после смерти жены видел хороший сон.

Он, в парадной форме цвета морской волны, со всеми орденами и медалями, стоял у взлетной полосы аэродрома. Да, это был он, Виктор Зеленин, гордый человек, родившийся на острове Сахалин. И, несмотря на своих сорок шесть лет, он выглядел этаким гусаром-ветераном с седыми висками и с достойно поднятой головой. Роста чуть выше среднего, спортивного телосложения, под фуражкой, прямо скажем, лица русской национальности с прямым, чуть расширенным носом, голубыми глазами и волевым подбородком. Вот он уже у трапа самолета. Открывается дверь, и на площадку трапа выходит стюардесса, вся в синем, молодая и красивая, очень похожая на его жену в молодости, а за ней его сын Егор. Егор выше ростом отца, такой же широкоплечий, более выразительный и, с первого взгляда, очень схож с отцом. Он был тоже в военной форме, в голубом берете и тельняшке с медалью на груди. Выйдя из самолета и помахав рукой, он крикнул «Батя!» и побежал вниз по трапу в объятья отца. Они обнялись. В горле Виктора Степановича пересохло, и добрые слезы радости покатились по щекам. Егор своей широкой ладонью гладил отца по спине и говорил:

— Ну, что ты, Батя? Что ты? Я вернулся! Я живой! А где мама?

— Ждет она нас, сынок, ждет дома. Ждет она тебя!

— Ну, вот и здорово, поехали быстрей к ней.

Вдруг стало темно. Звук битого стекла или взрыв заставили Виктора проснуться.

— Что это? Когда он открыл глаза, то ничего не увидел, а только слышал жуткую тишину, полную тревоги. Виктору было жалко, что прервался такой замечательный сон. Странно, но он почувствовал слезы на своих глазах.

— Наверно, кто-то стучал в дверь, — подумал Зеленин и начал подыматься с кровати. Тело рванулось раньше ног, и он упал на пол, опершись руками. Поднялся, нащупал выключатель, зажег свет. Быстро набросив свой военный тулуп, вышел в коридор. Подойдя к входной двери спросил:

— Кто там? Егор! Ты? — и осознав, что спросил не то что-то, снял крючок и открыл дверь. На крыльце никого. Вышел во двор. Легкий морозец полез по коже. Кукарекнул семеновский петух. Значит, скоро рассвет. — Да, что же все-таки за грохот был в доме?

Вернувшись в дом, он обнаружил в углу, на полу, упавшую икону, лежащую образом Иисуса Христа вниз, а кругом были осколки стекла. Кольнуло больно в груди. Виктор сел на диван. Ему не хотелось подымать икону, чтобы не посмотреть в глаза Иисусу. Нехорошее предчувствие и чувство вины переплелись в его мозгу, и он вспомнил, как Аннушка, его покойная жена, говорила ему:

— Смотри, Витя, хорошо икону прикрепи. Плохо, когда икона падает. Не к добру это бывает.

— Эх, Аннушка — Аннушка, как же ты меня рано покинула?

А почему плохо и что за примета, она так и не сказала, а он и не спросил.

С портрета Анны Александровны смотрели ясные красивые глаза, она улыбалась и как бы говорила:

— Не волнуйся, милый, все образуется.

Она всегда так говорила, когда Виктору было плохо, она так его понимала, как никто на этом свете. Это была его поддержка, его самый лучший друг, его первая и единственная любовь. Послушаешь в других семьях, как разносили жены своих мужей по пустякам, волос дыбом становится. А она:

— Да зачем так убиваться? Дело сделано. Ну, виноват ты, не доглядел, что теперь мучиться и об стенку биться, что ли? Все наладится. Что ни делается, Витя, все к лучшему!

Сон вдруг снова предстал в памяти Виктора. Егор! Это Егор! И с ним что-то неладное. Он ведь не просто в Армии, он на войне. Боже, зачем он туда поехал? Почему он, боевой полковник, родной отец не остановил его порыв. До увольнения оставалось всего-то, чуть больше, чем полгода. Без согласия никто б и не отправил Егора воевать. Это не та война, где всех под гребенку на защиту Отечества забирали. Парень у него что надо, воспитанный и смелый. С детства мечтал стать, как Батя, офицером, а перед выпускными экзаменами передумал. Как началась эта ужасная перестройка и бардак в Стране, про то, что это профессия героическая, все забыли. Честь, достоинство и порядочность стали не в почете. Профессия Родину защищать стала, наверно, одной из самых мало оплачиваемых профессий. Все старались идти в юристы или финансисты. Слова «коммерсант», «менеджер», «банкир», «криминал», «доллар», «киллер» и «убийство» — вот что было у людей на языке. Можно подумать, что на войне платят хорошо? Где-то в других странах, да! Но это ведь Россия. Кто там, в верхах будет беспокоиться о тех, кто вернется назад? Вернулись и ладно! Три боевых оклада у полковника, это получалось не более 650 долларов за месяц войны. А что говорить о солдате? Нет, на деньги Егор не позарился. Просто служба в десантуре особая, и девиз у них, как и у спецназа: «Кто, как не я!» Вот и его друг Артем, в этой «гребанной» и злой Чечне тяжелое ранение схлопотал, и неизвестно, чем еще закончится это ранение для него. А генерал, когда в машине ехали до вокзала, такое порассказывал, что, несмотря на «Афганский излом», в Чечне есть и покруче «Виражи». Война там особая, оказывается, и очень жестокая. Кавказ все больше утопает в крови. Чеченцы — воинственный народ, дерутся жестко и дерзко, а горы и родные места — всё за них. Но главное — это вездесущие американцы, это они со своим ЦРУ развалили Союз, а теперь хотят Кавказ к рукам прибрать. Они и в Афгане духам помогали, как могли. «Суки», навязали нашему народу все самое гадкое с новой демократией. Конечно, мы сами это допустили, наши правители и предатели России. Растащили ее, бедную, по норам, а народ пурхается в нищете и живет надеждами. Вот и расхлебываемся снова кровью солдат и офицеров. А тому же нашему народу по барабану, не мой там сын, муж, брат, пусть воюют другие. Конечно, не совсем так. Простой народ, он понимает все, но не в силах порой что-либо изменить. Все в руках власти. Хватило бы Афгана. Нет, ни одному поколению покоя. Вот и Егор уже воюет. Ему всего-то двадцать первый год. Зеленин от досады сжал кулаки. Хмыкнул, встал с дивана и стал основательно одеваться и собирать свои вещи для охоты. Скоро за ним должен зайти сосед Кузьмич.

Собираясь, он продолжал думать о Егоре. То, что Егор дружить умеет и быть честным, в этом сомнений нет.

Родился Егор на Дальнем востоке в 1975 году. Тогда Виктор Зеленин служил в танковой учебке «Камень-Рыболов» заместителем командира учебной танковой роты по технической части. Когда родился в семье второй ребенок и мальчик, тогда старший лейтенант Зеленин от радости чуть было не погиб на бронетранспортере. Об этом он не любил вспоминать. Но знали об этом только единицы людей, находящихся тогда вместе с ним. Прибывая в приподнятом состоянии и немного под градусом, старлей занял место водителя и на спуске с сопки потерял управление, отказали тормоза. Бронетранспортер на бешеной скорости ушел с дороги влево и несся к обрыву над рекой. Водитель, командир роты и сверхсрочник — старший техник роты — мотались по боевому десантному отсеку, ничего так и не успев понять, кроме того, что кричал Зеленин: Тормоза! Тормоза пропали. Держитесь! На пол. Все на пол.

Бронетранспортер взлетел и упал в огромный танковый окоп, наполненный водой, накренившись набок и почти вылетев из него, остановился. Остановившись, стал сползать снова в окоп, затапливая свои отделения водой. Когда все вылезли из машины мокрые, в вонючих водорослях, и сели у обрыва, то так смеялись, разглядывая друг друга, что сразу не поняли, какая страшная крутизна обрыва была всего-то в пяти шагах перед окопом.

Много лет, нет-нет, да и вспоминал Зеленин этот спуск, и всегда ему становилось не по себе. Пять всего шагов до смерти. Это случилось в день рождения его сына Егора, восемью часами позже. И вряд ли бы кто-то из них выжил, упади машина в реку. В жизни у Виктора позже будет много подобных случаев везения. Аннушка всегда, когда потом узнавала о случившемся, говорила:

— Благодари, Витя, Бога. Моли за сегодня и проси на завтра.

Егор, когда жил с родителями в Монголии, познакомился с дочерью Владимира и Марины Цветковых Татьяной. Егору тогда было двенадцать лет. Так суждено было случиться, что после Афганистана в 1987 году полковника П, веткова назначили командиром дивизии в 39-ю Армию ЗабВО, дислоцируемой в Монголии. Через месяц там же начал службу и подполковник Зеленин в новой должности заместителя командира соединения по технике и вооружению. Семьи проживали в одном гарнизоне и даже в одном доме. И вот с тех пор влюбился, как выясняется, Егор в Татьяну, несмотря на то, что старше она его на целых два года. Девочки, в своем большинстве, в школьные годы любят мальчиков постарше. Егор же среди своих сверстников всегда отличался силой, характером и серьезностью поступков, он старался приблизиться к старшеклассникам и внешне выглядеть не хуже одноклассников Татьяны. А за Татьяной постоянно кто-нибудь, да ухаживал. Татьяне Егор нравился и до отъезда в Москву, он был ей как брат, как друг.

Зазвенел входной звонок.

— Открыто, — сказал Виктор и направился к двери.

В дом вошел сосед Семенов Иван Кузьмич, тоже бывший военный, майор в отставке, списанный по состоянию здоровья, вчистую.

— Проснулся, Степаныч? Доброе утро! — здороваясь по рукам и проходя в комнату, сказал Кузьмич.

Он был в полной амуниции. Поверх мехового комбинезона надет белый маскхалат, на груди армейский бинокль, за плечами вещмешок, и в руке ружье двенадцатый калибр, горизонталка.

Утро выдалось тихим и не сильно морозным. Охота удалась. Тетерев и заяц-беляк лежали в рюкзаке Виктора. Кузьмич на этот раз довольствовался двумя тетеревами. Устав от лыжной ходьбы, они с удовольствием шли по твердому насту, приближаясь к домам. Деревня готовилась к обеду, дымились трубы печей, катались с горки детишки, взрослых никого, чувствовалось зимнее размеренное деревенское воскресенье. Виктор сразу узнал в женщине, выходившей из ограды его дома, местную почтальоншу-Катерину. Она остановилась, узнав охотников, а потом быстро зашагала к ним навстречу. Виктору вдруг стало также тревожно, как утром, когда упала икона.

— Что-то Катька не зря бежит в выходной, — сказал Кузьмич.

Виктор промолчал и быстро шагнул навстречу Катерине.

— Виктор Степанович! Вам телеграмма срочная, — запыхавшись от быстрой ходьбы, сказала полненькая почтальонша и протянула ее Виктору.

Виктор впился глазами в текст: «Срочно позвони в Москву по телефону 499-60-59. По Егору. Людмила».

— Вот тебе и сон, — пробормотал Виктор и сказал Кузьмичу:

— Срочно к тебе на телефон.

На ходу, поблагодарив Катерину, стоявшую в каком-то оцепенении от плохого предчувствия, Зеленин зашагал к дому Кузьмича, где ему беспрепятственно предоставляли телефон.

Людмила как будто бы сидела рядом с телефоном.

— Алло, Витя! Здравствуй! Егор пропал. Ты только не волнуйся, его ищут, — выпалила Людмила и сразу замолчала, тяжело дыша.

— Как ты узнала? — спросил Виктор.

— Звонил Артем, просил найти тебя, ему из госпиталя трудно дозвониться.

— Давно пропал? Кто его ищет?

— Пропал он и его взводный, лейтенант, после боя. Без вести пропали. Я, Виктор, ничего больше не знаю, — Людмила тихо заплакала.

— Сколько прошло дней?

— Кажется, сегодня пятый день.

— Скажи, Люда, а Цветков в Москве?

— Вчера прилетел, кажется. У меня есть только его адрес и рабочий телефон, но сегодня воскресенье и никто трубку не берет.

— Пожалуйста, будь сегодня в своей «общаге» после двадцати часов. Я приеду. Спасибо тебе. До свидания.

Он медленно опустил трубку. «Еще одна беда свалилась на его плечи, сердце и все его существо», — подумал Кузьмич про Виктора.

Сборы были недолгими. Через час, как и договорились, Кузьмич выгнал свой «УАЗ-469», и он тарахтел у калитки Зеленина.

Ехали молча. Виктор погрузился в тяжелое размышление:

— Афган показал, да и раньше на войнах было всякое с без вести пропавшими. Возвращались неожиданно, по много лет томились в плену, батрачили на чужой земле, оказывались за границей. Есть надежда. Есть ниточка. Пропал — это не погиб. По Афгану знаю, надо только искать, надо идти на выручку. Искать быстрей. Ведь они там ждут помощи. Цветков сегодня генерал Генштаба, и он, только он сможет помочь своему будущему зятю. Оно ведь так, сверху звоночек, давление, и в низах крутится все. Но почему за пять дней ничего не сообщили?

В Москву Зеленин прибыл автобусом поздно вечером. За полночь его встретила жена Артема Шмелева Людмила. Из трех комнат квартиры на десятом этаже, Шмелевы занимали две комнатки, восемь и десять квадратных метров. В комнате на восемнадцать квадратов проживала семья из трех человек погибшего прапорщика из Московского ОМОНа, жена Валентина и два сына двенадцати и пяти лет. Кухня в семь квадратных метров имела два стола, холодильник, четыре стула, два навесных кухонных небольших шкафа. В комнатках Шмелевых ничего лишнего, в комнате, которая побольше, был стол, два стула, раскладной диванчик в углу, двухстворчатый шкаф и маленький телевизор. Там и разместился после ужина Виктор. Людмила с младшей дочерью Ольгой уснули в маленькой комнате, с такой же комплектацией, но имелся еще и балкон. Людмила толком так ничего и не знала, как и где пропал Егор. А Виктор ночью беспокоить генерала Цветкова не стал.

В семь утра Цветков сам позвонил на квартиру и сообщил Зеленину о том, что к девяти часам за ним придет машина и доставит его к нему.

В Генштабе у Цветкова.

Генерал восседал в небольшом, но уютно обставленном кабинете. С портрета внимательно смотрел Президент России Борис Ельцин. На столе пять разных телефонов, на стене карта России и много всякой необходимой и четко вписываемой в кабинет мебели.

Пока Зеленина сопровождали в этот кабинет, он стал понимать, насколько в войсках они мелкие сошки и по должностям, и по званиям, и по масштабам дел, по сравнению с теми, кто трудится в поте лица в этом огромном учреждении. Штабы он не любил любые.

— Витя, я пока сделал все, что мог, — начал разговор после приветствия генерал. — Разведка, где очень компетентные ребята из ГРУ (Главное разведывательное управление), сообщила о пленении «духами» двух оставшихся в живых десантников. После подрыва БМД (боевая машина десанта) с разведывательной группой под Ножай-Юртом и нападения боевиков среди погибших не оказалось взводного лейтенанта Коршунова и Егора Зеленина. Так же из своих источников, через ФСБ, установлено, что группа боевиков, обстрелявшая десантников, «перебросила» двух пленных в их штаб, под Ведено. Вот такие дела, Виктор, — генерал замолчал.

Молчал, видимо, переваривая услышанное, Зеленин. Прослуживший в армии двадцать пять лет, полковник, который практически никогда не паниковал, доверялся своей интуиции и даже ловил драйв от сложных ситуаций, почувствовал себя абсолютно беспомощным. Здесь Москва, Генштаб, не стреляют «духи», не месят грязь бойцы, а там его сын, его сын ждет помощи. Кто он, по сравнению с генералом и даже с теми, кто воюет там, на Северном Кавказе, офицерами?

— Я понял, — тихо прошептал Зеленин.

— Витя, ты только сильно не волнуйся. У нас есть надежда, что он жив. Будем молить Бога, и продолжать искать. Надо тебе терпеть и ждать результата.

— Кто возглавляет группу поиска? — спросил Зеленин.

— Я, держу контакт с командующим группировки, который имеет официальную задачу по розыску. Плюс разведка ГРУ, плюс ФСБ. — Цветков внимательно посмотрел в глаза Зеленина и добавил: — Ты что, сомневаешься в масштабах поиска? Виктор, там война, и совсем не просто найти без вести пропавших.

— Знаю, догадываюсь, но ведь это сын твоего друга. Володя, прошла неделя, никаких результатов нет.

— Ну, поехали! Что, от московского смога или от чистого воздуха в деревне заводишься? Ты меня не зли, я давно мечтаю видеть твоего сына своим зятем.

— Ладно, извини, — перебил его Зеленин. — Слушай, а возьми меня в свои планы. Пусти меня в Чечню? Дай любое задание.

— Да ты брось, Витя. Ты свое отвоевал. Давай езжай домой во Владимир. Навести, пожалуйста, дочку мою Танечку, обрисуй культурно ситуацию, если сможешь. А лучше пока повремени. Сам решай. Да, как поживает Светлана? — Цветков пытался увести Зеленина от мысли ехать в Чечню.

А у Зеленина наоборот эта мысль застряла, как заноза, ни на секунду не давая о себе забыть, но он уже более спокойно сказал:

— Ты, командир, как всегда прав! Пусть меня подбросят до Курского, а дальше я рвану на Владимир.

Разливая в рюмки коньяк, Цветков пообещал докладывать результаты через Людмилу.

— Пока Артем в госпитале, звони ей в двадцать часов ежедневно. Я даю тебе свой городской рабочий телефон. Дома я почти не бываю, послезавтра вылетаю на Моздок и все беру на жесткий контроль. Да, по телефону особо не расспрашивай, сам все понимаешь. Штаб!

Выпили еще за удачу, на дорожку, обнялись на прощанье, и Зеленин ушел.

В 11.30 водитель генерала «козырнул» вслед уходящей электрички с полковником Зелениным Виктором Степановичем и с чувством выполненного задания убыл к своей машине, не зная того, что этот полковник бесповоротно решил ехать на выручку сына под Ведено, в Чечню.

Сборы и отъезд.

Виктор смотрел на мелькающие дома, деревья, столбы, на всё то, что находилось на его пути, но ничего не видел. Он убедил еще раз себя в правильности выбранного решения и обдумывал дальнейшие шаги к цели. Да, он технарь, он не спецназ, он не разведчик. Короче не «Рембо». Однако Афганистан проверил его на прочность по многим параметрам войны, кроме плена. Академия бронетанковых войск, второй инженерный факультет дали хорошую теоретическую школу, как по техническим вопросам, так и по тактике общевойскового боя.

В академии Виктор увлекся спортивной гимнастикой и там, в спортивном зале познакомился с боксером Костей Чан. Подполковник Чан работал преподавателем на кафедре восстановления. В боксе он добился звания мастера спорта, но так как за последние годы на соревнования не ездил, то систематически с парой таких же хорошо подготовленных офицеров занимался по новой системе рукопашного боя с элементами и приемами из боевого японского искусства под названием айкидо.

Три года тренировок дали Виктору неплохой результат. Конечно, до Чана было далеко. Однако навыки были получены очень даже хорошие для самозащиты и главное — не от одного противника, а от нескольких. Дважды его сослуживцы, уже после академии в Афгане, куда он попал почти сразу, посмотрели, а некоторые почувствовали на себе эту магическую силу защиты. Зампотех (заместитель по технической части) полка получил странную кличку для технаря — «Самурай». А когда разведчики полка устроили показуху с применением боевых приемов в честь 9 мая и пригласили участвовать в ней майора Зеленина, то никто так круто, красиво не смотрелся в рукопашке, как он. Уважение у разведчиков к нему стало недосягаемым для других офицеров полка. Виктор по возможности передавал бойцам технику проведения приема, захваты, броски, удары и удержания. Это, конечно, сказывалось и на руководстве техническим обеспечением. Порой как глянет майор на нерадивого подчиненного, так у того ничего не остается на возражение, как идти и выполнять добросовестно приказ или просьбу. Некоторые отходили подальше и оправдывались примерно так: — Ну, Самурай мертвого подымет и отрихтует. Самурай — он, что в Японии, что в Африке, что в Кандагаре Самурай!

Хотя этот Самурай был в душе очень добрым и сентиментальным человеком, но больше он слыл, как настырный и требовательный офицер. Его боялись и уважали! А технику он знал исключительно хорошо. Любую поломку найдет, из лопаты прокладку вырубит, а двигаться машину заставит. И не один раз командир полка при других своих первых замах, оставлял за себя командовать полком Зеленина. Правда, только тогда, когда полк не вел боевых действий. Поначалу эти факты портили отношения между замами, особенно фыркал и бычился начальник штаба подполковник Голушка. Но, когда майору Зеленину лично комдив вручил орден Красной звезды за выигранный бой с «духами» в ущелье Саланга, то зауважали зампотеха не только низы, но и верха, перестав на него «бычиться». Тогда колонна попала в засаду. Начальник колонны майор Зеленин получил информацию от разведки: «Духи» заминировали впереди дорогу. Свернуть некуда, а также начали минировать после прохождения технического замыкания и тылового охранения, позади колонны. Колонна попадала в «мешок».

Зеленин сумел перехитрить духов. Предварительно доложив на «Базу» и попросив помощи боевых вертушек, он на максимальной скорости пустил вперед на предполагаемый минированный участок дороги два крытых «Урала», которых заранее держал после головного боевого охранения. Пустить на разминирование саперов шансов никаких, снайпера их уничтожат сразу. Остановить колонну — значит сразу попасть под прицельный огонь духов. Движение, пыль не дают столько шансов быстрого поражения, как неподвижные объекты, поэтому «духи» подрывают головные машины, перекрывая узкий проход, и начинают лупить по стоячей колонне.

Водители машин на такой случай заранее были проинструктированы и укомплектованы лично майором. Об их задаче знал только ограниченный круг. У водителей сзади за спиной и по бокам на дверцах висели бронежилеты, и сидели они на бронежилетах в «сферах» и «брониках» без гранат с закрепленным автоматом в специальном гнезде. Сами водители глухо пристегивались изготовленными лично Зелениным ремнями сразу по команде. Выжить, после наезда на мину, шансы были, но без полных гарантий. Это самые настоящие «камикадзе», и никто не мог пустить этих двадцатилетних парней по приказу ехать на мины. Но это русские парни, воспитанные на патриотических традициях Союза, геройстве фронтовиков и боевом братстве, спокойно дали согласие. При инструктаже и подготовке они вели себя так уверенно, что у Зеленина закралось сомнение, понимают ли они, на что идут? «Духи» использовали управляемые мины и заряды. Где дорога еще была пошире, Зеленин по связи дает команду впереди идущим БМП принять к скале и, пропустив два «Урала», продолжать сразу движение за ними, не сбавляя скорости.

Первую машину «духи» успели подорвать только на последнем закладе, а вторая так «летела», что два взрыва сработали, но после ее прохода. Третий взрыв опрокинул машину к скале, и произошло ее возгорание. Участок был разминирован.

Парней спасли. Ранения были тяжелые. И если первый герой через два месяца вернулся в часть из госпиталя и побывки дома, то второй герой вернулся через полгода с протезом ступни, после пересадки кожи на обгоревшие участки правой руки и спины, но вернулся домой живой. Зеленин, когда вспоминает об этих смелых и геройских парнях, то всегда чувствует угрызения совести, что не смог убедить начальство в присвоении им звания Героя Советского Союза, особенно водителю, потерявшему ногу.

«Духи», конечно, тогда начали стрелять из всего, что имелось у них, понимая при этом, что план неожиданного нападения и ско-вывания колонны не удался. Полчаса бойцы Зеленинской колонны, продвигаясь помаленьку вперед, вели бой, а по прибытии пары «Ми-24», «духи», понесшие немалые потери, отступили со своих позиций и ушли в горы. Колонна без двух подорванных «Уралов» прибыла в пункт дислокации полка, «трехсотых» было много, а от «двухсотых» уберег Бог, и, видимо, правильная расстановка сил и руководство боем майора Зеленина, спасла многим жизнь.

Зеленин вспоминал Афган, но всего не вспомнить. Крепко сидит в памяти та эвакуация техники, где ранило его в бедро, и как он месяц провалялся в медсанбате. От машины, взорвавшейся с боеприпасами, он получил жуткую контузию. Вспоминая это, Виктор невольно поежился.

Электропоезд приближался к станции Петушки. В Петушках в вагон вошли двое в военной полевой форме, в зимних куртка и в голубых беретах. У одного из них на груди висела гитара. Они запели под гитарные аккорды:

Неужели снова «Черный тюльпан»?

Неужели цинка вновь дефицит?

Брошен в память, казалось, Афган.

Вместо Грозный в Чечне горит.

Они допели песню, извинились и попросили помочь деньгами, кто, сколько сможет, для их друга, на протезы и коляску.

Виктор вдруг придержал того, что был без гитары, тихо, но так, чтобы он услышал его слова, спросил:

— Сынок, под Ведено доводилось бывать?

— Нет, батя, не доводилось. Извиняй. — Ответив, он отправился, за своим товарищем в тамбур, где они, перекурив и подсчитав свою выручку, пошли в следующий вагон.

Виктор хоть и жил последнее время в деревне, но телевизор смотрел, радио слушал, с военными общался, и все, как один, даже простые гражданские лица, явно говорили и понимали, что войну закончить военным просто не дают. Больно смотреть на тех, кто возвращается и не может себя найти на гражданке. Работу им никто не подыскивает, а многие работодатели считают этих ребят больными на голову. А посему тыкается, мыкается и пьет эта братва да идет туда, где их принимают, киллерами, вышибалами, рэкетирами, идут в бандиты. Выходит, нет до них дела в Стране. Правильно пел Володя Печкин, военный бард. Виктор не раз слышал его песни по радио «Россия», радио «Славянка».

Да, где ещё такая есть Страна, чтоб тех, кто за неё, не грела?

Эх, Родина. За что ж ты так «любя», нас бросить под колёса повелела?

А из другой песни Виктор запомнил:

Мало, что ли, бронзы? Мало ли латуни?

Дайте хоть бы тем, кто на века уснули.

Да и солдатики, похоже, тоже его песню пели. На коляску и протезы деньги собирают. Черт с ним, с правительством, а где местная администрация, разные там мэры и депутаты? В конце-то концов, надо назвать войну войной и соответственно выработать законы, чтобы помочь реабилитироваться тем, кому искалечила душу и тело война.

Зеленин смотрел на заснеженные поля и вспомнил вдруг о самом дорогом в его жизни человеке, его любимой и ненаглядной Аннушке, с которой судьба разлучила их навсегда, в прошлом году. А он все продолжает с ней говорить, советоваться. Он и сегодня не верит, что ее нет на земле, нет ее рядом живой, красивой и такой всегда желанной.

Аннушка.

Витя и Аня встретились в первой тымовской школе на любимом Сахалине в пятом классе. Дети еще, всего-то по одиннадцать лет, а понравились друг другу, влюбились на всю жизнь. Женились. Анна всегда была рядом. Без всяких недовольств переезжала с Виктором то под Южный, то в Приморье, Москву, Монголию, снова в Москву и в город Владимир, где наконец-то они получили трехкомнатную квартиру. Живи да радуйся! Так любят друг друга, с неугасающей любовью, только в кино, но это было в семье Зелениных наяву. Виктор, уезжая в командировки, мучительно переносил расставания. Анна любила его и никогда не ревновала, верней, не показывала при нем или при ком-то еще свою ревность. Хотя находились люди, вбивавшие от зависти клинья раздора в их прекрасные взаимоотношения. Интриги, наговоры и всё многое другое им пришлось преодолеть вместе с их большой любовью. Анна имела всегда особую тактичность в сложных ситуациях. Никогда не вырывала у мужа рюмку, даже когда он был «готов» от перебора, не кричала на всю квартиру, не била посуду, не тыкала имеющимися у него недостатками, не роптала на быт. Когда Анна тяжело заболела, Зеленин часами сидел у ее кровати, они вспоминали, они говорили, порой забывая о неизлечимости болезни. Они понимали, что конец близок, и не могли наговориться. Рак — страшная болезнь.

Ни вторая, ни третья операции к улучшению не привели. Его красивая Аннушка сильно похудела, лицо высохло, глаза ввалились, но когда приходил Виктор, то никогда не комплексовала, она знала его душу, она знала, что он любит ее. И они вспоминали, и они говорили. После приема очередной дозы наркотиков ее глаза блестели, и она улыбалась, потом резко начинала тихонько плакать и тосковать. Но никогда Анна ни о чем не пожалела за прожитые годы. Виктор укорял в душе себя за то, что не смог как-то повлиять на выявление болезни на ранней стадии.

Вот если бы тогда да не поехать на юг, да не купаться в холодной воде, да после той простуды не заниматься самолечением, а серьезно полечиться у врачей. Эх, да кабы, да знать бы, где и как?

Когда Виктор пытался говорить это вслух, то Анна останавливала его и успокаивала:

— Витя, так Богу угодно. А когда я, Витя, умру, то ты для приличия годик официально не женись, чтобы мои родители не подумали о тебе плохо, и не перебивай меня, и не сопротивляйся, а попадется хороший человек — женись.

После этих слов Виктору хотелось реветь, рвать и метать, но он молча качал головой и шептал:

— Нет, нет, нет, так быть не должно. Я не хочу даже об этом говорить.

Все чаще наступало время, когда Анне становилось плохо, и ее сразу забирали врачи. Последний месяц, последние дни, это бессонные ночи, кошмары и горькая глубокая тоска, которая все сильней входила в его душу. Съедала поедом. Он когда выпивал после Хосписа, то меру держал лишь потому, что на следующий день не хотел дышать на жену перегаром. А ведь так хотелось напиться от этой безысходности. Двести грамм помогали лишь для того, чтобы что-нибудь поесть. А после Хосписа в глотку вообще ничего не лезло. Виктор тоже похудел, Анна его за это ругала и просила хорошо кушать.

Виктор очнулся от воспоминаний. Контролер будил его соседа и требовал у него билет. И снова он подумал: «О, сколько б он отдал сейчас и себя, и своей жизни за то, чтобы, приехав во Владимир, на перроне увидеть ее, свою любимую Аннушку. Ту, которая провожала его на службу, на войну. Ту, которая была верна ему всю жизнь, жизнь, которая закончилась у Анны, не достигнув и сорока шести лет». Виктор порой в поддатой компании офицеров, где заходил разговор о женщинах, о сексе, об изменах, о том, что каждый в этой жизни обязательно влюблялся на стороне и хоть раз, да изменял жене, разговора не прерывал, ничего не доказывал. Внешне он был с ними согласен, но про себя вспоминал, что были у него тоже моменты, когда он оставался наедине с другой женщиной, которой он нравился, и которая готова была с ним на интимную близость, готова на секс, но он держался. Пусть смеются мужики, но он находил в этих непростых ситуациях способы и силы устоять от соблазна. Зная, насколько непросто вели двойную игру его товарищи и как потом многие сожалели, после разоблачения о потере доверия любимых людей. Виктор, устояв от соблазна, в душе ликовал, как мальчишка. Он устоял, устояла любовь, он не предал Анну, своего лучшего друга, спутницу его жизни, мать его детей. А там, на войне, за два года расставаний с женой, она ему была ангелом-хранителем. И когда стоял вопрос, как удалось выжить, то отвечал Симоновскими словами: «Просто ты умела ждать, как никто другой!»

И если проанализировать жизнь окружающих их семей, то можно сказать, что такая взаимная любовь, не сломленная никакими жизненными передрягами, бывает одна из ста и более семей.

В деревне о его отъезде был в курсе только Кузьмич и его жена. Зеленин попросил их присмотреть за пятью курочками и двумя крольчихами, которые в марте должны были принести потомство. Виктор попросил также Кузьмича сегодня же в двадцать часов, позвонить в Москву по указанному номеру и сказать Людмиле Афанасьевне Шмелевой:

— Виктор уехал по делам во Владимир, будет не раньше чем через два дня, и просил Вас звонить мне, если будут какие новости на этот номер. У меня с ним будет своя связь.

Когда Кузьмич подвез Зеленина на станцию, то только тогда понял, что его сосед едет на войну.

Улыбаясь, Виктор сказал, на прощанье:

— Иван, если вдруг не вернусь, ты знаешь, как связаться и с кем.

— Да ладно, Степаныч, все у тебя будет хорошо, хватит тебе горя. Бог все видит! Я думаю, жив твой Егор. — Он говорил, а сам смотрел на бравого старого солдата в коммуфляже, яловых сапогах и с вещевым мешком за спиной, — А почему без погон? Полковнику-то было б легче пройти заслоны на армейском пути.

— Ан нет, братишка! Не скажи. Я нелегал, проще будет затеряться среди контрактников и то еще, на кого нарвешься. Военный люд тоже не малина. Мне бы только на самолет пробиться до Моздока, а там с бойцами я как-нибудь договорюсь.

— Слушай, Степаныч! А ведь я могу тебе помочь. У меня в Москве, у метро «Щелковская», живет мой друган по кадетке. Раньше, по крайней мере, в прошлом году он служил в авиации и даже работал на Чкаловском аэродроме, то ли в диспетчерах сейчас или также штурманом на «Ил-76» работает и, пожалуй, во внутренних войсках МВД.

Кузьмич порылся в своих внутренних карманах и достал маленькую записную книжечку, из которой выдал адрес и телефоны своего друга-летчика.

— Кузьмич, найду Егора, вернусь, мы с тобой такую баньку истопим.

— Ладно, Степаныч! Береги себя. Война ведь. Храни тебя Господь! Возвращайся с сыном!

Они крепко обнялись, и Зеленин уверенным шагом вошел в вагон. Поезд тронулся, и снова картина из окна вагона: поля, снег, лес, столбы, дома, а за ними бегущие мысли под монотонный стук колес.

— Ну, что это за жизнь? Отслужил я свое, уволили раньше срока, не дотянул полковник до пятидесяти, вместо себя сына послал служить, а не воевать. А послал, оказывается, его на войну. Недавно, забрав любимого человека, судьба снова приготовила мне испытание. Никто не гонит меня в Чечню. Я сам все придумал и еду туда по зову сердца. Я уверен, что Егор жив. Я не могу сидеть, сложа руки, когда сын и его командир в беде. Честь и достоинство надо проявлять всегда и при любых ситуациях. Проклятие лежит, что ли, на нашем государстве? Ни одного поколения нет без воин, без репрессий, без кризисов, без холода, без голода, и опять для молодежи война. Но наше поколение, находясь в армейском строю, всегда знало, что нами могут гордиться будущие поколения. Дома, на любимом острове им гордится мама, родные и друзья, и я знаю, что до тех пор, пока бьется мое сердце, ходят ноги, есть силы, я буду драться за жизнь, до последнего вздоха. Потому, что Я, полковник Зеленин Виктор Степанович, — русский офицер и по национальности — «сахалинец»! — Зеленин улыбнулся, глядя в окно, своим мыслям и снова стал любоваться зимней природой до самой Москвы, ни на минуту не забывая о Егоре.

Чкаловский аэродром.

Друг Кузьмича, штурман самолета «Ил-76», майор Сергей Шатров оказался вполне нормальным, без амбиций и выкидонов мужик. Они продумали план попытки прохода на борт самолета, на котором Сергей, действительно, был штурманом и который завтра действительно запланирован на Моздок. Зеленин в душе ликовал, что ему начинает везти. Но главным и первым препятствием является КПП, где ни в одном из списков у дежурного по КПП фамилии Зеленина нет. Приняли решение утром добраться до Чкаловскою аэродрома, а там по обстановке. Когда шестерка майора Шатровая свернула со Щелковской трассы на аэродром, то они увидели небольшой автобус «ГАЗ», стоящий у обочины дороги, видимо, он кого-то поджидал или поломался. Сергей Шатров сразу подвернул к нему. В автобусе находилась команда бойцов из отряда специального назначения «Русь», которая тоже выдвигалась для вылета на Моздок. Капитан спецназа, в красивом краповом берете, встретился с майором, как со старым знакомым. Шатров отвел капитана в сторонку и объяснил ситуацию, после чего капитан достал из сумки список и внес в него дополнительного члена отряда, прапорщика Зеленина В.С. Автобус был забит людьми и сумками, поэтому, когда вновь испеченный прапорщик вошел, то и присел сразу на пустую ступеньку у двери. Водитель завел мотор, и автобус поехал. У КПП дежурный, взяв списки у капитана, о чем-то с ним поговорив, прошел в свою будку и, дописав в свой список прапорщика, дал команду поднять шлагбаум. Как только автобус оставил за собой шлагбаум капитан наклонился к Зеленину и сказал:

— Товарищ полковник, если что — Вы прапорщик по контракту, начальник связи группы. Мы не знаем, кто вы, но это делаем только ради дружбы с Серегой. И держитесь вон того, в краповом берете с усами, это старшина группы. Все вопросы к нему.

— Спасибо, капитан! — ответил Зеленин и про себя отметил: — Удача поперла!

Когда борт оторвался от бетонки, то Виктор вздохнул с облегчением и только тогда понял, что салон самолета битком забит военным людом.

Сначала было прохладно, но через полчаса стало тепло. Монотонный гул моторов сморил практически всех на дремоту, а это были чьи-то сыновья, чьи-то мужья, братья, внуки, от рядового до генерала, летели по приказу на войну. Каждый из них думал об удаче — вернуться назад домой. И он, тот, кто думал о возвращении, верил в свою звезду и ангела, надеялся, что не должен погибнуть. Конечно, кто-то и погибнет, но только не он. Он, ведь это он, и погибнуть не может. В крайнем случае, будет ранен и то не сильно. О плохом этим избранным нелегкой судьбой людям думать не хотелось, все они знали, что там, куда они летели, стреляют в людей и даже убивают. Многие не знали, как мало им осталось прожить на этой земле дней. Кому суждено погибнуть, еще не знали, что их голубые, карие, серые или зеленые глаза больше никогда не увидят любимых мест, любимых глаз. Их просто внесут в списки погибших и отправят домой как «груз 200». Если будет что отправлять.

Моздок.

Неприятности начались сразу по прибытии самолета в Моздок. Для того чтобы добраться до командного пункта в Ханкале, надо было попасть в вертушку, идущую на восток или прямо на КП Ханкала. Спецназ, к которому удачно примкнул Зеленин, встречал седой полковник в каракулевой шапке, с волевым лицом и с хорошей военной выправкой. Зеленин нутром почувствовал жесткий взгляд и уверенного в себе человека. Полковник отдал приказ построить группу в полной экипировке. После доклада капитана и приветствия спецназа он, уже четко, заметив чужака, сказал:

— Это еще что там за военный, вольноопределяющийся и без всякой амуниции?

— Да он на Ханкалу к авиаторам. Компьютерщик в штаб, — ответил на вопрос капитан и добавил: — Просили в Москве проводить его до Ханкалы.

— Я, капитан, на этот счет никаких указаний не имею.

Полковник шагнул к Зеленину и попросил у него удостоверение личности.

Зеленин сначала запустил руку во внутренний карман, но, передумав, сказал:

— Извините, пожалуйста, товарищ полковник, но если вы не желаете, чтобы я с ребятами долетел до Ханкалы, то я пойду, сам доберусь.

— Я сказал: предъявите документы, — настаивал полковник.

— Разрешите, я все-таки пойду, так как я не ваш подчиненный.

— Я последний раз приказываю: предъявите документы.

Зеленин молча повернулся и пошел в направлении вышки, куда устремился после выгрузки основной военный люд, на перевалочную базу Моздока.

Полковник, не ожидая такой наглости от пожилого военного, чуть помедлив, отдал приказ капитану на задержание.

— Может, не стоит, товарищ полковник. Пусть идет, но, а вообще-то я пообещал летунам его сопроводить до Ханкалы.

— Да ты только посмотри, что это за боец? Авиаторы в такой обуви не ходят. Тем более это штабист, а у него яловые сапоги восьмидесятых годов.

Полковник приказал двум рядом стоящим бойцам спецназа:

— Догнать и доставить! — А вы, капитан, нюх потеряли совсем, да и хотелось бы знать, откуда растут ноги у вашего протеже. У нас спецподразделение, и посторонним тут не место.

Двое спецназовцев одновременно подбежали к Виктору Зеленину и как бы по команде отрепетированными движениями попытались схватить его за руки сзади. Но то, что произошло в следующую секунду, никто сразу и не понял. Двое здоровых парней, изгибаясь, стояли на коленях и чуть не кричали от боли. Их руки, а верней, кисти рук крепко удерживал уже, наверно не просто полковник Зеленин, а «Самурай». На выручку этим бойцам рванули еще двое, на ходу сбрасывая с плеч автоматы. Услышав лязг затворов, Зеленин отпустил кисти рук бойцов, свои поднял вверх. Понимая при этом, что со спецназом шутки плохи. Тут же рядом мгновенно оказался капитан.

— Прапорщик, прекратите сопротивляться и подойдите к товарищу полковнику, — громко сказал капитан Уваров.

— Вот и все! Отвоевался, мать твою, — подумал Виктор, ругая в душе свалившегося на его голову полковника, подойдя к которому он достал удостоверение личности офицера запаса, где на фото был в военной форме и значился полковником.

Полковник Кудрин Егор Олегович, старший офицер Главного командования Внутренних войск МВД России, контролирующий переброску всего спецназа внутренних войск в Моздоке, после просмотра документа Зеленина сказал:

— Это что за маскарад, полковник? И для чего он вам? Или вы прапорщик?

— Нет, я полковник.

— А зачем пытались скрыться?

— Да я не пытался, просто не хотел, чтобы о моем появлении узнало вышестоящее начальство.

— Это еще почему?

— Да, теперь придется говорить правду, чувствую я, что вы меня не отпустите. Из Моздока все равно не выгоните, а я тут сам разберусь, где мой сын.

— Какой сын?

— Мой сын, десантник Егор Зеленин! Пропал, говорят, без вести. Разрешите один на один, «тет-а-тет».

— Пусть и капитан поприсутствует, узнает, кого сопровождал.

— Я не возражаю.

Зеленин коротко представился и рассказал цель своего приезда, а в конце попросил:

— Господа! Прошу, не губите моих планов, не докладывайте никому. Как только узнают о моем месте нахождения мои друзья-генералы и полковники, то, зная мое прошлое в Афгане, мое здоровье и ранения, они не дадут мне шага шагнуть в Чечне. Везде кислород перекроют, якобы в угоду моему здоровью. Один генерал Цветков из ГШ чего стоит. А где находится сын? Вот уже неделю хрен кто знает. Я еще раз прошу не закладывать меня, а помочь по возможности.

— Да Вы понимаете, о чем просите? Кто будет кого-то искать без приказа командования? Как только Вас вычислит ФСБ, как нелегала, вот тогда и спросят не так, как я, что да почему? И друга вашего генерала тоже спросят. Да, кстати, что это у Вас за приемы такие, что бойцы ползают перед вами?

— Это Айкидо. В академии БТВ был хороший учитель.

— А как его звали? Не Ким? Кореец?

— Нет, его звали Чан, и он действительно кореец.

— Да, да точно не Ким, а Чан. Мой командир разведбата рассказывал и не один раз, что у них в Афгане, где он тогда командовал разведротой, был зампотех полка, который проходил через шесть или восемь его подготовленных бойцов, а остальных и кто подымался, «делал» очень непринужденно и красиво, быстро, по одному. Сильный был мастер!

— Его случайно не Самураем звали? — спросил Зеленин.

— Да, точно! Самурай! По словам комбата, он там такие чудеса творил. Народ его, вплоть до разведчиков и десантуры, уважал, хоть он и в зампотехах был.

— Он и остался зампотехом, только дивизии, и уже уволился в запас, — сказал Зеленин.

— А Вы как об этом знаете? — спросил молчавший капитан.

— А я и есть тот «Самурай». Правда, я не очень-то люблю эту кличку.

Полковник Кудрин «вылупил» свои глаза и застыл с удивленной гримасой, только и смог сказать:

— Ну, не хрена себе! Знал бы мой комбат. Он всегда вас вспоминал, как пример супер-бойца и, по-моему, как человека тоже. Как руки, ребята? — обратился Кудрин к бойцам.

— Озверел этот мужик, пальцы болят. Как теперь курок давить будем? — И они расхохотались. — Мы не ожидали такой прыти, дайте нам его один на один, с глазу на глаз, — сказал один из пострадавших бойцов.

— Не советую, — сказал Кудрин и продолжил разговор с Зелениным.

— Я, конечно, рад такой встрече, но мне кажется, что мы уже «засветились».

— Я так не думаю, товарищ полковник, это не просто бойцы — это же спецназ!

— Ладно, будьте пока с группой. Капитан! Возьмите временно полковника на довольствие. Я сейчас в штаб на доклад, а вы вон туда к вагончикам, там чай приготовили для вас, перекусите пока.

Он махнул рукой, и от вагончиков ему навстречу выехал «уазик».

Зеленин попытался, что-то сказать, но Кудрин его опередил:

— Я разберусь и приму решение.

Кудрин быстро сел в машину и уехал в штаб.

Виктор чувствовал, что от решения этого человека зависит теперь все. Он подумал и обратился к капитану:

— Капитан, а не сдаст меня полковник?

— Понимаете, здесь перевалочная база, и он в штабе представитель от командующего по переброске и замене разведки, спецназа и прочих серьезных дел. Представьте себе, что с вами что-то не так получится, и тогда сразу найдутся свидетели, например, обиженные вами бойцы, полковника Кудрина по головке не погладят. И более того, ваши высокопоставленные друзья не известно, как себя поведут. Вряд ли они будут его защищать. А в нашей системе МВД его точно уволят. Однако есть надежда, что Вам повезет. Кудрин пришел во внутренние войска из разведбригады армейцев и характеризуется, как очень смелый и решительный мужик, то есть офицер. У него сын при штурме Бамута в апреле 1995 году ногу потерял, по самое некуда. А он у него вообще один ребенок. Вот так! Это может на него повлиять. Надейтесь. И пойдемте, полковник, перекусим.

Минут через сорок приехал Кудрин и пригласил Зеленина в машину. Зеленин сидел на заднем сидении. Водитель ушел в вагончик. Кудрин молча достал из бардачка фляжку, налил кизлярский коньяк в стограммовые граненые стаканчики и, предложив один Зеленину, сказал:

— Виктор Степанович, я о нашей встрече никому не доложил. Вы внушаете доверие. У нас тут многие матери и жены своих без вести пропавших ищут. По Чечне везде мотаются. Да, и границы тут нет и линии фронта нет. Это Россия. Я думаю, вы сможете подружиться с ребятами, а главное — это капитан Уваров. Я сейчас с ним поговорю, он знает, что надо сказать бойцам. Я как разведчик скажу, что придется конспирироваться, а если застукают, то говорите, что добирались, на чем придется. Из Моздока на Ханкалу северным маршрутом каждый день идут колонны. Говорите вэвешникам, что добирались с армейцами, а армейцам — с вэвешниками. Добираетесь, мол, до командующего за помощью. Дальше по обстановке. А теперь по сто грамм за удачу и освобождение твоего сына из плена. И давай, Виктор, на «ты», если не возражаешь? Меня Егором кличут.

— Я согласен. И моего сына Егором зовут, — обрадовано сказал Зеленин.

Они выпили, закусив половинками яблока.

— Спасибо тебе, Егор, за поддержку! — продолжал Зеленин.

— Давай пока, Виктор, без этого. Меня благодарить не за что. А вот я надеюсь на бойцов спецназа, это без комментарий, они уже не первый раз туда летят. А спасибо, я уверен, ты скажешь потом им, этим отважным военным бродягам. Будешь возвращаться, не проскочи мимо, в штабе здесь всегда есть дежурный, который знает, как меня найти.

Они вышли из «уазика», и Кудрин пошел к капитану ставить задачу.

Через двадцать минут спецназ прибыл на пятую площадку, где их ждал уже загруженный транспортный вертолет «Ми-26», который после длительной раскрутки винтов, сопровождаемый парой «Ми-8», взял курс на Ханкалу. Зеленин после пропущенной стопки коньяка и «благословения» своего нового товарища немного успокоился и сказал сам себе:

— Ну, вот и славно! Пошло по плану. Опять повезло. Спасибо тебе, Господи! Спасибо тебе, Аннушка! Ты ведь все видишь!

Глава 3

Владимир Цветков.

После ухода Виктора Зеленина из его кабинета, генерал почувствовал двойную тревогу, как тогда, когда он услышал от своей жены Марины: «Все, генерал, я больше не могу, я встретила человека, которого по-настоящему полюбила. Все, что мы нажили, разделим позже. Дочери не жалуйся. Меня не ищи. Так будет лучше для обоих». А часа через четыре он «летел» в «Склиф» на бешеной скорости и тоже чуть не попал в страшную аварию. Марина со своим возлюбленным после автокатастрофы находились в реанимации и в очень тяжелом состоянии. Ведь было же предчувствие беды у Цветкова, а он ничего не сделал. Вот и сейчас, когда ушел Зеленин, на душе стало еще неспокойней. Цветкова волновал натиск Зеленина самому участвовать в поисках сына. Виктор, его друг, земляк, недавно потерял любимую жену, и поэтому со своей надорванной психикой мог наломать таких дров, что мало не покажется. А еще хуже, сам может погибнуть в Чечне. Цветков подошел к окну и вдруг почему-то ясно представил своего отца, как он очень мало рассказывал о себе, а все больше о своих боевых друзьях. Настоящая дружба — это великая сила! Два раза Батя бросал все дела, отпрашивался на службе и вылетал на помощь к своим друзьям на материк. В памяти предстал военный городок, Сахалин, детство.

Владимир Иванович Цветков родился в городе Астрахани на Волге в военной семье старшины сверхсрочной службы. Ему было меньше года, как сменили его родители военный городок под Астраханью на военный городок под Южно-Сахалинском. Цветков-старший, прошедший Великую Отечественную войну механиком-водителем танка «Т-34», закончил её в Вюнсдорфе и до увольнения в запас в звании прапорщика служил в танковых подразделениях старшиной роты, а перед увольнением стал командиром хозяйственного взвода танкового полка. Это был настоящий военный человек! Двух своих сыновей, старшего Николая и младшего Владимира, воспитывал так, что когда становился вопрос, где учиться после школы, то проблем с выбором профессии не было. Старший поступил и окончил танковое Благовещенское командное училище, а младший поступил в этот же год в Омское танкотехническое училище. Каждый из них делал свою военную карьеру сам. Дело в том, что, несмотря на все заслуги их отца перед Родиной, а так же на его два ордена Славы, орден Красного Знамени и множество других орденов и медалей, это был скромный человек, обладающий великолепными качествами трудолюбия, преданности службе и Отечеству. Однако был он человеком беспартийным, а таким доступ в «высшие круги» был закрыт. Поэтому при поступлении в училище что Николай, что Владимир никакими привилегиями не пользовались. Правда, на мандатной комиссии, куда Владимир пришел с двойкой по русскому языку, ему задали вопрос:

— А чем у Вас занимаются родители?

Владимир с гордостью поведал, что отец у него военный, прошел войну от Курска до Германии. Тогда-то и решилась его судьба с поступлением.

Начальник училища, генерал-майор Науменко, Герой Советского Союза, участник Великой Отечественной войны, дал указание принять абитуриента Цветкова условно. Это значит, что в течение недели нужно подготовиться к повторному диктанту и пересдать не ниже «удовлетворительно». А это означало для всех остальных членов комиссии, что надо принять, исправить оценку и дать возможность сыну фронтовика учиться в военном училище. Как же был горд отец Владимира, когда узнал, что его второй сын поступил учиться в военное училище! В душе он всегда на это надеялся, но если за Николая был уверен, потому что тот окончил десятилетку без «троек», то за Владимира не очень, так как у него в аттестате были все «тройки» кроме физкультуры, географии и истории. И еще в чем не сомневался отец, так в том, что сын его Владимир, ростом и шириной плеч вымахавший в деда, не был создан для танковых войск. Не для танка — это точно. Метр восемьдесят пять, это не просто, с таким ростом просто находиться в танке тяжело, а надо еще и управлять им, и стрелять, и заряжать, и вести сорокатонную махину. Видимо, повлияло еще и то, что училище все-таки было техническое, да и не он один был такого роста, и при поступлении это не сыграло отрицательной роли. А жизнь показала, что водил он и стрелял не хуже других, а за командира, когда работал, так все видели, крутился Цветков, как юла, в ограниченном пространстве с ограниченной видимостью.

О! А, как смотрелся он ассистентом у знамени, как поднимал ногу! Как шел, красиво, чеканя каждый шаг. Шел, будто в радость, без устали! На втором курсе, когда появилась вакантная должность командира отделения, и взводный сразу порекомендовал на нее курсанта Цветкова, а на третьем курсе полгода Володя исполнял должность заместителя командира взвода. Во взводе курсанты его уважали. Он никогда не кричал, командовал спокойно и всегда, на любых работах не гнушался трудиться наравне с рядовыми курсантами.

Училище, хоть и было техническое, но в течение двух лет курсантов готовили по программе командиров взводов. В конце второго курса они сдавали экзамены по командирским дисциплинам на командира взвода с двухнедельной стажировкой в войсках. А третий курс включал множество технических дисциплин, и за этот год из командира танкового взвода курсант превращался в заместителя командира танковой роты по технической части.

Эта система подготовки офицерских кадров давала интересные плоды! Многие офицеры, окончившие ОВТТУ, имели хорошие командирские навыки, которые в процессе службы проявлялись и дали возможность перевода их на командирские должности. Нет надобности перечислять фамилии командиров, которые дослужились до высоких военных званий от генерал-майора до генерала армии. Даже взять наших, трех сахалинцев, двое из них стали командирами. Это он и Артем Шмелев.

Владимир Цветков по распределению попал служить командиром танкового взвода в батальон обеспечения учебного процесса своего родного училища, а через год стал командиром курсантского взвода, а это уже капитанская должность. И в течение года зарекомендовал себя не только как хороший командир, но и как отличный преподаватель. Может быть так бы и служил до полковника Владимир в училище, да одна беда, случившаяся на танкодроме, перевернула всю его начавшуюся карьеру и жизнь.

Шли плановые занятия по вождению боевых машин Т-62 ночью. Танк, которым управлял курсант второго курса, не новичок на танкодроме, вел танк без инструктора, сбился с маршрута и протаранил стенку учебного класса у вышки, тем самым раздавив одного курсанта насмерть, и двух травмировал.

Перед трагедией, когда к вышке из рощи, перпендикулярно начали приближаться два зеленых огонька танка, Владимир выскочил из командного пункта и спустился вниз, пытаясь рвануть, навстречу сорокатонной махине. Но не успел, едва сам не попал под гусеницы танка.

Разбирались недолго. Комбат получил несоответствие, а ротного и взводного Цветкова, с понижением в должностях, отправили служить в войска. Вот так Владимир оказался в ЗабВО (Забайкальском военном округе), в городе Борзя, в учебном танковом полку командиром ремонтного взвода бронетанковой техники. Служба в ремонтной роте была нетрудной, но не по душе Владимиру. Такая резкая перемена сделала свое дело, да еще полгода он жил один, жена не собиралась уезжать из Омска. Она с дочерью переехала к родителям, и вот уже два месяца, как не написала ни одного письма. Владимир звонил домой каждую неделю с городской почты, но так получалось, что он больше разговаривал с тещей или тестем, чем с женой.

Владимир женился на Марине через год после окончания училища. Год холостяцкой и свободной от семейных уз жизни дали молодому лейтенанту вдоволь погулять и переспать со многими девчонками из Омска, не говоря о Черемушках и об их военном городке. Надо отдать должное Владимиру, что ни одна его «зазноба» не ходила к его командирам, не писала кляуз в партком и не подымала на ноги общежитие, в котором он проживал, как это бывало у его товарищей по холостяцкой житухе. Умел он уходить красиво, и все тут! Редкое качество при активной холостяцкой жизни. «Все закончилось махом, когда появилась в его жизни красавица Марина» — так любил говорить сам Владимир.

Марина.

Они познакомились в ресторане «Иртыш». Это был головокружительный вечер. Группа студенток отмечали за двумя столиками день рождения своей подружки. Владимир с товарищем зашли поужинать и, конечно, по возможности увести новых подружек на квартиру к товарищу из Омска. Так бывало не раз, когда можно было в свободное от службы время вырваться в город.

Марину он заприметил, когда девушки еще только пришли и ждали заказ. Она выделялась не только как единственная блондинка среди всех девушек, но вообще своей яркой и даже броской стройностью и красотой. У нее была высокая прическа с завитушками на висках, темно-зеленая водолазка, под которой просматривалась шикарная грудь, и утонченные черты лица. Владимир, выбрав одну из своих тактик знакомиться в подобных заведениях до начала игры ВИА, подошел к блондинке с зелеными глазами и, извиняясь, спросил:

— Вы меня узнаете?

— Что? — недоуменно спросила девушка.

— Простите, но я думал.

— Что вы думали?

— Нет, ничего. Простите, я ошибся, — сказал Владимир, красиво выпрямился, слегка наклонил голову и отошел к своему столику.

Он видел боковым зрением, как улыбалась блондинка, что-то объясняя своим подружкам, которые нет-нет, да бросали свои взгляды в сторону их стола.

Через полчаса пустых мест в ресторане уже не осталось, а к ним подошли два довольно солидных господина кавказской внешности, которые тоже стали посматривать в сторону студенток. Это подхлестнуло Владимира, чтобы с первыми звуками музыки ансамбля пойти на штурм протоптанной уже дорожкой.

— Разрешите Вас пригласить на танец, — сказал он красивой блондинке.

— Извините, товарищ офицер, или как Вас по званию, не знаю, но ведь еще никто не танцует.

— Мы будем первые, — парировал Владимир и протянул руку.

— А я не хочу быть первой. Да, девочки? — обратилась она к подружкам.

— Вот это провал, — подумал Владимир. Это было не в его плане уходить, получив отказ. Был бы он в гражданке, а то в форме, красивый статный, похожий, как не раз ему говорили подруги его, на артиста Ланового из кинофильма «Офицеры», и вдруг отказ?

Девчонки хихикнули, но блондинка и не думала вставать. Владимир опустил руку и сказал:

— Тогда оставьте за мной право первым с Вами потанцевать, когда у Вас появится желание, — и он второй раз отправился в сторону своего стола, получив отказ.

Соседи кавказской внешности видели этот пролет, и один из них сказал:

— Что, лейтенант, эта «коза» не хочет танцевать бесплатно, так мы их сегодня купим, — кавказцы расхохотались.

Владимир был не из тех офицеров, кто на такое высказывание реагировал бы болезненно.

— Дураков полно, — думал он. — А вот мирным путем заставить себя уважать надо уметь.

И он умел. Последнее дело объясняться кулаками, да и что такого особого они сказали в адрес совсем чужих людей? Кто знает, что это за девушки? Уже то, что они в ресторане, кое-что значит. Владимир улыбнулся грузину и ответил:

— Эту девушку я знаю, и она меня тоже. Мы разберемся сами.

И тут молчавший до этого его товарищ сказал:

— А ту напротив черненькую в синем платье, знаю я.

Они четверо посмотрели друг на друга и, поняв все без дальнейших слов, дружно рассмеялись. Владимир для начала разговора рассказал анекдот:

— Дорогой, ты купил мне на 8 Марта подарок? — спрашивает жена мужа.

— Конечно, дорогая.

— А он мне понравится?

— Если не понравится, отдашь его мне, я о спиннинге давно мечтал.

Друг Владимира заулыбался, а грузины все поняли и громко рассмеялись. Получив благодарных слушателей, Владимир рассказал еще один анекдот:

— Встретились два друга:

— Мне твоя жена сказала, что застукала тебя с любовницей. Я представляю, что она тебе устроила!..

— Она — мне? Да пошла она на х… Да, плевать я на неё хотел! А передние зубы я и сам собирался на днях удалять.

Соседи, посмеявшись, наполнили все рюмки коньяком.

Выпили за знакомство, потом один грузин предложил тост за родителей. Выпили. Он тоже рассказал анекдот про призывников, видимо, глядя на то, что Цветков в форме: «Дэло било на военкомат, медкомысий. Заходыт прызывнык, доктор ему говорыт:

— Фамилья?

— Горидзе!

— Подощель! Спусты трусы! Павернысь! Нагнысь! Раздвынь ягодыци! Годын!

Мальчык, повертаетса и говарыт:

— А что Ви, в лицо не мог мне сказат это? Ха! Ха! Ха!»

Смеялись и снова налили коньяк в рюмки. Выпили. Стало теплей, раскованней. Владимир ждал, когда созреет блондинка. Его товарищ уже дважды потанцевал с черненькой в синем платье. Грузины тоже нашли себе напарниц постарше девочек-студенток. Блондинка всем почему-то отказывала. Вечер стал набирать кураж.

Владимир решил выйти, а сам попросил товарища понаблюдать за реакцией блондинки. А когда вернулся из туалета и перекура на ступеньках ресторана, то узнал:

— Очень волновалась твоя блондинка, — сказал товарищ и добавил: — Пора брать.

На следующее приглашение Марина не отказала потанцевать с ним. После ресторана они гуляли по набережной Иртыша. Товарищ исчез с черненькой еще раньше и увез ее к себе домой. Владимир решил проводить Марину до дома, а потом на такси уехать в Черемушки. У дома они стояли около получаса, и Владимир не напрашивался в гости, так как Марина жила с родителями в трехкомнатной квартире в самом центре города, где из окна была видна площадь Ленина и Вечный огонь. Когда же Владимир решил уходить, так как скоро с такси будут проблемы и придется платить в два раза дороже, да еще туда и обратно, а это рублей двенадцать-пятнадцать, все-таки не дешево, то вдруг Марина пригласила его зайти к ней домой. Они молча поднялись на третий этаж и, не успев зайти в квартиру, слились в едином жарком поцелуе.

Родителей дома не было, они уехали в деревню. Ночь была бессонной и сладкой. Через три месяца в этом же ресторане, где они познакомились, сыграли богатую свадьбу. Отец Марины был главным инженером на заводе имени Баранова, а мама — директором магазина «Океан». После свадьбы Владимир переехал со своим скарбом к жене, где им выделили комнату. Владимир тестю и теще пришелся по душе. На свадьбе со стороны Владимира был его брат Николай с женой. Мать с отцом не смогли приехать, у отца работа, а мама болела. Сахалин — это тебе не Черемушки и даже не Ленинград, откуда прилетел брат.

В конце сентября Владимир повез свою жену на Сахалин к родителям. Вот тогда-то и начались первые семейные неурядицы в семье младшего Цветкова.

Сахалин встретил молодоженов дождем с ветром. Марина промокла и все время бурчала:

— Говорила тебе, надо ехать летом, так ты вечно не слушаешься. Они к нам на свадьбу не смогли приехать, а я сейчас еду в эту тьму тараканью представляться, как дура, в такую холодрыгу, — возмущалась Марина.

Владимир пытался сгладить обстановку, что-то рассказывая про местные достопримечательности. Но это были еще первые цветочки Марины. Когда она познакомилась с родителями, то мило им улыбалась весь вечер за праздничным столом, видя, как млели родители мужа, глядя на красавицу-жену. А она, действительно, была красива. Мало того, что рост — 178 сантиметров, ноги от плеч, а еще лицо, чем больше в него смотришь, тем больше хочется любоваться.

Но не знали родители, что скрывается за этими зелеными глазами и улыбкой. Не знали, как умеет пилить их сына эта красавица за туалет на улице, за халупу, в которую они приехали, за грязь на дорогах и в целом за «сельпо», как она выражалась, отвернувшись от мужа, пытавшегося объяснить, что надо потерпеть:

— Старики так тебе рады, ты им очень понравилась, — твердил свое Владимир.

Владимир был потрясен ее заводом на скандал, почти с самого начала приезда. Если там, в Омске, им некогда было выяснять конфликтные ситуации из-за нехватки времени и присутствия родителей, то тут, в отпуске, Владимир начал чувствовать жестокий, настоящий характер жены. Внешне она могла держаться, если б захотела, но она не хотела и своим молчанием создавала порой невыносимую обстановку в доме. После выезда в Южно-Сахалинск Марина заявила, а это было на третий день их пребывания:

— Все, дорогой, я так больше не могу. Ни ванны, ни туалета, ни горячей воды, по утрам в хате «дубняк». Париться в бане вашей я не буду, я пар не переношу и веники эти колхозные тоже. Езжай в Южный и делай через три дня вылет на Хабаровск. Больше я не выдержу.

Вот тогда-то понял Владимир, что как бы он ни старался ублажить свою любимую жену, толку не будет. Родители тоже почувствовали назревающий конфликт. И он произошел.

Мать Володи, очень добрая и душевная женщина, попросила Володю почистить картошку на обед. Володя ей сказал:

— Мама, пусть тебе Марина поможет, а я должен идти в школу, меня к пятнадцати часам ждут учителя и школьники. Вроде встреча с выпускником школы будет. Пятые классы собирают.

Тут-то Марина себя и показала. Перепалка между ним и Мариной закончилась быстро, а мать, вытирая слезы, сказала:

— Да разве можно так, детки, ругаться? Вы ведь только жить начинаете.

— Это Вы своего сыночка так воспитали, — выкрикивала Марина и тоже пустила слезы.

— Так жить нельзя. Лучше разойтись, — в сердцах сказала мать.

И это была капля дегтя уже и так не в сладкий мед. Марина полдня мочила слезами подушку. Мать пила капли от сердца и ругала себя, что встряла. Владимир ушел в школу и крепко выпил с учителями. Пришел под вечер, хорошо поддатый.

Отец был в наряде и, благо, не видел этого кошмара, как тогда думал Владимир. Но он не знал, что это пока цветочки, все кошмары еще впереди.

Марина на следующий день притихла и даже, напившись шампанского с отцом, пела вместе с ним песни.

Мать отвела сына в другую комнату и сказала Владимиру:

— Как же ты, сынок, не разглядел-то девушку, эту красавицу не сделать офицерской женой.

— Я люблю ее, мама, — ответил Владимир.

— А она тебя?

— Сейчас уже не знаю. До Сахалина казалось, что любит. На бзыки её я внимания особого не обращал, и все как-то сходило.

— Прости меня, сынок, но она тебя не любит, она себя только любит и комфорт. А в гарнизонах комфорта нет. Ты ведь не будешь всю жизнь у тещи жить.

Владимир понимал, что влюбился он по уши в Марину, и в постели она была, как заводная, и готовить умела хорошо, и в компаниях вела себя достойно, и пела так красиво, что только в один голос можно влюбиться. А тут, на острове, будто подменили ее. «Да вру я сам себе», — размышлял Цветков. — В мечтах о совместной жизни она уверенно твердила о том, что детей пока заводить рано, надо с работой после института разобраться и вообще надо попритираться, посмотреть, сможем ли мы друг друга понимать. «По гарнизонам мотаться я не хочу и тебя не пущу», — уверяла, вроде шуткой, Марина.

Да он пока и не рвался никуда. В училище ему нравилось и получалось.

Прожили они у родителей на Сахалине всего две недели вместо месяца. А показались эти две недели в родном доме для Владимира сплошным напрягом на все его существо. Планы повидать друзей рухнули, порыбачить не удалось, на охоту не сходил. А вот водки выпил за неделю перед отъездом много. Отец был им недоволен.

Прощались как навсегда. Мать расплакалась, да и отец всплакнул, а Марине хоть бы что. Да и кто они ей, собственно.

В самолете «Ту-104», рейс «Хабаровск-Омск» Владимир выслушал все. Что он скотина, что пропил две недели. Ее, то есть Марину, бросил, а она, кстати, беременная. Это стало менять дело. Владимир обрадовался и тут же услышал:

— Я не хочу от такого человека рожать детей. Буду делать аборт.

В Омске не ожидали раннего возвращения. А когда тесть узнал, что Марина беременна и хочет делать аборт, то был в гневе и запретил это дело напрочь.

— Роди мне внука или внучку, я буду с ними нянчиться. Поняла? — кричал он.

Вообще родители не одобрили высказывания дочери в адрес «колхоза», туалета, холодной воды. Тесть даже сказал, точнее, напомнил: «Ты же, дочка, знала, что у тебя муж офицер. Видела, как становятся генеральскими женами в фильме «Офицеры». Они с мужьями и в пустыне, и на войне, и по гарнизонам мотаются».

Сменившая обстановку Сахалина на Омск, Марина притихла. Согласилась рожать ребенка, вела себя, как раньше, но стала при первой же возможности подковыривать:

— Я-то, дура, думала, что у такого парня с интеллигентными замашками и чистюли родители не живут в такой грязи. Такая нищета и убогость! Мрак.

Владимиру это было больно слышать, хоть это и было отчасти правдой, но никакой нищеты и мрака там не было. А доказывать, что родители у него золотые, добрые, любимые, он уже не хотел. Появилась обида, но не долгая.

О разводе он не помышлял, так как любил свою жену всю, даже такую стерву, какой показала она себя на Сахалине. У него до нее было много женщин, но так, как приколдовала его Марина, никого не было. В душе Владимир, видимо, был карьерист и понимал, что как бы там ни было, а думать сейчас о разводе не моги, да он и не хотел. Было в нем что-то такое, что не нравилось ему самому. Приспособленчество и бесконфликтность, с желанием порой «пустить пыль» в глаза, лишь бы показать, что все хорошо, все в порядке. Не зря Артем еще тогда, когда они как-то сцепились с ним на третьем курсе, сказал:

— Ты, сержант, хочешь всем хорошим быть, атак не бывает. Так и говнюкам научишься жопу лизать, чтоб тебя не трогали.

Обиделся тогда на него Владимир, но зла не держал, характер у него такой, сангвинистический. А когда он двух самовольщиков прикрыл, смалодушничал, отметил на поверке, как будто они в наличии, и никому не доложил, хотя прикрывать их, его никто и не просил. А они устроили драку в клубе имени Лобкова у вокзала, попались патрулю и хрен положили на порядочность и на него, да еще сказали, будто с его разрешения ездили в город за зубной пастой и материалом, а не в самоволке были. И тут при разборке вместо того, чтобы за это их тоже подставить, так он взял все на себя, понимая, что этим вызовет гнев ротного и комбата, но зато какой авторитет будет у подчиненных! Вот тогда-то и оказался Артем прав. Нет, не оценили его самовольщики, а отнеслись к нему как к хлюпику. Так редко, но бывает и средь военных. Они так и не признали себя виноватыми. Мало того, при распределении, имея вес у взводного и ротного, Владимир не попытался им как-то отомстить.

— Нет, прав все-таки Артем. Точно прав! Надо быть злей! Вот и в семье он как-то потерял себя. Надо работать над собой, надо работать. А в душе его кричал другой голос: «Ну почему такого хорошего, уважаемого командирами и даже ее родителями, мужика — офицера Марина не любит? Почему? Но он настырный и сильный, он заставит ее полюбить себя. Заставит!»

Знал бы тогда Владимир, сколько ему придется еще пережить, прежде чем понять, что взаимной любви так и не получится. До последнего, не смотря ни на что, Цветков будет любить Марину такую, какая она есть.

Любовь и ненависть, алчность, эгоизм и предательство, это то, что переделывать не надо, это не переделать. Надо либо смириться с судьбой и жить под пятой у этих понятий, или драться с ними за нормальную жизнь методом отрезания души, методом колена. А общество, семья и уклад бытия и так далее? Вопросы? О, сколько еще надо всего понять, чтобы можно было бы тогда все спокойно расставить по местам. Нет, друзья, это жизнь! Когда ты любишь по-настоящему, то сегодня будешь ненавидеть, а завтра все простишь!

В Черемушках, при училище в гарнизоне, когда у Владимира с Мариной родилась дочь Татьяна, сдавался новый пятиэтажный дом, и благодаря комбату, подполковнику Авдееву Сан Санычу, молодая семья получила двухкомнатную квартиру. Родители Марины подарили всю мебель. Тесть и теща Владимира имели очень большой вес в элитных кругах Омска. Сам начальник училища звонил Марининому отцу и поздравлял его с внучкой. В этой квартире было за неполный год до отъезда Владимира в ЗабВО много чего. Первое время из-за «крикливой» Танечки хроническое недосыпание. Потом Марина вела целую войну в доме за то, чтобы Владимир не задерживался на службе и помогал ей дома по хозяйству и уходу за дочерью.

А когда случилась беда на танкодроме и Володю отправляли в Забайкалье, если еще была какая-то надежда на улучшение во взаимоотношениях с Мариной, до гибели курсанта, то теперь все могло рухнуть вмиг. Цветков, понимая создавшуюся обстановку, держался из последних сил и стал мужественно, молча собираться в дальнюю дорогу, не предлагая жене поехать с ним.

Забайкалье.

Военный городок был от города совсем не далеко и назывался не иначе, как Борзя-3. До китайской границы рукой подать, ну, не совсем, конечно, надо до Даурии добраться, а там и Забайкальск, и граница с Монголией.

Нет необходимости рассказывать прелести и недостатки военных городков. Все они в то время были похожи своими пятиэтажными домами для семей офицеров, школами, магазинами, а, главное, живущим в них контингентом.

Наступила в жизни Владимира первая зима в Забайкалье. Хоть и не привыкать ему к непогоде, но навалилась она на него конкретно, да еще с тяжелым грузом неопределенности в семье. Он очень тосковал по Марине и дочке. Сегодня воскресенье, на дворе мороз минус тридцать два, на службу не идти. В комнате не более плюс десяти-тринадцати градусов. Страшно болит голова. Владимир начал вспоминать, как добирался вчера домой из общаги от холостяков. Много выпито, выкурено сигарет, карты, гитара, да и бабы вроде были. Как же так, он не помнит дороги домой. Такое с ним уже не впервой, позже, конечно, прояснится. Владимир стал ругать себя последними словами. Одно было хорошо, что, глядя на постель и всего один стакан у початой бутылки водки, можно было сказать, что женщины у него не было. Значит, мальчишник получился вчера с картами и выпивкой.

Все это пугало и настораживало Владимира. Он быстро опускался вниз. Много пил и не пьянел, а потом, резко засыпая, пропадал. Видно, в городке и слухи уже о нем не ахти какие, а ведь он человек женатый. Приедет жена, а ей потом какая-нибудь сука возьмет да и брякнет: «Видела, мол, твоего как-то с официанткой Галей, из офицерской столовой». И тогда, Марина его «съест» и костей не оставит. Тут ему в голову пришел вчера услышанный анекдот: «Встречаются две подруги, одна другой и говорит:

— Сплетням верить нельзя! Мне вон говорили, что мой мужик мне изменяет, а я взяла да проверила. Нет! Не изменяет! Он все время только с другом своим, везде вместе. На рыбалку, в кино, в лес, в театр, везде с ним. Они даже спят вместе!»

Владимир приходил к выводу, что Марина — это его судьба, как карьерная струна. Не подняться ему теперь совсем перед ней и с колен не встать перед самим собой. Начальник БТС, майор Довгаль, позавчера ему такое вливание устроил, что мало не показалось. А, главное, сказал:

— Я тебя, старлей, урою в пехоту. Ты что это так пьешь?

«А что я ему сделал плохого? — рассуждал на больную голову Владимир. — Да, взвод его постоянно в грязи, и он сам с ними гайки крутит, как «лось». А работа технарская неблагодарная. Это на поле можно перед начальством показать, как твой взвод, рота команды выполняет, а тут отремонтировали «Броню» — ушла, вместо нее снова «Т-62» или «БТР-60ПБ» встанет, и опять давай, и опять в три смены. Дома никто не ждет, холодно, голодно. А с друзьями опять радость, вечерняя пьянка».

Владимир посмотрел на фото, стоящее на его столике у кровати, виновато опустил голову перед улыбающейся Мариной и произнес, не поняв сразу, что пробормотал:

— Надоело все, ой как надоело. Прости, Мари! Приезжай, а то я погибну.

Два месяца нет ни одного письма от жены. А хуже, что начал опохмеляться. Но все не совсем плохо. Он научился мало-мальски играть на гитаре и даже петь под нее песни. Запросто запоминает анекдоты, умеет их рассказывать. Он хорошо разбирается в технике, его солдаты уважают и боятся подвести.

Такие мысли появлялись у Цветкова часто, и сегодня их прервал звонок. Это друг-старлей, тоже взводный, по кличке Грок, пришел за ним на променаж в Борзю с первым, после девяти, автобусом, только там можно было найти пивко на розлив и осушить кружечки две, а перед ними и водочки по соточке пропустить. Что будет молодому организму, кроме пользы. Несмотря на холодную погоду, они уехали в город.

Этот-то выход и повернул жизнь Владимира в другое русло.

Драка в кафешке, где они с Гроком пили пиво, вот уже около часа назревала, а точней, как только они появились. Так как они были в гражданке, то не произвели никакого впечатления на местных, которые так и норовили к кому-нибудь, да прикопаться.

За крайний столик подсели вновь прибывшие попить пива офицеры, приковав к себе сразу косые взгляды местных алкашей и бандюганов, так как майор и подполковник были в форме. Борзя — город бандитский и криминальный. Часто бывают убийства. Недавно прапорщика чуть до смерти у кинотеатра не забили. Много в городе и бывших осужденных. Дочь одного комбата какой-то садист изнасиловал, думал, что убил ее, а она оклемалась, выжила. Козла этого забрали в милицию, а говорят уже, что из СИЗО в психушку перевели. Комбат грозился его грохнуть, да его переводить решили в Песчанку под Читу, от греха подальше. А двумя годами раньше офицеры такое мочилово за своего избитого друга устроили в городке, пустив в ход оружие, и в результате один зачинщик из местных был убит, другой в больнице скончался, и очень много было покалечено с обеих сторон. После этой разборки около года тихо было, а последнее время все снова назревает. Борзенские борзеть стали еще хуже.

Владимир дрался хорошо, в последние месяцы после проверки он хоть и выпивал вне службы, но в спортзал ходил, и по груше стучал очень даже неплохо и немало.

Нашли все-таки повод местные выпивохи подраться и понеслось. Цветков, с другом отслеживая ситуацию, были наготове, и, как только началась перепалка и первые махания, Владимир и его друг Грок метнулись к дерущейся толпе и быстро, сбив троих алкашей и задир на пол, отбили от наседавших майора и подполковника. Остальные шестеро, увидев такую перемену в силе и способностях защищающихся, решили ретироваться, не пытаясь даже подымать своих собутыльников. А вот отбитые офицеры оказались из соседнего полка, один был заместителем командира танкового полка, подполковник Дронов. Дронов, говорили, «мужик что надо», много про него добрых слов в городке слышал Владимир. Вторым был начальник полигона майор Корж. Познакомиться с ними поближе пришлось после драки.

— Ну, ты молодец! — похвалил Дронов Владимира, когда они оторвались от местных барыг и выскочили из кафе. — Из какой части?

Владимир представился и представил своего друга. Дронов пригласил двух старлеев и майора в свой неизвестно откуда подкативший «уазик». Потом они затарились водкой и подъехали к подъезду дома Владимира, так как он всех пригласил к себе на квартиру. Дронову Владимир понравился, и через месяц приказом комдива старший лейтенант Цветков был переведен командиром разведывательного взвода в разведроту соседнего танкового полка. Через два месяца Дронов становится командиром этого полка, а Цветков — командиром разведывательной роты. После всех этих перемен и перейдя на другое место службы, Владимир обрел себя, снова он пропадал в роте, пить стало некогда, у него появился дух соревнования и страшно захотелось доказать всем, а в первую очередь себе, что он хороший командир. Все пошло как нельзя лучше. Вот только писем от Марины так и не было. Они нигде не пропали, не застряли, их просто никто не написал. А они ой как тогда были ему нужны. Владимир к проверке роту загонял, и сам устал, но на первой же проверке его разведывательная рота получила твердую хорошую оценку. А это для него была огромная победа.

Дронов им был очень доволен и однажды поинтересовался о приезде супруги с дочерью к нему. После чего Владимир получает отпускной билет и катит поездом в Читу, а оттуда самолетом в Омск на встречу со своей любовью. Хотел позвонить Марине да передумал, решил преподнести сюрприз. За ее молчание обида все-таки была.

Глава 4

Артем Шмелев. Мать.

Артем, как только узнал от жены Людмилы, что приезжал Зеленин и встречался с Цветковым по розыску Егора, почувствовал себя не совсем нормально, а тревожно и беспомощно. Его предвыписное настроение сменилось головной болью и нытьем плеча.

«Цветков отправил Виктора назад в деревню, — размышлял Шмелев, — а сам летит в Моздок. Ему сейчас звонить — только портить все. Странно, Виктор вернулся назад?» Обдумывая последнюю информацию от Людмилы, Артем понимал, какая беда свалилась в очередной раз на Зеленина. Находясь в стенах госпиталя, он знал, что помочь своему другу ничем не может, по крайней мере, больше, чем генерал Володя Цветков.

Артем стал внимательно смотреть по телевизору новости из Чечни. — Вот приземлился «Ми-26», из него выходят бойцы, видимо, прибыли на замену. Артем вспомнил снова тот «Ми-26», который 10 мая вез его в Моздок. Артем летел на Сахалин, на последнюю встречу с мамой. С КП седьмой тактической группы он, по распоряжению командующего, вертушкой добрался до Кизляра.

В Кизляре его ждал вертолет «Ми-26», где командиром был Валерий Петрович Павлов, а просто его звали в отряде Петрович. Петрович Артема знал по прошлой командировке и встретил его, как старого боевого друга. Зная причину срочного вылета, Петрович от себя и всего экипажа выразил свое соболезнование Артему.

— Ты, Тема, держись, тебе на Сахалин добираться, это не ближний край, мы вылетаем в Моздок, а там тебя сразу перебросят на Беслан. В Беслане «Тюльпан» от федералов грузится, это единственный рейс на Москву сегодня. Так что с Богом! — сказал Петрович.

Артем часто потом вспоминал Петровича, это благодаря ему он успел прибыть в Беслан. А дело пошло не по намеченному плану. Когда до посадки оставалось пятнадцать минут, то Петрович, уточняя у диспетчера, какой борт пойдет дальше, понял, что где-то произошел сбой, и вертушка на Беслан не запланирована. Командир Ми-26 принял решение самостоятельно идти на Беслан и об этом доложил диспетчеру в Моздок. Диспетчер возмутился и категорически это делать запретил. Петрович настаивал. Он знал, что до отправки «Тюльпана» остается час сорок, и ждать там одного полковника никто не будет, да и самолет не ВВ МВД, а с Министерства обороны. После некоторой перепалки с диспетчером командир самостоятельно, рискуя потерять должность, получить строжайшее взыскание и, в конечном счете, потерять все, что связано с авиацией, взял курс на Беслан. Артем, понимая, чем может все это закончиться, попытался изменить ход событий.

— Петрович, давай лучше в Моздок, а там я как-нибудь сам.

— Кончай Артем, — кричал Петрович, я этих деспетчеров знаю, и пугать никого не собираюсь, и мне надоело это постоянное дерганье людей, зажрались они там в Моздоке. Я еще перед вылетом объяснял им ситуацию, и по хрену, все у них там спокойненько и пристойненько, а тут человеку мать в последний путь проводить надо, — очень громко ругаясь, возмущался командир вертолета.

— Спасибо тебе, Петрович! — сказал Артем. Он понимал, что на карту поставлена честь и порядочность против разгильдяйства и похеризма, и первое в противостоянии этом редко побеждало сразу.

Но, не пролетев от курса и пяти минут, Моздок сообщил, что на 10-й площадке аэродрома их будет ждать «Ми-6», для отправки полковника Шмелева в Беслан.

Петрович и экипаж ликовали. «Ми-26» снова взял курс на Моздок. Артем тоже был рад, но знал, что за самостоятельный уход с курса по головке Валерия Петровича не погладят, хотя отошли они всего-то ничего. Все зависит, как поведет себя диспетчер Моздока. А быть может, они вышли на руководство авиацией и те, уточнив у Антонова, дали добро. Тогда все будет нормально. А как только приземлились, «шестерочка» на парах подхватила Артема, и сразу пошла на Бесланский аэродром. Армейцы, молодцы, ждали. После подъема Артема по трапу в «Ан-12», «Черный тюльпан» закрыл люки, уверенно вышел на взлетную и, набрав нужную высоту, взял курс на Москву.

От Москвы до Хабаровска лету восемь часов, без посадок на дозаправку. Шмелев вспоминал вылет из Чечни и думал: «Если б не командующий Антонов, то никуда бы сегодня не улетел». Оказывается, в Беслане борт ждал полковника два часа, так как ему дали вылет раньше в связи с прогнозом грозовых разрядов в северо-восточном направлении. А ждал, как сказал командир «Тюльпана», потому, что начальник авиации пообещал командующему Объединённой группировки Антонову, что дождется его полковника. Вот он, налицо генерал Романов. Стал бы «Тюльпан» дожидаться одного кого-то без особого на то распоряжения, пусть у него хоть вся семья умрет, когда у него на борту десятки трупов и десятки раненых. На войне многое по-другому, но чувство взаимопомощи, памяти, особенно оказание помощи раненому на иной высоте, чем на гражданке. Так что выполни командир самолета приказ из Москвы на срочный вылет, то и не успел бы Артем в последний раз повидаться и проститься с мамой. Дело в том, что на следующий день борта на Москву не планировалось вообще ни из Моздока, ни из Владикавказа, ни из Беслана. Редкий случай, но так получилось.

О генерале Романове Шмелев мог рассказывать часами. В этом человеке сочеталась организованность и собранность, требовательность с интеллигентностью и скромностью. По своему поведению генерал напоминал русского офицера, капитана Кольцова из кинофильма «Адъютант его превосходительства», которого замечательно сыграл артист Юрий Соломин. Всегда опрятен, спортивного телосложения Романов был настолько доступен и притягателен, что вряд ли кто сомневался в его искренности, честности и правильности. И эти постоянные перелеты на вертушках, «ползание» на транспорте в виде БТРа или танка по разбитым чеченским дорогам и бездорожью не согнули его, не пригибали его к земле, а наоборот, возвышали над тем, что пытались сфабриковать некоторые правозащитники, не говоря уже о врагах. Но интересно, что этим они вызывали еще большее уважение к командующему, у всех, от рядового до генерала.

Артем гордился тогда и гордится сейчас, что имел честь служить под руководством такого умного и настоящего командира-генерала.

Когда офицеры в Главном управлении Внутренних войск узнали о назначении командующим внутренними войсками Романова, Артем не заметил их единодушного ликования. Офицерский люд за это тайно и полутайно выпивал дня два и вспоминал добрыми словами бывшего командующего Куликова А.С. за выдвинутую вместо себя кандидатуру.

В Москве Артема встретил подполковник Билентьев из их отдела и вручил отпускной билет и деньги. В Хабаровске офицеры Восточного округа помогли первым рейсом улететь на Южно-Сахалинск. Время работало не на Артема, и если в Чечне еще было раннее — раннее утро, то на Сахалине день шел на убыль. Остается меньше суток до похорон мамы. Самолета до Александровска нет, они просто туда уже не летают, поезд идет поздно, в 23.15, и только в лучшем случае он сможет прибыть к пятнадцати часам домой. Это поздно.

Наталья, сестра Артема, проживающая в Александровске, сообщившая эту страшную весть о смерти мамы жене Артема Людмиле, с похоронами решила не затягивать, а все сделать по христианским обычаям и по просьбе умирающей мамы.

— Умру я дочка, то никого не ждите, покудова съедутся, хороните меня в полдень на третий день и без всякого оркестра. На памятнике не звездочку, а крестик поставьте. Все, что осталось от нас с Витей, пусть Артемушка разделит. Чует мое сердце, все приедут проститься со мной, вот только сынок мой дорогой сейчас очень далеко. Но Артем приедет, я знаю.

Наташа сидела и уже не перебивала мать, которая через несколько минут снова «уйдет в отключку». Смерть уже не днями, а часами подбиралась к Анастасии Ивановне. Уколы помогали, но ненадолго. Когда Наташа попыталась узнать, где Артем сейчас, мать ответила:

— На войне он, доченька! — и добавила: — Он живой, с ним ничего не случится, с ним Бог!

Когда Наталья узнала от Людмилы, что Артем в Чечне, то никак не могла понять, откуда у матери была такая уверенность и информация, ведь она почти ничего не видела и не могла читать, да и разговоров на эту тему не было. Хотя, что было удивляться, мама была часто предсказательницей. Она с точностью до часа могла предсказать неожиданных гостей, или письмо, или погоду на ближайшие часы и сутки. Нет письма от сына — месяц-два она будет молчать, а потом вдруг засуетится и скажет:

— А ну, Витя, выйди на улицу, там почтальонша идет, и письмо от сыночки несет.

Нехотя, по первости, выйдет к ограде Виктор, глянет на дорогу, а там и вправду почтальон идет.

— Здравствуйте, — скажет она и протянет письмо от сына.

С Южного выехали после двадцати часов на «УАЗ-469» с милицейского батальона внутренних войск в сопровождении бравого капитана, заместителя командира батальона по технике и вооружению. Водитель и капитан уже дважды поменялись местами. Дорога была тяжелая. Местами на перевале еще лежал снег и лед, много бегущих и размывающих дорогу ручьев. Где-то в районе четырех часов вождения за рулем уснул капитан. «УАЗ» потащило вправо к обрыву. Артем не спал и, несмотря на то, что мысли его были далеко от дороги, успел схватить руль левой рукой и отвернуть автомобиль от новой трагедии. Благо, скорость была не более пятидесяти километров в час. Капитан очухался, резко затормозил и остановился. Он, чувствуя свою вину, молча открыл дверцу и вышел освежить голову. Артем закурил и тоже вышел из машины. Небо наполовину было закрыто замершими черными тучами. Отдельные звездочки и всего два каскада от всех созвездий все-таки пробивали свой свет на сахалинскую землю. И снова Бог уберег Артема, а с ним и его спутников от смерти. Артем объяснил капитану, что дальше дорогу знает хорошо, что имеет свой «УАЗ», что абсолютно не хочет спать и то, что завтра, то есть уже сегодня у них с водилой будет еще много работы. Капитан подчинился и уступил место за рулем полковнику. Через четыре нелегких часа дороги Артем затормозил у своего дома на улице Луговой. На заднем сидении спокойно продолжали спать капитан и водитель.

Калитка открыта, дверь дома на крыльце распахнута, у крыльца крышка гроба и кругом тишина. Небо пасмурное, будка пустая, собак не видно. Артему стало не по себе. Ребята продолжали крепко спать в машине. Когда Артем открыл дверь в кухню, то сразу через проход в комнату увидел гроб с телом мамы. Он снял, свой берет и застыл в дверях, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить эту звенящую грустью тишину дома, в котором такая она была впервые. Никто его не встречал. Не успел он это подумать, как в проеме появилась сестра. Она смотрела не то испуганно, не то удивленно, да и если б не военная форма, вряд ли она могла сразу признать в этом бородатом человеке своего брата. Они молча обнялись. Сестра тихо плакала. Артем прошел к гробу и поцеловал мать. Она лежала с закрытыми глазами, сильно похудевшая, красивая для своих лет и будто б улыбалась. Артем сначала сидел у ее головы молча, а потом сказал:

— Вот я и вернулся, мама. Прости, что не застал тебя, прости, что так долго не приезжал к тебе и не писал. Он не плакал, он не всхлипывал, слезы сами скользили горькими капельками по его щекам. Потом он осмотрел дом, и они вместе с сестрой стали обдумывать дальнейшие действия по похоронам. Сестра Артема работала в паспортном столе городской милиции. Начальник милиции полковник Николай Соломко выделил миллион рублей, по сегодняшнему это не более пятнадцати тысяч рублей. Однако это была хорошая материальная помощь. На эти деньги Наташа заказала кафе для поминок, а на свои сбережения гроб, атрибуты и венки от детей и внуков. Родственники, кроме Дербенёвых, не сильно раскошелились, они еще просто не подъехали, а в основном прибыли к выносу гроба из дома. Сестра говорила Артему: «Хорошо, Тема, что ты приехал и успел, а то бы я маму все равно похоронила сегодня, как она просила. И я бы не смогла сутки прокормить приехавших на похороны родственников».

Младшая сестра Артема Анна прилетела из Хабаровска. Меньше двух лет назад она похоронила своего мужа Евгения, трагически погибшего на реке Амур. Теперь одна воспитывала двух пацанов. А у Натальи тоже семейная жизнь не сложилась как надо. Муж ее Алексей был родом из Забайкалья. Всем был хорош, пока не пристрастился к спиртному. А как умер его тесть, которого он уважал и побаивался, то совсем с колес сошел. С работы выгнали. Стал таскать, на продажу, вещи из дома тещи. Мать последнее время находилась в их квартире, а Алексей жил в ее доме как охранник, где устроил притон алкашей, да и не только мужиков, но и женщин. Добрая такая душа у Алексея была, всех привечал. Наталья терпела, терпела и решилась на окончательный разрыв. Почти за месяц до смерти матери она выделила Алексею денег на дорогу, и они расстались. Алексей уехал в Бурятию, село Гунда, откуда и по сей день пишет жалостливые письма сыну Сергею о своем одиноком житье-бытие в тайге. Тайга, рыбалка, охота — это было выше всего того, что он смог нажить на Сахалине. Да Бог ему судья. До запоев это был добрый, отзывчивый человек. С Артемом они всегда дружили и как-то находили точки соприкосновения. Водка не одного хорошего человека сгубила.

Все начало рушиться, когда Артем похоронил в 1992 году, 18 апреля, отца. Отец с сыном были очень дружны, поэтому смерть отца для Артема была страшной трагедией. При каждой очередной встрече с родителями Артем и отец могли говорить и говорить всю ночь напролет. После похорон Артем почувствовал приближение новой эпохи, эпохи развала домашнего очага и отдаленности от родственников, так как отец-то и был тем главным связующим звеном семьи и родства. С 1992 года пошло и поехало, в 1993 году трагически погибает Евгений, муж младшей сестры Анны, в марте 1995 года разводится со своим мужем сестра Наталья, в мае этого же года умирает мама.

После похорон матери Артем жил в родительском доме, а после девяти дней выехал тем же «уазиком» в Южно-Сахалинск. Когда он сел в самолет и за бортом оставались сопки, лес и берег Сахалина, он понял, что разорвался мостик между ним и Сахалином, что нет у него теперь ни отца, ни матери. Он почти уткнулся в иллюминатор и тихо плакал, плакал от потери самых близких ему людей, от душевного расстройства, от бессилия что-либо изменить, от войны с погибшими и калеками, от разлук, от неустроенности в семье, от того, что творится в Стране, и, наверно, от усталости быть в напряжении, от ответственности. Все было в тот момент очень плохо.

Глава 5

Виктор Зеленин. Чечня.

Благополучно прибыв со спецназом в Ханкалу, Зеленин быстро врубился в обстановку, да и капитан Уваров мог четко, без лишней шелухи объяснить, что хотелось ему узнать. Бойцы, уточнив некоторые подробности о Самурае, попросили капитана организовать как бы мастер класс по рукопашному бою. Для этого они поставили небольшую палатку на десять человек, застелили землю в ней досками, которые спецназовцы тиснули из соседнего автопарка, сверху набросали маты, матрацы, тряпье разное и застелили все это брезентом с БМП-1, которая дожидалась отправки в капитальный ремонт. Получился такой аккуратный мини-спортзал. А Зеленин, с нетерпением ждавший каких-нибудь сведений от Уварова, согласился на просьбу бойцов позаниматься в мини-зале. И, как только к вечеру угомонились с обустройством, в палатке начались познавательные тренировки.

Виктору самому было интересно позаниматься с «профи», и еще он ради того, чтобы его никто из бойцов не подставил, готов был поделиься и отдать самое ценное, чем владел сам. Бойцы были подготовлены хорошо и схватывали тонкости приемов влет. Правда, проводили их на своих товарищах очень жестко. От недостаточности навыков и неумения контролировать силу болевых захватов и удержаний начали травмировать друг друга. Зеленин постоянно напоминал о том, чтобы сначала научиться в замедленном темпе правильно выполнять все элементы приемов и не испытывать на прочность сухожилий своих товарищей. Новая струя в качестве защиты спецназу понравилась очень. Особенно им понравилось, как это делал полковник! Он спокойно мог повалить даже самого забыковавшего бойца и, что характерно, никому не причинил ни одной травмы. Так чувствовать партнера мог только настоящий мастер. Всем было интересно. С каждой минутой, движением Зеленин завоевывал нормальный авторитет у спецназа. Когда закончилось занятие, наверно, каждый поймал себя на мысли, как здорово не помнить о войне, о том, что командировка только началась и впереди еще много испытаний и тревог.

Ночью, где-то около часа, Уваров разбудил Зеленина. Они вышли из палатки и отошли от нее шагов на двадцать, чтобы их никто не услышал. Уваров почти шепотом изложил обстановку:

— Недолго музыка спокойная, Степаныч, играла, недолго фраер танцевал. Это не к вам, это я просто так для начала разговора.

— Ладно, не томи капитан. Что нового из штаба?

— В четыре утра подъем, в пять выходим я и со мной 12 человек.

— Куда?

— Федералы проводят операцию вблизи одного аула, это километрах в двадцати пяти от Грозного. По нынешним дорогам не близко. Наша задача войти в соседнее село и там ждать команды на дальнейшую работу. Мы идем на двух БТР-70, ребята с 22-й Оброн (бригада оперативного назначения) на трех БМП. Но самое главное, товарищ полковник, мы идем в те места, где пропал ваш сын и его командир. Сопровождения на марше не будет. Вертушки будут на парах, но только по вызову, через первого. Вы пока остаетесь здесь со старшиной, и не высовываться. Если в случае обхода найдут, то я вряд ли смогу помочь.

— Стоп, капитан, ты меня недооцениваешь. Я могу пригодиться и в бою. А так, как мы выходим к тем местам, где был Егор, то зачем я тогда здесь?

— Это большой для всех риск. Да и что вы сможете узнать?

— Через местных можно прочухать некоторый «свет». Не всегда десантура попадает в засаду под полный расклад не в нашу пользу. А значит «духам» бальзам на душу. Они любят прихвастнуть перед своими односельчанами героическими действиями. Смотрите, какие мы крутые, нам и десантники нипочем. Кроме того, я знаю неплохо Коран, знаю традиции мусульман. Молитвами через Аллаха, для их же блага. Аллах Акбар! Обещаю послушание и максимальную помощь во всем. Буду признателен за оружие любое, хотя бы нож и пару гранат.

Уваров задумался. Достал сигарету и, пряча ее в ладони, стал курить.

Зеленин терпеливо ждал. Он уже знал, что капитан с характером и давления на себя не позволит.

— Ладно, бронежилет и все остальное получите у старшины. Я уже с ним на этот счет говорил. Отговаривать не стану. Все закручивается по полной резьбе. Но есть одно требование или просьба, как хотите, так и понимайте.

— Да, я слушаю, — быстро сказал Зеленин.

— Я командир группы! Ты мой боец! Я могу назвать тебя как хочу и послать тебя куда хочу. Никаких инициатив. Никаких привилегий. Вы поняли?

— Да, я понял, товарищ капитан, и обещаю. Слово офицера! Зови меня на «ты», так будет удобней и мне, и тебе.

— Хорошо.

— Есть и у меня тоже просьба. Будет, вдруг, заваруха и будут пленные, то пусть ребята поаккуратнее с ними. Мне нужна от них информация.

— Нам она тоже нужна. Операцию проводит ГРУ. Прошу не лезть без меня к ним на глаза, а то они ребята ушлые, вычислят быстро.

Операция.

Колонна из пяти бронированных машин не шла, а летела по такой плохой дороге. Зеленин не любил ездить в десантных отсеках, но его место было указано Уваровым, где он молча устроился на холодном откидном сидении. Но сидеть было невозможно от постоянного кидалово. Правой рукой он держался за рукоятку, а левой держал свой автомат. Полковник Зеленин поймал себя на мысли, будто едет он как курсант военного училища на учения, и пока у него одна задача: добраться до привала, а там будет обед. Назад их повезут в теплом автобусе. Уставший, он войдет в казарму, а там дневальный скажет: «Зеленин, тебе письмо». Виктор обветренными руками раскроет конверт, отойдет в сторонку и прочтет: «Здравствуй, дорогой и любимый Витя! Прошла неделя, как я отправила тебе письмо и не выдержала без общения с тобой больше ни дня, снова села поговорить через письмо. Я считаю каждый денек до нашей встречи. Родной мой, как ты там служишь, как учишься? Потом Виктор «летит», как только появляется время, в Ленинскую комнату и пишет все о себе, о взводе, о ребятах, уезжая в мыслях все ближе к Сахалину, к той, что так сильно его любит и ждет.

Вдруг так тряхануло, что все внутренности наизнанку. Мысли разом вернулись в БТР, а воспоминания не пропали, они вновь спрятались в голове до лучших времен.

Через полтора часа подъехали к поселку. Заглушили движки. Зеленин выглянул из люка, светало, лаяли две-три собаки, черные силуэты спецназовцев исчезали в сторону поселка. Наводчик наблюдал в прицел, молча покручивал башенку в разные стороны ручным приводом. Водитель устало откинулся на спинку сидения и мечтал затянуться сигаретой. Они были втроем и пока без дела. Скоро ноги начали мерзнуть. Зеленин посмотрел на часы, прошло двадцать минут, как ушел спецназ. А вот и первая очередь, взрывы гранат и снова длинные очереди.

— Ну, началось, заводи движок, водила, — сказал наводчик водителю.

Водитель завел двигатель. Наводчик включил электропривод, дослал патрон в патронник и приготовился. Зеленин сел на свое сидение и пока не знал, к чему быть готовым. Нет ни связи, ни команд, что там творится? Но по стрельбе и подымающимся черным дымкам можно было понять, где примерно идет бой. Вдруг БТР так качнуло и вдарило по ушам, что Зеленин, нагнувшись, увидел в тримплексе, справа, метрах в десяти от них, у изгороди, горящий бронетранспортер. Наводчик застрочил из пулемета. Зеленин, не отдавая себе отчет, что делает, сиганул из открытого люка на броню, перевалился через борт и упал на землю, чуть-чуть припорошенную снегом. Он сразу увидел как будто из земли выросшего «духа» с трубой в руке — гранатометчик. Также машинально Зеленин снял автомат с предохранителя, резко повернув его в сторону гранатометчика и нажал на спусковой крючок. «Дух» завалился. Рядом с ним вырос другой и, забирая трубу, вел бесприцельный огонь в сторону Зеленина.

Зеленин стрелял, но «дух» исчез. Тут из горящего БТРа послышался раздирающий крик. Интуитивно Виктор рванулся на крик, но сразу почувствовал только теперь в занемевшей ноге такую боль, что чуть-чуть не заорал на весь аул сам. Он понимал, что промедление смерти подобно, гранатометчик будет стрелять теперь в их БТР, а там двое бойцов. Превозмогая боль, он резко отполз в низину за бронетранспортером и вновь увидел целящегося духа, а рядом с ним завалились еще два и устроившие такой «тарарам», но Зеленин стрелял только в гранатометчика. Гранатометчик завалился вместе с трубой. Наводчик в «бэтере» молодец, стал помогать, и они вместе завалили еще двух бегущих вдоль забора. А двое, минутой раньше прибежавшие к гранатометчику с огневым прикрытием, смогли вернуться за забор. Виктор вдруг понял, что из недостроенного дома его видно, как на ладони, и он делает огромные усилия, чтобы пробраться к забору, благо уже из горящего бронетранспортера шел черный дым, прямо на этот домик, и, видимо, не было достаточной видимости у боевиков, чтобы расстрелять хромого стрелка.

Зеленин решил под дымовой завесой пробиться через дыру в заборе ближе к дому. С обратной стороны он сразу увидел трех духов, бегущих вдоль забора на него, и он почти в упор их расстрелял. Тут сразу из домика, не достав прицельно, пока Зеленина, «духи» прошивали забор через дым в решето. Виктор разглядел силуэт в окне и дал туда последнюю очередь из второго рожка, который переставил, отползая еще за бронетранспортер. А потом вдруг так жахнуло по забору, одни щепки полетели. Не выдержал, видно, «чех» и лупанул наугад. И оказался прав. Зеленин до боли вжался в землю, но поплыл и потерял сознание. Очнулся — все качается, и очень горько во рту. Но он слышит, почему он слышит нерусскую речь, ведь его контузило наверняка.

— Нет, это не чеченцы, это афганцы. Их-то язык он узнает и глухим.

— Он пришел в себя, — сказал один из душманов.

— Спроси у него, сколько вперед ушло солдат и кто они? — произнес второй.

Душман, наклонился к полулежащему Зеленину и с большим акцентом спросил по-русски:

— Ты кто? Зачем пришли? Сколько вас? Говори неверный пес.

Зеленин оценил обстановку. Это, видимо, афганские «духи».

Все, живым они его не отпустят. Это ясней ясного. Это конец.

Зеленин моментально сконцентрировался и понял, что ни руки, ни ноги у него не связаны. Видно, не успели, как только затащили его в дом, он пришел в себя, и они начали допрос. Их было трое. В проеме окна спиной к нему стрелял снайпер по отходящим из аула спецназовцам, и ему явно было не до пленного, второй был ранен и сам бинтовал себе ногу, автомат лежал рядом с ним. Третий, задав вопросы, схватил Зеленина за отвороты куртки и стал трясти его. И, конечно же, он сделал все неправильно. Они расслабились.

— Они рано расслабились, — подумал полковник — Все остальное произошло правильно и быстро. Резкими движениями рук Зеленин ударил «духа» по ушам. Тот откинулся назад, падая в сторону снайпера в проеме окна, а за ним летел «Самурай» и, переступив через него, нанес удар в открытую шею боевику. Мгновенно перехватив винтовку, Зеленин начал стрелять, сначала в снайпера, а потом, увидев направленный автомат раненного душмана, выстрелил, не целясь в него, последним патроном. Винтовка замолчала. Встать полковнику не получилось, боль сковала всю ногу, но, видя то, что бородатый, начинавший допрос, зашевелился, Зеленин, собрав всю силу, все-таки прыгает на врага и наносит ему удар правой рукой в челюсть. «Дух» затихает.

— Это удача, надо его связать. Афганские «духи» знают многое, очень живучие. Это язык! — размышлял Зеленин, а сам уже связывал ремнем от автомата руки пленнику.

В этот момент в проеме дверей появился спецназовец, это был капитан Уваров. Зеленин попытался встать, но все-таки боль настигла и его мозг, закружилась голова, и он, цепляясь за «духа», потерял сознание. Очнулся уже в том же бронетранспортере на подстеленном матрасе. Болела сильно голова, и тянуло ногу.

— Опять контузия, — подумал Зеленин.

Пятью минутами раньше пара вертушек забрала двух «двухсотых» и пять «трехсотых», трех из них очень тяжелых. Забрали и пленника, которого начал связывать Зеленин. Такого бойца, как «Самурай», с травмой ноги надо было тоже отправлять с вертушками, но Уваров не решился принять такое решение без согласия Зеленина, а тот был в отрубе. Пошла быстрая загрузка без остановки винтов, и почему-то Уварова не «толкнуло» к оказанию экстренной помощи «Самураю». Он как-то был за него спокоен и, вернувшись на БТР, увидел лежащего, но живого и даже подмигнувшего ему полковника.

Нет необходимости рассказывать читателю, что чувствовали бойцы, потеряв своих боевых товарищей, сколько горя еще войдет в дома родственников и любимых погибших ребят.

Вечная им память!

Они выполнили свой воинский долг, они погибли в бою героями. А вот по чьей вине, это вопрос. История разберется. Они, солдаты России, выполняли приказ.

В целом операция была выполнена успешно. Спецназ хоть и с потерями, но свою задачу выполнил. Потерь могло быть гораздо больше, не окажись в составе группы спецназа полковника запаса, боевого офицера, ветерана афганской войны Зеленина Виктора Степановича — «Самурая». Оказалось, полковник один уничтожил семь боевиков. Двух еще с помощью наводчика и одного пленил. За такое умение воевать — Героев дают. Но Зеленин ни в одной из воинских частей не числится. Уварову, по прибытии, в отчете пришлось выкручиваться и врать, а он этого не любил. Зеленин посоветовал капитану все подогнать под погибших, чтобы представить их к главным наградам посмертно.

— А реально, капитан, какие еще нужны подвиги? Ведь они и так отдали самое дорогое, что у них было, это саму свою жизнь. Не забудь, брат, тяжелых раненых, им награды очень помогут потом бороться за выживание и проживание, протезы, коляски и моральную поддержку, за приспосабливание на гражданке. Не скромничай, за подчиненных проси по полной, как сможешь, а там, наверху, подрежут в аккурат, — сказал полковник и добавил: — Обо мне не беспокойся, настоящий офицер должен уметь это делать, это его профессия, я за собой героизма не чувствую, а значит, ни на что не претендую.

Бойцы группы понимали, что своими действиями «Самурай» сковал план духов уничтожить бронетранспортеры и зайти в тыл ушедшим вперед спецназовцам. Бойцы все побывали в палатке, где отлеживался Зеленин. Кто-то назвал его «Дедом» и пошло между собой, при разговоре о нем его стали называть только Дедом.

Спецназ о «Деде» говорил уважительно и даже с гордостью.

Сильное растяжение сухожилий правой стопы дало о себе знать, нога набухла, встать на нее было невозможно. Надо отлежаться. Сколько — трудно сказать. Зеленин знал, как надо лечить такие серьезные травмы. Старшина приносил ему все, что тот просил, и даже сам мастерски делал тугие перевязки и прикладывал мази и компрессы.

Уваров всячески пытался у имеющихся на тот момент пленных узнать что-нибудь о десантниках, но их быстро отправили вертушкой на Моздок. Зеленин все больше понимал, что его затея найти сына без помощи руководства — это его погибель. То, что при первой вылазке он отделался растяжением, это — удача! Благо, он остался на этом свете, а не ушел в другие измерения. Нога приковала его к постели, информации никакой, что есть нового у Цветкова, он не знал, и узнать нет никакой возможности. Через два дня он стал потихоньку ходить. Бойцы где-то достали ему полукостыли. Торжественно вручили, как боевой трофей. «На вечную память», — подшучивала молодежь. Шутили, смеялись, а в спортзальчик «Деда» не звали, но сами в нем, падая, охали да ахали, значит, проще говоря, отрабатывали приемы.

На третий день Уваров принес для полковника плохую новость.

Глава 6

Генерал Цветков. Измена.

Генерал второй день в Моздоке, а результаты по поиску Егора Зеленина плохие. Сегодня он опять спал всего-то чуть больше трех часов и в шесть, проведя утренний туалет, вышел на улицу, поджидая водителя, подумал, глядя на деревья, покрытые инеем:

— Десять градусов мороза, да это разве мороз, вот в Монголии или Забайкалье это морозы, от сорока до пятидесяти градусов доходило.

Владимир вновь подумал о Марине. Он всегда, как только вспоминал о холоде, почему-то вспоминал и Омск, и Монголию, и Забайкалье, а с ним и свой нежданный приезд из Борзи и как его встретила жена Марина.

«Ту-104» приземлился благополучно на бетонку взлетно-посадочной полосы Омского аэропорта. Владимир, когда стюардесса объявила о прибытии самолета и температуру за бортом, посмотрел на часы, на которых стрелки приближались к двадцати двум часам местного времени. В Чите, когда он дожидался своего рейса, хотел все-таки дать срочную телеграмму о своем вылете Марине, но потом снова передумал. Что-то его сдерживало, а сдерживало ее молчание. Ему страшно хотелось повидаться с дочкой, а на Марину все-таки была некая обида. Обида глушила напрочь его пылкую и безудержную тягу к жене, особенно первые два месяца пребывания в новой обстановке, суровой погоде, среди новых и чужих людей, где так хотелось кому-то искренне поделиться. «Вот есть же семьи, которые приехали в Борзю вместе с мужьями, без всякой разведки. А моя вечно брыкается, все что-то доказывает наперекор. Вечные неудовольствия и все новые запросы, — и он почему-то снова вспомнил тот отпуск на Сахалине: — Что тогда я ее одну домой не отправил? Пусть бы катила в Омск, а он бы спокойно догулял отпуск дома и приехал. Зато бы и характер свой показал».

Владимир тогда по прилету с аэровокзала взял такси, в которых недостатка не имелось, и поехал на улицу Ленина, к родителям Марины. По дороге в голову лезли всякие нехорошие мысли: «А вдруг ее нет дома, однако ее мать точно знает, где дочь. А вот его дочь Татьяна наверняка у них, любимая внученька все же».

Двери открыл удивленный отец Марины. Тесть сначала даже растерялся, видимо, так как долго смотрел в глазок и не сразу открыл дверь. Теща явно не спешила выходить из спальни, хотя была суббота, а в субботу в 22.30 спать еще как-то рановато ложиться. Марины, как он и предполагал, дома не оказалось. Потом тесть засуетился, давай на стол еду ставить, выпивку и засыпать попутно вопросами о службе, перспективах, здоровье, климате, погоде и т. д. Тесть вынес свою похвалу за новое назначение своего зятя. На вопрос Цветкова: Где Марина? — сказал, что не знает: «Надо, мол, у жены спросить». А когда якобы обрадованная теща целовала троекратно зятя, она, видимо, уже придумала ответ в защиту дочери, «басню про белого бычка»: — Марина много работает, устает и пошла с подружкой в кино на какой-то новый фильм, а потом останется у нее ночевать.

В целом, эта сказка Владимиру нравилась, так как она еще оставляла надежду. Однако внутренний голос кричал: «У мужика она! У мужика!». Но Владимир умел сдерживать свои эмоции и дал понять родителям, что они его убедили.

Он долго стоял у кроватки дочери. После выпитого спиртного с тестем за поздним ужином Владимир почувствовал страшную от поездки усталость. Он по-доброму поблагодарил родителей и ушел в комнату, где многое ему напоминало о Марине. Его прогноз, что Марина ему изменяет, постепенно входил в силу. Он долго не мог уснуть. Выходил два раза курить. Слышал разговор родителей Марины из их спальни на повышенных нотках. Тесть, как всегда, в целом был на стороне Владимира, но, видимо, влияния на дочь последнее время не имел, а значит, и информацию от дочери и жены получал мизерную и не всякую.

Цветкову вдруг захотелось пойти и искать, найти и застукать. А может, она действительно у подружки? Но чтобы у ее подруг дома не было телефона — это полный абсурд, не дружила Марина с такими подружками. Правильно говорил мой Батя: «Не женись на девушке из богатой семьи да из столичных городов, она, эта москвичка, все норовить будет сбежать из гарнизона в свое метро да в театр, а ты ей там, где это все возьмешь? А где побег, там и измена, а не измена, так причина, лишь бы не ехать к ненормальностям офицерской жизни. Вот так, сынки», — наставлял он своих сыновей.

— Но любовь — это сильная правда — размышлял лежа Цветков, — вскружит голову победой первой в постели, потом ласками, потом гордостью, что, мол, такой красавицей завладел. И пойдет, и поедет. Но разве мы слушаем старших? Надо самим проверить, попробовать, шишек набить, а потом еще и детей учить неправильно. Снова так же вдалбливать, вместо спокойных и рассудительных поучительных рассказов из жизни преподносить это как бы, между прочим, все портим нравоучениями. А надо бы терпеливо, грамотно преподносить, с примерами. Но, опять но! «На ошибках учатся, — сказал ежик, слезая с половой щетки», — размышлял Владимир, — Любовь, наверно, это когда ты всегда хочешь видеть эту женщину», — с этими мыслями Владимир уснул.

Проснулся Цветков около пяти часов. Все еще спали. Голова почему-то раскалывалась на части, хоть и выпил-то совсем ничего, при тесте скромничал, а ведь так хотелось напиться вчера. Владимира мучила какая-то гадкая навязчивая идея съездить в Черемушкинский военный городок при училище. Ключи от их квартиры у него есть. Он быстро оделся, взял листок бумаги и написал: «Мама, папа! Я у товарища по училищу, буду к обеду. Так надо. Владимир».

Тихо, стараясь никого не разбудить, Владимир вышел на улицу, по которой никто еще не ходил, хотя где-то в соседнем дворе журчал движок «Москвича» и по улице Ленина проскакивали редкие легковушки. Свободное такси подвернулось сразу, и вот он мчится по знакомым местам Омска. А вот и родное училище, танкист на постаменте при входе в учебный корпус, напротив березовая роща, где стояли когда-то палатки для абитуриентов.

Городок спал. Еще не было шести утра, а он уже поднимался на третий этаж, где находилась их первая квартира с Мариной.

Черемушки.

— Это хорошо, что в квартире нет телефона, а то бы мать Марины уже предупредила дочь, — рассуждал, подходя с плохим предчувствием к своей квартире Владимир. Он остановился у двери, достал ключ и, прежде чем попытаться открыть дверь, стал размышлять и прислушиваться.

— А что, если, действительно, она с мужчиной. Что делать? Развернуться и уйти? Избить мужика, если получится? А получится — это точно. За последние полгода он не вылезал из спортзала в любой свободный час. С водкой завязал почти накрепко. Сам любовался собой другой раз в зеркало, да заглядывал, крадучись, к телефонистке на квартиру. Силушка перла по утрам, просто караул! Надежда, которая год, как развелась со своим майором из КЭЧи и жила в двухкомнатной квартире в соседнем подъезде со своей четырехлетней дочкой, Владимира за его приходы боготворила и всегда ждала. Приходил он не часто к ним, да всегда после двадцати трех, и уходил до шести часов утра.

Почему он сейчас об этом вспомнил? Наверное, какой-то стопор держал его ревность от страшного поступка. А ведь она имеет полное право так же бегать к мужикам. Хотя нет, она ведь жена офицера. Да, странные у меня рассуждения. Мне можно, а ей нельзя. И все-таки ей нельзя. Да, мне можно, я ведь в лишениях и не за себя я, что ли, на этом танке сидел за рычагами, я, что ли, был руководителем вождения? От всех этих мыслей, от этой какой-то неразберихи стало не по себе. Только бы сдержаться, только бы не натворить беды. Да что это я так уверен, что Марина в квартире и не одна?

Владимир вставил ключ в скважину замка и пытался провернуть его, но он не проворачивался. Владимир вспомнил, что сам ставил такой замок, и на ночь он всегда фиксировал флажком поворотный механизм. Что делать? И он, не раздумывая, нажал на звонок. Каждая секунда стала минутой, минута — часом. Глазка на двери не было. За дверью тишина. И когда он хотел нажать снова на кнопку, то услышал:

— Кто там?

Это была Марина. Это был ее до боли родной и любимый голос.

А дальше, как в кино. Он ответил ей, и наступила снова тишина. Казалось, так тихо и не бывает, что даже слышно, как часы его тикают. Мелькнула мысль надавить на дверь и войти, так сказать, внезапно вломиться, с заменой потом замка. Но вместо этого он снова нажал на кнопку звонка. За дверью еле слышны голоса, но их было двое. Когда дверь распахнулась, то Марина, уже немного пришедшая в себя и успевшая набросить на себя свой оранжевый халатик, была бледна и испугана, ну, просто очень напугана.

— Владимир, ты как это? Почему не сообщил? — сказала каким-то уже не своим голосом она.

Владимир аккуратно отстранил ее в сторону и зашел в комнату. У окна он увидел бывшего командира второго взвода капитана Красносельцева. Наверное, он уже был майором, а может, еще и капитаном. Красносельцева тогда курсанты уважали. Он занимался атлетизмом, играл классно в волейбол, имел разряд не ниже первого по лыжам и боксу и вообще был доступен и справедлив. От такой встречи Владимир растерялся. Можно было допустить все, но не встречу с Красносельцевым. Красносельцев стоял у окна, тоже был бледен, как и Марина, успев надеть брюки и майку.

— Ловлю левых на лету, — сказал Владимир и обратился к жене,

— Это что за дела, жена? Мы, кажется, с тобой еще не развелись.

Марина встала перед ним и уже была не бледная, а, наоборот, в глазах ее горел огонь и летели искры, а лицо стало красным и даже злым и говорившим: «Ну, что, мол, ты завалился на наш праздник без приглашения?».

— Марина, не надо унижаться, — вдруг произнес Красносельцев.

— Мы сами все обсудим, ты только скажи ему, что выйдешь за меня замуж и подаешь на развод.

Красносельцев — честный мужик и поэтому решил поставить все по своим местам.

Владимир же, таким его хладнокровием был потрясен. Мало того, что они тут трахались, на его постели, мало того, виноваты, так они еще и правы. Они, видите ли, поженятся.

— Майор, — сказал Владимир. — Ты понимаешь, что хоть сказал?

— Да, я хочу сказать тебе, старлей, что люблю Марину.

— Ошибаешься, майор, капитан я, да и не технарь уже, а командир разведывательной роты.

— Поздравляю и хочу извиниться перед тобой за то, что был с Мариной в твоей квартире, не дождавшись развода.

И тут Владимир поймал себя на мысли, что он, действительно, не туда и не в то время пришел.

— Ну, что же тогда мне остается делать? — сказал он тихо, еле-еле сдерживая свое раздражение и подавляя желание врезать Красносельцеву по физиономии. — Я ухожу, но через полчаса вернусь. Прошу мне никому из вас сегодня тут и в городке не попадаться. Я выпью и за себя не ручаюсь. А ты, шалава, — обратился он к жене, — езжай к дочери домой, тебя родители ждут, ведь я думал, что приехал к семье, а семьи-то и нет уже.

Он развернулся на сто восемьдесят градусов и вышел в коридор. Захлопнув за собой входную дверь и закурив на лестничной площадке, стал переваривать увиденное, словно какой-то жуткий сон.

Ведь он еще при сборах в дорогу предчувствовал это. Будто все шло по сценарию, задуманному им еще раньше, правда, с некоторыми поворотами, и финал чудной: не он кого-то выкидывает из своей квартиры, а его выкинули, вернее, он вынужден был уйти. На душе было до того противно, что все те какие-то дела по службе, радость встречи с Омском, училищем и дочерью померкли и стали незначительными. Дело-то в том, что он любит, по сей час, свою жену, а то, что ее трогал другой, переворачивает все его внутренности наизнанку, несмотря на то, что там, в Забайкалье, осталась женщина, которая его даже очень устраивала в сексе, да и не только. Но что это с ним? Он поймал себя на мысли поговорить с Мариной и если Марина попросит у него прощения, то он ей все, наверняка, простит.

После, около получасовой прогулки, Владимир снова вернулся и вошел в квартиру, которая когда-то была так для него желанна. В холодильнике он нашел початую бутылку водки и залпом выпил полный стакан. Закурил. Дым поплыл по кухне, ускользая в открытую форточку, а там растворяясь в утреннем и свежем воздухе.

За столом сидел ужасно обиженный человек, несмотря на свои двадцать шесть лет, он выглядел на все тридцать пять. Видимо, те все свои мысли, которые он вез из ЗабВО с собой, плюс эта измена и уход от него жены оставили отпечаток не только на его лице, но они могут оставить отпечаток на всю его карьеру. Что он скажет Дронову, когда вернется домой? Что скажет секретарь парторганизации полка? Еще до отъезда, месяца за три, Закржевский интересовался, где жена? Бродят уверенные слухи о его женщинах, и вообще, не надо, мол, злоупотреблять добрыми отношениями командира и терпением коммунистов.

«Тоже, мать твою, отец родной нашелся, во все свой нос сует. А ведь он прав», — тупо уставясь в этикетку на бутылке, думал Владимир.

Глава 7

Артем Шмелев. Поселок.

После ужина Артем зашел в палату и сразу позвонил жене.

— Люда, что нового по Егору?

— Вчера звонил Цветков из Моздока, насколько я, его поняла, сказал позвонить Зеленину и аккуратно сообщить, что есть некоторые данные, что Егор и лейтенант живы. А как, где и что не сказал.

— Ты звонила Виктору?

— Да! Его не застала. Передала соседу, они с ним в какой-то договоренности.

— В какой?

— Ну, вроде Виктор во Владимире и должен завтра подъехать, а дочь и Татьяну он сказал не беспокоить. Он что-то об этом говорил, когда ночевал прошлый раз у нас.

После разговора Артем в раздумьях прилег на кровать и анализировал услышанное от Людмилы.

— Виктор не может в такие минуты пропасть, для него сейчас кризис в информации хуже смерти. Это значит, он что-то придумал. Виктора Артем любил не только, как друга, но в нем он порой видел, как в технаре, повадки своего отца, которого очень уважал при жизни и страшно переживал, как великую трагедию, когда он умер всего в шестьдесят два года. Имя Виктор — это и имя его отца. Имя, с которым связано его детство, настоящая мужская дружба сына и отца. У отца было трудное детство, с девяти лет рос без отца, но столько в нем было мужества и мудрости, что Артем до сих пор мысленно советуется с ним. Правильно ли он поступил, а что бы сказал Батя? А начиналось все с поселка Широкая Падь на острове Сахалин.

Поселок Широкая Падь располагался южнее города Александровска на сто пять километров и являлся районным центром. В те времена по берегам Сахалина было много поселков, и у всех были улицы Советская, Комсомольская, Береговая. Связь с поселками — в основном по морю. Постоянно сновали рыболовецкие суда, торговые с баржами и пассажирский катер «Алябьев». По нечетным дням недели он ходил на юг до Пилево, а по четным — на север до Трамбауса. Базировался он в Александровском порту.

Поселок Широкая Падь расстилался от берега моря по распадку вдоль речки и состоял как бы из двух частей: поселок рыбаков, а далее — колхоз «Октябрьский». Строения в поселке были в основном одноэтажные бревенчатые, а здания райкома и школы — двухэтажные. Зимой выбираться из него было сложно. До Пилево — двадцать пять километров вдоль берега и по вырубленной дороге в береговых скалах. Мотались мужики в Пилево на мотоциклах, а в основном на подводах. В Пилево был небольшой аэродром для «Ил-14» и «Ан-2». Это было начало пути на большую землю или, как говорили сахалинцы, на материк, через Южно-Сахалинск.

Жители поселка держали скотину для мяса, сажали огороды, то есть надеялись больше на свои осенние запасы. Колхоз поставлял молоко, масло, творог, сыр. Рыбокомбинат — рыбу. В целом поселок сам себя кормил и государству отстегивал, будь здоров. Работа находилась всем. Моряки, чьи катера и семьи пришвартованы к поселку на время закрытия навигации, работали в колхозе в рембазе, на электростанции, ходили в лес на пушного зверя, в основном на соболя и лисицу. Волков в тех местах не водилось. Медведи спали в берлогах.

Поселок весело справлял праздники. Ну, словом, было все, как в большой деревне. Да еще был в поселке пограничный отряд, который имел свою конюшню, стрельбище и три пограничных катера.

Поселок находился в лощине и защищен был от боковых ветров сопками, которые, уходя по распадкам, сливались в Камышевый хребет, над которым возвышалась гора Китоус. Говорят, что в хорошую погоду материк был виден через Татарский пролив. С приходом навигации лед уходил. Подготовленные катера стаскивали буксирами и тракторами в море. Поселок преображался. Деревья, а которых в нем было в двадцать раз больше, чем домов, покрывались листвой, летом поселок утопал в зелени. Рыбокомбинат с мая работал на полную мощность. Сейнера, не уходя далеко в море, тралили камбалу, треску, краба, сельдь и другую морскую живность, выстраивались в очередь для сдачи груза у рыбного пирса. Цеха работали в три смены. По сдаче рыбопродукта государству широкопаденцы всегда были в передовиках. Дело в том, что впадина из поселка уходила глубоко в море и там, в морской долине скапливалось очень много рыбы. Тянулась она, поперек Татарского пролива, километров двадцать. Поэтому сейнера не тратили горючку, в поисках рыбы и не ходили для сдачи ее на плавбазы, в другие бухты и порты. Была полная экономия времени, труда с высоким качеством сдаваемого продукта.

Зарабатывали рыбаки хорошо. На лето, на путину в поселок приезжало очень много вербованных с материка, жили они в бараках женских, мужских и семейных. По воскресеньям и в выходные дни, как всегда, пили, веселились, а потом дрались, то с местными, а то с моряками, и все драки начинались из-за женщин, которых среди вербованных было раза в три меньше. Дрались толпа на толпу. Бывали и серьезные жертвы. Потом где-то к июлю стабилизировался относительный порядок, местные занимались огородами в свободное время, а в целом все работали на выполнение установленных норм и планов. Колхоз гонял скот по пастбищам, заготавливал силос и сено. Рыбокомбинат перерабатывал горбушу, сельдь, краба, треску, камбалу, скумбрию, минтая.

Так было в 50-60-х годах.

Отец. Лето 1948 года. Поселок.

Витька Шмелев, моторист рыболовецкой шхуны «Ольга», с матросом Юрой Сопрыкиным, которому в этот день исполнилось девятнадцать лет, гладили клеши и всю свою морскую форму к походу в местный клуб на танцы.

— Витя, а у тебя что, в городе так и нет зазнобы? — спросил Юра.

— Была да сплыла, прошлым летом я ее проплавал или проходил, да ну ее, — махнул рукой Виктор Шмелев.

В кубрике было пусто. Моряки ушли в увольнение к женам, любовницам и друзьям, как только причалили к пирсу.

Сегодня суббота, и вечером в клубе танцы под духовой оркестр, а потом под пластинки.

Когда друзья начистили обувь и подошли к вахтенному, чтоб засвидетельствовать свой выход на берег, Юра вспомнил о своем дне рождения и спустился в кубрик за деньгами.

Они шли, молодые, наглаженные, сверкая полосатыми тельняшками и начищенными ботинками. Ветерок трепал ленты на бескозырках.

Виктору Шмелеву было тоже девятнадцать лет. Он был крепкого телосложения от природы. Слегка горбинкой нос, черный, как смоль, кучерявый чуб, волевой подбородок, горящие голубые глаза и играющая довольная улыбка на губах. Ростом он был пониже Юры, но смотрелся великолепно.

— Витек, ну ты просто адмирал, — сказал, улыбаясь, Юра.

— Ничего, сойду за боцмана, — парировал, смеясь, довольный собой, Виктор.

Да, они были молоды и красивы и слегка пьяны. Юра угостил, перед выходом за свой день рождения Виктора припасенным спиртом, который они развели, как учил их это делать старпом Антоныч. Правда, он же всегда говорил: «Вам, салаги, надо учиться пить, помните, всю водку не выпьешь, а вот перебрав, можно сразу прихватить всю жизненную дурь и натворить того, что и в никаких снах не привидится».

Танцы были в разгаре. Юра наклонился к уху Виктора и сказал:

— Ты смотри, какие крали у правой стенки. Я пошел.

Играли вальс «На сопках Манчжурии».

Виктор посмотрел на четырех девушек, и одна из них так улыбалась красиво при этом, что-то рассказывала подружкам. Наблюдая за ней, у Виктора сердце «запрыгало», как после стометровки. Он хотел идти и пригласить ее, но не успел, осталось только смотреть, как ловко Юра вальсировал с ней по кругу зала.

— Странно, три других подружки тоже были хороши собой, — размышлял Виктор, а он стоял как вкопанный и не решался подойти к ним. Еще десять секунд, и они уже танцевали с местными ребятами.

— О, да тут не зевай, — подумал Виктор и отошел к выходу, возле которого таких, как он зевак было достаточно. Хорошо, что я не пошел, а то бы опростоволосился. Местные увели бы даму из-под носа, как пить дать. Он ведь не Юра. Так бы и остался в зале один.

Он осмотрелся. Кружило всего-то пар двенадцать-пятнадцать, а остальные созерцали и «базарили» между собой.

— Да, с женским полом тут не густо, — размышлял он. — Мужиков-то в три раза больше. А когда он, проанализировав, понял, что и мореманов всего ничего, то пришел к выводу, что не дадут им сегодня местные, с девчонками погулять.

Закончился танец, и Юра, раскрасневшийся, подскочил к Виктору с этой красивой девушкой и, запыхавшись, сказал:

— Знакомься, адмирал, это Анастасия.

— Виктор Шмелев, — представился он и опустил глаза, будто ему больше и нечего было сказать. Да и что скажешь, если такая девушка стоит и улыбается рядом с его другом.

— Вы друзья или вместе работаете? — спросила Анастасия.

— Друзья, — сказал Виктор и посмотрел на нее. Он посмотрел, так открыто любуясь ею и даже как-то виновато, но тут же добавил: — А я вижу, у вас таких, как вы, красивых больше нет.

— Ну да что вы, нашли красавицу. Вон мои подружки, смотрите какие симпотные, а вы теряетесь, — и она рассмеялась.

Юра встрял тут же:

— Витек, давай швартуйся к ним, пока не поздно.

В этот момент упитанная дама лет сорока вышла на середину зала и произнесла:

— А сейчас танго. Дамы приглашают кавалеров!

Оркестр заиграл. Юра что-то хотел сказать Анастасии, но она посмотрела на Виктора и протянула ему руку.

— Извините, — идя за ней, говорил он. — Какой я танцор?

— Ничего, научимся.

— Спасибо, — сказал он. — Я вам очень благодарен, так как сам я бы не решился к вам подойти.

— Почему?

— Не знаю, но я оробел.

— Оробел? — она смеялась и танцевала легко и правильно.

— Да, я как зашел в клуб и только вас увидел, то больше не увидел никого.

— Да что вы говорите? Конечно, вы поскромней, не то, что ваш друг Юра. Вон он уже с Аней танцует и рукой вам машет. Но вы и не такой скромник.

— Это он, наверно, вам машет? — сказал Виктор.

Анастасия улыбнулась и опять засмеялась.

— А Вы могли бы со мной уйти с танцев? — вдруг сказал Виктор и начал краснеть прямо на глазах у своей партнерши.

— Зачем? — удивилась она. — Мы пришли потанцевать с девчонками и вдруг уходить?

— Я боюсь вас потерять. На моряков плохо смотрят ваши местные парни.

Она снова засмеялась и потом сказала:

— Вот это да! А не боязно по поселку с незнакомой девушкой и при местных драчливых пацанах будете гулять, тем более освещение не везде у нас хорошее.

— Нет, я не боюсь! — спокойно и уверенно сказал Виктор.

— Очень смело! Ладно, пойдем. Только еще немного потанцуем.

И вдруг, когда закончилась музыка, там, где стояли три подруги Анастасии, образовалась драка, в центре стоял Юра. Потом кто-то ударил его сзади. Юра упал. Виктор на ходу сунул бескозырку девушке и рванулся на выручку. Он сбил с ног одного из нападавших, потом второго. Кто-то зацепил его больно по ноге, а вот и первый пропущенный удар. Вот тут-то и прилив сил пришел к Виктору. Практика уличных боев в Мгачи и Александровске пригодилась. Обидчик получил ответный удар, да такой сильный, что вылетел на середину зала и распластался «замертво». Виктор ногами не бил, это было негуманно и недостойно. Он нанес еще один удар ближайшему мужчине, и тот, завалившись на бок, громко застонал.

Что было бы дальше, нетрудно представить, как только через зевак у входа проскочили три матросика на подмогу, то тут же на них полезли человек десять местных.

И тут зычный голос, женщины объявлявшей танцы, громко зазвучал:

— Прекратить драку или я закрываю танцы.

Сразу появились два дружинника с красными повязками и остановили разгоряченных и уже получивших по физиономиям людей. Словом, драка погасла.

Юра, вытирая кровь, которая обильно шла из носа, шел за Виктором, который подошел к трем морячкам и сказал:

— Надо уходить, нас мало. Они не остановятся, я знаю.

Те, ничего не возражая, согласились и пошли к выходу. Все пятеро молодых моряков вышли из клуба. А дальше дорогу им преградили восемь человек местных мужчин, но не те, что были в зале, а уже другие, и чувствовалось, это были не молодые парни, а лет под тридцать-тридцать пять, уже бывалые мужики.

Виктор сразу сориентировался и сказал двум морячкам:

— Держать двери.

Оба моряка быстро двинулись к дверям и закрыли их, чтобы из зала не вышла толпа местных.

Юра, Виктор и самый высокий из моряков стали спиной друг к другу, заняв круговую оборону, и, не договариваясь, намотали ремни на руки.

Первого, самого здорового и плечистого, который попытался подойти, Виктор бил не ремнем, он сделал обманное движение в сторону и нанес удар левой прямо в челюсть. Амбал — здоровенный мужик — охнул и осел на колени, заваливаясь немного на левый бок от боли. Второму он бляхой, видимо, сильно поранил руку, и тот тоже присел на корточки от боли. Юра барахтался уже на земле с третьим. Четвертого уложил высокий, тоже, видимо, не первый раз участвующий в драках моряк. Еще двое стояли, не делая попыток сближения. И тут кто-то из зевак крикнул:

— Атас, мужики! Толпа идет. Мореманы плывут.

Моряков было человек десять — это ребята со спасателя «Грозный». Они были оповещены еще на подходе к клубу, что тут идет драка, и они, как в сказке про 33 богатыря, выплыли на свет от висячего на столбе фонаря, а не из морской пучины, в готовности разнести всех и все в пух и прах, как умели делать их отцы и деды на войне.

Один из них сразу узнал Виктора — они вместе учились в ремеслухе.

— Шмель, что за хрень тут идет? Вас били?

— Да вот эти решили нас побить, — ответил Виктор и показал на корчившихся еще двух мужиков перед ним в двух-трех метрах.

Сокурсник подошел к подымающемуся Амбалу и спросил:

— За что ребят бьете?

— Это они нас бьют, — сказал Амбал, подымаясь и делая несколько шагов назад, ближе к своим.

Сокурсника звали Иван. Он что-то хотел сказать своим ребятам, но тут дверь, которую держали двое морячков, распахнулась, и разъяренные местные мужики ломанулись на выход.

— Стоять! — заорал вдруг Амбал. — Кто первым затеял драку, а ну иди сюда.

Тут впереди выходивших появилась Валентина — начальник клуба — и сразу, подскочив к Амбалу, сказала:

— Федя, это опять братья Степановы набузили. Они мне все танцы портят. Морячки их первыми не трогали. Это они из-за девок зареченских наехали.

— Давай Степановых сюда, — скомандовал Амбал, которого звали с рождения Федором.

— Да тут мы, — раздался чей-то голос из толпы.

Братья предстали перед Федором. Один из них, носом, видимо, нарвавшись раньше в клубе на кулак Виктора, был еще в крови.

— Идите отсюда, — сказал Амбал. — Пусть люди танцуют. Предупреждаю всех: моряков не трогать. Это парни с «Грозного», они наших рыбаков прошлым летом спасли. Хотите махаться — идите к вербованным. Все, Валентина, включай музыку, а то сейчас участковый нарисуется со своими дружинниками. А ты, малой — обратился он к Виктору, — где так бить научился?

— Жизнь научила, — тихо сказал Виктор.

Двор у клуба стал пустеть. Морячки с «Грозного» пошли в клуб. К ним присоединились и те трое, что помогли в трудную минуту Виктору и Юрию.

Виктор с Юрой отошли к оградке, где приткнулась колонка для набора воды. Виктор держал рычаг, а Юрий смывал кровь с рук, с лица и с формы.

Солнце ушло за горизонт, но было еще не очень темно. Кто-то из местных пацанов, которому явно нравились моряки, принес бескозырку Юре. Тут Виктор вспомнил про свою, ведь он оставил ее у Анастасии.

— Подожди меня, Юра, я сейчас, — и он пошел к клубу.

У входа стояла Анастасия.

— Ваша фуражка, — сказала она, протягивая ему бескозырку.

— Спасибо, извините, что так вышло.

— Мы всякое тут выдели, но я честно скажу, что очень испугалась. Это все Степановы, вечно они до кого-нибудь докопаются. Здорово ты старшему братцу врезал. Все девчонки видели, как ты дерешься. Ой, извините, Виктор, что на «ты» с вами.

— Да нет, ничего, даже правильно, какой я там «вы».

— Тогда и меня зовите на «ты».

— Ну, вот и договорились. Да, вы, то есть ты обещала погулять со мной?

— Хорошо, пошли. Я только Ане скажу и подойду, и она быстро пошла в клуб. Юра подошел к Виктору:

— Ну, ты братишка, даешь. Я с ней познакомился. Первый начал танцевать, а ты раз — и в дамки. Не по-дружески, Витек.

— Прости, дружище. Нравится она мне, да и согласна со мной погулять.

— А я как? В кубрик, на шконку?

— Не знаю, — сказал Виктор и опустил голову.

Юра махнул рукой и пошел в клуб. Через минуту вышла Анастасия.

— Твой друг меня, чуть не сшиб в проходе. Что с ним? — спросила она.

— Ревнует.

— К кому?

— Тебя ко мне.

— Ну, вот еще. Я ведь ему ничего не обещала. Да и не нравится мне твой друг. Высокомерен и болтлив. Да ладно, пошли, — сказала она и улыбнулась.

Это была ночь, даже не ночь, а затянувшийся летний вечер. Они гуляли по поселку часа два, потом стояли у калитки ее дома и отмахивались ветками от назойливых комаров. И все о чем-то говорили и говорили.

За полночь Виктор вернулся на шхуну. Он не шел, он летел. Летел, как летают все настоящие влюбленные.

В кубрике горел дежурный свет. В дальнем углу храпел дядя Саня. Почему он здесь, Виктор не понимал. Храпит, значит, пьяный. Наверное, облом с его подругой вышел, к которой он вторую путину бегает.

Виктор еще долго не мог уснуть. Потом вышел на палубу, закурил. Небо чистое и все в звездах. В поселке свет в основном горел на столбах ближе к морю и то редко. Юра не появлялся. Но за него у Виктора волнений обычно не было. Виктор достал вторую беломорину, закурил, а затянувшись, как бы снова услышал голос Анастасии:

— Приехали мы сюда в июне 1947 года, — говорила она, — из Сибири, Тюменской области, Абатского района, из деревни Старовяткино. Отец завербовался. У меня сестренке три годика, а брат Миша на Курской дуге в 43-м без вести пропал. Лейтенантом был, танкистом. Мама по сей день ждет от него какую-нибудь весточку. Она привыкла ждать и переживать. Нет-нет, да и заплачет, вспоминая о сыне.

Не все Анастасия говорила Виктору. Она не рассказала, что в Гражданскую войну ее отец Иван Анисимович Коновалов служил у Колчака. За царя и Отечество рубился с красными. Когда Колчаковскую армию разбили и добивали остатки, уходившие на север вдоль Байкала, тогда-то и попал Иван Анисимович в плен. Офицеров расстреляли сразу, солдатам предложили перейти служить в Красную Рабоче-Крестьянскую Армию. Выбора не было. Несогласных расстреляли. Стал Иван Коновалов красноармейцем. Войну закончил в Краснодарском крае. Вернулся домой без царапины. Везучий был. Всего-то в деревню вернулось с Гражданской девять человек. Остальные, кто от красных, а кто и от белых, полегли. В деревне из мужского пола больше были старики да мальчишки. Иван полгода гулял, как кобель, а потом приглянулась ему дочь бывшего кулака Симакова Феня, ну и поженились. Надо было вести невесту в свой дом, по обычаю и Иван привел, чтоб односельчане не сплетничали, а чуть позже переехали в небольшой домик рядом с домом Прокопия Симакова, отца Федосьи. Через год родился сын Михаил, а еще через три года, в 1928 году, Анастасия. Одиннадцать лет прожили они с Феней не богато, но и не бедно. С Советской властью дружили, работали в колхозе. Иван имел дурную привычку пить водку, пока лезет. Правда, не часто, но как доберется, то на всю катушку. Участковый его предупредил как-то:

— Ну, ты Иван, еще раз попадешься с дракой — посажу, а там тебе всё припомнят: и белых, и Колчака. Что, не чуешь, о чем в городе судачат, — арест за арестом, а у тебя врагов в деревне, как у кошки блох. Вот и думай.

И Иван надумал. В конце апреле 1937 года исчез Иван из деревни. Феня отвечала соседям на их расспросы о муже: «Уехал Иван в Абатск к родственникам». Через месяц Ивана Анисимовича стали искать всерьёз, приходил капитан с НКВД, грозил всех посадить. Миша с Анастасией прижались тогда в угол при разговоре. Капитан взглянул на них, смягчился и сказал:

— Феня, твой Иван подлежит аресту. Есть приказ сверху. Еще раз взглянул на детей и вышел.

Так он сказал, что все поняла Федосья. Убьют Ивана, если появится.

А в это время Коновалов добрался до Якутии, где потом всю войну проработал на золотых приисках. Бронь имел. Писем не посылал и ничего не получал. Пропал Иван Анисимович на целых восемь лет. Вернулся в деревню осенью сорок пятого года. Феня его ждала. В конце сорок шестого она родила дочь Анну. Они все ждали вестей о сыне, но пришло второе подтверждение: «Ваш сын, Михаил Иванович Коновалов, пропал без вести во время боев под Курском».

В начале лета 1947 года Иван завербовался на пять лет на остров Сахалин. Подальше от горького прошлого в Сибири.

Об этом Виктор узнает позже, а пока он влюбленно смотрел на поселок и с нетерпением думал о завтрашней встрече с Анастасией.

Рано утром его разбудил Юра.

— Хватит спать, — сказал он и полез на свою полку, так называемую кровать.

— Ты где был? — спросил Виктор.

— У Ани.

— Ну и что?

— А ничего, сено в сарае мял, — хихикнул Юрий.

— И что, ее не искали?

— А ты меня искал?

— Нет.

— И ее не искали. Ох, баба, Витя! Отпад! Потом расскажу, — зевая, сказал Юрий и через минуту уже сопел и храпел, как осипший свисток паровоза.

— Хорошо, что так, — подумал Виктор, — а то бы пришлось оправдываться перед другом, что он у него девушку увел. А вообще-то, что это я должен оправдываться? — рассуждал он. — По-моему, ей тоже со мной было интересно.

Он вышел на палубу, сходил в гальюн и снова закурил.

— Почти вся команда на берегу. До 16 часов еще уйма времени. В 16 они встречаются у моста перед речкой, где на той стороне стоит дом Ивана Коновалова, в котором и живет его девушка Настя.

Погода была исключительная, на море полный штиль. У причала стояло два буксирных катера, три МРСа (малый рыболовецкий сейнер) и их шхуна. Спасатель «Грозный», метрах в трехстах, стоял на якоре.

Виктор смотрел на воду и наблюдал за мелюзгой, как они стайками проносились вдоль борта, бултыхаясь и сверкая своими белыми брюшками на восходящем солнце.

Вот так же он любил в детстве сидеть и думать, глядя на воду, Думать и смотреть на звездные серебряные блики от лучей солнца, особенно на гребне небольшой волны. Красиво!!!

Глава 8

Виктор Зеленин. Возвращение.

Для Зеленина известие от Уварова неожиданностью не было. Он знал, что такие люди, как его друг Цветков, все узнают. И все-таки это была действительно плохая новость. Для капитана она была не совсем плохая. Полковник уедет, и война для него закончится, а у капитана забот будет меньше и риска тоже поубавится. На совещании командующий группировки объявил фамилию Зеленина, его некоторые приметы и возраст. Приказал всем, если таковой появится в подразделениях и на КП, немедленно задержать, но не как преступника, не надо его вязать, а просто доставить в штаб к нему или начальнику штаба. Еще он попросил быть с этим полковником запаса поделикатнее, все-таки он сына потерял, и сам на войну приехал, да ранее прошел и Афганистан. Также командующий лично рассказал коротко, где пропали десантники, и просил в случае какой-нибудь информации немедленно доложить лично ему. Зеленин понимал: стоит ему сейчас открыться, и командующий, сделав его героем, уроет, грубо говоря, Уварова за неправильный и ложный доклад. Он, Зеленин, получит потом «награду», а его новый боевой друг Уваров взыскание и недоверие. Не останется без особого внимания и полковник Кудрин. Уваров предложил Зеленину вылететь на Моздок и там связаться сразу с Кудриным. Виктор дал добро на скрытный отъезд. Вечером пара «Ми-24», от федералов, уходила на Моздок, Уваров смог договориться с командиром «Крокодила» подбросить боевого полковника.

Какой же все-таки у спецназовца был авторитет у вертолетчиков, чтоб уговорить их взять Зеленина! Командир дал добро и научил, как скрытно пробраться к вертолету, а там — в отсек стрелков.

Зеленин поймал себя на мысли, что ему становится грустно и не хочется уходить от бойцов, с ними как-то надежно.

Уваров построил группу в палатке. Поблагодарил полковника за уроки рукопашки, а главное — за поддержку в бою. Но, что характерно, когда Зеленин заходил в палатку и когда выходил из нее, Уваров отдавал честь, прикладывая правую руку к краповому берету. Принимая строевую стойку, он давал команды, как старшему начальнику: «Смирно!», «Вольно». Спецназовцы, кто имел краповый берет, а их было всего семь человек, стояли в них, как на параде. Зеленин даже замахал рукой и сказал:

— Ну, что вы, мужики? Вам спасибо! Спасибо за понимание! Спасибо за то, что вы меня порадовали вашими принципами: «Один за всех, и все за одного!», «Кто, как не я!», «Сам умирай, а друга спасай!» — и другими. Вы настоящие парни новой России!

Дед уходил героем, но без особого настроения. Вот где жизнь на ладони, не потому, что война, а потому, что люди тут другие из-за отношений друг к другу, честных и правильных.

Зеленин перед пробежкой к вертолету обнял на прощанье капитана и сказал:

— Прощай, капитан, и спасибо тебе огромное за все! Вернешься назад — позвони, адрес, и телефон мой у тебя есть. Буду рад увидеть тебя вновь. Почему я уезжаю, ты знаешь. А вообще-то мое место с вами!

Они расстались, думая, что расстались навсегда. Не знали они тогда, что судьба сведет их еще вместе.

Минут через десять в десантном отсеке вертолета стало тепло. Полковник, прошедший теперь за пять дней много нервотрепки и стрессов, вплоть до потери памяти, провалился в сон. Засыпая, он вспомнил генерала Цветкова. «Да. Это он все испортил. А может быть, и спас его от тех мучений, которые еще выпадут на долю тех, которые остались там, на чеченской земле, там, где идет война. А все-таки Цветков, наверно, прав. Один в поле не воин».

В Моздоке после приземления Виктор еще раз убедился в высокой порядочности Уварова. Он, видать, отправив Зеленина, дозвонился до Кудрина. Полковник Кудрин после остановки винтов вертолета, приветствуя Виктора, повел его к «уазику». Потом они подъехали к тем же вагончикам, что и прошлый раз. Кудрин отправил водителя попить чайку, а сам, доставая те же стаканчики из бардачка, сказал:

— Извини, Виктор, но я пытался собрать все, что получилось, о твоем сыне Егоре и лейтенанте Коршунове. Информация пока не из лучших. Однако двое пленных опознали на фото твоего сына и лейтенанта.

Зеленин, от нетерпения заерзав на заднем сидении «уазика», сразу спросил:

— Что они сказали?

— Сказали, что по приказу Шамиля их увезли в штаб под Ведено, как и предполагалось раньше. А когда одному из этих «духов» довелось там побывать, то он поинтересовался, где пленные, которых они взяли. Так вот, из его слов, Витя говорю плохую и жестокую весть.

— Да не тяни ты, полковник, что он сказал?

— Их расстреляли сутками раньше. Где тела, где расстреливали, он не уточнял.

Зеленин готов был услышать это, но все равно не верилось, Егор, его сын, расстрелян? Нет, этого не может быть. Он в порыве гнева и негодования сказал:

— А мы что так и будем идти на поводу у этих уродов? Штаб у них где-то там, под Ведено, и почему этот штаб еще существует? Мы, победившие мировой фашизм, стали такими немощными, да что это, бляха, за Армия? Я понаслушался об этих зачистках, сам побывал на операции, это какое-то издевательство. Да мы что, не можем ввести достаточное количество войск и заблокировать доступ к передвижению по Чечне этих гадов? И, в конце-то концов, Чечня — это Россия, это не Афган у черта на куличках. Ну, суки же те, кто все это развязали и бросили. Да что с ними чванькаться! Я поеду назад и буду беспощадно мстить за сына. Нашлись долбаные воины, привыкли, твари, за бабки пакостить. Это все Борис Ельцин с горбатым Мишей, американцам продались. Всю страну развалили. Суки, да и только.

Зеленин вдруг резко замолчал. Кудрин же, дав ему сбить волнение, сделав небольшую паузу, снова заговорил:

— Назад в Чечню, Витя, тебе дороги нет. Ты объявлен в розыск, к нам приехал генерал из генштаба, очень обеспокоен твоим исчезновением. Всё на ушах стоит.

— Я надеюсь, ты про меня не рассказал?

— Нет!

Кудрин налил в стаканчики кизлярский коньяк и не знал, что сказать и чокаться им или нет. Зеленин понял, видать, и сам разрулил щекотливую обстановку. Он сам подтянул свой стаканчик и, тихонько коснувшись стаканчика Кудрина, сказал: «Нет трупа. А, «дух» — так это даже не свидетель. Врут они, суки. Чую я, как снайпера чую. Жив Егор! Да, чувствует и мое сердце. Живы ребята!»

Они выпили. Потом вторую. Третью молча за погибших, не чокаясь. Тут появился водитель «уазика». Завел машину, и они поехали на пересылку к штабу.

Кудрин поместил Зеленина на ночлег в бане, в комнате отдыха, и обещал утром его навестить и обдумать дальнейшие планы.

Виктор проснулся рано и начал приводить свое сильно осунувшееся лицо с мешками под глазами и седую щетину к нормальному «бою», как вдруг услышал знакомый голос Цветкова. Дверь распахнулась, и на пороге появился генерал, высокий, в камуфляже и злой. За ним замаячила фигурка банщика и полковника Кудрина.

— Ну, здравствуй, Виктор! — сказал генерал, протягивая руку, и добавил, — только без эмоций, Витя, своих оправданий и обид.

Зеленин поздоровался и с Цветковым, и с Кудриным, а про себя подумал: «Спелись!»

Банщик удалился, поставив на столик бутылку минералки «Терская».

Продолжил разговор Цветков:

— Полковник, слушай меня внимательно и до конца. Тебе необходимо уехать домой сегодня же, я улетаю завтра для разработки операции по ликвидации духов под Ведено. Будем искать Егора и лейтенанта там. Я вчера смог убедить начальника управления о необходимости ликвидации бандформирований в их командном центре. Получил добро на разработку. Сегодня у меня рекогносцировка и уточнение сил и средств с обеих сторон. Я также договорился с командующим привлечь на эту операцию, не в ущерб его основной работе, твоего товарища полковника Кудрина, который поведал мне о твоих геройствах. Конечно, ты, как боец, герой, но мне надо, чтобы ты уехал. Виктор, ты мне вяжешь руки.

— Как я вяжу? Я наоборот хочу помочь! Сам говоришь, герой, а герою не к лицу отсиживаться в тылу.

— Витя, ты не думай, что вокруг тебя и нас только те, кто хочет нам добра и удачи. Никто из вышестоящих инстанций не должен знать, для чего так спешно потребовалось разгромить базу боевиков. Это не должны знать и «стукачи», и «кроты». Когда будет бой с духами, будут жертвы и с нашей стороны, тоже не исключаю, а срыв операции приведет к поиску виновных, найдутся сразу «доброжелатели». Сам понимаешь, какие дальнейшие последствия. Кому война, а кому и мать родная. В Ханкале ты должен был понять, что командующий группировки работает на нас, и та операция, в которой ты отличился, была спланирована в районе пропажи Егора. Видишь, мы идем поэтапно.

— И не успеваем. День сегодня, день завтра. Планы, рекогносцировки — понятно все это, и не хрена не понятно, что в генштабе за командование сидит, наверно, половина афганцев, с боевым опытом, а «духи» что хотят, то и творят. Генерал, над нами потом потомки будут смеяться.

— Остынь, Виктор. Показания пленного — это еще не вердикт. Успокойся, смотри какие у нас помощники, — Цветков дружески похлопал Кудрина по плечу.

— Найдем Егора! Вот увидишь, найдем! А тебе, дружище спасибо, что ты живой. Я вчера ночью как узнал о твоих подвигах, да еще пленный душман рассказал, как ты двоих в домике замочил и его повязал, у меня чуть сердце не остановилось. Не знаю, как просочилось, но после рассказов пленных мне доложили о каком-то Самурае, который якобы в одиночку около десятка завалил. Как сказали Самурай, то я сразу понял, чьих рук дело, а дальше узнал, у кого ты базировался. В два часа ночи дозвонился по ЗАС дежурному, и он мне под особым секретом отыскал на проводе капитана Уварова. Капитан рассказал правду и очень тобой восхищался, а где тебя найти — тоже не отказал мне в любезности и дал наколочку на полковника Кудрина, с которым мы встретились и до рассвета мозговали у меня в номере. На Уварова не обижайся, он не сразу открылся. Однако ты, видать, ему раньше обо мне говорил. Поэтому и открылся.

— Да, говорил. Я теперь понял. Товарищ генерал, Володя, дружище, ну разреши мне здесь в Моздоке остаться.

— Нет, Виктор! Это приказ. Как хочешь, понимай, но так надо, Виктор.

Зеленин молчал, опустив голову, а потом встал по-военному и спросил:

— Когда мне улетать, товарищ генерал?

— Через час «Ил-76» идет на Москву. Проводит тебя Егор Олегович. На Чкаловском аэродроме встретит мой водитель, ты с ним, кажется, знаком.

Они крепко обнялись, и Цветков ушел.

На Чкаловском аэродроме Виктора встретил помощник генерала майор Гарин, такой же статный, но чистый брюнет с аккуратными усиками, которые ему очень шли, по возрасту ему можно было дать лет тридцать пять-тридцать восемь, и походил он, даже сильно, на артиста Яковлева, красавец — «гусар»! Майор улыбнулся, приветствуя Зеленина, и на правой щеке, к основному портрету, показал еще и ямочку. Гарин с таким уважением отнесся к Виктору, будто тот приехал в Генштаб с проверкой от Министра обороны. Но за всей этой обходительностью Зеленин почувствовал полную уверенность в своих делах и поступках. Интеллигентность и военную выправку, полную преданность своему начальнику.

Нет, он уж не такой молодой офицер, да и Цветков небоевого офицера вряд ли возьмет. Правда, как-то Владимир жаловался на своего зама, фамилия у него еще редкая, запоминающаяся — Тяжнин. Его-то он себе в замы не выбирал, назначили, приходилось терпеть и срабатываться, тем более начальник управления его сильно расхваливал. И там он был, и там воевал, а на поверку вышло, что больше десяти дней нигде не задерживался. Прилетит, шороху наведет, задач понаставит, компромата наберет и всегда найдет быстро крайнего. Доклады в управлении четкие, короткие, но, сколько Цветкову ни приходилось их выслушивать, заканчивались они предложением о снятии с должностей, чуть ли не всего руководства.

Майор Гарин Зеленину очень понравился. В машине за разговорами Зеленин вдруг спросил у Гарина:

— Дети у Вас, товарищ майор, есть?

— Есть сын, шестнадцать лет. Жена у меня красавица! Виктор Степанович, вот о девочке мечтаю, да чтобы обязательно на жену мою Жанну была похожа.

В восемнадцать часов они расстались на перроне Курского вокзала.

Вокзал остался позади. Электричка катила на Владимир. Зеленин снова смотрел в окно и вспоминал прошедшую неделю, и не верил тому, что увидел за какие-то шесть дней, все как в тумане. Крик, страшный крик умирающего бойца от ожогов в соседнем бронетранспортере. Стрельба, стрельба и постоянная боль в ноге, голоса душманов и этот силуэт человека с трубой, и отчаянный бросок в домике — все это всплывало в хаотическом порядке. Он понял только теперь, что побывал на войне, ему жалко было погибших ребят, он хоть как-то, но отомстил за них. Он убил несколько человек, их не жалко, но он давно отвык от этого, и на душе было очень неуютно. Всегда так бывало, после смертей душа не на месте, а особенно когда теряешь товарищей. В самолете из Моздока Зеленин все два часа проспал. Свалило его напрочь. Они перед отъездом с Кудриным из его фляжки трижды приложились к коньячку. В поезде он бодрствовал, прижавшись к стенке вагона, и все вспоминал, и вспоминал, особенно людей, с которыми ему довелось встречаться, и Чечню, на которой впервые побывал.

— Не может Егор погибнуть! А если они все-таки убили его? Как же я теперь буду жить без сына, Господи, за какие такие грехи ты хочешь добить и меня? Заныла вдруг правая ступня ноги, не дав совсем уйти в глухой ступор отчаяния. Мне всего-то 46 лет, а я уже военный пенсионер, запасник. Полковники уходят, как правило, не раньше пятидесяти лет, а его медики списали на гражданку. Кто я на гражданке? Так все быстро и неожиданно произошло, да и он тогда не сопротивлялся, надо было уделить внимание Аннушке, а служба — она баба ревнивая — не даст на два фронта нормально жить и даже существовать. Или с ней, или от нее. Конечно, тогда он принял правильное решение, но не подготовил для себя никаких путей отхода и где себя применить на гражданке — тоже. В городе они жили не богато, но и не бедно, на подсосе. Когда заболела Аннушка, в дело пошли все сбережения, золото, антиквар. Квартира обставлена была просто, но со вкусом. Квартира находилась не в новом доме Стрелецкого городка, это стала его последняя квартира, как «дембельская». Только обосновались, только в стране немного стали люди успокаиваться от жестоких бандитских разборок, растаскивания внаглую Государства, потихоньку стабилизировались цены, служить бы теперь да служить, но врачи вдруг после очередной диспансеризации вынесли отрицательный вердикт.

Зеленин тогда вспомнил несколько анекдотов или шуточных высказываний:

«Что такое демократия? Это — когда источником власти в любой стране является народ. Американский народ».

«Новости: — В России утверждена новая медаль, которой будут награждаться самые добросовестные чиновники. Медаль будет называться «За расхищение государственной собственности в особо малых размерах».

«Начальник подчиненному, уходящему в запас: «Не расстраивайтесь полковник, Вы также будете служить Родине, охраняя на рынке склад предпринимателя Мамедова».

Тогда решено было начать, в первую очередь, подправлять свое здоровье. И рванули они с Аннушкой в кисловодский военный санаторий. Это были незабываемые первые полторы недели отдыха, но затем вернулся оттуда Виктор с Анной, у которой врачи диагностировали рак шейки матки. Все планы пошли кувырком. Сначала страшная поселилась паника, потом мучения и обреченность, боль со всех сторон. Переезд в деревню по большому счету был и не нужен, но после первой операции было улучшение, замаячила надежда. По совету врача решили ближе к природе. Все делал Виктор, никакой работы не гнушаясь, а его Анна таяла на глазах. Его любимая и единственная женщина была смертельно больна. Кто виноват? Виноватых нет. «Виновен я!» — так воспитывали в то время. Такие люди испытывали странные брожения в своей душе, выросшие на традициях патриотизма к Родине. Развал СССР они восприняли, как личную трагедию, и в глубине своих мозгов считали не только виноватым правительство, но самих себя. И не могут до сих пор свыкнуться с тем, что появилась граница с Украиной, Белоруссией, Молдавией, с другими республиками. Военных ни во что не ставит нынешнее правительство, платят копейки, что такое 300 долларов, которые на весь месяц получает не кто-нибудь, а целый полковник. А? Всё везде в долларах — «баксах». Американские боевики и эротика на всех почти каналах ТВ. Фильмы новые, за исключением немногих, сплошной криминал, убийство, насилие, разборки. Часто в фильмах можно было явно понять: тем, кто против мафии, все равно крышка. Коррупция в верхах как плесень на белой корочке хлеба захватила все без остатка. Воры скупают, внаглую, землю, недвижимость, строят коттеджи, магазины, казино, клубы и так до бесконечности, везде гуляет и командует произвол. Народ сводит концы с концами. Копошится, выкручивается кто как может. Милиция не справляется, ей вообще не в протык — уголовники беспридельничают, мародеры убивают, воруют. Медицина нормально лечит тех, кто хорошо платит. Поступить за бабки можно в любой вуз, только плати. Армейские устои затрещали по всем швам. Раньше, не дай-то бог, командир полка построит себе гараж за казенные деньги. Сейчас это в порядке вещей. Тащилось все, что можно было утащить, это была какая-то эпидемия. А где еще были нормальные люди, с нормальными понятиями, то там же всегда появлялись стаи зависимых от бабок прапорщиков и офицеров, которые, как пираньи, съедали их понятия или самих их, а остатки выплевывали в лицо другим, чтобы остальным неповадно было жить не по их понятиям. Солдаты строили гаражи, коттеджи, дачи, работали на кирпичных заводах, пилили лес, а все добытое добро отправляли для «вожаков», сидящих в штабах, в кадрах, тылах полковникам, генералам не забывая под эту марку и о себе. А те их покрывали, награждали и выдвигали. Таким образом, омолаживалась, изменялась и реформировалась наша армейская система. Дисциплина падала на глазах. А тут, еще не успев отойти от Афганистана, не прошло и пяти лет, в декабре 1994 года началась война в Чечне. Снова «Черный тюльпан», снова горе, снова беда. Решение стрелять-то приняли, а подготовки серьезной не было. Поначалу такая была неразбериха, что стыдно вспоминать. Складывалось впечатление, что войсками всерьез никто не командовал, до мелочей, до всех предполагаемых неожиданных ситуаций штабы не добирались. Операции, начиная с ввода в Чечню, заблаговременно не прорабатывались по всем канонам военной науки и стратегии. Правда, надо отдать должное Внутренним войскам МВД, на первых порах они несли значительно меньшие потери, так как имели огромный опыт боевых действий в горячих точках СНГ и с задачами в целом по вводу войск они справились.

С девяностых годов у Зеленина уже складывалось не оптимистическое настроение на службу. А в комплексе с тяжелой болезнью жены нервы сдали совсем, сломали дух боевого офицера, и как только врачи вынесли ему «ограниченно годен», то он и не пытался сопротивляться. Сегодня из-за всей этой неразберихи и трагедии Зеленин вновь стоит у черты жизни и смерти. Судьба Егора замерла перед одиноким Зелениным в томительном ожидании. Вся надежда на Цветкова, Уварова, Кудрина, на таких, как спецназ «Русь», на самого Егора и его взводного. Надо вытащить сына с войны, из плена. Вот только живым или мертвым? Сдаваться нельзя! Он не имеет права в один год, потерять любимую жену и, не дай-то Бог, еще и сына. «Эх, все не так, как надо. Все не так, ребята!» — так пел Владимир Высоцкий в своей песне.

Глава 9

Владимир Цветков. Марина.

Марина после выхода из квартиры, от греха подальше, распрощалась с Николаем и пошла побродить по аллее вдоль училищного забора. У нее после такого стресса было время повспоминать и подумать, что же делать дальше.

Марина, в целом, очень переживала за мужа, когда попросту его ни за что сослали в ЗабВО, и в то же время была рада на какое-то время с ним расстаться. Беременность, рождение дочери — это серьезный период в ее жизни, но она понимала, чтобы дальше жить хорошо, у мужа должна быть хорошая карьера и, желательно, без переездов. Ее не прельщала заграница, поэтому она все сделала, чтобы ее мужа никто не трогал. Но тогда тот московский генерал, который разбирался с ЧП, оказался настолько влиятелен на начальника училища, что удержать или, вернее, изменить решение не представлялось возможным. Приказ был составлен так быстро и круто, что все хлопоты потом оказались тщетными.

— Ты не можешь за себя постоять! — кричала она тогда на Владимира. — Ты развалил семью. Я не поеду в твое срамное Забайкалье.

— Но ты ведь знала, за кого выходишь замуж, — пытался успокоить ее Владимир.

— Знала. Думала, за сильного, умного. А получилось, за сахалинца-гиляка, или как там у вас коренных жителей зовут. Колхоз, одним словом.

— Да что ты понимаешь в Сахалине?

— Понимаю! Понимаю, где находится туалет на улице с кучей червей. Эта вонь у бани, от крольчатников. Эта твоя мать, которая только и мечтает, чтобы мы расстались. Видите ли, я ему не пара.

— Марина, ты не права. Мама не это имела в виду, но даже если так, то неужели нельзя об этом не вспоминать. Они с отцом тебе две с половиной тысячи в подарок давали на норковую шубу, это все их сбережения. А ты о них так плохо…

— Да твой отец, алкаш, все молчком, никакой тебе помощи, всю жизнь свою только на мотоцикле и ездит да на службе штаны протирает.

— Да как ты смеешь трогать моего Батю? Батя воевал, он контужен, имеет тяжелое ранение.

— Вот-вот, контуженный. Вся твоя родня контуженная.

Марина вспоминала эту перепалку, прошедшую перед отъездом Владимира, а сама понимала: в случившемся сегодня виновата она. Еще два месяца она держалась, жила с родителями, нашла себе работу недалеко от дома под крылышком у мамы, а потом рванула на осенний офицерский бал в училище, и там-то она увидела того, о котором не раз отзывался с восхищением сам ее муж Владимир. Конечно, сегодня у нее к Красносельцеву уже остыли чувства. Зато у него с каждой встречей они накалялись все больше и больше. Все зашло далеко. И вот он, финал: нежданно-негаданно нарисовался муженек. Дело-то в том, что Марина не любила ни того, ни другого. Нет, она когда-то «летала» и с Владимиром после их знакомства первые два месяца. Она месяц задыхалась от секса с Николаем, но всегда приходило к ней чувство не то чтобы разочарования, а какого-то охлаждения, и желание остаться быстрей одной или уйти к подруге после всех постельных утех. Она любила только себя и свою дочь. Даже к родителям она относилась не очень-то ласково, за редким исключением, когда ей от них было что-то сильно надо. Порой даже устраивала скандалы, а за что? Всегда что-то, да находилось. Бзыкнуть на то или на другое — это пара пустяков. Надуть губы, пустить слезу. А, главное, никого не жалеть. Пусть крутятся. Обязаны. «А мужика чем больше грузишь, тем будет лучше», — размышляла Марина, понимая, что издевается. Но что поделаешь, коль такая у нее тактика выживания, такой характер, такое воспитание. А если посмотреть на это со стороны, не за того она вышла замуж, ей бы за генерала сразу да «Волгу» к подъезду с адъютантом, но дело в том, что у генералов свои генеральши.

Надо было в сложившейся обстановке срочно принимать решение. Советоваться не с кем. Николай уже подал заявление на развод, за что имел строгий выговор по партийной линии, где его предупредили и потребовали прекращения развала молодой семьи. Тогда он на парткомиссии всем сказал:

— Я люблю Марину, и она любит меня. Я что, должен был с ней, прежде чем лечь в постель, спросить у всех вас разрешения?

Вот за это ему и вкатили строгача. Да еще и наказали завязать встречаться с Мариной и обязали попросить жену забрать заявление из парткома о его недостойном поведении.

Все эти нюансы семейного разлада Красносельцева Марина знала и, конечно же, она знала, кто всему этому виновник. Это она затащила после бала в свою квартиру этого красавчика Николая. Это она внушила себе, что он неотразим, хотя понимала, что по многим показателям Владимир был лучше, а главное, он был отцом ее дочери. Но Красносельцев был у всех на устах, положительным героем, особенно для женского пола. Женщины влюблялись в Николая, но он ни с кем не встречался. Марине надо было просто быть выше других, и она смогла понравиться сразу. Она утерла всем нос. Вот это у нее с детства было — быть лучше других, независимо от выбора средств. Она разбила семью, влюбила в себя человека, засветилась перед мужем и, значит, об этом скоро узнают все. И она принимает решение. Снова всех перехитрить, а, значит, все поставить по местам, как было до офицерского бала. Красносельцев сильный, он переживет и уйдет к жене из своей общаги. Коммунисты только обрадуются вместе с командованием, что так повлияли на своего собрата по партии. Владимир не может отрубить все концы, он карьерист, а главное — любит ее. А все остальное — шелуха. А у Марины насчет стыда комплекса не было. Какой там стыд! Вон заместитель начальника политотдела училища второй раз женат и с другими, говорят, еще путается, и ничего.

Короче, она срочно идет к Владимиру просить прощения, пообещает приехать в Забайкалье. Даже для большей правды пустит слезу.

Владимир был пьян. Он лежал на диване, не раздевшись, в обуви и не сразу понял, кто пытается поднять его голову и подсунуть подушку. Да, это была Марина. Эта женщина, которую он еще любил и ревновал, эта женщина, которая ему изменяла, вдруг снова была рядом.

Она поцеловала его в губы и прошептала:

— Пожалуйста, прости меня. Так получилось. Я люблю только тебя!

Владимир все чувствовал и все слышал. Его «хозяйство» начало без всякого приказа напрягаться, и руки сами схватили Марину и притянули к себе, а потом стали снимать с нее все, что им попадалось. А она раздевала его, а он ее. Хмель проходил, как утренний туман от набежавшего морского ветерка. Он входил в нее с такой страстью, как будто имел женщину в первый раз. Она тоже вся тряслась, хотя еще часов восемь назад извивалась от тугих вхождений Николая. Видимо, сыграл свое дело нервный стресс или что-то еще, но им было хорошо, они мирились.

Марина на время приезда Владимира исчезла из поля зрения Николая, который усиленно пытался ее найти. Она дала слово Владимиру, что через месяц приедет к нему в Борзю с дочерью.

Да, слово она свое сдержала, и в начале июля командир полка подполковник Дронов выделил свой «уазик» Владимиру Цветкову для встречи жены и дочери командира разведывательной роты. По приезду Цветкова из Омска зампотылу полка выделил прапорщика и с ним четырех человек мастеров для ремонта квартиры капитана. А так как Дронов распорядился об этом на совещании, то значит, ремонт надо сделать на совесть. Вскоре квартира, сверкая свежей краской, новыми обоями и цветами в трехлитровых банках в каждой комнате, встречала новую хозяйку и их дочь Татьяну.

Марине все это понравилось, а вечером у них был накрыт стол с барского плеча зампотыла, за которым присутствовали избранные, а это командир полка, все его замы, начальники разведки полка и дивизии и, конечно, закадычный друг Цветкова Грок. Все с женами, кроме старлея Грока.

Да! Его Марина была лучше всех! Тут-то он еще раз похвалил себя за то, что там, в военном городке Черемушки не наломал дров. Ради этого вечера и оказанного доверия его семье собрались такие люди. Люди, от которых в дальнейшем зависела его судьба, его карьера. Стоило все простить, стоило жить и служить. Владимир почувствовал новый прилив сил и энергии.

Первые месяца два все шло хорошо. Марине даже было интересно, но потом она стала пилить мужа за его поздний приход из роты. За то, что он мало оказывал внимания жене и дочери. Они снова начинали упрекать в чем-то друг друга. Страсти к третьему месяцу накалились так, что под предлогом наступающих осенних дней и в дальнейшем забайкальских холодов, а также последней простуды дочери Марина «вечерней лошадью», то есть поездом «Забайкальск-Чита», а из Читы самолетом убыла в Омск, якобы на лечение ребенка.

Через неделю подполковник Дронов объявил на совещании о том, что по семейным обстоятельствам убывает в краткосрочный отпуск, оставив за себя начальника штаба. Сам улетел в Омск.

Неделю Марина и он не выходили днями из гостиницы «Омск». Марина знала о том, что Дронов не бросит ее мужа на произвол, и его, то есть Дронова, тайные ухаживания приняла, а чтобы каким-то образом удрать от Цветкова, до отъезда накручивала мужа, а сама спокойненько укатила на встречу со своим новым любовником в Омск. (Ничего этого в то время Цветков не знал и не допускал такого предательства, ни со стороны жены, обещавшей ему любовь и преданность, и тем более со стороны своего командира.)

Расстроенный отъездом жены Владимир, чтобы как-то отвлечься, еще рьяней взялся за службу, объявив сам себе казарменное положение, пока не приехал счастливый комполка Дронов, кстати, подаривший за это время его жене серьги с бриллиантами. Поселил себя Владимир в казарме, поставив кровать в своем кабинете командира разведывательной роты. А объяснял он перед взводными и старшими начальниками свое поведение просто:

— Надо быть ближе к солдату, надо навести уставной порядок в роте, а потом расслабляться.

Дронов понимал, что сложно смотреть в глаза человеку, который его когда-то выручил, который добросовестно служил у него в полку, а он, как предатель, спит с его женой и не просто с женой, а с классной женщиной, неутомимой труженицей в постели и такой красавицей. Хоть он себя и ругал за это, но вновь и вновь думал, как бы поскорей встретиться с Мариной. Он мечтал о возможности вновь увидеться с этой женщиной.

Через две недели после осенней проверки Цветков идет на повышение, заместителем начальника разведки дивизии, а это майорская должность, это трамплин в академию. И Дронову стало полегче, Цветков вышел из его подчинения. Он со своей потерянной совестью оставался в своей семье, и на предложение Марины бросить жену и сойтись с ней, он не согласился, ссылаясь на контракт службы в округе. А она после этого разговора больше и не настаивала, так как и Дронова, тоже особенно и не любила.

Марина приезжала и уезжала еще два раза. Владимир с этим стал свыкаться и даже был рад, когда она уезжала. Наступала тишина в квартире, да такая нужная после всех этих никчемных наездов:

— Язык твой — враг твой, — говорил он Марине и страдал от этого сам. Сколько раз после серьезных стычек он пытался уйти и вернуться уже за разводом. Но стоило Марине заулыбаться, а еще и поласкаться, он сразу все прощал. «Да когда же это все кончится?» — думал он, и снова на ночь мир. Хорошее настроение способствовало службе.

Дочка Танечка, как уехала после первого приезда, так и ни разу ее с собой Марина не привозила. Комдив в ноябре месяце подписал рапорт Цветкова о зачислении его кандидатом в Академию имени Фрунзе.

Цветков начал потихоньку готовиться к поступлению в Академию.

Глава 10

Артем Шмелев. Дед и отец.

Когда Артему позвонила Людмила и сообщила о возвращении Виктора Зеленина из Чечни, то Артем, наконец, успокоился. Не случайно в его душе поселилась вторая тревога, как только Людмила рассказала ему о том, что связь она держит с Зелениным через какого-то Кузьмича. Ну, слава Богу, мой друг жив!

И опять Артем стал вспоминать другого Виктора, своего отца, и с ним еще одного Виктора — деда своего.

Виктор Шмелев смотрел на воду, на серебряные блики и думал: «Как далеко еще до встречи с Настей, до 16 часов он умрет от нетерпения увидеть ее, ту, которая появилась в его жизни так неожиданно и так притянула своей чистотой и добрейшей улыбкой».

А в ста сорока одном километре на север вдоль западного побережья острова, в поселке Мгачи, проживает его первая любовь Люба Хлебникова, которая, как только Виктор уехал в Александровскую ремеслуху, стала крутить роман с местным погранцом. Она захомутала его так, что тот не поехал домой после окончания службы на материк к родителям, а остался на Сахалине, где родилась у них двойня, мальчик и девочка. Предательство Любки Виктор переживал мучительно, но благо, преподаватель по двигателям раскусил его хандру и увлек его в мир музыки, приведя однажды его к себе домой. После ужина и разговоров Игорь Исаакович Сомин — так звали преподавателя — играл на семиструнной гитаре и пел такие песни, которых Виктор никогда раньше не слышал, но они так затронули его душу, и особенно звуки гитарных струн, что, когда он возвращался в общагу, понял, что есть вещи посильней тяги к Любке.

Давно он не был в родных краях шахтерского поселка Мгачи, где родился и вырос. Это севернее на тридцать шесть километров от Александровски. Он вспомнил, как с шестого на 7 ноября 1937 года забрали его отца. С вечера у него разболелись зубы. Хоть ему было всего девять лет, но эту ночь он запомнил навсегда. Отец пришивал подошвы на новые валенки. Отец — Виктор Игнатьевич — был немногословен, много читал, разбирался в политике, с двадцатого года в рядах КПСС. С матерью они жили очень дружно, он всегда ласково называл ее Аннушка. В шахте в забое Виктор Игнатьевич не работал. Сначала он был конюхом, потом — начальником конюшни, а коней было много, их готовили к работе, поили, кормили, чистили, опускали в шахту для коногонов таскать тележки с углем. А потом отца избрали заместителем секретаря парткома и дали должность завхоза. Он был очень горд, что его заметили. Был отец, как рассказывала мать, очень честен и ответственен. Говорил частенько так:

— Люди — это большая забота, Аннушка. Ты к ним с душой, и они тебе ответят тем же.

Однако донос на него все-таки нашлось, кому написать.

Отец много читал, изучил главные труды Ленина и Маркса. Знал про все Съезды ВКПБ и о чем на них говорилось. Учил первым сына Витьку и его старшую сестру Веру читать и писать еще до школы.

Около десяти часов вечера сильно залаяла собака. Отец вышел и встретил троих человек в военной форме, двое в солдатских шинелях были, а один в черном тулупе и с офицерской сумкой. Солдаты шли с винтовками за плечами. А так как Витька маялся зубами, то всю эту картину обыска в квартире и увода отца он слышал и видел. Конечно, тогда он больше думал о том, как бы уснуть, чтоб не чувствовать больной зуб.

Солдаты перевернули в доме все вверх дном. Перелистали все книжки, лазали в погреб, кладовку, на чердак. Набрали в мешок письма, газеты, какие-то листки, тетрадки. Закончили рыться за полночь. Потом лейтенант дал команду собираться и — на выход.

Когда отец оделся, то сказал:

— Аннушка, я ни в чем не виноват, я чист перед партией и народом, я скоро вернусь. Это недоразумение.

Мать все-таки причитала, и просила, и умоляла лейтенанта не забирать мужа, мол, утром он сам придет и разберетесь с ним, что да к чему.

Но его забрали в ноль часов двадцать минут 7 ноября 1937 года.

Знал бы тогда Витька, что когда он притворился спящим и его поцеловал перед уходом отец в последний раз, то рванулся б ему на шею, обнял бы его и, может быть, что-то и изменилось. Но, увы, ничего не изменилось и по сей день. Отец канул, как в воду. Только в местной газете, через десять дней, он прочитал, вернее, ему в школе сунули пацаны газету, где в правом верхнем углу на второй страничке была фотография отца и еще трех дяденек и заголовок: «Враги народа». Отец обвинялся в сговоре с мировым капитализмом, пособничестве врагам трудового народа. Арестован за контрреволюционную агитацию.

Виктор усмехнулся про себя и подумал: «Нет, не мог мой отец быть плохим человеком. Мама говорила, что это сосед Травин, на него донос написал. Но никто доказать этого не мог, сколько бы она ни ходила в правление, ничего ей в течение десяти дней не говорили. А потом появилась местная газета. Они обвинялись, а какая мера наказания — не говорилось.

Виктор глубоко вздохнул и достал папиросу, не сразу зажег спичку и снова вспоминал свое, уже теперь безотцовское, детство. Как тяжело было заканчивать в тот тридцать седьмой год школу. Учеба не шла, да и учителя, как сговорились, смотрели косо. Да и он сам как будто стал старше за эти полгода. А в следующий класс осенью его еле-еле притащила сестра, которая, не смотря ни на что, училась хорошо да матери во всем помогала. Благодаря ей он все-таки закончил семилетку. Аж до прошлого 1947 года, десять лет, мать все ждала отца. Как только с материка приходили катера, а она умудрялась об этом узнавать, всегда бежала на пристань и встречала прибывших. Возвращались фронтовики, много было калеченых, инвалидов. Возвращались после победы, бывало, и те, кто прошел через лагеря ГУЛАГа и тюрьмы, те, кого забрали в 37-м и в 38-м годах. И она ждала, ждала до сорок седьмого года. От тяжелой работы в шахте в годы войны простудила ноги, заработала ревматизм.

В 1943 году встретила в Александровске своего старого знакомого детства и юности Николая Козыриса, с которым, как было решено их родителями на Рождественке, где они тогда проживали, планировалась свадьба. Но вмешался тогда в их дружбу влюбленный в Анну Дербеневу Виктор Игнатьевич Шмелев и, как шмель, налетев на церковь, увез ее тогда из-под венца. А Анна этому была только рада и счастлива, любила-то она Виктора, а не Николая. Но это длинная и другая история. Видно, как говорила мать, хоть и женат был Козырис на другой, а как только по ранению пришел в конце сорок второго с фронта, все не забывал Анну и встрече очень был рад. Даже сказал: «Анна, я разведусь, если ты скажешь «да», и женюсь на тебе». Но мать сказала: «Нет, я буду ждать Виктора, он вернется!».

После той встречи с Козырисом они с матерью все-таки стали поддерживать связь. Позже Козырис помог Виктору поступить в ремесленное училище в Александровске, которое он закончил с отличием в сорок шестом году, а в первую же свою навигацию стал ходить в море мотористом на рыболовецких судах. В шестнадцать лет Виктор начал свою самостоятельную трудовую деятельность. Начинал с дрифтеров, где были установлены одноцилиндровые двигатели, потом буксирный катер, дальше МРС (малый рыболовецкий сейнер), а теперь он мотористом на знаменитой рыболовецкой шхуне «Ольга». Молодой капитан шхуны Валентин Иванович Аксененко уважал его за трудолюбие, честность, безотказность в любой другой работе. Когда вытаскивали невод, Виктор не сидел в машинном отделении, а часто помогал команде на палубе. Команда любила его еще и за то, что играл он на гитаре и пел, а как развернет меха гармошки, так душа разворачивалась и сворачивалась.

А Витька помнит, как его отсылали на лодке подальше от катера, когда он учился играть. Но слух-то у него хоть куда. Пойдет в клуб зимой, посмотрит какой-нибудь фильм, а раньше в фильмах всегда хорошие песни были. Придет домой, возьмет гармонь и через полчаса: «Нате вам наше с кисточкой!» — почти один в один и изобразит мелодию. Слух — это великое дело. А ему Богом он был дан. Хоть в Бога мало уже кто верил, но и в партию Виктор не верил. Какая это партия, коль своих забирает, и привет. А он рос без отца. А ей, этой партии, плевать, как они с матерью и сестренкой одни выживали.

Зарабатывал Витя Шмелев хорошо в навигацию, хуже зимой. Делился деньгами с матерью. Правда, живет он последнее время в общежитии моряков в порту.

Мать все-таки вышла замуж за Козыриса, и он забрал ее в Александровск. Вера, его сестра жила пока в Мгачах. Виктор, как приехал первый раз к Козырису, так и обомлел, увидев его детей, а их было трое, и все погодки. Старшему Николаю было пять лет, Владимиру четыре и девочке Ольге три годика. Понял тогда Виктор, что мама влезла в такую семейную кабалу, что ему уже было не до шуток. Хватит ли у нее здоровья поднять детей и воспитать их? Ведь ей уже за сорок. Но отговаривать не пытался. Ему было очень ее жалко и за ее одиночество, и за то, что будет с ней, с тремя детьми. Дело в том, что жена Николая Козыриса после рождения третьего ребенка умерла, и Козырис остался один. Он долго уговаривал Анну и уговорил. А любит он ее сильно — это сразу бросалось в глаза при их общении.

Мама, мама, как же тебе нелегко с тремя чужими детьми! Только-только своих двоих на ноги поставила, и опять все сначала. «Ох, и герой ты у меня, мама!» — с теплотой о самом любимом человеке подумал Виктор и вспомнил о военных карточках, о воровстве угля с пацанами, о первой детской любви, о драках, где шла улица на улицу, о своем ватажничестве среди пацанов, ночные рыбалки и самое приятное воспоминание — это выпас лошадей в ночном.

Витя посмотрел на часы: — еще только девять утра. Как же еще долго ждать! Анастасия так задела его сердце, так всколыхнула его всего, как штормовая волна корабль, и несет теперь в сладкую пену чего-то необъяснимого и прекрасного. Ее улыбка, умные добрые глаза. А ее простота говорить и уметь слушать. Нет, такой он еще не встречал. И он боялся срыва встречи, боялся ее потерять.

Но ничего тогда не помешало им встретиться и зайти после прогулки к Коноваловым в дом. Мама Насти, Федосья Прокопьевна, встретила очень приветливо и пригласила отведать морячка свеженьких пирожков с молочком. А вот позже, когда Виктор благодарил хозяйку за вкусные пирожки и молоко, в хату вошел отец Анастасии, Иван Анисимович, и был он слегка пьян.

Встретил Иван морячка не очень приветливо. Он видел ночью прошлой, как Настю провожал флотский парень. А утром высказался Анастасии:

— Ты бы, Настя, с моряками не якшалась, а то поматросит и бросит. Ненадежный они народ. Летом в море завсегда, а зимой что с них взять? Вот и выглядывай в окно, жди его. А зимой, на какой попало работе, подрабатывают да водку хлещут. Я, дочка, супротив морячков. А что, прокурор уехал куда, что ли?

— Уехал к матери на материк.

— Вернется, что скажешь? Да ты не скажешь, народ настучит. Вон Авдеевна, мне сегодня раным-рано уже каркнула: «Анастасия что, нового ухажера нашла?». Я ее, конечно, послал далеко. Но ведь на каждый роток не накинешь платок. Конечно, тебе решать, но в дом его пока не води. Поняла?

— Да что уж тут не понять, папа. Ты вот лучше скажи, может так быть? Вчера встретила, а будто всю жизнь его знала. Знаешь, какой он смелый, вчера на танцах нашим поселковым так наподдавал. За дело, конечно.

— Не за дело, наверно, из-за девок, — сказал отец.

— Может быть. Но, а вот встречалась я почти два месяца с Валентином-прокурором, и не екнуло ничего ни при встречах, ни при расставаниях, — и Анастасия сделала паузу, внимательно всматриваясь в лицо отца, и добавила: — Так-то можно или нет?

— Что заладила, можно, не можно. Можно все, лишь бы по-хорошему. А то, что запал, то это серьезно. Я вон Феньку, твою мать, как первый раз на покосе увидел, так и все. Всех баб забыл. Короче, мне в подоле, смотри, не принеси, а то этими же руками зашибу тебя.

— Сама разберусь, не маленькая, — сказала Анастасия, давая этим понять, что нравоучения закончены.

Но после прихода хозяина на столе появилась бутылка водки, грибочки, огурчики и рыбка. Виктор выпил с Иваном Анисимовичем за знакомство, а от второй категорически отказался. Будто почувствовал, что так надо. Иван Анисимович повозмущался немного, сам же выпил еще рюмку водки и, откланявшись, ушел в спальню.

Анастасия и Виктор снова гуляли, но только до 21.30, так как в десять вечера Виктор должен был быть на шхуне. Они болтали ни о чем и обо всем. А, когда расставались снова у моста, Виктор сжал ее ладони в своих и горячо прошептал:

— Настя, я не хочу уходить, мне так с тобой хорошо.

— И мне, — ответила она.

— Ты будешь меня ждать?

— Буду. А вы надолго уходите?

— Кажется, на неделю, — сказал Виктор и поцеловал ее руку.

Они встретились ровно через неделю, потом он бегал к ней на свидания почти через день, а в начале августа их бросили на сайру под Агнево, где базировалась плавбаза. Они ловили сайру и сдавали ее тут же на плавбазу.

Виктор работал с огоньком, без устали. Он верил, что его ждут. Он каждый день просил Всевышнего, чтобы их снова перебросили в Широкую Падь.

Прошло двадцать дней. Шхуна шла к Широкопадьевскому, пирсу на швартовку. Радости в груди у Виктора не хватало места. Он пел. И как только причалили, зашел в рубку к капитану и попросил увольнение на берег. Тот отпустил без лишних нравоучений.

Юрий же на берег не спешил. Дело в том, что в Агнево, когда они пережидали двухдневный шторм, он успел завести с официанткой из столовой новый роман. Его трудно было понять. Но к Ане он не спешил, это точно.

В доме Коноваловых Виктор никого не застал и решил пройтись до магазина и заглянуть на местный базарчик. Вот тут-то и случилось то, что приходит всегда, когда очень радуешься. Когда «летаешь» в облаках, то обязательно споткнешься на ровном месте или кто-то от зависти подрежет крылышки.

Аня, подруга Юры, выходила из сельмага, и Виктор ее сам бы никогда не остановил, так как видел ее всего-то раза три. Да и было в ней что-то неискреннее, и это, наверно, настораживало, но зато она сразу его окликнула и подошла.

— Привет, Витек!

— Привет, Анна!

— А ты чего без друга сегодня?

Виктор не был готов к ответу. Он знал, что Юра до поселка Агнево постоянно бегал к Анне и говорил, что они зимой или даже осенью поженятся. А тут он на берег не рванул.

— Да он, Аня, на вахте сегодня, — соврал Виктор. — А ты не подскажешь, где найти Анастасию?

Прежде чем ответить, Анна расспросила его, где они рыбачили, где швартовались. И вдруг прямо так и спросила:

— А что, Юра себе другую любовь завел?

— С чего ты взяла?

— А с того, что ты смог две весточки Насте передать, а вот он — ни одной, — говорила она, чуть не плача.

— Да он пытался, видел я, как он писал тебе письмо. Только в ваши края не получилось передать, — опять врал Виктор, прикрывая зачем-то своего друга.

— Так, где же мне все-таки найти Анастасию? — спросил он.

Анна насупилась, посмотрела по сторонам, загадочно поманила его за собой, и они присели на покосившуюся скамейку.

— Ты бы, Витя, не искал ее. Они на покосе стога перебирают. Ты хороший парень, а она тебя недостойна.

— Как? — вырвалось у Виктора.

— А вот так, она с прокурором встречается и уже давно.

— Как давно? — задыхаясь, молвил он.

— Как? Как я встречалась с Юрой, — она вдруг заплакала, махнула рукой и ушла.

Шторм и молнии вселились в моряка. Казалось, земля плывет под ногами. Виктор развернулся и быстро пошел обратно. Он шел, не зная, куда и зачем, но, оказалось, идет снова к дому Насти.

В голове стучало: «Как я встречалась с Юрой». Значит, спала. «Вот гадина», — совсем непроизвольно сказал он вслух и стал оглядываться по сторонам.

Справа сидела на скамье пожилая женщина. Это была Авдеевна.

— Ты чего это, сынок, ругаешься, — сказала она с укоризной.

— Извините, Галина Авдеевна. А Вы не скажете, где сейчас Коноваловы?

— Да тебе, чай, Настя нужна?

— Да, нужна, очень нужна.

— А, ты сынок, зайди ко мне, чайку попей, глядишь, и они с покоса придут.

Виктор был у Авдеевны около часа. Она угостила его самогонкой и угостила ею щедро, а когда он вышел из калитки и закурил, то тут и услышал то, что слышать не желал. Старуха так заговорчески прошептала:

— Зря ты, сынок, пороги обиваешь. Настя-то за прокурора замуж собралась.

Ничего не ответил ей Виктор. После второй затяжки голова пошла кругом, и он, шатаясь, пошел на мост к дому Анастасии.

Полкан, учуяв запах спиртного, выскочил из будки и злобно зарычал. Виктор попытался пройти к двери, но не смог. Собака схватила его за правую брючину, отутюженных клёш и вырвала клок, пытаясь укусить снова. Виктор пришел в ярость. Он схватил лежавшую у крыльца палку и, когда пытался ударить пса, завалился на бок и палкой разбил стекло в окне. Пес испуганно заскочил в будку и злобно скалился и гавкал из неё.

Виктор, пошатываясь, выходя из калитки, услышал:

— Эй, моряк, ты что хулиганишь?

— Да пошел ты… — сказал Виктор и направился к мосту.

Мужик, а это был сосед Кузачев, не унимался и, остановив пьяного морячка, схватил его за грудки. А был он на голову выше Виктора. Виктор среагировал быстро, хоть и был пьян, и левой рукой врезал наотмашь по лицу Кузачева, который тут же свалился наземь, от неожиданности больше и испуга, чем от силы удара. Сзади закричала, запричитала какая-то женщина:

— Ой, убивают, ой, сволочь, убивает!

Виктор шагал по мосту и ускорял этот неуверенный шаг все быстрее и быстрее: «Что я наделал? Что я наделал?» — стучало эхом в его голове. Ему казалось, он бежит от чего-то непоправимого, от какого-то ужасного горя. До этого самое большое горе было всегда при нем, это безотцовщина, а это что-то еще сильней, еще мучительней гнало его на шхуну, туда, где свои рыбаки, туда, где его любят и уважают. А тут одни предатели. На танцах бьют, собаки кусают, мужики нападают, любимая девушка изменяет. «Изменила, не дождалась», — занозой сидело на языке.

На его счастье — так считал наутро Виктор — шхуна вышла в море и пошла на юг к поселку Пилево. Он так и не мог четко вспомнить, как и за что ударил мужика. Точно помнил, что кусал его Полкан, что разбилось стекло, а, как и чем — не помнил.

От всего этого было противно, стыдно и страшно обидно. Да, теперь ему назад хода нет. Прощай, Настя. Тут злись, не злись на себя, на девушку, а надо работать. «Море не любит слюнтяев и не прощает ошибки», — так всегда повторял капитан.

Виктор стоял у дизеля, смотрел на приборы, и шум его работы все больше напоминал ему, что скоро в Армию. Скоро в Армию. Быстрей бы забрали, естественно, на военный флот. Вот именно, а это 4 года. А я еще хочу, чтоб меня любили и ждали. И он поймал себя на мысли, что все пройдет, пройдет, как с Любкой. Уляжется! И хорошо, что они идут на Пилево.

Но, несмотря на свое хулиганство у дома Коноваловых, на ту досаду, что Анастасия спит с другим, он чувствовал какую-то скрытую тайну всего свершившегося за два последних месяца.

— Не могла она так раздвоиться, — думал он. — Не тот она человек. И, расставаясь, обещала ждать. Нет, как только вернемся, сразу надо встретиться и поговорить.

У Пилево ловили два дня рыбу, потом ушли еще южнее. А когда Виктор узнал, что шхуна идет на Широкую Падь, было это уже в начале сентября, то разволновался страшно. Все это время он не забывал об Анастасии.

В Широкую заходили только на дозаправку. Капитан разрешил сходить домой только семейным, остальные готовились к дальнему походу на север.

Юрка знал все, что случилось с Виктором. Время поговорить было, он, зная, что Виктор не пойдет отпрашиваться у капитана на берег, подошел к капитану сам. Капитан Аксененко вызвал Шмелева и дал всего один час. Виктор не шел, он бежал по поселку к мосту. Подойдя к калитке, осмотрелся. Полкан нехотя выбрался из будки и начал лаять.

— Ну, успокойся, Полкан, успокойся, — говорил ему Виктор. — Хороший песик, хороший. И клок хороший вырвал прошлый раз из моих брюк.

Собака как бы остудила своим лаем его напор повидаться с Анастасией. Ему стало неловко, но он, глянув на часы, заложил два пальца на язык и несколько раз звонко свистнул.

— Ну, все. Если сейчас никто не выйдет, значит, уйду, — решил он.

В это время дверь веранды распахнулась, и появился на крыльце Иван Анисимович.

— Ты чего опять шумишь, моряк? — угрожающе проговорил он.

— Мне нужна Анастасия, — резко ответил Виктор.

— А я вот сейчас возьму курковку и пальну тебе по яйцам. Ты чего это окна в доме бьешь, соседа обидел, который донос на тебя в прокуратуру состряпал. Вали, пока тебя не повязали.

— Я уйду, но мне надо видеть вашу дочь.

— А я говорю, ее нет. Когда будет, не знаю. Хочешь увидеться — ищи ее сам.

— А где она может быть?

— Где, где, в звезде.

У Анисимовича на пять слов четыре были матерные, а это значит, что он был уже под шафе.

Не известно, чем бы закончилась их встреча, не появись на крыльце Федосья Прокопьевна, эта женщина — добрейшей души человек.

— Ты чего на парня набросился, окаянный, — говорила она мужу, а потом сказала, подойдя к калитке: — Ты уж, Витя, прости его, а если ты к Насте, то она у подружки Анны.

— Спасибо, — сказал Виктор и бегом побежал от этого дома. Перед уходом ничего не сказав его не очень-то приветливому хозяину.

Дом Анны был на другом берегу за мостом. Пробегая мимо дома Галины Авдеевны, Виктор споткнулся, но не упал, а еще быстрее рванулся вперед. Пусть смотрит! Пусть! У него нет времени на степенность и важность. У него всего осталось двадцать минут.

Благо, у Анны не было собаки, и он постучал в дверь. Вышла Анина мама, пожилая и очень хмурая и полная женщина. Анна в семье была четвертая и самая младшая, а родителям уже было далеко за пятьдесят. Они поздоровались.

— Я бы хотел видеть Анну, вернее, Анастасию, — сказал Виктор.

— Шел бы ты себе, морячок, на свой корабль, да передал своему другу Юре, который тут в любви распинался, жениться собирался, что поймают его братья Анины — ноги повыдергивают.

— Да что случилось? — спросил удивленно Виктор.

— А то, ты думаешь, шастать месяц по сеновалу — это просто. Весь поселок знает. Дочка наша забрюхатела, от этого твоего Юры. А Сеня, сын мой старший, с Агнево приезжал и рассказал, как этот кобель Юра с сучкой столовской там спутался. Он сначала-то не понял, где его раньше видел, потом вспомнил, как он при нем Анну провожал. Ну, скажи теперь, моряк, что делать. Где этот красавчик?

— На шхуне, — не думая, ляпнул Виктор и замолчал, опустив голову.

— Как же это так получается? — и она заплакала, а утерев слезы ладошкой, добавила: — Иди, моряк, не до вас сейчас девчонкам. А Анастасию твою я с прокурором видела. Замуж она собралась.

Виктор, ничего не сказав, как был с опущенной головой, так и побрел по улице к берегу.

— Эй, морячок, — что-то пыталась еще сказать мать Анны, но он ее уже не слышал.

Прибавив шаг, Виктор через десять минут был на шхуне. Известие о ребенке Юру привело в шок. Таким растерянным Виктор его еще не видел.

Артем так увлекся своими воспоминаниями об отце и деде, что забыл сходить за вечерним кефиром. Телевизор смотреть не хотелось. Он вскипятил воду в стакане, бросил туда пакетик с чаем и, помаленьку отпивая из стакана горячий напиток, снова стал вспоминать про отца. Он вышел в коридор и направился в курилку, достав на ходу свою резервную сигарету, присел на скамейку, прикурил от своей зажигалки и глубоко затянувшись, подумал: «Его величество случай! Сколько порой люди рассказывают такого, что поверить в это не возможно. Но, наверно, у каждого человека бывает нечто такое в жизни, где потом, осознав встречу, или пришедшую в последний момент помощь, или чудом спасшегося человека понимаешь, что все это кто-то указал или помог сверху и тогда начинаешь верить и в Бога, и в удачу. Не зря говорят, случайного ничего не бывает».

Артем вспоминал рассказы отца, каждый всегда имел свой вытекающий из этого смысл. Например, его ухаживания за Настей, в конечном счете, чуть-чуть не привели к трагедии. Никогда нельзя делать поспешных выводов после наговоров, надо всегда постараться переговорить с глазу на глаз. Это потом он усвоил на всю жизнь. Надо не уходить от горестного или плохого, а пробовать найти решение на положительный исход, пробовать разобраться, почему так получилось, в чем причина, а не бежать от всяких сплетен сломя голову, строя из себя обиженного и несчастного.

Наступила осень, пошла третья декада сентября. Шхуна «Ольга» шла с юга Сахалина на Судоверфь. Это восемнадцать километров севернее Широкой Пади. Капитан сказал, что захода в Широкую не будет. Виктор страшно расстроился. Он так надеялся найти Анастасию в поселке и услышать от нее все, что угодно, чтобы точно узнать окончательное ее решение. Вот только почему это желание у него появилось только сейчас, когда они проходили мимо Широкой? Виктор сильно переживал, что напился тогда, нахулиганил, а главное, что его снова предали. Можно было написать письмо, но какой писать обратный адрес, он не знал. Шхуна ходила вдоль всего Татарского пролива и за его пределы. А главное — он упрямился самому себе, и обида поначалу ела его поедом.

Виктор смотрел на сахалинские осенние сопки и любовался необыкновенной красотой. Столько краски всех ярких цветов в году можно увидеть только в это время. А по утрам уже давно на палубе иней лежит. Шхуна огибала огромную скалу островка «Коврижка», на котором гнездились чайки, гагары, нырки, морские утки и другая пернатая живность, а посередине в сторону открытого моря белел водопад, высотой метров под пятьдесят, не меньше. Проходя мимо него, всегда в воздухе чувствуешь запах сероводорода, запах тухлых яиц. И что интересно, откуда на острове, маленьком острове, столько воды течет с самого верху? Говорят, что это подземная вода с сероводородом пробивается под давлением из морских недр и, пройдя через весь островок, сбрасывается в море. В этих местах на камнях у подножья скалы любят греться на солнышке тюлени, нерпа. Через десять километров поселок Судоверфь.

На следующий день в Судоверфи заболел Юра, он простыл и получил правостороннее воспаление легкого. Шхуна готовилась уйти в Александровск, а уже оттуда вернуться в Широкую Падь, на зимовку и ремонт. Как правило, моряки широкопадьевские возвращались в поселок с севера затаренными ягодой, кетой и разными городскими гостинцами. Виктор был с Мгачи, но там он уже ничего не имел. Мать жила новой жизнью, а сеструха своей. И он договорился с капитаном вернуться с ними в Широкую Падь, капитан дал добро и обещал в Широкой помочь с жильем. Работу на зиму обеспечит в ремонтной мастерской. Надо будет перебрать двигатели. Да и вообще работы будет до весны полно. С одной стороны, Виктор будет рядом с Анастасией, а с другой стороны, если она с прокурором связала свою судьбу, то как? Но он уже получил добро от Аксененко и что тут думать.

До отхода шхуны оставалось два часа, и капитан разрешил Виктору сходить и попрощаться с Юрой в береговую рыбацкую больницу. Юрка не очень-то и хотел оставаться, но врачи запретили выписываться, так как пятно на легком уже разрослось больше пятака.

Юрка паниковал, остаться одному в поселке не хотелось, команда уходит без него в Александровск, хотя, по его рассказам, там его тоже не очень-то кто ждет.

— Да ладно тебе, Юра, переживать, — говорил Виктор, две недели поколют пенициллин, а там первым катером домой уйдешь. До закрытия навигации успеешь. Где планируешь работать зимой?

— Да я даже и не знаю, где бы поохотиться на соболя, лисицу, кабаргу. У меня есть навыки. Отец на севере промышлял и меня поднатаскал.

— Слушай, Юра, я хочу в Широкой заторчать на зиму. А когда я с Настиным отцом встречался, то он мне рассказывал, что вокруг Широкой соболя полно, только имей разрешение. Он еще хвастался, что прошлой зимой перевыполнил план, и ему премию дали в размере 300 рублей.

— А как же у тебя с Настей-то будет? Она с прокурором спуталась.

— Да ну и что, других в поселке девчонок не найдется, что ли?

— Вот бы и мне за зиму деньжат подзаработать.

— А ты в Широкую к Анне, она, как я понял, тебя любит. Да и ребенок у нее, выходит, от тебя будет. Братья ее на тебя зуб большой имели. Займешься соболем, а там снова на рыбу пойдем, а мне Аксененко обещал работу и жилье.

— Ты знаешь, Витя, я все-таки, наверно подлец, что прошлый раз не пошел с тобой на берег и не повидался с Аней, вообще-то я о ней часто думаю.

— Вот и я про то же, надо срочно написать ей письмо, и они примут тебя, вот увидишь, с распростертыми руками.

Друзья расстались. И тогда Виктор еще не знал, что скоро их дружба станет совсем другой.

Юра так и поступил, как советовал Виктор. Написал письмо в Широкую Падь, Анне. Через неделю получил ответ. Почта работала хорошо, море не штормило, и ходили каждый день катера. А еще через два дня у его кровати оказалась Анна со своим братом. И закрутилось все к свадьбе как по нотам. Юра после лечения съездил в Александровск, получил расчет, написал заявление, в котором обязался с первого апреля вернуться на шхуну в должности второго моториста и уехал в Широкую Падь.

В октябре, а точнее 14 октября в поселке Широкая Падь пели и плясали на свадьбе моряка.

За зиму Юра набил много зверя. Анины братья оказались нормальными мужиками, да и охотниками хорошими. В начале марта Анна родила дочь Дашу.

Виктора, капитан Аксененко в Широкую Падь не пустил, а оставил его на шестимесячные курсы механиков малых рыболовецких катеров в Александровске и выхлопотал, с большим трудом, место в портовской семейной общаге, где раньше когда-то и проживал Виктор. Аксененко готовил замену своему механику шхуны, который собирался к лету уехать на материк к родителям на родину вместе со всей своей семьей.

Анастасия была на свадьбе у Анны недолго. Сильно простудилась мама, и ее надо было лечить. Она попыталась поговорить с Юрой о Викторе, но тот считал ее предательницей и сказал, что Виктор учится на механика и приедет только к спуску шхуны на воду.

Настя поняла, что говорить он, с ней не очень-то настроен.

Анастасия последнее время, как они потеряли с Виктором друг друга, потеряла интерес ко всякой веселой жизни, замкнулась, похудела. Добилась от прокурора уничтожить заявление на Виктора Шмелева и попросила его оставить ее в покое по-хорошему, по-дружески разойтись, без обиды, так как она не хочет портить ему жизнь.

Прокурор к весне уехал в отпуск и, через месяц, в поселке появилась прокурорша, тихая такая женщина, лет тридцати, с ребенком в пять годиков.

У всех все сложилось нормально, только Анастасия была одинока и все-таки, вспоминая глаза Виктора, его горящие щеки, его губы и тепло его крепких рук, уходила в свою комнату, закрывала дверь и тихо-тихо плакала. Всем своим существом она понимала, что где-то разгадка молчания и нежелания Виктора каким-то образом общаться, находиться совсем рядом, но как все вернуть, она понять не могла.

Виктор же наоборот так окунулся в учебу, что вспоминал о Насте, когда оставался совсем один или когда видел чью-то любовь в кино или в жизни, глядя на счастливые пары молодых людей. Он мечтал вернуться в Широкую Падь в новой должности и обязательно встретиться с Настей. У него с каждым месяцем игра на подаренной гитаре была все лучше и лучше. Вот он приедет в Широкую да как врежет по струнам и споет про Кольку Снегирева или морской вальс! Вот тогда найдется и для него девушка. А пока только учеба и учеба, в группе Виктор был лучшим учеником, и к выпуску преподаватели ставили ему по всем предметам только отличные оценки.

Открылась навигация еще в апреле, и к майским праздникам в Агнево на шхуну «Ольга» с буксирного катера, пришедшего с Александроска, пересел для дальнейшей работы назначенный на должность механика Виктор Викторович Шмелев. Капитан Аксененко обнимал своего молодого механика, с которым потом они еще много пройдут морских дорог и много хлебнут нелегкой рыбацкой доли, но их дружба останется до последнего вздоха капитана такой чистой и преданной друг другу, что позавидовать мог бы даже не один фронтовик, сравнивая их дружбу с дружбой боевых друзей. Моряки умеют дружить!

Пятнадцатого мая шхуна причалила к Широкопаденскому рыбокомбинатовскому пирсу. Капитан шхуны Виктор Аксененко дал разрешение до утра выйти всем, кроме вахтенных, в увольнение. Виктор и еще трое морячков узнали, что в поселковом клубе будет в 20 часов какой-то новый кинофильм.

Четверо молодых, полных энергии и задора моряков шли вдоль высокого забора по тротуару к проходной рыбокомбината. Шмелев, почувствовав расслабленность правой ноги в ботинке, остановился и стал завязывать шнурок. Вдруг Виктор услышал по ту сторону забора женские голоса. Виктор, было, собрался догонять друзей, как в одном из этих голосов узнал голос Анастасии, да и второй голос ему показался знакомым, это, конечно же, была Анна. Сердце его забилось с такой силой, что он встал как вкопанный и продолжал вслушиваться в эти голоса.

— Ты, зараза, испортила мне всю жизнь, как ты могла такое наговорить? — говорила, почти срываясь на крик, Настя.

— Это неправда, Настя, я только сказала ему, что тебя домогается прокурор.

— А кто тебя просил? Кто сказал, что я за него замуж выхожу?

— Это не я. Это мама. Прости нас, Тася! — ноющим голосом запричитала Анна, а потом добавила: А ты что, не якшалась с прокурором, что ли?

Послышалась пощечина, видимо от Насти, потом завязалась драка с охами и криками, как дерутся только женщины.

Морячки, подходя к проходной, обнаружили отставание товарища и начали его поджидать. Виктор же не стал дожидаться смертоубийства у той стороны забора и в два приема перемахнул через этот не маленький забор на ту сторону, чем очень сильно напугал дерущихся женщин.

Да, для дерущихся это было что-то неожиданное и сверхестественное, когда из-за человека идет такая разборка, а он вдруг прилетает с той стороны забора.

— А ну прекратить войну! — громко скомандовал Виктор и, несмотря на вечерние сумерки, увидел удивленные и полные еще чего-то светящегося глаза Насти.

Воспользовавшись этим замешательством, страшно напуганная появлением Виктора Анна, не говоря ни слова, перепрыгнула через небольшую канаву вдоль тротуара и побежала по улице к пограничному мосту.

— Здравствуй, Анастасия! — сказал Виктор и протянул ей свою руку.

— Здравствуй, Виктор! — Настя положила свою ладонь в ладонь Виктора.

Все было понятно без слов. Все стало на свои места.

Так ведь не бывает, но когда отец рассказывал Артему со своей стороны, а мама со своей стороны, то оказывается: так бывает! Так было угодно Богу! Но тогда при советской власти мало кто в него верил. Но он, видимо, творил такие чудеса.

Чем все могло кончиться? А если б Виктор вышел с пирса парой минут позже, а Настя не разоткровенничалась с матерью, что до сих пор помнит моряка и любит его. А Федосья Прокопьевна — ее мама — не рассказала бы, как мать Анны, когда узнала, что Анка беременна от морячка, наговорила его другу про то, что Анастасия крутит любовь с прокурором. Такой наговор якобы носил защитный характер для Коноваловых. Залетит, мол, тоже от моряка, а он в море уйдет, и концы в воду. И услышав это от матери, побежала Настя искать свою лучшую подругу. И надо же было встретить ее именно там, где должен был пройти Виктор.

Вот такая любовь получилась у родителей Артема!

Через два года на свет появился Артем. У Артема есть старенькая фотография, на которой мама держит его, подняв на руках. Тогда ему было около годика. До Артема у Анастасии родился мальчик, но прожил он всего несколько часов. Что там случилось, Артем так и не знает, из разговоров родителей было видно, как они переживали и не хотели подымать никогда эту тему.

Артем любил маму как заступницу, как кормилицу, как красавицу, как добрейшего человека и как ангела-хранителя, который вытаскивал его из таких передряг, что вспоминать-то страшно, не говоря о каких-то рассказах. Отец — это другое, это особое доверие, мужское понимание происходящего вокруг и в душе. Отец — это совет, это сдерживающий фактор от плохих поступков, отец — это честность, любовь к фотографии, ко всему прогрессивному, а главное — это порядочность в поступках и в жизни. За что Артем остается, благодарен ему навсегда!

Но, как ни печально, их нет уже рядом. Родители прожили в любви более сорока лет. Их нет на этой прекрасной земле вместе с нами. Жизнь коротка. Она насколько прекрасна, то и настолько полна горя, страданий и потерь. Видимо, это плохое забирает часть отведенного времени у человека, и всегда перед смертью, если еще представится возможность, он говорит:

— Эх! Мне б еще годков десять-пятнадцать, — вот тогда и умирать можно.

Глава 11

Владимир Цветков.

Владимир летел из Моздока в Москву, надо было срочно, начать планирование операции под Ведено.

Хотя, по телефону он получил разрешение, но знал, как придется непросто создать группу руководства, если начальник управления начнет тянуть время, уточняя у своего начальника замысел. Но генерал Цветков готов был драться за свой план до последнего, а если у него бывает такой настрой, то любым путем, но он победит, и к утру будет готов план на утверждение у заместителя Начальника генерального штаба. Конечно, генерал закрутил все это быстро и неожиданно для многих «стратегов» Генштаба и привезет им внеочередной ночной «геморрой».

Лету было еще час, и он вспомнил, что у него в квартире не политы цветы уже больше недели. После ухода Марины он уже выбросил два горшка с завядшими цветами в мусорный провод. Надо бы до проведения операции заглянуть на хату. Он вспомнил, как получил эту квартиру, как Марина руководила ее отделкой и дизайном, расстановкой мебели, как вбухала почти все, что у них было на книжках и в загашниках. Владимиру, в конце концов, все это понравилось. Но когда шел затяжной ремонт, они еще тогда чуть не разбежались по отдельным однокомнатным квартирам. Цветков вдруг вспомнил приезд из Забайкалья в Москву.

— Здравствуй, Москва! Академия имени Фрунзе! Скитание по двум квартирам, снова скандалы с Мариной, и вдруг проездом Демин. И за этот день решает вопрос на два курса с жильем. Классная двухкомнатная квартира. Демин молодец! — тогда и не догадывался Цветков, какую роль играет Демин.

Учился Владимир с желанием, а перед тем, как сесть за «парту», съездил к родителям на Сахалин. Как же был рад его отец! А потом был устроен праздник. Никто не дергал его, не учил, как жить, не обижался на трудную жизнь. Родители были счастливы! Владимир успел там многое, а главное — отдохнуть. Как никогда он возвращался с острова с хорошим настроением домой.

Грок.

А в это время его драгоценная супруга Марина летала в Ялту, в санаторий и, как потом выяснилось позже, была в своем номере не одна, а с «мужем», якобы. Как они смогли с Дроновым все оформить, трудно узнать, а узнал об этом Грок, который был тоже в это время в Ялте. Проживал он в другом санатории, и когда однажды зашел со своей новой знакомой в ресторан «Бригантина», то там-то и увидел, как влюблено, смотрели друг на друга и танцевали Дронов и Марина. Конечно, Грок придумал причину перед своей знакомой и срочно сделал оттуда ноги. «Меньше знаешь, лучше для здоровья и безопасности». Короче, он сразу ретировался, но навел справки и выследил Дронова. Оказывается, Марина и Дронов из одного санатория и вообще живут в одном номере. Грок был ошеломлен и расстроен. В Москву он не заезжал, Владимира не видел, так и пролетел год. Встреча с Владимиром произошла в Омске, где Владимир отдыхал после первого курса академии.

Дневная жара спала, и Грок, у которого в Омске из родственников осталась бабушка Полина в Нефтяниках, приехавший навестить ее, зашел в ресторанчик, который назывался просто: «Погребок». В ресторане было всего десять столиков в зале и два столика за перегородками для избранных посетителей. Этот ресторан славился кухней, в которой приготавливали более тридцати блюд, естественно, по заказу, и все они включали в себя грибы. От этого в зале витал необъяснимый приятный запах леса и жареных грибов.

Грок находился в Омске уже двое суток. Первые он из уважения к своей любимой бабушке, которая любила капитана как своего сына, а то и больше, посвятил ей. Он с большим вниманием слушал ее рассказы про «болячки», про строптивых и буйных соседей по площадке. От всех ее воспоминаний веяло семейным теплом.

— Сереженька, тебе уже двадцать семь лет, а ты еще не женат. Как хочется правнуков понянчить. Неужели так и нет никого по сердцу? — говорила она.

— Нет, бабушка, нет. Есть, правда, тут одна в Омске, да ты ее знаешь, учились вместе, так вот, я ее в аэропорту встретил, стюардессой работает рейсом «Омск-Москва».

— Ленка, что ли?

— Да, бабуль, Лена!

— Так она замужем.

— Развелась.

— Как, развелась? У нее такая свадьба лет пять тому назад была! Мужик у неё богатый был, говорят, по загранкам мотался. Моряк он, кажись, был-то.

— Да, бабуль, вроде того.

— Так у неё и дите вроде есть?

— Есть. Сынишка, четыре годика. Серегой кличут, как меня.

— И на что тебе с ней дружбу водить? Своих надо рожать и своих воспитывать, — укоризненно покачав головой, говорила баба Полина.

Сергей втянул носом знакомый с давних пор запах этого ресторанчика и шагнул в зал, где за столиком его уже ждала Лена. «Странно, получается, — подумал Сергей. — Все его подружки в той или иной степени связаны с ресторанами». Он помнил имена и помнил, где и в каких ресторанах они бывали.

Сделав заказ, Грок так и не обратил внимания, что за дальним столиком в полумраке сидел мужчина, слушал музыку и курил. Это был Владимир Цветков.

Владимир и Марина.

Всю ночь, созданная оперативная группа прорабатывала план. После подписи плана у начальства генерал Цветков выехал домой на квартиру. В пятнадцать часов он должен вылететь на Моздок. Войдя в прихожую, сняв пальто, присел на пуфик и вдруг почувствовал себя разбитым и одиноким. Нет Марины, нет Татьяны. Даже воздух какой-то нежилой. Раньше то жареной картошкой пахнет, то цыпленком-табака, то хорошими французскими духами, а главное — это те встречи, когда у Марины бывало хорошее настроение, и от этого было много света и домашнего тепла. Если бы кто-то посмотрел на их семью в те дни, то мог сказать:

— Да, это образцовая и замечательная семья любящих друг друга людей. Владимиру вдруг стало жалко Марину. Он прошел на кухню, открыл холодильник, в котором продуктов было мало, но была нетронутая бутылка столичной. Сел за стол, налил рюмку водки и, выпив ее, вдруг вспомнил, что закуски-то и не приготовил.

Это Марина, когда уходила в запои, могла пить коньяк и не закусывать ничем. Много она выпила у него крови и нервов, кроме алкоголя. Но Владимир, не смотря ни на что, любил только ее. И, наверно, если б не было измен со стороны Марины, то он ни когда не позволил бы предавать любимую женщину с другими женщинами. Когда Марина начала пить, Владимир готов был убить ее за те высказывания, которые она «несла» в его адрес. Но он считал, что это пройдет, и он должен сохранить семью, ведь дочь Татьяна любила одинаково и отца, и мать. Простить измену тяжело, но простить хамство — для боевого офицера это страшное мучение. А Марина надрывно кричала:

— Ты загубил мою жизнь, я сделала тебе карьеру. Хрен бы ты сейчас был генералом. А твой Афган — одна бравада. Хватит корчить из себя героя. Где твой Герой Советского Союза? Встречаетесь, обнимаетесь, как бабы ряженые.

— Прекрати, сейчас же! — пробовал остановить ее Владимир.

— Я два года ждала тебя из этого долбаного Афганистана, а он ничего больше не придумал, как потащил семью в Монголию, в пустыню Гоби. Ну что, дослужился? Вот так тебя там командование отблагодарило за все. Нормальные люди после Афгана в Москву пробирались, там мхом обрастали, а не песок в пустыне глотали. Я же по твоей милости все здоровье там оставила.

Марина плакала, стучала кулаком по столу. Уходила из комнаты, позже влетала, как пантера, и с новой силой начинала выговаривать и ругаться. Она напивалась так, что не помнила на следующий день ничего, что было вечером.

Владимир — это тот человек, который действительно любил Армию, со всеми ее противоречиями и трудностями. Он понимал, что надо много работать, чтобы быть честным перед собой за то, что ты делаешь:

— Тебе дали власть, дали людей, и чтобы выполнять правильно и качественно приказы, надо любить Родину, солдата, офицера, войска!

И он любил! Но больше всех, наверно, он любил свою взбалмошную Марину. После ее запоев и скандалов Владимир всегда представлял, что бы о нем, волевом человеке, строгом и требовательном командире, увидев такое, могли подумать его подчиненные? И они точно бы сказали:

— Размазня наш командир. Баба у него что хочет, то и творит. Стерва она.

Марина могла быть разной: могла понравиться, кому захочет, «взбрыкнуть», не считаясь ни с кем перед самым ответственным моментом; могла сгладить неприятный момент, если захочет, урегулирует любую натянутую обстановку; может притвориться больной, пьяной. Да ей надо было идти в артистки, и она стала бы, обязательно, звездой. Но порой в ней просыпался просто зверь, и она «кусалась» матерными словами, как заправская уголовница, вспоминая, как правило, только плохое из своей, не совсем-то и несчастной, жизни. Особенно последние года два находиться с ней в одной квартире, когда она выпьет, было не возможно. Сначала запой на сутки, потом надвое суток, потом три дня и так до недели. Из красивой ухоженной женщины она превращалась в осунувшуюся, опухшую старуху. Генерал стал отказываться под разным предлогом от всяких вечеринок, концертов. Чтобы потом не выслушивать от своей супруги:

— Нормальные генералы в своих домах, коттеджах живут, уборщиц имеют, а ты из меня посудомойку сделал и стряпуху.

— Ну почему ей вечно чего-то не хватает? Все мало и мало, — горестно думал Владимир.

А когда уже не в ладу со здоровьем становилось, начинался отходняк, а это была тоже не малина. То и это надо было как-то недельку пережить.

Сколько раз Цветков пытался бросить ее и уйти, навсегда. Начать новую жизнь, но он был не романтик и сменял места жительства очень болезненно. А начать все снова, даже с женщиной, которую полюбит, не хотел. Как представит Владимир себе, что не будет у него своего кабинета, этой библиотеки, лоджии как летней комнаты отдыха и многих предметов, как начнется опять ремонт в новом жилье! Владимир не хотел ничего менять, и Марина, видать, на этом играла свою убийственную роль. Владимир находил для себя оправдания и продолжал жить с человеком, который его не любил.

— Человек спивается, погибает, и я не могу бросить ее с такой болезнью один на один. Я обязан ей помочь! — размышлял Цветков.

На службе Владимир зачастую забывал о своих житейских проблемах. Однако организм его начал давать сбой. Шалило сердце после каждой ссоры.

Придет, бывало, генерал домой в хорошем настроении с получкой или наградой и видит такую картину: лежит на своей кровати его супруга в спортивном костюме, накрывшись пледом с головой. На столике бутылка пустая из-под вина, а открыв мусорный отсек в кухонном гарнитуре, увидит генерал еще «пузырь» из-под водки, порой и не один. Пропадает хорошее настроение, и он тихо-тихо, после ужина, идет в свой кабинет. Вдруг через какое-то время распахивается дверь кабинета и вместо приветствия слышно:

— Что сидишь? Ну, сиди! Лучше бы сгонял в магазин и купил мне шампанского.

— Тебе уже хватит, — возмутится Владимир.

— Ах, хватит. Ты всю жизнь мою своей армией загубил.

— И пошло, и поехало все с начала. Засыпая с тревогой в сердце, Цветков думал только об одном: как остановить пьянство Марины. И не понимал, что движет этим человеком, который в принципе имел все, для того чтобы просто жить нормально. Живут в Москве, муж генерал, работает в Генштабе, получка на двоих не маленькая, жена не работает, а главное — у них есть какие-никакие льготы: и в санаторий бесплатно, и дом отдыха, есть четырехкомнатная квартира в сто двадцать пять квадратных метров. Ну, что еще надо?

Дочь Татьяна, устав от этих концертов, уехала жить во Владимир, перевелась из Московского педагогического университета в менее престижный, во Владимирский. Конечно, это они с Егором так сговорились, Цветков тогда очень расстроился, но препятствовать не стал, а нашел деньги и купил дочери однокомнатную квартиру, недалеко от педагогического университета. Для Марины это был новый повод ненависти и претензий к мужу.

Владимир искал выход и верил, что найдет его. Он всегда умел находить выходы из самых порой сложных ситуаций, кроме отношений с Мариной, зашедших в полный тупик. Владимир нашел несколько фирм, лечащих от алкоголизма, а когда пытался убедить ее в необходимости кодироваться, то вновь вспыхивал скандал. Владимир редко, но все-таки, нет-нет, да имел, на стороне женщину, и как только его любовница начинала что-то предъявлять, просить или влюбляться в него, он тут же «уезжал» в командировку или за границу. Цветков же бежал домой к своей Марине и, конечно, прощал ей все ее выступления, чувствуя себя на какой-то срок виноватым перед ней. А если вдруг Марина была к нему добра, внимательна, то он проклинал себя: «Да, как он мог променять свою любимую и спать с другой женщиной?» В такие моменты он думал, что и Марина могла, так же встречаясь с Дроновым или Красносельцевым, рваться к нему домой. Ведь было же у них много постельных, прекрасных встреч и душевных взаимопониманий, порой часами они могли говорить о разном. Властная, самолюбивая женщина с запоями еще стала раздражительней и завистливей. Наступала неминуемая расплата за пьянство и длинные депрессии.

Упорство Владимира увенчалось успехом!

Однажды, после того как у Марины после очередного запоя, сильно болела печень, голова, сердце, она дала добро идти к врачам по лечению от алкоголизма иглоукалыванием и малыми токами. В «Благо», так назывался этот медицинский центр, находившийся у метро «Коньково», Владимир привез Марину на своей машине и с нетерпением дожидался результата, а когда она показала ему заведенную на нее карточку и проведенные процедуры, то счастью в его душе не было предела.

Через месяц Марина похорошела и стала, как была прежде. Она купила тренажеры для пресса, для бега и интенсивно занималась физкультурой. В доме воцарились тишина и покой. А еще через месяц Марина просто расцвела. Цветков на работе теперь старался не задерживаться. Это были просто счастливые дни, и он сам старался вообще не употреблять алкоголь. Марина стала чаще ходить в салон красоты. Она была сногсшибательно красива, и у Цветкова, как только они встречались, возникало, не смотря на свои сорок шесть лет, безудержное желание ее целовать и любить. Но этому счастью не суждено было продолжаться долго.

Цветков хорошо помнил этот день, это был день их свадьбы. Правда, вечером, накануне, они с Мариной забыли совсем об этой дате. После утреннего совещания у Владимира разболелась голова, почувствовал слабость, да странно жгло в груди. Начальник управления, зайдя в кабинет к Цветкову, увидел у него на столе таблетки, сразу поинтересовался о его здоровье. Цветков только отшутился.

А чуть позже по телефону Воронов сказал:

— Владимир Иванович! Езжайте-ка вы домой, отлежитесь, а завтра прошу подъехать к 7.30. Мне нужен ваш совет по кадровым расстановкам и еще ряд вопросов не по телефону.

Генерал Цветков вызвал машину и поехал домой. Недалеко от дома, он сказал водителю остановиться и попросил его сходить в магазин «Копейка», где на первом этаже сразу у входа продают цветы, купить хороший букет. «Хорошо, что я успел вспомнить про день свадьбы, думал он, ожидая возвращения водителя. Он сидел в машине и пытался представить, как обрадуется Марина его появлению, и вдруг Цветков увидел, как по ступенькам салона красоты спускается его ненаглядная Марина. Она была ослепительно красива с новой прической, на высокой шпильке, в платье, которое она купила себе совсем недавно. Когда она его примеряла, то спрашивала:

— Вов! Ну, скажи, как оно мне?

— Обол… денно! Ты прекрасна! — отвечал он ей.

Платье очень украшало Марину, а когда она стала снимать его при Владимире, то он не удержался и предложил «обмыть» это дело любовью, и они отметили эту покупку пылко на кровати, и очень даже были счастливы. И что было так не жить?

— Вот она снова в этом платье, — подумал он и стал заворожено любоваться ею, привкушая скорую встречу. Но что это? Из припаркованной в пяти метрах от крыльца БМВ, цвета серый металлик, вышел молодой высокий мужчина лет тридцати пяти, с черной шевелюрой волос на голове, крепкого спортивного телосложения, он был выше Марины еще на голову, в темно коричневом костюме и бежевого цвета рубашке. Мужчина, обойдя свой автомобиль спереди, энергично подошел к Марине и, взяв ее за руку, повел к БМВ. Усадив на переднее сидение пассажира Марину и, прикрыв дверцу машины, он почти бегом вернулся на свое водительское место.

Генерал был просто шокирован и некоторое время пребывал в полном замешательстве, но потом машинально перелез на сидение водителя, пытаясь завести двигатель и начать преследование. Но, увы, ключ зажигания его водитель по привычке забрал с собой. Странно, но ухажер Марины ему показался очень знакомым человеком. Заднее стекло БМВ было не затонировано, через которое Цветков и увидел, как они поцеловались, а через пару секунд БМВ, моргнув левым поворотом, исчезла между домами, за домом Владимира. Через две минуты появился водитель с букетом больших красивых роз. Открыв свою дверцу у машины, удивился и спросил генерала:

— Владимир Иванович! Вы за меня поедете?

— Нет, Серега. Я просто посидел на твоем месте.

— Ладно, тогда идите на свое место, не положено мне руль передавать никому другому.

Владимир, подавленный увиденным у парикмахерской, вошел в квартиру и увидел образцовый везде порядок, на плите приготовленный уже ужин. Видимо, все было заранее продумано, а значит, скоро ее не жди. Бешеная ревность охватила боевого генерала.

— Убью обоих! — все, что мог в гневе сказать он.

Владимир запомнил номер машины. Он стал собираться. Переоделся в джинсовый костюм, надел кроссовки, достал из сейфа наградной пистолет, загнал в гнездо рукоятки заряженный патронами магазин и, засунув его сзади за пояс, пошел в гараж выгонять «Форд».

Цветков колесил по дворам, всматривался во все номера серебряного цвета БМВ и наконец-то среди двух больших семнадцатиэтажных домов, на большой площадке обнаружил искомый объект. Наступило время томительного и волнующего ожидания. Прошел час, и никто не появился. Много всего пронеслось за это время в голове у Владимира. Главное, что прошла немного агрессия.

Он решил поставить машину у своего дома и вернуться в квартиру. Не устраивать же разборки у подъезда дома любовника, он-то, причем здесь?

В прихожей на телефоне горел маячок, значит, есть сообщение. У генерала много чего было электронного в квартире. У него в дивизии был хороший особист, и когда Владимир отделывал квартиру, то тот помог ему установить по старой дружбе некоторые интересные штучки. Владимир нажал на кнопку сообщения и услышал голос Марины:

— Дорогой! Я сегодня подойду попозже, ужинай сам, котлеты на плите, не беспокойся. Целую тебя, Марина.

Определитель номеров, номера, откуда был звонок, не зафиксировал, по-видимому, Марина звонила из автомата.

Зазвонил телефон, прерывая воспоминания о Марине. Это позвонил его зам и уточнял отправку в командировку офицера. Цветков посмотрел на часы, до выхода оставалось два часа. До начала операции меньше двух суток. Он достал из шкафа чистое полотенце и пошел принимать душ.

Глава 12

Виктор Зеленин. Электричка.

Прошло два дня, как Виктор вернулся из Чечни. Он отоспался и с нетерпением ждал вестей от Цветкова. Вторая ночь у него прошла плохо, без сна. С вечера он хорошо протопил печь. К полуночи ударил мороз под минус двадцать. Ему не спалось, до двух часов он смотрел кино по телевизору, потом новости о боестолкновении в Чечне, где погибло четверо наших ребят из ОМОНа.

— Зря я послушал генерала, — рассуждал Зеленин, — матери ищут своих сыновей до победы, а он влип сразу в заварушку, пока так и не поняв толком ее цели и не сделав больше никаких попыток, улетел. Матерей в Ханкале он видел, их, говорят, даже на довольствие заместитель по работе с личным составом поставил, а командующий разрешил выдать им пропуска, чтобы могли на территорию КП проходить. А я, как заяц рванул из Чечни. Цветкова, видите ли, послушал. Надо было все-таки остаться в Моздоке, все поближе к делам. Да, кто имел бы права меня тронуть? Это что заграница? Я, долбанный ублюдок! — ругал себя, как только мог, Зеленин. — А что, если Егор в подвале каком-нибудь сидит или в яме (зиндане). «Духи» все, что хочешь, могут придумать. Но уж точно не будут они с пленными, тем более с десантом, сюсюкаться. А если казнить такую категорию, то будут бить поизощреннее, живого места не оставят.

Зеленин от досады заскрежетал зубами, сжал кулаки и сел у стола, обхватив свою голову руками, стал раскачиваться, как маятник, вправо и влево. Вдруг он резко встал, подошел к холодильнику и достал из него початую бутылку водки. Налил стакан и выпил залпом, не морщась, а поставив стакан, сказал:

— Завтра сборы! Все решено, еду в Москву, а там поездом на Моздок.

Он стал более тщательно собираться, чем в прошлый раз, и к вечеру был готов выехать.

Понимая, что один он ничего не решит, он упорно верил в то, что Егор жив. И пусть говорят, что одна беда не ходит, — Зеленин надеялся на хороший исход. У него повышенная интуиция. Когда они с Аннушкой перед санаторием проходили диспансеризацию и когда Анна, после посещения гинеколога сказала, не скрывая радости, что по-женски у неё все хорошо, то Виктора почему-то это насторожило. Надо бы порадоваться за жену, у которой были порой проблемы в виде полипов или еще чего-нибудь, а он как-то не поверил, что ли. И на тебе, рак.

Утром Зеленин пошел к Кузьмичу просить подбросить его до платформы и сразу решил позвонить от него в Москву. Людмилы, видимо, в Москве не было, а может быть, куда — то и ушла. Телефоны П, веткова и на службе, и дома молчали.

— Степаныч! Отведай-ка у нас чайку и блинчиков с медом, а то в этих переживаниях не до завтрака тебе, — сказала супруга Кузьмича и начала накрывать на стол завтрак.

Зеленин согласно кивнул и молча сел за стол.

Не прошло и пяти минут, как зазвонил телефон. Кузьмич снял трубку.

— Алло! Вы кто? Генерал П, ветков? Да, он здесь. Даю, — Кузьмич протянул трубку Зеленину.

— Ну, здравствуй, Виктор! — пробасил в трубке генерал.

— Здравствуй, Володя! Что есть по Егору?

— По Егору, брат, все нормально! Егор в Моздоке. Недавно доставили. Обоих доставили.

— Как он там? — задыхаясь от волнения, спрашивал Зеленин.

— Витя, они с лейтенантом молодцы! Выдержали, не сломались. Но их надо немного подержать в медсанбате.

— Что-то серьезное?

— Нет, истощали малость.

— А когда в Москву планируешь?

— Послезавтра в двенадцать планируется вылет. Я буду встречать Егора на Чкаловском из Москвы. И ты, дружище, не волнуйся, я ведь обещал, что найдем? Нашли! Всё, Витя, прошло нормально. Подробности потом.

— Владимир Иванович! Спасибо тебе огромное за такое сообщение и твою работу. Как я рад! Я счастлив, Володя, и я бы хотел, но… — Цветков его перебил:

— Я понял! Ты хочешь приехать?

— Хочу.

— Тогда приезжай электричкой к одиннадцати на Курский, я тебя встречу. Все, Витя. Я больше не могу говорить, надо идти.

— Спасибо тебе, друг! Привет Егору от меня.

— Хорошо. До встречи!

Зеленин положил трубку и на какое-то время, не замечая Кузьмича и его супругу, смотрел, не моргая, на телефон, пребывая в сладостном, наверно, оцепенении. Это была неописуемая радость отца, который какими-то все-таки мыслями потерял сына, а теперь нашел его живым.

К вечеру Зеленин, крепко поддатый и уже успевший порядком угостить своих соседей спиртным, добрался от Кузьмича в хату и, не раздеваясь, уснул на диване. Обнаружив себя рано утром в холодной комнате, «слетал» в сарай, набрал в охапку дров, растопил печь и поставил чайник с водой, на плиту. Греясь у открытой дверцы печи, поймал себя на мысли: «Егора надо привезти сначала во Владимир. Пусть восстановит силы. Город — это не деревня, в городе есть все, есть старые связи, дочь, а главное — там его любовь Татьяна Цветкова. Здесь за хатой Кузьмич присмотрит. Позже он вытащит обязательно Егора на охоту, посмотрим, как десантники стреляют».

К полудню Зеленин выехал во Владимир.

Многое в городской квартире напоминало об Анне, несмотря на то, что Светлана кое-что переставила на кухне и в прихожей, но в целом осталось все так, как было при ушедшей хозяйке, этого уютного когда-то гнезда. И, конечно, если бы не радость с вернувшимся Егором, то Виктор, пока еще не смирившийся со смертью его Анны, опять заскучал бы и долго, естественно, не задержался, а уехал в деревню.

Вечером к ним в квартиру влетела, а не вошла раскрасневшаяся от мороза Татьяна. Уже знавшая, что Егор освобожден и скоро вернется домой, ну хоть на побывку, бросилась на шею Зеленину и крепко его обняла.

— Боже мой! Виктор Степанович! Егор жив! Жив! Я поеду с вами его встречать.

— Нет, Танечка, не надо вам ехать со Светланой, вы лучше здесь нас встретите. Егор будет лететь самолетом из Моздока, могут быть задержки по погоде.

— Дядя Витя, я вчера из Омска прилетела от бабушки. Папу в Москве не видела. Он на Кавказе. Как же мне хочется с ним повидаться! А вы его видели?

— Да, Таня, я его видел. Он такой же красивый, но грустный, хотя оптимист он у тебя, Танюша, он сильный, весь в работе. Это ему надо в первую очередь спасибо за Егора сказать. Обещал и сделал.

— Правда? Какой же он тогда молодец!

— Да, Таня! Это твой отец смог правильно все организовать и вытащить парней, правда, какой ценой, мы пока не знаем.

Татьяна нет-нет, да и напоминала ему Марину. Такая же красивая, стройная, высокая, но вот по характеру пошла в отца. А это делало ее такой привлекательной в общении и всегда желанной в кругу любой компании. Да, тяжело будет с такой красавицей Егору отбиваться от ухажеров.

— И все-таки я настаиваю поехать с вами, Виктор Степанович, — сказала Татьяна.

Тут отца поддержала Светлана:

— Таня, пусть папа сам встретит Егора. Мы накроем с тобой шикарный стол, купим цветы, закажем такси, надо все продумать, и мне помощница нужна, а то ты с папой завтра уедешь, а я тут от нетерпения, ожидаючи вас, пропаду пропадом, как в той песне.

Они еще долго сидели и говорили после ужина. Вспоминали жизнь в Монголии, говорили о Егоре. И почему-то в этот вечер никто не вспомнил об ушедших матерях, которые совсем недавно были с ними, а просто, видимо, они не хотели омрачать такой праздник старшему Зеленину.

В 6 утра Виктор тихо вышел из квартиры, и в 7.25 электропоезд уже мчал его в Москву.

Опять в окне мелькали белоствольные березы.

Зеленину вдруг пришла нехорошая мысль в голову:

— А вдруг что-то сорвется, и встреча не состоится, — от этой мысли задавило виски, заныла правая ступня, закружилась голова. Дышать стало трудно. Похоже, как бывало за два года в Афгане» «Чую, где-то рядом «духи»». А они тут как тут, и пошло, и поехало. Но я же не в Афгане. Что я задергался?

Не знал в тот момент Зеленин, что интуиция его не подводит, и на сей раз, встречи действительно не будет.

Проехали Лакинск, Петушки, Покров. В вагоне было прохладно, народу не много. Обычно народу бывает много. Похоже, морозец, стоявший четверо суток, поурезонил пыл людей мотаться до Москвы и обратно. Не так, как раньше.

Это если взять советское время, восьмидесятые годы, то электрички больше всего использовались для поездки за колбасой, конфетами и кофе, короче, за продуктами или тряпьем. А теперь все есть. Кроме того, из Владимира каждые тридцать минут идут в Москву с ЖД вокзала коммерческие автобусы, и не хапужные цены, вполне приемлемые для простого россиянина. В такое время едут вахтовики или те, кто не любит никаких пробок и знает точно, когда приедет.

Подъезжали к Балашихе.

— Станция Никольское, — объявили по радио, и через две минуты двери закрылись, поезд помчался, набирая скорость, к Москве.

В тамбуре появились «свежие» пассажиры. Это были молодые люди — мужчины, лет по тридцать-тридцать пять. Но, как они заходили в вагон и как шли по нему, как смотрели по сторонам — от этого Зеленин почувствовал сразу некую опасность. Виктор сидел почти в центре вагона, лицом к тамбуру, он видел, куда прошли четверо парней и куда они сели. Справа против хода поезда, на третьей скамейке у окна по ходу сидела симпатичная девушка в норковом полушубке и норковом берете. Двое из вошедших парней подсели рядом к девушке, третий напротив нее, а четвертого он как-то недосмотрел, да и не было у него желания, чтобы их внимательно разглядывать. Виктор снова стал смотреть в окно. Чуть попозже он увидел, как резко встала бабуля, а с ней встал, видно, ее внучек лет десяти — одиннадцати. Они, сидевшие напротив девушки, перешли на другие места, на вторую скамейку слева, сев по ходу поезда. Как только Виктор это увидел, то понял, что добром этот сгон, бабули и пацана, не кончится. Спиной к Виктору сидели две дамы, похоже, что были они навеселе потому, что громко смеялись или без умолку говорили. Вдруг они перестали смеяться и замолчали. Зеленин увидел, как парни, севшие рядом с девушкой, начали заглядывать открыто ей в лицо, и что-то говорить, и, видимо, тот, который сидел напротив, тоже сказал такое, что она встала и попыталась перейти на другое место. Однако ее не пустили и усадили, на прежнее место.

Девушка явно волновалась, сбрасывала их руки, глаза ее лихорадочно забегали по сторонам, она искала помощи. Зеленин видел этот полный возмущения и отчаяния взгляд.

Проехали уже Реутово, Новогиреево. Девушка начала вырываться, звать на помощь. Она стояла без беретки, волосы распустились, полушубок расстегнут. Она махала руками, пытаясь освободиться от крепких рук парней и пробиться к выходу. Зеленин не удержался и подошел к молодым парням и бьющейся на свободу девушке. В нем боролось два чувства: первое — нельзя перед таким ответственным днем, встречей Егора, влезать в любую драку, так как можно залететь в милицию, второе — он ведь офицер и обязан помогать слабым и тем более людям, попавшим в беду. Ему ну никак не хотелось становиться вновь «Самураем». Он решил попробовать культурно попросить ребят отпустить девушку. — Ребята, ну что вы к девушке пристаете? Насильно мил не будешь. Пропустите ее, пожалуйста.

— Мужик, я как-то не догоняю, или ты ставишь мне пальцы в «растопырку»? Она тебе кто? — сказал тот, что сидел у края скамейки.

— Никто! Человек!

— Вот видишь, она тебе не дочь. Она тебе не жена. Вот ты постоял тут для приличия и быстро исчез навсегда с глаз, — и после последнего слова он резко встал и даже можно сказать, очень грамотно, с наклончиком вправо, с корпусом, нанес правой рукой удар в челюсть Зеленина. Но «Самурай» ушел от удара, встретив его руку своей левой и сопроводив ее вниз, перехватил уже за кисть и, протаскивая ее по кругу вверх, уже правой рукой приподнял за кисть парня так, что тот заорал на весь вагон. Зеленин, отпуская руку, толкнул «орущего» на свое место. В этот момент тот, который сидел напротив девушки, делает попытку достать Виктора правой ногой с разворотом, видимо, имея некоторые навыки удара ногой, целясь в лицо. «Самурай» даже не отошел в сторону. Он опять левой рукой, чуть пригибаясь, перехватил ногу нападавшего и легонько, подбив правой рукой вверх, отправляет его обратно, парень падает в проход между сиденьями к ногам девушки, которая вырывается сразу от того, который сидел рядом и убегает в сторону тамбура. Зеленин, улыбнувшись, посмотрел ей вслед и сказал:

— Ребята! Давайте жить дружно и без драки.

Все трое явно не ожидали такой резкой с ними расправы, были в шоке и сказать ничего не могли. А еще их отвлекал стон первого «бойца» зажавшего свою правую руку между ног и качавшегося из стороны в сторону.

Поезд начал притормаживать. В динамике прозвучало объявление:

— Станция «Серп и молот»!

Виктор, глядя на притихших мужиков, «расслабился» и тем самым сделал непоправимую ошибку. Всегда повторял об этом его тренер Чан:

— Провел прием или еще нет, но уже лови взглядом другого и всегда держи дистанцию на две руки по кругу.

А Зеленин стоял. И стоял-то он спиной к тому, который сидел у него за спиной на противоположной стороне от прохода.

Жуткая боль и расплывающееся тепло разлилось по спине и левой стороне тела, от поясницы и до плеча. Виктор повернул голову, попытался схватить нападавшего, но рука не слушалась, закружилась голова и, когда он все-таки сделал попытку шагнуть назад, в этот момент он почувствовал боль в животе. Падая, он схватился правой рукой за сидение и, медленно сползая, по его спинке, видел, как напавший на него сзади человек с окровавленным ножом помчался в тамбур. А когда его еще кто-то, он уже не видел кто, толкнул в плечо, вот тогда он стал понимать, что дал такого нелепого для тренированного человека промаха.

Зеленин потерял сознание.

Бабуля, которая недавно ушла с внуком от беды на другие места, соскочила с места, подбежала к лежащему мужчине и закричала:

— Убили ироды, ой, убили, один заступился, и убили. Люди, помогите! — голосила бабка.

Одуревшие от увиденного две подпитые женщины рванули к выходу в другой вагон.

Поезд в это время подошел к платформе станции «Серп и Молот» и остановился. Из вагона электрички вышли четверо мужчин и уверенным шагом уходили в противоположную сторону от вокзала. Чтобы не привлечь к себе внимание окружающих, а у одного из них правый рукав куртки и сама куртка спереди были замараны кровью, они шли грамотно. Замаранный кровью шел во втором ряду, ближе к забору. Когда навстречу им вышел сержант милиции, то они, как сговорившись, стали живо и весело что-то обсуждать. Милиционер прошел мимо и не заметил ничего подозрительного.

И пока стоял поезд, никто не крикнул на перроне: «Держите убийцу!» — или просто заорал: «Караул, убивают!» Ни выскочившая из соседнего вагона девушка, ни поддатые женщины, ни те, другие, кто находился в том злосчастном вагоне, ни кто, кроме бабули, не поднял тревогу, а каждый попытался ретироваться, уйти, либо в другой вагон, либо на платформу. Правильно поступил одиннадцатилетний мальчик, внук бабули, он подошел к коробочке, «Экстренной связи», нажал на кнопку и кричал:

— Дядю убили! Дядя умирает! Скорей, помогите!

Через две минуты в вагон примчались два милиционера и сразу, увидав пострадавшего, заказали «скорую помощь» на Курский вокзал через машиниста и, просмотрев пенсионное удостоверение Зеленина и его паспорт, сообщили по милицейской связи дежурному по отделению:

— Тяжело ранен, в четвертом вагоне электрички Владимир-Москва, полковник запаса Зеленин Виктор Степанович, ветеран боевых действий в Афганистане. Нападавших четверо, два ножевых, в живот и левый бок, пульс пока есть, много крови.

Один из милиционеров, вынул из полевой офицерской сумки рубаху, не понятно как там очутившуюся, и приложил ее на место, где сильно сочилась кровь. Второй приподнял голову полковника, чтобы кровь не пошла ртом, хотя она уже просачивалась через плотно закрытый рот. С каждой секундой лицо Виктора становилось бледней. Глядя на них со стороны, было видно, что лейтенант и сержант были растеряны и совсем не знали, что делать дальше, как помочь умирающему человеку. Лейтенант уже стоял в луже крови, сержант тоже вымазался, вытаскивая документы из куртки Зеленина. А рядом возле них стояли всего два свидетеля, бабуля и ее находчивый внук Арутик. Остальные все разбежались. Поезд подошел в назначенное время к платформе Курского вокзала. К четвертому вагону пришедшей электрички бежали санитары с носилками и врачи.

Глава 13

Артем Шмелев.

Город. Месть. Порт.

Всегда вспоминая своих родителей, Артем вспоминал Широкую Падь, детство, своих сестренок. И всегда необъяснимое желание вернуться туда, где тебя родили, где тебя любили и где такая природа, какой нигде больше нет во всем мире.

В начале шестидесятых годов началось хрущевское разваливание мелких совхозов и колхозов. А просто говоря, их уничтожение под, якобы, уплотнение более развитых городов и районов рабочим классом и колхозниками. Под сокращение попали более семидесяти процентов поселков и деревень Сахалинской области. Людей, почти принудительно, распихивали по городам и районным центрам. Люди-то могли собраться и переехать, а вот как перегнать скот за сто и более километров? Приказали сверху все живое превратить в мясо, и били скот на бойнях, не взирая ни на что, стельная корова или полугодовалый теленочек. Кровавое пиршество вредителей. Просто по-другому и не скажешь. Ломали мастерские по ремонту катеров, якобы перевозя хорошее оборудование в город Александровск, а там его никто и не ждал, оно ржавело, и через год, поняв, что и ставить-то его некуда и подсоединять некуда, разбирали на металлолом. Катера на зиму переполняли берег. За зиму их в таком количестве тоже не могли привести в порядок к новой навигации. И шли «труженики моря» на списание, а позже еще через много лет на разбраковку. Экипажи «ломали». Расформировывали по другим катерам. Много моряков-рыбаков уходили с флота на сушу. Все трещало и лопалось, а больше всего страдали люди, которые бросали насиженные места, дома, земельные участки и приезжали к родственникам, снимали угол на ночлег, ютились в малосемейных общежитиях. Надо еще учесть, что в те годы в семьях было не по одному ребенку а, как правило, по три, четыре.

Переезд для Шмелевых был просто трагедией. Никто не хотел никуда уезжать, точней, в никуда срываться. Но летом в 1964 году, загрузив основной скарб на плашкоут, т. е. баржу, они переехали в Александровск и остановились в доме Анны Гавриловны, мамы Виктора. Частный дом находился на окраине улицы Луговой и имел комнату бабушки в восемь квадратных метров, прихожая, она же и кухня, и столовая около двадцати квадратных метров, и спальня родителей десять квадратов. Кладовка, коридор — это само собой, сарай большой и участок пятнадцать соток.

Охраняли дом пес Мухтар и привезенный с собой из Широкой Пади огромный пес Дик. Псы постоянно между собой грызлись.

Артем пошел в седьмой класс, в школу № 6, на южной окраине города, в которой учились дети из ближайшего колхоза, «бандитских» улиц Цапко, Парашютной, Майской и Рудничной. Нет, на этих улицах не было маньяков-убийц, но люди старались в ночное время, а особенно из других районов, смело не разгуливать, мало того, пацаны с этих улиц часто дрались между собой, да еще и тренировались, порой, на чужаках. Типа: «Эй, мужик, дай закурить», — а потом: «А что ты грубишь?», — и ни за что ни про что новенький мог получить в зубы. Могли снять часы, забрать деньги, перчатки, шапку и разбежаться. Что характерно, случаев нападения на женщин или девушек не наблюдалось. Бывало, налетали не на того. Так однажды приехал дядя Артема, Владимир Дербенев, из шахтерского поселка Макарьевка, к ним в гости, а он занимался боксом, имел тогда первый взрослый разряд. Поздно вечером встретили его в темном месте пятеро подростков на Парашютной улице и решили потренироваться в силе своих ударов. Дербенев двум челюсти сломал, вырубив их, третьему «яички молодецкие» превратил в бычьи, четвертый долго ползал по канаве и просил пощады, а пятый не дурак оказался и сразу растворился в темноте. Артем знал этих пацанов, а как их после приезда Володи Дербенева не оказалось на улице, то сразу ночью стало на Парашютной тихо и спокойно. Перестали в темноте маячить огоньки сигарет, так бывало везде, когда все-таки кто-нибудь присмирял этих «говнюков». Но то там, то там кто-то из прохожих, не живущих в тех краях, в ночное время, был избит и ограблен. Милиция искала, ловила, судила. Но после некоторого затишья все становилось на круги своя. На ночную охоту выходили другие «филины».

Сразу после приезда Артем сдружился на Луговой и Парашютной с пацанами, предварительно показав себя в драке. А драться Артем умел. В поселке, где он раньше жил, частенько приходилось отстаивать свою свободу передвижения и в школе, и на улице, и на рыбалке. Но драки среди пацанов там были не такие, как в городе, дрались в основном только кулаками, не пинались ногами, не хватались за камни и палки. И сквозило в этих стычках некое джентльменство: лежачего не бить, сзади не нападать, маленьких не обижать! Короче, были какие-никакие, но установленные негласно правила. Видимо, они шли от взрослых, от общего воспитательного процесса в поселке. Хотя тоже бывало разное, но редко, и это осуждалось всеми и с большим упором на родителей.

Осенью, в октябре 1964 года, Артем заступился за своих соседских, луговских пацанов, которых пытался воспитывать кулаком Коля Грицко, пацан из параллельного с Артемом класса, приехавший на своем мотовелике с улицы Цапко на Луговую. Дрались тогда они крепко. Артем победил, и под общее гиканье пацанов побитый Грицко убрался на свою улицу.

А ровно через год, в восьмом классе, Артема избили шесть человек прямо в спортзале на втором этаже, где проходил вечер «Осенний бал». Артем сидел на скамейке, смотрел небольшую художественную самодеятельность школы. Объявили перерыв на десять минут, после которого должны были начаться танцы. Артем, в общем-то, скучал. Его школьные друзья — все трое Володьки, их в школе звали «Триво», на вечер не пришли, и Артем хотел тоже уйти. В это время кто-то тронул его за плечо. Артем повернул лицо, и тут все поплыло. Он упал на пол, закрыв лицо руками, кровь хлестала из разбитого носа. Удары сыпались со всех сторон по голове, туловищу и ногам, поплыли в глазах разноцветные круги, и он потерял сознание, успев услышать, как эхо: «Что вы делаете?.. Что вы делаете?» — и даже успел узнать голос завуча Людмилы Сергеевны.

Его тащили вниз со второго этажа в туалет двое десятиклассников. Когда Артем немного оклемался, и остановилась кровь, то его привели в кабинет к директору школы Хайманову Алексею Михайловичу, где из шести мстителей было задержано четверо, и среди них Грицко. Директор разобрался, в чем причина. Те трое раньше учились в школе, и Хайманов способствовал, двоим бывшим двоечникам, чтобы они смогли окончить по восемь классов и тем самым иметь возможность поступить куда-то, учиться. Он довел всех мстителей до слез. Кое-кому перепало и физически. А Алексей Михайлович это делать умел, ненавязчиво, но больно. Раньше он был учителем по физкультуре. Высокий, красивый, с седыми усами осетин, фронтовик Великой Отечественной войны, был справедлив и, очень уважаем. И никогда за всю учебу Артем не слышал ни от одного человека высказанной обиды на Хайманова.

Избитый и слабый Артем выходил из школы и в вестибюле встретился с одноклассницей Натальей Дудкиной, которая вызвалась проводить его до дома.

— Ты что, Наташа, — сказал Артем и добавил после того, как увидел ее горячее стремление быть чем-то полезной. — Я не очень себя нормально чувствую и не смогу тебя проводить.

— И не надо.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказала она и пошла к выходу впереди Артема.

Они шли вместе по Парашютной улице, дойдя до перекрестка с улицей Цапко, Артем остановился и сказал:

— Наташа, ты настоящий друг. Спасибо тебе! Дальше я дойду сам, а ты иди домой, а то у нас улицы темные.

— Да нет, я пойду в школу, там меня девчонки ждут.

Артем даже после этих слов приревновал на миг эту смелую девчонку к ее подружкам и сказал:

— Иди. Тебе видней, — и он, чуть-чуть пошатываясь, зашагал в сторону Луговой.

Так начались добрые отношения у него с одноклассницей Наташей.

Дальше события развивались с полетом бумеранга. Артем усиленно занимался боксом, продолжая ходить на секцию бокса в детскую спортивную школу. Зимой бегал на лыжах, участвовал в школьных соревнованиях и даже занял третье место среди трех восьмых классов. К весне получил первый юношеский разряд по боксу. А когда растаял в апреле снег, он стал ходить в школу в своих новых кирзовых сапогах, как солдат. Артем готовился к встрече со своими обидчиками. Однажды вечером его встретил Грицко с двумя новыми своими дружками, явно из другого района, их Артем не знал, и они попытались его снова поколотить. Сильно тогда разозлился Артем и нарушил свои заповеди поселковые, вырвал он кол из забора и разогнал в гневе эту троицу, и, воспользовавшись их замешательством, рванул через забор, влетая в мягкие грядки, падая, но все-таки ушел он тогда от погони. После этой встречи Артем сильно разозлился и начал осуществлять свой план отлавливать всех дружков Коли Грицко поодиночке.

А первому тогда попало Апалевскому Сереге, тому, кто ударил его в школе по носу. Артем несколько вечеров выслеживал Сергея и изучил все его маршруты и время приходов к дому. Спрятавшись в более удобном месте, убедившись, что это идет Сергей, надвинув кепку на брови, якобы пьяный пацан, шатаясь, пошел на встречу Апалевскому. Артем знал, что тот тоже раньше занимался боксом и слыл неплохим драчуном, а значит, остерегаться его Апалевский не станет и курса своего не изменит. Кроме того, Сергей был повыше и старше на целых два года. Артем сделал резкий наклон вправо, пытаясь вроде обойти человека, а тот спокойно продолжал идти, а потом, развернувшись, мгновенно сбил его с ног и, уже сидя на Апалевском, нанес ему удар прямо в нос. Жертва была ошарашена и напугана до крайности.

— Только не ори, а то пырну ножом, — сказал Артем и добавил: — Ты, козел, если еще хоть раз попытаешься бить младших, то тебя убьет мой дядя Дербенев, я тебе это гарантирую. Ты, наверное, в боксерских кругах такую фамилию встречал не раз. Дербеневых знаешь? — зло спросил Артем и надавил коленом на горло Сергея.

— Знаю, знаю, — прохрипел Апалевский, — из Макарьевки они, шахтеры, их четыре брата.

— Молодец, все ты, оказывается, знаешь, а что тогда на меня рыпнулся?

— Я же тогда не знал, — простонал Сергей.

— А теперь все ваши фамилии, кто тогда меня бил в школе, с вашими адресами у них есть, и скоро вам, придется за все отвечать. Но с тобой я пока разбираюсь сам. Ты меня сильно ударил в школе.

Жертва что-то прохрипела и попыталась вырваться, но Артем ударил его теперь уже в челюсть.

— Ты что сказал? — спросил Артем.

— Знаю, знаю Дербеневых, — застонал Апалевский.

— А мою фамилию знаешь?

— Знаю, ты Шмелев.

— Да, но ты ее уже забыл на всю жизнь, иначе ваша хата и гараж с машиной твоего бати будут полыхать в одну из таких темных ночей очень даже ярко. Ты понял? И своим козлам о нашей встрече ни слова. Они получат тоже свое, а иначе ты огребешь опять еще и от Дербеневых, один огребешь по полной за всех. Считай, что ты легко отделался. Понял?

— Понял, — простонал Апалевский, — и отпусти горло, а то дышать больно.

Артем ушел. На душе было скверно. Он думал, что начнутся новые набеги. Но было тихо.

Апалевский не собирался иметь дело с Дербеневыми, вспомнив, как в тяжелом весе они нокаутировали на ринге таких мужиков, что не чета ему в его полусреднем.

В течение недели Артем отловил еще троих и проделал ту же, свою, уже отработанную систему мщения. Грицко был, последим, и его выслеживать, долго не пришлось. Артем так же сбил его с ног, так же расквасил нос, связал, заткнул рот платком, оттащил в кусты и там высказал свой монолог устрашения. Коля был так испуган, что, когда ему развязали руки и вытащили кляп, он не пошел, он полз на четвереньках полпути к дому, а еще от него пахнуло и нехорошо пахнуло.

За неделю своего мщения Артем запустил уроки, наполучал двоек, но «отдышавшись» за воскресенье, пошел в школу с серьезными намерениями все подправить. Справедливость восторжествовала! На следующие две недели усиленно старался наверстать материал и исправить двойки. И у него это получилось. Восьмой класс он закончил нормально. А Грицко на переменах сначала обходил его стороной, а потом при встрече стал здороваться и протягивать доброжелательно свою «гадкую» руку. Артем здоровался и сразу отходил.

Отец Артема за последнее время сыном был недоволен. Недоволен был его вечерними уходами и ночными приходами. Артем врал, что бывал то у Лунина Вовки, то у Шадрова Вовки. А за задержки допоздна, а это продолжалось почти всю ту страшную неделю мщения, он столько навыслушивался нехороших слов в свой адрес, что гордые моменты мщения становились не в радость. Однако ради достижения цели Артем все сносил. Два раза родители даже сильно ругались из-за него. Мама пыталась всегда стать на защиту сына, а отец допытывался, ругался, ставил условия:

— Ты, сынок, пойми нас с матерью правильно. Мы ведь волнуемся за тебя. Приходишь поздно, одежда в грязи, куда уходишь — не говоришь. С кем ты связался, выкладывай?

— Батя! Так надо. Мы ходим на дежурство.

— Какое, на хрен, дежурство каждый вечер?

Отец чувствовал, что-то тут не так, и решил разузнать разными методами. Но Артем не раскрывался. Эту историю ему поведал Артем лишь тогда, когда они сидели на летней кухне, играли в «очко» на сушеную корюшку, пили пиво, водку, курили сигары, а на плечах Артема были уже майорские погоны.

А когда отец впервые выслушал про это, то сказал:

— Месть, сынок, рождает месть. Кто знает, может, кто-то из них и не осознал своей вины и затаился. Месть на месть порождает смерть.

— А ты хотел, чтобы они меня все время пугали, били всей «кодлой», да? Так, что ли? Да я и сам, по сей день, чувствую себя как бы виноватым, как бы что-то украл или слукавил. Пугал их дядьками. Ты понимаешь меня? Сам ведь с детства мне твердил: «Не позволяй себя унижать и унижать своих близких, и друзей».

— Да ладно, забудь и не казнись, но, сколько будешь тут отдыхать, будь осторожен. Хотя я знаю, что Грицки уехали в Краснодар. Апалевский сидит в тюрьме, десять лет за убийство два года назад дали. Тарин — тот в туберкулезном диспансере в Арково, а остальных я не знаю.

— Ладно, Батя. Спасибо за информацию! Но страха у меня нет, это точно. Но что-то в этом, хоть я и считал себя всегда правым, но неправильное есть. А ведь по-другому поступи, то жил бы я все время в страхе и что бы тогда из меня выросло, а?

— Честный ты, сынок, справедливый, а этим людям всегда тяжело в жизни или трудно, по крайней мере, они за свои поступки с себя спрашивают. Вот так, — закончил тогда отец и, улыбнувшись, похлопал сына по плечу, дав этим понять: «Я тебя одобряю, но не хвалю».

Артем в ЮДМ (Юный друг милиции).

В девятом и десятом классе Артем был очень самостоятельный юноша. Отец и мать знали, что он готовит себя для работы в милиции. Когда в сентябре 1966 года в школе появился старший лейтенант милиции и, собрав старшеклассников в спортзале, а их было шесть классов, рассказывал про нелегкие, но почетные будни милиции, вот тогда и зародилась мечта у Артема стать следователем. Милиционер приводил примеры задержаний уголовников, геройских расследований сыщиков из уголовного розыска. Зачитал статью из областной газеты о награждении юных друзей милиции в Южно-Сахалинской школе денежной премией и именными часами за оказание помощи в раскрытии преступления. Рассказал, как один старшеклассник из первой школы помог задержать особо опасного преступника.

Все это подействовало на Артема и его друзей. Так они записали себя в Юные друзья милиции (ЮДМ) при шестой школе — самой хулиганистой школе города. Ну, конечно, не школа сама хулиганила, а дети, в основном подростки и юноши. Учителя были, как и везде, разные, но в целом коллектив учителей был сильный. Это показали хотя бы выпускники 1967 и 1968 года. Шестьдесят процентов поступили учиться в высшие учебные заведения, семь человек поступили в военные училища, остальные — в техникумы, училища, мореходки, и только двенадцать человек пошли сразу работать. Так бывает нечасто, но так было.

Юные друзья милиции продержались недолго. Сначала рьяно начали патрулировать, потом их стали бить, запугивать. Через месяц осталось из тридцати человек всего четверо. А к новому году на сборы в ДК города от шестой школы пришел только Артем. Может быть, дальше Артем более подробно вспомнит эту интересную для него работу. Но то, что формировался он за два года в социальном обществе не так, как его сверстники, — это абсолютно точно. Старший лейтенант милиции Казанцев Сергей Дмитриевич, начальник детской комнаты милиции, через год, как познакомились они с Артемом, перешел работать в уголовный розыск. Теперь у него меньше стало времени на встречи с Артемом, и Сергей Дмитриевич потихоньку познакомил Артема с операми уголовного розыска. Осенью в десятом классе Артема знали почти все сотрудники милиции города. На День милиции Артем получил лично от начальника милиции почетную грамоту, чему был очень рад. На каком-то партийном совещании или конференции первый секретарь горкома партии отметил директора Хайманова А.М. за хорошее воспитание молодежи в патриотическом плане, лучше всех налаженную работу юных друзей милиции в шестой школе. Хотя Артем — представитель от школы — был один и в милиции, он просто был внештатным сотрудником, а если точно — учеником у Казанцева. Когда Казанцев привел Артема в угро и познакомил с операми, то те встретили Артема с пониманием и доброжелательностью. Тогда Артем не шел домой, а бежал, так ему хотелось поделиться с отцом своими впечатлениями.

Опера знали, как весной 1967 года Артем, получив хорошую оплеуху от убийцы сторожа при сопровождении его в отделение, нашел в себе силы подняться и прийти на помощь Казанцеву, когда тот в схватке с преступником был слегка ранен, и в какой-то момент инициатива в борьбе перешла к преступнику. Артем не струсил и не растерялся, а, налетев на убийцу, дал возможность Сергею Дмитриевичу задержать, связать и доставить гражданина Клоповкина в отдел милиции. А в остальном все было по мелочам, как считал Артем.

В конце апреля 1968 года Казанцев сказал Артему:

— Ну вот, Шмелев, я все сделал для тебя.

— А что именно сегодня? — удивленно спросил Артем.

— А то, дружище, что полковник наш, начальник милиции, принял решение отправить тебя учиться в Иркутский университет на юридический факультет. Надо только на вступительных экзаменах получить «тройки». В этом году на город и весь район всего дали по разнарядке три человека. Поедешь ты и сержант Молоков от Александровски. Конечно, ему будет легче поступать, так как он отслужил в армии, коммунист, ну и в милиции второй год. Поступите, отучитесь — и снова домой на Сахалин, а тебе в университете и учеба будет, и армия, и практика, и студенческие годы веселые. Я оканчивал Омскую школу милиции. У меня там дядя в органах работал и сейчас в Омске живет, легендарная личность в МВД СССР, — закончил Казанцев и добавил: — Станешь ты, Артем, потом знаменитым сыщиком, так не забудь, кто тебе первые азы давал в этом, если честно сказать, почетном деле, но грязной и порой неблагодарной работе.

— Спасибо, Сергей Дмитриевич, — улыбаясь, сказал Артем, — я не забуду! А Дмитриевич стал продолжать:

— Смотрю я на тебя и думаю — вот таких бы нам надо везде готовить пацанов, из каждой школы города, а у нас их девять и посылать их от нас в училища и институты МВД. А через несколько лет, а потом и каждый год, девять молодых лейтенантов к нам в город и в район. Эти бы ребята знали, для чего учились, свои все-таки, не «ссыльные» — материковские. Порядки местные, уклад жизни специфический знают с детства. А то пришлют с материка чужаков, один год они к климату привыкают, изучают местность, обычаи, второй год пытаются что-то доказать, чтобы повышение получить. Третий год они обрастают потребностью хапнуть для дома и семьи, чтобы не пустому назад возвращаться. Позже не столько работать начинают хорошо, сколько выслужиться, чтоб не накликать перед заменой гнева начальника, который будет по твоему рапорту, перед отправкой, характеристику писать да ходатайствовать о теплом местечке и должности. Так что, Артем, ты будешь первой ласточкой со школьной скамьи и сразу по льготному поступлению. Хотя это в нормальных местах уже давно делается. Опять же под эту марку всякая «шваль» блатная, по протекции, идет. Написать-то все можно. А я говорю, как должно быть, а ведь у нас все через задницу. Все хорошие начинания загубят на корню.

Казанцев достал сигарету, закурил и после долгой паузы снова заговорил:

— Мы тут с тобой неделю не виделись, а я на такое дело вышел! Ты помнишь, в октябре прошлого года два «газика» шестьдесят девятых — один наш, милицейский, с соседом моим, старлеем Портянкиным и водителем сержантом Сулеймановым, и горкомовский «газик» с главным рыбнадзором, главным охотоведом и шишкой из парткома — уехали на ловлю браконьеров и пропали. А тут, как назло, после их отъезда дождь лил, как из ведра, двое суток, и никто их, кроме как в магазине Арковском, куда они заходили отовариться, нигде не видели. Как в воду канули, никаких следов. Так вот что я тебе пока под большим секретом скажу. На завтра готовится команда выездная на реку Тымь, под Тымовск, с водолазами, следоками из прокуратуры и так далее.

— А что, нашли их? — догадался Артем.

— Пока не знаю. Но не зря же я месяц назад капитана получил, а, Артема?

— Да это Вы, Сергей Дмитриевич, нашли?! Вот это да! Два района тогда искали. Я помню, почти месяц редко Вас видел.

— Нет, звание по сроку. Да, я тогда отдельные задачи получал. А официально в оперативной группе по этому факту исчезновения не был.

— Если водолазы, значит, они в воде? — спросил сразу Артем.

— В воде. Прокололся тут один из Тымовска по пьяни. Я его по другому делу крутил, а он — раз, да и вильнул, да не туда. Короче, дожали позже. Говорит, сам не убивал, а кореш его по зоне из двух ружей и четырех стволов «мочил» — убивал под фарами «газиков», а пятый у них, тот был без оружия и все орал: «Не стреляйте», — когда Баркас перезаряжал стволы. Привязали они их, чем могли, в машинах и пустили в реку Тымь, а там как раз яма метров семь, да и место глухое. Начали искать, уже заморозки по утрам были, а через неделю и снег выпал, на реке лед стал. Так и пропали пять человек без вести.

— А зачем все-таки они туда поехали? — поинтересовался, уже из любопытства, кое о чем догадываясь, Артем. — Кетинки, наверное, и икры для начальства к ноябрьским праздникам привезти, а время-то уже позднее для кеты, браконьеров-то почти и не было, вот их никто и не видел. Да еще дождь.

— Догадлив ты, Артем. Молодец, — похвалил капитан.

— А я еще думаю вот что. Наверняка кто-то знает и со стороны горисполкома, и со стороны милиции истинную цель поездки.

— Вскрытие покажет. Да ты, я думаю, Артем, у цели. Однако послезавтра я твое любопытство и профессиональный азарт уважу. Подходи часикам к шести вечера, поговорим.

А послезавтра узнал не только Артем, но и в целом весь город, что пропавшую инспекционную группу, без вести пропавшую прошлой осенью, вытащили из реки Тымь, а через три дня в Хабаровском аэропорту задержали Баркаса, главного убийцу, обреченного на смертный приговор.

Артем был рад за Сергея Дмитриевича и очень горд, что у него такой опытный и геройский учитель. Ему даже показалось, что из-за Сергея Дмитриевича он тоже как-то причастен к этому делу, то есть к расследованию, и если бы он был вместо Сергея Дмитриевича, то наверняка расколол так же этого бородатого из Тымовска. Но он понимал, что это простые мальчишеские фантазии. Надо учиться по-настоящему, а не по наитию и интуиции.

Казанцева назначили старшим по расследованию этого, доселе не виданного, с таким массовым расстрелом, дела. Все бы ничего, да в машинах нашли два невода — бредешка и три невода ставника. Как там расследовал и крутил все Казанцев, Артем точно не знал. После майских праздников наступала в школе, в выпускных классах, «шебутная» пора. В милиции Артем стал появляться совсем редко.

А Сергей Дмитриевич сказал:

— Все, пока завязывай, давай учись хорошо, сдавай экзамены и вперед на Иркутск.

Тогда он и вручил копию направления Артему, с печатью и подписью начальника милиции и добавил: «С этой бумагой после восьмого августа придешь в кадры, тебе дадут проездные на дорогу, а все остальное, дружок, это твое желание, везение и удача!»

Когда Артем сдал первый выпускной экзамен, а это было сочинение, он встретил озабоченного Сергея Дмитриевича на крыльце универмага, в центре города. Казанцев поведал, что дело с браконьерским выездом приняло другой окрас, и замешан здесь второй секретарь обкома партии, и первый наш — райкома партии. В Южном, после седьмого ноября, кто-то выходил замуж. Нужна была рыбка свежая и икорка незалежалая. А теперь выстроилась такая цепочка от указания до выезда группы, под прикрытием заместителя начальника милиции, до выхода этой группы из машин, кстати, все они, кроме одного, вышли с оружием, но никто не подумал об осторожности. Лодка, в которой были двое будущих убийц, по их зову покорно приближалась к берегу, а пятеро, вышедших из машин, спокойно шли к черте расстрела, забыв о том, что в ночи не видно милицейской мигалки на машине, когда она выключена, да и милицейская форма никого не пугала, тем более рецидивиста. А стрелять Баркас — бывший охотник-промысловик — умел отменно, и стрелял не дробью, а картечью и жаканом.

Но не это в судьбе Артема было главным. А то, что в конце июля, как только они, пятеро выпускников и мальчик со двора Вовки Лунина, Сережка Шакуров, собрались в поход, в Широкую Падь, Артем перед отъездом зашел в милицию и спросил у дежурного, где можно увидеть капитана Казанцева Сергея Дмитриевича, и услышал то, что вовсе не ожидал услышать. Словом, был ошарашен.

— Капитан Казанцев в здании прокуратуры работает, в нотариусе, а в милиции он уже не работает, — ответил незнакомый старшина милиции.

Артем разыскал Сергея Дмитриевича. Он был неразговорчив, выйдя за здание прокуратуры и, присев с Артемом на старенькую скамеечку сказал:

— Вот такие дела, Артем. Вынудили написать рапорт на уход. Все повязано. Зам так за все взялся… Начальник глаза закрыл. Я упирался. И вот результат, — говорил о чем-то, не совсем понятном Артему, Казанцев.

Артем только понял четко, что за правду Сергея Дмитриевича подставили и вынудили уволиться. И это как-то не укладывалось в его понятия о чести и правосудии.

— Так что мне делать с поступлением? — вдруг резко спросил Артем.

— А что делать? Все по плану. Езжай и поступай, — закуривая и опустив глаза, тихо сказал Казанцев.

— Но, а как же Вы?

— А я-то тут причем, Тёма?

— Нет, я хотел сказать, как это милиция без таких, как Вы? Вы ведь, сколько я Вас знаю, семьи-то не видели. За один год, а сколько дел разоблачили, звание капитана получили, такое дело раскрыли, и все под хвост коту? Это что я там буду делать в такой милиции?

— Бороться будешь.

— Так же, как Вы? Только с кем?

— А, может, у тебя и получится. Я бы хотел, чтобы получилось.

Потом Казанцев как-то вдруг быстро свернул разговор, сославшись на занятость и, прощаясь, сказал:

— Артем, ты отличный малый, ты, как я в зеркале, я тобой горжусь, но идти в милицию теперь не настаиваю. Сам решай. Но помни, что бы ни случилось в твоей жизни, не предавай друзей и честь. Честь имею! — сказал капитан, пожав крепко руку Артема, и его сутулая, но крепкая фигура скрылась в здании прокуратуры.

В то время Артем еще толком не понял о чести ничего, но он понял тогда, что в милиции может работать не каждый, это уж точно.

В Широкую Падь, сдав экзамены и получив аттестаты о среднем образовании, ребята отправились вшестером и из десяти запланированных дней пробыли всего шесть. Артем узнал по телефону от отца, что его друзьям пришли повестки из военкомата на убытие в город Омск для поступления в военное училище, так как на них в военное училище документы были отправлены еще по весне, после последней медкомиссии. В город шли морем на «Алябьеве». Лунин и Артем сидели на корме катера.

— Понимаешь, Артем, — первым заговорил Лунин, — я бы не хотел расставаться с тобой. Если мы с Вовкой Шариным поступим в военное училище, то разбегутся наши дорожки, как корабли в море. Артем, особого желания у меня идти в военку-то и, нет. Шарин накидал рапорт, а за ним следом и я, ты ж тогда отказался рапорт писать. Вовка Шарин думал, что и ты с нами поедешь, а ты вон в ментовку собрался. Не думал я, что это у тебя так серьезно.

— Было серьезно, — сказал Артем.

— Почему было?

— Понимаешь, у Сергея Дмитриевича неприятности, и он уже в нотариусе работает.

— Да ты что! Выгнали, что ли? — удивленно спросил Лунин.

— Сомнения у меня появились по поводу Иркутска, да и от вас отрываться неохота.

— Слушай, Артем, а давай с нами? Не поступишь в училище — оттуда в Иркутск рванешь.

— Да кто меня так пустит? Надо документы оформлять. Нет, уже поздно.

— Да брось ты. У моего бати, в военкомате, знакомый есть. Я батю уговорю, мы все за день порешаем.

Девчонки Тамара и Наталья, как только узнали такой поворот Артема, то были не очень в восторге. Особенно Наталья. Они знали, насколько серьезно Артем хотел стать хорошим сыщиком, и с этим смирились. Они даже не представляли, что у Артема может измениться решение.

Дома такому решению родители Артема, в целом, обрадовались. Мать его, Анастасия Ивановна, даже оперативно взялась за сбор документов. Сходила в школу, выхлопотала хорошую характеристику. Все это она делала лишь для того, чтобы сын не шел работать в милицию. У нее с отцом были разногласия по поводу милицейской службы. Если отец говорил, что в милиции должны работать порядочные и правильные люди, как наш сын, то мать была категорически против и говорила:

— Это, сынок, грязная работа, но не от грязи, а от нашего общества, и не дадут тебе честно работать. Помяни мое слово потом. А сколько у тебя появилось врагов в этом твоем ЮДМе. Синяков переносил-то поболее своих дружков, в два раза вместе взятых. Нет, ты как хочешь, а я бы хотела тебя видеть врачом-хирургом, а лучше гинекологом. У тебя душа добрая.

Когда в очередной раз мать напомнила о гинекологии, Артем привычно махнул рукой:

— Да брось ты, мам. Я что, не найду подостойнее профессии?

— Найдешь сынок, да только скольким бы ты женщинам помог вылечиться от болезней всяких. Нет, тебе надо быть врачом. Ты добрый и не грубый, ты у нас какой-то интеллигентный получился, наверно, в деда Шмелева.

— Да я же с химией не дружу, — все пытался ее переубедить Артем.

— Захочешь, сынок, подружишься. Я так считаю. А тебе решать.

И вот, теперь она узнала, что будущее ее сына все равно будет связано с военной формой, с танковыми войсками, как у ее брата Михаила. «Лучше в офицеры, чем в милицию», — размышляла она.

Отец же по-своему был разочарован. Он считал, что надо идти к намеченной цели, не сворачивая и не боясь трудностей. У него была гордость, что сын мог постоять за себя, не труслив, мог заступиться за слабого, прийти на выручку товарищам и другу. А главное, он надеялся, что после учебы в Иркутске Артем вернется в город и будет всегда где-то рядом. Это было его главной мечтой.

Да, в этом, как показала жизнь, он был прав. При хорошем раскладе в городе можно было дослужиться и до начальника милиции. А на одном месте и камень мхом обрастает. А военный — это все, это путешествия, скитания, и не только по СССР, но и за границу. Однако перечить сыну не стал.

Через три дня Артем получил от военкомата пакет с документами, который он должен будет в военном училище отдать майору Лапикову, а тот передаст их туда, куда надо. Главную роль в этом сыграл старшина из военкомата, которого знал отец Володи Лунина.

Порт.

(14 июля 1968 г. — Александровский морской порт).

Баржа, крытая брезентом-навесом, принимала пассажиров, которые через тридцать-сорок минут пароходом поплывут, а точней, пойдут, к большой земле, в порт «Совгавань». Трех закадычных друзей провожали еще два друга: Вовка Попов и Саша Лаптев, а также школьные подружки Тамара и Наталья.

Слегка накрапывал дождь, погода пасмурная, но безветренная, и на море тишина. Родители давали последние напутствия.

Родители друзей Артема в основном говорили так:

— Не поступишь, сынок, — сразу домой, тут разберемся, работу найдем, а учиться и у нас есть где.

Родители Артема — полная противоположность. Мать смотрела на сына полными слез глазами, будто чувствовала, что расстается с ним надолго.

Отец сказал тогда такие слова:

— Ну, салага, решил в танкисты? Так иди, в курсанты поступай настойчиво и без колебаний! Дядька твой танкистом был, продолжишь традицию. Это почетно, это по-мужски. Но коль решил, то на Иркутск не надейся, не на прогулку едешь, чай, мы с матерью верим в тебя.

Сестренки Артема смотрели на него так, как будто он уже курсант военного училища, и тоже, поддавшись настроению матери на длинную разлуку, стояли тихо, наблюдая за этими историческими проводами в их семье, готовые в любой момент разреветься. И вообще братишку своего сестры очень уважали и любили.

Подруга Артема Наталья стояла грустная и так печально смотрела на Артема, что казалось: еще мгновение, и они бросятся друг к другу, вцепятся руками за плечи и будут целоваться сильно и долго, но потом Наташа лишь прижалась слегка к его груди, а перед уходом поцеловала нежно его в губы и тихо сказала: «Напиши мне, я буду тебя ждать».

А плакала она потом, когда они возвращались из порта домой. Плакала она и вечером в своей комнате, когда рассматривала их походные фотографии, где они, ряженные в индейцев, пели, плясали и гримасничали, но видела она среди всех только одного человека, это Артема. За последнее время она поняла, что этот человек ей дорог больше всех, но у нее было чувство, как бывает порой у тех, кто любит сильней и скрывает это.

Буксирный катерок подцепил баржу и медленно поволок ее к пароходу, стоящему на расстоянии около километра от берега на рейде.

Махали пассажиры с палубы баржи, махали и плакали провожающие. Баржа все дальше и дальше уходила в море, а вместе с ней уезжали люди, многие из которых потом долго будут вспоминать это расставание, а у Артема оно будет с ним всегда.

Так закончилась жизнь на Сахалинской земле еще не достигшего семнадцатилетнего возраста юноши в семье бывшего моряка, в семье, где уважали труд, где воспитывали на традициях отцов, где хранили, как могли, память предков, где не в почете были лесть, обман, где играли на гармони, гитаре, пели песни, плясали, сочиняли стихи, а главное — любили друг друга, потому что любовь была между родителями явная и настоящая, без лишних сюсюканий и показухи.

В Совгавани проторчали весь день на железнодорожном вокзале, потом сутки до Хабаровска пилили паровозом, от которого в плацкартном купе было полно черной сажи. В Хабаровске спали на скамейках в скверике, ждали билетов на Омск. На девятые сутки прибыли в Омск.

По дороге, кроме Артема, никто в книги не заглядывал.

— Кончай, Артем, дурью маяться, — говорил Лунин, — нас и так возьмут. Говорят, в прошлом году был сильный недобор.

Все, однако, оказалось намного сложнее, а конкурс был один к трем. Когда Артем и его друзья увидели выпускников училища, подтянутых, волевых, красивых, чеканящих шаг перед трибуной на плацу, как им вручали дипломы, а сколько красивых девушек их встречало, с цветами, и как все было празднично и торжественно, то это произвело на них очень сильное впечатление. Потом, в придачу к выпуску, на полигоне и танкодроме они увидели «живые» и настоящие танки, которые такое вытворяли, аж дух захватывало. Вот тогда-то и закрутилась внутри каждого пружина с огромным желанием поступить в училище. Поступить, во что бы то ни стало.

Разместили абитуру в палаточном городке, находящемся в березовой роще. Сахалинцы-Александровцы все втроем попали в первую группу, где поступающие были сплошь с Дальнего Востока, только сахалинцев было семнадцать человек, и так распорядилась судьба, что из троих Александровских поступил один Артем, и то условно с недельным сроком на пересдачу диктанта. Вторым таким же сахалинцем и тоже поступившим условно был Володя Цветков из поселка Сокол.

Друзья уезжать не хотели, но и Артем не хотел терять шанс поступления. Больше всего его мучил вопрос: — «Как Бате в глаза посмотреть, если через неделю Артем не пересдаст диктант и уже один вернется назад?».

Оставалась еще одна ночь в палатке, где они, трое друзей, провели почти две недели. Недели, как выяснилось, испытаний экзаменами, а также копанием окопов на танкодроме, собиранием огурцов на колхозном поле, покраской заборов, уборкой территории в лагере, строевой подготовкой и, самое главное, подчинению сержантам из войск. Ничего не ускользнуло от зоркого взгляда взводного Попова. Когда Артем готов был пред мандатной комиссией ехать домой, то после вердикта генерала вдруг слово попросил командир курсантского взвода старший лейтенант Попов Сергей Петрович. Старлей расхвалил Артема так, что, несмотря на его «двойку» по диктанту, начальник училища, Герой Советского Союза, генерал-майор Науменко сказал:

— Я прошу членов комиссии поддержать предложение старшего лейтенанта Попова и дать возможность абитуриенту Шмелеву учиться в нашем училище. А Вы, Попов, возьмете его в свой взвод и понесете перед нами ответственность за успеваемость будущего курсанта. Это второго, кажется, сахалинца, мы принимаем условно. Да что же это такое? Почему на Сахалине таких парней плохо русскому языку учат? Правда, с физкультурой и трудолюбием они в дружбе. Это тоже очень важно, для будущего офицера.

Глава 14

Владимир Цветков.

Марина. Госпиталь.

Генерал знал, во сколько приходит электричка, и он не торопился выходить на платформу. Он поставил в известность своего начальника, переоделся в гражданку, и они с водителем выехали, с хорошим зазором, а иначе можно круто попасть в пробку, тогда пиши, пропало. Зеленин, может, обидится, а это не допустимо, ведь у него сегодня такой радостный день! Встреча с сыном! Владимир посмотрел на часы, до прибытия электрички еще целых тридцать минут, до платформы добраться можно максимум за десять минут и поэтому у него есть еще минут двадцать. Вдруг прямо перед машиной он увидел, как молодой парень встретил девушку с большим букетом цветов, очень похожим на тот букет, который тогда, в день свадьбы, купил его водитель, и как в этот же день рухнула вся их совместная жизнь с Мариной. Владимир Иванович вспомнил, как ушла, ошарашенная тогда разоблачением, в свою комнату Марина, как он, выпив залпом, стакан водки, ушел в свою комнату. И с той минуты Владимир никогда больше не ласкал нежное тело своей жены, никогда больше не сидел с ней за столом, не смотрел, обсуждая сюжеты, показанные по телевизору. Они не смогли больше быть вместе. У него обида, у нее любовь к другому. Ночь прошла без сна для Владимира Ивановича, а для Марины такого рода поворот был только на руку, и, немного поворочавшись в своей кровати, она крепко уснула. Во сне она снова обнимала крепкое тело Артура, а он целовал и целовал ее, она еще не отошла от тех бурных часов наслаждения, и разум ее еще был там, где крепко спал ее любимый. Перед уходом утром на службу Цветков заглянул в комнату жены.

— Марина, проснись, надо поговорить, — сказал взволнованный и уставший Владимир Иванович.

Марина не сразу поняла, что хочет Цветков, но приподнялась на локтях и проговорила:

— Вова, только без скандалов, что ты хотел мне сказать?

— Скажи, у тебя это теперь как?

— Я люблю его, прости, Цветков, ты последнее время много сделал для меня, и я думала, что больше никогда я тебя не предам. Прости меня, Цветков, но я не смогу теперь жить с тобой, так случилось, случилось очень неожиданно.

— Но видно сразу, что он младше тебя лет на десять. Марина, одумайся, я даю тебе на это два дня.

— Это ультиматум?

— Понимай, как хочешь. Что скажет о тебе Татьяна?

— Вова, не надо давить на психику. Таня живет своей жизнью. Вова, я только сейчас поняла что такое любовь.

— Хорошо, вечером обсудим, я ушел. Цветков быстро повернулся и вышел. Вечером генерал обнаружил на столе записку: — «Пожалуйста, меня не ищи, буду завтра, после 18 часов».

На второй день «ультиматума», по прибытии Владимира со службы, Марина объявила ему о полном разрыве их отношений и с одним небольшим чемоданом ушла, ушла к Артуру. Владимир остался, молча стоять в дверях квартиры и не понимать в тот момент, что это уже не игра, что так еще никогда не было, что Марина уходит и уходит навсегда из дома. Цветков поймал себя на мысли, что прошло достаточно времени, а ему все кажется, что это сон, и она и по сей день стоит перед ним красивая, гордая и положившая на весы свою жизнь, жизнь обустроенной генеральской жены против жизни с любовью к Артуру. Любви, которой было не суждено дальше жить, но, как говорила сестра Артура, Артур действительно был сильно влюблен в Марину.

«Да, в нее влюбиться мог каждый», — подумал генерал и попытался сложить в памяти то, что знал о последних днях жизни Марины.

Он так и не узнал, где и точно, когда Марина познакомилась с Артуром.

Стало известно позже: Артур вместе с Мариной ехали на БМВ в Останкино. Артура пригласили вести новую программу, а точней, шоу на первом канале нашего телевидения. По дороге они, видимо, попали в пробку, и Артур попытался нагнать упущенное время скоростью. И как это бывает часто, когда спешишь, светофор всегда красный. Они все-таки въехали на перекресток, на зеленый свет светофора, но старая «Волга» ГАЗ-24, с пьяным водителем за рулем въехала на красный свет светофора, да еще и со скоростью выше восьмидесяти километров в час.

Сработала подушка безопасности у Марины, но ее так сильно тряхнуло, что позвоночник не выдержал такой нагрузки и сломался. Артур был, не пристегнут, и у него вдобавок не сработала подушка безопасности. Рулевое колесо практически проломило ему грудь, и он получил сильный боковой удар в голову. В реанимационном отделении Артур умер, не приходя в сознание. Марина на вторые сутки пришла в себя и лежала неподвижно, напичканная всей жизнедеятельной аппаратурой и лекарствами. Когда Цветкова допустили к жене, всего на пять минут, чтобы только посмотреть на нее, как он просил, Марина говорить не могла, но, видимо, понимала, кто к ней пришел. Сердце Владимира чуть не разорвалось на части, когда он увидел, как из глаз Марины ручьем потекли слезы. Он взял салфетку и нежно вытер их. Тогда ему показалось, будто в знак благодарности Марина улыбнулась.

Через двое суток у Марины наступила кома, и сразу остановка сердца. Марины, его любимой, хоть и неверной жены, но лучшей из всех женщин на свете, не стало.

Цветков, забыв о своей обиде, глубоко переживал ее преждевременную смерть. Была жена, и нет теперь ни жены, ни мамы Татьяны, ни единственной дочери ее родителей, доживающих свой, теперь горький, век в Омске.

О том, что произошло за неделю до трагедии в отношениях Владимира и Марины, никто не знал, и, если бы не пишущая и телевизионная братия, через друзей Артура так никто б и не узнал, что знаменитый ведущий погиб в автокатастрофе вместе со своей возлюбленной Цветковой Мариной, женой генерала Цветкова.

Генерал же делал вид, что он вообще не в курсе их взаимоотношений, пытаясь тем самым пресекать, как он говорил, всякую болтовню желтой прессы. Но он только слегка возмущался, не принимая никаких серьезных мер. Ведь то, что писали в журналах, газетах, показывали по телевизору, говорили по радио, в основном за два дня до похорон, было правдой.

В госпитале у Виктора.

Курили, наверное, все, кто там был в ожидании. Вот уже больше двух часов Виктор находился на операционном столе. Много потеряно крови, пульс слабый. Как только сумели врачи довезти его до госпиталя? Благо, первую квалифицированную помощь оказали врачи, зашедшие на станции в вагон, и санитары с носилками, которые не шли, а летели от вагона к «скорой помощи». Они уже знали, что это военный, что полковник по найденным у него документам. «Сжорая» с включенной сиреной и маячками прямым ходом погнала в военный госпиталь имени Бурденко.

Владимир почувствовал что-то неладное, когда увидел «летящую» прямо на перрон «скорую», а потом и лежащего на носилках друга. Это было так неожиданно и необъяснимо затормаживающе, что, уточнив, куда едет «скорая», он заскочил в свою машину и отдал команду водителю ехать за машиной «скорой» помощи». А ведь всего через три часа должен из Моздока прибыть самолет, на котором после плена возвращается Егор. Кто его там встретит? Генерал дозвонился до управления и поставил задачу своему помощнику майору Гарину доставить Егора Зеленина, десантника, в госпиталь.

Владимир, бросивший год назад курить, сходил в ближайший киоск и купил себе синюю «ЛД». После первой затяжки голова закружилась и потяжелела. К нему подошел молодой человек в штатском и представился:

— Капитан милиции, старший оперуполномоченный МУРа Марков Эдуард.

— Генерал-майор Цветков Владимир Иванович, — ответил генерал и внимательно посмотрел на Маркова.

Маркову было лет тридцать; с усами, но волос покинул переднюю, часть его головы, зато подбородок у него был что надо, с ямочкой, широкий, глаза карие, открытый взгляд с постоянным прищуром, будто он что-то забыл договорить. Это, видимо, от профессии. Роста он был ниже среднего, но видно по плечам — парень не хилый, накаченный. На первый взгляд Цветкову он внушил доверие.

— Сжажите, Эдуард, — спросил генерал, — вы владеете какой-нибудь информацией?

— Сжудной, Владимир Иванович. Менее часа назад начальство ввело меня в курс дела и, назначив старшим оперативной группы, посоветовало поехать сюда в надежде что-то узнать от пострадавшего.

— Вряд ли что Вы сейчас узнаете. Врачи работают. Мы не теряем надежды на положительный исход, главное — чтобы выдержало сердце во время операции. Ну и что Вам доложило или проинформировало ваше начальство?

— Извините, товарищ генерал, но насколько Вы имеете отношение к полковнику Зеленину? — спросил капитан.

— Я его друг. Давайте выйдем в коридор на площадку.

Капитан кивнул головой и охотно пошел за Цветковым. Они закурили.

— Информация такая, — начал опер, — есть двое свидетелей, это старушка и ее внук, они все видели, остальные, когда была первая остановка, решили исчезнуть. Исчезла с ними и девушка, за которую заступился полковник Зеленин.

— А те, кто ранили его, где они? — перебил вопросом капитана генерал и добавил: — Извините, что перебил Вас.

— Да что вы, товарищ генерал. Можно называть меня просто Эдиком. Я, ей богу, не обижусь. Меня в отделе так зовут. Привычнее.

— Тогда меня — просто Владимиром Ивановичем, — улыбаясь, сказал генерал.

В армии ни один капитан не посмеет назвать его на «ты», даже по имени и отчеству, а этому милиционеру он готов был разрешить себя называть хоть просто Вовик, как когда-то его звала Марина, лишь бы он нашел этих сволочей. Он снова повторил свой вопрос:

— Где могут быть эти уроды?

— Пока ответить на Ваш вопрос затрудняюсь. Сейчас двое наших сотрудников работают на вокзале, опрашивают свидетелей, машинистов электрички, дежурный милицейский патруль. И срочно составляют фоторобот, со слов бабули и внука, ну и все остальные мероприятия по линии дежурного и по линиям работы районной милиции Восточного административного округа.

— А сколько человек из МУРа работает?

— Пока трое.

— Мало.

— Мало, Владимир Иванович, но у нас много незаконченных дел.

— Меня интересует, Эдик, только то, что связано с моим другом.

— Да, я Вас понимаю, но говорю честно.

— Может, мне подсоединить кого-нибудь, а?

— Я думаю, не помешает. Полковник Зеленин не служит, он в запасе?

— Да, он в запасе по здоровью. У него четыре серьезных ранения были в Афгане, да тут еще сын его в Чечне попал в плен и сегодня возвращался, а мы с Виктором должны были его встречать.

— В плену долго был?

— В плену у человека свои исчисления, долго… Могли бы не вернуться, друзья помогли, и они молодцы с лейтенантом, выстояли. Дело в том, что Виктор Зеленин в Чечне уже успел повоевать и, поверь мне, повоевать по-настоящему. Укатил на войну добровольцем, умудрился войти в доверие к спецназу «Русь», это ваши с ВВ. МВД, и те взяли его с собой на первую же операцию. Взяли и не зря, Витя помог группе очень здорово. Молодец! Но там, где был бой и очень плотный огонь, его даже не ранило, только ногу растянул. Я настоял, организовал его возвращение назад. Вернулся домой Виктор расстроенный, пленный сказал, будто бы десантников расстреляли под Ведено. А тут радость! Егор нашелся! Наверно, уже прилетел, а может быть, и нет еще?

— Может, организовать встречу?

— Не надо, его сюда доставит мой помощник.

— Владимир Иванович, по опыту Вам скажу так. Надо бы дать срочно, через кого-нибудь из ваших знакомых с руководством МВД команду к нам в «контору», лучше, если позвонят в ГУВД из Министерства. Простите, но такие пошли времена. Тогда мне будет работать полегче и народу добавят.

— Да, — согласился генерал и сразу пошел звонить от дежурной медсестры. Через минуту он уже разговаривал с Павлом Тихоновичем валовым, заместителем Министра, и коротко ввел его в курс дела, а в конце разговора попросил сохранить в группе, если таковая будет создаваться по розыску преступников, обязательно капитана Маркова из МУРа, так как он уже работает и находится здесь, в госпитале.

— Вот это уже будет серьезно. Салов очень авторитетный человек в МВД, — сказал Эдуард.

— Эдуард, что еще надо для дела?

— Ваша помощь, товарищ генерал, может понадобиться, я могу иметь Ваши координаты, рабочий телефон или у вас уже сотовый?

— Сотовый только в большой перспективе, — Цветков дал ему свою визитку, где была просто его фамилия с инициалами и номер рабочего телефона.

— Я считаю, что мне сейчас целесообразнее выехать и срочно поставить задачу помощникам, так как через час у заместителя начальника розыска будет представитель из прокуратуры и следователь.

— Да, Эдуард, тебе лучше по горячим следам, надо идти. Я обещаю тебе всяческую помощь, может даже и финансовую, не говоря уже о транспорте. А когда придет в себя Витя, а я в этом не сомневаюсь, то малейшую информацию доведу до тебя.

— Владимир Иванович, если будет серьезная информация из других источников, а я чувствую, с Вашими связями она будет, то прошу сообщать ее как бы с глазу на глаз.

— Да, конечно. Конечно, я смогу это организовать.

— И еще. Не делитесь фактами с друзьями, сослуживцами. Береженого Бог бережет.

— Хорошо! — Цветков протянул капитану руку: — Я очень на тебя надеюсь. Вся наша боевая офицерская дружба на тебя надеется. Найди этих сволочей. Прошу тебя, найди.

— Они хотели убить человека. Они должны сидеть в тюрьме. Я сам, товарищ генерал, не из арбатских и в Чечне был около четырех месяцев, дважды. Так что для меня дело чести помочь своему боевому товарищу, как бы это ни звучало.

— Спасибо, Эдуард! — тепло сказал генерал и пошел в фойе хирургического отделения.

Понравился ему этот решительный опер, хотя, может быть, Салов что-то и посерьезнее подключит. Дай-то бог. Лишь бы нашли. Цветков поймал себя на мысли, что страшно хочет отомстить за своего друга:

— Поганая жизнь. Едет себе человек, боевой офицер, прошедший Афган, Чечню, чудом выживший. Нигде не замарал чести мундира. Получивший дохлую пенсию, потерявший недавно любимую жену, живущий, как отшельник, в глухой деревне, а тут его какие-то подонки режут ножом принародно и сваливают. Полный беспредел.

В проеме двери появилась Людмила Шмелева — жена Артема с младшей дочерью Ольгой, которая до чего же была красивой девушкой! Цветков встал и устремился им навстречу.

— Людочка, Оленька, я рад вас видеть, — сказал обрадованный им генерал.

— Как он? — только и спросила Людмила.

— Идет операция. Задета печень, кишка и т. д. Надежда есть. Будем ждать.

— А как хирург? — не унималась с допросами Людмила.

— Говорят, классные мужики, один профессор, другой тоже светило, так что будем ждать.

Владимир снова посмотрел на Олю и отметил про себя:

— Насколько все-таки красива Ольга! И старшая у них дочка тоже хороша! Цветков всегда был рад встрече с Людмилой. Он даже в душе завидовал семейному дуэту Артема и Людмилы. Знал, что были и у них срывы на грани развода, но смогли выжить, не то, что он с Мариной. Да, Людмилу нельзя было не любить. — Такая добрая, обаятельная и внимательная женщина и, несмотря на ее некоторую полноту по сравнению с его Мариной, выглядела она, конечно, очень хорошо и притягательно. А Артема тоже нельзя не любить, это надежнейший человек, не то, что он, Цветков, столько женщин перебрал. Правда, не от своего характера, оправдывал он себя, а от физической потребности, когда вновь понимал, что у Марины к нему не те чувства, или от одиночества.

Любила бы меня Марина, так никуда бы от нее не ушел. А он ее, наверное, и по сей день любит, хоть ее уже нет в этом мире.

— Спишь с одной, дружишь с другой, а любишь третью. Что за характер у меня, что за гены? — размышлял Цветков.

Вообще-то Цветкову надо было отдать должное в любви, как настоящему мужчине, ведь как бы Марина ни наставляла ему рога и не баламутила его спокойствие, он никогда на нее не жаловался. Он любил ее такую, какой она была.

Самолет, на котором прибыл Егор Зеленин, приземлился без опозданий. Егор сходил с трапа самолета и искал глазами знакомых, а главное — искал отца. К нему подошел молодой, высокого роста майор и спросил:

— Вы Егор Зеленин?

— Да, я, а Вы кто?

— Я майор Гарин, от генерала Цветкова.

— А где генерал? — спросил Егор.

— Владимир Иванович в госпитале Бурденко и просил меня встретить Вас.

— Что-то случилось?

— Да, случилось, Вашего отца ранили.

— Кто?.. Когда?.. Как он? Как так получилось? — заикаясь, спрашивал Егор.

В машине Гарин рассказал, что знал, что успел узнать.

Егор был бледен. После плена он и так потерял много сил. Его радость прибытия в Москву резко сменилась грустью, а потом гневом на тех, кто смог посягнуть на его Батю, который никогда никому не желал плохого.

— Это что за Страна? Там убивают, тут режут. Батя! Батя! Как же ты смог столько пройти и не умереть, а тут, дома почти, нарваться на нож. Что говорят врачи?

— Идет операция. Надежда есть.

О такой встрече Егор и не помышлял, и не предвидел никаких осложнений прибытия домой после плена. А остаться сиротой и подумать страшно.

В госпитале они обнялись с Цветковым. Егора обнимали Людмила и Ольга, обе были в слезах.

— Владимир Иванович, ну, как он там? — спросил Егор.

— Ждем.

В этот момент из операционной вышли два врача. Цветков рванулся к ним, за ним устремились Егор, Людмила и Ольга. Тот, что был повыше и с интеллигентной бородкой, лет пятидесяти мужчина в синем халате объявил:

— Будет жить! Нельзя сейчас к нему, только завтра после обеда. Я думаю, он будет в сознании и возможности говорить. Благо, сердце не подкачало. Спортивный человек.

— Доктор, когда он придет в себя, пусть ему передадут, что сын его вернулся из Чечни. Все нормально, — сказал Цветков доктору.

Егор незамедлительно попросил у доктора остаться и быть чем-нибудь полезным.

— Я считаю, что у нас достаточно своих сил, чтобы поставить полковника на ноги, — улыбнулся хирург и отвел генерала в сторону.

— Товарищ генерал! Я прошу Вас, пощадите вашего друга хоть сутки от визитов, а особенно вопросов, а то тут начнут бегать из милиции, один за другим.

— Как он там, доктор?

— Очень слаб, много крови потерял. Чудом выжил.

— Вам спасибо. Простите, как Вас по отчеству? — спросил Цветков.

— Полковник медицинской службы Розенбаум Иосиф Михайлович.

— Очень приятно, профессор, с Вами познакомиться. Мы вам так благодарны!

— Благодарите Бога, генерал. Простите, мне надо идти.

— Еще раз спасибо вам, Иосиф Михайлович! — пожав ему руку, сказал Цветков, а сам подумал про себя: Дай Бог этому еврею здоровья и удачи. Выживет Виктор — будем всю жизнь за него Богу молиться.

Егора Людмила и Ольга забрали к себе домой, куда их доставил сам генерал.

На обратном пути Цветков по радиотелефону позвонил Эдику, капитану милиции.

— Эдуард! Цветков беспокоит. Докладываю. Полковник жив, но до обеда доктор просил не беспокоить. Есть ли что у вас нового?

— Пока нет, — ответил капитан, — ищем.

В это время Марков заслушивал своего помощника, который ничего утешительного не доложил. Правда, по разговорам с участковым, в чьем ведомстве была станция Никольское, где подсели в электричку четверо бандитов, появилась одна зацепка. Гаишник на станции у конечной остановки маршрутки видел четырех поддатых парней, которых доставил «Рафик» белого цвета. Номера он не запомнил, а вот то, что чертик на пружинке скакал у лобового стекла в кабине, это он видел.

Значит, надо искать «Рафик», надо искать свидетелей. Фотороботы вывели на одного двадцатисемилетнего мужчину через базу данных в компьютере. Это вор-верхолаз, полгода назад, как откинулся с зоны за кражу. В той квартире, где он был прописан, на первой Владимирской улице, не числится. Там уже два года живет другая семья, которая купила эту двухкомнатную квартиру у гражданки Квашиной. Кем являлась Квашина верхолазу — не определено, так как найти Квашнину невозможно, в Москве она не числится.

К Виктору приходило сознание. Он был очень слаб. Тяжелые веки не слушались, но через них Виктор чувствовал свет. Вдруг он понял, что не чувствует тела, снова провалился во тьму, но это уже был сон, в котором всплывали и всплывали картины из его уже на сегодня такой не легкой жизни, такой трудной судьбы.

Глава 15

Банда.

Подмосковный город Балашиха.

Открытый жилой военный городок дивизии оперативного назначения Внутренних войск МВД России пополнялся возвращавшимися со службы офицерами, прапорщиками и контрактниками. Вечерние хлопоты приходили в каждый дом, в каждую квартиру.

В одном из пятиэтажных домов-хрущевок, в первом подъезде на пятом этаже, в двухкомнатной квартире вступала в разгар пьяная вечеринка, участников ее было четверо мужчин. Хозяин квартиры, бывший прапорщик ОДОНа, Петелин Степан, тридцати лет от роду, был чуть ниже среднего роста, щуплый, горбоносый брюнет, с начинающей лысеть головой, напоминающий чем-то лицо человека цыганской национальности, угрюмый и неразговорчивый. Поэтому его дружки и дали ему «погоняло» — кличку «Тугой». Казалось, такой замкнутый в себе человек, тихий и мухи, как говорят, не обидит. Но еще пять месяцев назад прапорщик Петелин в каптерке роты пил водку с двумя «дедами»-«дембелями», а потом с ними же приступил к воспитанию молодого солдата с помощью кулаков и пинков. Били они солдата, не захотевшего мириться с издевательствами дедов, и который хорошо дал по морде одному из «дедушек». Когда загашенный, после спиртного, прапор пинал умирающего солдата ногами, а точней ногами, обутыми в берцы, то назвать этого изверга тихим и скромным язык не повернется ни у кого. Прапору повезло, что у солдата была хорошая физическая подготовка, а также вовремя в каптерку зашел ответственный офицер по батальону и смог быстро доставить рядового в госпиталь, благо до госпиталя всего-то метров триста было. Солдат остался жить и даже продолжил служить в той же роте. А самое главное, почему никого не посадили за избиение солдата и за нанесение ему тяжелых телесных повреждений, а потому, что ротный был зятем замкомдива. Дело замяли. Прапора уволили по состоянию здоровья. Петелина на гражданке не очень-то кто хотел брать на работу, он как придет на собеседование, посмотрит пару раз из-под своих бровей, ну прямо злой чечен. Пил Степан каждый день. Через месяц жена Петелина узнала, за что ее непутевый муженек вылетел со службы.

— Скотина, как ты мог так избить мальчика? Ты вроде воевал? Интересно, с кем же такая тварь воевала, что теперь она переключилась на детей? Почему тебя еще не убил отец мальчика, я не пойму. С кем я жила? Я не могу каждый день видеть эту пьяную рожу.

На следующий день, пока Петелин спал, она вызвала такси, забрала шестилетнюю дочь, необходимые вещи, вместившиеся в два средних чемодана и кожаную сумку, и уехала к матери в город Киржач.

Все, что было нажито совместно с женой, бывший прапорщик за месяц пропил. Но на учет к участковому не попал, так как пил втихую или с кем-то, а домой возвращался ногами, под заборами не валялся. В драки не вступал, избегая их, даже намеки, как огня. Через некоторое время соседи стали замечать Петелина всегда только трезвым. Под окнами первого этажа, у второго подъезда, появился «Жигуль» девятой модели. Почти месяц в квартире ежедневно стучали, сверлили, пилили и потом затаскивали и расставляли мебель. В это время увидеть Степана Петелина было очень трудно, он жил в другом месте и уже в другом уголовном, бандитском мире. С женой он развелся без оформления документов на алименты. Но он выделил ей столько денег, что она сразу купила себе новую однокомнатную квартиру в Киржаче, провела отделку и завезла в нее необходимую мебель. Так и не поняв, откуда ее бывший взял такие деньги.

Петелин сидел в кресле, в хорошем, новом, черном в полоску костюме, который он приобрел вчера в магазине «Сударь», в новых черных туфлях и почти совсем трезвый, несмотря на то, что у него сегодня был день его рождения. Петелину исполнилось тридцать лет. Он думал о своем:

— Их бандитский «квартет» за последний месяц перешел все, наверно, допустимые грани в организации угона иномарок. Если раньше угоняли больше тихо и без мокрухи, то теперь много не выжидали, много не «вели» и никого не оставляли в живых. Выслеживали жертву порой на виду у не понимающих, что происходит людей, опыляли в машине водителя нервно-паралитическим газом. Вторым баллончиком осаживали газ в салоне, «пересаживали» хозяина машины подсевшими сзади в четыре руки на сидение рядом с водителем. Отъезжали в заранее подобранное место, чтобы исключить встречи с гаишником, делали всего лишь один укол маленьким шприцем на пять миллилитров неподвижному водителю и, поменяв уже заранее подготовленные номера вместо настоящих, имея все необходимые фальшивые документы на одного из членов «Квартета», перегоняли машину в «отстойник». С трупами занималась липовая «скорая помощь». Все было продумано, вплоть до их сжигания. Все шло без проколов, за что бригадир щедро платил убийцам. Но вчерашний инцидент, произошедший в электричке, не выходил из головы Петелина. Зачем «Светофор» пырнул мужика ножом? Когда они отрывались от вагона, на платформе им встретился вдруг мент, который мог узнать Петелина, но, видно, не узнал. Тогда, после прохода по перрону, было не смешно, а страшно, его охватило снова то чувство, когда он молил и просил Бога в первые дни после избиения солдата, чтобы тот выжил. Тогда уже прапорщик понимал, что прежней жизни не будет и что он воевал в Нагорном Карабахе, и что мотался полтора месяца в Чечне под Хасовюртом, все равно, ему никто такой проступок не простит. А те нормальные мужики, кто был с ним там, его не просто осуждали, они его игнорировали всё то время, пока решался вопрос с его увольнением из войск. Бывший прапорщик понимал, что стоит ему глазом моргнуть про знакомого мента, оказавшегося на перроне, завтра он уже не жилец, бригадир его уберет.

Первый раз они все вместе зашли в кафешку, и выпили немного водки и вот сразу приплыли по убийству мужика в вагоне. «Гадкие, долбаные уголовники, да и он тоже хорош, шлюх мало, что ли, он тоже хватал девчонку за руку».

«Это все проклятая водка», — грешил на нее Петелин и, посмотрев на братков по «квартету», отметил свое падение до уровня уголовников и хладнокровных убийц, которые убивали не врагов, а совсем ни в чем не повинных людей. Эти отморозки пристроились в военном городке благодаря ему, сидят в его квартире, пьют водку и, напившись, бывало, в открытую считают его чмырем, так как зоны он не топтал, а значит ниже их по всем параметрам. Что характерно, никто из них себя виноватым за впаянные сроки не считал и не считает. Конечно, это на людях и в разговоре, а вот деяниями своими грешными, среди зеков, не гнушались они, а кто-то и гордился.

«Светофор», по паспорту Курдюмов Григорий Иванович, такую кличку получил на зоне под городом Ковровом в Пакинской исправилке № 7, где оттрубил четыре года, виноватым себя не признавал. Но когда бывало плохо, вдруг вспоминал Бога, крестился и просил прощения за свою пакость и предательство перед матерью и отцом. Он убил мужа своей сестры. Гриша невзлюбил шурина за его порядочность и прямоту, а главное — родичи в шурине души не чаяли. Шурин неоднократно говорил:

— Какой же ты, Григорий, ленивый. Ну почему ты водишься с этими гавнюками, бездарями со двора, пойдем к нам работать? А эта блатота, что вами заправляет, доведет вас всех до тюрьмы.

И шурин был прав.

Григорий не хотел тогда его убивать, он просто хотел показать, какой он крутой и не позволит себя унижать. Это он сейчас понимает, что никто его не унижал и тем более брат сестры плохого ему не хотел. Его эгоистичный характер, вечное заступничество за все его проказы и проступки, с детства, матери привели Григория на скамью подсудимых. Он пробил шурину голову гвоздем, которого якобы не заметил на бруске, которым приложился в целях самообороны. На суде умышленное убийство отрицал, и мать нашла хорошего адвоката. Валил на шурина, будто тот ударил его первым. Дело было на даче во время очередного выезда на отдых. Сестренка была на последнем месяце беременности. После похорон мужа сестра родила мертвое дитя, мальчика, и сама еле-еле выкарабкалась с того света.

На тропу разбоя и убийств, после отсидки, его подключил бывший сокамерник «Шульц». Вор-верхолаз отбывал вторую ходку на зону и освободился на полгода раньше Григория.

Шульц, немец по матери, имел средне-техническое образование, хорошо знал немецкий, занимался самбо, знал премудрости альпинизма, имел два восхождения. Мать делала все, чтобы сын вырос нормальным самостоятельным человеком. Она добилась отсрочки сына от армии, помогла поступить в институт. Громов Иван по отцу, а у матери девичья фамилия Гросс, был смелым и решительным парнем. Мать умерла от быстрого и сильного излияния крови в коре головного мозга. Хотя при автоаварии мать получила всего перелом ноги, только водитель «скорой», на которой ее доставляли в больницу, своим маневром добил ее до конца. При обгоне выехал на встречную полосу и, резко уходя от лобового столкновения, вылетел на обочину, где завалился на бок. Мать от сильного ушиба головы при падении с носилок умерла в больнице, не приходя в сознание. Гражданин Рябиков, водитель «скорой», смог отделаться от наказания правосудия, но не ушел от наказания Ивана, сына погибшей женщины. Иван хотел его убить, но Рябиков сразу, после первого удара по голове, потерял сознание. Иван Громов к тому времени был нормальным человеком и, несмотря на сильную обиду и неправильность наказания Рябикова, лежачего добивать не стал. Суд приговорил его к трем с половиной годам лишения свободы в колонии строгого режима. Освободили Ивана досрочно, на год раньше. Однако 2,5 года на зоне не прошли даром, знакомство и дружба с вором-домушником привела Ивана к альпинизму, только через крыши на балконы, на лоджии, в форточки и снова на зону, но уже на четыре года. На второй ходке судьба свела «Шульца» с человеком, который и является сегодня у него и его братанов «квартета» работодателем-бригадиром, который дает поручения, платит бабки за исполнения заданий, крышует от неприятностей и руководит их действиями, а зовут этого «благодетеля» Давид.

Четвертого из «квартета» совсем недавно Шульц предложил называть просто «Укол», прошлая кликуха — «Фуф» — не соответствовала его нынешней страшной работе убивать, теперь он не гнал фуфло, что в детстве, в 13 лет, убил отчима, а в исправилке для несовершеннолетних грохнул вертухая. На самом деле он сидел за соучастие в убийстве. Его еще Светофор, бывало, называл доктором. Всем погибшим смертельные уколы проводил только Сафар Умаров, прошедший после гибели отца в Афганистане, а ему тогда было десять лет, детдом, колонию, тюрьму. За год, после гибели отца, мать сопьется насмерть, и ее, лишенную родительских прав он, уйдя в детдом, больше никогда не увидит.

А ведь когда-то у них была хорошая семья, отец служил сверхсрочником в штабе части, мать работала медсестрой в санчасти. Правда, когда отец уехал в Афган, мать спуталась с майором из этой же части, стала выпивать, пропадала на ночь, а то и на сутки из дома. Сафар понимал, что происходит предательство его отца, а когда мать лишали материнства, он наотрез отказался с ней жить. Часто он вспоминал хорошие моменты, когда был жив его отец, позже в душе жалел, что потерял и мать. Убив человека, он оправдывал себя тем, что его все кинули, а тот, который сегодня умер, пожил и так нормально, раз имеет такую тачку и бабло, и обязан поделиться с ним, несчастным сиротой. Однако он знал, что все эти оправдания — простые вымыслы, а на самом деле Сафар преступник и убийца-маньяк. Он понимал, что так продолжаться долго не будет и вынашивал в своей голове план, что после получения очередного гонорара исчезнет от своих покровителей и дружков навсегда.

В комнате было сильно накурено, несмотря даже на работающий кондиционер. Играла громко музыка. Самый поддатый был Сафар и все норовил рассказать новый анекдот, и он его рассказал:

— «Два лоха спешат на электричку: «Сколько до отхода поезда осталось?» — спрашивает один.

— Десять минут, — отвечает второй.

— А по моим часам — пять!

— У, значит, ты не успеешь!» Ха! Ха! Ха!..

Но почему-то смеялся только он один. До остальных его юмор недотянул.

Братаны подарили имениннику музыкальный центр, на котором можно было петь караоке. Вот он и надрывался сегодня, пока еще не поздний вечер.

— А белый лебедь на пруду качает павшую звезду,

На том пруду, куда тебя я приведу!

На столе забрякала телефонная переносная радиотрубка. Петелин вышел с ней в прихожую, прикрыв за собой дверь. Ответив что-то абоненту на том конце провода, он поднес ее «Шульцу».

— Слушаю! — сказал Шульц и услышал в ответ хриплый голос шефа:

— Ты что это, в дерьмо вляпался и молчишь? Я, думаешь, опять буду все счищать?

— Не понял? — удивленно спросил Шульц.

— А хули тут не понять, я предупреждал всех, что не на нашем пути и не в работе не трогать, не задевать, быть скромней. Распустили перья, фазаны долбанные. Ты сейчас кончай пировать и ко мне с тем, кто полкана приласкал.

— Какого?

— Да ты совсем оборзел. Я спрашиваю, кто?

Только теперь Шульц понял, о чем речь.

— Светофор!

— Ты и он с тобой, через час, у Дуськи. Понял?

— Понял! — Шульц отключил связь и положил трубку на стол.

Тугой убавил звук музыкального центра, и все вопросительно смотрели на своего «командира».

— Похоже, влипли мы, братки, по полной. Светофор, ты, выходит, завалил какого-то военного, похоже, полковника. Если так быстро об этом узнал Давид, значит, мы засветились. Кто-то нас срисовал. А если у него есть намерения слушать меня и тебя, Светик, то надо брать мыло. Собирайся, Светофор, поедем на разбор твоих полетов, и в первую очередь твоих, Укол.

— А я тут причем? — сказал Укол, скорчив гримасу на своем лице.

— Да притом. Не надо было к девчонке приставать. Все у вас, нерусей, член раньше других чешется.

— Брось ты волну гнать, командир. Давай начнем рыдать по полкану! — огрызался Укол.

— Рыдать-не рыдать, а видно, уже на наш розыск солидных людей бросают, а тогда откуда бы Давид имел информацию, ее ему от участкового или транспортной милиции не принесут, а принесут минимум из главка мусоров.

Через пятнадцать минут на черной «шестерке» Шульца Шульц и Светофор выехали в кафе «Дуся».

Кафе располагалось рядом с трассой «Москва-Нижний Новгород», днем там, как правило, останавливались водители, а вот по вечерам по-разному, для кого-то кафе закрыто, а кто-то в это время отстегивался по полной, до утра. Дуся, так звали хозяйку этого заведения, постаралась поставить хорошую звукоизоляцию помещения, и клиенты с удовольствием останавливались повторно, чувствуя себя комфортно в приятной тишине. У Дуси была и своя «крыша» — это Давид. Он часто любил назначать встречи у нее в кафе.

— Дуся, Дусенька, Дусеньчик, здравствуй! Как бьется и где бьется твое ласковое сердце, — почти пропел все это Давид и поцеловал Дусю в щечку, зайдя в кафе.

— Здравствуй, дорогой! Мое сердце под лифчиком, а лифчик на теле, а тело не твое, — ответила хозяйка заведения. — Ха! Ха!..

В зале было пусто, только за стойкой бара стояла симпатичная официантка — Света. Света, длинноногая девица, выскочила из-за стойки бара и подлетела к Давиду.

— Здравствуйте, Давид Львович! Что желаете?

— Спасибо. Тебе все скажут. Иди, работай.

Давид этим дал понять, что не настолько расположен к Светлане своим вниманием.

А Дуся тоже не удержалась и так зыркнула на Светлану, что та мигом оказалась за стойкой бара.

Дуся выглядела на тридцать — тридцать два года, хотя ей перевалило за сорок. Жгучая брюнетка с большими черными глазами больше походила на цыганку. Характер у нее тоже был под стать цыганскому, палец в рот не клади, а то всю руку откусит. Раньше это кафе называлось «Привал», но когда крыша, то есть Давид, взял шефство над этим кафе и ее обслугой, вместе с директором — Дусей, то он приказал назвать кафе «Дуся». Сразу поменяли вывеску. Что характерно, после смены названия выручка увеличилась почти вдвое.

— Что-то случилось? — спросила Дуся.

— Да так, мелочи, надо кое-что перетереть. Мы ненадолго.

Давид не имел привычки открывать свои мысли и задумки даже тем, кому доверял. В это число входили и те, кто с ним спал, он даже пьяный в мат мог держать язык за зубами.

— Дусенька, встреть, пожалуйста, моих ребят, Гансика и Светофора, да сразу проведи их ко мне без всяких прелюдий и угощений, пока я тут ни единой души в кафе не должно быть.

— Я поняла, — услужливо, с небольшим поклоном головы ответила Дуся.

Дуся после последней их встречи понимала, что надо делать вид, будто она не знает, как Давид переключился несколько раз за последнюю неделю на Светку. Она и Светке ничего не сказала и будто бы ей ничего не говорила соседка по площадке со Светланой, поставщица всего алкогольного в кафе. Кстати, Маргарита — поставщица — еще ни разу не подсунула паленого алкоголя. Но Свету, свою соседку, зная, что Давид спит с Дусей, Маргарита заложила с удовольствием. Против Давида идти равносильно мочиться против ветра. Давид всегда хорошо платил, и с его легкой руки организовывались ночные посиделки с картами и выпивкой, с богатыми и щедрыми клиентами. Один, три дня назад, так запал на Дусю, что за одну ночь отвалил ей две тонны баксов, да еще и удовольствия ей доставил выше крыши. Поэтому показывать элементы ревности не имеет никакого смысла.

Минут через десять Дуся встретила Шульца и грустного Светофора, проводив их до двери своей директорской комнаты.

— Разреши, шеф? — спросил Шульц.

— Садитесь, — и Давид указал на стулья, стоящие у стенки, напротив стола, за которым сам восседал.

Потом он резко встал из-за стола и, подскочив к Светофору, резким движением правой ноги ударил его по голове. Делать он это умел не только правильно и сильно, но и красиво, с оттяжечкой, не зря пять лет занимался каратэ, да, видимо, и на людях испытал силу своих ударов не один раз. Светофор от неожиданности не успел никак отреагировать и защититься от удара, не поняв ничего. Мгновенно ушел в отключку и «мешком» упал со стула влево.

Шульц быстро встал и попятился к двери.

— Стоять и не дергаться, — закричал Давид, — вы что себе, ублюдки, позволяете? За что порешили ветерана? А я теперь должен убрать всех вас с дела и закопать в глухом лесу?

— Этот мужик сам нарывался на нас, — оправдывался Шульц.

— Ты что плетешь? Я получил информацию, что вы пристали к какой-то девчонке, и где? В электричке, где «быдла» полно! Вам что, блядей не хватает? Уму непостижимо. Я Князю только и твердил на его сомнения о вас. Люди Шульца — это профи! Какой хрен вы профи! Не смогли без ножа с ветераном справиться. Вы, засранцы, поставили наше общее дело под удар. И что ты стоишь, подыми этого мокрушника, пусть тоже послушает.

— Понял! Понял, сейчас подыму, — и Шульц стал тормошить Светофора. Потом он прислонил два пальца к его шейной артерии. Пульс отсутствовал.

— Он не дышит, — сказал испуганно Шульц.

Давид наклонился над Светофором и, тоже проверив пульс, медленно вернулся в кресло и закурил. После недолгой паузы произнес:

— Тебе, Ганс, повезло, не придется грех брать самому на душу свою. Все равно он нежилец. А теперь он уже труп. Я твою работу сделал! Должок теперь за тобой.

Шульц ожидал любой другой расправы, но только не такой. У него от неожиданного поворота событий в горле встал комок, и он как-то стал подкрякивать, чтобы его проглотить, но тот от нервного потрясения не проходил. Вдруг на душе у него появились злость и обида, Светофор, в принципе, никого не предал. Прошлые разы, на деле, он таких быков завалил у «Мицубиси». Сам же Давид похвалил его при докладе о проделанной работе и премию пообещал в долларовом эквиваленте.

Давид прервал его мысли,

— Ты сейчас, братан, возвращайся к Тугому в квартиру, и сутки сидите тихо. Книжки читайте. Пусть Тугой сам ходит в магазин, если что-то надо купить. Его там за своего держат. И никаких пьянок, и никаких телок. Никаких самостоятельных решений, пока я не позвоню. Понял?

— Понял. А как со Светофором, по-человечески бы схоронить?

— Схороню сам без вас.

— А что мне сказать братанам?

— Скажи, что я взял Светофора для дела, чтобы исправлялся за проступок и не вякай о том, что тут произошло. Я честно тебе скажу, убивать его не хотел. Иди, Шульц. Иди.

Шульц через пятнадцать минут прибыл к Тугому на хату. По дороге заскочил в магазин и купил две бутылки водки и закуски. Он, несмотря на то, что занимался сам страшными делами, убивал людей, сейчас был потрясен неожиданной потерей своего дружка. Своим членам распавшегося «Квартета» сказал, как приказал Давид. Выпив стакан водки залпом, немного закусив и сославшись на головную боль, проинструктировав по отсидке в квартире Тугого и Сафара, молча, вырубил у них магнитофон и ушел спать в другую комнату.

Глава 16

Задержание.

Майор Гарин.

Когда Артем узнал от жены о ранении Виктора, то поздно вечером дозвонился до Владимира Цветкова на домашний телефон.

— Володя, здравствуй! Как там Виктор?

— Привет, Артем! Все пока сложно. Проникающее ранение в живот, но не только мышцы. Нож же под ребра вошел глубоко. Сам понимаешь, крови потерял много, да и внутренности порезаны. Нас к нему не пустили. Завтра я созвонюсь с доктором, и если Витя придет в себя, то поеду к нему.

— Я понял! А как Егор?

— Егор держится, но у него явно стресс.

— Да, Людмила звонила и сказала, что Егор спал плохо, стонал и разговаривал во сне.

— После того, что он пережил в плену, и ранение отца не каждый бывалый выдержит. От такой жизни и крыша съедет, — сказал Цветков.

— Нападавших задержали?

— Нет. Но есть зацепки. Благодаря мальчишке, который все видел, как происходило в вагоне, составили портрет на фотороботе. Но ребенок, есть ребенок! Однако надо отдать должное, что это не простой ребенок, а очень смышленый. Понимаешь, Артем, этот хлопец поднял всех на помощь, сообразил нажать на кнопку и доложить о происшествии в вагоне, вызвал милицию. Артем, я решил этого армянчика, а зовут его Арутюн, отблагодарить. Давай посмотрим, что это за ребенок, фактически он первый, кто пришел на помощь к нашему другу. Посему дальнейшую его судьбу мы не должны пустить на самотек. Из таких пацанов хорошие защитники получаются! У Эдика на него все данные есть.

— Какой Эдик? — спросил Артем.

— Да есть тут из МУРа хороший старший оперуполномоченный. Ведет расследование.

— Как думаешь, найдут?

— Не найдут, так мы с тобой обязаны найти и наказать. Ты посмотри, брат, как оборзели эти уроды, полковников прилюдно режут.

— Но на нем ведь не написано было, что полковник. Шпана наверно?

— Нет, Артем, похоже, взрослые мужики. Бабуля мальчика сказала, что всем за тридцать было.

— Меня, дружище, послезавтра должны выписать. Я, пока Виктор не пойдет на поправку, останусь в Москве. Людмила с Олей уезжают в Ковров. Буду тебе помогать.

— Хорошо Артем! Это очень важно, так как меня в любой момент могут сорвать из Москвы. Ты помнишь, я тебе немного рассказывал про своего зама? Так вот он, кажется, такую игру затеял, что я просто в нокауте.

— Подсиживает?

— И это есть, но хуже другое — с освобождением Егора. Замутил гаденыш разборки, вплоть до зама начальника ГШ. Это по работе, к слову пришлось. Пробьемся, Артем! Не сорок первый. Никакая моя карьера, никакие перипетии моей службы не стоят того, что мы смогли сделать для освобождения сына нашего друга и взводного Егора. Правда, для Тяжнина, моего зама, это не главное — освобождать из плена своих. У нас ведь так — попадется в верхах порядочный человек, который о солдате больше заботится, чем о своей карьере, так его и к ногтю. Мы ведь не американцы. Это у них целая дивизия задействуется, а то и более, чтобы вытащить из плена рядового Райна, — сказал Цветков и тяжело вдохнул.

— Володь, я как выйду из госпиталя, надо нам сразу встретиться.

— Хорошо! Да, я разговаривал с вашим Павлом Тихоновичем, и он обещал помочь по розыску.

— Отлично! Он свое слово держит! А ты, Володя, все-таки большой молодец!

И что бы нормальные мужики, без таких, как ты, в Армии делали? Да и на гражданке тоже.

— Ладно, Артем, отдыхай. Таких, как мы с тобой, много. Россия большая! Все, конец связи. До встречи!

— Удачи! Пока! — сказал Артем и, положив трубку, еще долго размышлял о том, почему в жизни больше каких-то препонов и передряг, чем нормальных, хороших взаимоотношений у людей. Ой, плохо живет Русская душа в своей богатой стране. Когда же можно будет жить так, хотя бы как немцы, французы, те же американцы? Ну что у нас за жизнь? То войны, то революции, то репрессии, то перестройки и никакого внимания народу. Одна болтовня. Любимая моя, пьяно-воровская Страна! Какой-то замкнутый круг получается. Где ж те командиры, то есть правительство, кто «изорвет мундиры о русские штыки»?

Гарин.

В кабинете на столе генерала Цветкова зазвонил телефон.

Владимир Иванович снял трубку и услышал приятный голос капитана Маркова.

— Владимир Иванович, здравствуйте! Это Эдик. Вы можете говорить?

— Да, Эдуард. Здравствуй! Конечно, говори, я тебя слушаю.

— Мне часа на три нужна срочно машина.

— Какая?

— Легковая. Я нахожусь от вас недалеко, но ехать надо за МКАД, на восток, в Реутово.

— По Виктору? — спросил, оживившись, генерал.

— Да! Кое-что есть. Не упустить бы.

— Все понял, поможем. Водителя с машиной хватит?

— Хватит вполне. Я на Лубянке у церкви, что напротив культурного центра МВД.

— Хорошо! Через пятнадцать-двадцать минут будет черная, «Волга» ГАЯ-31.

— Спасибо! Если это та «Волга», что была у госпиталя, то я номер запомнил.

— Да, та самая. Но водитель тебя не знает, подойдешь сам. В машине городской радиотелефон, доложишь о встрече и передашь, что надо для меня через Сергея. Удачи!

Положив трубку, Цветков сразу связался с Сергеем и вызвал его в кабинет.

Когда генерал ставил задачу водителю своей служебной машины, в кабинет, постучавшись и спросив разрешения войти, вошел майор Гарин.

— Что-то срочное, Евгений? — спросил Цветков.

— Терпит. Вы заняты? Я зайду позже.

— Ладно, проходи и садись, Сергея вот только отправлю, на подмогу МУРу. Срочно попросили оперативники помочь. Видно, недалеко где-то обитают преступники? Видели, говорят, их и у станции Никольское.

— Товарищ генерал! Разрешите и мне выехать вместе с Сергеем? Сергей за рулем, ему не отлучиться, а я мало ли чем сгожусь, — упрашивал Цветкова майор Гарин.

— Нет, Женя, не могу. Да и там надо-то только доставить туда опера. У тебя, что, работы нет?

— Владимир Иванович, я думаю, что не будет милиция просить помощи без имеющихся оснований. Что-то там «горит», а где жар, там и искры. Не дай-то Бог, упустят бандюгу, а мы как достанем потом справедливость? — наседал со своими доводами Гарин.

— Ладно, Женя, поедешь за старшего, но только в их дела по поимке или там еще чего, не лезь. Будьте внимательны, эти гады могут быть, и вооружены не только ножами. Все, вперед! На связи.

Когда ушли водитель и майор Гарин, у боевого генерала на душе стало тревожно.

И хотя ребята уехали просто для того, чтобы подвезти оперативника и вряд ли они будут принимать участие в каком-то серьезном задержании, Цветков чувствовал себя не совсем уверенным в том, куда он отправил своих подчиненных. Назад хода нет. Он обещал всяческую помощь милиции, а слово свое он держать умел.

Гарин и Сергей в это время уже мчались на «Волге» к Лубянке. Майор Гарин даже успел заскочить в свой кабинет и прихватить из сейфа наградной ПМ и одну обойму с боевыми патронами. Свой наградной пистолет майор дома не держал. Его-то и в сейфе на работе не полагалось держать. Майор через своих друзей всегда знал, когда будет проверка кабинетов, сейфов по безопасности работы и хранения секретных документов. Поэтому он имел возможность на время проверок изъять ПМ и патроны и положить их в другое место на время. Дома держать пистолет майор Гарин побаивался, даже в сейфе с карабином, в квартире рос подросток, его сын Александр. Саша имел, наверно, как и все пацаны, желание пострелять или хотя бы подержать в руках боевое, настоящее оружие.

У церкви Марков с нетерпением ждал прибытия машины. Когда Марков узнал машину со знакомыми номерами, то быстро подошел к ней.

— Добрый день! — сказал он и очень проворно оказался на заднем сидении «Волги».

— Здравия желаем! — ответили разом майор с водителем.

— Куда путь держим? — спросил Гарин.

— Едем в военный городок, через дивизию Дзержинского. Есть квартира, и я по схеме уточнил, как к ней подойти. Там, в этой квартире, проживает или пока скрывается подозреваемый, бывший прапорщик Петелин. Не исключено, что там могут быть и его дружки из этой четверки. Выйти на Петелина нам помог мальчик и составленный с его помощью фоторобот.

— И как же это удалось? — спросил майор Гарин.

— А, его величество случай! Наш сотрудник искал «Рафик» с чертиком на лобовом стекле в районе станции Никольское. Работал он вместе с гаишником, лейтенантом. Лейтенант же в тот день бывал у платформы и эту четверку видел, но вот по фотороботам сомневался в точности определения. И когда они вместе были в отделе РОВД в Балашихе, зайдя в дежурку, лейтенант встретил своего одноклассника — сержанта постовой службы Никиту Кистина, который как только взглянул на распечатку, так и указал на ней Петелина. Он рассказал, что вчера на станции «Серп и молот» видел четырех парней, среди которых и был прапорщик Петелин, который был уволен за мордобой из ВВ МВД. Они же с ним в Чечне перехлестывались в девяносто пятом. Признал он и еще одного. Четверка прошла мимо него, что-то обсуждая и смеясь на ходу. Когда до него дошло, что среди этой компании был его знакомый, он сразу оглянулся, но их уже не было. Электричка отошла, шума на перроне не наблюдалось.

— Наш сотрудник позвонил мне, а я сразу простучал по Петелину и узнал его адрес. Кроме того, есть предварительные данные и на остальных троих, если эти трое совпадают по внешности, компьютер выдал и об их судимости, и об отсидке на зоне. Но пока еще нет подтверждения, так как никого из них мы не имели возможность увидеть. Петелин, это точно, был там, и адрес мы знаем. Вот туда мы сейчас и едем. Там у универмага нас уже ждет наш человек. Начальство мое дало добро на выезд, а с машиной оказалась накладка. Да я могу по вашему телефону связаться с МУРом.

— Конечно, — сказал Гарин и протянул трубку Маркову.

Эдуард попросил организовать готовность выехать местных ребят на задержание. Но только по его команде. ОМОН наделает много шума одним своим появлением, мы раньше времени светонемся. Марков отдал трубку Гарину и сказал:

— Все в полном порядке! Нам с вами надо только разузнать, есть ли кто в квартире или нет, а потом я скажу, что делать дальше. Придет наша машина, и вы свободны.

— А вдруг они все там и еще при пушках? — спросил майор Гарин.

— Возможный вариант. Тогда ОМОН, тогда захват. Я там пока вас ждал у соседей-связистов, через знакомого, успел раздобыть бинокль. Двое наших еще подтягиваются к универмагу. Сначала, осторожненько надо проследить и высмотреть. Если есть такая возможность — за окнами квартиры понаблюдать, решение примем на месте.

Гарин посмотрел на часы — 16.15. и сказал:

— Надо бы, Сережа, нам проскочить до семнадцати часов, а то застрянем перед Балашихой, в это время там всегда пробки.

Шоссе Энтузиастов на редкость оказалось не забитым. И Сергей уверенно вел машину к назначенному месту.

— Сергей, а вам не приходилось в Балашихе на Салтыковку выезжать? — Спросил Марков и продолжил, — на перекрестке у поста ГАИ направо дорога приведет к военному городку, а справа будет тыльное КПП госпиталя. Там нет никаких шлагбаумов. И мы спокойно въедем в городок без доклада оперативному дежурному о своих целях прибытия.

— Я понял, надо заехать тихо и без шума. Года два назад я тут крутился, и кое-что помню, — сказал Сергей.

Марков сразу сделал звонок своим и сориентировал их на такой же заезд. Ребята подъезжали к Лефортово.

«Волга» плавно подкатила к универсаму, где их поджидал старший лейтенант милиции Ворсенко. Ему открыли левую заднюю дверь, и он опустился на сидение рядом с Марковым.

Ворсенко Григорий! — представился опер.

Марков познакомил его с майором Гариным и водителем генерала Цветкова.

— Ну что, Гриша, где хата? — спросил Марков.

— Через дом на пятом, в пятиэтажке. Я думаю, надо заслать меня к двери и под видом протечки воды по стояку позвонить. Зайду, осмотрюсь, кто там и сколько. Можно припугнуть милицией, коль не будут впускать. Знаем, мол, кто живет тут, господин Петелин. И его якобы хорошо знаем.

— Можно и так примитивно попробовать. Допустим, тебя впустили, а там их четверо, и ты заложник, то мы все влипаем по самое некуда. Штурм, переговоры, стрельба, а там среди них ты, — сказал Марков и задумался.

Молчание нарушил Гарин.

— Эдуард! Вы можете рассчитывать и на мою помощь. У меня не густо с вооружением, но имеется ПМ и полная обойма.

— Это хорошо, но вам лучше оружие не применять, в крайнем случае, стрелять вверх. Вы не сотрудник МВД и в случае ранения или смерти кого-нибудь, придется отвечать перед законом, а это очень тягостное дело. Даже если вы сделаете правое дело, то я бы не хотел, чтобы неприятности были и у Владимира Ивановича. Есть приказ на расследование, а вашей фамилии в нем нет. Однако спасибо за желание, я подумаю, где можно вас использовать. На арест у нас санкции нет. Ладно, Евгений Александрович, вы будете страховать внизу вход в подъезд на промежуточной площадке. Сергей, а вы постоянно в машине и на связи, в готовности помочь держать и сопровождать задержанных. Я буду страховать тебя, Гриша. Это если бы мы сейчас начали сами, без подмоги, — закончил Марков.

— Ну что, идем на разведку, — сказал старлей и, не дожидаясь команды, стал вылазить из машины.

Марков и Ворсенко поднялись на пятый этаж и тихо подошли к квартире, которую от коридора разделяла мощная металлическая дверь с глазком. Имелась справа от нее и кнопка звонка. Прислушались. Все тихо. Опера переглянулись и быстро, не встретив ни одного жильца подъезда, спустились вниз.

Марков решил посмотреть через бинокль на два окна квартиры с противоположно стоящего, такого же дома. На выходе их встретил Гарин и сообщил:

— Эдуард, звонили ваши, кажется Бутов, и сказали, что они попали в аварию и что минут через пять перезвонят.

— Твою мать! Жертвы есть?

— Я не знаю, но они обещали все-таки подъехать. А раз приедут, значит, нет.

— Логично. Наблюдайте за подъездом, смотрите, сверяйте с фото и чуть чего — два коротких сигнала. По возможности проследить. Да ладно, мы сейчас быстро.

Марков присел на корточки на промежуточной площадке и стал наблюдать за окнами квартиры бывшего прапора. Вдруг он присел как-то еще ниже и показал пальцем левой руки. Это был знак на внимание. Ворсенко напрягся от нетерпения, уже поняв, что в квартире кто-то есть.

В окне справа, а это была, видимо, спальня, через незашторенное окно можно было разглядеть сидящего и курящего человека. Это был Шульц. Ворсенко, тоже глянув через бинокль, подтвердил: Это Иван Громов. Шульц встал и ушел из поля зрения. Больше в окнах никого не наблюдалось. Кухонное окно со двора, где располагались подъезды и, где стояла машина генерала, не увидеть.

Марков и Ворсенко, услышав шелчок в замке соседней двери, на площадке пятого этажа, быстро спустились вниз, и пошли к машине, не желая светиться.

— Пока вы отсутствовали, из мужчин никто не выходил и не заходил, вышли три женщины и две девочки. Все! — Сказал Гарин при встрече Маркова.

Зазвонил телефон. Это был Бутов Игорь. Марков взял трубку.

— Да, Игорь! Где вы?

— У нас проблемы, мы столкнулись с депутатом городской Московской Думы. Повреждения ерундовые, но быстро не кончится, он нас держит до приезда какого-то крутого гаишника. Наши корочки ему по барабану. Чмо, еще то! Я звоню из автомата. Думаю, еще и часом не обойдется, а те гаишники, что приехали, под его дудку пляшут. Опишут, запишут, потом мы бросим машину и, на чем получится, подъедем к вам.

— Вы, ребята, все портите. Время дорого. Фигурант в квартире,

— Марков положил трубку.

Наступила тишина. Молчала и магнитола. Каждый понимал, что надо брать преступника, но сил в случае задержания недостаточно. Лучше бы взять тихо, а потом устроить засаду и дождаться остальных. Но сколько человек в квартире — известно только Богу.

Молчание нарушил майор Гарин:

— Слушайте, мужики, отпустим этих бандитов, генерал за своего друга нам не простит. Я предлагаю в три ствола ворваться в квартиру и всех повязать, лишь бы ее открыли. Откроют, значит, не ждут подвоха. Сработает внезапность, и мы их повяжем. Не откроют — будем ждать подмоги и ОМОНа. Но надо решать, что сидеть, пока нас тут совсем не запеленговали.

— Эдуард! А давай рискнем. Мы в квартиру, а они двое внизу. Я открою дверь, если внутри нет запора или фиксатора замка. Представьте себе, что вот сейчас откроется дверь подъезда, и мы начинаем ловить четверых вооруженных мужиков. Молчишь? Вот то-то и оно, товарищ майор прав, надо идти. Мы кто, опера или как? — улыбнувшись, закончил Ворсенко.

— Сергей у вас оружие есть? — спросил Марков.

— Есть газовый пистолет, — сказал Сергей и вытащил из бардачка свой вороненый газовый ПМ.

— Нам еще одного не хватает под окна, где балкон. Хотя из кухонного окна прыгать вряд ли будут, этаж-то пятый. Тогда Сергей оставляет машину и на стреме со стороны балкона. Будут слазить — пугнете, — сказал Марков.

И тут все поняли: он принял решение. Они еще немного посовещались и по одному вышли из машины на свои позиции.

Сергей Лось пошел своей тяжелой походкой под балкон. Он положил ПМ в карман, но с ним был еще и богатый опыт службы в ГРУ. Сергей скромно сел на скамейку в скверике, напротив дома с нужным окном и балконом. Не подымая высоко голову, стал вести наблюдение.

Евгений Гарин вошел в подъезд следом за операми и остался на площадке между первым и вторым этажами, в готовности курсировать, пропуская входящих и выходящих жильцов дома. Он загнал патрон в патронник пистолета и поставил его на предохранитель. Пистолет запихал за пояс и стал прислушиваться к удаляющимся шагам оперов.

Марков и Ворсенко подошли к коричневой металлической двери квартиры. Ворсенко встал напротив глазка, чтобы его было видно, и нажал на кнопку звонка. За дверью молчали. Он секунд через десять позвонил снова. Тишина.

— Вы нас топите, откройте. Надо посмотреть протечку воды. Я из ЖЭКа. Откройте или я вызову милицию и спасателей. Соседи возмущены. Вы понимаете, что всех затопили? — кричал Ворсенко, но за дверью была тишина.

Ворсенко позвонил третий раз, однако ответа не последовало. Григорий вытащил из кармана связку ключей и, как заправский домушник, стал подбирать отмычки. Замок сдался, и дверь открылась. Но перед ним была вторая деревянная дверь. Замок не поддавался. Видно, был на стопоре. Вдруг в соседней квартире распахнулась дверь из нее выбежала девушка лет двадцати, ничего не спрашивая, побежала вниз. Марков дернул старлея за рукав и предупредил о том, что могут пальнуть через дверь.

— Я вышибаю дверь и на пол, а ты по мне вперед, — прошептал старлей.

Марков кивнул головой. Ворсенко, сделав шаг назад, ударом плеча распахнул дверь. Сделал кувырок вперед и замер с пистолетом. Держа его двумя руками, успев снять с предохранителя, направлял его — то на проем комнаты, то кухни. Марков влетел следом и, проскочив Ворсенко, ударом ноги распахнул дверь в комнату, где они видели человека из соседнего дома. Он проверил шкаф-купе, заглянул под кровать. Ворсенко прикрывал его работу. Потом проверили вторую комнату. Никого, не наблюдая, поспешили в кухню, а там обнаружили привязанную за выступающую трубу батареи отопления веревку и распахнутое окно.

В этот момент до них снизу доносятся два выстрела. Выглянув в окно, Марков видит убегающего за дом человека и раскачивающийся конец веревки.

— Ушел гад. Бегом вниз, там ведь майор, — скомандовал опер и метнулся из квартиры вниз, а следом за ним побежал Ворсенко.

Минуту назад никто не мог видеть, как стоящий на площадке майор Гарин, открывая форточку окна подъезда, увидел, как качается какой-то конец веревки, которого раньше не наблюдал. Выглянув в форточку, он увидел спускающегося по веревке человека. Гарин мгновенно выскочил из подъезда и закричал:

— А ну замри, где ползешь! — при этом он выстрелил вверх. В тот же момент прогремел второй выстрел, но уже из пистолета Шульца на поражение.

Гарин качнулся и стал медленно оседать. Пуля попала в грудь чуть ниже сердца, и это была смертельная рана.

Шульц, спрыгнув на землю, рванул за дом. Он бежал почти прямо на Сергея, на ходу засовывая пистолет за пояс, видимо, чтобы не привлекать внимание людей своим оружием. Увидев встающего ему навстречу Сергея, попытался снова взять пистолет и снять с предохранителя, но не успел. Бывший разведчик в прыжке нанес бегущему такой удар, что Шульца подбросило и швырнуло, как полено в сторону, оставив лежать его тело без движения. Сергей немного испугался, но, трясонув Шульца за ворот, приложил палец к артерии на шее и почувствовал пульс, сказал:

— Живой голубчик!

Верхолаз приходил в себя, и почему-то перед его глазами стояло лицо убитого Давидом Светофора.

Выбежав из подъезда, Марков подбежал к лежащему на правом боку офицеру. Кровь продолжала вытекать из груди Евгения. Он был очень бледен. Марков проверил пульс. Он отсутствовал. Майор Гарин скончался, не сказав ни слова.

Не прошло и пяти минут, как уже собралось десятка два зевак. «Скорая» из госпиталя подъехала минут через десять, почти одновременно с Игорем Бутовым. Местная милиция и группа ОМОНа прибыли чуть раньше, но все они опоздали.

Марков отдал все указания по оцеплению места происшествия, провел криминалистов в квартиру, а после доклада в МУР отдал команду выехать Ворсенко и Бутову на Петровку 38 и доставить Шульца.

Шульц понимал: сколько веревочке его ни виться, расплата придет, и будет конец. За все надо платить. «Я не убивал ни полкана, ни Светофора». А вообще-то крови за кражу машин на его руках было очень много. Его «Квартет» столько натворил дел, что самому жутко вспоминать. «Вот и все, поймали. Лучше бы убили», — раздумывал, придя в себя после нокаута, Шульц. Голова его страшно гудела.

Шульц сидел на заднем сидении «Волги» по центру. Как у него оказались на руках «браслеты» — не помнил, но то, что они были впереди, а не сзади, это он осознал и вместе с головной болью почувствовал и страшную обреченность.

— Я убил его? — вдруг спросил Шульц, обращаясь, видимо, ко всем, кто был в машине.

— Да! Ты, скотина, убил офицера, — срываясь на крик, — сказал Ворсенко, — ты убил того, урод, кто выжил в Афгане, ты же, мразь, ранил полковника, который ничем не мешал в твоей поганой жизни.

Гриша, резко повернувшись к Шульцу, схватил его за горло и начал с силой сдавливать кадык. Шульц замотал головой и захрипел. Григорий немного отпустил хватку и добавил к сказанному:

— Мы тебя и в тюрьме достанем, все равно тебе пожизненная светит, шанс есть умереть прямо здесь, в машине, при попытке к бегству, а есть шанс жить, пусть не на воле, но жить. Жить, сволочуга! Ты понял?

Шульц снова замотал головой и захрипел.

— Сжажу… С…кажу — стонал Шульц.

— Говори, — сказал Григорий, а сам нажал на кнопку диктофона.

— Тот, кто порезал полковника вашего, звали Светофор, а по паспорту Курдюмов Григорий, но его уже нет в живых, его шеф за полкана нечаянно замочил на моих глазах.

— Фамилия и кличка? — напирал Ворсенко.

— Шефа мы зовем Давид, а фамилии я не знаю.

— Подельники, кто?

— «Укол», это кликуха, а зовут его Сафар Умаров.

— Почему «укол»?

— Он делал смертельные уколы клиентам. Четвертый — бывший прапорщик Петелин.

Шульц говорил правду. Оперативники не верили, но записывали. Шульц понимал, что за убийство майора его сгноят в тюрьме, и вряд ли он вообще выйдет на свободу. Такое ему не простят, и он решил сдать всех, подчистую, доставать начнут свои все равно, по-любому.

— Где они сейчас? — Спросил Ворсенко.

— Я не знаю, но мы должны были отсидеться недельку. Пока я спал, эти мудаки где-то светятся. Честно, я не знаю, где они могут быть сейчас, может, в магазине или у знакомого Петелина, который где-то в соседней деревне живет. По-моему в Кучино. Да, точно в Кучино. Петелин там у какого-то косого старика барахло на реализацию хранил. Если «девятки» нет у дома на площадке, значит, они укатили на ней.

— Номер машины?

— Клянусь, не помню.

Ворсенко чуть сильней сдавил пальцы на шее Шульца, и тот вдруг обмяк и отрубился. Шульц, потерял сознание.

Игорь Бутов оторвал руку Григория и недовольно сказал:

— Ну, меру-то знай, а то если не довезем — все концы в воду.

Игорь начал бить Шульца по щекам.

Шульц закашлялся и жалобно начал просить пить.

— Вот прямо сейчас тебя напою… — сказал Григорий. — Ну, а кто же у вас самый главный? И чем же вы промышляли? Все равно ты уже плывешь. Будь хоть тут мужиком, — продолжил он свой допрос.

— А мне уже все равно хана. Вы и без меня всех повяжете. Я все сделаю, а до суда не доживу, это точно. Машинами и квартирами занимались.

— Кто организовал?

— Кто-то очень большой туз, или король, нет — нет, погоняло у него — «Князь». Точно говорю, Князь! Мы уводили дорогие иномарки и хозяев часто в распыл.

— Какой распыл? Как? Уже настороженно спросил Григорий.

— По-разному. Укол делал укол, а перед этим — баллончиком в лицо. Клиент сразу — брык. Сильный газ. А чтобы самому не вдохнуть эту гадость, чуть погодя по машине распыляли антитоксин, спокойно забирались в салон и везли на укол.

— И куда девали трупы?

— Дальше уже была не наша работа. То «скорая», а то еще, какой транспорт, забирал жмуриков.

— Кто забирал у вас машины?

— Сервис!

— Какой?

— На Щелковском, он там один, — «Сузуки».

— И сколько ж вы так загубили душ?

— Этого я не скажу. Много.

— Тогда скажи про своего шефа Давида, как его найти?

— Не могу, поймите, не могу. Он меня везде достанет и убьет.

Шульц снова сильно закашлялся и, откинув голову, потерял сознание. Но это был трюк. У Шульца созрел план побега. Ему не было хода ни вперед, ни назад.

— Давайте, Сергей, остановимся у того киоска, и я возьму воды, а то не ровен час, окочурится бандюга. Здорово вы, видать, его, Сергей, приголубили! — сказал Игорь Бутов.

Сергей ничего не ответил, но сразу подрулил к киоску и заглушил двигатель.

В тот момент, когда Бутов начал выходить из машины, Шульц вдруг ожил и с такой силой толкнул его в спину, что Игорь вылетел на асфальт, следом за ним, вырвавшись из рук Ворсенко, выкатился на асфальт Шульц.

Шульц бежал перпендикулярно шоссе Энтузиастов, чудом лавируя среди потока машин. Визжали тормоза, загудели сигналы, одна машина уже въехала другой в зад. Осталось совсем немного до противоположной стороны. Перед Шульцем справа резко тормозит рейсовый автобус, Шульц почти у цели, но тут из-за автобуса по крайней правой дорожке вылетает «КАМАЗ»-фура и, нанизывая Шульца на свой радиатор, тащит его еще метров десять, при этом, страшно скрипя тормозами, делает из бегущего человека месиво крови, мяса и костей. Изуродованная голова вылетает на пешеходный тротуар, пугая прохожих.

Бутов и Ворсенко в полной растерянности смотрели на бегущего Шульца и понимали, что с ним убегает их милицейская карьера, а когда Шульц попал под колеса, то стало хоть чуток, но легче.

— Собаке собачья смерть. Он свое получил, сполна. За Женю и за всех убиенных. Господи, спасибо тебе за это! — сказал водитель Сергей Лось. — Так даже лучше.

Глава 17

Цветков и Тяжнин.

Похороны. Жанна Гарина.

Цветков работал со своим заместителем полковником Тяжниным Валерием Ивановичем в своем кабинете, и они обсуждали планирование по введению новых сил и средств в группировку войск на Северном Кавказе. Перед уходом Тяжнин сказал:

— Владимир Иванович, я хотел бы вам напомнить, по прошлой операции под Ведено. Завтра вы у начальника управления с докладом. — И Тяжнин, не дожидаясь ответа, стал собирать свои документы в папку.

— Я знаю, Валерий Иванович, но можно я задам вам один вопрос?

— Да, товарищ генерал!

— Скажите, зачем вам надо было вносить свои предложения, не согласовывая их со мной?

— Но, во-первых, я тогда оставался за Вас, а во-вторых, мы делаем одно дело, решаем одни задачи, — сказал Тяжнин и сделал на своем холеном и лоснящемся лице обиженную ухмылку. В этой ухмылке крупными буквами читалось: «Я-то тут причем, сами нагородили, я лишь контролирую и наблюдаю, и моей вины, что надо идти и отчитываться за свои грехи да промахи перед начальством, нет».

— Валерий Иванович, я вас к разработке и контролю операции вообще не привлекал. Почему вы так нелестно отозвались о ее планировании и проведении перед начальником управления?

Тяжнин сделал вид, что его незаслуженно обвиняют, и решил идти в наступление.

— Я не докладывал начальнику управления. Я имел разговор с заместителем начальника ГШ, и поверьте, я своих мнений не высказывал, меня просто спросили, что я думаю по этому поводу, то есть по провалу операции под Ведено.

Тяжнин говорил четко, абсолютно уверенный в своей невиновности, что на какой-то миг Цветков пожалел, что затеял этот разговор.

— И вы, не разрабатывая ничего, не принимая никакого участия, смогли бы дать объективную информацию? — спросил генерал.

— Да, но мои мысли совпали с выводами генерал-полковника! — уже вызывающе сказал Тяжнин.

— Полковник, зачем вы портите работу большого коллектива? Вы хотите занять мою должность? Но вы же даже не были в войсках ни комбатом, ни командиром полка, а это генеральская должность, должность комдива, а вы и должности заместителя не прошли. Надо бы быть поскромней, полковник.

Тяжнин надул от возмущения щеки и, резко вставая, произнес:

— Я не позволю вам, товарищ генерал, разговаривать со мной в таком тоне. Да, не прошел, но сегодня я работаю в центральном аппарате на полковничьей должности.

— Да ладно вам! Вас бы еще к другим отделам и организациям прикомандировать! У вас везде получится собирать «дерьмо». Вы интриган еще и к тому же. Валерий Иванович, что вам не живется нормально? Я столько вам пытался отдать своего опыта, не смотря ни на что, поддерживал вас во всех трудностях и ни разу, нигде не сказал о вас плохо. Вам бы на гражданку, там, говорят, любят начальники такой контингент, живущий, по закону курятника. Вы пытаетесь меня обгадить? — зло уже сказал Цветков.

Лицо полковника стало красным, и он тяжело, артистично задышал грудью.

— Я, не достоин таких сравнений… — Тяжнин, резко замолчал, так как на столе у генерала зазвонил городской телефон.

Цветкову невыгодно было в таком состоянии отпускать своего заместителя, этого замаскированного мерзавца, надо было до конца сбить с него всю шелуху высокомерия и напомнить, чем порой заканчивается прикрытие старшим начальником. Цветков указал жестом руки на стул. Тяжнин покорно сел, положив папку и руки на стол.

— Да! Я вас слушаю. Что..? Как же это? Сергей! Да не может этого быть. Женя, Гарин! Боже… мой! — Холодный пот выступил на лбу и висках у генерала. Цветков заметно побледнел. — Где он сейчас? Так. А ты где? Ну как ты мог бросить? Сергей… ну конечно! Отвезешь на Петровку и сразу ко мне.

Цветков закончил говорить, опустил голову, прижав телефонную трубку ко лбу.

— Вам плохо? Засуетился Тяжнин и побежал к столику, где стоял графин с водой. Налил полстакана и поднес генералу. Цветков за два глотка выпил воду и сказал:

— Майора Гарина Евгения Александровича, моего помощника, убили. Убили суки. Мало им Зеленина… — Генерал встал, достал из сейфа свои резервные сигареты «ЛД» и закурил. Потом он подошел к окну. В его голове проносились и всплывали картины: Вот лежит на носилках бледный и неживой Гарин, вот плачет его красивая жена Жанна, вот бежит его сын Саша, названный в честь отца Евгения Александром, отца полковника ВВС, погибшего в авиакатастрофе, вот укоризненно смотрит на него Марина и что-то говорит возмущенная его дочь Татьяна.

— Зачем он разрешил ехать Гарину? За… чем? — Цветков был сильно подавлен.

Эту напряженную тишину прервал полковник.

— Товарищ генерал! Чем я могу быть полезным в этой ситуации?

— Нет, Валерий Иванович, майор Гарин погиб из-за меня. Это я разрешил ему ехать с Сергеем оказывать помощь оперативникам с Петровки, у них было срочное дело по расследованию, а машины не было. Вот я и дал свою машину. Я отвечу за все сам. Вот только как мне сообщить эту печальную весть его жене Жанне?

— Разрешите, это сделаю я, — сказал быстро полковник.

— Нет! Я должен идти к ней сам. Зачем вас подставлять.

— Владимир Иванович! Вы-то ведь хотели доброе дело сделать. Помочь в расследовании по ранению вашего друга.

— Не только друга. Это боевой офицер. Это была гордость нашей Армии, полковник.

— Так точно, товарищ генерал!

— Вы, Валерий Иванович, пока молчите. Я доложу сам, надо узнать подробности гибели Жени. Сегодня до окончания работы вы, видимо, останетесь за меня. Как только я доложу руководству, то поеду к супруге Евгения. Я вам дополнительно сообщу. Вы пока свободны.

Полковник Тяжнин быстро вышел из кабинета генерала.

Цветков набрал радиотелефон в машине.

— Слушаю, товарищ генерал, — ответил сразу Сергей.

— Кто остался с Евгением Александровичем? Где вы сейчас?

— Марков. Мы выехали на шоссе Энтузиастов.

— Кто убил Гарина, как это произошло?

— Здесь он, в машине, в наручниках. Кличка у него Шульц, он из этой четверки. Говорит, что того, кто порезал полковника Зеленина, убил их шеф, он сам это видел. Итого их осталось двое. Гарин был внизу подъезда. Пока открывали дверь на пятом этаже, Шульц спустился по веревке вниз, тут у него на пути оказался Евгений, и Шульц выстрелил в него и попал, видимо, в сердце. Женя умер на месте, а Шульц вышел на меня, и я его сделал. По ходу на заднем сидении он дает показание оперативникам.

— Сергей, как только довезешь всех, то сразу ко мне. Надо докладывать, — тихо сказал Цветков.

Зазвенел прямой телефон связи с начальником управления.

— Что с майором Гариным? — услышал он голос начальника.

— Плохо, товарищ генерал-лейтенант. Он погиб от пули бандита, одного из тех, кто тяжело ранил полковника Зеленина. Я вам ранее об этом докладывал.

— Но позвольте, генерал, а как там оказался наш офицер?

— Оперативники из МУРа попросили машину довезти их до Реутово, к дому, где мог быть преступник.

— Валерий Иванович, завтра они попросят танк, и вы дадите? Послали машину, но, а помощника своего зачем? — раздраженно говорил Воронов.

— Виноват, товарищ генерал.

— Виноватых бьют! Вы использовали служебное положение.

— Да я хотел, как лучше и…

Воронов резко перебил Цветкова:

— Полчаса на выяснение обстоятельств гибели майора Гарина. Через МУР, «дур», «гур», но объяснительная у меня на столе. Все!

Цветков недоумевал, как Воронов все узнал. Тяжнин, точно он. Вот скотина. Успел все-таки прогнуться. А может прослушка телефона, или связисты доложить успели. Да какая разница! Женю не вернуть.

Но это был все-таки Тяжнин. Выйдя из кабинета Цветкова, он понял, что наступил тот момент, который может принести ему удачу и рост по карьерной лестнице; идти к своему покровителю мимо начальника управления опасно, безусловно, он обидится, а с ним еще придется работать. Умолчать — значит быть с Цветковым заодно. Тяжнин же был умный трус. Он никогда не ввязывался в драку, избегая любых конфликтных ситуаций, находя и для себя, и для других сильные доводы якобы его мужественного характера, предназначенного для более сложных ситуаций. Внешне выдержанный и собранный, Тяжнин производил впечатление честного и преданного офицера, особенно для начальства, любящего подхалимаж.

Полковник решительно вошел в кабинет к генералу Воронову.

— Товарищ генерал-лейтенант, считаю своей честью офицера срочно вас проинформировать, минуя моего прямого начальника, о том, что около часа назад погиб наш офицер, майор Гарин Евгений Александрович. Вынужден сообщить вам потому, что генерал Цветков находится в неадекватном, расстроенном состоянии, готовя для вас докладную. Гарина он лично послал на помощь оперативникам из МУРа для задержания преступника.

Воронов выслушал шокирующий доклад Тяжнина. Молчал минуты две, а потом сказал:

— Спасибо, Валерий Иванович! Я разберусь. Идите, пожалуйста.

— Да, такой и по трупам пройдет, не оглянется. Кому война и смерть в горе, а кому и смерть в кайф, — подумал Воронов. — Цветков не мог поступить не правильно, но он проиграл. Смерть оправдать тяжело. Погиб его подчиненный, по его же приказу не связанному с его служебными обязанностями. Надо звонить Цветкову и разбираться.

После разговора с Вороновым Цветкову позвонил Сергей.

— Владимир Иванович, у нас снова беда!

— Что еще стряслось?

— Шульц совершил побег, выскочил из «Волги» и рванул через шоссе. «КАМАЗ» разорвал его на куски.

— Черт с ним, с этим гадом, туда ему и дорога. Вы-то как там все?

— Живы! Лоханулись мы по полной программе.

— Сергей, ты мне здесь нужен. Решай с операми. Все, хватит! Езжай аккуратно к штабу.

— Товарищ генерал, тут Вам что-то хотят сказать, — сказал водитель.

— Товарищ генерал!.. Оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Ворсенко! Вы нас простите за то, что так все вышло, мы старались, но, видно, не судьба. Очень хотелось поймать эту гниду, ну и поторопились, видимо. Виноваты мы перед вами, и вас подставили. Еще раз извините.

— Жаль, что вы это поняли поздно. Мне нечего вам сказать, кроме того, что погиб, так нелепо, боевой офицер. Два года войны прошел этот человек, а дома его наповал. Плохо работаете, старлей. Никакой у вас нет боевой практики. До свидания.

Цветков опустил в гнездо телефонную трубку. Достал из пачки сигарету и стал думать, как составить докладную. В голову ничего не приходило, мысль о том, что Жени больше нет, он никогда не увидит его в своем кабинете и теперь ему не с кем будет здесь в этих стенах просто поговорить на любую тему, приводила его в ступор и какую-то необъяснимую, ледяную пустоту.

— К чему все это? Ковыряемся, как жуки навозные, в дерьме и никак не можем жить по человечески, но мы ведь не жуки, а разумные существа. Кто дал право этим сволочам убивать? От такой жизни можно и с ума сойти.

Через несколько минут в кабинет вошел Сергей Лось.

Генерал внимательно, не перебивая, выслушал водителя, делая несколько пометок в блокноте, сказал:

— Сергей у тебя своя, личная машина на ходу?

— Да, на ходу, в гараже стоит. А что?

— Пока ничего, а ты, наверно, голодный? Сходи, пока я тут пишу, в буфет и перекуси чего-нибудь. И потом будь в готовности ехать со мной к Жанне Александровне.

— Вы… что, товарищ генерал, сами поедете сообщать? — удивленно спросил Сергей.

— Да, Сережа, сам пойду. Надо бы с собой нам взять твою супругу Надежду, она врач и пусть захватит, что там в таких случаях надо, чтобы как-то снять шок и душевную боль. Созвонись и предупреди ее.

— Конечно, Владимир Иванович, она в неотложке больше пяти лет отработала. Знает что надо. Да и с Жанной они в подругах.

— Тогда ступай! Через полчасика жди в машине.

Как только за Лосем закрылась дверь кабинета, позвонил Марков.

— Товарищ генерал! Капитан Марков беспокоит. Эксперты свою работу закончили, погибшего майора Гарина увезли в районный морг. Я не хочу вас напрягать своими извинениями, но хотел бы с вами кое-чем поделиться, так как после случившегося вряд ли мы останемся в органах МВД, а ведь дело не раскрыто до конца. Назначьте мне место и время встречи. Хочется поделиться с Вами соображениями.

— Вы-то хоть знаете, что пойманный вами Шульц при попытке к бегству попал под машину и раздавлен?

— Нет, еще не докладывали.

— С такой связью и оперативностью вам лучше всего заниматься другим делом. Но я готов с вами встретиться. Когда можно на опознание везти супругу Евгения?

— Завтра с утра.

— Вот у морга в десять часов и встретимся.

— Будет поздно. Надо встретиться сегодня, как бы это ни было тяжело.

— Хорошо! Тогда в кафе «Лилия», что на Лесной, знаете, где это? В двадцать один час. Я раньше не смогу.

— Спасибо! Я обязательно буду.

После доклада генералу Воронову о происшествии Цветков попросил освободить его от служебных обязанностей до пятнадцати часов следующего дня.

Воронов сказал пока подождать его, до возвращения от начальства. А минут через двадцать снова вызвал к себе в кабинет Цветкова, где объявил ему следующее:

— Владимир Иванович, вы пока отстраняетесь от работы, сроком на трое суток, с завтрашнего дня. Будет проведено расследование. Будет приказ. Послезавтра похороны майора Гарина. Заниматься, всеми вопросами по похоронам, поручено аппарату по работе с личным составом. Финансисты тоже в курсе дела. Кто будет оповещать супругу погибшего?

— Я поеду сам.

— Тогда передайте ей от меня глубокое соболезнование и всей семье.

Воронов на какое-то мгновение замолчал. Его густые седые брови нахмурились. Потом он как-то произвольно сжал виски указательными пальцами и тихо сказал:

— Такого парня потеряли! Идите, Владимир Иванович, и, если сможете на следующий день, после похорон, подъезжайте ко мне к восьми утра, минут на пятнадцать, а потом по своему плану. Я считаю, что нам надо обсудить кое-что, — и уже более жестко добавил: — прекратите заниматься всякими расследованиями, для этого есть МВД, ФСБ, МУР, СОБР, ОМОН и всякие другие организации, а не Генеральный штаб Вооруженных Сил. Идите, генерал.

Цветков повернулся к выходу, но остановился и, взглянув в сторону Воронова, сказал:

— А если по совести, Сергей Феликсович, то Гарин проявил мужество и героизм, и надо бы его к награде представить.

Воронов жестом руки остановил его.

— У нас уже имеется ходатайство от МВД на представление к ордену Мужества посмертно. Вопрос решен в верхах.

Квартира Майора Гарина была недалеко от метро «Беговая», в девяти — этажном светло-голубом доме на третьем этаже. И чем ближе они приближались к двери, тем сильнее колотилось сердце генерала. Казалось, оно вот-вот остановится, и тогда не будет его дальнейших испытаний, пропадут все прошлые и, наверно, там, где-то там, наверно, на небесах, будет легко, не то, что тут, на земле. Цветков посмотрел на часы — 19.15. Жанна должна быть дома, так как она работает в десяти минутах ходьбы и заканчивает в 18 часов.

Надежда, жена Сергея Лося, по профессии врач-терапевт в местной поликлинике, пришла к дому с небольшим специальным темно-голубым чемоданчиком. На ней была черная норковая шуба и шапка, шея и грудь прикрыты черным шелковым шарфом.

Цветков шел без головного убора, держа папаху в правой руке.

После первого звонка дверь распахнулась сразу. На пороге стояла Жанна в домашнем халате салатного цвета. Это была очень симпатичная женщина, на вид ей было около тридцати, хотя недавно они с Женей отмечали ей 38 лет. Но какие у нее выразительные, большие и голубые глаза! О, это не просто глаза, это море! Волосы, собранные в пучок на голове, тоже были на редкость пшенично-золотистые. И сливаясь с такого же цвета обоями в прихожей, сразу говорили о том, что в этом доме есть уют и гармония. Даже в тапочках Жанна была немалого роста, с ее длинной и величественной шеи свисал на груди маленький золотой кулончик. Ее ровный носик, ее профиль губ напоминали богиню Нифертити. Характер Жанны Цветков знал хорошо. Они не один раз встречались на разных вечерах и вечеринках, а в этом доме последний раз Цветков был дня через два после похорон Марины. Его тогда вместе с Сергеем уговорил зайти к нему домой Гарин. Уехали они тогда часа в 23, просидев на кухне вчетвером часа три, не меньше. Жанна Владимиру Ивановичу всегда нравилась, было в ней какое-то завораживающее притяжение. В тайных своих мыслях он завидовал, наверно, молодому помощнику, но и радовался за них. Среди этой пары явно никогда не проскакивала черная кошка, казалось, они понимали, друг друга, молча. А вот Цветков тоже был женат, многими любим, но чувствовал себя часто очень одиноким и обделенным.

— Здравствуйте, Жанна Александровна! — сказал генерал.

Жанна улыбнулась и, в общем, то, на ее лице можно было прочитать некоторое удивление: — Как это, генерал забрел в их дом, без предупреждения Жени? Когда же она разглядела позади генерала Сергея и рядом с ним грустную, а обычно веселую, Надежду, то, немного растерявшись, сказала:

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, только Жени нет дома. И, обратив внимание на Надежду, увидев на ней все черное, кроме лица и рук, и почувствовав что-то неладное, попятилась назад.

— Что случилось, Владимир Иванович?

— Да, случилось. Можно мы пройдем? — сказал Цветков.

— Проходите, раздевайтесь по…жа…луйста, — и вдруг ее будто ударило током, и она зашептала, прикрыв губы ладонями: — Женя! Что с ним? Не молчите же вы!

— Евгений Александрович три часа назад погиб. Погиб при задержании преступника, — сказал Цветков и опустил голову, будто приготовил ее для удара саблей.

— Не…т! — вскрикнула Жанна. — Это ошибка! Где Женя? Где ваш помощник? Что вы молчите?

— Он в морге, — ответил Цветков, — пуля попала в сердце.

Слово «морг», видимо, сильно подействовало на Жанну, и она стала бледнеть, широко раскрывая глаза. Потом резко повернулась и побежала в комнату. Она устало опустилась на стул, закрыв лицо ладонями, и зарыдала. Надежда подсела к ней и положила свою руку ей на плечо. Жанна внимательно посмотрела на нее и спросила:

— Надя, это правда?

— Да, Жанночка, правда. Горькая и страшная, правда. Вот, пожалуйста, выпей таблеточку.

Жанна снова заплакала.

Цветков постоял, переминаясь с ноги на ногу и, получив от Надежды знак, уйти, полагаясь на ее опыт в таких случаях, позвал Сергея, и они вышли, молча из квартиры на площадку.

Цветков прибыл в кафе Лилия ровно к 21 часу. Справа у окна он сразу заметил Капитана Маркова. Появление генерала обратило внимание многих присутствующих людей в зале кафе, и Цветков почувствовал нелепость своего появления в форме.

Услужливому официанту генерал шинель не отдал, а сняв ее, бросил на соседний стул с Марковым, сев напротив капитана, сказал официанту:

— Спасибо, я не надолго, и принесите мне двойной, крепкий кофе, на ваш вкус.

Вы будете заказывать, Эдуард?

— Я уже заказал триста грамм водки, и закусить на двоих.

Цветков нервничал. Он, ничего не сказав, достал пачку «ЛД» и закурил.

Молчание нарушил Марков:

— Владимир Иванович, меня отстранили от проведения расследования. Я не пришел просить у вас прощения. Оправдания не помогут, но то, что случилось, то случилось. Мне очень жаль майора Гарина. Мы подставили Вас.

— Хреново, капитан! Я пришел на встречу с тобой потому, что считаю себя тоже причастным к гибели Гарина, — сказал Цветков и снова глубоко затянулся сигаретой.

— Владимир Иванович, но ведь я не просил у Вас людей. Я просил машину с водителем. Я виноват, что не дождался своих ребят, поторопился я, это признаю. Как получилось с Гариным? Откуда он взялся?

— Гарин зашел в кабинет, когда я ставил задачу на выезд водителю. Женя смекнул, в чем дело и уговорил меня поехать с Сергеем. А я, как пацан, поддался на его уговоры.

— Вот и он мне тоже предложил свои услуги помогать в задержании. И я как-то согласился, считая его опытным боевым офицером. Но даже не в этом дело, он так убедительно предлагал свою помощь, что я не посмел перечить ему, дав возможность быть внизу на подстраховке. У него, наверно, был сильный дар убеждать. Я поставил его на первой площадке подъезда. И как он учуял спуск Шульца по веревке, я не знаю, скорей всего увидел через окно, а потом выскочил из подъезда и попытался задержать верхолаза. Вы знаете, что он имел при себе ПМ? Он успел только сделать предупредительный выстрел.

— Наверно, это его наградной. Я не говорил ему брать оружие. Эх, вернуть бы все назад, да поздно. Как все нелепо вышло, — сказал генерал, мотая своей седеющей головой.

Официант принес водку и закуску, разлив водку в рюмки, откланялся и ушел обслуживать дальний столик.

Цветков и Марков, не чокаясь, выпили за погибшего майора.

— А кто возглавляет теперь расследование? — спросил генерал.

— Старший оперуполномоченный. Можно сказать, «Важняк», то есть по особо важным делам, полковник Сайга Юрий Николаевич.

— Ну, и как он?

— О нем я знаю мало, конечно это не Гуров и не Жеглов, но только то, что он важняк, это уже кое-что значит. А вообще-то о его подвигах я не слышал ничего: ни плохого, ни хорошего. Человек он немногословный. Вызвал меня в кабинет нашего полковника и с ходу задал два вопроса. Первый: почему при проведении операции не дождались оперативников, а использовали посторонних лиц при задержании? Второй: кто дал санкцию на арест?

— А ты что?

— А как вы думаете?..

— Думаю, что положительных ответов не было.

— Да, и еще, самое главное, что побудило меня, срочно с вами встретится.

— Почему? — Заинтересованно спросил Цветков.

— Сайга задал еще и третий вопрос.

— Какой?

— Какую роль в расследовании играет генерал-майор Цветков? Я стал думать. Дело в том, что ни наш шеф, ни мои помощники и напарники не знали о нашем с вами разговоре. И спросил он это как-то не просто.

— А в чем все-таки проблема? Я и сейчас готов помогать в расследовании. Во-первых, это дело чести, а во-вторых, так и будем все спихивать на милицию? Страна погрязла в хулиганах и бандитах, которых надо уничтожать всем миром. Конечно, в рамках приличия и закона, — усмехнувшись, сказал Цветков.

— Владимир Иванович! Дело в том, что такая быстрая информация носит характер связи не нас с вами, а человека из генштаба и нашего из управления. Вас под этот случай хотят убрать с дороги с помощью МВД, и мне кажется, в этом есть заинтересованные люди не только в этих структурах, но и в криминале. Похоже, мы потащили с вами, через случай в электричке, большой невод, где плавают такие акулы и крутятся очень большие деньги.

— Может быть, — Задумчиво произнес Цветков. Он вспомнил последний разговор с Тяжниным. А больше ничего сразу такого в голову не пришло. Но он решил пока ничего Маркову о своих подозрениях не говорить. Да и кто он теперь?

Теперь Сайга правит всем, и он добавил: — А что ты мне предлагаешь?

— Я просто хочу вас предостеречь. Если вы дальше сможете углубиться в расследование, а дело в том, что по расколке Шульца мы имеем запись, где всплывают дела и по угону машин, и по недвижимости, и за всем этим стоит управляющая крыша, а во главе ее очень влиятельная фигура и, может быть, не одна. А там где на кон поставлены большие деньги, там смертью пахнет и большой кровью, — закончил некурящий Марков и попросил у генерала сигарету.

— Это так серьезно?

— Серьезней некуда. Всплывает уже и автосервис на Щелковском, и шеф Шульца, некий Давид.

После некоторой паузы генерал тихо выругался и спросил у Маркова:

— Эдуард! А хватит у нас тогда сил и энергии довести дело до конца?

— Полковник Сайга его, мне кажется, доводить, и не собирается. Он не задал мне ни одного серьезного вопроса. Не поинтересовался ни одной версией и планами. А наш шеф толком ничего не знает, так как последние два дня был на каких-то сборах.

— Да… интересно, девки пляшут! А может быть все проще, мне бы только на первых порах достать остальных двух уродов, чтобы другу в глаза не стыдно было посмотреть.

— Владимир Иванович, у нас в кадрах уже, наверно, готов приказ на мое и Ворсина увольнение. Я отработал! Все!

Цветков пристально посмотрел на Маркова. Сам разлил остатки водки по рюмкам и сказал:

— Надо закругляться, капитан, а то я завтра тоже иду на ковер к своему шефу с самого утра. Что будет дальше, я не знаю, но знаю точно, что буду жить! А значит, бой не окончен, и мне терять честь офицера никак не к лицу. Я достану этих двух говнюков любой ценой. Карьера для меня всегда ниже дружбы.

— Да, такой дружбе можно только позавидовать. Но без помощи специалистов, поверьте моему тринадцатилетнему опыту, будет очень трудно. А главное — могут быть большие потери.

— Согласен! Мы вместе прокололись, а одному подавно легко.

— Я прошу вас правильно понять мое предупреждение и быть, как говорится, начеку. Вас могут убрать под предлогом мести за майора.

— Ну, ты, Эдуард, хватанул лишки. Убрать-то, конечно, могут, но я ведь не сыщик, тоже мне угроза для криминала, — улыбаясь, сказал Цветков и стал вставать, забирая свою генеральскую шинель.

— Вы себя недооцениваете, не каждый понимает, что с преступностью в стране должны заниматься не только органы МВД, но все, кому дорога человеческая жизнь.

— Все, капитан, заканчиваем, я поехал, будь на связи и, раз уж так все оборачивается, то не делись с вашими сайгами, шефами и друзьями о нашей беседе, а что дальше делать, решим завтра. До свидания.

Генерал уверенными движениями надел свою шинель и взяв папаху, устремился к выходу, где его в машине ждал очень грустный Сергей Лось.

Похоронили майора Гарина со всеми воинскими почестями. Перед опусканием гроба в могилу слово взял Цветков. Он был в парадной форме, по-зимнему. Февральский день на редкость был теплым и солнечным. Генерал с силой сжал свою папаху рукой и начал говорить:

— Евгений Александрович был прекрасным человеком и замечательным офицером. Вся его жизнь, короткая жизнь, несла всем, кто его окружал, тепло и заботу. Он, потомственный военный, прошел нелегкими дорогами войны. И сегодня мы прощаемся с тобой, дорогой друг, боевой товарищ и преданный нашей Родине человек. Мы сегодня прощаемся с героем, который вступил в схватку с преступником, уголовником, совершившим не одно тяжкое преступление. Он предотвратил ценой своей жизни дальнейшие убийства людей. Мы гордимся тобой, Евгений! Пусть земля тебе будет пухом! Прости, что не смогли прийти на помощь. Прости нас и прощай.

Губы генерала задрожали, и он, поцеловав Гарина, отошел от гроба, встав справа от Жанны Александровны и сидящей слева от нее на табуретке матери покойного, которую потом еле-еле оттащили от гроба сына.

Цветкова качало, как на волнах. Даже тогда, на этом же кладбище, когда он прощался с Мариной, ему не было так плохо, как сегодня. Цветков почувствовал, как слезы непроизвольно текли из его глаз. Цветков все-таки считал себя виновным и перед Жанной, и перед матерью, и перед сыном Евгения Александром, и перед всеми, кто любил этого человека. Он не находил себе оправданий, он их не искал.

Когда прогремел салют и все стали расходиться по машинам, Цветков предложил Жанне, ее свекрови и Саше поехать с ним в его машине. Однако Жанна отказала:

— Не беспокойтесь, Владимир Иванович. Мы поедем в «Рафике», там мои родители.

Садясь в машину, Цветков увидел, как к Жанне подошел Тяжнин. Он не мог слышать, что ей говорил его зам, но оттого, что он был рядом с ней, Цветкову стало не по себе.

Тяжнин, выразив соболезнование Жанне и всем родным, добавил:

— Я не смогу поехать с вами на поминки, срочно на службу вызывают.

— Это ваше право, Валерий Иванович, но это уже ничего не изменит, — грустно сказала Жанна.

— Да, извините меня, но все наши обязательно будут. Генерал Цветков считает себя виноватым в смерти вашего мужа, и это видно по нему. Он это признает, а это похвально. Мужественный человек смог признать свои ошибки.

— К чему вы это?

— Я предлагаю вам любую помощь, звоните, — Тяжнин протянул ей свою визитку и еще раз выразил свое соболезнование.

Жанна взяла визитку и молча, покинула полковника. В душе ее появилась какая-то необъяснимая тревога и еще большее напряжение.

— Почему Цветков виноват? Ведь его там не было. Выходит все не так. Женю послал генерал? Знал, на что посылал Женю. Какой же он подлец. Вот почему он несколько раз просил прощения.

На поминках главную речь от сослуживцев произнес второй заместитель Цветкова полковник Берестов. Генерал не стал говорить. Ему было очень неуютно и так тяжело смотреть в глаза Жанне. И вообще кололо то под лопаткой, то в груди. А Жанна пыталась взглянуть в его глаза и все больше приходила к выводу, что в смерти ее мужа виноват не только убийца, но и генерал Цветков. К чему бы это Тяжнин сделал такой откровенный намек на виновность Цветкова? Видимо, офицеры сами осуждают своего начальника.

Дома на Владимира Цветкова накатила такая тоска, что он не знал, куда от этого деваться. Порой ему казалось, что кто-то постучал в дверь. Наверно, Марина, задержавшись, забыла ключи и сейчас, появившись на пороге, скажет:

— Ну что, Цветков, хорошо тебе без меня?

И тогда бы он рассказал ей, как он помог найти Виктору сына, как ранили Виктора, когда он ехал к нему на встречу, и как сегодня он чувствовал себя, как никогда, плохо на похоронах, и то, что он сегодня не знает, что будет завтра, а завтра нормального уже ничего не будет. Нет его друга и помощника майора Гарина. Он проявил мягкотелость и близорукость. Не смог оценить сложившуюся обстановку. Конечно, в Афгане у него не раз были угрызения совести, но там была война. Когда-то, еще в молодые годы, один фронтовик сказал ему, что самооценка любых своих действий должна быть честной для самого себя, но от этого не стоит мучиться на людях, они все равно не поймут твою зубную боль. Надо мужественно пережить и, если есть возможность исправить ошибку, то ее надо исправить.

Ночь прошла в тревоге и бессоннице. В 6.45 приехал Сергей. Он был хмур и подавлен. Видимо вчера взял на грудь немало спиртного и, пожалуй, тоже не выспавшись, выехал к Цветкову. А может быть, он чувствовал себя не в своей тарелке, которую, не исключено, сегодня разобьет более старший начальник.

В кабинет начальника управления Цветков постучал в 7.30. Воронов предложил ему лечь в госпиталь на предмет увольнения по состоянию здоровья.

— Но я здоров! У кого в наше время не хватает сердечко? В целом у меня нет особых проблем со здоровьем, — пытался возражать Цветков.

— Владимир Иванович, я попытался уговорить начальника на объявление выговора, однако вверху настаивают на твоем увольнении и лучше всего — по состоянию здоровья, так как сохранится еще возможность в последующем вернуться на службу, даже и в штаб.

— Но почему меня не перевести в войска?

— Володя! Ты посмотри, что творится в Чечне, да то ли еще будет. Ты хочешь замкомандующим Армии в СКВО? Так и там все должности заняты. Я пытался убедить руководство подобрать тебе должность, но кадры сказали, что есть распоряжение положить тебя в госпиталь на обследование. Я думаю, нам надо выиграть время, все уляжется, а потом будет видно.

— Хорошо! Я все понял. Кому передавать дела?

— Как кому? Тому, кто все знает не только по отделу, но и по тебе лично. Полковнику Тяжнину.

— У меня есть просьба. Я хочу съездить навестить свою дочь во Владимире. Дайте мне три дня, а потом уж в госпиталь.

— Хорошо. В приказе прибытие в госпиталь будет через пять дней. Через полчаса заберешь выписку из приказа. Сдай дела Тяжнину.

— А как кабинет, вещи?

— Кабинет пока останется за тобой до выписки из госпиталя. Можешь ничего не забирать. Дадут команду — всегда успеешь забрать. Еще не все решено.

Пожимая руку Цветкову, Воронов сказал:

— А вообще-то жаль, что так получилось. Такие опытные офицеры не должны уходить в запас в таком возрасте. Будем надеяться на хороший исход. И, пожалуйста, Владимир Иванович, не связывайся больше с милицией. Подставят они тебя. У них законы в руках, и они знают, как их применять. Пойдешь против, то против тебя и применят.

— Спасибо за откровенность, понимание и защиту. До свидания.

Цветков взял со стола свою папку и, чуть сгорбившись под тяжестью услышанного, вышел из кабинета: «Вот и все! Конец военной карьере. Госпиталь двадцать дней, а там, что там, пока не понятно. Кому я нужен со своим опытом и званием? У меня есть еще пять дней».

С этими мыслями, Цветков молча, передал папку, с текущими документами, Тяжнину и попросил у него не забирать машину на сегодня.

— Ну что вы, товарищ генерал. Я свой имею транспорт. Правда, сказали, что вашего водителя из штаба увольняют.

— Как? — возмутился Цветков.

— Есть приказ! За отклонение от маршрута и использование машины в личных целях.

— Да вы понимаете, что говорите? Это я его отправил, — разволновался Цветков.

— Не я приказ подписывал, товарищ генерал, — сказал, как отчеканил, Тяжнин.

— И что теперь?

— А то, что завтра ваш водитель приходит за расчетом, а сегодня пока возит Вас.

Тяжнин демонстративно захлопнул папку. Тем самым дав понять, что разговор окончен и ему надо идти. — До свидания, товарищ генерал! Звоните, обращайтесь.

Тяжнин ушел, а Цветков снова закурил. Такого поворота с Сергеем он не ожидал. Хороший водитель, прекрасный, порядочный человек. «Это явно дело рук Тяжнина», — думал генерал и тихо вдруг произнес:

— Да пошли они все, со своим штабом, в задницу. Уйду на гражданку, устроюсь работать. А я устроюсь! И перетащу к себе самых толковых ребят. Одно не ясно, как скоро он это сделает. Но ясно точно, если он, Цветков, упрется, то сделает. Хватит мне «умирать». Я помогу выжить и Сергею, и Жанне с сыном, и Маркову, и Виктору. Сначала начнем с поездки к Виктору, нет, пожалуй, надо захватить и Артема.

Цветков быстро набрал домашний номер Артема и договорился о встрече с ним, чтобы вместе выехать к Виктору, в госпиталь.

Глава 18

Артем Шмелев. Свадьба.

Генерал. Решение.

Артем был в хорошем настроении. Вчера утром он выписался из госпиталя, потом заехал в Главк получил расчет, получил отпускной. Вечером после семи начал звонить Цветкову, но тщетно, генерала не было нигде. Артем дозвонился до Коврова. Трубку взяла Ольга.

— Папочка, ты дома, как я рада! Я тут со всеми балдею, только тебя не хватает. Как здоровье? Приезжай к нам скорей. Мы тебя любим, ждем! Передаю трубку маме.

Артем переговорил со всеми. Он, конечно, немного расстроил всех, что не может пока приехать к ним. Ему надо разобраться по нападению на Виктора, помочь, чем сможет Цветкову в поимке этих ублюдков, что напали на Зеленина. Но в душе он уже был там, где его ждали и любили, где он так давно уже не был.

Артем понимал, что он еще не настолько здоров, чтобы идти на серьезные дела, но у него друг тяжело ранен, и он знает, что такое быть в первые дни после операции и как необходима моральная поддержка друзей. За три дня до выписки Артем так и не созвонился с Цветковым. Он не знал, что случилось в эти дни. Цветков сам не звонил, значит с Виктором все в порядке. Разбирая в своем столе книги, тетрадки, он наткнулся на фотографии курсантских лет, на которых они были вместе с Людмилой и вспомнил, что у них нет ни одной свадебной фотографии.

Свадьба была 24 апреля в 1971 году, на которой один пьяный фотограф уронил свой фотоаппарат в бочку с водой, другой сообщил через несколько дней, будто бы кто-то, по неосторожности, засветил пленку. Так и остались они с женой без свадебных фотографий. На свадьбе со стороны Артема должно было быть пятнадцать человек. Восемь с ночевкой с пятницы на субботу и семь должны были подъехать после убытия в увольнение в субботу. Кроме того, Артем сказал всем ребятам, из своего взвода адрес и где их в любое время рады будут видеть жених и невеста. Но все началось рушиться со среды.

В среду после обеда курсанты выезжали в Омское ателье на примерку лейтенантской формы. Перед обедом Артем получил извещение с почты на посылку, в которой родители прислали ему свадебный костюм, рыбки сахалинской и красной икры. Вес посылки был не малый — девять с половиной килограмм. В промежутке времени между обедом и отъездом Артем рванул на почту за посылкой, чтобы в Омске завезти ее к Людмиле домой. По дороге с почты Артем понял, что может не успеть на автобус, и он решил сократить путь, перепрыгнув через забор, что был сзади их курсантской столовой. Забор был высоким, около трех метров. Он по дереву подымается к вершине забора, ставит на него свою посылку и, не посмотрев, что творится внизу за забором, спрыгивает со своей нелегкой ношей чуть ли не на голову помощнику дежурного по училищу, который в этот момент, с двумя курсантами обходил территорию училища.

— Стоять, курсант! — услышал он, чей-то властный голос за спиной.

Артем сразу понял, что влип, и стал объяснять ситуацию своего поведения капитану — помощнику дежурного по училищу. Капитан единственное, что сделал доброго, — не забрал будущего жениха в дежурку. Артем умолял его не докладывать никому, даже пригласил его и всех курсантов на свадьбу. Артем успел на автобус, передал посылку Людмиле, но его прыжок через забор наделал много неприятностей. Как только он вернулся в роту после примерки, его ротный Бочкарев рвал и метал громы и молнии. Он при всей роте отказался ехать со своей женой на свадьбу к Шмелеву. Комбат тоже обиделся и запретил ехать на свадьбу вокально-инструментальный ансамбль батальона из шестой роты, а это означало, что музыки для молодежи не будет. Сам Артем наказывался лишением двух суток, положенных на свадьбу, из пяти дней ему дали всего с обеда пятницы до отбоя воскресенья. Даже и трех суток не получалось. Позже, когда Артем сам станет вершить судьбы своих подчиненных, он так и не сможет понять эту тупую принципиальность ни капитана — помощника, ни своего ротного, ни тем более фронтовика — комбата. Неужели за замечание, которое, видимо, они получили от заместителя начальника училища полковника Халитева, надо было так обозлиться на девятнадцатилетнего мальчишку, у которого такое важное в жизни событие, испортить ему свадьбу всем, чем только можно было это сделать. Одно они не могли сделать: это отменить бракосочетание и свадьбу. Не может и до сих пор понять Артем эту бесчеловечность в сочетании с лучшими многими качествами своего бывшего ротного и комбата. Но ведь не струсил и приехал на свадьбу взводный Попов со своей женой, который и пел, и плясал, и общался с отцом Артема. А Артему он, можно сказать, три года был вместо отца. Вообще в своей жизни Артем еще не один раз будет вспоминать своего угрюмого взводного Попова добрыми словами. Попова, который был и строг, и молчалив, и был хорошим психологом, и отличным педагогом, а главное — благодаря ему Шмелев поступил учиться. Он тогда, на мандатке, встал и нахвалил абитуриента Шмелева.

Из курсантов отпустили только баяниста Колю Шпагина, друга Артема, да свидетеля от жениха Васю Юговского.

В четверг на свадьбу сына прилетел отец Артема. Свадьбу играли в частном доме Порт-Артурского района, у бабушки невесты Агриппины Васильевны. Хорошая была свадьба, веселая. Из молодежи, правда, были в основном подружки невесты, а вот ребят было мало, и виной этому был, сам жених, который накануне покорял заборные высоты.

Невеста была лучше всех. Красива, молода и очень выделялась среди всех приглашенных и своих подружек. Артем был на седьмом небе от счастья. А как пели на украинском языке теща и бабушка! Какие па выдавал в танце под гармонь отец Артема, Виктор Викторович! Это надо было слышать и видеть. В общем-то, не смогли командиры Артема испортить настрой и праздник свадьбы. Плохо, что всего этого не запечатлели на фотографиях. Да Бог с ними, с этими фотографиями, главное, что вот уже более 25 лет они живут вместе, одной семьей. Но самое главное, что было обидно Артему, это то, что ротный категорически не выпустил в увольнение ни Володю Цветкова, ни Витю Зеленина. Как же так можно было поступить, не пустить на свадьбу друзей-сахалинцев? Это обстоятельство осталось все-таки у Артема одним из самых неприятных моментов за три года обучения в училище, наверно, и на всю оставшуюся жизнь.

Люди должны быть людьми и не терять чувства самообладания, когда кто-то нарушит его благополучие, имеется в виду, что не надо рубить сплеча. Ведь виноват один человек, а пострадало более десяти и только потому, что ротный не смог найти в себе силы воли и разнюнился, как красная девица перед всем личным составом. Видите ли, его комбат за прыгуна через забор отодрал, как Сидорову козу. Артем вспоминал курсантские годы и понимал, что это уже никогда не повторится и то, как по окончании училища Артем привез первый раз свою молодую красавицу — жену на Сахалин. Отпуск прошел хорошо. Новую родственницу встретили с радостью и уважением. По возвращении с Сахалина, Артем укатил в ГДР (Германская Демократическая Республика) и службу начал с должности зампотеха танковой роты, в танковом полку, дислоцируемом в городе Пархим, на севере Германии. Жена приехала в октябре, и через несколько дней ее увезли рожать в Шверинский госпиталь. Родилась дочь Юля. Артем в это время на армейских учениях бороздил в техзамы-кании немецкие дороги. А дальше была, через два года, Академия бронетанковых войск в Москве, которую Артем успешно окончил в 1977 году. В марте 1978 года в городе Майкопе у них родилась вторая дочь, красавица Оленька. Этот цветочек, это солнышко, это такой ребенок, который рос и только освещал любую квартиру Шмелевых своей неземной добротой и красотой.

Воспоминания Артема прервал звонок в дверь. Это был его друг Володя Цветков.

Они крепко обнялись. Цветков, раздеваясь, удивленно смотрел на скромное жилье друга.

— Володь, как там Витя? — сразу спросил Артем.

— Я пока точно не могу тебе сказать, но у него перед отъездом во Владимир был Егор, он мне звонил и сказал, что отцу лучше, идет на поправку.

Артем предложил генералу позавтракать, но тот отказался, попросив только чашечку кофе. Владимир также попросил Артема выслушать его внимательно, так как разговор предстоит серьезный и тяжелый. И генерал поведал многое, о чем Артем абсолютно не догадывался. Минут тридцать Цветков выливал все, что накопилось у него на душе и произошло за последние дни.

— Да, вот это дела, дружище! — сказал, удивляясь, расстроенный Артем. — И что теперь будем делать?

— Точно я пока не знаю. У меня всего пять дней, потом я в госпиталь, потом на гражданку.

Артем смотрел на друга и думал: «Все катится в одну лузу, как удачные шары, а эти наоборот катятся сплошной полосой неудач для генерала, а ведь и выпрут боевого генерала. Твою мать… Выпрут! Недавняя потеря жены, потеря майора Гарина, ранение Виктора, а сколько он понервничал из-за освобождения Егора, несмолкающей раной засевшее в нем чувство вины перед Жанной и ее сыном. Но, не смотря ни на что, Цветков рвется в бой и хочет хоть что-то, да подправить, по чести и совести. Да, молодец Володька, не сдается!» А вслух Шмелев сказал:

— Слушай, генерал, давай все-таки поедим, что бог послал. Я тут за главного, Людмила и Оля находятся в Коврове. Хочешь, переезжай ко мне? Одному-то в твоих хоромах небо с овчинку кажется. А так я готов сразу съездить к Виктору, потом вернуться сюда и разложить все по полочкам. Если мы хотим довести дело до конца, то нам нужны спецы. Такие, как Марков, его напарники, а они не при делах стали. Нет у них власти и прав, нет приказов, указов, ничего нет. Все наши действия выльются в незаконку.

— Я согласен с тобой, Артем. Может быть, сначала узнать, какие планы по розыску у полковника по особо важным делам?

— А как? Кто, что скажет? Володь, я, как и ты, не сторонник мести, я за справедливость. Стоит тебе начать интересоваться, просто позвонить, хотя бы Сайге, как в генштабе сразу будут знать, что делает генерал Цветков в своем коротком отпуске.

Цветков слушал, тупо смотря на чашку с кофе. Встрепенулся и сказал:

— Мне-то по барабану, что они подумают. Хоть ты и прав, но я уже не верю ни в какой оперативный розыск. По-нормальному бы, то через Шульца можно было на всех остальных выйти. А потерю Шульца МВД списывают и на непрофессиональные действия военных, то бишь на меня.

— Володя, ты посмотри, что творится в нашей Стране, думаешь, будет лучше? Не будет! Виктор жив? Жив! Тот, кто убил Гарина, мертв. Марков, говоришь, имеет запись о том, что его шеф убил, нечаянно, какого-то Светофора, который ранил и чуть не убил Виктора. И есть ли эта запись у полковника, как его там… Сайгина?

— Да нет, Сайга его фамилия. Полковник Сайга.

— Интересная фамилия! Нам надо определиться, или мы отдаем все на откуп МВД, или проводим свое расследование. Вылавливаем двух оставшихся на свободе тварей и можно их шефа прихватить до кучи.

— Артем, ты как Витя в Чечне и в электричке — своими силами. Какими силами? В тебя бандюги будут стрелять, а ты будешь защищаться кулаками? Витя заступился за девчонку, хотел помочь, а получил ножа. Но Виктор, как ты знаешь, такой может дать форы любому «крутому мену» при задержании и обезвреживании хулиганов и преступников! Мы сейчас не на войне, это не Афган и не Чечня. Тут за незаконное хранение оружия — статья. За превышение силы при самообороне — статья. Не захочешь работать под сильного и богатого, подсунут наркоту, боеприпасы, запрут в камеру, да еще и на колени опустят уголовники. Все это, если учесть, то соваться нам в эти дела никак нельзя. Хватит того, что случилось. У меня глаза наливаются слезами, когда я смотрю на Жанну. А ее глаза не дают мне покоя ни днем, ни ночью.

— Я понимаю тебя и не осуждаю, и не виню никого, кроме этих негодяев. Ты не терзайся своими сомнениями в виновности. Майора не вернешь. Вообще-то он герой, не каждый бы смог вызваться идти на преступника, тем более зная, что он может быть вооружен.

— Помнишь, как говорил Глеб Жеглов в фильме Говорухина «Место встречи изменить нельзя»? «Вор должен сидеть в тюрьме!». Так и эти бандюганы. Сердце сгорает от всей этой мрази и несправедливости. Давить их надо беспощадно, — возмущенно говорил Цветков.

— Ты не надеешься на ментов? Боишься, что упустят шанс или специально запорют это дело?

— Они уже напороли и нас подставили. При хорошем раскладе не стоило лезть на рожон, а надо было выждать, выследить, взять группу захвата и всех повязать, — махнув, как шашкой, рукой в воздухе, сказал генерал.

— Работа у ментов тоже не сахар. Согласен, они нашего «брата-военного» за неуча держат, а вот на войне тоже надо думать головой.

Нас с училища учили обманывать противника, хитрить, ловить, анализировать, ставить себя на место противника. Только воюем мы, последнее время больше в своей стране и почему-то со своими гражданами. Мы с тобой всю службу о чести и достоинстве, о порядочности говорили, сами старались примером быть, а сегодня это не в цене. Почему? Общество наше по чести и совести опустилось ниже плинтуса. И я думаю, Володя, ты правильно сделал, что помогал бороться с бандитами. Мы ведь люди в шинелях и не должны быть в стороне. А то жди, когда государство разродится и защитит нас от грабежа, разбоев и убийств. Государство, которое не хочет думать о жизни своего народа. Верней, те, кто им правит.

— Хорошо! Давай мы с тобой организуем свое расследование. Выловим бандитов и сдадим их в милицию. А они завтра их выпустят. Те похватают оружие и покрошат нас или семьи в капусту. Так, Артем?

— Слушай генерал, я как бывший начальник штаба дивизии и как юный друг милиции имею честь предложить свой план. Во-первых, чтобы совесть была чиста перед законом, никому не мешая, мы должны узнать, как пойдет дальше расследование. И если сдвигов не будет, то мы объявляем войну и включаем свои варианты.

— Ты сказал, воюем? А кто будет нести ответственность перед семьями бойцов? Я еще раз тебе, Артем, скажу, что без оружия нам с бандой не совладать. А также без денег, без специальной аппаратуры и помощи силовиков. Это только в киношных боевиках мочилово идет, а за трупы никто так и не спрашивает. Нам все-таки нужна крыша.

— А давай каждый из нас напишет типа заявы, что, мол, сам добровольно вступаю на тропу войны с бандитами и хочу отомстить за друга и за всех, кому они сделали плохо, — сказал Артем и запнулся, видимо, сам не поняв, что сказал какую-то ерунду.

— Ясно, пускаем пока все по течению. А если все-таки у нас чувство чести и боевого братства не пройдет, то мы будем воевать, забыв о том, что нас могут не дождаться с этого фронта. Но тогда надо воевать, так драться, как никогда раньше, все взвесить и продумать. Тогда мы, парни с Сахалина, здесь, на большой земле, победим! Тебе, Артем, с учетом того, что ты после ранения, я бы поручил координацию всех действий, и на первых порах нужно продумать вопросы мобильной связи. Я буду решать кадровый вопрос. Служить, Артем, после госпиталя я не вернусь.

— По поводу службы, я тебе не могу перечить, но скажу одно, что с тобой пойду воевать на любой фронт, — улыбаясь, заявил Артем.

— Спасибо тебе, дружище! Зная то, что ты когда-то мечтал быть сыщиком, я буду прислушиваться к твоим советам. Обещаю! А вообще-то я смотрю, мы, не зная никакого результата и куда ехать, начали запрягать коней в дорогу на войну. Но мы сейчас не будем ждать «после обеда», а прямо через пять минут, поедем в госпиталь Бурденко к полковнику запаса Зеленину.

Цветков допил остывший кофе и пошел одеваться в коридор.

Виктор Зеленин.

Тамара. Елена.

А в это время у Зеленина в палате проходила интересная встреча.

Виктор уже чувствовал себя относительно нормально, но вставать он не мог, и врачи не разрешали даже шевелиться. Язык работал хорошо, думалось тоже нормально. Он тепло вспоминал вчерашнее появление у него в палате Егора и ждал приезд дочери Светланы и ее мужа. Сегодня, его уже навестили две женщины, и на тумбочке стояла ваза с букетом алых роз. Что характерно, этот букет принесла совершенно ему не знакомая женщина, которая сильно напоминала ему его любимую Аннушку. Эта женщина, которую звали Елена, была подруга знакомой ему по Афгану медицинской сестры, Тамары Кравчук. Когда Виктор понял после отходящего наркоза, что жив и есть шансы жить дальше, он увидел среди обслуживающего медицинского персонала Тамару, которая по прошествии десяти лет не сильно-то изменилась. Он тогда еще хотел с ней поздороваться, но был очень слаб, а губы никак не хотели его слушаться. Тамара показала ему свою ослепительную улыбку и приложила палец к губам. EIotom она, молча, сделала ему укол и отрегулировала поток капель из капельницы. Е[роверила работу всех подключенных приборов и тихо вышла. Через несколько минут Виктор снова провалился в сон. И только через два дня утром он опять увидел Тамару в своей палате. Раньше он вспомнил тот госпиталь, где познакомился с молоденькой медицинской сестрой, которая потом явно влюбилась в Зеленина. Когда Виктор понял это, то объяснил прекрасному созданию, что он женат, и его дома ждет жена, которую он очень любит, и он не будет портить жизнь такой замечательной девушке как Тамара. Е[равда, надо сказать честно, ему в душе нравилось видеться и разговаривать с Тамарой. Он даже непроизвольно пару раз поцеловал ее в щечку, по-дружески, а когда уезжал после лечения, на прощанье поцеловал ее в губы, ее пухленькие и соленые от слез губки.

Вернувшись из госпиталя в часть, он через три дня провожал туда же начальника штаба Колю Голушка и перед посадкой в вертушку сказал:

— Коля, в госпитале в хирургическом отделении работает медсестра Тамара Кравчук. Обрати внимание, очень достойная порядочная девушка. И не смотри на меня так. Ничего у меня с ней не было.

Не груби, как ты это умеешь делать, она создание нежное, молода еще и не попала пока под грубые жернова войны, а главное — не пьет и не курит. Передай ей от меня большую благодарность за лечение и заботу. Только, Коля, не тяни, а то на нее столько нашего брата глаз положило, пролетишь, как фанера над Парижем.

Голушка тогда улыбнулся и сказал:

— Да в Самурая влюбится каждая, а у меня не прокатит.

— Прокатит, Коля, прокатит! Ты только смотри, сразу в Термез не укати или еще куда-нибудь в Союз. Ты мужик холостой и правильный, скажешь ей, что ты мой самый лучший друг! — подмигнув и улыбаясь, говорил Зеленин. — Такую девушку упустишь — не прощу тебе. Смотри только по-серьезному. Давай выздоравливай. Удачи!

Голушка улетел в госпиталь, а потом его перебросили в Союз. В часть он уже не вернулся, и Виктор потерял с ним связь.

С 1987 года Тамара сменила фамилию и была уже не Кравчук, а Голушка. Она вышла замуж за Николая и родила ему в 1989 году двух мальчиков-близнецов. Проживает семья недалеко от метро имени Баумана, Николай работает на военной кафедре преподавателем в институте имени Баумана.

Встреча с Тамарой вдохнула в Виктора какие-то новые силы, он вспомнил, как боялся Николай, что ему могут ампутировать ногу. Ведь выстоял и живет, такую девчонку в себя влюбил. Вот молодец!

Тамара ухаживала за Виктором, как за ребенком. Чувствовалось, что у нее еще остались какие-то чувства от той влюбленности на войне. Конечно, совсем не те, от которых тогда она страдала, но уважение к Зеленину осталось неоспоримым.

После того, как Виктор, вкратце поведал свою судьбу, Тамара выразила ему свое соболезнование, а потом сказала:

— Виктор Степанович, ведь вы такой сильный человек! Про вас в Афгане легенды ходили. Как же вас в поезде эти хулиганы подрезали?

— Расслабился я, Тамара. Ехал на встречу к сыну, после его плена, очень этому был рад, ну и потерял бдительность. Вот и все.

— Слава Богу, вы выжили! Вам я скажу, Виктор, повезло, сам Иосиф Михайлович оперировал. Правда, у нас все хирурги хорошие, много светил-знаменитостей. Ничего, поставим мы вас на ноги!

Когда Зеленин спросил про свои документы, Тамара их принесла и положила в тумбочку.

— Тамара, там, в удостоверении есть фотография моей Аннушки. Хочешь, взгляни, — предложил Виктор.

Тамара, как только взглянула на фото его покойной жены, так и сказала непроизвольно:

— Ой! Как же она на мою подругу Лену похожа. Красива! Жаль, что так получилось. Я Вам соболезную.

Зеленин тогда про подругу не очень-то взял всерьез. А Тамара продолжала:

— Анна тоже с Сахалина родом?

— Да, с Сахалина, мы с ней с пятого класса дружили, любили друг друга до последних дней, я и сейчас не верю, что ее нет. Прошло семь месяцев, а так заноет в душе, такой буран, потом такая тоска, хоть волком вой.

О встрече с Зелениным, Тамара поведала Николаю и рассказала о сильном сходстве его покойной жены с Леной Колбиной. Николай попросил ее передать привет своему боевому товарищу и как только он вернется из командировки, то сразу приедет к Виктору. Утром, перед отъездом, Николай сказал Тамаре:

— Том, а познакомь нашу Леночку с Виктором. Приведи Ленку в палату, под каким-нибудь предлогом и без стеснений, а вдруг эта похожесть даст какое-то успокоение Зеленину. Сейчас он все равно никого не приблизит к себе, но эта схожесть может хоть как-то дать возможность на…, короче, попробуй, ты у меня умница.

Тамара вспомнила, как в письмах подруге Ленке писала о своей влюбленности: «Ты знаешь, сегодня к нам в отделение поступил такой интересный мужчина, я прямо обалдела, и кличка у него какая-то странная — «Самурай», но ни на какого японца он не похож, красивый, сильный. Я как посмотрела в его глаза — и все, не могу, чтобы снова к нему в палату по какому-нибудь поводу не зайти. Мужиков-ухажеров, Лен, полно, но никто мне не приглянулся, как он. Ты меня знаешь, я строгая и шалостей не допускаю, а тут сама под любым предлогом в палату лечу. Как это называется?»

Позже она напишет свое горестное письмо, где поведает подруге о том, что не ответил ей взаимностью Зеленин и уехал обратно в свою часть воевать с «духами».

А после его отъезда на его место привезли офицера с тяжелым ранением ноги, и он передал от Зеленина большой привет. Вот и вся любовь.

Николай Голушка все передал Тамаре, как просил Виктор, а когда дела пошли на поправку, и замаячил перевод его в московский госпиталь, он стал умолять Тамару поехать с ним. Через полтора месяца Тамара прилетела в Москву, и Николай через все свои знакомства сделал так, чтобы в Афганистан она не вернулась. Коля влюбился в Тамару с первого взгляда, как только ее тогда увидел в палате. Ухаживал он скромно и без приставаний. Тамаре Николай понравился. Правда, не так, как с Виктором, а как позвал Николай, то в первый отпуск сразу к нему полетела. Они поженились.

Елена Колбина, или, как она представилась Виктору, Елена Макаровна, была младше Виктора на восемь лет и удивительно была похожа на Анну. Ростом она была повыше, чем Анна, а глаза, ну точь-в-точь, как у Анны, правда, улыбка не такая добрая и открытая, но приятная, хоть и сдержанная.

Елена работала старшим кассиром в сберегательном банке. В основном все ее время проходило последние годы только в женском коллективе, и то, что ей предложила Тамара, с подачи Николая, ее страшно шокировало. Елена раньше, до знакомства с мужем Тамары никогда не имела ни каких отношений с военными. Какие они офицеры в жизни, какая у них жизнь, она стала понимать только из разговоров Тамары и Николая и их совместной жизни. Офицерская жизнь не сахар, это она поняла из фильмов и книжек, и Елена всегда думала, что судьбы офицерских жен не для нее. Замуж она вышла за гражданского человека, который так и не отслужил в армии ни солдатом, ни офицером, хоть и имел удостоверение старшего лейтенанта запаса. Ее муж Михаил работал бригадиром, потом прорабил, потом главным инженером на стройках и, прожив в браке с Еленой десять лет, ушел к другой женщине. Но своим предкам Михаил принадлежал к числу рабочей интеллигенции и был человеком скромным и молчаливым. Детьми сразу не обзавелись, а дальше как-то не получалось. Когда Михаил ездил на БАМ в один из летних сезонов строить железную дорогу, то там и нашел женщину, которая родила ему сына. Семь лет он скрывал его существование, семь лет он раздваивался на две семьи. Елена Михаила не любила, она просто его уважала и жила, как многие женщины строителей, не разделяя с мужьями их отправки на стройки, буровые севера, добросовестно ожидая их в своих теплых домах. Елена узнала правду о своем муже, побывав однажды в доме свекрови, когда мать Михаила заболела, и требовалось помощь сиделки. Между хлопотами за больной матерью Елена стала рассматривать старые альбомы и нечаянно наткнулась на пачку писем, присланных с одного адреса, из города Новосибирска. Первое письмо в пачке было без конверта, и первая строчка сама бросилась в глаза Елены: «Здравствуй, любимый наш Мишенька!» — это возбудило страшное любопытство прочесть все письмо, и она его прочитала. Последнее письмо было написано почти два года назад.

— У Миши есть сын? Да как же можно так жить?

Лена рассказала о своей находке Михаилу. Она не кричала, не обзывала его, она просто говорила и удивлялась, как вот так можно жить, жить с одной, а думать о других? Михаил все ей рассказал, как влюбился в молодую девушку на стройке, как хотел порвать все в Москве и навсегда уехать к любимой и сыну в Новосибирск, но не смог ранить сердце жены и своей любимой мамусеньки. После этого серьезного разговора Михаил решился на уход, а Елена его не отговаривала, и, созвонившись с Новосибирском, он собрал чемодан и уехал туда навсегда. А через месяц и свекровь сдала свою квартиру квартирантам и укатила в Сибирь к сыну. Мать знала обо всем раньше. Поначалу Михаил звонил Елене, присылал письма, постоянно благодаря Елену за совместную жизнь и при этом, извиняясь, что так все вышло.

Елена, несмотря на то, что спокойно отпустила мужа, дав ему развод, чувствовала себя все-таки оскорбленной. Несмотря на то, что Михаила подолгу не было в доме, она ни разу не позволила себе поддаться соблазну близости с другим мужчиной. За десять лет она ни разу ему не изменила. Она не была счастлива с Михаилом, порой он просто ее раздражал своей взвешенностью и педантичностью, просто молчанием доводил ее до ненависти. Но она терпела. Зачем, почему — и сама себе не может объяснить. Оставшись свободной, Елена все равно не могла из всех, кто в нее влюблялся или симпатизировал, выбрать себе человека, специально она никого не искала, а подворачивались мужчины, то не надолго. Она умела сказать нет, если ей было что-то не по душе. Ей вдруг стало и одной совсем даже неплохо.

И вот в ее уже как-то сложившуюся незамужнюю жизнь Тамара пытается ввести нового человека, своего бывшего возлюбленного по войне, а еще и не успевшего оклематься от потери своей жены тяжело раненного полковника-пенсионера. «Да она просто издевается над подругой, — размышляла тогда Елена. — А эта схожесть с его женой? Он не меня будет рассматривать, а свою супругу, и все будет мерить по ней. Какой-то супербоец, какой-то «Самурай»? Знакомиться ей с больным мужиком, который этого совсем и сейчас не хочет? Зачем? Вечно Тамара какую-нибудь авантюру придумает. Правда, у нее нюх на добро и зло, просто особый, ей можно доверять. Проверено многолетней дружбой».

— Леночка, ну давай поможем полковнику выкарабкаться после такого тяжелого ранения. Он однолюб, и ему так трудно сейчас морально, а ты на его жену похожа. Понимаешь, не сразу, но он полюбит тебя, вот увидишь! Ты ведь такая умница и красавица, а он такой мужик порядочный, добрый, не скандальный, таких сейчас, Лена, нет, — все увереннее и увереннее приводила свои доводы для знакомства Тамара.

— Но в качестве кого я ни с того ни с сего приду в палату и скажу: «Вот она я, пришла вас, гражданин полковник, поддержать, чтобы вы с кровати не упали».

— Дура ты, Ленка. В качестве моей лучшей подруги, пожелавшей просто посмотреть на человека-легенду, моего боевого товарища! — не унималась Тамара.

— Нет. Нет, я не смогу, не уговаривай меня, моя дорогая и любимая подруженька.

— Лена, ты даже не представляешь, как ты похожа на его жену.

— Вот это-то меня и коробит больше всего, я хочу быть собой, а не куклой на кого-то похожей, — сопротивлялась Елена.

— Лен, да какая разница, как люди знакомятся, я ведь тебя не под венец тащу. Сначала будешь похожей, а потом приглядится к тебе и полюбит уже как другую.

— Как у тебя все просто, Тамара. Приду я, а он вдруг наоборот обидится?

— Не надо грязи, милая моя. Я его подготовлю к твоему приходу. И вообще он мой должник, не ответил мне на мою несчастную любовь, — расхохоталась Тамара.

— Ой, Тома, я даже не знаю, что делать? И ты ведь не всегда так настаиваешь на своих решениях, значит, плохого мне не желаешь. Какая же ты уверенная, что полковник будет здоров, да еще и полюбит меня. И все-таки ты с ума спятила.

— Нет, не спятила. Я уже цветы купила для тебя, то есть, для Самурая, — она улыбнулась и продолжала: — Тебе осталось только слегка примарафетиться, а Зеленин, когда увидит тебя, обалдеет. Однолюба повернуть трудно, но его любимой нет на земле. Не исключено, что по первости он как-то замкнется, и пусть, мы не торопим. В конце-то концов, мы не свататься к нему пойдем. Да и тебе, может быть, он не понравится, но дать шанс отогреться душой человеку, который не струсил и пошел на преступников, спас девочку от насильников, надо! Лена, вперед на мины!

И Елена Колбина сдалась под таким жестким натиском и доводами своей лучшей подруги. Потом у нее еще было и любопытство посмотреть на давнюю любовь Тамары.

Виктор, конечно, как только увидел вошедшую в палату Елену с букетом цветов, то его как будто током пронзило, перед ним было такое знакомое и близкое лицо, что после знакомства он сразу спросил:

— Елена Макаровна! Как ваша фамилия?

— Колбина, — ответила Елена и покраснела, как девчонка на смотринах.

Зеленин это заметил и поспешил поправить свой не очень тактичный вопрос и сказал, уже добродушно улыбаясь:

— Вы простите, но я подумал, а вдруг сестра Анны прилетела с Сахалина, но вы правда больше похожи на Анну чем она, её сестра Галя. Извините за сравнения, но так вот вырвалось. Может быть, у вас с Галиной где-то переплетаются родовые ветви? У вас родственников на Сахалине случайно нет?

— Нет, и я не слышала от своих ничего подобного, — уже уверенным тоном сказала Елена, — но я много слышала от Тамары, моей замечательной подруги, какой вы есть герой. Очень захотелось взглянуть на человека, который ради других не жалеет своей жизни. Сегодня это большая редкость, и я хочу в знак уважения преподнести вам этот букет.

Слушавший ее внимательно Зеленин засмущался от таких слов в свой адрес и ничего сразу не смог сказать, а лишь только лежал и улыбался каждому ее слову. Потом все-таки нашелся и сказал:

— Да вы, девушки, не стойте, присаживайтесь. А вот насчет геройства вы, Елена Макаровна, преувеличиваете, это должно быть в каждом нормальном человеке, а точней, в мужчине.

— Мы постоим, — сказала Тамара — а то вам трудно, Виктор Степанович, смотреть на нас лежа.

— Хорошо, стойте. Скажите, Елена, это вас Тома попросила прийти?

Тамара Голушка, не дав ничего ответить Елене, сказала:

— Виктор Степанович, конечно же, я, но что может измениться в худшую сторону, если вы увидите, что есть люди, которые бывают, похожи на нас, а главное — мы с Еленой Макаровной всем сердцем желаем вам выздоровления. Это моя подруга!

Зеленин понял, что сказал опять невпопад. Он внимательно посмотрел на Елену, и их глаза на мгновение встретились. «Да, как же они похожи на глаза его Аннушки», — отметил про себя Виктор.

После этого взгляда Елена быстро положила цветы на тумбочку и сказала:

— Вы меня извините, но мне надо идти. Выздоравливайте! До свидания! — и Колбина заспешила к выходу.

Тамара вышла проводить подругу.

— Ну, как он тебе? — спрашивала Тамара, идя по коридору хирургического отделения.

— Он, конечно, мужик симпатичный, и неглупый, но я все равно растерялась от его, порой каких-то ненужных вопросов. Мне, честно тебе скажу, Тома, было неуютно, я как на смотринах или на эшафоте постояла.

— Ты не знаешь Зеленина. Я видела, как у него глаза полезли из орбит, когда он тебя увидел. Он тоже, как и ты, комплексовал и растерялся, неся порой чепуху. Так что первое знакомство состоялось! И полковник будет наш!

— Перестань ты смеяться. Так не бывает, — сказала Елена.

— Бывает и будет! И полюбит тебя полковник, вот увидишь. Только на все время надобно, а ты сама не брыкайся, будь проще, такую, как ты есть в жизни, еще не такие должны любить. Встанет на ноги Самурай, расправит плечи свои богатырские, нет, скорей всего, встанет на ноги русский витязь, протянет красавице Елене распрекрасной свои руки и поведет ее в церковь венчаться.

Тамара так расхохоталась, что дежурный стал внимательно рассматривать двух женщин, не понимая, конечно, о чем они говорили, но догадываясь, что у них, видимо, все сегодня хорошо.

Глава 19

Госпиталь. Александр. Жанна. Штаб.

Не успели еще улечься в душе некоторые волнения, появившиеся с приходом Тамариной подружки, как Тамара завела в палату его друзей. Виктор был счастлив снова видеть их! Он попытался привстать, но напряжение пресса дало ощутимую боль, и ему пришлось от этого сразу прикрыть глаза.

— Лежать, больной, — пробасил Цветков, — лежать без движений и эмоций. Вот скажи, Витя, что у нас за жизнь пошла, только и ходим по госпиталям друг к другу.

— Точно генерал говорит! Давно ли вы были у меня в палате? — поддержал начало разговора Артем.

Потом они поприветствовали Виктора. Положили на стол пакеты с фруктами, напитками и на дне одного из пакетов бутылку коньяка, про запас, на будущее.

— Витя, у тебя как с мозгами, все в порядке? — спросил Цветков.

— С головой у меня, ребята, полный порядок. А что?

— Я тебе постараюсь рассказать правду реальной жизни, которая произошла с нами, с того времени, как ты сюда попал. Ты, Виктор, солдат и боец, поэтому слушай, но не бери боль потерь на свои раны. Мы пришли тебя навестить не для того, чтобы расстроить, ты наш лучший друг и должен знать, как и что делается вокруг. Понял? Готов выслушать? Сразу скажу, что с твоими все нормально, — произнес такую вступительную речь генерал и жестом руки попросил Тамару оставить их наедине.

— Понял, товарищ генерал! На раны брать не буду, — ответил Зеленин.

Цветков подтянул табуретку поближе к Виктору и сел. Шмелев уселся чуть в сторонке и приготовился слушать, наверно, все то, что он тоже узнал только сегодня.

— Я, Виктор Степанович, сегодня оказался в глубокой заднице. Нет, стоп! Твоей вины нигде нет. Двух твоих обидчиков уже нет. Остальных мы все равно достанем. Так, Артем?

— Так точно, господин генерал! — отчеканил, улыбаясь, Артем.

Цветков, как можно подробно, со своими выводами, рассказал все то, что произошло за то время, как Виктор оказался на больничной койке.

Зеленин слушал, не перебивая Цветкова, и по его реакции лица можно было понять, что эти новости его сильно взволновали. А когда Цветков начал говорить про отношения с Жанной Александровной, про ее пронизывающий и осуждающий взгляд, Зеленин не удержался и сказал:

— Я не судья вам, но считаю: необходимо срочно наладить взаимоотношения с женой майора, там растет пацан, и его отец, точно, воспитывал сына на хороших традициях. Нельзя разочаровать парня в боевых друзьях отца. Надо ехать к вдове и все объяснить.

— Я согласен с тобой, но не покажется ли ей мой приход попыткой оправдаться и подлизыванием, может, подождать? — обреченно сказал Владимир и вопросительно посмотрел в глаза Виктора.

— Нет! Надо ехать немедленно и начинать разговор. Сразу, может, не получится, но твой приезд Жанна все равно оценит. Ей сейчас очень тяжело.

— Ну, и как ты себе это представляешь? Куда я пойду? Домой? Или позвать ее в ресторан? — сказал Цветков и снова задумался.

— Никуда не надо звать, просто ты знаешь, где она работает, встречаешь ее и говоришь.

— Да какая сейчас у нее работа! До девяти дней со дня смерти мужа работать она не пойдет, это точно.

В разговор вмешивается молчавший Шмелев:

— Думаю, господа, так. Надо принести какие-нибудь оставшиеся на службе у майора вещи вдове, а там и завести разговор о доверии.

— Да нет, Артем, все, еще до похорон, отдали наши ребята матери и Жанне Александровне. Пистолет милиция забрала.

— Тогда надо вызвать ее как-то из дома, а там предложить план. У нее теперь кроме сына ничего нет дороже, а он учится в последнем классе, — предложил Артем.

— Поступление в училище или институт? — быстро сориентировался Цветков.

— Хочешь, Иваныч, поедем вместе, — напирал Артем.

— Хочу!

— Тогда мозги твои пусть кумекают над подробностями, а я бы хотел послушать Виктора, как все произошло в поезде, и некоторые подробности из разговоров этих негодяев, которые напали и подрезали тебя, Витя, — сказал Артем.

— Артем, ну ты прямо как тот полковник, который был у меня вчера. Фамилия у него еще какая-то военная или оружейная, не вспомню.

— Сайга? — Сказал Цветков.

— Точно Сайга, как карабин есть такой, на 400 метров лупит, кажись. Так он мне задавал вопросы, задавал, но, гад, о том, что майор погиб, что бандита машина раздавила — ни слова. Какой скрытный, даже как-то и на следователя не похож. Хорошо! Я ехал в электричке… — Зеленин подробно рассказал, что с ним приключилось в вагоне, и закончил: Я, мужики, такого маху дал, что перед самим собой стыдно, разве это противники были, шпана дворовая.

Зеленин тяжело вздохнул, поморщился, видимо, от боли ран и замолчал. На лбу у него выступили капельки пота. Друзья поняли и переглянулись. Зеленин вдруг заговорил снова:

— Я не буду в обиде, если вы, ребята, не будете вмешиваться в расследование. По всему видно: потянулась через меня другая, более серьезная ниточка, и пусть весь клубок полковник Сайга вместе со своими операми раскручивает, это его работа, — Зеленин нахмурился, вытер платочком взмокший лоб и дал понять, что устал.

Друзья попрощались и ушли, оставив Зеленина выздоравливать. Они так быстро собрались, что даже не успели сказать, когда смогут приехать к нему снова.

По дороге Шмелев с Цветковым обдумывали, как объяснить вдове, что не посылал генерал Гарина, ни на какое задание. Не объяснится сейчас — потом будет поздно, а дальше обида превратится в ненависть.

— Знаешь, Володя, я придумал! Надо мне позвонить Жанне и попросить генерала Цветкова к телефону. Она, конечно, удивится и скажет, что такого здесь нет, а я скажу, что около часа назад Владимир Иванович собирался съездить к вам по какому-то очень важному вопросу. Она скажет, что ты ее не предупреждал, а я скажу: — «Возможно, он еще в дороге, но позвонить он собирался до приезда», — Жанна, начнет напрягаться: — «По какой, мол, такой срочности едет Цветков?» — будет ждать звонка, обдумывать встречу.

— Ладно, пойдет, только по какому такому делу я ей представлюсь?

— Думать надо. Думать надо, генерал.

Жанна на людях держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться, глотала успокаивающие таблетки. После похорон от Жанны и матери Евгения не отходила Надежда, жена прапорщика Лося. Родители Жанны уехали к себе в Подмосковье, пообещав подъехать за день, на девять дней. Саша после похорон отца все-таки пошел в школу. Жанна просила его остаться с бабушкой.

— Мама, мне трудно быть дома, где все напоминает о папе, — сказал тогда Александр.

— Хорошо, сыночек, иди, но после школы сразу домой. Хочется сейчас, чтобы ты был рядом.

— Ладно, мам, ты только не плачь. Папы не вернуть, жить надо. Он поцеловал мать в щеку и собрался уходить к первому уроку в школу.

— Ты тоже держись, сыночек, ты достоин нашего папы и ты будешь таким же мужественным, как он. Зайди, пожалуйста, в комнату к бабушке попрощайся, она сегодня собирается к себе на квартиру.

Александр зашел в спальню, где у окна сидела бабушка Лида. Саша подошел к ней сзади и тихо сказал:

— Ба! Я в школу пойду.

Лидия Федоровна оглянулась, посмотрела на внука и сказала:

— Как же ты, мой хороший, на Женечку моего похож!

— Он ведь мой отец.

— Был отцом, а теперь нет у тебя, миленький, отца.

— Нет, бабуля, он будет всегда со мной. Ты, бабуля, береги себя. Я пойду?

Лидия Федоровна ничего не сказала, лишь снова повернулась к окну и уставилась взглядом в какие-то предметы, думая при этом о чем-то своем. Когда она похоронила своего мужа, то думала, что не сможет жить на этом свете долго одна, но время шло, боль утихла, а тут такое горе, она потеряла и свою кровинушку. Судьба уготовила ей ужасное испытание, ее единственное дитя, ее гордость и радость, которое не дало ей смерти после гибели Александра, больше никогда не улыбнется ей, никогда не скажет: «Мама, ты у меня самая красивая, самая лучшая мама на свете!» — Лидия Федоровна закрыла лицо руками и разрыдалась.

Саша ушел в школу, где стал выслушивать разные соболезнования от одноклассников и учителей. На это его хватило до второй перемены, и он зашел к классному руководителю отпроситься, чтобы уйти домой. Домой он не пошел, а сел на маршрутку и поехал в Серебряный бор к озеру, где не один раз они с отцом бывали на рыбалке. Они всегда в сентябре, когда уже отдыхающих было минимум, брали палатку, удочки, купленных на «птичке» червей, еду, спальники и, поймав рыбы, варили уху, смотрели на раскаленные угли костра. Александр внимательно слушал отца, его рассказы про войну в Афганистане. Как потом выяснилось, эти истории не знали ни мама, ни бабушка, ни мамины дедушка с бабушкой, а у него с отцом это было, как что-то тайное и сокровенное. Отец, всегда больше в рассказах, говорил об отношениях людей на войне, о чести и героизме, мужестве, боевом братстве, а также подчеркивал, что отношение к тем, кто оттуда возвращался, плохое. «Наше правительство не уделяет должного внимания особенно раненым и больным, ставшим калеками на всю жизнь». У Саши было свое теперь представление о дружбе, любви, предательстве и порядочности, которое отличалось от многих ребят его возраста.

Маршрутка катила по Хорошевскому шоссе, потом по проспекту маршала Жукова, через Хорошевский мост, и вот она остановка «Бездонное озеро». Саша вышел из маршрутки и направился вдоль почищенной от снега бетонной дорожки, вглубь леса, по знакомым местам. Скоро дорожка свернула вправо, а он, уже ступая по снегу, пошел прямо. Вскоре он почувствовал влажность своих носков, а тут еще и ветерок стал добираться до его спины через короткую курточку. Нет, не по-походному, он был одет, а до озера еще далеко добираться, да и снег не давал быстро передвигаться. Саша остановился, посмотрел еще раз в сторону, где спряталось за огромными соснами озеро, и повернул назад. Остановка была пуста. По трассе мчались вымазанные в дорожной снежно-грязной каше автомобили, где реагент против гололеда, которым посыпали дороги в Москве, делал свое «черное» дело.

У остановки притормозила новая маршрутка и, из неё вышел всего один пассажир. Это была девушка, в короткой дубленке бежевого цвета, светло-коричневых сапожках и такого же цвета на ее правом плече свисала небольшая дамская сумочка. На голове ее был наброшен платок, наподобие деревенских разноцветных вязаных платков. Александр подошел к остановке, а девушка, покрутив головой, пошла вперед до пешеходного перехода, ведущего на ту сторону дороги. Не доходя до светофора, она оглянулась и остановилась, потом потихоньку пошла навстречу Александру.

— Скажите, пожалуйста, это остановка «Хорошевский мост»? — спросила она у Александра.

— Нет, вы проехали свою остановку, — ответил он и внимательно посмотрел в глаза незнакомки.

— Но мне бабушка в маршрутке сказала здесь выйти, — растерянно сказала девушка.

— Видимо, она ошиблась или что-то перепутала. Но вы не расстраивайтесь, там дальше есть переход. Пойдемте вместе на ту сторону, а там проедем две остановки, и вы выйдете на своей остановке.

— Хорошо! — сказала девушка в цветастовом платке и пошла следом за Александром.

Саша шел, молча, но ему не только захотелось снова взглянуть в карие глаза девушки, увидеть ее раскрасневшиеся на ветру щеки, пухленькие губки, но и заговорить с ней.

Девушка тоже шла, молча, не задавая больше никаких вопросов. Перед переходом они стали ждать зеленой команды светофора. Девушка стояла рядом и, когда их глаза встретились во взглядах друг на друга, то у Александра вдруг качнулась земля, а девушка так мило ему улыбнулась, что ее красивый цветной платок, казалось, прилип к Сашиному лицу.

— Ой, зеленый! — сказала она и пошла впереди Александра, ускоряя свой шаг.

Когда они благополучно перешли на другую сторону дороги, Саша сказал:

— Ну, вы молодец, быстро ходите, за вами не угнаться.

— Да, всегда быстро хожу. А вы что, не москвич?

— Почему? Москвич! Ну, то есть живу в Москве.

— А потому, что у вас в Москве все носятся, как тараканы, да так быстро, а вы за мной не поспели. Она мило улыбнулась и поправила свой удивительный, но не московских барышень платок.

— А вы, наверно, спортсменка?

— Нет, у меня такой характер, я все делаю быстро.

Александр слушал эту девушку и вдруг поймал себя на мысли, что она ему безумно нравится. И тут он вспомнил слова отца, «Я, сынок, как только первый раз твою маму увидел, так и понял, что это моя судьба, как говорят, влюбился с первого взгляда».

Подошла полупустая маршрутка. Через две остановки девушка снова улыбнулась Александру и перед выходом сказала:

— Спасибо! Счастливо вам добраться! — она прикрыла за собой дверь, и маршрутка стала набирать ход.

Не понимая, что он делает, Саша крикнул водителю, чтобы тот остановился. Водила, притормозил, и Александр пулей выскочил из «газели». Он сразу посмотрел в сторону остановки и, конечно же, среди других людей увидел этот цветастый платок. Он не шел, он бежал к нему, боясь потерять его из виду. Но девушка пока и не спешила куда-то исчезнуть.

— Вы, почему вышли из маршрутки? — сказала, опять улыбаясь, она.

— Нет, Вы, пожалуйста, не подумайте чего-то плохого, но я подумал, что Вас надо проводить, Вы-то ведь не москвичка. А еще Вы такая яркая!

— Какая я? Яркая! — Она рассмеялась и потом, поправляя свой платок, добавила: — Это подарок моего папы, и поэтому я ношу его без всякого стеснения, мне плевать, что подумают городские.

— Нет, Вы не поймите меня плохо. Мне ваш платок даже очень нравится, и на него вдруг возьмет кто-то и позарится, а я вас защищу.

— Да от кого защищать-то будете, вон в том ближайшем доме живет мой дядя, мамин брат. Я, правда, тут уже три года не была, поэтому и проскочила.

— Но я вас все-таки провожу, ладно?

— Ну, хорошо, проводите, если у вас есть время и желание. А с чего ж Вы такой смелый?

И Александр не зная, как привлечь к своей персоне внимание девушки, сразу же и похвастался.

— Имею некоторые навыки по каратэ, правда, пока синий пояс. А скажите, как вас зовут?

— Зовут меня просто Саша или Александра, а вас?

— А меня тоже Александром.

Они улыбнулись друг другу, а потом расхохотались, как смеются друзья или старые знакомые.

А когда цель была достигнута, и Саша шел провожать понравившуюся ему девушку, он вдруг понял, что всего этого он никогда не сможет рассказать своему лучшему другу — отцу. Да тут еще беда — очень быстро приближался дом дяди Александры.

Жанна десять минут назад хотела отключить телефон, но передумала и ходила с радиотрубкой, чтобы не бегать на звонки все время в коридор, где на полочке стоял зеленый телефон, по которому звонили друзья, подруги, близкие и дальние родственники — все они напоминали ей о прекрасном и замечательном ее муже.

Когда же всплывал вопрос, как все получилось, то Жанна отвечала просто и коротко:

— Женя офицер. Он выполнял серьезное задание и смертельно был ранен бандитской пулей. Спасибо за соболезнование, звоните, заходите.

И это как-то отрезвляло людей от лишних расспросов и ненужной болтовни на том конце провода. А минут тридцать назад звонил друг генерала Цветкова, Шмелев. И он искал у Жанны генерала Цветкова. «Странно, что хочет сказать генерал? Что надо ему в моем доме? — размышляла Жанна. — И я не хочу его видеть, особенно после того, когда Тяжнин открыл ей глаза на одного из виновников гибели Евгения».

От этих мыслей комок подкатил к горлу Жанны, и она пошла на кухню выпить воды. — Да как он смеет еще ехать в семью того, которого он собственными руками отправил на верную погибель. Нет, генерал, я не желаю ни о чем с тобой разговаривать! Можно бы, правда, задать ему один вопрос: как он, друг Евгения, смог послать его под пули бандитов? Знал, наверно, точно, что бандюга этот вооружен. И какое теперь у этого бессовестного человека важное и срочное дело? Е[усть еще радуется, что мама Евгения Лидия Федоровна ничего этого не знает, кто послал ее сына под ствол пистолета. Она не посмотрит ни на звание, ни на должность. Жена погибшего офицера, а теперь и мать погибшего сына так отчехвостит, что мало не покажется.

Немного спустя, Жанна, все-таки, решила выслушать генерала.

Зазвонил телефон. Жанна нажала кнопку и услышала голос Цветкова:

— Жанна Александровна! Пожалуйста, выслушайте меня, не бросайте трубку. Мне необходимо с вами встретится всего на пару минут. Это очень важно для меня. Я уже у вашего подъезда.

Жанна молчала. Ждал ответа Цветков.

— Хорошо, но только быстро. Подымайтесь, я вам открою, — Жанна этим говорила, что она в обиде и разговаривать долго не собирается.

Сергей Лось и Артем Шмелев остались в машине. После звонка Цветков быстро поднялся к квартире Гариных. Он позвонил, но звонок молчал, Цветков тихонько постучал. Дверь открылась, и на пороге во всем черном стояла Жанна Александровна. Несмотря на такое горе в ее жизни, бессонницу и слезы, она была красива, строга и божественно стройна.

— Заходите, Владимир Иванович, но сразу на кухню, я не хочу, чтобы нашу беседу услышала мама Евгения, она сейчас в спальне, поэтому я звонок отключила.

— Хорошо, я не надолго, — ответил Цветков, зная, где кухня, он первым в нее вошел и сел за стол.

Жанна ничего не предложила Владимиру: ни напитков, ни чая, ни кофе. Сразу сказала:

— Что у вас за дело? Что может быть важнее и хуже гибели моего мужа?

— Жанна! Я не хочу быть у вас в списках врагов, я не хочу никаких отказов от моей помощи. Я не смог противостоять доводам вашего мужа на оказание помощи оперативникам из МУРа. Он поехал просто как сопровождающий. Все произошло настолько быстро, что я даже не понял серьезности. Я тогда только поставил задачу Сергею, куда надо поехать, как в кабинет зашел Женя, и он услышал мои последние наставления по поездке. Он сам вызвался проехать до Реутова, сказав, что отлично знает, как можно быстро добраться до городка. А когда он узнал, что там обнаружен один из хулиганов, подрезавших полковника Зеленина, который ехал из Владимира на встречу со своим сыном, то вообще не дал мне раскрыть рта. Вы, наверно, знаете, что после ранения Зеленина Егора — сына полковника, возвращавшегося из чеченского плена, — встретил по моей просьбе Евгений?

— Да, Женя мне об этом говорил, — сказала Жанна.

— Евгений, царствие ему небесное, как никто другой обладал сильным даром убеждения. Он в Афгане один раз был на переговорах с «духами», так те после его возвращения отдали нашего пленного, и ушли из кишлака без боя. Я не снимаю с себя вины, что не смог остановить Евгения. Какое-то затмение нашло. И честно говоря, не знал, что настолько серьезными были преступники в электричке. Знаете, обычно на них ездит только шпана, которая пристает к девушкам, а не такие матерые уголовники, как это мы знаем теперь. И на оружие я Жене Гарину никаких распоряжений не давал, я просто по службе не имею на это права, без приказа сверху никто из комнаты хранения оружия не выдаст. Видимо, свой наградной взять с собой была его личная идея. Где он его хранил в своем кабинет, я не знал.

Вот, пожалуй, и все. Ваше право меня судить, но только поймите меня правильно, я никогда не был трусом и никогда никого не подставлял. Я не пришел оправдываться, я пришел рассказать вам правду, а какая в ней моя вина — решать вам. А еще я видел вас на кладбище с моим замом Тяжниным, которого Евгений не любил, не скрывая никогда этого передо мной. Он постоянно говорил мне, что Тяжнин меня когда-нибудь, да подставит. Зная его характер, этот человек мог сказать не только соболезнование, но и какую-нибудь пакость.

— Да нет, ничего такого он не говорил, — сказала Жанна.

— Но он, по своей подлой натуре, не мог чего-нибудь, да и не сказать обо мне.

— Сказал.

— Ну, вот и все становится на свои места. Только прошу вас, Жанна Александровна, не вычеркивайте меня из списков ваших друзей.

Цветков встал, поклонился и молча, пошел к двери на выход. Он сам открыл дверь и вышел на площадку, а потом быстро пошел по ступенькам вниз.

Было слышно, как захлопнулась дверь квартиры, за которой осталась Жанна, со своими переживаниями и волнениями, горем с гибелью ее любимого мужа.

В машине генерал закурил и чуть позже поведал о своем визите Артему и Сергею.

— Ладно вам так убиваться, Владимир Иванович, — сказал Сергей, заводя двигатель машины, — куда поедем?

— Куда, Артем? — спросил растерянно Цветков.

— На Алтуфьевское, в мою общагу. Да, еще новость, генерал: звонил помощник дежурного с ГШ и сказал, что до двадцати двух часов машина должна быть поставлена в парк, на стоянку в гараже. Сергей уволен, есть приказ.

— А я, пока вас не было переговорил с Надеждой, она сегодня вечером идет к Жанне, чтобы настроить ее на правильный лад после Вашего визита, — сказал, обрывая Артема, Сергей.

— Слушай Сережа! Не надо впутывать Надю в это дело. Жанна должна понять, а не поймет, то я все равно буду ей помогать.

— Да, если и вас не ухлопают, — сказал Сергей.

— Типун тебе на язык, Серега.

— Что типун? Знаю я Вас, Владимир Иванович, не успокоитесь Вы, пока за Гарина и полковника Зеленина не отомстите, и пока вас Жанна не простит. Правда, за что прощать-то Вас, явно не за что.

Затрещал радиотелефон. Цветков взял трубку и услышал голос Маркова.

— Владимир Иванович! Это Эдуард. Я свободен вместе с Ворсенко, надо встретиться.

— Хорошо. Ждите у северного выхода метро «Владыкино», через тридцать минут, — ответил генерал и положил трубку в гнездо.

— Что, выперли мужиков из МУРа? Быстро с ними разобрались. Я бы и не подумал, что в их конторе так быстро сработают. Обычно у нас решения принимают быстро, но не так. Этих оперов, до капитана и выше, надо было столько времени учить, сколько нервов на них потратить, сколько им самим шишек себе набить. Видно, мешать стали ребята своей кипучей деятельностью, — тихо высказался Лось.

Сергей, чтобы как-то смягчить обстановку, решил рассказать анекдот.

— Поначалу драка шла медленно и вяло… но приехала милиция, выбила пару дверей и окон, и дело пошло значительно веселей. А вот и еще один:

— Жена — мужу: — ты, почему сегодня дома не ночевал? Он ей отвечает:

— Ну, сколько можно? Пять лет каждое утро одно и то же, одно и то же.

— Артем, а помнишь, ты мне что-то про секретаршу рассказывал? — вдруг, перебивая Сергея, спросил генерал у Шмелева.

— Да, помню. Секретарша — начальнику:

— У меня для вас две новости, одна хорошая другая плохая. С какой начнем? — С хорошей, естественно.

— Отлично! Мы с вами, шеф, как выяснилось, не страдаем бесплодием.

Все в машине только хмыкнули, но не смеялись. Попытка как-то повысить настроение не удалась.

— Ладно, мужики! Давайте подумаем о делах наших, — сказал Цветков, — машину свою я завтра выгоню точно. К вечеру из Владимира подъедет, на шестерке, сын Виктора, Егор. А то мы, получается, как в том анекдоте:

— Твоя жена много болтает?

— Да! Когда мы с ней были в отпуске на юге, то у нее даже язык загорел.

— А это к чему? — спросил Артем.

— Это к тому, что у нас будет транспорт, без болтовни.

Минут через двадцать пять «Волга» остановилась у метро «Владыкино», и на заднее сидение к Артему подсели Марков и Ворсенко.

Отъехав метров сто в сторону Алтуфьевского шоссе, Артем попросил Сергея остановиться у супермаркета и предложил отовариться немного, для поднятия жизненного тонуса. С молчаливого согласия генерала купили две бутылки «Арарата» и одну бутылку водки «Абсолют». Докупили к этому колбасы, сыра, хлеба, сок, воду и курево.

В десятиметровке Артема наскоро накрыли стол, разлили водку по рюмкам и, не чокаясь, стоя, выпили за погибшего майора Гарина. После длительной паузы Цветков сказал:

— Ну, рассказывайте, опера, что у вас нового?

— Из достоверных источников докладываю, что полковник Сайга дал команду подготовить документы на закрытие дела по ранению полковника Зеленина.

— Как закрыть? — удивился генерал Цветков.

— Как я вам, на прошлой нашей встрече и говорил, что дело закроют. Плохо только, что у Сайги есть признания Шульца. Но Гриша, правда, не дурак, он сразу перегнал запись для нас. Подлинник все-таки пришлось отдать Сайге.

Нас убрали, запись затрут и концы в воду. Все это похоже на какой-то сговор, — закончил Марков.

— Ты, капитан, хочешь сказать, что остальных никто искать не будет? — спросил Артем. — Давида не будут искать? И Князя, ясный перец, тоже никто не будет тревожить.

— Не будут! — согласно кивнул головой Марков.

— Так, — протянул Цветков. — А как же заместитель министра? Он обещал приложить все силы на поимку преступников.

— Я думаю, что кто-то, еще выше его, перекрывает кислород. Наверно, и министр знает суть дела. А если дело стопорят в начале расследования, все наверстать потом невозможно. На Житной не любят включать задний ход. А время, как дождь, неумолимо смывает все следы, — опять с грустью сказал капитан Марков.

— Нет, Эдик, я Пал Тихоновича знаю, если он пообещал, то не свернет в сторону. Я, пожалуй, не буду его пока напрягать. Уверен, он не оставит мою просьбу без внимания. Правда, пока его работы не видно, раз прикрывают всё. И что же дальше делать, «муромские головы», нам посоветуют?

— Завтра к обеду, думаю, многое станет ясным. Тогда мы можем начать свое расследование, верней, продолжить начатое. Полковник Сайга явно не на нашей стороне, и его не зря назначили свернуть дело.

Сергей Лось сидел хмурый и безучастный. Он пил только боржоми, еда не шла в глотку, но он знал, что после отвоза Цветкова, вернувшись, домой, он нальет себе стакан смирновской и постарается забыть, что у него не стало любимой работы.

Цветков заметил настроение водителя и сказал:

— Сергей, прекрати паниковать и не падай духом, я устрою тебя в хорошую контору. У меня в сухопутке есть надежный товарищ, он в штабе вооружения и техники. А хорошие водители им всегда нужны.

— Но там, как узнают, почему я вылетел с ГШ, начнутся проблемы, — ответил Сергей.

— Пусть знают! Высоцкий, знаешь, и пил, и наркоманил, а ты его уважаешь?

— Конечно, о чем разговор.

— А о том Серега, что власть — это еще не народ и дружба,

— Ну, вы хватили, Владимир Иванович, опять парня в военку. Сергея надо пристроить не в Армию, а на гражданку, где платят не гроши, а нормальную зарплату. Куда-нибудь поближе к нефти и газу, чтобы не сводил наш товарищ концы с концами. Чтобы бабки нормальные получал. Надо искать пацанов, по Афгану. Тех, кто его возьмет, на серьезный оклад и нормальную работу, — сказал Артем.

— Я согласен с тобой, Артем, а пока я предлагаю первым приказом нашего подпольного штаба назначить Сергея водителем на мою машину. Машина застрахована, я делаю генеральную доверенность и бросай ее, где хочешь после поездок, случись, что со мной — твоя машина, Серега. Все, Артем, в приказ!

Артем что-то пометил в своем блокноте.

Чуть-чуть захмелевший Цветков улыбнулся и про себя отметил, «Не зря Артем столько лет был начальником штаба дивизии, все записывает, помечает, а значит, все будет на контроле, и мы победим». А вслух сказал:

— Я предлагаю назначить начальником оперативной группы капитана милиции Маркова. Несмотря на то, что я в обиде на вас, опера, я считаю вас профессионалами. То, что вы после увольнения не драпанули по углам, а находитесь с нами в готовности продолжать расследование, смягчает вашу вину, давая возможность восторжествовать справедливости. Спасибо! Короче, я предлагаю, без шуток, заняться серьезным профессиональным поиском остальных бандитов. Работать так, чтобы продумывать все на десять шагов вперед. Все распоряжения прошу уточнять через полковника Шмелева. Я попробую навести контакт через своего, бывшего, особиста, с контрразведкой. А также есть очень крутой мужик с ГРУ, хоть он и в запасе, но мне в помощи не откажет. Я в Афгане их тогда, зажатых безнадежно «духами», вытащил десантниками с разведбата. Мы поддерживаем связь, и он живет в Москве. Он, правда, был уволен по дискредитации звания офицера, ударил в зубы своего зажравшегося начальника. Я такие разборки не приветствую, но знаю, что врезал он этому гаду за дело.

— Владимир Иванович, сейчас главное — это оперативная связь, мобильный транспорт, прослушка, оружие и деньги, — сказал Марков, — у нас, я думаю, тоже будут помощники.

— Еще надо бы иметь связь, на крайний случай, со спецназом, СОБРом или ОМОНом, — добавил Ворсенко.

— Это я беру на себя, — подымая руку, сказал Шмелев.

— И я знаю такого человека, который, минуя начальство, может в трудную минуту, на свой риск, подскочить на помощь, — сказал Цветков, — но я тоже не очень себе представляю работу по задержанию бандитов без оружия.

— А пока, видимо, никак, надо собрать информацию без шума и пыли, — вставил свое Шмелев.

— Не сложно стрелять в воздух, а на поражение? — сказал Марков.

Артем продолжал все помечать в своем блокноте. Генерал курил и пил кофе.

Вдруг все сразу замолчали. Наступила тишина, и почему-то, каждый боялся ее нарушить, спугнуть, пока еще не тревожную, не гнетущую, тишину. А просто затянувшуюся паузу в их беседе. Видимо, каждый начал сознавать, что делают они сегодня что-то особенное, похожее на какой-то заговор или дело, не очень ординарное, где сотрудники МВД и боевые офицеры объединяются против беспредела и бандитизма. Если верить словам Шульца, то на их совести лежит не один труп. А дело прикрывают. Будет ли он когда-нибудь, справедливый суд? Вот если бы собрать родственников погибших владельцев машин и недвижимости, тех, кто хочет найти убийц и оказать помощь в этом, то, наверно бы, и места не хватило в квартире полковника Шмелева. Но это будет агрессивно-мстительный шалман, а не боевая организация. Молчание нарушил генерал Цветков:

— Товарищи! Мы не имеем права, да что там говорить о каких-то правах. Мы должны, верней, каждый из нас сделать выбор: или остаться в тени, или победить. Победить хоть чуть — чуть в этом «бардаке» и доказать всем, что такое офицеры, что есть боевое братство и что есть честь, и, я не побоюсь сказать, пусть это покажется банальным и пафосным, патриоты России. Правильно будет и справедливо выйти из этой схватки без потерь, — Цветков задумался на десять-пятнадцать секунд и продолжил: — По большому счету, я знаю, как надо навести порядок в Стране. Во-первых, беспощадно наказывать любого, кто попытается воровать. За попытку угнать машину — пятнадцать лет, за попытку незаконно завладеть недвижимостью — двадцать лет, с причинением телесных и моральных травм хозяину — двадцать пять, с убийством — давать пожизненное.

За малейшее воровство, простые бытовые кражи среди граждан — от пяти до пятнадцати. За взяточничество, с обеих сторон, должна быть одна статья, десять лет строгого режима, с конфискацией имущества. Господа! Уверяю вас, через год у нас в Стране наступит другая жизнь, Россию может спасти только жестокая борьба с воровством. Кроме того, все, кто в этом будут замешаны, пропускать через всяческую прессу и телевидение. Во-вторых, решить раз и навсегда качественный подбор руководства и охраны в тюрьмах, содержание в них заключенных. Увеличить немедленно зарплату младшему и обслуживающему персоналу. И я клянусь всеми богами, как только в России люди станут бояться воровать, а значит, и убивать, это будет другая Страна! Тогда это станет Великая Страна — главным гарантом сохранения всего человечества на планете. И поверите, когда-нибудь это случится, жаль только, многие миллионы людей до этого, с нынешней властью и нашими ужасно не современными законами, не доживут, а поумирают от убийств, ранений, нищеты и психологических травм, нанесенных им ворами. А вор, это тот человек, который хочет нажиться за счет другого. Я ненавижу ни песни о ворюгах, ни их судьбы, нет им никакого снисхождения. Простите меня за такой длинный монолог. Накипело. Все одно и то же в обществе нашем, сплошной бардак. Предлагаю завтра в семнадцать часов снова собраться здесь, пока в квартире Артема, и сегодня еще подъедет Егор. В квартире, кроме Артема и Егора, дней пять никого не будет. Артем, у тебя есть какие-то соображения по работе до этого времени?

— Да, Владимир Иванович, есть. Вам надо брать все руководство на себя, то есть за вами будет последнее слово, если, конечно, позволит время, на обдумывание и принятие решения. Завтра у нас у каждого будет мобильная связь по сотовым телефонам, это на сегодня для нас не дешево, но нас спонсирует мой друг по училищу, у которого сегодня серьезный ЧОП, Витя Малышев. У нас завтра будут десять сотовых телефонов. Это на сегодня самая крутая связь. Как пользоваться ими, я покажу тоже завтра. Ребятам с МУРа надо суметь собрать максимальную информацию по расследованию, дать завтра свои предложения по внедрению в сервис. Узнать, кто такой Давид, кто такой Князь, где их можно достать? Владимир Иванович, пригласите вашего ГРУшника к нам и особиста подключайте по прослушке, — закончил Артем.

— А я все-таки думаю, что мы можем собраться здесь все, только один раз, в полном, на сегодняшний момент, составе. Чует мое сердце, не отпустит нам времени на сборы и совещания ни Князь, ни Главк, ни те, кто стоит за разбоем и убийствами. Если мы еще не в их разработке, то это наше везение. Нам нужен обязательно «сканер» для определения наличия жучков и взрывчатки. Нам надо закодировать имена и разговоры, я слышал, в Афгане, на картах, делали сетку свою и по улитке и коду все считывали с карт. Мы с Гришей себе оружие достанем. А по остальным я пока не имею возможности. Никаких разговоров про встречи и дела по городской связи, все серьезное по автомату или сотовому, хотя сотовый тоже может прослушиваться. Также надо иметь нам конспиративные квартиры, браслеты и как можно больше резервного, в готовности, транспорта. Вот что я пока хотел сказать, — закончил Эдуард Марков, — и еще: не делитесь ни в коем случае о наших делах ни с одним из родственников, ни с женой, ни с другом.

— Хорошо. Давайте еще по одной на посошок и удачу, — сказал Цветков, — а завтра, как договорились, в 19.00 здесь же, у Артема.

Глава 20

Банда. На даче Князя.

Бывший прапорщик Петелин лежал на стареньком диване в деревенской избе, и второй день перебирал в памяти свою жизнь:

— Зачем он тогда напился и избил солдатика? В целом у него была нормальная жизнь: жена, ребенок, квартира, служба, товарищи по Чечне, и ходил он по земле, как ходят нормальные люди, не прячась от ментов, не скрываясь, вот уже которые сутки, в доме этого, все время поддатого старика. А впереди что их ждет с Уколом — одному Богу известно. Влип я по самые помидоры. В тюрьму я, точно, не пойду, а сразу застрелюсь, вот только успеть бы. Ждать также милостыню, от своих покровителей надежды никакой нет. Не уляжется заваруха с его квартирой, в которую теперь точно хода нет, — их пустят в расход. Надо бежать. А куда? Если менты вычислили его квартиру, то значит, его кто-то сдал. Кто сдал — непонятно. Но продолжить жить можно только изменив внешность и поменяв паспорт. Паспорт не проблема сварганить, бабки есть, а вот как рожу закамуфлировать — проблема. Сказать об этом Давиду? Сразу падет подозрение на отрыв, уберут махом. Этот же дед и порешит их ночью. У него за плечами две отсидки, последнюю мотал на два года больше. Этот дед с таким смаком рассказывал о своем убийстве сокамерника, что жутко было слушать, не то чтобы увидеть это. Правда, есть некоторая зацепка: убрать Укола и деда, поджечь дом так, чтобы два газовых баллона рванули, и уйти в бега. Нет, сейчас нельзя, холодно. Сколько раз им везло до этого полковника в электричке. Была удача! Даже тогда их менты прошляпили, когда он и Укол возвращались на хату, не подозревая, что Шульц завалил майора и сам уже от всего земного освободился.

Тогда, поздно вечером, Степан Петелин и Укол возвращались от Косого из Кучино, в военный городок дивизии Дзержинского. Петелина тогда сразу насторожило, что в двух местах на Салтыковку они увидели гаишников, раньше их там никогда не бывало. «Кого-то ищут», — подумал Петелин, а вслух сказал:

— Слышь Укол, нам надо оглядеться, чую неладное что-то на дороге, творится не то.

— Согласен! Береженого Аллах бережет. Давай влево по улочкам, а там, через дворы, без машины, прошвырнемся. Я тут пехом как-то шарахался к одной телке, — сказал Укол, и они свернули влево с асфальта.

Дома за три до выезда на дорогу, ведущую вдоль городка, оставили машину, которую они забрали взамен своей у Косого. Написав доверенность на Сафара Умарова, затарили ее продуктами и водярой, а машину Степана оставили в гараже у Косого. Они осторожно, под прикрытием темноты и плохого освещения улиц городка, углубились к дому, где была квартира Петелина и где, наверно, в бешенстве их ожидал Шульц.

Укол вдруг резко дернул Петелина за рукав куртки.

— Вон, секи: у подъезда кто-то стоит, — прошептал он, — давай постоим.

Они сразу прижались к дому, из которого опера наблюдали в бинокль за окнами квартиры прапора до ее штурма.

У соседнего подъезда стояли, видимо, по разговорам, трое куривших и пьяных мужиков.

— А я говорю, что его повязали, — говорил один из них, — сам видел, как его в «Волгу» запихнули.

— Да ты тогда в жопу был балдой, — сказал второй.

— Какой хрен в жопу, спроси братана моего, он как раз там, рядом, проходил и тоже видел, как забирали в машину стрелка. Когда «скорая» и ментура подскочили, то он быстро оттуда метнулся, чтоб ОМОН, до кучи, его не загреб. А эти два мужика из «скорой», упаковали жмура в черный пакет, значит, не жилец. Да ну их, эти разборки, пойдем ко мне, еще пропустим по одной и по домам. Мужики вошли в подъезд.

Из услышанного Петелин понял, что где-то здесь рядом произошло убийство, а что, если вышли на его квартиру, и тем стрелком мог быть Шульц? Тогда в доме засада, менты наверняка будут ждать хозяина квартиры. Потом из квартиры на первом этаже, в которую, видимо, быстро ввалились эти же два мужика, через открытую форточку Петелин и Укол услышали:

— Да это тот, который по веревке спускался, с пятого этажа. Стрелял он, я же говорю, братан мой его видел.

Петелина охватил страх. Он представил себя в руках ОМОНа. Значит, прав был Шульц, что держал свое снаряжение и веревку всегда на кухне в нижнем шкафу кухонного гарнитура. Выходит, его схватили. Петелин слышал бешеный стук своего сердца. Укол тоже сообразил, что поймали Шульца, и в квартиру хода нет. Он прошептал своему напарнику:

— Срочно уходим. Тут засада, век свободы не видать.

Они метнулись к забору за девятиэтажным домом и, не сговариваясь, перемахнули через него. Оказавшись на дороге, проходившей вдоль Главного клинического госпиталя Внутренних войск МВД, спокойно прошли мимо КПП. В теплой комнатке дремал дежурный, а дневальный, стоявший на крыльце, продолжал затягиваться своей сигаретой и не обращал внимания на быстро идущих мужчин. Бандиты вышли на дорогу, ведущую в сторону Балашихи. Каждый их шаг был риском и разоблачением, но их никто так и не остановил. Решили пробираться к трассе «Москва-Горький», через лесопарковую зону. Петелин дорогу знал хорошо, и в темноте они уверено шли к доносившемуся шуму машин с шоссе. Только снег заставлял их сбиваться и препятствовал быстрой ходьбе. И все-таки они добрались до трассы, и вышли почти к кафе «Дуся». Удача в тот вечер была полностью на их стороне!

Укол остался на вассаре, а Петелин вошел в кафе.

Минут через двадцать за ними прислал машину Давид, а за их машиной отправил своего человечка, который забрал у Укола документы на нее и доверенность.

Беглецов вывезли в какую-то деревушку под Ногинском и поселили у одинокого старика Ефима, в частном домике на краю этой деревушки. У Ефима их ждал Давид, который при проведении инструктажа сказал:

— Никуда, кроме туалета, не выходить, и то желательно ночью. Выходить из дома по запасному выходу с тыльной стороны от дороги. Продукты будут привозить во вторник, четверг и воскресенье с трех до четырех утра. Ставни закрыты, и никаких отлучек и выпивок. Предварительное заточение может продлиться до двух недель, а там вас перевезут в более надежное и цивильное место.

Давид также поведал о гибели Шульца. На вопрос Петелина: «А где Светофор?» — сказал:

— Светофор погиб при угоне тачки, отказали тормоза. Он ушел в обрыв, где обгорел до неузнаваемости.

После таких рассказов Степана Петелина просто «заколбасило», а Сафар, который мог безжалостно ставить смертельные уколы своим жертвам, тряс головой и хмыкал.

Давид тогда, глядя на их реакцию, произнес:

— Вам круто повезло, что вы уехали менять машину, удача также помогла вам не влететь к ментам в городке. Как дальше будете работать? Мы решим! В обиду вас не дадим.

Князь.

Недалеко от коттеджного городка, в Новоглаголево, у небольшого озера, окруженного огромными ровными соснами и березовой рощей, стоял за высоким зеленым забором трехэтажный кирпичный коттедж. За сто метров от ворот по асфальтированной дороге расположился пост со шлагбаумом, рядом небольшой домик из красного кирпича, напичканный аппаратурой слежения. От КПП и шлагбаума, по периметру зеленого забора, от 50 до 100 метров, тянулась металлическая сетка, высотой до трех метров. Пройти незамеченным сквозь нее было практически невозможно, так как стояли невидимые датчики видеонаблюдения.

На первом этаже дома в большой гостиной за большим столом сидели два человека.

— Ты, Давид, сильно провинился. Я еще тогда тебя предупреждал о плохой работе твоей второй четверки восточного направления, но ты заверил меня в профессионализме своих бойцов. Лучше бы ты заверил меня в онанизме, чем в приставании к девицам в электричках. Твои люди заварили такую кашу, что мне приходиться сейчас многое приостанавливать. А нам, дорогой Давид, очень нужны бабки. И еще, я узнаю совсем недавно, что ты много «мокроты» развел. Это что за работа такая? Скажи мне? Я тебе мало плачу? Что, нет методов более гуманных, чем убийства?

— Нет, Алексей Александрович, я не в претензии к Вам. Я, видимо, плохо разобрался в Шульце. Он подбирал эту четверку. — Оправдывался Давид.

— Ты, Давид, жесток даже к своим людям. Зачем ты убил Светофора? Ты зачем беспредельничиешь?

— Тут я лично виноват, шеф.

— Давид, ты срываешь мне работу, чтобы «повязать» с машинами, нам осталось совсем мало заказов. Недвижимость без колес никуда не убежит. Мы всегда там свое возьмем, а вот с колесами надо приостанавливать или менять тактику. Не исключено, что кое-кого придется убирать. Нам не нужен лишний геморрой. Но ты не спеши, и без моей команды ни гу-гу. Сколько на сегодня в сервисе машин в работе и сколько в готовности для передачи?

— Два мерса и один лексус уже готовы, а пять в работе.

— А сколько жмуриков получилось с восьми машин?

— Пять.

— Вы, козлы, совсем обурели, мокрушники вы долбанные. Сегодня не 92-й и не 94-й год. Сегодня надо работать культурно, без мокроты. Конечно, не считая конкурентов, стукачей, перебежчиков, но это совсем другое. Это правила нашего бизнеса, это жизнь, это необходимость. Простых граждан, зачем в расход? А?

— Но они ведь имеют глаза, уши, а порой и сильное сопротивление оказывают, — возмутился Давид.

— Ищите таких, чтобы не оказывали. Вон по телику, какие крутые певички, да на крутых тачках раскатывают! А жены рублевские, без охраны, по бутикам шастают.

Два пальчика в карман или еще куда — и ключик с брелком в руке и спокойненько сели в машинку и покатили. До того все высмотрели, выверили, документики и номерочки приготовили и культурненько, без шума и пыли, в отстойничек, а потом в сервис — и никакой мокроты. Не те теперь времена, Давид. Ну, сколько можно говорить?

— Будем продумывать. Надо менять команды, а с кадрами напряг, с зоны идут с «хвостами». Народ идет жестокий, жизнь у людей не сахар.

— Качай с зоны щипачей для ключей и брелков. Уразумел?

— Да! Есть вопрос, а как быть со знаменитостями?

— Какими?

— Например, с артистами, журналистами, врачами, композиторами, ну короче, которых знают все.

— А они что, святые? Они тоже люди и воруют у простого люда денежки, по-своему. Не комплексуй на них, Давид, купят они себе другие тачки, а за эти машины еще и бабки по страховке получат. Мы их не сильно обидим материально, а вот моральную сторону они подправят с помощью психологов, врачей, тех же бабок, которые наворовали. Ты посмотри, что творится, какие домищи грохают, а откуда деньги? Нефть и газ качают, золото вывозят, лес беспощадно рубят, рыбу всю на экспорт, а посмотришь на этого воротилу поближе — взяточник или вор. Так что, Давид, не комплексуй и не стесняйся. Только без убийств, особенно знаменитостей. От них такая вонища идет на МВД, ФСБ, что эти готовы все сделать, лишь бы отыскать виновников. Вся ментура и прокуратура сейчас только и работает на заказ министров, да депутатов, а до простого люда руки не доходят. Народ от них бежит, платят гроши, законы у нас добрые, защиты прав человека никаких, ветеранам Великой Отечественной войны — и то не всем квартиры еще дали, а то, что им льготы дают, так это смех среди немчуры, которую они крошили до Берлина, те живут себе в Германии припеваючи. Президент ударил бы кулаком по столу перед мэрами да губернаторами и сказал: — «Неделя, гады, сроку, и доложить, что все ветераны ВОВ обеспечены жильем, кто не выполнит, — на хрен, с должности сниму, найдутся другие». А то, только и болтать по телеку могут, как тяжело из перестройки и демократии выбраться в люди. Ты думаешь, мы с тобой от хорошей жизни по лезвию бритвы ходим?

— Но все равно, как можно угнать тачку у Розенбаума или Газманова?

— А вы у них и не берите. Ко всему надо подходить творчески, фильтровать надо. Надо башкой-то петрить. Найди себе человека с аналитическим умом, я бабки выделю.

— Да, шеф, это здорово и правильно, об этом я не подумал.

— Думай! Ты, Давид, допивай свой коньяк и дуй в «Сузуки», к Вагану, он получил все указания, сколько надо, чего и как. Сам быстрей въезжай в обстановку, а то у нас через твою группу пошла такая «канитель», что я теперь только с ней долблюсь, а не с «телками». Отдыха никакого не стало. Афганцы, эти контуженные, не успокаиваются никак. За подрезанного полковника мы двоих потеряли. Шульц принес новый «подарок», майора замочил, да еще и с ГШ генерала подсоединил, теперь и он у нас в разработке. Как только его из ГШ выпрут, а его уже почти выперли, у нас там свои люди имеются, надо будет его жестко брать на особый контроль. Он же гад не остановится. Будем его убирать. С ментами попроще, сверху надавят, и они плывут, как говно, по речке, за погоны держатся. А эти долбаные вояки никого не празднуют и на бабки не поведутся, у них, видите ли, боевое братство и честь. Не могут эти «Сапоги», своими куринными мозгами, понять, что их используют, как презерватив. А потом выбросят на гражданку с нищенской пенсией, и пойдут они к нам на работу наниматься. Я твоему покойному батюшке обещал тебя не бросить. Я теперь твой крестный отец, но ты, Давид, имей в виду, я ошибок дважды не прощаю. И научись, в конце-то концов, свой сотовый вовремя заряжать, а то у тебя часто стала разряжаться батарейка, особенно по ночам. Помни, пока не скажу, никаких постоянных телок и любви никакой, кроме одноразового сексу. Ха… ха… ха! — Князь рассмеялся и пошел провожать до двери Давида.

Давид вышел из коттеджа и, когда подходил к своей машине, видел, как во двор въехала черная БМВ. Открылась водительская дверца, и из машины вышел не знакомый ранее Давиду человек. Он был одет во все черное и в черных очках. По его походке можно было понять, что этот человек знает себе цену. Шаг у него твердый, уверенный.

— Может быть, это и есть один из тех, кто работает в ГШ или в прокуратуре.

Давид не стал строить свои догадки, но номер машины запомнил на всякий случай, по дороге он притормозил у опушки леса и записал в свой рабочий блокнот марку и номер машины в разделе «К». Потом он включил свою магнитолу, поставил кассету, включил передачу и начал продолжать движение, наслаждаясь пением своей любимой певицы, Любы Успенской. Давид в целом был доволен встречей с Боссом и ехал в хорошем расположении духа к Вагану, на Щелковское щоссе.

Мужчину в черном охранники не проверяли. Он той же твердой походкой вошел в дом и, не снимая обувь, как это сделал до него Давид, вошел в огромную гостиную, где ему навстречу подымался из-за стола Князь.

— Здравствуй, дорогой Валерий Иванович! Как добрался? — спросил хозяин дома.

Он протянул свою пухлую руку для рукопожатия и после чего указал гостю на стул, рядом со своим.

— Здравия желаю, Алексей Александрович! — сказал Тяжнин, снимая свои очки и опускаясь на указанный стул. Он глянул на лысеющего Голицына и поднес палец сначала к губам, а потом к уху. Тем самым спрашивая, нет ли в зале прослушки и видео?

— Обижаешь, Валера… Я тебя знаю еще с майора и не позволю тебя обижать никому. Все чисто! Для нас с тобой, дорогой все должно быть чисто, — сказал Князь и стал разливать в бокалы дорогой коньяк.

— Александрович, а к чему такая спешка встречи? Мне пришлось идти к Воронову и отпрашиваться. Он еле-еле отпустил. Я ведь сейчас за начальника остался.

— Хорошо, Валера, тренируйся на генеральской должности, полезно. А где сейчас твой начальник? — спросил Князь.

— В госпитале на списание. Да я же вам говорил.

— Валера, то, что ты говорил мне когда-то, надо насрать и размазать. Ты мне тут с подробностями поясни ситуацию про этого афганца с генеральской звездой и поподробнее.

Тяжнин молча, достал из бокового внутреннего кармана пиджака диск к компьютеру и передал его Голицину. Князь открыл коробочку с диском, достал его аккуратно и пошел с ним к стеклянному столику у роскошного кожаного дивана. На столике стоял переносной портативный компьютер. Князь открыл содержимое файла и стал внимательно изучать написанное и просматривать имеющиеся там фотографии. На диске было все, что хранится в секретном личном деле на генерала Цветкова. И даже более того, в конце на целую страницу были расписаны интимные и слабые стороны Владимира Ивановича, просмотрев все, Князь удовлетворенно покачал головой, сжав свои полные губы и вернувшись на свое место, сказал:

— Молодец, Валера! Оперативно! Думаешь, будет Цветков и дальше ворошить, мешать нашей работе?

— По его характеру, должен. Я, конечно, сделал многое, чтобы убрать генерала на ближайшие две недели в госпиталь. Полностью списать сразу не получится, он в авторитете не только у Воронова. Вам главное — это надо закрыть уголовное дело, со стороны ментов и прокуратуры, по полковнику Зеленину.

— Ну, в первую очередь, ты прочистил себе дорожку к одной, но большой звезде, а во-вторых, я позвал тебя спешно, желая поощрить без переводов по счету некоторой суммой на мелкие расходы, — Князь достал из выдвижного шкафчика конверт, — тут пятнадцать кусков зеленью.

Тяжнин, внимательно взглянул на конверт и сказал:

— Алексей Александрович, Вы всегда умеете быть благодарным, а главное правильно оцениваете работу.

— Спасибо, Валера! Скупой платит дважды. И не подумай, это не аванс, это за твой труд и преданность нашей дружбе, — Князь положил руку на плечо Тяжнина и добавил: — Ты, конечно, не в силах вести наблюдение за генералом, это сделают мои люди. Да, а почему его дочь живет во Владимире, не замужем, учится не в престижном заведении, имея такого влиятельного папу?

— Во Владимире живет ее жених, сын того полковника, полковник сейчас в госпитале после ранения, он ехал в электричке на встречу со своим сыном, который возвращался из плена, а в электричке его и того. Полковник Зеленин — лучший друг Цветкова, поэтому генерал и начал активно помогать МУРу.

— Молодец генерал! Друзей нельзя бросать в беде. Ты, Валера, тоже молодец и много помог, чтобы быстрей закончить эту войну в Чечне. За это мы с тобой неплохо заработали. Да, кстати, ты домик-то свой достроил, у пруда?

— Достраиваю.

— Долго, Валера строишь. Не жмись, не выгадывай. Все бери от жизни как можно быстрей и жестко. Времена меняются.

— Да не в этом дело. Сами понимаете, служба. Нельзя, чтобы наши знали о моем строительстве дома, а то от зависти начнут копать. Тогда и вы не сможете мне ничем помочь, — раздраженно сказал Тяжнин и глянул на часы, давая понять, что пора бы и расходиться.

— Молодец, что обо мне думаешь, Валерочка. Я ведь тебя последнее время не сильно беспокою, но сегодня появилось новое задание по твоей профессиональной части, — с особой концентрацией на слове «профессиональной», пристально смотря в глаза Тяжнину, сказал Князь.

— Что, опять Чечня?

— Не волнуйся, скоро там наведут порядок. К осени Чечня станет свободной республикой. Не по зубам она ни федералам, ни России. И давай не будем вдаваться в политику.

— Но вы же в прошлый раз обещали не трогать меня по Чечне? Я ведь тогда чуть-чуть не погорел. «Чичи» сами меня подставили, и не убери мы тогда, в Моздоке, пленного, то чем бы все закончилось? Вы не знаете, но тут бы я сейчас точно не сидел, — уже не сдерживая своего раздражения, говорил Тяжнин.

— Мелочи, Валера! Не кипятись. Ты тогда сработал на двести тысяч зеленью, это оправдывает твой риск. Сейчас предложение поступило крайне неожиданно.

— Хорошо, что за дела?

— Надо спланировать операцию под Гудермесом. Активные шевеления «духов» для федералов и их разведки уже, с сегодняшнего дня, ведутся. План окружения выявленных групп и их уничтожение представишь своему руководству лично ты Валерий Иванович.

— Хм… но это ведь верная подстава?

— Я догадываюсь, не дурак. Но другого выхода у нас с тобой уже нет. Поручи разработку полковнику Берестову, утверди у Воронова. Ты сегодня исполняющий обязанности, и с тебя спрос не велик, а Воронов пусть расхлебывается потом за все. Тебе при выполнении операции придется лететь в Чечню. Надо показать твое рвение и беспокойство. Война спишет все, а тебе спишут на твой счет полмиллиона «зеленых», а пока, — он достал еще один конверт из выдвижного шкафчика стола, — это тебе двести тысяч на подготовительные расходы. Просьба заказчика — побольше задействовать спецназа, разведки, вертушек и всего-всего специального, чтоб хорошо их молотнули и долбанули «духи».

— Да, не просто. И сколько у меня времени до начала операции?

— Три дня.

— Вы что, обалдели? Какие три дня? Неделя, минимум! — Срываясь, почти, на крик, негодовал Тяжнин.

— А я говорю, три дня — и баста! Меня самого в такие рамки эта «чернота» поставила, да с такими еще намеками, что при моей-то влиятельности жутко становится.

— Влипли мы с вами с Чечней по самые уши, — сказал Тяжнин и потянулся за рюмкой с коньяком.

— Валера, родной мой! Назад хода нет, нам с ними воевать нельзя. Я давно пожалел, что с ними связался. Как меня втянули — это уже прошлая история. У меня есть кое-какие планы на наших чеченских «спонцеров». После выполнения операции мы их накроем здесь сами и этим обрубим все прошлые связи, а для тех, кто там, в Чечне, подставим им наших московских конкурентов. Бабки, Валера, сделают свое дело! Да в эту, последнюю, фазу освобождения от их влияния, тебя не привлеку вообще. Твое дело — план и начало операции со стороны группировки в Чечне.

— Мои гарантии? В ходе этого разгрома я могу попасть под раздачу «духов».

— А ты не попадай. Все продумай. Возьми с собой главного разработчика Берестова, ты ведь его хорошо знаешь? Знаешь!.. Думай сегодня. Думай ночь. С утра пойдет отсчет трем суткам.

Князь снова выдвинул свой ящичек и достал из него конверт.

— Тут, Валера, за тебя уже подумали. Там и за разведку подумали и предложения правильные, и бой, и отход, все по времени и даже форс-мажорные варианты есть. Видишь, как я тебе стараюсь помочь! Изучи сегодня за ночь на память и к утру все уничтожь. Обязательно уничтожь, чтобы тебе потом хуже не было. О'кей? Да, еще, как там твоя Рая поживает, так и не может тебе наследника родить? — не дожидаясь ответа Тяжнина, спросил Князь, меняя тему разговора.

— Дом дострою, тогда, — ответил Тяжнин, запихивая конверт в левый карман своего пиджака.

Тяжнин возвращался от Князя расстроенным и обреченным. Его интуиция подсказывала ему только отрицательные мотивы по плану, а вот положительные полмиллиона долларов заставляли его напряженно думать.

Не доезжая до своей проходной, чтобы не светиться, он оставил БМВ в переулке, а сам пошел к штабу.

Переодевшись в военную форму, Валерий Иванович сразу направился к Воронову доложить о прибытии и получить указания на дальнейшую работу. Из кабинета он вышел окрыленный, Воронов сообщил ему о скоплении боевиков у Гудермеса и приказал срочно разработать план по уничтожению этой группировки. Всю дорогу от Князя он только и думал, как преподнести шефу обстановку и убедить его в необходимости разработки плана на уничтожение бандформирования, а тут такая удача.

Вернувшись в кабинет, Тяжнин сразу вызвал к себе полковника Берестова.

Глава 21

Зеленин. Сон.

Фомич. Автосервис.

После ухода друзей, Зеленин уснул и привиделся ему сон, где увидел он Анну и ее сестру Галину с Сахалина. Сон был ясный и красочный.

Ярко светило зимнее солнце. Тымовская горка, где они еще пацанами крутили слалом на простых беговых лыжах, катили на одних санках по несколько человек, опрокидывались, разбивая порой носы, а кто-то и ребра ломал или просто отделывались ушибами, серебрилась под лучами яркого солнца.

Анна Зеленина стояла с сестрой Галиной на сопке на лыжах и звала Виктора быстрей подняться к ним для совместного спуска.

— Витя..! — Кричала она, — Иди к нам, мы тебя заждались. Скорей же, а то не успеешь. Смотри на лес, какая туча надвигается. Будет буран. Надо успеть спуститься.

Виктор, тяжело дыша, елочкой, подымался по склону и не чувствовал никакого приближения бурана. Поднявшись на вершину, он вдруг почувствовал какой-то дикий холод, пронизавший его насквозь. Анна обняла его и поцеловала в губы. Ее губы были настолько холодными, что будто бы к его губам прикоснулись два ледяных кусочка. Анна же была веселая, улыбающаяся, розовощекая, и глаза у нее были, как небо, синие-синие. Анна сняла свои варежки и, положив такие же холодные ладони, как губы, в ладони Виктора сказала:

— Галя с нами не поедет, она полетит сразу домой.

— Как полетит? — сказал Виктор, глянув на улыбающуюся Галину.

— Полетит! Она умеет! — сказала Анна.

И тут Виктор увидел, как Галина — сестра Анны — отрывается вместе с лыжами и летит вниз, как летают спортсмены-трамплинисты. Анна тихонько подтолкнула Виктора к спуску: — Вперед, Витя, не бойся, догоняй! — сама стремительно понеслась с горки вниз. Виктор оттолкнулся своими палками и устремился за ней.

Жуткий холод снова обдал все его тело, он не чувствовал ни ног, ни рук, он не ехал, он летел следом за Анной. Вот они уже над ровной площадкой перед горой, но по-прежнему продолжают лететь к речке Тымь. Анна вдруг начинает кувыркаться прямо над рекой и исчезает в образовавшейся на реке черной полынье. Виктор притормаживает прямо у края полыньи, этой черной дыры, над которой подымается пар, превращаясь в легкий туман, и Виктор, надрывно начинает звать Анну: «Аня..! Где ты, отзовись?» — вдруг рядом с ним оказывается Галина, но он видит только ее лыжный костюм, который сидит не на Галине, а на Елене Колбиной, и она говорит ему:

— Не зови ее, Виктор, она утонула, но там хорошо, там небо, солнце, там тепло, там цветы, там очень тепло. Она бросает букет цветов, точь-в-точь такой, какой она приносила ему в палату. А вода медленно начинает по цветочку затягивать ярко-красные розы вглубь, не оставляя на поверхности никаких кругов.

— Это мои цветы! — громко кричит Виктор.

— Это мои цветы отдается эхом над рекой. Виктор поворачивается, пытаясь что-то сказать Елене, но вместо нее он видит, как с сопки, с которой только что они спускались на лыжах, стремительно спускается огромный снежный вал. Вал сбивает Виктора с места и, подхватив его на свой гребень, несет над верхушками деревьев, ломая все на своем пути. И снова бешеный холод пронзает Зеленина насквозь.

— Это мои цветы! — опять кричит он и просыпается, не сразу разглядев стоящую у его кровати медицинскую сестру Тамару со шприцем в руке.

— Ваши, ваши цветы Виктор Степанович. Посмотрите, в какую красивую вазу я их поставила.

— Какие цветы? Где я? И почему так холодно?

— Это от капельницы. Я принесу еще одно одеяло, — сказала Тамара.

— Спасибо, я что-то говорил во сне?

— Да так, ерунда. Наверно, сон страшный приснился? Сейчас сделаем укольчик успокаивающий, и вам станет полегче, а капельницу снимем. Скоро согреетесь под двумя одеялами.

Зеленин закрыл глаза и стал вспоминать свой сон.

После обеда, около шестнадцати часов, в палату вошли сын Егор, дочка и зять. Виктор очень обрадовался их приходу, но задержались они у него недолго. Оставили гостинцы, сказали, что у них все хорошо, пообещали через два дня вернуться и побольше побыть у него.

Их быстрый уход спланировала Тамара, объяснив им перед заходом в палату, что у них не более десяти минут: «Виктор Степанович еще очень слаб, вы сегодня у него уже третьи, и он явно устает от чрезмерного общения и эмоций».

Их быстрый уход не очень расстроил Виктора, а особенно его подбодрил Егор, который останется в Москве и будет пока жить у дяди Артема, и у него будет возможность почаще наведываться к отцу. Егор хочет поездить по Москве, мало ли что, потом, понадобиться привезти, а у них будет свой для этого транспорт и свой водитель.

— Тамара! Вы можете извиниться от меня перед своей подругой? Я, кажется, ей нагрубил? — тихо сказал Зеленин.

— Да что вы, Виктор Степанович, она и не обиделась, — ответила недоуменно Тамара.

— Нет, нет, я чувствую, что тогда она ушла не на работу. Просто у нас не получился разговор.

— Вы знаете, Лена очень хороший человек, мы ведь дружим уже давно. Правда, с мужчинами она не очень любит общаться.

— А что так?

— Во-первых, работает она в женском коллективе, а во-вторых, семейная жизнь у нее как-то не сложилась. Муж всегда был в разъездах и нашел себе другую женщину. А та ему сына родила.

— Конечно, такая обида сразу не прощается, — сказал понимающе Зеленин.

— Нет, она по этому поводу не очень-то расстраивается. Больше, ей стал противен человек, который столько лет имел ребенка, любил другую женщину и продолжал жить на два фронта. Почему не смог найти в себе силы воли и признаться? Лена его не держала и не билась в истерике, а сразу сказала, чтобы он уезжал в Новосибирск. Сжажите, вот вы бы так смогли обманывать годами? Жить с нелюбимым человеком?

— Я точно с нелюбимой женщиной жить бы не смог.

— Я это почувствовала еще в Афгане, в госпитале. Я тогда сильно была в Вас влюблена. А когда поняла, что Вы из-за любви к своей жене не сможете мне ответить взаимностью, то еще больше вас зауважала. Я видела, что мало кто, так предан своим женам.

— Это была, Тамара, большая любовь! Любовь с детства. Хоть и говорят, что ранние браки недолгие, мол, все равно разваливаются.

— Зачастую это так. Особенно у военных. Жены мотаются с ними по гарнизонам, воспитывают детей, а они потом, как стукнет пятьдесят, начинают баламутить. Хорошо, если любовь взаимная, а то на молодуху западет и забудет, что звезды его на погонах и должности жена помогала получать своим трудом у плиты, создавала уют, ласку, тепло, а свое здоровье по гарнизонам и дырам губила. А каково ждать, когда муж на войне?

— Ты, Тамара, впрямь как строгий аналитик и судья. Твой-то Коля не смотрит налево?

— Нет, Коля повода не дает! Он очень дорожит семьей, на наших мальчиков богу молится. И на хоккей их водил, и в секцию по дзюдо со своей ногой с ними мотается.

— К пацанам понятно, а к тебе как?

— Вам спасибо! Я другого мужа и не желала бы иметь. Ну, конечно, кроме одного, — Тамара рассмеялась и добавила: — но то была молодость, а сегодня реальная семейная жизнь. Я вначале Колю пожалела, потом уважать стала, а потом и полюбила. Вот так!

— Вы молодцы! Николай приедет, то пусть подскочит. Я после твоего рассказа еще больше его хочу увидеть.

— А почему вы не хотите снова увидеть Елену? — опять за свое, неотступно, принялась Тамара.

— А я разве сказал, что не хочу ее видеть?

— Вы не злитесь, Виктор Степанович, что подумала, то и ляпнула. Это я во всем виновата, увидела вашу жену на фотографии и заколбасило меня на Лену. Я ведь вас вовсе не сватаю, думала, увидите знакомое лицо, и на душе будет теплее и… Да, ну меня в пим дырявый! Дура я. Если честно сказать, то после визита ее в Вашу палату Ленка мне ни разу не позвонила. Я ей сама звонила, а она не очень была со мной разговорчива. Замкнулась. На нее не похоже.

— Значит, я не ошибся. Обидел все-таки ее. А знаете, Тамара, пригласите ее еще раз, и я обещаю, что буду настоящим джентльменом и никогда не обижу человека, похожего на Аннушку, это ведь неспроста такое сходство, наверняка где-то переплетаются их родственные корни.

— Я не уверена, что она сама захочет снова прийти, а вот через два дня, на мое дежурство, я ее уговорю, обещаю. И можно я ей скажу, что вы ее видеть желаете?

— Скажи, Тамара! Скажи. Пусть обязательно придет. И еще вот что я надумал, давай мы ей подарок сделаем, ну то есть от меня. Ты купи ей духи, которые она любит, типа французских, а деньги возьми у меня в тумбочке. Дети немного спонсировали. Принесешь духи сюда, потом, как она придет, возьмешь их из тумбочки и вручишь от меня.

— Отличная идея, и я знаю, что она любит, а подарку, конечно, будет очень рада. Вы просто молодец, Виктор Степанович!

Тамара взяла со столика свою чашечку со шприцами и ушла по работе в другие палаты.

Зеленин прикрыл глаза, и снова этот сон стал мелькать своими, нереальными картинами. Первой, кого он увидел, это была Елена Колбина, и она говорила: «Не зови её, Виктор, там солнце, небо, там цветы, там тепло, там очень тепло!»

— Будто бы здесь на земле ей было плохо. Что за чушь? — размышлял Зеленин, — конечно, если взять время, когда она медленно умирала, то там, где Анна сейчас, наверно, лучше. Анна, его Аннушка может быть только в Раю! Говорят, что человек не умирает, он уходит из своего тела, которое уже ничего не стоит, а вот душа, невидимая душа, улетает в какой-то потусторонний мир, а потом перевоплощается в тело другого человека. Но он, Виктор Зеленин, еще никогда не слышал, кроме того, как читал в фантастических романах, что кто-то из оставшихся жить после смерти близкого человека вдруг взял да встретил, пусть не тело, а хотя бы душу умершего. Подошла бы душа и сказала: «Здравствуй, милый, я вернулась, я сейчас живу в теле вон той маленькой девочки». Не было такого ни разу. Значит, как ни горюй, а не суждено нам больше встретиться на этой земле. А еще говорят, есть судьба. Судьба, мол, это, что бы ты ни делал, а она уже уготовила тебе и время жизни, и время смерти. Странная философия, значит, старайся, не старайся, а все один конец? Раньше, до смерти Анны, Виктор, бывало, задумывался над тем, что его ждет впереди, хотелось узнать, сколько еще осталось. Не хотелось понимать, что умрет он, а другие будут по-прежнему любоваться природой, любить, творить, смеяться, восхищаться и просто жить. Становилось порой не только жалко ушедших, но и самого себя. А после ухода Анны ему стало глубоко все равно, что будет дальше и когда он покинет этот мир. Потом, когда пропал Егор, он понял, что нужен он тут еще на земле, где есть у него дети, друзья и Сахалин. Тогда полковник, без страха, поехал на войну выручать сына. Поехал, не зная, не ощущая опасности, что мог бы никогда больше не вернуться из того боя. А его сын и дочь остались бы тогда не только без матери, но и без отца.

Страшно стало Зеленину, но такие мысли назойливо крутились в его голове с новой силой:

— Вот, наверно, и не случайно появилась в его жизни женщина, похожая на его Анну. Не случайно в госпитале оказалась медсестрой знакомая ему раньше Тамара. Случайностей не бывает, все в природе закономерно, и если это судьба, так принимай ее гордо. И почему я должен отталкивать от себя Елену? Люди в идеале должны находить друг друга по понятиям, по интересам, по пристрастиям, по постоянному желанию всегда видеть любимого человека. Живут порой люди по многу лет вместе, и кажется, что так и надо жить: ругаться по пустякам, ревновать, обижаться, прощать, мириться и постоянно что-то выяснять. Посмотришь порой — на вид обыкновенная семья, есть квартира, хорошие растут дети, нормальная работа, денег хватает на безбедное существование, и так бы до старости, а оно вдруг и не выдерживает этого напряга. Встречается кому-то из супругов родственная душа, и все предстает в другом цвете. С этой душой просто решаются проблемы, тихо, без споров и ругани, нет ревности, полное доверие. Задумывается тогда человек, а как же он жил в той своей семье? Почему не решал так же просто житейские проблемы и вопросы? В начале от новой жизни, не смотря на болезненный разрыв с прошлым, голова чистая, мысли ясные, настроение на самой высокой ноте и поначалу только радость за правильно принятое решение. Но испытания только подкрадываются к нему, а потом начинается новый виток в его жизни, и порой за это спокойствие человек теряет все. Все — это когда теряешь самого себя. Не могут простить измены дети, часто с претензиями дети с другой стороны, да много чего находится другого, что тоже надо решать и решать по новому витку жизни. И чем дальше, тем сильнее накладывает на эти две родственные души, отпечаток прошлой жизни, в которой живут дети, внуки, друзья и тот человек, которого ты бросил для блага своей нормальной жизни. И очень часто жалеет человек, что сломал своими руками то, что строил с таким трудом. Проходит эйфория свободы, родились новые проблемы, и начинает метаться какая-то из этих родственных душ, кляня себя за слабость. Пусть не было души, но было родство, родство по крови, да и хорошего-то было немало. Потеряешь, вот тогда и оценишь. А назад прежней жизни уже и не будет. Либо снова таранить сначала, либо в монахи. Правда, не надо жалеть никогда тому человеку, который имел в прошлой семье унижения или какие-то физические оскорбления. Вот и думай человек, как жить? А я потерял самое дорогое, самое любимое: и родственную душу, и тело, и друга, и покой. Мечется моя душа, как странник в пустыне, и нет никакого для нее пристанища.

Зеленин открыл глаза и посмотрел на розы, которые так и стояли гордые, красивые и манящие своим нежным розовым запахом.

— Если цветы долго не вянут, значит, дарили их с душой и любовью! — сказал вслух Виктор, вспомнив, что так говорила об этом Анна.

Фомич.

За первые сутки работы у Артема Шмелева сосредоточилась уже немалая информация. С минуты на минуту должен подъехать Егор, еще через полчаса прибудет старый товарищ Цветкова Алексей Зоб, служивший когда-то в Главном разведывательном управлении (ГРУ), а ныне хозяин небольшого продуктового магазина и кафе. Он там, правда, занимается больше по обеспечению своих заведений продуктами и прочими хозяйственными делами, а вот по торговой части командует «парадом» его нежнейшая супруга Екатерина Васильевна Пономарева, не захотевшая сменить свою фамилию на фамилию мужа Зоб. Оно, конечно, и правильно может быть, для мужика это готовая кличка. Те, кто не знали точной фамилии Алексея Фомича, то считали, что Зоб — это его «кликуха».

Подполковник запаса Зоб был человеком неординарным. На первый взгляд, он производил впечатление раздолбая, пофигиста, анекдотчика, любил шумные компании, хорошо играл на гитаре, пел свои песни и всегда был на виду, как человек не унывающий, легкий и доступный. Казалось, живет человек и ничего не берет дурного в голову, все у него хорошо. Тот, кто встречался с Зобом впервые и не знал, где он работает, то никогда бы не подумал, что этого человека дважды представляли к Герою Советского Союза и что его представления так и не доходили до Министра обороны, а тем более дальше. Боевого офицера, прошедшего не одну горячую точку в целом наградами не обижали, но «героя» так и не дали. Об этом знали немногие, а сам Зоб никогда не сетовал и обид никаких не высказывал. Какие и где он выполнял задания, знал только ограниченный круг людей. А если кто пытался узнать подробности у него самого, то Зоб так умело уходил от ответа, что в памяти у любопытных оставались либо его анекдоты, либо песни. На вид ему можно было дать лет сорок, сорок пять, а на самом деле ему шел пятьдесят второй год. У него не было признаков выпадения волос на голове, держалась хорошая русая шевелюра, чистое благородное лицо и голубые глаза с шикарной голливудской улыбкой настораживали порой его начальство, отдававшее приказ на серьезное задание. Сможет ли этот улыбающийся вечно человек исполнить его со всей серьезностью и в срок? Но те, кто бывал вместе с Зобом на деле или те, кто раньше снаряжали его в дорогу, знали, что этот человек в своем деле просто Ас-суперпрофи. Лично для Зоба его поведение вне работы, то есть вне задания, портило порой определение меры поощрения его старшим начальством. Алексей Фомич после возвращения докладывал о выполнении задания коротко, без прикрас возникших трудностей на пути и проявления неимоверных усилий к их преодолению. Как правило, о его геройствах рассказывали напарники или очевидцы из их группы. Вот таким, не как все остальные, был подполковник запаса Зоб Алексей Фомич. Но Цветков-то точно знал своего друга по непринужденным его рассказам один на один, за рюмкой водочки и в доверительной беседе. А бывало, наблюдает Цветков со стороны, как ведет себя Фомич в компании, и думает:

— Вот дает Алексей! Совсем другой человек, перевоплощается как артист. Артист, да и только!

Примерно в таком разрезе, генерал поведал о своем давнем друге Фомиче Артему, и Артем представлял, как надо вести себя с таким человеком.

Ночью, накануне, Артем и Егор долго не могли уснуть. Они строили разные планы, в одном из них Егор предложил свою кандидатуру для внедрения в сервисный центр «Сузуки». Зная уже кое-что о Зобе, Артем по этому плану хотел посоветоваться с Фомичом. Егор ранее не планировался, для этих целей, он планировался для обеспечения передвижения, а больше быть на подхвате при возникающих ситуациях, и то, с разрешения Цветкова. Десантник мог не только хорошо водить машину, быстро ориентироваться в городе, но и, при необходимости, урезонить пыл прытких мужиков. И не одного. Теперь же получается, что в сервис пойдет и Егор, надо как можно быстрей узнать, где и кто занимается угнанными машинами.

Прибыл Егор из госпиталя, а через двадцать пять минут в квартиру вошел подполковник Зоб.

— Значит, так процветает в «хоромах», на десятом этаже, русский действующий полковник, а с ним и молодой боец регулярной армии, — начал, улыбаясь, с порога Зоб, протягивая Артему и Егору свою упругую ладонь с энергичным рукопожатием, при этом продолжая говорить, — здрасьте, вам мое коммерческое, торгово-экспедиторское приветствие, а в целом я просто Зоб, лучше Фомич.

Артем провел Алексея в свою комнатку, где, внимательно выслушав его и въехав в планы действий, Зоб сказал:

— Понятно! Влипаем по всему профилю и анфасу в глину и потом варим самогон.

— Какой самогон? — не понял Егор.

— А такой, солдат. Сами засыпаем, потом бродим, потом гоним, потом разливаем, потом напиваемся этой дряни и болеем, если выживем. Извините мужики, не могу без шуток. Особенно, когда дела закручиваются не на шутку серьезные. Мне чем хуже, тем веселей! Ты, Егор, кроме рукопашки, еще чем-нибудь владеешь?

— Да, Батя еще до армии немного тренировал. Айкидо, есть такая борьба в Японии!

— Знаем тоже кое-что и из айкидо. Это похвально, что Батя тебя подучил. Мы теперь с тобой некоторое время будем рядом. Как мне это видится.

— Я не понял, как рядом? — спросил Егор.

— А вот так, завтра с утра меняем номера на машине, я забираю у тебя все документы на машину вместе с паспортом сегодня, а завтра в семь ноль-ноль ты получишь другие, у торца этого дома, где детский садик, и мы поедем на твоей шохе устраиваться на работу в автосервис. Будем работать под другими фамилиями и в другом обличит Легенду я расскажу по дороге, запомнить будет не сложно.

Артем слушал Зоба и начинал понимать, что перед ним мастер, и он уже все продумал. Не зная планов, которые они с Егором тщательно продумывали, Зоб уже командует и ставит задачи. Круто берет!

— Не волнуйтесь, Артем Викторович, Цветков в курсе. Одного парня пускать в лапы «Тель-Авива» генерал не позволит, и мне подмога, что надо получается. А сейчас будут съемки. Сегодня тебе, Егор, двадцать два, а завтра ты будешь выглядеть на все двадцать девять.

И тут началось! Артем с Егором увидели, как кожаный чемоданчик Зоба стал превращаться в фотомастерскую и косметический салон. Зоб быстро наклеил Егору выше переносицы пластинку с двумя горизонтально параллельными морщинками, что-то поколдовал у разрезов губ, прилепил кусочек ткани цвета кожи на правую щеку, и получился шрам. Побрызгал каким-то раствором волосы, другим раствором и кремом лицо, прилепил усы точь-в-точь по цвету волос, а потом усадил Егора для съемки. Когда Егор посмотрел на себя в зеркало, то был удивлен такой перемене. В зеркале он увидел мужчину лет на 30–35, узнать в нем самого себя можно было только по глазам и носу, а так это был совсем не Егор.

— Вот так, солдат, ты теперь будешь выглядеть на паспорте, на правах и будешь теперь Гоша, Гоша Курин, а по отчеству Георгий Константинович, как маршал Жуков, но только Курин.

Все произошло так мастерски и быстро, что не успел Зоб начать работу, как уже закрывал свой чемоданчик и отдавал указания Егору, как надо относиться к своему «новому» лицу.

— Все, господа, в этом мире тленно и даже горит, а мы с тобой, Гоша, гореть не должны, верней, не имеем права, — сказал Зоб и закрыл свой чемоданчик-мастерскую, — завтра будем устраиваться на работу. В машинах, как сказал мне твой будущий тесть, ты, Гоша, разбираешься и даже сечешь неплохо. И молчи, никаких возражений и вопросов, у меня нет совершенно времени, мне надо срочно ехать. Ровно через тринадцать минут моя нога должна переступить порог моего железного «мерина», и я уезжаю готовить документы, собирать информацию у проверенных товарищей о «Сузуки».

Потом он с Артемом уточнил закодированную карту в виде календаря за 1996 год, с точками, кружками, крестиками и как пользоваться ей в случае передачи информации по телефону.

Егор наблюдал и все больше не понимал, о чем они говорят. Зоб уловил его взгляд и сказал:

— Не волнуйся, Георгий Константинович, тебе все объяснит полковник Внутренних войск, а верней, полковник танковых войск.

Зоб под предлогом попить воды, прошел с Артемом на кухню и о чем-то с ним пошептался, и через пару минут Артем позвал Егора проводить Фомича. А когда Егор вышел в коридор из комнаты, то не сразу понял, с кем у дверей говорит дядя Артем. Это был мужчина, в какой-то клетчатой куртке, в кроличьей шапке, из-под которой на лоб свисали седые волосы, в цвет с шикарными густыми седыми усами.

Когда Егор подошел поближе и увидел смеющиеся голубые глаза седого старика, а это были глаза Фомича, то Егор просто был шокирован такой быстрой переменой.

— Честь имею, господа! Статский советник Фандорин… Ха… Ха!

И Зоб исчез за дверью, что удивительно, не с чемоданчиком, а с ранцем на плечах.

— Вот это профи! — сказал удивленный Егор.

— А ты-то себя узнаешь? — спросил Шмелев.

— С трудом. Да еще этот шрам, как-то мешает он мне, непривычно, он только внимание будет привлекать всех.

— Да нет, Егор, тут свой какой-то умысел есть. Скорей всего, для большего доверия у преступного мира. Да, Егор, после такого шоу, что нам довелось с тобой увидеть, полный молчок для других.

— Ну что вы, дядь Артем, я понимаю, что таких особенных людей мало, но рассказывать о них нельзя.

Чуть позже, после ухода Фомича в девятнадцать часов прибыли Цветков и Сергей Лось.

— Марков и Ворсенко не приедут, — сказал, раздеваясь, Цветков, — они в работе, и об этом чуть позже.

Артем коротко рассказал о приходе и уходе Зоба.

— О!.. Это уникальный человек, ему бы в высшей школе милиции преподавать или операми командовать в МУРе, но это для него мелко и нудно, он не любит возиться с бумагами, не любит подчиняться, это артист свободного жанра в среде преступного мира на благо справедливости, а сегодня цели он выбирает сам. Он дал добро помогать нам лишь потому, что убили нашего братишку, а еще он чувствует кураж, хочется ему чуток встряхнуться и выпасть из-под контроля жены. Фомич обещал собрать всю необходимую информацию по сервисному центру.

— Егор, я тебя очень прошу безукоризненно выполнять все указания Фомича, у вас на все всего два дня.

— Не беспокойтесь, товарищ генерал, я подчиняться умею, Батя научил. «Не умеешь — научим! Не хочешь — заставим!»

— Да, я и забыл, что твой отец кого хочешь, приструнит одним только взглядом.

Цветков за чашкой кофе и сигаретой поведал новости за прошедший день.

— Представляешь, Артем! Марков вышел на самого Князя, а это очень крупная рыба. Серега мотался с ними в Новоглаголево, там, у Князя дом, терем-теремок. Они не стали, конечно, светиться, а понаблюдали немного и пришли к выводу, что взять Князя дома практически невозможно.

— Мужики, вы представляете, опера оставили меня в поселке, сами рванули часа на три пехом по снегу туда и обратно. Пришли мокрые, голодные, и где их так долго носило? Я убедился после их прихода, что парни они, конечно, крепкие и настырные, — сказал быстро встрявший в разговор генерала и Артема, Сергей Лось.

— Да, охрана там серьезная, все подступы на контроле. Вот ведь, сука, как живет, за все же это надо платить, — возмущался Цветков.

— А что ему станется! Денег-то ворованных немало, на людской кровушке нагреб, — поддержал друга Артем.

— До штурма Князя пока далековато, нет оснований, а вот основания, что мы засветились, есть. У меня в квартире кто-то побывал. Правда, очень аккуратно так поработали, ничего не пропало. Это уже действительно, как ты говоришь, Артем, не шуточки. Пошла обоюдная прямая охота, кто кого, и сегодня у меня дома, уже в темноте отогреваются Марков с Ворсенко. Ночевать, по-видимому, тоже будут у меня, — сказал Цветков и глубоко затянулся сигаретой.

Артем удивленно смотрел на своего друга и начинал понимать, как быстро развиваются события, за Цветковым начинается настоящая охота, уже идет слежка.

— Володь, а вы за собой хвоста сюда не привели? — спросил Артем у Цветкова.

— Серега, как только меня сегодня забрал, так сразу этот хвост и усек. До самого центра гады не отставали, а потом Серега махнул на красный, и мы исчезли в проезде, рванули навстречу одностороннему движению, и «Фольксваген», номер 741, исчез из наших зеркал. А к тебе мы подкатили с МКАДа, постояли минут десять, понаблюдали, машину бросили у детского садика, обошли твой дом и по одному вошли в подъезд. Должно быть без хвоста, — не очень уверенно сказал Цветков.

— В этом плане молодец, Фомич! Пришел одним, ушел другим. Он ведь мастер! И после некоторой паузы Артем спросил у Владимира: «А, как же ты догадался, что в твоей квартире были гости?»

— Я вчера как пришел домой, то сразу пошел отключать систему контроля, которую мне Лева, мой особист, презентовал, а там, на дисплее, три жучары высветились. Лева утром рано подъехал и нашел один в телефоне, другой на кухне в шторке, а третий под крышкой стола в гостиной. Лева поставил на всякий случай подавитель на жучки через водопроводный кран в ванной. Короче, как я только включаю воду в ванной, то дежурный на их прослушивании будет слышать только журчание воды, а ты можешь включать телевизор, говорить что хочешь. Одно только неудобство, если будет звонок по телефону, то прежде чем говорить, надо закрыть кран в ванной, и тогда все прослушивается или не брать трубку. Ночь я провел не ахти как, вытащил дарёный «Макаров» и с ним теперь не расстаюсь. Лева перехватил от меня Серегу и обшмонал машину, слава Богу, чисто, не успели воткнуть. Жучки в квартире оставили для дезинформации.

— Быстро они работают! — сказал молчавший Егор.

— Да, Егор, быстро. Все у них есть: и дорогие иномарки, и коттеджи, и японские жучки, а у твоего Бати «шоха» да старая халупа в деревне, а квартира во Владимире так это уже сестренки твоей, считай, квартира. Ты, Егор, извини, что мы тебя в это дерьмо впутываем, но нас пока очень мало. Кстати, о дерьме. Фомич на встречу пришел бомжем. Я стою, жду Зоба у газетного киоска, как договорились, вдруг, откуда ни возьмись, ко мне подваливает какой-то бомжара вонючий и говорит требовательно и грубо:

— Садись в свою машину и через десять минут у кафе «Улыбка» тормозни, Зоб запрыгнет, — и сразу бомж исчез среди прохожих. Клянусь, я голос Зоба знаю отлично, но это был не его голос. Только мы с Серегой подрулили к кафе, как задняя дверца открылась, и на заднем сидении оказался Зоб в виде мужика в черной шапке норковой, в хорошем пальто, в темных очках и с запахом отличного парфюма. Снимает шапку, очки и хохочет, ржет, как конь. А я уж за ствол начал хвататься. Отъехали по его приказу в проулок, поговорили, порешали вопросы, и я ему как про квартиру с жучками сказал, так он посоветовал срочно оперов вызывать и устраивать засаду. И еще он сказал очень неприятную новость, полученную из его источников, когда заговорили о Князе, что Князь имеет при себе очень крутого киллера, вроде из наших бывших вояк, Зоб пока только догадывается, кто это, но не очень уверен. Вот такие расписные пироги выплывают, — закончил свой рассказ генерал Цветков.

— Обкладывают нас по полной бандитской науке, — сказал удрученный Шмелев, а времени прошло-то всего ничего.

— Но главного я еще не сказал. Ушел Зоб, а я так и не успел у него спросить, как превратить запах бомжа в запах розы и ландыша, — смеялся Цветков, и будто бы о киллере и слов никаких не было.

— Не смешно, Владимир Иванович, — сказал Сергей, — так и будем теперь бегать от хвостов, или мы их заставим нас уважать?

— Заставим, Серега! Заставим! Хвосты начнем отрубать, пожалуй, сегодня.

Автосервисный центр «Суэцки».

В семь часов утра Егор подъехал на своей «шестерке» к назначенному месту.

Он взглянул на себя в зеркало — грим за ночь не испортился. И все-таки было не очень привычно смотреть на другого человека и ощущать на лице несвободные участки своего тела. Не успел он заглушить двигатель, как к машине стал подходить мужчина лет сорока пяти, он был в кожаной коричневой куртке с меховым воротником и кепочке-«лужковке». Егор не сразу, но узнал Фомича, который открыл дверцу машины и, быстро сев на переднее сидение, сказал:

— Вон там, в конце соседнего дома гаражи-ракушки. Давай к ним пришвартовывайся, я там присмотрел место, где сменим номера и обсудим наши дальнейшие действия. Я теперь твой родной дядя по отцу, зовут меня Алексей, фамилия, как у тебя, Курин. Я работал на севере, откуда недавно приехал, как только тебя выпустили с зоны, а ты уже немного успел поработать у частника в гараже по ремонту автомобилей. Остальное по дороге.

Зоб вручил Егору его новый паспорт, права, новое свидетельство о регистрации ТС, талон техосмотра и новые номера на машину. Егор и Зоб после смены номеров вырулили на Алтуфьевское шоссе и покатили к МКАДу, а там к Щелковскому шоссе.

Центр по ремонту и сервису автомобилей марки «Сузуки» находился километров в семи от кольцевой дороги.

Егор и Зоб вошли в холл через центральный вход, и подошли к стойке, где сидели две симпатичные молодые девушки. Зоб попросил одну из них связаться с директором и попросить для него и его племянника аудиенции по личному вопросу. Взяв у пришедших паспорта, девушка сразу связалась по телефону с директором, назвав его Ваганом Андреевичем, а потом сразу спросила:

— А по какому вы к директору вопросу?

— По кадровому, но нам нужен директор, мы в кадры сами не пойдем. Они все равно ничего без директора не решат, так и скажите Вагану Андреевичу, — сказал уверенным тоном Зоб.

Девушка передала их просьбу директору, потом сказала:

— Присядьте, пожалуйста, в фойе на кресла, Ваган Андреевич пока занят и просил подождать минут десять, за вами придут.

Когда Егор и Зоб присели в кресла, то Фомич тихонько сказал:

— Сейчас нас будут сканировать и изучать, но за десять минут они не успеют, а вот минут через двадцать пять нас пригласят к шефу, то есть Вагану Андреевичу. Ты, Гоша, больше молчи, а будешь отвечать, то не стесняйся своего жаргона. — Фомич слегка улыбнулся и подмигнул своему вновь испеченному племяннику.

Дядя оказался прав, через двадцать две минуты к ним подошел мужчина высокого роста, крепкого телосложения, с хорошей выправкой то ли военного, то ли спортивного человека, несмотря на то, что по лицу ему было лет за пятьдесят. Он предложил им, без всякого приветствия, пройти за ним к директору.

Сопровождающий, оставив их в приемной, вошел в кабинет директора и через несколько минут пригласил их войти.

Кабинет директора был небольшим помещением, где-то пятнадцать-восемнадцать квадратных метров. Слева два больших окна, с бежевыми длинными шторами, от двери слева стоял полированный под орех платяной шкаф, справа вдоль стены сервант с книгами, музыкальным центром и буфетом, по центру стол для гостей, и к нему в торце примыкал стол директора, сзади которого на стенке висел портрет президента Ельцина. За столом, на котором размещались четыре телефона, черный письменный прибор и две стопки бумаг, сидел явно армянской внешности человек в дорогом черном костюме, светло-голубой рубашке и темно синем галстуке. На вид директору было лет пятьдесят, густые седые брови нависали над его большими карими глазами, а его нос и толстые губы делали его улыбку доброй и располагающей.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал директор, — и объясните цель вашего визита.

Что характерно: несмотря на то, что директор был армянин, он говорил без всякого акцента на русском языке.

— Я и мой племянник Георгий хотели бы найти у вас работу и как можно быстрей. Я пять лет проработал на севере, имею кое-какие сбережения, но их не хватает, чтобы через ваш центр приобрести себе автомобиль «Сузуки Гранд Витара». Я хочу работать у вас вместе с моим племянником, за которого я могу поручиться. Дело в том, что Гоша, я говорю вам честно и откровенно, недавно только пришел с зоны, и сами понимаете, что его нигде на нормальную работу не возьмут, — сказал Фомич.

— А почему именно к нам, ведь много сейчас в Москве и области других центров? — спросил Ваган Андреевич.

— Я хочу именно «Сузуки», так как знаю этот автомобиль, не понаслышке. Рекламу о вашем центре нечаянно увидел на вокзале, а еще мужики, во дворе, судачили о вашем хорошем обслуживании и даже говорили, что работники ваши хорошо зарабатывают.

— Они что, работают у нас? — спросил ненавязчиво директор.

— Вроде нет, но, видимо, при обслуживании контактировали с вашим персоналом, и кое-что узнали о зарплате, а так, как узнаешь?

— Получают хорошо те, кто хорошо работает, а не болтает, тот кто филонит и брак гонит, то того мы сами гоним, — сказал, добродушно улыбаясь, Ваган Андреевич и сразу задал новый вопрос, обращаясь теперь к Егору:

— Вы, молодой человек, за какие грехи попали, если, конечно, не секрет, за решетку?

— Да нет никакого секрета. Выпили немного с пацанами, а потом, на спор, я сказал, что открою и угоню любую машину с любой сигнализацией. Потом еще накатили, и я вскрыл, на их выбор, одну тачку с соседнего двора и отогнал ее в другой, там бросил. В бардачке, по своей глупости, конфисковал у гражданина Кована газовый пистолет и фотоаппарат. Братаны проставились, снова выпили, а потом нас повязали менты уже в гараже соседа. Впаяли три года, и парился я на нарах от звонка и до звонка по своей глупости. Вся жизнь пошла кувырком. Дайте нам работу, не пожалеете, верой и правдой будем служить и пахать. Да, судим, но с кем не бывает, — закончил свой ответ на вопрос директора Гоша Курин, наклонив голову и сделав очень опечаленный вид.

— Вы, господин директор поищите нам работу, ну пока хоть какую. Мы по первости готовы полы мыть, лишь бы потом к технике допустили. У нас в родстве все ремонтникти, слесаря да водилы, — сказал Гошин дядя.

Ваган Андреевич после того, как внимательно выслушал Куриных, стал разыгрывать свой отработанный спектакль. Нажав на кнопку селектора, он начал разговор с кадровиком.

— Слушай, Володя, что у нас по вакансиям?

— Я же вам прошлый раз докладывал, штат заполнен.

— Ты, Володя, мне не напоминай, я этого не люблю. Я тебе говорю не про вообще, а по новому плану, по-нашему расширенному. Посылаю к тебе два человека, ты их прими, послушай и все-таки попробуй что-то для них найти.

— Нет, Ваган Андреевич, нет вакансий. — Теперь уже тверже и уверенно сказал кадровик.

Фомич, услышав категоричное «нет», начал напрягаться. Как же ему не хотелось начинать здесь вариант «Б», а это нелегальное проникновение на территорию и под видом рабочего все высмотреть, и это очень рискованный вариант. Дело в том, что наверняка руководство сервиса догадывается о возможности утечки информации по их криминальным делам, а значит надо ждать гостей. Бдительность удвоят, все подчистят, запрячут, охрану увеличат. Правда, похищенные машины просто не спрячешь, их надо убирать, и они будут спешить. Ой, как мало у нас времени, — рассуждал подполковник Зоб.

Директор же продолжал свою игру. Он понимал, что для расширения базы ему необходимы новые хорошие специалисты, кроме того, необходима перестановка лиц в подвале, где идет работа по подготовке краденых машин. Ему начальник службы безопасности, который тоже присутствовал при этой «комедии» у него в кабинете, недавно доложил о ненадежности двух рабочих по покраске машин, их надо убирать, знают много. А эти два родственничка тоже не внушают доверия и их надо проверять. Младший чалился на зоне, и это неплохо. Но они могут быть и из засланных казачков. Хоть и говорит Давид, что у Князя все схвачено, и если кто из ментов полезет, то он будет знать. Однако береженого — Бог бережет!

— Давай, Володя, прими ребят, посмотри документы, и пусть начальник второго отдела с ними потолкует. Если он даст добро, то возьмем их пока помощниками в цех по переборке движков. А там видно будет, — отдал указания кадровику директор.

— Пусть завтра подойдут с утра, — ответил кадровик.

— Володя, не зли меня. Сегодня принять, а завтра, если даст добро начальник второго отдела, их сразу в цех двигателей и не груби мне, а то премии лишу.

— Ясно, Ваган Андреевич, пусть приходят.

— Вот так-то лучше, — сказал директор и отключил селекторную связь.

— Очень мы Вам признательны, господин директор, мы вас не подведем, — сказал, вставая, Фомич.

Следом за ним поднялся и Егор.

В приемной высокий мужчина, который их привел в кабинет директора и он же присутствовал при беседе, передал двух родственников молодому парню, тоже высокого роста, но с быстро бегающими глазами, который кошачей походкой повел их в отдел кадров.

Самое трудное оказалось еще впереди. Начальник второго отдела подвел родственников к автомобилю и стал задавать технические вопросы по устройству и обслуживанию.

Такую тачку так близко Егор видел впервые.

На заданные вопросы полностью отвечал Фомич. Егор стоял и в душе удивлялся, как он на равных ведет беседу с маленьким, лысым, лет пятидесяти мужичком, который, по всему видно, машину знает от и до. Лысый довольно, при его ответах, покачивал головой. Когда же он попытался переключиться на Егора, то Зоб остановил его и сказал:

— Давайте не будем зря отнимать у Вас время и терпение, так как Гоша, мой племянник, хорошо знает отечественные автомобили. А с иномарками я помогу ему разобраться в считанные дни, — сказал, как отрезал, Фомич.

Лысый проверяющий-экзаменатор внимательно посмотрел на Егора, а потом, почесав правой рукой свой затылок, сказал:

— Ладно, поверим. Если Вы так уверенно ручаетесь за своего племянника, то тогда завтра в восемь тридцать прибудете в цех двигателей. Пропуска на вас будут лежать на проходной у охранника. Пока без фотографий, по паспорту.

Когда Алексей Курин и его племянник укатили на своей «шестерке», то начальник службы безопасности, бывший сотрудник МВД, полковник в отставке, Знахаркин Сергей Анисимович, который внимательно проследил их поведение при уходе с территории центра, снова зашел в кабинет директора и стал докладывать:

— Лысый профессор сказал, что технику эти двое знают хорошо. Кадровик все отсканировал, паспорта не липовые, фотограф все отснял. Сейчас я начну их простукивать через своих ребят.

— И когда доложишь? — спросил Ваган Андреевич.

— Думаю, к семнадцати часам сегодня, в крайнем случае, завтра, я вам доложу.

— Хорошо, с этими понятно, а вот что с малярами будем делать?

— Маляры живут в Балашихе. Приезжают на одной машине, завтра у них выходной, покраску последней партии они закончили. У нас на них есть целый день и ночь, — уверенно доложил Знахаркин.

— Сережа, прошу тебя, возьми под личный контроль, а то чтобы так не получилось, когда пропал Рашид. Мент тот, следопыт — сыщик чуть было не заскочил в подвал, он явно докопался до истины. Где-то мы его недооценили.

— Да, трудновато было его урезонить. Но обошлось без жестких действий, Вы финансировали, и все уладилось. Продумаем, не беспокойтесь, это мои проблемы.

Глава 22

Засада. Петелин. Муса.

Цветков и Сергей, в десятом часу вечера, выехали от Артема к дому генерала.

На душе у Владимира Ивановича было неспокойно. Марков и Ворсенко молчали, значит пока все нормально. У дома засады видимо нет, а то бы предупредили. Генерал набрал номер телефона Маркова. Гудки проходили, но капитан не отзывался.

Цветков проверил свой ПМ, закурил сигарету и сказал:

— Серега, кажется, что-то случилось, ребята не выходят на связь. Как договаривались, при выезде с Алтуфьева, я должен был позвонить.

— Правильно, Вы позвонили, и они поняли, что мы выехали. Владимир Иванович, Вы хоть знаете, что и сотовые телефоны тоже могут прослушиваться?

— Как?

— Просто, усекают номер, то есть пеленгуют и слушают.

— Тогда скажи мне, Серега, на кой хрен нам нужна такая связь? — возмутился Цветков.

— Вообще-то она называется мобильной связью, все идет через спутник и космическое пространство. Это не ЗАС вам, а значит, все может быть.

— Плохо, Сережа. Мы так не победим, если у нас не будет своей и устойчивой связи. Они молчат, а я думай, где они?

— Молчат, нас ждут. Вам сейчас ответят, их запеленгуют и вычислят, что они в Вашей квартире.

— Так, а если нашу засаду накрыли, то следующими будем и мы, нас будут встречать другие хлопцы, со стволами.

— Не драматизируйте, Владимир Иванович, им нужны вы, а не Марков с Ворсенко, и если мужики поведут себя тихо в квартире, то через прослушку наши недруги будут думать, что в хате пусто. А так как в телефоне отключен звук, то по свету на телефоне при звонке Марков видел ваш номер. Стоп, а я ему СМС отправлю, ну письмо напишу.

Сергей притормозил у обочины дороги, взял у Цветкова телефон и набрал: «Мы выехали».

Не успели проехать и 200 метров, как на телефоне Цветкова высветился ответ: «Хорошо»

Иваныч немного успокоился, однако ощущение оружия в кармане напрягало его и заставляло продумывать варианты встречи с киллером.

Сергей подрулил к площадке напротив подъезда Цветкова и припарковался задом между двумя «Жигулями».

— Пойдемте, Владимир Иванович, вроде все тихо.

Не встретив ни одного человека в подъезде, они на лифте поднялись на свой этаж.

Цветков открыл дверь и, включив свет, сразу увидел справа от двери капитана Маркова с пистолетом в руке, который жестом предупредил о полном молчании.

Однако Цветков специально громко сказал:

— Ну, ладно, Сережа! Завтра в восемь ноль-ноль у меня. Приедешь домой — отзвонись сразу.

На кухне Цветков увидел Ворсенко, молча кивнул ему головой и, подойдя в гостиной к телевизору, включил его почти на всю громкость. Подошел Марков, и они пошли в ванную, где, включив воду, стали говорить.

— Чует мое сердце, не зря мы сегодня подсуропились, а вот за Сергея я не продумал, есть опасения, могут и его попытаться убрать как свидетеля, — сказал Марков.

— Мы хорошо следили за дорогой и ничего не заметили, с самого Алтуфьево.

— А вот мы с напарником вычислили машину, которая более двух часов уже торчит на вашей площадке справа, дядя наблюдатель греется в ней, не выключая двигатель. Значит, этот дядя уверен, что в доме кроме вас никого нет, приехал заранее и ведет за входом и за квартирой наблюдение. Плюс, я уверен, ведется полная прослушка, через жучки, вашей квартиры. Также я думаю, даже уверен, что скоро вам позвонят по телефону. Будут звонить в дверной звонок, к двери сразу не подходите, вроде заснули или находитесь в ванной, тогда они начнут открывать двери своими отмычками. Дверь на засов не закрывать. Мы сами их с Гришей встретим, а вы со своим оружием на прикрытии. Для отправки клиентов я тут у товарища «Рафик» одолжил, она уже на соседней площадке у вашего дома, у крайнего подъезда. Все, не выключаем воду и ждем гостей. И не успели Марков и Цветков выйти из ванной, как зазвонил телефон. Цветков, повременив немного, снял трубку.

— Простите, а Игоря можно к телефону? — сказал грубый мужской голос.

— Нет здесь таких, — спокойно ответил генерал.

— Извините, я неправильно набрал номер.

— Ничего, бывает, — успокоил звонящего Цветков и положил трубку в гнездо телефона.

По предварительному инструктажу и поступившей команде Маркова все заняли свои места. Минут через пять, на два продолжительных звонка пришельцев за дверью, все в квартире продолжали хранить спокойствие и молчание. Чуть позже за дверью послышались шорохи и легкие металлические прикосновения в замочных скважинах двери. Предусмотрительно свет в коридоре был выключен.

Послышался негромкий скрип дверных петель первой металлической двери, и потом с открытием второй — внутренней двери — в коридор квартиры на несколько секунд ворвался подъездный неоновый свет, с которым в квартиру первым вошел невысокого роста мужчина, в правой руке держа наготове пистолет с глушителем. Пригибаясь, он тихо пошел вперед. За ним, прикрывая за собой двери, тоже с пистолетом в руке, вошел здоровенный, как плотяной шкаф, мужчина и также тихо пошел вперед за первым.

Марков рисковать не стал, он тихо вышел из своего укрытия из-за шкафа позади «Верзилы» и, выстрелив из своего ПМа с глушителем в ногу первому, и броском под ноги, сзади, опрокинул второго с ног на живот. Первый убийца, по кличке «Кореец», ойкнул и застонал, при этом, падая от удара Григория, выронил пистолет и стал, цепляясь за стенку и угол проема, опускаться тихо на колени. Цветков после падения второго сразу рванулся на помощь к Маркову. В этот момент верзила успел все-таки нажать на курок своего пистолета, целясь в фигуру генерала, но пуля прошла левее и влетела в сервант, разбив вдребезги стекло и часть стоявшей в нем посуды. В этот момент Марков дотягивается рукояткой своего пистолета до головы верзилы, и все становится в квартире тихо. Верзила, по своей бандитской кличке «Громила», спокойно лежал на животе, но продолжал сжимать рукоятку своего пистолета с глушителем. Марков с помощью Цветкова забрал пистолет и, закрутив руки Громиле, надел на их запястья наручники. Ворсенко проделал то же самое и с раненным Корейцем, у которого из раны левой ноги сильно текла кровь.

Ворсенко понимая, что пришелец им нужен живым и в относительно нормальном состоянии, достав свой экстренный нож из ножен, прикрепленных к правой ноге, разрезал его левую брючину, перетянул жгутом ногу выше колена и быстро наложил тампон-повязку из специального пакета, приготовленную заранее.

Генерал закрыл двери на замки и засов, а потом быстро убрал с пола разлетевшееся стекло и посуду.

Сначала пришел в себя первый пришелец. Кореец увидел перед собой и дуло пистолета, и двух мужиков в черных масках, а также почувствовал сильную боль в левой ноге.

— Ну как, больно? — спросил Григорий Ворсенко.

— Больно..! — кривясь, ответил раненный пленник и тут же задал вопрос: — А вы кто? Как… вы… тут оказались?

— Ты, говнюк, буреешь сразу, не успев оклематься, базарить пытается? Вопросы теперь буду задавать я, а ты, мразь, постарайся отвечать, и отвечать быстро и честно, иначе такую же дырку, как в ноге, я сделаю в твоей пакостной башке, — приставляя и вкручивая ствол с глушителем в лоб пленника, очень зло сказал капитан Марков. — Кто вас послал?

Пленник был похож либо на китайца, либо на корейца. Он еще больше сузил свои узкие глаза и простонал.

— Я не знаю.

— Перестань с ним возиться, расколем второго, а этого надо кончать, и маски снимем, а то в них жарковато стало, — сказал Ворсенко.

Марков приставил пистолет к затылку пленника и снова задал вопрос:

— Кто вас послал?.. Будешь говорить? Скажешь правду — не убью, и будешь жить. Не скажешь — извини. Мы лечить тебя не собираемся.

Кореец сильно застонал, но ничего не сказал. Тогда Марков с Ворсенко приподняли его за руки и оттащили из прохода в кухню под присмотр Владимира Ивановича, перед этим изъяв у него второй пистолет за поясом и складной кнопочный нож. После этого они поспешили ко второму пришельцу, продолжавшему еще лежать на животе в коридоре. Громилу привели в чувство быстро, да он уже бы и сам очухался, но нашатырь сделал свое дело побыстрей. Его усадили к стенке в коридоре, он еще попытался поднятья, но скованные руки и два ствола в руках двух мужчин в масках урезонили сразу его пыл сопротивляться.

— Ну, вот и очухался «горилла»! Давай рассказывай, кто, зачем и от кого к генералу пожаловали? А то мы пускаем тебя в расход, как и твоего узкоглазого напарника, — сказал Ворсенко.

Верзила с грустью посмотрел по сторонам и, не наблюдая больше ни кого рядом, спросил:

— А какие у меня есть гарантии остаться в живых?

— Мы тебя пишем на диктофон, проверяем, по возможности, быстро твою информацию, выводим аккуратно во двор, сажаем, в приготовленную машину, и после этого ты попадешь в руки правосудия, а там, мы, может быть, за твое хорошее поведение постараемся, первое время, тебя укрыть от твоих хозяев. Когда с ними разберемся по полной, то и тебе поможем, как сможем. Но ты будешь ждать в укромном месте без всяких на тебя наездов, пока мы всю вашу банду добьем до последнего урода, чтобы и милиция не знала, кто вас, сволочей, крошит, как капусту.

Вы ведь воевать-то толком не умеете. Только начали против нас войну, как сразу и влипли. А мы умеем: и в Афгане, и в Чечне шиш нас сломили, но ваше бандитское, воровское отродье не мы, так наши друзья добьют. У тебя пока есть шанс остаться жить и потом благодарить Бога, что дал тебе разума правильно принять решение, — закончил свой монолог Марков.

После таких слов, как понял Громила, от вояк не уйти, эти достанут точно, но и могут отпустить, у них совсем другие понятия о человеческой жизни, чем у тех, кто убивает ради наживы ни в чем неповинных людей и считает это в порядке вещей.

— Хорошо, у меня другого выхода нет, я все скажу, — решился, наконец-то, Громила.

— Но имей в виду, если ты хоть где-нибудь, попытаешься подставить и врать, то я тебя сразу убью, — твердо, и уже окончательно, сказал Марков.

— Я буду говорить правду. Мы с Корейцем пришли, чтобы убить генерала. Послал нас сам бригадир.

— Как его зовут?

— Давид.

— Хорошо, продолжай дальше, а я пойду пока, чтобы нам не терять время, кончу того вашего подручного наблюдателя в машине. И Марков, оставив Ворсенко с расколовшимся бандитом, вышел за дверь.

Он сразу снял запотевшую маску с лица, спустился на лифте вниз и, подойдя к дверце машины наблюдателя, рывком распахнул ее. Его ожидания оправдались, бандиты привыкают к безнаказанности и хамству, при этом теряя бдительность. «Подумаешь, какой-то там генерал, а их трое со стволами. Чего им бояться, закрываться, кто осмелится мешать, им жить?»

В машине было тепло, и наблюдатель, уснув, не видел, как к его двери подошел Марков. Сидящий за рулем человек кавказской внешности не успел среагировать и достать свое оружие, но тут же получил удар в шею. Эдуард умел делать это хорошо. Бандит обмяк, но опытный оперативник знал, как порой быстро приходят в себя некоторые личности, это зависит от организма. Марков достал свой второй комплект наручников и, пристегнув «клиента» к дверце, забрав ключи, оружие и документы, пошел к рафику. Машину эту ему помог достать все тот же его друг Игорь Бутов. Водителя и оперативника Марков тоже знал не понаслышке.

— Ребята, вот вам ключи от машины и браслета, примите наблюдателя, укол ему на часа два, не больше, пусть поспит, а машину его отгоните к соседнему дому ко второму подъезду.

Отдав указания, Марков быстро вернулся в квартиру к генералу, где в это время Григорий продолжал задавать вопросы бандиту и записывать весь разговор на диктофон.

После исчерпывающей информации Громила доложил своему «бригадиру», то есть Давиду, что «Клиент приказал готовить договор». Это означало, по договоренности, что генерал мертв. Давид разрешил Громиле и Корейцу отдыхать сутки, а завтра, отдохнув, быть на связи и в двадцать часов созвониться, не пропадать и не употреблять лишнего. Закончив доклад, под контролем Ворсенко и Маркова пленник отдал телефон Григорию. Когда шел доклад, воду пришлось закрыть, иначе бы те, кто был на прослушке, ничего не услышали и не узнали, что генерал убит. Владимир Иванович, оставаясь, все это время с Корейцем, так и не смог ничего у него узнать нового. Кореец корчился от боли в ноге и, видимо, никак не мог смириться с тем, что тот, которого он должен был убить без особых проблем, был жив и здоров, да еще так уверенно смотрел ему в глаза.

— Все равно они меня замочат, — думал про себя Кореец, но чем дольше он находился рядом с этим человеком, тем больше понимал, что этого скорей всего они делать не хотят. Генерал же не отщепенец какой, а генерал.

Ворсенко, прокрутив пленку на начало признания Громилы, зашел на кухню и, подойдя к Корейцу, спросил:

— Ну что, ты еще не решил, как тебя будут лечить? Или мы тебя замочим, без всяких сожалений, ведь ты, урод, в сравнении с генералом просто ноль. Кончим тебя одного. Так как твой напарник оказался, поумней и заслужил себе жизнь — чистосердечным признанием, то ты умрешь из-за своих гребаных шефов, как последняя скотина, — Григорий включил динамик диктофона.

Кореец, услышав голос своего дружка, застонал вновь от боли в простреленной голени, но больше всего, видимо, от досады.

— И что теперь вам надо от меня, если Громила вам все уже рассказал? — сказал Кореец.

— Надо все, что ты знаешь о Князе, — спросил Марков.

— Я о нем слышал, но ничего не знаю, но думаю, что за нашу неудачу он не пощадит ни нас, ни вас тем более. У него, говорят, о. лень, длинные руки!

— Но это ты зря..! Мы его уже вычислили и скоро достанем. Скажи, боец, как твоя фамилия? — спросил Ворсенко.

— Так и зовут, как видят — Кореец.

— Ладно, а какую бы вы имели задачу после выполнения расстрела в квартире генерала? — настаивал с вопросами Григорий.

— Уехали бы после доклада Давиду по домам.

— А что ты все-таки можешь сказать нам про Петелина и Укола? Где они сейчас?

Кореец снова застонал, глядя на Ворсенко, он явно начал расслабляться и искать какой-то выход.

— Честно? Я не знаю точно, где они сейчас могут быть, но если вы задаете такой вопрос, значит, Громила вам на него не отвечал, а он что-то перетирал с водилой, что вас пас или еще пасет, и если Громила еще жив, то он вам скажет, где они. Поверьте мне, я не вникал в их разговор, но то, что Тугой и Укол там фигурировали, это точно.

— Да, чуть поторопились. Наблюдателя я уже вырубил, и ему часика на два сделали укольчик, и он отдыхает, — сказал с досадой в голосе Эдуард.

Кореец, застонав, попытался приподняться на правой ноге и сказал:

— Мужики! Прошу вас, сделайте мне обезболивающий укол, заплачу любые бабки. Полечите ногу, кровь хлыщет, и в глазах все плывет. Будет мне полегче — все скажу, что знаю. Обещаю!

Капитан Марков, молча, достал полевой шприц с пирамидоном и уколол Корейца, в левую ногу.

Кореец, как только почувствовал себя лучше сразу начал отвечать на все вопросы снова все записывающему на диктофон старлею Ворсенко. В основном Кореец мало чего сказал нового, но было теперь понятно, что бригадир — это Давид, что Громила знает, где Петелин и Укол, что все это держит всесильный Князь, что расслабляться нельзя, времени в обрез, жалеть за ошибки невозможно, и натиск, генеральский натиск сможет привести их к победе и, конечно, Господь Бог, все в его руках.

У Громилы удалось узнать только то, что водитель, который с ним говорил про Петелина и Укола, должен куда-то ехать, и злился на бригадира. Марков сбегал вниз к «Рафику», но ребята растормошить наблюдателя не смогли, он крепко спал, и вводить ему дозу адреналина опасно, никто не знает его сердце и чем это может закончиться. Надо ждать минимум полтора часа.

Непросто было вывести из квартиры подстреленного Корейца, Громилу и усадить их в «Рафик», однако удача сопутствовала и дальше тем, кто добивался хоть какой-то справедливости и желания поймать или уничтожить распоясавшихся бандитов и убийц. Загруженный «Рафик» отъехал к другому подъезду у соседнего дома.

Ворсенко после прогрева машины «Мерседес-200», которую взял Марков у майора — Игоря Бутова, подогнал к «Рафику», и они, быстро вытащив спящего наблюдателя, уложили его на заднее сидение «Мерседеса».

Владимир Иванович Цветков, вернувшись в квартиру, поснимал все жучки, вынув предварительно поочередно из каждого из них мини-батарейки, настроил всю свою домашнюю аппаратуру на непрошеных гостей, и теперь можно было спокойно связаться по сотовому с Марковым, который теперь с нетерпением ждал, когда проснется кавказец, с которым он сильно перестраховался. Все хочется сделать самому до конца, не оставляя под присмотр другим, как это получилось с Гариным и Шульцем. Эдуард уже созвонился с Сергеем и срочно вызвал его к генералу. Наблюдая за подъездом, Марков и Ворсенко постоянно смотрели на часы.

Сложно определить, с какой же скоростью ехал на некоторых участках Сергей, но прибыл он быстро, так как его дом находился всего километрах в пяти, и, убедившись, что его не ведут, забрал генерала к себе домой. Следом за ними к своему заранее приготовленному месту укатил и «Рафик».

Прошел час, и Марков снова поднес ватку, смоченную нашатырным спиртом, к носу кавказца. Наблюдатель, человек явно с Кавказа, стал мотать головой и приходить в сознание. А после следующего подноса ватки он начал сильно мотать головой и ругаться на своем родном языке вперемежку с некоторыми матерными русскими словами.

— Ты кто по национальности? — спросил у него Марков.

— А ты кто такой, чтобы мне такие вопросы задавать? Если хочешь говорить, то помоги подняться, — зло произнес, с явным акцентом, кавказец.

Марков помог кавказцу сесть и сразу начал отвечать на его встречный вопрос.

— Я такой же убийца, как и ты, но только дорожки у нас разные, и если ты не будешь вести себя достойно и правильно в этой ситуации, то я в тебя стрелять не буду, чтобы машину кровью не уделать. Я просто зажму твою голову, сломаю тебе шею и по дороге выброшу тебя в мусорный ящик. Ты понял меня?

— Понял! — сразу ответил кавказец. — И что вы от меня хотите?

— Во-первых, ответь на первый мой вопрос, а потом я задам тебе второй и третий.

— Я чистый ингуш!

— И как же тебя называть? Так же, как в водительских правах?

— Мусой! Фамилия, тоже родная, я ее, не смотря ни на что, никогда не меняю, — с гордостью, сказал кавказец и начал проверять прочность наручников, заметно ерзая руками.

— Смелый ты, хлопец, как я погляжу, но я могу отвести тебя в квартиру, которую ты пас, чтобы ты посмотрел на своих заваленных дружков. Вы обнаглели. Так нагло вваливаться в квартиру боевого генерала, афганца, офицера Генерального штаба, который и сейчас из Чечни, не по своей воле, не вылазит, это полный нагляк. Да что ты в этом понимаешь? Мразь, беспредельщики, решили с нами потягаться? Не выйдет. Ну, что, пойдешь смотреть на своих братанов?

— Чё я пойду? Я их не знаю, у каждого своя работа, — сказал Муса.

— Зато я знаю, что послал их Давид, а тебя для подмоги рекомендовал Князь, который тебя в случае обнаружения завтра уберет своим киллером, но, видимо, тебе повезло, ты не успеешь умереть от руки киллера, от рук и приказов своих гребанных шефов, а умрешь в этой машине. Правда, пока еще имея шанс на жизнь. Говори, куда ты должен был ехать после убийства генерала?

— А никуда! — возмущенно произнес Муса.

— Хочешь, я дам тебе возможность съездить туда, куда ты хотел, но ты лично убьешь Петелина и Укола, а потом мы тебе дадим свободу?

Это был своего рода трюк на проверку интуиции и догадки Маркова. И они сработали точно.

— Но коль вы знаете, куда я еду, то на кой хрен спрашиваете. Кончай гнать пургу, а то я обижусь, — сказал Муса.

— Пожалуйста, обижайся. У тебя, Муса, всего два выбора: или ты наказываешь тех, кто убил нашего боевого товарища майора Гарина и тяжело ранил полковника запаса, на котором своих ран войны хватает, и мы тебя не видели, или ты подписываешь себе другой приказ — смертный. Как там у вас, Аллах — Акбар!

— Да, я их привозил туда, куда должен ехать к четырем часам, а задача у меня сегодня очень схожая, как ни странно, с вашими условиями. Может быть, мы и сыграем вничью? Я доложу Давиду, что клиенты приказали готовить договора, а кстати, где мой дорогой сотовый?

— Не переживай, — сказал Ворсенко, — он у нас.

— Я, конечно, этих мудаков уберу, но тут же схлопочу пулю от вас. А если отпустите, и я вернусь в контору, к Давиду, и как только он узнает, что я имел дело с афганцами, то схлопочу сразу от него. Давид не любит сложности и даже намеков на них.

— Мы не убьем, нам надо только по справедливости разобраться. Кончить не проблема, а вот шума и не хотелось бы. Ваши бригадиры и князья нам пока по барабану, — тут уже лукавил Марков, — Муса, думай скорей.

— Не гони коней, ветеран, я сам под Гератом в разведке мотался два года, а теперь я кто?

— Муса, так это же совсем другое дело, правда, теперь у нас проблема возникает.

У разведчика в руках будет оружие, и не повернешь ли ты его против нас? Давай по-братски, Муса, убираешь клиентов и испаряешься. Что тебя держит в Москве?

— А что я найду в Ингушетии или Чечне?

— Правда, непонятно, как ты решился убрать боевого генерала? — спросил Григорий.

— А я его и не шел мокрить, я только наблюдал и прикрывал с улицы. Этот шакал уговорил меня помочь, запутался я, пацаны, и, может быть, это шанс из этого болота вылезти. А вдруг с такими темпами вы и до крыши доберетесь. Поехали! Я согласен.

— Это другое дело, Муса, а козлов, то есть «крышу», ты мыслишь правильно, мы и завалим, и развалим ко всем хренам. Война только началась, и ты знаешь: если мы плюнули на себя и семьи, то всем бригадирам и князьям пипец полный придет. Нас уже много, — Марков крепко вошел в роль воина-интернационалиста и спросил: — Куда поедем?

— На Ногинск. С горьковской трассы свернем на Ельню, а там я покажу деревню и дом, — в голосе Мусы появилось что-то другое, не бравадное кавказское, а боевой настрой на правое дело.

Ворсенко завел движок «Мерседеса» и, плавно вырулив на дорогу, повел машину на восток, на трассу «Москва-Нижний Новгород».

Деревня. Петелин и Укол.

В это время Петелин лежал на скрипучей кровати с открытыми глазами и сквозь доносящийся храп нажравшегося водяры Ефима обдумывал, как он уберет Укола, а потом старика. Потом он дождется прибытия машины с продуктами и уберет чеченца Мусу, потом на его машине через Обухово, через Старую Купавну приедет к Косому, где заберет свою «девятку» и, имея на нее документы, будет прорываться на восток. Другого выхода и пути остаться в живых, это он понял вчера, у него нет. Нож, который он припрятал под подушкой, подвернулся ему в примыкающем к дому сарае, через который они ходили в туалет.

Убивать своего подельника Петелину было все-таки жалко, но, несмотря на то, что это подло, у Петелина осталось от прошлой жизни чувство воина за порядок и справедливость, служа в дивизии Дзержинского и в Чечне, он считал Укола все равно бандитом и убийцей невинных людей. Оправдывая этим свои задуманные действия он, также, не считал себя убийцей, так как в основном исполнял роль водителя и был на подхвате в их, уже развалившейся, четверке по угону автомобилей.

Сафар Умаров изредка постанывал и сопел во сне. Еще вечером было видно за ужином и после, как он что-то обдумывает, и вот эта его задумчивость насторожила и подтолкнула Петелина к активным действиям. Он нащупал рукоятку ножа и очень осторожно начал вставать со своей скрипучей кровати, которая, к его удаче даже не скрипнула, на удивление. Он шел к печке, у которой на широкой скамье спал Укол. Лучи лунного света, пробивающиеся через небольшое окно в комнате, давали возможность ориентироваться в помещении и видеть лежащий силуэт Укола. Подойдя вплотную к спящему Сафару, ближе к его голове, Петелин с силой нанес удар ножом в предполагаемую область груди своей жертвы. Ударив, он сразу стал искать левой рукой на дергавшейся голове рот. Укол не успел ни крикнуть, ни застонать, он только захрапел и, дернувшись несколько раз, затих, а потом и обмяк. Видимо, Петелин попал ему прямо в сердце и, вынимая нож, почувствовав теплую и липкую жидкость, развернулся и пошел в комнату, где продолжал храпеть Ефим. В комнатке окон не было, и он шел прямо на храп, в который и вонзил, с каким-то остервенением уже окровавленный другой жертвой нож.

Найдя на столе заранее подготовленный фонарик, Петелин взял со спинки стула полотенце и стал вытирать им окровавленные руки. Потом, осветив свои жертвы, убедился в их смерти. Да, Уколу он попал прямо в сердце, а Ефиму прямо в горло. На Ефима он положил его черный тулуп, а Укола накрыл своим одеялом.

Сняв со стены висевшую над кроватью Ефима двустволку, проверил наличие в патронниках патронов. Ружье было заряжено жаканами. Найдя в тумбочке патронташ, он, рассовав по карманам патроны, вытащенные из ячеек патронташа, вышел из комнатки Ефима и сел на свою кровать. Только теперь Петелин вспомнил, что в жизни своей никого и никогда не убивал ножом, убиенные по очереди стали всплывать перед глазами, ему стало дурно, затошнило, заболела голова. Бывший прапорщик, шатаясь, подошел к холодильнику и, взяв из него недопитую бутылку водки, быстро и большими глотками осушил ее. Немного посидев, вернулся на свою кровать, прихватив со стола ружье, стал обдумывать дальнейшие действия.

— Встретить чеченца выстрелом в упор — и дело с концом. А вдруг он придет не один, то придется стрелять всех, а если они вооружены, то шума будет очень много, и будет погоня, объявят перехват, тогда конец. Главное — успеть застрелиться, живым я не сдамся. Нет, надо как-то по-тихому убрать первого, как только он переступит порог, а потом через сарай, в калитку, обойти вдоль забора и подобраться к машине, а там дело техники. Если же они пойдут в дом, то надо дождаться, когда войдут все, и потом валить из всех стволов. В доме не так будет слышно выстрелы, забрать ключи, оружие и на отрыв.

Разложив свои дальнейшие планы по пунктам, Петелин почувствовал прилив сил и энергии, алкоголь сделал свое дело быстро, а впереди светил ему маяк свободы. Он почувствовал правоту своих действий и уверенность. Хотелось бы, чтоб, как всегда, курьер приехал к четырем часам, а в это время у людей самый крепкий сон. Петелин, положив на кровать, справа от себя, заряженное ружье, решил немного прилечь.

* * *

«Мерседес», шурша колесами по свежему снегу, подкатил к калитке указанного дома Мусой.

Марков до калитки нес пистолет Мусы сам, а как только они прошли не видимую из окна дома зону, то отдал его Мусе. Марков понимал, что если Муса захочет взбрыкнуть, то его жизни, еще совсем не старой жизни капитана, может прийти конец. И, как будто угадав его мысли, Муса, взяв оружие, тихо прошептал:

— Не бойся, братан, я шурави не трону.

— Хорошо, иди, — тихо сказал Марков. Он знал, что Ворсенко рядом, но ночь и ее тьма были не в их пользу. И даже усомнился в правильности выбранного решения.

Муса шел к крыльцу дома, а следом в пяти шагах за ним шел Марков. Как только Муса начал стучать в дверь и пытаться нащупать кнопку звонка, Марков метнулся к стене дома, держа пистолет в сторону Мусы. Этим он убрал себя с сектора обстрела из окон и двери дома.

Петелин, услыхав сквозь дрему стук в дверь, схватил лежащее рядом с ним ружье и метнулся к двери. Глянув на свои со светящимся циферблатом часы, понял, что проспал непрошеных гостей. Кто мог стучаться в дверь в час ночи, понять не мог? Он мысленно ругал себя за то, что выпил водки, которая расслабила его, и он не увидел, кто подошел к дому уже покойного Ефима.

Муса, не дождавшись ответа и реакции на его стук, толкнул дверь ногой, но она была заперта. Он постучал уже ногой в дверь и чуть позже услышал скрип открывающейся двери в комнату, а потом чей-то голос спросил:

— Кто там?

— Это я, Муса! От бригадира, продукты прими.

— А чего так рано?

— А чего ждать до четырех, давай открывай.

— Ты один?

— Один! Открывай быстрей, — сказал Муса и услышал, как с петли слетел крючок, о котором он знал еще по прошлому приезду. В коридоре было темно, и он, включив фонарь, увидел открытую дверь в комнату. Думая, что Тугой успел шмыгнуть назад, переступил порог.

Петелин, стоящий справа у входа, с силой опустил приклад ружья на голову Мусы. Муса качнулся назад и, даже не вскрикнув, упал на крыльцо спиной, вывалившись наполовину из проема входной двери.

Марков напрягся, но остался сидеть на корточках, в готовности увидеть того, кто выйдет из дома. Сколько их там? Сколько человек может «навалиться» на него и Ворсенко? Могут и закрыться в доме и будут отстреливаться, либо уходить тылами. Марков ждал. Выждал свою паузу и Петелин, потом взял фонарь и посветил на лежащего «курьера». Муса от неожиданного удара лежал на спине, а из-под запрокинутой и окровавленной головы растеклась огромная лужа, крови. Он был уже мертв, когда Петелин сделал, свой последний, шаг в жизни через труп кавказца на крыльцо, при этом посветив в сторону калитки. Марков не стал ждать лучшего момента и нажал на курок пистолета, который громко кашлянул, и Петелин завалился вперед головой на лежащего Мусу.

Наступила тишина. Ворсенко не видел, что произошло в дверях дома, но он понял, что стрелял Марков и стал пробираться поближе к нему. В это время Марков, перескочив через труп Петелина и Мусы, заскочил в сенцы. Метнулся резко вправо, включая при этом фонарик, увидел открытую дверь и кувырком влетел в горничную дома, в темноте ударившись головой о ножку стола. Никто не стрелял, не ловил, не кричал и не набрасывался на него. Только в дверях услышал голос Ворсенко:

— Эдик! Это я!

Не включая свет, они вместе обошли весь дом и поняли, что тут все мертвы, и даже хозяин. Петелин жестоко расправился со своим напарником и с тем, кто предоставил ему тепло и убежище. Сомнений не было и в том, что Петелин пытался бежать на машине Мусы. Марков, осматривая внутри дом, никак не мог понять, как же Петелин сделал шаг за порог, если он после таких убийств должен был ждать и наблюдать за подступами к дому. «Значит, мне повезло», — рассуждал Эдуард. Закончив осмотр, стерев тряпкой все, что могло их засвидетельствовать в избе, они быстро сели в машину.

Ворсенко завел двигатель «мерса» и, включив заднюю передачу, потихоньку, не включая свет, повел машину вдоль забора. Проехав забор, аккуратно въезжая в придорожные сугробы, развернул машину и, включая вторую передачу, они поехали обратно в сторону горьковской трассы, а дальше на Москву.

Глава 23

Давид. Жанна.

Фомич и Егор.

Давид откинул одеяло и, сев на край кровати, включил торшер. Рядом с ним, разбросав свои волосы и уткнувшись лицом в подушку, лежала молодая, красивая девица, которая совсем не желала подыматься в такую рань. Давид встал и пошел на кухню, где, открыв холодильник, достал бутылку импортного пива, откупорил ее и, сделав два глотка холодной и живительной влаги, поставил бутылку на стол. Он вдруг вспомнил, что сегодня ему предстоит встреча с Князем и, видимо, придется в виде полнейшей конспирации ехать за рулем самому, хотя если закрыть на все это глаза, то можно было бы вызвать Гуся, вчерашнего водилу, который не раз бывал у Князя во дворе, который ночью привез их с Альбиной из ресторана около часа ночи. Продолжение выпивки, вперемежку с сексом, продолжалось часов до трех. Вчера у Давида было хорошее настроение, он выполнил указание Князя по ликвидации генерала. Когда Громила доложил о выполнении задания, то Давид в это время сидел за столиком с очаровательной своей новой знакомой Альбиной и уточнять благополучное возвращение своих киллеров по хатам не стал, не до того ему было уединяться и оставлять такую «очаровашку» одну за столиком. Дело сделано, доклад прошел, осталось только узнать, как все прошло у Мусы. Рассуждая, Давид посмотрел на часы и понял, что надо будить и срочно отправлять Альбину. Он никогда не оставлял ни одной ночной гостьи в своей квартире без себя, то есть одну. Разбудить уснувшую после такой бурной ночи девушку было непросто. Сонная Альбина побродила по комнате, допила оставшееся вчерашнее шампанское и пошла, мыться в ванную. В это время Давид решил позвонить по мобильной связи Громиле, чтобы уточнить некоторые нюансы для доклада Князю, но на том конце только слышал:

— Аппарат абонента выключен или находится вне действия сети.

— Ну, тупорылые эти помощники, сказал же быть постоянно на связи — начинал, злится Давид.

Все остальные попытки были без результатов. У Корейца мо-билы не было, но Давид по памяти знал его домашний телефон и быстро набрал номер, однако трубку брать никто не торопился. Только на пятый гудок в трубке раздался женский голос:

— Аллё…

— Мне Корейца позови, — требовательно произнес Давид.

— Нет его еще со вчерашнего дня.

— А где он?

— А ты кто такой, чтоб тебе докладывать? Нет его!..

— Я тебя спокойно спрашиваю в последний раз, а то придут здоровенные мужики и тебе просто оторвут уши, тем более что дома нет Корейца.

— Ладно, пуганая я, сказала, что не знаю, значит, и не знаю. Я сама его потеряла, обещал вечером подъехать, у меня вчера день варенья был, он мне даже подарок купил и обязательно должен был быть, а может, ты чего знаешь и гонишь мне тут? — стала напирать подруга Корейца, так, как жены-то у него не было.

— Хватит подробностей, объявится — пусть срочно выйдет на бригадира. Поняла?

— Поняла! А если ты его раньше найдешь, то пусть срочно позвонит, а то мне ехать надо.

— Хорошо! — сказал Давид и, отключив телефон, начал нервно ходить по комнате, строя всякие версии молчания Громилы и пропажи Корейца. Вдобавок ко всему этому он вспомнил, что Муса должен был отзвониться до семи часов. — Муса приехал поздно и мог уснуть, а вот Громила не мог молчать, он не пьющий и всегда был на связи. Сегодня его телефон молчал. И чем больше Давид думал о своих подчиненных, тем больше на его душе становилось неуютно и неспокойно. Скоро надо выходить на Князя, но что говорить? Давид почувствовал, как у него от нервного напряжения задергалась правая бровь. И не случайно. На дисплее его телефона высветился телефон Князя.

— Все, теперь начнется… — подумал Давид и нажал на кнопку приема.

— Срочно разберись, где твои люди, и ты у меня к одиннадцати часам, — резко, без всякого приветствия, произнес Князь голосом, не предвещающим ничего хорошего. Связь оборвалась.

Да, это серьезно, так с ним Князь еще не говорил. Видимо, Князь владеет какой-то информацией. А если Громила и Кореец, после «стрельбы», засветились и сейчас находятся в ментовке, тогда ясно, откуда у Князя информация. Хуже, если их повязали эти долбаные Афганцы, и сдали. Однако он четко помнит доклад Громилы, что генерал убит. Наверно, уйти не смогли, а я, так и не сделал контрольный звонок хотя бы минут через десять, после их доклада. Случай? Да какой там случай! Конкретно говоря, задание выполнял не я, и я не должен им в головы осторожность вталкивать, одно хреново, что с Альбиной в ресторане сидел, за это Князь может не простить. Не один раз он повторял, что во время операций и даже за трое суток накануне никаких выпивок, никаких баб. Скажет, что не держал, как руководитель, руку на пульсе.

Из ванной вышла распаренная, раскрасневшаяся, стройная и красивая Альбина.

— Ну, что ты тянешь кота за яйца? — заорал на нее Давид.

Альбина остановилась и, увидев бешеные глаза Давида, метнулась в комнату, где спешно стала одеваться и собирать свои вещи. Минутой раньше она думала, что после такой бурной ночной любви Давид не осмелится так на нее смотреть и тем более выгонять ее из квартиры, а она останется у него до вечера, а быть может, и еще не на одну ночь. Главное — этот армянин ей очень понравился: красивый, богатый, холостой и такой обходительный, но сейчас перед ее глазами застыли глаза, совсем другие глаза Давида, и ей стало очень страшно. Альбине захотелось убежать из этого дома и никогда больше не увидеть этого взгляда с подергиванием правой щеки своего нового ухажера. И не прошло и пяти минут, как она оделась и, подойдя к Давиду, не смотря ему в глаза, сказала:

— Все, я ухожу, как меня найти — знаешь, доберусь сама, не провожай. Пока!

— Пока, — угрюмо буркнул Давид и, закрыв за девушкой дверь, снова начал расхаживать по комнате, размышляя:

— А ведь время доклада Мусы прошло давно.

Он снова набрал его номер сотового, который он подарил ему на день рождения, очень хороший, с новыми функциями и дорогой телефон, которые имели не многие богатые и крутые мужики. Больше такую связь имели бандиты, коммерсанты, директора, продюсеры, звезды эстрады и ТВ. Обычный люд довольствовался обычной, привычной связью, правда, уже не бросали в автоматы мелочь, а вставляли карты, и в некоторых автоматах, можно было видеть, сколько минут еще ты можешь говорить.

Телефон Мусы молчал. Давид не знал, что его подарок находился в кармане Григория Ворсенко.

Давида вдруг охватила такая ярость и злость, что задержись еще минут на пять Альбина, то ей могло бы за неправильно оброненное слово сильно влететь. Такой бешеный, каким порой бывает Давид, мог просто ее убить одним резким движением руки или ноги. Он снова вспомнил слова Князя: «Великих людей всегда губили две вещи, это водка и женщины». Проклиная себя за ресторан, Давид все больше приходил к мысли, что как-то надо бы начинать выходить из-под контроля Князя, иначе он его просто уберет. Правда, пока он еще не знал, что это его последние шаги в любимой квартире, последние свободные рассуждения. Он давно думал свалить из-под контроля Князя. Свалить одному не удастся, по-любому. Ваган тоже начал дергаться от нарастающих запросов Князя. Как обстоят дела в двух других бригадах, Давид не знал, так только, понаслышке или догадке. С бригадирами он встречался раза три всего и то мимоходом. Князь не устраивал никаких разборок и публичных нравоучений, он просто убирал неугодных, и уйти от него было невозможно. Найдут, достанут и закопают или сожгут. Его «машина» имела свой отлаженный механизм, и если в ней ломалась деталь, то ее выбрасывали, а вместо неё ставили другую.

Давид прогрел движок своей машины, включил любимую Любу Успенскую и поехал на Киевское шоссе, а там, в Новоглаголево, к Князю на аудиенцию. На душе было тревожно, он не знал еще, что случилось то, что рано или поздно приходит к тем, кто убивает, насилует, грабит, ворует. Расплата! Он еще не знал, что Громила и Кореец посажены в камеру одного из районных ОВД, а перед этим Корейцу в одном из травмпунктов знакомый хирург Маркова заштопал рану на ноге и провел ему весь комплекс первой медицинской помощи. Оформили их пока как за драку в кафе. По договоренности с начальством подержат их трое суток, а там уж Марков должен их забрать, допросы, правда, начнет вести человек от Игоря Бутова. Давид также не знал, что Муса больше никогда ему не позвонит, так как находится в морге вместе с Петелиным, Уколом и дедом-алкашом Ефимом.

Он не знает, что генерал жив и здоров, что «Сапоги» могут быть настолько опасными врагами, что сам Князь начал это понимать раньше других, но думать о своем часе расплаты за свои мерзкие дела ради наживы еще был не готов. Он продолжал вершить судьбы других людей.

На одну силу всегда найдется другая сила, но, а на тех, кто посягнул на самое святое, это саму жизнь других людей, найдется, со временем, сила, умноженная не только на справедливость, но и на силы всех тех, кому дороги были убиенные, их дорогие и любимые.

И час расплаты неумолимо приближался.

Давид вспомнил. Как обнимал и ласкал красивое тело Альбины, как клялся ей в любви с первого взгляда, как реально зацепила его, впервые по-серьезному, эта молодая девушка. Девушка, которая сама приехала из Тамбова в Москву, поступила в университет, работает и учится, не шалава какая-нибудь, а он взял и выгнал ее, как последнюю шлюху.

— Ладно, вот разрулю эту ситуацию и обязательно отыщу Альбину, и обязательно навру ей, что так надо было поступить, и он это сделал ради только того, чтобы не потерять ее, а она все поймет и простит его, и он оставит ее дома. Он заберет ее из общаги демонстративно у всех на виду и обязательно повезет ее в свой дом в Ереване, где их встретит старенькая мама, которую из-за своих дел в Москве он не видел уже пять лет. И сыграют они красивую свадьбу по армянским обычаям, и Альбина будет самой красивой русской женой, а мама научит ее премудростям армянской кухни. Только бы уладить все дела у Князя, а там посмотрим. Надо Князя убирать, и убирать надо руками одуревших афганцев.

Цветков, заночевавший у Сергея дома, проделав быстро утреннюю разминку, умывшись и побрившись, решил воспользоваться домашним телефоном Лося и позвонить Жанне Александровне Гариной. Во-первых, Жанна жила недалеко от дома Сергея, а во-вторых, Владимир Иванович ходит под прицелом, и если не сегодня, так завтра его вычислят, и может так случиться, что не пришлось бы пожалеть о том, что не зашел попрощаться. Был рядом и не позвонил, и не заехал.

Рано или поздно его начнут вычислять серьезно, и как только о ночном вчерашнем провале узнает Князь и его банда, то Цветков сразу попадает под прицел или еще какую-нибудь заразу и, конечно, может случиться всякое, а ему почему-то все кажется, что Жанна на него продолжает обижаться. В душе Цветков понимал, что надо было бы все-таки как-то попробовать попрощаться с Жанной. Также он отчетливо понимал, что в его положении не стоит «светить» вокруг себя родных и близких.

— Генерал не мог, — как сказал Марков, — «залечь» на дно. Трусость, даже перед угрозой смерти не в его характере. Конечно, другое дело на войне, там более или менее ясно, где может быть враг, а тут ничего не ясно. С постоянной настойчивостью в Москве почти каждый день убивают и, к великому сожалению, мало кого находят из киллеров, не говоря уже о заказчиках. Ты у киллера всегда на ладони, а он невидим, неуловим. Способы у них один изощренней другого: то машина взрывается от заводки двигателя, то при куче охранников падает заказной, а то совсем нагло проходит мимо киллер и стреляет в упор, бросает пистолет с глушителем и тут же растворяется среди людей и домов.

Цветков набрал телефон Гариной. Жанна ответила сразу и даже с какой-то радостью, а узнав, где он находится, попросила подойти срочно к ней.

Минут через двадцать, еле уговорив Сергея не ходить с ним, генерал подошел к подъезду, вспоминая разговор перед уходом из квартиры Лося.

— Сережа, я должен идти один, и я не думаю, что нас уже вычислили.

— Владимир Иванович, Вы ведь не настолько наивный человек, чтобы не понимать после вчерашнего, как осведомлены наши враги о вас, о ваших друзьях, о ваших знакомых, тем более квартиры водителя и жены погибшего майора, — настаивал на своих доводах Сергей.

— Все, Сережа, я пойду один, даже если и ведется наблюдение, то его надо увидеть. Для наблюдателя мой выход без охраны будет неожиданностью, и он пока сориентируется, доложит, а я и назад проскочу, и мы будем знать, от кого надо отрываться. Не волнуйся, я осмотрюсь, оружие при мне, если что-то не так — позвоню, будь на связи.

Сергею ничего не оставалось делать, как согласиться с Цвет ко — вым. Он ведь хорошо знал характер генерала. Перечить уже было бесполезно.

Жанна встретила Цветкова у своего подъезда. Она явно была чем-то взволнована.

Генерал, не скрывая своей радости видеть ее, улыбнулся и произнес:

— Рад Вас видеть, Жанна Александровна!

— Владимир Иванович, я пыталась до вас дозвониться домой, а как только решила позвонить Сергею, то вы сами вдруг вышли на меня, чему я очень обрадовалась.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю, но где-то половина девятого, мне позвонил полковник Тяжнин.

— Так, так… и что же он хотел?

— А то, Владимир Иванович, он после того, как поинтересовался, как я себя чувствую, стал допытываться про вас, где да как вы пропали, не может, якобы, найти вас для доклада, как идут дела на службе. Он вас ищет, — закончила свой ответ на вопрос Цветкова Жанна и внимательно посмотрела прямо в глаза Цветкову.

Генерал сразу уловил в ее взгляде не только тревогу, но и нескрываемое волнение и даже страх.

— Смотрите, пожалуйста, какой помощник Валерий Иванович, оказывается! — сказал он.

— Генерал, вы что-то не поняли? Такие люди просто так не звонят. Он ищет Вас. И поверьте моей интуиции, не для хороших дел.

— Хотел бы найти меня — нашел бы. Вас-то он зачем тревожит? Он сейчас исполняет мои обязанности по службе и потом, когда я буду находиться в госпитале, ему, как и сейчас, должно быть не до меня, в управлении работы невпроворот.

— Вы что, заболели? — спросила удивленно Жанна.

— Нет, Жанна Александровна, я здоров! Не тело, а душа, все болит. А Тяжнину, что волноваться, он себе место обеспечил, так и останется на моей должности.

— Как же это? — с широко раскрытыми прекрасными глазами удивленно спросила Жанна.

— Я после госпиталя вряд ли вернусь в Штаб.

— Но это несправедливо! Это из-за Жени?

— Все вместе, Жанночка. Все вместе!

— Но если таких опытных людей будут убирать, то, что будет дальше?

— Свято место пусто не бывает. Я лягу всего на две недельки, а там, после обследования, сам рапорт напишу. Я не смогу служить с людьми, которые из-за своей карьеры теряют человеческие отношения, это не только Тяжнин, это загнивающая наша система и взбалмошное новое руководство, как Страной, так и Армией.

— Но вы ведь чисто военный человек! И генерал-то вы еще совсем молодой, — возмущалась Жанна.

— Но я уверен, что мои навыки и знания, полученные за время службы, всегда пригодятся и на гражданке.

— Нет, я пока не могу себе представить такого поворота в вашей судьбе.

— Судьба, она как есть, и мы никогда не властны ее изменить. Не проходит и дня, порой и часа, чтобы я не подумал о Вас, о Вашей горькой и нелегкой судьбе.

— Но вы ведь тоже жену потеряли? Друзей сколько потеряли. Воевали, и сейчас, смотрю, все воюете.

— Да, это так, но к этому все шло как-то само собой, и Марина всю жизнь была чем-то все недовольна и, даже став генеральшей, не смогла себя обманывать. И я знал, что не любит она меня.

— Выходит, судьбу мы делаем себе сами?

— Нет, мы только идем у нее на поводу.

— Значит, и гибель Евгения тоже была запрограммирована?

— Не знаю! Мне, поверьте, порой от этого становится так тяжело, что смалодушничал, не проявил твердость, — сказал тихо Цветков.

— Подождите себя винить. Я после нашего последнего разговора много думала и поняла, что не мог Женя поступить по-другому. А сегодня, скажу вам честно, мне страшно за Вас. В меня после звонка вашего зама просто какой-то ужас вселился. Чует мое сердце, что нависла над Вами какая-то беда. А я не хочу Вас потерять, как хотите это понимайте, Вы самый близкий друг Евгения.

Жанна так посмотрела на Цветкова, что тот не нашелся, что ответить сразу, но потом сказал:

— Мы сейчас с вами вместе стоим здесь и разговариваем, а это тоже наша с вами судьба, и я благодарен ей за эту встречу. Спасибо большое за предупреждение, но я думаю, что не стоит так сильно драматизировать этот звонок, — и Цветков, не осознавая, что делает, взял озябшую уже руку Жанны и стал целовать ее. А Жанна, чувствуя приятные и теплые прикосновения губ, руку не убирала, а наоборот положила свою вторую руку в ладонь Цветкова и стояла, как заколдованная этой маленькой человеческой лаской, а одумавшись, после некоторого замешательства сказала:

— Берегите себя, пожалуйста.

Цветков поднял голову, и их глаза снова встретились. Встретились уже как-то по-особенному, по-родственному, душевно и чисто. Так смотрят только влюбленные люди. Молча, как магниты разных полюсов, притянулись со своими мирами боли и печали, надежды и счастья быть рядом.

Обоюдное горе притягивало грустных людей быстро.

От нахлынувшего вдруг чувства Цветков растерянно сказал:

— Постараюсь! Но все может случиться Жанна. Все мы под Богом в наших судьбах.

— Нет..! — выкрикнула Жанна, — я знаю, что Вы не успокоитесь, пока не найдете убийц. Но поймите, мне не хочется потерять и Вас. Простите, генерал, за откровенность, и еще я уже замерзла и пойду домой. Ляжете в госпиталь — позвоните мне.

— Обязательно позвоню. Прощайте! — вдруг неожиданно произнес свое нелюбимое слово Цветков.

Жанна заплакала и смотрела на Цветкова так, как будто бы видит его в последний раз. Владимир Иванович не переносил женских слез и, быстро обняв Жанну, сказал:

— Все будет хорошо! Я обещаю! Вы только не расстраивайтесь и верьте.

Когда они расстались, Цветков не сразу, но все же вспомнил про проверку слежки и, осторожно осмотревшись, на полпути к дому Сергея свернул в соседний двор и зашел в первый к нему подъезд ближайшей девятиэтажки. Быстро поднявшись на площадку, он аккуратно выглянул в окно, выходящее на крышу подъезда. Цветков закурил и, не успев сделать третью затяжку, увидел молодого человека, стремительно приближающегося к подъезду. Цветков, нащупав рукоятку своего ПМа, стал подыматься на четвертый этаж, зная о том, что жильцы второго этажа домой идут, как правило, по лестнице пешком, а те, кто живут выше, едут лифтом. «Сыщик» явно не успел увидеть, в какую квартиру зашел генерал, и, войдя в подъезд, начнет метаться, а потом выйдет и будет ждать выхода генерала, и еще если вошедший не живет в доме, то будет подыматься минимум до третьего этажа, значит по душу Цветкова.

Парень, поднявшись до третьего этажа, быстро побежал назад к выходу, чтобы снова не упустить генерала. Цветков спокойно вызвал лифт и, спустившись на первый этаж, решил «хвост» отрубить. Выйдя из подъезда, он сразу узнал этого парня в темно-синей спортивной куртке, черной вязаной шапочке и белых кроссовках. Явно одетого не по сезону. Похоже, на задание он приехал на машине, которая наверняка стоит у Сережиного дома.

Цветков, не выдавая никакого волнения, спокойно выйдя из подъезда, направился в противоположную сторону, не оглядываясь, но чувствуя всей кожей, как «хвост» тоже пошел за ним. Увидев впереди, чуть левее металлический рифленый забор, за которым возвышался подъемный кран, генерал, узрев в заборе проем для калитки, уверенным шагом вошел через него во двор стройки. Перед ним сразу оказался вырытый большой котлован, слева стоял КРАЗ со стрелой, рядом с ним трактор на гусеничном ходу, за котлованом полуразобранное здание в два этажа типа детского сада, без окон и разломанных дверей. Генерал, не наблюдая рядом никого из людей, справа от котлована по настланным и заснеженным аэродромным плитам рванул, как в молодости, на стометровку к этому зданию и, влетев в первый дверной проем, замер справа за стенкой. «Хвост» не замедлил со своим появлением и, осторожно войдя на стройку, удивленно смотрел то на трактор, то на котлован и, видимо, увидев следы на свежем снегу, ведущие к полуразрушенному дому, быстро устремился к нему. Войдя в проем дверей, он не успел ничего сделать в защиту своей челюсти, как ударом кулака генерала был нокаутирован и не на десять секунд, а на несколько минут, это точно. Цветков наклонился над бледным лицом молодого человека, приложил два пальца к сонной артерии и, обнаружив пульс, сразу же, оставив его лежащего у стены, пошел назад со стройки к машине. На ходу достав телефон, позвонил Сергею.

— Сережа, бегом оденься и спускайся к машине.

— Да я уже в машине, — услышал он голос Сергея.

И через две минуты они выехали в центр Москвы.

— Странно все-таки складывается картина, — размышлял Цветков, разминая пальцы от удара правой руки, — какую же все-таки роль играет Тяжнин? Зачем он звонил Жанне? Этот гад никогда бы ей не позвонил просто так. Неужели охота на него как-то связана с Тяжниным? Да нет же, не может быть, офицер Штаба и Князь, бандит что ли? Это просто совпадение. Тяжнин не дождется, наверно, когда я наконец-то лягу в госпиталь. Но он точно знает, что у меня еще в запасе два дня. Зная о том, что Жанна проигнорировала его «наколку» по причастности генерала, к гибели Гарина, Тяжнин решил позвонить Жанне с учетом, что та, не порвав дружеских отношений с ним, обязательно его найдет. Так оно и вышло. Но «хвост» не мог так быстро прибыть. Нет, тут, видимо, уже с раннего утра, как Князь узнал о провале группы Давида, во все предполагаемые концы была выслана наружна. Скорей всего парень шел от дома Сергея. А я как лох, не видя ничего, рванул к Жанне. Так ведь можно и голову потерять. Да уж нет опыта, так и нет! Прав был Артем насчет профессионалов-оперов. Хотя мы тоже не пальцем деланные, но нет необходимой осторожности, это уж точно. Главное — он успел повидаться с Жанной и вырубить «хвост».

Поведав Сергею о своем посещении Жанны, и как он вырубил наблюдателя, Цветков вышел по своему телефону на Маркова.

— Меня пасли у дома Сергея, — сказал сразу Цветков. — Я «хвост» отрубил нокаутом, оставив его отдыхать, а сейчас мы с Серегой рулим к штабу друзей.

— Я, понял, — ответил Эдуард и продолжал: — Мы не можем подъехать к вам, обстоятельства не позволяют. Обстановка крайне напряжена. Найдите срочно место, где вас не достанут, это очень важно. Это приказ! Никаких хвостов, все срочно отрубить вплоть до устранения. В штаб не ехать. Всю информацию по кодированной почте, по календарю. Дадите координаты — мы объявимся. Удачи! Все! Конец связи. Не забывайте о зарядке телефонов.

Цветков ничего не успел ответить, как Марков отключился.

Автоцентр.

На проходную автоцентра «Сузуки» Фомич и Артем прибыли к назначенному сроку, и через десять минут они уже были в цеху по ремонту движков. Накануне Фомич успел достать схему здания с подвальными помещениями в два этажа. По всем подсчетам и учету расположения Центра, подпольная и криминальная работа могла производиться только в подвальных помещениях. Как проникнуть туда, где доводят до «ума» краденые автомобили, план у Фомича созрел еще с вечера.

Обед в Центре, согласно графику, был в две смены с 13 до 14 часов одна и вторая с 14 до 15 часов. Пройти в помещения цоколя не замеченным практически было невозможно, но узнать, как входят в помещения подвала рабочие и как выходят в самое подходящее время — это обеденное. Столовая находится на первом этаже. Цех по ремонту двигателей располагался в пристроенном одноэтажном здании и имел два выхода: один во двор и к стоянке, а другой через основное здание.

На обед в 13 часов мастер-учитель повел новых рабочих на обед лично сам. Они взяли подносы набрали еды и сели обедать за свободный столик. Фомич, съев первое и сославшись на расстройство желудка, ушел, не став дальше обедать. По пути в цех он зашел в туалет и засел там надолго. Вместо него вышел в форме уборщика помещений с усами, в кепке, с ведром и шваброй мужчина похожий на всех уборщиков Центра. Еще вчера Фомич «срисовал» и подготовился к этой роли.

С тыльной стороны здание имело две широкие гаражные двери с подъемом и опусканием их по горизонтали. Управление ими производилось с пульта управления охранника или дежурного по приемке машины в мойку и сушилку.

За правой дверью была мойка, дальше сушильня и выход прямо в зал, где машину ставили на один из четырех подъемников для проведения технического осмотра и обслуживания. Далее, на «ямах», стояли машины, на которых проводились работы по замене агрегатов, деталей. В других отсеках с помощью специального оборудования проводились работы по развалу и схождению колес, все регулировки ходовой части, тормозов, сцепления, полная диагностика и прочие необходимые работы для того, чтобы «Сузуки» любой марки выезжали из ворот Центра красивыми и исправными. Справа у стенки стояли уже готовые для сдачи машины.

Пройдя через этот зал, Фомич шел к двери в конце зала, через которую можно было выйти по лестнице вниз к цокольным помещениям. Однако Фомича здесь ожидала первая неудача, дверь имела кодовый замок. Фомич развернулся обратно и пошел в помещение, где принимались машины во вторую тыльную, левую дверь, рядом с мойкой. Он обошел готовые к выдаче машины и увидел коридорчик, по которому он вышел к двери, ведущей в комнату, где принимались на огромный лифт эвакуаторы с неходячими машинами, а так же машины, прибывшие своим ходом, требующие ремонта, разборки, покраски, замены двигателя, коробки передач раздатки, ходовой.

Открыв дверь, Фомич увидел, как водитель эвакуатора, на котором стоял автомобиль с деформированной «мордой», о чем-то разговаривал с лифтером.

Фомич смело подошел к парням и спросил:

— Ребята, извините пожалуйста, я новенький и, кажется, блуданул. Как мне попасть вниз? И он указал пальцем на пол лифта.

— Тут нет прохода, тут лифт. Иди в конец зала налево, там синяя дверь, — сказал лифтер.

— Вот черт! Я, видимо, раньше свернул. Представляешь, брат, я только устроился тут в сервисе полы мыть, а сегодня мать в тяжелом состоянии в 6 утра в больницу отвез, и до обеда надо все убрать, чтобы к матери съездить, может быть, меня с этой машиной опустишь вниз, а то у меня, сам понимаешь, каждая секунда на счету, — сказал Фомич, жалобно глянув на молодого паренька — лифтера.

— Ладно, становись, поехали, — сказал лифтер, и лифт медленно стал опускаться на второй этаж цоколя.

— А что, ниже не пойдет? — спросил Фомич у водителя.

— Нет, тут будем разгружаться. А тебе если вниз, то, вон там, в углу есть дверь, по лестнице вниз попадешь и по ней вверх, — сказал водитель эвакуатора.

— А код тоже есть? — спросил Фомич.

— Да такой же, как и наверху, если, конечно, не сменили, они тут каждую неделю меняют и всем проблемы создают, как будто внизу бункер совсекретный или командный пункт, — сказал молодой лифтер.

— А какой старый?

— Вчера был «К 150», иди, попробуй. Не пройдешь — увезу обратно, — сказал лифтер и очень внимательно посмотрел в глаза Зобу.

Фомич, набрав указанный код, благополучно опустился вниз, на нижний этаж, где была такая же комната, как наверху, но значительно побольше, имелись также двое ворот точь-в-точь, как наверху в мойку и к лифту. Слева синяя дверь с таким же кодовым замком, как наверху. Фомич, набрав код, вошел, видно, в левый большой зал, где стояли три полуразобранных автомобиля. Людей ни кого не было. В конце зала он увидел три двери в другие помещения, но открыть он смог только одну в туалете. Достав заранее приготовленные отмычки, Фомич без труда открыл среднюю дверь, это была слесарная мастерская, также закрыв ее, он открыл третью дверь, бегло осмотрев ее, понял, что это не то, что он ищет. Все быстро закрыв за собой, он вышел из левого зала и направился к правой двери, но набрав код, понял, что это именно та дверь, за которой идет подготовка краденых машин, код здесь был другой. А когда Фомич посмотрел по сторонам, то увидел на противоположной стене под потолком зрачок камеры видеонаблюдения.

— Все, попал я! Вот суки, все имеют, — подумал Зоб и, брякнув своим ведром о швабру, устремился обратно наверх, где благополучно переоделся и прибыл в цех. Егор с волнением ожидал Фомича, работая у разобранного двигателя. К счастью, при возвращении Фомича никто не остановил и не заподозрил его в переодевании. Следом за Зобом пришел в цех и их «наставник», и они до 17 часов вместе крутили гайки, болты, выпрессовывали цилиндры из блоков, снимали поршня и шатуны, а в 17.15 Фомич и Артем сели в свою «шестерку» и укатили в Москву. Ехали молча, вероятность прослушивания была очень высока, пока они добросовестно работали, при таком начальнике службы безопасности Центра им однозначно поставили жучок в машину, а завтра снимут. Поэтому после некоторого молчания Фомич завел разговор о хорошей организации работы в цеху, хорошем питании и хорошем подборе специалистов.

«Хвоста» за собой, они так и не увидели, потому что его просто не было. Видимо, в Центре решили, что высылать наружку еще преждевременно. Прибыв к дому на Алтуфьевке, пересели в «мерс», к Зобу, и стали обсуждать планы работы на завтрашний день. Зоб достал свою мобилу, так он называл свой телефон, набрал Артема и продиктовал ему координаты: Квадрат 22–18, число 13, на 04, сразу, что означало: «Мы на Алтуфьево, дом 13, тыльная сторона, приходить сразу». Потом Фомич снял весь свой грим и стал настоящим подполковником Зобом со своей ослепительной улыбкой, а через пять минут появился Артем Шмелев и, подсев к ним в машину, стал принимать участие в дальнейших планах.

— Место работы с крадеными машинами, кроме первого подвального этажа я и не вижу, проникать туда надо тоже во время обеда, главное — суметь открыть входную дверь в правое крыло, а там будет все, что мы ищем, и фотоаппарат сделает свое дело, — сказал Зоб.

— Да, служба безопасности работает у них нормально. Начальник, видать очень опытный мужик, помните, как он буравил нас еще в кабинете директора. Изучал и еще, наверно, продолжает изучать наше алиби по автобиографии, — добавил по этому поводу Егор.

— Да, очень хитрющий мужик! С криминалом связан еще с начала девяностых, демократических годов. Бывший сотрудник МВД, мастер по дзюдо, имеет первый разряд по стрельбе из ПМа и до сих пор имеет надежную связь с милицией и прокуратурой. Он установил не случайно камеру наблюдения у нужной нам двери. И не исключено, что при рассмотрении в ней моего сегодняшнего визита в роли поломойщика, он понял наши намерения, и может быть, через компьютер могут составить фоторобот, идентичный с фотографией у кадровика. Шансы наши уменьшаются, трудности увеличиваются, но с этим и растет азарт. После того, как нам удастся, а я в этом не сомневаюсь, отснять все, что можно отснять в зале и в комнатах, у нас будет проблема уйти из подвала, а дальше, выскочив из Центра, уйти от преследования. Егор, «шоху» твою надо будет любыми путями подогнать к входу в наш цех со двора.

Слушая разговор Зоба и Егора, Артем Шмелев начинал понимать, что ребята просто — «попали под колпак» и вряд ли им удастся завтра выбраться из Центра.

— Да черт с ними, с этими машинами, это теперь не главное. Зачем нам рисковать? Цветков бы точно, послушав вас, добро бы не дал. А теперь послушайте сложившуюся обстановку на других направлениях, — сказал Шмелев и продолжил:

— Я получил от Маркова информацию, что генерала Цветкова еще вчера вечером хотели убить в его квартире, но Марков и Ворсенко упредили киллеров и, повязав их, отправили в надежное место. Есть и хорошая новость: Петелин и Укол находятся в районном морге, с ними еще два трупа, это некто Муса из банды Давида и хозяин дома, где скрывались наши фигуранты, бывший вор-рецидивист по кличке Фима. Так что, Егор, за Батю твоего мы поквитались сполна! Правда, Владимир Иванович настаивает на ликвидации всей банды или, по крайней мере, ее главарей. Я же думаю, что нам надо оставить идею с сервисом, получается, велик риск, а мы своей цели добились, справедливость восторжествовала, — закончил свою речь Шмелев.

— Артем, ты меня не до конца понял, мы должны довести задуманную комедию до финала. Думаю, что завтра максимум к 16 часам у нас будут нужные материалы для разгрома этой шайки-лейки, — сказал Зоб.

— Хорошо, Фомич, но отказаться от дальнейшей работы еще не поздно, мы натравим туда лучше милицию, тем более, завтра 23 февраля, праздник, как-никак.

— А где сейчас наш друг генерал Цветков? — перебивая Артема, спросил Зоб.

— Мы с Марковым решили, что генерала надо срочно прятать, ему надо пока залечь, и Сергей обещал увезти его из Москвы.

— Я считаю, что зря, — возражал Зоб, — Цветкова надо просто поменять в облике и в документах, а не возить как куклу-мишень.

После первой неудавшейся попытки убрать генерала наши враги начали уже более активную деятельность, они считают генерала главной фигурой и, конечно же, уже подсоединили более профессиональных людей. Надо вычислять киллера, который уже наверняка висит на хвосте у Иваныча.

— Согласен, утром генерал одного уже вырубил нокаутом, и сейчас они с Сергеем в отрыве от них, — сказал Артем.

— Надо готовить засаду, светить генерала, как приманку в подготовленном месте и брать киллера. Главное — сделать все так чтобы поверили, — высказал свое предложение Зоб.

— А откуда у нас такие силы и как сообщить киллеру, где генерал? — спросил Артем.

— Это все не так сложно, но думать надо, на дворе уже темно, и быстро это теперь не решишь. Мы все в отрыве друг от друга. А связь с Цветковым есть?

— Связь-то есть, но если он ответит, то бандюги его «запеленгуют», и тогда… — сказал Шмелев, — Мы его просто сдадим. Если только связаться через Сергея?

— Его номер? — Зоб набрал СМСку — «Для Иваныча от Фандорина, по календарю, где уют и тишина. Жду».

И через минуту пришел ответ: «Сбой».

— Значит, не исключено, что они уже где-то вне зоны. Скорей всего, за пределами Москвы. Надо подождать. Все-таки слабенькая эта связь, — с сожалением произнес Зоб.

— Я сейчас позвоню Маркову, он прояснит обстановку, — сказал Артем и стал набирать номер Эдуарда.

Марков ответил сразу:

— У нас все нормально! Никакой инициативы. Старший уехал в надежное место. Быть на связи.

— Видимо, они где-то пересеклись? Марков, понимая, какая опасность нависла над Цветковым, явно, что-то задумал. Мне кажется, наступил тот момент, когда мы должны собрать все силы, какие только возможно для срочных выездов. Я начинаю выходить на спецназ, а ты, Фомич? — сказал Шмелев.

— Я решу вопрос с СОБРом. Есть четверка мобильных ребят, я их подготовлю сразу после нашего разъезда, главное — добраться до командира этих ребят. Артем, мы ждем твоих указаний и по календарю место. Я предчувствую, что наши опера знают, что делать, и теперь мы, точно, зависим только от них по спасению генерала от киллера. А для того чтобы суметь им помочь, у нас должны быть наготове мобильные группы. Артем, я дам твой телефон старшему 1-й группы «Метис», их будет четверо с машиной. До выезда завтра в сервис я на связи и трезв, в готовности к движению. Решим по сервису — пойду сразу на помощь к операм, чую, толковые ребята нам попались. Явно затеяли они что-то, затаились, — с каким-то удовлетворением закончил Зоб и добавил: — Не беспокойся за нас, полковник, я все продумал.

— У 2-й группы спецназа «Русь» позывной будет «Алмаз». Я тогда сейчас сразу, выеду с Егором к командиру отряда и попрошу его о помощи, двое уже у меня согласились помогать, еще двоих они подберут сами, но прикрыть все это может только сам командир, а чтобы его не подставить в случае чего, то надо обговорить нюансы. Надо торопиться, времени в обрез, — сказал Артем.

— Да ладно, полковник, пробьемся, не впервой. Мы что, дурней этих козлов? Нет! Значит победим! Мы не для того службой деланы, чтобы нас, мужиков, не раз видавших смерть, эти суки новоявленные, хозяева человеческих жизней, смогли прижать или уничтожить своими окровавленными руками. Не выйдет! Все, ребята. Удачи! — сказал Зоб и, высадив Артема с Егором из своего «мерса», укатил за дом.

Артем с Егором поднялись в квартиру и, наскоро перекусив, выехали молча к метро «Медведково», где рядом с ним жил командир спецназа «Русь». Им сегодня везло, командир был дома, так как его отпустили по состоянию здоровья домой сразу после обеда. Об этом Артем узнал еще до их выезда, позвонив дежурному по части. Радовало еще и то, что ехать не надо в часть, а это больше часа пилить на Красноказарменную, а тут 15 минут — и у метро. Командир встретил гостей по доброму, угостил кофе и бутербродами, а главное — решил вопрос по группе спокойно, с пониманием и очень смело. Плохо клеилось то, что готовность на выезд эта группа будет иметь только завтра с 9 утра.

Эта ночь для Артема Шмелева предполагалась быть неспокойной и тревожной. Его друг находится в смертельной опасности. Как бы все ни закончилось, но ввязались они все в серьезную борьбу. Он также понимал, что как боец Артем еще слаб, нет-нет, а плечо ноет, и голова побаливает, ломит виски. Больше всего его беспокоило то, что координации действий, на которые он себя настраивал, не получалось, много было экспромтных ситуаций, и еще эти люди, которые своими действиями настораживали и мешали работать. Часто почему-то всплывал в памяти рассказ Цветкова о его заместителе, почему полковник Сайга убрал оперов и завалил расследование, почему уважаемый заместитель министра отказался помогать? Практически они были вне закона, как те же бандиты, как Князь, как Давид, как Петелин, как Ваган. Но больше всего Артем волновался из-за Егора. Не успел парень выбраться из плена, как сразу попал на новую, не менее опасную войну, где враг в плен никого старается не брать, он всех просто безнаказанно убирает, лишая людей жизни без всякого суда. Не смог он уговорить Фомича не идти завтра в Центр, явно Фомич засветился, и что он сможет узнать там, где его будут ждать. Упрямый мужик, смелый, рисковый, но Егор-то совсем мальчишка, и убери его сейчас от Зоба, обидой одной не отделается, это не только воспитание в военной семье, но и десантура. Много вопросов в голове Артема. Где скрылся Володька? Кто убил Петелина и Сафара? И совсем не хотелась спугнуть удачу, пока нет жертв. Но Артем знал, что война без жертв не бывает. В этой войне уже есть жертвы изначально и уже с обеих сторон. Артему в этой жизни не раз везло, порой такое наступит положение критическое, что все летит под полный откос, а тут — раз, и так крутнется все, что и долго потом не верится в такую удачу. Может быть, и на этот раз повезет. Только недавно съехались сахалинские друзья в самой столице, а теперь попали в такую мясорубку, где выжить шансы есть, но надо еще и победить, ради чего и пошли, отбросив все, и самое главное, родных, дорогих и близких. Получалось что-то такое киношное, детективное и страшное. Если они проиграют, то им родные не простят такого к ним предательства никогда.

Лечь спать решили пораньше, Егор повертелся, повертелся и засопел. Сон к Артему так и не приходил, почему-то вертелись картины жизни в Монголии, и как однажды ему пришлось очень нелегко, участвуя в битве за урожай, он чуть было не потерял себя, семью, карьеру.

Глава 24

Целина. Монголия.

С мая 1980 года, 41-я мотострелковая дивизия начала формировать целинный батальон, по тем временам это считалось выполнением правительственного задания. Артема Шмелева — командира танкового батальона, только что прибывшего с трехмесячных курсов «Выстрел» из Солнечногорска, — назначают командиром целинной роты. Комплектование проходило за пределами военного городка в чистом монгольском поле.

Ставили палатки для личного состава, полевой автомобильный парк, полевая кухня с погребами и большой палаткой для приема пищи. Укомплектовывалось все это по полной схеме проживания: 268 человек и 106 единиц автомобилей. Согласно приказу командарма, на целину должны были ехать самые достойные и дисциплинированные люди. Командование частей этому приказу старалось как-то придерживаться, а вот в батальонах, ротах и во взводах всегда старались сплавить самых ненужных в подразделениях солдат, сержантов, да и прапорщиков, и офицеров тоже. Подсунуть старый, полуразвалившийся автомобиль и потом доводить его до минимальных нормальных технических параметров на территории целинного парка. Реально это было в порядке вещей, особенно у комплектующих роты командиров полков. И лишь только постоянные набеги комиссий из армии, из Улан-Батора, как-то выравнивали штаты, качество поставляемых автомобилей и усиливали чувство ответственности через матерную брань, другими более сильными выражениями — «высушу», отправим в СССР, сниму.

Артем по сей день не может понять, за какую такую провинность его отправили сначала зимой в отпуск, перед новым годом, потом, на три месяца, на курсы, а по возвращении обрадовали целиной. Вырвать человека, у которого есть семья, дети, и не служит он ни на подводной лодке, ни на полярной точке, на льдине, не летает кругами по орбите вокруг Земли, а работает на земле простым офицером, где можно спокойно решать такие вопросы по справедливости.

Конечно, Артем тогда не смог разобраться, с какой все-таки целью и кто так усиленно отправлял его из гарнизона, но кому-то он точно мешал выполнить свои задуманные цели, но Артем был солдатом и, несмотря на восьмимесячную разлуку, смог все-таки восстановиться и в семье, и в службе. Как ни старался артачиться и принципиальничать Шмелев, при формировании своей первой целинной роты все равно получалось полувоенное подразделение с гражданскими лицами в количестве 70 человек — приписного состава, а проще сказать, партизан.

В основном это были водители, ремонтники, автомеханики, а узнать их слабости и способности времени не было, так как в роту их поставили с забайкальского региона за две недели до отправки роты в Казахстан. Короче, это была не рота, а «штрафной» батальон с высокой целью помочь убрать хлеб-зерно с полей Целины. 14 июля рота погрузилась на 42 платформы и 4 теплушки. К 12 часам эшелон был готов к отправке. Артем, являясь начальником эшелона, сходил на вокзал станции Сумберн и уточнил у дежурного время отправки эшелона и понял, что у них в запасе был еще один час. Вот после этого и начались тяжелые дни, а потом и эти воспоминания эшелонирования «литерного» в Казахстан.

Кто не командовал такими ротами и особенно на целине, и особенно в 1980 году, когда зерна убирали по 18–20 центнеров с гектара, тот не потерял кучу нервов, здоровья и порой веры в себя и в Армию. Он не вылетел потом в полную «трубу» по службе, не получил жестоких уроков судьбы, на всю оставшуюся жизнь, а те кто побывали часто меняли свое представление и понятие о любви, об измене, о вере и преданности своих жен и друзей. А в целом военные люди заниматься этим не должны, так же, как и не должны управлять ракетами колхозники и водить танки доярки и пастухи.

За оставшийся час до отправки эшелона Артем дал команду построить роту у теплушек для проверки перед отправкой, и, когда весь личный состав прибыл на построение, эшелон медленно начал набирать ход. Артем, не успев открыть и рта, был настолько обескуражен, что какое-то время молча, глядя на вращающиеся колеса вагонов, не мог подать команды: «По вагонам!» Когда он дал команду, то солдаты и офицеры запрыгивали на платформы, кто как мог. Какая-то часть успела запрыгнуть в теплушки, а основная, на бегу, цеплялась за края платформ с техникой.

Артем помогал каждому, кто оказывался рядом. А литерный поезд стремительно набирал ход. Приближалась последняя пустая платформа, Артем бежал последний по кончающейся аппарели платформы и начинал чувствовать, что вагон удаляется быстрей, чем бежит за ним он, а значит, уцепиться за борт будет практически невозможно. Какие тогда нашлись силы, этого Шмелев не поймет, и по сей день, но он успевает схватиться за край платформы.

— Хватайтесь за руку, товарищ капитан, — кричал с платформы лейтенант Лагутин и протягивал свою руку Шмелеву.

Артем поймал на бегу руку Лагутина и, ускорив свой бег, не поняв, как получилось, влетел на пустую платформу, ударившись локтем правой руки о деревянный настил. А поезд продолжал бешено набирать ход. Их крайний вагон мотало так, что казалось: еще чуть-чуть, и его выбросит с пути. А потом Артем с Лагутиным стали наблюдать страшную картину передвижения людей по идущему эшелону, а верней, по бокам и верхам закрепленных, но мотающихся в разные стороны машинам. Солдаты карабкались вдоль высоких бортов «Уралов», «ГАЗ-66», «ЗИЛ-131», лезли по их кабинам и стыкам в сторону теплушек.

— Господи! Спаси и помоги им! — шептал Артем. — Малейший неосторожный шаг мог привести к трагедии, а резкое торможение привело бы сразу к гибели не одного десятка людей. И только через два часа тридцать минут, перед ближайшей станцией поезд начал тормозить. Артем и лейтенант Лагутин спрыгнули с платформы и побежали к теплушкам. Артем отдал указание Лагутину проверить наличие личного состава, а сам побежал к тепловозу. Поднявшись по лестнице машиниста, ворвался в кабину управления. Монгол удивленно взглянул на капитана и, почувствовав неладное в глазах русского, шагнул назад.

— Ты что же это делаешь, гад? — кричал капитан. — Почему начал движение без предупреждения? Ты, сука, хотел нас оставить, а эшелон угнать, лихо придумал, — Артем схватил монгола за ворот куртки и припер его к стенке. — Убью гада…

Монгол испуганно начал что-то говорить и показывать на часы.

— Кончай митинговать, компан (товарищ), ты что, не видел, где стояла рота, когда ты передачу включал, если я кого-нибудь недосчитаюсь, я тебя убью.

Монгол замолчал, он все понимал. Русский язык в Монголии изучают во всех школах.

— Урод ты, долбаный. Еще раз попытаешься без сигнала тронуться, — я доложу дорге (начальнику) твоему и пойми ты, наконец, что главный тут не ты, а я — начальник эшелона. Понял? Митикуй (понимай)?

В это время из второй двери кабины показался помощник машиниста. Когда Артем увидел в его руке большой гаечный ключ, то сразу обороты сбавил.

— Короче, у вас теперь будет ехать связист с телефоном и все докладывать мне, а я вам. Понятно? — сказал Артем.

— Митикуй! — произнес монгол.

— Ну, вот и хорошо, что понял! Все вы понимаете, только поднасрать все норовите, — сказал капитан и вышел из кабины машиниста.

К счастью тогда, все солдаты и офицеры добрались до теплушек без происшествий, а главное — без потерь. До Сухебатора продвигались нормально. В Сухебаторе эшелон задерживали на три часа. А где-то через час к управленческой теплушке, подошли три монгола. Двое из них были в форме железнодорожников, а третий — в гражданке, хорошо говоря по-русски, они сообщили не очень приятную новость:

— Капитана, ваши солдаты разворовали пять КРАЗов, стоящих на платформах соседнего с вами эшелона. Это Красноярский автомобильный завод подарил к юбилею МНР монгольскому народу технику, а теперь она стоит без аккумуляторов, запасных частей, фар и даже сидений. Это большой скандала. Начальника станции, — он указал на седого монгола в форме, — оченя недоволен и требует в течение тридцати минута вернуть все на место, а иначе они будута докладывать Улан-Батор своему начальника, но, а тот доложит командующему вашей Армии.

Артем с замами проследовали за монголами и сами убедились в правильности претензий.

Артем построил роту.

— Ну что, орлы, разворовали КРАЗы? Надо теперь все не только вернуть, но и установить назад и еще акт подписать с монголами, что претензий к нам не имеют. Это, братцы, дарственные машины, и их в Улан-Баторе с цветами монголы встречать будут, с телевидением и, конечно же, с оркестром, а там глянешь в кабину, — сидений нет, фар нет, ковриков нет. Если мы за полчаса управимся, то я никого вычислять не буду и даже внушать вам, что воровство — это не только последнее дело, но и тюрьма, тоже не буду. А чтобы не суетиться и не создавать неразберихи, прошу тех, кто знает, где что лежит, выйти из строя и отправиться для установки всего, что сняли, на свои штатные места.

Строй молчал, и никто не вышел. Еще дважды ротный пытался отправить солдат на поиск и установку имущества, но строй молчал.

— Да, — подумал Шмелев, — с таким сбродом не то чтобы в разведку идти, на простую рыбалку не пойдешь. Он вызвал к себе прапорщиков, офицеров и приказал обшмонать все четыре вагона, с личным составом. Взяв в помощь, по своему усмотрению, из строя помощников, также отправил их по определенным теплушкам и платформам. Через 10–15 минут перед строем появились сидения, фары, аккумуляторы, ЗИП и даже резиновые коврики с КРАЗов. Зампотех с техником роты стали сверять со списком найденное имущество и пришли к выводу, что еще не хватает одного аккумулятора и двух фар. За всем этим процессом наблюдали, стоящие в стороне два монгола без начальника станции. По докладам офицеров Артем узнал несколько фамилий, под чьими матрацами или в вещевых мешках нашли имущество с машин. Пятерых воришек Артем вывел перед строем. Двое срочников молчали, а вот партизаны возмущались, эти люди понимали, что их как козлов отпущения сейчас ротный откомандирует обратно домой, а там у них на работе будет куча неприятностей и, особенно с клеймом «За воровство монгольского имущества», и они усиленно возмущались.

— Не докажете! Мы не брали, нам подсунули.

Артем же не горел желанием кого-то выгонять, понимая, что других ему никто не даст, и он сказал:

— Даю вам шанс, то есть пять минут, делайте, что хотите, советуйтесь с кем хотите, просите о помощи стоящих в строю, но две фары и аккумулятор должны быть здесь. Все, время пошло. И еще, самое главное, если вы не поможете, друг другу, то я не отпущу по дороге ни одного срочника, ни одного контрактника домой, и это я обещаю с полной ответственностью, перед всей ротой.

Время прошло, а имущество не вернули. Установленное время монголами прошло, и переводчик предложил Артему пройти к начальнику станции. У КРАЗов выставили охрану. Артем подозвал к себе старшину, прапорщика Рустамова Октай Солмановича, и поставил задачу взять три бутылки коньяка «Арарат», пять банок тушенки и килограмма три гречки, Положив все это в вещмешок, вместе с монголами отправились к начальнику станции — главному дорге. Начальник без колебаний забрал гостинцы и дал еще дополнительно тридцать минут времени на поиски. Артем сам ходил по платформам, но результатов не было, и вот его осенило или просто сказать, подтолкнуло еще раз проверить теплушку, где ехал он сам, Артем. Когда еще раз все перевернули, то в поленнице дров нашли аккумулятор, а фары спокойно лежали в вещевом мешке, висящем на крючке прямо у входа справа, а заглянул в него все тот же, лейтенант Лагутин. Вообще-то лейтенант Лагутин внушал Шмелеву доверие, однако слишком был инициативен и неугомонен в предложениях. А посему Артему не раз приходилось делать ему внушение, что ротой командует капитан Шмелев, а не лейтенант Лагутин. Лагутин сначала соглашался, но часто все равно делал по-своему, за что и имел взыскания от своего целинного ротного. Особенно настораживало ротного, что взводный мог давать обещания подчиненным, не согласовав с ним, а прав своих на это обещание не имел никаких. Тогда еще Артем не знал, что именно эти «выкидоны» лейтенанта, принесут ему массу неприятностей и трагедию. Казалось бы, сын потомственного военного, генерал-лейтенанта артиллерии Лагутина с рождения не должен бы иметь таких отклонений, но вот что выросло, то выросло. Видимо, потомственность — это не есть профессионализм. Отец всегда служил, воспитывал чужих сыновей, а воспитать в своем сыне элементарного качества уметь подчиняться не смог, а тот, кто не умеет подчиняться, тот никогда не сможет командовать, это знает каждый офицер еще с училища.

Артем после того, как уладил конфликт с воровством и, рассадив всех, кроме охраны, по своим местам, пригласил на ужин монгольского переводчика и двух монголов в форме. Монголы, изрядно выпив, пошли с подарками в виде бутылки экспортной советской водки отправлять эшелон дальше, к границе СССР.

За десять дней эшелонирования было столько всего, что Артем не хотел вспоминать, а если коротко сказать, то это стоящая в июле жара по всей территории Союза, борьба с постоянными попытками солдат напиться, разбивание бутылок, отлов пытающихся уйти, уехать, достать выпивку, прицепиться к женщине.

Все чаще возникающие драки между дедами и партизанами заставляли командование эшелона все время быть в напряжении. Артем всегда думал, что так не должны ехать литерные поезда, это просто было издевательство. Поэтому эшелоны приходили порой полуразукомплектованными, а некоторые и с безвозвратными потерями в людях. До самой конечной станции Артем сдержал свое слово, что не отпустит по дороге ни одного человека. Как только ни поносили его солдаты: «фашист», «скотина», «карьерист» и обзывали всякими матерными словами. Правда, все это говорили за глаза. Бывало, встанет Шмелев у вагона на каком-нибудь полустанке, курит и слышит, как обиженный подчиненный разносит его по всем «кочкам» и на всем матерном жаргоне. Послушает Артем и тихо скажет: — Собака лает, ветер носит, — слово свое он держал упорно.

На станцию «Просторная» в Актюбинской области прибыли в четыре утра, а к шести уже разгрузились. Во время постановки задачи на передвижение к совхозу, на его первый ток, к роте подъехал УАЗик, и из него вышли два офицера. В одном из них Артем узнал начальника политотдела оперативной группы. Полковник поздоровался с личным составом и сразу задал вопрос:

— Всех довезли, капитан?

— Всех, 100 процентов, — гордо ответил Шмелев.

— Точно всех? И никто не убежал по дороге?

— Никто!

— Будем проверять. Извини, капитан, так надо, — сказал полковник, и они с майором стали проверять по штатно-должностной книге наличие личного состава.

Когда последний солдат встал во вновь образованный строй, полковник пожал Артему руку и сказал:

— Молодцы, ребята! Хоть вы нас порадовали, а то ведь ни одного эшелона не пришло без потерь, тридцать шесть человек находятся в самовольной отлучке, сорок отпустили командиры, одного убило по дороге током, одного партизана переехал поезд, одного убили в драке и один офицер командир взвода находится в Омске в реанимации, подрезали в драке.

НачПО (начальник политического отдела) от имени начальника оперативной группы, полковника Безверхнего, объявил всему личному составу благодарность. И, несмотря на страшную усталость, на нервозность и почти потерю голоса, Артем был доволен началом первого этапа выполнения правительственного задания.

Весь день рота оборудовала полевой лагерь недалеко от совхозного тока. Около девятнадцати часов к ротному подошел Лагутин и спросил разрешения обратиться.

— Товарищ капитан! Разрешите в целях поощрения за хорошую работу второму отделению съездить покупаться на озеро, тут недалеко, рядом у поселка. У меня есть солдат, который был на этом месте в прошлом году и все тут знает. Я объявил личному составу: кто быстрей среди отделений и качественней выполнит объем работ по установке палаток и всего необходимого оборудования, то будет иметь поощрение в виде купания на озере. Разрешите взять дежурную машину? — закончил свое обращение Лагутин.

— Слушай, лейтенант Лагутин, ты или совсем офаранел, или я буду от тебя избавляться, как только приедет комбат, я стану просить его назначить тебя на должность командира роты, где снимают ротного за эшелонирование, а вместо тебя никого не буду просить, потому что спать буду спокойно. Ты понял, к чему я клоню?

— Вы не разрешаете мне выехать? Но Вы тем самым подрываете мой авторитет.

— Лагутин, я категорически запрещаю выезд. Я недавно был у директора совхоза, и он поможет завтра нам выбрать место для купания и даже оборудуют его силами совхоза. И завтра после обеда с 16 до 18 организуем купание, а с десяти утра начнется помывка личного состава в совхозной бане с парилкой. Понял?

— Товарищ капитан! Умоляю вас, разрешите, я лично все организую.

— Лейтенант! Я сказал нет! Все взвода в равных условиях, и все купаться хотят. Извинись перед солдатами, свали все на меня. И хватит с первых дней приезда начинать меня напрягать, будешь ротным — сам поймешь, что был не прав. А пока тебе объявляю замечание за пререкание с командиром. Свободен.

Лейтенант скорчил недовольную «рожу» и пошел к своему взводу.

Шло время, начинало смеркаться, отбой Шмелев перенес на 23 часа. Они с замполитом сидели в штабной палатке и под светом двух керосиновых ламп составляли и обсуждали план работы на завтрашний день. В 22.35 в палатку зашел бледный и перепуганный лейтенант Лагутин.

— Разрешите войти, товарищ капитан, — сказал унылым голосом Лагутин.

— Да, заходи, взводный.

— Товарищ капитан у нас, кажется, ЧП. Пропал рядовой Засилидзе, водитель дежурной машины «ГАЗ-66».

— Как пропал? — удивленно спросил замполит.

— Мы на озере купались, он нырнул и исчез, пытались искать в этом месте, но уже темно, и в воде ничего не видно, — сказал Лагутин и виновато опустил голову.

— Ты, все-таки не выполнил мой приказ. Какой же ты «кретин» — дурак с инициативой, чуяло мое сердце, не кончатся добром твои выходки. Берег осмотрели? — вставая с лампой в руках, сказал Шмелев.

— Все осмотрели, ныряли, кричали, но, увы.

— Но Засилидзе не из вашего взвода, он сегодня в наряде, кто дал право снимать его с наряда?

— Да мы ведь на его машине и ездили купаться.

— Редкая ты сволочь Лагутин. Бери пару своих бойцов, из тех, кто там купался, фонарики и со мной в газон. Александр Федорович, вы тоже со мной.

— Хорошо, Артем Викторович, — сказал капитан Сухов, замполит роты.

Через 15 минут они стояли уже у места купания. Это было озеро в ширину метров семьдесят и в длину метров двести. Очертаний противоположного берега уже было не разобрать, а на черной глади воды появлялись первые серебряные блики от лунного света, мирно и уверенно квакали лягушки и пересвистывались какие-то ночные птахи.

— За…си…ли…дзе! — вдруг громко и надрывно закричал замполит. В такт ему подхватились и начали орать все, кто стоял у кромки воды, еще не понимая, что произошло страшное и непоправимое горе.

Потом все выдохлись, и наступила полная тишина. Молчало и озеро, которое уже сделало своими холодными ключами темное дело. Забрав молодое здоровое тело, на дно бывшего песчаного карьера, и уложив его на спину в скрюченном положении от этой холодной ключевой воды среди двух тракторных баллонов.

Рядовой Засилидзе был уроженцем города Гагры и, что характерно, прекрасно плавал с раннего детства, имел звание кандидата в мастера спорта по спортивному дайвингу. Достали его только к обеду следующего дня.

И как прошла ночь, и как не спалось, и как трудно было достать тело из воды без водолазов, и как докладывать начальству о ЧП, и как хотелось разбить морду в кровь Лагутину, вспоминать тяжело. Надо было готовить к отправке тело.

Гибель солдата легла на плечи и душу Артема такой болью и горестным воспоминанием, что Артем переключился дальше, на день отправки Засилидзе в Гагры, когда приехали за ним его старший брат и дядя. В этот же день в оперативной группе начала работать Московская комиссия, и три человека с утра уже «трудились» в роте, с пристрастием докапываясь до любой мелочи, параллельно проводя свое расследование гибели солдата. Во время обеда Артем предложил всем проверяющим выпить по сто грамм водки в память о хорошем солдате. Но старший комиссии — капитан первого ранга — помянуть солдатика отказался наотрез, также отказались и два других полковника, посоветовав Шмелеву тоже не делать этого.

— Но простите, товарищи офицеры, я тоже не горю желанием выпить в рабочее время, но есть русский обычай, и чисто символически помянуть человека, который добросовестно выполнял свой воинский долг, мы просто обязаны, хотя бы поднять стаканы и пригубить. Полковники после этих слов встали, подняли стограммовые стаканчики, но пить так и не стали, а ротный, замполит и старшина выпили.

Этот момент тоже попал в разбор и отчет комиссии: — «По попустительству и халатному отношению к своим обязанностям командира роты капитана Шмелева утонул солдат роты рядовой Засилидзе, а сам ротный устроил поминки на территории палаточного городка с распитием спиртных напитков». Конечно, командующий Армии в Улан-Баторе, прочитав такое послание москвичей, в бешеном состоянии, не только по одной роте Шмелева, издает приказ, в котором одним из пунктов говорится о снятии Шмелева с должностей и отправкой куда-нибудь далеко-далеко с понижением. Многим этот приказ испортил и карьеру, и судьбу, а кому-то и всю жизнь. Случайностей не бывает, но извините, господа, целина ломала своими порой непредсказуемыми обстоятельствами не только слабых и бездарных командиров, но и очень много попало под ее жернова способных, даже талантливых офицеров, которые так и не смогли подняться с этим клеймом, особенно кого успели выгнать из партии. Но в то время, капитан Шмелев ничего о таком приказе не знал, и что москвичи подставили его по полной программе, не захотев разобраться в истинном виновнике и показав себя такими трезвенниками. Потом, как-то позже, Шмелеву расскажет один из членов той московской команды, как выгнали за пьянку, из Академии одного из тех, именно из тех полковников, которые тогда проверяли роту Шмелева и отказались выпить за погибшего солдата.

После смерти Засилидзе Артем стал еще непримиримей относиться к любым попыткам нарушения дисциплины и приказов. Он спал по четыре, пять часов в сутки, мотался беспрерывно на своем «ГАЗ-69» по токам, элеваторам, фермам, колхозам, совхозам, по совещаниям, проверкам. Занимался, постоянно вылавливанием поддатых водителей, самовольщиков, «мотался» в милицию, ГАИ, обком, райком, на встречи с местными жителями, по некоторым хулиганским выходкам солдат его роты. Постоянный контроль за передвижением зерна с полей в машинах роты, строго по маршруту, выматывал его полностью. Машины работали на полный износ, запасных частей постоянно не хватало. Один взвод роты был переведен для работы за 56 километров, в колхоз Джангельдина Хромтавского района. Поэтому, выезжая на контроль, приходилось бросать других, три взвода, на сутки, а то и больше. Главное требование руководства было одно: в рейс ежедневно должно выходить не менее 18 машин из 23, а где их взять? Ремонтники работали и день, и ночь, хотя запчастями наша огромная Родина снабжала своих сыновей очень плохо, а точней — просто отвратительно.

20 августа Артема и замполита вызвал в Хромтау, на совещание, в штаб батальона, комбат. То, что скоро должны были прийти замены из Монголии, и лейтенанта Лагутина готовили на откомандирование, Артем знал давно, но то, что он услышал на совещании от комбата, было для него, как гром среди ясного неба.

— Капитану Шмелеву, в Актюбинске, тоже приехала замена, из его полка.

— Не понял? За что? Объясните товарищ подполковник, — возмутился Артем.

— За утопленника и за пьянство, — сказал комбат, человек, который постоянно не мог понять, какими войсками командует, и постоянно находился в подавленном состоянии. Он вызывал у Шмелева чувство полного недоверия. Из-за комбата у него не было нормального контакта с руководством батальона, и если б не майор Орлов — замполит батальона, то и поделиться со своими проблемами, было бы и не с кем.

— Какое пьянство? — снова возмутился Артем. Отказу выпить за солдата, Шмелев не придал особого значения, тем более, кроме гибели Засилидзе, рота на день проверки выглядела по всем параметрам лучше всех других рот.

— Я лично тебя пьяным ни разу не видел. В списки на замену не включал. Это, дорогой мой, приказ сверху, и я ничего не в силах исправить. Ты меня как ротный и как человек, как коммунист всегда устраивал! А вот в этой кодограмме ясно написано — Заменить капитана Шмелева майором Курицыным, начальником инженерной службы вашего же полка.

Завтра все заменщики прибудут сначала сюда, в батальон. А потом вы их заберете по своим лагерям, и кому положено — по актам передадите свои должности, и через три дня ко мне на доклад, а потом поедете по своим частям, — закончил комбат. Бороться за своих подчиненных было не в его характере.

Просмотрев кодограмму после совещания, Артем не увидел главного, кого надо было уже давно заменить, это Лагутина.

— Да, дела с сыном генерал-лейтенанта не захотели разбирать, а каково ему, невиновному человеку, вернуться с клеймом — «Не справился с выполнением правительственного задания, допустив личную недисциплинированность и пьянство»

Артем решил не сдаваться и попытаться найти, кто же подал его в списки на замену, и он зашел снова в кабинет комбата и попросил воспользоваться его телефоном, чтобы позвонить в Актюбинск, в штаб руководства оперативной группы. Не получив никакого разумного ответа по существу вопроса, расстроенный Шмелев собрался попрощаться с комбатом, который говорил по другому телефону, и ехать в свою роту, верней, уже не в его роту, а в роту майора Курицына, в роту, в которую Шмелев почти за четыре месяца вложил столько сил и здоровья, что теперь только и началась нормальная работа. Вдруг стало обидно до глубины души. Но слез у Шмелева не было, у него было полное внутреннее разочарование.

Неожиданно дверь в кабинет комбата распахнулась, и на пороге появился начальник оперативной группы, полковник Безверхний. Он с ходу, никого не приветствуя, сразу начал высказывать не в очень приятной форме свое негодование комбату.

— Подполковник, это что за бардак в ротах вашего батальона? Нет слов, все это видеть вместе с первым секретарем обкома партии, товарищем Дуля, эту безответственность и раздолбайство! Ты когда был в третьей роте? Молчишь? А я был сегодня и видел, как ротный вместе с замполитом ловит рыбу, варят уху, и оба лыка не вяжут. Наряда нигде нет, в рейс вышло всего пятьдесят процентов машин, в парке никто не работает. Ну, хоть сквозь землю от стыда провались. Я сниму тебя, на фиг с должности. Подполковник, как ты работаешь?

Полковник вдруг заметил справа от себя, у двери, капитана Шмелева. Он протянул ему свою широкую ладонь, пожал руку капитана и сказал:

— Вот единственный ротный, к которому почти нет претензий. Рота работает, наряд на своих местах, в парке партизаны движки перебирают, в столовой шикарный обед приготовлен, везде чистота, повара в колпаках, никто не бродит, не спит, рыбу не ловит. Спасибо тебе, капитан! Старшина пригласил нас на обед. Так я скажу вам, что такой вкусный борщ я последний раз дома только ел, и Дуле тоже понравилось в роте. Но это не твоя заслуга, подполковник, это заслуга ротного.

Потом Безверхний снова переключился на комбата и замполита. Минут через десять сел в кресло комбата, закурив, связался по телефону с начальником штаба оперативной группы:

— Кого там армия прислала на замену в Хромтавский батальон? — и он стал помечать в своем рабочем блокноте.

— Не понял? А кто его подавал на замену? — удивляясь и перестав писать, спрашивал полковник. — А что вы тогда знаете, товарищ полковник, да на хрен мне это, да, был утопленник, я с командармом тогда все решил. Как он оказался в списках? А кто приказы составляет? Правильно, штаб! Но что, трудно было взять на контроль проект приказа? Звоните в Улан-Батор и передайте, что Шмелева я менять не буду. Майора? Майора отправить сегодня же обратно в часть.

Артем стоял, как вкопанный, и все слушал. Решалась его дальнейшая судьба. — Вот ведь, как бывает. Комбату его по барабану, кого у него хотят убрать, и какое счастье, что Безверхний накануне заехал в его роту, а там, все на мази.

— А я тебе говорю: отправляй майора Курицына в часть, какой из начальника инженерной службы полка командир? Он месяц въезжать в обстановку будет, и за это время хорошая рота развалится, еще и ЧП принесет. Все, звони в штаб, я буду поздно, меня не ждите, сейчас уезжаю с комбатом дальше, по его владениям до Джангельдина, — Безверхний, положив трубку, молча сидел и курил, что-то видимо пытаясь понять. Вдруг зазвонил тот же телефон.

— Слушаю, полковник Безверхний, — сказал он, сняв трубку, — вот это другое дело! Вот дают, майора присвоили и всю карьеру парню испортить хотят, замену ему прислали. У Шмелева там, в дивизии, или в армии, какой-то «вражина» сидит, что ли? Ладно, давай номер приказа. Телеграмму присылай, но я тут ему сам объявлю.

Безверхний подошел к Артему.

— Ну что, капитан, поздравляю тебя, но хочу сказать тебе, дружище, вот что, помни, за удачей всегда тащится эта сучка неудача. Проанализируй судьбу, только ты получил благодарность за эшелонирование, как в этот же день утонул солдат. Я договариваюсь с командармом о твоей невиновности, ты «влетаешь» тут же с проверяющими, устраивая поминки. Присваивают тебе звание, а тут как тут майор-заменщик приехал. Но, несмотря ни на что, ты молодец, спасибо тебе за работу, и я надеюсь, что ты оправдаешь мое доверие и мое к тебе уважение! Замполит, идите и поищите майорские пагоны и две большие звездочки, потом вручите Шмелеву. Комбат, вы со мной, все остальные по своим местам. Да, Шмелев, смотри не устраивай грандиозных обмываний, а то опять из радостей «влетишь» в горести. Впрямь какой-то, ты особенный парень. Ну ладно, мы поехали.

Безверхний и комбат ушли.

Сразу после их ухода появился майор Орлов и сказал:

— Знаешь, Артем, у нас на вещевом складе таких погон нет, и звездочек тоже нет, давай сам ищи, я думаю, и в Хромтау ты точно нигде их не найдешь.

В роту Артем вернулся к вечеру. Вся рота, кто был не на выезде, уже знали, что ротный стал майором, а то, что его чуть было, не отправили в часть, никто еще не догадывался.

Первым, кто встретил Шмелева, — был старшина Рустамов, и этот преданнейший ротному человек держал в руках новенькие майорские погоны, а по его решению в столовой, при току, был накрыт стол, и половина гостей уже приехала поздравить Артема с присвоением нового воинского звания. Приехал со своими замами директор совхоза, два летчика с Ан-2, участковый, гаишник, офицеры и прапорщики роты. Выпивали, поздравляли, говорили много хороших слов и, в меру выпившие, через два часа разошлись и разъехались. Утром Артем ездил на почту, чтобы порадовать Людмилу телеграммой, и у магазина встретил двух вчерашних летчиков, которые в сетке несли трехлитровую банку пива. Артем подвез их на своем «ГАЗ-69» до самолета, где их с нетерпением поджидал бортовой техник, и после выпитого пива летчики пригласили танкиста поработать с ними, полетать над бескрайними полями целины. Артем согласился, и «Ан-2», оторвавшись от земли, сначала вылил бочку какой-то жидкости против вредителей, а потом они пролетели над лагерем роты, над поселком. Артему даже доверили штурвал второго пилота, и он ощутил, как легко может слушаться его прикосновений железная птица. Артем смог по указке первого пилота помахать крыльями дневальному у грибка, который беспрерывно махал рукой самолету.

День в новом звании начался хорошо, и тогда Артем не знал, сколько у него еще будет неприятностей, связанных с целиной по возвращении в Чейер (Сумберн), и еще не один раз он вспомнит слова полковника Безверхнего: «За удачей всегда тащится эта сука неудача».

В конце октября, кого с почестями, кого с «пинками», отправили всех партизан по домам, а сами начали грузиться на платформы. Рота загружалась на той же станции Просторная, но загружалась тяжело, больше одной третьей машин тащили на буксире и в основном на жесткой сцепке. Это было не очень приятное зрелище, но все, что удалось сохранить, надо было везти в Монголию и сдавать потом по актам в части, то есть теперь будут «выкобениваться» приемщики. Одно было хорошо, ехали назад в трех плацкартных вагонах, где в первую же ночь Артем поймал на своем теле вшу или, по-научному, педикулез. Путь был не близкий, но на пять дней короче, чем в Казахстан. По дороге солдаты вели себя более спокойно, но выпивку все-таки умудрялись находить, в одном из тамбуров выбили стекло. А за вагоном уже было не менее двадцати градусов мороза. В одном из отсеков второго вагона Артем поймал лейтенанта Лагутина, распивающего спиртное с солдатами своего взвода.

В тамбуре состоялся разговор, где Шмелев пытался напомнить лейтенанту о его поведении, но в ответ получил укор за неправильное педагогическое воспитание солдат и сделал попытку, с матерными словами, оттолкнуть ротного, при этом сказав:

— Ты, ротный так всех задолбал, что я сейчас дам команду «по вагонам», и мои ребята выкинут тебя с твоими помощниками с поезда, а в дивизии я скажу, что вы нажрались, как свиньи, передрались и повыбрасывались сами.

Шмелев тогда не дал Лагутину договорить и врезал ему так, что тот вырубился, находясь в нокауте, до тех пор, пока его, уже связанного, притащили в первое купе и уложили на нижнюю полку, под пристальной охраной двух надежных парней из управления роты.

На станцию Сумберн прибыли утром. Мороз под тридцать градусов и еще ветерок. Солдаты были одеты не по-зимнему, кроме бушлатов и шапок, все остальное продувалось, насквозь. И как всегда, те, кто должны были встречать с горячей водой, с бензином, с резервными аккумуляторами, с тягачами, с едой, еще только готовились выехать на станцию. Готовились выехать только, после собственного обеда. Шмелев дает команду снять «ГАЗ-69» с платформы на руках. Потом разогрели паяльной лампой масло в поддоне двигателя, толканули, завели, и покатил Шмелев докладывать начальству через оперативного дежурного о своем прибытии. Обидно, досадно, но так было.

Технику с платформ сгружали допоздна, так как загнали эшелон в тупик, под торцевую платформу, и больше всего ушло времени на расцепку и угон плацкартных вагонов, стоящих в центре эшелона. Машины заводились плохо. Если б кто-то несведущий в количестве сотни тысяч тонн убранного хлеба с полей Казахстана посмотрел на эту выгрузку, на этих полураздетых людей, то мог бы сказать: «Да что могли сделать такие «жалкие» войска на Целине?»

Артем поежился, вспоминая тогдашний холод и совсем не гостеприимную встречу дивизии, тихо прошептал:

— Битва за урожай! Так это тогда называлось. И действительно это была битва со своими поражениями и победами, с прибылью в зерне и потерях в бойцах, в наградах и разломах людских судеб.

Но как же была желанна встреча с семьей, это он вспоминает всегда с огромной душевной теплотой. После долгой разлуки Артем не мог надышаться семейным очагом. Маленькая Оля ползала по нему на диване, старшая Юля показывала свои рисунки, а Людмила готовила на кухне их любимое блюдо — манты. Утром Артем убежал расформировывать свою роту, и продолжалось это «издевательство» над целинными «героями» почти до конца ноября. Дальше все пошло, казалось бы, уже по накатанной жизни в гарнизоне и батальоне, но в начале декабря, на сборах командиров батальонов и их заместителей, во время разбора комдив, генерал Кулибин, начал вдруг ругать Шмелева за низкую профессиональную выучку, а также вспомнил ему и про утопленника, и про разбитую технику, и про пьянство при выполнении правительственного задания. Ну, полный, как говорится, отстой и унижение вместо добрых слов.

У Шмелева в ведомости контрольных занятий на огромном плакате красовались, кроме физической и технической подготовки, все заниженные оценки, и даже по его любимым предметам: вождению, стрельбе — стояли двойки.

Начальник штаба дивизии, полковник Тимохин, как оказалось потом, постарался на славу, поставив старшим проверяющим, при проведении контрольных занятий, задачу: «Отнестись к майору Шмелеву со всей, так сказать, пролетарской принципиальностью.

Нельзя, мол, поощрять тех, кто плохо себя зарекомендовал на Целине». И два заместителя очень угодили начальнику штаба, вместо полученных отличных оценок по стрельбе и вождению подали в общую ведомость «двойки». Тимохин решил таким способом в наступивший аттестационный год Шмелева с должности снять и вместо него поставить свою кандидатуру.

Поэтому, исходя из подготовленного доклада штабом дивизии, генерал начал распекать Шмелева по полной.

Артем такого оскорбления не вынес и поднял высоко руку, а потом и, вставая, попросил слово у комдива.

— Садитесь, майор, — начал кричать на него с места полковник Тимохин.

— Вы еще пытаетесь меня перебивать и хамить, — возмутился комдив, — каков наглец. Командир полка, вы распустили своих подчиненных.

Но сквозь этот «лай» Артем сумел все-таки вставить свое возмущенное предложение:

— Я не согласен с оценками, они липовые, и перестаньте на меня кричать в два голоса, — громко сказал майор Шмелев.

Это возмущение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Генерал Кулибин в недоумении, глотая воздух, вылупил глаза и замолчал. Тимохин соскочил с места, готовый рвануться по рядам и разорвать наглого майора. Командир полка прикрыл, от неожиданного поворота событий, ладонью свой рот, как будто извиняясь за своего подчиненного. Зал сильно загудел. Так с начальством еще никто не говорил. Но офицеры знали, что Шмелев говорит правду.

— Да, я вас… пытался что-то придумать и высказать в зашумевший зал комдив.

Но Шмелев отчебучивал дальше. Он повернулся налево и стал, протискиваясь между сидящими офицерами, продвигаться молча к выходу. Чем он тогда руководствовался? Артем сказать не может и сегодня, но хуже того, когда он услышал приказ: «Майор, вернитесь!». Шмелев, выйдя из рядов, повернулся к сцене с трибуной и столом руководства дивизии, сказал:

— Вы не правы! Я не позволю на меня орать, и служить под знаменами таких начальников не буду! — сказав громко и так уверенно, что в зале наступила полная тишина, майор твердым шагом покинул зал. Он не знал тогда, что творилось в зале после его ухода. Но если сказать по-честному, то этот зал еще таких «выкрутасов» не наблюдал.

Вечерние нравоучения комполка, замполита и секретаря партийной организации никаких раскаяний в содеянном со стороны Шмелева не дали. Артем Шмелев был готов к самым худшим предсказаниям и ушел домой страшно усталый, обиженный и абсолютно одинокий человек в своих думах и печалях. Только в ушах все стоял голос комдива: «Вернитесь, майор!». А возврата назад Шмелев не хотел, он бросил вызов системе, хамству и за все то, что ему подсунули в качестве роты на Целину и вообще за все то, что с ним делали последнее время, отправляя его на новый год в отпуск, потом сразу же на трехмесячные курсы, а потом на Целину.

По дороге Артем зашел в магазин и купил бутылку коньяка. Людмилы пока дома не было. В этот день в солдатском магазине, где она работала продавцом, был учет, и она задерживалась. Дети играли в комнате. Артем разделся. Зашел на кухню. Налил себе полный стакан коньяка, но пить не мог. Он сидел и, вспоминая происшедшее за день, сам себе говорил:

— Все. Теперь-то точно все пошло под откос. Съедят однозначно. В лучшем случае, если не снимут с должности комбата, то отправят служить в Даурию, Борзю или Кяхту, а в худшем — снимут с должности и отправят туда же, где один оклад и почти та же природа, где пьют и теряют семьи, где служат не по пять, а по семь и более лет.

За такими раздумьями и застала своего муженька Людмила, которой через мужа ее напарницы уже донесли странное поведение Шмелева на подведении итогов сборов и высказали свое предположение по наказанию, очень похожее с тем, о чем сидел и думал майор. После некоторых расспросов и ответов Людмила вдруг вынесла свое решение:

— Ничего, Артем, не печалься, в забайкальских дырах тоже живут офицерские семьи и там те же должности, и кто работает, тех тоже выдвигают, люди там живут, и мы проживем, до замены еще три года, а там заменимся и уедем навсегда из этих мест.

Артем удивленно поднял на нее свои глаза. Он мог ожидать упрека за свою невыдержанность или сожаление о случившемся, но такого он не ожидал. Его любимая жена готова с ним ехать в любую дыру! Артем ласково улыбнулся и, поднявшись со стула, нежно обнял ее.

— Спасибо тебе, дорогая, а я-то уже подумал, что все пропало, не поедешь ты со мной во тьму тараканью, где не будет второго оклада, не будет твоей работы, а будет тот же песок, холод и те же ветра.

— Ничего, пробьемся! Первое время я с девочками уеду в Омск, а потом, как обживешься и получишь жилье, приедем к тебе, — сказала уверенно и, как будто бы уже завтра готовая к выезду Людмила.

Артем был счастлив! Так может говорить только по-настоящему любящая жена офицера. И все его размышления по Целине, его обиды, его неудачи, его промахи ушли далеко на задний план, и даже то, что он только что считал опрометчивым шагом, уйдя с совещания, теперь стало верным и достойным поступком.

После того злополучного подведения итогов, Артем продолжал командовать танковым батальоном в котором было 280 человек, 40 танков, одна БМП-1К, БТР-60ПБ и 15 автомобилей. На вторые сутки его вызвал к себе в кабинет начальник штаба полка майор Ермак Сергей Данилович и сообщил о назначении расследования по майору Шмелеву.

— Тимохин тебя сожрет со всеми потрохами и косточек не оставит. Надо бороться за свое я! Я тут покумекал и предлагаю тебе план защиты. Вот видишь эти ведомости? Видишь? Благо, в штабе порядок, и на них пока никто не посягнул, к нашему счастью. Это те ведомости, по которым велся учет сдачи зачетов на нашей учебноматериальной базе. Тут и по вождению, и по стрельбе, и по технике, и по другим дисциплинам. На самом деле при контрольных занятиях заполняются ведомости в двух экземплярах, и свои утверждающие подписи, как правило, заместители комдива и его начальники служб ставят после сдачи в каждом экземпляре. Один идет для разбора в дивизию, другой в течение года должен храниться в частях, от кого было обслуживание и руководство. Так вот в этих ведомостях у тебя «двоек» и «троек» нет. Мы сейчас все это дублируем, копируем, а подлинники прячем у меня в потайном сейфе, чтобы не было поползновений у товарищей из штаба дивизии их выкрасть. Ну что, дошло, «Гудериан»?

— Дошло-то, дошло, но как все это преподнести, если тебя слушать никто не хочет? — сказал Шмелев.

— Ты слушай и мотай на свои усы! Вылетаешь от меня и срочно собираешь объяснительные, как можно больше, пока по вождению и стрельбе, с руководителей, с учетчиков на препятствиях, с операторов и всех, кого можно, ты знаешь. Только очень быстро, надо упредить до составления на тебя приказа. И мы врежем с тобой Тимохину за очковтирательство по самые яйца. Ха… ха… ха! Ты идешь по личному вопросу на прием к генералу Кулибину и выкладываешь вместе с рапортом подписанные ведомости его верными «холопами», все объяснительные и свои доводы. Кулибин не Тимохин, он мужик нормальный, сообразит, что его подставили, и я уверен, прикроет всякие расследования.

На следующий день после обеда, под предлогом личного вызова к комдиву, Артем прорывается в приемную генерала Кулибина. Адъютант доложил и предложил сразу войти. Генерал встретил майора Шмелева очень холодно и даже не предложил ему присесть. Когда Артем разложил по полочкам суть дела и приложил собранные документы собственного расследования, его остановил генерал и спросил:

— Вы что же, считаете, что все это на ведомости, не соответствует реальности, и мои замы, которые поставили свои подписи в правом нижнем углу, это обман?

— Я говорю это только за себя, товарищ генерал.

— Шмелев, а почему вы пришли сразу ко мне, а не к тем, кто составлял эту ведомость, к начальнику штаба, наконец?

— Это бесполезно. Полковник Тимохин, по всей видимости, это и организовал сам. Идут упорные разговоры, что, пока я был на Целине, он хочет вместо меня назначить своего протеже из Сайншанда, начальника штаба танкового батальона.

— Какие разговоры? О чем вы, майор?

— Об этом весь городок говорит. Приедет Шмелев с Целины и загремит сразу с понижением в ЗабВО, а вместо него сайншандинского пришлют.

— Нет, не могли мои заместители меня так обманывать. Дайте, я еще раз сверю оценки.

Генерал-майор Кулибин был не большого роста, но крепкого телосложения и интеллигентного вида человек. От него веяло здравым смыслом и порядочностью.

— Ты только посмотри! Я одних распинаю, а надо других. Это кошмар. Это как предательство, что подумают офицеры дивизии? А по каким ведомостям выставляли оценки в штабе?

Шмелев объяснил все о ведомостях.

Кулибин вернулся в свое кресло и по селектору вызвал к себе начальника штаба.

Кабинет Тимохина был рядом, и через десять секунд полковник стремительно вошел в кабинет комдива.

Кулибин попросил Шмелева выйти и подождать в приемной.

Через пару минут Артем услышал голос генерала, срывающийся на крик. Через минуту полковник Тимохин пролетел мимо Шмелева и вернулся в кабинет комдива минуты через три вместе с первым замом и замом по вооружению.

При входе Тимохин так посмотрел на Шмелева, что казалось, проглотит майора или разорвет в клочья. Минут десять из кабинета Кулибина слышалась то громкая, то матерная, а то приглушенная речь, но только одного генерала. А когда все его замы вышли, генерал сам пригласил Шмелева войти в кабинет. Он был спокоен и даже предложил сесть.

— Майор! Вы оказались правы. Мои замы сумели найти мужество и признать ваши доводы обоснованными, а мне за доверчивость наука на будущее. Я прошу случившееся оставить между нами, я имею в виду ваш визит и что вам удалось услышать. Никаких гонений и тем более снятия вас с должности не будет. Спокойно работайте в батальоне, без вас батальон скатился вниз по всем показателям. Наводите порядок, особенно среди взаимоотношений офицеров, Начальник штаба вашего батальона в пьянстве замешан.

Я постараюсь в ближайшее время подъехать и на кое-какие вещи открыть вам глаза. Прощаясь, Кулибин пожал реку Шмелеву и сказал:

— И все-таки не стоило бы так демонстративно покидать зал, а вот так защищать свою честь, как сегодня у меня в кабинете, я поддерживаю. В целом я вами доволен. До свидания.

Артем вышел с территории штаба и почувствовал себя за последние месяцы человеком. Вот это комдив! Нашел в себе чести признать ошибку! Молодец!

Первым делом Шмелев зашел в кабинет к Ермаку и рассказал все о встрече.

— Ну, вот и молодец, все сработало. Мы воткнули этому монстру перо в зад. Тимохина давно надо было как-то осадить, а то тебя тут, когда не было, он за комдива оставался, это был мрак, издевался, как мог, а главное — хамство из него перло такое, что служить не хотелось.

— Это вам спасибо, Сергей Данилович! Надоумили, научили.

— Запомни, Артем, начал бороться, так ищи способы доказать и победить. Кулибин прав, распространяться нам по проколу замов не стоит, себе только навредим. С партией ты, брат, сам выкручивайся. Я думаю, Кулибин найдет, что сказать начальнику политотдела, чтобы от тебя отстали. Не лезь с ними в бутылку, оттягивай время.

Дома жене Артем сказал просто:

— Ты знаешь, Людочка, кажется, комдив мою выходку простил. Сказал, что у меня нервы сдали, ведь столько времени человек дома не был. Вошел в положение.

На следующий день окрыленный Шмелев прибыл в батальон на подъем, начав закручивать «гайки» с физической зарядки, а около восьми утра к батальону неожиданно подъехала черная «Волга» и из нее вышел генерал Кулибин. Шмелев оказался на месте, как будто угадал намерения комдива. Кулибин походил по казармам, посмотрел порядок в ротах, наговорил кучу замечаний и уже перед отъездом сказал главное, что так давно хотелось услышать майору Шмелеву.

— Пришел из Армии приказ, по Целине, где командарм объявляет вам благодарность и представляет к правительственной награде, медали «За трудовое отличие». Я вас, майор, поздравляю и желаю успехов в батальоне. Наводите порядок. Удачи!

Вот так закончилась эта нелегкая эпопея с целиной.

Артем встал с кровати, глубоко вздохнул и вышел на кухню. Плохо, когда дома нет жены, и Оленька уехала в Ковров, где-то там сейчас светит его «солнышко», светит и, как пташечка, щебечет. Как же он любит своих девчонок, но Оля стала ему здесь, в Москве, очень сильно дорога и близка, а без нее скучно и грустно. Как бы она отнеслась к тому, что происходит в квартире, какие тут закручиваются опасные дела?

Артем выпил стакан воды и, проходя мимо комнатки, где спал Егор, приостановился, послушал ровное дыхание солдата. Как же они с Володей Цветковым не подумали и втянули ребенка в эту бойню с бандитами? Сами влипли по самое-самое, что назад хода нет, и Егора за собой втянули. Егор же от плена-то еще не отошел, ночью все бормочет, все еще «воюет». Завтра они с Фомичом, чует мое сердце, могут влипнуть, а там, в Центре, щадить не будут. Надо бы их подстраховать.

Артем снова улегся на кровать, и снова почему-то предстала Монголия, военный городок в песчаной долине, и как после Целины, уже весной, его будут выдвигать на заместителя командира мотострелкового полка в Сайншанд. И как тут не вспомнить слова полковника Безверхнего про удачу.

Случится это, можно сказать, день в день. Случится то, что отбросит, его выдвижение, на целых полтора года.

Беседа с командармом должна была состояться до обеда, в штабе дивизии, так как он должен был залететь вертолетом в наш городок, но что-то не склеилось, и кадровики сказали, что можно идти на обед, а к 15 часам снова прийти в штаб и ждать его прилета.

Артем шел на обед и, войдя в жилой городок, у магазина, увидел большое скопление людей. Протиснувшись сквозь зевак, он увидел закрытое окровавленной простыней, лежащее неподвижно на земле у магазина чье-то тело. Кровь, где-то в области живота и груди, ярко выступала на белом полотне.

— Кто это? — спросил Артем у стоящего впереди него соседа по подъезду, старшего лейтенанта Васильева.

— Это монгольский мальчик, приходил играть с нашими школьниками в волейбол, ему, говорят, всего-то лет пятнадцать. А убил его вроде часовой, вон тот, который стоит рядом с полковником Тимохиным.

Хоть это был и не его солдат, но Артему вдруг стало резко не по себе, заломило виски, и даже немного затошнило. Артем не стал больше задерживаться, а пошел домой. После обеда, возвращаясь в штаб, Артем вдруг узнает, что убил монгольского мальчика, его солдат — старший повар батальона Салянов, по национальности бурят, который уже уволен в запас и завтра должен был уехать домой в свою родную Бурятию. После выстрела Салянов убегал от места происшествия, но как раз недалеко от комендатуры его задержал проходящий мимо офицер и сразу передал его начальнику караула, который определил Салянова в камеру до выяснения личности.

Караул был полковой, и Шмелев смог упросить начальника караула повидаться со своим подчиненным.

Артем вошел в одиночную камеру. Салянов, увидев своего комбата, сразу соскочил с табуретки, забетонированной в пол, и пополз к ногам Шмелева.

— Товарищ майор, простите, я вас подвел. Я сволочь! Я тварь, и нет мне прощенья. Потом он начал сильно биться головой о цементный пол. Артем позвал охрану, и они снова усадили преступника на табуретку.

— Как все произошло? — спросил Артем.

— Я не хотел убивать, я хотел лишь попугать, — ответил Салянов.

— Как у тебя оказался в руках автомат?

— Я взял его у часового, который стоял у магазина.

— И чем же провинился монгольский мальчик?

— Он показал мне ножичек.

— Кто разрешил тебе выйти из расположения части?

— Прапорщик Пряха. Мой взводный.

— И куда ты пошел и с кем?

— Я пошел с земляком со второго батальона, тоже дембелем, в монгольский поселок купить монгольские маски, в подарок родным.

— Ты пил?

— Да, мы выпили по стакану «архи» (водка) у монгольского магазина.

— Давай рассказывай дальше без допроса, у меня нет времени с тобой тут выяснять.

— Зашли через дырку в заборе в военный городок, подошли к универмагу. Земляк пошел в магазин купить печенья и кофе, а я остался у торца магазина. Потом подошли человек восемь монголов. Я ненавижу этих баранов. Слово за слово, и один решил попугать меня, вытащил свой ножик, но, а я как озверел, схватил автомат у часового, передернул затвор, а как на курок нажал и не пойму. Двое упали, а я бросил автомат и побежал.

— Скажи мне, за что тебя, только честно, перевели в мой батальон из соседнего полка?

— За драку. И Салянов снова пополз к Шмелеву, ударяясь головой об пол и прося прощения. Когда его снова посадили на табуретку, то все лицо у него было залито кровью.

— Сволочь ты, солдат, — сказал тихо Артем и вышел из камеры. А выходя из помещения, попросил начальника караула обработать лицо Салянову, а то еще скажет, что мы его били.

Артем человек военный и шел пока туда, куда ему приказали прибыть. Он шел к штабу и понимал, что теперь никакого выдвижения ему не светит.

Подходя к КПП, он увидел на вертолетной площадке вертолет «Ми-8» и подумал, что командарм уже прибыл. Пройдя КПП, он встретился в курилке с командиром полка и замполитом Орловым.

— Ну что, закат? — сказал замполит.

— Какой закат? — не понял, видимо, вопроса, Шмелев.

— Да такой, майор, что вместо выдвижения пойдешь на понижение. Салянов твой солдат?

— Мой.

— Так вот он убил монгольского мальчика.

— Я знаю, но скажу вам, товарищ майор, что этого солдата я не воспитывал и уж точно не учил этого повара убивать детей.

— Ты мне хоть что говори, но он у тебя в штате, — возражал замполит.

— Я был на Целине вместе с вами, а кто-то вставил мне в штат человека, который занимался мордобоем в соседнем полку.

— Хватит спорить. Разберемся! — сказал куривший сигарету удрученный командир полка, подполковник Сулейманов.

Когда они подошли к оперативному дежурному, то посыльный повел их сразу в приемную комдива. В приемной адъютант обратился к Артему:

— Товарищ майор, вас просили зайти первым, и он открыл дверь кабинета комдива перед Шмелевым.

Зайдя в кабинет, Артем увидел вместо генерала Кулибина полковника Безверхнего, который встал и вышел навстречу «опальному» майору.

— Ну, здравствуй, танкист! Рад тебя видеть и, в то же время, огорчен происшедшим. Жалко монгольских ребятишек. Как сейчас их родителям?

Ну, у тебя, брат, и перепады! Ты в Бога-то веришь? — здороваясь по рукам, спросил полковник.

— Не отрицаю и не молюсь. Больше в ангела-хранителя верю.

— Вот он и прибыл опять, в виде полковника, от командарма, провести расследование и поснимать виновных с должностей. Я вот только что прилетел из Улан-Батора и со мной еще четыре офицера. Да, звонок был из приемной Генсека в Округ, приказано всех наказать по полной. Садись и рассказывай, все рассказывай о своем солдате Салянове.

Артем рассказал, что знал. Полковник задумался, а потом произнес:

— Я постараюсь тебе, «неудачник» ты мой, помочь, но не обещаю пока как, скажу только сразу, вопрос о твоем выдвижении командарм закрыл, и моя задача все так представить, чтоб хотя бы удержать тебя в должности. Ты сейчас от меня иди в батальон и пришли ко мне этого прапорщика, который разрешил выход без сопровождения в поселок. Да, дела у тебя, Шмелев, просто как в кино: то радуемся, то плачем. Ты крещенный?

— Да.

— Сходи в России в церковь, обязательно сходи, напомни о себе Богу. Не видит он твоих, наверно, испытаний судьбы.

— Вы серьезно? Но я ведь коммунист. Да и где церковь найти?

— Надо найти, а не найдешь — иконке помолись, попробуй, а то как сглаз на тебе какой-то! Однако об этом, как о личном. Я предложил, и никто не слышал.

Парень ты хороший, и командир отличный! Трудный был у нас с тобой целинный хлеб, но мы ведь справились! И тут не паникуй, пробьемся! Ублюдков везде хватает, плохо, что монгола убили. Да, и еще пусть с прапорщиком твоим прибудет замполит батальона и тот, кто за тебя оставался, когда ты был на Целине, и пускай твой командир с замполитом зайдут.

Шмелев ушел в полк и отправил к Безверхнему требуемых ему людей. Долго еще будет на устах у людей гарнизона эта трагедия, где советский солдат умышленно убил пятнадцатилетнего монгольского мальчика, рождение которого после пяти девочек семья учителя по русскому языку встретила, как великое счастье. В семье наконец-то родился мальчик, воин, защитник, охотник, наследник, и он был у них один. Когда Артем побывал в семье погибшего с соболезнованиями, то долго в его памяти стояли горестные лица его родителей.

Второго мальчика спасли наши хирурги в госпитале.

Полковник Безверхний, как Ангел-спаситель, снова помог майору Шмелеву.

Артем в приказе получил выговор, замполит батальона строгий. По строгачу получили командир полка с начальником строевой части, а прапорщика, из танкового батальона, откомандировали в Кяхту дослуживать там забайкальский срок без второго оклада. Сержанта Салянова разжаловали и судом военного трибунала приговорили к десяти годам строгого режима.

И только через полтора года Артема отправили служить во вторую гвардейскую танковую дивизию, в танковый полк, на вышестоящую должность, заместителем командира полка, там же, на территории Монголии, у города Чайболсан.

Артем на миг представил в памяти монгольский Чайболсан, и вдруг все исчезло.

Наконец-то приходил сон, сон тревожный, но без этих нелегких воспоминаний, службы в МНР и этой целинной эпопеи, наложившей серьезный отпечаток в его судьбе. Он снова подумал о предстоящих делах, глубоко вздохнул и провалился в ночную тьму.

Глава 25

Виктор и Тамара, 23 февраля.

Князь. Давид. Киллер.

За два прошедших дня Виктор после смены Тамары еще не один раз вспоминал этот странный сон с полетами, прорубью, Анной, Галиной и Еленой, а главное — он был ясный и цветной, этот сон, как навязчивая муха, все кружил и кружил в его мыслях. Исчезая совсем, а то вдруг появляясь в эпизодах или просто в мгновениях.

С утра Зеленин ждал прихода Тамары, которая должна принести, по их договоренности, подарок для Елены. А когда снова придет Елена, то Зеленин сможет вновь увидеть глаза, которые так похожи на глаза его Аннушки. Он увидит сегодня глаза Анны, но нет же, не Анны, а Елены! Опомнившись, Виктор вспомнил, что прийти Елена должна не сегодня, а завтра, немного сник и углубился снова в чтение книги о полковнике Гурове, которую подсунул ему Артем в пакете, где была бутылка армянского коньяка.

Зеленин вдруг, глянув на часы, вспомнил, что сегодня праздник, 23 февраля, это его профессиональный праздник. Не исключено, может быть, изыщут время и подъедут друзья и Егор. Лежать Зеленину без дела начинало помаленьку надоедать, хотя он уже мог приподыматься на локтях, еще день-два — и будет сидеть, а там и о ходьбе надо будет думать. Правда, левая нога пока часто немеет, и с ней, видимо, придется повозиться, будет ли она держать его вес? Но настрой у Зеленина — встать на ноги и пойти — был очень велик. У него хватит силы и воли тренировать себя до изнеможения, если понадобится. Он обязательно будет ходить, у него нормально работает правая нога, просто пока и на нее вставать нельзя.

В 8.45 в палату не вошла, влетела Тамара.

— Доброе утро, Виктор Степанович, с праздником вас и скорейшего вам выздоровления! — и, поцеловав Зеленина в щеку, подарила ему подарок в виде французской туалетной воды.

— Спасибо тебе, Тамара! — сказал растроганный ее вниманием Виктор, — а я вот ничего тебе и не припас, хотя стоп, есть подарок. Возьми, Тамара, коньячок армянский, там, в тумбочке, в пакете, где ты мне книжку давала прошлый раз, и вы вместе с Николаем выпьете за праздник, за свое и за мое здоровье. Согласна? И не смей отказывать ветерану Советской Армии и Военно-Морского флота, я ж все-таки у моря родился.

— Хорошо, я согласна! Я завтра заберу его, перед уходом, и мы с Леной без Коли выпьем за вас, настоящих офицеров, за тех, чей, по праву, этот праздник, а я кто, всего-то сержант запаса медицинской службы.

— Нет, Тамара, ты «Бог-спаситель», а для меня ты носишь звание не меньше, чем полковник, — сказал Зеленин и добавил, — полковник полевой медицинской службы! Сколько ты раненным помогла? Сколько помогаешь теперь? А твои глаза, твоя улыбка чего только стоят для нашего выздоровления. А как ты уколы ставишь, душа радуется. Вот тебе и сержант!

— Преувеличиваем Виктор Степанович. Я не врач, а вот на хирургов наших надо Богу молиться и свечки за здравие ставить. Помните того майора из разведбата, из вашей дивизии, которого на мине порвало так, что, пожалуй, только сердце одно и осталось нетронутым, а они его собрали, склеили, и живет человек, и живет, кстати, в Москве, на гражданке, конечно. Коля мой и он, часто вместе, на рыбалку ездят.

— Да ты что! Неужели Скрябин?

— Скрябин! Юра Скрябин! Жив и здоров, фирмой своей заведует, джип у него крутой, «мерседес», кажется, но главное, что они с женой двоих детей, мальчика и девочку — брата с сестрой — из одного интерната усыновили. И вы знаете, какой фокус получается, мальчику 14 лет, а он, с каждым годом, на Юру все больше походит: и глаза карие, и брови густые, и нос с горбинкой, не скажешь, когда их рядом видишь, что неродные это люди.

— Вот это Юра! Ай да молодец! — восхищался Зеленин.

— У него жена, Ирина, молодец. Юра дома почти и не бывает. Этот бизнес прямо поедает человека. На него уже и покушение было, налетели бандюги на машину, водителя убили, а Юра троих наповал расстрелял, как увидел, застреленного своего водителя. Его сначала посадили, таскали, а потом оправдали и выпустили.

— Значит, опять Юра воюет. Да что у нас за Страна? Только нормальный человек на ноги встанет, а Юра на протезы, так тут же уже завистники появляются, а хуже того, бандиты. Когда это все закончится? Всю Россию продали за кордон, за бесценок, — возмущался Виктор Степанович.

— У него и жену с детишками раньше похищали, чудом спаслись. Благодаря его начальнику службы безопасности. Да вы его должны знать! Это Кузовкин Иван Григорьевич.

— Кузовкин! Ваня! Майор разведбата, кажись, тогда замкомбатом был?

— Я не знаю, какую он должность занимал, но по рассказам Юры, его одного из первых в Афгане представляли на звание Героя Советского Союза, которое он так и не получил. Он после Афгана из Армии ушел и работал в милиции города Иркутска, а Юра с ним как-то связь поддерживал и взял его к себе в Москву. Вот он-то и раскрутил банду, кто похитил Иру с детьми. Они втроем от семерых отстреливались и всех положили, а у Кузовкина тоже охранник погиб, а через пять дней скончался от ран и его водитель. Кузовкин сам был сильно ранен, но выжил и Ирину с детьми вызволил.

— Да, дела! Целый детективный роман. Иван — классный мужик, он у меня уроки по айкидо все брал, то есть тренировались в одном зале. Тогда у него что-то с женой не заладилось, она в Иркутске с его школьным другом любовь закрутила. Помню, сильно тогда Ваня переживал. Лез везде, где хуже, туда и он. Ох уж эти женщины, а еще говорят, что мужики сильно любить не умеют.

Вот у меня друг Володя Цветков, был он уже здесь, высокий такой генерал, какие бы женщины ни попадались на его пути, ни одну не полюбил, а любил только свою жену. Солдаты его уважали и офицеры! Егора моего из плена вытащил, а вот жена его Марина, ныне покойная, всю жизнь ему мозги пудрила, а перед гибелью еще и с телеведущим молодым связалась, бросила все и ушла от генерала. Володя ее очень любил, многое ей прощал. Красивая была. Мужики на нее всегда западали. Хоть и обидела она друга моего, но он мне так сказал:

— Любил я ее любую, прощал ей, даже когда изменяла. Улыбнется, повинится, и скажет, что любит только меня, а произошло, якобы, недоразумение, прижмется, и я растаю, как сахар, — объяснял свое отношение к жене мой друг. Ну как это назвать? Для одних он строгий, волевой, смелый, а для других просто размазня, — говорил Зеленин.

— Любовь, Виктор Степанович! Любовь! Видно, он ее по-настоящему любил, — вынесла свой вердикт Тамара.

— Знаешь, Тамара, мы друзья, хоть и в разных местах Сахалина жили, а вот что-то у нас такое, общее есть, будто бы мы у одних родителей воспитывались, на одних традициях: «Не подвести друга! Женился — так навсегда, дорожить семьей! Быть в семье главным добытчиком! Обеспечить жильем семью, почитать родителей, а слово отца закон». Мы и отцов-то звали — папа, а как ушли из дома, так Батя. И тянет нас на Сахалин всегда. Что там за магнит такой, что за силища там такая? А посмотреть со стороны москвичей или со стороны жителей других больших городов, то Сахалин — это такая для них дыра, что и люди, родившиеся там, тоже не совсем нормальные. Не то, что дикари, а еще и потомки каторжан. А глянуть на этот вопрос с практической стороны — и сразу видно, как отличаются сахалинцы своей выносливостью, добротой, и преданностью Родине, так любому москвичу фору дадут на сто очков вперед. Ладно, Тамара, загрузил я тебя своими сахалинскими байками. Живут там люди, действительно, Тома, порой не в очень-то приличных условиях, но вполне приличные и нормальные люди. А все-таки брошен сегодня Сахалин. Нет такой, еще, власти, которая бы серьезно занялась этим уникальным островом и его людьми. Жаль.

— Смотрела я на вас, Виктор Степанович, и на ваших друзей и завидовала вашей дружбе. Все у вас на равных, уважаете, друг друга, помогаете друг другу. А генерал ваш такой обходительный, не высокомерен, прост и красив, как от таких только жены гуляют? Даже не верится, что от такого жена ушла.

— Том, это я тебе, будем считать, по большому секрету про его любовь разболтал и больше ни гу-гу. Володька сильный мужик, его мы жалеть не будем, он пробьется и будет у него еще настоящая и взаимная любовь. А теперь скажи мне, Томочка, где подарок для твоей подружки?

— Конечно, купила! Сейчас принесу, — и Тамара убежала за французскими духами «Шанель № 5», а входя, сказала: — Вот что она любит.

— А когда она обещала подойти? — спросил Зеленин.

— После работы. Крайний срок — к 18 часам.

Но прошел ужин, а Елена так и не появилась в палате Виктора. Больше всех расстроилась Тамара, и по времени ее уже никто не пропустит в госпиталь. «Значит, Ленка взбрыкнула», — думала она. Не заходя в палату к Зеленину, после ужина Тамара решила позвонить Елене домой.

— Да, я слушаю, — грустно сказала Лена.

— Ну и что ты себе думаешь, подружка? Пообещала прийти и не пришла. Что случилось?

— Ничего не случилось. Зачем я ему в душу лезу, у него своя память и рана, еще и года не прошло со дня смерти жены, а я тут нарисовалась, двойняшка нашлась. Дура, что тебя послушала и сходила в прошлый раз, — не очень-то доброжелательно сказала Елена.

— Лен, он что, тебе не понравился? Скажи честно?

— Да причем здесь это, понравился, не понравился, отрицательных эмоций не вызвал. Мне кажется, он и сейчас не рвется меня лицезреть, а я после того первого прихода, честно говоря, на него была в обиде и думала, конечно, об этом, что зря ходила, и не буду я с ним развивать отношения. Все! Не дави на меня, Тамара.

— Ну, ты и дура, подруга. Я что, тебе плохого хочу? Вот подымется полковник, встанет на ноги, а тебя рядом нет, вот тогда вряд ли захочет с тобой встретиться, потому, что не была ты с ним, когда нужна была ему твоя поддержка. Вот он, сколько лежит, а ни разу не пожаловался на свои боли, а ведь у него раны болят, тянут, когда заживают. Вижу я, как во сне у него пот на лице выступает, и зубами от боли скрежещет. А ты в кусты со своим мирком, развернись, сделай что-то приятное, доброе и тебе самой понравится, когда люди в таком положении любому слову рады. Если ты такая, как есть, так и будь гордой и смелой.

— Прости, подружка. Честно сказать, я его как-то побаиваюсь.

— Хорошо, что ему сказать? Когда ты приедешь?

— У меня завтра после обеда часик будет, можно вырваться.

— Вот и вырвись. Я скажу, что у тебя сегодня были очень срочные дела, и завтра ты подъедешь. Сменщица пропустит.

— Ладно, постараюсь.

— Лена, не постараюсь, а приду. Надо так, Леночка, дорогая моя, надо. Всё, я пошла, больные ждут.

22.02.96. Резиденция Князя.

Вчерашний разговор с киллером по кличке «Десятка» всплыл в памяти Князя сразу, как только он открыл свои глаза и включил торшер.

Сегодня он проснулся на своей шикарной кровати один. Несмотря на то, что еще было раннее утро, и настроение никто не испортил, все равно от постоянных забот и дум на душе было не спокойно. Некоторое чувство свободы присутствовало: никто не валялся в его постели, не лапал его за плечи, не высказывал своих предложений на будущее и не торопил с желанием позаниматься сексом. В его беспокойство вселилась некая заноза под названием «Сапоги», то есть эти долбаные Афганцы.

Заноза эта вызывала во всей его отлаженной за последнее время жизни ненужный, и даже опасный напряг.

— Да что я на них зашкалился, — злился Алексей Голицын, — по крайней мере, с генералом кончено, а остальные разбегутся, и милиция повылавливает их по одному, причины найдем, каждый ответит за сование своего носа, куда собака хвост не совала. И пусть расхлебывается Давид, его братаны заварили эту кашу, и это будет справедливо, хорошо, что он передумал подсоединять людей из других бригад, если Давид влипнет, рубить — так одну ветку, а остальные не при делах, пусть продолжают свою работу.

Десятка — киллер на запасной волне, вчера лично, получил, от Князя, информацию и задачу, быть в готовности к работе. А работал Десятка только по личному распоряжению Князя и только Князя. Тяжнин и не знал, что парень, которого он подослал к Голицыну в телохранители, стал тем человеком, который, не задумываясь, будет выполнять любую команду своего Босса, даже если надо будет убрать и его протеже полковника Тяжнина. Десятка начал службу в Главной разведке, а потом по каким-то провинностям его перевели в подмосковную морскую пехоту, полгода Кирилл Стонов провел в Чечне, и везде он был на одной и той же должности — снайпер. Почему снайпера везде сопровождала кличка — «Десятка»? Потому, что Кирилл Стонов стрелял не только со своей СВДешки хорошо, но и когда, на спор ему приходилось стрелять из пистолета, то он перед стрельбой говорил так: «Два не знаю, куда пойдут, а вот одна — точно в десятку». И всегда минимум одна пуля, но в десятку ложилась.

Тяжнин на Стонова вышел через своего водителя, Валентина Коренева, который одно время был со Стоновам в Чечне и знал, на что способен Кирилл, который неплохо владел приемами рукопашного боя, занимался тхэквандо. Родом Кирилл был из Подмосковья из поселка Нахабино. Родители умерли рано, угорели в бане, а родственников, кто бы взял к себе десятилетнего мальчика, не нашлось, вот тогда-то и попал Кирилл в детский дом в районе метро «Фрунзенская» и, окончив девять классов, пошел работать разнорабочим на Митинский рынок, где и стал позже продавцом-инструктором в стрелковом тире пневматических винтовок. От своего одноногого хозяина-афганца дяди Миши он получил первые навыки в стрельбе: как затаить дыхание, как жать на курок, как расслабляться, и тогда он узнал, что есть в Армии такая профессия — снайпер. Но, а как попал в военкомат и предъявил свою ксиву призера Московской области из пневматической винтовки, так сразу и попал в учебку ГРУ. Князь уже дважды проверил своего киллера в деле. Когда Тяжнин поинтересовался о своем протеже, то, дав хорошую оценку, Князь соврал, что будто бы Десятку он срочно позаимствовал своему другу из Нижнего Новгорода, и тот, якобы, прислал уже некоторое, вознаграждение за хороший подбор, и, когда Кирилл блестяще выполнил первый заказ, то Князь премировал Тяжнина пятью тысячами долларов. Тяжнин, тогда был приятно удивлен такой щедрости Нижегородского предпринимателя, но понял, что назад вряд ли у друга его бывшего водителя, Вали Коренева, будет шанс, вернуться в Москву. Он и не знал, что после хорошо и чисто выполненных заданий Князя Кирилл имел отдельную двухкомнатную квартиру, новенькую Тойоту Камри, другую фамилию, другую внешность, и лишь одно осталось неизменным — это меткая стрельба, осторожность снайпера, великолепное чутье опасности с собачьей преданностью Князю. Вербовку телохранителя на киллера Князь проводил лично, он умел убеждать людей делать плохое на благо хорошему. Допустим, крыть матом «Чехов», говорить, что они все продажные и сильны только в своем «стаде» или среди пленных и беззащитных людей, а сам поставлял этим же «Чехам» за деньги информацию, машины, оружие, наркоту и никогда не платил сам, за все платили ему. Князь умел сводить людей, того, кто хочет, с тем, кто может.

Голицын любил, так же, как Давид, послушать песни. Больше всех ему нравилась Ирина Аллегрова. Особенно когда она, широко расставив ноги, сексуально присаживается на ступеньки сцены, плавно подбирает свое платье и скрещивает свои ровные ножки.

— «Я тучи разгоню руками», — доносилось из динамиков музыкального центра и, в это время, зазвонил радиотелефон.

— Кого там распирает ему бренчать по утрам? — однако это был звонок совсем не рядовой, но и его Князь тоже не хотел бы слышать с утра.

— Радио слушаем, Алексей Александрович? — начал свой разговор на том конце провода мужчина с бархатным голосом.

— Да, я бы хотел вначале услышать чего-нибудь, типа приветствия, или типа алло, а то это, мол, я чучело с бугра. Ну и что там по радио базарят? — спросил недовольным тоном Князь.

— А судачат, уважаемый, то, что нашли какого-то бандита по фамилии Петелин, а с ним еще три трупа, один похож на чеченца, другой на татарина, а третий на алкаша, старика. Прокуратура восточного округа и Ногинские оперативники, как вохра вся, на ногах, спозаранку. Все, если что — звоните по Рояли.

— Ну, будь здоров, что еще по радио скажут — звони, — сказал уже более дружелюбным голосом Голицын. Положил трубку и задумался.

— Но ты смотри, что творят «Сапоги»! Вот же «твари» — неуловимые мстители! Интересно, главарь ихний случайно не ожил? — Князь стал дозваниваться до Давида, а дозвонившись, приказал разобраться: — Где его люди? И к 11 часам прибыть к нему в резиденцию.

Напрасно Давид пытался выйти на Мусу или Громилу. Связь отсутствовала напрочь. В местах, где их можно было искать, никто их после обеда 21 февраля не видел. Все это не предвещало ничего хорошего от Князя.

Пока ехал Давид, Князь, умывшись и наскоро позавтракав, начал активную мозговую работу. Он быстро, на компьютере, открыл страничку с полным досье на генерала Цветкова и, выделив адреса его окружения в Москве, сразу набрал номер начальника службы безопасности и попросил его принять факс. Поэтому у дома Сергея появился «хвост», и именно он доложил о том, что генерал вышел из квартиры прапорщика и был на встрече, у дома в этом же районе, с женщиной, которую сразу вычислили по адресу, а это оказалась жена погибшего майора с ГШ — Гарина Жанна Александровна.

Начальник службы безопасности, бывший оперативник уголовного розыска Южного административного округа города Москвы, майор милиции в отставке, Бороздецкий Сергей Юрьевич, вот уже более полутора лет верой и правдой служит человеку, которого знает весь московский бомонд, а это журналисты, продюсеры, депутаты, милиция, прокуратура, а также большой криминальный мир новых русских, перевоплощающихся из бандитов в коммерческих и промышленных предпринимателей. Он работал на человека, который ему щедро платил и доверял.

А Голицын любил говорить:

— Бабульки, они и есть бабульки, а вот бабло в виде доллара делает все чудеса, главное делает человека человеком.

И Князь не жалел денег для служебных нужд Сергея Юрьевича. Правда, не мог подумать Бороздецкий, что и на него, в случае чего, Князь держит Кирилла Стонова, ствол которого всегда может задышать смертью в затылок или в грудь. Бороздецкий не успел подослать подмогу, к дому Сергея Лося, парню из его охраны, а за это время генерал со своим водителем затерялись в Москве, предварительно выключив из наблюдения одного из лучших помощников Бороздецкого. Через знакомых в ГИБДД Бороздецкий дал координаты на машину, сообщив по постам, что машина находится в угоне. На все вероятные места возможного прибытия генерала были высланы его люди. И он ждал результатов с минуты на минуту и продумывал разные варианты заманивания Цветкова в ловушку. А к 13 часам Князь назначил Бороздецкому встречу в офисе агентства «Калибр», которое было одним из таких же других агентств, где официально работали вооруженные «детективы», расследующие разного рода дела, но которые всегда были в готовности бросить мгновенно эти дела и начать выполнять указания начальника службы безопасности, который базировался в центральной конторе под названием «Калибр». В офисе имелись все условия для переговоров с клиентами и заказчиками, а также был небольшой кабинет для работы Князя, куда он порой заглядывал для того, чтобы обсудить щепетильные вопросы с Бороздецким.

Как правило, в этом кабинете и бывали только они. Влажную уборку и проветривание делал сам Сергей Юрьевич или один из доверенных охранников офиса. Бороздецкого же все считали генеральным директором большого детективного агентства «Калибр». Бороздецкий принимал доклады от своих подчиненных и понимал, что те, с кем Князь вступил в войну, профессионалы, и его ребят подключили слишком поздно, так как Князь, видимо, недооценил своих противников, которые явно идут на опережение. Если сам генерал спокойно вырубил одного из лучших боевиков «Калибра» в каких-то развалинах, то недооценивать противника никак нельзя. Надо срочно вычислять всех остальных членов группы генерала.

К одиннадцати часам Давид переступил порог резиденции своего шефа. Вид, конечно, у Давида был совсем не боевой, мало того, что он не выспался после бурной ночи, он еще и не выполнил приказ Шефа и так и не узнал, где его киллеры, где пропал Муса. Оптимизма никакого, полный провал, как никогда Давид чувствовал себя не в форме. Его внутренний голос подсказывал, что теперь Князь ему такого промаха не простит, а если он узнает, что Давид во время выполнения задания находился в ресторане с телкой, а не держал руку на пульсе событий, то тогда будет совсем плохо, надо бы подумать о выживании. Но до последнего слова встречи с Князем Давид еще верил, что генерала убрали, ведь он сам получил доклад от Громилы.

Давид вошел к Князю в гостиную, как побитая собака, и таким его еще ни разу не видел злющий, как тигр, Князь.

— Присаживайся, Давид, — сказал ледяным голосом Голицын, — ты можешь мне внятно доложить, где твои ублюдки, которых ты послал в квартиру генерала?

— Нет, не могу, — уныло произнес Давид.

— Вот именно, что не можешь. Я ведь прошлый раз тебя предупреждал, что больше тебе проколов не прощу. Скажи мне, почему о срыве двух мероприятий, которые я поручил именно тебе, как самому преданному и надежному человеку, ты ничего не доложил? Почему я утром узнаю не от тебя, а от мента, который и знать ничего не должен был о твоих планах? Поведай мне о них, как ты спланировал по генералу и тех засвеченных у покойного Ефима?

Давид сбивчиво рассказал, как все должно было произойти, и какие доклады он получал от Громилы и от Мусы.

— Алексей Александрович, но ведь их голоса я знаю и лично слышал доклад Громилы. Утром рано начал всех искать, и тишина.

— Муса твой убит, у него расколот череп, татарин убит ножом в сердце, Ефим убит ножом в горло, а вот Петелина замочил кто-то со стороны, с ПМа, и лежал он прямо на твоем чеченце. Ты что, посылал еще кого-то?

— Нет, Муса должен был убрать только Петелина и Укола, а дед потом убрать трупы, — доложил быстро Давид.

— Выходит, Петелин убил своих до Мусы? А кто убил Петелина? Не твой человек, а значит и не наш, а не наш, значит враг, ты что-нибудь понимаешь своими не совсем трезвыми мозгами?

— Нет, Шеф.

— Вот и я не пойму, кто кого убил, но скоро знать буду. Давид, ты потерял не только своих людей, развалил бригаду. Куда все-таки делись Кореец и Громила?

Генерал-то жив. Если они находятся у «Сапогов», то нам подкрадывается «конец», из-за угла. Давид ты столько засветил наших людей, что я не знаю, что с тобой делать? Выпускать тебя, однозначно, пока нельзя, ты раскрыт и становишься опасен для нас.

Давид от услышанного, онемел.

На этих словах из двух дальних выходов вышли два телохранителя Князя с оружием в руках.

Давид попытался встать, опешив от увиденных стволов, но тут на его плечо опустилась чья-то тяжелая рука, потом все закружилось, завертелось, стихло и пропало. Давид обмяк и стал сползать под стол. Телохранители задержали его падение, надели на запястья наручники и волоком потащили вниз, по подвальной лестнице, а там, в глубине коридора, открыли железную дверь и бросили неподвижного Давида на деревянную скамейку типа тюремных нар. Вышли, выключив свет, закрыли двери на ключ, оставив лежать скрюченного Давида в темноте.

Вскоре к крыльцу дома подкатил черный автомобиль «Тойота Ландкрузер». Князь решил ехать сегодня одной машиной. На месте переднего пассажира восседал лет сорока пяти мужчина, который недавно по приказу Князя вырубил на время Давида. Голицын сел по центру на заднем сидении, а справа и слева от него устроились два высоких телохранителя. Открылись ворота и, шурша протектором по снежной дорожке, черный «джип» устремился в сторону Москвы. До назначенной встречи в «Калибре» времени оставалось в обрез, еще до 16 часов надо было срочно подключать Десятку для ликвидации генерала, но до этого Князь хотел послушать «спеца» Бороздецкого, что он имеет и что предложит.

А главное мероприятие на этот день было — прибыть на торжественный вечер, который лично открывал мэр города Москвы, и пригласительный, подписанный лично мэром, лежал у Князя вместе с паспортом в левом внутреннем кармане пиджака. Ехать на это торжество было не только надо, но и необходимо. Там он должен увидеть человека, который звонил ему утром и сообщил о четырех трупах в доме старика Ефима, кроме того, с другим очень высокопоставленным чиновником он решит вопрос по земле, для застройки коттеджного поселка на бывших колхозных землях, вдоль Новорижского шоссе, а это в будущем его основной бизнес. Бизнес без крови и разборок, со спокойными снами и с серьезными доходами от продажи элитных коттеджей.

Проводив гостя в его комнату, Бороздецкий сразу приступил к докладу:

— Генерал нас перехитрил, но кто-то ему помогает, а это, видать, опытные люди, я их пока не вычислил, но мы уже работаем и скоро будем знать этих людей, — сказал Сергей Юрьевич, спросив у Князя разрешения закурить. Князь молча кивнул головой, налил себе в стакан боржоми, отпил половину и сказал:

— Сережа! Давид у меня в подвале, я его с дел убрал, по моему у «Сапогов» он следующий на прицеле, и то, что Давид не расколется, вероятности нет никакой. К сожалению, он обречен. Вот к чему приводит безответственность. Ты напрягись!

— Мы к тому же установили, что Давид до часу ночи находился в ресторане с новой подругой, которую отправил со своей квартиры после семи часов утра, — сказал Бороздецкий.

— Вот сука! Ты посмотри, какая борзота! Все, пусть сидит. Но где все-таки сейчас находится генерал? Куда подевались Кореец и Громила?

— Я склонен думать, что их убрали. Если с ними работали профи, то им нужны были все связи, заказчик, а они вряд ли раскололись, их в таких случаях или убивают, или держат, пока не расколются. Их где-то спрятали? Тогда кто убил Мусу, Петелина? — Бороздецкого вдруг что-то осенило, и он спросил разрешения выйти на минуту, — Есть кое-какие соображения.

— Подожди, Сергей, не гони волну, а то я смотрю, сейчас малейшая неверность, и нас снова эти сапоги обуют по полной программе.

— Какие сапоги, Алексей Александрович, я так и не пойму?

— Какие-какие, да те, что прошли войну в Афганистане и Чечне, и они не такие дебилы, как показалось вначале с их напыщенным и пафосным братством.

— Нет, так уверенно действовать даже организованные вояки вряд ли б смогли, им кто-то помогает.

— Кто же эти люди? Почему ты еще не выяснил?

— Я и хочу срочно узнать, кого из знакомых ментов генерала недавно выперли из МУРа. В расследовании по полковнику, которого подрезали Давидовские парни, принимал участие бывший мой коллега, Эдик Марков. Если это Марков, то Давиду с ним тягаться было изначально бесполезно. Маркову уже в подполковниках надо ходить, а он все в капитанах ходит, и Ворсенко Гриша, его помощник, такой же фанат розыска, но все они постоянно в какие-нибудь истории влипают. Вот и сейчас, говорят, по их вине погиб майор Генштаба, подчиненный как раз нашего неуловимого пока генерала. Не исключено, за такое ЧП их могли и выгнать, а эти ребята гордые и они могут продолжать работать и на свободных хлебах. Такие по своим моральным понятиям точно могут состыковаться с Афганцами и Чеченцами, как вы их там называете, «Сапогами»? — уверенно изложил свою версию Бороздецкий.

— Давай-ка, Сережа, иди и пробей этих «пинкертонов».

Бороздецкий вышел, поставил кому-то задачу, потом быстро созвонился с товарищем из ГУВД Москвы с Петровки и опять вернулся к Князю.

— Если это те опера, то они точно могли унюхать слежку за генералом и устроили засаду Корейцу и Громиле, — размышлял вслух сам Князь.

— Совершенно верно, а если это опера, то убивать Корейца и Громилу они не будут. Значит, их точно где-то держат и раскололи их, это к «ворожею» не ходи. У Маркова еще те жигловские замашки, а Ворсенко вообще спец, артист, так всё преподнесёт, что не захочешь да расскажешь, а посему, если они примкнули к генералу, то минимум Давида им сдали полностью. Поэтому вы правильно сделали, что нейтрализовали Давида, — сказал Бороздецкий.

— Этот самоуверенный мальчишка меня уже достал. Если бы не память об его отце, то я бы его давно похоронил. Пока рука не подымается.

— А видимо, придется, — тихо произнес Бороздецкий.

— Ладно, пусть отлежится на нарах в подвале, а убрать — это уже не мое дело, не у меня же в доме?

— Будет команда — уберем! — сказал Бороздецкий.

В это время в дверь постучали и, на разрешение войти, зашел доверенный охранник и доложил:

— Капитан Марков и старший лейтенант милиции Ворсенко уволены несколько дней назад.

— Вот теперь все становится по местам, — сказал, довольный своей догадкой, Бороздецкий.

— Итак, — подвел черту встречи Князь, — мы не знаем, где генерал, где его машина с водителем, а так же где явные помощники афганцев, Марков и Ворсенко, пробей их квартиры, семьи, детей, родителей. Мы найдем, чем их достать! Да, вот еще что вспомнил, у водителя Цветкова, который исчез вместе с ним, есть в Подмосковье дача, возможно, они там, но чтобы не спугнуть, дай возможность им успокоиться, а нам точно определиться, подготовь и туда людишек, выезд по команде, рано или поздно, но все равно где-то ж выползут. Живые они мне не нужны, и так все понятно. Генерала не будет, месть утихнет, шок военных напряжет ментуру, прокуратуру, а там мы поможем найти всех помощников и пустим все убийства на совесть и руки мстителей, и по закону — их за решетку, и на долгие — долгие годы упрячем от греха подальше.

— А если и опера будут с ними, где-то рядом, их просто так не взять?

— Сережа, все по обстановке, не взять живьем, брать мертвыми и сжигать все в пепел. Эти неудачники заслужили то, что заслужили уже своей прытью и, прямо скажем, настырностью.

Князь попрощался и уехал.

Его личный киллер ждал заказчика в доме и, на всякий случай, подготовил все возможные меры предосторожности. Двери были закрыты не на ключ, один пистолет у него был за спиной, миниатюрный браунинг в рукаве, снайперка стояла на кухне, за шторкой и, в случае отрыва от гостей, под окнами стояла машина, а в кухне под крышкой стола лежало 150 граммов пластита с электронным взрывателем и мини-пульт.

Князь вошел один, оставив двух охранников в машине, двух на связи у дома.

— Ну, где ты там, Кира? — спросил, войдя в коридор, Голицын.

— Здесь я! — Десятка подошел к Князю, поздоровался и сразу задвинул задвижку засова, предлагая Князю пройти на кухню. Князь отнесся к мерам предосторожности молча и с пониманием.

— Кирилл, наши условия остаются в силе. Ты меня знаешь, я плачу сполна, сегодня тебе придется работать и без прикрытия, и без наводчиков. За это будет отдельная доплата.

— Но мне нужно место, где находится клиент. Кто этим занимается, как узнаю я?

— Команду дам я, а пока упорно ищут его берлогу. Думаю, что скоро найдем. Вот тебе этот телефон, он не засвеченный, и как только получишь координаты для работы, телефон этот уничтожишь, дальше связь, как прежде. Свидетели не желательны. Доложишь, как всегда, а деньги на следующий день от меня лично получишь, здесь же. Смотри «хвоста» не посади себе на колеса. И еще, Кирилл, помни, что от твоей работы сейчас зависит наше будущее, где потом не будет надобности кого-то убирать, будем строить с тобой коттеджи, заниматься чистым бизнесом и создавать свои семьи, и рожать потомство. Работы будет много, непочатый край, и бабло будешь зарабатывать хорошее, не напрягаясь и без всякого риска. Получишь команду — все продумай, не рискуй, но надо выполнить задание, как можно быстрей. Еще раз тебе говорю, ты такой у меня один, и в отходе я тебе не помощник. При любом раскладе обещаю тебе: убирать тебя не буду, но и ты помни, я ни при чем. Генерал, это твоя личная инициатива. Упрячут за решетку по минимуму, а там и вытащим в скоростях. Сколько бы ни светило, с первых дней коси под дурака. Выйдешь, сделаем пластику, документы, дадим бабок лет на десять безбедной жизни и, если захочешь, то отправим тебя в Монте-Карло, — Князь улыбнулся и добавил, — но лучше, если все пройдет без этого геморроя.

Князь пожал руку Слонову, вновь надел перчатку, и не оставляя никаких следов, кроме следов от обуви, вышел из конспиративной киллерской квартиры.

После ухода Князя Кирилл сразу засобирался и уехал из квартиры в арендованный гараж, где можно было расслабиться и отоспаться в оборудованной комнате с отоплением и неплохой начинкой мебели, и даже с телевизором. Выпив горячего чая с медом и съев два бутерброда с ветчиной, сразу завалился спать, положив у изголовья пистолет и князевский телефон. Через минуту киллер крепко уснул.

Глава 26

Дача. Яков Михайлович.

Вылет в Ханкалу.

— Доброе утро, товарищ генерал! С Днем Советской Армии или, как там теперь Днем защитника Отечества Вас, Владимир Иванович! — сказал Сергей Лось, входя в маленькую и уже теплую комнатку своей загородной дачи.

— Взаимно, Сережа, который час?

— Без пяти семь утра. Пора готовить завтрак и наганы, улыбаясь, сказал Сергей и вышел в маленькую кухоньку, в которой он знал каждый уголок, потому что строил эту дачу сам, и еще много помог ему при строительстве его покойный отец.

В зимнее время на даче никто не жил, за исключением, когда зимы бывали не очень снежными, и подъезд чистил трактор, а уж там часика три махания лопатой, потом загнать машину в гараж, по прочищенным дорожкам натаскать в хату дров из сарая, пробить полынью в колодце и наносить воды. Затопив печь, проверить систему отопления, чтобы не было утечки антифриза из труб. Нагреть в кастрюле воды и протереть теплой водой, по возможности, осеннюю пыль. Почувствовать разливающееся тепло по большой комнате, где стоит печь, распаковать привезенные сумки с едой и теплой одеждой. Потом открыть люк, спрятанный под линолеумом в углу комнаты и залезть в потайной погреб, где есть картошка, морковка, свекла, капуста, чеснок и разные соления и несколько банок варенья. Приступая к накрытию стола, не забывать помаленьку, подбрасывать в печь березовые поленья. А когда на столе появится горячая картошка и все, что привезли и достали из погреба, а главное — появится бутылка водки, то, дружно чокнувшись стограммовыми гранеными стаканчиками, начать закусывать салом, грибочками, огурчиками, и все это с рассыпчатой горячей картошечкой, а после второй стопки почувствовать такой кайф жизни, тепла и уюта, что только ради таких часов Сергею всегда хотелось приезжать в этот дом. Порой найдет дома, в городской квартире, хандра и депрессия, то тогда так захочется на дачу, а не знаешь, сможешь ли доехать до ворот товарищества, а еще ведь надо и к дому подъехать. Хорошо вчера вечером, будто б кто специально ждал их приезд, трактор явно накануне и не в первый раз почистил дорогу, на трех основных улицах, и к даче Сергея можно было доехать, без труда. А когда Цветков и Лось увидели на соседней улице свет в одном из домов, то Сергей сразу оживился, так как в этом доме жил его хороший сосед и товарищ, абсолютно гражданский человек, врач невропатолог, страстный любитель рыбалки и охоты. Несмотря на свои 65 лет, Яков Михайлович не выглядел больше чем на пятьдесят, у него даже усы, и те были не полностью седые, да и голова, покрытая когда-то черной шевелюрой, имела, с сединой, темно-серый окрас. Яков Михайлович Казаков на первый взгляд сильно напоминал нашего знаменитого артиста Шалевича, и явно в молодости пользовался хорошим вниманием у женского пола. И, несмотря на встречающиеся в его жизни отклонения в левую сторону, был все-таки однолюб, так как всегда возвращался домой, не доводя свои романы до скандалов. Как только его любовницы пытались склонить Якова к совместному проживанию, так тот сразу «делал ноги» и надолго уходил в домашний уют и еще больше убеждался, что лучше его Софочки нет никого. Потом опять появлялась новая влюбленность, и опять Яков уходил без скандалов домой. Со своей дорогой Софой они прожили ни много, ни мало 42 года, воспитали двух дочерей, которые успешно вышли замуж, старшая вышла за американца и проживает с дочерью Катериной в пригороде Лос-Анджелеса, а младшая Сузана в Москве артистка театра. Свою дорогую Софочку Яков похоронил два года назад, и первый год на даче, практически, и не появлялся, а вот в этот год даже на зиму ушел в отшельники. А когда если и находились зимой жить смельчаки, то все равно долго они не задерживались. Даже в домике охраны пожилого Рамиля, который сторожит в саду уже более пяти лет, света сегодня не было. День прошел быстро. Цветков и Лось с нетерпением ждали решения Маркова, который задумал что-то серьезное.

Начало темнеть, когда Марков и Ворсенко сразу подъехали к дому Якова Михайловича. Найти садовое товарищество труда не составило, свет горел смело только в одном доме. Навстречу к ним вышел Сергей Лось. Еще вчера, когда Сергей переступил порог дачи Казакова, и они разглядели друг друга, то очень оба были рады этой встрече, хотя раньше их отношения не были столь теплыми.

Яков Михайлович не очень любил общаться с соседями, это за него и за себя делала его драгоценная Софочка.

Сергей познакомил Казакова со своими друзьями, и, пока они курили, оглядывая местность, которая все быстрей погружалась во тьму, и знакомились с очень приветливым псом Тяпкой, Сергей стал объяснить Казакову цель своего приезда и приезда его друзей:

— Яков Михайлович! Вы должны нам помочь, дело очень серьезное и даже рискованное, сюда в любую минуту могут нагрянуть бандиты, но подождите пугаться, мы все вооружены. Владимир Иванович, что в коричневой куртке, — это генерал, он со мной с вечера, а вон те двое — это оперативники из Московского уголовного розыска.

— Но, позвольте, Сережа, — перебил его Казаков, — мы что, будем держать оборону? И с какой надобностью что-то здесь защищать?

— Нет, Михалыч, нам надо заманить сюда киллера. Киллер охотится на генерала. Подробности позже. Оба оперативника остаются у вас, вы выгоняете из гаража вашу «семерку» и вместо нее ставите «Мерседес-200». Я и Владимир Иванович уходим на мою дачу, так как туда на машине непросто добраться. Но надо спрятать еще одну нашу машину.

— Такое место есть, вон там слева от дома сарай и большая поленница дров. Пока их не проехать, то с дороги машину и из леса не увидеть. Там есть и деревянный навес, это место у меня для гостевого транспорта. Следы шин лапником заметем.

— Спасибо тебе большое, Яков Михайлович!

— Серега, но я тоже хочу повоевать, у меня два ружья и карабин с оптикой. Патронов на полчаса хватит. Вот только хочу спросить, а есть ли у вас разрешение на отстрел этих бандитов? — спросил вполне серьезно, Яков Михайлович.

— Есть, Михалыч, есть, но без команды капитана Маркова не стрелять. Вы поняли?

— Понял! Чего уж тут не понять.

— Подробности расскажут ребята из МУРа. Дай нам две лопаты мы пробьем дорожку к моему сараю и будем с генералом ждать гостей в моем доме.

План, который предложил Марков, был непростой и опасный, но генералом и Сргеем, не говоря уже о Ворсенко, все доводы Эдика были одобрены и поддержаны. Марков доложил вкратце:

— Крови, видимо, не избежать, если Князь отправит не одного киллера, то все сделать, по-тихому не получится. Приедет бригада, и нас будут просто уничтожать. Надо готовить встречу и киллера, и особенно бригады. Резерв один, это Бутов, будет от Бутова поддержка — хорошо, но скорей всего к утру, пока точно не известно. Еще подполковник Зоб предупреждал, что у Князя есть очень опытный киллер, бывший снайпер спецназа ГРУ, а значит, после провала группы Шульца он не захочет больше шума и попытается сделать вначале все по-тихому, через снайпера. Хуже, если о нашем месте пребывания узнает начальник службы безопасности Князя майор Бороздецкий, которого мы выследили в «Калибре», туда и Князь приезжал сегодня, в 13 часов. Если Князь, как только получит сигнал о месте нахождения генерала, всю операцию поручит Бороздецкому, то нас обложат тут по всей охоте на волков, только без флажков.

— Нам бы взрывчатку раздобыть и подорвать машины управляемыми до подхода в дачный поселок, — сказал Цветков, — как раз напротив Сережиного дома, а там лупануть по колесам и добить.

— Вы забыли, что на дворе сплошная темень, куда стрелять? — сказал Сергей.

— Я думаю, что если майор приедет сам, то можно будет как-то договориться, мы все-таки в одной конторе служили, — сказал Ворсенко.

— О чем ты говоришь, Гриша! Нас будут «хотеть» все, кто сюда приедет. Одна надежда — на разум Князя Голицына, если он пошлет вначале своего киллера, с поддержкой, то у нас есть шанс встретить и упредить их, а потом всем в машины и сменить место. Дальше по обстоятельствам. Лишь бы до нашего звонка Надежде, Бороздецкий не принял своего решения. Я все-таки считаю, что до рассвета в поселке появится только киллер, — уверенно сказал Марков.

— Стоп! Товарищи милиционеры! Я помогу вам с тротилом, но как это выльется в сроки тюремной отсидки, которые я могу получить за хранение взрывчатых веществ? — задал совершенно неожиданный, но вполне «приятный» вопрос Яков Михайлович Казаков.

— Если без применения, то до пяти годков, а если мы будем все это применять, то вы сразу будете оправданы и ограничитесь внушением от генерала Цветкова после нашей победы за рюмкой коньяка, — весело сказал Ворсенко.

— Да ну шо вы, ей-богу, молодой человек, заезжаете на мель, а не к пристани, вы просто и доходчиво скажите старому еврею, что он тут вообще не при раздаче мыла и детонаторов, которые вы лично выловили там, где кочуют туманы.

Когда все услышали настоящий еврейский, одесский, говорок старика, то дружно рассмеялись.

Яков Михайлович, не говоря больше ни слова, пошел по тропинке к сараю и вскоре приволок рюкзак, в котором было то, о чем можно было в этой обстановке, только мечтать. Тротил, взрыватели-детонаторы, аккуратно завернутые в пергамент, лежали в простых черных валенках, у которых были отрезаны голяшки. А, когда Яков Михайлович вытащил из мешка катушку с проводом и машинку — магнето, для подрыва заряда, то все были настолько шокированы, что наступила полная тишина, через которую все смотрели то на Михалыча, то на вещмешок. Больше всех обрадовался Марков. Наступало время дать «наколку» по их дислокации Князю.

Сергей, получив команду от Маркова, связывается со своего телефона с квартирой и в разговоре с Надеждой, как бы вскользь, указывает место своего пребывания.

— Сережа, дорогой, куда ты пропал? Где Владимир Иванович? — затарахтела Надежда, — тебе тут много звонили, и даже из штаба.

— И что же ты им сказала?

— Я сказала, что ты будешь вечером дома, и пусть звонят после двадцати часов.

— Молодец Надюша! За нас не беспокойся, я с Ивановичем у Козлова, соседа, и не задавай лишних вопросов.

— Вы у Сониного Якова Михайловича? Тут, в Москве?

— Надя, какая Москва? К себе не пробились, а он зимует. Пойми, не телефонный это разговор. Позвоню завтра с утра.

— Сережа, мне очень страшно.

— Короче, Надя, срочно уйди с квартиры к Жанне. Поняла?

— Зачем?

— Так надо! И хватит вопросы задавать. Конец связи. Вон идет Владимир Иванович, увидит, что я вышел на тебя, то мне сейчас попадет. И не звони мне, — Лось отключил телефон и, внимательно посмотрев на Маркова, добавил, — ну как, пойдет?

Марков показал в знак удовлетворения большой палец правой руки и сказал, присаживаясь поближе к печке:

— До нас езды без пробок самое малое не менее полутора часов из центра. Киллер, если получит задачу и сразу выедет, то его прибытие здесь будет в пределах двух часов. Во-первых, темно, во-вторых, по основной дороге к нам он не поедет, значит зайдет с леса, а где ближайшая дорога за леском есть, то оттуда и зайдет. По крайней мере, я бы так сделал. А как высмотрит домик Казакова, будет искать позицию для выстрела, ему мы не нужны, ему нужен генерал. Яков Михайлович, вы тут за зиму все тропки исходили, есть ли еще какой заезд в дачный поселок? Как близко можно сейчас подъехать к поселку на машине?

— Такого же прямого пути, по которому вы сюда приехали, нет. Метров двести пятьдесят, за сосновым бором, проходит такая же дорога, как наша, и идет она дальше на юг, через два километра дачное хозяйство медиков «Здравушка». У березовой рощи можно смело оставить машину, пройти через нее, потом сосновую зону и оказаться на восточной стороне нашего поселка. Не выходя из леса, начать изучать домик, где единственный горит свет. Пройдя незаметно до соседней улицы, прячась за домиками, выйти на расчищенную дорогу, и тут мы, как на ладони, — Михалыч сделал паузу, улыбнулся и опять с одесским акцентом произнес, — на лыжах мы причалили до пристани Одесса. Встречай, Россия, сыновей с подарками у леса. Глушитель и винтовка — его проза! В подарок пулю жди от Дедушки Мороза.

Все слушавшие слова Казакова, дружно рассмеялись, несмотря на всю серьезность предстоящих событий.

— Владимир Иванович, вы с Сергеем давайте на его дачу, обживайтесь, просмотрите все сектора и подходы, через полтора часа свет долой, и печь топить по одному поленцу, Сергей знает, как, — сказал Марков.

— Знамо дело! — сказал Лось и, прихватив у Казакова большой подводный фонарь, а также подборную лопату, пошел к своей «фазенде». Следом за Лосем вышел и генерал Цветков.

В это время старлей Ворсенко, внимательно изучив содержимое рюкзака Казакова, начал собирать подрывы и пришел к выводу, что провода хватит только до ближайшего взрыва, поближе к дому, а если дальше за поворотом, то надо еще не менее 150 метров. Яков Михайлович оказался не только хорошим охотником и рыбаком, но и хорошим знатоком подрывного дела. Когда он уточнил план подрыва у Ворсенко, на случай вторжения автомобилей Бороздецкого, то сразу пошел в гараж и принес бухту — катушку с телефонным проводом, в которой было еще не менее полутора — двух километров провода.

— Машинка у меня серьезная, немецкая, пробьет любой провод до самого детонатора, — с гордостью сказал Казаков.

Марков продолжал одеваться во все теплое, что дал ему Михалыч. Рядом с Марковым уже лежали широкие охотничьи лыжи со старыми креплениями под валенки, полозья которых были подбиты пластинками с короткой шерстью из оленьей шкуры. Рядом с Марковым быстро начал одеваться и сам Михалыч.

По его предложению, надо было срочно выйти к месту, откуда киллер может зайти к их дому с востока, с дороги, ведущей на «Здравушку».

Освещая себе путь, они, преодолев быстрым шагом на лыжах загибы между деревьев, вышли на предполагаемую дорогу и, сняв лыжи, прошли по ней полсотни метров вперед к садовому товариществу «Здравушка». Несмотря на то, что первым прокладывал лыжню Яков Михайлович, Марков вспотел и совсем перестал ощущать десятиградусный мороз. Михалыч остановился и сказал:

— Вот здесь мы и покажем нашему гостю, где надо было бы ему приостановиться и дальше следовать к нам, — сказав это, Казаков начал ломать мелкие деревья, приминать снег, якобы тут лыжники делали привал, а потом ушли в березовую рощу. — Будет ехать «гость» и думать, где бы ему притормозить, и поверь, это место его заманит. Увидит лыжню, ведущую в нужном направлении, и пойдет по ней. Люди по натуре ленивы, лыжи он, конечно, не возьмет, а ползти по снегу глубиной в полметра не захочет. Сориентируется по компасу, возьмет курс на звезду и пойдет с прибором ночного видения к поселку, где мы его и будем ждать.

Марков усмехнулся и сказал:

— Михалыч, а у тебя, кроме взрывчатки, случаем, таких приборов не завалялось?

— Случаем и завалялся, да еще такой, что не у каждого разведчика такой имеется, мне его, друг из Израиля в Одессе подарил, а еще у меня и оптика для ночной стрельбы имеется, правда, силенок не много, всего 300–400 метров, лучиков не хватает.

— Ну, Михалыч! Ты наша удача!

Михалыч крякнул два раза и, продолжая убыстрять шаг вглубь соснового леса, сказал:

— Я ведь охотник, еще с начала семидесятых годов с Биробиджана по Хабаровским краям и всему Приморью хаживал. На Амуре и на Тихом океане рыбачил, а вот такую рыбу, как «киллер», еще ни разу не ловил. Надо б нам поспешать, Эдуард, охотничий азарт хорошей подготовки для встречи со зверем требует.

— С тобой, Михалыч, мы его вычислим и ликвидируем. Мне только не хотелось бы вас втягивать в это дело, тут могут быть и жертвы, и прошу Вас, если вдруг что-то не склеится, то валите все на меня: пришли, заняли дом, нашли ваше оружие, и никакой взрывчатки и провода вы не давали, — сказал Марков, с трудом поспевая в темноте за Михалычем.

— Хорош трендеть, а то Костина кефаль из шаланды повыпрыгивает, — сказал Михалыч и еще больше ускорил шаг, совсем не для шестидесятипятилетнего старика. Вскоре они вышли из леса, подъехали к дороге, уже в своем дачном поселке сняли лыжи и пошли пешком к дому Якова Михайловича Казакова, при этом специально оставляя следы на снежной дороге. В доме Ворсенко не оказалось, а пока лыжники раздевались, появился и он. Старлей был мокр от пота, но довольный.

— Быстро вы обернулись. Я все-таки успел поставить заряды, но следы не замел, надо бы сходить посветить и как бы в ракурсе машинных фар посмотреть со стороны заезда и последить по другим направлениям, — усаживаясь на табуретку, сказал Ворсенко.

— Сходим вместе, вот только рубаху поменяю, — сказал Яков Михайлович.

Вернулись они минут через пятнадцать и втащили за собой четыре конца провода, а дальше подняли их на чердак. На чердаке горела единственная лампочка, но было ясно, что наблюдение можно вести во все стороны, кроме севера, эта сторона была без окна. Торцевое и боковые наклонные окна давали возможность спокойно наблюдать за подступами к дому, кроме того, они имели форточки, из которых можно было хорошо вести прицельный огонь. Михалыч поднял наверх ружье и карабин, а к восточному окну поставил треногу для точной стрельбы. Время летело неумолимо быстро, и надо было минут через пятнадцать быть в полной готовности. Повозившись немного с аккумуляторами для приборов ночного видения и подключив их, довольный своей работой Михалыч сказал:

— У нас, ребята, по всем вашим подсчетам, остается минут пять. Давай срочно вниз, по кусочку сахарку и по кусочку буженины и быстро по местам. Я на восток буду глядеть, ты, Эдик, на запад, подход машин можно будет увидеть и без оптики, на поле они выйдут все равно, с фарами. Через ночник карабина можно будет, до подхода к въезду в поселок, у КПП, еще далее метров сто, рассмотреть номер машины и марку, короче, увидим — разберемся.

Быстро съев по бутерброду и выпив по стакану теплого чая, поднялись снова наверх. Выключив свет, Марков вместо себя посадил на западное направление Ворсенко, а сам решил смотаться по-быстрому к генералу и еще раз уточнить дальнейшее взаимодействие. Продвигаясь к даче Лося Марков все отчетливее понимал, что ночка предстоит тяжелая. Главное, чтобы киллер был один, без прикрытия. Но это тоже несерьезно будет со стороны начальника службы безопасности ждать, зная, где находятся враги босса, даже если Князь будет его тормозить, то разведку он выдвинет с вечера, как пить дать.

Перед глазами, опытного капитана, промелькнула картина, с взрывами, стрельбой и каким-то темно-красным, кровавым закатом. Ой, как же не хотелось Маркову никого убивать, видеть трупы, раненых. Он понимал, что те, кто приедут сюда, в живых ни одного человека не оставят. Силы очень даже могут быть не равны, зато бойцы вместе с генералом не хилые, надо только настроиться на войну и победу, не взирая ни на что, и это главное — «мочить» всех, без сочувствия и раздумий о последствиях. Понимая всю серьезность грани между жизнью и смертью, Марков заскрипел зубами и, сжав до хруста кулаки, ускорил шаг к даче Сергея.

Вылет в Ханкалу.

Полковник Тяжнин шел с докладом к генерал-лейтенанту Воронову. Тяжнин нес окончательное решение плана на карте и пояснительную записку. После подписи Воронова начнется превращение плана в реализацию еще одного противостояния сторон в Чечне, за которым стоят судьбы людей, прольется кровь тех, кто сегодня еще надеется на долгую и счастливую жизнь. Об этом полковник и не думал, а думал о том, как ему суметь вернуться домой из Чечни и получить обещанный гонорар за истраченные нервы. То, что он трус и предатель — это не главное, такое сейчас время. Завтра же он вместе с полковником Берестовым в семь утра должен выехать на Чкаловский аэродром, откуда, с взводом разведки ГРУ, спецназом отряда «Витязь», ОМОНом и другими специальными подразделениями в девять часов борт «Ил-76» вылетит в Моздок. Вся операция будет проводиться под особым грифом — «Совершенно секретно». Как только ни пытался Тяжнин соскочить с поездки в Моздок, у него ничего не получилось. А все потому, что до этого Воронов успокоил его тем, что на проведение операции достаточно одного представителя, а именно полковника Берестова. Тяжнин перестал и думать о командировке в Чечню, а тут сегодня перед обедом Воронов Сергей Феликсович «обрадовал» его этой поездкой, вместе с Берестовым, сказав, не слушая возражений: «Решение, Валерий Иванович, принято не мной, поэтому без комментариев. Дело очень важное, и мы не имеем права допустить ни малейшего срыва операции, ни один бандит не должен уйти из наших рук. А по возвращении, мы будем рассматривать вас на должность вместо генерала Цветкова, и я уже получил разрешение на подготовку представления. Так что, Валерий Иванович, будьте осторожны, не лезьте на рожон и с «саблей» не бегите впереди войск. Ваше дело — держать на контроле ход операции и помогать руководству группировкой на стационарных и передвижных командных пунктах.

И еще: если в ходе работы командующий будет настаивать на каких-то изменениях в плане, то сильно его не переубеждайте, но деликатно напомните об утвержденном плане и делайте об этом пометки, которые могут потом нам пригодиться. Вы понимаете, о чем я говорю?»

— Так точно, товарищ генерал! — отчеканил Тяжнин.

— Ну что, Валерий Иванович, давайте по пятьдесят грамм коньячку за удачу и, в первую очередь, за вашу удачу. Вы много поработали, и, думаю, Бог тоже это оценит и поможет.

Воронов достал из сейфа коньяк и рюмки, налил в них приятно пахнущую виноградом жидкость, они молча чокнулись рюмками, выпили и, закусив лимонными дольками, расстались, как старые, хорошие друзья.

Возвращаясь, в свой кабинет, Тяжнин почувствовал некоторый подъем, а также уверенность и решимость. Шел он быстро, и мысли его быстро менялись одна за другой:

— Эх, как бы было хорошо, если б этот план не знали боевики, и он, разработчик полковник Тяжнин, с такой элитой бойцов разгромил бы этих черных Ничей с их Кораном, беспощадностью, мстительностью, а заодно б покончил одним махом со всеми бывшими и будущими зависимостями, в которые они с Князем попали по своей глупости и, наверно, жадности. Но назад хода нет! Надо найти потом крайних. Один, конечно, уже есть, это неунывающий и доверчивый Берестов, а других он найдет по ходу операции. Вот только б «духи» не добрались на КП, где он будет с руководством. А руководить самому ему никогда ранее не приходилось, это любил делать Цветков. «Чехи» же если прорвутся, то вырежут всех, а его могут и в первую очередь уничтожить, платить некому будет.

В Моздок прибыли по расписанию. В полете Тяжнин смотрел на переполненный салон самолета и думал:

— Завтра или послезавтра большинство из этих бойцов погибнут, позже кто-то полетит в Москву без рук, ног, чтобы потом быть навечно прикованным к инвалидной коляске. Но все мы когда-то умрем. Выживает сильнейший, пьет шампанское тот, кто рискует. Надо быть жёстче, война и сопли несовместимы. Пройдет эта операция, и уродливая война спишет все. Совсем скоро она закончится.

То, что Тяжнин — предатель и подлец по отношению к этим мужикам, он думать не хотел. Также он не хотел думать о том, что отснятые им все страницы пояснительной записки, карты с решением, система связи, план комплексного огневого поражения, находятся не только в его полевой сумке, но и на столе какого-то полевого командира, типа, Басаева или еще какого-то другого руководителя бандформированиями, готовые за деньги, за свои идеи и понты убивать, резать, пытать, калечить всех «неверных», молодых солдат и опытных офицеров и при этом, абсолютно не обращая внимания на то, что народ, чеченский народ не хочет уже никакой войны, они устали находиться под прицелом и чужих, и своих.

Первым, кто их встретил и представился, был полковник Внутренних войск Егор Кудрин. После представления он готов был, как обычно, обменяться рукопожатиями, но полковник Тяжнин кивнул только головой и, не снимая перчаток, представил своего заместителя. Берестов доброжелательно козырнул и протянул руку Кудрину.

— Сколько вертушек для переброски нас, в Ханкалу? — сразу задал первый вопрос Тяжнин.

— Два «Ми-26» и две пары сопровождения «Ми-8»

— Всех возьмут?

— Личный состав, всех. Кто не войдет или задержится, доставят к 16 часам. Все продумано, товарищ полковник, — ответил Кудрин.

— Когда вылет?

— По плану, через тридцать минут.

— Как так? По плану обед здесь, а вылет в четырнадцать часов, — сказал возмущенно Тяжнин.

— Мое дело выполнять приказ руководства из Ханкалы или лично от Главкома.

— А вы что, бываете на докладе у Главкома?

— Да, каждый день в 17 часов выхожу с коротким докладом по спецподразделениям и параллельно отправляю кодограмму, — спокойно ответил Кудрин.

Тяжнин задумался, видя теперь, что перед ним человек, который все тут знает, имеет постоянный контакт с серьезным начальством, и он быстро, сняв перчатку, протянул свою руку Кудрину. Кудрин ответил рукопожатием, но про себя отметил высокомерие офицера Генштаба: «Неужели, трудно было поздороваться по-человечески сразу?» Кудрин решил расставить точки соприкосновения и, глядя в глаза Тяжнина, сказал:

— Я вам, Валерий Иванович, скажу так, что без взаимного доверия нам не удастся обеспечить слаженных действий операции, в которой я тоже буду принимать участие. Разная подготовка спецназа и разных структур без предварительного взаимодействия, а его не было, это я знаю точно, добавит нам дополнительные трудности, и мы должны первыми иметь четкое понятие о решении проблем, не говоря о взаимном уважении и доверии.

— Вы обиделись?

— Не на что пока, просто у меня такой характер, я профессионал-разведчик и до Внутренних войск служил в армейской разведке.

— Это хорошо, но у нас на солидную подготовку не было ни какого времени. Мы не имеем права ждать, когда духи первыми нанесут удар. Хватит нам заниматься зачистками, ловить их за обрубленные хвосты. У нас есть немного времени, на КП Ханкалы, доработаем, — уверенным тоном сказал Тяжнин.

— Хорошо, вам видней. Давайте проедем к вагончикам и, пока идет загрузка, попьем чаю.

Тяжнин согласился, но полковника Берестова не пригласил, а отправил его контролировать загрузку войск на вертолеты.

Через час «Ми-26» и сопровождающие его два боевых вертолета вылетели в Ханкалу, а еще через двадцать минут пошла такая же тройка с битком набитыми отсеками бойцов и военным скарбом. Тяжнин, Берестов и Кудрин сидели рядом в первой ведущей восьмерке, но мысли у них были разные. Полковник Кудрин гадал, зачем ему приказано по прибытии на Ханкалу сразу же идти к контрразведчику, Уваров должен его встретить и сопроводить. Тяжнина одолевала одна мысль: по реализации страшного плана, а главное — он так и не понимал, как можно будет ему «свалить» в случае провала или в жарком бою, где «духи», рядовые «духи» в упор не знают, кто дал им возможность безнаказанно расстрелять элиту российской армии и МВД — «Спецназ».

Полковник Берестов хотел, чтобы командующий группировки при распределении офицеров разделил их с Тяжниным, уж больно неуютно ему было при встрече с Кудриным, как повел себя высокомерно Валерий Иванович, а также его ненужная суета при подготовке плана, Тяжнин достал всех своими придирками и лишними совещаниями, на которых и могла пойти утечка секретной информации. Генерал Цветков никогда так не работал. Как же им теперь всем не хватает Владимира Ивановича, а на его фоне и Тяжнин выглядел грамотным и деловым замом, а вот когда двое суток он собирал совещания и на них задавал много ненужных вопросов, то, в конце концов, дотянул работу до самого вылета в Чечню. Распоряжения в войска были отправлены очень поздно, и говорить о каком-то взаимодействии можно будет только в Ханкале. От этого у Берестова на душе было очень неспокойно. Раньше бывало, вылетая с Цветковым, такого волнения у него не было никогда, а тут все зыбко и шатко, даже тревожно.

Вторая тройка вертушек прибыла на два с половиной часа позже, хотя из Моздока поднялась через двадцать минут за первой ушедшей тройкой. Командующий группировкой по прибытии первой партии сразу приступил к работе, объявив на совещании, что вторая партия получит свою задачу позже.

Кудрин после совещания сразу зашел в палатку к начальнику контрразведки, которого он знал еще с того времени, когда они вместе принимали участие по освобождению из плена Егора Зеленина и его командира взвода. Полковник после приветствия, сразу, сказал такое, что у Кудрина похолодело под мышками. Главное — он будет теперь лично сопровождать полковника Тяжнина как телохранитель во время проведения всей операции.

— Вот это птица! Подумаешь, офицер Генштаба. До чего мы докатились с этой демократией и буржуазией, — подумал Егор Кудрин и, выйдя от контрразведчика, направился в палатку к майору Уварову, который уже накрыл стол и с нетерпением ждал своего начальника.

В целом все, кто знал, когда вышли вертушки из Моздока, начинали задавать вопрос между собой: «Где вторая группа?» Но никто не мог ответить на этот вопрос, а у диспетчерской и связистов выставили спецохрану. Те, кто хорошо знали жизнь в лагере на КП и имели любознательный характер, сразу поняли, что тут что-то не так.

Кудрин после короткого ужина уединился с майором в отдельную палатку-спортзальчик, и там обговаривали завтрашние действия под Гудермесом. Услышав гул вертолетных двигателей и винтов, они вышли из палатки, и пошли на КП. Встретив группу бойцов спецназа Уварова, Кудрин спросил:

— Кто из наших на встрече? Как пойдет выгрузка?

— А кого встречать? Вертушки почти пустые пришли, — доложил один из бойцов.

— Объясните, Егор Олегович, что за маневры?

— А ничего особенного. Наверно, их разгрузили на севере Грозного, у аэродрома Северный.

— А, понятно. Спецрейс?

На самом деле на этих вертолетах в течение двух дней поставили и опробовали новую аппаратуру ночного видения, с хорошей разрешающей способностью видеть ночью. Поэтому вторая группа, подлетая с севера к Гудермесу, за 15 километров выключила на бортах все опознавательные знаки, мигалки и фонари, оставив только шум винтов и двигателей. Приземлились и выгрузились удачно, от ближайшего населенного пункта за десять километров до Гудермеса, и тогда вряд ли кто мог понять, что это за техника села на поле, а через пять минут снова исчезла в небе. Об этой выгрузке заранее знал в Москве только один человек, генерал Воронов. О самой операции и сегодня мало кто знает. Подробности ее проведения почему-то не сохранились, отчеты, и сам план операции в архив не поступали. Разбора никто не проводил. Настоящий план был в голове только одного человека, и указания исполнители получали через проверенных и надежных людей, как правило, в устной форме или по засекреченной связи. Несмотря на имеющиеся потери, а на войне без них не бывает, эта операция была проведена удачно. Так считала контрразведка и генерал Воронов.

Более ста двадцати человек высоко подготовленных бойцов и офицеров ГРУ, морская пехота и еще 15 человек без всяких опознавательных знаков остались в чистом поле, припорошенном легким снегом, и небольшим морозцем в пять градусов. Выставив боевое охранение и разведдозоры, старший отряда полковник Рысенко Сергей Иванович — Герой России, вызвал к себе старших боевых групп и поставил задачу на дальнейшее действие.

Глава 28

Дачный поселок. Бой.

Марков добрел по снегу к домику Сергея, постучался условным сигналом и вошел в темную комнату дачи.

— Вот, дошли до ручки, встречаемся уже в темноте, где вы, Владимир Иванович? — входя, сказал Марков.

— Все нормально дружище! Главное — победить без потерь, я готов бесконечно сидеть и в темноте, — ответил генерал и добавил, — и как там у нас готовность по встрече гостей? Выдай информацию Эдуард.

— Я с Михалычем был у той дороги, за сосновым бором, думаю, сделали все, чтобы киллер клюнул на нашу лыжню и зашел так, как удобно нам: наш новый помощник Яков Михайлович обещал через свои ночные приборы «снять» его с пути еще при подходе. Дорогу Гриша заминировал, как и договорились: два заряда в независимых друг от друга, местах, третий, контрольный, ближе к дому.

— Гуд! Большой гуд, майор! — сказал удовлетворенно Цветков.

— Неверный ответ, Владимир Иванович, это наш недруг Бороздецкий, майор в отставке, которого мне очень не хочется тут увидеть, а я капитан армейско-милицейской службы.

— Будешь майором, но лучше прикинь, по-твоему, сколько придется впотьмах нам сидеть?

— Лучше впотьмах ночку, чем лежать вечность.

— А поточней можно?

— Я уверен, что Князь первым пошлет киллера и, может быть, даже одного, чтоб поменьше шума было, а группе Бороздецкого он даст команду попозже, ближе к утру или сразу, в случае провала киллера. Все может быть и по-другому, но вам можно будет открыться только после взрывов на дороге. Надо занимать позиции и вести огонь на поражение, нас жалеть никто не будет, и мы живыми им уж точно не нужны, другого выхода у нас нет. Капкан готов и на них и на нас, с законом будем разбираться, если победим, но это уже другие и, поверьте, не такие опасные дела. Мобилы держать на приеме. Удачи! Я пошел, а то Яков без меня киллера «снимет». Обидно будет.

Марков шел по плохо пробитой тропинке обратно к даче Казакова, проваливаясь местами по колено в снег, но фонарик уже включать опасался. У калитки его радостно встретил пес Тяпа, с виляющим хвостом и подпрыгиваниями в стороны.

— Вот молодец пес! Никакой агрессии, всех унюхал, запомнил. Интересно даже, а как поведет себя Тяпа с чужаками? — думал Марков, проходя в коридор дачи.

Поднявшись по лестнице на чердак и закрыв за собой лаз, сказал:

— Ну как, снайпера, все готово?

— Все, только север в провале из-за отсутствия окна, а также, дорогой Эдуард, у меня родилась очень хорошая идея приманить охотника к дому и даже, может быть, дать ему возможность себя обнаружить. У меня есть надувное чучело охотника, я его другой раз в своем скрадке оставляю, чтобы хорошее место занять с вечера перед началом открытия охоты на уток. Поставишь его, верней, посадишь так, чтобы и с озера, и с берега видно было, что кто-то уже место занял, и, чтобы не подумали на муляж, мой охотник через каждые пять секунд два раза наклоняется и один раз качает головой, и это уже мое изобретение. Сбоя не было. Давайте-ка мы его посадим внизу спиной к окну на восток. Зато первым выстрелит пришелец, и нам тогда не ошибиться бы в своем ответном выстреле. Еще у меня есть папаха, такие генералы и кавказцы носят. Ее мне сосед-дагестанец когда-то подарил, конечно, моль ее немного «поникала», но мы ее достойно прикрепим на голову «генерала».

— Да что же ты молчал, Михалыч? Бегом за чучелом вниз, Гриша, смотреть в оба, — сказал Марков и тоже спустился следом по лестнице вниз, к столу, стоящему у окна на восток.

Манекен водрузили и привязали к табуретке, сзади его на окне приоткрыли шторки, поставили на столе бутылку початой водки, стаканы, закуску. Ближе к шторке, надев на тонкую спинку стула шапку, поставили стул, как бы сидящего рядом с генералом «собутыльника». Марков спросил разрешения у Григория выскочить на улицу и оценить работу. Вернувшись, он произнес:

— Ну, Яков Михайлович, это уже просто здорово! Нет, и все-таки я буду тысячу раз еще прав, что вас нам сам Бог послал.

— Хватит лирики, капитан, вперед наверх, а то провороним, буркнул старик.

Наступило томительное ожидание. Каждый наблюдал на своем направлении и в секторе.

Маркова постоянно мучил один и тот же вопрос: «Сумел ли Князь перехватить разговор Сергея с женой и понять, что генерал на даче у Лося». Кроме того, у него не выходил из головы и самый ненужный для них вариант, это силовой. Пришлет Князь безбашенных, таких как Петелин, Шульц, Светофор, да не одних, а машинки три-четыре и прикажет уничтожить все, что будет сопротивляться. И тогда ой как трудно будет им всем выжить, а если потерять кого-нибудь, то, как потом жить. Эдуард потер усталый глаз и, прильнув снова к оптике, продолжал молча размышлять:

— Эти отморозки продолжают расти, как на дрожжах быстро, адаптируясь в течение демократии и беспределе, стали снижать количество кровавых разборок, а начали приватизировать все, что только возможно, подбирать под себя заводы, фабрики, депутатские кресла, становиться мэрами, руководить компаниями, концернами, прибирать к рукам природные богатства Страны. Бандиты полезли к власти, надевая на себя дорогие рубашки, галстуки, костюмы, выступая перед народом по телику, обещая золотые горы и сладкую жизнь. Бандиты переквалифицировались в коммерсантов, чиновников, руководителей, а, по сути, они оставались грабителями, убийцами, и народ их волновал меньше всего. Коррупцией стала обрастать и вся власть, и особенно плохо то, что с бешеной силой начали рушиться незыблемые ранее жизненные устои порядочности, чести, взаимовыручки, патриотического воспитания, главным критерием стали деньги и только деньги, а кто не соглашался с такими дикими переменами, шел под жернова, после которых не каждый мог подняться или даже просто жить, влача полунищенское существование. А если придется искать пути отхода в ходе боя? — вдруг, резко пронеслось в голове Маркова. — Михалыч! А как ты советуешь использовать твои апартаменты и местность дачного участка в случае отхода, и возможен ли он, отход, вообще, если мы берем киллера и сразу уходим, то как? — Марков интуитивно чувствовал: Казаков, внушающий доверие и огромный оптимизм к победе, был очень осторожным человеком, с огромным жизненным опытом, не каждый человек отважится иметь такой арсенал, а еврей, идущий на смертельный риск ради справедливости, готов вступить в бой и притом как-то играючи. О такой удаче можно было только мечтать.

— Я, дорогой мой сыщик, скажу вам так: нам главное — это забрать сюда Сергея и генерала, при стрельбе надо будет прикрывать их отход по снегу, — сказал Казаков.

— А дальше?

— Дальше яйца не пускают, а вот стены, бывает, раздвигаются.

Яков, оставив свой пост наблюдения, включив фонарик, пошел в дальний угол чердака к северной стенке и, нажав на замаскированную кнопку, открыл небольшой лаз, ведущий в проем между торцевой стенкой, внутренней и наружной, сантиметров в девяносто по всей длине и вниз до подвала включительно. Михалыч нырнул в лаз, вскоре вытащив за собой настоящий крупнокалиберный пулемет, ПКТ.

Когда Марков и Ворсенко все это увидели, то чуть ли не с одного дыхания выпалили:

— Ну, ты, Михалыч, даешь! А патроны есть?

На что старик молча, снова зайдя в проем, вынес оттуда две большие пулеметные коробки с заряженными лентами и сказал:

— Вы смотрите, да вторым глазом в прицел зырьте, а то этот ваш киллер вот-вот нарисуется.

— Так-так, гражданин Казаков, в сумме вы тянете на все три статьи, минимум на десять лет строгача, а максимум — я бы дал вам Героя Советского Союза, — сказал Гриша Ворсенко, и все тихо рассмеялись.

— Я не буду рассказывать, как строилось сие секретное сооружение, а этот лаз в стенке открывается непросто, сначала надо нажать на кнопку за выступом балки, а потом потянуть за скобу вверх и можно пройти вдоль стенок до спрятанных предметов или сразу вниз по лестнице метров шесть ниже уровня пола, потом еще метра три и по туннелю, откинув крышку с дерном, выйти наружу, в левом углу огорода, а там дать деру в лес.

— Круто! — Сказал Григорий. — Дядь Яш, а не лучше бы вам в УГРО пойти работать?

— Нет, сынок, я просто хочу жить, а это все пришлось сварганить, когда у нас тут в поселке бандюги убили за три тысячи рублей двух стариков. Ваську-соседа бросили на чердаке связанного, а он не смог развязаться и за ночь замерз. Жену его Катерину изнасиловали и задушили старушку. Вот такие тут у нас дела творятся, поэтому зимой никто и не живет здесь, как это было раньше, окромя меня, конечно, — сказал Михалыч и потом показал два вбитых острых штыря для освобождения, с их помощью, от веревок и ремней. Вынув паклю из стенки, старик достал связку ключей и отмычек, ну точь-в-точь, какие носят при себе воры-домушники.

— Да…а, Яков Михайлович, ты не просто находка, ты уникум! — вымолвил Марков.

В это время продолжавший вести наблюдение Ворсенко тихо цыкнул и сказал:

— Вижу объект!

Марков сразу, по мобиле, дал условный сигнал генералу.

— Как одет? — спросил Казаков.

— В белом камуфляже, винтовка за спиной как у биатлонистов, автомат на груди, идет смело. Это точно киллер.

— Как только снимет винтовку, приборы свои сразу на пассив ставьте, а то засечет по инфракрасным лучам, и конец нам тогда. Ой, едрен батон, я же Тяпку не завел в дом из коридора, почует — разорется, может испортить. Я мотылем вниз и назад, полком, — и Казаков, не спрашивая разрешения, тихо матерясь, скрылся в темноте лаза. Вернулся быстро и сразу с просьбой: — Дайте, братцы, мне грех на душу взять за своих соседей, и он стал, не дожидаясь ответа, забирать винтовку у Ворсенко.

В прицеле он разглядел силуэт остановившегося киллера. Это, конечно, был не просто охотник, охотник в поселке винтовку наготове не держит, а этот снял лыжи и положил их в снег от дороги, потом он быстро присев на колено, вскинул винтовку и на какое-то время замер.

Никто не ожидал, что все начнется так быстро. Раздался выстрел, похожий на выстрел из мелкокалиберки, и звон разбитого стекла. Следом прозвучал второй.

Михалыч метнулся к столику на чердаке и сразу вырубил свет на первом этаже, а потом, дернув за приготовленные концы веревок, опрокинул лжегенерала и утащил из проема окна стул с шапкой «собутыльника».

Киллер встал и быстрым шагом приблизился к дому и снова прильнул к прицелу своей винтовки, он ждал появление любого, кто мог находиться в домике. Сильно залаял Тяпка.

Михалыч опять потянулся к своей винтовке, вырывая ее у Ворсенко.

— Подожди, Яков, может, живым возьмем? — прошептал Марков.

В этот момент Гриша Ворсенко увидел, как блеснули лучи света от приближающихся фар машин, со стороны главной подъездной дороги.

— Вижу на главной дороге три машины, — сказал Ворсенко.

— Яков, кончай пришельца, — скомандовал Марков.

Казаков видел, как дернулся вперед «охотник»-киллер. Он, видимо, тоже увидел приближающиеся фары машин и решил идти быстрее на штурм, чтобы довести дело до конца или хотя бы убедиться, что генерал мертв. Бросив винтовку и взяв в руки автомат, метнулся к калитке. Казаков выстрелил. Киллер, на бегу подняв руки, упал на спину и замер.

— Есть! Готов скотина! — облегченно сказал Казаков. — Я вниз, оттащу его с дороги и оружие пособираю, пригодится нам, поглядите на дорогу, сколько подмоги Князя прёт!

Марков связался с генералом:

— Первый готов, а вот и то, чего мы с вами опасались: уже едут три машины, человек десять будет. Работаем по плану.

Как только в домик ввалился Михалыч и поднялся наверх с трофеями, то сразу, включив свет внизу, сказал:

— Включим все, для приманки, чтобы раньше генерала не обнаружили, наверняка твари знают, где дом Сергея Лося.

Фары стремительно приближались к открытым воротам и шлагбауму у дежурной сторожки, садового товарищества. Метров за двадцать до въезда колонна остановилась, и все разом вырубили свет фар. С чердака в приборы ночного видения за их действиями внимательно наблюдали шесть глаз. Из первой машины вышли два человека, и один из них был явно по фигуре похож на начальника службы безопасности Борзецкого, к нему подошли еще два человека в военном камуфляже и стали о чем-то совещаться, и потом разошлись снова по машинам.

Первые два автомобиля-«джипа» проехали вперед и, приняв правее к сторожке, остановились, снова выключив свет. Третий «джип» поехал прямо, включив ближний свет и, повернув налево, стал приближаться к единственному домику, подающему своим светом признаки жизни.

— Разведка идет, — сказал Марков.

— Как дальше, Эдик? Я готов на третий заряд, — сказал Григорий, держа руку на ручке магнеты.

— Правильно, Гриша, это они по нашу душу, я этот номер видел у офиса Борзецкого, взрывай, как подойдут, или мы их, или они нас. Давай, Гриша!

Когда джип приблизился к установленной вешке у дороги, Ворсенко утопил ручку магнето. Раздался взрыв, от которого содрогнулся весь поселок, а в ближайших домах повылетали стекла. В яркой вспышке переднюю часть машины приподняло и швырнуло влево, опрокинув ее на бок и крутанув с лязганьем стекол и металла еще градусов на девяносто, дальше влево. Повалил черный дым вперемешку с паром. Стало тихо, а потом вдруг Тяпа завыл, как ненормальный волчара. Михалыч держал машину под прицелом, на случай оставшихся там в живых.

Оставшиеся «джипы» сдали назад за сторожку и, на всякий пожарный, бойцы повыскакивали из машин и залегли, устремив свои взоры на дачу, у которой дымил не доехавший до нее джип. Видимо, такого поворота событий не ожидал из них никто. Не зная еще и того, что находятся они под прицелом, как на ладони с дачи Сергея, в которой-то и скрывается главный виновник их начинающихся приключений.

— Вот это я разведал, — подумал Бороздецкий, — Видимо, Кордан и вездесущий Кукса, в общем-то, неплохие бойцы-охранники, уже покойники. Начало плохое, а что там дальше, как добраться до домика? Если сразу мочат гранатами, значит не менты, те не будут беспредельничать, явно это генерал со своим афганским дружба-ном не ждут никаких переговоров, чуют нюхом смерть и просто не сдадутся, Князь меня поймет, — Бороздецкий подозвал к себе помощника. — Ну, что скажешь?

В это время на горящем джипе взорвался бензобак. Взрыв не громкий, но факел был внушительный.

— Сколько у нас гранат к РПГ?

— Три, — ответил помощник.

— Мало. Давай лупани по этой халупе, а там посмотрим и, будем добивать.

— Грибов! — крикнул, помощник Бороздецкого, в прошлом бывший десантник из Тульской дивизии, а ныне это боец группировки Князя по кличке «Цыган». Он быстро объяснил подошедщему Грибову, куда надо лупануть из гранатомета.

Грибов прицелился, и граната влетела в правую сторону дома точно в веранду, подняв кучу искр и зажигая все, что может там гореть.

— Еще? — спросил довольный Грибов у Цыгана.

— Подожди пока, сейчас начнут драпать, а может, сдадутся, — сказал «Чепок» — так, за глаза, бойцы называли своего шефа Бороздецкого.

Дача Казакова начала дымить и разгораться, подымая языки пламени к небу. Пламя полезло в дом и на чердак.

Чепок спокойно достал сигарету и без особого удовольствия отметил, про себя оценивая ситуацию:

— Вот зачем ему, гражданскому человеку, эта война? Служили тихо, спокойно. Выслеживали кого надо, или кого прикажут, изредка аккуратненько убирали по необходимости, и все четко шло, без проколов. Фирма набирала авторитет, люди повалили со своими бедами, и мы находили им людей, вещи, машины, приличные деньги стали зарабатывать, а тут пошла припашка на мокруху. Я, конечно, должен был знать с самого начала, что войти в бандитские дела легко, но вот выйти практически невозможно. Я, генеральный директор детективного агентства «Калибр», уже снискал себе добрую славу по раскрытию преступлений, но как ни старался сам поверить в то, что это его теперь работа, не мог, потому, что Князь всегда втягивал его в разные авантюры и разборки, а тут еще связался с афганцами и чеченцами. Наверно, зря я поторопился, надо было, как советовал Князь, часиков в пять, тихо, пешочком, спящих заграбастать и не терять бойцов. Правильно говорил всегда Князь: «Инициатива наказуема».

Дом продолжал разгораться. Бороздецкий подозвал наблюдавшего в бинокль Цыгана и дал приказ подъехать поближе и высадить двух бойцов, и под прикрытием проскочить дальше к дому, чтобы, в случае прорыва генерала, добить его без всяких разговоров.

— Да, и пусть Гриб лупанет, подойдя поближе, чтобы все там разлетелось. Неплохо было бы «черепушку» генерала найти, а то ведь Князь не поверит, — сказал Чепок.

— Хорошо! Завалим, только надо будет искать побыстрей, а то шуму уже много, и пожарку наверняка кто-нибудь вызвал, — сказал Цыган и полез в свой «джип».

Они поехали не спеша, внимательно вглядываясь в дорогу и освещенную округу, но когда они на своем «Мицубиси Паджеро» подъехали к воткнутой в снег сосновой ветке, то машину качнуло и с силой отбросило с дороги в сугроб, сорвав капот, выбив лобовое стекло. Когда четверо ее пассажиров начали пытаться вылезти, снова раздался взрыв, но уже позади машины метрах в семи. Выбравшись наружу, в полушоковом состоянии, все поползли прочь от машины в противоположную сторону. Ранения оказались мелкими и, теперь, каждый думал о защите и готовил оружие. Цыган вылетел вместе с дверцей машины и не понял, куда, из рук его ускользнул гранатомет. Через несколько секунд команда очухалась и залегла вдоль дороги. У Цыгана запищала Моторола.

— Как вы там, живы? — спросил Чепок.

— Порядок! Только я в темноте трубы не найду, Заряд сработал раньше, нам повезло, что дальше? И у Гриба автомат куда-то исчез. И вообще дорога заминирована, и этим кто-то управляет.

— Гриб, бегом ко мне. Сами готовьтесь к штурму. Дам команду.

Домик горел очень быстро, вот уже и крыша вся в огне. Рухнуло чердачное перекрытие, только крепко стояли еще стены из крупного кругляка, а по всему периметру подымались от них в небо огромные языки пламени и, как бы соединяясь вверху, создавали красивое зрелище костра. Огромного костра, в котором сгорало все, что за долгие годы, по крупицам и дощечкам собирал этот добродушный и правильный дед-еврей, Яков Михайлович Казаков. Тот факт, что он ни разу, зная, чем все может закончиться, не напомнил о своем нажитом добре, о его любимом месте отдыха, о своей машине и даже о своей собаке, вызывало к нему безукоризненное уважение и подчинение его силе воли. О том, что творилось постоянно в душе Михалыча, пока можно было только догадываться.

Что сразу лупанут из гранатомета Марков как-то и не подумал, и когда дед стал звать их в лаз, он понял, что теперь не только дом, но и вся их жизнь повисла на волоске. Гриша все-таки задержался не зря, как только машина подошла к первой вешке, он еще хотел подождать до точного подхода, но вынужден был нажать на ручку, так как языки пламени и дым закрыли ему весь обзор. Начав опускаться в лаз, он успел на ходу нажать на второй подрыв. Спускаться по лазу было трудно, еле-еле хватило в его легких оставшегося кислорода. Уже в самом низу, пробираясь по освещенному и еще не задымленному проходу, подальше от сгорающего дома, Ворсенко снова подумал о Михалыче: «Да, пришли бы им уже полные кранты, не подбрось Бог такого старика».

Когда прогремел второй взрыв, для Цветкова и Лося это был сигнал к действию. Цветков видел, как все начиналось и, порой, чувствовал себя, как немощный солдат, не понимающий дальнейшего хода событий, он никак не мог подействовать на горевший дом и, лишь когда прогремели два последних взрыва, на дороге, встрепенулся, что ребята живы, а дальше он уже не мог смотреть, как они погибают в огне. Он развернулся и подполз к месту, с которого и начал стрелять по машине, стоящей у сторожки.

Эти выстрелы привели Бороздецкого в полнейший ступор, отбросив его к стенке сторожки. Цокающие и визжащие пули разбили левую фару, пробили боковое стекло на дверце водителя, и лучший водила начальника службы безопасности, с пробитой головой, уткнулся в баранку машины.

Двое других, стоявших, недалеко от машины, повели сразу ответный огонь по даче Сергея.

По радиостанции Бороздецкий услышал голос Цыгана:

— Шеф, у меня третья труба в багажнике твоей тачки, долбаните по домику, и все утихнет.

— Ты давай посылай двух по лощине вдоль дороги и с гранатами. Понял? — и тут же добавил, — а сам подбирайся поближе к развалине, а трубу тебе поднесем.

— Понял! — сказал Цыган и с одним из своей боевой тройки, утопая по самую макушку в снегу, пополз как ледокол к разбитому или недостроенному домику, дающему скрытный подход, а главное — выгодную позицию для быстрого броска гранаты Ф-1.

Серега видел, как двое, благо, зарево еще было такое, что все было неплохо освещено, рванули по соседней улице к их дому, а двое других засели в развалинах, метрах в тридцати в домике, но выйти боялись, так как были на виду и простреливались просто в упор. Что было на южной стороне дома, где у окна отстреливался Владимир Иванович, Сергей не знал. Глянув, как горел дом, и догорала машина, Сергей подумал:

— Парни, видимо, погибли. Остались только он и Цветков. У Цветкова АКМ с четырьмя рожками и ПМ с глушителем, но всего две обоймы. У самого Сереги — восемь обойм к ПМу.

Не говоря ни слова, он подполз к Цветкову и показал на левое окно, куда может влететь граната:

— Там двое, — крикнул он и показал на пальцах, — а я пойду на улицу и уберу еще двоих, — сказал он генералу. Быстро, не говоря уже ни слова, мотнув головой в сторону двери, исчез за дверью, которая вела в туалет через сарай, а там и на сеновал. Сеновал был в стороне от дома, и это строение было тем защитным объектом, со стороны которого к дому, уже почти не пригибаясь, бежали, задыхаясь по грудь в снегу, два бойца фирмы «Калибр».

Задержись еще хотя бы на пять секунд при выходе из сарая, Сергей был бы расстрелян, но сегодня удача была на его стороне. Когда он пробежал сеновальный сарай и выглянул в окно, то увидел сразу одну бегущую фигуру, по которой он, не раздумывая, выстрелил, потом все вдруг качнулось, загудело, и посыпались доски, сено. Да, это влетела граната во второе окно для сушки сена.

Сергея так швырнуло в угол под чердачный навес сеновала, что он явно ощутил за спиной две бочки, которые недавно сам же поставил тут. Сознание он не потерял, но видимости не стало никакой, да еще вдруг новый взрыв, столб пламени, через который он понял, где дверь, из-за которой кто-то пытался прорваться. Сергей нажимал, целясь в этот проем, спусковой курок пистолета, и ему казалось, что он его и не отпускал, пока пистолет не замолчал. Сознание того, что Цветков остался один в доме, заставило ничего не слышащего Лося, подняться и идти по направлению к выбитой двери, в которую он только что разрядил всю обойму.

Не пройдя и двух метров, Сергей запнулся и упал на что-то живое, явно это был человек. Сергей попытался подняться, но его правая рука просто утонула в крови, еще теплой и прибывающей крови человека, который так и не смог двумя гранатами уничтожить бывшего десантника и боевого прапорщика.

Оказавшись в яме, после пройденного тоннеля, дед Яков стал вытаскивать с помощью Маркова свой ПКТ. И как только они вылезли наружу, в огород, увидели, что уже творится с домом. Не сговариваясь, бегом по снегу, таща с собой две коробки и пулемет, трое метнулись на соседний участок, прикрываясь за его домом, от дороги и КПП. Они слышали, кроме треска горящих бревен и шифера, еще и автоматную стрельбу, и это заставило их действовать, надеясь, что генерал жив. Разнеся часть соседского забора, они выползли к дороге, почти напротив подорванной «Мицубиси» и догоравшей вместе с двумя трупами внутри.

Дед Яков, недолго думая, поставил пулемет на отстегнутые ножки, открыл верхнюю крышку лентоприемника, выхватил у Маркова ленту и, зарядив ее в пазы, захлопнул крышку. Михалыч поудобнее прилег и начал целиться, а потом так «затарахтел» и по разбитому зданию КПП, и по сторожке, что на душе у Гриши Ворсенко стало, не только тепло, но и весело.

Марков подполз к пулемету слева и приготовил вторую коробку с лентой. Дед прекратил «молотилово» со своего любимца и довольно улыбнулся: «Вот так, молодежь! А ну-ка, дай жизни, Калуга! Живи веселей, Кострома!»

Марков улыбнулся и крикнул Ворсенко:

— Бегом за поленницу и выгоняй «Мерседес». Быстрее, Гриша, а то сгорит.

Ни Сергей, ни генерал Цветков не могли понять, кто стреляет слева, зная о том, что дом сгорел, и никто из ребят явно не спасся. Им и в голову не приходила мысль о своем спасении. Они были бойцы! Бойцы, которые умели драться до последнего патрона, до последнего удара кулаком, ногой, а если надо, и словом, и порой таким словом, что противник начинал сомневаться в своей победе.

Сергей, подползая к восточному окну, понял, что у Цветкова патронов к автомату уже нет. Он молчал. А Владимир Иванович был жив, он что-то искал в темноте, при этом поиск свой сопровождал увесистыми матерными словечками.

Когда справа от соседнего дома Якова Казакова застрочил пулемет, и пули полетели по развалинам и по сторонам к сторожке, это очень согрело душу Сергея. Лось повернулся к генералу, которого разглядеть можно было только при вспышках, и, не успев сказать ни слова, увидел в окно, на фоне зарева догоравшего дома Казакова, подымающуюся тень. Сергей сразу выстрелил, но граната, брошенная этой тенью в проем разбитого окна, уже летела на середину комнаты.

Ворсенко подогнал «Мерседес-200», где на обочине дороги Яков Казаков продолжал держать под прицельным огнем всех, кто появлялся в отблесках света от пожарища.

Одна из очередей накрывает «бойца», попытавшегося рвануть через дорогу к своим у сторожки. «Боец» спотыкается и падает. От сторожки раздаются опять автоматные очереди.

Ворсенко, не глуша двигателя, выползает из машины:

— Ребята, вы постреляйте, прикройте, а я сейчас. И он метнулся влево, вдоль дороги к сторожке. У парня в карманах были две гранаты, которые ему сунул дед перед выходом из лаза.

Марков ничего сказать и не успел. Он только крикнул Михалычу:

— Михалыч, стреляй на выстрелы, там Ворсенко пошел на таран.

— Да уж догадлив, — успел сказать старик.

От сторожки лупанули сразу из двух автоматов и Якова мгновенно отбросило вправо от пулемета. Старик застонал и крикнул:

— Возьми пулемет! Прикрой Гришу!

Марков подвинул к себе пулемет и продолжил вести огонь сам, прикрывая Григория. Вдруг он услышал взрыв в районе сторожки, потом второй и где-то после наступившей тишины три автоматные очереди. Стало тихо, и стало слышно, как трещат догоравшие бревна дачи Казакова.

На дороге у сторожки показались два красных фонаря.

— Это машина. Это последняя машина, — думал Марков, — и она уходит.

Он оставил свой пулемет и подполз к Михалычу. Дед был ранен в правое плечо. Марков сразу нащупал рану. Дед был без сознания. Эдуард, достал ремень, прижал руку деда к плечу и, перекинув через вторую руку и плечо, крепко стянул ремень. Порвав свою нижнюю рубаху, просунул и наложил на рану старику. Потом вспомнил о том, что в правом кармане его куртки есть шприц с пирамидоном, быстро раскупорил его и воткнул иглу в боковую дельту плеча. Он оказывал помощь человеку, который не только спас ему жизнь, но и дрался так, как не каждый опытный вояка. С трудом, уложив деда на заднее сидение «мерса», Марков сел за руль, сдал чуть назад, потом вывернул вправо, и его включенные фары увидели идущего по дороге и припадающего на левое колено Ворсенко.

Марков так газанул, что от рывка чуть было, не выбил себе зубы о руль. Ворсенко был ранен в бедро. Кровь хлестала так, что ее шлейф тянулся метров десять. Ворсенко почти ничего не соображал. Он только успел сказать:

— Бороздецкий и его зам уходят, — он вдруг поскользнулся и вытянулся на середине дороги, прямо перед машиной. Марков нащупал на его брюках ремень, выдернул из брючных петель и перевязал им, как жгутом, ногу Григория выше раны, сделал укол и тоже поволок его в машину. Обоих срочно надо везти в больницу. Он проверил пульс, у обоих он был. От перенапряжения при транспортировке раненых у Эдуарда дрожали руки и подкашивались ноги.

— Лишь бы только не застрять. Главное — выиграть время, не застрять по дороге на трассу. Тут недалеко деревня Юсуповская, а в ней есть больница. Только бы успеть. Марков включил пониженную передачу, и «Мерседес» без особых усилий пошел по снежному хрупкому насту. Потом, попробовав на второй передаче, «мерс» также шел плавно, но значительно быстрей. Марков остановился у разваленного домика и решил идти к даче Сергея. Его порыв остановил выстрел со стороны дачи Лося. «Свои бы по нему не стреляли, значит в доме чужие. Выходит, генерал и Сергей погибли».

Запрыгнув в машину, Марков рванул в сторону Юсуповской. Пройдя небольшой подъем на поле, Марков увидел два красных фонаря. Это были те же фонари, задние габаритные фонари «Тойоты». Но почему они стоят, что случилось? Марков интуитивно включил третью скорость и увеличил ход машины. Пистолет лежал на сидении пассажира, второй он забрал у Ворсенко. Раненые без сознания лежали на заднем сидении.

Не доезжая до «тойоты», которая боком сидела в сугробе с включенными фарами, Марков, остановился и пошел к машине. Открыв заднюю левую дверь «тойоты», он увидел на переднем сидении, на месте водителя, заместителя начальника «Калибра», и больше никого там не обнаружил. Марков потрогал пульс на откинутой назад шее Цыгана. Пульса не было. Он был мертв. Осколок от гранаты Ворсенко сделал свое замедленное, смертельное дело.

Объехать «Тойоту» слева на «мэрсе» было рискованно. Марков выкинул «Цыгана» из машины в снег, сел за руль, завел ее и попробовал снова на дух ведущих. Не пошла. Начал враскачку. Не пошла. Включил пониженную и потихоньку назад, вперед, назад, вперед, и машина вышла на пробитую колею. Надо было, теперь срочно, переложить раненных в «Тойоту Ландкрузер» и вперед. Но когда Марков попробовал поднять с заднего сидения Ворсенко, то почувствовал на затылке что-то твердое, а потом услышал очень отчетливо слова того, кто, по его расчету, когда он заглянул в «Тойоту», мог остаться в живых, только куда скрылся, было сразу не понять.

— Ну что, Эдуард, ты проиграл, — сказал Сергей Бороздецкий, или просто «Чепок», а если по-серьезному, то хитрый и матерый начальник службы безопасности Князя.

— Ладно, успеешь, я без оружия, у меня два раненых, — сказал, не поднимая головы, Марков, узнав по голосу Бороздецкого.

— Да ты, я вижу, сердобольный стал очень. Сначала я при тебе добью твоих ублюдков, а потом ты мне все-таки расскажешь, как вы вышли из горящего дома. Я все смотрел в бинокль, но ничего так и не увидел. А потом я отвезу тебя в дачный поселок, и ты найдешь мне генерала, живого или мертвого. Обещаю, как коллега коллеге, что отпущу тебя на все четыре стороны, но только на первых порах в наручниках, а так как ты и твои подельщики уже все будут в розыске за убийство сотрудников «Калибра», то в лучшем случае ты уйдешь в бега, в худшем — тебя убьют наши в камере СИЗО. Но шанс жить один у тебя есть! И не пытайся меня склонять на сторону правосудия и предательства, с моей стороны. Я, Эдик, был хорошим опером, ты это знаешь, и ты знаешь, за что меня сломали, как веник драный, и выбросили без пенсии и квартиры в никуда.

— Стой, Серега, но я тоже сейчас не при делах. И я помогаю не убийцам, а мужикам, прошедшим войны, и отнюдь, у этих мужиков не сладкие судьбы.

— Хватит этой лирики, пошли к «мерсу», и ты загоняй его с дороги в поле, где стояла «Тойота». Он оттуда точно не выйдет, а чтобы ты не выделывался, дай-ка сюда левую руку, — и Сергей так искусно набросил на левую руку наручник Эдуарду, а правой ногой сбил его с ног, что Марков, ударившись головой о ступеньку машины, почувствовал тошноту и головокружение.

Быстро придя в себя, Марков, шатаясь, пошел под дулом пистолета по снежной кашице к левой дверце водителя «Мерседеса», а как только он сел, то начальник — бандит фирмы «Калибр», Бороздецкий, отработанным движением, набросил вторую часть наручника на руль «Мерседеса» и расхохотался.

Марков завел мотор правой рукой, нащупал вороненый ствол пистолета Гриши, который бросил на сидение, когда с раненым возился, затаскивая его в салон «мерса». Но как узнать, есть ли там, в стволе хотя бы один патрон? Когда впереди «мерса» в трех шагах стоит с пистолетом в руках, предатель-убийца, оборотень, и смотрит за каждым твоим движением. Да хоть как его назови, просто нелюдь. И все-таки, Марков поставил машину в сторону от дороги в яму, где застряла раньше «Тойота», и, выключив фары, успел перебросить пистолет с сидения в руку и при этом еще и снять с предохранителя. Это все, что он успел сделать. А дальше все было, как было. Как только Бороздецкий подошел к двери и направил свой пистолет на Маркова, Эдуард выстрелил первым. Марков все-таки через пространство между своим корпусом и баранкой попал бывшему оперативному работнику, а ныне бандиту, в правый бок, точно в район печени. Бороздецкий молча опустился на колени. Маркову теперь нужны были ключи от наручников. Он нагнулся из «мерса», выхватил из руки Сергея пистолет и попросил его сказать, где ключи, пообещав, что отвезет его в больницу вместе с другими мужиками. Бороздецкий разжал левую ладонь, а у него на пальце висели два ключа. Потом сразу потерял сознание. Эдуард, оставив левую руку в машине, вылез, снял с пальца кольцо, а потом открыл наручник. Когда он решил Бороздецкого одеть в эти же браслеты, то понял: Бороздецкий мертв.

Сдав «тойоту» назад, поближе к двери «мерса», Эдуард с большим трудом перетащил окровавленных мужиков в машину и через десять минут уже тарабанил, размахивая своим, не отданным в кадры ГУВД Москвы удостоверением, перед дежурным хирургом деревенской больницы. А когда он сообщил, что его друзья потеряли много крови, и им требуется серьезная операция, то хирург спокойным голосом сказал:

— Мы сделаем все, что сможем, но у нас не госпиталь и неизвестно, что может случиться во время операции. Продумайте доставку ваших друзей в Москву.

Марков вылетел из больницы как ошпаренный. У него остался пистолет его и Ворсенко, но всего с четырьмя патронами. Эдуард положил один пистолет под коврик, а второй засунул в свою кобуру и рванул в это садовое товарищество, которое, наверно, за всю свою долгую жизнь ни разу не видело и не слышало такого боя в этой новой демократической Стране под названием Россия.

Ещё перед выездом в деревенскую больницу Эдуард набрал Игоря Бутова и вкратце объяснил ситуацию, понятную только тем, кто знает этот оперативный язык, и дал по карте координаты машины и данного поселка, где остался Цветков и его водитель.

Повернув с бетонной дороги на сады, Марков интуитивно притормозил, внимательно стал всматриваться в сторону дачного поселка. Там догорал дом Якова Казакова, а главное висел вопрос: что с Лосем и Цветковым?

Владимир Иванович первым пришел в сознание. Темно и холодно, в руке он нащупал свой ПМ. Вдруг он отчетливо вспомнил вспышку, яркую вспышку гранаты, таких вспышек он видел много, но не от всех уходил в отключку. Особенно онемела и замерзла левая нога, он даже ее не чувствовал. Достав из бокового кармана зажигалку, Цветков со второго раза зажег фитиль, и, когда увидел примкнувшего у противоположного окна человека, то картина последних минут всплыла с полной ясностью и четкостью.

— Странно, было очень тихо и если бы мы не победили, — подумал Цветков, — то вряд ли бы так было тихо. Было бы просто никак. Скорей всего, у противоположного окна был Серега.

Цветков попытался встать, но не смог, боль отдавала не только в ногу, но и в правый бок, да такая резкая, что шевелиться было невозможно.

— Сергей! Серега, — попытался крикнуть Цветков, но Сергей лежал, уткнувшись в батарею под окном, не подавая никаких признаков жизни. Вторая попытка дала результат, и генерал поднялся на правую ногу и, держась за стенку, добрел до двери, где нащупал выключатель и включил свет. Несмотря на взрыв гранаты, лампочка, на удивление загорелась. «Фантастика», — сказал вслух Цветков и сразу по стенке пошел к Сергею.

Отняв Лося от батареи, он увидел смертельно бледное лицо и никаких признаков жизни. В окровавленной руке Сергей держал пистолет, а во второй руке он сжимал клок какой-то тряпки. Не успел Цветков проверить пульс на шее друга, как услышал звуки мотора машины. Он машинально метнулся к выключателю, но сильно закружилась голова, и все потемнело.

Присмотревшись повнимательней к движению огней фар в районе дома Якова Михайловича и Сергея, Эдуард понял, что это не менее четырех машин, и две из них с мигалками. Значит, наши, но как они там появились? Место знали жена Сереги, Князь, агентство «Калибр», а из органов только Бутов, но так быстро вряд ли он. «Значит, не Бутов», — подумал Эдуард и нажал сильнее на педаль подачи топлива, добавив скорость. Скоро при спуске он увидел еще одну милицейскую машину, стоящую у «Мерседеса». Дальше дорогу ему преградили еще два автомобиля. Парни в камуфляже, проверив его удостоверение, сказали, что старшим в деревне от МВД полковник Сайга. Эдуард, конечно, не обрадовался, все шло не в их пользу, но бросить Цветкова и Сергея он не мог, даже если они были уже мертвы. Он не соглашался с их гибелью, однако после того, что произошло и пришлось испытать, Эдуард еще не мог разложить по полочкам в своем мозгу, что надо было делать тогда: везти Гришу с Казаковым в больницу или бежать и проверить живой ли генерал и Сергей, и оказать им первую помощь. Но ведь по нему стреляли именно из дачи Сергея. Ничего не мог правильно оценить Марков, и то, что сейчас полковник Сайга арестует его, без всякого сомнения, это очевидно, но и уйти, не зная, что сейчас с Цветковым и Лосем, Марков не мог. Он увеличил скорость и через пять минут остановился у «скорой помощи», стоящей именно там, где стоял совсем недавно вот этот «Ландкрузер», на котором он приехал сейчас из больницы. На носилках, уже загруженных в кузов «скорой», неподвижно, без признаков жизни, лежал Сергей Лось.

— Он жив? — спросил Марков у врача.

Врач глянул под светом фар на лицо, одежду и руки Эдуарда (лицо Маркова было испачкано кровью, куртка тоже в темных пятнах), ухмыльнулся и сказал:

— А вы-то сами живы, гражданин?

— Я еще раз спрашиваю, жив ли Сергей?

— Не кричите, не глухие, пока жив, пульс в норме, сильная контузия. Все, не мешайте.

И доктор пошел в сторону домика Сергея, откуда по снегу несли на носилках, по всей видимости, генерала. При входе этой группы в свет фар Эдуард узнал лицо, живое лицо генерала. Он метнулся к нему и увидел радость и надежду в этих уставших глазах, на закопченном лице Цветкова. Они были счастливы видеть друг друга.

— Как ребята? — спросил генерал.

— Ранены, но все живы.

— А дед-то, как дед?

— Все в порядке Владимир Иванович.

— А эти налетчики как, где они?

— Они ушли в иные измерения, — улыбаясь, сказал Марков.

Цветков был доволен, он был очень доволен, что все наши живы. Кто-то тронул за плечо Эдуарда, и, оглянувшись, Марков не узнал в этом человеке из-за надвинутой на лоб шапки самого полковника Сайгу.

— Отойдемте, капитан, — сказал полковник. — Почему Вы продолжаете заниматься расследованием и втягивать туда лиц, не имеющих на это ни опыта, ни права. А, капитан?

Марков зло посмотрел в непроницаемые глаза полковника и, поняв, кто перед ним, произнес:

— Да эти гражданские лица, как вы сумели выразиться, многим профессионалам фору дадут, а главное — они не берут взяток, не трусят при встрече с трудностями и умеют ценить дружбу. А воевать — и сами видите!

У Маркова непроизвольно потекли из глаз слезы, которые на своем окровавленном лице он даже не почувствовал. Эта встреча произвела на него негативный и очень обидный всплеск отрицательной эмоции.

— Да ладно ты, не нервничай, Эдуард, я еле-еле угнался за тобой, — сказал вдруг Сайга. И сегодня я на твоей стороне, но ты принимай все, как должное, и я обещаю тебе честную игру, то есть связь через Бутова. А иначе? Что тут было, превратится в дело, которое осядет на твои плечи и захватит всех, кто навалял столько трупов. Кстати, как там Ворсенко?

— Им нужна срочная операция, — сказал Марков. — Он ранен в ногу, а дед, которому мы обязаны жизнью, в плечо, они сейчас в больнице в деревне Юсуповка.

— Не волнуйся. Вертушку перебросим одну за ними. Игорь скорректирует и проконтролирует. Сергей, водитель генерала оклемается, думаю, быстро, а вот наш боевой генерал, как и планировалось, ляжет в госпиталь.

А так, Эдик, ты молодец! Всё, разговора не было. Береги теперь Шмелева, его в разработку, похоже, взял Князь, короче, все по Князю через Бутова.

Такого поворота Марков не ожидал. И если до этой минуты он все делал хоть и осознанно, но в любой момент в готовности пойти на самоуничтожение, то после слов Сайги он почувствовал не только крылья, но и полет справедливости, за наказание тех, за которыми они сами начали охоту без права делать это по закону.

Кто-то специально назначил полковника Сайгу на такую крупную игру, но все равно на душе у Эдуарда было скверно. Он как-то еще не мог поверить в искренность полковника. Поздно они приехали, очень поздно. Это хорошо, что пуля вошла Якову Михайловичу выше сердца и не задела основных артерий. Это хорошо, что Сергей оклемается от контузии, это хорошо, что выпущенная пуля из автомата Цыгана вошла в ногу, а не в спину Григорию, это хорошо, что в пистолете Гриши патрон был в патроннике, и он поджидал своего спасительного часа на сидении в «Мерседесе». Но есть еще один герой сегодняшней драмы, это пес Тяпа.

— А вот и он, — Тяпа подбежал к Маркову и стал лизать его в лицо, все время, пытаясь подпрыгнуть еще выше. — Боже мой, что надо этому псу, что надо этому существу. Ведь он тоже испытал вместе с ними и взрывы, и крики, и стрельбу, и пожар. Он увидел знакомого человека из тех, кто вместе с ним пережил этот кошмар бушующей в ночи смерти, прошедшей, по этому, тихому всегда, дачному поселку.

Слезы! Надо же, слезы радости выкатились из глаз Тяпы, которые так отчетливо блестели под светом машинных фар.

Глава 29

Голицын.

Князь после того, как добыл информацию о месте расположения дачи и получил перехват разговора генеральского водителя с его женой, сразу дал команду на уничтожение объекта, т. е. генерала, своему киллеру — «Кириллу». Позже часа на полтора команду получил и Сергей Юрьевич — генеральный директор фирмы «Калибр» — на выезд для зачистки камуфляжей, такая у них была тайная договоренность по уничтожению генерала и его водителя, укрывшихся на старой дачке водилы или рядом там в каком-то еще доме.

— Значит так, убрать все следы и быть там затемно, до пяти часов утра. Раньше трех не выезжать, я дам команду — так инструктировал Чепка Князь. В целях конспирации, но он-то знал, что к приезду Калибровской компании трупы клиентов будут уже холодными. Им останется только все подобрать под метелочку и до семи доложить результаты.

Как планировалась, связь с Кириллом в 22–24 часа не состоялась. Кирилл молчал. А когда Князь все-таки не выдержал и дал команду на ранний выезд команде Чепка, то получил неожиданный ответ:

— Мы на подходе к деревне, — отвечал Бороздецкий.

Князь от того, что пропал Десятка, просто был в бешенстве. Он не хотел спать, курил, пил коньяк. Проклинал Давида и его команду. Два раза он спускался в подвал к Давиду.

Когда он только-только узнал, что «Калибр» приступил ко второму варианту, то снова спустился в подвал к своему пленнику.

Давид поднялся на деревянной широкой скамейке и, сев на нее, опустил от яркого света, голову.

— Как ты тут, дорогой, отдыхаешь? — спросил, улыбаясь, Князь. — Я вот тут тебе твоего любимого коньячка припас в клювике, своему самому надежному другу и помощнику, который вместо того, чтобы все держать на контроле, а может быть, и самому выехать на ликвидацию этого, уже мне ненавистного «Сапога»-генерала Цветкова, сидел с одиннадцати часов со своей новой проституткой в ресторане и всю ночь кувыркался с ней у себя на хате. А знаешь ты, раздолбай, что Муса был жив еще час до приезда «скорой» и умер от потери крови. Ты что, не мог сам, или кого-то послать на разведку, что там случилось, почему нет связи? Кто был на втором варианте? Кто должен страховать, где твои хваленые новые два радиста с краденной у фээсбэшников радийной и прослушивающей аппаратурой?

На, пей, Давид. Пей, ты это заслужил, ты ведь немало сделал в становлении нашей системы и памяти своих бойцов.

Давид взял двумя руками стакан с коньяком и за два глотка выпил содержимое.

— Алексей Александрович, дай последнюю надежду. Исправлюсь, — затараторил Давид.

— Нет, Давид, извини, ты уже устарел, от таких, как ты, надо избавляться. Мы не можем жить, убивая людей. Мы должны научиться жить, делать деньги мирным путем, пусть другие бьются, а мы должны быть в полном законе. И те, кто эти законы пишут, тоже должны быть наши люди, и к этому надо идти очень организованно и ответственно. Нет теперь такого: я сказал, а там делают. Теперь так: я сказал, а там контролируют, проверяют и выполняют. Ты видел по телеку, как сами министры летают на аварии, катастрофы, землетрясения? Лично из Чечни не вылезают. Да, это плохо. Но надо, надо сейчас так. А ты, сучонок, в ресторане сидишь, тянешь всю ночь телку и утром не знаешь, что четверо трупов, двое пропали бесследно. Объекты ликвидации растворились, наблюдения никакого. Работа по основной твоей деятельности на нуле. Что ты теперь можешь сказать? — закончил Князь.

— Я клянусь мамой, Аллахом, богом, чем угодно, все исправлю, — почти кричал Давид. Только не убивай.

— Давид! Будь мужчиной, ты очень много знаешь, ты даже невзначай видел одного из моих самых скрытых агентов, по твоим следам к Вагану лезут сиктоты. Мне жаль твоего отца, но будет лучше, если вся твоя голова, забитая множеством тайн, никогда не откроет их никому, — уже зло сказал Князь.

Давид страшно был напуган. Он понимал, что все, больше подняться на тот уровень жизни, на котором он был вчера до 11 часов, уже не сможет. Хотя бы просто выжить. Он уедет в Армению, в маленькую деревеньку к своим старикам родителям, он вспашет им всю землю, прополет и подвяжет все виноградные лозы. Он будет по осени толочь виноград в большом деревянном чане и ловить форель с местными пацанами, а потом мама будет кормить его с отцом очень вкусным хашем. Только бы уговорить Князя, — мечтал Давид.

— Ты, Давид, поступил примерно так, как твой отец. Он тоже погиб из-за женщины, но там я вины не имею, и мне кажется, он будет рад видеть тебя на небе, — закончил Голицын и повернулся к выходу.

Когда Князь стал подниматься по ступенькам к двери, навстречу ему вошли в подвал двое молодых парней, у одного из них на тарелочке лежал шприц (такими Укол усыплял клиентов).

— Нет! — закричал испуганный Давид. Но было поздно. Первый молодой человек, знавший, конечно, силу и умения Давида, одним коротким ударом не дал сказать ему больше ничего.

Давид завалился на свой топчан. Второй молодой человек воткнул ему в вену иглу и ввел какую-то жидкость, после которой еще ни один человек не возвращался в мир живых.

Давид ушел так же, как уходили от уколов хозяева дорогих иномарок и квартир, но тогда он руководил процессами смерти, а теперь свои же ввели ему в вену смертельный приговор.

Но это были еще цветочки, Князь был в шоке, когда после пяти часов утра на ТВ-6 он увидел в новостях такую картину, что «Сапоги» в его понимании превратились сразу в какой-то «каток» при закатке асфальта. Так, да и только! Если еще час назад он ждал с минуты на минуту доклада начальника службы безопасности, то, увидел его, лежащего на носилках под светом фар, а потом еще в черных пакетах девять трупов. Слегка опухшее от спиртного и недосыпания лицо Князя вытянулось так, что его, наверно бы, и любимый мастифф Джем в тот момент не узнал бы. Правда, дикторша сказала так: «Оперативными действиями сотрудников МВД была остановлена кровавая разборка местных авторитетов двух подмосковных группировок, в результате которой с обеих сторон, уже к тому времени, погибло 11 человек и четверо получили ранения разной тяжести, которым была оказана первая медицинская помощь. По факту возбуждено уголовное дело. Фамилии задержанных и убитых в целях следственных действий пока не оглашаются. Подробности смотрите в следующих выпусках».

Князь стоял и только качал головой. Он понял, что и Кирилл должен быть в этой компании трупов.

— Это немыслимо, два человека, какие-то вояки, без специального оружия, без специального снаряжения столько человек вместе с руководителем операции замочили? Это провал. Князь схватился за голову и заорал, как резаный, на весь дом: — Найти и доставить «Челентано», — орал он, — хоть самолетом, хоть вертолетом.

Ничего на его выпады не сказали быстро вышедшие на крик те же двое молодых телохранителей. Но вскоре в кабинет к Князю поднялся спортивного вида человек, а это был начальник охраны, и он же исполнял роль управляющего в доме, так как все в доме, кроме приготовления пищи и стирки, делали сами же охранники. Женщина, которая занималась приготовлением пищи, стиркой, была родная сестра покойной матери Голицына. Несмотря на свой преклонный возраст, делала она свои дела очень быстро. Жила она в соседней Апрелевке, доставляли ее на «Сузуки Гранд Витара» к 7 утра, а в 17.00 ее в доме уже никогда не было. Звали ее просто тетя Зина.

Тетя Зина больше молчала, а это было по душе Князю. А тетю свою он любил и не обижал.

— Вадим! — обращаясь к «Челентано», сказал Князь, — с сего момента ты передашь свои дела старшему охраннику Артуру. Сам теперь со мной. Отныне ты назначаешься начальником службы безопасности. А теперь садись и слушай все, что я тебе буду говорить. Это приказ, это закон! Давида закопайте у озера, да поглубже, чтобы собаки не нашли.

— Заварим в гудрон, — сказал Вадим.

— Ладно, проехали.

— Я думаю, что надо усилить охрану и проверить все оборудование в доме. Второе — вооружить по «повышенной», каждого. Сегодня быть в готовности к вечеру на выезд, куда — скажу после. Две машины хорошей проходимости и к ним человек пять, кроме тебя, ну и калаши, гранаты, все для уничтожения этой «падлы», этих гренадеров, где они, я пока не знаю, но знаю, что узнаю. Все, иди, работай и дорабатывай. Оклад повышаю в пять раз. Иди, не стопори, — сказал в пять раз, значит в пять раз, — стукнул слегка по столу кулаком Князь.

«Челентано», которого прозвали про себя в охране, был чем-то похож внешне на итальянского артиста, но он еще и любил песни Адриано Челентано. Порой у себя в комнатке мог крутить его песни по несколько раз подряд. Особенно если не было шефа. И в этот критический момент Князь справедливо и очень правильно назначил себе в помощники не просто бывшего спецназовца, но и прекрасного аналитика, который уже в те времена потратил несколько своих получек, чтобы приобрести компьютер и иметь выход в Интернет. Челентано еще до захода в кабинет к Князю уже знал, что погиб в бойне под Калиновкой Бороздецкий, и он понимал, что никаких разборок там не было, это люди Князя попали в засаду или просто лоханулись. А Чепка Челентано всегда считал недалеким опером, с личными амбициями, а свою умную инициативу он не очень проявлял. Вот Князь сам, все сам и больше бил по хвостам. Все на связях, на знакомствах, на пьянках, взятках и каких-то сомнительных «чернокожих». Ой, зря он с ними связался. Ничего не уходило мимо глаз, памяти и наблюдательности Челентано.

Вот только не мог он точно понять, с кем он так воюет, кто же при таких-то связях Князя с МВД, вообще в Москве, так сильно портит ему настроение и его бандитские планы?

За что Челентано не любил Князя, так это за его жестокость и наглость в виде: «Пошел вон, ублюдок». А ведь считает себя интеллигентом. Но любил Челентано Князя за то, что бабки он платил день в день, даже час в час, и еще мог позволить порой расслабиться на праздник, правда, по списку. Но то, что он назначен на такую должность к Князю, Челентано нисколечко не пугало. Ему даже это было интересно и как бы запланировано судьбой.

Чуть позже Челентано получает для изучения кандидатур несколько дисков от Князя. Он почти бегом летит к себе за стол, включает компьютер и уже через полчаса просится в кабинет к Князю, уже изрядно захмелевшему с новой рюмки коньяка, который он выпил, ни с кем не чокаясь, в память совместной работы с Гариком и Давидом Шавалян и их кончины по его же собственному распоряжению.

Вадим-«Челентано» начал задавать такие вопросы, что хмель Князя быстро улетучивался, и он потянулся за бутылкой боржоми, чтобы начать соображать, что дельного предлагает его новый заместитель по безопасности.

— Вадик! Ну-ка напомни мне, что ты такое закончил до армии.

— Московский энергетический. А потом поступил работать в милицию, через месяц выгнали, два года служил лейтенантом, так как имелась военная кафедра. Женился, через год развелся, а дальше сплошные скитания по фирмам с девяностого по девяносто пятый год. Потом попал в охрану к Вам.

С кем и что он охранял за пять лет, так никто и не понял, знал только Князь из досье, которое ему представил покойный майор Бороздецкий. Князь слушал предложения Вадима, и у него появилась уверенность, что скоро генерал сам повесится, что заварил такую «кашу». Но больше всего волновало Князя то, что тот человек, который еще вчера мог раньше всех доложить о каких-то событиях, плохих или хороших, сегодня молчал, от него докладов не поступало.

— Да, вода сильно подмывает утес. Где же этот ментовский выдвиженец долбанный? Телек, вертушки, «скорая», трупы, а он молчит? За кой хрен я ему отстегиваю?

Автосервис. Внедрение.

На второй день работы в автосервисе дядя и племянник Курины прибыли рано, за полчаса до начала работы в цехе. А цель была одна: узнать, есть ли машины в самом цехе, где идет подготовка краденой техники, есть ли видеонаблюдение, так как об этом за весь вечер Зоб так ничего и не выяснил. Начальник службы безопасности Вагана Андреевича очень непростой тип, и у Фомича под кожей не очень хорошее предчувствие появилось, а это уже совсем плохо, но не стабильно плохо, а значит, все еще можно изменить.

Вообще-то по большому счету обнаружение краденых машин не даст больших улик для того, чтобы приложить эти доказательства к делу по угонщикам. А с другой стороны, зная точно, чьи это машины, можно разгромить это гнездо, чтобы другим неповадно было заниматься кражей машин. Зоб верил в правое дело, но не верил в отсутствие слежки, а то, что он не один, а с Егором, сковывало ему руки по оперативным действиям. Ладно, зайти в подвал можно снова через лифтера, который Зобу показался очень добрым малым. А вот как там будет дальше? Но наверняка парень знает, есть ли там аппаратура слежения, а как ее отключить — вряд ли.

Все было решено. Егор дежурит у своего цеха, чуть что — на подхвате. При проникновении он вяжет парня-лифтера и спускается за Зобом, а потом дело «вылета» с территории, вот и все. Замена внешности, номеров на машине, и задание выполнено.

Так и порешили. Зоб шел на авось, шел в грузовой отсек лифта, а Егор шел к цеху двигателей. В помещении, где был грузовой лифт, у стены за столиком сидел в своей клетчатой кепке все тот же молодой парень, и, когда Зоб появился в этом отсеке, он быстро встал и, ничего не говоря, повел Зоба назад по коридору.

— Зачем вы тут ходите, — кричал он. — Здесь грузовой отсек, и на входе для дураков написано, что посторонним вход запрещен. А потом вдруг тихо добавил, — в 12.45 здесь быть, камер в зале нет, второй на подстраховке должен быть. Коридорную в подвале я выключу, времени всего 15 минут. Фотоаппарат есть?

— Есть, — удивленно покосившись на парня, ответил Фомич.

— Снимайте все на машинах, особенно те, что еще только разбираются. Но знайте, что их всего там семь, в покрасочный цех не лезьте, не успеете.

— Вы-то кто? — спросил Зоб.

— Свои, — улыбнулся парень в клетчатой кепке.

— С нами?

— Нет, остаюсь дальше работать. Вам до обеда, пока не подъедет начальство, надо исчезнуть. Знахаркин Сергей Александрович, начальник безопасности, вас, по-моему, простучал через ментов, и после обеда готовят на вас с вашим парнем «сетку». До 14 часов вам надо уйти с территории вообще. Другой информации не имею.

— Кто нам помогает? — спросил Зоб.

— Это секретно, и я тоже не знаю. Все, уходите, не светитесь, жду в 12.45, и желательно, будьте в форме уборщика, а то не ровен час будет мастер на обходе.

В 12.20 Фомич нырнул из столовой в туалет, который до обеда был не заполнен, и в одной из кабинок Зоб превратился в рыжего уборщика. Егор получил задачу быть на стремени и к 13 часам выйти на улицу покурить и даже подойти к их «шохе», проверить ее, не напортачили там чего-нибудь мастера местные, и, наверно, сделать, что надо, еще раньше.

У Зоба от нетерпения попасть в цех на спине выступил пот, и заломило с непривычки виски. В 12.42 лифтер опустился вместе с Зобом на первый этаж. Зоб быстро открыл нужную дверь. Лифтер, убедившись в проникновении Зоба в зал, поднялся на грузовом лифте на исходное положение.

В это время вот уже минут пятнадцать как Егор не мог завести свою «шоху». Сердце его колотилось так, что наверно, заведись мотор его «шестерки», вряд ли бы он услышал его клапана, а вот стук в висках он чувствовал отлично. Когда еще несколько прохожих попытались дать совет, и все было тщетно, к Егору подошел пожилой мужчина и молча сел на место водителя, кивком пригласив Егора в машину.

— Ты, сынок, на стрелку наличия топлива смотрел?

— А что смотреть, я сегодня утром полный бак залил.

— А сейчас? А сейчас она у тебя на нуле. Ты немного походи еще вокруг машины, потом подойти вон к тому, «Фольксвагену» цвета мурены и открой заднюю левую дверь, там лежит канистра, ты ее возьми, сразу не неси к машине, а пройди на склад, там крутнись, будто бы заблудился, а потом к своей, и сразу ее заправь, у тебя 10 минут, все! Канистру оставь у себя.

— А Вы?.. — хотел спросить еще что-то Егор. — Но мужчина в спецовке опередил его:

— Мы… потом всё, позже.

Егор ушел в цех, потом прогуляться вышел, взял канистру в «Фольксвагене», заправил литров 19 в свой «жигуль», а вот заводить не стал, чтобы не привлечь внимание наблюдателей. Может быть, они подумают, что машина вообще не заведется, и поэтому будут спокойны. Егор пошел в цех и стал наблюдать за машиной, посматривая на часы.

В это время Фомич продолжал снимать на фотоаппарат все машины, их бампера, дверцы, кузова, номера, в цехах заготовленные новые номера машин, кузовов, пробойники, кучу старых регистрационных знаков, и только он, глянув на часы, положил свой мини-фотоаппарат под здоровый каблук своего сапога похожего на горный ботинок, и только решил уходить, как дверь открылась, и в нее ворвалось человек шесть охранников, а с ними и знакомый уже полковник Знахаркин.

— Ely, вот и картина Репина «Приплыли», — мелькнуло в голове Фомича. Он пока не видел среди них Егора, а это радовало.

— Прекрасное перевоплощение, — сказал, улыбаясь, Знахаркин.

Два молодых человека в черных костюмах стояли рядом со своим шефом и держали стволы наготове.

Когда была дана команда «Руки вверх!», Зоб покорно протянул руки и шагнул сам вперед. Тот, кто пытался набросить «браслеты», даже не мог и подумать, что человек один в такой ситуации может оказать шести здоровым, подготовленным и вооруженным людям сопротивление. Фомич этими же наручниками с такой силой нанес удар в лицо парню, что тот исчез из его поля зрения, и Зоб, мгновенно бросившись под ноги второму с пистолетом, так искусно при этом выхватил у него оружие и одновременно выстрелил вверх, что вся вошедшая толпа дружно рванула кто куда. Кто-то зацепил выключатель у двери, свет погас и, когда в проем попытался выйти один из пришельцев, Зоб нажал на курок, «клиент» взметнул руки и вывалился наружу. Правда, в этот момент Зоб уже кувыркался вдоль стенки за машинами, по которым летел шквал огня.

Зоб, глядя на щель в проем двери, лежа под кузовом машины, увидел появившуюся быструю тень, и снова его пистолет выстрелил. «Молодец!» — отметил про себя Зоб и сразу после выстрела метнулся вправо к стенке, но, увы, на выстрелы пришельцев его отобранный пистолет молчал. Кончились патроны. Зоб лег на пол и закрыл раненную голову рукой. Кто-то осторожно зажег свет, в углу у входа стонал молодой охранник, который пытался надеть наручники Зобу, рядом лежал его напарник, но, видимо, еще дышал, а вот те двое у двери так и не вставали с прохода.

Зоб улыбнулся и начал вставать, подняв руки вверх. В зал ввалило еще трое человек, «И того их стало пятеро — на одного», — подумал Зоб, но он был неправ, кроме того, у каждого в руках, кроме начальника службы безопасности, были пистолеты. Двое крепких парней спокойно надели Зобу наручники, а потом тот парень, который получил такими же наручниками в лицо, подлетел к Зобу и нанес такой сильный удар в челюсть, что Зоб успел запомнить только его глаза, глаза разъяренного быка, а потом все погасло, как в ночи последняя искорка костра. Костра горевшего и потухшего в миг. Очнулся Фомич уже в комнатке, где стояли два станка — токарный и фрезерный, и два металлических стола с тисками и всякой другой утварью для обеспечения работы по перебиванию номеров, шлифовке, подкраски, и даже в углу на полочке стоял принтер, а внизу на столе компьютер и еще рядом портативный для автомобилей цветной телевизор. Фомич врубился сразу, где он оказался, так как в этой комнатке он уже успел побывать.

Вопросы не заставили себя ждать. А задавал их один человек, тот, который приводил их к директору на беседу, это был он — полковник Знахаркин, и о нем накануне Зоб имел полную информацию вплоть до квадратных метров строящегося трехэтажного домика и пристрастия Сергея Александровича к бильярду, а еще больше к женскому полу.

А вот по его первым вопросам Фомич понял о скудной информации о нем и его «племяннике», который тоже был уже тут же рядом, но не сидел, а стоял, понурив разбитую в кровь голову и обильно капающую из носа кровь.

— Ну, так, где на севере ты, дядя, работал, и кто у тебя был начальником сыска? — спросил Знахаркин у Зоба. А ты, юноша, еще разочек скажи мне свой зоновский номерок и кличку соседа по камере перед выпиской на волю?

— Забыл я как-то после таких ударов по темечку, — сказал Фомич и снял с головы рыжий парик, в котором крови было не меньше пол-литра, и, держа его в скованных руках, сказал: — Вся память в парик ушла, надо чуток собраться, стоит ли всю правду матку бывшему полковнику милиции, а ныне убийце и холую пытаться рассказывать, порадовать чистосердечным признанием.

— Ты, мудила, или как там тебя в ГРУ кликали, уже подписал себе приговор. Эти двое молодых парней в отключке и, возможно, уйдут по твоей милости в рай.

— Да вряд ли в рай, такие хренососы, как вы, только в ад пойдут, и только в ад, — сказал зло Зоб и выплюнул, похоже, два своих боковых зуба на бетонный пол.

— Я тебя последний раз спрашиваю, грушник, с какой ты здесь целью, кто послал и если ты не отвечаешь, то я сначала в этих тисках, — и он показал на настольные тиски, — сначала раздавлю твоему так называемому племяннику правую руку, а потом левую. При дальнейшем молчании наш Петя, — он показал на того же охранника, который получил от Зоба наручниками по лицу, — прострелит племяшу твоему голову, как ненужному элементу. Ну а тебя, груш-ник, или как там тебя еще кличут — Зобом, мы подвесим часика на два вот за этот крючок, а потом, выяснив кое-что, кончим тебя или дадим шанс поменять тебя на пропавших наших товарищей. Да ты их знаешь, наверное, знаешь?

— Да, знаю, — зло сказал Зоб и снова что-то выплюнул с комком крови на пол. — Это, наверно, Громила, Муса, это Давид. Да хрена ли какой мрази у нас появилось невзначай и за дело.

— Да, меня интересует Громила и Кореец, — сказал полковник и вплотную подошел к сидящему на полу пленнику. — Говори!

— Отпусти парня, полковник, он здесь ни при чем. Молодой пацан, я его так, у пивнушки надыбал и решил, что вдвоем легче будет внедриться. Он, правда, не знает наших целей. Отпусти его.

— Нет, грушник, он при делах, он уже стал свидетелем и не просто свидетель, а даже успел одному нашему сломать шею, а второй так, и не подымается еще, только стонет. На вашей совести, возможно, два трупа, таких же, как он, молодых людей, — сказал Знахаркин.

— Ладно, я говорю, что нам у вас надо было, а ты даешь нам пожить здесь еще часа два, а потом я вспомню, кто, где и сколько человек и когда вас начнут мочить за все ваши бандитские дела. И последнее, мент, если не хочешь потерять работу, через два часа я покажу тебе, где установлены радиоуправляемые мины в вашем центре. Ну как, полковник, идет?

Было видно, как сразу изменился в лице начальник службы безопасности.

— Вадим! Срочно в дежурку, ищите сапера, собаку, а ты, Гоша, вперед в цех, где работали эти вояки. Да бегом, что не понятно?! — кричал Сергей Александрович.

— А этих двоих отправь, Сережа, чтобы минировали нас здесь и весь этот цех, за существование которого ты получишь пожизненно, а наши ребята, как вы нас там кличите — афганцы, оторвут тебе яйца в первой же камере, не дожидаясь суда, — еле ворочая языком, сказал Зоб.

Когда два последних подручных полковника метнулись из комнаты в зал, то сразу отчетливо прозвучали два негромких, как кашель, выстрела, а третий до цели не дошел. Полковник метнулся вправо к станку и начал стрелять в дверной проем. Он оказался всего в полутора метрах от Егора. Егор собрал в своем болевшем теле, после всех пинков охранников Центра, силы и всем телом бросился на присевшего у станка полковника, который все-таки успел среагировать не только на рвущееся к двери лицо, но и выстрелить в Егора. Егор выброшенными вперед руками с наручниками так пробороздил по лицу полковника милиции в отставке, что тот завалился на бок, при этом выстрелив последний раз в обхарканный пол кровью Зоба и Егора. В комнату вошел человек в черной маске и бронежилете, в руках он держал дымящийся после выстрела пистолет с глушителем. Он нагнулся над полковником и резко ударил его в шею. Полковник Знахаркин вырубился сразу, уткнувшись лицом в грязный от масел и стружки бетон.

— Уходите быстрей, идет большое подкрепление из милиции. Но не для нас и вас.

Человек в маске, но это был явно не лифтер, нашел ключи от наручников в кармане лежащего полковника и быстро открыл замки, сначала у Зоба, а потом у Егора. Он шагнул в зал, на ходу сбивая еще одного вбежавшего охранника. Зоб и Егор выскочили на улицу по открытой заранее лестнице и, что удивительно, до самого цеха не встретив ни одного человека на пути. А главное — человек в маске остался там, в подвале.

«Шестерка» завелась сразу. И только Егор включил передачу, как из цеха вылетел ошалелый мужик с пистолетом и открыл огонь по «шохе», которая уже неслась на закрытый шлагбаум, а из будки навстречу выскочил еще один страж порядка.

— Пригнись! — крикнул Зоб и выстрелил в открытое левое окно, но не в охранника, а просто рядом в окно будки.

Звон битого стекла — и охранник пригибается, а мимо него на полном ходу «шоха» сметает шлагбаум и вылетает на широкую дорогу.

Путь свободен… Егор, видит в зеркало, как стреляя на ходу, мужчина в маске бежит к проходной, к которой мимо «шохи» к нему подлетает БМВ, в которую без остановки запрыгивает боец в маске. Скрипя тормозами, развернувшись у разбитого шлагбаума, машина пролетает мимо «шестерки» и исчезает за ближайшим поворотом на Щелковское шоссе.

Не успели они проехать и 100 метров от этого перекрестка, как к центральному входу автоцентра подлетел синий «рафик», а за ним милицейский «уазик», из которых выскочили парни в камуфляже и масках и метнулись к центральному выходу. Это был OMOEI.

Кровь так и не унималась, текла по лицу Егора. Он, еще не поняв всего происходящего, начинал чувствовать запах гари.

— Фомич, у нас проблемы: охлаждение, температура к красной риске подбирается.

— Хорошо, давай в том проселке в лес и направо. Нас все равно по машине перехватят на постах ГАИ, — сказал спокойно Зоб.

Егор повернул вправо и увидел, как из-под капота повалил густой белый пар.

Чуть-чуть не хватило отъехать подальше от дороги, — подумал Егор.

— Все, Егор, открывай багажник, там наше спасение, — сказал Зоб, и они метнулись к багажнику.

Все, что там было из вещей и кожаный чемоданчик Зоба они, прихватив с собой, побежали по протоптанной пешеходной дорожке, видимо ведущей к заправке, которую они только что проехали справа перед поворотом.

— Итак, справа заправка, прямо дорога в лес, слева глубокий снег, сзади в любой момент может появиться ОМОН или СОБР, — размышлял Фомич. И он дает команду бежать к заправке ТНК. Перед заправкой Зоб оглянулся и увидел, как милицейский «уазик», увидав, видимо, «шестерку», из которой еще и отчетливо валил пар, устремился к ней.

До заправки оставались считанные секунды, Егор отставал. Видимо, сильный удар по голове и лицу забрали немало сил у молодого десантника и, имея наверняка сотрясение, Егор все-таки изо всех сил, скользя по склону, поднимался вверх к заправке, где уже скрывался из виду Фомич.

Фомич видел, как к первой колонке подрулила молодая девушка на своей малолитражке «Фиат Пунто» и, не выключая двигателя, пошла к окошечку, платить за бензин.

Зоб моментально влез в тесный проем между сидением и рулем «Фиата», включил передачу и плавно, пока девушка получала сдачу, отъехал от колонки. Наверху показался Егор, и вдруг он завалился набок. Зоб подогнал «Фиат» вплотную, выскочил и затащил окровавленного Егора на заднее сидение. К машине уже, размахивая руками, бежала ее хозяйка. «Фиат» рыкнул и вышел к шоссе, а далее и в противоположность всем правилам Зоб пересекает двойную линию и выходит влево, чуть-чуть не столкнувшись с несущейся фурой. Погони нет, куда ушел «Фиат» от «уазика», из-за леса не увидать.

— Как ты там, Егор? Куда тебя угораздило?

— В живот, кажется, — сказал Егор. — Ну и тошнит сильно. Кровь хлещет, не проходит.

— Плохо, брат, дело, но не смертельно, крепись. Пойми Егор, мы оставили много трупов, нам к ментам — кранты. Зажми рану, чем можно.

— Да ладно, Фомич, жми куда-нибудь и вколи мне, если есть обезболивающее.

— Сейчас Егорушка, потерпи, скоро подъедем, шепелявил Зоб. Достав последний шприц, передал его Егору. Егор разорвал зубами пакетик, снял защитный колпачок и воткнул в живот у раны иглу, впрыснув в тело содержимое пакетика с драгоценной жидкостью. Вскоре Зоб резко свернул к придорожному кафе, на котором прочитал: «Вкусно поешь — приедешь домой!». За вагончиком свернул налево и заглушил двигатель. С дороги машину не увидеть, это уже точно!

Зоб вылез из «Фиата» и пошел к кафешке, верней, побежал со своим окровавленным лицом. В кафе было всего-то два человека — продавщица — повариха, а также помощник по общим вопросам, крепкий высокий таджик, который как раз выходил из здания прямо во двор на Зоба. Зоб поднял прихваченный пистолет начальника безопасности, этого оборотня или просто переметнувшегося человека для того, чтобы жить по-другому, грешить, душить, убивать для своего блага. Зоб, подойдя с пистолетом, весь в крови, сказал испуганному парню:

— Мы не убийцы, мы на службе, нужна твоя помощь. И если тут появится милиция или ОМОН, то ты никого не видел. Это не та милиция. Понял?

— Понял, понял, — замотал испуганно головой молодой человек.

— Что надо делать? Я все сделаю!

— Будешь хорошо делать, получишь много денег, понял?

— Понял! Понял!

— Сдашь ментам, — застрелю! Понял?

— Понял. Все сделаю, только скоро хозяин придет. А в кафе его жена.

— Тащи аптечку, тащи тряпки, халаты, — крикнул на него Зоб, а сам не зная, что может предпринять парень, вернулся к машине, где на заднем сидении лежал практически уже без движения Егор.

Зоб понимал, что все то, что они делали с Егором, это и серьезно, и в то же время можно было обойтись без этого внедрения в Центр, но и кто были эти ребята, что практически спасли им жизнь. Но главное — лишь бы выжил Егор.

Фомич, когда принял предложение Цветкова помочь немного в расследовании, не думал тогда, что дело дойдет до такого «мочилова». А еще он не знал, что в ночь на 24 февраля у дачи Сергея Лося было еще не то «мочилово». Он набрал номер Артема, сбросил ему координаты и попросил срочно прислать доктора и обе группы захвата». Пока Зоб расстегивал одежду на Егоре, которая вся была в крови, Егор не стонал, он только скрипел зубами и прикрывал глаза.

Зоб все-таки добрался до раны Егора, пуля вошла сзади, левее позвоночника, а вышла почти у пупка, точно было не понять. Одно ясно и утешало, что навылет вышла. Тут с белым халатом в руке и с аптечкой появился таджик, он стал активно помогать вытаскивать Егора из машины, и они перенесли мокрого от крови человека в вагончик, где как могли, облили перекисью водорода раны, потом Зоб помазал вокруг ран зеленкой, йода в аптечке не оказалось, кровь продолжала идти, особенно со стороны живота. Егор держался хорошо, видно, начал действовать укол. Минуты через две в вагончик зашла хозяйка кафе и, открыв бутылку водки, обильно полила на все, что было в крови у Егора. Егор, почуяв запах водки, улыбнулся и сказал:

— Ну вот, сразу полегче стало. Что значит водочка и женские руки.

— Молчи, Егор, тебе лучше беречь силы, я вызвал подмогу, лишь бы нас не вычислили ОМОНовцы. Скоро доктор прибудет. Держись, Егор! Зоб взял у хозяйки бутылку, сделал несколько глотков, а потом, налив себе в ладонь, обтер лицо. Хозяйка аккуратно смочила белую чистую тряпку и смыла кровь на его лице.

Глава 30

Чечня. Начало операции. Переход.

Как только Тяжнин узнал, что в Ханкалу вторая группа прибыла без спецназа и где она была высажена, он понял, что теперь здесь, в Чечне, он никакой роли не играет. Кто-то уже раньше знал, что вторая группа не дойдет до Ханкалы. Кто? Вопрос открытый. Берестов знать не мог. Воронов? А ему-то, зачем срывать планы? Ладно, надо срочно выходить на Князя через связного в штабе командующего группировкой. А что передать? И тут почему-то из его последних знакомых всплыл полковник из ВВ МВД Кудрин Егор. Похоже, он может просветить обстановку. Где делись более 50 % бойцов, которых завтра «духи» должны были изрядно пощипать, а он был бы ни при чем.

Плохо знал Тяжнин законы войны на практике и в жизни. Когда будет бой, то отсидеться не придется. Отсидишься на КП, и победят наши — еще и медаль получишь, а пойдут «духи» на штурм — стрелять придется, а стрелять придется — значит светиться, а светонулся — ты уже цель или, по гражданскому, просто мишень. А мишени для того и делают, чтобы по ним стрелять. Вот и летят из разных мест «кусочки» смерти или резаки тела и костей. И всегда перед боем хочется спеть: «Если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой».

Не успел остановить свой выбор на полковнике Кудрине, как в палатку вошел и сам Кудрин, а с ним и заместитель по операции Тяжнина полковник Берестов, от Генштаба.

— Ну что там со второй группой? — спросил Тяжнин, обращаясь к Кудрину.

— Все в порядке. Их протащили в Кизляр, — ответил полковник.

— Зачем? — удивленно спросил Валерий Иванович. — И что, всех?

— Да, всех, — сказал Берестов.

— А как же завтра окружение скопившейся группировки «духов» на юго-западе Гудермеса?

— Уничтожим, и все, — спокойно, снимая свою меховую куртку, сказал Кудрин.

— Мне срочно надо доложить в генеральный штаб генералу Воронову. Проводите меня на ЗАС (засекреченная связь).

— Зачем, Владимир Иванович, вон тот белый телефончик на столе это и есть ЗАС. Просите свой позывной, а там, у себя, генерала Воронова и докладывайте.

Тяжнин взял себя в руки, спокойно дозвонился до Воронова.

— Товарищ генерал-лейтенант, операция под срывом, половину группы перебросили под Кизляр, а вертушки вернулись в Ханкалу. Группа совершенно немобильна. А начало операции под полным срывом, или мы ротой будем уничтожать тысячную группировку противника? — закончил свой доклад раздраженный полковник Тяжнин.

Воронов сказал:

— Вам надо идти срочно к командующему и после уточнения их планов позвонить мне или, если командующий сочтет возможным, то подскажите ему, как выйти на меня из его резиденции.

Тяжнин сразу засобирался к командующему.

— Вы, Валерий Иванович не беспокойтесь, тут уже все продумано, и духи завтра получат по полной. Мы до начала операции выдвинемся к Гудермесу сегодня в ночь и к началу будем на КП. Туда подлетит и командующий, и группа руководства, — спокойно сказал Кудрин.

— Стоп, перебил Кудрина Тяжнин, — как это мы пойдем своим ходом и еще в ночь? Это неоправданный риск!

— А просто! Как ходили не первый раз, а главное — внезапно, — продолжал Кудрин. Вертушку завалить, как два пальца обмочить, а нас на просторах Чечни не просто ночью выловить, да еще и сопровождение будет у нас хорошее. Уваров поведет колонну, а это спецназ. Так что, Валерий Иванович, скоро вам принесут всю пехотную экипировку и будем ждать команды. А через два часа нас ждет к себе командующий. По полной выкладке на убытие.

— Нет, я пойду сейчас. Вы слышали, что нам приказал Воронов? Нет, пожалуй, а он сказал разобраться и доложить, — все больше раздражался Тяжнин.

Он понимал, если он не успеет связаться со связным в штабе, то, как только пойдет колонна, будет поздно. Почему-то Тяжнин вдруг вспомнил глаза Князя и его последние напутствия по чеченским друзьям, их некоторое неудовлетворение, и он твердо решил идти к командующему группировкой, чтобы узнать план действий и потом вызвать посредника в Ханкале, их резидента и передать все изменения для «чехов», то есть для боевиков.

Надев свою куртку и шапку, Тяжнин вышел из палатки и направился к палатке ОСБ, где размещался штаб группировки, не успев перед этим спросить пароль и отзыв. Часовой на входе хоть и знал, что этот человек совсем недавно проходил мимо него в штаб, не получив ответа на пароль, вынужден был повернуть его назад.

Размышлял Тяжнин так, «Не стоит резко себя проявлять. Сам же Воронов говорил, что будут изменения, ответит сам же командующий. Пройдет через 2 часа совещание и, уточнив все вопросы по взаимодействию, а без Тяжнина, главного представителя с ГШ, оно не начнется, тогда можно будет даже дать совет, что делать и куда грести».

На совещании присутствовало для сверхсекретного мероприятия довольно много народу. В основном это были генералы и полковники. Командующий вкратце доложил замысел операции:

— Отчет от времени «Ч» — на 3 часа ночи 24.02. Основные наши усилия и средства сосредоточить для разгрома создавшейся группировки бандформирований в районе города Гудермеса. Противник имеет численность от 500 до 1000 подготовленных боевиков, наемников и способствующих им отрицательно настроенному местному населению. По сведениям разведки, бандиты намереваются захватить в городе основные узловые точки, жд вокзал, больницу, административное здание и уничтожить все опорные пункты наших войск, стоящих в Гудермесе для поддержания порядка и спокойствия. Мы же насчитываем вместе с войсками, расположенными в Гудермесе, и мобильных групп около тысячи человек, плюс вертолеты огневой поддержки, две минометные батареи, и в случае прорыва боевиков из города, будем уничтожать их огнем артиллерийского дивизиона.

Одна мобильная группа находится здесь и вылетает в «Ч» плюс два часа, т. е. в 5.00. Вторая мобильная группа в готовности начать вылет из Кизляра, где они сейчас временно базируются. Командиры групп задачи получили. Мы должны дополнительно, к ранее утвержденному плану, выдвинуть две колонны с необходимыми для ведения боевых действия боеприпасами, личным составом для технического и тылового обеспечения. Первая колонна выходит из Ханкалы ровно в 3 часа, то есть в «Ч». Вторая колонна пойдет с ТГ-7, в «Ч» плюс час. С рассветом все вертолеты для нанесения ударов по скоплению боевиков и, особенно на подступах к городу к «Ч» плюс 3 должны быть в полной боевой готовности.

Потом командующий заслушал начальников родов войск и служб, отдал короткие указания и, попросив остаться начальника штаба, полковникам с ГШ и полковнику Кудрину, достал из тумбочки пачку сигарет и, закурив, сказал:

Вы, Кудрин, и вы, полковник Тяжнин, пойдете вместе с колонной через Аргун, и к шести утра вас доставят наши спецназовцы на КП, откуда будет идти управление боем согласно плану. Нам главное высадить незапланированный десант из этих колонн, чтобы сорвать выдвижение «духов» с Гудермесского хребта. Конечно, командиры получили задачи, и они отойдут на другие, более безопасные позиции, прекратив сопротивление, а «духи» попрут напролом в город, вот тогда мы Кизлярской группой и вновь ожившими этими же группами с тыла, плюс всем остальным комплексным огневым поражением закроем их в городе и добьем до последней бандитской сволочи. Какие у кого есть ко мне вопросы?

— У меня, — быстро среагировал Тяжнин. — Согласно плану, утвержденному начальником ГШ, мы не втягивали никакие колонны, которые в случае обнаружения духами могут понести большие потери и сорвать весь замысел. Второе, по плану я и полковник Берестов должны прибыть на временный командный пункт к 6 часам вертолетом, а не с колонной. Третье, кто гарантирует, что группа спецназа из Кизляра благополучно доберется до района жд вокзала, и четвертое, есть ли согласование с моим руководством по изменению плана, внесению Вами в операцию перемен? — спросил Тяжнин.

— Не волнуйтесь, дорогой Валерий Иванович, — сказал командующий. — Я перед совещанием все по ЗАС обговорил с генерал-лейтенантом Вороновым, и он просил передать вам и полковнику Берестову удачи, победы, а главное — возвращения домой.

— Мне не надо ему докладывать?

— А вы как думаете, что в 21 час в московской квартире генерал ждет вашего доклада?

Тяжнин выдавил из себя улыбку, глянул на часы и попросил разрешения убыть. Но вдруг задержался у выхода и спросил: — Извините, товарищ генерал-лейтенант, а кто будет на КП руководить операцией?

Командующий улыбнулся и сказал:

— Я, я, товарищ полковник. Мы в 7.00 встретимся с вами на оборудованном по всем военным канонам КП.

Уходя, Тяжнин подумал: «Да, до КП лёту 20 минут, а в колонне да еще ночью часа два уйдет. И как ему теперь срочно передать все изменения в планах? Передать для тех, кто приготовил ему в случае удачной работы такие бабки, что ради этого можно пилить в колонне и не два часа, а больше, и еще «чехи» должны знать, что в этой колонне будет он — главный разработчик и вдохновитель их побед, а то, что он мерзавец и предатель, так это для патриотов России обидно, а он себя предателем не считает. Не он войну организовал и неизвестно, кто главный предатель, может быть, и Ельцин с министром обороны? Он, который, если по-крупному думать, то не против совсем, чтобы чеченский народ стал отдельным государством. Тогда и вопрос зависимости его и Князя от этих бородачей отпадет сам собой».

С такими мыслями он вошел в отведенную для них палатку и стал собираться к выезду.

Первый раз Тяжнин чувствовал себя в местах боевых действий так погано и неуверенно. Он привык передвигаться по воздуху.

Ночь-то выдалась прекрасная. Звезды, как на ладони, яркие, небо светлое, луна тоже как фонарь. Да и по такой ночи, как днем можно ехать, но как встретиться с майором? И только подумал о том, где находится узел связи, на котором усиленно трудится агент по кличке «Горец» в звании майора войск связи, как мимо вышедшего подышать свежим воздухом после короткого ужина Тяжнина прошел человек и спросил спички для сигареты.

— Я не курю на сон грядущий, — сказал пароль Тяжнин.

— У вас большая сила воли, — ответил прохожий.

— Да, будьте добры, покажите мне, где тут туалет, а то я что-то не вникну сразу, — попросил Тяжнин.

— Идите за мной, тут рядом.

Когда они поравнялись, «Горец», а по паролю это был он, сказал тихо, но понятно:

— Я все знаю по изменениям. Здесь бы давно надо заменить туалет уличный на цивильный, а сидеть с кем-то рядом, где десять очков, конечно, не здорово, противно. Руководство же это, наверно, устраивает. Рубероид скрывает от глаз других и снайпер не достанет, далеко он от нас. Не волнуйтесь, товарищ полковник, все под контролем. Назад дорога по плану, не заблудитесь. Разрешите мне уйти, я на дежурстве сегодня.

— Да-да, спасибо Вам, — ответил полковник, и они разошлись.

Тяжнин понял, что все передано, то, что изменил командующий, дошло куда надо, и по колонне, где будет находиться Тяжнин, «духи» стрелять не будут, и он, видимо, благополучно доберется до КП к семи часам.

Колонна вышла в назначенное время. И что характерно, в ней было 10 машин, новеньких «уралов», но зато боевое охранение в два раза больше положенного на такую колонну.

Майор Уваров — начальник боевого охранения этой колонны — так и не сомкнул с вечера глаз. Часок полежал, как был, в камуфляже, на своей кровати, повспоминал дом, где бегал пацаном, когда мать по осени картошку копала, а потом как в армию всей деревней провожали. Сегодня, встретившись с Кудриным, почему-то вспомнил про «Самурая», а когда заговорили про тех, кто прилетел в первой группе в Ханкалу, то полковник вдруг осекся и сказал:

— А помнишь нашего героя Зеленина, ну этого «Самурая», сына который искал? Так вот. Ранили его в поезде, то есть в электричке, когда он ехал сына встречать.

— Его? А кто? Но ведь его-то не просто достать?

— Достали, братишка, достали… два серьезных ножевых. В госпитале до сих пор лежит. Я уже два раза в Москве за это время был, а вот заехать так и не смог. Правда, с его другом, с тем генералом, что его искал, помнишь, я встречался. У него дела не ахти. Увольняться собрался, — сказал Кудрин.

— Вот скажите, товарищ полковник, ну что за ерунда получается, как нормальные мужики, так на пенсию, — возмутился Уваров.

— Ты мне его зама, полковника с ГШ, лично на контроле держишь. Понял?

— Да знаю я. Только не понял одного, а что, его при нежелательном раскладе «духи» тискнуть могут? — спросил Уваров.

— Хуже. Ну, не задавай глупых вопросов. С кем он поедет, решил?

— Решил. Я ведь еще за его безопасность от нашего контрика задачу получил. Валера Боркан с ним будет, с краю у двери, в четвертом «Урале». А мне сказали Вас в седьмую машину посадить, она тоже будет пустая, и Леша, т. е. рядовой Леша Грядкин будет с Вами.

— Знаешь, майор, тут распределяйся, не распределяйся, а что написано уже, то написано.

— Но не скажите, товарищ полковник. Многое значит. Вспомните «Самурая», если бы тогда не он, то зашли бы нам «духи» в тыл, и, может быть, не было бы у нас сейчас с вами этого разговора.

Колонна спокойно прошла через мост, обогнула с севера Аргун. После Аргуна была остановка минут на 20, видимо, Уваров был чем-то озабочен и перепроверял. Правда, потом пошли довольно быстро. Перед поворотом налево, к оборудованному КП, но до которого было еще не менее четырех километров, духи начали обстрел колонны. Уже горел второй «Урал», уже лупили в темноту пушки БМПешек и, прижавшись к левой обочине дороги, все вели хаотический огонь в сторону огневых всплесков вылетающих трассеров. Все, у кого было оружие, патроны не жалели.

Тяжнин лежал на грязной дороге у переднего левого колеса «Урала» и тоже стрелял одиночными в сторону вспышек, экономя патроны. Потом в небо стали взлетать ракеты одна за другой. И вдруг с той стороны все стихло, и никаких передвижений не наблюдалось. Минут через десять над колонной прошла пара «крокодилов» — «Ми-24», они зашли на боевой курс и, видимо, уже по уточненному квадрату именно в те места, откуда только что еще доносились выстрелы и были видны вспышки, положили сначала один боезапас своих нурсов, а потом после второго захода, второй. В ночи такое зрелище вызывало гордость за наших вертолетчиков и придавало полную уверенность, что вряд ли «духи» будут высовываться дальше.

Уваров спрыгнул с подошедшей БМП-1 и подбежал к «Уралу», где был Тяжнин, и, отыскав его за колесом, приказал следовать за ним к БМП. Тяжнин после увиденной атаки вертолетов, которые уже ушли с глаз в хвост колонны, энергично запрыгнул на БМП-1, где уже сидело шестеро спецназовцев. Уваров дал команду, и БМП, подпрыгнув с места, пронеслась вдоль колонны и перед передним БТРом, с боевого охранения резко ушла влево. Минут через 12 пролетев по склону и глубоким ямам с грязью, льдом и снегом машина остановилась у маскировочной сети, которая накрывала еле видимый в ночи бруствер траншеи.

— Слава богу! — подумал про себя Тяжнин, — проскочили, но «чехи» — какие же они ненадежные. Ведь все продумано, а они ночью попытались разбить колонну, и что им это, в сущности, дает?

Не понимая их стратегии, полковник Тяжнин, который все-таки уже, как бы там ни было, но побывал в бою, стал помаленьку приходить в себя, а когда, спустился вниз и вошел в «Бабочку» — штабной салон, где было светло и тепло, понял, какой все-таки его считают тут важной «птицей».

Дачный поселок, после боя.

Марков на какое-то время остался один с новым другом — псом Тяпой. Голова болела так сильно, что те таблетки, что дала ему девушка из «скорой» и сделанный ею укол не принесли никакого улучшения. Одно было у Маркова Эдуарда приятно на душе, что Гриша и Яков Михайлович, несмотря на такую потерю крови, все-таки были вне опасности. Уже наверняка их штопают хирурги ближайшего госпиталя, а ближайшим госпиталем оказался госпиталь на «Октябрьском поле», Центральный клинический госпиталь МВД. А также, что жив генерал и Сергей Лось.

Бутов встал возле Эдуарда и смотрел на девушку, которая сделала укол генералу Цветкову, а потом надела ему маску на лицо.

Они ждали загрузки второй машины, на носилках которой лежал без движения Сергей Лось, но живой. Бутов попросил девушку:

— Красавица, а протрите моему другу Эдуарду лицо спириути-сом, а то у него вся кровь на глазах и смотреть на вас не дает.

И милая девушка, достав полулитровый пузырек со спиртом, обильно смочив ватный тампон, начала промывать лицо Эдуарда. Спирт попал в глаза Эдика, но он только крепче их закрыл, а губы облизывал вместе с кровью. — О… насколько спирт может быть таким приятным, сладким, — думал он. Потом полез в карман своей куртки, чтобы достать носовой платок и протереть все-таки сильно щипавшие глаза.

Когда прилетел вертолет, а «скорые» готовы были уже увезти раненых и часть убитых, то Марков увидел, как Сайга и Бутов сразу надели маски на лица и превратились в бойцов ОМОНа. Из вертолета бежали по полю к сторожке не только медики и сотрудники милиции, но и корреспонденты с камерами и своими микрофонами.

— Как они в такую ночь это пронюхали? — подумал Марков и быстро пошел от греха подальше к «Тойоте» погибшего Бороздецкого, за ним пошел и запрыгнул на заднее сидение, которое было в липкой крови, капитан Бутов и, не снимая маски, сказал:

— Эдик, где сейчас мой «200-й мерин»?

— Сейчас поедем. Но ты посмотри, Игорь, сколько тут милиции прилетело и ОМОНа, да еще и телевидение.

— Эдик! Не волнуйся, ты в отставке. Это другой вертолет. Пусть трупы грузят. У полковника есть толковый говорун, он им все распишет и просветит, а нам срочно, пока не прилетели полусонные генералы из Главка, надо линять. А то вон смотри, уже натягивают ближе зебру к нам.

Марков завел движок «Тойоты» и резко выехал на дорогу, объехал два рафика «скорой» и погнал к застрявшему «Мерседесу» Бутова. Бутов, когда влез за руль своей машины, то она, как будто бы почувствовав хозяина, враскачку, медленно, но без всякой помощи извне, вылезла на дорожку и устремилась следом за «тойотой» к бетонке.

Марков и Бутов уходили от ненужных допросов и разборок. Они просто быстро проскочили под шумок. Следом за ними шли две «скорые помощи». Когда они вышли на бетонку, то Бутов побежал к первой из них и, сказав что-то водителю, снова сел в свой «Мерседес» и подъехал к притормозившему по его просьбе фарами «Тойоте» с Марковым.

— Ты что их тормозишь? — возмутился вышедший к нему навстречу Эдуард.

— Порадую тебя, Лось пришел в себя, а генерал рвется снова в бой, — улыбался Бутов.

— Так что же ты меня не подозвал? — обиженно произнес Марков. — Мы ведь еще не виделись с Серегой.

— Эдик, их везут туда, куда нам надо, где их не найдут сразу — это Пахра под Домодедово. Там реабилитационный центр ФСБ был. Теперь и мы можем там побывать. Короче, там дана команда лично от Павла Тихоновича.

— Стоп, Бутов, так вы что, тоже с нами, то есть руководство? — сказал удивленно Марков.

— Нет, Эдик, мы с бандитами. Эдик, вы заварили такую кашу со своим армейским генералом, что, считай, Князь у нас теперь в руках.

— Но есть еще и сервис и…

— У нас там свой человек!

— Да и у нас двое там уже сегодня второй день будут работать.

— Да ты что, Эдик? Там все под таким наблюдением и контролем, что ваши точно влипнут, какие они разведчики.

— Да ты что? — будто не зная и соглашаясь с Бутовым, сказал Марков.

— А то, что у Вагана Андреевича — директора автосервиса — очень опытный начальник службы безопасности, бывший полковник милиции, в крупных операх ходил когда-то.

— Может, и ходил, но на его задницу мы такого винта послали.

— Да, мы сегодня узнали уже с Сайгой, и еще кое-кто помог, прокололись ваши ребята, что-то не срослось у них с легендой по северу, что ли, и по колонии, где племяш сидел. Сайга принял меры, но тебе туда нельзя пока. Ты бери мой «мерс», а я «Тойоту», и рви к Шмелеву, он звонил уже не раз, а я в Пахру. Армейцев надо прятать.

— А как Гриша? Дед? Если бы не дед, то лежать бы нам всем в этих черных мешках-тюльпанах сейчас и даже не на носилках санитарных, а обгорелыми головешками. Дед — это просто находка. Надо будет его отмазать, там и взрывчатка нашлась и даже пулемет и, короче, ради того, чтобы нам помочь, Яков Михайлович Казаков ничего не пожалел, вот только собака его осталась там одна.

Не волнуйся. Сайга собачник, он ее не бросит. Это точно. Я видел, как он с ней общался.

— Точно?

— Да я с ним уже говорил, он сказал, что пса заберет, как только уладит здесь дела, до отправки трупов вертолетом. Ему светиться нельзя, он там как боец ОМОНа.

Марков обнял Бутова, и они, поменявшись машинами, поехали в разные стороны, Бутов в реабилитационный центр, а Марков гнал на север Москвы, на ходу сообщив Шмелеву, что есть разговор, буду скоро.

— Как же так, Зоб прокололся, не может быть? Вообще-то полковник Знахаркин Сергей Александрович — это не просто профи, это еще и хорошая машина, которую непросто завалить, а круг общения у него ой какой большой. Вот только чем больше Марков вникал в уголовные дела, тем чаще к криминалу примыкали бывшие воины с Афгана, Чечни, сотрудники милиции и даже ФСБ. Что за жизнь пошла, друг с другом воюем? Столько трупов за каких-то две недели. Нет, правильно, что не стал унижаться и просить оставить его в МУРе после гибели Гарина. В такой милиции это не работа. Вот только с Сайгой он никак не понял, как он тут оказался? Ан, нет, стоп! Так это же Бутов, ненавязчиво помогая им информацией и техникой, знал основные направления их работы. Все теперь ясно.

Полковник Сайга работал на две «конторы», он продолжал помогать в поимке уголовников, напавших на Зеленина, а также участвовавших и в убийстве Гарина, видимо, с прицелом на Князя. Теперь надо было собрать все необходимые официально заверенные документы и факты по связи бандитов с угоном машин, с убийством и исчезновением их хозяев, афер с недвижимостью. Кому-то очень надо было продолжать на этом наживаться. И Сайга для них тот человек, который докладывает так, чтобы никакой активизации по уничтожению этого убийственного «концерна» не было. Все прикрыть, спустить. И до тех пор, пока Эдуард не был вынужден подключить Бутова к их работе совместно с армейцами, со стороны Сайги никакой помощи, и не было. Еще 21 февраля ночью генерал Цветков мог быть убит в своей квартире, а Маркова мог бы пристрелить тот же Муса. А сегодня, когда только чудом они смогли уничтожить столько незваных пришельцев по душу генерала, кое-что стало меняться, а при другом раскладе вряд ли было бы столько трупов. «Наконец-то появилась власть, и то в масках, значит, активной помощи ждать не придется», — рассуждал так сам с собой Марков и не заметил, как выехал на Алтуфьевское шоссе и только тут обнаружил, что бензина у «мерса» осталось совсем ничего. Он свернул на первую заправку, а когда пошел к кассе, доставая свой кошелек, глядя на деньги, которых было не так уж много, обнаружил на купюрах капли крови. «Кровь, везде кровь», — подумал Марков и сказал кассирше:

— Вторая колонка, 95-й, 20 литров.

Держа заправочный пистолет в горловине бака, Марков вспомнил, что после таких боевых ночных действий он совсем забыл об осторожности. Надо срочно провериться. Время позднее. На заправке никого, кроме его «мерса». Но вот он увидел, как перед поворотом на заправку по ходу движения к центру притормозил серебристый «Фольксваген» с 741 номером. Из машины вышел крупных габаритов в черном кожаном пальто мужчина и, подняв капот, стал что-то рассматривать в силовом отделении.

Марков кроме этой машины ничего подозрительного больше не заметил. Закончив заправку и сев за руль, он медленно начал выезжать на Алтуфьевское шоссе, поглядывая за действиями водителя «Фольксвагена». Капот упал быстро на свое место, машина тоже медленно пошла, но тоже, не рискнув светиться, стала заезжать на заправку в тот момент, когда «мерс» Маркова выруливал на шоссе. И уже где-то минуты через две Эдуард увидел в зеркале заднего вида серебристый «Фольксваген» но не точно, так как держался он довольно далековато, и номера не разобрать было.

Догадка пришла внезапно, его «мерс» светанулся на каком-то из постов ДПС ГИБДД, и теперь за ним вышел «хвост» и им пока не нужен один Марков, им надо знать, куда еще он может вывести Князя для сведения счетов.

А Князь был в это время в полном «нокауте». Такого исхода он не предвидел, и теперь в ход пошли все средства, и он начал обдумывать, как подключать нелюбимых ему двух бригадиров, особенно по недвижимости. Toy него вечно все люди в делах и разъездах, а то он болен. Бригадир по кличке «Москва» совсем не дружит с дисциплиной. «Москва» как был бандитом, так им и остался, он даже к Князю ни разу не приехал в его загородный дом. Встречи были больше в кабинете у начальника службы безопасности в офисе «Калибр» и два раза у Вагана. За него вечно ручался полковник Знахаркин, а не было нареканий, то и не было проблем. Но все равно «Москву» Князь не любил. Когда Князь узнал о провале киллера, и даже всего основного состава «Калибра», то сидел у себя в кабинете минут пять абсолютно без движения, а потом только стал вызывать к себе «Челентано». Он увеличил ему оклад, и назначал на это экстренное время начальника охраны доверенным лицом в его криминальных делах. Риск был, конечно, велик, но Князь был в шоке и в неведении.

На всех постах ждали «Мерседес-200» и вот его уже ведут двое из бригады «Москвы»… «Челентано», кроме того, по имеющимся данным готовил план в случае оставшегося в живых генерала очень коварную и жестокую операцию.

Маркову до дома Артема оставалось минут пять всего езды, а «Фольксваген» хоть и вдалеке, но висел на «хвосте». Эдик выругался насколько можно, от души трехэтажным матом на своих сопроводителей и вдруг принял решение, которое по своей сущности Маркову не импонировало. Убить — это последнее дело, да и не просто, у него еще есть три патрона, а это мало на двоих да еще и на колесах. Звонить Артему нельзя. А вдруг прослушивают?

Эдуард резко прижимается к обочине дороги у огромного газона перед кинотеатром и, открыв быстро багажник, достает буксирный трос-веревку. «Фольксваген» приближается, не снижая скорости. И, проезжая мимо Маркова, видит, как тот умоляюще, показывая на желтую плетеную веревку, просит отбуксировать его «Мерсе-дес-200». «Фольксваген» притормаживает, открывается правое стекло дверцы и высунувшаяся, ну явно не интеллигентного вида опухшая «рожа» спрашивает:

— Куда тебя подтащить?

— Да тут недалеко, за кругом слева стройка, рядом.

— Сколько дашь? — спросила опухшая «рожа» (конечно, он говорил это для полной версии, что происходит случайная встреча).

— Стольник, — сказал Марков.

— Ты че, мужик, за сто рублей мы тебя до остановки не повезем.

— Сто долларов!

— Годится!

— Проедьте вперед, — сказал Марков, я прицеплюсь, и там, на кольце налево и у крана стоп. Лады?

— Лады! Цепляйся, — сказала «рожа» и исчезла за тонированным стеклом.

Марков понимал, что теряет всякую маневренность, что накрепко привязывает машину своего товарища к какой-нибудь аварии или поломке, все-таки буксировать по такой дороге машину надо иметь навыки, особенно тем, кто идет впереди. Однако Марков держал план на этот случай другой.

«Фольксваген» моргнул подфарниками и потихоньку потащил абсолютно исправный «мерс» к кольцу, до которого было-то всего метров 400–500, а там они тихонько по кольцу свернули налево и остановились у ворот стройки, где во дворе стоял огромный высотный кран, который цеплял, подымал и клал в дневное время плиты и ставил стены выше 8-10 этажа.

Пушистый белый снежок продолжал покрывать все, что с вечера было уже серым и грязным, начал порошить даже колею, которую оставили две машины у въезда на стройку. Марков быстро вышел из «мерса», подбежал к «Фольксвагену» и скинул буксирную веревку с крюка, при этом вытащив свой ПМ из боковой кобуры, где еще теплились три боевых патрона, а пистолет Ворсенко он ощущал в кармане своей изрядно потертой кожаной коричневой, но с настоящим овчинным мехом куртки, но без единого патрона.

В этот момент, потеряв из виду водителя «мерса», «рожа» и высокий водитель «Фольксвагена» резко начали выходить из машины.

Марков понимал, или они сейчас будут его вязать, или пригласят подвезти, куда он попросит.

— Эй, водила? Ты это давай, плати, — сказал, прикрывая за собой дверцу «рожа».

Марков пошел не к нему, а к водителю и протянул ему стодолларовую купюру. Водитель взял деньги и сразу предложил, мол, за такую щедрость бесплатно подвезти его до дома или куда он там еще захочет.

— Хорошо, — согласился Марков. Сейчас закрою машину, а то она у меня без сигнализации, и буду очень вам признателен. Мне тут недалеко. До метро «Владыкино». Там рядом дом друга, — сказал Эдуард.

— А что, тут машину бросаешь? — спросила подошедшая «рожа».

— Да утром в девять прораб будет на стройке, мой знакомый, займется ею, а я у друга перекантуюсь с вашей помощью.

Марков закрыл «мерс», сунул буксировочную веревку за пазуху и пошел к «Фольксвагену», по пути, думая только об одном: если «рожа» пересел на заднее сидение, то будет трудней, а если он убедительно провел с ними буксировку «мерса», то «рожа» сядет на свое прежнее место.

Так оно и вышло. Марков запрыгнул за спину водителя и сразу сказал:

— Мужики, а может и вы, к моему боевому дружку завалите со мной, там по рюмашке кофейку выпьем, а то вы так меня выручили! У меня такой был трудный день… А другая мой, он не женат, год как разошлись, так что никого мы не стесним, да и мне вас отблагодарить надо бы. У него мой отборный коньячок есть припрятанный. Это вам от меня подарок будет, — закончил свое предложение Эдуард и улыбнулся добродушной и абсолютно доверчивой улыбкой оглянувшемуся через левое плечо «роже», который только и сказал:

— Лады!

Водила, включил передачу, и иномарка, выскочив на асфальт, покатила к метро «Владыкино».

Марков глянул на часы и понял, что скоро рассвет, и пойдет общественный транспорт, а уже через 15 минут заработает и метро. Надо действовать. Он сначала вытащил буксир, а потом с левой руки из своего «Макарова» выстрелил в левую ногу «роже». Потом резко набросил веревку на горло водителя, притянул его к сидению. Скрипели тормоза. Орал, как ужаленный «рожа». Еще бы чуть-чуть, и «Фольксваген» вошел точно по центру фонарного столба, но повезло, бордюр отбросил его левее, и они, проскочив слева от столба, остановились в пяти сантиметрах от бетонной заборной плиты. И в этот момент, когда в руке «рожи» оказался ствол, Марков успел ударить его своим ПМом по затылку. «Рожа» вышел молниеносно из строя, а вот водитель, резко, попытался выпрыгнуть через уже открытую, еще при наезде на бордюр, дверь. Марков успевает дотянуться и до его головы и даже чересчур. Водила, ткнулся головой вверх проема двери — и все стало тихо.

Марков выдернул ключи из замка зажигания. Обыскал «клиентов» и, собрав все их наличное в барсетку, лежащую в бардачке, выскочил из машины на противоположную сторону дороги. По ходу показались фары машины. Не ожидал он такой удачи, но по его взмаху руки «жигуленок» тринадцатой модели остановился, и молодой парень беспечно спросил:

— Куда, сколько и как лучше?

— Да тут за углом, у кольца, на «алтуфьевке», 50 долларов, а за то, что меня не видел — еще 50. Лады?

— Лады!

И, врубив музыку, которую в современное время Марков так и не может принять на свой слух, рванул туда, откуда пять минут назад Марков уехал на «Фольксвагене» № 741. Они проехали стройку, вышли по кольцу налево. Марков отдал счастливому «бомбиле» сто долларов, а сам быстро перешел назад по пешеходному переходу на другую сторону, добежал до «мерса» и через 10 минут, пролетев мимо так и стоящей в темноте от остановки машины № 741, доехал до «Владыкино».

— Алло, это милиция? Приезжайте срочно на улицу Стройную у метро «Владыкино», там бандиты разбились на моей украденной машине № т741вю 177. Кроме того, они вооружены и не одни, тут еще одна иномарка. Вот, кажется, меня сейчас убьют. Срочно, скорей, улица Стройная, в начале, у метро «Владыкино».

Марков обтер носовым платком трубку, повесил ее и спокойно сел в «мерс», а минут через пять, оставив машину за забором детского садика у дома Артема, доехал до 10 этажа на лифте, нажал на кнопку 87 квартиры.

Виктор Зеленин.

Зеленин последние два дня пребывал не в очень хорошей форме. Кроме того, что после этих перевязок тело ныло и давало о себе знать, он почему-то не получал вестей ни от Егора, ни от своих друзей. На 23-е февраля он получил СМС от Егора, который почему-то поздравлял его от всех, всех, кто его знает и кого он любит. Это насторожило Виктора, но он понимал, что его друзья ищут убийц Евгения Гарина и всех тех, из-за которых он испытывает теперь весь этот госпитальный режим, эти уколы, эти отвратительные утки и немощность.

Постоянно лезут в голову мысли: «Неудачник» в службе и какая-то полная неустроенность на гражданке, а тут еще, на что больше всего надеялся, на свои силы, тоже вышло неудачно. Провались нож поглубже, так на этой кровати лежал бы сейчас кто-нибудь другой, а вот его душа, душа Виктора Зеленина, родившаяся на далеком острове Сахалин, здесь не была. И теперь он уже никакой, не «Самурай». Ему вдруг становится не по себе, что он, боевой офицер и натренированный человек, мог так проколоться в электричке. Тревожные мысли не покидали Зеленина еще со вчерашнего вечера, и если бы не таблетки и эти успокаивающие уколы, то вряд ли бы он сегодня спал спокойно. А тут еще из головы не выходила обида на себя самого за то, что человек, которого он бы сейчас хотел очень увидеть, встречаться с ним явно не хочет. Минутная стрелка часов подходила к 12, а часовая к 16 часам, когда в дверь тихо постучали, а потом дверь открылась, и на пороге появилась Елена Колбина. Зеленин чуть было не встал с постели, и, не показав боли, приподымаясь на локтях, сказал: «Здравствуйте! Очень рад».

Улыбнувшись и поздоровавшись, Елена подсела к его кровати.

Глава 31

Новый план. Захват руководства.

Чечня.

Когда Марков переступил порог квартиры Артема и увидел стоящего рядом с Артемом и Зоба, то не сразу врубился, что это Зоб. А когда Эдика провели в левую комнатку с балконом, где лежал на кровати бледный, но живой и спящий Егор, то только после того как Артем разлил по стопарям водку, и они выпили и рассказали все друг другу, картина вырисовывалась просто катастрофической. Если квартиру Артема вычислит Князь, то сегодня их тут будут не стрелять, а забрасывать гранатами, без зазрения совести. По рассказам Маркова, как действовала группа на даче Сергея Лося, а также по рассказу Зоба, как жестоко с ними обращались в центре, то ждать за все это пощады или какого-то затишья в действиях нет никаких шансов.

— Я предлагаю идти сегодня же с утра напролом к дому Князя и «косить» всю эту тварь под корень, — зло сказал Марков. — У нас есть поддержка, господа, это Игорь Бутов и полковник Сайга, по чьей-то указке они вышли на банду параллельно с нами, видимо, через ту же запись со слов Шульца. Но мы их во многом опередили. Держать с нами связь не получилось. Благо, Игорь вышел на Вас, Артем Викторович, дал «Мерседес», вот тогда-то и началась какая-то помощь. Не случайно Сайга был в маске, когда прилетели омоновцы. А еще и корреспонденты. Корреспонденты тоже, видимо, не случайно. Сайга думал, что они успеют до прибытия группы Князя. Сайга помог нам беспрепятственно, под видом сопровождения «скорых» с Цветковым и Лосем выскочить с дачных участков. Но я вам вот что скажу. Ведут нас всех по полной программе и ведут сверху. Не успел я проехать к тебе, Артем, два поста ГАИ, как обнаружил «хвост». У метро «Владыкино» я этих лохов вырубил и милицию на них натравил, а вот все, что было, я не удержался и забрал. Марков передал барсетку Зобу.

Зоб внимательно и аккуратно высыпал все из барсетки на стол и стал рассматривать документы, ключи, телефоны, деньги, иконки и прочее барахло, типа цепочек и двух колец, брелка от ключей и т. д.

Из паспорта одного из участников преследования выпала бумажка — листочек от клочка газеты, на котором было написано: «Проверить, кто? Алтуфьевское шоссе, д. 13/4, кв. 87»

— Вот это да! Да мы уже на крючке. Сколько времени? — спросил Зоб.

— Седьмой час, — ответил Артем.

— Давай срочно вызывай, Артем, свою группу. Хотя стоп! Лучше я своих, а с твоей рванем и за все рассчитаемся в автосервисе, с этим оборотнем, от которого у меня и сейчас туман в голове стоит и слюну глотать больно. Двух зубов, как не бывало.

— А как же с Егором? — спросил Марков.

— Есть место в соседнем подъезде, но как теперь выйти незамеченными? Можно через крышу, лишь бы открыть люки на чердаки, а там в первом подъезде живет Леша-омоновец — майор, месяц, как от него жена с сыном ушла, — сказал Артем.

— А что так? — спросил Марков.

— Да все то же — Чечня, нервы, да еще и выпивать стал лишку. Но так он мужик отличный и «надежный». Главное, чтобы он не ушел уже на службу, и мы по-тихому бы, через чердак, перетащили к нему Егора. Пока мы не накроем Князя, тут оставаться никому нельзя. А у меня еще послезавтра соседка с пацанами приезжает, и дочка моя Оля тоже через 2–3 дня будет здесь.

— Все, Артем, где мой чемоданчик, пошли через крышу к твоему Леше. Да, Эдик, подготовь Егора и сразу пошли сигнал: «Группе «Метис» срочно на выезд, дай по календарю: нашу квартиру без приказа не штурмовать. Все, мы пошли».

Леша оказался дома. Вышел, даже не спрашивая, кто и зачем, видно, и в глазок даже не глядел.

— Леша, привет! — сказал Артем. — Ты на службу идешь сегодня?

— Нет, а что?

— Дай мы войдем в твой «сарай»?

— Ради бога, дядь Артем, — сказал еще не проснувшийся и перебравший вчера Алексей Иванович Ширяев.

— Леша, у меня к тебе важное дело, срочно одевайся и будем переносить к тебе через крышу больного, т. е. «трехсотого» от меня.

— Как это?

— Леша, потом вопросы. Нас начали пасти. Я и, вот познакомься, мой друг Фомич уйдем сразу, как оставим у тебя Егора, ну, моего племянника. Он ранен и серьезно. Светить — нельзя, найдут — и все, а закон не с нами. Леша, короче, хрена ли ты стоишь, одевайся, — сказал Артем и прошел в комнату, чтобы прикинуть, куда положить Егора.

— Дядь Артем, а что за рана у него?

— Леша, сам увидишь.

— Дядя Артем, ты что, забыл, я ведь на хирургическом три года учился, у меня до сих пор в хате все есть, от нашатыря до анальгина.

— Это здорово, — сказал молчавший пока до этого Зоб и спросил:

— Леш, а у тебя что-нибудь от головы есть? Мне вчера очень сильно пробили башку, и сегодня еще тошнит, выбили еще и два зуба.

— Без проблем. Сейчас анальгинчику, церукальчику и еще кое-чего, а если дальше в движение, то есть один хороший препарат, с Чечни держу. Часа четыре силы на двоих, и боль вообще не чувствуется. Просто супер, — сказал уже проснувшийся Леша.

Они вылезли на крышу и, пригибаясь за трубами и дымоходами, спустились на этаж к Артему в квартиру, Егор уже стоял с Марковым в готовности к выходу.

— Ребята, только тихо, без разговоров в коридоре, до 12-го на лифте и там до 6-го тоже, Эдик останется в хате, отдай Гришин ПМ Егору, а ты, Артем, дай ему четыре обоймы, я думаю, хватит, — сказал Зоб.

— У меня «Глок», мужики, и «пальчиков» на роту хватит, — улыбаясь, вставил Леша.

— Хорошо, — ответил Зоб.

Егору, конечно, передвигаться было не просто, особенно задетое ребро давало ужасную боль, а левая рука порой немела и повисала, как плеть.

К счастью, Егор выдержал боль и после того, как его положили на широкую кровать в комнате Леши. Его лицо, грудь и руки — все было в обильном поту.

Леша достал сразу свой чемоданчик и начал колдовать со шприцами, чтобы отпустить Фомича и Артема. Сделав два укола Фомичу, он сказал:

— А как дальше?

— Дальше телефон есть у Егора, как и что, он знает. Леша, если найдут вас здесь, то пойми, жалеть не будут. До вечера, а лучше до нашего прихода ни гу-гу, и никого к себе. До вечера примем решение, но это уже будут другие силы и возможности.

— Я надеюсь, — глядя на Фомича, сказал Леша.

— Конечно, дело до этого не дойдет, но если полезут то мочи их Леша, желательно без «трехсотых». И сразу вызывай 02. Только с оружием Егора и своим определись, а то потом много хлопот будет, — сказал Артем.

— Лады! Дядя Артем, не впервой. Вам удачи! Жаль, что раньше я не при ваших делах оказался, — сказал Леша Ширяев и начал снимать бинты, которыми вчера, неплохо надо сказать, перевязала Заражена хозяина кафешки, и потом на «Газели» ее мужа, с помощью их сына, Егора Зеленина привезли на Алтуфьевку.

Эта помощь и могла стать причиной такой записи на клочке газеты. Однако парень, как подъехал отец, отогнал «Фиат» до заправки, перед этим наведя в нем порядок, молодой таджик сделал все, как сказал ему Зоб. Он заставил парня надеть перчатки, потом заменить грязную обувь на чистые кроссовки и, приклеив ему усы, объяснил, как он должен вернуться назад, как оставить «Фиат» на заправке:

— Подгонишь к 6-ой колонке, она справа, крайняя, выйдешь из машины, оставишь ключ в замке зажигания, очки темные не снимай, и там есть, не доходя до кассы, справа проход в калитку, а через нее в лес, а дальше на дорогу, мы тебя с твоим отцом подберем у остановки. Это вперед от центра метров 200, и за мостом вернемся назад, но ты по лесу должен бежать, а будешь выходить к остановке, смотри, чтобы никого не было. Мы тебя увидим, если будут люди, пройди вперед и к нам.

Таджик сделал все, как было сказано. И на остановке оказался совсем один. Зоб по возвращении в кафе к угрюмому хозяину, видимо, не очень довольному всем происходящим, отстегнул пять штук стодолларовых купюр. Когда после перевязки его попросили отвезти Егора на Алтуфьево, то все было исполнено в лучшем виде. Через час Егор был у Артема дома. Таджики поклялись Зобу молчать, если их кто-нибудь будет спрашивать. Но все для них оказалось только в большой прибыли. И так, оказывается, бывает. На несчастье одни богатеют, другие беднеют.

Вернувшись в квартиру, Артем и Зоб приступили к срочной эвакуации из засвеченной квартиры. Даже те двое, которые вели Маркова, могли уже быть на свободе.

Артем оставляет гореть свет на кухне и в комнатах. Зоб наводит, какой-никакой, марафет на своем лице, подтирает вновь просочившуюся кровь на шее, и они садятся за стол, закуривают, пьют кофе, и на столе в готовности лежат три пистолета. У Артема на телефоне высветился «Метис».

— Быстро, ребята, — сказал Зоб, и они все трое встали и как по команде вышли, надевая на ходу шапки, а Зоб свою «лужковку», пешком пошли вниз, к выходу из подъезда, где сразу сели в «рафик».

Группа «Метис», увеличенная на 3 человека, выехала на шоссе в сторону МКАД а.

Они ехали туда, где вчера, жестоко с Егором и Фомичом, расправились хозяева автосервиса. Но самое главное, что сохранились снимки. Зоб успел уже отправить все фотографии со своего минифотоаппарата на экспертизу по угнанным, за последнее хотя бы время, машинам. Его старый боевой товарищ работал в главном штабе ГИБДД г. Москвы и обещал по фото узнать многое и сообщить.

Захват.

В начале выезда с МКАДа на Щелковское шоссе, «Рафик» принял правее и спокойно пристроился к «Тойоте» RAV-4, из которой вышел небольшого роста и крепкого телосложения и явно в бронежилете товарищ Артема. Это была вторая группа — «Алмаз». Свернув с шоссейки, обе машины остановились на окраине деревушки возле заброшенного недостроенного дома. Потом двое в RAV-4 уехали в начало въезда в деревню на наблюдение, встав у перекрестка в 100 метрах и «сканируя» этот въезд.

В «Рафике» тем временем, а было уже 8.45 утра, началось экстренное планирование по захвату начальника службы безопасности, полковника Знахаркина, директора Центра — Вагана Андреевича — и еще пары человек — зама Вагана и начальника отдела кадров. Больше пока группе никто не был нужен. План здания Зоб знал почти наизусть. — «Надо вначале снять у входа охрану, тихо заехать. Со вчерашнего дня там, наверно, и милиция дежурит как усиление. Что стоит Вагану отстегнуть районному отделу МВД несколько кусков, и все под контролем», — размышлял Зоб.

— Разведку никакую вести ни в коем случае нельзя. Если Князь предупредил об опасности, то нас будут ждать и на подступах к Центру. Значит, действуем, как положено при захвате штабов. Вычисляем охрану и наблюдателей, распределяемся, а потом по кабинетам. Все в масках, камер они за ночь натыкали море. Я сам иду в дежурку, — продолжал уже докладывать Зоб, — вырубать все наблюдение, вряд ли Знахаркин поставил в другом месте дубляж, это очень дорого, и до вчерашнего дня им было не нужно, а сегодня они еще не успели. Потом я переодеваюсь в охранника и иду к своему «любимому» в кабинет на втором этаже, со мной Артем. Марков, ты с командиром «Метиса» берете Вагана, их кабинеты рядом. Выводить этих голубчиков через лестницу в торце коридора, наверняка там также охраны нет, но если будет, то придется ее вырубить. Это я из расчета, что нас ждут, но нас не ждут по той причине, что так не бывает, на следующий день в наглую идут на штурм поверженные. Ясно? Кресло зама и кадровика находятся в одном кабинете № 204, и сейчас, в 9.30, они все должны быть на местах. Ваган — человек пунктуальный, будет проводить селекторное утреннее совещание в срок. А дальше… отрыв по вчерашнему плану от склада, куда подойдут машины, когда я им открою шлагбаум из дежурки. Да, ребята из «Метиса», что будут убирать двоих у входа, вырубать надо не на минуту, а хотя бы минут на пять. И не суетиться. Если Ваган или кто-то из них попытается бежать, то глушить или на крайняк стрелять по ногам. Убивать не желательно, надо показать класс милосердия. Глушители у всех имеются? Ну, вот вроде и все, — закончил Фомич и дал слово Артему.

— Я думаю, по тем, кто будет вести огонь из оружия, нам тоже придется отвечать, иначе нас уничтожат.

— Согласен, я сам видел, какие ребята подобраны у полковника Знахаркина. Они вряд ли будут церемониться с нами.

— Да их охрана — это их охрана, своих бы не покрошить, — сказал Марков.

— Кто сейчас свои? — высказал свое мнение старший группы «Алмаз».

— Мужики, скажу вам так по последнему опыту: или мы их, или они нас. Другого не дано! Я вчера испытал всех на себе, — и он, сняв свою «лужковку» и проведя рукой по голове, показал окровавленную правую ладонь. После чего достал носовой платок, приложил его к затылку и показал впитавшуюся в него кровь и, извиняясь перед всеми, добавил: — Они там пинали, не стесняясь, эти молодые охранники-отморозки, Егора так, что я пожалел, что все это вижу, и вообще, зачем ввязал в это дело парня. Но я все-таки прошу, по возможности, конечно, не гасить по полной, мы должны пролететь и уйти в этом же составе. С трофеями, конечно, — зло и с сожалением по вчерашнему дню, сказал Фомич.

— Главное — всем уйти, а что будет потом — разберемся. Они такие же бандиты, как Ваган. Все они знают, что творится, и этот «оборотень», вроде как своей невинной работой, тут в автосервисе, а сколько судеб загубили? Плохо, что под раздачу могут попасть прохожие, — сказал Марков.

— Ну, все, воевать, так до конца. Хватит лясы точить. Поехали. Те, что в RAV-4 на страховке и прикрытии, при отходе. Предупреди их командира, — сказал Зоб, обращаясь к командиру «Алмаза».

Дальше все пошло, как по нотам. Тех, что стояли у входа, обоих, как-то так случилось, Зоб свел вместе, да они и стояли рядом, что они даже не пикнули, вытянув ноги. Артем только набросил наручник им один на двоих на всякий случай. Работать стали в масках. Зоб рванул в комнату охраны. Артем подошел к стойке, за которой сидели две симпатичные девицы, и сказал, указывая на руки — поднять их и выйти из-за своих мест. Девушки испуганно выполнили его требования.

— И только тихо, без криков, тогда будете жить, идите в свой туалет, а я, пока не возьмем вашего шефа, буду вас охранять, — сказал Артем и указал в сторону туалета.

Девушки так залетели в комнату с буквой «Ж», что Артем сразу метнулся на помощь к Фомичу. Мимо по лестнице наверх уже ушли Марков и с ним командир группы. Двое парней стали у входа. Дежурный оказался один, и тут Артем увидел, как из комнаты, где стоит буква «М», выходит второй охранник. Но Артем не успел даже навести в его сторону пистолет, как после хлопка со стороны входа охранник завалился на бок и стал охать, хватаясь за ногу. Когда Артем подходил к дежурке, Зоб уже «летел» ему навстречу и, подбежав к ноющему второму охраннику, ткнул ему куда-то в шею. Они с Артемом быстро стали подыматься к кабинету Знахаркина. Остановился Зоб и не зря, отошел правее от двери, которая вдруг распахнулась, и из нее кубарем «вылетел» человек и в падении сделал два выстрела, но это были уже не точные выстрелы. Фомич выстрелил раньше, когда еще только открывалась дверь. Охранник застонал и затих, как сбитая птица. Зоб показал Артему, чтобы тот лег на пол и отполз за угол. А сам, вытащив что-то из кармана, швырнул в проем двери, и оттуда раздалось несколько выстрелов, которые, к сожалению, наделали сразу шума больше, чем все, что были до этого. Едкий дым вдруг повалил из комнаты начальника службы безопасности. Артем понял: все, «хана», сейчас потекут слезы. Но когда после двух хлопков в комнате он увидел, как на себе Зоб выносил объекта и сам уже был в противогазе, то снова удивился «удали» Фомича и его реакции. Едкий дым шлейфом пошел за Зобом. Артем бежал впереди и уже чувствовал, как слезы начинают течь под его маской.

На лестнице он догнал Маркова и «спецназовца», которые волоком тащили тяжелого армянина — Вагана Андреевича, директора центра, — вниз по лестнице. Артем обогнал их и выскочил в открытую кем-то дверь на улицу, где прямо у входа стоял «Рафик». Через считанные секунды все были готовы к выезду.

— А где, где заместитель и кадровик? — спросил Зоб.

Никто не мог ответить на этот вопрос.

— Артем, Эдик, везите их к Корейцу и Громиле, — выпрыгивая на ходу и снова надевая противогаз, сказал Зоб. — И скажите, чтобы вместо вас сюда подскочил RAV-4. Всё! — и он захлопнул за собой дверь «рафика», который через секунды уже вылетал через тыльные ворота у склада, где не было никакой охраны.

Зоб понял, что ребята не успели выйти до газа и попали в зону задымления. Так оно и было. У самого входа на лестницу он чуть было не схлопотал пулю от командира «Алмаза», который чудом разгадал человека в противогазе. Кадровика они просто тащили волоком, он был готов от газов. Майор из группы «Алмаза» тоже еле-еле передвигал ноги. Зоб схватил уже знакомого кадровика и взвалил себе на плечи, благо, он не был таким тяжелым, как Знахаркин или Ваган, и быстро спустился с ним вниз.

RAV-4 стоял у входа, а навстречу от поста к нему уже бежали два молодых охранника с автоматами в руках, не поняв, видимо, что еще происходит, или не получив команды на поражение.

Зоб снял противогаз и, бросив кадровика в открытый багажник машины, громко закричал в сторону бегущих бойцов от ворот:

— Бегом сюда, не стрелять! Брать живым! — а сам, размахивая пистолетом и выйдя навстречу к бегущим, выстрелил сначала в одного, потом во второго.

В это время «алмазовцы» залезли в машину, в которой уже было четыре человека. Зоб практически ввалился на них сверху, и RAV-4, объезжая двух лежащих охранников, вылетел за ворота автосервиса. Когда Зоб поднялся, то сразу спросил:

— А где зам. директора?

— Фомич, он вырубился, как мы только влетели в комнату, а тащить такую тушу не получилось, да еще этот кадр выскользнул, догнали в коридоре, а тут дым твой, что ли, или Маркова, не знаю, глаза режет, ну мы загребли кадровика, и если б не ты, Фомич, не дошли бы назад, — сказал командир «Алмаза». — Большое тебе аригато (спасибо).

— Я за двух последних охранников переживаю малость, были ли на них броники? Я ведь каждому в грудь точно стрелял, — сказал Фомич.

— Похоже, что были они в полной экипировке, с автоматами, и мне кажется, что это была или вневедомственная охрана, или менты. А они все в брониках. Так что выживут, — сказал водитель «Тойоты».

В условленном месте «Рафик» уже поджидал «Тойоту». Водители срочно вернули на свои места нормальные родные номера, выезжать решили на МКАД через Балашиху, где у первой развилки на Балашиху у завода стоял автобус, газончик с эмблемами и на дверях, и на торце дивизии Дзержинского ВВ МВД России. Оттуда быстро выскочили крепкие ребята, человек шесть, и скоренько перенесли трех уже приходящих в себя товарищей из Центра. Марков и Артем перелезли в этот ГАЗон. Зоб поехал в «Рафике», a RAV-4 помчался в госпиталь ВВ. Там-то уж ее точно никто искать не осмелится.

А в это время Зоб, сидя на заднем сидении, начал перевоплощаться, открыв свой кожаный чемоданчик, в бомжа. Только пока не открывал этот пузырек со специальным зловоньем.

Зазвонил телефон. Фомич отложил свой «маскарад» и увидел на дисплее «Карабин», это был на проводе полковник Сайга. Этот номер ему перед выездом дал Марков, но он своего номера Сайге не давал. «Все у него есть», — подумал Фомич, прервав свои, до этого звонка, серьезные мысли.

— Оставалось совсем вроде ничего, взять Князя. Улик на него полно, но надо по горячим следам выбить признания у Вагана и кадровика, так как с полковником в отставке очень будет не просто. Везли их всех в камеры, где сидели Кореец и Громила, которые уже много чего наговорили и написали практически по второй группе, и фамилии новые появились, и клички, и все почти адреса у Бутова уже есть. Плохо было дело с группой черных риэлторов и так называемых коттеджников. Что делать дальше — решать будет как раз «Карабин», то есть полковник Сайга, — размышляя так, Фомич нажал на кнопку и услышал:

— Филины и совы когда охотятся?

Не поняв сразу вопроса, Фомич выдержал паузу, а потом сказал: «Ночью».

— За пояснением ко второму. Игорь в курсе.

Связь закончилась внезапно, как и началась.

— Ну вот, мужики, осталось самое главное — это Князь. Сдадут его наши пленники, расколет их Игорь и «Карабин», и все будет ближе к концу, ночью будет у Князя фейерверк. Так что рано я начал в бомжа превращаться.

Он уложил назад тряпье, потом засунул руку в другой отсек и достал плоскую металлическую, а скорей, посеребренную фляжку и, наливая чистый спирт по пробке-рюмке каждому бойцу в «рафике», кроме водителя, говорил, шепелявя, всем с добрым, благодарным взглядом: «Спасибо, Брат! Большое спасибо! Как вы нам всем помогли! Спа…си…бо!»

Гудермес. Операция.

Как только вертолеты ушли, и колонна начала приходить в чувство после обстрела боевиками, Уваров доложил Тяжнину и полковнику Кудрину, что получил сведения, что на колонну, подходящую к Гудермесу со стороны Новогрозненского, так же напали «духи», у них есть «двухсотые» и «трехсотые», просят помощи.

Кудрин вдруг запретил кого-либо отправлять категорически.

— Что? — в свою очередь не понял Уваров. — Почему? Так не бывало ни разу.

— А минут через пять понял почему. Со стороны КП шли на заход к восточной колонне две пары «крокодилов».

— Во «щас» «навернут», — сказал радостно старшина спецназа.

— Да под цвет «берета» бы надо, чтобы неповадно было пакостить по ночам и убивать людей.

Через некоторое время вдоль Гудермесского хребта прокатились четыре волны раскатистых взрывов с яркой вспышкой, от которой опять стали видны дома Гудермеса. Тяжнин, видя, как красиво работают вертолетчики, думал только об одном: «Все идет не так, как надо. Хотя в целом сценарий не срывался». На душе было очень неспокойно.

Утренний туман расходился, и уже появились очертания Гудермеса, лежащего почти у ног командного пункта. А через 20 минут, как и планировалось, Тяжнин увидел вспышки в районе жд вокзала, и началась беспрерывная стрельба.

— Здесь-то теперь вертушки вряд ли пойдут, своих намолотят, — рассуждал Тяжнин, глядя в полевую стереотрубу.

Юг Гудермеса был практически открыт, несмотря на небольшое боевое столкновение, колонны пока еще были без движения к Гудермесу. Тяжнин знал, что как только подойдет десант 2-й группы из Кизляра, то «духи» «ломанутся» в Гудермес с юга, а это около 500 человек, плюс у них должно быть около шести бронетранспортеров и более 20 грузовых. А выше командного пункта, в скрытых траншеях, по замыслу Князя и его чеченских «наставников», должны быть оборудованы подземные лазы к огневым точкам, которые вскроются сразу, как только на площадки у нового командного пункта сядут два вертолета «Ми-26» и две «восьмерки» с 1-й группой спецназа, что прибыли из Москвы. Их уничтожают и дают возможность с юга начать движение основной группировки «Волков», на освобождение Гудермеса от «неверных», в направлении железнодорожного вокзала.

Вторая группа должна подойти с минуты на минуту со стороны юго-запада, а точней, из Кизляра и начать высадку на специальной площадке, сзади которой планировался тоже огневой рубеж, с которого будет нанесен удар по приземляющемуся спецназу, в результате которого должны будут погибнуть все, кто прилетел из далекой Москвы под названием «Группа-Б».

Рассвело совсем. Стрельба в районе вокзала не смолкала, а только усиливалась. «А вот и командование из-за сопки летит», — подумал Тяжнин и стал осматриваться по сторонам, зная, что, как только вертолеты начнут садиться на площадки, сверху по ним сразу будут бить и гранатометы, и пулеметы, и черт еще что.

Рядом стоял спокойный полковник Кудрин и наблюдал за вокзалом в свой полевой бинокль.

«Ми-26» шел первым и уже завис над площадкой, как сверху раздались взрывы и вспышки, послышались взрывы и у площадки, и у вертолетов сопровождения. Потом зажглись оранжевые дымы, и весь дым пошел в сторону КП, и вверху расстилались белые дымы, и гремело много взрывов. Вертолеты замолчали. Стрельба нарастала. Неожиданно со стороны приземления вертолетов по траншее к центру КП, Тяжнин увидел бегущего «Горца»-резидента, майора связи, а с ним еще двух непонятных бородачей, похожих на душманов. Вдруг приостановившись, они стреляют в полковника Кудрина, он падает, падают также рядом стоящие с ним два наблюдателя, «Горец» и бородачи подбегают к Тяжнину:

— Товарищ полковник, наши пошли, вам надо подняться выше, а там покажем, где выход, — крикнул на ходу майор.

Тяжнин, даже не взглянув на лежащего Кудрина и бойцов, устремился по ходам сообщения вверх за «Горцем», который уже бежал между «духами». Вот они нырнули куда-то вниз. Тяжнин прыгнул тоже за ними, и яркий свет вдруг ударил в глаза, и он услышал то, что никак не думал и не предугадывал услышать:

— Присядьте, Валерий Иванович, а то ведь в ногах правды нет, — это был знакомый ему голос полковника Берестова. Тяжнин попытался схватиться за пистолет, но два сопровождающих его «духа» крепко прижали к стенке землянки. Потом сняли с Тяжнина куртку, ремень, забрали оружие и гранаты. Тяжнин смотрел на Берестова и вдруг понял, что рядом с ним начальник контрразведки, а «Горца» при нем увели два спецназовца, предварительно накинув ему на руки «браслеты». А чуть позже, когда в землянке остались начальник контрразведки, полковник Берестов, командующий объединенной группировки, которому подставил табуретку «погибший» полковник Кудрин, Тяжнин начал давать показания. Показания надо было взять по горячим, как говорится, следам, а то потом будет поздно. Весь разговор записывался на два диктофона и видеокамеру.

«Да, видел бы сейчас лицо Тяжнина при свете этих светильников Владимир Иванович Цветков, как бы он, наверно, был бы доволен, это вот та мразь, которая позорит не только честь офицера, но за деньги продает все святое. А святее своей Родины и жизни ее людей, что еще может быть для защитника Отечества, да еще в такой праздничный день — 23 февраля. Но где сейчас был генерал, вот уже трое суток никто так и не знает. Воронов очень этим обеспокоен. А может, Воронов опять что-то придумал, и Цветков выполняет особое задание, — так думал полковник Берестов, слушая грустную речь своего уже бывшего начальника, а ныне предателя Тяжнина.

— Как какой-то Князь втянул его в эту аферу, как поставил, якобы, его жизнь под угрозу, как он старался изменить план, но на него давили, угрожая расправиться с семьей и его родственниками. — Брешет гад, наверняка брешет».

Послушав еще минут пять этот бред и болтовню Тяжнина, командующий объединенной группировкой, вставая, сказал:

— Хорошо, разбирайтесь и попробуйте уточнить правоту его слов прямо отсюда через наших в Москве, если врет, то в расход, как «двухсотого» представим к награде при штурме КП боевиками, — улыбнувшись и подмигнув полковнику Кудрину, он добавил, — особенно пусть нам расскажет про места нахождения всех помощников этого ненасытного «Князя» Голицына. Жаль, такую фамилию, гад, позорит. А вот тебе-то, полковник, твоя, как раз таки, кстати, а лучше бы тебе дать фамилию не Тяжнин, а Говнин.

И командующий пошел руководить проведением операции, где все уже шло не по плану боевиков, а по их плану, тех, кто хочет, чтобы как можно быстрей прекратилась эта война, чтобы перестали летать «черные тюльпаны», чтобы не рыдали вдовы, чтобы чеченский народ сеял хлеб, пас овец и жил без выстрелов в людей и вздрагиваний от взрывов.

Но все-таки, кроме Тяжнина и «Горца», еще были те, кто продавался «духам» за деньги и вряд ли за идею или «свободу» чеченского народа. И они, видимо, корректировали сложившуюся ситуацию: Что железнодорожный вокзал, еще до рассвета, был занят спецназом, который и уничтожил всю обороняющуюся группу боевиков. Спецназ, после высадки, пролежав в грязи и снегу до вступления в бой, выполнил свою задачу. Что когда вертолеты, которые пришли из Кизляра, и нанесли несколько ударов по спрятанным в траншеях «духам» и их огневым точкам, то высадившийся десант спецназа «Витязь» добил всех, кто пытался сопротивляться уже в дыму, при взрывах пиротехники «имов». И других шумовых и дымовых инженерных сочинений войны.

И казалось, все шло по плану командующего, потянулись «духи» с гудермесского хребта на своей технике в южный проход, наши молчали, не достают якобы до их техники, подпуская поближе для развертывания, как вдруг начала разворачиваться вся группа атакующих и стремительно уходить обратно. Видимо сообщил им о провале на КП, какой-нибудь другой «Горец».

Командующий предвидел такой исход, но не так скоро. Первая пара вертолетов попыталась отрезать боевую технику от грузовых машин, после двух заходов горело три бронетранспортера, четыре автомобиля, а остальные грузовые с боевиками все ближе подходили по распадкам к лесу.

Основные силы боевиков все-таки успели войти в лесной массив, и теперь достать их было нечем, а полетевшие в глубину леса еще две «восьмерки» еле-еле дотянули обратно до первой стоящей западной колонны из Ханкалы, где и сделали вынужденные посадки, имея не одну пробоину на своем бронированном покрытии. Ведомый дотянул до колонны, и его тушили, пока не перестал валить из правого двигателя дым еще минут пять. Так что полного разгрома не получилось.

Кто-то из предателей сумел все-таки довести до атакующих бандитов нужную им информацию.

Кто еще будет создавать благоприятные моменты для пакостей бандитов?

Кто — пока не известно. Это война. Война в штабах, война на картах, война на поле, война в сердцах, война в умах, война разведок, контрразведок, война для многих и многих высокопоставленных и просто наемников за деньги, и при этом никакого угрызения совести и никакой пощады тем, кто мешает им заработать. И как все-таки трудно вычислить таких, как Тяжнин, который работал не где-нибудь, а в Генштабе, или того же предателя майора-«Горца», который был почти у всей передаваемой секретной информации в батальоне связи.

В Гудермесе снова воцарилась относительная тишина, колонны вернулись в свои временные пункты дислокации. Часть спецназа осталась пока для усиления. На подходе был артиллерийский дивизион для прикрытия южной окраины, и в ближайшее время он разместится на временных позициях и квартирах бывшего мотострелкового полка. Так хотелось обойтись без всего этого командующему группировкой потому, что, кроме Гудермеса, были места куда поактивней и напряженней. Но жизнь диктовала и постоянно вносила свои новые и новые корректировки.

Полковник Берестов возвращался в Москву один, он был рад, что скоро увидит своих, и в то же время у него на душе было очень неприятно и больно за то, что среди тех, кто не жалеет своей жизни, выполняя воинский долг, есть паскуды и предатели, такие, как полковник Тяжнин. Ну, кто бы мог подумать.

Глава 32

Князь. Пахра.

К обеду, где-то около 13 часов, на Князя вышел его чеченский друг, которого он частенько называл «Спонсор».

— Дорогой, я тебя хочу видеть. Буду в 14.30, жди. Жди и смотри не балуй, — и после некоторой паузы добавил: — Вы нас подставили.

Когда Князь услышал в трубке этот голос и назначенное время, то он понял, что теперь ему привезут не деньги в чемодане, а скорее всего 9 грамм свинца. После разговора с чеченским «другом» Князь вызвал к себе «Челентано» и решил, не скрывая своего беспокойства, посоветоваться с ним о том, как убрать нежеланных гостей, так как от них можно было ожидать только неприятности.

— Шеф, — начал Челентано, — я считаю, что при любом раскладе самое плохое это то, что нет полковника с ГШ, и что там случилось, от него нет никаких вестей. Если мы прокололись, то это еще не смертельно, главное, что там идет война, а на войне как на войне. Этих друзей я беру на себя. Много, я думаю, их не приедет. В случае провала операции вам, шеф, надо отказаться от гонорара и вообще поставить вопрос о прекращении взаимопомощи, они, конечно, заартачатся, начнут угрожать, но зная ваши связи, вас не тронут. Вы предложите им убрать полковника, так как он много знает, и он отвечал за проведение операции. Однако все это мелочи, чеченцы от вас зависимы и, конечно, они примут условия ваши, а главное — в случае провала операции вы не будете претендовать на деньги. Но после того как заслушаете своего человека из Генштаба. А пока его нет, то на нет и суда нет. Те, кто к вам приедет, поверьте, они точной раскладки пока знать не могут. Утром бой, а к 14.30 за все ответить тут, сидя в Москве? Это, шеф, чистой воды блеф.

Князь постучал пальцем по столу, в такт уверенному тону нового начальника службы безопасности и сказал: «Ты, Вадим, молодец! Хвалю тебя за оперативность мысли, но ты обещал мне доложить по генералу. Где он сейчас?»

— Я не знаю, где он сейчас точно, но знаю, где находится штаб вояк, находится он на Алтуфьевке, и уже туда выехали наши люди. Там проживает лучший друг генерала полковник Шмелев, который недавно вышел из госпиталя и вряд ли принимает какие-то активные действия, а будет находиться у себя дома, то есть в штабе. Шмелев наверняка знает, где находится генерал. Лучше бы им быть там вместе. Группа наших бойцов в пути, — закончил Вадик и многозначительно глянул на Князя.

Князь, склонив свою голову набок, из-под суровых бровей внимательно смотрел на Челентано.

— Молодец, Вадим! — похвалил он его, — но чувствую, что не все договариваешь и чем-то желаешь меня еще удивить, сказав тогда, что генерал скоро пойдет на все.

— А то, Алексей Александрович, что с Горьковского поезда, из первого вагона, на Ярославском вокзале, наши ребята сняли дочь генерала Татьяну Владимировну, везут ее сюда. Она пока спокойненько спит после укольчика под неусыпным наблюдением и мечтает встретиться со своим любимым папочкой. Мы передадим эту новость через жену Лося, Надежду, муж которой находится в бегах вместе с генералом, но, по неполным данным, связь жены и мужа имеется. Мы сможем передать генералу, что его дочь очень хочет с ним встретиться, но только после того, когда генерал объявит о своей капитуляции и прекратит всякую деятельность, забудет о своих друзьях и расследованиях, мести, а после его раскаяний мы подумаем предоставить ему возможность подумать, что он будет делать на гражданке. Назначим ему встречу. Думаю, без вас. И в случае положительного согласия мы отпустим его дочь, в запасе у нас будет скоро и полковник Шмелев, конечно, если тот не окажет активного сопротивления, они гады все вооружены. Я приказал взять его живым, — закончил Вадим.

— Ну, ты дважды молодец, Вадик! В случае нормального разрешения вопроса с «Сапогами», ты, Вадим, будешь иметь очень многое в своей дальнейшей жизни. Это я тебе гарантирую.

— Спасибо! Я уверен, Шеф, что все у нас получится. Да смотрите, вон и девочку уже привезли.

Князь посмотрел в окно и довольно улыбнулся. «Ну, генерал, теперь ты сам, сучонок, приползешь ко мне, да не сюда, а туда, куда я захочу». Князь встал и, расхаживая по гостиной, сказал:

— Хорошо, Вадим, оповещай эту бабу прапора. Ну, жену этого водилы генерала, ставь сроки выхода генерала на связь. Если, мол, через два часа генерал не выйдет на связь или она замолчит, то девочку сначала изнасилует вся охрана, а потом ее медленно утопят в проруби, как котенка. Да, обязательно для отчета о проделанной работе им придет видеокассета, где они это увидят своими глазами, а мужиков в масках будет много. Смотри, Вадим, встречу с генералом без меня не назначай, мне надо будет согласовать и подключить ко всему этому официальные государственные службы и структуры, чтобы генерал ответил за свой беспредел, ответил за ребят из «Калибра» и других наших парней. Это ж надо! Долбаные «Сапоги» все рушат и уходят, как вода в землю, как профи, мать их в кочерыжку.

— Шеф, но это уже детали, как дополнение, — попытался еще поразглагольствовать Вадик.

Князь махнул рукой.

— Все, Вадик, действуй, и смотрите мне, девчонку пока не трогать. Определи ее у себя в верхней комнате под присмотром. Пусть ее Зина покормит. Мы не звери и начнем работать культурно, чтоб потом не дергать задом гвозди. Все может быть, я бы не прочь такого генерала и в нашу корпорацию взять, это не мент, не ссучится. Кому он на гражданке-то нужен, а таких настырных и боевых и нам иметь не помешает, а, Вадим?

Вадим удивленно глянул на Князя и сказал:

— Такие не ломаются, это не та закалка. Я встречался с такой породой, их только шашка казака да шальная пуля во степи догонит. Таких не переделать, их только уничтожать надо.

— Согласен, Вадим, но мы ведь не бандиты, а новая будущая власть, так сказать, над старой разваленной властью, и мы должны учиться, все делать по закону. Арестуем генерала, повяжем его помощников, повесим на них все трупы, и их, и наших. Надо, брат, в Думу идти законы правильные сочинять и хотя бы то, что имеем сберечь и приумножить, — сказал Князь и, взяв телефон, стал набирать номер того, который пока был очень нужен и все «творил» по закону, а главное — по просьбе Князя.

И не мог этот «творец» иначе, так как строил новый и очень большой красивый дом на Рублевке, делал своим начальникам хорошие подарки, а кому-то и услуги. На это на все надо иметь немалые деньги, которые он без отдачи брал у князя Голицына. Голицына в верхах все считали бывшим бандитом, но не кровавым, а тихим таким, выжившим в переделах сфер и влияний начала девяностых годов и достаточно перспективным, сумевшим достичь значительного положения в бизнесе и политике. Шли упорные слухи, что у Голицына построены новые нефтяные вышки в тюменских лесах и газовые вышки под Ямбургом. Его люди ведут успешные торги за два дальневосточных порта. Оно так и было, только этот человек Князя точно знал, на какой крови замешаны капиталы будущего магната и депутата Государственной Думы.

Князь опять вспомнил о своих сегодняшних врагах:

— Какие-то вояки, «Сапоги» и с ними менты — сопляки из МУРа так упорно ввалились в его организованную систему, что даже неуютно стало. Опять надо похищать детей, следить за ними, изолировать неугодных, стрелять в настырных. Размышления Князя прервал телефонный звонок как раз того человека, которого вырастил сам Князь и номер телефона, которого он начал только набирать.

— Сегодня около десяти часов утра, видимо вчерашние недобитки увезли Вагана, его начальника службы безопасности и кадровика Центра, — услышал Голицын знакомый голос. — Плохо то, что у нападавших имеются сведения по краденым машинам, находящимся в Центре «Сузуки». Установлена часть хозяев этих машин, и, что характерно, четверо из них были ранее убиты. Ты понимаешь, что из этого вытекает. Ночные трупы на дачном садовом товариществе, все из твоего родного «Калибра». Генерала не нашли, где-то его фээсбэшники крышуют. Но мы его найдем, не беспокойся. Еще и Генштаб ищет своего генерала и его водителя. Поэтому пока не разберемся и не отловим, как ты выражаешься, эти «Сапоги», тебе, Князь, надо замереть денька на два. Этого времени мне хватит чтобы навести порядок. Прояснится обстановка — следующий сеанс связи установлю сам. Так что, Алексей Александрович, отдыхай, не комплексуй. Поможем, у нас везде есть длинные руки. Да, будь добр, переведи двести зеленых кусков на крайний счет, для нашего общего дела. Это срочно надо сделать сегодня. Вопросы есть?

— Вопросы есть, но попозже, — ответил Князь.

— Будешь выходить, то только по тому же телефону, что сейчас в руке, и на этот же номер. Завтра надо встретиться, я скажу, где и во сколько. По другим телефонам ты со мной не свяжешься.

— Я хочу сказать тебе, что у меня дочь генерала, — сказал Князь.

— Та, что из Владимира?

— Да, Татьяна.

— Леша! Ты снова становишься бандитом. Зачем она тебе?

— Ее отпустить?

— Куда теперь? Держи. Правда, имей в виду, ты этими действиями можешь подписать себе смертный приговор. Афганцы и чеченцы тебе этого не простят, поверь моему опыту. Они, к тому же, имеют поддержку в ФСБ, ГРУ, один Куликов чего стоит, подключится — хана будет всем. Ты, Леша, недооцениваешь противника. Дочь генерала не трогай, не принимай решения без меня. Зря ты это затеял. Не забудь про перевод, — закончил разговор уверенный голос из высоких и знающих обстановку верхов.

Князь в гневе швырнул телефон на диван и, подскочив к Вадиму, схватил его рукой за плечо и начал трясти как грушу. Пытаясь оправдать услышанное, он кричал:

— Я порву эту сучку на куски. Да кто он такой, этот генерал? Это что же там за команда собралась вокруг него? Почему не успеваем? А получается, что мы в глубокой жопе. Да кто он такой, твою-то мать, этот «Сапог»?

— Шеф, я тут навел последнюю справку о нем, — перебивая рык Князя, сказал Вадим.

— И что нового? Я о нем все знаю, — уже перестав трясти Вадима за плечо, сказал Князь.

— То, что они родом с Сахалина, то, что закончили одно училище, то, что мотались кто где, а вот Чечня их снова свела тут, в Москве, ты, шеф, некоторых, тонких подробностей и не знаешь. Что характерно, у двоих в прошлом году погибли жены, а у третьего есть дети, как и у них, но есть и жена, а им всем по барабану родственники. Они как самураи или камикадзе идут на самоуничтожение из-за того, что один из них попал в больницу. Друзья у них такие же. Характеристики у всех боевые, куча наград, есть ранения. Это не «Сапоги», как вы думаете, эти люди-роботы считают, что есть честь, братство, дружба, патриотизм, правда, самопожертвование. Они — это современные коммуняки, только злей и хитрей, да еще голодные и неустроенные. Так что, шеф, это не банда «Сапогов», а получается, целая организация с ментами и еще черт знает с кем. Кто им помог в Центре четверых в расход завалить, а сегодня утром руководство увезти? Как их теперь назвать? «Сапоги»? А скорее, шеф, это профи высокой категории. Чует мое сердце, тут надо не коньяк хлестать, не телефон бросать, а напрягать всех и срочно прятать их за решетку или закапывать всех сразу. Подымай, шеф, бригады. Иначе нам всем придут полные кранты. Ветераны — это не менты, церемониться не будут. Чего мы еще ждем? Ведь не впервой такие беспредельничают, — так взволнованно и серьезно закончил свою речь новый начальник службы безопасноси для внимательно слушавшего его Князя.

Князь, склонив свою голову на правый бок, подумал: «Хорошо, что рядом у него есть такой человек, как Вадик. Сколько в нем энергии! Сколько уверенности! Как я раньше его не разглядел? Не успел его назначить, а он уже собрал всю нужную информацию, а главное, действует смело и быстро».

— Хорошо, — сказал Князь, — не будем паниковать. Девчонку держать под особой охраной и не трогать. Друзей генерала на контроль. План встречи с «послом» от генерала или с ним самим продумай до мелочей. Надо поспешать, а то мне последний разговор с бугром ментовским не по душе пришелся. Темнит сука, и подставить норовит. Не зря он двести косачей запросил авансом. Как только пошли проколы — все, ожидай кротов в гости. Сдадут с потрохами.

— Согласен с вами, а посему генерала тащим сами, через девчонку, на себя, без всяких бугров. Генерал придет, куда он денется? У него, кроме этой девчонки, никого теперь нет. Я жду его звонка. Я пойду, шеф?

— Иди, Вадик. Спасибо, что успокоил меня немного. Все сейчас не так, как в 1992 и 93-м годах, тогда только через ствол можно было выжить, сегодня попроще, пробьемся, не сорок первый.

Вадим ушел, по дороге размышляя: в 14.30 приедут «Чичи». Когда пришел в свою комнату, у него зазвонил телефон.

— Да, слушаю вас! — спокойно сказал Вадим.

— Это я вас слушаю, я от Цветкова, — сказал грубый голос звонящего.

— Мне нужен генерал Цветков. Его дочь у нас, и с ней пока все нормально. У вас не будет больше возможности говорить со мной. Кто вы? — спросил Вадим.

— Говорите, я все передам генералу. Какие условия для того, чтобы вы вернули нам Татьяну.

— Хватит воевать, это раз. Второе, распустить надо свою банду беспредельщиков, третье, если генерал хочет увезти свою дочь домой, то он должен приехать на встречу с нами, лично.

— Место, время? — Спросил Игорь Бутов, говоривший с телефона Сергея Лося.

— Деревня Жары, это между Киевской и Калужской трассами, 40 километров от МКАДа, не доезжая деревни 3 км, со стороны Чириково, поворот налево, через 200 метров трансформаторная будка. Генерал прибывает на одной машине, без ОМОНа, СОБРа, все остальное взорвем на этой дороге дистанционным управлением. При положительном исходе переговоров все будут живы, и Татьяна Владимировна уедет с вами. Нам война не нужна, да и вам, надеюсь, она тоже уже ни к чему.

— Время? — сразу, спросил Бутов.

— В 16.00, но еще раз повторяю, что разговор состоится только при наших условиях. Время пошло, — закончил Вадим, и связь прекратилась.

В разговоре с представителем от генерала Вадим понял, что это мог быть водитель генерала, так как высветился его телефон. Вадим поспешил доложить Князю.

— Хорошо, Вадим! Однако ты, пожалуй, поторопился, на 16 часов нам трудно подготовиться, мало времени.

— Согласен, но им еще труднее. Нам до места встречи максимум пятнадцать километров, а им только от МКАДа около пятидесяти, — уверенно доложил Вадим.

— Ну, и что мы имеем из средств и сил противопоставить у деревни Жар? — уже требовательно сказал Князь.

Пахра.

Рано утром, после боя в дачном поселке, место, куда доставили генерала Цветкова и Сергея Лося, находилось на берегу реки Пахра. Это было кирпичное пятиэтажное здание, которое вместе с двумя двухэтажными зданиями, сооруженными из стекла и бетона, а также с подсобными постройками, находилось за высоким деревянным забором. Поверх забора виднелись вершины шикарных голубых елей. Здания из стекла явно тянули на спортзал и бассейн. Все это считалось домом отдыха Министерства обороны, а на самом-то деле изначально это была база подготовки спецназа КГБ. На открытой площадке площадью с хороший стадион остались стоять спортивные снаряды и полосы с препятствиями. У ворот стояла охрана в камуфляжной форме, поверх забора тянулась колючая проволока. В комнате охраны на мониторах вся территория была под полным контролем. Попасть вовнутрь ее возможности никакой не представлялось. Еще на территории были два сооружения, говорившие о том, что тут занимались серьезными делами, это вышка для прыжков парашютистов и лодочная станция. Там же в самом дальнем углу возвышалась водонапорная башня и огромная застекленная теплица. Все это простиралось вдоль реки и окружалось смешанным лесом, а со стороны КПП сосновым бором. Дорога обрывалась у площадки возле шлагбаума. Одним словом, попали мужики в надежное место.

А был это спортивно-оздоровительный комплекс спецподразделений. В этот период комплекс находился, на временном техническом обслуживании и готовился через пять дней принять новую партию для реабилитации раненых бойцов после госпиталя. Месячный заезд был из трех групп. Вторая группа — группа усиленной подготовки к боевым действиям. Спортзал, бассейн, прыжки, полоса препятствий, стрельба, рукопашка — все это до изнеможения. Третья группа — группа секретная, размещалась отдельно. Заезжала на две недели и располагалась в стекляшке, со своими классами, спортзальчиком, столовой, бассейном, баней и еще, видимо многим таким, что никто об этом не говорил. Стекло пуленепробиваемое имело одностороннее пропускание света и разглядеть что-либо с улицы простым глазом или с самой новейшей оптикой было невозможно.

Наши контуженые герои остаток ночи и утро провели в реанимационном отделении реабилитационного блока.

После сонных и других уколов Цветков отрубился сразу, а проснувшись и оценив место пребывания, увидел рядом штатив с двумя пузырями. Его левая рука не подымалась, она находилась в неподвижном состоянии, прикованная к кровати тремя зажимами. Капельница продолжала свою работу и подавала в вену через катетер желтоватую жидкость. Потом Владимир Иванович увидел справа от себя кровать, на которой находился спящий Сергей. Рядом с ним стоял такой же штатив, с такой же капельницей. Над головой Лося было полно всяких приборов, светящихся экранов и лампочек.

— Сергей! — попытался окликнуть его Цветков, но Лось молчал и продолжал спать, — капельница работала, приборы моргали, простынь дышала, а значит, Серега жив, — решил генерал и вспомнил, как он стрелял из окна Серегиной дачи, куда-то уходил Сергей, как за всю службу у него впервые заел автомат, а дальше вспышка и ночь. Потом появился Марков, шум винтов вертолета и боль, сильная головная боль. Молодая, красивая девушка со шприцем в руке что-то ему пыталась сказать, но что, Цветков так и не вспомнил. Тогда он понимал, что после разрыва гранаты его хорошо приложило взрывной волной, с осколками повезло откровенно. Все шумело и гудело, слышать мешал постоянный какой-то скрип.

Сейчас было тихо, звуки различимы, но вот голова еще не отошла полностью от удара и напоминала чувство, как после сильного перепоя. Он услышал чьи-то шаги, тихо хлопнула дверь. Цветкову вдруг снова захотелось спать, и он погрузился в сон тревожный, короткий, но такой сладкий. Он увидел Марину. Почувствовал горячий песок Черного моря, ласкающую его ноги волну и Марину, в синем купальнике, с распущенными длинными волосами, бегущую ему навстречу. Они целуются, губы сладкие, как малина. Марина что-то пытается объяснить, но Владимир не может понять что, в ухе булькает вода. Он бросает Марину и бежит по берегу, прыгая на одой ноге, наклоняя голову, пытаясь придавить ухо рукой.

Перестает булькать, и он слышит голос Марины: «Немного повернитесь, я сделаю Вам укол». Цветков открыл глаза и увидел медсестру, предлагающую поставить ему укол.

— Милая, а который час? — спросил Владимир Иванович.

— Около семи утра, — сказала кареглазая шатенка в медицинском халате цвета морской волны, колпаке и повязке на лице из того же материала.

После укола Цветкову она подошла к кровати Сергея и, тоже его, разбудив, поставила ему укол.

Проснувшись, Сергей обнаружил на соседней кровати генерала, заулыбался и сразу, не здороваясь, спросил:

— Как все окончилось на даче? Где ребята? Они погибли?

— Нет, Сергей, они ранены. Я сам видел Маркова, он был в крови, и я только и расслышал, что Гриша ранен и Михалыч жив.

— Но ведь они сгорели, — удивленно сказал Сергей, — там все сгорело.

— Все, да не парни. Но не пытай меня, Серега, я и сейчас не знаю, где мы находимся. Похоже на госпиталь. Ты как себя чувствуешь?

— Будто кувалдой по голове шибанули, — ответил Сергей.

К ним снова подошла медсестра и властно произнесла:

— Вам разговаривать нельзя. Передаю, что вам приказано сказать, как только вы придете в себя. Смотрю, вы пришли.

— Да-да, говорите. Мы в норме, пришли в себя и готовы выписываться из вашего госпиталя, — сказал генерал.

— Это не госпиталь, вы находитесь в реабилитационном центре, по договоренности друзей. Вас скоро навестит Эдуард. Прошу вопросы мне не задавать. Вы, товарищ генерал, имеете контузию средней тяжести, и после усиленной терапии нас стали слышать хорошо. Ваш сосед, кроме контузии, еще имеет и два осколочных ранения ноги. Ему целый час операцию делали. Так что вы не такие здоровые, как вам кажется. Придет врач — он вам все расскажет и ответит на все ваши вопросы.

Медсестра, больше не сказав ни слова, повернулась и ушла. Она зашла в другую комнату, отделяющую теперь их стеклянным окном. Там она села за стол и под светом ночных неоновых ламп стала писать что-то в журнал.

В это же время старший лейтенант Ворсенко и дед Яков Михайлович Казаков никого ни о чем не спрашивали, они крепко спали после своих операций.

Когда после операции Ворсенко пришел в себя, то сразу спросил:

— Как дед? Как остальные? И, получив ответ сквозь послеоперационный отходняк, что все живы, сказал: Ну и хорошо!

Григория привезли на каталке в палату, и он, очутившись на специальной кровати, мгновенно отрубился, уйдя во сны, далекие от стрельбы и разрывов гранат.

Ноги своей раненой он не чувствовал, и когда утром проснулся от холода, то хотел позвать кого-нибудь, чтобы убрать этот озноб. Он не успел ничего сказать, как будто услышав его зов, медсестра укрыла его вторым одеялом. Гриша оценил старания дежурной медсестры своей шикарной улыбкой, попросив ее принести, если можно, его сотовый телефон и положить его под подушку. Не дождавшись ответа девушки, Григорий сначала засопел, а потом нарушил тишину хорошим душевным храпом.

Сестра, уточнив у дежурного врача по поводу телефона, выполнила просьбу Ворсенко. Дежурный сказал, что это люди по распоряжению самого зама министра, и дал команду принести телефон из комнаты хранения вещей у дежурной приемного отделения.

Глава 33

Выезд на стрелку. Штурм.

Разгрузив ответственный груз — директора автосервиса, его начальника службы безопасности и кадровика — у тыльной стороны РОВД и передав их для сопровождения в камеру задержанных дежурному по отделу, Марков, Зоб и их оперативная группа рванули в сторону аэропорта «Домодедово». Они ехали в реабилитационный центр «Пахра», где был генерал Цветков и Сергей.

Артем со второй группой поехали на Алтуфьевку к Егору, которого надобно срочно эвакуировать в госпиталь.

Марков, как только прошел с Зобом на территорию РБЦ, сразу зашел к начальнику и узнал о самочувствии генерала и Сергея. Они надели халаты и пошли в указанную палату на втором этаже № 20146, там, у окна они увидели сидящего спиной к входу генерала Цветкова. Цветков оглянулся и увидел тех, кого хотел видеть, он знал о приходе Маркова, но не ожидал увидеть Фомича.

— Эдик! Фомич! Ребята! — Цветков радостно бросился им навстречу.

Они стояли и молчали, положа руки на плечи, уткнувшись головами, по кругу, друг в друга. В этой паузе встречи было много чего необъяснимого, все получилось в едином порыве радостной эмоции. Наверное, если бы в этот момент заиграла хорошая лирическая музыка, то эти здоровые мужики заплакали от счастья.

За два с лишним десятка последних дней, а у Цветкова и того больше, на долю этих людей выпали такие нервные потрясения, что многим другим и за всю жизнь не испытать и десятой доли.

Из соседней палаты к ним вбежала медицинская сестра и протянула телефон генералу.

— Товарищ генерал, ваш друг так крепко спит, что я решила этот звонящий телефон принести Вам, — сказала медсестра, протягивая телефон Цветкову.

Цветков взял телефон и, представившись по военной привычке, услышал взволнованный голос Надежды — жены Сергея.

— Владимир Иванович, вашу Таню украли бандиты, — запричитала Надежда.

— Как украли? Она во Владимире. Кто?

Цветков, еще не понимая, что случилось, уже всем сердцем ощутил страшную угрозу, нависшую над его дочерью.

— Не знаю как, но они что-то хотят от Вас. Они каким-то образом вызвали Таню из Владимира и утром, в десять часов, сняли ее с поезда на Ярославском вокзале. Где она сейчас, не знаю. Знаю только номер телефона. Мне приказали срочно Вас найти и все это сказать, — Надежда замолчала, а потом заплакала.

— Давайте номер телефона и успокойтесь. С Сергеем все в порядке, он ранен легко в ногу и сейчас спит. Говорите, я запомню, взявший себя в руки, уверенным тоном сказал генерал.

Дверь палаты снова распахнулась, и на пороге появился Игорь Бутов.

— Господа! А в чем такой напряг? — улыбаясь, спросил Игорь.

— Дочь Владимира Ивановича похитили, — тихо сказал Марков, вышли на жену Сергея, у нас есть номер, куда звонить.

Бутов сразу подошел к Цветкову, который, присев на стул, смотрел куда-то в угол комнаты, о чем-то думая, сжимал телефон, а потом сказал Надежде:

— Я прошу не паниковать, но проявить бдительность, чуть позже перезвоню, — он глянул на подошедшего Бутова, протянул ему руку и добавил, выключив телефон: — Ну, уроды. Беспредельщики. Чует мое сердце, это конец для них. Скажи мне, Фомич, есть ли у нас информация по краденым машинам?

— Есть, Иваныч! Есть даже фамилии пострадавших владельцев этих машин. Из четверых пропавших, а скорей всего, погибших, дочь моего знакомого, генерального директора компании «Монолит», нашего полковника в запасе.

— Так что мы тянем, надо звонить и узнать о требованиях бандитов, — перебил Зоба Цветков.

— Вам светиться не надо, — сказал Бутов, — они вас вычислят, а вот мой телефон не пробьют. Я такие переговоры вел уже не раз. Думаю, будете не против? Еще не мешало б нам, как можно быстрей, подсоединить Сайгу. Без него такую «корягу», как Князь, мы не вытащим и не уничтожим.

— Не уничтожим, не уничтожим. Все у вас задним числом и с пессимизмом. То, что мы здесь, спасибо и Вам, Игорь, и полковнику огромное, но ваши секретные разработки могут не успеть за нашими пулеметами, за выстрелами снайпера, за теми, кто пытается отстрелять всех нас, как куропаток. Где вы, Игорь? Где ваши предложения до того, как по нам начинают палить даже из гранатометов? Вы ведь не «скорая помощь», вы с Сайгой власть, вы правосудие, опера, милиция! Сдается мне, что мы еще и за все трупы будем отвечать по полной? Хуже, если нас поставят к стенке за высокопоставленную особу — Князя, которому мы наступили на поганый хвост. Хорошо, майор, берите руководство на себя, но сразу предупреждаю, что я лично поеду на встречу с этими козлами. Фомич! Мы что, не бойцы? Все, хватит с этой нечистью возиться. У нас есть Кореец, Громила, дающие уже показания, да много фактов, для того, чтобы брать Князя за жабры, — закончил свой раздраженный монолог Цветков.

— Еще у нас есть руководство Центра «Сузуки», марки и номера угнанных машин, — вставил свое Фомич.

— Хорошо, звони, Игорь, как профессионал, но лучше с телефона Сергея, — Цветков продиктовал номер телефона.

Бутов набрал номер телефона «Челентано» и дал ему добро на «стрелку» от имени генерала у Жар, в 16.00. Отключившись, он доложил требования говорившего всем присутствующим.

— Это ведь совсем не далеко от князевской резиденции, — сказал сразу Марков.

— Нам Сайга еще трех оперов обещал подбросить для захвата Князя. А те, кого мы уже повязали, находятся в том отделении милиции, которым в свое время руководил сам полковник, это так, к слову, о помощи, товарищ генерал. Мы ведь идем на все мыслимые и немыслимые нарушения. Нет ни санкций на задержание, ни постановлений, короче, сплошные уголовные нарушения. Поверьте, полковнику очень нелегко вести двойную игру, и еще: зная о кроте в системе, не засветиться, — Бутов говорил спокойно, не вызывающе, прямо смотря в глаза Цветкову.

— Игорь! — сказал Цветков, — извини, но надо работать дальше. Промедление смерти подобно. То, что не по правилам и не по законам, так того обстановка требовала, — Цветков обхватил голову руками и процедил сквозь зубы: — Чистая правда со временем восторжествует, если проделает то же, что явная ложь. Так пел Высоцкий, и это правильно.

— Что, голова болит? — спросил Марков.

— Да, Эдуард, разболелась. Эдик, ты тут самый боевой опер, хоть и капитан, скажи мне, как вызволить дочь? Фомич, попроси у сестры что-нибудь от головы.

— Я по поводу Князя скажу так: его помощники понаделали много ошибок, и ему светиться сейчас не резон. Встречу он предлагает недалеко от дома, а значит, Татьяна может быть у него. В случае если вы приедете, он покажет дочь, а вот чем все закончится — можно только догадываться. Я бы не стал держать у себя долго девочку, поэтому он и торопится, он не готов после такого поражения в трех местах биться с нами. Ему надо выиграть время, расставить силы, ему нужен сейчас мир, но если он почувствует победу, то никто из нас живым не уйдет. А Татьяна точно у него, — высказал свое мнение и предложение Марков.

— Выходит, надо брать сегодня Князя не ночью, как планирует Сайга, а сейчас, немедленно, пока он не стянул свои силы и не разгадал наши планы. Тем более его поддерживает и информирует кто-то из наших. Надо неожиданно захватить Князя, главное — чтобы он был на своей фазенде. Даже если там не будет Татьяны, то за свою жизнь Князь отдаст девушку, — уверенно произнес Бутов.

— Главное наше преимущество в том, что Князь точно рассчитывает на Владимира Ивановича, который сломя голову полетит на любую встречу ради дочери, откажется от дальнейших действий, пойдет на любые условия, — прищурив свои лукавые глаза, сказал Фомич, — а так же, получив перемирие, он бросит все силы на уничтожение всех, кто пытался помешать его преступной деятельности. Если мы сможем сегодня вернуться живыми, то только при немедленном налете. Мочить их надо и сжечь до тла и пепла, не оставив ни одной сволочи до суда. Мне не жалко ни их прислуги, ни их охраны, они давно знают, на кого пашут. Нет у нас другого выхода. Сегодня они взяли девочку, завтра чью-то жену, послезавтра сестру, брата? Мы влезли в их систему, нарушили ее, нас назад никто не выпустит. Не победим мы — нас закопают свои. Выхода нет.

— Фомич, давай, пожалуйста, покороче, — прервал его Цветков и тут же обратился к Маркову, — Эдик, дай расклад по нашим силам и средствам.

— У майора Бутова три оперативника плюс он сам, итого четверо, все со стволами, нас трое, итого семеро. Сергея не берем, он после операции. Группа «Алмаз», четверо. Всего одиннадцать человек, — закончил подсчет Марков.

— Артем-то где? — вдруг спросил Цветков.

— Мы его с группой отправили к Егору, — ответил на вопрос Цветкова Фомич.

— А что с Егором? — подозрительно глянув на Зоба, спросил Цветков.

— Два ранения, он под присмотром доктора на дому, но Артем повезет его в госпиталь, есть опасение за его здоровье. Группа «Метис» с Артемом, так как есть вероятность засады у дома, где находится Егор.

— Хорошо, но как два ранения получил Егор?

— Как на войне получают? После, как победим, разборки устроим, Иваныч, — сказал Фомич.

— Узнай, Фомич, результат по отправке и состоянию Егора, группу сюда, как можно быстрей.

— Не кипятись, Володя, — успокаивал Цветкова Фомич, — Артема сейчас будем вызывать с «Метисом», итого еще прибудет пятеро человек, а всего получается 16 человек, это умножь на 5, будет 80 бойцов, правда, по 1,15 ствола на каждого. Короче, мы солидная команда! Эдик, сколько охраны у Князя? С прислугой человек 10 и четыре мастиффа. Итого 15 человек, пусть будет еще человек 10, которые подвалят к Жарам, не меньше. Но это будут уже не те люди, что в его доме. Значит надо сейчас мгновенно, не дожидаясь никого, лететь, не ехать, а лететь на «Рафике» и, «Мерседесе» на дачу к Князю и освобождать Татьяну, а потом — как выйдет. Подскочит Артем со своими сразу к Жарам, а мы тоже туда и еще одну банду накроем, — разошелся Фомич и не на шутку, — какой-то Князь, говно, боже мой, что же это творится, взял и забрал с поезда к себе ребенка. А? Все! Звони, Игорь, своему Сайге и докладывай.

Только Бутов попытался соединиться с Сайгой, трубку у него вырвал Цветков.

— Стоп, Игорь, успеем, если надо, Сайга на вертушках долетит и поможет. Я тут с Эдиком кумекал и пришел к выводу, что вы с Сайгой все, что у нас творилось, могли бы знать и раньше, но раньше знал человек, который узнает все раньше многих из вас и нас, и этот кто-то где-то рядом с Сайгой, и вообще-то очень близко возле вас. Прости, Игорь, не хотел тебя обидеть, но получается так, — сказал Цветков.

— А я и не отрицаю. Дело в том, я и до сих пор не знаю расклада Сайги. Он то сидит в прокуратуре с бумагами, а то исчезает со связи напрочь, а то вдруг я должен быть через «секунду» у него. Кроме того, он приходит в трудный момент на выручку.

— Какая выручка? Когда на нас три «джипа» наехали с гранатометами, где он был? — сказал Цветков.

— А вы у Фомича спросите, кто его в автоцентре вытащил. Нет, Фомич не ответит, пока, на этот вопрос и мне было не велено говорить, но я скажу. Теперь уже можно. Фомича и Егора вытащил Сайга, а у Сайги там уже до вас был внедрен лифтером наш человек, так вот он-то и предупредил Сайгу, что Егор и Фомич в беде еще до их прихода утром. Чуть-чуть не успел подъехать Сайга к началу. Еще бы немного и не стоять вам, товарищ подполковник, здесь. В маске той и был сам Сайга? — напирал Бутов.

— Вот это номер мастер-класса. Не могу врубиться и понять, то мне объясняют, что это главный стопор всего расследования, а то это просто «Рембо», просто боец, а не кабинетный полковник, — недоумевал Фомич.

— А то еще, что вертушки пришли и практически истекающих кровью наших ребят спасли. Разрулили такой криминал, который бы, несмотря ни на что, повесили бы и на Эдуарда, и особенно на Вас, Владимир Иванович. А как уж мы успевали, так успевали. Вы слишком ретиво летели впереди паровоза. Такое ощущение, что с вами Бог и ангел Удачи. Может и правильно, как идет? — сказал задумчиво Бутов.

— Я понял. Спасибо, — сказал Цветков, — но мы сейчас не можем ждать, когда Сайга объегорит того, который явно у него на хвосте, или держит его под прицелом, или не даст сделать быстро и оперативно, так как на все это, как я понимаю, надо получить разрешение в виде санкции на арест, захват, обыск. А когда моя дочь погибнет, то тогда и прилетят вертолеты. Так, Игорь? Так, Эдуард? А ты что примолк, Фомич?

— А что, Иваныч, мне как скажешь, я свое предложил. Едем и все! А там разберемся. Игорь у нас, значит, в курсе, как надо с верхами работать. Он в процессе подкорректирует, — сказал Фомич. А пока Сайгу впутывать не надо, а то мы его раскроем перед «кротом».

— Я по дороге расскажу план группе «Алмаз», но вначале мы поедем с Игорем за ними до кольца, дальше я пересяду к «Алмазу» и состыкую все с ними. Кое-что из оружия сейчас я с Фомичом доберу, тут обещали помочь, — сказал Марков.

— Владимир Иванович, я все-таки введу в курс дела Сайгу, пусть готовит подмогу по команде, но мы начнем без него. Утечки не будет, гарантирую, — сказал, улыбаясь, Бутов.

— Хорошо! Уговорил и убедил ты нас, майор, — кивнув своей тяжелой головой, сказал Цветков и добавил: — Вперед, собираемся у КПП через 10 минут.

По пути, в «Мерседесе», когда Марков стал говорить про подступы к коттеджу, все, слушая, напряженно молчали, так как шансов попасть без штурма просто было нереально. Значит снова стрельба, снова риск.

— Самое непростреливаемое место, — это у въездного КПП, а оно метров 150 от основных ворот. Будет от него заваруха, все в доме придет в полную готовность, — продолжал капитан Марков.

Каждый глянул на составленный план Князевской «крепости» Марковым и Ворсенко. Предлагали варианты входа, но Марков и генерал их отметали, а потом очередь дошла до Зоба. Фомич сидел на переднем сидении и молчал, глядя на то отрывающийся, то сбавляющий ход впереди идущего «Рафика».

— Эдуард, а сколько у нас РПГешек в «Рафике»?

— Всего четыре.

— Мало.

— А как ты думаешь, если я выйду вот здесь, на углу, у тыльной стороны, тут дорога в 300 метрах есть? — показал на схеме Зоб.

— Нет, Фомич, только на лыжах, нет там дороги. Дорога одна, до КПП и до ворот.

— А вот это что, вдоль периметра, — спросил Зоб, показывая пунктирную линию вдоль ограждения основного забора и от него еще от 25-100 метров, где проходила вся сигнализация с видеонаблюдением. — А может ли там проехать машина?

— «Рафик» вряд ли, а вот если не разворачиваться, то «мерс» пройдет, — ответил Марков, — по кругу и выйдет прямо к КПП.

— Итак, я начинаю понимать, — сказал, обнадеживая всех сидящих в машине Зоб, — когда мой покойный отец утром вставал, то он всегда пел песни, а когда у него спрашивали, зачем он это делает с утра, то он отвечал: «Надо успеть, пока не испортили настроение». Созрел, господа, очень дерзкий план, одно только смущает, где находится Татьяна. Нам надо об этом сразу узнать, чтобы в порыве боя не навредить себе и блокировать ее местонахождение. Это самая трудная задача, — сказал Зоб.

— Да, но я пока не вижу въезда в ограду коттеджа, я не вижу не простреливаемые места с трех вышек, кроме КПП, — сказал Цветков.

— Вот с КПП, Владимир Иванович, мы и начнем, то есть начну я, дальше «Рафик» подлетит к воротам, а «мерс» пойдет по кругу. Но прежде всего, я уже разузнал, что у ребят в «Алмазе» есть снайпер с винтовкой, оптикой и высшей квалификацией, прошедший Чечню в спецназе снайпером, стреляет метко даже при движении, с машины. Такими бывают единицы снайперов. Правда, у нас тут не асфальт, но все-таки и мы засовываем этого парня к тебе, Игорь, в «мерс». Вот здесь, — Зоб ткнул карандашом в схему, — с той стороны гараж на две машины, с навесом, сюда из «Рафика», при остановке у КПП, должен сразу лупануть один из ребят «Алмаза». Второй выстрел делаю уже я, когда вы сдаете назад, после того, как отвлекаете внимание наблюдателя с левой вышки. После выстрела гранатомета «Рафик» подлетает к воротам и резко сдает назад, в мертвую зону к КПП. Я до этого луплю второй выстрел в стенку для прохода «Рафика», если «Рафик» по снегу или по проволоке не пройдет, то все идем на штурм. К тому времени Игорь и снайпер должны из «мерса» убрать правого часового на вышке, и тогда только начинаем бой в помещениях за забором. Князь нам нужен живым, у нас еще назначена встреча в 16.00 у деревни Жары. Узнать, где может быть Татьяна, я попробую сразу у дежурного на КПП. Ребята из «Рафика», подстрелив охранника у основных ворот, затаскивают его в «Рафик», но очень, очень быстро, так как у ворот всех может положить стрелок-часовой, с третьего поста — вышки. Попробуйте из «Рафика» его достать у въездных ворот, стрелять сразу он по машине явно не будет, так как я на КПП вырублю всю сигнализацию. Правда, может сработать дубляж из дома или у охраны дома и участка. Пока только предположения и предложения. Наша главная и первостепенная задача — узнать, где может быть Татьяна. В доме вместе с Князем может находиться до 5 человек. В подсобном помещении, видимо, у бани, должна быть отдыхающая смена охраны, а это, как минимум, еще 3–4 человека. Владимир Иванович, вы выходите со мной из «Рафика» сразу, даже не задерживайтесь ни на секунду, и, когда я лупану по стенке второй раз, вы бегом летите в проход, только повнимательней, в домике наверняка будет вооруженная охрана. Владимир Иванович, возьмите АКМ с пистолетом, так не пройдете.

— И я могу все и всяк «крошить»? — спросил Цветков и грустно добавил: — Главное — Татьяну выручить. Быть надо всем нам на связи.

— Придется, Владимир Иванович. Но огонь как получится, есть возможность ранить и вырубить, то вырубайте. Верьте, нас там никто не пожалеет. У пленных, это всех касается, первое — узнавать, где Татьяна, второе — где Князь, третье — где начальник охраны или службы безопасности. Проверьте наручники, и иметь надо веревки, ну хоть какие, или скотч, надо у ребят в «Рафике» уточнить.

— Все, мужики, Калужское шоссе пошло, обходи ребят и тормози, мы делаем рокировку, а вторую перед поворотом на Новоглаголево и снова рокируемся, — сказал Марков, обращаясь к Бутову.

Бутов добавил обороты, «мерс» легко обошел «Рафик» и притормозил на обочине дороги. Марков быстро пересел в «Рафик» и разложил перед командиром «Алмаза», подполковником Чадовым Иваном Ивановичем и его группой, свою самодельную карту. Вся группа была из отряда «Русь». Сам Иван Иванович после серьезного ранения, от которого еле-еле выкарабкался, сейчас стоит на должности старшего офицера в Главке управления разведки, а реально работает в отряде «Русь», а главная его работа — это подготовка бойцов спецназа и по рукопашке, и по полосе, к сдаче на краповый берет, одним словом, зам по специальной подготовке отряда. Второй офицер по кличке «Тула», фамилия у него Тульский Виктор Владимирович — штатная должность начальника физической подготовки и спорта отряда. За рулем «Рафика» сидел прапорщик Ковылин Тимур Кириллович — штатная должность, водитель КамАЗа, а до того был и замкомвзводным, и старшиной роты. Но самый главный боец в команде — это снайпер «Грач» — по фамилии Грачев Василий Иванович. Среди спецназовцев просто «Грач» сержант службы по контракту.

Марков понимал, что если у кого-то и будет хоть какой-то запас времени на приятие самостоятельного решения, по первой ситуации, то у Бутова Игоря никакого, а у снайпера такого второго шанса нет. Надо внезапно и быстро, после прохода КПП, снять охранника на первой вышке справа, а дальше снова открытая зона для второго часового на торцевой вышке. Там будет находиться очень опасно.

Чадов должен вместе с Витей Тульским найти Князя.

— Задача сложная и главное, в порыве схватки, не пристрелить этого гнусного гада, так как нужен он нам всем живым. Сколько же человек сегодня хочет, чтобы этот «беспредел» не ходил на свободе безнаказанно! Когда узнают те, чьи родственники умерли от укола и были сожжены в топке газовой печи или закопаны на окраине Битцевского парка, недалеко от Ивановского кладбища, то они бы не размышляли, оставлять этого бандюгу в живых или нет. Его бы просто разорвали в клочья, — очень эмоционально закончил уставший и бледный Эдуард.

Марков глянул на часы. «Успеваем», — сказал он тихо, но уверенно.

Перед этим они сделали остановку у деревни Шишкин лес, зашли в магазин, где купили сигареты, а Зоб купил бутылку водки, почему-то самой дешевой. Дальше «Рафик» пошел первым, и в нем боевая группа из шести человек, водитель — прапорщик Ковылин, Чадов, Марков, Зоб, Цветков, Витя Тульский.

У Игоря Бутова, в «мерсе», на заднем сидении Грач уже собрал винтовку, подсоединил магазин, накрыл ее на сидении своей курткой и спокойно курил, периодически опуская и подымая стекло, как бы высматривая угол, с которого ему будет удобней целиться в часового. Вообще-то уже месяцев восемь он не стрелял в живую «мишень» и, несмотря на свою основную профессию убивать, ему больше нравилось обучать стрельбе молодых снайперов, выезжать с ними на полигон, расставлять засады, макеты, мишени, пеленгаторы целей и учить парней всяким разным премудростям маскировки и ухода за винтовкой, владению ножами, сигнальной снайперской связи руками, зеркалами и многим-многим премудростям снайпера высокого класса, а самое главное — уметь после движения замереть всем телом, всем духом и плавно нажать на спусковой крючок. Работы у Грача всегда было невпроворот, потому что о снайперах сильно вспоминали на войне, а в мирное время считали, что если снайпер, то он и так все умеет, что его еще учить? В наряд ставят, дежурить или хуже того в командировку поехать, что-то сопровождать, везти или грузить — вперед снайпер! Не война мол, что его учить. Если бы не помощь подполковника Чадова, то такой уверенности в своих учениках хотя бы на 40 % Грач, а точней старший сержант Грачев Василий Иванович, не имел бы. Сегодня у Василия была одна из сложнейших задач — поразить цель из машины в движении, вообще-то это не снайперское дело, но так надо сегодня.

— «Надо — это значит надо», — сказал Иван Иваныч, — я тебя, Вася, не неволю, дело щекотливое и безденежное, но рисковое, много неясностей, однако правое.

И Вася не думал, что и зачем, сразу тогда ответил:

— Родина сказала надо! А мы сразу и пошуровали или погнали, или похреначили, или просто сказали: Есть!

Штурм.

Прошли деревню Жары, через три километра свернули влево, прошли через коттеджный поселок слева и вышли в поле. Тут Марков уже был два раза с Ворсенко. Тут же недавно проводил рекогносцировку по приказу Сайги и Игорь Бутов. Вышли через поле на прямую дорогу, которая была в хорошем состоянии, дорогу эту явно и совсем недавно прошли грейдером. Вошли в березовую рощу, потом пошли сосны, и впереди показалось хорошо выделяющееся на снежном покрытии КПП (контрольно-пропускной пункт), перед которым в двух метрах дорогу перегородил красно-белый шлагбаум. «Рафик» шел не менее 60 км/час, Бутов не отставал. Время 13.25 — «Рафик» остановился, а за ним следом и «Мерседес», не доезжая до шлагбаума метра четыре.

Из дверей сторожки, из красного облицованного кирпича, с затемненными окнами, в камуфляже омоновца, вышел с автоматом наизготовку охранник.

К нему, уже закрыв дверь, в такой же форме, спрыгнув со ступеньки «Рафика», пошел прапорщик Тимур Ковылин.

— Стоять, — скомандовал охранник. — Кто такие?

— Брат, сзади меня заблудший «мерс», а у меня ваш пьяный охранник, говорит, что тут работает у Князя Голицына, заберите его, он в салоне спит бухой или больной, хрен его знает.

— А ну, выволоки его рожу, — сказал охранник и опустил ствол автомата вдоль спины.

Открылась снова дверь КПП, и еще здоровей, чем первый, вышел второй охранник, но более бдительный, держа правой рукой автомат наизготовку.

— Ну и кто это тут рвется? — спросил он у своего напарника.

— Да вот, водила, говорит, что якобы наш, из дома Князя.

— Кто из дома, он что ли, а ну, руки за голову, — скомандовал «бдительный».

— Мужики, вы гляньте сначала на своего «болтуна», а то ведь я Князя знаю и еду к нему, а вот этого вашего козла вы лучше тут оставьте, а то Алексей Александрович вашего начальника не помилует, — сказал подготовленный уже для такого диалога Тимур Ковылин.

— А кто еще в машине, ну-ка глянь, — сказал второй высокий охранник первому.

Тимур опустил руки и, медленно обходя капот, подошел к двери «рафика», и, когда дернул ручку влево к торцу, то через ступеньку, в такой же форме, но абсолютно лысый и с бутылкой водки в руке, выпал мужик и ткнулся лицом в снег на дороге, потом пытаясь поднять уже окровавленное у носа и губ лицо. Первый охранник был на «стрёме» и снова взял автомат наизготовку.

— Сань, глянь, лысый какой-то с бутылкой водки, надо передать «Челентано», — сказал первый охранник.

— С оружием?

— Не видно, в руках нет.

— Ладно, держи их на прицеле пока, — сказал второй охранник, и в это время левая нога у него резко подогнулась, и он стал заваливаться назад, разворачивая свой автомат в сторону «Рафика». Но выстрелить не получилось, так как все у него потемнело в глазах, и он упал.

Зоб после второго выстрела уже не в ногу, а в грудь второму охраннику сразу выстрелил в первого, которого подхватил Ковылин, пытаясь его удержать на ногах. Зоб быстро поднялся и «подлетел», проскочив между «мерсом» и «Рафиком» и, вырубая на ходу второго раненого охранника, ввалился в комнату охраны. Что удивительно, в комнате больше никого не было. И в это время Тимур почти втолкнул первого охранника в комнатку, который кулем свалился у ног Зоба. Не говоря ни слова, Тимур выскочил из домика и немедленно заскочил в «Рафик». Нажав на отобранный у охранника брелок, поднял шлагбаум. «Рафик» плавно покатился к воротам дома. За это время Чадов успел передать Зобу гранатомет РПГ-7 и к нему два выстрела.

— Тормозни, — вдруг, проехав метров 50, сказал Марков.

Из «Рафика» в снег, почти на ходу, с автоматом просто не выпрыгнул, а вылетел Цветков и застыл в снегу, с мыслью: «Почему не стреляют до сих пор с вышки?» Зоб подоспел к проему двери, положил гранатомет на правое плечо, откинув лапку, снял с предохранителя и, даже не видя, где лежит Цветков, а может, и, забыв, что он должен метнуться после его выстрела к стене, а тут ни много ни мало, а метров 100. Зоб глянул влево — «Рафик» тихонько катил к дому. Тут он увидел, что, не дождавшись его отмашки, как договаривались, «Мерседес» резво понесся вправо после шлагбаума, по не очень-то накатанной снежной дороге вдоль проволочного ограждения. Зоб ждал стрельбы снайпера, но машина вдруг попала под обстрел раньше, чем выстрелил Грачев, но она продолжала свой путь под огнем охранника с правой вышки. Все летело кувырком. У Зоба не пошла граната. Грач не убрал стрелка с вышки.

Застрочил второй автомат с тыльной вышки и тоже по «мерсу». «Мерс» остановился. Зоб видел, как из машины в снег рухнул Бутов. Зоб нажал повторно на курок, граната точно вылетела по направлению стоянки, как сориентировал Эдик Марков. Громыхнуло хорошо. Зоб не смотрел, когда пройдет дым и какой будет результат в заборе. Он вдруг увидел, как Цветков привстал и метнул гранату на сетчатый забор. Клочья сетки так вольготно покрошились на куски, что один кусок, где-то около 1 кв. м, прилетел к ногам Зоба, когда он целился пониже через образовавшийся проем в заборе, в то же место, куда выпустил первую гранату. И после выстрела увидел, как бежал к образовавшемуся проему с автоматом Цветков. Странно, но по нему никто не стрелял. Две вышки, правая и тыльная, которые только что рычали свинцом, молчали.

Зоб снова вошел в комнату охраны. Верзила признаков жизни не подавал, а вот первый охранник явно приходил в себя.

— Где девушка? Где дочь генерала? Говори, а то убью, — кричал Фомич.

— Она у «Челентано».

— Кто это?

— Начальник охраны.

— Где он?

Больше Фомич ничего не добился. Охранник отключился. Фомич достал из своего кармана скотч, связал руки охранника и, забрав все ремни, два автомата, выскочил из комнаты КПП. И тут он понял, что по нему ведут огонь. Зацокали пули со стороны ушедшего «Рафика». «Рафик» уже стоял у ворот, а с третьей вышки по Фомичу часовой ведет огонь.

Тем временем Грач успел убрать двух охранников на вышках, и вот он уже нашел в прицеле третьего. Бутов так же, как и Цветков, гранатой проделал проход в сетке и подбежал к проему в образовавшейся кирпичной стене, он слышал, как идет активная стрельба, где-то правее, у домика прислуги и охраны. Не успев перешагнуть через груду кирпичей, пуля, влетевшая, видимо, в бронежилет и отскочившая в его правую руку, выбила автомат из его руки и отшвырнула его самого на кирпичи в проеме стены. Стало больно и жутко от невозможности подняться и идти дальше. Фомич подскочил вовремя, лупанув очередь по дому Князя, он поднял Игоря и оттащил его из проема назад за стенку и, не сказав ни слова, стреляя в сторону дома Князя, метнулся в проем.

В это время переставший обстреливать «Рафик» охранник с третьей вышки замолчал, его тоже достал «Грач». Этим дал возможность Маркову вытащить раненого водителя «Рафика» из машины. Марков, расстреляв замок на входных дверях, сделал попытку войти во двор. Раздалась автоматная очередь, Иван Иванович, бежавший рядом, заваливается набок, успев метнуть гранату в сторону дежурки. Дежурка качнулась и развалилась с пылью и дымом прямо к входу. Марков, пригибаясь, забежал во двор и сразу понял, где идет главный бой. Кто-то из наших активно вел перестрелку с баней, из окон которой трещали автоматные очереди.

Полковник Чадов, кроме того, что попал сразу под огонь из дома, успев бросить гранату, дал возможность Маркову под своим огневым прикрытием пробежать через двор. Эдуард видел, как из открытого окна первого этажа вылетела на него граната, но Бог, видимо, ускорил бег Эдика, а также замедлил взрыва гранаты, которая упала у крыльца дома. Он, падая, почувствовал всем телом содрогнувшуюся землю под своей грудью, а также давление, как пресса, сверху по ногам и голове, будто сжали его всего в огромные тиски. Но мозги и ноги делали свое дело, он мгновенно поднялся и побежал к двери и, чтобы не рисковать, пробив очередью из автомата, стекло двери, бросает «Ф-1» и прислоняется к стене. Граната делает свое дело, двери вылетают, и вход в гостиную свободен. Марков, не думая, вытаскивает чеку второй гранаты и бросает ее в комнату. На время стрельба прекратилась, идти в гостиную опасно, там могут быть еще бойцы.

Иван Иванович Чадов, подымаясь, услышал женский крик:

— Помогите, я здесь.

Это крикнули из домика охранников, где должен быть Зоб и Цветков. Иван Иванович понял, что это, скорей всего, кричала дочь генерала, но он продолжал идти следом за Марковым по своей задаче. Они вместе вошли в зал. В зале гостиной у окна лежал убитый молодой человек в гражданском костюме и с автоматом в руке. Он был явно мертв, так как голова у него была запрокинута назад, а на шее творилось такое, что проверять возможность его жизни не стоило, да и главной задачей у Чадова было — взять Князя. Он срочно запросил по связи своего зама.

— Тула, Тула — я Чад, где ты?

— Я у бани, там девчонка, — сразу отозвался Тульский.

— Сколько с ней?

— Похоже, трое — четверо. Нужны переговоры.

— Давай, но там ведь генерал и Фомич, аккуратней будь.

— Понял, командир!

— «Грач», ответь? — запросил Чадов снайпера.

— На приеме.

— Как у тебя?

— Три высотника молчат. Я отошел к соснам по плану, жду указаний. Наблюдаю подступы с тыла.

— Смотри за КПП, кто бы ни подъехал, колеса твои.

— Понял, командир!

— На связи, — сказал Чадов, вбегая на второй этаж.

Марков держал пистолет перед пожилой женщиной.

— Где хозяин? Кто ты здесь? Говори, а то стреляю, — настаивал на ответах Марков.

— Я не знаю, где хозяин, но скажу вам, где девушка, только не убивайте, — испуганно говорила тетя Зина.

Когда она увидела вбегающего в комнату еще одного человека с автоматом и пистолетом, то ноги ее подкосились, и она, причитая и умоляя не убивать, сказала самое нужное и главное:

— Там, в бане, начальник охраны, он все знает, его зовут «Челентано», и с ним его заместитель. Все они и девушка на втором этаже в комнате Вадика, ну этого «Челентано», — выпалила тетя Зина.

— Куда ушел Князь? — снова задавал вопросы Марков.

— Не знаю.

— Он был тут?

— С утра, как я приехала убирать, никуда вроде не собирался. Только слышала мельком, Вадим со своим говорил, что каких-то «чехов» ждут к 14.30, а дальше на стрелу с «Москвой» у Жар. Все. Пощадите, ради Бога, — запричитала тетя Зина.

Об этом сразу доложили всем, кто был на связи.

— Спускайся, тетка, быстро вниз и оденься, в то, что найдешь тут в доме, и не высовывайся, убьют.

Марков и Чадов бегом поднялись на третий этаж — никого в кабинете Князя, демонстративно открытый сейф, а так все пристойно и чисто. Пробежав по комнатам и подвальным помещениям, Марков с Чадовым ни одного человека не встретили. Марков смотрел через окно, напротив, на баню, из которой уже не первая вылетела граната, постоянно строчили автоматы. Зоб уже на крыше, но она до такой степени скользкая, что он свалился снова вниз.

К Маркову подошел Чадов и стал смотреть в бинокль.

— Он ее связывает прямо на кровати, — сказал Чадов.

— Кого?

— Девчонку! Татьяну, наверное.

— Ну, а где второй?

— Второй вон там, в левой пристройке бани у окна, выгодная у него позиция, все, как на ладони, а генерал наш за машиной прикрыт. А вот Бутова не видать. Молодец Витя! Ты смотри, он уже на той стороне, где флигелек левый, — сказал Чадов. — Попробуй, Витя, в окно бани подарочную брось, если дотянешь. Знай, девочка на втором этаже, у охраны.

— Боюсь, командир, может завалить. А где Князь? Пусть прикажет прекратить стрельбу, надо оглядеться, — ответил по связи Виктор Тульский.

И тут же в динамике наушника Чадов услышал голос Грача.

— Командир, еще двое вылезли из земли и снега, держу на мушке, один живой пока, уходит в лес. Может, Князь?

— Попробуй по ногам.

— Понял. Готово! Я еще нужен? Куда дальше?

— Нужен, выгоняй «мерс» и к нам, позже к «Рафику», он у ворот, Тимке помоги и прикрой вход во двор, ну и за КПП приглядывай.

— Понял, командир, — ответил Грач.

— Командир, ты будь здесь, а я на «Рафике» в тыл к «Грачу». Может, это Князь, — сказал Марков и метнулся вниз.

За ним следом побежал вниз Чадов. Он обогнал в гостиной Маркова и, выйдя на крыльцо, начал «лупить» по левому флигелю, где засел заместитель «Челентано». На бегу он отдал команду Грачу — «Быть пока на месте, Марков выехал к раненому».

Марков под прикрытием выскочил за ворота, и чуть было не попал под пулю Тимура, который хоть и истекал кровью, но все-таки держал в руке автомат и, теряя сознание, чуть было не выстрелил в бегущего через двор человека в камуфляже.

Марков оттащил Ковылина Тимура от машины и положил его у забора. Сам заскочил в «Рафик» и как только завел двигатель, то тронулся вдоль сетчатого забора, туда, где были раненые Грачом. Машина шла с трудом по не накатанному снегу, и, когда подъехала до лежащего на спине первого, слева от дороги, человека, то Марков заглушил движок и, выскочив из кабины, метнулся к лежащему, который был явно мертв, весь снег под ним был красный, а второй дальше лежал без движения в скрюченном состоянии, и это был, конечно, Князь. Его кепка валялась в шаге от его головы. Кровь на снегу ниже пояса, в руке портфель-дипломат, одет в демисезонное длинное пальто, в летних ботинках, без перчаток, ну явно не по сезону. Марков наклонился над Князем, проверил его пульс. Пульс был. Марков перевернул Князя на спину и увидел, как «Грач» вывел ему из строя ногу. Да, вот это мастер, подумал Марков, а когда увидел, сколько вышло крови, то понял, что пульс, который пока еще есть, скоро может прекратиться совсем. Эдуард быстро вытащил приготовленную заранее веревку и уверенно перевязал ногу Князя выше раны. Из бокового нарукавного кармана он достал пакет, развернул и извлек две ампулы и упакованный шприц с пирамидоном. Поставил укол Князю прямо в живот, так как он был открыт, и, когда дал ему понюхать нашатырь, Князь стал приходить в себя. Марков достал из кармана Князя два сотовых телефона. А когда Князь открыл глаза, Марков приставил к его лбу пистолет и сказал:

— Обещаю, что будешь жить, только помоги, чтобы дочь генерала освободили твои люди.

Князь все понял и прошептал:

— Найди номер «Челентано» в телефонной книге. Быстрей, в черном телефоне.

— Какой из них? — уже показал приготовленные телефоны Марков.

— Черный! На «ч» — быстрей, иначе не успеем.

Марков быстро набрал «ч» и тут же включил на «Челентано» вызов.

На том проводе молчали. Но вот и ответили.

— Да, шеф, — сказал Вадим.

Марков сунул телефон Князю.

— Вадим, где девчонка?

— У меня.

— Вадим, прекрати стрелять, они тоже не будут стрелять, я договорюсь, сейчас девчонку не отдавай, пока я не появлюсь во дворе.

— Понял, шеф, — сказал Вадим.

Князь устало положил телефон на свою грудь. Голицын был бледен, но самообладания не терял.

— А скажите, господин Голицын, с кем же это вы решили в деревне Жары уничтожить генерала? — спросил у него Марков.

— Я, не знаю, кто ты, но скоро подъедут люди, и много людей. Ты лучше окажи мне помощь с ногой, а потом получишь гарантию на выезд, быстро забирайте девчонку и чтобы я больше нигде не слышал о ваших долбаных вояках-патриотах. Ну, что ты стоишь, как мудак, подгоняй машину, — кричал Князь, кривясь от боли.

Марков развернулся и, ничего не видя, как Князь, шаря своей окровавленной рукой под снегом, нащупал пистолет, прицелившись в спину Маркова, выстрелил. Маркова как будто бы током шибануло, когда свист пули, выстрел и грохот по кабине «Рафика» заставили его резко присесть, но было уже поздно, все случилось. Марков оглянулся. Князь лежал на правом боку, а вокруг его головы расширялось огромное кровавое пятно, и с левой стороны шеи еще бил неугомонно фонтан теплой крови, но это был уже не управляемый поток уходящей жизни. Князь был мертв. Марков глянул в сторону, где должен был быть Грач и понял, кто это сделал, а когда разглядел в руке Князя пистолет, то побежал к «Рафику», на ходу подобрав, лежащий дипломат. Завел двигатель и стал пытаться развернуться на этой долбаной дороге, машина стряла и буксовала. И он принимает решение ехать прямо в сторону снайпера.

Чадов дает команду по связи всем прекратить стрельбу, а Грачу сесть в «Рафик» к Маркову.

— И все делать быстро, очень мало времени, не исключено, дом заминирован, так как его покинул сам хозяин. Вход в дом на контроль. Я бегу вниз дома, пошарю по подвалу, — добавил в эфир Чадов.

«Рафик» влетел в открытые ворота, прямо к крыльцу дома. На ходу разбивая правое зеркало заднего вида. А еще через две секунды из «Рафика» выбежал Грач и скрылся средь завала у прохода в заборе.

Марков снял со стены кабины «матюгальник» и, открыв двери кабины, сказал по громкоговорителю:

— «Челентано»! Раненый шеф твой в «Рафике». Выпусти девочку, заберешь шефа, и мы уедем на «Рафике» и «мерсе» к себе, а вы останетесь до лучших времен здесь. И я гарантирую, что мы прекратим всякие вмешательства в ваши бандитские дела.

После некоторой паузы в кабину «Рафика» со страшным скрежетом влетела пуля, выпущенная стрелком из флигеля, который так и продолжал никого не подпускать к дому и бане.

— Вообще-то обнаглел боец, — подумал в тот момент Цветков, лежащий у груды кирпича, — но боец что надо, один держит три сектора, и, как бы его ни пытались достать, не получается. Притихнет и вдруг снова лупит. Из наших, видать! Вместо того чтобы с бандитами вместе воевать, мы тут друг друга «уговариваем».

— «Челентано», твой шеф с охранником тебя бросил и по канализационному люку вышел за забором, где был ранен нашими ребятами. Дача окружена. Не делай глупостей. Будешь жить, — продолжил не начавшиеся переговоры капитан Марков.

Вдруг, из окна второго этажа, все услышали голос «Челентано»:

— Я вам не верю.

— Верь, Вадик, верь мы не менты, мы афганцы, нам нужна только девочка. Жизнь тебе, шефу твоему и двум бойцам гарантируем. Остальные уже мертвы. Думай быстрей.

И тут вторая пуля влетает в кабину и рикошетом попадает в руку. Жуткая боль пронзила все тело Маркова. И он не видел, конечно, как Грач в этот момент выстрелил в лучшего бойца противника, и выстрел уложил наповал стрелка из флигелька. Наверно лучшего и преданного стрелка Князя.

Грач также видел, где стоял «Челентано», только прикоснуться к спусковому крючку винтовки — и всё, его уже не будет.

— Чад, я вижу «верхнего» в окне, что делать? — спросил он.

— Не вали пока, но смотри, будет что, ну, короче, сориентируйся. Главное — девочка. Ты понял?

— Понял, командир, — ответил Грач и стал вести наблюдение за окном, где мог опять появиться «клиент». Потом в комнате стало, творится что-то невероятное, и Грач в этой схватке разглядел лицо Фомича.

— Фомич в комнате, всем вперед к нему! — доложил сразу снайпер.

Первым на выручку рванул Цветков, хоть и знал он о том, что сейчас из флигеля может вылететь одна лишь автоматная очередь и прекратятся все его муки и переживания последних дней и лет. Злой и отчаянный, он сначала влетел в баню, а потом сразу стал подыматься на второй этаж.

В комнате шла драка не на жизнь, а на смерть.

Один пистолет валялся на ступеньке лестницы, второй в середине комнаты. Таня сидела в правом дальнем углу со связанными руками, ногами и заклеенным скотчем ртом. От удара Зоба здоровенный «Челентано» перелетает через кровать и, подымаясь, приподнимает эту кровать от пола и с ней идет на Зоба. Зоб метнулся левее, но, видимо, деревянная ножка попала в плечо, однако он устоял, отбросив кровать вправо. Пистолет, лежащий в центре комнаты, оказывается накрытым брошенной кроватью.

Подымаясь по лестнице Цветков, не может сориентироваться, что ему делать, а когда он услышал какой-то шелест у головы «типа» полета бумеранга, то интуитивно пригнулся и бросился к окну, чтобы «Челентано» не попытался спрыгнуть вниз. — «Он им нужен был живой». Брошенный нож «Челентано» воткнулся в деревянный подоконник окна на лестничной площадке.

Зоб, как будто почувствовав победу, с приходом подмоги запрыгивает на кровать и с силой «летит» на встречный удар ногой Вадима. Их встреча была настолько сильна и безрезультативна от встречных ударов, что их тела, казалось, влетели друг в друга. А потом они «улетели» вместе, все-таки в сторону шкафа, пробив его зеркала, оказались в его нижней части. Зоб стал подыматься, лицо у него было в крови, руки в крови, но он улыбался. — «Они победили!». Цветков рванулся к дочери. «Челентано» при падении сильно ударился головой и лежал, не подавая признаков жизни.

По ступенькам подымался Витя Тульский, а за ним медленно вошел в дом раненый Бутов Игорь.

Когда Татьяну развязали, то стало ясно, что девочка не в себе, ей нужна срочная помощь. На запястья начальника охраны надели наручники, обтерли кровь и вторыми наручниками Тула пристегнул его еще и к своей руке.

Всю «компанию», выходящую из помещения, встретил Марков. Он стоял, опершись на стенку «Рафика», бледный, но довольный. В этот момент из дома не вышли, а вылетели Чадов, Грач и с ними тетя Зина.

— Все за ворота, — кричал Чадов, — Мина, 50 секунд осталось.

Побежали все к выходу, а Цветков, Татьяна и Тула с пленником выскочили в проем за забор.

Все обошлось удачно. Взрыв не был такой мощности, чтобы накрыть осколками и кирпичами уже убежавших довольно далеко от забора людей. Дом, в котором всего полчаса назад была мирная жизнь, красивая посуда, дорогой коньяк, дорогая обстановка, — горел, как праздничная сухая елка после Нового года на снегу, а с ним горел и «Рафик». Боевой конь, который столько помог за последние два дня. Чадов снял шапку и сказал:

— Всё, командир отряда мне кое-что отрежет за «Рафик».

Тула глянул на Грача, и они улыбались, глядя, как Цветков гладит по волосам свою дочь и что-то, видимо, хорошее и успокаивающее нашептывает ей. «Челентано» стоять пока не мог, после сильного удара головой о шифоньер его мутило, и он стоял на коленях и смотрел на горящий дом, в котором совсем недавно он стал правой рукой у самого Голицына.

Марков пошел к «мерсу», там была аптечка, и он знал, где она лежит. Потом он вдруг подошёл к «Челентано» и спросил: — Кого ждал Князь?

— Он ждал чеченцев, ну этих кавказцев, да вон они вроде и едут.

Из леса, прямо по направлению к КПП, ехали два «джипа».

«Челентано» попросил бинокль или сказать номер машины. Чадов глянул в бинокль и сказал:

— У-008.

— Да, это чеченцы, — сказал «Челентано».

— Грач! По колесам. Давай быстрей.

Но Грач не был готов, и выстрелить не успел. «Джипы», как будто почувствовав или услышав на расстоянии 300–400 метров приказ Чадова, развернулись так быстро и красиво, что через 20 секунд они уже снова скрылись в сосновом лесу. Бутов посмотрел на часы — 14.15. Да, прошло всего-то 40 минут, как они подъехали сюда, а будто прошла вечность в этом зареве огня, где они только что находились.

Бутов отошел в сторонку и говорил совсем недолго с кем-то по телефону, а потом сказал:

— Через 15–20 минут будет вертолет, — сказал, опускаясь от боли на колено, Игорь Бутов.

Все быстро направились к домику у КПП, где лежали связанные, раненые, но живые охранники.

Марков же подошел к Чадову и сказал:

— До 16.00 осталось 1,5 часа, полчаса на подъезд и всего 1 час на все про все.

В разговор вмешался Зоб:

— Эдик, где группа «Метис»? Они должны быть на месте. У нас нет транспорта — я думаю, надо брать Грача и Чадова. Эдик, ты старший. За рулем поеду я. Машина-то на ходу?

— А что с ней станется, — сказал раненный Бутов, — только дозаправитесь по дороге, и вы забыли взять с собой нашего «друга», как там тебя, «Челентано», что ли?

— Зачем? — удивился Чадов.

— А затем, что он от имени Князя будет держать связь с группой «Москвы». Так, «боевик»?

— Смогу, но за одну услугу, федералы.

— Какую?

— Отпустите меня. Обещаю, что уеду из Москвы к чертовой матери, в Сибирь. Клянусь! Ей-Богу! Все сделаю, что прикажете.

— Ну как, Эдик? Отпустим?

— Не знаю, как генерал скажет?

— Ну, пойди, подойди, переговори, — сказал Зоб.

Марков подошел к генералу и объяснил ему ситуацию.

— Хорошо, если поможет убрать банду «Москвы», отпустим. Обещаю.

Марков подошел к «Челентано».

— Есть у генерала условие, повезет нам с твоей помощью уделать «Москву», то уедешь и еще получишь на дорогу две сотки зелеными. Всё, садимся в «мерс», надо выезжать быстрей. Игорь, я надеюсь на помощь твоего «патрона». Особенно на его вертушки.

— На связи, Эдик, удачи вам! — тихо сказал Бутов.

Оставляя у КПП генерала с Татьяной, раненых Игоря Бутова, прапорщика Ковылина, Тульского и тетю Зину, а также двоих раненых охранников, через минуту «Мерседес» скрылся из виду.

Распечатав аптечку у охранников, генерал, подключая уже отошедшую от шока Татьяну, начал всем раненым оказывать помощь.

Тула взял автомат, засунул в кобуру свой Глок, отсоединил от автомата прапорщика Ковылина, из которого боец-то уже был никакой, магазин и вытащил у него из боковых карманов еще два магазина, вышел вперед метров на 50 к дороге и начал вести наблюдение за выездом из леса, куда только что уехали на «Мерседесе» его боевой друг подполковник Чадов и его самый уважаемый в мире снайпер старший сержант спецназа Вася Грачев. То, что он сделал сегодня для захвата Князевской «берлоги», было без всяких комментариев в высшей степени профессионально. Для Тулы, когда уехал Чадов, командиров не осталось, и он, молча засунув магазины в карманы разгрузки, пошел на пост. Выбрав место за невысокой, где-то метровой елочкой, достал наконец-то свои любимые сигареты «Красная Мальборо» и, прикурив, от подаренной сыном Андреем ему на 23 февраля, зажигалки, глубоко затянулся. Он думал теперь только об одном: — Быстрей бы пришел вертолет, и чтобы у ребят все получилось с «Московской» группой. Очень хотелось, чтобы все были живы.

Да, жаль, что он не узнал у командира, где он «надыбал» взрывчатку в доме и как узнал время взрыва. Ведь 15 секундами раньше, все могло закончиться совсем не так, как закончилось. Тульский вздохнул, снова глубоко затянулся сигаретой и подумал: — «А не уйти ли ему на гражданку? Так все это настофигело уже».

Но после третьей затяжки он передумал, а вслух сказал:

— Если не мы, то кто? Спецназ, он и в Африке спецназ!

Отъезжая, Марков передал чемодан-дипломат Князя генералу и попросил его не вскрывать, так как он мог быть заминирован и сказал:

— Владимир Иванович, здесь должны быть деньги или документы Князя, об этом не должен знать никто, и даже Бутов, и даже полковник Сайга. Скажите, что это дипломат Зоба для косметического воплощения. Как я его подобрал возле Князя, мог видеть в прицел только Грач, но когда я его подобрал и мы ехали вместе в машине, то он никаких вопросов не задал. «Рафик» сгорел. Я боюсь, что в дипломате код и самоликвидатор, а вообще-то, по тяжести, тут не меньше «лимона» долларов. Сохранить сможете только вы, деньги нам еще пригодятся для дела, хоть это и не правильно, но такова сегодня жизнь. Удачи, и надеюсь, до скорой встречи. Война пока не окончена.

Когда Марков уехал на «мерсе» с ребятами, только тогда Цветков начал понимать слова, сказанные в последний момент Эдиком. Марков верил только ему. А это значит, все, что сейчас тут происходит, Цветков, немного отошедший после стресса с Татьяной, должен немедленно взять на контроль, и он внимательно посмотрел на Бутова, которого перевязывала Татьяна после того, как закончила делать уколы водителю Ковылину и охраннику, у которого было очень плохое состояние. Они нуждались в срочной медицинской квалифицированной помощи.

Генерал понимал, что сейчас по всему ясно, прилетит Сайга и милиция, а может быть и ОМОН, который, вероятно, их всех заберет, а куда деть такой нелегкий чемодан? Он не мог ничего придумать. Владимир Иванович, пользуясь моментом, пока все заняты делами перевязок и здоровьем раненых, прошел в другую комнату охраны. Потом он зашел в туалет, довольно широкий, в котором стояла и душевая кабина, и раковина, и справа он увидел дверцу для доступа к водяным кранам, которая называется гребенкой. Защелкнув за собой в двери замок, Цветков попытался открыть дверцу гребенки, но ничего не получалось. Вспомнив, что у него есть из металлического, он достал из кобуры пистолета Макарова шомпол для чистки пистолета и попробовал конец, в который вставлялся протирочный материал, вставить в гнездо под ключ. Дверца открылась. Замок был не замок, это была простая задвижка под ключ. Цветков просунул дипломат вдоль стены вправо, так как заглянуть туда мешала душевая кабина. Дипломат аккуратно вошел в пустую нишу. Цветков закрыл дверцу. Спустил воду в унитаз из бачка и вышел, застегивая на ходу ширинку. Бутов сидел спиной, охранник стонал, а возле него возился его друг по службе, тот, что вышел первым из КПП. Водитель — Тимур Ковылин лежал на второй, слева у двери, кушетке, головой к Цветкову. Одним словом, никто не мог увидеть, в какой момент Цветков остался без портфеля, который появился у него после того, как они расставались с группой уехавшей на Жары.

Цветков подошел к Татьяне и спросил:

— Ну как, дочка, рана у товарища майора?

— Не очень здорово, папа. Надо зашивать. Он, видимо, много крови потерял.

— А ну, давай-ка его срочно на кушетку. — Цветков хоть и сам был не ахти, в какой форме после вчерашней ночи, поднял Бутова и перенес его, возмущающегося за такое внимание к его персоне, на вторую кушетку. Аккуратно положив ему под голову бушлат, сказал:

— Майор, я приказываю вам лежать и не двигаться, а то потеря крови к хорошему не приведет.

Игорь улыбнулся и покорно лежал.

— Танюша, а куда ты дела чемоданчик, который нам отдал Марков, там, у Зоба все принадлежности его перевоплощения, парики, краски. Он нас предупредил беречь его портфель, как зеницу ока.

— Папа, я его не брала, — удивленно глядя, сказала Татьяна.

Ладно, я его, наверное, на улице оставил, — сказал Цветков и направился к выходу, по пути бормоча: — На кой ляд мне этот чемодан Фомич навязал?

Говорил он это громко, чтобы слышали все. Выйдя на улицу, он посмотрел на коттедж, который уже обвалился не только крышей, но еще дымил очень даже сильно. Цветков постоял, постоял, а потом зашел и сказал:

— Марков портфель в машину, видимо, забросил, там Зоб за руль сел, он его, наверно, заприметил бесхозным и забрал. Совсем склероз замучил. Извини, дочка, чуть на тебя не наехал, — и тут же спросил у Игоря Бутова, — Игорь, старший точно будет?

— Будет, — ответил Бутов.

— Эх, успеть бы нам.

— Да там теперь и без нас справятся.

— Как?

— А вот так, туда, кроме вашего «Метиса» и Зоба с Марковым уже посты должны стоять, и СОБР в засаде сидит. Так что не волнуйтесь, Владимир Иванович, мы победим.

— Да, я, Игорь, за наших волнуюсь, как бы чего не сорвалось. Должен быть с «Москвой» на связи сам Князь, а будет этот «Челентано». Оно просто, если они как-то предупреждены, или те два «джипа» была их разведка, то у нас могут быть проколы, или ничего не будет, — сказал уже успокоившийся за дипломат Цветков и добавил: — Да, еще, Игорь, что мы за главную версию берем для прилетающих?

— А что брать, вашу дочь похитили, вот и все, — сказал, морщась от боли, майор Бутов.

Вдруг все сразу услышали рокот вертолета. Цветков вышел из КПП, подошел к шлагбауму, снял шапку и начал махать ею вправо и влево. Бутов не ошибся, из первой вертушки бежали один за другим бойцы СОБРа, от второй — санитары с носилками. Сайга был среди бойцов СОБРа, он остановился и, махнув рукой, узнав генерала Цветкова, дал понять бойцам, что надо притормозить.

— Где Бутов? — жестко спросил Сайга.

— Жив, но ранен, там в домике. Князь убит, два охранника в домике — один с тыльной стороны, дочь жива, ранен сильно водитель.

— Где труп Князя? — спросил Сайга.

— Вон там, на окружной дороге, в тылу дома, у открытого люка с охранником лежат.

— Что-нибудь при них было?

— Я не видел, их Марков брал, но они сопротивлялись, и наш снайпер их замочил. А коттедж сам взорвался, мы только-только успели выскочить за ворота. Зоб, Марков, спецназовец из отряда «Русь» и начальник охраны Князя, который знает тех, кто должен прибыть к 16.00 под Жары, двадцатью минутами назад выехали на место встречи. Вот это пока все, — сказал генерал Цветков.

Сайга подозвал к себе бойца в маске, что-то ему наговорил, а тот поставил задачу своим, и четверо побежали к колодцу за Князем, а еще четверо к догорающему дому и к бане. Двое бойцов зашли вместе с Сайгой в дежурку КПП, где лежали раненые, которых вскоре забрали и потащили на носилках санитары к вертушкам.

Было решено с первым вертолетом отправить убитых, всех раненых и Татьяну, а остальные, кто может держать оружие, быстро загрузились во второй вертолет и сразу взяли курс на юг, на деревню «Шишкин лес».

Глядя в иллюминатор, Цветков вспомнил слова Артема: «Мы должны победить так, чтобы не было потерь среди нас». И им пока везло, столько стрельбы и действий, а удача с ними.

— Да, — подумал генерал, — сколько можно учиться воевать? Надо побеждать! Но как будет проходить операция по разгрому банды «Москвы», он пока не представлял. Вся надежда на Зоба и Маркова.

Вертолет только поднялся и вскоре приземлился прямо у березовой опушки на открытом поле, но с дороги его из-за леса не было видно.

Глава 34

Разгром. Возвращение. Егор.

Марков посмотрел на часы — 15.35. Подозвал «Челентано» и велел связаться с группой «Москвы».

«Челентано» связался сразу и узнал, что два «джипа» и «Газель» уже свернули с Киевской трассы.

Марков вышел на Сайгу.

— Сколько будет человек на стрелке от них? — спросил Сайга,

— Человек десять.

— Это не мало, срочно командиров групп на дежурную связь со мной. От вертушки до места вашего получается всего метров пятьсот, но времени уже не хватит прибыть и рассредоточиться СОБРу, смотрите не спугните бандитов, проверьте готовность к встрече. — Сайга отключил связь.

«Челентано» связался со старшим группы «Москвы». Сказал: «Машина с генералом проследовала Чириково, вместо Князя операцией буду руководить я, а посему давайте быстрей ко мне, я уже на месте, у меня бежевый двухсотый «Мерседес», и со мной четверо, пока все, жду вас».

— Где сам Шеф? — поинтересовались на том конце провода.

— Он на серьезной встрече с «чехами». На связь выйдет позже. «Москва» все знает.

— Я «Москва», и ты мне мозги не парь.

— А я не парю, так как вчера я с вами вечером говорил и «канитель» эту я разрабатывал, и ваше дело исполнить, так как Шеф назначил меня вместо Бороздецкого.

— Ну, если так, то скоро будем. Все пока без изменений? Я так понял, что все должно обойтись без «озер» и «рек»?

— Я надеюсь! Пока девчонка у меня, никто не рыпнется.

— Ладно, хватит базарить, кто на отходе будет, продумай, начальник.

— Все через пятнадцать минут будут здесь, — сказал в конце разговора «Челентано» и отдал трубку Маркову.

В это время к ним приближался RAV-4, группа с Артемом Шмелевым.

После коротких приветствий в эту машину сели Марков и Фомич, а Артем и трое бойцов подошли к «Мерседесу». У «мерса» также оставался «Челентано» и с ним его «контроль» — Чадов. Василий Грачев отошел в поле и укрылся со своим «инструментом» в ложбинке между молодыми елями.

Фомич, как только сел в RAV-4, и они с Марковым поехали назад в сторону Чириково, сразу задал Маркову вопрос:

— Это где было видано, чтобы бандиты на стрелку не послали разведку?

— Законный вопрос, — сказал Марков. — Но дело в том, что эту разведку перехватили еще в районе Внуково, и они доложили с места их захвата, что видят, как подъехал «Мерседес», и что в нем какой-то мужик в камуфляже, и там Челентано и больше никого. Чуть позже они доложили, что три снайпера выставлены, как положено. Связь в порядке. Все доклады принял «Москва». Это мне через Цветкова только что передал Сайга.

— Хорошо! Стоп, Эдик! А мы-то куда уходим? Что темнишь?

— Мы, Фомич, должны подъехать и перекрыть отход «Московским» после того, как сядет вертолет, их всего-то едет девять человек в двух «джипах». Оборзели совсем, головорезы. А у Внуково в машине их было шесть человек. Их наши тормознули, и они потом передавали, что надо, под диктовку и контролем.

Марков дал команду на разворот. Водитель пропустил две встречные машины, и они поехали в обратную сторону. В это время две машины команды «Москвы» свернули после Жар на проселочную дорогу вправо. Остановились у «мерса». Из первого джипа «Тойота-Ландкрузер» вышел сам бригадир — «Москва», следом повыскакивали его телохранители.

— Ну, иди сюда, новый сторож шефа, — сказа он, обращаясь к «Челентано» и добавил, — А ты вояка ляг пока на землю.

Чадов покорно лег на землю. К «мерсу» быстро подскочили два здоровых молодых парня из «Тойоты» и заглянули, открыв двери в «мерс», а потом и в его багажник.

— Сколько их ожидается? — уточнил «Москва».

— По договоренности всего должно быть двое. Их «ведут». И в машине всего два человека, — сказал «Челентано», притупляя бдительность бандитов.

— Ну, волки, лохи, твою мать, весь день мне испортили, — сказал зло «Москва» и ткнул ногой лежащего Чадова, чтобы тот поднялся.

— Лохи не лохи, а наших уже под дюжину наваляли, а вот и они, генерал едет. Смелый мужик!

Со стороны трассы показался черный «джип».

— Эй! «Челентано»! А где его дочь?

— А нигде, там, в бане, у Князя.

— Эй, ты, мурло, мы так не договаривались. Я что, буду тереть вояке без девчонки? — он вытащил из своего кармана пистолет и приставил его к переносице «Челентано».

— Не кипятись, «Москва», все продумано, вон и девчонку везут.

И, когда «Москва» повернул голову влево на дорогу, то в этот момент «Челентано» выбивает у него пистолет и падает рядом с Чадовым, который уже успевает упасть и сделать два выстрела по телохранителям. Но так как задача была поставлена «валить» по минимуму, то после этих выстрелов они с воплями отскочили за «Мерседес», держа на изготовке свое оружие. «Москва» после того, как оглянулся, сразу получил в правую ногу выше колена от Грача пулю навылет. Из второго джипа выскочили три человека и резко попадали на землю, начав вести, беглый огонь. Воздух пронзил звук приближающегося вертолета, потом он завис со стороны Грача. Еще громче шума винтов, все, кто участвовал в этой операции, услышали голос в динамике:

— Всем бросить оружие на землю, вы окружены. Поднять руки и выйти навстречу вертолету на десять шагов вперед!

В этот момент водитель «Тойоты», на которой приехал «Москва», резко выруливая вправо и наезжая на лежащего и корчившегося от раны «Москву», пытается, обойдя «Мерседес», уйти в поле.

Но Грач начеку, два выстрела, и два колеса левых, переднее и заднее, сразу увязли в снегу. Дверца распахнулась, и водитель пошел с поднятыми руками навстречу уже приземлившемуся вертолету. А от второго джипа два бандита попытались рвануть в лесную зону справа от дороги, но тут же группа Артема выстрелами в землю и поверх деревьев заставили их залечь, бросить оружие и выйти в поле к вертолету, а когда из подъехавшей машины навстречу сдающему назад второму «джипу» вышли Марков и Фомич с автоматами наперевес, то водитель, даже не заглушив двигатель, выпрыгнул, поднял руки и пошел навстречу к вертолету. К нему присоединились и еще трое прятавшихся за машиной. Из вертолета прыгали и бежали навстречу бойцы и забирали пленников, надевая при этом наручники, сопровождали в вертолет. Раненного «Москву» внесли на носилках.

«Челентано» передал изъятый пистолет капитану Чадову и тоже пошел к вертолету. Через несколько минут винты «восьмерки» прекратили свое вращение и остановились.

Марков сразу по фигуре узнал, несмотря на то, что тот был в маске, полковника Сайгу.

— Как там Игорь? — спросил Марков.

— Все будет нормально! Надо решить, кто со мной, а кто должен срочно улететь. Сюда идет еще одна вертушка, у меня перебор полный.

И тут же на поле метрах в 25, подымая снежную завесу, стал садиться еще один вертолет с красным крестом на борту, в который позже перенесли всех раненых. Туда же Сайга отправил сопровождение и охрану. В первом вертолете остались пленные, бойцы СОБРа и оперативники Сайги. «Челентано», которого сопровождал капитан спецназа, Марков, забрал и отправил к «мерсу», где его встретил Фомич.

— Мне надо отправлять группу. Вы двумя машинами идите через Чириково на Подольск, а там, на Пахру, в центр реабилитации, там вас запустят, заберете водителя генерала. Артем с группой пусть едет домой, и решают вопрос по раненному Егору Зеленину. Раненых увезут в госпиталь. С бандой «Москвы» разберемся. Эдуард! Ты молодец! Спасибо Вам, Владимир Иванович! И вы завтра оба к одиннадцати часам подъедете на Житную, в Министерство МВД, — твердым приказным тоном сказал Сайга и, улыбаясь, пошел к вертолету.

— Куда? — переспросил Эдуард Марков.

— Я сказал, с генералом на Житную к 11 часам, — повернувшись, ответил Сайга. И еще, чтобы не задавал вопросов Эдик, тебе надо подготовить отчет.

— Товарищ полковник, я уволен, какой к черту отчет?

— Мы тут все были уволены, — улыбаясь, сказал Сайга и дружески обнял Маркова, и добавил: — Сначала у меня обмозгуем все, что докладывать, а потом в 12.30 у нашего покровителя.

— Павла Тихоновича?

— Ну, ты и догадливый, Эдуард. Ты даже не представляешь, какую банду вы накрыли с генеральскими друзьями.

— Не только мы, а Игорь, а Вы, а тот парень-лифтер, — сказал Марков.

— Не все это, ой как не все ты знаешь, Эдуард. Сайга потянул за собой Маркова к вертолету.

— Но главные — это все-таки вы! Поедете с генералом. Шепни ему на ухо: — Тяжнина арестовали за предательство. Но только, чтобы он пока молчал, другим знать не надо. Все, собирайся, «Тойоту» со спущенными колесами заберет ГАИ, а вас, если где тормознут, — сразу мне, наберите. Рабочий «джип» бандюков с собой возьмите, мало ли что.

Сайга дружески посмотрел на Маркова и, не говоря больше ни слова, пошел к вертолету, в котором были все те, кого через 20 минут выгрузят уже в переполненный «обезьянник» РОВД, где когда-то капитан Сайга начинал работу в уголовном розыске. А завтра с ними начнут работать следователи из прокуратуры.

Первым поднялся вертолет с красным крестом и ушел на Москву.

Второй, запорошив все снежной пеленой, и особенно тех, кто еще не все пока осознал, что произошло за столь короткое светлое время суток, и что уже прошел день, и темнеет, тоже немного накренившись, взял курс на Москву.

— Надо ехать! — скомандовал всем оставшимся, Марков и, придержав за локоть Цветкова, сказал ему новость про его заместителя Тяжнина.

Цветков угрюмо посмотрел по сторонам и сказал:

— Чуяло мое сердце, вот только одного не уразумею, какая связь с Князем у него была?

— А это нам с вами в Министерстве, видимо, расскажут, товарищ генерал, — улыбнулся, пожимая руку Цветкову, Марков и добавил:

— Кажется, мы победили!

— Пока да! — и Цветков, почти бегом, пошел догонять свою дочь Татьяну. Она прилетела с вертолетом, отказавшись от медицинской помощи. Он забирал ее с собой, несмотря на то, что она еще была бледненькая. А, когда оглянувшись, она увидела бегущего к ней отца, то засмеялась, бросилась к нему и повисла у него на шее, как в добрые детские ее годы.

Возвращение.

Артем со своей группой возвращался через Апрелевку по Киевскому шоссе в Москву.

— Как там Егор? Вся надежда на Лешу. Да, а как там в квартире? Хотя вряд ли, что успели «Московские» натворить, а те, что по недвижимости, тут не крутились, не их это дело воевать, но они у МУРа были первыми в разработке, да и группы у них не боевые, хотя по некоторым подсчетам через Игоря Бутова, много дел, связанных с убийством стариков в квартирах, выселением в деревни или в бомжатники. Да что там говорить о московских квартирах, целые коттеджи и коттеджные поселки становились под контроль банды Князя. «Домовой» — это такое погоняло или кличка была у бригадира по всей деятельности с недвижимостью общего князевского бизнеса.

«Домовой», а он же Григорий Яковлевич Домовский, был личностью не простой и к суду привлекался не в качестве свидетеля или пострадавшего, а сидел на скамьях подсудимых уже два раза. Суды в своих вердиктах всегда оправдывали Григория Яковлевича и приносили ему свои «глубокие» извинения за плохо проведенное следствие и моральную обиду, нанесенную ему ни за что ни про что. И не мудрено, у Домовского было полное юридическое образование, год работы директором строительно-кооперативной компании «Цикл», директором риэлтерской фирмы по недвижимости и последняя его должность — генеральный директор жилищно-строительного кооператива «Строить, чтобы жить».

Все, что происходило за пределами официальных офисов, а это убийства стариков, хищения и подделка документов, «закапывание» свидетелей, скупка земли за бесценок, кидание дольщиков и будущих жильцов в недостроенных домах было на контроле у «Домового». Кроме того, этот человек еще в начале задуманного проекта знал, чем все закончится и делал, то есть организовывал, работу с таким энтузиазмом, что многие его же помощники начинали верить в то, что на этот-то раз «Домовой» людей не кинет. Смена офиса в течение ночи, захваты своих же не нужных ему или не угодных сотрудников органами МВД, исчезновение человека вообще, — всё мог Григорий Яковлевич. «Домовой» многое держал в голове — и фамилии, и деньги, и адреса. Даже пронырливый и хитрый его «Босс» — Голицын — и тот не догадывался о тайных вкладах «Домового» за границей.

Но «Домового» сдали его жадность и его подельники, которым он не выплатил денег и не дал обещанного жилья, а поставил на них жирный крест смерти. Но так случилось, что один из них, через неизвестные источники, пришел прямо к полковнику Сайге и вся группа — бригада, по численности самая большая у Князя, уже три месяца, как была взята в разработку. Фактов набиралось за это время не мало, но брать «Домового» не представлялось возможным. Только после взятия Вагана, его кадровика, Корейца с Громилой и еще некоторых других фигурантов из системы Князя, началась работа. В течение трех последних дней и ночей идет огромная секретная подготовка к захвату «Домового» и всей его разросшейся до бешеных размер банды, — почти, легальной сети по черным криминальным делам с недвижимостью. А на тот момент, когда Артем сидел и смотрел на дорогу и бегущие автомобили, уже шли аресты, задержания и самое главное, «Домовой» снова попал за решетку.

И ведь кто-то же его раньше вытаскивал? Как бы все не повторилось? Может быть? Может быть! Только уже без банды Князя, беспощадной и предательской банды, не только интересов граждан, но и Страны.

— А какая все-таки была огромная у него Страна! — думал Артем Шмелев.

И ему вдруг вспомнились эти бескрайние золотистые от цвета спелых колосьев поля Казахстана, куда однажды он ездил выполнять правительственное задание по уборке урожая.

Машину остановили у подъезда дома Артема. Шмелев, по телефонным созвонам с Марковым, Цветковым, и даже тяжело раненым Игорем Бутовым, знал, где они, что у них пока все нормально. А Зоб, так тот прислал СМСку, в которой: «Я накрываю стол завтра! Как хочешь, Егора ставь на ноги!.. Фомич».

От такой СМС было приятно, но вот что с Егором и как его здоровье, это надо было выяснять, и он решает пока квартиру Лёши, несмотря на разгром банды, не светить. Все можно ожидать от недобитого врага.

В квартире Артема князевские побывали однозначно. И даже у соседки Валентины выбили замок в двери, но, к счастью, ничего не наломали, не сожгли и не разбили. Наверное, это были все-таки бывшие вояки, а не уголовники. Сказали им: «Найти клиента». Клиента нет, а они солдаты, все, развернулись, доложили и ушли. Были бы «отмороженные бандиты», те бы от злобы, что не удалось выполнить заказ, все бы покрутили, обыскали, разворотили, а еще бы и подожгли. Ума-то у них на пакости больше гораздо, чем на выполнение приказов без дурных инициатив.

Когда в дверях показался Леша, слегка навеселе, Артем понял, что не все плохо. Артем пришел с одним из бойцов приехавшей группы. Двое остались в машине.

— Ну, как Егор? — спросил Артем.

— Хреново, товарищ полковник, лучше бы его в стационар. Я его так не прочищу, как там, а самое плохое, у него есть температура за 39, а это очень плохо. Надо везти в госпиталь, если можно, или хотя бы в санчасть, где есть хирурги, ну, короче, дядя Артем, я пока сделал все, что мог. Егор сейчас спит, но прошу тебя, ради Бога, увези его в госпиталь, сними с меня такую ответственность, я ведь медик-недоучка. Артем Викторович, не дай бог, что случится, я, бля, сразу застрелюсь или сопьюсь.

— Уймись, Леша, ты и так накатил уже.

— Да, сразу, как ты позвонил, что едешь, я принял, а до этого ни-ни. Клянусь! Температура, Артем Викторович, это уже плохо, идет где-то в ране процесс гниения, надо срочно в гнойную хирургию.

Артем прошел в комнату и посмотрел на спящего Егора. Действительно, выглядел он, да еще при этом неоновом свете, просто плохо. Артем набрал Цветкова.

— Володя, у Егора температура, но Татьяне об этом не говори, звони, куда хочешь, лучше в «Бурденко», подымай своих, надо его срочно везти и оперировать. Попробуй через свое начальство.

— Я понял, скоро перезвоню.

А через минут пять на связь вышел сам Фомич. Он явно был подшофе.

— Артем! Дай адрес, где сейчас Егор. Собирайте вещи, скоро подъедет «Скорая». Удачи, отзвонись. Да, в приемной вас встретят, я лично разговаривал с начмедом. У Артема фамилия, как у отца?

— Да.

— Ну все, вперед, отзвонись.

А еще через две минуты позвонил Цветков.

— Артем, где твои ребята и машина?

— У подъезда.

— Собирай Егора — и в «Бурденко», его ждут. Фомич все устроил, но с машиной пока у них не скоро, а только часа через два. Выезжайте, не ждите. Как только доставите, перезвони мне, пожалуйста. Татьяна подслушала нечаянно наш разговор, и она в трансе, рвется к Егору. Короче, осторожно, аккуратно, но быстро. Удачи! Привет Егору.

Действительно, в «Бурденко» всех пропустили беспрепятственно к приемному отделению.

Егора положили на кушетку. Дежурная задавала вопросы. Артем отвечал. Ф.И.О., год рождения, место проживания, как и что случилось. Егор молчал, за него по памяти все отвечал Артем. Он не смог назвать только воинскую часть.

— Где получили ранения? — спросила дежурная.

Тут уже отвечал Егор:

— Вчера стоял на остановке, чуть проехав остановку, остановился «джип», и из него выскочили двое, начали стрелять, ну, и меня зацепили, а того, что из леса сзади меня выходил, в машину забрали и увезли. Я сразу от шока отрубился, а потом машина остановилась, «Волга» старая, и мужик за 100 баксов меня до дома и довез, на Алтуфьевку. Я тут у дяди остановился, а сам я сейчас в отпуске после плена в Чечне. Документы у дяди Артема.

Не успел ничего сказать Артем, как в приемную влетели с тележкой два здоровых в белых халатах парня и за ними следом дежурный хирург. Ничего не говоря, он разбинтовал Егора и, оглядев его раны, приказал раздеть Егора догола и уложить аккуратно на каталку. Что они быстро и сделали.

— В реанимацию, — скомандовал хирург.

Артем остался сидеть со всеми вещами и документами Егора. Через полчаса пришли двое парней и девушка, которая составила опись всего, что было, вплоть до носков. Разложила по пакетам и дала бумагу в двух экземплярах, где Артем расписался, и дежурная, что их принимала, тоже поставила свою подпись. Артему она сказала, что можно уезжать. Шел девятый час вечера. Артем вышел к машине и переговорил с ребятами, которые дремали при работающем двигателе и печке.

— Значит так, мужики, везу вас до ближнего метро. Автоматы аккуратно в багажнике под коврик и прикрыть, «бронники» сверху. Я вас выбрасываю и назад сюда до окончания операции. Генерал ждет результата. Машину и все остальное подгоню завтра к части, к 10 часам, — сказал Артем.

— Артем Викторович! — заговорил старший группы, — Я считаю, что неправильно, мало ли что надо будет еще решать, а вдруг какие-нибудь лекарства срочно понадобятся из других мест привезти, да и у вас с гаишниками могут быть через машину проблемы. А посему Горбань, как и был, остается за рулем, мы разоружаемся полностью, и вы нас к метро. Саша Горбань сразу с вами едет сюда в госпиталь, пока не закончится операция. Потом везет вас домой и едет в часть, сдает амуницию, боеприпасы и оружие дежурному по спецвыездам и потом спит в комнате отдыха дежурной смены. У вас телефон дежурного есть, если что, звонок на него, и Саша летит на выезд. Мы сегодня спим дома, а Санька завтра с утра выходной. Я приезжаю на доклад к командиру. А что дальше — решайте с «Батей», — закончил свой план командир группы.

— Хорошо, тогда поехали, чтобы здесь не светиться с оружием. Притормози у КПП, я отмечусь, а то назад не запустят.

Через 30 минут Артем был снова в приемной и сразу поинтересовался про Егора.

— Идет операция, — сказала дежурный врач. — У вашего парня, похоже, признаки начавшейся гангрены. Что так запустили? Теперь все сложно будет и не скоро.

— Да вы что говорите, доктор? — возражал Артем, — сутки всего прошли.

— Нет, я не хирург, но просто поняла по реакции хирурга, когда он посмотрел на градусник и махнул резко головой, так что все не так просто, как вам кажется.

— Я буду ждать, — сказал Артем.

— Это ваше право, только в хирургическое уже нельзя. Располагайтесь вон там, в кресле и отдыхайте, — сказала врач.

Марков. Дипломат.

Цветков не звонил, он умел не напрягать в трудных ситуациях, и он знал, что Артем сделает все возможное и невозможное. Он как присел, так быстро и уснул в кресле, а Татьяна, тоже укрывшись пледом, задремала в ожидании звонка дяди Артема на диване.

На столике возле Цветкова задребезжал телефон. Звонил Марков.

После убытия Зоба с Чадовым, Тульским и Грачевым Марков съел бутерброд и, выпив чашку кофе, обсудив, уединившись в кабинете с генералом, как забрать Князевский дипломат, выехал в Новоглаголево. Выезд был рискованным. Во-первых, у Эдуарда кровоточила раненная рука, и боль он ощущал постоянно, во-вторых, у сгоревшего дома должна быть выставлена какая-никакая охрана, так как ко всем событиям дня в том районе шел не только бой, но и были убитые и раненые. В-третьих, дом сгорел не полностью, и в подвале было много ценных вещей, а еще рядом был и коттеджный поселок, где полно разнорабочего люда, так называемых гастарбайтеров, деревня рядом. Теперь стоит хоть немного промедлить, и этот дипломат, который Марков чудом успел по инерции прихватить у рядом лежащего Князя, уплывет в вечность. И неизвестно пока никому, что там за ценности. Могут быть деньги с бумагами, это может быть оружие и взрывчатка, это может быть компьютер с жестким диском, где собрана немалая информация. А у Маркова сейчас было два главных вопроса в голове, что с Егором и кто «Крот» в структуре, кто же все-таки, хотя и опаздывал на шаг-два от них, но все-таки мешал и очень сильно мешал им. Особенно Игорю Бутову. Значит он где-то рядом возле Игоря или возле Сайги. Марков ехал снова в сторону Чириково и вспоминал все, что произошло за эти последние февральские дни, и самые тяжелые дни после гибели майора Гарина. Он понимал и чувствовал, что дипломат надо забрать сегодня. Плохо, что он едет один, без всякого прикрытия. Его могут ждать. Если про дипломат узнает Сайга, то обязательно посадит засаду, и тогда свои же могут, не спрашивая, кто и зачем, после извлечения дипломата замочить, не посветив ночью в лицо. Нет, Игорь не в таком сейчас состоянии, чтобы продолжать подключать свой очень логический и статистический ум. Скорей всего, он сейчас в палате. Значит, есть как раз пауза. И Марков ехал, выжимая из 200-го «мерса» 130 км/час, несмотря на то, что дорога такой скорости на некоторых участках никак не способствовала быстрой езде. Объехав правее коттеджный поселок и выехав из сосново-березовой рощи, Марков не увидел ни одного огонька в стороне, где ранее все светилось и горело в круглых фонарях и кобрах. И от этой темени стало немного прохладно в голове и чуть-чуть страшновато. Казалось, все основное они сделали, убийц нашли, отомстили, раскрыли и накрыли банду. Но чувство вины или досады все-таки присутствовало в душе опытного оперативника.

Марков сообщил Цветкову, что подъезжает к объекту.

Нежданные гости на КПП.

Надо было либо проехать вперед и убедиться, что нет засады, или, не теряя времени, решительно действовать, но и извлечь дипломат оттуда, куда его спрятал Цветков. Эдуард развернул машину у шлагбаума, перед этим вырубив фары и взяв фонарик в левую руку, а пистолет в правую, толкнул входную дверь вовнутрь дежурки. Дверь скрипнула и, оказавшись незапертой, сразу открылась. И вдруг за дверью, где находилась комната без окон и называемая комнатой отдыха, Марков уловил и увидел тусклый свет и услышал чей-то голос…

— Все, засада, — мелькнуло у него в голове и он, выключив фонарь, шагнул резко вправо к кушетке, где недавно лежал Игорь Бутов. Но назад хода нет. Эдик навел фонарик на дверь и скомандовал.

— Выходи по одному, вы окружены. Милиция.

За дверью молчали.

— Я сказал: выходи по одному, бросай оружие на пол. Вперед! — властно крикнул Марков и в этот момент метнулся вперед прямо к двери комнаты отдыха, встав справа от входа.

Распахнулась дверь, и из нее вышел человек среднего роста и бросил что-то, наподобие железного прута, перед собой. Марков осветил его фонарем — это был совершенно не боевого вида мужчина в черной куртке и военной армейской шапке.

— Воры или бомжи, — подумал Марков, и он левой ногой бьет первого вышедшего ниже пояса, что тот, пролетая через всю дежурку, вываливается наружу. Заскакивая в комнату отдыха, он натыкается светом фонаря на второго пришельца, явно не славянской внешности, но который вместо того, чтобы последовать примеру своего товарища и выйти по приказу милиции, чем-то в виде куска полуметровой трубы или арматуры пытается ударить в направлении проема двери появившегося там человека. Эдуард уходит вправо и бьет фонарем в предполагаемое место головы нападающего. И тут вдруг ощущает что-то липкое и вонючее на своем лице. Кто-то пытается сжать свои пальцы на его лице, впиваясь воняющими рыбой пальцами в глаза и ухо. Эдика настолько это ошеломило, что он теряет свой пистолет и фонарик, двумя руками хватает за какую-то одежду на руках нападавшего и с такой неистовой силой делает бросок через себя, притягивая эти подхваченные руки вперед, что нападавший, с грохотом падая, успевает только ойкнуть, а потом разразиться таким стоном, скорей всего, воем, что стало даже жутко это слушать. Быстро достав из кармана куртки второй фонарь, который сунул ему в карман Цветков перед уходом, Марков видит двух немалого роста мужиков, то ли таджиков, то ли узбеков, подбирает свой пистолет и по очереди вырубает каждого из них минут на пять, это точно. Это он умел делать хорошо. Быстро выскочив на улицу, он увидел, как первый, который пытался выбежать, был уже довольно далеко от дежурки и уходил в сторону леса вдоль сетки. Эдик зашел в туалет и обнаружил, что дверца, где должен быть дипломат, открыта, и, кроме кранов и разводки трубопроводов, он больше ничего перед собой не видел.

— Все, не успел… — подумал Марков и хотел вернуться в комнату, пока не пришли в себя восточные ребята, но тут он вспоминает, что ему говорил Цветков: «Руку правую просунь подальше, вдоль стенки».

И Марков, просунув руку, нащупал стенку дипломата. Вытащив нелегкий дипломат, Марков еще раз заглянул в комнату отдыха и быстро потом выскочил из дежурки, бросив на сиденье пассажира дипломат, завел двигатель и, набирая обороты, включил повышенную передачу. Проехав прямую дорогу до рощи, вдруг, в районе въезда в ворота дома Князя увидел в зеркало заднего вида две автомобильные фары. Значит, пока он был в дежурке, то в это время кто-то орудовал в доме, или это выставленная охрана от милиции, но, похоже, ему уже повезло дважды. Во-первых, бомжи или гастарбайтеры не нашли чемодана, во-вторых, те, на машине, что выдвигаются за ним, не смогли заметить его подъезда к дежурке и не успели, не успели, не успели… Как пел Владимир Высоцкий. Однако, если у них «джип» и они ищут то, что лежит у Маркова на сиденье, то ему без стрельбы не обойтись. А вот если это те, кто знает о дипломате и где он хранился, они вдруг из органов МВД или еще хуже — из ФСБ, то тогда кранты. Не исключено, что может знать и «крот». Марков решает проверить все качества «Мерседеса-200» — хваленой машины, до забвения Игоря Бутова и через пять минут, выскочив на трассу в сторону Подольска, начинает внимательно наблюдать за идущими следом за ним машинами.

До Чирикова все проходит без происшествий и повернув на Калужское шоссе, Марков как-то внутренне начинает успокаиваться. Доехав до первой заправки, кладет после заправки «мерса» второй коврик на дипломат и вместе с первым небрежно забрасывает не в очень-то чистый багажник машины Игоря Бутова, которая, вот уже какой раз, выручала его. Залив бензина по горловину и осмотревшись, Эдуард понимает, что успел оторваться всего-то на какие-то минуты. Приедь он чуть позже — и неизвестно, у кого мог бы оказаться чемодан Князя. А то, что в нем есть что-то очень ценное, Марков чуял всей своей кожей.

Цветков, услышав звонок Эдика, вышел его встречать к лифту, на всякий случай, уже вошедшую в привычку помнить об опасности, прихватил с собой свой ПМ. Дипломат принесли в кабинет к Цветкову. Владимир Иванович внес какой-то ящичек и, открыв его, достал типа наушника круглый, хромированный предмет с проводами и стал шарить по стенкам дипломата. В районе замка на приборе загорелась красная лампочка и тихонько запищала коробочка.

— Что это, Владимир Иванович?

— А это, Эдик, то, что при незнании кода этот дипломат взрывается. Взрывчатка и детонатор находятся в районе ручки. Надо быть очень аккуратным с наборными барабанами на замке. Это мы, Эдик, с тобой приобрели новый «геморрой», долго хранить такую бомбу нельзя. Утром до замминистра мы должны знать, что в этом ящике. Тут могут быть и списки агентов в наших органах, их характеристики, тут могут быть и планы, вплоть до боевых действий.

— Куда денем от греха подальше пока этот чемоданчик, а, Владимир Иванович? — спросил Марков.

— У меня есть большой и очень хороший сейф для хранения оружия и очень умно спрятан. Пойдем, Эдик, убедишься. Я тебе теперь, брат, после всего того, что было, очень доверяю, — улыбаясь, сказал генерал.

— Спасибо, товарищ генерал!

И Цветков, нажав на ручку внутрь одного из шкафчиков в серванте, где были выбиты стекла и часть посуды, заставил полукруглый шкаф начать движение и развернуться на 90 градусов, а за ним в образовавшемся проеме с помощью кода открыл дверь охотничьего сейфа и, поставив туда к карабину и ружью, дипломат, установил все на свои места.

Татьяна продолжала спать. Марков и Цветков притащили из кухни закуску, бутылку водки и выпили по первой рюмке молча, но чокнувшись перед этим, дружески смотря друг другу в глаза. Налив по второй, снова выпили, а потом молча обнялись.

— Эх, Владимир Иванович, нам бы таких боевых настырных и смелых генералов, — сказал Марков.

— Генералами, Эдик, не рождаются, а становятся, так и специалистами, я в своем деле, ты в своем. И ты знаешь, если бы не ты, то ничего у нас не получилось. Я хочу, Эдик, лично выпить за тебя! — сказал Цветков.

— А я, Владимир Иванович, хочу предложить нам третий тост. «За тех, кого нет с нами», — Это ведь, по-вашему?

Офицеры встали, не чокаясь, молча выпили, и тут позвонил долгожданный Артем.

— Артемушка, ну что там? — взволнованно спросил Цветков.

— Все, слава богу, обещают нормально. Началось заражение. Долго чистили. Много антибиотиков вкололи. Сейчас после наркоза спит. Утром я поеду к нему и к Виктору.

— Артем, мы с Эдиком в Министерство. Сам понимаешь, вызывают на ковер. Ты оружие и боеприпасы — все убери в надежные места. Потом мы планируем рвануть к Егору и Виктору. Спасибо, что даешь возможность мне немного вздремнуть. Спасибо тебе, дружище! Эдик у меня, он тоже тебя обнимает. Позвони сразу мне, что скажут завтра врачи. Пока! — и Цветков, взяв бутылку с водкой, налил по четвертой и предложил выпить за то, «чтобы наши боевые друзья и родственники за нас третий тост не пили».

— Владимир Иванович! Как будем вскрывать нашу новую «канитель»? — спросил Марков.

— Я думаю, Эдик, что самый надежный взломщик — это Фомич! К деньгам не падкий, балагур, но не болтун, но вот вряд ли у него найдется такая аппаратура? Может быть, опять своего особиста вызвать, но он связан с контрразведкой, а они в случае, сам понимаешь, если денег то еще, куда ни шло, а вот будут документы — то это для них всегда большой интерес. Докапываются они так, что информаторов не подставят. Но я не хотел бы рисковать и терять добрые отношения с другом.

— Владимир Иванович, у нас в нашей команде есть человек, который, мне кажется, может все, вплоть до перевоплощения, — сказал Марков и улыбнулся.

— Да, Эдик, это Фомич, но скажу тебе точно, что после такого стресса за последние несколько дней он сегодня уже накатил и возьмет свою любимую гитару. Только как он будет петь без выбитых зубов?

— Тогда завтра мы о портфеле молчим вообще, хотя, я думаю, что машина, которая вышла со двора Князя, это люди либо Князя, либо «крота» из нашей конторы, или, в лучшем случае, как уже оправдывает свою и военную фамилию, и звание важняка, наш помощник и спаситель полковник Сайга.

— Сайга, конечно, молодец, — уже немного захмелевший, начал откровенничать Цветков, — Но признайся, Эдуард, не так все это должно было бы быть? Согласен?

— Трудно сказать, Владимир Иванович, что-то в оправдание. Тяжнин, не его ли это работа, совместно с ФСБ. Я думаю так, через вас, после некоторых нюансов, которыми я порой делился и советовался с «властью» и просил помощи, а эта власть, Игорь Бутов и полковник Сайга, видимо, поняли, что не случайно на вас пошел такой накат, и полковника, видимо, сдали фэ-эс-бэшникам. Вот только странно… Хотя, что тут странного, Владимир Иванович. Князь и Тяжнин значит, были связаны с Чечней. Я теперь понял. Это они по наколке «Челентано» дали такой крутой разворот, услышав пальбу и результаты боя. А теперь, ответьте, что они ехали решать к Князю? И почему Сайга спокойно доложил через меня вам о предательстве Тяжнина? — закончил свои размышления Марков и допил водку в рюмке.

— Правильно, Эдик! Потому что фээсбэшники похвастались своей работой перед ментами, хотя наколочку им подсунул, и я теперь с тобой полностью согласен, через замминистра, полковник Сайга.

— Ай да молодец!

— Все, Владимир Иванович, госпиталь вам, я чувствую отменят.

— Нет, Эдик, мне действительно надо отлежаться, у меня после всего, что за время после смерти Марины, плена Егора и дальше, до сегодняшнего дня произошло, сил не осталось. Голова и сейчас гудит. Сердечко пошаливать стало. Да, взгляды на многое поменялись… Ладно, утро вечера мудренее, ты, Эдуард, иди в мою комнату, там располагайся, а я тут, на диване в кабинете. Мало ли кто позвонит. Понимаешь, с этим чемоданом у меня на душе снова стало неспокойно, особенно после того, как и с каким трудом, ты успел его забрать, — сказал Цветков.

— Но Татьяна внизу, — возмутился Марков.

— Пусть спит, пока спится, это ее дом, она здесь росла, а у меня все, что связано с дверями, выведено сюда на пульт, — Цветков выдвинул из стола ящичек с миниатюрным пультом управления, включения и выключения спецсигнализации со звуковым и световым сопровождением. А самое главное — он лично задвинул засов на двери.

— Владимир Иванович, позвоните Зобу, если это возможно, но это очень важно, и предупредите его, намекните, что он вам завтра будет после обеда очень нужен и хотел бы, чтобы он тоже приехал к МВД на Житную, к входу завтра в 10.45, нужно переговорить с глазу на глаз и очень, очень важно.

— Я понял, Эдик, надо его сегодня притормозить пить, если это уже не поздно.

Однако Фомич был хоть и подшофе, но внятно сказал:

— Буду! Раз надо!

Марков и Цветков уснули мгновенно.

Глава 35

Жанна.

Получив от «Челентано» указания по Цветкову и Татьяне, Надежда Лось какое-то время потеряла вообще дар речи, пока сообразивший Цветков не сказал, что с Сергеем все в норме.

— Сергей где-то раненый лежит, Татьяну украли в заложницы, требуют на связь Цветкова, что делать, что они хотят? И вообще, что происходит последнее время в их только-только становившейся нормальной жизни, когда Сережа стал возить генерала Цветкова. Теперь все стало так серьезно и натянуто. Надежда после звонка Цветкову на телефон Сергея быстро собралась и вышла в направлении дома, где жила Жанна Гарина. Жанна была дома, она только что закончила делать в квартире влажную уборку и закончила разговор по странному поведению сына Саши. Несколько последних дней Александр сильно изменился. Неожиданное появление в глазке двери лица Надежды сразу напрягло Жанну, и она интуитивно почувствовала беду и беду со стороны Цветкова. Почему-то она, сколько ни вспоминала Женю, их совместную жизнь, тем сильней у нее появлялась, то ли жалось к этому большому генералу, то ли волнение за то, что этот человек, хороший друг Жени, еще раз пошел под испытания, только недавно потерявший жену, теряющий карьеру, считающий все-таки себя причастным к гибели Жени, теперь терял единственную дочь, а все это из-за его порядочности, чести и еще чего-то такого, что Жанна пока не могла объяснить, так как чужая жизнь сплошные потёмки — это давно всем известно.

Ее боль с появлением Надежды не отошла в сторону. Особенно когда она узнала, что девочку из Владимирского поезда бандиты увезли в неизвестном направлении. Перед Жанной встало мужественное лицо генерала. То, что он с таким благородством отстаивал свою честь в дружбе к Евгению и сочувствию к ней самой, теперь это было уже не главным и пустым на фоне новой беды.

— Ну и что сказал Цветков? — спросила у Надежды Жанна.

— Цветков, он ничего не сказал, он только сказал, что Сережа легко ранен, но уже все тяжелое позади, он позвонит сам. А про Таню он выразился не очень понятно. Видимо, сам еще не знал, что делать и где искать дочь.

Жанна так расстроилась, что по привычке налила в стакан успокаивающий коктейль и залпом заглотила содержимое в стакане.

И снова наступила безнадежность, может быть, не совсем как после смерти Евгения, но что-то похожее и до того больно щемящее сердце, что хочется кричать.

— Да что же это получается? Почему мы не живем, как нормальные люди? — Жанна закрыла лицо руками и заплакала.

— Ну, что ты, Жанночка, — сказала Надежда, — Владимир Иванович очень порядочный и умный человек, он сумеет спасти дочь, вот увидишь, он такой человек, каких становится все меньше и меньше. Я вначале, как узнала, куда исчезал Сергей, как хотели убить генерала в его квартире, как они не один раз уходили от погони и слежки, то испугалась страшно. Ты понимаешь, Жанна? Они плюнули на нас на всех, на детей, на жизнь и вступили в войну с бандитами, это просто немыслимо что-то изменить, но они нашли всех, кто причастен к ранению Зеленина, гибели Жени, они нашли убийц многих других людей. Это мне под большим секретом Сергей говорил перед последней нашей встречей, и еще он говорил, что на генерала целый киллер должен был напасть. А потом они потерялись, а потом этот звонок. Я всю ночь глаз не сомкнула. Телефон Сергея молчит. Больше связаться не с кем, а тут этот голос, грубый такой: «Передай, мол, генералу, что его дочка у нас, время пошло». Я Сергею звоню, звоню, а он молчит. Слезы бегут, проклинать стала все на свете и даже Владимира Ивановича, что моего Сергея втянул в эту войну. Разве можно эту сволочь истребить? Вон что в Стране творится, никакой управы ни на кого нет. Богатых при телохранителях убивают, а наши кто? Волки кругом, да и все… Позже все-таки трубку взял Цветков. Он энергично, все уверенно объяснил, ну что он за человек, как будто у него две жизни, и Артем с ними, и Егор, похоже, там же, и менты какие-то опальные. Ох, Жанна, зачем я тебе все это выбалтываю, ведь Сергей строго-настрого предупредил.

— Да ты не бойся, Надя, я ведь была не женой колхозника или еще кого там, на гражданке, я была жена офицера. И умею молчать, терпеть и ждать, за один Афган, сколько нервов ушло. Но как же это они дочь Цветкова поймали?

— А так, что с нашими не получается у них, а генерал главный для них, видно, баламут оказался, так они решили Таню, как приманку использовать. Бедная девочка, ехала к отцу, а попала…. Где вот они сейчас? Что с ними? Не могу понять ничего. Вот к тебе, Жанночка, и прибежала, — закончила свое основное повествование Надежда.

— Я даже не знаю, что делать, кому звонить?

— Нет, не вздумай, Жанна. Все может быть на прослушивании.

— Надя! А у меня Саша какой-то чумной ходит. Ничего не говорит, но видно, что на каком-то подъеме и поддержке. Как бы на наркоту с пацанами не подсел. Больше всего этого Женя боялся.

— А может быть, он влюбился? — сказала Надежда.

— Как влюбился? Убили отца, какая любовь, Надя? О чем ты говоришь?

* * *

Надежда ушла быстро, она все надеялась, что вот-вот позвонит Цветков или Сергей. Но что с Сергеем, ведь где-то он сейчас лежит? И, как и куда ранен, ей, врачу, очень хотелось знать, и это ее подстегивало быть дома, быть начеку, собрать свой походный медицинский чемоданчик. Надо сварить куриный бульон, рису купить, рыбки копченой, скумбрии, любимой рыбки с картошечкой Сергея. Но телефон упорно молчал. Надежда, когда вернулась домой, то сразу позвонила Жанне и почему-то, не осознав, что сказала, произнесла:

— Если вдруг на тебя выйдет Цветков, то сообщи мне.

Жанна удивленно спросила:

— А почему он выйдет на меня? Вряд ли это.

— Мне кажется, что Владимир Иванович не ровно к тебе дышит, так сказать, а у него сейчас очень сложный период жизни. И тогда, когда он с тобой встречался, он как бы прощаться приходил. Это мне Сергей говорил. Повидался с Жанной Александровной, и на душе стало легче, — говорил он. — Одинокий он, Жанна. А тогда, когда с Тяжниным все это получилось, и он почувствовал твою обиду на него, то он так страдал… Жанночка, Сергей ведь все время с ним был, так он, т. е. Владимир Иванович, только и говорил: «Как же мне объяснить все, что случилось, Жанне?» Вот он сейчас и доказывает ценой своей жизни, а за ним пошли и все его друзья, и мой тоже, как солдатик за ним везде. Говорят, пока всех не поймают или не уничтожат, не успокоятся. А это, ты сама понимаешь, невозможно. Как их остановить? Ума не приложу. Жутко становится, когда ребенка берут в заложники, когда стреляют исподтишка. И кто у них на прицеле следующий?

Жанна слушала и молчала, а слезы сами катились из ее глаз. Нет Жени, гробит себя Владимир Иванович, вся на нервах Надежда, ранен Сергей, что с Татьяной, и вообще, что происходит? И ей действительно хочется увидеть Цветкова живым и даже пожаловаться ему на все на это, т. е. сказать: что же вы делаете, Владимир Иванович, вы ведь так нам нужны. Но, увы, у нее нет с ним связи. А он так занят своими делами, что вряд ли сам соизволит позвонить. С этими мыслями слушала Жанна Надежду и потом сказала, уловив паузу в их разговоре.

— Пожалуйста, если выйдет вдруг на тебя Владимир Иванович, скажи ему, что я очень жду его звонка.

Министерство.

Марков и Цветков выехали в 9 часов, хотя можно было приехать на встречу с Зобом и за 35–45 минут, но Москва с утра всегда в пробках, и надо брать минимум один час запаса на дорогу сверх средней скорости 20–30 км/час. «Мерс» Зоба уже стоял на площадке, а времени-то всего было только 8.50.

— Смотрите, Владимир Иванович, Фомич-то уже раньше нас прибыл, да и в машине, похоже, его нет, — припарковавшись, рядом оказалось свободное место, как ни странно, но в такое время это редкость, сказал удивленно Марков.

— Да, нет. А где же он? Хотя смотри в оба, а то что-нибудь опять отчебучит.

Прошло минут пятнадцать, а Зоба так и не было. Стрелки часов Цветкова подходили к назначенному времени встречи, и тут он увидел, как из ворот КПП выходят двое в штатском при галстуках. Они шли без головных уборов, в руках перчатки, оба, как братья, в одинаковых черных меховых куртках, как у летчиков-полярников, на молниях. Шли они явно молча и сосредоточенно выискивали двухсотый «Мерседес» Игоря Бутова, который полковник Сайга узнавал обычно не за один десяток метров. Переглянувшись, они устремились к машинам. Фомич жестом руки показал Маркову, сидящему за рулем «Мерседеса», оставаться на местах. Зайдя с разных сторон и открыв почти одновременно дверцы машины, Зоб и полковник Сайга оказались на заднем сидении и, будто бы сговорившись, громко сказали:

— Здравия желаем, товарищ генерал-майор и старший опер, товарищ Марков, по имени и кличке Эдик!

Потом они обменялись рукопожатиями, и Цветков сразу задал вопрос.

— Фомич! И тут ты обошел нас с Эдиком, как молодых? Уже все, наверное, знаешь, побывав в Министерстве?

— И не только, но и в кабинете у замминистра, — добавил Сайга.

— Я полагаю, что моего друга начали вербовать в органы МВД? — сказал Цветков.

— И это было. Но не это главное. На это еще есть время. Нет времени на разоблачение оборотня, и, как выясняется по предположениям, он или в МУРе, или в верхах ГУВД Москвы, или в Министерстве, да еще и в Главке. Очень сложный и открытый вопрос. Павел Тихонович упросил вашего друга, подполковника ГРУ, Зоба, помочь в разоблачении объекта, — сказал полковник Сайга.

— Ну вот, что я и говорил, Эдуард. Этого человека надо направлять в учебные институты и академии МВД для обучения студентов и слушателей, — сказал генерал.

— Владимир Иванович! На 70 % во мне ваша школа. А главное, скажу всем сидящим в этом роскошном, пусть и не новом авто, то, что благодаря Владимиру Ивановичу я освоил одну истину: «Делай работу играючи, без страха, забывая о смерти и порой, о тех, кто тебя ждут». Казалось бы, парадокс, но как только идешь на риск, включаю эти слова в душу, принимаю как молитву, и ну просто нет ни страха, ни трусости. Ой, как я сказал!? Сильно! Товарищ генерал, но если честно сказать, то только ради вас я дал добро на то, чтобы моя распрекрасная жена, не понимая абсолютно сложившейся обстановки, еще некоторое время, ворча, переживая и проклиная тот день, когда встретилась первый раз со мной, отпустила меня на ратные подвиги. Однако, не смотря на некоторое отсутствие полноты моих зубов в челюсти, я еще не дал добро работать в МВД, под руководством будущего генерала — полковника Сайги. Вот и всё про меня, — закончил свой длинный монолог Зоб.

— Да нет, не все! Замминистра налил по пятьдесят грамм коньяка, да еще в рабочее время, да еще в своем кабинете и все Фомичу, меня не замечал в упор и только им и любовался, — начиная смеяться, сказал полковник Сайга.

— Хорошая развязка! Хорошего конца! — сказал Марков.

И все четверо дружно рассмеялись. Так могут смеяться только те, кто так понимают друг друга, как никто другой. Это были офицеры. Офицеры двух структур МВД и Министерства обороны. Офицеры, которых одно слово «офицер» уже начинало объединять, и то, что это боевые офицеры, сближало их без комментариев. Никто, как они, понимали, что ввязались в грязное дело, но как можно победить тех, кто в тебя стреляет, а ты стоишь и только говоришь: «Какие сволочи, нет на вас управы». На войне, как на войне. В тебя стреляют, и ты стреляй, а то убьют.

Когда полковник Сайга пригласил генерала Цветкова пройти в главный Штаб МВД, то Марков понял, что его, видимо, замминистра видеть не желает.

— А как же капитан? С нами вроде должен был идти, как вы вчера сказали, — спросил Цветков у Сайги.

— Немного переиграли. Верней, замминистра имеет ограниченное время, ему через двадцать минут идти к министру. Эдуард, ты будешь восстановлен в должности. Есть слух, что ты получил майора. А Салов хотел тебя видеть лично, но теперь только Владимир Иванович успеет зайти минут на 10, и все.

Сайга и Цветков ушли в Министерство, главное здание МВД России.

— Фомич, у нас с Владимиром Ивановичем к вам имеется одна очень деликатная просьба, — начал Марков.

— Я весь — внимание, пока не погряз по самые яйца в ментовских делах. И скажу тебе честно, не особенно нравится мне затея Сайги. А вам-то я теперь зачем нужен? Я, как мог, свой акт обыграл. Вот только Егора жалко, подставил. А Сайге я вроде как обязан, он ведь мне жизнь, да и Егору, спас.

— Фомич, я хочу спросить: приходилось ли иметь дело с портфелями, дипломатами на проверку наличия в них взрывчатки, замки, как детонаторы, при вскрытии, и как можно вскрыть один такой объект. Этот дипломат уносил с собой Князь. Сейчас он у нас. Там могут быть и документы или что-то в этом роде по оборотню, могут быть и документы по их делам гнилым, а могут быть и деньги. Может быть, мы выйдем на «крота»? Владимир Иванович сказал, что такой расклад для информации, и действительно можно доверить только Вам, — сказал Эдуард.

— Но стоп, Эдик! У него же свой есть человек, спец по этим вопросам, — возразил Маркову Зоб.

— Генерал хочет, чтобы Вы, товарищ подполковник, лично решили этот вопрос и как можно быстрей. Если надо ехать, то срочно езжайте и берите все необходимое, но только не людей.

— Капитан, ты не волнуйся и дай сообразить. Но скажу сразу, раньше 15, а то и 17 часов не смогу. А где объект находится?

— В квартире Цветкова.

— Ну, вы, блин, даете! Генерал, что маленький клоун, не знает, что такие хреновины бывают с часовым механизмом.

— Как это понимать?

— А вот так. В случае потери своего чемоданчика хозяин хочет, чтобы никто не смог воспользоваться его содержимым. Он ставит запал на несанкционированное вскрытие, то есть взлом, без кода, а также при потере чемодана, если у него есть возможность нажать на какую-нибудь кнопочку и привести в действие другой механизм, часовой, который через определенное время дает сигнал на запал, т. е. чемоданчик самоуничтожается.

— Согласен, но если бы он успел нажать, то, я думаю, чемоданчик бы уже «стрельнул».

— Не скажи, Эдуард. Тут не знаешь, что было в голове Князя. Тут столько всяких закавык, что мне одному будет очень трудно, даже небезопасно.

— Фомич, но как можно довериться кому-нибудь другому, если там деньги или суперважные для нас документы — «Оборотень».

— Тогда я срочно удаляюсь. Генерал придет — извинись за меня, и пусть ждет звоночек, я за 2–3 часа до прибытия на его хату сообщу.

— Хорошо, мы сейчас поедем в «Бурденко», возьмем с собой Татьяну. Надо навестить Егора и Виктора.

Зоб молча пересел в свой новенький современный «Мерседес» и укатил в направлении, известном только ему одному.

Марков был одновременно и доволен реабилитацией, и в то же время ему почему-то не хотелось возвращаться в МУР. Он с этими вояками по-настоящему почувствовал настоящую быструю оперативную работу, конечно, благодаря огромному прикрытию Игоря Бутова, полковника Сайги и покровительства Павла Тихоновича.

Иначе бы за столько трупов и стрельбы они давно бы висели на крючке у МВД или ФСБ, а хуже — сидели за решеткой или кормили червей. Так, как последнее время шла работа в их розыскном отделе, а главное — отношение начальства и подчиненных, вечной нехватки транспорта, назидания за «висяки», нищенская зарплата, работать становилось не в моготу. Секретарши в «дохлых» фирмах — и то в 2–3 раза больше получают. Короче, позвал бы куда-нибудь за собой генерал, точно бы пошел. За этими размышлениями Марков не заметил, как вернулся Цветков. Он был немного взволнован и хмур.

— Ну, Эдуард, давай, трогай домой.

Марков завел двигатель, и они стали выезжать в сторону дома генерала.

— Вы что такой хмурый, Владимир Иванович?

— Знаешь, Эдик, у меня после беседы с Павлом Тихоновичем пропал огонь. Тот, что у меня грел в груди душу. Мне сказали прекратить всяческую деятельность. Похвалили за помощь в расследовании и посоветовали отдохнуть в госпитале. Что я, конечно, после вскрытия «ящичка» и сделаю. Да, а где же Фомич? — спохватился вдруг Цветков.

— Все нормально, обещал к 15 часам подъехать и помочь, — ответил Марков.

— Ты ему серьезность дела объяснил?

— Конечно, товарищ генерал.

— Ладно, дружище, в целом мы победили, но остались еще недобитки по недвижимости и ряд лиц, которые принимали участие в подготовке машин, сбыте, оформлении документов, зная при этом, на кого работают и за что получают бабки. Да, надо Сереге позвонить. Как он там?

— Но сначала позвоните домой Татьяне. Пусть знает, что мы едем домой, — сказал в образовавшуюся паузу генерала Марков.

— Я тебе главную новость не сказал, Эдик.

— Какую?

— А про своего бывшего зама Тяжнина Валерия Ивановича.

— Интересно, как и кто его все-таки раскусил?

— Я его, Эдуард, давно раскусил, что он полное дерьмо, но он так уходил искусно от всяких падающих на него теней, что пока не погиб майор Гарин, Тяжнин был недосягаем, а тут начал сильно спихивать меня, повод появился.

— Не тяните, Владимир Иванович, кто и как?

— А все просто, Эдик. Первый — это ты.

— Чего вы там, — не понял Эдуард.

— А то, что мелочи подмечаешь точно и в людских поступках чуешь повадку и «запах». Ты ведь заронил зерно сомнения в искренности чувств Тяжнина к Жанне, рассказав своему другу Бутову, ну а тот кое-что, не в ущерб вашим отношениям, сумел по каким-то своим нитям и чутью поделиться с полковником Сайгой. А тот, мужик, я тебе скажу, супер, Павел Тихонович его просто боготворит, Сайга же не стал долго возиться с добыванием улик. У него в ФСБ есть однокашник по военному училищу. Так вот, они еще старшими лейтенантами служили в артиллерии, а потом один перевелся в ФСБ (КГБ), а второй перешел в МВД. Связь поддерживают, и по сей день. Так вот, Сайга едет к нему на встречу и просит пробить и проконтролировать Тяжнина. И, что ты думаешь, не успели они начать работать, как сразу вышли на знакомство Тяжнина с Князем, ну а потом понеслось… Воронова и Берестова немного попроверяли, и заработала через него контрразведка Генерального штаба. А светонулся Валерий Иванович по звоночку от Князя ему на телефончик, и поездка его в дом за городом к Князю. Дальше, ФСБ уже сработала четко, дали возможность Тяжнину подготовить свой задуманный план с чеченцами через Князя. Подыграли по решению, но решение было принято, в конечном счете, другое, и Тяжнин, которого специально Воронов отправил в Чечню на проведение операции, влип, как предатель. ГШ это не афиширует и зачем надо работу такого коллектива одним уродом позорить. Тяжнин, якобы, срочно уходит в отпуск. Все оформляется приказом по ГШ. Друг Сайги после проведения этой операции уже назначен на генеральскую должность. Тяжнин на Лубянке дает показания. Вот такие дела, Эдуард. Поэтому, пока я буду болеть в госпитале, вместо меня будет работать достойный боевой офицер, полковник Берестов. Теперь понял все, товарищ Марков?

— Да, Владимир Иванович, вы меня порадовали, что не зря я чуял, как набрасывалась петля на вашу шею, и что шла странная утечка информации в бандитские круги, и не поделись вы со мной своими мыслями вовремя, то, я представляю, как бы портачили нам всю работу не только оборотень из МВД, но и Тяжнин из ГШ.

— По тебе, Эдик, замминистра дал указания особые. Официально пока не восстанавливать, чтобы наш новый фигурант — «оборотень» не почувствовал чего-нибудь и не затаился. Мне также показалось странным, что все это держит на контроле только один главный в штабе МВД, это Павел Тихонович, и Сайге надо еще докручивать банду Князя до конца, хотя нитей уже вполне достаточно. А главное, я все-таки надеюсь на портфель, из-за которого бомжары чуть было, не ухлопали моего друга Эдуарда Маркова, — и Цветков громко рассмеялся.

Марков улыбнулся и сказал:

— Мне кажется, Владимир Иванович, что в тот вечер не мы одни побывали в доме Князя. Там были, пожалуй, все. Но мы успели, и я думаю, что сейчас мы снова попали под прицел, только теперь своих. Особенно ФСБ не оставит без внимания то обстоятельство, что у Князя наверняка были тайники с деньгами и документами, и наверняка они просмотрели место, где был убит Князь, и явно видели отпечаток на снегу дипломата. И уж точно думают на нас. А значит, нам надо быть предельно внимательными. Фомич будет к 15.00. Я не сомневаюсь и в том, что он не выдаст, что мы обнаружим в дипломате, это точно, — рассуждал вслух Марков.

— Подожди, Эдуард. Мы еще ничего не знаем, — сказал Цветков.

— Хуже будет, если так же прошли по следам люди «оборотня» из МВД, вот эти точно будут искать документы. А тем более, если он знал, что у Князя есть какой-то архив. Наверное, Князь имел для удержания своих подельников компромат на них, иначе они бы могли в любой момент выйти из-под контроля. А значит, нас могут убрать, как свидетелей или как опасных партнеров. Это очень опасно, Владимир Иванович. Поверьте мне… Поэтому Павел Тихонович и не хочет нас с Ворсенко пока восстанавливать в должностях.

— А ты сам-то как к этому относишься? — спросил Цветков.

— Я бы вообще туда, пока «оборотня» не поймают, и не лез, мы связаны ликвидацией Князя. Как только они как-то докопаются до истины, а мы не успеем упредить, то нас — всех участников ликвидации Князя — пустят в полный расход или засадят за трупы так, что пожизненно не выйти будет на свободу.

— Неужели так серьезно, Эдуард?

— Да, Владимир Иванович, такие пошли времена, и, видимо, еще не скоро мы победим так, как бы нам хотелось.

— Ну и что ты предлагаешь, капитан? — спросил Цветков.

— А то, что надо нам уходить на гражданку. Эти игры будут еще лет десять все органы будоражить. А лучших оперов и следователей будут отстреливать, как бандитов, чтобы не мешали жить по новым законам нового времени. Времена невидимой доселе коррупции, воровства и предательства. Самое страшное то, что положиться не на кого, главное звено в работе — это начальники отделов, короче, полковники, вот они-то и творят главный беспредел. Смотрят в рот своим начальникам, а вдруг генеральскую должность предложат. Подчиненных прессуют под себя, чтобы легче было решать шкурные дела. Инициативу в полный зажим. Никаких противоправных действий при патовых ситуациях. Короче, то звено, которое должно иметь возможность самостоятельно работать в рамках законов и выполнять главную миссию предназначения правоохранительных органов и правосудия, оно в полном загоне. А нормальные мужики до этих должностей подымаются редко, так как их не поддерживают в верхах. Трусость, бюрократизм, разгильдяйство и лень. Но попробуйте только у них выбить табуретку с должностью, то всё, ты не жилец. Вот так-то, уважаемый Владимир Иванович. Не думаю, что в Армии лучше. Надо уходить, пока нам головы за все хорошее не пооткручивали, — закончил свой монолог Марков.

— Ты прав! Я часто об этом думал и всегда на такие должности очень взвешенно подбирал кандидатуры. А где это удавалось пробить без вмешательства сверху, то там мне не надо было пасти и опекать, там всегда были хорошие результаты. Но все приходит с жизненным опытом. Согласен с твоими доводами, но как жить в таком государстве — ума пока не приложу.

Дома генерала ждала дочь Татьяна и приготовленный завтрак.

— Танюша, мы сейчас завтракаем и едем к Егору, — сказал, раздеваясь, Цветков.

— Очень хорошо. Я почти готова, вот только в магазин бы нам заскочить да купить гостинцы и Егору, и дяде Вите. Как все получается странно, папа, почему все так? Оба ранены не на войне.

— Ты, дочка, не волнуйся, а то после вчерашнего у тебя еще не раз будут всплывать и эти картины похищения, и бой, и драка в комнате.

— Пап! Когда я поняла, какие люди меня освобождали, и когда я вижу Эдуарда Маркова в нашем доме, то у меня нет совсем страха, — сказала Татьяна.

— А мы, Татьяна, когда рядом с нами ваш отец, чувствуем себя уверенней и смелей, — сказал Марков.

— Хватит меня хвалить. Мне в оперативных ваших делах порой было не понять, куда податься и кого ловить, а вы молодцы! Как шахматисты хорошие. Нет, Таня права. Без вас мы бы, наверное, дров поналомали много. Особенно с киллером и с освобождением Танечки.

За подобными разговорами каждый успел съесть отбивную с гречкой и выпить по кружке кофе, потом дружно встать, одеться и выйти на улицу.

— Москва, Москва, когда же прекратятся пробки? — сказал Цветков, когда они вот уже 35 минут тянулись по Садовому кольцу.

— Тебе, папа, надо перебираться во Владимир, у нас пробок нет, — сказала Татьяна.

— Да, дочка, надо бы. Я так устал в этой столице. Воздуху не хватает.

— Нет, папа, тебе, наверное, надо менять работу, а не место жизни. Большие города покоряются большим людям, а ты у нас настоящий большой генерал и уже скоро станешь милиционером — Шерлоком Холмсом, — смеялась Татьяна.

Марков вел машину, а сам думал: другая бы девчонка после всего вчерашнего отходила бы дня два-три, трясясь в своей квартире, а эта, как ни в чем не бывало. Вот что значит Цветков, этот человек настолько внушает уверенность в правильности действий и, действительно, как говорит Зоб: «С ним не страшно».

В госпитале они решили идти сначала к Егору, а потом к Виктору. В отделение гнойной хирургии их провела из приемного отделения стройная молодая девушка в белом халате с высоким белым колпаком на голове. Маркову показалось ее лицо знакомым. А вообще-то и не мудрено, он в этом госпитале уже не первый раз.

Егор, когда увидел вошедших в палату гостей, так разволновался, что даже не ответил сразу на их приветствие. Татьяна наклонилась и поцеловала Егора сначала в щеку, а потом они крепко поцеловались в губы. Татьяна отошла от кровати и, отвернувшись к окну, заплакала.

— Ну что ты, девочка моя, — сказал Цветков, — ведь уже все позади, — и, обращаясь к Егору, добавил: — Наш герой жив и прекрасно выглядит, а рана до вашей свадьбы, дети мои, заживет.

— Сколько обещают держать врачи? — спросил у Егора Марков.

— Говорят, недели две, не меньше, — ответил Егор.

Егору было очень интересно узнать, как прошла операция по ликвидации Князя, и Марков вкратце поведал суть вчерашних событий, а когда он начал рассказывать, как выручали из плена Татьяну, то у Егора на лбу выступил пот. Видно было, как сильно он переживал. Потом Егор рассказал, как его ранило, и как его лечил Леша. Особенно, как ему тяжело было в пути на крышу и когда спускались с нее к Леше в квартиру. А больше всего он восхищался Зобом и тем, кто помог им остаться в живых — человек в маске.

— Это был полковник Сайга, — сказал Цветков.

Марков и Цветков попрощались и ушли. Татьяна еще была в палате минут пятнадцать. Потом вместе они пошли в Хирургическое отделение, в палату к Виктору Зеленину. Старший Зеленин был, конечно, безумно рад. А, выслушав о событиях боевых действий, с драками и стрельбой, понял, чем занимались его друзья, а когда он узнал о ранении Егора, то весь напрягся и спросил:

— Температура есть?

— Нет, теперь уже нет, — сказал Цветков. — Я думаю, через несколько дней его к тебе в палату переведут. Я попросил врача.

— Через неделю я и сам до него добегу, — захорохорился Зеленин — Досталось тебе, девочка моя, — обратился Виктор к Татьяне.

— Ничего, Виктор Степанович, папа говорит, до свадьбы все забудется. Главное, чтобы вы встали, и Егор пошел, — сказала Татьяна.

Они все пожелали Виктору скорейшего выздоровления, оставили гостинцы и, попрощавшись, ушли из госпиталя. Татьяну высадили прямо у автобуса на Владимир.

— Папочка, дорогой, у меня нет родней тебя никого, я прошу тебя, прекрати эту войну, ты ведь уже все сделал, что мог. И возьми, пожалуйста, на контроль Егора. Я его, папа, очень люблю, — и Татьяна уткнулась в грудь отца.

— Хорошо, дочка! Я когда лягу в госпиталь, тебе сообщу. Но ты через недельку сама приезжай. Береги себя.

У Цветкова на душе было очень неспокойно. Девочка еще не успела отойти от всей этой кутерьмы, уезжала одна обратно, туда, где нет ни мамы ее, ни папы, ни брата, ни сестры, и ее любимый человек, и тот ничем ей не мог помочь в это время. У нее учеба, у нее свой жизненный график во Владимире.

Надо было ехать Цветкову и Маркову в квартиру, через 2 часа туда же должен подъехать Фомич.

— Как ты думаешь, Эдуард, — спросил, садясь в машину, Цветков, — нас могут еще вести?

— Думаю, что со стороны князевской группировки нет, а вот со стороны милиции, да. Особенно могли упасть на хвост Зобу. Мы-то вроде как уже понятные и раскрытые, а вот Фомич для них, видимо, еще непонятная особа, хотя в «Центре» его раскололи.

— Опять же менты. Бывший, но мент. И целый полковник, — сказал Цветков.

— Да, не зря говорят, бывших ментов не бывает. Связи у полковника, видимо, были хорошие.

— Я думаю, что тот, кто нас боится и, не исключено, от кого сейчас может идти угроза, это полковник в главном штабе, а возможно вообще-то и генерал. Так что расслабляться нам пока рано.

К дому подъехали раньше Зоба и решили немного осмотреться, в машине работала печка, было тепло. Закурили и стали внимательно смотреть за подъезжающими машинами и кто из них выходит. Потом Марков прошел вокруг дома и ни в одной машине никого не обнаружил. Обстановка складывалась спокойная. Вот-вот должен был подъехать Зоб. И он подъехал, но хитрый Зоб вошел в подъезд вместе с какой-то женщиной, где он успел ее подцепить. И его, как он шел с ней вдоль дома, о чем-то мирно беседуя, они разглядели в мужике Фомича не сразу.

— Фомич вошел в подъезд. У Цветкова сомнений не было, это был он, и в руках он нес свой кожаный чемоданчик, но почему он не позвонил? Значит, что-то не так. Его, видимо, где-то подхватили, — рассуждал Цветков. — Надо мне подыматься за ним, а ты, Эдик, еще посмотри.

— Да, я согласен, Владимир Иванович. Минут 10 надо подежурить, — сказал Марков.

— Потом поднимайся, код знаешь.

Глава 36

Фомич. Мина. Знакомство.

Цветков встретился с Фомичом на площадке у двери. Приняв все меры предосторожности, вошли в квартиру. Цветков сразу проверил прибор, который на этот раз не зафиксировал никакого проникновения в квартиру.

— Все нормально, Фомич! Говори, где машина, какая-то женщина, что за маскарад опять. Что-то не так? — спросил, не раздеваясь, Цветков.

— Все-то так, только после улицы Житной я обнаружил «хвост». «Опель» очень осторожно меня вел, но «мэре», он и в Африке «мэре». Ты понимаешь, дружище, видимо, пока мы эту тварь в погонах не раскроем, то он рассует нас по камерам. Я тебе, Володя, честно скажу: вот закончим это грязное дело, и больше ты меня хрен, когда втянешь с ментами бороться, — сказал Зоб.

— Брат! Мы-то ведь начинали за правое дело, наказать тех, кто этого заслуживал, ведь просто хотели помочь милиции, чем можем, а оно вон как вышло. Менты ведь тоже разные бывают.

— Значит так, Владимир Иванович, времени у нас в обрез. Пусть Марков так и продолжает следить за подъездом. А вы давайте чемодан, будем думать.

Цветков повернул шкаф, открыл оружейный сейф и достал дипломат Князя. Зоб осторожно положил его на стол и стал водить по нему каким-то прибором, предварительно надев наушники. Лицо его было весьма сосредоточенно. Фомич старался руками не делать лишних движений. Специальный кружок, на пластмассовой рамочке, он несколько раз провел по всему дипломату.

— Вот здесь, — сказал подполковник, указывая пальцем на нижнюю часть дипломата. — А провода идут к замку. По приборам пластит, есть электроэлемент, похоже на микроаккумулятор. В случае вскрытия дипломата он может дать сигнал на взрыватель, и тогда амба, — закончил поверхностный осмотр спецприборами Фомич.

— Ну, а что теперь? — спросил Цветков.

— А у нас есть выбор?

— Пока есть.

— А я думаю, у нас выбора нет. Когда-то я имел возможность открывать такие штуки, но они были только с одним взрывателем. И докладываю, что два последних раза у меня получилось, а до того шесть раз я взрывался вместе с дипломатом. Конечно, понарошку. Там был интерес без волнения. Мы знали, что останемся жить, если даже не так получится. И вообще, я тогда почему-то думал, что вряд ли мне когда-нибудь придется это делать в натуре.

— Фомич! У меня очень здравое предложение. Давай отдадим этот чемодан Сайге или лично Павлу Тихоновичу.

— Нет, Владимир Иванович, я не думаю, что будет сильный взрыв, но в квартире этого делать не стоит. Закрывайте срочно сейф, ключи с собой, все на контроль и одеваемся.

Положив дипломат в широкий пакет «Чибо-Эксклюзив» и забрав необходимую аппаратуру вместе с чемоданчиком Зоба, они спустились вниз, и подсели в машину к Маркову.

— Эдик, пусть тут все лежит, я сейчас выхожу, иду к своему «мэрсу», еду мимо вас, проезжаю до спортивной площадки, дальше будет небольшой скверик, объезжаю, его справа и останавливаюсь у заброшенного корта. Вы ждете пять минут и, если все тихо, едете ко мне, я забираю, дипломат и свой чемоданчик, перехожу на заднее сиденье «мэрса», вы наготове не допустить никого ближе 20 метров к машине. Я думаю, что за пять минут я управлюсь, — сказал Фомич.

— А может быть…? — попытался возразить Цветков.

— Все решено, — сказал, выходя из «мэрса», Зоб.

Цветкова будто прибили гвоздями к сиденью автомобиля. Марков еще не особенно понимал в сложности работы Зоба, но тоже молчал, так как все, что должно происходить дальше, было крайне опасно для жизни подполковника Зоба.

Фомич сел в свой черный «Мерседес» на заднее сиденье, а как только за ним захлопнулась задняя левая дверь, то Цветкову показалось, что он не Цветков, он не генерал, он недруг Фомича, а он тот, кто спокойно отпустил на смерть Женю Гарина, тот, который подбил всех своих друзей на войну, тот, который сейчас сидит в укромном месте и ждет, рванет или не рванет, а для чего? Кто он такой, решать жить или не жить?

— Да, я безвольный, «оборзевший» вояка, затеял игру в справедливость и месть. Господи, помоги ему справиться с этой миной. Господи, умоляю тебя и прошу. Помоги ему, помоги, Господи! — последние два слова непроизвольно вырвались из уст генерала.

Марков посмотрел на часы, прошло всего две минуты, а кажется, целая вечность. Вдруг в таком нервном состоянии он увидел в зеркале заднего вида идущего почти прямо на них человека, кажется, это была девушка, а в руках она держала лыжи и лыжные палки. Марков, не говоря ни слова генералу, открыл дверь и бегом устремился к идущей ему навстречу девушке. Цветков все сразу понял, но, оглянувшись, увидел, как Марков уже подбежал к идущей на них лыжнице.

— Неужели подставили, и сейчас начнется, — подумал Цветков и быстро вытащил свой пистолет и снял с предохранителя.

— Девушка, здравствуйте! — сказал запыхавшийся Марков, а сам уже успел переложить пистолет из кобуры в правый карман куртки и снять с предохранителя.

Девушка испуганно глянула на Маркова, остановилась. Марков, когда понял, что руки у нее заняты палками и лыжами, а оглядев все быстро в секторе ее появления, понял, что, скорей всего, это обыкновенная лыжница, не могли их противники так быстро придумать «лыжницу-киллера».

— Здравствуйте! — удивленно ответила девушка.

Марков внимательно глянул в ее глаза и увидел такое красивое лицо, ее такие выразительные и умные глаза, эти раскрасневшиеся щеки и вдруг на миг забыл, зачем он оказался перед этой лыжницей в красно-белом костюме. А когда девушка улыбнулась растерявшемуся матерому сыщику, то у Маркова сработало что-то такое в его зачерствевшей душе, что он даже не сразу нашелся, что говорить дальше, вспомнив главную задачу: не допустить никого до машины Зоба.

— Вы спортсменка? — спросил он.

— Нет, что вы, я просто немного покаталась и иду домой.

— А вы не могли бы изменить маршрут своего возвращения, ну, скажем, обойти эту хоккейную коробку с левой стороны, — настаивал Эдуард.

— Я, конечно, обойду, если вы этого хотите, — покорно сказала девушка. — Но ради любопытства, почему я не могу пройти в десяти шагах вон по той тропинке к своему дому?

— Понимаете, вон в той машине потек бензобак, и бензин сейчас находится под «Мерседесом», а водитель устраняет течь в баке, и если вдруг малейшая искра, то может взорваться бак и взлетит машина, а вы будете проходить рядом, и в этот момент взорвется. Мы сами отъехали назад, чтобы не рисковать, а вот я выступаю в роли постового, чтобы таких, как вы, не подпустить к «раненой» машине.

— Какой вы предусмотрительный и лиричный, к машине, как к человеку. Ладно, если надо, я тогда пойду, — сказала девушка и, еще раз улыбнувшись, стала отходить от капитана.

Марков все-таки не удержался и решил хоть что-то, да узнать о ней.

— Простите, а как вас зовут? — спросил он.

Девушка остановилась и сказала:

— Зовут меня просто Даша! А Вас?

— А меня Эдуард, — быстро выпалил Марков и тут же добавил: — Я таких красивых, как вы, в жизни не встречал.

— Ничего, встретите еще, — улыбнулась снова Даша и пошла, обходить хоккейную коробку.

Марков не мог понять, почему в такой сложной обстановке он, увидев Дашу, вдруг забыл обо всем. Ну, было в этой девушке что-то такое доброе, красивое и простое, как ее имя, а что, если Марков вдруг влюбился с первого взгляда? И он ничего не придумал, как догнать Дашу и спросить:

— Сжажите, Даша, где я могу вас найти?

— Меня искать не надо, я работаю в Сбербанке этого района. Прощайте, «постовой», — сказала, улыбаясь, Даша.

— Прощай, — буркнул себе под нос Марков и побежал к машине, где, как на иголках, сидел Цветков.

— Эдик, ты, что там лясы развел с девчонкой? На тебя это не похоже.

— Я, зато придумал, что говорить, если снова кто пойдет на нас, — сказал Марков.

— Сколько прошло времени? — спросил Цветков.

— Шесть минут, — глянув на часы, сказал Эдуард.

— Ну, что же он тянет?

— Владимир Иванович, успокойтесь, я думаю, Фомич все сделает, как надо. Есть такое предчувствие.

А еще через три минуты дверь машины Зоба распахнулась, и выглянувший Фомич помахал рукой к себе. Первым вылетел, как пуля, Цветков и через несколько секунд уже заглядывал в открытую дверь «Мерседеса». Марков, закрыв свою машину, спокойно осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, сел на сиденье переднего пассажира Зобовского «мэрса».

Первое, что он увидел в полуразваленном дипломате, это деньги, пачки долларов. Рядом, возле раскуроченного дипломата, лежала черная глянцевая папка.

— Деньги, понятно, а вот что в папке? — тихо спросил Марков.

— Я ее пока не открывал, — ответил Зоб и добавил: — Ну-ка, опер, открой, — и он передал папку Эдуарду.

Марков быстро снял крепления с уголков и открыл папку. В ней лежали четыре листа печатного текста и конверт. В конверте два круглых диска к компьютеру.

— Изучать и оставаться здесь нельзя, тем более нас уже кто-то посетил, я мельком видел, что ты, Эдик, с кем-то разговаривал. Предлагаю взять по пачке на мелкие расходы, так как покойному эти деньги уже не нужны. Владимир Иванович, надо пересчитать деньги и, если вы согласитесь, то я заберу их в свой сейф, а потом будете принимать по ним решение. Вы забираете бумаги, изучаете, и сразу надо все откопировать. Эдик, то, что тебе нужней. Но будьте внимательны, — закончил Фомич.

— Фомич! — сказал Цветков, — Я завтра должен лечь в госпиталь Вишневского, послезавтра у меня в отделении мы найдем место, где порешать судьбу содержимого портфеля, подъедите к 15 часам, я встречу.

У Зоба уже был приготовлен простой солдатский вещевой мешок, в который он сам быстро побросал пачки со стодолларовыми купюрами и объявил:

— Сто пачек без наших трех. Лимон! Лимон зелени, господа, — завязал вещмешок и быстро закрыл его в багажнике своего «мэрса». Вернулся и сразу, загрузив остатки от дипломата в пакет «Чибо», передал Цветкову.

— Владимир Иванович, не переживай, я доеду, как надо, и позвоню сразу, а вы выбросите аккуратно дипломат и срочно езжайте к вам, Владимир Иванович, домой и смотрите документы. Все потом только в голове, а диски и листы в сейф и никому ни слова. Эдик, навести в госпитале завтра своего друга Бутова и одессита Якова. Я съезжу к Егору. На завтра никаких переговоров, затихаем. Конечно, если вы накопаете срочную информацию, то тогда по календарю о встрече. Плохо, что много не накатишь сегодня. А стрессик этот не мешало бы приглушить, — сказал Зоб, улыбаясь.

Марков аккуратно положил диски во внутренний карман пиджака, из папки забрал и свернул четыре листа, и положил их во внутренний карман куртки. Потом Марков пожал руку Фомичу и сказал:

— Спасибо, товарищ полковник! Вы действительно профи во всем. Фомич, я преклоняюсь и желаю удачи! Пока.

— Фомич! Ты меня прости, что так все получается, но теперь все. Я с завтрашнего дня не боец, я пока в машине ждал этого разминирования, у меня давление, наверное, поднялось выше крыши. Спасибо тебе, дружище, за все, — и Цветков крепко пожал руку тому, кто сейчас мог бы и не быть здесь в таком добром здравии и настроении.

Зоб укатил первым. Марков и Цветков внимательно выезжали из района разминирования. Преследование не обнаружено, от дипломата и папки избавились, и, когда Цветков закрыл дверь квартиры на засов, только тогда они оба почувствовали страшную усталость и голод. Первым делом Цветков позвонил Сергею Лосю, который уже был дома и сообщил генералу о том, что его машина не пострадала, и он забрал ее в милиции и готов завтра отвезти генерала в госпиталь.

— Хорошо, в 9 часов утра выезд, — ответил Цветков.

Артем позвонил сам и доложил, что у него сегодня приехала жена и дочь Ольга из Коврова. Началась семейная жизнь. Марков попросил у Цветкова что-нибудь типа майки и трусов и ушел в ванную. Стоя под горячей струей воды с закрытыми глазами, он ясно видел лицо лыжницы, и от этого, еще не понимая почему, становилось как-то уверенней за будущее и за то, что случилось в его жизни за несколько последних дней, а верней, после гибели майора Гарина.

— Я завтра же найду Дашу, чего бы мне это ни стоило, — прошептал Марков, сдувая с губ воду. Он даже как-то начал представлять их встречу, но потом очнулся от этих мыслей, боясь спугнуть что-то очень приятное в его жизни. На душе было так, как будто судьба подарила ему какой-то очень дорогой и нужный подарок за все его нервы и отчаяние.

— Да что же это такое, увидел-то всего на пять минут, а дум-то сколько. Да и кто она такая, эта Даша?

Но интуиция опытного оперативника не обманывала. Это его судьба, и он хочет видеть это лицо и эти большие серые глаза снова. «Главное — дожить бы до утра», — уже вытираясь полотенцем, размышлял Эдуард.

Примерно через час отзвонился Зоб и сказал, что война окончена и он не боец, он предприниматель и торгаш, и что его драгоценная супруга его больше не отпустит ни на шаг от себя, и что желает всем удачи и счастья, и что он будет пить неделю, пока не насытится.

— Ну, Фомич, молодец, я-то по нормальному жду доклада, как он доехал, как было и сопровождение и т. д., а он не дал сказать и слова, наговорил, пожелал удачи и отключился, — вслух рассуждал Цветков.

— Он все правильно сделал, звонил с домашнего телефона, который, наверняка, со вчерашнего или с сегодняшнего дня стоит на прослушке, этим он дал понять слухачам, что все, больше он не воюет, дело сделано. А вот вы, Владимир Иванович, не смогли ему подыграть, — улыбаясь и раскладывая на столе четыре листа Князя, сказал Марков.

— Да, Эдик, я, конечно, не успел, да и что-то не подумал.

— Теперь, если кто-то позвонит или будете общаться на эту тему, то все в госпиталь, на увольнение, плохо себя чувствуете и вообще собираетесь к дочери во Владимир.

— Я понял. Ну, давай листочки-то, что нам они скажут нового?

И снова зазвонил домашний телефон. Цветков, сняв трубку, услышал голос Татьяны.

— Папочка, я дома, все хорошо, у меня скоро будет Света с мужем. Как ты там?

— Я, дочка, войну всякую закончил и завтра в 9.00 в госпиталь. Никакие менты, никакая Чечня меня теперь не интересуют. Я тебя люблю. Целую, всем привет, — генерал широко улыбнулся, положив трубку, и добавил, уже для Маркова, — Ну, как я теперь сыграл, а, Эдуард?

— Классно! Классно, Владимир Иванович, вы не только боевой генерал, но и классный артист.

— А знаешь, Эдик, ты прав. Чтобы быть хорошим командиром, надо очень много играть, ну не обманывать, а как бы все время работать на опережение событий. Что-то придумывать. Особенно когда личный состав отдыхает или пытается расслабиться после проверки или учений. Вот тут-то и держи ухо востро и, конечно же, начинаешь «гнать волну», ну, т. е. из мухи делать слона, а когда это делаешь, чтоб все в это поверили, надо подыграть, надо и расстроиться сильно, и придать ненужную значимость делу, и представить, что могло бы из этого произойти. Смачно описать какой-нибудь страшный старый случай, но так, чтоб до души людей дошло, а значит надо играть и играть по правде. После этого всегда чувствуешь себя не очень уютно, вроде как ты и не ты. Но знаешь, Эдик, мы вот с Артемом разговаривали, и оказывается, он со мной полностью согласен, а он двумя полками тоже откомандовал, опыта будь-будь.

Рассказывал мне как-то Артем, закончилась проверка, и полк у него на Московской комиссии 4 балла получил. Это большая редкость, и, конечно, в полку все себя героями возомнили и думают: «После проверки отдохнем по полной». А в первый же вечер и ночь Артем со своими приближенными и доверенными людьми столько «дерьма» наковыряли. Ну, к примеру, «деды» брагу пили в каптерке, пьяный наряд стоял по парку боевых машин, самовольщики ушли к полячке. Стал он вызывать специально офицеров, а некоторые прийти не смогли, отрубились после тяжелых дней, взяв на грудь, и не пришли на вызов. Утром он весь полк построил в полной экипировке на плацу по учебной тревоге. Ты представляешь, как возмущались его «герои»? А потом через эти натянутые нервы стал наводить нормальный порядок, и к следующему периоду выходит без единого ЧП и полностью подготовленным. Дисциплина, вот что главное. Казалось бы, что тут такого, а не скажи, пойти против себя, против желания большинства, это надо уметь. Это надо в первую очередь владеть собой, а тот, кто умеет владеть собой, тот всегда сможет быть артистом. Правда, даже и таким людям, не каждому дано уметь грамотно руководить людьми, а главное — сохранять им жизнь и дать такую службу в части, чтобы, несмотря на трудности, твои однополчане могли сказать: «Вот когда я служил у Шмелева в полку, то это было самое лучшее время в моей службе и жизни». И Артем прав, я по опыту знаю, что больше всего ЧП в дивизии было после проверки, в подготовительный период. А на войне, если взять, то порой, за затишье и всякие там моратории из-за неправильного обращения с оружием, боеприпасами, пьянства, отклонений от уставных норм в караулах, на постах, конфликтных ситуаций с мирными жителями, а, главное, бесконтрольности и расслабухи людей погибло больше, чем в бою.

Вот такие, брат, воспоминания по поводу работы командира. Артем говорил, что хотел написать книгу наблюдений и рекомендаций. Он даже название придумал — «Я, принимаю полк». По вопросам дедовщины, т. е. как жить, чтобы ее не было, как обучать солдат нести службу по какой-то своей методике, и знаешь, что главное у командира? Главное — это крепкая дисциплина, второе — боевая подготовка, а третье — это боевая готовность. Наверное, он прав. Мы кричали: перво-наперво — это боевая готовность, потом боевая подготовка с хорошей дисциплиной, и поэтому у нас был и мордобой, и ненормированный рабочий день, и разлады в семьях, и заброшенные дети или отданные на откуп женам. Ну, все, Эдик, видишь, как на меня подействовала расслабуха, что я после двух рюмок всю дисциплину похерил и даже уже начал терять бдительность, а ведь мы еще не знаем, что у нас на дисках.

— Хорошо, Владимир Иванович. Армия — это ваша жизнь, и, наверное, если бы так, как рассуждаете вы и как командовал полком Артем Шмелев, то, наверное, и в Стране был бы порядок, а то полный «алее». Осталось еще для наведения порядка, т. е. борьбы с криминалом, привлечь МЧС, Аэрофлот, моряков. Нет у нас порядка вверху. Развалили Страну быстро, а вот собраться все не можем никак, да еще и не дают те, кому война — мать родная. Мы до сих пор живем с менталитетом оглядки, то на Запад, то на Америку. И правильно тогда Артем говорил: — СССР развалило ЦРУ, купило, подкупило, обмануло и вложило в это огромные деньги. Итак, Владимир Иванович, вы мне говорили про дисциплину. Я бегло прочитал первый лист и прошу теперь вас внимательно его прочитать, — сказал Марков.

Но Цветков еще не угомонился. Ему будто наступили на старую мозоль.

— Вот поэтому-то и из Армии и Флота бегут нормальные командиры, потому что хороший командир приметен, а это значит, по сегодняшним меркам, надо его поставить в «стойло», чтобы был, как все, а они талантливые, ершистые и самолюбивые. Сколько уже на гражданку поуходило, лучших из лучших вышвыривают. Да, что тут говорить, Артему минимум дивизией надо командовать, а он во внутренних войсках старший офицер Главка. Мужик на побегушках. То на проверку частей, то на войну, а то сидит в своем штабе, как и я, на корзину работает… Еще говорит, что начальник штаба посылает его на войну в третий раз и напутствует: ты, мол, там смотри не подведи наше управление. А Артем ему, когда напомнил, что он начальником штаба дивизии только 5,5 лет оттрубил, так тот ему стал объяснять, что начальник штаба дивизии по сравнению со старшим офицером Главка — это ерунда, а не должность. Артем говорит, что немного поартачился, так теперь этот генерал не очень-то на него позитивно смотрит. Давай листок, — и Цветков наконец-то углубился в чтение.

На листке в печатном тексте, в три колонки сверху вниз слева шел номер, а рядом две, три заглавных буквы, вроде чьей-то сокращенной фамилии, имени и отчества, во втором столбце марки машин с номерами, а в скобках другие совсем номера, в третьем столбце цифры, похоже, что в долларах, и после каждого дефиса шла сумма, первая везде большая, вторая поменьше, а третья еще меньше, 1/5 от первой. Таких листов оказалось два. Первый за 1995 и 1996 годы. Второй за 1994 год. Третий листок — всё то же, только вместо машин были адреса квартир. А вот четвертый лист был ключевой, там была расшифровка заглавных букв, правда не всех, три инициала остались не расшифрованными, но, главное, было понятно, что то, что напротив ТВИ стояла дата 23.02, Чечня, лимон — 500 т. — генерал — 200 т — 10 т. После инициалов КРФ прочерк и в конце +50 т + 20 т + 150 т. «Десятка» — 100 т, 150 т, 450 т, — Цв — 300 т.

Марков в этих вопросах оказался настолько сведущим, что в течение 15 минут все разложил по полочкам. Какие номера машин были до кражи и какие после, стоимость проданных машин, сложив вторую цену с третьей, получалась первая, по расшифровке вторая шла Князю, а третья на расходы.

Фамилии бригадиров по недвижимости были как начальники отделов, видимо, и распределяли третью сумму. ТВИ — скорей всего, это был Тяжнин Валерий Иванович, а вот кто был КРФ — непонятно.

— Я считаю, Владимир Иванович, что КРФ это и есть то, что осталось главной угрозой от Князя. Эти сведения надо как можно быстрей передать, в целях нашей же безопасности, Сайге или еще лучше самому Павлу Тихоновичу, но как это сделать? Надо думать. И включайте свой компьютер, товарищ генерал. Сейчас будет еще, видимо, интересней. Я думаю, что и про нас тоже что-то узнаем новенького.

— Ох, ладошки чешутся, — сказал, потирая ладони, Марков.

— К деньгам, Эдик, или драться будешь?

— Владимир Иванович, я вот что думаю, из-за нас сгорел дом у боевого еврея, и мы изрядно потрепали ему нервы, не мешало бы все компенсировать. Как вам такая мысль?

— Мы чуть позже, пусть все за мое увольнение уляжется, и тогда подумаем обо всех покушениях, верней, пока я там, вы здесь, а потом сверим и найдем оптимальный вариант. И еще вот что, Эдуард, ты бы не хотел открыть свою фирму или работать детективом у меня? Я тут кое-что читал. Есть некоторые планы, но об этом тоже потом. И кто же это — КРФ?

— Вы знаете, товарищ генерал, есть в мыслях один человек, но как-то не укладывается: генерал-майор, офицер главного штаба у самого Павла Тихоновича под боком с интересной фамилией Карта Роман Федорович. Но пока у нас на него ничего нет, ни полной расшифровки, ни отпечатков, никаких диктофонных записей, указаний Князя, никаких фотографий. Все, скорей вставляйте первый диск, будем искать.

Когда начали просматривать первый диск, то Цветков, не сдерживая выражений, стал возмущенно листать и просматривать файлы.

— Да тут все практически про нас всех, кроме Зоба и его группы и группы Артема. Ты только посмотри, как работает служба безопасности у Князя!

— Работала, — поправил Марков.

— Ну да, но, а вот и про тебя, Эдик, ну-ка проверяй правильность информации.

— Ух ты, даже какими медалями награжден, есть и первая любовь, где проживает, вот это да. Какой же у них штаб по сбору информации? А вот и не наши пошли. Так это же чеченцы, а вот и арабы. Да за такой материал можно и голову потерять и кучу бабок срубить, кто умеет это делать. Так, Владимир Иванович, все, что касается не нашей команды, — в отдельную папку и на новый диск для Павла Тихоновича.

После верстки нового диска по банде и их пособниках поставили второй. Второй диск был чем-то похож на телефонный справочник. И с ним пришлось повозиться около часа. Сверять инициалы, номера, просматривать кучу файлов.

— Он что, все это знал наизусть? — спросил генерал.

— Сам кодировал, сам придумывал, конечно, знал на память, — ответил Марков, — но память имеет свойство подводить, как стих порой хорошо выучишь, а перестанешь его повторять — и все, с каждым годом стирается все больше и больше, а такие вещи сколько, кому, когда, телефонные номера, характеристики и досье — это все в архиве должно надежно храниться. Первоисточники эти нам надо сохранить и так, чтобы кроме нас, никто не должен знать. Итак, делаем дубликаты, а диски корректируем, и завтра я в 5 утра должен уехать и отвезти это все на Житную, — закончил Марков.

— Почему так рано? — удивленно спросил Цветков.

— Чует мое сердце, что вас в покое не оставит КРФ до самого госпиталя. Когда они завтра подрулят часам к 6 утра, то дождутся Сергея и вас, а про меня информации не будет, так как не будет меня здесь, — убедительно говорил Марков.

— Почему ты думаешь, что они не будут нас пасти с вечера?

— Зима на дворе — раз! Что мы обладаем содержимым дипломата, они не знают, а догадки — не факт, и вряд ли, зная работу нашей милиции, они будут на авось надрываться, да сил таких даже у генерала нет — это два! Три — это то, что после гибели Князя его покровитель в МВД или просто предатель постарается не делать никаких телодвижений. Сегодня он ждет случая узнать, чем обладает полковник Сайга, — сказал Марков.

— Но, а то, что за Фомичом был «хвост», это как?

— А так, что Фомича завтра никуда не надо трогать. Пусть он съездит к Егору в «Бурденко» и потом по своим магазинам и кафе. Тогда они его бросят к вечеру вести так же, как и вас, а будут искать меня.

— Почему рано, я понял, а где и когда передашь материал? Что скажешь про его появление у тебя?

— У меня есть очень хороший человек, который мне сможет сделать пропуск в Министерство к себе в отдел, но, а там до зама я дорогу найду. Сразу главное — не попасться на глаза Роману Федоровичу Карте, но идти мне надо к заму лично самому, в Главке везде глаза и уши. А товарищу этому я скажу, что, мол, только так, нагло, я могу вернуться на службу, пройдя порог заместителя Министра МВД. А у него я буду дома к 7 часам, он же, как правило, выезжает из дома в период с 7.15 до 7.45, ему даже со всеми пробками до Житной за час добраться за глаза. Я отдам ему паспорт, он сделает пропуск, вынесет мне паспорт в бюро пропусков, и я пройду спокойно через левое крыло в приемную Павла Тихоновича, а там я скажу помощнику его или секретарю, что срочно надо меня принять. Будут допытываться, по какому вопросу, скажу, что по восстановлению в должности. Где взял диски? Скажу, что в сейфе нашел под пустой папкой, видимо, торопился Князь и не досмотрел.

— А может, мне позвонить Павлу Тихоновичу и как-то намекнуть на тебя?

— Ни в коем случае.

— Хорошо, тогда за работу и давай еще по рюмашке за удачный день и за завтрашний день. За первый день после войны, — сказал Цветков.

— Да, дай-то бы Бог! Отдам материал и поеду к Ворсенко. Как они там?

Но Марков говорил не все, он уже спланировал: после Житной, т. е. из Министерства он едет искать Дашу, а потом к другу. Все равно лучше всего в госпиталь придти после 12 часов или после 15.00.

— Было бы удачно все, если бы с завтрашнего дня оборотнем оказался генерал Карта, а если это не он? — сказал Цветков и затянулся сигаретой, медленно выдыхая дым.

— Владимир Иванович, не парьтесь, пусть они сами ищут. Сайга, я теперь точно знаю, повяжет оборотня, можно не сомневаться. Он-то сможет его спровоцировать… и уличить. Имея теперь такую информацию.

В пять часов Марков осторожно вышел из квартиры Цветкова. В подъезде и на улице ни души. Стоял небольшой, около 5–7 градусов, морозец, а с вечера или ночью прошла легкая снежная полоса, и снег тонким слоем запорошил все вчерашние следы. Марков внимательно посмотрел на присыпанные снегом машины, недавно прибывших он не обнаружил. На всякий случай он, подходя к своему «мэрсу», достал свой миниатюрный фонарь и посветил вокруг машины, не поленился нагнуться и посветил, насколько можно было, под днище авто. Ничего не обнаружив, снял «мэре» с сигнализации и, устроившись на водительском сиденье, завел двигатель, не включая пока ни фары, ни габариты.

До знакомого из министерства добрался быстро и, чтобы не будить человека, еще час сидел в машине и вспоминал свою жизнь, последние дела, что может быть впереди и все больше приходил к выводу, что ничего он еще не сделал в этой жизни: ни дом не построил, ни дерево не посадил, ни ребенка не родил. В его-то возрасте, в 33 года еще ходить в капитанах и иметь однокомнатную квартиру, правда, недалеко от метро «Алексеевская» на Кулаковском переулке. Не все, конечно, плохо, была у него большая любовь, поженились, когда Эдик ходил уже в старших лейтенантах и работал в УГРО. Дома бывал мало, жили у тещи, которая, прямо скажем, в старшем лейтенанте души не чаяла, вот уж поистине не как в анекдотах — «Дайте яда, тещу лечить буду». После развода с Катей Галина Максимовна не находила слов, а только после звонков Эдуарда всегда плакала. Нравился ей Эдик, и все. Катерина развод тоже переживала по-своему, но в 92-м укатила со своим иностранцем в Италию, а до этого они жили в Москве, но на съемной квартире. А когда у итальянца закончился контракт, а в России в 92 году был везде такой беспредел, что Катя, не задумываясь, зная итальянский, английский и даже французский языки, укатила на Запад без сожаления. В этом же году, будучи уже капитаном, Марков получил однокомнатную квартиру на Кулаковском переулке, и то благодаря тому, что в расследовании был очень заинтересован заместитель по тылу ГУВД, и, когда капитан Марков лично задержал преступника и от этого задержания раскрутился весь клубок, заместитель по тыловым вопросам вызвал его к себе и, узнав, что бы хотел в виде премии получить капитан, решил жилищный вопрос в течение пяти минут, а через неделю Марков получил ордер на свою квартиру, чему он был безмерно рад и о чем старался по первости умалчивать, так как в других отделах ребята были на очереди куда ближе, чем он. Но когда уже через полгода пошел разговор, что строить для них никто домов не собирается, а то, что строилось, все заморозилось, народ начал думать, как купить квартиру в рассрочку, уехать к родителям с переводом в другой город или поселок. Рушились надежды на нормальную жизнь в своем углу, рушились семьи. Марков вдруг перестал себя считать хапугой и наглецом, урвав чью-то квартиру, когда Игорь Бутов ему сказал:

— Эдик, да плевать, у кого какая очередь, так как плевать руководству, у кого какая работа. Все равно эту бы квартиру ни один из оперов в такое время не получил, а ты от нас один за полгода, но от нас, а товарищи, которые кобуру носят только когда выходят к огневому рубежу в стрелковый тир, ее бы точно урвали и умыкнули. Они в тепле, при делах и при полной информации, что можно, как и где пробить, купить, обменять и получить, а нам некогда этим заниматься, сегодня труп, завтра грабеж, послезавтра изнасилование и новый маньяк, и пухнет голова от дум и версий, желудок перерабатывает, что попало и на «бегу», жена никогда не знает, когда точно поедет в отпуск с мужем, а хуже того, уйдет к другому, у которого есть квартира, нормированный рабочий день, зарплата не 250 долларов, а 2,5 тысячи. Удивительная прогрессия: чем хуже живем, тем больше работы, больше трупов, больше разводов. Поэтому, друг мой Эдик, ты оценен за все время своей службы первый раз правильно и удивительно только то, что оценил твою работу не начальник, а, прямо скажем, лицо пострадавшее, имеющее влияние на нашего зама.

Почему-то Марков после этих слов Игоря согласился с ним и перестал комплексовать.

За время холостяцкой жизни в квартире его не раз были и друзья по службе, и женщины, и в целом его устраивала, на сегодня, скромно обставленная квартира, но в которой, кроме холодильника, кухонного гарнитура, телевизора, видика, имелась стиральная машинка с программным устройством, сама стирает, полощет, выжимает. Больше всего Эдуарду нравился его сервант, в котором был бар с разными алкогольными напитками.

Марков представил себя сегодня вечером в своей «берлоге», как он называл порой свой угол, как отмоется он в ванной, перевяжет повязку на руке, приготовит себе ужин, выпьет вечерних 150 грамм и ляжет на свой разобранный диван, включит телевизор и, как только появятся первые признаки засыпания, первый раз за все последнее время уснет крепко и расслаблено.

И к этому с утра все шло. «Кто рано встает, тому Бог подает», — думал Эдуард, а когда он встретился с товарищем и потом передал все материалы с коротким докладом Павлу Тихоновичу, сообщив все, кроме дипломата и денег, то его «мэрс-200», который ему бы уже и не мешало вернуть Игорю, направился в район, где был Сбербанк, в котором должна была работать «лыжница» Даша.

Предположения о том, что Карта Роман Федорович является оборотнем, генерал-лейтенанта поставили просто в ступор, и верить в это Салову не хотелось совсем.

— Ну, да ладно, пусть полковник Сайга разбирается, а он чуть-чуть уделит себе внимания, имеет право или нет? — Эдуард, размышляя, глянул на часы и подумал, что Даша давно уже на работе.

В какой-то момент Марков не мог точно представить себе свой приход, но он точно знал: Даша его не оттолкнула, а значит, возможно, не замужем. Сказала, где работает, хотя могла и наврать. От красивой девушки можно ожидать всегда много неожиданного.

Эта поездка в Сбербанк смахивала на самоволку от серьезных боевых дел, а еще хуже, в случае появления слежки, он светил ни к чему не причастную к их «разборкам» девушку, а это подло, это не по-офицерски и не правильно.

Подъезжая к Сбербанку, Эдуард стал еще внимательней смотреть на предмет слежки, но все по его выводам было нормально.

— Вряд ли отстали, просто не успели, а сейчас, наверное, мечутся, — за этими размышлениями Марков увидел перед входом в какой-то продовольственный магазин телефон-автомат. Притормозил, вышел из машины и набрал номер Цветкова.

Владимир Иванович сказал, что Эдик был прав, их вели до самого госпиталя. Когда Сергей выехал назад без него, то «хвоста» уже не обнаружил. Марков на случай прослушки телефона Цветкова нарочито торжественно и уверенно сказал:

— Владимир Иванович! Мы свое отработали и никому ничего не должны, и я не намерен возвращаться в МУР после того, как меня отчитал Зам, я только так и не понял, что он от меня хотел, спустить пар, что не могут найти всех соучастников по Князю, а мы тут при чем? Я вам сказал, что больше никаких дел с МВД не имею.

Цветков сначала хотел что-то возразить и спросить про то, как прошла встреча с Замом, но потом вдруг понял замысел разговора Маркова и сказал:

— Я, Эдик, тоже всем своим дал отбой. Надо лечиться и на гражданку начальником склада к предпринимателю Мамедову, — и Цветков захохотал так, что Марков, положив трубку, шел к машине и улыбался, представляя Цветкова охранником на складе у Мамедова или даже начальником склада.

— А что в наше время вполне реально, но лучше, конечно, простым охранником за мониторами в спецкомнате, в тепле, сутки отсидел — трое свободен. Вот только на что жить? Если только на даче пахать, сажать, убирать, консервировать, курочек держать, то тогда не пропадешь, но к этому он не приучен. Хотя это ведь не плохое дело, в земле ковыряться в удовольствие, да на благо здоровья.

Правда, и с дачами сейчас проблема: все, нет теперь никаких шефов, заводов, фабрик, всяких организаций, вплоть до министерств, которые помогали своим садоводам и свет подвести, и газ, и воду, а теперь уже, сколько лет это дело чисто коллективов садовых товариществ, а среди них пошло огромное неравенство. Кто-то был бедным — стал просто нищим, кто-то был на хорошем положении — построил хорошую дачу, а теперь не может до нее добраться или все время тратит, чтобы как-то жить опять хотя бы не хуже, чем раньше, и ему не до дачи. Другие, а их единицы, смогли заняться коммерцией, иметь доходы повыше, чем были, и им дача стала не нужна. Молодежь, которая с 1989 года не понимала, что их начинает ждать впереди, а с 1991 года поняла, что их ожидает очень туманное будущее, ехать и работать на участках, а тем более что-то строить, у нее не было ни малейшего желания. Садовые товарищества редели, хирели, зарастали. А тут еще эта болезнь России — воровство. За зиму снимают все электропровода, грабят домики и коттеджи до полного опустошения, а то и поджигают. Любой цветной металл является главной задачей воров. В любом городе, а то и в деревнях множество частных приемных пунктов металлолома. Количество бомжей увеличивается с каждым годом. А посему, если нет серьезной охраны в садовом товариществе, то осенью надо все вывозить, а весной завозить, — подумал, анализируя жизнь дачника, Марков и понимал, что он не только не предназначен для такой жизни, но еще, чего доброго, и в тюрьму сядет, поймав на своем участке вора и переломав ему челюсть и ребра. Он знает наперед, что в отделении милиции, куда доставят ворюгу, тот долго не задержится, и его выпустят. Ну, короче, сплошная головная будет боль.

У прохожего пешехода Эдуард уточнил, где находится Сбербанк и, проехав несколько домов по ходу, увидел банковское заведение, где он мог увидеть, если его не обманула Даша, девушку, которая сразила Маркова своими глазами и улыбкой.

Зал был почти пустой, и Марков сразу подошел к охраннику.

— Простите, пожалуйста, вы не поможете мне найти сотрудницу Сбербанка, которую мне порекомендовали, а я оставил нечаянно дома ее телефон и кем она числится, и какая фамилия — не вспомню. Знаю, что зовут Даша. Подскажите, пожалуйста.

Охранник, пожилой, крепкий еще мужичок, внимательно осмотрел Маркова и процедил:

— Вообще, мы справок не даем. То, что Даша, есть такая девушка, это верно. Но лучше вам подойти вон к тому окну и там уточнить. Стоп! — сказал вдруг охранник, — да вот же, кажется, и она.

Марков глянул в сторону, куда смотрел охранник и увидел ее. Она шла прямо на них, в руке держала, прижимая к груди, зеленую папку. Это, безусловно, была Даша, но она была выше, стройней, волосы русые, с завитушками на концах, свисали прямо ей на плечи, на ней было светло-зеленое платье и темно-зеленая жилеточка. А когда она увидела Маркова рядом с охранником и узнала его, так как и одет он был точь-в-точь, как вчера у корта, то, улыбаясь, подошла к идущему ей навстречу Эдуарду.

— Здравствуйте, товарищ постовой! — сказала Даша.

— Здравствуйте, Даша, можно вас попросить, — и он, указывая рукой на стоящие у стенки стулья, предложил ей сесть.

Даша пошла, но на ходу сказала:

— Вы знаете, мне не положено вести переговоры и назначать встречи в этом зале, вы подождите меня у входа, я отпрошусь и выйду.

— Хорошо, — сказал обрадованный Марков и вышел на улицу.

Не прошло и 15 минут, появилась, и опять со своей ослепительной улыбкой, Даша. На ней уже были черные брюки и черная шуба, на голове шапка из чернобурки и темно-голубой шарф.

— Ну, и что же вы мне хотели сказать, Эдуард, сегодня? — начала первой Даша.

— Я хотел сказать спасибо Вам и Богу, что вижу вновь ваши глаза и такую шикарную улыбку, — выпалил, как из пушки, Марков.

— Но вы ведь меня совсем не знаете?

— Но я вижу Вас и слышу голос.

— Вы телепат? — спросила Даша.

— Да нет, у меня хорошо развито чувство интуиции, и часто я его слушаю. После того, как я вчера Вас увидел. Да, что говорить, я рад Вас видеть и если вы не против составить мне компанию и пообедать или в кафе, тут недалеко я приметил, или предложите что-нибудь сами.

— Я не против, но у меня всего один час, и далеко я не поеду, но и идти тут за углом в столовую, а вечером это ресторан, я не хочу, там много в это время наших. Давайте, куда вы сказали, в какое кафе?

— Кажется, у него есть название «Алый парус».

— Да, я знаю, я бывала там, согласна, в нем прилично кормят, конечно, дороже, чем здесь, но зато тихо и уютно. Поехали?

Кафе действительно было прилично отремонтировано и все больше имело тона цвета топленого молока. Они сели за столик у окна с тонким бежевым тюлем и светло-коричневыми длинными шторами. Желтоватая скатерть и желтые лампочки настенных бра создавали вперемешку с дневным светом тепло и чистоту. Перед входом в кафе Марков своим внимательным глазом успел «сфотографировать» на первом этаже соседнего дома вывеску «Цветы». Подошла очень симпатичная молодая официантка и, поздоровавшись, подала прайс — меню.

— Даша, я кое-что хочу взять в машине, вы пока выбирайте и заказывайте все, что захотите, а мне тоже, что и вам, я все ем.

— Только недолго, у нас мало времени.

— Хорошо!

Марков почти бегом вышел из кафе, сняв с вешалки только свою кепку и влетев в комнату, уставленную цветами, не думая, схватил самый красивый, на его взгляд, букет с большущими темнокрасными розами и, отдав сдачу продавщице, выскочил на улицу, а через 30 секунд был уже у стола, где Даша еще не успела ничего заказать на обед.

— Скажу Вам, Даша, честно, я давно не держал в руках букеты цветов и тем более не преподносил их никому. Я хочу за это от Вас только улыбку.

— И все?

— Пока да.

— Ясно, все по плану. Даме цветы, детям мороженое, — улыбнулась Даша.

— Так точно!

— О, да вы, Эдик, военный?

— Не совсем. Сегодня я гражданский человек, а совсем недавно был оперативным сотрудником в МУРе. Примите, пожалуйста, в знак нашего знакомства этот букетик цветов.

Даша взяла букет и положила его на край стола, предварительно понюхав розы и зажмурив глаза, произнесла.

— Обожаю розы. Обожаю этот запах. Спасибо, Эдуард!

Официантка, получив заказ, минут через пять, очень оперативно принесла его на стол. Так получилось, что и Даша, и Эдик — оба были голодны, и они с удовольствием набросились на солянку, а потом на рубленый шницель с картошкой фри, помидорами и огурцами. Если бы кто-то посмотрел со стороны на эту пару, то мог бы сказать, что эти люди знают друг друга давно и, пожалуй, очень близки.

Тишину нарушила Даша, прежде чем приступить ко второму.

— Эдуард, скажите, а вам что, не интересно знать, замужем я или нет.

— Почему же, интересно.

— Так вот, я замужем.

Эдик прекратил жевать, внимательно посмотрел на прищуренные глаза Даши и сказал:

— Это, конечно, не очень здорово, но я знаю, что я не ошибся, такая красивая девушка явно не может быть одна.

— Но если вы знали, что я замужем и шли на встречу, которую, выходит, я спровоцировала сама, зачем так спешили после первой вчерашней встречи, — она сделала небольшую паузу и добавила, — можно тогда и вас спросить?

— Да, конечно.

— А вы, часом, такой приличный мужчина, прямо скажем, в моем вкусе, не женаты?

— Был женат. Шесть лет назад развелись.

— Дети есть?

— Нет, к сожалению или к радости, нет, не получилось.

— Вот поэтому и разошлись?

— Нет, не по этому.

— А почему, если не секрет? Характерами не сошлись?

— Нет, женились по любви, а потом у меня была такая работа, что не каждой жене понравится, ну еще мимо нас пробежал красивый итальянец с деньгами, ресторанами и даже разговорами на его родном языке, Катя знала итальянский. Сейчас она в Италии, уже четыре года.

— Вы жалеете, что так получилось.

— Переживал сначала, а потом привык.

— И что же, за шесть лет не нашли себе подруги боевой?

— Да, не нашел. Вот и сейчас смотрю на вас, Даша, и думаю, знакомы всего ничего, а говорим, будто старые друзья. Мне почему-то хочется с вами говорить, а как дальше будет, не знаю. Душа к вам рвется, а сказали, что замужем, и будто кто по ногам выстрелил.

— Да ладно вам, не все ли равно, замужем я или нет, я-то пришла, сказала о себе, где работаю, значит, чего-то мне не хватает. Может быть, я, как ваша жена, уйду от мужа и к вам.

Марков, немного растерявшись от такой перспективы и прямоты, сказал:

— Я не знаю, какие у вас планы на будущую жизнь, но я готов с вами, Даша, встретиться в ближайшее время и хотел бы пригласить Вас в один из лучших ресторанов города Москвы. Говорите, когда.

— Но, Эдуард, я очень бываю занята, — приступив ко второму блюду, сказала Даша и добавила: — Дело в том, что у меня еще двое маленьких детей. Девочка и мальчик.

Даша замолчала и стала поглядывать на Эдика, на его реакцию. Марков как-то даже не совсем понял, к чему клонит его новая знакомая, но он сказал:

— Дети — это хорошо!

Они молча стали поедать отбивную и все, что оставалось на второе. Марков не знал, что ему говорить. Даша продолжала поглядывать на Эдуарда и улыбаться глазами. Опять посторонний наблюдатель мог бы сказать: «О, как она его любит, он увлеченно ест, а она с такой нежностью за ним наблюдает».

— Даша!

— Да, я слушаю, Эдуард.

— А что вы заканчивали?

— Институт экономический, всего-то и года не прошло. Был у меня друг в студенческие годы, «пас» меня, от всех влюбленных оберегал, на четвертом курсе чуть-чуть не поженились, мечтали двух детей иметь, но попозже. Сдали госы, получили дипломы. Дима сразу устроился на работу в Центробанке, а я поехала отдыхать, сначала к бабуле, а потом с подругой в Коктебель на десять дней. Вернулась, скажу честно, ухажеров на море было много, но я девочка преданная, так ни с кем никаких близких отношений не завела. И если честно, то не попался ни один стоящий мужчина. Мой друг встретил меня с одним цветком на Киевском вокзале, проводил в метро и обещал подъехать. А у меня к нему душа не лежит, и все. Вот так я и осталась незамужней и бездетной в 24 года, а тут отставной Муромец или, как же я не промахнулась, «Постовой».

Даша говорила быстро и после последней фразы в упор посмотрела на Маркова.

Тот, сообразив, что его разыграли с замужеством, после некоторого замешательства произнес:

— Даша! Но я ведь чувствовал. Я… — и он уставился, не мигая, на Дашу.

И если бы в это время на него смотрел тот же наблюдатель, то он бы сказал:

«О, а он-то как ее любит! Он съедает ее глазами».

Марков подозвал официантку и щедро с ней рассчитался, оставив ей хорошие чаевые.

Глава 37

Выздоровление. Встреча Виктора Зеленина.

Госпиталь жил своей отлаженной, но всегда напряженной жизнью, поступали новые больные на лечение, но поступали и такие, как Зеленин, по которым приходилось не только принимать экстренные меры по оперированию, но делать порой такое, что многое называлось «Чудом».

Виктор усиленно тренировал мышцы, щадящей гимнастикой, и каждый день приближал его к первым шагам по палате. То, что происходило там за воротами госпиталя, без его участия, сильно беспокоило и напрягало. Больше всего то, что он был не способен помогать друзьям. В результате разборок его сын Егор лежит в гнойной хирургии. Слава Богу, что дело пошло на поправку, а вот то, что случилась беда с его новой знакомой, которая так похожа на его покойную Аннушку, не выходит из головы. Правда, Тамара все-таки свое гнет — Зеленин очень понравился Елене. Она может и преувеличить, но врать не будет.

Было тихо, и нарушали эту госпитальную тишину только настенные часы, которые не тикали, а шлепали своей большой минутной стрелкой. Как бы с ней в такт капали капельки в капельнице. Что ждет боевого полковника после выписки?

— Не сидеть же все время в деревне, но и Москва не его город. Какой там город, я и не собираюсь покорять что-то, карьеру делать не собираюсь. Поздно. Однако если подумать, взвесив года, имея в 46 лет здоровье, можно много еще сделать. Подумаешь, убрали из Армии, что я, не найду достойной работы на гражданке? Я ее пока и не искал. Поправиться бы? А куда все-таки пойти? — продолжал размышлять Зеленин. — В деревне работы нет, народ спивается, от безделья. Хозяйство свое мало теперь кто держит. Дороги не чистятся, как раньше, транспорт не ходит или ходит плохо. Хорошо тем, у кого железная дорога под боком, а лучше, если и автобусная станция имеется. Работу надо искать во Владимире, там есть квартира, хотя, считай, это уже не его квартира. Светлана с мужем обосновались крепко. Вряд ли он сможет жить с ними вместе. Егор после госпиталя поживет у них некоторое время и точно к Татьяне уйдет после дембеля. Если, конечно, любовь не распадется. Как хотелось бы на их свадьбе побывать! Бедный Егор, сколько же ему досталось за последнее время, а этот год ему на всю жизнь запомнится. Из полыньи, да в пламя.

А может быть, мне в тренеры пойти, по рукопашке или айкидо? В спецах наверняка места все заняты. А что будет представлять зарплата?

Надо искать работу по специальности инженера автомобильной и тракторной техники. Вон сколько автосервисов пооткрывалось! А может быть, рвануть на Родину, на Сахалин, но не сможет он там жить без Аннушки, которая покоится во Владимирской земле — Виктор вздохнул и тихо произнес: — Надо с ребятами посоветоваться.

Эти раздумья его оборвал раздавшийся стук в дверь палаты. Дверь распахнулась, и в палату вошел улыбающийся Артем Шмелев, а за ним вошли Фомич, Таня Цветкова и капитан Марков.

30 марта. Выписка Зеленина из госпиталя.

Контрольно-пропускной пункт Главного военного клинического госпиталя имени Н.Н. Бурденко работал в обычном своем режиме, за его воротами находилась одна из крупнейших больниц, на 1550 коек, в нем работает более 70 докторов медицинских наук, 44 профессора, 3500 сотрудников, 800 врачей. Почти за триста лет в госпитале пролечилось около 4 миллионов человек. Одним из вылечившихся больных был полковник запаса Виктор Зеленин, и сегодня он выписывался домой.

Утром 30 марта к площадке госпиталя, напротив КПП, подкатила серебристая БМВ, в которой за рулем сидел Сергей Лось, рядом с ним в военной форме генерал-майор Цветков, а на заднем сидении находились Жанна Александровна Гарина и ее сын Александр. Они приехали, чтобы встретить выписывающегося после ранения Виктора Зеленина.

О выписке Виктора Владимир Иванович узнал еще за три дня и сразу же согласовал с Артемом встречу друга. Артем пообещал приехать на своей «шестерке» вместе с женой Людмилой и дочерью Ольгой.

Вчера из Владимира приехал на своей новенькой «десятке» Егор и Татьяна. Ранее, десятью днями, Фомич, Цветков, Марков и Лось встречали Егора Зеленина у этого же КПП. Тогда Фомич вручил ключи Артему от новенькой «десятки» ВАЗ-2110, взамен побитой машины его отца, которая использовалась при «штурме» автосервиса. Егор не верил своим глазам, глядя на новенькую темно-синюю «десятку». Фомич, как и раньше, приехал тогда на своем «Мерседесе» вместе с Марковым, который еще не успел забрать свою «Мазду» у старого хозяина, Марков ехал следом за «Мерседесом» на новой «десятке» для Егора. А «Мазду» ему порекомендовал купить сам Фомич у своего бывшего сослуживца, который не первый год занимался перегоном подержанных машин из Германии.

Марков, когда увидел в каком состоянии машина, которая прошла всего-то 45 тысяч километров по немецким автобанам, а не по русским дорогам, то сразу согласился на ее приобретение. А еще то, что ее рекомендовал сам Фомич, говорило о многом. Покупку они обмывали с вечера, Марков остался ночевать в кабинете Фомича, а утром, после девяти, они выехали к Егору.

Когда Цветков обнял Егора, то не удержался и первым сказал о подарке:

— Егор! Эта машина твоя — и он показал на темно-синюю «десятку».

Егор стоял, не понимая, что за розыгрыш придумали взрослые мужики с новой машиной, а когда Фомич показал и вручил ему все необходимые документы на эту машину, то Егор только и вымолвил:

— Ну, вы даете! Фомич, опять Вы со своими фандоринскими штучками.

— Нет, Егорша, теперь все без грима и парика. Забирай, это вместо твоей «шохи». «Шоху», через неделю, отремонтируем и передадим твоему Бате. «Шоха» его машинка? — спросил Фомич.

— Да, его. Но такой подарок, как эта «десятка». Это круто, господа офицеры!

— Егор, ты заслужил большего подарка. Для нас подарок судьбы, что ты выжил в этой мясорубке, а машина, дай то бог, не будет больше использоваться для боевой обстановки. Пусть будет тебе помощницей во всех нужных и добрых делах, — сказал генерал и пожал руку Егору.

Марков перегнал десятку к дому Цветкова. Утром заночевавший у своего будущего тестя Егор спустился на лифте вниз и вышел во двор, направляясь к своей машине. Весна выдалась ранняя. Двадцатое марта, а снега и в помине уже нет, нулевая температура, газоны в грязной пелене, ждущие, когда же, наконец, из этих перепадов тепла и минусовых ночей установится теплая погода? Егор завел двигатель, проехал по дворам, почувствовал руль и послушность автомобиля, а после обеда, распрощавшись с генералом, укатил в город Владимир, где его с нетерпением ждала Татьяна.

За отцом Егор приехал вместе с Татьяной из Владимира еще вчера к вечеру. Генерал встретил гостей при поварском фартуке. В кои-то времена Цветков сам готовил серьезный ужин. По всей квартире витал запах жареного мяса с разными специями, кроме того, Владимир Иванович постарался сервировать стол так, как его когда-то, в добрые времена, учила Марина.

Встретив молодежь, Цветков отметил про себя, как они нежно смотрели друг на друга, и от этих глаз на душе становилось тепло и хотелось жить, несмотря на всю тяжесть последнего выживания в жуткой мясорубке систем и криминала.

— Господи! Дай им согласия и терпения, сохраняя любовь на век, — повторил, про себя три раза Цветков.

Пока все подготавливались к ужину, генерал в хорошем расположении духа зашел в свой кабинет и набрал номер домашнего телефона Жанны Гариной. Ему очень хотелось услышать ее голос.

— Жанна Александровна, я бы просил Вас, — начал разговор Цветков, — вместе с сыном составить мне компанию по встрече из госпиталя полковника Зеленина. Я заеду за вами в 9.30.

— Вы знаете, Владимир Иванович я недостаточно знакома с вашим другом, — ответила Жанна.

— Но Вы достаточно о нем наслышаны.

— В общем-то, да, но я себя не представляю на этой встрече, да и зачем мы там будем молча созерцать, как радуются встрече друзья.

— Я хотел, чтобы вы как-то развеялись и увидели человека, ради которого, а верней, ради правосудия погиб Женя. Простите, что коснулся больной струны, но пока мы живем, надо помнить и жить. Простите, Жанна Александровна, хотелось, как лучше, — Цветков резко замолчал.

— Хорошо, мы поедем, — сказала, после некоторой паузы Жанна.

— Нас повезет Сергей.

— Так давайте, пусть он заберет сразу меня и Сашу, и мы заедем за Вами, а после поедем к Вашему другу в госпиталь.

— Я согласен, лишь бы Вам было удобно.

Цветков был рад. В его душе что-то щелкало, что-то прыгало. Помаленьку притупляя боль потерь и все больше вылезающую правду того риска, на который они отважились пойти ради мести и войны с бандой. Жанна согласилась. Это была маленькая победа к легкой близости с женщиной, которая волновала Цветкова одним только своим голосом. Когда он услышал голос ее в трубке, то абсолютно был не уверен, в ее согласии.

— Вы только потом назад меня к работе подвезете?

— Обещаю! — сказал обрадованный Цветков.

Он в этот момент вдруг представил себе, как завтра Жанна сядет в его новенькую БМВ, а он, весь при параде, будет открывать перед ней дверь машины, а потом познакомит ее со своим другом Виктором. Цветков не шел из кабинета, а летел к своему кухонному столу. Все как-то начинало помаленьку налаживаться.

Утром, после завтрака, когда приехал Сергей, генерал сказал:

— Ребята, вы давайте не задерживайтесь, выезжайте не позже девяти часов, а то дороги в Москве непредсказуемы, и можно не успеть там, где никогда бы и не подумал. Егор, у тебя телефон работает? — спросил Цветков.

— Да, работает.

— Тогда держим связь. Только прошу вас ехать осторожно и внимательно. За два часа, с пробками, вы по-любому успеете к одиннадцати. Не забудьте взять в дорогу бутерброды и кофе. Все-таки потом еще сто девяносто километров пилить до Владимира, и Виктора покормите. Еще раз к тебе, Егор, просьба, не гони, пожалуйста, и будь повнимательней. Прошу также не делать остановок в безлюдных местах, а так же у дорожных забегаловок.

— Не волнуйтесь, Владимир Иванович, все будет нормально. Дядь Володь, я тут посоветовался с Татьяной и решил!

— И что же ты решил? — заинтересованно спросил Цветков.

— Я хочу в этом году поступать в Рязанское десантное училище.

Генерал Цветков от услышанного приостановился и внимательно посмотрел на Егора. Он знал от Татьяны, что Егор наотрез отказывался идти по стопам отца. Вдруг такое заявление?

— Это твой выбор, солдат, и я как генерал только приветствую его! А вот как отец своей дочери — не знаю. Что и сказать. Быть женой офицера — это целая профессия, а еще надо учиться. Вы-то сами хорошо обдумали? — спросил Цветков, обращаясь теперь уже, к своей единственной дочери.

— Да, папа, после всего того, что пришлось нам всем пережить за последнее время, мы подумали и решили, — Татьяна подошла к Егору, обняла его и добавила: — Он так решил, а я его люблю, папа.

Цветков, растроганный такой новостью, подошел к ним и обнял их обоих, при этом произнес: — Рад за вас, рад! А как обрадуется твой отец!

— Вы так считаете? — спросил Егор.

— Плохо ты, Егор, своего Батю знаешь, он ведь очень переживает, что сегодня не в строю. Он даже на гражданке продолжает быть настоящим офицером и, конечно, он будет рад и счастлив тем, что его сын продолжит профессию — Родину защищать. А когда ты станешь офицером, то тогда поймешь, насколько вы близки друг к другу и по интересам, и по взаимопониманию. Надо только тебе понять, как катится сегодня Армия в пропасть, как ее грабят, дубасят кому ни попадя, — это все, сынок, временное явление.

— Я думаю, что так не будет всегда, скоро война в Чечне закончится. Так, как сегодня в государстве, не будет. Не должно так быть, мы ведь воюем у себя в доме. Абсурд полный, — высказал свою точку зрения Егор.

— Я в целом доволен, что ты так определился. Молодец! Настоящему мужчине — настоящую профессию!

Как только тронулись от дома, Цветков позвонил Маркову, Артему и Зобу. Все выезжают, кроме Зоба. Фомич сказал, что у него в двенадцать часов серьезные переговоры. — Вы уж без меня, я, правда, не могу, надо встретиться с Казаковым Яковом Михайловичем по строительству для него новой дачи, вместо сгоревшей. Михалыч утвердит проект, подрядчик подпишет договор, короче, все идет по вашему и нашему решению. Ему надо помочь все организовать, вывезти прораба на место строительства, потом в банк. По финансам мы с вами определились.

— Хорошо, Фомич, я все понял, занимайся, а мы поедем за Виктором, и от тебя передам привет ему.

— Я обещаю на 9 мая подскочить во Владимир или в деревню к Виктору. Надо навестить «Самурая», — сказал Фомич.

— Фомич, ты Якову от меня передай огромный привет и низкий поклон, если бы не он, то не известно, чем все там могло обернуться? Скажи ему, что мебель на дачу гарантируем, по его желанию. Да Фомич, ты бы с подрядчиком поговорил, пусть выделит параллельно бригаду для ремонта и реконструкции дачи Сергея. Денег найдем. Обмозгуем, ты не против?

Да ты что, Владимир Иванович, надо скорее все, что осталось, в дело пустить. Я встречусь с Эдиком, он поможет. Надо подумать по Артему, Ворсенко и Виктору.

— Хорошо, Фомич! Ты главный банкир.

Цветков мимоходом вспомнил нелегкий разговор по поводу миллиона долларов. Как он был категорически против их присвоения. Когда же Фомич, убеждая в обратном, предложил часть этих денег внести в строительство церкви и купить компьютеры в школу-интернат, то тогда стало полегче, и Цветков сдался.

— Я плохой банкир, я хороший транжира, — рассмеялся Зоб.

— Нет, Фомич, ты уникум.

— Хватит петь мне песенки про счастье, лучше спойте песню о друзьях. Да, Иваныч, передай в конверте тонн десять Виктору, из своих выдели ему на восстановление сил. Потом возмещу.

— Молодец ты, Фомич! Я что-то не догадался, не ухватил главного. Как я буду ЧОПом руководить?

— Все будет нормально. Поможем, я уже такого тебе бухгалтера-финансиста подготовил, из военных, проверенный и честный! Для себя берег, — закончил говорить Зоб.

— Спасибо, Фомич, ты всегда правильно удивляешь! До связи.

На стоянку перед госпиталем подкатила темно-вишневого цвета «Мазда-3», из которой вышел Марков и, обойдя ее спереди, открыл дверь пассажира.

— Владимир Иванович, — сказал Сергей Лось, — смотрите, кого Марков привез, — сказал, не столько удивленно, сколько обрадованно.

— Если он привез на знакомство с нами эту девушку, то значит, у него к ней серьезные намерения. Как вы думаете, Жанна Александровна? — повернувшись полуоборотом к заднему сидению, — спросил Цветков.

Гарина подалась вперед между водителем и генералом и увидела, как к ним приближается пара молодых людей.

Марков шел с девушкой и так улыбался, что становился лет на десять моложе своих лет. Его девушка Даша, стройная, влитая в коричневое пальто, в белой водолазке, распустив волосы до плеч, шла серьезная, слегка улыбаясь. Она улыбалась, чувствуя, как ведет себя Эдуард. Он же вел себя, как ошалевший от счастья молодой мужчина. Мужчина, который сильно влюбился в женщину.

— Надо нам выйти и познакомиться, сказал Цветков, и они начали выходить из машины.

Когда генерал подошел им навстречу, то Даша, не скрывая своего восхищения, смотрела на Цветкова, как на что-то величественное.

— Цветков, Владимир Иванович, — представился генерал.

— Даша, — скромно сказала подруга Эдуарда и неуверенно протянула руку.

— Очень приятно! — сказал генерал, поцеловав руку Даши.

Конечно, Цветков был хорош! Жанна смотрела на это знакомство и отмечала, насколько к лицу шла форма генералу. Даже нельзя было сказать, кто и что, кого украшал. Жанна поймала себя на мысли, что ей хочется смотреть и смотреть на Владимира Ивановича.

Марков и Цветков обнялись, как самые добрые друзья.

— Я же тебе говорил, что надо приехать в форме, — укоризненно произнес Цветков.

— Так получилось. Я извиняюсь, да еще и не положено, в отставке я. Однако обещаю, что в следующий, подвернувшийся момент обязательно одену, — улыбаясь, сказал Марков.

Они перезнакомились друг с другом. Даша сразу нашла общий язык с Жанной. Сергей с интересом начал рассказывать Александру, про что-то, видимо, не договоренное при прошлой беседе, когда они еще ехали к Цветкову. Марков и Цветков отошли в сторонку и завели свой разговор:

— Эдуард, может быть, все-таки, ко мне в контору пойдете с Гришей Ворсенко, а то, как я понимаю, детективное агентство — это не малина, та же ненормированная работа, слежка, убийства, горе людей и огромная ответственность перед клиентом, он ведь будет платить за вашу работу. У меня будет постоянный оклад, нормированное рабочее время, запланированные отпуска, и вообще планирую тебя своим первым замом, а Гришу вторым. Раскрутимся, появятся деньги, откроем свое сыскное агентство. Ну, что ты молчишь, Эдуард? — настаивал Цветков. — Еще хочу сказать, что девушка твоя хороша! Серьезно с ней?

— А Вы помните лыжницу, когда Фомич дипломат открывал?

— Да ты что? — удивился Цветков.

— Это она.

— А я и не признал, та какая-то маленькая была, а эта высокая, стройная, красивая и тебе под стать.

— Спасибо за добрые слова, и чуть не забыл, вчера звонил, Сайга и предложил вернуться в уголовный розыск.

— Куда?

— В Главк, на Житную.

— Ну и что?

— А то, что подполковничья должность и перспектива по службе!

— А Ворсенко? — сразу спросил Цветков.

— Предложение и ему есть в мою группу, на майорскую должность.

— Это, конечно, здорово, что там, наверху, поняли твой труд по борьбе с крупной бандой и не только заступились, но и предлагают повышение. Я, как военный человек, скажу тебе откровенно, что так бывает редко, а еще когда расследование не обошлось без «двухсотых».

— Я же, Владимир Иванович, сомневаюсь. При наших последних делах что-то во мне надломилось. Не верю, и все тут, уйдут такие, как Тихонович, Сайга, Бутов, и пресса не избежать, не верю я в ближайшие, положительные изменения в нашей милицейской и прокурорской системе. Кроме того, я люблю Дашу, а она не в восторге от такого предложения, она знает, из-за чего мы разошлись с женой.

— И что она сказала?

— Сказала, что не хочет, чтобы я работал в МВД. Гражданские люди, и те не стали ценить нашей работы.

— Нормально, а в детективах ты не будешь рисковать, не будешь пропадать ночами, и подыматься, с петухами? Там она тебя видеть не хочет, но, наверно, и не знает, чем ты будешь заниматься в детективах. Не знает, что плохо работать ты не можешь.

— Верно, про это разговора пока и не было. То дом отдыха, то концерты, то ресторан, то театр. Я так в жизни никогда не отдыхал, да еще с Дашей! Я, кажется, нашел, что искал, — с гордостью сказал Марков.

— Конечно, мой друг, ты ничего не искал, кроме бандитов и преступников. Тебя, Эдик, Бог вознаградил за твою работу и твою порядочность этой девушкой. Так ты же используй эту возможность жить как человек. Даша против твоей милицейской работы. Всё просто. Скажи полковнику, что ты дал еще раньше добро работать в ЧОПе, и Ворсенко уговори. Понимаешь, Эдуард, чует мое сердце, что после такой войны нам лучше вообще затеряться в Москве. Не дадут нам работать ни в Армии, ни в МВД. Может быть, я и не прав, но мы сильно засветились, сильно стали на виду. Россия непредсказуема, но тех, кто подымается на высоты, при падении не придерживает. Да, а где сейчас Григорий?

— Он укатил во Францию. Уехал со своей «Француженкой» сразу после выхода из госпиталя.

— Григорий — наш человек! Я буду уговаривать его. Эдуард, пойми ты, где ты еще найдешь себе такого начальника, как я? — смеялся Цветков.

— Точно, не найти! Это уже серьезный аргумент. Ладно, я согласен, — сказал, улыбаясь, Марков. — Когда приступать?

— Скоро. Деньги свои пока заморозь, вдруг у меня не понравится, то откроешь свое агентство. Обещаю и потом посильную помощь.

— Владимир Иванович, я все-таки не очень согласен, что Вы уходите из Армии, с ГШ, насколько понимаю, то Вас никто не выгоняет?

— Нет, Эдуард, дважды в одну и ту же реку не входят. Погиб Евгений, я пригрел предателя Тяжнина, не смог сохранить семью. Пусть Берестов командует, он заслужил. Я твердо решил уволиться. С ЧОПом мне обещали помочь друзья, у них есть опыт, все будет нормально. Это продумано!

— Мы с Вами заговорились, смотрите, как на Вас Жанна Александровна поглядывает. Нравитесь Вы ей, товарищ генерал.

— Да ладно тебе, Эдик. Я, конечно, хочу хоть как-то некоторую свою вину сгладить перед ней. Пусть и сын посмотрит на человека, ради которого его отец рисковал жизнью. И вообще, кто как не мы должны уделять внимание и оказывать помощь вдове.

— А вот и Артем Викторович подкатил, — прервав разговор, сказал Марков.

— Где? Не вижу? Во, вижу, молодец! Полковник настоящий! Выполнил приказ генерала. В форме прибыл! О! С ним и Ольга, красавица моя! Я побежал…

Генерал, как молодой, быстро зашагал навстречу к Шмелевым.

— Дядя Володя, — обрадовано воскликнула Ольга и бросилась к Цветкову в объятия.

Генерал поцеловал ее в щечку, потом, немного отстранив девушку, наклонился и прошептал:

— Ты самая красивая! Самая — самая!

— А Вы обалденно смотритесь в форме, я таким давно Вас не видела, — сказала Ольга Шмелева и повела его к маме.

Цветков ринулся к Людмиле, поцеловал ее, и лишь потом они обнялись с Артемом.

— Как отпуск проходит, Тема? Дачу построил в Коврове? Движется ли очередь по квартире? — начал Цветков.

— Потихоньку движется, с квартирой видимо не скоро, а вот в июле запланирован снова на Кавказ.

— Да ты же только там ранение схлопотал? Полгода не прошло. Что они там у вас в Главке думают?

— Все нормально, Володя, я ведь из-за ранения свой срок там не добыл. Надо ехать, — немного грустно сказал Шмелев.

— Хорошо, поговорим позже, а сейчас пойдемте знакомиться с остальными.

Цветков нежно обняв левой рукой Ольгу за плечо, а правой, взяв под руку Людмилу, повел их к Жанне и Даше, где все и познакомились.

Жанна, когда увидела Олю Шмелеву, то не удержалась и сказала:

— Мне говорили, что у полковника Шмелева красивая дочь, но Вы просто красавица!

— Ну что Вы, Жанна Александровна, у каждого своя красота. Мне до Вас далеко.

— Нет, Оленька до меня лучше и не надо.

— Ой, простите, я забыла, я соболезную по гибели вашего мужа, — расстроенно произнесла Оля.

Ольга знала, по рассказам отца, как погиб ее муж и как сейчас ей тяжело. То, что Жанна Александровна пришла на встречу, говорило о ее мужестве, она пришла встретить человека, из-за которого, в принципе, и произошло то, что произошло. Она не обозлилась и правильно оценила работу ее отца, дяди Володи, Эдуарда и многих других, кто смог отомстить за гибель ее мужа.

Когда подъехали Егор и Татьяна на своей новенькой «десятке» и представились перед ранее собравшимися, генерал обнял своего будущего зятя и сказал:

— Дамы и господа, объявляю вам новость. Мой будущий зять, Егор Зеленин, сделал выбор в своей жизни, он идет в этом году учиться в военное училище, это для его отца сегодня будет главным подарком.

— Егор, вот это, действительно, для отца будет подарок, громко сказал Артем Шмелев и стал обнимать Егора.

Шмелев, зная настроение Егора по поводу военной профессии еще до ухода в Армию сначала удивился, а, подумав, понял, что такие ребята должны идти в офицеры, как Егор. Им чем трудней, тем интересней. Он, еле-еле выжив в мясорубке войны и не умерев в борьбе с махровым криминалом, понял, что ему место только в строю, где есть то, что никогда не получишь на гражданке. Вдруг его взгляд упал на скромно стоящего около Сергея Лося Александра Гарина. Вспомнив, как они с Цветковым, после смерти Жени, планировали помочь поступить Александру в военное училище, Шмелев, не раздумывая, обратился к Гарину:

— Александр, кажется Вы, в этом году заканчиваете школу?

— Так точно! В этом году, — ответил Александр.

— А может быть, с Егором, на пару, рванете по стопам отцов?

— Да, я тоже решил, но только в Московское ВОКУ.

— Похвально, мой друг! Очень похвально! — добродушно сказал генерал. — А если надумаешь в десантники, то поможем. Хотя таких ребят, как ты, с черным поясом, в дасантуру берут очень охотно.

— Я подумаю, товарищ генерал, — твердо сказал Александр и лукаво посмотрел на мать.

Жанна, внимательно слушая разговоры мужчин, очень удивилась решению своего сына и, обняв его, сказала:

— Спасибо тебе, сынок! Ты продолжишь традиции своего деда и отца.

Уважаемый читатель!

Если бы ты находился сейчас там, среди этих людей, которые приехали встречать Виктора Зеленина, то наверняка у тебя не раз могла бы выскочить слеза радости. Зная судьбы этих людей, кажется, что знают они друг друга все очень и очень давно и испытали все вместе немало.

У Артема зазвонил телефон. Переговорив, он объявил о том, что через пятнадцать минут полковник Зеленин выйдет из проходной госпиталя.

А в этот момент с букетом алых роз подошла к КПП женщина, и когда Шмелев глянул на нее, то вдруг ему показалось, что эта женщина очень похожа на жену Виктора. Артем сразу подошел к Цветкову и сказал:

— Володь, глянь на ту даму в шляпе и с букетом алых роз.

— Симпотная, стройная! А что?

— Генерал, ты что, ослеп? Смотри повнимательней.

— Анна! Не может этого быть. Нет, это, наверно, ее сестра. Да, это ее сестра с Сахалина, правда, я раньше ее никогда не видел. И как она здесь очутилась? Витя ничего не говорил?

— Нет, конечно, нет.

— Надо подойти, «подкатись», Артем. А то Виктор обидится, что мы его родственницу не приняли.

Артем, не сказав ни кому не слова, подошел к Елене Колбиной, которая видела людей в военной форме и даже догадалась, кого они ждут.

— Здравствуйте! Вы не к Зеленину Виктору? — спросил подошедший Шмелев.

— Да, к нему, — сказала Колбина и почему-то покраснела, смущаясь полковника.

— Я так и понял, Вы с Сахалина?

— Нет, я из Москвы, — ответила Елена и еще больше засмущалась.

Поняв, за кого ее принял усатый полковник, Елена взяла себя в руки и сказала:

— Я не сестра Анны, я Елена Колбина и тоже пришла встречать вашего друга.

Шмелев, не скрывая своего удивления, внимательно смотрел на Колбину и теперь только начинал понимать, что он ничего не понял, кто же эта женщина? Он понимал одно, что раз она пришла, значит так надо.

— Эх, Виктор даже не предупредил нас, я бы не задавал сейчас глупых вопросов. Извините ради Бога.

— А он и не знает, что я тут. Мне позвонила моя подруга Тамара Голушка и сказала, что Виктора выписывают к одиннадцати часам. Вот я и пришла.

— Хорошо! Давайте к нам в компанию, — предложил ей Артем.

— Неудобно, я никого не знаю.

— И вон того высокого, в папахе, Вы тоже не знаете? Так вот я имею честь Вам доложить. Это лучший друг Виктора, генерал Цветков, Владимир Иванович.

— Про него-то мне Виктор рассказывал, — улыбнувшись, сказала Елена.

— И сколько же Вы с нашим другом Витей знакомы? Если не секрет.

— Месяца полтора, — тихо сказала Колбина и посмотрела на часы, — я не с Сахалина, это точно. Так случилось, что я как-то похожа на покойную жену Виктора, а моя подруга Тамара, увидев это, решила нас познакомить.

— Вот теперь все понятно, — сказал Артем и, взяв Елену за свободную от букета цветов руку, повел к компании друзей и новых знакомых.

Колбина покорно пошла за Шмелевым.

— Уважаемые дамы и господа, вот эту женщину зовут Елена Колбина, и она знает нашего друга уже более полутора месяца, как вы догадались, наверное, не без ее участия Виктор поднялся на ноги в такой короткий срок, — Артем начал знакомить Елену с каждым, кто пришел встретить Зеленина.

Колбина улыбалась, но запомнить сразу, как кого зовут, она не смогла. Она знала, как зовут генерала, как звать жену у полковника Шмелева, и еще она запомнила красивую девушку с добрыми, ясными глазами и шикарной улыбкой. Девушку эту звали Ольга, и была она младшей дочерью Шмелевых.

Когда Артем подвел Елену к Егору, то на лице Егора было такое удивление, что Колбина даже опустила глаза. Егор увидел знакомые черты своей матери на лице этой женщины. Нет, она не была похожа полностью, но сходство было очевидным. Сердце Егора застучало с такой бешеной силой, что казалось, он слышит, как работают его клапаны. Егор поймал себя на мысли, что это неплохо, когда он видит такую схожесть, и, взяв себя в руки отрапортовал:

— Егор Зеленин, сын полковника запаса Зеленина Виктора Степановича!

Цветков, уловив это замешательство при знакомстве, чтобы разрядить обстановку, дал команду взять в машинах цветы и приготовиться к встрече.

Что получилось очень вовремя, как только вооружились тремя букетами цветов, через проходную проследовал полковник Зеленин. Рядом с ним шли Тамара и Николай Голушка.

Зеленин левой рукой опирался на палку с изогнутой ручкой, он был в форме при погонах, немного бледен, но по-прежнему строг и симпатичен. Когда он увидел такую толпу идущих к нему людей, то приостановился и, обращаясь к своим спутникам сказал:

— Неужели всех собрал Цветков?

А потом, потом было все, как было!

Вначале его обняли друзья, потом сын, Людмила, Татьяна, Ольга, потом он познакомился с Жанной и ее сыном, выразив при этом свое искреннее соболезнование. Увидев Маркова, заулыбался и, как ранее сделал Цветков, поцеловал Дашу в щечку. Елена Колбина оказалась как-то в сторонке, и ее не сразу увидел Виктор, а когда увидел, то поспешил, откровенно, к ней.

— Как я рад, Лена, что вы смогли прийти и, наверно, уже познакомились с моими родными и друзьями, — сказал Зеленин, внимательно вглядываясь в глаза Елены.

— Да, я познакомилась. С выздоровлением Вас, Виктор Степанович! Колбина протянула свой букет цветов Зеленину. Зеленин правой рукой взял букет, поблагодарив Елену.

Этот момент все как-то про себя, но отметили. До того Зеленин, ссылаясь на то, что одна рука занята, извиняясь, цветы не взял ни у кого, а у Елены взял.

— Друзья! — начал свое «выступление» ветеран Зеленин, — скажу сразу, форму мне приказано было надеть генералом, и ее мой сын вез из самого Владимира. Попробуй ослушайся, — все, улыбаясь, посмотрели на серьезного Цветкова. Виктор продолжил: — Уважаемые дамы и господа! Если бы не вот эта мужественная женщина, которую зовут Тамара, то я не смог бы за такой короткий срок вылечиться и быть сегодня с вами. Тамара не только медицинская сестра, но и она наш друг еще с Афганистана. Тамара поставила не одного бойца на ноги! Спасибо тебе, Томочка! — Зеленин снял фуражку и поклонился Тамаре.

Все, не сговариваясь, захлопали.

Тамара, не ожидая такого поворота, думала, что тут будет человека четыре его друзей и Елена, которую она сама предупредила, а тут человек пятнадцать, и Елена уже среди них.

Генерал сориентировался быстро. Он к своему букету цветов приложил букет Маркова и Шмелева, потом подошел к Тамаре и, по-гусарски, наклонив голову, преподнес ей все три букета цветов. Все снова зааплодировали. Тамара явно была шокирована такой встречей и вниманием, а когда Цветков, целуя ее в щеку, сказал:

«Спасибо, милая!» — то у нее на глазах выступили слезы. Слезы радости и счастья. Она понимала, кто говорит ей спасибо, кто аплодирует ей. Она видела, кто с улыбкой смотрит на нее, понимая ее нелегкий труд. Она стояла, улыбалась и плакала, а потом вдруг отдала букеты цветов мужу и подошла к Зеленину. Представив себе, что она сегодня войдет в палату, а там пусто или будет другой больной, Тамара почти упала на грудь Зеленина и еще больше разревелась. Видя эту картину, заплакали все женщины.

А в этот самый момент перед КПП, откуда недавно вышел полковник Зеленин, остановился военный «уазик», с эмблемой Внутренних войск МВД на передней дверце. Из машины вышли три мужчины в камуфляже, и подошли к входу, но потом, как по команде, повернулись и зашагали к встречающей толпе.

— Кого я вижу! — закричал вдруг генерал Цветков. — Кудрин! Уваров!

Зеленин оглянулся и, не веря своим глазам, нежно отстранив Тамару, прихрамывая на палочку, пошел навстречу бегущим боевым друзьям по Чечне.

Кудрин первым обнял Виктора и прошептал: «Выжил, братишка! Молодец! Рад за тебя, за сына! Очень рад!»

Зеленин обнимался с Кудриным, а сам всем сердцем рвался к Уварову, родственной душе. Обнявшись с майором Уваровым, Виктор спросил:

— Как ребята? Как сам? Все ли вернулись?

— Все нормально. Привет передают. Мы еле-еле проскочили сквозь пробку, еще бы чуть-чуть — и не застали Вас. Рад видеть! — ответил Уваров.

— Я тоже очень рад встрече. Давайте я познакомлю вас со своими, — Виктор подошел поближе к встречающей его компании и объявил: — Дорогие мои, любимые и родные, еще несколько минут назад я и не знал, что столько людей придет меня встречать, и я представляю вам боевых офицеров, которые в трудные дни поисков Егора проявили себя, как настоящие друзья. Я говорю им большое спасибо от себя и от вас.

Кудрин поднял руку и сразу заговорил:

— Разрешите, я представляю, так сказать, фото-слово нашему боевому товарищу, военному корреспонденту капитану Колесникову Игорю Всеволодовичу. Прошу всех встать рядом со мной для фотографирования.

Капитан Колесников посоветовал, кому, где лучше встать, и своим большим профессиональным фотоаппаратом щелкал раз десять, а потом попросил сделать снимок Уварова, сам встав вместо него рядом с Зелениным.

Фотографии получились хорошие. Через четыре дня их принес в кабинет к Цветкову сам фотограф Игорь Колесников.

Цветков, его заместитель Марков и капитан Колесников обмыли где-то около сорока новеньких фотографий добрым коньячком, вспомнили незабываемую встречу у ворот госпиталя.

Когда ушел довольный своей работой Колесников, то генеральный директор нового ЧОПа в абсолютно новом кабинете переглянулся со своим замом. Они молча встали, подняли недопитые бокалы, и Цветков сказал:

— Моя работа!

Марков улыбнулся, выпив свою дозу, произнес:

— Вы, Владимир Иванович, как всегда молодец, что собрали тогда всех. Жаль, что я не в форме пришел, какие фото получились! — с сожалением и завистью сказал Марков.

— Да, Эдуард, ты, однако мой должник и начальника своего теперь не ослушаешься.

Друзья рассмеялись.

Дальнейшая их жизнь, а в целом и судьбы, потихоньку, до следующего витка трагедии, начинали складываться в их пользу. Что их ждет впереди, они могли планировать, пытаться предположить, но не знать.

Конец первой части.

Часть вторая

Год быка

Пусть прочитает зрячий,

Пусть услышит слепой.

Её не назвать удачей,

Горе, с такой судьбой.

Глава 1

Ангел Хранитель:

Прости меня, я не сумел…

2008 год. Спустя 12 лет.

Идея слетать на родной остров Сахалин у Владимира Цветкова родилась после разговора с Артемом Шмелевым, перед Великим праздником — «День Победы», седьмого мая 2008 года. Цветков, Жанна и их десятилетний сын Иван готовились к поездке в город Тула, к сыну Жанны, Александру Гарину, верней, ко всей его семье. Главное желание съездить заключалось в их невероятной тяге к пятилетней внучке Катерине. Майор Гарин — Александр Евгеньевич, в этом году, готовился поступать в Академию имени Фрунзе в Москве. Десантник, после окончания училища успел дважды побывать в «горячих точках» и дослужиться до подполковничьей должности. Когда Жанна узнала, что Саша решил перебраться в Москву, то радости ее не было предела: «Наконец-то старший сын будет рядом!» Особенно радовало то, что будет рядом внучка Катенька. Маленькая Катя сильно напоминала Жанну, когда та была в таком же возрасте. Жанна ставила рядом две фотографии и показывала Цветкову, объясняя, как они похожи, на что Цветков, улыбаясь, утвердительно качал головой.

Особого внимания семье старшего сына Жанна после того, как ее сын Александр уехал учиться, не уделяла. В 1998 году у них с Владимиром родился сын, которого Цветков упросил Жанну назвать Иваном в честь своего покойного отца. Фронтовик-танкист Иван Цветков умер в конце 1997 года.

Руку и сердце генерал предложил Жанне Александровне через год и два месяца после смерти Евгения, в это время Саша уже учился в десантном училище на первом курсе. Жанна переехала жить в квартиру к Цветкову, а в ее квартире стала жить свекровь — мама Евгения, которая вызвалась сберечь квартиру для внука Александра. Такой момент настал. Саша поступит в академию, и у него с его семьей не будет проблем с жильем.

Когда Жанна сообщила Цветкову о своей беременности, то он от радости не вышел на следующий день на работу, сославшись Маркову на плохое самочувствие. Он был настолько рад и счастлив, что не знал, как же угодить Жанне. Утром он вызвался сам отвезти ее на работу, потом сходил в магазин и набрал разных деликатесов, бутылку французского вина, мяса, форель, а возвращаясь с работы, домой, по пути, зашел в цветочный магазин и купил три букета цветов, которые расставил в двух комнатах и гостиной. Он так волновался, что фартук надел обратной стороной, форель пережарил в духовке и за второй рыбиной бегал снова в магазин.

Еще год назад он и не мог себе представить, что есть такая спокойная семейная жизнь. Жанна входила в его жизнь постепенно, без всяких обязательств и подталкивания со стороны Цветкова. Сначала, после того как они вместе встречали Виктора Зеленина из госпиталя, созванивалась с генералом раз-два в неделю. Потом они стали созваниваться каждый вечер, находя нужные вопросы и нужные на них ответы. Потом проводы в училище Александра и Егора Зеленина. Позже Цветков напросился вместе поехать к ребятам на присягу, в Рязань.

Они сходили в Малый театр на спектакль «Дядя Ваня», сходили на концерт Олега Митяева, который с удовольствием потом обсудили в ресторане. Владимир принял непосредственное участие в организации изготовления надгробий на могилку Евгения, он оплатил все расходы по проведению годовщины и как вознаграждение получил добрые слова от его мамы. Чуть позже Жанна уехала на двенадцать дней в дом отдыха по путевке от своей работы. Тогда все эти двенадцать дней Цветков не находил себе места. Он еле-еле дождался дня, когда встретил Жанну на перроне Киевского вокзала с букетом белых роз. Тогда только он понял, что любит эту женщину и не может без нее дальше жить один.

Когда родился Ваня, то позади остались все тревоги за исход родов, а предпосылки для этого были, Цветков, будто впервые понял, что такое маленький ребенок в доме, и всячески старался помогать жене. Когда его дочь Татьяна росла, то Владимир не видел, как она сделала первые шаги, когда начала говорить, читать, писать. Маленькая она была больше у родителей Марины, а потом Цветков улетал, и не раз, в длительные командировки, а в гарнизонах проводил все основное время суток на службе. Цветков не раз, в душе, корил себя за то, что мало уделил дочери отцовского внимания. Однако Татьяна выросла и взяла самое лучшее и от Марины, и от него. По этому поводу Цветков говорил так:

— Бог за мои мотания по гарнизонам и войнам дал в награду умную и прекрасную дочь. Спасибо Марине и Всевышнему!

Иван же рос при полном участии отца. Жанна была счастлива, потому что когда рос Саша, Женя так же, как и Цветков, был на службе. Она теперь понимала, что такое муж, который имеет приличную зарплату, который может найти время и помочь ей по хозяйству. Жанна в течение двух лет без всяких нянь сама растила Ванечку. Иван был крепким, ухоженным, сильным и очень любознательным ребенком. Сегодня ему десять лет, а он выглядит старше. Есть в кого! Главное, что Цветков с ним в друзьях, и смотреть на их дружбу — одна радость для Жанны.

Для своего возраста Иван уже достиг немало. Он занимается спортивным плаванием, а на последних соревнованиях стал победителем в вольном стиле и брассе. Его тренер сказал тогда Цветкову:

— Ваш Иван — это наш олимпийский резерв!

Цветков радовался его успехам, зная, что в жизни надо еще уметь не только хорошо плавать, но и надо уметь постоять за себя, за обиженных, близких и друзей. В комнате Ивана было все для занятия боксом, качания пресса. Была установлена шведская стенка, имелись наборные гантели и много другого спортивного инвентаря.

— Будет из него толк! — говорил Цветков своим друзьям.

Такой воспитанный, спортивный и волевой мальчик, конечно, нравился всем.

Однако не все в семье Цветковых было так хорошо. В октябре 1999 года генерала вдруг вспомнили и снова пригласили служить в Армии. Война на Кавказе набирала новый виток трагедий и смертей. В сентябре началась вторая Чеченская. В ГШ предложили генерал-лейтенантскую должность. Военный человек Цветков сильно задумался и, передав дела генерального директора ЧОПа Маркову, пошел служить снова Отечеству. «Его учили воевать, пришла война, надо идти!» — так рассудил это положение сам Владимир Иванович.

Поначалу Жанна была категорически против, но Цветков уговорил ее тем, что рассказал о новой должности в таком свете, где война была далеко, а перспективы рядом. А еще был очень веский аргумент в пользу генерала, это то, что служит Александр, и ему нужна поддержка.

Когда Владимир Иванович вернулся в Штаб, то в Чечне полным ходом шла вторая война. Когда же Цветков узнал, что совсем недавно, перед его возвращением в ГШ, по состоянию здоровья уволился генерал Воронов, то сильно огорчился. От своих старых знакомых сослуживцев узнал также, что полковник Берестов, так и не стал генералом, а главное — ушел обиженным и оскорбленным. Полгода Цветков пытался возобновить свой статус боевого генерала, но в ГШ творилось не то, о чем мечтал после согласия на службу генерал.

— Вот уж действительно дважды в одну и ту же воду не входят, — размышлял генерал и добился окончательного увольнения в мае 2000 года.

В эти дни на душе генерала творилась, невероятна буря и негодование на самого себя. Так гадко в первые дни увольнения он себя не ощущал.

Однако надо было признать то, что, вкусив свободу, самостоятельность работы созданного коллектива по своим понятиям и канонам, имея от этого хорошую получку, вернуться сновав Армию, на службу, где твое слово и мнение могут просто игнорировать — было, невозможным.

За полгода Эдуард Марков зарекомендовал себя в должности генерального директора ЧОПа очень хорошо. Когда Цветков позвонил ему и сказал, что увольняется, то Марков сразу приехал к нему на встречу. Марков предложил генералу вернуться на прежнее место работы и объявил это так радостно, что у Цветкова пропали всякие сомнения в правильности его решения, Цветков слушал его доводы: «Вы знаете, Владимир Иванович, я хороший исполнитель, а вы руководитель, лидер. Лучше я буду, как и полгода назад, вашим замом, да и коллектив будет рад Вашему возвращению. Как же мне порой Вас не хватало!»

Восьмого мая Цветков снова в должности генерального директора, поздравлял свой коллектив с Днем Победы.

Тогда, это был 2000 год, а теперь уже 2008 год. Многое изменилось за эти прошедшие года. На 9 мая снова проводится парад на Красной площади, народ стал жить вроде получше, только разница между богатыми и бедными увеличилась вдвое. Чтобы все осознать, это надо прожить те восемь лет.

Артем получил задачу от Цветкова связаться с Зелениным и уговорить его ехать на Сахалин, зная, что раньше Виктор не был настроен лететь, только из-за чего, он точно не понял по телефону, то ли из-за дня рождения жены и дочери в одном месяце, или они куда-то собрались поехать семьей?

Елена своим появлением в жизни Зеленина внесла живую струю не только в его выздоровление, но и некоторые устоявшиеся понятия. Когда же родилась дочь Ольга, то у Виктора появилось второе дыхание в его трудной дороге жизни.

Его первые чувства к Елене появились тогда, когда она была введена в кому после наезда на нее мотоцикла. Когда Елена после выписки пришла в палату к Виктору, то тогда он был не только рад ее выздоровлению, но понял то, что теперь Елена становится для него желанным человеком. До этого он много передумал:

— Почему испытания сыплются на него, как из рога изобилия? Почему человек, похожий на его любимую Аннушку, не успев появиться в его жизни, попадает в беду? Что за рок судьбы?

С каждым приходом Тамары он ждал новостей по выздоровлению Елены. Желание пойти и позвонить, а лучше подняться и съездить попроведывать Елену в больнице, стало настолько сильным, что Виктор начал усиленно заниматься зарядкой, лежа на кровати. Он знал, какие надо делать упражнения, чтобы не повредить заживающие швы и восстанавливающиеся к нормальной работе органы. И через три дня Виктор поднялся на кровати, потом осторожно спустил ноги. От боли пот покрыл всё его лицо. Эти движения он проделывал ежедневно в дневное время, через каждый час после предыдущей тренировки. На четвертый день его правая нога коснулась пола. Когда вошедшая в палату Тамара увидела сидящего на кровати Зеленина и пытавшегося вставать, то закричала:

— Что Вы делаете? Вам рано еще вставать.

— Ты лучше не кричи, а помоги мне встать на пол, — сказал тогда Виктор.

Тамара помогла, он встал на обе ноги, не ощущая пока упругости левой ноги, и понял, над чем ему надо усиленно работать. Тамара усадила его снова на кровать и, увидев выступившие капли пота на его лице сказала:

— Что Вы себя истязаете? Еще не срослись нервные окончания, а Вы их нагружаете.

— Стоп, Тамара! Я знаю только одно, что под лежачий камень вода не течет. Мне также известна простая истина жизни — выживает только тот, кто борется и наступает. Если я буду сидеть и лежать, то и через месяц не выйду из палаты, а может, и более. Ты лучше скажи, как там Елена?

— Новость хорошая! Её вывели из комы. Елена позавчера пришла в себя и чувствует нормально. Правда, сильно похудела. А самое главное, как только я у нее появилась, то она спросила про Вас. Вот так!

— Хорошая новость! — сказал Зеленин и начал вставать с кровати.

Дальше все пошло само собой. Через неделю Елену выписали из больницы, а на следующий день она уже была в палате у Виктора с букетом алых роз. Зеленин ожидал ее прихода не на кровати, лежа, а сидел на стуле, до которого он смог добраться самостоятельно. Он встал и, опираясь на полукостыль, пошел навстречу к Елене. Елена от неожиданности, увидев движущегося «Самурая», остановилась и, забыв про цветы, только и сказала: — «Вы са…ми, встали?»

Елену Тамара не предупредила, о достижениях Виктора, и поэтому хождение его по палате было полной неожиданностью для нее. Тамара, вошедшая в палату следом за подругой, увидев эту встречу, сразу отметила про себя: «Ее лучшая подруга и ее больной полковник, человек, которого она когда-то полюбила и уважает его, по сей день, потянулись друг к другу.

Тамара смотрела на них и открыто улыбалась.

После этой встречи Зеленин вдруг понял, что Елена для него становится кем-то необходимым и нужным в его жизни.

Уехал Зеленин после выписки во Владимир с Татьяной и Егором. Неделю Виктор был в своем доме под присмотром дочери Светланы и зятя. Только жизнь в его собственной квартире стала для него в тягость. Все напоминало об Анне, а сны были тревожными и нерадостными. Виктор уговорил Егора отвезти его в деревню. Егор, узнав от сестры, как тяжело отцу, согласился и отвез его, где они и попрощались. Егору надо было возвращаться в часть, из которой он уехал в Чечню и, дослужив, собираться поступать в Рязанское училище ВДВ.

Оставшись один в доме, Зеленин поначалу с энтузиазмом начал наводить порядки, а потом простыл и заболел. Благо, сосед Кузьмич со своей супругой стали усиленно его лечить. До болезни Виктор ежедневно связывался с Еленой по телефону, а как затемпературил и бредил, то два вечера так и не позвонил. На третий день Елена вышла сама, дозвонившись до супруги Кузьмича так, как когда-то заимела этот номер от Зеленина. Узнав, что Виктор болен, Елена на следующий день выехала к нему во Владимирскую область. Кузьмич привез Колбину со станции, и уже повеселевший, но еще бледный и слабый, ее встретил у калитки Виктор.

Этот решительный поступок Елены и изменил всю дальнейшую жизнь Виктора, да и самой Колбиной. Елена пробыла в деревне неделю. Е[ровожая ее, Виктор сказал:

— Лена, приезжай ко мне жить.

— Не могу я, Виктор, у меня работа, квартира, — опустив голову, сказала на прощанье Колбина.

Зеленин понимал, что предлагать деревенскую жизнь женщине прожившей много лет в Москве — это полный абсурд. На что он ее обрекал, на то, что надо ежедневно топить печь, ходить на улицу в туалет и баню, да еще и ухаживать за слабым военным пенсионером с мизерной пенсией. Между ними нависла длинная пауза, которую разорвала сама Елена:

— Приезжай, пожалуйста, в Москву, ко мне. Ely, хоть бы ненадолго, но приезжай. Я тебя очень буду ждать, — и Колбина, поцеловав Виктора, исчезла в тамбуре вагона.

Виктор несколько суток обдумывал ее предложение, вспоминал их жизнь в доме и все больше приходил к мысли, как ему просто с Леной, как она умеет хорошо готовить, как тепло говорила о его Аннушке и Егоре, о его друзьях. Когда Елена звонила после приезда в Москву, что доехала, то вновь напомнила Виктору о своем предложении.

На четвертые сутки до Виктора дозвонилась Тамара и выпалила, не успев поздороваться:

— Вы, Виктор Степанович, бездушный человек, Вы сухарь, Лена любит тебя, полковник, но она не может сегодня жить в деревне. Человек рвется помочь в восстановлении твоем, и работа тут у нее, неужели не понятно? Если Вы надумаете уезжать, то держать никто не будет, это не тот человек. Неужели Вы так и не поняли Елену? — волнуясь, протараторила Тамара.

— Стоп, Тома, хватит. Я все понял, и я не скажу, что очень влюбился, однако Лена мне нравится, а главное — когда она уехала от меня, то я сразу же ощутил ее отсутствие. Да, она очень хороший человек!

— Вот видите, все у вас обоюдно, а то, что Вы будете на ее территории, так какая в этом разница.

— Тамара, я не люблю Москву. Она давит на меня.

— Причем тут Москва? Вам не с Москвой жить, а с Колбиной. Вы после выписки стали просто как ребенок. Я порой не понимаю, как можно отказаться от поддержки такого человека, как Елена. А у нас, когда будете? С Колей вместе воевали, он так хотел посидеть, повспоминать и помянуть ребят. Короче, приезжайте хоть к нам.

— Тамара, хватит выкать. Я не в госпитале, и вообще, ты мне друг или как? — сказал Зеленин, приняв решение на выезд в Москву, — скажи лучше, когда мне подъехать, чтобы не блуждать по Москве?

— Вот завтра и выезжайте, то есть выезжай, мы с Еленой встретим на Курском вокзале, только укажи время прибытия транспорта.

Решение на выезд очень одобрила супруга Кузьмича.

— Ты ее слушай, Степаныч, а там она сама к тебе прибежит и за тобой хоть на край света поедет.

Неделей в Москве не обошлось, а через месяц Зеленин принимает для себя решение строить серьезные отношения с Еленой. Колбина понравилась его дочери Светлане, а Егор был просто шокирован, когда ее увидел впервые. Узнав от отца их взаимоотношения, он сказал:

— Батя, никто и никогда не заменит нам мамы. Мы со Светой знаем, какая у вас была большая любовь. Представить себе рядом с тобой другого человека, невозможно. Однако такой человек появился. Батя, только не перебивай, — замахал рукой Егор, увидев, как Зеленин, пытается остановить его. — Я в сегодняшней ситуации даже рад, что у тебя есть такой человек. Батя, тебе надо оклематься. А вообще ты у нас еще молодой.

Светлана тоже говорила все в пользу дружбы отца и Елены.

— Мама одна у нас и единственная! Она не похожа ни на кого. Но ее теперь с нами нет. Никто, конечно, с ней не сравнится. Не скрою от тебя, папа, что был у меня некоторый негатив в отношении Елены, но пообщавшись с ней несколько раз, я поняла, что она не только похожа на нашу маму, но еще и неплохой человек. Папочка, я хочу тебе только хорошего, ты сам знаешь, что и как. Мне лишь бы тебе было нормально.

На следующий год, через месяц, как расписался Цветков с Жанной, Зеленин с Еленой подали заявление в ЗАГС.

Егор в июле 1996 года поступил в военное училище и после окончания второго курса женился на Татьяне Цветковой. Свадьбу сыграли во Владимире. К тому времени Цветков с Жанной родили сына Ивана, а Виктор с Еленой дочь Ольгу. Такого разворота не ожидал никто!

А тогда на свадьбе у Егора с Татьяной был со своей женой Фомич, Марков, Ворсенко, и даже полковник Сайга приехал поздравить молодых. Цветков привез из Москвы, оторвав его от дачных дел, Якова Михайловича Казакова. И так же, как тогда у госпиталя, последними из гостей прибыли Кудрин и Уваров.

Александр Гарин со своей невестой укатили в круиз по Средиземному морю, после которого они тоже решили на следующий год пожениться.

Свадьба прошла хорошо. Артем тогда возвращался один в Москву, Ольга с Людмилой остались в Коврове. Дорога на Москву проходила по Горьковскому шоссе, знаменитому своими автоавариями и не очень хорошей репутацией покрытия. Конец июля выдался теплым, с короткими дождями и грозой, в лесу было много грибов и ягод. Вдоль дороги, в населенных пунктах, стояли люди и торговали у обочины свежими овощами, фруктами, грибами и ягодами.

Вдруг на участке шоссе между Петушками и Покровом, прямо у дороги, горел частный дом. Артем, издалека увидев впереди скопление транспорта, сбавил обороты, медленно двигаясь в колонне притормозивших машин, объехал две пожарные машины, стал медленно проезжать место, где на обочине дороги стояла «скорая» и две милицейские машины. Он видел, как милиционеры держали рвущуюся к носилкам женщину, на которых, по всей видимости, лежал пострадавший человек, который был накрыт какой-то голубой простынею. Врачи, не торопясь, погрузили, видимо, труп, в машину. Женщина кричала так сильно, что, несмотря на шум машин и работающий двигатель «шестерки», а также удаляясь от места трагедии, Артем продолжал слышать этот плач-вой. На душе стало тревожно, и хорошее настроение пропало в один миг.

Артем, не включая автомагнитолу, ехал и вспоминал крик другой женщины, которая просила о помощи в разваленном бомбежкой и войной городе Грозном в тот апрельский весенний день 1995 года.

Они двигались в сторону Заводского района на БТР-70, Артем и с ним на броне находились четверо спецназовцев из отряда «Русь», прапорщик-фельдшер, гранатометчик и стрелок-радист. Впереди, справа от дороги, горел двухквартирный дом. Горящие дома и развалины в дыму — это не редкое явление на войне. Пламя своими языками начинало вырываться из трех крайних окон, дым клубился, становясь, черней и выше. У крыльца, по центру дома, металась женщина. Она, видимо, увидев идущий бронетранспортер, выскочила на проезжую часть дороги и, замахав руками, упала на колени. Она подымалась и вновь махала в сторону горящего дома. Артем, как старший команды, приказал водителю притормозить.

— Нельзя тормозить, товарищ полковник, — сказал старший от спецназа крепкий коренастый сержант, — там может быть засада. «Духи» явно за домом сейчас. Как только остановимся, так и лупанут сразу из гранатомета.

Женщину, упавшую на колени, можно было бы, и объехать, но Артем повторил свою команду. Водитель затормозил и остановил машину. Артем отправил двух спецназовцев справа от дома, а двоих слева. Сам он спрыгнул и быстро подошел к рыдающей женщине. Стрелок прикрывал сзади машины, гранатометчик спереди.

Прапорщик-фельдшер тоже подбежал к взволнованной женщине.

— Помогите! Там мой сын. Умоляю, он должен быть в ближней комнате. Она показала на ближнее окно от дверей справа, из которого шел черный дым. Артем видел перед собой лицо еще молодой симпатичной чеченской женщины, ее растрепанные длинные волосы и огромные, полные слез и горя глаза. Полурасстегнутый серый халат был в грязи, и стояла она босиком на еще не совсем прогретой чеченской земле. Артем принимал решение, и в этот момент спецназ своими спецзнаками, показал: «Чисто». Артем отдал свой автомат прапорщику, достал носовой платок, смочил его водой, бросил на ходу флягу ему в руки и устремился в проем двери. Войдя всего на два шага в коридор, он почувствовал запах гари, справа еле-еле разглядел открытую дверь в комнату. Часто, потом вспоминая, Артем думал: «Ну, что же тогда им руководило, кроме желания помочь бедной чеченке, в комнатах бушевал огонь и дым, что там могло бы быть живым?» Нет, он просто делал то, что требовало его воспитание и чувства сострадания к беде другого человека. Он шел в пекло с надеждой на чудо. Шагнув в проем двери, он невольно присел от едкого дыма. Глаза заслезились, и разглядеть что-то было невозможно. Артем левой рукой приложил мокрый платок к губам и, присев на корточки, пополз вправо, в расчете попробовать продвинуться вдоль стенки, которую пока не трепало пламя. Что вело его именно туда, вспомнить трудно, но там не было огня. Кислорода не хватало и, затянувшись небольшим глотком воздуха через платок, в горле сразу запершило, затошнило, и сильно закружилась голова. Артем уткнулся головой в столбик, по всей видимости, это была ножка стола. Он понял, что сил для продвижения дальше в такой гари ему взять больше негде, надо выбираться. Однако еще хватило сил опустить вперед правую руку, и тут Артем почувствовал, что она опустилась на что-то мягкое. «Мальчик», — мелькнуло в голове, и, сжав эту ногу, Артем попытался потянуть его на себя, но тщетно. Закружилась снова голова. Он развернулся и пополз назад, у входа его поджидали прапорщик и два спецназовца. Артем жадно вдохнул воздух и сказал:

— Он там, воды и за мной гуськом. Рук не отпускать.

Прапорщик протянул флягу, а сам, уже имея смоченный тампон нашатырным спиртом, поднес его к носу Артема. Нашатырь привел сознание в норму, новый глоток воздуха заставил развернуться и устремиться в комнату, где лежал ребенок. Перед входом он дал свою левую руку спецназовцу, тот второму, а он прапорщику. Артем каким-то звериным чутьем наткнулся сразу на стол, нагнулся, а нагнувшись, нащупал ногу ребенка. Дав команду на эвакуацию, его мгновенно потащили к выходу, а он крепко держал ногу мальчика. Через несколько секунд они оказались в коридоре. Прапорщик поднял мальчика и понес на улицу, навстречу бегущей к ним матери.

— Мой мальчик! — кричала, хватаясь за безжизненное тело, молодая мать. — О, Аллах! Помоги ему! Он умер? — она нагнулась над лицом ребенка и заголосила что-то на своем родном, чеченском языке.

— Да держите ее! — кричал на солдат прапорщик, укладывая мальца на расстеленную быстро плащ-накидку стрелка. Прапорщик прильнул к груди мальчика, потом начал делать ему искусственное дыхание, дышал ему в рот, подымал руки и снова давил двумя руками на грудь. Он знал, что надо делать в таких случаях. Его этому учили.

Артем внимательно наблюдал и слабо верил, что из этого что-то получится, тем более новый «Док» еще не успел себя зарекомендовать в подобных случаях. Чеченка, видя «колдовство» военного, прикрыв рот рукой, неотрывно следила за каждым движением прапорщика и нервно трясла головой. Док расстегнул свою сумку, достал какую-то ампулу, закачав из нее жидкость в шприц, ввел в вену ребенка. Потом снова дышал ему в рот и давил на грудь. Вдруг «Колдун-кудесник» повернул свою голову к Артему и улыбнулся. От этого взгляда у Артема пошел холод по спине, и он спросил:

— Жив? Не томи, прапорщик.

А в это время фельдшер, приложив палец левой руки к губам, видимо, боясь спугнуть удачу, двумя пальцами правой руки проверял пульс на шее. Дальше он надел кислородную маску на лицо пострадавшего и открыл вентиль баллончика. Он то прикладывал маску, то снимал ее, при этом слегка надавливал на грудь. А когда достал и поднес к носу ребенка ватку с нашатырем, то произошло «Чудо». Мальчик открыл свои глаза. Чеченка, увидев ожившего малыша, рванулась к нему, но крепкие руки спецназовцев уверенно выполняли приказ Дока. Она вдруг стихла и потеряла сознание. Док передал ватку Артему, который поднес ее к носу женщины, и она снова пришла в себя. После нескольких еще глотков кислорода мальчик заморгал глазами, из которых покатились по его вискам слезы. Это были слезы жизни. Военный фельдшер Игорь Корнейчук сделал свое дело на «пятерку». Все улыбались. Через минуту мальчик, которому было лет десять, стоял, прижавшись к своей матери. Она гладила его по голове, а он шептал ей что-то по-чеченски.

— Он хочет пить, — сказала мать.

Стрелок, стоящий рядом, быстро открыл флягу и протяну ее парнишке. Малыш глотнул и, вылупив глаза, сильно закашлялся. Солдатик сразу вырвал флягу и поднес ее к носу.

— Коньяк! — сказал он и побежал к бронетранспортеру.

Поняв, в чем дело, спецназовец, протягивая мальчику свою флягу, сказал:

— Пей, малыш, не бойся, это вода.

Мальчик жадно пил воду, она выливалась на его лицо и прокопченную куртку.

Док сложил в сумку все свои принадлежности, потом посмотрел на женщину и сказал: «Неплохо бы через час сделать еще один укол. Мы уедем, а вот тебе стерильный шприц и ампула, найдите, кто может ставить уколы». Корнейчук положил в руки женщины шприц и ампулу.

Малыш, услышав про укол, отвернулся, прижимаясь к матери. Док понял, что дальнейшего восстановления здоровья ребенка не будет, так как бы это должно быть: полежать в палате, где с ним поработают психологи, неврологи и возьмут все необходимые анализы, а в этих идиотских условиях фронтовой жизни, что может быть? Игорь расстроенно махнул рукой и попросил спецназовца оставить воду мальчику:

— Отдай им флягу с водой, ему надо пить, его еще тошнить будет, у него сильное отравление, но уже не смертельное, — сказал Док, подмигивая малышу.

Чеченка гладила сына и благодарными глазами смотрела то на Артема, то на Дока, то на щедрого спецназовца, который подарил малышу свою флягу с живительной влагой.

Артем глянул на часы и понял, что пора срочно выезжать, иначе можно не успеть к назначенному сроку, а опаздывать нельзя. Вообще на войне не надо шутить с порядочностью, обязательностью и временем, а то всегда это оканчивалось очень печально. Он дал команду на посадку, а сам подошел поближе к мальчику и, протягивая ему руку, сказал:

— Ты счастливый парень! Второй раз на свет родился! Пусть же закончится быстрей эта война, и вся твоя жизнь будет радостной и светлой! Помни, сынок, русского солдата. Артем посмотрел в глаза матери и добавил: — Хорошо, что мы не поехали по другому маршруту. Прощайте.

Чеченка, оставив малыша, упала на колени перед Артемом и запричитала:

— Спасибо! Спасибо!

— Ладно, проси Аллаха, милая, пусть не убьет чеченская пуля Игоря, доктора нашего. И он, показав на Дока, который уже восседал на броне, повернулся и пошел к бронетранспортеру.

Ухватившись за поручень, Артем тяжело поднялся на броню и, опускаясь в свой люк, сказал:

— Трогай, водила.

БТР заурчал и поехал, оставляя у дороги мать и спасенного русскими солдатами мальчика. Оглянувшись, Артем увидел, как чеченка махала рукой, а потом опустилась на колени и, видимо, благодарила Аллаха за то чудо, которое он сделал для нее. Артем перевел взгляд на сидящего рядом с башенкой стрелка и показал ему кулак:

— Алкашничиишь солдат? Нехорошо детей коньяком спаивать, — сказал он громко, глядя на остальных, и улыбнулся.

— Солдаты, уловив улыбку и юмор командира, сначала заулыбались, а потом хохотали так громко, что водила, не поняв, в чем дело, начал крутить головой.

А вспомнив, кто все-таки спаситель пацана, начали жать руку прапорщику и похлопывать его по плечу. Корнейчук улыбался и, наверно, был по-настоящему счастлив.

Настроение стало хорошим, курилось так вкусно, что Артем достал вторую сигарету и, закурив, отметил про себя:

— Вырастет этот мальчик и кем станет? Сможет ли он целиться в русского солдата? Наверно, нет! Мать не даст.

Шмелев добавил обороты двигателю и, мчась по Горьковскому шоссе, подсчитывал, что парню уже лет тринадцать. Как складывается его судьба сегодня?

— Главное — он поступил правильно, а то, что так все вышло, это так звезды в тот день встретились. Хорошо встретились! — размышлял, довольный собой, полковник Шмелев.

Полёт на Сахалин.

Когда Артем доложил Цветкову, что Виктор Зеленин летит с ними на Сахалин, то с этой минуты началась подготовка к поездке. Те, кто собирался прилететь в родные края, настраивался на встречи, воспоминания и память. Те, кто их будет провожать и ждать, беспокоились за то, что все трое летят в одном самолете, которые последнее время стали все чаще разбиваться. Они будут переживать каждый взлет, каждую посадку.

Билеты заказал генерал Цветков.

12 июля «Боинг-767» в 21.55 взмыл к облакам и взял курс на Южно-Сахалинск. Три друга, три офицера, летели туда, где люди и все живое острова встречают первыми солнце и луну, где со всех сторон сушу окружает море, где их ждали родные и близкие. У них, на все про все, было десять дней, но они были счастливы! Как бы ни противилась судьба, как бы ни ломали их обстоятельства, как бы ни тяжело было терять любимых, устраивать абсолютно другую жизнь на гражданке, они не согнулись. Они выжили на войне, не сломались перед бандитами, защитили честь, помогли восторжествовать справедливости и сохранили дружбу.

Рассказать все, что пришлось, за эти дни, прочувствовать нашим героям на родной земле надо бы, но немного попозже. Они проехали по местам детства и юности Володи Цветкова и два дня погостили в доме у его мамы, в поселке Сокол. Три дня с дорогой ушло на Тымовск, где родился и вырос Виктор Зеленин. Наконец-то они приехали в город Александровск-Сахалинский. Везде посетили кладбища, везде помянули родных, ушедших в иной мир, везде заходили в церковь и ставили свечи.

Сегодня, за день до обратной дороги, друзья шли вдоль сопки, примыкающей к Александровскому порту. Порт обмелел, причалы полуразвалились. На площадке разгрузки судов и загрузки плашкоутов стоял и работал единственный кран, который загружал уголь на баржу, а потом буксир тащил ее к корейскому сухогрузу, стоящему на рейде в открытом море. Это теперь было все, на что был способен Александровский порт. Город шел на вымирание. Из двадцати пяти тысяч жителей в городе осталось тысяч десять. Что будет с городом Александровском? Сказать и сегодня никто не берется. По крайней мере, нашим друзьям прогнозов на улучшение в жизни александровцев никто не дал.

Когда они вышли к морю, то их взору предстали знаменитые «Три брата» — визитная карточка города. Три скалы-островка, одна другой меньше, стояли вдоль берега в двухстах метрах, в море. Несмотря на то, что вода точит камни и с годами разрушает структуру «братьев», они продолжают стоять и величаво выделяться при любой погоде и любой морской волне. Их видели коренные жители Сахалина, их видели каторжане, их увидели три друга, но уже в двадцать первом веке.

Небо в этот день было ясное и голубое, редкие облака застыли под теплыми и ласковыми лучами солнца. Чайки в основном кружили над братьями, когда-то они могли там вылупиться из яйца и вырастить своих птенцов. Море тихое, штилевое, легкий ветерок относит всяких летающих насекомых в сторону сопки, усеянной саранками, васильками и цветами кислицы. Тянуло на отлив, песок под ногами был твердый и похожий своими волнами на стиральную доску. Артем снял свои туфли, закатил по колено брюки и вошел в воду. Вода не произвела мгновенного желания искупаться, так как температура ее была не выше 19 градусов, но идти по ней было приятно. Друзья, последовав его примеру и любуясь красотой природы, шли к мысу Женкер, где его скалистые обрывы выступали в море. Дорога шла вдоль берега, а потом подымалась к мысу, где была смотровая площадка, а дальше в скале начинался небольшой тоннель, метров сто пятьдесят в длину, шесть в ширину и метра четыре в высоту. Его стены и потолок были из толстых бревен. Что это была за порода леса, никто не знал, но то, что этот туннель строили каторжане, было известно.

Пройдя сквозь капли воды и обходя небольшие лужицы с водой, наши путешественники вышли из туннеля на другую сторону мыса. Глазам предстала удивительной красоты панорама. В море, менее чем в ста метрах от берега, стояли три каменных островка, но они были не так близки друг к другу как «Три брата». Их называли «Три сестры». Добраться до вершины каждой сестры особого труда не составляло, но все равно это было небезопасно, у подножья лежали камни, покрытые морским мхом и водорослями, наступая на которые, можно было поскользнуться и упасть. Подымаясь выше, не имея специальной обуви и снаряжения, еще было возможно. Подняться на вершину можно, но вот спускаться будет довольно сложно. Поэтому желающих подняться на «сестер» было не много.

Берег с этой стороны мыса был усыпан мелкой морской галькой и разноцветными камешками. Камешки гладкие и блестящие, и идти долго по ним было не просто. Артем в этих местах, еще пацаном, рыбачил вместе с отцом мойву. На Сахалине эту рыбку называют и сегодня уйком. Уёк идет на икромет в конце апреля, в начале мая. Ловили ее просто, сачками с длинной ручкой, водя его вдоль берега и постоянно подымая вверх, проверяя, есть ли что в мотне.

Дело все в том, что икромет проходит вблизи берега и особенно там, где есть галька. Рыбаки говорили, что уёк любит тереться о камешки. Бывало, зачерпнешь сачком, и поднять не можешь, тащишь на берег этот живой серебряный комок, а высыпаешь в мешок не менее ведра за один раз. Во время такой рыбалки всегда возникала проблема доставки рыбы домой. Главным транспортом был мотоцикл, но на нем много не увезешь. Уёк еще в народе называли семечками. Рыбу солили и сушили. К пиву это была незаменимая добавка. Свежая крупная мойва настолько вкусна, что Артем нет-нет, да и покупал ее в Москве, однако это была мойва, а не тот сахалинский уёк.

Слева от туннеля вверх уходила широкая тропа, по которой и машина могла пройти до высокого белого маяка. Маяк возвышался прямо перед «сестрами» и ночью так и продолжал работать, как раньше, для проходящих кораблей в Татарском проливе. Дальше, вдоль берега, пологие сопки тянулись вперемешку с крутыми откосами до самой Макарьевки или поселка Дуэ. Это был когда-то большой шахтерский поселок, где и проживали знаменитые шахтеры и охотники — родственники Артема, Дербеневы. А за Макарьевкой, через 95 километров, стоял заброшенный и заросший травой и лесом родной поселок Широкая Падь, где прошло детство Артема.

Цветков в этих местах был впервые. Зеленин же еще до отъезда в училище бывал четырежды в Александровске, где проживала его родная тетя, и они с местными мальчишками так же ловили здесь уёк.

Решили дальше не идти по сыпучей гальке, а остановиться у бревен, лежащих на берегу напротив первой, старшей «сестры». Разложили купленные по пути в магазине продукты и пластиковые стаканы, откупорили бутылку, на 0,7 литров, водки и Цветков попросил сказать тост:

— Мне, братцы, так и не верится, что мы вместе приехали в Александровск. Я Наконец-то увидел, хваленых Артемом «братьев». О, это прекрасно, действительно великолепны «Три брата» и «Три сестры», очень красиво и совсем не хочется завтра уезжать. Много я повидал в жизни красивых мест, но в сахалинской природе есть что-то особенное, чего нет нигде. Мы все побывали на могилках родителей наших и родственников. Мы сегодня были на горе, где похоронены родители Артема. Гора, про которую не раз говорил нам Артем. Я всегда представлял, какая это гора — кладбище, которая находится выше всего города. Мертвые выше живых и ближе к Богу. Мы всех помянули. Мы с вами, мужики, сделали в свои пятьдесят семь лет то, что должны были сделать, а вот то, что мы были лучшими друзьями и остаемся ими, так бывает, наверно, редко в этой жизни. Я предлагаю тост за нашу дружбу и терпение друг к другу! Да, еще хочу добавить, что за эти дни я почувствовал себя и пацаном, и влюбленным юношей, и блудным сыном, и счастливым человеком оттого, что мы смогли организовать эту, невероятную для сегодняшней жизни, поездку. Да Витя, сахалинец — это не только земляк, это нация! За дружбу! За крепкую мужскую дружбу! — закончил свой длинный тост Цветков и залпом выпил содержимое стакана. Потом говорил Виктор, потом Артем, потом снова Цветков и так по кругу, а возвращались они к туннелю с песней про Сахалин:

— Где я швыряю камешки с крутого бережка, далекого пролива Лаперуза.

Выйдя из тоннеля, они увидели, как отлив убрал воду почти до самых «братьев», и теперь свободно можно было добраться по мелководью к подножью величавых скал. Артем знал, и то, что если задержаться на полчаса у «братьев» в полный отлив, то можно будет потом добираться до берега и вплавь. Вода так быстро будет прибывать, что через час закроет все мелководье и потом в течение еще трех часов подберется вплотную к участкам отвесных скал. В этих местах в шторм пройти вообще невозможно, просто разобьет волна о скалы, на которые не подняться, да и зацепиться-то не за что. По совету Артема друзья не решили испытывать природу, а пойти прямо по сухому берегу, в сторону порта.

Они тоже были, как «братья», разного роста, и так же, несмотря ни на какие «шторма», стояли твердо на земле, и как люди, твердо шли по родному Сахалину.

Шагали пьяные и счастливые, не зная, что скоро разъедутся на годы, а оставшийся в Москве Артем войдет со своей семьей в год Быка — 2009-й, не зная также, какая страшная беда поджидает его и семью сразу после Пасхи Христовой.

Глава 2

2009 г. — год Быка.

20 апреля.

Утро было пасмурным. Первый день после Христовой Пасхи Артем встретил не так, как всегда, он не включал телевизор, не просматривал, по ходу утренних дел, новостей. Людмила несколько раз пыталась дозвониться до Ольги. После очередной попытки Артем, увидев в ее глазах тревогу, спросил:

— Люда, ты чем-то взволнована?

— Да, Артем. Что-то у Оли ни один телефон не отвечает, — сказала Людмила, продолжая одеваться.

— А ты позвони Тьерри.

— Звонила. Уже десять часов, и в это время Оля всегда на связи, ей ведь скоро надо быть на работе. Я обещала к двенадцати подъехать. Лизочка себя не очень хорошо чувствует. Вчера вечером, допоздна, Оля звонила мне, как никогда часто, волнуясь, говорила Людмила.

— Может быть, она под впечатлением смерти отца Ани? — пытался как-то успокоить ее Артем.

— Да, она, конечно, сильно вчера переживала за Аню, — сказала Людмила и снова начала набирать номер квартиры Карделли.

На том конце провода, на Тверской-Ямской, трубку никто не брал.

— Я попробую позвонить по другим ее телефонам, — сказал Артем и стал набирать по своему сотовому в адресной книге — «Оля работа». Услышал: «Абонент не отвечает. Перезвоните позже».

Артем набрал номер зятя. В динамике телефона Артема только длинные гудки. Так раньше никогда не было. Особенно в начале дня Тьерри всегда был на связи. У Ольги три телефона, и все молчат. Молчит и телефон в квартире. Артему стало совсем не по себе, но он продолжал искать хоть какие-то оправдания:

— Я не понял, ну почему же все трубки молчат? Может быть, они куда-нибудь, выехали и забыли сотовые телефоны? — раздражаясь, говорил Артем, расхаживая по холлу.

— Нет, они никуда не собирались, я же говорю, что Лиза заболела, — взволнованно ответила Людмила.

Вдруг зазвонил домашний телефон.

Артем мгновенно метнулся к трубке в надежде услышать родной и любимый Олин голос, но услышал другой.

— Артем Викторович, это Галина Сигалова.

Артем напрягся. Никогда Сигалова не выходила без особой надобности на связь, тем более в последнее время, две закадычные подруги были в очень натянутых отношениях. «Я вычеркнула Галю из своих лучших друзей», — с горечью об их отношениях как-то сказала Ольга матери.

Артем знал, что этот разрыв Ольга переживала очень болезненно и все как-то надеялась на то, что они найдут новые точки соприкосновения.

— Слушаю Вас, — коротко сказал Артем.

— Вы ничего не знаете? — опять заговорила Сигалова.

— А что я должен знать?

— По телевизору ничего не видели?

— Да не тяните же Вы, что случилось?

— Беда. Горе. Олю убили.

У Артема перехватило дыхание, но он, еще не поняв истинности услышанных слов, спросил:

— Как убили? Дальше, дальше! — уже срываясь на крик, требовал он.

— И Тьерри убили, — запричитала Сигалова.

Артем не выдержал и закричал:

— Дальше!? Лиза! Где Лиза?

— И Лизочка погибла. Тут, у дома, столько машин милиции и пожарки, еще и квартиру подожгли. Сигалова сильно зарыдала.

— Не может быть? — простонал Артем. Только в этот момент он понял, что Сигалова говорит страшную правду. — Кто это сделал?

— Я не знаю, кто, — простонала Галина. — Приезжайте, вас тут ждут.

— Ты… Ты… — Артема хватил шок, — за что? Почему? — он бросил трубку на кровать и, схватившись за голову, вышел в холл.

— Люда! Люда! Олю убили. Лизу убили и Терюшу убили, — кричал Артем. — Господи! За что же это? Скажи, что это не правда.

Артем упал на колени и застонал:

— Сигалова позвонила, она не врет. Нет! Она не будет так шутить. Не будет, — он не стонал, он скулил, обхватив голову руками.

Людмила, услышав крик Артема и его стон, выскочила из своей спальни, остановилась возле него и смотрела в полном оцепенении от услышанного. Метнулась на кухню. Все ее существо понимало, что случилось что-то такое страшное и непоправимое. «Убили, убили», — шептала она, обливаясь нахлынувшими слезами. Хватаясь за подборы дверей и стены, она быстро вернулась назад к Артему и, схватив его за плечо закричала:

— Это правда? Артем, это правда? — она медленно опускалась на колени рядом с Артемом и шептала: — Не может быть, я ведь у них должна быть, Лиза болеет, я с Олей допоздна разговаривала. Как же так, Артем? Да не молчи же ты! Почему убили? Говори? Говори, — и опять затрясла мужа за плече.

— Я сказал то, что слышал от Сигаловой. Боже мой! Деточки наши! Этого не может быть, — он вдруг взглянул на Людмилу и понял, что что-то надо срочно делать, иначе с ней может случиться беда. — Людочка, милая моя, вставай, пойдем на кухню, там есть лекарство, надо выпить. Есть успокаивающее.

Артем взял почти безжизненную руку жены и, приподняв ее с колен, повел на кухню, где у него в шкафу кухонного гарнитура всегда имелись капли валокордина. Людмила, сев на стул у стола и закрыв лицо ладонями, так заревела, что у Артема закружилась голова, и ему показалось, что пол медленно плывет под его ногами. Артем накапал побольше капель в кружку, добавил воды и, дав выпить эту жидкость Людмиле, метнулся к соседям, он очень испугался за здоровье жены. Из трех квартир в одной оказалась соседка Татьяна. Артем объяснил ситуацию. После чего Татьяна, обливаясь слезами, побежала в ближайшую аптеку за лекарствами и минут через десять принесла пакет с успокаивающими средствами. Она сама приготовила смеси настоек и дала их выпить Людмиле и Артему.

Сразу, конечно, легче не стало, но им надо было срочно ехать в центр Москвы. Вдруг, как сговорившись, начали разрываться телефоны, тем самым подтверждая произошедшую ужасную беду. Они метались по квартире, переодеваясь во все черное. Людмила отыскала где-то черный шелковый шарфик, на черное платье набросила черное пончо, надела на красные от слез глаза очки, и они, закрыв квартиру, оба как-то сразу осунувшиеся, смертельно бледные, с неожиданно свалившимся на них горем, пошли к метро. Ехать на машине в центр Москвы в таком состоянии было смерти подобно, а плюс пробки, эти нескончаемые московские пробки в таком состоянии человека добьют полностью.

Шел одиннадцатый час. Прохладное апрельское утро с мелкими, но редкими капельками дождя, держало идущий люд в этот понедельник в пасмурном настроении. Тучи висели черными глыбами над всей Москвой, казалось, они ждут какой-то команды и обрушат свой гнев на людей, заливая их дождем-слезами по безвинно погибшей семье. На эту Пасху и вчера погоды не было хорошей. Что это, предчувствие? Предупреждение? Все перемешалось в этот день и покатилось по смертям. В 15 часов Шмелевы узнали о смерти генерала Давыдова, отца Олиной подруги Ани, а также хорошего товарища и бывшего сослуживца Артема. Подлый рак, эта страшная болезнь века, косит людей, не взирая ни на возраст, ни на здоровье, ни на что. Смерть генерала, вся семья Шмелевых, восприняла с огромной скорбью и сочувствием. Что же принесло утро этого дня в многомиллионном городе, не вписывалось ни в какие каноны жестокого убийства семьи в доме, напротив здания Управления делами президента Российской Федерации.

Они шли к метро, не замечая ничего вокруг. Все мысли их крутились только вокруг одного вопроса: «Как же так случилось, что теперь у них нет больше любимой доченьки, любимой внученьки и скромного доброго зятя-француза Тьерри?»

Рождались и рождались новые вопросы: «Как же теперь жить без этих лучезарных, больших и красивых Олиных глаз? Как жить без нежных и пухленьких ручонок Лизочки, ее голосочка и не по-детски проницательных глазок? Как жить дальше и не слышать их голоса? Как жить теперь родителям Тьерри, которые были так счастливы за него, гордились, что у них такая красивая и умная сноха, и такая прекрасная внучка?»

На станции Людмила и Артем вошли в вагон. Кругом люди, и надо было как-то держаться, но с такими мыслями сдерживать слезы было невозможно. Слезы катились сами, и они постоянно держали в руках платки, чтобы хоть как-то сдерживать и не показывать с ними своего горя. Люди ведь все равно ничего не поймут.

Артем, как бы листал одну картину за другой: — Вот он с Лизой гуляет на площадке возле дома, а вот они балуются, в большой комнате, на ковре, с собачкой пекинесом Джеммой, которую Лиза любила безумно. Когда Лиза только-только научилась ходить, то Джемма была ее главным объектом внимания, который она таскала за хвост, ложилась на нее, переворачивала, дергала за лапки. Но и Джемма любила Лизу и прощала ей все, что та с ней вытворяла, и ни разу не укусила ее.

В марте этого же года Оля как-то пожаловалась на усталость и нервозную обстановку на работе. Тогда Артем предложил забрать у них внучку в Бутово. Людмила тоже поддержала это предложение. Ольга согласилась, да и Тьерри не возражал. Тогда Артем побежал в ближайший детский садик, но свободных мест не оказалось, надо еще не один год в очереди постоять. Однако Артем так настроился на то, чтобы Лиза жила у них, что к обеду, переговорив с заведующей, он получил добро на оформление Лизочки в младшую группу. Артем ликовал, а вечером он узнает от Людмилы, что Оля и Тьерри категорически против переезда Лизы в Бутово. Оля тогда сказала:

— Родители сами должны воспитывать своих детей, чтобы потом не на кого было пенять за их воспитание.

Артем тогда пытался переубедить дочь:

— Оля, пойми ты? Мы ведь не собираемся забрать у вас Лизочку надолго. Сейчас вам надо работать, делать карьеру, зарабатывать деньги и быть уверенным, что с ребенком все в полном порядке. У нас ей будет хорошо! Спальный район, хороший новый детский садик. Я все сделаю, чтобы Лизе у нас нравилось, если ей не пойдет в садике, я сам буду по переменке с Людой сидеть с ней, а вы каждые выходные будете приезжать к нам, и всем будет весело и радостно, — упрашивал Артем Ольгу.

Оля же тогда осталась непреклонной в своем решении.

Как Людмила и Артем перешли на другую линию метро, они не запомнили. Людмила никак не могла представить себе какую-то страшную картину, которая могла произойти в доме, в котором из трех лет жизни детей она пробыла больше половины этого времени. Часто, после ночного дежурства в гостинице она не ехала отдыхать домой, а спешила к Лизочке, она играла с ней, готовила кушать, гуляла в скверах, вокруг дома, оставалась ночевать, а с утра все начинала делать вместе с Олей и Тьерри. Когда Людмила собиралась уходить, и наступало время расставаться, то Лиза хватала бабушку за пальто или платье и говорила:

— Бабуля, ты сейчас придешь? Не уходи, я тебя прошу, я тебя люблю! — умоляла Лиза и тянула ее обратно в комнату.

Слезы непроизвольно текли из глаз. Сердце, получившее такую дозу успокаивающего, продолжало стучать с такой силой, что заглушало шум движущегося поезда, объявлений остановок, разговоров пассажиров. Она не чувствовала слез, а вытирала их машинально платком. Она так же от лекарства и нервного стресса совсем не чувствовала тела. Она с постоянной навязчивостью чувствовала разрывающую боль в груди и душе, охваченных страшным известием о смерти тех людей, которые настолько любимы и дороги, что словами-то и не выскажешь. Ох, как же ей хотелось рыдать и кричать. Но вокруг были люди, и что им до того, как плохо сейчас ей, как она не может представить мертвыми детей и внучку.

— Бедная моя девочка, она как будто бы предчувствовала вчера, что скоро навсегда покинет этот мир, и до двенадцати часов ночи все звонила и звонила, постоянно находя какие-то вопросы и рассуждения. Неспокойно, видно, было у нее на сердце, предчувствовало оно беду. Больше Оля рассказывала о непростой обстановке в коллективе на работе. Вспоминала о дружбе с Сигаловой и все никак не могла принять предательства лучшей подруги, которую она когда-то сама устроила на работу в фирму, торговым представителем по продаже французского вина. Для того чтобы как-то дать возможность сразу начать зарабатывать Галине, Ольга отдала несколько своих клиентов, которые впоследствии принесли Сигаловой хорошие продажи. Потом они вместе работали в другой фирме, и все друг другу доверяли и, наверное, все друг про друга знали. Ольга очень ценила их дружбу, и, когда надо было крестить Лизочку, то кумой стала лучшая подруга, а кумом стал ее замечательный и скромный муж Виталий. Лизу крестили в церкви на Петровке, той, что находится напротив поликлиники МВД.

В новой винной компании они были вип-менеджерами, и вначале все шло хорошо, черная кошка перешла им дорогу совсем незадолго до Олиной гибели. Ольга в разговоре с Людмилой выражала обиду на подругу, но чувствовалось: за ее переживаниями еще была надежда на то, что они помирятся. Все не просто, когда лучшие подруги не понимают друг друга.

Оля переживала их разрыв очень тяжело, а тут еще и смерть папы подруги Ани. Лизочка приболела, и с пятницы Оля крутилась вокруг нее.

Была у младшей дочери Шмелевых еще одна работа, работа в винном клубе при художественной галерее, где руководила организацией встреч замечательная женщина Ирина Карманова. С этой доброй и умной женщиной у Оли сложились настолько доверительные и прекрасные взаимоотношения, что Оля порой говорила: «Мамуля младшая звонила». Ольге, конечно, нравилось один раз в неделю быть на виду. Ее красота покоряла всех, сочетание ума с красотой, а также умение вести диалоги и преподносить вкусы новых и знаменитых французских и итальянских вин с такой неподдельной искренностью создавало хорошую обстановку для дегустации вин и нормального общения в кругу товарищей и клиентов. Было, конечно, и такое, когда на Ольгу «западали» некоторые посетители из мужского пола, предлагавшие ей встречу на другой территории, но Оля умела повести себя так, что ее отказ не обижал их, и они продолжали улыбаться при встрече, еще больше уважая эту стройную, умную и такую неординарную женщину.

Последнее время Оля могла поделиться своими мыслями не только с мамой, но и с Кармановой. Более сложные психологические вопросы она решала с отцом. Артем за время работы на гражданке поднатарился в вопросах продажи своего товара, которым торговала его фирма и, конечно, его жизненный опыт нельзя было сбрасывать со счетов. Оля это ценила и всегда была благодарна отцу за своевременную подсказку или помощь. Оля любила отца, а стал он ей особенно близким и дорогим, когда они жили на Алтуфьевке в семейном общежитии. Они так сдружились, что каждый в общении и делах доверял безгранично друг другу.

Артем учил ее на своей «шестерке» ездить по Москве. Оле для работы в фирме выделили Рено, и она успешно потом на ней ездила. Артем же, возвращаясь со службы и подходя к дому, всегда первым делом высматривал, где припарковалось Олино «Рено», а когда находил ее, то на душе становилось тепло и радостно, что Оленька дома, и он, поднявшись на десятый этаж, открыв дверь, увидит этого всегда улыбающегося, солнечного человека. Ольга провожала его на войну, она обнимала его после долгих разлук, она рассказывала ему свои студенческие проблемы, когда училась на филфаке в Московском педагогическом университете. Оля была не только прекрасным собеседником, но она умела слушать, слушать так, что Артем взахлеб мог поведать ей о своих перипетиях в службе, о взаимоотношениях бойцов на войне, о горестных и счастливых судьбах людей. Она слушала и восхищалась, насколько может быть сильна боевая дружба, взаимопомощь и выручка, как сложно порой не струсить, не сломаться, а во всех стрессовых ситуациях оставаться человеком и никогда не предавать дружбы и чести. Вот на таких взаимоотношениях и традициях воспитывалась Ольга.

Перед воображением Людмилы предстал школьный двор, где в белом фартуке стояла гордая, красивая девочка с большими белыми бантами. По учебе Ольги и в школе, и в университете у Шмелевых никогда не было никаких проблем.

А вот спортивный зал, и Оленька грациозно, держа в руке обруч, идет выполнять обязательную программу по художественной гимнастике. Она явно выделяется среди других участниц, и в девять лет, уже имея первый разряд, ее готовят для олимпийского резерва. Оля была не только самостоятельным и дисциплинированным ребенком, но она от рождения была лидером среди своих сверстниц и сверстников, мальчишки, и те слушались такую командиршу и влюблялись в нее. Ее девиз — «Делать добро! Помогать людям!» Все дворовые собаки в Борна-Сулиновском военном гарнизоне летели сломя голову, только увидев Олю, выходящую во двор. Они, виляя своими хвостами, преданно смотрели на нее в готовности выполнить любую ее команду. Когда одну из таких собак задушил поддатый сосед, то, сколько же было пролито слез! Дети тогда не просто плакали, они рыдали. Артем с трудом разрулил ту обстановку, где дети уже готовили серьезное «наказание» злому соседу. По своей сути Оля была бесконфликтным человеком, умела сдерживать свои эмоции, а как ей это удавалось? Это был природный дар!

Каждый такой эпизод воспоминаний заканчивался слезами. Артем, прошедший войну, повидавший не мало горя и смертей, плакал мало, терпел, а тут они, эти горькие слезы, ничего не спрашивая, безутешно выползали из его глаз.

От станции метро «Маяковская» они не шли, а почти бежали, бежали к до боли знакомому и уже близкому подъезду.

Подъезд был оцеплен красно-белой лентой, пожарных машин уже не было. Стояли телекамеры и много корреспондентов. Как только Артем обратился к милиционеру и представился, то они как ястребы подлетели к нему и стали задавать вопросы:

— Что Вы можете сказать об убийстве?

— Связано ли это с бизнесом Француза?

— Кого Вы подозреваете? Есть ли у Вас какие-нибудь версии?

Артем смотрел на них молча, а потом сказал:

— Я пока ничего вам не скажу, но скажу точно, что я умру, а убийцы будут найдены и сурово наказаны. Это я всем объявляю точно.

И потом только это и могли показывать по телевизору. Больше Артем не смог сказать ничего.

Милиционер сопроводил родителей не в подъезд к квартире, а повел их в кафе на первом этаже этого же пятиэтажного дома, где был сформирован штаб по расследованию. Они видели подходивших к ним друзей и знакомых, которые появились у дома уже давно. Тут же была и генеральный директор с фирмы «Ранон-Экология», где работал последнее время Артем, Лия Амирановна, ее муж, сотрудники фирмы, на крыльце кафе свое соболезнование высказали два боевых товарища, Андрей Миров и Олег Алексеев. Народу было не много, но Артем не задерживался, он шел узнать, кто же это смог посягнуть на самое дорогое для них, на их детей и внучку. Войдя в помещение, где еще с потолка потихоньку капала вода, к Артему подошел руководитель следственного комитета при прокуратуре ЦАО и представился: «Всеволод Иванович Левков, начальник штаба руководства по расследованию».

— Шмелев Артем Викторович, полковник запаса, — сказал Артем и тут же представил свою супругу.

В зале кафе было много народу, за каждым столиком сидели люди. Кого-то допрашивали сотрудники прокуратуры. Кого-то оперативники. Галина Сигалова, увидев вошедших, рванулась им навстречу и, не сдерживая слез, сказала:

— Простите меня, что я так поздно вам позвонила, я-то думала, что вам уже сообщили. Я соболезную вам и страшно скорблю по Оле и Лизочке, и по Тьерри. Я буду помогать вам во всем.

Артем кивнул головой и промолчал, а Людмила уткнулась в грудь Галины и заплакала. К ним подошли Ольгины коллеги по работе, заплаканная, с красными от слез глазами Ирина Карманова.

Полковник юстиции Левков решил прервать это скорбное общение и подвел Людмилу и Артема к столику, за которым сидел симпатичный молодой человек, чуть более тридцати годков, который привстал и представился:

— Старший следователь прокуратуры Ковердов Андрей Андреевич. Присаживайтесь, пожалуйста, и примите мои искренние соболезнования.

Артем глянул на людей за соседним столиком и отметил про себя, что одну из девушек он как-то видел выходящей из квартиры этажом ниже. Где, как говорил Тьерри, находился блядский притон, и он не один раз ходил к ним и просил выключить орущую музыку в час ночи. Не говоря о криках и стонах. Он, как культурный человек, просил их пожалеть, хотя бы сон маленького ребенка. Зачастую его просьбу удовлетворяли. У Артема сразу зародилась версия, а не стала ли семья Карделли, с третьего этажа, мешать вольготно, существовать этому «борделю»? Его размышления прервал голос жены друга Тьерри:

— Артем Викторович, Людмила Афанасьевна, какое горе, Господи, какое горе.

Елена обняла Людмилу, и они снова плакали. Шарль подошел к Артему и сказал:

— Вы знаете, что Тьерри сгорел в своем кабинете?

Француз, друг зятя Артема, был очень бледен и говорил тихо.

— Кто сообщил родителям Тьерри? — спросил у него Артем.

— Да, они знают. Они завтра вылетают, — ответил Шарль.

Артем сел напротив следователя. Людмила села справа от него.

— Кого из вас официально будем признавать потерпевшим? — спросил Ковердов.

— Меня, — ответил Артем и сразу спросил: — Что Вы можете сказать нам? Что известно? Как нам посмотреть на деток?

Не дожидаясь ответа следователя, Людмила сказала:

— Скажите, а где рабочие с четвертого этажа? Я никого из них здесь не вижу. Там работали гастарбайтеры. Они заходили в квартиру, они топили их. Это они всех убили.

Она сказала это с такой уверенностью, что следователь, перестав писать, внимательно посмотрел на Людмилу и сказал:

— Хорошо, мы все сейчас запишем. А в квартиру пока нельзя, там работают эксперты-криминалисты.

Да, действительно, среди множества людей в кафе рабочих с верхнего этажа не было. Их и в квартире не оказалось, когда ее открыл прораб Мурталин.

Артем совсем недавно порывался с ними познакомиться и предупредить, что если еще хоть раз затопят, то придет ОМОН и спустит их с балкона без парашюта. Однако Ольга, услышав от отца такие намерения, сказала, что они сами справятся, и уже решен вопрос с ДЕЗом по косметическому ремонту. Артем тогда пытался возражать: «Эти люди с первого и второго раза не понимают и хорошее отношение не признают, их надо брать силой и напором, только тогда они будут бояться и больше ни разу не затопят. Плохо, что они в квартире бывают».

— А, где же они сейчас могут быть? — спросил он у следователя.

— Их пока нигде нет, — сказал Ковердов и попросил паспорт у Шмелева для составления протокола допроса потерпевших.

В этот момент на стул рядом со следователем присел полковник Левков и стал объяснять происшедшее:

— Пожар в квартире начался где-то после пяти часов утра и не успел охватить всей площади в квартире. Благо, молодой человек с верхнего этажа не спал и, почувствовав запах гари, выглянул в коридор и, увидев дым, сразу вызвал пожарку. Нами в квартире обнаружено два очага возгорания. Основной в кабинете вашего зятя, а второй в спальне у крайнего окна. Ваша дочь обнаружена полностью раздетой на полу в ванной комнате, — после этих слов Людмила, закрыв лицо руками, тихо заплакала. — Левков продолжал. — На шее вашей дочери обнаружены следы удушения. Смерть наступила где-то между четырьмя и пятью часами. Что характерно, что двери квартиры взлома не имеют, и они были не заперты, ключ торчал в замочной скважине с внутренней стороны. Похоже, что двери убийце открыли хозяева квартиры и, видимо, знакомому лицу или нескольким лицам, так как имеются факты пребывания не одного преступника, а минимум двух. По заявлению медиков, ваша внучка умерла в «скорой помощи» от удушения отравляющими газами горения предметов в квартире.

Артем сжал до боли кулаки и спросил:

— А что с зятем?

— Ваш зять, а по всей вероятности, это он, хотя определить после таких ожогов еще надобно экспертизе, и по результатам опознания можно будет утверждать. Он очень сильно обгорел. Ваш друг Иосиф видел труп и сказал, что это француз, муж Оли. Он также сказал, что раньше его, то есть Тьерри, хорошо знал. Погибший обнаружен на куче одежды, в маленькой комнатке, как заходите прямо, сказали, что это был его кабинет. У него руки изначально были связаны, возможно, его пытали. Пожар не успел разгореться, хотя в квартире уже перед приходом пожарных температура была большая, так как в этих двух комнатах есть вещи, которые оплавились без огневого воздействия. Сейчас в квартире работает оперативная группа и криминалисты. Ваша дочь и внучка находятся в морге, а зять пока еще в квартире.

— Нам надо попасть в квартиру, — сказал Артем, перебивая Левкова.

— Немного подождите, так как вам не очень приятно будет видеть обгоревшего до неузнаваемости человека, а особенно своего родственника, — возразил Левков.

— Да, это страшно, подумать — и то страшно, но я бы хотел увидеть сам, а супруга вам может очень сильно помочь. Людмила знает в квартире каждую вещь, какая и где находилась. Это может помочь следствию, — настаивал на своем Артем.

Назначенный руководителем штаба по расследованию Левков Всеволод Иванович своим поведением и манерой убедительно говорить немного охладил порыв Шмелевых пройти в квартиру и хоть что-то увидеть своими глазами, потому что верить всему тому, что вокруг происходит, их разум отказывался.

Левков был выше среднего роста, крепкого телосложения с мужественными чертами лица, с коротко подстриженной головой, когда-то шикарной, видимо, шевелюрой. Его серые, слегка улыбающиеся глаза вызывали у собеседника расположение и доверие. Похоже, сам Левков об этом знал, и порой в нем проглядывалась некая артистичность и самолюбование. Артем, несмотря на доброжелательность полковника, почувствовал в нем вечную тайность и хитрость.

— Не стоит пока беспокоиться, мы обязательно вас пригласим, — сказал Левков, — а сейчас надо, чтобы с вами поговорил старший следователь прокуратуры. Это может помочь следствию.

Артем понимал, что они приехали поздно, Олю и Лизу уже увезли, а Тьерри показывать не хотят. Видимо, как только увезут его в морг, то тогда их проведут на квартиру, у которой теперь нет хозяев. Однако Всеволод Иванович Левков не прав, и Людмилу необходимо пустить в квартиру, особенно в их спальню, там, у Ольги были свои с Тьерри тайнички для денег, ценных бумаг и ювелирных украшений. Людмила знала, где лежат золотые украшения Ольги, где серебряные, где бусы и жемчуг, где лежат какие стираные вещи, которые она же и гладила сама, когда проживала у них в квартире. Она эту ночь не ночевала лишь только потому, что были выходные, и Оля с пятницы была дома. Людмила сразу может сказать, что пропало из квартиры, а ведь для следствия это очень важно. Об этом даже в фильмах, и то всегда говорят. Таких людей ищут. Почему Левков сопротивляется? Шмелеву было не совсем понятно. Это вызвало первое недоверие к спецам.

Следователь Ковердов задавал вопросы и сам записывал ответы.

Людмиле несколько раз то Сигалова, то Лия Амирановна приносили лекарство и воду. Шмелевы, как могли, подробно отвечали, надеясь в глубине души своей, что это хоть как-то сможет помочь поймать преступников.

Артем чувствовал себя отвратительно, сначала кололо под лопаткой, а потом в спину и грудь. А когда зажгло в груди, то он настойчиво гнал мысль, что вот-вот потеряет сознание и умрет прямо здесь, за этим кофейным столом, на глазах у всех, кто там находился. На какой-то миг он даже подумал, что так будет лучше. Потом ему казалось, что весь этот допрос — туфта, и надо что-то срочно делать, бежать и искать убийц, пока они не ушли далеко. Кто же это мог совершить?

Версии выстраивались одна за другой. Было ясно, что дверь открыли дети кому-то знакомому или очень знакомому. «Открыть ночью дверь, да еще после четырех часов, было нереально. Тем более француза всегда предупреждали, что не следует открывать ночью двери никому, а особенно одному, не посоветовавшись с Ольгой. Это Россия, воровская и бандитская Страна. Тьерри это четко понимал. Но они открыли. Почему? — Шмелев продолжал размышлять, — Может быть, это действительно были гастарбайтеры? Постучались или позвонили и сказали, что прорвало воду, готовьтесь к потопу, или наоборот, пришли снизу и сказали, что вы нас топите. Получается интересное совпадение, что по времени на видеокамере наружного наблюдения, зафиксировано лицо одного из этих рабочих, который выходил из подъезда и оглянулся, около шести часов утра. Чуть позже сосед с пятого этажа почувствовал гарь и вызвал пожарку. Этого рабочего на фото, сделанного с видеокамеры наблюдения у подъезда, узнала Людмила, которое им дал посмотреть следователь. Она еще тогда запомнила это злое лицо, его косой и недобрый взгляд. Он и еще один седоватый, нерусский человек находились в квартире и что-то там убирали после очередного потопа. Очень тогда, этот взгляд не понравился Людмиле, и она сказала Оле: «Прекратите пускать в квартиру посторонних людей, высмотрят, а потом и до беды недалеко».

Когда Людмила показала на это лицо, то через несколько минут, узнав у прораба, который был там же, в кафе, было понятно, что на фото запечатлен со спортивной сумкой на плече некий двадцатипятилетний гражданин Узбекистана Хуршид Мормурадов, который с декабря месяца занимался ремонтом в квартире этажом выше.

Артем же на показанных лицах, запечатленных камерой, вообще никого не узнал. Когда он перелистывал фотографии, то в душе очень сильно себя проклинал. Проклинал себя за то, что послушал Олю, не поднялся наверх и не навел там «шороху», а вдруг это тот самый убийца? Оля и Тьерри его явно знали, если его узнала и Людмила. Артем ругал себя, что редко бывал в квартире, редко навещал всех и плохо вникал в их семейные дела и окружение детей. Больше полагался на интуицию жены. Последнее время Ольга на замечания отца, как казалось Артему, не очень старалась уделять внимание и, бывало, уходила от прямых ответов на его вопросы. Видимо, не хотела его лишний раз беспокоить, зная, что у него стало пошаливать здоровье.

— Папа, да брось ты переживать. Все будет нормально! Мы сами все преодолеем. Чем больше проблем, тем интересней их преодолевать! Ты себя береги. В больнице был? Не был. Ну, ты меня, папуля, разочаровываешь. Папочка, дорогой, я хочу, чтобы вы с мамой долго жили и еще Элизы деток нянчили, — говорила Ольга, стараясь оградить отца от дополнительных проблем, и продолжала: — Завтра же, миленький мой, давай иди на обследование. Нужны деньги? Поможем! Папуля, я ведь так вас люблю с мамой. А у нас будет все о'кей! Обещаю. Целую тебя. Дай трубку маме.

Артем покорно передавал телефонную трубку Людмиле, и они еще долго могли разговаривать на разные темы.

— Да, выросла дочь и сама решает свои проблемы, — думал и не обижался на нее Артем.

Все нормальные люди, без злых комплексов, пообщавшись с Ольгой, всегда тянулись к ней. Они начинали любить этот сгусток положительных эмоций, эту внешность и внутреннюю красоту человека, который никогда не мог быть равнодушным к бедам и горю, а также мог искренне радоваться успеху или достижению других людей.

За время нахождения в штабе руководства Артем неоднократно общался с теми, кто приехал поддержать их в такой трудный момент. Друзья и знакомые пытались как-то высказывать свои версии, и часа через четыре у Артема голова разрывалась от всего услышанного, но его безудержно тянуло в квартиру. Как больнючая заноза сидел среди всяких версий и предположений один вопрос: «Кто посмел пойти, на такое преступление? Где эти негодяи сейчас?»

После составления ответов на вопросы следователя, Артем снова обратился к Левкову.

— Ну и когда Вы разрешите нам пройти в квартиру? — раздражаясь, спрашивал Шмелев.

Левков, уточнив что-то у одного из своих сотрудников, показал жестом руки следовать за ним.

Людмила, напичканная до предела успокаивающими препаратами, и Артем, утративший свой агрессивный настрой, поникший, но стараясь не показывать слез и полного бессилия, вошли в мрачный подъезд. Весь узкий подъезд был пропитан гарью, и слабое освещение наводило на каждого входящего сегодня человека гнетущее состояние. Они шли по той лестнице на третий этаж, по которой, до этого дня, всегда подымались с радостью и с огромным желанием увидеть своих любимых, а особенно Лизочку. Сегодня их никто не ждет. Никто не откроет дверь. Никто не скажет: «Здравствуйте! Как хорошо, что вы пришли! Не побежит навстречу бабушке радостная Лиза и не начнет ее обнимать и целовать. Никто не потянет деда показывать свои новые игрушки в детской комнате. Тьерри не предложит кофе и не будет делать свои замечательные бутерброды, не будет расспрашивать о здоровье и работе.

Все рухнуло и теперь уже никогда не повторится, а те, которые их любили, которых любили, все трое находятся уже в морге.

Поднялись на площадку третьего этажа. У дверей стоял милиционер. Дверь от копоти была черной, стены закопчены дымом. Вошли в квартиру. В квартире находилось человек шесть-восемь, видимо, это были эксперты — криминалисты и оперативники. В квартире стоял зловещий запах пожара, запах смерти и горя. В гостиной обои почернели от копоти, но пожар не успел до нее добраться. Основной очаг пожара был в кабинете Тьерри, где не было ни одной вещи, которой бы не коснулся огонь. В центре комнаты лежала груда полуобгоревшего тряпья, на котором и был обнаружен обгоревший до неузнаваемости труп француза, человека, который так был счастлив, что в России, в Москве, нашел свою любовь, создал семью, воспитывал такую прекрасную малышку и не собирался никуда уезжать. Он хорошо говорил по-русски, прекрасно знал историю России, менталитет и обычаи. Любил русскую кухню. Правда, никак не мог смириться с нашей бюрократией и хамством. Криминалисты сказали, что он умер от насильственной смерти, на затылочной части головы имеются вмятины от ударов, кроме того, его еще и душили.

В комнатке Лизы все в саже и копоти, но огонь не коснулся ничего. Говорят, пожарный обнаружил девочку в гостиной, между входом в спальню и входной дверью. Где она находилась до пожара, можно только предполагать. Не исключено, что она была в спальне родителей, а потом, после пытки отца и матери, придушили и ее, но один оперативник сказал, что будто бы девочка, когда её выносил пожарный, была еще жива. В «скорой» ее попытались врачи спасти, но от сильного отравления сердечко не выдержало и остановилось. Кроме того, на теле были сильные ожоги.

В спальной родителей был второй, основной очаг пожара, лопнули стекла на окнах, расплавился телевизор, обгорела кровать, выгорел пол и подоконник дальнего окна, полопались зеркала, прогорел наполовину матрац. Почему именно в том углу был организован поджог? Оставалось тоже загадкой. Если бы огонь добрался до газа, то на воздух мог взлететь и весь дом.

Молча прошли в спальню. На полуобгорелой тумбочке лежал черный жемчуг, который Людмила сразу узнала, это дорогой настоящий жемчуг, его недавно Тьерри привез из Франции. Людмила захотела посмотреть, тот ли это жемчуг, но оперативник не дал возможности его взять в руки.

— Простите, но Вы не должны ни к чему прикасаться, — быстро сказал он.

В шкафу-купе все было перевернуто, и пытаться что-то найти в тех местах, где могли быть тайники, о которых знала Людмила, было уже, наверно, бесполезно. Но она попробовала.

— Можно достать сверху вон ту коляску? — сказала тихо она.

— Можно, — сказал оперативник и достал Лизочкину летнюю коляску.

Там, где у Ольги был тайник, где лежала всегда какая-то сумма денег, ничего не оказалось. Было видно, что матрасик перевернут, видимо, его уже вытаскивали. Там, где хранились коробочки с ювелирными украшениями, ничего не оказалось. Пустые коробочки и сундучки валялись на полу холла у стола.

— Что еще пропало? — спросил тот же мужчина, в черном кожаном пальто и кепочке. Он чем-то напоминал Володю Шарапова из кинофильма «Место встречи изменить нельзя»

— А что тут уже смотреть, коль все перерыто. У них, я знаю, что еще хранились деньги в подарочной деревянной коробке, а вот же она, — Людмила указала на раскрытую коробку с двумя большими бокалами и увидела два конверта, на одном была надпись — 12 т. долларов, а на втором — 30 т. рублей.

Рядом стоял высокого роста круглолицый молодой человек, который, находясь в перчатках, взял две нитки черного жемчуга и аккуратно уложил их в специальный пакет, потом он также уложил в другой пакет видеокамеру, точь-в-точь, как камера Тьерри марки «Панасоник».

Потом они подошли к открытой двери в ванную комнату. На полу мелом был начертан силуэт Оли, как ее изначально здесь обнаружили оперативники и криминалисты, в самой ванной лежал оборванный шланг с лейкой, измятая шторка, разные коробки, шампунь, полотенце, это говорило о том, что тут была борьба. «Тут, — как сказал кто-то за спиной Артема, — была задушена ваша дочь».

Артем стоял и смотрел на место, где лежала раньше его дочь. Он представил, что здесь была борьба, какая-то тварь схватила за горло хрупкую, нежную его девочку и лишила ее жизни. Слезы снова сами покатились из его глаз. Людмила стояла рядом, закрыв лицо руками и тихо стонала. Истинный момент, когда она смогла бы оказать неоценимую помощь следствию, был явно утерян, а может быть, им никто и не собирался воспользоваться. Все перевернуто, что-то сгорело, что-то было и не узнаваемо. А может быть, это все перерыли преступники? И почему-то больше вопросов им никто не задавал. В какой-то момент Артему показалось, что им все понятно, и он спросил:

— Может быть, мне кто-нибудь объяснит, что тут могло произойти? — но вместо ответа их пригласили к круглому кухонному столу для откатывания отпечатков пальцев.

— Простите, но мы не можем пока высказывать каких-либо версий без детализации и набранных фактов, но поверьте нашему опыту, что скоро все будет известно, потому что тут явно работали, верней, беспредельничали дилетанты и следов понаоставляли много, — сказал пожилой мужчина с седой интеллигентной бородкой.

Артему казалось, что все это происходит не с ними, что это какой-то жуткий, страшный сон.

Когда они вышли из квартиры, то ноги стали ватными и не хотели идти, в горле стоял сухой колючий комок, не хватало воздуха. Спускаться было настолько тяжело, что Людмилу поддерживали друзья, Иосиф и Лия. Снова вошли в кафе, где продолжались допросы свидетелей и всех, кто знал что-то о семье Карделли.

Артем, оставив Людмилу, вышел снова на улицу, где его ждали Андрей и Олег. Конечно, в таком сложном состоянии он хотел бы еще видеть рядом и Цветкова, и Зеленина, и Маркова, но, увы, их в Москве не было. Сначала Артем хотел поделиться с ними своим горем, но потом передумал, так как находились они очень далеко, а к расследованию он пока не думал их подключать. В штабе было столько людей и из МУРа, и следственного комитета, что Артем и не сомневался в качестве расследования. Тем более, он сам последнее время служил и увольнялся из МВД.

В прошлый раз, тринадцать лет назад, они занимались расследованием сами, и чуть было не полегли все от бандитских пуль. Сегодня у Артема была уверенность, что наши сыщики найдут убийц и без потерпевших. Дело очень серьезное, убита жестоко вся семья, в деле два государства, Россия и Франция.

О, как же тогда Шмелев глубоко заблуждался в своей значимости, не поможет в важности и качестве расследования ни то, что он сам проработал во внутренних войсках МВД семь лет, ни то, что у него много друзей, ни то, что когда-то он со своими друзьями уничтожили банду, ни то, что убит Французский подданный, и ни то, что убит маленький трехлетний ребенок.

Андрей Миров, друг по совместной службе в Главке, спросил:

— Ну и что говорят сыщики?

— Андрей, пока только предположения и факты насильственных действий. Слушай, Андрюша, я не могу уже держаться, принеси мне коньяка. Хоть я и не пью с 1994 года, но не знаю, чем можно унять трясучку руки и дергание правой брови, не говоря про состояние души.

— Хорошо, Артем, сказал Миров, метнулся в магазин и через пять минут откупорил бутылку на капоте машины Олега Алексеева. Налив полный пластмассовый стакан коньяка, протянул его Артему.

Артем залпом выпил содержимое и закусил долькой мандарина. Разговора не получалось. У Артема зазвонил сотовый. Это был его боевой друг Серега Красцов.

— Прими мои глубочайшие соболезнования, и чем надо срочно помочь, — сказал Сергей и добавил: — Кто это сделал?

— Пока ничего не понятно, ясно одно, что этих уродов мои дети раньше знали. Нет взлома дверей. Я прошу тебя, Сережа, помоги с транспортом и с местом на кладбище.

— На сколько человек и где?

— Сергей, я не знаю, но надо бы, где-то рядом в Бутово или, в крайнем случае, на Хованском.

— Ладно, жди звонка. Да, а на сколько человек? У тебя зять француз, как с ним.

— Сережа, заказывай на троих, — ответил Артем.

— Я тебе, как прояснится, позвоню. Я отправлю Сопелина Анатолия Ивановича, он все сделает. Юрьевич с тобой?

— Да.

— Хорошо, до связи. Крепись, дружище, мы с тобой, — Красцов отключился.

Артем убрал телефон и поймал себя на мысли, что коньяк никакого облегчающего действия не произвел. Он выпил еще полстакана. И только после некоторого времени почувствовал растекающийся «туман» в голове и холодный пот между лопаток. Рука и бровь перестали дергаться. Оставив своих друзей, Артем вошел в кафе и увидел сразу сидящую напротив следователя Ковердова убитую горем жену. Теперь она давала ему показания.

Так началась новая жизнь, без семьи Карделли, без любимых сердцу Ольги, Тьерри и Лизы. Вся жизнь сразу разделилась на до двадцатого апреля 2009 года и после. Артем до двадцать седьмого апреля, был на «стакане». Выпивал каждый день, мало общался, уходил в свою комнату и после вечернего стакана никого к себе не пускал. Засыпал, просыпался, ходил, как «шатун» по квартире. Через неделю его стали мучить сильные головные боли, страшные сны и постоянные боли в сердце. Через неделю, уменьшая дозы, пытался выйти из алкогольного токсикоза. После похорон он почти каждый день говорил себе:

— Какая же я скотина, так нельзя себя вести, надо бросать пить.

Однако, продержавшись до обеда, начинал снова наливать стакан. Он понимал и видел, что все его дела взял на себя Павел, его зять, муж старшей дочери, и справлялся с ними хорошо.

— Паша, дорогой! — говорил ему Артем, — потерпи еще немного, ну не могу я пока. Прости, не могу, — и, накатив новый стакан, уходил в комнату и отключался.

Полковник Анатолий Сопелин не только выбрал хорошее место на бутовском кладбище, но и активно реагировал на просьбы и оказание всяческой помощи при организации похорон, понимая тяжелое состояние Артема он, вместе с Павлом, делал то, что мог бы делать Артем, но он молчал и пил.

Из-за этого, многие моменты недели были стерты у него из памяти напрочь. Он не встречал и не провожал сватов из Франции. Он видел, как сильно они были подавлены горем. Они держались на ногах из последних сил. Они молодцы, что не стали забирать труп Тьерри во Францию, а приняли решение похоронить его с любимой женой и дочерью. Давно Бутовское кладбище не видело столько людей на похоронах. Двенадцатый участок был прямо возле центральной аллеи и недалеко от часовенки. Сергей Красцов сделал все, как надо, а главное — помог материально, такое место стоило очень больших денег. Он не взял с Артема ни копейки.

Больше всего Артем был благодарен своей мудрой жене, которая не выпила ни одной капли спиртного, а главное — ни в чем не упрекнула своего мужа. Как же ей было тяжело! Но она понимала, как сильно Артем был привязан к Ольге, они все-таки, на Алтуфьевке, прожили больше пяти лет, и дружба у них была очень крепкая. Потом, зная характер мужа, она убеждала себя, что по-другому он не сможет, надо переждать. Она попросила старшую дочь, чтобы та негласно наблюдала за отцом. Которой Артем тоже очень благодарен. Ох, каких только не вертелось в голове у боевого полковника мыслей. Сегодня вспоминать ему страшно, что могло бы случиться, начни кто-то упрекать его или обвинять в гибели детей.

После пятого мая Шмелев завязал полностью с алкоголем.

В ночь с шестого на седьмое мая Артем проснулся от страшного удушья и страха. Ему было очень жарко, пот застилал глаза. Сердце бешено стучало, виски от ударов пульса готовы разорваться в клочья. Немного полежав, он понял, что ему снился сон, и вдруг он сразу стал вспоминать картину за картиной.

Бутовское кладбище. Артем шел по дорожке от часовенки. Народу никого не попадалось, он медленно шел к могилке своих дорогих деточек. Опять накрапывал мелкий дождь. Каркала неугомонная черная ворона. Артем нес букет белых хризантем в левой руке, а в правой держал свою кепку. На душе было скверно, но ему очень хотелось пообщаться одному, посидеть, поговорить, попросить любимых своих подсказать ему, что же все-таки произошло в квартире?

Не доходя до крытой беседки у могилки, метров пятьдесят, Артем вдруг увидел сидящего там, спиной к нему, человека. На голову сидящего был наброшен серый капюшон от серого плаща. Такой плащ он видел на Ольге. Артем заволновался, а ноги его сначала ускорили шаг, а потом и вовсе понесли его к беседке. Неужели это Оля там сидит? Он пробежал её и завернул вправо во вход беседки. Их взгляды встретились. Это была его Ольга, милая, любимая дочка! Только лицо ее было бледное, такое же, как в гробу перед закрыванием его крышкой гроба.

Неудержимая радость, чувство чего-то высокого и полного восторга охватило Артема. Он упал перед Ольгой на колени и стал целовать ее холодные руки.

— Девочка моя родная! Ты жива! Я знал, я чувствовал, что ты не умерла. Как же я счастлив! Господи! Как ты смогла выбраться из могилы? — плакал и говорил Артем и все смотрел на белое лицо дочери, понимая вдруг, что она не очень рада его видеть, и она уже начала ему говорить:

— Папа! Папочка, я знала, что ты придешь, помоги им, они там, они задыхаются в дыму. Пошли быстрей, миленький, как же я тебя ждала, только ты можешь их спасти, — Ольга встала и быстро пошла к могиле. Она остановилась у ее края, где лежали под толщей земли три гроба. Из-под рыхлой земли проглядывалась щель с выступающим черным пологом. Артем встал возле Ольги и не мог понять, как ему освободить Лизу и Тьерри из-под земли. Он пристально посмотрел на дочь, и в это время она снова тихо заговорила:

— Милый мой, дорогой папа, пожалуйста, подыми эту крышу, а то они задохнутся.

Артем нагнулся, нащупал края полога с дощатым настилом и попытался поднять, но сразу ничего не получилось. Он продолжал слышать жалобный голос Ольги: «Помоги, папа… Помоги, папа…». Собрав все свои силы, он подымает огромной тяжести «крышу» могилы, и все начало меркнуть. Снизу, от гробов, на него и на Ольгу стал накатываться вал черной густой жижи, похожей на растопленный гудрон. Черный вал забил рот, лицо, и все вдруг пропало.

Артем еще полежал, вытирая пот с лица, немного успокоился, встал и впотьмах дошел до ванной. Включил воду в кране и стал умывать лицо. Потом зажег свет на кухне. Достал с подоконника свои сигареты, закурил, прикрыв дверь. Он сидел и вспоминал сон, обдумывая каждую деталь увиденного, а вдруг где-то и была разгадка той страшной ночи гибели детей. Но, так и не поняв ничего, с волнующим чувством, что видел дочь, ушел в свою комнату. В комнату, которая до замужества была Ольгиной. Стрелки часов показали 4.55. Больше Шмелев так и не сомкнул своих глаз до следующей ночи.

Курил Артем свои крепчайшие сигариллы «Капитан Блэк», нравились они ему запахом вишни и крепостью, после которых любая сигарета казалась травой.

Порой они с Людмилой выходили на балкон и, понимая, что курево к добру не приведет, молча стряхивали пепел в одну пепельницу. Людмила курила мало, в основном тонкие «Лайв блю». Артем сильно ощутил, насколько он подорвал свое здоровье, но готов был на всё, лишь бы отвлечься от мысли страшной и безвозвратной потери детей. Они принимали антидепрессанты, валерьянку, пустырник, пион, боярышник и валокордин. Уснуть раньше часа ночи никогда не получалось, как ни старались, все равно не получалось. А слезы, эти горькие слезы, они душили, но они немного облегчали, они малость успокаивали, они же постоянно стояли в глазах. Хоть на немного, но и сигареты тоже помогали отвлечься.

Артем, несмотря на то, что разуверовал в справедливость жизни и Господнюю помощь, каждый день молил, просил Господа, чтобы дал возможность увидеть еще дочь, внучку и зятя хотя бы во сне. Может, они своими действиями или словом прольют свет на страшные события в квартире.

Седьмого мая по телевизору, в программе ЧП, на канале НТВ, было сделано объявление, в котором показали то утро у подъезда дома, где произошло убийство, а главное выдали новость по сводке МВД: «На границе России и Казахстана казахскими пограничниками задержан гражданин Республики Узбекистан, подозреваемый в причастности к жестокому убийству семьи Карделли. Следственный комитет при прокуратуре центрального административного округа по городу Москве считает, что дело, связанное с гибелью семьи французского предпринимателя, раскрыто. Подозреваемый находится в СИЗО города Актюбе. Кто такой, фамилию и причастность в рамках тайны следствия пока не объявляем».

Шмелев попытался созвониться со следователем Ковердовым, но его телефон постоянно был занят или находился вне зоны действия сети.

— Неплохое начало! — думал Артем, наверно, по фотографиям, разосланным на границу, смогли и задержать опасного преступника.

На следующий день Шмелев приехал к следователю на улицу Льва Толстого. Андрей Андреевич был явно в приподнятом настроении.

— Да, факт задержания одного из гастарбайтеров, работавшего в квартире этажом выше, подтверждаю, только что получил приказ от начальника начинать готовить документы на отправку оперативников в Казахстан.

— А какая фамилия у подозреваемого и как его задержали? — спросил Шмелев.

— Мормурадов Хуршид, тот, что был на фотографии с рюкзаком на плече.

— А что говорят казахи?

— Подробностей пока нет, но мы знаем, что этот ремонтник с четвертого этажа пытался проехать по чужому паспорту.

— Гастарбайтер?

— Ну, да.

— А где же второй? И почему по телеку сказали, что дело раскрыто?

— Наверно, проехал в Узбекистан. Пока сведений не имеем. Какой там раскрыто, это пока еще версия. Вряд ли что мы узнаем, пока не привезут пальчики гастарбайтера и его кровь из Казахстана. А туда надо еще съездить.

— Так давайте я подключу влиятельных людей! — сказал быстро Артем Шмелев.

— Не надо никого подсоединять Артем Викторович, у Вас такое горе, надо себя поберечь, мы сами разберемся, — заверил Ковердов.

Шмелев внимательно смотрел на следователя, а сам чувствовал, что на такое громкое дело капитана мало, ну, то есть надо бы поопытней человека. А то, что ни спроси — все неточное и расплывчатое.

Опытный полковник чуял хватку людей любой профессии. Ковердова он считал человеком грамотным, но неуверенным. Кто-то не давал, видимо, ему самостоятельности, или он не очень-то ее хотел проявлять?

— Да, теперь жизнь стала другая, раньше бы на раскрытие такого убийства, минимум полкана по важным делам назначили. Убит гражданин Франции, ЧП международного масштаба, убита мать трехлетнего ребенка, а с ней и ребеночка твари не пожалели. В кротчайшие сроки всех бы повылавливали, сто процентов. Не могли тогда наши показать «Западу» плохую работу. А теперь по барабану и честь нашей прокуратуры и милиции, да и государства тоже. Будут тянуть кота за хвост. Будут страховаться, оглядываться на выше поставленные структуры, упускать время и факты. Пока кто-то не вставит перо в задницу или не засветят загубленное дело по всем каналам телевидения. Президент Д. Медведев конкретно говорит, что надо менять стиль работы, но кто его менять-то будет, коль столько негатива засосали с перестройкой, что и думать перестали о совести, порядочности, сострадании и ответственности. Короче, время мутной воды, что в окружении правительства, что в Госдуме продолжается. Что создавать видимость битвы с воровством и коррупцией, коль никаких ужесточений законов нет. Хуже того, в верхах точно знают, что надо делать. Член Госдумы В.В. Жириновский конкретно говорит, сколько надо давать лет тюрьмы, предлагает конкретные сроки, проверенные временем и доказанные во многих государствах, предлагает также за оборзевшее, наглое воровство автомобилей — пятнадцать лет, и всё конкретно по краже имущества, насилованию и убийству детей. Однако в чтениях и прениях его предложение многие депутаты отвергали, несли против его предложений такую ахинею, что становится страшно, и видно сразу, что боятся они принимать жесткие законы из-за того, чтобы самим под них не попасть. И до сих пор нет толку с решением проблемы воровства и насилия. Жаль, что не хотят эти люди представить себя на месте Шмелевых и родителей Тьерри. А вдруг самому придется сесть за взятки, за обманы, за неправильное понимание терпящего бедствие корабля, на котором плывет по течению наш народ. Артем не одного своего знакомого подсоединил для того, чтобы из криминального отдела или откуда-то еще, он точно не знал, вернули не внесенные почему-то в списки две нитки дорогого черного жемчуга и видеокамеры зятя Тьерри. Артем с женой сами видели их в руках криминалистов в квартире. Жемчуг нашли, а камера исчезла бесследно. Объяснить не могут. Какую камеру и чью, укладывали в полиэтиленовый пакет?

Артем вспомнил, как они после похорон пришли в прокуратуру за ключами от квартиры. Встречу назначили на 11 часов. Прошел час, а они по-прежнему ждали своего вызова. Следователь их не принимал. Дежурный милиционер говорил: «Ждите, вызовут». Никакого снисхождения к убитым горем пожилым людям, а еще и никакого уважения к человеку, который прошел две войны и у которого самое страшное горе, гибель детей. Прошло еще 30 минут. Артем оставил Людмилу возле дежурного, а сам пошел в соседнее кафе, где заказал 150 грамм коньяка. Набрался смелости и позвонил своему бывшему шефу генерал-лейтенанту Ротмистрову Петру Ниловичу, объяснив ситуацию, попросил его о помощи.

— Как вы себе представляете помощь с моей стороны? — спросил он.

— Позвоните кому-нибудь повыше, я думаю, он сможет расшевелить это отношение к потерпевшим.

— Хорошо, попробую. Если к Вам такое отношение там, в прокуратуре, то к простому рабочему или служащему какое? — сказал раздраженно Ротмистров.

Не прошло и десяти минут, как забегали сотрудники, вышел Андрей Андреевич, и сразу же, через несколько минут Артем и Людмила покинули прокуратуру с ключами от квартиры. Неужели нельзя как-то понимать, что такое горе бывает у людей не часто. Что их держать на проходе? Если они так относятся к своим, то, что говорить о тех, кому некуда и некому позвонить. Эти мысли наводили на крупные неприятные мысли. «Так и расследование будет проводиться!» — Артем решил параллельно начать свое расследование, как-никак опыт уже имелся по банде Князя. Он обзвонил всех, кто мог бы откликнуться на его просьбу принять участие в расследовании, но честно сказать, таких нашлось немного. Друг его Юра по айкидо отозвался охотно, и они начали версию по вину через работу в этой области Тьерри и Ольги. Виктор Малышев подсоединил ребят из ФСБ и из детективного агентства. Работа велась, а результат пока был нулевой.

Начальник следственного комитета при прокуратуре полковник Юстиции Левков при встрече с Артемом клятвенно его заверил, что убийца один пойман, а второй обнаружен в Узбекистане, и туда отправились наши опера, которые не смогли развязать язык подозреваемому и склонить его к явке с повинной. Имея, якобы, некоторые соображения, косвенное обвинение своего сорабочего в квартире на четвертом этаже.

— Вторым человеком, делавшим ремонт в квартире, был некто гражданин Узбекистана Гарисов Рустам, которого по нашей просьбе узбекские коллеги нашли и представили восьмого мая нашим оперативникам для допроса в качестве подозреваемого. Гарисов клялся, что никого не видел и никого не убивал. В своей объяснительной Гарисов на вопрос, где вы были в ночь с девятнадцатого на двадцатое апреля, ответил, что «где-то после четырех часов утра его разбудил Хуршид Мормурадов, который был уже одет и в руках держал спортивную сумку-рюкзак, и сказал: «Ты собирайся, а я схожу вниз, там мне кое-что должны. Я скоро подойду». Вернулся он минут через 20–30 и сказал: «Все, уходим, внизу пожар, в квартире под нами. Назад не вернемся. Скоро тут будут менты и пожарка. Мы ушли на вокзал. Я поехал домой в Узбекистан, а Хуршид поехал в Казахстан к своему, кажется, другу», — Левков замолчал, а потом добавил: — Все это наводит на то, что Гарисов об убийстве может ничего и не знать, а вот Мормурадов мог спуститься и постучаться в дверь и войти беспрепятственно, так как его знал в лицо Тьерри. Он также мог побывать в квартире после того, как там кто-то другой совершил убийство. Мог выходить к назначенному сроку, чтобы провести в квартиру убийцу, так как хозяева знали Мормурадова в лицо. Не исключено, мог быть заказ. Но все это пока версии. Если мы его экстрадируем из Казахстана, то тут-то мы ему яйца прижмем, все сучонок расскажет, куда он ходил и что делал. Я уверен, что это дело рук гастарбайтеров, — сказал, вставая Левков.

После руководителя СК Артем спустился в кабинет Андрея Андреевича Ковердова, который весь был заставлен вещдоками, завален томами. Перед его столом был один простенький качающийся стул, и сам старший следователь был не очень-то в хорошем настроении. Так выглядят подчиненные после того, как возвращаются с ковра шефа. Несмотря на это следователь выстроил первую свою версию, основываясь на имеющихся фактах, объяснительных и своей интуиции.

— Где-то между 4 и 5.30 утра 20 апреля 2009 года пока неизвестные, но подозреваемые гастарбайтеры с четвертого этажа постучались в квартиру и показали вышедшему на стук Тьерри жестами, что что-то случилось. Доверчивый француз, видевший эти лица ранее в своей квартире, открывает дверь. Как утверждает ваша супруга, что Мормурадова она видела лично в квартире дочери, и не одного, а с седовласым восточным человеком лет сорока пяти. Они устраняли последствия подтопления в ванной комнате. Тьерри открыл дверь и тут же получил удар по голове, от которого потерял сознание и упал. На стук и возню вышла из спальни Ваша дочь Ольга. Она стала возмущаться, возможно, набросилась на одного из них, а в это время второй, набросив удавку на ее шею, стал душить. Видимо, Оля сильно сопротивлялась, потому что в морге при опознании трупа ее шея была не только в синяках, но и очень распухшая. Потом они связали ее мужа, привели его в чувства и стали допытываться, где лежат деньги и золото. Безусловно, Тьерри сказал, где все это находится. Им показалось этого мало, и они вынесли спящего ребенка из комнаты, где она спала, и потребовали у отца сказать все, где есть заначки. Но Тьерри стал их умолять не трогать Лизу, на что один из них взял кухонный нож и слегка кольнул девочку, зажимая ей рот. Тьерри начал снова терять сознание, повторяя, что больше денег нет, и умолял отпустить и не убивать ребенка. Он еще не знал, что его любимая жена Ольга уже мертва и находится в ванной за прикрытой дверью. В это время девочка начала от испуга и зажатого рта терять сознание. Убийцы поняли, что дальше опрашивать и пытать некого.

Они сжали горло Тьерри, так как гортанный хрящ был сломан, а девочку бросили на кровать в спальне. Они выгребли с вешалок из шкафа в кабинете Тьерри все вещи, бросили их на пол. Потом притащили из прихожей мертвого хозяина квартиры и положили его на эту кучу белья в его кабинете, затем сверху набросали куртки, пальто, плащи и подожгли. Они очень спешили, да и опыта было, видимо, мало в поджогах, окна для доступа кислорода не приоткрыли, боясь, что дым пойдет раньше, чем они успеют скрыться. Или хотели, чтоб огонь добрался до газа, так как ручки на печке были повернуты на открытие газа, а газ должен был сначала накопиться в закрытом помещении, потом взорваться. Уходя, они вспомнили о ребенке, и один из них, набрав в охапку белья из комнаты Тьерри, бросил в спальне у кровати, где лежала маленькая Лиза, и поджег ее, пламя охватило белье и бумагу. Пошел дым и запах. Они или он один, надо еще работать, вышли, не запирая за собой двери. Оля осталась лежать в ванной. Пожарные приехали через двадцать минут, как им сообщил сосед с пятого этажа, и успели затушить пламя, охватывающее пока еще только две комнаты. Конечно, это я пытаюсь высказать вслух свою версию. Камера наружного наблюдения, установленная у входа в подъезд дома, зафиксировала выходящих, но лицо показал только Мормурадов, его-то оперативно разыскали работники МУРа. Когда старый, опытный сотрудник в Казахстане проверял в плацкартном вагоне поезда «Москва-Ташкент» паспорт Мормурадова, задавая ему вопросы, то увидел явное расхождение в фотографии и лице проверяемого, нервозность узбека и нечеткость ответов, и он принял решение задержать проверяемого пассажира поезда. При сличении фото на паспорте и распечатки по розыску Мормурадов был задержан, — так закончил излагать свою версию следователь Ковердов.

Шмелев молчал, представляя описываемые картины следователем, и у него не только в горле стоял горький комок, но и потяжелела голова, а также задрожали пальцы. «Хоть что-то, да проясняется», подумал он и, попрощавшись со следователем, покинул этот захламленный кабинет.

Угон.

В бесконечном горе и трауре тянулись пасмурные дни мая 2009 года. С 5 мая Артем твердо бросил выпивать. Каждый день о себе напоминали его больное сердце и печень. Головные боли стали ежедневным атрибутом его здоровья. У Людмилы повышалось верхнее систалическое давление до 170 единиц. Одно только чуть-чуть успокаивало душу, что рядом были старшая дочь Юля и внучка Ира. Однако уже два раза приезжала «скорая» к Ирине. Чувство страха не покидало ее, она постоянно проверяла, закрыт ли замок входной двери, закрыта ли дверь на балкон.

За день до приезда родителей зятя Тьерри из Франции Артем с дочерью Юлей поехали прибраться на могилке к приезду французов на 40 дней. По дороге они заехали в автомагазин «Русь», купили новые коврики в «Сузуки Гранд Витара», которую 2,5 года назад Артем купил у Ольги. Две недели тогда Артем собирал 18 тысяч долларов, а это для такой машины, которая прошла всего 21 тысячу километров, деньги небольшие, но для Артема это были не маленькие деньги. Он выгреб все на своих сберкнижках, продал свой старый «уазик» и гараж в Коврове вместе с прицепом, запасными шинами всего за 2 тысячи долларов, пришлось продать и «Фиат-Пунто», который купил двумя годами раньше. В августе 2006 года Оля заканчивала делать ремонт в этой трагичной квартире, и у нее появились трудности с расчетом за ремонт, и Артем старался собрать нужную сумму за машину, чтобы как-то помочь дочери.

За два с половиной года езды на «Сузуки» Артем сдружился со своим железным конем, как с живым существом, тем более на ней ездила ранее его любимая девочка.

После покупки ковриков машину помыли, пропылесосили в салоне и часа два Артем чистил силовое отделение и весь двигатель. Три дня назад Артем забрал из фотоателье новый портрет на могилку детей. На этом фото они были все вместе. Старые два портрета он снял с крестов и решил привезти и сжечь тут, среди домов, у себя на мусорке или отъехать в поле и где-то закопать. Только уехав с кладбища, он вспомнил, что ничего нельзя забирать с могилы и увозить.

Утром следующего дня, а это было 28 мая, Артем с дочерью Юлей, оставив «Сузуки» у метро «Бунинская Аллея», выехали в центр Москвы, где их ждали две солидные машины: «Мицубиси Паджеро Спорт» и «Мерседес» — для выезда в аэропорт «Шереметьево-2» встречать родителей и сестру с мужем покойного зятя Тьерри, прилетающих рейсом «Париж-Москва». На эту встречу должны были подъехать друзья Тьерри, но их там не оказалось, и Артем с Юлей были без переводчиков. Рейс прибыл без задержек в назначенное время. Французы выглядели устало, на них тоже потеря сына, внучки и снохи свалилась большим горем, от которого за 40 дней они нисколько не оправились, а наоборот, еще больше постарели.

Для Артема поведение друзей зятя было непонятым, а главное — он оказался без переводчиков, он не мог нормально общаться со своими французскими родственниками. По дороге из аэропорта водитель «мицубиси» созвонился с друзьями, и они подослали к метро «Парк Культуры» молодую девушку-студентку пятого курса иностранного факультета. Юля пыталась до прибытия этой девушки что-то спросить у французов по-английски, но разговора не получилось. Ехали молча. Когда появилась переводчица Татьяна, то все сразу стало проясняться. Вначале завезли французов в гостиницу, а потом сразу поехали на улицу Льва Толстого, где всех ждал руководитель следственного комитета Левков Всеволод Иванович. Артем так и не понял, почему его не захотели видеть французы на беседе, а предпочли без него задавать свои вопросы. Беседа длилась более трех часов. Потом французов отвезли снова в гостиницу. Артем по дороге предложил им поужинать в ресторане, но они, сославшись на усталость и плохое самочувствие, ушли в свои номера. Уехали по своим делам задействованные для встречи и перевозки машины. Артем с Юлей шли к Павелецкому вокзалу, где по дороге увидели кафе, в котором выпили по чашечке кофе и, спустившись в метро, поехали до станции «Бунинская Аллея», где оставили машину.

Спустившись по эскалатору вниз и выйдя на улицу, Артем не поверил своим глазам, когда не обнаружил машины в том месте, где ее утром оставил.

— Юля, у нас, кажется, угнали «Сузуки», — тихо сказал Артем.

Дочь остановилась и стала внимательно смотреть в сторону, где была оставлена машина. Ошибки не было. Машину угнали. Они вдвоем подошли к месту, где утром припарковали «Сузуки» в десяти шагах от стеклянного выхода из метро.

— Господи! Да что же это такое? — запричитала навзрыд Юля. — Папочка, что происходит, это специально?

Она уткнулась в грудь отца и затряслась в рыданиях. Артем стал успокаивать дочь.

— Ничего, дочка, это все ерунда по сравнению с тем, кого мы потеряли тридцать девять дней назад.

— Папочка, но почему опять нам?

— Я не знаю. Может быть, как-то связано с расследованием?

— Да что же это за Страна? Сволочи, сволочи! — не унималась Юля. — Они хотят добить нас до конца, — плакала Юля.

— Успокойся, Юлечка. Надо идти в милицию. Другого выхода нет.

И они пошли. Вошли в комнату, на двери которой в холле метро была табличка с надписью «Милиция».

Потом приехал майор, потом старлей из ГИБДД, потом все уехали в отделение милиции, потом составлялось заявление, потом объяснительная, потом допрос следователя. В 0.45 они, а к тому времени подъехала и Людмила с зятем Павлом, на его машине выехали домой. Все были огорчены и расстроены.

— Хотят вывести меня из равновесия. Завтра 40 дней. Неужели это было заказное убийство? Гастарбайтеры заранее знали цель, получили аванс, спланировали все и, сделав свое страшное дело, с награбленными деньгами и украшениями растворились в мегаполисе. Значит там, где сейчас сидит задержанный узбек, в Казахстане, кто-то сильно не хочет его выпустить в Россию, и он знает, что в экстрадиции подозреваемого больше всех заинтересован и прикладывает усилия — это отец убитой Ольги Карделли, полковник запаса Шмелев. Так как Артем не имеет выхода на заказчиков, то убирать его смысла нет, но припугнуть надо бы. Кто держит это на контроле? Почему от версии «заказное убийство» отказалась прокуратура? Все это с силой какого-то натиска и напора лезло в голову Артема.

Снова задавило в груди, потом перекинулось под лопатку и стало колоть где-то там внутри, там, где было сердце.

Артем достал пачку «Капитан Блэк», достал из неё уже которую сигарету за вечер и, сильно затянувшись дымом с вишневым приятным запахом, подходя к подъезду, сказал:

— Вот суки, оставили без колес в такой день, но они увезли в машине снятые с крестов два портрета убиенных Оли, Тьерри и Лизочки с куколками, это им просто так с рук не сойдет.

— На все воля божья! — сказала Людмила.

— Да плевать бы я хотел на эту волю, которая отняла у нас самое дорогое, а машина — это ерунда. Сколько можно в этой жизни нас испытывать, я ведь так Ему верил.

— Хватит об этом, — резко остановила злые высказывания против Всевышнего Людмила.

— А ты понимаешь, что я прихожу в церковь и ничего, совсем ничего не чувствую. Нет неба, нет связи никакой. Пустота. Ставлю свечки, а у самого ни единого словечка, душа как камень. Батюшка ходит, кадилом машет, говорит что-то, а я вообще его слов не разберу. Раньше, бывало, сходишь в церковь, и на душе потом спокойно, правильно и даже уверенно, а сейчас идешь, как на эшафот. Не могу так разрываться. Не могу верить, не могу делать то, что не от души идет.

— А ты и не напрягай себя. Никто не неволит. Ты, главное, себя не настраивай против. Во-первых, не гневи Бога. Он тут ни при чем. Нет пока желания — не ходи. Я думаю, у такого человека, как ты, это временно. Позвони своей сестренке Анне, пусть рассудит твое состояние, — сказала Людмила.

— Да, поговорить бы не мешало. Сам я завяз, забуксовал, почти утонул. Никак не могу себя нормально контролировать, — уже более спокойно ответил Артем, практически согласившись с доводами жены и добавил: — Грешно супротив своей веры идти.

Артем замолчал, а сам, идя, продолжал думать в этом же ключе.

— А ведь, когда бывало тяжело, на войне, то одна надежда была на Бога. Крестик свой берег, как зеницу ока. Летел в «Ил-76» на Моздок, пошарил на груди и, бац, а крестик дома с цепочкой оставил. Нет настроения и не стало его совсем. Все, кранты — примета плохая. Видно, не вернуться назад. До этого три раза был в Чечне — и ничего, но был с одним и тем же крестиком, и выносил он его из разных дел. Ну, пусть не он, но с ним все это связано, а тут дома оставил, — крепко напугался тогда Артем, но через три дня нашел свой крестик с цепочкой в боковом нарукавном кармане целым и невредимым. Радости-то сколько было! Все, мол, будет хорошо! Так оно и было, вернулся домой тогда жив и здоров, и еще потом два раза Бог миловал. А вот теперь Артему почему-то все равно, есть у него этот крестик или нет его. Смерть любимых застилает память на все, что было хорошего, а главное — вселилась безысходность, нет возврата назад и никто не в силах повернуть все обратно. Никогда он больше не услышит голосов тех, кто был его частью, его надеждой, его радостью. Рухнула его внутренняя собственная вера, и колются осколки то в груди, то в спине, то в боку, малейшее воспоминание, накопленные фотографии, — все вонзается и вонзается и все ближе и ближе к сердцу, к самому разуму.

Зять Павел остался внизу у подъезда и поехал ставить машину, а Артем, Людмила и Юля вошли в лифт, и тут у Юли снова сдали нервы, она зарыдала, закрыв лицо руками, Людмила попыталась ее успокоить, но не смогла, а лишь сама уткнулась ей в плечо и заплакала. Артем еле-еле сдерживал свои слезы. И как только они вошли в квартиру, то уже не могли держаться, все трое прижались друг к другу и зарыдали. Нет, не от того, что у них угнали машину, на которой когда-то ездила Оля, а от того, что потеря машины добавила капельку в их огромное, переполненное «море» горя, и от нее снова всколыхнулись волны, бегущие только на них и, окатывая холодной безысходностью и страхом. Понимая, что им больше никогда не увидеть ни Оли, ни Лизы, ни доброго и чуть-чуть растерянного в нашем долбанном Российском мире француза Тьерри, они мучились и страдали.

На следующий день после десяти часов стали съезжаться люди на поминки. Артем сам встречал и провожал, отвечал на звонки, несмотря на то, что всю ночь он не спал. Пил снотворное, заваривал травы, включал телевизор и постоянно курил, а впереди был тяжелый день — 40 дней после гибели детей.

Глава 3

Сорок дней.

Артем и приехавшие мужчины, не пожелавшие пройти в квартиру, стояли внизу у подъезда и в основном курили, перебрасываясь редкими предложениями и репликами, в основном по поводу убийства, выстраивая свои версии.

Солнце, вышедшее из-за большой тучи, освещало своими теплыми лучами уже прогретую за май месяц землю, которая покрылась зеленым травяным ковром. Березки нарядились листвой, распрямились обвисшие от зимы ветки, и на клумбах распустились нарциссы и тюльпаны.

Два микроавтобуса подрулили к дому, припарковались у тротуара, и Артем увидел знакомое лицо водителя, который приезжал прошлый раз на похороны. Это был транспорт, который подогнали по указанию Сергея Красцова. Накануне Олег Алексеев решил все вопросы по этому транспорту. Друзья помогали, как могли, и от этого Шмелев чувствовал себя не одиноким и, видимо, уважаемым друзьями.

— А у меня вчера, мужики, у метро «Бунинская Аллея» машину украли. Домой вернулся около часа ночи. Говорят, видимость камеры наблюдения перегородил столб. Мне без машины хана, — сказал Артем и добавил: — Я это вам как друзьям, для информации, к вашим версиям. Может быть, тут тоже есть какая-то связь?

— Артем Викторович, а не слабо на моем «Ровере» поездить, а то пока страховку получишь, и получишь ли еще её вообще? — сказал стоящий справа от Артема Павел Медянин, тоже полковник запаса. Он показал рукой на вполне приличную машину золотистого цвета.

— Пойдемте, Артем Викторович, посмотрим и, если берете, я сейчас же даю доверенность и документы на машину.

— А как же сам? — спросил Артем.

— Сам поеду на метро, у дома в Мытищах у меня стоит «американец», автобус, типа нашего «Соболя», так что не беспокойтесь. Колеса есть.

Все, кто присутствовал при этом, были приятно удивлены и, наверное, довольны, что хоть этот вопрос как-то разрешился у Артема. Ведь наверняка каждый из них, узнав о краже, думал, как помочь другу, а тут все так быстро разрешилось.

Медянин Павел, как всегда, был на высоте. Друзья знали друг друга еще с 1985 года, когда Артем командовал Владимирским танковым полком, а Павел был на то время зампотехом роты.

Артем благодарно посмотрел на друга и сказал:

— Если ты от Мытищ приехал в цивильном костюме и, зная твои познания в автомобилях, я принимаю твое предложение и обещаю к ноябрю вернуть машину тебе назад.

Артем и Павел обнялись, как старые и добрые друзья, тем самым у тех, кто их мало знал, вызвали добрые чувства, пусть не слезы, но позывы к уважению такой дружбы.

Сорок дней после смерти отметили по всем возможным православным традициям. В зале, где проходили поминки, не нашлось никого, кто бы смог вести поминальную трапезу. Артем сам говорил, потом предоставлял слово другим. В целом, это тяжелое, но нужное мероприятие закончилось в 15 часов. Родители и сестра зятя после поминок впервые попали в квартиру Артема и Людмилы. Они увидели комнату, в которой до замужества жила Ольга, они увидели собачку Джемму, которую безумно любила Лиза, они сидели на диване, который раскладывал Тьерри, когда они приезжали в гости с ночевкой.

Артем умышленно не снимал и не убирал ни одной фотографии со стен и других мест, где они были размещены, несмотря на постоянное присутствие через эти фото тех, которых вернуть в дом было невозможно. Узнав о расходах в ресторане, французские родственники отдали Артему такую же сумму, не приняв никаких возражений.

Французы прошли по всей квартире. Плакала мама Тьерри, сильно плакала его родная сестра Изабель. К 19 часам все поехали в «Винный клуб», где Оля работала под руководством замечательной женщины Ирины Курмановой, директором этого клуба, которая организовала поминальный вечер, так как Ольгу знали все, кто бывал на дегустации вин. Народу было много. Много соболезнований, много вина, много добрых и печальных было сказано слов. Чувствовалась искренность в том, что Олю любили все, кто только с ней знакомился. Говорили о ее красоте, о ее профессионализме и высокой порядочности, ее отзывчивости и сочетании ума с красотой. Но ни Артему, ни Людмиле, ни всем остальных родным и близким от этого не стало легче, просто и французы, и те, кто мало знал Ольгу, понимали, насколько тяжела утрата. Оля — неординарная личность, и реально таких детей, которые так трепетно относятся к дружбе и любви родителей и вообще излучают только позитив, очень мало. Вечер памяти прошел, и Артем со слезами на глазах высказал огромное спасибо Ирине Кармановой, которая тоже любила Олю, как родную дочь, и на глазах у нее тоже постоянно были слезы.

На следующий день, 30 мая, уставшие и убитые горем французы улетали домой в Париж. Накануне при расставании у галереи «Винного клуба» договорились встретиться в квартире на Тверской, где переводчика не надо, сказали они, будут, мол, друзья Тьерри переводить при посещении обгоревшей квартиры. Провожать их в Шереметьево решили Артем, Людмила и дочь Юля с мужем Павлом. Они за полчаса прибыли в квартиру, а через 25 минут после договорного времени прибыли французы, их привез на своей машине друг Тьерри — Шарль, который подняться в квартиру категорически отказался. Он был потрясен гибелью друга. Особенно когда был на опознании трупа.

В квартире было такое, что останется в памяти Шмелевых на всю оставшуюся жизнь. Сами они каждый раз, приходя в квартиру разбирать пожарище и вещи, отмывать копоть и гарь, находились в полушоковом состоянии, а когда мама Тьерри начала метаться по комнатам и спрашивать, что-то спрашивать про то, где кто спал, где была Лиза, но все попытки что-то ей объяснить на пальцах, предметах до нее не доходили. Она металась по квартире с глазами, полными ужаса, горя и слез, хватала приготовленные предметы сына, целовала их, прижимала к груди и, причитая, стояла, раскачиваясь из стороны в сторону. Глядя на все это, молча ходила за ней дочь Изабель и тихо плакала. Отец Тьерри стоял первое время и осматривал внимательно прихожую, большую комнату — студию, потом попытался получить ответы на свои вопросы, но, увы, познания французского языка были у русских никакие.

Глядя на Сельвиан, слезы накатывались на глаза, так как она продолжала задавать вопросы и не получать ответа, она сильно волновалась и злилась, целовала галстук сына, футляр от его очков, рубашку, часы, все то, что лежало на обгоревшем матраце. Шмелевы сосредоточили на нем те вещи, которые он носил и пользовался в последние дни своей жизни, где когда-то безмятежно спали дети и внучка, где было семейное счастье. Теперь в квартире не было ни детей, ни внучки и никакого счастья, было только бездонное горе и вечная рана до самой могилы каждого, кто находился тогда там.

Ничем невозможно было помочь бедной 72-х летней женщине. Артем ругал себя, что доверился вечерним заверениям и не взял с собой переводчика, но минуты бежали неумолимо быстро, и надо было ехать в аэропорт, чтобы успеть к началу регистрации.

Новый «сюрприз» все получили внизу, у дома, где Шарль отказался ехать в аэропорт, сославшись на срочный вызов в фирму. Артем слышал его разговор на русском языке с кем-то из руководства и понял, что Шарлю необходимо срочно уезжать. Пришлось Людмиле, Юле и Паше оставаться. Они распрощались с французской родней и остались стоять, заплаканные, и горестно махали руками вслед отъезжающему «Мицубиси», в котором на заднем сидении разместились четыре человека французских родственников Артема, которые в назначенное время вылетели во Францию. Огромный лайнер взял курс на Париж.

Возвращаясь домой, Артем чувствовал страшную усталость и снова боль в груди и под левой лопаткой.

— Отправка получилась отвратительной, это надо понимать — прилететь из Франции в Россию и потом добираться из центра Москвы в аэропорт в таком состоянии после посещения квартиры, в сжатом со всех сторон положении на заднем сиденье машины. Стыд, да и только, — ругал себя Артем, несмотря на то, что он стал заложником сложившихся обстоятельств. — Почему я не подстраховался? Ведь уже первый раз его подставили «российские французы», три дня назад, когда обещали подъехать встречать в «Шереметьево-2» на двух машинах. Благо, тогда он подстраховался и пригнал «Мицубиси» и «Мерседес». Нет, у Артема не было обиды на Шарля, он сам находился после смерти друга в постоянной депрессии. Надо было и сейчас также продумать, но кто знал, что так может получиться. Такое и в голову не придет, однако, что я говорю, могло ли прийти в голову, чтобы гастарбайтеры, живущие рядом, через перекрытие квартир спустятся вниз и убьют всех, не пожалев и маленького ребеночка. А может быть это и другие? Суки. Сволочи, — опять размышляя, стал возмущаться вслух Артем. — Постреляю всех виновных в смерти деток! Главное — узнать точно убийц. Ублюдки, приехали в мою Страну убивать. Я, прошедший войну и имея такой боевой опыт и преданных друзей, не оставлю в покое ни одной твари, лишившей жизни детей и внучки! Убийцы сами приговорили себя к смерти, и спасает их от этого пока то, что не известно, кто и в какой мере издевался над дочерью, зятем, кто из них лишил жизни Лизочки, — одним словом, Артем должен знать точно, что происходило в ту страшную ночь. Если это гастарбайтеры, то они должны будут рассказать о своих деяниях на месте преступления. Кроме всего этого Шмелев учитывал еще и желание французов видеть всех преступников на скамье подсудимых.

После отъезда французов Артем усиленно вникал в организацию экстрадиции из Казахстана Мормурадова. Что было на него в тот момент? А почти ничего. Камера видеонаблюдения запечатлела его выход в 6.06 из подъезда с рюкзаком за спиной, других, кто выходил и входил за ночь до 6 часов ни Людмила, ни Артем, и никто другой, кроме бригадира Мурталина из верхней квартиры, который показал на второго рабочего, и которого звали Рустам Гарисов, выходившего раньше Мормурадова из подъезда несколько раз, раньше не встречали. Много прошло в подъезд и вышло перед камерой наблюдения с вечера девятнадцатого и до прибытия пожарных, не знакомых людей. Кто из них убийца?

— Пока получается, что жестокие убийства и грабеж могли совершить люди, проводившие ремонт в квартире этажом выше, которые бывали в квартире Карделли раньше, — думал Артем Шмелев.

В Следственном комитете при прокуратуре по городу Москве, еще 7 мая, как только узнали, что Мормурадов задержан на границе и посажен в изолятор в Актюбе, дали добро прессе рапортовать по телевидению и радио о том, что дело гибели семьи Карделли, в основном по горячим следам, раскрыто и подозреваемый задержан. Второй подозреваемый успел пересечь границу Узбекистана, и ведется работа по его поимке и экстрадиции. Казалось, что все идет хорошо, но, общаясь со следователем, Артем все больше и большие начинал понимать, как медленно распутывается этот клубок. Постоянные недомолвки следователя, уверенные высказывания Левкова, что все идет своим чередом, и не надо им мешать, умалчивание о качестве работы оперативников — всё в комплексе держало все версии и предложения Шмелева, в полной изоляции для расследования.

— Нет, не должны опера и следователь плохо работать, ведь такое жестокое и страшное убийство всей семьи, да еще и гражданина Франции, да еще и в самом центре Москвы, не может остаться без контроля правительства и Генеральной прокуратуры, — так думал Артем.

Но гордый, смелый и очень сильно усталый и горюющий по погибшим седой полковник запаса Артем Шмелев был не прав. Он не знал тогда, что за люди работают в структурах розыска и следственном комитете.

Отпуск. Феодосия.

Море! Черное море!

Раскаленный золотой песок, принимающий небольшие волны и принявший сотни, наверное, тысячи отдыхающих. Людей по всему побережью от города Феодосии до Приморска! Снуют туда-сюда довольные ребятишки, кто еще только-только встал на ножки, а кто твердой походкой голышом идет к воде, и, чтобы вытащить из нее свое чадо, родителям порой приходится прилагать немалые усилия.

Пляж чистый и ухоженный. Желтые стационарные зонты выстроились в три ряда, а под ними белые лежаки, на которых отдыхают либо пожилые люди, либо те, кто приехал к морю на день и в самый зной, а это с 12 до 15 часов, уходят в тень, чтобы не только не сгореть, но и не поймать на свою кожу ненужные лучи радиации. Вдоль берега плывет или, как говорят моряки, идет теплоход, с которого по громкоговорящей связи слышно: «Уважаемые отдыхающие, мы приглашаем вас поспешить к причалу Золотого пляжа, где через час состоится увлекательная прогулка до Коктебеля. Вы увидите замечательные картины пейзажа Крымского побережья, наше путешествие, как правило, сопровождают красивейшие и умнейшие из обитателей моря дельфины. На борту корабля имеются бар, кафе, прохладительные напитки, мороженое. Торопитесь с решением, и вы получите массу незабываемого удовольствия от прогулки».

Рядом, за забором, проходит оживленная трасса между побережьем и камышами, их тут называют также, как и район города Феодосии — Ближние камыши. Артему с Людмилой требуется всего не более 15 минут, чтобы от дома, перейдя эту трассу, которая тянется до города Керчь, оказаться на берегу Золотого пляжа. А название он имеет законное, песок в лучах яркого солнца становится не просто песком, а песком с золотым отливом, а главное — это песок мягкий и крупный с мелкими разноцветными ракушками. Лежать на нем сплошное удовольствие. Устанешь лежать — можешь войти в воду и наплаваться вдоволь. Дно тоже песчаное. Раньше, года три назад, на берегу было много каменных глыб, обросших водорослями и ракушками, на фоне которых получались красивые фото. Но проходить через них было не очень приятно, не все они имели округлую форму, порой наступишь на край такого камня и чувствуешь своей стопой колючие и острые выступы на его поверхности.

Сейчас берег облагородили. Камни повытаскивали и стащили их в кучи, а между ними прекрасный песчаный заход в море.

Шумит тихонько волна, играет музыка в ближайшем кафе, хохочут и кричат летящие по водной горке взрослые и дети.

Все это, такое знакомое Артему и Людмиле, впервые за многие годы их пребывания здесь не радовало, а было каким-то обычным и даже печальным. Они думали, что, уезжая из Москвы, хоть как-то забудутся, отвлекутся от своего страшного горя.

Артем, никогда в жизни не ездивший поездом в СВ, специально взял билеты до Феодосии, чтобы никто не мешал им ехать спокойно, без соседей, без их расспросов и ответов, с выходом из купе при переодевании или приеме пищи. Людмила была довольна, несмотря на старый, советских времен, вагон, отличающийся, правда, от основных тем, что всегда работал кондиционер, и они были вдвоем, равные в своей печали, и могли себе позволить любые темы для разговора. Хотя начало любой темы становилось продолжением случившейся трагедии и огромной жаждой найти и наказать убийц.

По дороге в поезде нет-нет, да налетала такая страшная тоска, такая обида, что вот они едут, как было задумано еще до 20 апреля, но с ними нет той дорогой маленькой девочки, их любимой внученьки Лизы, которая должна была также смотреть в окно на мелькающие полустанки, деревни, коттеджные поселки, смотреть на вокзалы Орла, Тулы, Харькова, покупать горячую картошку с малосолеными огурцами, мороженое. Артем и Людмила исполняли бы любые прихоти ребенка.

Артем ругал себя за то, что в прошлый раза пребывания в Феодосии они не взяли с собой внучку, посчитали ее еще маленькой. Он не мог успокоиться, как же они поступили опрометчиво, ей тогда было уже 2,5 годика. Лизочка бы за отпуск окрепла, загорела, закалилась и многое б чего хорошего почерпнула у дедушки с бабушкой. Нет же, перенесли совместный отдых на следующий год.

Но, увы. Увы, они ехали одни они, те, кто всего три месяца назад потеряли и дочь, и внучку, и зятя. Скажите, каждый, кто сейчас читает эти страницы, как жить дальше? Как успокоить нервы и клубок воспоминаний, как удержаться от слез, когда душевная песня льется из динамика, а она так нравилась Ольге. Как сдерживать слезы при виде маленьких деток, вздрагивать, если вдруг в ком-то виделись черты погибших детей?

В Феодосии Артем и Людмила вышли, как всегда, на станции «Айвазовская», не доехав до конечной 12 минут. У вагона их встретила внучка Ира и ее парень, молодой, интересный, целеустремленный и спортивного вида человек. Звали его Владимир. В июле исполнился год их дружбе. Владимир воспитывался в семье офицера и производил впечатление человека уверенного и целеустремленного. Он всячески помогал семье Шмелевых в трудное, горькое время. И их дружба очень нравилась и Артему, и Людмиле. Артем Шмелев видел во Владимире честного и надежного парня, а может быть, и будущего родственника. Он видел их любовь, он был рад, что у Иры есть защита и опора.

Однокомнатную квартиру в «Камышах» Артем с Людмилой купили еще в 1995 году, совершенно случайно увидев объявление на воротах КПП войсковой части, за три с половиной тысяч долларов, хотя по тем временам и заработку в двести пятьдесят долларов в месяц это были огромнейшие деньги. Но все сошлось, он снял все деньги с книжки, продал свой любимый автомобиль, который купил в Германии, служа в СГВ, хоть очень и не хотел этого делать, ведь это же была иномарка. Однако 93-94-е годы были голодными и тревожными. Денег всегда не хватало. Но он, как представил, что будет возможность ездить к морю, то сделал невозможное и собрал требуемую сумму к договоренному времени. Тот, кто прожил у моря семнадцать лет, знал, что такое море. Правда, море морю рознь. Черное море — это не Татарский пролив с максимальной температурой воды в 19 градусов, и то только в июле, а Черное море — это ласковое солнце, теплая вода, до 28 градусов и еще что-то необъяснимо приятное, притягивающее к шуму волны и всеобщему настрою отдыхающих.

— Живут же люди! — думал Артем, — не то, что там, на Сахалине, постоянная борьба с природными катаклизмами. Лета ждешь, как манны небесной, а оно все медленно и медленно приближается к июню, а в конце июля начинает убегать, подтягиваться к осени, а 1 сентября порой и заморозки подбегают. Конечно, сахалинцы — это не все люди, кто смиряются с вечной борьбой за выживание, зимой с заносами, буранами, штормами и осенними обложными дождями, но он, Артем, во всем этом помнил только хорошее, а плохое — как короткие мгновения. Наверное, потому что там он вырос, там были его родители, сестренки, дедушка, бабушки, первая влюбленность и дружба с пацанами. А природа, конечно, с Крымом не сравнить, но в Сахалинской природе столько своего необъяснимого, притягательного, что порой снится Артему Родина, как сказка. Такая красота приснится, что и просыпаться не хочется. Сахалин не Крым, но чем-то он и схож, бывает с ним, по этой красоте, а вот по погоде, конечно, он жесток и не предсказуем.

Квартира была на первом этаже в пятиэтажном доме, а перед окнами росли огромные вишневые деревья в палисаднике, доставшемся вместе с квартирой от живущего здесь до своей смерти старика-фронтовика ВОВ деда Зотова. Дед давно, еще лет 25 назад, посадил сад из пяти вишневых, двух абрикосовых и трех сливовых деревьев. Деревья давали хорошие плоды. Артем каждый год, как приезжал, наводил порядок в садике. Собирал выброшенные из окон сверху бутылки, пакеты и другой мусор.

Дома они познакомились с братом Владимира Денисом и его девушкой Ниной. Аня, подруга Иры из Владимира, была уже знакома и Артему, и Людмиле.

На следующий день Ирина со своими друзьями уехала в Москву. После обеда Артем и Людмила шли сквозь камыши по дороге, но той бывалой радости сближения с морем не испытывали. Они остались одни. Им надо побыть одним. Им надо все понять, им надо доплакать. Надо как-то возвращаться к жизни, но уже к другой жизни с вечной раной души, с обделенностью счастьем в судьбе. Уже Артем никогда не скажет о себе, что он счастливый человек. Этого не скажет и Людмила.

Пляж.

Артем смотрел на море и, глядя, как парень с девушкой безмятежно загорают на большом надувном матрасе, вспомнил случай с прошлого года, когда также загорающих двух девушек на матрасе ветер потащил в море. Одна из них бросилась в воду и еле доплыла до берега, вторая испугалась отдаленности от берега, осталась на «плоту», и ветер быстро унес ее в открытое море. Девушке было 18 лет. Только на третьи сутки спасатели обнаружили ее, сняли с плотика, обессиленную и обгоревшую на солнце до беспамятства.

Артем смотрел на удаляющийся плотик с молодой парой и постепенно охватывающее его чувство тревоги росло. Но, к счастью, ветер был слабым, и молодой человек, вдруг поднявшись и разбудив свою подругу, усиленно стал грести руками к берегу. Минут 10–15 они гребли и гребли. Выйдя на берег, они, очень уставшие и обессиленные, плюхнулись на матрас.

— Им повезло сегодня! — подумал Артем и поймал себя на мысли, — а если бы их понесло в море, он бы, наверное, ничем не смог им помочь. Беспечность, неосторожность, а главное, переоценка своих сил, всегда может привести к трагедии.

Вечером Артем с Людмилой поехали в центр города, а там обязательно надо было пройтись по набережной, где тусуется почти весь отдыхающий люд. Они высадились на остановке «Кинотеатр Украина» и направились в сторону моря. Артем смотрел на разные афиши: концерт Филиппа Киркорова, Аллегровой, «Непара», Леонтьева, Анне Лорак и многих других — и предложил жене купить билеты. Людмила дала согласие. Конечно, им было не до концертов, но как-то же надо отвлекаться от грустных мыслей. А горькие мысли изредка уходили в мелкие заботы, рано встать и к восьми выйти к морю, постирать белье, приготовить обед, вынести мусор, сходить в магазин, навестить на втором этаже друзей, которые исправно в их отсутствие смотрят за квартирой. Но постоянно, то в какой-нибудь песне, то что-то покажут по телевизору, то это места, где когда-то вместе гуляли с Ольгой, напоминают о том, что больше никогда их ребенок ничего этого не увидит. А магазины или прилавки с детскими вещами и игрушками всегда напоминают о той девочке, которая сейчас ходила бы и выбирала понравившийся ей товар, и, конечно, добрые дедушка и бабушка выполняли бы любой каприз Лизочки.

Проходя мимо всего этого, Артем отворачивал голову, чтобы не упал взгляд на что-нибудь такое, что тронет сердце до самых его клапанов, и забьется оно быстро и больно, напоминая о несбыточной уже мечте быть рядом с этим маленьким, таким умненьким и красивым человечком.

У концертного зала «Звездный» они купили билеты на три концерта. Артем денег не жалел, он знал, как тяжело его жене, и пусть хоть эти 1,5–2 часа как-то отвлекут ее.

Однако на концерте Анне Лорак, когда та исполняла песню «Солнце», они оба плакали, стараясь не разрыдаться или не показаться непонятными соседям по ряду, украдкой вытирали набежавшие слезы.

Шли дни. Море не баловало теплой водой, но солнца хватало вполне. Через неделю отдыха Артем получает смс от старшей дочери Юли: «Мама, папа по ТВ каналу № 1 показывали экстрадицию Мормурадова из Казахстана. Смотрите», — и через час они увидели по НТВ в программе «Вести», как в Омске снимали с поезда, подозреваемого в жестоком убийстве. Его завели в автозак, а потом показали дом на 3-й Тверской-Ямской, подъезд, потом показали Ольгу, Тьерри и маленькую Лизочку. Все опять перевернулось с ног на голову, и опять валокордин, пустырник, боярышник и валерьянка. Весь день по каналам показывали этого ублюдка Мормурадова.

Артем созвонился со следователем, и тот сказал:

— Дня через три его этапируют в Москву. Звоните через неделю.

Из сообщений по ТВ прозвучала цифра украденных денег у семьи Карделли — 20 тысяч евро. Три жизни за 20 тысяч загубил Мормурадов с подельниками. Конечно, надо еще все доказывать. Артем был доволен, что к его приезду в Москву Левков «придавит яйца» (так он ему обещал) преступника в дверях, и тот, как миленький, все расскажет и покажет. Затеплилась надежда на справедливый суд, и сразу же лезли мысли с вопросом: «За что такое ему и его семье наказание?»

И то, что они попали в рай, как сказал «Батя», окопный священник, друг Артема по Чечне, отец Киприан, и то, что только молитва за них и хождение в церковь сейчас спасет, и то, что все мы смертны — все это нисколько не уменьшало страдания Артема и Людмилы, их дочери и внучки, и тех, кто знал и любил Ольгу, Тьерри и Лизу. Жизнь разделилась на до 20 апреля 2009 года, и после.

Давний друг Артема, живущий в городе Феодосии, на Крымской улице Пелюгин Геннадий Васильевич пригласил Артема с женой на свою дачу, на шашлыки.

Артем парился в бане с мужиками. О чем-то беседовала Людмила с его женой Нелли, ходили по участку, смотрели сад, огород и как-то все-таки отвлекались от горьких мыслей. В целом поездкой остались довольны. На вечерние мероприятия, посвященные дню города Феодосия, проводимые на набережной, Людмила и Артем ехать отказались. Там был не их праздник.

Море, какое оно все-таки красивое и каким оно бывает страшным, черным в шторм. В галерее Айвазовского есть его огромное полотно — картина под названием «Среди волн». Смотришь на море, на эти волны, и вдруг, кажется, что ты действительно находишься среди них. Немного, даже жутко становится. Маринист Айвазовский написал огромное количество картин, каждое полотно — шедевр. Если те, кто побывал в Феодосии, и не посетили картинную галерею — музей Айвазовского, то значит, они не были в Крыму, они жили у моря и не могли понять его силу, мощь и красоту, не смогли почувствовать, что надо увидеть своими глазами на побережье Крыма. Конечно, мест и достопримечательностей в Крыму очень много: и горы, и пещеры, и водопады, и затухшие вулканы, старые замки, монастыри, Воронцовский дворец, «Ласточкино гнездо», бесчисленные поля виноградников, красивейшие бухты с теплой водой, отвесные скалы и причудливые камни-острова.

Было время, лет 10 назад, Артем приезжал на своей «шестерке» в Крым, и там они много поездили и повидали на побережье, от Феодосии до Ялты. Но все это было и радовало до 20 апреля. Теперь же, отдыхая в Крыму, ни Артему, ни Людмиле ничего этого увидеть вновь не было никакого желания.

В прошлом году они специально посетили дельфинарий у Биостанции, где на представлении шоу дельфинов, котиков и нерп Артем нащелкал все 36 кадров в фотоаппарате и радовался, хлопая в ладоши, как ребенок, а возвращаясь на пароходе обратно, твердо решил на следующий год свозить в дельфинарий Лизу. Но этому сбыться было не суждено.

В голове постоянно возникал, несмотря на безысходность, вопрос: как же все-таки произошло это убийство в доме их дочери? Кто открыл дверь? Как сопротивлялась Ольга? Как умирала маленькая Лиза, задыхаясь угарным газом? Что испытывал Тьерри, когда его пытали и душили, чувствовал ли он страшную боль от огня, охватывающего все его тело? Видимо, так устроен человек. Казалось бы, зачем теперь все это знать? Но природа берет свое. Это не любопытство, это не чувства для мести, это, скорей всего, для того, чтобы понять, пусть в прошедшем, но пережить вместе с теми, кто это все испытал. Больно представить, узнаешь — будет еще больней. Но знать надо. На войне, по-первости, привезут раненого или разорванного бойца — страшно, а тянет взглянуть. А потом стоят перед глазами по ночам эти картины. Так устроен человеческий разум, и это не выбросить. Было бы страшно обидно, если бы не задержали Мормурадова. Разум требует справедливости и наказания за злодеяния, за лишение жизни ни в чем не повинных людей.

С каким трудом Ольге Карделли давалось то, что она имела. Девочка порой сильно уставала на своей работе, а также в бесчисленных московских пробках и взаимоотношениях с клиентами. У Тьерри два года не было работы по душе, он по этому поводу страдал, тот богатый опыт и его рабочий потенциал по винному бизнесу не использовался так, как надо было, хотя бы на 50 %. Тьерри оказался прав, когда говорил:

— Россия — сильная Страна, но это и непредсказуемая Страна, Страна бюрократов и взяточников. Законы не соблюдаются. Кругом обман и «кидалово».

Правда, он нашел в этой России свое счастье — Олю. И это все минусы свело до огромного плюса, — всегда улыбаясь, заканчивал свое редкое негодование к жизни в Москве, Тьерри. Последние разы, возвращаясь из Франции, он стал говорить, что уже не очень любит еду во Франции, что на третий день после бурного общения с родственниками ему опять хочется в Москву, к себе домой, к жене и дочери. Он тащил из Франции два битком набитых чемодана тряпок, игрушек, разных подарков. Его родители ничего не жалели и покупали, и покупали подарки и для Оли, а, в основном, для внучки Лизочки, Элизы Тьерри Карделли. В целом, все было красиво, и Тьерри считал себя счастливым человеком. Он говорил, что в мире будущее за Россией. Москва — Париж, красивая фамилия, винный бизнес, машина «Лексус-350», своя квартира в центре города, жена не сидит на шее, а крутится как волчок, зарабатывает на безбедную жизнь, а он, отец Лизочки, которая обожает своего папу Ти и никогда, если он дома, без его рассказов не заснет. Он всегда старался говорить с ней по-французски, и они здорово понимали друг друга. Вспоминая все это, Людмила заплакала, ей было жалко этого доброго и безобидного зятя, который за все время не сказал ей ни одного грубого слова, хотя по-русски мог хорошо говорить и даже знал и применял порой матерные слова, но только с Артемом, которого он уважал и, наверно, любил.

Человеком Тьерри был в своем роде оригинальным во многих поступках. У него хватало терпения не обидеться, когда его обвиняли за то, что он ничего не делал для ремонта квартиры или не хотел идти в спортзал, или бассейн, когда ворчал и злился на Москву. Он знал, что его красивая жена никогда не бросит свою «долбанную» Россию и эту безумную Москву, и он утихал, успокаивался, принимал все так, как есть, и даже гордился этим. Улыбался, надевал фартук и в знак примирения брался за приготовление вкусного ужина.

— Как он мог открыть двери в 4 утра? Почему не разбудил Олю? Кто же все-таки вынудил его открыть дверь? Почему не оказал сопротивления? Ведь сколько раз я говорила ему, Тьерри, не ходи сам к соседям, не открывай никому двери ночью. Боялась, что француза всегда россияне не воспримут всерьез, это объект для обмана, кражи и лохотрона. Так все и вышло. Что же я не договорила? Что же я не смогла внушить зятю? Почему он не только не защитил семью, как мужчина, но и впустил убийцу в дом своими руками, — думала Людмила, и слезы медленно катились из ее глаз.

А дни отдыха на юге все-таки летели быстро. Дня четыре вода в море вообще не радовала. Концерты закончились. Больше всего понравился концерт Леонтьева, особенно его танцующая группа — четыре девушки и четыре парня. А вот концерт «Непары» произвел не очень хорошее впечатление, петь умеют, что он, что она. А вот вел концерт мужчина, он же солист, как попало, свою напарницу он ни разу не обнял, ну и так далее. Артем от этой группы ожидал большего, Людмила тоже была не в восторге. И шел концерт всего-то 1,5 часа.

31 июля Артем набрал два ведра алычи в палисаднике, и они с Людмилой наварили компота. Ведро Артем отнес соседям в 6 квартиру. Евгений, хромая, встретил его в коридоре.

— Что с ногой? — спросил Артем.

— Опять стала болеть. Ночью вроде ничего, а вот с утра крутит и рвет. Вон, какая стала, — и Евгений пальцем ткнул в распухшую почти в два раза правую ногу.

Артем сам попробовал пальцем у колена икру ноги и наткнулся на очень твердое тело.

— Ну а что говорят врачи, Женя?

— А что врачи? Военный госпиталь в Феодосии, это нечто уродливое по сравнению с госпиталями, в которых мне доводилось бывать раньше. Ничего конкретного сказать не смогли. Отправили к онкологу, — сказал раздраженно Евгений.

— А анализы, УЗИ, рентген? — настаивал зачем-то Артем.

— Да делали все, закупорка вен, аденома простаты, загуляли лимфоузлы по всему телу. Да твоего приезда у меня на шее с кулак была опухоль, а сейчас в два раза меньше. Тут дорогие уколы помогли. Есть улучшение!

— Вообще-то, я смотрю, у тебя не ахти положение, тем более надо точно знать, от чего лечиться, — сказал Артем.

— Не заморачивайся, Артем, на мою болезнь, — дал понять Евгений о том, что об этом хватит говорить.

Артем уходил от Евгения и подумал о том, что симптомы-то у него, по слухам и рассказам, раковой опухоли. Евгений — подполковник в отставке, отслуживший около 30 лет в армии, в ракетных войсках. В электронике волокет, как Бог. Руки золотые. Как сантехнику починить, как отопление поставить, любое замыкание или обрыв в электропроводке найдет, и «да будет свет». А телевизоры, наверное, у всех, кто в доме проживал, чинил. А сколько добра он сделал по просьбе Артема и Людмилы. И всегда, когда они приезжали, он отдавал один из своих телевизоров на время отдыха в их квартиру. В общем, мужчины сдружились. А жены еще раньше нашли общий язык.

Артем решил поговорить на эту тему с Галиной. И она поведала страшную весть: «У Евгения рак мочеполовой системы уже 4-й стадии. Его не берут в госпиталь на лечение. В Симферополь он не едет сам. Она ему правду не говорит. Он надеется на то, что вылечится». Перед нашим приездом только-только стал ходить. Сам он на что надеется, Артем не понял. И правильную ли позицию заняла Галина, что не говорит ему правды. Все это еще больше испортило Артему настроение.

Через три дня обратно в Москву. Артем второй раз на море пришел один. Людмила приболела, спина резко дала о себе знать во время стирки белья. Хоть и купили они с Артемом на рынке стиральную машину «Малютку», но выжимать белье пришлось руками. Артему было неприятно, что он не смог вовремя помочь жене. И вот он один у моря.

Море! Сегодня оно спокойное, как никогда за все дни их пребывания. Полный штиль. Вода теплая, 8 часов утра, а народ усиленно подтягивается, и все сразу в море. Плывешь и думаешь: вот так и жизнь человеческая, наверное, состоит из штиля, шторма, ветров и волнений. Артем вдыхал ноздрями утренний свежий морской воздух и понимал, как все-таки хорошо, что можно это чувствовать, что через год снова можно будет почувствовать эту чистоту, этот вкус соленой воды, увидеть плавающих по дну рыбешек, убегающего крабика, переливающиеся в лучах солнца разноцветные водоросли. А самое главное — атмосфера на берегу. Люди доброжелательны. Нет укоров, криков, слез. Есть крики радостных детей, смех довольных родителей и похожие лица от всеобщего блаженства и удовольствия. Море! С таким, какое оно сегодня, расставаться не хочется. Артем вылез из воды и лег на свой коврик с полотенцем и надувной подушечкой. Приятный утренний ветерок освежал его от нахлынувших на его тело солнечных лучей. Он закрыл глаза и вдруг сквозь сизую тучу на небе он увидел большие глаза, потом контур лица и, о боже, это было так похоже на лицо Ольги. Ольга улыбнулась, потом исчезло лицо, а глаза стали огромными и вдруг также исчезли в сизом облаке.

Артем попытался еще раз увидеть то, что только что видел, закрывал сильней глаза, хмурил брови, искал сизое облачко. Но, увы, так ничего подобного не увидел. В голове сразу пронеслось: «Неужели все-таки они на небе и оттуда наблюдают за нами? Она мне улыбнулась. Она, моя милая доченька! Она видит меня. Оля, родная моя!»

Артема так это захватило. Он не знал, что это, но то, что это было лицо Ольги, сомнений быть не могло.

Артем вдруг подумал:

— Как бы еще увидеть Лизу и Тьерри. И почему, сколько он ни отдыхал здесь, никогда такого не случалось. Правда, после 2000 года ему порой снились родители или что-то связанное с войной, но чтобы вот так на небе увидеть умершего — не было никогда. Ольга посылала ему какие-то знаки, но какие и что она хотела ему сказать, о чем она хотела, может быть, его предупредить? Это было неспроста. Он стал думать о будущем, о том, что скоро, вот уже через три дня, они не увидят больше моря. А он, может быть, и не увидит его никогда. Что за чушь лезет в голову? — подумал Артем и вспомнил, как, придя от гадалки, двумя днями раньше, Людмила с Галей взахлеб стали рассказывать ему о результатах гадания у бабули:

— Тебе, Артем, срочно надо обследоваться в госпитале. А иначе, гадалка сказала, осталось тебе всего один год жизни. Она сказала, что ты очень энергичный, подвижный человек, много испытавший, даже прошедший войны, но здоровье подорвано, и могут быть сильные осложнения, вплоть до смерти, — говорила Галина, и ей в такт поддакивала и Людмила, которая явно этим гаданием была очень обескуражена и напугана. Они пришли погадать на себя, на детей, а гадалка зацепилась за Артема. Вот беда. А тут еще и Ольга что-то с неба пытается сказать.

Артем жмурился от яркого солнца. Ему не хотелось думать о плохом. Но он понимал, что сходить в поликлинику и попроситься в госпиталь на обследование надо обязательно. Скоро в Москву. А ехать надо. Да и в целом, несмотря на море, и отдых от всей московской суеты, дел в Москве невпроворот и вряд ли сразу возможно будет лечь в госпиталь. Опять все не так. Но хуже, наверное, чем потеря дочери и внучки, уже ничего не должно быть. Артем глянул на часы, без пяти минут одиннадцать. Надо собираться и бежать домой. Скоро должна приехать старшая дочь Юля с мужем и с ними еще четыре человека. Да, будет «весело». Людмила уже готовит, наверное, обед. Она еще вчера наварила целую кастрюлю борща и закупила овощи и зелень на салат.

И все равно, что бы ни ждало его впереди, что бы ни делалось и виделось сегодня с упорной настойчивостью, его мысли возвращались к безвременной потере близких. И как всегда не верится! Почему у нас? За что так? Как выжить дальше со всем этим?

Артем еще раз зашел в море, проплыл метров 70 и стал собираться домой.

К 14 часам приехала Юля с мужем. Встретились, обнялись. Начались расспросы. Вдруг звонок. Артем пошел открывать дверь между коридором и лестничной площадкой. У входа стояла внучка Ира.

— Ира? — удивленно спросил Артем. — Как ты здесь оказалась?

Никто о ее приезде не обмолвился и словом. Это был подарок!

— А я за поездом бежала и чуть-чуть не успела к его прибытию на «Айвазовскую», — сказала Ирина и бросилась обнимать деда.

Когда она вошла в квартиру, то и бабушка застыла от неожиданности, увидев внучку, и тоже бросилась в ее объятия.

— Это вам мой сюрприз, — улыбаясь, говорила Ирина.

Сразу стало как-то уютней. Своим поведением она напомнила Ольгу. Когда та появлялась, то все печали исчезали, а мир становился ясным и чистым.

Через два дня совместно проведенного отпуска с детьми Артем и Людмила сели в СВ 224-го поезда. На вокзале их провожал друг Геннадий с женой и дочерью Любой. Как всегда, они пришли не с пустыми руками. Бутылка коньяка «Коктебель», большой красивый альбом про Крым и Феодосию, книга «Бокс за колючей проволокой» Георгия Свиридова. А когда поезд тронулся, то в динамике репродуктора заиграли марш «Прощание славянки». Было грустно и не радостно.

Когда поезд тормозил на станции «Айвазовская» они увидели в окно на перроне Юлю, Пашу, Иру, брата Павла Сергея, его жену Людмилу, их дочь Ксению и Юлину подругу из Владимира Светлану. Десятью минутами раньше они прибыли из Москвы, конечно, кроме тех, кто их встречал.

Шмелевы уезжали, и в квартире оставалось отдыхать семь человек.

Артем смотрел на удаляющиеся постройки и окраину Феодосии и думал: «Жаль, что придется продать квартиру у моря. Нужны деньги на памятник и ремонт обгоревшей квартиры на Тверской. Так они решили с Людмилой. А еще ему уже хочется в Москву, нет, пожалуй, не в Москву, а сходить на кладбище, проведать детей и внучку. Он понимал, что, сколько ни ходи на кладбище, их не оживить, но побывав там, в душе пробуждалось что-то такое, что описать нельзя, или это нахлынувшие воспоминания и какая-то невидимая нить общения. Если они смотрят с неба и видят через место захоронения тех, кто им был дорог, видят, как мы страдаем и горюем без них, то, наверное, понимают, насколько страшна постигшая всех нас беда».

Друг Сергей Красцов сказал: «Только молитва и церковь смогут как-то успокоить нервы, а главное — не надо тревожить убиенных». Но Артема все время мучает главный вопрос: почему Бог так поступил? Почему он не помог им в предотвращении надвигающейся беды? Почему он не дал никакого сигнала ни ему, ни Людмиле, ни сестре Анне из Хабаровска, которая за месяц до убийства была в их доме. Артем, который всегда стремился к миру и добру, который помогал, как мог, всем, кто обращался к нему за помощью, остался со своей добротой и человечностью один на один. Конечно, у него рядом жена, дочь, внучка, друзья. Но он продолжал винить себя в случившемся. Где его хваленая интуиция? Где это чутье опасности, которое выручало его не раз на войне в Афгане и Чечне? Где?

Расследование.

На следующий день, после приезда, Шмелев выехал в прокуратуру ЦАО

Он, потерпевший, пытался задать вопросы следователю Ковердову по ходу расследования, но постоянно натыкался на ответы, которые не убеждают Артема ни в качестве проводимой работы, ни в том, что будут пойманы все подозреваемые.

— Андрей Андреевич, скажите, как ведет себя Мормурадов при допросе в Бутырке? — спросил Артем.

— Да никак, он не подписал листы допроса.

— Ну, что теперь?

— А то, что мы работаем, а он продолжает молчать.

— Значит, так работаете. Давайте подсоединим экстрасенсов, гипнотизера? Найдем Жеглова.

— Не получится.

— Почему?

— Не даст Мормурадов, разрешения на детектор лжи, на гипнотизера и экстрасенса.

— Да кто его будет спрашивать? Он ведь у нас не спрашивал разрешения на убийство! — вспылил Артем.

— Не положено без его согласия.

— Здорово получается, ему можно убивать, а нам, как хотим с ним побеседовать, нельзя?

— Можно, только это к делу не пришьешь. Суд во внимание не возьмет, а вот если он во время сеанса гипноза впадет в кому, и будет припадок, то тогда как? Начнутся вопросы, почему и на каком основании его гипнотизировали?

— Тогда хотя бы проверить его на детекторе лжи, — не унимался Шмелев.

— Это тоже без его согласия не положено.

Артем начинал понимать, что он очень плохо знает законы, что можно, а что нельзя делать с задержанным по подозрению в убийстве. Ковердов явно крутил с ответами. На вопросы о работе оперативников вообще старался не говорить. Когда Артем предлагал ему помощь, то он начинал уговаривать его в бесполезности и убеждал верить в то, что все идет по плану.

— Капитан, ты что, не хочешь стать майором? — говорил ему Шмелев.

— Хочу, и мы делаем все возможное.

— Я вот сколько раз у Вас ни бывал, а после отпуска уже пятый раз, то ни разу не видел в кабинете какого-то совещания с операми.

— Не положено, когда встречаемся с потерпевшими, — парировал быстро Ковердов.

— Стоп, капитан! Мормурадову ничего не положено. Потерпевший вообще без всяких прав. Водите Вы мурку по кругу. Делайте же, наконец, то, что положено. Добраться Вам самому до Ташкента или до Джизака. Тоже не положено? — Ковердов отрицательно покачал головой. — Ни фига себе, а что же вообще положено? Ваш полковник Левков обещал зажать Мормурадову яйца в тиски, только бы привезли его из Казахстана. Его привезли, прошло более двух месяцев, а он никак не реагирует на вас и дает показания далекие от истины, хамит. Может быть, он невиновен? Вы сами-то пробовали его разговорить? Нам четко еще в день убийства в квартире эксперты криминалисты сказали: «В квартире работали дилетанты и следов оставили много.

— Может быть, у нас были сомнения, но теперь их нет, — сказал следователь.

— Почему?

— Извините, Артем Викторович, но как бы вам ни было тяжело это услышать, однако Мормурадов изнасиловал Вашу дочь Ольгу.

Артем в упор посмотрел в глаза Ковердову, потом молча опустил голову и почувствовал, как комок чего-то колющего и давящего застрял у него в горле. После некоторой паузы он спросил:

— Как узнали?

— Экспертиза показала по ДНК. Совпадение 99,9 %. Теперь ему по полной придется за всех расхлебывать, — уже более уверенным голосом сказал следователь.

Артем был ошарашен, услышав об изнасиловании дочери, и спросил:

— А почему об этом узнали только сейчас, ну, то есть только-только сделали экспертизу. Почему все так медленно?

— Ну, это уже не зависит от нас. Мы заявили вовремя.

— Какой-то бардак, — опять возмутился Артем. — По телеку показывают телесериал «След», вырвал волосок, взял слюну — и все, положил в скляночки, баночки, поболтал, и на экран компьютера результат, а тут месяцами, что за хрень такая, да как же можно так расследовать? Что Вы темните Ковердов?

— Плохо, конечно, это, но кино — это кино, а в реальной жизни все намного сложней, а порой и наоборот проще.

— Андрей Андреевич, я ведь не занимаюсь расследованием и подробностей ваших взаимоотношений с криминалистами из угро не знаю, но то, о чем мы говорим, меня сильно трогает и напрягает. У меня складывается впечатление, что вас бросили, и Вы плывете со всей информацией и запросами один, на разбитой шлюпке.

— Да я вас понимаю. Конечно, везде есть человеческий фактор, но не побежишь ведь за опера работать, и к микроскопу меня не допустят, — попытался оправдаться следователь.

— И что теперь? Что дальше? Изнасиловала эта тварь мою дочь, а остальные? (Не знал в то время еще Артем, что еще много раз он будет задавать одни и те же вопросы — Заговорил ли Мормурадов? Как остальные?).

— Кого вы имеете в виду?

— Да вы что, капитан, под дурака-то не клейте. Гарисов, где он?

— В Узбекистане.

— Кто с ним работал?

— Оперативники.

— Ну и что они наработали?

— Привезли неподписанный допрос. Их там чуть Национальная безопасность не повязала.

— А почему?

— Потому, что он отпирается полностью. Работать с ним невозможно. Все через переводчика. А у наших документов соответствующих не было.

— Тогда дайте мне почитать показания Мормурадова, — сказал Артем и в упор посмотрел на следователя.

Тому страшно не хотелось вводить в дело дотошного полковника, но он имел на это право, и Ковердов нашел в деле допросы Мормурадова. Первый допрос проводил майор Калимов, полицейский начальник приемника-распределителя ЛОВД на станции Актюбе. Записано со слов задержанного Мормурадова:

— В декабре 2008 г. Родион Мурталин предложил работу в квартире № 16 на 3-й Тверской-Ямской, а потом 27 марта ему позвонил ранее знакомый Шухрат Турдыев и спросил, не нужны ли помощники. Потом из Узбекистана приехал Гарисов, которого он, ранее, не знал. Начали работать, и Мормурадов был недоволен работой своего земляка. 20 апреля, рано утром, он, Гарисов, должен был бы покинуть квартиру. С бригадиром Мормурадов этот вопрос решили.

Далее Мормурадов рассказывал, что они легли спать после 23 часов. Проснулись в 5.30. Ушли к метро, взяли такси. Об убийстве соседей, до выезда домой в Узбекистан, он узнал, позвонив по телефону знакомого, на Курском вокзале, Мурталину Родиону — бригадиру, который сказал, что их ищет милиция. До 22-го работали на даче полковника Александра, который заплатил за ремонт 12000 рублей. Был ночью на день отъезда с подругой Лолой. Паспорт ему продал «Тайсон» на имя Байзатова. На границе его задержали пограничники, а Гарисов проехал дальше.

В объяснении многое не состыковывается по времени. Попытка Мормурадова все похождения за два дня до отъезда связывать с метро, вокзалами, потому что будет ясно, если их возила только одна машины, то становилось понятно, что они боятся показаться в местах, где есть камеры наблюдения и милиция. Боялись они засветиться, а майору он плел все противоположное. Шмелев, читая допрос Мормурадова, проведенный майором Калимовым, чувствовал полную отписку и выдумку допрашиваемого, а после того, как прочел объяснение, сказал:

— Почему без его подписи, без числа, а список вещей, обнаруженных у задержанного?

— А ничего у него не оказалось. Экстрадировали с одной сумкой.

— Совсем ничего?

— Совсем. Казахи его обобрали, как липку, или еще раньше наши на границе, ничего не известно.

— Да что за ерунда? Не мог же он ехать с пустой сумкой? Но надо сказать спасибо казахам и за то, что сумели разглядеть липовый паспорт и задержать этого урода. Этот пограничник заслуживает вознаграждения, и я это сделаю, если подтвердится, что Мормурадов убийца.

— Оно, конечно, так, но МУР и мы тоже подсуетились с информацией по всем границам, — сказал с некоторым достоинством Ковердов.

— Андрей Андреевич, но почему мы не можем развязать язык Мормурадову? Почему он не хочет рассказать правду? Его поймали двадцать четвертого апреля, а сегодня октябрь на дворе.

— Артем Викторович, это не простой подозреваемый, это рецидивист, боксер, не исключено, что он вообще там орудовал один.

— Один столько натворил дел, один пил коньяк из двух рюмок и кофейных чашек. Кстати, что по отпечаткам пальцев на них и бутылке?

— Они находятся у криминалистов, ждем экспертизы.

— Мне последнее время, как только экстрадировали Мормурадова, кажется, что кто-то тянет время.

— Кто его может тянуть? У Мормурадова даже своего адвоката нет. Адвокат наш человек.

— Гладко и спокойно у вас получается. Работаем! Найдем! Получат свое, а Гарисов тем временем спокойно гуляет на свободе, трахает девочек, пьет пиво, обманывает свою маму, врет ей, как и нам, что ни в чем не виноват. И чего ему бояться, если у него брали одно показание, и то он ничего не подписал. Наврал, небось, семь верст до небес. А дайте мне почитать его бред.

— Хорошо, — сказал следователь и стал искать в деле объяснение, полученное от Гарисова лейтенантом милиции Котлом, датированное 9 мая 2009 года.

Прочитав, Артем понял, насколько расходятся показания Гарисова с Мормурадовым. Гарисов в Москву прибыл по звонку Турдыева Шухрата, в деле он же фигурирует как сын Турдыева Вохаба. Но, как ни странно, Гарисов тоже сидел за кражу два года и проживал на одной улице с Мормурадовым. С Мормурадовым, говорит, знаком раньше не был, который позже стал якобы издеваться над ним, посылая его то за сигаретами, то за выпивкой. Вечером он вышел покурить на площадку, а войти снова в квартиру не удалось, не пустил Мормурадов. Пришлось всю ночь сидеть в подъезде, а вот Мормурадов говорил, что вместе легли спать до 24 часов, 19 апреля. Артем сличил анализ видеозаписи с камеры видеонаблюдения подъезда № 1 дома по 3-й Тверской-Ямской и выяснил, что вместе с Мормурадовым Гарисов зашел в подъезд в 23.33 19 апреля 2009 года, а потом еще два раза Гарисов выходил из подъезда и входил в него первый раз с 01.50–02.13, второй 02.57-3.43.10. В 05.50 из подъезда вышел Гарисов с сумкой за спиной, а в 06.06 вышел Мормурадов с рюкзаком за спиной. Выходит, что по этим двум допросам явно врут оба.

— Но как доставать Гарисова снова и допросить с учетом мор-мурадовских показаний, как и когда, будете? — спросил Шмелев.

— Не знаю. Сложный вопрос. У нас плохие взаимоотношения с Узбекистаном, не дают работать у них.

— Почему?

— Потому что надо получить международное поручение через Генпрокуратуру России, и я сейчас пробую этим заняться.

— Ты пробуешь? А то, что фигурант исчезнет не только из России, но и из Узбекистана? И, пожалуйста, не говори мне больше, что эти сопливые убийцы такие крутые рецидивисты, а то у меня складывается впечатление, будто бы у нас нет ни Гуровых, ни Жегловых, ни Шараповых, а есть уголовники, которых все боятся в МУРе и прокуратуре. Срам. Да что за работа такая, как дети малые?

— Но это Вы, конечно, утрируете, я надеюсь?

— Понимай, как хочешь, капитан, а результатов я пока не вижу.

— А мы в целях следствия не можем, даже вам, все сказать. Даже если вы полностью будете владеть обстановкой, вряд ли повлияете на следствие.

— Да хрен бы с вашими секретами, да дело бы двигалось. Чувствую я, что плохо работают оперативники и медленно делаются всякого рода экспертизы. Кто тормозит процесс?

— Никто не тормозит. Все поэтапно.

— Какие этапы, если Гарисов гуляет, а Мормурадов молчит, как рыба, и еще издевается над всеми нами. Он вменяем?

— Конечно! Есть заключение.

Тогда, после беседы с Ковердовым, Артем понял, что не могут в силу своих способностей ни оперативники, ни, тем более, следователь заставить Мормурадова говорить. Как он убивал и насиловал? Как смог поднять руку на ребенка? Что творилось в квартире той страшной ночью?

Глава 4

Отчаяние. Инфаркт.

Придя домой, Артем решил начать действовать через всех своих друзей и знакомых. Как же ему не хватало сейчас Маркова и Цветкова! Уехал из Москвы Ворсенко, погиб Игорь Бутов, полковник Сайга уволился и уехал жить в Ставрополь, где и родился когда-то.

Он перебирал визитки и все посматривал на телефон Зоба. После «полетов» девяностых и ранения Фомича в 2002 году, которое он получил при нападении вооруженных бандитов на его семью в коттедже, привлекать Фомича к расследованию Артем не хотел. А когда тот, по первости, предлагал свою помощь, то, с учетом заверений полковника юстиции Левкова, Артем успокаивал его порыв включиться в ход расследования:

— Преступники известны — гастарбайтеры сверху. Сомнений нет. Факты набираются на второго убийцу. Один сидит в Бутырке, другой под контролем. Обещают наши опера и прокуратура сделать все возможное, — говорил ему тогда убедительно Артем Шмелев по телефону.

Сегодня он так бы уже не сказал.

Артем отбирал визитки, составлял список, на кого можно выйти, и обдумывал, что надо сказать. Он поймал себя на том, что следователь не только недоговаривает, но и не хочет чего-то сказать. В его взгляде Артем постоянно улавливал суету и неискренность.

Зобу он тогда так и не позвонил. Не стал Шмелев своим горем ломать ритм жизни человеку, который только и боролся с бандитами да боевиками, а в результате к нему пришли воры с оружием и хотели присвоить то, что им никаким боком не принадлежало, мало того, они чуть-чуть не лишили жизни Фомича и его жену. Разве есть в этой Стране защищенность?

Артем решил позвонить своему хорошему боевому товарищу по Афгану Садкисяну Гарику Самсоновичу, который смог дослужиться до генерала и активно трудился в конторе по борьбе с террористами, так называемый антитеррор. Что удивительно, Гарик и не знал, что случилось в семье его боевого товарища. Он возмущался, он даже ругался матом на Артема и вечером после 22 часов приехал и вошел в квартиру Шмелева. Они долго строили планы и версии. Генерал уехал, но обещал на следующей неделе вместе с Артемом ехать к следователю. Он хотел сам услышать ответы на возникшие у него вопросы.

— Генерал, все разъяснить может только Мормурадов: и то, кто там был, и кто что творил. Как этого добиться? — Артем уже понимал, что на Гарисова пока нет прямых улик. — Мормурадов раскрыт по изнасилованию, пользованию телефоном Ольги его знакомой, дарению кулона с цепочкой своей любовнице, проститутке Лоле, с которой он спал через две ночи после убийства семьи Карделли, уехал наутро с Казанского вокзала в Узбекистан, и Шмелев добавил:

— Только Мормурадов может пролить какой-то свет на совершенное преступление. Надо заставить его говорить. Ну, подсоедини ФСБ. У тебя же есть с ними прямая связь. Гарик, я так надеюсь на тебя, — почти умолял Артем.

Генерал долго ходил по комнате в расстегнутом кителе, мелькая туда-сюда своими лампасами, потом сказал:

— А что, если мы попробуем придать этому делу другой окрас? Версию.

— Какой?

— А такой, что подобные случаи, конечно, не такие ужасные, но тоже со смертельными исходами, случались с семьями тех, кто воевал в Чечне.

— Месть?

— Как хочешь, понимай. На этом террористы зарабатывают себе деньги. За последние полтора года, 2008 и 2009, зарегистрировано семь случаев, три раскрыты. Во всех убийство совершали гастарбайтеры, наводили их и спонсировали заказчики с Кавказа. Одну банду уже удалось раскрыть. Так что все может быть. А ты на Кавказе сколько мотался?

— Да кто я такой, Гарик?

— Ты воевал против «духов»?

— Ну, не я один, и не такая я персона нонграта, и меня никто и никогда не искал, никто не угрожал. Да и ты знаешь, как я ко всему относился. Кто по нам, в того и мы. Мы воевали не с Чеченским народом, а с боевиками. На мне нет безвинно пролитой крови. Я шел по приказу. Я офицер. На Кавказе это тоже понимают.

— И я понимаю, но мне-то как надо своих подключать? — возразил генерал.

— Кроме узбекской диаспоры, что ты можешь предложить?

— Пока не знаю. Надо обмозговать.

Тогда у Артема появилась надежда, что Гарик сможет что-то сделать.

Они побывали у следователя. Прикинули совместную работу. Но после двух последующих недель от Гарика не было никаких утешительных звонков. Дело снова заходило в полный тупик.

В начале октября Артем идет по улице Льва Толстого в прокуратуру ЦАО и встречается у входа в нее с полковником Левковым, который на вопрос: «Когда заговорит убийца», — ответил:

— А нам теперь все равно, на него и так уйма улик. Будет приговорен по полной, вышка ему, по всем статьям вышка светит.

— Это вам все равно, а я хочу знать, как все было, что произошло в квартире? Я хочу посадить всех, кто ему помогал, — возразил Артем.

— Конечно, нам не все равно, я не так выразился, но Мормурадов молчит, а на Гарисова нет ничего. Вы зайдите к Ковердову, он подробно все объяснит. Извините, я очень спешу.

Протянув на прощание руку, Левков вышел из здания прокуратуры.

У следователя через прочитанный последний допрос Мормурадова в СИЗО на Бутырской, от 21.09.2009 г. Артем еще больше убеждался в лживых и противоречивых показаниях подозреваемого.

Мормурадов сказал, что узнал от бригадира о случившемся в 8 часов утра, а в прошлый раз говорил, что около 13 часов. Какой-то дагестанец дал ему 18000 рублей на отъезд, с которым он договорился заранее. В прошлых показаниях он утверждал, что деньги на дорогу им дал хозяин, у которого он раньше работал. Паспорт взял у Джуробая Ашотова на имя Байзатова. В 21 час к нему на съемную квартиру приехала Лола Кунусова и провела с ним ночь и уехала в 11 утра 21.04.2009 г. В 23 часа 23 апреля вместе с Гарисовым без билетов, по договоренности с проводником, уехали с Казанского вокзала в Узбекистан. На границе его сняли с поезда казахские пограничники, а Гарисова пропустили. На вопрос: «Как Вы передвигались по Москве?» — Мормурадов ответил: «Два дня нас возил по Москве Вахоб Турдыев».

Ничего особенного и нового Артем не узнал, из этого допроса. Вернулся он тогда расстроенным. Одно вранье, но через собранные факты стали появляться новые фамилии и действия. Это немного успокаивало. Мормурадов помаленьку сдавал Ашотова и Турдыева.

К Гарисову должны поехать опера, и Артем попросил номера телефонов оперативников у Ковердова, но следователь сказал, что не знает, кто поедет точно.

Пока готовятся документы, поручение, следователь клятвенно обещал позвонить. По поводу поездки в Узбекистан Артем, глядя на все, начал сомневаться. Ковердов явно темнил. О своих свиданиях и беседах с подследственным говорил неохотно, вечно ссылаясь на «крутого» убийцу, его молчание и хамское поведение. Мормурадов ему говорил:

— Уберете экспертизу по изнасилованию, тогда что-то и расскажу.

Он возмущался, что все подстроено специально, а один раз сказал:

— И вообще, я был в презервативе, да и она не сопротивлялась.

— Конечно, если ты ее убил, то никто не сопротивлялся, — сказал тогда ему следователь.

А один раз оборзевший преступник попросил у оперативника из МУРа 17000 рублей.

— Мне надо отдать долг за телефонные переговоры. Дадите деньги — я что-нибудь и расскажу.

Мормурадов явно издевался.

Артем негодовал: «Ты смотри сука, какой наглый, поганец, беспомощных детей убивал, а ведет себя, будто на войне побывал, смелый падла. Посмотреть бы на него, когда пистолет к башке его приставить, или растяжку сам бы снял хоть одну, или под свистящими минами побегал. Почему не найдется ни одного порядочного опера или охранника, чтобы этому зверенышу его поганый член с яйцами на затылок завернули, он бы все сразу рассказал. Какой же все-таки у нас беспредел. Но ничего, каждому, кто равнодушен, воздастся!». Но сам Артем пока был бессилен что-либо сделать. У него все больше появлялись мысли о захвате Гарисова и переправке его в Россию, а также через родственников Мормурадова надавить на эту «тварь». Явно Мормурадов был не один при убийствах, а отвечать вместе с ним в планы Гарисова, видимо, не входило. Когда созревали планы по уничтожению преступников, то Шмелев отчетливо понимал, что это не пройдет мимо милиции и следственного комитета, они обязательно из потерпевшего сделают подозреваемого, а еще, хуже того, посадят, найдут за что. Тогда останется на пожизненный срок только Мормурадов.

И все-таки с одним своим старым другом по Афгану они разработали планы уничтожения и того, и другого убийцы, но с условием точного, до этого, доказательства их причастности к смерти Лизы, Ольги и Тьерри. Все сделают другие люди. Те, кто сами предложили свою помощь. А таких нашлось немало. В случае провала Артем мог попасть под подозрение. Правосудию на руку, некому будет «мешать» ходу расследования. Однако Артем и не мешал. Артем был спокоен за свои действия, его хорошо поддерживали боевые друзья, главное — следили за ходом расследования, через Артема знали все телефоны преступников, всех их родственников, все адреса в Москве, Подмосковье и в Узбекистане. В Узбекистане бывшие «шурави», и десантники, и спецназовцы активно отслеживали ситуацию и ждали команды на уничтожение Гарисова. Узнав, что натворили их земляки в Москве, они предлагали наехать там на всю их родню, чтобы они заставили убийц отречься от их рода и рассказать всю правду следствию. Артем на это время еще как-то пытался заставить себя не скандалить, а спокойно интересоваться, немного возмущаться или предлагать версии и действия. Душу его раздирала страшная мысль, что другие фигуранты в деле не будут наказаны. Всех не уберешь.

Как все-таки узнать, что произошло на самом деле в квартире?

Постоянно Артем представлял, как обгоревшая маленькая Лизочка ползет к двери, задыхаясь в едком дыму. Ей не удалось доползти до двери всего несколько шагов, силы покинули маленькое тело ребенка. О, как же ей хотелось жить, как же ей было плохо и страшно. Маленькая великомученица Елизавета, красивая и умненькая девочка, ползла к выходу. Но почему никто не открыл дверь, но почему ей не помог Господь Бог, что она могла натворить за свои три годика, что ее при жизни бросили в такой ад. Ответа Артем не находил и не слышал, и не видел во сне. Каждый раз, ложась спать, он умолял всех, кого любил, кому верил, помочь ему увидеть их во сне. Часто, просыпаясь утром, он ощущал на своих глазах слезы, пытаясь вспомнить, что ему приснилось, но не мог. Он, просыпаясь, сразу вспоминал о трагедии, о том, что больше никогда не увидит в своей комнате, а верней, в комнате Оли, танцующую Лизу, а также лежащую ее рядом и слушающую, затаив дыхание, вечную сказку деда о коне в красных яблоках. Лизочка и сама любила рассказывать сказки, особенно про медведей и Машеньку, рассказывала так, что дед удивлялся тем мелочам, которые у него давно стерлись из памяти.

Артем начинал понимать, что дело идет на свертывание, и вся работа направлена на подготовку документов к суду по Мормурадову. Гарисов затаился, но он уже открыто начал сдавать Мормурадова, вешая на его душу все убийства. Шмелев вспоминал беседу с экстрасенсом в центре реабилитации Виноградова, где Светлана Вадимовна с полной уверенностью говорила, что убийство и грабеж осуществляли два молодых человека азиатской национальности. Можно было к ее высказываниям отнестись с недоверием, но в том месте, когда она говорила, как вышла из комнаты Ольга и остановилась у шкафа, к которому слева крепится открытая полка со стеклянными перекрытиями, и что справа две серые полочки под телефоны, то Артем стал тогда верить, о чем говорила экстрасенс. Она точно описала прихожую, где, видимо, и начинали свое смертоносное дело гастарбайтеры. Сколько разных сцен убийства крутилось и не прекращает крутиться в голове Артема. Он порой начинает о чем-то рассуждать вслух перед Людмилой, и бывало, что она также думает и представляет это. Сколько же выпито разных лекарств в виде настоек и таблеток, не счесть. Наверное, до тех пор, пока не будет известна точная и доказанная картина убийства в квартире, не успокоятся мысли и душа у Людмилы и Артема. Как им тяжело, может представить только тот, кто испытал в своей жизни подобные потери. Орудовал не один, орудовала банда. У Артема сомнений не было. Рассуждая о ходе расследования, он понимал, что прокуратура не заинтересована в том, чтобы говорить о банде. Надо всех крутить. Косвенных улик полно, а вот прямых очень мало, да и те надо проверять, а время летело быстро, вот уже и снег был, и заморозки, и наступил последний месяц осени. До окончания високосного года Быка оставалось меньше двух месяцев.

С двадцатого октября Артем вступал в права наследства, и начались у него мотания к нотариусу, по разным учреждениям, где много приходилось стоять в очередях, и если бы не племянник Людмилы Александр Кошевой, то ой как бы было тяжело Артему все это вынести. Много финансовых расходов Кошевой взял на себя.

Артем видел, как бюрократическая машина государства пожирает здоровье людей, делая их злыми, нервозными и больными. Две недели выбили его из контроля над расследованием. Ковердов новостей не сообщал, кроме того, что распался весь штаб, т. к. опера не знают, будут ли служить вообще в МУРе. С реформированием МВД, с переводом милиции в полицию началась аттестация и закончилась активная работа, каждый боялся попасть под неугодного сотрудника и вылететь из обоймы. Как сказал бы Витя Малышев: «Зассали суки, притаились и никакой инициативы».

Из всех, кто был привлечен к расследованию гибели семьи Карделли, остался собирать бумаги к суду один следователь. «Полный копец!» — Артем, въехав в обстановку, не на шутку разволновался, а через неделю попал в госпиталь с инфарктом миокарда.

Раньше, когда приходилось слышать Шмелеву, что у человека был инфаркт, то казалось, что с нами такого быть не должно. Ну, по крайней мере, не так рано, как случилось с Артемом. А все очень просто. Если что-то волнуется в организме, то все равно будет выплеск, но есть болезни, которые лечатся, а есть, которые не лечатся — это рак, СПИД и другие. Сердце может остановиться сразу, а может работать с перебоями, с натяжениями, но работать.

Нам всегда кажется, что нас многие неприятности застают врасплох, все случается неожиданно. Может быть, и так. Невозможно было представить такое зверское убийство в квартире дочери на Тверской. Но все было так неожиданно и не укладывается до сих пор в голове, хоть на какой-то полочке.

Артем в этот день после обеда уже собрал свою спортивную сумку. Уложил в нее, как обычно, вот уже пятый год, необходимое для тренировки: кимоно, пояс, полотенце, шампунь, мочалку, защитные наколенники и на локтевые суставы, воду, сменное нательное белье — и готов был к выезду в 19 часов на тренировку в ФОК (физкультурно-оздоровительный комплекс). Готовилась с ним к выезду и внучка Ира, которая имела уже зеленый пояс по айкидо. В этот день должна была быть не простая тренировка, а тренировка, на которой мастер-класс показывал мастер, имеющий черный пояс 8-й дан Братислав Стайкович из Словении, а самый высокий дан в айкидо — это десятый. Артем в душе был благодарен своему тренеру — сенсею Рычагову Ярославу Егоровичу, который уже имел 3-й дан, и который был не только наставником и тренером, но хорошим, добрым товарищем. Он, зная о тяжелом горе у Артема и Ирины, за две недели до сдачи на пояса позвонил и настойчиво предложил прийти на тренировки и на сдачу. Артем тогда ответил ему:

— Я не готовился к сдаче и вряд ли смогу в таком состоянии работать на татами. Видимо айкидо, на долгие времена придется забыть.

— Понимаю, — сказал тогда Ярослав, — и все равно настаиваю на трех тренировках. Я помогу подготовиться.

Артем и Ира смогли тогда сдать на пояса. Так Артем остался в спорте, где мог хотя бы на час-полтора отвлечься от своих горьких дум три раза в неделю. Сенсей Рычагов поступил мудро, он прикрепил к Артему и Ирине по два человека, не менее чем с коричневыми поясами, и они все оставшиеся тренировки выступали у них в качестве нападающих. Тем самым дали возможность отработать требуемые приемы.

Ничто не предвещало такого поворота событий в тот вечер.

Дочь Юлия и внучка Ира пили на кухне чай, и Артем подключился к ним. Потом, после чаепития, Артем почувствовал головокружение и удалился в свою комнату, но, переступив порог, стал цепляться за дверь, чтобы не упасть, так как все, что было в комнате, пришло в движение и закружилось с такой силой, что остановить было просто невозможно. Артем успел крикнуть:

— Юля!? Юля! — и упал на кровать.

Сильная тошнота подкатилась к горлу. Он на миг потерял сознание.

— Папа, папочка, что случилось? — кричала, вбегая в комнату, испуганная Юля.

Артем, услышав ее голос, прошептал:

— Тазик принесите, скорей.

Его вырвало, и сразу стало полегче. Крупный пот выступал по всему телу. Он лег на спину и не чувствовал тела. Казалось, он состоит только из одной части тела — живота, из которого тонкими нитями расходилась крутящаяся тошнота.

Людмила некоторое время стояла молча, потом, смахнув слезу, пошла вызывать «скорую». Первый раз Артем не сопротивлялся этому. Врач «скорой» определила инфаркт и предложила госпитализацию, а когда разобрались, что Артем военный человек, то начала звонить в госпиталь ВВ, находящийся в Реутово, где ей сказали, что нет мест, если только в реанимацию, а там посмотрим. Услышав это, Артем захорохорился и сказал:

— Доктор, я как-нибудь доберусь до госпиталя сам.

Врач сделала ему два укола, дала таблетки и сказала:

— Ходить Вам надо под присмотром, но все-таки надо срочно госпитализироваться, хотя бы завтра. А сейчас подпишите отказ от госпитализации в нашу клинику. Через два часа мы заедем снова. Вам срочно надо в госпиталь.

Пока она все объясняла и возилась с Артемом, Людмила созвонилась с друзьями Артема, и один из них, живущий в Бутово, Виктор Малышев, уже через 30 минут вместе с женой Любой были у него дома.

Виктор «наехал» на Артема по полной.

— Ты почему отказался от госпитализации? Ты шутишь с сердцем. Я помогу устроиться в наш госпиталь Вишневского.

— Да на кой мне ваш госпиталь, если я должен лежать в нашем госпитале, и я завтра поеду в поликлинику, и меня отправят, — возражал Шмелев, не веря, что он действительно сильно болен.

— Это уже другой разговор, главное, что ты понял, что надо лечиться.

— Спасибо, Витя. Уговорил, — улыбаясь после уколов и прохода тошноты, сказал Артем.

Когда Артему приспичило в туалет, то, вставая с кровати, он снова почувствовал головокружение и окончательно решил ехать лечиться, отложив все до утра.

Утром, позвонив Сергею Красцову и объяснив ситуацию, стал ждать звонка.

Сергей отзвонился через 10 минут и сказал, что все нормально, его ждут в госпитале, а подробности все обговорить с Олегом, его замом. Не успел положить трубку, как позвонил Олег.

— Артем, все согласовано, тебя ждут, дай номер машины, если есть, кому тебя везти, а если нет, то я пришлю машину, — говорил Олег.

Артем дал номер машины Кошевого, племянника Людмилы, и стал собирать вещи на выезд в госпиталь.

К обеду его уже голого положили на тележку, накрыли простыней и укатили в реанимационное отделение. После реанимации Артема разместили в хорошей палате кардиологического отделения. Вообще-то свой госпиталь Артем с трудом узнавал. Это КПП, ворота, забор, фонари, шары белые на столбах, мраморные ступеньки, блестящее фойе приемного отделения. В госпитале цветы, фонтаны, хорошая мебель, в каждом отделении своя столовая. Да, видно было, что проделана большая работа. Как узнал позже Артем, свою лепту в этот ремонт внес со своей Ассоциацией «Защита-Р» его друг Серега Красцов.

В палате Шмелев познакомился с замечательным человеком. Полковник Валерий Ястребов прослужил в спецназе пятнадцать лет. Он приехал из Владикавказа, где служил в должности заместителя начальника Высшего военного института ВВ МВД России. Всего две недели хватило им сдружиться и попробовать разобраться в тех ситуациях, в которых каждый из них оказался. Валерий помогал Артему собраться, сосредоточиться на лечении. Он вникал в его проблемы расследования, давал, как потом оказалось, очень дельные советы. Убийц Ястребов готов был разорвать своими собственными руками. Говорил он об этом очень искренне. Второй сосед по палате тоже оказался полковником, и звали его также Валерием, работал он в ГИБДД московской области. Спокойный, уравновешенный, он старался вселить Артему надежду на жизнь. Конечно, ему было еще только сорок семь лет, и лежал он в кардиологическом отделении с целью профилактики, но он душевно переживал за горькую судьбу своего соседа.

Артем считал, что ему очень тогда повезло с соседями по палате. А с Ястребовым у них завязалась дружба, несмотря на то, что разделяли их болыные километры.

За месяц лечения Артем набрал 4 кг веса, а поступил он настолько худой, что за всеми переживаниями, курением, недоеданиями и постоянными нервами при госпитализации он весил всего 63 килограмма, вместо 75.

Через месяц Артема перевели в реабилитационный центр под Домодедово, где когда-то побывали Серега Лось и Володя Цветков. Артем, несмотря на запрет врача, захватил с собой после новогодней побывки дома лыжи и постепенно накручивал с 12 до 13 часов, ежедневно, километры, начиная с одного и дойдя до пятнадцати. Двадцать дней тренировок не прошли зря. А в феврале он снова появился, к удивлению многих, в зале на татами и начал тренировки. Артем понимал, что если сейчас он не поднимет свой тонус жизни, то не сможет довести дело до конца, так внушал ему первые две недели, очень упорно, Ястребов.

Артем всегда помнил то, что он ответил на вопрос корреспондента у подъезда:

— Кого вы считаете убийцами ваших детей и внучки? Верней, что вы по этому поводу скажете?

Артем тогда хотел отмахнуться, но зло сказал:

— Я умру, но все равно их найду, чего бы мне это ни стоило.

Этот фрагмент показывали по ТВ несколько дней. Больше Артем никому, кроме французского телевидения, никакого интервью не давал.

Он сказал мало, но, сколько же надо сделать работы, чтобы найти преступников и наказать их. А сейчас хотя бы возобновить расследование. Более двух месяцев ушло на болезнь. Вернувшись, домой, он сразу на следующий день поехал в прокуратуру ЦАО на Льва Толстого и, выйдя из кабинета следователя, понял, что никто больше или дальше заниматься расследованием не хочет. Кувертов усиленно готовит все к суду. Ничего нового он не сообщил. Артем шел и, не понимая, как изменить ситуацию, почти плакал от бессилия. Он еще раз убедился, что как только в следственном комитете узнали, что ДНК Мормурадова совпало с пробой на тампоне его дочери на 99,9 %, то следствие практически было прекращено. Что делать? Что делать?

Глава 5

Выход на адвоката.

Никакие заслуги Артема, никакие понятия о чести милиции и прокуратуры, никакие сочувствия, никакие знакомства Артема не могут сдвинуть дело, которое осело в сейфе капитана Ковердова. «Я болтун, я все провалил, почему я не сел рядом с этим капитаном в его кабинете и не разобрался в деталях? Почему я до сих пор не изучил все дело? Но я ведь не юрист», — пытался оправдать себя Артем. Вернувшись, домой, он стал звонить всем, кого считал друзьями или хоть как-то могущими оказать помощь или помочь советом. На глаза попалась визитка Стаса Борцовского, которого он знал еще по Чечне и который когда-то служил на Петровке 38, который на похоронах клялся в любой помощи. Артем вспомнил это и позвонил.

— Здорово, Артем, рад тебя слышать, давай покороче, у нас скоро концерт, — сказал Стас.

— Ты так же у Разманова?

— Да, у него.

— Стас, я в тупике, дело остановилось. Убийца в Бутырке показаний не дает, все отрицает, хотя на него фактов имеется немало. Стас, но он был точно не один. Я был у экстрасенса, она сказала, что их было двое, да я и сам это чувствую.

— Да чувствовать, дружище, мало. Факты нужны.

— Стас, ты меня не корректируй, — начал злиться Артем.

— А я не корректирую, а скажу тебе, что уже прошло солидное количество месяцев, скоро год и, доложив в верха, что главный убийца пойман, а дело международное, то все считают это дело раскрытым, и тут уже вряд ли мы, что сможем поменять.

— Стас, да на хрена мне нужны твои размышления. Ты работал в «Конторе». Ты обещал помогать. Ты забыл, как восхищался красотой и умом моей дочери? Ты забыл, как я рыдал, и ты говорил на сорока днях, перед всеми на поминках, что примешь все меры к поимке всех этих уродов.

— Стоп, «брат»! — перебил Артема Станислав, — Не гони на меня волну, я каюсь уже. Все, я кое-что понял. Жди звонка.

Связь пропала.

Артем не ожидал такого поворота от боевого товарища и, немного опешив, стал себя ругать, что обидел человека. Однако минут через 15 позвонил Борцовский.

— Артем! Тебе нужен юрист — адвокат. Тебе надо начать все снова, а это значит разобраться в деталях дела. Ты имеешь право со своим адвокатом, как потерпевший, вникнуть в расследование и еще, как полковник МВД. Короче, есть такой человек, зовут Федор Матвеевич Дружинин, поверь мне, это супер опер, следователь и сегодня это полковник в отставке, молодой пенсионер, и он адвокат, запиши его телефон. Он тебе все подскажет. Бабки рубить не будет. Он наш мужик, с правильными понятиями чести и совести. Ты найдешь с ним общий язык!

— Пишу, — сказал обрадованный Артем и записал номер телефона Дружинина.

— Позвони ему, он в курсах и обещал помочь, поверь мне, это очень порядочный человек, возьмется — вцепится, как бульдог, мертвой хваткой. Такие должны работать в милиции, но ты же знаешь, таких личностей не празднуют нигде. Талантливые всегда имеют свое мнение и голос, а это не всеми приветствуется.

— Спасибо, Стас, я созвонюсь и тебе сообщу, что появится нового. Извини, что наехал на тебя, это от моего дисбаланса души. Прости!

— Да ладно, Тема, проехали. Кто, как не я! Ну все, пока. Крепись, — сказал Стас Борцовский и отключился.

Артем созвонился с Дружининым, и они договорились через недельку-другую встретиться. Но так потом случилось, что Людмиле дали путевки и на нее, и на Артема в Дом отдыха Воронова от Центробанка, да и Дружинин пока не был настроен начинать работу, у него еще раньше все время было расписано на месяц-два вперед. Но самое главное, Артем узнал после разговора с Всеволодом Ивановичем Левковым, что дело по Карделли скоро отдадут вверх, в прокуратуру Москвы.

— Вам ведь не нравится, как мы работаем, — сказал тогда раздраженно Левков. После чего, Артем высказал все, что думал, этому человеку:

— Вы обещали после экстрадиции убийцы из Казахстана зажать ему яйца, и он скажет все. Вы клялись в высоком профессионализме следователя и оперов. Вы заморозили дело. Да, не отрицайте, полковник. У вас нет никого, кто бы мог развязать язык Мормурадову. Вы сами даже и не попытались попробовать, это ниже вашего «плинтуса». Перевелись Шараповы и Жегловы. Вы запудривали мозги и мне, и французам, прекрасно владея психологией потерпевших и слушателей. Вы не дали, наконец, с первый дней нашей встречи войти в квартиру моей жене, чтобы она, зная все, где что находилось до трагедии, могла помочь следствию в расследовании. Ваш следователь — добросовестный исполнитель, но я не почувствовал никакого в нем напора и силы мысли следователя. Он вас боится, он не имеет возможности перечить Вам своими доводами и размышлениями. Вы решили свернуть дело, кто-то еще с вами согласился, и все доводы и старания вашего подчиненного пошли коту под хвост. Я не юрист, но задал ему 28 вопросов и получил только 6 вразумительных ответов.

— Ну, не Вам судить о наших сотрудниках, — сказал тогда зло Всеволод Иванович.

— Я полковником прослужил 11 лет и понимаю, что такое капитан на таком серьезном деле. Вы явно занижаете весь драматизм дела. Да и вам, видимо, это и не нужно, — сказал Артем, невзирая уже ни на какие возражения руководителя следственного комитета. Понимая, что другого на его месте Левков стер бы в порошок.

— Не стоит нам портить друг другу настроение, и я надеюсь, что в прокуратуре Москвы лучше сработают, чем мы. Поверьте, мы сделали все, что можно, и зря вы черните нашу работу, — сказал, пытаясь закончить этот неприятный разговор, Левков.

— Спасибо казаху, который задержал Мормурадова, а то бы не известно было, кто кому, что зажимал в тисках. И поверьте, Всеволод Иванович, я докажу вам, что не один Мормурадов убивал, не один поджигал, грабил, и у него были сообщники, и я достану Гарисова в Узбекистане. Что бы это мне ни стоило. Вы вынуждаете меня работать вместо вас? Я на грани срыва, мне, что за оружие браться?

— Флаг вам в руки, я буду только рад, — ехидно сказал Всеволод Иванович.

— Эх, как бы я хотел, чтобы вы оказались на моем месте.

— Все, извините, у меня работа. До свидания, — всерьез обиженно сказал Всеволод Иванович и оборвал связь.

Артем тогда долго, в течение нескольких часов не мог прийти в себя, и он понимал, что теперь ему идти назад нельзя, а впереди 12 дней в Доме отдыха, до марта так же занят и Дружинин, дело передают в Следственный комитет при прокуратуре г. Москвы. Расстроенный, Артем поехал с Людмилой в Дом отдыха «Солнечный городок».

Вороново.

Февраль выдался на редкость зимним, снежным, в меру морозным и даже солнечным, но не это как-то встряхнуло по-доброму в сторону оздоровления Артема и Людмилу Шмелевых, а сам отдых, Артем понял, как можно отдыхать всего в сорока километрах от дома и чувствовать себя не только в защищенности, но и в теплой заботе и комфорте.

— Центробанк — молодец! — они смогли жить нормально до кризиса и во время кризиса. Так должно быть для людей везде.

Но лучше Артем не видел. Прекрасный вход, охраняемая стоянка, охрана с собаками, на заборе видеокамеры, освещение по всему периметру и светло, как днем, на всей территории городка. Номер на двоих со всеми удобствами, с лоджией, телевизором, холодильником, шикарными кроватями, все подобрано в хорошем стиле, чисто, просто и комфортно. А какая столовая, ну просто элитный ресторан, бар, бильярд, концертный зал, спортивный, тренажерный, сауна, огромный бассейн на четыре дорожки и обслуживание, как у немцев: «Битте! Дритте», — и с улыбочкой доброжелательной. Врачебные кабинеты, массажные, физиотерапевтические, а главное — опытные и вежливые врачи и сестры. Одним словом, после нескольких загруженных дней расписанием отдыха Артем и Людмила поняли, что они еще не умерли, что их здесь как-то удивили, пригрели, расшевелили. Но самое главное, что в незащищенном нигде государстве, ни дома, ни на улице, ни в машине, ни на работе, ни в чем остальном Артем с Людмилой почувствовали не только защищенность, находясь в «Солнечном городке», недалеко от деревни Вороново, но и некоторый прилив сил и энергии для того, чтобы дальше суметь жить с таким горем и трагедией. Конечно, горе постоянно давило, но, находясь в доброй обстановке, надо было стараться сдерживать свои чувства ненависти к бандитам и разочарование в результатах расследования.

Что интересного надо отметить — в таком Доме отдыха отдыхают от больших начальников до слесарей и уборщиц центробанковской системы, а отношение к разной категории одинаковое.

Когда они в последний вечер проходили по очищенным от снега до асфальта дорожкам, то больше молчали. Они смотрели на заснеженные сосны и ели, на круглые фонари и усыпанную разноцветными гирляндами елку у входа в главный корпус и думали о том, как не хочется уезжать из этого места. Одно неизменно будоражило душу, это свидание с могилкой, почти две недели, целых полмесяца они не приезжали к тем, кого похоронили под двумя крестами и толщей земли в красивых убранных гробах, молчаливых и бледных в красивых платьях. Только зять Тьерри лежал в закрытом гробу, обгорелый, без кожи на лице и глазах. Бедный мальчик, как же ему было больно, как же ему было, наверно, страшно, когда он понял, что могут сделать с его любимой женой и дочерью преступники.

Светились окна номеров, и вдруг пошел тихий и крупный снег, который до утра запорошит их следы, а завтра после завтрака они уедут из этого «рая», уедут домой, где их ждет внучка Ирина и собака пекинес Джемма — любимица покойной Лизочки и конечно самого Артема. И это была еще одна причина уезжать туда, где тебя ждут. Артем надеялся на то, что сможет взять дело на контроль. Но, я тебя, дорогой читатель, хочу пока разочаровать с ожидаемыми изменениями в позитив.

Хмелюк.

В начале марта Артем узнает от Ковердова адрес, телефоны нового следователя и сразу едет к нему знакомиться. Едет не один, а с Людмилой и Ириной, так как когда состоялся разговор по телефону, то старший следователь по особо важным делам сразу попросил чтобы приехал кто-нибудь, кто помнит, какие носила украшения Ольга и какова была их стоимость.

Артем в этом почти не разбирался и взял с собой Людмилу и Ирину, которые знали и видели все украшения Ольги.

Старший следователь следственного комитета по особо важным делам, подполковник юстиции Хмелюк Савелий Владимирович встретил их по-доброму и даже как-то излишне доброжелательно. Это был высокий, хорошо упитанный мужчина, в нем чувствовался не только лишний вес, но природная сила.

Он в меру улыбался широкой улыбкой. Но его заостренный нос и юркие глазки говорили о его целеустремленности и настырности, чуть одутловатые скулы розового цвета наводили на мысль излишнего употребления алкоголя. Однако он производил впечатление уверенного, бывалого, хваткого следователя.

В процессе беседы оказалось: больше всех ему помогла Ирина, которая, оказывается, хорошо разбиралась в ювелирных изделиях и обладала отличной зрительной памятью. Она и Людмила сразу опознали кулон с цепочкой, который носила Оля, и который забрали оперативники у любовницы Мормурадова. Они также узнали Ольгин телефон «Сони Эриксон». После этой работы Артем стал задавать вопросы следователю, который был еще молод, лет ему было 35–36. Несмотря на то, что он производил хорошее впечатление, при разговоре Артем стал разочаровываться в самой целенаправленности его работы. Несмотря на его цепкую память, Шмелев почувствовал, что дело следователем изучено поверхностно.

— Савелий Владимирович, вы были у Мормурадова? — спросил Артем.

— Пока нет, но у него был оперативник, — сказал следователь.

— Как результаты?

— А никак. Не хочет он с нами разговаривать. Да он нам и не очень-то нужен со своими признаниями. И я Вам скажу, это серьезный рецидивист, боксер. Может быть, это все он один и совершил. У нас на него имеется материала, уже по самую вышку.

— Вы хотите сказать, что главное — это подготовить все для суда? — спросил осторожно Артем.

— Вы совершенно в копеечку угадали, Артем Викторович, — улыбаясь, сказал следователь. — Это главное направление.

— А как же те, что помогали убивать, сбывать краденое? — говорил Артем и начинал понимать, что цель в этом деле не изменилась — надо засадить Мормурадова по полной, сдать дело, а там все по плану, а в плане у следователя было еще три дела.

— Скажите, а оперативник, который работает с Мормурадовым, использовал ли он семейные и психологические моменты отношений с его родственниками? Кто для него наиболее дорог, перед кем ему будет неудобно признаться о содеянном и какие, наконец-то, у него есть слабые стороны. Он в Бутырке уже восьмой месяц сидит, и там его в камерах приветствуют за то, что он проходит в подозрении на жесточайшее убийство. Кроме того, там ведь работают местные оперативники? Что, все такие немощные? — допытывался Артем.

Шмелев ждал ответа от следователя и понимал, насколько трудно будет своротить запущенную машину правосудия только на суд одного подозреваемого.

Всем своим видом, движениями, разговором, на первый взгляд, очень доброжелательными, Савелий Владимирович все-таки давал понять, что все будет так, как он поведет дело, а от этого у Артема росло чувство осторожности и напряжения.

Хмелюк отвлекся от компьютера, внимательно взглянул на потерпевшего, которым в его кабинете являлся Артем Шмелев, и произнес:

— Не стоит тратить драгоценное время на родственников, и так все ясно. Молчит Мормурадов, это его право.

— Но позвольте спросить, кажется, у него есть брат и даже имеющий Российское гражданство. Не попробовать ли нам что-то через него? Да, а сколько их было братьев в семье? Где всё досье на него, собранное за восемь месяцев?

— Я так, навскидку, не скажу, — быстро отреагировал на последний вопрос Хмелюк.

— Опять двадцать пять. Вы извините, но прошлый следователь с ЦАО так и не мог мне внятно сказать о семействе Мормурадова, и даже, сколько лет его матери, — начиная злиться, высказал свое наступающее негодование Артем. — Почему я должен узнавать через свои связи и за деньги?

Следователь молча встал из-за стола, подошел к сейфу, достал один из томов дела и стал переворачивать листы. Найдя нужную страницу, поднес и положил перед Артемом.

Это был допрос матери Мормурадова, который прислала из Узбекистана местная Джизакская милиция по запросу еще следователя Ковердова.

Изучив более десяти страниц, теперь Артем только через 11 месяцев смог узнать состав семьи Мормурадова из официальных документов, хотя бы со слов матери Мормурадова. Однако к тому времени на родственников Мормурадова у Шмелева был полный набор. Почему следователи не придают этому значения? А потому, что незачем им напрягаться по развязыванию языка Мормурадова, а то расскажет про своих сообщников, а потом возись еще и с ними. Допросы, слежки, обыски, а сколько бумаг надо оформить! То, что сообщники были, сомнений ни у кого не было, но понимать их причастность к убийству кому-то очень не хотелось. А кому? Одни вопросы.

— Савелий Владимирович, а что есть на Гарисова?

— Да бросьте вы, Артем Викторович, напрягаться по Гарисову. Он в Узбекистане, его нам не достать. Мы его там судить будем.

— Но почему? Мы что, не можем съездить в Узбекистан?

— К сожалению, не можем.

— Странно. Кто препятствует?

— Международные отношения России с Узбекистаном, — сказал Хмелюк, давая понять Артему, что на эту тему не стоит и говорить.

— Выходит, что Гарисова достать невозможно. Он спокойно гуляет на свободе, мои дети в сырой земле гниют, сердца наши разрываются от горя, а убийца свободно гуляет, трахает женщин, чувствует свою непричастность, Мормурадов его не сдает, договорились, видимо, еще в поезде, я уверен, что убить столько человек, одному Мормурадову изначально было не под силу. Тем более он насиловал дочь, значит, кто-то был на подстраховке. Да и наверняка он не один строил план ограбления, я уверен в участии не только Гарисова.

— Подождите, Артем Викторович, я ведь не сказал, что мы не будем работать в этом направлении, — сказал Хмелюк, — разберемся, подготовим документы в Узбекистан по Гарисову, а там его будут судить, и поверьте, у них строже законы, чем у нас. Там он точно получит вышку.

— То-то и оно. У себя они убивать бояться, а у нас распоясались. Вся Москва в гастарбайтерах, как кухня коммунальной квартиры в тараканах.

— Ладно, товарищ полковник, давайте без лирики и по существу. Вы ведь боевой полковник?

— А по существу, товарищ следователь, я буду подключать все свои знакомства и дружбу, и думаю, что скоро из Государственной Думы через Генеральную прокуратуру на вас придет накат, но не на вас лично, я неправильно сказал. Вы ведь только начинаете вести дело, а придет на тех, кто раньше работал в МУРе, прокуратуре ЦАО. Мы только встретились, а у нас уже разногласия. Мне это не нравится, Савелий Владимирович.

— Ну что вы, я готов принять все ваши предложения и совместную работу. Я ведь тоже хочу справедливости в деле, — сказал Хмелюк.

— Хорошо, тогда я скоро приду к вам со своим адвокатом Дружининым Федором Матвеевичем, он будет изучать дело и оказывать нам помощь. Это очень опытный человек, который много раскрыл уголовных дел и имеет характер бойца доводить дело до конца.

— Прекрасненько! Нам такие люди и нужны. Лишь бы не мешали. Мне тут тоже обещал один очень грамотный специалист-аналитик, по криминальным делам мастак, помочь. Давайте вашего адвоката, вместе покумекаем, как дальше работать?

Артем, видя, что Хмелюк пошел на попятную и готов принять Дружинина, успокоился и, зная о том, что Людмила и Ирина его уже минут пятнадцать ждут внизу, сказал:

— Если вы не против, то в понедельник мы будем у вас часов в 10.

— Нет, лучше в 11 часов.

— Хорошо, в одиннадцать мы у Вас. До свидания, Савелий Владимирович. Приятно было познакомиться.

Хмелюк дружелюбно улыбнулся, протянул руку и сказал:

— И мне тоже очень приятно, а главное, что мы нашли контакт. Всего вам доброго. Жду вас с адвокатом.

Апрель.

Он глядел в окно и видел, как зима не хотела сдаваться, и еще были участки земли, на которых так и не стаял лед, хотя в нескольких метрах от них на земле появлялась зелень. Ему так надоела эта удручающая погода. Затяжная зима с двумя месяцами инфаркта и в прямом смысле выживание на фоне расшатавшихся, до невозможности, нервов. Когда же, наконец, будет сухо? Когда он сделает то, что задумано, на могиле своих детей. Земля отогревалась очень неохотно, и так же никак не отходила душевная боль. Осталось две недели до годовщины смерти. Французские родственники приехать, видимо, не смогут. Плохо чувствует себя мама Тьерри. Приедут позже. У них так, как у нас, годовщину с поминками не отмечают. Новый следователь из прокуратуры Москвы обещал, что суд будет в июне месяце. Убийца продолжает молчать. Гарисов продолжает оставаться на свободе. Все не так, как хотелось бы Артему, да даже не ему, а элементарной справедливости. Убийцы должны понести заслуженное наказание. Что же произошло в квартире? Как убили детей?

Мечется душа Артема. Накануне дня Пасхи всю ночь просыпался, и что только не лезло в голову. Нашел в Олиной машине диск «Ноев ковчег» армянского дудука. Оле очень, как и Артему, последнее время понравился звук дудука. Включил на музыкальном центре в своей комнате, верней, в Олиной комнате, и как только заиграли дудуки, полилась грустная музыка, все кругом замерло, а душа застыла в каком-то оцепенении, будто сковали ее цепями. Медленно потекли слезы. Артем их не сразу почувствовал, он видел свою дочь, он видел свою внучку. Он затаился, глядя в пол, а в голове мелькали и мелькали картины. Оля, она там, за дверью, она приехала, она раздевается и сейчас войдет, пропуская вперед себя Лизочку и скажет:

— А вот и мы! — так, тепло скажет и просто.

Потом они вместе пойдут в ее комнату, а там Оля уже скажет:

— Ну, дедуля, рассказывай, как вы тут без нас проживаете?

Артем на втором треке выключил музыку, но его снова тянуло ее включить, потому что как бы горестно он себя ни чувствовал, однако на эти «миги» они были рядом, они говорили. Это так поднимало и возвращало, уводило в то прекрасное время, а когда также мгновенно проходило, то все, казалось, в груди лопается, и опять такая безысходность наступала, хоть волком вой.

— Надо вставать, надо срочно подняться и что-то делать. Отвлечься, но так постоянно повторяться не может, — ругал себя за слабость Артем.

Однако, как-то переключаясь, Артем продолжал жить воспоминаниями и держаться, держаться. Он с февраля снова стал ходить на тренировки по айкидо и там, среди товарищей, выполняя команды тренера и приемы, мог забыть на час-полтора о безысходности вернуть назад на землю души своих любимых. Конечно, если бы его лечащий врач Элла Ивановна или, тем более, начальник кардиологического отделения увидели, как занимается Артем в зале, то возмущению их не было бы предела, но они этого, к счастью, не видели. А ведь доктор запретил, минимум до каронарографии, не заниматься никакими видами спорта, кроме ходьбы и плавания, и то плаваньем через два месяца, не раньше. Только медленное плавание и в удовольствие.

Артем смотрел в окно и думал, и думал, но все вертелось у него вокруг двух вопросов: «За что, господи? За что такое испытание?» Испытание погибшим и им, еще живущим на этой земле.

Забот было много, но главным делом Людмила считала поставить достойный памятник на могилке. На кладбище при оценке установки надгробья Артем услышал сумму по предложенному эскизу более чем в полмиллиона рублей, да и что удивляться, если только за облицовку фундамента плиткой он заплатил в июле месяце прошлого года все, что смог заработать на «Ровере» Павла, а это ни много ни мало, а 120 тысяч рублей. Учитывая нищенскую пенсию полковника запаса в 12 тысяч рублей, Артем по предложению одного своего знакомого фотографа, который очень помог ему в составлении коллажа на надгробный портрет, заказать под Рязанью в Серебряных Прудах в «Ритуальных услугах», где все тоже в комплекте, выходило дешевле, почти на 150 тысяч рублей.

Седьмого апреля приехала «Газель» с Серебряных прудов с тремя парнями, и к обеду, сравняв надгробные холмики, они залили фундаментную плиту под плитку.

Когда же Артем увидел, что теперь тела его дочери, внучки и зятя отделяет эта бетонная плита, на душе у него было так жутко и тошно, что после отъезда бригады он часа два лежал на диване и смотрел на предметы, находящиеся в комнате, ничего не видя, кроме могилы, плиты и дороги, которая ведет к кладбищу через лес от станции Бутово. Слезы катились из его уставших глаз, и он мучительно соглашался с тем, что правильно поступил, делая этот проект надгробий. Будто что-то еще больше надломилось в его душе. Людмилы не было в ту ночь дома, она была на работе на сутки. Артем попытался поужинать, потом вывел прогуляться свою любимицу Джемму и только в третьем часу ночи, после двухчасовых просыпаний и брожений по квартире, угомонился, погрузившись в тревожные сны.

Первая встреча Федора с Хмелюком оставила для первого хорошее впечатление. Артем на первую встречу тогда поехать не смог.

— Слушай, Артем, а он вроде нормальный, думающий мужик, — говорил потом Артему Федор Матвеевич. — И зря ты на него обижаешься, он ведь только начинает работу. Сразу все дело не охватишь. Поверь моему опыту.

— Да ты понимаешь, Федор, что у него нет желания еще кого-то разоблачать, а готовность работать с нами он включает потому, что у него нет другого выхода. Ладно, посмотрим, кто прав. Его Левков наверняка предупредил.

— Оно-то так, да все права у власти и в законе, мой друг, и твои эмоции хороши, но до определенного времени. Надо, чтобы следователь нас слушал и реагировал, а посему я должен недельки за две изучить дело из шести томов. Надо войти в доверие к этому Савелию. Какое хорошее имя!

— Почему так долго? — возразил Шмелев.

— Раньше не получится. Много работы, Артем.

— Федор, я прошу тебя ускорить. Мне нужен материал, выкладки из дела для Васильева, я буду просить у него помощи в расследовании, он обещал помочь, если я обращусь. Он же мужик слова и порядочности. Его не только в МВД уважали, он и в Думе пользуется огромным авторитетом.

— Согласен! Васильев — это очень весомая фигура, и если он что-то скажет, то вряд ли кто осмелится перечить.

— Но мне надо иметь материал, то есть негатив, с чем идти. Ускорь, пожалуйста. Я тебя очень прошу.

Но только после 20 апреля Федор приехал в квартиру к Артему и выложил все, что накопал, и что уже попутно организовал с Хмелюком.

Картина вырисовывалась не из лучших, многое Артем знал и сам, но то, как все разложил по полочкам Федор Матвеевич, наводило на очень неприятную картину. Версия о причастности непосредственно Гарисова к убийству так и не отработана до конца. Нет повторных допросов Турдыева В.А. и Ашотова Джуробая. Первый возил убийц с награбленным, видимо, и встречал их у метро «Маяковская», а второй снабдил Мормурадова паспортом своего знакомого. Ашотов, пожилой человек, 1951 года рождения, засветился сразу после убийства на второй день в Савеловском ломбарде, а что сдал туда, неясно. Четырежды судимый Ашотов вполне мог быть и главным в этой банде или быть покровителем убийц. Он мог и сказать свое последнее слово. Не проверены показания Конусовой Лолы о том, что со слов Мормурадова ей известно о наличии у Турдыева Вахоба денежных средств, оставленных у него именно Мормурадовым после ухода из квартиры. А самое главное — нет подробной детализации звонков хотя бы с девятнадцатого по двадцать третье апреля. Все поверхностно и не доведено до конца.

Глава 6

Щукин.

С учетом детализации видеозаписей с вечера 19 апреля до выхода из подъезда в 5:50 Гарисова с сумкой и в 6:06 Мормурадова с рюкзаком за спиной. Нет полной детализации телефонных соединений с телефона Ольги Карделли, который, оказывается, изъяли оперативники у некой гражданки Мартаевой М.А., утверждающей свое знакомство с Вахобом Турдыевым, после того, как этот телефон, с другой «симкой», вышел в эфир, Мартаева утверждала, что этот телефон нашла в машине Турдыева, своего сожителя.

Много ложных показаний у всех подозреваемых. Нет повторных допросов, очных ставок. И ни одного допроса Мормурадова нет с его подписью.

Более десяти таких основных проколов представил Федор Матвеевич в своей справке по уголовному делу — убийство семьи Карделли, а также изложил свои предложения.

Встреча Артема и адвоката длилась около четырех часов.

После ухода Федора Артем понял, что с таким помощником он все-таки добьется правды и сдержит своё слово, которое объявил на всю страну в одном только своем предложении, когда они только приехали к дому на 3-й Тверской-Ямской. Слово, которое он дал сам себе! Слово, что он сказал на могилке детей. А иначе быть не должно. «Зло должно быть наказано. Никто не имеет права лишать жизни человека. Нет, если даже представить на своем месте хрупкую свою Оленьку, то он уверен в том, что Оля не оставила б в покое никого, пока не узнала правды. Так был воспитан Артем, так была воспитана им Ольга. Вечная ей память», — Шмелев не забывал об этом ни на минуту.

И о том, что произошло в квартире Оли, были только одни догадки и предположения. Этим особенно мучилась во Франции мама Тьерри. Пожилая женщина только и думала о том, как найти и наказать убийц ее сына и их пособников. Сердце матери с болью билось в груди, как только лицо ее сына она видела перед собой, а потом осознавала, что больше никогда он не переступит порог своего дома, не поцелует ее и не скажет: «Как я рад тебя видеть, мама!»

Что же реально произошло в квартире? Спустя год так и не знал никто из семей потерпевших от этой жуткой и страшной трагедии.

Никто из родственников во Франции так и не был еще на могилке своего сына и его семьи после сорока дней. Представить невозможно их состояние, находящихся вдали от могилы сына. Как же им было тяжело? Артем если неделю не съездит на кладбише, то ходит под постоянным чувством самоугрызения и депрессии. Конечно, у них, видимо, свой менталитет, своя вера, русские уже не один раз бы приехали, но если судить по Артему и Людмиле, которые в любой подвернувшийся момент, при любой возможности ехали на кладбище и, несмотря на слезы и боль, возвращались, чувствуя некое облегчение в снятии этой боли от глубокой душевной раны. Те, кто пытаются объяснить и остановить эти частые поездки к могиле, видимо сами не понимают что говорят. Когда Артем приходит и зажигает свечи у плиты с портретами детей, то что-то необъяснимое заполняет его душу, все его тело. Будто кажется ему, что живы они. Все это как сон, сон со свечами, а когда перед уходом после полной уборки листьев, пыли, налетевшего мусора на надгробье, и всей, до метра близлежащей территории, Людмила читает молитву по усопшим, то слезы сами катятся из глаз. Потом они возвращаются к Ольгиной машине и едут молча домой. Есть в этом молчании некое чувство выполненного долга, а может, что-то и другое, но через два-три часа становится полегче, не так тяжело, как было до поездки на кладбище. Вот и судите, люди.

Родители Тьерри и его сестра не были на годовщине, не были на открытии памятника, который Артем сам заказывал, контролировал, оплачивал и очень хотел, чтобы понравилось французам. Конечно, главным цензором была Людмила, которая с первого эскиза и подбора фотографий держала руку на пульсе. Эти дела все-таки немного отвлекали от дум и уводили от затянувшегося расследования. «А как же тяжело родителям Тьерри. Лежит их любимый сын в чужой земле, — думал Артем, — далеко-далеко в России и нельзя прийти и помолиться у его могилки, зажечь свечу, поговорить. Однако было бы несправедливо забрать его от семьи. От его любимых Ольги и Элизы. Конечно, на суд родители Тьерри приедут, дай-то бог им здоровья и сил!»

Следователь Хмелюк, договорившись с адвокатом Дружининым о встрече, сидел в своем кабинете в широком кресле и вот уже минут десять ждал прихода адвоката, который опаздывал на пять минут по договоренности. Левее от него сидели еще двое — это были офицеры уголовного розыска с Петровки-38, а кроме оперуполномоченного из МУРа, был и сам начальник 2-го отдела, полковник милиции Щукин Александр Иванович, среднего роста, крепкого телосложения, брюнет с короткой стрижкой, с постоянной ухмылкой на лице, можно сказать, всегда чем-то недовольный, но и явно острый на язык. Человек, который в деле по убийству семьи Карделли был с самого начала расследования и то, что он приехал со своим оперативником — молодым помощником — на совещание к следователю, было необходимостью, так как дело не закрывалось, а наоборот начиналось в новом качестве, в другом следственном комитете не округа, а Москвы, в другой прокуратуре и у другого следователя.

— Ну и где этот адвокат потерпевшего? — возмущенно спросил Щукин, барабаня пальцами правой руки по столу.

— Задерживается, видимо, сейчас уточним, — следователь набрал номер Дружинина. Спросив, где тот находится, добавил: — Через пять минут будет.

Щукин перестал барабанить по столу и спросил у своего молодого опера:

— Ручку взял?

— Да, взял.

— Будешь помогать мне, а себе все фиксируй для дальнейшей работы. Да, хочу спросить у тебя Савелий Владимирович, вот что, — обратился Щукин к следователю.

— Да, пожалуйста, Александр Иванович, — услужливо отозвался Хмелюк.

— У нас что, все с начала, да ладом?

— Как понимать?

— А так, что я понимаю, отец Ольги Карделли недоволен чем-то? Недоволен сбором документов на суд?

— Есть такое, поэтому и адвокат.

— И что он хочет?

— Говорит, что прокуратура ЦАО и ваши оперативники ничего не сделали. Свернули дело, прекратили расследование.

— Он что, охренел этот отставник?

— А вы его видели? — спросил следователь, глядя в упор в глаза Щукина.

— Не имел чести.

— Думаю, еще поимеете, Александр Иванович. Он не просто полковник запаса Внутренних войск, он боевой офицер и видит, чует, что и где недоработано. Положа руку надушу, эти недоработки, у нас с вами есть.

— Боевой! Фронтовой полковник, это хорошо, да что он понимает в той работе, которую мы провели, а то, что дело встало, так-то прокуратуре нашей спасибо. Загнули все в букву «зю», поручений нет, а я что, буду проявлять дурную инициативу?

— Будут поручения.

— Будут, а время? Сколько воды утекло с тех пор, а что мы сумели накопать?

Открылась дверь, и на пороге появился Дружинин.

— Извините, пожалуйста, за опоздание, виноват. Дружинин Федор Матвеевич — адвокат! — представился опоздавший. — Добрый день!

На его приветствие охотно прореагировал следователь Хмелюк и молодой оперативник, а вот старый опер МУРа остался сидеть неподвижно, только что-то буркнул и, уткнувшись в свой ежедневник, сказал:

— Давайте ближе к делу, — видимо, давая этим понять Дружинину, что прощать опоздание ему никто не намерен, и чтобы понимал, с кем имеет дело.

— Хорошо, — присаживаясь, сказал адвокат и, открыв свой портфель, достал бумаги с пометками после изучения дела и свои приготовленные вопросы.

Когда пошла работа по изучению связей Мормурадова с членами уголовной группы пособников, то постоянно в репликах Александра Ивановича чувствовалось раздражение и нежелание долго задерживаться. Поняв его настрой, адвокат поставил вопрос напрямую:

— Предлагаю Вам, Александр Иванович, закрепить за делом, со стороны МУРа, минимум одного толкового оперативника, который будет заниматься только у Савелия Владимировича, и пусть у него будет возможность еще кому-то ставить задачи по розыску, слежке и другим вопросам в ходе работы.

— Это мы продумаем, — вставая, сказал Щукин. — Я оставлю вам своего офицера, он мне все доложит, жду ваших предложений и решения на работу, Савелий Владимирович, — и пожав руку только следователю, он вышел из кабинета.

Умудренный опытом полковник в отставке, бывший начальник отдела по особо важным уголовным делам, а ныне адвокат, со стажем вот уже более года, Дружинин был шокирован таким поведением Щукина.

Его раздражение уловил и Артем при встрече, хотя Федор постарался не показывать своего негодования от встречи со Щукиным. Адвокат умел сдерживать свои эмоции.

— Хамло еще то, но цену себе знает, если и с начальством не боится так себя смело вести, то все в норме, а если это панты перед следаком и мной, то хлебнем мы с таким руководителем при расследовании горького хрена по полной.

После этой беседы Артем решил твердо идти в МУР к Щукину, но как добиться аудиенции у такого человека? После третьего созвона Щукин соизволил принять Артема 7 мая, перед 65-летием со Дня Победы, до этого в течение двух недель, ссылаясь на усиленную подготовку к празднику, встречу не назначал. Шмелев предлагал любой день и час на выбор, но Щукин ломался.

Параллельно с этим Артем начал готовить собранный материал для заявления по качеству расследования, на депутата Госдумы Васильева. Шмелеву также повезло, и он познакомился с замечательным человеком, членом Общественной палаты Ольгой Костиной, которая на тот момент руководила одной из правозащитных организаций «Сопротивление», умнейшая и обаятельная женщина. После первых разговоров она мгновенно вникла в обстановку и предлагала свою помощь, вплоть до организации встречи с заместителем Главного прокурора Генпрокуратуры. Ольга Николаевна закрепила в помощь психолога Вергину, юриста Тимура и сама в любой момент могла дать совет и практически начала вести работу в высших кругах о том, что такое громкое дело не расследуется, как положено. Эта мудрая женщина сказала, после встречи, Шмелеву:

— Я верю, что вы найдете убийц, и они понесут наказание, наша задача помочь Вам в этом, но я знаю все подводные камни наших систем правосудия и скажу откровенно: развернуть, идущий, корабль в обратную сторону мало у кого получилось, это не кино, это жизнь. Вы должны знать, что без Вашего напора и постоянного контроля ничего не выйдет. А у Вас получится, только берегите себя и семью.

Артем вспомнил про свой инфаркт, о том, что ему надо обязательно сделать каронарографию, поставить при необходимости стенты от бляшек и быть начеку. Не известно, кто руководил бандой? Кто направлял? Кто покрывает сейчас? У кого Артем пытается выбить табуретку вместе с должностью? Кто еще встанет у него на пути? Все надо продумать и просчитать. Одно Артем знал твердо, что скромность в таких делах не помощник. У него должны быть помощники, которые хотя бы отслеживали ход его действий и передвижений, чтобы в случае «наката» могли восстановить картину и докопаться до истины и конца.

Шмелев упросил Федора подготовить его к встрече с Васильевым, но не получилось. Тогда он послал ему по почте свое заявление на председателя Комитета по безопасности в Государственной думе РФ. Этого человека Артем знал еще с 1995 года через своих боевых друзей из МВД. Васильев отнесся к трагедии Шмелева, по-человечески сочувствуя и, конечно, Артем был благодарен ему за те действия, которые способствовали экстрадиции Мормурадова из Казахстана. Адвокат к утру прислал по почте хорошо отредактированный текст заявления. Опытный юрист, следователь со стажем в пятнадцать лет, руководитель целого отдела, адвокат Дружинин сказал просто: «Помочь боевому офицеру найти справедливость, наказать преступников за жесточайшее убийство его детей и маленького ребеночка — это моя задача, а верней, моя человеческая обязанность и честь. Я сделаю все, что в моих силах и более того!»

Утром в руках у Шмелева была первая серьезная бумага, которая и дала возможность биться дальше.

Других таких, как Васильев, влиятельных и порядочных людей Артем в Госдуме не видел и, дозвонившись до Васильева, просил принять его с заявлением, так как не знает, что теперь делать с делом, которое остановили, скомкали, а преступники остаются на свободе.

— Я в крайнем отчаянии и не понимаю, как спихнуть эту машину с горки, чтобы она побежала, полетела и хоть как-то начала двигаться. Помогите. Прошу, — просил у него Артем.

— Хорошо, я понял. Тринадцатого мая ко мне. Созвонитесь с моим помощником Дмитрием. Даю телефон.

Но прежде чем встретиться с Васильевым 13 мая, то 7 мая, без пятнадцати десять Артема провели в кабинет полковника милиции Щукина.

На Петровке 38 Артем был не первый раз. Был он и в 1995 году в кабинете первого зама начальника ГУВД Москвы генерал-майора Васильева. После этого в этом кабинете он был еще у двух разных генералов, но это уже были другие дела. Знал Артем о МУРе много от друга своего по тому боевому делу, с бандой Князя, Эдика Маркова и покойного Игоря Бутова. Теперь он был в кабинете человека, который в целом полностью владел обстановкой по расследованию дела об убийстве семьи Карделли.

Артем в это утро встал рано и, так как ему в 13.30 надо было в военной форме быть на мероприятии в Ассоциации «Защита-Р», гладил брюки, чистил ботинки, драил кокарду на фуражке и другие атрибуты формы, приводил ее в порядок. Форма, она ведь, как и машина, без движения хиреет, стареет, ржавеет.

Щукин, как и ожидалось, не проявил доброжелательности в приеме потерпевшего, и форма боевого полковника с отличительными знаками от невоюющих людей не произвела никакого впечатления на полковника милиции Щукина.

Он слегка наклонился в кресле и подал свою руку. «Но почему у него на глазах в темном кабинете были затемненные очки?» — Артему было сразу не понять. Все станет понятней гораздо позже, и особенно этот трюк с быстрым окончанием беседы.

Артем начал задавать свои вопросы и делать свои выводы и вносить предположения.

— Сколько раз допрашивался Мормурадов?

— Ну, я неоднократно бывал в Бутырке и беседовал с ним. Это тертый калач! Судимость у него есть, и не одна, боксер. Одним словом, рецидивист. Молчит, и все.

— Можно ли развязать язык этому «очень крутому», как его представляют в прокуратуре, недоноску, и что надо сделать для этого?

— А что сделать, да ничего не сделаешь. Да, а что биться по этому поводу, на него и так фактов полно.

— Да что вы все заладили, факты, рецидивист, боксер, — начал злиться Артем.

— Давайте без эмоций, — сразу стал поправлять его Щукин.

— А вы меня не останавливайте, я ведь вам не мешаю пить чай.

— Хотите — присоединяйтесь, — уже более дружелюбным тоном сказал Щукин.

— Скажите, Александр Иванович, я вам в течение года мешал работать?

— Да вроде нет.

— Так, а что вы уклончиво отвечаете на мои вопросы? Дело-то почти закрыто, готовятся документы на суд, но я опять по Мормурадову. Проводилась ли с ним работа психиатра, гипнотизера, экстрасенса, проверка на детекторе лжи? Скажите, где наши Гуровы, Жегловы, Шараповы, где престиж милиции? Складывается впечатление, что Мормурадов запугал весь уголовный розыск.

— Это не так. Поверьте, мы сделали все, что могли, и даже больше.

— А результата нет. Почему вы так холодно встретили моего адвоката?

— Не люблю адвокатов.

— И это все?

— Ну не люблю, и все.

— Но вы можете не любить конкретного человека, но Федор Матвеевич Вам еще ничего плохого не сделал, он только хочет помочь в расследовании.

— Знаю я их помощь.

— Значит, вы чувствуете за собой вину?

— Ладно, товарищ полковник, хватит тут меня учить и воспитывать, — наклоняясь Наконец-то вперед, угрожающее сказал Щукин.

— Слушайте, полковник, я пришел к вам с одной целью: узнать, как, на ваш взгляд, кто и как работал по расследованию, хотите ли вы дальше добросовестно работать, или я буду докладывать и в Госдуму, и в Общественную палату, и выйду на генерала Бастрыкина, что вы не способны реально оценить дело и работать. Боюсь, при дальнейших ваших возражениях на вас пойдет накат. Заявляю это, как предупреждение, чтобы потом на меня не обижались, мол, полковник — говно, исподтишка нападал на «ударников» уголовного розыска.

Щукин был не в себе, он перестал мешать ложечкой свой чай и даже снял очки, тогда-то Артем сразу разглядел явно припухшие веки и красные глаза. Он сам не раз видел себя таким, когда выпивал накануне немалую дозу крепкого алкоголя.

Зная, что будет встречаться с Артемом, этот человек вообще и не готовился. Да такие и не готовятся, у них весь расклад дела. Они правят бал.

— Я попрошу не хамить. Вы не у себя на плацу.

— Да я еще пока не хамил, вот когда мы, верней, я и мои боевые друзья начнут хамить, то вы меня в своем кабинете никогда не увидите, и себя, пожалуй, тоже. У нас и руки не короткие, и оружие имеется. Мы офицеры армейские, полевые, товарищ милиционер. Вы запороли вместе с Левковым дело полностью, — привстав и смотря зло в опухшие глаза Щукина, говорил Артем.

В этот момент в кабинет вошел человек высокого роста, представительный, на вид ему было лет 45. Он был в темном костюме, синей рубашке и при темно-синем галстуке.

— Александр Иванович, — начал он с порога, — через десять минут у меня в кабинете. Выезжаем.

На это Щукин ничего не возразил, а даже закивал головой.

Артем Шмелев встал и, обращаясь к вошедшему, сказал:

— Имею честь представиться, я полковник внутренних войск МВД, Шмелев Артем Викторович, а Вы кто будете?

— Я полковник Чер…с…к, — и вошедший так назвал свою фамилию, начинающуюся на букву «Ч», что Артем не разобрав фамилии, сказал:

— Вы начальник у полковника Щукина?

— Какое это имеет значение?

— А такое. Вы слышали о деле убийства семьи Карделли? — Артем повернулся к вошедшему и сделал шаг ему навстречу. — Я отец убитых детей и внучки, и Вы, полковник, наверняка знали, что будет беседа со мной у Щукина. Зачем вы хотите его забрать в начале нашего разговора? Не получится! Я пойду сейчас к начальнику розыска и, может быть, даже и к самому генералу Колокольцеву. Понятно? И примите сейчас же правильное решение.

Вошедший смотрел на Шмелева, потом как-то вопросительно посмотрел на Щукина и, «раскланявшись», не сказав ни слова, удалился. Позже Артем поймет, что это был сговор. Щукин допустил ошибку, если бы это была не подстава, и вошел настоящий начальник управления, то он обязательно бы встал при его появлении, и, когда Артем «отчитывал» вошедшего, то Щукин попытался бы что-то возразить в поддержку своего шефа, а он смотрел на эту комедию сквозь очки и даже слегка улыбался.

Немного успокоившись, Артем продолжил:

— В деле явно фигурируют соучастники или пособники, почему их так и не привлекли к ответственности за ложные показания в своих объяснениях, где идут открытые и явные несостыковки. Трое из них судимы, нет повторных допросов, нет очных ставок. Неполная детализация телефонных звонков. Что все-таки сдавалось в ломбард? Список украденных вещей начал уточняться только недавно. Дело раскрыто, а мы до сих пор не знаем, что произошло в квартире, где следственный эксперимент на месте преступления?

— Какой эксперимент? Мормурадов не хочет признаваться. Турдыев не при делах, просто водила, а Ашотова не надо трогать, он тоже не при делах, только время потеряем. Ашотов старый, больной пенсионер, инвалид. Нет, про Ашотова забудьте, этот старик ни при чем.

— А где Гарисов? Почему к нему ездили только один раз, и то привезли какую-то неподписанную объяснительную.

— А вы знаете, чего нам это стоило?

— Интересно, что же?

— А то, что моих людей там чуть не повязали фээсбэшники Узбекистана. Еле ноги унесли.

— Почему так?

— Спросите у прокуратуры, какие она дает нам поручения.

— А прокуратура ЦАР говорила о том, что такие ненормальные съездили опера, что так ничего и не привезли путного из Джизака, этого проклятого города, где родились эти ублюдки и убийцы.

Тут Щукин всерьез разозлился, он даже встал, потом подсел к компьютеру и начал тыкать пальцем в экран.

— Вот перечень отправленных документов, вот три моих рапорта на Левкова Всеволода Ивановича о международном поручении, чтобы мы спокойно могли поработать в Узбекистане. Где ответ? Хрен нам, а не ответ, а вы говорите, мы не работаем. Три рапорта еще в сентябре. Полный пипец. Раз — нет поручений, два — нет реакции на наши запросы, и руки опускаются.

— Да, мол, чухайтесь, как хотите, — не выдержал Артем, — А где совесть, почему не пошли к руководству, не доложили, не добились?

— Да знают они все, все знают. Что вот вы меня напрягаете, я кто, зам у Бастрыкина или у Багмета?

— Значит, оттуда ноги растут?

— Я этого вам не говорил.

— Скажите, кто мне даст гарантию, что завтра оставшиеся на свободе уголовники — соучастники преступления не придут в вашу квартиру и не убьют ваших детей, не сожгут их заживо, создадут вечное горе и полную безысходность в правосудии. Я в трансе, если прокуратура так относится к семье полковника МВД, и МУР идет на поводу из-за своих амбиций и бзыков, то, что же тогда говорить о людях — простых потерпевших? Это просто мрак! Это страшная и порочная система. Ну, подскажите, куда мне обратиться, чтобы довести расследование до конца?

Наконец-то Щукин начал понимать сидящего напротив человека в военной форме, он встал и заходил по кабинету.

Артем продолжал:

— Я прошу Вас помолчать одну минуту, побыть в раздумье и не перебивать меня. Представьте себя на моем месте. Вы каждую неделю ездите по два раза в неделю на кладбище и там плачете перед памятником и могилой своей любимой дочери и внучки. Ничего в течение года не можете сказать нового по расследованию. На вас вопросительно сморят немые портреты на граните и потом глаза вашей убитой горем жены, родственники. А вы не боевой полковник, уже в своей душе не офицер, послуживший Родине 34 года, а хрен собачий, попросту опущенный системой МВД и прокуратурой человек. Врубились? Вот так, товарищ полковник! Я объявляю вам войну! Не вам лично. Вас я еще пока пощажу, так как вы много знаете и можете еще пригодиться и помочь, а вот многим другим я ее уже объявляю. Если надо будет, Александр Иванович, то я выйду с друзьями на Красную площадь, позову телевидение, и нас будут снимать, ветеранов, которые просят помощи у президента России о том, чтобы начали работать на своих должностях такие, как Вы. И мы будем называть конкретные фамилии лодырей и бездушных людей на весь мир. Правда, это на закуску. Скоро на вас начнут наезжать ваши непосредственные и вышестоящие начальники, готовьте отчет, а главное, выделите постоянного человека в прокуратуру и подключайтесь, Щукин, — Шмелев остановился, взял со стола фуражку и добавил: — Вам, полковник, я считаю, прежде чем не подавать руку и сидеть в кресле, откинувшись назад, надо бы быть поскромней и узнать человека, кто он и чего хочет. Ваша рука не отсохнет, спина не сгорбится, и «корона» с вашей головы не упадет.

— Ну, извините, что не так. Давайте как-то все решим нормальным путем, а то как-то нехорошо получается перед таким святым праздником, Днем Победы.

— Да мне надо идти. Меня ждут друзья и товарищи.

У Щукина будто что-то щелкнуло в мозгах, и он резко поспешил за Артемом.

— Артем Викторович! Вы бы все-таки поберегли себя. Инфаркт был, не шутка ведь.

— Да уж. Два месяца потерял на лечение. Не будет хуже, если вы поможете найти остальных и довести расследование до конца. А вообще-то с наступающим праздником.

Шмелев слегка улыбнулся и, пожав руку Щукину, пошел следом за сопровождающим его капитаном угро.

Шмелев вышел за ворота ГУВД и пошел в сторону метро «Чеховская». Он шел в наглаженной военной форме, в фуражке с высокой тульей, хоть седой, но еще статный, быстрый в твердой походке. Взгляд у него был тяжелый и, видимо, усталый, поэтому Артем старался косящие на него взгляды не замечать. У метро он подошел к кабинам-туалетам и протянул двадцать рублей женщине, сидящей в одной из них, на унитазе, как на стуле. Женщина глянула на Артема и махнула рукой.

— Не надо, служивый, так проходи. С праздником тебя Победы! Храни тебя Господь! — сказала пожилая блондинка лет 50–55.

Давно Артем за последние десять лет, а то и более двадцати, не слышал подобного в адрес служивых. Неужели что-то в людях стало меняться в лучшую сторону? Да нет, наверное, это просто человек нормальный, эта женщина — хозяйка трех кабинок, понимает цену Победы и цену солдатской службы. А может быть, она знает, что зарплата у полковника небольшая, а может быть, она жена офицера, а может быть, в какой-то войне кого-то потеряла. Одним словом, от этого ее маленького поступка у Артема чуть-чуть улучшилось настроение. Не опохабился еще простой народ! Есть уважение к Армии.

Глава 7

Перелом.

Васильев встретил Артема крепким рукопожатием. Быстро посмотрев заявление и прочитав к нему приложение, сказал:

— Все понятно, кто помогал из юристов?

— Да у меня есть адвокат из бывших, Дружинин Федор Матвеевич.

— Молодец ваш адвокат, грамотно изложил, но я за свою бытность его не припомню, ну да ладно. Ты сам-то как себя чувствуешь?

— Тяжело, но крепимся.

— Молодец, крепись! Я думаю, мы заставим довести дело до конца соответствующих лиц и органы.

— Владимир Абдуалиевич, я, если честно, то в полном отчаянии, и на Вас вышел не от нормальной жизни. Только и надежда на Вас!

— Да куда уж хуже. В твоем положении полный крик души. Я тебя, Артем, понимаю. Буду помогать. Переговоры, нюансы с моим помощником Дмитрием, и мы подготовим соответствующие бумаги на Бастрыкина и Нургалиева, а там они разберутся и примут правильные решения, они подправят и заставят, кого надо работать, — уверенным тоном сказал Васильцев и передал бумаги Артема своему помощнику.

— Спасибо Вам, Владимир Абдуалиевич! — сказал Артем.

— Рано благодарить, еще много будет переговоров по этому вопросу. Это неправильно, и те, кто допустил такие минусы, должны быть наказаны, иначе они снова будут также плохо работать на своих должностях.

Дмитрий оказался очень приятным, умным молодым человеком, где-то 30–35 лет. Внимательно выслушав Артема, сказал:

— Подготовлю письмо и, как только шеф его подпишет, сообщу вам. Не беспокойтесь, без внимания ваша просьба и заявление не останутся, это точно.

Это была первая победа. Вторая победа — это встреча, уже 15 мая, с замечательным человеком Костиной Ольгой Николаевной, членом Общественной палаты РФ, председателем движения «Сопротивление». Встреча состоялась в 11 часов в приемной или переговорной комнате. Раньше Артем видел эту женщину только по телевизору и с сентября слышал ее голос в своем сотовом, всего раз пять. Ольга Николаевна все хотела свести Артема с первым замом генерального прокурора России генерал-полковником Бастрыкиным Александром Ивановичем, но все как-то не удавалось.

Это была симпатичная, стройная женщина с выразительными чистыми глазами, ясным умом и конкретной речью. Этот человек, казалось, понимал каждое слово собеседника. С первых минут их знакомства Шмелев понял, насколько были правы те, кто порекомендовал выйти на нее. А одним таким человеком был племянник Людмилы Александровны, который не звал Артема дядей, а звал просто «Батя», может, из-за уважения, а может, из-за того, что отца своего он помнил плохо и поэтому недоговорил таких слов, как папа, батя, батяня или отец.

Ольга Николаевна внимательно выслушала доводы Артема. Была довольна, что он готов, в принципе, идти к кому угодно и, взяв такой же экземпляр, как у Васильева, пообещала в этот же день поехать к начальнику ГУВД, генералу Колокольцеву. Она обещала позвонить и позвонила вечером уже где-то около 21 часа.

— Колокольцев при мне дал письменное распоряжение своему заму и начальнику угро с конкретными датами на контроль. Так что ждите подвижек. Дальше я, как и обещала, буду организовывать вам встречу с генпрокуратурой, — четким и уверенным голосом сказала Ольга Николаевна.

На прощанье она сказала:

— Верните себя в жизнь, вы победите, Артем! Удачи! На связи.

Ну, вот и наступили дни, когда Артем начал чувствовать сдвиги.

Но кто же все-таки остановил расследование? Не верилось Артему, что не смогли бы опера МУРа и прокуратура ЦАО так нагло бросить работу на полпути. Это рука сверху и скорей всего, из следственного комитета при Московской прокуратуре, или сам полковник Левков решил не напрягаться после результатов полученной экспертизы. Виновный есть, улик по его прямому причастию к убийству и поджогу полно. Однако догадки Шмелева — это пока только догадки, а узнать, кто принял такое страшное решение по закрытию дела и передачи его в суд, надо доказать. По логике вещей, каждый в звании подполковника и полковника в этой гребаной Москве за свое кресло держится очень крепко, поэтому указаниям сверху перечить не будут однозначно, несмотря на честь и совесть, которая сплошь и рядом уходит от людей в погонах.

Рано или поздно Артем узнает, кто же заставил мучиться всех потерпевших вот уже больше года. Кто безжалостно заставил своим решением бросить все дела Артема по его основной работе, опустить его в гущу звонков, законов и дум, трясину нервов и возмущения, в отчаяние и мотание по кабинетам влиятельных людей и сумевших понять страшную трагедию, случившуюся в семье Шмелевых и Карделли. Как же это было непросто после восьмимесячного застоя дела начать доставать тех, кто лишил жизни всех членов семьи. Достать тех, кто до того и после принимал участие в подготовке грабежа и сбыте золотых украшений. Но впереди еще столько дел. Выдержит ли натруженное сердце Артема Шмелева? Сердце, рожденное на далеком острове Сахалин. Сердце, прошедшее три войны, сердце, любившее только одну женщину, свою жену, беспредельно любящее своих девочек и внучек, сердце, готовое всегда бежать вместе с телом Артема на помощь слабым, униженным, обездоленным и просящим о помощи. Сердце, которое в 59 лет продолжает биться на татами, чтобы суметь выстоять перед врагом, прийти на помощь и добиться справедливости. Сердце вечного бойца. Сердце серьезного человека на вид, но очень доброго в душе и надежного в дружбе. Одним словом, сердце сахалинца, одного из многих офицеров России.

— Господи! Если ты все-таки есть, услышь стук этого сердца, не гневись на то, что ушел на какое-то время Шмелев с пути к прославлению царствия небесного твоего, перестал просить и петь Аллилуйя. Смирись, Господи, с его сегодняшними мыслями, но он придет, он вернется к тебе, к вере, надо только дать ему выжить, а выживет он только тогда, когда сотворится праведный суд над теми, кто без всякого права лишил жизни таких хороших и красивых людей на этой земле, как его дети. Дети человека, ну никак не подходящего под грешника господних заповедей, которому воздается Господом по заслугам. Странно, правда, то, что знает Артем таких людей, но почему-то здравствуют они и даже очень живут небедно, и дети их в полном достатке и в радости проживают. Нет, он не хочет изменить их жизнь, все решит Всевышний, а вот воздать тем, кто умышленно правосудию мешает, надо. Убереги сердце Шмелева, господи, от жесткой мести к нерадивым генералам и полковникам, трусливым капитанам и бросивших его в столь трудный час некоторых друзей. Дай ему силы «раздвинуть» небо вверх на свое место и войти в святой Храм с душой обновленной и доброй, с душой на трепетное и истинное отношение к Богу, как было это, когда жизнь Артема находилась между жизнью и смертью на войне.

Побывав через недельку у следователя Хмелюка, Артем понимал, что если на него не будет «наката», всё снова уткнется в подготовку и передачу документов в суд.

— Я, Артем Викторович, зря здесь не просиживаю, вот постановление о продлении ареста Мормурадова до 20 июля, — говорил следователь по особо важным делам Хмелюк.

— А дальше?

— Дальше будет видно.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что на все сроки должно быть обоснование и законный документ.

— Какой документ, если он убийца?

— Ну, вы не знаете тонкостей.

— И это вы считаете серьезной работой?

— Да, а что?

— А то, что серьезная у вас сейчас работа — это достать Гарисова, надо готовить международное поручение. МУР готов действовать по вашим указаниям. Там руководство дало команду.

— Поручения в Узбекистан не будет, — вдруг резко сказал Хмелюк.

У Артема все похолодело в груди, он ожидал всего, но такого отказа не ожидал и сразу спросил:

— Почему?

— А потому, что не будет, и Гарисов нам вряд ли что скажет.

— А я говорю, будет поручение, и вы лично туда поедете, подполковник, — при этом Артем согнул правую руку и показал кулак старшему следователю.

От этого напора не видевший до этого ни одного такого наглого потерпевшего Хмелюк соскочил с места и был готов ринуться на Шмелева со своими полупудовыми кулаками.

— Не слишком ли вы много на себя берете, ведите себя поприличней.

— Это вы бросьте прыгать, как блоха, ведите себя, как старший следователь и уберите с себя эту маску крутого следователя. Вы пока еще ничего серьезного не сделали. Прошло уже три месяца. Может быть, вам мешают другие дела или нет желания серьезно заниматься делом, то скажите.

— Артем Викторович, не вам судить о моей работе, — зло прервал Артема Хмелюк.

Артем понимал, что ругаться с ним пока не надо, другого не дадут, он, в принципе, только начинает работать. Но злило Артема больше всего то, что курс в расследовании Савелий Владимирович взял тот же, «Гарисов не фигурант, его не достать, Мормурадов тертый рецидивист, на других мало улик и фактов для задержания». Артем резко замолчал, наклонил свою седую голову над столом, и уставился в свой блокнот. Наступившую тишину прервал сам следователь:

— Зря вы нервничаете. Детей не вернуть, а у Вас еще есть жена, дочь, внучка. Ваша эмоциональность не лучший помощник в делах и здоровью.

Артем молчал. Он знал, что если бы не его эмоциональность и настойчивость, то уже б давно все закончилось, и так никто бы и не узнал, что произошло в квартире. Он взглянул на удивленно смотревшего, на него Хмелюка и сказал:

— И все-таки готовьте поручение в Узбекистан, может быть, туда полетит Федор Матвеевич. И вообще я напоминаю Вам, что дело все равно будет раскрыто, и убийцы сядут навсегда в тюрьму, жаль, что отменили смертную казнь. Пожалуйста, не доводите меня творить самосуд.

— Хорошо! Я понял Ваше заявление. Попробуем ускорить процесс, — тихо сказал старший следователь и начал снова что-то печатать на клавиатуре компьютера. Его лицо посерело, желваки ходили ходуном. Такого разговора с ним еще ни разу себе не позволял никто. Он понимал, что «полкан» прав, но смириться с тем, как потерпевший диктует свою линию, такого не бывало. Но он вдруг вспомнил, что этот «полкан» потерял дорогих ему людей, и представил, как ему тяжело живется. Но не скажешь ведь ему, что, он старший следователь Хмелюк, имеет четко поставленную ему задачу: «Готовьте дело на суд».

Артем ехал домой расстроенный и даже поникший. Никак не укладывалось в голове это похерестическое отношение, и он снова и снова приходил к тому, что пока сверху не будет бумаги, то ничего не сдвинется с места, а его споры и эмоции — это все мышиная возня. Никто не смотрит на то, что ты полковник, да и, в конечном счете, не сочувствует так, как это могло быть у порядочных людей, могущих не только посочувствовать, но и помочь.

Безусловно, это он относил к органам следствия и правосудия. Вся надежда была на Васильева и Ольгу Николаевну. После встречи с ними Артем твердо был уверен, что никто не пойдет против такого человека, как Васильев, он знал, что не бросит его в этой беде и Ольга Николаевна. Но он и знал другое, что после возобновления расследования надо собрать нормальную рабочую команду, желающую работать и победить. Значит, впереди новые стрессы и «драки». Хорошо, что пока дело не дошло до мордобоя и стрельбы. Надо срочно ехать к детективщикам и просить их организовать прослушку и слежку за Ашотовым и Турдыевым, а то, не ровен час, слиняют из Москвы. Ищи потом в поле ветра. Придя домой, Артем стал думать, как добыть денег для дальнейшей работы, потом понял одно, что кроме Олега Алексеева и Андрея Мирова, пока обратиться не к кому. К другу Сереге идти на поклон неудобно, он и так много помог, надо и честь знать.

Глава 8

Мурталин. У следователя.

Старший следователь Хмелюк пригласил Людмилу и Артема к себе на 11 часов утра. Шмелевы шли молча от метро «Бауманская» до остановки троллейбуса и дальше, проехав еще две остановки, через пять минут вошли в помещение, в котором были уже не раз. Хмелюк предупредил их через дежурного, чтобы подождали, так как у него в кабинете идет допрос. Здание 1-го Следственного отдела, несмотря на солидность и статус своими особо важными делами, было, мягко говоря, затрапезным, и очень старым. Человек, который впервые шел в прокуратуру, явно ходил бы рядом с обшарпанной металлической дверью и, не узнав, где тут прокурорское заведение, у прохожих, никогда бы не осмелился войти вовнутрь. Табличка, естественно, отсутствовала. В коридоре стояла загородка, за которой сидел дежурный в милицейской форме в звании сержанта. Все, что находилось рядом: и стулья, и стол, и двери, и лестница — всё это было в обшарпанном состоянии. Следователь находился в кабинете на втором этаже. Когда Артем и его супруга ожидали своего вызова к следователю, то стены, стулья и особенно туалет производили не очень хорошее впечатление. Артем представил, какое впечатление производит на приходивших сюда людей эта обстановка. Процентов на пятнадцать авторитет, работающих тут сотрудников сразу становится ниже. Бардак в помещении, начиная от входа, в кабинетах, в туалете, в фойе не может не повлиять на головы сотрудников, и, по всей логике вещей у них тоже будет «бардак» в работе. Однако Артем знал, что для порядочного человека никакая обстановка не помешает работе. Но было как-то не очень здорово, что в негосударственных учреждениях и офисы в евроремонте, и кабинеты с кондиционерами, и в туалеты приятно войти, а там, где идет напряженная, можно сказать, боевая работа, такой полунищенский вид. Совсем не чувствуется дух работы самой крутой организации по особо важным делам. Это говорило о заботе государства к людям серьезнейшей из профессий мира — следователе.

Минут через 25 из дверей Хмелюка вышел человек азиатской внешности и сразу подошел к Артему.

— Здравствуйте, я Родион, — сказал мужчина. Он был среднего роста, круглолиций, холеный, скорей всего, узбек-метис, в целом приятный, на первый взгляд, человек общительный и уверенный.

Артем, хоть и видел этого человека впервые, но сразу догадался и сказал:

— Вы Мурталин?

— Да, я Мурталин Родион.

— Ну и что вы поведали нового следователю, кроме того, что вы устроили убийц на работу в Москве? — зло спросил Артем.

— Примите мои соболезнования, — затараторил Мурталин.

В этот момент из кабинета вышел Хмелюк и пригласил Шмелевых войти.

Людмила поспешила на приглашение следователя. Артем же взял за руку Мурталина и отвел его в закуток слева от дверей.

— Неужели ты, Мурталин, считаешь себя невиновным? Ты знал о том, что эти подонки имели судимости? Почему пригрел их в квартире, дал им работу? Ты разводишь этот рассадник убийц через ремонт квартир, в Москве.

— Но я же не убивал, я же не могу заглянуть в их головы, — оправдывался Мурталин.

— Ты бы лучше заглянул в их паспорта и не разводил рецидивистов в квартире в центре Москвы, почти у Красной площади. Ты хоть не напрямую, но свою руку тоже приложил к убийству моих детей. Ты первый, кто начал ломать всю нашу жизнь. И не юли и не оправдывайся, у тебя не получится спрятаться. Ты понесешь суровое наказание. Обещаю. Особенно если будешь врать.

Мурталин глянул в глаза Артема и побледнел, он увидел в них столько ненависти и презрения, что сильно испугался.

— Я не виноват, у меня двое детей. Клянусь матерью, я тут ни при чем.

— Может быть, ни причем Турдыев и Ашотов? Ни причем и Гарисов? Если они выйдут на тебя, то есть Турдыев и Ашотов, то скажи им, что их никто не тронет, если они сдадут Гарисова и расскажут, как было дело. Ты понял?

— Понял! — опуская голову, прошептал Мурталин.

— И будь в Москве, иначе убрать тебя в Узбекистане легче, чем тут. Подумай о своих действиях, взвесь все и окажи содействие следствию. Я не стращаю, но у меня столько негодования, сколько было бы у тебя горя, если бы вдруг убили твоих детей. Я все равно всех поймаю!

Мурталин невольно поморщился от услышанного и снова тихо сказал, делая шаг назад и кланяясь:

— Я понял, хорошо. Хорошо!

Артем, не сказав ему больше ничего, повернулся и пошел к двери кабинета Хмелюка. Он понял, почему «притормозил» возле него вышедший Мурталин. Видимо, Савелий Владимирович пугнул его отцом Ольги.

— Ладно, что сказано, то сказано. Боится, сучонок. Сколько же эта «тварь» поставила и устроила таких, как Мормурадов, Гарисов, Турдыев в Москве и Подмосковье. Он явно считает себя невиновным. Конечно, у прокуратуры и у следователя нет ничего по нашим гребаным законам, за что бы можно было привлечь эту «змею», ползающую в доверчивых квартирах москвичей, под видом прораба или бригадира. Может быть, сегодня такой же, как Мормурадов замышляет ограбление не только соседей, но и самих хозяев. Взволнованный и возбужденный Артем вошел в кабинет к следователю Хмелюку.

Главной целью встречи были показания Людмилы.

— Скажите, могла ли маленькая Лиза запомнить Мормурадова и узнать его? — спросил следователь.

— Конечно, могла. У Лизочки была хорошая зрительная память. Она, не умея еще читать, могла по моему заданию принести диск DVD, на коробке которого были фотографии и рисунки действующих персонажей, и что характерно, ошибок не было. Скажешь ей: «Лизочка, найди мне сказку про Машу и Медведя», — а у нее много было сказок, связанных с медведями, и она отыщет из нескольких десятков именно ту, которую я попрошу. Лиза понимала по-французски уже с двух лет и даже могла объясняться с отцом на французском языке, — Говорила взволнованно про свою внучку Людмила.

— А сколько раз она видела в доме и в квартире Мормурадова?

— Раза три, точно.

— Вы думаете, она бы смогла его узнать?

— Я не думаю, я уверена. Мы с ней за неделю до трагедии поднимались с гулянья по лестнице, а навстречу спускался Мормурадов с каким-то узбеком, они приостановились на площадке, не здороваясь, а Лиза узнала Мормурадова и сказала: «Здравствуйте, дядя Сантик». Она, видимо, слышала от родителей разговор про сантехников. Мормурадов тогда что-то буркнул, он явно понял, что ребенок его узнал. Я потом, придя в квартиру, спросила у Лизы: «А с кем это ты на лестнице поздоровалась?» Она ничего не сказала, а показала пальчиком наверх, на потолок.

— Значит, у Мормурадова были опасения, что ребенок, оставь он его в живых, может сказать, кто был в квартире? — оживляясь, сказал следователь.

— Безусловно, если она его видела, тем более в стрессовой ситуации, то узнала бы точно.

Хмелюк спрашивал и в то же время набирал текст допроса на клавиатуре компьютера.

— Значит, так и напишем: «Оставлять ребенка Мормурадов боялся». Боялся разоблачения.

— Я вот еще что скажу про способности Лизы, — вмешался в разговор Артем. — Она могла сама выбрать фильм на диске, правильно нажать кнопки на пульте управления музыкальным центром, открыть приемник дисков, правильно поставить диск в гнездо и потом, включив музыку, подрегулировать звук. Так же она могла включить телевизор и выбирать для просмотра программу. У Лизы одни глаза чего стоили. Глянет она на тебя, слушая внимательно и, кажется, говорит: «Хватит мне объяснять, я и так все понимаю». Глаза открытые, не мигают, и так смотрит, так смотрит, аж не раз в душе у меня что-то переворачивалось, даже жутко, будто бы смотрит на тебя не ребенок трехлетний, а взрослый, умудренный опытом человек, да так слушает, что взрослые так не умеют слушать. Такая у нас внученька была, — опустив голову, закончил Артем, и на душе у него стало так тяжело, что он больше не смог проронить ни слова.

Прошлый, жёсткий разговор с Хмелюком в его кабинете по выезду в Узбекистан занозой сидел в мозгу Шмелева. Хмелюк все-таки отнес запрос к начальнику отдела в тот же вечер.

Каждый последующий день Артем встречал с тревогой и верой, что все-таки будет командировка в Узбекистан. Молчит по-прежнему Мормурадов, далеко Гарисов, на свободе гуляют Турдыев и Ашотов, которые явно были в деле, хоть и не берут их серьезно во внимание ни следователи по делу, ни Щукин. Артем держался из последних сил, чтобы не обругать или не ударить кого-нибудь из тех, кто решительно отрицал причастность этих лиц к преступлению. У него постоянно дергалась левая рука, когда он вспоминал слова Щукина: «Ашотов не при делах, не надо тратить зря время». «Он что дал ему на лапу?» — вертелось в голове Шмелева.

И вот, перед общим праздником, Днем независимости России (12 июня), позвонил Артему, сам Хмелюк.

— Артем Викторович, мы едем в Узбекистан.

У Артема на миг все замерло внутри, боже праведный, как давно он ждал этих слов, чувствуя, что после поездки все пойдет по-другому. Хмелюк говорил бодро, будто и не было никакой ссоры в его кабинете по этому вопросу.

— Ну, а как же Ваш отпуск? — спросил Шмелев.

— Отпуск подождет недельку, главное дело. Так ведь, Артем Викторович?

— Так-то оно так, а кто едет?

— Я опер, и хотелось бы, чтобы поехал Федор Матвеевич. Как вы?

— Я — за! Надо поговорить с Федором Матвеевичем, он очень занятой человек.

— Мне надо знать точно. Надо заказывать билеты.

Артем связался с Федором, который дал свое согласие, предупредив, что стоить эта поездка будет не менее сорока тысяч рублей.

Хмелюк, получив утвердительный ответ, был доволен. Артему все нравилось, за исключением одного. Его собственный внутренний голос подсказывал:

— Выезд во вторник 15 июня, перед этим три дня праздники, сегодня 11 июня, все разбегутся. Нет, надо все отладить самому!

Вечером 14 июня Артем созвонился с адвокатом и попросил его подъехать к нему на квартиру. Встретившись, они снова расположились в большой комнате за эллиптически-стеклянным столиком.

— Матвеич, — начал Артем, — чует мое сердце, поездка может сорваться, да и не чувствую я настроя следователя. Если он твердит одно, что Мормурадов все сделал один, а Гарисов не при делах, то, что он мне привезет из Узбекистана?

— Я думаю, ехать пока в Узбекистан рано. Надо допросить Турдыева и Ашотова, надо доработать детализацию звонков, — начал правильный, деловой разговор адвокат. — Просто прокатиться, повидаться и назад? Что у нас есть на Гарисова? Да ничего, ровным счетом, его первые показания — одна болтовня: «Вышел, просидел в подъезде, Мормурадов постоянно издевался надомной, а когда ездили в машине, ничего не помню, спал». За что ты его хочешь порешить? Там нам его никто в Россию не выпустит. Не бери, Артем, грех на душу. Так что ехать мне, смысла пока нет. Надо собирать факты. Надо подготовиться основательно.

— Но пойми ты, Матвеич, не верю я в способности следователя, что он знает, кроме подготовки документов на суд? Он явно не заинтересован разоблачать Гарисова.

— Ну, тут ты не прав, хороший следователь прокуратуры — это 70 % успеха.

— Хороший, а этот Хмелюк только и твердит, что Мормурадов рецидивист, его не расколоть. Даже во втором, потерянном ранее, допросе, а я чувствую, что его принес Ковердов после моего на него нажима, есть, что предъявить Турдыеву и Ашотову. Хмелюк, явно, гнет свое — допрашивает бригадира Мурталина, Иру, Юлю, Людмилу и меня.

— Нет, ты пойми, Артем, — настаивал на своих доводах Федор Матвеевич, — нет необходимости мне сейчас ехать, хотя я составил перечень вопросов, правда, без второго допроса Гарисова. Хмелюк подсунул его мне только тогда, когда я стал возмущаться, почему Гарисова допрашивали один раз и то через три недели после убийства. Вот только тогда и положил мне на стол второй допрос Гарисова господин Хмелюк. Темнит этот Савелий, ох и темнит. Совести у него нет, что ли?

Артем слушал Федора, опустив голову. Нет, он не мог приказать этому человеку ехать в Узбекистан. Артем не платит за работу Федора тех денег, которые берут адвокаты, работая по таким серьезным делам, а главное, Матвеич сам сказал, что это дело чести, помочь своему полковнику, тем более в таком горе. Артем не претендует на постоянную его и напряженную работу, но он четко понимал, если не поедет адвокат, то дело будет запорото напрочь. Настрой Хмелюка известен. Нет, у него желания возиться с Гарисовым. И установка видимо есть на Мормурадова.

Федор уловил настроение Шмелева. Немного помолчал и потом, вдруг вставая, сказал:

— Ладно, Артем, поеду, я ведь дал согласие. И не волнуйся, без результатов не приеду.

Когда Федор ушел, Артем еще долго сидел за столом на кухне и, внимательно изучив вопросы допроса Гарисова, еще раз убедился, насколько опытен и подготовлен во всех отношениях адвокат. С каждой встречей он все больше проникался к нему уважением и симпатией. Что удивительно, проживали они свои жизни в разных местах, на разных должностях, в разных системах, а понятия о чести, порядочности, сочувствии и взаимопомощи были очень схожи.

Артем также понимал, что адвокат помогает, но не в полную свою силу, у него своих дел полно. Шмелев цеплялся за все, он ни на минуту не отпускал всевозможные ходы и мысли в его голове. Его толкающая на справедливые поступки деятельность удваивалась в силу «ударного молота». Стоит только завтра не взять на контроль выезд, то может быть срыв. Артем рано утром, пятнадцатого июля, выехал в отдел, к Хмелюку.

Савелия Владимировича в кабинете не было, и Артем решил попытать счастье познакомиться с начальником первого отдела по особо важным делам. Анна Васильевна, на все про все, после знакомства, дала всего десять минут, но их встреча затянулась до получаса. Несмотря на обшарпанность внизу и на втором этаже, третий этаж выглядел неплохо, и в кабинете начальника отдела по особо важным делам было просторно и уютно, а уют этот создавала сама женщина, которую не зря кто-то порекомендовал в это кресло. Она была уже не молода, но энергична, ей можно было дать чуть больше 45 лет, но чувствовалась в ней хорошая хватка руководителя. Артем, несмотря на то, что вначале разговор не пошел, как он ожидал, но потом в процессе беседы понял, что у него теперь есть, кому рассказать правду об истинном положении дел в ходе расследования. Началник отдела произвела впечатление хорошего руководителя.

В Анне Васильевне чувствовалась положительная энергетика и коммуникабельность. Она совсем не зазвездилась в своем кресле, а было видно по папкам на ее столе, сколько у нее было сложных и неотложных дел помимо дела семьи Карделли. Она сказала, что дело взято под личный контроль самим Бастрыкиным.

Артем, довольный встречей, вышел из ее кабинета и решил проверить наличие следователя.

В его кабинете, за неубранным, видимо, еще с прошлого вечера, боковым столом, сидел молодой еще, чуть более тридцати лет человек. Это был вновь назначенный по делу оперуполномоченный из МУРа.

— Я потерпевшее лицо по делу жестокого убийства семьи Карделли, полковник запаса Шмелев Артем Викторович, — представился сразу Артем.

— Капитан Гусев, Руслан Степанович, — поднимаясь, сказал опер.

Они поздоровались.

— А где следователь? — спросил Шмелев.

— Он обещал скоро подойти.

В процессе дальнейшего знакомства, пока отсутствовал Хме-люк в своем неубранном кабинете, Артем узнал, что Гусев учился в Санкт-Петербургском училище ВВ МВД России, а его отец, Гусев Степан Иванович, — полковник запаса, служил на Северном Кавказе в должности заместителя комбрига и тоже во внутренних войсках, и Артем встречался с ним не один раз. Артем почувствовал наконец-то, идущую ему навстречу удачу. Этот среднего роста, худощавый и с приятным улыбчивым лицом молодой человек, который точно годится ему, Шмелеву, в сыновья, произвел впечатление спокойного и уверенного в себе человека. Он сразу напомнил ему Эдуарда Маркова. И от этого сходства повеяло надежностью, порядочностью и взаимопониманием. Бывает такое, глянешь человеку в глаза — и сразу понятно, есть контакт или его не будет. А тут сразу, через взгляд, через слово пошло какое-то доверие и добро к сыну ветерана боевых действий.

Глава 9

Признания Гарисова.

Капитан Гусев сказал, что его прикомандировали по делу к Савелию Владимировичу. Старший оперуполномоченный уголовного розыска внушал доверие, он был открыт и доступен, а когда зашел разговор о раскрутке Мормурадова, то уже не в первый раз, но теперь от нового для Шмелева опера услышал:

— Да им никто, как надо, заниматься и не занимался. Он водил и водит всех за нос. Видимо, авторитета со стороны правосудия он не узрел. Конкретики не было.

— А какой конкретики? — спросил заинтересованно Шмелев.

— А такой, — сказали, что переведут в худшую камеру, — надо перевести. Сказали, что начнутся прессовки и очень большие, они должны начаться, отправят жить у параши, надо отправить, тогда этот хам не будет просить денег на телефон, не будет твердить, что он не при делах и никого не убивал, а после первого пресса подпишет все. Он оставил свои следы, он изнасиловал Ольгу Карделли. Что ещё надо. Когда он почувствует сильную руку и человека слова, то начнет подумывать о нисхождениях и будет давать показания, — закончил уверенно капитан Гусев и добавил: Его пугали, но ничего не сделали.

— Скажите, а почему за такой длинный срок, более десяти месяцев так и не смогли его разговорить? — спросил Шмелев.

— Может быть, не хотели, а может быть, и не те люди с ним работали.

— Да какие же не те? Капитаны, майоры, полковники, — удивленно сказал Артем. Я почитал его показания, и он везде врет.

— Но это все прокуратура, видимо, и уголовный розыск. Очень хорошо могут с такими работать в тюрьме опера. У меня хорошие с ними взаимоотношения, среди них много способных и думающих сотрудников, мне бы надо набрать фото убиенных, экспертизу по изнасилованию, кое-какие другие факты и идти к одному из них. Надо ходить, надо беседовать, надо думать, искать слабые стороны и заинтересованность преступника.

— А у вас есть разрешение?

— У меня? Есть! Хоть каждый день с девяти до семнадцати часов, кроме субботы и воскресенья.

Артем, раньше только и слышавший, что с Мормурадовым контакта нет и что ходить к нему в СИЗО — только тратить время, после слов Гусева немного приободрился. «И они не ходили и не тратили время, полагая, что есть экспертиза ДНК, и всё теперь ясно, что посадят убийцу по полной. Вышка ему обеспечена. Три трупа — его рук дело. А он на суде отмолчится, и никто так и не узнает, что произошло в квартире», — рассуждал Шмелев.

Стала появляться надежда входа Артема, через Гусева, в тюрьму. Конечно, его самого никто и не пустит, а вот Гусев сможет через своих товарищей сдвинуть то, о чем мечтал давно уставший, как подводная лодка после длительного похода, полковник.

Отчаявшийся потерпевший, а снаружи таким он не выглядел, спросил Гусева:

— Капитан, как вы думаете, заговорит Мормурадов?

— Я не думаю, я уверен. Завтра его постараемся перевести в камеру, где мужики не любят насильников женщин и детей, — уверенно ответил Гусев. Да, я почитал первый допрос Гарисова, и скажу Вам точно, что он явно сдает Мормурадова. Выходит, что он пытается отвести свою причастность к убийствам.

— Спасибо тебе, сынок! Я могу так сказать? Я ведь батю твоего знаю хорошо, я не один раз бывал на Кавказе. Передай ему от меня огромный привет.

— Тогда я считаю своей честью помочь Вам в вашем горе, верней, в том, чтобы эта мразь, которая позволила себе такую расправу над неповинными людьми, а особенно лишить жизни ребенка. Вы не беспокойтесь, я развяжу язык этому подонку. Это дело теперь и моей чести!

В этот момент в дверях показался Хмелюк. Он был в форме подполковника юстиции.

— О, какие люди у нас! Руслан, почему такой бардак? — переключился следователь на Гусева.

— А я не знаю, сам недавно пришел и не успел ничего еще набросать, — отшутился Гусев.

— Артем Викторович, а где ваш адвокат? — обратился Хмелюк к Шмелеву.

— А что, вы с ним не созванивались? — удивленно спросил Артем.

— Нет, почему же, но мне надо знать конкретно, чтобы заказывать билеты, — медленно и как-то шамкая слова, говорил Хмелюк.

Шмелев внимательно посмотрел на перебирающего бумаги на столе, следователя, а когда тот поднял глаза, и они встретились взглядами, Артем понял, что Хмелюк после сильного возлияния алкоголя.

— Вы что-то ищете, Савелий Владимирович, — поинтересовался Артем.

— Да, я куда-то положил командировочное предписание в Узбекистан, — ответил тот.

— А кто едет с вами из оперов?

— Я знаю, что Щукин назначил кого-то из ЦАО. Я сейчас уточню, — ответил следователь и начал звонить.

— А почему вы не берете с собой капитана Гусева?

— А потому, что Щукин решил послать другого, а кого, мы сейчас выясним.

Не дожидаясь, пока Хмелюк свяжется со Щукиным, Артем уже говорил с главным опером Щукиным.

— Сжажите, пожалуйста, Александр Иванович, а почему человек, который в теме расследования, не едет в Узбекистан? — спросил после короткого приветствия, у Щукина Артем.

— Потому, что ему надо решать другие задачи, — сказал резко Щукин, который был на этот раз трезв, язык у него не заплетался, мысли не путались.

После нескольких вопросов Артем понял, что отправить Гусева не получится.

— Смотрите, чтобы этот ваш представитель вовремя явился к следователю на инструктаж, — зло сказал Артем.

— Да ладно, не впервой. Берегите свои нервы, — сказал, отключаясь, Щукин.

Гусев, поняв этот разговор, сказал:

— Да, не поедет с ЦАО никто, вот увидите. Сегодня первый день после праздника, а это значит, не успеют оформить документы.

Хмелюк сидел и тупо смотрел в монитор компьютера, довольный, что нашел свое командировочное. Вдруг он резко встал, заходил по комнате и вновь затребовал к себе на провод адвоката.

Артем несколько раз попытался достать Федора. Федор молчал. Глядя на хождение по комнате, пошатывание и абсолютное неадекватное состояние Хмелюка, Артем понял, что поездка может сорваться, если он сам не отрегулирует все точки встреч, билеты, доставку, вылет, встречу в Ташкенте, доставку в Джизак, и он спросил у Хмелюка:

— А Гарисова вам держат?

— Держат, я договорился, — сказал Хмелюк.

— А как будете добираться из Ташкента? — спросил Артем.

— Спросим и доедем, всего-то 180 километров, — ухмыльнувшись, сказал следователь.

— Это не дело, я постараюсь вам помочь.

— Это было бы здорово, — еле проговорил следак.

— Да он уже опохмелился, — понял, наконец, Артем, и немало. И что теперь дальше? Билетов нет, кто едет от оперов — неизвестно, адвоката не достать. А время уже 14.15.

Хмелюку совсем не нужен был Шмелев, и, главное, ему он был не нужен для свободного употребления алкоголя, для так называемого выздоровления после усиленного ночного возлияния водки со своим соседом.

Хмелюк предлагает, пока решаются вопросы с поездкой, познакомиться со старшим следователем по особо важным делам Стариковым Александром Петровичем, который сразу же после возвращения Хмелюка из Узбекистана примет дело по убийству семьи Карделли.

Разговор в кабинете третьего следователя получился нормальным. Главное, что Стариков будет вести только одно это дело.

Стариков хоть и был не хилого десятка, очень полный, но явно крепкий еще мужчина. Какой он был следователь — это надо было еще посмотреть.

Они коротко порассуждали о деле. О себе Александр Петрович много не сказал, но он был открыт и доступен, в нем чувствовалась некая уверенность и степенность.

— Я ведь тоже человек военный в прошлом, — говорил он медленно, но значимо, — я закончил погранучилище, дослужился до старлея, нюхнул пограничную службу наяву, а не в кабинетах Москвы, а потом заочно поступил в юридический. Понял, что граница — это не мое, да и корни у меня в Москве, я ведь на Красноказарменной, недалеко от Академии бронетанковых войск, родился там, и сейчас там же мои старики проживают. А вы сами, откуда родом-то будете?

— Я с Сахалина, есть такой город Александровск-Сахалинский, а южнее от него в 100 км по западному побережью был поселок Широкая Падь, вот там я родился, и детство до 12 лет прошло там.

— Далеко Вас занесло, Артем Викторович.

— Да это разве далеко? Далеко, когда добраться невозможно, а там у меня много родственников, мать, отец и деды и прадеды покоятся на разных кладбищах, там у меня в Александровске в первом каторжном городе на Сахалине сестра родная живет. Я в 2008 году был в этом городе.

— Ну и как там сейчас? — спросил Стариков.

— Да ничего хорошего, все на выживание.

У Артема зазвонил сотовый, на проводе был адвокат.

— Артем, я сейчас на перерыве, идет суд, скоро освобожусь, и давай подъезжай ко мне домой к 18 часам и привези мне комплект фотографий семьи Карделли до гибели и после. Если можно, то и кладбища, их могилки.

— Хорошо, — сказал Артем.

— Да, а что сказал Хмелюк? Когда вылет?

— Он ждет твоего звона, — сказал Шмелев.

— А чего ждать, надо лететь после 23-х часов, раньше не получится.

— Матвеич, ты позвони ему, он у себя в кабинете. Я уже договорился о вашей встрече в Ташкенте с узбеками.

— Вот за это спасибо, — сказал Федор и отключился.

Артем был доволен, что Федор уже готовится к поездке. Артему и не верилось, что настанет такой момент, о котором он думал уже давно. Гарисов на свободе, ходит, где захочет, ест, что хочет, и может, небось, и с девушками трахается. Да, что же это за фрукт, который явно помогал Мормурадову в убийстве и ограблении, а следов не оставил? Даже Людмила, жена Артема, анализируя через скудные данные действия убийц в доме, и та уверенно говорит, что не мог Мормурадов действовать один. А вот у Хмелюка другое и поганое мнение: «Мормурадов — боксер, рецидивист и вполне мог убить всех один».

Когда Артем подумал об этом, то в дверях кабинета Старикова появился поддатый Хмелюк и довольный сообщил:

— Все, Петрович, кончай работу, поехали, в 23.20 мы вылетаем с Федором Матвеевичем в Ташкент.

— А как же опер, майор от Щукина? — спросил, вставая, Артем.

— Никак. Он не едет. У них ему денег не дали и даже командировочного. Он в 15.00 должен был быть у меня, но не получилось. Да черт с ним, без него обойдемся. Ваш адвокат не хилый мужик, справимся, если что.

Видимо, Хмелюк перед заходом опять употребил. Он был в приподнятом настроении, улыбался, и только его порой выпученные глаза выдавали некоторое волнение, связанное с предстоящей поездкой. Инструктировать его, просить о чем-то, глядя на его поведение, Артем не решился, все равно будет, как будет. Главное, летит Федор. Артем, узнав, что они заедут на машине Александра Старикова в 20 часов за адвокатом, подосвиданькался и ушел. Надо было уже ехать к Дружинину на квартиру.

Потянулись часы ожидания взлета. В 23.30 самолет из аэропорта «Домодедово» ушел на Ташкент.

Под утро Артем получил СМС: «Прибыли в Ташкент, встретили хорошо, мобильный телефон — 899305698943»

Долго ждал результатов Артем. Федор молчал, и вот только к вечеру они созвонились.

— Гарисов пишет признание, — сказал Дружинин.

— Он убивал? — спросил Артем и в напряжении ждал ответа.

— Говорит, что нет. Не отрицает, что при некоторых делах присутствовал. Видел, как Мормурадов убил трубой Тьерри у них наверху в ванной, и как он заставил Гарисова замыть кровь. Видел, как просила о помощи и умоляла не трогать ребенка Ольга. Вырвал из рук Ольги ножик, которым Оля хотел зарезать Мормурадова. Он валит все основные злодеяния, на Мормурадова. Он полностью его сдает, и более-того он выпучивает свою непричастность к убийствам.

— Ты веришь ему? — спросил, волнуясь, Артем.

— Нет, конечно, но завтра будем по-новому с видеокамерой допрашивать, — сказал адвокат.

— Он подписал, что сказал?

— Да, все нормально.

— А как Хмелюк?

— Артем, это что-то с чем-то. От него идет такой отрицательный фон, а ночью храп, что трудно подумать, сколько нам еще быть вместе.

— Что, так плохо?

— Представляешь, Артем, после получасового допроса Хмелюка вместе с прокурорским из Джизака, я в это время сидел с опером и еще двумя узбеками в другой комнате, входит Савелий Владимирович и так весело заявляет: «Я же говорил, что Гарисов не при делах».

Мы переглянулись с мужиками, и я спросил: «Как не при делах, он что, не был с Мормурадовым?» «Нет, говорит, был, но он не при делах. Все делал Мормурадов». Я ему сразу и говорю: «Он что, просто ходил за ним и все?»

У Артема от услышанного все застыло и потеряло смысл на раздумье, и он сразу спросил:

— Но, а ты-то что на это?

— Не волнуйся, Артем. Я попросил узбекского полковника, чтобы тот отвез следака в ресторан, я пообещал оплатить расходы. Не волнуйся, они не взяли потом денег. Мужики оказались нормальными. Когда Хмелюк уехал, я показал фото этим мужикам и рассказал, что с ними, т. е. с Тьерри и Ольгой стало после пожара. Все были в шоке. После они немного на своем поговорили с Гарисовым, и тот начал переписывать показания уже с другим «уклоном», у меня уже семь листов есть. Завтра продолжим. А Хмелюк квасит в ресторане.

— Молодец, Федор! — Артем был доволен, что начинает сбываться мечта, расколоть Мормурадова, а его можно будет расколоть, если Гарисов даст явку с повинной. И он, видимо, ее даст, особенно если он сам не убивал. — Только обязательно заснимите на видео, — попросил Артем.

— Завтра будем снимать.

Федор обещал позвонить, как закончат работу завтра. Но вечером, не дожидаясь звонка из Узбекистана, Артем позвонил сам. Деньги на телефонном счете уже таяли как снежинки, за одну минуту по 50–60 рублей Артем услышал:

— Все, Гарисов поплыл. Я попробую его уговорить приехать в Москву, пока как свидетеля.

Услышав такое, Артем молчал, он боялся спугнуть удачу, он боялся что-то сказать не то. Он молчал.

— Ты меня слышишь? — настаивал Федор.

— Да, слышу. Это было бы здорово! Но я не пойму, как он на это пойдет? Наверно, только потому, если он действительно сам не убивал.

— Попробуем. Он в целом готов ехать, но у него нет паспорта. Будем делать паспорт.

На следующий день Федор уже под вечер сообщил, что явка с повинной у них со всеми подписями и печатями на руках. Видео тоже имеется. Артем волновался. Он так и не мог поверить в то, что с таким трудом добился этой поездки, а тут еще появляется возможность посадить Гарисова. А интуиция Артема подсказывала, что Гарисов был пособником Мормурадова, и они вместе спланировали это убийство, и кто бы сейчас что ни говорил, полковник знал: ублюдки заслуживают высшей кары. Нет его доченьки, внучки и зятя. Нет их улыбок, нет их смеха, нет ничего, кроме фото и уцелевших вещей. А те, кто совершили это преступление, живут, врут, отпираются, молчат и надеются еще на что-то. А те, кто запорол это дело еще в 2009 году, такие, как Ковердов, Щукин, Левков и еще некоторые лица, которые решили, что дело раскрыто, и на хрена надрываться, еще кого-то искать. И им плевать, что ты воевал, что ты служил в системе МВД, что у тебя такое горе, что в деле люди из трех государств. У этих нелюдей не осталось понятий о чести, достоинстве — это не их горе. Капитан Ковердов за все время позвонил Артему всего два раза. Бывало, попросит его Артем позвонить, как только будут известны результаты экспертизы или встречи с Мормурадовым, так никаких телодвижений. Капитан, которому поручили такое громкое дело, так и не удосужился сообщить новость. Даже когда экспертиза подтвердила совпадение ДНК спермы на тампоне, взятой у Ольги, с Мормурадовской совпала на 99,9 %, Андрей Андреевич Ковердов не удосужился оповестить убитого горем полковника, а узнал об этом Шмелев после того, как побывал в кабинете следователя один из свидетелей по делу. Ковердов где-то после третьей встречи с Артемом стал вызывать раздражение. Когда Артем понял, что Ковердов трусит ходить к своему начальнику, не может сказать, что делается помимо того, что ждут экстрадиции Мормурадова. Артем понимал, что такими следователей делает Левков. Левков в своей среде и особенно в СК при прокуратуре слыл грамотным, независимым и порой жестким руководителем, но за ним крылась его главная сущность. «Делать будете так, как я скажу». Он и сказал, видимо. «Ага, есть факт изнасилования — все документы на суд в ноябре на ознакомление и до Нового года дело закрыть».

Артем ходил по большой комнате взад и вперед, держа в руках сотовый и уже четко понимал, что работать он так и не начнет, пока не раскроют это преступление и, больше того, виновные не сядут в тюрьму. Он после изучения дела понимал, не могли эти «молокососы» без поддержки и «благословения» пойти на дело. Как жаль, что столько потеряно времени. И опять вопрос, что же все-таки произошло в квартире?

Прошло боле года, а что сделано? В конце октября притормозили расследование, полностью испортили представление о МУРе, Московской прокуратуре, испорчена уйма нервов и времени у Артема и его близких. Горе, как ком смолы, обрастало разочарованием в правосудии, обманы и бездеятельность структур, ожидающих больших кадровых перемен и вообще перемен в системе работы. Конечно, постепенно проясняется обстановка, но так и не ясно, как Тьерри оказался наверху в ванной комнате, или как Оля очутилась в плену у этих убийц?

Артем ждал звонка от Федора. Федор молчал. О, если бы Гарисов дал добро на выезд в Россию», — рассуждал Артем. «Он уже представил очную ставку с Мормурадовым, и как ходят два этих ублюдка по квартире и рассказывают, кто, что творил 20 апреля, примерно с 00.30 по 4.30, четыре часа издевательств. Артем закрыл глаза и увидел страшные картины фотографий обгоревшей Лизочки, фотографий на синей простыне в «скорой помощи», Оленька, лежащая на правом боку в ванной, синие пятна на ее шее и запястьях рук и на 90 % обгоревший труп Тьерри. Их нет, а убийцы живут. В этот момент Артему захотелось, и уже не в первый раз, открыть сейф с оружием, где в пирамидке стояли карабин и «горизонталка» 12-го калибра, и уйти на охоту за справедливость, и еще к этой затее его мыслей подсоединялись имена и тех, кто уже давно мог бы все разоблачить, но не захотел или не стал упираться против приказов своих начальников о сворачивании дела.

Чем больше Артем гнал эти мысли, тем с большей силой они обрастали деталями действий, страшных действий. Сдерживающим пока фактором нормально воспитанного человека, была неясность полноты вины всех, кто уже был в прицеле полковника.

Артем знал, что стоит ему подключить генерала Цветкова и полковника Зеленина, внушить им мысль о неотвратимости такого возмездия, и они бы все сделали так, что Артему и не пришлось бы стрелять из своего карабина. Друзья решили бы эту задачу сами. Артем также понимал, что один раз они уже вели бой с бандитами и победили, но сколько раз при этом ходили по краю пропасти, из которой уже никто не возвращается. Тогда Артем еще долго не мог смириться с гибелью майора Гарина, ранением Егора, Сергея Лося, Бутова.

Здесь, конечно, все проще, но, сколько можно исполнять роль защитников правосудия! Почему-то Артем страшно не хотел втягивать в это дело своих друзей. В их судьбах и так много горя и трагедий. Цветков работает на Кубе. Зеленин уехал на Сахалин и возглавил службу безопасности где-то в Ногликах, это недалеко от Тымовска. Первое время Артему их очень не хватало, но он запретил Владимиру Ивановичу приезжать, а Витя, когда узнал, что Олю уже похоронили. Он обещал приехать на 40 дней, но потом извинился за свою работу, опять прислал денег. Постоянно звонил, старался подбодрить. Они и сейчас готовы сорваться со своих мест по зову друга.

— Надо жить, Артем. У тебя Людмила, старшая дочка, внучка, — говорил Зеленин.

Все спрашивали про убийц. Артем врал Цветкову, врал и Зеленину.

— Скоро суд. Следствие идет нормально. Справляюсь.

Артем берег сложившуюся жизнь своих друзей. А ведь до 20 апреля 2009 года они с Людой были вроде эталона офицерской семьи, выстоявшей многие испытания судьбы и наконец, достойно начинающие пенсионную жизнь, хоть и с маленькой нищенской пенсией, но зато имевшие за плечами 37 лет совместной жизни, воспитавших красивых дочек и имевшие двух внучек, Москва, квартира в хорошем районе, нормальная машина, планы на будущее. А главное — они были счастливыми бабушкой и дедушкой.

Тогда они чувствовали защищенность на будущую старость. Они думали, что так будет всегда. Всегда будет, до скончания их века, улыбка Оленьки, вырастет и сначала пойдет в школу, а потом выйдет замуж Лизочка. Они будут ездить на Родину Тьерри во Францию. А когда они умрут, то дети сделают им достойные памятники и будут жить, неся потом уже в своих внуках и внучках ту любовь, дружбу и замечательные отношения, которые они унаследовали у родителей. Но так не произошло. Убийцы сломали их жизнь, сделав вечными душевными калеками.

Артем, выходит, вместо спокойной старости получил огромное горе и понес с женой страшную потерю. Им пришлось хоронить своего ребенка и, еще хуже, внучку, а для дальнейшей совместной трагедии с французами и хоронить зятя. «Три человека. Да кто дал право? Кто воспитывал таких детей — убийц? Кто распустил это гастарбайтерство в России?» — снова и снова мучился одними и теми же вопросами Шмелев.

«Куча» вопросов и неуемная безысходность, горькая тяжелая жизнь. Судьба стала гадкой и жестокой. Артем много раз вспоминал, как он жил, где произошло то, что явилось началом трагедии. Где судьба уже начала подкрадываться и обманывать, зная, что будет впереди?

Когда Артем услышал голос Федора, то затаил дыхание.

— Артем, я сделал все, но Гарисов в последний момент соскочил. У него есть паспорт. Я даже матери его оставил 5 тысяч рублей на поезд, если он надумает, — быстро говорил адвокат. — Извини Артем, но что-то не срослось.

— Наверное, он все-таки боится ехать не потому, что мать больна, а потому, что кроме Мормурадова есть еще люди, которые этим не будут довольны, — пытался что-то возразить Артем, при этом понимая, что Гарисов остается на свободе.

Изучив дело, Артему и Дружинину было видно, что не отработана детализация не только телефонных звонков, но и вопросы допросов водителя Турдыева и главного фигуранта Ашотова остались без проверки их ответов. Интуиция Артема подсказывала, что кто-то «благословил» эти «торпеды» на угон машины и грабеж. Эх, если бы Гусев раскрутил Мормурадова в СИЗО!

Артем просил Федора Матвеевича задержаться и попробовать еще раз уговорить Гарисова приехать в Москву в качестве свидетеля. Убедить его, что ему будут предоставлены нормальные условия и защита от посягательств Мормурадова и его московских знакомых.

Встреча в Узбекистане была организована по высшему разряду, и благодарил за все это Артем человека, которого первый раз увидел на годовщине смерти детей. Он сам предложил свою помощь. Степан знал Олю через Елену, жену друга Тьерри. Он тоже переживал, это было видно. В Узбекистане у него есть друг детства, который на сегодняшний день занимает не маленькую должность в одном из министерств. Как сказала Людмила: «Сам Бог его нам послал, а может быть, девочка наша Оленька нам помогает и посылает таких людей». Степан человек немногословный, конкретный, сказал — поможет, и помогал.

Из переговоров Артема с адвокатом стало известно, на третий день приезда в Джизак, что Тьерри Карделли выманил на четвертый этаж Мормурадов и в ванной квартиры, где они с Гарисовым делали ремонт, нанес ему удар в область уха заранее подготовленной трубой, которую он обмотал футболкой Гарисова. Потом Мормурадов ушел вниз в квартиру француза, а перед уходом заставил Гарисова вытирать кровь в ванной комнате, где лежал убитый Тьерри. Когда Гарисов вытер кровь, то пошел на третий этаж. В квартире на диване в гостиной комнате сидела связанная Ольга с кляпом во рту, из полотенца. Мормурадов угрожал ей ножом, он был в бешенстве, когда узнал, что «Лексуса» у дома нет, что он находится в сервисе. Оля умоляла его не убивать ее и дочь, она отдаст все деньги, золото, только не убивайте. Мормурадов выгреб все загашники, а потом повел ее в ванную, где изнасиловал ее. При этом Гарисов услышал крик и возню в ванной, когда он заглянул туда, то Ольга крикнула:

— Я убью его, — в руке у нее был нож Мормурадова. Я выбил у нее нож. Воспользовавшись этим замешательством, Мормурадов вырвался и стал душить Олю. Она захрипела и вскоре умерла. Я испугался и поднялся наверх, — рассказывал Гарисов.

Больше пока ничего нового Федор не сообщал. «Гарисов начал валить Мормурадова. Это было очень важно. Сегодня он валит на него, а завтра тот начнет сбрасывать убийства на Гарисова. Но была ли это правда? Нет, верить им нельзя. Каждый убийца, до конца, будет искать лазейку, чтобы получить поменьше. Тем более Гарисов, наверное, знал, что Мормурадов будет молчать, и первым стал его сдавать. Может быть, он не случайно прикинулся овечкой, и якобы Мормурадов так его прессовал, что тот почти невиновен. Он, видите ли, забрал у него паспорт и стал шантажировать. Гарисов только держал жертв, по приказу выходил на улицу за презервативами, он не мог перечить Мормурадову, ведь тот боксер и очень жестокий человек, он даже Турдыева когда-то избил. Просто сама невинность. Однако он не отрицал, что был при убийстве Тьерри в ванной, помогал спускать труп в квартиру Карделли, держал Ольгу, когда она пыталась сопротивляться, вместе с Мормурадовым, Турдыевым и дядей Жорой Ашотовым, несколько дней после убийства, ездили по ломбардам, сдавая золотые украшения Ольги», — Артем слушал эту информацию по телефону от адвоката и с нетерпением ждал возвращения Матвеевича домой, а лучше бы с Гарисовым.

Матвеич отправил в Самарканд Хмелюка еще утром в воскресенье и сразу вздохнул полной грудью чистой ауры. Хмелюк так и был все время в Узбекистане под кайфом. Конечно, свалить такого «лося» было не так-то просто. И он, как законный представитель Следственного комитета все-таки присутствовал на допросе и оформлении документации для отчета поездки.

Артем в 18.00 позвонил Федору.

— Ты где сейчас?

— Я еду в Ташкент из Джизака. Был еще раз дома у Гарисова, снова говорил с его матерью. Гарисов так и не появился больше дома. Извини, Артем, я сделал все, что мог и даже больше. Скажу тебе прямо, без бахвальства, если бы не узбеки, вряд ли бы Гарисов дал явку с повинной. Он, бы был не при делах, как сказал Савелий Владимирович. Я сам доволен, что приехал сюда. Мне теперь ясна картина по Гарисову и особенно по следователю. Скажу тебе так: менять его надо срочно, иначе запорет он все дальнейшее расследование. По-моему, у него есть указание на этот счет. Мужик-то он очень опытный и если бы захотел, то за те прошедшие три месяца, как принял дело, однозначно повязал всех убийц и пособников. А он дуру гонит и пьет.

— Хорошо! Очень хорошо, что ты поехал. Желаю тебе удачно вылететь и прибыть в Москву. С Хмелюком будем разбираться. Гарисова будут мочить у него на родине. А где все документы допроса и видеозапись? — спросил Шмелев.

— Все увез следователь. Он ведь теперь герой. Раскрутил Гарисова.

— Да не он герой, а ты, Федор. Спасибо тебе!

— Дело чести, Артем. Мы ведь офицеры. До встречи.

Час Артем обмозговывал телефонные разговоры с адвокатом. Выходило, что Хмелюк сдает документы и героем уезжает в отпуск. Конечно, это вариант — избавиться от него, но как повернет следствие за месяц Стариков Александр Петрович? Надо ему въехать в дело, и только начнет работать, как тоже, через месяц, запланирован в отпуск. Что за хрень опять начинается? Надо идти к начальнику отдела и разговаривать, решил Артем. А пока стал звонить Хмелюку, так как тот уже точно должен быть дома в Москве.

Артем поздравил Хмелюка с успешной работой и спросил об адвокате.

— Да, Федор Матвеевич помог мне, определенно помог, но он еще там пробует вывезти Гарисова, но вряд ли что из этого получиться, бредовая это идея, — сказал Хмелюк.

— Да, вы правы, Гарисов исчез. Федор вылетает ночью из Ташкента.

— Я говорил ему, что гнилая затея.

— Когда я могу ознакомиться с допросом Гарисова?

— В понедельник.

— Хорошо. Спасибо! Отдыхайте.

Людмила до того не спрашивала, кто звонил Артему, но, видимо, поняла, что есть новая информация, и спросила:

— Артем, Гарисов признался?

— Да, признался…

— Он убивал?

— Да, он там был и все видел. Дал явку с повинной. Он признает свое участие в убийстве и грабеже.

Людмила была вне себя, когда узнала, как боролась дочь за жизнь свою и ребенка. Она плакала и продолжала:

— Как же хочется плюнуть в лицо Левкову, этому холеному полковнику и капитану Ковердову, которые заставили нас мучиться при расследовании, которые своей работой, работой плохой, заставляют нас открывать страницу за страницей гибели Оли и Лизы, узнавать по крупице новые факты и рыдать, рыдать. Почему эта тварь Гарисов, который ненавидел в душе Мормурадова, как он заявил, не дал Ольге того убить, выхватил нож. Бедная моя девочка.

Она закрыла лицо руками.

— Плачьте, плачьте, люди, вам не будет так тяжело, как мне. Над нами продолжают издеваться Левковы-следователи, и смеются те, кто помогал убийцам. Год прошел, а бригадир Мурталин на свободе, хозяин квартиры тоже ни при чем. Бардак, какой везде в Стране. Артем, да сколько же это будет продолжаться? — говорила, всхлипывая Людмила.

— Люда, уже то, что мы смогли съездить в Узбекистан, это хорошо, то, что второй следователь снова требует замены, это тоже результат, то, что Гарисов валит на Мормурадова, это хороший материал для работы с последним.

Зазвонил телефон. Матвеич прибыл в Ташкент. Будет во «Внуково» в 6.35 рейсом 266. Встречать, сказал, не надо. Доберется сам.

Когда Артем созвонился с Гусевым, то услышал добрый голос капитана:

— Батя! — так он для конспирации называл Артема по совместной договоренности, — у меня хорошие новости. Мормурадов после отсидки у «параши» понял, что я с ним шутить не буду, и обещал начать давать показания при условии, что его уберут из этой камеры. Я думаю, еще одна встреча, и будет интересная работа. В камере оказались очень нормальные мужики, которые провели с Мормурадовым несколько попыток удушения его подушкой, при этом спрашивали у него, как он это же проделывал с маленькой девочкой. Я сегодня зайду к следователю, ознакомлюсь с гарисовскими показаниями, и потом уже с новым следователем будем думать, как колоть Мормурадова.

До этого разговора Артем согласовал со Стариковым встречу у него в кабинете на вторник.

Глава 10

Мормурадов заговорил. Слежка.

Адвокат прилетел рано утром в понедельник. Самолет из Ташкента приземлился в аэропорту «Шереметьево» в 6.30. В 9 часов Федор прибыл домой. Артем с нетерпением ждал встречи с ним. В целом из телефонных разговоров ему было известно все, что поведал в явке с повинной Гарисов, как он все основные действия по убийству Тьерри, Оли и Лизы валит на Мормурадова. Это был сильный козырь, для того чтобы поразговорчивей стал Мормурадов. Обидно будет — убивали оба, а сидеть одному.

Вечером Федор Матвеевич приехал к Артему и там выложил перед ним все подробности поездки.

20 июня 2010 года, в 14 часов на квартире, где ранее проживала семья Карделли, встретились Федор Дружинин, капитан Гусев, Артем Шмелев и Александр Кошевой, племянник Людмилы. Должен быть и Адрей Лесовкин, напарник Гусева, но у него поездки по ломбардам, а это сейчас важно и очень важно.

Артем поймал себя на мысли, что когда-то в 96 году они также начинали расследование по ранению полковника Зеленина и гибели майора Гарина. Правда, из МУРа были другие ребята, и не было адвоката.

Проводилось всё в строгой секретности от следователя и руководства в МУРе. Связь была только по телефонам со специальными сим-картами и не учтенными телефонами. Это было не правильно, но вынужденно.

Федор коротко рассказал, как прошла поездка в Узбекистан, а Гусев показал мастер-класс работы оперативника уголовного розыска Москвы, он рассказал план, как через день-два Мормурадов будет давать показания.

— Я понимаю, что Гарисова вытащить сюда можно, но очень непросто. Он не такой убогий и простой, как показался поначалу, посмотрите видеозапись и убедитесь, — начал разговор адвокат, — я тоже, можно сказать, прокололся с его вывозом, хотя все шло так хорошо, теперь я снабдил его паспортом через узбеков, да и, кстати сказать, они молодцы, их как-то бы поощрить надо. Сегодня я уже не уверен, что он, имея паспорт и деньги, которые я оставил на поезд до Москвы его матери, выедет самостоятельно в Россию и сдастся здесь как свидетель. Конечно, ему лучше приехать сюда, рассказать всю правду, но учти, Артем, независимо от совершенных им преступлений, он тогда больше 24 лет не получит. Я понимаю тебя, знаю, что Гарисову необходимо из Узбекистана уезжать, ты его и там достанешь. Однако я не выбрасываю из плана, что и он, понимая свое положение, может пойти на откровенный разговор и приехать под зашиту правосудия. Заложив Мормурадова, он становится заложником всей их банды, скрываться бесполезно, мы его везде найдем. Думаю, надо будет снова ехать, чтобы все-таки попытаться его уговорить приехать в Москву, иначе он не жилец, как и Мормурадов, на свободе. Их Аллах вместе с Христосом приговорил к смерти.

— Федор, а может быть, все-таки силой привезти? Я организую, но поможет ли это правосудию, и будет ли он здесь колоться? — спросил Артем.

— Ни в коем случае, мы тогда все испортим. Пойми ты, Артем, как бы ни было тебе тяжело, мы не должны опускаться до уровня бандитов и беспредельщиков. Ты не судья, ты потерпевший и приговор не выносишь. Суд, когда будет, и всплывет насилие с нашей стороны, то это будет только в пользу убийц.

— Ошибаешься, Федор, это ты можешь не выносить им приговора, а я вынес и знаю: этим двум ублюдкам нет жизни на земле, — резко сказал Артем.

— Ладно, не кипятись, я и мы все с тобой согласны, но мы ведь не они и не должны опускаться до самосуда, пока суд не вынесет строгий приговор, ты не имеешь права нарушать законы, а главное, ты так засветился со своим требованием перед прокуратурой, что скоро сам станешь персоной подозрений и устранения. И давай на эту тему больше не говорить, — закончил Дружинин.

Артем понимал, что этот разговор никуда не приведет, и он тоже сказал, что не будет трогать больше эту тему, и добавил:

— Хорошо, я согласен. Ты и впрямь считаешь, что Гарисов не убежит? Там ведь его пасут тоже не бесплатно. Пока мы тут пытаемся его показания обработать, он будет искать пути ухода от ответственности. Я считаю, что тогда надо, используя его признания, начать плотную работу с Мормурадовым и еще надо срочно разворачивать кампанию с учетом показаний Гарисова против Турдыева и Ашотова.

Слово взял капитан Гусев:

— Да, я согласен с тобой, Батя, но мне срочно надо изучить явку Гарисова, и с завтрашнего дня Стариков начинает допрос Мормурадова. Скажу вам хорошую весть, Мормурадов еще раз подтвердил свое согласие на разговор. А мы сдержали свое слово, и ребята на Матросской перевели его в другую камеру. Главное — его не пинали в камере, а поговорили с ним серьезные мужики и морально опустили его в «стойло» гнусных поступков. Мормурадов признался, что только попытался придушить ребеночка, но она вырвалась. Вроде эта понтовитая гнида даже плакала и просила пощады. Жить-то ой, как хочется. Похоже, ему очень себя жалко, а в том, что они с Гарисовым натворили, он не раскаивается. Это не человек. Это изверг.

Больше двух часов строились планы и версии. Сгорела высокая свеча, которую зажег Артем, придя раньше всех в квартиру. Он всегда, когда приходил, то доставал с полочки две фотографии в рамке, на одной Оля и Тьерри в свадебном убранстве, на второй в рамочке Лизочка в два годика. Артем ставил фото на стеклянный столик и зажигал перед фотографиями свечу. Потом он включал на волне FM 100,9 радио «Классик», и, как правило, из динамиков лилась классическая музыка и, как правило, грустная и душевная.

Ремонт после пожара помог сделать Саша Кошевой, он лето и осень 2009 года руководил небольшой бригадой из трех человек, которые потихоньку привели квартиру в нормальное состояние.

Работу рабочие проделали огромную, и то, что сегодня Артему не хочется всегда уезжать из квартиры детей, это большая заслуга Александра, который все материалы и оплату за работу взял на себя. Он практически положил все свои деньги, которые собирал на покупку квартиры.

Артем вспоминал, как они дружно отмечали Новый год, не этот новый год, а тот еще. Приезжали старики из Коврова, были все, кто мог быть из близких родственников, а потом они ходили на Красную площадь, шел тихий новогодний снег. Тогда они пришли к выводу, что жизнь удалась, они были счастливы. Новый год 2008 встретили хорошо, а вот 2009 год так уже не встречали. Тьерри уехал во Францию на Рождество, Оля с подругой ездили в Финляндию. Лиза гостила все эти дни и встречала год Быка в Бутово, этот страшный год, который и начался с разлук, хотя Лизочка была у дедушки с бабушкой. Не правда, что говорят, с кем встретишь Новый год, с тем и будешь весь год. Ушла Лизочка, убили малышку, не пожалели ребенка, сволочи. Никакая встреча Нового года в Бутово не помогла ребенку выжить в этом аду. Какую надо было иметь силу, чтобы жить до прихода пожарного в комнату, в которой расплавился телевизор от температуры, потрескались стекла, на окнах, а ребенок задыхался от едкого дыма, но продолжал жить. Но пока было не понятно, в каком состоянии грабители и убийцы оставили ребенка в комнате. Если Лиза не спала, то явно она могла начать кричать, увидев в комнате посторонних людей, то тогда они ее наверняка придушили, бросили на кровать и подожгли с той стороны, где она лежала. Видимо, она пришла в себя от гари и пыталась выйти из комнаты, но не смогла. Так или иначе, ребенка сначала заставили замолчать, а потом подожгли, иначе бы Лиза такой хай подняла, соседям бы не поздоровилось.

Артем сидел и вспоминал, как на 23 февраля, на Лизин День рождения, он играл на гитаре цыганочку, а она кружилась и притопывала своими ножками, а потом Артем танцевал вместе с ней под ее любимые танцевальные ритмы французских композиторов. Лизочка с каждым месяцем становилась все красивей и красивей. Наверное, она стала бы очень красивой девушкой. Есть в кого. Ольга была такой красоты, что мало кто из мужчин мог бы пройти мимо, не обратив на нее внимание, да и у Тьерри были утонченные черты лица. Лиза была бы чертовски красива! В этом никто не сомневался!

Артем смотрел на пламя свечи и растворялся в нем, как мотылек, рискнувший приблизиться к свету и теплу.

После ухода офицеров и Александра Артем убрал фотографии, вымыл кружки из-под кофе, посидел еще минут 10, закрыл штаб-квартиру и вышел из подъезда. Подъезда, который ему никогда не нравился. Он был узок, темен и обшарпан. Правда, были и преимущества, дом, построенный после Октябрьской революции, находился в центре Москвы, до Красной площади десять минут пешком, до метро «Маяковская» две минуты ходьбы от подъезда, стены дома толщиной в четыре кирпича. Олю такое расположение очень устраивало, а главное до ее работы, винной компании «Симпл», всего 20 минут езды на машине. Она гордилась, что они живут в самом центре столицы, вообще-то она любила Москву, Тьерри не один раз предлагал уехать жить во Францию или в Италию, но Оля, которая очень любила своих родителей, сестру, племянницу, свою работу, даже и не планировала перебираться в цивилизованные страны, где очень и очень много не так, как в России, преимущества в питании, одежде, культуре поведения, в быту и, особенно на дорогах, где люди не хамят отборным матом незнакомцу, где нет такого воровства, бандитизма, а главное — бюрократии. Однако Ольга, не единожды побывав на западе, возвращаясь, говорила:

— Мамочка, как там хорошо, встретили замечательно, но жить я там не смогу, нет, не то все это. Чужое.

Воспитание в семье офицера, мотания по гарнизонам, обучение в разных школах и трех университетах закалили ее в этой разной среде, привив дисциплину и организованность. Она говорила очень часто, когда кто-то начинал жаловаться:

— От трудностей не надо бежать, их преодолевать надо и получать от этого удовольствие. Я это смогла, я это сделала. Преодолеть — значит победить себя, победить себя — значит шагнуть вперед к хорошей жизни.

Ольга имела филологическое образование, она много читала, любила поэзию Есенина, Асадова, прозу Тургенева и Достоевского. Она могла говорить на любую тему, у нее было правильное мнение большинства, но у нее всегда было и свое мнение, которое она могла искусно, порой, отстоять у своих противников, не унижая их достоинства и не принижая авторитета, который они пытались навязать ей. Ольга как спортсмен, который идет к финишу, не замечая лиц недоброжелателей и своих соперников. Она знала себе цену. Видимо, в квартире в ту роковую ночь она до последнего пыталась повлиять на грабителей, которые ждали определенного времени для ухода и не торопились. Вообще-то надо быть настолько опытными и хладнокровными, чтобы, зная о том, что они уже убили одного человека и в любой момент это может быть не тайной, спокойно, методично издеваться над красивой женщиной, запугивая ее убийством ребенка, распивая на ее глазах коньяк и предлагая ей выпить вместе с ними. Может быть, кроме спиртного гастарбайтеры были обкурены какой-нибудь дрянью? Да какое это теперь имеет значение.

Третий следователь.

На следующий день, 21 июня, Артем выехал в прокуратуру к 11 часам на встречу со следователем Стариковым, который продолжил работу вместо ушедшего в очередной отпуск Хмелюка. К этому времени Федор тоже обещал подъехать к следователю не только с информацией по поездке в Узбекистан, но и высказать свои предложения по дальнейшей работе, но пока он опаздывал, и Артем зашел один в кабинет Старикова.

— Добрый день, Александр Петрович!

— Добрый день, присаживайтесь, — пригласил Стариков.

— Как вы настроены дальше трудиться по делу Карделли? — спросил Артем.

— Я в принципе ознакомился с делом, но пока плана, как такового еще не сформировалось.

— Вы намерены делать обыск в квартирах Турдыева и Ашотова?

— Надо подготовиться основательно, надо иметь санкции на обыск.

— Это что, так трудно?

— Трудно — не трудно, но на основании признания Гарисова и не подписанного допроса Мормурадова, что мы имеем?

— Стоп! Александр Петрович! Вы что, полагаете, я буду бегать по ломбардам, уточнять детализацию звонков, ставить прослушку этим сообщникам? — повышая голос и раздражаясь, начал Артем. — Или мне пойти на встречу с Мормурадовым и убить его с первого удара? Мне что, подключать детективные агентства, платить снова бешеные деньги? Вы хоть знаете расценки в этих конторах? Мои дети не погибли от террористов, не разбились на самолете, не попали в землятресение, хуже, их убили жестоко нелюди — бандиты из другого государства прямо в центре Столицы, нагло разгуливая под окнами здания Управления делами президента, и это дело пострашней многих из них, но нам, потерпевшим, Государство не дало и не даст ни одной копейки за потерю детей. Справедливо? На какие шиши я буду снова нанимать оперов, а те, кому положено заниматься правосудием, будут канючить и выстраивать версии в свое благо и ежемесячно получать свой оклад. Маразм, да и только.

— Ну, зачем вы так волнуетесь, — спокойно сказал Стариков.

— В конце-то концов, Вы, изучив дело, считаете, что надо снова волынить и с Турдыевым, и с Ашотовым? Уйдут ведь!

— Я этого не сказал.

Артем посмотрел в глаза следователя и понял, что расколоть такую глыбу ему вряд ли удастся, и он громко, даже очень громко, почти выкрикивая, сказал:

— Да что же это, в конце-то концов, один в прокуратуре ЦАО не понял и ничего толком не разоблачил. Ему убийцу на тарелочке из Казахстана опера доставили, главный опер Щукин хрен положил на Бутырку, видите ли, у него Мормурадов рецидивист, и он его не сможет никак раскрутить, и вообще это ни к чему, другой следователь поехал в Узбекистан и каждый день сидел на стакане. Кстати, Щукин тоже квасит, как баклан. А теперь и вы начинаете меня останавливать. Учтите, Александр Петрович, может быть, вы и опытный следователь и много раскрыли дел, но мне от этого не легче, мне надо, чтобы месяц до вашего отпуска вы помогли следствию и не только помогли, а возглавили его и показали работу, а то у меня складывается впечатление такого тупизма и похеризма в следственном комитете при второй уже прокуратуре, что я задыхаюсь от негодования. И хватит мне говорить: не сможем, не получится, не при делах, опоздали, нет оснований, — кричал, уже очень кричал Шмелев.

В этот момент вошел Федор Матвеевич Дружинин.

— Артем Викторович, тебя внизу у дежурного слышно. Успокойся, пожалуйста, и эмоции потом, у меня мало времени.

Артем поздоровался с адвокатом, отвернулся вполоборота от следователя, положил голову покорно на ладонь правой руки и замолчал.

Стариков, немного опешив от такого натиска потерпевшего, сидел серьезным и задумчивым. Что думал в этот момент следователь Стариков, Артем не знал, но он знал, что следователь понимал не только убитого горем отца, но и человека, который в курсе дела, который активно держит на контроле всю работу следователя и оперативников, кроме того, он не будет, видимо, смотреть на их протоколы и не будет держать в секрете их проколы. Он прет, как танк, и прет справедливо. По-хорошему, это дело мог бы раскрутить и Савелий. Но..?

— Ладно, я не знаю, о чем у вас был разговор, и только скажу вам, как я вчера повидался с Анной Васильевной. Вы, Александр Петрович, до отпуска будете заниматься только одним делом? — начал спокойно адвокат.

— Да, делом Карделли, — сказал Стариков.

— Не буду делать секрета, но я знаком с вашим начальником еще по работе на должности следователя в УБЭПе. Анна Васильевна рассказала мне, как хорошо съездил в командировку следователь Хмелюк. А я рассказал ей, как я раскручивал гарисовский узел с узбекскими товарищами, которые были возмущены жестокостью своих сограждан. Ваш коллега Савелий Владимирович вынудил меня рассказать правду поездки его начальнице, потому что он решил о моей значимости в работе не говорить ничего. Подумаешь, адвокат. Честно говоря, я с самого начала беседы, с начальником отдела, не был настроен его вкладывать, но когда я услышал то, что я там, в Джизаке, якобы хорошо отдохнул и погудел, то это было сверхнаглостью. Скажите, Александр Петрович, а почему Савелий Владимирович, понимая важность дела, что дело взято на контроль вверху, что произошло такое страшное и жестокое убийство, особенно малолетнего ребеночка, а ему пофигу, и такой наглый всплеск пьянства в Узбекистане? На что и на какое покровительство рассчитывает Хмелюк?

— Я не начальник, мне не судить. Если он так поступил в поездке — это не делает ему чести. Думаю, Савелий ответственный сотрудник, и он старался работать. У него много раскрыто серьезных дел! Он имеет много благодарностей.

Федор махнул рукой:

— Да ладно, старался. Пил он и песни пел в ресторане. Старался так, что забыл, кто ему машины давал, возил по Узбекистану бесплатно, кто камеру взял для записи, кто колол и вел допрос Гарисова, — уже не сдерживая эмоций, говорил адвокат. — Мне теперь по барабану, я не собираюсь рассказывать об этом еще где — то, пусть ваша контора сама принимает решение. Я не хочу, чтобы у Анны Васильевны были неприятности. Но так относиться к людям, которые всей душой хотят помочь в расследовании, нельзя. Видимо, имел он все-таки задачу от верхов закруглить это дело на одного Мормурадова. И, я думаю, не от начальника отдела, а повыше. Или пообещал кому-то, типа Левкова, поддержать его.

— А вы знаете, Александр Петрович, что Мормурадов готов дать показания и даже явку с повинной, — перебивая адвоката, сказал абсолютно спокойным уже голосом Шмелев.

— Пока не знаю, а вы откуда знаете?

— От оперативника Гусева, он должен будет сегодня вечером, после очередной встречи с Мормурадовым, прибыть к вам с докладом.

— Хорошо, но мне он пока не говорил.

— Видимо, не успел.

— Пусть работает. Я лично не вижу необходимости от Вас что-то скрывать.

— Надо вам подключаться, Александр Петрович, как можно оперативнее и ехать в Матросскую тишину «колоть» Мормурадова, — встрял адвокат в разговор.

— Ну, вообще-то это не наша работа, — возразил Стариков.

— Как это, не ваша? Вы ошибаетесь, это как нельзя, кстати, вам идти на контакт с Мормурадовым. У вас показания Гарисова, получите показания через Мормурадова на сообщников Турдыева и Ашотова, и сразу начнете их доставать. А давайте я помогу вам составить планчик на первое время. Только не подумайте, что я вас учу. У меня есть кое-какой опыт работы следователем, аж целых 15 лет.

Стариков улыбнулся и сказал:

— Хорошо, я завтра буду там.

Артем понял, что работа пошла. Пошел профессиональный разговор следователей, и главное, что действующий признал опыт отставника. Они еще минут двадцать планировали, что надо сделать для того, чтобы посадить Турдыева с Ашотовым. Артем молчал, а потом сказал:

— Я думаю, надо положиться еще на думающего оперативника Гусева и, прежде чем идти на встречу с Мормурадовым, вместе с ним составить перечень вопросов, особенно вызнать все про тот день, 15 апреля, день рождения Мормурадова, что говорил дядя Жора, что говорил Гарисов. Какую роль играли пособники в подготовке к грабежу и убийству семьи. Поверьте, этот день мы должны знать досконально.

После ухода от Старикова Федор сделал замечание Шмелеву:

— Пойми, Артем, твои эмоции не всегда принесут хорошие результаты в расследовании, тут надо думать, ну хоть как-то сдерживаться. Человек только начал работать, а ты его за ошибки других прессуешь.

— Я согласен, — отвечал Артем. — Но если бы я не эмоциональничал, а ходил и только слушал, какую мне на уши вешают лапшу «профи розыска», то мы бы никогда с тобой не встретились. Ты знаешь, как я вышел на тебя? Не знаешь. Стас, мой боевой товарищ, который тебя порекомендовал, перед этим выслушал от меня все, что я думаю о нем и о ментах, и о следствии, и вообще о долбанной жизни. А когда до него дошло, что я бьюсь один с системами правосудия, то он подумал, что надо делать, и сказал: «Тебе нужен юрист. Тебе нужен адвокат». Так через эмоции мы встретились с тобой. Чему я очень теперь рад.

— Ладно, хорошо, уговорил, — сказал адвокат. — Но я больше волнуюсь за тебя. Ведь был инфаркт? Был. Надо беречься. Мы их достанем, мы этих сволочей все равно посадим, плохо, что следователи меняются. Анна обещала после Старикова дело Хмелюку не возвращать. А вообще-то я, конечно, после поездки, обдумав все, очень расстроился за потерянное время, за то, что так поступили и в ЦАО, и в МУРе, и что кто-то сориентировал Хмелюка на одного убийцу. Кто? Пока мне неизвестно, но я догадываюсь. А посему — «Гарисов не при делах», а остальных за два месяца Хмелюк так и не вызывал на допрос. Это что, работа? Детализацию я заставил запросить по-новому, и схему ты сам отнес сюда. Вычертил ее так, что Васильевна сделала положительный комплимент в наш адрес.

— А ты говоришь, без эмоций. Да тут орать надо не только в прокуратуре, тут надо брать материал и выходить на трибуну в Государственной думе. Прессу бы подсоединить, да нельзя. Новый ход делу дал Васильев, и его авторитет работает. Надо посмотреть, что будет дальше, а остальное мы всегда успеем, — снова и настойчиво оправдывал свое поведение у следователя Шмелев.

— Хорошо, Артем! А знаешь, я все-таки не выбрасываю мысли доставить сюда Гарисова, — вдруг переключил тему Дружинин.

— Да, Федор, это очень важно. Может, силой? А? Есть ребята! Все сделают так, что Гарисов и не поймет, как проснется, что уже в Москве.

— Нет, ни в коем разе. Тебя вычислят сразу. У тебя и так появились везде недоброжелатели. Горе твое не их горе. А на суде он скажет, что его силой привезли. Ты думаешь, тот же Щукин будет сидеть, сложа руки, или тот же Левков, когда ты уже везде сказал, что они остановили ход расследования. Не будь так наивен и не думай, что эти люди возьмут во внимание твое горе. У них теперь все внимание на то, чтобы ты не доложил всей правды в верхах, а главное, не смог доказать их профнепригодность. Им надо сохранить свои кресла, и они не будут тебя жалеть.

— А что они смогут сделать?

— А то, что до сих пор к Гарисову по-серьезному с международным поручением никто не ездил, в Бутырке с Мормурадовым никто не работал, если даже опера «Бутырки» не знают, что Мормурадов не только вор-грабитель, но еще и насильник, и еще и поджигатель, и на его совести не только взрослые люди, но и маленький ребеночек. Да никакой, значит, работы там, в СИЗО не было. А они-то понимают, что мы с тобой это пронюхаем и, конечно же, будут сопротивляться, вот увидишь, будут скоро неприятности. Будь готов, Артем, подсоединяй боевых друзей.

— Ладно, каркать, Матвеич, — сказал Шмелев, и они разъехались по своим веткам в метро.

Слежка.

На следующий день предположения Дружинина начали сбываться. Артем не сразу заметил за собой «хвост», первый раз он обратил внимание, когда выезжал с кладбища, и «Ауди» с номером Т202ТР, стоящая у шлагбаума, поехала следом, то отставая, то приближаясь к машине Шмелева. Артем подрулил к магазину «Копейка» у бульвара Ушакова, и когда он выходил из магазина, то его взгляд упал на эту же машину, которая стояла задом к проезду, напротив его машины. Артем понял, что неспроста он видит этот номер второй раз. Задумался. Забросив продукты в багажное отделение, он осторожно присматривался к этой машине, а когда он выезжал с парковочной стоянки у «Копейки», то заметил, что и «Ауди» медленно, не сажая никаких пассажиров, начала выезжать за ним. На расстоянии метров пятьдесят пошла следом за «Лексусом» в сторону милиции. Артем собирался заехать еще в два места, на почту и Сбербанк, получить письмо и уплатить за электричество. Поднявшись на второй этаж здания, где располагался Сбербанк, через стеклянные огромные окна он разглядел подошедшую «Ауди» с номером 202.

— Неужели меня ведут? — подумал Артем, — Или это происки Ментов, или охота за машиной. Достали, суки. Как же все это надоело. Как хочется взять автомат, подойти к машине, распахнуть двери и сказать, что я вам нужен. Только сказать это очередями из оружия. Он достал свой наградной ПМ и вогнал патрон в патронник.

Потом, достав свой, не учтенный, сотовый телефон со специальной симкой и наблюдая за «хвостом», стал звонить к Вите Малышеву, своему однокашнику и боевому офицеру, тоже полковнику в запасе. Объяснил ему обстановку. Виктор посоветовал Артему побыть подольше, ну хотя бы минут 15 в Сбербанке, а потом ехать на Южнобутовскую улицу к их Сбербанку, проехать мимо него и встать правее, не доезжая до тупика, и как только появится его «Сузуки» с номером 083, то проехать на площадку тупика и там слева спрятаться за дом. Потом медленно там же развернуться, чтобы к тому времени к тупику подъехала «Ауди». Разъехаться с ней и ехать к церкви, новой церкви у коттеджного поселка Потапово, там будет встреча. Жди нас.

Артем оплатил счет за электричество и ровно через двадцать минут, как подъехал к Сбербанку, выехал на указанную Малышевым точку на Южнобутовской, а потом свернул на улицу, которая поворачивала за углом дома и заканчивалась площадкой для стоянки машин. «Ауди» шла следом, держа уже дистанцию поболее, чем раньше. Сделав все, как было приказано Виктором, Артем сначала повстречался с «Ауди» а за ней с «Сузуки». Потом понял, что «хвост» отрублен, уехал к церкви и стал ждать Виктора.

Ждать пришлось минут двадцать пять, тридцать, а когда из «Сузуки» вышли Витя и Юра Тропин — бывший майор ГРУ, а после боец Московского ОМОНа, то Артем узнал следующее. Малышев, после звонка связался со своим соседом Юрой Тропиным, и тот, быстро бросив свои дела, подкатил к Витиному дому, благо, Юра работал рядом, в автосервисе «Хонда», и уже через десять минут сообщил о своем прибытии.

Пропустив встречный «Лексус», после разворота Артема за домом, они последовали за «Ауди», которая быстро развернулась в тупике и пошла за «Лексусом». Виктор почти перед ее носом перегородил дорогу своей черной «Сузуки». Они с Юрой вышли из машины и стали поднимать капот. «Ауди» остановилась, быстро распахнулась дверца переднего пассажира, и из машины вышел среднего роста молодой человек в черных очках и сразу начал кричать:

— Уберите на хрен свою машину с дороги.

— Сейчас, минуту, — спокойно ответил Виктор. — Хотели развернуться, да заглохли.

— Я что, непонятно сказал, заводите и проезжайте вперед.

— Куда вперед, на газон?

— Куда хотите, только дайте дорогу, — орал мужчина в очках, подходя вплотную к Виктору.

— Что, не видишь, двигатель заглох при развороте.

— Какой разворот, быстрей заводи машину и убирайся с дороги.

Юра, стоящий рядом с Виктором, сказал:

— Если без мата не получается, то тогда покажи свои права, чтоб так наезжать. Молод еще на нас так гавкать.

Мужчина вытащил из бокового внутреннего кармана удостоверение и ткнул им почти в лицо Юре.

— Да, но я фамилии не разглядел.

— Соколов! Баран, читай повнимательней, капитан Соколов, милиция.

Виктор закрыл капот. В это время из «Ауди» вышел второй молодой человек и устремился на помощь своему напарнику.

— Ну и чего тут за базар? — сказал он хриплым голосом.

— А ничего, вот капитан Соколов нас воспитывает, а мы уже и отъезжаем. Милицию надо слушаться, а то еще заберут, — улыбаясь, говорил Юра. — Вы тоже милиционер? — обратился он к водителю.

— Да! Садитесь в машину и с дороги.

— Все, уезжаем, — сказал Виктор, а сам стоял, не двигаясь, рядом с Юрой.

— Мужики, вы знаете, что такое растяжки, блокпосты и фугасы? — спросил вдруг Юра.

— Ты не парь мозги, а садись в машину и уезжай, — сказал, уже злясь, капитан Соколов.

— Не знаете этих слов, господа милиционеры, а мы знаем их по Афгану и Чечне, и, чтобы долго вас не задерживать, просим подойти к жопе вашей машины и, заглянув чуть снизу, увидеть там мину, просто «липучку».

Малышев говорил так уверенно и четко, что оба сотрудника милиции были вынуждены выслушать, а потом водитель неуверенно пошел за Юрой к багажнику своей машины. Юра нагнулся и показал пальцем, где к днищу кузова была прикреплена коричневая коробочка.

— Что это? — спросил водитель.

— Это мина, — спокойно сказал Юрий.

К ним подошли Малышев и капитан.

— Вы что, мужики, в натуре или так шутка? — спросил Соколов.

— Нет, капитан, это не шутки, когда за нашим другом, который этого не заслуживает, на «хвост» упали менты. Вы хоть знаете, за кем следите?

— Какая разница?

— А такая, что мы сейчас уедем, а вы взлетите вместе с машиной вашей или есть второй вариант, выслушайте наше предложение, и мы разъедемся и снимем эту смертельную тварь, — сказал Малышев.

Соколов при его последних словах интуитивно попятился назад.

— Только без оружия, а то у нас и свое имеется. Так что говорим и разъезжаемся, или что-то будет скоро не очень приятное и для вас, и для нас, а мы деды отчаянные, нажимаем на кнопку — и все, — опять улыбаясь, сказал Юра Тропин.

— Хорошо, что хотите?

— Вы знаете, за кем ведете наблюдение?

— Не очень.

— Тогда я вам объясню. Это полковник Шмелев, наш боевой друг, один из сотни других, кто прошел Афган и Чечню, он ничего плохого никому не сделал, это глубоко порядочный человек, а вы, наверное, и не знаете, что год назад у этого человека убили, а перед этим зверски замучили дочь, убили внучку и зятя.

— Всех сразу? — спросил Соколов.

— Всех, капитан.

— А кто, известно?

— Известно. Узбеки, гастарбайтеры, — ответил Малышев.

Соколов опустил голову:

— Да, я об этом убийстве слышал. Мы не знали, что это отец.

— Вы передайте тому, кто вас послал, и выше, если они не прекратят эти наезды на Шмелева, а также не будут нормально заниматься расследованием, то эти мины будут боевыми и будут взрываться. Нам терять нечего, а в обиду своего друга и боевого товарища мы не дадим. Так и передайте, и еще, не пытайтесь нас вычислять. Лучше подключитесь к расследованию, если возможно, а не сберегайте задницу ваших полковников.

— Из МУРа и прокуратуры, — добавил Юра Тропин и снял мину-липучку с днища машины. — Это пока предупреждение, и давайте жить дружно. Вы ведь офицеры, а не проститутки бессловесные.

— Никто не должен мешать нам довести расследование по убийству семьи Карделли до конца и четырех уродов-рецидивистов, а может, и того больше, посадить в тюрьму, и посадить надолго, — сказал Малышев и, не прощаясь, сел в свою машину.

Юра последовал за ним. «Сузуки» покорно повернула влево, потом назад и пошла по асфальту, набирая скорость.

Так все себе представил и понял со слов своих друзей Артем. Когда Шмелев глянул на «Сузуки», то номер на ней был совершенно другой — 567.

— А где 083? — спросил он у Виктора.

— Да поменяли во дворах после встречи с ментами. На всякий случай. Правда, захотят, то вычислят.

— Не захотят, — сказал Юрий.

— Уверен?

— Больше, чем уверен. Это пока расчет на запугивание Артема и для будущей провокации или уничтожения, — ответил Тропин.

— От запугивания до действий зачастую один шаг.

— Согласен, но парни эти были не в себе, когда увидели мину и когда узнали про Артема. Их явно использовали втемную с задачей поездить, сильно не светиться, но дать понять, что ведут. Пусть, мол, дергается хозяин «Лексуса». Одну машину угнали, на другую глаз положили. Будет осторожничать, нервничать, отвлекаться от следствия. Не вязать же ему руки и ноги, а попробовать чуток припугнуть, а тут осечка. Нет, не будут они больше ездить. Однако надо быть настороже. Могут возникнуть те, кто положил глаз и на машину. Вообще-то, Артем, продал бы ты ее, от греха подальше. Угоняемая ведь тачка, — сказал Юра Тропин.

— Я знаю, что угоняемая, но изначально на ней ездила моя девочка, она очень любила ее. Я ее тоже Оленькой зову. Сажусь в машину и будто бы не один еду, а где-то рядом, сзади, Ольга сидит и направляет меня, помогает. Жена, по-первости, как ездила со мной, так обязательно плакала, и не хочет она ее продавать. Я все понимаю, есть риск, но из-за принципа и памяти дочери езжу на этой машине. Я ее нашпиговал и сигнализацией, и еще кое-чем похлеще. Пусть суки проедут. Взлетят падлы вместе с яйцами, у меня одна хрень даже на случай подъема машины или ее буксировки предусмотрена. Не хочет правительство с угонами бороться, нам самим значит надо. Угонщики не те сегодня, что в кинофильме «Берегись автомобиля», по понятиям не угоняют. Им по барабану, как тяжело живется полкану, а посему пусть все взлетает вместе с ними.

— Смотри, сам не забывай про это, а то были случаи у нашего брата. Рвануло вместе с хозяином, — сказал Малышев и улыбнулся.

— Спасибо вам, мужики, за помощь! Отметим после суда, — пожимая руки друзьям, сказал Артем и уехал в сторону своего дома.

Глава 11

Страшный сон. Игорь Брылев.

Вечером, где-то около 21 часа, Артему пришла СМС от Гусева: «М почувствовал подушку на лице. Поник явно. Есть положительные сдвиги».

Артем не успел ему отзвониться, как на связь вышла сама Ольга Костина.

— Артем Викторович, я встречалась с Бастрыкиным и он держит дело Карделли на контроле. Также разговаривала с Багоровым из московской прокуратуры, тот обещал принять все меры, чтобы довести расследование до конца. Так что все вроде пошло нормально. Начальство не всегда может знать о качестве хода расследования. Прошу Вас, будьте покорректней с теми, кто участвует в расследовании. Учитывайте человеческий фактор, не стоит давить на тех, кто теперь затыкает дыры и доделывает за других, — сказала Ольга Николаевна.

— Спасибо вам, Ольга Николаевна, за внимание, поддержку и проводимую работу. Не волнуйтесь, я не переусердствую.

— Я на передаче встречалась с Сергеем Минаевым, знаете, ведущий на телевидении НТВ.

— Знаю.

— Так он хорошо знал вашу Олю, и он очень расстроен и соболезнует Вам.

— Спасибо!

— Как скажете, то подключим телевидение. Если что срочное, звоните. Успехов в расследовании. Я уеду на недельку. Вергина на месте, связь можно восстановить через нее. До свидания.

— До свидания, Ольга Николаевна.

Позже из разговора с Гусевым Артем узнал, что завтра Стариков едет к Мормурадову брать показания.

— Неужели Мормурадов расколется? — спросил Артем Гусева.

— А куда он денется! Он дал согласие. Конечно, с первого раза не все будет правдой, это как всегда, но главное начать. Он-то знает, что творил, гаденыш.

— Ты молодец, Руслан!

— Да ладно, Батя, молодцы опера с Матросской, они помогают, а то бы не осилить мне. Силу признают все, а такие отморозки, как Мормурадов, как только почувствуют, что их кинули и не ведут, то будут колоться. Нет у него поддержки основательной, а кто и держит связь, так только для того, чтобы их не сдавал, а нам ясно кто, Турдыев и Ашотов. Пусть наговорит, а там пойдем с обысками к ним. Мы держим их места пребывания на контроле.

— Руслан, я опасаюсь, что они могут дернуть из Москвы. Завтра подключаем наружку.

— Вряд ли, но все может быть. А знаете, что Турдыев трижды сидел?

— Нет.

— Так ваш адвокат мне сказал. Он там навел справки на Турдыева.

— Понятно. Я все-таки считаю, что работа идет медленно. Стариков не торопится с обысками.

— Он хочет получить точные сведения по сбыту краденого через Мормурадова. Нужно разрешение, ну, то есть санкция на обыск.

— Думаешь, будет у них что-то дома храниться?

— Я думаю, что будет. Особенно у Ашотова. Этот рецидивист настолько хитер, но он и пьянствует, и в казино торчит, и гуляет, как котяра. Короче, он оборзел от безнаказанности. Знает законы, знает слабые места в судопроизводстве и, наверное, имеет какую-то поддержку в криминальных кругах. Должно быть, у него золото. Оружия не будет, это точно. Надо вычислить все его окружение.

— Давай, как в фильмах, подбросим? Я чую, что он заказчик. По возрасту, по поведению, по прослушке ребят из агентства моих друзей, то, что я давал прослушать тебе, Руслан, картина маслом! Ашотов, по их канонам, старейшина, плюс он говорил им, что имеет связь с крутыми ребятами в Москве.

— Не наш метод, Батя. Дотянем «по-чесноку».

— Да какой уж тут метод. Троих убили, год прошел, а эти сучары на свободе.

— Батя, не нервничай. Скоро мы еще и следственный эксперимент проведем, допрос на месте преступления. Обещаю.

На такой оптимистической ноте они закончили вечерний разговор. Артем такими новостями был доволен.

Или переволновался он за день, или еще что, но уснуть, сразу не удалось. Встал, вышел на кухню, накапал валокордина, пиона, пустырника, валерьянки и только около часу отрубился. Проснулся от боли в правом боку. В комнате темно. Артем лежал, не открывая глаз, и вспоминал то, от чего, видимо, проснулся и почему так режет в правом боку. Сам стал восстанавливаться. Назойливо всплывало лицо Лизочки, закрытые глаза, обгоревшая ее левая сторона щеки, скрюченная левая обгоревшая ручка, синяя простынка, на которой ее фотографировали в «скорой помощи». Какая-то серая тьма, похожая на дым в ночи, и два луча света от фонариков. Один светит вдруг в лицо, и рука в черных перчатках пытается дотянуться до его горла. Артем изворачивается, хватает руку с фонариком, пытается провести прием, но у него ничего не получается, от этого его охватывает чувство беспомощности и ожидание боли, которая вдруг снова появляется в правом боку. Он отпускает руку неизвестного и пытается выйти из-под луча света, но ноги, как вбитые, не слушаются его, потом вдруг дверь распахивается, и видно, как в проем выбегают два человека, на освещенную площадку. Артем понимает, что их надо задержать, что это шанс узнать, кто это и убить их. То, что их надо убить, других мыслей нет и Артем, делая бросок тела вперед к двери, чувствует, что не только отрывается от пола, но летит сквозь лестничную площадку вниз за убегающими фигурами. Вот он догоняет одного из них, хватает его за плечо и с силой тянет на себя, убегающий падает, и это явно лицо Мормурадова просматривается в свете открытой входной двери.

— Стой, сволочь! — кричит Артем, наваливаясь на пойманного, и начинает бить его, но тот, извиваясь, вырывается и исчезает следом за выскочившим первым грабителем. Артем возвращается назад в квартиру, он хочет еще кого-то поймать, у него горько во рту, плохо слушаются, подходя к двери, ноги. Он открывает дверь, включает откуда-то взявшийся фонарик и идет прямо в кабинет зятя Тьерри. У него нет страха, у него есть желание поймать хоть кого-то, но поймать.

Вдруг его луч натыкается на обугленную стопу человека, и Артем начинает понимать, что это нога. Это Тьерри, это его зять. Артем разворачивается и слышит тихий стон в спальне. Это она, это моя Лизочка, она жива. Артем открывает дверь в спальню, а в ней горит торшер, кровать заправлена белым покрывалом, а окна занавешены черными шторами, справа на столике работает телевизор. В комнате нет никого. Он бежит в комнату Лизы, и там вся комната в игрушках, игрушки под потолок, а сзади снова стон, детский стон. Артем резко поворачивается, светит в гостиной и видит, как по комнате к выходу ползут две змеи. Ползут быстро. Артем пытается перегородить им дорогу, топчет их головы, а они обвивают его ноги все выше и выше. Он снова слышит стон и тихий плач ребенка.

Она в ванной. Лиза? «Лизочка, девочка моя, — кричит Артем.

— Тут змеи, закрой двери. Закрой двери», — увидев в луче фонарика ручку двери, Артем хватает ее и тянет на себя с такой силой, что ручка вылетает из двери, и Артем падает назад, к стенке шкафа. Двери ванной открываются, а там тьма, сплошная тьма. Артем пытается посветить на свои ноги, а фонаря нет. Где фонарик, кто в ванной, почему он ничего не видит. Где змеи? Он хочет встать и войти в ванную. Он слышит плач ребенка. Это его Лиза, это малышка, она просит о помощи, ей плохо, ведь горит квартира, кругом дым.

Артем просыпается от боли в правом боку. После принятой смеси настоек стало полегче и чуть-чуть поспокойней, но уснуть уже не получилось. Проклятая печень, что же она так разболелась. Такое уже бывало, особенно сильно она болела, когда он употреблял каждый день водку «Нашу марку», но вот уже больше года он не берет в рот ни капли алкоголя. Наверное, вчера что-то съел, что ей не по «душе»?

Надо найти но-шпу, и он снова вышел на кухню, нашел лекарство, выпил, включил телевизор. На канале «Звезда» показывали фильм «В бой идут одни старики». Посмотрев минут пятнадцать кино, Артему стало полегче, и он попытался снова уснуть, выключив телек и торшер. Так и пролежал с открытыми глазами до шести часов, вспоминая свою жизнь и думая постоянно после каждого эпизода.

— А если б по-другому, то может быть того бы и не случилось. А если бы был Бог, разве допустил бы он до такой страшной трагедии, он наверняка бы оставил им с Людмилой внучку, да нет, он бы как-то предупредил его, и Артем поднялся бы наверх в квартиру, и после его прихода туда ни один узбек не осмелился бы спуститься вниз. Почему никто из его ангелов-хранителей, которые помогали ему на войне, не появились, когда Ольга вела битву за жизни ребенка и свою жизнь. Лучше бы его тогда под Самашками убили, то тогда бы точно Оля не вышла замуж за француза, они бы поженились с Игорем Брылевым и жили бы у нас в квартире, которую бы Главк выдал сразу, а в тот год Ольга дружила с Игорем, и они, кажется, любили друг друга. Они бы ездили сейчас в гости в Ковров к его маме, навещали бы деда Григорьевича. У них не нашлось бы столько денег, чтобы иметь такую квартиру в центре Москвы. Игорь по своему характеру не дал бы Ольге так раскрутиться в Москве, он постоянно сдерживал ее порывы идти вперед, добиваться хорошей жизни, быть в гуще событий. Он хоть и не был лидером, но эгоистом он был отменным. Но все испортила его жадность, которая росла у него от года в год, все больше и больше. А в год их разлуки Игорь создал атмосферу не только жадности и ревности, но и стал настаивать на своих предложениях. Типа, мы должны ехать в Ковров и там строить карьеру. Конечно, Артем не знал их точных отношений, но когда Игорь почувствовал, что Ольга его разлюбила, и он ее теряет, он предложил ей руку и сердце. Оля отказала, он вызвал Артема, в последний свой приезд в Москву, в коридор на площадку у лифтов и попросил:

— Артем Викторович, помогите мне уговорить Ольгу выйти за меня замуж.

— Игорь, ты в целом хороший, положительный парень, но пойми, я не решу этот вопрос. Если мне Оля скажет, что завтра свадьба, то она будет завтра. Оля так не сказала.

Игорь уехал тогда, и Артему и Людмиле не верилось, что это их последняя была встреча. Они не знали, что Оля рассталась со своим другом, со своей первой любовью навсегда, и только через семь лет Артем и Людмила увидят мужчину, которого они когда-то увидели впервые в пятнадцать его неполных лет. Артем был ему как отец, он даже заступался за него, когда местные пацаны в гарнизоне пытались отвадить его от ухаживаний за Ольгой. Он возил его в медсанчасть, когда ему разбили нос. Он, Артем, подбивал Игорька заниматься спортом, и тот стал ходить в тренажерный зал. Артему даже было приятно, что он покровительствовал своему будущему зятю. Но с каждым годом Игорь отдалялся и отдалялся.

Артем всегда повторял слова отца:

— Если ты любишь свою жену или девушку, будь добр найти общий язык с ее родителями, иначе без поддержки родителей непросто решать семейные вопросы, и второе, хочешь сохранить семью, — не живи ни с родителями, ни с тещами и тестями в одной квартире.

Отец Артема был сто раз прав, и Артем это знал на примерах своих друзей, и, послушав отца, он смог сохранить семью, конечно, немалых усилий еще приложила его мудрая жена Людмила. У девочек всегда были и мама, и папа, а у внучек бабушка и дедушка. Игорь, видимо, любил Ольгу, но он любил и свою маму, и квартиру в Коврове, и дачу, и машину, и, наверное, все, что связывало его с этим городом, а еще и могилой рано ушедшего отца. Несколько попыток Игорь делал перебраться поближе к Ольге и мог бы спокойно жить первое время у Артема, но он все канючил, выгадывал по переводу в Москву, сам же и прекращал свои попытки найти работу. То работы не находилось, то мама заболела, и он не может ее оставить, то ему повестка пришла в армию, и каждый раз он, находя причины, уезжал в свой город. Он просто боялся большого мегаполиса, ему хотелось спокойной и размеренной жизни, а Оля стала его напрягать. Игорь же хоть внешне со многим соглашался, но, в конечном счете, делал так, как считал нужным, а не Оля. Они стали часто ссориться. Правда, об этих ссорах можно было только догадываться. Выйдут они погулять, а перед этим за столом и намека нет от них, что у них были разногласия. Игорь плетется сзади, опустив голову, Оля идет впереди. Вечером спросит Людмила Ольгу: «Что там у них с Игорем?»

— Ерунда, мама, сама пойми, решить массу вопросов за два дня невозможно только мирным путем, подумаешь, немного повздорили. Все хорошо, не волнуйся.

Артем всегда после того, как получал информацию от Людмилы, не мог поверить, что Игорь и Ольга могут ругаться, не говоря о расставании. Однажды он почти накануне их разрыва спросил:

— Оля, тебе что, Игорь не нравится?

— Нет, папа, нравится, но мне не нравятся его поступки и планы на будущее. Помнишь, ты предлагал ему служить год на Алтуфьево, в полку внутренних войск. Нет. Он же не без твоей помощи сделал себе отсрочку. Ты ходил с ним в университет и, насколько я знаю, на ректора имел какое-то влияние твой знакомый из Министерства внутренних дел на Житной?

— Да, надо было только дождаться ректора из отпуска, и, я думаю, Игорь бы учился в этом университете, тем более переводом, — сказал Артем.

— Папа, он делал несколько попыток найти себе работу в Москве. Даже ты, и то его посылал к своему другу. Но все было не то. Игорь хочет все и сразу в Москве. А так не бывает. Мне кажется, он предпочитает жить с мамой, а не со мной. Там тихо, привычно, без проблем, есть все необходимое.

— Оленька, а любовь?

— Любовь, папа, перерастает в привычку, долгие разлуки не принесут желаемого результата на совместную жизнь. Игорь стал совсем другим. Он не способен, как оказывается, на простые подарки для любимой женщины.

— Оля, откуда у него, бывшего студента, деньги?

— Ты же знаешь, я не люблю считать чужие копейки, но я знаю, что у него есть своя сберкнижка, у него есть деньги, однако он все подсчитывает свою получку и дает понять, что она не настолько большая, чтобы купить хороший букет любимой девушке, а не приехать с одной розочкой. Он, папа, да что там говорить, ты и так все видишь. Он с каждым годом становится все жадней и жадней.

— Может быть, ему взять да и высказать все в глаза? Он умный парень, поймет. В целом положительного у него гораздо больше.

— Нет, мой дорогой папочка, я тоже так думала. Но прав был Высоцкий: «Если он родился баобабом, то баобабом и умрет».

— Да, моя девочка, согласен. Скупость — плохая черта.

— Потом я знаю, как ты просил его съездить к деду на дачу и привезти ему воду и хлеба, а когда через неделю позвонил, то оказалось что он твою просьбу проигнорировал.

— Да, было такое, у него аккумулятор сдох.

— Сдох аккумулятор, но есть такси, они не сдохли. Вызвать по телефону к дому такси, загрузиться и за двести рублей, всего за двести рублей, съездить на дачу. Выполнить твою просьбу. Ты ведь не просто мужик со стороны, ты ему, бывало, и за отца был.

— Я, конечно, тогда на него обиделся. Согласен.

— Вот бы ты так никогда не поступил, если пообещал.

— Оля, ради тебя я всегда был готов прощать ему эти, пусть неприятные, моменты.

— Папа, это не моменты, это похеризм. Это нежелание себя напрягать ради других. Может быть, он любит меня по-своему, но я не чувствую себя уверенно с ним. Я не вижу будущего. Он укрывается в своей скорлупе.

— Он что, эгоист? — спросил Артем.

— Не совсем, конечно. Да ладно, папа, я устала с ним бороться. Не хочет в Москву, пусть целуется со своей мамой, хватит с меня.

«Если бы вернуть все назад, — думал Артем. Может быть, и надо было бы попробовать уговорить Олю не прогонять Игоря. Вызвать его на откровенность, послушать, сказать, что не надо быть скрягой, что надо ради любимой бросать все и лететь за ней на край света, надо выбрать путь и идти по нему или с Олей, или без нее. Я бы ради любимой не сдался, не уехал бы, сделал бы все, что смог. Как же жить дальше, если была любовь, были ведь точки соприкосновения почти девять лет». Нет, как бы ни пытался настроить положительно себя на Игоря Артем, но не смог.

Тьерри.

Игорь тюфяк, он не смог переступить через свои принципы ради любимой. Оля вышла замуж за француза еще и потому, что он был во многом противоположностью Игорю, он не жалел ради любимой ничего, он соглашался с ней во всем почти три года, он с нескрываемым уважением и вниманием смотрел на менеджера их компании, где он был тогда коммерческим директором по продаже вин Франции и Италии. Быть рядом с русской красавицей, а еще умной и порядочной девушкой, Тьерри только мечтал.

Оля после Игоря хотела иметь рядом человека, который бы мог не спорить с ней по пустякам, а быть помощником в ее делах и быть рядом, а не ездить четыре года от случая к случаю в Москву с розочкой и изредка с тортиком.

Артему Тьерри понравился.

Был морозный февраль, и Оля пригласила Тьерри на ужин в один из воскресных дней.

— Папа, — сказала тогда она. — Мама согласна, а я хочу оповестить тебя, что завтра у нас будет мой начальник, француз. У нас будет не простой человек, он очень хорошо разбирается в винах, он историк, имеет два высших образования, знает русский язык, итальянский, польский, английский. Работал в Канаде, Польше. Около трех лет работает в России в фирме «Мелизан», он коммерческий директор уже более двух лет, он влюблен в меня с первого дня моего прибытия в офис. Я не собираюсь за него замуж, но он этого хочет и упорно настаивает на женитьбе.

— Он что, свататься придет? — спросил удивленно Артем.

— Нет-нет. Его главная задача показаться и произвести на вас хорошее впечатление, так как он намерен свозить меня во Францию. Сказать, что я его полюбила, я пока не могу, но с ним просто и легко, он не напряженный, не жадный, много знает интересного, обладает моралью, мало пьющий, хорошо одевается. У него много того, чего не было у Игоря, он добрый, открытый, его видно сразу.

Ольга говорила это, но Артем чувствовал, что она еще не забыла свою первую любовь, и ее новые отношения с французом именно и строятся на тех качествах, которых не было у Игоря.

Но можно бы и поспорить. Игорь тоже был умным парнем, отлично учился, а главное — высок, красив, и вообще они очень подходили друг другу. Артем всегда думал, что Игорь будет его зятем.

Видимо, была главная разница, которая так необходима в общении людей — это взаимопонимание, а оно строится, в основном, на умении уступать и знать, кто ведущий, а кто ведомый, где-то не показать своей обиды, и, если могут меняться обстоятельства, могут меняться вокруг мысли и суждения, то понятия любви, дружбы, верности, надежности, порядочности, обязательности и ответственности должны совпадать. Тогда можно рассчитывать на совместную и долгую жизнь. Оля с детства везде была ведущей. Игорь это понимал, но смириться с этим так и не смог. Он и сам не пожелал быть ведущим, он хотел это сделать на той базе, что оставил ему его покойный отец, чем жила его мать, то, что близко и привычно и не требует особых затрат и напряжения. Работать на заводе, где работал отец, жить с женой, пока не будет квартиры, есть где — у его мамы, ездить по выходным на дачу, которую построил его отец, решать вопросы через старых знакомых и друзей, а в Москве надо утверждаться, квартиру купить, но не имея хорошей работы, это практически невозможно. Сидеть на шее Ольги он себе не позволит, и вообще, зачем нужны эти усилия ради любви, когда можно жить в Коврове, а когда становится невмоготу, приехать в Москву, два дня повстречаться с любимой, выслушать ее бредовые, для него, мысли на будущее. Злиться по поводу раскрутки Оли в винном бизнесе, ревновать ее к «фонарному столбу» или просто обижаться на ерунду, чтобы уехать, вроде как не понятым и обиженным, домой. А приехав домой в Ковров, посылать ласковые и любовные СМСки, извиняться, но балдеть от свободы, от спокойствия, и никаких обязательств. Только одного Игорь не понял, что все это стала понимать Ольга. Игорь не захотел принять ее условия их совместной жизни. Артем, вспоминая дружбу Оли и Игоря, говорил так: «Игорь проморгал свое счастье и принес то, что подвигло Ольгу уйти с пути, который она хотела пройти вместе с ним». Тот мужчина, который любит по-настоящему, не будет ноздри раздувать, а будет все доказывать делами и действиями своими. Он сделает все, чтобы его любимая была с ним или он с ней, какая разница. Он никогда не отдаст ее другому и не бросит ее одну в Москве. Игорь просто эгоист и мамочкин сынок. Он стал изображать влюбленного, а как ему отказали, то Артем его не видел до самых похорон Ольги. Он горько плакал у гроба Оленьки, но на поминки не поехал, у него не хватило мужества даже в благодарность за девять лет дружбы и любви прийти на сорок дней и на годовщину, и не был он на открытии памятника, снова, видимо, жадность встала на пути. Ну да, как говорят, Бог ему судья.

Глава 12

Тьерри Карделли.

Артем снова вспомнил тот вечер, когда впервые увидел будущего мужа своей младшей дочери. Конечно, первый час их знакомства Тьерри чувствовал себя в напряжении, он порой не понимал, о чем идет речь, кивал участливо головой, а потом в разговоре, не понимая, чего от него хотят, мучаясь, просил повторить предложение. Эти моменты хорошо разряжала Ольга. Она была в приподнятом настроении, она знала, видимо, что все будет так, как она решила, но она советовалась через эти «смотрины»: «Как, мол, вам, мои старики, вот человек, умудренный жизненным опытом, старше ее на 9 лет, не бедный, не Ален Делон, но приглядитесь, какая у него душа, как он любит меня!».

Людмила до прихода Тьерри часа четыре не выходила с кухни. Ей тоже хотелось угодить, в первую очередь дочери, а во вторую показать, на что способна Олина мама на кухне, и она приготовила разные салаты, манты по-узбекски. Провались бы они сейчас пропадом, думал Артем, все, что связано с этой нацией напрягало его до боли в висках, хоть он и понимал, что в семье не без урода. Что нация тут ни при чем. Русские, узбеки, таджики — какая разница, у убийц одна национальность, преступник — бандит.

Пили французское вино, Тьерри рассказывал про свою учебу в Канаде, работу в Польше, и особенно они нашли с Артемом общий язык, затронув войну 1812 года. Тьерри хорошо знал историю, он читал «Войну и мир», «Анну Каренину», ему нравится фильм «Офицеры», он смотрел киноэпопею «Освобождение». Это был в целом высоко эрудированный человек.

В конце вечера Артем понял, почему этот не спортивного типа человек, порой даже чем-то походивший на Пьера Ришара, выказывал свое уважение к русской нации, ему нравилась Москва. Он честно говорил о том, что его раздражает в России — это страшный бюрократизм и взяточничество. Надо обязательно кому-то и что-то дать — говорил, улыбаясь, Тьерри.

— Был ли он когда-то женат и есть ли дети? — полюбопытствовал Артем.

— Нет, детей нет, женат не был. А когда я впервые увидел вашу дочь, эту русскую красавицу, — он лукаво глянул на Ольгу и добавил, — то ни одной женщины и девушки нет на земле, которая могла бы мне так понравиться. Ваша дочь умная красавица, она хороший торговый представитель. Когда ее не бывает на работе, то для меня это черные дни.

Француз, конечно же, не говорил по-русски чисто. Да и кто из русских-то правильно говорит. Тьерри искажал слова, но в целом было все понятно, что он хотел сказать. В целом вечер удался.

Оля сидела и с нескрываемым любопытством смотрела на беседу отца и француза. Все понимали, главное — это Артем Викторович. Если он заартачится, то будет трудно, но он все больше втягивал в разговор Тьерри и понимал, что находит с иностранцем общие темы для разговора. «Да и что такого, не смотрины же и не сватовство», — думал Артем. На улице в тот день стоял жуткий холод, под 30 градусов. Когда они вдвоем с Тьерри стояли на остановке и ловили машину, то Артем нашел во французе и еще одно положительное качество — замерзая в своей, не очень зимней, курточке и фуражке, он ни разу не пожаловался, а только улыбался, притоптывая и потирая замерзшие руки.

— Да, этот парень ради любимой пойдет на все, хоть и не все будет иметь для этого.

Когда подошла машина, то Артем сказал водителю:

— Командир, доставь этого человека в центр, он скажет, куда, и просьба, без обдирания и подсадки кого-либо по дороге. Я полковник милиции, а это наш друг и очень важный для нашей работы человек.

— Вы не беспокойтесь, товарищ полковник, я сам бывший военный, в запасе сегодня, капитан. Все будет нормально, — сказал, наклонившись в сторону двери, куда влез Тьерри, водитель «Фольксвагена» № 277.

Тьерри тряс своей замерзающей рукой руку Артема.

— Спасибо огромное за вечер. Я теперь понимаю, почему вас так любит ваша Олюшка.

Для Артема это стало началом отсчета времени до страшной трагедии, но этого он тогда и до 20 апреля 2009 года не знал. В ту морозную ночь он мог повернуть все по-другому. Он стоял чуть под хмельком и улыбался, махая рукой вслед уходящему «Фольксвагену», а вслух сказал:

— А что, парень нормальный, с хорошими понятиями и манерами — похоже, наш человек, хоть и француз! Это Олин выбор. Выбор его любимой Олюшки.

Оля. Сон Людмилы.

Так и не сомкнул больше своих глаз Шмелев. Этот страшный сон со змеями, с зовом Лизы, с постоянной настойчивостью прокручивался в его мозгах.

Телевизор показывал утренние новости на первом канале.

Вдруг Артем услышал стоны и всхлипывания из соседней комнаты. Он встал и устремился в спальню. Там на кровати сидела Людмила и, обхватив голову руками, рыдала, обливаясь слезами.

— Люда, что случилось? — спросил Артем.

Людмила сквозь плачь, еле слышно, сказала:

— Я видела Олю во сне. Понимаешь, я видела и чувствовала Олю, — и она снова зарыдала.

— Успокойся, пожалуйста, давай я тебе накапаю успокоительных, — и Артем пошел на кухню.

Вернулся с кружкой, в которой была успокоительная жидкость. Людмила выпила ее и чуть потише продолжала плакать, вытирая слезы своим платком.

Артем молча сел на пуфик и, подперев рукой голову, сказал:

— Ты попробуй все-таки успокоиться, а что тебе приснилось?

Артем знал, что сон легче рассказать, чем носить его в своем сознании и пытаться понять, почему он приснился, к чему бы это. Тем более, если Артему несколько раз Ольга снилась, то Людмиле отчетливо, чтобы можно было видеть и чувствовать, Оля не снилась. Он снова повторил свою просьбу, понимая, что приснилось жене что-то очень трогательное и нежное, а когда она окунулась в реальность, то страх парализовал все ее существо, все клетки мозга и тела. Да и что интересно, он ведь тоже сегодня видел сон. Правда, Олю он не увидел. У него вообще какой-то был ужасный сон.

Артем уже не в первый раз представил картину после того, как просмотрел допрос Гарисова. Оля голая сидит на диване, руки связаны за спиной, она просит, умоляет отпустить их с Лизой. Она еще не знает, где Тьерри, она не знает, что ее муж уже мертв и лежит в ванной с пакетом на голове, полным крови. Бедная девочка надеется на положительный исход. Она пытается разговорить этих «торпед» — убийц после того, как они вытащили у нее кляп изо рта. Она спрашивает, где ее муж, на что получает ответ:

— Он прошел мимо вниз к входной двери подъезда, а дверь была открыта, мы, поэтому и зашли.

— Где мой муж? Что вы с ним сделали?

Размышления, в которые окунулся Артем, прервала, успокоившись немного, Людмила.

— Ты представляешь, мы делаем с тобой ремонт в Феодосии в нашей квартире, приехала Оля с разными строительными материалами, какие-то пакеты, банки, ведра, обои и говорит: «Вот, мамочка, я привезла тебе все, что ты заказывала», — и стала меня обнимать, я посмотрела на нее и отчетливо вижу ее лицо, нашу живую Оленьку и говорю ей: «Доченька, миленькая моя, не уходи, пожалуйста, как же я буду жить без тебя?» Я уткнулась ей в шею губами там, где была у нее родинка от рождения и почувствовала, как бьется у нее пульс на шее и как тело становится холодным. Стало так жутко и страшно, что сейчас Оля уйдет и я больше ее никогда не увижу, я знаю, это чувство не только страха, но и полной безысходности. Я крикнула: «Я люблю тебя, доченька, только не уходи». Оля легонько отстранилась и посмотрела мне в глаза своими глазами, полными слез, и сказала:

— Мамочка, а как же мне быть без тебя? Я тебя так люблю, так люблю, ты у меня самая-самая лучшая, но меня там ждут. Надо ехать. Она повернулась и стала выходить в коридор, я бежала за ней на улицу, но там уже никого. Уехала моя девочка, уехала на небо не во сне, а наяву.

Людмила замолчала и вдруг снова разрыдалась. Артем сидел не в силах что-то сказать. Он молчал и вытирал слезы, которые просто катились из его глаз. Ему вдруг снова стало так же плохо, как было в первые дни после гибели детей. Все снова поплыло в каком-то молочном тумане. Кружилась голова, закололо в левой стороне груди, а потом задавило прямо по центру, да так больно, что Артем тихо встал и снова пошел на кухню искать комплекс лекарств от сердца, которые ему прописали кардиологи после выписки.

— Только не сейчас. Ради Бога, только не сейчас.

У него столько дел. У него не закончено расследование, у него так и нет картины, точной картины происшедшего в квартире, и кто убил Тьерри. Если он сейчас заболеет и ляжет в госпиталь, то все может остановиться. Следователь Хмелюк уже изрядно попортил нервы. Новый следователь Стариков медленно въезжает в дело, да и как можно иначе, коль в нем столько еще открытых дыр и непоняток, что разобраться непросто. Нет, ему, Артему, ну никак нельзя болеть. Да вот уже и полегче становится. Боль в груди стихла. Артем понимает, что все это неспроста, что это еще аукнется, но только бы не сегодня и не завтра. Он должен довести все до конца. Французы хотят видеть всех преступников на скамье подсудимых. Нужны для суда все участники убийства. Артем должен знать, что они заслуживают перед законом. Долбанным нашим законом, без смертной казни. Да кто же там сидит в Государственной думе и никак не может понять, что пока не будет жестких и строгих законов к ворам и убийцам, ничего в России не изменится к лучшему. Да и на фиг ему сегодня ломать голову за Россию, если прокуратуре наплевать, кому обещал Ашотов передать краденный «Лексус» Ольги, кто продолжает воровать машины и убивать их владельцев, кто сегодня готовит новые планы похищения и продажи, кто из жертв еще не знает, что скоро все, что он сегодня видит на этой земле, вдруг исчезнет, а к тем, кто останется жить, придет страх и безысходность, придет разочарование. Они и не узнают истинного качества проведенного расследования, не узнают, как погибли их любимые, кто посмел забрать жизнь людей взамен какого-то железа и золотых побрякушек?

Эти люди не поймут, как вершат судьбы судьи, как отпускают на свободу за деньги преступников. Сколько нервов и здоровья уйдет у тех, кто попытается бросить вызов плохой работе уголовного розыска, медлительности в разоблачении преступников из-за разных причин.

Конечно же, Артем понимает, что случись чего, так в 02 звоним. Сразу бежим в милицию, и по Чечне он знает многих наших ребят из милиции, что воевали они, как настоящие бойцы! Знает он и то, что те, кто там оказывались из оперов — в основном это сосланные мужики и, как правило, пошедшие против своего начальника, или нарушившие закон о превышении самообороны, или допустившие оплошность при задержании, как это было с Марковым и его напарником, как ушел из МВД полковник Сайга, и много таких примеров. Никак до Артема не доходило одно — убийца говорит, дает признание: «Я виновен, принимал участие», — а его не сажают, ждут решение судьи, он подумал-подумал, да и деру дал.

Все больше и больше Артем представляет такую картину: «Ночь. На окраине города собрались люди, в лучах фар и вспышек фотоаппаратов видны люди в форме и в штатском. В центре лежит окровавленный человек, крутятся вокруг него криминалисты, эксперты, строят версии опера и следователи. Вдруг из кустов выходит человек, в руках держит ружье и говорит:

— Извините, товарищи милиционеры, это я убил этого человека.

Несколько ближайших к нему людей обращают на него внимание, что-то говорят другим, и старший из них произносит:

— Ты что, мужик, тут голову морочишь, видишь, у нас труп. Иди отсюда по добру, а то заберем за хулиганство.

— Да я и говорю, что это я его убил. Нечаянно получилось, — настаивает вышедший из леса мужик.

— Ты так и не понял. Эй, ребята, уберите этого бомжа, а то работать мешает!»

Конечно, это абсурд, шутка, но по-другому и не скажешь. Если человек сказал, что убил, то надо его изолировать, надо брать под стражу и выяснять причастность, а если будет доказано, что он невиновен, то пусть за потерянное время в камере сам себя винит и денеги за его содержание выплатит. А если и не сможет выплатить, то бюджетом государство предусмотрело. Ни один мент не обеднеет, и ни у одного судьи не заберут за это ни одного рубля.

Артем знал, что Гарисов признал себя виновным, но продолжает гулять на свободе. Мормурадов открыто издевался над оперативниками и следователем, когда находился в Бутырке.

— Дайте мне 17 тысяч рублей, может, я что-то и расскажу, — усмехался Мормурадов, глядя нагло в глаза следователю.

Да кто дал право, человека, совершившего такое злодеяние, насилие, издевательство, грабеж, поджог, и все это нагло в центре Москвы, напротив здания Управления делами президента у метро «Маяковская» содержать в камере с мелкими воришками, хулиганами. И постоянно только и слышал в течение года Артем одно и то же. Он рецидивист, боксер и т. д. Да что за хрень? Да кто он такой, этот ублюдок, кто дал право насиловать и убивать. Гастарбайтеры распустились до полного беспредела. Артем, как только об этом начинал думать, то комок всегда подкатывал к горлу. Было обидно за всю нашу гнилую систему МВД, прокуратуру и все гуманное судопроизводство. Но надо бороться. Надо идти хоть как-то, но вперед. Обидно за державу, понятно, но только есть все-таки «профи», и поэтому теплится надежда, что есть и люди, которые помогут. Последнее время такие стали появляться все чаще. Быть может, есть связь с душами усопших, и они начали помогать? Артем видел постоянное безразличие к смертям очень многих, особенно тех, кто вникает в эту трагедию, они так и не узнают всей тяжести, которая легла на плечи горем убитого полковника, той же системы МВД. Скоро милиция станет полицией, а зачем? Надо не названия менять, а принципы работы, кадры и обеспечение. Поменять, чтобы убрать слово менты?

Глава 13

Размышления. Дача.

Артем шел до метро «Маяковская» и не видел прохожих, он не напрягался от мимо проходящих впритык машин. Он думал и думал, что так и не знает точно, что все-таки происходило в квартире с двенадцати ночи и до шести часов утра? Как поднялся Тьерри на четвертый этаж, разбудил ли он перед этим Ольгу, как вела себя Лиза, которая, как выясняется, легла спать вместе с мамой на месте папы. Значит Тьерри лежал в гостиной на диване и, видимо, смотрел телевизор. Многое мог прояснить Мормурадов, если он завтра даст Старикову явку с повинной.

Не исключено, что он будет валить на Гарисова. Артем понимал, что его действия очень малы для того, чтобы сдвинуть все так, как надо, а надо, чтобы было все по полочкам, кто, где и когда творил беспредел. Артема «напрягал» бывший следователь Ковердов, который так и не сказал ничего про экспертизу, проведенную с посудой, из которой пили коньяк убийцы. Оля боролась с Мормурадовым, с Гарисовым, когда те вырывали у нее нож. Не могла Оля не оказать сопротивления, наверняка она царапалась, и под ногтями должны остаться частицы кожи. Темнит Ковердов, что ничего не обнаружено. Как бы хотелось Артему добраться до заключений всех экспертиз, тех, что в деле, и тех, которых нет пока в деле, а то, что в деле много чего нет, то и не надо напрягаться, особенно после того, как дело было передано в отдел по особо важным делам следователю Следственного комитета при прокуроре г. Москвы Хмелюку. Ковердов, видимо, изъял из дела то, что не было доработано, например, не оказалось двух рапортов от Щукина на международное поручение, не оказалось последнего допроса Гарисова, которое провела в Джизаке в декабре прокуратура Узбекистана. Хоть там и продолжал Гарисов прикидываться овечкой и как бы был на побегушках у крутого Мормурадова, но через этот допрос много можно было узнать о помощниках Турдыеве и Ашотове. Видимо, Ковердов умышленно недодал следователю Хмелюку результаты допроса Гарисова. Полгода прошло, а повторных вызовов на допрос Турдыева и Ашотова никто так и не делал. Зачем это было надо Левкову и Ковердову, главным вершителям хода расследования, кто надоумил этих людей прекратить «копать», искать факты на Гарисова, Турдыева и Ашотова?

Ашотов — человек в возрасте 59 лет, четырежды судимый, отказался практически от дачи честного объяснения, либо показаний, заявив, что ни Гарисова, ни Мормурадова он не знает и знать не желает. Однако и тот, и другой, называя его дядей Жорой, не скрывают знакомства с ним, а Мормурадов сразу сказал, что паспорт ему дал дядя Жора.

Несостыковок столько, что простому обывателю, прочитавшему объяснительные, будет понятно, что надо проверять и повторять допросы.

«Прошел год, сколько потеряно времени», — сокрушался Артем. Он ругал себя за доверчивость к представителям МУРа и прокуратуры ЦАО, он ругал себя за то, что две недели с горя пил, за то, что курил «Капитан Блэк», что не нанял сразу адвоката, не лез в дело, не читал протоколы допросов, не встречался с оперативниками. Ненавидел себя за то, что в его голове не было с начала расследования сомнений в том, что такое горе может оставить кого-то равнодушным, за то, что он, слушая красивую речь Левкова о ходе расследования, считал, что работают «профи», за то, что был лоялен к этим людям, старался не мешать, за то, что не смог найти в себе силы воли поднять хай и звонить Васильеву еще в конце октября, когда понял, что расследованием перестали заниматься, а собираются подготовить документы на суд одного убийцы Мормурадова. Ругал себя за то, что не смог убедить своих друзей бросить все и помочь проникнуть в Бутырку и, через оперов ее, выбить показания Мормурадова. За то, что до сих пор он, боевой офицер, у которого за плечами не одна война и не одна спасенная судьба, у которого в товарищах есть влиятельные люди в правительстве и в правоохранительных органах, не смог надавить на ход следствия, за то, что упал от инфаркта на целых два месяца и тем самым поставил жирную точку руками Ковердова, Левкова, Щукина и, наверно, самого Богорова, генерала, руководителя следственного комитета при прокуратуре г. Москвы.

Сегодня Артем знает, что надо делать. Он чует, что надо срочно делать обыски у Турдыева и Ашотова в квартирах. Не может быть, чтобы они за год не успокоились. Это рецидивисты, они побеспокоились обеспечить себе алиби, но они и могли расслабиться от бестолковости расследования, и посему должно же что-то у них быть дома из награбленного? Из квартиры много забрано хороших, дорогих украшений Оли, а также вещей. Но почему тянут с разрешением на обыски? Конечно, очень нужны показания Мормурадова, и Артем не знал, как можно сподвигнуть Федора Дружинина на более активные действия, и он решил сказать ему перед уходом откровенно, тет-а-тет:

— Федор! Скажи, пожалуйста, насколько ты реально оцениваешь свою работу в деле? Я готов платить, как ты скажешь, только помоги мне ускорить процесс.

— Артем, я влез в это дело через твоего боевого друга. А после того, как я съездил к Гарисову, то считаю своим долгом и как офицер, и как профессионал, помочь тебе, твоей семье. Я знаю, не будет у тебя покоя, пока убийцы будут на свободе. Убить ты их сможешь сам, но у тебя и так нервы подорваны, и сможешь ли ты, потом жить с таким грехом? Вряд ли, я это вижу по тебе, тебя не согнула война, но там проще было, наверно, здесь тебе одному не осилить, тут система, гнилая система. Спасти дело могут только люди, человеческий фактор. Я не буду делать на твоем горе деньги, за поездки, за явную трату, я не откажусь получить компенсацию, что у меня ушло на дорогу, и больше не надо мне о каком-то гонораре говорить. Мне, как настоящему «профи», хочется довести дело до конца. Я, как борзая чую след. Не волнуйся, Артем, больше, чем мы сделаем, мы не сделаем. Я очень стараюсь! Верь мне, Артем, я буду помогать всем, чем я могу, до самой победы. Есть такие моменты с юридической точки зрения, что нельзя бежать впереди паровоза.

Шмелев был тронут таким признанием Дружинина.

— Спасибо, Федор! — искренне и немного растроганно сказал Артем.

Дружинин улыбнулся.

— Да ладно. Вообще-то последнее время я как заводной, а вчера вечером почувствовал такую усталость, что уговорил жену съездить отдохнуть в деревню к сестре под Смоленск.

— На машине?

— Да, конечно.

— Не близко.

— Привычно.

— Я тоже хочу поехать в Ковров к тестю на дачу. В баньке помыться, попариться, в холодный бассейн окунуться.

— На даче баня с бассейном? — удивился Дружинин.

— Тридцать пять квадратных метров площадь бани.

— Да ты что?

— А то, что мы с Григорьевичем ее построили еще в 1998 году, я бываю там редко. Дед там теперь командует со своей новой бабушкой парадом.

— Почему новой?

— А потому, что теща моя, родная, в 2000 году умерла, дед поплакал два года, да там же, недалеко от дачи, бабушку приглядел, вот уже восемь лет живут. Я звоню, приезжаю, все натоплено, убрано, бассейн заполнен водой. Хорошая банька. Озеро рядом есть, купаться можно, кругом лес.

— Да, баня — это моя слабость, — сказал Дружинин.

— Ну, так поехали со мной. Двести шестьдесят километров от МКАДа по Горьковской трассе, — предложил Артем.

— Заманчиво, но я уже жене пообещал.

— Жаль, а то с женой и всей семьей давай махнем, спать есть где, всем место найдется на шесть человек.

— Вряд ли. Моим интересней к родне съездить, пообщаться.

— Согласен. Но знай, Федор, что я предлагаю выехать с утра в субботу денька на два, а в понедельник вернуться.

— Хорошо, если что, то я в пятницу скажу, — ответил Дружинин.

И было видно, что он заинтересовался отдыхом у Шмелева на даче в Коврове, где командует парадом дед Конев, у которого мать была родственницей адмирала Колчака, а по отцу Конев был дальним родственником маршалу Коневу. Но ни с тем, ни с другим Геннадий Конев в своей жизни так и не встречался, а было ему уже ни много ни мало, а 74 года.

Два дня на даче.

Все так срослось, что 26 июня, в субботу в 5 утра на машине Федора Дружинина он и вместе с ним Артем Шмелев выехали в Ковров. Эта поездка была необходима и Артему, так как он должен забрать документы для нотариуса, но главное то, что надо отвлечься от психологического напряжения. Достаточно одной недели каждый день мотаться в центр Москвы, разные встречи по ходу дела и играть постоянную роль толкача, навязчиво и настырно напоминая о себе, о том, что не будет больше позволено никому бесконтрольно вести расследование, и никто не позволит теперь безропотно слышать о тайне следствия. Артем был доволен пока тем, что мысль о мести через оружие все больше уходила на второй план. Благодаря общим усилиям дело перешло в разряд особо важного и держалось теперь на контроле вверху. Потеряв столько времени в расследовании, потеряв те нити, которые были в начале работы, потеряв оперативность, пришлось начинать закручивать все по-новому. Потерпевший Артем Шмелев находился в постоянном напряжении, опасаясь допустить новый пофигизм следователя или оперативника. Его организм нуждался в передышке. Часто болела голова, по вечерам ныли ноги, а по утрам чувствовалась сильная усталость в пояснице.

Дружинин, несмотря на свою молодость и силу, устал вести столько работы: то быть на суде, то собирать факты для защиты, а то ломать голову, чем помочь, чтобы подозреваемый не попал в тюрьму, поняв случайность в обвинении человека. Телефоны Федора не умолкали, спал он всего по 4–5 часов в сутки, в лучшем случае шесть. Артем удивлялся энергичности человека, которого попросил один из его бывших начальников о написании рапорта по собственному желанию, уволиться из органов внутренних дел. Такие, как Дружинин, люди должны руководить отделами и управлениями. Не дав добро пойти на сделку с совестью своей, «возникнув» против нарушения законности и правосудия, проявляя принципы чести и порядочности, Федор Дружинин вмиг оказался выброшен системой из обоймы, несмотря на то, что относился к разряду хороших, добросовестных работников, прошедших все должности не по одному году, дошедших до начальника отдела по особоважным делам, раскрывшего не одно преступление. Федор не боялся доказывать свою версию и точку зрения перед начальством, которое не очень-то любило подчиненных умней и талантливей себя, а потому зачастую Дружинин не имел после очередного раскрытия преступления должной благодарности и поощрения. Настаивая перед руководством о поощрении своих сотрудников отдела, Дружинин не старался что-то выпросить для себя, полагаясь на то, что сверху видней, что он заслужил, но там не находилось такого, как он сам, а посему приходилось довольствоваться благодарностями и юбилейными медалями.

Каждому приятно быть замеченным за свой труд и работу, но Федор не считал это серьезным для дела и педантично, с чувством высокого долга, старался руководить расследованиями и учить своих сотрудников быть «профи» во всех отношениях. А система не любит, оказывается, таких, ей легче дружить с теми, кто попокладистей, поизворотливей, пожополизистей и попоказушней. Удобней жить с теми, кто не перечит, кто молчит, когда решаются человеческие судьбы, кто может взять на лапу и поделиться со своим шефом, кто не понятно где берет деньги и дарит на юбилей своему начальнику дорогущий подарок, превышающий порой не один месячный заработок. Система построена так, что собственная безопасность направлена в основном на безопасность таких действий. «Кто против, тот не с нами». Так Дружинин совершенно быстро стал адвокатом. Имея бешеный опыт и в оперативной, и в следственной работе, человек был выдавлен системой из органов. Таких случаев было много. Дружинин не был, как все, он был индивидуален, как и Шмелев, а посему ему было по душе общаться с Артемом, он понимал весь драматизм в жизни полковника, его нелегкую судьбу и то горе, которое выпало на долю его семьи, а главное — мужество и волю к справедливости. Все это вместе с надежностью Артема, которую он смог в нем найти, заставило Дружинина бросить все и уехать на два дня в лес под г. Ковров и составить компанию Шмелеву.

Погода выдалась хорошая, даже жаркая. Понравился Геннадий Григорьевич с Зинаидой Михайловной Федору, понравилась купель или бассейн 2,5 на 2,5 метра, где в любую жару вода была холодная. Дружинин был доволен!

Они много рассказали друг другу о своей жизни. Когда Артем поведал о боевых действиях с бандой Князя, то Федор проникся уважением к такой крепкой дружбе сахалинцев и про себя подумал: «Жаль, что в такой момент с Артемом нет тех его друзей». Артем как будто услышал, что подумал Федор, и сказал:

— Мои друзья-земляки знают о трагедии, но я не посвятил их в свои планы — найти убийц и покарать. Зная Цветкова, который сегодня с Жанной на Кубе работает в посольстве, беспокоить не стал. Цветков, если бы знал, в каком он, Артем, находится состоянии, уже давно бы прилетел и подключился. Витя Зеленин уехал на Сахалин с Еленой. Ребята живут своей жизнью. Можно было подключить Егора, Зоба, Маркова, но все они хлебнули немало в жизни. Теперь я сам, это чисто моя судьба, у меня ходят ноги, работают руки и мозги, а главное — у меня есть друзья тут, рядом, в Москве, у меня сегодня гостит такой человек, как ты, Федор, который помогает мне в деле. Я очень тебе благодарен, — Артем закончил и замолчал.

Федор шел и тоже молчал, опустив голову. Шли они к озеру купаться через лесок, среди сосен и дубов. Воздух пьянил голову лесным запахом еще не совсем прогретой земли, запахом росы после ночи. Вода в озере теплая и чистая, остыть за ночь не успела, а палило вчера солнышко очень сильно.

С утра, взбодрившись водичкой, возвращаясь на дачу, они остановились на лесной тропинке и как завороженные слушали пение птиц и жужжание комаров. Невдалеке проходила железная дорога, и вскоре всю эту утреннюю прелесть звуков нарушил своим стуком колес проносившийся поезд. Артем ощутил прилив сил и энергии и подумал, как же надо мало человеку, просто сменить обстановку пребывания, и все. Даже стало так, что груз, который постоянно был на душе, на какой-то миг отступил перед этой земной красотой.

За время отдыха Артем многое понял по-другому, чем раньше. Дело в том, что Федор был близок Артему не только по делу, но он так же любил лес, природу, деревню, умел делать все, что делают, живя в частных домах, люди, был неприхотлив к еде и бытовым условиям, он так же любил чистоту и порядок. Конечно, вернуться после московской жизни, из благоустроенной квартиры в деревенскую жизнь на постоянно ни у того, ни у другого желания не было. Им всегда больно теперь смотреть на стариков, живущих в заброшенных домах в заброшенных деревнях. Не нужны эти деревни никому. Отключается вода, свет, газ, запущены дороги, нет магазинов, а зимой выбирайся, как хочешь. И уходят с насиженных мест доживать свой век старики к детям, где куча проблем и желаний, требований и претензий. Сковывается ранее свободный человек среди многоэтажек, задыхается в четырех стенах, а тут и болезни сразу занимают место в жизни, вместо бывших домашних сельских хлопот. Глядь, а после 60 и «старуха-смерть» с косой у кровати стоит и подмигивает своим страшным оком: «Хватит жить, не твое это». Душа болит от воспоминаний о зеленом луге, хмельного чувства полета после баньки, собирания ягод и грибов, крика утреннего петуха и холодненького молочка в жаркий день. А какое чувство усталости после длинных проходов с косой в руках! Тело разгоряченное, пот так и гонит все шлаки из него, и бегом к озеру, выныривая из воды, почувствовать силу и грести вперед, будто и не было никакой усталости на покосе. Уходит человек в город, а деревня, где родился, вырос, всегда остается с ним на всю жизнь.

А ведь при желании он, Артем, может все это хоть как-то, но увидеть и вновь почувствовать, а вот его девочки, Оля и Лизочка, его зять-француз никогда не побегут по зеленому лугу, не приедут в эту баню к Григорьевичу и, кстати, в которой парились и Тьерри, и Ольга. Маленькая Лизочка не разложит свои игрушки под яблонькой, и не будет прогуливаться по дорожке с Джеммой. Их нет на земле. И если все-таки они, или их души, смотрят сейчас за тем, что продолжается жизнь, что так же цветут сады, поют птицы, идет снег, дождь, летят самолеты, смеются люди, любуются красотой земли и неба детки, то они видят, как нелегко сейчас тем, кто их потерял, тем, кто их любил, любит и помнит живыми.

Уходят в мир иной все по-разному. Смерти без причины не бывает.

— Скажи-ка мне, дружище, есть ли Бог или его нет, улетают души людей на небо или ничего такого нет, а уходит все с телом в могилу и растворяется с годами в земле? — остановившись у огромной сосны, сказал Артем. Верней, он задал этот непростой вопрос Федору, прервав его размышления по Гарисову.

Федор внимательно посмотрел на Артема.

— Я тебя понять могу, как человек, но я не могу ответить на этот вопрос. Есть вера, которую нельзя изменить, она, наверно, последняя среди всех вер. Живее всех других, ее трудно опровергнуть, так как много примеров, когда она спасала людей от гибели и плохих поступков. Вот у тебя нет веры в чистоту и справедливость правосудия и мы с тобой заложники, как заставить поверить других в правильность наших понятий и мыслей, у нас не одна вера, скорей всего, не одна. Вера в Бога — это одна вера, в правильность заповедей — другая. Вот если бы люди на земле выполняли десять Божьих заповедей, то, наверно, не было таких убийств. Что может заставить не делать этого — это вера в то, что это страшный грех, и за него придется отвечать. Правда, когда эти же люди видят, что безбожник совершает убийство, живет припеваючи и живет порой долго и богато, то начинается разговор о том, что его дети, внуки будут нести за него кару, но ему-то что, если его уже не будет, а дети-то причем, полный абсурд и несправедливость. Болтовня, наверно?

Федор замолчал, он, видимо, не знал, как убедить Артема, что Бог есть и надо верить, но, сам того не осознавая, перестал говорить, он понимал, что это для Артема не ново и он хотел бы, наверно, услышать категоричный ответ. Есть или нет.

Артем же в этот момент подумал о том, что Федор размышляет так же, как и он, но он тоже не уверен в своих рассуждениях и доводах.

— Я думаю, что Бог — это что-то неземное и скажи мне, кто его видел? Я такого человека не встречал. Верят люди, пусть верят и еще насчет души. Я не знаю, куда она улетает из тела и в кого, потом вселяется, но знаю то, что покойники не возвращаются, как живое материальное тело. Это только в сказках и в кино бывает, — сказал Шмелев и устало опустился на скамейку у бани.

— Артем, я все-таки считаю, что тебе надо ходить в церковь.

— Да пойми ты, Федор, я там ничего не чувствую, как раньше, такое смущение, будто бы я сам себе выдумал помощь с небес, и все, что было хорошего было послано сверху. Даже сейчас прошу Господа по старой памяти о помощи в расследовании, а ее не будет, пока мы сами не будем держать на контроле и действовать. Что это такое? Я в церкви просто, как в комнате, где чисто, красиво и горят свечи, много картин. Мне даже становится не по себе, что это так случилось. Я к этому не привык. Сопротивляться и склонять себя не могу, не могу петь «аллилуйя», не могу просить Господа о помощи, не верю, не понимаю и очень даже расстраиваюсь от всего этого несоответствия, — грустно закончил Артем.

— И все-таки я тебя хочу настроить на веру. Пока просто на веру, что справедливость восторжествует, что сейчас души твоих детей успокоились. Они будут помогать нам во всем, они видят твои старания, видят твою любовь и преданность им, и вот увидишь, они помогут, — говорил, уже уверенным тоном в голосе Дружинин.

— Да, Оля мне обязательно поможет. Тут я верю!

— Ну, вот и славно. Придет время, и ты сам примешь решение в дальнейших своих понятиях и вере. Не спеши отвергнуть то, чем ты жил столько лет.

— Хорошо, Федор!

Они много говорили по расследованию. Строили планы и новые версии. В понедельник к обеду выехали в Москву, оставив часть своей жизни в этих двух днях на свежем воздухе, среди добродушных стариков с их гостеприимством, в бане с бассейном, с пением птиц и щебетанием попугая.

Они отъезжали от дачи, а у калитки стояли два человека, которые наверняка не завидовали их путешествию до Москвы и московской жизни, они добродушно улыбались и махали руками вслед удаляющемуся автомобилю. Не знали они тогда, когда еще могут приехать к ним эти два человека, похожие в своих делах и мыслях, и с которыми пожилым людям было легко, просто, комфортно и защищенно. Старики оставались со своими дачными проблемами и с надеждой, что придет время, и Артем приедет снова к ним в гости со своим новым другом. Так похожим на их зятя своими размышлениями и поступками.

После допроса.

В этот же день следователь Стариков, вот уже второй раз, вел допрос Мормурадова. Александр Петрович сам почувствовал то, что он теперь не временный человек по делу Карделли, он добывает очень нужный материал для дальнейшего расследования. Стариков основательно, с помощью Руслана Гусева, составил перечень вопросов. Семнадцать листов явки с повинной лежали на его столе, оформленной по всем прокурорским законам. С Матросской тишины он вышел ровно в пять часов вечера.

Прибыв в кабинет, начал снова изучать ответы подозреваемого. Мормурадов пояснял следующее. Трубой в ванной на четвертом этаже Тьерри ударил один раз он, потом два раза ударил его по голове Гарисов, а когда Карделли стал хрипеть и подыматься, то Гарисов его задушил. Гарисов был все время в перчатках. Гарисов посылал Мормурадова за презервативами. На ответ, почему же ты не использовал их, Мормурадов ответил:

— Я не привык заниматься сексом в этих резинках.

— Какую же надо иметь уверенность в безнаказанности, чтобы оставлять такие следы. Видимо, он знал, что убьют всех и всех сожгут, заранее, — размышлял, затягиваясь сигаретой после выпитого кофе, Стариков. — Да, этого бы урода дать в руки отцу Ольги. Он бы ему все рассказал, как было на самом деле, если бы у отца хватило терпения его выслушать, а не убить сразу же после первого сближения в комнате допроса Матросской тишины. Да, папаша у этой девочки серьезный мужик! Своротил все-таки ход расследования в нужное русло. А другая Савелий, мутило, не смог он врубиться, с кем имеет дело. Дуракам же ясно, если у мужика есть крыша и поддержка афганцев и чеченцев, то надо насторожиться, а если у него Васильев в друзьях, то, наверное, надо не смотреть телевизор, не читать газет и не слушать самого Шмелева, что это очень влиятельный человек в Госдуме, надо ноги в руки и по делу разгребать до истины, день и ночь. А ведь Шмелев, наверное, говорил об этом Хмелюку однозначно, а Савелий поехал в Узбекистан и, по рассказам Дружинина, постоянно был под шофе. И как это он при адвокате мог высказывать свое мнение, что Гарисов не при делах? А вдруг явится правдой то, что наговорил сегодня Мормурадов? Может и вполне сможет этот папаша Ольги Савелия уволить со службы, как пить дать. Хотя это полевой офицер и вряд ли будет выносить этот мусор? Да, вот раньше, без этой стопки бумаг на столе, изучая дело, Стариков тоже, со слов Хмелюка, думал, что Мормурадов будет молчать, а он вон сколько наговорил. И тут отец Ольги прав! Капитан Гусев, оказывается, способный и думающий опер. Видит фронтовик, видит людей! Интересно, что он думает обо мне? Если вспоминать его эмоции в первый приход, то пока впечатление у него на мою работу не ахти, но теперь-то он не скажет о плохой работе. Есть результат! — размышлял подполковник юстиции Стариков, докуривая свою сигарету.

— Мормурадов валит на Гарисова, что Ольгу он сам не убивал, а Гарисов говорит, что когда Ольга попыталась нанести удар ножом Мормурадову, то Мормурадов ее задушил коленом. Задушил ее все-таки, подойдя сзади, тот же Гарисов в своих черных перчатках. Опытный сучонок, все в перчатках делал, боялся оставить следы, говорил, что его Мормурадов принуждал. Нет, не такой он безобидный, этот Гарисов. Скорей, наоборот, руководил и диктовал все он. Ребенка он же придушил, когда девочка стала плакать и кричать: «Где моя мама?» Уж больно болезненно и правдиво реагирует на причастность к убийству ребенка Мормурадов.

Так, размышляя, следователь не заметил, как выкурил еще две сигареты подряд.

Да, после прочтения всех листов допроса в третий раз, Стариков достал новую сигарету и, закурив, подошел к окну. Он смотрел на бегущих и идущих прохожих, снующие машины, на шелестящий легкий дождь и думал о том, что много ему пришлось разбирать дел, но это особое дело, и почему в ЦАО и в МУРе дотянули до Хмелюка, меня, Гусева, Шмелева, Дружинина? Да, тут явно замешаны пособники, эти двое фигурантов с машиной, паспортами и сбытом краденого. Почему же так затянули? Он, опытный следователь, понимал одно: кому-то это было выгодно. Видимо, и Савелий по получении дела имел задачу быстрей его свернуть. Для Савелия это не такое уж сложное дело! Кто-то его сориентировал не так? Кто, начальник управления, отдела, заместители или попросил Левков с ЦАО, или убедил следователь Ковердов? Это вопрос открытый и после того, как дело лежит в разряде особо важных и держится на контроле в Генпрокуратуре и Госдуме, то теперь подавно никто не признается, кто мог сказать: «Хватит тянуть резину, сажайте явного убийцу в тюрьму, пока французы ловят мышей и не влезают в расследование с прессой, не требуют отчета, не возмущаются на плохую работу, не берут информацию у потерпевших в России, надо тихо все спихнуть». Стариков вдруг представил, как бы такое случилось с ним вместо Шмелева, подошел к сейфу, глянул на часы, без пятнадцати восемь вечера. Начальство уже ушло. Открыл дверцу сейфа, вытащил початую бутылку коньяка и, налив полстакана, выпил двумя глотками, забыв даже закусить. Снова достал сигарету и затянулся, тупо смотря на плакат спецназа ГРУ, который ему вручили друзья на их юбилее. Нет, так, конечно нельзя поступать с потерпевшими. Такая категоричность, как, причем или не причем, недопустима. Дело-то понятное, только надо добыть факты и всех четверых засадить. Не знаю, но случись такое с моей семьей, я не уверен, что не взялся бы за оружие. Вот только кого первого отстреливать? Это вопрос открытый. А то, что ребят из ГРУ бы привлек, то однозначно. Эти «головорезы» всех достанут, если захотят!

Когда на следующий день, побывав у Старикова в кабинете, Артем узнал результаты допросов, то в шоке не был, он этого ожидал, но, поблагодарив за работу Старикова, напомнил ему о Турдыеве и Ашотове, пообещав попробовать доставить Гарисова из Узбекистана.

— Я сейчас приступаю к сбору материалов на представление на обыски и еще хочу сообщить, что Мормурадов дал согласие на проведение следственного эксперимента в квартире, правда, с двумя условиями: первое — это чтобы Вас там нигде не было поблизости, второе — не снимать на видеокамеру.

— Хорошо, — сказал, встрепенувшись и даже подавшись вперед, Шмелев. — Очень хорошо!

— Работаем, Артем Викторович. Работаем, — улыбнувшись, сказал Стариков.

Вечером, созвонившись с Гусевым, Артем понял, что Руслан с напарником работают в районе проживания Турдыева. Турдыев недавно прибыл из Узбекистана и сейчас был у себя на съемной квартире, Ашотов тоже был в Москве.

Второго июля, в пятницу, в пятнадцать часов Анна Васильевна проводила расширенное совещание, на котором присутствовал Щукин из МУРа, следователь Стариков, представитель от генерала Богорова, ее замы, и был приглашен оперуполномоченный капитан Гусев.

Гусев пообщался по телефону с Артемом и успокоил его тем, что на совещании поднимались все вопросы, что там был серьезный разговор, до мелочей, по проведению допроса Мормурадова на месте преступления, в квартире, и подготовки к обыскам, а также по взятии под стражу Турдыева и Ашотова, а вот по Гарисову он так ничего нового и не услышал.

Гусев о том, что он собирается в отпуск, не дал и намека. Руслан сказал, что на выходные есть работа по Турдыеву. С понедельника начнут готовиться к обыскам. Он сам берет места дислокации подозреваемых на контроль.

Удар ниже пояса.

Воскресные дни прошли в какой-то суматохе, а вечером в воскресенье Артем решил подкинуть Гусеву кой-какую новую идею. Телефон молчал. Отправил СМС одну, вторую, третью, один ответ — «недоступен». Где Гусев? Такого в их взаимоотношениях не было. Ладно, молчал «секретный» телефон, но молчал постоянный его сотовый, доступный для всех, кто его знал.

Утром попытки повторились, но безрезультатно. Попытался дозвониться до напарника. Андрей Лисовкин ответил не сразу.

— Да, я слушаю тебя, Батя, — сказал Антон так, как говорил обычно Гусев.

— Здравствуй, Андрей, а где Руслан, я не могу до него дозвониться?

— Он в отпуске.

— Как в отпуске? — спросил Шмелев и сердце его забилось с такой силой, что казалось, слышно на том конце провода.

Уточнив у следователя о Гусеве, Артем был в шоке. Стариков назначил ему встречу сегодня на четырнадцать часов. После обеда события стали развиваться стремительно. К вечеру Шмелев узнал, что на Гусева действительно в пятницу после обеда оформили отпускной до Анапы и обратно. В 20.15 Артем позвонил полковнику Щукину. Надо было узнать, кто теперь будет работать постоянно, кроме Гусева Руслана, по делу, а главное — узнать, почему так неожиданно забрали хорошего оперативника, и узнать настрой Александра Ивановича Щукина.

— Извините, Александр Иванович, что побеспокоил вас, вы, наверное, отдыхаете уже дома? — спросил Шмелев.

— Конечно, по вашей милости сижу в кабинете и пишу докладную на начальство, — сказал недовольным голосом Александр Иванович.

— А что такое?

— А то вы не знаете? Вы, понимаешь, тут написали поклеп, а я должен за все отдуваться. Кстати, вас хочет видеть после 8 июля, как сам ознакомится с делом, генерал Ивантеев.

— Хорошо! А кто это такой?

— Первый зам.

— ГУВД?

— Да!

— Я готов хоть лично с генералом Колокольцевым встретиться, лишь бы приняли.

— Да нет, уважаемый, сначала вас поимеет Ивантеев.

— Очень здорово, уже трепещу и так же, как вы, начну готовиться.

— Да не шутите, полковник. Все довольно серьезно.

— А я не шучу давно, особенно с 20 апреля 2009 года.

— Передо мной лежит бумага с задачами и сроками исполнения от самого начальника ГУВД Москвы.

— Не думаю, что сильно, я вас не выдавал и дерьма не лил нигде. Но самое главное, лично ходил к вам в кабинет и предупреждал. Послушали бы тогда меня и сегодня не сидели бы допоздна. Так вы поняли мой вопрос?

— Так, порой поздно, работают нормальные специалисты своего дела. Вы бы не мешали, — сказал Щукин.

— Я не мешал вам лично больше года и что? Ну, да ладно, Александр Иванович, не обижайтесь. Я готов приехать в ГУВД. Звоните. Особенно хотелось бы повидаться с вами, так как очень я еще на вас надеюсь, и пока обижаюсь.

— Надежда умирает последней!

— Я не люблю слова последний. Последний — значит все, конец! Лучше — крайний раз.

— А на крайний раз скажу, что Гусев хороший оперативник.

— Тогда почему вы его отправили в отпуск?

— Вы меня извините, но не по адресу вопрос.

— Как не по адресу?

— А так, у него по службе имеется свой непосредственный начальник, который отслеживает график отпусков, утвержденный генералом.

— Тогда до встречи и извините, что побеспокоил, — сказал расстроенный Шмелев.

Артем отключился, но понял, что в МУРе есть контакт. Щукин блефует. Он все знает. Теперь надо только наращивать усилия, и он все разузнает. Как же ему становится тяжело регулировать этот процесс совсем еще не слаженной работы, а прошло уже больше года, и в деле все ясно, только довести до конца и доказать виновность преступников. Да неужели у них во всех делах так? Сколько надо иметь нервов и здоровья? Девочек, моих красавиц, не вернуть, француза тоже никогда не оживить. Теперь это стало делом чести, а сказать проще, то отомстить тем, кто их убил. Наверное, уже бы никто и не искал никого, и еще в декабре бы состоялся суд, если бы смогли заставить говорить Турдыева, Ашотова, а главное — Морму-радова и его сообщника Гарисова.

Надо было кому-то рассказать правду, что произошло в квартире, и все, быть может и успокоились. Особенно если бы Мормурадов получил вышку, а заслуживает эта гадина расстрела. И ведь наверняка убийцы не считают себя столь виноватыми, а для их матерей они вообще невинные детки. О, как бы они хотели наказать убийц, если бы у них этих деток жестоко убили, а потом и подожгли, сжигая внуков заживо в их квартирах?

Крутится правда рядышком, ходит вокруг Шмелева, а так и не знает он, как все произошло, кто, сколько из подозреваемых заслуживает получить? Как тяжело жить с правдой гибели детей и постоянно думать, как заставить восторжествовать справедливость. Это не расследование, это издевательство.

Глава 14

Щукин. Жара. Воспоминания.

Гусев качественно отрабатывал детализацию звонков. Он навел контакт с Мормурадовым, вынудил его давать показания следователю Старикову. Он, Гусев, изучив показания Гарисова, умело оперировал ими при допросах Мормурадова. за последний месяц расследования Гусев и его помощник Лесовкин провели работу, которую должны были сделать еще в 2009 году другие опера. Молодые оперативники упорно шли к цели, собирая по крупицам факты. И вот 3 июня Гусев исчезает, и это перед самыми ответственными моментами — обысками и экспериментом в квартире. Его просто, как гончую, сняли с дистанции. А главное, когда они гнали зверей на охотников, осталось только еще чуть-чуть выгнать и схватить, но Гусев уехал и даже не обмолвился ни единым словом. На душе у Шмелева было не только больно, но и гадко. В кого верить? Артем почувствовал и увидел в «неводе» такую дыру, что стало настолько неуютно и мерзко за всю систему МВД и, в частности, за МУР. Выходит, что человека убрали за хорошую работу. Кому это выгодно? Ну, никак, видимо, не хотят смириться с тем, что работа пошла лучше, а посему обыска оттягиваются, средствами технической прослушки заниматься не хотят. Нет, видите ли, необходимости.

На следующий день, после вечернего разговора со Щукиным, Артем снова созвонился с ним и задал опять тот же вопрос об отпуске Гусева. Щукин сказал, что он не препятствовал уходу в отпуск, но и не является инициатором, у него есть свой непосредственный начальник, который имеет графики отпусков, вот к нему и все вопросы, Я ведь Вам уже об этом говорил, — закончил на этом Щукин.

Артем вышел на исполняющего обязанности начальника отдела, и тот спокойно объяснил:

— У Гусева просроченный отпуск, и держал его Щукин. Гусев сам мог уехать в любой момент, если не будет возражать следователь в прокуратуре, к кому он сейчас прикреплен.

— Странно, получается, — размышлял Шмелев, — Гусев в пятницу в 16 часов об отпуске не помышляет, строит планы на понедельник и вдруг исчезает в субботу в Анапу. Конечно же, он вынужден не звонить. Если Щукин понял, что Гусев полностью на стороне потерпевшего и все делает для того, чтобы раскрыть преступление до конца, где, конечно, никто не скажет, что Гарисов не при делах. Турдыев и Ашотов тоже с боку припеку в деле. Не каждый может признать свои ошибки, а если это еще касается крепости кресла, на котором сидит начальник, то это еще и опасно. Какой-то потерпевший, бывший вояка, пытается сказать: «Вы профессионально непригодны, господин полковник. Вам пора писать рапорт по собственному желанию на гражданку. Вы, видимо, устали, и теперь, зачерствев от чужого горя, все беды для вас — это чужие беды, и как закончится расследование — не важно, важно, чтобы раскрыть и рапортовать».

Не добившись ничего вразумительного, почему Гусев резко уехал в отпуск, Артем потратил еще половину дня, пытаясь дозвониться, достучаться до руководства ГУВД Москвы. Генерал Колокольцев убыл в отпуск, а за него остался его заместитель. Многих просил Артем поспособствовать выходу на провод и на личный разговор с генералом Ивантеевым. Одним словом, уже поздним вечером он понял, что не готов с ним разговаривать генерал, а может быть, и не захотел. Мелкая сошка для него полковник Шмелев.

Честно говоря, Артем для встречи с Ивантеевым много сделал звонков и провел объяснений и просьб, чтобы добиться встречи. Артем боялся, что с уходом Гусева дело встанет, а потом уйдет в отпуск Стариков, придет Хмелюк, и все снова завязнет, и не будет обысков, и Гарисов снова станет не при делах, и зачем нам нужны признания Мормурадова. Короче, все, что с таким трудом собиралось, снова осядет на бумаге.

Артем дозвонился до напарника Гусева и предложил ему встретиться на квартире Ольги.

После встречи Шмелев немного успокоился, Андрей смог убедить его в том, что на данный момент все под контролем и совсем не плохо, если его напарник проведет отпуск с семьей в Анапе, в июле месяце, в угро, не просто попасть в отпуск. Тогда Артем сразу спросил:

— Почему не позвонил Руслан по нашему телефону, он звонил тебе?

— Похоже, с телефона жены, — ответил Антон.

— Похоже или с другого телефона? Он про меня что-либо говорил?

— Пусть не беспокоится, все под контролем.

— Хорошо. Тогда я прошу хоть как-то держать меня в курсе дел.

Потом в течение получаса они строили версии, и Андрей обещал давать информацию по Мормурадову после посещения его в СИЗО. Но Шмелев понял, что Стариков уже загрузил Андрея подготовкой к проведению обысков. Андрей в эту жару бегал по ломбардам и собирал сведения по сдаче ювелирных изделий подозреваемыми.

Страшная жара 2010 года растекалась безжалостно по всей Москве не только температурой за 30, но и смогом от лесных пожаров. Во всех новостях, практически на всех каналах говорят о сильных пожарах в той или иной области, уже погибло более 30 человек.

Ночью Артем просыпался по несколько раз. Духота не давала нормально не только заснуть, но и спать. Окна и форточки лучше не открывать, так как едкий дым охватывал все помещение, и в нос лез запах гари. Людмила тоже мучилась от этой духоты, а еще от жары у нее поднималось кровяное давление. Этой ночью, часа в три, Артем услышал шум на кухне. Он аккуратно встал и проследовал в фойе, откуда услышал, как бьется в закрытую кухонную дверь Джемма, его любимая собачка пекинес, купленная когда-то в 2002 году его покойной дочерью Ольгой.

Когда Артем открыл дверь, то бедная собака, выбившись из сил от жары и гари, упала на бок и высунула свой темно-синий язык. Сначала Артем растерялся, но вспомнил, как он уже спасал ее от смерти, и не один раз, а три. Последний раз в прошлом году после поездки на машине «Ровере» Паши Медянина в Ковров. Тогда она «реально умерла». Помог массаж грудной клетки, и вовремя залили с Людмилой ей в пасть разных настоек, то, что пили сами в стрессовых ситуациях, там и боярышник, и валерьянка, и пион, и пустырник, а главное, валокордин. Все это подсказала тогда дать Людмила. Артем и на этот раз быстро намешал капли и, насильно раздвинув ложкой стиснутые зубы собаки, влил ей лекарство. Джемма некоторое время лежала неподвижно, вывалив язык, и вдруг, подобрав язык, снова начала тяжело дышать. После того, как собачка пришла в себя, Артем унес ее в ванную, включил холодную воду и лил ей на спину до тех пор, пока вода не пропитала ее до самой кожи.

И, как бы ни было жарко и душно, больше собаку никто на кухне не прикрывал. После реанимации, еле пришедшая в себя, собачка смотрела на хозяина такими преданными глазами, что Артем снова, как всегда при встрече, стал ей говорить:

— Девочка моя, Джеммочка, собачка дорогая моя, добрая моя, слава богу, ты выжила. Не умирай, пожалуйста, ты ведь умненькая собака, тебя Лизочка за хвост таскала, гладила тебя всегда. И раньше, когда только начинал Артем говорить с Лизой по телефону, как первый вопрос был: «Деда, а где Джемма?» Потом дед говорил с ней, прикидываясь собакой с человеческим голосом, и даже пытался лаять. Лиза радовалась, задавала «Джемме» вопросы и получала на них ответы через деда. После таких слов, как «Бутово», «дед», разговор у Лизы продолжался словами о Джеме: «Где Джемма, что делает Джемма, позовите Джемму к телефону». Поэтому после гибели Лизы и Оли Джемма стала живой частичкой, в которой Артем черпал некое соприкосновение с прошлым. Тем дорогим, милым и теплым прошлым, когда между ними важно выхаживала или крутилась, как юла, черно-белая собачка Джемма. Интересно бы знать, ждет ли встречи с умершими это существо, ведь наверняка она не знает, что больше никогда не услышит радостный визг Лизочки и не почувствует ласковые поглаживания по голове ее первой хозяйки Ольги. Наверное, не только первой хозяйки, но и спасительницы. Когда Оля купила эту собачку, то здоровье у нее было не ахти какое, и вскоре у нее начала облезать шерсть с головы, живота, ушей. Оля возила ее вместе с мамой по клиникам, и наконец, они нашли лекарства и средства лечения. Собачка поправилась, похорошела. А ведь два врача говорили, что ее надо усыплять, толку из нее не будет. Оля же настойчиво таскала Джемму по разным ветлечебницам.

— Ольга, светлая моя доченька! Кто же дал такое страшное разрешение на твою гибель? Гибель в 31 год, когда человек только и начинает понимать по-настоящему ценности жизни, — размышлял Артем, также зная, что и Оля, и Лиза — они в своем еще совсем раннем возрасте от 2–3 лет отличались от своих сверстников. Один взгляд Оли чего стоил, когда она внимательно слушала чтение сказок, как она слушала музыку, а Лиза, особенно при встрече, могла так окинуть взглядом, что казалось, видит насквозь или что про тебя все знает. О, как бы сейчас хотелось увидеть этот взгляд!

У Артема от воспоминаний задергалась правая бровь, учащенно забилось сердце, и снова, как уже не в первый раз, подступил колючий комок к горлу.

Жара, которая раньше не стояла так долго в Москве, безжалостно косила, особенно пожилых и больных людей. Прошлый раз, а это было два дня назад, Артем приехал на кладбище, но к могилке не проехал, несмотря на то, что уже было 14.30. Он остановился у КПП перед шлагбаумом Бутовского кладбища и, узнав, что за день хоронят четвертую бабушку, оставив машину на обочине дороги, пошел пешком к 12 участку, пошел по дороге, которую кто-то избрал для него и Людмилы, и не только для них в их жизни, которая теперь их дорога до гроба, до того момента, когда перестанут биться их сердца, работать мозги и не будет сил прийти и помолиться за любимых.

Артем, который раз ловил себя на мысли, что ему было бы легче, если бы его не стало на этой земле, но, представив себе, что со всеми заботами останется справляться его любимая жена Людмила, будут грустить и страдать его старшая дочь и внучка, и он злился на то, что кто-то не смог подсказать, направить его мысли на то, чтобы принять меры, предотвратить беду. «На все воля Божья, — вертелось у него в голове. — Какая воля? Зачем такая воля? Кто правит такой волей? Да, я понимаю, все может случиться. Случиться, но не это издевательство, не это насилие. Зачем убили ребенка?»

В такие размышления и Артем, и Людмила входили быстро, а вот выходить из них приходилось долго. Артем нашел способ, он начинал внимательно смотреть на фотографии и вспоминать, когда они были сделаны, вспоминать то, что в тот момент происходило. Вспоминать слова, предложения, действия. Улыбаться каким-то смешным историям.

Однажды Артем смотрел за полуторогодовалой Лизой, и случилось так, что он ушел в свою комнату, а выйдя из неё, Лизы в большой комнате не обнаружил, пошел на кухню и увидел в проеме двери две лежащие ножки Лизы в туфельках. Артем напрягся, потому что Джемма могла укусить ребенка за время еды или, когда кто-то посягал на «территорию» ее «стола». Ножки были неподвижны, Артем заглянул вправо за карниз дверного проема и увидел следующую картину. Джемма спокойно что-то ела в своей миске, а рядом лежала на животе Лиза и, положив голову почти на край этой миски, глядела, как ест Джемма. Кроме того, левой рукой она слегка теребила собаку за загривок. Зная, как агрессивно реагирует Джемма во время еды на любые прикосновения к ней, Артема охватил ужас, и он не знал, как правильно поступить в этой ситуации, чтобы собака, увидев взрослого, не укусила за лицо ребенка. Артем быстро спрятался и, чуть отойдя назад, стал звать:

— Джемма! Лиза! Гулять, Джемма, Лиза гулять.

Зная эти команды, через несколько секунд в проеме двери стояла Джемма, а рядом с ней сидела и улыбалась Лиза.

Артем быстро поднял Лизу и унес ее в комнату.

— Хорошо, что этого не видел никто. Его репутация деда была бы «подмочена» полностью, и доверие по присмотру за ребенком упало бы до нуля.

Но Джемма, эта умная Джемма, она ни разу не укусила ребенка, несмотря на ее поползновения захватить собачку за хвост, за ухо, сесть на нее верхом или потрогать ее неприкасаемые миски с едой. Вспоминая это, Артем видел все снова и улыбался, он улыбался тому, что когда-то это было. Была эта безграничная радость общения с маленьким человечком, который рос, научился ходить, слышать, понимать слова, и уже в два года Лиза могла нормально разговаривать, а к трем годам она разговаривала с папой Ти по-французски.

Предательство Щукина.

Полковник Щукин сидел у себя в кабинете, когда позвонил Шмелев. Вообще-то он ждал этого звона. На совещании у начальника отдела по особо важным делам 1-го управления следственного комитета Щукин понял, что Гусев сливает информацию следствия потерпевшему, этому неугомонному вояке, который все воевал, воевал и профукал детей, лучше бы сигнализацией в свое время занялся в квартире на Тверской. «Хотя, кстати, — вдруг забеспокоился Щукин, — у моей-то дочери тоже ничего не стоит, и кнопки тревожной тоже нет». Он взял ручку, открыл в ежедневнике страничку по важным и срочным делам и записал: «До сентября охрану к Евгении в квартиру».

После разговора со Шмелевым Александр Иванович был на взводе. Мало того, что вчера с мужиками накатили перед уходом домой, но этого не хватило, и он, как всегда, встретив соседа по площадке Игоря, не смог не тормознуть у него на целый час. Перед ужином, благо Насти не было дома, он достал из холодильника со вчерашнего вечера незаконченную бутылку «Столичной» и налил, видимо, лишку, потому что сегодня с утра во рту сушняк, а голова как чугунный котелок, только ничего не варящий, а тут еще этот Шмелев. Дай ему, видите ли, телефон зама ГУВД, обурел мужик. Он ведь все равно будет добиваться и наверняка узнает. Конечно, если бы он был такой крутой, как хочет казаться, то на хрена бы я ему был нужен, пошел бы сразу к начальнику МУРа, хотя он предупреждал, что пойдет к Васильеву, и сходил. Васильев, конечно, это величина, и как ни здорово, но с его подачи нам пришлось писать ответ на Житную. Пока все обошлось! Убедили начальство, что никто работу не прекращал, все идет своим чередом, но, а какие недочеты, так потому, что дело не простое, постоянно добываем новые факты.

Щукин понимал, что изначально у него не сложились «доверительные» отношения со следователем Ковердовым, этот «мудила» засадил двух практически невинных ментов в тюрьму, а его начальник Левков тоже узурпатор еще тот, ничего нормально решить с ним нельзя. Такой холеный, самоуверенный, просил ведь его сделать международное поручение к Гарисову в Узбекистан, три рапорта написали. Все смехулечками отшучивался. И правильно «вояка» требует! Еще неизвестно, как бы себя вел каждый на его месте. Да не приведи, Господи, быть на его месте. Только вот он не может понять, что не МУР главная скрипка, а следственный комитет при прокуратуре Москвы. Гусев же поплыл не в ту сторону, я покажу ему, как вести двойную игру. Правда, он-то и хочет разоблачить всех по полной, а сейчас это актуально, и я не против, но зачем дружить с тем, с кем я воюю: «задергался ветеран, он еще не понимает, что проиграл изначально».

Щукин вдруг вспомнил обгоревший труп француза, и у него что-то неприятное пробежало по спине. Видел за свою сыскную деятельность и оперативную работу он немало трупов, а вот эти — семья Карделли — вызывает тяжелые чувства. Конечно, он мог бы сделать на сегодняшний момент гораздо больше. И тут Щукин как бы берет собственный переключатель на себя и переключает на его образ жизни за последние два года. Изменился он не в лучшую сторону и сам понимает, что у него начались проблемы с алкоголем.

Пока он еще не залетел, не такого он десятка, чтобы пить и не помнить Родины своей. Однако жена и дочь уже в открытую пилят его после очередного запоя. Это не значит, что он пьет безбожно с утра и до вечера. Нет, просто он пьет каждый вечер, хоть помалу, но пьет. Его тянет опохмелиться, и он порой с утра, имея возможность не показываться на глаза старшему начальнику, может позволить себе рюмочку коньяка, другую перед обедом и вечерком перед уходом. Пока все сходило на работе, но этот папаша Карделли никак не угомонится. Еще и высказал свое замечание по поводу припухших век. Конечно, назвать его хамом нельзя. Он в таком состоянии, что не дай-то Бог, — размышлял Щукин — Зря я послушался тогда Левкова и убрал оперов, вояка этот момент уловил, а потом он раздобыл информацию, сколько раз и кто был в Бутырке. И он хочет, чтобы я повернулся лицом к делу, бросил, типа, все и подключился к расследованию? Сейчас рвану, как на стометровку в СИЗО, и буду пытать Мормурадова. Смешно…

Щукин понимал, что должного внимания делу он не уделил. Списать на прокуратуру можно, но он бы мог через оперов все раскрутить еще до нового года. Твердил о том, что Гарисова не достать, Турдыев и Ашотов не при делах. Щукин намекал, что это не так. Он верил в то, что без него, без нормальных оперов, которые у него на других делах, дело по Карделли так и затухнет вместе с одним подозреваемым Мормурадовым, которого, как главного виновника, однозначно упрячут на пожизненное. Поэтому Щукин продолжал вести упорно свою политику «тормоза», а тут Гусев разворошил Мормурадова, выследил и детализировал все по Турдыеву и Ашотову. Гусева хвалят в прокуратуре, он в хорошем контакте с потерпевшим. Стул, на котором сидит Щукин, начал раскачиваться то вправо, то влево. А это чревато увольнением. Так и до полиции не дотянуть.

— Полковник Шмелев рвется к Ивантееву. Я, конечно, мог бы с ним побеседовать, успокоить его, что Гусев не эталон, что вместо него будет работать очень опытный оперативник, и он, Щукин, лично организует наблюдение и прослушку, а потом обработанного уже, подготовленного вояку, к начальнику МУРа, и с ним зайти к Ивантееву. Однако полкан хочет напрямую проскочить. Слушайте, а у него сильная интуиция. Гусева я предупредил, в субботу с утра перед отъездом его в отпуск, что если до возвращения из отпуска будет хоть одна связь с воякой, то он, Щукин, найдет, как убрать Гусева из МУРа, а может быть, и вообще из уголовного розыска, — размышлял Щукин.

Тогда он, не глядя в глаза Гусеву, еще сказал: «Я не позволю своему подчиненному вести переговоры с потерпевшим за моей спиной, с этим воякой».

Гусев пытался возмущаться.

Трезвый тогда и злой Щукин не выдержал и, ударив кулаком по столу, сказал:

— Капитан! Молчать! Я все знаю, ты будешь работать, как надо мне. И если вдруг я установлю, что ты после того, как уйдешь из кабинета, позвонишь или встретишься с полковником, то в МУРе ты не работаешь.

Гусев вышел, не сказав ни слова. Он понял, что этот человек не остановится ни перед чем в достижении цели, особенно в пакости. У него уже были с ним и раньше стычки наподобие этой, а больше по личной неприязни Щукина.

Гусев, оценив обстановку, решил, что срочно надо связаться с напарником, и сказать ему, чтобы тот в понедельник шел к Старикову в следственный комитет и доложить ему, что пока будет работать вместо Гусева он. Согласовать вопрос его утверждения на работу вместо Гусева со Щукиным. Руслан попросил Андрея Лесовкина в понедельник сообщить «Бате», так он называл Шмелева, о его убытии в отпуск. Скажи, мол, что уехал так неожиданно из-за семейных обстоятельств, о которых расскажет по приезду, потому, что не хотел звонить в выходной день, не хотел расстраивать. — Беспокоиться, мол, сильно не стоит в связи с его убытием, потому что дело взято на контроль в Генеральной прокуратуре, а следственный эксперимент и обыски проведут без него, и что три недели пролетят быстро, и он вернется, — говорил по телефону Гусев.

Гусев посчитал, что если он скажет, как его отправили в отпуск Андрею, то «Батя» такой человек, что смекнет, в чем дело, и расколет Андрюху, а, узнав истину, в МУРе начнутся непредвиденные обстоятельства, и Батя не ограничится разговором со Щукиным, он будет делать все, чтобы Щукина убрали с расследования полностью. У Щукина же останутся злость и месть, и он бросит весь своей гнев навстречу не только ему, но и «Бате». Поэтому, чтобы не искушать судьбу, Руслан не отключил телефон, просто оставил его в Москве, а сам с обрадованной женой и дочкой уехал вечерним поездом в Анапу. Как предложил ему сделать Щукин.

Не дав номера телефона приемной, Щукин дал повод усомниться Шмелеву в правдивости его слов. Часа через полтора, после того, как звонил Шмелев, на Щукина вышел генерал и потребовал его к себе в кабинет. Не успел Щукин войти в кабинет и представиться, как генерал сказал:

— Полковник, ты, что опять не можешь решить вопрос с потерпевшим по делу Карделли? Чего он добивается ко мне? У меня что, нет кому, с ним решать вопросы? Ты в прошлый раз, после его заявы и указаний начальника ГУВД, мне сказал, что все решишь, и теперь что там стряслось?

— Понимаете, товарищ генерал, у нас в расследовании активно работал капитан Гусев, и его по графику в отделе отпустили в отпуск, так вот этот Шмелев поднял хай, почему его забрали у следователя и отправили в отпуск, — сказал Щукин.

— А кстати, почему? Что, нельзя было как-то заранее объяснить человеку, что будет другой, что дело не встанет, что оперативники имеют свои семьи, и должны каждый год быть в отпуске. Ты что, недопонимаешь, что ли? Зря я за тебя ходатайствовал на зама начальника управления. Уже третий раз я должен напрягаться по твоей работе. Ты что, не понял, с кем дружить, как ты в прошлый раз выразился, «вояка»? Ты что, еще не понял, откуда пришли бумаги? Из Госдумы, сам Васильев его поддерживает. Я думал, что ты, Щукин, умней, а вижу, что ошибался, — сказал генерал, вставая из-за стола и направляясь к полковнику.

Щукин стоял по стойке «смирно», как нашкодивший мальчишка, слегка опустив голову. И вдруг, резко подняв голову, сказал:

— Товарищ генерал, я и мои оперативники…

Ивантеев не дал говорить ему дальше.

— Да не твои оперативники, а наши, полковник, наши, а ты вдруг не в делах, что творится, или ты сам его отправил?

— Никак нет.

— Иди и звони сам полковнику, извиняйся за кого хочешь. Я его выслушивать не собираюсь. Да будет, видимо, понятно, что он тебя во всем винить будет.

— Почему?

— А потому, что ты ни хрена не руководишь нормальными мужскими понятиями, с такими потерпевшими нормальной доброжелательной связи не поддерживаешь. Я знаю, что этот полковник воевал, и о нем очень хорошие отзывы, говорят, он много помогает в расследовании, а ты его бортуешь. Ты что быкуешь, а?

— Никак нет, он у меня уже был в мае месяце.

— Ну, так еще раз пригласи. На кой ляд мне за тебя работать? Ох, зря я за тебя, Щукин, руку подымал. Так дальше пойдет, то не работать тебе в полиции.

— Я подправлю, товарищ генерал.

— Если завтра меня вновь будет добиваться Шмелев, то пеняй на себя.

— Не будет, я все улажу.

— Да, и еще, ты не знаешь, так вот четырнадцать лет назад, когда тебя и в помине не было в МУРе, этот самый полковник со своими друзьями и с нашими операми без всякой прокуратуры и следователей уничтожили банду Князя. Ты не знаешь, сколько трупов на этой банде висело, а вот такие, как Шмелев, и был у нас такой сотрудник капитан Марков, майор Бутов, старший лейтенант Ворсенко. Я и сейчас помню все фамилии, такое дело раскрутили, а ты не знаешь ни шиша. Решай все вопросы и доложи сразу. Жаль, я тогда доверил все твоему начальнику, и тебе надо было все-таки встретиться со Шмелевым, сейчас бы этих проблем и не было. Короче, Щукин, ты мне не нравишься, темнишь, не договариваешь, а сказать проще, не работаешь. Потом, вид у тебя какой-то помятый? Употребляешь?

— Никак нет!

— Все, идите, полковник, а то я сорвусь и тебе нагрублю.

Щукин пулей вылетел из кабинета Ивантеева и понял, что попал, как принято, со своими «шуточками» к «вояке» в лапы. Все, он знал, — где собака зарыта. И что он должен сказать генералу, как он проводил расследование, как распустил оперативную группу, как плюнул на Гарисова и двух пособников, как не провел детализацию, как не применил ни технических средств прослушивания и, в конечном счете, согласился с доводами Левкова о заключении в этом деле.

Да, если бы об этом тоже знал Шмелев, а как говорил только что генерал, его боевые товарищи, то явно Щукину не ходить по коридорам Петровки 38. Такого и смертью не остановишь. Эти братаны, как возьмутся, мало не покажется. В башках-то, наверно, война все повыветривала? Это беспредельщики еще те!

Понимал, конечно, Щукин и отца убитых, но что-то последнее время грубеет его душа, несмотря на такое горе у Шмелева, не проникся он нормальным состраданием. А почему? Нет, никакими другими трагедиями нельзя закрыть предыдущую. Время и только время расставляет по местам людей. Но у него-то у самого, в целом, все пока нормально.

Конечно, мог он закончить это дело еще до нового года. «Но кого ловить теперь?»

А душа сопротивляется, не хочет признавать ошибки, но теперь, после этого визита, надо менять тактику. Щукин набрал номер телефона Артема Шмелева.

— Артем Викторович, не могли бы вы завтра с утра прийти к нам, я Вас встречу, и мы обсудим все вопросы, — начал Щукин.

— Встретиться, согласен, но не сегодня и не завтра.

— Почему?

— Потому что дело принимает серьезный оборот, и мне нужна помощь уже более влиятельных людей, а не тех, кто постоянно вставляет палки в колеса, — быстро сказал Артем.

— Если вы насчет Гусева, то у нас есть в три раза лучше сотрудники, подсоединим. Давайте встретимся?

— Что же вы раньше не подсоединили?

— Все не обхватишь, — начинал раздражаться Щукин.

— Странный вы человек, Александр Иванович, вроде полковник, а не военный.

— Я же мент, Артем Викторович.

— Жаль. И Вы тоже подсели на этот гребанный жаргон. Из-за него-то и будут вас переименовывать в полицию. Я смогу с вами встретиться только в четверг.

— В четверг, так в четверг. В 10 часов устроит?

— Вполне.

— В среду созвонимся, и берегите себя, у нас есть все, чтобы решить ваши проблемы.

Шмелев, не сказав в ответ ни слова, отключился. На душе было гадко и противно, особенно после слов «ваши проблемы», и он тихо произнес:

— Нет, к Щукину я не пойду и трогать его пока не буду, а вот давить на него и его оперов будем через следователя. Правда, какого? Что за чехарда идет — один в отпуск уходит, другой всего на месяц приходит и тоже скоро уйдет, потом вернется Хмелюк и скажет, что Турдыев и Ашотов не при делах.

За два дня волнений по исчезновению Гусева Артем потерял больше двух килограммов своего веса. Утром он встал на весы в ванной и увидел свое посеревшее лицо в зеркале.

С каким же трудом дается каждая хорошая новость или маленькая победа в расследовании! До позднего вечера ждал звонка от генерала Ивантеева боевой полковник и понял, что после 20 часов никто не позвонит. И не позвонили. На следующий день Артем начал вплотную работать с напарником Гусева, старшим лейтенантом милиции Лисовкиным. Благо, нормальные, еще не втянутые в грязные дела, молодые ребята не отказываются работать с порядочным человеком, тем более, с его богатым жизненным и боевым опытом, души их еще не зачерствели к чужому горю. Это радовало!

Глава 15

Церковь. Вера. Самосуд.

Во вторник выдался свободный от выездов в Москву день. Встретив после 15 часов Людмилу у метро, они на Олиной машине поехали на кладбище.

Людмила предложила заехать по пути в церковь, поставить свечки. Артем согласился, но особого желания у него не возникало, но он не сопротивлялся, так как понимал эту человеческую потребность общения через церковь с Богом. Он до трагедии никогда не упускал возможности посетить церковь, где мог сосредоточиться, попросить о чем-нибудь Господа. Помолиться и, выйдя за порог храма, почувствовать некое облегчение и радость соприкосновения со святой верой в жизнь Господнюю и помощь Господнюю.

После трагедии не мог Артем ни сосредоточиться на вере, ни помолиться глубоко и проникновенно, хваля Всевышнего за то, что дает он ему жизнь на этой прекрасной земле, что вытаскивал он его из разных сложных ситуаций, что хранит здоровье и жизнь его любимых и родных.

Артем стоял и думал только о том, что вот также его дочь Ольга, приходя в разные храмы, молилась, просила, прославляла и надеялась, что поможет Господь, если что, в трудную минуту. А он не помог, не предупредил, не подсказал, не увидел, как жестоко издевались над ней убийцы, как безжалостно они придушили ее дочь Лизу, а потом подожгли ее и уже мертвого мужа, заставив в беспамятстве метаться очнувшуюся Лизу в удушливом дыму и искать выхода из этого пекла. Может быть, и есть у взрослого человека, у каждого, свои грехи, но ребенок, которому от роду всего-то три года…

«Карма», — какая там карма. О чем этот базар ясновидящих и «звездочетов». Артем не спорил, что есть люди, которые «не от мира сего». Гипнотизеры, экстрасенсы, нюхачи, слухачи, есть и влияние на земных существ, неземными существами. Он сам видел тарелку, огромную тарелку, висевшую так близко в небе над землей, что у всех, кто был рядом, захватило дух, и появился страх, как это так, висеть в воздухе огромному кораблю с иллюминаторами по кругу и прожекторами без звука работы двигателей и также исчезнуть, превращаясь в точку за горизонтом без всяких ревов моторов. Летают и не просто летают, а, видимо, как-то наблюдают, изучают, экспериментируют, и наверняка на эти эксперименты попадают люди, люди с планеты Земля. Кто там находился тогда в том корабле-тарелке, но то, что такой корабль могли создать только очень разумные существа, было очевидно. Они к тому же еще и не беспредельщики, так как не убивают и не взрывают. Такое ощущение, что они не боятся ничего, они пришельцы из Космоса. Что входит в их планы, можно только догадываться, но то, что они есть — сомнений нет. По крайней мере, нет у самого Артема. Такие же тарелки в разное время видела его старшая дочь Юля, видел дед Григорьевич, и видела покойная Оленька. Вряд ли эти существа как-то влияют на судьбы людей, но те, не исключено, кто попадал в их исследования, однозначно либо начинали работать на них, либо получали программу, или просто попадали под контроль.

Гибель детей заставила Артема на многие вещи смотреть по-другому или под другим углом.

Сколько надо иметь нервов, чтобы помнить, думать, идти вперед, строить какие-то планы на будущее. Раньше все это было как бы само собой, а теперь это необходимость, чтобы выжить. Нервы — это что такое? Эмоции, стрессы, радости, обиды, горе, разочарование, трусость, необдуманные поступки. Клубок зависимых друг от друга внутренних и внешних действий, сказанного слова, услышанных разговоров, состояния здоровья. Как Бог может заглянуть в эти клубки людей, это надо, какую иметь базу данных на прием информации? «Нет, — продолжал Артем, — Вера в Бога — это, скорее всего, вера в себя через какую-то помощь извне, мнимую, образную. Мы самостоятельно анализируем, приходим к мыслям, что на каком-то этапе того, к чему мы стремились, дела идут правильно и уверенно, а перед этим мы обращались к Всевышнему за помощью, и вот она, эта помощь. Бывало, ведь так ничего не выходит у человека, и, кажется: все провалилось, от отчаяния он просит: «Господи, помоги мне!» После этих слов сам внушает себе надежду и веру в эту помощь, а тут как тут и получается все, как надо. Кто помог? Бог? Как это было с отцом Артема.

Тогда, 1 ноября 1960 года, их шхуна попала в шторм и потерпела кораблекрушение, отец замерзал в открытом холодном ночном море. Соленая шуга забивала рот, руки и ноги онемели. На воде держал пробковый пояс и спасательный круг, который Виктор успел прихватить, покидая тонущий корабль.

Сознание его временами начинало отключаться, его, то подымало вверх, то опускало вниз на огромных холодных волнах. Вдруг стало тихо, и он, казалось, был один на этих ночных качелях смерти, и тогда ему казалось, что он кричит, но он просто шептал замерзающими губами:

— Господи, дай мне силы, дай мне еще хоть раз вернуться домой и увидеть своих деток и мою любимую жену.

Почему-то он это начинал говорить, когда его поднимало на гребень волны, и вдруг после третьего раза ему в глаза ударил яркий луч прожектора. Это был спасатель «Грозный», который успел принять сигнал SOS и видел, как экипаж тонущего корабля пускал ракеты, но по ходу, до места кораблекрушения, было идти больше часа. Из 27 человек экипажа шхуны в живых осталось всего семь человек.

Виктора подняли на борт «Грозного» практически полностью замерзшего, натерли спиртом, дали и вовнутрь, доктор засадил несколько уколов, и страшная усталость вместе с отогревающимся телом свалила его в сон. Утром Виктор пошел в гальюн, а когда посмотрел на себя в зеркало, то увидел бело-седые пряди волос на своем кудрявом черном чубе. С тех пор Виктор никогда не утверждал, что Бога нет. Он просто уходил от таких споров или говорил: «Наверное, все-таки есть Бог, коль спас тогда меня в Татарском проливе». И если рассказывал о подробностях своего состояния в ту трагическую ноябрьскую ночь, то слушатели тоже переставали спорить о Боге.

Через Федосью Прокопьевну, которая нисколько не сомневалась в силе и уме Господа Иисуса Христа, Виктор не отказывался от празднования святых праздников по церковному календарю. Теща приготавливала обязательно какие-нибудь угощения и, придя с ними в дом зятя, говорила о празднике и его значимости. Не зря мудрая бабуля прожила более 86 лет и умерла, как очень добрый и счастливый человек. Еще с вечера она собиралась утром рано со своей соседкой пойти по ягоды, но не собралась. Православная, вечно верующая в Бога старушка, как легла на свою кровать с мыслями о завтрашнем дне и с молитвой господней, так и застали ее соседи спящей, а верней, уже холодной, свернувшейся калачиком на кровати. Кроме тугоухости бабуля так ничем серьезным не болела. Вечная труженица, которая вставала с петухами, содержала в идеальной чистоте квартиру, держала хозяйство, косила сено, сажала огород и пекла такие вкусные ватрушки, шаньги, пирожки, какие никто не мог печь во всей округе.

Любила Федосья Прокопьевна внука своего Артема просто какой-то странной любовью. Пожалуй, после Бога Артем был вторым. Ее сын Михаил погиб, а верней, пропал без вести в битве под Прохоровкой в 1943 году, так и по сей день никто не знает, где покоится прах Коновалова Михаила, командира танкового взвода.

На фронт Михаил ушел в 17 лет. Артем был похож на своего дядю не только внешне, но и характером, а когда он поступил в танковое училище, то у Коноваловых был праздник. В первый отпуск Артем приехал погостить к ним в деревню, и дед Иван повел его через весь поселок от берега моря до лесхоза, так называемого места Гросовка, где, кстати, был и аэродром для посадки и взлета «Ан-2», который ежедневно, по несколько раз, курсировал из Александровски в Хоэ. По пути они зашли в три магазина, в одном из которых дед купил две бутылки водки и закуску. Были они и в Управе, и в аптеке. Артем гордо вышагивал в своей парадной форме. Тогда это было незазорно. В те времена профессия военного вызывала у всех уважение и почет. Ты еще ничего не сделал ни для Армии, ни для народа, но на тебе военная форма, значит ты защитник, ты герой, хотя зачастую это было совсем не так. В обществе все-таки в те годы положение для уважения и почитания занимали люди, которые прошли дорогами Великой Отечественной войны, а таких было больше половины оставшегося мужского населения СССР.

Дед привирал своим односельчанам, мол, на будущий год внук будет лейтенантом, хотя до этого надо было еще два года тянуть курсантскую лямку в Омском танковом училище.

В доме Коноваловых было святое место, где на полочке стояла икона с Иисусом, а вокруг нее разные другие иконки из дерева, бронзы и латуни, также стояла лампада с маслом и фитилем. Артем всегда, приезжая к бабушке, смотрел на этот уголок и думал: «Странно везде говорят, что Бога нет, что это самообман, что все священники были пособниками белогвардейцев в гражданскую войну, так почему же его любимая бабуля молится и просит, просит сохранить дитятко, внука ее, от всех врагов и напастей, дать ему силы и талану?» Все это по-настоящему Артем смог оценить тогда, когда попал на войну в Афган, а потом и в Чечню. До трагедии никто не мог разубедить Артема в его вере, а тем, кто пытался предложить ему быть ближе к Богу через церковь, то Артем говорил так:

— Бог у нас один, и разговор у него с каждым свой, а это значит, каждый сам найдет дорогу к Богу, и не нужны мне проводники.

Оглядываясь назад, Артем не может себя винить в том, что он не так относился к вере. С 83-го года у него всегда в друзьях были священнослужители. Водитель, который возил его на «Уазе», был родом из города Орла, где его отец Сапач Петр Васильевич был священником и главным батюшкой в одной из церквей города. Потом они приезжали, друг к другу в гости. А в 95 году Артем подружился с отцом Киприяном, окопным священником, с которым и по сей день поддерживает связь. Ныне старец Исоакий является духовником в обители недалеко от Быково в деревне Денежниково, это южное направление Подмосковья.

Три раза они были с «Батей», такая была кличка бывшего монаха-аскета на войне в Чечне, во время боевых действий. Многим бойцам помог выжить и вернуться домой окопный Батя, про него написаны стихи, а бард Владимир Кочергин посвятил ему даже песню, которая звучит первой на его альбоме и называется он «Благословением твоим».

Батя несколько раз был в плену, и «духи» его, как ни странно, но отпускали. Он умел не только крестить, отпевать, но и словом своим так настроить и поддержать человека, что люди, а особенно офицеры и солдаты, в нем души не чаяли, тянулись к Бате, через него вроде, как и до Бога ближе было. Ближе всех, конечно, там, на войне, была смерть. Артем стал замечать, что как только ребята уходили на задание, и провожал их Батя, то все было о’кей, возвращались все, «200-х» не было. Как только уйдут, а Батя нигде не мелькнет, все, есть убитые. Что это, совпадение или как? А Батя в камуфляже, с огромной шикарной бородой, высокий, симпатичный, такой большой мужик весь светился уверенностью и в правоте своего дела, а верней, предназначения на войне. Были у него и два ранения еще в Афгане, и болели почки, и крутит, по сей день боль его ноги, которые прошагали немало фронтовых дорог. Сегодня, чтобы попасть к Бате на исповедь, то надо умудриться, к нему попасть. Батя все скажет, как и что надо делать.

Здоровье, конечно, не то, что могло бы быть в его возрасте, если б он в тепле был всегда, да питался нормально, не ел бы что придется из солдатской пайки и, в основном, как получится, то и не знал бы жизни воина.

Батя гордится своими наградами. Он не ходил в цепи с винтовкой и автоматом, он помогал бойцам понять свое предназначение на этой войне и не потерять веру в Бога и солдатскую удачу вернуться домой живым.

У Бати было много наград от разных министерств и правительства, а вот за его честность, прямоту и рисковые выезды на войну и в «горячие точки» в самой высокой иерархии и патриархии невзлюбили, многое отец Киприан делал по воле своей и Божьей, а не по указу сверху. Да не разобраться в этом Артему никогда.

Все больше и больше Артем понимал, что его вера в Бога не способствовала гибели его детей. Мы все привыкли просить и надеяться на Всевышнего, а он-то один на всех, может быть, и не смог тогда достучаться до него Артем. Ведь с осени 2008 года душа его маялась, и он понимал, что так не должно быть, почему он искал причину в себе, почему не подумал, как защитить близких, именно своих любимых и самых родных, почему не вник в их проблемы и нужды? Думая сейчас об этом, Артем поймал себя на мысли, что ничего ему непонятно на сегодня ни с верой, ни с Богом, ни со своими чувствами. А чувства его стали, ой, какие-то не те, порой и самому становится страшно подумать: пропала жалость и сострадание к разного рода трагедиям и горю других людей. Нет, не совсем пропала, а нет такого, как бывало раньше. Артем переживал за чьи-то неурядицы и трудности, не говоря о потере близких. Теперь ему было не все равно, что творится вокруг, но к ворам, убийцам, насильникам, садистам у Артема не было никакой положительной эмоции, в его понятии все они должны умереть и умирать как можно быстрее. Он даже ставил себе порой вопрос: а смог бы он сам расстреливать этих людей? От этих мыслей ему становилось не по себе. Он представлял, как те, которые недавно смело, забирали чужое, забирали, верней, лишали жизни людей ради своего желания жить за счет других и делать поступки, противоречащие всяким человеческим законам, мочились бы в штаны при виде направленного ствола пистолета в лицо, становясь при этом жалкими и ничтожными. Но почему эти ублюдки надеются на то, что возмездие их не достанет? А вот надеются и не боятся..? Законы, не те!

Снова Артема донимал один и тот же вопрос: «Почему увеличивается число преступлений и жестокость не умирает, а наоборот процветает?» Ответ один: как только люди в стране поймут, что воровать это — самый страшный грех, как и убивать, что посягательство на чужое имущество и жизнь будет караться жестоко и без всяких скидок на обстоятельства, то лет через пять Россия будет самой процветающей и богатой страной в мире. А для этого надо ужесточить меру наказания. А кого и за что наказали, должны знать все через средства массовой информации. Об этих законах надо говорить еще в детском саду, в школах, институтах. Вор должен приравниваться к изменникам Родине. Коррупция, взяточничество — все это воровство. А что сегодня толку говорить, коль так и продолжаем мы слушать песни про воров и уркаганов. Фильмы о жизни бандитов, рэкетиров, о том, какие они себе коттеджи понастроили, и порой этот главный бандит, герой фильма, становится из серии к серии любимым и чуть ли не справедливым борцом с ментами, с угрозыском и вообще со всеми, кто мешает хорошо жить простому человеку. Распишут в сценарии фильма, как государство довело человека до такой бандитской жизни. Оно-то, может быть, кого-то и довело, но есть десять Божьих заповедей, и их испокон веков никто не отменял для любого человека любого вероисповедания.

Артем, несмотря на все свое положение, все-таки верил в то, что в конце концов к власти придут люди, которые, не испытав всех горьких жизненных неурядиц, будут иметь чувство сострадания, понимания жизни обыкновенного человека. Что главные задачи Государственной Думы и правительства — обеспечить защищенность людей от воров, убийц и другой нечести. Эти люди должны обладать повышенным чувством интуиции и воображением. Это должна быть команда очень высоко подготовленных людей, которые понимали бы одно, что если они на своих постах не смогут навести должного порядка, то никаких в дальнейшем льгот они получать не будут. Ни о какой неприкосновенности не должно быть и речи. Пусть также на депутата наедет ГИБДД, пусть проедет без мигалки через московские пробки, взлетит на плохо подготовленном или старой марки вертолете, поедет в отпуск в купейном вагоне, где его обворует сосед, а как только поставит новенькую иномарку под окнами дома, то к утру ее уже не увидит. Конечно, любая руководящая должность имеет испокон веков свои преимущества перед подчиненными. Это и оклад больше, и возможности больше творить беззаконие через плохие законы. А эти законы депутаты и подгоняют под себя. А вдруг на меня наедут — убрать пункт с конфискацией имущества. Сын-наркоман вдруг чужой «Мерседес» угонит, девушку изнасилует или стукнет кого-нибудь или, хуже того, убьет, а законы сделай жесткими — все, не отмазать сыночка.

Те, кто вершит судьбы людей, должны быть обеспечены жильем нормальным, зарплатой соответствующей и никаких льгот. Льготы должны быть, как у всех граждан страны: ветеранов, инвалидов, пенсионеров, героев, работающих в специальных районах и на тяжелых профессиях, на подводных лодках, у летчиков, космонавтов и т. д.

— Да, а кто же тогда пойдет в депутаты, — вдруг задумался над этим вопросом Шмелев. — Найдутся те, кто воспитан в нормальной семье, с нормальными человеческими понятиями, где всегда с малолетства вдалбливали, что чужого брать нельзя, убить человека — страшный грех и жестокий суд с лишениями свободы или жизни. Всех, кто прошел войну, «горячие точки», государство должно реабилитировать не на словах и отмазкой, а по-настоящему, с этими людьми, которые вынуждены были убивать, необходимо проводить огромную и комплексную работу, особенно психологическую с применением иглоукалывания и неврологической и психологической терапии.

Артем вспомнил, что на эту тему они с друзьями рассуждали еще в 1996 году, когда бандиты чуть-чуть не убили Витю Зеленина. Рассуждали три боевых офицера, когда в 2000 году летали на Сахалин. Да что говорить, еще, когда был жив отец Артема, они долгими вечерами, еще в те далекие восьмидесятые годы говорили об этом. Неужели те, кто руководит страной, не могут этого никак понять? Неужели они так не говорят? Говорят, но делают другое.

Артем даже устал от таких мыслей. Что толку размышлять. Правда, у него созрел план: после проведения расследования и суда он обязательно напишет письмо в Госдуму и общественную палату, где грамотно изложит причины такого затянувшегося расследования, даст свои предложения по изменению структуры и работы следователей и оперативников, и вообще судопроизводства. Скажет, как навести порядок с гастарбайтерами.

— Ну, хорошо, дам я все это на рассмотрение «великих умов», но ведь ничего не изменится. Пока на них самих кто-то не наедет, не заставит мучиться и страдать.

Артем обреченно опустил голову, закрыл глаза, перед которыми из темноты выплыла прямая кладбищенская дорога к участку № 12, где лежат в гробах его любимые детки. За год гробы еще не сгнили, и поэтому уровень земли в цветнике за лето так и не убавился. Земля к тому же была из глины да песка. Дорога, которая теперь в его жизни будет всегда перед глазами.

Этот памятник, на котором рязанский художник очень точно передал и черты, и выражение детей и внучки Лизочки, тоже часто стоял перед его глазами. Какие они все красивые! Артем часто при посещении могилы ловил себя на мысли, что ему становилось совсем нехорошо, когда он начинал представлять, как умирала в этом аду внучка, которая смогла отойти от удушения и выползти из спальни в гостиную и в дыму и удушливой гари пытаться пробиться к выходу. Бедная девочка. Она святая, чистая и безгрешная, могла бы остаться в живых, если бы у этих душегубов было хотя бы чуть-чуть жалости к ребенку. Кто воспитывал таких ублюдков, кто говорил им, что воровать нельзя, убивать нельзя, насиловать нельзя? Как бы он хотел посмотреть в глаза матерям и родственникам убийц. Как же хочется Артему, открыв сейф с оружием, достать карабин, нацелить оптику и начать отстреливать убийц. Мормурадова можно было убрать, когда его привезли на следственный эксперимент на Тверскую. Гарисова убрать в Узбекистане, подельников здесь, в Москве. «Вот суки, пристроились, ублюдки, прописались в Столице, чтобы заниматься грабежами, кражами, аферами и они сегодня еще на свободе», — снова злился и ругался Шмелев.

Стариков тянет, ой, как он тянет с обысками, чует Артем, что не всё награбленное сбыли эти твари. Они обурели и ничего не боятся. Найдут опера и следователь, обязательно что-то найдут.

Артем открыл глаза и сказал:

— Я не бандит и не убийца. Я сделаю все так, чтобы их судили судом по законам, как положено, а жизнь их дальнейшая будет зависеть от Аллаха, так как они веруют в него. Думаю, он там с ними разберется по справедливости. Нет, я не убийца!

Артем еще раз этим успокаивал себя в страшной решимости мстить. Он понимал, что месть к хорошему не приведет, мало того, что одна месть рождает другую, а главное то, что не будет он брать на свою душу грех. Вчера в разговоре с одним своим старым знакомым, майором милиции в отставке, который двенадцать с лишним лет проработал в уголовном розыске, который, услышав утром, что все эти фигуранты по делу до сих пор живы, очень завозмущался:

— Ты понимаешь, старик, — говорил Стыков Юра, — не должны, такие нелюди жить на нашей земле. И пойми, никто из наших, за них, не будет рогом шевелить, и так будет ясно, за что их убрали.

— Будет ясно кто? — спросил Шмелев.

— Но не ты же сам их будешь решать.

— А скажем, кто без моей команды сам пойдет на мокруху?

— Хорошо поработать, то найдутся.

— За бабки, конечно, найдутся. Но ты как это себе представляешь? Это только в кино все так просто, а в жизни сложно. Лишить жизни человека не на войне — это преступление.

— Значит, твоих детей они убивали — это не преступление?

— Надо еще доказать точную вину. Понимаешь?

— Ты же сам мне говоришь, что Мормурадов убивал, насиловал, Гарисов ему помогал.

— Да он не только помогал, но и убивал. Я его видел на видео, это очень хитрый человек. Он и мать свою обманывает, не жалеет больного человека. Она его отправляет в Москву, надеется, что он не виновен.

— Да какой он человек, Артем? — Юра Стыков зло глянул на Артема. — Ты, Викторович, боевой офицер, а разглагольствуешь, как «ботаник».

— Ты многих нюансов, Юра, недотягиваешь. Дело в том, что очень сильно упущено время. Мормурадов только-только начал давать показания. Явка Гарисова вырисовывает картину преступления, но очень многое не состыковывается с показаниями Мормурадова.

— Убивали-то они вместе? Ну и зачем тебе все эти подробности. Были в квартире, оставили трупы. Все, к стенке и полный расчет!

— Да, вместе.

— Ну, вот двое смертников уже есть.

— Есть-то, есть, но есть реально только один в Матросской тишине — Мормурадов, а Гарисов в любую минуту может исчезнуть и залечь так, что никто его не найдет. Тем более в Узбекистане. Я, конечно, его все равно достану! Но пока не могу…

— Правильно говоришь — не найдут — и не найдут, потому что надо поймать его и все, тем более Мормурадов дает показания и согласился на показания на месте преступления.

— Он-то согласился, но условий понаставил, чтоб не снимали на видео, а главное — чтобы отца Ольги в округе на 10 километров не было.

— Боится, сука. Жить-то хочется.

— Всем хочется жить. Я читаю, Юра, допросы, и сердце мое стынет. Как Оля просила их не убивать, ее и ребенка. Она готова была на все, только чтобы пощадили их. Они же постоянно ей обещали. Ты пойми, они издевались над Ольгой с полуночи до пяти с лишним часов утра. Это какие-то маньяки. Это, какими надо быть зверями, чтоб убить наверху человека, оставить его задушенным в ванной, в луже крови, и спуститься вниз со стоячими членами. Просто зверье.

— Вот, Артем, поэтому я и говорю тебе, что их надо кончать. Хочешь, я продумаю этот вопрос и без тебя, только собери мне всю фактуру для контакта и в тюрьме, и в Узбекистане. Там были твои люди, расклад знают.

— Знают, Юра, знают, всё у меня, и не только у меня есть. Есть и добровольцы, но ты пойми, я ведь не такой, как эти твари. А еще я думаю постоянно о том, что сами, без поддержки, эти «марионетки» на такое дело б не пошли.

— Кого ты имеешь в виду?

— В первую очередь Ашотова, они называют его дядя Жора. Он самый старый. Старейшина в авторитете. Ловкий мошенник. Рецидивист-убийца. Девятерик отсидел от звонка до звонка.

— А что он говорит?

— А ничего, был пьян, не помнит, таких не знает. Вообще-то на него Гусев навел справки, это такой кидало, плюс в узбекских кругах занимается не только пропиской, но и подделкой паспортов. Нигде не работает. Четырежды судим, последний раз за убийство, дали девять лет. То, что он при всех делах был, это точно. И Гарисов, и Мормурадов рассказали, как дядя Жора сбывал краденое вместе с ними и, в общем-то, руководил этим процессом. Они с Турдыевым 15 апреля, накануне убийства, на день рождения Мормурадова, были в квартире наверху, где планировали кражу и сбыт машины, вели предварительные торги. По сути дела Ашотов дал добро на это преступление. А когда убийцы обнаружили и доложили, что машины нет и она, по словам Ольги, находится в сервисе, то дядя Жора их ругал, на чем свет стоит и требовал возмещения убытков, так как он, якобы, уже получил задаток в пять тысяч косых от покупателя «лексуса». Эта ругань была в то время, когда убийцы были в квартире моей дочери. Даже если у этих ублюдков, и были, какие сомнения, то дядя Жора их развеял, наверно, дал добро на убийство Ольги и Лизы. Брать все, что может составлять какую-то ценность и как можно меньших габаритов. Они и рыскали и пытали ребенка до 5 часов утра. Стоило бы только этому Ашотову сказать никого не убивать и закруглиться, то мои девочки, может быть, остались бы жить, — сказал как-то обреченно Артем. — Он самый-самый виноватый. Он дал добро на прикрытие убийц после грабежа.

— Это мы бы так хотели, полковник. Ты мало видел тех, кто побывал или, как они говорят, топтал зону. Убив одного, они не пожалеют других свидетелей. Это уже точно. Дочь твоя была обречена, а вот ребеночка могли бы и не трогать. Перепуганная девочка вряд ли бы что смогла поведать. Заклеили бы рот, вывели из квартиры в коридор перед уходом и не брали бы смертный грех на свои поганые души.

Чувствовалось, что бывший опер разволновался. Он вдруг резко замолчал и по-доброму, положив руку на плечо Артема, добавил:

— Прости, брат!

Потом он достал пачку сигарет и зажигалку и отошел к окну и, закурив, смотрел в окно, по стеклу которого сбегали дождевые капли. Дождь был мелкий и редкий, но капля к капле, и вот они, набухшие водяные шарики, сбегали вниз, как слезы. Наверное, немало выбежало слез у полковника, чтобы вот так внешне спокойно говорить о том горе, которое теперь будет с ним вечно до самой, самой той доски, когда уже ничего не надо и не за что бороться, спорить, доказывать, когда человек уже не есть жизнь, а есть труп или, как говорят в войсках, «двухсотый».

Юрий Стыков всегда считал Шмелева удачливым, зная его судьбу, в которой Артем, идя по краю пропасти, в последний момент перед падением не падал в нее, а цепляясь за выступы в скалах, подымался вверх или, наступая на острое лезвие войны, проходил по нему, порой ранясь, но проходил. А сам он говорил, что ангелы-хранители у него были женщины — бабушка по матери, потом его мать, а последнее время, особенно когда мотался в Чечню, то младшая его дочь Ольга. Все его ангелы умерли, и к Богу Артем не обращается, живет в себе, долбится за правосудие, а все-таки видно, как он постарел, помрачнел. Глаза колючие, напряженные. Не дай-то Бог, кто-то попадется под его руку.

Не мог никак взять в толк Стыков, что Артем так упорно хочет довести расследование до логического конца без устранения убийц. Не связывалось в узел его прошлое, его умение, его друзья, его месть, его понятия и, наконец, его сам сегодняшний вид, что он терпит все издевательства по расследованию со стороны тех, кто должен был бы узнать, кто такой Шмелев, и помочь ему наказать убийц и пособников. Но вместо этого полковник пишет заявления в инстанции, встречается с любым, кто бы смог сдвинуть расследование с мертвой точки, а точка одна — суд над одним убийцей, а остальных недостать. Шмелев идет напролом в любые двери, невзирая на чины и ранги, выплескивая свои эмоции и предложения, ругаясь даже со своими друзьями, на которых бы раньше никогда не повысил голос. Насколько его хватит?

— Артем, тебе бы хоть какой-то передых сделать.

— В смысле? — не понял Шмелев.

— Деньков на десять убежать от этой жары, и я думаю, что теперь и без тебя следак и опера все сделают.

— Опера все сделают, слов нет, а вот следователь Стариков тоже в отпуск скоро уйдет.

— Да что они там, издеваются, что ли?

— Ладно, разберемся. А вот насчет отпуска ты прав. У меня, кстати, есть купленные билеты на Сахалин, хотел дочь старшую свозить на могилки бабушки и дедушки, моих родителей и прадедов. Как-то уйти от этой нервотрепки, но обысков нет, когда будет следственный эксперимент в квартире с Мормурадовым — тоже неизвестно. Одно приятно, что Стариков хоть и временный работник, но вкусил успех допросов с Мормурадовым и, по крайней мере, очень прёт на Турдыева и Ашотова. Я уеду, а тут нарисуется Хмелюк, и будет полная хана делу.

— Подожди, Артем, но ты вот входишь в кабинет начальника отдела по особо важным делам. Скажи ей, что не желаешь товарища Хмелюка, пусть другого ищет. Ходатайство напиши или заявление о его несоответствии. Надо тебе рвануть на Родину. Это точно! Все как-то полегче будет.

— Да, пожалуй, ты, Юра, прав. Только зря ты меня заводишь на мокроту. Я доведу до конца дело без этого. И докажу, что так можно.

— Я, конечно, не сомневаюсь, Артем, но помогать не смогу. Завтра улетаю на недельку в командировку.

— Юра! Ты не парься, я разберусь, — сказал Артем.

Артем понимал, что его товарищ хочет как-то принять участие, но он опоздал, и таких много, особенно желающих разорвать убийц в клочья. Но, господа! Давайте оглянемся по сторонам и скажем, что мы имеем на сегодняшний день. Конечно, сдвиги большие, но так и не ясно, что же творили убийцы в квартире, кто из них убил Тьерри, кто душил Ольгу и кто придушил Лизу. Кто из убийц все-таки руководил? Как шло планирование преступления 15 апреля, в присутствии Турдыева и Ашотова? Куда делось награбленное имущество? Вырисовывается картина, но за решеткой продолжает сидеть только один Мормурадов. Благодаря капитану Гусеву, его напарнику Андрею и человеку из СИЗО, Мормурадов заговорил. Следователь Стариков хоть и медлительный человек, но зацепился за Мормурадова, какой день сам начал ездить в СИЗО, на допросы. Шарм поймал!

Артем, придя домой, позвонил, дочери во Владимир и сказал, что 16 июля они с ней вылетают на 10 дней на Сахалин. Юля обрадовалась и обещала за несколько дней подъехать, чтобы основательно подготовиться к дальней дороге.

Глава 16

Посольство Франции.

Месячное долбление Артемом посольства Франции увенчалось успехом. После получения письма, с уведомлением, на имя Главного консула и потом звонка секретарши из его приемной, Шмелева наконец — то пригласили к 12 часам 9 июля в Посольство к консулу Жан Ульрику Силару.

Затянувшееся приглашение объяснили ожиданием приезда из Франции представителя из Министерства Юстиции. В кабинете за столом гостей Шмелева встретили вице-консул Франции, пожилая, симпатичная, но строгая женщина, молодая переводчица и представитель от Министерства Юстиции Франции. Консул, встретив Артема на пороге кабинета, очень приветливо и радушно пригласил за стол, на ходу знакомя его с присутствующими в его кабинете. Артем изложил цель своего визита.

— Я бы хотел, чтобы французская сторона сумела показать свою обеспокоенность перед Российским правосудием, т. е. в ходе следствия необходима связь с Францией, так как убит гражданин Франции Карделли Тьерри Ги. До сегодняшнего дня мы вместе с Вами, уважаемый господин консул, были в кабинете руководителя следственного комитета при прокуратуре Центрального административного округа города Москвы. Еще, больше года тому назад, а точней 28 мая 2009 года, господин Левков тогда заверил всех, что помощи никакой не надо, дело практически раскрыто, и, главное, — это экстрадировать подозреваемого Мормурадовав Москву. Скажу честно, что и на сегодняшний момент как таковой помощи в расследовании дела я от вас не жду. И не за этим я пришел. Дело в том, что двумя неделями раньше подследственный Мормурадов начал давать показания, а также мы имеем явки с повинной от второго убийцы из Узбекистана Рустама Гарисова. Из этих показаний, конечно, не до конца правдивых, вырисовывается картина произошедшего убийства в доме семьи Карделли. Я благодарен Вам, — обратился Артем к представительнице из Министерства юстиции, — что Вы приехали по этому делу, но если вы захотите знать точную картину, то Вам надо съездить к старшему следователю по особо важным делам или ходатайствовать о встрече с начальником отдела. Но хотелось бы определиться, кто от Французской стороны приедет в Россию как адвокат.

Мадам из Министерства юстиции утвердительно качала головой. Значит, она понимает по-русски, отметил про себя Шмелев. Когда Артем взял паузу для дальнейшего доклада и хотел сказать, чем все-таки французы могут помочь в дальнейшем, то переводчица стала быстро переводить сказанное Артемом.

После перевода у французов минут десять была какая-то своя, непонятная оживленная дискуссия. Потом посыпались вопросы через переводчицу. Вопросы были разные, в целом по делу. Артему было трудно донести коротко и быстро ответы на вопросы. Его часто перебивали, уточняли детали. Минут через сорок Артем понял, что надо менять ход встречи, иначе ничего не будет решено на будущее. Он остановил беседу между консулом и юристкой и предложил уточнить следующее:

— Кто, кроме Генерального консула, будет отслеживать ход дела? Второе — будет ли адвокат от Карделли, третье — интересно ли государству Франции, чтобы нашли всех преступников и всех посадили?

После этого перевода французы насторожились и заговорили, перебивая друг друга. Что они выясняли минут десять, Артем так и не понял. Консул вынес свое решение:

— Мы не может ответить на все эти вопросы, но в начале сентября приедет юрист из Парижа. Мы не имеем возможности влиять на ход расследования, так как это другое государство, а не Франция, — закончил, улыбаясь, консул.

Юристка добавила.

— Вы очень молодец, Артем Викторович. Вы имели право рассказать, как идет следствие, это ведь следственная тайна? У вас могут быть неприятности?

— Вот это поворот на 180 градусов, — не удержался от такой реплики Артем и открыто не удивляясь, сказал:

— Я же думаю, что в следственном комитете вам расскажут больше и по подробнее.

Переводчица, видимо, поняв удивление Шмелева, не стала переводить реплику для французов и правильно сделала — у них свой менталитет. Ни хрена не помогали, а вот уколоть как-то надо, остудить, так сказать, пыл ретивого папаши. Артем тоже решил не реагировать, а спокойно, глядя в глаза представителю из Министерства, сказал:

— Я думаю, что мою информацию по ходу следствия корреспондентам во французское телевидение, журналы и газеты теперь можете дать только Вы. Переведите, милая, — улыбаясь, сказал Шмелев переводчице.

После перевода французы замахали руками, как бы говоря: да что вы, разве можно. Мы не выдадим. Артем начинал понимать, что эта встреча не дает тех результатов, о которых он когда-то мечтал, чтобы французы проявляли активность при экстрадиции Мормурадова, поездки в Узбекистан и к Гарисову, а теперь уже этого не надо. Говорят, что о выделении помощи в расследовании писали родители Тьерри президенту Саркози и Министру юстиции. В свою очередь от них был послан запрос в Москву. На что получили красивый и правильный ответ, что следствие продолжается, и все работают в «поте лица».

Довели это до родственников.

Короче, зря Артем затеял эту беседу у консула. Но у Артема была очень скудная информация о принятых мерах во Франции, и он хоть как-то хотел, на будущее, подзадорить и пошевелить французов, а то ведь и суд не за горами, и от них тоже нужен грамотный юрист, чтобы усилить сторону обвинения на суде. Это и была главная задача встречи. Однозначно, что не приедет дядя из Франции и не наведет порядок в затянувшемся расследовании. Интерпол, совместные расследования — это все сказки, или очень нужен большой уровень заинтересованных людей государств. Шмелев заметил, как вице-консул демонстративно посмотрела на часы. Артем отреагировал мгновенно.

— Простите, но я вижу, что вы торопитесь?

— Да, — сказала «юристка». — У нас еще одна встреча, у нас есть еще минут пятнадцать в запасе.

Артем решил сворачиваться. Он опять вспомнил, с каким трудом попал в этот кабинет. Как же ему было тяжело это сделать. Сначала он съездил на разведку к посольству, заполучил номера телефонов в приемную Консула, главного полицейского. Но когда стал звонить, то все тщетно. Натренированные русские телефонистки умело футболили Артема из номера в номер, а когда одна из них сказала, что дело по убийству французского гражданина Карделли Тьерри расследовано и закрыто, то Артем сначала возмутился, а потом в очередной раз телефонистка поинтересовалась, по какому вопросу нужен консул? Ответ был тот же. Значит, их разговор прослушали и, конечно, корректировали ответ. Фээсбэшники навели, видимо, справки по делу в МВД и быстро дали ответ, чтобы «клиент» отстал. Все продумано. Наконец, через экстренный номер в посольство, Артем вышел на полицейскую миссию, попытался объяснить суть встречи с консулом, его выслушали и обещали посоветоваться с консулом, и что обязательно позвонит секретарь консула. Но никто не звонил. Телефон секретаря либо был занят, либо молчал. Складывалось полное впечатление, что как там идет расследование, что хочет этот мужик, у которого убили зятя-француза, в посольстве было по «барабану». Но скорее всего его просто не допускали к консулу.

Шмелев больше мучился от того, что приедут родственники из Франции и спросят: «Что ж Вы, гражданин Шмелев, в трудные моменты в посольство не обратились? Что не звонили во все колокола?» Конечно же, полковник запаса Шмелев Артем Викторович не знал тогда, что нет никакого реального влияния на ход расследования из Франции. Русские просто оборзели. Развели в Москве бандитизм и никакой настоящей ответственности за гибель гражданина Франции не несут. Какая там гордость за Страну. О чем разговор. Пока не будет рева в прессе, или такой озверевший от горя мужик, как Шмелев, не начнет идти на штурм систем. Он знал одно, что «Наши» никого не боятся, и после двух недель поездок и звонков Артем написал письмо консулу с просьбой принять его и отправил это письмо с уведомлением. Через десять дней позвонила секретарь консула и уточнила время встречи. Потом время встречи отложили до приезда юриста. Артем заранее знал, что ему теперь никакая помощь от французов не нужна, но он подготовился основательно и прибыл к назначенному часу. Он ведь сам к этому шел.

Для Артема любые телодвижения по расследованию — это шаг к цели, он понимал, что действительно активной работы от французов не будет, родители Тьерри и сестра находятся в изоляции от дела. Кроме того, они уже разуверились в том, что поймают всех фигурантов дела, они перестали даже интересоваться о подвижках и ходе расследования, потому что больше года они слышали одно и то же: «Работа ведется. Подозреваемых двое. Сидит один».

Однако, несмотря на дальность от Москвы до Парижа, у Шмелева была редкая, но устойчивая связь с родителями Тьерри. Связующим звеном был друг Тьерри, Луи. Луи работал в одной из французских компаний в Москве. Он часто мотался туда и обратно, много ездил по работе в Россию. Хорошо говорил по-русски. Гибель друга и его семьи, у которых не раз он бывал дома, знал их проблемы и радости, расстроила не только нервную систему Луи, но и заставила задуматься о дальнейшей работе в России. Он плакал в одиночестве, пил от горя вино, он не сдерживал слез на похоронах, он помогал всем, чем мог. Поэтому предложил родителям Тьерри передавать полученную информацию от Шмелева им. Много раз он бывал у Артема дома, ездил на кладбище, а когда вник в жизнь Шмелевых, то понял, как же все не просто. Как медленно работает правоохранительная система в Москве. Как тяжело живется семье Шмелевых. Как нет в государстве никакой реабилитации потерпевших, ни моральной, ни материальной. Он постоянно удивлялся нелогичности многих российских законов. Артем получал от него информацию, как тяжело французским родственникам, как они болеют, как ждут поимки бандитов и сурового их наказания.

Луи знал, что полный позор суеты в расследовании так бы и висел, как непотушенная свеча в ночи над горем этих людей, если бы Шмелев своей пробивной натурой и честью не своротил эту машину, которая включалась для нормальной работы в правильном режиме только по команде сверху, а так она работала в половину своей мощности или стояла совсем, а должна работать, как вечный двигатель, как турбина самолета, от которой зависят жизни сотен людей на высоте десяти тысячи метров от земли.

— Машина правосудия, розыска и справедливости до того привыкла к сбоям, что стала умудряться эти сбои делать тогда, когда это надо ей. К примеру, захотел кто-то наверху в октябре месяце прекратить дальнейшее расследование, и застопорили машину, подредактировали бумаги, доложили и не стали напрягаться, шестеренки отдыхают. Только от такой работы человеческие судьбы, как и те, в самолете, падают вниз, у кого сердце не выдерживает, у кого нервы вразнос идут. Человек — он ведь думающее существо, и когда у него отнимают дорогое, родное его, кровное, то он мучается и ищет утешения, ищет причины и тех, кто это сделал, — пытался, очень взволнованно и горячо рассуждать Луи, который вот уже более десяти лет живет среди русских систем. — Если бы люди руководствовались только звериным инстинктом, то, как звери, находили компромиссы через силу, драки и месть. И когда разумное существо — хомосапиенс — знает о том, кто должен заниматься в их обществе («стае») возмездием за нарушение законов этого общества, то ждет от них результатов, а если их нет, эти люди начинают подключать себя сами. Вот так и мы включились за других.

— Наше кино, телевидение очень упорно показывает, как могут одиночки — «робингуды» справляться с бандитами, убийцами, как круто они вершат правосудие. Но месть порождает новые трупы и горе. Страдают французские родственники, страдает моя семья, сочувствуют все, кто узнает об этом убийстве. Не очень сочувствуют те, кто занимается правосудием, они очерствели, огрубели, а некоторые просто оборзели на своих должностях, — вспоминал свои слова, сказанные в беседе с Луи, Артем Шмелев.

Французы проводили Артема до ступенек лестницы, ведущей на первый этаж здания, широко улыбаясь, распрощались. И все! Артем, когда вышел за ворота посольства Франции, то решил съездить на квартиру Ольги, пока находится в центре, и посмотреть, что накопилось в почтовом ящике.

В гостиной, где по показаниям убийц проходило это мучительное издевательство над его дочкой и внучкой, он достал, как всегда, фотографии детей в двух рамках, поставил на стеклянный стол, зажег свечу и долго сидел, глядя то на Ольгу и Тьерри, то на Лизочку, и вспоминал, как Лиза выплясывала под его пение, как они отмечали новый 2008 год и еще многое другое, светлое и теплое.

Потом Артем закрыл глаза и представил вновь, как Мормурадов приставил нож к горлу Ольги, как вязал ей руки и запихивал кляп в рот, как заносили на одеяле убитого и окровавленного Тьерри, как они вместе с Гарисовым шарили по квартире в поисках денег и золота, два безжалостных ублюдка, не человека, а каких-то зверей представил себе Артем. Вот они, эти звери, вольготно ходят по гостиной, заходят в комнаты, пьют вино, коньяк, насилуют по очереди умирающую и напуганную женщину, обещая ей, что не убьют ее и ее ребенка. Только смерть убийц, хоть как то сможет снизить страдания. Только смерть за смерть!

— Бедная моя девочка, — простонал Шмелев.

Слезы сами покатились из его глаз. Он их не трогал, ему было все равно, что у него на лице слезы ли, сопли ли, паутина или еще что-то. Он не ругал себя за то, что снова погрузился в эти горькие представления и воспоминания. Он, так или иначе, соприкасался с детьми. Он страдал вместе с ними, но знал, что это не поможет вернуть все назад. Мертвые не воскресают в реальной жизни. Мертвые уходят навсегда. С ними можно говорить только со стороны живых. Артем встал, подошел к окну и стал смотреть на скверик, где когда-то гулял с Лизой. Он вдруг подумал о Людмиле, которая после пожара, перебирая тут каждую уцелевшую тряпку, плакала и через них соприкасалась то с Олей, то с Лизой, то с Тьерри. После каждой работы в квартире Людмила старела, ее взгляд тускнел, ее речь была вялой и, придя домой в свою квартиру, она уходила в свою комнату и засыпала порой с включенным телевизором или ходила всю ночь на кухню, там курила и тихо плакала. Сколько же надо иметь сил? Сколько же надо мучиться, чтобы жить с такой болью в сердце, душе и мыслях? И они жили! Уже прошло больше года.

Артем как отец и дедушка все-таки не был им так близок, как Людмила. Ольга могла говорить с матерью часами, Лиза маленькая всегда лезла в первую очередь к бабушке, а как стала говорить, то с бабулей только и откровенничала. Как же было приятно смотреть на них, когда они готовили вместе обед, как Лиза помогала взбивать гоголь-моголь, раскатывать тесто для пельменей, при этом напевая французскую песенку, которую они разучили с папой Ти, так сокращенно она называла Тьерри.

Больше этого не повторится никогда.

Артем приготовил кофе и снова сидел и вспоминал, как он приходил на часок к ним, как Тьерри готовил ему кофе и бутерброды.

В целом, день 9 июля не удался, а окончился он совсем не так, как бы хотелось. Необычным было только посещение посольства Франции.

Офис.

После квартиры на Тверской Артем поехал в офис, в котором пробыл до 19 часов 30 минут, они давно не виделись с гендиректором, поэтому долго говорили на разные темы, а когда заговорили о работе, то Артем сказал, что пока не добьется своего, то работать так, как работал раньше, не сможет.

Гендиректор, которую Артем очень уважал и как руководителя и как женщину, а знакомы они были еще с 1995 года, сказала:

— Артем Викторович! Я ведь так просто поинтересовалась на перспективу, а так я знаю Вас, вы не сможете жить спокойно, пока убийцы не будут в тюрьме. Я знала вашу дочь, ее семью, я говорила с ней о Вас и знаю, как она нежно и с любовью говорила о своем отце. Вы потеряли святое, часть самого себя, и если мне так тяжело, когда я об этом думаю, то, что творится в ваших душах. Я рада, что вы нашли возможность навестить нас. Значит, есть надежда, что мы когда-то будем вновь работать вместе. Дай Бог Вам здоровья и силы, чтобы довести дело до конца. Наверное, Оленька будет вам помогать, а я уверена, что только вы сможете хоть чуть-чуть, да успокоить разорванные души родителей Тьерри, ваших девочек и Людмилы Александровны. Без Вас у нас очень ощутимый спад, но мы выстоим и дождемся, когда вы скажете: «Суд закончился, все преступники получили по заслугам». — Я верю, что вы найдете силы и здоровье подняться. Конечно, то, что произошло, ни в какие рамки не вставишь, это просто страшное горе для родителей, ужасней и не придумать, крепитесь. Удачи и победы. Да поможет вам Бог! Да помогут вам с небес ваши детки, которые видят ваши труды. Берегите все-таки себя. Мы Вас ждем, — закончила Лия Амирановна, вытирая набежавшую слезу.

Артем покинул стены и проходную РХТУ имени Менделеева, немного взбодрившись от теплых слов директора и сотрудников офиса, кто попался ему на пути.

Подойдя к метро «Менделеевская», он посмотрел на противоположную сторону улицы Новослободской и, увидев там вывеску «Подарки», вспомнил, что надо зайти, а то скоро на Сахалин лететь, а подарков никаких и не заготовлено.

Побродил у витрин магазина, потом поднялся на второй этаж в спортивный отдел, походил среди тренажеров и спортивной формы, порассматривал кимоно дзюдоистов, ничего не купив, Артем заторопился на выход. Было уже около 21 часа.

В метро были свободные места в вагоне, и Артем, усталый, плюхнулся на мягкое сиденье, открыл свой дневник и начал писать план дел подготовки к отъезду на Сахалин. Только теперь он почувствовал некую разрядку, он, может, как-то сможет отвлечься там, на родной земле. Он обязательно придет на могилки своих родителей с Юлей и поведает им о том, что ушла в мир иной их любимая внученька Оля и правнучка Лизочка, которую они так и не увидели. Он обязательно поведет Юлю к «трем братьям», они будут ловить рыбу, он покажет ей дом, в котором жили его родители, где жил он и год жила когда-то очень давно маленькая девочка, которой было чуть больше двух лет отроду, Юлечка, а через семь лет, также год, жила у них и Оленька.

Нападение.

Артем вышел из метро, и если в центре жара сносила голову напрочь, то в Бутово стоял туман, но это был смог от бушующих где-то во Владимирской области пожаров. Выйдя на станцию «Бунинская аллея», Артем обратил внимание, что все те деревца, которые посадили от памятника Герою России Кадырову, поливают обильно два человека, газонная трава, несмотря на страшную жару, покрыла все пространство перед домом и вдоль дома по улице Кадырова зеленым красивым ковром. Вообще-то, конечно чеченцы, а именно президент Рамзан Кадыров, сын погибшего президента Чечни, молодцы, что так красиво и культурно украсили часть южнобутовской земли.

Артем шел и вспоминал о Чечне, о войне и не заметил, как стал подходить к дому. Он свернул от торца дома к первому подъезду, напротив которого стояли три человека и курили. Когда Артем поравнялся с ними, то, бросив взгляд в полутемноте на курящих, понял, что это были «таджики», так называли всех, кто работал дворниками, мусорщиками и другими разнорабочими в местном ДЭЗе, приезжие из бывших союзных республик, а просто их называли гастарбайтерами. Артем их просто терпел, потому что знал некоторых по своему дому, он также понимал, что не все такие, как Мормурадов и Гарисов. Однако он не мог видеть моменты, когда эти люди вели себя вызывающе или даже порой агрессивно. В России своего дерьма хватает.

Артем, воспитанный в духе всенародного братства, несмотря на свое горе, старался не реагировать на разные выпады с их стороны, так как боялся сорваться, а там и до беды недалеко. Могут пострадать и хорошие люди.

Он вспоминал уже не один раз разговор с тренером по айкидо.

— Дядя Артем, ты бы поаккуратней с напарником, несмотря на то, что у него хорошая страховка, ты жестко работаешь и, естественно, делаешь ему больно. Это тебе не кукла, а человек, сломаешь его. Сам страдать будешь.

— Да я не хочу плохого, — попытался тогда оправдаться Артем.

— Я к тому, Артем Викторович, что вы и не замечаете, какая у вас внутренняя агрессия и скованность, — сказал тогда тренер.

— Да, я понял, буду стараться расслабляться.

— Правильно, расслабленный человек всегда быстрей скованного, он значительно быстрей отреагирует и защитится, — сказал Ярослав Егорович, улыбнувшись Шмелеву.

Проходя мимо таджиков, а может быть, это были узбеки, а может, киргизы, но никто из стоящих не показался Артему знакомым, он не напрягся и не подумал ни о какой-либо провокации, но она поступила незамедлительно.

Один из куривших швырнул недокуренную сигарету прямо перед ногами Артема, искры веером разлетелись по пешеходной дорожке. Артем остановился и бросил короткий взгляд в сторону стоящих, от которых незамедлительно услышал:

— Не бойся, иди дальше себе, — сказал один из них и потом что-то сказал на непонятном для Артема языке. Они засмеялись, громко и с издевкой, так показалось Артему. Он не был настроен, ни в коем разе, что-то выяснять, и пошел под этот смех вперед. Вспомнив, как Зеленин Витя подставился в электричке, несмотря на то, как хорошо он владел приемами айкидо, Артему еще надо лет пять усиленно тренироваться и тренироваться до его мастерства. В этот момент свет на столбе, так называемая кобра, погас, и стало темно, только от окон первого этажа падал свет и освещал проем между первым и вторым подъездами. И вдруг что-то случилось с Артемом, он и по сей день не может точно вспомнить что, он остановился и сказал:

— Что вам так весело? Я вам не нравлюсь?

— Эй, а ты чего хочешь? — прекратив смеяться, крикнул один из стоящих таджиков.

Артем увидел, как они резво кинулись к нему. Шмелев резко шагнул влево на проезжую часть между припаркованными машинами и еле успел среагировать на удар ногой одного из нападавших, который просто нагло прыгнул на него, вытягивая веред свою ногу. Видимо, каратист, подумал сразу Артем, но он уже отступил назад еще на шаг. Каратист замешкался после промаха ногой, пошел в атаку руками, в полумраке нелегко было Артему увидеть удары, и он, не рискуя, отпрыгнул еще на несколько шагов назад, интуитивно отбиваясь руками от ударов, которые все-таки смогли сделать ему больно, попав в косточку большого пальца на левой руке. Тут, как по команде, кобра дала свет, и Артем, сразу увидев своего противника перед собой, отвел его очередной удар своей рукой и оказался у него сзади, закрутив таджика на спину, он безжалостно бросил его в обратную сторону, назад, но от смерти разбиться об асфальт таджика спас бордюр и низкий металлический забор, которые стали как бы препятствием для падения плашмя, и таджик, как подкошенный, оказался за забором на газоне, раскинув руки в стороны.

Артем этого не видел, он видел, как друзья пораженного шли смело на него. Артема охватила такая ярость и злость, что он сам пошел им навстречу, и что он сумел применить, он, конечно, потом вспомнит, но в тот момент он шел, как танк, сминая через блоки захваты и броски двух, не понявших ничего, нападавших.

Один упал на бок и не шевелился. Артем подошел к тому, что пытался подняться. О, как ему захотелось вдруг ударить его ногой, но Артем схватил таджика за голову и, развернув ее к себе, нанес какой-то скользящий удар в лицо. Таджик вскрикнул и упал на спину. Артем огляделся. На крыльце четвертого подъезда, где горел свет, стояли два мужика, и, чтобы не светиться, Артем быстрым шагом ушел назад, туда, откуда пришел, бегом пробежал вдоль дома с обратной стороны и, не мешкая, зашел со стороны мусорки в свой подъезд.

В лифте он начал понимать, что он что-то натворил не то. Понимать, что зря задрался, хотя они сами задрались первыми. Артем уже начал ругать себя за то, что не прошел мимо, как его учил тренер по айкидо: все попробовать, лишь бы решить проблему мирным путем. Нервы, нервы на пределе. Что же он там натворил?

Зайдя в квартиру, он не стал включать свет на кухне, чтобы не светиться, прошел к окну эркера и, не высовываясь сильно, посмотрел на действия нападающих. Один лежал на газоне, на боку, но вроде шевелился, другой сидел на дороге, а третий разговаривал, похоже, с теми, что были у четвертого подъезда. А когда все встали на ноги, то у Артема вдруг задергалась левая рука с большим пальцем, а потом его затошнило. Конечно, он еще не ужинал, а время приближалось к одиннадцати ночи. Хорошо, что жены нет сегодня дома, а то бы начались расспросы. Врать бы Артем не стал, а напряжение у Людмилы прибавилось бы, это точно.

Артем ожидал, что его будут искать. Он наблюдал до тех пор, пока двое не пошли обратно к четвертому подъезду, а трое, подойдя к первому подъезду, через несколько минут скрылись за его дверью.

Значит, в первом подъезде у них кто-то есть, или они там работают и вышли покурить. Да, все сходится. Артему нужен отдых. Иначе он может натворить бед.

До отъезда он из предосторожности, выйдя из подъезда, сразу сворачивал налево, обойдя торец дома, шел к метро через поле. Ругая себя за такой поступок. А ведь в такой злобе Артем запросто мог кого-нибудь и убить.

Он, правда, не рассматривал тот вариант, что у двух таджиков были ножи и что у первого нападающего реально был черный пояс по каратэ. Это он узнал потом, чуть позже, в разговоре с парнем-таджиком, который его хорошо знал и уважал. Он тогда сказал:

— Когда ребята узнали на кого нападали, то просили меня перед вами извиниться. Они так же хотят передать Вам коньяк.

— Скажи им, что я зла не держу, и они пусть извиняют меня. Коньяк не надо, я не пью. Хорошо, что так обошлось. Пусть не хамят, а то обозлят мужиков, и начнется потом резня. Кому это надо. А брошенная сигарета — это все-таки был вызов, — улыбнувшись, сказал Шмелев.

Глава 17

На Сахалин.

Сообщив всем, что он уезжает на Сахалин, а именно оперу, следователю, в Ковров, сказав друзьям об этом и чтобы в случае чего, то не забыли его семью. Артем и Юля в 22.30 на «Боинге-767» взмыли к облакам, и ушли на высоту десять тысяч метров.

Артем, уезжая, понимал, что оставляет без контроля со своей стороны ожидаемый через три дня следственный эксперимент, где на месте Мормурадов будет давать показания в квартире. Этот негодяй не разрешил снимать его на видеокамеру, а только на фотоаппарат, и просил, чтобы нигде рядом у дома не было отца Ольги. Видимо, кто-то из следствия припугнул его Шмелевым, объяснив ему, что ветеран убьет и глазом не моргнет, тем более он это говорил в открытую. Кроме того, через неделю Стариков обещал провести обыск у Турдыева и Ашотова.

Артем улетел, но всю свою заботу передал прекрасному своему помощнику Кошевому Саше, который был в курсе практически всех дел по следствию и благодаря которому Артем мог покинуть Москву, эту жару, духоту и смрад. Нервы были на пределе, здоровье ухудшалось с каждым днем. Шмелев понимал это и поэтому принял решение на вылет.

Людмила проводила их, даже с некоторой завистью сказав напоследок:

— Как я вам завидую. Сядете скоро в самолет, а там кондиционер, прохладительные напитки, ужин, и уедете далеко от Москвы, от этого злого и жестокого города. Ладно, летите с Богом и возвращайтесь, мы все вас будем ждать.

Борт 895 взял курс на Южно-Сахалинск. Взлет был быстрый, всего-то 30 секунд, и позади Москва, Москва, в которой остались жена, друзья, и самое главное — остались те, которые уже никогда не поднимутся по трапу самолета, не сядут в удобные кресла, не услышат инструктажа, как себя вести в аварийных ситуациях. Самолет плавно набрал нужную высоту. Артем смотрел в иллюминатор и почему-то вспомнил, как в 2006 году он провожал Олю, Тьерри и маленькую Лизочку в «Шереметьевой». Артем тогда даже форму военную надел. Форму он надел потому, что выезжали они из Бутово явно с опозданием. Оставалось до начала регистрации не более одного часа. Сначала все шло хорошо, потом Лиза закапризничала, а потом сели и поехали. Машиной управляла Оля. После выезда на МКАД начались сплошные пробки и, недотянув до Новорижского шоссе, а прошло более часа, поток машин встал полностью, прошло пятнадцать минут, а движения никакого. Ольга сидела за рулем и явно переживала.

— Папа, мы опаздываем. Мы точно опоздаем.

— Спокойно, доча, прорвемся.

— Ну как же, прорвемся, если стоим, — покусывая губы, говорила Ольга.

Она понимала, что основное опоздание явно было из-за нее, и винить было некого. Ругать всех водил на МКАДе, было бы делом одного водителя в машине, а их было четверо.

Когда дорога ожила, то с правого ряда машины пошли порезвей, Оля, попытавшись перестроиться, чуть не сотворила ДТП, чудом притормозил «Фиат» справа, и, встав снова в свой ряд, Оля стукнула своими кулачками по «баранке» «Сузуки» и стала снова плестись в общем потоке.

Когда же они, наконец, выехали на Ленинградку, то до вылета самолета на Париж оставалось меньше часа. Артем смотрел на дочь и сильно переживал, но вида не подавал, а как только свернули напрямую в аэропорт, то сказал:

— Ты, дочка, не торопись, вы сегодня часа на два позже полетите, смотри, дождь пошел какой, да и тучи сгущаются, а вот и молния сверкнула. Чую я, успеем к вылету, и все будет хорошо, — успокаивал Артем Ольгу.

Его решил поддержать Тьерри, но сразу получил по полной.

— Прекрати, Тьерри, меня напрягать, это ты все бегал по комнатам, не мог чемодан собрать с вечера.

Тьерри, молчавший до того, сразу притих и не сказал в ответ ни слова, он лишь поглядывал на Лизочку, и улыбался.

В этот момент «Сузуки» резко подрезает черная «шестерка». Ольга жмет на тормоз — и все подались вперед, а что могло катиться, покатилось. Тьерри успел удержать ребенка в его кроватке. Ольга ударилась об руль, но, слава Богу, не сильно, но этого хватило, чтобы занервничать и заплакать.

Артем не знал, что делать в такой ситуации, как успокоить ребенка.

— Вот урод, а! Понабирают машин, купят права и гоняют, как в чистом поле. Оля, не расстраивайся, это не смертельно, — бодро сказал Шмелев.

— Папа, я так устала с этим ремонтом на Тверской, что даже если мне остаться еще на день в Москве, то я не выдержу и умру.

— Оля, рано еще умирать, возьми себя в руки, осталось мало.

— Осталось двадцать минут до вылета, ты понимаешь?

— А я говорю, что вы улетите сегодня. Рейс задержат. Вот увидишь. Моя интуиция меня не подводила, будет гроза, — Артем «лепил» все, что лезло в голову.

И правда, после этих слов сильно полил дождь, засверкала молния, а они остановились прямо у входа в терминал. Тьерри нес ребенка в люльке и две сумки. Оля схватила небольшой чемоданчик, а Артем волок два вполне солидных чемодана.

Регистрация на рейс, конечно закончилась. Артем подошел к стойке и показал свое удостоверение военного пенсионера, объяснил ситуацию и есть ли возможность принять на борт семью Карделли.

Через минуту после созвонов регистраторша махнула рукой и начала оформлять билеты Оли и Тьерри. Ольга посмотрела на отца и улыбнулась.

— Папа, ты всегда такой выдержанный в стрессовых ситуациях?

— Да, дочь, есть у меня такое, жизнь заставляла учиться этому.

Вскоре дорогие «французы» вошли в зал досмотра.

— Слава тебе, Господи, — сказал тихо Артем, — успели.

Он вышел из здания, подошел к машине и стал готовить ее к движению. Он впервые сидел за рулем такой комфортной «тачки». Машина эта, в принципе, была уже его, он купил ее у дочери всего за восемнадцать тысяч долларов с пробегом 24000 километра, а ее стоимость при покупке составила тогда двадцать девять тысяч долларов. Трудно было Артему заработать столько денег, но он смог. Машина катила по скользкой глади МКАДа, и вдруг на полпути, а это уже приблизительно через час, зазвенел сотовый. Оля! Это звонила она.

— Папочка, мы еще не взлетели, но находимся в самолете. Ты был прав, гроза, дождь и только что сказали выключить все телефоны, будем взлетать. Ты меня извини за мои нервы. Я прилечу назад и обязательно исправлюсь. Я вас с мамой очень люблю! Пока! Спасибо тебе за выдержку и помощь! Ты несравненный!

— Хорошего полета вам и мягкой посадки. Обнимаю, — сказал Артем, обрадованный тем, что так все получилось.

Дети улетели показывать маленькую полугодовалую Лизочку французским бабушке и дедушке, а также всей их родне. Несмотря на то, что дождь заливал стекло, и дворники еле успевали сбрасывать поток воды, Артем благополучно добрался до дома.

Стюардесса предлагала прохладительные напитки, потом был ужин. В салоне самолета запахло коньяком, вином, тушеным мясом, печеньем и кофе. Юля не была на Сахалине, родине отца и деда, более двадцати трех лет.

Когда они с Ольгой в разное время с двух-трех лет жили в Александровске на Луговой улице в доме пятьдесят четыре, то, несмотря на ранний возраст, но с помощью фотографий и воспоминаний, они долго помнили о той жизни в частном доме, среди кошек и собак, курочек и поросенка, среди ласки и заботы дедушки и бабушки. А как кричала по дороге Оля, когда они потом вместе возвращались с Сахалина в Монголию. Плакала навзрыд и, причитая, говорила:

— К бабочке хочу. Моей любимой бабочке хочу, не люблю вас, не люблю, где моя любимая бабочка.

Еле-еле трехлетнюю девочку с полными слез глазами снова привезли в монгольские пески, где ребенка ждало место в детском садике. Людмила смогла устроиться на работу в военторг, а это было почти нереально. Началась снова гарнизонная суровая жизнь в резко-континентальном климате, где, сколько окна ни конопать, ни замазывай, после песчаной бури все равно песок будет везде. Будто бы он способен был проникать сквозь стены.

Когда «Боинг-767» коснулся сахалинской земли и, успешно притормозив шасси, подрулил к аэровокзалу города Южно-Сахалинска, то Артема снова охватило, как и тогда, в прошлый прилет на Сахалин, чувство чего-то сокровенно таинственного там, в груди, а когда он вышел на площадку трапа и, как всегда, сказал: «Ну, здравствуй, Сахалин!» — то понял, что прибыл на землю предков, на родную с рождения своего землю, и что сахалинец — это особый склад человека с вечной тоской, как у эмигранта.

Они шли к выходу с аэродрома, и Артем видел, как дочь рассматривает все кругом. Конечно, ей было интересно, и совсем недавно она и представить себе не могла, что будет идти по сахалинской земле.

Юля еще и смотрела вперед, где в толпе встречающих увидела свою двоюродную сестру Настю.

— Папа, а вон и Настя нам машет рукой, — сказала она.

— Молодец, Настюха! Из Холмска прискакала встречать, как и обещала, — сказал Артем. — Значит, теперь будет машина.

— Откуда у Насти машина? — возразила Юля.

— Ты, Юлечка, Настю плохо знаешь, она, если захочет, то сделает.

— Есть характер?

— Да, есть.

Настя приехала со своим молодым человеком, который был немногословен, не молод, но приятен в общении и никого не напрягал на его «Хонде». Чувствовалось, что Насте он нравился, а значит, понравился Юле и Артему.

Южно-Сахалинск в субботний день не был переполнен машинами сплошь японского происхождения и с правосторонним рулем. Побывали в парке, погуляли по городу, сходили в ресторанчик и в 20.50 сели на поезд Южно-Сахалинск-Ноглики, и застучали колеса, унося Артема и Юлю вглубь таинственного и непредсказуемого порой своей погодой острова.

В 7.20 поезд прибыл в Тымовское, где Артема и Юлю встречали Владимир Дербенев и Виктор из Аркова.

Артем смотрел на железнодорожный вокзал и вспоминал, как они были тут вместе с друзьями, три друга, три офицера у Вити Зеленина. Наверное, никогда больше не смогут они собраться вместе на родной земле. Артем ехал в машине и смотрел, что изменилось с тех пор, как он уехал из этих мест в прошлый раз.

На Верхнем Армудане, так называлось место, где когда-то проводились, а верней, в 1937 и 1938 годах массовые расстрелы «врагов народа» Александровского и Тымовского района, десятки тысяч людей уничтожила тоталитарная машина Советов.

Остановились у обелиска памяти жертвам репрессий. Артем сказал:

— Вот, где-то здесь, в этих местах был расстрелян мой дед. В советское время никаких памятников тут не было.

Владимир Дербенев, молодой крепкий мужик, лет 30, был не то чтобы хмур, а серьезен, он-то знал, почему Артем попросил водителя машины, мужа его сестры Натальи, остановиться у обелиска.

Артему было не по себе взять и проехать мимо этого места, места памяти его деда. Дело в том, что где точно был погребен его дед, он так и не узнал. Из архивных документов он знал, что забрали деда из поселка Мгачи в ночь с шестого на седьмое ноября 1937, а привели приговор в исполнение третьего января 1938 года в районе Верхнего Армудана. Как такового поселка Верхний Армудан лет пятнадцать назад уже не стало, но стояли два высоких радиоретранслятора, две вышки, а между ними домик смотрителя и подсобные строения, типа сараев.

В поселке Арково машину встречала вся Дербеневская родня. Они внимательно рассматривали Юлю, обнимали, целовали, и многие плакали. Они не скрывали своих слез, это были слезы и радости, и горя. Радости потому, что к ним снова приехал Шмелев, которого они просто обожали и боготворили, да еще и не один, а с дочерью. Горе — каждый представлял по-своему, но было видно, что утрату, которую испытал Артем и Юля, они понимали и искренне скорбили по погибшим. Они плохо знали Ольгу и ее семью, так как видел ее на Сахалине в последний раз, когда ей было-то всего лет семь. Однако слышали о ней еще до гибели немало, видели ее на фотографиях и на видео, а главное знали из рассказов Артема, который мог об Ольге говорить, не уставая, часами.

А поэтому знали они, что любил Артем младшую дочь очень сильно.

Тамара Константиновна Дербенева была старше шестидесяти лет, но выглядела еще бодро и была постоянно в позитивном настроении. Лицом она чем-то походила на Катерину Шаврину, народную артистку СССР, но, конечно же, жизнь у нее была другая, не как у народной артистки и прекрасной певицы, а своя, не приметная в миру, но значимая в семье и округе. С Николаем они дружили еще со школьной скамьи в Макарьевке. Тамару слушались все, не зря в Арково она более десяти лет была начальницей пожарной поселковой команды и строила там мужиков, будь здоров.

В людях Тамара разбиралась беспроигрышно после непродолжительного общения и, как правило, угадывала точно основные черты характера. Бывало, по первости своего командования пожарными, пытались мужики «обуздать» и урезонить строгость начальницы, но постоянно проигрывали. Однажды на День Победы 9 мая пришла вечером Тамара проверить дежурство усиленного расчета на выходной день и застала такую картину. В комнате дежурного никого нет. Прошла в гараж — тоже никого. Потом услышала смех из слесарной комнатки, ну туда быстро вошла.

— О, товарищ начальник! — приветствуя и услужливо подставляя ей табуретку, сказал водитель ЗИЛа, — просим не побрезговать, присоединиться к нашему праздничному столу. Мы ведь имеем право на День Победы просто поужинать.

— Имеете, — сказала зло Тамара и внимательно осмотрела содержимое стола и сидящих за ним людей.

Их было семеро мужиков, напротив каждого стояли стограммовые стаканчики, в центре стола — две бутылки водки «Московская», одна уже пустая, а другая еще половину со спиртным. Закуска состояла из краковской колбасы, хлеба, сыра и картошки в мундирах. Рядом с бутылками находился графин с водой, который она сама покупала под воду на стол дежурному.

— Кто на телефоне сегодня? — спросил Тамара.

— Да ладно, Константиновна, присядь лучше, да за Победу выпей, мы ведь это только сели поужинать, — продолжал уговаривать водитель, и он потянулся за бутылкой водки.

— Я спрашиваю, кто дежурный?

— Ну, я, — отозвался, сидящий слева спиной к ней молодой парень, которого она взяла вместо ушедшего по состоянию здоровья Палыча. Претендентов тогда, вместо Палыча, было три человека, но соседка Татьяна, она же дальняя родственница по дербеневско-шмелевской линии, упросила устроить ее сына Ваньку в пожарку. Не нравился Ванька Тамаре, пришел из армии — перебрал не одну работу. На шахту не пошел, прав водительских не имеет, а так слесарем зимой работал да в роли грузчика выступал, а тут вот стал в пожарным, в расчете на выезд включен, и вечно лицо у него недовольное и вредное. Не любила таких вредных мужиков начальник пожарки. Не нравился ей Ванька.

— Если ты, то встань и пойди, сядь на свое рабочее место.

— Хорошо, только не ори на меня, — зло сказал Ванька и, отшвырнув свою табуретку, пошатываясь, подошел к Тамаре. — А то не ровен час, не стерплю, и он замахнулся рукой на Тамару.

Константиновна, не раздумывая врезала ему правой ногой промеж его ног. Ванька вскрикнул и, завалившись задом на праздничный стол, при этом падая на правый бок, свалился со стола. Смена, как по команде, глядя на такое представление, поднимается. Двое пытаются поднять Ваню, который при падении получил сильное растяжение в паху правой ноги.

Ругаясь нехорошими словами в адрес начальницы, и пытаясь шагнуть ей навстречу, Ваня от боли еле-еле устоял на ногах, благо, за руки его уже держали здоровые мужики.

— Я тебя снимаю с наряда, а в понедельник придешь за расчетом, и благодари мать, а то бы я тебя сейчас ментам сдала. Егор, — обратилась она к пожилому пожарному, — сопроводите его до дома и сразу назад, я вас буду ждать, — сказала, как отрезала, Тамара.

— Что я натворила? — думала промеж отдачи приказа Константиновна, — Вся деревня узнает о выпивке. Да черт с ними, пусть знает, а то они не знают, кто тут работает. Разгонять надо эту алкавшню, — молча оправдывала себя Дербеневка.

И она потихоньку разогнала практически всех и набрала новый пожарный расчет, добилась увеличения надбавок, как у городских пожарных. Отремонтировала через шахту Арково пожарную машину, заменила трубы отопления в здании пожарки, поменяла форму, и вообще на соревнованиях пожарных по Александровскому району после года ее руководства Арковская команда заняла первое место. Начальника пожарной команды не только зауважали, но ее и побаивались мужики. То, что произошло на 9 мая, сыграло огромную роль в становлении Тамары как руководителя в мужском коллективе, но самое главное, что на те выезды, куда ездили бригады-расчеты, можно было только равняться всем остальным. Действовали мужики слаженно, быстро, и те дети, что были спасены из горящей избы, — это в первую очередь заслуга Константиновны. Она «долбила» всех дежурных, чтобы телефон по личным вопросам никто не занимал, она делала внезапные ночные проверки, проверяя готовность расчетов к выезду. И те, кто хоть как-то соприкасался со службой пожарных, знал: с Константиновной не поспоришь и на службе не поспишь, она не любила эту поговорку: «Спишь, как пожарный». Ее же работа накладывала свой отпечаток на взаимоотношения в семье. Сыновья, как подросли, понимать стали, что с матерью не забалуешь. Тамара на них влияла через мужа, но они-то чуяли, кто правит балом, и получалось: от двух влияний не так-то просто уйти под влияние улицы или хулиганов. Кроме того, Тамара своей обаятельной улыбкой могла смутить не одного мужика, и ее, получалось, боялись и любили. А любить ее было за что. Готовила быстро и вкусно, грязного белья не водилось, стирки были частыми, но ненавязчивыми, и поэтому не носили какого-то напряженного труда, как это было в те годы во многих семьях. Когда начиналась стирка, мужики всегда уходили в свои дела. Хорошо, у кого на стиральных машинах были отжимные катки, то еще, куда ни шло, а то женщине приходилось выжимать белье вручную. А сколько воды надо натаскать! То ли дело сейчас, стиралки-автоматы, все сами делают.

Тамара была очень заботливой матерью и строгой к плохим поступкам. Сыновья, нашкодив, больше боялись признаться, матери, чем отцу, но когда она прощала или заканчивала журить, то была самой доброй и лучшей мамкой на всем белом свете.

Это чувствовалось и сейчас. Артему нравилось обязательное почитание родителей в семье. А самое главное — ему нравилось, когда за столом нет-нет, да при удобном моменте Тамара могла прижаться головой к плечу Николая, да так ласково и душевно, что было ясно: в этом доме есть любовь. Поэтому и к Артему все Дербеневы относились с уважением и без всякой показухи и загибания пальцев. Артем тоже был без «понтов» и «загибов», он был понятен и доступен. С первых моментов знакомства Дербеневых с Юлей все выглядело через два часа так, как будто бы знали все друг друга не один десяток лет.

Глава 18

Сахалин. Особая рыбалка.

Одним из самых интересных моментов отпуска на Сахалине был выезд на рыбалку, по горной речке Арковке, рыбы мальмы, а по местному жаргону, ловля царской рыбы — «форельки». Мальма была красивее форели, но мельче ее намного, самая большая рыбка достигала сантиметров двадцать пять в длину и по ширине сантиметра четыре. Мясо у нее было абсолютно белое, крепкое и без мелких косточек. Ловить мальму было просто настоящей рыбной охотой. Дело в том, что эта рыба всегда клюет. Разница только в качестве клюющей рыбки. Там тоже свои законы и хитрости. Эта рыба не ловится на удочку с поплавком. Течение в неширокой и неглубокой речке быстрое, за исключением ямок перед поворотами и заторами из деревьев и камней. Удочка состояла всего из четырех наименований — крючок, грузило, леска и удилище. Леска была длиной с удилище, и это в зависимости от роста рыбака и его привычки рыбачить, но в среднем это было удилище не более трех метров, а то и всего-то два метра. Дело в том, что эта рыба очень быстрая, и при первом ее прикосновении, подергивании, надо было сразу, как бы подсекая, вытаскивать крючок наружу, а если это будет большой длины удилище, то не успеешь вовремя дернуть его вверх. Наживка одна — дождевой красный червь. Мальма клюет везде, но тот, кто знает ее привычки, то знает, что наживку надо вести по течению сверху, постоянно слегка подергивая ее вверх.

Представьте себе, что на каждый бросок у вас клев. Это просто огромное удовольствие. Но при неумении чувствовать момент захвата червяка часть крючка остается без наживки и рыбки. Вот и захватывает азарт выловить эту хитрюгу, а когда на крючке, извиваясь, болтается хорошая рыба, то испытываешь чувство детского восторга. Но не только в ловле рыбок можно получить удовольствие, но и в еде, наверное, нет вкуснее этой рыбки ничего больше.

Артем в своей жизни ел и осетра, и белугу, и форель, и, наверное, все, что называется рыбой, но с детства у него остался этот несравненный вкус местной сахалинской «Мальмы-форельки».

У Юли рыбалка пошла не сразу. Артем попросил Евгения быть рядом возле Юли и научить ее рыбачить эту шуструю, быструю рыбешку. А когда они встретились через четыре часа у слияния двух речек, то Артем, рассмотрев улов дочери, сказал:

— Ну, ты, доча, молодец, не каждый поначалу сможет наудить столько рыбы, к тому же городская девушка. Не зря у тебя сахалинские корни. В крови, видать, заложено, ты ведь в нашу сахалинскую породу.

А когда ее улов рассмотрели еще трое рыбаков, то пришли к выводу, что самую крупную «форельку» выловила Юлия.

Юля была счастлива, она улыбалась так, как давно не улыбалась после смерти сестры и гибели ее семьи. Артем это заметил и про себя подумал:

— Значит, не зря я привез сюда, на родину, дочь. Пусть хоть как-то отвлечется от грустных мыслей.

Все хвалили и поздравляли Юлю с удачной рыбалкой. На ее кукане висело около тридцати штук рыбок. Это считался хороший улов.

Юля фотографировалась гордая и довольная, несмотря на то, что в ее сапогах стояла набравшаяся вода, с бедер сползали брюки, а шляпа постоянно опускалась ей на лоб, особенно в самый, порой, необходимый момент, когда надо было дергать удилище вверх.

Такие места, верней, похожие места, были, наверное, во всех больших распадках Северного Сахалина, ну, по крайней мере, всего Александровского района, и везде была эта вкусная мальма — «форель».

Часто, особенно в Афгане, Артему снились такие речушки с ямками и перекатами, с голубикой, маховкой, а порой и самой интересной и своеобразной ягодой под названием «клоповка». Чем-то похожая на клюкву, покрупней и имеющей свой специфический приятный вкус, но почему-то местные ее называют клоповкой, как будто эта ягода пахнет раздавленным клопом. Дело в том, что может и пахнет, но Артем, убивая клопов, никогда их не нюхал, поэтому согласиться с таким названием он никак не мог. Ягода была очень полезна и даже помогала от многих болезней.

Покойный дед Коновалов знал большой толк в этой ягоде, и у него в погребе всегда были ее запасы в виде настоек и натертой клоповки, закрытых в стеклянных банках.

Бывало и такое, когда дед с вечера напивался так, что утром нормальный человек болел бы долго и сильно. Артем же не раз наблюдал такую картину. Встав утром, он видел, в каком бодром состоянии был его дед. Вспомнив, сколько он выпил водки накануне, Артем не мог поверить, что человек может так себя поднять рано утром и, не опохмеляясь, колоть дрова, косить траву, копнить сено. А потом он узнал секрет этой богатырской стойкости после выпитого алкоголя.

Где-то часов в пять утра, проснувшись от тошноты, дед лез в погреб, доставал клоповку, наводил из нее морс или пил готовый, настоянный не один месяц в трехлитровых банках, потом ложился снова и через полчаса шел на свежий воздух работать, часок пропотев, махая топором или косой, обливался холодной водой, снова пил морс из клоповки и к часам восьми был, как свежий огурец. Правда, смутно помня, что же вчера вечером было. Спрашивал порой жену Федосью:

— Я вчера не буянил?

— Да буянил ты, окаянный. Буянил и матерился. Драться лез к Артему. Бесстыжая твоя голова. С ружья-то, что по воронам вздумал стрелять? Хочешь, чтобы тебя участковый забрал? Так заберет, не один в поселке живешь. Люди-то все видят, слышат. Ой, не доведет тебя эта водка, Ваня, до добра. А главное, неужели тебе перед Артемом не стыдно. Какой пример подаешь? — причитала Федосья Прокопьевна.

— А ты, бабка, не скули. Хороший человек дряни не наглотается, а дерьмо-мужик от хорошего в дрянь превратится. Пусть видит, что водка делает с нормальными мужиками.

— Это ты-то нормальный? Пьянь ты несусветная, — песочила деда бабуля.

Но проходило время, и дед мог снова набраться по какому-нибудь поводу, а утром, приведя себя в порядок, отстаивать свое вечернее поведение перед своей маленькой женой, понимая, что неправ. Видимо, по его словам, не раз спасала его ягода «клоповка». Прожил дед 71 год, для той жизни с его нелегкой судьбой, что довелось ему прожить, это все-таки было немало.

Уже возвращаясь с рыбалки на машине Евгения и мотоцикле Николая с хорошим уловом и прекрасным настроением от той красоты природы, журчания воды на перекатах, сумасшедшего, просто постоянного клева рыбы, Артем вспомнил Москву. Что там по обыскам у Турдыева и Ашотова? Он представил ту жару, которую испытывали в Москве те, у кого не было ни вентилятора, ни кондиционера, и, что характерно, цена на эти приборы выросла в 5-10 раз. Это не государство, это какой-то беспредел. Бедная, бедная Людмила, как она там выживает вместе с Джеммой. А тут на Сахалине красота, светит яркое солнце, легкий ветерок с моря проплывает по распадку к Камышовому хребту. Артем бывал на хребте не раз, и, действительно, там, среди тайги, каменистых хребтов растет камыш, настоящий. Камыш, правда, не выше метра, и там, где он густо разросся по плантациям в распадках и горного массива, не поют птички, не встречается ни заяц, ни коза. Медведь, и тот в этих местах только берлогу может себе организовать на зиму, но и он тоже не любит, видимо, ходить по жесткому, порой колющемуся настилу над землей. Правда, от охотников такие кущи — настоящее спасение. Поэтому те, кто когда-то назвал хребет Сахалина Камышовым, были абсолютно правы.

Прошла неделя, а обысков так и нет. Вечером, поднявшись на сопку метров на десять выше домов, Артем снова связался со Стариковым, который заверил, что волноваться нет смысла, все идет по плану.

Артем не стал высказывать своего сомнения, «завтраками» его кормят уже четвертую неделю. Благо, провели следственный эксперимент с Мормурадовым в квартире — это уже что-то. Мормурадов все основные действия по убийству валил на Гарисова. По приезду Артема ждала диктофонная запись и фотографии. Запись сделана без ведома следователя. Александр Кошевой под видом смотрителя за квартирой подослал надежного человека, который помимо записи на диктофон, по полной, готов доложить, как все происходило при допросе подозреваемого на месте преступления.

В целом Артем был доволен этим, ведь больше года Мормурадов не давал никаких показаний и нигде не ставил своей подписи. То, что проделал с ним Гусев, дало свои плоды. Мормурадов стал понимать, что с ним в встречала-! и базар никто играть теперь не будут, Гусев держал свое слово, и когда Мормурадова перевели в одну из самых дальних камер и где контингент принял его неласково из-за убийства ребенка, а наоборот, отправил чалиться у параши, то на следующий день он стал умолять Гусева о переводе его обратно, и он готов идти на явку с повинной.

Боже мой, сколько раз об этом говорил Шмелев следователю Ковердову. Да что там говорить, если опера ему подчинялись только на бумаге, а так ими руководил полковник Щукин, а с его амбициями западло возиться с каким-то там мокрушником и насильником, ему тогда было западло понять состояние полковника Шмелева, его огромное и вечное теперь горе.

В Бутырке не смогли найти способы заставить говорить Мормурадова, но как выяснил Гусев, через знакомых своего друга, работающих в оперативном отделе Бутырки, что делу Карделли никто не придавал важного значения. Сидел Мормурадов за грабеж с убийством и все. Оперативники не могли или просто не хотели использовать накопленный годами опыт оказания помощи в расследовании преступлений офицерами оперативного отделения в Бутырке. Никто из оперов не захотел рассказать ту страшную беду, которая постигла Шмелева. Никакого сочувствия, никакого понимания в том, что Мормурадов должен рассказать, как дело было, или хотя бы начать давать нормальные показания, а не то, что он просил дать ему 17 тысяч рублей одного из оперативников, чтобы отдать, якобы, долг сокамерникам за телефонные переговоры.

— Дадите деньги, может быть, я что-нибудь и расскажу. Снимайте с меня изнасилование, и я расскажу, как убили Карделли Тьерри. Верней, кто это мог сделать. Я вообще-то не насиловал, все было по согласию, и был я в презервативе. Врут все эксперты ваши, подтасовка фактов, никого я не убивал, телефон взял, так как увидел дым в квартире, заглянул, а там, на полке телефон лежал, ну, я его и забрал, прикрыл дверь и бегом вниз, чтоб менты не прихватили, — врал и изворачивался наглый и жестокий убийца.

В Бутырке Мормурадов вел себя, как крутой уголовник. Никто в камерах не знал, что это насильник и душегуб. Казалось бы, эту информацию давать было опасно, так как только сокамерники узнали, что он изнасиловал женщину, убил ее мужа и задушил малолетнюю трехгодовалую девочку, то не исключено, быть может, в живых его бы и не было. Среди преступного мира есть тоже понятия, которые переступать не надо, и тем, кто их переступил, отводится определенное место или выносится свой приговор. Хотя Шмелев еще в те далекие девяностые годы понял, что надежды на какой-то праведный суд среди урок нет. Это только в кино показывают, как в тюрьмах сидят правильные мужики и судят по чести педофилов и насильников. На самом же деле им глубоко плевать, кто там страдает на свободе. Только то, что тот на свободе, а он за решеткой, останавливает помогать в свершении, еще какого-то, правосудия. Пусть будет счастлив, этот папаша, что просто живет на свободе. Конечно, есть достойные мужики, но их так мало! Из числа тех, кто в это время был в Бутырке и Матросской тишине, не нашлось ни одного, кто бы прессонул Мормурадова хотя бы за то, что тот приехал в Россию и пакостил нагло и жестоко. А ведь их местное тюремное «радио» работает очень точно и часто с очень конкретными характеристиками на заключенных, поступающих в СИЗО. Главное то, что все проводимые мероприятия, как их называл Щукин, никаких результатов не дали, и «героя-убийцу» и насильника в наступившем 2010 году перевели в другую тюрьму, «Матросскую тишину», где до работы с ним оперуполномоченного Гусева тоже было тихо и гладко. Никого Мормурадов сдавать не хотел, а хорохорился, видимо, еще на что-то надеясь. На дядю Жору, на то, что его вряд ли достанут, на то, что Гарисов никогда не будет в Москве на суде, а что произошло в двух квартирах в доме на Тверской, никто, кроме него и Гарисова не знает, а он все будет спихивать на него. Трубой бил Гарисов, с ножом в квартиру вбежал Гарисов, насиловал Гарисов, а он только один раз и то по обоюдному согласию с Ольгой Карделли. Ребенка придушил в черных перчатках Гарисов, и поджёг, несмотря на то, что он, Мормурадов, вышел из подъезда через 12 минут после Гарисова, квартиру в двух местах тоже Гарисов. Золотые украшения, деньги собирал Гарисов, и вообще Мормурадов ходил только рядом, боясь гарисовской крутизны и ножа в его руках. Гарисов разработал план кражи автомобиля, он лил воду через отверстие в полу ванной с четвертого этажа. Он, Мормурадов, бедный и запуганный гастарбайтер, виноват, что не смог предотвратить спланированный грабеж и предотвратить убийство, убив самого Гарисова или убежав из-под его «цепких» рук.

Суды пройдут в разное время, конечно, он понимал, что экспертиза сыграет свое дело, и на него могут спустить все убийства. Однако Мормурадов выбрал тактику до явки с повинной: «Я тут ни при чём». В явке с повинной он начал валить все на Гарисова. Стал уже говорить переводчику, что ему каждый день снится ребенок, что он раскаивается во всех делах, связанных с гибелью семьи француза. Большое, конечно, давление на него оказала явка с повинной Гарисова. Когда Гусев показал видеозапись допроса Гарисова в Джизаке, то после небольшого пресса и показа видео, Мормурадов понял, что надо искать любые ходы, лишь бы не получить пожизненное заключение. Он стал сдавать и самого главного покровителя — дядю Жору. Гусев объяснил ему, что дядя Жора подставил его с паспортом по полной.

Обыска.

Стариков заверил Артема, что все идет по плану, а через два дня Людмила сообщила ту новость, которую Артем ждал все эти дни, несмотря на то, что был так далеко от Москвы. Людмила сообщила, что у Турдыева и у Ашотова при проведении обысков нашли золотые украшения их дочери Ольги.

У Артема после такой информации поднялось настроение, и, наверное, за все последнее время он почувствовал, что фортуна по расследованию начинает поворачиваться к нему лицом. Нервы, кажется, начали виснуть, как нити, тело расслабилось, в голове какой-то туман или такое ощущение, как будто выпил на голодный желудок двести грамм водки, и через пять минут мозги покрываются этим алкогольным туманом. «Ясность» наступила, когда Артем снова поднялся на сопку и дозвонился до Александра Кошевого, который сообщил ему, что все подробности он не знает, а знает, что Турдыев в камере временного содержания на Петровке 38, а Ашотов, как только его повели к милицейскому воронку, упал и начал дергать ногами, хватаясь за сердце. Его поместили в районную больницу и приставили охрану.

В целом, Артем был доволен. Он еще раз этим доказал всем, кто твердил, что Турдыев и Ашотов не при делах, а также как плохо работала следственная группа у полковника Левкова и полковника Щукина.

Артем твердил об обысках в квартирах Турдыева и Ашотова еще в октябре месяце 2009 года. Почему не прислушались? Сколько же надо было проходить с тяжелой ношей, напоминая следователю и оперативникам? Ну и как теперь будут смотреть в глаза ему Левков и Щукин?

Да черт с ними, пусть живут, лишь бы только не мешали работать. Особенно был еще опасен Щукин. Ведь он не дурак и «доваривает» своей головой, что попытка навешать лапшу на уши Шмелеву не удалась. Шмелев не расквасился, как потерпевший, а прет буром и доказывает свою правоту.

После того, как Артем поведал эту новость родственникам в Арково, они срочно затребовали приезда из города его и дочери к ним в деревню. Когда Артем и Юля снова приехали на два дня погостить к Дербеневым, то те накрыли стол, и Николай на правах старшего и хозяина дома сказал так:

— Артем, мы все очень рады, что убийцы и пособники найдены и посажены по возможности, их бы сюда выпустить в лес и дать нам возможность поохотиться. Артем, судьба крутит тебя и твою семью в страшный узел не только горя, но и борьбы за справедливость и неотвратимость наказания. Честно сказать, мы гордимся тобой, что ты ведешь такую сложную работу. Дай Бог только силы и здоровья. Мы очень рады, что идут сдвиги по расследованию, — Николай встал. — За тебя, Артем, за твою дочь Юлию, за Людмилу и внучку Иру я подымаю эту рюмку. Храни вас Господь! Вы знайте, что мы вас любим и всегда рады принимать у нас дома. За вас!

Он выпил так, как будто эта рюмка водки была какой-то значимой вехой в его жизни.

Все тоже последовали его примеру. Потом звучала гармонь, гитара, были песни. Простой обед превратился в праздник. Дербеневы понимали состояние Артема и Юли, и они хотели хоть как-то, но влиять положительными эмоциями, добрыми словами на душу, тяжело стоящего на ногах Артема и некоторую сдержанность Юлии.

Артем давно не рассказывал анекдотов, а тут рассказал, наверное, больше пяти за раз. Народ смеялся от души. Но что характерно, хорошее кончается быстро, а вот плохое тянется и тянется, но тогда обед плавно перешел в ужин.

Глава 19

Новости. Прощание. Возвращение.

Артем за какое-то время на родной земле почувствовал себя немного раскованно. Картина складывалось следующим образом.

За решетку попало уже двое — Мормурадов и Турдыев. Ашотов на очереди. Гарисов же на свободе. Как достать Гарисова и привлечь его к праведному суду? Если все, пусть по рассказам следователя, как надо по юридическим канонам работать дальше, то получается, времени совсем нет заниматься Гарисовым.

Будет суд в Москве, на котором предстанут трое подсудимых. Потом пошлют ходатайство о взятии под стражу в Узбекистане Гарисова. Дальше подготовят документы на его суд там, в Джизаке.

Пошли реальные сдвиги в расследовании, но Артем не ликовал, он давно знал или был уверен в том, что происходит все очень медленно и непонятно, как будет идти дальше. Хотя перед отъездом начальник отдела обещала до конца расследования назначить нового следователя, который доведет все до конца, и назвала его фамилию — следователь по особо важным делам Кремнев Александр Андреевич. Она дала очень хорошую характеристику и обещала, что этот человек будет заниматься до конца. Этот разговор состоялся 14 июля. Сегодня 26 июля. Кто руководил обысками, Артем не знал. Гусев в отпуске, Андрея нет на связи. Завтра должен позвонить Кошевой, и он, наверное, разъяснит этот вопрос. Но что там говорить, главное, что найдены неопровержимые улики у пособников.

Артем снова связался с Людмилой.

— Мы с Ирой с 15 до 19 часов сидели в кабинете женщины-майора, которая сначала высыпала из большого коричневого конверта кучу золотых и серебряных украшений, изъятых у Ашотова на квартире. Мы с Ирой нашли много украшений Оли, где-то штук двадцать, а может, и больше. Ты представляешь, серьги сняли с его гражданской жены, кольца с его падчерицы. Вот борзота, прошел один год и три месяца, а они ничего не боятся. Носят, зная, откуда эти украшения. Пусть их за это Бог покарает. Я, Артем, плакала, когда находила в этой куче Олины вещи. Вы когда возвращаетесь? — спросила Людмила.

— Вылетаем 31 и в этот же день в 18 часов будем в Москве.

— Хорошо. Юлечке привет от нас с Иришкой. Целуем и ждем.

Артем отключил телефон и посмотрел на распадок Арково, на идущую по пыльной грунтовой дороге из Александровски машину, на речку, на дома целые и разрушенные, на лес и вспоминал, верней, как-то сравнивал природу Крыма и тот пляж, где он сидел на камне с гитарой, а в прозрачной морской воде плавала его младшая дочь, ей тогда было всего 20 лет.

— Папа, папочка, смотри, как я ныряю! — и она скрылась в воде.

Было видно, как ее стройная гибкая фигурка пошла в глубину, дно было видно, и Ольга как дельфин вынырнула из воды. Какая она была счастливая и смеющаяся! Как же искренне она могла дарить людям радость всего одной своей улыбкой!

— Папа, я сделала это, — кричала она.

— Молодец! — подбодрил ее Артем.

Потом они сидели рядом и о чем-то говорили. Оля была тем человеком, от которого не шарахаются с проблемами, а наоборот идут на разговор, на доверительный разговор. Было тепло, радостно от такой красоты и ласкового моря.

— Папа, а ты знаешь, что вот здесь, на этих камнях и у этих скал снимался фильм «Пираты XX века»

— Да, я слышал. И что прямо здесь, в Царской бухте?

— А ты повнимательней посмотри, действие на корабле и, особенно на лодке, да и на берегу. Я как пришла сюда, то сразу вспомнила этот фильм.

— Да, фильм классный, первый боевик в СССР. Особенно прекрасно сыграл Николай Еременко.

— Он замечателен!

— Тебе бы такого в мужья, девочка моя, — рассмеялся Шмелев.

— Ладно, папа, замуж не напасть, лишь бы замужем не пропасть. Вот посмотри, загорает какой красавец, — она показала тогда в сторону пляжа, где на песке загорал Игорь Брылев, а рядом Людмила и Иришка.

Артем посмотрел на берег и ничего не сказал, а, помолчав, добавил:

— Твой выбор, твоя жизнь.

— Эх, взять бы все да вернуть назад, — тихо произнес Артем и подумал про себя: — Надо спускаться вниз, а то тут комары уже почуяли людскую кровь и начали свои атаки, — он снова глянул на поселок и только сделал два шага, как почувствовал толчок в спину откуда-то изнутри, будто бы кто-то начал раздвигать со жгучей, не очень сильной, но болью лопатки, а потом зажгло в груди.

Голова не кружилась, и это успокоило Артема. Однако он, забыв сразу о комарах, притормозил ход и присел на корточки, потом решил идти дальше, так как если вдруг ему станет совсем плохо, то отсюда его голос никто не услышит. С его уст вырвалось то, что он и не хотел бы говорить ни при ком: «Господи, помоги мне дойти до моей сумки. Господи, дай мне силы выстоять и вернуться в Москву». Там госпиталь, там врачи, а что тут, зачуханная больница, в которой он навещал недавно свою тетю и понял, что ее там никто и не лечит, а только пытаются поддержать желание жить дальше уколами, капельницами и, наверное, все. Помещение безобразное, такого даже десять лет назад, когда ему в перевязочной хирург снимал с четвертого пальца левой руки полусрубленный ноготь, было куда лучше, чем стало сейчас. Врачей не хватает, на весь город один окулист, и тот в отпуске, при больнице нет стоматолога, терапевтов всего два на всех стационарных больных.

Артем, спустившись вниз, не проходя в летнюю кухню, где продолжали чаевничать его родственники и дочь Юлия, зашел в дом, достал из своей сумки пакет с лекарствами. Накапал валокордина, пустынника, плеснул в стакан воды и выпил. Минуты через две жжение в груди прекратилось. Потом он выпил комплект лекарств, которые ему рекомендовали кардиологи после инфаркта, сел на кровать и включил телевизор. Шла программа «Время», и он увидел, в каком дыму стоит Москва, а температура достигла 35 градусов. «Да, как же здесь хорошо», — вновь размышлял Артем, уже начиная себя чувствовать нормально. Он встал и опять, не осознавая, что делает, увидев икону Иисуса Христа, стоящую в углу окна, перекрестился, шепча: «Спасибо, господи, Спасибо, детки мои убиенные, что обошлось. Помогите мне, ради бога, довести дело до конца».

Не знал Артем, что до конца дела или, точнее, расследования еще много раз он будет пить лекарства и просить, не понимая кого, но точно зная о чем, просить дожить до окончания суда. Чтобы доползти или приехать к могилке и сказать:

— Все, деточки мои милые, преступники наказаны. Простите меня, что так долго, но я сделал все, что смог сделать.

И что будет потом, Артем не хотел знать, он не хотел знать, что у него начнутся проблемы с работой и здоровьем.

Войдя в летнюю кухню, он услышал песню, которую пел Владимир Дербенев, аккомпанируя себе на гитаре.

— И идет по свету человек, влюбленный в Сахалин.

Хорошая песня, кстати, написал ее и исполнил впервые тоже сахалинец Игорь Николаев. Артем взял стул и подсел поближе к Владимиру, который ему очень нравился не только тем, что он когда-то служил срочную в разведке, что он смелый и хороший охотник, главное, что он честен и добр, хотя взгляд у него колючий, строгий. Владимира надо понять, и Артем нашел с ним свои точки соприкосновения. Еще тогда, в 2008 году, когда уехал Артем, связь с ним поддерживал в основном Владимир. Он поздравлял его от всех сахалинцев на праздники. Правда то, что за это время его супруга ушла к другому, Артем узнал от сестры Натальи. Владимир рассказал свою семейную драму только четыре дня назад, когда должны были привезти его трехлетнего сына Сеньку погостить у дедушки и бабушки в Арково.

Такой классный мужик Владимир, любил ведь свою жену так, что помогал ей во всем, а она с «ментом» на учебе спуталась, и поехало и покатилось, а теперь уже не склеить. Теперь хоть и поняла она, что не на того мужика променяла разведчика и любящего ее человека, а назад хода нет. Артем, конечно, веря Владимиру во всем, понимал, что чужая жизнь — сплошные потемки. Вот взять одного из родственников брата Евгения, он уже дважды женился, а потом как-то списался с первой женой, и съехались, живут сейчас нормально и довольны. Супруга в марте дочку родила, сын в школу пойдет. Сложно все и неоднозначно. Живут хорошо, и видно, что есть любовь.

Артем со своим горем теперь не советчик, да он и не очень-то любил советовать, вот примеры мог какие-то по этому поводу привести, а так все Дербеневы вызывали у него сплошное уважение. Они могли хорошо работать, петь, играть на музыкальных инструментах, рыбачить, охотиться, водить мотоциклы, машины и главное — быть настолько приземленными и реальными, что Артем даже ловил себя на мысли: «А не приехать ли жить где-то рядом, возле этих смелых и нормальных людей?» Но, уже не получится никак. Хотя бы еще раз вырваться к сестре и Дербеневым на Родину до полной старости, но надо еще уехать нормально в Москву и там выжить. Просто выжить! Особенно в такую небывалую затяжную жару.

Возвращались они с Юлей после десяти дней отдыха довольные и под впечатлениями. Юля, наверное, для себя еще раз поняла, что не главное, как жить, а главное, с кем из окружающих тебя людей общаться. Общаться так, что все, что ни делается, будет сделано, поддержано. Правда, одно только, что были вместе всего-то десять дней, а это недолго и не постоянно. Тут как ни крути, а каждый старается друг другу угодить и не обидеть.

Юля проводила у себя в голове свой анализ прочувствованного и увиденного. Она нашла общий язык со своей тетей Наташей, сестрой отца. Они вместе готовили на кухне, конечно, не беря во внимание завтрак, когда Артем еще спал, и Юля тоже не собиралась вставать, Наталья Викторовна уже жарила рыбу или блины, готовила салаты или, в крайнем случае, бутерброды с красной икрой.

Проводы перед отъездом решили, по предложению Тамары, сделать в Арково, 29 июля, чтобы тридцатого, в день отъезда, отдохнуть перед дорогой и спокойно поговорить о будущем и вообще, о дальнейшей жизни. «Дело в том, что Константиновна была права, думал Артем. Мы всегда накануне отъезда, в вечер или ночь, устраиваем проводы и часто с больной головой и недосказанностью уезжаем, а потом жалеем: что-то не сказали, это недосказали, но уже поздно». Юля тогда предложение Тамары, тоже поддержала. Когда из города 29 приехали на проводы сестра Артема с сыном Сергеем и внуком Никитой, другом давним Натальи Виктором Гнездовым да плюс все Дербеневы, то народу набралось много.

Стол получился на славу!

Слезы начались, когда вечером на последнем рейсовом автобусе сестра Артема со своими уезжала в город. Когда автобус пошел на разворот и все начали прощаться и обниматься, то, наверно, не было ни одного человека, кроме детей, у кого бы ни навернулась на глаза слеза.

Утром Артем съездил с Колей и Женей на последнюю рыбалку форельки, Юля побродила по лесу и пособирала голубику с веселой и жизнерадостной дочерью Дербеневых Натальей.

Время летело быстро, и в 19 часов начали прощаться. Никогда Артем не уезжал так мучительно и больно. Он осознавал не только то, что скоро покинет родные края, он сознавал то, что скоро не будет того простого человеческого отношения между людьми. Впереди Москва, город-убийца его детей, город, где нет никакой защищенности. Где снова надо ходить, давить, доказывать, что подозреваемые убийцы, что они должны сидеть в тюрьме. Искать факты, нервничать и хвататься за сердце.

Минут за двадцать до отъезда Артем увидел, как после тихой беседы, обнявшись, плакали Тамара с Юлей, а рядом Наташа и жена Евгения. Было видно, что они очень расстроены. Владимир был в этот день на дежурстве, и ему повезло, он не видел этих слез, а когда садились в машину, то Тамара целовала Артема вся в слезах, плакал и Николай.

Что так держало этих людей, что их не отпускало друг от друга? Горе, да, наверное, большое горе, а еще то, что сочувствовали они Юле и Артему по-настоящему глубоко, как самым-самым близким людям.

Последние слезы были в Тымовском. Там, молча на перроне, глядя друг на друга, тихо плакали четыре человека — Артем, Юля, Женя и Наталья. Тронулся поезд на Южно-Сахалинск, и только тогда москвичи ощутили ту правду, которую им предоставила судьба, — пообщаться в течение полутора недель с этими замечательными людьми.

Они еще часа два перед сном вспоминали этот отпуск, смотря на сотни снимков в фотоаппарате.

Сожалел Артем, что с Володей Лаврешиным он мало пообщался. Володя заехал на часик и укатил с родственниками в Тымовское. Володя очень помог Артему в том, чтобы Юля увидела то, что увидел он. Когда у Артема появилась мысль слетать на Сахалин, и он поделился с Лаврешиным в Москве, что хотел взять с собой дочь, то Владимир, узнав о напряге Артема с деньгами, сразу предложил свою безвозмездную помощь на поездку Юлии.

Лавреша, как звала его Тамара, выглядел хорошо, несмотря на то, что год назад его еле-еле спасли от смерти, но он уже расхаживал после нескольких тяжелых операций, среди которых такие, как шунтирование и замена сердечного клапана, вполне здоровым и бодрым человеком. Наверное, потому, что он был полковником запаса и боевым летчиком. А еще потому, что он его земляк! Он, Володя Лаврешин, настоящий Сахалинец!

Родная тетя Артема, Вера, прощаясь с Юлей и Артемом у себя в доме, когда они приехали к ней перед отъездом, заплакала и сказала:

— Мне, милые мои, скоро 85 лет, смогу ли я видеть вас снова — не знаю. Силы мои тают с каждым днем. Ваня, мой сынок, меня, наверное, скоро схоронит и поселит меня рядом к моему Вовочке, а вам дай Бог терпения и долгой жизни. То, что не дожили ваши детки, дожить вам! Артем, вам с Юлей, Людой, Ирой надо жить, несмотря ни на что. Езжайте с Богом!

Двоюродный брат Артема Иван проводил потом их до дома Натальи, а сам ушел в больницу, где ему уже выделили койку, он хотел обследовать свое сердце и сосуды, натруженные за 61 год жизни.

В Южном их, как положено, встретила и проводила двоюродная сестра Юли Настя. Настя — золотой человек, очень хорошая и воспитанная девочка, а прощаясь, Артем сказал ей, кроме спасибо:

— Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы у тебя был муж, настоящий и надежный человек.

— Такой, как вы? — спросила Настя и засмеялась.

— Нет, лучше в три раза!

— Хорошо, я буду стараться. Очень будут стараться искать.

— В Холмске?

— Где получится.

— А тот парень, что сейчас с тобой?

— Он… Я пока точно не могу ничего сказать, — ответила, улыбаясь, Настя.

— Понятно, — сказал Артем.

«Боинг-767» в 16.30 взлетел из Аэропорта «Южно-Сахалинск» и понес в своих салонах людей, которые доверили ему жизни на восемь часов полета и посадку в городе Москве.

До свидания, Сахалин. Может быть, мы еще и вернемся к тебе. Нет, все-таки не зря они слетали с Юлей. А мысли, хоть и были еще там, в Александровске, там, в Арково, там, у Татарского пролива с его замечательными вечными «тремя братьями», но они уже видели кладбище и могилку семьи Карделли, они «видели» возможную улыбку Людмилы и точно радостный визг, и хрюканье Джеммы.

Глава 20

Кремнев. Новый следователь.

Во вторник, 3 августа, Артем поехал в отдел следственного комитета Москвы и там прошел в кабинет нового следователя, который с 26 июля начал вести дело дальше. Майор юстиции Кремнев Александр Андреевич находился за своим столом в маленьком кабинетике, где напротив его стола, у стенки, стояли три стула для посетителей, слева в углу столик, а справа шкаф для верхней одежды и встроенным сейфом с рабочими материалами и делами. Старший следователь по особо важным делам сидел за столом, на котором стоял монитор компьютера с клавишной панелью, лежали с краю два тома дела и много разных стандартных рабочих листов бумаги. Артем уже шел с позитивным настроем, что у него не будет сомнений в нахождении точек соприкосновения с новым человеком по расследованию, в руках которого оказалось дело. Дело важности жизни Артема, его дальнейшей судьбы. Людмила, Ирина, Кошевой — все, кто уже успел побывать в этом кабинете, о новом молодом следователе отзывались очень хорошо.

Кремнев встал из-за стола и вышел навстречу Шмелеву. Они поздоровались, представляя себя друг другу.

— Александр Андреевич, — начал первым Артем, — я бы хотел спросить Вас. Скажите, пожалуйста, вы на какой срок в деле будете?

— Я думаю и надеюсь до суда.

— Это реально?

— А почему нет?

— Тогда хорошо. А то…

— Я знаю, что я уже четвертый следователь по делу убийства семьи Карделли. Другим делом на сегодняшний день я не занимаюсь.

— Прекрасно. Могли бы Вы мне пояснить, что сейчас происходит с мерой пресечения Ашотову? — Артем внимательно посмотрел на следователя по особо важным делам.

Кремнев был примерно такого же роста, как Шмелев, но, конечно, моложе, выглядел он на тридцать с небольшим лет. Черная бородка и бакенбарды, скорей всего двухдневная небритость, конечно, его старили, но быстрые, живые глаза говорили о том, что это очень энергичный и уверенный человек. Голос был тихий, вкрадчивый, но каждое слово было разборчивым, он будто бы чеканил их прямо в «корзину мозгов» слушающего. Черты лица утонченные, без лишних перегибов, волосы черные, стрижка короткая. Почему он небрит, выяснилось позже. Изучив дело на бумаге толстых шести томах, Кремнев понял, что времени на то, чтобы подготовить представление на предъявление обвинения Мормурадову и пособникам, осталось очень мало. Вторую неделю он тщательно изучал дело, составлял план, отдавал распоряжения, проверял отработанные бумаги в деле.

— Я постараюсь довести до Вас, что сегодня делается по расследованию, то, что было раньше, я знаю, что вы обо всем в курсе дела. Но пока вы были на Сахалине, у нас появилось кое-что инте-ресненькое.

— Я Вас внимательно слушаю, — сказал потерпевший Шмелев.

— Вы знаете, что при производстве обысков в обеих квартирах были обнаружены золотые ювелирные украшения покойной Ольги Карделли, вашей младшей дочери. Даже скажу больше, нашим сотрудникам пришлось часть из них снимать с гражданской жены Ашотова и ее дочери.

— Вот обнаглели, — возмутился откровенно Артем.

— Дальше, когда стали забирать Ашотова на Петровку, то у него, якобы, случился сердечный приступ. Явно это была провокация. Четырежды ранее судимый человек имеет в запасе разные способы ухищрений при задержании. Не хочется ему, в пятьдесят девять лет, идти за решетку. Я сразу хочу Вас, Артем Викторович, настроить на то, что меня не надо прессовать и накачивать на работу. Я готов этих тварей разорвать в клочья, особенно за то, что они даже ребенка не пожалели. У меня у самого дочь трех лет. Я понимаю, насколько вам тяжело. Я знаю, что у вас был инфаркт, и вы много сделали для того, чтобы делом занимался наш отдел.

— Да, после того, что мне пришлось пережить, мне же пришлось настаивать на продолжении расследования и контролировать его ход. У вас же в отделе не все это дело восприняли, как надо.

— Кого вы имеете в виду?

— Как кого? Хмелюка.

— Давайте так, что было, то было. Поймите, если мы сейчас не соберемся, то до 20 октября не успеем, и Мормурадова придется выпускать.

Когда Артем это услышал, то желваки заходили на скулах так, что это не ускользнуло от внимания Кремнева.

— Успокойтесь, я на вашей стороне. Будем делать, что надо, и думаю, этого никто не допустит, хотя закон для всех одинаков.

— Конечно, преступники имеют больше закона в свою пользу, чем потерпевший.

— Не всегда. И хочу вам сказать, что есть указ председателя Верховного суда о подробных правах потерпевших.

— Это, конечно, интересно, но мне бы хотелось знать, что будет с Ашотовым, и как будем работать по Гарисову?

— Планы есть по Гарисову, а завтра я представляю материал, верней, по-простому, ходатайство перед судом о взятии Ашотова под стражу. Больница его выписывает, надо забирать.

В то время у Артема и в мыслях не было самому проверить, как составлен этот документ, поприсутствовать при принятии решения судьей. Не знал Артем, что теперь он уже имеет на это право.

— С Ашотовым ясно, ни в чем не признается, никого не знает, везде был пьян, ничего не помнит, убийц в глаза не видел. А что по Гарисову?

— По сведениям из Узбекистана Гарисов не в бегах, он проживает у своей матери.

— А что, если мы снова попробуем вытащить его сюда. Есть два способа: первый — через моих друзей силовым методом, укол, и спящего через границу в машине, а второй — отправить адвоката Добрынина, попробовать обработать его так, чтобы он сам приехал сюда. Мормурадовские братья тоже не дадут ему спокойной жизни и в Узбекистане, он сдал подельника с потрохами и еще все убийства и поджог сваливает на Мормурадова.

Следователь Кремнев поднял указательный палец, давая понять, что хватит говорить, и сказал сам:

— Первый вариант исключаю сразу. Представьте себе, на суде Гарисов только и будет заявлять, что его насильно привезли в Москву. До суда еще через его адвоката может подняться такой шум, что работать нормально не дадут.

— Знаете, Александр Андреевич, а я еще и не видел, чтобы кто-то, кроме моего адвоката, нормальную работу довел до конца. Извините, но это, к сожалению, так.

— Мы доведем, только мне надо зацепиться посильней.

— Вам нужны помощники хорошие, хороший, думающий оперативник.

— Да, я согласен.

— Так вот, один такой есть. Это капитан Гусев, который на сегодня находится в отпуске и с 9 августа приступает к работе. Надо его обязательно взять снова в дело. Во-первых, он все до результатов обысков знает, и то, что заговорил Мормурадов, — это его работа.

— Очень хорошо, я воспользуюсь вашей рекомендацией. У вас, говорят, очень грамотный адвокат, и он был когда-то долгое время следователем.

— Да, был, и он помогает в расследовании и словом, и делом.

— Наслышан!

— Я хочу попросить его съездить в Узбекистан и поговорить с Гарисовым.

— Опасно, — резко отреагировал следователь.

— Да, опасно, но ведь надо, — убеждал Шмелев.

— Надо бы его сюда, этого убийцу. То, что он принимал участие, и активное, я ни сколько не сомневаюсь, просмотрев его показания на видеозаписи. Мне нужны новые факты на него, очные ставки с Мормурадовым, Турдыевым и Ашотовым. Понимаете, так его разоблачить, как здесь, с помощью пособников, кто вместе с ним совершал убийство, и других оперативных действий, в Узбекистане не сможет уже никто. Там все будут на его стороне, его мать, его девушка, его друзья-уголовники, местный адвокат, и менталитет, и религия. Если ему там дадут пожизненное, то он лет через пятнадцать выйдет из тюрьмы и забудет, что где-то парятся на нарах в России его соучастники преступления.

— Почему вы так считаете?

— А вы проанализируйте, сколько лет выносили в приговорах этим ублюдкам и сколько они сидели. Говорят, в Узбекистане в тюрьмах очень часто долго не держат. Дают много, а сидят мало. Мормурадову за разбой дали девять лет, а отсидел всего два года из-за боязни снова не сдержаться и натворить что-то еще у себя на Родине, бывшие заключенные пытаются начать жизнь с чистого листа, но уже в России и не порядочным путем, а тем же разбойным промыслом. Смешаться с толпой гастарбайтеров, выбрать объект, сорвать куш — и в Узбекистан, а там залечь на дно. Так ведь сделали и в нашем деле эти негодяи со своими покровителями.

— Вывод, товарищ следователь?

— Вывод один, надо Гарисова пока в Узбекистане под стражу не брать. Иначе все, из СИЗО нам его никто не отдаст, если потом он захочет поехать в Москву. Это уже будет другой расклад. Ни одно нормальное государство своих граждан не выдает. Реально у Гарисова есть шанс получить у нас чуть больше двадцати лет, но при одном условии, если он расскажет так, что все сойдется и будет правдой, и, я думаю, Вы тоже не будете противиться?

— Согласен! Значит, у нас один вариант помочь убийце понять, что в Узбекистане его посадят по полной, если нет, то его достанут там все равно. И это, я думаю, реально.

— Я наслышан немного о Вас, Артем Викторович, не только как о потерпевшем по делу, но и как о боевом офицере. Честно сказать, после того, что я узнал, не могу понять, что Вы еще никого не убили. Да, не убили. Скажу честно, я бы, наверно, не сдержался. Извините, что это говорю.

— Я хочу точно знать, кто что совершил и насколько заслуживает наказания. Если мы их уберем, то кто нам расскажет правду, а еще я не хочу подгрести невиновных лиц под «приговор».

— Логично, конечно, но никто не верит, что с вашими способностями и, зная, кто убивал и помогал, вы не делаете никаких попыток ликвидировать убийц?

— Зачем? Я не бандит. Я хочу, чтобы те, кому положено довели дело до конца. Они будут жить, эти гады, до тех пор, пока суд не вынесет заслуженный приговор. Отсидят — пусть гуляют. Не отсидят, то тут их будут ждать и мы, и французы, которых очень много в Москве, и друзья Ольги. Короче, им бы лучше понять, что они влипли конкретно все вчетвером. Какая же тварь этот дядя Жора! Он дал добро на грабеж, угон машины. Он знал, что натворили эти два беспредельщика, что убили даже ребенка, и продолжал сбывать награбленное. Я все-таки считаю, что дядя Жора давно уже должен быть по ту сторону жизни. Ладно, Аллах разберется с ним сам, а вы сажайте его в тюрьму, так будет спокойней нам всем. Не удивлюсь, что «Сузуки» у меня угнали не без участия дяди Жоры. Это случилось тогда, когда я активничал по поводу экстрадиции Мормурадова. Говорят, что его родной сын недалеко где-то проживает, — закончил Артем.

— Мы разберемся, — сказал Кремнев. — Всех найдем!

Кремнев Артему понравился. Из всех, кто был до него в деле, этот был один из тех, кто внушал доверие и мог честно сказать о ситуации, обосновать действия, а главное — не хитрил, не юлил, не уходил от прямых вопросов. У него, как и бульдога, хватка мертвая, это было видно не только по глазам, но по его знанию дела, а главное — настрой работы и результаты проявлялись и появлялись. Может быть, то, что до него напортачили другие, он сможет собрать в кучу за такой короткий срок и сделать выводы, что жестоко обошлись с судьбой боевого полковника не только убийцы, но и те, кто занимался расследованием. Похоже, он встрял в работу правосудия не случайно. Идет помощь.

— Но как же все-таки у него хватило мужества не убивать преступников? Может быть, он не такой крутой, как о нем говорят, и больше «понтов»? — думал Кремнев о Шмелеве. — Однако есть документ из генеральной прокуратуры о взятии дела под их личный контроль. Анна Васильевна просила максимально включиться, не жалея сил. Это означало, что есть у Шмелева рычаги. Кто-то сказал, что он еще и каратист или айкидист, а также слышал Кремнев от Старикова, что когда-то в девяностых годах Шмелев со своими друзьями и офицерами МУРа серьезную банду завалили. Значит, убрать людей, которые убили его детей, для него вряд ли составляло проблему. Темнит полковник, — слушая Шмелева, думал Кремнев.

4 августа, подписав представление на суд, ходатайство следствия о вынесении меры пресечения Ашотову, которого после скорого лечения от инфаркта, всего за двенадцать дней, выписывают врачи из больницы, Кремнев поехал в суд.

Судья Замоскворецкого суда, Московченко Любовь Борисовна, решает избрать мерой пресечения подписку о невыезде. Когда Артем узнал об этом, то очень удивился. Адвокат сказал сразу писать кассационную жалобу и помог ее составить.

Шестого августа Артем отнес жалобу в Замоскворецкий суд. Как ему объяснили, что судья Московченко избрала такую меру пресечения из-за вскрывшейся болезни Ашотова. Она, видимо, не изучила толком дела, то, что этот не просто подозреваемый, а бывший рецидивист и убийца. Она так и не вникла в жестокое убийство семьи Карделли. Что ее сдержало от правильного решения? Почему «струсила» принять решение на правильное вынесение меры пресечения, взять эту «тварь» под стражу. Может быть, повлияло то, что совсем недавно, в июне месяце, в «Матросской тишине» скончалась подследственная из-за того, что больную заточили в СИЗО. Начался резонанс о том, что больных подозреваемых сажают в СИЗО. По этому поводу высказался и сам президент. Начался в прессе и телевидении разговор о том, как по экономическим преступлениям можно сажать, а можно и не сажать, применяя к ним меру пресечения в виде подписки о невыезде или внесении определенной суммы залога. Все вроде в унисон. Но совесть-то у судьи есть? У Атттотова нашли двадцать пять наименований золотых украшений погибшей Ольги Карделли, фотоаппарат и видеокамеру Тьерри Карделли. Есть квитанции на сбыт других краденных ювелирных изделий в ломбарды Москвы лично самим Ашотовым.

Ашотова отпустили домой, где на севере Москвы у него квартира, в которой, по документам в ДЭЗе, прописано более ста человек его земляков и гастарбайтеров. Аферист Ашотов перехитрил всех.

Короче, у Артема от всего этого возмущения снесло всю его голову набекрень. Он с таким трудом добивался обысков и допросов с этими двумя соучастниками, что и не думал о таком исходе и решении судьи. Ашотов обвел правосудие вокруг пальца. Артему, конечно, было не в новинку, что законы у нас никчемные и очень слабые. Они составлены так, что для нормальных граждан нет лазеек, а вот для преступников и денежных людей есть масса лазеек, чтобы обойти закон. А если и надо, то можно и любую статью изменить в их пользу.

Артем отнес кассационную жалобу в суд и понял, что дал маху, доверив этот момент адвокату, следователю и то, что сам не присутствовал на суде. Но, по правде сказать, он и не был уверен, что с его участием что-то б изменилось.

19 июля Гусев, который активно подключился к расследованию и уже работал со следователем Кремневым, вышел на связь.

— Батя, есть предложение мне съездить в Узбекистан.

— А разрешение и международное поручение? — спросил сразу обрадованный Артем.

— Все готовится, Батя. Я встречаюсь с Дружининым, и он мне все расскажет.

Артем так обрадовался, что был готов хоть сам лететь в Узбекистан. Но шло время, и командировка откладывалась. Пришло время отпуска у Людмилы. Артем понимал, что можно теперь спокойно уезжать. Расследование теперь в надежных руках, но на свободе спокойно гуляет человек, который явно не стоял рядом с Мормурадовым, но помогал ему во всем — в убийстве семьи и грабеже, в сбыте краденого. Этого нечеловека надо доставить сюда, в Москву, но как это сделать? Как?

При встречи с адвокатом Федор сказал:

— Ладно, Артем, я решил довести дело до конца, и мне надо лететь в Джизак.

Когда Артем это услышал, ему захотелось обнять Дружинина и расцеловать. Вылет назначили на четверг, и в 23.15 Федор Матвеевич улетел в Ташкент. Снова помог Степан и его школьные узбекские друзья. Федора в Ташкенте встретил друг Степана Афтандил. Из Ташкента адвоката доставили в Джизак. Двое суток Федор вел переговоры с матерью Гарисова, искал один день Гарисова у его друзей, потом пытался приводить множество доводов, чтобы убедить Гарисова прибыть в Москву. И Гарисов сдался, но перед покупкой билетов на самолет передумал, и лететь отказался. Федор вернулся один ни с чем.

Уважаемый читатель, я специально опускаю подробности поездки в Узбекистан. Скажу одно, что после Федора Дружинина в конце августа в Узбекистан выехали еще двое, это капитан милиции Гусев и представитель из генеральной прокуратуры майор юстиции Ардышев. Через трое суток, после нескольких допросов Гарисова майор, поняв, что Гусев намерен биться до последнего за приезд в Москву Гарисова, улетел обратно в столицу России. Гусев остался один в чужой стране и работал еще пятеро суток. В результате восьми суток работы 9 сентября 2010 г. преступник Гарисов, совершивший тройное убийство с поджогом имущества, квартиры, одним словом, со статьями на высшую меру наказания, сошел по трапу самолета и сдался правосудию.

Обещаю тебе, дорогой читатель, что эту, по значимости уникальную операцию, с ее приключениями, риском и драматизмом, я опишу в следующем романе. Теперь же российский капитан милиции спасал не только честь российского розыска, но и жизнь преступника, жизнь которого, не появись он в определенное время и в определенном месте, оборвалась бы со всем его поганым прошлым. Гарисов же нужен был для полного и точного окончания расследования. Гарисов должен предстать перед судом и перед глазами тех, кому он принес своими действиями нескончаемое горе. Этого особенно хотят родители и Ольги, и Тьерри. Капитан это сделал! Гарисов сам купил билет, сам сел в самолет и сам прилетел в аэропорт Внуково, где его встретили и доставили в кабинет Кремнева.

После того, как Гарисов оказался в камере ГУВД Москвы, в МУРе появился человек, которому на тот день равных по задержанию такого жестокого убийцы без оружия, без приемов и силы, а словом, давно уже не было. Гусев проявил себя не только как прекрасный оперуполномоченный, но и как великолепный психолог.

Артем поздно вечером подвозил Руслана к дому и не верил в то, что недосягаемое стало явью, и преступники изобличены, и тот, который был вчера еще далеко-далеко, сегодня уже в Москве. Еще, конечно, нужно отдать должное матери Гарисова. Несмотря на то, что она воспитала убийцу и насильника, она все-таки настаивала на поездке сына в Москву. Бедная женщина верила своему завравшемуся сыну-убийце, что он невиновен, его, якобы, запугал Мормурадов.

Надо также отдать должное узбекским товарищам по правосудию. Они, когда узнавали, что сотворили Гарисов и Мормурадов, о том, что преступники сами признались в убийстве семьи Карделли, то причин для жалости к ним не оставалось совсем. Тем более для препятствия вылета преступника в Россию в качестве свидетеля.

Артем знал всех, кто оказывал помощь, по фамилиям и именам, и он понимал, что там тоже живут нормальные люди, которые ищут убийц, воров, насильников, и им также придется обратиться за помощью к русским. Таким, как Гарисов и Мормурадов, нет места на свободе ни в России, ни в Узбекистане, нигде на этой земле. У бандитов и убийц одна национальность — преступник.

Гусев автоматически будет главным героем нового романа.

Но, дорогой читатель, все радостное заканчивается сразу, как только вспоминается, что нет на этой земле красавицы Ольги и ее дочки Лизочки, нет замечательного зятя Артема Шмелева, Тьерри. Шмелева, который еще дышит, «воюет» за справедливость и неотвратимость возмездия. Найти бы только силы воли ветерану, чтобы довести все до конца, чтобы убийцы предстали перед судом, а не лишать их жизни. Хочется мне, как автору романа, снять шляпу перед этим человеком, который с такой глубокой душевной раной показывает пример поведения гражданина России с большой буквы.

Итак, начались новые допросы, очные ставки, эксперименты и показы на месте преступления. Когда Артем наблюдал по делам за работой следователя Кремнева и оперуполномоченного Гусева, то душа оттаивала помаленьку от того льда, который наморозили предшественники в расследовании.

Артему казалось, что если создать группу по расследованию любых дел, в которую бы входили следователь Кремнев, опер Гусев и, конечно, его адвокат Дружинин и еще бы туда Артема взять, то многие потерпевшие изменили бы круто свое мнение и об уголовном розыске, и о работе следователей следственного комитета, и вообще о правосудии. Безусловно, у таких людей и помощники тоже на высоте.

О том сколько еще неприятностей ожидало наших героев впереди, они догадывались, но не знали.

Глава 21

Людмила.

Когда Артем пришел домой поздно вечером и доложил жене, что прибыл второй убийца Гарисов в Москву, то Людмила долго сидела на кухне и тихо плакала. Она поставила на столе свечку, а позади нее фотографию детей. Оставив свет от подсветки над электроплитой, она сидела в полутемной кухне и смотрела на мерцание свечи и на лица любимых и родных ей деток и нет-нет, да что-то тихо произносила. Нет, она не произносила все вслух, она говорила с ними, говорила про себя, говорила, задавала вопросы, сама на них отвечала и снова что-то им говорила и, конечно же, главное, что она сказала:

— Доченька, поймали мы убийцу твоего, второго. Прилетел из Узбекистана. Видимо, еще что-то есть внутри у негодяя. Но как это вязать с его делами в квартирах на Тверской, я не понимаю. Помоги нам, родная, ты все больше всех видела и испытала. Какие ж они тебе муки причинили в конце жизни твоей. За что же так, Господи? Помоги нам, деточка, посадить этих убийц навечно, пусть помучаются они и их родители. Помоги нам понять, что вашим душам там, на небе, хорошо. Как же нам смириться хоть на миг, что назад никого не вернуть, и теперь надо жить ради памяти вашей, ради ухода за могилкой, ради старшей дочери и внучки. Как одолеть раскол души, как хоть как-то собрать в один центр управления волей и чувствами. Настолько все стало противоречиво. Настолько выперлось дрянное в жизни наружу, что хорошее достать надо невероятными усилиями.

Людмила вспоминала свою судьбу до трагедии и в целом не роптала на нее. Конечно, с таким человеком, как Артем она рассчитывала на более уверенную и стабильную жизнь в Москве, но, к сожалению, не сложилась как-то у него достойная работа на гражданке, а в армии он разочаровался. Скорей всего война его надломила и то, что пришлось понять ему после ухода на гражданку. Такие, как Артем, дивизиями и армиями должны командовать, а он какой-то водоочисткой занимается. Видите ли, он устал подчиняться и командовать. Она понимала, что усталость за 34 года службы у него, конечно, накопилась, а вот денег-то не накопилось на старость никаких. Впереди полунищенская жизнь, жить на одну пенсию в Москве, на тринадцать тысяч рублей, — это нищета или затворничество от всего. Тот, кто этого не испытал, тот и не думает что-то улучшать. 400 рублей добавят, а цены увеличат вдвое.

В душе Людмила понимала Артема, он все делал для дома и семьи. Надо отдать ему должное, что всю их совместную жизнь он всегда говорил:

— Я женился не для того, чтобы разводиться, давай будем разбираться.

И они вот уже скоро 40 лет вместе. Как только случилось горе, Артем запил, тихо, но запил. Был как контуженный. Людмила, как могла, все ему прощала, она понимала, как Артем любил Олю, они ведь с ней были так похожи характерами, целеустремленностью, настырностью и своей добротой. Когда Оле было туго, она всегда за советом обращалась к отцу, кроме их секретных вопросов, что не надо знать отцу. Было у нее то же желание: взять налить стакан коньяка или водки и выпить, а что было бы потом? Если бы вдруг она не удержалась и нашла причину, в чем обвинить Артема, то неизвестно, чем это могло бы кончиться. Людмила после всего пережитого в какой-то мере была довольна собой, что смогла не выпить ни капли алкоголя и тем самым не развалить семью полностью, в этот страшный период их судьбы. Не каждая семья после потери детей оставалась не разбитой горем и разводом.

Она знала, что Артем, как конденсатор, пьет, угасает, а потом зарядится сам и начнет наверстывать все с неимоверной силой. И она не ошиблась. Артем через две недели бросил выпивать совсем и потащил все на себе. Не раз он тихонько говорил ей спасибо, что она выдержала его слабость. Он не понимал сам, как же так, столько повидав в жизни смертей и горя, после гибели Оли, Лизочки и зятя был просто выбит из жизни и так, что объяснить не может. Столько у него выкатилось слез, что кто бы мог подумать, как он может рыдать. Что он сделал за полтора года, а верней, за последний год, то никто бы не смог сделать, не имея такого характера, как у Артема.

Он раньше говорил:

— Я везучий, за меня ангелы-хранители домыслят, а я претворю.

Теперь молчит и про Бога, и про ангелов. Трудно ему. Людмила с самого начала их совместной жизни понимала, что могла бы себе найти и покрасивей парня, и повыше, и побогаче. Но этого приняли почти все вокруг нее и мать, и бабуля, и подружки, и даже Наталья, ее лучшая подруга, которая поначалу была против дружбы с Артемом.

Этот человек мог понравиться. У него был стержень, характер и надежность. У него были правильные понятия. В семье мужчина — это добытчик денег, жилья, положения, должен быть предан своей семье. Быть защитником!

Уметь в случае чего постоять и физически за правду.

Уметь дружить и дорожить любовью.

Конечно же, у Артема больше было хорошего, а то, что на других пару раз позарился, так может и сама в чем-то виновата. Деньги Артем никогда не заначивал семью не обирал через выпивку, через карты и дорогие покупки.

Вообще-то правильный мужик, и друзья его не бросали, а скорее, он мог отколоться сам, если друг оказывался не друг.

Артем никогда не ругался из-за сделанной Людмилой покупки. Однажды в Польше на базаре в Легнице у нее вытащили из кармана миллион злотых, а это по тем деньгам были две получки Артема в должности начальника штаба дивизии. Собирали эти деньги они больше года. Когда Людмила позвонила ему оттуда и, рыдая, поведала о краже, то Артем не ругался, а наоборот, начал успокаивать ее и просил быстрей ехать обратно, он такой стол накроет, и отметим это дело. А когда расстроенная Людмила с Олей приехали домой, то действительно Артем приготовил запеченное мясо в духовке, картошку фри, два салата из овощей и наваристый борщ.

— Хрен с ними, с этими деньгами. Еще накопим, зато наука будет надолго. Это тоже хорошо, — говорил весело Артем.

После обеда Людмила успокоилась, повеселела и перестала комплексовать и жалеть о потере. А ведь во многих семьях в такой ситуации происходят сильные скандалы.

Нет, Артем никогда не вмешивался в покупки для девочек, он вообще считал, что за этим должна следить жена, а Людмиле с ее вкусом и опытом он доверял полностью.

Людмила все перебирала в голове своей и перебирала эпизоды их совместной жизни, а как глянет на фото, то совсем другие эпизоды сразу возникают перед ее взором. Почему она тогда не осталась ночевать, почему они с Артемом не пошли к ним на Пасху? Ах, да, Лиза болела. Почему Оля не сказала, что их подтопили, она не хотела расстраивать ее? Она ведь звонила, когда уже подтопление было? Так они и не знают, кто из убийц что творил, но картина на сегодняшний день с учетом последних показаний Гарисова и Мормурадова вырисовывается и вырисовывается. Как же надо было терпеть такую душевную боль под страхом ножа столько часов! Бедная девочка.

Людмила вдруг вспомнила, что накануне Артему приснился сон, где он увидел Олю, беседующую со своей школьной подругой Натальей Добряшиной. Они вроде бы даже о чем-то спорили. И помнит Артем слова Оли, сказанные подружке: «Ты даже горсть земли в могилу не бросила».

А ведь, сколько у них в альбомах фотографий, где неразлучные подруги Ольга и Наталья проводили вместе и на отдыхе в Феодосии, и учебе, и на праздниках, и на днях рождения.

Оля незадолго до гибели звонила подружке в Ковров, поздравить ее с Днем рождения, а та была в это время на каком-то пикнике и навеселе. Ольга, когда рассказывала Людмиле, то даже всплакнула от того, что Наташа наговорила ей много неприятного.

— Ну, ты же у нас крутая москвичка и куда уж нам за вами угнаться.

Разговаривала развязно и высокомерно. Оля очень тогда обиделась. А вот только не понимала, на что Добряшиной было обижаться? Муж подполковник, закончил академию. Живут они в городе, где живут их родители в военном городке, городская квартира. Родилась девочка. Казалось, чему завидовать. Но фон зависти всегда шел от Олиной подруги. Когда они были рядом, то все сглаживалось, а вот как стали жить своими семьями, то и зависть полезла. Но как бы там не было, Наталья не приехала на похороны подруги, она не позвонила ее родителям и не выразила соболезнования, не приехала она и на 40 дней, и на годовщину. Ни одного звонка за полтора года.

Не зря Артему приснился такой сон и слова: «Ты даже горсть земли в могилку не бросила».

Ну почему такие вот завистливые и бесчувственные люди живут, а такие, как Оля, уходят? Нет, никто, естественно, не хочет плохого Наталье. Артем сто раз прав. Мало людей, которые могут правильно оценить свои поступки, а главное — признать проступки и суметь изменить неправильное поведение, а порой и попросить прощения.

До того обидно было вспоминать Людмиле об этом поступке Ольгиной подруги, что если бы не сон Артема, то у Людмилы нет ни малейшего желания думать о Наталье Добряшиной.

— Господь рассудит сам. Одно неизбежно, что все это аукнется ей.

Когда приезжала Анна из Хабаровска, сестра Артема, то она сказала:

— В чьем-то поколении кто-то сильно нагрешил, и вот теперь мы за это страдаем.

Пытались они с Артемом рассуждать на эту тему. Но не может никак Артем с этим согласиться. «Ерунда это все», — так он об этом говорил.

Людмила же, склоняясь к мнению Анны, все думала, кто же так сильно согрешил в ее роду, что разгневал Бога на такую кару? Может быть, Артем прав. Он и о душах свое имеет мнение. В его понятии душа у человека есть, когда он живет, а умрет, так его душа просто улетает и все. Однако сам он постоянно просит, говорит с Олей, Лизочкой, Тьерри, что-то просит о помощи, просит прощения. Полное противоречие. Прощение просит за то, что он живет, а они нет.

Людмила на миг представила, что Артем вдруг умирает, и не без оснований. После инфаркта у него вид, конечно, не такой, как был раньше. Он постарел значительно, сильно поредела его шевелюра, под глазами появились мешки, стал очень раздражительным и мог вспыхнуть от малейшей «искорки». Нервы его на пределе. Если он вдруг умрет, что же я буду тогда делать? Она представила бледного Артема в гробу, и ей стало так холодно и жутко, что захотелось зажечь свет, чтобы вылетели эти горькие мысли из ее головы. Нет, так не должно быть. Она просто не переживет. После гибели Оли Артем даже если и умрет, то это все равно будет не такая потеря. Так она думала потому, что Артем жив и здоров.

Ночь. Начало развязки.

После 10 октября, с новыми показаниями Гарисова на месте преступления, еще более подробней вырисовывалась картина убийства семьи Карделли. Артем просматривал эти показания и удивлялся, насколько точно Гарисов знает расстановку предметов и вещей на тот момент в квартире.

— В ванной было три полотенца. Одно белое, другое серое, а третье розовое. Вот тут стоял этот стул, на столе была бутылка вина, две рюмки, три кофейные чашечки, бутылка казахского коньяка, в вазе были золотые украшения, — говорил, указывая рукой на стол и подробно их, описывая, Гарисов.

А когда на манекене он показывал, как Мормурадов вязал узлы из свернутых кусков от простыни, то так вязать мог только обладатель определенных навыков завязывания узлов. Когда после показанного удушения француза Тьерри следователь Кремнев попросил еще раз показать, как Мормурадов сделал петлю, как накинул ее на шею, как привязал ее к рукам, завязанным за спиной француза, то было ясно: так делал не Мормурадов, так делал он сам, сам Гарисов. Повторить это мог только тот, кто проводил эти манипуляции не раз и не два сам. Значит, Тьерри в ванной после того, как Мормурадов нанес ему три удара по голове, продолжал сопротивляться, стараясь подняться. Возмущенный Гарисов набросил ему на шею скрученную петлю из матерчатой ленты от простыни, а ее конец привязал к связанным рукам за спиной, которые он же связал перед этим. Чем больше Тьерри пытался подняться с живота, тем сильней он напрягал свои руки, и они затягивали петлю у него на шее. Кровь залила ему все лицо и шею, но вскоре его тело обмякло, и он задыхался на глазах убийц. Гарисов нервничал и вдруг набросил новую веревку вокруг шеи Тьерри. Один конец он сунул в руки Мормурадову, и они с силой сдавили горло умирающему человеку. Через минуту сердце скромного и очень порядочного семьянина, французского гражданина, перестало биться.

Потом они изъяли из брюк Тьерри ключ от квартиры Карделли, взяли с собой нож из кухни, взяли такие же скрученные заранее ленты от простыни и стали тихонько спускаться вниз на третий этаж.

Гарисов вставил ключ и открыл дверь, Мормурадов метнулся в гостиную и увидел на диване перед телевизором, сидящую после душа Ольгу.

Оля вначале ничего не поняла, она знала этого человека, у которого в руках был нож.

— Что вам здесь надо? Где мой муж? — вскрикнула Ольга.

Когда Мормурадов схватил ее за горло и приставил нож, то Оля прошептала:

— Папа, папочка, помоги, здесь убийцы.

Оля была в шоке, она сидела и не двигалась. Хотелось кричать, но она боялась разбудить ребенка. Ее затрясло от страха.

Мормурадов сорвал с ее головы белое полотенце и стал запихивать его конец ей в рот.

Гарисов, быстро закрыв за собой дверь, держа наготове трубу, которой Мормурадов бил Тьерри, метнулся резко к двери кабинета хозяина. Заглянул осторожно в одну комнату, а потом в другие и, убедившись, что кроме спящего ребенка в спальной комнате, в квартире никого нет, подошел к Оле и сказал:

— Если ты будешь себя вести спокойно, то мы тебя не тронем, возьмем деньги, золото и уйдем. Давай на всякий случай руки мы тебе свяжем, — и он связал почти безжизненные руки Ольги прямо у нее на коленях. Оля замотала головой.

— Что ты брыкаешься, — сказал зло Мормурадов.

Гарисов же понял, что она хочет что-то сказать.

— Если ты не будешь кричать, то я вытащу кляп, — сказал он.

Оля наклонила голову, соглашаясь с его требованием. Гарисов вытащил конец полотенца изо рта Ольги. От сильного вдоха и обильного попадания кислорода в легкие, лицо Ольги стало красным, и она произнесла:

— Что вы от меня хотите?

— Где ключи и документы на машину, на твой «Лексус»? — спросил спокойно Гарисов, который стоял напротив связанной красивой русской женщины, и улыбка, предвкушавшая удовольствие, гуляла на его остроносом лице.

По документам Гарисов Рустам был татарин, его родная мать бросила его сразу после рождения. Женщину, которая его воспитала, которая выучила его в школе, которая старалась привить ему хорошие качества, Гарисов любил и считал ее родной матерью. Но не получилось у Раисы Гаджиевны, а вырос из приемыша хитрый и злопамятный человек. Человек, страшно жаждущий жить богато и не прилагать к этому особых усилий. Работая в автосервисе, он много задолжал денег друзьям и начальнику, которые пропил и прогулял с девками. Теперь он рассчитывал через этот разбой и грабеж, скрывшись от правосудия в Узбекистане, рассчитаться с долгами и пожить какое-то время не работая, в свое удовольствие. Все у этого на вид скромного гражданина было продумано до мелочей. Память у него была отменная, здоровье хорошее. В двадцать пять лет, полный силы и энергии, Гарисов продолжил допрос своей жертвы:

— Я тебя пока по-хорошему спрашиваю, где «Лексус»?

— «Лексуса» тут нет, — ответила Ольга.

— Не ври, сука, — сказал Мормурадов и поднес снова свой нож к ее шее.

— Не надо, уберите ножик.

— Тогда говори, где машина?

— Машина находится в автосервисе, ее у дома нет.

— А что находится у подъезда?

— Я не знаю, — сказала Оля. — Это другой «Лексус», возможно, это хозяина из кафе.

Мормурадов убрал нож и предложил Гарисову выйти и посмотреть, что за «Лексус» стоит у подъезда. Гарисов согласился и ушел тихонько вниз, прикрыв за собой входную дверь.

— Ну что, красотка, может быть мы с тобой полюбим, друг друга? — улыбаясь, сказал Мормурадов.

Ольга заплакала и отвернула лицо в сторону. Мормурадов свалил ее на диван, развязал пояс халата. Ольга вырвалась и попыталась убежать, но цепкие руки узбека крепко схватили ее за плечи. Во время изнасилования Ольга плакала навзрыд, но не кричала. Она снова боялась разбудить ребенка. Она не могла также, и сопротивляться, руки ее были связаны. Она лежала на своих связанных руках как убитая птица с поджатыми крыльями.

Сделав свое грязное дело, Мормурадов взял пояс и связал ей еще и ноги. Когда в квартиру зашел Гарисов, то Оля сидела связанная и страшно потерянная на диване. Слезы так и катились из ее глаз. Гарисов подошел к ней и сказал:

— Да, это не твоя машина, а где твоя? Ты нас обманываешь? Зачем? Хуже себе делаешь.

Мормурадов, застегивая свои джинсы, пошел в ванную, а выйдя из нее, начал шарить в холодильнике. Найдя початую бутылку вина, стал пить прямо из горлышка.

Гарисов продолжал допрос Ольги:

— Тебя зовут Оля?

— Да, — сквозь слезы ответила Ольга.

— А меня Рустам. Можно просто Русик. Мне от тебя нужна только машина.

— Я сказала, что машины тут нет, у меня где-то есть документы на сдачу ее в четверг в сервис, в Сокольниках.

— Это очень плохо, — обреченно сказал Гарисов.

Он внимательно стал смотреть на тело молодой и красивой женщины, и ему тоже захотелось ее попробовать. Но Гарисов умел управлять своими желаниями лучше, чем Мормурадов, и он понимал, что нельзя оставлять таких следов, как сперма. Он сказал Мормурадову по-узбекски:

— Я пойду за презервативами и куплю тебе «Черный русский».

— Ты деньги сначала найди, а потом иди, — сказал Мормурадов, закусывая долькой апельсина выпитое вино.

Взяв в указанном Олей кошельке все деньги, около семи тысяч рублей, Гарисов пошел на выход за презервативами в соседнюю дежурную аптеку. Почти за месяц после приезда из Джизака он хорошо изучил округу возле дома. Вызвал его в Москву сын Вахоба Турдыева, связав его по телефону с ранее знакомым и проживающим с ним на одной улице Мормурадовым. Изначальная задача Гарисова состояла в угоне машины, так как технику он знал хорошо и водил любую машину. Для этого его и вызвали в Москву Турдыев с Мормурадовым. Дядя Жора Ашотов 15 апреля в квартире этажом выше квартиры Карделли, где проводился ремонт, на Дне рождения Мормурадова поставил Гарисову четкую задачу: куда после захвата перегнать «Лексус».

Мормурадов и Гарисов, если и делали какую-то работу в квартире, то только для того, чтобы как-то дотянуть до задуманного преступления, чтобы прораб Мурталин не выгнал их раньше времени.

Джуробай Ашотов (дядя Жора) вместе с водителем Турдыевым еще на первой сходке 23 марта дал добро на угон машины. Планировалось выследить Ольгу, встретить ее в подъезде, испугать, забрать ключи и угнать машину. Это так говорил на допросе Гарисов, а когда следователь сказал: «А как бы вы угнали машину, на которой сигнализация с кодом и другие навороты?» — на что получил ответ: «А мы бы ее усадили в машину, и когда она нам все рассказала, то потом по дороге б ее выпустили» Но тут Гарисов врал. На самом деле они планировали Ольгу привезти за МКАД и там, в лесной зоне убить ее и бросить. Потом алчный Гарисов предложил вариант с ограблением, и Мормурадов его поддержал. Все продумывалось до полного сокрытия следов через пожар, а лучше открыть газ, поджечь в дальних комнатах, а потом после взрыва кто там и что найдет? Жестокий и страшный план был утвержден Ашотовым. Однако Ашотов вначале утвердил кражу машины, определив после ее продажи каждому свои проценты. Потом он дал добро на кражу ювелирки и ценных малогабаритных вещей. За качество плана отвечал Гарисов, поэтому каждый раз Ашотов отзывал его в другую комнату, и они долго шушукались, как и что надо делать при отходе после грабежа.

После того, как Ольга вспомнила, где находится бумага на ремонт «Лексуса», то Гарисов, прочитав ее, отшвырнул в сторону и произнес:

— Очень плохо ты сделала, но я добрый и буду делать тебе хорошо, — он, взявшись за связанные руки Ольги, попытался повести ее за собой, но так как ноги тоже были связаны, то Ольга завалилась на правый бок. Гарисов зло, рывком поднял ее и стал развязывать ноги. — Я дам тебе возможность идти, но не бежать, а если ты побежишь, то я задушу твоего ребенка. Ты поняла? — зло выговорил преступник.

— Да, я поняла, я буду молчать, но прошу вас, умоляю: не убивайте нас. Я ничего не расскажу, я обещаю, берите все, что хотите, только оставьте нам жизнь, — Оля закончила говорить и разрыдалась. Видимо, чувствовало ее сердце страшную и смертельную угрозу. У нее тряслись руки и ноги еще после первого изнасилования Мормурадовым. Она, гордая, умная и уверенная в своих делах женщина, не позволяющая легкомысленных поступков и даже легких оскорблений и пересудов в свой адрес, была унижена, связана, изнасилована. Она, не знавшая, что надо сделать, чтоб остаться самой в живых, а главное, как сохранить жизнь дочери, готова была идти на все. Ее мысли путались и судорожно искали, ну хоть какой-то, но выход. Обливаясь слезами, она нашла силы спросить:

— Что вы сделали с моим мужем?

— Он там, в ванной комнате, связанный сидит на стуле.

— Живой?

— Живой, но все зависит от тебя, мы возьмем все то, что ты нам отдашь, а это деньги, золото, телефоны, фотоаппараты, все карточки с деньгами, их коды. Ты поняла, красотка?

— Да, я поняла, — прошептала обреченно Ольга.

— Тогда спокойно, без шума, ты идешь в кабинет своего француза, — Гарисов снова взял ее за руки и повел в кабинет Тьерри.

Мормурадов, пошарив по кухне, нашел бутылку коньяка, которую в подарок Тьерри когда-то привез его давний друг из Казахстана. Это был казахский коньяк. Откупорив бутылку, он налил в небольшой Лизочкин стаканчик, а выпив, сказал удаляющемуся с Ольгой Гарисову:

— Ты не долго, Русик, а то мне скучно.

Через некоторое время Гарисов подвел еле идущую женщину к креслу и толкнул ее на диван. — Такие давал показания, позже Мормурадов на месте происшествия по действиям своего напарника Гарисова.

Ольга упала на диван и начала трястись в истерике и плакать.

— Кончай скулить, сука, — сказал вальяжно сидящий за круглым столом Мормурадов.

Гарисов вернулся в кабинет и вынес свой использованный презерватив. Зашел в туалет и, выбросив его в унитаз, только с третьего раза смыл следы своего преступления. Гарисов осторожничал, хоть и знал, что все будет поджигать.

Степан.

Артем вспоминал, как все это складывалось из всех имеющихся показаний преступников, но еще не все до конца представлял. Некоторые моменты приходилось только предполагать. Следователь Кремнев и опер Гусев все-таки так же склонялись к такой версии распределения ролей и действий убийц. Дальнейшие действия преступления пока проверялись через имеющиеся факты, складывались, анализировались. Не определившись в полной уверенности до конца, было ясно, что столько страха, сколько перенесла Ольга, не приведи Господи испытать никому. Безжалостные твари издевались аж до 5 часов утра. Почему столько времени? Кто и что там из них творил, кто убивал Олю, кто душил Лизу, это еще предстояло определить, выяснить и доказать. Кремнев с Гусевым и со своими помощниками работали без выходных и проходных.

Когда Гусев и представитель генеральной прокуратуры из международного отдела летали в Узбекистан, то Артем в это время был в Феодосии с Людмилой. Все эти дни работы в Узбекистане Артем держал постоянную связь с помощью пяти телефонов с Александром Кошевым, с Гусевым, Кремневым и Федором Дружининым. О роли Кошевого в расследовании вам, дорогой читатель, я поведаю в следующем романе. Тогда он делал все, чтобы преступник прилетел в Москву. Сегодня раскрывать все тайны следствия пока рано. Также Артем ни на минуту не забывал той неоценимой помощи человека, который помог подключить узбекских товарищей для обеспечения нормальной работы оперативников и следователей в Джизаке.

Сам Бог, наверное, послал на годовщину гибели детей Степана, который знал немного Ольгу по закупке через нее вина на вечеринку в их конторе. Когда он встретился с другом Тьерри накануне, то с ним и его женой приехал на кладбище, где после поминок оставил свою визитку Артему. Все встречи в Ташкенте, проводы, обеспечение гостиницей и транспортом Степан взял на себя и на своих узбекских друзей.

Этот человек настолько был потрясен убийством Ольги и ее семьи, что редко кто из более близких людей Артема и Людмилы так помогал в расследовании. Его школьная дружба с одноклассником Файзуллой продолжается, и по сей день. Файзулла, когда увидел фотографии того, что натворили преступники, сказал:

— Это сделали не люди, это сделали безмозглые звери. Звери и то так не поступают. Им нет никакого названия. Аллах их накажет и проклят будет весь их род.

Это говорил узбек про своих соплеменников. Бандит национальности не имеет. Национальность у него — преступник. А преступник должен быть наказан.

Если этого не делают те, кому положено делать, то это сделают люди от Бога.

Так рассуждал Артем, и рассуждения его, в конечном счете, приходили к одному:

— Ну почему у нас так широко преподносятся и приветствуются мстители-одиночки, те, кто работает за системы правосудия, за органы МВД, следователей и судей? Я понимаю, что из восьми дел одно тяжеленое застопорилось и никак не идет вперед, а по остальным должна идти определенная работа. Но на самом-то деле все наоборот. Показали по телевизору «Ворошиловского стрелка», и стал этот фильм народным! Дед за внучку вершил правосудие и молодец, но таких дедов тоже единицы, а насильников не уменьшилось, их в последние годы прибавилось вдвое. Значить, нет у народа надежды на правосудие, в результате этот народ начинает сам спрашивать через оружие с преступников и с тех, кто должен обеспечить порядок и не оставлять безнаказанными убийц и грабителей. Ой, плохо это все может закончиться. Такое ощущение, что все крутится только после толчка сверху. Ругают Советскую власть, но честно сказать, так, как сейчас, ни милицию, ни судопроизводство люди не материли. Уверен Артем, что если не ужесточить законы по наказанию преступников, особенно за убийство и воровство, то начнут погибать потерпевшие и свидетели.

Спрос должен быть жестоким и непреклонным к наказанию. Делом чести для всех правоохранительных органов должно быть одно — пресечение, верней, неотвратимость наказания за посягательство на чужое и, особенно на жизнь другого человека и даже жизнь животного.

А что порой говорят по телевизору депутаты и другой люд? Говорят и рассуждают открыто о том, что уже слушать это нормальному человеку невозможно: «Больных в тюрьму не сажать. Наказание не есть мера пресечения преступлений; Смертная казнь — это зверство; Денег не платят, какие надо, вот они и не хотят работать».

Полный бред! Надоела эта брехня. Всем надоела. Одни и те же вопросы, а безопасности никакой, веры никакой в правду. Когда же ударит кулаком по столу президент и скажет: «Все на борьбу с воровством, убийствами, грабежами — чумой 21-го века». Год повоевать всей Страной, изменить законы, откорректировать кадры, всю миграцию под жесткий контроль, и жизнь станет совсем другая. Мораторий на смертную казнь в стране, где цивилизация совсем далека от американцев, держится с 1996 года, а в США 35 штатов имеют смертную казнь, и лишь 15 штатов и один округ не имеют. Мы, что цивилизованней США? Ну не хотим обижать евросоюз, сделайте вместо смертной казни — пожизненное заключение, без права выхода на свободу. 70 % населения России за смертную казнь. Не готово еще наше государство к таким милостям. А поэтому страшно везде стало жить, не боятся преступники творить беспредел. Правда часто не берут они в расчет, что не перевелись еще на земле русской ворошиловские стрелки, — размышлял снова Артем Шмелев и от этих размышлений у него произвольно сжимались кулаки.

Глава 22

Кладбище. Угроза.

Артем каждую неделю, как только выдавалось свободное время, садился за руль машины и ехал на Бутовское кладбище.

Как же его туда тянет, тянет — не то слово. Уходить от могилки не хочется. Так бы и сидел, и смотрел на всех своих, и говорил бы, и говорил. Артем вкратце рассказывал, что произошло нового за время после последнего приезда. Убирал все до листочка, вытирал гранитные плиты, колонну, мраморную скульптуру. Долго сидел и смотрел то на портреты, то на мерцающие свечки в фонарях. И всегда наступал такой момент, когда хотелось реветь навзрыд. Становилось страшно дальше жить с этой бедой, жить с душой, которая стонет и как пленная птица мечется в клетке.

Посмотреть со стороны, видно сразу, что это не просто пришел знакомый, это пришел навестить своих родных очень близкий человек.

На кладбище было тихо, только изредка по железной дороге проносились эшелоны поездов, стуча колесами и тем самым напоминая о каком-то движении и о том, что есть жизнь. Стоят сбросившие под осенним ветром свои листья белоствольные березки, а рядом возле них три вечнозеленые ели. Серо-рыжая белочка перебежала через дорогу и, не видя Артема, подбежала к памятнику и вдруг замерла, будто что-то высматривая на черной плите, откуда на нее смотрели трое, а она их и не боялась, будто зная, что их нет, что это всего лишь фотографии с неподвижными лицами. Белка постояла, будто бы отдав дань уважения, и побежала через дорогу обратно. Что это могло обозначать, Артем не понимал.

«Просто, она живет на кладбище, бегает по могилам и порой находит что-то съестное в виде печенья или конфет».

Артем заметил, что птицы в этих местах не поют. За полтора года он либо этого не замечал, либо действительно они не поют в таких местах.

На скамейке сидел седой человек, ветер расшвырял его редкий чуб, а он сидел, сгорбившись, опустив голову, и только глаза его неотрывно смотрели на мерцающие свечи в черных траурных фонарях. Он не чувствовал ни холода, ни усталости. Он вспоминал прошлую жизнь, он горевал.

«Вот его девочка на соревновании по художественной гимнастике во Владимире. Ей только-только исполнилось 9 лет. Они с Людмилой сидят на балкончике спортивного зала и видят, как выделяется даже среди подобных девочек их Ольга. Сейчас вспомнить, что это были за соревнования по значимости, Артем не мог, но он помнил, как выступала Ольга. Она явно отличалась от других, и не зря на первом месте в этих соревнованиях была именно она. Они возвращались домой счастливые. «Уазик» командира полка вез их в фотоателье, где они заснялись в тот день на память. Фотографии те и по сей день хранятся в их семейном альбоме».

Снова застучали по рельсам колеса поезда, и Артем подумал, что скоро будет зима, все заметет снегом, и зима заберет у него часть заботы о том, чтобы на могилке детей всегда было чисто и убрано. Снег покроет все могилки, спрячет осеннюю листву. Мороз проморозит землю на метр, а то и более. Артем будет приезжать, и убирать снег со скамьи, с надгробной плиты, сметать снег с круглой тумбы, на которой стоит скульптура из белого мрамора. А в голове постоянно будет всплывать вопрос: «Почему не уберег он детей? Почему он, прошедший столько в жизни, не смог предугадать, предотвратить беду?»

«Ты прости меня, девочка Оля. Ты прости меня, внучка и зять. Вот такое теперь у нас горе. Лучше б вместе мне с вами лежать», — эти строчки занозой сидели в мозгу Артема. Скоро будет 20 октября, ровно полтора года, как нет молодой семьи Карделли. Нет тех, кто так стремился хорошо жить, приносить людям пользу и радость. И вдруг внутри Артема как будто что-то щелкнуло. Он увидел, как в тюрьме продолжают жить убийцы, пытаясь найти любые зацепки, чтобы получить как можно меньший срок. Гуляет на свободе Ашотов, который и является главным во всей этой цепи. Он дал добро на грабеж, он обещал им поддержку, и этот негодяй твердит, что был пьян, никого не видел. Артем начал злиться на следователя, который постоянно сдерживает его порыв засадить этого негодяя за решетку. Артем только и твердит, что надо посадить Ашотова, остальные все расскажут, как было на самом деле. Следователю Кремневу, конечно, не все равно, хоть и дело раскрыто. Но у него свои планы, и есть определенные требования руководства. Сроки стали поджимать. Однако, не разобравшись до конца в том, кто и что делал в квартире, Шмелев успокаиваться не хотел.

— Это теперь не так важно, на них накопали много улик, фактов, и есть признания. Они получат свое по полной, вышку дадут однозначно, — пытался убедить Артема Александр Кремнев.

— Нет! — твердил свое Артем. — Убийцы признались не сразу, пусть признаются и дальше, мы должны до минуты восстановить картину преступления. В суде не должно быть темных пятен.

Если сказать себе самому правду, то Шмелев устал бороться за то, чтобы довести дело до конца. Он представлял себе суд: каждый из убийц старается выгородить себя и очернить соучастника, совершившего насилия. Наиболее ухищренный и сообразительный Гарисов будет более обоснованно подставлять Мормурадова. Присяжные заседатели устанут слушать их «препирательство», и так как Мормурадов злей, тупей и жёще, то ему могут вынести высшую меру. А Гарисова пожалеют, так и не поняв, что Гарисов самый из них опасный. Он осторожный, память у него отличная, по-русски говорит прекрасно и артист еще какой!

Артем с ужасом думал о том, что Гарисов может получить большой срок, но не пожизненное. Вот найдется какая-нибудь сердобольная женщина, которая пожалеет несчастного убийцу и не скажет своего веского слова.

Ашотов затянет суд не на одно заседание, он будет болеть, он будет «косить». А в результате Турдыеву дадут три года тюрьмы, а дяде Жоре четыре года условно. От этого представления окончания судебного разбирательства у Артема выступил холодный пот на лбу. Он решительно встал со скамьи, прочитал молитву об усопших, поклонился и пошел решительно к машине.

Угрозы.

14 октября, на день рождения отца Артема, около 16 часов позвонил Гусев.

— Батя, от Ашотова поступила по телефону в кабинет угроза Кремневу, где-то без пятнадцати три, а в пятнадцать часов мне на сотовый.

— Что сказали? — спросил Артем.

— Сказали, что надо перестать активничать по Ашотову, иначе всем будет плохо. Особенно женам и детям.

— Кому всем? — озабоченно спросил Шмелев.

— Нам, семьям.

— Что теперь?

— Теперь надо защищаться. Мы наступали, а нас останавливают.

— А я думаю, что надо нападать. Ашотов уже у вас?

— Да нет, тут все намного сложней. Рапорта об угрозе надо писать. Начнется работа управления собственной безопасности. Допросы начнутся, заведут уголовное дело, дадут охрану, проведут детализацию звонков и много еще чего.

— Понятно, — сказал Шмелев. — Только я не пойму, почему еще нет противодействий, вы ведь все равно не узнаете, кто звонил, и откуда, поверьте моей интуиции.

— Хуже другое. Кремнев говорит, что после возбуждения дела мы можем пойти как потерпевшие, и поэтому нас могут отстранить от дела.

— Значит, этот урод все продумал, кто-то его надоумил. А если серьезно подойти к угрозе, то это не игрушки. Все, я спускаю «псов» на эту тварь. Просто достал этот кровосос, — раздраженно говорил Шмелев.

— Вот-вот, поэтому и решено пока Ашотова не трогать, — сказал спокойно Гусев.

На следующий день Артем побывал у начальника отдела и у следователя Кремнева. Нового он ничего не узнал. Однако понял, что такие вещи случаются нечасто, и четко отработанной системы нет. Конечно, есть указы, приказы, что в таких случаях делается, но все так медленно, а главное — действительно Ашотова никто не стал беспокоить.

Артем понимал, что в следственном комитете знают, что делают, но он также и знал, что пока не посадят Ашотова за решетку, покоя не будет.

Начнется когда-то и суд. Артем будет доказывать всем, что Ашотов главный вдохновитель и покровитель жестокого убийства, а значит и на него пойдет наезд? Что-то во всем этом было загадочное. Ашотов либо действительно угрозами решил добиться того, чтобы его до суда оставили в покое, а там он знает, как себя надо вести. Либо решил идти в наступление, попытаться выбить из дела следователя Кремнева, а следом и капитана Гусева. Уголовное дело по угрозам поручили Старикову Александру Петровичу. Артем был вызван на допрос.

— Артем Викторович, скажите честно, это ваших рук дело? Признайтесь, и мы это замнем.

Артем от неожиданности такого вопроса пристально посмотрел на следователя, а потом сказал:

— Да вы что? Как это надо представить себе?

— Вы для того, чтобы активизировать ваше желание любыми путями посадить Ашотова, решили через подставных лиц сделать звонки с угрозами якобы от Ашотова.

— А скажите, уважаемый следователь, вы сами-то верите в то, что говорите? — Шмелев зло посмотрел в глаза Старикову.

— Нет.

— Но, а почему подозреваете меня?

— Потому что проверяем всё окружение по делу.

— Вопрос, конечно, интересен, понятен, только жаль, что вы в отделе так и не поняли меня. Я ведь офицер и начальнику отдела, и Кремневу, и вам говорил, что трогать никого не буду, а это значит, не буду. Я также сказал, если у меня будут какие-то мысли по расследованию, то я обязательно поделюсь с Кремневым. Этого недостаточно?

— Да, но это эмоции и слова. А этого действительно недостаточно.

Шмелев усмехнулся, но что характерно, он не знал, что же можно противопоставить утверждениям Старикова. Подумав, он сказал:

— Спрашивайте, я буду отвечать, но это будет напрасно потерянное время.

Артем в течение двадцати минут отвечал на вопросы следователя и ушел к Кремневу, который успокоил его тем, что и его подозревают, и Гусева, и адвоката Дружинина, а чтобы не усугубить угрозу, руководство приняло решение пока пойти на поводу у звонившего и активность не проявлять.

— Я вам тоже советую самостоятельно никаких поползновений не делать в сторону Ашотова, — сказал Кремнев.

— Нет, вы только смотрите? Этот негодяй пытается наезжать, а мы затаились. Надо его срочно вызвать и предупредить, что если хоть один волосок упадет с чьей-нибудь головы, то ему кранты полные. Вы-то знаете, как надо говорить?

Артем вышел из здания следственного комитета расстроенный. Не дай-то Бог, если бы поступила такая угроза ему. Где был бы сейчас Ашотов, представить не трудно. Оставшись в живых, он пришел бы просить защиты при явке с повинной. Друзья Шмелева только и ждут такой команды.

Артему вспомнились лихие девяностые, особенно 96 год, конечно, сейчас так не повоюешь. Сразу поймают и посадят. Однако убрать негодяев, до суда, у Артема планов в голове было не мало. Этими планами он из предосторожности ни с кем не делился. Мысли эти он побеждал своей клятвой самому себе: «Не убий!»

— Я не бандит. Надо все сделать так, чтобы правосудие восторжествовало. Чтобы суд принял жесткое и правильное решение.

Такое, чтобы двое убийц сели пожизненно, а соучастники получили не менее чем по десять лет лишения свободы.

В разговоре с Гусевым и Кремневым Шмелев понял, что расследование в основном закончено. Статьи наказания определены. Подследственные с ними и делом знакомятся. К 20 декабря готовятся документы на имя прокурора. Суд планируется после 15 января.

На душе у Артема наступило некоторое облегчение, но он так и не узнал, верней, из-за некоторых серьезных несостыковок, что же происходило в квартире после издевательства над Ольгой в зале.

Кремнев обещал, несмотря на начавшееся ознакомление с делом, что они все равно будут продолжать расследование.

— Нет, уважаемый Александр Андреевич, вы ничего нового не добьетесь, пока Ашотов на свободе. Это некий сдерживающий фактор, особенно для Турдыева.

Все, что пытался проделать полковник Шмелев дальше, подключая снова и Госдуму, и движение «Сопротивление», не двигалось успешно. Подготовив надзорную жалобу в Мосгорсуд, Артему удалось встретиться с заместителем председателя суда г. Москвы, который посоветовал через СК послать ходатайство по изменению меры пресечения Ашотову.

Следственный комитет принял заявление, а через неделю предложил заявление забрать. Артем понимал, что пошли они ходатайство в суд, и Ашотов будет в СИЗО, но СК боится за жизнь сотрудников, что угрозы могут превратиться в реальность. И ему ничего не оставалось, как согласиться с доводами следователя.

Забрав заявление, Артем возвращался домой подавленным и неудовлетворенным. Всеми, кто работал, особенно последние пять месяцев, проделана такая огромная работа, с шести томов дело выросло в девятнадцать, а вот довести до конца, дожать этих ублюдков так и не хватает силенок. Несмотря на отличную работу Кремнева, система дает сбой и вяжет им же руки.

— Я устал, я выдохся, меня согнули, но ругаться в отделе по особо важным делам не намерен только за то, что они нормально работали последнее время. Когда расследовать дело поручили Александру Кремневу, то с этого момента пошел отсчет истины и справедливости. Главное сделано, убийцы и сообщники пойманы и заслуживают суровой кары. Суд разберется! — размышлял утомленный и уставший полковник Шмелев.

Следователь Кремнев последнее время, а это и октябрь, и ноябрь, раньше двадцати одного часа кабинет не покидал. В конце октября началось ознакомление подследственных с предъявленным объвинением. Более девятисот страниц вместили только то, что удалось раскрыть и доказать. Четвертого декабря дело должно уйти в отдел по надзору прокуратуры Москвы.

Артем Шмелев, понимая, что расследование закончено и больше он вряд ли сможет что-то изменить, он через Гусева и прослушку частного сыска приносит материал в кабинет к Кремневу. Кремнев, прослушав запись, сказал:

— Артем Викторович! Из этого можно сделать вывод, что Ашотов может скрыться в Дагестане?

— Думаю, что да, или специально выводит нас на Дагестан, а сам заляжет в другом месте.

— Я не думаю, что Ашотов уйдет в бега. Хотя сегодня ему пятьдесят девять лет, сесть в тюрьму лет на десять, а меньше и не предвидится, это для него смерти подобно. Если у него есть сбережения, то вполне возможен побег.

— И мы что, спокойно будем ждать его действий? Или мы не мы? Вспомните его угрозы Гусеву, где он разносил всех: и следователей, и милицию, орал, что достанет всех, даже если будет зону топтать. У него что, в министерстве покровитель есть? — спросил Шмелев.

— Да какой покровитель у этого мошенника и бандита? Кто за него будет ходатайствовать? Был бы кто, то адвокат нам бы давно плешь проел. Был он такой, за кого себя выдает, так Мормурадов никогда бы в Россию из Казахстана не попал, он просто бы повесился в камере или был бы убит. Да и Гарисов давно бы попал под колеса автомашины в Джизаке или нечаянно поскользнулся головой об косяк. Вы понимаете, что этот беспредельщик толкал своих сограждан на убийство и, забирая у них награбленное, быстро сплавлял их в бывшие союзные Республики, — сказал Кремнев и многозначительно глянул на Шмелева.

— Но ведь уйдет он. Чует мое сердце, уйдет, — не унимался Артем, — разве с его нюхом рецидивиста такая пройдоха будет покорно ходить на суд?

— У нас нет на него столько, чтобы представить его к судье на изменение меры пресечения. Он соблюдает подписку о невыезде.

В этот самый момент разговора у Кремнева зазвонил сотовый. Переговорив с абонентом, он сказал:

— Да, ну и команда подобралась помощников. Гусев докладывает, что Ашотов запил. Завтра я его вызываю к себе. А это значит: идите, Артем Викторович, к себе домой, а я пойду к начальнику отдела просить с завтрашнего дня поработать вплотную с Ашотовым.

— Вот это совсем другое дело! — обрадовался Шмелев.

10 декабря 2010 года, последний подозреваемый Джуробай Ашотов был взят под стражу и помещен в Матросскую тишину.

Когда в двадцать три часа Гусев сообщил Шмелеву о том, что судья изменил меру пресечения Ашотову на взятие его под стражу, Артем долго сидел на кухне и смотрел на расставленные фотографии Ольги, Тьерри и Элизы. Он зажег свечу, выключил свет и снова вглядывался в лица своих любимых, на которые падали мерцающим светом желтые блики от фитиля. Что-то необъяснимо тяжелое легло на его плечи. Он, получивший такую долгожданную весть, почувствовал себя снова маленьким и тихим, опустошенным и страшно усталым. Добравшись до кровати, Шмелев за последние месяцы первый раз уснул, не ворочаясь и не уговаривая себя, что надо спать.

Глава 23

Ночь. Страшная жестокость.

Вся жизнь борьба, так и хотелось сказать Артему, глядя на эту бездомную, брошенную собаку, которая медленно брела по детской площадке к мусорке. Сегодня Шмелев никуда не ехал, он снова сел у окна и думал о той и об этой жизни, которая разделилась на до трагедии и после нее.

В 1996 году он и его друзья, а если просто сказать, нормальные русские мужики, восстанавливали справедливость с оружием в руках. Тогда они благодаря тому, что за них стали не только на защиту, но и активно помогали сам генерал Салов, и полковник Сайга, и генерал Воронов, оперативники из МУРа, Марков, Бутов, Ворсенко. Бойцы спецназа «Русь», «Витязь», ветераны ГРУ, боевые друзья Артема, никто не угодил за решетку.

Да, им всем повезло. Должно же везти тем, на чьей стороне правда и справедливость. Все то, что было тогда, было как сон, как третья война, первая в Афгане на чужой земле, вторая на окраине России в Чечне, а потом и в самом ее сердце, в Москве. А почему так? А потому, что бросает народ правительство России, как ту бездомную собаку. При коммунистах воевали и искали себе корм, при перестройке грызлись, рвали на куски землю, на которой раньше совсем неплохо уживалось более 30 национальностей. Волки эти и не думали о народе, думали, как урвать кусок пожирней.

Конечно, много было хороших и честных людей, но в стае, чтобы выйти в лидеры, стать вожаком, то надо иметь ой какие сильные клыки. За дракой не заметили, что «запад» и заокеанские спецы стали подбрасывать новые кости для драк. Восстала Чечня — началась снова война.

И как-то так случилось, что устали все от старпёров, и Ельцин нашел перед своим уходом человека, который постепенно, но со спортивной настойчивостью стал создавать вокруг себя окружение, которое понимало, что надо кончать воевать, что надо начинать поднимать промышленность России, что если завтра нам обрежут поставки из других стран, то с остановкой 60 % заводов и фабрик Россия просто не выживет. Нефть и газ не вечны.

Путин стал говорить об этом, народ без колебаний отдал за него голоса на второй срок. Каким-то образом менялось мышление и жизнь, но ничего не менялось по защите граждан от воров, бандитов, рецидивистов, насильников. Все оставалось и остается неизменным, цель у которых одна — взять чужое. Вот тут-то и получается такая система судопроизводства и правосудия в целом, что ждать реальной помощи не от кого. Везде практически законы и власть стали использовать в большинстве против тех, кто мог пошатнуть насиженное кресло или загрузить «лишней» работой.

Все стало сводиться к команде сверху на проведение качественного расследования или к материальной заинтересованности отдельных лиц в звене правосудия.

1996 год тогда накрыл с головой боевых офицеров, которые добросовестно выполняли свой долг на войне, в «горячих точках» и просто на службе Отечеству.

Чудо в том, что они смогли победить и выжить. Выжили потому, что бойцы, потому что дрались умело, как «профи». Потому что в нескольких порядочных людях, объединились структуры МВД, Прокуратуры, Генштаба, ФСБ. И эти люди победили. Так бывало очень редко, но так бывает!

Артем и его друзья практически сами отреклись от спокойной жизни, пошли на войну с теми, кто крал, грабил, убивал людей, пробивался в правительство. Пробившиеся, сколотив на криминале солидный капиталец, начинали подбираться к нефти, газу, к цветным металлам, торговле.

Три офицера, три зачинщика той «драки», которые, не подозревая такой раскрутки на борьбу с организованной преступностью, смогли остаться в живых. О них никто не сказал добрых слов, о них не писали в газетах, их не награждали. Да и сами они этого не хотели. Не хотят и сегодня. Им никто не помогал за это устроиться на работу после ухода в запас. Но они не согнулись! Не согнулись, как сгибались многие в станице Кущевская, где бандиты жестоко убили сразу двенадцать человек. Папаши ходили согнутыми от наглых насильников их дочерей, но никто не взялся из них за оружие, никто не выследил беспредельщиков и не наказал их. Измельчали казаки. Остался от чести один наряд их да пафос.

Артем начал вспоминать, как позавчера они с Федором были в офисе движения «Сопротивление», которое возглавляет член общественной палаты Ольга Николаевна Костина. Артему не просто было вклиниться в график работы Ольги Николаевны. Она два дня, как прилетела из Краснодарского края, а именно вернулась из станицы Кущевская. На встречу к ней Артем пригласил поехать и адвоката Дружинина.

То, что в Стране, а именно в центре Москвы, напротив здания Управления делами президента, произошло жестокое убийство и, казалось бы, на такое громкое дело должны были обратить внимание все нормальные люди и правительство, где замешаны три государства — Франция, Россия, Узбекистан плюс Казахстан, однако выводов серьезных не последовало. Мало того, что вскрываются вопросы по миграционной службе, идет чрезмерное засилье гастарбайтерами Москвы, но идет поток людей в Россию людей, которых никто не проверяет и не контролирует, как это надо делать нормальному цивилизованному государству. Все преступники, проходившие по делу убийства семьи Карделли, имели судимости, а некоторые по три и четыре, но они ни на каком учете в России не стоят. Как они попали в Страну, в которой своих бандитов полно? Очень просто! Нет никакого дела правительству до того, как проходит этот процесс, и даже тогда, когда гибнет от жестоких убийств и насилий их народ. А если и что-то делается, то на время шумихи прессы.

Выводов никаких никто не сделал. Дело хотели закрыть, не доведя расследование до конца.

Но многие руководители и в следственном комитете, и в МВД ошиблись, они не оценили потерпевшего Артема Шмелева. Артем боец, и таких в России много, он показал, что, несмотря на такое горе, нельзя опускать руки, нельзя доверяться тем, кто постоянно ждет указаний сверху. Но главная заслуга Артема в том, что теперь он, его друзья, все те, кто ему помогал, сумели победить без применения боевого оружия, без гибели людей. Постоянно находясь под давлением многих соболезнующих с их предложениями об уничтожении убийц без суда и следствия, независимо от их места нахождения, Артем и его команда доказали, что все можно решить в нашем государстве, если захотеть, без насилия и убийств. Но при этом самое главное, что кто-то должен тащить лидерство на себе. И хватит отбирать хлеб у системы правосудия. Ну, проснитесь, наконец, в Кремле, в Думе, в правительстве и поймите, что пока не будет наш русский человек защищен законами и государством, не будет нормальной Страны. Что бы только ни делали те, кто сегодня сами восстанавливают справедливость, завтра могут направить оружие на тех, кто этого делать не желает. В болыненстве своем эти мстители попадают сами в тюрьму или погибают от рук правосудия. Пародокс, но так ведь уже много раз бывало. Зачем же снова наступать на одни и те же грабли?

Собрав весь свой оставшийся дух, после труднейшей моральной и даже физической усталости за время расследования Шмелев, закрыв глаза, представил ту страшную ночь с девятнадцатого на двадцатое апреля. Ночь после Дня Пасхи 2009 года, года Быка. Ночь, которая сломала всю его жизнь и судьбу, всё, к чему стремился нормальный человек, с нормальными добрыми намерениями и делами. Ночь, после которой, никогда не сможет, этот седой полковник сказать — «Я счастливый человек!». «Жизнь прожита не зря!».

Ночь (продолжение).

Через несколько дней после заключения Ашотова под стражу и после напряженной работы уже с четырьмя подозреваемыми вырисовывалась следующая картина преступления — этого жуткого и жестокого убийства всей семьи Карделли.

После изнасилования Гарисовым Ольги в кабинете Тьерри она лежала на диване и тихо шептала сквозь заливающие слезы лицо: — «Боженька, миленький! Помоги мне. Спаси нас, Боженька! Спаси нас, родненький!»

Гарисов вышел из туалета и направился к столу. Мормурадов достал еще две небольшие кофейные чашечки и наполнил их коньяком.

— Хватит сопли распускать. Веди ее за стол, пусть снимет стресс и выпьет за здоровье Аллаха, за то, что он дарует ей жизнь, — сказал Мормурадов, обращаясь к Ольге и Гарисову.

Рустам Гарисов после насилования связанной женщины пребывал в некотором заторможенном состоянии, и даже на какой-то момент ему показалось, что он пришел не грабить и убивать, а просто развлечься с проститутками, как это у него бывало уже не раз. «Иметь же такую красивую русскую женщину еще до убийства ее мужа было не реально. Но он, Рустам Гарисов, все может, он не такой уж нищий и немощный, он все продумал и прокола не будет! Лишь бы не засветились их подельники Ашотов и Турдыев. Особенно он не доверял дерганному Мормурадову. Никакой осторожности и разума у этого зверя. Этот борзой голодранец по второму делу за решетку влетел на девять лет, а через два года ему повезло, его выпустили».

Гарисов улыбнулся, вспоминая, как ему Хуршид рассказывал: «Мы-то думали: бабка-фронтовичка одна дома, на орденах сидит. Я тогда взял прут из арматуры и, как только она свою рожу высунула в дверь, так и вдолбил ей по башке. Но вдруг на шум падающей бабки ее дед из комнаты прибежал. Оказалось, что наш «козел-наблюдатель» проморгал быстрое возвращение деда домой.

Мы бежать, а этого же нашего «козла» внизу мужик соседский повалил и крутанул ему по морде кулаком. Козел в отключку, а потом раскололся у мусоров. Нас всех и повязали. Дальше, после амнистии, я уехал в Россию, а то по третьему разу и вышку можно схлопотать. «Раша» большая! Москва как тараканник, и работа всегда найдется в ней», — вспоминал Гарисов похождения Хуршида Мормурадова из его же рассказов.

Оля обратилась к вошедшему Гарисову и попросила развязать ей руки, чтобы сильней укрыться халатом.

— Ничего, не замерзнешь, тепло, а главное — тебе так больше идет, — сказал, улыбаясь, Мормурадов и, подняв ее с дивана, посадил на стул у круглого стола.

Хитрый и осторожный Гарисов взял лежащий на пуфике пояс от халата, подвинул стул, на котором сидела измученная и смертельно бледная женщина, и быстро умелыми движениями рук крепко связал ей ноги. Потом он, развязав Ольге руки, тихо и вкрадчиво сказал:

— Ты должна быть довольна, что имела честь любить мусульманина.

— Так не любят, — ответила Ольга и отвернула в сторону голову.

— Да не злись ты, девчонка, мы ещё не закончили с тобой говорить, — сказал зло Хуршид Мормурадов.

Ольга с разворота схватила со стола пустую бутылку из-под вина, которое выпил Мормурадов, и попыталась ударить подсевшего к ней Гарисова, но связанные ноги и потеря нормальной координации не дали ей быстро исполнить свою задумку. Гарисов увернулся и, выхватив бутылку сказал:

— Мы за это тебя убьем, а твою дочку тогда поимеем вместо тебя. Так хочешь?

Ольга заскрипела зубами и ответила:

— Вам лучше меня и дочку отпустить, вас все равно поймают. Мой отец боевой офицер, полковник, он воевал, он вас найдет и убьет, но если вы меня отпустите, то я клянусь вам, что скажу ему и милиции, что были в квартире незнакомые лица в масках. Даже скажу, что хотела убежать к вам наверх, чтобы вы мне помогли спасти дочь. Но бандиты в масках связали нас с Лизой, заклеили рот, забрали деньги, золото и ушли.

— Ты умная девочка! — улыбаясь и прищуривая свои глазки, сказал Гарисов.

— Это, конечно, вариант, но мы вам, неверным, не верим, вы все русские продажные, — высказался Мормурадов.

— Так что же вы все лезете к нам в Россию? — быстро ответила Ольга.

— А то, что мы тоже люди и хотим жить хорошо, хотим так же, как ты, ездить на «Лексусе».

— Да этот «Лексус» у нас кредитный, мы еще будем платить за него до конца двенадцатого года. Чтобы жить в такой квартире, мы с мужем в винном бизнесе работаем с 2003 года, уже шесть лет, и сводим порой концы с концами, чтобы нормально жить. Да что я вам говорю, вам этого не понять. Забирайте все, что хотите, только не убивайте нас с дочкой. Я вас прошу, я вас умоляю, не берите греха на душу. Ну, пожалуйста, вы ведь люди, а не звери.

— Нет, ты ошибаешься, это вы нас делаете зверями, денег за работу платите мало, жить негде, — пытался защищаться Гарисов.

— Но при чем здесь мы и моя семья, мы вас на работу не брали, не оскорбляли, жилья не обещали. Если тут так плохо, то езжайте домой.

— Конечно, поедем, возьмем, что ты нам покажешь, и уедем, — улыбался Гарисов, глядя на внимательно смотрящего Хуршида.

— Ребята, ну пожалуйста, отпустите нас с Лизочкой и мужа моего отпустите, он ведь гражданин Франции, и вам нельзя его убивать, вас поймают. Скажите мне, мой муж жив? Приведите его сюда. Он вам покажет, где его деньги спрятаны.

— А ты что, не знаешь? — спросил Мормурадов.

— Я многое не знаю. Приведите его сюда, я скажу ему, и он все вам отдаст. Вам этого на долгую жизнь хватит.

— Он жив, Оля, но сначала мы поработаем с тобой. — Гарисов умиленно посмотрел на грудь женщины, потом на пояс и ноги и добавил: — Ладно, наброшу на тебя твой халат, но ты выпьешь с нами. Поняла?

— Ладно, выпью, — согласилась Ольга.

— Это правильно! — Мормурадов подал Ольге наполненную чашечку коньяком.

Ольга выпила залпом и попросила еще.

— Не надо ей много, — глядя, как пьет, не морщась, коньяк русская, сказал Гарисов.

Мормурадов отодвинул бутылку в сторону и сам выпил свою дозу.

Гарисов взял бутылку и, долив коньяк в свою чашечку до края, тоже выпил, но только половину и так же не поморщился, как Ольга. Давая, видимо, понять, какой он крутой и бывалый.

Мысли у Ольги работали быстро, но решений, кроме того, что она в порыве гнева схватила бутылку и попыталась ударить Гарисова, который совсем недавно делал ей не только больно морально, но и физически, у нее не появлялось. Оля суматошно оценивала обстановку. «Связаны были руки, а теперь связаны ноги, и встать на них невозможно, Гарисов связал так сильно, что правая нога затекла и колет, как будто в ноге сидит сто иголок. Надо пытаться убедить этих скотов, чтобы они забрали все, что хотят, и ушли. Почему они не торопятся? О, как же мне хочется крикнуть и поднять весь дом на дыбы, но кто придет, если я закричу? Внизу притон, к ним в двери быстро не попасть. Вверху нет никого, только Терюша там бедный лежит или сидит в ванной и, наверно, связанный? Вон как этот хитрющий Русик умеет быстро вязать узлы, — от этих мыслей у Оли пошли мурашки по спине, — а если они его все-таки убили, забрали ключ? Боженька милостивый! Помоги мне найти такие слова, чтобы эти звери поняли, что убивать ее и Лизу не стоит, что это не принесет им добра, принесет страшное испытание и наказание за убийство, и месть повиснет не только над ними, но и над всем их родом. Почему они так ненавидят своих близких? Своих матерей, которые за их злодеяния будут жить в вечных муках. Миленький мой папочка! Ну почему же я тогда не отдала тебе Лизу в Бутовский детсад? Почему мы с Тьерри пускали этих тварей в дом и не боялись, что они вот так могут спуститься вниз и издеваться. Как же ты была права, моя любимая мамочка! А если вдруг они нас с Лизочкой убьют? Что же будет с моими дорогими родителями? Они просто не смогут вынести такой потери, — Ольга на миг представила своего отца, — нет, он этого не переживет, у него больное сердце. А моя мамочка, моя любимая, самая красивая, самая лучшая мама на свете, что будет с ней? Я только-только с ней говорила по телефону, ну почему я не сказала, куда пошёл Тьерри? Почему не сказала, что нас снова подтопили сверху эти же рабочие. Мои родители все равно раньше двенадцати не ложатся спать, а папа всегда что-нибудь, да делает. Я не хотела их беспокоить, ведь отец после прошлого затопления рвался наверх разобраться с гастарбайтерами, но я его не пустила. Побоялась, что он их будет ругать или вообще спустит вниз, «без парашюта». Сходил бы папа тогда к ним, то вряд ли бы они рискнули сюда сунуться и так издеваться. А если они убили Тьерри? А если они нас отпустят? Как Лиза будет без папы Ти? Как жить будем? Нет, главное — спасти Лизочку. Ее не надо будить, иначе она увидит чужих и закричит. Грабители сразу позакрывают рты и ей, и мне. Что же делать? Бедная моя дорогая доченька, она спит в спальне и ничего не знает, что происходит с ее мамочкой в их собственной квартире, в которую я вложила столько труда и нервов. В которой сейчас разгуливает страшная смерть. Господи! Помоги мне! Я делала все, молилась, в церковь ходила. Прославляла тебя, Господи! Прости меня и помоги мне. Образумь, Господи, этих бандитов!»

Выпитые грамм сто коньяка, видимо, подействовали и даже немного успокоили нервную систему Ольги, и она еще больше приходила к выводу, что надо словами убедить гастарбайтеров не брать грех на душу. Оля посмотрела в глаза Гарисова и спросила:

— Ты веришь в Бога?

— В Бога нет, верю в Аллаха. — Спокойным тоном ответил Гарисов.

— Хорошо, но разве Аллах разрешает так поступать с невинными людьми, как это делаете вы?

— Если б Аллах считал, что мы делаем не так, то мы бы этого не делали, — улыбаясь, развалившись в кресле, с азиатским акцентом проговорил Мормурадов.

— А что мы сделали страшного? — спросил Гарисов.

— Ворваться с ножом в чужую квартиру, насиловать, и это как, по-вашему, называется?

Ольга говорила это, а сама понимала, что на какой-то диалог может пойти только Гарисов. «Он не такой злой, к горлу нож не подставлял, попросил называть его Русиком. Правда, когда они ворвались, и я позвала на помощь папу, думая, что чужие люди испугаются и убегут, то в руках Гарисова была металлическая труба, с которой он осторожно заходил в каждую комнату. Шустрый, успел схватить стоявший у входа, на полке, фонарик и все комнаты просветить. Шел осторожно, но смело. О, если бы у нас ночевал папа, то он бы и во сне смог с ним справиться, — Ольга представила, как отец бросил бы этих ублюдков связанными к ее ногам. — Ну, где же ты, мой папочка? Как мне сообщить тебе, и ты примчишься и уничтожишь этих мразей. Где телефоны, которые лежали на серой полке? Я и не заметила, когда их позабирали. Ну, почему же она с Терюшей не соизволили поставить сигнализацию, видеонаблюдение, на худой конец тревожную кнопку, как в магазинах ставят. А ведь говорил им участковый, что нехороший здесь район, много краж и убийств. Нет же, мы всегда думаем, что с кем-то это будет, но только не с нами».

Олины мысли прервал вкрадчивый голос Гарисова.

— Ольга, сколько у вас денег? Ты говоришь, а я иду и беру.

— Хорошо, но только осторожно, там, в спальне, где спит трехлетняя моя девочка, в нижнем правом ящичке стола с телевизором находится деревянный сундучок. Возьми его и принеси сюда. Только дочку не разбуди.

Гарисов встал и, включив фонарик, вошел в спальню.

На широкой кровати в спальне, немного правее от центра, раскинув в стороны руки, лежала на спине и мирно спала Лиза, повернув свою головку с распущенными волосами в сторону окна. Она тихонько посапывала и чему-то улыбалась во сне.

Гарисов осторожно прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить светом ребенка. Забрав в указанном месте деревянный сундучок, он так же осторожно, по-кошачьи вышел из комнаты. Положив на стол деревянный, покрытый красным лаком, сундучок, он снял крючок с петельки и открыл его. Увидев два больших стеклянных бокала, он процедил сквозь зубы:

— Ну, и где здесь доллары?

— Внизу, под бокалами, два конверта, — сказала Ольга.

Вытащив конверты и раскрыв их, Гарисов пересчитал деньги и положил на стол двенадцать тысяч долларов и сто пятьдесят тысяч рублей.

— Ты молодец, Ольга, не обманула! Это тебе зачтется, — довольный, перевязывая деньги резинкой, сказал Гарисов. — Хуршид! Я пока эти бабки заберу себе, потом разберемся. Главное, что есть теперь чем с дядей Жорой рассчитаться, а все остальное будет наше.

Ольга, услышав о каком-то дяде Жоре, сразу напряглась: «Если они, не скрывая своего дядю Жору, говорят о нем при ней, то дела их с Лизочкой очень плохи. Если они эти деньги, добывая таким путем, хотят отдать человеку, не принимающему участия в грабеже, то их, наверно, целая банда? И кто — то же держит их проникновение в квартиру на контроле? Дядя Жора? О нем я пока ничего не знаю. Все очень плохо», — размышляла Ольга и сразу задала вопрос Гарисову:

— Почему вы хотите отдать эти деньги другому человеку?

— Потому, что на машину положил свой глаз дядя Жора Ашотов, а ты, девочка, ее спрятала в сервисе, а мы проморгали. Знали бы, что машины нет, то сегодня б и не пришли к тебе в гости. Думали, что ты ее где-то тут недалеко бросила. Жора очень строгий дядя, он нас будет ругать и бабло забирать в виде компенсации, он ведь за твой «Лексус» уже предоплату получил от клиента и пустил это бабло «гулять», а верней, пропил или проиграл в казино, он это любит делать.

Ольга все больше и больше начинала чувствовать сложность своего положения. Выходит, бандитами руководил очень жестокий человек. Эти негодяи пойдут на все, чтобы не светить Жору, а значит, будут зачищать свои следы. Гарисов даже фамилию его назвал, Ашотов.

Оля, вдруг почувствовала резкую слабость. У нее сильно закружилась голова, все поплыло, и наступила полная тишина и темнота.

Ольга, теряя сознание, стала заваливаться на правый бок.

Гарисов успел подхватить ее за плечи.

— Хуршид, помоги, она отключается, — позвал он на помощь Мормурадова.

Мормурадов, спокойно смотревший на экране телевизора фильм, резко встал и подошел к столу. Они взяли Олю за плечи и ноги, отнесли ее к дивану и положили на спину.

— Ну, ты перестань со своей философией ей мозги пудрить. Сам же говорил, что всех кончать и сжигать будем, — сказал, злясь, Мормурадов.

— А ты задолбал меня своей простотой и наглостью. Тебе бы только по башке бить, да морды квасить.

— А тебе бы только душить. Ты тихий, культурный маньяк в перчаточках, боишься залететь? Ты же трус, Русик, ссышь, что заорет русская.

— Тише ты, — заговорил на узбекском языке Гарисов, — надо все тихо сделать. Куда ты сейчас пойдешь или там, наверху, с трупом будешь сидеть? Пусть уснут все в доме, заберем, что надо, и его сюда притащим.

— Да, тебе-то хрена ли бояться, у тебя паспорт есть, а у меня Джуробай как забрал паспорт в январе, так и привязал меня к этой квартире.

— Ладно, пока тихо, надо обшарить комнаты, посмотри за ней, а я в комнату, где кабинет ее француза, — сказал Гарисов и пошел в кабинет Тьерри.

Мормурадов снова сел в кресло, стоящее слева от дивана, на котором лежала Ольга, и стал смотреть американский боевик, с участием Стивена Сигала. Хмель от выпитого вина и коньяка расслабил его и немного клонил в сон, он даже забыл, что совсем недавно они с Гарисовым убили гражданина Франции. И вообще он не имел никакого угрызения совести в изнасиловании его жены. Несмотря на то, что Гарисова он знал давно и прописаны они были на одной улице в Джизаке и сидели они на одной зоне, он не любил Русика за его хитрожопость и скрытую жадность. Он знал, что и сам-то тоже был жаден до золота и долларов, но не так, как Русик. Русские рубли Мормурадов не любил так же, как и самих русских, особенно москвичей.

Минуты через три появился Гарисов и в руках держал русские деньги.

— Видал, еще штука евро, сорок тысяч ровно. На возьми себе, это нам пойдет, тебя Жора вряд ли будет обшаривать, он тебя побаивается, хоть и паспорт у тебя выманил. Явно твой паспорт еще в Узбекистане отсиживается. Я видел, как пятнадцатого, на твой День рождения, Жора заискивал перед тобой.

— Да пошел ты, Русик… Жора, сука, забрал мой паспорт и снова кого-то отправил после шмона или угона машины через границу. Он меня совсем не боится. Ты бы видел, как он двоих русских козлов, у казино на Арбате так вырубил, что даже я не увидел как. А перед этим дядя Жора бутылки две коньяка засосал. Он меня боится? Это я его боюсь. Если паспорт мне после этой ночи не вернет, все, тогда мне хана, — говорил Мормурадов, поглядывая на красивое тело Ольги.

— Он же обещал при мне дать тебе другой паспорт, а сейчас для тебя это лучше. Мы уйдем, а менты через бригадира Мурталина, будут тебя искать и меня тоже.

— Стоп! Кончай трепаться, Русик. Надо, сделать так, чтобы сильно рвануло тут, засыпало бы все, и сгорело.

— Хуршид, ты как осел. Для этого надо ящик взрывчатки.

— А газ?

— Газ так не рванет. Его надо наполнить в квартире, а потом поджечь. Тогда жахнет. А у нас кто будет поджигать?

— Ты мудак, Русик. Рванет, не рванет. Сам говорил, что все сгорит. Смотри, хозяйка просыпается. Очухалась, задергалась, — сказал Мормурадов, переключая свое внимание на приходящую в себя, очень бледную, Ольгу.

— Не бойся, по-узбекски она, верно, не понимает.

— Я не про это. Ты давай спрашивай, пока снова не отвалилась в отключку, где что есть? Золото давай искать. Золото! — настаивал на дальнейших поисках Мормурадов.

Гарисов взял со стола свою чашку с недопитым коньяком и, набрав его в рот, выплюнул в лицо Ольге.

Ольга мгновенно поморщилась от попавшего коньяка в глаза. Она стала тереть их руками, закрываясь от стоящего над ней Гарисова. Увидев его сосредоточенное выражение лица, невольно закричала:

— Помогите, люди, помогите! — но это казалось, что она кричит, а на самом деле она только хрипела и стонала.

Мормурадов не выдержал и, соскочив со своего насиженного места, закрыл Ольге рот ладонью своей правой руки.

— Ты что стоишь, Русик? Заорет же снова. Одел, бля, перчатки, как вратарь, так и лови ее пасть, а то я ей сейчас врублю про меж глаз, — злился Мормурадов.

— Тебе бы только врубить. Надо все узнать. А потом вырубать. Снова по-узбекски говорил Гарисов.

— Так ты и узнавай. Фил особ хренов.

— Вот и отлично! Проснулась! Все живы, не волнуйся. Дочка твоя жива и спит себе спокойно, а вот ты меня обманываешь. Я в кабинете твоего француза нашел сорок тысяч рублей. Почему не сказала? — начал наседать, на еще не пришедшую в себя Ольгу, Гарисов.

— У меня сильно болит голова, и я не чувствую своих ног. Развяжите меня. Ноги развяжите, — уже более нормальным голосом высказала свою просьбу Оля и добавила: Приведите сюда моего мужа. Ну, пожалуйста, Рустам, я не помню без него ни кодов, нигде остальные деньги лежат. Он их сам прятал.

После этих слов Мормурадов посмотрел на Гарисова и сказал по-узбекски:

— Не надо было душить француза, так ты же вцепился в его горло, как паук. Теперь пытай ее сам, хуже будет, если она не знает, где бабки лежат. Короче, коли ее на золото. Обшмонать без нее всегда успеем. Пока ребенок вне зоны действий.

— Ты француза до меня трубой забил.

— Ладно, проехали, не мешай кино досмотреть, — огрызнулся Мормурадов.

Гарисов достал из своего кармана брюк кусок материи, примерно с метр длиной, и, свернув ее быстро в трубочку, связал руки Ольги и после этого развязал ей ноги.

«Осторожный мерзавец. Если бы не второй в комнате, то, как дала по морде этому Русику, когда он развязал ей ноги, чтобы кровь ручьем хлынула из его носа, — думала Ольга, — значит, они что-то натворили, там, наверху. Загоготали по-своему, отморозки. А может быть, Гарисов на ее стороне? Пытается договориться с Хуршидом? Господи! Помоги мне понять, что же они задумали? Ну, почему они не торопятся уходить? А вдруг они ждут этого самого дядю Жору? Неужели я умру в эту ночь? Неужели нас убьют? Но ребенка-то не должны тронуть. Надо сделать все так, чтобы Лиза их не увидела, а то она сразу перейдет в разряд свидетелей. Убить ребенка — это страшнейший грех. Разве я должна умереть? Мне всего-то тридцать один год. Я еще и не жила-то нормально. Появление Лизочки было большим счастьем! Потом эта квартира, этот гребанный, затяжной ремонт с перепланировкой, неприятности на работе, предательство подруги. И вот подросла Лиза, ей уже четвертый годик, у Тьерри наклевывается хороший контракт, откладываем деньги на дачку, чтобы Лизочку возить на природу, а главное — решили эту квартиру продавать и покупать в новом доме, где есть консьержи, хороший лифт и чтобы все было новое».

Много добрых и недобрых мыслей лезло, воспоминаний: «Какая была красивая свадьба и в Москве, и во Франции! Зачем я купила эту дорогую машину, влезла в кредит? Всегда говорили мне мои дорогие родители: «Не выделяйся, дочка, сильно от других, меньше будет завистников и врагов, будь попроще, одевайся скромно, но со вкусом». Но сколько можно жить проще и в полунищете? Сколько мне пришлось работать, чтобы добиться хорошего положения и хорошего заработка? Да, интересно, будет ли радоваться Сигалова вместе с начальницей Еленой, когда увидят меня в гробу? По-человечески вряд ли, а человеческого-то у них и нет. Но мне-то будет все равно. Ой, какие страшные полезли мысли в мою больную голову. Дома где-то были таблетки от головы. Неужели сегодня можно умереть и не увидеть больше никогда ни мамочки, ни папы, ни сестренки, ни племянницы? Не увидеть Москвы, которую я полюбила всем сердцем, несмотря на все ее негативные моменты, не проехать по ней в своем любимом «Лексусе», не увидеть весны, города, леса. Нет, я не умру! Я буду бороться до последнего!»

— Русик, пойдем в комнату, я покажу тебе, где все ювелирные изделия лежат. Золото, серебро и жемчуга, — сказала Ольга и решительно направилась в спальню. Ей так хотелось ещё хоть разок взглянуть на свое дорогое дитя, которое она любила больше всех на свете.

Гарисов схватил ее за локоть и пошел следом за ней.

В комнате Оля шёпотом сказала, где находятся шкатулки. Гарисов нашел их и вынес из спальни, а это были четыре шкатулки, две большие и две поменьше. Оля вышла следом. Закрывая дверь, она глянула на спящую Лизу, и сердце ее остановилось на миг. Снова закружилась голова, и заломило виски.

Гарисов поставил шкатулки на стол.

— Рустам, можно я выпью таблетку от головы, а то могу опять отрубиться, — попросила Ольга Гарисова.

— Найди их, а потом свяжу тебе ноги. Не бойся, свяжу не так сильно. Ты начинаешь понимать обстановку, и это меня радует.

— Русик, не связывай мне ноги, ну пожалуйста, я не буду ничего творить, а буду слушаться и все исполнять. Верь мне и руки развяжи, пожалуйста.

Ольга задумала своей покорностью усыпить бдительность преступников и по обстановке принять решение. «Мне бы только до ножа добраться и пырнуть хоть одного, а там что будет. Не оставят они меня в покое, чует мое сердце, чувствую: виделась с Лизой в последний раз. Но умирать пока рано, надо все продумать. Не зря же я играла у Ольги Лысак в спектакле «Красавицы». О, сколько бы я отдала, чтобы вновь встретиться с ней и с девчонками, и с ребятами, и с Тарзаном. Как же было тогда здорово! Театр «Док», маленький зал, а вон слева мой папа снимает на свою видеокамеру наш спектакль, а мама такая добрая и такая довольная смотрит на меня влюбленными глазами. Надо приложить все навыки артиста и суметь переиграть этих насильников и грабителей. Как это сделать?»

Ольга лихорадочно искала выход из этой смертельной ситуации.

— Русик не связывай мне ноги, я отдам тебе свою карточку, и ты получишь в банкомате семьдесят тысяч рублей по коду, который я тебе скажу, — почти шёпотом сказала Ольга и глянула на Мормурадова, который сидел в кресле и на пальцах крутил тот самый нож, что приставлял к ее горлу.

Гарисов, ничего не говоря, развязал ей руки, Оля подошла к платяному шкафу в прихожей и, открыв его, достала пакет, в котором лежал ее любимый кошелек, который год назад, на Восьмое марта, ей подарил муж. Достав карточку, отдала ее Гарисову. Потом Оля подошла к полке на кухне и взяла блокнот с ручкой. Вырвав листок из блокнота, написала на нем код, по которому можно снять деньги.

— Хорошо, бери свою таблетку и садись за стол. Будем смотреть, что тут есть, — миролюбиво сказал Гарисов.

Ольга нашла таблетку «Миг» от головы и, положив ее в рот, пошла к раковине, где правее от неё стояла подставка с комплектом острых кухонных ножей.

Однако не успела сделать и шага, как хитрый Гарисов остановил ее и сам, набрав в кружку воды, дал ей запить таблетку.

К столу, не переставая крутить свой нож, подошел Мормурадов. Он быстро открыл все четыре шкатулки и удивленно сказал:

— Ты где же столько золота набрала? Тут, пожалуй, не на один лимон потянет.

— Мне много дарили. Французы не дарят цветы, шахматы, как русские, у них другие подарки. Золото, серебро, дорогие и хорошие вещи! Мне много подарили родители Тьерри и его родственники, потом мои родители, мои родственники, а, наконец, и я сама неплохо зарабатывала с мужем. Так потихоньку, за шесть лет, и скопилось этого добра. Я думаю, этого вам хватит. Тут почти долларов на сто тысяч потянет. Забирайте всё и отпустите нас или сами уходите. Клянусь, я не буду вызывать милицию, мы ничего и никому не расскажем. Только мужа моего отпустите, пожалуйста, наша Лизочка без него кричать будет, как проснется.

— Отпустим и уйдем. Только я схожу и проверю твою карточку, — сказал Гарисов и снова связал Ольге руки. — Так будет надежней, а то я смотрю, как ты глазами зыркаешь по сторонам. Рустам, перебери ювелирку, а я схожу к банкомату, знаю, тут недалеко одно место есть. Присмотри за ней.

— Иди, иди, присмотрю, куда она денется.

Гарисов ушел, закрыв дверь снаружи.

Мормурадов высыпал содержимое коробок на стол и стал задавать Ольге вопросы по значимости и названию украшений.

Ольга отвечала, а сама только и думала, как бы ей развязаться и ударить Мормурадова, чем придется, по голове. Злости накопилось через край, и отвечать этой нелюди, от которой воняет лаком, мочой и сыростью, было необходимостью, у узбека в руках был постоянно нож.

— Слушай, красотка, наверно, ты не будешь против сейчас, если я тебя поимею еще разок?

— Развяжи мне руки, а то они скоро онемеют у меня, — сказала Ольга и откровенно зло посмотрела на Мормурадова.

В ответ Рустам ударил резко Ольгу по лицу и почти выкрикнул:

— Ты, сучка, не артачься, я не таких обламывал. С тобой по-хорошему, а ты еще и смотришь, как змея.

Как не пыталась сопротивляться Ольга, но зверь сделал свое звериное дело.

Когда вернулся Гарисов, то увидел Ольгу, лежащую на спине с закрытыми глазами, отвернув лицо к стенке. Он сразу понял, что произошло, в его отсутствие и сказал:

— Хуршид, ты, что с ней сделал?

Мормурадов, сидящий за столом, закусывал конфетой, выпитую чашку коньяка, ответил:

— А ничего. Пошел ты, Русик, на хрен. Я ее трахнул без тебя. Эта сука нас брезгует. Понимаешь, брыкается, злится и брезгует.

— Но ты же получил, что хотел?

— Да, но она как бревно.

— Ты хотел, чтобы она тебя ласкала, когда ты ей нож к горлу подносишь?

Мормурадов резко соскочил и сильным ударом кулака дотянулся до плеча Гарисова, не успевшего среагировать и отклониться. — Еще раз так скажешь, убью, — прошипел он.

— Ладно, — корчась от боли в плече, сказал Гарисов и подошел к Ольге.

Связанная по рукам и ногам, она лежала и молчала. От звериного поведения Мормурадова ее речь парализовало. Внутреннее негодование перешло в ярость, но она только и думала, как спасти ребенка, как выдержать и не взорваться? Как освободится из этого плена?

«Хуршид, как тигр, задушит ее и не поморщится. Надо успокоиться. Надо успокоиться, — облизывая солоноватую кровь с губ, твердила про себя Оля. — И что мне не жилось в старой двухкомнатной квартире на улице Марии Расковой? В самый центр захотелось? Правильно, что захотелось в центр, и квартира хорошая, только неправильно, что тревожную кнопку не поставили. Нажала бы тихонько и ждала милицию, а теперь что будет? Из-за нас и Лиза может пострадать. Руки связаны. Ноги связаны. Агрессивен становится Мормурадов, уже начал ее избивать. Боксер поганый, женщин бить. Полез бы на моего папу, то сразу б присмирел».

Ольга повернулась на живот и застонала. На неё вдруг навалился жуткий страх. Проанализировав ситуацию, она понимала, что бандиты, видимо, не собираются оставлять её в живых. Страх охватил все ее существо, но сознание не покидало мозг, а только все сильней начинало бунтовать: «Нельзя сдаваться, надо бороться, надо перетаскивать на свою сторону Русика. Пытаться выскочить из квартиры и поднять шум, бежать к Управе президента, там охрана».

Гарисов поковырялся в украшениях и, не говоря ни слова, пошел в кабинет Тьерри. Мормурадов снова сел в кресло и стал перелистывать с помощью пульта каналы на ТВ, думая, на чем бы ему остановиться. А когда Ольга попросила укрыть ее халатом, то встал и небрежно набросил на неё сверху халат.

— Скажи мне, Хуршид, почему вы не уходите? Ждете кого-то? — вдруг с металлом в голосе спросила Ольга.

— А тебе какая разница?

— У тебя дети есть?

— У меня племянница есть, дочь моего брата. Она мне как дочь!

— А вот если бы она попала в такую ситуацию, как моя дочь Элиза, то что ты на это скажешь?

— Она не попадет. Она в Узбекистане.

— Когда бы ты узнал, что ее мать вот так, как меня, унижали, насиловали русские, хотя какая разница, какая национальность, что б ты на это ответил и сделал?

— Я бы всех убил.

— Ты ведь знал, что вы идете на разбой в такой святой праздник, как Пасха?

— Мне твоя Пасха до барабана. А вы, русские, сами-то себя не любите, а нас боитесь.

— Таких надо бояться, и жаль, что я тогда не разглядела тебя. Говорила мне мама, что мы кого попало, в дом пускаем. Так я еще вам деньги давала за плевую работу в ванной, присмотреться в квартире, выходит, сама разрешила? Кому же придет в голову, что соседи придут тебя грабить и насиловать? Вы сами-то с Русиком, я смотрю, не ладите. — Ольга хотела хоть как-то внести еще больший раздор в отношения преступников. Надо хоть одного перетащить на свою сторону. — Хуршид, пожалуйста, развяжи мне руки, я не буду больше сопротивляться, я сяду за стол и буду тихо-тихо сидеть.

Мормурадов подошел и развязал ей руки, на запястьях которых были видны красные полосы. Оля встала с дивана на связанные ноги и надела свой халат. Мормурадов положил ее руку на свое плечо и быстро усадил Ольгу на стул у стола.

— Хуршид, налей мне коньяка, — попросила Ольга.

Мормурадов налил и вдруг вспомнил о ее вопросе про детей.

Свою племянницу Гульнару он любил больше всех на свете, и он уже отложил ей маленькие сережки с мерцающими камешками. Он представил радость девочки его подарку. Представил, как она будет целовать своего доброго и ласкового дядю, а потом побежит к зеркалу и, убедившись в красоте подарка, убежит показать всем, кого только ни встретит в доме. Его любимой Гульнаре пять лет исполнилось четырнадцатого марта, а у него день рождения пятнадцатого. Гульнара очень похожа на его мать. А маме он уже присмотрел золотую цепочку с кулоном и кольцо с бриллиантовым камешком. Только бы размер подошел, а не подойдет, так мать продаст его. Она знает, как это надо делать, и купит себе другое или платье, или еще чего-нибудь.

Вроде бы не обращаясь к Ольге, Мормурадов, цедя каждое слово, сказал:

— Ты бы лучше показала, где у вас в доме спрятан сейф?

— Какой сейф? — удивленно спросила Оля.

— Сама знаешь, какой. С деньгами, с самыми ценными бумагами и украшениями.

— Нет у нас никакого сейфа, и не было никогда. Сколько вам надо всего и что еще хотите здесь найти? Говорите сразу, я все отдам, только не убивайте нас. У меня кружится голова, ну будьте вы людьми, хватит издеваться. Я вас не выдам. Сейфа нет. Нет сейфа, и не водилось, — с трудом сдерживая свой гнев и раздражение, говорила Ольга.

— Этого не может быть, у француза есть свой кабинет, а сейфа нет?

— Нет! Я не обманываю.

— Если найдем, то сама подпишешь себе приговор, — сказал Мормурадов и почему-то вспомнил про своего старшего брата, которому он не дал бы ни копейки. Живет он где-то в России и не хочет знаться ни с кем из братьев и даже с сестрой. Последний раз он был дома в Джизаке четыре года назад, в мае 2005 года. Он поругался со всеми братьями и, не прощаясь, уехал в Россию. Он ненавидит всех за их, якобы, грязные дела, за воровство и грабежи. Сам же матери ничем не помог. Отец как умер, так его братец сразу и исчез из семьи. Женился, троих нарожал, получил русское гражданство, и, видите ли, его все устраивает, и он не собирается возвращаться в Узбекистан. — Гад он, я его еще достану. Он у меня еще запоет и извиняться приползет. Да пошел он в жопу.

Эти размышления прервал голос Ольги:

— Хуршид, но ты ведь не животное, а человек, хоть и хочешь казаться злым и крутым, ты понимаешь, что вы делаете и что еще задумали? Пока у вас есть еще выбор, но потом его у вас может и не быть. Вы молодые еще ребята, вам чуть более двадцати пяти. Поймите, наконец, если с нами что-то случится, то вас все равно поймают. Вы не знаете моего отца. Даже когда узнают о преступлении на вашей родине в Узбекистане, и особенно если тронете ребенка, то там отвернутся от вас и узбеки и проклянут весь род.

— Никто не узнает. Это мои проблемы и моя жизнь, не надо меня перевоспитывать. Ты бы сводила концы с концами на моей Родине? Когда нет работы, а если и есть, то платят копейки. Не от хорошей жизни я приехал в Москву. Не правь меня. Поняла?

— Поняла. Я немного больше уже прожила на этом свете. Мне недавно исполнилось тридцать один год, разве можно построить счастье на чужом горе, воровстве и тем более убийстве? Разве мало золота и денег? Берите все. Отпустите меня и моего ребеночка, пожалуйста, — голос Ольги задрожал, но она продолжала:

Французы вас тоже в покое не оставят, приедет Интерпол, следователи, и вас поймают. Зачем сидеть в тюрьме, когда можно жить, пусть бедно, но на свободе.

— Ты мне про тюрьму не говори. Ты не знаешь, что это такое. Идти туда снова я не хочу, а будешь меня напрягать, убью.

Такого поворота Оля не ожидала и, собрав весь свой гнев, глядя ему в глаза сказала:

— За что? Кто ты такой? Распоряжаться чужими жизнями тебе права не дано!

Мормурадов резко соскочил со стула. Стул упал, создавая сильный грохот, на который из спальни выскочил испуганный Гарисов.

— Что случилось Хуршид?

— Эта сука пытается меня воспитывать, — зло ответил Мормурадов.

— Неправда, Русик, я его не воспитываю, не нравится ему правда. Кто имеет права лишать жизни людей? Скажи, кто? — закричала Ольга. — Воры, грабители, где мой муж?

Вдруг из спальни донесся детский плач.

Из-за чего сердце Ольги забилось с такой силой, будто оно было одно в ее душе и теле.

— Развяжите мне ноги, я успокою ребенка, вставая и упав на колени, говорила Ольга.

Гарисов подошел к Хуршиду и быстро заговорил с ним по-узбекски:

— Мы так и не дотянем до приезда машины, из-за тебя нас повяжут.

Лизин плач вдруг прекратился. На миг воцарилась тишина, которую нарушил Мормурадов:

— А ты что, так и будешь с ней в поддавки играть?

— До утра ещё много времени, — ответил Гарисов.

— Надо кончать ее и уходить наверх, — настаивал Мормурадов.

— А ребенок?

— Ребенок твоя проблема, ты же все продумал до мелочей.

— Надо с дядей Жорой посоветоваться, что он подскажет?

— Лучше позвони водителю Турдыеву.

— Сам позвонишь в четыре часа. Вахоб обещал подъехать к метро в пять часов, — сказал Гарисов.

— Жора узнает, что нет машины, то нас порвет, как грелку.

— Не дрейфь, у нас есть уже не мало, чем можно заткнуть ему глотку, — жестко сказал Гарисов.

— Без него мы пропадем в Москве, и он нас в покое не оставит, это клещ, он связан с серьезными людьми, с криминалом по угону. С него тоже спросят. Жору знает каждый узбек, особенно у кого были проблемы с паспортом и пропиской. У Жоры все куплено, он зону четырежды топтал. Правда, меня он подставил, гад. Надо мне было сначала паспорт у него получить, а потом в эту квартиру вламываться. Дедок-то в стороне и от нас, в отказняк уйдет сразу, — бурчал по-узбекски Хуршид.

— Хуршид сходил бы ты наверх и подготовил труп к перетаскиванию, а то кровищей обмажемся.

— Чего я там один буду делать?

— А то, что надо оставить там порядок, будто ничего и не было. Кровь замыть и чем-то затереть, лучше порошком или клеем.

— Я вижу, ты меня выгоняешь?

— Нет, но я тоже хочу, как и ты, красивое тело иметь этой русской.

— Ладно, я пойду, найду сумки, соберу вещи и посмотрю, что можно сделать с полом. Я закрою тебя снаружи. Эта русская хитрая, она может уйти.

— Не уйдет, ее ребенок держит. У тебя минут пятнадцать есть.

Мормурадов, не говоря больше ни слова, подошел к входной двери, заглянул на лестничную площадку через глазок, открыв ее, вышел из квартиры в подъезд, где стал подыматься на четвертый этаж, предварительно закрыв дверь на ключ, который они забрали у француза.

— Куда он пошел? — спросила Ольга у Гарисова.

— Пошел посмотреть на твоего мужа и кое-что у него поспрашивать.

— Русик, давай свяжем с тобой Хуршида, как вернется, я обещаю тебе полную потом защищенность и вознаграждение. Мой отец сделает все, что я скажу. Он устроит тебя на хорошую денежную работу, он поймет. Я помогу тебе с регистрацией и деньгами. А то, что у вас произошло наверху с Тьерри, я ему скажу, что он сам спровоцировал вас прийти и ругаться, после подтопления, в результате чего Тьерри связал Хуршида и ударил тебя. Вы можете забрать золото и уйти, я так же уговорю мужа ничего не докладывать, я даже прощу все изнасилования.

Гарисова такое дерзкое предложение насторожило, но менять свои планы было уже поздно, француз был мертв, и последнюю точку в его смерти поставил именно он, Рустам Гарисов. «То, что я предложил Хуршиду по ограблению с зачисткой всех следов, — размышлял Русик, — страшно и рискованно, но при хорошем уходе в Узбекистан решит все проблемы. Я рассчитаюсь с долгами и сыграю свадьбу. Моя мама должна понянчить внуков, а то она часто стала болеть. Эта русская красавица хочет меня разжалобить и перехитрить. Не получится. Я планов не меняю», — Гарисов улыбнулся, обнадеживая этим выданный план Ольги, сказал:

— Знаешь, Оля, я сам не прочь этого рецидивиста замочить, но он боксер и без нанесения ему телесных повреждений не получится, а это пятьдесят на пятьдесят. Я предлагаю сначала привести сюда твоего мужа, чтобы он все показал, а потом мы свяжем вас, и я уведу Хуршида — этого насильника. С условием, что ты и француз нас не выдадите, а у ментов не будет подозрения на тех людей, которые живут этажом выше вас и которые делали косметический ремонт стены в вашей квартире. Не выдашь нас? — закончил Гарисов, лукаво прищурившись.

— Нет! Если я обещала, значит, сделаю! — быстро ответила Ольга.

Хитрый Гарисов вел свою продуманную игру, он хотел получить от этого грабежа все по полной, чувство превосходства, удовлетворение сексуальных потребностей, взять самое ценное в квартире, лелеять потом безнаказанность, рассчитаться потом с долгами, уходя из квартиры, все сжечь вместе со следами хуршидовской тупости. Если бы не долги, никогда в жизни не пошел с ним на дело.

— Ольга, я тебя хочу, — неожиданно выдал Гарисов, — пока нет Хуршида.

— Русик, я себя очень плохо чувствую. Кружится голова. Меня совсем недавно очень больно насиловал Мормурадов.

— Тогда как знаешь. Помогать не буду. Ты мне не доверяешь, а я должен тебе верить и вязать Хуршида? Так не пойдет.

— Скажи мне правду, посмотри в глаза. Поклянись своей матерью и Аллахом, что поможешь мне, — с надеждой, быстро и пылко произнесла Оля.

— Я клянусь! Сделаю все, чтобы вы жили. Пошли быстрей в кабинет твоего француза, туда же, где прошлый раз…

— Куда идти? Ноги связаны, — сказала Ольга, глядя на свои ноги.

Гарисов схватил ее на руки и понес в кабинет Тьерри.

Сопротивляться в этой ситуации Ольге было бесполезно, но у нее появился шанс, один всего шанс склонить на свою сторону одного из жестоких преступников. После плача Лизы Оля так и не чувствовала своего тела, а после того, как поняла и представила близость негодяя Гарисова, ее вдруг начало трясти, и слезы снова потекли из глаз. Сильно заболело внизу живота. Тошнота подступила к горлу. Закололо в груди.

Мормурадов вернулся через двадцать пять минут. Он принес спортивный рюкзак, в который сложил ювелирные изделия, сотовые телефоны, а во вторую сумку Гарисова положил два фотоаппарата, видеокамеру и трубу, которой он три раза ударил Тьерри в их ванной. До его прихода, за пять минут, Гарисов усадил бледную и беспомощную Ольгу в кресло, где до этого полчаса назад, сидел Мормурадов и накручивал своим ножом. До возвращения Хуршида Гарисов успел выпить чашку коньяка и порыться в ювелирке.

Мормурадов подошел к бледной и еле живой Ольге и, взяв ее за подбородок, произнес:

— Ну, кто из нас лучше? — рассмеявшись, тут же добавил: — Не хочет твой француз говорить, где деньги лежат. Я ему говорю, что убьем жену и дочь, скажи, где деньги лежат в квартире, где сейф спрятан, где деньги и карточки еще лежат, и все будет нормально, всех отпустим. А он мне сказал, чтобы я и не пытался узнавать, все равно ничего не скажет. Жадный у тебя мужик, Ольга, а главное — жестокий и не хочет вас спасать. Бабло для него важней, — говорил, улыбаясь, Мормурадов, а в глаза своей жертве не смотрел. Он знал, какой неприятный у него бывает взгляд с детства, когда что-то было не по его воле.

— Приведите его сюда, он все расскажет при мне, я знаю, как с ним говорить, — настаивала Ольга, у которой после этой хурши-довской брехни пропала надежда, что Тьерри жив. Разве может предать свою дочь и Ольгу Тьерри? Никогда! Она прямо, глядя в глаза Хуршида спросила: «Тьерри мертв?»

— Нет, он отдыхает пока, — быстро отреагировал Мормурадов и понес спортивный рюкзак к выходу.

У Ольги началась истерика, она не могла сдерживать слезы и громкие всхлипывания.

— Хуршид! Смотри на время, — останавливая его за руку, сказал Гарисов.

Мормурадов достал свой сотовый телефон и набрал номер Джуробая Ашотова.

Дядя Жора молчал. Хуршид несколько раз прошелся по комнате, ожидая ответа. Наконец, на том конце связи он услышал знакомый хриплый голос дяди Жоры:

— Ну, говори, что там у вас?

— Нет машины, — выдержав паузу, ответил Мормурадов.

— Как это нет? Я прокляну твою мать! Ты понимаешь, что говоришь? Я получил задаток в десять кусков зеленью и пустил их уже в дело. Ты что это, баран, говоришь? Ты, хренососина, понимаешь, что базаришь? Ну и что теперь?

— Есть золото, доллары, евро, есть карточки с баблом.

— Все равно вы обосрались, кричал Ашотов, — я вас порву за такой прокол. А где же «Лексус»?

— Он в ремонте. Есть документы.

— Суки вы грязные, зачем тогда полезли? Настырный ты гавнюк, — ругался Ашотов.

— Но ты же сам торопил. Теперь назад хода нет, есть один жмур.

— Кто?

— Хозяин.

— Где его достали?

— В ванной, наверху.

— Ну, вы ублюдки. Говорил же сделать тихо и не в хате.

— Что нам делать с бабой и ребенком?

— А то ты не знаешь? Мне ваши хвосты с ментами не нужны.

— Где мой паспорт? Ты обещал еще до пятнадцатого, — твердил уже о своем Мормурадов.

— Хватит по телефону базарить. Будет тебе паспорт. Без паспорта не уедешь. Слушай Рустама, он знает, что делать. Звони Вахобу, пусть срочно едет к метро. А с ним все ко мне, не вздумайте растаскивать, что взяли. Симку теперь эту выкинь. Звони потом с телефона Вахоба.

После этого разговора Мормурадов понял, что свидетелей оставаться не должно. Он искоса глянул на Ольгу, но жалеть ее не стал. Его в этой жизни никто не жалеет, а себя любить он обязан. Подойдя к Гарисову, он сказал:

— Жора в гневе. Сказал все взятое в квартире везти к нему.

— А, как с этой красоткой и ее ребенком?

— Он сказал, что ты все знаешь.

— Значит, дал добро?

— Да! На, возьми мой телефон и звони Вахобу, чтобы не проспал. Подъедет — пусть сразу позвонит.

Гарисов дозвонился не сразу, только через его соседа по съемной квартире. Вахоб пообещал выезжать. Он глянул на напряженное лицо Ольги, которая пыталась хоть как-то понять, о чем говорили преступники на узбекском языке и сказал:

— Оля, надо бы еще что-то найти в квартире для Хуршида, а то зол он очень после разговора с Жорой. Поищи еще, найди что есть, и мы тебя отпустим, верней, уйдем.

— Возьми стул, войди в спальню, открой правую сторону шкафа-купе и там вверху увидишь сложенный верх детской коляски и принеси ее тихонько сюда.

Когда Гарисов принес корпус коляски, то под матрасиком Мормурадов вытащил двадцать две тысячи евро. Он их пересчитал на столе, улыбнулся, разделил пополам и одну часть отдал Гарисову, а вторую взял себе.

— Ладно, русская проститутка, ты заслужила себе жизнь.

— Я не проститутка. Зачем оскорблять? Отпустите меня и убирайтесь вон!

— Вы всегда русские, как проститутки, и вы нам детей не рожаете, а обслуживаете нас. Нам, француженка, не хватает еще пятьдесят тысяч долларов и открытый сейф. Ха… ха… ха, — смеялся Мормурадов, подмигивая Гарисову.

Ольга, увидев эту перемену бандитов, сказала:

— Все, уходите и приведите сюда моего мужа. Я больше не могу терпеть ваши издевательства. Вы ненасытные и бессердечные, вы как звери без человеческих чувств и понятий. Ну, кто же вас, таких сволочей, родил?

— Короче, ты не шипи, а ищи еще пятьдесят тысяч. Поняла? — Сделав злую и оскорбленную свою звериную «морду», — сказал Мормурадов.

— Я не верю вам, что вы можете держать свое слово. Вам золото я отдала, деньги все отдала, вы же все темните, ведете разговор на своем языке, и если вы все-таки решили нас убить, то такие, как вы, это сделают. Я не буду больше ничего показывать, хоть пытайте, хоть убивайте, — видимо, у Оли уже кончался запас терпения, и она теряла контроль за речью, хоть и понимала, что злить бандитов не стоит.

— Ольга, твой муж не хочет вести с нами диалога, но по его разговору становится ясно, что у вас есть еще деньги. Ты нас пойми, мы уйдем, но нам долго надо будет скрываться от ментов без работы и заработка. Давай раскалывайся, и мы сдержим свое слово, — разговорился Мормурадов.

— Я клянусь Аллахом! — быстро сказал Гарисов, думая, что у Карделли еще есть деньги.

— И я клянусь мамой и Аллахом, что уйдем, оставив тебя и дочь твою в живых, — поддержал клятвенное обещание Гарисова и Мормурадов.

— Русик, там, за этой стенкой, на стуле, висит пиджак Тьерри, а в нем слева, в маленьком карманчике, есть бумажка, на которой написан код. Я его сейчас придумать не смогла и пишу его на листочке. Ты сверяешь его с тем кодом, и у вас в руках будет сто десять тысяч долларов. Карта Тьерри находится в портмоне, которое Тьерри всегда хранит в ящичке своего компьютерного стола справа.

Через минуту Гарисов принес карту Тьерри и сличил цифры. Все сходилось!

— Нет, не все так быстро. Давай-ка, Русик, сбегай к банкомату и проверь, что мы имеем на счету? Смотри не снимай ничего, а то вдруг засекречено, и пойдет сигнал на заблокирование. Надо все проверить. Ты сходи, а я пока подумаю, что делать с пленницей и как нам расстаться с ней по-хорошему, — Мормурадов демонстративно вытащил из кармана свой ножик и снова начал им вертеть на пальцах.

Гарисов быстро собрался и ушел из квартиры.

«Кажется, наступает развязка, деньги действительно на карте были, но она, зная код, не знала, сколько точно их там находится. Тьерри сказал, что в отпуске они будут тратить деньги с этой карты. Через четыре дня, двадцать четвертого апреля вся семья Карделли должна была бы вылетать в Париж. Билеты куплены, чемоданы наполовину собраны. Неужели, как только вернется Русик, ее могут отпустить?» — размышляла Ольга.

Мормурадов молчал, посматривая косым взглядом на Ольгу, но вскоре не выдержал и сказал:

— Пожалуй, ты, девочка, уже отдохнула и очень хочешь меня?

— Нет, я плохо себя чувствую, устала от издевательств и обманов. У вас что, вся нация такая, я всегда к гастарбайтерам относилась с сочувствием, мы, что вам сделали плохого? Зачем вы сюда приезжаете? Чтобы грабить и насиловать? Я устала, скоро будет четыре часа издевательств и грабежа, — ответила Ольга.

— Мы не грабим, ты сама все отдаешь, — улыбаясь, говорил Мормурадов.

— Ну, что вам еще надо?

— Хочу тебя снова. Только хочу, чтобы ты не брыкалась. Обещаю, что сразу уйду. Я скажу Русику, и он не будет против, мы уйдем, а после нас придет твой француз. С условием вашего молчания.

— Хорошо! — Оля произнесла это обреченно и от слабой надежды на свободу снова заплакала.

Минут через тридцать в дверях появился Гарисов и подтвердил наличие денег на карте Тьерри. Мормурадов встал и развязал ноги Ольги. Этим он, видимо, хотел показать, что все заканчивается, и они доверяют ей и скоро уйдут. Он подтолкнул ее к ванной и пошел следом за ней. Ольга шла медленно, каждый шаг ей давался с трудом, тело ныло, и снова разболелась голова. Она приостановилась, глянула на дверь спальной, за которой находился маленький ее родной человечек, доченька, и вся ее последняя самая значимая радость в этой жизни. Мгновенно ее охватил страшный ужас тревоги и волнения и она простонала:

— Хуршид, прошу тебя, отпусти меня. У тебя еще столько будет красивых женщин! Русик! Ну не молчи же ты, пойми, как мне больно, вспомни, как я стонала от этой боли. Ну, пожалуйста! — обратилась Ольга к стоящему у дверей спальни, Гарисову и добавила: — Господи! Помоги и уразумей этих нелюдей!

Войдя в ванную, которую она организовала по собственному проекту, цвет кафеля, зеркала, сантехнику и все, что там было, покупала сама, и ей вдруг показалось, что видит она это все в последний раз. Следом за ней вошел бесцеремонный и наглый бандит-грабитель Мормурадов и сразу перегнул хрупкое тело женщины через борт ванной, машинально положив свой нож в раковину.

Ольга, обливаясь слезами, до крови закусила нижнюю губу, и пока преступник ее насиловал, сумела высвободить одну руку из петли на запястье. Когда Мормурадов бросил держать в своих руках тело Ольги, то она шагнула назад и, пропуская насильника в ванную, увидела его нож в раковине. Уставший Мормурадов, сняв с себя белье, расположился вольготно, без опасения за свою жизнь, в ванной и настраивал лейку, отвернувшись от женщины. Оля мгновенно схватила нож и спрятала его за своей спиной.

— Хуршид, так я пойду? — Сказала она.

— Иди, — сквозь водяную струю сказал Хуршид, — там Русик, он тебе все расскажет, — Мормурадов не хотел смотреть в глаза своей жертве, он знал, что по их замыслу и добру Ашотова, Ольге осталось совсем мало. Скоро приедет Вахоб, и они покинут эту квартиру, объятую пламенем.

В это время Гарисов методично, в руках с фонариком, продолжал осмотр полок в спальне в надежде найти еще что-нибудь ценное.

Ольга, почувствовав в руках силу, способную уничтожить своего насильника, как завороженная, не могла сдвинуться с места. Выбирая место нанесения удара, она мгновенно вспомнила о Тьерри.

— Хуршид! — окликнула Ольга.

— Что тебе еще?

— Скажи, что с моим мужем? Только правду скажи?

— Да повесился он в нашей ванной, сам повесился, Мы ни при чем, — сказал, фыркая, Мормурадов и понял, что произнес совсем не то, что хотел.

Оля, абсолютно не давая себе отчета, что делает, смотрела на тело Хуршида и лихорадочно выбирала место, куда вонзить лезвие ножа. Куда нанести удар, в спину или в шею? Убить человека для женщины это не просто, и в эти секунды она потеряла последнюю надежду на жизнь.

Мормурадов, почувствовав опасность, как зверь, резко оглянулся и отшвырнул лейку, увидев сверкнувшее лезвие над его головой. Падая назад, он успевает схватиться за руку Ольги, в которой зловеще сверкнула его недавняя «игрушка». Как же мало у неё осталось сил от всей этой страшной ночи. Ольга пытается продолжить давление к телу бандита, но что-то затормозилось, и она, видя висячий ненавистный его член между раздвинутых ног, с силой зажимает его в ладони своей левой руки. Раздается истошный крик Мормурадова.

— Русик!.. Русик, помоги.

— Нет, сука, я тебя достану, ублюдок грязный, вонючий узбек! — Ольга попыталась вырвать руку с ножом, но Мормурадов, от страха, видимо, так крепко ее держал, что она, следом наклоняясь к нему, выпустила из левой руки его скользкий член, потом, хватаясь этой рукой за шторку, оборвала ее на барахтающегося от испуга Мормурадова. В этот момент он отпускает ее руку с ножом, и полный страх под шторкой сковывает его действия. Ольга снова замахивается для удара, но что это? Она непроизвольно начинает заваливаться на спину. Это подбежавший на крик Мормурадова Гарисов успевает схватить ее за руку, а предплечьем второй руки начинает давить ей на горло. Ольга пытается вырваться из цепких рук Гарисова, но тот продолжает силой давить на горло и, подымая ее руку с ножом вверх, опрокидывает жертву на себя. Из ванны выскакивает напуганный Мормурадов и начинает выкручивать руку с ножом Ольги. Нож не выпадает из ее правой руки, он как будто прилип к ее ладони. Мормурадов, отойдя от шока, включает все свои боксерские навыки и начинает бить задыхающуюся женщину по лицу, груди, животу, при этом подсоединяя и жесткие удары ногами по ее ногам и животу. Еще не отойдя от испуга и нанося удар за ударом повторял, перемешивая русские и узбекские слова:

— Убью, падла, убью, тварь.

Ольга, задыхаясь от удушья, чувствовала сильную боль, но что-то уже необъяснимое, кружащееся и мерцающее разными вспышками, начинало вертеться перед ней. Потом вдруг все это превратилось в серый туман, а после яркой вспышки в черную тьму.

Гарисов продолжал с силой сдавливать горло Ольге. Ольга вдруг резко обмякла и перестала сопротивляться. Он опустил ее на пол. Увидел на полу пояс от Ольгиного халата, набросил его ей вокруг шеи и сунул один конец разъяренному голому Хуршиду.

— Тяни! Тяни, говорю, — орал Гарисов, который боялся: а вдруг эта красивая и умная женщина очнется и увидит его жестокие глаза и скажет ему, что он трус и мразь, которых не понятно по каким причинам носит наша земля. Гарисов продолжал хладнокровно тянуть второй конец пояса на себя, упершись правой ногой в ее правое плечо. Мормурадов бросил свой конец и, забрав с маленького стульчика одежду, вышел в холл. Гарисов опустил свой конец и, повернув голову женщины, сделал шаг назад. Оля упала на спину и не дышала. Она умерла.

На этой жестокой, грешной и красивой земле не стало человека, который бы никогда не сделал больно ни одному животному, ни одному человеку. Закатилось солнце десятков людей, пришла страшная беда в дома Шмелевых и Карделли. Умерла красивая и гордая женщина, которая до последнего вздоха боролась с бандитами разными способами, чтобы выжить защитить своего ребенка.

Гарисов приложил два пальца к сонной артерии на шее Ольги. Пульс отсутствовал. Он спокойно перешагнул через труп и, включив воду в кране, вымыл руки. Выйдя из ванной, закрыл за собой дверь. Мормурадов суматошно одевался и потом резко сказал:

— Ты меня спас. Я твой должник. Пошли наверх.

— Не надо расслабляться, — грубо ответил Гарисов.

Закрыв квартиру Карделли, преступники поднялись на свой этаж и вошли в ванную ремонтируемой квартиры, где на полу в луже крови лежал на животе муж Ольги. Тьерри лежал со связанными за спиной руками. Гарисов сам вязал узлы и сам привязывал к рукам конец скрученного лоскута простыни, перед этим смастерив узел для петли, которую накинул на шею француза сзади. Натянув поднятые руки к затянутой петле, он знал, что таким способом пленник будет сам себя душить, опуская вниз отяжелевшие и беспомощные руки. Но ночью Гарисов не стал дожидаться, когда француз умрет сам, его безудержно разрывало вцепиться ему в кадык и разломать его, без всякого сожаления, так как по его плану никто не должен выжить, никаких свидетелей. «Он, Гарисов, умный и хитрый, он сделает все в перчатках и без следов. Несмотря на то, что и эта квартира должна подвергнуться огню, ее все-таки надо привести в порядок», — размышлял убийца, глядя на запекшуюся кровь вокруг петли. Он глянул на стоящего Мормурадова в проеме дверей и сказал:

— Ты вынудил меня снова душить, но ты не забудь, что ты и здесь, и там тянул конец веревки. И хватит уже дергаться, успокойся. Давай пакет, оденем на голову француза, а то потащим, и снова раны откроются, кровь пойдет, — уверенным тоном старшего начал командовать Гарисов.

Мормурадов принес пакет, на котором была надпись «Магнолия». Гарисов надел пакет на голову Тьерри и обвязал его вокруг шеи убитого куском подвернувшейся материи от той же простыни, что рвали ранее. Потом они положили Тьерри на покрывало и, взвалив труп на плечи Гарисова, понесли его в квартиру, где еще сладко спала маленькая девочка, не зная, что уже нет ее любимой и родной мамулечки, что нет ее дорогого и ненаглядного папы Ти. Оставив Тьерри в прихожей, они снова поднялись наверх и стали замывать кровь на полу, стенке и ванной. Засыпав все клеем, через тридцать минут спустились осторожно в квартиру Карделли. Гарисов подошел к шкафу и стал вытаскивать и сбрасывать в кучу, на пол кабинета Тьерри, одежду и разное белье. Мормурадов зашел в детскую комнату Лизы, включил свет, подошел к детской кроватке, поднял матрасик и опустил его на свое место. Комната была вся в разных игрушках. Думать о том, что родители могли спрятать какие-то ценности в них, было уже поздно, Мормурадов решил, что обыскивать бессмысленно, уйдет много времени, а его остается все меньше и меньше. Он выключил свет и вышел, прикрыв за собой дверь. Потом они положили Тьерри в его кабинете на кучу белья, лицом вниз. Выйдя из кабинета, переглянулись, каждый понимал, — что убить ребенка — это самый страшный грех. Первым заговорил Гарисов:

— Ты берешь подушку, я зажимаю рот, чтоб не орала, накладываешь и держишь, а я держу ноги. Понял?

— Понял. Может быть ты сам, а? — тихо сказал Мормурадов, вспомнив перед этим о своей племяннице.

— Это тебе не ножичком перед носом махать у связанной бабы, — зло сказал Гарисов. — Хочешь заживо ее сжечь?

— Я не хочу ее убивать.

— Ты думаешь, я хочу? Сам говорил, что девчонка тебя в подъезде узнала. Умная она, и глаза у неё не детские, а взгляд взрослый. Ты говорил?

— Я! Но убить ребенка не могу. И она еще меня не видела.

— Но ты и сука, Хуршид, — совсем обозлился Гарисов.

В этот момент из спальни донесся детский плач.

Хождение и шараханье по квартире разбудило ребенка.

— Мама, мамуля, мама! — повторяла плачущая Лиза!

Гарисов приоткрыл дверь. На кровати, чуть правее, сидела трехлетняя Элиза и громко плакала. Когда она увидела незнакомого человека, то закричала:

— Мама! Мама! Где ты, мамочка? — она замахала руками: — Ты зачем сюда, ты зачем идешь? Где моя мама? Где мой папа?

— Не плачь. Мама сейчас придет, — сказал Гарисов, распахивая пошире дверь.

Лиза, увидев человека, идущего к ней, закричала так, что испугавшись, Гарисов застыл на месте. Мормурадов метнулся на кухню, набрал быстро в кружку воды и занес ее в спальню, подойдя слева к кровати, протянул ее ребенку.

— Пей воду, мама идет, — сказал он. Элиза еще сильней замахала руками и выбила кружку из рук Мормурадова. Гарисов попытался полезть по кровати к рыдающему и сильно напуганному ребенку, но Элиза бросилась между ним и стоящим Мормурадовым к двери.

Цепкая натренированная рука Мормурадова поймала убегающего ребенка за волосы и дернула ее назад. Элиза упала на спину и попыталась встать. Мормурадов схватив большую подушку, стал накладывать ей на лицо. На мгновение плач прекратился, и лишь только детские ножки лихорадочно извивались, оставаясь на свободе. Какие смогла найти в себе силы девочка, чтобы оттолкнуть преступника и снова поползти к двери? Еще бы одна секунда, и Элиза могла спастись. Она хорошо знала, как открывается входная дверь. Ее ножки коснулись пола. Но не суждено было этой красивенькой маленькой девочке, имеющей двойное гражданство, знающей много стихотворений и сказок, говорившей на русском и французском языках, остаться в живых. Остаться, чтобы хоть как-то смягчить страшную трагедию убийства дочери и зятя Шмелевых, сына и снохи Карделли, всех родных и близких. Дать возможность видеть в растущем ребенке ее родителей. Жестокие и хладнокровные убийцы продолжали претворять свой план в страшную, бесчеловечную реальность.

Скажи мне, дорогой читатель, что могут заслуживать такие звери? Только смерть и вечное проклятие! Какая мать, прочитав эти строки, может еще сомневаться в виновности своего чадо-убийцы? Все, что описано в этой главе, основано на фактах и документах, на признании и показаниях самих убийц, за исключением того, что я попытался испытать за Ольгу Карделли.

Гарисов, подымаясь с кровати, не смог поймать быстро уползающего ребенка, но все-таки ему удалось зацепиться двумя пальцами сзади за её футболочку. Элиза упала в проеме дверей на пол и громко закричала. Гарисов, встав с кровати, быстро прижал ее к своим ногам левой рукой, а свою ладонь правой руки, одетой в черную перчатку, приложил к маленькому ротику и носику девочки. Элиза билась своими ножками об пол, махала ручонками, но цепкие руки Гарисова продолжали творить самое бесчеловечное убийство — убийство ребенка. Элиза резко перестала биться. Руки ее и ноги повисли как плети. Гарисов швырнул девочку на кровать и сказал:

— Вот так надо!

Элиза лежала на левой стороне кровати, ближе к окну, лицом вниз. Волосы веером распушились вокруг ее головы.

— Ты все забрал? — снова заговорил Гарисов, обращаясь к стоящему, как столб, Мормурадову.

— Да.

— Иди, готовь француза и облей его чем-нибудь.

— Чем?

— Чем хочешь, найди одеколон, бумагу, а как разгорится, прикрой неплотно дверь и зайдешь сюда. Я сразу подожгу здесь.

— А Ольгу? — спросил Мормурадов.

— Перед поджогом Ольгу из ванной принесем сюда на кровать.

У Мормурадова зазвонил телефон, на дисплей высветилось:

«Вахоб». Это звонил Турдыев. Он нажал кнопку и ответил:

— Да, слушаю!

Не здороваясь, Турдыев ему сказал:

— Я на месте! Давайте побыстрей, тут у метро уже третья «гаишка» прошла. Что-то неспокойно? Сегодня понедельник, Москва проснулась рано.

— Хорошо, выходим, жди, — так же по-узбекски ответил Мормурадов.

— Ну, что там? — спросил Гарисов.

— Вахоб сказал, что надо побыстрей сматываться, а то менты разъезжают. Понедельник сегодня.

— Твою мать! — выругался Гарисов, — ладно иди, поджигай.

Гарисов сделал два очага пожара в спальне, один между кроватью и окном у тумбочки, в расчете на то, что деревянная прикроватная тумбочка быстро возьмется огнем, второй у комода с телевизором. Набросав в кучу журналы, книги, все, что попадалось под руку, он облил все это французскими духами из разбитого флакона о флакон. Два очага начали дымить. Гарисов, почуяв неприятный запах гари, вышел из спальни и прикрыл за собой дверь, оставляя умирать чуть позже ожившего ребенка. Гарисов не боялся, что Ольга останется вне очагов пожара. Он знал, что не оставил на ее теле никаких улик. Насиловал он ее в презервативах, а вот дурной Мормурадов может влипнуть, мало ли что случится. Да и некогда ее перетаскивать, надо еще газ включить.

Мормурадов, поджигая бумагу и белье, глотнул едкий запах дыма и сразу вышел из кабинета, где остался лежать человек, который так надеялся на гостеприимство Москвы, на то, что считал некой защищенностью, живя в самом ее сердце, да еще в десяти метрах от хорошо охраняемого здания Управы Президента России.

— Все, Хуршид, уходим вниз. Я задержусь, газ открою.

— У меня рюкзак наверху.

— Ты что?

— Сколько у меня времени?

— Минут десять есть.

— Я в квартиру, а ты включишь газ и сразу иди к метро, я догоню. Вместе нам нельзя, — выходя из квартиры, сказал Мормурадов.

Гарисов подошел к газовой плите и начал включать все ручки на панели управления, но газ не шел. Он, увидев кнопку справа, стал давить на нее, но газ не шел. Потом он вспомнил, что уже имел дело с подобной плитой в одном из коттеджей, где как-то работал. Он стал крутить и нажимать одну из ручек включения газа на камфорку. Фыркнуло голубое пламя, но это был не газ, это было пламя. От такого включения толку было мало. Раздумывая, раздосадованный преступник боковым зрением увидел, как из кабинета вырываются бело-черные клубки дыма. Оставив свои попытки нереализованными, не выключая камфорки, Гарисов схватил лежащую у стола свою сумку с награбленным и поспешил выйти из квартиры, прикрыв за собой дверь. По замыслу, дверь надо было закрыть на ключ. Однако ключа в кармане не оказалось, и Гарисов опрометью побежал вниз от всего того, что, казалось, было не явью, а сном. Он вышел из подъезда, повернул налево и через десять метров свернул во двор, где, не оглядываясь, вытащил свои перчатки и бросил их в мусорный ящик. Через минуту он уже сел в машину Турдыева. Еще через девять минут прибежал Мормурадов и сел в машину. Пособник Вахоб Турдыев, включая левый поворот, отъезжал от метро «Маяковская», увозя в своей краденной ранее машине жесточайших преступников, зверски расправившихся с целой семьей в начавшейся после Пасхи Христовой неделе.

Если очаг пожара в кабинете Тьерри разгорался быстро и заполнял дымом все помещение, то в спальне он только начинал разгораться.

Элиза стала приходить в сознание. Едкий дым заставил ее закашляться и заплакать. Открыв глаза, Лиза увидела дым у комода, и она, задыхаясь от угарного газа, поползла по кровати в сторону двери. В спальной комнате температура быстро повышалась. Телевизор, стояший на комоде, начал сначала трещать, а потом плавиться. Элиза ухватилась за ручку двери и никак не могла нажать ее вниз.

Я не могу понимать, что тогда творилось в голове бедного ребенка, но то, что она стремилась любыми путями вырваться из этого ада, стало потом очевидным.

Наконец-то дверь открылась, и Элиза упала на пол в фойе, где уже было много дыма, который настойчиво и сильно валил из кабинета папы Ти. Новая и сильная порция удушающего газа ударила ей в нос, закружилась голова, но Элиза, собрав все свои силы, поползла к выходу.

Немного позже пожарный наткнется на тело лежащей девочки в трех метрах от незакрытой входной двери. Он подымет безжизненное тело с подгоревшими ручками и расплавленными носочками на руки и бегом понесет его в «скорую», которая приехала следом за первой пожарной машиной. Врачи пришли к выводу, что девочка жива, есть слабый пульс. Они старались, пытались спасти ее, но через минуту сердце ребенка остановилось. Ребенок, который ничего плохого никому не сделал, умер от сильного отравления угарными газами.

Машина в это время с убийцами подъезжала к дому Джуробая Ашотова, находившегося на севере Москвы, на улице Дубненская.

Москва просыпалась, на Спасской башне часы пробили очередной час, еще через полчаса многомиллионный город узнает о страшной трагедии, да что там город, узнает весь Мир. Только до самого выхода этого романа в Свет, никто не будет знать всей правды, что произошло в ту роковую ночь. В ночь после Пасхи Христовой на пасхальную неделю. С 19 на 20 апреля 2009 года, в год Быка.

Теперь Вы знаете, что произошло. Теперь Вы реально знаете о стойкости и мужестве хрупкой и красивой русской женщины, которая до последнего вздоха боролась с грабителями — убийцами, которая ради спасения ребенка шла на все зверские требования преступников, которая, завладев оружием и узнав о гибели своего мужа, решила вступить в неравную схватку с убийцами.

Вечная память всем погибшим семьи Карделли!

Каждый, кто будет на Бутовском кладбище, зайди на двенадцатый участок, подойди к могиле и поклонись перед мраморной плитой детям, погибшим от нелюдей. Поклонитесь детям полковника в отставке Шмелева Артема Викторовича. Может быть, даже и встретитесь там с поседевшим напрочь и постаревшим человеком, куда он теперь будет постоянно приезжать, до последних своих дней.

Наверно б так и сгорела квартира, а может быть, и весь дом, если бы не случайность. Всю ту ночь, не смыкая глаз, работал за компьютером молодой человек в квартире на пятом этаже этого же подъезда, когда рано утром, в седьмом часу, он почувствовал запах гари в квартире. Выглянув и выйдя из своей квартиры, он дошел до двери Карделли, через щели которой валил серый дым. Парень сразу позвонил в «пожарку» и в милицию. Через двадцать минут прибыла пожарная машина, а за ней «скорая помощь». Пожар успели локализовать, и через полчаса к расследованию убийства приступили криминалисты, эксперты, оперативники, следователи и прокуратура Центрального административного округа города Москвы.

В течение двух следующих дней убийцы и пособники нагло раскатывали по Москве. Сдавали краденные ювелирные украшения в ломбарды. А двадцать третьего апреля, с Курского вокзала, ушел поезд «Москва-Ташкент», где в четырнадцатом плацкартном вагоне, без билетов, по договоренности с узбекским проводником, выехали к себе на Родину «нелюди», звери. Нет, звери так мучить не умеют, так не изощряются в насиловании, так не убивают жестоко и хладнокровно, не пощадив, ради наживы, маленького ребеночка.

Да, самый страшный зверь — это человек.

Матери этих убийц всегда будут верить своим сыновьям. А зря!

Все преступники когда-то были детьми и были хорошенькими и миленькими, а когда человек совершает умышленное и продуманное убийство, то все это хорошее исчезает. Человек должен дальше жить и как жить или не жить, по мере содеянного. Настоящие родители должны таких вычеркивать напрочь из своей жизни, чтобы эта «зараза» не прилипала ни к ним, ни к родственникам. И как бы ни трудно было порвать прошлую непорочную нить, ее надо рвать и не писать писем в тюрьму и не слать теплые носочки и варежки. Иначе Бог, Аллах не простят. Никакие доводы не имеют оправдания за преднамеренное убийство, да еще с такой жестокостью и особенно маленьких детей. Хочется убивать — записывайтесь добровольцем на любую войну и вперед, флаг вам в руки, это будет по понятиям честно и правильно. Попробуйте! Там такие же вояки быстро спесь собьют или махом жизни лишат. А убивать слабых беззащитных и детей — это просто и не так страшно, как лезть на такого же убийцу, как сам. Наверно, настоящие родители должны поступать так же, как поступил по отношению к своему сыну-предателю Тарас Бульба в романе Николая Васильевича Гоголя. «Я, тебя породил, я тебя и убью!» — сказал отец сыну и выстрелил ему в грудь. Весь Мир считает этот поступок справедливым.

Федор Дружинин.

Когда Артем и Федор вышли из кабинета Ольги Николаевны Костиной, то появилось ощущение некой уверенности в завтрашнем дне.

— Знаешь, Федор, — сказал тогда Артем, — вот какие люди должны быть возле Президента, как Костина. Говорит просто и правильно, а главное, сколько помогла. Говорит и делает жестко, без сюсюканья, но все в точку для человека, который так нуждается в защите. Белое должно быть белым, а черное черным!

— Я согласен, — ответил адвокат. — Но ты только посмотри, двенадцать человек в Кущевской убили, а сколько до того, вплоть до убийства семей, как у тебя, Артем? Да, а сколько девушек изнасиловали?

— Говорят, более двухсот, только в станице и ее районе.

— Я только не пойму одного, что, на весь этот беспредел не нашлось мужиков, которые смогли бы организоваться и порешить обидчиков? Те бы церемониться не стали, изнасилуй у них дочь.

— Артем, дело-то в том, что там вся правоохранительная система, верней, верхушка была куплена, а потерпевшие запуганы. Нет, друг, чтобы решиться на справедливые дела, нужен лидер или просто смелый, уважающий себя и любящий своего ребенка человек.

— Но там казачество, ассоциации ветеранов ВОВ, Афгана, Чечни. Да что, в конце-то концов, не нашлось мужиков, которые могли сказать свое слово? У меня свое горе, но мне это совсем не по душе, что там творится.

— Нет, Артем, ты снова не догоняешь. В том районе, а это не только там, была создана система, которая подчиняла разными путями другие, более слабые системы, а ими оказалось МВД, прокуратура и суды, а самая главная система — система воспитания нашего народа в духе патриотизма, любви к Родине — рухнула. Это вы со своего Сахалина и воспитанные на чтении книг, рассказов ветеранов войны, на законах дружбы и братства еще что-то представляете, а там, в Кущевской, таких не оказалось.

— Вот это-то и страшно. Общество боится бороться с бандитами, так как одни их могут убить, а другие посадить.

— Я юрист, Артем, и мне хотелось бы приносить пользу таким потерпевшим, как ты, поэтому я и дал свою визитку Костиной. Если она скажет надо, то я готов помогать и бесплатно. Конечно, до определенного понятия безвозмездности, а то и семью нечем будет кормить, — улыбнулся Дружинин.

— Ты молодец, Федор. Я тобой горжусь, и мне кажется, что Ольга Николаевна непременно воспользуется твоей помощью, потому что навести порядок в Стране и умах людей мы пока не смогли. Это задача всех. Задача Президента и его команды.

— Это ты герой, Артем!

— Нет, Федор, у меня убили детей, я офицер, я отец и, в конце концов, я мужчина. А настоящий мужчина — он не добытчик в первую очередь, а защитник. Жаль, что деток не вернуть. Ты посмотри, какую огромную работу за такой короткий срок проделал майор Кремнев, какой он и осторожный, и в меру рисковый, и педантичный, а как допросы ведет! Да, есть у нас такие ребята, как Кремнев! Конечно, благодаря и его начальнице Анне Васильевне, которая все-таки сумела найти того, кто довел это дело до конца, хотя у Александра Андреевича работы еще выше крыше. За неполных три месяца дело из шести томов выросло до девятнадцати, а сколько новых фактов, как он умело руководил работой оперов. Да это «профи», и приятно осознавать, что растет смена хорошая. Побольше б таких в Следственном комитете ребят!

— Да, Кремнев — это умница, а как бумаги оформляет быстро и грамотно. Супер следак, от Бога!

— Мы столько дел все наворотили добрых, а детей не вернуть.

— Ладно, крепись, Артем. Живы будем, не помрем.

Артема от этих слов, как током прошибло, и он подумал о своем друге Илье Косьяне. Вот этот человек помог бы ему в любой ситуации. Почему зачастую Бог таких людей, как Илья, как Евгений Гарин, Бутов, семья Карделли, так рано забирает и куда? А вслух сказал:

— Я думаю, Федор, что пока мы не начнем искоренять воровство, толку не будет.

— Я согласен с тобой, но надо дать людям достойную жизнь, без страха за будущее, надо Всевышнему подобрать такую команду Президенту, чтобы они думали, как мы, руководили, как надо, и не тряслись за свое собственное, а тряслись за каждого гражданина этой огромной по территории и полунищенской Страны с такими-то возможностями.

Рассуждая, они не заметили, как подошли к станции метро «Смоленская».

Звонок Цветкова.

Дождь не прекращался. Шмелев снова смотрел на пустой двор, на качающиеся под ветром деревья у детской площадки и увидел еще одну бездомную собаку, похожую на кавказского волкодава, которая шла к мусорке, где уже черный пес что-то искал или нашел в коробке. Волкодав ускорил шаг. Да, наверное, он отберет то, что добыл черный пес. Жалко. Жалко их обоих, Дождь, ветер, холод, голод, а скоро снег пойдет, и морозы накроют всё инеем, и кто знает, будут ли эти бездомные псы так же ходить тут на следующий год? Вряд ли!

Зазвонил сотовый. Артем неохотно взял трубку и, смотря на незнакомый номер, сказал:

— Алло. Слушаю вас.

— Артем, дружище, это Цветков, — услышал знакомый голос Шмелев.

— Володя, дорогой мой, ты где?

— В Шереметьево! Жанна тебе привет передает.

— Спасибо!

— Короче, знай, что мы прилетели, я свяжусь с Виктором Зелениным и Фомичом, и скажи, когда нам в ближайшие три дня приехать к тебе?

— Вот через три дня в субботу и приезжайте, только часам к двенадцати, поедем на кладбище.

— Хорошо! Витю и Лену я привезу на машине.

— Подожди, как это Витю ты привезешь? С Сахалина, что ли? Они ведь в Ногликах?

— Нет, дорогой мой, они сегодня уже во Владимире. Я все организовал.

— Ну, ты даешь, Цветков. Ты, как всегда, молодец! Мы с Людмилой будем вас ждать. Не спрашивай пока ни о чём.

— Я знаю, что всех бандитов повязали. Другого быть не должно!

— Ладно, Владимир Иванович, об этом потом. Ждем всех в субботу.

После разговора Артем позвонил Людмиле и объявил новость, а потом сел на кухне у окна и стал смотреть на двор, на детский садик, на детскую площадку. Струйки дождя сбегали по стеклу, как слезы по его судьбе.

Неужели он снова увидит своих друзей? Тех, с которыми у него начиналась судьба в Омском танковом училище. Как жаль, что их не было рядом, когда ему и его семье было так страшно тяжело. Когда его судьба раскололась на две половинки: до 20 апреля 2009 года и после. Нет, он был не одинок, у него был рядом его школьный друг с Сахалина Володя Лунин, его боевые друзья по Чечне, его друзья по войскам и много хороших и добрых людей, которых оставили Ольга, Тьерри. Главное, рядом была его боевая подруга Людмила, которая, прямо, скажем, спасла Артема вместе с дочерью Юлей от самоуничтожения. Это его сахалинские родственники Дербеневы и Степановы, это те, кто помог найти справедливость. Теперь у него еще появились три замечательных друга: Гусев, Кремнев, Дружинин.

Он, Артем Шмелев, выжил! Даже, может, и правильно, что он не втянул в расследование Цветкова и Зеленина, у которых тоже судьбы, как у многих, наверное, людей России, состоят из половин: до и после. У Зеленина — до смерти Анны и после. У Володи Цветкова — до гибели Марины и до смерти отца, а потом — после совместной жизни с Жанной Гариной. Наверно, «Ворошиловские стрелки» должны быть теперь новой формации, без стрельбы, а с друзьями, офицерами-«Сапогами», кто бился в 1996 году. Будь при расследовании Цветков и Зеленин в Москве, то, возможно, на скамье подсудимых из преступников так никого бы и не оказалось. Его бы друзья вынесли убийцам свой приговор. Смерть за смерть!

А может быть, было б это справедливее, чем получилось у Артема с новыми друзьями? Кто рассудит? Бог? Время? История?

Артем увидел, как знакомый мужчина из соседнего подъезда, ровесник Артема, шел с внучкой, которой было примерно столько же, сколько сейчас было бы Лизочке. Они медленно шли под большим черным зонтом, а Шмелев сидел и смотрел им, счастливым, вслед.

Да, назад судьбу не перекрутить, мертвых не воскресить. Вечная память о них нужна живым. Значит, надо жить, хотя бы ради памяти.

Звонок Цветкова взбудоражил прошлое и вселил что-то новое. Артем не мог никак уловить, что. Он открыл створки серванта на кухне.

— Для чего? — спрашивал себя Артем, увидев в дальнем углу большую иконку, которую он забросил туда еще 20 апреля прошлого года. Там же лежала порванная цепочка с серебряным крестиком.

Артем вдруг вспомнил, как они с Александром Кошевым ездили к Бате в обитель на открытие Храма воинам России. А не поехать ли к Пересвету, старцу — другу моему Исоакию нам всем в субботу, сразу после кладбища? Надо только Бате позвонить, чтобы был на месте. О, как он будет рад, что увидит тех, о которых не раз рассказывал ему Артем. Рассказывал ему о тех, кто не согнулся под морскими ветрами Сахалина, не замерз от крепких сибирских и забайкальских морозов, выстоял в военных дорогах и боевых походах, выстоял и победил в борьбе с бандитами и нигде не терял чести офицера. Просто человеческого достоинства.

Три офицера, три судьбы приедут через три дня к старцу, зайдут в Храм и поставят свечи за ушедших и живых.

Артем снова поймал себя на мысли, что ему хочется сказать что-то такое, а он знал, что это он может сказать только в Храме. Неужели ему хочется туда прийти? Он достал иконку, поставил ее на стол и трижды помолился.

— Господи, прости нас, грешных, за всё и дай моим друзьям оставить теперь их судьбы, как есть, не усугубляй их более. Дай им здоровья и долгие лета!

Артем говорил и не верил, что говорит это от души и с желанием. Кажется, раздвигаются потихоньку небеса, кажется, затеплился в душе божий уголок.

Он снова глянул в окно, дождь так и лил, не переставая. Ушел дед с внучкой под зонтом, и лишь только одинокий черный пес медленно, невзирая на дождь, мотался у мусорки в надежде найти себя кусок на пропитание.

На улице было пасмурно и грустно, а у Артема появилось желание взять гитару и спеть, спеть песенку про Сахалин. Про далекий-далекий остров, где люди первыми встречают солнце, первыми встречают Новый год и Рождество Христово. Где родились русские офицеры нашего времени, послевоенного, и сегодня, в 21 веке, они не сломались, они стойкие, как отважные моряки в открытом океане. В океане радости и горя, в океане подлости и чести, в океане любви и предательства, в океане под названием жизнь, у каждого со своей судьбой. Судьбами, как есть!

Конец

P.S. 18 апреля 2011 года в зале Московского городского суда, судья огласил приговор подсудимым — убийцам и пособникам — по делу убийства семьи Карделли: Гарисову и Мормурадову — пожизненное заключение, вместо смертной казни. Ашотову — 12 лет строгого режима. Турдыеву — 10 лет строгого режима. И все же нет справедливости, когда жестокие и хладнокровные убицы живут. Если им не суждена смертная казнь, так хотя-бы пожизненное — без права выхода на свободу. Когда-то с этим каждый из Вас согласится, особенно когда потеряет родного и любимого человека.

Content

Владимир Кочергин
Судьбы, как есть

Часть первая Три офицера

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть вторая Год быка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23