Кузнецова Юлия Никитична

Выдуманный Жучок

Книга издана при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России».

Библиотека «Наш ковчег: детям и подросткам» основана в 2006 г.

Юлия Кузнецова -

лауреат премии «Заветная мечта-2009» (рукопись «Выдуманный Жучок»),

финалист премии «Заветная мечта-2008» (в номинации «Лучший детектив»),

автор учебных пособий по английскому языку («50 забавных рассказов для тебя и твоих друзей» (Астрель, 2006) и «50 полезных диалогов для тебя и твоих друзей» (Астрель, 2007)),

печаталась в журнале «Кукумбер», газете «Библиотека в школе», в интернет-журнале «Жёлтая гусеница».

Закончила филологический факультет МГУ, работала гидом-переводчиком, копирайтером, преподавателем иностранных языков, организовала на базе детского центра театральную студию на английском языке «Окошко радости».

Замужем, растит двоих детей.

От автора

У меня нет шунта, как у главной героини этой книги. У меня нет и рака, как у других героев. Но я очень долго лежала в детской больнице. И вокруг меня происходили истории. Они были разными, и будничными, и невероятными, почти волшебными. Сейчас, когда больница «вышла» из меня, и я могу посмотреть на эти истории со стороны, я понимаю — рассказать об их героях необходимо. Я изменила имена, но суть рассказов о детях в больнице осталась такой, какой была. Эти дети живут, борются, выживают, взрослеют. Больничная жизнь делает их сильнее. Кажется, что они слабы, поскольку целыми днями лежат под капельницами без свежего воздуха и витаминов и смотрят на светло-зелёные стены. Но больничная жизнь закалила их. И я верю, что, когда они выйдут, все жизненные трудности покажутся им пустяками.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Обо мне

Привет, меня зовут Таша, мне тринадцать лет. Я обычная девчонка, которая учится в самой обычной московской школе. У меня есть две подруги, пара мальчишек-друзей, с которыми мы ходим на дополнительную информатику, младшая сестрёнка, с которой я (иногда! редко-редко!) наряжаю кукол «Братц» и собака-боксёр, которая не даёт мне спать даже в самую мерзкую погоду. Об этом знают все. А вот о том, что у меня есть шунт, знают только папа с мамой. Даже сестрёнке пока не говорили.

На самом деле в шунте ничего страшного нет. Шунт — это обычный проводок, на конце которого стоит маленький насос. Этот насос вставлен в мою голову. Он помогает работе мозга. У всех в мозгах есть жидкость. И ещё есть такие штуки, которые эту жидкость всасывают. А когда я родилась, мои штуки для всасывания повредились. И мне поставили шунт-насос. К нему прикреплён проводок, который проходит в мой живот под кожей от головы до пупка. Как будто лишняя артерия. Я его даже не чувствую. А в животе лишняя жидкость всасывается. Мозг работает, и я могу нормально жить.

Только с шунтом вот какое дело. Я расту. И его надо менять каждые три-четыре года. Пока я не вырасту совсем. Поэтому каждые несколько лет мы с мамой ложимся в нейрохирургическое отделение, на повторную операцию. Операция несложная, шунт вытаскивают через отверстие возле уха и вставляют новый. И после операции не больно. Только кожа за ухом чешется. Главное после операции — побыстрее встать, начать ходить, есть и пить. А ещё, знаете, какое самое главное дело после операции? Улыбнуться. Я серьёзно! Если ты не можешь улыбнуться — лишняя жидкость давит на мозг. А если можешь — шунт работает, ничего ему не мешает.

Я уже пять раз лежала в нейрохирургии. В два месяца, конечно, ничего не помнишь. В три года — тоже не особенно соображаешь, что с тобой делают. А вот в шесть лет становится страшно. Только что вроде узнаёшь, что люди умирают. И тут тебе говорят: «На операцию!» И ты думаешь: «А вдруг врачи отвернутся и не заметят, что из тебя вся кровь вылилась? И ты умрёшь». В девять ты понимаешь: это глупость. Но зато начинает точить зависть. Почему ни у кого из одноклассников нет шунта, только у тебя есть? Почему тебе приходится с ним мучиться, терпеть больничную жизнь, послеоперационные уколы? Чем ты виноват?

А в двенадцать-тринадцать начинает хотеться всем рассказать о своём шунте по секрету. Чтобы все испугались. Чтобы все поняли: ты герой, раз всё это терпишь.

Говорят, привыкаешь только в пятнадцать, но я привыкла уже. Мне пришлось пораньше: у меня мама — как ребёнок. Мне приходится её поддерживать. Ей очень тяжело. И условия очень тяжёлые, и переживать за меня нелегко. А вдруг я подхвачу инфекцию? Или шунт на этот раз не приживётся?

Поэтому я никому не завидую и никому не хочу рассказывать свой секрет. Я такой родилась, и такой буду всю жизнь. Зато благодаря шунту я живу нормальной жизнью. Я занимаюсь спортом, хожу в кино, и никто не знает, что не будь волшебного проводка, я бы не выжила. Многим тяжелее. Например, у некоторых ребят, которые лежат со мной в нейрохирургии, рак. Они могут и не выжить. А теми, кто борется и не сдаётся, я восхищаюсь. Потому что не знаю, справилась бы я сама или нет, не будь у меня маленького помощника, которого я выдумала себе в марте прошлого года, когда мы в очередной раз приехали с мамой в больницу менять шунт. Я назвала его Выдуманный Жучок.

Как появился Жучок

Уколы в больнице бывают двух видов — до операции и после операции. Вопрос: какие хуже? Ещё вопрос: хуже тебе или маме?

Маме хуже от уколов до операции. Операция — дело непонятное. Всё зависит от врача, Бога или случая, во что больше веришь. Маме хочется верить во всё сразу, но не получается, и ей страшно даже от укола перед операцией.

Тебе от этого укола не страшно. Наоборот — сонно. И «всёравночно». А вот послеоперационные уколы… Хуже нет. Они бывают каждый день, в одно и то же время. Даже если бомба прилетит и упадёт на больницу. Даже если подсыпать всем снотворного в больничный плов из мягкого риса и костей. Всё равно, вылезут из-под обломков, проснутся и сделают больно. Так, что во всём организме больно. Даже волосам. А потом ещё то, чем укололи, будет жечься под кожей.

Самое гадкое — что все врут. Говорят: «Это не больно». И ещё: «Как комарик укусит». У них на даче, наверное, саблезубые комарики водятся.

И вот с утра думаешь: «Скоро укол». А после укола думаешь: «Завтра опять». И нет никакого способа избежать укола. Лежишь, как дурак, со спущенными штанами, а тебя уже трут чем-то холодным, гадким, чтобы потом — чик!

— Ай!

Я увидела жука. Быстро проморгала слёзы. Но он всё равно полз по бледно-зелёной стенке.

— Щиплет? — спросила медсестра.

— Не знаю, — ответила я, уселась на кровати и принялась искать жука.

Но его не было.

— Это пух от одеяла был, — сказала мама, — ляг и укройся. Щипало сильно?

— Не помню. Это не пух, а жучок!

— В больнице? Я тебя умоляю. Тут стерильность. Даже мыло обычное тут не мыло, а среда для размножения бактерий.

— Он полз по стенке.

— Не придумывай!

— Полз вверх, к окну!

— Я с тобой больше не могу. Мне надо покурить. Лежи, не шевелись. Пусть лекарство рассасывается.

Мама ушла. Я взяла её мобильник, проверила, нет ли эсэмэски от папы. Эсэмэски не было. Я посмотрела в окно. Интересно, в воздухе уже пахнет весной или ещё слишком холодно?

— Скучно? — спросил жучок.

Он приполз на подушку и сидел, спокойно пошевеливая усиками.

— Ты настоящий?

— А ты?

— Не знаю. Ты умеешь разговаривать?

— Я всё умею. И разговаривать, и видеть, и слышать. Хочешь, расскажу, что я видел на улице?

— Только не ври. Ненавижу враньё.

— Ладно. Весной на улице ещё не пахнет, но жучки, как можешь догадаться, уже выползли. И кошки начинают сходить с ума и вопить от любви. Все, кроме одноухого чёрного котёнка. Он вопит не от любви, а от голода. Он живёт в нашем дворе, под заброшенными «Жигулями». У него на хвосте три белых пятнышка, как азбука Морзе. Каждый день он плачет от голода. Но еда в больнице — это среда для размножения опасных бактерий. Поэтому наша повариха вынесла ему не мягкий рис с костями, остатки которого она отправила на кухню для ликвидации, а крышечки от йогурта. Он ими захрустел.

— Не ври!

— Ты когда-нибудь плакала от голода?

— Нет, только от уколов.

— Не знаю, как насчёт тебя, но котёнок — точно настоящий.

Я думаю пару секунд, потом беру мобильник и пишу папе эсэмэс: «Привези килограмм варёной колбасы».

— Проголодалась? — обрадовалась мама, принеся мне вечером передачу от папы.

— Нет. Ты перед сном пойдёшь курить? Тогда возьми эту колбасу, почисть, порежь и отдай одноухому чёрному котёнку, который живёт во дворе и плачет от голода. Только не перепутай его ни с кем: у него на хвосте три белых пятнышка, как азбука Морзе.

Ночью мама забирается ко мне в кровать — лишних коек нет, а спать на стуле не очень удобно. От неё пахнет сигаретами, но главное — мамой.

— Откуда ты узнала про азбуку Морзе? — спрашивает мама.

Она выдыхает слова, как дым от сигарет.

— Знаешь, — говорю я, — ты, наверное, права. Это был Выдуманный Жучок. Но от этого он ещё больше настоящий. А ещё знаешь что? Я никогда больше не буду плакать от уколов.

Про зависть

Послали нас с мамой на УЗИ. Надо подняться этажом выше, в отделение общей хирургии.

Тамошние дети — здоровые слонята по сравнению с нами, нейрохирургическими. Особенно с теми, кто худой от химиотерапии. Они носятся по коридору, прихрамывая или поддерживая забинтованные руки, катаются по очереди в инвалидных колясках и хохочут над гипсами. У нас в отделении никто не хохочет над проводками, которые из головы торчат или над капельницами с химией. Ещё у этих есть игровая комната, с карандашами и телевизором, и куча свободного места, чтобы в прятки играть. А мы даже спим с мамами, потому что коек не хватает.

А они всё равно нам завидуют, потому что мы с мамами лежим, а они — без. У них и игровая потому, что они без мам, и чем занять себя, не знают.

В коридоре мама вдруг меня придерживает и шепчет:

— Подождём!

— Нам же сказали — в двенадцать.

— Там всё равно очередь.

Мама разворачивается к лестнице. Я заглядываю в общее. У кабинета УЗИ сидит, заложив нога за ногу, девочка из наших, нейрохирургических. Крутит «йо-йо». Всё круглое и гладкое — и «йо-йо», и коленка, торчащая из-под халата, и девочкина голова, не прикрытая платком.

Я поворачиваюсь к маме:

— Ты лежишь тут со мной с двух месяцев, когда поставили первый шунт. И всё ещё думаешь, что раком можно заразиться?

— Я не её боюсь, а её мамы.

— Почему?

— Она нам завидует. У нас-то всего лишь шунт…

Мимо нас с гиканьем проносятся «слонята» из общего. Они играют в автобус из двух инвалидных колясок.

— Если ты завидуешь им, — говорю я, кивая на «слонят», — это не значит, что все завидуют тебе.

— Тебе не понять, ты не мама.

— Мама — это кто? Чёрствая завистливая кракозябра?

Я чувствую, что секунда — и взорвусь. Но тут замечаю — по стене ползёт Выдуманный Жучок. Я иду за ним. Он ползёт прямо к кабинету УЗИ, а потом перелезает по полу к креслам и устраивается на ручке того, в котором сидит девочка с «йо-йо». Мама с несчастным видом плетётся сзади. Я сажусь рядом с девочкой и замечаю, что её мама почему-то гордо вздёргивает нос.

Мы молча сидим и ждём.

— Началось? — спрашивает Жучок.

— Ага, — киваю я.

Это мы о моём дурацком характере. Только что я спорила с мамой, а теперь сижу рядом с лысой худой девочкой и понимаю: мама права. Они и правда завидуют. И думают, что мы их жалеем. И показывают, что наша дурацкая жалость им не нужна.

— Плюнь, — предлагает Жучок, — ты вон сюда посмотри.

Он осторожно переползает к девочке на рукав халата. Я слежу за ним и вдруг вижу — из халата торчит брелок. И не просто брелок — связанный из ниток крошечный Майк Вазовски! Герой моего любимого мультика, «Корпорация Монстров»! Я разглядываю Майка во все глаза. Девочка вдруг поворачивается ко мне и спрашивает:

— А что у тебя?

Странно, дети не спрашивают о диагнозе. Это любимая тема разговоров мамаш.

— Просто шунт, — пожимаю я плечами, но тут же, спохватываясь, вспоминаю об их зависти, — но нужно каждые четыре года ложиться, чтобы его меняли.

Мне ложиться каждые четыре недели, — отмахивается девочка, — я спрашиваю, что у тебя на DVD.

Она показывает на DVD-плеер, который сжимает в руках моя мама.

— «Мой сосед Тоторо», «Новые приключения Красной Шапочки», «Мадагаскар», — радостно перечисляю я, — хочешь дам посмотреть? А ты мне дашь поиграть…

— Ничего нам от вас не надо, — обрывает меня мама девочки и тянет дочь за руку, — вставай, наша очередь.

Во взгляде моей мамы ясно читается: «я-тебе-го-ворила». Но я думаю о Майке Вазовски. Меня поражает догадка: может, она сама его связала?! Это было бы круто, очень круто.

Они выходят минут через двадцать. У девочки лицо недоумевающее, у мамы — испуганное.

— Что мне, правда, лучше? — спрашивает девочка.

— Тише, Анька, не сглазь! — шипит её мать и тащит вниз, к нам.

Моя мама берёт меня за руку. У неё ледяная рука.

— Надо было выкурить сигарету, — вздыхает она.

Жучок кивает: он знает, какие слабые нервы у моей мамы. А узист не знает: он говорит, что ничего хорошего в моей голове не видит.

Мама зеленеет.

— И плохого тоже, — запоздало добавляет узист, — и вообще, она у вас худенькая такая. Вот перед вами девочка была. Она потолще вашей, хотя и после химии. Всё дело в белковых коктейлях.

Я давно заметила — в больнице всё наоборот. Врачи любят давать советы, как нас кормить. Медсёстры и нянечки — как лечить. А дети утешают мам, а не наоборот.

— За что мне это? — чуть не плачет мама в коридоре нашего отделения.

— Мам, да ладно. Он же сказал: ничего плохого. Всё идёт как надо. Операция только вчера была. Ты забыла: я тебе после наркоза сразу улыбнулась! Игорь Маркович сказал, что это самое главное.

— А вдруг он не приживётся?

— Через неделю увидим.

— Ещё неделю спать на стуле и не мыться? Я не могу больше.

— Да ладно. Мам, а ты видела, какой брелок у этой Ани был классный? В виде Вазовски?

— Нет!

— Жаль. Мне бы такой, и я была бы самым счастливым человеком на свете.

— Не брелок тебе, а здоровье надо, — в сердцах роняет мама и решительным шагом идёт в палату интенсивной терапии, где лежит Аня.

— Извините, — говорит моя мама Аниной, — а где вы покупаете белковые коктейли?

— Я с вами разговаривать не стану, — отрезает Анина, — у вас такой вид, будто у нас чума, а не рак.

Она говорит яростным шёпотом — в двух метрах от Аниной ноги спит грудной ребёнок с перевязанной головой.

— Да нет же, я просто немного смущаюсь…

Я их не слушаю, неинтересно. Я приближаюсь к Аниной койке. Девочка лежит и сматывает нитки в клубок. По одеялу у неё ползает Выдуманный Жучок, машет мне лапкой. Неужели она его не видит?

— Аня, — с замиранием сердца спрашиваю я, — а ты сама связала Вазовски?

Она кивает, да и я вижу: нитки в клубке того же цвета, что и Вазовски.

— Обалдеть, — выдыхаем мы с Жучком хором.

— Ты извини, что я хвастаюсь, — говорит Аня, — но я и, правда, очень классно вяжу. Научить не могу, у меня терпения не хватит. Только могу тебе что-нибудь связать.

— Не надо меня учить! — отмахиваюсь я. — У меня терпения не хватит учиться. Лучше свяжи.

— Что?

— Вазовски. Точно такого же. И ещё: семейство ежей. Я видела таких в каком-то детском журнале.

— Уходите из нашей палаты немедленно! — шипит Анина мама. — Очень нужны тут ваши микробы!

— Мам, — говорит Аня, — ты боишься, что они станут нам завидовать?

— Чему тут можно завидовать?!

— То есть считаешь, у меня — худший диагноз в больнице?

— Конечно, нет!

— И доктор так не считает. Вот и скажи им, где папа берёт белковые коктейли, не вредничай.

Аня берёт меня за руку и притягивает к себе:

— Насчёт ежей — замётано. А с этими мамами одни проблемы, да?

— Ага. Счастливые эти, из общего хирургического. Делают, что хотят без мам.

— Точно. А тут пока маме объяснишь, что к чему, сама станешь бабушкой.

Под наш смех мамы мирятся. Кажется, им обеим немножко стыдно.

У каждого — свой

«Жили-были в одной больнице два хирурга, — рассказывает Аня вязаному Ёжику-папе, — один был большой, страшный и очень глупый. Звали его Александр Степанович. Другой был маленький, умный и очень добрый. Звали его Игорь Маркович».

— Аня, тебя завтра во сколько берут? — перебиваю я. Мы пытаемся натянуть на ежей одёжки от Барби.

Пока не очень получается: у кукол размер в пять раз меньше ежиного.

— В двенадцать, после малышей.

— У тебя же самая сложная операция.

— Тем более. Нельзя, чтобы мелкие столько не ели. А я вообще могу не есть. После химии совсем не хочется.

— Жучок говорит, что надо есть.

— Тоже хочу увидеть Жучка.

— Вон, сидит на журнале.

— Не вижу. Жалко. Как ты думаешь, ему можно со мной в операционную?

— Ты всё равно от укола спать будешь.

В прошлый раз я не заснула. Очень страшно было. Хотя и светло. Там над тобой огромный плафон опускают, а в нём штук десять лампочек. Очень светло и очень страшно.

— Думаю, Жучку можно. Только пусть наденет повязку и халат.

Аня фыркает.

— А кто тебя завтра берёт?

— Александр Степанович.

Я умолкаю.

— Серьёзно?

— Ага. Мама ругаться пошла, а они говорят: ничего не можем поделать. Игорь Маркович лекцию студентам читает, не отменишь.

Игорь Маркович — простой, как компот из сухофруктов. Александр Степанович — важный, как пудинг. Игорь Маркович говорит так: «Да-да, у вас перелом черепа и ушиб головного мозга. Но вы не волнуйтесь — череп у вас прекрасный, заживёт через полгода. Даже рентген повторять не будем». А Александр Степанович поднимает брови и кричит: «Ваш сын упал с кровати?! Ну всё, вполне возможен летальный исход».

— Ему бы самому сделать летальный исход, — бурчит Аня, — в смысле, чтобы вылетел из больницы за то, что половину мам до приступа довёл, хотя сам ничего не соображает.

Говорят, Александр Степанович оперирует не очень хорошо. Он из общей хирургии, просто у нас врачей не хватает. Хотя я слышала, что его из общей выгнали. А у нас — как раз врачей не хватает.

Выглядит он солидно. У него дорогие халаты и седина. А Игорь Маркович — молодой, немножко неловкий и рассеянный, в мятой зелёной рубашке. Но мама говорит, что на него пол-Москвы молится. А Александр Степанович от серьёзных случаев в ординаторской под пледом прячется.

Так что я не удивляюсь, что Анина мама ругаться пошла. Хотя она вообще поругаться любит.

Жучок тоже за Аню переживает.

— Давайте что-нибудь сделаем? — предлагает он.

— Что? — спрашиваю я. — Мы же дети.

— Точно. А как хулиганят дети?

— Ну, пастой друг друга мажут зубной. Окна выбивают. Прячутся.

— Точно. Вот пусть Александр Степанович и спрячется. А мы ему поможем.

— Гениально, — расплывается Аня в улыбке, когда я пересказываю ей план Жучка.

Когда она улыбается, то сразу делается неимоверно хорошенькая. Даже забываешь, что она лысая. «Беби боны» вон тоже лысые, а такие милые, просто прелесть. И стоят по две тысячи.

Ночью мы отпрашиваемся в туалет. Никто ничего не подозревает. Во-первых, мы лежим в разных палатах — я в обычной, Аня — в интенсивке[1].

Во-вторых, нейрохирургическое ночью ничем не отличается от дневного. И свет горит, и сёстры бегают. Люди попадают в автокатастрофы и днём и ночью. Повреждают головы в любое время суток.

Вот и сейчас, пока мы крадёмся вдоль стенки к ординаторской, где спит Александр Степанович, распахивается входная дверь. Аня хватает меня за локоть.

В проёме двери — священник в светлой одежде. В одной руке у него церковная штука, кажется, называется «кадило». Он заходит и шагает в сторону. За ним въезжает каталка. Священник кладёт свободную руку на того, кто лежит на каталке, завёрнутый в простыню. Две женщины в платках сзади проталкивают каталку в отделение. Они застывают у входа, их губы шевелятся.

Оцепенев, смотрим на того, кто завёрнут.

— Папа! — стонет он. — Папа, я боюсь. УЗИ… больно делают?

— Нет, — отвечает священник, размахивая кадилом, — совсем не больно!

В другой раз мы бы засмеялись, но я вижу кровь, которая сочится сквозь простыню. К ним уже спешит анестезиолог и сёстры.

— Срочно в операционную! — кричит он. — Александр Степанович просил не будить. Бегите вниз, там Игорь Маркович, кажется, с бумагами задержался.

— Думаешь, они не хотят его будить, чтобы он выспался? — шепчет Аня, провожая глазами пролетающую мимо каталку.

— Нет! Просто ему нельзя доверять серьёзные случаи, — убеждённо говорю я, — и тебя мы ему не доверим.

Через минуту мы стучимся в дверь ординаторской.

— Только быстро! — отзывается из-за двери Александр Степанович.

Он лежит на диване, укрывшись пледом, и щёлкает пультом от телевизора. Рядом, на табуретке — газета, на газете — банка с вареньем, из банки торчит столовая ложка.

А там над мальчиком священник кадилом машет.

— Александр Степанович, — говорит заготовленную фразу Аня, — я завтра на двенадцать назначена. Можно я зубы почищу?

— С ума сошла? — спокойно спрашивает Александр Степанович. — А вдруг проглотишь пасту?

— Ей, что, пять лет? — сердито шепчет мне на ухо Жучок.

— Александр Степанович! — громко говорю я. — Игорь Маркович, кажется, по ошибке ваш халат надел. Он такой рассеянный…

Аня отступает, как будто испугавшись. Хирург отбрасывает плед и спешит к огромному платяному шкафу с надписью: «Для ординаторов». Он открывает дверцы, вытягивает вперёд руки, перебирая халаты. Я шагаю вперёд и изо всех сил толкаю его в спину.

— Ай!

Он падает на колени в халаты лицом. Я снова толкаю его, и он заваливается на бок. Хорошо, что весна, и шуб уже нет. Места полно. Пока он не опомнился, я запихиваю его ноги в шкаф, захлопываю дверцы и запираю на ключ. Он только негромко кряхтит там, в шкафу.

— Бежим!

Я хватаю оцепеневшую Аню. Мы выбегаем в коридор, захлопываем дверь. До начала операции ещё шесть часов. Но он не выспится, и не сможет оперировать. А Игорь Маркович сейчас закончит с сыном священника и пойдёт домой. Он живёт рядом, выспится и завтра займётся Аней.

— Погоди, мы зачем-то в общее поднялись, — соображает Аня и тянет меня вниз, обратно в палаты. Из кабинета УЗИ я успеваю услышать стон мальчика:

— А умирать страшно, папа?

— Нет. Но надо молиться.

— Ты молодец, я бы не смогла, — вздыхает Аня, когда мы добираемся до её интенсивки, — думаешь, ему плохо не станет?

— Не. Там полно места и воздуха.

Я уже не помню об Александре Степановиче. Я ведь никогда не думала: «Умирать страшно?» То есть когда-то в детстве, когда смотрела «Гостью из будущего», я вдруг поняла, что я не доживу до того времени, когда в воздухе будут летать машины и придумают приборы для чтения мыслей. Я рыдала всю ночь. Но сейчас, повзрослев, я давно не думала о смерти.

Забираясь маме под бочок сейчас, я подумала: «Умирать всё-таки очень страшно. Как это маму можно одну на белом свете оставить?»

Утром меня будит Аня.

— Ты чего? — пугается моя мама.

— Ничего, ничего, — успокаиваю я, выбираясь из нашей неудобной подростковой койки и укрывая её одеялом, — спи, ещё рано, даже градусники не разносили.

Мы выходим в коридор. На скамейках спят медсёстры — последние секунды спокойствия перед утренней побудкой.

— Я его отпустила, — сообщает Аня, глядя в крошечное окошко на светлеющее небо.

— Когда?!

— Да почти сразу. Не могла заснуть. Вернулась, а он там плачет в шкафу.

— Врёшь?

— Правда. И приговаривает: «Страшно мне, страшно». Я подумала, в операционной светло было и то — жутко страшно. А в шкафу?

— Короче, разжалобил он тебя, — сержусь я, — а операции не боишься теперь?

— Кстати, — оживляется Аня, — а я Жучка видела. Он ведь такой, жёлтый в красную крапинку?

Я молчу. Жучок серый, усики чёрные. Но на всякий случай — киваю. Хорошо, что она вообще его увидела.

— Я бы такого связала, есть подходящая пряжа, — продолжает Аня, — но он слишком уж маленький. Хотя даже хорошо, что он маленький, значит, пролезет со мной в операционную. Попрошу его не дышать на меня микробами. Он же нам помогает?

— Ну, что, Аня, готова? — слышу я негромкий голос Игоря Марковича за спиной.

Он подкрался тихонько, чтобы не разбудить спящую на лавочке медсестру. Бледный, не выспавшийся, в помятой, больше чем обычно, одежде, он открывает окошко и с наслаждением подставляет лицо под ветерок.

— А разве вы меня оперируете? — удивляется Аня. — А не… Вы, короче?

— Короче, я.

— Ура! Пойду маму обрадую!

— Она не спит?

— Она всю ночь не спит. Может, теперь заснёт? Ещё же есть время?

— Полно. Можешь, кстати, умыться. Зубы только не чисть.

Аня уходит, мы с хирургом остаёмся вдвоём.

— Давай! — кивает мне с ручки кресла Жучок.

— Игорь Маркович!

Он говорит: «Ш-ш» и кивает на медсестру.

— Игорь Маркович, почему вы не выгоните Александра Степановича? Он же плохой врач!

— Ничего серьёзного ему не доверяют, не волнуйся.

— Тогда зачем он нужен?

Медсестра ёжится под грубым серым одеялом, и Игорь Маркович закрывает окошко.

— Очень страшно, Таша, — говорит он задумчиво, — быть старым и никому не нужным. Я, правда, этого сам не испытал. Но ему страшно.

Он грустно улыбается и направляется к ординаторской.

— Пойду вздремну пару часов перед операциями. Если собираетесь и меня в шкафу запереть, пошли уж сразу, сдамся добровольно. Так устал, что могу и на халатах поспать.

Я чувствую, что багровею. Мне хочется сказать ему что-то наперекор, чтобы он не думал, что я маленькая пристыженная девочка. Ничего мне не стыдно!

— А очень глупо, — говорю я ему вслед, — не давать взрослым людям чистить зубы перед операцией.

— Сглотнуть нечаянно пасту может каждый, Таша, и взрослый, и ребёнок. Таковы больничные правила.

Мама спит, Жучок ждёт меня на тумбочке.

— А чего ты не с Аней?

У неё свой Жучок. У каждого — свой.

«И страх тоже», — решаю я и глажу мамино плечо под жёстким серым одеялом.

Толик

Сына священника зовут Толик. Про него анестезиолог Виктор сказал:

— Не знаю я, как там делать. Там рана на полголовы, и из неё мозги вытекают.

Он снял маску, шапочку, вытер лоб салфеткой, нацепил всё обратно и пошёл в операционную.

— Хоть поешьте, Виктор Евгеньевич, — просит сестра Тося, — вам перерыв зачем дали?

Тося маленькая, сгорбленная, рыженькая и старенькая. Она всегда делает вид, что припоминает пациентов, которые поступают вновь и вновь. «Конечно, помню, проходите, лапоньки, доктор заждался». Хотя, может, и правда помнит: Аня, вон, каждые четыре недели сюда приезжает.

Аня сейчас на операции. Первая операционная — в «кишке», то есть в маленьком ответвлении коридора.

Если в коридоре встать на банкетку и прислонить лоб к стеклу, то через окно становятся видны окна операционной. Там светло так, что слепнешь.

— Поешьте, — повторяет Тося, — ваша жена супчик передала в банке, погреть?

Он молча машет рукой и возвращается во вторую операционную. Он дежурит там с Толиком в ожидании Игоря Марковича, который возится с Аней.

Я слезаю с банкетки и начинаю слоняться по коридорам. Все в основном судачат о сыне священника.

— Детей восемь, вообще-то, у него. Пять девочек и три мальчика. Четверо с дачи возвращались. Самый старший за рулём сидел.

— Да, нет, старший тоже на заднем сидел. Их занесло. Вчера подморозило, март, всё-таки.

— С дачи, ишь. Понастроили дач на наши пожертвования.

— Зачем он ребёнку-то руль доверил?

— Так я говорю, он самый старший. Ему двадцать пять. Было.

— Было?

— Да. Трое детей погибло.

— Ох ты, Господи.

— Да. Толик только и выжил. Пока. Вон, слышала, что Виктор говорит?

— А где родители-то его?

— Знаешь где? Не поверишь — в церкви!

— А что такого? Они же священники.

— Ну конечно! У тебя три ребёнка насмерть разбилось, а ты — в церковь. Вместо того, чтобы тут под дверью плакать. А знаете, девочки, что самое интересное? Я вчера спросила: «Почему Бог с вами так поступил? Вы же ему всю жизнь посвятили!» А он мне: «Бог дал, Бог взял. Ропот — грех».

— Ой, девочки, у него шок.

— Да никакой не шок. У него их восемь. Когда восемь, то не жалко. Тут вон один, и тот с опухолью. Я его, между прочим, и к Матроне[2] таскала, и в храм Христа Спасителя. Всё равно тут лежим.

— А говорят, надо пелёнку украсть, чтобы в больницу не возвращаться.

— Я крала. Бес-по-лез-но. Плевал Бог на нас, поверьте. Ладно, пошла я, Тоська сейчас моему капельницу менять будет.

Я возвращаюсь в свою, обычную палату для тех, кто долёживает после операции, или наоборот — только готовится и проходит обследования.

У нас новенькие. Мама, больше похожая на бабушку, и сын лет пяти. У обоих в лицах что-то бульдожье. Ещё у обоих совершенно плоские затылки. Я поняла, почему мама похожа на бабушку — от неё здорово разит «Красной Москвой». Но самое интересное — то, что они разложили на тумбочке: «Сникерсы», вафельный торт, бананы, банка сгущёнки, два бутерброда с докторской колбасой, два — с копчёной, пачка плавленого сыра, крекеры, кукурузные палочки и — банка мясного детского питания «Агуша».

Мама-бабушка перехватывает мой взгляд.

— Я ему тоже говорю, зачем ты «Агушу» взял? А он — «Хочется». Я ему всё разрешила. Мы тут три года не были. Думала — и не вернёмся. А тут — раз. На КТ[3] что-то увидели. Хотя КТ — не такое точное, как МРТ[4]. Подождём пока, да, сынка? Я поэтому и разрешила — пусть берёт, что хочет. Кушать надо, надо.

Её сын улыбается мне и отправляет в рот крекер, намазанный «Агушей». Мне как-то и жалко, и противно, и я скорее спешу к маме. Она лежит на кровати и набирает какие-то горестные эсэмэски для папы. Я сажусь на корточки и глажу её по плечу:

— Мамочка, ну, потерпи. Ну немножечко, ладно?

В палату заглядывает Игорь Маркович.

— Ташка? Иди, Аню привезли.

Я со всех ног бегу в первую интенсивку. Анина мама бледная, но довольная. В руках сжимает «акафистник», толстую книгу с молитвами. Вместе с ней мы дожидаемся, пока Аня очнётся. Она белая, худая. Но улыбается, увидев меня. Встать ей можно только к вечеру. Я рассказываю о сыне священника, которого тем временем перевозят во вторую интенсивку, и про любителя «Агуши» из своей палаты. Вечером я прикатываю в первую интенсивку кресло, чтобы отвезти Аню посмотреть на обоих.

— Только ты сначала поешь, — предупреждаю я, — после «Агуши» тебе точно кусок в горло не полезет.

Толик лежит под одеялом один, как детдомовец. На его голове — чалма из бинтов.

— Был отец, — с возмущением докладывает мама с соседней койки, — причастил его и убежал.

Толик молчит, он без сознания. Мама «Агуши» пытается нас с Аней накормить и выпытать у Ани, что ей оперировали. Но мы сбегаем.

Развлечений в больнице — ноль, и на следующий день мы опять идём по маршруту: «Толик — «Агуша». И так каждый день.

То ли из-за наших походов, то ли просто так между Толиком и мамой «Агуши» устанавливается связь. В конце концов, она сама приходит с пакетом еды во вторую интенсивку и раскладывает крекеры и сыр у Толика на тумбочке. Отец Толика появляется каждый день по два раза, но кроме причастия не приносит ничего, даже апельсина, и Толик набрасывается на еду.

— Вот так, — радуется мама «Агуши», — мы детей кормить умеем. У нас, правда, не восемь, а двое, но все сыты. Что ж твой папка, плевал на тебя совсем?

Понятно, она сделала доброе дело и теперь хочет театрального представления с Толиком в главной роли. Это противно. Нам с Аней хочется, чтобы Толик ей как-нибудь врезал. Сказал что-нибудь гадкое. Но он молчит.

— Это из-за еды, — догадывается Аня, — ему неудобно, потому что она его покормила.

— Дурацкая ситуация, — вздыхает мой Жучок, — и ничего не поделаешь. Прогонишь её — она кормить его перестанет. А ему питаться надо. Хотя он терпит не из-за еды…

Это продолжается ещё неделю. Мама «Агуши» приходит к Толику во вторую интенсивку как хозяйка, кормит его, а потом начинает пытать:

— А ты видел своих братьев и сестёр после ЭТОГО?

— Ты ещё веришь в Бога?

— А вы считаете, всё зачем-то дано? И зачем твои братья-сёстры погибли?

— Папка твой глупый. Зачем ему молиться в церкви? Бог ему и так должен за службу. Ну, как зарплату платить.

— Папка бросил тебя? Ничего, мир не без добрых людей.

Я ругаю себя за малодушие, но вмешаться как-то не получается. Меня сбивает с толку, почему Толик сам не защищается. Он на всё только кивает и улыбается. Может, это из-за удара?

Внешне, правда, всё в порядке. Ему снимают бинты. На лбу некрасивые швы, но никаких мозгов не вытекает. Толик просит у Тоси карандаши и бумагу, и начинает рисовать. Как он рисует, с ума сойти! Такие красивые картинки! У Игоря Марковича они до сих пор над столом в ординаторской висят. Деревья, золотые от осени, озеро, а в нём — караван птиц отражается.

Иногда к Толику заходит брат. Они сидят на табуретках у окна и тихо толкуют о чём-то. У них небольшая разница в возрасте, года два-три, но разговаривают они странно, совсем не как подростки.

— Это испытание, — донеслись как-то до нас слова брата.

— Я знаю, — ответил Толик, — маме тяжелее.

— Как будто рыцари какого-то тайного ордена, — прошептала я Ане на ухо.

— Верующие люди всегда немного странные, — пожала она плечами.

Аня любит показать, что знает о жизни больше меня. Брат Толика ушёл, а Толик так и остался на табуретке. Он смотрел в небо и о чём-то думал.

Я не выдержала и подошла к нему.

— Зачем ты позволяешь этой противной тётке говорить гадости про твоего папу священника? — возмутилась я.

— Гадости? — изумился Толик. — Наоборот, она задаёт вопросы о Боге, а я стараюсь рассказать ей всё, что знаю.

— Но она издевается!

— Правда? Я не заметил.

— Ну что, она молиться начала после разговоров с тобой? Или в церковь ходить? Она поклоняется только Еде.

— Каждый человек сам должен решить, когда ему прийти к Богу, — ответил Толик, — Бог каждому даёт знак. А мне ответить на вопросы несложно.

Как-то раз сын «Агуша» и его мамаша исчезли на полдня. Потом вернулись. Оба плакали.

— МРТ сделали, — еле выговорила мама «Агуши», — очень плохое. Опять на операцию. Опять на химию.

Они ничего не ели до вечера, будто забыли про свои крекеры. Вечером пришёл Толик. Сел рядом с мамой «Агуши» и тихо спросил, точнее, сказал:

— Я попрошу папу, чтобы он за вас помолился.

— За нас? — испугалась мама «Агуши». — А ты разве не сердишься? Я тебе столько про отца наговорила. Только сейчас поняла.

— Ничего, — кивнул Толик, — это не вы, это искушали вас. Не переживайте, я не в обиде. А папка самое главное сделал — отмолил меня у Бога.

Через неделю его выписывают. Жучок говорит — по картине Толика одно удовольствие ползать. Так и слышишь всплеск воды, шуршанье листьев да вскрики караванных птиц.

Саня

Медсестра Тося вывалила на тележку последнюю порцию творожков и повернулась к нам с мамой:

— Идите в палату. Завтрак разношу.

— Нет, нет, — вздрогнула мама, — я сейчас не могу. Я голову мыть буду.

— Всё утро в обнимку с шампунем? — улыбнулась Тося.

Мама несмело улыбнулась, прижала к груди полотенце и кивнула.

— За кем занимала?

— За Катей из пятой.

— Можешь не успеть.

— Нет, нет…

— Ну, девочки, как знаете, — сказала Тося и с трудом покатила по коридору тележку.

— Я ведь успею? — спросила у меня мама.

Я пожала плечами. Щёлкнула дверь, вышла тётя Катя. Она вытирала на ходу короткие кудрявые волосы. От неё пахло ландышем. Тётя Катя улыбалась, будто вышла не из ванной, а из волшебной страны.

Мама обменялась с ней улыбками и шагнула к двери.

— Обход! — раздался грозный окрик сзади, и маму оттеснила от двери могучая старшая сестра. Она ловко вставила крепкими пальцами ключ в замок ванной и провернула его два раза.

— А как же, — начала мама.

— По палатам! Обход начинается!

— Пойдём…

Я потянула маму за руку и вдруг увидела каплю на полу. И ещё одну.

— Ты чего? Из-за головы? Из-за пустяка так расстраиваться?

— Я… Так хочется себя человеком почувствовать.

Мама прижала к груди полотенце, как грудничка, и побрела в палату. Я посмотрела ей вслед и вдруг ощутила на плече знакомое покалывание.

— Иди за ней, пожалей, — посоветовал Выдуманный Жучок с моего плеча.

— Не буду. Мама и так должна быть сильной.

— Она была сильной перед твоей операцией. А сейчас устала. Ей надо где-то взять сил.

— Я не буду тратить жалость на ерунду, — возмутилась я, — показать, кому действительно нужны силы и поддержка?

С Жучком на плече я решительно направляюсь к Ане в интенсивку.

— Привет, — радуется мне Аня, — там завтрак ещё не начали разносить?

— Ты хочешь есть?

— Хоть какое-то развлечение.

— Там обход уже начали.

Я усаживаюсь к Ане на кровать и смотрю на её соседей. Их двое: Максим, толстый лысый первоклассник, который целыми днями лежит под капельницей с химией в обнимку с компьютерной игрой, и Саня.

Саня тяжело болен. Ему всего три года. Он тоже прикручен к капельнице, но целыми днями спит. Наверное, потому, что в капельницу добавляют димедрол. Малыши спят от него сутками. Вокруг Сани — ни одной игрушки или книжки. Только лекарства.

Санина мама сидит на стульчике и читает. Они — самая тихая пара в отделении. У Саниной мамы — на голове пучок, на носу — круглые очки, а в них — внимательные круглые глаза.

— Вот видишь, — шепчу я Жучку, — ей намного тяжелее, чем моей маме. У её сына рак. А она никогда не плачет. Наоборот, всегда расспрашивает меня про школу, про друзей. А мама никогда не спросит. И вообще, это нечестно. Мамы должны поддерживать своих детей, а не наоборот.

— Просто есть семьи, — начинает Жучок.

— Завтрак! — объявляет Тося. — Быстрее разбирайте творожки, к вам обход идёт.

— Убил! — радуется Максим, кого-то прикончив в компьютерной игре. — Тёть Тось, а творожки с чем?

— С абрикосами, лапонька.

— Тётя Таня, можно я ваш возьму? — обращается Максим к Саниной маме.

Она отрывается от книги и кивает. Встаёт, берёт у Тоси молочную смесь в картонной коробочке.

— А как же Саня? — возмущённо шепчу я Ане.

Она молча кивает на Санину маму. Та вскрывает смесь, берёт какой-то проводок, прикреплённый к Сане, набирает смесь в шприц и вдувает её в проводок.

До меня доходит какая-то страшная правда.

— Он, что… Он, что, вообще не просыпается?

— У него метастазы уже пошли, — спокойно, не поворачиваясь, объясняет мне Санина мама.

Я смотрю на Аню. Она нервно сглатывает. Берётся за вязание. Спицы дрожат, постукивая друг о друга.

— Убил! — снова радуется толстяк Максим.

Он не глядя вскрывает творожок. У меня к горлу подкатывает тошнота. Мне хочется схватить проклятый творожок, ударить о стену сначала его, а потом игру Максима. Как можно быть таким толстокожим?!

Я вылетаю из интенсивки.

На моей постели, сгорбившись и поджав ноги, как сестрица Алёнушка, сидит мама.

— Ты! — кричу я ей. — Ты размазня!

Жучок падает с моего плеча на тумбочку. Мама смотрит в кружку. На поверхности чая — разноцветные разводы, как на лужице бензина.

— Ты! Ты! Ты ревёшь из-за того, что голову не помыла! А там! Там умирает.

Я зажмуриваюсь. Потом открываю глаза и вижу: мама ставит кружку на тумбочку прямо на Жучка.

Я бросаюсь вперёд и сбрасываю кружку на пол. Брямс! Ровно два осколка — кружка и её ручка. Жучка на тумбочке нет.

— Я тебя ненавижу, — выдавливаю я и убегаю в коридор.

Я сижу там целый день.

— Ты чего разбушевалась? — удивляется Жучок, неожиданно появившись на моём колене. — Я же спрятаться успел за тумбочку.

Впервые в жизни я ему не отвечаю. Я его не слышу. Я никого не слышу: ни Тосю с тележкой, на которой возвышается обед, ни воплей из «перевязочной».

Ближе к вечеру из интенсивки вылезает Максим — пройтись. Как всегда — в обнимку с игрой. Он обходит три раза каталку и два раза — кресло. Потом присаживается рядом со мной и погружается в компьютерную игру. На экране рыцарь скачет по этажам средневекового замка.

— Жалко, что я живу в жизни, — вдруг вздыхает Максим, — а не в компьютерной игре.

Я молча беру у него игру. Встаю и подхожу к окну. Сейчас открою и швырну… Открою и швырну, чтобы он понял: по крайней мере, он живёт. У него нет метастазов.

— Посмотрела? — нетерпеливо спрашивает Максим. — Давай обратно, там на время.

Я возвращаю игру и иду в палату. Мама спит, повернувшись к стенке. Я заворачиваюсь в своё одеяло и ложусь лицом к проходу. Кровать узкая, подростковая, но я умудряюсь повиснуть на самом краешке, чтобы между нашими спинами оставалось расстояние.

Сплю я урывками. У меня новый сосед, у него плохо с головой. В смысле, он немного «ку-ку». Всю ночь гудит, прижав к губам ночной горшок. Бу-бу-бу…

Я ворочаюсь, забыв о расстоянии между мной и мамой. Я думаю: невозможно, чтобы Саня умер. Бог не может такого допустить. Дети умирают, но только случайно — на войне. Не от болезни. Ну, хорошо, могут. Это те, про кого пишут в газетах, в интернете. А не в жизни. В моей жизни.

«Бу-бу-бу…»

Часов в пять я не выдерживаю. Заворачиваюсь в одеяло и ползу в коридор. Лягу там на пол. Ну и что, что простужусь. Зато там нет ни мамы с её расстоянием, ни завывания эмалированного горшка.

В коридоре дует. Очень сильно. Как будто открыли окно, хотя в это время никто не проветривает.

Значит, точно простужусь. Мама на себе все волосы вырвет.

В ординаторской горит свет. Там кто-то ходит. Двое.

— Ай, что же ты делаешь? — вдруг яростно шепчет Тося и подбегает к окну.

Я вздрагиваю и замечаю у окна Максима.

— Ты представляешь? — говорит мне Тося, захлопывая окно и оттаскивая Максима. — Он свой компьютер выбросил. Вот мать тебе задаст!

Лицо Максима залито слезами.

— Он… он умер, — шепчет он.

Я отступаю обратно в палату. Нет! Нет!

Дверь ординаторской открывается, на пороге Санина мама. Я снова отступаю. Она смотрит на Тосю, на Максима. Тот садится на скамейку и закрывает лицо руками.

«Так ему и надо», — думаю я. И ещё думаю: «Может, он не про Саню?»

— Иди к Саниной маме, — шепчет Жучок, — скажи ей…

— Нет, нет! — мотаю я головой. — Что я ей скажу? Не бывает таких слов, чтобы можно было утешить…

Санина мама вдруг сама идёт к нам. Очки на лбу, пучок сбился набок. Она садится на скамейку рядом с Максимом. У неё дрожат руки. Она обнимает Максима. Он приваливается к ней, как медвежонок и рыдает — громко, басом, за них двоих, за всё отделение.

— Этого не бывает, — плачет он, — дети не умирают!

Она молча гладит его по спине.

— Нет, нет, я не хочу! — кричит Максим.

«Идиот!» — хочу крикнуть я.

— Раз ты не хочешь, — тихо говорит мама Сани, — то, когда вырастешь, станешь врачом и придумаешь лекарство, чтобы люди не умирали.

Максим обрывает плач и выпрямляется.

— Как в компьютерной игре?

— Да.

Её «да» такое тихое, что похоже не на звук, а на вздрагивание неяркой лампочки на Тосином столе. Он молчит. Потом у него вырывается:

— А я… Я такое средство придумаю! Ну, лекарство! Чтобы Саня вернулся.

Снова вздрагивает неяркое «да».

Я отступаю в палату, еле сдерживая слёзы. Меня бьёт озноб. Мама. Скорее к маме, под одеяло. Я сажусь на кровать, протягиваю руку, но мама и сама разворачивается, ловит мою руку и притягивает меня к себе.

Я чувствую на лбу её тёплые слёзы. Прижимаюсь к ней изо всех сил и шепчу:

— Мамочка… милая… Когда-нибудь это кончится.

Стёпка-растрёпка и его задание

У Стёпки-растрёпки золотые кудри до плеч, как у Ивана-царевича. Стёпка боится всего: расчёски, чужих людей, белых халатов, тараканов, уколов, операции. Он и сейчас плачет: медсестра Тося бреет ему голову перед завтрашней операцией.

Мы с Аней сидим на банкетке в ванной, наблюдаем. Золотые кудри сыплются прямо в огромную ржавую ванну. Тосе неудобно: Стёпка плачет и вертит головой, она боится его порезать. Вообще-то Тосе должна помогать Лида, молоденькая медсестра, похожая на куклу «Братц» со своими чёрными навитыми кудрями и ярко накрашенными зелёными глазами. Но Лида и Тося поругались из-за банкетки.

Медсестры должны спать в коридоре на скамейке у палаты интенсивной терапии. Мало ли что случится. Сёстры всегда рядом.

Банкетки жёсткие, неудобные, и Лида уходит спать в общую хирургию. Занимает там подростковую кровать в свободной палате.

— Мы вообще не должны спать, — возмущалась Тося, — а если что, мне за тобой бежать на другой этаж?

— Да, — кивнула Лида, прекрасно зная, что Тосе проще самой справиться, чем куда-то за кем-то бежать.

Так и носится между палатами бедная старенькая Тося всю ночь одна.

— Хабалка, — ругалась Тося.

— Вот и брейте сами этого оруна! — ответила Лида и кинула машинку на скамейку.

Тося со вздохом взялась за воющего «царевича».

— Ну ладно ныть-то, — уговаривает она Стёпку, — делов-то… Отрастут.

— Я не из-за волос… Я из-за опера-ации.

— Меня девять раз оперировали, — говорит Аня, желая помочь Тосе, — и я совсем не плакала.

— А я ещё из-за Лидки. Завтра она меня повезёт на ката-алке. Она зла-ая…

— Да не злая она, — отмахивается Тося, — глупая просто.

— Нет, зла-ая… Она хотела меня машинкой подстричь.

Я молчу. Знаю, что детей бесполезно в чём-то убеждать. Они всё равно тебе тысячу аргументов в свою пользу приведут.

— Надо отвлечь, — соглашается Жучок.

— Слушай, Стёпка! — говорю я. — А ты хочешь получить задание, как тайный агент?

— Какое?

— Только задание опасное. Нужно будет рискнуть головой, — предупреждаю я.

Стёпка быстро-быстро кивает. Рискнуть головой он готов всегда, это вам не волосы стричь. Он перестаёт плакать.

— Я тебе вечером расскажу перед отбоем, — обещаю я, — если ты тренировку выдержишь.

— Какую? — спрашивает Стёпка, не замечая, что Тося берёт в руки машинку.

— Какую-какую. Тренировку нервов. Нельзя плакать весь вечер. А то вдруг расплачешься на задании. И враги поймут, что ты тайный агент. И нам всем крышка.

— Враги?!

Стёпкины глаза горят.

— Всё — вечером. После тренировки.

— А теперь девчонки, уходите! — командует Тося, добривая Стёпкину голову. — Я агенту клизму ставить буду.

Стёпка морщится, готовясь к плачу, но тут же одёргивает себя, видно, вспомнив про «тренировку».

Мы молча идём к Аниной палате.

— Что, даже не спросишь, что я придумала? — не выдерживаю я.

— А зачем? Всё равно сама расскажешь.

— Вот ты какая, Анечка. Ну и ладно. Я тебе ничего не расскажу. Скажу только, что тебе надо связать куклу «вуду».

— «Вуду»?!

— Не хочешь возиться с колдовством?

— Да нет. Мне кажется, это сложно.

— Ничего сложного! Она маленькая, вот такая. Один глаз. Чёрные кудряшки. Да, и сделай так, будто глаз обведён зелёным.

— Слушай, это похоже на…

— Да. На неё и похоже.

Вечером я вылавливаю из второй интенсивки Стёпку-растрёпку. Он лысый, как «Беби бон», но всё такой же упрямый.

— Не буду я есть твой бутерброд дурацкий, — кричал он маме, когда я просунула в палату голову.

— Ладно, подготовку ты почти прошёл, — сказала я Стёпке таинственным голосом, — осталось дождаться ночи.

— А если я засну?

— Агенты не спят по ночам, а дежурят. На тебе средство от засыпания.

Я протягиваю ему аскорбинку, взятую у Тоси.

— Похоже на витамины, — сомневается Стёпа.

— Вот тебе инструкция, если не веришь. Видишь, чёрным по белому написано: «средство от засыпания».

— Вижу, — кивает Стёпка, держа инструкцию вверх ногами.

— Хорошо. Осталось дать клятву. Поклянись, что никогда не засомневаешься ни в едином пункте задания и всему поверишь.

— Никогда не засомле… засомну…

— Ладно, принят. И последнее: надо съесть бутерброд с колбасой. Только не с сыром, а с колбасой. Настоящие агенты едят только бутерброды с колбасой.

Ночью меня будит Аня.

— Довязала, — шепчет она, — и положила на скамейку.

Я зеваю, киваю и вылезаю из тёплой постели — будить Стёпку. Но Стёпка и так не спит.

— Где? Где задание? — бросается он к нам от дверей.

— Вон, — я показываю на скамейку в коридоре.

На ней спит медсестра, укрывшись простынёй.

— Так это же Тося, — разочарованно шепчет Стёпа.

— Выше нос. Ты же обещал всему верить. Посмотри на другую скамейку.

— На ней пусто.

— А кто должен быть?

— Не знаю. А, другая медсестра. Лидка.

— Правильно. Посмотри, что там лежит.

Стёпка спешит к скамейке и, обнаружив связанное Аней страшилище, еле сдерживает крик ужаса.

— Вот именно, — говорю я, — Лидка — не просто медсестра. Она колдунья.

— Как? — пугается Стёпка.

— А вот, смотри, на ночь она превращается в такую вот куклу.

— Вот почему она такая злая!

— Да. Надо её обезвредить и сделать доброй.

— А как?

— Понимаешь, у колдуний — самое опасное место — рот. Они им заклинания выкрикивают. Поэтому Лидку можно обезвредить только когда она в маске.

— Но она не носит маски, — возражает Стёпка, — хотя нет, носит! Она завтра на операцию маску нацепит.

— Вот именно. Короче, агент Степан. Как только она на операции наденет маску на рот, сразу скажи: «Джигети джиг, джигети джиг». И она станет доброй.

— Запомнил, — кивает важно Степан.

— Ну ты и врушка, — шёпотом восторгается Аня, провожая меня в палату, — я бы так никогда не смогла.

— А я бы такую куклу убедительную никогда не связала бы. Бр-р, вот страшила. Даже мне не по себе стало.

— Погодите, — окликает нас Стёпка тихо, чтобы не разбудить спящую Тосю, — а как же я на операции говорить буду? Мама говорит, я засну.

— А у тебя средство от засыпания есть, забыл? — говорит Аня.

— А ты неплохо учишься, — удивляюсь я, когда довольный Стёпка возвращается к себе.

— Угу. Только тебя учить вязать всё равно не стану, извини. Терпеть не могу кого-то учить.

Утром Лида увозит на каталке в операционную Стёпку. Он маленький, лысый, голый, под одной простынёй.

Но не напуган ни капельки: напряжённо смотрит на Лидку, ожидая, когда же она нацепит маску.

Мы околачиваемся у дверей его палаты.

— Только вот как нам Стёпку убедить, что Лида перестала быть ведьмой? — размышляет Аня. — Она же не вернётся к себе на скамейку. И добрее вряд ли станет.

Мы с Жучком думаем-думаем, но ничего не приходит в голову ни мне, ни ему.

— Ой, — подскакивает Аня, — а мы «вуду»-то со скамейки не забрали!

Мы спешим к лавочке, но она пуста.

— Наверное, уборщица выбросила, — с сожалением говорит Аня, — жалко, там очень интересная вязка была.

Наконец привозят Стёпку. Он белый-белый, но дыхание ровное. Лида осторожно перекладывает его на кровать, помогает матери закутать в одеяло, натянуть-тёплые шерстяные носки. После наркоза всегда жутко мёрзнешь. Когда он приходит в себя и откашливается, то первым делом шепчет:

— Задание выполнено.

— Молодец, агент, — шепчу я в ответ, — будешь представлен к награде.

— Надо же, — удивляется Стёпкина мать, — в первый раз он не ревёт ни до, ни после. И поел вчера. Всю колбасу слупил.

— Растёт, — говорит соседка по палате, — мой, правда, только в восемь рыдать перестал. А может, сейчас другие средства для наркоза применять стали, которые не так нервную систему разрушают. Девчонки, уходите, не дышите своими микробами на пацана.

В коридоре — тихая ругань. Снова Лида и тётя Тося.

— Да спи где хочешь! — говорит тётя Тося.

— Не надо мне! Я знаю, что это! Это не просто кукла. Это кукла «вуду»! Кто-то ворожит, подкладывает на моё место всяких кукол. Знаю я их, сначала кукла моё спальное место займёт, потом работу отнимет, а потом на мужа перекинется. А мне он не просто достался.

Она показывает на свои кудрявые волосы и густо обведённые глаза.

— Так что, Тося, вы можете не верить ни во что, а я пошла в пятую — капельницы ставить. И ещё там кому-то лоб надо было подбрить перед пункцией.

— Я же говорю — глупая, — смеётся Тося вслед Лиде, — куклы какой-то испугалась.

— Ой, Жучок! — подскакивает Аня как раз тогда, когда мой Жучок исчезает, махнув лапкой на прощание.

— Жёлтенький?

— Ага.

— Это твой. Что говорит?

— Что надо Стёпке награду идти вязать. Он прав. Я сейчас такую классную вязку для медали придумала, как настоящая будет, из золота.

Гипнотерапия

— Ты что, ещё никогда не целовалась?

Аня округляет глаза.

— А что? — смущаюсь я. — Мне всего тринадцать. А ты что…

Я умолкаю. Даже сам вопрос про то, с кем могла целоваться вечно болеющая Аня, кажется мне грубым.

— Ещё в двенадцать, — хмыкает она.

— Но…

Я растеряна. Мне хочется, чтобы меня зачем-нибудь позвала мама, чтобы у меня было время переварить то, что я услышала. Но она, как назло, застряла с кем-то в коридоре.

— Я же в спецшколе учусь, — поясняет Аня, указывая на свою лысую голову, — а там почти все считают, что нужно всё делать сегодня, потому что завтрашнего дня может и не быть.

— А твоя мама знает?

— Пусть спасибо скажет, что я только целовалась. А не курила какую-нибудь гадость, и вообще…

Аня берётся за вязание. Она вяжет мне красный шарф в белую клетку. Ей скоро на выписку, хотя и временную — на месяц.

— И вообще, — продолжает она, — я не считаю, что надо успеть всё сегодня переделать. Жизнь похожа на вязание. Если вяжешь спокойно, будет красивая вещь. А если торопишься и пропускаешь петли, получится неровно и с дырками.

— Таша!

Моя мама просовывает голову в палату.

— Таш, болтаешь? Ладно, тогда и я с тётей Олей ещё покалякаю.

— Уже не болтаю.

Я вскакиваю с кровати. Мне хочется побыть одной, подумать над всем, что сказала Аня. Как же это получается: мы ровесницы, а она понимает в жизни гораздо больше?

— Тогда пойдём на гипнотерапию запишемся, — говорит мама.

— Ой, какая скука, — морщится Аня, — я три курса там отлежала. Только и делаешь, что дрыхнешь. А толку чуть.

— Спать полезно, — говорит мама.

— Угу. В палате спишь, и на процедуре спишь. Лучше бы они такие процедуры придумали, где можно на тренажёрах заниматься. Я такое в сериале про больницу видела. Бежишь по дорожке, сердце бьётся как сумасшедшее, в крови адреналин, эффект — потрясающий.

— Мало вам адреналина, — ворчит мама и уводит меня из интенсивки.

Я с ней согласна: хорошо, что можно будет спокойно полежать. Столько мыслей накопилось… И Жучок, наверное, придёт. С ним всё и обсудим.

После обеда невропатолог с седьмого этажа забирает меня на сеанс. Она невысокая, ярко накрашена, с чёрными волосами, собранными в пучок. Мы оказываемся в просторном кабинете с четырьмя кушетками. На стенах — абстрактные картины.

— Здравствуй, Таша. Ложись на кушетку. Только не на правую. Там ляжет мальчик Вася. Он опаздывает.

Она говорит как диктор с кассеты к верещагинскому учебнику по английскому. «Здравствуйте, дети. Давайте все вместе споём песенку про алфавит».

Наконец приходит Вася. Он рыжий, веснушчатый, сердитый. Крепкий, как бычок, только правая рука в гипсе. Я догадываюсь — он из общей. Наверное, его оторвали от какого-нибудь интересного фильма.

— Ложись, Вася, — говорит невропатолог и гасит свет.

Четыре часа, в комнате полумрак. По моей ладони ползёт Жучок.

— Опустите руки.

Жучок покорно переползает с ладони на живот. Невропатолог уходит в соседний кабинет. Её голос слышен, но глухо, будто она прижимает ко рту подушку.

— Дышите спокойно. Ваши руки расслаблены. Ваши ноги расслаблены.

— И жабры с плавниками расслаблены, — шепчет Вася.

Я фыркаю.

— Вам не хочется смеяться. Вам хочется спать. Ваши руки расслаблены. Ваши ноги расслаблены.

— И гвоздики на картине расслаблены, — продолжает шептать Вася, — сейчас прямо на тебя упадёт. То-то расслабишься.

Я начинаю давиться от хохота. Жучок чуть не падает с моего живота.

— Кровь медленно течёт по вашим венам.

— И вытекает через уши. И затекает обратно через нос, — подвывает Вася.

Я молюсь об одном — не заржать во весь голос. Невропатолог умолкает. Наверное, заподозрила что-то неладное. Вася поднимает руку и садится на кровати, как зомби.

— Ты, что? — пугаюсь я. — Сейчас она войдёт. Разорётся.

— Я под гипнозом, — говорит Вася и встаёт на ноги, — мои ноги расслаблены. И руки расслаблены. И мозги расслаблены, ничего не соображают.

С трудом передвигая ноги, он пересаживается ко мне на кушетку.

— Ты её не боишься?

— Да она сама дрыхнет, как мумия в гробнице. Гипнотерапия только на неё и действует, — говорит он обычным голосом.

— Так ты не под гипнозом?

— Не-а. Я сам кого хочешь загипнотизирую. Вот сейчас ты у меня заорёшь. Ты расслаблена?

— Ага.

— Тогда, — он снова начинает выть, — со стены спускается таракан. А ты расслаблена. Он ползёт по кушетке. А ты не можешь пошевелиться. Он заползает тебе на живот и смотрит на тебя.

Я смотрю на свой живот. Там сидит Жучок. Я понимаю: Вася его тоже видит.

— Не будешь орать? — удивляется Вася.

Я улыбаюсь. Он тоже улыбается. И вдруг мне хочется, сильно-сильно, страшно-страшно, чтобы он меня поцеловал. Он сейчас сделает это, да? Наклонится и… Анька лопнет.

Но Вася смотрит на Жучка. Я понимаю: он ему мешает.

— Уйди! — яростно шепчу я Жучку.

— Я не могу уйти, я под гипнозом, — возражает Вася, — я могу только улететь.

Он вскакивает с кровати и начинает носиться по кабинету, размахивая свободной от гипса рукой, как огромная однокрылая птица. Входит невропатолог.

— Василий, опять? — вопит она. — Ну-ка прекрати!

В коридоре она говорит маме:

— У вашей девочки очень сложный случай. Обычные методы на неё не действуют. Нужна особая методика. Эриксоновский гипноз. Завтра попробуем с утра.

— А она не сказала, я одна буду? — спрашиваю я у мамы, когда мы спускаемся к себе на лифте.

— Нет. С тобой ещё один сложный случай будет. Мальчик. Не помню, Ваня или Вася.

Я подхватываю Жучка и начинаю кружиться с ним по кабине.

— И как у тебя получается радоваться жизни в больнице? — грустно спрашивает мама. — Я лично просто больше не могу.

Двери лифта открываются. Мы сталкиваемся с Игорем Марковичем.

— Таша! — радуется он. — Как раз вас ищу. Видел ваше последнее УЗИ. Я понимаю, Таш, тебе у нас весело, но, кажется, твоей маме здесь надоело. Завтра я вас выписываю.

Мама цепенеет и застревает в дверях.

— Или, хотите, сегодня? А за выпиской через недельку, ладно?

— Спасибо, — шепчет мама.

У неё из глаз брызжут слёзы, как праздничный салют.

Через пару часов мы стоим на пороге больницы. У меня на шее — недовязанный красно-белый шарф. В руке — Жучок. Стемнело, в парке при больнице зажглись фонари. Дорожки, скованные льдом, в темноте кажутся засахаренными. Пахнет талым снегом. В приёмнике у вахтёра передают «Времена года» Чайковского.

Скоро, совсем скоро заскрипят снег и лёд под колёсами папиной машины. Мы поедем ужинать в кафе, и мама, уставшая, с тёмными кругами под глазами и ввалившимися щеками, будет храбриться и рассказывать папе только весёлое, только радостное, про то, как медсестра Лида испугалась куклы «вуду» и как я выдумала себе Жучка. А я закажу себе целую тарелку картошки «фри» и вылью туда пол пачки майонеза.

А папа будет гладить нас с мамой по рукам и что-то шептать хриплым от волнения голосом.

Впереди четыре года спокойной не больничной жизни. Вася не поцеловал меня сегодня, не поцелует и завтра. Но ведь Анька не успела довязать шарф. Значит, всё у всех только начинается.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Это снова я, Таша

Я не собиралась возвращаться в больницу. Не собиралась. По крайней мере — ещё четыре года. Катетер у шунта длинный, его должно было хватить до восемнадцати лет. В восемнадцать — последняя операция. Взрослые люди не растут так активно, как дети. Поэтому последний шунт — на всю жизнь.

Но случилось вот что. Я плавала в бассейне и поранила руку об острый выступ тумбы для прыжков. Ерунда, правда?

А в ранку попала инфекция. Рука воспалилась. Хирург в районной поликлинике промыл ранку.

К вечеру у меня поднялась температура. 37. Приехал педиатр. Назначил аспирин. 38. Приехала «скорая». Панадол. 39. Папа везёт меня в нейрохирургию. Мама говорит по телефону с Игорем Марковичем. Иногда всхлипывает. У меня кружится голова.

Шунт-инфекция. Мама винит себя. Но ведь она не знала, что инфекция, попавшая в ранку на руке, могла так быстро дойти до мозга. Папа кричит и предлагает подать в суд на врачей из нашей поликлиники. Но они, наверное, тоже не догадались, что обычная инфекция легко может стать шунт-инфекцией. В нашей поликлинике на меня вообще смотрят, как на восьмое чудо света. «Надо же, с шунтом, а выглядит как нормальная», — сказала маме педиатр при первом знакомстве со мной. «Удивительно шустро бегает ваш гидроцефал», — сказал маме невропатолог, когда мы пришли на диспансеризацию в три года.

Но маме было не до судов. У неё хватало огорчений. Игоря Марковича в ночь моего поступления не было. Засорившийся шунт пришлось удалять Александру Степановичу. Пробы от шунта он отправил на анализ. А пробы из ранки отправить забыл.

— А зачем отправлять? — спросила бабушка Насти, нашей соседки по палате.

— Если бы совпали анализы, то инфекция — из бассейна, — объяснила мама, — а теперь он говорит, что нас хирург из поликлиники заразил.

— Хочет хорошо выглядеть за чужой счёт, — вздохнула бабушка Насти.

— Он просто забыл, — сказала мама, — а вдруг в следующий раз он забудет что-то гораздо более важное?

— Хороший врач никогда не станет на коллегу валить, — согласилась бабушка Насти.

Это было очень печальное возвращение в больницу. Я только начала ходить в кружок классического танца. А теперь моему партнёру дадут кого-то другого, а я буду танцевать одна. До Нового года ещё три недели, но нам явно было не вылезти домой до праздника.

Конечно, старый шунт мне убрали, но в жидкости, той самой, которой так много в моей голове, и которую перекачивает шунт, была инфекция. Значит, новый шунт ставить нельзя, сначала надо «прочистить» саму жидкость. То есть пройти курс антибиотиков и избавиться от инфекции. А чтобы жидкость, пока меня лечат, не давила на мозг, мне поставили наружный шунт. Вывели из головы проводок, который прикреплён к колбе. Колба висит на подставке для капельницы, и в неё стекает лишняя жидкость. Тёмная, мутная. Станет светлой — поставят новый шунт. Когда — никто знает…

А я на всё это время — квартирант палаты интенсивной терапии или интенсивки. И мамуля со мной — кормить меня, читать мне книги, отнимать DVD-проигрыватель с мультиками, чтобы я не уставала, и, само собой, спать на стульях. Взрослых кроватей в интенсивке нет. Целый день мне было жаль себя, а ночью — маму, свернувшуюся клубком на стульях.

Иногда у неё падала подушка — свернутый в узел белый халат, и она подскакивала с криком: «Таша, котлеты сгорели!»

Но я даже не улыбалась. Мне всё время хотелось плакать. Лампочка в интенсивке слабенькая, еле горит. Тося приходит делать уколы со своей настольной лампой. Утро зимнее и так тёмное, а у нас в палате с мутными окнами как будто всё время ночь…

С наружным шунтом ни прогуляться по коридору, ни душ принять. Не мыться — это мучение. Одежда кажется противной, до грязных волос не хочется дотрагиваться. У меня болит живот от антибиотиков, а во рту почему-то всё время горько. Гора лекарств на тумбочке растёт. Мама уже перестала со мной разговаривать просто так. Только по поводу лечения:

— Открой рот. Запей. Теперь это. Не раскусывай, оно горькое! Я же говорила — не раскусывай! Теперь вот морщишься… Терпи, до еды ещё час.

А мне и не хочется еды. Никакой. Ни больничной манной каши с комками и пенками, ни куриного бульона, который приносит бабушка, ни даже папиных шоколадных конфет, которые тайком от врачей мама проносит в карманах халата.

И соседи мне на этот раз достались невесёлые. С левой стороны — почти прозрачная шестилетняя девочка Настя. У неё плохи, очень плохи дела с химиотерапией. Ничего не помогает. С Настей лежит бабушка, но Настя каждый день с утра до вечера горестно плачет, сжимая крошечные кулачки:

— Домой хочу! К маме! К маме! Домой!

И мама, и папа у Насти работают, лекарства ведь стоят очень дорого. Но Настя ничего не хочет знать.

— Домой хочу! Домой хочу!

— Бедная девочка, — прошептала моя мама, когда мы только легли в интенсивку.

Но через две ночи непрерывного нытья: «Домой хочу!» мама шептала: «Я больше не могу» и морщилась, как от зубной боли. А я засовывала поглубже наушники от плеера.

Соседи с правой стороны — не лучше. Молодая мама с полуторагодовалой девочкой. У малышки тоже рак, но лечению поддаётся. Зато сама мама или курит на улице, или жалуется на жизнь. Она жалуется и моей маме, и мне, и прозрачной Насте, когда её везут мимо на инвалидном кресле:

— Как мне всё надоело… Видеть всё это не могу… Как я замучилась…

Она жалуется даже своей дочке:

— Как же ты мне надоела… Видеть тебя больше не могу.

Моя мама сначала делала мне страшные глаза, мол, как можно так с ребёнком говорить? А потом мы обнаружили, что малышка в ответ только радостно улыбается. Она не понимает, что говорит её мать! Какое счастье! А когда её мама хватается за голову, девочка смеется. Наверное, думает, что это весёлая игра.

«Как я ей завидую, — подумала я однажды, — я тоже не хочу ничего понимать».

Прошло три дня, хотя мне казалось — целая неделя. Как-то раз открывается дверь, и я слышу знакомый голос.

— Здравствуйте! Как у вас тут темно! Хорошо, что мы новую лампочку прихватили. Мы на «химию» на две недели и много вязать будем. А в такой темноте глаза сломать можно.

— Вот и встретились, — невесело улыбнулась моя мама.

А я подскочила на кровати.

— Анька!

Моя подруга зашла в палату, глянула на колбу с жидкостью, на мою маму, разглаживающую на коленях халат, и говорит своей:

— Зря мы с тобой вязание взяли и лампочку. Не будет у меня времени вязать.

Моя мама немножко выпрямилась, а в палате и без новой лампочки светлее стало.

Длинный-длинный Новый год

— Знаешь, а я Серому отказала, — прошептала Аня, — он предлагал мне в Грецию ехать.

— Когда?!

— Когда выздоровеем.

— Почему отказала?

— Да ну… Я больше север люблю. Я хотела бы в Швецию поехать. Там музей Астрид Лингрен. Муми-тролли всякие.

Я киваю и делаю вид, что верю. На самом деле, понятно: Серому десять лет. Он на четыре года младше, разве это ухажёр? Хотя я с удовольствием помечтала бы о поездке в Грецию хоть с вахтёршей Галюхой, вечно опухшей и сердитой. Подальше от декабрьских морозов.

Ане сделали двухнедельный курс химиотерапии, но почему-то никак не выписывают. А мне и наружный шунт убрали, и новый поставили, но после операции ещё десять дней отлежать положено. Вот мы и «лежим».

Мы спрятались у Галюхи в каморке на первом этаже. Сама вахтёрша, толстая, в синем халате спит, повернувшись к нам спиной.

Мы сидим за её столиком, зажгли спонсорскую свечку с логотипом на немецком языке и заварили в стаканах фруктовый чай из пакетиков. Только сильный привкус ананаса и манго может перебить тухловатый запах больничной воды.

— Мы, — говорю, — Ань, древнегреческие боги. Я — Гера, жена Зевса. А ты — Арахна.

— Как паук? — поморщилась Аня.

— Да нет. Такая мастерица была, вязала хорошо. Тьфу, она же не бог. Ладно, тогда будешь Афиной. Это дочь Геры и Зевса. А Галюха — это Зевс, мы с тобой его усыпили и теперь хотим как-нибудь нахулиганить. Эти греческие боги всё время как-то хулиганили.

— Как?

— Ну, давай превратим ночь в день! Представляешь, только Тося оливье по тарелкам разложила, только мамы по пластиковым стаканам шампанское разлили, а тут хоп! И день!

Аня улыбается и греет руки о стакан с чаем. Нам хорошо в каморке. Очень не хочется подниматься в отделение к своим. Новый год — самое тоскливое время в больнице.

Спонсоры, конечно, посылают сюда Дедов Морозов. Они читают нам стишки про ёлочку, дарят раскраски и фломастеры. Раскраски мы сразу мамам отдаём. Они разрисовывают петушков и котиков, а потом хвастаются друг перед другом:

— А я хвост зелёным покрасила.

— А у меня лапы оранжевые.

Но ужасно не это, а то, как они говорят друг другу, героически улыбаясь:

— Ну что ж такого, что в Новый год загремели, подумаешь! Конечно, всякое бывает!

А у самих в глазах тоска. Ненавижу враньё. Сама всегда стараюсь правду говорить.

— У меня, Ань, никакого подарка для тебя нет, честно.

— И у меня.

— Да ладно. Ты от меня целый день вязанье прячешь.

— Да там ещё не пойми что… и не закончено…

— Всё равно. Ты мне хоть полподарка свяжешь, а я тебе что? Вообще-то я выбрала тебе одну штуку. В том рукодельном магазине на Ленинском, куда ты меня летом затащила. Но купить не успела. Из-за шунта этого.

— Больно было его менять?

— Нет. Чего это ты о смене шунта задумалась?

— А вдруг мой засорится?

Ане поставили шунт недавно, и она только привыкала к нему. Её опухоль месяц назад закрыла отверстие, через которое лишняя жидкость вытекает. Я своего шунта не боюсь, привыкла.

— С чего он мог засориться? Не надо думать о плохом. Давай веселиться, праздник всё-таки. Нам с тобой, Афина, надо превратить любого, кто войдёт в больницу, в козла. Или в черепаху.

Я отхлёбываю фруктовый чай.

— Афина, а ты чего божественный нектар не пьёшь?

— Прости.

Она подносит к губам стакан, но тут же ставит его обратно.

— Мутит, — с трудом говорит Аня, — а вдруг он уже засорился?

— Не смеши мои бахилы! Ты же слопала кусок торта и не поморщилась! А когда шунт не работает, то еду хочется скатать в ком и влепить в стену.

— Какую еду? — улыбается Аня.

— Ну, всю. Шпроты, оливье, мороженое, шоколад, колбасу, даже рыбу! Сырую! И фарш на котлеты! Всё скатать и — бабах об стену!

Она снова улыбается, но вяло. А потом трёт глаза.

— Кстати, про «бабах», — говорю я, — знаешь, как мы развлекались в школе на продлёнке?

Я хватаю чайный пакетик, засовываю его в стакан, жду, пока он снова набухнет, а потом подкидываю его вверх. Пакетик прилипает к потолку прямо над головой спящей Галюхи.

— Ой! — вырывается у Ани.

Я внимательно слежу за пакетиком.

— Креке… Пеке…

— Не надо! — смеётся Аня.

Пламя свечи дрожит, и кажется, что Анино лицо сияет. Почти не видно, как оно осунулось.

— А чего она спит? Ей двух великих богинь сторожить надо! Вдруг нас украдёт какой-нибудь древний грек? Эй, Зевс, сейчас на тебя шлёпнется жаба!

— Поймай его! — сквозь смех просит Аня, еле выговаривая. — Пусть дрыхнет. Никто нас не украдёт. Никому мы не нужны.

Словно в ответ на её слова открывается входная дверь. Кто-то топает, стряхивая снег. Мы видим девушку в короткой бежевой дублёнке и лаковых сапогах. У неё остренькие черты лица. На голову накинут белый шарф, из-под которого торчат мелко-мелко навитые кудряшки светлых волос.

— В Финляндию, на три дня, — говорит девушка в мобильник, прижатый к уху. Потом хихикает и откидывает со лба кудряшку.

— Нет, не с Сашкой. Деды Морозы столько не зарабатывают. С Михаилом. С которым в клубе познакомилась. Сашка не знает. Представь себе, не стыдно. Я не виновата, что у Сашки нет денег. Это его проблема, правда? Успокойся, не узнает. Просто хочу и о себе подумать. Михаил давно звал, а я отказывалась. Теперь решила отдохнуть. Уезжаю вечером. Сейчас последний вызов отыграем и всё, на вокзал. Сашка не догадается. Михаил звонил утром, а этот наивняга решил, что я с мамой разговариваю. Учись, подруга! Всё, чмоки, привезу тебе пару финских варежек!

Девушка очень хорошенькая. Она из другого мира — того, где праздник, конфетти и шампанское в фужерах, а не пластиковых стаканчиках. Мы с Аней присели на корточки и следим за ней в приоткрытую дверь каморки. Галюха по-прежнему храпит.

Я слышу, как Аня затаила дыхание. Я и сама не могу оторвать глаз от вздёрнутого носика, от изящной талии, затянутой широким ремнём поверх дублёнки, и грациозного движения, с которым девушка опускает телефон в сумочку. Она похожа на фею Динь-Дилинь из «Питера Пэна». Кажется, от одного её прикосновения исчезнут твои синяки под глазами и сухая кожа на руках, и ты засияешь, как ёлочный шарик.

Девушка снимает с головы шарф. Под ним обнаруживается маленький, похожий на ободок, серебряный кокошник. Ах, вот она кто!

Девушка снимает и дублёнку. Мы с Аней одновременно вздыхаем, втягивая в себя аромат её духов — нежный, свежий, как запах первого снега.

Девушка сдула пыль со стойки гардероба, положила на неё дублёнку и принялась что-то искать в сумочке.

Хлопнула входная дверь. Влетел парень, высокий, несуразный, в коротком чёрном пальто и джинсах. Он похож на Дон-Кихота: тонкие и длинные руки-ноги, жидкая бородка. Под мышкой зажат посох, в руках два мешка.

— Ты уже тут? — обрадовался он.

Прислонил к стене посох, который тут же грохнулся, бросил мешки и ринулся к девушке. Подхватил её на руки и закружил. У меня сжалось сердце, ладони вспотели и я услышала Анино тихое: «Ух ты!».

— Осторожно! — вскрикнула девушка, но было поздно: содержимое сумочки рассыпалось по полу. И бутылочка духов, и цилиндрик помады, и коробочка с тенями, и кошелёк. Половина добра укатилась под стойку гардероба.

— Прости, принцесса, — выпалил парень, смешно согнулся и стал подбирать девушкино добро.

— Саша, какой ты неловкий! Ужас! Хорошо, духи не разбил. Дай сюда помаду, я её искала.

Пока она, сосредоточенно глядя в зеркало, обводит губы ярко-розовой помадой и правда становясь похожей на принцессу, парень снимает пальто, достаёт из одного мешка тулуп Деда Мороза и натягивает его на свитер с джинсами.

— У тебя ничего не изменилось? — спрашивает он, прилаживая белую бороду, — может, поедешь с нами в «Университетский»?

— Я тебе уже говорила: у меня болит нога. И Новый год я хочу встретить с родителями, а не за сто километров от Москвы.

— За пятьдесят. Мы же туда на машине едем.

— На твоей-то колымаге?

— Могу заказать для тебя тыкву на колёсах.

Девушка молча забирает у него мешок, из которого он вытащил тулуп, и вынимает оттуда серебристую шубку и накладную косу.

— И вообще, — не сдается парень, — зачем ты записалась на практику, если у тебя болит нога?

— Это мой долг — веселить больных детишек, — гордо говорит девушка.

Она прикалывает косу и расправляет шубку.

— А я думал, затем, чтобы к Пал Палычу на курс попасть, — бурчит парень, — он ведь любит тех, кто по больницам детей развлекает.

— Что-что?!

— Ничего.

— Не судите по себе, юноша. Я лично развлекаю детей, потому что это очищает мою карму.

Девушка бросает взгляд на лестницу, которая уводит к нам, в нейрохирургическое.

— Вот только ЭТИХ не люблю. У которых химия.

Я чувствую, как напряглась рядом Аня.

Парень поднял посох и уставился на Снегурочку.

— Почему?

— Их невозможно заставить смеяться. Хоть об пол бейся. В глазах такая тоска… Мне их так жалко, так жалко. Вчера в РДКБ я расплакалась, и у меня тушь потекла. А запасной не было.

— Это горе, — согласился парень, — ну, что, Снегура, тебя наверх на руках тащить?

— Зачем?

— У тебя же нога болит.

— Нет, я потерплю. Ради больных детишек.

Они отправились наверх, так и не заметив нас в Галюхиной каморке.

Наше убежище сразу перестало напоминать Олимп. И нектар — не нектар, а подкрашенная чаем ржавая вода. И Галюха — никакой не Зевс, а толстая вахтёрша, спящая лицом к стенке. Правда, пакетик так и висит над её спиной. Хороша вахтёрша, пропускает сюда всяких отвратительных личностей. Чтобы не встречаться с Аней взглядом, я отвернулась. И разглядела на полу что-то светленькое.

— Ань, там какой-то листик. Наверное, у Снегурочки из сумки выпал.

Аня не повернула головы. Всё смотрела вслед студентам из театрального.

— Снегурочка хромать забыла, — наконец сказала она, — тоже мне, актриса.

Я выбралась из каморки и выудила из-под гардеробной стойки листок с цифрами. Билет на поезд. До Хельсинки.

— Давай билетик парню отдадим, — предложила Аня, — пусть знает, что его Снегура не с родителями Новый год собралась встречать.

— Погоди, — ответила я и погладила Жучка, примостившегося у меня на плече, — есть идея получше.

Я вернулась в каморку и задула спонсорскую свечку.

Дальше все получилось и смешно, и стыдно, и неудобно.

Мы обогнали студентов на лестнице. Представились. Что вы, что вы, никакой химии, никаких шунтов! Просто мы упали с кроватей и нас держат с подозрением на сотрясение мозга. У нас лёгкое заболевание, не беспокойтесь. Можно, мы донесём ваши мешки? Спасибо!

Пока Тося обрабатывала руки студентов дезинфицирующим раствором и заставляла надеть бахилы (длинные, тряпичные, тёмно-зелёные), мы положили мешки на кресло-каталку и нашли в палате Серого.

— Вот что, — сказала я, — есть билет до Финляндии. Поедешь? Хотя ладно, ты же в Грецию собираешься. Предложу кому-нибудь другому.

— Почему? — встрепенулся он. — Я и в Финляндию… С удовольствием! А когда?

— Сегодня вечером. Снегурочку видишь? Она едет обратно к Деду Морозу в Лапландию.

— Ты же сказала — в Финляндию?

— Это одно и то же. У неё есть лишнее место. Только нужно пройти испытание. Залезай в пустой мешок и сиди тихо.

— А если я захочу пошевелиться? Или почесаться?

— Чешись, когда стихи начнут читать.

Мы засунули щуплого Серого в пустой мешок из-под их одежды, снова уложили на кресло, а сверху прикрыли мешком с подарками. На ощупь в нём — одни раскраски, даже без фломастеров.

— Здравствуйте, ребятки! — загремел Дед Мороз у дверей. — Мы приехали к вам с Севера!

Снегурочка улыбалась так, словно её фотографировали для дорогого журнала.

Они начали обходить палаты. Мы шли за ними по пятам. Интересно, а чему удивлялась Снегурочка? Не только нейрохирургических, никаких детей не рассмешишь дурацкими прибаутками, стихами-нескладушками («кто маму слушал, тому подарков — воз») и загадками для грудничков («хвост с узорами, сапоги со шпорами, кто это?»). У нас тут двухлеткам мамы читают «Чиполлино», потому что всё для их возраста уже ЧИТАНО-ПЕРЕЧИТАНО. Детки же к постели своими капельницами привинчены, вот им и читают вслух сутками напролёт.

Но сейчас вокруг Деда Мороза и Снегурочки собралась толпа хихикающих детей. И дело было не в раскрасках и фломастерах, а в Сером, который яростно дергался в мешке, стоило ему заслышать «Песню про ёлочку», которую Снегурочка старательно исполняла в каждой палате. Наверное, чесался.

— У них там две сумасшедшие кошки, — шепнула я малышам.

Те засмеялись.

— Ты Серёжку не видела? — спросила Тося. — Не могу найти. Ему вечерний антибиотик вколоть надо.

Тут меня будто кольнуло изнутри, но я не обратила внимания. Подошла к ребятам из палаты Серого и сказала:

— Видали, у Деда в мешке запасная Снегурочка шевелится? Вдруг эта сломается?

Те прыснули, не отрывая взгляда от мешка.

— И всё-таки, что там? — удивилась моя мама.

— Они из санэпидстанции, — поделилась я, — полный мешок крыс, видишь, наловили в подвале.

— И тараканов, — пискнула Аня.

Она давилась от хохота с тех пор, как студенты поблагодарили нас за отличную выдумку — возить мешки в кресле-каталке.

— Ну, конечно, — не поверила мама, но засмеялась и вмешиваться не стала: вдруг студенты задумали какой-то сюрприз? Другие мамы тоже смеялись, прижимая к себе малышей.

Снегурочка с каждым разом пела всё громче и громче, с удовольствием оборачиваясь на взрывы смеха. А вот Дед Мороз видно что-то просёк — он то и дело нервно оглядывался и пытался понять: почему все хохочут?

Наконец, палаты кончились.

— Ну что, ж, ребятки, давайте на прощание разбросаем конфетти! — объявил Дед Мороз. — И да простят меня ваши уборщицы…

— Я сама! — перебила его Снегурочка и ринулась к мешку с подарками.

Ей явно нравилось быть в центре внимания. Она быстренько сунула руку в мешок.

— Апчхи! Апчхи! — раздалось откуда-то.

Мы снова расхохотались.

— Что это… Саша… — пролепетала Снегурочка.

— Отойди, — велел он, но она, как заворожённая, сунула руку в нижний мешок и вдруг как заверещит:

— Ай! Там голова с глазами!

Грянул новый взрыв хохота. Серый зашевелился и вылез из мешка. Все захлопали в ладоши.

— Молодец, Серый, — закричал толстяк Макс, — и когда ты только успел с ними договориться?

— Какая вы глупая, Снегурочка, — проворчал Серый, — конечно, я с глазами. Ну, что, я прошёл испытание? Едем в Финляндию?

— К-куда? — испугалась она.

— Ну, в Лапландию.

— К-когда?

— Ну вот же…

Серый полез в карман. Тут мне почему-то страшно захотелось вырвать у него билет, но Серый уже сказал:

— Сегодня вечером. Тут число пробито.

Он протянул ей билет, но Дед Мороз схватил его и поднёс к глазам.

— Это не моё, — отреклась Снегурочка.

— Тут твоя фамилия. Значит, ты сегодня собиралась… Эх, ты!

— Что?

— Врать-то зачем?

— А что, правду надо было сказать?

Мамы недоуменно переглядывались. А я… В книгах пишут: «она хотела провалиться сквозь землю». Вот мне и хотелось — провалиться на первый этаж. Попала бы прямо в каморку к Галюхе.

— Ладно, ребятки, — кашлянула Тося, — идите в другое место разбирайтесь. У нас отбой скоро.

— Нет уж, подождите, — закричала Снегурочка и из глаз у неё брызнули слёзы.

Аня сжала мою руку.

— Я, что, виновата, что ты не можешь меня в Финляндию свозить?

— И меня, — напомнил Серый.

— Ты сначала выпишись, — проворчала Тося, — я тебе, кстати, укол не сделала. Пошли.

Она взяла его за руку и повела в палату.

— Укол вместо поездки, — прошептала Аня.

— Да, — тихо ответила я, — надо было самим в мешок залезть. Или не влезать в эту историю.

Жучок куда-то спрятался, словно ему стало стыдно за меня.

— Мальчик! Подожди! — закричала Снегурочка.

Слёзы текли по её лицу, оставляя тёмные дорожки.

Серый осторожно освободил руку и вернулся к Снегурочке. А она схватила билет и порвала его на мелкие кусочки.

— Вот! Ты доволен?! Я тоже не еду в Финляндию! Я тоже несчастна!

Она обращалась то ли к Серому, то ли к Деду Морозу. Серый пожал плечами. Почему он должен радоваться чужому несчастью? А Дед Мороз снял шапку и устало вытер лоб.

— Знаешь, — сказал он, — мне это всё надоело. Пока!

И пошёл к выходу.

— Что — всё? — крикнула Снегурочка.

— У тебя ни одного предложения без слова «я» нет.

Он хлопнул дверью, а Снегурочка осела на пол.

— Жалко, что вы не поедете в Финляндию, — вздохнул Серый и вдруг погладил Снегурочку по голове, — поехали бы, а я бы за вас порадовался.

— А я бы порадовалась, если бы наконец все вечерние инъекции сделала, — сердито сказала Тося, наклонилась к Серому, приспустила ему сзади штаны и воткнула шприц.

Серый поморщился. А Снегурочка во все заплаканные глаза смотрела на Серого.

— Тебе не больно? — спросила она.

— Больно, конечно. Но ведь можно и потерпеть.

— Ну вы даёте тут все, — сказала Снегурочка, — слушайте, дети, а, если вы такие умные, подскажите хоть, чем вас рассмешить можно?

Она говорила самоуверенно, как и раньше, но в её голосе отчего-то звучало уважение. И немного — растерянность.

— Да они вас сами с удовольствием посмешат, — хмыкнула Тося, выбрасывая в корзину ненужный шприц, — такие уж они дети. С ними не соскучишься.

— Это точно, — кивнула Снегурочка. — Может, вместе придумаем, как посмеяться, а? Новый год же. Я провалилась, как актриса, но, может, еще на что-нибудь сгожусь?

— А давайте сделаем из вас рысь? — предложила девочка из общей палаты.

Они с сестрой-близняшкой как раз лежали с подозрением на сотрясение мозга. Залезли на второй ярус двухэтажной кровати, подрались там и грохнулись. Сёстры — единственные, кто любил спонсорские раскраски. Их хлебом не корми — дай что-нибудь раскрасить.

— У вас есть помада? — спросила вторая сестра. — А тени? Нас в парке Горького разрисовывали в животных: меня в рысь, а Наташку в котёнка. Давайте мы вас разрисуем? Вам уже всё равно ведь…

— Почему мне всё равно? — спросила Снегурочка.

Она достала из сумочки зеркальце, посмотрела в него, всхлипнула и засмеялась.

— Ладно, — сказала она, — мне и правда уже всё равно. Вот вам тени, рисуйте. Хоть рысь, хоть брысь.

Близняшки усадили Снегурочку на банкетку и принялись раскрашивать. Подтянулись и другие девчонки, и даже мальчишки, все, кроме нас с Аней. Каждый взял карандашик или кисточку и провёл по Снегурочкиному лицу. «Рысь» у них выходила странная, наверное, потому что тени и карандаши у Снегурочки были не рыжими, а серыми.

— Хорошо, что я билет порвала, — ворчала Снегурочка, — некому будет на меня смотреть. Да и кому я теперь нужна, кроме своих родителей?

— Я тоже, — подхватил Серый, который уселся рядом на банкетке, как всегда, с журналом «Юный путешественник», — но вы не переживайте. Вам очень идёт, похоже на маску папуасов из Новой Гвинеи.

— Придётся ехать к ним, — пошутила Снегурочка, и народ заулыбался.

— Или с нами в Грецию, — любезно пригласил Серый, — когда мы с Аней выздоровеем, то обязательно поедем в Грецию. Вы, конечно, не такая красивая, как Аня, но и я — не папуас.

— Пойдём! — дёрнула меня за руку Аня. — Прямо мутит от стыда.

Но не успели мы отойти, как в конце коридора появилась толстая заспанная Галюха в синем халате.

— Эй, Снегурка, — крикнула она издалека, потирая глаза, — тебя Дед Мороз уже замучился ждать. Шуруй быстрее, мне отделение надо запереть.

Снегурочка поднялась.

— Я па-пу-ас! — объявила она, и дети засмеялись.

Снегурочка пошла к выходу.

— Косметичку забыли! — крикнули хором близняшки.

— Оставьте себе, — махнула она, мимоходом взглянула в зеркало над раковиной и расхохоталась:

— Какой кошмар!

Смех у неё был звонкий, без всяких слёз в голосе.

— Ой, мамочки! — вздрогнула Галюха при виде «рыси». — Экое страшилище! Что за Снегурка такая?

— А я не Снегурка! — заявила девушка. — Я кровожадный страшный волк! И в поросятах знаю толк!

Она зарычала и ткнула Галюху пальцем в бок. Та взвизгнула и подскочила на месте.

Снегурка-рысь послала всем воздушный поцелуй и скрылась в дверях.

— Чего только со сна не привидится, — пролепетала Галюха и повернулась за ней.

— Галя! — с укоризной сказала Тося. — Ты что, радость моя, спиной чай пьёшь?

И отцепила от Галиного халата пожелтевший чайный пакетик.

Мы с Аней согнулись от смеха пополам. Потом я распрямилась, а Аня — нет.

— Ты чего? — Я наклонилась к ней, а она вцепилась мне в руку так, что ногти врезались в кожу. А они у неё короткие-прекороткие.

— Тошнит…

Я обхватила её свободной рукой и потащила в туалет.

Минуту спустя туда прибежала Анина мама, белая, как кафельная стенка.

Если тебя тошнит, кружится голова, хочется спать — знай, скорее всего, барахлит шунт, — так меня учила мама. И я в глубине души понимала, почему Аня целый день бледная и невесёлая. Но мне очень хотелось верить, что я смогу вылечить её смехом.

Оказалось, что шунт у Ани не просто засорился, а перестал работать. Бывают с шунтами такие необъяснимые штуки, и ничего тут не поделаешь. Тося вызвала дежурного хирурга, внутренний шунт у Ани вытащили, вставили наружный, с колбой, куда уходила лишняя жидкость из её измученного операциями мозга.

— Ну вот, — сказала Тося, — а постоянный тебе утром Игорь Маркович поставит. Он тебя никому не отдаст.

Мою подружку положили в вторую интенсивку, пустовавшую в новогоднюю ночь. Я вызвалась посидеть с ней. Анину маму отпаивали валерьянкой в ординаторской. Ей было очень плохо: они так надеялись на новый шунт.

— Опять операция, — шептала Анина мама между глотками, — сколько можно…

Анька пришла в себя сразу после того, как куранты пробили двенадцать раз.

— Тебя вопли разбудили? — спросила я.

— От наркоза-то?

Если можешь пошутить — шунт работает. Ещё одно, моё любимое правило. Пусть это наружный шунт, но он действует.

— Орут как психи, — пробурчала я.

— И ты иди, попразднуй.

— Сейчас, только разбег возьму побольше.

Мы помолчали.

— Как Новый год встретишь, так его и проведёшь, — вздохнула Аня и покосилась на колбу с лишней жидкостью.

— Не смешно.

Интересно, а грустные шутки считаются шутками? Анины руки на шерстяном одеяле казались совсем тоненькими и белыми.

Прошёл час. Мне показалось — Аня дремлет. Но вдруг она сказала:

— Я тебе подарок не довязала.

— Вот и славно. Будет чем заняться в новом году.

Я помыла содой стакан, налила минералку без газа, положила ломтик лимона.

— Пей. Тошнит?

— Нет.

— Значит, Новый год проведёшь без тошноты.

— «Поллианны» начиталась?

— Мне до неё, как до Китая. Поллианна бы тебе уже подарок принесла. А у меня даже самой паршивой открытки нет.

— Ты мне сегодня приключение подарила.

— Да ну, — поморщилась я, — не приключение, а позор какой-то. Жучка до сих пор не могу найти. Хотя весело, конечно, было.

— Вон твой Жучок, на окне, — показала Аня.

И правда. Сидит на раме, шевелит усиками. Лапки от холода дрожат.

— Попался, бродяга, — ворчу я, скрывая радость.

Беру его в руку, дую на спинку, чтобы согреть, и вдруг вижу за окном…

— Ань! Ань, сможешь встать?

— Если смогу, значит, проведу весь год на ногах?

— Да, Поллианна! Быстрей, а то уйдут!

Я сажаю Жучка на плечо, помогаю Ане перебраться в кресло, сама крепко держу в руках колбу и проводок. Очень странно держать в руках такую важную штуку.

Подвожу кресло к окну и мы видим, как на больничном дворе, покрытом плотным снежным ковром, стоит семья — папа, мама, ребёнок лет пяти, кажется, девочка.

— Откуда они? — шепчет Аня.

— Из глазного, наверное. Им разрешают гулять.

— В двенадцать ночи?!

— Новый год.

В руках у девочки загорелся бенгальский огонёк. Стёкла очков блеснули в его ярком свете, и девочка закричала, то ли от страха, то ли от восторга. Папа забрал у неё огонёк, но девочка всё равно верещала. Тогда папа стал скакать вокруг неё и размахивать огоньком.

Мы с Аней фыркнули, а девочка всё равно кричала. Папа размахнулся и закинул огонёк в сугроб. Девочка замолчала и подбежала к родителям. Они обняли её и стали вместе смотреть на огонёк, сверкающий на сиреневом снегу.

— Это тебе открытка, — сказала я Ане.

— Спасибо. Чудо.

Я помогла ей вернуться в постель. Села рядом, облокотившись на подушку и вскоре ощутила на руке тёплое и равномерное Анино дыхание. Тени деревьев на стене притягивали взгляд, я смотрела на них и ждала утра, когда придёт Игорь Маркович и поставит Ане новый, самый крепкий на свете шунт.

Совершенно дурацкая история

Да, в эту новогоднюю ночь сон ко мне совсем не шёл. Даже когда все успокоились и разошлись. Я по-прежнему сидела рядом с Аней, боясь пошевелиться. Больным очень важно, чтобы их не беспокоили ночью.

Всё думала об Анином шунте. Странная штука, всё-таки, шунт. Бывает, просто так, взял и сломался. Как у Ани. А бывает наоборот. Попадёшь в передрягу, а с шунтом ничего не делается. У меня в мае такая история случилась.

Когда в марте меня выписали с новым шунтом, Аня связала мне шикарный подарок — красно-белый шарф, правда, без кистей, а Тося на прощание, как обычно, выдала «страшилку». Она мыла руки строго по инструкции, висевшей над раковиной, и рассказывала:

— Пацану всего полгода было. Его выписали. А у родителей… Хотя разве это родители?! Так вот, у родителей дома шёл ремонт. Пацан стал везде ползать. Ранку от шунта расчесал и грязь в неё занёс. Результат — шунт-инфекция. И обратно к Игорю Марковичу.

— Тося, — пробормотала мама, пятясь к выходу, — я с Таши пылинки буду сдувать, не то, что инфекцию.

Маме очень хотелось скорее попасть домой. Тося тщательно, по инструкции, вытерла руки о полотенце. А потом замахала нам вслед чистыми руками: то ли «идите, до свиданья!», то ли: «да ладно, не верю!».

Тося как будто знала, что мне очень нравится Андрей Мурашов. Тихий, спокойный мальчик, чемпион школы по шахматам. Ну, или не чемпион, но страшно умный парень. Мне хотелось его поразить. А моим соседом по парте был хулиган Молочников. В мае, под конец четверти, он уговорил меня залезть поздно вечером в полуразрушенный дом. Я была уверена: когда Андрей узнает о моей храбрости, то оцепенеет и подхватит меня на руки. Нет, лучше упадёт на колени. Только на колени в результате упал Молочников.

По приставной лестнице, неубранной рабочими, мы забрались на первый этаж. Стены между комнатами были разрушены, и мы гуляли по прохладным залам, слушали эхо своего шёпота, гладили шершавый кирпич.

Потом мы открыли настежь окно и залезли на подоконник, чтобы посмотреть на луну. А на подоконнике оказалось мокрое пятно. То ли рабочие что-то пролили, то ли дождь вечером прошёл, а мы не заметили. В общем, я поскользнулась и грохнулась. Молочников спрыгнул и упал на колени.

— Жива? Идти сможешь?

Я пыталась его убедить, что да, могу, но он всё равно подхватил меня на руки и потащил домой.

Мама принялась ощупывать мою голову и, к своему ужасу, нашла сбоку огромную мягкую шишку.

— Шунт сломался? — выдохнул папа.

— Меня не тошнит, — возразила я, молясь, чтобы Молочников не рассказал классу и, главное, Андрею Мурашову о моём позорном падении.

Родители всё равно вызвали «скорую». Они пощупали мягкую шишку и отвезли меня в отделение травм головы. То есть в родное нейрохирургическое, откуда я выписалась пару месяцев назад.

Заведующий как раз запирал свой кабинет.

— Травма головы у шунтированной девочки? — переспросил он. — Ну вы, ребята, профессионалы.

Мама села в кресло и схватилась за голову. А я ещё раз пощупала странную шишку.

— Идите, — сказал заведующий, — в ординаторскую. Игорь ещё там, посмотрит вас. Может, и о рентгене договорится.

Игорь Маркович и посмотрел, и договорился. Раскладывая перед нами снимки, он улыбался.

— Вообще-то по степени тяжести травм головы сначала идёт сотрясение мозга. Потом — ушиб. А уж потом — перелом черепа. Натали, видно, решила не мелочиться.

— А шунт? — спросила мама шёпотом.

Она про шунт всегда шёпотом говорит.

— Шунт в порядке. Как ни странно.

— Подождите, — до мамы вдруг дошло, — у неё перелом черепа?!

— Да, — улыбнулся Игорь Маркович.

— А как его вылечить?

— Да никак. Сам срастётся. У Натали замечательный череп. Я ему доверяю.

— А лечить чем?

— Пропейте курс фезама. Он снимает последствия ушиба. Ушиб-то всё равно был.

— А шишка? — спросила я, опять пощупав затылок.

— Шишка — гематома. Скопление крови под кожей. Тося её за секунду шприцем уберёт.

— Тося, — с ужасом пробормотала мама.

Меня положили на кушетку в «смотровой». С одной стороны — Тося со шприцем. С другой — мама держит меня за руку. Тося щёлкнула включателем лампы и выразительно посмотрела на маму. Наверное, расскажет тем, кто будет завтра выписываться, какие ужасные на свете мамы бывают — отпускают детей с шунтами на стройку. Мама не проронила ни слова. Только поглядывала виновато на Тосю.

— Да прекратите, — не выдержала я, жмурясь от яркого света, — Тося, не надо маму ругать. Это я во всём виновата. Никогда больше не полезу в старый дом. Обещаю.

— А больше и не надо, — проворчала Тося, но маму ругать не стала.

— Больше я тебя и не отпущу, — сердито сказала мама, придерживая ватку с перекисью на моей голове, освободившейся от шишки, — прикручу дома к стулу.

Вот ведь взрослые, а? Идёшь им навстречу, стараешься всю вину на себя взять, чтобы не ссорились, а они тебе ещё и втык сделают! Ладно, пусть!

Всё равно они в жизни не догадаются, почему я больше не полезу в заброшенный дом. Просто я сообразила — чтобы внимание Мурашова привлечь, надо в шахматы научиться играть. Это я только сейчас, после ушиба поняла.

Но лучше бы никакого ушиба не было… Дурацкая всё-таки вышла история.

Как я почти не завидовала Ане

В конце концов я всё-таки заснула, сидя в Анином изголовье.

— Ну вот, — услышала я сквозь сон голос Игоря Марковича, — раз одна улыбается, то и другая скоро смеяться будет.

Я вскочила. Оказывается, они перенесли меня на соседнюю кровать, а сами перекладывали Аню на каталку.

— Ты чему так улыбалась, Натали?

— Да так. Вспомнила одну дурацкую историю. Про вас.

— Про меня? — удивился Игорь Маркович и посмотрел на Анину маму.

Но она даже голову не повернула. Одной рукой она держалась за стенку, другой — за спинку стула. А когда Аню увезли, села на стул и заплакала.

Зря она плакала. Вышло ещё лучше, чем я надеялась. Ане сделали эндоскопию. То есть проделали ма-а-ленькую, но замечательную дырочку, через которую лишняя жидкость сама проходит без всякого шунта туда, где должна всасываться.

— И шунт тебе совсем не нужен теперь? — спросила я у Ани, когда она пришла в себя.

— Ни капельки. Только шрам остался, бр-р! Чур не завидовать!

— С ума сошла?

Вечером я заглянула к Игорю Марковичу.

— А почему мне нельзя просверлить такую дырочку?

— Видишь ли, Таша… Я не очень уверен в некоторых особенностях строения твоего мозга.

— То есть считаете меня глупой?

— Ну что ты… наоборот. У тебя столько извилин, что нашей волшебной дырочке места нет. Мы пробовали сделать тебе её, когда тебе был годик. Не вышло. С возрастом многое меняется, но сейчас безопаснее сменить шунт.

Перед сном мы играли с Аней в карты, и мне показалось, что она поддаётся.

— Я тебе не завидую, — строго сказала я, смешав карты, а потом вздохнула и добавила: — Ну только если самую малость…

Как я узнала, что нашим папам тоже нелегко…

Папа № 1

Ночью мне захотелось пить. Мамы в кровати нет. Я — в коридор. Темно. Правой рукой прижимаю к груди Жучка. Левой веду по стене: первая дверь — компьютерная, вторая — ординаторская, третья — кухня, где чайник с кипячёной водой.

В кухне остро пахнет дезинфекцией, она освещена мягким зелёным светом и вообще похожа не на обычную кухню, а на какую-то космическую.

Я поднимаю за ручку жёлтый чайник с красной надписью «1-е нейрохир.» и пью прямо из носика, пока никто не видит, холодную воду со странным привкусом.

Анина мама говорит, что привкус странный, потому что водопроводные трубы изнутри грязные и ржавые, но мы с Жучком знаем, что в такой кухне и вода, как из космоса.

Вдруг в конце коридора возле вешалки слышу рыдания. Мама! Говорит по телефону и рыдает.

Ну вот, стоит на секунду уснуть, а она уже бежит жаловаться папе на свою несчастную судьбу.

— Ты хоть на своей кровати спишь! — плачет мама. — А я — на стульях. Или на Ташкиной, подростковой, с краю на одном боку. А сыр? Ты мне опять не тот сыр принёс! Я не знаю, какой, я же не видела, что там продавалось! Что значит тебе «надо выспаться»?! Перед работой? Да это счастье — ходить на обычную работу! Там можно переключиться!

Я выхожу из кухни и в темноте пытаюсь разглядеть маму за вешалкой.

Ане уже назначили дату выписки, а мне — нет, потому что у меня обнаружили температуру. Невысокую, 37 всего. Но с температурой из больницы не выписывают.

А мама устала страшно. Из неё словно кто-то высасывает силы каждый день.

— Вон кто, — шепчет мне Жучок и загорается изнутри зелёным, как светлячок.

Он освещает маму, и вдруг я вижу: на плече у мамы тоже Жучок. Но другой — блестящего чёрного цвета, с цепкими лапками и хоботком.

— Жучок Отчаяния, — шепчет мой, — берегись!

— Сейчас я ему врежу! — говорю я и собираюсь шагнуть в темноту, чтобы вытащить маму и стряхнуть мерзкого Жучка Отчаяния, который высасывает из неё последние силы.

— Что значит тебе «тоже тяжело»? — вдруг говорит мама в трубку. — Ты в туалет нормальный ходишь! А не в детский! Походи месяц в детский туалет и умывайся над баком с грязными пелёнками! Я на тебя тогда посмотрю!

«Пип»! Мама отключает мобильник. Я наконец шагаю в темноту, но не вытаскиваю её из-за вешалки, а обнимаю одной рукой, а другой пытаюсь стряхнуть Жучка Отчаяния. И тут у меня мелькает мысль: почему папе тяжело?!

Он же не в больнице.

Папа № 2

— A-a-a! Ты сдурела?!

Мы с Анькой подскочили на банкетке, журналы, клубки ниток и жучки полетели с наших колен на пол.

— Ты! Ты! — захлёбывается Тося, тыча пальцем в грудь Мадины.

Мадина — полная красивая чеченка с косой, младше мамы. Она прижимает к груди пятимесячного Малика и с ужасом смотрит на Тосю.

— У вас же нельзя воровать! По закону этому вашему! Мусульманскому!

Наша Тося, рыженькая, сгорбленная, похожая на старенькую белку, никогда не повышает голоса. Что же могло её так довести?

— Я больше всего вранье не люблю! — кричит Тося. — Ты уж либо верь в твоего Аллаха и твой закон, который за воровство руки отрубает, либо воруй!

Малик улыбается Тосе, думая, что она с ним играет, но Мадина бледнеет.

— Не буду, — с акцентом шепчет она, — не буду… не говори… муж убьёт.

Из Тоси сразу будто пар вышел.

— Ладно, — машет она рукой, — не буду. Мужья у вас — ненормальные, знаем, газетки-то почитываем. Тебя наши дурынды научили пелёнки красть? Но мозги-то свои должны быть! У тебя же четверо детей!

Мадина кивает, по её лицу текут слёзы.

— Мужу не говори, — повторяет она и торопливо отходит в сторону. Опустив голову, пробегает мимо наших с Анькой мам на банкетке — ей стыдно перед соседками.

Она не знает, что никто не осуждает её за воровство пелёнки. Это же популярная больничная примета — украдёшь пелёнку, никогда сюда не вернёшься. Но как же пребывание в больнице подточило мусульманку Мадину, чтобы…

Мадина добирается до нашей банкетки и усаживается рядом — с детьми ей не так стыдно. Аня протягивает Малику красный клубок ниток, он вскрикивает от восторга.

— Не волнуйтесь, Мадина, — говорю ей я, — вам инфекцию пролечили, шунт сменили. Скоро отпустят домой без всяких пелёнок.

Мадина смотрит в пол.

— Дома каждый день, — тихо говорит она, — я пеку мужу чепалгаш. Кто ему готовит без меня?

— Чепалгаш? — переспрашивает Аня. — Пирожки? Нет, это такие лепешки с творогом?

Мадина кивает.

— Из-за лепешек? — повторяю я. — Весь сыр-бор из-за каких-то лепешек?

— И так в прошлый раз перед мужем стыдно было, — шепчет Мадина, — шунтированного ребёнка домой везу. Ревела всю дорогу.

У меня щиплет внутри, там, где горло. Ведь звучит это как «бракованного ребёнка». Между прочим, я тоже шунтированная! Бедный Малик…

— А теперь вернулись с инфекцией… и всё никак не уедем. Кто печёт мужу чепалгаш и выбивает ковры в моём доме?

Мадина как будто во сне. Вдруг она выпрямляется и смотрит на Аню.

— За что рассердился на меня Аллах? — спрашивает она.

— Я не знаю, подходит ли это вашему Аллаху, — неуверенно произносит Аня, — но вот моя бабушка считает, «нужно говорить Богу спасибо за то, что есть».

— Например, за шунт, — вставляю я сердито, — между прочим, ещё двадцать лет назад таких операций вообще не делали, и ваш Малик мог бы…

Мадина качает головой и уходит, шаркая. В каждом её шаге так и слышится «чепалгаш-чепалгаш», «ковры-ковры», а за ней, оставляя противный мокрый след, бежит чёрный жучок с вытянутым хоботком.

— Ты слышала? — я почти кричу. — Их папочка хочет лепёшечек и чистеньких ковриков. А Малик пусть от шунт-инфекции умрёт.

Аня молчит.

— Мадинка — балда, — говорю я, — у меня тоже шунт. И я радуюсь, между прочим. Хотя у меня тоже дома дела. Кто без меня кормит морскую свинку и поливает кактус? Кто проверяет у сестрёнки английский? Вдруг она найдёт себе новую старшую сестру?

Не улыбнувшись, Аня собирает свои клубки, осторожно кладёт в карман халата Жучка и идёт к себе в палату.

— Что с ней? — спрашиваю я Жучка.

— Может, их папа тоже…

— Я тебе голову сейчас откручу вместе с усиками. У Аньки классный папа.

— Но, может быть, ему тяже…

— Нет. Нет-нет-нет!

Тут же вспоминаю ночной разговор мамы и папы. И от этого мне ещё больше хочется крикнуть:

— Нет! Нет! Нет!

МЫ терпим, а не папы. МЫ герои, а не они! По ним не ползают Жучки Отчаяния! Им не колют уколы! Им не делают наркоз! Сиди и жди, пока выпишут жену с ребёнком, что в этом тяжёлого?!

Папы № 3 и № 4

Сердитая, догоняю Аньку в её палате. В дверях сталкиваюсь с мамой Васи. Их отсоединили от капельницы и разрешили выйти в коридор. Мама несёт двухлетнего Васю на руках. Глаза у него закрыты.

— Идём гулять, идём гулять, — приговаривает Васина мама тихонько.

Вася в одних носках, ходить он не собирается, потому что всё время спит. «Гулять» — значит, мама будет носить его туда-сюда по коридору вдоль сестринских постов и разговаривать так, будто он не спит.

— Смотри, Васяня, солнышко вышло… Смотри, у Миши — катер на колёсиках.

В нашем отделении, кстати, любят игрушечный транспорт: малышня запускает в коридоре радиоуправляемые катера, ребята постарше собирают объёмные пазлы с истребителями.

Словно все верят, что картонный и пластмассовый транспорт может увезти нас подальше отсюда.

Аня устраивается на своей кровати — высокой больничной каталке с двумя матрасами. Каталка у окна. Окно наполовину замазано голубой краской, вверху виден кусочек неба. Странно — все голубое, но какое разное — цвет больничной краски гораздо тусклее небесного.

Аня смотрит вслед Васиной маме.

— Ей вчера сказали: месяц. Может, два, но вряд ли он столько протянет, — говорит она.

— Это же не точно…

— Я проснулась ночью, — продолжает Аня, — и вижу — она памперс ему меняет с закрытыми глазами. Как во сне. Стягивает с него грязный, протирает салфеткой, одевает чистый. И всё — с закрытыми.

— И что? Она же мама. Её руки и без глаз всё знают.

— Её руки и без глаз всё знают, — повторяет она, — а представь, что через месяц… он… Вася…

— Анечка…

Я борюсь со слезами. Нет! Не буду плакать в этой дурацкой больнице!

— Аня! Я не хочу!

— Я тоже. А что делать…

Я сжимаю в кулаке Жучка. Мы молчим. Из коридора доносится жужжание Мишиного катера.

— Васина мама видит моего Жучка, — говорит Аня, — я иногда показываю ей, когда мою маму вызывают в ординаторскую. Родители на меня сердятся за Жучка, думают, что это помутнение рассудка.

— Сами они — помутнения, — бурчит мой Жучок, перебираясь на Анину подушку.

Мы улыбаемся, но улыбки тут же гаснут — вспоминаем Васю.

— А папа к ним не ходит, — продолжает Аня, — говорит: «Не может». Не может видеть умирающего Васю.

— Гад! — вырывается у меня. — Гад хуже папаши Малика.

— Таша, ведь Вася тут уже полгода, — напоминает Аня, отвернувшись к окну.

— И что?!

— Когда что-то плохое длится так долго, оно разъедает хуже кислоты. Нам показывали на химии опыты с кислотой.

— Аня, разъедают Жучки Отчаяния. И нападают они только на мам.

— Мамы тут, с нами. Они хоть что-то делают, чтобы нам полегчало. А папы ждут. Тяжелее всего ждать. Особенно, если сделать ничего не можешь.

— Анька, не ври! Твой же папа ждёт!

— Ой, чуть не забыла!

Аня хватает мобильник, набирает номер.

— Папа! Прости, я не вовремя? Ты на встрече?

Я фыркаю. Как из больницы можно позвонить не вовремя? Те, кто на свободе, должны всегда быть готовы с нами поговорить!

— Я быстро, пап, насчёт картины. Которую надо было в подарок твоей начальнице связать. Папочка, прости, я не успела! Уже завтра? Ой, прости-прости! Начну прямо сейчас.

У меня глаза на лоб лезут. Он, что с ума сошёл? Заставляет больную дочку вязать подарки на день рождения начальницы?

— Послушай, пап, а ей куда — на дачу? Тогда я вывяжу барашков. Они у меня классно получаются. И речку. У неё на даче есть речка? Ладно, тогда озеро и лес. А грибы она любит собирать? Я свяжу один, на всякий случай. Хорошо. Папуль, к вечеру не успею. Передай ей наши извинения, ладно? Спасибо. Ты, правда, не сердишься? Ага. Я тебя тоже. До вечера.

Аня заканчивает разговор, поворачивается к окну и глядит на тот голубой цвет, что наверху.

— «Ты, правда, не сердишься?» — язвлю я. — Он у вас тиран какой-то.

— Пусть он видит, что всё нормально. Что у него обычный ребёнок. Я хочу его радовать. Ему тяжело.

— Ты и есть обычный ребёнок. А тяжело только трусам!

Чтобы оставить за собой последнее слово, я тороплюсь к дверям, но Жучка забываю на Аниной подушке.

Папа № 5

После обеда я прячу в карман халата пенал с фломастерами и выхожу в коридор. Там на лавочке у плаката с «Правилами пожарной безопасности» меня ждёт Аня. Она протягивает мне Жучка.

— Не сердишься больше?

— На тебя невозможно долго сердиться. Тем более что я придумала развлечение.

Я достаю из кармана халата пенал с фломастерами. Пока ординаторы и медсёстры обедают, а малыши уложены на тихий час, мы, хихикая, пририсовываем пожарникам воздушные шарики, банты и крылья.

— Вот дурынды, а? — иногда шепчет Анька, и от этого нам становится ещё смешнее. — Мадина в нашем возрасте замуж вышла, — продолжает Аня, — а мы…

— Слушай! — озаряет меня. — А давай после обеда прокрадёмся в общую и там разрисуем плакат, на котором переломы и вывихи?

— Совсем сдурела? А если заведующий общей засечёт? Он потом мам поубивает.

— Он вроде в отпуске. Ань, ну пожалуйста!

Я потащила подругу к проходной комнате. Из неё мы выйдем в коридор и поднимемся в общую хирургию.

— Смотри, — шепчет Аня, — там в предбаннике папа «оручего».

«Оручим» этого пацана назвала Тося. Малышня любит поорать, но так… Так не умеет кричать никто.

Громче всего «оручий» вопил, когда его папа уходил домой: «Хочу рулет с маком! Хочу большой компьютер! Хочу в «Детский мир» за машинками! Хочу домой! Папа, не уходи!»

Папа у них, по-моему, туповатый. Он всё топтался, таращил глаза и тряс головой. Аня говорит, он программист. Не знаю, может, все программисты такие странные, тормозят и головой трясут, как будто у них заболевание мозга, а может, этот — уникум, но Тося говорит, что папа «оручего» — «с прибабахом».

Мама «оручего» всё выталкивала мужа, а он смотрел на сына и глаза у него становились большие-большие. И рот то открывался, то закрывался. В общем, «тормоз», как говорят у нас в школе.

— «Витя, ну иди! Иди же! Я не могу больше! Уходи!» — маме «оручего» наконец удавалось выпихнуть Витю за дверь.

«Не-ет!» — кричал «оручий» и бежал в палату, к окну. Там он выслеживал папину спину и посылал вслед ещё один ядерный взрыв истерики: «Хочу нового робота!».

Мы уже собираемся проскочить мимо папы «оручего», но неожиданно мой Жучок начинает бегать по мне.

— Подожди, Аня, я его поймаю!

Но Жучок словно решил поиграть в «салочки». Носится по моим рукам туда-сюда, не поймать. Качает усиками словно пытается привлечь моё внимание. К чему только?

— Допрыгаешься! — ворчу я на Жучка, и он залезает мне на ухо.

— Щекотно! — хихикаю я.

— Тося в ванную пошла, путь свободен, — торопит Аня.

Мы нырнули в проходную и чуть не споткнулись о пакеты, которые принёс Витя, папа «оручего». В одном видны стопки чистых футболок и краешки свежих журналов, из другого выпирают яблоки и двухлитровая бутыль минералки. Витя сидит на стульчике, смотрит вниз на свои ноги. Лицо сонное, глаза вытаращены, голова качается туда-сюда.

Я забываю о Жучке, балансирующем на моём ухе. Он скатывается на плечо и, не удержавшись, падает на пол.

— Ой!

— Насекомое? — спрашивает Витя.

Я не удивляюсь. Васина мама же видит Аниного жучка.

— Тонкая работа, — продолжает Витя. — Америка? На радиоуправлении?

— На моём собственном, — отвечаю я и подхватываю Жучка.

В Витиных глазах в первый раз мелькает интерес.

— Витя!

В коридоре появляется мама «оручего». Её глаза полны слёз.

— Витя, не приходи больше. Сегодня в последний раз до выписки, ладно?

— Па-а-па! — слышен крик за её спиной.

— Быстрее! — тороплю я Аню, но из ванной выходит Тося, замечает у нас фломастеры и под её грозным взглядом (как она, интересно, умудряется перевоплощаться из старенькой белки в боевую рысь?) мы возвращаемся в Анину интенсивку.

Садимся на каталку и ждём криков: Тосиного (что мы пожарников размалевали) и «оручего» (что папа уходит).

Но, тишина. А потом — один вопль. Радостный.

— Ма-ам! Это же робот! Робот! Робот!

«Оручий» вопил до тех пор, пока все больничные жители не набились к нему в палату и не выглянули в окно.

— Робот! Робот! — довольный, повторял «оручий». — Мне папа нарисовал! Он у меня программист!

Мы выглянули в окно и увидели кусочек асфальта, свободный от снега и льда — наверно, под ним проходила какая-то тёплая труба. Вот на этом кусочке и был нарисован огромный, в человеческий рост, робот.

О, это был шикарный рисунок!

Голова робота походила на телевизор, в нем горели два глаза-огонька, прорисованные синим мелом. На груди прямоугольного туловища было окошко с делениями и стрелочкой — счетчик топлива. Ниже — три кнопки («вкл-выкл», «иди», «бери» — объяснил «оручий»). Брать робот мог клешнёй, которой оканчивалась его левая рука. Правая рука оканчивалась кистью и была приветственно поднята. Ноги — на шарнирах, стопы похожи на тапочки.

— Привет, робот! — бормотал счастливый «оручий».

На следующий день всё повторилось — после Витиного ухода «оручий» разглядывал робота. А на третий день робот «оручему» надоел. Но Витя не растерялся и принёс дядю Стёпу-милиционера. Огромного, ростом с «оручего», нарисованного на картоне, в белоснежных перчатках и фуражке с козырьком. «Оручий» нас всех запарил этим дядей Стёпой.

А когда Малик разорвал его фуражку, Витя притащил плакат с бульдозером. И так — почти каждый день. Как будто мой Жучок запустил в Вите какую-то программу, которая заставляла его придумывать для сына всё новые развлечения.

Про робота помнили только мы с Аней. Смотрели на него каждый день и думали, что когда-нибудь он возьмёт Аню рукой с кистью, а меня — клешнёй и унесет туда, где нет уколов и запаха лекарств.

Снова папа № 2

В субботу нас навещают родственники. Мадина выбегает из проходной счастливая. Быстро-быстро перебирает ногами, будто летит. В пухлых руках — бумажный свёрток.

— Муж приезжал, — хвастается она, — смотрите, что привёз!

Она разворачивает свёрток, а в нём — ярко-оранжевый пласт чего-то липкого, сложенного в несколько слоёв. По коридору плывёт новый, непривычный для больницы запах — абрикосовый.

— Устроим чаепитие! — объявляет Мадина. — В моём доме всегда много гостей! Приходите! Приходите к нам в палату кушать пастилу!

Мадина усаживает нас с мамами на каталку, разворачивает тонкую, почти прозрачную абрикосовую пастилу, режет ее на кусочки, умудряется заварить чай в глиняном кувшинчике, выкинув из него три завядших тюльпана. Пастила горько-сладкая, душистая.

Мадина улыбается и рассказывает, как она в детстве ухаживала за волчонком, которого её брат нашёл в лесу. Я уже не вижу замазанных краской больничных окон и пустых бутылок из-под глюкозы на тумбочке у кровати. Передо мной — восточный сад с абрикосовыми деревьями, в котором смеющиеся смуглые дети играют с рычащим волчонком.

— Та-ак! — в дверях появляется Тося. — А у заведующего вы спросили разрешения на сбор и обмен инфекциями?

Мадина хохочет, усаживает Тосю в центр, на табуретку и угощает своей пастилой.

— Ну вот, — говорит Тося, — а ты говорила, «муж убьёт»! Он у тебя нормальный оказался, с понималочкой в коробочке!

— А мне папа открытку притащил, — шепчет Аня и показывает картинку. На ней заяц в лодке плывёт к двум белкам, сидящим на берегу. Под картинкой вполне дурацкие стихи: «Подождите вы меня, к вам спешу я, вас любя», но я замечаю, что к зайцу ведёт стрелочка, а рядом с ней надпись: «Я». И оттого открытка кажется мне тёплой на ощупь.

— Наш вот никогда не догадался бы, — тихо ворчит моя мама, — в его коробочку понималочку не положили.

Я отдаю маме свою пастилу и провожу пальцем по спинке Жучка.

Снова папа № 1

Как я раньше не замечала: мой папа стал похож на Витю, папу «оручего». И головой покачивает, и глаза сонные. В ногах — пакеты, а в них…

— Ой, папа! Мама же говорила, что не будет есть этот сыр, потому что…

Папа поднимает голову. В его глазах мелькает… Что? Я не понимаю, но и не думаю. Подхожу к нему близко-близко, прижимаюсь носом к носу и быстро-быстро качаю головой из стороны в сторону. Папины тёмные глаза сливаются в большую движущуюся точку. Детсадовский ещё фокус.

— Называется…

— Пьяная муха? — слабо улыбается папа.

Слова не даются мне, но я заставляю, выталкиваю их.

— Папа, мы скоро выйдем! Потерпи! Пожалуйста! Я знаю, что тебе тяжело.

Папа смотрит с недоверием.

— Правда, знаю!

В тёмных папиных глазах снова что-то мелькает, но теперь я понимаю что — в них отражается мой Жучок, в котором загорелся зелёный огонёк. Я снимаю его с плеча и кладу на папину ладонь.

— Что это? — спрашивает папа.

— Он тебя не видит, — говорю я Жучку.

— Потому что он сейчас думает о маме, — объясняет Жучок, снова перебираясь на моё плечо.

— Не волнуйся насчёт мамы, — говорю я папе, — я за ней приглядываю. А ты ей вместо сыра лучше каких-нибудь шоколадок привези. Ей сладкое нравится в последнее время. И открытку, обязательно. Лучше с зайцем. И ещё, у тебя на работе нет начальницы, которой нужно на день рождения что-нибудь связать?

Три урока Игоря Марковича

— Готова, Натали?

— Нет. Хочу почистить зубы.

— Да подожди ты со своими зубами! Игорь Маркович, у нас всё как намечено? Таше колют снотворное, она со мной засыпает, а потом её перевозят в операционную?

— Да, конечно. Всё как намечено.

— Хоть бы ВСЁ как намечено прошло, а?

— Прекратите, Ирина! Врачи — народ суеверный. Давайте решать проблемы по мере возникновения.

— А как вам кажется, Игорь Маркович, получится у вас эндоскопия? Как бы хотелось избавиться от шунта!

— Ирина, мы будем использовать любую возможность, чтобы избавиться от шунта. Но решать проблемы будем по мере поступления. Что у нас сейчас?

— Почистить зубы!

— Знаешь, Натали, в пять месяцев ты не была такой капризной. Зубы почистить не требовала.

— Конечно! У меня же их не было!

— Игорь Маркович! А она точно заснёт при мне? Когда мы оперировали глаза, она не заснула, и…

— Ирина! Как можно быть уверенным? Снотворное всегда по-разному действует. Всё, ушёл готовиться к операции. И вы готовьтесь.

— Да что я могу сделать?

— Быть с Натали.

— Мам! Ну, мам!

— Что? Извини.

— А почему он меня Натали называет?

— Потому что относится к тебе по-особенному. Ты для него особый случай. Попала к нему с такой травмой, что…

— Ты, что, реветь вздумала?!

— Нет.

— Мам, а ты его не любишь?

— Кого?!

— Игоря Марковича.

— Почему?

— Ну, он всё время тебе отказывает. «Не могу сказать», «трудно что-то пообещать»… Как будто правду скрывает.

— Таша, я на него молюсь.

— Да ладно! Ты не умеешь молиться!

— Все умеют.

— Никогда не видела, чтобы ты молилась.

— Потому что в это время ты… тебя…

— Ну вот, опять ревешь. Потому что, пока ты молишься, меня оперируют? Просто кивни. Ясно. А что ты просишь у Бога? Чтобы всё хорошо закончилось? Или чтобы поскорее выписаться и голову под нормальным душем помыть?

— Нет. Чтобы не стало хуже.

— Как это? И вообще, они помогают, молитвы эти? Хоть раз мне стало лучше?

— Стало не хуже. Рассказать? Странная история была. Про анализ.

— Сколько мне было?

— Как раз пять месяцев. Тебе тогда шунтик поставили, и ты прямо вся сияла от радости. Сразу было понятно — на мозг ничего не давит. Нас уже из интенсивки в общую перевели, и вдруг Игорь Маркович прибегает.

— Прямо — прибегает?

— Да. Руки дрожат, в них — бумажка. Но мне не даёт. Подходит к тебе и шепчет: «Она гулит?». Я говорю: «Сейчас — нет. Но только что гулила». «Это невозможно, — говорит Игорь Маркович, — если у неё в голове…» И в бумажку смотрит. «Что-то с анализом?» — испугалась я. Он погладил тебя по руке и говорит: «Какие у вас ослики Иа-Иа на одеялке замечательные нарисованы!». Мне совсем плохо стало. Что, говорю, там в анализе? Понимаете, говорит, такое может быть, если мы, когда пункцию брали, попали в гнойный карман. Но у Натали нет гнойных карманов в голове. А может, говорю, в лаборатории напортачили? Может, говорит. Хотя, говорит, нет, такого не бывает.

— А почему тогда плохой анализ?

— Не знаю. И Игорь Маркович не знал.

— И что делать решил? Новую пункцию?

— С каждой новой пункцией могут занести в мозг инфекцию. Решили подождать. «Лучший анализ, — сказал Игорь Маркович, — её настроение». А когда он ушёл, я начала молиться. Я просила Бога только о том, чтобы не стало хуже. И через несколько дней нас выписали.

— С плохим анализом?!

— С отличным анализом, если иметь в виду твоё настроение. Ты при выписке обмусолила Игорю Марковичу весь стетоскоп. Так что Игорь Маркович научил меня смотреть на человека, а не на бумажки. Это здорово помогло потом, когда мне бестолковые врачи попадались и предлагали тебя лечить от всего на свете только потому, что у тебя такой диагноз в карте написан.

— Так, девочки, комарики прилетели.

— Тося! Я же сто раз просила: не надо про комариков!

— Прости, Ташуня, переворачивайся, снотворное кольнём.

— Комарик! Вы меня, Тося, своим комариком к кровати, как бабочку, пришпилите. И придётся меня на операцию вместе с кроватью тащить. Мам, ты чего?

— Ох, прости. Я… Не могу смотреть.

— А вы, мама, и не смотрите!

— Тось, не получается.

— Ай, мам!

— Что, больно?!

— Да нет, ты моего Жучка чуть не раздавила!

— Где он?

— Да вон! За тобой, на спинке стула! Подвинься. Вот так лучше!

— Всё, девоньки, готово.

— Как быстро! Таша, а где Жучок-то?

— Уполз. Комарика Тосиного испугался. Спать совсем не хочется.

— А ты попробуй.

— Расскажи ещё чего-нибудь. Про Игоря Марковича.

— Помнишь Жеку?

— У которого подозрение было на злокачественную?

— Да. Сколько ему было? Года четыре, не больше. У него мама строгая была, не то, что я. Жека нахимичит в коридоре с пацанами, а она — ну лупить его и орать. А ему — всё нипочём. Она бодрая, громогласная, в грязном халате. Говорю: «Купи халат себе, что в казенном ходишь? Их же не стирают». А она: «Если злокачественную подтвердят, куплю». Им и подтвердили. Мама в один вечер поменялась. Стала шёпотом говорить, у Жеки прощения просить и на закорках его таскать. Жека от неё аж в интенсивке прятался. Её тогда Игорь Маркович в коридоре остановил и спросил: «Вот если на вас всё время кричать, а потом вдруг засюсюкать, вам бы это понравилось?». Она говорит: «Конечно». А он: «Нет. Вы бы заподозрили, что плохо ваше дело. А дети чувствуют всё гораздо тоньше». А она: «Я не могу на него орать. У него же опухоль». Игорь Маркович: «И не надо. Как обычно, с ним обращайтесь. В нашем деле излишне жалеть вредно. А она: «Я хочу измениться! Стать лучше для него!». А он: «Смените халат. Чистый халат — чистые мысли».

— Прямо как философ из учебника. А-ах…

— Зеваешь?

— Не дождёшься. Не хочу засыпать.

— Не вредничай, а? Давай ещё расскажу про Игоря Марковича?

— Расскажи про реанимацию.

— А ты откуда про неё знаешь?!

— Ты с папой вчера по телефону вспоминала. Я, правда, была в реанимации? Круто.

— Чего крутого-то?

— Ну, что я, как Анька, в реанимации побывала.

— Таш, не могу я прямо перед операцией… Хотя, ладно. Расскажу. Тогда Игорь Маркович мне самый главный урок преподал. Тебе только поставили самый первый шунт.

— В месяц?

— В месяц. Нас из педиатрического в нейрохирургию перевели. Сделали операцию. Приносят тебя крошечную, белую, ледяную после наркоза, с синими губами. Меня страх пробрал до костей. А медсестра сразу кричать, что, мол, я за мать такая, что не догадалась ребёнку шерстяные носочки взять, чтобы ножки согреть. Грейте, кричит, руками! Я стала греть. Смотрю — грудка у тебя как-то странно приподнимается. Говорю медсестре робко: «Она как-то дышит… неравномерно». А мне в ответ: «За своими делами лучше бы следила и носки не забывала». Ну, стыдно стало. Прошёл час. Пришли педиатры из нашего отделения. Какая, говорят, белая она у вас. Ну, ничего, отойдёт, поите. Я говорю: «Она же в себя ещё не пришла, как поить-то?» Ну, придёт, говорят. Послушали тебя и пошли. А я вдогонку, шёпотом, чтобы сердитая медсестра не услышала: «Она как-то дышит неравномерно». Они вернулись, ещё раз послушали, и вдруг как забегали! Так страшно было, Таш, прибежал Игорь Маркович, схватил тебя и побежал куда-то. Ужасно было смотреть, как он со свёртком мчится.

Оказалось, у тебя катетер, который в центральной вене стоял, лёгкое прорвал, и в него вода капала. Воду срочно убрали. А она — в другое лёгкое. Они и из другого убрали. А тебя — в реанимацию. Там лежат без родителей, даже входить запрещено. Помню, как стою на ступеньках реанимации, таких высоких, каменных, холодных и не знаю, что делать. Дикая беспомощность. Я мучилась с твоей болезнью, но самое страшное оказалось, — не видеть тебя. Там нашла меня сердитая медсестра. Видно, ей стыдно было. Она и говорит: «Не печальтесь, мама. Мы вот даже радуемся, когда детишек сюда после операции берут. Там за ними круглосуточный тщательный уход, и аппараты все контролируют».

— Дура какая-то!

— Почему же… Она права, уход там тщательный. Тебя вернули на следующий день.

— Ты мне каждый пальчик целовала?

— Нет. Я срезала с каждого пальчика ногти. Они почему-то жутко отросли, пока ты в реанимации была.

Я их срезала, умирая от страха, а потом так гордилась собой. Думаю, не такая уж я и плохая мать, раз могу постричь такие крошечные ногти.

— А при чём тут Игорь… а-ах… Маркович?

— Когда шунт меняли в следующий раз, я сама попросила его в любом случае взять тебя в реанимацию. Мол, пусть они там аппаратами за её дыханием следят. Вдруг, не дай Бог, что-то опять произойдёт, а я на этот раз не замечу. А он говорит: «Я могу договориться, чтобы Натали взяли туда даже с отлично функционирующим шунтом. Но поверьте моему опыту, лучше всего дети восстанавливаются после операций, если рядом мама». Это был самый мой главный больничный урок.

— Мам… а ты со мной будешь… будешь…

— Буду. Я с тобой всегда буду. Всю жизнь.

— Всё, мама, готова девонька? Уснула?

— Ох, Тося… Тосенька…

— Ничего, ничего, всё должно быть хорошо. Помогите раздеть. Простынёй прикройте, в коридоре дует. Хорошо. Хоть перекрестите, мама.

— Извините, забыла… Мысли спутались… Страшно…

— Ну вот, мама. Чего реветь-то? Её же сам Маркович берёт.

— Да. Я на него молюсь.

— Это правильно. Всё должно быть хорошо.

Мамина сказка

— Мама?

— Я здесь, солнышко.

— Мам, у них получилось?

— Нет, мой хороший.

— Не получилось?! Почему?

— Понимаешь, солнышко… Они уже собирались сделать тебе эндоскопию. Ну, ввели трубочку… А потом увидели на экране… Знаешь, у них такие ма-аленькие камеры. Что у них ничего не получится.

— Почему у Ани получилось… Кх… Кх… а у меня нет?

— Значит, у вас с Аней разные головы. Не тереби катетер, а? Выскочит, не дай Бог.

…

— Как ты себя чувствуешь?

…

— Таша!

— Мам, а шунт-то они всё-таки вытащили?

— Нет. Оставили на всякий случай. После операции подключили.

— И он заработал?

— Да.

— И они его даже не чистили?

— Нет.

— А почему он раньше не работал?

— Бог его знает. Я молилась, чтобы заработал.

— Лучше бы ты молилась об эндоскопии.

— Я обо всём молилась. О тебе. Ты можешь улыбнуться?

— Издеваешься?

— Я хочу понять, работает ли шунт.

— Мам, я не хочу улыбаться.

— Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь? Как я в грудничковом сидела с тобой.

— Сто раз слушали.

…

— Ладно, рассказывай. Только как сказку.

— Это не сказка, это жизнь.

— А я не хочу жизнь. Я хочу сказку. Как у Пушкина. «У лукоморья дуб зелёный…»

— Дуб там и правда был, Таш. До сих пор, наверное, стоит, надо посмотреть сходить к грудничковому. В общем, после первой операции нас отправили…

— Нет, не так! Как сказку! И про Злюку.

— Прекрати её так называть. Ты же знаешь, что…

— Но ты сама сначала думала, что она Злюка!

— Ладно. В некотором царстве, некотором государстве, в городской больнице в середине июля сидела в душном боксе одна мама и видела в окне дуб. Огромный, в три обхвата. Похожий на…

— Силача под душем?

— Почему?!

— Ну, дождь ведь лил…

— Да, дожди ужасные были. Представляешь, во всей Москве асфальт сухой. Все на скамейках сидят, мороженое едят, а тут — ливень целый день.

Заколдованное место. Мы с дождём вдвоём плакали. Вообще в грудничковом дождь любили. Половина детей спала так, что укола во сне не заметит. Другая половина — орала.

— А я?

— Ты орала.

— А ты?

— Я ходила по боксу. Помнишь длину бокса?

— Пять шагов. Ширина — два.

— Молодец. Когда мы с тобой в инфекционке валялись?

— Когда я в первом классе училась.

— Точно. Биг Мама тогда уже не работала.

— Это хорошая медсестра? Не Злюка?

— Хорошая. Вообще-то её звали Вера. Она классно делала уколы. Ни следа, ни синячка. Но ты всё равно орала.

— Тебе меня было жалко?

— Да. Я ненавидела врачей, которые назначали тебе эти уколы.

— Вот глупая. Они же нас лечат. Ладно, давай дальше. Ты сидела в боксе и ждала Биг Маму.

— Да.

— И кого увидела в окне?

— Таш, может, сама расскажешь эту сказку? Ты её знаешь лучше меня!

…

— Ладно, ладно, прости. Пить не хочешь? Час прошёл.

— Есть хочу.

— Тогда ещё час надо подождать. В общем, в соседнем боксе я увидела новеньких. Маленькую, коротко стриженную маму в джинсах.

— Ха-ха, в джинсах! Как же ей медсестры разрешили?

— А заведующий ушёл к этому времени. Вечер был, почти ночь. На руках у новенькой — ребёнок. В чём-то белом. Не больничном. Казённые пелёнки все разноцветные были. Я тогда ещё подумала: и чего она его в больничное бельё не переодела, глупая. В казённом-то лучше. Его медсёстры меняют, а своё где стирать? Подумаешь, рукава разной длины и пятно от зелёнки на груди… Зато у тебя лишние десять минут на сон.

— Мам, дай бутерброд.

— Тебе неинтересно?

— Дай бутерброд!

— Ладно, прости, Ташута. Не буду про бельё. Вдруг я замечаю в той палате ещё одного ребёнка. Большого, лет трёх! А бокс-то для грудничка. Думаю: ничего себе, стерильность. А, может, у меня глюки?

— Ха-ха… Смешное слово «глюки». Похоже на «пуки».

— Кстати, ты не хочешь…

— МАМА!

— Прости. Заходит ко мне Биг Мама. Толстая, неповоротливая, говорит с одышкой.

— А ноги забинтованы?

— Да. «Мама, — говорит мне, — я вам «вобензим» растолкла. Сами дадите в кормление». — «А как же укол? — спрашиваю». «Укол она сделает», — и показывает на дверь сестринской, где спит другая.

— Злюка?

— Она не… Ладно, Злюка.

— Ты её боялась?

— Терпеть не могла. Всё время меня ругала: то я пеленаю тебя не так, то лекарство не так даю, то неправильно укачиваю. А Биг Мама говорит: «зато у неё рука лёгкая. А ребёнок у вас от гормона кричит, которым колем. Гормон аппетит повышает. От голода, короче, кричит».

— А чего ты меня не покормила?

— Нельзя было свыше нормы. Ты всё обратно возвращала.

— Вот весело тебе было!

— Не то слово. Я страшно разозлилась на врачей: зачем такой дурацкий гормон прописали? Но ты маленькая была, худенькая, вечный недобор веса. Нужен, конечно, был такой гормон… Я говорю: «Вера, в восемнадцатом двое? Или глюки у меня?» — Она так испугалась. — «Ой, говорит, только тихо. Никому. Ей некуда старшего девать. А младший — кашляет и задыхается». И тут же, как в кино, стриженая мама стала бить рукой по стеклу. А ребёнок у неё в руках завертелся, как сумасшедший. Биг Мама понеслась за дыхательным аппаратом.

— А я?

— А ты заснула. Я даже не поверила. По щеке тебя похлопала.

— Садюга.

— Ты не спала весь вечер, а после укола Биг Мамы — отрубилась. Я стою и думаю: «Биг Мама — гений. Стриженой маме очень повезло, что в её дежурство попали. Злюка так орать будет, когда проснётся». — И решила я сама поспать. Думаю, человек я или нет? Накрыла я тебя одеялком. Серое такое одеялко было. С чернильной надписью. Сама легла на кровать.

— Прохрустовую?

— Да. Прокрустово ложе. Изогнутое, как гамак. Страшно скрипучее, но для меня этот скрип как колыбельная был. Чик — и сплю. Вроде бы совсем немного времени прошло, как вижу: в дверном проёме — Злюка. — «Вставайте, говорит, и ребёнка будите на укол». — Я подскочила и ойкнула: от неудобной позы прострелило спину. — «Как, говорю, укол? Только что ребёнок заснул». — А она: «Ничего не знаю, это гормон, его по часам колют». — «А, говорю, гормон! Опять орать от голода будет, а кормить нельзя?» — «Не болтайте, говорит, а будите. И на руки». — «Зачем, говорю, на руки-то?!» — «Чтоб не боялась». — «А вдруг она подумает, что это я её колю?!» — «Ой, мама, ну и трепло вы. Берите!» — Я тебя беру. Ты сонная, ладошки тёплые, вздыхаешь. Злюка памперс расстегивает и хоп! Иголку свою. Я закричала громче тебя. «Не хочу больше! Не хочу!»

— А чего ты не хотела?

— Дуб видеть не хотела. И пытки этой материнской. Я тебя в кроватку кинула, и к стенке кафельной пошла, чтобы головой треснуться. А Злюка кричит: «Сдурели, мама? Ребёнка в руки и качать!» — Я говорю: «Она не любит, когда качают». — А Злюка: «Значит, мало качаете». — Тут я как закричу. Всё ей высказала. Что я всё пробовала: и петь песни, и качать, и спать на одной кровати! Что ты всё равно изгибаешься и орёшь! Что я врачей ненавижу! Больницу тоже! Я тебе хотела правое полушарие развивать! Ползать учить по треку Домана! Картинки показывать с полезными ископаемыми! Мультики на английском смотреть! Где всё это? Вместо всего — дуб. И ор. За что?

— А Злюка?

— А Злюка засмеялась. «Ха-ха, говорит, ископаемые. Мои и без этого выросли. Два здоровых лба, старший в университет поступил, между прочим». — Я говорю: «Но ведь гормон этот ваш и правда дурацкий. Он аппетит же повышает?» — А она: «У одного так, у другого — эдак. Это я про всё вам, мама, отвечаю». — Я говорю: «Но ей правда не нравится, когда качаю. И когда песни пою». — А она посмотрела на мою футболку застиранную, на ней анаграмма английского колледжа…

— Анаграмма — это что?

— Название.

— Ты до моего рождения училась?

— Да.

— Так странно представлять, что меня не было. По-моему, я всегда была.

— Это точно. Так вот смотрит она на анаграмму и говорит: «По-английски?» — Я киваю. Она: «Ну так на английском ей спойте». — Я говорю: «А я ничего не испорчу? Вдруг она, когда вырастет, будет только по-английски говорить?»

— А дальше я! Тут Злюка захохотала и лопнула!

— Что ты выдумываешь? Ничего она не лопнула. Ну, захохотала, да…

— Представляю, какая ты стала красная! Ты же терпеть не можешь, когда над тобой смеются! Как помидор, а, мам? Ха-ха…

— Тихо, вон Тося идёт. Тося, а гляньте у этой хулиганки катетер, а? А то лежит, руками машет.

— Гляну-гляну. Нормальный, мама, не волнуйтесь. Есть хочет?

— Да нет, вредничает, чтобы я ей интересное рассказывала.

— Нет, хочу!

— Уже можно, дайте ей. Только не из «Макдоналдса»! Ой, Ташка, только что заметила. Зачем ты косу отстригла?!

— Тося, не сыпьте соль на рану! Я её уговаривала только квадратик выстричь, чтобы Игорь Маркович мог к её шунту подлезть.

— Квадратик, квадратик! Себе выстригайте по квадратику и ходите. И вообще у меня после стрижки будут волосы густые и красивые, а у вас, Тося и мама, так и останется… пакля-чебуракля!

— Ха-ха-ха… Ну, эту язву Игорь Маркович завтра выкинет из больницы. Без УЗИ видно, что у неё шунт прижился.

— ТОСЯ! Не сглазьте! Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ладно, мама, не психуйте, ухожу.

— Мам, а Тося на Биг Маму похожа или на Злюку?

— На обеих сразу. Тося всё умеет: и наорать, и посмеяться.

— Злюка же тоже смеялась.

— А потом как заорёт: «А ну держи правильно аппарат, дура!» — и бегом из бокса.

— Это она кому, той маме новенькой?

— Да. Та прижимала к лицу малыша аппарат, но неправильно. От Злюкиного крика чуть не выронила и аппарат, и младенца.

— А ты?

— А я тебя взяла. Ты спелёнутая была. Ты ненавидела пеленание. Меня Злюка учила пеленать. Кричала на меня так, что стёкла в боксе дрожали. Я тебя достала и смотрю тебе в лицо. Ты плачешь. А я тебе серьёзно так говорю: «Давай расскажу таргет?»

— Таргет — это что?

— Такой маленький текст на английском, на нем произношение тренируют. Мы такие тексты наизусть заучивали в английском колледже.

— И что ты мне рассказала?

— Про динозавров. И про принца Чарльза.

— А я успокоилась?

— He-а. Орала…

— Не зевай!

— Извини. Как-то я расслабилась. Интересно, Тося пошутила насчёт того, что нас завтра выпишут?

— Выходит, я всё время орала?!

— Да. Пока я не вспомнила, что кроме таргетов нас заставляли ещё песенки петь. Английские детские. Пели их каноном. Сначала первый ряд поёт, потом начинает второй, а первый вторую строку тянет. Не помню точно. Ненавидела я петь.

— Почему?

— Боялась насмешек. Но тебе я пела. И ты не смеялась. Ты замолкала.

— А спой сейчас.

— С ума сошла?!

— А то орать буду!

— London’s burning! London’s burning!

— Ха-ха-ха!

— Правильно Тося сказала, что ты язва.

— Это ты язва. Небось сразу меня в кроватку кинула и сама — спать. А я бедненькая, наплакавшаяся, после укола…

— Нет, не положила. Я вдруг поняла, что ты очень красивая. И мне захотелось кому-то тебя показать. Я тогда подошла к окну, которое в коридор выходило. А напротив меня — мама двоих мальчишек. Стоит, прижавшись лбом к стеклу. Младший на руках изгибается, хотя мама аппарат к нему прижимает. Старший плачет. А я тебя ей показала.

— Я, наверное, на самом деле страшная была. Красная, заплаканная.

— Ты знаешь, та мама улыбнулась. Нашла в себе силы, хотя ей было очень нелегко. И головой покачала: «Везёт же!» Но весело покачала, без зависти. И тут Биг Мама крикнула ей из коридора: «Давайте-ка, мама, я у вас младшего заберу. Вы всё равно дыхательный аппарат нормально держать не умеете. Я с ним в соседнем боксе посижу. А вы со старшим пока поспите. И не волнуйтесь, наши врачи этот кашель за день снимут. Дотерпим вместе до утра».

— Она обрадовалась?

— Ох, и не передать. И на меня смотрит. И «спасибо» одними губами говорит.

— За что?

— Что я ей тебя показала. Иначе она бы голову о стекло разбила в отчаянии, не дождавшись Вериной помощи.

— Я правда такая красивая была?

— Ты и сейчас красивая.

— Да ну…

— Если честно, тебе короткая стрижка идет. Правильно ты постриглась.

— А ещё мне споёшь?

— Да. Только чур не смеяться. «Row, row, row your boat»…

— Xa-xa-xa…

— Хватит ржать!

— Надо тебя на «Евровидение» послать! Мама Билан! Ха-ха-ха… Сейчас лопну от смеха. Ха-ха-ха!

Вечером позвонила Аня.

— Не получилось, — сказала я.

— Как жалко!

— Ничего не жалко. Зато шунт заработал. Сам. Никто его не прочищал.

— Чудеса, — удивилась Аня.

— Он испугался, наверное, что его вытащат, и заработал, — шучу я.

Аня смеётся.

— Тебе привет от моего Жучка, — говорит она.

— Не мне, а моему Жучку, — поправляю я, — они ведь тоже друзья. Как мы с тобой.

Как я прогнала Жучка

Отходить от наркоза всегда тяжело. Надо заставлять себя что-то делать. А делать ничего не хочется. И от этого — ещё хуже.

— Доешь кашу, а? — просит мама. — Ну пожалуйста… там две ложки осталось.

— Мне, что, пять лет?! Захочу есть — доем. И вообще…

Беру учебник истории. Жу-жу-жу… Царь… Жу-жу… революция. Тьфу!

Задачки по физике, по геометрии решать в больнице можно — настрочил на листе бумаги и забыл. А история… Это же надо ЗАПОМИНАТЬ. А как запоминать, если голова гудит?

Я отшвырнула учебник. Настроение портилось с каждой секундой. За окном повалил снег. И я почувствовала, как ноют швы на животе и за ухом. Будто вибрируют — противно и болезненно.

— Ташенька, может, ты хочешь…

— Не хочу! Мама, я ничего не хочу! Меня тошнит! И от каши! И от…

Я выбежала в коридор и чуть не поскользнулась на мокром полу. Правильно. Прямо после операции грохнуться и заработать трещину в черепе. Санитарка, наверное, с ума сошла — пол не вытерла, как следует. Да ещё и отвратительный запах хлорки… Фу!

Я побрела дальше. Кругом ребята: кто с повязкой на голове, кто с двумя. Но мне кажется, что мне — хуже всех. Тяжелее.

На плечо выползает Жучок.

— Мне противно быть самой собой, — жалуюсь я, — хочу быть кем-нибудь другим.

— Кем? Жучком?

— Не знаю… Не хочу лежать в больнице. Не хочу отходить от наркоза.

— Всё пройдёт.

— Когда? Что пройдёт? Ты хоть понимаешь, о чём я? Мне всю жизнь так жить! Не хочу!

— Ну, никто не выбирает…

— Так, всё! Проваливай!

— Куда?

— Куда хочешь! Уматывай! Не желаю тебя видеть!

Жучок исчезает. Я шумно выдыхаю. Мне не легче, хоть я и прогнала друга. Вот бы всех прогнать. И маму, и Игоря Марковича. Всех! Всем отомстить за всё!

Я вдруг чувствую, что больше нет сил идти. Проклятый наркоз! Я приземляюсь на банкетку у интенсивки. Была бы там Аня… Хотя нет, пусть лучше дома сидит. Или всё-таки тут, чтобы меня развлекать? Что-то я запуталась. В голове туман.

Сквозь туман слышу разговор в интенсивке:

— Детдомовская девочка. Ещё имя такое странное. Клёпа. Я говорю, чего тебя так назвали-то? А она плечами пожала. Мол, не она же называла. А саму мутит ужасно. Хорошо, её прямо сразу на стол забрали.

— Ох, бедные козявки детдомовские. На всё согласные. Мы тут им памперсов две пачки передали. Дорогие, японские. У моей, представляешь, аллергия! Говорю сестричкам, возьмите! Но имейте в виду: у моей, например, на них аллергия. А она смеется. У детдомовских, говорит, аллергии не бывает.

— Девочки, а что с Клёпой-то?

— Да ворота упали на неё. На футбольном поле. Пацаны её на ворота поставили. Вратарём.

— Такую заморышку?

— Ну да. Она, говорит, кричала, что ворота шатаются. А никто не слышал. Играли. Ну дети же. Увлеклись.

— А воспитатели куда смотрели?

— Да какие там воспитатели! Говорю же — детдом.

— Ох, козявочка… Голову-то шунтировали, а с лицом что?

— В челюстно-лицевую пошлют, что… В третий корпус.

— Ох-ох-ох. Просыпается… Девочки, воды дайте!

Видно, как они возятся с девочкой. Усаживают её, отпаивают. Приходит Тося, измеряет пульс, смотрит зрачки.

— Скоро врач придёт, посмотрит, спи! — говорит она девочке.

Девочка со странным именем Клёпа, с разбитым носом и заплывшим глазом, с рыжей шевелюрой, наполовину обритой (чтобы добраться до черепа и шунтировать) испуганно спрашивает сиплым голосом:

— А если я не хочу спать?

— Тогда не спи, — разрешает одна из мамаш интенсивки.

— А это что? — спрашивает Клёпа, осмелев.

И показывает на голый живот, который залеплен пластырем и на дорожку, идущую по груди — она размечена зелёнкой, чтобы видеть, где проходит под кожей шунт…

— Шунт тебе поставили, — объясняют ей.

— Что?

— Ну, шунтик.

— Это как «Лунтик»?

— А ты «Лунтика» смотришь?! Сколько тебе лет?

— Шесть…

— Я думала, его только трёхлетки смотрят.

Девочка пожимает плечами.

— Нет, шунт — это такой проводок.

— А зачем он мне?

— Ну, чтобы… Просто у тебя в голове… Ну, короче… Девочки, как объяснить?

— Да никак. Поставил тебе доктор и будешь с ним жить. В больницу ложиться и менять.

— А менять больно?

— Да под наркозом.

— А наркоз — это что?

— Лекарство.

— А оно сладкое или горькое?

— Девочки, как объяснить?

Мне хочется их всех задушить.

— Такое сонное лекарство, — наконец, соображает одна мамаша, — поспишь, шунтик поменяют и всех делов.

«И всех делов»! Нет, правда, встану и задушу!

— А у вас есть шунт? — спрашивает у неё девочка. Мамаша эта молодая и весёлая, с накрашенными ресницами и губами. Рядом с ней — золотоволосый ангелочек, за которым недоглядели, и он вывалился из кроватки.

— Нет.

— А у ребёнка вашего?

— И у него тоже нет. Мы с сотрясением мозга тут. То есть, с подозрением на сотрясение. Нас, кстати, девочки переводят в общую сегодня. Сотрясения вроде нет, но полежать надо на всякий случай.

— А у вас есть шунт? — спрашивает Клёпа у мамаши постарше.

— Нет.

— А у кого он есть?

Я рывком встаю с банкетки, вхожу в интенсивку.

— У меня. Клёпа, шунт есть у меня. Вот, смотри. И пластырь, и зелёнка такие же.

— На тебя тоже ворота упали?

— Нет, я такая родилась.

— Ничего, будете с этим жить, — говорит молодая мамаша.

Весело. Слишком весело. Как всё просто! Ресницы — и то сложнее красить.

— Может, даже подружитесь!

— По-вашему, те, кто с шунтами, только между собой дружить могут? — ядовито спрашиваю я. — И вместе зимой снеговиков лепить? И вставлять им веточки-шунты? Раз уж мы такими родились?

Мамаша ангелочка перестаёт улыбаться.

— Ну что ты передёргиваешь, Татьяна? — говорит мне с укором мамаша постарше. — Не хочешь, что ли, с девочкой подружиться? Она из детдома, у неё нет никого.

Клёпа думает о чём-то своём.

— Но я-то нормальная родилась, — бормочет она, — а ворота не я сбросила, а пацаны. Они мячом в них попали. И ворота упали. Прямо мне на голову. Так почему мне шунт, а не пацанам? Они же виноваты.

Я пячусь. Вот оно. Вот что гложет меня.

— Я не Татьяна, — бормочу я, — я Таша… Это значит — Наташа.

И убегаю.

На побег уходят последние силы. Еле-еле дохожу до своей кровати, падаю и отрубаюсь. Прямо рядом с тарелкой недоеденной каши.

Просыпаюсь поздно вечером. Уже и свет погасили. Мама свернулась калачиком рядом. Посапывает, как обиженный медвежонок.

Мне больше не хочется спать. Настроение по-прежнему паршивое. Ладонь у мамы под щекой, и я чувствую еле заметный запах сигарет. Меня озаряет. Вот оно. Вот что я сделаю, когда стану старше. Я начну курить. Всем тогда будет больно — и маме, и Игорю Марковичу. Ведь они так сражаются за моё здоровье! И ни капельки не понимают, как мне плохо.

Я встала и, прихватив с собой ватную палочку, которую нашла на тумбочке (при этом влезла пальцем в проклятую кашу, тьфу!), отправилась в туалет.

По дороге заглянула в интенсивку, но Клёпина койка пустовала — видно, пока я спала, её перевели в челюстно-лицевую.

В туалете сажусь на подоконнике. Ночь ясная, на небе — куча звёзд. Месяц — как в «Русских народных сказках» Билибина — ровный, изогнутый подковкой. Окно приятно холодит плечо.

Я сунула в рот ватную палочку, глубоко вдохнула. Потом отвела руку с палочкой в сторону и выдохнула. Вот так я буду курить. Я, наверное, хорошо выгляжу. Особенно на унылом фоне унитазов и баков с надписью «1-е нейрохирург». Впрочем, на душе у меня было так же отвратительно.

Дверь отворилась, и вошла медсестра-уборщица. Удивительная женщина. Всегда в идеально чистом халате. А дело имеет с совсем нечистыми вещами. Вот и сейчас поставила на полку ночные горшки, провела пальцем по зеркалу — проверила, не пыльное ли. Улыбнулась отражению. Заметила меня.

— Здрасьте, — буркнула я.

— Доброй ночи, — спокойно ответила она. Подошла к одному из баков, вывалила содержимое на пол.

— Фу, — не удержалась я.

Там были грязные пелёнки. Заляпанные полотенца. Даже памперсы.

— Надо же, — не повышая голоса, сказала уборщица, — прошу-прошу мамаш сюда памперсы не кидать. До мусорки же два шага.

Она даже возмущалась как-то безразлично. Я бы, наверное, на всё отделение раскричалась. А она стала скручивать памперсы в тугие комки и складывать в аккуратные стопки.

«Ну и работка», — подумала я.

Уборщица внимательно посмотрела на меня, как будто услышала. Я отвернулась.

— Я в твоём возрасте такая же была, — сказала уборщица, — а теперь… а теперь считаю, что конец у всех один. Но заниматься же надо чем-то.

Она уложила и памперсы, и свёрнутые пелёнки в просторный мешок, завязала его и ушла, оставив меня одну, совершенно потрясённую.

Ничего особенного она не сказала.

Но получалось, что я своего конца дожидаюсь, постоянно ноя и жалуясь на жизнь.

Уборщица права — надо чем-то заниматься. Но чем-то хорошим, радостным. Не нытьём. Радостные дела дадут силы. Надо же, как просто. С чего же начать?

— Эй! — позвала я Жучка. — Вернись! Прости меня.

Он вернулся, осторожно помахивая усиками.

— Ты точно успокоилась?

— Ага.

— Что это было?

— Не знаю. Нашло что-то.

— Бывает.

— Слушай, Жучок. Хочу сделать что-нибудь радостное. Варианты?

— Напиши письмо Клёпе. Тут же есть внутренняя почта друзей. Кинешь в ящик, завтра в челюстно-лицевую доставят.

— А о чём ей рассказать?

— Расскажи, как ты победила грусть. Вдруг ей пригодится?

Вряд ли Клёпе пригодятся мои советы. Скорее всего, она сама уже успокоилась и пожала плечами. Шунт так шунт. Письмо нужно было мне. И описание собственных подвигов точно принесёт мне радость.

— Неплохо поучить историю, — хитро подмигнул Жучок.

— Ещё чего! Скажи лучше — кашу доесть. Нет, догрызть! Она же деревянной стала, как дверца тумбочки.

— А давай ты кашу погрызёшь, а я — тумбочку?

В ответ я рассмеялась. От дурного настроения — ни следа. Спасибо, медсестра-уборщица! Спасибо, Жучок!

Хороший день

Удивляюсь я, глядя на маму. Она здорово изменилась после моей последней операции. И вовремя! Если бы она сейчас опять ревела в подушку, я бы точно не справилась. В последнее время у меня постоянно плохое настроение. Я знаю почему. Мне Жучок подсказал.

— Ты просто злишься на Игоря Марковича, — объяснил он, — ты привыкла, что он — добрый волшебник. И всё у него получается. А эндоскопия твоя не получилась.

Мама со мной не согласилась и сказала:

— Конечно, он добрый волшебник! Шунт же заработал после операции!

— Вот если бы эндоскопия у него получилась, обходились бы вообще без шунта!

— А не лучше ли радоваться тому, что есть?

— Давно ли ты сама этому научилась, — пробурчала я.

Мы помолчали, привыкая к своим новым ролям. Теперь я ныла, а мама меня утешала.

— Между прочим, — напомнила мама, — был день, когда мы обе сочли его добрым волшебником. Помнишь, Хороший День?

«А ведь точно», — подумала я и стала вспоминать.

— Это было в мае, да? Мы с тобой тогда ещё осчастливили двоих.

— Ну не то, чтобы осчастливили… — задумчиво сказала мама. — А кстати, как мальчишку-то звали? Насир? Наиль? Или Надир?

Я тоже не помнила, как звали того мальчика. Мне тогда только стукнуло восемь лет.

Жучка тогда у меня ещё не было. А шунт, понятно, был. И его надо было менять. В месяц поставили, в четыре года поменяли, и вот опять. Надо было сдавать кучу анализов, ложиться, место за ухом выбривать, из школы отпрашиваться. В общем, ничего ужасного, но…

Настроение у нас с мамой было не шибко весёлое, понятно. Мы съездили в РДКБ, сделали томографию. Помпа шунта работала хорошо. А катетер, который в животе, надо было на более длинный заменить. Я же выросла с четырёх лет!

Мы поехали к Игорю Марковичу. Сделали рентген. И вернулись в приёмную — результата ждать. Ну, то есть результат был понятен — катетер пора менять. Но Игорь Маркович любит всё по порядку делать. Сначала рентген, а потом уже список анализов, чтобы в больницу ложиться.

Стоим мы с мамой в приёмной, ждём списка анализов. Приёмная крошечная. Вход в неё с лестницы (нейрохирургическое на втором этаже находится). Из приёмной ведут две двери — одна в отделение, а другая, обычно запертая, в раздевалку медсестёр. Под окном стоит столик, по обеим сторонам от него два стула. Окно приоткрыто на узенькую щелочку. Душно. Вокруг плакаты с кишечными инфекциями.

Обычно в приёмной полно родственников с пакетами, но сейчас никого нет. Это и хорошо, и плохо. Плохо, что мама никак не может от своего страха отвлечься. Её, как говорят у нас в школе, «колбасит». Весь блокнот уже измяла от волнения.

Из отделения слышен крик, потом плач.

— Надо же, — бормочет мама, поёжившись, — я себя к этому четыре года готовила. Вроде приучила. Когда мы попали первый раз сюда, мне всё это казалось замком злого волшебника. А теперь вижу — обычный обшарпанный особняк.

— Тухлого розового цвета, — добавляю я, но в отделении позвякивает ведро (медсёстры моют пол) и мама вздрагивает всем телом.

— А когда он появился, — продолжает она, — разом всё и нахлынуло снова. И страхи… и…

— Кто он? Игорь Маркович? О, давай поиграем? Я буду принцессой, а он — злой волшебник, который хочет похитить меня и спрятать в замке.

Мама собирается возразить, но из отделения выходит девушка в белом халате. Растрёпанная. Прижимает к уху телефон.

— Да, — говорит она спокойно, — мы на химии. А они тоже должны были химичить, но, видишь, заболели. Простудились. Откуда что берётся… Дома же сидят…

Мама зажмуривается. Девушка открывает дверь, ведущую на лестницу, пропускает двоих посетительниц и выходит, а мама так и стоит с закрытыми глазами и пытается нащупать в кармане сигареты.

Я разглядываю посетительниц. Это мама с дочкой чуть постарше меня. У них одинаковые тёмные волосы, носы с горбинкой, переговариваются на русском, но с акцентом. Обе не красавицы, одеты ярко, пышно, не для больницы. На маме меховой жакет и юбка в складку. Дочка в золотых кроссовках, потёртых джинсах и чёрной толстовке с надписью «Victoria Bekham» на спине. Она помогает матери снять меховой жакет, вешает его на гвоздь. Под жакетам у мамы чёрная блузка с высоким воротником.

— Мамочка, стул? — спрашивает она.

— Нет, доченька.

Тогда мне было странно это слышать. «Мамочка, доченька». Мы с мамой так не говорим. Мы с ней боевые товарищи, а не фрейлины придворные.

Сейчас я подозреваю, что маме хотелось такого общения. Ей не хватает поддержки. Но я считаю, и Жучок со мной согласен, нечего нюни распускать.

— Ты же устала, — настаивает дочь.

— Да эта больница меня доконала! — заламывает руки мать.

— Сколько уже? — с готовностью считает дочь. — Три, нет, пять месяцев Назар тут.

— О! — снова вздыхает мать.

Возвращается девушка с телефоном.

— Любочка! Как там наш? — окликает её мать.

— Сидит, в карты с пацанами играет. Смеётся.

— Смеётся он. Мне вот не до смеха. А на операцию вызвали?

— Нет, ещё укол не делали.

— Позови мне его, прошу!

— Он сейчас сам придёт. Вам же согласие на операцию подписать надо.

И вот появляется Назар. Он чуть выше меня. Тот же нос с горбинкой, те же тёмные волосы, сзади длинные.

Серая майка, серые шорты, шлёпки на босу ногу. Он обмахивается разрешением, как веером и улыбается.

— Здравствуй, дорогой! — грустно приветствует мать.

Назар улыбается.

— Какую операцию будут делать? — спрашивает она. — Длинную, шесть часов?

— Нет. Короткую. Три часа.

— Ты волнуешься за операцию?

— Нет, мама. Зачем я буду волноваться за операцию? — отвечает он всё с той же ухмылкой и передаёт ей разрешение.

— Мамочка, ручку? — подскакивает девочка.

— Да, доченька.

— Мамочка, очки?

— Да, доченька.

Мальчик смотрит на них, потом молча достаёт из кармана колоду карт, отходит к окну и начинает строить крепость.

— Ты хоть бы с матерью поздоровался, — упрекает его сестра.

— А ты зачем приехала? — спрашивает он, не поворачивая головы.

— Назар, ты что? — возмущается мать. — Это же твоя сестра!

— Зачем ты её притащила?

Мать и дочь переглядываются.

— Опять у него психи начались, — говорит мать.

— Я не хочу, чтобы она приезжала! — настаивает Назар. — Она тут не нужна!

Карточная крепость на окне растёт.

— Прекрати! — сердится мать. — Что такое?! Я сейчас позвоню Саше!

— Вот пусть Саша и ложится на операцию, — говорит Назар.

— Тут не Саша лежит, а ты, — тихо отвечает ему сестра.

Он поворачивается и толкает её в бок.

— Ну, хватит! — кричит мать. — Марш в палату! И чтобы я тебя не видела!

— Вот и отлично! И перед операцией не приходи!

— И не собиралась! У меня работа! Потом приду, после операции!

— Вот и хорошо! А перед — не надо! Никого мне не надо!

Он стремительно уходит, бросив карточную крепость на подоконнике.

— У тебя ногти грязные на ногах! — возмущается мать вслед. — Постриг бы хоть!

— Ужасно выглядит, — вторит ей дочь.

Мать дописывает, роняет ручку.

— Мамочка, манжета расстегнулась. Можно застегну? Пожалуйста, не нервничай.

В приёмную заходит худенькая женщина в клетчатой куртке. У неё огромные испуганные глаза.

— Я к Игорю Марковичу, — говорит она.

— Будете за нами, — кивает моя мама.

— Отдашь врачу, — мама Назара суёт дочери разрешение на операцию, надевает меховой жакет и выходит.

Вот и наш «злой волшебник». Идёт с результатами рентгена. Идёт и… улыбается.

— Какой хороший снимок! — кричит он издалека. — Замечательный снимок!

— Что замечательного в снимке шунта, который надо менять? — бурчит мама.

Женщина в клетчатой куртке смотрит на маму и приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать.

— Ура, — говорит Игорь Маркович и треплет меня по плечу, — в этом году ничего менять не будем.

— Как? — опешила я. — Разве я не выросла?

— А катетера хватает по длине. Видишь? От одной отметки до другой.

— Нам в этом году на операцию не ложиться?! — не понимает мама.

— Нет. Свободны вы на этот год. И… хм… на следующий. Тут ещё на два года хватит.

— Как?! — хватает мама ртом воздух и переводит взгляд с Игоря Марковича на меня. — Как?! А я… даже блокнот приготовила.

— Ну, если вы очень хотите…

— Нет! Игорь Маркович, вы… Вы добрый волшебник!

— Да это не я, — отмахивается он, — это наши рентгенологи.

И любуется снимком, как картиной в галерее.

— Так что счастливо! Увидимся через пару лет!

— Спасибо, — шепчем мы с мамой.

Он улыбается и поворачивается к женщине в клетчатой куртке.

— Что-то случилось?

— Нет, — она откашливается, — нет, всё в порядке. Мы дома. Я только хотела спросить, когда вы теперь этот ваш шунт вытащите?

— Когда на новый менять будем.

— А когда вы его совсем уберёте?

— Никогда.

— П-почему?

— Шунт — это на всю жизнь, — пожимает он плечами, — девяносто процентов шунтированных детей не могут без него обходиться. Странно, я же вам объяснял перед операцией.

— Да… Но… — Женщина вдруг закрыла лицо руками и расплакалась. — Извините, — выговорила она сквозь слёзы, — извините меня… до свидания! — И выбежала из приёмной.

— Это вам, — говорит сестра Назара, отдает Игорю Марковичу разрешение на операцию, и тоже уходит.

Уходит и Игорь Маркович. Только мы с мамой стоим, взявшись за руки, и смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами.

— Послушай, — шепчет мама, — нет, ты только послушай! Я же всё равно взяла отпуск на две недели. Чтобы сюда ложиться.

— И папа взял.

— Да. Значит…

— Значит, — договариваю я, улыбаясь, как Чеширский кот, — мы можем поехать на море!

— Да!

— Ух ты! Море вместо больницы… Как в «Подкидыше», да, мам? Помнишь? «Девочка, ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову, или лучше поедем на дачу?»

Мама вздыхает, но теперь вокруг неё словно разлетаются капельки счастья.

— Пойдём, — тянет она меня к двери.

Нет, мы не идём, мы вылетаем!

Однако прежде я успеваю заметить Назара. Он вошёл в приёмную, увидел, что никого нет, ринулся к карточной крепости и смёл её одним движением. Глянул в окно вслед сестре. Выбрал карту из колоды. Сунул в приоткрытое окошко, щёлкнул. Карта улетела. Ещё немного посмотрел вниз, видно, наблюдая за сестрой. Потом вернулся в отделение.

Мы вышли из подъезда. Подъехала машина «скорой помощи», наверно, тяжёлого больного привезли. Я нагнулась и выдернула из-под колеса карту. Валет червей. Парень в окружении сердечек.

Женщина в клетчатой куртке всё плакала у ворот больницы.

— Подожди, — сказала мама и пошла к женщине так осторожно, будто старалась не расплескать бушующее внутри счастье.

— Простите, — начала мама, — я только хотела сказать… Вот мы уже много лет с шунтом. И знаете… Вполне нормальный ребёнок… И в школу ходит обычную.

А я заметила на остановке сестру Назара. Пока я шла к ней, до меня долетали обрывки маминых фраз. «И отдыхать ездим…», «и прививки делаем…», «просто нужно осторожнее с инфекционными заболеваниями…», «хотя мы болели ангиной и ничего…», «а умная ужасно… даже слишком умная… сверстников обгоняет в развитии… даже меня».

Сестра Назара печатала эсэмэски, накинув капюшон толстовки.

Я молча подошла к ней и протянула карту Назара. Она смотрела на неё несколько секунд. Потом протянула руку. Взяла. Посмотрела на сердечки вокруг валета.

— Он же всё равно будет ворчать, что я зря пришла, — сказала она сердито.

Я пожала плечами.

— Ладно, уговорила.

Она сунула телефон в карман и снова направилась к больнице.

А может, она сказала «уговорил»? Не помню точно.

Помню, что женщина в куртке перестала плакать и кивала, слушая маму.

— А тебя в самолёте не тошнит? — спросила она.

— Обожаю самолёты, — ответила я.

Они с мамой улыбнулись друг другу и попрощались.

— И мы полетели отдыхать, — вспомнила я, — да, мам?

— На целых две недели. Ты вообще из воды не вылезала.

Мы с мамой молчим, вспоминая тот замечательный майский день. И мне даже вроде полегче стало.

Вот глупость я придумала, на Игоря Марковича злиться. Он же самый лучший, самый добрый волшебник на свете!

А потом к нам с мамой подошёл Игорь Маркович и сказал:

— Пора домой!

И тогда у меня, как и у мамы, заплескалось внутри счастье.

В гости к Ане

Пробовали когда-нибудь дышать через марлевую повязку? Гадость — да? Задыхаешься. А у меня — две повязки. И знаете, где я через них дышу? В ав-то-бу-се! То есть все пялятся. И думают — «Вот трусиха! Боится гриппа!». Особенно мальчишки.

— Гораздо хуже, — сказала мама, нахлобучивая на меня перед выходом вторую повязку, — поверь мне, гораздо хуже будет, если ты что-нибудь подцепишь в автобусе, пусть даже самый обычный кашель, и заразишь этим человека, которому завтра ложиться на химиотерапию. Это будет просто гадство. Ничего себе, скажет Анина мама, поздравила мою дочку с днём рождения. Ну всё, беги, а то автобус уйдёт!

Я еду к Ане в гости. Везу в подарок новый мультик «Рататуй», про крысу-повара. Папа купил лицензионный диск. Но я с удовольствием выкинула бы диск в окно, вернулась домой и спрятала голову под подушку. В последнее время со мной творится что-то странное. Меня раздражают окружающие. Да и сама себе я тоже не нравлюсь.

Одежда у меня немодная, такие куртки никто не носит. А причёска, как не накручивай волосы на бигуди, мнётся под шапкой. Без шапки же ходить нельзя — заболею, а болеть опасно для шунта. А какой парень на меня посмотрит, пока я в этой дурацкой шапке? И что-то происходит с кожей, хотя я скупила в аптеке все гели для умывания. И про шунт мне хочется ото всех скрывать. Особенно — от мальчишек. А по ночам хочется плакать.

— Может, тебе поговорить о своих переживаниях с Аней? — спросил однажды Жучок.

Но у меня было такое ощущение, что никто меня не поймёт. Ни Аня, ни Жучок. Мне казалось, я страдаю одна на свете, а все только живут и радуются.

Вчера мама заставила меня поздравить Аню с днём рождения, а та пригласила в гости. И ещё добавила, небрежно так — а то я в понедельник снова ложусь.

Зачем она это сказала? Чтобы показать, что ей хуже, чем мне? Или она завидует, что мне пока никуда ложиться не надо?

Хорошо, что, наконец, автобус доехал до Аниной остановки, а то дурацкие мысли совсем замучили. Мне показалось, я даже видела, как шныряют по полу чёрные противные Жучки Отчаяния…

— Ну, здравствуй, — сказала Анина мама, открывая дверь, — проходи в комнату, я вам сейчас чай с пирожными принесу.

Аня вскочила и бросилась мне на шею.

— Ты плачешь? — удивилась она, отпрянув. — Почему?

— От радости, — буркнула я, вынимая диск из сумки, — это тебе!

— Ура! Обожаю крыс!

Аня была в прекрасном настроении, а мне почему-то сделалось ещё хуже. Как будто она хотела подчеркнуть — мне завтра в больницу, а я всё равно буду радоваться жизни. А ты, мол, не умеешь…

У неё оказалась маленькая, но невероятно уютная комната. Вся заставленная мягкими игрушками, связанными из шерсти: гномиками, зайцами, крысами. Повсюду книги и журналы по вязанию. Бледно-розовый плед на кровати, коврик на полу, ажурные занавески — всё сделано своими руками. На журнальном столике — сахарница и две чашки, белые, в голубой цветочек, с изящными ручками. Не комната, а жилище фавна Тамнуса.

Аня плюхнулась в кресло и обняла подушку-лесовичка с добрыми глазами и вытянутыми руками.

— Мы с мамой, — сказала она, — лепили пирожные «картошка». Представляешь, сами! Это очень просто. Нужно испечь бисквит, а крем…

— Ты мне завидуешь? — перебила её я.

— Что-о?

— Что слышала. Ты сердишься, что ложишься в больницу, а я — нет?

— Нет.

— Почему?!

— Ты моя подруга. Как можно друзьям завидовать? Я за тебя рада.

«Я за тебя рада», — повторила я про себя.

А когда у Ани получилась эндоскопия, я не слишком радовалась. Даже завидовала ей… немного. Дрянь я просто-напросто.

— Порадоваться за другого несложно, — сказала Аня, лукаво глянув на меня.

— Аня… Ну почему ты такая правильная, а? У тебя, что, вообще нет недостатков?! Хоть бы подралась с кем-то…

— Точно! Не дралась! Спасибо, Ташка!

И Аня швырнула подушку-гнома. Тогда я схватила льва и запустила им в Аню. Она ответила целым каскадом мягких игрушек.

— Господи, — сказала Анина мама, внося поднос с пирожными и чайником, — вы с ума сошли?

— Не волнуйся, мамочка! — захохотала Аня, откинувшись в кресле. — Это у Ташки переходный возраст начался. Ты иди, собирай вещи. Всё в порядке.

— И ты не волнуйся, — серьёзно сказала Аня, когда мы остались одни и принялись расставлять по местам подушки, — у тебя это пройдёт. С возрастом.

— С возрастом, — передразнила я её, — ты старше меня всего на год.

— У меня больше времени, чтобы думать, — улыбнулась Аня, — а тебе в школе забивают голову всякой, хм-м, полезной информацией… так что если по мыслям, то я раза в два тебя старше.

— Бе-бе-бе!

— Точно. Мне тоже хотелось всех дразнить пару лет назад. И ещё плакать! Но я очень много об этом размышляла…

— В больнице?

— Нет. В больнице я стараюсь отключать голову. У меня есть особое место для размышлений.

Аня распахнула дверь на балкон и…

Ух! Балкон оказался отдельной маленькой комнатой. Она была застелена светлым ковром. А на ковре была только пара подушек.

— Обалдеть! Это что — всё твоё?

— Нет, конечно, папа хранит вон там, у стенки, лыжи, а мама умудрилась впихнуть в угол цветочные горшки, но… в общем-то… да. Моё.

Я вернулась в комнату и взяла пирожное.

— Ань! А скоро он кончится у меня, этот переходный возраст?

— Конечно. Ты, главное, побольше думай. И повзрослеешь!

— Ну, это не обязательно. Быть ребёнком приятнее. Можно пирожных сколько угодно съесть…

— И мультиков посмотреть тоже сколько угодно, — добавила Аня, — где там твой «Рататуй»? Давай возьмём всё и пойдём на балкон?

Мы устроились на ковре с пирожными, чайником и DVD. Разломили половинку «картошки» и угостили наших Жучков.

— Кстати! — сказала Аня, глядя, как они быстро расправляются с пирожным. — А завтра ты что делаешь?

— Провожаю тебя в больницу!

— Спасибо, — улыбнулась Аня, — очень кстати, потому что…

Она сунула руку в карман джинсов и вынула крошечного ярко-жёлтого Жучка.

— Ух ты! Сама связала?

— Нет, Жучок помогал. Раз уж ты завтра меня провожаешь, давай зайдём к нему вместе и подарим этого Желтопузика?

— К кому зайдём?

— Да к Игорю Марковичу! Он такой в последнее время грустный. Так устаёт. Работы много. Может, у него и так есть Жучок… А если нет, будет наш Желтопузик.

— С удовольствием! Представляю, как он бедный испугается, увидев меня. И прохрипит, как волк в мультике «Жил-был пёс»: «Шо? Опять?!»

Аня засмеялась. Я протянула ей пирожное, а потом стукнула по нему другим и, глядя на то, как «картошки» прилипли друг к другу мягкими «носами», сказала:

— С днём рождения!

Послесловие

Больница — это всегда неожиданно. Если в больницу попадают только что родившиеся дети — и вовсе кажется невероятным. Особенно для тех, кто вчера стал родителями.

— Мы кладём вашего ребёнка в отделение по выхаживанию новорождённых, — сказала нам с мужем доктор, — и пусть мама приходит с понедельника на целый день — помогать медсёстрам.

— Чья мама? — растерялась я. — Моя?

— Зачем — ваша? — удивилась доктор. — Это я про вас. Вы теперь сама мама. Поздравляю.

Поздравлять, как мне казалось, было не с чем. Разве этого я ждала? Вместо чудесных розовых комбинезонов — больничные распашонки, измазанные зелёнкой. Вместо погремушек над кроваткой — капельница. Вместо ивовой колыбельки — стеклянная коробочка на колёсах. Вместо совместного сна с младенцем — сидение рядом с коробочкой на жёстком стуле под неусыпным наблюдением докторов.

И кажется — ты один. И непонятно — когда это кончится? И потрясает собственная беспомощность. И крик, крик, крик. И ты думаешь: за что?

Особенно, когда вечером возвращаешься домой, а по парку кружат разноцветные коляски. Со страниц журналов улыбаются крепыши в модных комбинезонах. В Интернете обсуждают закаливание новорожденных: в колотый лёд сунуть на пять минут, и никогда-никогда ваш малыш не заболеет. А больничный бокс — даже не проветрить.

И все называют тебя «мамой». Медсёстры, врачи.

— Мама, у вас понос.

— Э-э?

— У вас, говорю, понос. Реакция на смесь, скажите врачу, пусть заменит.

Мама? Нет, ты не мама. Ты приходящая к орущему комку медсестра, мучимая только одним — острейшей завистью к тому, кто сейчас за стенами больницы. Кто-то ест мороженое на скамейке в парке. Кто-то ходит в кино. Кто-то смеётся. Кто-то счастлив.

Однако зависть разрушает до основания всё, даже отношения между молодыми родителями. В нейрохирургическом отделении, где в том числе лечат и рак мозга, — самый высокий процент разводов родителей больных детей. Папы не выдерживают…

Запретить себе завидовать — очень сложно. Я пролежала в больнице несколько месяцев. Больница «выходила» из меня несколько лет. Она возвращается до сих пор, напоминает о себе в тревожных снах, в запахах, в сериалах, в тех же журналах о детях.

Но сейчас я понимаю: главное, что я преодолела тяготы больничной жизни. Я вернулась другим человеком: сильным, уверенным в себе.

Иногда охватывает уныние, но я тут же вспоминаю душный коридор нейрохирургии перед дверью ординаторской и томительные часы ожидания врача.

Я научилась ценить мелочи жизни. Улыбки, минутки свободного времени, красивый вид из окна. Я люблю заговаривать с незнакомыми на улице и обращать их внимание на то, что мне кажется удивительным и смешным.

Недавно мы долго хохотали с одной мамой, наблюдая, как наши дети с осуждением и удивлением уставились на кричащего младенца в коляске-люльке. «А сами-то, сами, будто не так орут», — утирала слёзы от смеха эта незнакомая мне мама.

Я будто знаю вкус драгоценной жизни.

И такой мне помогли стать люди, которые окружали меня на протяжении всего больничного существования. Вот кто помог выжить и стать сильнее.

Прежде всего — врачи. Моё счастье в том, что врач оказался хирургом от Бога. Он столько раз спасал моего ребёнка, что мне казалось — у доктора свечение вокруг головы. Помогли и те врачи, что просто сидели рядом, утешали, рассказывали о своих детях.

Потом — мамы других детей. В том отделении, куда определяют новорождённых, есть общая комната отдыха матерей. Уставшие до полусмерти, мы приходили туда, ложились на банкетки и все-таки разговаривали. О диагнозах. У каждого свой, но ты понимаешь — ты не один. Кому-то легче, но кому-то и тяжелее. Кто-то несколько часов едет на электричке, лишь бы увидеть своего малыша. Так что в чём-то тебе даже повезло.

К тому же все мы были молодыми девчонками, с которыми случилась вот такая беда — заболели только что родившиеся дети. И, повторяю, мамами мы уж точно себя не ощущали. Больница скорее напоминала школу со строгим распорядком, с врачами, похожими на учителей, с занятиями, смахивающими на школьные. Мы, помнится, часто посмеивались.

Вообще, смех — одно из условий выживания. Мы смеялись и от ужаса, и чтобы снять напряжение, и накопить сил, и вернуться в боксы к детям крепкими и отдохнувшими.

Мы смеялись друг над другом, над врачами и сёстрами. Нам казалось, главные враги — медсёстры. Они не так пеленают, не так кормят, не так разговаривают с твоим ребёнком, пока тебя нет. Пусть это было не мудро, неэтично, неблагодарно, но так легче было осознать: зато ты знаешь, как с ним разговаривать. Зато ты умеешь его кормить. И это помогало нам, неопытным, стать мамами.

И не потерять связь с ребёнком, с которым ты разлучена физически, а наоборот — наладить такие отношения, что кажется — ты слышишь его мысли, а он — твои. И больница — это на время. А отношения — на всю жизнь.

Сейчас, когда всё позади, каждую медсестру и каждого врача, помогавшего мне с ребёнком, я вспоминаю с благодарностью.

Слава Богу, на нашем жизненном пути встретились талантливейшие нейрохирурги (первое нейрохирургическое отделение Морозовской детской больницы) и педиатры (25 психоневрологическое отделение для новорожденных и 21 инфекционно-боксированное отделение МДКБ). Они в нашем сердце навсегда.

Я хотела бы выразить бесконечную признательность врачам нейрохирургического отделения МДКБ, Попову Владимиру Евгеньевичу, Лившицу Матвею Игоревичу и всем остальным (образ «плохого хирурга» собирательный, он не имеет отношения к этому отделению), маме, научившей меня читать, и папе, научившему меня писать, мужу, который по-честному делил тяготы больничной жизни, детям, которые терпят мамино «писательство», издательству «Нарния», а именно директору Алексею Маркевичу и редактору Анне Годинер, без поддержки которой эта книга никогда бы не увидела свет. Спасибо!

Юлия Кузнецова

Библиотека «Наш ковчег»

Идея нашей библиотеки родилась в 2006 году, после выхода первого издания книги «Неутомимый наш ковчег. Опыт преодоления беды».

Авторы книг начали разговор о том, что те, кем пренебрегает мир, протягивают ему руку дружбы.

Мы уверены в том, что Господь не отдает предпочтения сильным и здоровым, Он не отвергает слабых и больных. Бог любит всех людей и во владениях Его хватит места каждому. Мы призваны донести эту весть. Мы хотим, чтобы люди научились видеть тех, кто рядом, и идти навстречу друг другу. Мы хотим показать, что помощь человеку с инвалидностью — всегда диалог с ним, равноценное общение, а не только монолог спонсора.

Не всегда на практике такие декларации достигают цели. Нужно искать способы достижения цели, а они могут быть самыми разными. Книги — один из них.

Библиотека «Наш ковчег» предполагает несколько направлений. Каждая из них дает представление об определенном подходе к строительству мостов между людьми, о теоретических и практических путях сближения людей с инвалидностью и их здоровых собратьев.

Разделы библиотеки:

НАШ КОВЧЕГ — ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА: книги о роли и месте маленького и взрослого человека с инвалидностью в мире, написанные ими самими, родителями, педагогами, философами и иными специалистами. Предназначены всем заинтересованным взрослым, подросткам и молодежи.

ТВОРЧЕСКИЙ ОПЫТ: книги об опыте творческой и развивающей работы и педагогических подходах, применяемых как к «особым», так и к обычным детям.

НАШ КОВЧЕГ — ДЕТЯМ И ПОДРОСТКАМ: художественные произведения, где среди героев есть люди с инвалидностью.

Примечания

1

Интенсивка — палата интенсивной терапии, куда пациенты попадают сразу после операций, чтобы находиться под неусыпным контролем медсестёр и врачей, или где получают химиотерапию дети, страдающие раковыми заболеваниями.

2

Матрона — святая Русской Православной Церкви, чьи мощи считаются чудотворными.

3

КТ — компьютерная томография.

4

МРТ — магнитно-резонансная томография.

Content

Кузнецова Юлия Никитична Выдуманный Жучок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Обо мне

Как появился Жучок

Про зависть

У каждого — свой

Толик

Саня

Стёпка-растрёпка и его задание

Гипнотерапия

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Это снова я, Таша

Длинный-длинный Новый год

Совершенно дурацкая история

Как я почти не завидовала Ане

Как я узнала, что нашим папам тоже нелегко…

Три урока Игоря Марковича

Мамина сказка

Как я прогнала Жучка

Хороший день

В гости к Ане

Послесловие

Библиотека «Наш ковчег»

Примечания