Виктор Дьяков

Дела житейские (сборник)

Житейское дело

рассказ

1

– И какие же выводы Василий Николаевич вы сделали с позиции, так сказать, главного бухгалтера? – спрашивал шеф, потрясая отчётом работы склада фирмы за прошедший месяц.

– Отчёт заведующего складом составлен без ошибок, все цифры подтверждены накладными. Иначе я бы не подал его вам на утверждение, – хмуро отвечал Мельников.

– Нет… нет, не этого, поймите, наконец, не этого я жду от вас, – шеф раздражённо шлёпнул листы отчёта на стол и, буравя взглядом главбуха, опустился в своё вертящееся с высокой спинкой кресло "президент".

Пятидесятипятилетний Мельников как провинившийся школьник остался стоять перед сорокадвухлетним директором фирмы, а тот, то ли специально, то ли просто не думая о том, не предлагал ему сесть.

– Ведь ворует, ворует кладовщик! Это и невооружённым глазом видно, а вы говорите без ошибок. Нет, так не пойдёт дорогой Василий Николаевич. У вас же колоссальный опыт. Вы мне во все эти цифры вникните, проанализируйте и поймайте… Да-да, поймайте мне этого ворюгу. Нет, я этот отчёт не утверждаю. Заберите и ещё раз скрупулёзно…

Мельников вышел из кабинета шефа с таким лицом, что секретарша посмотрела на него участливо – кто-кто, а она-то знала, как умел их шеф "доставать". Уже сидя за своим столом Мельников, листая отчёт, матерился про себя: "Щенок, мать твою. Забыл гад, как в августе девяносто восьмого трясся… спасите Василий Николаевич… век не забуду… по миру ведь все пойдём… Все не все, а ты бы точно пошёл. Я бы так и так где-нибудь пристроился, бухгалтеру с таким стажем сейчас работу найти не сложно. А вот ты где бы сейчас был? Ведь ничего же сам не умеешь, фирму папа в наследство оставил и опытного главбуха в придачу…"

Мельников вновь полистал отчёт, хоть и понимал, что из него даже ясновидящий не определит где и как завскладом обманывает хозяина – на бумаге всё, что называется, било. "Ловить" кладовщика надо не на бумаге, а когда он получает сырьё, выдаёт его на переработку, когда принимает готовую продукцию – вот где у него, наверняка, получается навар. Как это объяснить, не желающему вникать в недра производственной деятельности фирмы, не приученному к кропотливой и нудной работе шефу. Ведь всю жизнь легко за папиной спиной существовал… Нет, конечно, Мельников тоже многим обязан покойному отцу шефа, но не до такой же степени, чтобы стать пожизненной нянькой при его великовозрастном и неблагодарном сыне. Какие тут могут быть доверительные отношения, когда тот не раз даже заработком попрекал. Ведь не так уж много и платит, всего пять сотен баксов. Разве столько получают бухгалтера такой квалификации в других фирмах. Мог бы и пощедрее быть. Тем более в последнее время прибыль растёт и немалая в том его, Мельникова, заслуга. Конечно, шефу кажется что мало, что воруют… Хочет как путный, летом на Канары, зимой в Швейцарию. Рот то готов разинуть, а крутиться для того не хочет, думает как в советские времена можно, залез на должность и поплёвывай…

Зазвонил телефон. Мельников, продолжая механически пробегать глазами столбцы цифр отчёта, взял трубку.

– Василий Николаевич, супруга звонит, – сообщила секретарша и соединила его с женой.

– Вася… Вася, ты меня хорошо слышишь?!

Судя по голосу, жена была взволнована, но Мельников, находящийся во власти собственных эмоций этого не прочувствовал.

– Хорошо. Что там у тебя? – ответил он довольно грубо.

– Вася, только что телеграмму принесли… Отец умер, послезавтра похороны…

Новость не ошеломила Мельникова, он уже давно готовился к такому известию: отец, которому в следующем году должно исполниться восемьдесят, за последние пять лет пережил два инфаркта. Особенно плохо он себя чувствовал весной и осенью, а сейчас был апрель.

"Да не дожил таки старик до миллениума, а так хотел…" – подумал Мельников и вспомнил слова отца, сказанные при их последней встрече, года полтора назад: "Вот встречу двухтысячный год, а там и умирать можно". Мельников скривился в усталой гримасе, предчувствуя нервотрёпку, ожидавшую его в ближайшие несколько дней – он ведь тоже был далеко не молод…

Мельников через "девятку" набрал номер телефона сестры. Трубку взяла племянница и сообщила, что мать где-то "бегает". "Всё работу, наверное, ищет", – констатировал про себя Мельников. Узнав от племянницы, что к ним никакой телеграммы не приносили, он сообщил ей о смерти деда и велел передать сестре, чтобы та с ним связалась, как только появится дома.

Миновать ещё одной встречи с шефом было невозможно. Подавив неприязнь, Мельников постучал в директорский кабинет.

– Что ещё… уже проработали отчёт?! – директор удивлённо встретил главбуха. Он пребывал в расслабленном состоянии, ибо свято верил в унаследованный от отца жизненный принцип крупных номенклатурных работников советской формации: начальник не обязан регулярно работать, главное вовремя подчинённых "вздрючить", чтобы "пахали".

– У меня несчастье Юрий Константинович. Вот только жена позвонила… утром отец умер, надо срочно ехать на похороны.

Шеф сам три года как похоронил отца, сделавшего так много чтобы его единственный отпрыск и после крушения "социализма" удержался в верхних слоях общества. У баловня-мажора хватало ума понять, чем он обязан родителю… Он сразу проникся участием:

– Что вы говорите!? Опять инфаркт, сердце, – шеф не преминул показать, что он в курсе личных дел своего главбуха.

– Скорее всего. В телеграмме не сообщается, но видимо так… Надо прямо сейчас собираться, иначе не успею.

– Да-да, конечно… А куда ехать-то, не далеко?

– До Твери электричкой, а там ещё сто километров на автобусе.

– Понятно… Передавайте дела… Впрочем, нет, несите-ка всю документацию мне сюда. По срочным делам введите меня хоть немного в курс, – шеф вдруг заговорил тоном ребёнка, который очень боится оставаться один, без взрослых…

Когда передача дел завершилась, шеф открыл свой сейф, и, поколебавшись, достал несколько зелёных банкнот:

– Вот, Василий Николаевич, это вам от фирмы… примите мои соболезнования… и в память о моём отце… он вас так ценил, – шеф протягивал пять стодолларовых бумажек.

Этого момента Мельников ждал с внутренним напряжением, опасаясь, что шеф пожадничает, или просто забудет и придётся униженно напомнить. Что тот расщедрится на пятьсот баксов, он никак не ожидал, ну сотня, максимум две. Ему даже стало стыдно, что всего несколько минут назад он думал о своём начальнике так плохо. Искренне поблагодарив, Мельников покинул офис.

2

С долларами ехать в деревню было, конечно, неудобно. Мельников часа полтора пробегал по обменным пунктам в поисках наивысшего курса покупки валюты. Поменял в подземном переходе на Лубянке.

В шесть вечера он, наконец, явился домой. Жена, начавшая собирать его в дорогу, сообщила, что сестра уже вернулась и ждёт звонка.

– Дуня, ты получила телеграмму? – спросил Мельников, как только сестра взяла трубку.

– Нет, наверное, мама только тебе послала… лишние деньги всё-таки… Когда поедем-то, как думаешь? Завтра с утра лучше всего.

– Да, я тоже так думаю. Твои-то собираются? – он задал сестре весьма щекотливый вопрос, так как не без оснований опасался, что ни один из троих внуков не изъявит желания проводить деда в последний путь и ехать им придётся вдвоём.

– Ой, нет Вась… Мишка-то только на работу устроился, сразу-то ему неудобно отпроситься, место потерять можно. А Валька-то, сам знаешь, всегда по весне болеет, а тут дорога… не осилит, сама сляжет. А твои как?

Сестра конечно лукавила. Скорее всего, ни её двадцатидвухлетний сын, ни девятнадцатилетняя дочь просто не захотели в весеннюю распутицу тащиться за двести вёрст в глухую деревню. Но он не имел морального права упрекнуть сестру, так как и его домочадцы, жена и дочь, не выразили желания ехать хоронить явно зажившегося на этом свете родственника.

– Да нет Дунь, тоже… У молодых жизнь – сплошные проблемы. Так что придётся нам с тобой вдвоём ехать, – не стал вдаваться во внутрисемейные подробности Мельников. Впрочем, сестра и без того помнила, как его жена после похорон своих родителей заявила, что следующие похороны, на которые она согласится, будут её собственные, а тут ещё свёкор, отношения с которым у неё были всегда натянутые, ещё хуже со свекровью. У дочери своя семья, маленький сын, внук самого Мельникова и тоже не гладко в семейной жизни – нет-нет, да и приедет или позвонит матери, поплачется, пожалуется на собственную свекровь, тесноту, того и гляди, совсем заявится.

В общем, Мельников и не надеялся, что ещё кто-то поедет на похороны. Да и не это сейчас больше всего его беспокоило. Завтра в дороге наверняка предстоит разговор с сестрой по поводу дальнейшего местожительства матери, ведь оставлять её одну в таком возрасте в деревне нельзя. Так что предстояло забирать её в Москву… У кого она будет жить? Конечно, можно поступить и так: мать попеременно станет жить то у него, то у сестры… Но Мельников все же надеялся, что сестра возьмёт мать к себе… дочь как никак. Ведь матери у дочери наверняка будет лучше, чем у снохи. Так то оно так, но у сестры, что называется, "свой геморрой". Она вот уже почти пять лет живёт без мужа, разведена, на шее двое взрослых, но неустроенных детей, сама безработная после сокращения, а у него, напротив, и работа, и заработок неплохой, и квартира свободная. В общем, разговор предстоял нелёгкий.

Вечер прошёл в сборах. Перед тем как ложиться спать жена не удержалась, и спросила, насчёт дальнейшей судьбы свекрови. Мельников вспылил:

– Я отца еду хоронить… понимаешь!? И ни о чём больше думать не хочу!

– Во-во, а потом сестрица твоя бедной да несчастной прикинется и нам мать к себе брать придётся, а тут и Ирка со своим семейством подвалит. Во, бедлам-то, и родители, и дети, и внуки, и правнуки, все в двух комнатах! – слезливый голос выдавал нешуточное беспокойство жены.

Пасмурным утром Мельников встретился с сестрой на Ленинградском вокзале. Её, как и его, никто не провожал. Черные платок и пальто свидетельствовали, что эта немолодая женщина надела траур… Немолодая? Мельников всегда считал сестру молодой. Да и как же иначе, ведь между ними десять лет разницы. Он родился ещё в военном сорок четвёртом, а она в пятьдесят четвёртом, и сейчас ей всего сорок пять. Хотя конечно смотрелась Дуня неважно для своих лет. Мельников удивлялся, как сильно укатала его сестрёнку Москва. Он часто ловил себя на мысли, чтобы сталось с ней не подайся она вслед за ним после школы в столицу. Как бы сложилась её судьба и как бы сейчас она выглядела? А ведь какая была красавица: в меру рослая, фигурная, а уж на лицо… Лицом Дуня пошла в отца: приятная округлость, чистая кожа, голубые глаза. Не то, что Василий, унаследовавший материнскую длиннолицесть и угреватость. Сколько парней и каких бегали за Дуней в их родной Топорихе. Но крепко наказала жизнь сестру: москвич, за которого она вышла, оказался пьяницей и гулякой. А вот кое-кто из тех, кем она пренебрегла в своё время в Топорихе вышли в большие люди, правда не в Москве, а в Твери и Бежецке, но как говорится, чем быть последним в Риме…

В электричке до Солнечногорска разговаривали мало. Сестра, как и следовало ожидать, пожаловалась на трудности с деньгами. Мельников пресёк её стенания сообщением, что у него деньги есть и о расходах на похороны беспокоиться не стоит. Сестре стало неудобно и она поспешила сказать, что тоже наскребла… пятьсот рублей.

– Курс двадцать пять пятьдесят, – как бы про себя изрёк в ответ Мельников.

– Что ты сказал? – переспросила сестра.

– Да так, ничего, – он не стал обижать сестру сравнением, что "наскребла" она с тем, что вёз он.

Где-то за Клином сестра, наконец, вкрадчиво намекнула:

– Мать-то забирать придётся… Как ты думаешь, Вась?

– Придётся, – нехотя, словно ёжась, входя в холодную воду, ответил Мельников. – Может потом Дунь поговорим, как похороним?

– Потом некогда будет, – уже твёрдо возразила сестра. – Об этом лучше загодя подумать, и насчёт дома тоже. Как на сороковины поедем надо и маму забрать и дом продать. А покупателей сейчас подыскать.

Мельников удивлённо взглянул на сестру – он не ожидал, что она уже всё обдумала и даже наметила "план действий". Поразмыслив, он согласился:

– Ты права. Мать там одну никак нельзя оставлять, заболеет, и позвать некого. Ты, я гляжу, уже всё продумала. Давай-ка, поделись соображениями.

– Ничего я не продумала, ты же старший, вот ты и думай… Только вот Вась, то, что у нас три комнаты… ты учти, у меня как-никак парень и девка взрослые, ну и с деньгами у нас всегда напряг. Мой сволочь как специально ждал, когда дети вырастут, чтобы алименты не платить.

– Я всё понимаю Дунь. Но если дом продадим, деньги появятся… Ты их и возьмёшь.

– Господи, да какие там деньги. За сколько можно продать старую избу в такой дыре, да и кому. Соседям на дрова, да может, что из вещей продадим.

Мельников понимал правоту сестры, но сдать позиции и согласиться взять мать на своё полное обеспечение… Впрочем, от обеспечения он бы не отказался, но ведь сестра явно намекала, чтобы он взял мать к себе, чего Мельников более всего не хотел.

– Хорошо Дунь, давай прикинем. Пусть все деньги, что от дома и вещей выручим – твои. Ну и я в свою очередь согласен помочь… ну тысячи по две в месяц. Тут и на мать и вам немного останется… Пойми, Дунь, ко мне мать сейчас никак нельзя, они же с Людмилой… сама знаешь. Да и неудобно свекрови у снохи жить, когда родная дочь есть.

– Ну, спасибо, растолковал братец дорогой! – сестра отвечала злым отчётливым шёпотом, так что соседи по электричке невольно покосились на неё. – Да я скорей с голоду помру, а побираться даже у тебя не стану. – Пожалел… как же. То ли дашь, то ли нет, а я за тобой бегай как собачонка. И что Людка твоя скажет, когда ты каждый месяц по две тысячи нам выдавать будешь?… Не тебе, мне, что она скажет?… Не знаешь, а я знаю, и слышать от неё этих слов не желаю.

– Что ты несёшь? Это же мать моя… Я же не милостыню вам предлагаю.

– Ну да, а потом твоя подсчитывать будет, сколько из тех денег мы на мать, а сколько на себя потратили и в глаза колоть…

– Да брось ты Дунь, так мы ни о чём не договоримся, – Мельников смущённо оглядел пассажиров, чувствуя, что они прислушиваются к их разговору, тональность которого резко возросла. – Не хочешь так, давай по другому: три месяца у вас, три у нас…

– А ты случайно не забыл, сколько лет нашей маме. Она ещё переезд в Москву выдержит ли. Она же всю жизнь в деревне, возле леса прожила. А у нас Юго-Восток, самый неблагоприятный район в Москве, – сестра давала понять, что матери и с экологической точки зрения лучше поселится в Северном округе, недалеко от парка, где располагалась квартира брата.

Получив информацию к размышлению, Мельников весь оставшийся до Твери путь хранил молчание. Он пожалел, что вчера отказался от обсуждения этого вопроса с женой – наверняка бы они обмозговали и свои "домашние заготовки". В Твери, пока добирались до автовокзала, разговор не возобновлялся, а в битком забитом автобусе брат и сестра оказались далеко друг от друга.

Сколько раз Мельникову в своей жизни приходилось преодолевать этот путь, от Москвы до родной деревни и наоборот. Последний раз, когда отец в письме попросил поправить заметно покосившуюся избу. Уже тогда было ясно, что дни отца сочтены. Даже удивительно, что он смог прожить столько, имея за плечами два года фронта и тяжёлое ранение. Отец любил подчёркивать, что воевал именно первые два года с сорок первого по сорок третий, когда не расщедривались на ордена, но когда и перемололи основной, кадровый состав Вермахта. Дождь наград отец уже не застал – под Орлом он был прошит из "шмайсера", и после госпиталя его комиссовали. Но свою единственную боевую награду, медаль "За отвагу" отец ценил выше всех прочих, выданных ему уже после войны как ветерану юбилейных медалей и "обязательного" ордена Отечественной войны. Так же, впрочем, он оценивал и награды более молодых орденоносцев, захвативших лишь конец войны. О последних он пренебрежительно отзывался, де против них немец уже не тот был, с детским садом воевали.

За окнами тряского автобуса тянулись поля, леса, леса. То там то здесь в кюветах, низинах стояла ещё не сошедшая талая вода. Чуть в сторону от шоссе, грязь, топь, все грунтовки развезло и только тракторам под силу по ним ездить. Казалось, ничего не изменилось здесь со времён его детства, разве что заметно "усыхали" деревни и сёла, всё слабее теплилась в них жизнь, лихорадочные всплески её отмечались лишь летом, когда наезжали из городов дачники да дети и внуки доживающих стариков. Чем дальше от Твери, тем беднее и кособочее избы, реже встречаются коттеджи – унылая убогость.

В Горах, большом селе на перепутье сошли. Мельников на удивление легко, не по возрасту переносил пока дорогу. А вот сестра, видимо мучившаяся размышлениями о будущем, выглядела измочаленной. Но оставалось ещё пятнадцать километров на местном автобусе по грунтовке-большаку, да плюс три по просёлку. И вот эти-то три километра и являлись самыми сложными, ибо преодолеть их предстояло на телеге, если их догадаются встретить, а если нет то и пешком.

К счастью, лошадь с телегой их встречала, но эти последние километры были таковы, что казалось от "рытвин и ухаб" оторвутся все внутренности столичных жителей. И вновь особенно тяжело перенесла эту тряску сестра.

– Что-то ты Евдокия совсем от наших-то дорог поотвыкла, – заметил встречавший их сосед отца шестидесятипятилетний Фёдор, хоть подтрунивать над дочерью вчера умершего соседа было не совсем корректно. Но больно уж неприязненно в Топорихе относились ко всем односельчанам, сумевшим устроиться в городах, а уж к москвичам в первую очередь.

3

– Ну, слава те господи, приехали! – мать очень переживала, что дети не успеют к похоронам. Она, конечно, ждала ещё кого-то из внуков. На её укоризненный вопрос, Мельников невразумительно отговорился, а измученная Дуня, едва выдержав скорбное стояние у изголовья уже лежащего в гробу отца, так ничего и не сказав, поднялась в свою любимую светёлку, и постанывая, повалилась на кровать.

– В морг не забирали, причина смерти какая? – осведомился Мельников.

– Какой морг, ты что забыл, где мы живём, сюды никакая "Скорая помощь" сейчас не доедет… Врача на тракторе привезли… в бумаге написал инфаркт… И так ясно, чево тама мёртвова резать, – недовольно отвечала мать.

В избе толкались посторонние, кто помогал, кто выражали сочувствие, кто просто ради любопытства… Особенно горестной атмосфера не казалась – случилось то, что и должно было случиться. Мельников кого узнавал, кого нет. Местные как-то странно посматривали на него, словно знали что-то, пока неведомое сыну умершего, но имеющее к нему непосредственное отношение. Впрочем, Мельников этого не замечал. Он попытался вникнуть в организацию похорон, стал предлагать матери деньги…

– Не траться Вась понапрасну. На что, на что, а на похороны мы с отцом себе скопили. Хоть и потеряли много в этой чехарде чёртовой с деньгами, а всё равно кое-что нам восстановили. Да и колхоз, хоть и совсем сейчас в развале, а поможет, как никак сколь лет зам. председателя в ём был. Завтра нонешний председатель обещался быть, гроб понесёт.

Несколько обескураженный таким ответом Мельников выглядел растерянным – он не сомневался, что у родителей в результате инфляции послесоветских лет совсем ничего нет. И тут он вдруг обнаружил, что в доме, несмотря на то, что все посторонние постепенно разошлись, осталась какая-то пожилая женщина в чёрном. И по всему она совсем не собиралась уходить.

– А это кто мама… что она тут делает? – тихонько спросил он, наклонившись к матери.

– Это… – мать, несколько помедлила, словно преодолевая какую-то неловкость. – Это Клава Бахарева с Новосёлки. Ты должен её помнить.

Мельников не без труда припомнил, что девочка с таким именем училась вместе с ним в школе в центральной усадьбе колхоза. Туда их возили зимой на санях и топорихинских и новосельских. Примечательным в биографии той девочки было то, что росла она без отца, тихой, забитой, училась плохо…

– А что она делает у нас в доме?

Мать молча пошла в сени, ничего не понимающий Мельников следом. Здесь было отчётливо слышно, как по крыше накрапывал слабый дождь. Отец, любивший прохладу, с самой весны спал в сенях, не вынося душной по его мнению избы. Тут с незапамятных времён стояла старая, но мощная, кустарной работы деревянная кровать. На неё-то устало присела мать. Силы словно оставили её и Мельников как будто только сейчас увидел какая она стала маленькая, сгорбленная, как невесомая чёрная тень. А ведь когда-то… С детства он помнил её крупной, дородной, властной. Когда-то под её началом была местная колхозная ферма – полтора десятка доярок и с полсотни коров. Сейчас уж и коров тех нет на свете и большинства доярок. Совершенно неожиданно мать вдруг жалко, по старчески всхлипнула.

– Ну, что ты мам?… Не надо. Что ж теперь… Успокойся… Тебя мы с собой увезём, а в Москве у кого захочешь у того и жить будешь. Хочешь у меня, хочешь у Дуни, а хочешь и попеременно то у меня то у неё, твоя воля, – Мельников не сомневался, что мать беспокоится о своей дальнейшей судьбе и спешил её успокоить.

Но мать, утёршись передником, покачала головой.

– Да не о себе я Вася… что мне, хоть сейчас рядом с ним лечь готова. Я о другом. Вот ты спросил, что здесь Клава-то делает… Пойдём в светёлку к Дуне… виниться за отца буду, раз сам-то не успел. Как помирал всех, говорит… хочу, чтобы все дети хоронили меня.

– Ну, так что же, вот мы и тут, и я и Дуня… внуки, правда… – недоумевал Мельников.

– Пойдём в светёлку, – повторила мать и тяжело встала с кровати…

– Дунь, ты как отошла с дороги-то? – спросила мать, поднявшись по скрипучей лестнице и приоткрыв дверь в маленькую с тесовыми стенками и потолком комнатку под самой крышей.

Дуня лежала одетая поверх одеяла и держалась за голову.

– Ой, не могу мам, голова раскалывается… Ты уж прости, не помощница я тебе сегодня. Вот отлежусь…

– Да лежи. Вась, иди сюда, – позвала она оставшегося внизу у лестницы сына. – Ох, царица небесная, господи благослови, – она перекрестилась на маленький образ в переднем углу комнаты. Мельников всего дважды посетивший родителей в девяностые годы с удивлением отмечал, что в доме вдруг везде появились иконы и сейчас у гроба отца… Как легко и быстро слетела идеологическая шелуха с бывших коммунистов, колхозных начальников, без влияния извне, сама собой, и проступило к старости то, во что веровали их предки.

Словно укрепившись духом, мать отчётливо сказала:

– Клава Бахарева ваша сестра…

– Что ты сказала мам? – тихо спросила Дуня, явно не осознавшая материнских слов.

– Не понял, – озадаченно произнёс Мельников.

– Чего ж тут не понять, – старуха словно под непосильным грузом опустилась на кровать, заставив дочь подобрать ноги. – Клава дочь вашего отца… как уж это там называется… беззаконная.

– Незаконная? – изумлённо не то поправил, не то переспросил Мельников.

– Ну да… и не только она… Степана Зотова со Щагренихи помните небось?… Так вот он тоже… брат ваш по отцу.

В светёлке повисло тяжкое молчание. Дуня приподнявшись на локтях переводила недоумённые глаза с брата на мать и обратно. Мельников стоял набычившись, почти упираясь головой в низкий потолок светёлки, переваривая вдруг свалившуюся новость.

– Что-то я всё-таки не пойму. Как же это так получилось, – наконец нарушил гнетущее молчание Мельников. – Ведь и Клава, и Степан, и я одногодки, мы же в школе в один класс ходили. Это уж потом Клава на второй год осталась… и как это столько лет и никто, ничего… почему мы ничего не знали-то?

– Кому надо, тот знал, – чувствовалось, что мать с немалым усилием раскрывает тайну детям, десятилетия лежавшей камнем на дне её души. – Правильно Вась вы все трое в сорок четвёртом родились… Ой, господи, дай силы… Отца-то летом сорок третьего ранило, а в зиму сорок четвёртого, его прямо с госпиталя совсем и отпустили…

– Ну и что? – вступила в разговор Дуня. Мам ты же говорила, что ещё с довойны невестой его была, ждала…

– Не перебивай, – вдруг раздражённо повысила голос мать, и тут же словно обессилев от этой вспышки, чуть слышно добавила, – я и сама собьюсь.

– Ничего понять не могу, как это… – тем не менее не успокаивалась Дуня.

– Чего тут понимать, всё яснее ясного, – Мельников заговорил насмешливо. – Отец наш как с фронта пришёл здесь сразу с тремя гулял, в каждой деревне… Так что ли?

Мать не ответила, лишь молча перебирала концы своего чёрного платка.

– Не может быть, не верю! – лицо сестры выражало какую-то одержимую веру в неверие. – Он ведь всегда такой положительный был… я же боготворила его… своему паразиту всё время в пример ставила… он же всё время в правлении, на должностях… – Дуня растерянно говорила ещё что-то, а Мельников лишь с сарказмом качал головой.

– И как же это столько лет скрывать удавалось… даже от нас… ты мама сама-то давно узнала? – Мельников перестал усмехаться и печально смотрел на мать.

– С того самого сорок четвёртого, когда сразу после меня сначала Зинка Бахарева, а потом и Маруська Зотова родили… доброхоты сразу донесли, – глухо отозвалась мать.

– Знала… и молчала… и всю жизнь с этим!? – не мог сразу постичь услышанное Мельников.

Мать вновь промолчала, а Дуня буквально на глазах из бледной становилась пунцовой, что было заметно даже в едва освещаемой сумерками за маленьким оконцем светёлке.

– Вы уж простите… – мать не поднимала глаз… – жисть то тогда, знаете, какая была… сейчас не понять. Он ведь когда пришёл-то, один единственный молодой мужик на весь колхоз, на все три деревни был, и на поправку здесь уж больно быстро пошёл. А баб-то кругом… одне бабы, солдатки, вдовы, да девки и все без мужиков, без парней. Ох, сейчас-то не понять. Я то счастливая ходила, жених вернулся, хоть и хромал, а на обоих ногах, да с руками целыми. Тогда-то и калеки безногие в такой цене были, а тут такое счасье. Ох, завидовали мне, а бабья зависть она самая страшная, особенно вдовья. Он спервоначалу на тракторе тут работал, по всем деревням мотался, то там пашет, то там, и огороды, усадьбы пахал, после колхозных-то дел. А там то одна, то другая… в избу завлекали, кормили, самогонкой поили… Вот он и не удержалси. Клавкина-то мать вдова молодая была с мужем и года не жила до войны, а как забрали, так и похоронка чуть не первой ей пришла. А Степанова, та тож девка была безмужняя, годом меня постарше. Вот он так и ходил, как дома так ко мне, а как в Новосёлке и Щагренихе работал, так к им… И ещё к другим ходил, да те не понесли, а вот эти-то и родили. Молодая я была, да и счасье глаза застило, не видела, что его бабы-то прям чуть не рвут друг у дружки, думала раз расписались так всё, мой и только… Ох, хо-хо… сейчас-то можно о том уж спокойнее говорить, дело-то житейское, а тогда как узнала, от позора сквозь землю казалось… Потом забылось как-то, не то чтобы совсем не помнила, но как-то за жизтью… уж больно хорошо мы с отцом-то жили, когда кругом столько баб без мужиков осталося, или с калеками вместо нянек мучились. Сначала болтали, а как отец в бригадиры, а потом и в правление вышел, так прикусили языки, и я тоже в какое никакое, а начальство вышла – вслух-то боялись, да видно и втихаря, раз даже вы выросли, а никто ничего. И Клавина и Степана матери тоже молчали. Не знаю, что уж оне там и говорили, откель дети-то у них народились. Так и бедовали одне, и на ноги их подымали и сами маялись. Отец в последни годы винился, что совсем не помогал им… огласки уж очень боялся. Времена-то помните какие были, а он ведь партейный и при должности…

Мельников хмуро слушал мать и перед ним рисовались картины тех военных лет, хромой, но молодой и симпатичный отец появляется в колхозе, где остались из мужчин, только старики да полторы калеки. На свежей деревенской пище он быстро оправляется от ран… а вокруг как курицы возле петуха женщины, женщины, женщины… молодые, цветущие, в самой бабьей силе, не обласканные, не целованные, одни из которых знают, что их мужья уже не вернутся с войны, а другие, что им может не достаться женихов, что свой век придётся доживать одним… и не только без мужей, но и без детей. Житейская логика диктовала и поведение.

Мельников вздохнул и, кашлянув, словно привлекая к себе внимание, заговорил:

– А Степан-то как… он сейчас где, там же в Щагренихе живёт?… Он то знает про отца?

– Знает. Он уже приходил. Гроб это он привёз и врача… на тракторе. Он ведь и тракторист и комбайнёр. Тут у нас сейчас почтишто как в войну, мужиков которы не на пенсии раз-два и обчёлся. У него, у Степана дети тоже по городам разбеглися, двое у него, сыновья, и тоже один внук есть. А вот Клава-то так и не вышла замуж, бедная… одна-одинёшенька. Мать-то её Зинаида лет уж пятнадцать как померла, у Степана-то тоже лет десять, может чуть меньше, как мать схоронил…

– Чего ж, всё это раньше нельзя было? Нам уж самим на погост скоро, а только узнали, что тут у нас брат и сестра живут! – в сердцах воскликнул Мельников.

– Господь с тобой Васенька. Да разве при старой-то власти про такое… я ж говорила уже… Как же это… и вам и людям… Отец-то, как власть эта повалилась, осмелел немного, да и смерть чуял, а тогда ох как боялся. Могли и из партии, и с должности попереть. Лет пять уже, наверное, как отец впервой пошёл виниться, и к Клаве ходил в Новосёлку, и к Степану в Щагрениху. Оне конечно всё знали от матерей, да видно те им тоже молчать наказали. Клава-то та сразу отцу на шею кинулась, всю жисть, говорит, ждала. А Степан нет… не признал отца, не простил, говорит, я безотцовщиной прожил и сколь мук вместе с матерью приняли. Не было, говорит, у меня отца и не надо. И ты ступай дядька Николай, ты нас знать не хотел, и я тебя тоже не хочу. Вот только как помер, так и пришёл…

– Да задал нам отец задачку, – Мельников присел на кровать рядом с матерью, тоже вынудив сестру потесниться.

– Гнать её надо… и его! – вдруг звучно подала голос Дуня. – Мам гони её… не верю, наш отец не мог! – сама пережившая неверность и потерю мужа, она не хотела ни понять, ни поверить.

– Да как же гнать-то Дуня, она ж здесь всё и делала и готовила, я то уж чуть хожу, как же без неё. Да и в чём виноваты-то, такая уж жизнь.

– Врёт она всё!

– Да она и не говорит ничего, это ж отец как умирал позвать их велел… повиниться.

– Не в чем нам перед ними виниться, – упрямо стояла на своём Дуня. Она уже не лежала, а сбросив с кровати ноги сидела рядом похожая на мегеру: растрёпанная, с помятым лицом, с набухшими мешками под глазами.

– Не знаю я, – мать перевела растерянный взгляд на сына, – Вась ты то, как думаешь?

– Пусть будет, как отец решил… раз такая его воля.

– А что люди скажут, ты подумал… кто у нас потом всё здесь купит!? – почти взвизгнула сестра. – Наш отец до сих пор считался уважаемым человеком, а теперь на поверку окажется ходок!

– Какой ходок, что ты мелешь… Ты подумала, какое тогда было время… это же… ну как тебе правильно мама сказала, житейское дело, – попытался вразумить сестру Мельников.

– Кобелизм это, а не житейское дело… мама вон сколько его ждала.

– Тогда не нас, а мужиков поубивало, – по-прежнему глухо возразила ей мать. – Всегда парней меньше чем девок было, а тогда… Ох, господи, не дай ещё кому такое пережить.

Дуня с изумлением и непониманием воззрилась на мать – её логика сорокапятилетней разведёнки коренным образом отличалась от логики семидесятипятилетней матери.

– Ладно Дуня, хватит. Мы сюда отца хоронить приехали, а не лаяться. А Клава со Степаном они и так ни за что наказаны, и мы тоже перед ними в долгу, – попытался подвести черту под спором Мельников.

– Ничего я им не должна, у меня жизнь тоже не сахар… хоть самой в петлю, – голос Дуни вдруг сорвался, и она стала шмыгать носом явно в преддверии рыданий.

– Ну, нам с тобой на родителей пенять нечего, и вырастили и выучили. Сами во всём… Помнишь, как в девках? Кого родители лучше всех одевали? Тебя. Форсила, первой невестой на деревне считалась, парней футболила. Скажешь, потому что красивая была? Верно, а почему красивая, да потому что за отцом зампредседателя, да матерью завфермой жила, и ела досыта, и в поле тебя как других не гоняли… А в институт как поступала, а когда училась? Забыла, как деньги тебе слали и продукты мешками, не в общаге жила, комнату имела возможность снимать. А Клава, она даже семьи не завела, на ней же с детства клеймо нагулянной лежало…

– Не знаю я ничего, и знать не хочу!.. А то, что она уродиной уродилась я не виновата. И вообще, что-то не верится, чтобы от нашего отца такая могла… Может к её матери ещё кто ходил…

4

На следующий день собравшиеся на похороны, те, что были в курсе подсмеивались и перемигивались, а кто не был удивлённо таращили глаза – покойного провожали в последний путь четверо детей. Василий держался с новоявленными родственниками подчёркнуто дружелюбно. Он несколько раз ласково заговаривал с Клавой. Та на радостях величала его Василием Николаевичем. Со Степаном они обменялись крепким рукопожатием. Дуня держалась отчуждённо и на робкие попытки сближения со стороны Клавы, именовавшей и её, будучи на десяток лет старше, Евдокией Николаевной, отвечала брезгливым поджиманием губ и холодным молчанием.

После поминок, когда гости разошлись, стали решать, что делать с избой и матерью…

– А что решать вдруг подал голос Степан, до того в основном молчавший и казалось к делу отношения не имевший – не его мать-то. Аграфёне Петровне лучше здесь остаться… Вась, Дунь… вы уж извините, мы тут покумекали… изба ваша ещё крепкая, не то что у Клавы в Новосёлке, её уж и ремонтировать не стоит, а ваша ещё ого сколь простоит. Так не лучше, если Клава сюда переедет да и будет и за домом и за огородом присматривать, Аграфёне Петровне помогать? Ну, а я со своей стороны тоже помогу чем могу, слава богу не в Москве, рядом живу.

Мельников удивлённо взглянул на мать, и та, опустив глаза, косвенно подтвердила его догадку о "сговоре".

– Мам, ты действительно собираешься здесь остаться? – Мельников всё же не до конца верил в то, что мать предпочтёт чужих людей родным детям.

– Ты уж не серчай Васенька… чего уж… Ну, на что я вам в Москве-то, обуза да и только. У вас и у самих дети и внук уж есть, а квартеры маленькие, и я вас стесню, и вы меня пинать будете.

Мельников поглядел на спокойного, деловитого Степана, на робкую Клаву…

– Клава, а ты-то как?

– Вы уж позвольте Василий Николаич… с мамой вашей пожить… и вы Евдокия Николавна… я уж отблагодарю… вот отца, родных хоть под конец бог послал… хоть какой семьёй пожить…

То, что мать не поедет в Москву, на этот раз сразу дошло до сознания, сохранявшей до последнего момента надменность, Дуни. От такой перспективы она буквально на глазах "оттаивала", а Мельникову вдруг стало нестерпимо стыдно:

– Уж и не знаю как… как-то неудобно.

– Васенька, не тяни меня к себе. Я здеся всю жизнь прожила, и лечь рядом с отцом хочу…

Оставшись с Клавой и Степаном наедине, Мельников достал деньги:

– Здесь двенадцать тысяч, отцу на памятник и избу всё-таки подремонтировать надо… в общем, это от нас с Дуней.

– Ты что Вась, зачем много-то так, да на эти деньги у нас тут новую избу можно поставить! – удивлённо смотрел на пачку купюр Степан.

– Возьмите… вы здесь… мы там… Возьмите, пожалуйста… брат, сестра, – с мольбой просил Мельников.

Работяга и певунья

рассказ

1

Труба, по которой подавалась горячая вода в двенадцатиэтажный жилой дом, прохудилась, скорее всего, ещё зимой. Но, видимо, трещина сначала была микроскопической, увеличивалась медленно, и давление в системе до поры поддерживалось с помощью подкачки. Но вот, в один из июльских дней «сил» у подкачивающего насоса уже не хватило…

Дежурную аварийную бригаду вызвали вечером. Пока определяли примерное место прорыва, да рыли траншею, Геннадий стоял в стороне, курил. Это не его дело, долбить асфальт, копать землю, ему предстояла самая тонкая и важная часть общей работы – заварить образовавшуюся в водопроводной трубе дыру, ибо был он в аварийной бригаде газоэлектросварщиком. Докапывались до места прорыва довольно долго. Стало уже смеркаться, когда один из землекопов выскочил из траншеи ругаясь и тряся облитыми горячей водой штанами спецовки:

– Суки… пидары… вентиль не перекрыли! – орал землекоп.

Впрочем, обвинял он работников местной котельной напрасно. Они завернули как положено вентиль подачи горячей воды, но тот, будучи таким же старым, изношенным, как и прочие элементы водоснабжения, что называется, "не держал".

Геннадий понимал, что "варить" ему предстоит при свете фар их передвижной "техпомощи". Это, конечно ерунда, при его квалификации он и при свете карманного фонаря шов сделает, но ведь работать предстояло на мокрой трубе и по щиколотки в горячей воде…

– Что делать будем, Семёныч?… Если подачу не перекрыть, я не смогу заварить, да и опасно, – обратился он к бригадиру, отбрасывая недокуренную сигарету.

Бригадир с Геннадием остались возле траншеи вдвоём. Землекопы своё дело сделали и теперь курили уже они. На следующем этапе работать должен сварщик, а бригадир обеспечить условия… Условия обеспечили только к полуночи, когда перекрыли горячую воду аж всему микрорайону. Геннадий одел резиновые сапоги и полез в траншею. Вода из трещины больше не сочилась, но земля всё равно была мокрая. Нет, Геннадий не бравировал, он просто очень хорошо знал своё дело и потому мог работать и в полутьме, и в сырости, при этом сделать всё так, чтобы электроток не использовал его тело в качестве своего проводника. И всё равно шов давался с трудом – непросохшая труба, недостаток света. Геннадий провозился почти до трёх часов ночи под дружный храп землекопов, раздававшийся из будки "техпомощи".

– Готово Семёныч, кажись выдержит, – Геннадий снял "маску", с трудом вылез из траншеи, разминая затёкшие от долгого сидения на корточках ноги.

Пока отворачивали вентиля и проверяли как держит свежий шов, пока заспанные землекопы ни шатко, ни валко закидывали землёй траншею… Что им торопиться, даже если после окончания смены чуток задержатся – они ведь все или москвичи, или жители совсем ближнего Подмосковья, не дальше десятка-полтора километров от кольцевой, им-то до домов добраться после смены – всего-ничего. Не то что Геннадию, который едва успевал переодеться, чтобы не опоздать на электричку (следующую ждать аж три с лишним часа), в которой ему предстояло пилить до своего посёлка два часа.

И сейчас получилось так же. Еле держащийся на ногах от усталости Геннадий за пару минут до отхода влетел в электричку, занял место у окна и почти сразу заснул, едва застучали колёса и вагон начал убаюкивающе раскачиваться… Он всегда дремал в электричке после смены, но сейчас он отрубился напрочь – ночная работа буквально высосала, обессилела его. Трудно сказать, выдержал бы Геннадий такой график, через три дня на четвёртый, будь он похлипче здоровьем и постарше. Но Геннадию было тридцать два года и на здоровье он пока не жаловался. Сейчас что, сейчас лето. Ну устал, ну мокрый весь, ну не спал всю ночь… но не замёрз же. А вот зимой… ох как приходилось мёрзнуть во время таких вот прорывов труб зимой, или при авариях в котельных, или когда прорывало канализацию и всё "ге" из прорыва лило едва ли не на голову. Да деньги Лужков конечно платил – двадцать тысяч. Где ещё мужик из дальнего подмосковного посёлка столько заработает, но то был тяжкий, грязный, а иногда и просто опасный для жизни труд.

– Эй, милок… ты станцию-то свою не проспишь? – кто-то легонько тряс его за плечо.

Геннадий разлепил глаза и увидев рядом озабоченное за него старушечье лицо, благодарно улыбнулся:

– Спасибо бабуся, никак не просплю, моя последняя. А если и в тупик завезут, мне оттуда до дома ещё ближе.

Тем не менее больше он уже не заснул, несмотря на то, что ехать оставалось ещё полчаса, хоть по прежнему гудели ноги и ныла поясница.

2

Обычно после смены Геннадий дома до обеда отдыхал. Но сегодня день субботний, а значит и жена не на работе и, естественно, дочка, гулявшая каникулы. Но, странное дело, дом оказался закрыт, ключ спрятан на обычном месте… ни жены, ни дочери. Геннадий побегал по саду-огороду – никого, открыл дверь, вошёл в дом – нигде никакой записки. Идти к соседу, с которым состоял, мягко говоря, не в дружественных отношениях, узнать у него, может чего и знает – не хотелось. Но идти и не потребовалось, тот и сам тут как тут, от калитки посвистывал.

Алексей, бывший одноклассник Геннадия, когда-то пионерский и комсомольский активист, а сейчас регулярно "употреблявший" и постоянно ругающий нынешнюю власть лысеющий мужичок, смотрелся куда старше своих лет. Таковых в посёлке насчитывалось едва ли не половина мужчин, так называемого, трудоспособного возраста. После закрытия железнодорожных мастерских, при Советах являвшихся "кормильцем" всего посёлка (и работяг и всяких освобождённых активистов типа Алексея), все они остались без работы. Искать оную, как это сделал Геннадий, вдалеке, проявить инициативу… вставать через каждые три дня в четыре утра, чтобы с первой электричкой ехать на смену… вкалывать – на такое оказались способны далеко не все. Большинство же поселковых мужиков и их семьи в постсоветское десятилетие выживали либо за счёт огородов и близлежащих лесов, или сбором, а иногда и откровенным воровством всевозможного лома цветных металлов. Некоторые так и вообще ничего не делали, сидели на шее родителей-пенсионеров. На большую дорогу?… Нет, народ в посёлке проживал в основном тихий, разве что украсть по мелочи, а по-крупному, таких ухарей не водилось. Не мудрено, что Геннадию сильно, по-чёрному завидовали. Все были не прочь так же, как он получать, но не могли, ибо в своей предыдущей жизни не смогли или не захотели овладеть нужной при любом социальном строе профессией. Да, и работать, как он не хотели, так же мучится, уставать, мотаться…

Одним из самых ярых завистников и являлся сосед Алексей. Не "вписался" бывший активист в новую жизнь – далеко не каждый комсомольский работник сумел переквалифицироваться в бизнесмена. Сейчас Алексей пытался промышлять цветным металлом, но доход имел нерегулярный и небольшой, потому буквально слюной исходил, видя как год от года богатеет его сосед и одноклассник. А ведь когда-то было… Сойдутся матери-покойницы у забора и Алексеева давай хвастать да на будущее загадывать: мой-то точно в начальство выйдет, по партийной линии пойдёт, в пиджаке при галстуке ходить будет… Вздыхала в ответ мать Геннадия, она-то не сомневалась, что её сыну ничего кроме рабочей спецовки не светит. Помнил об этом Геннадий и нарочно не скрывал ни своего заработка, ни крупных покупок, которые время от времени они с женой делали. В доме у него имелось два импортных телевизора, немецкая стиральная машина, бензопила… В позапрошлый год он купил хорошего леса, нанял плотников и построил новую бревенчатую баню. Мог бы купить и автомобиль – у него на "Жигуль" и деньги были, и гараж. Но не хотелось брать отечественную машину. Куда тут на ней ездить по просёлкам и бездорожью. Он мечтал об импортном внедорожнике, но на него, даже на подержанный, требовалось не менее пятнадцати тысяч баксов. Таких денег у него не было. Нет, он не держал семью на голодном пайке, но деньги откладывал регулярно, с каждой получки, благо почти все продукты свои, с огорода…

– Что, много сегодня московского дерьма намесил? – злорадно улыбаясь, спросил Алексей.

– Сколько есть, всё моё, – хмуро отозвался Геннадий, подходя к калитке. – Что надо? – спросил, в свою очередь, грубо.

– Ты бабу свою, случайно, не потерял? – продолжал ехидно улыбаться сосед.

– А тебе какое дело? – вновь неприязненно огрызнулся Геннадий, констатируя тот факт, что Алексей чего-то знает, и явно неприятное для него.

– Да так, мне-то что, моё дело сторона, если не хочешь, не скажу, хоть и могу.

– Если можешь, говори, чего кота за хвост… – градус настроения Геннадия, усугублённый усталостью и некачественным сном, стремительно "падал".

– Вчера Лариска твоя с работы не одна пришла… с сестрой и подружками, из хора своего самодеятельного… сабантуй тут в саду устроили, песни орали, на всю улицу.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Геннадий, для которого, то что жена время от времени в его отсутствие устраивает дома вот такие "артистическо-самодеятельные" девичники, не являлось новостью.

– А то… Пока ты там дерьмо московское разгребаешь, она тут поёт и пляшет.

– Ладно, это не твоего ума дело. Ты всё сказал?

– Да нет, не всё. Помнишь, я тебя предупреждал, что рано или поздно это… Так вот, вчерась они тут пели, пели, а в часов семь вечера машина подкатила, иномарка с московскими номерами, и она прыгнула в неё и куда-то укатила. Что, до сих пор так и не вернулась? – Алексей с усмешкой и любопытством смотрел Геннадию в глаза.

– Ну, а теперь, всё у тебя? – старался держаться как можно спокойнее Геннадий.

– Мужик там сидел… за рулём-то, а уж куда он её повёз… – Алексей тихо издевательски заржал.

Алексея самого, вот уже три года как бросила жена, он теперь кантовался бобылём, и крепкая с виду семья соседа тоже не могла его не раздражать. Геннадий довольно бесцеремонно выпроводил "доброхота", но сам не знал, что думать… и делать. Да, он уже давно осознавал, что у них с Ларисой далеко не всё ладно во взаимоотношениях. Но чтобы вот так, не предупредив, и потом куда она дела дочку, Раечку? Впрочем, скорее всего она отправила её к своим родителям, а сама… Где она может быть? Самые невероятные предположения ползли ему в голову, перед ним мысленно прошла вся их совместная жизнь…

3

Геннадий учился плохо, из класса в класс переходил еле-еле. В советское время это обстоятельство считалось основополагающим для всей дальнейшей жизни – плохо учишься, никуда не поступишь кроме ПТУ, а значит будешь простым работягой. Никто как будто и не замечал, что несмотря на плохую успеваемость у Геннадия если не «золотые», то очень хорошо приспособленные к любому ручному труду руки. В школе этим частенько пользовались. Если ломалась парта, классная доска, замок, надо было заменить разбитое стекло… Геннадий, который с малых лет остался за мужика в доме (мать воспитывала его без отца), уже в седьмом-восьмом классе всё это умел делать. Тогда его ровесники, кто грыз науку, мечтая об институте, степенях и симпозиумах, кто, как Алексей изображал активность по пионерско-комсомольской линии, кто гонял мяч, надеясь на спортивную карьеру… И это всё считалось в порядке вещей – насмотревшись на жизнь старшего поколения жителей посёлка, своих родителей… никто так же «вкалывать» не хотел. Когда после восьмого класса Геннадий поступил в ПТУ, большинство его соклассников либо поступили в техникумы, либо продолжали учиться в 9-м классе в школе, либо в спортинтернате. Когда Геннадий только начинал осваивать сварочный аппарат, тот же Алексей, будучи секретарём комсомольской организации школы, ни чуть не сомневался, что куда важнее знать, когда и за что комсомолу вручали ордена…

Кто бы мог помыслить тогда, что Союз, так называемый социализм и всё, что считалось нужным для успешной жизни, престижным, всё разом рухнет, а столь не престижные таланты Геннадия останутся востребованными, и, главное, будут куда весомее вознаграждаться. Они ведь всегда необходимы, люди умеющие работать руками, в отличие от прочих, для которых нужны определённые условия, соответствующий социальный строй. Например, при социализме совсем не нужны всякие там брокеры-маклеры, а при капитализме – освобождённые комсомольские работники.

Лариса была двумя годами моложе Геннадия. Певунья – это прозвище закрепилось за ней с детства. Казалось, она и часа не может провести, чего-нибудь не напевая. Симпатичная, весёлая, и в школе, и потом в медучилище она была душой всевозможных музыкальных постановок: пела и в хоре, и индивидуально. Лариса обладала небольшим, но очень приятного тембра голосом. После десятилетки она даже ездила в Москву поступать в институт Культуры… но не прошла конкурс, и чтобы не терять год срочно поступила в местное медучилище, в надежде, что артистическая карьера не уйдёт. Но, как говорится, человек предполагает… Артисткой она не стала, а выучилась на фельдшера, работала в поселковом медпункте.

Геннадий всерьёз обратил внимание на Ларису, когда уже заканчивал ПТУ, а она перешла в восьмой класс. Именно в тот год она из угловатой девочки-подростка как-то очень быстро превратилась в привлекательную девушку с задатками фигуры, которая провоцирует взгляды парней и совершенно не интересует всяких там модельеров для демонстрации своих моделей. Ведь на таких трудно и хлопотно шить – на груди напуск большой нужен, на бёдрах тоже, в общем, не вешалка. Непонятно только, почему этих "вешалок" вот уже лет пятьдесят во всём мире официальными красавицами считают. Геннадий не разделял вкусов ведущих модельеров – он сразу и бесповоротно влюбился в Ларису. Но где ему с его репутацией патологического работяги, да ещё и с весьма заурядной внешностью, такому неактивному, до неё. Ох, как ценилась тогда, в советское время эта пресловутая "активная жизненная позиция". Лариса же по жизни была очень активная, правда не по общественной линии, а по линии самодеятельного творчества.

Не решаясь подойти к объекту своего воздыхания, Геннадий не упускал случая, чтобы наблюдать за ней на расстоянии. До своего призыва в армию он так и не решился подойти, объясниться. Конечно, у Ларисы и без него имелось достаточно воздыхателей. Именно незадолго до своего ухода на службу Геннадий стал свидетелем сцены, которую запомнил надолго. Стоял май месяц, он получил предварительную повестку из райвоенкомата и в связи с этим был не на работе (он уже окончил ПТУ и работал в тех же железнодорожных мастерских). Но в райцентре тогда он обернулся быстро и вернулся в посёлок, когда у десятиклассников шел последний урок, физкультура… Геннадий стоял за школьным забором и, прячась в молодой листве, смотрел на залитую весенним солнцем школьную спортплощадку, на которую выбегали ученики… Учителя почему-то не было и ученики, предоставленные сами себе, принялись гонять мячи, кто футбольный, кто баскетбольный. Лариса в туго обтягивающем ей трико стояла в стороне с одноклассником Романом, признанным школьным поэтом. Они разговаривали, и время от времени чему-то дружно смеялись. Через щели в заборе Геннадий видел, как близко стоят они друг к другу. Роман едва не касался выступов её груди. Он продолжал что-то говорить, а она, смеясь, отрицательно качала головой. Потом… потом они незаметно покинули школьный двор, поочерёдно пролезая в заборную дыру. Они уединились в окружении кустов сирени и уверенные, что их никто не видит, продолжали оживлённо беседовать… при этом Роман взял Ларису за обе руки и стал негрубо, но настойчиво тащить в сторону расположенного неподалёку полуразрушенного сарая. Она упиралась, но как-то не всерьёз, и в конце-концов дала затащить себя туда. Что там происходило Геннадий, конечно, не видел. Наверняка, ничего особенного, объятия, поцелуи… Но то, что Роман дал волю рукам, сомневаться не приходилось. Из сарая они вышли минут через десять, оба покрасневшие, причём Лариса была явно смущена, оправляла трико и беспокойно посматривала по сторонам. Убедившись, что их уединения в сарае никто не видел (Геннадий поспешил залечь в траву), она заметно успокоилась…

Через две недели Геннадий ушёл в армию, уверенный что Ларисы ему не видать как своих ушей. Так бы оно, наверное, и вышло, но ход Истории внёс свои коррективы. Геннадий призывался в мае девяностого, ещё в СССР, а дембельнулся он уже в мае девяносто второго, когда и страна и общественный строй были уже другие…

4

Роман, доморощенный стихоплёт, её старая школьная любовь. Почему-то, когда после семейных размолвок в доме воцарялась молчаливая напряжённость, Геннадий думал, что если Лариса уйдёт от него, то именно к Роману. Тем более, что сейчас он разведён и свободен. Эти мысли в последнее время всё чаще посещали Геннадия. Хотя с другой стороны глупо уходить от мужа, который не пьёт, неплохо зарабатывает и считается едва ли не первым хозяином в посёлке. А главное… этого она не может не понимать, он по настоящему с неослабевающей силой её любит…

Он посватался летом девяносто третьего, дождавшись когда Лариса окончит медучилище. К тому времени уже многое изменилось в посёлке. Парни, молодёжь в основном разбежались кто куда из-за безработицы, растерялись, не зная куда ткнуться и многие мужики постарше. Роман, правда, сумел поступить в пединститут на филфак, но продержался там почему-то недолго и естественно в свою очередь загремел в армию. Дефицит парней привёл к тому, что девчонки на выданье тоже потянулись из посёлка.

Лариса не отказала Геннадию, хотя он и чувствовал, что душа у неё к нему не очень "лежит". Но он её так любил, так хотел. Ему казалось, что его к ней отношение, в конце-концов вызовет ответные чувства. "Акции" Геннадия как жениха повысились ещё и оттого, что едва дождавшись сына из армии умерла его часто хворавшая мать. Так что молодая жена входила в дом полноправной хозяйкой. Неужто только это подвигло тогда Ларису, и то что её, вне всякого сомнения, подталкивали к замужеству её собственные родители, у которых подрастала вторая дочь и в доме было тесно? Тогда он не придавал особого значения тому, что Лариса не может жить без друзей-подруг, любила праздники, веселье, а он… Он был слишком замкнут, любил работу, даже монотонную и нудную. Он не мог тогда по молодости и неопытности осознать, что девчонка, выросшая в рабочем посёлке сельского типа, с садом, огородом, курями… ненавидит всё это, а любит то, чего никогда не имела, не знала: городскую квартиру, асфальт на улицах, широкие площади, потоки машин. Ну, а прежде всего конечно сцену, песни, выступления перед публикой. Она по натуре являлась сугубо городской жительницей, которую угораздило родиться и жить фактически в селе. Он копил на внедорожник, а она всё чаще заводила разговоры о продаже дома и покупке квартиры в городе. Он не принимал эти намёки всерьёз, но и не спорил, отмалчивался. Он любил её, но любил и свой дом, в котором вырос и который сам перебирал по брёвнышку, он любил яблони в саду, которые сам сажал и прививал, любил лес, в котором знал с детства все охотничьи, грибные и ягодные места. Да он дважды в неделю ездил на работу в Москву, но жить он хотел только здесь, а она… Он же продолжал надеяться, что стерпится-слюбится, тем более в этой новой, наступившей после девяносто второго года жизни, он уже не был заведомым аутсайдером.

Но, похоже, Геннадий ошибся, не стерпелось, не слюбилось: она ненавидит то, что так любо ему, а он… Ну не мог он проникнутся осознанием того, что умение петь это такое великое дарование, перед которым все прочие таланты ничто. Не мог он так же как она смотреть по телевизору, не отрываясь, эстрадные концерты, и потом часами обсуждать их с подружками. Ну, и что он переносил с наибольшим трудом, это слушать их совместные стенания, что не там родились, что вот в городе, в Москве, их бы наверняка заметили. Не мог, но понимал, что жене нужна отдушина, а потому не возражал, если она в его отсутствие приглашала в дом подруг и те "отрывались" на ниве хорового пения. Наверное, хорошо пели, ведь они вкладывали в те песни всю боль своей души, но Геннадий не мог это оценить. Иногда в сердцах она называла его "питекантропом". Тем не менее, он продолжал её любить хоть и органически не мог принять её мировоззрения. За что? Иногда говорят, что любовь не имеет причин, любят ни за что. Он любил её прежде всего физически, конкретно её улыбку, русые волосы, её запах и, конечно, тело. Он готов был терпеть всё, и вот… Неужели она всё-таки ушла? Хотя вроде бы никаких сопутствующих признаков, все вещи на месте, позавчера она была такая же как всегда. Геннадий мучая себя мыслями о том, что Лариса бросила его, почему-то гнал куда более правдоподобные думы – о банальной измене. Завезла дочку родителям, а сама закатилась куда-нибудь, с кем-нибудь, с тем же Романом. Почему-то этого он боялся куда больше, чем ухода жены, боялся даже думать об этом.

Роман… точно, несколько дней назад к родителям приехал Роман с каким-то приятелем и кажется на иномарке. Как же он сразу не догадался. А за ней мог вполне заехать тот самый приятель, чтобы самому Роману перед соседями не светится… Хотя, уже столько лет прошло, у Ларисы дочь, у него где-то сын, и вообще этот бывший школьный поэт ничего путного в жизни не сделал, не добился: осел где-то рядом с Москвой, не то в Люберцах, не то в Реутове, чем-то там занимается, не то мелким бизнесом, не то мелкой халтурой, но без особого навара. Нет, ничего не мог дать Роман Ларисе из того, о чём она мечтала, у него даже квартиры там своей нет, да ещё алименты платит. Неужто так сильно у неё то старое чувство, что она не может забыть?…

Геннадий нервно ходил взад-вперёд по своему просторному дому: залитой солнцем веранде, гостиной, детской, спальне, двум кухням, зимней и летней. Он сам всё это расширял, пристраивал, в результате маленькая родительская избёнка превратилась по местным меркам в роскошное жильё. Даже горячую воду он для жены организовал, купил электронагреватель, пустил через него холодную воду… Как можно сравнивать его нынешний бревенчатый пятистенок с бетонной коробкой городской квартиры, эту просторную баню с тесной ванной комнатой?… Но она, увы, не переставала мечтать именно о городской квартире и не видела в привычном мире окружающих её вещей никаких достоинств.

– Ну и ладно… насильно мил не будешь, – вполголоса с отчаянием произнёс Геннадий, – Но дочка, Раечка… нет, не отдам… сам воспитаю. Ей праздника не хватает в жизни, то же мне, Егор Прокудин в юбке, тому тоже всё праздника не хватало… Ладно, иди, гуляй, празднуй, в тридцать лет ещё можно жизнь поменять, но девчонке не дам жизнь калечить, с отчимом жить, у неё, слава Богу, отец живой…

5

Геннадий, мучимый раздумьями прождал почти до обеда – его домочадцы так и не появились. Надо было идти на другой конец посёлка к родителям Ларисы и выяснить всё… Но он не решался, словно боясь узнать окончательно правду. Он, казалось, сделался нечувствителен к усталости, но она как-то исподволь, незаметно навалилась и его думы-домыслы сами собой трансформировались в сновидения. Он задремал, как был, сидя за столом, уронив на него голову.

Геннадий опять видел тот же школьный двор и полуразрушенный сарай, и Ларису с Романом, но уже не старшеклассниками, а нынешними, тридцатилетними. Она в туго обтягивающем её цветном сарафане, в выходных босоножках. Он… он почему-то одновременно смахивал и на бомжа, и на непризнанного поэта-авангардиста: нестриженные, немытые космы до плеч, мятые брюки, несвежая рубашка, на ногах кроссовки без шнурков на босу ногу… И вот это нечистое создание уверенно тянет в сарай его Ларису, ухоженную, красивую, нарядную, уже не девочку, а, так сказать, мужнюю жену. А та, словно не замечая убогого вида кавалера, довольно улыбается и почти не противится. Сон позволял в отличие от реальности четырнадцатилетней давности видеть и то, что происходит внутри сарая – Геннадий незримо присутствует рядом, будто невидимка.

– Как тебе с Генкой-то этим, скучно поди? – голос Романа выдавал вожделение.

– Да когда как, – равнодушно отвечает Лариса.

– Помнишь как нам с тобой весело, хорошо было, какие стихи я тебе посвящал? – Роман слегка приседает и своей не чистой ладонью уверенно берёт Ларису за ногу чуть выше колена и ползёт эта ладонь вверх, поднимая подол сарафана обнажая сочные, золотистые от загара бёдра…

– Папка, ты чего тут на столе спишь?!

Геннадий с трудом поднял тяжёлую голову. Его бесцеремонно трясла двумя руками, вцепившись в рубаху, дочка.

– Раечка… ты… ты как здесь? – Геннадий с трудом избавлялся от чар тяжких сновидений, возвращался в свой дом, в реальность. – А мать где?

– Сейчас идёт, я её обогнала. А ты почему в кровать не лёг, разве так можно спать?

– А где… где вы были? – его вопросы становились всё более осмысленными и тревожными.

– Я у бабушки с дедушкой ночевала, а мама с каким-то дяденькой на машине уезжала…

Дальше Геннадий уже не слышал, так как хлопнула калитка палисадника и послышались звуки знакомой походки… У него замерло сердце… Лариса вошла усталая, но совершенно спокойная.

– Здравствуй, а чего это ты не переоделся… и спать что ли не ложился?… Ты что и не ел ничего весь день?! – она прошла на кухню и там с удивлением обнаружила, что приготовленное ею вчера еда не тронута.

– Раечка, иди к себе, – жёстко приказал Геннадий и дочь, сразу сообразив, что отец чем-то не на шутку рассержен, поспешила скрыться в своей комнате.

– Ну, чего ты девчонку гоняешь? Сейчас я быстро всё разогрею и обедать сядем, а то я сегодня тоже без завтрака, – слышался недовольный голос Ларисы из кухни, вытаскивающей суп из холодильника.

Она поставила кастрюлю на плиту, зажгла газ и когда обернулась, наконец, обратила внимание на то, как смотрит на неё, стоящий в проёме кухонной двери, муж.

– Где ты была?! – зловеще вопрошал Геннадий, но Лариса, похоже, не прочувствовала всей "глубины" вопроса.

– А почему такой тон?! – столь же резко задала она встречный вопрос.

Геннадий в упор испепелял взглядом жену. Лариса стояла в том же самом сарафане, в котором он видел её в прерванном недавно сне. Он грубо, чего себе никогда не позволял, схватил её за голую руку выше локтя и резко развернул к себе полностью. Из её рук выпала ложка и стукнулась об пол.

– Я спрашиваю, где ты была весь вчерашний вечер, ночь и сегодня?!

Лариса сделала попытку освободиться, но он не выпустил её руки.

– Пусти, больно!..

– Я жду ответа!

– А я отказываюсь разговаривать… раз ты так…

Она вдруг заплакала навзрыд. Геннадий от неожиданности отпустил её. Не отнимая от глаз носового платка, она быстро прошла в комнату… Геннадий растерянно за ней. Лариса опустилась в кресло, в котором обычно смотрела телевизор, и утерев слёзы стала напряжённо смотреть в тёмный экран, будто он работал. Она словно отключилась от всего. Геннадий нетерпеливо, нарочито громко кашлянул, но она, что называется, и ухом не повела.

– Так, где ты была… и ночевала? – уже сдержаннее спросил Геннадий.

Лариса с негодованием усмехнулась:

– Ты что же серьёзно думаешь, что я где-то всю ночь гуляла!? Господи, ну и с дуралеем же я целых десять лет живу. Вместо того, чтобы к моим сходить и всё разузнать… – она не спеша оторвала взгляд от безжизненного экрана и так посмотрела на мужа…

Геннадий, наконец, начал осознавать, что в своих домыслах-фантазиях пожалуй хватил лишку и утратил способность реально оценивать события. Но не так-то просто оказалось вновь заставить себя мыслить рационально после нескольких часов тяжелейшего помешательства на почве ревности.

– Так всё-таки, объясни, где ты была… и на какой там иномарке тебя увозили? – голос Геннадия уже не звучал грозно, но по-прежнему излучал подозрения.

– Надо же… И кто это тебе успел настучать? Представляю, как тебе всё обрисовали… А ты и поверил? Мне значит веры нет, а уличным брехунам веришь, – из её глаз, казалось, вот-вот вновь брызнут слёзы…

Со стороны улицы, возле калитки, послышался скрип тормозов. Геннадий нервно глянул в окно. Через штакетник забора виднелась не первой молодости иномарка, а возле калитки топтался незнакомый мужик лет сорока, в руках он держал большой букет цветов. Лицо Геннадия, вроде бы несколько успокоившееся вновь злобно исказилось, он не мог оторвать глаз от этого букета. Цветы были не полевые, а явно покупные из города. Он кинулся через веранду во двор, к калитке, так резко распахнул калитку, с таким лицом, что мужик с букетом в некотором испуге попятился. Незнакомец, видимо, интуитивно, понял причину столь зловещего взгляда… Он вдруг, мягко и благодарно улыбнулся и быстро заговорил:

– Извините… Вы муж Ларисы, местной фельдшерицы? Видите ли, я из дачного посёлка, мой сын вчера серьёзно поранил ногу, рассёк её об острую ржавую железяку, возникла опасность заражения крови и повреждены сухожилия. Благодаря вашей жене всё, слава Богу, обошлось почти без последствий. Она и перевязку сделала и согласилась сопровождать нас до райбольницы, и там добилась проведения операции. И потом… я очень переживал за сына, он после операции был без сознания, а медперсонала там не хватает, и я попросил Ларису остаться рядом с нами на ночь. Поэтому она была вынуждена возвращаться на автобусе уже днём. Сейчас у сына вроде всё нормально, он пришёл в себя и я вот приехал выразить свою признательность… Кстати, а Лариса сейчас, дома?…

6

Ближе к ночи, уложив дочку спать, они по обыкновению смотрели телевизор, лёжа в постели и не воспринимая происходящего на телеэкране вполголоса разговаривали. Букет стоял в вазе на столе.

– Я и не подозревала, что ты можешь так ревновать, – Лариса скосив глаза смотрела на чернеющий на фоне белой наволочки профиль мужа, будто видя его впервые.

Геннадий слегка тряхнул головой – его одолевала дрёма, но настоящий сон почему-то не шёл.

– Ну, хватит, Лар… ну сколько можно. Ну дурак, ну втемяшилось в башку, ухайдокался после смены, а тут захожу ни тебя, ни девчонки, – в который раз он оправдывался, не зная как загладить вину. Но жена по прежнему осуждающе косила на него глаза. – Ты только не думай, я всё понимаю.

– Что ты понимаешь? – Лариса взяла лежащий поверх одеяла пульт и переключила программу.

– Ну что скучно тебе со мной.

– Ну и что… у тебя появились какие-то конкретные предложения?

– Да не знаю… ну, в общем… чёрт с ним с внедорожником. Давай, как ты хочешь, квартиру в городе купим. Хочешь, в Москве купим. Накопим, я работаю, ты работаешь, тратим мы мало, продукты свои…

– Чего это тебя так… уговаривала тебя, уговаривала и слушать не хотел, а тут вдруг… в Москве… Да ты знаешь, сколько в Москве квартиры-то стоят?

– Ну… тысяч пятнадцать баксов наверное, – неуверенно ответил Геннадий.

– Что… пятнадцать? – Лариса аж приподнялась на постели и в голубоватом свете исходящим от телевизора прямо перед глазами Геннадия мелькнула полная обнажённая рука жены с уже успевшем потемнеть синяком на предплечье. – Ты бы хоть спросил-поинтересовался, в Москве ведь так часто бываешь. Пятнадцать, – она снисходительно улыбнулась, перебила подушку и вновь легла. – Даже однокомнатную в хрущобе за пятнадцать сейчас не купишь, не меньше двадцати-тридцати. Даже если и накопим, ты что собираешься нас там в однокомнатную всех запихнуть, у нас же девчонка растёт. А на двухкомнатную нам с тобой до пенсии пахать, – она говорила с искреннем сожалением… но сомнений не было – она уже не раз сама обдумала этот вопрос и сделала неутешительный вывод.

– А как же… ты тогда здесь… ты же вон какая… талантливая, тебе на сцену надо, выступать, – он уже сам не знал, как её утешить.

Лариса повернула голову и они несколько секунд смотрели в глаза друг другу. И он увидел совсем другие её глаза. Пожалуй впервые за все годы супружества она смотрела на него без насмешки, без снисхождения. Потом она заговорила совсем другим тоном, словно жалея его… и себя:

– Глупый ты Ген… мне уж тридцать, поезд ушёл. Ты не кори меня, что я артистам завидую, не одна я такая. Они ведь сами себе праздники устроить могут, когда захотят, тогда как остальные люди живут в каждодневных буднях А талант… какой талант, в лучшем случае способности были, а способных много. Талант это Русланова, Шульженко, Пугачёва, ну ещё может эта придурь сдвинутая, Агузарова – их единицы. Конечно, можно и со способностями и даже без них выступать. Вон Порывайка, моя ровесница, как она звездой стала, фамилию свою на красивую поменяла, Королевой стала, и Игоря Николаева окрутила, а он её раскрутил, а сейчас отблагодарила от души, бросила. Но у неё, как видишь, совсем другой талант, не певческий. У меня нет такого, я нужных мужиков окручивать не умею. Я вот тебя только… хоть и не делала для этого ничего, а так уж вышло… – Лариса направила пульт на телевизор и, отключив его, потянулась всем телом к Геннадию…

Бесплатный уголь

рассказ

1

Вообще-то, углём Николай Лукич обеспечил себя на пару лет вперёд. Ему как пенсионеру и ветерану труда уголь полагался за полцены, и он уже несколько лет подряд заказывал по три тонны, в то время как сжигал в год менее двух с половиной. Таким образом, у него в сарае накопилось тонны три-четыре, и можно было годик вообще не покупать. Он так и собирался сделать, но тут, вдруг, официально довели, что ко дню Победы, таким как он, ветеранам, которым более семидесяти лет, администрация области расщедрилась выделить по три тонны угля совершенно бесплатно. От такого подарка Лукич, конечно, не отказался. Когда привезли этот уголь, за два дня до девятого мая, растроганный старик, за то что шофёр самосвала согласился не просто свалить его у забора, а завезти, на ещё не паханный участок, да так удачно опрокинул кузов, что образовалась аккуратная куча, с которой и делать-то больше ничего не надо, только сверху чем-нибудь накрыть, тем же большим куском целлофана… На радостях Лукич дал шофёру аж «стольник», за такую «ювелирную» работу.

Потом по этому поводу у него произошёл разговор с супругой Екатериной Васильевной, в ходе которого, он впервые за двенадцать постсоветских лет похвалил власть:

– Ишь, что деется… А мать? Три тонны такого угля, настоящий кузнецкий, антрацит. Это тебе не тульская зола, и всё за бесплатно. Коммуняки, вона, за семьдесят лет ни разу не выделяли чтоб задаром, а сколь мы на их гадов проклятых вкалывали почитай задарма.

– Да погоди ты старый радоваться, власть кака она ни есть, всегда своё не упустит. Ох, боюсь, что это, или ошибка какая, или опять за кого-то голосовать за это надо будет. Помнишь, как Брынцалов, за пузырёк бесплатного валокордина голоса тут себе собирал, – урезонивала мужа Васильевна.

– И проголосуем, да за три тонны угля за кого хош… этож… этож не пузырёк, за такое, почему ж не проголосовать. Не, эта власть хоть и тоже не больно хороша, но нет-нет, да и уважит, – держался своего мнения Лукич.

Не так уж много поводов для радости у людей в преклонном возрасте, а если он есть, так почему бы и не порадоваться. Впрочем, в сельской местности, если у человека имеется хозяйственная жилка, тяга трудиться, особенно предаваться радостям некогда. Это в городской квартире старик-пенсионер может целыми днями на диване лежать, да газеты почитывать, а здесь нет, здесь необходимо прикладывать постоянные усилия, иначе и жилище в негодность придёт, и огород зарастёт… или без топлива на зиму останешься. И тут тоже возрадовался Лукич не ко времени, сглазил. Где-то через полторы недели, только успели картошку посадить, на демонстрационной доске возле поселкового магазина появилось объявление, напечатанное крупными буквами, видимо специально для плохо видящих стариков. Васильевна по пути в магазин остановилась поболтать с товарками, те и поведали, что в объявлении прописано уточнение про тот самый бесплатный уголь. Оказалось, что бесплатным он является далеко не для всех кому его привезли, а только для ряда оговорённых категорий, а остальным его завезли по ошибке и им придётся уплатить за него по обычной ветеранской цене, то есть пятьдесят процентов от стоимости.

Лукича уязвило это известие, что называется, до глубины души. Вооружившись очками, он самолично поспешил к магазину и скрупулёзно изучил всё, что было написано в довольно длинном и путанном объявлении…

В первые годы двадцать первого века за семьдесят лет перевалили люди рождения двадцатых годов предыдущего столетия. На их долю выпали и коллективизация в детстве, и война в юности, налог на яблони в молодости, и несостоявшееся пришествие коммунизма в зрелости… А вот на старость пришлась смена общественного строя, вернее возвращение того жизнеустройства, что беспощадно низвергли за несколько лет до их рождения, с целью построения невиданного общества, где все станут одинаково сыты и счастливы. Как-то не задумывались тогда, что и о сытости каждый отдельный индивидуум имеет свои отличные от других понятия, и счастье каждому нужно своё, не совсем такое, или вообще другое, чем у всех прочих людей. Своего особого "колеса" не изобрели, вернулись к тому, чем жил весь остальной мир, к тому, чего старики на постсоветском пространстве, прожившие всю свою жизнь в "экспериментальном обществе", вовсе не знали. Николай Лукич тоже принадлежал к данному "экспериментальному" поколению, ибо родился в 1927 году.

Вчитываясь в объявление, Лукич с третьего-четвёртого раза всё же уяснил, что бесплатный уголь положен только Героям Советского Союза, Героям соцтруда, чернобыльцам, участникам Отечественной войны… Увы, Лукич даже участником войны не успел побывать, в сорок пятом его, восемнадцатилетнего могли бы призвать, но он всю войну мальчишкой протрудившийся на железной дороге, был той же дорогой соответственно "забронирован". Не имелось у него и прочих, означенных в списке отличий. Лукича, вдруг, обуяла такая злость… что он решил завтра же ехать в райцентр, в Управу и там со всем и всеми разобраться. Когда пришёл домой, начал спешно искать все имеющиеся у него льготные справки…

– Ты что, старый, куда собираешься? – тревожно осведомилась Васильевна.

– Собираюсь, – буркнул в ответ Лукич, складывая документы в целлофановый пакет.

– Никак из-за угля этого ругаться собрался? Да шут с ним… что у нас денег совсем нет? Ты пенсию получаешь, я пенсию получаю, продукты почитай все свои, дети на ноги поставлены… заплотим, – попыталась урезонить мужа Васильевна.

– Ни копейки за этот уголь я им, гадам, не заплачу. Я всю жизнь горбатился, а они кажный год по заграницам ездют, пуза греть. Вота им! – старик сложил свою огромную клешнеобразную ладонь в кукиш.

Васильевна лишь беспомощно всплеснула руками, поняв, что у мужа в мозгах возникло очередное завихрение и от этой блажи его уже не отговорить – за сорок с лишним лет совместной жизни не мудрено понимать друг друга не то что с полуслова, а с полувзгляда.

2

На следующий день Лукич, одев свой выходной пиджак, положил документы в портфель, оставшийся ещё от его дочерей, ходивших с ним в школу, а сейчас живших своими семьями в городах… Он походил на состарившегося мелкого сельского служащего, которому давно пора на пенсию, но его почему-то всё никак не могут проводить на заслуженный отдых. Лукич сел на электричку, доехал до райцентра. Путь в Управу лежал через рынок. Обычно на рынке он всегда «цеплялся языками» с кавказскими торговцами, но сейчас сдержался, лишь скользнув по их «сплочённым рядам» сумрачным взглядом. Он решил не расходовать здесь нервную энергию, предчувствуя, что в Управе придётся истратить её немало.

В Управе Лукич сразу занял очередь на приём в "социальный" кабинет. Здесь он бывал не реже одного-двух раз в год. В очереди в основном сидели бабки и молодые матери. Все стулья оказались заняты, но одна из молодок всё же уступила место старику, и Лукичу даже не пришлось скандалить из-за этого – нервная энергия опять сохранялась для "основного дела". Из кабинета через неплотно прикрытую дверь доносились возбуждённые голоса просителей и монотонно-спокойный инспекторши. Там "пробивали" путёвки для детей в санатории, летние лагеря, жаловались, что ни с того ни с сего перестали платить какую-то добавку к пенсии…

Где-то около двух с половиной часов Лукич сидел, словно прирос к стулу, ждал своей очереди. Он был опытный человек в подобных делах, ещё на станции сходил в туалет, что бы ни что не "отвлекало" и не могло помешать выстоять, высидеть, дождаться…

– О, старый знакомый. Сейчас-то, что у вас за дело к нам, опять пенсию посчитали неправильно? – такими словами встретила Лукича, сидящая за столом инспекторша.

Инспекторша женщина лет сорока, вальяжная, неторопливая, высокомерная. Она помнила этого старика по внешности, помнила его скандальный характер, но вот имени его не удосужилась припомнить – много их тут ходит.

В небольшой комнате располагались два стола и несколько шкафов. За вторым столом сидел худой тип лет тридцати с небольшим в очках – начальник, но тут же находился и ещё один… Этого молодого мужика, можно даже сказать парня, Лукич видел в этом кабинете впервые, хоть посещал его не часто, но регулярно. То, что он здесь не случайно можно было определить по его независимо-расслабленной позе, в которой он развалился на стуле чуть поодаль от инспекторши. В глаза сразу бросалась широкая физиономия и бычий загривок.

– Я… в общем… насчёт… это самое… угля… вот к вам, – как всегда, немного смущаясь вначале, покашливая в кулак, проговорил Лукич, в то же время без приглашения, основательно усаживаясь на стул напротив инспекторши.

– Какого угля? Опять вы нам пришли голову морочить!? – повысила голос инспекторша, памятуя сколько нервов ей испортил этот скандальный посетитель в свои предыдущие визиты.

– Ты, дочка, на меня не шуми, – у Лукича сразу улетучилась вся начальная скованность, он привычно ощетинился как еж перед опасностью. – Уголь нам тут завезли, объявили, что бесплатный. Мы, все пенсионеры, значит, обрадовались, вот новая власть не как коммуняки, о стариках заботится. А теперь, значит, что!? Теперь говорят за него платить надо. Это что же такое, насмехательство над старыми людьми… то бесплатно, то платно? Вот я и пришёл к вам, к начальству, стало быть, чтобы вы мне всё это разобъяснили. Для того вас тут и посадили и учили, и деньги платят, а не за то чтобы на старых людей кричать.

Все присутствующие в кабинете напряжённо воззрились на Лукича, мордатый перестал крутить брелок с ключами на пальце, начальник за своим столом, перебирать какие-то бумажки в папке.

– Ну хорошо, хорошо… поняла я, сейчас всё вам объясню, если, конечно, это вас устроит, – поспешила разрядить обстановку инспекторша, явно ждавшая от Лукича куда более сложного вопроса, связанного с пенсионными, или коммунальными проблемами. – Нашей вины в этой ошибке нет, поверьте. Уголь этот спустили для обеспечения не всех льготников, а только некоторых категорий. Но эти категории сначала не уточнили, ну мы и подумали, что для всех. Уточнение уже потом пришло, что бесплатный уголь только для Героев, чернобыльцев и участников войны, инвалидов первой группы. Понимаете? Насколько я помню, вы не участник войны и к другим перечисленным категориям не относитесь. Или я не права?

В кабинете воцарилась пауза, все ждали, что ответит посетитель.

– Права, дочка, права… к этим я не отношусь, но у меня полно всяких других льгот, и они все вместе разве не могут потянуть как одна из тех, что ты тут помянула, – негромко, но с металлом в голосе изложил свою точку зрения Лукич.

– Это так вы считаете, а мы нет. Если уголь вам завезли, то придётся за него рассчитаться, так же как за обычный, по пятидесяти процентов от общей стоимости.

– Э нет, так не пойдёт. Я вообще в этот год уголь покупать не хотел, его мне привезли без моей заявки, у меня и без него с прошлых годов много осталось. Я только потому и согласился его принять, что бесплатный… нет, я платить не буду, не должон.

Инспекторша поджала губы, сощурила глаза и стала наливаться краснотой, что помидор на грядке. Лукич, однако, не собирался вот так в лоб идти на конфронтацию. Он приехал не просто поругаться, а отстоять, доказать свою правоту, потому он, видя, что инспекторша готова "сорваться", в свою очередь поспешил перевести разговор в более спокойное "теоретически-разговорное" русло:

– А если нет у нас в посёлке участников войны… перемёрли уж все, и чернобыльцев нет. Зато я вот труженик тыла, все справки имею, в войну мальчишкой в мастерских вкалывал, паровозы чинил. Это что не в счёт? Я вот и грамоты принёс, – Лукич полез в свой школьный портфель.

– Да не надо мне ничего показывать, – всплеснула пухлыми руками инспекторша и, явно ища поддержки, оглянулась на начальника.

Но помощь подоспела не от начальника, а от мордатого. Он пружинисто встал, обнаружив немалый рост, и устрашающе развернув саженные плечи, выпятив выпуклую грудь, пробасил:

– Дедуля, ты что глухой? Тебе же русским языком объяснили, не положено… Всё, если у тебя больше вопросов нет, свободен.

И тут до Лукича дошло: за те несколько месяцев, прошедшие с его последнего посещения этого кабинета, здесь, видимо, случилось нечто, подвигшее здешних кабинетных сидельцев на всякий случай во время приёма держать что-то вроде охранника, вышибалы. Растопырив руки, будто собираясь обнять, поднять и вынести упрямого деда вместе со стулом, мордатый сделал шаг… Лукич вскочил бледный как мел, его ладони непроизвольно сжались в кулаки… О, эти кулаки, на них нельзя было не обратить внимания. Какие бывают кулаки у стариков… такие же, как они сами, маленькие, сухонькие. Правда, это от того что до старости, во всяком случае в России, в основном доживают люди мало занимавшиеся, или вообще не знавшие тяжёлого физического труда. Среди них, как это ни парадоксально, немало и потомственных пролетариев, тех, кто ходили в грязных спецовках, телогрейках, но каким-то непостижимым образом всю жизнь избегавших чрезмерных физических усилий. Но у тех, кто десятилетиями с малых лет тяжело и натужно вкалывал, да не у станка с программным управлением, а с ломом, лопатой, кувалдой, вилами, кто таскал брёвна, взвалив их себе на плечи, косил не газонокосилкой, а косой, пахал, сжимая рукояти плугов… Таких людей до старости доживало немного, но если доживали… У этих людей ладони почти у всех большие, "раздавленные", даже если от природы они и были не очень велики. У среднего роста, сухощавого Лукича ладони напоминали небольшие лопаты. И рядом с ладонями, по всему не часто державшего в руках какое-нибудь орудие труда, мордатого они произвели ошеломляющее впечатление. Вышибала, узрев эти устрашающие кувалды, перевитые набухшими жилами, как-то нерешительно замялся, не решаясь сделать второй шаг.

– Ты меня лучше не трогай… а то не ровён час я тебя тут же и убью, злости во мне столько за жисть набралось, что я это запросто смогу, – слова Лукича в напряжённой ауре кабинета прозвучали настолько веско, что мордатый окончательно растерялся и буквально застыл на месте.

Обстановку разрядил начальник:

– Эээ… товарищ… пройдите ко мне, пожалуйста, со своими документами. Я сам с вами займусь… попробуем разобраться. А вы успокойтесь и продолжайте приём, – обратился он уже к своим сотрудникам.

Лукич чуть порозовев лицом, подхватив одной рукой портфель, а второй справку, что собирался предъявлять инспекторше, поспешил вглубь кабинета, напоследок обдав недобрым взглядом мордатого.

– Так вы значит труженик тыла, в войну работали… Понятно, – поправил очки начальник, вчитываясь в первую из представленных справок. – Ну, а что у вас ещё имеется, какие документы, давайте всё сюда.

– Вот благодарности, трудовая книжка… с четырнадцати лет работать начал, пятьдесят два года трудового стажа, машинистом работал на тепловозе, одна благодарность от министра за предотвращение крушения поезда…

– Вы еще не забудьте сказать, что под судом были, – со своего места перебила его ехидным голосом инспекторша, – она хоть и пригласила следующую посетительницу, но не столько ею занималась, сколько прислушивалась к тому, о чём говорили Лукич и её начальник. Она давно "сидела" на своём месте и сейчас вспомнила весь "компромат" на этого регулярно её "достававшего" зловредного старика.

Начальник вопросительно смотрел, Лукич крякнул и нехотя, морщась словно от зубной боли, признался:

– Было дело… Соседка, царство ей небесное, хоть и нельзя про покойников плохо говорить, но стерва была ещё та. Донос она на меня написала… ещё при Хрущёве. Воз сена я из лесу привёз, ночью, корову кормить. А нам поселковым, кто на железной дороге работал, не разрешали совхозное сено косить. А там кругом одна совхозная земля, и сена-то взять негде больше было. А без коровы тоже никак нельзя, у меня ведь две девочки росли. Суд был, сено забрали, штраф и срок условный присудили.

– Это же воровство госимущества! – вновь со своего места взвизгнула инспекторша.

– Ты-то что знать можешь? Тебя тогда и на свете не было, какое воровство, у совхоза до тех лугов, где я косил, никогда руки не доходили. Я ж ту траву своими руками скосил, на телегу нагрузил и привёз. Времена-то поганые были. Всегда тех, кто работал ни за что мучили да обдирали, а тех, кто лодырничал прощали, с них чего ж взять, – не поворачивая головы, затылком к инспекторше, ответил на очередной "укол" Лукич.

– Ладно, это к делу не относится, – прервал эту "затылочную" дискуссию начальник. – Понимаете Николай Лукич, дело тут вот в чём. Никто не оспаривает то, что вы честно трудились все эти годы, что на вашу долю выпало много бед и страданий, но вы и нас поймите. Вот оно это распоряжение, – начальник откуда-то из ящика стола извлёк два листа сцепленные скрепкой. – Согласно нему бесплатным углём в этом году предписано обеспечить только лиц, которые мы вам уже перечислили: Героев Советского Союза и соцтруда, ликвидаторов чернобыльской аварии, нетрудоспособных инвалидов. Мы к величайшему сожалению ничего для вас сделать не можем. Да и потом… вы же сами сказали, что вам не нужен этот уголь. Вы же просто идёте на принцип. Не так ли?

– Так, – согласился Лукич. – Я не хочу считать себя хуже кого-то. Я не инвалид, но не раз мог им стать. И как героями этого труда становились, тоже знаю. Не лучше мово те герои работали, а и такие случались, что хуже, просто языком умели вовремя на собраниях и митингах хлестать. А я всю жизнь честно и молча работал, в активисты и начальство не лез, в партию не лез, на собраниях глотку не драл… Это вот на старости меня прорвало к вам ездить да права качать, а так я тихий был.

– Да мы вам верим, но войдите и в наше положение. Мы просто не имеем права… Впрочем, может у вас здесь какие-то ещё более весомые документы на льготы есть? Ну, чтобы нам хоть на что-то опереться, самим оправдаться, если что. А так, боюсь, того, что вы нам представили недостаточно, – начальник развёл руками.

– Не знаю… может эта, – Лукич подал ещё одну справку на официальном бланке.

– А что это… ну-ка… Так вы оказывается ещё и сын репрессированного, – глаза начальника под очками расширились от удивления. – Постойте, что-то я не пойму. Тут написано, что вашего отца осудили по пятьдесят восьмой статье. Он что был какой-то политический деятель, или местный руководитель?

– Какой ещё руководитель, обыкновенный неграмотный мужик, всю жизнь в земле ковырялся. В нашем роду никогда никаких командёров сроду не было. Всё время не мы, а нами командовали. У меня и дочери такие, хоть и институты позаканчивали, а всё одно не они, а ими командуют, – уже со злостью в голосе говорил Лукич.

– Он, наверное, как-то против колхозов выступил? – высказал наиболее вероятную версию начальник.

– Да нет, то еще до колхозов случилось в тридцатом годе, я ещё совсем малой тогда был. По дурости срок этот схлопотал. Упрямый очень был, – Лукич словно забыл где находится, и с увлечением рассказывал семейную историю, будто сидя на завалинке среди стариков и старух. – Тогда только электричество в нашу деревню провели. Станцию, значит, в Шатуре пустили, ну и на Москву линию потянули, а у нас подстанцию сделали и от неё решили деревню запитать. Ух, какая радость была, вокруг все сёла с лучиной да керосинками, а у нас электричество. Тут как раз коллективизацию начинали, ну и начальство решило мужичков к этому дело подтолкнуть, показать работу электроплуга. Дескать, в колхозах будут на таких плугах пахать. Изо всех сёл людей согнали на такой чудо плуг смотреть, который без лошади пашет. Показали, значит. Мужики и бабы те, конечно, стоят рты разинувши, а уполномоченный с району речь толкает, что Советская власть такая вот умная и заботливая, придумала электроплуг, чтобы крестьянину облегчение сделать, чтобы и безлошадные пахать могли, потому айда все скорее в колхозы записывайтесь, на этих плугах пахать. А мой батя к нему, уполномоченному этому, на трибуну тоже вылез. Тот думал, что благодарить будет за такую заботу. А отец всем с трибуны этой и говорит: не правда всё это, я такой плуг ещё в пятнадцатом годе видел, когда в австрийском плену был. Их, пленных там работать гоняли в какое-то имение, вот он, значит, там этот плуг и увидал. Уполномоченный как закричит на него, такой ты разэтакий, сам ты всё врёшь, контра, это советская рабочекрестьянская власть такой плуг выдумала, потому что только она о трудовом народе печётся. А батя упёрси, нет, как же это она власть ваша могла его выдумать, если я такой плуг видел, когда ещё в царской армии служил, и никакой советской власти и помину не было… Вот так и получил пять лет за антисоветскую пропаганду.

Лукич видя, что его внимательно слушают все присутствующие, удовлетворённо заулыбался. В кабинете вновь воцарилась неловкая пауза, даже пожилая посетительница, пришедшая по какому-то важному для себя делу, боялась нарушить тишину. Все, включая вышибалу, ждали, как поступит начальник – после столь увлекательного рассказа стало уже как-то неудобно отказывать старику, хотя и оснований для удовлетворения его просьбы тоже не было. Начальник с минуту помедлил, морща лоб, потом, вздохнув, с некоторым усилием принял решение:

– Вот что, Николай Лукич, давайте так поступим. Пусть этот уголь, будет для вас бесплатный. Мы тут вас как сына репрессированного оформим. Думаю, когда нас проверять приедут по этому поводу прикапываться не станут, что этой категории льготников нет в перечне. Только у меня к вам просьба, там у себя в посёлке, – начальник понизил голос, явно для того чтобы его не поняла посетительница, – никому об этом не говорите. А то ведь, знаете, если слух пойдёт, по вашим стопам тут человек сто как минимум придёт, и я тогда не знаю. Хорошо? Я вас очень прошу, Николай Лукич.

Лукич заверил начальника, что будет молчать как партизан на допросе, поблагодарил и в приподнятом настроении отправился восвояси. До электрички было ещё время, и он на рынке, в своё удовольствие поцапался с кавказцем, торговавшем овощами и ранней зеленью. На возмущённую реплику Лукича: "Почему дерёте так дорого, и зачем вообще сюда приехали?!", продавец, азербайджанец лет сорока огрызнулся, что если такие как он здесь торговать не будут, вся Россия с голоду подохнет. Лукич, в свою очередь, на весь рынок заорал в отместку:

– Да Россия даже тогда не подохла, когда в Кремль ваш Сталин пролез и наших отцов раскулачивал, а ваш сука Берия их арестовывал и в лагерях гноил, а потом красивых русских девчонок отлавливал и сильничал! Так что если вас сейчас со всех русских рынков турнуть, народ русский не сгинет, а вот ваши бабы с детьми точно с голоду передохнут!

Торговец страшно обиделся, тоже стал кричать, что он не грузин и ничего общего со Сталиным и Берией не имеет…

Лукич, теперь ещё и довольный, что испортил настроение "черножопому", пошагал к станции. Он почти сразу забыл о базарной перепалке, ибо с ещё большим удовлетворением вспоминал о разговоре в кабинете. "Ишь, молчи… Батя мой, вона, уполномоченного не испугался, правду всем в глаза сказал, а я, что тебя щенка испугаюсь. Как же, жди, приеду всё всем обскажу, пусть тоже свои справки собирают, вона у полпосёлка поди отцы и деды раскулачены были да высланы. Всю жизнь нас простых работных людей власть мордовала, обманывала. Нет, я молчать не буду…"

Безгрешная

рассказ

Отец Василий, приходской священник небольшого подмосковного городка, вышел из ворот храма, направляясь к остановке автобуса, чтобы ехать домой, на обед.

– Батюшка, можно к вам обратиться?

Это напоминало обращение к вышестоящему начальнику в армии. Такого отец Василий не слышал уже более десяти лет, с тех пор, когда он, капитан, покинул ряды вооружённых сил. Священник повернул голову и увидел сбоку от себя невысокую миловидную женщину, лет сорока.

– Да, конечно. У вас какое-то дело ко мне?

– Извините, я… я… – женщина задрожала в беззвучных рыданиях и стала утирать вдруг хлынувшие слёзы.

Только сейчас отец Василий обратил внимание, что на всём облике женщины лежит печать тяжкого внутреннего страдания, переживаемого несчастья. Безмерное горе постигло эту женщину и ежеминутно выматывало, мучило, не давало думать ни о чём более, не давало жить. Всё это без труда читалось в фатальной беспомощности взора, безвольно опущенных руках. Её платок и платье были одеты как будто впопыхах, без обязательного для любой уважающей себя женщины "контрольного" осмотра у зеркала.

– Что у вас случилось…? Впрочем, пойдёмте в храм, и там вы мне всё расскажите, и я чем смогу…

Отец Василий сразу проникся участием к просительнице, ни на секунду не усомнившись в том, что у неё действительно большая беда, а не какая-нибудь житейская пустяковина, и потому на улице, в спешке, об этом говорить не мог. Об обеде он как-то естественно забыл.

– Батюшка, у нас в семье большое горе… дочка… дочка умирает, – женщина, едва они остались в небольшой комнате, где отец Василий одевал облачение перед службой, вновь не сдержала рыданий.

– Успокойтесь, дочь моя…

Отец Василий очень долго не мог называть дочерями ровесниц, или женщин старше себя. С того самого дня, когда двадцатисемилетний бывший капитан поступил в семинарию, он изгонял из себя многие мирские привычки, менял в себе буквально всё, начиная от привычного "офицерского" языка и кончая внешним видом. Он перевоспитывал себя, свою жену, которая тоже не безболезненно из "офицерши" превращалась в попадью, детей… Впрочем, своих троих сыновей он не перевоспитывал, он их просто воспитывал. И вот сейчас, когда ему почти сорок лет, и он уже три года как получил приход… И всё же ровесников и старших он по-прежнему именовал дочерьми и сыновьями с определённым трудом.

– Успокойтесь… дочь моя, и расскажите всё, ничего не утаивая. Помочь я вам смогу, только если буду знать всё, всю правду.

– Да, конечно, мне нечего скрывать… Дочка моя, Лидочка… восемнадцать лет только исполнилось, – женщина уже взяла себя в руки и говорила относительно спокойно, – она умирает… рак у неё. Врачи говорят, не больше месяца ей осталось. Её надо… ну в общем… как это положено… исповедовать.

– И что, совсем никакой надежды? – участливо спросил священник.

– Говорят, что нет. Она же в онкологии лежала, вот выписали недавно, теперь дома…

– Ну что ж, раз так, вы не сомневайтесь, я вам… Давайте ваш адрес, и я хоть завтра могу к вам прийти. Когда вас устроит?

– Батюшка… – женщина помедлила и как-то странно потупилась, – мы ведь не в вашем городе живём. Не могли бы вы к нам в Н….к приехать?

Открывшееся обстоятельство и просьба поставила уже отца Василия в тупик, ведь предстояло ехать в соседний город, где имеется своя церковь, свой священник.

– Извините, а почему вы не хотите в свою церковь обратится, а то ведь мне потом будет перед вашим батюшкой неудобно.

Женщина, по всей видимости, не очень уютно себя ощущала в этой мрачной, уставленной всевозможной церковной утварью комнате. Чувствовалось, ей почему-то тяжело отвечать на этот вопрос. Помедлив, она тяжело вздохнула и промолвила:

– Мы уже обращались… но наш батюшка… Не знаю, молодой он ещё, наверное… В общем, дочка его выгнала, кричала, ругалась… нехорошо ругалась. Обидел он её. Вы уж извините, она ведь раковая, а они… сами знаете. Мы хоть и не говорим ей, но она, кажется, и сама обо всём уже догадалась.

– Погодите, погодите… Не так уж он и молод, знаю я вашего батюшку. Почему она его выгнала-то, чем он её мог обидеть? Она что атеистка?

– Да нет, что вы. Она и крещёная, всё как положено, и крестик носит. Тут другое… Понимаете, красивая она у нас очень. Он как её увидел… А мы её к его приходу причесали, напудрили… в общем, она совсем на больную-то не похожа. А до болезни она у нас в колледже училась и там второе место на конкурсе красоты заняла. Ну, вот он, значит, увидел её и спрашивает сразу: грешна ли дочь моя? Ну и ей бы надо ответить, как положено, грешна, мол, батюшка, а она… – женщина вновь не удержалась и всхлипнула… – не в чём, говорит, я не грешна. Ну а он, как, говорит, не грешна, все люди грешны, а такие как ты красавицы особенно, вот Бог и наказывает, кайся, говорит, если в геенне гореть не хочешь. Разве так можно, она же поняла, на что он намекал-то! Уже потом она мне сказала, разве это батюшка, всю меня глазами ощупал. А она, хоть и не встаёт, а так-то всё при ней осталось, а уж до болезни-то какая была. И как же так, за что? – женщина утёрла выступившие слёзы. – Есть у нас ещё одна дочка, годом старше. Так она совсем другая. Я вот невысокая, а на лицо ничего, а муж он наоборот высокий, а на лицо не очень. Так вот, старшей лицо-то отца досталось, а рост мой, а Лидочке всё лучшее, ростом в отца, а лицом и фигурой в меня. И всё при ней было, и училась хорошо, а вот надо же, ну за что нам такое наказание, за какие грехи?!

Отец Василий не знал, как поступить. Он представлял, что произошло, когда священник соседнего прихода пришёл исповедовать умирающую. То ли по неопытности, то ли от того, что в его мировоззрении было слишком много мирского, он просто не поверил, что та при такой внешности может остаться непорочной и грубо стал заставлять её каяться. Конечно, исповедник так себя вести не должен, даже если исповедуемая действительно грешна. Увы, ещё учась в семинарии, бывший капитан видел насколько разношёрстен состав семинаристов, он помнил их неоднозначные суждения даже о Боге, не говоря уж о людях. Скрепя сердце он всё же решил съездить в соседний город и навестить умирающую. Договорились на послезавтра, так как откладывать, учитывая состояние девушки, было уже нельзя.

Дома отец Василий поделился новостью с женой и попросил совета, как себя вести в такой непростой ситуации, после предыдущей неудачной исповеди. Жена попробовала поставить себя в положение умирающей восемнадцатилетней красавицы, которой совсем недавно жизнь казалась непрекращающимся праздником, являвшейся, по всей видимости, объектом и обожания, и поклонения, и зависти, у которой, казалось, впереди лёгкая беззаботная жизнь, и обязательно счастливая любовь. И вдруг всё… и впереди ничего – тьма. Жена дала немало советов, но главное, она проанализировав всё, что передал ей муж, а он отличаясь отличной памятью, воспроизвёл рассказ женщины в точности… Она не колеблясь уверила его, что эта девушка девственница, а раз так…

В соседний город отец Василий доехал на междугороднем автобусе. Слава Богу, от автовокзала до нужной ему улицы он шёл в стороне от тамошней церкви и потому мало рисковал быть поставлен в неловкое положение, если бы его вдруг увидел местный священник, или кто-то из церковных служащих.

Его ждали. Мать девушки, уже несколько свыклась с неизбежным горем, а вот приехавшая ей на помощь из деревни свекровь, далеко не так стойко переживала близкую кончину внучки. Во всяком случае, увидев священника, она сразу принялась по-старчески всхлипывать. День был будний и ни отца, ни сестры дома не было. Отца Василия проводили в комнату к умирающей…

Готовясь к этой встрече, отец Василий собирался вселить в исповедуемую некую стойкость, призвать бороться за жизнь, не падать духом. Но едва её увидел… понял, что его "домашние заготовки" никуда не годятся. Несомненно, перед ним лежала девушка сама отлично осознававшая свою болезнь. Она полулежала-полусидела на кровати с отсутствующим взором. В предыдущей комнате отец Василий видел большую цветную фотографию, парный снимок мисс и вице-мисс колледжа, в котором училась девушка, на головах короны, через плечо ленты. Может оттого, что отец Василий сейчас не мог быть бесстрастным, но вице-мисс понравилась ему больше победительницы позапрошлогоднего конкурса. Обе красавицы улыбались и смотрелись безмерно счастливыми, кто бы мог подумать, что всего через полтора года…

Сказать, что от той вице-мисс осталась всего лишь тень, было нельзя, хотя конечно… Её щёки впали, резко очертив скулы, большие глаза на исхудавшем лице казались просто огромными и горели неестественным лихорадочным огнём в полумраке слабо освещённой из-за полузадёрнутых штор комнаты. У неё был рак позвоночника, и потому внешне её фигура не очень пострадала и даже сейчас через тонкую материю кофточки проступала высокая молодая грудь, красивой формы округлые плечи. Отец Василий вспомнил слова матери девушки, как её вот так же слишком уж по "мирски" стал рассматривать местный священник, не сомневаясь, что эта красотка уже успела пропустить через себя ни одного парня, не говоря уж о спиртном, курении, а может и наркотиках…

– Здравствуйте дочь моя. Как вы себя чувствуете?

Не получив ответа, а лишь насторожённый взгляд из под длинных ресниц, священник ожидавший такой встречи нисколько не смутился. – Вы позволите поговорить с вами? – отец Василий взял стул и, поставив его к кровати вблизи ног больной, сел. Девушка явно опасалась повторения тех вопросов, что задавал ей местный батюшка, и недобро смотрела на отца Василия. Помедлив, она, наконец, ответила слабым голосом:

– Здравствуйте… Вы будете меня исповедовать?… Так вот, если вы пришли меня спрашивать, грешна ли я, то я ни в чём, понимаете, ни в чём… – девушка закусила губы, явно сдерживая то ли боль, то ли ярость.

– Успокойтесь дочь моя… Я собственно пришёл вам помочь.

– Помочь… чем? – в подтексте этого вопроса без труда читалось: не надо издеваться.

– Расскажите, что вас мучит, беспокоит? – пытался как можно спокойнее, буднично спрашивать отец Василий. – А насчёт грехов… Действительно, какие могут быть у вас грехи, вы ведь так молоды.

Девушка не ожидала подобного поворота и посмотрела на священника с неким подобием интереса.

– Что меня беспокоит?… Спина болит… хотя к этому я привыкла. Хуже когда звонят из колледжа… подруги приходят. Ни с кем не хочу разговаривать, никого не хочу видеть… ничего не хочу! – в глазах её обозначилось отрешённое безразличие.

– У тебя есть парень? – задал неожиданный вопрос отец Василий и попытался резко сократить "дистанцию" обращением на "ты".

На этот раз девушка удивилась по-настоящему, из её глаз сразу исчезло безразличие. Но гнёт осознания своей участи пересилил и, засветившийся было интересом, взор тут же потух.

– Парень?… Есть, да нет, скорее был, – равнодушно ответила девушка.

– Он что не приходит, забыл тебя?

– Лучше бы забыл… и не приходил… Понимаете, я никого не хочу видеть! – в голосе слышались нотки отчаяния.

– Ты… ты не можешь простить себе… – священник помедлил и, словно преодолевая незримое препятствие, закончил, – что не позволила ему, когда была здорова… что у вас ничего не было?

Теперь она просто не могла остаться прежней, равнодушной, она должна была взмутиться и она возмутилась:

– Что!?… С чего вы взяли!? Да как вы!.. До вас тут уже приходил, в грехах заставлял каяться, а вы! – она, явно превозмогая боль, пыталась приподняться, испепеляя священника огнём своих больших глаз.

Отец Василий посмотрел на дверь, опасаясь, что услышав восклицания девушки, вбежит мать или бабка. Но никто не вошёл. Он уже пожалел, что так напрямую попытался заглянуть в душу… Но всплеск негодования неожиданно быстро потух и отец Василий понял, что угадал, и, конечно, девушка не могла в этом сознаться, но говорила уже относительно спокойно и вроде как пыталась уйти от "щекотливой" темы.

– Тот, до вас который приходил говорил, что такие как я, слишком много по дискотекам бегают, короткие юбки и обтягивающие кофточки носят, на конкурсах красоты в купальниках ходят… Да, я любила дискотеки, танцевать любила, и петь, одеваться по моде… Разве это грех?

– Нет, конечно. Пойми, дочь моя, я пришёл не для того чтобы уличать тебя в грехах и заставлять раскаиваться. Я действительно хочу помочь тебе. Я не знаю, насколько серьёзна твоя болезнь, – счёл возможным сказать неправду отец Василий, – но любое ниспосланное нам испытание надо принимать во всеоружии, не впадать в меланхолию. Грех – это опускать руки перед трудностями.

– Но как же… что же я должна? – зная свою участь, она не догадывалась, к чему её призывает священник.

Отец Василий сумел растопить лёд недоверия, заинтересовал, завязал беседу.

– Сейчас тебе Лида, – он решил ещё более сблизиться, назвав девушку по имени, поступая явно против правил проведения исповеди, хотя в общем это была и не исповедь вовсе, – тебе надо забыть о болезни, или хотя бы меньше о ней думать. Найди что-нибудь, займи себя, думай о другом.

– Не могу… не могу я батюшка. Это невозможно.

Услышав "батюшка" отец Василий окончательно понял, что "контакт" налажен и вдохновенно принялся "развивать успех".

– У человека всегда есть возможность не думать о худшем, и главное Лида, не завидуй.

– Кому… тем, кто здоров, кто ходит на дискотеки, живёт полноценной жизнью? – вопрос прозвучал вызывающе.

– Можно и так сказать. Но если конкретно, не завидуй тем, кто живёт во-грехе и не понёс пока наказания. Ты ведь не раз мысленно взывала к Богу, почему ты, а не они?

– Да… как вы догадались? – голос девушки звучал растерянно. – У нас ведь есть и такие, и в школе были, и в колледже… некоторые с четырнадцати лет и с парнями и с мужиками, и им ничего, – лицо девушки исказила гримаса негодования и обиды.

– За всё воздастся, ни одно деяние, ни хорошее, ни плохое не ускользнёт от ока Господа.

– Ну, а мне… мне-то за что!?

– А с чего ты взяла, что подвергаешься наказанию? Помнишь, я говорил об испытании. Может Господь хочет знать, готова ли ты их перенести. Знаешь, сколько людей так же тяжело болели, или попадали в иные, казалось, безвыходные ситуации. Но твёрдость духа, основанная на вере в Господа нашего не раз творила чудеса. Но для этого у тебя не должно быть таких мыслей, которые тебя посещают. И этой мысли… о твоём парне. Ведь ты совершенно права и тебе не о чём жалеть. Если ты безгрешна, разве можно об этом жалеть? Будь и в испытаниях такой же, какой была до них, укрепись верой, помоги себе и своим близким. Разве не видишь, как они переживают?…

Отец Василий ещё долго говорил с умирающей и, похоже, сумел заронить в её сознание, что-то вроде надежды. Кажется, она поверила ему, во всяком случае, охотно взяла принесённые им тексты молитв. Она даже покаялась кое в каких грехах, хотя он этого и не требовал от неё… покаялась за те мысли, что посещали её, когда весь свет ей стал противен, и она никому не желала добра. А вот в свою очередь сказать, что Господь, иной раз, призывает к себе таких как она, совсем юных… безгрешных, отец Василий так и не решился.

Через три недели Лида умерла. Отца Василия позвали на отпевание. На похороны пришло очень много народа, родственники, подруги, учащиеся и преподаватели колледжа. Много плакали, говорили речей… Лида лежала в гробу прекрасная и спокойная, даже какая-то удовлетворённая, словно ушла из жизни без болей, мучений, будто и в смертный миг не сомневалась, что это не конец её бытия…

Дикий сон

рассказ

1

В электричке, до отказа набитой пассажирами стояла смрадная духота. Клавдии Николаевне не досталось места и она стояла в проходе, притиснутая к торцу скамейки. Гудели ноги, гудела голова, но Клавдия Николаевна, собрав воедино все физические и моральные силы, терпела. Она не реагировала, ни когда ей наступали на ноги, ни когда её больно задевали, пытаясь протиснуться, не ввязывалась ни в какие перепалки и скандалы – ей помогала цель, которая требовала не отвлекаться ни на что «попутное».

А цель у Клавдии Николаевны была нешуточная: доехать до Москвы, там обегать знакомые магазины, купить кое-каких продуктов, а главное, без чего и возвращаться нельзя – достать шоколадных конфет. Через две-три недели приедут гостить внучки из далёкой Сибири, и как же она их встретит без конфет. У них там вообще голодовка, а бабушка как-никак недалеко от Москвы живёт, где как не у неё чем-нибудь вкусненьким "разговеться", вволю поесть. Ну, молоко, мясо, это всё своё, а конфет… Вот Клавдия Николаевна, как всякая уважающая себя бабушка и поставила себе задачу, расшибиться, а встретить внучек во "всеоружии", сделать конфетный запас на всё лето…

Толпа пассажиров вынесла Клавдию Николаевну на перрон вокзала, едва не занесла в переход метро… Но она энергично принялась барахтаться и ей удалось "выгрести" из главного потока в некий людской "ручеёк", текущий из вокзального здания в находящийся рядом универсальный магазин. На его нижних этажах, где продавали продукты, очереди были вроде бы не очень длинные. Клавдия Николаевна встала туда где "давали" большие банки с селёдкой-иваси. Но простояв минут десять-пятнадцать услышала, как продавщица отказывается продавать селёдку такой же как она пенсионерке:

– Товар отпускаем только по визиткам!

– Что ж теперь мне не есть, если я не москвичка!? – возмущалась в ответ пожилая женщина.

Перепалка вызвала неоднозначную реакцию очереди. Москвичи с визитками дружно поддержали продавщицу:

– Правильно… гони её в шею… понаехали тут…. деревня, мешочники, всё гребут под чистую, ничего купить нельзя, ничего после себя не оставляют!!!..

– А что мы не люди… что нам!!!.. – огрызались приехавшие на "продовольственных" электричках из близлежащих областей, вступившиеся за "свою".

Клавдия Николаевна не стала дожидаться, чем всё это кончится. Она спешно выскользнула из очереди и побежала по другим отделам универсама. Но увы, везде, в том числе и в кондитерском, товар отпускали по визиткам. Раньше по визиткам в московских магазинах отпускали только дефицитные промтовары, но никогда это ограничение не распространялось на продовольственные… Возмущаться, однако, было некогда. Клавдия Николаевна спустилась в метро и поехала искать другие магазины…

Конечно дочь, которая приедет гостить к матери, на неё не обидится за скудость на столе, или если чай придётся пить только с малиновым, или брусничным вареньем иногда "разбавляя" чаепитие дешёвой карамелью. Но как это объяснить внучкам? Они то привыкли, что бабушка хорошая, щедрая, живёт почти в Москве (ну разве полтораста километров расстояние для тех, кто живёт в трёх с половиной тысячах километров от столицы), у неё всегда любой еды вдоволь. А они ведь такие слатужницы, они же не поймут, что даже "почти в Москве" хороших конфет, ни в деревенском "сельпо", ни в райцентре днём с огнём не сыщешь, а в Москву их бабушке на старости лет не легко мотаться. Но делать нечего, ехать надо, только в ей одной, родимой столице и можно чего-то достать. Ох, господи только бы найти кондитерский, где есть конфеты и их отпускают без визиток.

Увы, в знакомых Клавдии Николаевне по прежним поездкам магазинах, на полках тоже лежала одна карамель. Нет, в Москве надо нагружаться только шоколадными, причём самыми лучшими, производства кондитерских фабрик "Рот-фронт", "Красный Октябрь", "Бабаевский", только ради них имеет смысл терпеть все эти дорожные мучения. Так Клавдия Николаевна добралась до станции метро "Кузнецекий мост", и по хорошо ей знакомой дороге дошла до магазина "Восточные сладости". Там народ "давился" за тортами, в первую очередь за "Птичкой", но шоколадных конфет не было и здесь. Пробегая по Столешникову переулку, Клавдия Николаевна обогнула длиннющую, метров на семьдесят очередь. В ней сурово и решительно стояли почти одни мужчины. На Столешниковом располагался, пожалуй, единственный в Москве вино-водочный магазин, где можно свободно купить не только советские водку и коньяк, но и импортное спиртное, всякие там виски, ромы, бренди… На «Пушкинской» Анна Николаевна знала два кондитерских магазина. Они располагались почти рядом, один по одну сторону от магазина "Педагогическая книга", второй через дом по другую. В ближайшем от Столешникова хвост очереди начинался далеко на улице – верный признак, что там что-то "давали". Во втором, напротив, народу было немного. На всякий случай Анна Николаевна забежала в него, но, узрев только уже знакомую ей карамель, быстро возвратилась в первый и встала в очередь метров за пятьдесят от входа.

– Что дают? – с волнением поинтересовалась она у женщины стоящей последней.

– Говорят, что "Красную шапочку", "Петушок", "Балет", "Радий" и шоколад "Вдохновение".

Ответ более чем обнадёживающий. Всё перечисленное следовало "хватать" пока дают. Но тут же тревога вновь закралась в сердце Клавдии Николаевны:

– А тут… вы не знаете, без визиток дают?

Женщина по возрасту несколько моложе, во всяком случае явно не пенсионерка, в свою очередь испугалась:

– Ой! Не знаю… да вроде нет… не должны. Я в этом магазине часто отовариваюсь, когда в Москву приезжаю, ни разу визитку не требовали.

Расспросив ещё несколько человек, Клавдия Николаевна окончательно выяснила, что пока отпускают всем, но не более чем по два килограмма каждого вида конфет и максимум десять штук "Вдохновений" в одни руки. Вот ведь напасть. Ну что такое восемь килограммов конфет и десяток шоколадок для двух девчонок-слатужниц, ведь они на два месяца приедут. Они же это всё меньше чем за месяц схрумкают. Конечно, Клавдия Николаевна понимала, что сразу запастись на всё лето шансов немного, это же надо килограммов двадцать припереть. Столько ей не довезти, но и второй раз приезжать, вновь проходить все эти муки адовы, ох как не хотелось. Да и бросать на весь день корову, курей, огород. И так душа болит, как там дед один со всем справляется…

В беспокойном раздумье шло время, а очередь двигалась крайне медленно. Уже за Клавдией Николаевной образовался хвост метров в десять-пятнадцать, а она продвинулась по направлению к дверям магазина не более чем на три-четыре метра. Впрочем, это объяснялось довольно просто: многие стоящие в очереди отходили, походив по другим магазинам возвращались, когда их очередь приближалась к дверям. Стоящие в дверях на "стрёме" служащие магазина и помогавший им милиционер, "запускали" во внутрь только по мере визуального опустения торгового зала. И хоть зал был невелик, народ отстоявший по нескольку часов в очереди, достигнув, наконец, вожделенных прилавков не спешил покидать магазин. Но даже если бы и спешил, сделать это оказывалось непросто, разве что выйти ничего не купив. Им предстояло уже внутри магазина выстоять ещё очередь в кассу, потом пробив чеки, ещё одну за конфетами и ещё одну, уже к другому прилавку за "Вдохновениями".

Прошло более двух часов, до двери оставалось метров десять-пятнадцать. И тут магазин закрыли на обед… Этот час очередь выдержала со стоическим терпением. Со стороны постоянно подходили люди и узнав, что "дают" вставали и вставали сзади – конфеты и шоколад, тем более высокого "московского" качества, наряду с хорошей колбасой и импортным ширпотребом были в числе наиболее дефицитных товаров в Москве, а в провинции отсутствовали вообще. После перерыва черепашье движение очереди возобновилось. Прошёл ещё час, перед Клавдией Николаевной оставалось человек пять, когда по очереди пронеслась тревожная новость: "Петушок" и "Балет" кончаются. Очередь, вытянувшаяся по тротуару узкой Пушкинской улицы уже метров на восемьдесят заволновалась. Особенно активно выказывали возмущение стоявшие в самом хвосте. Там, видимо, сконцентрировались в основном москвичи:

– Безобразие, килограмм конфет купить невозможно… этим приезжим делать нечего, вот они и стоят тут с утра, берут тоннами, а мы с работы сорвались, и то не успеваем!.. Давать не больше кило в руки!.. Всех иногородних из очереди!.. Давать только с пропиской!.. Эй милиция, проверьте документы, кто без московской прописки, гнать в шею!..

В следующий "запуск" Клавдия Николаевна должна уже войти, но дверь почему-то слишком долго не открывали. Тем временем хвост очереди продолжали пополнять новые покупатели, ибо наступил конец рабочего дня, и всевозможная НИИшная и мелкочиновничья рать покинув свои учреждения устремилась по магазинам. Вновьприбывающие становились всё агрессивнее:

– Деревенских вон, что мы в своём городе конфет для детей купить не можем?!

"Головка" очереди, где преобладали такие как Клавдия Николаевна провинциалы-пенсионеры… они в страхе втягивали головы в плечи, затравленно озирались… Вдоль всё более "электризующийся" очереди стал прохаживаться милиционер.

– Эй ты чучело… мент… если ты деревенских из очереди не выставишь, мы их сами выкинем! – фальцетом орал сзади мужик в очках.

Подзадориваемая криками к колеблющемуся блюстителю порядка подскочила какая-то эксцентричная женщина лет сорока и размахивая руками указала на начало очереди:

– Что вы ждёте, не видите, впереди одни спекулянты стоят! Из-за них нам ничего купить нельзя, скоро есть нечего будет. Вот смотрите бабка, разве она москвичка, смотрите сумка у неё какая, туда мешок влезет. Здесь накупит, а у себя втридорога перепродавать будет!..

– В шею её, Матрёну эту, – теперь уже к милиционеру подбежал орастый мужик в очках и указывал конкретно на Клавдию Николаевну.

Милиционер, постукивая резиновой дубинкой по ладони неспеша, со строгим взором приближался… У Клавдии Николаевны душа ушла в пятки.

– Конфеток… для внучек… негде ведь… я бы никогда не приехала, ведь нигде больше нет, – жалобно лепетала она…

2

– Эй… ты что, мать… бредишь, что ли!?

Клавдия Николаевна с трудом открыла глаза. К ней наклонился её дед и тряс за плечо.

– Господи, что это, где я? – она лежала на диване в полумраке комнаты, в своей избе.

– Как это где?… Ты что старая, никак умом повредилась? У себя в дому, слава Богу. Сколько раз тебе говорил, не ложись после обеда, лучше натощак. Тогда всякая чепуха сниться не будет.

Дед, видимо, услышав, как бредит во сне жена, как был в сапогах, поспешил в дом. О том же говорили и кусочки почвы, которые он принёс на тех сапогах. В другой раз Клавдия Николаевна не дала бы деду спуску за такое, но сейчас… Она, сидя на диване, растерянно смотрела по сторонам, и никак не могла окончательно перейти из тяжкого сна в реальность.

Дед вышел на веранду и вернулся уже в тапочках.

– Семенную картошку перебрал. После Пасхи, если дождя не будет, можно сажать, – отрапортовал он.

– Какой сегодня день? – Клавдия Николаевна хотела встать, пройти на кухню, где у них висел календарь, но силы будто оставили её.

– Ну, здорово живёшь. Ты, что в самом деле… или придуриваешься? Пятница сегодня, третье мая.

– Пятница… третье говоришь? На той неделе надо в Москву съездить… конфет прикупить… не дотягивать до лета, когда девочки приедут.

– Каких конфет, ты это о чём? – дед уже смотрел на жену с подозрением.

– Шоколадных… и "Вдохновение", шоколадки такие дольками в фольге.

– Ну, так что, купи… В Москву-то зачем из-за этого таскаться… что у нас конфет тут нет? Ты уж совсем… Память чтоль отшибло со сна? Вона, в магазине каких только нет, хотишь московски, хотишь хохлацки… Хохлацки дрянь конешно, и сахар украли и шоколад ни то ни сё, зато дешевые, чуть не даром отдают…

Клавдия Николаевна, вполуха слушая, и не понимая деда, наконец, поднялась и лунатической походкой пошла на кухню, бросила взгляд на отрывной календарь. На нём значилось, третье мая… 2002-й год… Только осознав, какой сейчас год, Клавдия Николаевна окончательно превозмогла дурман сна и вспомнила вроде бы всё. И, тем не менее, она с некоторой тревогой открыла дверцу холодильника и окончательно уверилась, что сейчас всё-таки действительно 2002 год… Что вот эту грудинку она вчера купила в магазине, который когда-то был "сельпо", а сейчас его содержали бывший леспромхозовский тракторист и его жена, бывший продавец того "сельпо". Там же куплен вот этот пошехонский сыр, и эти две бутылки пива "Старый мельник", деду на послебани.

Другие отделения холодильника занимали продукты собственного хозяйства: яйца, банка молока утренней дойки, творог, масло… Молочные продукты Клавдия Николаевна продавала приезжим горожанам. Особенно хорошо они "шли" весной и летом, в разгар посевной и дачного сезона, когда к таким же старикам наезжали дети и родственники. Далеко не все держали коров, кто просто ленился, кто не мог – всё здоровье ещё смолоду оставили в колхозе и на лесосеках. Слава Богу и Клавдия Николаевна, и дед были ещё в силе и на печи не лежали, а потому имели солидный "приварок" к пенсии. Захлопнув холодильник, Клавдия Николаевна успокоилась.

– Что мать… плохо тебе, может валидол? – дед стоял рядом и смотрел озабоченно.

Но Клавдия Николаевна уже оправилась:

– Ты смотри, сколько грязи натащил… Кто убирать-то будет, у меня и так спина отымается, я что тут тебе прислуга бесплатная!?

Дед от столь быстрой перемены настроения жены, чуть не отпрянул в сторону, но тут же и облегчённо вздохнул, увидев супругу в обычном состоянии.

– Ну, слава те…

Клавдия Николаевна тут же сообразив, что слишком уж резко взяла деда в оборот, что грязь он натащил, испугавшись за неё…

– Да сон приснился… аж сердце захолонуло, – уже несколько виновато призналась она.

– Сон… что за сон?

– Приснилось как я в девяностом году… ну, помнишь на пенсию только вышла, и в Москву за конфетами для девочек поехала. Полдня тогда в очередях простояла.

– Ааа… Это когда ты чуть не ночью приехала, и пуд конфет привезла?

– Не пуд, а полпуда.

– Ну, так что ж… так тебе тот случай запомнился, аж через столько лет привиделся? – удивился дед. – Ничего ж вроде страшного то не случилось тогда?

– Это тогда не случилось, если не считать, что в очереди той пять часов отстояла, да ещё в электричке четыре и чуть не надорвалась… Во сне-то другое приключилось, вспомнить жуть. Меня ж с милицией из той очереди вынали…

– Да ну… ну и как? – сверкнул повеселевшим взглядом дед.

– Никак, ты разбудил… слава Богу.

– Это всё от тяжести в желудке… Не ложись больше после обеда.

– Да иди ты… баню топи, – отмахнулась Клавдия Николаевна.

Но дед не спешил уходить. Он собственно зашёл в дом, чтобы поделиться своими собственными возмущениями, но сонный бред жены нарушил его планы.

– Успею, рано ещё… Ты слышь мать, у соседа Васьки радио громко орёт, "Маяк". Так вот в "новостях" передали, что у нас в стране аж несколько миллиардеров образовались. Во… Один аж семь с лишком этих миллиардов наворовал. Не рублей, а долларов. А доллар сама считай, ныне тридцать один рупь с копейками. Вот и считай, сколько он нахапал. Во, что делают, какие деньжищи. Довели страну дерьмократы проклятые.

– Ну и ладно, тебе-то что за печаль. Пусть богатеют, раз у их головы хорошо работают.

– Какие головы… чего работают, как воровать? Да на это у них головы здорово варят. Вона десять годов всего как Советская власть повалилась, а оне аж миллиарды цельные нахапать успели, – дед с обидой махнул рукой и повернулся топить баню.

А Клавдия Николаевна поспешила в магазин…

"Сон то сон, а может и не спроста… Ни с того, ни с сего не присниться такое. На всякий случай запастись всё-таки надо. Внучки в июле приедут. Хоть и у них уже нет той голодухи, что при Советах была, а всё одно сладости уж больно любят, да и много им сейчас надо, вона какие вымахали, одна в техникуме, или как его там сейчас зовут, колеже этом, вторая в десятый перешла. Обе ещё те слатужницы… Плохо, конечно, что миллиардами воруют, но ещё хуже, если вернётся вьяве, этот ужасный, дикий сон…"

Фиолетовая женщина

рассказ

1

Туп-туп-туп… тупают каблуки по лестнице школьного крыльца. Охранник через стекло входной двери с иронической усмешкой наблюдает за издающей эти туп-шаги немолодой, мешковатой учительнице, явно опаздывающей к началу уроков. Невысокая, нескладная, особый «крой» формы ног, этакий с выгибом наружу, отчего и походка получалась как у утки, переваливающейся с одной перепончатой лапы на другую.

Когда учительница своей утиной походкой дошла до двери, открыла её… охранник, сменивший усмешку на нечто вроде приветливой улыбки, поздоровался и как бы восхитился:

– Ну вы как всегда минута в минуту, прямо ко звонку.

В этой реплике, тем не менее, не трудно прочувствовать, что охранник ерничает. Ведь ко звонку учителю положено находиться уже в классе, а она, учитель английского языка Светлана Анатольевна, только переступила порог школы. Ведь ей еще предстояло подняться на третий этаж, снять пальто и только после этого она сможет начать урок.

– А, ерунда! – беря ключ от своего кабинета, без тени смущения отмахнулась учительница и все в том же среднем темпе, переваливаясь с ноги на ногу, затупала уже по лестнице на свой этаж.

Она шла по длинному школьному коридору, мимо кабинетов, где учителя были уже на своих рабочих местах, начали занятия… Ничуть не прибавив шага, она таким образом «дотупала» до своего кабинета, возле которого толпились ученики из того класса, в котором по расписанию у нее был урок. Светлана Анатольевна отперла кабинет, запустила детей, а сама… Сама пошла в подсобку, сняла там пальто. «Ишь, осуждает. Да кто ты такой, чтобы осуждать меня», – попутно дала волю своему возмущению Светлана Анатольевна, переодевая сапоги на «рабочие» туфли. – «Ну, опоздала, твое-то какое дело. Твое дело на вахте сидеть и посторонних в школу не пускать. А я как опаздывала, так и буду опаздывать, и никто мне этого не запретит, ни директриса, ни завуч – не заметят. А если и заметят, все равно мне все с рук сойдет. Да, вот я такая, и в подружках у директриссы не хожу, и в Департаменте у меня блата нет – просто я везучая, везучая по жизни. А везучая потому, что к той же жизни отношусь «фиолетово», то есть ничего не принимаю близко к сердцу. Чтобы ни случилось – не переживай, все перемелется – мука будет. С этим уже 50 лет живу и живу, слава Богу, легче других. Да легче, легче тех, кто никогда не опаздывает на свои уроки, тех, кто всегда за что-то и о ком-то переживает. Нет уж, увольте, мне все «фиолетово», и на шестом десятке я свое жизненное кредо, как тех коней на переправе, менять не собираюсь…». Урок Светлана Анатольевна начала на десять минут позже положенного срока.

Урок она вела по конспекту. Впрочем, на этот раз конспект ей оказался не нужен. Она просто дала задание переводить текст, а сама опять зашла в подсобку и включила электрочайник, чтобы на перемене попить чайку с мармеладом, который принесла с собой. По расписанию следующим у нее был десятый класс, где она являлась классным руководителем. Тот урок она решила совместить с обсуждением некоторых «внутриклассных» дел, а именно: сбора денег с учеников на содержание школьной охраны, выяснить, кто поедет на экскурсию во Владимир, и еще ряд подобных вопросов. И вновь у нее не возникло ни малейшего опасения, что ее кто-то «застукает» или «заложит», то есть донесет директрисе, что она вместо занятий занимается тем, чем положено заниматься во время классного часа, после уроков. Она это и делала во время урока, чтобы не заниматься этим после. А если и донесут? Ну что с ней сделают? Посрамотят на педсовете? Ха, напугали ежа голой задницей. Да и без того все знают, что она и специалист слабый и классный руководитель никудышный. Но для нее все это «фиолетово». Выгнать её не выгонят, и так учителей не хватает. Вон бабульки семидесятилетние работают, потому как юные выпускницы педвузов жевать скудный и тяжело дающийся учительский хлеб, как правило, не желают. Это где-нибудь в провинции, где податься некуда, ибо с работой напряг, администрация может учителя пугать угрозой увольнения. А в Москве?… Ну и потом, она владеет таким «искусством», в котором даст сто очков любому самому лучшему педагогу – она умеет жить. Такой талант дается не многим, и потому прожив пятьдесят лет под «фиолетовым» знаменем, она не сомневалась, что является едва ли не самой счастливой и удачливой женщиной как минимум среди всего педколлектива школы, да и во всей Москве по этому «показателю» далеко не в последних рядах.

2

«Фиолетовому» отношению к жизни с самого детства Светлану Анатольевну учила мать. Когда буквально с первого класса Света стала приносить из школы в основном тройки, та ее сразу утешила, а заодно и просветила:

– Не горюй дочка, учеба в жизни не главное. Главное это ни за что особо не переживать. Вот я по арифметике хуже всех в классе училась. Ну и что с того? Я в магазине сижу, не клята, не мята, на счетах щелкаю, да дефицит для себя и нужных людей под прилавок прячу. А те, кто на четыре и пять учились, где они? Если в деревне остались, то на ферме под коровами сидят, или в поле с вилами да граблями, а кто в город подался, то в основном на стройках, да в посудомойках горбатятся. Так и знай, Светка, главное в жизни не учиться, а приладиться. Лучше всего, конечно, замуж за стоящего мужика выйти, за начальника, например. Но это трудно, тут угадать надо, да и немного таких, и они красивых ищут. А мы все по породе не красавицы. Но красота тоже не главное. Иная красавица всю жизнь горбатиться, да мучиться будет, слезьми умываться, а такие вроде нас с тобой, как сыр в масле кататься. Я ж говорю, главное приладиться половчее…

Хорошо Светлана Анатольевна усвоила те советы и, как ей казалось, овладела наукой «прилаживаться» в совершенстве. И в самом деле, кто бы мог подумать тогда в ее родной деревне, что она троечница, окончившая сельскую школу в глубинке, сумеет поступить в иньяз, некрасивая, кривоногая сумеет выйти замуж за москвича, стать москвичкой, развестись, отсудить у бывшего мужа комнату, затем получить еще квартиру от государства, вновь выйти замуж… На этом перечень побед не кончался, у нее и дом полная чаша, иномарка, каждое лето за границей отдыхает, две ее дочери студентки платных московских ВУЗов, учебу которые она оплачивает. Кто после этого скажет, что она тупица, на тройки окончившая школу и так же институт? Сейчас она не просто дипломированный преподаватель иностранного языка, она знает не один, а три иностранных языка… Впрочем, по настоящему, хорошо, Светлана Анатольевна не знала ни одного, и, например, работать той же переводчицей не смогла бы. А как же тогда преподавала!? Да вот так. В институте у нее основной язык был французский, а второй немецкий. И, конечно, там она кое-чему научилась, но после, кроме школьных учебников и словарей не держала в руках никаких ни французских, ни немецких книг, не говоря уж о газетах и прочем. В общем, преподавать в школе с помощью старых институтских конспектов она, конечно, могла, но в то же время перевод «живого» текста всегда ее ставил в тупик, и не имея под рукой словаря она не могла справиться даже с простейшим. Однажды, одна из коллег спросила ее, как знатока французского, что означает название недавно открытого рядом с ее домом гипермаркета «Ашан». Светлана Анатольевна ничуть не смутившись ответила, что это какая-то птичка, а вот какая она не помнит… Ну и что? Те кто тот же французский знают в совершенстве и ездят практиковаться в Париж, читают в подлиннике Флобера и Саган… Они что счастливее её, или язык помог им постичь науку «прилаживания»?

Французский ей оказался «неудобен» в другом плане. Даже в московских школах его изучали крайне редко, и набрать достаточное количество «часов» было очень сложно. Да и немецкого, который она, естественно, знала еще хуже, в школах наблюдался определенный дефицит. Проявив очередную «гибкость» в деле «прилаживания», в свое время Светлана Анатольевна решила изучить наиболее востребованный в школе иностранный язык, английский. Она окончила при институте Мориса Тореза соответствующие курсы для учителей иностранных языков и получила свидетельство на право преподавания в средних школах и английского. Конечно ее ускоренный английский оказался еще хуже не только ее французского, но и немецкого… Но опять же она о том совершенно не переживала.

3

Проводить классный час после уроков Светлане Анатольевне было некогда, ведь после уроков она занималась с некоторыми учениками персонально, за деньги, по таксе триста рублей за час. Нет, она не брала учеников, например, для подготовки к поступлению в ВУЗы. Она занималась дополнительно исключительно с учениками, у которых преподавала… с теми, кто не дотягивал до тройки, для того чтобы эти самые тройки им поставить. Родители учеников могущие заплатить, как правило, были несказанно рады, что их оболтус, или оболтусиха за четыре дополнительных занятия в месяц, то есть за тысячу двести рублей, получит гарантированную тройку по английскому. Как и на других «фронтах», здесь у Светланы Анатольевны все отработано, как говорится все тип-топ, и соответствовало ее «фиолетовой» философии. Все, да не все. Ну, казалось бы, если уж везет по жизни, пусть везет до конца, во всем. Вон сколько невезучих, пруд пруди, такая уж их судьба всю жизнь мучиться, таким и красота и способности, ничто не в прок. Но она-то не из таких, она везучая, удачливая… «фиолетовая». Так нет же и ей судьба нет-нет, да и вставит «палку в колесо».

А палка была едва ли не самая, что ни на есть настоящая. Ну, как бы это выразиться поэтичнее, проблемы возникли во взаимоотношениях Светланы Анатольевны с мужем, со вторым. Первый… с первым все понятно и «дело» давно сдано в «архив». Она познакомилась с ним, когда отрабатывала диплом в одной из подмосковных сельских школ. Он был простым работягой, родители которого имели рядом с тем селом дачку в шесть соток. Что их сблизило? Она хотела в Москву, он польстился на то, чтобы привести в дом, где все имели не более восьми классов, образованную жену, к тому же знающую иностранные языки. Когда Светлана тогда в конце семидесятых привезла жениха в свою деревню, знакомить с матерью, та, поглядев на него, сразу же определила: этот ни денег хороших не заработает, ни с работы в дом не притащит – одним словом, разепай. С другой стороны мать по-ленински отметила деловую хватку дочери:

– Правильным курсом идешь Светка. Ты, главно дело, в Москве пропишись, а там видно будет, может чего и получше сыщешь. Слава Богу, не лимитчицей, а законной женой в Москву приедешь, значит сразу настоящей москвичкой становишься.

Светлана Анатольевна и сама подспудно понимала, что долго с таким мужем вряд ли проживет. Так и вышло, через семь лет она безо всякого сожаления и переживаний, то есть «фиолетово» с ним развелась, отсудив себе комнату. Правда к тому времени она уже имела двух дочерей трех и пяти лет. Оказавшись в коммунальной комнате, она со своими девчонками промучилась там, в общем, не так уж много по московским меркам, восемь лет.

В годы, которые принято именовать перестроечными, Светлана Анатольевна предпринимала весьма энергичные попытки, как вновь выйти замуж, так и найти более прибыльное в материальном плане занятие, чем педагогическая деятельность. Увы, лишь на четвертом десятка она осознала, как ошиблась в выборе профессии. Ей бы пойти по стопам матери и получить какое-нибудь торговое образование. В восьмидесятые годы многие так и поступали. Но ее молодость, студенческие годы пришлись на семидесятые, когда торговая профессия почему-то считалась не модной. Хотя и тогда торговые работники материально жили куда лучше прочих, о чем опять же свидетельствовал пример ее родной матери. Впрочем, и без специального образования Светлана Анатольевна не мало преуспела, когда в конце восьмидесятых бросила школу и пошла простым продавцом на вещевой рынок. Она, скорее всего, работала бы там и дальше, продавая меховые вещи. Правда работодатели здесь были «черные», но она интуитивно определила, как себя надо с ними держать. Это с бесправными хохлушками те могли творить что хотели, а с ней, так сказать, законной москвичкой… в общем, она сразу дала понять «джигитам», что с ней «шутки шутить и руки распускать» себе дороже обернется. Ох, и нравилась ей та работа. За первые два постсоветских года она заработала столько, что хватило на покупку подержанной иномарки. И ни за что она бы не ушла из той торговли, если бы не узнала, что учителям, желающим работать в школах расположенных в районах московских новостроек, сразу выделяются служебные квартиры, но с обязательным десятилетним сроком отработки в той школе. После тех десяти лет эта квартира становилась их собственностью, то есть переводилась в ордерную. Это была ее очередная удача, подтверждение ее везучести. Ведь чтобы купить квартиру, тут и пятнадцати лет ее меховой торговли не хватило бы. В этой связи она срочно возвращается в педагоги и поступает работать в новую только отстроенную школу в районе-новостройке. А вскоре, год спустя…

А год спустя Светлана Анатольевна с дочерьми вселилась уже в свою трехкомнатную квартиру. Почему трехкомнатную, ведь по всем нормам ей положена «двушка»? А потому, что Светлана Анатольевна, что называется, «умеет жить». Она в срочном порядке вышла замуж и таким образом получила квартиру уже не на трех, а на четверых человек. Как ей удалось почти в сорок лет, да еще имея «хвост» из двух девок, замуж?… Все так же. Она вообще легко знакомилась и сходилась с мужчинами. Иные и с умом и красотой не могли себе найти ни парней, ни мужиков, или находили с большим трудом. Светлана Анатольевна, некрасивая, кривоногая с утиной походкой, как в двадцать, так и в тридцать, и в сорок легко знакомилась с мужчинами и умела из этих знакомств извлекать максимальную выгоду. Так однажды оказавшись в кресле дантиста, она познакомилась с ним и вскоре они уже стали любовниками. Благодаря этому она без очереди и совершенно бесплатно в течении почти десяти лет лечила и «делала» зубы себе и своих девчонкам. Дантист был женат, но она и не рассматривала его в качестве будущего мужа, надеясь, что ей подвернется нечто получше. С той же целью она познакомилась с судьей из межмуниципального районного суда, который помог ей «прищучить» первого мужа, когда тот в какой-то период перестал платить алименты. Был у нее такой знакомый и в автосервисе, для дешевого ремонта машины. И все это у нее получалось легко, естественно, без нервотрепки и лишних переживаний… «фиолетово». Были, были у нее мужики, но вот холостые с возрастом вообще перестали «попадаться», и Светлане Анатольевне ничего не оставалось, как переключиться на разведенных. Увы, здесь удача будто устав, отвернулась от нее и ей пришлось в момент, когда возникла острая необходимость, чтобы получить лишнюю комнату, довольствоваться неким Николаем Михайловичем, всего лишь шофером «Скорой помощи». Ко всему и жилья у Николая Михайловича в Москве как бы и не было, ибо свою квартиру он оставил жене и детям, не став при разводе «отсуживать» у них комнату для себя. Такого благородства Светлана Анатольевна, конечно, понять просто не могла, как и того, что он мыкался то по знакомым, то снимал комнату, то…

До тех пор пока Светлане Анатольевне не пришла пора получать свою квартиру, она никак не предполагала связывать себя узами брака с бездомным и непрактичным шофером «Скорой помощи». Какой с него навар!? Но на тот момент, когда она собирала документы для получения служебной квартиры, и ей с девчонками светила всего «двушка»… Тут и пригодился Николай Михайлович, с которым до того у нее было лишь шапочное знакомство и один совместный «пересып». Увы, никого более достойного на тот момент поблизости не оказалось, и они спешно оформив отношения через ЗАГС, уже подавали документы на квартиру, как семья, состоящая из четырех человек. Николай Михайлович со своей стороны не мог не быть благодарным Светлане Анатольевне за то, что вновь обрел крышу над головой и семью и потому всячески угождал новой жене и падчерицам. Да и вообще мужик он оказался не только смирный, но и рукастый, ремонт в квартире фактически сам сделал. Правда, в последнее время Светлане Анатольевне в одном весьма немаловажном аспекте супружеской жизни угождать он перестал. Не то чтобы не хотел, он просто был не в состоянии, не мог…

Дело в том, что Николай Михайлович был заметно старше Светланы Анатольевны, и когда той стукнуло пятьдесят, ему уже шел пятьдесят девятый, и в этой связи он несколько ослаб… по мужски. А Светлана Анатольевна со временем как-то растеряла всех своих любовников. Дантист, вроде бы внешне здоровый мужик, способный не то что зуб, а и целиком челюсть удалить… Так вот он ни с того ни с сего умер в неполные пятьдесят лет. Судью «застукала» жена и пригрозила оповестить «кого надо» на его работе, и он, опасаясь громкого скандала, поспешил прервать «свидания». С автосервисом тоже как-то все сошло на нет. И в этот столь «кризисный» момент и теперь уже законный муж «обессилел». Нет, Светлана Анатольевна не была какой-то там «женщиной вамп», или «сексуальной гигантшей», и казалось, в пятьдесят, в преддверии климакса уже не должна была испытывать особых «желаний». Ее ровесницы если и не выглядели старухами, все равно считались пожилыми. Но Светлана Анатольевна за всю свою жизнь никогда нигде не работала на тяжелой работе, а к педагогическому труду, который, как правило, гробил в первую очередь нервы ее коллег, она всегда относилась «фиолетово», и потому особо здоровье на него не тратила. Потому в пятьдесят лет она, несмотря ни на что, являлась вполне здоровой женщиной, и ей, образно говоря, было «нужно»… «нужно» ну хотя бы два раза, или раз в неделю. Но вот этого самого Николай Михайлович уже третий месяц никак не мог обеспечить. Следствием данной ситуации стало то, что Светлана Анатольевна, возможно, впервые в жизни безо всякой причины стала злиться и раздражаться. К «этому», прежде всего ее организм, никак не мог отнестись «фиолетово».

4

Светлана Анатольевна успешно совместила урок с классным часом. В конце урока она безо всякого опроса выставила несколько отметок: четверки тем, кто их обычно и получал, тройки троечникам и тем, кто у нее занимался за деньги. Так что при проверке журнала завуч не придерется – опрос имел место. Потом у нее было «окно», во время которого она у себя в подсобке пила чай. Тут к ней забежала коллега, учительница немецкого языка, забежала предупредить, что видела уже не один раз, как девочка десятиклассница из класса Светланы Анатольевны буквально «трется» возле одного молодого охранника – как бы не случилось беды. Светлана Анатольевна про себя подумала: «Да пусть хоть родит прямо на уроке. Это ее мать пусть переживает, завучиха, которая спит и видит себя директором, и директриса, которая метит в Департамент образования округа. А мне все это «фиолетово», на том стояла и стоять буду». Но, конечно, вслух она этого не сказала, а заверила коллегу, что обязательно разберется с этой «нимфеткой». Но не «даром» же отпускать коллегу, раз пришла, так переведи мне вот эту инструкцию с немецкого на стиральную машину «Бош», которую она недавно приобрела. У коллеги в дипломе значился всего лишь один язык, но его она знала в совершенстве и потому инструкцию перевела, что называется, с ходу, при этом удивилась, отлично зная, что в активе «многостаночной» Светланы Анатольевны значится и «Deutshc»:

– Это же так просто. Ты что сама не могла?

– Да я, примерно так и перевела, просто себя проверить решила. У меня же уже давно практики в немецком не было. Ты же у нас тут все немецкие «часы» захватила, вот и пришлось мне на английский идти, – не моргнув глазом и соврала и даже «уколола» коллегу Светлана Анатольевна. Дескать вот я какая все могу, и швец, и жнец, и в дуду…

И у коллега, которая, к слову, давно ее «раскусила» возникло желание ответить что-то вроде: «Да я всего лишь швец, но швец хороший, а ты и швец никудышный, и жнец так себе, и в дуду тебе лучше не дудеть – у слушателей уши повянут…» Хотела, но не могла ничего такого сказать коллега Светланы Анатольевны. Ведь это все слова, а на бумаге, в дипломе у нее значится всего один язык. И то что она его знает отлично, может читать и переводить с немецкого что угодно, хоть технические инструкции, хоть Гете, хоть Ремарка… это всего лишь самоутешение, ведь денег за свои качественные уроки она получает столько же, сколько и Анатольевна, у которой есть документы, подтверждающие знание ею аж трех языков. И в тех документах нигде не сказано, что она по-хорошему не знает ни одного из них. Как говориться, умейте жить.

Впрочем, не для разговора на профессиональные темы задержала Татьяна Анатольевна коллегу, ведь она к своей профессии относилась «фиолетово». Другое дело личная жизнь. Потому и поделилась она с коллегой своим горем, что де ее Николай Михайлович совсем «ослаб» и, пожалуй, пора бы его в связи с этим гнать в шею и подыскать «что-нибудь посильнее»…

– И ты думаешь, что так просто найдешь ему замену? – скептически спросила коллега.

– Всегда находила, и сейчас найду, – заверила Светлана Анатольевна.

– Ты вспомни, сколько тебе лет. Не мальчика же искать-то будешь. А мужики после пятидесяти часто страдают импотенцией. И потом, разве тебе твоего Николая Михайловича не жалко? Куда он пойдет, если ты ему дашь отставку, он же постоять за себя не в состоянии, комнату отсуживать не станет, – коллега была ровесницей Светланы Анатольевны и в курсе многих перипетий в ее семье.

– Аааа… всех жалеть слез не хватит, – «фиолетово» отмахнулась Анатольевна. – На кой он нужен, такой мужик? Вот ты стала бы терпеть, если бы твой «не мог»?

– Я!? – опешила от неожиданности коллега. – Ты меня извини, но у меня с мужем совсем другие отношения. Мы с ним живем первым браком и прожили вместе уже более двадцати пяти лет. Понимаешь, мы поженились молодыми… мы помним друг друга молодыми, мы все эти годы жили рядом, все вместе переживали и радости и горе, мы старились рядом друг с другом… Ну, как тебе это объяснить, у нас все по другому, и в нашей семье просто не могут возникнуть такого рода проблемы. Даже если он заболеет, или я… Нет у нас все не так как у тебя…

Не поняла коллегу Светлана Анатольевна. Как это не так, и какая в том ценность, что они помнят друг друга молодыми и вместе старились? Вон она своего первого соплежуя тоже помнит молодым, но стариться предпочла без него…

Звонок мобильного телефона застал Светлану Анатольевну во время платных занятий, когда положено было проводить классный час. Старшая дочь звонила из дома. Она путано и сбивчиво поведала о звонке из деревни и сообщили, что бабушке стало плохо, и она попала в больницу. Матери Светланы Анатольевны исполнилось семьдесят шесть лет, и в таком возрасте попасть в больницу дело вполне обычное. Потому Анатольевна и тут особо не обеспокоилась и продолжила свои занятия сразу с тремя «платниками». По окончании занятий получив с них за будущие четвертные тройки девятьсот рублей, она спокойно пошла домой… Но дома её вновь огорошила дочь, сказав, что звонили опять, на этот раз уже из самой больницы, что бабушке совсем плохо, у нее инсульт, и надо чтобы срочно приехал кто-то из родственников…

Вот те, не было печали. Вернее печаль-то была, про которую она и поделилась в разговоре с коллегой, а тут еще нежданно-негаданно забота привалила. Неужто действительно все так серьезно? Нет, Анатольевна и на этот раз нисколько не обеспокоилась. Ей просто очень не хотелось все бросать, срываться и ехать к матери в больницу. Ведь завтра у нее опять назначены занятия с «платниками» и она рассчитывала еще «взять» несколько сотен. Но никуда не денешься, обстоятельства на этот раз оказались сильнее её. Срочно позвонила брату, поставила его в известность, что мать попала в больницу и надо ехать… Брат прямо в трубку начал плакать и рыдать. В свои сорок пять лет он по прежнему оставался младшим братом, с привычкой «плакаться» старшей сестре. В общем, брат у Анатольевны был еще тот тюфяк, и если бы не она, вытащившая его в Москву, и тут же женившего, он бы так и остался в деревне. Потому она никогда его за «путного» не держала и сейчас перебила его всхлипы довольно грубо:

– Хватит нюни распускать! Готовь машину, завтра за мной заскочишь и поедем. И денег с собой возьми. Там врачам, медсестрам «сунуть» придется. Я одна за все платить не собираюсь, расходы пополам.

– Какая машина!? Нет, я не могу завтра никак ехать. У меня это… ну да… тормоза совсем не держат. Нет, нет Света, ты уж как-нибудь, сама там. А я завтра никак не могу. Пусть твой Михалыч тебя отвезет… – брат перестал рыдать и заговорил как-то судорожно-испуганно.

Анатольевна бросила трубку и в сердцах выматерилась. При этом ее вторая дочь, только что пришедшая из института выразительно на нее посмотрела и спросила:

– Мутер, ты это что, как пьяный мужик материшься?

– Заматеришься тут… Дядя ваш… козлина вонючий… ехать он, видите ли, никак не может.

– А что случилось, куда ехать-то надо? – младшая была пока что в полном неведении.

– Да бабушку угораздило в больницу попасть, – раздраженно «просветила» ее старшая.

– Аааа… – равнодушно протянула младшая и пошла в их с сестрой комнату.

Пришел со смены заметно уставший Николай Михайлович, и когда Светлана Анатольевна сообщила ему новость о матери… Он обеспокоился, пожалуй, больше всех в этой квартире:

– А что с ней, какой диагноз?

Уяснив, что толком никто ничего не знает, он забеспокоился еще пуще:

– Так просто ехать нельзя, если инсульт то нужны лекарства, я примерно знаю как инсультников лечат. Может там, у вас в деревне и нет таких.

– Да она уже не в деревне, в больнице, в райцентре. Вот завтра поедем и все на месте узнаем, нечего деньги переводить, может и зазря. Ты кто, врач что ли, нет, ты водила, – властно оборвала его Анатольевна. Звони на работу, отпрашивайся, завтра меня повезешь, Костя не может.

Николай Михайлович с пониманием отнесся к такому приказу, и тут же начал созваниваться со своим больничным гаражем, что де теща в больницу попала и ему необходим выходной…

Директриса тоже с пониманием отнеслась к звонку Светланы Анатольевны – мать святое дело, дети обязаны заботиться о престарелых родителях.

5

На следующий день встали засветло в пять утра, чтобы успеть выехать за МКАД пока на улицах мало машин. Ну, а за кольцевой предстояло еще без малого сто восемьдесят километров пути. Светлана Анатольевна имела права и машину водить умела, даже по Москве ездила достаточно уверенно, но садиться самой за руль, чтобы преодолеть такое расстояние… Нет, увольте, зачем же ей тогда под боком профессиональный шофер, в ранге законного мужа. В деревню приехали уже к обеду, и здесь узнали, как все случилось. Мать обнаружила соседка. Она позвала ее с улицы, никто не откликнулся, зашла в дом, а та лежит на полу без сознания. Вызвали скорую, которая ехала от райцентра часа полтора. За это время мать в себя так и не пришла, все мычала, да стонала. Врачи сразу же поставили диагноз – тяжелейший инсульт.

Поехали в больницу, до которой было еще километров тридцать. Лечащий врач, женщина примерно ровесница Светланы Анатольевны, сразу одела на себя похоронную мину, и стала призывать «быть готовыми ко всему». Потом она сообщила, что мать в сознание так и не пришла, лежит под капельницей, что у нее паралич всей правой стороны туловища, и что летальный исход весьма вероятен. Светлана Анатольевна не на шутку перепугалась. Она никак не ожидала, что ее мать и в самом деле в очень тяжелом состоянии, даже более того, фактически при смерти… Но постепенно, ее «фиолетовая» натура исподволь взяла свое. «Чего переживать, если ничего нельзя изменить. В общем, все не так уж и плохо. Жаль, конечно, что мать умирает. Но ведь все когда-нибудь умирают. Семьдесят шесть лет – не так уж и мало. Вон в деревни ее ровесниц не так уж много найдется. Хотя, конечно, могла бы и еще пожить, как ни как, не такую уж тяжелую жизнь прожила. Муж, правда, пьяница был, еще на фронте к «наркомовским» пристрастился, и умер рано, так что и дочь и сына ей одной поднимать пришлось. С другой стороны чуть не всю взрослую жизнь в магазине просидела – не самая тяжелая судьба. Другим вон куда тяжелее пришлось, в колхозе всю жизнь горбатились. Вот те, другие, в основном давно уже на кладбище…

Когда Светлана Анатольевна сообщила мужу, что они возвращаются, тот удивился, почему-то решив, что она останется здесь возле матери. Ну, вот так он был воспитан, что не мог иначе помыслить, в соответствии с чем, и задал вопрос:

– А разве возле нее не надо сидеть, кормит, подмывать, судно ставить, раз без сознания и параличом разбита?

– Еще чего, я медсестре денег оставила. Все сделают. Чего там, отжила свое мама. Не с ней же вместе в гроб ложиться, – как обычно с железобетонной «фиолетовой» логикой пояснила свою позицию Анатольевна.

На обратном пути она уже думала не столько о матери, сколько о ее доме в деревне. «Летом надо будет привести его в божеский вид, поправить забор и дать объявление в газету о продаже. Вот только какую цену запросить? Надо проконсультироваться…»

Дома известие о скорой кончине бабушки на внучек не произвело особого впечатления. И опять, кто хоть в какой-то степени сочувствовал умирающей, был Николай Михайлович. Свою собственную мать он похоронил пятнадцать лет назад, еще до знакомства со Светланой Анатольевной, и тем не менее до сих пор вспоминал ее со слезами на глазах. Анатольевна в такие моменты его презрительно осаживала:

– Ну вот, наш слезокат опять за свое. Самому скоро на погост, а он за покойников никак не наплачется.

Светлана Анатольевна оставила в больнице номер своего мобильного телефона, чтобы в случае чего с ней сразу связались. В ожидании этого самого «в случае чего», то есть сообщения о смерти матери, она всем и мужу и дочерям запретила звонить ей на мобильный по пустякам, чтобы лишний раз не дергаться, чтобы наверняка знать, если звонят, то только из больницы. Но прошел день, второй… Никаких звонков не поступало. Светлана Анатольевна успела уже более двух тысяч «сделать» на своих троечниках, а телефон все молчал. Зазвонил он лишь на пятый день и как раз в тот момент, когда шел педсовет.

– Все… это из больницы! – вслух с каким-то неестественным вдохновением произнесла Светлана Анатольевна.

Весь педколлектив только что с «пылом-жаром» обсуждавший свои насущные школьные проблемы… все враз затихли. Все были в курсе, что Светлана Анатольевна со дня на день ждет звонка о кончине матери. Она всех известила, что та безнадежна. Все, даже ее заклятые недруги выражали нечто вроде предварительных соболезнований. Конечно, по школе ходили разговоры, осуждавшие ее: мать последние дни доживает, фактически в коме, а дочь, вместо того чтобы рядом с ней находиться, тут со своих «платников» деньги сшибает. Светлана Анатольевна все эти разговоры в упор не слышала, то есть относилась к ним по своему, «фиолетово». Педсовет замер, остановился как лошадь, на скаку задержанная некой богатырской рукой. Все словно завороженные смотрели на Светлану Анатольевну, как она раскрывает свой телефон, нажимает клавишу «прием», и подносит его к уху:

– Да… это я, слушаю…

На глазах почти полусотни учителей, в подавляющем большинстве женщин… выражение лица Светланы Анатольевны из скорбно-спокойного, ожидающего «удара судьбы», трансформировалось сначала в растерянное… потом в удивленное… потом в злое, негодующее, раздраженное, в лицо человека неожиданно и жестоко обманувшегося в своих самых вожделенных ожиданиях.

– Что… не поняла?… Пришла в себя?… Как это стало лучше?… Но вы же говорили!..

«Что делать, что делать!?» – стучало в висках у Светланы Анатольевны. То, что мать «зацепилась» на этом свете сразу рождало массу дополнительных проблем. Если бы она выздоровела, это другое дело, тут и вопросов нет, живи сколько хочешь, встречай летом детей и внуков. Но мать не выздоровела, а именно «зацепилась». Она вышла из бессознательного состояния и ее жизни уже ничего не угрожало… но она не встает и едва говорит. Инсульт ведь поразил всю ее правую часть, в том числе язык и мозг. В телефонном разговоре врач, уверенная что сообщает дочери больной благую весть, «обрадовала» ее и еще одним известием, что недельки через две она может мать забрать и продолжить лечение в домашних условиях. Забрать… куда? Оставлять в деревне, об этом и речи быть не может, там за ней некому ходить. А если нанять кого-нибудь из деревенских? Нет, Анатольевна не хотела связываться со своими земляками, зная, что там неважно относятся, как к матери, так и к ее детям. На брата тоже надежды нет, этот как всегда прикинется дурачком-несмышленышем, и опять все придется решать ей…

Дома, на семейном совете, на предложение Николая Михайловича привезти мать в их квартиру и ухаживать за ней поочередно… дочери отозвались крайне скептически. Младшая сразу и конкретно дала понять, чтобы на нее не рассчитывали:

– Я не могу… у меня совсем нет времени… у меня еще с прошлого семестра хвосты…

Старшая выразилась более «глобально»:

– А куда же мы ее тут положим? В чью комнату… И что, мне теперь нельзя будет в дом и своего парня привести? Она же не встает… она же под себя ходит, тут такая вонища будет… И кто, кто за ней убирать будет!?

Обе внучки как-то сразу перестали звать бабку бабушкой, перейдя на пренебрежительно-неопределенное «она».

– Ну, а как же иначе, когда дети малые, они ведь тоже под себя ходят, тогда за ними родители убирают, а когда родителей силы оставляют – тогда дети за ними, – пытался их вразумить Николай Михайлович.

Но дочери лишь пренебрежительно на него посмотрели: «Ты здесь кто, молчи и не выступай импотент несчастный (дочери были в курсе «слабости» отчима), твой номер шестнадцатый», – сами за себя говорили их глаза.

– Завтра поедем в больницу, и там на месте все решим, – подвела итог разногласиям Светлана Анатольевна.

Ей не хотелось везти мать в Москву, к себе домой. Но в открытую поддержать дочерей она не могла. Это было бы слишком даже для ее «фиолетового» отношения к жизни. Получится, что зять больше жалеет тещу, чем родная дочь и внучки. Но и окончательного решения она не приняла, надеясь, что выход подскажет сама ситуация, там на месте, в разговоре с врачом. Она и здесь опиралась на один из своих жизненных постулатов: нечего переживать раньше времени, перемелется – мука будет.

6

Увы, на этот раз постулат не сработал – муки не получилось. Когда Анатольевна, вновь посадив за руль Николая Михайловича, приехала в больницу, лечащий врач опять огорошила ее «радостным» сообщением:

– Ваша мама идет на поправку. Вы знаете, у нее оказалось на удивление крепкое сердце, оно почти без последствий выдержало такие нагрузки во время инсульта. Для ее возраста просто феноменальное сердце. Теперь ей можно уже начинать заниматься лечебной гимнастикой, с одновременным интенсивным медикаментозным лечением. Ну, а недельки через две, как я вам и говорила, можно и на выписку.

– А там… после выписки… что с ней делать? – в прострации спросила Анатольевна.

– Дома, ее надо будет снова учить ходить, держать ложку. Первое время за ней придется ухаживать как за маленькой. Да вы и сами сейчас все увидите, в палате. Процесс выздоровления после инсульта очень долгий. Большинство не выдерживает как раз из-за сердца. Но в вашем случае с сердцем полный порядок, оно у нее как у тридцатилетней…

Сердце… крепкое сердце, вот в чем все дело. Да и как может быть иначе, оно у нее никогда не болело, ведь мать тоже никогда ни за что, и ни за кого не переживала, и детей своих так воспитала. Потому оно у нее и оказалось крепче некоторых прочих органов. Крепче той же головы, которая видимо сильно «перенапряглась» в свое время, обдумывая хитроумные способы незаметного обвеса и обсчета покупателей, укрытия дефицитных товаров, перепродажи их по завышенным ценам, и прочие торговые хитрости времен «развитого социализма». Вот и сейчас, несмотря на вроде вполне нормальный внешний вид (медсестра честно отработала данные ей Анатольевной деньги, потому мать и регулярно подмывали и кормили с ложечки), так вот с головой у матери были явные нелады. Она не узнала родную дочь, а зятя спутала с сыном. Посидев немного рядом с ничего не соображавшей матерью, в палате, где лежало еще с десяток «инсультниц» и посему там царил очень «тяжелый» дух, Анатольевна вновь пошла к врачу. Та её опять «утешила»:

– Не беспокойтесь, это временное явление, память, как и прочие функции у нее постепенно восстановиться. Но чтобы этот процесс шел быстрее, желательно чтобы с ней постоянно находились родственники, разговаривали с ней, напоминали различные эпизоды из их совместной жизни…

Наконец, по реакции Светланы Анатольевны, на все эти «радостные» известия, врач догадалась, что дочь вовсе не рада частичному выздоровлению матери. И после ее просьбы назначить лечение с тем, чтобы как можно дольше продлить ее пребывание в больнице, она тоже заговорила по иному:

– Поймите, все равно вечно она у нас здесь быть не сможет. Потому вам все равно придется что-то решать. Если вы не можете взять ее к себе… ну не знаю… у нас это случается крайне редко, чтобы при живых родственниках, причем ближайших… В таком случае остается либо платный пансионат для престарелых больных, но это очень дорого, либо дом престарелых, где ее будут содержать за ее же пенсию, но там, сами понимаете, за ней надлежащего ухода не будет и шансы на выздоровление существенно снизятся. Но я еще раз повторяю у вашей мамы очень крепкое сердце… Последней фразой врач явно давала понять, что рассчитывать на скорую кончину матери не стоит, даже поместив ее в дом престарелых.

Всю дорогу назад Анатольевна находилась в состоянии отрешенного смятения. Она отказывалась верить, что такое могло случиться именно с ней. Да такое случалось со многими и даже худшее, но она никогда не сомневалась в своей абсолютной везучести, а также во всесилии «фиолетовой» философии, которую можно охарактеризовать словами известной песни с добавлением: «Не лезь на самый верх, не опускайся вниз… а главное ни о чем особо не переживай». Она так и жила все пятьдесят своих лет и относительно неплохо жила, во всяком случае куда легче большинства ее знакомых, подруг, окружающих… Но сейчас как бы судьба решила расквитаться с ней за всю ее предыдущую везучесть: за институт в который она поступила умело списывая на экзаменах, за три языка, которых она едва знала, но тем не менее, имела право их преподавать, за любовников, московскую прописку, квартиру, левый заработок… Сейчас ей предстояло принять мучительное решение. Да-да, мучительное, ибо впервые в жизни она не могла поступить «фиолетово» на все сто процентов – отправить мать в дом престарелых, так же как не могла поступить стопроцентно, что называется, по человечески – взять мать к себе домой.

Когда приехали домой, Светлана Анатольевна оповестила дочерей:

– В общем так, девки, если не хотите, чтобы бабушка жила у нас в квартире, ее придется устроить либо в пансионат, но это не дешёвое удовольствие, либо сдать в дом престарелых за ее же пенсию. Второе, конечно, дешевле, но там ее лечить не будут, это значит отправить ее умирать. Потому я приняла решение раскошелиться на пансионат. В связи с этим каждой из вас придется сократить свои личные расходы. И еще, больше я одна бабушку навещать не буду. Разработаем график, каждые две недели к ней будут ездить кто-то из нас троих и дядя Костя.

– И это надолго? – скривив губы в крайнем неудовольствии, осведомилась старшая дочь.

– У вашей бабушки очень крепкое сердце и она проживет еще долго, – уже не маскируясь, с явным раздражением в голосе ответила Светлана Анатольевна.

Эту ночь, после столь тяжелой как физически, так и морально поездки, Светлана Анатольевна и Николай Михайлович крепко спали. Лишь острая малая нужда заставила Анатольевну подняться. До туалета она шла в полусонном состоянии и назад… Когда шла назад не могла не заметить, что несмотря на почти час ночи из-за неплотно прикрытой двери комнаты дочерей пробивался свет. «Что это там они полуночничают, сейчас я им…», – она хотела отругать девчонок, выключить свет, загнать их спать… Но услышала их приглушенный разговор, в котором они упоминали и ее и бабушку… Анатольевна тихо, на цыпочках подошла к двери, прислушалась, да так и застыла на месте… Дочери возмущались наличием столь крепкого сердца у бабушки, из-за которого им теперь придется испытывать столько неудобств и мучений. Младшая вдруг спросила старшую:

– А ты не знаешь, какое сердце у нашей мамы?

– Откуда я могу знать… вроде не жаловалась никогда, – послышался ответ старшей.

– А должна бы знать, ты же старшая дочь. Тебе же когда-то как сейчас маме все решать придется. На меня особо не рассчитывай, я младшая, вон как дядя Костя, с него спрос небольшой, он младший, – с подлянкой в голосе пожурила сестру младшая.

Старшая с полминуты молчала, видимо «переваривая» слова сестры.

– Нет, сестренка и не надейся, я этот хомут себе на шею никогда не повешу, напрасно думаешь, как дядя Костя в сторонке отсидеться. Я тебе такое устрою…я…я замуж куда-нибудь подальше выйду, за границу, например, а ты тут как хочешь, – в свою очередь высказалась старшая.

– А я тоже… и пропади все пропадом, – с глухой истеричностью подала голос и младшая.

Татьяна Анатольевна отшатнулась от двери и уперлась спиной к стене коридора. У нее тоже было очень крепкое сердце, ведь она как и ее мать никогда, ни о чем… Но сейчас, услышав «фиолетовые» откровения потомков… у нее впервые за всю жизнь защемило в груди…

Чугунная голова

рассказ

1

Вторая половина ноября 1998 года. Над Москвой нависали сплошные тяжёлые тучи, периодически низвергая из своих подвижных недр жёсткий снег. Снежную крупу несло прямо в лица спешившим на работу прохожим, устанавливающим свои разборные палатки-времянки торговцам, проклинающим непогоду дворникам с лопатами и скребками… Битком набитые автобусы пустели на остановке возле проходной, к которой с обеих сторон примыкала глухая жёлтая стена, окружавшая обширную территорию в черте города. Ограждённое пространство представляло собой сосновый бор, в котором были возведены несколько десятков стандартных зданий, циклопические резервуары для хранения сжиженных газов, всевозможные экспериментальные установки…

Валентина Павловна пришла на работу как обычно к восьми, хоть в этом не было необходимости: работа её лаборатории давно приостановлена, сотрудники кто уволился, кто занимался совместительством… Не ожидавшая никого встретить запорошенная снегом, она уже в вестибюле наткнулась на директора.

– Валентина Павловна, как хорошо, что вы пришли, а то я боялся, что никого из ваших не будет, – директор, крупный представительный мужчина чуть за пятьдесят, заискивающе улыбался, как всегда, когда ему что-нибудь позарез было необходимо от сотрудников.

– Я каждый день прихожу, – холодно ответила Валентина Павловна и в её словах легко угадывалось продолжение – в отличие от вас.

– Ну-ну… я знаю, вы у нас образец дисциплинированности, – продолжал излучать доброжелательность директор.

– Вам что-то от меня нужно? – она спросила прямо, без обиняков и тем несколько смутила директора, предпочитавшего во всё вносить элементы интриги, недосказанности…

– Ну что вы… – он начал было в своей манере юлить, но, встретив немигающий взгляд Валентины Павловны, отвёл глаза и признался, как бы стесняясь самого себя. – Да, пожалуйста, я вас очень прошу, замените Карпова. Сегодня арендаторы приедут ваши помещения осматривать. Надо им всё представить в лучшем виде, чтобы они, не дай бог, тоже оглобли не повернули.

– И всего-то… – с усмешкой отвечала Валентина Павловна, для которой заменять завлаба уже стало привычным делом. – Вот только лучшего вида обещать не могу, покажу всё как есть.

Она говорила с явным недовольством, но, судя по всему, замещать заведующего предстояло в последний раз – с отдачей помещений в аренду уже не работающая, но ещё существующая де-юре лаборатория переставала существовать де-факто.

Будущие арендаторы появились у директора примерно через час. Хозяин кабинета тряс им руки, улыбался, дружелюбно заглядывая в глаза… С них лично для себя он надеялся поиметь не малый «бакшиш», во всяком случае, никак не меньший чем с других арендаторов, занявших почти все помещения первого и второго этажа, где тоже когда-то размещались лаборатории, экспериментальные цеха, подсобки, раздевалки… Эти намеревались начать оккупировать третий этаж стандартного пятиэтажного здания. Причём свои офис и склады им предлагалось разместить в помещениях, где располагалась лаборатория, в которой Валентина Павловна проработала более двадцати лет. Арендаторов было двое.

– Генеральный директор торгово-закупочной фирмы "Феникс"…, – представился полный среднего роста мужчина лет сорока пяти. – А это Сергей Николаевич Карнаухов заведующий нашим складским хозяйством, – мужчина кивнул на второго, высокого худощавого человека примерно того же возраста.

Если первый смотрелся раскованным и самоуверенным, то второй держался подчёркнуто скромно, всем своим видом показывая, что он здесь лицо второстепенное. Директор фирмы снял широкое коричневое пальто из английской шерсти и по свойски подсел к столу местного директора. Его спутник остался стоять, в своей, по всему недорогой кожаной куртке и такой же тёмно-коричневой кепке-лужковке. Он застыл, как бы в готовности мгновенно реагировать на распоряжения своего шефа.

– Это Валентина Павловна Петрова, – в свою очередь представил свою сотрудницу не перестающий радостно улыбаться директор, – она покажет помещения …

Когда были произнесены имя, отчество и фамилия Валентины Павловны, второй арендатор вдруг с любопытством, внимательно посмотрел на неё, да так и замер, не отводя взгляда. От этого затянувшегося откровенного рассматривания Валентине Павловне стало не по себе. Она бросила недоумённый ответный взгляд на худощавого мужчину и демонстративно стала смотреть в сторону. Мужчина осознал всю неловкость ситуации и, слегка покраснев, смущённо отвёл взор. Оба директора, уже готовые обсуждать проект договора, ради которого они и встретились, не заметили этого обмена взглядами.

– Хорошо. Вот Сергей Николаевич посмотрит ваши помещения… это по его части. А мы, я думаю, пока обговорим пункты договора. Я захватил с собой примерный вариант, вы его просмотрите и выскажете свои замечания, – главный арендатор полез в свой кейс за заранее составленным черновым вариантом соглашения.

– Валентина Павловна… Петрова, это ваша девичья фамилия? – вопрос, который задал второй арендатор, когда они с ним вышли из кабинета и отправились осматривать помещения, удивил Валентину Павловну ещё более чем затянувшийся, изучающий взгляд.

– Да… А в чём собственно дело?

– Вы меня не узнаёте? – мужчина снял кепку и пригладил коротко стриженную редкую шевелюру, казавшуюся стальной от обильной седины.

В просторном институтском коридоре горели люминесцентные лампы, и было, пожалуй, даже светлее чем на серой, вьюжной улице. Валентина Павловна сняла очки, близоруко сощурилась, потом вновь надела, но ни так, ни эдак не уловила ни одной мало-мальски знакомой черты.

– Я тоже вас не узнал пока имя, отчество и фамилию не услышал. Вы заметно похудели, – мужчина усмехнулся и покачал головой. – Да столько лет… А ведь мы с вами когда-то в одном бараке жили.

– В бараке!? – недоумённо переспросила Валентина Павловна, – Ах да… – она снова внима – тельно стала вглядываться в собеседника, вызывая воспоминания тридцатилетней давности.

2

Её отец был домуправом в том бараке, длинном одноэтажном строении из досок и шлака. под островерхой крытой толем крышей. В пятидесятых – шестидесятых годах в районе Грайвороновской улицы насчитывалось несколько таких бараков, где проживали в основном пролетарские семьи слегка разбавленные мелкими служащими.

Мужчина видел, что Валентина Павловна никак не может его признать, да и то, шутка ли, столько лет прошло, тогда они были детьми, а сейчас, можно сказать, стоят на пороге старости.

– Я в шестой квартире жил, а вы в восемнадцатой… Помните?… Я ровесник вашего брата Саши, а вы двумя годами старше. Я Сергей Карнаухов. Помните, моя мать к вашему отцу ругаться часто бегала? Над нами крыша всё время протекала. Как потечёт мать, помню, так и говорит, пойду Павлика Петрова, управдома отругаю, опять плохо крышу починили, – мужчина засмеялся.

– Да-да… припоминаю, – Валентина Павловна тоже заулыбалась и закивала в ответ.

– А что дядя Павлик, папа ваш …

– Отец умер двенадцать лет назад, а мама ещё раньше.

– Извините… Уменя тоже… Мать в позапрошлом году схоронил, а отца ещё в 91-м…

Они спустились на третий этаж. Карнаухов, явно обрадованный встречей, взахлёб вспоминал эпизоды из детства, мрачное, но в то же время окрашенное многоцветной фантазией детского воображения барачное житиё. Валентина Павловна оказалась не готова так же мгновенно из своего неясного сегодня, через долгое научно-исследовательское вчера, окунуться в барачное позавчера. Она с опозданием, не всегда впопад поддакивала, кивала, ибо в её памяти картины далёкого прошлого оживали с трудом – "вчера" было слишком насыщенным и чрезмерно продолжительным.

– Вот пришли, – Валентина Павловна открыла дверь в средних размеров комнату, уставленную беспорядочно расположенными письменными столами, чертёжными досками, шкафами… На специальном постаменте располагался большой макет какого-то устройства из дерева и пенопласта. По всей видимости, команда на освобождение помещения последовала ещё раньше, но начавшаяся в этом направлении работа, по каким-то причинам оказалась не завершенной.

– Здесь что давно не работают? – Карнаухов обвёл взглядом комнату.

– Фактически четыре года. А этот бардак вызван тем, что до вас тут уже сватались одни да что-то расстроилось в последний момент, – Валентина Павловна посчитала, что в сложившейся ситуации не стоит делать тайны из "манёвров" начальства.

– Ясно, – Карнаухов прошёл по комнате, прикинул на глазок размеры окон, на которые следовало поставить решётки, дверной проём, так как предстояло поменять дверь на железную. – Пойдёт, – он небрежено махнул рукой, давая понять, что сейчас ему куда интереснее поговорить об их совместном прошлом, нежели заниматься делами дня сегодняшнего. – А Сашка-то как живёт, чем занимается? Ведь я, после того как наш барак расселили, почти ни о ком ничего не знаю.

– Брат после армии в таксисты пошёл, а сейчас частным извозом занимается.

– А ты значит, науку двигаешь… Уже тогда ясно было, что ты далеко пойдёшь. Нас родители твоим примером задолбили. Меня мать, только на улицу соберусь, пилить начинала: вон Валя Петрова по улицам не шляется, уроки делает, она в люди выйдет, а вы лоботрясы все в дворники пойдёте, – Карнаухов перешёл на "ты" свободно, незаметно и для себя, и для собеседницы…

«Учись, учись – человеком станешь. Мы живём так плохо, оттого что малограмотные», – эти слова, которые часто говорили в более или менее приличных семьях, обитающих в бараках, родители своим детям, не раз повторял отец и Вале. В конце пятидесятых, когда Валя пошла в школу, окраины Москвы, в значительной степени состояли из строений барачного типа. Советский барак – это холод зимой, сырость весной и осенью …, пьянство, вонь, грязь, скандалы, драки… Один раз отца Вали принесли домой с ножевым ранением – управдом пытался уладить семейную ссору. Вырваться из барака мечтали все его обитатели. Но большинство просто пассивно ждали его сноса и переселения в благоустроенную квартиру, не сомневаясь, что именно удобства – горячая вода, тёплый туалет, ванна… – поднимут их с социального дна. Отец Вали, хоть и имел всего четыре класса образования, не был так наивен. Желая более лёгкой жизни детям (конкретное толкование понятия «желая счастья детям»), он старался дать им образование. Что касается сына, то тот, едва не оставшись на второй год уже во втором классе, не оправдал надежд домуправа, зато дочь… Петровы занимали в бараке двухкомнатную квартиру, и одну из них полностью отдали во владение Вале, после того как она на круглые пятёрки закончила 5-й класс. В семье волею отца всё было подчинено её учёбе. И Валя училась как никто в округе. За десять лет у неё ни в одной четверти не было ни одной четвёрки, и в шестьдесят седьмом, в вестибюле школы на «золотой» доске появилась табличка с её именем. Тогда в московских школах ещё не вошла в моду практика планово «делать» медалистов и её «золото» девочки из барака было истинным, самой высокой пробы.

– Ты здесь на какой должности? – вроде бы между делом, прикидывая, что и где разместится в будущем офисе, продолжал расcпрашивать Карнаухов.

– Числюсь старшим научным сотрудником… вернее сейчас уже можно сказать, что числилась, – Валентина Павловна понемногу принимала непринуждённый тон, заданный собеседником.

– Степень научную, конечно, имеешь?

– Кандидат наук.

– Как кандидат? – Карнаухов не смог скрыть явного разочарования, что не ускользнуло от собеседницы.

– А ты что думал, неофициальный титул лучшей ученицы нашей школы это прямая рекомендация в академики? – Валентина Павловна улыбалась без тени обиды.

– Да нет… но… Неужто, тут такие головы собраны, что даже ты до доктора не дотянула?

– Обыкновенные здесь головы Серёжа, такие же, как у многих прочих смертных, не лучше и не хуже… Пойдём-ка, я лучше покажу тебе зал, где расположен наш пульт управления. Насколько я в курсе его собираются перегородить и большую часть отдать вам под склад. Ты же, кажется, за склады в этой фирме отвечаешь? – она было двинулась к выходу, но Карнаухов её остановил.

– Не торопись Валь… успеем… ну их к богу. Они там сейчас коньяк трескают, уж я то своего шефа знаю. Давай поговорим, в кои веки свиделись… Так ты хочешь сказать, что и здесь диссертации по блату пишут?

– Ничего я не хочу сказать, просто здесь как везде.

– Ну, нет, не верю… как везде… У вас тут гигантский институт, вернее много институтов, такие проблемы решаете. Вы же… как это при коммунистах называлось, флагман советской науки. Я вообще не надеялся, что когда-нибудь в жизни сюда попаду, хоть в качестве дворника.

– Теперь попал, радуйся, – Валентина Павловна иронически усмехнулась, – и даже не дворником. Слушай, расскажи лучше про себя. Насколько я помню, ты в военное училище собирался после школы?…

3

Уединившись, оба директора довольно быстро нашли устраивающую и институт, и фирму трактовку пунктов договора об аренде. Не прошло и часа, как они появились в комнате со следами подготовки к эвакуации и прервали беседу Карнаухова и Валентины Павловны.

– Ну, как тут у вас дела, устраивают помещения? – местный директор лоснился довольным лицом как намазанный блин.

– Эта комната, я думаю, под офис подойдёт, а помещение под склад мы ещё не смотрели, – проворно вскочив со стула, доложил Карнаухов, явно опасаясь, что ему влетит от шефа за столь неторопливое выполнение его распоряжения. Но тот лишь окинул взглядом комнату и экспромтом выдал руководящее ЦУ:

– А это отсюда надо убрать, – главный фирмач обвёл рукой всё: столы, макет, чертёжные доски, рулоны бумаги, кипы папок…

– Да-да, конечно, не беспокойтесь, мы всё уберём, – суетливо заверил всё более багровевший директор. – Валентина Павловна, я пришлю рабочих, а вы проследите, мебель и габаритные вещи наверх, всё остальное в кладовку, а что не представляет ценности в мусор.

От директора, когда он специально для гостей озвучивал то, что и без того знала Валентина Павловна, пахнуло устойчивым коньячным "ароматом" – видимо Карнаухов не ошибался и стадия "обмытия" договора была уже позади.

– Сергей Николаевич, вы тут всё внимательно осмотрите, прикиньте что потребуется сделать, примерные затраты, сроки и к пяти ноль ноль на совещании всё мне изложите. А я поеду… кой-какие вопросы утрясу, – хозяин фирмы многозначительно морщил лоб.

– Всё будет сделано Владимир Викторович, в пять я вам доложу, – заверил Карнаухов, скрывая за подобострастием удовлетворение, что шеф уезжает и до вечера он его не увидит.

– Выходит Серёжа, и ты соколом не взлетел? – так Валентина Павловна отозвалась на лаконичный, без подробностей рассказ Карнаухова о его офицерской службе. – А семья, дети…

Карнаухов продолжал отвечать по-армейски чётко и скупо, общими фразами, без энтузиазма и при первой возникшей паузе перехватил инициативу:

– Да что ты всё про меня, у меня жизнь неинтересная, больше двадцати лет по дырам промотался. Другое дело ты… А что у тебя с фамилией, как была Петрова, так и осталась? … Извини, если не хочешь говорить, не отвечай.

– Ты, наверное, думаешь, что я всю жизнь только и делала, что училась да работала, а замуж выйти забыла? – пошутила в ответ Валентина Павловна.

– Ну что ты… – немного смутившись, в тон заулыбался и Карнаухов.

Засвистел электрочайник.

– Давай я тебя чаем напою. Когда ещё все на работу приходили мы тут как кумушки у самовара. Баб у нас много. Так вот соберёмся, пьём и болтаем. … Тебе сколько сахара?… Иной раз до такого договоримся… И зачем все эти институты, аспирантуры… Разве это женщине нужно?

Карнаухов принял поданную чашку, поблагодарил и вновь задал интересующий его вопрос:

– Ну, а всё-таки, как у тебя на личном фронте?

– Как у всех, муж, сын студент.

– Сын тоже Петров?

Валентина Павловна не хотела отвечать на этот вопрос, она не желала касаться своей семейной жизни, как и Карнаухов своей. Но тут она предпочла не уходить от ответа:

– Я не меняла фамилию… муж взял мою.

– Понятно, – Карнаухов поднял чашку и сделал затяжной глоток.

– Ничего тебе не понятно, – впервые за весь разговор Валентина Павловна выглядела раздражённой. – Мой муж не еврей, просто у него фамилия неблагозвучная, потому мы и решили все Петровыми стать.

– Извини, я и не думал…

– Брось Серёжа, проехали.

Карнаухов было умолк, но, желая смягчить щекотливую ситуацию, снова задал вопрос:

– А муж у тебя тоже учёный?

– Да, был. Он здесь же работал, сейчас случайными заработками перебивается.

– Сейчас всё так, всё в развале, наука, армия, промышленность, – Карнаухов расcчитывал на понимание, ведь Валентина Павловна явно пострадала от этого развала. Но она, ничего не сказав, взяла у него пустую чашку и пошла в угол комнаты к раковине.

– А что представляет из себя твоя фирма, – спросила она, споласкивая посуду.

– Да так, шарага, купи-продай, – с пренебрежением ответил Карнаухов. – Мы закупаем партии каких-нибудь товаров пользующихся спросом, импортных в основном, а потом перепродаём с выгодой здесь в Москве, или на периферии, вернее наш шеф… Ну а для этого нужны довольно большие складские помещения.

– А что за товары, ширпотреб?

– Да когда как. Сейчас, например, кассовые аппараты закупаем.

– А что более подходящего помещения, чем у нас нельзя найти?

– Понимаешь, у нас много специфических требований, чтобы и сухо, и тепло, и подъезд, и охрана, чтобы уличного рэкета не бояться. У вас тут почти всё соответствует, единственное неудобство – третий этаж, зато грузовой лифт большой, есть на чём товары возить. В прошлом году мы тоже в одном НИИ помещения арендовали, так там зимой холоднее, чем на улице было. А последние после семнадцатого августа так арендную плату задрали, что приходиться съезжать. И вообще скажу, не работа, а сплошная нервотрёпка. Если бы не возраст давно бы ушёл.

– Платят-то хоть нормально?

– Да так, средне. – Карнаухов вновь уклонился от конкретного ответа.

– У тебя же, наверное, ещё пенсия какая-то военная есть?

– Вот именно, какая-то, – Карнаухов саркастически скривился. – Ладно Валя, пойдём смотреть остальные помещения.

– Так это у вас и есть, что-то вроде центра управления, – Карнаухов оглядывал большой с высоким потолком зал, заставленный в основном металлическими шкафами с электронной начинкой, распределительными энергощитами и с большой панелью в конце, усеянную кнопками, тумблерами, приборами, элементами звуковой и световой сигнализации. На этом, сейчас неодушевлённым направленным движением электронов, хозяйстве кое-где уже лежал слой пыли.

– Да, отсюда осуществлялось управление экспериментальной установкой, расположенной под зданием в подвальном помещении. Её макет ты видел в первой комнате.

– Понятно. А что за установка?

– Долго объяснять, нечто отдалённо напоминающее ускоритель.

– Да ну, а может здесь и радиация есть? – забеспокоился Карнаухов.

– Не бойся, установка давно уже не работает… Вот эту часть зала отводят вам. Здесь наверное нужно будет возводить перегородку, – Валентина Павловна указала примерную демаркацию, разделяющую зал в отношении два к трём.

– А как же оборудование… его что, тоже будете убирать?… Ну, блоки вы вытащите, а как же сами шкафы, ведь к ним подведены кабеля, их же отсоединять надо, а это уйма работы? – Карнаухов открывал дверцы шкафов, выдвигал блоки, заглядывал внутрь.

– У наших начальников как всегда до таких мелочей мозги не доходят, они их знать не хотят, а мелкую сошку вроде нас ставят в курс своего "громадья планов" когда сочтут нужным, то есть в последний момент, – невозмутимо прокомментировала ситуацию Валентина Павловна.

– Чёрт знает что такое. Нам же нужно абсолютно свободное помещение, а тут эти шкафы, они же мешать будут и столько места занимают, – оптимизм Карнаухова резко пошёл на убыль.

– Серёжа, если договор подпишут, то всё здесь уберут, не беспокойся, оторвут, отрубят… Всё это уже никому не нужно, – в словах Валентины Павловны не слышалось ни сожаления, ни горечи, просто констатация факта.

– И когда всё это будет? Ведь здесь не на час работы.

– Как только, так сразу. Слышал, наш директор сказал, что рабочих даст. Вот как даст, так всё тебе освободим и расчистим.

Они снова перешли в комнату, в которой пили чай.

– Ну вот кажись и всё, – со вздохом сказал Карнаухов, делая отметки в своей записной книжке – у него уже имелось достаточно информации, чтобы достойно отчитаться перед шефом на совещании. – Что ж Валь, теперь вместе работать будем.

– Не знаю Серёжа, ты будешь, а вот нас куда… – она с равнодушной миной развела руками.

– Ну, поди не выгонят…Стране нельзя без такого института как ваш, – Карнаухов машинально взял из кипы коленкоровых переплётов на ближайшем столе верхний. Открыл: имя автора, название работы, научный руководитель. Начал листать: текст, расчёты, чертежи… Это была кандидатская диссертация, одна из тех, что защищали здесь.

– Твоя тоже среди них? – Карнаухов кивнул на кипу.

– Нет, я защищалась после аспирантуры. Благодаря той защите меня сюда и пригласили.

– Ого, так ты как засидевшийся в одном звании офицер… давненько уже в кандидатах-то.

– Так уж вышло.

– А куда теперь всё это и почему они не под замком, не опечатаны? – привыкший к армейской сверхсекретности Карнаухов был немало поражён тем фактом, что кандидатские диссертации запросто навалены на столе.

– Эти работы, как и вообще работа нашей лаборатории не представляют… ну как бы тебе это сказать… В общем, мы не занимались конкретно разработкой ядерных вооружений, а находились несколько в стороне, выполняли вспомогательные задачи. Потому нас и закрыли одними из первых. А в этих работах нет ничего такого, чтобы стоило засекретить.

– Так куда же их тогда?

– В кладовку, – Валентина Павловна небрежно махнула рукой.

– Как-то это… всё-таки диссертации, творческие работы талантливых людей и в кладовку?

Валентина Павловна устало присела за свой собственный стол и, словно прощаясь, погладила рукой его поверхность, сняла висевшую на спинке стула сумочку, что-то в ней поискала, потом на несколько секунд задумалась, и вдруг, будто только осознав вопрос, заговорила:

– Серёжа, авторами этих работ было вполне по силам стать любому хорошисту, например из нашей школы, если бы он прошёл тот же путь, что и эти: репетиторы, подготовительные курсы, институт, аспирантура. Ты тоже, если бы столько учился и работал в соответствующих учреждениях, мог написать такую диссертацию.

– Я не был хорошистом в школе.

– Ну, значит, и некоторые троечники тоже… может даже лучше написали бы.

– Ну, уж ты скажешь… что-то не верится.

– Ты Мишу Скрипицына помнишь?

– Это который в гидрозаводском бараке жил, длинный такой фитиль?

– Да, он со мной в параллельном классе учился, – Валентина Павловна смотрела на Карнаухова и как бы не видела его – она вспомнила одно из самых неприятных ощущений пережитых ею в школьные годы.

4

В детстве Валентина Павловна не дружила со сверстниками. У неё не было подруг ни в бараке, ни в школе. На дружбу нужно время, а у неё его без остатка забирала учёба. Прочие девочки жили естественной жизнью, определяемой бытом и социальным положением родителей. В барачном дворе они играли в прятки, классики, штандар, прыгали через скакалку… Валя в это время делала уроки, занималась дополнительно, сидела в читальном зале библиотеки, в выпускном классе поступила на подготовительные курсы при МИФИ. Такая жизнь не стоила ей больших усилий, ей нравилось учиться, как, наверное, всем нравится то, что у них получается лучше, чем у других. Отслеживая окружающую её барачную жизнь, Валя видела, что её ровесницы постепенно от штандара и скакалки перешли к совместным играм с мальчишками. Те бегали за ними, зимой садились на одни санки и, падая с них, вместе барахтались в снегу. Любимым местом игр барачных подростков стали сложенные в углу двора барабаны из-под силового кабеля. Девчонки выскакивали оттуда покрасневшие как после бани, смущённо оглядывались по сторонам. Валя не была девочкой «с луны», ибо в бараке, огромной коммуналке с удобствами во дворе, таковой вырасти просто невозможно. Она знала, что и в снегу, и за катушками мальчишки девчонок зажимают и лапают… Тогда она не возмущалась, но и не завидовала – ей было просто не до того, не до глупостей, она училась, не сомневаясь, что именно это её вознесёт. О том же в унисон твердили и отец, и всевозможная массовая пропаганда тех лет (физики-лирики), и она в это непоколебимо верила – ведь у неё не такая голова как у всех.

Первое робкое сомнение в том, что границы её способностей не беспредельны, ещё в восьмом классе заронил именно Миша Скрипицын, её ровесник, живший в соседнем бараке. Тогда отбирали двух учеников от школы на районную математическую олимпиаду. Первая кандидатура споров не вызвала: Валя изо всех отличников являлась самым сильным математиком. А вот насчёт второго участника педагоги-математики никак не могли сойтись во мнении. И тогда язвительная старая дева, ведущая математику у Вали, предложила послать не отличника и даже не хорошиста, а имеющего тройки по некоторым гуманитарным предметам, Мишу Скрипицына. Когда кое-кто из школьной администрации стал возражать, эта желчная фурия даже поручилась за него.

Что такое специфические способности именно к точным наукам Валентина Павловна конкретно узнала позднее, но впервые ощутила именно на той олимпиаде. Четыре из пяти заданий Валя тогда решила легко, они были хоть и сложными, но типовыми, хорошо ей знакомыми. Но одну геометрическую задачу устроители олимпиады, дали, что называется, на смекалку и здесь шаблонные методы не годились. Валя, как и подавляющее большинство прочих участников, не могла найти решения, и когда до истечения срока оставалось не более получаса, ей подсказал и спас от позора именно Миша… Тогда она сама себя уверила, что это всего лишь случайность. Даже предостережение старой девы, когда Валя сообщила ей о своём решении поступать в МИФИ, имея дальнейшей целью заниматься научной деятельностью, она не приняла всерьёз. Слова учительницы: "Поверьте моему опыту Петрова, вы конечно очень способная, но далеко не Софья Ковалевская", Валя отнесла на счёт неустроенности её личной жизни.

Миша не мог успевать по всем предметам, так как Валя, ведь он, парень, жить вне двора, ребят просто не мог. К тому же и дома ему никто не создавал особых условий: пьющий отец и тесная квартира не способствовали учёбе. После восьмого класса Миша поступил в техникум при мясокомбинате, и дальнейшая его судьба Вале была неизвестна, но Карнаухов кое-что сообщил:

– Мастер по холодильникам он… был во всяком случае. Лет пятнадцать назад я его видел, когда в отпуск приезжал.

– А в институт он, значит, не поступил?

– В какой там институт, деньги он зашибал, халтурил по холодильникам, это точно…

Впервые оказавшись в столь недоступном когда-то месте, Карнаухов попросил Валентину Павловну быть его гидом. Походив немного по уникальному научному островку, они пошли в столовую – подошло время обеда.

– У вас тут, наверное, в прежние времена снабжение было по высшему классу? – спросил Карнаухов оглядывая двухэтажное здание, напоминающее скорее дворец, нежели столовую.

– Не жаловались.

– Доска объявлений, гляжу, у вас в три слоя заклеена, – Карнаухов вслед за спутницей вошёл в вестибюль столовой.

– Учёные тоже люди, есть хотят вот и предлагают что могут, кто частные уроки, кто продаёт из старых запасов, – Валентина Павловна снимая пальто, направилась к очереди стоящей в гардероб. – Ты лучше скажи, почему у вас в армии такой бардак? Мы пока сына в институт не пристроили, чуть с ума не сошли, всё боялись, что заберут парня, а назад получим гроб или калеку.

– Эх, Валя… Во-первых, не у меня. Я уже пять лет как уволился. А если ты хочешь пояснений насчёт дедовщины, то здесь столько сложностей, не меньше чем у вас в науке. – Сдав верхнюю одежду они поднимались по мраморной лестнице на второй этаж.

– Надеюсь, это не военная тайна?

– Какая там тайна. Все упёрлись в сам факт дедовщины и баста, а тут ведь комплекс проблем, и низкая рождаемость, и национальный вопрос, и качество офицерских кадров, столько всего, что отвечу, как и ты мне о своей установке – долго объяснять.

Валентина Павловна с возросшим интересом взглянула на Карнаухова, она явно не ожидала такого анализа армейской ситуации из его уст.

Ели молча, только однажды Карнаухов недовольно заметил:

– Дороговато у вас кормят. Взял всего ничего, а почти пятнадцать рублей.

От столовой пошли мимо небольшого, побелённого кирпичного домика с мемориальной доской, на которой значилось, что здесь в 1946 году под руководством академика Курчатова осуществлена первая в СССР цепная ядерная реакция. Карнаухов со сложным чувством, обычно испытываемым перед чем-то непостижимо возвышенным и ужасным одновременно, оглядывал неброское здание:

– Так, значит, здесь он это сотворил?

– Если быть до конца точным, то не сотворил, а повторил, – поправила Валентина Павловна.

– То есть, как повторил, – не понял Карнаухов.

– Первую в мире цепную реакцию осуществил Ферми в сорок втором году.

– Ну и что… Курчатов же сам её сделал, просто позже. В сорок втором нам не до науки было, немцы у Волги стояли.

– А ты патриот отечества, молодец, – скептически похвалила Валентина Павловна.

– А что разве не так? – немного смутился Карнаухов, понимая, что его собеседница конечно же более компетентна.

– Серёжа, мы уже столько спорили здесь именно по этому поводу… Поверишь, лет десять назад я сама придерживалась примерно таких же взглядов, что и ты сейчас.

– Не потому ли, что у тебя изменились взгляды, тебе так и не удалось стать доктором, – вдруг сделал жестокий выпад Карнаухов, обидевшись, что Валентина Павловна как бы не принимает его всерьёз.

– Доктором я не стала потому, что Союз развалился, да и думать по другому я стала по той же причине, – Валентина Павловна отвечала совершенно спокойно, но смотрела из-за стёкол очков так укоризненно, что Карнаухову стало стыдно за свою бестактность.

– Извини Валь… Конечно, защитилась бы давно, с твоей-то головой. Да, такую махину развалили, всё прахом.

– Ты меня не понял, голова здесь ни при чём. Просто те, кто был в "обойме" и делал то, что от него требовалось, автоматом защищали диссертации и занимали соответствующие должности.

И я тоже была в той "обойме". Сейчас я бы "по выслуге" вполне имела и доктора и лабораторию.

А голова… у нас многие доктора пороха не выдумают, наш директор ярчайший тому пример.

Они шли по тропинке меж сосен, от исторического домика в направлении проходной.

– Ну, это-то я понимаю, конечно, не каждый способен стать таким как Курчатов.

Валентина Павловна сошла с тропинки к сосне, у которой намело небольшой сугроб, и стала счищать о снег грязь налипшую на каблуки и подошвы её сапог, одновременно объясняя:

– Курчатов Серёжа хороший руководитель учёных, но это вовсе не означает, что лично он был по настоящему большим учёным.

– То есть, как? – услышанное для Карнаухова было невероятно. Он настолько свыкся с официально растиражированным мнением, что СССР, а сейчас Россия своим ядерным щитом обязана прежде всего гению Курчатова, что поверить в иное оказался просто не готов.

Видя реакцию Карнаухова, Валентина Павловна мысленно пожалела, что втянулась в спор на тему, которую они даже у себя в лаборатории договорились не трогать. Метель кончилась и идти стало довольно скользко, тем не менее, Валентина Павловна пошла вдруг очень быстро и Карнаухов едва поспевал за ней. В уже поношенном зелёном демисезонном пальто и такого же цвета берете, она казалась ему сзади такой маленькой, съёжившейся. Он же помнил её с позиции своих четырнадцати лет, когда она крупная шестнадцатилетняя девушка с серьёзным лицом каждый будний вечер шла домой со своих всевозможных занятий, а они, барачные пацаны, игравшие на залитой во дворе ледовой площадке, провожали её взглядами. И никто не смел, ни бросить в неё снежком, ни сказать что-то из того, что обычно говорят из мальчишечьей компании вслед симпатичной, фигуристой девчонке – а она тогда была именно такой.

5

На площади перед институтским комплексом ветер, словно устав от работы, лениво закручивал лёгкую позёмку. Постамент памятника-головы, возвышающийся в центре площади, запорошен, снег набился и сверху, в углубление чугунной лысины.

Валентина Павловна и Карнаухов стояли на автобусной остановке. У неё мёрзли ноги, и она то и дело постукивала сапогами друг о друга, а у него "прихватило" ещё в Армии отмороженные уши и он их попеременно тёр. Карнаухову ехать всего три остановки до метро, а Валентине Павловне гораздо дальше до дома, где ей предстояло успеть до вечера приготовить ужин для возвращающихся с шабашки мужа и из института сына. Карнаухову очень хотелось продолжить начатый на территории института и прерванный неожиданным "марш-броском" собеседницы разговор. Потому он решил ехать на том же автобусе, что и Валентина Павловна, пропуская другие. К остановке сразу за ними, пыхтя, подползла тучная уборщица того самого третьего этажа, где работала Валентина Павловна, а сейчас предстояло Карнаухову. Она ехала туда же куда и Валентина Павловна – они получили от института квартиры в одном доме.

– В отстой попали, теперь долго ждать будем, – сообщила уборщица, становясь рядом.

Обе женщины были примерно одного возраста, а в институте уборщица проработала даже больше – в советское время здесь за любые, даже самые ничтожные места люди держались, ведь работать за этим жёлтым забором было и престижно и выгодно. Сейчас же всё складывалось так, что старший научный сотрудник теряла работу, а уборщица, напротив, осталась востребованной, даже более того, арендаторы обещали ей доплачивать от себя. Раньше, проучившаяся около двадцати лет, Валентина Павловна стояла на социальной лестнице на много ступеней выше, едва осилившей восьмилетку уборщицы. Тем не менее, именно уборщица, на правах старой знакомой Валентины Павловны, вдруг стала взахлёб вспоминать минувшие советские времена, обращаясь в основном к Карнаухову, видимо считая его одним из "тузов" фирмы-арендатора:

– …Ведь как у нас тут было… Такой институт был… Всё порушили дерьмократы чёртовы, … А снабжение какое было, не выходя за проходную любые продукты…, – по выражению лица уборщицы становилось ясно, что продуктовое изобилие институтских кормушек в те годы умиляло её больше всего.

– Ну, и сейчас с голоду не мрём, – с лёгким раздражением прервала ностальгические стенания Валентина Павловна.

– Что сейчас, сейчас везде одно и то же, только деньги выкладывай, а тогда только у нас было, и только для своих и всё со скидкой.

Постукивание сапогами не помогало. Валентина Павловна достала из сумочки платок и отвернулась. Пока утиралась, её рассеянный взор скользил по унылой бело-серой площади, чёрной чугунной голове. Эту голову сотрудники института именовали между собой башкой. По замыслу создателей и заказчиков она, огромная, монументальная должна была олицетворять высшую форму разума.

Карнаухов проследил за взглядом Валентины Павловны, и уже не стесняясь присутствия уборщицы, спросил, кивнув на Голову:

– Так ты что же, хочешь сказать, что не он бомбу сварганил? Зачем же тогда именно его голову тут поставили?

– Что?… Ах да …Да нет, бомбу-то под его руководством, но понимаешь… – Валентина Павловна убрала платок, посмотрела на копающуюся в хозяйственной сумке уборщицу и, досадуя на саму себя, – ну чего она боится, ну услышит и услышит – закончила мысль, – …в той же Америке, наверное, никому не пришла идея вот так же поставить голову Оппенгеймера где-нибудь в Вашингтоне или Нью-Йорке. А ведь они оба учёные примерно одного уровня. Понимаешь, нельзя ровнять Оппенгеймера с Эйнштейном, Ферми, Резерфордом и им подобным гигантам. Ведь это совсем разные уровни научного интеллекта. Сделать ту же бомбу, когда у тебя есть результаты многолетних фундаментальных теоретических исследований, это не так уж сложно и здесь вовсе не обязательно быть гением. Просто надо иметь достаточно квалифицированную команду и средства, что обеспечивает государство.

– А у Курчатова что, были все эти фундаментальные исследования? – задумчиво спросил Карнаухов потирая ухо.

– Даже более того, у него были и американские разработки непосредственно по бомбе.

Слышал, у них был учёный, который передал многие секреты по атомному проекту нашим?

– Да, что-то такое припоминаю.

– Ну вот, а ты говоришь голова. Руководить он умел, средства выбивать, и конечно требовать, так что люди на износ работали. И себя конечно тоже не жалел, но голова… Хорошая голова, но не более того, с головами Тамма или Ландау эту голову равнять нельзя, – Валентина Павловна вновь полезла за платком, она явно простыла.

– А почему же его, а не этих главным бомбу делать назначили, – не сдавался Карнаухов.

– А почему Гагарин первым полетел, а не Титов или Нелюбов?

– То есть как?… Ну, наверное, готов был лучше, – неуверенно ответил Карнаухов.

Валентина Павловна, уже не убирая платка с улыбкой покачала головой:

– А я думала, что вы в Армии более информированы были.

– О чём информированы? – не понял Карнаухов.

– Гагарин по анкете лучше всех подходил для исторического полёта, – наставительно произнесла Валентина Павловна.

– А Курчатов он что, тоже из фезеушников, всем советской власти обязан был, в общем, по анкете подходил? – недоверчиво усмехался Карнаухов.

"Игра" пошла на встречных курсах и Валентина Павловна опасаясь, что их могут услышать вновь посмотрела на уборщицу, но та, не находя в их споре ничего для себя интересного отвернувшись, смотрела в сторону ожидаемого появления автобуса. К остановке постоянно подходили люди, но они были не знакомы Валентине Павловне и тоже не проявляли интереса к их разговору.

– Нет, но из всех имеющихся на тот период в распоряжении власти физиков, он подходил более всех. Ну, разве могли они во главе такого проекта поставить еврея Ландау, или бывшего меньшевика Тамма?

– А разве они не оба евреи?

– Тамм русский, – увидев в глазах Карнаухова недоверие, Валентина Павловна заговорила с ударением, – Игорь Евгеньевич Тамм – великий русский учёный, настоящий русский и, если бы не дурацкая засекреченность и инициированное большевиками замалчивание его научных достижений, его имя сейчас было бы известно не меньше имени Ломоносова! К твоему сведению и Эйзенштейн русский и Сахаров, а Мейерхольд немец, и Рихтер тоже немец!

– Про Сахарова я и сам в курсе, а при чём здесь Мейерхольд и Рихтер?

– А притом, что мы сами почему-то всех своих гениев с нерусскими фамилиями автоматом причисляем к евреям, а это далеко не всегда так, – в голосе Валентины Павловны ощущалась некая смесь негодования и ревности.

– Ну ладно Валь… ты это… не особо волнуйся, может ты и права. Я, признаться, над этим раньше как-то не особо задумывался… Эйзенштейн говоришь русский?… Никогда бы не поверил, внешность у него уж больно… – Карнаухов поскрёб затылок и задумчиво замолчал.

6

Когда автобус, наконец, пришёл, на остановке собралось уже столько народа, что все еле втиснулись в большой «Икарус». Карнаухов получил от своей «землячки» столько «сытной» информации, что переварить её сразу не мог. К тому же ему предстояло отчитываться перед шефом и рядом эти мысли плохо уживались в его голове.

Зажатая в автобусе, Валентина Павловна не ощущала давления и не реагировала на движения толпы пассажиров: она стояла с полузакрытыми глазами и как бы продолжала бессловесно разговор с Карнауховым. Она мысленно отвечала на так и не последовавший от него, но не раз, задаваемый самой себе вопрос: "Ну а твоя голова, голова отличницы, золотой медалистки, лучшей ученицы грайвороновских бараков и окрестностей… чего стоит, по истинному, гамбургскому счёту?" И отвечала, мысленно выплёскивая то, что уже давно копилось в сознании: "способность к учёбе и способность к научным изысканиям это не одно и то же, и далеко не каждый успешный школьник, студент и даже аспирант способен на истинные открытия и изобретения". Увы, она сама поняла это слишком поздно. Для осознания справедливости прогноза своей учительницы понадобились десятилетия тщетных усилий, крушение честолюбивых замыслов, напрасная трата энергии, здоровья, душевных сил, пренебрежение личным в угоду работе… Возможно, Валентина Павловна смогла бы стать достойной помощницей какого-нибудь по настоящему одарённого учёного, но таковых, она тоже это, наконец, поняла, не так уж много рождается, и ещё меньше проходят, объявленный самой жизнью конкурс на способность состояться. Зачем всё это, зачем лишать себя детства, юности, радостей жизни… если в итоге становишься всего лишь пожилой бабой, при тех же, что и у всех прочих бабьих интересах: семья, дом, магазин, рынок?…

В "Икарусе" стало заметно свободнее – возле метро выходило большинство пассажиров.

– Валь, я пошёл, завтра увидимся, – Карнаухов махнул на прощание рукой и вышел.

Валентина Павловна машинально кивнув в ответ, продолжала диалог с собой: "А действительно ли ты собиралась "двигать науку", или ещё что-то? Что?… Получить высокооплачиваемое место, отовариваться в закрытых институтских распределителях?… Нет, это не главное, главное было вырваться из барака, из придонного круга… И тогда появится возможность встретить спутника жизни из интеллигентной или номенклатурной, начальственной семьи, живущей где-нибудь в центральных районах Москвы. Ведь именно таких молодых людей было много в самых престижных ВУЗах, куда ей дорогу открывала медаль. И ещё… ещё очень хотелось ездить за границу, общаться с зарубежными коллегами, посмотреть мир… И как приложение, некий обязательный рефрен красивой и звучной песни (то бишь жизни), научная работа, открытия, испытания… но обязательно с последующими званиями, наградами, премиями…" Ей казалось, что ко всему этому откроет, осветит путь сияние её золотой медали.

Что сбылось, что нет… С пролетарским детством её уже ни что не связывало, даже с братом-шофёром и его семьёй она почти не зналась. Но случилось крушение Союза и прежняя социальная градация фактически перестала существовать, то же самое с привилегиями закрытого снабжения. Касательно личных планов… Ей удалось войти в семью потомственных интеллигентов с "неблагозвучной фамилией". Но в той уже устоявшейся среде её так и не приняли за свою. В последне время Валентину Павловну всё чаще посещали сентиментальные бабьи мысли о любви. Была ли она в её жизни, или всё затмило желание вырваться из своего круга?

С заграницей вообще ничего не вышло. Командировки были в основном не на Запад, а на Восток, самолётом до Семипалатинска, а оттуда поездом до станции Конечная. Но всё это ерунда по сравнению с мучениями, которые ей доставляло то, что она понимала… О лучше бы не понимать, как те её сослуживцы, что до девяносто второго года просто радовались хорошему месту работы, сытной кормушке, а после, по мере её оскудения, разбежались искать другие. Впрочем, не все были такие. Валентине Павловне во многом помог "прозреть" один из коллег, остро мучавшийся от сознания собственной бесталанности. Тогда она и услышала о поколении "чугунных голов", пришедших на смену Тамму, Ландау, Семёнову, Канторовичу, Королёву… поколении учёных, которым уже оказалось не под силу удержать лидерство в Космосе, "проспавших" компьютерный бум… к которому принадлежала и она. С тех пор у неё возникло это подспудное, неловкое чувство нахождения не на своём месте. А сейчас, когда она узнала, что Миша Скрипицын, который, по словам старой девы-математички, "кажется поцелован Богом", всего лишь чинит холодильники…

– … Ну ты же отличница …, – обрывок фразы буквально врезался в сознание Валентины Павловны сквозь толщу собственных размышлений. Она исходила из компании детей лет двенадцати-тринадцати. Три мальчика и одна девочка с портфелями и ранцами только что подсели в автобус и продолжали свою, видимо начатую ещё на улице, громкоголосую беседу.

– А если я сама не решу? – отвечала девочка, круглолицая, плотная в тесно облегающих её длинной куртке с капюшоном и шерстяных колготках.

– Да решишь, у тебя вон голова как варит. Ну, так я забил, первый списываю, – мальчишка с выбивающимися из-под спортивной шапочки светлыми волосами упорно добивался своего.

– Ты сам хоть раз попробуй, она кажется не такая уж и трудная, – увещевала его девочка.

– Когда? Я только поем и сразу на тренировку, вернусь поздно, предки уже спать лягут …

Автобус сделал очередную остановку, и освободилось несколько мест, в том числе и рядом с ребячьей компанией. Валентину Павловну позвала уборщица, она села неподалёку и заняла место для неё. Дети продолжали переговариваться. Что-то привлекало Валентину Павловну в них, возможно девочка, так похожая на её саму в далёкие шестидесятые. Она наблюдала за ними, словно предчувствуя, что увидит нечто необычное. Когда автобус отошёл от остановки, и стало ясно, что место возле них никто из взрослых не займёт, мальчишки словно сговорившись, вдруг затеяли толкотню. Скоро стало очевидным, что их общей целью является желание посадить свою спутницу. Стесняясь просто предложить ей это, они в такой грубоватой форме выказывали свои джентльменские намерения. Девочка всё поняла и приняла игру – немного поупиравшись, смущённая, но довольная она дала себя усадить.

– Ишь что творят бесстыжие, улицы им мало, в автобусе безобразничают, девку вон совсем затолкали. И она тоже хороша, рази ж с таких лет с парнями ходют! – обращаясь к Валентине Павловне, возмущалась уборщица.

Дети видимо услышали и притихли, но мальчишки ещё теснее обступили девочку, словно защищая её от всяких внешних воздействий.

"А ты… с каких лет тебя где-нибудь за катушками, забыла… поди, сама с барака, а туда же, защитница нравственности", – зло подумала Валентина Павловна. Тут же она поймала себя на том, что завидует этой юной отличнице, взгляд которой готовы ловить сразу трое мальчишек, оберегать, подталкивать, выдавая за игривость желание прикоснуться к ней. У неё ничего такого не было, она считала это ерундой, пустой тратой драгоценного, предназначенного для учёбы времени.

Уборщица что-то говорила, но Валентина Павловна её не слушала. Она через десятилетия видела картину, в последнее время преследующую её в сновидениях: она вечером возвращается со своих подготовительных курсов, ей шестнадцать лет, она идёт по барачному двору, а из-за катушек раздаётся смех и визг. Сейчас, когда стыдливость юности растворился в прожитых десятилетиях, она понимала, что даже тогда её неосознанно тянуло туда, за катушки, ощутить то же, что и те визжащие троечницы.

Дети вышли на следующей остановке. Мальчишки выскочили вперёд и внимательно следили, как сходит по ступенькам их королева. Помочь, предложить руку – каждый из них, возможно, так бы и поступил, будь он один, но их было трое, и гордость не позволяла сделать то, что, несомненно, им хотелось. Тем не менее, уборщице даже такая сдержанность не пришлась по вкусу:

– Совсем обнаглели, скоро с детского сада обниматься и целоваться начнут…

Валентина Павловна отвернулась от неё, чтобы не сказать какую-нибудь резкость, из тех, что сохранились в её памяти из барачного детства. У неё вдруг возникло желание по-девчоночьи побежать вслед этой отличнице и сказать, предостеречь… От чего? Она и сама точно не могла осознать этого, чувствовала, всей своей жизнью, но сформулировать… Может быть просто: не дай тебе бог девочка тоже стать чугунной головой, уж лучше простая бабья доля, ей-ей. Впрочем, это желание у неё довольно быстро прошло – по всему, юной отличнице такая участь совсем не грозила.

Генетическая память

рассказ

В советское время нередко ставили фильмы о студенческой жизни. Едва ли не обязательным элементом тех постановок становились трудовые студенческие «семестры». Как правило, показывали поездки в подшефный колхоз, на уборку картошки и т. д. «Колхозные» сцены отличались весельем, пропагандировали трудовой энтузиазм советской молодёжи. Ну, и как положено в молодёжных фильмах параллельно трудовым будням развивался любовный сюжет. В общем, всё понятно, оптимистично, а сидящие в зале кинотеатров, или у телевизоров зрители умилённо вздыхали: есть же в стране Советов те кто живёт легко и весело. После этого и повседневная серая реальность не так тяготила. Ну, кто из старшего поколения не помнит эти фильмы, типа нашумевшего в семидесятых «Баламута»?

В те же семидесятые в начале осени группу студенток русского отделения алма-атинского иньяза привезли в один из колхозов в Кзыл-Ординской области. Девушкам предстояло убирать урожай риса. Они, в основном городские жительницы, ехали к месту своего трудового семестра с некоторым страхом. Однако сама работа оказалась не единственным испытанием. Сначала их с Кзыл-Орды, с вокзала несколько десятков километров везли в машине. Что такое ехать по грунтовке в казахской степи, да ещё в кузове под тентом? Кто ездил знает – вся пыль, и дорожная и степная засасывается под тот тент. Девушек привезли покрытых слоем пыли, даже самые симпатичные смотрелись грязными, страшными…

Председатель, а им оказался казах лет тридцати-тридцати пяти, с комчёй в руке насмешливо, словно работорговец оглядел робко переминавшихся возле машины девчонок, русских, немок, кореянок… Несмотря на налёт пыли на лице, песок в волосах, он опытным глазом изо всех выделил Валю Бурцеву, невысокую, но ладную, миловидную. На ней он задержал свой взгляд значительно дольше, чем на любой другой. Затем, игриво усмехнувшись, махнул комчёй в сторону расположенной рядом кошары:

– Жить будете здесь. Сейчас спать, а завтра с утра в поле.

– Как… мы же все грязные, с дороги, нам помыться надо. У вас тут может баня какая есть? – смущённо возразила староста группы.

– Баня жок. В баню по субботам возить будем.

– Но как же, мы же не можем так. У нас у всех головы после такой дороги грязные!

– Если хотите… вода в колодце, разводите костёр, грейте воду. Только лучше спать ложитесь – завтра тяжело работать…

Кошара – это глинобитное сооружение для зимовки овечьих отар, то есть скотный двор, хлев. Правда в этом хлеву вроде бы всё вычистили, сделали нары. Наташа, впервые оказавшись вне городской цивилизации мучилась и от ощущения грязной головы и от неистребимого овечьего запаха. Но делать было нечего, наскоро перекусив остатками, положенными в её рюкзак матерью продуктами, она вслед за подругами полезла на нары, устланные старыми драными матрацами…

Утром, кое-как умывшись холодной водой, и поев плова из сухого риса и плохо проваренной жёсткой баранины, девушки вновь предстали перед колхозным начальством. Теперь уже не только председатель, но и бригадиры имели возможность рассмотреть прибывшую в колхоз дармовую рабсилу. Девушки наутро выглядели, конечно, много лучше чем по приезду, отдохнули, отмыли лица, отчистили одежду, но вот волосы… их же холодной водой не промыть. Впрочем, они одели платки, но ощущение дискомфорта от этого не уменьшилось. И вновь, безмолвно, местные начальники выделили глазами Валю. К ней подошёл один из бригадиров:

– Эй ты, слушай, как тебя… Если хочешь в правлении сидеть, бумагами заниматься… председатель сказал, что зачтёт тебе, как будто в поле работала. Иди вон туда, видишь дом с флагом, – указал немолодой уже бригадир, кося раскосые глаза на крутые изгибы валиной фигуры обтянутые вельветовыми брюками и спортивной кофточкой.

– А я, что там одна, без девочек буду? – настороженно спросила Валя.

– Да зачем тебе они? У тебя лёгкий работа будет, бумаги писать, на счётах щёлкать, – в уголках губ бригадир прятал блудливую улыбку.

– Нет, я со всеми, – Валя резко повернулась, чтобы догонять подруг, направляющихся к видневшимися за посёлком прямоугольниками рисовых полей.

– Совсем глупая… Ты знаешь, что такое рис убирать? Руки в крови будут, – с сожалением кричал вслед бригадир.

Рисовые поля, или чеки… в них с весны запускалась вода и там, прямо в воде растёт рис. Потом вода спускается и рис убирают комбайнами. Но поле это было крайне неровное и комбайн скашивал только высоко стоящие стебли, а те что полегли, или росли в ямах-низинах, они все оказались нескошены. Таким образом, около половины всего урожая приходилось убирать вручную. На краю поля к студенткам присоединились местные сборщицы риса. Оказалось, что в этом колхозе только начальство состоит целиком из казахов, а среди рядовых колхозников много тех же русских, немцев, корейцев… Во всяком случае среди сборщиц казашек насчитывалось явное меньшинство.

– Это наша лучшая сборщица, она покажет как убирают рис и будет у вас звеньевой, – председатель кивнул на высокую худую девушку лет двадцати пяти с обветренным лицом. Она была в шароварах и белом платке, повязанном почти на самые глаза. Её звали Рая, но национальность по внешности определить было сложно, скорее всего она совмещала в себе не одну, и не две довольно далёкие друг от друга "крови". На студенток Рая смотрела с откровенной неприязнью, явно завидуя их "городским" белым лицам, нежным, не знавшим тяжёлой работы рукам. Её ладони выглядели также по девичьи небольшими, но с набухшими венами, прожаренные солнцем, с коротко обстриженными ногтями.

– Рис убирается серпом… вот так, – Рая на шаг ступив в поле подняла скошенный комбайном валок и под ним, приподняв сгусток полёгших стеблей, коротко взмахнув серпом ловко срезала пучок, потом ещё. Через полминуты она, пройдя метров десять, набросала на валок риса скошенный комбайном примерно столько же, что он пропустил. – Вот так… Всё ясно?… Берите серпы, только осторожнее, они острые.

Рая с недоброй усмешкой наблюдала, как студентки с опаской разбирают серпы и осторожно, словно источник смертельной опасности держат их отстранённо перед собой.

– Ну что, становитесь в ряд каждая на один валок и начали… Не отставать!

Наташа озадаченно рассматривала остро отточенный серп. Это сельское орудие труда она воочию видела впервые. Вспомнила картину Венецианова "Жнецы". Она до сих пор думала, что серпом работали при крепостном праве, и вообще по телевизору она видела, что в колхозах все зерновые убирают комбайнами…

Девушки робко заходили в поле, неловко пытались поддевать лежащие валки, срезать стебли. Одна сразу порезала руку, вторая зацепила себя концом серпа по ноге… Рая без тени сочувствия смотрела на мучения этих городских белоручек. И тут она увидела, что одна из студенток, невысокая с симпатичными ямочками на пухлых щёчках заворожено рассматривает серп, как будто и не собираясь приступать к работе.

– А тебе что, особое приглашение надо, чего ты там увидала? Давай работай пока солнце невысоко!

Наташа словно очнулась и как все несмело шагнула… Её ноги, обутые в кеды сразу ощутили вязкую, сырую почву – передвигаться было трудно. Но что делать дальше? Валя невнимательно слушала Раю, когда та объясняла, как работать серпом. Но та объяснила только один раз и больше повторять не собиралась. Сейчас звеньевая стояла и презрительно сузив глаза смотрела как наташины подруги пытаются орудовать этими серпами. Наташа огляделась и тоже увидела, как неловки и неумелы их движения, низок КПД их усилий. Они все ещё две недели назад долбили немецкую грамматику, а сейчас являлись объектом вот таких презрительных взглядов и насмешек. В глазах довольно многочисленных зрителей из местных читалось: поработайте пока, а к полудню здесь наступит такое пекло, не меньше тридцати в тени, вот тогда посмотрим на вас…

Местные сборщицы с вожделением ждали, когда эти городские неженки до кровавых мозолей натрут руки, натрудят поясницы, заплачут. Они с недобрыми улыбками, не прерывая своей работы, поглядывали на этих неловких студенток, которых ненавидели… которым завидовали. Но то, что они вдруг увидели – этого они никак не ожидали…

Невысокая пухлощёкая девушка, долго и вроде бы с испугом и недоумением смотревшая на серп, не решавшаяся начать работу… Она, наконец, вошла, в свой рисовый валок, наклонилась и… неожиданно уверенно сделала первый захват… второй, третий. Через пару минут она, начав позже, уже догнала с трудом передвигающихся подруг, а через десять была уже впереди. Рая тоже начала работать и быстро догнала Наташу, потом обогнала… но студентка отстала совсем недалеко и постепенно даже сокращала расстояние между ними…

Когда прокричали на обед Наташа и Рая продвинулись примерно вдвое больше чем прочие студентки, да и куда дальше, чем местные сборщицы на соседней чеке.

– Ты, что деревенская? – отирая пот, струящийся из-под платка, спросила Рая.

– Нет… я всю жизнь в городе прожила, – ответила переводя дух Наташа.

– Врёшь!.. Где же ты научилась так серпом работать? – не поверила Рая.

– Не знаю… я его первый раз в жизни в руки взяла, – сама себе удивлялась Валя и отложив серп, посмотрела на свои ладони.

Рая чувствовала себя уязвлённой – все видели, что эта городская не отстала от неё, лучшей сборщицы колхоза. Она не могла понять, как такое могло случиться, что эта неженка смогла выдержать её темп, эту жару?

После обеда, когда девушки, не в силах стоять, повалились отдыхать в тени, к ним подошёл пожилой, тяжело передвигающийся мужчина. Он тоже видел, как работали студентки. Мужчина внимательно посмотрел на Валю, которая даже покраснела от столь пристального взгляда.

– Что дочка, неужто и в самом деле первый раз в поле работала?

Валя ещё больше смутилась и негромко ответила:

– Первый… сама не знаю, как у меня это получилось.

– Чудеса! А родители у тебя городские, чем занимаются?

– Да, городские. У меня и папа, и мама бухгалтеры.

– И родились в городе?

– Нет… они с села, из Саратовской области.

– А в Казахстан-то как попали?

Валя вновь покраснела и опустив глаза… промолчала.

– Не по своей воле приехали? – покосив глазами по сторонам, уже тише уточнил свой вопрос мужчина.

Валя опять промолчала, так и не подняв глаз.

– Ты не боись дочка, я сам такой… тоже в тридцатых ещё с родных мест, с Тамбовщины от раскулачки сбежал. А у тебя как, мать, али бабка… такие же до работы ловкие?

Валя подняла глаза и в свою очередь пристально посмотрела на собеседника, что-то соображая.

– Вы что же хотите сказать… что у меня по наследству, что-то вроде генетической памяти?

– Что?… Не разумею я этих ваших учёных слов, уж больно ноне много грамотных стало. А я тебе по-простому объясню. Вон даже котёнок если без матери с рождения остаётся, подрастёт и всё одно мышей ловит, хоть никто его этому и не учит. А у нас-то как, ведь лучших работников пораскулачили, да повысылали. Вот и у тебя, похоже, через то это умение. Вон как ты с серпом то управляешься, другие за годы так не научатся. Навык этот сам по себе в тебе сидит, от бабок-пробабок передался, видать мастерицы-работницы они были в поле-то…

Делай как я!

рассказ

Наталья Сергеевна, учитель русского языка и литературы и одновременно классный руководитель 6-го «Б», одной из окраинных московских школ, проводила классный час. Обсуждалась предстоящая на будущей неделе плановая экскурсия в Сергиев Посад:

– Дети, в следующую среду, мы с вами посетим Троице-Сергиеву Лавру. Кто-нибудь из вас знает, что это такое?

Вопрос классного руководителя не вызвал никакой ответной реакции. Шестиклассники, то есть двенадцатилетние мальчики и девочки, большинство из которых уже свободно ориентировались в «дебрях» Интернета и в «недрах памяти» своих мобильных телефонов, о Троице-Сергиевой Лавре ничего не знали. Наталья Сергеевна вздохнула, но не выразила, ни удивления, ни возмущения. За двадцать шесть лет работы в школе она много повидала, к тому же отлично помнила, что и сама в свои двенадцать лет не имела понятия о Троице-Сергиевой Лавре. Тогда, во времена ее детства, полагалось знать совсем иное, например, слова песни «Взвейтесь кострами», или имена и подвиги пионеров-героев, таких как Павлик Морозов. И она все это знала. Но сейчас, на исходе первого десятилетия двадцать первого века, когда приоритетом воспитания подрастающего поколения вроде бы объявлены национальные исторические ценности, в том числе и религиозные… Так, почему же они их не знают!?

Впрочем, классный руководитель такого вопроса не задала, а стала терпеливо объяснять:

– Троице-Сергиева Лавра это главный монастырский комплекс Русской православной церкви. Кроме монастыря там же располагается резиденция Патриарха. Также Лавра является историческим памятником русского зодчества…

Наталья Сергеевна заранее подготовилась, наизусть заучив соответствующую статью, размещенную в Интернете, и озвучивала ее классу.

– … Стоимость экскурсии пятьсот рублей. Поставьте в известность своих родителей и, если они не против, до конца этой недели сдайте деньги мне.

Наталья Сергеевна не думала, что из ее класса наберется много желающих ехать в Сергиев Посад. Шестиклассники, дети родившиеся в середине девяностых, от родителей, чья юность и молодость пришлись на годы Перестройки и первые постсоветские. Естественно, особого религиозного чувства, или хотя бы уважения к древним святыням своим детям они, за редким исключением, привить никак не могли. К тому же класс не на сто процентов состоял из хотя бы номинально, по национальному признаку, православных детей. Наталья Сергеевна даже опасалась, как бы учащиеся ее класса из азербайджанских и дагестанских семей не выразили желания тоже принять участия в экскурсии. Но волнения в отношении кавказцев оказались напрасными. Ни один из маленьких «правоверных» не выразил желания ехать в православный монастырь. Что касается остальных, то желающих набралось больше, чем ожидала классная. Из двадцати двух человек деньги принесли четырнадцать. То есть, за вычетом троих кавказцев, отказались только пятеро.

В экскурсии принимали участия сразу два класса, шестые «А» и «Б». Классный руководитель шестого «А» была несколько моложе Натальи Сергеевны, тем не менее, считала себя вправе делать ей замечания, поучать:

– Наталья Сергеевна, что вы с ними носитесь как квочка с цыплятами? Не переживайте так, сейчас дети рано взрослеют, через Интернет они такое узнают, чего мы с вами и в студенческие годы не знали.

– Ирина Петровна, мне уже поздно меняться, какая есть, такая и останусь. И позвольте поинтересоваться, неужели у вас за время работы в школах с детьми никаких ЧП не случалось? – довольно раздраженно отреагировала Наталья Сергеевна.

– Что вы имеете в виду? – не поняла вопроса Ирина Петровна.

– Ну как, неужели неясно? – изумилась столь неожиданной для педагога непонятливости Наталья Сергеевна. – Разве у вас девочки не беременели в 14–15 лет, или мальчики не совершали краж в магазинах, не попадали под машины, во время таких вот экскурсий.

– Нее… никогда. А у вас, что разве были? – Ирина Петровна выглядела несколько сбитой с толку столь неожиданным вопросом.

– У меня, слава Богу, тоже пока, что не случалось. Но я не раз все это наблюдала у своих коллег и знаете, оказаться на их месте не хочу, потому и беспокоюсь, или, как вы выразились, ношусь со своими детьми как квочка с цыплятами. Кстати, а какой у вас общий педстаж? – Наталья Сергеевна усомнилась, что имея солидный педстаж, можно даже не догадываться о «подводных камнях», подстерегающих любого школьного учителя. Таковыми бывали большие педагогические начальники, которые обычно не слишком долго ходили в учителях и просто не успевали «набить шишек», ибо смолоду шли на повышение и покидали школу. Но Ирина Петровна карьеры не сделала и в сорок лет оставалась рядовой училкой и, как ни странно, похоже, действительно, не знала что такое ЧП в школе.

Ирина Петровна ушла от ответа, вернее сделала вид, что не расслышала вопроса. Впрочем, по ходящим по школе слухам, в учителя она переквалифицировалась еще в советское время из пионервожатых и кроме педагогической занималась в постсоветское время и всякой другой деятельностью, вроде бы даже в девяностых «челноком» побывала. По пионерским временам она явно ностальгировала. Вот и сейчас едва подали автобус она закомандовала чисто по-пионерски:

– Стройся, к автобусу шагом марш… не толкаться, всем места хватит, наши места на правой стороне!..

В отличие от коллеги Наталья Сергеевна не командовала, а все время пересчитывала про себя «своих» детей и негромко их наставляла:

– В автобусе говорить вполголоса, плеера и мобильники с музыкой слушать только через наушники. Надеюсь, в туалет все заранее сходили, а то ехать около двух часов без остановок…

Напоминание оказалось как нельзя кстати, несколько подопечных Натальи Сергеевны тут же побежали в школу, в туалет. Дети просто забыли об, так называемой, естественной надобности, которая их еще вроде бы не приперла, но, что называется, была на подходе. Этого как раз и не учла, имеющая пионерско-челночный, но недостаточно педагогического стажа, Ирина Петровна. Она сама в туалет заранее сходила, но об детях не подумала. Именно из ее класса, после получаса пути стали хныкать и проситься «выйти».

– Вы, что дома сходить не догадались, или перед тем как в автобус сесть!?… Терпите, автобус не остановится, – возмущалась Ирина Петровна и тут же с естественным недоумением обратилась к рядом сидящей коллеге. – Неужто, и в туалет я их за ручку водить должна?

«Водить не должна, а напомнить обязана, они же хоть и весь Интернет излазили, но все ж таки дети», – отметила про себя Наталья Сергеевна, но вслух ничего не сказала.

Шестой «Б» сидел на своей левой стороне, кто слушал музыку через наушники, кто негромко разговаривал с соседом. Староста класса, девочка, которой классная поручила контроль за соблюдением тишины в салоне автобуса, одергивала то одного, то другого одноклассника, если те вдруг повышали голос или начинали драчливо ребячиться. Но вскоре она это занятие бросила, ибо на правой стороне, эту самую тишину никто изначально соблюдать не собирался: разговаривали во весь голос, музыку слушали напрямую через динамики. Ко всему некоторые «ашники» и «ашницы» достали припасенную родителями еду, и в салоне ко всем прочим звукам добавилось и характерное чавканье. Увидев, что коллега время от времени оборачивается и бросает недоуменные взгляды сначала на ее класс, потом на нее… Ирина Петровна некоторое время на это не реагировала, потом нашла нужным объяснить свое бездействие:

– Да пусть поорут, быстрее дурная энергия выйдет, как приедем, спокойнее будут. И вы своих зря вот так на коротком поводке держите, пусть перебесятся.

Хоть и говорят, что дурной пример заразителен, но шестой «Б» почему-то примеру «ашников» не последовал. Более того, наиболее разбитные мальчишки из «Б» иногда бросали на противоположную сторону салона реплики типа: «Кончайте жрать, брюхо лопнет», или «Приглуши музыку, я этого Тимоти расписного слышать не могу, не один едешь…».

Назревала межклассная перепалка. Ирина Петровна сидела, будто ничего не видела и не слышала. Ее даже не побудило ни к какому действию окрик водителю автобуса:

– Товарищи учителя, усмирите детей, в автобусе слишком шумно!..

Наталья Сергеевна не знала что делать, ее дети сидели тихо и спокойно, а вот справа… Но делать замечания ученикам из чужого класса, когда рядом сидит их классный руководитель… Впрочем, слова шофера все же возымело действие и ашники сами по себе понемногу успокоились.

Экскурсия проходила в ясный майский день. Белые мощные стены Лавры и возвышающиеся за ними купола церквей и крыши зданий, блестели на солнце. При выходе из автобуса шестой «А» более всего интересовался, где здесь туалет, а шестой «Б» сгруппировался вокруг Натальи Сергеевны и слушал ее инструктаж:

– Дети, сейчас подойдет экскурсовод и мы пойдем в монастырь. Запомните, на территории монастыря вести себя надо не просто тихо, а очень тихо, не разбредаться, слушайте экскурсовода и чтобы все находились в моем поле зрения. Леночка, если кого увидишь отставшим от группы, сразу мне скажи или сама подгони, – озадачила она старосту. – И все же если вы отстанете, потеряетесь, помните сбор здесь возле нашего автобуса через три часа…

– Господи, Наталья Сергеевна, вы вот упомянули, что у ваших знакомых классных руководителей случались ЧП. Да это скорее всего происходит от такой мелочной заботы, – нетерпящим возражения тоном отреагировала на инструктаж коллеги Ирина Петровна. – Я вот своих никогда так не опекаю, и свои нервы напрасно не рву, и их тоже. И я уверена, ничего с ними не случится. Я конечно не столько лет в школе проработала сколько вы, но тоже достаточно и никогда попусту за учеников не переживала и ничего у меня не случалось.

– Значит вы везучая, может вам так и можно, а я вот нет. Потому извините, ваши методы мне не подходят, – опять негромко, но твердо возразила Наталья Сергеевна.

Тем временем подошла экскурсовод, женщина лет тридцати пяти с бейджиком на лацкане костюма. Но сразу начать экскурсию не получилось – разбредшиеся кто в туалет, кто в близлежащие сувенирные палатки «ашники» никак не могли собраться. Ирину Петровну и это обстоятельство ничуть не обеспокоило. На недовольство задержкой экскурсовода она пренебрежительно отреагировала:

– Ничего страшного, позже начнем. Чего там особо смотреть-то, монастырь и монастырь…

Наконец все собрались.

Экскурсоводу пришлось нелегко, ибо живописный вид монастыря и огромное количество клумб с цветами постоянно отвлекали мальчиков и девочек, но она все же попыталась притянуть их внимание к себе:

– Ребята, посмотрите перед собой… Это Святые ворота – главный вход в монастырь. Башня, что венчает ворота, называется Красной и построена она в середине шестнадцатого века. В стенах этой башни было сделано 58 бойниц на случай отражения нападения врага…

Дети заинтересовались, перестали крутить головами и смотрели туда, куда указывала им экскурсовод.

– Внутри святые ворота украшены фресковой росписью на темы жития преподобного Сергия…

Дети шли вслед за экскурсоводом через проход в толстенной монастырской стене, где стены и потолок украшали многочисленные фрески. За стеной сразу располагалась церковь дивной красоты, которая сама по себе не могла не привлечь взоры всех выходящих из Святых ворот. Экскурсоводу осталось лишь дать соответствующие пояснения:

– Перед вами Надвратная церковь Иоанна Предтечи. Она относится к числу лучших построек стиля московского барокко и служит прекрасным оформлением главного входа в монастырь.

Обойдя надвратную церковь, экскурсия оказалась на соборной площади. Здесь взоры экскурсантов, прежде всего, приковала громада Колокольни, господствующей над всеми постройками монастыря. Экскурсовод именно с нее начала обзор строений окружавших площадь:

– Колокольня Троице-Сергиевой Лавры строилась с 1741 по 1768 годы. Ее высота составляет восемьдесят восемь метров, что на одиннадцать метров выше звонницы Новодевичьего монастыря и на шесть метров колокольни Ивана Великого в Московском Кремле. Таким образом, колокольня Лавры самая высокая среди всех православных храмов в России…

После колокольни экскурсовод плавно перевела внимание аудитории на величественный Успенский собор, увенчанный четырьмя синими и одним золотым куполами:

– Успенский собор строился по повелению царя Ивана Грозного с 1559 по 1585 годы. Это самый большой храм Троицкого монастыря…

В непосредственной близости от Успенского собора располагалось совсем небольшое, но изящное сооружение. То оказался маленький бассейн для освящения воды, с шатром над которым имелись купол и крест. В центре бассейна тоже был установлен крест, из перекладины которого в бассейн стекала вода. Вокруг бассейна толпился народ с разнообразными сосудами в руках.

– Святая вода в этот бассейн поступает из Успенского кладезя, устроенного над источником целебной воды, где в конце семнадцатого века возвели часовню, – экскурсовод указывала на часовню в виде миниатюрного храма украшенного резьбой и многоцветной росписью.

Тут возникла запланированная заминка, экскурсовод сообщила, что желающие тоже могут набрать святой воды. У многих детей при себе оказались разнообразные полиэтиленовые бутылочки из-под «пепси», «фанты» и прочих напитков, которыми их снабдили в дорогу родители. Кто-то срочно допил их содержимое, кто-то тут же вылил его на цветочные клумбы… Но не у всех под рукой оказалась посуда и экскурсовод указала на находящиеся неподалеку киоски в которых таковую можно было приобрести… После того как дети загрузились и напились святой воды, экскурсовод приступила к историческому экскурсу. Она начала со времени зарождения монастыря, поведала о его основателе Сергии Радонежском, остановилась на его роли в деле свержения монголо-татарского ига, о Куликовской битве и участии в ней монахов Лавры, иноков Пересвета и Осляби. Потом рассказала о героической обороне монастыря во время его осады поляками в 1608–1610 годах. Наталья Сергеевна в общих чертах знала историю Лавры, но тоже внимательно слушала. Лишь Ирина Петровна внимала экскурсоводу равнодушно со скучающим выражением лица. Она преподавала Историю и, казалось, слова экскурсовода не были для нее новостью. Так подумала и Наталья Сергеевна, но все же спросила:

– Ирина Петровна, вам наверное неинтересно, потому что вы это и так знаете?

– Нет, просто я этого не хочу знать, – откровенно призналась коллега.

Увидев вытянувшееся от изумления лицо Натальи Сергеевны, она добавила:

– Я вообще считаю, что знать больше, чем написано в учебнике ни к чему. Напрасная трата времени и забивание головы ненужной ерундой. А голова не мусорный ящик.

Наталья Сергеевна так растерялась от «философии» коллеги, что не нашла слов для возражения. Дети, тем временем, слушая экскурсовода, не упускали возможности обозревать всю соборную площадь. Здесь собралось много народа, как экскурсантов, организованных и одиночек, так и монахов в рясах. Одна из девочек вполголоса обратилась к своей классной:

– Наталья Сергеевна, а эти… ну монахи, они, что здесь живут?

– Да у них здесь специальные монашеские кельи.

– А нас поведут смотреть эти кельи? – продолжала проявлять любопытство девочка.

– Настя, а тебе понравится, если в вашу квартиру, в твою комнату придут посторонние люди и будут смотреть, как ты живешь? А кельи для монахов такое же жилище, как для тебя и твоей семьи квартира…

Экскурс в Историю продолжался довольно долго. За это время экскурсовод успела вкратце сообщить всю историю Лавры. Наталья Сергеевна, констатировала, что совпадает с ее знаниями, а что она слышит впервые. Ирина Петровна с отсутствующим видом ждала, когда это все закончится. Но оказалось, что до конца еще довольно далеко.

– А теперь я хочу вам представить главный соборный храм и древнейшее сооружение нашего монастыря. Это Троицкий Собор, – с этими словами экскурсовод, пошла, увлекая за собой экскурсантов на противоположную сторону площади, к относительно небольшой и не отличающейся красотой декора одноглавой белокаменной церкви. – Этот храм воздвигли в 1422 году в честь основателя монастыря Сергия Радонежского. Здесь же покоятся святые мощи преподобного Сергия – это главная святыня обители. Согласно плану экскурсии мы посетим этот храм…

– Дети, помните, что я вам говорила? Девочки при входе в храм повязывают платки, мальчики наоборот снимают головные уборы, – с этими словами Наталья Сергеевна достала из сумки темную косынку и повязала ее. На инструктаже Наталья Сергеевна предупредила, чтобы девочки не вздумали поехать на экскурсию в «топах» и опущенных низко на бедра брюках и юбках. Юбки ни в коем случае не должны быть короткими. Ну, а мальчики, чтобы не брали с собой ни каких фанатских шарфов и шапочек. Все было исполнено и сейчас, едва классная повязала косынку, то же самое сделали все девочки из ее класса, а мальчики послушно поснимали свои шапочки, кепки. В то же время шестой «А», как и его классная, что называется, и не дернулись. Они никаких платков и косынок просто не припасли, за исключением… Одна из «ашниц» сделала то же, что и «бешницы», достала платок и повязала.

– Лукьянова… баа. Ты что у нас верующая? – до того снисходительно наблюдавшая за одеванием платков в параллельном классе Ирина Петровна неожиданно нервно отреагировала на такое же действие одной из своих подопечных.

– Нет… не знаю… мне бабушка сказала, что если будешь заходить в церковь, то обязательно одень платок, – девочка явно смутилась под взглядом своей классной, но платка не сняла.

Тем временем экскурсовод давала последние наставления, перед тем как войти в храм:

– Кроме раки с мощами Сергия Радонежского, в храме находится и главное художественное сокровище Лавры – пятиярусный иконостас. Большинство икон написано в первой трети пятнадцатого века Андреем Рублевым и мастерами его круга. Также имеются иконы святых, перед которыми верующие и паломники ставят свечи за здравие и упокой. Вы тоже можете это сделать…

Внутри храма экскурсовод предоставила экскурсантам полную свободу. Под этими древними сводами в окружении настенных росписей, икон, свечей… Наталья Сергеевна сначала немного растерялась. Но вокруг нее сгрудился весь ее класс, и она переборола минутную робость. А шестой «А» так же как и по выходу из автобуса разбрелся по всему храму. Они с любопытством глазели на то как люди молятся, ставят свечи, прикладываются к мощам Сергия Радонежского… Им несколько раз сделали замечания служители храма, после чего многие из них почувствовали себя в этой ауре как бы инородными телами и увидев, что «бешники» сконцентрировались рядом со своей классной… Они тоже самопроизвольно потянулись туда же, где «квочка» наверняка знала, что делать и как себя вести.

А Наталья Сергеевна лихорадочно силилась вспомнить, что урывками слышала когда-то от родителей, бабок, то, что, казалось, должно быть напрочь выбито из памяти октябрятскими звездочками, горнами, барабанами, пионерскими галстуками, синими ночами, взвившимися кострами… И непонятно, что откуда взялось, она вспомнила, что вроде бы и знать не могла:

– Дети помните, что сказала экскурсовод? Здесь можно ставить свечи за упокой своих близких. Мы тоже должны это сделать за своих бабушек дедушек, у кого их уже нет, за других умерших родственников, а также за здравие живых. Я сейчас выясню где эти свечи можно купить.

Наталья Сергеевна подошла к молодому монаху, стоявшему с отрешенным видом неподалеку от них, и обратилась к нему:

– Извините пожалуйста, вы нам не подскажите, где здесь можно приобрести свечи чтобы поставить их за …

Наталья Сергеевна осеклась. Монах смотрел на нее так, будто не видел ее, не видел никаких других людей. Наталья Сергеевна, несмотря на замешательство, повторила вопрос. Монах не реагировал, по-прежнему смотрел словно сквозь нее, продолжая пребывать в полной отрешенности от реального мира. Наталья Сергеевна совсем стушевалась и отошла. Видевшие и все слышавшие дети чуть не возмущались:

– Чего он молчит-то… тормоз какой-то, не может сказать, где свечи продают?

– Тише, тише, зашикала на них Наталья Сергеевна. Мы не знаем почему он так… Может быть у него обет молчания. Идите все за мной и все делайте как я, – она решительно двинулась вперед, «бешники» и большая часть «ашников» следом.

Оказалось, что свечи продаются в церковной лавке, небольшом закутке храма, возле входа. Наталья Сергеевна попросила четыре свечи, за упокой своих родителей и за здравие сына и мужа. Дети спрашивали можно ли ставить за того или того… классная объясняла, не во всех случаях будучи уверена, но отвечала твердо и у детей не возникло сомнений в ее осведомленности. Далее Наталья Сергеевна, уже по наитию сообразила, что на круглые постаменты ставят свечи за упокой, а на прямоугольные за здравие. Поочередно расставила свои свечи. Дети смотрели на нее и делали то же самое. Свечи ставили довольно долго. Наталья Сергеевна, поставив свои, стала помогать тем, у кого они никак не загорались, или не хотели стоять. Те «ашники», что не стали покупать свечи, как и их классная, с любопытством наблюдали. Один из «ашников» поставив свои свечи, вдруг начал «воспитывать» своего приятеля из числа «наблюдателей»:

– Сашка, ты че, хочешь, чтобы у тебя мамка заболела, или отец? Беги скорее свечи ставь за их здоровье. Я тебе покажу, как ставить, я научился…

– За здоровье пьют, а не свечи ставят, – процедила сквозь зубы Ирина Петровна.

Но ее реплика не возымела действия, ибо большая часть из остававшихся пассивными «ашников», поспешили покупать свечи.

После свечей на Наталью Сергеевну будто что-то нахлынуло, она теперь уже решила, что не сможет покинуть храм, не приложившись к мощам Сергия Радонежского. Она вроде бы и не собиралась этого делать, но видя, как многие посетители храма после постановки свечей, сразу же становятся в очередь, чтобы приложится к белеющей серебром раке с мощами святого… Она тоже встала в очередь. Ученики, выполняя команду «делай как я», тут же дружно встали следом, удлинив очередь как минимум раза в два. Но Наталья Сергеевна не подумала, что не сможет, как перед постановкой свечей, собрать детей вокруг себя – они уже стояли в очереди, и для большинства детей ее инструктаж не был бы слышен. Она быстро зашептала стоящим сразу за ней:

– Слушайте внимательно, когда подойдете к раке, надо сверху приложиться губами к ней, но прежде загадайте желание, чтобы святой Сергий помог ему осуществиться. Да не просите о какой-нибудь глупости. Передайте это дальше по очереди…

Когда подошла ее очередь Наталья Сергеевна прошептала про себя: «Преподобный Сергий, дай здоровья и долгих лет жизни мне и моим близким, чтобы внуков успела увидеть и их жизни научить, отведи от нас большие несчастья, а с маленькими и сами справимся. Прости за грехи…». Еще какой-то сумбур из мыслей, желаний, просьб теснился в голове. Все это сразу улетучилось, едва Наталья Сергеевна приложилась сухими губами к стеклу закрывающему раку сверху, будто одного этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы привести в порядок сознание. То же самое, в точности копируя классную, делали вслед за ней и дети …

Перед посадкой в автобус вдруг обнаружилось, что отсутствуют двое мальчиков из шестого «А». Пожалуй, впервые за все время экскурсии Ирина Петровна занервничала. Она бегала, всплескивала руками, расспрашивала детей. Водитель автобуса выражал понятное недовольство возникшей задержкой с отправкой. Прошло пять, десять, пятнадцать минут – пропавшие не появились. Ирина Петровна уже не на шутку перепугалась и обратилась к коллеге:

– Наталья Сергеевна, надо что-то делать… не знаю, как это случилось, они же вроде все время рядом были. Помогите, пожалуйста!

Этой просьбой, не называя вещи своими именами, Ирина Петровна признавалась, что организовать на поиски свой класс она, то ли не может, то ли боится, что те опять разбредутся и еще кто-то потеряется.

– Дети, возвращаемся в монастырь, ищем потерявшихся. Главное не терять из вида друг друга и меня, – начала было инструктировать своих Наталья Сергеевна, но тут к ней подошел мальчик из ее класса.

– Наталья Сергеевна, я знаю где они. Эти ребята со мной в одном подъезде живут. Они хотели на колокольню забраться и оттуда все посмотреть. Они и меня подговаривали, да я не пошел, – он говорил шепотом, чтобы ни кто не услышал.

– Отставить поиски, всем оставаться на местах, со мной пойдут…

Беглецов нашли возле монастырской колокольни, беседующими с кем-то из ее служителей. Пустили их наверх или нет, было неясно, но то, что им рассказывал служитель, они слушали с интересом.

– Мальчики, сейчас же пошли в автобус, мы вас уже давно там ждем, чуть не уехали, – не повышая голоса, слегка пугнула Наталья Сергеевна.

Мальчишки, потерявшие счет времени, не на шутку перепугались. Они не сомневались, что экскурсия еще продолжается. Когда подходили к автобусу Ирина Петровна, остававшаяся с детьми, увидев беглецов, было раскричалась, но Наталья Сергеевна ее осадила:

– Не здесь, потом… и не в автобусе.

На этот раз Ирина Петровна смешалась и замолчала.

По пути назад уже дети обоих классов, уставшие, переполненные впечатлениями в основном молчали. Ирина Петровна отошла от треволнений и удивительно быстро вновь обрела прежнюю самоуверенность. Она со снисходительной улыбкой нахваливала коллегу:

– Ну, Наталья Сергеевна вам РПЦ должна благодарность в приказе объявить. Они такой доход благодаря вам сегодня получили. Нас сорок человек и почти каждый в их ларьках чего-то купил, на вас глядя. И свечи и иконки, и посуду для святой воды. Я и не подозревала, что у вас такие организаторские способности.

Наталья Сергеевна слова коллеги воспринимала спокойно, так же и ответила:

– Знаете, совсем не думала о том, чтобы принести церкви какой-то доход. Просто у детей должно что-то остаться от этой экскурсии. Теперь наверняка хотя бы будут примерно знать как вести себя в церкви.

– Даа очень полезное знание, особенно по нынешним временам, – ернически проговорила Ирина Петровна. – При коммунистах детей обязывали мавзолей посетить, на мощи Ленина посмотреть. А сейчас это заменили на молитвы, постановку свечей за здравие и упокой, да лобызание рак с мощами святых. Вам не кажется, что все это чушь и то и это, причем похожая чушь, химеры, чтобы простых людей заставить во что-то верить. Хоть бы чего-нибудь новое придумали те, кто у власти. Скорее всего, они сами по-настоящему ни во что не верят, только над нами посмеиваются.

– В семнадцатом году один раз уже придумали новое, семьдесят лет этому новому верили. Мне кажется это достаточный срок, чтобы окончательно убедиться, что какая ни есть она вера христианская, но для нас лучше такая, чем любая другая. – Наталья Сергеевна оглянулась на детей – не прислушивается ли кто к их диалогу – и убедившись, что ученики заняты своим, продолжила. – Как можно равнять идею социального переустройства общества, возникшую чуть более ста лет назад и уже успевшую, и устареть, и дискредитировать себя, и веру, исповедуемую большей частью человечества, которой более двух тысяч лет и которая до сих пор не устарела. Да и призывают эти исторические субстанции совсем к разному. Помните девиз пионерской организации: пионеры, к борьбе за дело коммунистической партии, будьте готовы! Да, идея борьбы для детей, молодежи очень привлекательна. Но наш народ так устал за семьдесят лет этой непрерывной борьбы со всем и вся: с империализмом, за урожай, за космос, за выполнение планов и так далее, потому сейчас как никогда осознает, что христианские заповеди и главное, призыв к любви к ближнему, важнее любой борьбы, вот и все.

– О, да вы, оказывается, умеете философствовать и имеете особые взгляды на жизнь. А вот глядя на вас в школе, этого никак не скажешь. Хотите знать, какое вы производите впечатление? – понизила голос и чуть наклонилась к коллеге Ирина Петровна.

– Какое? – слегка покраснела Наталья Сергеевна, словно предчувствуя услышать о себе нечто нелицеприятное.

– Не боитесь? – сочла нужным предупредить коллегу Ирина Петровна.

– Говорите, чего уж. Интересно, как ты выглядишь в чужих глазах, – обреченно согласилась Наталья Сергеевна.

– Ну что ж, извольте… Вы яркий пример учителя-пахаря, на которых, собственно, и держится школа, да и вся система нашего образования. Но, в то же время, на вас ездят все кому не лень, начиная от директора с завучем и кончая молодыми соплюхами, только пришедшими из института. Первые, зная, что вы совершенно безотказная, наваливают на вас как на верблюда всю самую тяжелую и неблагодарную работу, а вторые, опять же по причине вашей безотказности, беззастенчиво пользуются вашей бескорыстной помощью. Например, когда молодых учителей назначают ответственным за какое-нибудь внутришкольное мероприятие, они просят им помочь не меня, ведь на меня где сядешь там и слезешь, а вас, отлично зная, что вы все сделаете сами. Вы и номера художественной самодеятельности поставите, и с родителями, если надо договоритесь, и стенгазету выпустите, и на своих больных ногах с первого этажа на четвертый вместо них бегать будете. Ну, а успех, который, если вы беретесь за дело, обеспечен на 99 процентов, пополам. Хотя какой пополам, вашей напарнице он фактически весь достанется, потому что она молодая и перспективная, а вы – увы, – Ирина Петровна замолчала, с интересом наблюдая, какое впечатление на коллегу произвели ее слова.

Наталья Сергеевна несколько побледнела, но сидела с непроницаемым лицом. Убедившись, что она не собирается отвечать, Ирина Петровна продолжила:

– Признаюсь, что и я всего два года как пришедшая работать в эту школу, сумела сделать так, что мне для классного руководства дали класс «А», в который набирают наиболее способных учеников из начальной школы, а вам, проработавшей здесь больше десяти лет, дали класс «Б» в котором осталось, что осталось? Все очень просто, я целую неделю обивала пороги директорского кабинета, подарки носила, чтобы именно мне дали лучший класс, и директриса, зная, что вы безропотно возьмете то, что вам предложат, она вас со спокойной совестью кинула. И теперь как вы ни старайтесь, сколько ни возитесь со своим классом, а мой до самого выпуска будет по успеваемости лучше вашего. Просто у меня изначально подобраны более способные дети, и я теперь могу все эти годы, не особо напрягаясь, занимать передовые позиции. Поверьте, я все это говорю не для того чтобы вас обидеть, напротив, мне вас искренне жаль. Виновата не я, вам нет спасения от самой себя. Вы сами, добровольно обрекли себя на эту незавидную роль, отдавать все окружающим, без гарантии что-то получить в ответ, разве что пустые слова благодарности, да и то не всякий раз…

Наталья Сергеевна по-прежнему сидела откинув голову и молчала. Опять не услышав ничего в ответ на свою тираду, Ирина Петровна заговорила вновь:

– Признаюсь, я ведь тоже вас использую. Даже сегодня, да-да. Но в отличие от других я это осознаю и говорю вам в открытую, опять же потому, что мне вас искренне жаль. Успех сегодняшней экскурсии целиком и полностью принадлежит вам. Ведь это вы все организовали в церкви и потом, когда искали этих двух моих уродов. Я признаю, что как педагог я на голову ниже вас во всех отношениях, как, впрочем, и все другие в нашей школе. Но никакого ни материального, ни морального вознаграждения вы за это не получите, как не получали до сих пор. Более того, мой класс по ранее изложенным причинам по итогам учебного года будет выше вашего, и потому денежную премию я получу больше, чем получите вы. Не обижайтесь на меня Наталья Сергеевна, я еще раз говорю, что откровенна с вами, в отличие от тех, кто использует вас, образно говоря, в темную, и таких у нас в школе много, поверьте. Еще раз извините, но так как вы работаете, живете… так нельзя.

– Я не обижаюсь, – помедлив, ответила, наконец, Наталья Сергеевна. – И то что вы сейчас сообщили, для меня вовсе не новость … Но жить и работать по иному… мне уже поздно меняться, да и смолоду я бы не смогла. Просто я такой уродилась. Ведь во все времена были такие, кто работал за других и такие, чей труд оставался незамеченным, неоцененным. А вот, что касается морального вознаграждения… Здесь вы неправы. Да мои дети и менее способны и в плане дисциплинированности изначально куда более сложные чем ваши. А посмотрите сейчас, я и с таким классом нашла общий язык и управляюсь. И если изо всех моих учеников, что я учу и выучила, выпустила, хотя бы небольшой процент что-то будут делать как я, и это им поможет в жизни, то мой труд уже не напрасен. Ирина Петровна, а ведь вы не впрямую, но довольно ясно дали понять, что все мои беды от того, что я слишком люблю свою работу и детей?… Вам не кажется, что в вашем сознании как будто поменялись полюса истины, ну например север поменялся с югом, или черное стало белым и наоборот?

На этот раз Ирина Петровна не сразу нашла, что ответить. Минут пять она молча смотрела в окно автобуса, где уже мелькали улицы московских окраин.

– Этот вопрос не ко мне, а к тем, кто таким устроил весь этот мир. Вы, наверное, думаете, что я сейчас обрушусь с обвинениями на столь обожаемого вами Бога, что он все так устроил. Но я ведь атеистка и отлично осознаю, что этот мир устроил не Бог, а вполне конкретные люди, и если для них черное является белым, а белое черным… то нам ничего не остается, как принять это и жить в таком мире, альтернативы для нас, простых смертных, нет.

– Значит я другая, я не хочу это принимать. Для меня черное всегда было черным, а белое белым, – Наталья Сергеевна вдруг широко и как-то непонятно-счастливо улыбнулась.

– Другая… не такая как все… не от мира сего? – переспросила Ирина Петровна.

– Нет, я не юродивая. Я просто не путаю цвета жизни, и мне кажется, что если не будет таких как я, которых вам жаль, жизнь станет просто невыносимой, – Наталья Сергеевна отвернулась, явно давая понять, что ей больше не о чем спорить, к тому же автобус уже вырулил к спальному микрорайону, где располагалась школа.

Прихожая смерти

рассказ

1

Последние несколько лет Анна Ивановна чувствовала себя неважно, у неё болело буквально всё: сердце, глаза, голова, желудок, ноги… Врачи в районной поликлинике лишь разводили руками и были едины в своём мнении – возраст.

Анне Ивановне шёл семьдесят девятый год и она, хоть и осознавала, что умереть в таком возрасте далеко не противоестественно, всё же надеялась "протянуть" ещё несколько лет. Эта надежда основывалась на том, что её родители в своё время смогли "преодолеть" восьмидесятилетний рубеж. Правда, они жили в селе, а Анна Ивановна смолоду попала в Москву, до пенсии работала на вредном производстве… Но это, по её мнению, с лихвой должно было компенсироваться жизнью в городской квартире с удобствами и, конечно, её постоянной заботой о здоровье. Она регулярно навещала поликлинику и неукоснительно выполняла получаемые там предписания, покупала все прописываемые лекарства, как продаваемые по льготной цене, так и за полную плату, тратя на них значительную часть пенсии…

Тем не менее в одно "прекрасное" утро Анна Ивановна не смогла встать с постели. Вернее встала и тут же упала, у неё вдруг отказали левая рука и левая нога… Анна Ивановна жила одна. Её муж умер почти десять лет назад, дети, сын и дочь, жили своими семьями… Нет, она не ощущала себя одинокой, брошенной. Экономная во всём, кроме медикаментов, она вполне обходилась пенсией, более того у неё даже были некоторые сбережения. Своих детей она воспитала в том же духе, и как сама от них не зависела материально, так и они не "доили" её…

И вот тут, с трудом вскарабкавшись с пола на кровать, Анна Ивановна, возможно впервые в жизни, поняла, что без посторонней помощи никак не обойтись. Трудно было даже дотянуться до телефона… ещё труднее доползти до туалета…

После звонка сын и дочь примчались к ней с максимально возможной скоростью. Анна Ивановна всё ещё верила, что это какой-то очередной рядовой недуг. Вот приедет врач, сделает укол, выпишет лекарства и всё пойдёт как прежде… Но дети не стали, как советовала им мать, вызывать участкового врача, они вызвали "скорую". Диагноз оказался беспощаден – инсульт, образовался тромб в той части мозга, которая "командовала" левой частью тела…

Так Анна Ивановна попала в женскую палату неврологического отделения энной горбольницы. Впрочем, сначала её положили прямо в холле больничного отделения. Больше суток пришлось ожидать, пока освободится место в палате. О, лучше бы оно не освобождалось. Во-первых, это была кровать на которой умерла больная, во-вторых… в-третьих… Анна Ивановна почти не двигала рукой и ногой, но голова у неё функционировала нормально. Она всё слышала, обоняла, видела… видела, правда, не очень хорошо, по причине болезни глаз…

В небольшой палате располагалось десять коек, с небольшими, на размер тумбочки, проходами. Две больные были совсем тяжёлые – они уже давно, с момента поступления не могли выйти из комы, но благодаря крепкому сердцу не умирали. Ещё три просто тяжёлые. Эти пребывали в сознании, но фактически не могли ни с кем общаться, потому что, кроме конечностей, у них отнялся и язык. Ещё две среднетяжёлые, у них, как и у Анны Ивановны, была порожена только одна сторона. И, наконец, последние две больные готовились на выписку – они хоть и с трудом, поминутно хватаясь за стены и спинки кроватей, но могли передвигаться, и главное, что не могли остальные, самостоятельно принимать пищу и ходить в туалет. Почти у всех больных хотя бы днями должны были рядом находиться родственники, а у тяжёлых круглые сутки… кормить, подмывать, менять простыни, пододеяльники… В палате постоянно царил тяжёлый "туалетный" дух.

У этих почти недвижимых, но ещё живых русских старух не имелось денег и было мало детей, максимум двое. За некоторыми вообще ухаживать некому, а медперсонал… Дежурные медсёстры без дополнительной оплаты отказывались обмывать и выносить из-под больных – они получали нищенскую зарплату, а работа тяжёлая, грязная…

Кровать Анны Ивановны помещалась у окна. Возле неё днями поочерёдно дежурили дети. Дочь, которая дежурила вторую половину дня, перед уходом домой одевала на мать памперс, потому что медсестры среди ночи не подходили к больным ставить "утку". Утром приходил сын, снимал с матери памперс, если было необходимо менял простыни… кормил её с ложечки завтраком…

2

– Ну что, мам, как спала? – нарочито бодро спрашивал сын.

– Да так… никак, – мрачно, вытирая здоровой рукой слезящиеся глаза, ответила Анна Ивановна.

– Как это "никак"… тебе лучше? – удивился сын, ведь в предыдущие дни мать после ночи обычно жаловалась на боли, или на то, что медсестру не могла дозваться.

– Володь, ты мне глаза закапай? – попросила Анна Ивановна, не отвечая на вопрос.

Сын достал из тумбочки глазные капли, которыми мать пользовалась уже несколько лет, взял пипетку… Стали развозить завтрак.

– Ну, что мам, поедим? Сегодня манка.

– Не хочу я, сынок.

– Эт ты брось, надо есть… Она не горячая, я попробовал.

Сын терпеливо кормил мать с ложечки, она несколько раз поперхнулась, закашлялась:

– Всё… не могу больше… кхе-кхе… горло узкое стало, не лезет…

Анна Ивановна съела не более четверти порции. Другие больные, возле которых дежурили родственники, тоже с переменным успехом принимали пищу, "тяжёлым" её просто впихивали в рты. У кого же никого не было… таких в палате было две. Одна с грехом пополам могла поесть сама, вторая… К ней, когда уже собирали посуду, подходила медсестра, несколько раз тыкала в рот ложку с уже остывшей кашей…

Кровать рядом с Анной Ивановной освободилась – её обитательница пошла на выписку. Койка пустовала не более получаса. Едва заменили постельное бельё, как в палату на каталке завезли в сопровождении нескольких родственников крупную, внешне цветущую… Язык не поворачивался назвать эту женщину старухой, даже пожилой: у неё сохранились во всей красе пышные женские формы, и по настоящему здоровый цвет лица. Родственники шумно хлопотали вокруг, положили в тумбочку фрукты и прочую провизию… но минут через десять все распрощались… Оставшись одна, новая соседка попыталась дотянуться до чашки с соком, которую ей приготовили перед уходом родственники… Дотянуться, дотянулась, но удержать не смогла, уронила на пол…

– Что это там грохнуло? – вздрогнула Анна Ивановна.

– Это я уронила… извините, – виновато отозвалась новая соседка. – Вы мне не поможете? – почти моляще попросила она сына Анны Ивановны.

– Да-да, конечно, – сын собрал черепки разбитой чашки, налил сока в другую, подал…

Соседку звали Елизаветой Михайловной, но Анна Ивановна, узнав, что та моложе её на девять лет сразу стала звать её просто Лизой. Сначала Лиза излучала оптимизм, не сомневаясь, что здесь её непременно вылечат. Но где-то ближе к обеду, она захотела в туалет…

Единственную "грязную" услугу, которую медсёстры соглашались делать бесплатно – это днём ставить больным судно. С Лизой случился конфуз. Когда она вызвала медсестру, та оказалась физически не в состоянии подложить под неё "утку".

– Господи… сколько вы весите?! – с изумлением воскликнула медсестра, не сумев даже приподнять больную.

– Сто три, – смущённо ответила Лиза.

– Я вам что… Геракл, что ли?… Нет, я вас ворочать не буду… Вызывайте родственников.

Медсестра всё-таки кое-как подоткнула "утку" и ушла, держась за поясницу.

– Что же мне делать, – со слезами жаловалась потом Лиза Анне Ивановне, – Мои совсем не могут со мной сидеть… у них же работа… Что ж мне теперь под себя ходить?

– И под себя сходишь… мы тут все ходим, – угрюмо отвечала Анна Ивановна. – А ты что это, в самделе, сто три весишь?

– Да… У меня кость крупная. Хоть и не кажусь очень толстой, а вешу много.

– Не бойся, здесь быстро похудеешь… кусок в горло не полезет, – пессимистически предположила Анна Ивановна.

Несмотря на "чёрный" юмор Лиза прониклась доверием к Анне Ивановне, как растерявшийся человек инстинктивно тянется к более стойкому, опытному…

Тем временем больным делали уколы, ставили капельницы. Больница, медперсонал выполняли только "технические" функции, почти все лекарства приобретали родственники больных. Анне Ивановне прописали капельницу. Медсестра с большим трудом "попала" в вену на её тонкой старческой руке. Пока "работала" капельница, сын придерживал руку матери, чтобы игла ненароком не выскочила. Кроме капельницы, её и "кололи", и кормили таблетками. Потом пришла врач, специалист по лечебной физкультуре. Она показала упражнения для разрабатывания поражённых конечностей. Анна Ивановна пыталась прилежно выполнять эти упражнения… но у неё почти ничего не получалось.

– Ну что, мам, размялась? – спросил сын, после того как мать "позанималась".

– Баловство всё это… Ты у врача был?

– Был.

– Ну, и что сказала?

– Говорит, процесс выздоравливания будет долгий. Сначала необходимо пройти полный курс лечения здесь, потом дома.

– Это я и без неё знаю, – недовольно отреагировала Анна Ивановна. – Тебе на работу когда?

– Да ты об этом не беспокойся, я в вечернюю смену сейчас.

– Это не дело… Ты что до обеда здесь, а после обеда работаешь?… Я-то думала ты отпросился.

Сын отмахнулся и пошёл мыть посуду. Когда пришёл, мать заставила его внимательно себя выслушать:

– Пока помню… Там у меня в ванной стирального порошка двадцать пачек припасено. Пополам с Лидой разделите… Варенья наварила… тоже разделите.

– Да ты что мам, сама ещё стирать будешь, да и варенье съешь… – пытался весело возражать сын.

– Помолчи… не перебивай… – Анна Ивановна с трудом глотала воздух, – а то забуду… Деньги там у меня… в сумке остались… не помню уж сколько. Что вы мне тут на лекарства истратили… возьмите… что останется тоже разделите. Ну, а книжка под ковром у меня, Лида знает… тоже пополам… немного там… уж сколько есть…

– Ну мам, ну хватит, – пытался остановить её сын, но Анна Ивановна упорно продолжала.

Она перечислила все свои вещи – кому что: детям, внукам, племянникам… в конце устало добавила:

– Квартиру только не продавайте… лучше сдавайте.

Анна Ивановна заставила сына повторить своё устное завещание. Тот сделал это с неудовольствием, многое напутал, забыл. Анна Ивановна закашлялась в негодовании, и сын поспешил исправиться. Лиза всё это время взирала на соседку с ужасом.

– Вы что же совсем не верите, что вас вылечат? – наконец не выдержала она.

– Не верю… – отрезала Анна Ивановна, и помолчав добавила. – Да и незачем.

– Что незачем? – не поняла Лиза.

– Вылечиваться мне незачем.

– Ну что вы… как же это… надо просто собраться, всю волю в кулак и заставить себя бороться за жизнь!

– Вот когда в следующий раз на "утку" захочешь… соберись в этот самый кулак… – Анна Ивановна раздражённо скосила глаза на повернувшуюся к ней и лежащую на боку соседку – сама она повернуться без посторонней помощи не могла.

Об этом вспомнил сын:

– Давай, ма, на боку полежим?

– Как хочешь, – равнодушно ответила Анна Ивановна.

– Надо… а то пролежни будут, – он осторожно повернул мать на бок и подложил подушку, чтобы она вновь не оказалась на спине.

3

Дочь меняла сына сразу после обеда. Во время «пересменки» происходило и гигиеническое обслуживание на половину недвижимого тела Анны Ивановны. Сын ворочал стонущую при слишком резких движениях мать, а дочь подмывала…

Когда сын ушёл, Анна Ивановна повторила "завещание" дочери. Когда та тоже попыталась возражать, мать и её заставила всё выучить на память. Дочь, тем не менее, не унималась:

– Мам, ну ты даёшь. Вон Лиза говорит, нельзя так откровенно надеяться на худшее, надо…

– Ты не Лизу, меня слушай, – перебила Анна Ивановна. – Ох хо-хо… С Катей-то так и не помирилась, – она вспомнила о младшей сестре, с которой уже несколько лет находилась в ссоре. – Потом передай ей, что я всё ей… что я очень хотела её видеть.

– Сама и скажешь… вот выпишешься…

Дочь оставалась до ужина. Покормив мать и снарядив её в памперс, она уезжала домой. Также уезжали и большинство прочих "сиделок" больных, которые были в состоянии позвать в случае надобности дежурную медсестру.

После обеда и к Лизе пришли… сразу трое: сноха, племянница и её муж. Они были веселы, принесли множество продуктов, видимо помня каким отменным аппетитом отличалась Лиза до того. Лиза с готовностью откликалась на их оптимизм… Племянница с мужем ушли, а сноха осталась, потому, что стала свидетельницей, как обихаживали дети Анну Ивановну… Она поняла, что свекровь стесняется попросить её… она всё сделала без её просьбы. Лиза невероятно смущалась… а потом со слезами благодарила. До ужина всё-таки сноха не осталась, но медсестре заплатила за излишние усилия по переворачиванию совсем не старушечьего тела свекрови.

После ужина, когда в палате, кроме больных остались только сиделки у "немых", Анна Ивановна спросила Лизу:

– Что ж это, столько народу к тебе ходит, а посидеть некому?

– Ой, что вы… Да разве они могут. Они живут в таком ритме, у них такая насыщенная жизнь. Мой сын… он научный работник, у него минуты свободной нет.

– Ты что само-то грамотная, что ли? Уж больно умно говоришь.

– Ну, как вам… Степени у меня к сожалению нет, но когда-то кандидатскую писала… не защитилась, правда.

– Ишь ты… Учёная, а дура… не поймёшь, что нам отсюда лучше в ящик, чем на выписку… И нам и родным лучше.

– Ну что вы опять… За жизнь надо бороться до последней возможности! – горячо возразила Лиза, совершенно не обидевшись на нелестное высказывание о себе.

– Борись. Вот только кто с тобой дома-то сидеть будет, если здесь уже на второй день никто не хочет? Ещё спасибо скажи, что у тебя сноха хорошая, а то бы так и лежала грязная. Думаешь, ты со своим центнером так же, как раньше, скакать будешь? С тобой ведь теперь кто-то всё время сидеть должон. Живёшь-то одна?

– Одна, – потерянно отозвалась Лиза, осознавая слова соседки.

– Вот и я тоже… Что ж теперь детям всё бросить и возле нас сидеть? И сколь лет вот так-то? Они ж смерти твоей, как освобождения ждать будут… Как вот эти, – Анна Ивановна слабо махнула здоровой рукой в сторону, где дремала одна из круглосуточных сиделок.

– Ну, как же вы так… Нет… нас должны вылечить, так вылечить, чтобы мы могли жить полноценной жизнью! – упорно стояла на своём Лиза.

– У тебя деньги есть?

– Деньги… какие деньги… зачем?

– Какие-какие… большие. Чтобы тебя вылечили… как ты хочешь… полноценно?

– У меня полис… нас должны бесплатно лечить, – не очень уверенно ответила Лиза.

– Вот и говорю, что дура, хоть и учёная. А я вот с четырьмя классами, а кумекаю, что за тот полюс только в морг бесплатно свезут. Кого вылечат, тот не в таких палатах, и не в таких больницах лежит… – Анна Ивановна закашлялась, сначала тихо, потом кашель усилился…

Лиза хотела уже позвать сестру, но Анна Ивановна отрицательно замахала рукой…

Среди ночи больных, что были в сознании, разбудил какой-то шум. Это бегала и звала на помощь медсестру дочь лежащей в коме больной, потом забегала медсестра, дежурный врач. В коме больная лежала уже третий месяц и изо всех жизненных функций она выполняла только бессознательное потребление, переработку пищи и выделение продуктов переработки, которые убирали неотлучно находящиеся при ней родственники… Она скончалась.

– Ну, отмучилась… – сонно пробормотала Анна Ивановна.

– Господи… что же это! Я ведь с самого начала проснулась… её дочь минут пятнадцать сестру не могла найти, её на месте не было! Может, её можно было спасти, если бы сразу, – ужасалась и возмущалась Лиза.

– Да брось ты. Она и так, считай, мёртвая лежала, только родню мучила. Круглые сутки возле неё сидели. Они тоже отмучились, – Анна Ивановна вздохнув, закрыла глаза.

4

Сын Анны Ивановны подошёл, как обычно, к завтраку. Он выглядел уставшим, видимо не отдохнул как следует после вчерашней вечерней смены. На место умершей ночью больной поступила новая. Она была пожалуй самая «лёгкая» изо всех. Инсульт поразил у неё только одну ногу, все остальные органы действовали нормально. Её сопровождал сын средних лет, с лицом «не дурака выпить».

Наконец до больных снизошла и курирующая палату врач, женщина лет сорока, с невзрачным, безразличным лицом. Обойдя больных с дежурным вопросом "как самочувствие", она подошла к новенькой. Та заговорила с врачом необычайно громко, восторженным тоном, явно ставя целью, чтобы её услышала вся палата:

– Доктор, сколько может продлиться моё лечение!?

Что отвечала врач могли услышать только рядом стоящие и лежащие, зато громкоголосую больную…

– Нет, я не могу здесь быть больше двух недель… я работник РЭУ, меня там могут сразу на пенсию выгнать!

Стоящий рядом её сын таращил глаза да воротил нос от тяжёлого "палатного" духа. Тем временем его мать продолжала греметь:

– Как это кто? Никто. А разве обязательно, чтобы родственники сидели… Нет, мой сын не может… Поесть я и сама смогу, а в туалет… Разве медсёстры не помогут? Доктор, вы понимаете кто я? Я – коренная москвичка… я одна из первых активисток пионерского движения, комсомола… я была ударницей коммунистического труда. Вы должны создать мне условия…

– Какая энергичная женщина. Эта своего добьётся. Я вот так не умею требовать, – восхищалась новой больной Лиза.

– Ловченная… Такие везде вперёд лезут… без очереди. Небось партейной была, командовала. Ишь, и на работе её до сих пор держут, а ведь не многим меня моложе, выгнать боятся, скандал подымет… Нее, здесь тебе никто не подсобит, не у начальника, у смерти в прихожей, – негромко но зло проговорила Анна Ивановна.

Сын Анны Ивановны в это время поспешил за врачом, чтобы переговорить с глазу на глаз.

– Ну что вы, и так ужас после этой ночи, а вы ещё больше нагоняете… прихожая… скажете тоже, – недовольно отреагировала на слова соседки Лиза.

– Так оно и есть, прихожая… Ты сало-то уже начала скидовать, а то смотри и за деньги утку под тебя ставить откажутся.

Лиза ничего не ответила.

– Эй, Лизк, ты это, не обижайся… на меня не смотри, ты-то, может, ещё и выкарабкаешься, ты ж моложе меня… Я тебя чего задела-то. Я ведь таким как ты толстым бабам смолоду всегда завидовала, думала раз толстая, то питается хорошо. Сама-то я всегда худая была, а мужики на полных баб да девок больше смотрели.

– Да, не то, что сейчас, – легко отошла от обиды Лиза и заулыбалась, – Сейчас наоборот худые в моде.

– Да это ерунда… по телевизору только, а так тоже самое. А я вот голодала в молодости. Как в Москву в тридцать шестом приехала, так до самого пятидесятого году наесться не могла.

– Ой… а чтож так-то, голода вроде не было?

– Это у тебя не было. Родители небось грамотные, зарабатывали хорошо?

– Да, у меня и отец, и мать инженеры.

– А у меня подписаться не умели… в колхоз вовремя вступить не догадались, их и раскулачили. Детей много, поди прокорми, вот меня и отправили в Москву, дескать там сама прокормишься. Тут тётка моя жила. Она меня сначала в няньки к каким-то инженерам пристроила… Твои-то родители няньку не нанимали?

– Нет… никогда, – растерянно отвечала Лиза.

– А у тех голодно мне было. Ела, что от хозяев оставалось. Потом на фабрику устроилась, потом война, трудовой фронт – опять голод. Окопы рыли, рвы противотанковые, лес валили… Жрать хотелось, готова была корову целиком со шкурой съесть, а нас баландой из брюквы кормили. Поляки рядом с нами, пленные работали… всё удивлялись, как это женщины – и лес валят.

– А я в войну в эвакуации была, с родителями на Урале… У отца бронь, он на военном заводе работал. Помню трудно было, но то что вы говорите… – удивлённо качала головой Лиза.

Вернулся сын. Он выглядел чем-то сильно озабоченным. На вопрос матери ответил уклончиво и перевёл разговор на другую тему:

– Тебя Саша навестить хочет. В воскресенье, наверное, всей семьёй к тебе придём.

– Сашеньку не надо… ты что, – чуть не с испугом отреагировала Анна Ивановна, на возможное появление в палате внука.

– Почему это? – не понял опасений матери сын.

– Ты что, не понимаешь, что ли!? – Анна Ивановна закашлялась, и сын срочно приподнял ей подушку вместе с головой. Когда прокашлялась, с негодованием продолжила. – Что ему тут смотреть? Старухи кругом, как брёвна лежат… ссаные, сраные… Зачем мальчишке нюхать это?… Не хочу, чтобы он меня такую увидел… – Помолчала, не глядя на растерявшегося сына. – А так хочется взглянуть на него, хоть ещё разочек… – из глаз Анны Ивановны потекли слёзы.

Сменившая сына дочь тоже выглядела усталой – вот уже несколько дней, чтобы успеть к матери, ей приходилось отпрашивалась с работы. Тем не менее, она всячески изображала бодрость и пыталась «развлечь» мать… Но куда более успешно это делала вновьпоступившая «пионерка», развлекавшая всю палату. Громким, иногда срывающимся на фальцет голосом она без умолку вещала о своём славном жизненном пути. Эта неисправимая активистка взахлёб рассказывала, как она в войну тушила во время бомбёжек «зажигалки»:

– Всё эвакуировались, а мы…

– А вы, Анна Ивановна, тоже в войну в Москве оставались? Наверное тоже "зажигалки" тушили? – устав слушать "пионерку", спросила Лиза.

– Тушила… сначала.

– А потом?

– Я ж тебе говорила, трудовой фронт… когда немец ближе к Москве подходить стал. Я на фабрике работала, фабрику эвакуировали, и начальство с ней, и тех кто возле начальства крутился, и работниц, что поопытнее. Ну а нас, молодых, почти всех на трудовой. "Зажигалки" это ерунда, отстояла на крыше пока бомбят и домой беги, и поешь и отогреешься… С трудового не сбежишь.

– Всё равно страшно, ведь бомбы кругом падают.

– Лучше уж такой страх… на час, чем целыми днями на холоду, в воде, в сырости, да в сапогах дырявых, с ломом или лопатой… Начальники все мужики, как конвоиры, орут, норму требуют. Какая там норма с голодухи… Кого посимпатичней ночами к себе в землянку тягали, особливо таких вот толстых, вроде тебя. А если артачились, потом ещё хужее бывало…

"Пионерка" тем временем уже повествовала о "героическом восстановлении народного хозяйства" в послевоенные годы. Она «трудилась» агитатором на какой-то стройке. Потом рассказала о своей жуткой любви к одному из крупных руководителей той стройки…

– Любовь… ради неё одной стоит жить, – прислушиваясь к рассказу вздохнула Лиза. – У меня муж уже шесть лет как умер… от рака. Поверите, он мне во снах является, и я одинокой себя не чувствую.

– Счастливая… Значит, по любви замуж вышла, – без зависти, равнодушно отозвалась Анна Ивановна.

– Конечно по любви. А разве можно иначе? – удивилась Лиза.

– Можно… Мне вот не повезло.

– Почему?

– Потому что родилась не вовремя… женихов наших на войне поубивало, не ясно, что ли. Кто с мово году и рядышком, считай, чуть не все несчастные. За кого попадя идти приходилось, за таких паразитов… а многие так и вообще не вышли, вековухами остались.

– И что ж это вы… как же это… разве можно без любви-то? – не могла поверить Лиза.

– Ты что… совсем дурочка что ли? – зло удивлялась в ответ Анна Ивановна. – Какая любовь, когда мужиков один-два на десять баб. Тут и калеки и старики, все в цене были…

Вернулась где-то пропадавшая дочь.

– Ты где бегала-то? – по инерции перенесла своё недовольство на неё Анна Ивановна.

– Да… в туалет ходила. Пошла, занято. Стою, жду. Тут за дверью как грохнется кто-то и стонет. Я медсестру позвала. Дверь с крючка сорвали, а там бабка с соседней палаты на полу и встать не может, ну мы её вдвоем кое как доволокли. На выписку идти должна была, ходила уже. Сестра говорит, наверное снова инсульт, тужиться стала – он её и разбил.

– Так ты, что там час целый стояла? – продолжала выражать неудовольствие Анна Ивановна.

– Час не час… Мне ведь потом после неё отмыться надо было. Она же там в своём ге плавала, – позволила себе чуть повысить голос и дочь…

Ночь Анна Ивановна перенесла плохо. Во сне ей слышался то лай, то крысиный писк. Она несколько раз просыпалась от приступов удушающего кашля… Кашель… она уже не сомневалась, что добьёт её именно он. Его приступы становились всё сильнее и продолжительнее, словно выворачивали наизнанку изношенные лёгкие, так долго вдыхавшие пыль ткацких цехов, кочегарок, ядовитый воздух завода «Клейтук»…

5

Наутро сын опять выглядел усталым.

"Ничего, недолго уж", – подумала про себя Анна Ивановна, а вслух поинтересовалась делами внука и снохи.

– Всё нормально, – буркнул в ответ сын и стал готовить мать к завтраку: помог вставить ей искусственные челюсти, отрегулировал поднимающееся изголовье кровати.

После завтрака пришла инструктор по лечебной гимнастике. Анна Ивановна опять нехотя и безуспешно пыталась вытянуть больную руку вверх… А вот "пионерка" так увлечённо принялась делать упражнения для своей ноги, что не прекратила их и после ухода врача.

– До тех пор буду делать, пока не вылечусь! – громко возвестила она.

Она не прекратила упражнения, и когда в палату пришёл её сын… Вдруг возник грохот, вызванный падением тела с койки… Потом Анна Ивановна услышала плачущий мужской крик:

– Мама… мамочка!! Помогите… вызовите врача… быстрей!

– Что там? – спросила Анна Ивановна, когда её сын, побежавший на крик, вернулся.

– С кровати упала… головой об пол… с упражнением этим… перестаралась, – ответил он взволнованно.

Противоположный угол палаты, тот где лежала "пионерка", Анна Ивановна различала плохо. Там мелькали белые халаты и слышалась дробь торопливых шагов.

– Мама… мама! Не покидай меня! – продолжал кричать сын "пионерки", выбегая вслед за каталкой, на которой куда-то спешно увозили его мать.

– Что это он… вроде по-русски, а как нерусский кричит? – спросила Анна Ивановна.

– Наверное, фильмов с дословным переводом насмотрелся. Так по-английски кричат, когда кто-то близкий умирает, – пояснил сын.

Потом пришло известие – "пионерку" срочно оперируют… А ближе к обеду в палате появилась сестра-хозяйка и сняла с её постели простыни, наволочку и пододеяльник… Смерть "пионерки", ещё утром такой бодрой и полной сил, очень сильно подействовала на Лизу:

– Господи… что же это? Она же почти здоровая была? Как же так… неужто ничего нельзя было сделать, ведь здесь же больница, врачи, – в глазах осунувшейся за эти дни Лизы стоял ужас.

– Ну и что, что больница… Разве это больница. Раньше начальников лечили, теперь богатых. А нас вот ни тогда, ни сейчас… Надо ж, и здесь без очереди успела, – мрачно отозвалась Анна Ивановна.

– Они нас должны… Мы же всё жизнь на государство работали… – растерянно пыталась стоять на своём Лиза.

Сын сходил к лечащему врачу и вернулся о чём-то задумавшись.

– Володь, чего ты? – спросила его Анна Ивановна.

– Да так… Тут такие лекари… вон почти здоровую угробили, – без энтузиазма ответил сын. – Слушай, ма, я тут с докторшей поговорил… в общем высказал ей, что они всем больным одно и то же лечение назначают: капельница, таблетки да ещё физкультура эта. Говорю, не может же у всех всё одинаково быть, ведь инсульт инсульту рознь. А она мне, если хотите, чтобы вашу маму конкретно лечили, необходимо сделать компьютерную томограмму. Как ты на это?

– Что это такое?… Да ну её, бестолку всё… – Анна Ивановна закашлялась, и сын тут же приподнял ей голову.

– Да ты не беспокойся, это совсем не больно. Тебя датчиками к компьютеру подключат и все твои болезни выявят. После этого уже станет ясно как тебя лечить. Может, тебе вовсе не то надо, что прописали. И кашель твой совсем мне не нравится… А они наобум лекарствами пичкают.

– Дорого? – тихо спросила Анна Ивановна.

– Что дорого?

– Этот самый компютер.

– Да ты не беспокойся об этом.

– Не надо, Володь, не тратьтесь… без толку это.

Но сын не придал значения возражениям матери… Пришла дочь, и была проведена как обычно гигиеническая обработка тела Анны Ивановны… Потом брат и сестра вышли в коридор и о чём-то стали совещаться.

– Лиз, а Лиз… это дорого… компютер этот? – обратилась Анна Ивановна к соседке.

– Точно не знаю… Моим тоже предлагали, но у них сейчас совсем денег нет.

– Не… мои рубахи посымают, а заплотят… Эээх… и умереть по-человечьи не могу…

Сын попрощался до завтрашнего утра… Анна Ивановна смотрела на него и тоже прощалась… Сын не заметил слёз в глазах матери, а, может быть, просто отнёс их на счёт её застарелой глазной болезни…

После ухода сына, дочь завела свою обычную ободряющую "песню":

– Ну что мы сегодня такие кислые?

– Сестру… Катьку не забудьте позвать, – вдруг слабым голосом напомнила Анна Ивановна.

– Куда… сюда, что ли? – не поняла дочь.

– Как хоронить будете.

– Ты что, мам, опять за своё?

– Замолчь, Лидка, слушай меня… В церкви отпойте… из моих денег заплатите, там хватит… А компютер не надо… я и так…

Анна Ивановна закашлялась. У неё ещё имелись внутренние силы, чтобы воспротивиться приступу… но она не стала бороться, наоборот старалась кашлять сильнее, помогая удушью. Потом "покатило" само, как водяной вал от прорыва плотины – кашель всё усиливался.

– Мама, мама!! Сестра… скорее!! – кричала дочь, пытаясь поднять голову уже задыхавшейся матери.

Последнее, что увидела Анна Ивановна, лицо дочери в слезах и шприц в руках медсестры. Укола она уже не почувствовала.

«Лимонка»

рассказ

1

За что эту необыкновенно резвую кобылу прозвали «Лимонкой»? За редкую масть, этакую бледно-желтую. Еще в ее жеребячьем возрасте мальчишки, пасшие в ночном колхозный табун, обратили внимание, что при лунном свете она вся сияет, словно лимонная кожура. А лимоны тогда, в первые годы коллективизации в деревне Глуховке, как и в прочих мещерских деревнях и селах были большой редкостью. Потому, сравнивание масти молодой кобылы с таким редким для того времени цитрусовым являло выражение определенного восхищения. Восхищаться уже по настоящему «Лимонкой» стали когда ей исполнилось года четыре. На ходу, рысью, хоть под седлом, хоть запряженной в телегу или сани, она при прочих равных условиях легко обгоняла всех, как жеребцов, так и кобыл в своем колхозе. Любители поозоровать на спор стали выставлять ее против лучших скакунов из соседних колхозов. А что, колхозная собственность не своя, ее не жалко. И надорвалась бы на этих соревнованиях «Лимонка», зарабатывая для озорников, выставляемый в качестве приза самогон, не вступись за нее ее номинальный хозяин. Если конечно так можно было назвать бывшего хозяина ее матери, кобылы «Ласки», в тридцатом году отданной им в колхоз. Яков Фомич Пономарев, не смог долго терпеть это издевательство. Какое-то чувство сродни родственному взыграло в нем. Хоть никогда и не шел он наперекор начальству, но не смог на этот раз заглушить то, что исподволь сидело в нем. Ведь не будь колхоза, «Лимонка» бы принадлежала ему, а как всякий нормальный крестьянин, свою собственность он любил и в том же тридцатом году расставался с нею, как с кровью отдирал. Чувствовал он что-то вроде хозяйской любви и к этой кобылице, хоть рожденной уже не в его хлеву, а на колхозной конюшне.

Председатель внял просьбе Фомича – действительно ухайдокают до срока кобылу мазурики, коих в колхозе имелось немало. Он же и одобрил его «деловое» предложение:

– И в самом деле, бери-ка ты ее под свое руководство. Ты мужик справный, к лошадям привычный, так что передай бригадиру, чтобы он только тебя на «Лимонке» наряжал работать.

В руках Фомича «Лимонка», что называется, расцвела, окрепла, вошла в силу. Тот трудодень, что Фомич вырабатывал на «Лимонке» надо было умножать на полтора, а то и на два, но в колхозах такой практики не водилось, за день больше одного трудодня не зачтут. Как раз, когда «Лимонка» находилась в самом расцвете лошадиных сил, началась война… Наполовину опустела Глуховка, всех здоровых мужиков, у кого брони не было, от восемнадцати до сорока девяти под метлу выгребли, как раз перед самой страдной порой. Потому сенокосом занимались срочно мобилизованные бабы и старшие мальчишки. Ну, и конечно, заготовили сена в том сорок первом немного. В зиму колхозную скотину кормить оказалось почти нечем. Коров, свиней, тех большей частью забили, а что с лошадьми делать? Лошадей распределили по дворам, и, само-собой, «Лимонка» досталась Фомичу. Так, что ей хуже не стало, ведь Фомич сам поесть забудет, а ее накормит, работать до изнеможения никогда не заставит, если вспотеет на холоде, всегда попоной накроет, чтобы не простыла, зимой на морозе никогда надолго не оставит стоять. Пятидесятипятилетний Яков Фомич всю свою отеческую заботу сосредоточил на «Лимонке», ибо больше заботиться ему к концу сорок первого года стало не о ком. Двух сыновей, не успели жениться, позабирали на фронт. Одного убили через полтора месяца, второй пропал без вести через четыре. Жена не выдержала этих известий, слегла и умерла уже в декабре. И остался Фомич один одинешенек… разве что «Лимонка» оставалась, последняя отрада. Правда, теплилась надежда на то, что живой второй сын… но надежда была слабой.

2

Едва наступил 1942 год, в районе объявилась вооруженная банда дезертиров. Они совершали дерзкие налеты на обозы с продовольствием, отбирали лошадей и повозки, а самих возчиков отпускали. Учитывая то, что продовольствие предназначалось для действующей армии, то данные акты означали прямой вызов советской власти. Не мудрено, что все наличные силы райотдела милиции бросили на борьбу с этими бандитами. Побывавшие в руках бандитов возчики в один голос утверждали, что те дезертиры все не местные и им незнакомые. Исходя из этого, окрестных мещерских лесов и болот они знать не должны. Тем неожиданнее оказалось то, что банда легко ушла от первой облавы, а во время второй умело организовала засаду, окружив шестерых милиционеров. Они бы все неминуемо погибли, если бы им на помощь не подоспели товарищи. Тем не менее, двое из окруженных оказались убиты и еще двое ранены, а бандиты вновь бесследно растворились в зимнем лесу, в болотах.

Тут уж сомневаться не приходилось – кто-то из бандитов не просто знает местные леса и болота, а знает их досконально. Чтобы покончить с разбоем уже летом сорок второго года, когда сошла весенняя талая вода и подсохло, решили прочесать чуть не все окрестные леса и ту часть болот, которая была проходима. Для этого масштабного мероприятия районным милиционерам подошла подмога с области, более того, учитывая большую площадь «прочеса», перебросили подразделение войск НКВД. Целых две недели продолжалась эта операция. Стреляли по подозрительным пням, корягам, деревьям, перебили немало мелкого зверья – крупный здесь уже давно не водился… Но бандитов след простыл, даже свежих кострищ не нашли, не говоря уж о других следах. Ведомые опытными проводниками-охотниками милиционеры и НКВДешники прочесали каждую тропку, залезли в самые дебри, рисковали утонуть в трясине – дезертиров нигде не было. Стали кумекать и порешили – видно банда подалась куда подале, а может и рассыпалась поодиночке, разошлась в разные стороны. О том же говорило и то, что последнее нападение случилось где-то в марте, а с тех пор они о себе ни разу не напомнили. На том и порешили – ушли бандиты и если объявятся, то уж далеко отсюда, а может и вообще не объявятся…

То, что банда объявилась вновь, уже в зиму с сорок второго на сорок третий годы стало полной неожиданностью для всех. Бандиты, правда, немного уменьшившись в числе, но все равно где-то около десятка человек, как и в прошлую зиму в основном нападали на обозы с продовольствием, но не только. В небольших деревнях они убивали председателей, бригадиров и прочих активистов, ну и, конечно, не щадили милиционеров. Простых же людей, как правило, отпускали. Лошадей забирали по выбору, самых быстрых и выносливых. Узнал про то Яков Фомич и очень обеспокоился за свою «Лимонку». Ведь по всей округе о ней шла слава как о самой самой… Но, удивительное дело, как в прошлую зиму, так и в эту бандиты словно специально обходили Глуховку и ни одного своего «дела» не сделали вблизи ее. Обзаведясь быстрыми лошадьми, банда стала совершать все более дерзкие акции. Самой громкой из них стало нападение на центральную усадьбу колхоза-передовика, чей председатель являлся орденоносцем. Именно председателя бандиты расстреляли в первую очередь, потом местного участкового милиционера, счетовода, оказавшегося коммунистом, и сожгли правление. Ограбив колхозные склады и амбары, бандиты что смогли погрузили на сани, а что не смогли тоже запалили. Скрыться они успели до появления милицейского отряда.

Лихо действовали дезертиры, хоть вооружены были так себе, обрезы, берданки в лучшем случае трехлинейки, да отобранные у милиционеров наганы. В открытом бою их, наверное, было бы нетрудно одолеть. Но от таких боестолкновений они умело уходили на своих санях, отлично ориентируясь в лесных проселках, по которым не могли пройти автомобили. Милиционеры тоже пересели на сани, запряженные лошадьми. И им тоже нужны были быстрые лошади. И вновь заволновался Яков Фомич, как бы «Лимонку» не реквизировали для своих нужд уже милиционеры. Он обратился к председателю с просьбой, чтобы, случись чего, помог освободиться от этой «гужевой повинности». Ведь как пить дать запалят лучшую в колхозе лошадь, гоняя ее по перелескам и болотам…

3

В тот день стояла хмарь. Снег из низких туч то сыпал мелким бисером, то прекращался, но метели не было. Якова Фомича часто наряжали возить бидоны с молоком с глуховской фермы, где кое как доились немногие оставшиеся после массового забоя колхозные коровы. Возил он это молоко на молочный завод, расположенный в селе за десять километров от Глуховки. Яков Фомич легким подергиванием вожжей пустил «Лимонку» свободной рысью. То был ее любимый темп бега. Так, по хорошей дороге, она могла, не сбиваясь с шага, на одном дыхании покрыть все десять километров пути и даже больше. Ей не требовалось при этом ни кнута, ни какого другого понукания. Рысь ее стихия, она давалась ей легко, в охотку, но только ни в коем случае не надо было пытаться пустить ее в галоп. Тогда она сама будет бежать, и бежать без устали. Яков Фомич как никто знал эту характерную особенность «Лимонки».

Но на этот раз особо долго бежать ей не пришлось. Через четыре километра «Лимонка», вдруг, недовольно всхрапнув, встала как вкопанная. Фомич, прикемаривший под мерный стук копыт, удивленно разлепил глаза. Сани стояли перед мостом через неширокую речушку.

– Что за напасть, прости Господи? – Фомич вылез из саней, не понимая, что могло остановить «Лимонку». Подойдя ближе к мосту понял – одна из свай ближе к противоположной стороне рухнула и часть настила свалилась прямо на лед. От чего повалилась свая, от старости или кто-то ей помог… Сие было неясно. Но делать все равно что-то надо. Скованная льдом речушка шириной была не более десятка метров, но имела довольно высокие, обрывистые берега, то есть фактически текла по дну небольшого оврага. Пешком перейти ее по льду ничего не стоило, но спустить лошадь с санями, нечего и думать. Оставалось два варианта, либо возвращаться назад… но тогда за не доставленное вовремя, а значит прокисшее молоко, как бы отвечать не пришлось «по закону военного времени», как любил к месту и не к месту повторять председатель. Так что оставалось второе, ехать в объезд, километра два вдоль оврага до места, где берег становился более пологим, и можно было спуститься и переехать речушку по льду. Как раз в том направлении имелась старая проселочная дорога, по которой призывно извивался свежий санный след. След был хороший, по всему оставленный не одними санями. Видимо, здесь с утра кто-то поехал уже в объезд.

Ничего не заподозрив, Фомич тоже решил ехать в объезд. Однако тот объезд сулил не только лишние километры пути, но и то, что теперь все время приходилось ехать не полем, а лесом. Фомич уже не давал «Лимонке» разбегаться, придерживал – проселок не большак, неровный, ухабистый. «Лимонка» перешла с рыси на быстрый шаг, что для нее тоже довольно привычный способ передвижения. До спуска доехали без происшествий, преодолели речушку, вылезли на другой берег… Все тот же санный след вел далее по просеке в сплошном сосняке. Можно было ехать и вдоль берега, назад к мосту, на большак, но та дорога едва угадывалась под свежим снегом. Фомич пожалел «Лимонку», она ведь не битюг, чтобы прокладывать санный путь да еще груз тащить. По пробитой дороге по следу, она сколь хочешь пройдет, не то что по снежной целине. Повернул Фомич на просеку и пустил «Лимонку» по следу. Чего ему бояться, места его родные, он здесь все знает и ни за что не заблудится. Эта просека его выведет на перекрестный проселок, по которому тоже скоро выедешь на большак. Правда, ехать все время снова лесом и никаких деревень по пути уже не встретишь… Но след, раз есть след, значит кто-то здесь проехал, проедет и он, отвезет эти бидоны на завод и все будет как обычно… О бандитах он как-то не думал. Да они и в эту зиму вблизи Глуховки почему-то не шалили.

Но как обычно не вышло. Фомич больше не дремал, ведь эта дорога «Лимонке» была незнакома, к тому же довольно крепкий наст под небольшим слоем свежего снега нет-нет да и проваливался под ее копытами, и потому он внимательно смотрел на дорогу, опять таки придерживая её, готовую вновь перейти на свою любимую рысь… Двое саней на краю просеки и несколько человек в тулупах, полушубках, валенках, ушанках Фомич заметил издали, но то, что в руках у них оружие… это своим ослабшим зрением Фомич увидел лишь когда подъехал метров на тридцать. Бандиты стояли у своих саней и спокойно его поджидали. Санный след обрывался на них. Теперь уже не оставалось сомнений, что именно они подломили опору моста и оставили санный след, заманивая за собой случайных путников. Увы, по стечению обстоятельств этим путником оказался Яков Фомич на «Лимонке». Фомич среагировал скорее инстинктивно, чем обдуманно. Что сделают бандиты? Скорее всего заберут молоко… Да черт с ним с молоком, они ведь наверняка заберут и его «Лимонку». Вона, их то лошаденки, поди давно по-хорошему не кормлены, хребтины торчат, бока впали. А его красавица и ухожена и сани даже по такой дороге играючи везет. Мгновенно приняв решение, Фомич, пожалуй, впервые вытянул вожжами свою любимицу по гладкой лоснящейся спине. Та, никак этого не ожидала и скорее удивилась, чем отреагировала на удар, то есть почти не убыстрила свой шаг. Но хозяин вновь хлестанул ее вожжами и пронзительным фальцетом крикнул:

– Ноо, пошла!!..

В крике хозяина «Лимонка» уже не могла не почувствовать тревоги, его состояние передалось ей и она мгновенно перешла с шага на свою обычную рысь… Бандиты почему-то на такую реакцию никак не рассчитывали. Они даже толком не перегородили своими санями просеку, оставив промежуток меж ними и лесом, где вполне могли проехать еще одни сани. И Фомич воспользовался этим, буквально пролетев мимо них. Но те не растерялись и тут же пустились в погоню. Теперь уже «Лимонка» неслась не по санному следу, а прямо по свежему снегу на несколько сантиметров покрывшем твердый наст. Здесь опасность заключалась в том, что под снегом истинного состояния этой дороги фактически не видно. Но делать нечего, «Лимонка» бежала рысью, время от времени проваливаясь и сбиваясь с ритма. Зато бандиты теперь ехали по проложенной колее. Сначала у Фомича возникла мысль сбросить бидоны на дорогу – может бандюги позарятся на молоко и остановятся, да и «Лимонке» легче бежать. Но вскоре стало ясно, что это делать вовсе не обязательно. «Лимонка» и по такой дороге и с грузом шла быстрее, чем лошади преследователей, к тому же они тянули сани в которых сидело по нескольку человек. Одни из саней преследователей отстали сразу, а вторые с возницей нещадно хлеставшим лошадь шедшую тяжелым галопом, держались из последних сил… И все одно расстояние хоть и медленно но увеличивалось. Лошадь преследователей была уже на пределе, расстояние между санями возросло до тридцати-сорока метров…

– Яков Фомич! Стой!.. Остановись!.. Лошадь загонишь!..

Видимо, кричавший не видел, что у Фомича в руках даже нет кнута, и он фактически не хлещет свою лошадь. «Лимонка» бежала хоть и неровно, но достаточно легко и свободно и до «загона» ей было как до луны. Но откуда бандиты знают его имя и отчество? Это оказалось и неожиданно, и непонятно. Фомич, до того почти не оборачивавшийся, сейчас обернулся и попытался вглядеться в тех, кто сидел в преследовавших его санях. Но узнать с такого расстояния никого не смог, к тому же это расстояние увеличивалось. Голос, что назвал его по имени… этот голос не показался ему знакомым. Когда расстояние достигло примерно сорока метров, тот же голос вновь крикнул:

– Остановись, старый дурень, буду стрелять!

Фомич прикинул расстояние и решил рискнуть, тем более что и его, и лошадь защищали привязанные на заду саней бидоны. В тот момент он совсем не боялся. Он просто очень хотел, чтобы при нем осталась его «Лимонка», и чтобы она не пострадала. Ради этого он и сам был готов подставиться под выстрел. Но более всего он надеялся, что «Лимонка» не угодит копытом в какую нибудь скрытую свежем снегом яму или рытвину и благополучно уйдет от погони. Вроде бы все к тому и шло – расстояние продолжало неуклонно увеличиваться.

– Яков Фомич… стой! Я хорошо стреляю… подстрелю лошадь, пеняй на себя!.. – несмотря на истошные крики, сзади почему-то не стреляли, медлили. – Смотри, я целю в битон, который справа, целю в горлышко!

Грянул выстрел, эхом отозвавшись по просеке. Фомич глянул на бидон – из его горлышка била молочная струйка.

– А сейчас стреляю в средний битон, тоже в горловину!

Голос кричавшего был совершенно спокоен, голос человека уверенного в своих возможностях. И у второго бидона было продырявлено горлышко, но так как там молока оказалось меньше, с него струя не потекла непрерывно, а как бы пульсировала в зависимости от тряски. От звуков выстрелов, непривычная к ним «Лимонка» поджала уши и, не сбиваясь с рыси, пошла еще быстрее.

– Следующий выстрел в лошадь! Я не промахнусь, Яков Фомич, попаду прямо в голову! Пожалей лошадь! Ты же всегда жалел скотину!

Сказать, что Фомич был ошарашен – ничего не сказать. Преследователь стрелял из обыкновенной трехлинейки, как из снайперской винтовки, причем делал это на ходу, стоя в санях и с расстояния которое уже составляло не менее семидесяти метров. Но, увы, ни это расстояние, ни бидоны и даже спина самого Фомича никак бы не спасли «Лимонку». Ну, и совсем обескуражило Фомича, что этот преследователь точно его знает, иначе откуда же он информирован о его «слабости», и то что будет стрелять в лошадь, наверняка не шутит. Делать было нечего, Фомич резко натянул вожжи:

– Тпрууу!

«Лимонка» остановилась не сразу и потом еще недовольно крутила головой, фыркала и хрипела, не понимая, чего это вдруг хозяину взбрело остановиться, когда она только разбежалась…

4

Первый из подбежавших преследователей был возчик с кнутом, на отмаш ударивший Якова Фомича:

– Ты что падла, не слышал, что тебе кричали, куда гнал!!.. Сейчас душу из тебя вон!.. А ну слазь… вожжи давай сюда сука!!..

У Фомича отобрали вожжи, самого посадили в зад саней спиной к бидонам. Потом все сани свернули и поехали вглубь леса. Фомич мог, конечно, присмотреться, определить куда его везут, в какой угол необъятных мещерских лесов. Но у него во-первых стал заплывать подбитый глаз, во-вторых… ему было все равно. Себя он уже давно не жалел, ему было жалко «Лимонку», ставшей сейчас для него чем-то вроде дитя. Но, увы, ничего для нее он сделать уже не мог. А по всему жизнь у бандитов ее ожидала не сладкая, если судить по внешнему виду их лошадей. И еще одно, нечто похожее на любопытство, нет-нет да и возбуждало «течение мыслей» в сознании Фомича: кто же все-таки из этих дезертиров его знает, кто называл его по имени-отчеству? Нет, он никого из них не узнавал, сколько не вглядывался.

– Чего зыришь паскуда? Сейчас и второй глаз подобью! – Замахнулся кнутовищем тот, что его ударил и теперь сидел на его месте, понукал и хлестал «Лимонку», худющий длинный мужик лет тридцати, в треухе, драном ватнике и с клочковатой бородой. Вообще все бандиты были бородаты, видимо бриться им некогда, а может и нечем.

Но кричал ему из саней во время погони явно не он, голос был совсем другим. Фомич сидел, прижавшись спиной к бидонам, дожидаясь своей участи, и болезненно морщась, когда новый возница в очередной раз «угощал» «Лимонку» кнутом, будто это его самого били. Примерно через час неровной петляющей езды сани остановились на небольшой поляне. Бандиты тут перевели дух и стали отвязывать бидоны, согнав с саней Фомича. Тем временем к «Лимонке» подошел рослый молодой бандит в полушубке, перетянутом армейским ремнем, на котором висела кобура, отягощенная пистолетом. Лицо его было видно плохо, ведь он и как все его товарищи зарос бородой. Правда его борода в отличие от других была как будто подстрижена и даже расчесана, во всяком случае, смотрелась как-то благообразно. Интуитивно Фомич догадался, что это командир дезертиров.

– Ух, ты какая! Ай, притомилась? Вона вспотела то как… Не привычна по сугробам-то бегать? Сечас придется… Яков Фомич, ты попону-то с собой возишь?… Накрой ее. Вишь как кобылу-то запалил, дуралей старый, еще простынет…

Это оказался тот самый отчетливый молодой голос, что он слышал во время погони. Фомич в каком-то полусне, чисто механически повиновался, достал попону и, расправив ее, накрыл влажную спину «Лимонки», сам не понимая почему этого не сделал до сих пор сам. Прочие бандиты зачерпывали молоко из бидонов кружками и котелками, жадно пили. Впрочем, пили не все. Двое по всему недомогали, скорее всего были простужены, горло и ухо одного из них было завязано каким-то женским платком… Именно он хрипло ругал товарищей:

– Эй вы… все не выглотайте, проглоты, вскипятим горячего попьем!

– Да не боись ты… и тебе полечиться хватит, тут его хоть залейся…

Командир не принимал участия в молочной трапезе. Он исподлобья смотрел то на Фомича, то на «Лимонку», а после того как тот укутал ее, коротко бросил:

– Отойдем, разговор есть.

Фомич пошел за ним, глядя в его широченную спину. «Стрелять, что ли, меня будет?…

Можно было и по дороге, чего по лесу с собой таскали», – равнодушно раздумывал он. – И где же мы с ним встречались-то, откель он меня знает», – тем не менее, не мог избавиться он от любопытства. Командир вдруг остановился и круто развернулся. Не ожидавший этого Фомич, чуть на него не натолкнулся и остановился совсем рядом, едва не касаясь пропахшего лесом, костром и махоркой полушубка. Теперь он разглядел его хорошо. То было хоть и бородатое, но еще совсем молодое лицо человека лет двадцати шести двадцати восьми. Ростом высок, в плечах широк, зубы молодые, крепкие. В общим, таковых раньше на Руси звали добрыми молодцами. Именно зубы Фомич увидел особенно отчетливо, так как командир дезертиров вдруг ни с того ни с сего широко улыбнулся и покачал головой:

– Неужто, так и не узнал, а, Яков Фомич? Ты ж меня еще лошадей когда-то спутывать учил, чтобы не убегали, перед тем как пасти… Ну, неужто я так сильно изменился?

И только тут до Фомича дошло кто перед ним, как и то почему он не мог его узнать, хоть когда то они были почти соседями, ибо жили через несколько домов друг от друга. Он не узнал этого парня потому, что в последний раз видел его в тридцать первом году, когда тот был четырнадцатилетним мальчишкой… Семью кулаков Мартьяновых выселили из Глуховки зимой. Всех, отца, мать, четырнадцатилетнего Николая и двух его младших сестер сослали куда-то на Север…

– …Младшенькая, Зоя… помнишь пять лет ей тогда было, еще по дороге заболела и померла, в жару сгорела. На каком-то полустанке схоронили… Привезли нас на реку Печеру. Вокруг тайга. Выгрузили из вагонов, в которых скот возили и верст пятьдесят гнали и в день, и в ночь. В какой-то чащобе остановились. Здесь, говорят, жить будете. Ну, мы землянки вырыли, и жить стали. Холод, сырость, землянки и летом топить надо, а зимой сколько не топи не протопишь. Хлеб плохой… Мать той же весной схоронили, а Сашу, вторую сестру едва десять лет исполнилось уже осенью, а отца в следующую зиму. Гиблое то место оказалось. Вроде тот же лес да болота, а с нашими не сравнить, уж больно холодно и земля совсем плохая, ничего по хорошему не родится, не растет, ни хлеб, ни картошка. Нас там семей триста пригнали. Человек боле тысячи, наверное, и где-то половина в первые два года загинули, – спокойно, будто и не о страшной судьбе родных ему людей рассказывал Николай.

– Как же это… говоришь, и отец твой Прокофий Митрич помер, не выжил? – сокрушенно удивился Фомич.

– Ну, я ж говорю, в зиму тридцать второго года я его схоронил.

– Как же это… ведь такой богатырь был… я думал, такой больше ста лет проживет. Ты сейчас очень на него похожий стал…

– Николай не отреагировал на это, он продолжил свой рассказ. Говорил в охотку, видимо давно уже жаждал встретить кого-то из своих бывших односельчан и поделиться всем, что накопилось в его душе.

– От земли там никак не прожить, совсем земля плохая. Только и спасались охотой да рыбалкой. Меня же еще с малолетства отец к охоте пристрастил. Мы ж с ним все наши леса и болота облазили. Вот там мне эта наука ох как пригодилась. Там я к бригаде охотников промысловиков пристал. Я и до того в зверя неплохо стрелял, а в бригаде той, так навострился, белку в глаз бил. Так и жил план перевыполнял, в передовиках ходил. А в тридцать девятом в армию призвали. Как узнали, про промысловую бригаду так в снайперскую школу послали, а потом отчислили, прознали, что я кулацкий сын, выселенный. Уж как я хотел на войну с финнами попасть. Еще тогда замыслил бежать, все одно здесь бы жить не дали. Но не послали. Видно в особом отделе я был на заметке. Ну, уж а как немец попер, тут уж не до мово происхождения стало, в самое пекло бросили. С первых дней думал, как в плен сдаться, да все не получалось. Даже когда наш полк в окружение попал и то не смог – вышли из окружения к главным силам пробились. У себя во взводе я людишек «прощупал» и с одним хохлом скорешился. Тот тоже хотел к немцу перейти, а потом домой податься, его то родные места уж под немцем были. Он узнал откуда-то, что там, куда немцы пришли, они нормальный порядок устанавливают, колхозы разгоняют, землю людям отдают, и делай на ней что хочешь, сей паши, скота заводи сколько хочешь, только налог плати.

– А нам агитатор из району говорил, что немцы целые деревни сжигали, вместе с людями, всех баб, ребятишек, – хмуро возразил Фомич, тараща заплывший глаз.

– Враки, нам такое тоже политрук заливал, а у того хохла верные сведения были. Да еще и мой отец всегда говорил, там где немец руководит, там всегда порядок. Сам же знаешь, батя мой железную дорогу от Черустей до Мурома строил, еще при царе. Уж как он порядки на том строительстве хвалил. А почему? Потому что тем строительством немец руководил. Тем, кто хорошо работал он и платил хорошо, золотом платил. А батя, сам знаешь, один за троих работал, с его то силой. Вот и заработал золото. А потом уж в НЭП в дело золото то пустил… еще больше разбогател. Но ведь все же то своим горбом!.. А эти суки!.. За что?… – впервые за весь разговор в глазах Николая застыли слезы.

– Ну, и чего ж не ушли… к немцу-то?

Фомич не захотел больше говорить об отце Николая. Да был тот работящим, но прижимистым и жестоким мужиком. В Глуховке его боялись. К батракам он относился хуже чем к скотине, чуть что не по нему Прокофий Мартьянов пускал в ход свои пудовые кулаки, которыми запросто выбивал зубы и ломал ребра. Фомич тоже, случалось, нанимался к нему в работники и хоть его отец Николая никогда не бил – не за что было, но и он волей-неволей очень боялся его тяжелой руки. Потому, когда советская власть развернула травлю кулаков, именуя их кровососами… Так вот в Глуховке этому пропагандистскому эпитету более всех соответствовал Прокофий Мартьянов…

– Кто-то донес на нас. Мы с ним уж и харчей припасли и одежу штатскую. Хотели где-нибудь спрятаться, ведь отступление было. Ну, думали в какой-нибудь избе брошенной в подпол схоронимся, и там немцев дождемся. Вот на тех харчах и погорели. Кто-то увидал как мы сухари и тушенку прятали. Заарестовали нас обоих. Сначала полковой особист морды бил, потом в дивизию отправили, чтобы там судить. Ну, и понятное дело, к стенке бы поставили, кабы по дороге мы под бомбежку не попали. Нас в полуторке в кузове под тентом везли. Машина-то от взрыва в канаву кувыркнулась, я выскочил и деру дал. Что уж там с хохлом стало не знаю. Когда бежал стоны, крики слышал из под машины перевернутой, может он кричал, а может конвоиры или шофер…

Пока остальные члены банды, согрев на костре молоко, пили его, размочив в нем сухари ели, приглашая отведать этой «похлебки» командира… Николай не пошел пить горячее молоко, для него важнее оказалось выговориться, поделиться с Фомичем, человеком знавшим его и его семью, поделиться тем, чем не мог поделиться ни с одним из своих нынешних попутчиков по жизни. Он рассказал, как собрал почти два десятка человек таких же как он, желавших сдаться в плен и повел их к линии фронта. Но опять не повезло, они попали под перекрестный огонь и с той, и с этой стороны. Половина там полегла, а оставшихся Николай снова увел в лес на советскую сторону. Тут уж пришла осень, начались холода. Большинство дезертиров, не имея зимнего обмундирования, порешили больше не рисковать, и податься не к фронту, а в другую сторону, в советский тыл и уже там дождаться, когда советская власть окончательно падет. При выборе места этого «дожидания» Николай предложил хорошо ему знакомые Мещерские леса и болота. К тому же их «отряд» находился не далеко от Мещеры – в октябре сорок первого года дезертиры оказались на территории Тульской области. Естественно командиром избрали Николая.

О деятельности «отряда» в предыдущую зиму, где они переждали лето, где прятались, когда милиционеры и НКВДешники прочесывали леса?… Все это Николай в своем рассказе как-то опустил, будто бы этого и вовсе не было. Зато не преминул перейти к расспросу Якова Фомича:

– Ну, а вы-то как там в Глуховке… как все это время жили, что там сейчас нового?…

5

– Да что нового, Николай Прокофич, у нас как везде. Мужиков, почитай, всех на фронт забрали. Остались такие как я и старше которые, или у ково бронь какая есть, партийная или колхозная, – невесело поведал Фомич.

– Твои то, Ванька с Мишкой тоже воюют? – Николай достал кисет и стал скручивать цигарку.

Вопрос напомнил о незаживающем. Тем не менее, Яков Фомич уже настолько свыкся со своим горем, что был способен вспоминать о нем, хотя бы при посторонних, без лишних переживаний. Сейчас же он даже оказался в состоянии «попутно» увидеть и проанализировать тот факт, что кисет у Николая хороший и табака в нем много…

– Воевали… На Ваню еще в августе сорок первого похоронка пришла, а Мишанька еще через три месяца без вести пропал, – буднично, как говорят о том, что случается часто и со многими, сообщил Фомич. – А после Нового года, как раз недавно год с того был, как и Мария моя представилась.

– Вон оно как, – Николай свернув цигарку, остановился, словно не решаясь закурить после таких известий о судьбе своих товарищей по детским играм и их матери… – Так выходит ты, Яков Фомич, сейчас на свете один-одинешенек остался, совсем как я, – Николай невесело улыбнулся в бороду и, наконец, закурил.

– Выходит, что так… Только вот в лес подаваться как ты, фулюганить, да людей грабить, я от этова не пойду, – Фомич сам не понял, как эти слова сорвались у него с языка. Нет, он не боялся ни Николая, ни его товарищей, но и на рожон лезть тоже не собирался, тем более, что по всему с ним собирались поступить как со всеми простыми пленниками – отпустить. Однако все получилось как-то само-собой. Почему он так неосторожно сорвался? На этот вопрос тут же ответил Николай. Правда, сначала он взглянул на своих – не услышал ли кто из них, что брякнул этот молочный возчик. Но дезертиры, напившись горячего молока, наевшись размоченных в нем сухарей… они, кто сидел, кто лежал в санях, а двое перебранивались: один хотел оставшееся молоко вылить – чего с ним возиться, а другой не давал:

– Пускай остается, скиснет, стялиха будет, она еще вкуснее свежего! Хоть молока вволю попьем, может больше и не придется…

Убедившись, что нелицеприятные высказывания Фомича никто кроме него не услышал, Николай затянулся махоркой и рассудительно заметил:

– Ты это с того на нас серчаешь, что ребята твои на войну пошли, а мы с нее сбежали, что их немцы убили, а мы с ними воевать не хотим? Только вот что, дядь Яш, – Николай вдруг назвал Фомича как называл в детстве, – учти, что не я сынов твоих на войну забирал. Потому ты должен винить в том, что с ними случилось не нас, и даже не немцев, их солдаты, они ведь тоже люди подневольные. Винить надо тех, кто их на убой послал, а сами в тылу остались. А наша вина в чем? В том, что не хотим, чтобы и нас как телков на скотобойне?…

Фомич ожидал чего угодно: матюков, удара, выхватывания пистолета из кобуры… но только не этого спокойного и даже чем-то обоснованного объяснения. Однако регулярные политбеседы, проводимые с колхозниками районным инструктором, раз в два месяца, а иногда и чаще, «подсказали» что надо отвечать и в этом случае. Фомич заговорил, чуть ли не как тот инструктор из района:

– Весь народ воюет, кровь проливает, в колхозе бабы не то что за мужиков, за лошадей работают, в плуги впрягаются, а вы тут…

И хоть последние слова тоже были сказаны негромко, без пафоса, Фомич как будто приободрился, расправил сутулые плечи, вздернул морщинистое с синеющим глазом лицо, ибо не сомневался в правоте своих слов. На этот раз, казалось, Николай готов был сорваться в ответ, он даже нервно затушил недокуренную цигарку, резко отвернулся… Со спины он был вылитый отец, такое же широкое трапециевидное туловище. Фомич помнил, как во время их молодости все его ровесники завидовали стати и силе Прокофия Мартьянова. Он всегда и везде был первый, и в играх и в единоборствах, и в драках. И самые красивые девчата заглядывались на него…

Николай вновь повернулся к Фомичу и… не замахнулся, не ударил.

– А за что, объясни ты мне, воюет, голодует, кровью умывается, на бабах пашет, этот твой народ? За кого? Ты хоть думал когда-нибудь об этом!? – Николай повысил голос и к нему стали прислушиваться, переваривающие молоко дезертиры.

– Как это за кого?… За жен своих, за детей… за Родину… Рассею… Последние слова Фомич опять позаимствовал у инструктора. – Вся страна, весь народ воюет…

– Ты еще скажи за Сталина, – вновь усмехнулся Николай.

– Про Сталина ничего не скажу, а за то чтобы немец нас не захватил, за то народ русский воюет, и сыны мои за то воевали. А может Мишаня, Бог даст, еще и воюет где… без вести, это же не то, что убит, – Фомич на всякий случай перекрестился.

– Иш ты, никак Бога вспомянул? – продолжал мрачно улыбаться Николай. – Дак ведь, вроде, во всех селах церкви позакрывали и коммунисты сказали, что Бога нет? Так ты, что же хочешь и на гадов-коммуняк горбатиться, сынов своих воевать за них христопродавцев отправил и чтобы тебе еще и Бог помогал!?… Нет, дядь Яш, так дело не пойдет. Или ты в одной вере, или в другой, в обоих сразу никак нельзя. А если будешь вот так, как говно в проруби, то тебе ни от коммуняк, ни от Бога добра не будет. А вот мы свое твердо выбрали, нам не за что с немцами воевать. Вот ты говоришь за дома свои, семьи. А нету у меня ни дома, ни семьи и родины тоже. Все коммуняки проклятые отобрали, всего лишили. И мы тут все такие, из раскулаченных да врагов народа. Ничего у нас нет. Вот я на своей родине чужой, как волк бегаю, каждого шороха пугаюсь, в родную деревню зайти боюсь!

Дезертиры все без исключения уже внимательно и напряженно слушали этот спор, ибо не только Николай, но и Фомич уже не сдерживались и говорили достаточно громко.

– А с чего ж это, Николаша, мало то вас так, которые без Родины, да без всего? – голос Фомича звучал с иронией.

– Да не мало. Знаешь сколько сдаются?… многими тысячами. Потому что не хотят воевать за власть эту поганую.

– А кто же тогда фронт против немца держит, кто ево от Москвы в прошлую зиму турнул? – расхорохорился Фомич, искоса поглядывая на других дезертиров. Некоторые из них, позабыв про свои цигарки, внимательно слушали, как их командир спорит со своим земляком.

– А это с тово, что дураков вроде тебя и, извини уж, вроде ребят твоих у нас много, пруд пруди. Вот комиссары всякие этим и пользуются. А про тебя, дядь Яш, помню, батя еще говорил: хороший мужик Яшка, работящий, непьющий, аккуратный, скотину любит, если бы ума да злости в нем поболе было, был бы хороший хозяин. А так, никогда не забогатеет, все что заработает у него меж пальцев течет, добер уж больно, долги прощает, родне задарма помогает – где уж тут богатству быть.

– Может и прав твой отец. Да только и ему его ум, сила да злоба не больно-то помогли. Где все богатство его, и где он сам?

– С того и не помогли, что власть у нас установилась подлюжья, и мне за нее кровь проливать никакого резона нет. А если помозговать, то и Ваньке с Мишкой, и многим из нашей деревни. Что оне от власти то той имели? Только то, что горбатились на нее почтишто задарма, а жизни человечьей ни у кого не было. А насчет того, чтобы немец нас не захватил. Да нас и без того уже с потрохами коммуняки захватили, что хотят то и делают. И русских там наверху не много. Это мне еще на Печоре один грамотный мужик говорил. Все нынешние верховоды большей частью нерусские и сам Сталин нерусский, жидов много. Говорят, что и Ленин нерусский был, отец у него чувашин, а мать жидовка, и все русское он ненавидел. Вот с того и не живем мы по хорошему, что они кровь с нас сосут… А немцы, они всех жидов-кровососов под корень вырубают…

Дезертирам слова их командира явно пришлись по душе, они принялись живо, вполголоса обсуждать услышанное, добавлять, что сами знали по этому поводу:

– Над НКВД Берия верховодит – грузин он, а раньше Ягода был – жид… И Каганович тоже жид… Средь них там русский один Калинин, и того за место дурачка держат…

– Так что, получается, воевали твои ребята за жидов и грузин, чтобы они нами и дальше командовали, да народ в черном теле держали. А я за них воевать не хочу. А что про немцев… Те мне ни добра ни зла не сделали, а эти всех моих сгубили и все отняли, – подитожил Николай. И дело не в том, что оне там в Кремле сидят и вроде нас не касаются, оне таких как Захарка Полубедов тут начальниками над нами ставят, чтобы он тут над нами измывался, жировал да радовался…

Если бы Николай не упомянул бывшего председателя, Фомич, наверное, не знал бы что и отвечать на его аргументы. Про то, что Сталин нерусский, он и сам слышал, но его самого это действительно совсем не задевало. Про Берию он вообще не слыхал, про Ягоду тоже. То, что Ленин нерусский, он действительно не знал и спорить на эту тему оказался не готов. Но имя председателя времен коллективизации позволило «отвернуть» от незнакомой темы:

– Да нет уже в деревне никакого Полубедова, давно нет. Еще в тридцать пятом году сняли его. А сам он вообще с деревни съехал и семью забрал. Не то в Черустях, не то в Шатуре где-то пристроился, там на железной дороге работает. Сейчас у нас Смирнов Федот председателем.

– Знаю я про то, что Захар Полубедов с деревни сбег. Не сбег бы, так выследил, поймал гада, за все бы с него спросил… А Шатура далеко. Ну да еще не вечер, и его черед придет, – на лице Николая заходили желавки.

– Ну вот, а ты говоришь, власть, кровь пьет… Поняла власть, что гнилой Захар мужик и турнула его с председателей, – наставительно произнес Фомич.

– Да не понимаешь ты дядь Яш ни шиша. Не потому Захарку убрали, что власть поняла, что сволочь он. Просто когда нужда была у ней таких справных мужиков как батя мой кулачить, грабить да выселять – Захарка понадобился, горлопан и бандюга. Ему воровать да разорять – самое милое дело. А как кулачить-то неково стало, одна голытьба осталась с ково взять нечева, так уже не разоритель нужен, а такой который смог бы вас дураков на работу колхозную организовать, пахать, сеять, план выполнять. А какой с Захарки работник, он только наганом размахивать умел, а не к земле, ни к скотине охоты у него не было. Вот его и убрали, потому как он свое дело сделал, и с деревни убрали, чтобы старое никто не припомнил. А поставили того, кто в работе соображает…

Фомич уже не находил слов чтобы продолжать спор, и начал от него уставать. Да и Николай завел этот разговор не для того, чтобы отстаивать какие-то свои взгляды, или агитировать. Он всего лишь хотел разузнать о родной деревне, в которой не был двенадцать лет. Да, он сейчас командовал бандой дезертиров, терроризирующих всю округу, но ни разу банда не «баловала» вблизи Глуховки, и не напала ни на одного глуховца. И вот первым оказался Яков Фомич. Постепенно «глобальный» спор перешел в обыкновенный разговор между двумя давно не видевшими друг друга односельчанами.

– А кому наша изба досталась?… А самовар наш, куда он?… Иконы, иконостас, забрал кто-нибудь?… Скотину, коров куда?… Жеребца нашего, производителя, Бурана… неужто, тоже в колхоз?

Яков Фомич не мог ответить на все вопросы Николая. Что-то он просто не знал, что-то забыл. Его никогда не интересовало, куда подевались платья и шубы сестер и матери Николая, пошли они в госфонд, или кто-то втихаря из тогдашних сельсоветчиков присвоил их себе. Или куда делся их знаменитый на всю деревню ведерный самовар. Но вот, что касалось мартьяновского жеребца-производителя все знал досконально:

– В колхозе вашего «Бурана» на работы наравне со всеми наряжали, в общем, как обычного коня. Племя, конечно, от него уже не то пошло, но изредка и неплохой приплод получался. Вот и моя кобыла «Ласка» от него в тридцать шестом году ожеребилась. Чудо какая кобылица получилась.

– Какая? – словно забыв про все на свете слушал рассказ про своего любимого «Бурана» Николай.

– Самая красивая, и самая быстрая во всем нашем раионе. Уж скольких лошадей я перевидал, а такой не видел.

– Постой, так ведь я слышал, что самая быстрая и выносливая кобыла эта та, на которой ты ездишь… эта, как ее… «Лимонка». Так это что, она и есть!?

– Ну, да… она самая. От вашего «Бурана», значится… Он ведь как раз в конце тридцать шестого заболел и как-то быстро околел. Как напоследок старался. Вона, каку красавицу сотворил, – Фомич кивнул на стоявшую под своей попоной «Лимонку»…

Обычно Фомич, когда они останавливались, кидал своей лошади под ноги ворох сена. Сейчас ей никто ничего не кинул, и это нервировало кобылу. В отличие от привычных к подобному обхождению лошадей дезертиров, она с таким положением мириться не хотела и, мотая головой, всхрапывая, всячески выражала свое недовольство… Николай неспешным шагом подошел к «Лимонке». Она и ему выразила недовольство, всхрапнула, раздула ноздри. А Николай ходил вокруг, разглядывал ее, будто только что увидел. Когда он поправил сбившуюся попону, «Лимонка» несколько успокоилась и даже не дернулась, когда он ласково потрепал ее по гриве. Потом он подошел к одним из своих саней выдернул используемое под подстилку большой клок сена… Только что выражавшая свой норов кобыла стала есть прямо из его рук. Николай минут десять простоял возле «Лимонки» о чем-то напряженно думая. Дезертиры стали его окликать, говорить, что пора ехать. Из их разговоров можно было догадаться, что где-то дальше, в лесной глухомани у них вырыты землянки, там их «база»… Николай, наконец, принял решение, которое, по всему, далось ему нелегко.

– Вот что, дядь Яш… я отпускаю тебя. Иди и всем в Глуховке расскажи, что не бандиты мы и простых людей не трогаем. А воюем против бандитской власти, что в России верховодит. Наш с тобой разговор тоже можешь рассказать. Только осторожно, не всем подряд. И что меня узнал… тоже пока не говори… Понял?

– Понял я тебя Николай Прокофич… А с «Лимонкой» что будет? Ведь ухайдокаете вы ее, – ничуть не возрадовавшись своему освобождению, Фомич привычно запереживал о своей кобыле.

– А ничего не будет. Ты на ней и уедешь. Я вас обоих отпускаю. Только вот молоко твое с битонами у нас останется. Думаю тебе за них не больно нагорит. Так и скажи Федоту своему, что отобрали. А насчет «Лимонки»… это ты верно помыслил, у нас тут она разве что до марта доживет. Мы ж всех лошадей весной на мясо забиваем и этих забьем, – Николай кивнул на своих понурых клячь. Прошлый год мы только так и выжили, весной лошадей забили, засолили и летом кониной перебивались. Но ее я не могу… ведь «Буран» мне как брат был… а она тогда почти как племянница получается. Так что езжай дядь Яш с Богом.

– А твои-то ребята, оне как… против не будут? – Фомич опасливо кивнул на остальных дезертиров.

– Не будут, они меня слушаются. У меня дисциплина как в армии, мое слово закон, как я велю, так и сделают, – в голосе Николая слышались горделивые нотки. – Прошлым летом, когда на «Острове» сидели вот так же, конину да грибы с ягодами жрали, средь нас двое уголовных было. Оне от такой жратвы совсем озверели и на меня с ножами кинулись, хотели чтобы я их с болота вывел. Так я им обоим шеи свернул и в болоте утопил потом. Все видели. С тех пор против никто не вякает. Не бойся, езжай дядь Яш. «Лимонке» еще жить надо. Говоришь, ей семь лет? Этож даже не середина лошадиной жизни. Пусть живет, бегает… И мы, Бог даст, еще поживем…

Когда Фомич на своих санях отъехал уже достаточно далеко от того места, где жгли костер дезертиры и несколько успокоился, он вдруг понял, что Николай ненароком проговорился, открыл ему тайну – где бандиты прятались летом и осенью прошлого года, от облав и «прочеса». Они пересидели теплое время года на «Острове», питаясь мясом забитых лошадей и лесной растительностью, может дичью. Оттого их и не могли обнаружить, ведь «Остров» большую часть года кроме зимы недоступен. Да и зимой, когда топь подмерзает, до него добраться можно только по одному весьма узкому месту. Тот «проход» даже Яков Фомич не знал, потому что никогда не был охотником. А только охотники, да и то немногие, рисковали зимой ходить на этот «Болотный Остров». Видимо Николая водил туда в свое время его отец, заядлый охотник. Потому-то дезертиры как будто совсем пропали с весны до следующей зимы, ведь туда не только невозможно было добраться, но и они не могли выйти с этой небольшой возвышенности, где-то сто на сто метров, заросшей лесом в самой середине непроходимых топей…

6

Но на этот раз спрятаться, уйти на свой «остров» у Николая с его сотоварищами не получилось. Где-то в первых числах марта сорок третьего года, дезертиры, видимо с целью создания запаса продовольствия на лето, напали на машину, везущую свежеиспеченный хлеб с райцентра в один из рабочих поселков. Машину они «поймали» на пустынном участке шоссе перегородив дорогу своими санями. Шофера связали и положили лицом в снег, хлеб перегрузили на сани и уже собирались везти добычу в лес… чтобы и самим поесть, и сделать большой запас сухарей. Видимо, предыдущее лето, проведенное почти без хлеба, на одной конине и грибах с ягодами, дезертиров многому научило. Но на сей раз их судьбу решило крайне неудачное стечение обстоятельств. На их беду по дороге в тот же поселок ехала полуторка с тентом. В кабине вместе с шофером сидела женщина-кассир, а в кузове под тентом трое милиционеров, охранявшие денежный ящик в котором везли зарплату для рабочих завода по производству боеприпасов, располагавшемся в том поселке. У милиционеров была задача охранять деньги, а не ловить бандитов, потому, увидев дезертиров грабящих хлебовозку, они не собирались вступать с ними в бой. Полуторка, не доезжая метров ста, остановилась и стала спешно разворачиваться. Если бы развернулись, уехали… Но при развороте, занервничавший шофер съехал в кювет, забуксовал в снегу… А дезертиры не видели, сидевших в кузове под тентом милиционеров. Зато они увидели женщину, сидящую в кабине. И захотели лесные сидельцы, истосковавшиеся по бабам… захотели до невозможности, так сказать, женского тела. Споря на ходу, кто будет первый, второй… они поспешили к отчаянно буксовавшей полуторке. Как потом выяснилось, Николай в это смысле оказался не столь «голодный», так как в одной из окрестных деревень сумел «заиметь» женщину, которую время от времени навещал, от нее же узнавал и некоторые сведения, в том числе и о времени когда поедет машина с хлебом… Так вот, Николай на этот раз не смог удержать свое воинство, хоть сам к полуторке не пошел, что и спасло ему тогда жизнь. Милиционерам, прятавшимся за тентом, ничего не оставалось, как подпустить, предвкушавших естественное удовольствие дезертиров на десять-пятнадцать метров и начать их расстреливать. Данное «мероприятие» оказалось не столь сложным, ибо один из них был вооружен автоматом ППШ и начал сечь очередями. Буквально за десять минут неуловимая банда, столько времени державшая в напряжении и страхе всю округу, оказалась уничтожена… Кроме ее главаря: Николаю, на глазах которого все это произошло, в свою очередь ничего не оставалось, как хлестануть лошадь и скрыться в лесу с санями и хлебом, который уже некому было там есть. Ему постреляли вслед, но преследовать не могли…

В Глуховку милиционеры из райотдела приехали злые по причине, что не им, ответственным за борьбу с бандитизмом в районе, а совсем посторонним удалось «кончить» почти всю банду. Потому они «подметки рвали», чтобы поймать их командира, хоть его записать на свой счет. О том, что ушедший в лес последний бандит их командир, узнали от единственного оставшегося в живых, раненого дезертира. Ну, а областное милицейское начальство, чтобы «подхлестнуть» райотдел пообещало, что если они не поймают главаря весь тот отдел законопатить на фронт… О, фронта боялись все, потому как каждый день оттуда приходили похоронки, эшелоны с ранеными, изувеченные калеки, и рассказывали такое… Вкупе все это у кого угодно отобьет охоту попадать на вселенскую бойню.

Милиционеров приехало пятеро. Они решительно вошли в правление колхоза и потребовали у председателя сани и самую быструю лошадь. По сведениям исходящих от их осведомителя, в лесу именно в окрестностях Глуховки видели сани с последним оставшимся в живых бандитом. Председатель… что председатель, при виде злых лиц вооруженных автоматами милиционеров он и сам перепугался и повел их к дому Якова Фомича.

– Запрягай не мешкая! – отстранив председателя, скомандовал старший из милиционеров.

– А куды?… Она же у меня севодня уже в работе была и еще не кормлена, попытался воспротивиться Фомич.

– Ты что, сука, с бандитами спелся, когда молоко колхозное им отвез!? – заорал на него старший, бывший в курсе «лесной одиссеи» Фомича. – Если через пять минут лошадь не запряжешь, мы тебя, гада, по закону военного времени к стенке! – для наглядности милиционер достал из кобуры тяжелый, страшный пистолет «ТТ».

И здесь Фомич не испугался, чего ему боятся, он не председатель, ему теплого места не терять и вообще уже почти нечего терять… «Лимонка», последнее что у него оставалось, существо о котором он заботился, и которое вносило какой-то смысл в его жизнь. Но что он мог. Ведь «Лимонка» являлась собственностью колхоза… Фомич запряг «Лимонку» в сани, уверенный, что управлять будет он сам и сумеет не очень мучить, уставшую за день лошадь. Но милиционеры думали по другому:

– А ты куда прешь? Ты нам не нужен, мы и сами с лошадью управимся.

– Как же это?… С ней надо умеючи… С ней нельзя кто с ней не умеет… ее в галоп нельзя… к ней привычка нужна, ее и запалить недолго, она же со дня уставшая!.. – обращался Фомич к старшему милиционеру, и просительно смотрел на председателя – помоги! Но председатель лишь неловко топтался рядом и молча сопел. – Нет, я с вами поеду, – Фомич не выпускал из рук вожжей.

– А ну пошел отседова! – заорал один из милиционеров, пытаясь отобрать вожжи.

Но Фомич ухватился крепко и не отдавал… до тех пор пока старший милиционер с размаха не ударил его рукояткой пистолета по голове. Оглушенный он упал… Когда очнулся по лицу текла кровь, а саней и «Лимонки» рядом уже не было.

Милиционеры потому так торопились, что точно знали, где надо искать последнего дезертира. В лесу его случайно увидел лесник и заметил по какой просеке он поехал и какой след оставляют его сани. След тот был замечен где-то в двух километрах от Глуховки. Потому милиционеры, получив «сигнал» доехали до деревни по большаку на машине, там ее оставили под ответственность председателя, а сами решили догнать бандита в лесу на самой быстрой в округе лошади. А то что «Лимонка» до обеда возила дрова, и не успела покормиться… это их совершенно не интересовало. Им надо было как можно скорее выйти на след, и проследовав по нему найти и не упустить. В лесу на след они «сели», но через пару километров он почему-то раздвоился. Поехали по одному из них наугад и уже в сумерках потеряли и его. Злобу за свою неудачу милиционеры частично воплотили в матерную ругань, а частично выместили на «Лимонке», на ее спине. И если бы не запах от костра, нечаянно принесенный порывом ветра, вернулись бы они не солоно хлебавши…

Николай не ждал опасности. Предыдущую ночь он провел у своей женщины, которую знал с детских времен, ибо то была дочь знакомого отца. Знакомый тот сгинул в лагерях, но в отличие от Мартьяновых его семью не выселили. К тому времени и от той семьи осталась она одна, на которой висело клеймо дочери врага народа. Так вот, Николай с утра, еще по темну от нее ушел, везя в санях всевозможные соленья и варенья, чтобы и их переправить на «остров». Для него одного теперь продуктов хватало с избытком, и он был готов переждать очередное лето и осень с определенным комфортом, чтобы вновь объявиться зимой. А за это время… за это время много воды утечет, может немец победит, или внутри восстания начнутся и сметут эту власть. Жить без надежды нельзя.

Под большой сосной было сооружено что-то вроде большой берлоги, где и располагался продовольственный склад банды. Здесь сосредотачивали то, что собирались переправить на «остров». Костер, если его развести в той берлоге даже ночью ниоткуда не был виден… Потерявшие след милиционеры блуждали словно слепые и чисто случайно оказались в том районе. Нет они не нашли берлогу, они почувствовали дым от костра и поехали на него… Жеребец Николая, почуяв «Лимонку» выдал их местонахождение, заржал, после чего уже и он сам услышал скрип полозьев. Хорошо хоть жеребец не оказался выпряжен. Николай кинулся в сани и, не затушив костра, огрел жеребца кнутом, так что тот рывком вынес сани из зоны обстрела… Николай гнал по довольно хорошо накатанной колее проложенной к «острову», а милиционеры не желая упустить вновь улыбнувшуюся им удачу нещадно хлеща «Лимонку», пустились в погоню. Конечно, Николай никак не мог подумать, что в санях преследователей запряжена «Лимонка», потому был уверен, что сумеет оторваться, ведь эту дорогу проложил он и его товарищи, здесь он знал каждый подъем, спуск и поворот. Ехать предстояло километров пять, после чего он бы бросил сани и скрылся в чащобе, где ему одному известен узкий проход на «остров», по которому можно было пройти одному человеку, или след в след и только зимой, где уже сделан некоторый запас дров и продовольствия. Однако, Николай вскоре понял, что его нагоняют. Его же конь все более выбивался из сил. Он решил стрелять в лошадь преследователей. Для осуществления этого замысла впереди имелось удобное место. То был короткий, но довольно крутой подъем, преодолев который надо было сразу остановиться и стрелять сверху в идущую на подъем лошадь милиционеров. Николай так и сделал. Едва его изнемогавший жеребец преодолел подъем, он его остановил, взял винтовку и стал целить в голову лошади бегущую мерной рысью, будто не чувствуя тяжести ни саней, ни пятерых человек в тулупах, идущую в подъем словно по ровному месту… Тут как специально невидимые в ночи облака раздвинулись, выглянул месяц и все: снег, деревья, санный путь… осветились серебристым неярким светом. Николай, наконец, понял, почему не смог оторваться – сани преследователей тащила лошадь необычной бледно-желтой масти, это оказалась «Лимонка». Надо было стрелять… но он не мог, в нее не мог. По мере приближения все яснее становилось видно, что происходит в санях.

– Ну-ка ты… чего ковыряешься, давай живее! – отчетливо слышался голос и тут же щелкнул кнут, опустившийся на спину «Лимонки». Она не отреагировала, как шла, так и продолжала идти, мерной рысью, разве что всхрапнула от незаслуженной боли. То, что удар кнута не возымел действия, видимо, не понравилось тому, у кого тот кнут был в руке, он привстал в санях, размахнулся, чтобы еще сильнее «ожечь» строптивую кобылу. Теперь Николай хорошо увидел милиционера с кнутом, до того заслоненного «Лимонкой», он был у него на «мушке». Но и Николай из за своего невольного промедления стал видим из саней.

– Вот он, гад! – крикнули из саней.

Выстрел трехлинейки и автоматная очередь слились воедино, отозвавшись гулким долгим эхом. Милиционер, правивший санями, выронил кнут и боком вывалился из саней на снег. Повалился навзничь и Николай Мартьянов, пули из ППШ сделали «строчку» на его полушубке чуть ниже груди…

«Лимонка» привезла свои сани в Глуховку утром следующего дня. В санях лежали убитый наповал старший милиционер и тяжело раненый главарь бандитов. Взмыленная, обессиленная, с пораненными ногами и исполосованной спиной, «Лимонка» остановилась возле правления…. Сбежался народ. Не сразу, но в бородатом, хрипящем и плюющемся кровью бандите опознали возмужавшего Николая Мартьянова, сына раскулаченного первого деревенского богатея Прокофия Мартьянова… Пока одни милиционеры пошли в правление звонить в райотдел, другие заводить свой застывший на морозе автомобиль…

Едва до Якова Фомича дошла весть, что привезли Николая, и что догнала его «Лимонка», он как был с перевязанной головой кинулся к правлению и обомлел от вида в каком пребывала его любимица. Не говоря ни слова, он прямо там же начал ее выпрягать, чтобы немедленно вести ее в хлев, в тепло…

– Дядь Яш… – услышал Фомич слабый прерывистый голос. – Подойди…

В санях лежал один Николай. Убитого им милиционера отнесли в правление. Его никто не охранял, да и любопытные зеваки уже насмотрелись, и рядом никого не было.

– Хххы… дядь Яш… все-таки догнала меня твоя «Лимонка»… Стрелять в нее хотел… не смог… – Фомич молча продолжал выпрягать. – Дядь Яш… Христа ради… в Федосове почтальонша живет, Нюрой зовут… понесла она от меня. Ты один сейчас… Христа ради, помоги ей, мне все одно неково боле просить… А меня теперь хоть так хоть так, не помру, так к стенке…

Яков Фомич вновь промолчал, взял «Лимонку» за уздечку и повел прочь…

Они умерли почти одновременно, Николай по дороге в райцентр, а к вечеру того же дня околела и «Лимонка»…

7

– Вот здесь это случилось, – пожилая женщина указала на ползущую в короткий подъем проселочную дорогу с пробитыми колесным трактором колеями. Про то мне дедушка перед самой своей смертью в шестьдесят втором году рассказал и про отца тоже. Говорит, знай, но молчи про это, что от дезертира ты рождена. Что никакой он не враг народа, а просто так уж у него жизнь сложилась. А я ведь тогда в техникуме училась в Рошале, комсомолкой была, и для меня все это… даже плакала от горя. То безотцовщиной себя считала, а как про отца узнала – еще хуже. Потом за жизнью-то как-то вроде и забыла, а вот сейчас… Сама уже старая стала, чего уж. Вон скольких живоглотов дети и внуки живут и не стесняются того, что их родители и деды и раскулачивали и убивали и еще чего только не творили, а уж мне-то чего хорониться… да и вам. Родителей ведь не выбирают…

Стоял 2002 год, пятидесятидевятилетняя дочь Николая Мартьянова по официальной версии не знавшая ни отца, ни матери, умершей в родах, носящая фамилию Якова Фомича, считавшегося ее дедушкой… Так вот, она собрав все свое потомство, двух сыновей и четверых внуков, под благовидным предлогом сбора брусники, поведала им историю своего появления на свет, и историю «Лимонки», которую всяк по своему любили и ее отец, и названный дед…

Компас

рассказ

1

Тот случай имел место в моей жизни в 2001 году. Мне в ту пору исполнилось 14 лет, и я проводил летние каникулы со своем младшей сестрой десятилетней Наташей в большом подмосковном селе на даче у бабушки и дедушки по отцовской линии. По линии мамы у меня ни бабушки, ни дедушки не было. По маминым словам они безвременно умерли, отдавая себя без остатка своей любимой работе. В ее устах это звучало чем то вроде совершения подвига. Правда, этого пафоса совершенно не разделял мой здравствующий дед. Мне не раз приходилось слышать как в разговорах с бабушкой и папой, он именовал почивших сватов не иначе как дурнями, загубившими свое здоровье на ударной социалистической штурмовщине, в то время как другие за счет таких и карьеру делали и здоровье сохранили. Несмотря на такое, казалось бы мудрое высказывание, дед, отставной офицер, тоже карьеры не сделал. Правда, он сохранил здоровье, ибо в свои шестьдесят, и силенку имел, и на ногу был скор. В отличие от бабушки, бывшего педагога, которая страдала многими возрастными болезнями.

Так вот, пробыв у дедов на даче безвылазно с середины июня до начала августа, мы с сестрой вернулись в Москву, ибо у мамы родилась идея фикс – натаскать нас по некоторым предметам к новому учебному году. Надо сказать, что в школе мы с Наташкой успевали где-то средне, то есть на 3–4 и в этой связи мама посчитала, что мы ее позорим. Почему? Да потому, что она сама являлась преподавателем русского и литературы в той самой школе, где мы с сестрой и учились. Когда-то, когда мама еще ходила в молодых педагогах, она работала под началом бабушки, бывшей школьным завучем. Потом мама познакомилась с сыном своего завуча, то есть с нашим папой – дальше все ясно. Ну, а в тот 2001 год дед в первых числах августа привез нас с сестрой с дачи домой. Папы дома не было, он всегда работал допоздна, и я стал свидетелем очередного на повышенных тонах разговора деда с мамой. Вообще между ними всегда имели место напряженные отношения. Деду, в отличие от бабушки не очень нравилась невестка. Так вот дед выговаривал маме за то, что она не дала нам пожить у них до конца каникул, и теперь вместо отдыха на природе детям предстоит «глотать пыль» в раскаленном городе. Мама тоже ответила довольно резко, дескать она лучше знает, что для ее детей лучше. В общем как случалось не раз, разозлились и свекр и невестка, правда до скандала не дошло и дед уезжая пообещал приехать через неделю привезти яблоки с наших двух ранних яблонь, на которых яблоки поспевали в августе. На том и расстались.

Конечно, ни я, ни сестра не горели желанием раньше времени начать учиться, но мама твердо решила вырвать нас из «троечной трясины». А если она чего решила, то с пути к поставленной цели ее можно было сбить только какими-нибудь форст-мажорными обстоятельствами. Это характерное качество моей мамы я осознал не сам. Об этом я слышал от бабушки, которая проработала с ней бок о бок более десяти лет. Но если бабушка об этом говорила в положительном смысле, то дед обычно язвил:

– Да уж, ее бы целеустремленность да в благих целях, а то …

Как только дед отбыл, первые два часа наша мама была, что называется, «лучшей мамой на свете». Она говорила, как по нас соскучилась, кормила так, будто мы все эти полтора месяца голодали, хотя от дедов мы приехали заметно поправившиеся. Она расспросила про бабушку, ибо та в отличие от деда с дачи в теплое время года не отлучалась и мама ее уже давно не видела … Тут необходимо заметить, что в тот год мобильные телефоны еще не вошли в широкий обиход. Потому у людей со средним достатком их, как правило, не было. Это уже чуть позже, где-то с 2002–2003 годов началась почти поголовная «мобилизация». Так что даже позвонить, перекинутся несколькими фразами по мобильнику в тот год мы никак не могли. Я спокойно воспринимал все проявления материнской любви, вызванные относительно долгой разлукой, отлично понимая, что уже скоро эти «телячьи нежности» закончатся и мама привычно и жестко займется нашим воспитанием. Так и случилось, уже часа через три-четыре по нашему приезду мама вручила нам учебники, мне за восьмой класс, сестре за четвертый. «Все, кончились каникулы», – с тоской подумал я листая не помню уже какой учебник, в содержание которого окунаться у меня не было ни малейшего желания. По выражению лица сестры, она испытывала точно такие же чувства …

Но нам неожиданно повезло – уже на следующий день мама не смогла осуществлять над нами полноценный контроль, ибо ее срочно вызвали из отпуска на работу. Вечером следующего дня она жаловалась отцу:

– Ни одного отпуска в последние годы спокойно отгулять не могу, все время дергают. Какую-то комиссию черт принес. Ей Богу позавидуешь тем учителям, кто за границу уехали отдыхать, их там сейчас никакая администрация не достанет. А таких как я припахать проще простого, вот она рядом.

– Отдыхала бы с детьми на даче, – как обычно в таких случаях говорил отец.

– Нет уж, лучше я здесь пахать буду, чем с твоим папашей постоянно видеться, уволь. А вот за границу я бы с удовольствием съездила, – последние слова содержали явный укор в адрес отца. Дескать, если бы ты зарабатывал достаточно, то мы тоже могли бы в Египет или Турцию смотаться.

Таким образом, уже через день мама ушла на работу, отец тоже, и мы с Наташкой остались предоставлены сами себе. Правда мама дала нам задание и пообещала, что проверит как придет. И еще строго-настрого наказала гулять на улице не более 3-х часов до обеда и столько же после. Мне как старшему вменялось присматривать за сестрой и накормить ее обедом. За учебниками я просидел недолго, бросив это нудное дело. Ту меня стала донимать Наташка, которая заявила, что данное ей задание уже выполнила и хочет на улицу. Я ее поругал для вида, изображая строгого старшего брата, а потом милостиво отпустил, наказав не отлучаться за пределы нашего двора. На улицу я пошел вслед за сестрой, надеясь встретить кого-нибудь из знакомых ребят. Одновременно я боковым зрением отслеживал перемещения сестры, которая довольно быстро влилась в стайку девочек ее возраста. Я же довольно долго слонялся по двору один, пока, наконец, из своего подъезда не появились мои одноклассники Артем Широбоков и Лешка Золотилов. Немного поговорив на тему, кто как провел лето, ребята предложили прошвырнуться в парк, что находился неподалеку. Я начал отговариваться, что должен следить за сестренкой. Ребята, естественно, подняли меня на смех, обзывали нянькой. Я разозлился и неизвестно чем бы все это кончилось, но тут к небольшому продовольственному магазину, располагавшемуся внутри нашего двора подъехала машина-фургон, на которой привезли товар …

Этот магазин принадлежал азербайджанской семье, чей сын, мой ровесник Тофик Алиев учился в параллельном классе. Причем отец Тофика в магазине почти не появлялся, он делал какие-то крупные дела, а магазином в основном занималась его жена, мать Тофика. О том, что деньги у них водились и немалые говорил тот факт, что они купили квартиру в нашем доме. Я достаточно хорошо был осведомлен об Алиевых потому, что именно в классе Тофика классным руководителем была моя мама. И мне не раз приходилось слышать, как она восхищалась этой женщиной, матерью Тофика:

– Вот молодец какая. Одна, фактически без мужа с магазином справляется. Надо же, как она все сумела, в чужой стране организовать свое и по всему весьма доходное дело. Во всяком случае, на каждом родительском собрании ясно дает понять, что может оказать финансовую помощь как мне, так и школе.

– Ну, а ты что? – следовал естественный вопрос отца.

– Не такая уж я дура, как твой папаша считает, понимаю, что каждое даже маленькое подношение рождает большую зависимость. У нее сын балбес, но наглый и самоуверенный, а я не хочу быть вынужденной ставить ему оценки выше тройки, и еще бегать по другим учителям, уговаривать их делать то же. Но все равно, они молодцы, деловой народ, разве смогли бы мы не в своей стране так успешно делать деньги, мы и в своей-то почти никто не можем, а они делают и не единицы, а почти все. Вон магазины у них, рынки у них, квартиры покупают, а наши сидят на задницах и не шевелятся, – последние слова имели, конечно, отношение к отцу, который по ее мнению как раз «сидел на заднице», то есть работал служащим среднего звена и получал соответствующую зарплату.

Отец обычно молча реагировал на этот обвинительный подтекст. Но однажды, когда мама в очередной раз стала нахваливать оборотистость азербайджанцев в присутствии деда, тот дал, что называется, адекватный ответ:

– А чего же они у себя в Азербайджане со всеми своими талантами ничего толкового сделать не могут? У них там и климат благодатный и нефть с газом есть. Почему же при таких природных ресурсах они на родине никак себе райскую жизнь организовать не могут? Как был Азербайджан нищей страной, так и остается. Почему они только здесь, у нас богатеть могут? Почему им тут для этого все условия созданы. Вот и получается, что они только среди нас и за наш счет процветать могут.

С дедом мама обычно не спорила, но его взглядов не разделяла, считая что русским надо многому учиться у тех же азербайджанцев, прежде всего их деловитости.

Так вот, значит, сидим мы с ребятами на лавочке, а тут выходит из магазина эта самая Алиева, которой моя мама восхищалась и к нам обращается:

– Ребята, помогите разгрузить машину, я вам заплачу.

Мы переглянулись. У меня не было особого желания работать на азербайджанцев, но Лешка вскочил и чуть не бегом поспешил к машине. Артем, словно повинуясь стадному чувству, неуверенно двинулся следом за ним. Оставаться на месте стало как-то неудобно, и я присоединился к ребятам.

– Вот эти коробки несите в магазин, в подсобку, – показала Алиева.

Мы понесли картонные коробки в магазин, там продавщица направила нас в подсобку … где нас ожидал Тофик! Как я уже упоминал, он был наш ровесник, но смотрелся старше года на два. Мы как и все среднестатистические русские подростки еще не брились, а у него в те же четырнадцать лет уже вовсю росла щетина и вообще он был … Нет, не сильнее, не выше ростом, даже не шире в плечах, он был массивнее нас туловищем, особенно в нижней части, в бедрах и значительно превосходил волосатостью ног и рук и груди. Увидев меня, он как будто чему-то сильно обрадовался, на его лице засияла усмешка животного удовлетворения:

– Что, твои мать с отцом совсем мало денег зарабатывают, раз ты у нас заработать хочешь?

Я буквально застыл с коробкой в руках, не зная как реагировать на такие слова.

Ну, чего встал? Вот сюда клади и неси следующий, – в голосе Тофика слышались властные, этакие господские нотки.

Мой ступор прошел лишь тогда, когда Лешка, занося уже вторую свою коробку, обходя задел меня плечом. Меня с ног до головы обдало волной такой злости, что я с размаха, с силой бросил свою коробку прямо на пол. Она развалилась и какие-то банки покатились по сторонам.

– Сам носи, сука черная, – с этими словами я развернулся и вышел из магазина.

Минут пять я ходил по двору, стараясь унять нервную дрожь, успокоиться. Тут мне на глаза попалась Наташка.

– Домой, обедать пора! – грозно рявкнул я.

Сестра, обычно не очень-то мня боявшаяся, на этот раз, прочувствовав мое взведенное состояние, сразу же подчинилась, распрощалась с подружками и поспешила домой.

Невероятно, но когда через пару часов с работы пришла мама, она уже знала о произошедшем в магазине. Конечно не то, что было на самом деле, а то, что поведала ей мать Тофика. На мою беду, мама по дороге домой забежала в магазин, где всегда покупала хлеб и прочую продуктовую мелочевку, ибо магазин Алиевых располагался неподалеку от нашего подъезда.

– Ты такой же как твой отец! Ишь, какой гордый, работать он не захотел, да еще демонстрацию устроил, коробку на пол бросил! Ты сегодня первый раз в жизни мог бы деньги заработать. Ты знаешь, как богатыми становятся? Они с самого детства работать начинают, ищут, где можно хоть немного заработать. Чтобы деньги зарабатывать о гордости надо забыть. Действительно яблоко от яблони, все вы одинаковы, что сын, что отец, что дед. Они тоже гордые, никогда хороших денег не зарабатывали, и ты в их породу …

В ответ я психанул и буквально убежал из дома. Во дворе на той же самой лавочке я увидел Артема с Лешкой. У каждого из них было по большому пакету и они, что-то из них доставали и ели. Я подошел, заглянул в пакеты, там были недорогие конфеты, много конфет. Наверное, за то, что они вдвоем разгрузили машину мать Тофика, как бы мне в отместку, кроме денег отвалила им еще и этих конфет не меряно. Так подумал я, усаживаясь рядом. Мне казалось, что ребята сейчас начнут хвастать, сколько они заработали, и что я свалял большого дурака … Но они молча жевали конфеты и казалось совсем не горели желанием поведать мне о своем заработке.

– Бери, – Артем протянул мне пакет.

– Да в гробу я видал их конфеты, – я брезгливо отстранил пакет. – Заплатили-то хоть нормально?

Ребята продолжали жевать, будто не слыша моего вопроса. Я уже собирался его повторить, но тут из магазина прыгающей походкой выскочил Тофик. Он направлялся к нам с явным намерением что-то сказать.

– Смотрите не подавитесь и не обосритесь, – Тофик не мог сдержать довольной усмешки. – Мама специально собрала все просроченные конфеты и вам дуракам отдала, – уже не сдерживаясь Тофик залился ерническим смехом и счастливый поспешил к своему подъезду.

Артем перестал жевать и выплюнул где-то полконфеты. Он поднялся с явным намерением выкинуть весь пакет в урну, но Лешка схватил его за рукав рубашки:

– Не выбрасывай … мне отдай.

Артем недоуменно протянул пакет, а Лешка, взяв его, тут же продолжил жевать, казалось, даже с большим аппетитом, чем ранее.

– Ну, ты даешь, Леха, – укоризненно покачал я головой хоть и знал о крайней неразборчивости его в еде. В школьной столовой он даже не брезговал допивать из чужих чашек. – Ну, а все же, сколько она вам заплатила, по пятидесятки хотя бы дала? – повторил я свой вопрос уже не сомневаясь, что много ребята на этой разгрузки не заработали.

– Ничего … ни рубля не дала … ничего кроме этих конфет, – буквально выдавил из себя Артем.

– Что!? … Эти просроченные конфеты, за то, что вы им целую машину разгрузили!?

Я смотрел на ребят с недоуменным возмущением, Артем сидел втянув голову в плечи и опустив глаза. Лешка же, похоже не испытывал никакого дискомфорта, ему не было стыдно, что его так подло провели, он утолял свой постоянный, видимо доставшийся по наследству от каких-то плохо питающихся предков голод сразу из двух пакетов …

Когда дома мама вновь начала меня стыдить … Я не выдержал и сообщил какими «деньгами» расплатилась Алиева с ребятами за работу.

– Ты же врешь, Володя! – не поверила мне мама.

– Можешь сама у Артема или Лешке спросить. Тебе они врать не станут.

Мама ничего более по этому поводу тогда не сказала, но поставила в известность отца, который по обыкновению поздним вечером вернулся с работы:

– Хоть я и не могу терпеть твоего отца, но иногда он кое что верно подмечает. В отношении этих кавказцев он во многом прав. Действительно, приехали в чужую страну, здесь их приняли, дали возможность бизнесом заниматься, а они как та свинья – ноги на стол. Чуть-чуть на ноги встанут, вон что творить начинают. Признаться от нее не ожидала такой подлости. Когда в школу приходит такая вежливая, чуть не лебезит. А похоже они действительно как отец твой говорит, ни нас, ни детей наших за людей не считают. И сегодня мне тоже мозги задурила, так все представила, что я на Володьку ни за что вызверилась. Вообще-то это верх аморальности, пообещать детям заплатить за работу и потом вместо денег всучить просроченные конфеты. Хорошо хоть наш не стал на них работать.

– Я тебе вообще хотел сказать, зря ты Володьку с Наташей с дачи сдернула. Пусть еще хотя бы пару-тройку недель там побыли, и они бы отдохнули побольше, и ты бы тут не нервничала, высказал и свое мнение отец.

На следующий день мама, чувствуя за собой вину, всячески давала понять, что больше на меня не сердится и я, вспомнив подслушанный родительский разговор предпринял «наступление».

– Мам, не хочу я здесь болтаться, отпусти меня до школы назад к бабушке с дедушкой. А то, если ребята предложат с ними за компанию морду этому Тофику набить, я не откажусь, – на всякий случай пугнул я маму.

– Но как же ты поедешь? … Дед ведь только два дня назад вас привез, да и одного я тебя не пущу, – не очень уверенно возразила мама.

– Он же в эту субботу приедет, яблоки привезет … Вот я с ним и уеду, – сразу нашелся я.

– Прямо не знаю, – явно колебалась мама, понимая, что в ближайшую неделю ей придется ходить на работу и дома останется без присмотра сестра.

Но Наташка сама же и помогла решить эту проблему. Она тоже имела нашу общесемейную слабость, подслушивать разговоры старших и тут же явилась на кухню, где мы с мамой разговаривали:

– Эта как … Володька на дачу поедет, а я здесь одна!? … Нет, не останусь … я тоже к дедушке с бабушкой хочу?

2

Приехавший в субботу дед был и удивлен и обрадован, что мы с Наташкой едем к ним до конца лета. Он не стал допытываться у мамы, что и как, он просто забрал нас. Потом мы заскочили на его московскую квартиру, где все втроем в охотку поливали бабушкины цветы, после чего поехали на вокзал. Уже в электричке дед стал выяснять у меня, что это случилось с мамой. Я взял да выложил про инцидент в магазине, который так кардинально подействовал на маму.

– Ну, наконец-то. Надеюсь, после этого твоя мать уже не будет так непоколебимо уверена, что нам у них необходимо чему-то учиться. Разве что презрению, с которым большинство из них к нам относится. Нам бы тоже не мешало к ним так же относиться, – удовлетворенно отреагировал дед.

– Никогда бы не поверил, если бы сам не увидел. И чего это они нас так не любят, ведь не мы к ним, а они к нам приехали? – выразил некоторое недоумение и я.

– Слишком долго в одной коммуналке жили под названием СССР, много взаимных обид накопилось. Нам бы сотню лет врозь пожить и как можно меньше контачить, может все бы и забылось. А они вон валом к нам валят, потому обиды не забываются, а только преумножаются. Ты знаешь Володь, я тебе так скажу, на том же Западе большинство простых людей к нам никак относятся, потому что мы никогда с ними в одной стране не жили.

– Как это никак, – не понял я деда.

– А вот так, ни хорошо, ни плохо. Они к нам совершенно равнодушны. Я говорю не о правительстве, а о народе. Это только наши СМИ почему-то считают, что мы для Запада страшно интересны. Все не так, у них своя жизнь, у нас своя. Это Запад для нас всегда интересен, а мы для них нет. А вот наши бывшие соседи по советской или соцлагерной коммуналке, они в лучшем случае нас недолюбливают, а то и откровенно ненавидят. Причем ненавидят не столько на уровне правительств, а на простонародном уровне, этакой бытовой ненавистью. Они в массе своей искренне нас считают виновниками всех своих бед. Ну, а кавказская ненависть она особая. То, что случилось с твоими приятелями, в том нет ничего необъяснимого. Поступки хозяйки магазина и ее сына вытекают из их ментальности. Я вот думаю, что если бы ты не бросил этот ящик, а вместе с приятелями разгрузил ту машину, она бы эта хозяйка, не рискнула так вас нагло обмануть. Ведь ты сын учительницы, да еще классной ее сына. С тобой она бы так испугалась поступить. А тут двое совершенно неопасных для нее и ее сына русских мальчишки. Почему бы их не обмануть. Они ведь никак не смогут навредить ни ей, ни ее сыну, не то что твоя мать.

– Но это же бесчестно, дед. Мама, когда я ей рассказал, знаешь как возмущалась, говорила, что так этого не оставит, – вставил я свою реплику.

– Это с нашей точки зрения бесчестно. А у них совсем иная система ценностей. Она не общегосударственная, даже не общенациональная, а семейная. Они честны и благородны только в рамках своей семьи, потом уже в рамках своей нации. А вне этих пределов соблюдать моральные нормы вовсе не обязательно. Обмануть человека другой нации это для них не грех, совсем даже наоборот. В то же время для них кажется диким, что для нас вроде бы естественно. Ну, например большая, иногда доминирующая роль женщин в русских семьях. Или те негативные явления, что у них просто не могут быть, а у нас случаются, типа брошенных детей, или брошенных престарелых родителей …

Дед, наверное, с полдороги объяснял мне разницу в менталитете разных народов. Я слушал, спрашивал и многое для меня казалось диким и непонятным, ведь я не жил в СССР и не имел ни малейшего понятия о той «коммуналке», на основе которой строились все дедовские объяснения. Нашу беседу прервала Наташка – ей приспичило в туалет. Дед повел ее в головной вагон электрички, где оный и функционировал. Когда же они вернулись, до нашей станции оставалась всего одна остановка …

На дедовской даче к тому времени я уже отдыхал последние лет пять. Там у меня тоже образовался круг знакомых ребят, как местных, так и таких же как я, приезжавшим на каникулах к своим родственникам. Особенно я сдружился со своим ровесником Мишкой Шориным В то лето 2001 года в Подмосковье долго стояла такие жара и сушь, что в близлежащих лесах почти не уродились грибы и ягоды. Как правило, с середины августа начинался сбор брусники и я с дедом и бабушкой обычно ходил за этой ягодой. Но сейчас первые сборщики брусники принесли неутешительные вести: брусники на «наших» местах почти нет, так что и ходить не стоит. Ну а так как и грибов, за отсутствием дождей не было, то в лес вообще ходить было незачем, но тут …

Мишка Шорин, на правах местного знатока окрестных лесов заявил, что знает такие места, где даже в такую сушь можно набрать и ягод и грибов. Только идти надо значительно дальше, чем ходили мы с дедом и бабушкой, на болота, где в любую жару было достаточно влаги. И хоть те болота были уже давно вроде бы осушены, я не горел особым желанием идти туда, ибо про них ходила дурная слава. Правда те слухи имели давние корни, из тех времен, когда болота еще не были осушены и там пропадали и люди и скотина. Тем не менее, Мишка предложил мне вместе со своим соседом Митька Лизуновым, тоже нашим ровесником и своим двоюродным братом Витькой, который был двумя годами нас младше … В общем, позвал вместе с ними пойти на эти самые болота. Я заколебался, а Мишка сразу начал подначивать:

– Что, очкуешь, москвич? Вы со своим дедом дальше чем на километр в наши леса не заходили. А хочешь увидеть настоящий лес, настоящую Мещеру? … Да не боись ты. Я же вас поведу, а я все эти леса с батей еще с мала вдоль и поперек исходил. Со мной не заблудишься … Ну что, идешь?

– Отказаться было стыдно, тем более, что при нашем разговоре присутствовал Митька Лизунов, пренеприятнейший во всех отношениях тип. Я всегда удивлялся, что может связывать Сашку, вполне нормального парня, с Митькой, кроме того что они жили рядом. Тем не менее, они довольно основательно дружили. Прослыть трусом мне не хотелось, и я согласился.

Когда дома я сообщил что завтра с утра иду с ребятами на болота за брусникой и грибами, бабушка всплеснула руками и запричитала, что в это проклятое место ни за что меня не пустит. Я ожидал такой реакции и обратился за поддержкой к деду, объяснив, что я обещал и что нас поведет Сашка, который окрестные леса знает как свои пять пальцев. Дед помолчал, потом вздохнув сказал:

– Что ж с тобой делать … не силой же держать, иди раз обещал.

Бабушка тут же напустилась уже на деда, как можно отпускать ребенка так далеко в лес и без взрослых. Дед резонно заметил, что я уже не ребенок, что те же азербайджанцы в моем возрасте и за прилавками стоят и на рынках торгуют, а чеченцы боевым оружием владеют. Ну, а для русского парня лес не что иное как естественная среда обитания – весь исконный народ наш из леса вышел. Часа два мы уже вдвоем уламывали бабушку, пока, наконец, и она согласилась. Дед же меня еще и отдельно проинструктировал:

– Помнишь, как я учил тебя пользоваться компасом? … Запомни крепко накрепко, село от леса всегда на север и железная дорога тоже, то есть в том направлении куда указывает синяя стрелка. Даже если вы заплутаетесь и в сторону от села уйдете, выходите всегда на север, все одно в железную дорогу упретесь, а по ней всегда выйдете. А болота как и лес от села на юге. Это я на всякий случай, не дай Бог заблудитесь. И компас ни в коем случае не забудь …

На следующий день я, снаряженный «по лесному», с рюкзаком за спиной, в который бабушка умудрилась запихнуть столько провизии, будто я собирался в очень дальнюю дорогу. Кроме того со мной был трех литровый бидон для брусники и целлофановый пакет для грибов. Я вышел к поджидавшим меня ребятам. Мишку окинул меня критическим взглядом и кивнув на туго набитый рюкзак, спросил:

– И чего же ты там с собой понабрал?

– Я примерно перечислил содержимое рюкзака, не забыв упомянуть и компас.

– А компас тебе зачем? – усмехнулся Мишка.

– Ну как, а вдруг заблудимся, – не очень уверенно ответил я.

– Ты со мной идешь, я для тебя компас. В лесу идти куда я скажу и никогда не заблудишься, наставительно произнес Мишка. – А в лес во что надо брать.

Мишка снял свой вещевой мешок, развязал его. Там кроме пакета с провизией лежали маленький топорик, веревка и еще какие-то предметы назначения которых я не знал. Но мое внимание привлекла отдельно лежащая средних размеров луковица взята явно не в качестве съестного. Видя это Мишка хитро сощурился:

– Лук знаешь для чего?

– Есть, наверное, – я предположил наиболее естественное, хоть и не сомневался, что ошибаюсь.

– Да лук для еды он в пакете а это … Это на случай если кого змея укусит ядовитая. Эту луковицу надо поперек разрезать и к ране приложить и она весь яд вытянет. Вот, а ты компас взял, – ребята рассмеялись, мишка открытым веселым смехом, Митька в своей манере как-то вроде бы не всерьез, вынужденно бегая глазами. За компанию поддержал их и Витька, мишкин брат, тоже не местный, приехавший к Шориным на каникулы из Коломны.

Мы тронулись в путь. Впереди уверенно шел Мишка, за ним Митька, часто оглядываясь, будто чего-то опасался со спины, далее Витька и замыкающим я. Мне казалось что митька оглядываясь как-то недоброжелательно посматривает именно на меня. Вообще мутный тип был этот Митька, местные ребята, все кроме Мишки с ним не дружили.

С километр шли по хорошо знакомым мне местам. Здесь я частенько бывал когда собирал с дедом и бабушкой чернику, бруснику, грибы. Но чем дальше мы отдалялись от села, тем лес становился все более чужим, незнакомым, даже как-будто мрачным и неприветливым, чему способствовала усилившаяся облачность, и то что не стало слышно звуков проходящих поездов, исходивших от железной дороги. Ко всему лес стал гуще. Сначала мы проходили через источающие смолистый запах хвойные боры, березово-осиновые перелески, где повсеместно чувствовалась работа лесников по прореживанию леса, вырубки кустарникового подлеска. Теперь же пошел своего рода нецивилизованный, дикорастущий лес, где тот же подлесок представлял уже доминирующую труднопроходимую чащобу. Тем не менее, охотничья тропа по которой мы шли была довольно хорошо натоптана и мы продвигались довольно быстро. Вокруг становилось все угрюмее, ног внушало оптимизм то, с какой уверенностью нас вел Мишка. В то же время того, за чем мы собственно шли, грибов и ягод нигде не было видно. Видя что я нагибаюсь к кустикам попадающегося нам на пути брусничника, Мишка недовольно заметил:

– Да что ты там высматриваешь, мы же еще даже до дамбы не дошли, а болото оно за дамбой начинается, там и пойдет настоящая ягода.

Я слышал о дамбе, возведенной километрах в пяти от села. Ее соорудили когда, по словам деда, СССР охватила «лихорадка мелиорации», то есть повсеместно пытались осушать болота. Для этого на краю того болота вырыли многокилометровую канаву-перемычку, а извлеченная земля и образовала эту, так называемую, дамбу. Выйдя из села часов в восемь, до дамбы мы добрались только около одиннадцати. Если до дамбы мы все время шли лесом и в общем не очень ощущали понижения, то после дамбы создалось впечатление что начали спускаться в огромных размеров овраг, на дне которого и располагались болота. В результате мелиорации и болота как такового не стало, и осушить полностью не получилось. То есть получилось ни то ни се, ни лес не болото, а некое пространство, где низкие топкие места с небольшими озерами прорезали вдоль и поперек межи, узкие полоски твердой почвы поросшие деревьями и кустарником. По мере дальнейшего продвижения вглубь болот межи становились все уже, а их окружали подозрительные луга заросшие высокой осокой, камышом и мхом.

– Вот мы и на болотах, – Мишка указал на эти мохо-осочные луга.

Он сошел с тропы и пошел прямо по мху, который буквально колебался под его ногами. Сапоги уходили в этот «ворс» где-то по щиколотки и попутно слышалось жутковатое чавкание – по всему подо мхом была бездонная трясина. Мишка же, ничуть не опасаясь провалиться, дошел до ближайшей кочки и стал рвать какие-то ягоды:

– Клюква … не поспела, еще зеленая. Ну что встали, не бойтесь идите сюда! А ты Митяй, неужто тоже как эти городские ссышь?

Несмотря на то что Мишка более всех подначивал Митьку, первым с места двинулся я, осторожно ступив на зыбкий мох. Витька все не решался, но самым удивительным было то, что не спешил сходить с твердой тропы и Митька, так сказать, местный кадр. Но если в глазах Мишкиного родственника читался просто страх, то Митька смотрел на нас с каким-то неестественным любопытством и ожиданием чего-то. Мне даже показалось, что он ждал когда мы провалимся и нас начнет засасывать трясина. Наконец, убедившись, что мох нас выдерживает на него ступили и Витька с Митькой.

Мы углублялись все дальше на болота, однако грибы нам вообще не попадались, даже поганок. Что касается брусники, то она наконец появилась, но ее было крайне мало и то какая-то мелкая и не сочная, так что и собирать не имело смысла, разве что набрать горсть и пожевать.

– Дальше идти надо, еще ниже, там влаги больше, – принял решение Мишка.

– Миш, может не пойдем, и так уже далеко ушли, – взмолился вконец уже измученный Витька, чей вид не мог не вызвать жалости.

Но похоже, жалел его только я, Митька лишь злорадно ухмыльнулся, а Мишка решительно прервал его стенания:

– Какое далеко, это разве далеко. Я с отцом позапрошлым летом, как раз мне столько лет сколько тебе было … Знаешь куда мы ходили!? … Да и не набрали мы ничего. Что ж пустые назад пойдем!? Нас же засмеют все. Вперед, я знаю куда нам надо идти …

Мишка решительно двинулся по меже, поросшей густым кустарником и редкими деревьями. Но вскоре наткнулся на озерцо, которое как бы раздваивало межу. Немного подумав Мишка пошел по одной из них, огибавшей это озерцо. В одном месте на берегу виднелся край мережи, опущенной в воду. Глаза Митьки буквально загорелись каким-то хищным блеском. Обогнав всех он кинулся к мереже, вытянул ее из воды. Увы, она была пуста, без рыбы. Вместо того чтобы опустить ее туда откуда взял, Митька сначала ее искорежил, а потом выбросил в кусты, да так что достать ее было сложно.

– Зачем ты это делаешь, кто-то же эту мережу делал, ставил? – не удержался я.

– А пусть ищет и исправляет, при этом узколицая физиономия Митьки выражала какое-то животное удовлетворение.

– Кончай борзеть, сколько раз тебя предупреждал! И мережу на место поставь, – возмутился и Мишка, которому видимо тоже поступок Митьки пришелся не по душе.

Меня уже давно удивляла эта дружба, вроде бы совершенно непохожих друг на друга парней. Мишка, несмотря на некоторую заносчивость, в общем был вполне нормальный, честный парень. А вот его сосед … ну самое, пожалуй, верное ему определение – мелкий пакостник. И мне уже тогда казалось что он вообще способен на любой самый сволочной поступок. Тем не менее, Мишку Митька всегда слушался, послушался и сейчас, полез в кусты кое-как достал, поправил мережу и опустил в воду на прежнее место.

Между тем минул уже полдень, а мы, ведомые Мишкой, продолжали углубляться в необъятные мещерские болота. Наконец, мы вышли на какую-то кочковатую неровную межу поросшую кривыми низкорослыми березами и по бокам этой межи действительно росли кусты брусники, много кустов, но, увы, ягоды и здесь было мало, а грибов, как говориться, «как корова языком слизала». Здесь впервые растерялся и Мишка, ибо на это место он особенно надеялся. В отличие от меня или Витьки, взявших с собой трехлитровые бидончики, он шел с небольшим ведерком, уверенный что покажет нам класс в сборе ягоды.

– Черт … надо же какая невезуха. Когда мы с отцом сюда в прошлые года приходили здесь все было красно от брусники, а сейчас … – обескуражено не то оправдывался, не то констатировал факт Мишка.

– Миш … ну ее эту бруснику, пойдем назад, – вновь заныл Витка.

– Куда назад? … Раз уж пришли, такой путь осилили, надо хоть что-то набрать, – чуть не скрежетал зубами Мишка.

Боязнь нашего проводника за свой авторитет подвигла его искать новые места, ибо он еще до конца не расстался с надеждой найти-таки «брусничное эльдорадо»:

– Я знаю еще куда можно сходить. Правда я там ни разу не был, но отец объяснял мне как дойти. Сейчас нам нужно выйти на главную межу и найти маленькое ответвление с правой стороны. На ней есть заброшенная бобриная избушка, а от нее совсем недалеко. Пошли ребята … если и там ягоды нет, значит все, вообще в этот год нигде не уродилась.

Мишка вновь рванул вперед, Митька не очень уверенно следом, я с крайнем неудовольствием, ну а Витька с видом обреченного мученика. У меня возникла мысль, а не сбился ли Мишка вообще с дороги? Но поплутав еще с полкилометра по межам мы действительно наткнулись на полусгнившую бобриную избушку.

– Немного осталось, мы уже почти пришли, не отставайте, – казалось этими словами Мишка уже не столько нас подгонял, сколько себя подбадривал.

Так мы проплутали еще примерно с час. Межи что вдоль и поперек пересекали болота, то расходились, то вновь сходились, видимо то ли мелиораторы, то ли еще до них торфоразработчики при их устройстве имели свои планы, не схожие друг с другом и это путало общую картину, где только отличая относительно новые мелиоративные межи от старых торфоразработочных можно было определить какой-то порядок и смысл их направлений. Мне же казалось, что они проложены совершенно бессистемно, навроде лабиринта в котором запросто можно заблудиться и не найти выхода. По всему, мы зашли на очень старую межу, так как здесь почти сплошняком рос кустарник, через который невозможно было продраться. Надо было поворачивать назад, что мы и сделали, но вскоре окончательно сбились. Наконец, выбился из сил и наш поводырь:

– Все, давай передохнем, а то у меня ноги не идут и башка не варит. Сколько уже времени-то?

– Четвертый час, возвращаться пора, – дал понять, что тоже больше не желаю бегать по болотам и я.

Мишка ничего не ответил. Он нашел более или менее ровный участок, примял траву, расстелил газету и вывалил на нее из вещмешка хлеб, яйца, помидоры с огурцами.

– Налетай, подкрепиться надо, – кивнул он на свою снедь.

Я тут же стал выкладывать рядом бабушкины пирожки и прочую провизию которая имелась в моем рюкзаке. Витька то же сделал, выложил продукты которые нес. Всей провизии оказалось довольно много и в тот момент я как-то не обратил внимания, что Митька не положил на «общий стол» ничего. В то же время то что лежало на газете он принялся употреблять на равнее с нами. Видя, что наш проводник потерял значительную часть своей былой уверенности я пре6жевывая пищу одновременно стал склонять его к немедленному возвращению:

– Миш, здесь больше ловить нечего, надо возвращаться, а то как бы к вечеру дождь не собрался, вон как облачность усилилась.

Мишка опять промолчал. Мне показалось, что он тяжело переживает свое фиаско. Тем временем меня поддержал немного отдохнувший и осмелевший Витька. Митька же на все это смотрел как будто со стороны, не говоря ни слова, но есть при этом не забывал. Наконец Мишка не выдержал нашего совместного с Витькой «прессинга» и едва не закричал:

– Да не конючьте вы, без вас тошно … Сбился я, понимаете? Если бы точно знал куда идти и привала бы не делал. Подождите, дайте сообразить, с мыслями собраться.

Меня признание Мишки буквально шокировало – Мишка заблудился и не знает как выйти с болот! Только сейчас до меня дошло, что в последние час-полтора мы не шли в одну сторону а шарахались из одной в другую. Осознав это я уже прямо спросил Мишку:

– Ты хоть в общем представляешь куда надо идти?

Мишка засопел, огляделся и нервно произнес:

– Черт его знает, здесь я точно никогда не бывал, ничего понять не могу. Вроде назад к бобриной избушке шли, да гляжу куда-то не туда повернули. Хоть бы солнце вышло, а так поди разбери куда идти.

Выматеревшись, я достал компас. Когда стрелка успокоилась, я понял, что мы все время шли почти в противоположном от села и железной дороги направлении.

– Миш, если верить компасу надо идти в ту сторону, – махул я рукой туда, куда указывала синяя стрелка компаса.

– Да выбрось ты свою игрушку. У нас с компасом тут отродясь никто не ходил. А если туда пойдем куда он у тебя показывает, точно в самые топи забредем, которые не осушили. … Ладно, поели, отдохнули … пошли.

Мы быстро собрались и пошли совсем не туда куда указывала синяя стрелка моего компаса. Я шел как и все ног уже не сомневался, что Лешка ведет нас в неверном направлении. Так мы еще с час продирались через чащобы, но так и не нашли ни бобриную избушку, ни выхода с болота, все более выбиваясь из сил. Теперь уже и Митька выразил недовольство:

– Куда идешь, здесь мы уже были. Вот я ветку заломил. По кругу ходим. Я уже ноги все сбил за тобой ходить!

– Не ты один, все сбили, – огрызнулся Мишка и тут же принялся нас успокаивать. – Ничего ребята, не дрейф, выйдем и вне в таких переделках бывал, давай шевелитесь … не отставайте!

Я по-прежнему шел замыкающим, передо мной Витька. Для него, самого низкорослого из нас, особенно тяжело приходилось при преодолении стволов поваленных ветром деревьев, особенно тех, которые собой перегораживали всю ширину межи, и их никак было не обойти. Измученный Витька, когда пытался переступить эти деревья, задевал их и часто падал. Потому общая скорость движения сильно снизилась.

– Из-за него мы отсюда никогда не выйдем … скоро уже темнеть начнет! – визгливо отреагировал на очередное падение мишкиного брата Митька.

– Ты что предлагаешь его здесь бросить!? – возмущенно возразил ему Мишка.

Митька ничего не ответил, но по его лицу, было очевидно, что именно этого он и желает в данный момент, только опасается озвучить.

– Мы не туда идем, – в очередной раз, сверившись по компасу, я попытался «достучаться» до нашего «ведущего».

– Да иди ты … – опять отмахнулся Мишка.

Ничего не оставалось, как идти следом, и тут передо мной вновь упал Витька и я, к тому времени тоже изрядно измотанный, не успел вовремя среагировать, остановиться и … Зацепившись за Витьку, я упал через него, прямо на вывороченные корни поваленной березы. Падая, я больно ударился лбом, но это было не самое худшее. Моя левая нога каким-то непостижимым образом попала на острый обломок одного из корней той березы. Боль в районе колена оказалась такой, что я буквально заорал. Мишка сразу же поспешил к нам:

– Ребята вы что!?

Хоть было явно видно, что я пострадал гораздо сильнее, он первым начал поднимать брата. Я же чувствовал, что просто не могу самостоятельно встать, ибо нога нестерпимо болела и на нее нельзя было опереться. Убедившись что Витька упал просто от усталости, Мишка повернулся ко мне:

– Володь ты как, ударился, что ли … сильно?

– Сильнее не бывает, – со стоном выдавил я из себя.

– Идти сможешь? – с надеждой спросил Мишка.

– Не знаю … ногу больно.

С помощью Мишки я попытался встать, но вроде бы чуть притупившаяся боль вновь буквально пронзила меня. Мишка совсем растерялся. Видимо, он чувствовал свою вину за все с нами произошедшее, а теперь ко всему добавилась и моя нога. Витька использовал остановку, чтобы немного отдышаться и его лицо кроме предельной усталости ничего не выражало. Несмотря на свое плачевное состояние я каким-то подспудным зрением успел отметить, что Митька стоял там же где остановился в момент моего неудачного падения и смотрел на меня уже знакомым удовлетворенным интересом. Видимо удовлетворение он испытывал от того что мне было очень плохо.

– Что ж теперь делать то!? … Как же ты пойдешь!? – в отчаянии взмахивал руками Мишка.

– Не знаю … может полежу немного, оклемаюсь, – я уже больше не пытался подняться.

Морщась от боли, я снял сапог и задрал штанину. Возле колена обозначилось багрово-красное место ушиба.

– Ну, слава Богу, крови нет, и перелома, кажется тоже, – облегченно проговорил Мишка.

– Кровотечение может быть и внутренним, а перелом закрытым, – с почти нескрываемым злорадством проговорил Митька.

– Может мы с Митяем взять тебя под руки и вести? А то ждать-то некогда, темнеть скоро начнет, – Лицо Мишки искажали то ли страдальческие, то ли мыслительные гримасы.

– Ты что, тащить его собрался!? – вновь подал свой визгливо-пронзительный голос Митька,

– А что же делать, не оставлять же его здесь!? – не очень уверенно возразил Мишка.

– Да мы сами уже еле костыли передвигаем, а с ним также вот ляжем. Ты же нас черти куда завел, – раздраженно объяснил и заодно бросил обвинение своему приятелю Митька.

Впрочем, то что тащить меня нереально понимал и Мишка, а предложил … скорее всего просто для очистки совести. Он не сразу нашел слова, чтобы объяснить необходимость оставить меня.

– Володь … действительно с тобой мы далеко не уйдем. Но как только выйдем, мы сразу сообщим где ты, взрослых оповестим, поиски организуем. Ты главное не бойся. Как только темнеть начнет костер разведи, не замерзнешь и с огнем не так страшно. Спички то есть у тебя? … Может тебя даже ночью искать пойдут и костер сразу заметят. Зверей не бойся, здесь ни волков наверное уже лет тридцать как нет. А кабаны они на человека не нападут, тем более с огнем. Я вот тебе топорик свой оставлю, а дрова вот они, рядом лежат. Ветки с березы руби и подбрасывай, тебе даже вставать не надо.

Мишка указал на ту самую березу о которую я так неудачно ударился. Она по всему упала уже несколько лет назад и потому стала абсолютно сухой и должна была хорошо гореть.

– Некогда разговоры говорить, нам идти надо, а то точно всем тут ночевать придется, – уже едва не командным тоном заговорил Митька. На меня он смотрел с явным злорадством, на бессильно лежавшего на траве и падших листьях с не то вывихнутой, не то сломанной ногой.

Лешка отдал мне свой топорик и часть провизии что у него осталась. То же самое сделал Витька, хоть я и отказывался, говоря, что у меня есть немного еды. Митька, естественно ничего не дал. Он только торопил:

– Идти надо, и так сколько времени уже потеряли …

3

Ребята ушли, а я опершись головой о ствол сухой березы словно забылся, прикрыл глаза и пробыл в этом полузабытьи некоторое время. Очнуться меня заставил холод, который стал доставать меня снизу, от земли. День уже начал тускнеть. Потемнело не только от того что в свои права вступил вечер, но и от еще более усилившейся плотности облаков. Весь день был почти безветренным, но сейчас верхушки деревьев заколебались и потянуло сырой прохладой. И все же я успел немного отдохнуть, во всяком случае чувство усталости уже не было доминирующим, эту «позицию» все более занимал страх. Подгоняемый этим чувством я решил последовать совету Мишки и развести костер. Я попытался рубить ветки сидя, но это оказалось очень неудобно. Надо было хоть немного привстать. И тут я обнаружил что боль в ноге стала намного терпимее. Я смог встать и даже сделать несколько шагов, более того я понял что хоть и медленно но вполне могу идти. Это вселило надежду, что нога у меня не сломана и, скорее всего, даже не вывихнута. Желание жечь костер пропало, зато захотелось идти, пока еще есть достаточно времени до наступления полной темноты. Идти вслед за ребятами? … Я еще раз сверился по компасу убедился, что они пошли не на, а на восток. Сделать как советовал дед, полностью довериться компасу? Мне уже никто не мешал это сделать. И я решил по мере сил идти, ковылять на Север.

Однако это сделать оказалось не так то просто. Межа на которой я находился имела направление Запад – Восток. Пришлось идти по ней до пересечения с межой имеющей хотя бы примерное направление Север – Юг. Шел я медленно опираясь на подобранную в пути палку. Но по ходу нога моя как бы «разошлась» и я даже слегка увеличил скорость движения, если конечно кустарник и поваленные деревья это позволяли. На пересечении меж я старался выбирать те где имелись протоптанные охотничьи тропы, даже если они и не вели на Север, с тем чтобы на следующем пересечении повернуть уже в нужном направлении. Наконец, уже в сумерках я вышел на межу по которой была протоптана широкая тропа и она вела на Север. Потом по той тропе я выше с межи в сплошной березняк. Хоть и стало довольно темно, но тропа и здесь была хорошо видна и ее направление по-прежнему совпадало с синей стрелкой компаса. Путь казался бесконечным, я вновь сильно устал и едва не потерял даже такую тропу. Уже на пределе сил почти в полутьме я вдруг уперся в высокую заросшую травой и деревьями насыпную стену. Я не сразу сообразил – это дамба. Я вышел с болот и теперь уже не сомневался, что иду правильно.

По дамбе тоже пришлось некоторое время пройти, пока из ряда охотничьих троп, ведущих к селу, я нашел такую по которой можно было идти, не сбиваясь, даже в условиях ночной видимости. Но эта тропа вскоре отвернула от северного направления и мне вновь пришлось сойти на менее заметную но ведущую куда надо. По ней я наверное прошкандыбал еще с час, прежде чем стал различать звуки движущихся поездов. То было еще одно подтверждение правильности моего пути – железная дорога.

К селу я вышел не на прогон, где располагался наш «домик в деревне», а на окраину. В селе почти не было фонарей, да и в большинстве домов уже погасили свет. Но в нашем доме, конечно, горели все огни – меня ждали, и никто не мог спать. Как я потом узнал даже Наташка не спала, хоть ее и уталкивали, для того чтобы, как говорила бабушка «над душой не стояла», когда здесь такое … На подходе к дому я различил фигуру деда. Он напряженно всматривался в темноту прогона, туда куда мы ушли утром.

– Деда? – окликнул я его.

Дед не ожидал, что я появлюсь не с прогона, а совсем с другой стороны. Развернувшись он мгновение вглядывался в меня и тут же поспешил навстречу:

– Володя! … Ты чего долго-то так, где тебя носило, ночь вон уже? … Ты чего с палкой-то … никак хромаешь … что с ногой? …

Дед хотел еще что-то сказать, спросить, но видимо нервное напряжение не отпускавшее его несколько последних часов дало себя знать. Он вдруг как-то неестественно качнулся в сторону, мне даже показалось едва устоял на ногах.

– Ох Володка, на сколько же ты сегодня нам с бабкой жизнь сократил … Пойдем присядем, а то меня уже ноги не держат, – с этими словами дед расстегнул куртку и потер себе грудь.

Я, понимая, что дома за меня все испереживались, начал спешно рассказывать, что с нами произошло, но дед перебил:

– Ребята, что с тобой ушли, они где?

– Не знаю. Мы на болотах разошлись. Я ногу ударил, идти не мог, они меня оставили, а сами пошли дорогу искать. Но вряд ли нашли. Они не на Север а на Восток пошли и компасу моему не поверили. А я отлежался, и на Север пошел … как ты учил.

– Так, ясно … пошли скорее домой, сначала бабушку успокоим, а то она наверное уже целый пузырек валерьянки выпила.

Дома бабушка сначала обрадовалась, потом стала плакать и причитать, что я хочу ее скорой смерти. Выскочила из своей комнаты и Наташка, которую все же уложили спать, но она не спала:

– Его надо ремнем бить! …

На меня же вдруг навалилась такая усталость, такое бессилие, что я уже ни на что не реагировал, разве что пошевелился, когда стали осматривать мою ногу. Место ушиба из красного превратилось в лилово-синее. Бабушка тут же стала колдовать над моим коленом с мазями и примочками, дед же собрался идти к родителям Мишки.

– Если вернулись, скажу, что и ты пришел. А если нет … Ну там посмотрим, – с этими словами дед вышел в ночь.

Я же не сомневался, что ребята не вернулись, хотя бы потому, что Мишка в этом случае рассказал бы своему отцу о том что они оставили на болотах меня, фактически недвижимого и конечно же они бы сообщили моим. Но никто к нам не пришел.

Дед вернулся минут через двадцать и не один. С ним пришли отец и мать Мишки. Родители Митьки почему-то не пошли, хотя их тоже оповестили. Как я и предполагал, ребята домой не вернулись. Сначала меня засыпали вопросами, потом отец Мишки набросал на листе бумаги примерный план расположения болот и стал прикидывать, согласуясь с моим рассказом, куда они могли пойти. Родители Мишки переживали не только за сына, но и за племянника, который приехал к ним погостить. Я как мог объяснял, как мы шли, где меня оставили и в каком направлении они ушли. При этом я пытался отталкиваться от сторон света, как учил дед. Но, похоже, мишкин отец не очень меня понимал – он тоже не знал компаса и ориентировался больше по памяти и приметным сооружениям типа дамбы, бобровой избушки. Именно их он сразу отметил на «карте» и от них, что называется, «плясал». Наконец мишкин отец, по всему действительно хорошо знавший окрестные леса и болота, сообразил куда повел ребят его сын. И это его не обрадовало:

– Только бы на чернятинские болота не зашли … там топи непроходимые.

– Их же надо искать! – пыталась побудить мужа к конкретным действиям мать Мишки.

– Сейчас искать бесполезно, дождемся утра. Я мужиков соберу и пойдем. Мишка не должен растеряться, еда у них есть, топор он взял, спички тоже. Костер разведут, переночуют … Только бы в топи зайти не угораздило, – было видно, что мишкин отец все же сильно нервничает.

Я промолчал про топор, что у Лешки его уже нет. Зато я выразил желание тоже с утра идти на поиски:

– Я пойду, я покажу как мы шли, со мной мы их быстрее найдем …

Но утром, когда после нескольких часов недолгого сна возле нашего дома собралось несколько человек местных мужиков и к ним присоединился дед … я же идти оказался не в состоянии. Вроде бы уже не болевшая в лежачем положении нога, за ночь так опухла в районе коленного сустава, что я не мог на нее ступить.

4

Ребят нашли к полудню того же дня. Они так и не смогли самостоятельно выйти с болот, но и в топи к счастью не зашли. Ночевали они возле костра на меже, но все равно сильно промокли и продрогли под утро, когда на болота опустился туман и выпала обильная роса. По этой причине они беспрестанно жгли костер и утром и днем, чтобы обсушиться и обогреться. По дыму от костра их и нашли. Я представил, что могло случиться бы со мной, останься я там на ночь.

Потом ко мне зашел Мишка. Болотная ночевка не прошла для него даром – он основательно простудился, постоянно сморкался, чихал и кашлял. Рассказав о своих приключениях случившихся после того как мы расстались, Мишка внимательно выслушал и мой рассказ, о том как я выходил с болот.

– Так значит, вывел-таки тебя твой компас? – с удивлением не то спрашивал, но то констатировал сей факт Мишка.

– Конечно, это же верное средство. Неужто у вас здесь никто никогда им не пользовался? – я дохромал до своего рюкзака и достал своего спасителя. – Вас что в школе не учили как им пользоваться?

– А ты что, в школе научился им пользоваться?

– Вообще-то нет. Помню, что изучали, кажется на уроке географии. Но я тогда ничего не понял и не запомнил. Это мне уже дед все конкретно объяснил с привязкой к здешней местности.

– То-то и оно. Если бы мне вот так же родители или дед рассказали … А что в школе, в одно ухо влетело, в другое вылетело. У нас ведь тут никогда с этими компасами никто не ходил. Все по приметам, по памяти, да по засечкам, что топорами делали ориентировались, ну еще по солнцу, типа когда идешь в лес солнце в левый глаз светит, а когда из лесу в правый. А вчера и солнца как назло не было весь день. Ладно, давай рассказывай как этой штукой пользоваться. А то сейчас я тоже в этот компас поверил, после этой ночи … будь она …

Где-то с неделю я просидел дома, пока моя нога более или менее восстановилась. Не малого труда стоило мне уговорить деда и бабушку не сообщать о моем приключении родителям. Я конечно не сомневался, что по приезду в Москву Наташка обязательно все выложит маме. Но это, как говорится, будет уже потом, когда и время пройдет, и нога моя окончательно заживет. Надо сказать, что я не в малейшей степени не ощущал себя героем. Хотя по селу ходили слухи. Дескать Володька-москвич умыл местных, сумел без них, на одной ноге ночью с болот выйти, а те блудили-блудили, да так там ночевать и остались. И вообще сами не смогли выйти, пока их взрослые не нашли. Дед же пользуясь тем, что я в силу своей малоподвижности, в основном сидел дома, читал мне … нет не лекции воспитательного характера, он просто учил меня жизни, отталкиваясь именно от того опыта, что я приобрел в ходе своего приключения. А кому же еще этим заниматься – воспитанием? Родителя днями на работе, приходят уставшие – им некогда. Большое это счастье иметь деда, которому есть что сказать и чему научить внуков.

– Теперь ты понимаешь, что такое компас? Но это так чисто прикладное использование. Понятие компас можно трактовать не только как прибор для определения сторон света, а значительно шире и глубже. Каждый человек должен найти свой жизненный компас, сой путь. Далеко не всем это удается. А без него получается не жизнь, а шараханье из стороны в сторону, или идут совсем не в том направлении, подчиняясь стадному чувству. То есть идут по компасу не своему, а вожаков стада. В Германии, например, такие вожаки привели к катастрофе целый народ, да и у нас коммунисты в такие болота завели, до сих пор выбраться не можем. А все от того, что те вожаки рвались в лидеры всего человечества. Немцев те вожаки два разы пытались в лидеры вывести и оба раза в результате мордой в грязь. Сейчас сменили направление и вроде дело на лад пошло. Или мы, как до 17 го года жили ни шатко, ни валко, хоть и не в передовиках, но и среди последних не были. А тут вдруг пришли вожаки, которым в передовики выбиться захотелось. Семьдесят лет по ленинскому компасу не шли бежали черти куда, и в результате тоже мордой в грязь. А вот англичане те хитрей оказались, вовремя почуяли, что уже не сдюжат лидерства и передали его Америке, стране которую сами же и породили … И у малых наций свои жизненные компасы, и некоторые следуя им очень даже неплохо устраиваются. Вон сколько маленьких стран сумели так поднять свой жизненный уровень, иным большим и не снится такой. А кто-то из них изобрели для себя такой компас, который указывает им прислоняться к большим нациям. При этом кто-то с этим большим народом сливается, а кто-то нет, но при этом старается использовать все преимущества, которые им предоставляются при жизни вместе с этим большим народом, но не смешиваясь с ним. Иногда такие народы называют народами-паразитами. Это не значит что все они законченные сволочи, это всего лишь путь, на который указывает стрелка их компаса. Например, тем же жителям Скандинавии было предначертано из бандитов-викингов за тысячу лет переродиться в добропорядочных, неагрессивных шведов, норвежцев и датчан, то такой путь указан их жизненным компасом. Есть народы и с обратной судьбой, которые некогда были передовыми, культурными, а сейчас, увы. И это не самая плохая судьба, многие вообще перестали существовать как народы …

После тех «лекций» я стал намного спокойнее реагировать на многое происходящее со мной и с окружающими. Действительно не каждому человеку удается найти свой счастливый жизненный компас. Многие ориентируются по наитию, приметам, советам посторонних и жаль если это хороший человек. Даже к Митьке я уже не питал былой неприязни. Дома же уговорил маму не предавать огласке тот случай с просроченными конфетами, тем более что Лешка с Сашкой не отравились. Если тот же Митька просто сволочь по жизни, хоть и русский, то Алиевы … Ну, другие они и в этом не виноваты. У них другие понятия, жизненные ценности … совсем другой компас.

С тех пор прошло уже более десяти лет. Я закончил школу, поступил в институт, из которого был отчислен со второго курса, попал в Армию, отслужил. Сейчас работаю и ищу: восстанавливаться в институте или нет, жениться на девушке с которой встречаюсь или продолжать жить гражданским браком? С кем советуюсь? Конечно с дедом. Он, слава Богу, пока еще жив и здоров, чего к сожалению не могу сказать о бабушке. Слушаюсь ли я его советов? Не всегда. Ведь это он меня учил, что свой компас каждый должен найти для себя сам.

А была ли жизнь?

повесть

1

Июль 2008 года, пять часов утра, сельский дом, рядом «двухэтажный» сарай. Нижний «этаж» сарая – скотный двор, где соседствуют две взрослые коровы и два бычка, один однолеток, второй двухлеток, тут же рядом за загородкой жительствует хряк, на насесте куры с петухом, в углу утки. Верхний «этаж» – сеновал, и так называемые «антресоли», своего рода насест для людей, использующих его как туалет.

Призывно мычать начинает старая корова «Милана», через минуту к ней присоединяется молодая, ее дочь «Красавка». От дружного рева двух крупных рогатых животных проснулся, завозился и захрюкал в своей загородке хряк, закудахтали и захлопали крыльями куры, закрякало утиное племя… От совокупного шума в доме пробудилась от тяжкого сна пожилая женщина, фактически старуха, хозяйка всего этого «стада». Бесчисленное количество раз вот так же по утрам будила ее домашняя скотина, и она подскакивала, хватала подойник и бежала в хлев… Но сейчас что-то было не так. Приученный к ежедневному раннему подъему организм, на этот раз почему-то не хотел производить действия, которые выполнял ежедневно много лет: идти доить коров, выгонять их и бычков на выпас, собирать яйца, задавать корм хряку…

Екатерина Михайловна пожалуй впервые за свои шестьдесят девять лет после сна ощущала не усталость, нет… у нее совсем не было сил…

Нередко судьба сводит людей, которые вроде бы ну никак не должны встретиться, тем более связать друг с другом жизнь. Отец и мать Екатерины Михайловны являли собой тот самый пример. Ну, казалось бы, что может быть общего у рядовой и совершенно социально не активной бабы из муромского захолустья и пробивного хохла-активиста, умудрившегося на заре советской власти и в комсомоле «засветиться» и в двадцать пять лет вступить в партию большевиков. Тем не менее, они встретились и поженились. Молодого коммуниста Михаила Ноздратенко в начале тридцатых годов «по зову партии» перебросили с его родной Украины в муромские леса-болота. В те годы для осуществления поголовной коллективизации частенько применялась такая «ротация кадров», ибо местные коммунисты не всегда с достаточной твердостью раскулачивали и загоняли в колхозы земляков-односельчан, особенно родню. Ну, а посторонние, тем более жаждущие отличиться, делали это куда легче и «качественнее». Миша Ноздратенко тоже поначалу рьяно принялся претворять в жизнь планы партии по проведению коллективизации в этой топкой глухомани. Но потом его пыл стал как-то угасать. И не то, что он кого-то пожалел, нет он с большевистской твердостью и спокойной совестью отбирал хлеб, скотину, дома, арестовывал, высылал на Север… Однако, он довольно быстро сообразил, что его стараний намеренно не замечает районное начальство, обходя как вниманием, так и поощрениями. Как следствие, несмотря на передовые показатели, за два года ударной работы он совершенно не вырос в должности, как был уполномоченным райкома, так и остался. По завершению коллективизации Михаил очень надеялся, что ему все-таки «дадут в удел» один из тех колхозов, что организовывались при его непосредственном участии, хотя бы самый паршивенький… Не получилось, напротив, ему дали понять, что для должности председателя колхоза он и слишком молод, и будучи чужаком, не знает специфики местного сельского хозяйства. Тут до Михаила окончательно дошло, что в его услугах здесь больше не нуждаются, и будут рады если он отбудет восвояси… Но в то время жизнь на Украине была совсем «не фонтан». После голода начала тридцатых годов там едва сводили концы с концами, да и усатый хозяин страны Украину не жаловал. Потому молодой коммунист Михаил Ноздратенко сделал все, чтобы задержаться на относительно благополучной для тех лет муромской земле. В первую очередь с этой целью он и женился на местной девушке. Так Михаил окончательно «окацапился», осел здесь, и в 1939 году у них с женой родилась дочь Екатерина.

Должность Михаилу, конечно, нашли. Какой же коммунист без должности? Хотя то оказалось совсем не то, на что он рассчитывал. Его поставили надзирать за местными угодьями, чтобы окрестные колхозники и железнодорожники не рубили государственных деревьев, не косили в лесу траву, не били зверя, не ловили рыбу в лесных озерах. Да, должность неважная и муторная, но она позволила Михаилу переждать на ней всю войну. Тем не менее, детей у них с женой все эти годы почему-то не было. То ли боялись заводить, когда вокруг все бабы без мужиков маялись, то ли нервное напряжение сказалось. Ведь не раз грозило Михаилу начальство, что если он не будет «рвать подметки», его уволят, снимут «бронь» и он здоровый мужик в цвете лет, как и все его ровесники загремит на фронт. И ничего не оставалось, он «рвал» эти самые подметки и благополучно досидел на своем «надзоре» до конца войны. А в 1946 году уже в более спокойной обстановке они родили второго ребенка, сына Николая…

Так в чем же странность того супружеского союза? Да в том, что уж больно они с женой разные были люди. Он обычный, можно сказать, рядовой карьерист, из тех у которых есть одна общая отличительная черта – они на пути к своей цели готовы на все. А вот жена Михаила Антонина, она уродилась совсем другой. В основе ее мировоззрения лежал принцип: а что скажут люди? И постепенно пламенный проводник линии партии на селе стал к своей жене прислушиваться, советоваться, когда задерживал самовольных косарей или порубщиков: стоит ли документы оформлять в соответствующие инстанции и таким образом выписывать нарушителям путевку на зону. Но и здесь главную роль играло вовсе не то, что Михаила совесть мучила, просто он, наконец, окончательно понял – настоящей карьеры ему уже не сделать, так и будут его до пенсии использовать на самых нижних, неблагодарных фискальных должностях. Потому, уже в середине пятидесятых, используя наступившее послесталинское послабление, он уходит со своей надзорной работы и из Владимирской области перебирается поближе к столице, в Московскую, поселяется с семьей в полупролетарском, полукрестьянском поселке, где определяется на скромную профсоюзную должность. Михаил преследовал две цели, осесть подальше от тех кого он когда-то раскулачивал, ловил, разоблачал и в спокойной обстановке жить работать, поднять детей. Так делали многие бывшие активисты, оставшиеся «внизу» – они никогда не оставались встречать старость там, где их «подвиги» молодости хорошо помнили. Имелся, правда, у Михаила еще один вариант – уехать на родину. Так бы, наверное, и надо было поступать, но не догадался Михаил Назарович, что после Сталина, Украину не любившего, придет не Маленков, не Молотов с Кагановичем, а Хрущев. Ну, а Хрущев свою малую родину очень кохал и всегда ей втихаря «отрезал» лишку от общесоюзного «пирога». Тем более нельзя было предвидеть, что за Хрущевым придет Брежнев, тоже родом оттуда, и Украина за довольно продолжительное время правления этих генсеков буквально расцветет. Тогда в середине пятидесятых такого поворота предвидеть было невозможно, и Михаил Назарович остался, в нечерноземной центральной России, которая при Советах вроде не голодала, но по-хорошему и сытой никогда не была…

2

Катя унаследовала от матери сумасшедшее трудолюбие, от отца наплевательски-потребительское отношение к посторонним людям. Благодаря усидчивости она хоть и без блеска, но окончила восемь классов средней школы, поступила в финансовый техникум. Ее младший брат от матери не унаследовал ничего, ни трудолюбия, ни доброжелательности, он в основном пошел в отца, правда не имел его карьеристских наклонностей, рос себялюбивым, все и вся вокруг, что называется, «в упор не видел».

Михаила Назаровича по старой памяти время от времени «дергали», включали в общественные комиссии то по проведению различного рода ревизий, то на реквизицию незаконно накошенного сена или отъема сетей, которыми браконьерили отдельные жители поселка. Он не отказывался, но «подметки» уже не рвал. Да и жена постоянно напоминала: эти реквизиторы приехали и уедут, а нам тут с этими людьми жить. Так и шла, катилась под уклон сама собой жизнь неудавшегося карьериста в небольшом домике, на шестнадцати сотках не очень плодородной земли, где располагались, огород, сарай для скотины и сена. Конечно, горевал Михаил Назарович, что не сумел «подняться» в начальники, не могли радовать и письма с родины. Он не раз и в шестидесятые и в семидесятые ездил туда, гостил у родственников и воочию убедился, как по сравнению с Россией хорошо, сытно зажила Украина. Но возвращаться туда было уже поздно. Так что доживать пришлось в пасмурном и скудном Нечерноземье.

Екатерина с малых лет помогала матери по хозяйству. Ни отец, ни брат к скотине почти не подходили, разве что сено на зиму заготавливали. Катя и внешне уродилась в мать, невысокая, мосластая, ловкая, выносливая, на лицо некрасивая. Но мать «спасали» излучающие добро глаза и мягкий, покладистый характер. Потому, наверное, и ухажеров, желающих посвататься смолоду у Антонины было немало. А она вот почему-то выбрала приезжего, напористого уполномоченного Михаила Ноздратенко. Вернее, он ее выбрал, увидев, как безропотно и без устали вкалывает эта крестьянская девушка в колхозе, так же как на своем приусадебном участке, в то время как другие на колхозной барщине особо не упирались. Вот Михаил и сообразил, что и в семье она станет безотказной, послушной. Как в воду глядел. В своем доме коммунист Ноздратенко жил почти барином – с утра до ночи вьюном вертелась жена, делая даже мужскую работу, вплоть до колки дров, не говоря уж о женской.

Катя помогала матери и в школьные годы, и потом, когда на автобусе ездила в ближайший город на учебу. После окончания техникума она работала по специальности бухгалтером, но долго не могла удержаться на одном месте. Бухгалтер она была неопытный к тому же очень тяжело «въезжала» в эту работу, где требовалась определенная «живость ума», которая у нее отсутствовала напрочь. Потому ее сначала частенько увольняли и с предприятий, и с совхозов, пока она, наконец, с помощью отца, прочно не зацепилась в воинской части, базирующейся в райцентре. К тому времени она уже и бухгалтерского опыта поднабралась, пообтесалась. Отец видел, как тяжело дается дочери ее профессия и дал ей отческий совет:

– Катя, когда я тебя отправлял учиться на это дело, я думал что у тебя будет постоянный хороший кусок хлеба. Но сейчас вижу, что ошибался. Ты такая же как мать, пахотный человек, а с деньгами дело иметь… тут же крутится надо, тебе это не дано. Потому, если не хочешь сгореть, никогда не бери казенных денег, у тебя не получится – сядешь. Екатерина и сама это понимала и всегда вела любую бухгалтерию честно, хоть иногда ох как хотелось… Так же честно она вела ее и в воинской части. Правда, когда она туда пришла, ей уже стукнуло тридцать лет…

Почему до таких лет не вышла замуж?… Как уже упоминалось, Екатерина не была красавицей, к тому же не унаследовала материнскую доброжелательность. И еще она оказалась совершенно не способной что-то или кого-то любить. Хотя конечно, не одна она такая, но многие в первую очередь женщины и девушки это умело прячут, скрывают, благополучно выходят замуж, заводят семьи. Но Екатерина свой недостаток не умела прятать, это буквально читалось на ее лице, во взгляде, речи и поступках. У нее никогда не было ни одного парня, ни в техникуме, ни после, даже в воинской части, где всегда имелись холостые офицеры и прапорщики. В отличие от Екатерины ее брат женился, так сказать, без проблем и вовремя. Отслужив армию, он не захотел оставаться жить в бесперспективном поселке, в доме, где не имелось ни водопровода, ни центрального отопления. Хоть у Ноздратенок и было заведено, что большую часть работы по дому ломят мать с дочерью, но всю мужскую работу они просто не могли переделать. Приходилось и Николаю и сено заготавливать, и огород вскапывать, и дрова рубить и делать еще немало всяких сельских дел, что для него также как и для отца являлось мукой смертной. Потому он со спокойной совестью плюнул на отчий дом и поспешил перебраться из дальнего в ближнее Подмосковье, где устроился на почтовоящичный завод. Вскоре по направлению с завода он даже поступил в институт на вечернее отделение. Женился там же на девушке, работнице того же завода. Казалось, что жизнь у Николая, если оценивать ее по советским критериям, складывается очень неплохо.

А вот у Екатерины до самого 1975 года никаких изменений в ее сером существовании не намечалось. Утром на электричке на работу, вечером домой сменять уработавшуюся мать, с годами все более начавшую сдавать. А вот в 1975-м… Нет в тридцать шесть лет Екатерина замуж не вышла, она так и оставалась старой девой, но в ее жизни, тем не менее, произошел крутой поворот. Воинскую часть, где она работала вольнонаемной служащей, перебрасывали на строительство БАМа. Дело в том, что та часть была железнодорожной. «Стройку века» БАМ официально строили комсомольцы, но на самом деле им втихаря, но весьма существенно помогали военные и зеки. Во всяком случае военные, то есть железнодорожные войска, построили ровно половину той дороги, хоть про то тогда ни в одном СМИ даже не заикнулись. Екатерина могла бы и не ехать черти куда, она ведь не военнослужащая, но… Все дело в том, что в ней сидела одна, унаследованная невесть от кого страсть. Если отец выше всех благ считал власть, то к деньгам, их накопительству, он, как и положено истому коммунисты был весьма равнодушен. Тем более деньги как таковые не были «светом в окне» для ее матери. Главное чтобы люди не держали на тебя зла – таков был ее жизненный девиз. Брат тот тоже деньги ни зарабатывать, ни копить не умел. Тем более непонятно в кого здесь уродилась Екатерина – она испытывала почти патологическую страсть к накопительству денег. Она с каждой зарплаты откладывала их на сберкнижку, носила самые дешевые платья, обувь, зимнюю одежду, никогда не покупала естественных для женщины украшений, не пользовалась косметикой… Когда она узнала что часть перебрасывают на БАМ и там будут платить зарплату помноженную на солидный коэффициент… Екатерина без раздумий согласилась ехать туда.

На БАМе пришлось не сладко, жить приходилось на колесах, в вагонах, терпеть зимой страшенные морозы, пургу, летом сырость и море мошкары… перед которыми подмосковные холода, метели и комары показались детской забавой. Многие вольнонаемные, также польстившиеся на высокие заработки вскоре бежали, не выдерживали солдаты, всячески уклоняясь от этой сумасшедшей службы-работы, вплоть до побегов и членовредительства. Офицеры и прапорщики тоже искали малейшую возможность, чтобы перевестись куда-нибудь подальше от «стройки века». Екатерина Михайловна все выдержала, десять лет «протрубила» на БАМе и в 1985 году окончательно вернулась домой, имея на книжке более двадцати тысяч рублей. На них можно было купить три автомобиля «Жигули», в то время как подавляющее большинство прочих советских людей могли лишь мечтать накопить к пенсии на один…

3

За это время в родном доме Екатерины Михайловны произошло немало событий. Во-первых, едва выйдя на пенсию, не выдержала ударного домашнего труда, возросшего из-за отъезда дочери, мать – она умерла. Отец поспешил распродать всю скотину, ибо сам никакого хозяйства вести не собирался. Жил он на пенсию, вспоминая на досуге о неудавшейся партийной карьере, перелопачивая в уме, а чтобы вышло, если бы он тогда поступил не так, а эдак… Вся эта сослагательная философия, как правило, является питательной средой для возникновения желания призвать на помощь не находящему покоя сознанию алкоголь. Михаил Назарович стал прикладываться к бутылке. Когда дочь окончательно вернулась с БАМа, он уже пил по-черному… Брат… Николай институт бросил, едва осилив полтора курса. Одновременно и работать, и учиться – это для него оказалось слишком тяжело. Зато у него родилось двое сыновей, и он получил от своего предприятия квартиру. На своей работе он, тем не менее, что называется, особо не переламывался, в передовиках не ходил и зарабатывал так себе.

Вернувшаяся в родной дом, Екатерина застала дома почти спившегося Михаила Назаровича и наезжавшего время от времени, чтобы клянчить деньги у отца, а потом и у нее, брата… Она первым делом вновь устроилась на работу в одну из организаций в райцентре, где ей как «ветерану БАМа» сразу же доверили довольно ответственный бухгалтерский пост и стали величать только Екатериной Михайловной. При такой должности да еще с «не просыхающим» отцом дома, вновь заводить хозяйство было не с руки. Отец же выпросил у нее деньги на покупку «Жигулей». Используя свои старые связи, он срочно втиснулся в какую-то очередь и вскоре действительно приобрел автомобиль, желая хоть на старости лет поездить на машине. Когда-то он мечтал иметь персональную машину в придачу к высокой должности, которую ему так и не пришлось занять… Увы, и на этой машине долго поездить Михаилу Назаровичу не пришлось. В 1987 году на семидесятилетие советской власти, которой он «отдал» молодость, служил верой и правдой, и которая его, что называется, «кинула»… В общем, на праздновании седьмого ноября Михаил Назарович в очередной раз «злоупотребил», перебрал, в мертвецком состоянии был уложен в постель… и больше с нее самостоятельно уже не поднялся – его разбил паралич.

И металась Екатерина Михайловна между работой и парализованным отцом, успевая в холодное время утром протопить печку, накормить его завтраком… потом, когда приезжала вечером после работы, вновь топила печку и кормила родителя сразу обедом и ужином. Огородом тоже успевала заниматься, но на настоящее хозяйство, которым она очень хотела обзавестись, при таких делах, ни времени, ни сил не оставалось. Брат?… Брат приезжал изредка, как правило с теми же просьбами одолжить денег, но ни с отцом, ни с огородом, ни с чем другим он не помогал. Екатерина Михайловна, когда окончательно уяснила, что Николай одолженные у нее деньги отдавать не собирается, естественно перестала ему их давать. Отказалась она и передать ему «Жигули», которые тот, скорее всего, собирался «загнать».

Отец пролежал-промучился и промучил дочь два года, не понимая, за что так наказан. Как и полагается коммунисту он не верил в Бога, и искренне считал, что в жизни все делал правильно, вот только почему-то не повезло. С этим осознанием прожитой жизни он и умер в конце 1989 года. В этом ему как раз повезло – не дожил до полного крушения того во что верил, что любил, хоть и без взаимности.

Крушение советской власти Екатерина Михайловна восприняла спокойно. Ее неширокого кругозора тогда на рубеже 91–92 годов не хватило, чтобы предугадать какие катастрофические потери все это принесет лично ей. А уж когда в 92–94 м и после, произошла такая инфляция-девальвация, что все те кто имел накопления в советское время, их фактически потеряли… Потеряла свои деньги и Екатерина Михайловна. По достижении пенсионного возраста в 1994 году она осталась почти без средств, одна, в старом доме и с «Жигулями» в гараже, которые не умела водить. Даже брат, когда она лишилась своих БАМовских денег, сожранных инфляцией, перестал к ней ездить. С работы ее не гнали, она могла продолжать получать там свою небольшую зарплату плюс пенсию и таким образом продолжать существовать. Так поступали многие «молодые» пенсионеры, если их не гнали с работы, цеплялись за нее до последнего.

Трудно сказать, что побудило Екатерину Михайловну на пятьдесят шестом году жизни в очередной раз все резко поменять. Может быть настолько отосточертела нелюбимая работа, может сообразила, что частным образом в несоветское время можно заработать намного больше. А может, доставшаяся от матери тяга к сельскому труду и то, что, несмотря на свой возраст, она сохранила много сил, здоровья (не пила, не курила, не рожала, никогда особо ни за кого не переживала…). Вообще-то у нее всегда было желание поработать полностью на себя одну. Да разве при таком отце и советской жизни это желание можно претворить в жизнь. Потому Екатерина Михайловна точно в срок ни днем позже вышла на пенсию, и на все что у нее тогда были деньги купила… корову. Навык обращаться со скотиной она приобрела еще с детства, но главное у нее было огромное желание, охота. Корова давала молоко, и она стала его продавать соседям и дачникам. В первый год «навар» получился небольшим. Но на второй она на все вырученные и пенсионные деньги прикупила еще бычка на откорм и продолжала продавать молоко, сметану, творог… На третий год Екатерина Михайловна прикупила второго бычка и забила первого, продав мясо. На вырученные деньги купила вторую корову, попутно завела кур и уток… Дефолт 1998 года ее фактически не коснулся, ибо к тому времени у нее было немного наличных денег, которые вновь пропали, ее деньгами было хозяйство, которое не обесценилось. Кроме всего прочего теперь она стала продавать и навоз, которого от двух коров бычков и птицы получалось немало. Она договаривалась с владельцами взрослых «дееспособных» бычков, платила им за то чтобы те «покрывали» ее коров. Таким образом отпала необходимость покупать бычков, ее коровы телились через год и бычков теперь забивали каждый год: один двухлеток шел на мясо, второй однолеток оставался до следующего года. В 2001 году ко всему этому «стаду» добавился хряк, который откармливался в течении года и забивался к зиме вместе с очередным бычком и ему на смену покупался очередной поросенок на откорм…

Для прокорма всей этой скотины требовалось много корма, особенно сена, да и помощь тоже была необходима. Как пожилая женщина в одиночку справлялась со всем этим? Справлялась проявляя не только присущее ей сумасшедшее трудолюбие, но и крестьянскую сметку, которые не смогли нивелировать ни «коммуняка» отец, ни советская «коллективная» жизнь, ни БАМ… Прознав, что сестра стала «делать» неплохие деньги с ней вновь «задружил» брат. Он стал регулярно ее навещать, да не только один, но и с семейством. Естественно угощались родственники даровыми продуктами. Иногда они даже оказывали Екатерине Михайловне какую-то помощь, например, в заготовке того же сена на зиму, починки крыши, электропроводки…

Сыновья Николая целиком и полностью пошли в него. Как ему было не дано ни хорошо зарабатывать, ни копить деньги, так и им. Впрочем, в начале двухтысячных это можно было сказать лишь про старшего сына, который отслужив армию, на работу толком устроиться не мог и жил в основном за скудный родительский счет. Племянники вместе с родителями частенько ездили к Екатерине Михайловне. Все они не только там харчевались но и везли домой все что могли с собой увезти, особенно в конце года, когда забивались бычок, хряк, часть поголовья кур и уток…Таким образом племянники как старший, который уже должен был зарабатывать сам, так и младший-старшеклассник, частично жили за счет тетки. Они тоже иногда вместе с отцом ей помогали… но то была разовая и крайне нерегулярная помощь. В основном она вкалывала сама и если бы хоть раз заболела, не смогла подняться утром… Но у Екатерины Михайловны тогда еще было железобетонное здоровье, за все свои шестьдесят с хвостиком лет она вообще не знала, что такое хворь.

Главной «движущей силой» хозяйства Екатерины Михайловны кроме нее самой были конечно не родственники, а местные поселковые алкаши, которых она либо за самогон, либо за мизерные деньги нанимала на сезонную работу… Да-да, дочь пламенного коммуниста, уполномоченного по коллективизации, бывшая БАМовка превратилась в обыкновенную «кулачку», коей она по своему мировоззрению и являлась от рождения, но аж до пятидесяти шести лет вынужденно жила не своей жизнью.

4

На сенокос летом 2002 года Екатерина Михайловна наняла трех алкашей, и еще на помощь приехал брат. Племянники по какой-то причине от этой работы отговорились. Это, конечно, никак не должно было сказаться на размерах «дани» со стороны Екатерины Михайловны. Сколь бы маленькой, даже символической не была помощь со стороны родственников, они в конце года забирали за «здорово живешь» чуть не четверть всего мяса: говядины, свинины, курятины и утятины. Вот тогда они приезжали строго всей семьей, чтобы было много «рабочих рук» – увезти побольше. Кроме мяса они, когда приезжали летом и осенью увозили свежее молоко, творог, сметану, масло, яйца, овощи, фрукты и ягоды с огорода, «естественно» и это за бесплатно. Екатерина Михайловна видела, что этот «товарообмен» далеко не равнозначен, но молча мирилась, как и с тем, что когда у нее вновь появились деньги, позволяла иногда «доить» себя, и брату, и племянникам. Но «доить» лишь слегка, основную часть вырученных денег она, не доверяя уже отечественной валюте и родному правительству вкупе со сбербанком, приспособилась менять на доллары и прятать дома.

Так вот, на сенокос Екатерина Михайловна встала, как всегда в пять утра. Подоила коров и выгнала их вместе с бычками за ворота, пастись. В дальнейшем стадом уже руководила старшая корова «Милана». Она шла впереди, выискивая наиболее съедобную траву на улицах поселка или в его окрестностях. За ней шла вторая корова «Красавка» и бычки. «Милана» была опытным поводырем, она никогда не приближалась к железной дороге, и еще по молодости однажды заблудившись в лесу, больше туда уже не ходила. В поселке все знали ноздратенковское стадо и хоть саму Екатерину Михайловну, как и положено не склонному к накопительству людскому большинству, не любили… тем не менее никто, ни местные, ни приезжие никогда никакого вреда этой скотине не чинили. Ну, а всяких там собак, как домашних, так и бродячих «Милана» не боялась. Если какая-нибудь несознательная жучка с лаем кинется на «вверенное ей» стадо, она так рогом шибанет, что той мало не покажется. Видя уверенность «Миланы» даже бычки со временем переставали шарахаться от собак. Таким образом, стадо паслось на «автопилоте» весь день и в шесть-семь часов вечера под предводительством «Миланы» возвращалось домой. Если же хозяйки в этот момент дома не оказывалось, стадо принималось щипать траву рядом и никуда уже не уходило…

Впрочем, вернемся к Екатерине Михайловне. Отправив стадо в свободный полет, то есть пастись, она сноровисто разлила свеженадоенное парное молоко по стеклянным банкам, заранее принесенные постоянными покупателями, что осталось поставила на творог и сметану. С банками, она часа полтора бегала по поселку, доставляя молоко заказчикам. По дороге она забежала к «своим» алкашам, разбудила их, наказывая к восьми часам быть у нее. Дома она собиралась поднимать дрыхнувшего «без задних ног» брата…

Николай так и работал на своем уже «еле дышащем» оборонном заводе. После дефолта 1998 года это только называлось работой. Простои случались чуть ли не ежемесячно, а летом весь еще не разбежавшийся персонал предприятия принудительно отправлялся в не оплачиваемые полутора-двухмесячные отпуска. При такой работе денег он получал крайне мало. С учетом того, что и старший сын работал примерно так же и жена, а младший заканчивал школу… В общем, если бы не фактически безвозмездная помощь сестры, семейству Николая Ноздратенко пришлось бы совсем туго. Потому Николаю, вернее Николаю Михайловичу приходилось изредка изображать некое рвение, помогая сестре с ее многопрофильным хозяйством. Сыновей ему к этому мероприятию привлечь удавалось еще реже. Они все терпеть не могли сельский труд, так же как не могли его терпеть и их отец, и дед. Но, увы, Николаю Михайловичу деваться было некуда, хоть ему и очень не хотелось. Иной раз на этой почве он буквально материл сестру прямо в глаза… но продукты тем не менее забирал регулярно и безотказно. Конечно, он не являлся оригиналом в своем роде. Сколько их было, есть и будет, тех кто презирает как сам сельский труд, так и тех кто им занимается, тем не менее плоды того труда они потребляют регулярно на завтрак, обед и ужин, а некоторые и чаще.

Когда Екатерина Михайловна уже разнесла утреннее молоко и полученные за него деньги спрятала в потайное место, она стала будить брата. Николай поднялся тяжело, матерясь на чем свет стоит. Екатерина Михайловна спокойно, будто не слыша той ругани, согрела на газовой плите завтрак, собрала на стол. За столом брат уже не матерился, ел молча, глядя куда то в сторону… Постучали в ворота, то пришли алкаши-работники. Николай пошел в гараж, где рядом с «жигулями» соседствовал мотоблок с прицепом. Завел его и выехал… Екатерина Михайловна бегала из дома в сарай и обратно, задавала корм хряку, насыпала пшена курам… Потом заперев дом забралась в прицеп мотоблока, где уже сидели алкаши, а за рулем что-то недовольно гундел себе под нос Николай… Чихая выхлопами, медленно двигался мотоблок с прицепом по поселку, потом свернул в лес и дальше по неровной лесной дороге несколько километров до луга, где в свое время еще Михаилу Назаровичу выделили участок в полгектара со всех сторон ограниченный лесом. Здесь и косилось то сено, которым впоследствии зимой питалась скотина Валентины Михайловны. Непосредственно для косьбы она нанимала трактор с сенокосилкой, а вот угребать, сушить и собирать сено на ночь в копны приходилось вручную.

В этот день предстояло сделать завершающую часть работы – уже просушенное и собранное в копны сено перенести в одно место – сметать стог. Причем сделать это надо было до трех часов дня, ибо на этот час заказан трактор с большим прицепом, на который должен был быть перегружен стог и перевезен на ноздратенковское подворье и оттуда выгружен на «второй этаж» сарая.

День выдался жаркий, все работали вровень и Валентина Михайловна в свои шестьдесят три и Николай Михайлович в свои пятьдесят шесть и алкаши в возрасте от сорока пяти до пятидесяти пяти. Мужчины разбились на пары, чтобы носить сено из разбросанных по всему лугу копен к месту формирования общего стога. Сначала сделали носилки. Для этого тут же в лесу срубили слеги из молоденьких березок. На эти носилки-слеги грузили где-то по полкопны и несли. Двое алкашей составили одну пару носильщиков, второй алкаш и Николай – другую. Это было очень тяжело, от некоторых копен до стога не менее ста метров, а на носилки загружали сразу до центнера сена и тащили… А за носилками бегала Екатерина Михайловна с граблями и подгребала то что с них падало. Алкаши не впервые работали у Ноздатенок и все тяготы этого нелегкого труда сносили достаточно терпеливо, а вот Николай… Он заныл первым, требуя перекура. Алкаши молчали, надеясь, что хозяйка откликнется на слезную просьбу родного брата… Но Екатерина Михайловна сделала вид что не слышит стенаний Николая Михайловича. Тот не переставал скулить, и ей пришлось объяснить:

– Некогда прохлаждаться, если успевать не будем не то что без перекура, но и без обеда работать придется. Будто не знаешь, сколько я за этот трактор денег запалила? Если не успеем собрать и погрузить, на себе переть придется…

Работа продолжалась, но брат начал явно сачковать: то делал вид, что не в силах оторвать слеги с сеном от земли, то вдруг у него одна из них вырывалась по пути. Даже алкаш, что работал с ним в паре, возмутился:

– Слушай, кончай придуриваться, тащи раз взялся. Я вон из-за тебя чуть руки не ободрал!..

Наконец где-то часам к двенадцати все сено сосредоточили в одном месте и начали формировать стог. И вновь без всяких перекуров Валентина Михайловна встала в середину будущего стога и принимала подаваемое уже вилами со всех сторон сено, одновременно утаптывая его. И опять брат явно сачковал, на вилы сена брал меньше всех, поднимал со стонами и руганью. На него уже не обращали внимания ни сестра, ни алкаши… Часам к двум стог был сметан. Работники без сил повалились в тень под деревья, а Валентина Михайловна вновь без передыха принялась раскладывать привезенную с собой провизию.

Эй, мужики… обедать! – позвала она, когда все разложила: картошку с мясом, консервированный компот собственного приготовления из своих же яблок, и бутылку с самогоном. Она научилась и собственный самогон гнать из сливы, чтобы не тратиться на покупку магазинной водки.

Мужики с трудом доползли до импровизированного стола. Впрочем, алкаши, узрев самогон, приободрились – им было все равно что, лишь бы пить. В поллитровой бутылке было чуть больше половины мутной жидкости, на что один из алкашей и обратил внимание:

– Михаловна, это че, по сто грамулек и все?!..

– Хватит, остальное вечером, как сено привезете и разгрузите. А то знаю я вас, сейчас нажретесь, а кто загружать и разгружать будет? Давайте ешьте, а то трактор уже скоро подойдет.

Алкаши были вынуждены «наступить на горло любимой песне» и удовлетворится полстаканом на каждого. С не проходящим мученическим выражением сглотнул свою порцию и брат. Екатерина Михайловна не пила, ей спиртное не нужно было ни в каком виде, ни в качестве обретения «радости жизни», ни в качестве поощрения к труду. Первого она вообще не знала, второе, трудолюбие, присутствовало в ней постоянно, естественно, органично и не нуждалось ни в каком «допинге».

Пообедав, мужики повалились отдыхать, а Екатерина Михайловна вновь забегала по лугу, высматривая огрехи работы своей «бригады», не желая терять даже клок оброненного сена. За полчаса насобирала с полкопны, сама доволокла и вилами взгромоздила на стог. До приезда трактора она так и не присела… Во время погрузки она снова сверху командовала мужиками рассредотачивая сено на большом тракторном прицепе. За час-полтора весь стог был уложен и обвязан веревкой со всех сторон… И во время разгрузки она «верховодила» уже взобравшись на сеновал, распределяя сено по второму этажу своего сарая, не обращая внимание на дружное мычание уже пришедших и требующих дойки коров… Но вот, наконец, все сено перегружено и уложено. Алкаши ждут от хозяйки ужина и обещанное море самогона. Брат… Николай где-то в самый разгар разгрузки издал очередной жалостный всхлип, выронил вилы… и похоронным голосом поведал, что кажется «подсел на спину». Притворялся или нет, но сено продолжили разгружать уже одни алкаши, а Николай поплелся в дом отлеживаться…

Ужина алкашам пришлось ждать еще часа полтора. Екатерина Михайловна сначала подоила коров и распределила молоко. По вечерам у нее брали молоко те клиенты, которые приходили за ним сами, потому отлучатся не надо было. Освободилась она часам к девяти вечера, опять же предварительно пересчитав и спрятав полученные от покупателей деньги. За ужином она уже не ограничивала алкашей – пусть пьют сколько влезет, ей-то это пойло почти задаром достается. Да и работа полностью завершена, так что как эти выпивохи завтра встанут, и встанут ли вообще ее больше не интересовало. Выполз и брат, держась за спину, тоже принял пару граненых и убрался назад на свою кровать. Алкаши выжрали литра четыре самогонного пойла, съели большой чугунок отварной картошки с тушенкой из бычка забитого прошлой осенью. Уходили затемно, едва шевеля ногами и языком. Окончательный расчет Екатерина Михайловна откладывала до тех времен, когда алкаши протрезвеют. Нет, она не испытывала никакого, так называемого, чувства справедливости к своим работникам. Просто то, что она собиралась им заплатить, за вычетом того, что они съели и выпили… то были очень небольшие деньги. Она собиралась заплатить по пятьсот рублей за несколько ненормированных дней работы… Пьяным такие деньги вручать было небезопасно, даже едва стоя на ногах, они могли устроить такое… Ну, а трезвые… Она всегда находила таких алкашей, которые трезвыми вели себя очень тихо. В поселке имелось много «пьющего элемента» и выбор у Валентины Михайловны был.

5

Такое повторялось из года в год. Благодаря своему трудолюбию, двужильности и дешевой алкашеской рабсиле, Екатерина Михайловна извлекала немалую прибыль из своего животноводческого хозяйства, не имея ни мужа, ни детей. Она круглый год снабжала молоком, творогом, сметаной, яйцами, как поселковых жителей, так и дачников из окрестных садовых товариществ. Также продавала навоз и мясо от забиваемых в конце каждого года бычка, хряка, кур и уток. Даже когда у нее появились немалые деньги, она крайне мало тратила на себя, большую часть года ходила в резиновых сапогах и валенках, телогрейке, продукты, кроме хлеба потребляла только свои. Пенсию, которая ей поступала на книжку, Екатерина Михайловна вообще не трогала, а то, что выручала от продажи продуктов, переводила в доллары и прятала в известном только ей потаенном месте в доме. Никто не знал, сколько у нее денег, но слухи ходили сначала о тысячах, потом о десятках тысяч «зеленых». Хотя если смотреть, так сказать, посторонним взглядом на нее саму и ее дом… ну никак нельзя было поверить, что Екатерина Михайловна Ноздратенко едва ли не первая богачка в поселке. И сама она и ее жилище являли собой довольно неприглядную картину. Дом, бревенчатый сруб покосился, тес обветшал, краска на нем облупилась. На дворе от постоянного присутствия животных постоянно стояла непролазная грязь и зловоние. Екатерина Михайловна даже не стремилась навести хоть мало-мальский порядок и чистоту, то ли не хотела, то ли для этого у нее просто не оставалось сил. Односельчане иной раз прямо в глаза ей говорили:

– У тебя денег куры не клюют, найми рабочих хоть избу почини…

Но что значит нанять рабочих? На такое дело алкаши не годятся. Нанимать надо нормальных людей и нормально им платить, с ними самогоном и пятисоткой на нос не обойдешься. Ох, как жалко было денег, и из года в год откладывала починку дома в долгий ящик Екатерина Михайловна.

Зачем, для кого надрываешься, копишь? – этот вопрос в глаза Екатерине Михайловне в открытую задавать стеснялись. Но он, что называется, витал в воздухе. Брат, племянники? Да они, не стесняясь соседей и знакомых особенно под градусом, во всеуслышание именовали ее старой дурой и более всего желали, чтобы она надорвалась и сдохла, в надежде потом найти ее «заначку» и «взлохматить» те денежки, лежащие без всякой пользы, на полную катушку. Но не знавшая продыха Екатерина Михайловна внешне производила куда более жизнеспособное впечатление, чем тот же ее младший брат. В поселке чуть не каждую неделю кого-то хоронили, и стариков и средневозрастных и молодых. Кто-то умирал своей смертью, кто-то по-пьяни, кто-то на охоте или рыбалке. А Екатерина Михайловна продолжала как заведенная возится со своей скотиной, огородом и, казалось, умереть ей просто недосуг… Так и шла эта непонятная жизнь Екатерины Михайловны, что называется по уши в навозе и безо всякой мало-мальской перспективы. Тем не менее, она как будто другой жизни себе и не желала, хотя видела, что многие как те же брат и племянники живут легко и чисто, хоть и бедно…

Тут случилось некое значимое для всех Ноздратенок событие. Младший сын Николая Валерий закончил школу, год проболтался, ни в какое учебное заведение не поступил, потому что и в школе учился неважно, да и денег на платное обучение у его родителей тоже не водилось. Просить помощи у Екатерины Михайловны не стали – знали, столько не даст. При таких делах по достижении восемнадцати лет Валерия естественно призвали в Армию. В 2000-х годах армейский призыв был окончательно переведен на «коммерческую» основу. Все имело свою цену. «Откос» от службы стоил немалых денег, попасть служить в нормальное место и «человеческие» войска – деньги поменьше. Ну, а если денег совсем нет, то загудишь в такое место и в такие войска… У Николая Михайловича Ноздратенко, таким уж он уродился, вроде особе не пил и никогда не гулял, тем не менее денег отродясь не было, ни в советские, ни в постсоветские времена. Не оказалось их, и когда призывался в армию его младший сын. Старший служил еще в девяностых, до начала чеченских войн и как-то проскочил, отслужил более или менее терпимо. А вот Валерию не повезло, загудел он в Дагестан, в стройбат. Ни он, ни его родня никак не могли ожидать, с чем ему там придется столкнуться. То оказалась не служба, а самое настоящее рабство, перед которым пахота на строительстве какой-нибудь генеральской дачи так, милые пустячки. Но благодаря семейной живучести младший Ноздратенко не сломался, он смог приноровиться, приладится даже к той скотской работе на кирпичном заводе, куда солдат призываемых из русских областей командование части и отдавало в это самое рабство. Так же как отец и брат презирающий тяжкий труд и почти не выказывающий желания помочь тетке даже когда гостил у нее… Здесь Валерий понял, если будет сачковать, ему просто не дожить до дембеля – сержанты кавказцы, прапорщики кавказцы этого ему не позволят. А русские офицеры, они в той части «погоды» не делали, их каждый местный прапор мог послать, а если тот возмущенно начинал «качать права», его за воротами части встречали и так «отделывали» родственники того прапора. И это еще считалось, что офицер легко отделывался, могло и семье не поздоровиться. Но Валерий все правильно и быстро понял и работал ударно и благодаря этому дожил до дембеля, хотя отдельные его сослуживцы не доживали, вешались, вскрывали вены, отрубали себе пальцы, бежали… Правда те кто бежал, попадали из одного рабства в другое, их ловили местные джигиты и продавали в горы в дагестанские и чеченские аулы в еще более жуткое рабство, уже без всякой надежды на дембель, где они пропадали без следа. Итак, Валерий выдержал «кирпичный рай», вот он конец мучениям, дембель. Все, пропади она пропадом эта Армия, где он только во время принятия присяги держал в руках автомат, а все остальные два года только лопату, лом, кувалду, месил глину, грузил кирпичи…

Тот октябрьский день 2005 года у Екатерины Михайловны проходил как обычно. С утра она выгнала коров и молодого бычка пастись. Второго, старшего бычка, которому до забоя оставалось жить где-то с месяц, она уже из хлева не выпускала, дабы он поменьше двигался и набрал за это время как можно больше веса, питаясь еще относительно свежим сеном и картофельным отваром. Закончив с кормом не пасущейся скотины, она пошла в огород. Чтобы сделать осеннюю перекопку грядок. Все соседи для этой цели обычно использовали либо электроплуг, либо культиватор. Екатерина Михайловна обходилась по старинке, лопатой. Едва успела разбросать навоз и несколько раз вонзить лопату в грядку, как зазвонил мобильник.

Может показаться странным, что такая без всяких преувеличений жадная особа как Екатерина Михайловна, которая не допускала никаких не то что лишних, но и нужных трат вдруг приобрела мобильник… Все объяснялось просто, тот мобильник ей ничего не стоил, ибо губернатор московской области распорядился выдать мобильные телефоны всем имеющим определенные отличия пенсионерам области бесплатно, да еще ежемесячно оплачивать абонентскую плату и переговоры в размере десяти долларов. Ну и она как бывшая БАМовка в это число входила. Конечно, от бесплатного подарка Валентина Михайловна не отказалась и теперь имела возможность общаться с родственниками по телефону.

Услышав мелодию телефонного звонка из кармана своей телогрейки Валентина Михайловна отложила лопату.

– Алло, слушаю…

– Катя, привет, это я Коля! – она услышала взволнованный, даже панический голос брата.

Обычно он с ней разговаривал нарочито пренебрежительно, высокомерно, искренне считая себя куда более высокоинтеллектуальным существом нежели сестра, являвшей по его разумению живое воплощение народной поговорки: работа дураков любит. Но когда он просил у нее денег этот тон моментально трансформировался в зависимости от запорашиваемой суммы в более уважительно-вежливый. Сейчас же имело место что-то совсем необычное – брат был настолько растерян, что говорил как человек чем-то чрезвычайно напуганный.

– Катя… мне… нам… нам немедленно, срочно нужны деньги!

– Погоди Коля, какие деньги, зачем? – не прочувствовав тревоги, спокойно реагировала Валентина Михайловна.

Она настолько часто в последние двадцать лет выслушивала от брата такие просьбы, что совсем не обеспокоилась, не определив по телефону, что его испуг на этот раз не наигранный, а искренний. Она подумала, что это обычная просьба для удовлетворения какой-нибудь очередной блажи.

– Катя, в ноябре Валерка демобилизуется из Армии. Ему срочно нужны двадцать тысяч, иначе его не отпустят. Я тебя умоляю… нам больше негде взять! – продолжал испуганно молить брат.

– Погоди, что за ерунду ты говоришь. Я сама сколько лет в Армии проработала и впервые слышу, что для увольнения из армии солдату нужно еще платить. Ты что Коля с ума сошел? – Екатерина Михайловна здесь подошла с позиций служащей Советской Армии и естественно недоумевала, не зная, что Российская Армия начала 21 века это уже совсем иная армия.

– Ничего я не сошел… Я тоже в Армии служил, но сейчас совсем не та служба. Ты же не дала денег, когда я у тебя просил, чтобы его к чуркам служить не загнали, вот он и попал туда. А оттуда без денег никак не выбраться, – пытался разъяснить ситуацию Николай.

– Почему не выбраться?… Что-то я не пойму тебя, – по-прежнему не врубалась Екатерина Михайловна.

– Ладно, я сегодня к вечеру к тебе приеду и все объясню. Не могу больше говорить, у меня деньги на телефоне кончаются, – оборвал разговор брат.

Полдня до приезда брата Екатерина Михайловна ломала голову над тем, что услышала и в конце-концов решила, что это очередная уловка Николая, имеющая целью более эффективное «выжимание» из нее денег. Совсем обнаглели, сколько мяса и прочих продуктов отсюда бесплатно увозят, едят тут, пьют, опять же бесплатно, а сейчас им еще и двадцать тысяч вынь да положь. Нет, ну тысячу или две… такие деньги она время от времени ссужала брату, опят же без отдачи, но двадцать! – это уж слишком.

Приехал брат и по его похоронному виду сразу стало очевидным, что дело и самом деле более чем серьезно. Тем не менее, ему до поздней ночи пришлось уговаривать сестру. Николай Михайлович поведал такую невероятную историю, в которую поверить бывшей служащей Советской Армии было просто немыслимо. Но то оказалось вполне реально для двухтысячных годов, особенно для тех мест где «служил» ее племянник. Валерия, как раз за месяц до предстоящего дембеля, вызвал к себе в каптерку старшина его роты – дагестанец и, что называется, расставил все точки над i. Он сказал:

– Если ты хочешь живым, здоровым и вовремя уехать к себе домой, ты должен заплатить мне двадцать тысяч рублей. Если не заплатишь, то как только с документами на увольнение выйдешь за КПП части тебе накинут мешок на голову и отвезут в горы, продадут в аул, и ты там будешь рабом до конца жизни. Поверь, я тебе не хочу зла и не пугаю, так здесь бывает часто с дембелями из России. Если заплатишь, мои родственники проводят тебя до трапа самолета, и ты отсюда улетишь. Если нет, с тобой может случиться все что угодно…

Дальше прапорщик сообщил, что платят все, даже офицеры ниже полковника, если они не кавказцы. Платят за свои семьи, чтобы не избивали их детей в детсадах и школах, не насиловали дочерей и жен, чтобы кто-то из местных за те деньги брал их под свою защиту…

Не сразу поверила Валентина Михайловна в эту небылицу, но брат был так непохож сам на себя, от его высокомерия не осталось и следа – он по настоящему без притворства переживал за сына. В конце-концов и до нее дошло, что над племянником нависла нешуточная, а главное реальная опасность. Однако двадцать тысяч… уж очень не хотелось просто так с ними расставаться, ведь они нелегко ей давались. Но брат просил, умолял, обещал, что на следующее лето приедет с обоими сыновьями на заготовку сена и ей не надо будет тратится на алкашей, чуть не прощения просил, что так они не делали до сих пор… Он отлично осознавал, что поступает с сестрой по-свински и к тому же приучил своих сыновей, но до этого как бы не признавался в этом самому себе. И вот перед лицом грозящей опасности сыну в нем как будто проснулась совесть… Лишь к полуночи Екатерина Михайловна, наконец, сдалась – она поверила брату. К тому же, как ни крути, а ближе родни у нее нет, и племянника надо выручать. И действительно, может быть они, наконец, оценят ее и станут лучше относиться, может и в самом деле начнут по настоящему помогать, а не просто приезжать к ней на прокорм и отдых?… На следующий день Николай Михайлович увозил полученные от сестры двадцать тысяч, ну и кроме того как обычно, яйца, творог, сметану…

Деньги он по почте отослал сыну, тот передал их прапорщику, и его, как и было обещано, под охраной вооруженных родственников старшины сопроводили до аэропорта, и посадили на московский рейс. То, что это не оказалась инсценировка, а все на полном серьезе Валерий понял, когда проходил контроль в аэропорту. К сопровождающим подошел местный милиционер и вполголоса спросил что-то на местном языке. Валерий за два года службы, вернее работы на кирпичном заводе, научился немного понимать по-аварски, во всяком случае вопрос он понял. Милиционер спросил:

– А он контрибуцию заплатил?

– Да, все в порядке, пусть летит, – ответил один из сопровождающих…

6

Когда Ноздратенки праздновали приход из Армии сына… Не позвать Екатерину Михайловну было бы конечно верхом свинства. Ее позвали. Она привезла с собой продуктов сколько смогла погрузить на складную железную тележку. С ней внешне обошлись вежливо, правда сказать спасибо за те деньги как обычно позабыли. Но она и просто хорошему обращению была рада – тоже своего рода спасибо.

– Валер… что же это сейчас в Армии-то творится, неужто правда, что деньги надо платить иначе не уедешь? – не могла не задать такого вопроса Екатерина Михайловна.

– Ааа… теть Кать, не хочу я об том даже вспоминать. Вырвался оттуда и слава Богу. Больше к Кавказу ближе чем на тысячу километров подъезжать не буду. Насмотрелся до конца жизни, и здесь их за километр обходить буду, – отмахнулся племянник.

– Но как же это… это что же там совсем никакой власти нет? – не унималась тетка.

– Какая власть? Это когда ты работала в Армии была советская власть везде. А сейчас на Кавказе российской власти нет. Они мне даже объяснили почему со всех русских эту контрибуцию берут. Обидно им, чеченцы против России воевали, столько русских убили, а теперь когда Россия вроде бы их победила, она же Чечню деньгами заваливает. Они говорят, мы не можем понять, почему Россия побежденным врагам контрибуцию платит, все там восстанавливает, чеченцам за место их сгоревших халуп дома кирпичные строит с железными заборами. Нет, мы с Россией не воевали, мы ей не враги, но хуже чеченцев жить не хотим, пускай и нам контрибуцию платит. А если платить не хочет, мы ее сами возьмем. Вот они ее и берут. На том кирпичном заводе где мы вкалывали из того кирпича они себе дома, заборы строят. У них там этих коттеджей не меньше чем здесь в Подмосковье, хотя там считается дотационный регион, а живут они получше нас…

Не удержался племянник и чтобы попенять тетке:

– А все ты теть Кать, твоя жадность. Дала бы денег отцу, когда меня в Армию призывали, он бы дал на лапу в военкомате, и я бы служить в нормальное место попал, всего бы этого не видел и не терпел, и тебе бы дешевле обошлось. А тебя жаба задушила, вот и пришлось вдвое, а то и втрое больше выложить, и мне такого досталось…

Вот такую благодарность от племянника за спасение услышала Екатерина Михайловна. И, естественно, все что слезно обещал ей тогда брат никто не собирался исполнять, и на следующий год она тянула свое хозяйство опять в основном в одиночку и с помощью наемных алкашей. Родственники же по-прежнему приезжали лишь на отдых, сходить в лес, на охоту, рыбалку, да забрать продукты, сколько в сумки войдет. А сумки и рюкзаки они с собой привозили объемистые. Впрочем, одно изменение в этом порядке вещей после демобилизации младшего племянника все же произошло. Валерий, натерпевшись в так называемой Армии, начал, «спешить жить». Он понял насколько хрупка сама жизнь и непредсказуема судьба человека. На работу он устроился на то же полуживое предприятие, где работал отец, работал так же не шатко не валко, так же и зарабатывал. Если до Армии он почти не знакомился с девушками, то сейчас стал проявлять инициативу, знакомиться и ухаживать. К лету 2006 года у него появилась постоянная, стабильная девушка по имени Валя.

Это в кино и книгах богатые сплошь влюбляются в бедных, знатные в безродных и наоборот. В жизни в основном парни встречаются и ухаживают за девушками своего круга. Так случилось и у Валерия. Валя жила в том же городе и имела таких же родителей: всю жизнь проработавших на том же почтовоящичном предприятии и совершенно не вписавшихся в постсоветскую действительность, то есть существовавшие на более чем скромные зарплаты. Не имели валины родичи и дачи и потому они имели крайне ограниченные возможности съездить куда-нибудь летом на отдых. Валера и Валя пошли в родителей и предпочли риску бизнес-жизни, малооплачиваемую работу на том же оборонном предприятии, где работали их родители. Пригласить свою девушку если не в ресторан, так хотя бы в кафе, Валерий конечно мог, но крайне редко. Потому он и предложил ей прошвырнуться, как говорили в его семье на «теткину фазенду», где и вход, и стол, и постель были бесплатные.

Валя девушка неизбалованная и за свои двадцать лет слишком уж хорошей жизни не видела, но попав в дом к Екатерине Михайловне она… Нет, определение ужаснулась было бы недостаточно, чтобы поведать о состоянии, в котором она находилась в первые часы тамошнего пребывания. Она, конечно, представляла сельскую жизнь, но такой грязищи и таких зловонных запахов во дворе не могла представить в самых кошмарных снах. После увиденного и обоняемого как-то не захотелось есть, ни эту настоящую густую сметану и только что сделанный свежайший творог, пить парное молоко… которые получали от животных являвшихся источником этой грязи и издающих такие ужасные запахи. Но совсем «сразил» городскую девушку, привыкшую к определенному минимуму бытовых удобств, это туалет в который ей предстояло сходить.

Дело в том, что туалета как такового в отчем доме Ноздратенок никогда не было, даже дощатой будки типа сортир. Здесь все ходили по естественной надобности на скотный двор и делали это там же где и коровы, быки, куры… Кто знаком со старым русским крестьянским двором, знает как это делается. На скотном дворе, рядом с сеновалом делался дощатый настил с перегородкой, уже упоминаемые «антресоли» и оправлялись прямо оттуда вниз, то есть, образно говоря «сидя на жердочке», как курица на насесте. Также обстояло дело и здесь. Да, «Жигуль» в гараже стоял, сотовый телефон был, даже ЖК телевизор Екатерина Михайловна расстаралась купить, после того как они резко подешевели. А вот нормального туалета не было. Как-то вот так за семьдесят лет жизни в этом доме ни ее отцу, ни брату, ни ей самой не пришло в голову таковой построить. Хотя у всех ближних и дальних соседей они имелись. Выкопать яму и поставить будку в огороде… Да за пару тысяч рублей ей бы его поставили и алкаши и неалкаши. Но Екатерине Михайловне на такие пустяки было жаль денег, а брату и племянникам вообще начхать, они и с жердочки не брезговали.

Валерий предупредил Валю, что у тетки вообще-то грязновато, так как во дворе скотина. О туалете, как ему казалось, вещи малозначительной, он девушку не предупредил. Когда Валя поинтересовалась, куда можно сходить в туалет, тетка Валерия повела ее в сарай на «антресоли» и небрежным жестом указала на «жердочку», то есть ребро доски.

– Вот сюда садись, – после чего повернулась и пошла в дом.

Валя не поняла, что это значит. Оправляться прямо вниз, туда где кудахча бегали куры от петуха, чуть в стороне что-то смачно жевал хряк?… Да и ворота скотного двора внизу были открыты для проветривания, и весь этот ужасный запах восходил снизу из хлева вверх… А куда деваться, нужда она не ждет… Естественно все последующее пребывание в этом доме для Вали было напрочь отравлено. Ни какие окрестные красоты, лес, луга, цветы… куда водил девушку Валерий уже не могли кардинально улучшить ее настроение. Оставшись наедине, она задала самый, что ни наесть естественный вопрос:

– Валера, а почему вы все тете своей не поможете мало мальский порядок навести? Тут ведь у вас куда не ступи везде этот навоз. И почему не сделаете ей нормальный туалет?

– А зачем? – простодушно отвечал Валерий. – Ну, приедем, наведем ей чистоту, уберем все это говно. Она же все одно через неделю или две со своим скотом опять им зарастет. Да и сортир, он ведь ей не нужен, да и нам тоже. Мы ведь здесь жить не собираемся. Только вот так летом или осенью приезжаем, отдохнуть, шашлыки пожарить…

Катя, видимо, не совсем уразумела такой ответ, но не могла не задать второго естественного вопроса:

– Зачем же она так живет… для чего!? Ведь у нее детей нет, сама на пенсии. Зачем столько скотины держать, так мучится, упираться?

– А черт ее знает. Тетка наша изо всех дур дура, чего с нее возьмешь, – отмахнулся Валерий.

– Ну, так вы ей хоть подскажите. Разве так можно себя истязать, да еще не понятно ради чего, – продолжала удивляться девушка.

– А вот этого никак нельзя делать, – на этот раз сказал, как отрезал Валерий.

– Почему?

– А потому, что деньжищи она на этой скотине зашибает неплохие. Ведь здесь по всей округе ни одного, ни колхоза, ни совхоза не осталось, всех коров, всю скотину давно под нож пустили. Продукты только вот такие как она частники производят. А их в поселке раз-два и обчелся. Кому хочется с коровами в навозе возиться? А тетке такая жизнь в охотку. Другие вон всей семьей с одной коровой еле справляются, а у нее одной две, да еще прорва всякой скотины. Сама за троих пашет, а когда алканавтов наймет, так потом от них самогонкой откупится, который сама и гонит, то есть почти задаром – рентабельность дикая. У нее огород так унавожен, что картошка в два кулака и крупнее урождается, морковь, свекла кормовая – все прет со страшной силой. Потом в зиму она всем этим скотину кормит и сеном конечно. Видала, какие бычата откормленные ходят у нее. Потому пусть себе пашет, раз другой жизнью жить не может…

Последнюю фразу Валерий произнес так, что нетрудно было догадаться, что он не договаривал: пусть заработает как можно больше денег, тратить их она все равно не умеет, все нам достанется, ждать не долго, ей ведь уже седьмой десяток идет…

Валя все это поняла сразу и задала очередной естественный вопрос:

– А много у нее денег?

– Ты думаешь, она до такой степени дура, что нам говорит? Нет, она жить в удовольствие не умеет, а что касается башлей очень даже соображает, как никак бухгалтером до пенсии работала. Знаем только то, что пенсия у нее три тысячи, в год, значит, тридцать шесть тысяч получается и эти деньги она с книжки не снимает. По нашим подсчетам на той книжке у нее никак не меньше двухсот тысяч уже лежит. А вот сколько она со своего скота выручает?… Наверное, не менее полумиллиона в год. Это брат с отцом как-то прикидывали. И еще точно знаем лишь то, что она каждый месяц в райцентр ездит, рубли на доллары менять. И где она те баксы прячет… знаем, что не на сберкнижке, где-то в доме, а где…

Хоть и поужасалась при виде специфических бытовых условий, в которых проживала тетка Валерия Валя, но после его объяснений, не сразу, но постепенно стала смотреть на Екатерину Михайловну примерно так же, как и Валера с его семейством. Чего уж там, действительно, раз не умеет человек жизни радоваться, а умеет лишь тяжело работать да копить… ну так и пусть, зачем ей мешать, чего-то объяснять и учить другой жизни. В такие годы человека уже не переделать. А то, что вся семья Валерия ждет, когда, наконец, деньги их родственницы просто упадут к их ногам как спелое яблоко с яблони… Что ж, аморально конечно, но если она сама не способна ими воспользоваться, так пусть хоть родичи порадуются. Потому Валя вместе с Валерием уже в ранге его невесты стала регулярно приезжать к Екатерине Михайловне. Она была с ней крайне вежлива и обходительна, попутно освоила «технику» хождения в туалет на «антрессоли». А когда Екатерина Михайловна давала им в обратную дорогу свежих продуктов, она уже не стеснялась брать и на свою семью…

7

Всему положен свой предел, и великому, и ужасному, и смешному. Предел двужильности Екатерины Михайловны стал просматриваться летом 2008 года. Она, наконец, на семидесятом году жизни стала ощущать свой возраст. Прежде всего, это выразилось в быстрой утомляемости. Она уже не могла с пяти утра до девяти вечера быть на ногах, в постоянном движении. Сон даже самый продолжительный не восстанавливал силы, не приносил бодрости. Потом, ее вдруг стали периодически мучить боли в желудке и груди. Она позвонила брату (кому же еще) пожаловалась. В ответ сквозь издевательский смех услышала:

– А чего же ты хочешь? Вспомни сколько тебе лет. Я вот на семь лет тебя моложе, а у меня чего только не болит, и ноги, и сердце, и жопа болит. А ты хочешь, чтобы у тебя в семьдесят ничего не болело!?…

В общем, утешил. Но Екатерина Михайловна за всю свою жизнь никогда серьезно не болевшая, чувствовала, что ее хворь вовсе не возрастная, что в ее организме, что-то серьезно «сломалось». Надо было ехать в районную поликлинику. Но хозяйство не отпускало, и она решила подождать, перетерпеть до зимы, чтобы сначала как обычно заколоть бычка, забить хряка… продать мясо. К тому же она надеялась, что ее чудо-организм все-таки сам переборет недуг, как он легко перебарывал все эти простуды-орз, или когда она босой ногой напарывалась на гвоздь или вилы, или когда ей своими рогами ломал ребра не в меру разбуянившийся бычок. На ней всегда все заживало, как на собаке. Может и сейчас пронесет, надо только перетерпеть, ей станет лучше и все войдет в обычную колею… Но лучше не становилось, боли не проходили, утомляемость только возрастала, пропал аппетит. И без того худощавая она стала сохнуть, превращаясь в живую мумию.

Родственники смекнули, что «яблоко» наконец вот-вот окончательно «созреет» и затаились. Екатерина Михайловна упираясь из последних сил, кое как дотянула до ноября и пригласила мужика, который всегда забивал ей скотину. Но на этот раз она решила забить сразу обоих бычков и старую корову, всех кур и уток… словно что-то предчувствуя. Родственники, конечно, за мясом приехали, и по ее внешнему виду с радостью констатировали – яблоко в виде как минимум нескольких тысяч, а то и десятков тысяч долларов вот-вот «упадет к их ногам», но вида не подали, и как обычно загрузившись мясом убрались восвояси. Таким образом распродав мясо и оставив из скотины лишь молодую корову, Екатерина Михайловна оставив ее на день под надзор соседке, которой продавала молоко дешевле чем другим, поехала в больницу… В поликлинике одним днем не обошлось. Целую неделю она моталась в райцентр, проходила обследование, сдавала анализы, делала флюорографию. Ей, никогда по настоящему не лечившейся, все эти мотания и сидения в очередях и сами лечебные процедуры показались невероятно мучительными и лишенными понятного ей смысла. К тому же они отрывали ее от дома, от хозяйства. Она даже пришла к мнению, что ее обследование затягивают намеренно, наверное, врачи, выяснив, что она по местным меркам достаточно состоятельна, таким образом подвигают ее к мысли дать им взятку для ускорение процесса. Конечно, Екатерина Михайловна никакой взятки давать не собиралась, продлись это хождение по медицинским кабинетам хоть месяц. Но ее торопила та приятельница, что оставалась за нее на хозяйстве. Она уже через три дня стоном стонала, хоть и была на двадцать лет моложе Екатерины Михайловны.

Наконец обследование завершилось и Екатерина Михайловна поехала в поликлинику в последний раз, уверенная, что ей пропишут лекарство и, возможно, какие-нибудь лечебные процедуры, диету и тому подобное. Но ее попросили пройти в кабинет к главврачу. Такого к себе внимания Екатерина Михайловна никак не ожидала. Причем здесь главврач, если ей всего лишь нужен рецепт на лекарства, да рекомендации по лечению? Неужто все-таки с нее будут вымогать взятку на самом «высоком» уровне. Но главврач завел разговор не о деньгах. Он задал совершенно неожиданный вопрос:

– У вас есть родственники?

– Есть, брат и племянники… Но они далеко живут, – отвечала удивленная Екатерина Михайловна.

– Детей нет? – продолжал задавать странные вопросы главврач.

– Нет, – ничего не понимала Екатерина Михайловна.

– Ммда, – покачал головой главврач. – А этот ваш брат он смог бы сюда приехать?

– Куда, в поликлинику!? – она реагировала уже с нескрываемым раздражением.

– Ну, да.

– А зачем?… Нет, он не приедет, – голос Екатерины Михайловны вдруг сорвался. Она поняла, что врач не говорит ей что-то важное и неприятное для нее и собирается это сказать брату. – Доктор, моему брату до меня нет никакого дела. Так что вы можете то, что хотели сказать ему, сказать прямо мне, сейчас. Я что, чем-то серьезно больна?

Главврач, не ожидавший такой прямой постановки вопроса, несколько растерялся:

– Да, как вам сказать… Пока ничего конкретного мы вам сообщить не можем. Дело в том, что вам необходимо пройти обследование в специализированной клинике.

– Это еще зачем? Неужто за неделю вы не определили что со мной?… Нет, я не могу больше обследоваться, у меня дома корова.

– Господи, какая корова! – не сдержался и всплеснул руками главврач. – Да у вас самые серьезные подозрения на онкологию, понимаете. Вам надо немедленно ложиться на обследование в специализированную больницу, в Балашиху. И вообще, хозяйство… в вашем возрасте… Разве что куры, а вы корова. Сейчас об этом не может быть и речи. Вам надо серьезно лечиться, и немедленно. Может быть еще не поздно!..

Более часа продолжалась эта беседа в кабинете главврача. До Екатерины Михайловны с трудом дошло-таки, что ее организм не просто так дал сбой, есть серьезные подозрения на наличие у нее раковой опухоли, и надо как можно скорее ложиться в областную онкологическую больницу. Да, в ее жизни назревал очередной крутой поворот. Екатерина Михайловна не растерялась, не запаниковала, наоборот, вся ее предыдущая деятельность, направленная на накопление денег, сейчас, как ей казалось, обрела смысл. У нее есть деньги, немало денег, и они не пропадут даром, их не захапают со слюной изо рта ждущие ее смерти брат и племянники. Она их хоть так сумеет вложить в себя – она их потратит на лечение. Что там сказал главврач, надо ехать в Балашиху, направление выписал? Ерунда, подождет эта опухоль. Сначала надо полностью расплеваться с хозяйством. Она как и в предыдущие поворотные моменты своей жизни, готова была легко «сменить курс», без сожаления расстаться с тем, что еще месяц назад являлось смыслом ее существования.

За хлопотами по распродаже мяса от забитой скотины, Екатерина Михайловна как будто почувствовала себя лучше. Молодую корову, «Красавку» сразу купила та самая приятельница, что следила за хозяйством в ее отсутствие. Мясо от хряка, бычков, кур, и уток, тоже купили, а вот мясо от старой «Миланы» продавалось туго. На этот раз она не сообщила брату, что распродает фактически все хозяйство. Но каким-то внутренним чувством Николай Михайлович даже через полторы сотни километров почуял, что сестра затевает нечто в тайне от него и срочно примчался. Успел и на этот раз увезти «свои» куски говядины и с бычков и с хряка и с «Миланы». Правда мясо со старой коровы было так себе, жесткое, но ведь на халяву, как говорится, и уксус сладкий. На вопрос, с чего такой аврал, Екатерина Михайловна не призналась, что собирается ложиться в онкологию, решила не доставлять брату и племянникам радости. Сказала, что в поликлинике ей предложили для поправки здоровья прекратить надрываться на хозяйстве, а поездить по санаториям, подлечиться, отдохнуть, что она и собирается сделать. Вот только оставшееся мясо распродаст и поедет. Николай не на шутку обеспокоился. Как это в санаторий? Не дай Бог и в самом деле подлечится и его переживет, дура старая, или войдет во вкус начнет по санаториям да курортам ездить деньги растрачивать… деньги, которые он уже считал своими и своей семьи… Но он все же был сыном специалиста по раскулачиванию. Как его отец в тридцатых нюхом умел выискивать спрятанный кулацкий хлеб и ценности, так и он унюхал, что сестра с ним неискренна, чего-то недоговаривает. Он не стал ее «пытать», поняв, что она намерена «водить его за нос». Он заглянул к соседям, знакомым. И хоть Екатерина Михайловна никому ни полсловом не проговорилась, и разговор с главврачем был без свидетелей, в поселке, тем не менее, знали, что у куркульки Ноздратенко подозрение на рак. В районной поликлинике работала медсестра, имевшая родственников в поселке, от них и произошла «утечка» секретной информации.

Узнав, таким образом истину, Николай Михайлович тут же перестал испытывать всякое беспокойство, напротив он воспрял духом. С сестрой же он в свою очередь решил поиграть в кошки-мышки, ни словом ей не обмолвился, что все про нее знает. Он как обычно нагрузился мясом и отбыл восвояси, неся благую весть домочадцам. Новый год все семейство встречало в уверенности, что в году грядущем им уже наверняка обломятся немалые деньги. Николай Михайлович хвастая перед сыновьями, как он хитро вызнал всю правду, как перепугался вначале. Сыновья смеялись, хвалили… Единственно чего они не одобрили в действиях отца, это то что он сразу на следующий день уехал. Нет, они беспокоились не о больной тетке одной остававшейся в доме. Они попеняли отцу за то, что он не использовал ее состояние, не проследил за ней, не разузнал, где эта скопидомка устроила «заначку», в которой прячет деньги. Они знали, что где-то в доме, но где. А так много лишних хлопот предстоит, каждый день теперь звонить надо, чтобы точно знать, когда она уедет в Балашиху. Тогда кому-то из них надо будет постоянно жить в доме, одновременно и искать и охранять заначку – наверняка поселковые ухари тоже намылятся дом «кулачки» обшмонать. Так или иначе, в ее отсутствие, или когда, наконец, умрет, придется весь дом переворошить, возможно подпол перекапывать, стены «простучать», или еще хуже, в зловонном хлеву искать. С нее станется и в навозе спрячет.

Екатерина Михайлова встретила Новый Год как и предыдущие одна. Впрочем, она уже давно ничего не праздновала, даже свои именины – ни какие праздники для нее не существовали. При этом она ничуть не страдала от отсутствия в ее жизни этого самого понятия – праздник. Только сейчас было как-то непривычно от отсутствия всякого беспокойства: не надо рано вставать, доить, кормить, собирать яйца… Такого безделья она еще никогда не переживала. Смыслом жизни на ближайшее время стала необходимость продать мясо от старой коровы. Продавать по дешевке не позволял ее особый менталитет, но требуемой ею цены за старую говядину никто не давал. Лучшие куски все-таки купили, но большая часть туши так и лежала освежеванная и разделанная в сарае.

8

Ждать покупателей с каждым днем становилось все тяжелее. И дело здесь было не столько в болезни, которая, в свою очередь, будто устав ждать, когда к ней начнут относится серьезно, вновь стала основательно напоминать о себе. Для того чтобы зимой выжить в сельской местности, необходимо каждый день топить печку, иногда по два раза в день. Екатерине Михайловне даже это становилось делать все проблематичнее. В поселке многие дома отоплялись электрообогревателями, но Екатерина Михайловна не хотела много платить за электроэнергию и все предыдущие годы предпочитала регулярно топить печку углем, который покупала с положенной пенсионерам пятидесятипроцентной скидкой. Впрочем, электрообогреватель у нее тоже был, самодельный «козел», который «сконструировал» брат. Включала она его крайне редко, когда за делами не успевала натопить печку и температура в доме была недостаточной. Когда приезжал брат, и ему казалось холодно, тогда он материл сестру за экономию и сам врубал «козла». Сейчас же Екатерина Михайловна ослабела настолько, что даже принести ведро угля с улицы стоило ей околопредельных усилий. Чтобы не замерзнуть, она просто была вынуждена пользоваться «козлом». Он работал большую часть дня, а на ночь она его выключала, чтобы с утра включить вновь.

Начало февраля выдалось вьюжным. В тот день с утра тоже мела метель, было пасмурно, потом развиднелось, потом вновь стало мести. Естественно такие частые смены погоды сопровождались скачками атмосферного давления. Никогда не реагировавшая на эти перепады Екатерина Михайловна, сейчас стала к ним очень чувствительна. К вечеру ей стало настолько плохо, что она легла в постель как никогда рано… совершенно забыв о включенном «козле»… «Козел», проработав день, продолжал работать и ночью. Где-то часа в четыре-пять утра, когда Екатерина Михайловна пребывала то ли в тяжелом полусне, то ли в полубеспамятстве… «Козел» состоял из нихромовой проволоки, намотанной на бетонную трубу, закрытые защитной стальной решеткой. За время долгой непрерывной работы защитная решетка так нагрелась, что кусочек металлической ржавчины с нее упал на нихром и перемкнул несколько витков спирали. Резко упавшее в связи с этим внутреннее электрическое сопротивление «козла» вызвало рост силы тока. Этого не выдержала розетка, пожелтевшая и рассохшаяся от постоянного присутствия в ней вилки кабеля от «козла». Розетка в свою очередь «замкнула». По идее при «КЗ» должны сразу «вырубиться» пробки. Но электропроводку в доме периодически чинил брат, так как Екатерина Михайловна не хотела вызывать штатного поселкового электрика и тратится на магазинную водку, ибо тот берег здоровье и в качестве магарыча самогон не признавал. Николай же муторной работе по замене старых обветшавших проводов и розеток, предпочитал «усиливать» пробки, так чтобы их не выбивало ни при каких условиях. То есть вместо пробок он поставил «жуки»…

Ни дым, ни гарь от загоревшейся электропроводки не смогли разбудить Екатерину Михайловну. Пожар с улицы, со своего двора увидела та самая женщина, что купила у нее «Красавку». Она как раз встала чтобы ее подоить и сначала почувствовала запах гари, а потом уже увидела языки пламени, вырывавшиеся с чердака ноздратенковского дома – именно там проводка оказалась наиболее «слабой» и возник пожар. Когда женщина прибежала к дому Екатерины Михайловны, огонь с чердака уже перекинулся на сарай. Поселок еще спал, никого рядом не было. Она сорвала крючок вбежала в дом, в дыму добралась до кровати, растолкала, растормошила Екатерину Михайловну. Та еле пробудилась и, ничего не понимая, сидела на кровати с отсутствующим видом. А на чердаке уже вовсю трещали переборки, «стреляла» черепица.

– Скорее… скорее… бежим… Михайловна, задохнемся ведь! – кричала приятельница.

Она схватила под мышки, ставшую совсем легкой Екатерину Михайловну и потащила к выходу. Та в сомнамбулическом состоянии позволила надеть на себя пальто, накинуть платок и вывести из задымленного дома. Они уже вышли во двор, когда Екатерина Михайловна воочию увидела, что ее дом и сарай охвачены пламенем, а кто-то из соседей выскочив на улице по сотовому телефону вызывал пожарных. Она наконец осознала, что ее дом горит… И сразу как по команде мобилизовались все оставшиеся в ее организме внутренние резервы. Болезнь, немочь… все сразу отступило, она вновь обрела прежнюю силу, выносливость, энергию, то есть стала такой какой была всю свою жизнь. Резко рванув рукав пальто из руки приятельницы, она повернулась и кинулась назад…

– Стой, Михайловна, куда ты… сгоришь ведь! – кричала приятельница. Но у нее женщины едва ли не вдвое крупней Екатерины Михайловны не хватило сил ее удержать. Та мгновенно скрылась в дверном проеме откуда валил дым. Приятельница кинулась следом, думая что старуха сошла с ума. Уже в доме она увидела как та, не обращая внимании на дым и треск, откинула крышку подпола… тут треск многократно усилился, это начал рушиться потолок и все «внутренности» дома в несколько секунд охватило пламя. Запылало буквально все, обои, половики, занавески… Путь назад к выходной двери оказался отрезан, и приятельница не побежала за скрывшейся в подполе Екатериной Михайловной. В страхе за собственную жизнь, она уже была вынуждена мобилизовать свои собственные «резервы» и с необычной для женщины сорока с лишним лет силой и проворством, ногой выбила двойную раму окна и выпрыгнула в него…

Обуглившаяся головешка – все что осталось от Екатерины Михайловны. Хоронили в закрытом гробу. Родственники на кладбище пошли не все, бросили жребий, кому оставаться караулить пепелище, чтобы кто-то со стороны не начал производить «раскопки», то есть искать деньги за которыми (никто в том не сомневался) и кинулась в дом Екатерина Михайловна. Жребий выпал на Валерия. Сыновья Николая Михайловича, несмотря на наплевательско-потребительское отношение к тетке, по отношению друг к другу и родителям сволочами не были. И то что Валерий, пока хоронят останки тетки, выроет ее деньги и все заберет себе, или большую часть… Нет, такого в их семье никогда не было. На пепелище Валерий остался с Валей. Они уже в предстоящее лето намеревались узаконить свои отношения, но все уперлось в деньги. Ни у ее, ни у его родичей денег не набралось даже на то чтобы сыграть свадьбу, не говоря уж о свадебном путешествии. Потому они очень надеялись на «наследство» так вовремя представившейся тетки Валерия. Конечно, то, что она приняла страшную смерть и сгорела вместе с домом, а не тихо умерла в своей или больничной кровати – это было совсем не хорошо. Теперь ищи эти ее деньги. Но судя по словам приятельницы, видевшей тетку последней она, скорее всего, прятала деньги именно в подполе, и искать надо там. Потому и приехавшие на похороны Ноздратенки первым делом поехали не в морг, смотреть, что осталось от родственницы, а скрупулезно обследовали пепелище и облегченно пришли к выводу, что до их приезда никто ничего там не копал. Тем не менее, на их душах не могли не «скрести кошки» – а вдруг и баксы сгорели!? Но этот пессимистический «скреб» гнали оптимистическими надеждами, что Екатерина Михайловна дальновидно хранила свои накопления в жаропрочной «таре», и так они была хорошо «упакованы», что никакому огню не добраться.

Валерий вместе с Валей начали поиски, когда Валентину Михайловну, вернее то, что от нее осталось, опускали в землю. Сначала внимательно исследовали все сверху, все пепелище: дом, где уцелела лишь печка, гараж где остались кирпичные стены да остав «Жигулей». От сарая не осталось ничего кроме издававшей неприятный запах полуистлевших остатков туши коровы. Затем Валерий начал копать… Когда с кладбища пришли отец, брат и мать, принялись копать все вместе…

Искали целую неделю, ночуя у знакомых и выставляя на ночь «пост». Перекопали чуть не на метр в глубину весь периметр бывшего дома. Потом принялись за сарай, предварительно зарыв останки «Миланы» на огороде. Перерыли все и там, и в гараже… и нигде никаких следов, ни стеклянных, ни железных банок, ни ящика, ничего… В связи с этим в поселке стали поговаривать, что может, и не было в подполе никаких денег, а Михайловна полезла туда, желая там принять смерть, чем мучиться медленно угасая от рака. Но так мыслили немногие. Действительно, где же тогда деньги? Ведь более десяти последних лет Михайловна имела стабильный и по провинциальным меркам очень высокий доход от своего хозяйства и почти не тратилась на себя. На ее пенсионной книжке, как и ожидали родственники, лежало около двухсот пятидесяти тысяч рублей. Еще какая-то мелочь имелась на сберкнижке, что у нее была до девяносто второго года, где лежали БАМовские накопления… И ничего больше. Куда же подевались тысячи, десятки тысяч долларов, то есть миллионы рублей. Неужто, и в самом деле сгорели вместе с ней? На том основывался еще один слух-домысел. Деньги были, но Михайловна, измученная неизлечимой болезнью и хамским отношением родственников, специально полезла в подпол, чтобы достать деньги и погибнуть вместе с ними, чтобы они не достались родственникам…

Что из многочисленных домыслов хотя бы частично соответствовали правде? Эту тайну Екатерина Михайловна унесла с собой в могилу. В поселке поговорили да и затихли – у всех свои заботы на первом плане. Не нашедшие денег родственники перестали туда ездить. Тем не менее, игравшаяся летом 2009 года свадьба Валерия с Валей и их последующее свадебное путешествие в Египет… Все это стало возможным благодаря последнему «взносу» Екатерины Михайловны тем деньгам, которые лежали на ее «пенсионной» книжке и унаследованные родственниками. Родившуюся в конце года у молодоженов девочку не назвали Катей, но и она появилась не в последнюю очередь благодаря деньгам Екатерины Михайловны, которая сначала «выкупила» из Армии ее отца, а потом «заочно» содействовала свадьбе ее родителей. Когда вырастет может узнает правду и поставит свечку за упокой двоюродной бабки… А пока лишь «Красавка» когда весной и летом ее стали выгонять пастись на вольную траву по старой памяти нет-нет да и забредет не в свой новый дом, а туда где стоял ее старый. Подойдет, недоуменно посмотрит на пепелище, призывно помычит… и пойдет к своему новому месту жительства.

Content

Виктор Дьяков
Дела житейские (сборник)

Житейское дело

1

2

3

4

Работяга и певунья

1

2

3

4

5

6

Бесплатный уголь

1

2

Безгрешная

Дикий сон

1

2

Фиолетовая женщина

1

2

3

4

5

6

Чугунная голова

1

2

3

4

5

6

Генетическая память

Делай как я!

Прихожая смерти

1

2

3

4

5

«Лимонка»

1

2

3

4

5

6

Компас

1

2

3

4

А была ли жизнь?

1

2

3

4

5

6

7

8