Эрик Сигал

История любви

Посвящается Сильвии Хершер и Джону Флаксману

…Ведь вы же верите, что все ничтожные шалости, мною совершенные, чего-то да стоят…[1]

Erich Segal

Love Story

© 1970 by Erich Segal

© Рапопорт И., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке,

оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

1

Что можно сказать о двадцатипятилетней девушке, которой больше нет?

Что она была красавицей. И умницей. Можно рассказать о том, как она любила Моцарта и Баха. И «Битлов». Ну, и меня. Как-то раз, когда мне изрядно наскучила ее болтовня о музыкальных пристрастиях, я спросил: «В каком порядке ты всех нас любишь?» На что она, растянув губы в улыбке, ответила: «В алфавитном», что в тот момент меня тоже заставило улыбнуться. А теперь вот сижу и гадаю: меня в этом списке она ставила по имени? Или по фамилии? Если первое, то я всего лишь плелся где-то за Моцартом. Если же второе, то, значит, она любила меня немного меньше Баха и чуть больше, чем «Битлз». В любом случае, первое место было мне заказано, что, признаюсь, по неясным, но совершенно глупым причинам очень меня злило. Может быть, потому, что я с детства привык во всем быть первым? Это у меня, знаете ли, семейное.

* * *

Той осенью я учился на последнем курсе и завел привычку посещать библиотеку Рэдклиффа – не для того даже, чтобы полюбоваться сексапильными студентками (хотя, не скрою, и поэтому тоже). Но главное, что там было тихо, я не боялся наткнуться на кого-то из знакомых, а спрос на книги был гораздо меньше, чем в библиотеке моей alma mater. На следующий день предстояло сдавать очередной экзамен по истории, а я еще не открыл ни одной книги из списка литературы – типичный синдром студента Гарварда. Я неспешно направился к стойке выдачи книг, надеясь получить заветный том, который спасет меня от провала на завтрашнем экзамене. За стойкой суетились две особи женского пола: первая – здоровенное нечто в теннисной форме, вторая – типичная серая мышка в очках. Я остановил свой выбор на Мышке-Четырехглазке.

– У вас есть «Закат Средневековья»?

Она метнула в меня недовольный взгляд.

– А у вас, кажется, есть собственная библиотека? – спросила она с издевкой.

– Послушай, дорогуша, студенты Гарварда имеют право брать книги из библиотеки вашего универа!

– Речь не о правах, мой маленький Преппи[2], а о вопросах этики. У вас там книг пять миллионов, а у нас всего лишь пара жалких тысчонок.

Бог мой, похоже, мне попалась очередная особа, которая мнит себя представителем высшей касты! Такие обычно воображают, что если соотношение девушек и парней в Рэдклиффе и Гарварде – пять к одному, то и девицы тут, соответственно, в пять раз умнее. С подобными я обычно не церемонился, однако в тот момент больше думал о чертовой книге.

– Слушай, ты! Мне нужна эта проклятая книга!

– Будь любезен, поумерь свой пыл, Преппи!

– Черт, да с чего ты вообще взяла, что я учился на подготовительных курсах?

– Так ведь сразу видно, что ты тупой и богатый! – бросила она, снимая очки.

– Неправда! – возразил я. – На самом деле я бедный и умный.

– Вот уж нет, милый. Это скорее я умная и бедная.

Она уставилась своими карими глазами прямо на меня. Что ж, хорошо. Может быть, я и похож на богатого, но уж какой-то там задаваке из Рэдклиффа, пусть даже с красивыми глазами, болваном себя называть точно не позволю.

– Какого черта ты себя здесь держишь за самую умную? – спросил я.

– Потому что ни за что на свете не пошла бы с тобой пить кофе, – ответила она.

– А кто тебе сказал, что я собираюсь тебя пригласить?

– Вот, – сказала она. – И ты – полный идиот именно потому, что не собираешься!

Теперь объясню, пожалуй, почему же я все-таки ее пригласил. Все просто: я капитулировал как раз в нужный момент, притворившись, что внезапно мне захотелось выпить с ней чашечку кофе, и наградой за мои старания стал вожделенный фолиант. А так как девушке нужно было дежурить до закрытия библиотеки, в моем распоряжении оказалась куча времени, чтобы успеть запомнить парочку многозначительных фраз о том, как в конце одиннадцатого века королевская власть, приобретая все большую поддержку со стороны законников, постепенно излечилась от клерикальной зависимости. В итоге на экзамене мне не хватило самой малости до высшей оценки: я получил А с минусом. Забавное совпадение – ровно на столько я оценил ножки Дженни, когда она вышла из-за библиотечной стойки. Не могу, впрочем, сказать, что ее прикид претендовал на такую же высокую оценку, по-моему, одета она была слишком богемно. Особенно мне не приглянулась вещица в индийском стиле, которую она использовала в качестве дамской сумочки. Слава богу, я не стал об этом распространяться – и правильно: впоследствии выяснилось, что сумочку Дженни сделала сама.

Мы отправились в местечко под названием «Лилипут», расположенное неподалеку, клиентами которого были, вопреки звучной вывеске, не только люди небольшого роста. В этой забегаловке делали прекрасные сэндвичи. Я заказал два кофе и «брауни» с мороженым (для нее).

– Меня зовут Дженнифер Кавильери, – произнесла она. – Я – американка итальянского происхождения.

Как будто я по фамилии не догадался!

– В качестве главного предмета я выбрала музыку, – добавила она.

– А я – Оливер, – ответил я.

– Это имя или фамилия? – поинтересовалась она.

– Имя, – сказал я, а затем озвучил свое полное (ну, почти полное) имя: – Оливер Барретт.

– Надо же! – сказала она. – Твоя фамилия Барретт[3], как у поэтессы?

– Да, – ответил я. – Но мы не родственники.

Повисла пауза, и у меня было достаточно времени, чтобы обрадоваться, что вместо вопроса о поэтессе она не произнесла это извечное: «Барретт – как Барретт Холл[4]?» К сожалению, в моих жилах и правда текла кровь парня, который подарил университету этот уродливый монумент непомерному тщеславию моего богатого рода, считавшего Гарвард единственным оплотом цивилизованных людей.

Дженни по-прежнему хранила молчание. Неужели мы так быстро исчерпали все темы для разговора? Или ее оттолкнуло от меня то, что я никак не связан с Элизабет Барретт? Что произошло? Девушка сидела молча, слегка улыбаясь мне. Чтобы чем-то себя занять, я принялся за ее тетрадки. Симпатичный почерк – маленькие острые буковки, ни одной заглавной (она что, вообразила себя последовательницей Е. Е. Каммингса?[5]). А занималась Дженни предметами совершенно немыслимыми – «Сравнит. лит. 105, Музыка 150, Музыка 201…»

– Музыка 201? Курс для выпускников?

Дженни кивнула с плохо скрываемой гордостью:

– Полифония времен Ренессанса!

– Что это – «полифония»?

– Расслабься, Преппи, к сексу это отношения не имеет.

С какой стати я должен был терпеть все это? Она что, никогда институтскую газету не открывала? Она вообще в курсе, кто я такой?

– Эй, ты хоть знаешь, кто я?

– Да, – ответила она с некоторым пренебрежением. – Ты – парень, которому принадлежит Барретт Холл.

Ну вот, конечно, она понятия не имела, кто я такой.

– Барретт Холл мне не принадлежит, – уточнил я. – Просто мой прадедушка подарил это здание университету.

– Чтобы его неудачника-внука точно приняли в Гарвард?

Все, Дженни, тут ты перешла все границы!

– Дорогуша, если ты так сильно убеждена, что я неудачник, за каким же лядом ты меня вынудила отвести тебя в кафе?

Она посмотрела мне прямо в глаза и широко улыбнулась:

– Просто мне нравится твоя фигура.

Одним из качеств, определяющих настоящего победителя, является, как ни странно, умение проигрывать. Талант истинного студента Гарварда – уметь из поражения сделать настоящую победу.

«Да, потрепали вас сегодня, Барретт. Но вы так хорошо сыграли!»

«Я так рад, что победа за вами, ребята, она же так вам была нужна!»

Безусловно, окончательная и бесповоротная победа достойна любых жертв. То есть если у вас есть шанс забить гол в самый последний момент, стоит им воспользоваться. Так что, провожая Дженни до общежития, я все еще надеялся одержать победу над этой чертовкой из Рэдклиффа.

– Послушай, гадкая девчонка, в пятницу вечером будет хоккейный матч. Дартмут играет.

– И?

– И я хочу, чтобы ты пришла.

Дженни ответила с обычным для студентки Рэдклиффа уважением к спорту:

– С какого перепугу я должна прийти на какой-то дурацкий хоккейный матч?

Я выжал из себя всю небрежность, на которую только был способен:

– Потому что играть буду я.

На несколько мгновений наступила тишина. Мне кажется, слышно было даже, как падает снег.

– За какую команду? – поинтересовалась Дженни.

2

Оливер Барретт IV

Ипсвич, штат Массачусетс

Возраст – 20 лет.

Специальность – общественные науки.

Деканский список[6]: 1961, 1962, 1963.

Член хоккейной команды – победителя чемпионатов Лиги Плюща[7]: 1962, 1963.

Будущая карьера – юриспруденция.

Учится на последнем курсе.

Выпускник Академии Филлипса в Эксетере.

Рост – 5 футов 11 дюймов.

Вес – 185 фунтов.

Конечно, Дженни уже прочитала в программке всю информацию обо мне. Я трижды осведомлялся у нашего менеджера Вика Клэмана, досталась ли ей программка.

– Боже мой, Барретт, это что, твое первое свидание?

– Заткнись, Вик, а то будешь свои зубы с пола собирать.

Разминаясь на льду, я ни разу ей не помахал (ай-ай-ай, какой я нехороший!), даже не смотрел в ее сторону. И все же, уверен, Дженни думала, что я на нее глазею. Ну не из благоговения же к флагу Соединенных Штатов она сняла очки, когда зазвучал гимн?..

К середине второго периода мы шли с Дартмутом ноздря в ноздрю: 0:0. Противостояние было настолько ожесточенным, что мы с Дэйви Джонстоном несколько раз чуть не продырявили сетку их ворот. Зеленые ублюдки почуяли настрой и стали играть жестче, возможно, намереваясь сломать пару костей, прежде чем мы до них доберемся. Зрители на трибунах верещали, одолеваемые жаждой крови. В хоккее это значит либо в самом деле кровавое побоище, либо забитый гол. Так как мое положение обязывало повиноваться желаниям публики, я был не против ни первого, ни второго.

Центральный нападающий команды противника Эл Рэддинг приблизился к синей отметке, и мы сцепились. Я выбил у него шайбу и погнал к воротам. Гул трибун становился все громче. Слева от меня находился Дэйви Джонстон, но я решил, что справлюсь с ситуацией сам: вратарь дартмутцев, не отличавшийся особой храбростью, боялся меня еще с тех времен, когда играл в команде Дирфилда. Однако, прежде чем я успел увернуться, оба их защитника устремились в погоню за мной, и мне пришлось намотать пару кругов вокруг сетки, чтобы не дать им перехватить шайбу. И вот теперь мы трое отступали к бортику. Обычно в подобной ситуации я придерживаюсь тактики яростно лупить любого из команды противника, кто под руку подвернется. Где-то под ногами болталась шайба, но в этот момент наши мысли гораздо больше занимало, как бы побольнее друг друга отделать.

Свисток судьи прогремел, как гром среди ясного неба:

– Удаление на две минуты!

Я поднял голову. Рефери указывал на меня. Меня?! А я-то что нарушил?

– Да ладно вам, судья, что я такого сделал?

Видимо, развивать дискуссию он был не намерен, так как крикнул в сторону судейского столика: «Номер седьмой – удаление, две минуты!» – и подтвердил это соответствующими жестами…

Я, естественно, выразил протест, но скорее из вежливости: зритель всегда на стороне своего героя, как бы неправильно тот ни поступил. Судья дал мне отмашку. Сгорая от недовольства, я медленно покатил в сторону штрафной скамьи. Перемахивая через бортик, сквозь скрежет лезвий коньков по деревянному полу я услышал, как громкоговоритель прорычал:

«Удаление с поля. Игрок Барретт. Команда Гарварда. Время – две минуты».

С трибун раздался неодобрительный ропот. Некоторые студенты Гарварда выразили сомнения по поводу остроты зрения судей и их непредвзятости. Тем временем я сидел на скамье, судорожно пытаясь отдышаться и не смотреть вверх, а тем более на лед – туда, где сейчас у дартмутцев оказалось численное превосходство.

– Почему ты сидишь здесь? Все твои друзья там, на поле, играют!

Голос принадлежал Дженни. Вместо того чтобы ей ответить, я принялся громко подбадривать наших.

– Ну, давай, Гарвард! Шайбу, шайбу!

– Что ты натворил?

Я повернулся – только ради приличия, это ведь я ее сюда пригласил:

– Перестарался!

И снова стал наблюдать за тем, как мои соратники мужественно пытались свести на нет все решительные попытки Эла Рэддинга перехватить инициативу на поле.

– Это что, так позорно? – продолжила донимать меня Дженни.

– Не мешай мне, а? Я пытаюсь сосредоточиться!

– Сосредоточиться на чем?

– На том, как я урою этого ублюдка Эла Рэддинга!

С этими словами я повернулся в сторону катка, чтобы морально поддержать товарищей по команде.

– Ты любишь «грязную» игру?

Мой взгляд был прикован к шайбе, вокруг которой роились подонки из команды противника. Я считал секунды до того момента, когда смогу вновь выйти на лед. Но Дженни никак не отставала:

– А меня ты тоже можешь «урыть»?

Не поворачивая головы, я процедил ей сквозь зубы:

– Если ты не заткнешься, то узнаешь это прямо сейчас!

– Ну, я пошла. Пока.

Когда я обернулся, ее уже не было. Только я собрался встать, чтобы найти ее в толпе, как мне сообщили, что мое время на штрафной скамье истекло. Я перемахнул через барьер, и полозья коньков заскользили по льду.

Трибуны разразились радостными возгласами. Ведь теперь Барретт был в команде, а значит, все шло как надо. Так что, где бы Дженни ни находилась, энтузиазм по поводу моего возвращения на поле не останется для нее незамеченным. И плевать, куда она там подевалась.

Кстати, а куда она подевалась?..

Тем временем Рэддинг произвел мощный бросок, но наш вратарь отбил шайбу. Джин Кеннауэй, к которому она теперь попала, направил ее так, что сейчас шайба была в пределах моей досягаемости. Рванув к ней, я подумал, что у меня есть доля секунды, чтобы взглянуть на трибуны и найти глазами Дженни. Я увидел ее, она была там.

В следующую секунду я оказался на собственной заднице. Двое «зеленых» атаковали меня, и я загремел прямо на лед. Возмутительно недостойная ситуация! Барретт шлепнулся на пятую точку! Мои верные фанаты застонали, когда я поскользнулся. А жадные до кровавой бойни болельщики Дартмута свистели и улюлюкали от радости, скандируя: «Бей! Бей!»

Бог мой, что подумала обо всем этом Дженни?..

Дартмутцы снова атаковали наши ворота, и снова наш вратарь спас положение. Шайба перекочевала к Кеннауэю, тот передал ее Джонстону, а последний – мне (к этому моменту я уже смог подняться). На трибунах начало твориться что-то совершенно невообразимое. Зрители требовали гола. Я завладел шайбой и повел ее через все поле к линии дартмутцев. Двое их защитников катили прямо на меня.

«Вперед, Оливер! Жми! Порви их всех!»

Среди мощного рева толпы я расслышал пронзительный визг Дженни. Ее голос был полон изысканной ярости. Я обманул одного защитника, а во второго въехал с такой силой, что тот отключился. А затем, вместо того чтобы бить по воротам самому, перебросил шайбу Дэйви Джонстону, который находился справа от меня. А тот уже послал ее точно в ворота. Гарвард открыл счет!

В следующий миг все наши, крича от восторга, сбились в кучу-малу: и я, и Дэйви, и все остальные игроки обнимались, целовались, ласково хлопали друг друга по спине, прыгая от радости (на коньках, представьте себе!). Трибуны бесновались. Болельщики кидали на лед программки. А защитник команды противника, в которого я врезался, все еще не мог подняться. Да, шеи-то мы дартмутцам сегодня посворачивали! Конечно, это метафора: защитник поднялся, как только смог восстановить дыхание. Но все равно, в тот день мы порвали их со счетом 7:0.

Если бы я был сентиментален и любил Гарвард настолько, чтобы иметь дома фотографию какого-либо из его зданий, думаю, на этом снимке был бы запечатлен стадион «Диллон». Именно это место я считал настоящим домом. Пусть за такие слова у меня отберут диплом, но библиотека значила для меня куда меньше, чем пропахшая потом раздевалка на стадионе. Каждый вечер после учебы я отправлялся туда. Я входил в раздевалку, в качестве приветствия перекидываясь с приятелями парой пошлых шуточек, сбрасывал оковы цивилизации и превращался в спортсмена. Непередаваемое ощущение – надевать хоккейные доспехи и майку со старой доброй цифрой «7» (я мечтал, что после моего ухода из команды майку спишут, но как-то не сложилось, увы). Затем я брал коньки и направлялся в сторону катка.

Но самым приятным было возвращаться на стадион после игры. Приходишь, стягиваешь с себя потную форму и торжественно шествуешь в чем мать родила к стойке за полотенцем:

– Ну, как поработал сегодня, Олли?

– Отлично, Ричи. – Или: «Отлично, Джимми».

Проходишь в душевую и под звук льющейся воды слушаешь, кто, что, с кем и сколько раз сделал в ночь с субботы на воскресенье. «Мы поимели-таки этих пышечек из колледжа Маунт-Ида!..»

У меня была еще и отдельная привилегия: персональное место для медитаций. Природа преподнесла мне щедрый подарок в виде больного колена. Да, именно подарок – мою призывную карточку иначе как Божьим даром не назовешь! Так вот, после каждой игры мне было положено отмокать в гидромассажной ванне. Пока горячие струи клубились вокруг моего колена, я (с гордостью!) пересчитывал свои синяки и ссадины, размышляя обо всем и ни о чем сразу. В тот вечер я вспоминал о двух шайбах – той, которую забил сам, и еще об одной, забитой с моей подачи. К тому же мысли мои занимал титул очередного чемпиона среди команд Лиги Плюща, который, благодаря победоносному матчу с Дартмутом, был практически у нас в кармане.

– Греемся в джакузи, Олли?

Голос принадлежал Джеки Фэлту. Он был нашим тренером и самопровозглашенным духовным наставником.

– Ну, не лысого ж гоняю, Фэлт!

Тренер прыснул, и его лицо озарила совершенно идиотская улыбка.

– Знаешь, что с твоим коленом не так, Олли? А я знаю!

Я прошел по всем врачам на Северо-Востоке, но Джеки Фэлт, конечно, лучше в этом разбирался.

– Ты неправильно питаешься.

Разговор продолжать не хотелось.

– Ты мало ешь соленого!

Придется сделать вид, что я ему поверил, может, тогда он, наконец, свалит.

– Хорошо, спасибо, Джек, теперь я буду есть больше соленого!

В жизни не видел более довольной физиономии. Он так и вышел из душевой – с выражением абсолютного счастья на лице полного идиота. А, неважно, главное, что я снова остался один. Подставив под пузырящиеся струи свои чресла, откликнувшиеся приятной ломотой, я по самую шею погрузился в горячую воду, закрыв от удовольствия глаза. До чего ж хорошо!..

Вот черт! Меня же на улице ждет Дженни… Надеюсь… Надеюсь, она еще там! Господи Иисусе! Сколько же времени я прокайфовал в этом уютном местечке? А Дженни все это время прождала там, снаружи, на жутком холоде!

Кажется, я установил новый мировой рекорд по скоростному одеванию. Даже не дав волосам обсохнуть, я пулей выскочил из дверей стадиона.

Меня оглушила волна обжигающе холодного воздуха. Милостивый Боже, ну и холодрыга! А темнотища-то! У входа все еще топталась пара-тройка болельщиков, в основном старые верные фанаты – наши выпускники, которые так и не смогли побороть в себе любовь к хоккею. Среди них я заметил Джордана Дженкса, который приходил на каждый матч, на каждый – на нашем ли поле или на чужом. До сих пор не понимаю, как, будучи крупным банкиром, он ухитряется выкроить минутку для хоккея? И главное – зачем?

– Потрепали тебя сегодня, Оливер!

– Да, господин Дженкс, вы же знаете, как они привыкли играть!

Я огляделся по сторонам – где же Дженни? Неужели пошла домой: в такой холод и одна?!

– Дженни!

Я на несколько шагов отошел от сборища болельщиков и отчаянно вертел головой в поисках девушки. И вдруг кто-то выскочил из кустов. Дженни! Она целиком закутала лицо шарфом, оставив только просвет для глаз.

– Слушай, Преппи, здесь чертовски холодно!

– Дженни! – Я был так рад ее видеть.

Настолько, что даже слегка чмокнул в лоб, не вполне понимая, что делаю.

– Я что, разрешила?

– Что разрешила?

– Я тебе разрешила себя целовать?

– Прости, я… увлекся…

– Зато я – нет!

Почти все разошлись. Мы остались одни. В темноте, на холоде, в такой поздний час. И тут я поцеловал ее снова. На этот раз уже не в лоб и уж точно не слегка – поцелуй длился восхитительно долго. Когда я отстранился, Дженни все еще держала меня за рукав.

– Что-то мне все это не нравится, – задумчиво произнесла она.

– Что не нравится?

– То, что мне это нравится!

Хотя у меня была машина, мы пошли пешком – Дженни хотела прогуляться. Всю дорогу она держала меня не за руку, а за рукав. Да, именно за рукав. Почему – я и сам не знаю. Но на пороге Бриггс Холла от поцелуев и церемонных пожеланий спокойной ночи я воздержался.

– Слушай, Джен, я, может быть, не буду звонить пару месяцев.

Она на секунду задумалась. Вернее, на несколько секунд. А потом вдруг спросила:

– С чего бы это?

– А может, позвоню сразу же, как только доберусь до телефона! – выпалил я и зашагал прочь.

До меня донесся ее злобный шепот: «Подонок!» Тогда я обернулся и крикнул с расстояния в пару метров:

– Вот видишь, Дженни, раз ты так любишь унижать других, теперь почувствуй себя на их месте!

Я бы все отдал, чтобы посмотреть на выражение ее лица в ту секунду, но оборачиваться не стал – из стратегических соображений.

Когда я вошел в свою комнату, Рэй Стрэттон, мой сосед, резался в покер с двумя парнями из футбольной команды.

– Хай, кабаны!

Ответом мне было одобрительное хрюканье.

– Как успехи, Олли? – спросил Рэй.

– Две шайбы: одна – с моей подачи, вторую забил сам!

– В ворота Кавильери?

– Не твое дело! – отрезал я.

– Кавильери – это еще кто? – встрепенулся один из громил-футболистов.

– Дженни Кавильери, – ответил ему Рэй. – Зануда-музыкантша.

– Знаем такую! – сообщил второй амбал. – Она ж фригидная!

Не обращая внимания на идиотские сентенции этих озабоченных грубиянов, я схватил телефон и понес его в свою комнату.

Стрэттон тем временем продолжал:

– Она на пианино играет в «Обществе друзей Иоганна Себастьяна Баха».

– Интересно, а с Олли она во что играет?

– Наверное, в недотрогу!

Снова хмыканье, хрюканье и гогот. Праздник в зверинце!

– Джентльмены, – толкнул я дверь в комнату. – А не пойти бы вам?!.

Дверь захлопнулась, приглушив очередной взрыв нечеловеческого веселья. Я лег на кровать, скинув ботинки, и набрал номер Дженни.

Разговаривали мы шепотом.

– Джен?..

– Чего тебе?

– Джен, что бы ты сказала, если бы я…

Я колебался. Она не вешала трубку.

– По-моему, я в тебя втюрился!

Повисла пауза, после чего она совсем тихим голосом произнесла:

– Я бы ответила, что ты… Говнюк!

А потом повесила трубку.

Если честно, я не был ни расстроен, ни удивлен.

3

Во время матча с Корнеллом я получил травму.

Сам виноват! Думать надо было, когда назвал их центрального нападающего «чертовым канадцем». И ведь забыл же, что четыре члена их команды – канадцы. Разумеется, все четверо оказались не только здоровенными амбалами с отменным слухом, но и ярыми патриотами… Мало того, что меня хорошенько отделали, мне еще и влепили увесистую пощечину в виде удаления с поля! Надо было слышать, как ликовали болельщики команды Корнелла, когда мой приговор огласили по громкой связи! Впрочем, им было легко перекричать фанатов Гарварда, лишь немногие из которых изъявили желание присутствовать на матче. Еще бы – для этого им бы пришлось переться в Итаку, штат Нью-Йорк, чего большинство из них не сделало бы даже ради матча за звание чемпиона Лиги Плюща. Целых пять минут мне предстояло провести на штрафной скамье… Подъезжая к ней, я заметил, что наш тренер рвет на себе волосы.

В мгновение ока ко мне подскочил Джеки Фэлт. И только в эту секунду я, наконец, понял, что вся правая сторона моего лица превратилась в кровавое месиво.

– Господи! – приговаривал тренер, пытаясь остановить кровотечение. – Господи Иисусе! Олли!

Я спокойно сидел и молчал, тупо уставившись вперед и стараясь не смотреть в сторону катка. Меж тем сбывались мои худшие опасения: шайба влетела в наши ворота. Фанаты Корнелла визжали, свистели и улюлюкали. Теперь, когда счет сравнялся, корнелльцы могли претендовать на победу, а значит, и на звание команды-чемпиона. Дьявольщина! А я ведь еще не отсидел даже половину штрафного времени.

Расположившиеся на трибуне напротив немногочисленные гарвардские болельщики хранили скорбное молчание. К этому моменту все уже забыли обо мне, и лишь один зритель взглядом следил за штрафной скамьей. Да, и он был здесь. «Если конференция закончится вовремя, я постараюсь успеть на ваш матч»… Среди немногочисленных фанатов Гарварда с совершенно непроницаемым выражением лица гордо восседал Оливер Барретт Третий. Все вокруг выражали свою поддержку, но только не он.

Мистер Каменное Лицо – так я называл его про себя – с абсолютно бесстрастным видом взирал, как последние капли крови на лице его единственного сына исчезают под пластырем. Интересно, какое порицание он произнес про себя на этот раз? Думаю, что-нибудь вроде: «Ай-ай-ай!»

… – Сынок, если ты так уж любишь драться, почему бы тебе не выбрать в качестве увлечения бокс?

– Папа, у Академии Филлипса нет сборной по боксу…

… – Думаю, приезжать на ваши матчи мне не обязательно.

– Ну не ради тебя же мне в них участвовать, отец!

– Не нравится мне твой тон, сынок…

Никто никогда не мог сказать, что творилось в голове у Барретта-старшего. Он всегда был сама невозмутимость, этакая ходячая гора Рашмор[8]. В общем, мистер Каменное Лицо – его идеальная характеристика.

Сейчас этот человек, скорее всего, предавался самолюбованию – смотрите, я – один из тех немногих, кто болеет за сборную Гарварда, кто приехал на игру. Я, Оливер Барретт Третий, деловой человек, несмотря на то, что у меня несколько собственных банков и куча дел, приехал аж в Корнелл – и все ради какого-то несчастного матча по хоккею! Трогательный спектакль. (Только для кого?..)

С трибун снова раздались крики – на сей раз гораздо более оглушительные: команда Корнелла забила очередной гол. А у меня оставались еще две долгих штрафных минуты! Разъяренный Дэйви Джонстон с покрасневшим от гнева лицом пронесся по льду мимо меня, даже толком не взглянув. Погодите, он что, плачет? То есть, конечно, на кону стоял чемпионский титул, но плакать из-за этого? Хотя понятно, откуда эти слезы: Дэйви ведь был, в некотором роде, легендарным игроком – семь лет в хоккее и ни одного поражения, ни в старших классах, ни в колледже. Он был на последнем курсе. И это была наша последняя большая игра…

Окончившаяся сокрушительным поражением: 3:6.

Мне сделали рентген – кости оказались не сломаны. После чего тамошний доктор по имени Ричард Сельцер наложил мне дюжину швов. Джеки Фэлт метался по кабинету, сетуя, что я неправильно питаюсь, и утверждая, что травму можно было предотвратить, если бы я принимал больше таблеток с морской солью. Сельцер, не обращая на этого сумасшедшего никакого внимания, поведал мне, что, так как нижняя стенка орбиты моего глаза (выражаясь языком медицины) чудом не пострадала, самым разумным решением будет в ближайшую неделю воздержаться от тренировок. Я его поблагодарил, и Сельцер покинул кабинет. Фэлт увязался за ним, не оставляя попыток завести с доктором дискуссию о пользе правильного питания. Наконец-то меня оставили в покое.

Я не спеша принял душ, стараясь, чтобы вода не попала на швы. Правая сторона лица начинала болеть: действие новокаина ослабевало. Я, в общем-то, был даже рад, что могу чувствовать боль – чем не наказание за то, что я так опростоволосился? Разве не из-за меня мы потеряли титул чемпиона Лиги Плюща, а репутация бедного Дэйви Джонстона, да и всех остальных, была бесповоротно разрушена? Как назло, студенты последнего курса, которые играли в нашей команде, не знали поражений до сегодняшнего дня! Конечно, нельзя сказать, что всем этим позором они обязаны были исключительно мне, но кому от этого легче?..

Раздевалка была пуста. Должно быть, ребята уже вернулись в мотель. После случившегося, думаю, они не горели желанием видеть меня. Мне было в буквальном смысле горько – на языке чувствовался горький привкус. Я тихо оделся, собрал вещи и вышел на улицу, ощутив морозное дыхание зимы. Несколько болельщиков нашей команды все еще были тут.

Дженкс, подойдя ко мне, спросил:

– Как щека, Барретт?

– Спасибо, нормально, мистер Дженкс.

И тут, откуда ни возьмись, возник еще один до боли знакомый голос:

– Сейчас, наверное, не помешал бы кусок мяса?

Ну, конечно, сэр Барретт-старший. Как типично для моего отца предложить столь «проверенное» средство для лечения фонаря под глазом.

– Не стоит, пап, врачи уже сделали все возможное! – ответил я, приподняв повязку, скрывавшую всю мою дюжину швов.

– Я имел в виду, кусок мяса не помешал бы твоему желудку.

За обедом состоялась очередная папина неудачная попытка завязать со мной полноценную беседу. Такие обычно начинались со слов: «Ну, как поживаешь?», а финальным штрихом была фраза: «Тебе ничего не нужно, сынок?»

– Ну, как поживаешь?

– Спасибо, неплохо, сэр.

– Щека болит?

– Нет, что ты.

На самом деле наркоз переставал действовать, и боль швы начинали причинять просто невыносимую.

– Я хотел бы, чтобы в понедельник ты сходил на осмотр к доктору Джеку Уэллсу.

– Это ни к чему.

– Но он – первоклассный специалист…

– Доктор из Корнелла, насколько я понял, тоже не ветеринар, – бросил я, напрасно надеясь, что этим смогу остановить очередное проявление папиного снобизма: ему всегда подавай лучших экспертов, асов своего дела… В общем, представителей высшей касты.

– Не повезло тебе сегодня, – ответил Оливер Барретт Третий, а затем предпринял (неудачную, впрочем) попытку пошутить: – Такая зверская травма.

– Да, сэр. – Интересно, он и вправду думал, что меня этим можно рассмешить?

Тут вдруг мне пришло в голову, что это «остроумное» замечание моего отца можно рассматривать как весьма тонкий упрек в том, что случилось сегодня на льду.

– Или ты имел в виду мое скотское поведение во время игры?

Мне показалось, что на папином каменном лице отразилось удовлетворение. Но вслух он произнес лишь:

– Не я начал разговор о ветеринарии.

Тогда я решил, что самое время уткнуться в меню.

Пока подавали первое блюдо, мистер Каменное Лицо, кажется, успел, хотя я отчаянно пытаюсь забыть его вечные нотации, пройтись по моим победам и поражениям. Он с важным видом заметил, что, хоть титул чемпиона мы и упустили (грубо играете, папочка!), в спорте важна не победа, а участие. Это его замечание так сильно смахивало на девиз Олимпийских игр, что я сразу понял – сейчас папа в очередной раз покажет, насколько ему до лампочки все, что имеет какое-либо отношение к спортивным титулам Лиги Плюща. Цитировать олимпийские слоганы я не собирался, поэтому ограничился лишь заготовленным заранее «Да, сэр!».

Мы пробежались по всему диапазону обычных тем для разговора, которые всегда, так или иначе, выводили на его особо излюбленную тему – мои планы на будущее.

– Кстати, Оливер, ответ из Школы права[9] еще не пришел?

– Видишь ли, папа… Я еще не определился, хочу ли я там учиться.

– Меня больше интересует, определились ли они с твоим зачислением.

Наверное, очередная шутка. Наверное, мне стоило бы улыбнуться в ответ на замысловатые риторические приемы, которыми щеголял мой папаша.

– Я мог бы позвонить Прайсу Зиммерману…

– Нет! – мгновенно отреагировал я. – Пожалуйста, не надо, сэр.

– Я не собираюсь просить за тебя, – признался Барретт-старший. – Просто хочу узнать, что они решили.

– Пап, я хочу получить от них письмо в порядке общей очереди, как все нормальные студенты. Пожалуйста.

– Да. Конечно. Хорошо. Тем более что у них почти нет поводов сомневаться в своем решении.

И как ему это только удавалось: даже похвала в его устах звучала как жуткое оскорбление.

– Вот это вряд ли. У них нет сборной по хоккею, а за какие еще заслуги меня принимать?

Не имею ни малейшего понятия, зачем мне понадобилось унижать себя в тот момент… Думаю, просто чтобы возразить ему.

– У тебя есть и другие достоинства, – утешил меня Оливер Барретт Третий, но в подробности вдаваться не стал. Впрочем, вряд ли он вообще это умел…

Еда была настолько же безвкусной, насколько и беседа. Вот только если то, что булочки окажутся черствыми, я мог предугадать еще до их появления на столе, то предвидеть, что скажет отец в следующее мгновение, было абсолютно невозможно.

– К тому же не стоит забывать про Корпус мира[10], – вдруг произнес он.

– Что, сэр? – переспросил я, не вполне понимая, вопрос это или утверждение.

– Я полагаю, Корпус мира – прекрасная организация. Ты так не думаешь? – продолжил папа.

– Ну, конечно, – ответил я. – Гораздо лучше, чем Корпус войны.

Счет сравнялся: мы оба упустили смысл высказываний друг друга. Он что, решил поговорить о Корпусе мира, что ли? Или теперь мы будем обсуждать, что сейчас происходит в мире и какими программами занимается наше правительство? Конечно, нет. Я же забыл: в списке главных тем наших с отцом дискуссий на первом месте всегда стояли исключительно мои планы на будущее.

– Если бы ты присоединился к Корпусу мира, я, безусловно, был бы не против.

– Это взаимно, сэр, – пытаясь переплюнуть его великодушие, буркнул я. Все равно мистер Каменное Лицо никогда не слушает, поэтому неудивительно, что мой скромный сарказм остался для него незамеченным.

– А что насчет твоих коллег по институту? – продолжил отец. – Как они к этому относятся?

– К чему, сэр?

– К Корпусу мира. Он ведь и для них имеет огромное значение, не так ли?

Мой Бог, похоже, папочка не мог жить без фразы «Да, сэр!», словно рыба без воды. И я ответил:

– Да, сэр.

Черт побери, даже яблочный пирог, который нам принесли, оказался черствым.

…Около половины двенадцатого я проводил его до машины.

– Тебе ничего не нужно, сынок? – спросил он, как всегда.

– Нет, сэр. Спокойной ночи.

И автомобиль умчался вдаль.

Конечно, отец мог бы добраться домой на самолете. Но Барретт-старший всегда предпочитал автомобиль. Не для того, чтобы показать своему сыну пример. Ему просто нравилась быстрая езда. А когда вы за рулем двухместного «Астон Мартина», уж поверьте мне, разогнаться можно нехило. Да еще в такое время суток, когда все дороги уже пусты. Прощаясь с отцом, я заметил, что тот нетерпеливо поглядывал на часы. Это могло значить лишь одно: новый рекорд по преодолению расстояния между Бостоном и Итакой обеспечен. Старый он установил после прошлогоднего матча: тогда мы порвали сборную Корнелла и вернулись домой чемпионами Лиги Плюща.

Я вернулся в мотель и набрал номер Дженни.

Пожалуй, разговор с ней был единственным светлым пятном за весь вечер. Я в деталях рассказал ей о сегодняшней игре (конечно, воздержавшись от полного описания моего casus belli[11]), и, кажется, ей это показалось занимательным. Мало кто из ее хлюпиков-музыкантов смог бы не то что сам ударить, а даже выдержать тумак!

– Ну, я надеюсь, ты уделал того парня?

– Конечно! По полной программе!

– Жаль, что я этого не видела… Но ты же взгреешь кого-нибудь, когда вы будете играть с парнями из Йеля[12]?

– А то!

Я улыбался: Дженни, как и мне, нравились простые радости жизни.

4

– Дженни внизу, разговаривает по телефону, – сказала дежурная у коммутатора. Я еще даже не сказал, к кому и зачем явился, но тут же вырос в собственных глазах: очевидно, благодаря «Кримзону» и она уже была в курсе, кто я. Хотя нет, дело не в этом – многие знали, кто я. Важнее было другое – Дженни не скрывала, что мы с ней встречаемся.

– Ничего, я тут подожду.

– Читала в вашей газете, что во время игры с Корнеллом на тебя четверо набросились. Вот жуть!

– Да. А меня за это еще и отправили на штрафную скамью. На целых пять минут!

– Вот заразы…

В этом и заключается разница между другом и поклонником: с последним ты быстро исчерпываешь темы для разговора.

– Там Дженни, часом, не освободилась? – спросил я.

Дежурная проверила по коммутатору и отрицательно мотнула головой: «Нет еще…»

Интересно, на кого это Дженни тратит драгоценное время свидания со мной? Неужто на какого-нибудь вшивого музыкантишку? Я знал, что некто Мартин Дэвидсон, старшекурсник из Адамс Хаус[13], который был дирижером в оркестре «Общества друзей Баха», заявлял свои права на Дженни. Не в физическом смысле, конечно, – думаю, у него ничего не стоит, кроме палочки. Во всяком случае, пора положить конец этим ее дурацким беседам.

– А где телефон?

– Внизу, за углом, в холле. – Дежурная показала рукой направление.

Я спустился в холл и уже издали заметил Дженни. Она даже дверь кабинки не закрыла. Я направился к телефонной будке медленно, вразвалочку, надеясь, что вот сейчас она заметит мои бинты, мои боевые раны и вообще всего меня, и так растрогается, что швырнет трубку и бросится в мои объятия. Но, подойдя ближе, я услышал обрывки разговора.

– Да. Конечно! Конечно! И я, Фил. Я тоже тебя люблю, Фил.

Я застыл. С кем это она так? Точно не с Дэвидсоном – в его имени не было слова «Фил». Досье на этого типа мне уже было известно: «Мартин Юджин Дэвидсон, Риверсайд-Драйв, 70, Нью-Йорк. Студент Высшей школы музыки и искусств». С фотографии в его личном деле глядела тонкая натура, которая наверняка поражала всех вокруг своим глубокомыслием. Весил он при этом, судя по всему, минимум кило на двадцать меньше, чем я. Значит, не Дэвидсон. Получается, что Дженнифер Кавильери нам обоим предпочла кого-то третьего. Даже воздушный поцелуй послала в телефонную трубку. Фу, какая пошлость!

Не иначе как какая-то сволочь по имени Фил уже успела затащить Дженни в постель за те два дня, что меня не было рядом!

– Да, Фил, и я тебя люблю. Пока.

Вешая трубку, она заметила меня. Даже не покраснела, а только улыбнулась и послала еще один воздушный поцелуй – теперь уже мне. Как можно быть такой двуличной!

А потом легонько поцеловала меня в здоровую щеку.

– Ты ужасно выглядишь!

– После травмы немудрено.

Она продолжила:

– А тот, другой, он выглядит еще хуже?

– Да, ему повезло намного меньше. Я не щажу других парней.

Последнюю фразу я постарался произнести как можно более зловеще, как бы давая понять, что изуродую любого, кто покусится на Дженни, раз уж она придерживалась принципа «с глаз долой – из сердца вон!». Она взялась за мой рукав, и мы направились к двери.

– Пока, Дженни, – кивнула ей дежурная.

– Пока, Сара Джейн, – ответила Дженни.

Когда мы были уже на улице и собирались сесть в мой «миджет», я глубоко вдохнул, набрав полные легкие вечернего воздуха, выдохнул и спросил, стараясь говорить так, словно мне в самом деле все равно:

– Скажи, Джен…

– Да?

– Эмм… Кто такой этот Фил?

– Мой отец, – деловито ответила она, опускаясь на сиденье.

Ага, так я и поверил.

– Ты что, зовешь своего отца Филом?

– Его на самом деле зовут Фил. А ты как своего отца называешь?

Дженни как-то уже говорила мне, что ее воспитывал отец, у которого была своя пекарня в Крэнстоне, штат Род-Айленд. Его жена погибла в автомобильной катастрофе, когда Дженни была совсем маленькой. После этого отец – во всех других отношениях «отличный парень», как она сама говорила, – стал ужасно суеверен и запретил Дженни, единственному ребенку в семье, водить машину. Соответственно, получить права девушка тоже не могла. Ух, сколько крови это ей попортило в старших классах, когда она стала брать уроки фортепиано в Провиденсе. Зато в долгих автобусных поездках Джен успела прочесть всего Пруста.

– Так как ты к своему обращаешься?

Я задумался настолько, что даже не понял ее вопроса.

– К своему чему?

– Как ты называешь своего предка?

Я ответил ей, обозначив его именно так, как мне всегда этого хотелось:

– Сукин сын.

– Ты говоришь ему это прямо в лицо? – изумилась она.

– Он никогда не показывает свое лицо.

– Он что, носит маску?

– Можно и так сказать. Каменную.

– Да ладно! Он, должно быть, ужасно тобой гордится. Ты же выдающийся спортсмен.

Я взглянул на Дженни и понял, что должен рассказать ей кое-что.

– И он тоже учился в Гарварде и тоже был знаменитым спортсменом, Дженни.

– Круче чемпиона Лиги Плюща?

Мне было приятно, что она так высоко ценит мои спортивные достижения, но, к сожалению, пришлось спуститься с небес на землю и поведать ей об отце.

– Он участвовал в Олимпийских играх в 1928 году. Одиночная гребля.

– Вот это да, – ответила Дженни. – И победил, что ли?

– Нет, – сказал я. Думаю, она заметила – осознание того, что мой отец пришел к финишу шестым, сразу подняло мне настроение.

Какое-то время мы помолчали.

– И все-таки почему ты называешь его сукин сын? Что он такого сделал? – спросила Дженни.

– Заставляет меня, – ответил я.

– Прости, я не поняла…

– Он меня заставляет, – повторил я. Дженни настолько округлила глаза, что они стали похожи на блюдца.

– У вас что, инцест?!

– Оставь свои семейные проблемы при себе, Джен. Мне хватает собственных.

– Каких, Оливер? Что именно он тебя заставляет делать? – поинтересовалась она.

– Он заставляет меня делать «правильные вещи».

– А что неправильного в правильных вещах? – обрадовалась Дженни собственному каламбуру.

И тогда я рассказал ей, как противно ощущать, что появился на свет исключительно для продолжения семейных традиций Барреттов, да она и сама могла заметить, как меня передергивает, когда я вижу порядковый номер около своей фамилии. К тому же у отца есть определенная квота академических успехов, которые я, по его мнению, должен показывать в течение каждого семестра. Да в гробу я их видал!

– Ну, конечно, – с нескрываемым сарказмом сказала Дженни. – Я уже заметила, как тебе не нравится получать высшие оценки и играть за сборную…

– Терпеть не могу его за то, что требует от меня только успехов. – Все то, что меня угнетало, но о чем я никому не говорил, я в тот момент ушатом вылил на Дженни. И хотя я готов был от стыда сквозь землю провалиться, Дженни должна была это знать.

– Он просто вызывающе бездушен: что бы я ни сделал, все принимает как должное.

– Но он же занятой человек, директор банков и все такое прочее?

– О боже, Дженни, ты-то на чьей стороне?

– Это что, война? – спросила она.

– Вот именно, – ответил я.

– Но это же просто смехотворно, Оливер.

Судя по всему, мои аргументы не показались ей очень уж убедительными. Тогда я впервые заподозрил, что в глубине души мы с ней очень разные. Несмотря на то что три с половиной года моей учебы в Гарварде, а ее – в Рэдклиффе сделали из нас остроумных забияк, которых традиционно поставляют данные учебные заведения, Дженни отчаянно не хотела признавать, что у моего отца нет сердца. Она изо всех сил цеплялась за какой-то уж совсем устаревший миф, согласно которому все отцы любят собственных детей. Вероятно, в ней говорили итальянские корни, но в этом отношении она оказалась совершенно непрошибаемой.

И все же я попытался переубедить мою возлюбленную и привел в пример наш с отцом «разговор» после того матча. Это действительно произвело впечатление. Только совсем не то, на какое я рассчитывал, черт возьми!

– Значит, ради какого-то несчастного матча он приехал аж в Итаку?

Я пытался объяснить ей, что мой отец был обычной пустышкой – внешний лоск и никакого содержания. Но она прямо-таки зациклилась на том, что он проделал такой большой путь ради столь незначительного спортивного события.

– Слушай, Дженни, давай забудем об этом.

– Слава богу, хоть один комплекс у тебя есть, – ответила она. – А то я уже начала бояться, что ты идеальный.

– Вот как? А ты у нас, значит, идеальная?

– Конечно, нет, Преппи. Иначе я бы с тобой не встречалась.

Ну вот, опять она за свое.

5

Мне, пожалуй, стоит рассказать о наших отношениях в физическом смысле.

Удивительно долгое время между нами вообще ничего не было. То есть ничего серьезного, кроме тех поцелуев, которые я уже упоминал… Честно говоря, первый раз на моей памяти я не довел дело до интима в первую же неделю. Обычно я довольно импульсивен, нетерпелив и предпочитаю добиваться своего как можно быстрее. Можете спросить любую девицу из Тауэр Корта (Колледж Уэллсли[14]) – услышав, что Оливер Барретт Четвертый ежедневно виделся с девушкой в течение трех недель и ни разу с ней не переспал, они рассмеялись бы и усомнились в красоте последней. Но, конечно, дело было совершенно не в этом.

Я просто не знал, что делать.

Нет, не в буквальном смысле. Конечно, я знал все необходимые движения наизусть. Просто, прежде чем приступить непосредственно к процессу, мне нужно было разобраться в собственных чувствах. Дженни была слишком умна, и я боялся, что она поднимет на смех то, что представлял собой изысканно-романтичный стиль Оливера Барретта Четвертого (устоять перед которым до нее не смогла ни одна девушка). Да, я боялся, что она отвергнет меня. Или сдастся, но не по причинам, казавшимся мне подобающими. Всеми этими путаными объяснениями я хочу сказать лишь одно: того, что я чувствовал к Дженни, я еще не чувствовал никогда. Я не знал, как сказать ей об этом, и совета спросить было не у кого.

(«Надо было спросить у меня!» – скажет она потом.)

Я испытывал именно такие чувства. К ней. Ко всему в ней.

– Ты завалишь экзамен, Оливер.

Это было в воскресенье днем. Мы сидели в моей комнате вдвоем и зубрили.

– Оливер, ты завалишь экзамен, если будешь просто сидеть и смотреть, как я занимаюсь.

– Никуда я не смотрю, я учу.

– Не ври. Ты пялишься на мои ноги.

– Только иногда. После каждой главы.

– Что-то главы уж очень короткие.

– Слушай, самовлюбленная стерва, не так уж ты хороша.

– Я-то знаю. Но ты, кажется, думаешь иначе.

Я отбросил книгу и подошел к ней.

– Дженни, ну как я могу читать Джона Стюарта Милля, если каждую секунду умираю от желания заняться с тобой любовью?!

Она нахмурилась:

– Оливер!

Я присел на корточки рядом с ее стулом. Она снова уставилась в книгу.

– Дженни…

Она тихо закрыла книгу и отложила ее в сторону. Ее руки легли мне на плечи.

– Оливер, прошу тебя…

Тут-то все и произошло. Все.

Наш первый секс был абсолютной противоположностью первому разговору – неторопливый, тихий, нежный. Подумать только – ведь это и была настоящая Дженни, ласковая Дженни, в легких прикосновениях которой чувствовалось столько любви. Но по-настоящему я удивился самому себе. Я был нежен. Я был ласков. Неужели в глубине души Оливер Барретт Четвертый был именно таким?

Как я уже говорил, Дженни всегда была застегнута на все пуговицы. И я очень удивился, обнаружив, что она носит маленький золотой крестик на цепочке, одной из таких, которые никогда не расстегиваются. Так что, когда мы занимались любовью, крестик оставался на ней. Когда, утомленные близостью, мы лежали рядом (в тот чудесный миг мне казалось, что все в этом мире одновременно и бренно, и невероятно значительно), я прикоснулся к крестику и спросил, что сказал бы ее духовник, если бы узнал, что она переспала со мной. Дженни ответила, что у нее нет духовника.

– Но ты ведь добропорядочная католическая девушка, разве нет?

– Я – девушка, – ответила она. – И добропорядочная.

Она посмотрела на меня, ожидая подтверждения, и я улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Два из трех определений совпали. Тогда я спросил, почему она носит крестик, да еще и на запаянной цепочке. Она объяснила, что это крестик ее матери и носит она его скорее как воспоминание, а не из религиозных соображений.

Разговор снова вернулся к нашим отношениям.

– Слушай, Оливер, я уже говорила, что люблю тебя?

– Нет, Дженни.

– А почему ты меня не спрашивал?

– Боялся, если честно.

– Спроси сейчас.

– Ты меня любишь, Дженни?

Она посмотрела на меня и без всякого кокетства ответила вопросом на вопрос:

– А ты как думаешь?

– Да, наверное. Может быть.

Я поцеловал ее в шею.

– Оливер?

– Что?

– Я не просто люблю тебя…

Господи, а это еще что значит?

– Оливер, я люблю тебя очень.

6

Обожаю Рэя Стрэттона.

Может, он не гений и не великий футболист (быстрота реакции подкачала), но он хороший сосед по комнате и верный друг. Нелегко ему, бедолаге, пришлось на последнем курсе! Интересно, куда он шел готовиться к занятиям, когда, собираясь открыть дверь нашей комнаты, обнаруживал на ручке завязанный галстук (что означало, что комната занята)? Нет, зубрилой он, конечно, не был, но иногда Дженни и я просто-таки заставляли его посвятить учебе лишнее время. Предположим, он отправлялся в нашу библиотеку, а может, даже в студенческий клуб. Но где он спал-то в те ночи с субботы на воскресенье, когда Дженни, нарушая все университетские правила, оставалась ночевать у меня? Правильно, Рэю приходилось скитаться по соседним комнатам, где, в лучшем случае, был свободен крошечный диван – и то, если соседи не были заняты тем же, чем и мы. Разумеется, и я бы сделал для него то же самое. Хорошо хоть, что футбольный сезон уже кончился.

В прежние времена я делился с Рэем мельчайшими подробностями своих любовных успехов. Теперь же он не только не знал ничего о моих с Дженни отношениях, я даже не сказал ему, что мы с ней стали любовниками. Я просто сообщал, когда нам понадобится комната. Пусть сам строит догадки.

– О господи, Барретт, у вас хотя бы уже было? – доставал он меня расспросами.

– Рэймонд, я тебя прошу, будь другом, не спрашивай меня об этом.

– Но, Барретт, вы с ней вместе проводите все вечера, все ночи с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье! Господи, чем вы там еще можете вдвоем заниматься?

– Ну и не дергайся, если обо всем догадался.

– Так ведь я за тебя беспокоюсь!

– Что такое?

– Да все, Ол. Я тебя таким никогда не видел. Молчишь, будто воды в рот набрал, и ничего не рассказываешь старине Рэю. Это ненормально. Она что, какая-то особенная?

– Слушай, Рэй, когда любят по-настоящему…

– Любят?!

– Только не произноси это слово как ругательство!

– В твои годы? Любовь? Да ты меня пугаешь, дружище!

– Ты думаешь, что я спятил?

– Нет, я думаю, что ты в двух шагах от того, чтобы на ней жениться. Я боюсь за твою свободу. И за твою жизнь!

Бедный Рэй! Он ведь и вправду искренне был в этом уверен.

– Брось, ты просто боишься остаться без соседа! – поддел его я.

– Черт возьми, в некотором смысле я даже приобрел еще одного соседа – твоя Дженни отсюда не вылезает! – негодовал Стрэттон.

Так как я собирался на концерт, этот разговор нужно было закончить как можно скорей.

– Не напрягайся, Рэймонд, у нас еще будет и квартирка в Нью-Йорке, и новые девочки каждую ночь. Все впереди!

– Не надо меня успокаивать. Да, Барретт… эта девица здорово тебя зацепила.

– Все под контролем, – ответил я. – Отдыхай.

Я направился к двери, поправляя на ходу галстук. Но Стрэттон был по-прежнему безутешен.

– Эй, Олли…

– Что еще?

– Так ты ее трахаешь или нет?

– Иди в баню, Стрэттон!

Это не я пригласил Дженни на концерт, а она меня. Она просто в нем участвовала. Оркестр «Общества друзей Иоганна Себастьяна Баха» исполнял Пятый Бранденбургский концерт, и она солировала на клавесине. Конечно, она часто играла при мне, но это было первое настоящее выступление в большом зале и с оркестром. Я так ею гордился! На мой взгляд, она ни разу не ошиблась.

– Ты – великий музыкант, – сказал я ей после концерта.

– Сразу видно, как ты разбираешься в музыке.

– Нормально разбираюсь.

Стоял один из тех апрельских вечеров, когда появляется надежда, что весна, наконец, скоро доберется и до Кембриджа. Поблизости прогуливались музыканты – приятели Дженни (в том числе и Мартин Дэвидсон, который метал в меня невидимые молнии), и поэтому я не мог спорить с Дженни о тонкостях игры на клавесине.

Мы пересекли шоссе и направились вдоль берега реки.

– Протри глаза, Барретт. Я играю хорошо. Не отлично. И даже не на уровне университетской сборной. Просто хорошо. Понятно тебе?

Как с ней спорить в момент, когда она решила предаться самобичеванию?

– Понял. Ты играешь хорошо. Вот и продолжай в том же духе.

– А я и не собираюсь останавливаться на достигнутом. Тем более что преподавать будет Надя Буланже, – гордо заявила Дженнифер.

Что? Я не ослышался? По тому, как она осеклась, я сразу понял: Дженни сказала больше, чем хотела.

– Кто, прости?

– Надя Буланже. Знаменитый преподаватель музыки. Она живет в Париже.

Последнее слово она произнесла нечетко.

– В Париже? – ошеломленно повторил я.

– Она нечасто берет учеников из Америки, но мне повезло. К тому же стипендия замечательная.

– Дженнифер… Ты едешь в Париж?

– Я ведь никогда не была в Европе – жду с нетерпением!

Я схватил ее за плечи. Наверное, это было слишком грубо.

– И давно ты собираешься в Париж?

Единственный раз в жизни она отвела взгляд.

– Оливер, не дури! – сказала она. – Все равно ничего не выйдет.

– Что не выйдет?

– Окончим университет, и каждый пойдет своей дорогой. Ты поступишь в Школу права, а я…

– Постой, постой. Ты что несешь?

Теперь она посмотрела мне в глаза. И в ее глазах отразилась печаль.

– Оливер, ты – сын миллионера, а я кто? Социальное ничтожество.

Я не отпускал ее.

– Это-то здесь при чем? Мы вместе. Мы счастливы.

– Да ладно тебе придуриваться! – повторила она. – Гарвард – все равно что большая куча подарков к Рождеству. И я – твой самый классный подарок. Но каникулы кончились… и пора от меня избавиться. – Она запнулась, но через мгновение продолжила: – То есть мне пора вернуться туда, откуда пришла.

– Я не понял, ты что, собираешься назад, в Крэнстон, помогать отцу печь булки?

Последняя реплика выдала все то отчаяние, которое меня охватило.

– Пирожные, – поправила она. – И, пожалуйста, не издевайся над отцом.

– А ты не оставляй меня, Дженни. Прошу! – Я чуть не плакал.

– Но как же моя стипендия? А чертов Париж, где я так никогда и не побываю?

– А как тогда быть с нашей свадьбой?

Я что, правда только что произнес это?..

– А кто говорит о свадьбе?

– Я. Здесь и сейчас.

– Ты хочешь на мне жениться?

Дженни склонила голову набок и без тени улыбки поинтересовалась:

– Почему?

Я смотрел ей прямо в глаза:

– А потому что.

– А, – сказала она. – Серьезная причина.

Она взяла меня за руку (а не за рукав, как раньше), и мы пошли вдоль реки. Похоже, темы для разговора кончились.

7

Дорога от моста Тобина в Бостоне[15] до Ипсвича (штат Массачусетс) обычно занимает минут сорок. Впрочем, это еще зависит от погоды и от того, как вы водите машину. Были случаи, когда я доезжал и за двадцать девять минут. Некий выдающийся банкир из Бостона хвастался, что ему это удалось быстрее, но, знаете, трудно отделить реальность от бахвальства, если речь идет о таком маленьком временном промежутке. Лично я и двадцать девять минут считаю беспрецедентным результатом – все-таки светофоры на шоссе № 1 никто не отменял.

– Ты гонишь как сумасшедший! – произнесла Дженни.

– Мы же в Бостоне! – ответил я. – Здесь все так водят.

Мы как раз стояли в этот момент на светофоре.

– Такими темпами мы разобьемся еще до того, как нас прикончат твои родители!

– Слушай, Джен, да мои родители – прекрасные люди.

Загорелся зеленый свет, и меньше чем за десять секунд я снова разогнал машину до шестидесяти миль в час.

– Неужели? И Сукин сын тоже?

– Кто?

– Барретт-старший.

– А, папуля! Просто душка. Он тебе точно понравится!

– Откуда ты знаешь?

– Да он всем нравится.

– Тогда тебе-то он чем не угодил? – удивилась Дженни.

– Именно тем, что его все любят, – ответил я.

Зачем я вообще повез ее знакомиться с родителями? Неужто мне так важно было получить благословение мистера Каменное Лицо? Нет, причины, конечно, были совсем иными. Во-первых, так хотела Дженни («Оливер, так принято»), а во-вторых, Оливер Барретт Третий все-таки был моим банкиром. В прямом смысле этого слова: он платил за мое обучение. Вот я и подумал, что ему стоило бы знать о моем намерении.

Значит, должен быть воскресный обед. Ведь так же полагается? Черт побери, как назло, всем приспичило куда-то поехать, и дорога превратилась в одну сплошную пробку!..

Наконец я свернул на Гротон-стрит, улицу моего детства, по которой я гонял с тринадцати лет, не сбавляя скорости на поворотах.

– Надо же, ни одного дома, – сказала Дженни. – Здесь что, одни деревья?

– Все дома – за деревьями, – ответил я.

На Гротон-стрит надо внимательно смотреть по сторонам, иначе можно пропустить нужный поворот. Собственно, так со мной в этот раз и произошло. Я спохватился только через триста ярдов и вдавил педаль тормоза.

– Ну, и где мы? – спросила Дженни.

– Проехали поворот, – буркнул я, попутно выругавшись.

В этом возвращении, в этих трех сотнях ярдов, отделявших нас от поворота к моему дому, было нечто символическое. Во всяком случае, въезжая во владения Барреттов, я сбавил скорость.

От Гротон-стрит до Довер Хаус, по меньшей мере, полмили. А вдоль дороги по обеим сторонам… в общем, много чего понастроено. Думаю, впечатление все это производит шикарное, особенно в первое мгновение.

– Вот дьявол! – воскликнула Дженни.

– Что такое, Джен? – спросил я.

– Стоп, Оливер. Останови машину!

Я заглушил мотор. Она впилась пальцами в кожу сиденья.

– Я, конечно, пыталась представить твой дом, но не думала, что здесь все так…

– Так – это как?

– Роскошно. Зуб даю, у вас сотни слуг!

Я хотел дотронуться до ее щеки, но обнаружил, что ладони вспотели (это на меня совсем не похоже), поэтому ограничился парой ободряющих фраз:

– Расслабься, Джен. Все будет в порядке.

– Вполне возможно, только мне что-то хочется превратиться в какую-нибудь Эбигейл Адамс, белокожую протестантку англосаксонских кровей.

Остаток пути мы проехали молча. Выйдя из машины, направились к парадному входу, и я нажал кнопку звонка. Пока нам открывали, Дженни снова ударилась в панику.

– Давай смоемся, пока не поздно, – предложила она.

– Лучше останемся и поборемся, – возразил я.

Интересно, мы оба говорили всерьез?

Наконец, дверь открыла Флоренс, старая добрая экономка семейства Барреттов.

– О, мастер Оливер, – обрадовалась она. Боже, как я ненавижу, когда меня называют «мастер». Это звание подчеркивает унизительное различие между мной и Барреттом-старшим!

Флоренс сообщила, что папа с мамой ждут нас в библиотеке. Мы вошли в холл, и Дженни как завороженная вперила взгляд в портреты на стенах. Некоторые принадлежали кисти Джона Сингера Сарджента[16] (в частности, знаменитый портрет Оливера Барретта Второго, который иногда можно увидеть в Бостонском музее). Но, думаю, еще большее впечатление на Дженни произвело то, что среди моих предков были не только люди с фамилией Барретт. Несколько представительниц женской линии рода Барреттов, удачно выйдя замуж, произвели на свет таких личностей, как Барретт Уинтроп, Ричард Барретт Сьюэлл и, наконец, Эббот Лоуренс Лаймен. Который, кстати, сумел поступить в Гарвард и даже получить Нобелевскую премию по химии, причем без частицы «Барретт» в своем имени!

– Милостивый Боже! – продолжала Дженни. – Похоже, половину зданий Гарварда построили твои предки.

– Это все ерунда, – сказал я.

– Я не знала, что Барретты и к лодочной станции в Сьюэлле имеют отношение.

– Да, в моем роду хватает бревен и камней.

В самом конце длинного холла с портретами, перед поворотом к библиотеке мы увидели стеклянную витрину с трофеями. Спортивными трофеями.

– Какие они красивые! – воскликнула Дженни. – Никогда не видела ничего подобного: как будто и впрямь из золота и серебра!

– Вообще-то да, – с некоторой долей неловкости ответил я.

– Надо же! И все твои? – изумилась Дженни.

– Нет. Папины.

Оливер Барретт Третий не стал призером Олимпиады 1928 года. Однако он одержал победу в паре других известных соревнований по гребле. Вернее, во многих. И теперь Дженни ошеломленно взирала на начищенные до блеска доказательства его успехов.

– В Крэнстоне есть Лига боулинга, так даже там такие штуки не вручают, – тихо произнесла она. И тут решила бросить камешек в мой огород. – Оливер, а у тебя кубки есть?

– Конечно.

– Тоже под стеклом?

– Нет, под кроватью. В моей комнате.

Она одарила меня своим многозначительным взглядом и прошептала:

– Потом покажешь, ладно?

Не успел я проникнуться смыслом этого заманчивого предложения насчет кровати, как нас прервали.

– А, вот и вы! Приветствую!

Типичное сукинсынство – Барретт-старший предстал перед нами собственной персоной.

– Здравствуйте, сэр, – сказал я. – Это – Дженнифер…

– А, привет, привет.

Я еще не успел представить Дженни, как отец уже жал ей руку. Я заметил, что сегодня он сменил свой костюм директора банка на нечто более элегантное – спортивный пиджак из кашемира. На лицо же, которое обычно придавало ему сходство с каменным изваянием, папуля налепил коварную улыбку.

– Входите и знакомьтесь, это – миссис Барретт.

Дженни ожидало удовольствие еще более редкостное – встреча с Элисон Форбс Барретт, школьная кличка которой звучала не иначе как «Пьянчужка». (Иногда я спрашивал себя, какую роль могло бы сыграть в ее жизни это полученное еще в колледже прозвище, если бы с годами она так и не остепенилась и не стала попечительницей музея.) Колледж «Пьянчужка» Форбс так и не окончила, бросив его на втором курсе с полного благословения родителей. Еще бы, такой повод – она ведь вышла замуж за самого Оливера Барретта Третьего…

– Моя жена Элисон, а это – Дженнифер… э-э…

Сукин сын уже узурпировал право представлять Дженни!

– Калливери, – договорил я за отца, пользуясь тем, что он не знал фамилии Дженни, и в первый и последний раз в жизни ее переврав.

– Кавильери, – вежливо поправила меня Дженнифер.

– Как в опере «Cavalleria Rusticana»[17]? – спросила моя мать, желая, видимо, показать, что, несмотря на неоконченное образование, была достаточно культурным собеседником.

– Правильно, – улыбнулась Дженни. – Но мы не родственники.

– A-а… – только и нашлась, что сказать, мама.

– A-а… – вторил ей мой отец.

Мне оставалось лишь добавить свое «а-а» и гадать, поняли ли родители шутку Дженни.

Элисон Форбс Барретт пожала Дженни руку, и после обычного обмена банальностями, дальше которого у нас дома не заходило никогда, мы присели. В помещении стало тихо. Я пытался понять, что происходит. Мама, конечно, оценивала Дженни и ее костюм (на этот раз лишенный какой-либо богемности), ее манеру держаться, ее произношение. Надо признать, избавиться от крэнстонского выговора моя любимая так и не смогла.

Дженни, наверное, тоже оценивала мою мать. Мне говорили, девушки часто так делают, чтобы лучше узнать человека, за которого они собираются замуж. Не исключено, что она оценивала и Барретта-старшего. Интересно, заметила ли она, что он выше меня ростом? И как Дженни нашла его пиджак?

А он тем временем, как всегда, выбрал в качестве мишени меня:

– Как дела, сын?

Удивительно, насколько хреновым для выпускника колледжа Родес собеседником был отец[18].

– Прекрасно, сэр, прекрасно.

Как бы желая поддержать баланс в беседе, мама обратилась к Дженни:

– Хорошо ли вы доехали?

– Да, – ответила Дженни. – Хорошо и быстро.

– Оливер любит разогнаться, – вставил отец.

– Ну, до тебя мне далеко, папа, – парировал я.

Что он на это скажет?

– Да, пожалуй, что так.

Да что ты, папочка!

Миссис Барретт, которая всегда на стороне отца, перевела разговор на более общую тему – то ли на музыку, то ли на живопись, я не очень внимательно слушал. Даже не заметил, как в руках оказалась чашка чая.

– Спасибо, – сказал я. И добавил: – Мы ненадолго.

– Что? – не поняла Дженни. Они с мамой, кажется, обсуждали Пуччини или еще кого-то в этом роде и потому сочли мое замечание несколько неожиданным. Мать посмотрела на меня (такое с ней случалось редко):

– Но вы же приехали на обед?

– Ну, мы не сможем, – сказал я.

– Да, конечно, – почти одновременно со мной произнесла Дженни.

Я повернулся к ней:

– У меня дела.

Во взгляде Дженни читалась фраза: «Что за бред ты несешь?» Затем тишину нарушил мистер Каменное Лицо:

– Вы останетесь на обед. И это приказ!

Его деланая улыбка не предполагала отказа. Но я не собирался терпеть командный тон. Даже от финалиста Олимпийских игр.

– Мы не можем остаться, сэр! – заявил я.

– Но мы должны! – возразила Дженни.

– С чего бы это? – поинтересовался я.

– Я хочу есть, – ответила она.

…Мы сидели за столом, покорные воле Барретта-старшего. Он склонил голову. Мать и Дженни последовали его примеру. Ну, и я тоже.

– Благослови, Господи Боже, нас на служение Тебе и эти дары, которые мы по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

Какая мерзость! Я готов был провалиться сквозь землю. Неужели нельзя было обойтись без этой идиотской демонстрации собственной набожности? Что подумает Дженни? Как будто мы в Средневековье живем!

– Аминь! – произнесла мама (Дженни повторила, но очень тихо).

– Мяч в игре! – пошутил я. Шутка не прошла. Дженни вообще отвела взгляд куда-то в сторону. Отец метнул в меня разъяренный взгляд.

– Мне жаль, сынок, что ты совсем забросил бейсбол.

Лишь благодаря замечательной способности моей матери вести светскую беседу трапеза прошла не в гробовой тишине.

– Так ваша семья родом из Крэнстона, Дженни?

– Почти. Мама была из Фолл-Ривера.

– У Барреттов есть заводы в Фолл-Ривере, – заметил Барретт-старший.

– Где на них вкалывали целые поколения бедняков, – добавил Барретт-младший.

– В девятнадцатом веке, – парировал Барретт-старший.

Мама заулыбалась: она явно радовалась тому, что этот раунд выиграл ее Оливер. Но не тут-то было.

– А как насчет планов автоматизировать эти самые заводы? – нанес я ответный удар.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Я ждал, что вот-вот получу от отца резкий отпор.

– А как насчет кофе? – произнесла вместо этого мама.

Мы перешли в библиотеку – в беседе наступил момент, который можно было считать началом финального раунда: меня и Дженни назавтра ждали занятия, мистера Каменное Лицо – его банк и еще куча дел. Разумеется, и мама с утра запланировала что-нибудь, не терпящее отлагательств.

– Сахару, Оливер? – спросила она.

– Конечно, дорогая, наш сын всегда пьет кофе с сахаром! – ответил ей отец.

– Спасибо, только не сегодня, – возразил я. – Пожалуйста, без сахара и без молока, мам.

Мы расположились в библиотеке, держа в руках чашки с кофе. Было очень уютно и абсолютно скучно. Говорить было совершенно не о чем, и я решил подкинуть тему для беседы:

– Скажи мне, Дженнифер, что ты думаешь о Корпусе мира?

Она нахмурилась и не произнесла ни слова.

– Так, значит, ты уже рассказал им? – спросила мама у Барретта-старшего.

– Не сейчас, дорогая, – отозвался тот. Его скромность была настолько наигранной, что практически кричала: «Ну же, спросите, о чем!» Пришлось спросить:

– Что у тебя за новости, папа?

– Так, пустяки, сынок, – ответил он.

– Не понимаю, как ты можешь так говорить, – воскликнула мама и повернулась – для вящего эффекта от того, что собиралась возвестить. (Я же говорил, что она всегда и во всем принимает сторону Оливера Барретта Третьего!) – В общем, твой отец собирается возглавить Корпус мира.

– Ох!

Дженни тоже сказала «Ох!», только в ее голосе было больше радости. Папуля пытался изобразить смущение, а мама, кажется, ожидала, что я паду перед ним ниц. Подумаешь, не велика честь, его ж не госсекретарем, в конце концов, назначили!

– Мои поздравления, мистер Барретт! – взяла на себя инициативу Дженни.

– Да. Поздравляю, сэр, – вторил ей я.

Маме явно не терпелось поговорить о новой папиной должности.

– Я уверена, это будет прекрасной возможностью проявить себя на столь благородном поприще.

– О, несомненно, – согласилась Дженни.

– Да уж, – сказал я, хотя мой голос выдавал полное отсутствие уверенности в этом. А потом я и вовсе перевел разговор на другую тему: – Передай-ка мне сахар, пожалуйста.

8

– Дженни, что ты на меня взъелась! Ну не госсекретарем же его назначили!

Слава богу, мы уже были на пути в Кембридж.

– И все-таки ты мог бы проявить побольше энтузиазма!

– Я его поздравил!

– Великодушие хлещет через край!

– А чего ты, черт возьми, ждала?

– Господи, как меня тошнит уже от всего этого! – негодующе воскликнула Дженни.

– Знаешь, не тебя одну! – ответил я.

Какое-то время мы ехали в полном молчании, но долго так продолжаться не могло.

– От чего тебя тошнит, Джен? – спросил я, как будто запоздало сообразил спросить ее.

– От того, как отвратительно ты ведешь себя со своим отцом.

– Он себя со мной ведет не менее отвратительно.

И пошло-поехало… Дженни развернула широкомасштабную кампанию по пропаганде отцовской любви. Ну, в общем, типичный синдром любящей дочери средиземноморского происхождения. Конечно, она еще добавила, что я проявляю чудовищное неуважение к отцу.

– Ты только и делаешь, что хамишь ему! Все время!

– Он мне платит той же монетой, Джен, неужели ты не заметила?

– Я уверена, ты ни перед чем не остановишься, только бы достать своего предка!

– Да Оливера Барретта Третьего достать нереально…

Последовала короткая, но настораживающая пауза, после чего Дженни произнесла:

– Разве только женившись на Дженнифер Кавильери…

Я собрал в кулак все свое хладнокровие и припарковался у рыбного ресторанчика. После чего повернулся к ней, готовый выплеснуть накопившуюся злость:

– Ты всерьез так считаешь?

– Я считаю, это одна из причин, – произнесла она тихо и совершенно спокойно.

– То есть ты не веришь, что я люблю тебя?! – взорвался я.

– Любишь, – ответила она все так же тихо. – Только это как-то очень уж странно… Тебе ведь очень нравится мой хреновый социальный статус.

Я не мог ответить на это ничего, кроме слова «нет», поэтому повторил его несколько раз и с разной интонацией. Откровение Дженни меня настолько ошарашило, что в голову даже пришла мысль: а вдруг в этом ужасном предположении есть доля правды?

Дженни тоже переживала:

– Я тебя не осуждаю, Олли. Просто мне кажется, что это одна из причин. Ведь и я люблю не только тебя самого, но и твое имя. И даже твой командный номер.

Она отвернулась, как будто собираясь заплакать, но не смогла.

– В конце концов, это ведь тоже часть тебя, – закончила она свою мысль.

Некоторое время я молча разглядывал неоновую вывеску «Лангусты и устрицы». Как мне нравилась в Дженни эта способность заглянуть внутрь моей души и понять то, что я никогда не смог бы даже описать словами. И сейчас у нее снова получилось: пока я не желал признать свое несовершенство, она уже примирилась и с ним, и со своим собственным. Я не знал, что ответить. Боже, я чувствовал себя таким недостойным в тот момент!

– Не хочешь лангуста или устриц? – выдавил я.

– А в зубы не хочешь, милый? – грозно произнесла Дженни.

– Хочу! – ответил я.

Она сжала руку в кулачок и нежно припечатала мою щеку. Я чмокнул ее кисть. Но потом, когда я попытался обнять Дженни, она оттолкнула меня и рявкнула, словно форменная Бонни, подстегивая своего Клайда:

– А ну, заводи! Поехали же!

И я поехал. Поехал, черт возьми.

Комментарии моего отца извечно сводились к тому, что я слишком поспешен и чересчур опрометчив. Я уже не помню, что конкретно он тогда говорил, но, главным образом, его проповедь во время нашего официального ленча в Гарвард-Клубе касалась именно этого моего недостатка. Все началось с того, что он порекомендовал мне не спешить и тщательно пережевывать пищу. Я вежливо заметил, что уже достаточно взрослый, чтобы не только обойтись своими силами, но и даже без всяческих комментариев со стороны относительно моего поведения. На эту мою сентенцию отец заявил, что даже лидеры мирового масштаба порой нуждаются в конструктивной критике. Думаю, это было не чем иным, как не особо тонкой аллюзией на его недолгую карьеру в Вашингтоне еще во времена, когда Рузвельт был впервые избран президентом. Однако я не собирался давать отцу почву для дальнейших аллюзий – ни на эпоху президентства Рузвельта, ни на роль Барретта-старшего во всеобщей банковской реформе – поэтому предпочел промолчать.

Как я уже сказал, мы обедали в бостонском Гарвард-Клубе, и я, по словам папы, ел слишком быстро. Такие слова могли означать лишь одно: нас окружали сплошь люди, которые его знали. Однокашники, клиенты, поклонники и т. д. Чистейшая подстава! Если прислушаться, можно было разобрать, как они бормочут: «Вот идет Оливер Барретт!» или: «Это Барретт, знаменитый атлет».

Хотя этот наш «разговор» почти ничем не отличался от многих предыдущих, настораживало то, насколько упорно мы избегали главной темы.

– Отец, ты ничего не сказал о Дженнифер.

– А что я должен сказать? Ведь ты поставил нас с матерью перед фактом, разве нет?

– Я спрашиваю, что думаешь ты.

– Думаю, Дженнифер достойна восхищения. Девушке из такой семьи нелегко пробиться в Рэдклифф…

Он явно уклонялся от прямого ответа, предпочитая морочить мне голову этой якобы умиротворяющей ерундой.

– Ближе к делу, папа!

– Если говорить по делу, то проблема совсем не в этой молодой леди. Дело в тебе, сын.

– Неужели? – удивился я.

– Это бунт. Ты так выражаешь свой протест, сынок.

– Пап, я не понимаю. Что общего с бунтом имеет женитьба на красивой и умной девушке из Рэдклиффа? Она же не какая-нибудь там чертова хиппи!

– Да, и еще много чего не…

Ага, начинается… Ох уж мне эта его вечная манерность!

– А что тебя в ней бесит больше, папочка, – то, что она не католичка, или то, что она не из богатой семьи?

– А тебя что больше всего в ней привлекает?

Эту фразу отец произнес практически шепотом, наклонившись ко мне.

Я решил, пора встать и уйти, о чем тут же сообщил Барретту-старшему. Тот заявил:

– Сядь и поговори с отцом как настоящий мужчина!

Как мужчина, а не как кто? Не как мальчишка? Не как барышня? Не как мышонок? Так или иначе, я остался.

Сукин сын не скрывал огромного удовольствия, которое ему доставило это мое решение. Думаю, он сделал вывод, что одержал очередную победу надо мной.

– Я только хочу попросить тебя не спешить с этим, – произнес он.

– Поясни, пожалуйста, что в твоем понимании значит «не спешить»? – парировал я.

– Хотя бы закончи институт. Если ваши чувства серьезны, этот небольшой промежуток времени им никак не повредит.

– Наши чувства серьезны, так какого черта мне их испытывать только потому, что ты мне так сказал?

Думаю, мой намек был более чем прозрачен. Да, я не собирался уступать ему. Ему и его произволу. Его стремлению подавлять меня и контролировать мою жизнь.

– Оливер! – Так, отец начал снова. – Ты еще не достиг совершенно…

– Совершенно чего? – Черт возьми, я уже начинал выходить из себя.

– Совершеннолетия. Ты еще не можешь принимать взрослые решения – по закону.

– Да плевать я хотел на твой закон!

Это было сказано так громко, что, скорее всего, услышали все сидящие рядом. Чтобы сбалансировать мой выкрик, Оливер Барретт Третий ответил мне зловещим шепотом:

– Женишься на ней сейчас – на меня можешь больше не рассчитывать. Я тебе даже не отвечу, который час!

А, даже если все это слышали, да и шут с ними.

– Да кто вообще на тебя рассчитывает!

С этими словами я оставил отца наедине с его жизнью, чтобы начать свою собственную.

9

Оставалась еще одна проблема: необходимо было нанести визит отцу Дженни. Крэнстон, штат Род-Айленд, расположен чуть дальше от Бостона на юг, чем Ипсвич – на север. Попытка представить девушку ее несостоявшимся законным родственникам успехом не увенчалась («Как же мне их теперь называть – внезаконными родственниками?» – пошутила она), и я уже не был уверен, что знакомиться с ее отцом было хорошей идеей. Ведь в этом случае меня ждут всяческие проявления средиземноморского «синдрома любящего папаши», а также многочисленные осложнения: Дженни – единственная дочь, выросла без матери, и, значит, они с отцом невероятно близки. Следовательно, со множеством эмоциональных проявлений, о которых я доселе читал только в книжках по психологии, сегодня мне предстояло столкнуться воочию. Добавьте к этой взрывоопасной смеси утрату источника моего финансирования – и вот вам полная палитра чувств, которые я испытывал в тот день.

Представьте себе на минуточку некоего Оливеро Барретто – красавца-итальянца, живущего в Крэнстоне на соседней улице. Является такой вот, значит, к мистеру Кавильери, главному городскому кулинару, и без того с весьма скудным доходом, и говорит: «Я хочу взять в жены вашу единственную дочь Дженнифер». О чем первым делом спросит отец невесты? (Разумеется, не о том, любит ли этот Барретто его дочь, ибо нет сомнений, что, зная Дженни, нельзя ее не любить.) Нет, мистер Кавильери спросит примерно так: «Послушай, Барретто, а на что ты собираешься содержать жену?»

А теперь представьте себе реакцию доброго мистера Кавильери, когда Барретто сообщит ему, что ближайшие года три все будет совершенно наоборот – это его дочь будет содержать своего мужа. Не укажет ли добрый мистер Кавильери на дверь Барретто, а то и не накостыляет ему, если этот Барретто, конечно, не такой здоровяк, как я?

Правильно, именно так любой нормальный отец и поступил бы.

Собственно, я все это тут расписываю, чтобы вы поняли, зачем мне понадобилось соблюдать все ограничения скорости, когда воскресным майским днем мы с Дженни ехали на юг по шоссе № 95. Дженни, которая уже привыкла наслаждаться быстрой ездой, даже начала бурчать: я плелся со скоростью сорок миль в час там, где можно было разогнаться до сорока пяти. Я ответил, что двигатель барахлит, но она, конечно, не поверила.

– Расскажи еще раз, Джен.

Терпение не принадлежало к числу добродетелей Дженни, и она отказалась вновь отвечать на все эти глупые вопросы, которые я задавал, только чтобы восстановить мою уверенность в себе.

– Ну пожалуйста, всего один раз!

– Я позвонила ему и рассказала обо всем. Он ответил: «О’кей». По-английски, потому что, черт возьми, как я уже говорила, хотя ты и не хочешь верить, он ни слова не знает по-итальянски, кроме нескольких ругательств!

– Но что значит это «о’кей»?

– А что, в Школу права принимают даже таких тупиц, которые не знают, что значит слово «о’кей»?!

– Это же не юридический термин, Джен!

Она дотронулась до моей руки. Слава богу, этот язык был мне понятен больше. Однако кое-что все-таки не помешало бы прояснить: что же меня ждет?

– «О’кей» можно понять и по-другому: «О’кей, так уж и быть, стерплю!»

Дженни все же проявила сострадание и в сотый раз повторила подробности разговора с отцом. Тот на самом деле был на седьмом небе от счастья. Отправляя дочь в Рэдклифф, он понял, что ей не суждено уже вернуться в Крэнстон и выйти за какого-нибудь соседского парня (между прочим, один такой уже звал ее замуж перед самым отъездом). Сначала Фил даже не поверил, что суженого Дженнифер зовут Оливер Барретт Четвертый, и обратился к дочери с убедительной просьбой не нарушать одиннадцатую заповедь.

– А о чем там, в одиннадцатой заповеди? – спросил я.

– Не вешай лапшу на уши отцу своему, – ответила Дженни.

– Ах да.

– И все, Оливер. Вот честно.

– Он в курсе, что у меня нет ни гроша?

– В курсе.

– И он не против?

– Ну, по крайней мере, вы с ним хоть чем-то похожи!

– И что, он не был бы счастлив, если бы у меня нашлась пара лишних долларов?

– Как будто ты сам не был бы счастлив!

Тут я заткнулся и молчал до конца поездки.

* * *

Дом Дженни находился на улице под названием проспект Гамильтона. Весь проспект представлял собой ряд деревянных домов, перед которыми резвилось множество детей. Довершали пейзаж два-три чахлых деревца. Я медленно ехал вдоль улицы, выбирая место для стоянки, и при этом у меня было впечатление, что я угодил в совершенно незнакомую страну. Больше всего бросалось в глаза количество людей на улице. Целые семьи в полном составе, каждая со своего крыльца, наблюдали, как я парковал свой «миджет». Очевидно, в воскресенье днем никакого другого, более интересного занятия у них не нашлось.

Дженни выпрыгнула из машины первой. В Крэнстоне у нее вообще проявились какие-то странные инстинкты – запрыгала, как кузнечик. Когда обитатели домов разглядели ее лицо, раздался единодушный приветственный клич. Это выражение всеобщего восторга по поводу прибытия Дженни настолько меня смутило, что я чуть было не остался в автомобиле. Увы, я и отдаленно не напоминал даже самого гипотетического Оливеро Барретто!

– Привет, Дженни! – зычно крикнула какая-то матрона.

– Здравствуйте, госпожа Каподилупо, – ответила Дженни. Я выбрался из машины. И почувствовал, что все взгляды прикованы ко мне.

– А это еще кто? – заорала Каподилупо. Я смотрю, с новичками они тут не особо церемонятся!

– Да так, никто! – откликнулась Дженни. Отчего-то это волшебным образом прибавило мне уверенности.

– Может, и так! А только девушка у него что надо! – взревела госпожа Каподилупо в мою сторону.

– Спасибо, он знает, – последовал ответ Дженни.

Затем она повернулась, чтобы удовлетворить любопытство соседей по другую сторону улицы.

– Он это знает, – повторила она целой ораве своих вновь прибывших фанатов.

Потом взяла меня за руку (я был просто-таки «незнакомец в раю», как в той песне[19]) и повела вверх по ступеням дома 189А на проспекте Гамильтона.

Следующее мгновение оказалось до ужаса неловким.

Я застыл как вкопанный, а Дженнифер сказала:

– Знакомься, это папа.

И крепыш Фил Кавильери, ростом под метр семьдесят, протянул мне руку. Судя по внешнему виду, ему было хорошо за сорок, а весил он хорошо за семьдесят килограммов.

Его рукопожатие было крепким.

– Рад с вами познакомиться, сэр.

– Фил, – поправил он. – Просто Фил.

– Фил, сэр, – продолжал я трясти его руку.

А потом он меня очень напугал, потому что, выпустив мою руку, повернулся к дочери и заорал: «Дженнифер!»

Секунду ничего не происходило. А потом оба бросились обниматься. Крепко. Очень крепко. Не выпуская друг друга из объятий, они раскачивались из стороны в сторону. Звуковым оформлением этой трогательной сцены было лишь одно слово, которое Кавильери повторял снова и снова (правда, теперь уже едва слышно): «Дженнифер, Дженнифер!» И единственное, что могла ответить на это его умудренная университетским образованием дочь, было: «Фил, Фил!»

Я явно был здесь третьим лишним.

В тот день меня выручила одна особенность моего утонченного воспитания: я знал, что не принято разговаривать с набитым ртом. К моей огромной радости, в этом смысле Фил и Дженни сделали все, чтобы я хранил молчание, просто закормив меня итальянскими пирожными. После этого я поделился, какие из них мне понравились больше и почему (я отведал по два каждого сорта, чтобы не обидеть хозяина), чем вызвал восторг обоих Кавильери.

– Он о’кей, – сообщил Фил своей дочери.

Что он имеет в виду?

Нет, конечно, я и без него знал, что такое «о’кей». Мне только было любопытно, какие из моих немногочисленных и весьма осторожных действий помогли заслужить столь лестную оценку. Неужели на него так подействовали мои хвалебные отзывы о его любимом пирожном? Или ему понравилось, что у меня крепкое рукопожатие? А может, вообще что-нибудь третье?

– Вот видишь, Фил, и я говорила, что он о’кей, – произнесла Дженни.

– Ну да, о’кей, – отвечал ее отец. – Но надо же мне было самому убедиться! Оливер!

Теперь он обращался ко мне.

– Да, сэр?

– Фил.

– Да, Фил, сэр?

– Ты о’кей.

– Спасибо, сэр. Я вам очень благодарен. Правда. Вы ведь знаете, как я отношусь к вашей дочери, сэр. И к вам, сэр.

– Оливер! – перебила меня Дженни. – Прекрати эти свои придурочные церемонии!

– Дженнифер! – перебил ее мистер Кавильери. – Ну-ка перестань ругаться! Этот сукин сын ведь наш гость.

За обедом (оказалось, что пирожные были только аперитивом) Фил попытался поговорить со мной серьезно. Вы уже поняли, конечно, о чем. Да, он с какого-то перепугу решил, что сможет помочь Оливеру Барретту Четвертому вымолить прощение у Оливера Барретта Третьего.

– Я только хочу поговорить с ним по телефону, как отец с отцом! – умолял меня Фил.

– Не стоит, Фил, только зря время потратите!

– Но не могу же я сидеть и смотреть, как отец отказывается от собственного ребенка! Нет, так нельзя.

– Я тоже от него отказываюсь, Фил.

– Чтобы я этого больше никогда не слышал! – заявил он, не на шутку рассердившись. – Родителей надо ценить и уважать. Отцовская любовь – это большая редкость.

– Да уж, особенно в нашей семье, – заметил я.

Дженни сновала между кухней и столовой и почти не принимала участия в нашем разговоре.

– Ну-ка, набери его номер, – настаивал Фил. – И я мигом все улажу.

– Не стоит, Фил. Мы с ним прервали связь.

– Брось это, Оливер. Увидишь, он оттает. Раз я говорю – оттает, значит, оттает, поверь. Когда придет время венчаться…

Дженни, которая расставляла тарелки для десерта, сказала:

– Фил!

– Да, Дженни?

– Насчет церкви…

– Что еще такое?

– Ну, мы не собираемся венчаться, Фил…

– Как? – не понял мистер Кавильери. Истолковав слова своей дочери неверно, он тут же с извиняющимся видом повернулся ко мне. – Я, это, имел в виду, что… Ведь Дженнифер, конечно, сказала тебе, что мы католики? Я про вашу церковь, Оливер. Клянусь, такой союз Господь благословит в любой церкви.

Я вопросительно посмотрел на Дженни. Судя по всему, до этой темы в телефонном разговоре с отцом она не дошла.

– Оливер, – объяснила она мне, – я и так его оглоушила такой кучей всего сразу.

– О чем это вы? – спросил любезный мистер Кавильери. – Нет уже, давайте, оглоушьте меня всем, что у вас на уме.

И по какой такой странной случайности именно в этот момент мой взгляд упал на фарфоровую статуэтку Девы Марии, стоявшую на полочке в столовой семьи Кавильери?!

– Насчет благословения Божьего, Фил, – промямлила Дженни, не осмеливаясь взглянуть отцу в глаза.

– Да, Дженни. Так что насчет благословения Божьего? – видимо, начиная догадываться о самом страшном, спросил он.

– Ну, мы к этому относимся негативно, Фил, – сказала Дженни и посмотрела на меня, ища поддержки. Я подбодрил ее взглядом.

– К Богу? К любому Богу?

Дженни кивнула.

– Можно мне объяснить, Фил? – спросил я.

– Уж, пожалуйста, объясни!

– Мы оба атеисты, Фил. И лицемерить не хотим.

Думаю, Фил сдержался только потому, что озвучил это я. Дженни он мог бы запросто треснуть за такое откровение. Вот только теперь старик оказался третьим лишним. Он стоял, не осмеливаясь поднять глаза ни на свою дочь, ни на меня.

– Ну что ж, прекрасно, – сказал он после долгого молчания. – Скажите тогда хотя бы, кто вас обвенчает?

– Мы сами, – ответил я.

Он вопросительно посмотрел в сторону Дженни. Та кивнула – все верно.

Фил снова надолго замолчал. Потом еще раз повторил: «Прекрасно!» – и спросил:

– Ты считаешь, Оливер, что такой брак будет… как это у вас называется?.. Действительным?

Тогда Дженни рассказала ему, что нас обвенчает университетский капеллан, представитель Унитарианской церкви[20] («Ах, ну да, капеллан…» – пробормотал Фил), а жених и невеста произнесут клятвы.

– А невеста, что, тоже будет говорить? – спросил отец Дженни, как будто из всего вышесказанного лишь это могло принести ему утешение.

– Фил! – воскликнула Дженни. – Ты вообще представляешь себе, чтобы я когда-нибудь смолчала?

– Нет, дорогая, – ответил он, изобразив подобие улыбки. – Тебе всегда надо что-нибудь сказать.

На обратном пути в Кембридж я спросил Дженни, как, по ее мнению, прошла встреча.

– Все было о’кей, – сказала она.

10

Уильям Ф. Томсон, заместитель декана Гарвардского юридического института, не мог поверить своим ушам.

– Я не ослышался, мистер Барретт?

– Нет, сэр. – Это и в первый раз было трудно произнести, а уж повторить – и подавно. Но я повторил: – В следующем году мне нужна стипендия, сэр.

– Неужели?

– Именно поэтому я и пришел к вам, сэр. Ведь это же вы распределяете стипендии, верно, декан Томсон?

– Да, но ваш отец…

– Он больше не будет принимать участия в моем обучении, сэр.

– Простите? – Томсон снял очки и стал протирать их своим галстуком.

– У нас с отцом возникли… некоторые разногласия.

Декан снова нацепил очки и взглянул на меня с тем непроницаемым выражением лица, какое подвластно лишь представителю этой профессии.

– Весьма прискорбно, господин Барретт, – произнес он затем.

«Для кого?» – хотел спросить я. Судя по всему, кто-то собирался дать мне от ворот поворот. Тогда я продолжил:

– Да, сэр. Весьма прискорбно. Но именно поэтому я и пришел к вам, сэр. Через месяц я женюсь. Все лето и я, и моя невеста собираемся работать. Потом Дженни – так ее зовут – будет преподавать в частной школе. На жизнь нам хватит, на обучение – нет. А стипендия у вас высокая, декан Томсон.

– Ну… да, пожалуй… – протянул он и замолчал.

Ему что, непонятно, куда я клоню? Тогда какого черта я вообще перед ним распинаюсь?

– Декан Томсон, мне нужна стипендия, – повторил я. Уже в третий раз. – Меня зачислили, но на моем счете нет ни цента.

– Ах да! – Теперь Томсон решил отделаться от меня с помощью бюрократических отговорок. – Срок подачи заявлений на финансовую помощь давно истек…

Господи, да что же нужно этому придурку? Детали ему, что ли, подавай? Может, закатить истерику? Скандал устроить?

– Декан Томсон, когда я подавал заявление, я еще не знал, что так случится.

– Совершенно верно, господин Барретт, но должен сказать вам, что, по-моему, нам не пристало вмешиваться в семейные проблемы. Притом весьма прискорбные.

– Хорошо, сэр! – произнес я, поднимаясь с места. – Я прекрасно понимаю, на что вы намекаете. Так вот, я хочу, чтобы вы знали: я не собираюсь целовать задницу моему отцу только для того, чтобы он подарил вам очередной Барретт Холл.

Когда я уже был в дверях, до меня донеслась его реплика:

– Это нечестно.

Он был прав, как никогда.

11

В среду Дженнифер получила диплом. На церемонию съехалась вся ее многочисленная родня из Крэнстона и Фолл-Ривера, даже тетя из Кливленда. Мы заранее договорились, что Дженни не будет распространяться о нашей свадьбе, чтобы никто (сразу) не обиделся, что не получил приглашения.

– Тетя Клара, это мой молодой человек, Оливер, – говорила Дженни, неизменно добавляя: – Он еще не окончил колледж.

Родственники перешептывались, пихали друг друга локтями, выдвигали различные теории, но ни я, ни Дженни, ни Фил (который, думаю, был счастлив избежать обсуждения любви двух атеистов) не раскололись.

В четверг и я получил свой диплом «с отличием», что поставило меня на одну ступень с Дженни. Помимо этого, будучи старостой курса, я возглавил процессию выпускников. А значит, я шел впереди даже самых гениальных типов «с высшим отличием». Я едва удержался от того, чтобы во всеуслышание объявить правильность моей теории: час на стадионе стоит двух в библиотеке. Но воздержался – ладно уж, пусть тоже порадуются.

Понятия не имею, был ли там Оливер Барретт Третий. В выпускной день во дворе университета собирается не меньше семнадцати тысяч человек, нереально было разглядеть кого-то одного, если только не в бинокль, которого у меня все равно с собой не было. Приглашения, предназначенные для моих родителей, я отдал Филу и Дженни. Конечно, папа мог сесть вместе с выпускниками 1926 года. Но зачем ему это? Банки ведь в тот день были открыты.

Свадьба была назначена на воскресенье. Из родственников Дженни мы не пригласили никого – подумали, что таких убежденных католиков наш отказ от традиционного благословения во имя Отца, и Сына, и Святого Духа поверг бы в шок. Церемония бракосочетания прошла в Филлипс Брукс Хаус – старинном здании, расположенном в северной части Гарвард-Ярда, а вел церемонию Тимоти Бловелт, капеллан унитарианской церкви колледжа. Я пригласил Рэя Стрэттона, а еще моего старого товарища по академии, Джереми Нэйхема, который предпочел Гарварду Амхерст[21]. Дженни попросила прийти свою лучшую подругу из Бриггс Холла и, – видимо, из исключительно сентиментальных соображений – ту нескладную верзилу, которая дежурила с ней в библиотеке в день нашего знакомства. И, конечно же, Фила.

Последнего я поручил Стрэттону – чтобы тот особо не дергался, если это вообще возможно в такой момент. Хотя сам Рэй был не слишком-то спокоен! Оба явно чувствовали себя неуютно, и каждый из них молчаливо усиливал предубеждение другого, что эта свадьба, устроенная по принципу «сделай сам» (как выразился Фил), запросто может обернуться (как предсказывал Рэй) «фильмом ужасов с элементами катастрофы».

И все лишь потому, что я и Дженни хотели сказать друг другу несколько слов!

На самом же деле нас вдохновила свадьба одной знакомой Дженни. Некая Мария Рэндолл, музыкант, вышла замуж за студента-архитектора Эрика Левенсона именно по такому сценарию. Так как их свадьба получилась очень красивой, мы решили провести нашу точно так же.

– Итак, можем начинать? – спросил мистер Бловелт.

– Да, – ответил я за нас обоих.

– Друзья, – обратился капеллан ко всем остальным. – Мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями того, как две любящие души соединятся в брачном союзе. Давайте внимательно выслушаем те слова, которые они решили прочесть друг другу в этот священный миг.

Первой была Дженни. Она повернулась ко мне и продекламировала заранее выбранное стихотворение, которое прозвучало очень трогательно – особенно для меня, потому что это был сонет Элизабет Барретт.

Две любящих души взмывают в небеса,

Все ближе, молча, и глаза – в глаза,

Из трепета переплетенных рук родится пламя…[22]

Краем глаза я наблюдал за Филом Кавильери. Он стоял, слегка приоткрыв рот, бледный, как мел, и в его расширившихся глазах читалось изумление, смешанное с обожанием. Дженни дочитала до конца сонет, прозвучавший словно молитва о нашей жизни:

Увенчанной не смертным мраком ночи,

А пробуждением в любви иного бытия.

Теперь настал мой черед. Мне доставило немало труда выбрать стихотворение, которое я мог бы прочесть, не краснея. Ну, не мямлить же какую-нибудь сентиментальную чушь! Однако отрывок из «Песни большой дороги» Уолта Уитмена[23], хоть и немного короткий, позволил выразить всю гамму испытываемых мною в тот момент эмоций:

…Я даю тебе свою руку!

Я даю тебе свою любовь,

она драгоценнее золота,

Я даю тебе себя самого раньше всяких

наставлений и заповедей;

Ну, а ты отдаешь ли мне себя?

Пойдешь ли вместе со мной в дорогу?

Будем ли мы неразлучны с тобой до последнего

дня нашей жизни?

Я закончил читать, и наступила удивительная тишина. Затем Рэй Стрэттон передал нам кольца, и мы с Дженни сами произнесли слова брачного обета: «Обещаем, начиная с этого дня, всегда быть рядом, любить и лелеять друг друга, пока смерть не разлучит нас».

Властью, данной ему Администрацией штата Массачусетс, капеллан Бловелт объявил нас мужем и женой.

…Сейчас, вспоминая о нашей «вечеринке по случаю победы» (так ее окрестил Рэй), я прихожу к выводу, что она была нарочито непритязательной. Мы с Дженни отказались от традиционного раута с шампанским, а вместо этого пошли пить пиво к Кронину. Помнится, Джим Кронин всех угощал – в знак уважения к «величайшему хоккеисту Гарварда со времен братьев Клири».

– Какого черта! – возразил Фил Кавильери, стукнув кулаком по столу. – Этот парень лучше всех этих Клири, вместе взятых.

Вероятно, Филипп (так как он ни разу не видел, как я играю) хотел сказать, что, как бы хорошо ни гоняли на коньках Бобби и Билли Клири, ни один из них не сумел жениться на его очаровательной дочери. Мы и так уже напились просто всмятку, и все это было лишь предлогом для того, чтобы надраться еще больше.

Я позволил Филу заплатить по счету, и позже обычно скупая на похвалы Дженни отметила мою интуицию:

– А ты еще можешь стать человеком!

Правда, когда мы прощались с ее отцом на автобусной остановке, всем нам было слегка паршиво. Глаза у всех оказались на мокром месте: и Фила, и Дженни, и, кажется, мои тоже. Ничего не помню, но момент уж точно не был сухим.

После череды всевозможных благословений Фил влез-таки наконец в автобус, а мы стояли и долго махали ему вслед. И лишь в этот момент до меня дошло:

– Дженни, а ведь мы теперь законные супруги!

Дженни задорно ответила:

– Да, и теперь я имею законное право быть стервой.

12

«Экономия». Этим словом можно идеально охарактеризовать нашу жизнь в те три года после нашей свадьбы. Каждую секунду моя голова и голова Дженни были заняты мыслями о том, где достать деньжат, чтобы на все хватило. Причем обычно под «всем» подразумевалось просто свести концы с концами. Поверьте, в этом не было абсолютно ничего романтичного. Помните известное четверостишие Омара Хайама: «О, если б, захватив с собой стихов диван да в кувшине вина и сунув хлеб в карман…»? Замените этот «диван» на томик «Тресты» О. Скотта и У. Фрэтчера, и вы поймете, насколько сей романтизированный образ Хайяма соответствовал моей каждодневной реальности. Думаете, у нас была райская жизнь? Черта с два – дерьмо собачье, а не жизнь. Меня мучили одни и те же вопросы: сколько стоят эти идиотские «Тресты» (может, подержанный экземпляр выйдет дешевле?) и где – если это вообще возможно – достать денег на «хлеб и вино». Ах да, и еще, пожалуй, один: чем расплатиться со всеми долгами!

В жизни настали перемены. Теперь, чтобы принять решение даже по самому ничтожному вопросу, мне, в качестве главы бюджетного комитета, приходилось тщательнейшим образом все взвешивать.

– Эй, Оливер, может, сходим сегодня вечером на Бекетта?

– Дженни, это три доллара.

– То есть?

– То есть полтора доллара за билет.

– Это значит «да» или «нет»?

– Ни то, ни другое. Это значит три доллара.

Медовый месяц мы провели на яхте. Я, Дженни и почти две дюжины ребятишек. С семи утра и пока не надоедало юным пассажирам, я бороздил волны на яхте класса «Родс», а Дженни приглядывала за детьми в яхт-клубе «Пиквод» в Деннис-Порте. Яхт-клуб состоял из большого отеля, пирса и порядка двадцати домиков, сдававшихся внаем. К стене одного из этих крошечных бунгало я мысленно прибил табличку: «Здесь спали Дженни и Оливер, когда не занимались любовью». Надо отдать должное нам обоим: несмотря на то, что в течение дня мы были любезны с нашими клиентами (чьи чаевые в основном и обеспечивали наш доход), по ночам Дженни и я были столь же любезны друг с другом. Я говорю просто «любезны», потому что моего скромного вокабуляра ни за что не хватит, чтобы описать, каково это – заниматься любовью с Дженнифер Кавильери. Простите, я хотел сказать, с Дженнифер Барретт.

Перед отъездом в Деннис-Порт мы подыскали квартирку в Северном Кембридже. Вернее, фактически это уже был Сомервилл, а хозяин дома, по словам Дженни, «судя по всему, не знал, что такое ‘‘ремонт’’». Первоначально этот дом был рассчитан на две семьи, а теперь там размещались четыре квартиры, каждая из которых стоила очень даже прилично, хотя считалась «дешевым жильем». В конце концов, кто спрашивает малоимущих выпускников? Рыночная экономика, мать ее!..

– Эй, Олли, как думаешь, почему пожарные до сих пор не опечатали эту халупу? – поинтересовалась Дженнифер.

– Наверное, побоялись даже внутрь войти, – ответил я.

– И я боюсь.

– В июне почему-то не боялась!

Надо сказать, что вышеизложенный диалог произошел, когда мы в сентябре вернулись в Сомервилл.

– Ну, тогда я еще не была замужем. А теперь, когда я уже замужняя дама, данное жилище представляется мне небезопасным во всех аспектах.

– И как ты думаешь решить эту проблему?

– Поговорю с мужем, и он займется этим домом.

– Дорогуша, твой муж – это ж я! – удивленно вскричал я.

– Неужели? Вот и докажи! – Дженни показала мне язык.

– Каким образом? – спросил я вслух, а про себя подумал: «Неужто прямо на улице?»

– Перенеси меня через порог, – приказала она.

– Но ты же не веришь во всю эту ерунду!

– Ты сначала перенеси, а потом я решу.

Сказано – сделано. Я подхватил Дженни на руки и внес ее на крыльцо, преодолев пять ступеней.

– Ты чего остановился? – недовольно спросила она.

– Как, это разве не порог? – изумился я.

– Нет! – ехидно ответила она.

– Но тут же звонок с нашими именами!

– Все равно, официально это не порог! Давай наверх, ты, старая развалина! – шутливо приказала Дженни.

До «официального» порога было двадцать четыре ступеньки, и мне пришлось остановиться на полпути, чтобы перевести дух.

– Что ж ты такая тяжелая-то?

– Мало ли, вдруг я беременна, ты об этом не думал?

От этого вопроса мне стало еще тяжелее.

– Ты что, серьезно?

– Ха-ха, испугался!

– Ничего я не испугался!

– Врешь, милый!

– Ну, хорошо, испугался. Но только на секунду!

С этими словами я донес Дженни до цели.

Воспоминание об этих немногих драгоценных мгновениях принадлежит к числу тех прекрасных моментов, когда забываешь о значении слова «экономия».

Обычно в продовольственном магазине студентов не обслуживали в кредит, но мое громкое имя помогло нам оказаться в числе счастливчиков, для которых было сделано исключение. Впрочем, оно же сыграло против нас там, где я меньше всего ожидал, а именно в школе Шейди-Лейн, куда Дженни устроилась учительницей.

– Разумеется, по размеру жалованья нам трудно тягаться с государственными школами, – сказала моей жене директор школы по имени Энн Миллер Уитмен. И тут же добавила, что для Барреттов «этот аспект» едва ли имеет значение. Дженни попыталась рассеять ее иллюзии, однако не смогла выбить из Энн Миллер ничего, кроме трехсот долларов в месяц. Замечание Дженни о том, что Барреттам приходится платить за квартиру точно так же, как другим людям, показалось этой женщине настолько остроумным, что она даже не смогла удержаться от смеха.

Когда Дженни пересказала мне этот разговор, я выдвинул пару оригинальных предложений, как мисс Уитмен следовало поступить с ее – ха-ха-ха – тремя сотнями в месяц. В ответ Дженни спросила, не хочу ли я бросить свою юридическую школу, чтобы содержать ее, пока она не приобретет квалификацию. Потратив секунду-другую на осмысление всей этой ситуации, я пришел к четкому и лаконичному выводу:

– Вот же дерьмо!

– Очень красноречиво, – ответила моя жена Дженни.

– А что ты хотела услышать? Ха-ха-ха?

– Нет. Просто научись любить спагетти.

Что я и сделал. В то время как я учился любить спагетти, Дженни училась, как замаскировать их под другие блюда. И вроде бы у нас получилось: мы подкопили кое-что за летние месяцы, плюс ее зарплата, к тому же под Рождество я собирался поработать в ночную смену на почте. Конечно же, мы не часто ходили в кино, да и на концерты Дженни вовсе ходить перестала, но мы хотя бы сводили концы с концами.

Но сводить концы было нашим единственным более-менее успешным мероприятием. Я хочу сказать, что с социальной точки зрения наша с Дженни жизнь встала с ног на голову. Хотя мы по-прежнему жили в Кембридже и она могла общаться со своими друзьями-музыкантами, физически на это не хватало времени: из школы Дженни возвращалась усталая, а ведь еще нужно было готовить ужин (а обедать мы могли себе позволить только дома, все остальное было нам не по средствам). Мои же друзья оказались достаточно проницательными, чтобы перестать с нами общаться – они больше не приходили к нам в гости, так что и нам больше не надо было их приглашать.

Мы даже на футбол перестали ходить. Несмотря на то что мне, как члену университетского спортивного клуба, полагались самые выгодные места на гостевой трибуне, прямо напротив центральной линии, цена которых составляла совершенно немыслимую сумму в шесть долларов. То есть двенадцать на двоих.

– Но мы же можем себе это позволить! – возмущалась Дженни. – Смотри, ты ведь можешь ходить один, и тогда потратим только шесть баксов. Я все равно ни черта не смыслю в футболе, только знаю, что надо кричать «Гоооооооол!», но ты-то от него в восторге!

– И обсуждать нечего! – рявкал я. В конце концов, титул мужа и домоправителя пока еще принадлежал мне. – К тому же я могу использовать это время для учебы.

На самом деле субботние вечера я все так же проводил в обнимку с транзистором, слушая рев трибун. И хотя ликующих фанатов от меня отделяло расстояние меньше мили, отныне мы с ними существовали в разных вселенных.

Так вот, привилегии члена студенческого клуба я использовал, чтобы достать места на игру со сборной Йеля для моего приятеля по Школе права по имени Робби Уолд. Когда он уходил, не помня себя от радости, Дженни попросила меня еще раз объяснить ей, для кого предназначаются гостевые места. И я повторил – для тех, кто, вне зависимости от возраста, роста и социального положения, честно трудился на спортивном поприще во славу Гарварда.

– И водные виды спорта тоже считаются?

– Сухой или мокрый – спортсмен есть спортсмен, – ответил я.

– Это не про тебя, Оливер, – заметила она. – Ты у нас отмороженный.

Я промолчал, приняв это за очередное проявление ее остроумия. Я старался не искать скрытый смысл в расспросах Дженни о спортивных традициях Гарварда. А он точно был. Взять хотя бы реплику о том, что все бывшие спортсмены сидят вместе на той самой гостевой трибуне, хотя на стадионе «Солджерс-Филд» сорок пять тысяч мест. Все без исключения. Старые и молодые. Сухие и мокрые. И даже отмороженные. Вопрос в том, только ли шесть долларов стояли между мной и посещением стадиона по субботам?

Нет, если Дженни действительно имела в виду что-то еще, я не намерен был обсуждать это с ней.

13

Мистер и миссис Оливер Барретт Третий имеют честь просить Вас пожаловать на обед по случаю шестидесятилетия мистера Барретта, который состоится в субботу 6 марта в 7 часов вечера в Довер Хаус, Ипсвич, штат Массачусетс.

R.S.V.P. [24]

– Что скажешь? – поинтересовалась Дженнифер.

– А разве так не понятно? – ответил я и снова погрузился в конспектирование дела под названием «Народ против Персиваля» – важнейшего прецедента в американском уголовном праве. Но Дженни не отставала, буквально тыча приглашением мне в лицо.

– Мне кажется, самое время, Оливер! – сказала она.

– Время для чего? – недовольно спросил я.

– Ты и сам прекрасно понимаешь, для чего! – ответила Дженни. – Он что, на четвереньках к тебе, что ли, должен приползти?

Я продолжал работать, а она – обрабатывать меня.

– Оливер, он же тянется к тебе!

– Прекрати, Дженни! Письмо вообще-то мать отправила.

– А я думала, ты на него даже не взглянул! – проорала она.

Хорошо, может, и взглянул разок. А потом, наверное, забыл. Я ведь был занят «делом Персиваля» и подготовкой к приближающимся экзаменам. Так какого черта она ко мне пристала?!

– Олли, подумай хорошенько, – сказала Дженни почти умоляющим тоном. – Этому засранцу уже шестьдесят лет! Когда ты наконец-таки будешь готов с ним помириться, может быть уже поздно!

Я постарался объяснить ей в как можно более доступных выражениях, что примирения не будет никогда и что мне необходимо заниматься. Дженни молча присела на краешек подушки, куда я положил ноги. Хотя она не издавала никаких звуков, но я почувствовал, что она смотрит на меня с укоризной, и поднял глаза.

Дженни сказала:

– В один прекрасный день, когда Оливер Пятый решит вот так вот на тебя наплевать…

– Уж поверь, его не будут звать Оливером! – заорал я на нее. Дженни продолжила, не повышая голоса, она обычно так и делала, когда я раздражался: – Даже если мы назовем его Бозо в честь клоуна из детской телепередачи, который тебе так нравится, он все равно возненавидит тебя за то, что ты когда-то был знаменитым гарвардским спортсменом. А к тому времени, когда он поступит в университет, ты уже, возможно, будешь членом Верховного суда!

Тогда я ответил, что наш сын никогда не возненавидит меня. Дженни поинтересовалась, откуда такая уверенность. Я не смог привести никаких доводов – я просто это знал, но не знал почему. В нарушение всякой логики она сказала:

– Вот и твой папа тебя любит. Точно так же, как ты полюбишь своего Бозо. Но вы, Барретты, с вашей проклятой гордостью и жаждой соперничества, вечно воображаете, что ненавидите друг друга!

– Конечно! Что бы я делал, если бы у нас не было тебя! – пошутил я.

– Вот именно, – ответила она.

– Вопрос закрыт, – сказал я в качестве мужа и главы семьи. Я вернулся к «делу Персиваля», и Дженни встала. Потом вдруг вспомнила.

– А что насчет RSVP?

Я ответил, что выпускница Рэдклиффа по классу музыки в состоянии сама придумать краткий, но любезный отрицательный ответ.

– Слушай, Оливер, – сказала она. – Я, конечно, не святая, могла когда-нибудь в своей жизни и солгать. Но намеренно я никогда еще не причиняла никому боль. И не думаю, что смогу.

А ничего, что в этот момент больно было мне? Я вежливо попросил ее придумать что угодно, лишь бы дать родителям понять, что скорее ад замерзнет, чем мы приедем. И вновь вернулся к «делу Персиваля».

– Какой у вас номер? – очень тихо спросила Дженни. Она держала в руках телефонную трубку.

– Разве нельзя просто написать записку?

– Прекрати! Какой у вас номер?!

Я назвал ей номер, а сам уткнулся в текст апелляции Персиваля в Верховный суд Соединенных Штатов. И пытался не слушать Дженни. Пытался – ведь мы все-таки находились в одной комнате.

– Эмм… Добрый вечер, сэр! – донеслось до меня. Что? Сам Сукин сын подошел к телефону? Разве по будням он не в Вашингтоне, как о нем пишет «Нью-Йорк Таймс»? Чертовы журналисты теряют хватку!

Неужели так трудно просто сказать «нет»? Дженни потратила на это уже гораздо больше времени, чем требуется.

Она прикрыла трубку ладонью:

– Оливер, ты правда хочешь, чтобы я отказалась?

Кивком головы я подтвердил это, а нетерпеливым взмахом руки велел ей поторапливаться.

– Мне очень жаль, – сказала она в трубку. – То есть я хочу сказать, нам очень жаль, сэр…

Нам?! А я-то тут при чем? Господи, ну почему она не может просто сказать и повесить трубку?

– Оливер!

Дженни снова прикрыла трубку рукой и говорила очень громко.

– Ему же больно, Оливер… Неужели тебя это совсем не волнует?

Если бы она была в несколько ином эмоциональном состоянии, я бы объяснил, что у отца каменное сердце и что ее средиземноморские представления о родительской любви не применимы к скалистым кручам горы Рашмор. Но Дженни сильно расстроилась. Что расстраивало и меня.

– Оливер, – произнесла она умоляющим голосом. – Неужели ты и слова не можешь сказать?

Разговаривать с ним?! Она в своем уме?

– Оливер, ну, пожалуйста, скажи ему хотя бы «привет»!

Чуть не плача, она отчаянно протягивала мне телефонную трубку.

– Я никогда не буду с ним разговаривать. Никогда, – сказал я, сохраняя идеальное спокойствие.

И тогда она заплакала. Неслышно. По ее щекам потекли слезы. А потом… потом она начала умолять:

– Пожалуйста, Оливер. Я ведь никогда ни о чем тебя не просила. Ради меня!

Нас было трое (мне почему-то показалось, что папа тоже здесь). И все трое просто стояли и ждали чего-то. Чего?

Невозможного.

Разве Дженни не понимает, что я сделал бы все, абсолютно все, но только не это? Я уставился в пол, качая головой из стороны в сторону с выражением непреклонного отказа и чрезвычайной неловкости, а Дженни яростно прошептала – такого тона я у нее еще не слышал:

– Ты – бессердечный ублюдок.

А потом закончила разговор с моим отцом, сказав:

– Мистер Барретт, Оливер хочет, чтобы вы знали, что по-своему…

Она остановилась, чтобы сделать глубокий вдох. Я был настолько ошарашен, что мог только дождаться конца моего мнимого устного послания.

– …Оливер очень вас любит, – закончила она и мгновенно повесила трубку.

Дальнейшие мои действия невозможно объяснить рационально. Можете признать меня временно невменяемым. Нет, стойте. Не можете. За то, что я сделал, гореть мне в аду.

Я вырвал телефон из рук Дженни, выдрал телефонный шнур из розетки и швырнул аппарат через всю комнату.

– Черт тебя дери, Дженни! Убирайся прочь из моей жизни!

Я застыл на месте, тяжело дыша, словно зверь, в которого внезапно превратился. Господи, что на меня нашло? Я повернулся к Дженни.

Но ее не было.

Дженни исчезла – не было даже звука шагов на лестнице. Наверное, она выбежала из дома в то самое мгновение, когда я схватил телефон. Пальто и шарф остались на вешалке. Я не знал, что делать, но боль и отчаяние от этого были меньше, чем от совершенного мгновениями раньше.

Я искал повсюду.

Раз пять, не меньше, прочесал библиотеку Школы права, продираясь сквозь ряды зубрил. И хотя я не проронил ни слова, выражение моего лица наверняка перебудоражило всех в этой проклятой библиотеке. Ну и плевать.

Затем я прочесал здание Харкнесс-Коммонс[25] – холл, кафетерий. Сломя голову бросился в Агасси-холл в Рэдклиффе. Дженни и там не было. Я кидался то туда, то сюда, и ноги мои не поспевали за бешено стучащим сердцем.

Может быть, она в Пейн-холле (ирония судьбы![26])? Там же внизу есть комнаты для занятий фортепиано. Я знаю Дженни. Когда она сердится, она садится и колотит по этим чертовым клавишам. Допустим. А когда до смерти перепугана?

Попав туда, я словно оказался в дурдоме. Из-за всех дверей доносились обрывки музыки – Моцарт и Барток, Бах и Брамс сливались в одну сплошную безумную какофонию.

Ну конечно, Дженни здесь!

Интуитивно я остановился перед дверью, за которой кто-то (со злостью) выколачивал из инструмента прелюдию Шопена. Я несколько мгновений прислушивался. Играли плохо, то и дело сбиваясь и начиная заново. Чей-то женский голос пробормотал: «Черт!» Это, наверное, Дженни. Я рывком распахнул дверь.

Сидевшая за пианино уродливая широкоплечая хиппи из Рэдклиффа явно не обрадовалась моему визиту.

– Что за дела, мужик? – грозно спросила она.

– Плохи мои дела, плохи, – пробормотал я, хлопнув дверью.

Потом я обыскал Гарвард-сквер, кафе «Pamplona», галерею «Tommy’s» и даже Хейес– Бик, где обычно тусуются студенты факультета искусств. Дженни нигде не было.

Куда же она делась?

Метро уже было закрыто, но если она сразу отправилась на Гарвард-сквер, то могла успеть на вокзал и сесть на поезд до Бостона. А еще она могла пойти на автобусную остановку.

…Было уже около часа ночи, когда я бросил четвертак и две десятицентовые монетки в одной из телефонных будок на Гарвард-сквер.

– Алло, Фил?

– Да-а, – сонно сказал он. – Кто это?

– Это я, Оливер.

– Оливер! – испуганно повторил Фил. – Что-нибудь с Дженни? – быстро спросил он. Раз он меня спрашивает, значит, там ее тоже нет.

– Да нет, Фил, с ней все в порядке.

– Ну, слава богу. Ты-то сам как, Оливер?

Убедившись, что с Дженни все в порядке, он сразу заговорил спокойно и приветливо. Как будто я не поднял его с постели посреди ночи.

– Отлично, Фил. Все нормально. Порядок. Послушай, Фил, а Дженни вообще с тобой общается?

– Чертовски мало, – ответил он удивительно спокойным голосом.

– Что ты имеешь в виду, Фил?

– А то, что могла бы и почаще звонить! Я ведь ей не чужой, сам знаешь.

Если человек может одновременно испытать облегчение и панику, я был именно в таком состоянии.

– Она сейчас с тобой? – спросил он.

– Что?

– Дай ей трубку, я сам скажу.

– Не могу, Фил.

– Спит, что ли? Тогда не буди, не надо.

– Ладно, не буду.

– Слушай, ты, засранец, – вдруг сказал он.

– Да, сэр?

– Скажи, неужели Крэнстон так чертовски далеко, что вы не можете приехать ко мне как-нибудь в воскресенье? Или, хотите, я к вам?

– Нет, Фил. Мы сами приедем.

– Когда?

– Как-нибудь в воскресенье.

– Не морочь мне голову, а? Хорошие дети не говорят «как-нибудь в воскресенье», они говорят «в это воскресенье». Значит, в это воскресенье, договорились?

– Да, сэр. В это воскресенье.

– Жду вас в четыре. И поосторожнее веди машину, ладно?

– Ладно.

– И в следующий раз звони за мой счет, черт тебя дери!

С этими словами он повесил трубку.

Я остался стоять на островке света, затерянном во мраке Гарвард-сквера, не зная, куда идти и что делать. Вдруг из темноты вынырнул какой-то чернокожий, поинтересовался, не нужен ли мне косячок. Я растерянно пробормотал: «Нет, благодарю, сэр».

Я медленно побрел домой. Бежать больше не было смысла – зачем спешить в пустой дом? Время было позднее, и мое тело одеревенело – больше от страха за Дженни, чем от холода (хотя на улице было довольно мерзко). Я был в нескольких шагах от дома, когда заметил, что на ступеньках кто-то сидит. Померещилось, подумал я сначала – фигура казалась совершенно неподвижной.

Но это была Дженни.

Она сидела на верхней ступеньке.

Я слишком вымотался, чтобы испугаться, но был рад до такой степени, что не мог вымолвить ни слова. В душе я надеялся, что сейчас она меня треснет чем-нибудь тяжелым.

– Джен?

– Олли?

Мы говорили так тихо, что понять, какие эмоции сквозили в голосе, было невозможно.

– Я ключ забыла, – сказала она.

Я застыл на первой ступеньке, не решаясь спросить, сколько времени она так просидела. Я знал только одно – я ее страшно обидел.

– Дженни, прости меня.

– Не смей! – прервала она меня. А потом тихо сказала: – Любовь – это когда не нужно говорить «прости»!

Я поднялся к ней и присел на ступеньку рядом.

– Можно, я сейчас лягу спать? – спросила Дженни, встав с места.

– Хорошо, – кивнул я.

Мы вошли в квартиру. Когда мы раздевались, она ободряюще посмотрела на меня.

– Послушай, Оливер. То, что я сказала на лестнице… В общем, я и правда так думаю.

Вот и все.

14

Письмо пришло в июле.

Его переслали из Кембриджа в Деннис-Порт, где мы, как обычно, во время каникул подрабатывали в яхт-клубе «Пиквод», так что известие дошло с опозданием на день или два. Я сразу бросился туда, где Дженни присматривала за своими детишками, которые играли в мяч (или не в мяч?..).

– Пойдем, – сказал я ей, снова стараясь как можно лучше скопировать манеру Хамфри Богарта из «Касабланки».

– Что?!

– Пойдем, – повторил я, и в моем тоне было столько уверенности, что Дженни послушно встала и двинулась за мной.

– Что происходит, Оливер? Скажи мне, что, черт возьми, происходит?!

Я быстрыми шагами перемещался по причалу.

– На борт, Дженнифер, – скомандовал я, указывая рукой с письмом в направлении нашей яхты. Но Дженни не заметила письма.

– Оливер, мне же надо смотреть за детьми, – сопротивлялась она, но на палубу все-таки шагнула.

– Оливер, мать твою! Ты объяснишь, наконец, что здесь происходит?! – грозно выкрикнула Дженни. Мы уже были в нескольких сотнях метров от берега.

– Мне надо тебе что-то сказать, – ответил я.

– А на суше было никак? – крикнула она.

– Да, черт возьми, никак! – прокричал я в ответ. (Нет, что вы, мы совсем не ссорились, кричать приходилось из-за сильного ветра.) – Я хотел сказать тебе наедине. Смотри, что у меня есть, – продолжил я и помахал перед ней письмом. Она сразу же узнала фирменный бланк.

– Школа права! Тебя что, выгнали?

– Не угадала, гребаная оптимистка, – проорал я. – Еще одна попытка.

– Ты стал первым на курсе! – воскликнула она.

Ну вот, теперь мне было почти стыдно раскрывать содержимое письма.

– Не совсем. Третьим.

– У… – протянула она. – Всего лишь третьим?

– Ну и что с того? Зато мое имя попадет в «Law review»[27]! – крикнул я.

Лицо Дженни приняло совершенно бесстрастное выражение.

– Ну же, Дженни. – Я уже почти ныл. – Скажи хоть что-нибудь!

– Не скажу ничего, пока не узнаю, кто у вас там первый и второй.

Я смотрел на Дженнифер, надеясь, что она вот-вот расплывется в улыбке, которую, я знал, она изо всех сил сдерживала в этот момент.

– Слушай, ну хватит уже, а! – взмолился я.

– Я ухожу. Прощай, – сказала она и прыгнула в воду.

Я тотчас нырнул за ней. В следующее мгновение мы уже плескались в волнах, уцепившись за борт яхты, и хихикали.

– Слушай, а ведь ты бросилась из-за меня за борт, – продемонстрировал я свое редкостное остроумие.

– Не задирай нос уж слишком высоко! – ответила Дженни. – Ты всего лишь третий!

– Вот что, гадкая девчонка, послушай-ка меня! – сказал я.

– Что, засранец? – отозвалась она.

– Я тебе многим обязан, – искренне признался я.

– Ах ты, лгунишка! – вскричала она.

– Почему? – с долей удивления спросил я.

– Ты мне обязан всем!

В тот вечер мы швырялись деньгами: целых двадцать три доллара ушли на лобстеров в одной симпатичной забегаловке Ярмута. Но Дженни по-прежнему не хотела делиться своим мнением по поводу моих успехов, пока не узнает побольше о том, кто же занял первые два места, как она выразилась, «уделав меня».

Как бы глупо это ни звучало, я в тот же день, когда мы вернулись в Кембридж, первым делом полез узнать, кто те два парня. С большим облегчением я прочитал досье на Эрвина Бласбэнда из «Сити Колледж», завоевавшего титул победителя, – тот явно был не во вкусе Дженни, типичный очкастый ботаник без намека на атлетическое телосложение. Когда же я узнал, что второе место вообще заняла девушка по имени Белла Ландау из колледжа Брин-Мор[28], то расслабился окончательно. Все это было к лучшему. Особенно то, что Белла Ландау была довольно-таки привлекательна (насколько вообще может быть привлекательной девушка, изучающая правоведение). Теперь я мог немножко подразнить Дженни подробностями того, что творится вечерами в Гэннетт Хаус, где размещалась редакция «Law review». Мы и правда нередко засиживались допоздна. Сколько раз я приходил домой в два или три часа ночи! Подумайте только: шесть лекций плюс работа в редакции. К тому же я и сам написал статью для одного из номеров (Оливер Барретт Четвертый: «Юридическая помощь беднейшим слоям городского населения: исследование на материале исследования района Роксбери, г. Бостон»; HLR, март 1966 г., стр. 861–908).

Главный редактор Джоэл Фляйшман без устали нахваливал эту мою статью, говоря: «Недурно. Действительно, очень даже недурно!» Сказать по правде, от человека, который в следующем году собирался занять должность помощника судьи Дугласа, я ожидал более развернутого мнения по поводу моего опуса. Но он ограничился лишь этими словами, пролистав окончательный набросок. Господи, даже Дженни назвала статью «проницательной, рациональной и написанной прекрасным стилем». Неужели Фляйшман не мог придумать что-нибудь получше, чем просто «недурно»?..

– Он сказал, что статья написана недурно, Джен.

– Боже, и ради этого я прождала тебя до поздней ночи? – возмутилась Дженнифер. – Он хотя бы прокомментировал твою методику, стиль, хоть что-нибудь?

– Нет, он просто сказал, что написано «недурно».

– Тогда зачем ты проторчал в этой редакции столько времени?!

Я лукаво подмигнул ей:

– Мне надо было уладить одно дельце. С Беллой Ландау!

– Да неужели? – Что-то я не очень разобрал ее тон.

– Ты что, ревнуешь? – сразу спросил я.

– Нет, конечно. Ноги у меня красивее! – ответила Дженни.

– А краткие резюме для суда ты писать умеешь? – подколол я ее.

– А она умеет печь лазанью? – задала она встречный вопрос.

– Да! – с гордостью ответил я. – Как раз сегодня вечером она принесла пару кусочков в редакцию. И все признали, что лазанья шикарна настолько же, насколько у тебя красивые ноги.

Дженни кивнула:

– Про ноги не поспоришь!

– И что на это скажешь? – поинтересовался я.

– А за твою квартиру тоже платит Белла Ландау? – в свою очередь поинтересовалась Дженни.

– Черт, – сдался я. – Ну почему я не могу остановиться, пока счет в мою пользу?

– А потому, дорогуша, – ответила моя любящая супруга, – что счет никогда не бывает в твою пользу!

15

Мы закончили Школу права в том же порядке.

Эрвин, Белла и я. А следом настало время триумфа – собеседования, предложения, мольбы, полчища работодателей, готовых запудрить мозги. Казалось, везде меня встречали с разноцветными лозунгами: «Иди к нам работать, Барретт!»

Однако я рассматривал всерьез только «зеленые» лозунги. Конечно, я не был так уж жаден до денег, но сразу отмел престижные варианты типа должности секретаря судьи или службы в министерстве юстиции. Я всего лишь искал хорошее прибыльное место, которое позволило бы нам с Дженни забыть, как о страшном сне, о том, что такое экономия.

Хоть я и был третьим, в борьбе за хорошую должность у меня имелось одно неоспоримое преимущество – я был чистокровным американцем. Как известно, все юридические конторы готовы целовать задницу любому белому американцу англосаксонского происхождения и протестантского вероисповедания, который сумел хоть как-то сдать экзамен на адвоката. А теперь посмотрите на вашего покорного слугу: тут вам и Гарвард, и «Юридическое обозрение», и спортивные регалии, и черт знает что еще. Толпы работодателей сражались за возможность нанять такого, да еще с фамилией Барретт. Мне все это очень нравилось.

Особенно интригующее предложение поступило от одной конторы из Лос-Анджелеса. Глава отдела кадров этой фирмы, некий господин по фамилии Н. (имя не назову – еще засудит), постоянно твердил:

– Барретт, мой мальчик, в наших краях мы получаем это все время. Днем и ночью. Можно даже сказать, чтобы прямо в офис прислали!

Не то чтобы нас с Дженни привлекала возможность уехать в Калифорнию, но было интересно, что за «это» имел в виду Н. Мы строили самые сумасшедшие догадки, однако для Лос-Анджелеса они, видимо, были недостаточно сумасшедшими. В конце концов, чтобы отвязаться от этого прилипалы, мне пришлось сказать ему, что меня абсолютно не интересует его загадочное «это». Он даже дар речи потерял.

В общем, мы решили остаться на Восточном побережье. Оказалось, что десятки фантастических предложений были и в Бостоне, и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне. Одно время Дженни ставила на первое место столицу («Ты мог бы присмотреться к Белому дому, Оливер»), но я склонялся в пользу Нью-Йорка. Наконец, с благословения жены, я сказал «да» Джонасу и Маршу, солидной фирме (Марш когда-то был генеральным прокурором штата), специализирующейся на защите гражданских свобод. («Только представь: делаешь добро и наживаешь его одновременно», – съязвила Дженни). И потом, они меня так обхаживали. В смысле, старик Джонас сам приехал в Бостон, угостил нас обедом в лучшем ресторане города, а на следующий день прислал Дженни цветы.

Дженни потом целую неделю ходила и напевала песенку в три слова: «Джонас, Марш и Барретт». Я просил ее не спешить, но она сказала мне: «Не валяй дурака!», ведь наверняка у меня в голове вертятся те же три слова. Надо ли говорить, что она была права.

Позвольте к тому же заметить, что «Джонас и Марш» положили Оливеру Барретту Четвертому одиннадцать тысяч восемь сотен баксов в год – самое высокое начальное жалованье, предложенное кому-либо из нашего выпуска.

Как видите, третьим я был только по успеваемости.

16

Извещаем Вас о перемене адреса.

С 1 июля 1967 года

мистер и миссис Оливер Барретт IV

проживают по адресу: Нью-Йорк, 63-я улица, дом 263, 10021

– Какое-то все здесь чересчур нуворишеское! – жаловалась Дженни.

– Так мы и есть нувориши! – настаивал я.

Тот факт, что теперь ежемесячная выплата по кредиту за мою машину почти равнялась сумме, которую мы платили за всю нашу квартиру в Кембридже, еще больше подогревал мою эйфорию, которая и без того цвела пышным цветом. Дорога от нашего с Дженни нового дома до офиса занимала десять минут пешком. Ровно столько же было до самых фешенебельных бутиков, вроде Bonwit’s и тому подобных. Я сразу же приказал Дженни открыть там счета и начать покупать шикарные шмотки.

– Да зачем они мне, Оливер?

– Затем, Дженни, черт возьми! Я хочу, чтобы мной пользовались.

Я вступил в нью-йоркский Гарвард-Клуб, куда меня рекомендовал Рэй Стрэттон, который недавно вернулся с войны во Вьетнаме и с восторгом рассказывал, что выпустил пару пуль во вьетнамских солдат. («Не уверен, конечно, что это были именно солдаты – в кустах что-то зашуршало, вот я и открыл стрельбу!») Мы с ним завели привычку играть в сквош не реже чем трижды в неделю, и я дал себе зарок, что в ближайшие три года стану чемпионом клуба. То ли потому, что я вновь объявился на гарвардской территории, то ли потому, что пошли слухи о моих успехах (хотя жалованьем я, честно, не хвастался), но у меня вновь объявились «друзья». Мы переехали из Кембриджа в самый разгар лета (мне надо было спешно подготовиться к экзамену для поступления в нью-йоркскую адвокатуру), поэтому первые приглашения были на уикенды.

– Да ну их к черту, Оливер. С какой стати целых два дня проводить в обществе этих тупых выскочек?

– Ладно, Дженни, но что я им скажу?

– Скажи, что я забеременела.

– Правда?

– Нет. Но если мы эти выходные проведем дома, кто знает.

…Мы уже выбрали имя для нашего будущего ребенка. Ну, то есть выбрал-то я, а потом уговорил Дженни согласиться.

– Слушай, только ты не смейся, – сказал я ей. Она что-то делала на кухне. Кстати, кухню мы оформили в желтых тонах, и выглядела она роскошно. Мы могли даже позволить себе такую вещь, как посудомоечная машина.

– Что? – спросила Дженни, продолжая стругать свои помидоры.

– Мне все больше и больше нравится имя Бозо, – сообщил я.

– Ты это серьезно? – не поняла Дженни.

– Ага. Точно, ужасно нравится, – с улыбкой ответил я.

– То есть ты реально собираешься назвать нашего сына Бозо? – переспросила она.

– Да. Нет, правда, Джен, лучшего имени для суператлета и не придумаешь! – упорствовал я.

– Бозо Барретт, – прикинула она.

– Говорю тебе, он такой здоровяк будет, – продолжал я, с каждым словом все больше и больше уверенный, что это и правда прекрасное имя для малыша. – «Бозо Барретт, команда Гарварда, университетская сборная», – с гордостью произнес я, смакуя каждое слово.

– Звучит, конечно, неплохо, Оливер… А вдруг у него будут проблемы с координацией? – предположила Дженни.

– Это невозможно, Джен. У парня слишком хорошие гены, точно тебе говорю!

Я и вправду был в этом уверен. Мысли о Бозо в последнее время стали посещать меня все чаще и чаще. Гордо шагая в контору, я нередко грезил о нем наяву.

…За обедом (кстати, в качестве столовых приборов выступал новенький датский фарфор) я продолжил:

– С координацией у Бозо все будет в ажуре! А уж если ему достанутся твои руки, то его можно будет смело ставить защитником.

Она насмешливо заулыбалась, наверняка собираясь съехидничать и развеять в прах мои романтические мечты. Но, не придумав по-настоящему убийственной реплики, просто разрезала торт и положила мне кусок, продолжая выслушивать мои доводы.

– Только представь, Джен, – продолжал я с набитым ртом. – Целая сотня кило натренированной ударной мощи!

– Сотня? – удивилась она. – Откуда у него такие гены? Мы с тобой даже вместе на столько не тянем, Оливер.

– Так мы ж его откормим! Протеины, витамины, высокопитательные смеси – в общем, правильная диета.

– А если он не захочет есть?

– Ну вот еще! – нахмурился я, заранее сердясь на моего воображаемого малыша, как будто тот уже вздумал перечить отцу. – Как миленький съест, а то отлуплю!

Тут Дженни посмотрела мне прямо в глаза и усмехнулась:

– Вряд ли, если в нем действительно будет сто килограммов.

– И правда… – стушевался я, однако быстро нашелся: – Но он же не сразу станет таким здоровым!

– Так-то оно так, – ответила Дженни. – Но уж когда наберет вес, берегись, придется тебе от него бегать.

Пока жена хохотала надо мной как сумасшедшая, я представил себе стокилограммового младенца в подгузнике, который гонится за мной по Центральному парку с дикими воплями: «Не смей обижать мою мамочку!» Жуть!

Даст бог, Дженни не позволит Бозо расправиться со мной.

17

Не так-то легко сделать ребенка.

Ей-богу. Не символично ли, что парни, которые в начале половой жизни думают лишь о том, как бы их подружка не залетела, потом хватаются за голову и начинают действовать в совершенно противоположном направлении?

Да, это может стать навязчивой идеей. Как только секс – самое прекрасное, что есть в счастливой супружеской жизни, – начинаешь программировать (хотя глагол неудачный – как будто ты компьютер какой-то!), он лишается всей своей прелести. Заранее заготовленные правила, календари, стратегии («Оливер, может, лучше завтра утром?»)… Все это так неприятно, что рано или поздно естественной реакцией становятся отвращение и страх.

Ибо, если вы видите, что ваши небогатые познания и (как вы сами уверены) нормальные здоровые попытки «плодиться и размножаться» не дают результата, вас начинают одолевать самые ужасные мысли.

– Полагаю, вы понимаете, Оливер, что стерильность не имеет ничего общего с вирильностью? – было первыми словами доктора Мортимера Шеппарда, к которому мы обратились, когда наконец решили, что необходима консультация специалиста.

– Конечно, он понимает, доктор, – ответила за меня Дженни, прекрасно зная, насколько мысль о возможном бесплодии была для меня невыносима. В ее голосе даже как будто прозвучала надежда, что если и обнаружится какое-то отклонение, то только у нее.

Но доктор просто объяснил нам, что к чему, предупредив о самом худшем, прежде чем сказать, что, скорее всего, и я, и Дженни абсолютно здоровы и скоро сможем стать счастливыми родителями. Разумеется, нам предстояло сдать целую кучу анализов. Физическое состояние, техника зачатия и так далее. Все как полагается. Не буду вдаваться в малоприятные подробности.

Анализы мы сдали в понедельник. Дженни – днем, а я – после работы (к тому времени я с головой погрузился в мир юриспруденции). В пятницу доктор Шеппард вызвал Дженни еще раз, объяснив, что медсестра перепутала анализы и ему надо кое-что уточнить. Когда она рассказала мне о повторном визите к доктору, я заподозрил, что это… это самое отклонение обнаружилось у нее. «Напутавшая что-то сестра» – довольно избитая отговорка.

Звонок доктора в контору окончательно рассеял мои сомнения. Я еще колебался, когда он попросил меня зайти в поликлинику по пути домой. Но как только я узнал, что Дженни там не будет, мои худшие опасения подтвердились. Значит, у нас не может быть детей.

Однако не стоит отчаиваться раньше времени – возможно, приговор не окончательный. Ведь он же говорил что-то насчет хирургического вмешательства и так далее. Сосредоточиться на работе я больше не мог, поэтому дожидаться пяти часов было глупо. Я позвонил Шеппарду и спросил, не примет ли он меня сразу после обеда. Он согласился.

– Итак, вы выяснили, кто виноват? – спросил я напрямую.

– Я бы не употреблял слово «виноват», Оливер, – ответил доктор Шеппард.

– Ну, хорошо, скажем иначе – у кого из нас нарушены функции?

– У Дженни.

Я был более или менее готов к этому, но безнадежность, прозвучавшая в словах доктора, все-таки ошеломила меня. Он больше ничего не добавил, и я решил, что он ждет от меня какого-нибудь заявления.

– Ладно, значит, дети у нас будут приемные. Ведь главное, что мы любим друг друга, так ведь?

И тогда он сказал мне:

– Оливер, проблема гораздо серьезнее. Ваша супруга очень больна.

– Что значит «очень больна»?

– Неизлечимо больна.

– Этого не может быть, – сказал я, ожидая, что все это окажется дурной шуткой.

– Она умирает, Оливер, – повторил он. – Мне очень жаль, но я должен вам это сказать.

Я настаивал, что произошла какая-то ошибка – может быть, эта идиотка-сестра опять что-то напутала, дала ему не тот рентгеновский снимок или еще что-нибудь. Он со всем сочувствием, на какое был способен, ответил, что они повторили процедуру трижды. Диагноз не вызывает сомнений. Теперь он направит нас – Дженни – к гематологу. Который, собственно, и займется…

Я прервал доктора взмахом руки. Мне нужна была минута тишины. Просто тишины, чтобы осознать. Потом я подумал о другом.

– Что вы сказали Дженни, доктор?

– Что у вас обоих все в порядке.

– Она поверила?

– Думаю, да.

– Когда нам придется сказать ей правду?

– Сейчас это зависит от вас.

От меня! Господи, да от меня сейчас даже мое собственное дыхание не зависело.

Доктор объяснил, что на данный момент медицина бессильна вылечить ту форму лейкемии, что была у Дженни. Средства, которыми располагали врачи, могли облегчить болезнь, замедлить ее ход, но не излечить. Поэтому сейчас решение зависело от меня. Терапию можно на время и отложить.

В эту минуту моей единственной мыслью было: «Как все это чудовищно несправедливо!»

– Но ей только двадцать четыре года. – Думаю, я выкрикнул эту фразу слишком громко. Доктор терпеливо кивнул. Он не хуже меня знал возраст Дженни, однако понимал, каково мне сейчас.

Потом до меня дошло, что я не могу просидеть в кабинете у этого человека всю жизнь. Я спросил его, что делать дальше. В смысле, как мне себя вести? Он посоветовал вести себя как обычно, словно ничего не случилось. Как можно дольше. Я поблагодарил его и вышел на улицу.

Как обычно. Словно ничего не случилось.

Как обычно?!

18

Я стал думать о Боге.

В сознание начала закрадываться мысль о Высшем Существе, обитающем где-то вне этого мира. И совсем не потому, что мне хотелось изо всех сил врезать ему за то, что он собирался сделать со мной… То есть с Дженни. Нет, я испытывал по отношению к Богу чувства иного характера. Каждое утро, когда я просыпался, Дженни ведь была рядом. По-прежнему рядом. Стыдно признаться, но это заставляло меня верить, что где-то есть Бог, которого я мог поблагодарить. И я благодарил его.

Стараясь вести себя «как обычно», я, конечно, позволял ей готовить завтраки и так далее.

– Сегодня увидишься со Стрэттоном? – спросила она, когда я доедал вторую тарелку хлопьев.

– С кем? – не понял я.

– С Рэймондом Стрэттоном, – повторила Дженни. – С твоим лучшим другом, бывшим соседом по комнате.

– Да, мы собирались поиграть в сквош, но я, пожалуй, не пойду.

– Глупо.

– Что, Дженни?

– Ты не должен пропускать игры. Я не хочу, чтобы у меня был дряблый муж, черт возьми.

– О’кей, – сказал я. – Тогда, может, пообедаем где-нибудь в центре?

– С чего это вдруг?

– Что значит – с чего это вдруг? – рявкнул я, пытаясь изобразить нечто, похожее на гнев. – Имею я, в конце концов, право сводить свою жену в ресторан или нет?

– Ну, и кто она, Барретт? Как ее зовут?

– Кого?

– Как это кого? Если ты по будням приглашаешь жену в ресторан, значит, ты кого-то трахаешь на стороне!

– Дженнифер! – взревел я, и теперь мой гнев был абсолютно искренним. – Чтобы я больше не слышал таких разговоров у себя дома за завтраком!

– Ладно, тогда поговорим у меня дома за обедом. О’кей?

– О’кей.

И я сказал этому самому Богу, где бы и кто бы он ни был, что согласен, чтобы все осталось как есть. Пусть я буду страдать, сэр, я не против. Пусть я буду знать все, лишь бы не знала Дженни. Ты слышишь меня, Господи? Назови свою цену.

– Оливер! – нетерпеливо произнес Джонас.

– Да, мистер Джонас? – ответил я.

Он вызвал меня к себе в кабинет.

– Ты знаком с делом Бека?

Еще бы. Роберт Л. Бек работал фотографом в газете «Лайф». Когда он снимал массовые беспорядки в Чикаго, его чуть не прикончили тамошние полицейские. Джонас считал это дело одним из важнейших для фирмы.

– Я знаю, что полицейские здорово его отделали, – бросил я. (Эка важность!)

– Я поручаю это дело тебе, Оливер, – произнес Джонас.

– Вы хотите, чтобы я… Сам?

– Можешь прихватить кого-нибудь из молодых ребят.

Из молодых ребят? Я ведь в фирме самый молодой.

Но я, конечно, понял подтекст: «Оливер, несмотря на твой возраст, в нашей фирме ты уже один из мэтров – один из нас, Оливер».

– Спасибо, сэр, – сказал я.

– Когда ты можешь выехать в Чикаго? – спросил он.

С самого начала я решил никому ничего не говорить – справлюсь со всем в одиночку. Пришлось наплести старику Джонасу какой-то ерунды, не помню даже, что именно, – мол, никак не могу уехать сейчас из Нью-Йорка, сэр. Я надеялся, он меня поймет. Однако мистер Джонас был явно разочарован тем, как я отнесся к столь важному знаку доверия. Если бы он только знал!

…Оливер Барретт Четвертый стал уходить с работы раньше времени, а домой возвращаться еще медленнее обычного. Не парадокс ли?

Дело в том, что у меня появилась привычка задерживаться перед витринами магазинов на Пятой авеню, разглядывая всякие дорогие и до смешного экстравагантные вещи, которые я накупил бы Дженни, если бы не надо было делать вид, что все у нас… как обычно.

Да, мне просто было страшно идти домой. Потому что теперь, спустя несколько недель после страшного известия, я заметил, что Дженни начала худеть. Нет, похудела она совсем немного – наверняка даже еще сама не заметила. Но я-то знал и потому все понял.

Разглядывал я и витрины авиакомпаний: Бразилия, Карибские острова, Гавайи («Бросьте все – летите к солнцу!») и т. д. В тот день компания «Transworld Airlines» рекламировала Европу в межсезонье: «В Лондон за покупками!», «В Париж за любовью!»…

– Но как же моя стипендия? А чертов Париж, где я так никогда и не побывала?

– А как тогда быть с нашей свадьбой?

– А кто говорит о свадьбе?

– Я. Здесь и сейчас.

– Ты хочешь на мне жениться?

– Да!

– Почему?..

Банк считал меня фантастически перспективным клиентом, и у меня уже была кредитная карточка «Diner’s Club[29]». Всего одна подпись, и в руках у меня оказались два билета (первого класса, а как же еще!) на самолет, летящий в Город Влюбленных.

Дома меня встретила Дженни. Она была бледная и какая-то посеревшая, но я надеялся, что моя блестящая идея вернет ей румянец.

– Миссис Барретт, угадайте, какую новость я принес? – сказал я.

– Тебя уволили, – сразу предположила моя оптимистка-жена.

– Не дождешься! С работы я не вылетел. А вот мы с тобой улетаем. Все выше и дальше – аж до самого Парижа. Завтра вечером. Вот билеты.

– Что за бред ты несешь, Оливер? – спросила Дженни. Но уж очень тихо, без обычной насмешливой агрессии. Даже с какой-то нежностью.

– Слушай, а что значит это твое вечное «бред»? Определи поточнее, пожалуйста.

– Это значит, Оливер, – тихо произнесла она, – что все будет совсем иначе.

– Что будет иначе?

– Я не хочу лететь в Париж. Мне не нужен Париж. Мне нужен только ты…

– Ну, это-то тебе обеспечено, крошка, – с притворной веселостью перебил я.

– А еще время, – продолжила она, – которого ты, увы, не можешь мне дать.

Я посмотрел ей в глаза. Они были невыразимо печальны. Но печаль эта была особая, понятная только мне: Дженни меня жалела.

Мы стояли молча, обнявшись. Господи, если один из нас заплачет, пусть заплачет и другой. Но лучше не стоит.

Потом она рассказала, как в один прекрасный день почувствовала себя «совсем дерьмово» и снова пошла к доктору Шеппарду – не за советом, а за ответом: да скажите вы уже, наконец, что со мной, черт побери! И он сказал.

Почему-то мне стало неловко, что не я открыл ей правду. Она догадалась и умышленно глупо вдруг сказала:

– Ты знаешь, Оливер, он из Йельского университета.

– Кто?

– Ну, этот, Аккерман. Гематолог. Сначала в колледже там учился, потом окончил медицинскую школу при их универе, как ты – Школу права.

– А-а, – протянул я, понимая, что она хочет хоть как-то облегчить то ужасное, что собиралась сказать. – Но читать и писать он, по крайней мере, умеет? – спросил я.

– Это я еще не выяснила, – улыбнулась миссис Барретт. – Главное, что он умеет говорить. Потому что именно поговорить я с ним и хотела.

19

Теперь я уже хотя бы не боялся приходить домой, потому что больше не надо было вести себя «как обычно». Мы снова всем делились, даже сознанием того, что наши совместные дни сочтены.

Нам надо было многое обсудить – вещи, о которых редко говоришь со своей женой: в двадцать четыре-то года!

– Я надеюсь, ты будешь сильным, как настоящий хоккеист, – говорила она.

– Буду, буду, – отвечал я, спрашивая себя, чувствует ли всегда и все понимающая Дженни, что великий хоккеист ужасно испуган.

– Это ради Фила, – продолжала она. – Ему придется хуже всего. Ты-то хотя бы останешься веселым вдовцом.

– Я не буду веселым, – перебил я.

– Нет, будешь, черт возьми! Я хочу, чтобы ты был веселым, о’кей?

– О’кей.

– Ну вот и хорошо.

Роковой момент случился через месяц после этого разговора. Мы едва успели пообедать. (Дженни настояла на том, что готовить будет по-прежнему сама. Правда, я в конце концов убедил ее разрешить мне убирать со стола, хотя она с пеной у рта доказывала мне, что это не «мужское дело».) Я возился с посудой, а Дженни играла Шопена на рояле. Вдруг музыка прервалась, и я сразу же заглянул в гостиную.

– Ты в порядке, Дженни? – спросил я. Я, конечно, имел в виду – насколько все может быть в порядке с таким диагнозом. Она ответила вопросом на вопрос.

– У тебя хватит денег на такси?

– Конечно! – воскликнул я. – Куда бы ты хотела поехать?

– Ну, скажем, в больницу.

В суматохе поспешных сборов я внезапно понял – вот и все. Дженни ведь больше никогда не вернется. Она сидела в кресле, а я бросал в сумку какие-то вещи. О чем она сейчас думала? Оглядывала дом? Хотела запомнить все в последний раз?

Ничего. Она сидела неподвижно, устремив взгляд в пустоту.

– Эй, – окликнул я. – Ты хочешь взять с собой что-нибудь особенное?

– А! Что? – Дженни рассеянно покачала головой. Потом, словно вспомнив, добавила: – Тебя.

Поймать такси в этот час было нелегко – все спешили по делам, а на Бродвее начинались представления. Швейцар изо всех сил дул в свой свисток и размахивал руками, как сумасшедший хоккейный судья. Дженни стояла, прислонившись ко мне, и я втайне надеялся, что такси не приедет и она навсегда останется стоять, прислонившись ко мне. Но такси все же появилось. Водитель – нам повезло – оказался весельчаком. Услышав, что нам надо в госпиталь Маунт-Синай и что за быструю доставку я плачу двойной тариф, он начал свою программу.

– Спокойно, ребята, вы в надежных руках! Мы с аистом занимаемся этим делом уже много лет.

Дженни сидела, прижавшись ко мне. Я целовал ее волосы.

– Это у вас первый? – спросил наш веселый таксист.

Дженни почувствовала, что я готов взорваться, и прошептала:

– Не надо, Оливер. Он ведь хочет как лучше.

И тогда я подыграл:

– Да, старик. Это у нас первый, и моя жена чувствует себя не очень, так что давай разок-другой проскочим на красный, ладно?

Он домчал нас до больницы быстрее ветра. И действительно сделал все в лучшем виде: выскочил из машины и открыл дверцу Дженни – как полагается. Уезжая, он пожелал нам счастья и удачи. Моя жена поблагодарила его.

…Дженни нетвердо стояла на ногах, и я хотел ее понести, но она запротестовала: «Через этот порог не надо!» Мы вошли в приемный покой, где пришлось выстрадать нудную процедуру регистрации.

– У вас есть медицинская страховка?

– Нет.

(Кто думал о такой ерунде? Мы были слишком заняты покупкой посуды.)

Конечно, приезд Дженни не был неожиданностью. Его предвидели, и новую пациентку сразу же взял под наблюдение доктор Бернард Аккерман, оказавшийся, как и предсказывала Дженни, славным малым – даром что из Йельского университета.

– Лейкоциты и тромбоциты – вот наше лечение, – сказал он. – Они ей сейчас нужнее всего. В антиметаболитах пока необходимости нет.

– Можно по-человечески, доктор? – ни черта не понял я.

– Сейчас нужно замедлить распад клеток, – объяснил он. – Но я уже говорил Дженнифер, что при этом возможны побочные эффекты.

– Послушайте, доктор, – стал втолковывать я, хотя он наверняка все и сам прекрасно понимал. – Пусть Дженни сама решает. Что она скажет, то и делайте. И сделайте все возможное, чтобы ей не было больно.

– Не беспокойтесь, мы обо всем позаботимся.

– И неважно, сколько это будет стоить. – Я, кажется, повысил голос.

– Лечение может продлиться несколько недель, а может, даже месяцев, – сказал он.

– Да черт с ними, с деньгами! – резко бросил я. Он был очень терпелив, этот доктор. Я ведь почти кричал на него.

– Я только хотел сказать, – объяснил он, – что сейчас просто невозможно сказать, как долго – или как мало – протянет ваша жена…

– Помните, доктор, – командовал я. – Помните, я хочу, чтобы у нее было все самое лучшее. Отдельная палата. Сиделки. Все, слышите, все! Прошу вас. А уж деньги у меня есть!

20

Расстояние между 63-й улицей, Нью-Йорк, и Бостоном, штат Массачусетс, невозможно покрыть быстрее, чем за три часа двадцать минут. Можете мне поверить, я проверял сам, устраивая гонки на время по этому маршруту, и совершенно убежден, что ни одна машина, наша или заграничная, даже если за рулем будет сидеть первый ас мира, не побьет этот рекорд.

Выехав на шоссе, я разогнал свой «миджет» до ста пяти миль в час. У меня была электробритва на батарейках, и я, разумеется, тщательно побрился в машине и сменил рубашку, прежде чем чинно войти в офис на Стейт-стрит. Было всего лишь восемь утра, а в приемной уже сидело несколько солидных бостонских джентльменов, ожидавших аудиенции у Оливера Барретта Третьего.

Я и глазом не успел моргнуть, как секретарша отца, знавшая меня в лицо, доложила обо мне по селектору. Но ответа не последовало.

Вместо этого в дверях появился Барретт-старший собственной персоной.

– Оливер! – произнес он.

Я теперь стал обращать внимание на внешность людей и потому сразу заметил, что отец немного бледен, что волосы его поседели (и, кажется, поредели) за три года.

– Входи, сын, – сказал он. Интонацию я толком не понял, поэтому просто вошел в его кабинет и сел в кресло.

Мы с отцом посмотрели друг на друга, потом стали разглядывать мебель. Мой взгляд упал на письменный стол, на ножницы в кожаном футляре, на нож для бумаг с кожаной ручкой, на фотографию матери, сделанную много лет назад. На мою собственную фотографию (в день окончания колледжа).

– Как дела, сын? – спросил он.

– Хорошо, сэр.

– Как Дженнифер?

Я не стал отвечать ему, чтобы не лгать. Хотя ведь причина была именно в Дженни. Не найдя, что сказать, я сразу выложил, зачем пришел.

– Отец, мне срочно нужно пять тысяч долларов в долг. Причина серьезная.

Он посмотрел на меня. И как будто кивнул. Так мне показалось.

– Итак? – сказал он.

– Что?

– Я могу узнать эту серьезную причину?

– Нет, отец. Просто одолжи мне эти деньги. Прошу тебя.

У меня было такое чувство – если, конечно, Оливер Барретт Третий вообще понимает, что такое чувства, – что он действительно готов был дать мне денег. И еще я почувствовал, что нотации он мне читать не собирается. А просто хочет… поговорить.

– Разве Джонас и Марш тебе не платят? – спросил он.

– Платят.

Меня подмывало сказать ему, сколько мне платят, – пусть знает, что я установил рекорд среди выпускников моего года. Но потом я подумал – раз он знает, где я работаю, то наверняка знает, и сколько получаю.

– И кроме того, она преподает, не так ли?

Значит, не все он знает.

– Не называй Дженни «она», – вскипел я.

– Прости. Дженни ведь тоже работает? – вежливо поправил он себя.

– Пожалуйста, отец, речь не о Дженни. Дело касается только меня. Очень важное личное дело.

– Что, проблемы с какой-нибудь девушкой? – спросил он, не меняя интонации.

– Да, – сказал я. – Да. Дай мне денег. Пожалуйста.

Я ни секунды не думал, что он мне поверил. Но он, по-моему, и не хотел знать. И вопросы задавал, только чтобы… поговорить.

Отец выдвинул ящик стола и достал чековую книжку в обложке из кожи – такой же, как та, из которой были сделаны ручка ножа и футляр для ножниц. Он открыл книжку медленно – не для того, чтобы помучить меня, не думаю, – просто хотел потянуть время. Найти, что сказать. Что-нибудь не обидное.

Он выписал чек, вырвал его из книжки и протянул мне. С опозданием на долю секунды я сообразил, что должен протянуть руку навстречу его руке. Отец смутился (как мне показалось), отдернул руку и положил чек на край стола. Он взглянул на меня и кивнул. Лицо его словно говорило: «Вот, возьми, сын». Но вообще-то он только кивнул.

Не то чтобы я хотел уйти, нет. Но тоже не мог придумать никакой достаточно безобидной темы для разговора. Мы ведь не могли сидеть так и дальше – желая поговорить, но боясь даже посмотреть друг другу в глаза.

Я подался вперед и взял чек. Да, ровно пять тысяч долларов. Подписано: «Оливер Барретт Третий». Чернила уже высохли. Я аккуратно сложил чек и положил в карман рубашки, потом встал и поплелся к двери. Нужно было сказать… Хоть что-то. Дескать, я понимаю, что ради меня нескольких очень важных бостонских персон (а может, даже вашингтонских) заставили протирать штаны в приемной. И добавить, что если нам все-таки есть о чем поговорить, то я пока мог бы поторчать в этой самой приемной, а он бы отказался от приглашения на ланч, и тогда…

Приоткрыв дверь и остановившись на пороге, я собрал все свое мужество, поднял на него глаза и сказал:

– Спасибо, отец.

21

Самая трудная задача – рассказать обо всем Филу Кавильери – выпала, конечно же, мне. И понятно почему. Я боялся, что старик с ума сойдет от горя, а он просто запер дверь своего дома в Крэнстоне и переехал жить ко мне. Все люди борются с отчаянием по-разному. Фил выбрал уборку. Он беспрестанно мыл, скреб, чистил, полировал. Я не особо понимал мотивы такого поведения, но Господь с ним – пусть что хочет, то и делает, лишь бы ему было легче.

Может быть, он хочет навести порядок в доме, чтобы Дженни могла вернуться домой? Может быть. Бедняга. Он просто отказывается принимать реальное положение вещей. Сам он ни за что не признался бы, но я-то знаю, что у него в голове.

Ведь и я думаю о том же.

Как только Дженни забрали в больницу, я позвонил старине Джонасу и объяснил, почему не смогу приходить на службу. Я притворился, что опаздываю и потому не могу долго говорить, так как знал, насколько он огорчится. С тех пор мой день стал делиться на время посещения больницы и время для всего остального. Разумеется, важнее было первое. Возвращаясь от Дженни, я по инерции ужинал, смотрел, как Фил (в очередной раз) вылизывает до блеска квартиру, и ложился спать. Но уснуть не мог, и от этого не помогали даже выписанные доктором Аккерманом пилюли.

В один прекрасный день я услышал, как Фил, который мыл посуду на кухне, пробормотал, обращаясь сам к себе: «Я больше так не могу». Я ничего не сказал ему, но про себя подумал: «Зато я могу. И кем бы ты там ни был, Господь Всемогущий, я прошу, пусть все это длится как можно дольше, я готов терпеть до бесконечности. Ведь Дженни есть Дженни!»…

…В тот вечер она выставила меня из палаты. Ей захотелось поговорить со своим отцом «по-мужски».

– На это совещание допускаются только американцы итальянского происхождения, – сообщила Дженни. Лицо ее было таким же белым, как и подушки, на которых она лежала. – Так что вон отсюда, Барретт.

– Хорошо, – сдался я.

– Только не уходи далеко, – добавила она, когда я уже дошел до двери.

Я вышел в холл. Через какое-то время появился Фил.

– Она сказала, чтобы ты тащил свою задницу в палату, – прошептал он, и в его голосе я уловил какую-то глухую пустоту. – Я – за сигаретами.

Когда я вошел, первыми словами Дженни была фраза:

– Закрой эту чертову дверь!

Я подчинился, а когда подходил к кровати, вдруг разглядел весь этот кошмар: капельница, прозрачная трубка, ведущая к правой руке Дженни, которую она старалась не высовывать из-под одеяла. Я не хотел видеть ничего этого! Только ее лицо. Каким бы бледным оно ни было, ее взгляд по-прежнему сиял.

И я молниеносно оказался рядом. Дженни проговорила:

– А знаешь, мне совсем не больно, Олли. Словно медленно падаешь с обрыва – вот на что это похоже.

Внутри меня что-то оборвалось. Нечто бесформенное подбиралось к горлу, тот ком, от которого обычно плачут. Нет. Ни за что на свете. Сдохну, но не заплачу.

Говорить я, правда, тоже не мог, только кивать. И я кивнул.

– Ерунда, – произнесла Дженни.

– М-м? – из меня исторглось скорее какое-то мычание, чем связная речь.

– Нет, ты понятия не имеешь, как это – упасть с обрыва, дорогуша. Ты в своей чертовой жизни ни разу не падал.

– Падал. – Тут ко мне вернулся дар речи. – Когда встретил тебя.

– Ах да-а… – Лицо Дженни озарила улыбка. – «О, что за паденье это было!..» Откуда эта строчка?

– Не знаю, – ответил я. – Может, Шекспир?

– Да, но кто это сказал? – дрожащим голосом спросила она. – Господи, я ведь даже не могу вспомнить, из какой это пьесы, хотя закончила Рэдклифф и такие вещи должна помнить. Ведь я знала наизусть нумерацию всех произведений Моцарта в каталоге Кехеля.

– Подумаешь, большое дело, – сказал я.

– Да, большое! – возразила она. А потом, нахмурившись, спросила: – А под каким номером идет концерт в си-минор для фортепиано с оркестром?

– Я посмотрю, – пообещал я.

И я вправду знал, где посмотреть. Каталог Кехеля стоял на полке рядом с роялем. Завтра первым делом скажу ей номер.

– А ведь я когда-то это знала, – сказала Дженни. – Правда. Когда-то я это знала.

– Слушай, – произнес я голосом Хамфри Богарта, – ты что, хочешь поговорить о музыке?

– А ты предпочитаешь говорить о похоронах?

– Нет. – Лучше бы не перебивал, ей-богу!

– Кстати, их мы с Филом уже обсудили. Ау, Олли?

Я отвернулся.

– Да, я слушаю, Дженни.

– Я сказала, что он может заказать католическую мессу. Ты же не против? О’кей?

– О’кей, – ответил я.

– О’кей, – повторила она. Я почувствовал облегчение, потому что самое тяжелое было уже сказано. Ох, как я ошибался!

– Послушай, Оливер. – Голос Дженни звучал мягко, почти нежно: она всегда говорила так, когда злилась. – Сделай милость, перестань себя винить!

– Что?

– У тебя виноватый вид, Оливер, ты во всем винишь себя.

Я изо всех сил попытался изменить выражение лица, но не смог – мышцы отказались меня слушаться.

– Никто ни в чем не виноват, понимаешь, дурачок? – продолжала она. – Пожалуйста, перестань себя истязать!

Я готов был смотреть на Дженни вечно… И все же опустил глаза, потому что мне стало стыдно, что даже в такой миг она с легкостью читала мои мысли.

– Неужели трудно сделать ради меня такой пустяк? Прошу тебя, Олли. Тогда все будет хорошо.

И опять это что-то подобралось так близко к горлу, что я даже слово «ладно» был не в силах из себя выдавить, а только молча уставился на Дженни.

– Да черт с ним, с этим Парижем, – внезапно произнесла она.

– Что ты сказала?

– И с Парижем, и с музыкой, и со всей этой ерундой! Думаешь, ты всего этого меня лишил? Да чихала я на все! Ты что, не веришь?

– Нет, – честно признался я.

– Ну и убирайся отсюда. Нечего тебе делать у моего чертова смертного одра!

По ее тону я понял, что она не шутит. И тогда я солгал, чтобы вымолить у нее разрешение остаться:

– Верю.

– Так-то лучше. А теперь я хочу тебя кое о чем попросить.

И снова внутри что-то сжалось. Но я не разрыдался, я выдержал. Я не стану плакать. Так что я просто кивнул, тем самым дав Дженнифер понять, что выполню любую ее просьбу.

– Пожалуйста, обними меня покрепче, – попросила она.

Я положил руку ей на плечо (Боже мой, кожа да кости!) и приобнял ее.

– Нет, Олли, не так, – сказала она. – Обними по-настоящему. Ляг рядом со мной.

Очень осторожно – чтобы не задеть все эти трубочки – я прилег на койку и крепко обнял Дженни.

– Спасибо тебе.

Эти ее слова оказались последними.

22

Когда я спустился, Фил Кавильери, расхаживая по вестибюлю, выкуривал уже непонятно какую по счету сигарету.

– Фил! – тихо сказал я.

– Да? – Он посмотрел на меня, и я понял, что он уже знает.

Очевидно, мне следовало его подбодрить каким-нибудь жестом, и тогда я подошел и положил руку ему на плечо, боясь, что он сейчас разрыдается. Сам я знал, что точно не заплачу: просто не мог. Было уже слишком поздно лить слезы.

Фил дотронулся до моей руки.

– Лучше бы… – пробормотал он. – Лучше бы я… – Он запнулся. Я не стал торопить его – спешить больше было некуда.

– Лучше бы я не обещал Дженни держаться… ради тебя.

И, как бы выполняя данное обязательство, он легонько сжал мою ладонь.

Но в тот момент мне надо было побыть одному. Проветриться. Быть может, прогуляться.

В приемном покое царила тишина. Единственным посторонним звуком был стук моих каблуков…

– Оливер!

Я замер.

Это сказал мой отец. Мы были одни, если не считать дежурной в регистратуре. Мне вдруг пришло в голову, что в такой поздний час в целом Нью-Йорке бодрствует, кроме нас с отцом, должно быть, всего пара-тройка человек.

Я не мог заставить себя говорить с ним. Глядя перед собой, я направился к вращающимся дверям. Он тоже вышел на улицу и встал рядом со мной.

– Оливер, – сказал Барретт-старший. – Ты должен был мне все рассказать.

На улице было очень холодно. Я дрожал, но так было лучше, потому что среди оцепенения, которое меня охватило, приятно было чувствовать хотя бы что-то. Он продолжил, в то время как я стоял молча, подставив лицо порывам холодного ветра.

– Я примчался сразу, как только узнал.

Я понял, что забыл взять пальто: от холода ломило все тело. Ну и пусть. Очень хорошо.

– Оливер, – настойчиво повторил отец. – Я хочу помочь.

– Дженни больше нет, – отозвался я.

– Прости… – ошеломленно прошептал он.

Не знаю, почему, но я все повторял любимую фразу чудесной девушки, которой больше не было: «Любовь – это когда не нужно говорить ‘‘прости’’».

А потом я сделал то, чего никогда не делал в присутствии отца, а уж тем более – у него на груди. Я заплакал.

Примечания

1

Цитата Гая Валерия Катулла (лат. Gaius Valerius Catullus) (ок. 87 до н. э. – ок. 54 до н. э.), ориг.: «…namque… solebatis Meas esse aliquid putare nugas…»

2

Преппи – Preppie (амер.) – пренебрежительное прозвище абитуриентов, обучающихся на частных курсах, чтобы поступить в высшее учебное заведение. Обычно это дети состоятельных родителей.

3

Элизабет Барретт Браунинг (Моултон) (англ. Elizabeth Barrett Browning, 1806–1861) – известная английская поэтесса Викторианской эпохи.

4

Барретт Холл – одно из зданий на территории Гарварда, построенное в 1859–1860 гг. архитектором Чарльзом Е. Парксом на пожертвования Бенджамина Бартона из Нортхэмптона и названное в честь последнего.

5

Эдвард Эстлин Каммингс (англ. Edward Estlin Cummings; 1894–1962) – американский поэт, писатель, художник, драматург, представитель формализма. Считается, что Каммингс предпочитал писать свою фамилию и инициалы с маленькой буквы (как e.e.cummings), однако никаких документальных подтверждений этого не существует.

6

Деканский список – список студентов колледжа или университета, которые набрали высший балл по изучаемым предметам в течение семестра, триместра или учебного года.

7

Лига Плюща – объединение восьми частных вузов на северо-востоке США. Этот термин подразумевает высочайшее качество образования, избирательность при поступлении и принадлежность обучающихся к социальной элите.

8

Рашмор (англ. Mount Rushmore) – гора в горном массиве Блэк-Хилс, Южная Дакота, США. Известна вырезанным в гранитной породе барельефом, изображающим четырех президентов США: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.

9

Гарвардская школа права (англ.: Harvard Law School) – юридический колледж, входящий в комплекс учебных заведений на территории Гарварда.

10

Корпус мира (англ. Peace Corps) – американская гуманитарная организация, отправляющая добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи.

11

Сasus belli (лат.) – букв. «случай (для) войны», «военный инцидент».

12

Йель (англ. Yale University) – частный исследовательский университет США. Вместе с Гарвардским университетом и Принстоном составляет так называемую «Большую тройку».

13

Адамс Хаус (англ. Adams House) – одно из учебных заведений, входящих в университетский комплекс Гарварда.

14

Колледж Уэллсли (англ. Wellesley College) – женский колледж свободных искусств. Расположен в городе Уэллсли, штат Массачусетс.

15

Мост Тобин (англ. Tobin Bridge) был назван так в 1967 году, в момент написания романа он назывался Mystic River Bridge, и иногда такое название встречается и по сей день.

16

Джон Сингер Сарджент (англ. John Singer Sargent, 12 января 1856, Флоренция – 15 апреля 1925, Лондон) – американский художник, двоюродный брат известного ботаника Чарльза Сарджента, один из наиболее успешных живописцев Прекрасной эпохи.

17

«Сельская честь» (итал. Cavalleria rusticana) – опера Пьетро Масканьи, созданная в 1890 году по новелле Дж. Верги «Сельская честь». Опера является одним из наиболее известных произведений веризма.

18

Колледж Родес (англ. Rhodes College) – частный гуманитарный колледж в Мемфисе, штат Теннесси, США, студенты которого в обязательном порядке изучают риторику и ораторское искусство.

19

Песня «Незнакомец в раю» (англ. «Stranger in Paradise») – известный эстрадный шлягер, адаптированный в 1953 году для мюзикла «Кисмет» (Kismet). Изначальное музыкальное произведение без слов – «Половецкие пляски» в опере «Князь Игорь» создал русский композитор Александр Бородин (1833–1887).

20

Унитарианская церковь (унитарианство) (англ. Unitarian Church) – движение в протестантизме, основанное на неприятии догмата о Троице, учения о грехопадении и таинств. Имеет антитеистический характер, что делает возможным сочетание с пантеизмом и деизмом.

21

Колледж Амхерст (англ. Amherst College) – частный гуманитарный университет в г. Амхерст, штат Массачусетс, США. Является третьим по дате основания вузом в Массачусетсе.

22

Здесь и далее перевод К. Чуковского.

23

Уолт Уитмен (англ. Walt Whitman, 1819–1892) – американский поэт, публицист, реформатор американской поэзии.

24

Подпись на приглашении, призывающая получателя дать ответ об участии в мероприятии (Répondez s’il vous plaît – франц.).

25

Университетский комплекс на территории общежития Гарвардской Школы права.

26

Pain – по-английски «боль».

27

Периодическое издание, которое выпускает команда студентов Гарвардской Школы права.

28

Брин-Мор-колледж (англ. Bryn Mawr College) – частный женский гуманитарный университет в г. Брин-Мор, Пенсильвания, США.

29

Diners Club International (основана под названием Diners Club) – компания, выпускающая пластиковые карты, ставшая первой в мире независимой кредитной компанией, ориентировавшейся в первую очередь на выпуск карт для оплаты путешествий и развлечений.

Content

Эрик Сигал
История любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания