Елена Колина

Не без вранья

Почему Лиля, почему именно Лиля?! Грустная, женственная, капризная, гордая, пустая, непостоянная, влюбленная, умная, какая угодно, у нее роман с самой собой, есть наглое и сладкое в ее лице с накрашенными губами и темными веками… Восхищаются, ненавидят, пересчитывают ее любовников…

Потому что она «втроем»?.. Ох, какой ужас!..

Конечно, она не без греха. Но что же, остальные без греха? Никто не изменяет, не пользуется сексуальной свободой, все остальные — тихие мечтатели с застенчивой сексуальностью?..

Лиля, наверное, тот редкий удивительный случай, когда смешались два Главных Человеческих Интереса — Чужой Успех и Чужие Тайны.

Чужой Успех… За что он ее так любит?! Зависть, конечно, это зависть! За что он ее так любит, она же трагедия его жизни! Он заворожен ею, думает, что это идеальный союз, что физическая любовь с ней только прелюдия к главному, а главное — она как будто стала им, превратилась в него. А у нее просто нет морали, она полностью подвластна своим желаниям, он знает о каждом ее новом любовнике — она, может быть, садистка?! И этот шокирующий контраст между нашим представлением о нем как о сильном мужчине и ее легкомысленной любовью к шелковым чулкам, между его яростной страстью и ее пренебрежительной нежностью… И эта наша вечная попытка измерить, кто сколько дал, это «она так плохо к нему относилась и так хорошо жила за его счет»…

И все остальные — за что они ее любят?! Она внушает мужчине, что он гениальный, и разрешает ему делать то, что не разрешают дома, например, курить и ездить куда ему вздумается? Ах да, еще шелковое белье и хорошая обувь… и это все?!

Чужие Тайны… Неумышленное, почти детское вранье, намеренная ложь, интриги, запреты, намеки, умолчания, интерпретации, чувства, которые были-не были… Она словно зарыла в саду секретик, и хочется стеклышко потереть, увидеть золотинку и засохший лепесток…

Глава 1

Нехорошая девочка Лиля

Этот способ психологической защиты от стресса называется регрессия. Регрессия — переход на более ранние способы реагирования. Человек начинает делать то, что давно уже не делал, — например, плачет, как в детстве, хотя давно уже отвык плакать, утирая слезы кулаками, или перебирает свои детские дневники и тетрадки и ставит себе отметки за давно написанные сочинения…

Я держала в руках бабушкин старый кожаный ридикюль с металлической застежкой, такой был у всех бабушек, и у моей бабули тоже. Бабуля была женщиной без секретов, без тайн, и вряд ли у нее был скелет в шкафу или в ридикюле. Я не рассчитывала найти там что-то более увлекательное, чем старые облигации займа или вышитый мною платочек «Бабули с днемрожден»… но… Но!

Я нашла в бабушкином ридикюле свой собственный дневник, когда-то я прятала его за батареей. На первом листе толстой зеленой тетради в клеточку аккуратно было написано моей рукой: «Тема урока: Поэзия Маяковского». Про поэзию Маяковского ничего нет и вообще больше нет ни слова. Зато с другой стороны тетрадь исписана до половины — я тогда, на уроке, перевернула тетрадь и торопливо начала писать что-то вроде… дневника. Нет, это был не дневник, а крик души на уроке литературы. Как бы я ни старалась проявить объективность, сквозь все мои старания проступает детское, как в песочнице: «нагленько, Лилечка, а не жирненько ли тебе, Лилечка, слишком много о себе понимаешь, Лилечка». Но мне было всего тринадцать лет, и больше всего на свете я хотела быть такой, как Лиля.

Мой «крик души» обрывается со звонком на перемену. И переходит потом в рассказ о Лиле, надо сказать, довольно завистливый и обиженный.

Мы живем втроем. Я, бабуля и Лиля. Я хорошая девочка, а Лиля плохая. Иногда бабуля любовно называет Лилю «эта дрянь» или просто «эта…» и дальше какое-нибудь слово из тех, что мне нельзя говорить. Она думает, что я не понимаю, — несмотря на плохое слово, она тайком любуется Лилей!

Почему плохих любят больше?! Меня бабуля снисходительно любит на втором месте — как будто я идиот, и что же делать, если он уже есть, приходится его, такого неудачного, тоже любить… Когда на бабулю находит приступ нежности ко мне, она жалостливо смотрит на меня и говорит: «Бери пример с Лили, а то так и будешь трусить по обочине жизни». Какое обидное слово — «трусить»! Кто вообще трусит — лошадь, пони? И опять эта Лиля, всегда Лиля! Бабуля воспитывала меня как хорошую девочку, а требует, чтобы я вела себя как плохая. Потому что плохие девочки счастливей?.. По-моему, это называется парадокс или просто нечестно!

Мы с Лилей во всем противоположны.

На Лилю никто никогда не повысил голос. С ней это нельзя. А на меня бабуля кричит. Значит ли это, что на меня все всегда будут кричать, потому что со мной это можно?.. Но я не хуже, не хуже! И я не собираюсь трусить по обочине!

Я невинное дитя (шутка, на самом деле я не дитя, но правда невинная). А Лиля потеряла невинность (если Лиля когда-нибудь была невинна, в чем я лично сомневаюсь, ха-ха) в пятнадцать лет. Что же, бабуля хочет, чтобы я тоже… в пятнадцать лет?! Прямо сейчас, через два года? Это же просто невозможно!!!

Вчера бабуля задала мне вопрос: «Ты нравишься мужчинам?» «Каким мужчинам?» — удивилась я. «Мужчинам из твоего класса», — уточнила бабуля.

Я фыркнула, видела бы она этих «мужчин», а бабуля строго сказала: «Неважно, какие они, важно, какая ты. Ты либо всегда женщина, либо всегда нет. Вот Лиля всегда женщина. Лиля хочет нравиться всем: мужчинам, старикам, детям». — «А мне все равно, нравлюсь ли я тем, кто мне безразличен. Я безразлична к ним, а они ко мне».

Мне, получается, должно быть стыдно — стыдно не иметь романов, поклонников, любовников, стыдно, что вокруг меня не кружится вихрь страстей… Ну, у меня еще все будет, и даже столько же поклонников будет, и даже больше! Лиля — некрасивая, а я красивая!

Лиля некрасивая. Это не завистливая гадость, а правда. У нее тяжелая фигура, коротковатые ноги, слишком крупная голова, и еще она сутулится. Наверняка мама говорила ей — не сутулься, выпрямись, а она не слушалась. Лиля очень независимая, это прибавляет человеку личности, но иногда независимость может быть и во вред.

Но все считают Лилю необыкновенной красавицей. У нее рыжие волосы, огромные карие глаза, большой рот, такой рот называется чувственный, а улыбка такая, что каждый человек сразу же становится — ее. Ну, и какое имеет значение, какая она — самая красивая в мире или уродина?

Я вот красивая. Это не хвастовство, а факт моей жизни. Бабуля говорила (а я подслушала), что я типичная нимфетка, как девочка из книжки «Лолита». Я ее прочитала, там про одного мужчину, который любил маленькую девочку, нимфетку, такую трогательную и невинную с этой ее зарождающейся женственностью. Значит, я тоже выгляжу трогательной и невинной, как нимфетка или зайчик, но одновременно во мне зарождается женственность… Не так уж плохо.

…Ох, ну и что же, что во мне зарождается женственность?! Я пока не особенно нравлюсь мужчинам, вообще не нравлюсь, а от Лили мужчины сходят с ума.

У Лили раннее сексуальное развитие… наверное, все дело в этом. Даже в тринадцать лет Лиля была ничуть не похожа на нимфетку, никогда не была трогательной, тоненькой, невинной. Она полноватая, полногрудая, налитая, про нее говорили «созревшая женщина». Противно, когда так говорят, как будто Лиля — груша или слива, но чувства, которые мужчины испытывают к Лиле, абсолютно честно эротические, без примеси отеческих комплексов, как в «Лолите». Они просто-напросто хотят овладеть ею, как будто съесть спелый фрукт, — раз-раз и слопать.

У нас, конечно, многие девочки гордятся тем, что выглядят как взрослые тетки. Не понимают, что большая грудь — это еще вовсе не сексуальность, а просто большая грудь. По сравнению с Лилей они просто глупые коровы. А у Лили сексуальное обаяние, так бабуля говорит. Есть что-то необыкновенное, от чего мужчины теряют голову.

Но ведь хочется понять, что это такое — сексуальное обаяние. Лиля любит целоваться, в пятнадцать лет целовалась по-настоящему, как страстные любовники в кино. А я еще ни с кем не целовалась и не очень-то хочу. Так, может, это и есть сексуальное обаяние — что она хочет целоваться?

Бабуля ругает Лилю за то, что все ее разговоры об искусстве — одна болтовня, она ведь на самом деле не талантливая — то она хочет танцевать, то лепить, то даже снимать кино, но надо по-настоящему учиться, иначе где же результат? Еще бабуля ругает Лилю за то, что она много врет, сочиняет свою жизнь, как ей выгодно… Но, по-моему, это как раз подтверждает, что Лиля — творческая натура, ведь ложь — очень творческий процесс, сначала нужно придумать, потом сделать, чтобы тебе поверили. Я-то, как дура, всегда говорю правду.

Бабуля говорит: «Лиля — лгунья, развратная, своевольная, злая». Говорит: «Лиля властная, сильная, не хочет выполнять правила, пренебрегает условностями, делает только то, что ей интересно, не обращая внимания на чувства других людей». Она любит Лилю и любит ее ругать — такое сложное чувство.

Ко мне она не испытывает сложных чувств, да и за что?.. Бабуля у меня человек искусства, я пока еще никого не вдохновила даже на самое крошечное произведение искусства, а Лиля, Лиля… Лиля, конечно, с детства была необыкновенная, она сразу же не собиралась трусить по обочине жизни… Но я тоже буду вдохновлять. На стихи или повести.

Но… тогда меня, как и Лилю, не все будут любить, некоторые, очень даже многие станут ко мне плохо относиться. Лилю любят мужчины, а женщины нет. Например, А. А. сказала, что у Лили «лицо несвежее, волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза». Это неправда. Это она от злости. А наша учительница по литературе считает, что Лиля — гадкая. Я ее не то чтобы специально спросила, а так, навела разговор незаметно. Она оглянулась испуганно, как будто я что-то неприличное спросила, и сказала: «Эта твоя Лиля гадкая». Я думала, мне будет приятно, но отчего-то было не приятно, а неприятно — так всегда бывает, когда говорят плохо или хорошо о том, к кому у тебя двойственное отношение. У меня к Лиле — двойственное. Вообще-то я думаю, учительница — дура, нельзя так однозначно судить о людях, как будто приклеивать бирку с ценой, два рубля или пять рублей.

Но зачем Лиле любовь женщин, зачем ей любовь А. А. и нашей учительницы по литературе? Это ей совершенно ни к чему, ведь ее любят такие мужчины! Я бы отдала все на свете за то, чтобы меня хотя бы одну минуточку любили такие мужчины!

Я приняла решение: сейчас пойду на перемену и прямо сейчас начну всем нравиться, буду великолепной!! Не буду подглядывать за Лилей, не буду обезьянничать, ничего подобного — я ее изучу, как исследователь под микроскопом на уроке зоологии изучает пчелу или жука. Изучу и стану такой же великолепной, как она, — непременно! Лилю зовут не Лилия, а именно Лиля…

Лилю зовут не Лилия, а именно Лиля. А некоторые называют ее Лили. Красиво, правда? Возлюбленную Гёте звали Лили. А вдруг это имя предопределило ее судьбу и именно поэтому она тоже стала возлюбленной поэта? Имя может предопределить судьбу? У нас есть одна родственница, тетя Лиля, маленькая, тихонькая, всю жизнь проработала чертежницей и была в любовной связи со своим соседом по кульману… Но, может быть, он писал стихи и она была его тайной музой?

Считается, что у Лили Каган блестящее образование, но это так, для красоты и важности, — никакого особенного образования, а только то, что положено всем детям их круга, — ведь Лиля родилась в культурной, обеспеченной московской еврейской семье. Лилин отец — юрист.

Лиля может спокойно гордиться всем, что у нее есть в жизни. Она может ощущать, что она особенная и все у нее в жизни хорошо, без оговорок, без всяких «да, но…» Для ребенка это очень хорошо, когда он может сказать: «я — такой-то», тогда у него не начинаются комплексы. У Лили нет комплексов, она с самого начала могла сказать: «Я самая любимая, богатая, умная, красивая, я — самая главная». В общем, у Лили хороший старт.

Лиля учится в гимназии, и еще дома учится языкам и музыке. Лиля — нерадивая ученица, гимназию не любит, уроками пренебрегает!.. И никаких выдающихся успехов у нее нет. По-немецки Лиля говорит хорошо, а вот за французский ее всегда ругали. Она училась играть то на рояле, то на скрипке, то на мандолине, то вдруг попросила купить ей барабан. Зачем человеку барабан? Да потому, что на самом деле ей было лень заниматься. Каждому известно, что музыка требует прилежания, часами сидишь за инструментом… а гаммы, а этюды Черни — это вообще ужас!.. Лиля — не самая прилежная девочка на свете, так что с музыкой у нее отношения не сложились.

Зато Лиля писала потрясающие сочинения, и какое-то время родители очень гордились, что у них такая литературно одаренная дочка. Но она была не литературно одаренной, а необыкновенно ловкой девчонкой, — эти хваленые сочинения писала не она! За нее писал учитель — ха-ха-ха! Наверное, она его загипнотизировала, как удав кролика, и кролик под гипнозом писал сочинения за свою ученицу!

Вот что правда — что Лиля хорошо успевает по математике, задачки она решает сама, не хитрит. Но то, что Лиля умеет извлечь квадратный корень, не говорит ни о каких ее невероятных способностях, ни о чем, кроме того, что она не тупица, логично мыслит и… и все.

Но, подумаешь, учеба, учеба — ерунда. Важно другое. Лиля — девочка с характером. Девочка с плохим характером!.. Лиля всегда делала, что хотела, не задумываясь о чувствах окружающих. К примеру, в десять лет написала родственникам такое письмо: «Извините, что я вам так давно не писала, но если бы вы знали, как это скучно, вы сами не требовали бы так много от меня». Вежливая девочка, правда?

А однажды она сделала еще кое-что похуже — сказала маминой гостье: «С таким лицом, как у вас, лучше было бы посидеть дома». Меня бы за это убили и поставили в угол навсегда, а Лилю даже не ругали. Лиле почему-то родители все позволяли, почему?..

Думаю, умные родители всегда понимают, с кем имеют дело, кого можно воспитывать в углу, а кого нет. Лилю было нельзя, вот они и старались сохранить мир в семье, делали вид, что у них не нахальная девчонка, не «плохая девочка», а просто такой непосредственный ребенок, самый лучший, лучше других. Лилю очень любили, любовались ею, баловали. Маленькая разбойница из сказки правильно говорила: «Детей надо баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники». То есть независимые, смелые, уверенные в себе люди.

Вообще-то у них в семье не одна девочка, а две девочки — Лиля и Эльза. Другие родители на их месте больше любили бы Эльзу, младшую. Лиля — крупная, рыжая, кареглазая, с тяжелым взглядом. Эльза — пухлая голубоглазая блондинка в облаке кудряшек, в точности как немецкая кукла или фарфоровый ангелочек. Прелесть, тем более младшая. Но у них отчего-то Лиля — главный ребенок. Может быть, потому что Лиля всегда была нестеснительная, самоуверенная, она из тех детей, кто встанет на стул и прочтет стихотворение… Таких детей все родители обожают и гордятся ими, и это — несправедливо! Потому что другие, которые так не могут, они не хуже!

Все знают, что старший ребенок обычно бывает независимым, упрямым, а младший ребенок мягче, уступчивее, принимает нужную форму, как диванная подушка. И у них в семье именно так: Лиля была сильная, а Эльза — нежная.

Пять лет — это очень большая разница в детстве, просто огромная. Например, Лиле десять, Эльзе пять, и тогда Лиля почти как мама для маленькой Эльзы, тем более Лиля раннего развития, к десяти годам была уже почти девушка. Но нет, Лиля не собиралась быть Эльзе мамой и вообще не собиралась никого опекать, кроме себя самой. Правильно это или нет? Для самого человека хорошо, правильно.

Знаете, как она обращалась с бедной фарфоровой малышкой Эльзой? Лиля как бы ею полностью владела. Лиля запугивала Эльзу: если Эльза немедленно не выполнит ее приказ, то Лиля превратит ее в кошку, в лампу, во что захочет. «Крэкс!» — грозно произносила Лиля и взмахивала «волшебной палочкой», и Эльза бежала выполнять приказание. Вообще-то у Лили такое лицо, что я бы тоже побежала выполнять ее приказ… Не то чтобы у нее очень строгое лицо, а просто такое… что попробуй не выполни. Не хотела бы я быть Лилиной младшей сестрой, Лиля и так властная, а еще и быть с ней младшей — вообще все пропало, слушайся, и все тут.

Это «крэкс!» у них была не случайная и сразу же забытая шутка, а повторялось много раз, пока мама не заметила, что с одним ее ребенком что-то не так, — маленькая Эльза явно чего-то боится и страдает. И все открылось. Надеюсь, что Лиле сильно попало, но не уверена, — непохоже, что ее вообще когда-нибудь наказывали.

Это, конечно, игра — «крэкс!»[1], детские штучки. Но ведь это вовсе не детские штучки, это жестоко!.. Считается, что дети часто бывают жестокими, просто потому, что они дети и это им вроде как свойственно. Но я сама еще так недавно была «дети», что совершенно точно знаю — ничего подобного. Это заблуждение взрослых, которые все про себя забыли. Просто кто-то бывает жестоким, а кто-то нет, и это уже навсегда.

Эльза боялась, а Лиля наслаждалась своей властью, в Лиле сразу же, с рождения, было заложено чувство собственной избранности, главности, такое уверенное «мне — можно». Это плохо.

Но ведь это только на первый взгляд плохо! Просто люди боятся говорить себе «мне — можно, я не такая, как все». Потому что — а вдруг окажешься такой, как все, вдруг не хватит воли, характера, красоты, чтобы эти свои претензии оправдать? Но ведь собственные претензии — это единственный шанс получить то, о чем мечтаешь. А если нет претензий, так и будешь трусить по обочине жизни.

Как-то раз Лилина мама, Елена Юльевна, повезла Лилю и Эльзу в Европу на каникулы. Она собиралась получить удовольствие от путешествия, чинно осматривать достопримечательности с детьми, пить воды, в общем, все должно было происходить мило и благородно, как только и может быть у такой милой и благородной дамы с детьми. Но оказалось, что она — не с детьми. Оказалось, что рядом с ней не ребенок, а какой-то горшок с медом, приманивающий пчел! Они ехали по Европе, а за ними вился клубок страстей.

Интересно, сказала ли Лилина мама Лилиному папе, когда они вернулись домой: «Должна признаться, меня беспокоит Лиля… Стоило мне заснуть, как Лиля тихонько открыла дверь, выскользнула из купе, прокралась мимо меня и полночи кокетничала с офицерами в коридоре! Что же, мне нужно было ее к себе привязывать?»

Вправе была Елена Юльевна рассчитывать на то, что ее пятнадцатилетняя дочь, девочка из хорошей семьи, не улизнет от нее ночью? Как вообще ведет себя пятнадцатилетняя девочка, хорошая девочка? Да она от мамы не отходит!

В Тифлисе был татарин — он умолял Лилю за деньги стать его любовницей. В Бельгии был студент — сделал ей предложение и грозился умереть, если Лиля его не примет. В Дрездене был владелец санатория, где они жили, он был взрослый, женатый, но тоже хотел на Лиле жениться. Нет, у каждой симпатичной девочки бывает такое лето, когда из-за внимания нескольких соседских мальчишек она кажется себе центром вселенной, — но Лилю все хотели, и это были какие-то сумасшедшие страсти! Один предлагал деньги, другой драгоценности, кто-то не хотел жить без нее, кто-то, наоборот, хотел умереть вместе с ней — просто какое-то безумие, как будто Лиля испускала какие-то специальные флюиды!.. Завидно, если честно… И ведь Лиля не какая-то особенная красавица…

Вот как Эльза описывает Лилю: «…Большой рот с идеальными зубами и блестящая кожа, словно светящаяся изнутри… Изящная грудь, округлые бедра, длинные ноги и очень маленькие кисти и стопы. Ей нечего было скрывать, она могла бы ходить голой, каждая частичка ее тела была достойна восхищения. Впрочем, ходить совсем голой она любила, она была лишена стеснения… Мы с мамой любили смотреть, как она одевается, надевает нижнее белье, пристегивает шелковые чулки, обувает серебряные туфельки… Я немела от восторга, глядя на нее».

Но это нечестно! Эльза Лилю обожает, это необъективное описание! У Лили непропорционально большая голова! Это даже хуже, чем кривые ноги, это даже не недостаток, а уродство!.. Кривые ноги можно спрятать под джинсы, а куда можно спрятать большую голову?.. Нет, правда, как можно не заметить слишком большую голову?! Но ведь никто не замечает… Все, не только Эльза, абсолютно все говорят — Лиля красавица, прелесть.

Что же в ней такое? Улыбка? Может быть, у нее улыбка, которая сразу же — раз и втянула человека? А может быть, у нее такая убежденность в том, что она прелесть, что никто уже просто не может думать иначе?

…Хорошо бы развить в себе убежденность, что я прелесть. И уверенность в себе. А если уверенность в себе будут называть наглостью, то какая разница?..

Елена Юльевна с Лилей и Эльзой добрались до Польши и остановились в гостях у бабушки. Бедная Елена Юльевна, ей казалось, что она везет бесценный рискованный груз, который все хотят отобрать, и вот наконец-то — уф-ф — довезла, наконец-то Лиля дома, под присмотром родных. Здесь Елене Юльевне не грозит злая стая Лилиных поклонников. Но Лиле не нужно было даже выходить из дому, чтобы разжечь костер вокруг себя. Лилина мама не знала с Лилей ни минуты покоя!.. Произошло невероятное — в Лилю влюбился ее родной дядя. Этот Лилин дядюшка не просто тихо симпатизировал малолетней племяннице, а совершенно потерял голову! Умолял племянницу выйти за него замуж. Уговаривал, требовал, обещал сам все уладить с родными… Это была не семья извращенцев, а хорошая дружная строгая еврейская семья, браки между родственниками разрешены по закону, и теоретически он мог жениться на родной племяннице, но в их образованной среде это все-таки ужасно неприлично!.. Что же, этот дядюшка с ума сошел?! Совершенно обезумел от страсти? Был скандал, дядюшку ругали, стыдили. А Лилю нет.

Но дело все-таки было не только в дядюшке! Ведь Лиля не вела себя с ним как девочка, как племянница! Она вела себя со своим дядей как женщина, давала понять, что любовные отношения возможны! Вместо того, чтобы слушать бабушкины сказки!

Интересно, сказала ли Лилина мама Лилиному папе, когда они вернулись домой: «Лиля вела себя очень плохо»?.. Или: «Лиля абсолютно неуправляема. К сожалению, она слишком интересуется мужчинами»? Или: «О, ужас, она строила глазки родному дяде!»

Дома, в Москве, Лиля кружится в романах, как волчок. Почти у всех девочек ее возраста вообще нет ни одного поклонника, у некоторых всего один, а у Лили — много… Но ведь это не потому, что она нравится многим. Просто все девочки считают, если есть один поклонник, то больше уже никто не нужен. Поэтому у них больше никто и не появляется. А Лиля считает, что ей положено двое — по меньшей мере. Хочет держать при себе всех, ни в коем случае не упустить никого. Сидит, к примеру, в театре или на концерте между своими мальчиками, и каждый из них держит ее за руку — у нее же две руки, так почему бы нет? Может и пошалить, в темноте свести мальчишеские руки на своих коленях, чтобы каждый думал, что держит за руку Лилю, а на самом деле глупые мальчишки, дрожа от счастья, держат за руки друг друга. Лиля с самого начала, с первых своих романов не считала, что любовь — это когда двое, она и он. Для нее любовь как будто беготня между комнатами, где заперты поклонники, и каждый думает, что он единственный, потому что никогда не встречается с другими.

Ну, и потеря невинности. К невинности можно относиться по-разному. Некоторые девочки хотят, чтобы это было только с тем, кто этого достоин, с кем неземная любовь… считают, что невинность — самое дорогое, что у них есть. Это звучит, как будто эти девочки расчетливые и глупые: значит, у них больше ничего нет, если эта никчемная невинность так сильно им дорога! А другие девочки считают, что потеря невинности — просто неприятный технический момент, который нужно пережить, чтобы начать делать, что хочешь. Это звучит, как будто они распущенные. Поэтому лучше всего, как у Лили. Она не думала, не рассчитывала! Просто — раз и все.

Лиля занималась музыкой с красивым молодым учителем, и у них даже не было никакого романа, они только занимались музыкой, и в комнате вместе с ними всегда была сестра учителя.

Когда сестра учителя вышла на кухню мыть посуду, Лиля и учитель музыки, как пишут в старых книгах, «бросились друг к другу в порыве безумной страсти, и все произошло». Может быть, у них все-таки был долгий роман с внезапными прикосновениями, когда пальцы встречаются на клавишах, и вдруг — взрыв, молния, буря! А может быть, у них ничего не было, а просто вдруг — взрыв, молния, буря!.. Кроме рояля, в комнате стоял диван… Сколько времени ленивая сестра учителя копила грязную посуду, что Лиля успела потерять девственность? Говорят, что это… ну… происходит не так уж мгновенно.

У сестры учителя, наверное, было много грязной посуды. Когда сестра учителя вымыла посуду и вошла в комнату, Лиля уже снова сидела у рояля с невинным видом (получилась игра слов: невинный вид остался, а невинности уже не было).

Лиля боялась, что эта сестра-посудомойка войдет в тот момент, когда?.. Напряженно прислушивалась к ручейку текущей на кухне воды? Или ей было все равно? Неужели она совсем не стеснялась?.. Когда это бывает в порыве страсти, человек теряет голову? У нее была очень сильная страсть? Разве в первый раз так бывает, чтобы страсть? Говорят, что не бывает…

Про это говорят много всего, и часто неправду — например, говорят, что с первого раза нельзя забеременеть. А Лиля сразу же оказалась беременной.

У нее все получилось как в брошюрках по половой жизни, в этих жутких страшилках для девочек: потеря девственности, беременность, аборт и тут же, как наказание за плохое поведение, — никогда не будет детей… «Никогда не будет детей, никогда, никогда»… очень страшно. Не понимаешь, что такое дети, просто знаешь, что они должны быть, страшно, что будешь неполноценная, и больше всего страшно от слова «никогда».

Лилины родители захотели, чтобы Лиля сделала аборт. Кажется, сама Лиля хотела родить ребенка, но думаю, это она так, не всерьез. Думаю, это была такая хитрость, чтобы родители не ругали ее за плохое поведение, а все свои силы бросили на то, чтобы отговорить от ребенка. Лиля нисколько не похожа на человека, который вместо романов и учебы в Европе хочет младенца. А вот на человека, который хочет еще больше позлить родителей, она похожа.

Бедные Лилины родители! Они думали, Лиля такая блестящая девочка… у блестящей Лили будет блестящий брак, дети, счастье… Они, наверное, совсем не так представляли себе Лилину жизнь, чтобы их девочке аборт в пятнадцать лет. Они, наверное, плакали и спрашивали себя, чем они прогневали Бога. Чтобы не плакать очень сильно, Лилины родители решили, что Лиля не безнравственная, а просто у нее такой темперамент. Они и потом все, что их в Лиле поражало и огорчало, называли «Лилин темперамент».

В общем, им осталось только смириться и помочь Лиле сделать аборт.

Когда Лиле собирались делать аборт, ей предложили заодно восстановить девственность, чтобы Лиля смогла скрыть свой позор от будущего мужа. Лилина мама умоляла ее согласиться — у родителей так бывает, им кажется, что сейчас они что-нибудь быстренько предпримут и можно будет начать жизнь сначала. Но Лиля не захотела, чтобы ее зашивали, как распоровшуюся по шву тряпичную куклу. И не захотела обманывать будущего мужа. Она так и сказала: «Не стану же я обманывать того, кого полюблю». Тут, я думаю, она не лукавила, ей было бы унизительно так врать.

Ей все-таки сделали эту операцию, но Лиля так упрямо хотела остаться самой собой, а не зашитой девственницей, что, как только ей сняли швы, она снова лишила себя девственности. Сама, пальцем! Это вроде бы неприличные гинекологические подробности, но на самом деле нет, это не гинекологические подробности, а ее независимый характер — Лиля очень сильно злилась на то, что мама и врач приняли решение за нее.

Но кое-кто все же принял решение за нее — природа. У нее никогда не будет детей. Сначала Лиля, наверное, радовалась, что ей не нужно больше думать об этом, бояться, делать аборты. Подумала: «Вот и хорошо, что так случилось» и еще: «А мне и не надо». Лиля могла бы задуматься: а вдруг потом, когда она вырастет, она захочет иметь ребенка?.. Но она не собиралась стонать: «ах, как ужасно…» или «вот если бы…», потому что она настроена на счастье во что бы то ни стало.

Лиля — плохая девочка. Хорошие девочки не делают аборт в пятнадцать лет, не теряют девственность на уроке, не кокетничают со взрослыми мужчинами. Хорошие девочки тихо сидят, опустив глазки, и всего боятся. Они тоже всего очень хотят — и любви, и страсти, и чтобы на коленях умоляли о поцелуе, и на руках отнесли в ванну с лепестками роз. Но они боятся мамы, беременности, боятся, что их осудят и выгонят из школы. Вот Лиля, она смелая, и ей все интересно: и люди, и любовь. Вокруг нее такое мужское безумие, такой сумасшедший успех, потому что она сама ищет успех, не сидит на месте. Лиля со своими жаркими глазами и затягивающей улыбкой страстно хочет каждую минуту нравиться всем: мужчинам, женщинам, детям. И знает самые важные секреты.

Важные секреты такие:

Как быть главной. Нужно сказать человеку: если ты не послушаешься меня, не будешь выполнять мои приказания, я тебя — крэкс! — и превращу в жабу! Тогда этот человек, предположительно будущая жаба, будет от тебя зависеть и любить тебя. Самое главное — не обращать внимания на чувства другого человека, и он за это будет очень сильно тебя любить, а что ему еще остается?

Как быть счастливой. Если человек не собирается страдать, он и не будет. Если к человеку приходит какой-нибудь страшный ужас, ему нужно как-нибудь назвать свой ужас, чтобы не было страшно, и не думать все время, что это страшный ужас. Например, можно назвать свой ужас «у тебя никогда не будет детей» — «вот и хорошо, что так случилось» или «а мне и не надо». Это лучше, чем плакать и расстраиваться и чтобы жалели. Из того, что назначено судьбой, можно сделать хорошее, а можно плохое, это уж как человек сам захочет.

За это сочинение я поставила себе пятерку с минусом. Пятерку за то, что я уже тогда догадалась, что никакой тайны очарования нет. Нельзя попросить в аптеке: «Мне, пожалуйста, курс очарования. Нет-нет, не в виде уколов, уколов я боюсь, мне в таблетках». Тайны очарования нет, а есть очарование Лилиной необыкновенно сильной личности. А минус за плохо скрытую зависть.

Нет, все-таки поставлю себе пятерку без минуса: Лиле все завидуют, не я одна… А. А. сказала, что Лиля крашеная, истасканная и наглая, — это зависть! После этого у Лили было еще три мужа и сто романов!

Кстати, А. А., которая сказала, что Лиля истасканная, — это Анна Андреевна. Ахматова. Не думайте, что Ахматова это сказала мне. Что я сумасшедшая и подростком слышала голоса или на уроках путешествовала во времени и вела беседы со знаменитыми людьми. Просто я с ними выросла.

…Лиля родилась в 1891 году. Евреям тогда разрешалось жить только в черте оседлости, то есть в маленьких местечках. А жить в больших городах можно было только избранным — купцам первой гильдии или людям с университетскими дипломами. Лилин отец был юрист, присяжный поверенный, поэтому его семья и жила в Москве. Отец Лили как раз и был адвокатом по «еврейским делам», занимался получением разрешений евреям жить в столице. Иногда случалось, что евреи-юристы принимали православие для того, чтобы их карьера могла развиваться, но перемена религии ради карьеры была таким… сомнительным делом. Это была как будто рваная рана. Бабушки и дедушки — иудейского вероисповедания, родители — христиане, так что дети в таких семьях не понимали, кто же они на самом деле. Но Лилин отец и карьеру сделал, и от веры своих предков не отказался, так что у Лили не было никаких ран, у нее все было просто замечательно. Хорошо, что мы с Лилей не знакомы! Я вела бы себя с ней глупо — улыбалась безостановочно и кивала неловко, как будто я из дерева.

…Я с ними выросла: с Лилей Брик, Маяковским, Ахматовой, Осипом Бриком и другими… Бабуля, которая «любит Лилю больше, чем меня», была известная маяковедка, ведала Маяковским. Она могла сказать за завтраком, не поднимая глаз от своих бумаг: «Представляешь, Ахматова говорит…» или «Лиля утверждает, что…». Вот мне и казалось, что Ахматова сидит с нами за завтраком и ест яйцо, что все они рядом, живые. И на памятник Маяковскому я поглядывала с чувством своей к нему причастности, как будто он мне немного родственник.

Как интеллигентный человек бабуля не лезла в чужую постель, ее не волновало, «как там у них все было», в этом знаменитом любовном треугольнике «Маяковский, Лиля Брик и Осип Брик», кто с кем спал и как, по очереди или у них была любовь втроем. Ее волновало, кого из своих мужчин Лиля любила, а кем просто пользовалась. Бабуля винила Лилю в том, что один из ее мужчин слишком сильно ее любил. Бабуля говорила о Маяковском с полным правом и подробным любовным знанием, как домашние хозяйки говорят о своем хозяйстве, и ей было обидно, что Лилины желания казались ему непреложным законом, что он не смел ее ослушаться, говорил: если Лиля прикажет ночью босиком идти в Большой театр, значит, надо идти, если Лиля скажет, что шкаф стоит на потолке, значит, шкаф стоит на потолке. Бабуля ведала Маяковским по профессии, а Лиля — по небесному предписанию. И каким бы смешным это ни показалось со стороны, бабуля ревновала «своего» Маяковского к Лиле. О Лиле она говорила беспрестанно — ревниво, обиженно и восхищенно, и получалось, что мы как будто жили втроем.

Я была влюблена в Маяковского, влюблена в памятник, в фотографии, стихи, влюблена в любовь и ненавидела Лилю, но все, что ненавидишь, притягивает, и уже сам не понимаешь, ненавидишь или восхищаешься, — это было уже не важно. Важно, что я думала о ней — она была мой тайный враг и тайная подруга, более реальная в моей жизни, чем подружка за партой. Я ей завидовала и была в нее влюблена, и, когда бабуля слишком сильно ее ругала, я говорила про себя: «Ну и что?!». «Ну и что?!» — самый сильный аргумент, если любишь. Казалось бы, что мне за дело до людей, которых давно нет на свете? Но в тринадцать лет до всего дело больше, чем до себя. Я была влюблена в Маяковского, в Лилю — что тут странного? Маяковский уж точно лучше мальчиков из класса, Лиля интереснее моих подружек.

Сегодня мне приснился сон. Бабуля кричала: «Она лучше тебя, лучше, лучше! И лучшего брака, чем у нее, не бывало, лучшего мужа, чем у нее, не бывало! Хороший брак получается, только когда люди одного круга. У мужа и жены должны быть одинаковые представления о культуре. Люди одного круга читают одни и те же книги, смеются одним и тем же шуткам, не хлюпают чаем…» И приснится же такая глупость.

Регрессия — способ психологической защиты от стресса. Я не думала, что бабуля когда-нибудь умрет. Но бабули больше нет, а я вернулась к своему детскому дневнику. Вернулась к своей детской любви и зависти к Лиле, как будто домой. Лучшего брака, чем у нее, не бывало, лучшего мужа, чем у нее, не бывало, лучшей любви не бывало, лучшего любовного треугольника… Черт, кажется, я опять сбилась на детский завистливый тон.

Интересно, каким я была человеком в тринадцать лет, и какой она была на самом деле, моя тайная подруга Лиля? Если взглянуть на нее — и на себя — взрослым взглядом?..

Глава 2

Идеальное замужество

Лиля Каган и Осип Брик были людьми одного круга — оба из московских еврейских обеспеченных семей. Отец Лили был адвокат, а отец Оси — купец первой гильдии, занимался коммерцией, продажей кораллов. Лиля была светская столичная культурная барышня. Осип был светский столичный молодой человек. Им обоим не нужно было изо всех сил завоевывать столицу, как провинциальным девушкам и юношам, они оба были уверены в себе, в своей элитарности, в том, что они от рождения уже все завоевали.

На фотографии юный Ося — одни глаза. И еще брови и усы, и немного оттопыренные уши. Кажется, что он мягкий, умный, романтичный, избалованный, интеллигентный, любит музыку и чтение, — в точности то же самое можно сказать про всех еврейских мальчиков, с которыми я была знакома в школе и в институте. На фотографии Ося в костюме, белой рубашке и галстуке, но легко представить его лежащим у камина в халате, с книгой и сигарой. Он выглядит таким холеным, изнеженным, пушистым, похожим на довольного жизнью кота. Этому коту даже не нужно мечтать о сметане, она у него всегда есть, одна миска на кухне, другая в комнате, — вдруг ему захочется сметаны в комнате и лень будет пойти на кухню. Осип Брик такой же барин и сибарит, как этот кот.

Осип учился в Московском университете на юридическом факультете. Очевидно, он был очень умный, на юридическом нелегко учиться, особенно трудно сдать римское право. Перед защитой диплома Осип решил заняться коммерцией, как многие юноши, которым надоело жить на родительские деньги, и они хотят сами заработать. А главное, чего все хотят, — это самим придумать что-нибудь интересное, чего еще не было.

Коммерческая идея Осипа Брика была связана с литературой. Брик сочинил авантюрный роман. Тогда были очень популярны романы с продолжением — это было что-то вроде комиксов, и читали их люди малокультурные. Одна такая книжечка стоила пять копеек, и раскупались эти сочинения мгновенно, потому что во все времена многие люди хотели читать про погони и драки. Сейчас это называется коммерческой литературой. Критики обвиняли сочинения с погонями и драками в том, что из-за них погибнет культура, так же, как сейчас обвиняют авторов маленьких ярких книжечек карманного формата, которые читают в метро, а ведь они всего лишь приносят людям радость. Авантюрные романы того времени не погубили культуру, значит, и сейчас с культурой как-нибудь обойдется.

Сам Брик, конечно, не держал под подушкой и не почитывал украдкой эти комиксы, но в том-то и дело, что он был очень начитанный и культурный человек. И этот роман был для него не литературное творчество, а чисто коммерческое предприятие, — он хотел и удовольствие получить, и денег заработать.

Первая книжка романа с продолжением была успешно распродана — это просто удивительно!!! Осип Брик был юноша способный! Вторая и третья книжки были уже не так успешны. А продолжение Брик не написал по одной очень важной причине — ему стало лень.

Из этого проекта понятно, какой был Осип Брик. Что он имел склонность скорее к деятельности, к суете, чем к долгому целенаправленному труду в одиночестве. Что Осип Брик был по-хорошему расчетливый — от любого своего действия хотел отдачи. Это вообще-то здоровая лень — нежелание посвятить себя литературе, чтобы он ей все отдавал, а она ему ничего.

Осип бросил свой роман, писал диплом на тему «Одиночное заключение». Собирался еще рассмотреть вопросы социального статуса проституток — это была очень модная тема. Он собирал материал для научной работы: знакомился на бульварах с проститутками, разговаривал и даже иногда помогал им улаживать неприятности с полицией.

Может ли быть, что Осип жалел проституток, хотел купить им швейную машинку, чтобы они переменили свою судьбу, или еще что-нибудь такое высоконравственное? Вряд ли, он совсем не кажется сердобольным или увлеченным идеей улучшить человечество. Все эти проститутки были интересны ему как юридический случай — он собирал материал, и все. Но при этом проститутки Осипа любили, называли его «блядским папашей». Осип был милый, обаятельный и чрезвычайно таинственный человек — не понятно, какие у него мотивы, какой он сам и как относится к жизни, как относится к людям, не понятно, он — хороший или плохой?!

Один близкий друг Осипа писал о нем, когда они еще оба были юношами: «Не вполне улавливаю его нравственную физиономию». Эта черта Брика — самая главная. Умными словами это называется «моральный релятивизм», а понятными словами означает, что у Брика не было моральных принципов. Но совсем не в том смысле, что он был плохой, безнравственный человек! А в том смысле, что он был человек без очень многого, что есть у людей, — без принципов, без предубеждений. Но каждый человек как будто сидит в клетке из своих принципов, понятий, стереотипов, предубеждений. Он считает — это плохо, это не очень плохо, а вот это хорошо. Чем человек глупее и ограниченней, тем больше у него таких незыблемых понятий, тем лучше он знает, как надо, тем тверже судит, что хорошо и что плохо.

А Брик спрашивает себя — что я об этом знаю? Разве мои знания правильны и дают мне право судить, выносить моральные оценки? У Осипа не было моральных принципов — не в плохом смысле, а просто он не сидел в клетке стереотипов. Поэтому про него не понятно: он жалел проституток или относился к ним как к насекомым, он был хороший или плохой, добрый или жестокий, друг Маяковского или злой демон? Терпел Лилины измены или сам ее поощрял? Страдал от этого их знаменитого любовного треугольника или сам его придумал и наслаждался? А может, он и Лилю придумал, такую, какой мы ее знаем?..

Окончив университет, Осип не стал практиковать как юрист, а начал работать в фирме отца, ездил по России, торговал кораллами. Тогда они с Лилей и поженились.

Считают, что история любви должна быть долгой и драматичной, тогда мужчина будет дорожить своей любовью. Интересно, а женщина? Она, получается, и так будет дорожить?.. В общем, непременно должно быть как в пьесе: завязка, кульминация, развязка. Завязка — знакомство, влюбленность, надежда. Кульминация — расставание навсегда, отчаяние. Развязка — брак. Брак будет счастливым, потому что была история отношений.

У Лили с Осипом была история отношений — семь лет.

Лиля и Ося познакомились, когда Лиле было тринадцать, а Осе семнадцать. У них начался роман. Но роман, скорей всего, был односторонний.

Лиля: «Я хотела быть с ним ежеминутно», делала «все то, что семнадцатилетнему мальчику должно было казаться пошлым и сентиментальным: когда Ося садился на окно, я немедленно оказывалась в кресле у его ног, на диване я садилась рядом и брала его за руку. Он вскакивал, шагал по комнате и только один раз за все время, за 1/2 года, должно быть, Ося поцеловал меня как-то смешно, в шею, шиворот-навыворот».

Лиля — не робкая девочка, вздыхающая издали по взрослому юноше, она садится рядом, берет за руку, в общем, действует. Лиля влюблена больше, чем Ося, влюблена, как глупый маленький котенок, а Ося холоден к Лиле — то ли очень робок, то ли не слишком увлечен.

Лилю увезли на лето из Москвы — это такой кажется трагедией, когда увозят, разлучают, но это было трагедией только для Лили. Она писала Осипу нежные письма, на которые он не отвечал, — это больно и непонятно, когда пишешь «люблю», ждешь «люблю» в ответ, а письма нет и нет — и наконец ответил вежливо-равнодушным письмом. Лиля отреагировала так бурно, что от переживаний у нее начался нервный тик. И потом у Лили всю жизнь был нервный тик, который усиливался, когда она волновалась, — как будто отметина первой любви.

В своих воспоминаниях Лиля пишет, что после Осиного письма она решила отравиться, и очередной воздыхатель достал ей цианистый калий. Но ее мама обыскала стол, нашла флакон с цианистым калием и заменила на слабительное, и все закончилось расстройством желудка. Неужели это правда, неужели Лиля не врунишка, неужели цианистый калий можно было «достать», купить, как соль и спички?.. Вот какая красивая Лилина история про роман с отравлением.

Потом была случайная встреча в Москве. И Лиля первая сказала Осе: «Я вас люблю», — какая она решительная девочка. Лиля сказала Осе: «Я вас люблю», а он промолчал.

Осип Брик Лилю, такую успешную, отверг.

Получается, что первая Лилина любовь была несчастной, а уже потом был сумасшедший вихрь страстей вокруг. Как будто она хотела компенсировать всеми этими страстями свою первую безответную любовь. Лилю все так любили и хотели, что один человек, который ее не захотел, конечно же должен был остаться в ее сердце. Если кому-нибудь скажешь: «Я вас люблю», а он не упал, как сбитый щелчком оловянный солдатик, промолчал, то уж точно влюбишься в него навсегда!

Такой завязке можно позавидовать, просто загляденье, а не завязка!..

После этого семь лет Лиля с Осипом встречались случайно. Когда Лиля лишилась девственности и забеременела, она призналась в этом Осипу как самому близкому другу. Осип предложил ей выйти за него замуж, но Лиля решила, что он делает это, чтобы ее спасти. Принимать сочувствие, а не любовь было ей унизительно, и она отказалась. Эти сведения не от самой Лили, а от каких-то ее друзей, но правда это или нет, это очень похоже на них обоих: Осип «хороший» и рациональный, а Лиля гордая и эмоциональная. Может быть, этого и не было, но что точно было — все эти годы, с ее тринадцати лет до двадцати, они иногда виделись. Сколько же за эти годы было у Лили увлечений, интриг, страстей, но как ни горячи были ее романы, при каждой случайной встрече Лиля понимала, что любит Осипа.

Лиля: «Мне становилось ясно даже после самой короткой встречи, что я никого не люблю, кроме Оси». Лиля в своих мемуарах много присочинила, многое приукрасила, но про свою юную любовь к Брику она написала очень искренне.

Летом 1911 года Лиля уехала в Германию «учиться скульптуре», у нее были там три романа, то одновременных, то последовательных, — скучно перечислять. Единственное, что важно, — Лиле было всего девятнадцать лет, но она умела сделать так, чтобы каждый из троих ее возлюбленных считал себя единственным.

Зимой Лиля вернулась в Москву, они с Осипом встретились, опять случайно, в Художественном театре, назавтра встретились на балу, и Лиля опять сказала Осипу, что любит его. На следующий день они гуляли по Москве, зашли в ресторан и «Ося попросил меня выйти за него замуж. Он сказал: „Лиличка, не отказывай мне. Ведь ты моя весна“… Я сказала: „Давай попробуем“». Лиля не знала, сомневалась, Осип ее уговаривал, и она согласилась. Это из Лилиных мемуаров. А в других, записанных с ее слов, воспоминаниях все наоборот: это Осип сказал: «Давай попробуем».

Но какая разница, кто из них сказал «попробуем»? У обоих это был совершенно осознанный выбор. Лиля любит Осю, Ося любит Лилю. Пусть немного преувеличение, пусть желание «сделать красиво», пусть все Лилины романы, но у Лили и Оси история есть. Если есть история, это означает любовь навсегда?..

Лиля говорит, что они с Осипом поняли, что созданы друг для друга, когда разговаривали о сверхъестественном. Было так: Лиля что-то говорила Осипу о «сверхъестественном», и вдруг Осип вынул тетрадку, в которой он записывал свои мысли, и прочитал ей почти слово в слово то, что она говорила. Как это удивительно — их мысли совпали!..

Можно, конечно, вслед за Лилей решить, что это мистика, но все-таки нет, не мистика. Мысли равно культурных людей по таким общим вопросам, как «сверхъестественное», почти всегда совпадают, — потому что какие уж тут особенные мысли?..

Зинаида Гиппиус, когда ее хотели познакомить с кем-то, подозрительно спрашивала: «А он любит говорить об интересном?» Лиля и Ося оба любили говорить об интересном. И не то чтобы ей были интересны цены на рынке, а ему расположение планет. Им было интересно одно и то же, так что они действительно были созданы друг для друга.

Лиля младше Осипа, но выглядит более опытной — взрослая страстная женщина, и на их фотографии после свадьбы вид у Лили немного как у хитрой лисы, которая схватила козленочка и сейчас понесет в лес. Видно, что ее страстность намного превышает его, видно, кто в их паре рассудочный, немного отстраненный, а кто страстный, видно, кто больше любит, — Лиля.

Но и Осип ее любит — вот же вполне страстные письма, какие и положено писать жениху.

«Москва, 1 декабря 1911 г.

Дорогие мои родители!

Я больше не в силах скрывать от вас того, чем полна моя душа, не в силах не сообщить вам моего безграничного счастья, хотя я и знаю, что это известие вас взволнует…

Я стал женихом. Моя невеста, как вы уже догадываетесь, Лили Каган.

Я ее люблю безумно, всегда любил. А она меня любит так, как, кажется, еще ни одна женщина на свете не любила.

…Когда получите это письмо, ради Бога, телеграфируйте мне немедленно ваше благословение…»

Страсть взяла верх над рассудком — Осип пишет как наивный влюбленный мальчик, который ожидает от родителей радости и ликования. Ни телеграммы, ни иного ответа не было. Мать Осипа была в отчаянии, — она хотела своему сыну настоящую невесту, чистую, нежную, а через девять месяцев круглую, как шарик, а вовсе не Лилю, у которой была не самая лучшая репутация. Лиля знала, что мать Оси ее страстно не хотела: «Ося очень дружил с ней, и ей поэтому была известна вся моя биография». Наверняка мать Осипа знала не все, но даже этого «не все» было так ужасно много, что какое тут благословение!

«Москва, 22 декабря 1911 г.

Дорогие родители!

Как и следовало ожидать, известие о моей помолвке с Лилей вас очень удивило и взволновало.

…Тебе, мамуся, прекрасно известно, что у нас с Лилей всегда было сильное влечение друг к другу… Я полюбил Лилю вполне глубоко и серьезно уже не как мальчишка, а как взрослый человек, и сделал ей предложение в здравом уме и твердой памяти. О взаимности нашей любви говорить не приходится, это настолько ясно, что никаких сомнений быть не может.

…Лиля, моя невеста, молодая, красивая, образованная, из хорошей семьи, еврейка, меня страшно любит, что же еще?»

Осип пытается рассуждать, уговаривает родителей — они с Лилей одного круга, что же еще?

Есть теория, по которой всегда выбирает женщина, а мужчина только отзывается на ее желание. У Лили и Осипа это не так. Пусть Лиля влюбилась в Осипа в детстве и ждала, когда он ее полюбит, но все-таки это был его выбор и его решение.

Осип Брик, по его собственному выражению, сделал предложение в здравом уме и твердой памяти. Между прочим, его обыденная речь не пестрела юридическими терминами, почему же, говоря о женитьбе, он выбрал такое неромантическое выражение, как будто совершал юридическую сделку? Как будто подписывал завещание или заключал контракт?

Но ведь он на самом деле женился по уму, а не по любви. Нет, конечно, он любил Лилю! Расчет не исключает любви («я ее люблю безумно»), но он влюбился безумно-разумно. Он перечисляет Лилины достоинства восторженно, как полагается жениху, но у многих это «просто люблю, и все», а у него это звучит как четкое обоснование любви, похожее на бизнес-план: он точно знает, чем Лиля хороша. Лиля — правильный партнер в жизни, красивая, необычная, широкая, в определенном смысле преданная — вот и обоснование коммерческого предприятия, то есть любви и брака.

«…Что же еще? Ее прошлое? Но что было в прошлом? Детские увлечения, игра пылкого темперамента. Но у какой современной барышни этого не было?

Лиля — самая замечательная девушка, которую я только встречал, и это говорю не только я, а все, кто ее знает. Не говоря уже о внешней красоте и интересности, такого богатства души и глубины и силы чувства я не видывал ни у кого.

…Если даже, как я предполагаю, у вас есть какое-то предубеждение против Лили, то оно немедленно рассеется, как только вы узнаете ее поближе, увидите, как она меня любит, а главное, как я ее люблю и как мы оба с ней счастливы».

Осип получил благословение на брак. Бедная его мама! Она думала: «Лиля Каган со всеми спит». Или тогда женщины выражались по-другому? «У Лили были любовники. Лиля может быть бесплодной… Боже, почему именно он, мой сын?!» В общем, как-то так она думала. И у нее совсем не было возможности себя успокоить, решить — ну, хорошо, брак с этой ужасной Лилей не такая уж трагедия, поживут пару лет и разведутся, она считала, что брак — навсегда, ведь это же брак, заключенный по религиозным законам…

Лиля: «Купила я их <родителей Брика> тем, что просила свадебный подарок в виде брильянтового кольца заменить Стенвеем… Из этого они вывели заключение, что я бескорыстна и культурна».

Кстати, рояль «Стейнвей» — тоже очень дорогой подарок. Но мама Осипа не поэтому согласилась на брак, не стала ссориться. Просто, прежде чем ссориться, всегда нужно прикинуть — зачем? Что может из этого выйти? Взрослый влюбленный сын ни за что не послушается — умная мама знает границы своего влияния на взрослого ребенка. А если он не послушается и женится без благословения, то ссора будет настоящая, и с сыном, и с невесткой, так зачем портить жизнь всем-всем-всем и, главное, себе? Но все же бедная мама… Интересно, Осип решился сказать своей маме, что у Лили не будет детей?

Потом Лиля говорила, что от детей одна сырость. Она имела в виду, что это мужчины придумали поэтизировать деторождение, это все Рафаэль и Леонардо да Винчи со своими мадоннами… А для женщины это одна сплошная физиология: молоко, мокрые пеленки, слезы. В общем, если ты человек с культурными запросами, то лучше лишний раз почитать стихи, чем принимать участие во всем этом.

Лиля говорила, что интеллигентная женщина не должна иметь детей. Звучит глупо, ведь и интеллигентным женщинам, и совсем простым одинаково назначено природой рожать, водить в школу. Но на самом деле совсем не глупо! Женщина, имеющая ребенка, уже не принадлежит себе, ее ребенок становится ее хозяином. А умная, интеллигентная женщина принадлежит себе. Думаю, Лиля это имела в виду.

Но я не думаю, что она была искренна. Как Лиля, такая уверенная в себе, могла бояться, что физиология может ее принизить? И она слишком сильная, чтобы бояться, что ребенок заберет ее независимость.

Наверное, все же Лиля с Осипом побоялись сказать его маме, что у Лили не будет детей. Бедная его мама…

А вот Лилины родители точно облегченно вздохнули, решили — слава богу!.. Осип Брик молодой, красивый, образованный, из хорошей семьи, Лилю страшно любит, что же еще?.. Они даже не мечтали, что все так хорошо кончится. Что их непутевая дочка, от которой можно ожидать чего угодно, любого шокирующего поступка, не останется за границей натурщицей нищего художника, не уедет с бродячим цирком, не станет революционером, а окажется умницей-разумницей и, не нарушая семейных обычаев, благополучно выберет жениха из своей среды.

Почему Лиля вышла замуж за Осипа?..

Да потому, что Лиля — умница! Ни сейчас, ни позже, никогда в своей жизни она не делала выбор только по любви. Ахматова зло сказала, что «Лиля всегда любила самого главного», — зло, но точно.

В общем, Лилин выбор Осипа Брика в качестве мужа — по-настоящему, с раввином — был вполне рассудочный выбор, это был в определенном смысле выбор «главного». На тот момент Брик был вполне «главным», и брак с ним был вполне престижным браком.

Сколько у нее было возможностей за все ее заграничные поездки выйти замуж необдуманно — раз и выскочить, и оказаться женой нищего художника или еще какой-нибудь маргинальной личности. Но когда доходило до решения судьбы, Лиля не совершила ни одного безумного поступка. Она всегда выбирала правильно: побаловалась скульптурой, но не связала свою жизнь с тяжелым трудом скульптора, развлекалась романами, но правильно выбрала мужа. Лилин выбор был не просто выбором мужчины, мужа, Лиля выбрала буржуазную жизнь, обеспеченную, в своем кругу, — удачно вышла замуж.

Свадебный обряд должен был проходить в синагоге, но Лиля в синагогу идти не захотела, и раввина пригласили к Лиле домой. Раввин совершил обряд наскоро, без всяких речей — так хотела Лиля. Она сказала, что, если раввин начнет долго и нудно читать свои речи, она прервет обряд, уйдет из-под хупы.

Раввин обиделся, но согласился прийти домой и сократить обряд, — «папа предупредил его, что дочка у него с придурью». Елена Юльевна в последний момент подкралась и прикрыла сильно декольтированную Лилю шалью, Осип прочитал положенную молитву, раввин иронически поинтересовался, не задержал ли он молодых своим обрядом, и все, Лиля с Осей — муж и жена. Во всем этом — обиженный раввин и неподходящее к случаю декольте — уже можно разглядеть, что будет дальше: Осип равнодушен к обряду, а Лиле он позволяет баловаться, Лиле можно быть независимой, забавной и необычной, но все-таки решение принимает Осип.

После свадебного обряда была первая брачная ночь, и тут Лиля с Осипом уже не вдвоем, а втроем…

Подсматривать в окно чужой спальни неприлично, но Лиля сама открыла ее всему свету. Пожалуй, ничья постель не открыта для истории так откровенно, как постель Лили, — Лиля как будто была в постели не со своими мужчинами, а со всей страной, и Лилина любовная жизнь давно уже стала фактом литературы. При полном Лилином поощрении Маяковский сделал публичной не только их с Лилей любовную жизнь, но и ее жизнь с Бриком, и их первую брачную ночь.

Из-за Лили интимная жизнь тихого, совсем не публичного человека Осипа Брика тоже стала фактом литературы. Он что, совсем не ревновал Лилю? А был ли он вообще нормальным?.. А женщины, женщины его интересовали? Лиля говорила, что Осип был спокойного темперамента, не означает ли это, что он был просто импотент? Поэтому он и не мог удовлетворить Лилю!.. И не была ли их первая брачная ночь с Лилей ужасной драмой?! Лиля поняла, что он ничего не может, а он понял, что Лилины аппетиты в постели как у людоеда, и ему осталось только отступить, и больше между ними никогда ничего не было!.. Единственное, что, кажется, никогда не предполагалось, это гомосексуальная связь Брика с Маяковским, и то потому, что Маяковского никто не мог заподозрить в этом, слишком много и громко у него было женщин.

Мы бы ничего не узнали о первой брачной ночи Лили и Осипа, как ничего не знаем ни о чьей первой брачной ночи, кроме своей, если бы не Маяковский. В самом начале отношений с Лилей Маяковский потребовал, чтобы она рассказала ему «все» об их с Осипом любви. Все, включая подробности о первой брачной ночи. Лиля могла отказать ему, не рассказывать, но рассказала. Как Лиля ему это рассказывала: сначала он… тогда я… а потом мы?..

Маяковский увековечил первую брачную ночь Бриков:

В мягкой постели

он,

фрукты,

вино на ладони ночного столика.

Лилина мать поставила на столик у постели молодоженов вазу с фруктами, а шампанское Лиля и Осип захватили со свадебного стола.

Маяковскому было всего двадцать два года, и из его ревности и страдания получились стихи, бурные, даже истерические:

Нет.

Это неправда.

Нет!

И ты?

Любимая,

за что, за что же?!

Хорошо —

я ходил,

я дарил цветы,

я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!

Зато теперь мы знаем, что бедного Осипа обвинили напрасно: бурная реакция Маяковского на Лилин рассказ не подразумевает никакой супружеской неудачи Осипа, наоборот. Все это сплетни, что Осип был не очень хорош в постели и Лиля сразу же разочаровалась! Не было никакого разочарования ни у Лили — в незначительных способностях Осипа к любви, ни у Осипа — в слишком больших требованиях Лили. У Лили и Осипа была счастливая брачная ночь. Вот и закончилась юность Лили и Оси. Лиля пишет, что первые годы с Осипом были в ее жизни «самые счастливые». Родители Лили сняли им четырехкомнатную квартиру в Чернышевском переулке, Лиля ее обставила, украсила, и даже Осип, привыкший к респектабельности, удивился богатству обстановки.

Что было дальше, нечего даже рассказывать, — все как у всех. Осип работал, собирал библиотеку, приходил домой, восхищался Лилей, они ужинали, музицировали, читали Ницше, Кьеркегора, Данте. Лиля была счастливая молодая жена: украшала дом, заботилась, чтобы было красиво, вкусно, готовилась к приходу мужа, надевала красивое платье, укладывала волосы. Наверное, она выглядывала в окно, услышав его шаги, бежала к зеркалу проверить прическу.

Лиля: «Мы никогда с ним не спали в одной постели, он этого не умел, не любил. Он говорил, что тогда он не отдыхает». Но у них были ночи, была любовь! У Бриков была мирная семейная жизнь, полноценная любовь, и физическая тоже. Ни одной женщине не захочется создавать семейный уют для человека, с которым нет любви. Экслибрис Осипа изображает объятие Паоло и Франчески с цитатой из Данте: «И в этот день мы больше не читали», — это о том, как они читали-читали, а потом стали любить друг друга.

С Осипом Лиле было спокойно, уютно, безопасно. Он интересовался искусством, а на жизнь зарабатывал коммерцией. Осип был богат, у Лили было хорошее приданое, они тратили деньги не считая, много времени проводили на ипподроме, а кроме этого, были театры, варьете, автомобильные прогулки. Буржуазная, красивая, спокойная жизнь, как и хотела Лиля.

Лиля и Осип только что поженились и очень счастливы. Умница Лиля все сделала правильно. Они с Осей действительно созданы друг для друга, кроме «интереса к интересному», есть еще кое-что — они одинаковые в самом главном.

Лиля и Осип Брики очень похожи — у обоих повышенное чувство самосохранения, оба по-умному расчетливые, оба умеют извлекать практическую пользу из своей любви к «интересному», оба приспособленные, цепкие к жизни, крепко стоящие на земле — не спихнешь.

…Лиля и Осип только что поженились и очень счастливы, и вроде бы смерть здесь ни при чем, но ведь по-настоящему женятся до смерти. Осип Брик умер в 1945-м. «…Со смертью Оси умерла я», — говорила Лиля. Такое не придумаешь для красоты, это даже как-то не похоже на Лилю — умереть вместе с кем-то. Как будто это и не Лиля Брик сказала, а вдова, бесконечно любящая своего единственного мужа.

Первые годы брака у Лили не было романов. Ну а потом были. Всем интересно — почему Осипу были безразличны ее измены? Все версии сводятся к тому, что он не связывал любовь с сексом, иными словами, любил Лилю как друга, как близкого человека, — но он же писал матери: «Я ее люблю безумно»! Это письма мужчины, совершенно неравнодушного к эротике.

По словам Лилиной приятельницы, у Лили было «обостренное половое любопытство». Через два года после свадьбы, в 1913 году, в Париже они с Осипом посетили дом свиданий, посмотрели любовь двух лесбиянок, и в Самарканде тоже побывали в борделе — даже если это Лиля водила мужа по борделям, у Осипа тоже было «половое любопытство».

Через несколько лет после свадьбы Лиля пришла домой под утро и тут же призналась Осипу, что провела ночь в борделе — встретила знакомых, пошли в ресторан, опьянела, и… так вышло. Осип спокойно сказал в ответ: «Прими ванну и обо всем забудь». Что это — любовь, равнодушие, испорченность? Но что же он должен был ей сказать — раз так, пошла вон? И тогда его поведение будет высокоморальным?!

Осип Брик — очень хороший муж, не потому что с ним можно просыпаться в борделях, просто человек, у которого нет готовых нравственных оценок по любому поводу, а есть разумное принятие ситуации — раз так, значит, так, — хороший муж.

Лиля и Осип любили Чернышевского «Что делать?». Мы уже про эту книгу забыли, а в ней написано не только про революцию, а еще про то, что женщина должна иметь право жить не только с мужем, но и с другими мужчинами, иметь отдельную спальню, а ревность — «гнусное чувство». Одни могут теоретически воспринять эти идеи, другие ни за что, а Брикам эти идеи очень подходили — обоим, не только Лиле. Все задаются вопросом, почему Брик Лилю не ревновал? Ревность — это генетическое нежелание, чтобы твоя женщина спала с другими самцами, приносила незаконное потомство. Вроде бы природу не обманешь, получается, если нет физической ревности, значит, нет любви.

Но Брик знал, что Лиля иначе не может, что ей непременно нужна сексуальная свобода, что у нее «обостренное половое любопытство»… А может, это как раз настоящая любовь? Знать, что нужно твоему партнеру. И принимать это. Может быть, Брик понял: единственный способ удержать Лилю и самому уберечься от страданий — это легкое, безразличное отношение к ее изменам. Сначала это вызвало у Лили досаду, изумление, заинтересованность — а почему так? А затем привязало к Осипу еще сильнее.

Что вообще означает «обостренное половое любопытство»? Лиля, конечно, была женщиной с яркой сексуальностью. Нет, не так. Про ее сексуальность могут доподлинно знать ее любовники, а мы знаем только, что у нее был повышенный интерес к сексу. Но важно, какое это было время — совсем не пуританское, время, когда сексуальная свобода была частью свободы вообще. Нервное предчувствие перемен, истерическая убежденность в том, что нужно жить здесь и сейчас, склонность к суициду, подчеркнутый интерес к эротике, сексуальная раскованность, жажда остроты ощущений, отрицание «бабушкиных нравов» — вот что тогда было, и Лиля была женщиной своего времени. Лиля жила в нестрогую эпоху и вращалась в нестрогих кругах…

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Смешная история про Лилю. Вчера к бабуле приходила одна древняя старушенция и рассказала.

Один человек, Роман Якобсон, приехал в Москву. Он какой-то на весь мир очень знаменитый филолог, его все знают. Он уехал из России… кажется, в 19-м году. А приехал в первый раз в Советский Союз уже только в 70-х. Лиле и Эльзе он был друг всей жизни. Их семьи дружили, и они вместе росли, у них были праздники общие, дни рождения, на даче играли вместе. Он был младше Лили и больше дружил с Эльзой.

Когда они все выросли, он в Эльзу влюбился, стал дружить с Лилей и Осипом и с Маяковским, уже как взрослый. Они все были друзья и даже иногда вместе жили. В общем, Роман Якобсон был самым близким к ним четверым, к Лиле, Эльзе, Осипу и Маяковскому. Знал о них все, что только можно знать, если так близко дружишь и общая жизнь.

Он в первый раз за 50 лет к нам приехал, и он ужасная знаменитость, поэтому его встречало много народу, целая толпа людей.

И вдруг из толпы встречающих выбежала Лиля, подлетела к нему, как птичка. Лиля подбежала, обняла его и шепнула: «Рома, не выдавай!»

Как это похоже на Лилю! Сразу же подумать о себе, подбежать на глазах у всех и велеть — не выдавай! Она испугалась, что он будет давать интервью, встречаться со старыми знакомыми и что-нибудь не то про нее и про всех них расскажет! Вот какая! Он уже старый, она старая! А ей самое важное, чтобы он случайно чего-нибудь про нее не ляпнул, чтобы все было, как она рассказывала!

…Вообще-то история древней старушенции не выдерживает самого простого вопроса — а кто мог услышать ее шепот? Бабуля на мой вопрос поджала губы и сказала, что это апокриф, а я глупая. Не забыть посмотреть в словаре, что такое «апокриф»! Но своей головой без словаря я так понимаю: все это так похоже на Лилю, что неважно, было это или нет.

Бабуля мечется между злостью и восхищением и сама не знает, какая версия правильная — плохая или хорошая.

Плохая версия: Лиля — злой гений русской поэзии. Развратная женщина, жила одновременно с двумя, она и ее муж вцепились в Маяковского, потому что поэт их содержал и обеспечивал им положение в обществе, без него они были никто. Лиля изменяла Маяковскому, требовала у поэта, чтобы он привез ей из Парижа чулки, платья и автомобильчик. А когда поняла, что он собирается жениться на другой, довела его до самоубийства.

Хорошая версия: Лиля — муза русского авангарда. Брак Лили с Бриком перестал быть браком еще до встречи Лили с Маяковским, она любила Брика только как близкого друга. Лиля была музой Маяковского, нежно и преданно его любила. Брик и Маяковский были ближайшими друзьями, и все это — красивая история любви.

Плохая версия даже в кратком пересказе получилась длиннее, чем хорошая. Плохое вообще всегда длиннее, чем хорошее…

Чуть не забыла самое главное: Якобсон потом говорил, что во всей их истории есть кое-что самое важное, чего он никогда никому не расскажет. Жаль. Когда говорят: «Я знаю тайну, но не скажу», смертельно хочется ее разведать, эту тайну. Но что это могло быть, что?.. Что «не выдавай»?

Что «не выдавай» — все? Что Лиля не любила Маяковского, что все это — пиар-кампания? Что он не занимал в ее жизни значительного места? Что Брики манипулировали Маяковским, играли с ним в психологические и сексуальные игры? Что Лиля отняла его у сестры по-живому? Что обе сестры одновременно спали с Маяковским? Что Маяковский не нравился обеим сестрам в постели?

«Не выдавай» — что? Что она была с Маяковским жестока, что относилась к нему потребительски, что хотела уехать из России, что только случайно осталась музой? Что Лиля рисовала свою и его судьбу задним числом, придавая всему другие оттенки каким ей хотелось цветом?

…Ну и что? Это все не потому, что Лиля плохая, а потому, что она живая.

Дневник Маяковского частично закрыт Лилей, дневник Лили частично закрыт, дневник Эльзы закрыт в Париже ее душеприказчиками… Что они все скрывали?..

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Еще бабуля с древней старушенцией обсуждали книжку «Лолита», вернее, Лилю и «Лолиту». Что эта книга про «самое безнравственное, что может быть», — про отношения с девочкой. А Лиля в старости говорила о «Лолите»: «Ну, подумаешь! Пощупал девчонку». Бабуля Лилю защищала, говорила, Лиля жила во время радикальной сексуальной практики — она всегда защищает ее перед чужими. Что такое радикальная сексуальная практика? Что-то очень непонятное, может быть, это садомазохизм?

А старушенция в ответ хихикала, что Лиля вспоминала свою юность и не могла понять, из-за чего тут шум поднимать, — подумаешь, девчонка.

Мне кажется, что она так же и про измены думала — подумаешь, измены, и про Маяковского — подумаешь, Маяковский, и про сестру — подумаешь, сестра…

Глава 3

Сестры

Психологи считают, что отношения сестер гораздо сложнее, чем любовные отношения или отношения родителей с детьми, что это самые сложные из всех возможных связей между людьми. Отношения Лили и Эльзы действительно сложные, тут все смешано: восхищение, чувство неполноценности — это Эльза, ревность, зависть, желание взять реванш — это они обе, и Эльза, и Лиля. Ну, и любовь Лили и Эльзы друг к другу, которая не становилась меньше из-за вечного соперничества.

В соперничестве сестер всегда побеждала Лиля. Она — муза знаменитого поэта, она освещена светом страсти Маяковского, она вошла в историю. Но под конец жизни вроде бы было не так, под конец жизни победила Эльза. Эльза живет в Париже, Эльза знаменитая писательница Эльза Триоле, а Лиля — кто? Под конец жизни, в семидесятые годы, с Лили официальными методами сбили флер музы поэта, объявили не музой, а самозванкой, решили, зачем главному советскому поэту муза-еврейка, да еще эта их сомнительная жизнь втроем?.. Лилю тщательно убирали из жизни Маяковского, из всех воспоминаний о нем, и даже с фотографий, которые печатались в советской прессе, Лилю отрезали. Фотографии без Лили выглядели странно: вот стоит Маяковский, его голова наклонена в пустое пространство, и рука повисла, словно он обнимает пустое место… Пустое место — это Лиля. В общем, под конец жизни Лиле досталось множество неприятностей, а Эльзе досталась слава.

Ну а когда обе сестры ушли, опять победила Лиля, уже посмертно. Лилю объявили одной из самых удивительных, загадочных женщин столетия, а Эльза… ну, была такая писательница Эльза Триоле, известная теперь только литературоведам. Эльзу гораздо чаще вспоминают в связи с Лилей. Лиля — муза поэта, а Эльза — всего лишь ее сестра, важная фигура, потому что знает много Лилиных секретов.

Эльза, когда была подростком, была ужасно собой недовольна… Человек в юности может не нравиться себе, это мучительное занятие — думать, как ты нехорош, — я точно знаю, я думала, что я слишком худая. Но я все же немного себя обманывала: один человечек во мне думал, что он хуже других, а другой кокетливо любовался собою и был уверен, что он лучше других. А Эльза всерьез страдала.

Эльза была так недовольна собою, она почти себя ненавидела, — считается, что для подростков это норма. Но это такое же привычное заблуждение, как то, что дети жестоки, — один жесток, а другой нет. Так же и подростки: один не нравится себе, а другой считает себя звездой — и это тоже навсегда. Лиля ребенком была жестокой, Эльза мягкой и податливой, девушкой Эльза считала себя ужасной, недостойной любви, а Лиля — самой достойной в мире…

«Бог дал мне желание любить, создал мою душу для любви, но не дал мне тело, сделанное для любви», — так пишет в дневнике шестнадцатилетняя Эльза.

Почему Эльза считает, что ее тело «не сделано для любви»? Да все потому же. Я думала, что я слишком худая, а Эльза — что слишком толстая. Эльза действительно пухлая. Но она очень хорошенькая, немного как купчиха с картин, как будто налитая здоровьем… Но ведь быть пухлой не модно, модно быть худой, изможденной, бледной, изящной.

Жаль Эльзу. Сестра, такая успешная, всегда перед ее глазами, и Эльза все время сравнивает себя с Лилей, горестно думает: «Ах, почему я не такая, как она!..» и чувствует, что она неудачница, второй сорт. Как я, почти как я в детстве, когда мне казалось, что «бабуля больше любит Лилю», когда Лиля была моим наваждением, которое я по ночам старалась превратить в подругу.

Лиля как будто ее наваждение, Лиля важнее для Эльзы, чем она сама… Эльза даже в дневнике пишет не столько о себе, сколько о сестре: «Я должна была родиться красивой. Тогда бы мне не нужно было бы столько денег, то есть, не то чтобы не нужно было бы, но подобно Лили это бы не снилось мне».

Интересно, правда? Эльза говорит — нужны или деньги, или красота. Если есть красота, то проще смириться с тем, что нет денег. Но лучше, конечно, и деньги, и красота — очень здравая мысль, совершенно современная. И по этой Эльзиной фразе можно сказать: есть надежда, что она — здравая девушка, не пропадет в своих комплексах, выправится.

Эльза расстраивается из-за того, что Лиля не обращает на нее внимания, ревнует, сравнивает себя с ней, восхищается, завидует, хочет быть такой же. И делает вид, что они с Лилей одинаковые. «Я бессовестная, невыносимая, и я никогда не бываю довольной. Точно как Лили». Это очевидная неправда, Лиля собой довольна, и всем довольна, а если чем-то недовольна, то действует, а не жалуется.

Эльзе снятся «чувственные сны», она «жаждет непристойностей, лишь бы они не были противными». Именно так было и у меня: эротический сон под утро, то ли сон, то ли явь, и ужасно хочется «непристойностей», но точно не знаешь, чего именно хочешь, — это обязательно должно быть красиво, но не противно, не противно!..

Эльза всегда влюблена. В шестнадцать лет я была влюблена в разных людей без перерыва, и в пятнадцать, и в четырнадцать, и в тринадцать, и вообще, сколько себя помню, лет с двух всегда была влюблена, поэтому я очень хорошо понимаю Эльзу. Когда ты все время влюблена, это почему-то всегда безответно.

Вот такая Эльза — бедный толстый подросток, отличница, окончила гимназию с золотой медалью, хочет секса и одновременно боится, всегда влюблена в кого-то, и никто никогда не влюблен в нее.

Этот пухлый закомплексованный подросток в 1914 году познакомился с Маяковским. Родители были в ужасе, Елена Юльевна даже плакала — что уж она так расстраивалась, наверное, предчувствовала, что он испортит жизнь ее девочкам…

Маяковский ведет себя у них в доме нахально, с отцом Эльзы не разговаривает, Елене Юльевне говорит: «Простите, я у вас все котлеты сжевал» — в общем, он не из тех, кто нравится родителям. И все происходит как у всех, когда родителей раздражает присутствие нежелательного поклонника в доме, но впрямую выгнать все же неловко… Эльза с Маяковским сидят вдвоем в кабинете, а мать нервно ходит туда и обратно: «Владимир Владимирович, вам пора уходить». Но «Володя, нисколько не обижаясь, упирался и не уходил…»

Лиле о Маяковском рассказала не Эльза, а мать, и Лиля укоризненно сказала младшей сестре: «Из-за твоего Маяковского мама плачет»… Вот какая! Как будто она сама никогда не доставляла матери хлопот!..

Лето — время тайных романов. Родители на даче, а Эльза встречается с Маяковским в пустой московской квартире. Пыльная тишина, свернутые ковры, зачехленные рояли, завешенные лампы, Маяковскому двадцать один год, Эльзе семнадцать…

Эльза, через много лет: «…У меня не было никакой другой мысли, кроме как о Владимире, я выходила на улицу в надежде увидеться с ним, я жила только нашими встречами. И только он дал мне познать всю полноту любви. Физической — тоже».

Пришел конец ее томлению, она любит, и ее, кажется, любят тоже. Потом, когда они уже все были «персонажи истории», семья Лили утверждала, что Эльза и Маяковский тогда так и не стали любовниками и вообще не были любовниками, — наверное, Лилиным наследникам так казалось приличней. Но Эльза недаром написала про полноту физической любви. Даже если страстный и уже опытный Маяковский и неловкая страстная Эльза «не перешли последнюю грань», если между Маяковским и Эльзой были лишь ласки, то эта «последняя грань» ничего не решает, — физическую любовь можно познать незабываемо ярко и без полового акта.

Эльза радостно познакомила Маяковского с сестрой и Осипом — она так им гордилась, так хотела похвастаться, поднять свою значимость в Лилиных глазах, но — нет, повысить свою значимость за счет Маяковского не вышло. Маяковский Лиле не понравился.

Маяковский пришел к Брикам, дал Лиле почитать стихи, спросил Лилю — ну, как? А она небрежно ответила «не особенно». Лиля потом объяснила — она знала, что автора нужно хвалить, но ее «так возмутило Володино нахальство». А Осип, лежавший на диване, вообще отвернулся к стене, желая, чтобы Маяковский поскорей ушел. Эльзин план провалился, никто Маяковского не оценил…

Эльза восхищалась им и его стихами, читала наизусть, в общем, по мнению Лили, вела себя как восторженная дурочка. Лиля очень ее уговаривала порвать с Маяковским, и Осип тоже, — они вели себя как взрослые разумные родственники глупышки, влюбленной в неподходящего человека. Эльза упрямилась, рвать с Маяковским не хотела. Но она была еще девочка, жила в Лилиной семье, зависела от ее оценок, и получилось, что у нее остался единственный шанс сохранить Маяковского — дать ему возможность почитать свои стихи. Тогда Лиля и Осип поймут, что он великий поэт!

Брики были упорны в своем нежелании видеть Маяковского, должно быть, они были сильно предубеждены против него, иначе почему бы им не послушать стихи? Лиля и Осип отказывались, Эльза дулась, настаивала, хитрила — ну послушайте его один раз, ну пожалуйста, ну что вам стоит!.. Она страстно желала доказать Лиле, что ее любимый — великий поэт, и что сестра зря относится к Маяковскому пренебрежительно.

Бедная Эльза! Неужели она не понимала, что у нее нет шансов на благоприятный исход? Если Маяковский не понравится, то отношение к ее любви останется пренебрежительным, и ей запретят с ним встречаться. А если понравится, то — осторожно, Лиля!.. Неужели она не понимала, что из них двоих Лиле всегда доставалось все самое хорошее, и, если Маяковский действительно «хорошее», она отберет его у нее? Но Эльзе это не приходило в голову.

Непредусмотрительная Эльза! Девочки ведь стараются не знакомить своих мальчиков с признанными красавицами, на всякий случай. Я бы на ее месте всячески избегала знакомить Маяковского с Лилей, оставила бы Маяковского для себя, встречалась бы с ним тайком, положила бы его в маленькую шкатулочку, сделала бы из него секретик в дальнем углу сада, серебряная бумажка под стеклышком, подошла, потерла пальцем — красиво… Но Эльзе не нужно было, чтобы секретик, ей было важно, чтобы Лиля увидела, оценила. Оценила не самого Маяковского, а ее, Эльзу, способную привлечь такого мужчину!..

В шестнадцать лет Эльза ненавидела свое тело, но теперь ей семнадцать, ее любят, ее тело оказалось «сделанным для любви»… так, может быть, теперь она не хуже Лили? Не меньше достойна любви? Эльза любила Маяковского, он был ее первый мужчина, они встречались около года. Маяковский — ее гордость, главный козырь, чтобы взять реванш у сестры, доказать, что и она чего-то стоит.

Глупая Эльза, наивная Эльза, бывший закомплексованный подросток, доверчивый подросток, мечтающий о любви… Она все-таки настояла на своем, и Маяковский был допущен в дом.

Лиля: «Поздоровавшись, он пристально посмотрел на меня, нахмурился, потемнел, сказал: „Вы катастрофически похудели…“ И замолчал. Он был совсем другой, чем тогда, когда в первый раз так неожиданно пришел к нам. Не было в нем и следа тогдашней развязности. Он молчал и с тревогой взглядывал на меня».

Только что умер отец Лили и Эльзы — сестры вернулись в Петроград с похорон. Маяковский в свое время переживал смерть отца очень тяжело, и он, наверное, просто жалеет Лилю и, как многие, не умеет выразить жалость, не умеет сказать: «Я выражаю вам соболезнование», это совсем не его слова.

Лиля так неразрывно ассоциируется в нашем сознании с литературой, кажется, она всегда была «музой русского авангарда», но это совершенно не так: в 1915 году, когда Эльза привела к Брикам Маяковского, Лиля была богатая, светская, ничем не связанная с литературой.

«…Приятельницы у нее богатые дамы. Есть даже банкиры. Люди, в общем, без родины, живут они в квартирах, похожих на восточные бани, покупают фарфор и говорят даже остроты, не глупы, по-своему международны. При них артистки, не очень много играющие, немножко слыхали про символизм, может быть, про Фрейда… Они едят какие-то груши невероятные, чуть ли не с гербами, чуть ли не с родословными, привязанными к черенкам плодов». Так пишет друг Бриков и Маяковского Виктор Шкловский[2].

О ком это? О новых русских? Это «предреволюционное, предвоенное общество…»

Круг Бриков был совершенно не литературный, не художественный и даже не очень интеллигентный — коммерсанты, банкиры, актрисы, денди, золотая молодежь, «новые русские» того времени. И сами Брики были «новые русские». Для Лили искусство было частью моды, принадлежностью светской жизни. Шкловский пишет, что до знакомства с Маяковским Лиля любила стихи «розы и морозы», то есть стихи она нисколько не любила и ничего в них не понимала. И к Маяковскому Лиля с Осипом отнеслись без пиетета: ладно уж, пусть мальчик встанет на стул и прочитает стихотворение, только быстро.

Маяковский получил разрешение читать стихи.

Лиля: «Между двумя комнатами для экономии места была вынута дверь. Маяковский стоял, прислонившись спиной к дверной раме. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую тетрадку, заглянул в нее и сунул в тот же карман. Он задумался. Потом обвел глазами комнату, как огромную аудиторию, прочел пролог…»

У меня в душе ни одного седого волоса,

и старческой нежности нет в ней!

Мир огромив мощью голоса,

Иду — красивый,

двадцатидвухлетний.

Нежные!

Вы любовь на скрипки ложите.

Любовь на литавры ложит грубый.

А себя, как я, вывернуть не можете,

Чтобы были одни сплошные губы!

Лиля: «…Прочел пролог и спросил — не стихами, прозой — негромким, с тех пор незабываемым голосом: „Вы думаете, это бредит малярия? Это было, было в Одессе“. Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда».

Эльза торжествовала, гордо посматривала по сторонам — слушают, и, кажется, нравится! Ей хотелось кричать, как ребенку, — я говорила, говорила!.. Разве это может не вызвать восторга?!

Всемогущий, ты выдумал пару рук,

сделал,

что у каждого есть голова, —

отчего ты не выдумал,

чтоб было без мук

целовать, целовать, целовать?!

Маяковский читал «Облако в штанах». Эльза переводила глаза с Маяковского на Лилю, с Лили на Маяковского, приклеиваясь к нему влюбленным взглядом. Когда ты еще не очень взрослая, влюблена, кажется, что такого — никогда, ни у кого, ни с кем, только с тобой и с ним, — любовный вихрь вьется по всему телу, замираешь от его голоса, хочется немедленно отдать ему все, умереть для него, быстро вырасти и стать для него всем.

Какой был Маяковский? Когда влюбленная Эльза притащила его в дом нежеланного, когда он читал Брикам «Облако в штанах», когда «наметилась судьба» всех, кто слушал его?

Маяковский был очень красив!

«Не только фигурой, но и лицом… он очень похож на Аполлона… очень высокий, стройный».

«Он садился на стул как на седло мотоцикла, подавался вперед, резал и быстро глотал венский шницель, играл в карты, скашивая глаза и не поворачивая головы…»[3].

Эльза влюбленно глядела на Маяковского и мечтала стать для него всем, Лиля смотрела на Маяковского, и, кажется, я знаю, о чем она думала. Она думала — интересно…

Лиля: «Маяковский ни разу не переменил позы. Ни на кого не взглянул. Он жаловался, негодовал, требовал, впадал в истерику, делал паузы между частями».

Реакция Брика на чтение поэмы была совершенно восторженная, не характерная для этого не очень эмоционального, сдержанного человека.

Лиля: «Он не представлял себе! Думать не мог! Это лучше всего, что он знает в поэзии!.. Маяковский — величайший поэт, даже если ничего больше не напишет».

О своей реакции на поэму Лиля не упоминает, только о реакции Брика. Это очень важно, потому что не было у Лили никакой собственной реакции! Лилины мнения вообще формировал Брик, а потом она их транслировала, — как будто Брик рисовал, а она раскрашивала. Лиля была очень умная женщина и оттого точно знала, что Осип умнее, чем она.

Маяковский дочитал до конца, уселся пить чай рядом с Эльзой, как бы при ней, как и полагалось, — он ведь с ней пришел. «Ося взял тетрадь с рукописью и не отдавал весь вечер — читал». Эльза победительно смотрела на Лилю, она была счастлива и горда, это был очень счастливый миг для Эльзы, миг двойного торжества, любви и тщеславия.

Что было важнее для нее, что Маяковский — любимый, что он великий поэт? Или Лиля, ее одобрение? Чтобы быть с Лилей на равных?

Осип читал рукопись, Маяковский пил чай с вареньем, Эльза любила и гордилась, Лиля — какие она испытывала чувства? Подспудное недовольство и обиду — почему это при ее незаметной младшей сестре вдруг оказался гений?!

Маяковский сказал: «Можно посвятить вам?» Он взял тетрадь у Брика и написал: «Лиле Юрьевне Брик».

Ну… Что тут скажешь?.. Сначала не понимаешь. Совсем не ожидаешь, что тебя предадут… Эльза заметалась глазами, покраснела, притворилась, что не больно, что не мазнули тряпкой по лицу. Попыталась найти какие-то необидные объяснения его поступку. Может же быть, что он посвятил поэму ее сестре, чтобы расположить Лилю к себе и чтобы она встала на их сторону? Или он был возбужден и очарован атмосферой дома и посвятил поэму Лиле из любезности, как прелестной хозяйке?.. Но в глубине души все равно сразу понимаешь… Ее предали, и устроила все это она сама, своими руками — умоляла сестру, чтобы позвали, послушали…

А Лиля, что Лиля? Сделала вид, что ничего не произошло? Попыталась сгладить ситуацию? Сказала успокаивающим материнским голосом какую-нибудь добрую глупость вроде: «Ну что вы, Владимир Владимирович, что же вы мне-то посвящаете, вы вот лучше Эльзе посвятите, смотрите, какая она у нас хорошенькая»?

Знаем мы эту Лилю! Она была безумно рада. Это внезапное «Лиле Юрьевне Брик» было для нее как «пришел, увидел, победил». Лиля испытала мгновенное торжество, поглядывая из-под ресниц на сестру как на побежденную соперницу, самодовольно улыбнулась в душе, потому что произошло нечто само собой разумеющееся — она первая, она!

Почти сто лет прошло, и теперь мы точно знаем, что с ним в то время происходило. Когда Маяковский молча смотрел на Лилю, когда читал стихи, пил чай, спрашивал разрешения посвятить ей поэму, его организм «влюблялся». То есть реагировал на Лилю образованием гормонов — дофамин, фенилэтиламин и окситоцин вызвали у него выделение слюны, покраснение кожи, учащенное дыхание, влюбленный бред, помутнение рассудка, всплеск эмоций, эйфорию и желание ни за что не разлучаться с предметом любви. Произошло все это не случайно: гормональная система Маяковского уже некоторое время находилась в ожидании объекта для выработки гормонов влюбленности, и Лиля Брик оказалась подходящим объектом. Но почти сто лет прошло, а мы все равно ничего не понимаем — почему одна, а не другая, почему Лиля, а не Эльза, почему Лиля опять первая?! Почему Лиля отняла у сестры Маяковского мгновенно, словно выдернула конфету изо рта?

…Лиля опять первая, а Эльза из юной цветущей девушки превращается в прежнего нелепого страдающего подростка. Бедная девочка, она только начала любовную жизнь, и тут Лиля — цап, и схватила ее любимого, как коршун. Эльзе было бы легче, если бы это была чужая, не Лиля. Но получилось совсем невыносимо — не просто ее бросили, оставили, пренебрегли, а еще подсыпали соли в саднящую детскую ранку.

У Лили есть муж и поклонников без счета, а у Эльзы — только Маяковский, первая любовь. Получилось, что богач позавидовал бедняку и украл его единственную овцу — Маяковского… Маяковский и повел себя как овца — пошел за Лилей как бедная влюбленная овечка…

После чтения у Бриков Маяковский объявил друзьям, что встретил единственную женщину в своей жизни. Через несколько месяцев, перед тем как напечатать поэму, Маяковский переписал посвящение, и стало: «Тебе, Лиля».

…Что же Эльза? Эльзы больше не было. Эльза отошла в сторону, мгновенно растворилась — кажется, уехала в Москву, Маяковский не обратил внимания. Через два месяца Эльза написала Маяковскому: «Так жалко, что вы теперь чужой, что я вам теперь ни к чему… Как-то даже не верится, но так уж водится, что у нас с Лилей общих знакомых не бывает… Так я к вам привязалась, и вдруг — чужой…»

Как печально… Но почему бы Эльзе не побороться? Не «выяснить отношения» с сестрой, с Маяковским? Как-то проявить свою обиду, бешенство? Рыдать, устроить истерику? Или хотя бы тихо беспомощно плакать, показать свою растерянность, покорность, чтобы Лиле было стыдно и неприятно? Но детские отношения самые устойчивые, цепкие — модель никогда не меняется. Брик увидел гениальность Маяковского, вот Лиля и захотела иметь Маяковского, как всегда хотела что-то стоящее, — все стоящее должно было принадлежать ей. Лиле нужно быть первой, а Эльзе нужно слушаться. Лиля сказала «крэкс!», и Эльза отступила. Боялась, что Лиля превратит ее в кошку или лампу?..

Всегда интересно спросить: а если бы все было не так? Всегда интересно: причины изменившего всю жизнь события в цепочке случайностей или в нас самих?

Предположим на секунду, что все произошло иначе: Маяковский прочитал стихи, Брику стихи не понравились, он лег на диван и отвернулся от Маяковского к стенке. И Лиля пренебрежительно усмехнулась бы и пожала плечами, насмешливо глядя на Эльзу, — вот видишь, ничего он собой не представляет, этот твой Маяковский…

И что же, тогда музой Маяковского стала бы Эльза, и Эльза вошла бы в историю как самая загадочная женщина века?..

Нет, все-таки нет. Сестры были слишком разными, и, честно говоря, Эльза все-таки была не то… не совсем то… совсем не то… Нет, конечно, Эльза выросла и перестала быть гадким утенком, в нее потом влюблялись, делали предложения, и она дважды выходила замуж, но все-таки в ней не было чего-то необходимого, в ней совсем не было злости…

Это как в драке — побеждает не та собака, что больше, а та, в которой больше драки. В Лиле было очень много драки. Теперь это модно называть харизмой, но это все то же — сила, обаяние, злость. А Эльза была как плюшевый мишка, и не только потому, что пухлая. Она и душой была немного плюшевый мишка. В Эльзе, как во всяком подростке, все еще живут два человечка: один хочет, другой плачет… Но ведь и во взрослой Эльзе будут жить два человечка, а Лиля и подростком была цельная.

Есть такая теория любви, на первый взгляд, довольно циничная. По этой теории все мы находимся на рынке — на рынке личностей, где каждый из нас предлагает себя как товар. Наша личность и есть наш товар. Это может быть красота, а могут быть деньги. Может быть, мы предлагаем силу духа, надежность, обаяние, какие-нибудь необыкновенные нравственные качества… В общем, каждый представляет собой какую-то определенную ценность как товар. И любому человеку, конечно, хочется заполучить кого-то получше, но в соответствии со своей ценностью мы можем рассчитывать на определенного партнера — не меньше, но и не больше.

Получается, что мы все лежим на прилавке, как галоши, и можем выбирать себе по мерке, и нас выбирают тоже по мерке. И нам могут сказать — ты пытаешься втиснуться в галошу не своего размера… Как мы в детстве говорили: «Тебе это будет слишком жирно!»… А собственно, почему эта теория цинична? Это правда жизни, вот что это.

…Так вот, Маяковский был не Эльзин размер. Маяковский ей был «слишком жирно». На рынке личностей Эльза была вполне достойным товаром — из вечно недовольного толстенького подростка уже выглянула милая девушка, неглупая, привлекательная, образованная, из хорошей семьи. Но — не тайна, не загадка, не омут, заглянул и не заметил, как затянуло… Нет, даже если бы Лили в этот день не было дома, или у нее был бы насморк и распухший нос, или Брик не пришел бы в восторг от поэмы — все равно Эльза не стала бы музой Маяковского.

Почему Маяковский влюбился в Лилю? Как Лиля смогла притянуть к себе Маяковского так мгновенно и сильно, что она вообще делала, что мужчины влюблялись в нее, как мухи прилипают к липкой ленте, — раз, и пропал навсегда?!

Один француз написал, что Лиля была такая, что «каждому казалось, что он с ней уже спал». Он хотел ее обидеть, хотел сказать, что это как в животном мире: если самка сигнализирует самцам о своей готовности к половому акту, то они начинают хотеть полового акта и готовы бороться за него, то есть за самку. Но, может быть, это и есть ее магнит?

«Каждому казалось, что он с ней уже спал»… При взгляде на нее у мужчины возникает ощущение, что эта женщина — его. Он с ней не спал, но ему кажется, что она его. Не спал, но может — наверное, в этом и секрет, в этом недоумении, желании и уверенности, что можно. Но как она добивалась этого ощущения, что уже что-то было? Думаю, она смотрела на мужчину и представляла его в постели.

Но это так просто! Каждая женщина может посмотреть на мужчину, как будто он сейчас с ней в постели, — я так предполагала. Попробовала посмотреть на одного человека так, как будто он со мной в постели, здесь и сейчас. Человек удивился, сказал — что ты смотришь на меня как обезумевший баран? Неплохое обозначение моей сексуальности и обаяния — обезумевший баран. Так что нет, не каждая. Как ни крути, получается тайна, секрет. Лиля — это Лиля, а Эльза — как все, как я.

А Лиля… «У нее карие глаза. Она большеголовая, красивая, рыжая, легкая, хочет быть танцовщицей». «Л. Брик любит вещи, серьги в виде золотых мух и старые русские серьги, у нее жемчужный жгут, и она полна прекрасной чепухой, очень старой и очень человечеству знакомой. Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно».

…Маяковский сказал: «Можно посвятить вам?», забрал тетрадь у Осипа и написал над заглавием «Лиле Юрьевне Брик». А потом назвал этот день, знакомство с Бриками, «радостнейшей датой». В этот день образовались два любовных треугольника: «Лиля-Маяковский-Эльза» и «Лиля-Маяковский-Брик».

Эльза, через много лет: «Маяковский безвозвратно полюбил Лилю». Какое красивое слово, красивое и безнадежное. Я бы не хотела полюбить безвозвратно, и я бы не хотела, чтобы меня кто-нибудь полюбил безвозвратно, это красиво, но страшно, как билет в один конец.

Маяковский полюбил Лилю безвозвратно. Но тут что важно — каким Маяковский пришел к Лиле.

«…Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно… А он был плебей…»

Да, она — какая угодно, это понятно, а он, почему он плебей?..

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Сегодня была ссора. Когда бабуля пишет про раннюю лирику Маяковского (это когда у них с Лилей начинался роман, в 15-м году), она на глазах наливается злостью. Не знает, к кому прицепиться, обводит комнату глазами, натыкается на меня — и все, начинается… А сегодня она наткнулась еще и на Сережку. Вышла на кухню, а мы там едим котлеты, и Сережка читает мне свои стихи. Она вызвала меня в комнату и прошипела: «Это довольно дурной тон!»…

Что я такого сделала? Все. Все, что я сделала, дурной тон: привела в гости мальчика без предупреждения, была слишком нарядно одета, не представила его по всей форме. Все, что сделал Сережка, тоже было «дурной тон». Не встал, когда она вошла. Конечно, не встал, когда она, как фурия, влетела на кухню. А наоборот, сжался, надеялся, что его не заметят. Почесал нос — это вообще ужас! Не знал ни одного стихотворения Маяковского, даже не знал, кто написал «Крошка сын к отцу пришел…» — фу! И, кстати, съел все котлеты. В общем, Сережка тоже дурной тон.

Это сегодня было ее любимое слово. Лиле тоже досталось. Отругав меня, она принялась за Лилю. Ворчливо сказала, что все, что происходило между Лилей и Маяковским в начале романа, — дурной тон. Она, конечно, имела в виду, что дурной тон задавала Лиля. Она была взрослая и могла бы не водить его в дом свиданий, где золотые канделябры и красный бархат, — это дурной тон… Ох, как бы я хотела когда-нибудь попасть в настоящий дом свиданий с золотом и красным бархатом… Да.

Так вот, она считает, это Лиля поощряла Маяковского к безумным поступкам. Она считает, что Лиля могла бы как выключателем повернуть — сделать его потише, потише, а делала погромче, потому что ей нравились эти внезапные звонки, уходы, возвращения, нравилась бешеная игра в карты и даже его угрозы покончить жизнь самоубийством. Ей нравилось, что между ними такие дикие страсти, а дикие страсти — это довольно дурной тон.

Но ведь все, что по-настоящему происходит между двумя людьми, если они уверены, что никто не подглядывает, можно назвать довольно дурной тон. По-моему, настоящие отношения всегда не прекрасны, в них много того, что человек вроде бабули, состоящий только из поэзии Маяковского, назовет «дурной тон». Например, секс: если посмотреть со стороны, это совсем не прекрасно. Я много знаю про секс, потому что бабуля со мной обо всем разговаривает.

— А твой любимый Михаил Кузмин? — назло спросила я.

— Что? — всполошилась бабуля. — Прелестный лирик, очаровательный, тонкий человек…

Я молчала и только громко намекала взглядом, что Кузмин был гомосексуалист. И если представить себе его эротическую жизнь в картинках, то она, по бабулиным понятиям, тоже довольно дурной тон.

— Дурной тон — говорить о чьих-то сексуальных предпочтениях. Запомни, люди — разные, — строго сказала бабуля.

Вот именно, разные. Сережка — тоже разный. Подумаешь, съел все котлеты, подумаешь, без ножа, подумаешь, почесал нос, подумаешь, не читал Маяковского.

— Вот если бы я привела домой человека, который все время моет руки? И он бы принес с собой свою чашку и пил из нее чай, потому что боялся заразиться?

— А? — подозрительно сказала бабуля.

— Если бы я привела домой такого человека, ты бы сказала, что у него невроз или просто он псих. А это — Маяковский.

Бабуля, конечно, сразу поняла, к чему я клоню. Это Маяковский все время моет руки, носит с собой свою кружку, возит с собой повсюду надувную ванну, чтобы садиться в свою личную ванну, а не в казенную, в казенную ведь, страшно сказать, усаживалась чужая попа!

А Сережке нельзя даже почесать нос! Он наверняка не побоится плюхнуться в чужую ванну и бесстрашно трогает дверные ручки.

А сама бабуля? Я недавно поймала ее на том, что она смотрела в зеркало и говорила сама себе нежные слова. Она сказала сама себе: «А я еще ничего».

Так что все хороши. И, если подумать, какую гадость мог трогать человек, прикасавшийся до нас к дверной ручке или кнопке лифта… Фу!.. Мы об этом не думаем, а Маяковский думал. Люди думают о разном и разного боятся. Лучше, чем сразу невроз, или псих, или дурной тон, принять, что все люди неодинаковые.

Примером Маяковского я прижала бабулю к стенке! Она согласилась, что Сережка — это не дурной тон, а люди разные. Дурной тон — говорить о Сережке, что он дурной тон. Только потому, что он не читал Маяковского и съел все котлеты. Маяковский, кстати, и сам бы на его месте съел все котлеты.

Так редко бывает, что я победила… Поэтому я решила закрепить успех и сказала: «Вот ты говорила, что Лилин рецепт „как соблазнить мужчину“ — дурной тон. Рецепт такой: надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. А я попробовала — всего-то один раз сказала Сережке, что он особенный и у него гениальные стихи, а все остальные — дураки. Так он теперь ходит за мной и смотрит на меня, как будто это я — особенная!»

Я победила.

Ну что тут скажешь?.. Человек, 13 лет.

Глава 4

Мальчики никогда не вырастают большими

Каким Маяковский пришел к Лиле?

Ну, самое главное — он был очень красив.

С внешностью Маяковского есть проблемы. Не у Маяковского, конечно, а у нас: мы его никогда не видели, только на фотографиях, и поэтому вынуждены всем верить.

Вот что пишет один хороший писатель, он отчего-то люто ненавидит Маяковского — странно ненавидеть, как живого врага, человека, которого никогда не видел. «Маяковский — человек с вечно распухшим гриппозным носом, с больной головой и влажными руками. Похож на мальчика-переростка, которому ввели какой-то гормон, и он, не повзрослев, увеличился в размерах». Даже как-то жутковато… Но ведь этот писатель, как и я, видел только фотографии и памятник Маяковскому. В памятник Маяковскому можно влюбиться, Маяковский-памятник красив, как греческий бог.

«Это был очень странный человек… Высокий рост при коротких ногах, крупный нос… выступающая нижняя челюсть — жестокая, полное отсутствие зубов, страшные глаза». Неужели этот писатель заглядывал памятнику в глаза?..

Этот же писатель пишет, а была ли у Маяковского мужская полноценность, намекает на сексуальные неудачи. Откуда он знает? Лилю спрашивали, не был ли Маяковский импотентом, она отвечала — со мной никогда. Если ненавидишь человека как живого, можно многое про него придумать… Памятник же не может ответить: «Я не импотент!»

«Не только фигурой, но и лицом… он очень похож на Аполлона, каким его изображают древние греки… очень высокий, стройный… очень был правильный, очень сложен был верно…» — это пишет художник Александр Тышлер, это не голословное утверждение, художник Тышлер рисовал Аполлона в школе, и уж, наверное, его профессиональный взгляд не ошибся!.. Аполлон, а вовсе не мальчик-переросток!

Не знаю, почему я так разозлилась, ведь я сама видела Маяковского на фотографиях, в фильме «Барышня и хулиган». Но со мной всегда так: кто-нибудь скажет что-то уверенным голосом, и я начинаю сомневаться, думаю «он лучше знает». Но своим-то глазам я могу поверить?! Он так красив, что сердце замирает!

Но все-таки какой он был человек?

Те, кому он не нравится, говорят о его неврозах, даже какой-то ненормальности, с удовольствием ссылаясь на его боязнь инфекций. Маяковский действительно был очень мнительным, истерически боялся инфекции, часто измерял температуру, опасался булавок и иголок.

Но как раз эту боязнь можно объяснить детской психологической травмой: когда Маяковскому было двенадцать лет, его отец укололся булавкой и умер от заражения крови. Это была страшная нелепая случайность, с которой трудно примириться мальчику, — как простая булавка может привести к такому?!!

Маяковский носил с собой мыло и постоянно мыл руки. Это называется «невроз чистых рук». Он не прикасался к дверной ручке, только через носовой платок или пиджачный карман — представляю, как он засовывал руку в карман и открывал дверь через пиджак, и как это дико выглядело. Он старался никому не пожимать руки. Наверное, если бы было можно, он бы пожимал знакомым руки через пиджачный карман.

Он всегда держал пивную кружку в левой руке, чтобы не прикоснуться губами к тому месту, к которому раньше могли прикасаться чужие губы. Носил с собой резиновый стакан, а когда стал большим и знаменитым, путешествовал с надувной ванной.

Маяковский был не очень хорошо образованный человек. Мы ошибочно полагаем, что все, кто родился до революции, были образованными хотя бы потому, что до революции все, кроме рабочих и крестьян, были образованными. Мы считаем, раз Маяковский — поэт и памятник, значит, получил прекрасное образование. Но нет, Маяковский мог получить хорошее образование, но не получил, потому что он был трудный подросток.

В четвертом классе гимназии Маяковский вступил в РСДРП. Распространял марксистскую литературу. Раньше, в советское время, этот факт его биографии автоматически означал, что он с детства боролся за счастье рабочих и крестьян, что это у него такое славное революционное прошлое. Но на самом деле это было не революционное прошлое, никаких убеждений за этим не было, это было чистое хулиганство, а он был «трудный подросток, которого засосала улица» — вместо того чтобы делать уроки, он в пятнадцать лет предпочитал бегать по улицам и раздавать булочникам и сапожникам брошюрки неясного содержания. Конечно, это гораздо интереснее, чем просто посещать гимназию и благонравно себя вести.

В общем, подросток Маяковский похож на Буратино: необычайно личностно интересный, но плохо образованный. И революция была ему интересна так же, как Буратино было интереснее по дороге в школу продать азбуку и купить билетик в цирк.

Гимназию Маяковский не окончил. Представляю, как он изредка появлялся в классе — такой томный, все презирающий, и как его ненавидели учителя, как девочки умирали от его необыкновенности, и как его недолюбливали мальчики-отличники.

Его три раза арестовывали, в последний раз он провел пять месяцев в одиночке. До одиночного заключения Маяковский вообще ничего не читал, кроме политической литературы, в которой ничего не было ни про любовь, ни про жизнь, а лишь про свержение самодержавия… Маяковский начал читать только в камере-одиночке и прочитал наконец-то постепенно и без особого увлечения хотя бы небогатый гимназический набор — Байрона, Толстого, Шекспира. Между арестами Маяковский учился в Строгановском училище — он подавал надежды как художник, но и оттуда его исключили «за политическую деятельность» или, в рамках современных представлений, за мальчишеское хулиганство, за то, что бегал по улицам вместо учебы. Вот каким он был в ранней юности — не интеллектуальная элита, а шалый, полуобразованный, трудный подросток, ничего не читал, ничего не знал, даже не умел грамотно писать по-русски, не знал, как пишется слово «легкие», думал, может быть, «лехкие»?..

В восемнадцать лет Маяковский выглядел «как настоящий художник»: на лице разочарование в жизни, длинные спутанные волосы, томный взгляд, и одет он был соответственно — в черную блузу и черную шляпу. Его друг, художник Давид Бурлюк, сказал, что он был «какой-то нечесаный, немытый, с эффектным красивым лицом апаша, верзила». Маяковский, красивый, высокий, почти метр девяносто, громко нетерпеливо говорил, непрерывно острил, порывисто двигался, не выпускал изо рта папиросу… Он курил до ста папирос в день, но не затягивался, то есть не курил, а держал в зубах окурок, почти всегда. Наверное, мама говорила ему: «Володенька, не кури так много!», а он ей отвечал: «Ну мама, я же не затягиваюсь…» У Маяковского были очень плохие зубы, почти беззубая улыбка, «при разговоре и улыбке виднелись лишь коричневые изъеденные остатки кривеньких гвоздеобразных корешков» — как страшно было! Но Маяковский был очень беден, так беден, что какой уж тут зубной врач, — он часто голодал, спал на садовых скамейках, и Бурлюк выдавал ему пятьдесят копеек в день на еду.

Что люди могли о нем думать? Что он ужасен или что он прекрасен? Он был неприятен как уличный подросток или вызывал восхищение? Одни считали восемнадцатилетнего Маяковского кривлякой, человеком дурного тона, а другие «необыкновенным». Жена Бурлюка видела в нем «громаднейшую, выпиравшую из берегов личность»…

Кстати, что такое «громаднейшая личность»? У него сложный внутренний мир, оригинальные суждения, напряженная духовная жизнь, яркие неожиданные реакции на происходящее, он сочиняет необычные стихи? Она имела в виду это? Или что он потрясающе красивый и в черной шляпе?

А вот как пишет о нем, двадцатилетнем, Соня Шамардина, студентка, у которой был с ним роман: «Высокий, сильный, уверенный, красивый. Еще по-юношески немного угловатые плечи, а в плечах косая сажень… Большой, мужественный рот с почти постоянной папиросой, передвигаемой то в один, то в другой уголок рта. Редко — короткий смех его.

Мне не мешали в его облике гнилые зубы. Наоборот — казалось, что это особенно подчеркивает его внутренний образ, его „свою“ красоту… Красивый был. Иногда спрашивал: „Красивый я, правда?“».

Отчего человек спрашивает: «Красивый я, правда?», отчего человек все время острит, отчего человек всегда такой громкий? Он боится, что, если он замолчит, с ним станет скучно, что тихий он никому не интересен?

В нем все — противоречие: красота и гнилые зубы, громкая самоуверенность и болезненная застенчивость. Но даже если он просто прикрывал застенчивость наглостью, как одеялом, все равно он был дурно воспитан. Его приятель тех лет Бенедикт Лившиц пишет, как Маяковский вел себя в гостях, на ужине у известной галерейщицы Надежды Добычиной — как невоспитанный ребенок! «За столом он осыпал колкостями хозяйку, издевался над ее мужем, молчаливым человеком, безропотно сносившим его оскорбления, красными от холода руками вызывающе отламывал себе кекс, а когда Добычина, выведенная из терпения, отпустила какое-то замечание по поводу его грязных когтей, он ответил ей чудовищной дерзостью, за которую, я думал, нас всех попросят немедленно удалиться». Ну ведь большой уже мальчик, а так плохо себя ведет!..

И еще одно, очень важное. Маяковский был игрок. Играл в карты, играл на бильярде, обязательно на деньги, потому что иначе настоящий игрок не играет, а кроме того, Маяковский попросту зарабатывал игрой на жизнь. Но даже когда он был уже знаменитым и не нуждался в игре для заработка, он все равно играл, и, куда бы ни приехал, сразу находил бильярдную и знакомился с местными картежниками.

Маяковский играл не только в карты или на бильярде, он играл постоянно, играл как дышал. Заключал пари на всякую ерунду: сколько шагов до следующего дома, какой придет трамвай, кто быстрей дойдет до угла и так далее. Как будто вся жизнь состоит из ожидания побед: кто быстрее, кто ловчее, кого больше любит судьба.

Игрок — это всегда человек определенного психологического склада: ему нужны более сильные эмоциональные стимулы, необходим выброс адреналина. Адреналин нужен игроку как наркотик, и он сам ищет ситуаций, в которых произойдет выброс адреналина, — это ситуации, опасные в физическом или эмоциональном смысле.

У игрока есть еще одна особенность — азартное мышление. Игрок может выстраивать стратегию и тактику игры, рассчитывать ходы, но если говорить об общем подходе к жизни, то общий подход игрока всегда азарт — попробуем, вдруг повезет! Игрок всегда подсознательно требует от судьбы одних удач, требует от высших сил специального присмотра. Игрок уверен, что кто-то сидит наверху и присматривает за ним, — чтобы он выиграл, чтобы шагов до следующего дома оказалось сколько нужно, чтобы трамвай пришел именно этот, чтобы карта выпала правильная, чтобы шар закатился в лузу. И чтобы все так было, и в отношениях с людьми тоже! «А иначе я не играю», — предупреждает судьбу игрок. Слово «судьба» вообще занимает в его жизни особое место.

А если все же не повезло — значит, судьба, я не виноват. Игрок может очень сильно на судьбу рассердиться. Пригрозить ей — раз так, я немедленно что-нибудь с собой сделаю!..

Кажется, у Маяковского это чувство было особенно сильным — что судьба ведет его, что он с судьбой договорился, что все у него будет прекрасно. Поэтому особенно сильная возникает обида, если вдруг что-то не так, как будто судьба была ему обязана и вдруг — обманула, обсчитала! И тогда — возмущение, бешенство, затем отчаяние. Невозможно, обидно проигрывать, проигрывать — это глупости! Судьба должна быть за него! В любви, в отношениях с женщинами все так же — не от него все зависит, а от них, они должны любить его так, как ему нужно.

«С Маяковским было страшно играть в карты… Дело в том, что он не представлял себе возможности проигрыша как естественного, равного возможности выигрыша, результата игры. Нет, проигрыш он воспринимал как личную обиду, как нечто непоправимое… Проигрыш для него был обидой, несчастьем, несправедливостью слепой судьбы»… Вот, все подтверждается… Это писал Николай Асеев, друг Маяковского.

У Маяковского была настоящая игровая зависимость — между прочим, игровая зависимость не излечивается. Но он никогда и не пробовал бросить играть.

Да, еще про игроков — игроки не то чтобы влюбляются чаще, чем другие, но они влюбляются более страстно. И склонны страдать, чтобы и им, и всем вокруг жизнь казалась ярче, могут даже угрожать самоубийством. Игроки чаще всего не могут общаться на равных, они могут либо подчиняться, либо подчинять, а на равных им никак невозможно. Они шумят, наскакивают, а на самом деле не уверены в себе.

Вот и Маяковский — в стихах он так настаивает на своей силе и огромности, как ребенок, который хочет казаться большим, чтобы его не обидели, не тронули.

А что у Маяковского было до Лили, какой его любовный опыт? Это очень важно, ведь, придя к Лиле, он принес с собой модель отношений с другими женщинами.

Мы всегда должны расплачиваться за его комплексы, вызванные другими женщинами… Даже если нам удалось схватить приглянувшегося мужчину чуть ли не в колыбели, все равно у него есть любовный опыт — это опыт его отношений с мамой, и с подружками в детском саду, и первая любовь. К примеру, у него были неудачные, очень тяжелые отношения в детском саду, и, пожалуйста, модель уже выстроена… Обидно, что мы расплачиваемся за других. Ничего не поделаешь. Но кто-то всегда расплачивается за нас.

Так что же было у Маяковского до Лили?

Бурлюк писал, что Маяковский «был малоразборчив касательно предметов для удовлетворения своих страстей», получая «любовь мещанок, на дачах изменявших своим мужьям — в гамаках, на скамейках качелей, или же ранней, невзнузданной страстью курсисток».

Ну и что? Случайные торопливые связи в этом возрасте — это не что-нибудь необычное, а скорее совершенно обычное. Мальчики всегда довольствуются непритязательным быстрым сексом, пока не встретят свою любовь.

Странно другое. Маяковский вел себя с женщинами как подросток.

Он мог назвать хорошенькую девушку «вкусный кусок мяса» и вообще на публике относился к женщинам крайне цинично — «ухаживал он за всеми, но всегда с небрежностью, как бы считая их существами низшего порядка. Он разговаривал с ними о пустяках, приглашал их кататься и тут же забывал о них». Были женщины, которых он обижал, были те, «которых он пугал своим напором». Если мужчина пугает своим напором, значит, он не уверен в себе, — это все женщины знают. Все это, конечно, двадцатилетнему мужчине немного не по возрасту — такое мальчишеское поведение. Но, может быть, у него было запоздалое развитие или комплексы.

И еще — Маяковский всегда громко хвастался своими победами. Если человек хвастается победами, значит, на самом деле нет у него никаких особенных побед, так, всякая ерунда… Маяковский, несмотря на свое хвастовство, был не очень опытен, в своей первой поэме написал, обращаясь к женщине, «отдайся», а Корней Чуковский его поправил, сказал — женщине не говорят «отдайся», говорят «дай». Наверное, Чуковский про себя улыбнулся, подумал — вот младенец, не знает даже, как с женщиной разговаривать.

Но до встречи с Лилей у Маяковского был не только секс в гамаках, у него были романы. Не то чтобы неудачные, а какие-то «страдательные». Девушка Мария Денисова неожиданно вышла замуж, девушку Веру Шехтель родители отослали за границу, потому что не хотели Маяковского. В общем, все время случался какой-то облом, как в дурных романах: любила, но вышла замуж, любила, но уехала… Его любили, но как-то не окончательно, и ни один его юношеский роман нельзя назвать счастливой любовью.

Из-за него или из-за девушек? Это были неправильные девушки, но все-таки это из-за него — он их сам выбирал, таких одинаково неправильных.

Красивый, гордый, заносчивый, остроумный, несдержанный, насмешливый, презрительный, самоуверенный, грубый. Никто же не знает, что на самом деле этот наглец — «ранимейший и утонченнейший». Что он боится, вдруг его не так поймут, не так оценят, не так полюбят, и от страха быть неоцененным ведет себя цинично и нагло. Что он человек с двумя голосами, так сказал о нем Горький. Что он «не знает себя и чего-то боится…», что он «человек своеобразно чувствующий, очень талантливый и — несчастный»… Что он мечтает о красивой беззаветной любви, нежной, как незабудка.

Но «хорошие девочки», которые смогли бы полюбить его так, как ему нужно, боятся его — он для них слишком красив, слишком горд и заносчив. Хорошим девочкам к нему даже подойти страшно.

Не боятся его очень уверенные в себе девушки, сильные, независимые. Но любовь-незабудку они ему дать не могут. Они и сами не хотят с ним оставаться, быстро разглядывают его комплексы, его страхи, зависимость от любви, и решают — он им не нужен.

Надежда Мандельштам очень точно сказала, что Маяковский был «поэт юношеской обиды». «Он кричит и жалуется, когда не всякая вожделенная игрушка попадает ему в руки. Подобно ребенку, он мечтает, чтобы взрослые, они-то и есть обидчики (каждая женщина для него — взрослая), раскаялись, когда уже будет поздно…»

А там, за этим цинизмом, одни мальчишеские комплексы. В нем вообще до странности много мальчишеского: склонность к позе, желание говорить о смерти, о самоубийстве, все это характерно для юных людей, — ах так, меня никто не понимает, отойдите и дайте мне побыть одному…

Мать Маяковского, вспоминая о его детстве, рассказывала, что ребенком Володя очень увлекался игрой с детьми и настаивал на том, чтобы все играли дальше, даже те, «кто уже устал и не хотел больше играть». А когда вырос? Да таким же он и остался, и в своих отношениях с властью и с женщинами хотел играть даже с теми, кто уже устал от него, настаивал, если с ним больше не хотели играть.

Ну вот и Маяковский, каким он пришел к Лиле. Гениальный поэт. Невротик с подростковыми комплексами. Невероятный красавец. Плебей с грязными когтями. Мальчик — несчастный влюбленный, сам разбивший множество сердец. Игрок. Мужчина, готовый к огромной любви к той, которая могла бы им управлять — мучить, делать счастливым, опять мучить. Поэтому он и выбрал Лилю, а не Эльзу.

Сестра Маяковского Людмила через много лет, в семидесятые годы, когда боролась с Лилей за право владеть главным советским поэтом Маяковским и за наследство, говорила о Лиле с ненавистью и презрением. Она говорила, что Лиля никакая не муза, а просто опытная женщина завладела мальчишкой, воспользовавшись его юностью и наивностью, беззащитностью и любовью… Как все, кто сильно ненавидит, она немного права и немного не права. Лиля действительно была опытной женщиной, а Маяковский наивным мальчиком — когда они встретились. Но потом никто не мешал Маяковскому повзрослеть.

«…Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно…

А он был плебей…

Он ее любил до тех пор, пока жил, и писал о ней, ходил к ней. А что он мог сделать? Дома-то у него не было».

Что было дальше?.. Маяковский навсегда полюбил Лилю. Лиля влюбилась в Маяковского. Осип и Маяковский полюбили друг друга. Все стали друзьями навсегда. Ох, нет, не так…

Тогда так: Маяковский влюбился в Лилю и оставил Эльзу… Но он не оставил! Эльза надеялась, ревновала, отношения гасли и возобновлялись. Лиля влюбилась в Маяковского и стала с ним близка… или не влюбилась, а захватила Маяковского как трофей. Осип разлюбил Лилю и влюбился в Маяковского, не гомосексуально, конечно, а по-человечески… или не разлюбил Лилю. Как будто они все вместе играли в сложную игру, где каждый обманывал каждого и самого себя, а страдал ли от обмана, неизвестно. Кто точно страдал, так это Эльза, а все остальные, кажется, были очень воодушевлены.

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Так много морей… У меня есть теория: можно плохо учиться или вообще не учиться, а достаточно таланта. Но есть ли у меня талант? Потому что если нет, то все-таки надо корпеть.

…Вот что меня по-настоящему волнует, кроме двойки по географии… я все тыкала и тыкала указкой в карту, и все было не Черное море, а какое-то другое, так много морей… Вот что меня по-настоящему волнует, кроме двойки по географии, это кто главнее — человек или судьба. Отчего именно так складываются судьбы, есть ли Божий промысел и как он относится к усилиям самого человека, что Божий промысел решил, то и будет, или человек все-таки может его изменить? Есть ли у человека настоящая свобода выбирать? Что меня ждет впереди?.. Кстати, если у меня уже есть готовая судьба, то все мои усилия по географии ничего не меняют — можно не учить, все равно мне будет двойка. Судьба — это тайна, покрытая мраком.

Это и правда самый важный вопрос. Насколько мы властны в выборе, что человек может противопоставить силе обстоятельств, времени, месту, истории. У некоторых людей маловариантные судьбы, а с некоторыми судьбами очень интересно поиграть в игру «если бы».

…А если бы Лиля не встретила Маяковского? И уехала в Европу? Может быть, она прожила бы всю жизнь в провинции, маленьком городке, потрясая общественное мнение городка связью с местным аптекарем?..

А если бы у нее был другой муж, не настолько хорошо умевший понять течение жизни? Может быть, она вообще сгинула бы в лагерях?..

Осип Брик — коммерсант, меценат, библиофил, сибарит, делающий только то, что ему интересно. Поразительно, что он и после революции остался коммерсантом, меценатом, библиофилом, сибаритом, делающим только то, что ему интересно. После революции Брик ловко и весело стал опровергать искусство. Но не мог же такой книгочей всерьез утверждать, что если бы не Пушкин, то «Евгения Онегина» написал бы кто-то другой!.. Наверное, для него это была игра — весело, интересно и в коммерческом смысле неплохо, — Осип Брик стал очень значимой фигурой в литературной жизни того времени. Брик славословил Сталина, точно выбрав момент, — написал своего «Ивана Грозного» именно тогда, когда Сталин очень хотел походить на Ивана Грозного. Осип Брик умел воспользоваться моментом, понять течение жизни, и, если бы Брик жил сейчас, мы бы сначала увидели его имя на обложках ярких книжечек, каких-нибудь очень ловких триллеров или детективов, потом он стал бы каким-нибудь литературным мафиози, крупным издателем. Все было бы то же самое.

Лиля, конечно, и сама умела понять течение жизни!.. А все же почему Лилю не тронули? Как она умудрилась пройти рядом с Маяковским, с Примаковым, с другими, словно по канату, натянутому над пропастью, все срывались, а она все шла и улыбалась? Сталин, увидев список к аресту, в котором была Лиля, сказал: «Не будем трогать жену Маяковского». Лиля к тому времени была женой Примакова. Его расстреляли, Лилю не тронули, как других жен военных, арестованных вслед за мужьями. Единственная версия — потому что они с Примаковым не были зарегистрированы, но можно подумать, кого-то интересовал штамп в паспорте!.. Ее не тронули, потому что она была официальной женой Брика, а он был связан с ЧК? Но даже жены членов правительства сидели в лагерях, подумаешь, какой-то Брик!.. Он и работал-то в ЧК совсем недолго. Сама Лиля была связана с ЧК? И это не аргумент, скольких важных чекистов расстреляли, а ее за какие-то мифические связи поберегли. Почему все так вышло? Никто не знает. В общем, судьба — это тайна, покрытая мраком.

Глава 5

Полулюбовь, полуобман

Мы нежности открыли школу,

Широкий завели диван,

Где все полулюбовь и полу —

Обман…

М. Кузмин

…«Вот он уже сидит за столом и с деланной развязностью требует чаю. Я торопливо наливаю из самовара и молчу, а Эльза торжествует — так и знала! Маяковский сидел рядом с ней и пил чай с вареньем. Он улыбался и смотрел большими детскими глазами. Я потеряла дар речи».

Маяковский спросил Лилю: «Можно посвятить вам?», теперь уже Лиля торжествовала, а Эльза окаменела от боли, и пока эти трое тщеславились, влюблялись и страдали, Брик перевел все на практическую почву — нужно поэму издать.

Трудно разобраться, что в этой истории главное, а что второстепенное, но главным там была не одна любовь, не только любовь. Для всех, кроме Эльзы, сцена в доме Бриков стала началом семейного коммерческого предприятия, которое приносило прибыль несколько десятков лет. Концессионеры — Осип, Лиля, Маяковский — вложили в это предприятие каждый, что мог. Брик — небольшие деньги и большой ум, образованность, чутье, Лиля — себя саму, а Маяковский — талант. Лиля впоследствии говорила: «Знаете, чем отличается Володя от извозчика? Извозчик управляется с лошадьми, а Маяковский — с рифмами».

Как любое коммерческое предприятие, это принесло концессионерам неравную выгоду. Брик получил новое направление жизни, Лиля — свободу навсегда от необходимости зарабатывать на хлеб насущный. А Маяковский от этого предприятия получил так много всего, что несколькими словами не скажешь, и все вперемешку — любовь и семью, страдание и одиночество, радость творческого единения и выстрел в сердце… Лилю любят обвинять в его смерти — недолюбила, недоглядела, как будто кто-то может за кем-то доглядеть… Любят приводить слова Ахматовой, которая так, между прочим, в частном разговоре сказала: «Лиля велела своему любовнику Агранову не пускать Маяковского в Париж, вот он и застрелился». Откуда она могла это знать? От самой Лили, от чекиста Агранова? У каждого, конечно, свой стиль вранья: Ахматова опутывает подробностями, осторожно смешивая факты с собственными истолкованиями, а Лиля врет размашисто, раз — и соврала, и сама забыла, что соврала.

Брик отправил Маяковского в ближайшую типографию узнать, сколько будет стоить издание поэмы. Маяковский вернулся с ответом — сто пятьдесят рублей. Осип дал ему аванс — начались отношения поэта и мецената, и поэт мецената тут же обманул. Маяковский схитрил с деньгами — сказал, что издание поэмы будет стоить больше, чем на самом деле, а разницу взял себе. В точности как подросток врет родителям, называет сумму на учебники или на школьную экскурсию больше, чем надо, и придерживает сдачу. Я тоже, когда была маленькая, привирала бабуле — некрасиво, конечно, но что делать, если ты от взрослых полностью зависишь, а хочется купить заколку или колготки?! Но я была умнее Маяковского (шутка, это шутка!!) и не попадалась, а Маяковский приврал, даже не подумав, что Брик потом увидит счет типографии с настоящей суммой. Но все же довольно странно это его отношение к Брикам как к взрослым, которых не грех и обмануть, — ведь Маяковскому было в то время уже все-таки не десять лет и даже не пятнадцать, а больше двадцати.

Брики, узнав, что Маяковский словчил с деньгами, посмеялись и ничего ему не сказали. Такая спокойная реакция Бриков при всем восхищении поэмой подтверждает их снисходительное отношение к Маяковскому как к человеку не своего круга, как к невоспитанному уличному мальчишке — устроителю футуристических скандалов. А Маяковский через много лет узнал, что им это известно, и очень переживал. Но что можно было поделать, не возвращать же спустя столько времени сдачу!..

Брик стал издавать Маяковского. Есть люди, склонные во всем искать какие-то неприглядные скрытые мотивы, и они обвиняют Брика в том, что он с самого начала задумал использовать Маяковского, начать новый бизнес, заработать деньги или пусть даже не значительные деньги, но имя, вес в обществе. Во-первых, даже если так, почему бы и нет? Как будто мотивы этих строгих людей — другие, как будто сами они не хотят заработать денег, сочиняя книги про то, как Брик хотел заработать денег, как будто они обычно действуют из чистого альтруизма, а гонорар отталкивают от себя и громко кричат: «Фу, какая гадость!»

А во-вторых, это ужасная глупость так думать, что Брик намеревался за счет Маяковского поправить свои материальные дела.

Отец Лили умер, и семья не могла ее больше поддерживать, а семейный бизнес Бриков — кораллы — отнюдь не процветал, шла война, а украшения из кораллов не самая необходимая вещь во время войны. В общем, обстоятельства Бриков были не то чтобы совсем плохи, но и не так блестящи, как прежде.

И при чем здесь издание поэмы «Облако в штанах»? Маяковский не был еще знаменит, всенародной славы не было и в помине, и неужели тоненькой книжкой, изданной тиражом 1050 экземпляров, можно было надеяться восполнить все семейные потери?!

Но, может быть… Может быть, Брик задумал долгоиграющий коварный план — схватить Маяковского цепкими лапами, подсунуть ему Лилю в качестве стимула для творчества, заставлять его мучиться и писать стихи?! А самому, потирая руки, десятилетиями подсчитывать дивиденды! Чтобы жить! На это! До старости! Может быть, Осип Брик — Мефистофель, провидец?

А если проще, без выискивания скрытых мотивов?.. Брик был очень умный человек и совсем еще молодой, способный увлечься, восхититься. Стихами он искренне восхищался, у него были деньги, вот он и издал поэму Маяковского, — и все. Из этого могло ничего не выйти, а у него вышло, и это не коварный план, а совершенно другое: умный человек всегда на подсознательном уровне знает, что он для чего делает, что может произойти, просчитывает варианты… и что в этом плохого?

Лиля: «В нас уже тогда были признаки меценатства». Она нечаянно очень точно описала ситуацию, именно так все и было: издание поэмы Маяковского было меценатство, а не бизнес, и были «мы», то есть она и Осип, вместе, а не «ах, любовь!».

С этого вечера все переменилось. Осип Брик в письме рассказывал о том, что у них происходит: «Маяковский у нас днюет и ночует…» Маяковский дневал и ночевал у Бриков в буквальном смысле «с этого вечера». После чтения поэмы Маяковский не вернулся на дачу Чуковского в Куоккалу, где он тогда жил, а остался рядом с Бриками. Вышел от них и снял комнату в гостинице «Пале-Рояль» на Пушкинской, недалеко от Бриков, минут десять пешком. А Чуковскому вскоре после этого чтения у Бриков сказал, что встретил женщину, которую полюбил навсегда.

Чуковский: «Сказал это так торжественно, что я тогда же поверил ему, хотя ему было 23 года, хотя на поверхностный взгляд он казался переменчивым и беспутным».

Странно, правда? Не то, что переменчивый и беспутный полюбил навсегда, а то, что с первых часов знакомства с Бриками он уже не мог от них оторваться. Ахматова говорила, что у Маяковского был «добриковский период». Получается, что вся его взрослая жизнь была «бриковский период»?..

Теперь Маяковский и Лиля почти не расставались. Но — и Маяковский, и Брики почти не расставались. Как это могло быть?

Сам Маяковский назвал первые месяцы после «радостнейшей даты», знакомства с Бриками, — «праздник тела». Лиля и Маяковский вели жизнь любовников: встречались у него или в каком-нибудь доме свиданий, потом гуляли, ездили на острова, вечером возвращались к Брикам, упоенно читали стихи. «Мы жили тогда стихами», — рассказывает Лиля.

Маяковскому нравилась его новая жизнь — весь этот взрослый антураж запретной любви, номера с позолоченными зеркалами и красным бархатом. Нравилось, что его любимая женщина — светская дама с хорошими манерами, что она может быть светской, а может выглядеть богемной — в клетчатых чулках, с нарочито безвкусными украшениями, — но при этом все равно остается светской дамой.

Вечером у Бриков читали стихи, пили чай, и так до ночи. На следующий день Лиля опять встречалась с Маяковским — номера, прогулка и опять чай дома у Бриков.

Встречи в номерах скрывались от Брика. Лиля заставляла Маяковского хранить тайну, учила его быть любовником при муже. И не разрешала выяснять отношения. «Почему лошади никогда не кончают с собой? Потому что не выясняют отношений», — это Лиля говорила. Это очень мудро! Слова только все портят, делают все неокончательное окончательным, трагическим и безвозвратным.

А если не выяснять отношений?

Лиля познакомила Маяковского со своими друзьями. Вряд ли Маяковскому понравились Лилины друзья — все эти банкиры, актрисы, коммерсанты, но ему нравилось, что Лиля — человек другого круга. Маяковскому нравилось, что Лиля в этом своем мире пользуется успехом и при этом принадлежит ему.

Лиля: «…Маяковскому нравилось, что вокруг меня толпятся поклонники. Помню, он сказал: „Боже, как я люблю, когда ревнуют, страдают, мучаются…“ Он как бы нарочно поддавался им. Искал их».

Маяковский был «хулиган», Буратино, а Лиля была барышня, Мальвина. Буратино всегда особенно тянет к девушкам из общества, и любовь у Буратино к Мальвине особенно страстная, потому что барышня Мальвина, кроме любви, еще предлагает другой мир — красивый, буржуазный. В этом мире делают уроки, моют руки с мылом, пользуются ножом и вилкой, до утра пьют чай и говорят о культурном. Очень важно, если женщина, кроме любви, может предложить что-то еще — другую жизнь, и Лиля Маяковского с этой другой жизнью познакомила.

Лилины друзья Маяковскому удивились. Лилины друзья говорили, что «он совершенно не для нее», но «она его очень переделала». На их первой общей фотографии через несколько месяцев после знакомства совершенно другой Маяковский — не мальчишка со спутанными, как после сна, нечистыми волосами, а человек в галстуке.

Маяковский подстригся. Снял желтую блузу. Вставил новые зубы. Научился носить цилиндр и трость.

Соня Шамардина, с которой у Маяковского когда-то был роман, писала: «Увидела его ровные зубы, пиджак, галстук… это для Лили. Почему-то меня это задевало очень. Не могла я не помнить его рот с плохими зубами, — вот так этот рот был для меня прочно связан с образом поэта…» Конечно, ее задевал его новый облик — обидно, что он изменился ради другой женщины, обиднее, чем если просто разлюбят, предпочтут другую.

Человек в галстуке, в английском пальто, в цилиндре и с тростью, с модной короткой стрижкой, с новыми синеватыми зубами — это новый Маяковский. Новые зубы были с синеватым отливом, потому что какое уж тогда было протезирование!.. Но все равно новые синие зубы лучше прежних гнилых. Новое английское пальто лучше, чем мятые футуристические лохмотья. Новый цилиндр лучше, чем мятая черная шляпа.

А человек в новом пальто, новых зубах и новом цилиндре все тот же, и, если внимательно рассмотреть фотографию, видно, что Лиля только вчера его отмыла и принарядила, что он не совсем новый Маяковский, а все тот же мальчик. Очень влюбленный, гордый, зависимый мальчик. Маяковский — мальчик, а Лиля, хотя она всего на два года старше, ей двадцать четыре — взрослая опытная женщина, у нее и вид не юной женщины — тяжелое лицо, припухшие глаза. Лиля стоит прямо, а он к ней приник — гордится, что ему разрешили у всех на виду ее обнять, заявить свои права, продемонстрировать отношения.

Маяковский связал с Лилей свою жизнь, а Лиля? Влюбилась или развлекалась? Или у нее были более сложные мотивы?

«Л. Брик Маяковского остригла, велела ему помыться, переодела».

Маяковский еще не был таким невероятно знаменитым, он был просто поэт, хулиган. И как Лиля, женщина не из художественной среды, а из буржуазной, отнесется к нерасчесанному гениальному поэту? Немного снисходительно. А что же — сразу связать с ним свою жизнь, да с какой стати?!

Что касается любви, вот вопрос — а что, разве можно влюбиться и страстно захотеть мужчину, которому велишь помыться, переодеться и вставить зубы? Что же, женщина говорит: «Сначала помойся, подстригись, вставь зубы, а потом я тебя полюблю»? Я думала, что влюбленная женщина любит и хочет мужчину таким, какой он есть…

Кажется, Лиля нисколько в Маяковского не влюбилась, а отнеслась к нему как к подобранному мальчишке.

Лиля о Маяковском тех лет: «Совсем он был тогда еще щенок, да и внешностью ужасно походил на щенка: огромные лапы и голова — и по улицам носился, задрав хвост, и лаял зря, на кого попало, и страшно вилял хвостом, когда провинится». Это не о любви, и пишет это не влюбленная женщина… Ей и любопытно, и лестно, и все это немного не всерьез.

Потом, когда Маяковский уже был памятником, Лиля сама в точности не знала, как ей хочется: у нее с Маяковским сразу же был бурный роман, или Маяковский ее два года добивался, а она ему отказывала, думала, решала… Поэтому у нее есть два разных рассказа: один про бурный роман, а другой про то, как Маяковский два года ее добивался.

Лиля: «Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня, это было нападение.

Два с половиной года у меня не было спокойной минуты — буквально. Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт, но он мне не нравился… Мне не нравилось, что он такого большого роста, что на него оборачиваются на улице, не нравилось, что он слушает свой собственный голос, не нравилось даже, что фамилия его — Маяковский — такая звучная и похожая на псевдоним, причем на пошлый псевдоним…

Ося был небольшой, складный, внешне незаметный и ни к кому не требовательный, — только к себе».

Вот и правда: это у бедного Маяковского был «праздник тела», а Лиля не была влюблена в Маяковского, любила Осю. Лиле очень нравится ее Ося — посреди неприязненного описания Маяковского Лиля мечтательно добавляет сдержанное и нежное объяснение в любви: «Ося был…».

Но зачем тогда измена, зачем праздник тела на красном бархате, отражающийся в золоченых зеркалах?! Она не связывала секс с любовью, с удовольствием занималась сексом, не любя?.. Но она вряд ли получала удовольствие даже просто от секса с ним, — Маяковский не привлекает ее физически, нисколько она не очарована ни новым пальто, ни новыми зубами, она пишет о нем с женским неприятием, в нем все не так: рост, голос, даже фамилия. Зачем ей этот роман?

Ответ простой, детский, и все тот же — интересно. Лиля не только секс не связывала с любовью, но она даже роман не связывала с любовью. Роман с поэтом — это интересно, когда так любят — это интересно. А любовь у нее была с самой собой. И с Осипом, конечно.

Да, все-таки есть же Осип. Не «есть еще и Осип…», а «есть Осип».

Они сразу же были не вдвоем, а втроем.

Ну, и раз Брики — именно Брики как пара — не возражали, что Маяковский всегда у них, значит, и он им как-то особенно пришелся.

Вообще-то странно, что они так друг другу подошли, Маяковский и Брики. Ведь восхищение гениальными стихами — это одно, а почти совместная жизнь, ежедневная близость — совсем другое, для этого обычно требуется то же, что и для брака, — чтобы люди были одного круга, воспитания, образования. А они абсолютно во всем были различны.

Брики были богатыми, Маяковский бедным. Осип был прекрасно образован, и Лиля была образована настолько, чтобы делать вид, что прекрасно образована, а Маяковский не окончил гимназию, не прочитал обязательный набор книг, не умел даже грамотно писать. Брики много путешествовали, хорошо знали Европу, говорили на нескольких иностранных языках, а Маяковский никогда не был за границей и, кроме русского, говорил только по-грузински. Брики были москвичи, а Маяковский провинциал, они были евреи, а он русский.

И на бытовом уровне Маяковский вроде бы не вписывался в их круг, в их семью, все время совершал какие-то ляпы. Вот пример: мать Осипа пришла навестить сына и невестку и принесла корзину с фруктами и дыней от Елисеева.

Лиля: «…Входит Володя и, увидав дыню, с победным криком „Вот хорошо-то, ну и дыня!“ в один присест единолично ее слопал. Полина Юрьевна смотрела на Володю не отводя глаз, как кролик от удава, и глаза ее горели от негодования».

Вот что это такое?! Помните, как описывают его поведение за столом у галерейщицы Добычиной, когда он тянулся рукой «с грязными когтями» к кексу? Ну хорошо, пусть тогда это был эпатаж, ему были неприятны хозяйка, кекс, муж хозяйки… Но у Лили-то ему все приятно. Неужели он настолько невоспитан, что — цап лапой все, что ему хочется!.. Неужели никакой это не эпатаж, а просто Маяковский был дурно воспитан?.. Маяковский был дурно воспитан, а Брики были светскими людьми.

Брики, вернее Осип Брик хотел, чтобы Маяковский у них «дневал и ночевал». Но… зачем нам, чтобы у нас дома все время кто-то был?

Пара обычно не вводит третьего человека в семью, если только между ними нет свободного места… Маяковский вписался в семейную жизнь Бриков точно и без зазоров, как фрагмент паззла в общую картину. Это означает, что между Лилей и Осипом было свободное место. Много места…

Брики были женаты несколько лет и, скорее всего, больше не говорили «о сверхъестественном». Они все проговорили, прочитали, обсудили, у них не было детей, не было даже котенка, и, несмотря на внешнее разнообразие, их внутренняя жизнь стала монотонной и нуждалась в новых эмоциональных впечатлениях. Брики были умными, развитыми, но ординарными людьми и очень любили талант, и вдруг — потрясающая удача — у них появился Маяковский! Вот они и повели себя с Маяковским как исчерпавшая свою эмоциональную связь супружеская пара — взяли его в отношения. А если говорить простым языком: Осип хотел быть рядом с Маяковским, и Лиля ему в этом помогла. Маяковский стал важной составляющей их общей с Осипом жизни, а любую жизнь Лиля преломляла через роман и секс. Она хотела, чтобы Брику было в браке с ней хорошо, интересно, увлекательно, поддерживала увлечение Осипа Маяковским, как всегда поддерживала во всем.

Лиля: «Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося».

Все это не значит, что Брики сказали себе — нам требуется третий, чтобы сохранить связь между собой, сохранить брак. Люди же не говорят себе таких вещей, и Брики не согласились бы, если бы им кто-нибудь об этом сказал, в лучшем случае ответили бы: «А-а, это… подсознательные мотивы, неосознанные влечения и прочий фрейдизм…»

Маяковский был нужен Брикам, и вот вопрос — а если не Маяковский, был бы кто-то другой? Судя по всему, что было дальше, — да, им непременно нужен был третий. Но Маяковский подошел им идеально.

Почему же именно Маяковский? Одним лишь восхищением гениальностью Маяковского это не объяснить. Зачем нам, чтобы у нас дома все время был гениальный поэт?

Осип Брик: «Маяковский… оказался исключительно громадной личностью, еще, конечно, совершенно не сформировавшейся: ему всего 22 года и хулиган он страшный».

Вот — не гениальный поэт, а «громадная личность»… теперь это говорит не очарованная Маяковским девушка, а взрослый рациональный Брик, — он очарован Маяковским, как девушка. Что привлекло Брика: сложный внутренний мир Маяковского, оригинальные суждения, напряженная духовная жизнь, яркие неожиданные реакции на происходящее? Заметность повсюду, театральность облика, неожиданные жесты, поступки, остроумие, обаяние? Лиля говорила, что Маяковский был во всем огромен, что все его чувства были гиперболизированы — и любовь, и ревность, и дружба.

Маяковский в любви, ревности, дружбе был огромный, а Осип Брик с точки зрения масштаба чувств и эмоций был личность маленькая, аккуратная, состоящая из интеллектуальных кирпичиков. «Громадная личность» Маяковского приглушенного, неэмоционального Осипа Брика манила, завораживала.

Осип влюбился в Маяковского — так пишет Лиля. Он даже неосознанно пытался подражать Маяковскому, стал «ходить вразвалку и заговорил басом». Осип был совсем не похож на Аполлона, он был невысокий, сутуловатый, такой тихо-скромно сложенный, уже лысеющий, так что это подражание, наверное, выглядело немного нелепо.

Что такое влюбленность мужчины в мужчину? Совершенно то же, что влюбленность мужчины в женщину — с биохимической точки зрения. В случае Брика это не имело никакого отношения к сексу, Брик «влюбился», не желая физически овладеть предметом любви, — «влюбился», то есть был очарован… Организм Брика реагировал на Маяковского образованием гормонов влюбленности, которые вызывали у Брика всплеск эмоций, эйфорию и желание ни за что не разлучаться с предметом любви. Произошло все это не случайно: Лиля уже не служила полноценным объектом для выработки гормонов, и гормональная система Брика находилась в ожидании подходящего объекта, которым и оказался Маяковский.

Почти сто лет прошло, мы знаем все про гормоны, но все равно ничего не знаем… Почему Лиля, влюбчивая, увлекающаяся, нисколько не очаровалась огромным, красивым, посвящающим ей стихи поэтом, почему влюбился Брик, рациональный, сухой, сдержанный?

Любые отношения — это обмен. Я тебе, ты мне. Звучит меркантильно, но на самом деле все именно так и происходит. В их случае это очень четкий обмен — Брикам и Маяковскому было чем меняться.

Маяковский Брикам — себя, такого неистового, огромного, гениального.

Брики Маяковскому — Лилю, такую красивую, необыкновенную…

В сентябре 1915 года вышла поэма «Облако в штанах» — издал поэму Осип Брик. Лиля переплела свой экземпляр в дорогой кожаный переплет с золотым тиснением на белоснежной муаровой подкладке. Муаровая подкладка совершенно не отвечает содержанию и форме поэмы, как будто внутри не хулиганское «Облако в штанах», а «розы-морозы», а сама Лиля — безвкусная дама-меценатка.

Поэма была издана с посвящением «Тебе, Лиля». Сначала Маяковский хотел написать «Тебе, Личика», «Личика» — это два слова вместе, «Лиличка» и «личико», но передумал, и посвящение было «Тебе, Лиля».

А Эльзе Маяковский прислал издание «Облака» с надписью от руки: «Милой и хорошей Эличке любящий ее Маяковский».

Лиле — лаконичное, полное страсти «Тебе, Лиля», а Эльзе — вежливое, безликое «Милой и хорошей Эличке…». Все знают, кого хоть однажды бросали, это «любящий» означает, что ни о какой любви не может быть и речи.

После той встречи у Бриков, когда Эльзе удалось убедить Лилю, что Маяковский — великий поэт, но Маяковского она потеряла, сестры виделись только один раз. Эльза уехала в Москву, к матери, спустя два месяца в Москву приехала Лиля, навестить Елену Юльевну. Эти два месяца, что они не виделись, Лиля провела в любви, а Эльзе — как было пережить? Да очень просто — страдать, смириться. Мы не знаем, было ли между сестрами объяснение.

Как это могло быть?..

Ну, к примеру, так:

Эльза. Как тебе не стыдно, как ты могла?

Лиля. Я не виновата, что он в меня влюбился. Все было на твоих глазах, я ему и слова не сказала.

Эльза. Тебе и не нужно было говорить ему ничего.

Лиля. Тогда я тем более не виновата.

Невозможно представить, что Эльза посмеет требовать у Лили объяснений, невозможно представить, что Лиля станет оправдываться… Нет, объяснения между ними не было, все было ясно без слов. Они же все-таки были сестры.

Два месяца Эльза не давала о себе знать ни сестре, ни Маяковскому, а после Лилиного приезда в Москву Эльза впервые написала Маяковскому, уже на «вы» и называя его «Владимир Владимирович», то самое трогательно-печальное письмо: «Так жалко, что вы теперь чужой, что я вам теперь ни к чему… Как-то даже не верится, что у нас с Лилей общих знакомых не бывает… Если бы вы знали, как жалко! Так я к вам привязалась и вдруг — чужой…»

Эльза знает, что Маяковский ни на шаг не отходит от Лили, и Лилин приезд в Москву полностью узаконил ситуацию «Маяковский принадлежит Лиле». Но в следующем письме, всего через две недели после первого, Эльза спрашивает Маяковского — в Москву не собираетесь?.. Она спрашивает как друг? Или еще надеется, хочет подобрать обломки? Думает, что их с Лилей соперничество не завершилось?

Подруга Эльзы говорила: «Эльза раздувала отношения». «Раздувала», то есть представляла их отношения более значимыми, чем они были на самом деле. Это звучит довольно противно — презрительно, свысока. Никто не может судить, только сама Эльза! Эльза любила Маяковского, для нее их отношения были огромными, как небо, как море. А что касается Маяковского… Эльза, конечно, считала, что для него их отношения тоже значимы, — никто ведь не думает о себе «он для меня все, а я для него так, ерунда», всегда надеешься…

Эльзу мне жалко, а ее подруга — самодовольная сплетница. Откуда ей знать про чужие отношения?!.. Но этой сплетнице все же немного было откуда знать. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Маяковский полюбил Лилю, и подруга Эльзы спросила Маяковского, были ли его чувства к Эльзе такими же, как к Лиле, и Маяковский ответил: «Ну, нет».

Ну, нет. Эльза продолжала надеяться, а Маяковский вскоре переехал на Надеждинскую, еще ближе к Жуковской, он все приближался и приближался к Брикам, уже совсем не мог без них обходиться.

Не мог без них обходиться, но страдал от ревности, мучился. Потребовал, чтобы Лиля рассказала о первой брачной ночи с Бриком.

Зачем это Маяковскому, ведь это ужасно больно? Это было вовсе не грязное любопытство — а как, как у тебя было с другими? — его волновали не ее бесчисленные любовные связи, а именно с Осипом и именно первая ночь. Любила ли его? Полюбила ли после первой ночи больше? Не разочаровалась ли? Было ли ей с ним хорошо или сначала не очень, а потом стало лучше? В общем, ему хотелось узнать, как у них начиналось, — может быть, он пытался добиться от Лили, чтобы она сказала: «Никогда, даже в самый первый раз, не было так хорошо с Осипом, как с тобой»… Бедный, бедный мальчик!..

Но дело не в том, что Маяковский хотел знать, как это у Лили и Осипа было в первый раз. Лиля «в грубом убийстве не пачкала рук», но рассказала бедному влюбленному Маяковскому о своей первой брачной ночи с Бриком. Гораздо интересней, зачем Лиля ему рассказала?..

Что делает любящая женщина в ситуации «муж — любовник»? Успокаивает, уверяет, что не любит мужа. А Лиля играет с бедным влюбленным, обезумевшим от обиды и непонимания, разжигает ревность.

Лиля пишет: Маяковский потребовал, и ей пришлось рассказать, Маяковский очень настаивал. Но это неправда, ничего Маяковский не мог от нее потребовать! Когда они гуляли в порту, Лиля заметила, что из труб кораблей не идет дым, и Маяковский сказал, что корабли не смеют дышать в ее присутствии. Он и сам не смел дышать в ее присутствии, а уж тем более требовать и настаивать на чем-то интимном. Лиле захотелось ему рассказать про свою первую брачную ночь с Осей, и любая женщина точно знает почему — потому что чем хуже, тем лучше. Это же своего рода эротический и психологический эксперимент: рассказать и посмотреть — а как он?.. Чем ему хуже, тем ей лучше, чем он больше мучается, тем больше ее любит.

Осенью 1915 года Маяковский пишет поэму «Флейта-позвоночник». Поэма про то, что любимая женщина замужем и не любит его. «…На цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги»… На обложке стояло название издательства «ОМБ» — Осип Максимович Брик. Посвящение — «Лиле Юрьевне Б.».

Лиля: «…Сначала стихотворение читалось мне, потом мне и Осе и наконец всем остальным».

Лиля до встречи с Маяковским не увлекалась поэзией, любила «розы-морозы», об искусстве рассуждала так, что профессионалу становилось не по себе. Николай Пунин, чьей любовницей она была в двадцатом году, отзывается о Лиле так: любовница потрясающая, но невозможно слушать, когда рассуждает об искусстве. Пунин — искусствовед и понимает, что Лиля ничего не понимает. Но все в один голос вспоминают, что Лиля была важна Маяковскому как слушатель — может быть, у нее было чутье, а может быть, Маяковскому просто хотелось ей читать, и все.

После окончания поэмы Маяковский пригласил Лилю к себе на Надеждинскую. Перед этим он играл, выиграл и на эти деньги устроил пир: ростбиф от Елисеева, пирожные от Гурмэ, пьяная вишня и шоколад от Краффта, цветы от Эйлера. Принарядился — почистил туфли и надел красивый галстук.

Прочитал поэму, посмотрел на Лилю. Лиля сказала: «Мне нравится». В ответ Маяковский упрекнул ее, что она его не любит, а она ответила: «Конечно, люблю» и подумала: «Люблю Осю». Этот рассказ — из Лилиной автобиографической прозы.

«Нравится» для любого поэта очень обидно, «нравится» — это вежливое «ну, так себе…». Лиля могла бы сказать «гениально» или еще как-нибудь восхититься, спросить, откуда такая боль, такая печаль, или просто потрясенно вздохнуть «а-ах…».

Как это было?..

Маяковский прочитал последнюю строфу:

Сердце обокравшая,

всего его лишив,

вымучившая душу в бреду мою,

прими мой дар, дорогая,

больше я, может быть, ничего не придумаю.

Лиля сказала: «Мне нравится». Но разве здесь дело в самой поэме, в поэзии? Только нелюбящая, равнодушная женщина на такие строчки скажет вялое «нравится».

«Нравится?! Ты меня не любишь!» — возмутился Маяковский. Лицо у него было опрокинутое, глаза обиженные.

«Конечно, люблю», — ответила Лиля, не особенно стараясь, чтобы ее голос звучал горячо и страстно, и подумала: «Люблю Осю».

Ну вот какая! И стихов ей не надо, и трех килограммов пьяной вишни не надо! Лучше бы он читал Эльзе или Брику! Хочется на нее рассердиться, закричать, затопать ногами, но ведь Лиля имеет право на нелюбовь, на неприятие, отторжение, на то, чтобы слушать его «люблю» и мысленно повторять: «Люблю Осю»!..

Дальше, конечно, была любовь, праздник тела. Маяковский отчаянно любил Лилю, пытаясь вбить в нее «люблю, люблю», а Лиля… неужели она и во время любви думала: «Люблю Осю»?

Она и во время любви думала: «Люблю Осю» — существует достаточно ее собственных подтверждений, что Маяковский ее физически не привлекал.

Но тогда зачем это все? Зачем она пришла к Маяковскому? Зачем ростбиф, пьяная вишня, зачем любовь? Я знаю точный ответ — ни за чем. Пришла, и все, не обязательно у всего должны быть причины. Утром ездила к портнихе, днем обедала в гостях, вечером пришла к Маяковскому, ела вишню, слушала стихи, думала: «Люблю Осю»…

Если бы Лиля вела дневник, она могла бы написать:

14.00 — кондитерская Гурме с подругами.

16.00 — примерка. М. б., к черному шелковому платью заказать шляпу? Забавную, с пером?

18.00 — у М. на Надеждинской. Сначала скучно, потом ничего. Вишня вкусная.

20.00 — дома пили с Осей чай. Обсуждали М., решили, он совершенно обезумел. М. б., шляпа с пером — пошлость и не модно? Беретик? Подумать, посмотреть журналы. Любовь с Осей.

Лиля вернулась домой вместе с Маяковским. Маяковский был мрачен, и Осип поинтересовался, что случилось. В ответ Маяковский бросился на диван и зарыдал. Осип побежал за водой, а Лиля попыталась Маяковского утешить, говорила: «Володя, не плачь».

Осип вернулся, присел на диван и приподнял Маяковскому голову, чтобы дать воды. Маяковский прижался лицом к Осиным коленям и… «сквозь всхлипывающий вой выкрикнул: „Лиля меня не любит!“ — вырвался, выскочил и убежал в кухню. Он стонал и плакал там так громко, что Лиля и Ося забились в спальне в самый дальний угол». Это Лилин рассказ.

Лиля не рассказала, что произошло после этой ужасной сцены. Можно попробовать догадаться — после ужасной сцены рыданий Маяковского, когда Маяковский наконец ушел, Брик и Лиля пошли в спальню и любили друг друга. И это вовсе не самое худшее, что бывает с людьми, это не потому, что они, как монстры, питались его страданиями, а потому что чужие страдания как соломинка, которая взбалтывает коктейль…

Когда Маяковский ушел, они любили друг друга… А если он не ушел?..

Осенью 1915 года Маяковский часто оставался ночевать на Жуковской, у Бриков, — квартира была двухкомнатная, и вторая комната — спальня, и Маяковский ночевал на диване, как все остальные припозднившиеся гости. Но эти «остальные гости» не были Лилиными любовниками, а Маяковский был, «остальные» не писали стихов, а Маяковский всю свою боль и обиду выплескивал в стихах.

А я вместо этого до утра раннего

в ужасе, что тебя любить увели,

метался

и крики в строчки выгранивал,

уже наполовину сумасшедший ювелир.

В своих мемуарах Лиля пишет: «Наша личная жизнь с Осей как-то расползлась…» — и поясняет, чтобы не было недопонимания, а, наоборот, все было четко — ее интимные отношения с Осипом прервались навсегда. «Наша с Осей физическая любовь (так это принято называть) подошла к концу. Мы слишком сильно и глубоко любили друг друга для того, чтобы обращать на это внимание. И мы перестали физически жить друг с другом. Это получилось само собой». Но в поэме «Флейта-позвоночник» Маяковский назвал Брика «настоящим мужем». Лиля с Осей в спальне, а он в гостиной на диване…

Это ему, ему же,

чтоб не догадался, кто ты,

выдумалось дать тебе настоящего мужа

и на рояль положить человечьи ноты.

Если вдруг подкрасться к двери спаленной,

перекрестить над вами стеганье одеялово,

знаю —

запахнет шерстью паленной,

и серой издымится мясо дьявола.

Конечно, это стихи, написанные в разгар любви, сумасшествия и ревности, а не документ с подписью и печатью, подтверждающий, что Брики играли с ним в сексуальные игры с садомазохистским оттенком, не улика… То есть улика, конечно, потому что стихи просто обжигают его болью. Бедный Маяковский, — немногим любовникам выпадает лежать без сна на диванчике в гостиной, пока любимая спит с мужем в соседней комнате… Его потом многие жалели, и нам сейчас его жалко, он как будто не существовал для Лили сам по себе, а только как предмет, которым можно пользоваться для игры, для интереса — своего и Брика. Может быть, все это вообще было только для Брика? Лиля любила Осипа с детства, он был неотделим от нее…

Лиля: «Я люблю его с детства. Он неотделим от меня… Эта любовь не мешала моей любви к Володе. Наоборот, если бы не Ося, я любила бы Володю не так сильно. Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося».

Лиля свои мемуары писала долго и много раз подчищала, редактировала и все время путалась в датах — когда они с Осей «перестали физически жить друг с другом», то есть перестали быть мужем и женой. В разных вариантах мемуаров год разный — где 1914-й, где 1915-й, а где-то 1916-й. Она, конечно, была уже очень пожилая, когда сочиняла свою историю жизни, тщательно выверяя каждое слово, но не маразматическая старушка. Разве перестать быть мужем и женой такая незначительная деталь, что Лиля забыла — когда?

«…Я рассказала ему все и сказала, что немедленно уйду от Володи, если ему, Осе, это тяжело. Ося был очень серьезен и ответил мне, что „уйти от Володи нельзя, но только об одном прошу тебя — давай никогда не расстанемся“. Я ответила, что у меня и в мыслях этого не было».

Зачем ей торжественно признаваться в измене, если роман с Маяковским и так был на виду, если Брику это было безразлично и если они с Осипом, как выразилась Лиля, «жили в разводе»?

Что же происходило у Бриков в пятнадцатом году? Какую страшную тайну скрывает Лиля?.. Что она была женой Брика и любовницей Маяковского? Но ведь это не «страшная тайна», и потом, позже, Лиля никогда не стеснялась того, что одновременно была «женой Маяковского» и чьей-то любовницей…

А вы никогда не замечали, что люди часто скрывают что-то простое, совсем простое, безобидное? И если мы случайно узнаем об этом, то недоуменно пожимаем плечами и думаем: «Господи, ну что тут было скрывать?!», всем это безразлично, а человек старается, скрывает… На самом деле человек скрывает то, что нарушает тот образ себя, который он хочет иметь в глазах других людей. Может быть, Лиля как все остальные люди?.. Ни за что не хотела признаться, что они с Осипом переживали тогда собственную драму, не красивую и продвинутую, а скучно буржуазную и не имеющую никакого отношения к Маяковскому. Что Лиля была тогда как все. Не муза авангарда, не замечательная женщина своего времени, не великая любовница, не знаменитая Лиля Брик, а просто Лиля, которую разлюбил муж. Отношения Лили и Осипа не прекратились — Маяковский, хоть и описывается многими как любитель пострадать, ревновать, мучиться, быть несчастным, не стал бы ревновать к давно прошедшему, если бы отношения Лили с мужем все еще не были актуальны, а в его стихах того времени живая страстная ревность.

Отношения Бриков не прекратились окончательно, но именно тогда их «личная жизнь как-то расползлась», и произошло это по вине Осипа — это он к Лиле охладел, а не она его разлюбила. Бывает же так, чтобы муж разлюбил, и признаваться в этом неприятно, вот Лиля и играла в игру «ни за что никому не скажу!». Не было никакого одномоментного — сегодня, в сентябре — прекращения физической близости, вот Лиля и путается в датах. Просто в пятнадцатом году началось его к ней физическое охлаждение, но отношения Лили и Осипа не прекратились, а поддерживались — при помощи Маяковского.

Лиля говорила, что Осип обладал средним темпераментом. Что она имела в виду?

Не страстным, требующим секса каждый день, а средним, то есть нормальным? Норма секса для среднего темперамента — два раза в неделю. Но это — если все хорошо, все нормально. А если нет?.. Может ли быть, что муж после нескольких лет брака больше не хочет близости? Или не хочет близости в той степени, которая была прежде? Вдруг пропало волшебство, пропала химия, гормоны влюбленности у Осипа больше не вырабатывались, и сексуальная жизнь Лили и Осипа стала рутинной? И днем он все так же нежно любил Лилю, а на ночь уходил от нее в другую комнату, и так случалось все чаще и чаще? А у Лили был бурный темперамент.

Это непростое сочетание — средний темперамент и бурный. Средний темперамент после нескольких лет брака почти ничего не хочет, а бурный воспринимает это нежелание как трагедию. Осип любил Лилю, его не интересовали другие женщины, и никаких связей у него не было, но Лиле все это казалось — ужас, любовь пропала!.. Для нее это была трагедия, не потому, что она не могла удовлетворить свои сексуальные потребности с другими, а потому, что — неужели ее, такую очаровательную, можно больше не хотеть?

Это не была глупая женская интрига — сделать рутинный секс страстным, вернуть любовь мужа при помощи любовника. Брик не ревновал ее, и Лиля не пыталась возбудить в нем ревность к Маяковскому — слова «ревность» вообще не было в их семейном обиходе. Но Осип охладел к ней, и, прежде чем привыкнуть к другой схеме отношений с мужем, Лиля попыталась оживить физические желания Осипа при помощи страданий Маяковского, которого он любил… Все это не предполагало секса втроем, а предполагало только мучения Маяковского — обдуманно или невольно, но Лиля его психологически использовала.

Друг Маяковского, поэт Василий Каменский: «Об этом специально книгу можно написать, что они с ним делали. Там совершенно феноменальный перелом произошел, когда он с ними познакомился».

Фрейд сказал бы, что Маяковский ни за что не полюбил бы Лилю, если бы при ней не было Брика, что Маяковский влюбился в Лилю и Осипа как в единое целое. И что в основе его любви к Лиле и Осипу лежала жажда детско-родительских отношений… Что Брики были взрослые, уверенные в себе люди, — не думают, зачем живут, но живут с полным правом, а Маяковский — невзрослый, закомплексованный невротик, живет неуверенно… Что Маяковский был мальчишка-сиротка, и от неприкаянности и неуверенности, от сознания своей ненужности он с радостью усыновился, нашел себе семью, где были умный папа и красивая мама… Что ему непременно нужно было, чтобы Лиля была ему немножко мамой, а Осип — немножко папой.

Ну и что?.. Какая разница, что сказал бы Фрейд и какую умную теорию подвести под простые вещи — просто человеку было холодно и одиноко, а стало тепло и нежно, и, конечно, он не захочет уходить из такого дома. Брики сразу же щедро дали Маяковскому семью. Ведь что такое семья — где тебя хотят, где ты интересен. Маяковский был им бесконечно интересен, он был уже не ничейный, он был Лилин и Осин, и они не просто восхищались его стихами, они восхищались им самим, восхищались, хвалили, ругали и нежничали.

Лиля: «…Мы называли его Щен».

Щен — щенок. Щенку плохо быть одному, щенок не кошка, не хочет быть сам по себе, собака бывает кусачей только от жизни собачьей, когда каждому ясно, что эта собака — круглая сирота, прекрасна собака, сидящая в будке, у нее расцветают в душе незабудки…

Брики не виноваты, что они были взрослые, а Маяковский невзрослый… Но все-таки он был уже большой мальчик, и они принялись с ним играть во взрослые психологические игры — кто кого любит, кто кого ревнует…

После знакомства с Бриками Маяковский резко изменился, стал мрачным, угнетенным, это очень тревожило его мать… — так говорил Каменский. Что они с ним делали?.. Может быть, это было что-то «очень страшное», но что?.. Маяковский в самом начале романа был мрачен — почему мрачен, а не счастлив? Потом, когда Маяковский уже был памятником, Лиля хотела представить дело таким образом, что у них не было любовного треугольника. Но ведь трое — это всегда сложно, в отношениях троих друзей всегда есть вихри, кто-то один в центре, а остальные двое его делят… А здесь все-таки была любовь, был секс…

Брики жили в культурном пространстве начала века, а излюбленная история начала века, о которой столько было написано романов, — как взрослая пара соблазняет юного незрелого человека. Соблазняет не обязательно сексуально, чаще психологически… Мы не узнаем, было ли так на самом деле, но — могло ли быть?

Брик влюбился в Маяковского, Лиля как любящая жена поддержала игру, и психологически они соблазнили его вдвоем: сложные отношения, изысканные чувства, новая жизнь, нежное внимание… Лиля и Маяковский после любви не разошлись по домам, а пришли к Брику. Маяковский плачет на груди Брика, жалуется, что Лиля его не любит, хочет его сочувствия… Муж оказался вовлеченным в жалобы любовника, и это ясно говорит о том, что, хотя сексуально Маяковскому нужна была Лиля, весь эмоциональный любовный опыт проживался ими втроем. Это не извращенное воображение, и не испорченность Бриков, и не то самое плохое предположение, которое обычно оправдывается, — это просто история своего времени.

А потом Лиле пришлось подстраивать эту историю к совершенно другому времени — советскому, строгому, где не было места любовным изыскам, где все были верные друзья и хорошие товарищи.

Лиля: «…Я не могла не любить Володю, если его так любил Ося. Он говорил, что Володя для него не человек, а событие. Володя во многом перестроил Осино мышление, взял его с собой в свой жизненный путь, и я не знаю более верных друг другу, более любящих друзей и товарищей».

Было ли все это в самом начале таким трогательно чистым или это была любовная история для троих?.. Но в любом случае Маяковскому повезло, что он встретил Бриков. Счастье или несчастье приданы нам от рождения и минимально зависят от внешних обстоятельств. Лиля была от рождения счастливая, Осип тоже, Маяковский был несчастный, а несчастному лучше держаться счастливых.

Но что бы они с ним ни делали, сам Маяковский понимал или нет? Что с ним играют?

Что же Маяковский, такой чувствительный, такой невротически чуткий к тому, как к нему относятся, не догадался, что его возлюбленная его не любит? Что праздник тела в обрамлении красного бархата вовсе не потому, что Лиля любит его, а просто это был Лилин обычный стиль — умение создать праздник тела, любовное обаяние…

Но когда двадцать два года, и поцелуи, и отражение тел в зеркалах, и страсть, самая страстная страсть, какая только может быть в двадцать два года, и невероятно сильное желание взаимности… попробуй догадаться, что это только твоя страсть, что это роман с тонкими чувствами и без капельки любви. Маяковский принял всю эту сложную конструкцию умных, опытных и тонких людей за любовь — он просто не понял.

И как было понять? Лиля то приближала, то отталкивала, Маяковский ревновал, дулся, уходил, возвращался. Лиля то любила, то проявляла чудовищное равнодушие, Маяковский плакал, угрожал самоубийством, спал на диване, пока Лиля с Осипом занимались любовью в спальне. То есть не спал, конечно, прислушивался, закрывал голову подушкой, стонал от боли — он про это писал.

Но почему же он не вскочил, не выбежал из их дома, не выбежал вообще из их жизни, зачем ему все это?

На этот вопрос ответить можно, можно даже придумать несколько ответов.

Может быть, так: Маяковский — гениальный поэт и сам не владеет своим даром, а дар владеет им. Маяковский не ищет счастливой любви, а ищет страдания, любит страдание, потому что подсознательно знает, что страдание необходимо ему для творчества. Тогда Лиля — умная муза.

А может быть, так: Маяковский — гормональный наркоман. Человек получил предмет любви, но уже ставший привычным раздражитель не вызывает выработку желаемого количества гормонов. И ему требуется доза гормонов, то есть ярких эмоций. Тогда Лиля — необыкновенная для него удача, он всегда сможет прийти к ней за дозой ярких эмоций.

Один из современников Маяковского называет его человеком «с мазохистскими наклонностями». Может быть, Маяковский — страдальческий наркоман, подсел на страдание, получает удовольствие от боли, может быть, Маяковский — мазохист?.. Ну хорошо, допустим, Маяковский — мазохист.

В сексуальном контексте мазохист — это человек, которому для достижения возбуждения и удовлетворения необходимо испытывать физическую боль или унижение. Но когда говорят «мазохист», речь не обязательно идет о сексе. Лилю никто не обвинял в том, что она заковывала Маяковского в наручники, стегала его хлыстом и прочей гадости. Когда Маяковского называют человеком с мазохистскими наклонностями, речь идет о моральном мазохизме: человек получает сладкое удовольствие от подчинения чужой воле, от беспредельной власти партнера, от собственной покорности и беспомощности. Тогда склонность Лили к психологическим и эротическим экспериментам, ее жесткость необходимы ему так же, как ее обаяние, культурность, сила характера. Тогда Лиля — очень правильная для него возлюбленная, с хлыстом.

Но Лиля в других своих связях вовсе не была «с хлыстом». С Осипом у нее были нежные дружеские отношения, с другими возлюбленными, после Маяковского, тоже. Со всеми она была пусть сильной, главной, но больше ни с кем не была «с хлыстом».

А Маяковский, его-то не напрасно назвали мазохистом?!

Как он ведет себя с Лилей? Сначала добивается, чтобы ему сделали больно, а затем, насладившись болью, с таким же наслаждением впадает в депрессию…

Но ведь мазохист всегда ищет боли. И выбор партнера у мазохиста всегда следует правилу: кто угодно, лишь бы мучил, и любовный сценарий всегда повторяется… А Эльза, Эльза?! С Эльзой он вовсе не искал страдания, не наслаждался болью, а вел себя как… как все, как любой мужчина, который не любит, пользуется, то приближает к себе не очень-то любимую женщину, то удаляет, — тогда он что, не мазохист, а садист?! Нормальный мужчина с разными женщинами ведет себя по-разному, и Маяковский был нормальным, не мазохистом, от Лили хотел любви, взаимности, верности, — что такого особенного он хотел, все хотят того же. А что касается страдания, может быть, он и любил страдание, и хотел страдать, — но не столько, не так!

«Общих друзей поражало, как деспотично обращалась с ним Лиля и с каким робким подобострастием этот человек, на вид такой сильный, спешил выполнить каждое желание своей любовницы». А что, собственно говоря, их так поражало? По-моему, все гораздо проще — вовсе они с Лилей не садомазохистская парочка, а просто он ее любил, вот и делал все, что она велела. Например, ходил для нее за автографом к Блоку, хотя ему было очень страшно. Ему двадцать два года — он же еще мальчик, и влюблен как мальчик. Это тяжелое испытание и для взрослого мужчины — знать, что любимая женщина любит другого, спит с другим. Маяковский не верил, что Лиля его любит, ревновал к Осипу, знал, что она любит Брика. Это без гормонов, без биохимии, без психоанализа, просто ненаучный человеческий подход.

Лиля и Маяковский мучили друг друга, не только Лиля его мучила, но и он ее тоже.

Лиля: «…Он напал на меня. Это было нападение».

Вообще-то это означает, что он ужасно прилипчив и требователен и требования его к ней растут, он как будто хочет прорасти в нее всем собой, как будто хочет ее съесть… Ей, должно быть, хотелось закричать: «Но ведь я этого не просила!» Да, он страдает, его ранят разочарования, которые принесла ему эта связь, Лиля недостаточно его любит или неправильно любит! Он плачет, чувствует себя отвергнутым, обиженным, он так глубоко ее любит… Но ведь это же он любит.

Так легко представить, чего Лиля хотела — необременительной связи для развлечения и заполнения жизни, а тут — большой мрачный человек сверкает глазами и пристает со своими нечеловеческими страстями. Угрожает самоубийством. Он манипулировал ею не меньше, чем она им: угрожать самоубийством — это что такое?! За этой угрозой — желание наказать ее, вызвать у нее чувство вины — «ах, так, тогда я себя убью, а ты потом мучайся!». Он не тихий робкий влюбленный, а громкий и навязчивый.

Лиле тоже можно посочувствовать как человеку, которому досаждают. Если все время упрекают — «как ты можешь так поступать со мной?!», хочется оттолкнуть, убежать! Он все время хочет от нее больше, чем она собирается дать. И получается как в детском присловье: много хочешь, мало получишь.

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Сегодня мне вдруг стало страшно. Что она с ним делала? Как она могла довести его до того, что он написал: «В мутной прихожей долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав»? Я прямо вижу, как он убегает от нее с дрожащими руками. Он ей сказал самое лучшее, что может быть, про любовь, самое лучшее от самого лучшего мужчины на свете — ей! А она! Ненавижу ее!

Воздается ли нам по заслугам? Добром за добро — это было бы хорошо, сделал хорошее, тебе тоже кто-нибудь сделает хорошее. А если злом за зло? Я не буду писать, что я сделала плохое, но я унизила одного человека так, что он плакал. Мне его не очень жалко, больше всего я боюсь — а не вернется ли ко мне это ужасное, что я сделала.

…Вернулось. Мне тоже сделали плохое. Я плакала, но теперь мне гораздо, гораздо легче — ведь это уже все, круг замкнулся. Больше плохого не будет.

Глава 6

Пермена участи

Может быть, хватит уже про это? Про мазохизм, про секс, про любовь. У них все же были и другие занятия, помимо романов.

Со встречи с Бриками у Маяковского началась другая жизнь. Но не только Лиля влияла на Маяковского — помыла, пригладила, ввела в свой круг, но и Маяковский влиял на Бриков, и его влияние было больше, значительно больше, чем галстуки, цилиндр и новые зубы.

И, может быть, вообще все было не совсем так. Не то чтобы Маяковский был совсем уж жалким малюткой, которого пригрели Брики. Есть воспоминания, в которых написано, что вовсе не богатые Брики пригрели бедного Маяковского, а наоборот, Маяковский был Брикам «чрезвычайно выгоден».

Каменский, вместе с которым Маяковский ездил в турне с футуристическими действами: «У него было имя на всю Россию, слава была уже такая, что он сам не знал, чего ему надо. Он же зарабатывал в это время просто тысячи, и он все спускал, страшный был игрок. Он чувствовал за собой силу, прогрессивным образом он увеличивал свои гонорары и возможности, все ему легко давалось. Деньги просто сыпались со всех сторон. Начиная с турне, уже все было. Но, знаете, игроки время от времени нуждаются. Он на деньги эти, как на окурки, смотрел…

…И эта так называемая любовь, которая, конечно, очень быстро его разочаровала. И вполне понятно.

…Я чувствовал, что конец наступил после первой встречи, может быть, не прошло двух-трех недель. А тогда всем казалось — вот любовь! Все это была игра. Он в жизни игроком был, он и тут играл. Правда, там о нем заботились, потому что Володя был чрезвычайно выгоден — это был настолько широкий, Атлантический океан. Если он выигрывал шестьсот рублей вечером, он тут же выкидывал их на стол. Это нравилось — схватить такие деньги. А там были новые проекты, новые выступления. И все это ему нравилось. Это уже 1915–1916 годы, в особенности 1915-й».

Ну и где правда, кто кого пригрел, кто кому был выгоден?..

Маловероятно, что Каменский прав, что Брики сразу же воспользовались славой Маяковского и его деньгами, — все-таки тогда еще не было ни славы, ни денег. Но Маяковский был им очень полезен.

В сущности, он дал другое направление их жизни, до него они были обычная буржуазная парочка, а теперь стали — необычная. Брики были люди «другого круга», но ведь и Маяковский был «другого круга» — его круг были поэты, писатели, художники. Маяковский был гениальный поэт, а Брики — фармацевты. Фармацевтами насмешливо называли людей, которые хотели принадлежать к богеме, но не принадлежали. Брики ходили в «Бродячую собаку», как все фармацевты, по билетам, а Маяковский был — свой.

Считается, что у Бриков и до встречи с Маяковским были друзья «из мира искусства»: танцовщица Екатерина Гельцер и чудный, милый Михаил Кузмин, талантливый поэт и музыкант. Но одна танцовщица не могла составлять никакой круг, а Михаил Кузмин не был в числе их знакомых, — он вел подробнейшие дневники, описывая каждый свой день, и в его дневнике за пятнадцатый год ни разу не упомянуты Брики. Кузмин появился у них на встрече шестнадцатого года, когда уже был Маяковский. Это не придирка, это важно: до Маяковского круг общения у Бриков был совершенно буржуазный, друзья их были «светские люди», и по тому, как мгновенно они поменяли образ жизни, очевидно, что он им наскучил до смерти.

У Бриков был дом, они были приятной парой, но теперь дом из просто жилья Лили и Оси превратился в «салон».

Это была маленькая квартирка, в которой всегда был накрыт стол к чаю. Лиля была правильная хозяйка, не из тех, кто полдня обдумывает меню, а когда приходят гости, не в силах общаться, беспокойно поглядывает на накрытый стол, не забыла ли чего-то. У Лили все было как будто само собой, и чай, и блины.

Маяковский познакомил Бриков со своими друзьями — молодыми поэтами (это были Пастернак, Бурлюк, Хлебников, Асеев) и художниками (Филонов). Теперь за Лилиным столом собирались совсем другие люди — самые талантливые, самые лучшие. Тогда у Бриков и сложился стиль жизни, который поддерживался всегда, в самые трудные годы, — «салон»: стихи, чай, разговоры об искусстве. Стиль богемный, но за внешней богемностью все-таки была устоявшаяся буржуазная жизнь — уютное жилье и чай с вареньем.

В центре салона — Лиля.

Вот деталь: на стене висел огромный лист бумаги, на котором каждый гость должен был что-нибудь написать — все равно что, но про Лилю, только про Лилю… Все-таки Лиля была очень уверена в себе!

Как это у них было? Вокруг самые талантливые, самые лучшие разговаривают об искусстве, читают стихи… И что же, Лиля каждому гостю говорит: «Напишите вот здесь что-нибудь про меня, у нас так принято — писать только про меня». Она, конечно, хозяйка салона, но как-то это нескромно… А может быть, это Осип говорил: «Напишите здесь что-нибудь на память, но только про Лилю».

Никто не сказал, что Лиля — дамочка-дурочка. Лиля всем понравилась, всех очаровала.

«И вот я введен в непохожую на другие квартиру, цветистую от материи ручной раскраски, звонкую от стихов, только что написанных или только что прочитанных, с яркими жаркими глазами хозяйки, умеющей убедить и озадачить никогда не слышанным мнением, собственным, не с улицы пришедшим, не занятым у авторитетов. Мы… были взяты в плен этими глазами, этими высказываниями…» — так писал Асеев[4]. Что делало Лилю королевой среди очарованных подданных?.. Умение вести беседу? Что?

«Она никогда не была красива, но неизменно была желанна. Ее греховность была ей к лицу, ее несомненная авантюрность сообщала ей терпкое обаяние; добавьте острый и цепкий ум, вряд ли глубокий, но звонкий, блестящий, ум современной мадам Рекамье, делающий ее центром беседы, естественной королевой салона; добавьте ее агрессивную женственность, властную тигриную хватку — то, что мое, то мое, а что ваше, то еще подлежит переделу, — но все это вместе с широтою натуры, с демонстративным антимещанством — нетрудно понять ее привлекательность» [5].

Нетрудно?! Очень трудно! Каждое слово само по себе понятно, но как это — «авантюрность, агрессивная женственность»?! Ясно только одно: другой женщине находиться с Лилей в одной компании невозможно. Другой женщине нужно смотреть во все глаза, как бы Лиля мгновенно не переделила мужчину, которого эта другая считала своим, да еще при этом чувствовать себя неодушевленным предметом, беспомощно улыбающимся диваном, или вешалкой, или и вовсе пустым местом…

В Лилином «салоне» не только читали стихи. Стихи перемежались картами: покер-стихи-винт-стихи-железка-стихи… Лиля была увлеченная картежница и играла много, и всегда на деньги. Но она не была такой болезненно азартной, как Маяковский, игровой зависимости у нее не было, она могла играть, могла не играть.

У Лили были и собственные, отдельные от Маяковского и Брика, интересы — она вдруг увлеклась балетом. В конце пятнадцатого года она начала брать уроки у танцовщицы, которая прежде танцевала с Нижинским в Париже. Это, вообще-то, немного странно — балет и двадцатипятилетняя женщина. Многие в двадцать пять лет считают, что им уже все поздно, к примеру, пойти на кислотную дискотеку или влюбиться как в омут с головой. А Лиля считала, что ей никогда ничего не поздно, в двадцать пять лет всерьез нарядилась в пачку, и — гран плие, деми плие…

Лиля — балерина, хозяйка салона, начинающая муза Маяковского, а Осип? Что делал Осип, пока у Лили были роман и балет, Маяковский учился быть взрослым, Эльза страдала? А Осип, пока все романились, резко переменил свою жизнь.

У Осипа, как мы помним, не было филологического образования, он был юрист, коммерсант, а к литературе имел отношение только как страстный читатель и собиратель книг. Но оказалось, что и он способен на неожиданные поступки, — Лиля увлекалась балетом, а Осип увлекся Маяковским и футуризмом.

Осенью пятнадцатого года Брик с Маяковским собирали материал для футуристического альманаха со странным названием «Взял».

Лиля: «Володя давно уже жаждал что-нибудь назвать этим именем: сына или собаку, назвал журнал». Вообще-то имелась в виду фраза из альманаха «Футуризм взял Россию мертвой хваткой». Кроме Маяковского, в альманахе принимали участие Пастернак, Шкловский, Хлебников и… Брик. В этом альманахе Брик напечатал свою первую критическую работу о поэме «Облако в штанах». Ох, какой же Осип оказался способный и к бизнесу, и к литературе — Брик выступил одновременно и критиком, и издателем поэмы, который рассчитывает на ее коммерческий успех. В этой статье Брик назвал всю современную русскую поэзию — Блока, Бальмонта, Гумилева, которые прежде были его кумирами, — приторными пирожными, а «Облако» — хлебом. «Радуйтесь, кричите громче: у нас опять есть хлеб! Не доверяйте прислуге, пойдите сами, встаньте в очередь и купите книгу Маяковского „Облако в штанах“». С кумирами Брик расстался довольно хладнокровно, чужое назвал плохим, свое хорошим, в общем, это был простодушный и гениальный рекламный ход — сам издаю и сам хвалю… Стиль Брика очень простой, остроумный, его слова легко расходятся на цитаты, он как будто проник в будущее и где-то там, в будущем, изучил пиар.

Лиля: «Ося заважничал», и понятно, почему, — для первого опыта это было потрясающе успешно. Знаменитый Дмитрий Философов сказал: «Единственный опытный журналист у нас — Брик». Приятно.

Публикация поэмы «Облако в штанах» придала всем троим новый статус: Маяковский теперь не эстрадный скандалист в желтой кофте, а автор книги, Лиля не просто Лиля, а муза поэта, Осип — издатель и критик, — вот такой результат одного вечера.

Осип начал всерьез заниматься литературой. В шестнадцатом году он издал сборник филологических статей по теории поэтического языка, и теория Брика не просто была — подумаешь, еще одна теория, никто не обратил внимания, а совершенно поразила специалистов.

У Брика был талант. «Способность у него была исключительная», — сказал о нем Роман Якобсон, друг детства Эльзы и друг Бриков. Впоследствии знаменитый лингвист, он тогда был просто мальчик, начинающий филолог. Он говорил, что у Брика блестящий ум, но совершенно нет амбиций. «У него нет амбиций» означало, что Брику интересно придумать идею, но не интересно ее реализовать.

Но разве у Брика не было амбиций? Просто «иметь амбиции» для каждого человека означает разное. У Осипа Брика были амбиции, очень даже были — не развивать свои идеи, не стать знаменитым в своей узкой области, а другие — влиять, организовывать вокруг себя жизнь, быть в центре. Но чтобы никто о нем по-настоящему ничего не знал. Быть как бы в центре и одновременно как бы в стороне. Брик — человек модного слова «как бы». Как сказал о нем его близкий друг: «Не вполне ясна его нравственная физиономия»? И Якобсон говорит о Брике то же самое. В те годы, во время Первой мировой войны, многие уклонялись от призыва — не считали, что эта война имеет к ним хоть какое-то отношение, не хотели погибнуть на фронте, да и просто они были — не для войны.

Якобсон рассказал такую историю о Брике: «Меня он вообще любил, но когда я пришел к нему и сказал, что мне грозит попасть в дезертиры, он ответил: „Не вы первый, не вы последний“». Якобсон был обижен, и действительно, услышать такое от друга неприятно и больше не хочется дружить, дальше можно только общаться на тему поэтического языка и тому подобного. Но он такой, Осип Брик, — осторожный, отстраненный, неэмоциональный, «уклоняющийся и отсутствующий».

Да. Да, но… Маяковским и футуризмом Брик увлекся безумно.

Лиля: «Мы любили тогда только стихи. Мы были как пьяницы. Я знала все Володины стихи наизусть, а Ося совсем влип в них». В Маяковского влюбился как мальчик, даже подражал его походке, в стихи «влип» — все это входит в противоречие с его всегдашней бесстрастностью и рационализмом — значит, не такой уж он был бесстрастный.

В том же пятнадцатом году Лиля с Маяковским шли по Жуковской, Маяковский читал Лиле свою новую поэму «Дон Жуан».

Лиля: «…Володя неожиданно прочел мне ее на ходу, на улице, наизусть — всю. Я рассердилась, что опять про любовь — как не надоело! Володя вырвал рукопись из кармана, разорвал в клочья и пустил по Жуковской улице по ветру».

В поздней версии своих воспоминаний Лиля сама себя редактирует: ей не понравилось, что опять про несчастную любовь.

Лиля — молодец! Понимает, что получается неловко: она муза, а музы не ведут себя с великими поэтами как капризные дурочки, поэтому строго заказывает — не пиши про несчастную любовь, пиши про счастливую!

На самом деле ее можно понять и даже пожалеть: Маяковский читал про свою горячую любовь к ней и поглядывал на Лилю тревожно — нравится-не нравится-любит-не любит-бросит-не бросит… Лиля слушала, и в ней постепенно нарастало раздражение — какая-то у него не любовь, а мания, как же это все навязчиво, невыносимо, назойливо даже… и сказала — «надоело!». А когда он рвал листки с поэмой и театральным жестом бросал по ветру, думала: «Вот в Осе совсем нет этой театральности, люблю Осю…»

Лиле, должно быть, не только про несчастную любовь, а и просто про любовь надоело. Если сто раз повторили «люблю», то это уже не трогает нисколько, а только думаешь: «Ну что же это в самом деле, все про одно, „люблю, люблю“…» Женщина берет человека себе со всеми его талантами и потом уже не трепещет от его величия. И совершенно все равно, любит тебя гениальный поэт или просто мальчик, который прыгает с обрыва в реку, чтобы понравиться: один раз это приятно, особенно приятно, что все знают, в честь кого он прыгнул. Но если он все прыгает и прыгает, не может остановиться, так что же, нужно все время восхищаться?! Ох, нет — надоело!.. Раздражает.

Лиля вообще часто раздражалась. Однажды между ними был разговор об изнасиловании, и Маяковский сказал, что мог бы изнасиловать женщину.

Лиля: «Слов я, конечно, не помню, но вижу, вижу выраженье лица, глаза, рот, помню свое чувство омерзения. Если бы Володя не был таким поэтом, то на этом закончилось бы наше знакомство».

Как интересно. Лиля не могла не понимать, что громкий и нежный Маяковский никого не смог бы изнасиловать, разве что в стихах, а сказал это, чтобы показаться большим, сильным и жестоким.

Лиля: «…Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня. Два с половиной года не было у меня спокойной минуты — буквально».

Ну нет любви, нисколечко! Лиле было его слишком много, и разве она в этом виновата? Лиля так же страстно любила своего тихого Осю, как Маяковский любил ее. А Маяковский — это как будто щенок надоедает, вертится под ногами, прыгает!.. Кривляется, старается показаться большим, сильным! Так и хочется его прогнать! Но щенок этот редкой породы, ценный щенок, один на миллион, приходится им дорожить, держать при себе. И чтобы все знали, кто хозяйка… Для Лили было важно, что она самая-самая, она очень зорко следила за тем, чтобы всегда быть первой, а Эльза чтобы была на втором месте…

…Ох, а про Эльзу я забыла! Она ведь самая «нормальная» из всех них. А самые «нормальные» гораздо меньше привлекают внимания и жалеют их меньше, — она же не муза, не хозяйка салона, не пишет гениальных стихов, не стреляется и не плачет при всех, а просто тихо страдает.

Вроде бы соперничество сестер, детское и взрослое, завершилось полной победой Лили. Весь пятнадцатый год Маяковский не отходил от Лили, и Эльза виделась с ним лишь однажды, когда приезжала из Москвы к сестре на Новый год, на «футуристическую елку».

«Футуристической» елка была потому, что в двухкомнатной квартире Бриков елку пришлось подвесить к потолку, а вместо игрушек на ней висели вырезанные из бумаги облако в штанах и желтая блуза Маяковского. Лиля была в парике маркизы, с открытыми до колен ногами в красных чулках, а Эльза — в костюме Пьеро.

Что означала эта встреча Эльзы с Маяковским у Бриков? Эльза признала существующее положение вещей? Или это была просто тоска и желание увидеть Маяковского, хотя бы и рядом с Лилей? Успокоилась Эльза, смирилась?

Совершенно точно, нет. Она была настоящим Пьеро, печальным, брошенным, тоскующим. Прошло совсем немного времени с того вечера, когда она так успешно доказала сестре, что Маяковский — гениальный поэт, и мгновенно потеряла его. Прошло совсем немного времени, чтобы она могла спокойно смотреть на победительницу Лилю и влюбленного Маяковского. А Маяковский и не думал вести себя при брошенной Эльзе хотя бы чуть более сдержанно, не демонстрировать так явно свою поглощенность Лилей.

Из воспоминаний Каменского о той встрече Нового года:

«…Я спросил Маяковского:

— Ты очень счастлив?

— Да. Но я из-за Лили сходил с ума, бешенствовал и даже хотел застрелиться. Лиля спасла, и она для меня теперь — все. Таких, как она, на свете не бывает».

В ту новогоднюю ночь в Эльзу влюбились сразу двое — Шкловский и Каменский, и Каменский даже сделал ей предложение. Лиля, вспоминая тот Новый год, подчеркивает, что это был первый случай, когда Эльзе сделали предложение, что Эльза никогда не имела такого успеха, как она. Добрая Лиля! Похоже, она немного ревнует, искренне считает, что все всегда принадлежат ей, даже те, кто ей вовсе не нужен?!

После встречи Нового года Эльза уехала в Москву, оставив в Петрограде двух безответно влюбленных. В Москве у нее тоже был поклонник, тот самый друг детства Роман Якобсон, — у Эльзы действительно был успех, была реальная возможность утешиться. Но отчего-то она не утешалась, писала Маяковскому: «Кто мне мил, тому я не мила, и наоборот». Может быть, дело в том, что Шкловский хоть и считался гениальным, но был некрасив, а по сравнению с Маяковским ужасно некрасив…

Может быть, дело в том, что Каменский был поэтом совсем не того масштаба, как Маяковский…

Может быть, дело в том, что Эльза по-настоящему любила Маяковского? Какое смешное выражение «любить по-настоящему», словно можно любить понарошку.

Эльза Маяковскому: «…Сердечные дела мои все по-старому: кто мне мил, тому я не мила, и наоборот. Уже отчаялась в возможности, что будет по-другому, но это совершенно не важно».

«…А ты мне еще напишешь? Очень это было бы хорошо! Я себя чувствую очень одинокой, и никто мне не мил, не забывай хоть ты, родной, я тебя всегда помню и люблю».

Вот какая упрямая! Почему бы ей не выбрать себе милого среди тех, кому мила она?..

«…Я на белом свете никого не люблю, не умею, должно быть, ты вот очень счастливый… К тебе у меня такая нежность, а все-таки мне так мертво и тихо. Хорошо бы на некоторое время совершенно потерять способность ощущать, сознавать, почти как бы спать. Хорошо бы!..»

«…Летом я было травиться собралась: чем больше времени проходило с тех проклятых дней, тем мне становилось тяжелее, бывало невыносимо».

Имеется в виду лето шестнадцатого года, а «проклятые дни» — это все та же встреча Маяковского с Лилей в пятнадцатом. Шел шестнадцатый год — зима, весна, лето… времени прошло — год, а Эльза все так же страдала.

Принято считать, что если влюблена, то другие нисколько не утешают, но это неправда — утешают, и даже очень. Чувство самосохранения срабатывает — и выбираешь кого-нибудь другого. Или отвергаешь всех, если надеешься. Эльза, значит, надеялась. Она не считала, что Маяковский отрезан от нее навсегда, вот в чем дело, поэтому и застряла в своих чувствах к Маяковскому.

Эльза надеялась — она же знала все про Лилю и Маяковского. Знала, что их отношения не похожи на счастливую любовь. И знала главное — что Маяковский не нужен Лиле по-настоящему, что она любит Брика. Что все это — полулюбовь, полуобман.

У Эльзы было достаточно конфидентов, сообщавших ей, что происходит между ее сестрой и Маяковским, — у них все сложно, постоянные размолвки, ссоры… Эльза радовалась от хороших известий — «Лиля с Маяковским поссорились, вот-вот наступит разрыв», от дурных — «Лиля с Маяковским помирились» — впадала в отчаяние. У Маяковского и Лили — любовные качели, но вместе с ними вверх-вниз на любовных качелях летала Эльза. Лиля изматывала Маяковского и измучила Эльзу, отталкивала Маяковского, не нужного ей, и одновременно не допускала его до отношений с Эльзой. Лиля не из тех, кто отдаст что-нибудь свое, тем более мужчину, тем более гениального поэта. Лиля в этой истории совершенно как злая фея.

Но если подумать, разве она виновата? Маяковский все же не вещь, чтобы попользоваться и за ненадобностью отдать сестре. К тому же у Лили была собственная драма: рядом с любовным треугольником «Маяковский-Лиля-Эльза» был еще один треугольник «Маяковский-Лиля-Осип». Есть много свидетельств, что в это время Лиля с Бриком ссорились. Лиля не могла принять решение, кто ей Маяковский, кто Осип, не знала, как жить, чтобы не потерять ни того ни другого и ей самой не потерять свободы. Эльзу она в этом своем любовном чаду не рассматривала.

Исполнился год любви Маяковского к Лиле. Эльза не отводила глаз от чужой любви и все надеялась: Маяковский поймет, что она лучше, любит его, понимает, не заставит страдать. Именно из-за надежды вернуть Маяковского летом шестнадцатого года в ней все так же живо и болезненно, как в первый день, она даже думает отравиться. Эльза, конечно, тоже хороша — теперь уже она пытается отнять Маяковского у сестры. И какая же это была сладкая мысль — вернуть Маяковского, отобрать у Лили!.. Но у Лили как отберешь?

По правде говоря, у Эльзы были основания надеяться возобновить отношения с Маяковским — они начали переписываться. Первой написала Эльза — Эльза, а не Маяковский! В своем первом письме Эльза спрашивает, не собирается ли он в Москву, — и снова обращается к нему на «ты»: «Невольно пишу, будто ты ответишь. Это для тебя совершенно немыслимо? Я была бы так рада!» Сколько здесь неуверенности в себе, надежды, нежности…

И вдруг — удивительно! Маяковский откликается на ее призыв: «Очень жалею, что не могу в ближайшем будущем приехать в Москву, приходится на время отложить свое непреклонное желание повесить тебя за твою мрачность. Единственное, что тебя может спасти, это скорее приехать самой и лично вымолить у меня прощение. Элик, правда, приезжай скорее!»

Приехать Эльзе было трудно: деньги на дорогу, учеба, мама, и, кроме того, она не хотела быть гостьей сестры. Но они продолжали переписываться. Маяковский подписывался «любящий тебя дядя Володя» — ласково и уклончиво, а Эльза писала: «…Я тебя всегда помню и люблю… От тебя, дядя Володя, я все приму, только ты не хочешь».

Несправедливо устроен мир: Эльза все примет от него, а он не хочет, он все примет от Лили, а Лиля не хочет… Как же их, Эльзу и Маяковского, закрутило вокруг Лили! Именно так, не Лилю и Эльзу вокруг Маяковского, а Эльзу и Маяковского вокруг Лили…

Переписка Эльзы и Маяковского осенью шестнадцатого года печальная — очень неравноценная. Письма Эльзы длинные, откровенные, об ее интимных переживаниях, и чувствуется, как она благодарна Маяковскому за любое известие, а письма Маяковского короткие и ни о чем. Как странно! Лиля Маяковским пренебрегала, а Эльза хотела все о нем знать, о любом его душевном движении, и жалела его, спрашивала: «Что же ты не пишешь о себе — не умеешь?», для Лили Маяковский — Щен, для Эльзы Маяковский — огромный и значительный… а человек-то один и тот же.

Эльза боролась за Маяковского, как могла, хитрила, интриговала. Намекала в письмах к нему, что у Лили есть другие мужчины, — пусть ревнует, может быть, расстанется с Лилей и вспомнит о ней… Вот уж это было точно глупо — заставлять его ревновать Лилю, нужную всем, и предлагать в качестве утешения и замены себя, верную и преданную, а значит, скучную. Разве такой, как Маяковский, может уйти от той, что всем нужна, чтобы вернуться в тихую гавань? Ревность только разжигала его страсть к Лиле.

Лиля: «В 16-м году рано утром меня разбудил телефонный звонок.

Глухой, тихий голос Маяковского: „Я стреляюсь, прощай, Лилик“. Я крикнула: „Подожди меня“, что-то накинула поверх халата, скатилась с лестницы, умоляла, гнала, била извозчика в спину. Маяковский открыл мне дверь. В его комнате на столе лежал пистолет. Он сказал: „Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя“».

А что, если отвлечься от того, что он гениальный поэт, от привычки считать, что гению все позволено?.. В современных теориях гениальности преобладает биохимическая точка зрения: у гения другая биохимия, иначе протекают обменные процессы. Но это совершенно то же самое, что и старая простая мысль «гению все позволено, потому что он другой, потому что в нем рождаются такие строчки».

Так вот, если от всего этого отвлечься, а просто по-житейски посмотреть — вообще-то нехорошо. Не просто угрожать самоубийством, а заранее предупреждать, звонить, прощаться… Гадость, манипулирование. Маяковский, получается, классический манипулятор, вызывает у Лили чувство вины: «ах ты так, тогда я…», «дай мне это немедленно, а то я…»… Это моральный шантаж. Некрасиво.

Лиля увела Маяковского к себе, на Жуковскую. Они начали играть в преферанс — Лиля испугалась, хотела переключить его, отвлечь, успокоить. «Мы резались бешено, он забивал меня темпераментом…» Лиля проигрывала, Маяковский радовался и повторял строки Ахматовой: «Что сделал с тобой любимый, что сделал любимый твой!»

Все это будто происходит не вполне всерьез и напоминает сцену из немого кино — персонажи двигаются быстро, истерически и совершенно ненатурально. На экране игрушечная драма, а внизу титры: «Он стреляется», «Она в отчаянии».

Да, ну и пусть, пусть! Все-таки ему — позволено. «Когда любит поэт, влюбляется бог неприкаянный».[6] Легко ли человеку, который впадает в отчаяние при самом крошечном подозрении в недостатке любви к себе и сразу же ощущает себя отвергнутым? Ведь это как страшно — осознавать свою огромную потребность в Лиле и понимать, что она его отвергает!.. Как будто он стоит со своей огромной любовью, как с охапкой цветов, а ему пренебрежительно машут рукой — не нужно… А ведь у него были не только воображаемые, но и совершенно реальные поводы считать, что им пренебрегают. Вот он и пытался наказать Лилю, как бы говорил ей этими своими «стреляюсь»: «Как ты могла так поступить со мной?!» И надеется, что она ответит: «Ну что ты, тебе показалось, я так тебя люблю». Но она не отвечает, и тогда в нем возникает злость на свою вечную перед ней приниженность и послушание, а потом новая вспышка депрессии и…

…И? И возможен суицид.

Каменский: «Слово „застрелиться“ в устах Маяковского для всех других звучало бы насмешкой, но для меня, знавшего его крутые „внезапности“, его бурный характер с „прорывами сознания“, его сложный темперамент, его „быть или не быть“, это слово звучало, как строки его стихов этих же дней:

Все равно

Я знаю,

Я скоро сдохну.

Маяковский прекрасно осознавал свои „внезапности“ как психические сдвиги и в эти минуты „за себя не ручался“.

Много раз мне приходилось быть свидетелем подобного „прорывного“ состоянья Маяковского, и тогда становилось страшно».

Лиля: «Всегдашние разговоры Маяковского о самоубийстве… Это был террор».

Возможно, между ними была не одна такая история — с пистолетом, угрозами, внезапными звонками, бешеными играми… Один легко смиряется с данностями бытия — что будут старость, смерть, что любовь не вечна, тебя обязательно разлюбят, а другой не жалеет потратить на любовь всего себя, и из него рвется беспомощное и горькое — «Как же так?! Любовь не вечна? Тогда я не хочу жить!..» Невозможно до конца понять другого человека, как ему больно от чего-нибудь, от чего нам не больно!.. Маяковский, конечно, не считал, что он мучает Лилю, манипулирует ею. Он считал, что им самим манипулирует Бог:

Вот я богохулил.

Орал, что Бога нет,

а Бог такую из пекловых глубин,

что перед ней гора заволнуется и дрогнет,

вывел и велел:

люби!

Знаете, о чем он просит? Бог выбрал для него любимую женщину. И теперь он просит — пусть ему будут муки, но только не такие жестокие, которые принесла ему эта выбранная для него Богом любимая. Эти муки невыносимы, и он просит Бога избавить его от любимой. Не от мук избавить, а от любимой, чтобы больше ее не любить, — какая страшная просьба. Как же Лиля его измучила, чтобы такое попросить!

Ну, и опять все тот же вопрос: Лиля виновата? Что она была «сердце обокравшая, вымучившая душу»? Что с ней он был всегда возбужден и почти всегда несчастен? Что Маяковский был человеком с душой, повышенно восприимчивой к мучениям, с огромной больной чувствительностью? Вообще-то Маяковский в это время — картинка из учебника по психопатии.

А в Лиле, должно быть, все это вызывало еще большее отторжение, презрительную гримаску — ну что же ты такой громкий и такой слабый…

Виновата, не виновата, но у Маяковского с Лилей все было плохо, мучительно, неправильно. Не то что не было хоть какого-нибудь счастья, а просто — как жить?..

В декабре шестнадцатого года Маяковский пишет Эльзе письмо, отличающееся от других его писем, информативно-вежливых, никаких.

«Милый хороший Элик!

Приезжай скорее!

Прости, что не писал. Это ерунда. Ты сейчас единственный, кажется, человек, о котором думаю с любовью и нежностью.

Целую тебя крепко-крепко.

Володя».

«Уже у нервов подкашиваются ноги».

«Ответь сейчас же прошу очень».

Фраза «у нервов подкашиваются ноги» — из «Облака в штанах» — ужасно напугала Эльзу. Она решила, что речь идет о самоубийстве. И сейчас она бросится к Маяковскому и спасет его. Она же единственный человек, о котором он думает… и так далее. Эльзе было девятнадцать лет.

Эльза все еще считалась маленькой, ни разу никуда не выезжала без разрешения матери, но она была так встревожена, а вернее, так надеялась, что она единственная, что просто сказала Елене Юльевне, что уезжает, даже не объяснила ничего.

На следующий день после получения письма Маяковского Елена Юльевна с Эльзой сидели в поезде. Эльза решила, что она уже взрослая, но не тут-то было — Елена Юльевна поехала с ней. Хотела повидать Лилю? Вряд ли. Вся эта ситуация была для нее ужасной, пошлой, грязной. Бедная Елена Юльевна давно уже с горечью наблюдала, как ее дочери борются за одного мужчину. Лиля ведет себя отвратительно, ведь она замужняя дама, муж ее любит, а она из глупого самолюбия и женской жадности принесла сестре столько горя! Эльза ведет себя отвратительно, ведь она еще девочка, а пытается соперничать со взрослой сестрой! Лиля ведет себя дурно, Эльза глупо!..

К тому же Елена Юльевна плохо относилась к Маяковскому. Считала, что Маяковский не стоит борьбы и страданий, что он не достоин ни Лили, ни Эльзы. Конечно, Елена Юльевна хотела вмешаться, хотела поговорить с Лилей, не могла же она оставаться в стороне и смотреть, как ее младшую дочь унижают, отвергают, играют ею!.. Понимала, что с Лилей ей не справиться, и все же надеялась, что… ну, мамы всегда на что-нибудь надеются.

Ответное письмо Эльзы со словами: «Только для тебя и еду» Маяковский получил уже после ее приезда.

Но бедная Эльза просто какая-то невезучка — она мчалась из Москвы в Петроград, к Маяковскому, который писал ей любовно и нежно и целовал ее крепко-крепко — в письмах, примчалась… а встретил ее словно другой человек, холодный, мрачный, — чужой.

Эльза так описывает их встречу в комнате Маяковского на Надеждинской, что легко представить ее недоумение и ужас: Маяковский сидит за столом, молчит. Ходит по комнате, молчит. Она ждет, что он хоть что-то скажет, но он молчит, и так минута за минутой, час за часом.

«— Куда ты?

— Ухожу.

— Не смей!

— Не смей говорить мне „не смей!“».

Эльза бросилась вниз по лестнице, Маяковский обогнал ее, сказав какую-то пошлость вроде «пардон, мадам»…

Ох, ну зачем она здесь, зачем это все?.. Лиля от него, он к Эльзе, Лиля к нему, он от Эльзы, а ведь они не просто соперницы, они сестры…

Эльза была в Питере неделю. И они с Маяковским опять стали любовниками, хоть и несчастливыми.

Какая это была противная, трудная ситуация!.. Днем Эльза встречается с Маяковским у него на Надеждинской, он мрачный, злой и несчастный, но они все-таки любовники. И обоим от этого плохо. Маяковский думает о Лиле, и Эльза думает о Лиле… Вряд ли Эльза радовалась, что Маяковский хоть на минутку принадлежит ей, она и так-то была не уверена в себе, а тут еще думала: «Он любит Лилю, Лиля лучше меня как женщина».

Через много лет Эльза жаловалась, что Маяковский ей «не нравился в постели», потому что «не был достаточно похабен». Что она имела в виду? Что он не был изобретателен или не играл с ней в сексуальные ролевые игры, был слишком прост и прямолинеен? Скорее всего, это странное выражение просто недостаток перевода, на самом деле Маяковский был с ней неласков, может быть, даже груб, а она была еще девочка и не понимала, что происходит. Что она замена. Что ему легко с ней переспать, но невозможно ее любить.

Днем они встречаются на Надеждинской, а вечером Эльза возвращается домой, к Лиле и матери. Вслед за ней приходит Маяковский, все вместе пьют чай, он читает стихи, Лиля восхищается, Эльза чуть не плачет, а Елена Юльевна сердится и раздраженно на всех троих смотрит. Ничего у нее не вышло — не удалось приструнить Лилю и оградить Эльзу…

Кстати, о крайнем неблагородстве и эгоизме Маяковского в этой истории почему-то никто не говорит — мужчине все можно, что ли? Вызвать к себе Эльзу и не притвориться хотя бы немного, что она ему нужна, хотя бы из вежливости, спать с ней и выливать на нее свою горечь и тоску…

Визит этот закончился нехорошо, даже хуже, чем начался. Вечером Маяковский проводил Эльзу домой и отчаянно выкрикнул: «Идите вы обе к черту — ты и твоя сестра!» Кажется, в этих словах нет ничего особенно обидного, но, очевидно, сцена была тяжелая, потому что Эльза поступила довольно истерически — вбежала в дом и тут же потащила мать на вокзал. Маяковский все-таки пришел к отходу поезда. Прошло всего несколько часов, а он уже опять был другим, говорил Эльзе о любви — при Елене Юльевне, не стесняясь.

Эльзу, конечно, жаль, но еще больше жаль Елену Юльевну.

Эльза Маяковскому: «Разнервничалась до последней степени: в поезде плакала совершенно безутешно, мама и не знала, что со мной делать… А все ты — гадость эдакая!»

«Милый Володя, приезжай, не сердись на меня и не нервничай… Жду тебя с нетерпением, люблю тебя очень. А ты меня не разлюбил? Ты был такой тихий на вокзале… Целую тебя, родненький, крепко, крепко».

Разлюбил?.. Для всех было очевидно, что Эльза только спасательный круг, что Маяковскому нужно приткнуться к кому-то от Лилиной нелюбви, что Лиля, Лиля, всегда Лиля… для всех было очевидно, кроме Эльзы. Но ведь так всегда — сам про себя не понимаешь, что все вокруг понимают.

Опять идут письма из Москвы в Петроград, Эльза то ли еще борется, то ли уже нет.

«…Люблю тебя очень. А ты меня разлюбил?»

В январе семнадцатого года, через месяц после неудачного приезда в Петроград, она пишет: «Не приедешь ты, я знаю!.. Как у тебя там все? Жду тебя очень, неужели не приедешь? Напиши хоть, что любишь меня по-прежнему крепко. Целую тебя, милый, много раз».

У Эльзы не было шансов победить Лилю, и в ней уже заранее была какая-то надломленность, она все время думала, что он не приедет, не любит, не хочет ее, и вела себя так, словно он уже все эти «не» сделал. Ему ничего не оставалось, как подтвердить ее ожидания, — если думаешь, что тобою пренебрегут, то обязательно так и будет.

Маяковский пишет в феврале семнадцатого года: «Милый и дорогой Элик!.. Скучаю без тебя. Целую много». Раз «скучаю без тебя», значит, с Лилей у него плохо.

А Лиля, она знала об их переписке, любовной, нежной? Мать не выдавала Эльзу Лиле, считая, что младшая беззащитна и любит, а старшая — дрянь и капризничает. Об этих письмах — их сохранилось и дошло до нас шестнадцать — Лиля, может быть, и не знала. А может быть, знала, но всегда отрицала, что между Эльзой и Маяковским была любовная связь. Она предпочитала не вытаскивать из шкафов скелеты.

Маяковский все-таки приехал тогда в Москву и пробыл три недели. Эльза была счастлива. Верила она, что победила Лилю, считала свою победу полной и окончательной.

А когда Маяковский вернулся в Петроград, Эльза с ним рассталась.

Маяковский вернулся в Петроград, к Лиле, писем больше не было, и тут что-то с Эльзой произошло — она была так убеждена, что Маяковский ее, и то, что он опять оказался Лилин, было для нее таким крахом, после которого — ну все уже, больше невозможно, сдаюсь.

Дальше было невозможно, дальше разрушение себя. Эльза и Маяковский завершили любовные отношения, Эльза приняла свое поражение, помирилась с сестрой. Это все, конечно, просто слова, а за ними много боли, но на этом действительно была поставлена точка. Лиля победила.

Ужасно, когда сестра все время отнимает у тебя все! Эльзин поклонник Роман Якобсон поехал в Петроград, и Эльза дала ему письмо к Лиле. Он и пошел к Брикам с вокзала. Зашел на минутку и остался на пять дней, как в омут попал — весь день накрыт стол, гости, чай и разговоры о литературе…

Эльза: «Вернулся Рома из Петербурга, и, к сожалению, тоже уже бриковский».

За этим у Эльзы последовало время, которое она сама называет «непутевый год», — романы без счета, — если больше не надеешься, то уже можешь утешаться другими.

Об этих романах она в своих мемуарах почти не упоминает — такие они неважные, и были, только чтобы забыть Маяковского. Но в этот непутевый год она сделала аборт, и после этого аборта уже не могла иметь детей, как Лиля. Почему так? Аборты были неумелые или судьба решила, что у сестер не будет детей?

Маяковский теперь часто приезжал в Москву, Эльза ходила его слушать в Кафе поэтов, в Политехнический, но он уже не был ее возлюбленным, а был просто другом.

Как заканчивается любовь — вчера любишь-умираешь, а сегодня нет, — это загадка, но любви больше не было.

Что было дальше — дальше, между прочим, была революция. Михаил Кузмин написал в дневнике 26 октября 1917 года, на следующий день после «революции»: «…Все занято большевиками… Пили чай. Потом пошли к Брикам. Тепло и хорошо. Маяковский читал стихи».

В семнадцатом году Брики переехали в большую, шестикомнатную, квартиру в том же доме на Жуковской. В новую квартиру Брики купили огромный диван, над ним повесили листок со стихами Кузмина:

Мы нежности открыли школу,

Широкий завели диван,

Где все полулюбовь и полу —

Обман…

Маяковский уехал в Москву. Об отношениях Лили и Маяковского в семнадцатом году ничего не известно. То есть известно, что, кроме дружеской переписки, причем с обоими Бриками, ничего не было.

Маяковский писал из Москвы письма, но не Лиле, а Лиле и Осипу, письма были дружеские, как будто с Лилей он ничем, кроме семейной дружбы, не связан. И Лиля нисколько не считала себя связанной с Маяковским, она вдруг собралась в Японию и написала Маяковскому: «Мы уезжаем в Японию. Привезу тебе оттуда халат». Мы — это ее семья, она и Осип.

Почему так было у Лили, понятно — был любовник, а семья осталась семьей. Но что произошло с Маяковским, как он смог оторваться от Лили?.. Наверное, он вдруг ужасно устал, просто вымотался от любви, а вокруг было все так интересно — революция, анархизм, друзья-поэты. Центр всего интересного был в Москве, а не в Петрограде, и он как будто вынырнул из двух лет болезненной любви и стремглав ринулся к интересному.

В Москве Маяковский снова, впервые после встречи с Лилей, надел свою футуристическую желтую блузу. В Москве было Кафе поэтов, стены которого были расписаны цитатами из его стихов, очень бурная поэтическая жизнь — «футуризм в большом фаворе», — так что Маяковский буквально кипел в поэтическо-политической деятельности.

Так прошел год: Маяковский в Москве, Лиля в Петрограде. Может быть, этот год, который Маяковский провел не рядом с Лилей, означал для их отношений много больше, чем если бы они были рядом?.. Маяковский показал, что он:

— может быть — без нее,

— самостоятельная фигура — без нее,

— фигура значительная — без нее.

Вышло второе издание «Облака в штанах», изданное уже не Бриком, а издательством «АСИС», и там же вышла поэма «Человек», восторженно принятая и публикой, и друзьями-поэтами. Его публичные чтения имеют невероятный успех, Маяковского называют самым выдающимся русским поэтом после символистов. Эльза присутствует на его вечерах и пишет сестре о триумфе.

Маяковский снимается в кино. Кино — это что-то невероятное, новое и заманчивое. Получается, что у Маяковского все кипит, а Лиля где-то на обочине.

У Маяковского роман! Не с Лилей!

И в этом романе есть фига, которую можно радостно показать всем, кто считает, что Маяковский способен только на мазохистские отношения, что он хочет только страдать. Ничего подобного! В восемнадцатом году у него была счастливая любовь! Он был влюблен, и его любили! Отношения его с художницей Евгенией Ланг длились шесть месяцев и были полны уверенности в ее любви, нежности, преданности — это были нормальные отношения. И, кстати, о сексе! Для тех, кто намекает, что у него были проблемы сексуального характера, Евгения Ланг пишет об их романе: «Это были месяцы счастья».

Конечно, до Лили дошла весть о романе Маяковского. Должно быть, Эльза сообщила, она и потом была Лилиной шпионкой.

Лиля пишет Маяковскому в Москву: «Ты мне сегодня всю ночь снился: что ты живешь с какой-то женщиной, что она тебя ревнует и ты боишься ей про меня рассказать. Как тебе не стыдно, Володенька?»

Маяковский Лиле: «От женщин отсаживаюсь стула на три, на четыре — не надышали бы чего вредного. Больше всего на свете хочется к тебе. Если уедешь куда, не видясь со мной, будешь плохая».

Лиля не писала Маяковскому месяц, и Маяковский впервые в письме обращается не к обоим Брикам, а только к Лиле: «В этом [письме] больше никого не целую и никому не кланяюсь».

Лиля не ответила.

Маяковский Лиле: «Я послал тебе три письма, и в ответ ни строчки… Напиши, пожалуйста, я каждый день встаю с тоской: „Что Лиля?“ Не забывай, что кроме тебя мне ничего не нужно и не интересно».

«Ничего не нужно» гораздо сильнее, чем «никто не нужен», ничего — не только женщины, а из всей жизни ничего не нужно. Лиля понимала, как вести себя с мужчиной, которого не хочется потерять, — оттолкнуть-притянуть, и, в отличие от Эльзы, умела правильно ревновать, чтобы не потерять, а вернуть. Конечно, можно сказать, что ей было легко так умно себя вести, что она была уверена в своей власти над Маяковским. Но ведь она не могла быть совершенно уверена. Наверное, секрет ее победы в том, что она считала: если Маяковский не полностью ее, так и бог с ним, тогда он ей не нужен.

Маяковский снимается в кино, и его игру высоко оценивают в прессе! Пишут, что он «произвел очень хорошее впечатление и обещает быть хорошим характерным киноактером». Маяковский сообщил Лиле: «Кинематографщики… соблазняют славой и деньгами».

А Лиля впервые пишет, что скучает, — в марте восемнадцатого года тон Лилиного письма совершенно другой, это почти любовное письмо.

«Милый Щененок, я не забыла тебя.

Ужасно скучаю по тебе и хочу тебя видеть.

Я больна: каждый день 38 температура — легкие испортились.

Очень хорошая погода, и я много гуляю.

Завидую, что вы снимаетесь, — Яков Львович обещал и меня устроить в кинематограф».

Она так хочет быть в центре жизни, что ведет себя как провинциальная девочка — хочу сниматься в кино, пусть меня устроят…

Маяковский Лиле: «Ложусь на операцию. Режут нос и горло».

Лиля Маяковскому: «После операции, если будешь здоров и будет желание — приезжай погостить. Жить будешь у нас». Вроде бы равнодушно, и «у нас» означает все то же: есть Брики, и есть Маяковский.

И снова эта Лилина тактика — оттолкнуть-притянуть: «Ужасно люблю получать от тебя письма и ужасно люблю тебя». Как будто она решила вернуться, проверить свою власть.

Так они и переписываются, вяло-любовно. Лиля болеет, Маяковский беспокоится:

«Дорогой и необыкновенный Лиленок!

Не болей ты, Христа ради! Если Оська не будет смотреть за тобой и развозить твои легкие (на этом месте пришлось остановиться и лезть к тебе в письмо, чтоб узнать, как пишется: я хотел „лехкие“) куда следует, то я привезу к вам в квартиру хвойный лес и буду устраивать в Оськином кабинете море по собственному усмотрению. Если же твой градусник будет лазить дальше, чем тридцать шесть градусов, то я ему обломаю все лапы.

Впрочем, фантазии о приезде к тебе объясняются моей общей мечтательностью. Если дела мои, нервы и здоровье будут итти так же, то твой щененок свалится под забором животом вверх и, слабо подрыгав ножками, отдаст богу свою незлобивую душу.

Если же случится чудо, то недели через две буду у тебя!

Картину кинемо кончаю. Еду сейчас примерять в павильоне Фрелиховские штаны. В последнем акте я дэнди».

В этом письме — вполне формальные волнения по поводу ее здоровья, ничего не значащие фантазии, а реально — у него море дел. Как у всякого уехавшего в Москву из провинциального Питера и закрутившегося в вихре столичной жизни.

А дальше Маяковский пишет такие вежливо-необязательные слова: «На лето хотелось бы сняться с тобой в кино. Сделал бы для тебя сценарий».

Но эта небрежная фраза буквально поднимает Лилю с постели, лучше всякой ерунды вроде хвойного леса в квартире, и она мгновенно переводит его вежливые слова ни о чем в конкретный план действий:

«Милый Володенька,

пожалуйста, детка, напиши сценарий для нас с тобой и постарайся устроить так, чтобы через неделю или две можно было его разыграть. Я тогда специально для этого приеду в Москву.

…Ужасно хочется сняться с тобой в одной картине.

Ужасно мне тебя жалко, что ты болен. Мое здоровье сейчас лучше — прибавилась на пять фунтов».

Лиле не нужен приезд Маяковского к ней недели через две, зачем он ей? Она дает ему конкретное задание со сроками, даже не хочет ждать ответного письма, действует как беззастенчивая провинциалка, понимающая, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Маяковский послушался, написал сценарий, и Лиля — с Осипом — собрались в Москву на съемки «Закованной фильмой».

О приезде Бриков узнала Евгения Ланг и предложила Маяковскому сделать выбор — Лиля или она. И когда Брики приехали в Москву, Евгении уже не было в жизни Маяковского. Маяковский ответил ей: «Я не могу с ними расстаться» — это свидетельство самой Евгении. Лиля опять победила, или Лиля и Осип опять победили, он же сказал «с ними».

…А в кадре из «Закованной фильмой» Лиля в балетной пачке — некрасивая. Большая голова, неловкая фигура, напряженное, даже злое лицо, — возможно, камера ее не любила, но в этом кадре она и не балерина, и не красавица.

Лиля приехала в Москву, и все началось сначала — Маяковский опять мучается ревностью. К тому самому Якову Львовичу, который мог помочь Лиле, «устроить в кинематограф». Которому она потом скажет прилюдно «говно!». Этот Яков Львович засыпал ее письмами, а умная Лиля и получение писем от «говна» не скрывала. Не скрывала, но и не давала Маяковскому читать эти письма. И этот ее прием — недоступность информации (а ведь он всегда болезненно хотел знать) — делал его ревность еще более сильной.

Почему Лиля так себя вела: боялась Евгении Ланг или просто привычно натягивала цепь? Но Лиля все сделала правильно: после съемок Маяковский отправился с Бриками в Петроград. Со свободой было покончено, он опять был Лилин, весь в цепях, на которых «нацарапано имя Лилино».

Все вернулось к прежнему: Лиля с Маяковским в Петрограде, Эльза без Маяковского в Москве. Прошел Эльзин «непутевый год», год без Маяковского, — бессмысленные романы, аборт…

Эльза: «Моя судьба сошла с рельс. Но я уже Володе своих тайн не поверяла: было ясно, что он все рассказывает Лиле». Маяковского уже нечего было делить, но по этим словам ясно, что, несмотря на внешнее примирение, обида на сестру осталась.

Жизнь ее словно покосилась, приобрела неправильное направление, и Эльза — она ведь была разумная девушка — решила ее выправить.

Эльза собралась эмигрировать. Она никогда не писала о своем романе с французским офицером Триоле ни одного слова, ни в мемуарах, ни в автобиографической прозе… словно его и не было, этого французского офицера. Но был ли это хоть сколько-нибудь роман или жизненный расчет, Эльза собиралась выйти за Триоле замуж и уехать с ним за границу.

И Елена Юльевна хотела уехать — уехать от Лили, увезти Эльзу от Лили и Маяковского. Она понимала, что Маяковский все еще стоял между сестрами, что любовь к нему Эльзы не исчезла. Так, может, Эльзу лучше увезти от всего этого?.. Получается, что причиной эмиграции Эльзы стали не любовь и замужество, ей пришлось сбежать, разорвать любовный треугольник с сестрой и Маяковским.

Дальше — как будто специально, как будто в романе… Елена Юльевна ненавидела Маяковского, считая, что он сломал жизнь Эльзе и опозорил Лилю, а перед отъездом ей пришлось испытать еще одно потрясение. Перед самым ее отъездом началась официальная совместная жизнь Лили «втроем», с Осипом и Маяковским.

Эльза с матерью плыли пароходом из Петрограда. Они остановились в Лилиной квартире, а Лиля не жила дома, они с Осипом и Маяковским переехали на дачу в Левашово. Бедная Елена Юльевна, лучше бы она уехала чуть пораньше и не успела застать этот апогей Лилиного безобразия, ситуации, которую она считала гадкой, пошлой, позорной…

Эльза: «…Для матери такая перемена в Лилиной жизни, к которой она совсем не была подготовлена, оказалась сильным ударом. Она не хотела видеть Маяковского и готова была уехать, не попрощавшись с Лилей».

Елена Юльевна не захотела проститься с Лилей, и на дачу Эльза поехала одна. Увидела всех троих, Лилю, Маяковского, Брика, дачную идиллию в трех снятых комнатах в деревянном доме. Маяковский работал, они с Лилей вдвоем гуляли, собирали грибы, потом все втроем играли в карты, не на деньги, а на мелкую трудовую повинность, как дети в летнем лагере, — кто проиграл, тому выгнать комаров из комнаты или идти на станцию за газетой… Эльза не задала сестре ни одного вопроса.

Эльза: «Подсознательное убеждение, что чужая личная жизнь — нечто неприкосновенное, не позволяло мне не только спросить… как сложится жизнь самых мне близких, любимых людей, но даже показать, что я замечаю новое положение вещей».

Старое положение вещей — когда они любили друг друга по цепочке. Эльза Маяковского, Маяковский Лилю, Лиля Осипа, Осип Маяковского. А новое положение вещей — какое?..

На следующий день Лиля все-таки приехала в город попрощаться с матерью, но Елена Юльевна не повела себя так сдержанно, как Эльза, не захотела «не замечать нового положения вещей». Елена Юльевна не простила Лилю, не примирилась с ней и даже не разрешила себя проводить. А Маяковского не захотела видеть вовсе, и ее можно понять.

Легко представить себе отчаяние Елены Юльевны: ей казалось, что жизнь обеих ее дочерей разбита. Она мечтала, чтобы Эльза вышла замуж за Якобсона, он был одного с ними круга и так же близок их семье с детства, как Осип, и он так долго ухаживал за Эльзой. Вместо того чтобы выйти за него замуж, Эльза влюбилась в Маяковского. Елена Юльевна, наверное, смирилась бы с этим, раз уж так сложилось. Лиля должна была уступить сестре этого ужасного человека. Но нет, ее старшая дочь и сестру обездолила — Эльза бежит от любви к Маяковскому, — и себя опозорила.

Лиля прибежала перед отплытием парохода, в руке у нее был кулек с котлетами для матери и Эльзы, стояла на пристани одна, махала рукой. А Маяковский прятался где-то за углом, как мальчик.

Эльза: «С немыслимой тоской смотрю с палубы на Лиличку, которая тянется к нам, хочет передать нам сверток с котлетами, драгоценным мясом. Вижу ее удивительно маленькие ноги в тоненьких туфлях рядом с вонючей, может быть, холерной лужей, ее тонкую фигурку, глаза…»

Печальная картина, даже трагическая — вот так не простишь, а этот пароход окажется «Титаником» и больше никогда, никогда… Да ведь они могли никогда больше не увидеться просто из-за того, что Лиля осталась в Советской России, где холера, голод, где будут аресты, война… Но они увидятся, и поэтому больше всего жаль, что Лиля не успела отдать котлеты. В восемнадцатом году в Петрограде уже был голод, и котлеты были большой ценностью.

Все дальнейшее показывает, что сестры любили друг друга, они всегда потом кооперировались, когда все окончательно улеглось и у обеих сложилась жизнь, но пока — Эльза уехала, и Лиля не очень-то скучала. Через четыре года, когда Лиля приехала повидать мать в Лондон, она написала в дневнике: «Приедет Эльза. Интересно». И все. Не то чтобы чересчур нежная родственная любовь.

Сестры много лет переписывались, но даже в своей переписке, в том, что они вообще открыли, были так осторожны, так строго хранили свои тайны, как будто владели секретом, который пошатнет мир… Что они скрывали? Что Эльза любила Маяковского? Что было время, когда Маяковский спал с обеими сестрами? Что Лиля не любила Маяковского? Что у Маяковского и Бриков все-таки был тройственный любовный союз?

Все, конец главы. Драма одного любовного треугольника «Маяковский-Лиля-Эльза» закончилась, и началась другая. Треугольник «Маяковский-Лиля-Осип» был все тот же, прежний, но теперь они были вместе на других условиях.

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Если врать, то лучше одним махом. Одна большая жирная ложь, и все, ты свободен. Сегодня я это поняла — раз и навсегда. Я осталась ночевать у Машки. Надеюсь, бабуля не читает мой дневник, ведь она интеллигентный человек? На всякий случай я прячу его в дырку между стенкой и батареей, вынимаешь, а он такой приятно теплый… Нет у меня настоящего доверия к интеллигентным людям.

Я осталась ночевать у Машки, хотя мне строго-настрого запрещается ночевать не дома. Я могла бы сказать — у меня болела голова, болел живот, болело ухо. Но такое нагромождение мелких, четко указанных болезней вызвало бы расспросы — какое именно ухо, и так далее, и я бы непременно где-то прокололась. И главное, это показало бы мой страх и нерешительность. Куда лучше с размаху — у Машки был пожар и наводнение. На это бабуля сказала: «А-а, ну да…» А что ей остается? Она понимает — я настроена решительно и готова стоять на своем.

Иногда лучше врать с деталями. Вот пример такого вранья. Когда бабуля спросила меня, влюблена ли я в кого-нибудь, я сказала — да, влюблена, в Сережку из нашего класса, несмотря на то, что его стихи не гениальные, а дурацкие. Я же не могу сказать ей, что влюблена в памятник Маяковскому, мне стыдно выдать свои истинные чувства. А просто сказать «не влюблена ни в кого», она не отстанет. А так, соврала с упоминанием деталей (Сережка), и дело с концом.

Нет. Я не согласна. Можно одним махом, но это детский способ. Лучше попытаться скрыть истинное положение вещей, мягко вплетая в неправду реальные детали, — это очень хороший способ. Можно смягчать, можно переставлять акценты, можно врать самой себе. Я в тринадцать лет красиво врала не только бабуле, но и самой себе — была влюблена не только в памятник Маяковскому, но и в этого Сережку.

Лиля сочиняла свою жизнь по-разному и не могла прийти к одному варианту. Иногда так: «Я уже больше года не была женой О. Брика, когда связала свою жизнь с Маяковским». Но с Маяковским они познакомились в 1915 году, и нисколько Лиля тогда свою жизнь с Маяковским не связала. А жили они втроем с восемнадцатого года… Ведь не только Лиля пишет мемуары, все пишут, и ни один человек не напишет, как Лиле удобно, а, наоборот, все пишут, какая это была «странная семья». Но какой смысл сличать даты, пытаясь уличить ее во лжи, — как она хотела, так и было.

Лиля пишет Маяковскому: «Мы все трое женаты друг на дружке…» Маяковский — муж, но вот и Осип никуда не делся, и эта их сомнительная жизнь втроем… Так что ей только придумывать… А что же ей оставалось делать, когда ее обвиняли в разврате, в любви втроем? Вот она и придумала самое главное — не было никакого любовного треугольника, не было, и все!

По-моему, гениально! Если находишься в щекотливой ситуации, то одна большая решительная ложь, даже совсем неправдоподобная, гораздо лучше, чем много маленьких, большая ложь не оставляет места для толкований. Нагромождение деталей вызывает придирки и недоверие, можно запутаться в подробностях, начать оправдываться — это знает даже обманщик в тринадцать лет. Вот Лиля и солгала с размаху — был пожар и наводнение. Не было любовного треугольника. Не было страсти, не было ревности, все были нежнейшие друзья. Цель у нее благородная — защитить себя и своих мужчин.

Даже самую простую любовную историю трудно рассказать четко, как задачку: дано, решение, ответ. А в этой любовной истории у каждого не один мотив, а много, все спутано в клубок и не всегда понятно даже самим действующим лицам. Нет, Лиля все-таки не обманщица, она сказочница.

Не то чтобы мне хочется ее подловить и сказать: «Ага, придумала, умолчала, а вот и прямая ложь!» Она нам ничего не должна! Ни правды, ни неправды — ничего. И почему бы ей не рассказывать сказку? Ведь это были ее Маяковский, ее Брик, ее жизнь. Мы ведь не знаем, что происходит за чужими окнами, а Лилино окно оказалось прозрачным, поэтому ей и пришлось немного придумывать. То есть много придумывать. Она свои мемуары много раз переписывала, передумывала, лакировала. Лиля, живая, страстная, не оставила ничего — ни любви, ни страсти, ничего живого…

«Проверив свое чувство к поэту, я…» — как будто оборвали лепестки, делающие розу розой, и остается без вкуса, без запаха «жизненный путь»… Ни одного живого человека в ее мемуарах нет, особенно нет Маяковского и ее самой. Все — страсть Маяковского, взгляд Брика «со стороны», боль Эльзы, собственные метания — все рассказано специальным сказочным голосом: «Послушай, дружок, сейчас я расскажу тебе сказку». Лиля — сказочница очень квалифицированная.

Лилины рассказы трогательно противоречат один другому. Причина не в том, что у нее не хватило выдержки придерживаться выбранной версии, а в том, что ей мешали чувства. Чувства были живые и невольно пробивались сквозь придуманные версии, как свет сквозь накинутый на лампу платок. Она рассказывает об одном, но скрытый смысл другой. Рассказывает, как сильно любила Маяковского, а получается — как любила Брика. Преданность она понимает как неверность, а неверность — как преданность, и через все это несется ее упрямое «свобода, свобода!», и мы уже вообще ничего не понимаем.

Лилины мемуары очень интересны — описание людей, детали эпохи и все прочее, не важное для нее. Но ее сказка похожа на мемуары Серого Волка, который съел Красную Шапочку, а теперь хочет представить дело совершенно иным, милым образом. Там будет написано, что на самом деле он вовсе ее не съел и даже не попробовал, а наоборот, вел себя чрезвычайно корректно, и Красная Шапочка сама его съела. А если мы будем изучать отношения Серого Волка и Красной Шапочки по воспоминаниям преданной жены Серого Волка? Тогда нам вообще никакой правды не видать.

Профессиональным занятием последнего Лилиного мужа было писать книги о Маяковском. А после Лилиной смерти его сын, Лилин пасынок, взял на себя обязанность донести до нас отношения Лили и Маяковского в том виде, в каком хотела Лиля. И написал книгу о Лиле Брик, в которой все — нежнейшая преданность Лиле и нежелание открыть хотя бы немножко о Лиле «плохой» правды, хотя бы чуть-чуть… Чтобы отношения Лили с Маяковским выглядели такими приличными, в нежной дымке, чтобы нас не напугать и светлый Лилин образ сохранить. Например, драму Эльзы, любившей Маяковского и делившей его с сестрой, он описывает так: «Но ЛЮ с детства умела влиять на сестру и подчинить ее своей воле. И Эльза не порвала ни с Лилей, ни с Владимиром Владимировичем…» В целом это верно, но где же Лиля, где же Эльза?!

Его описание отношений Лили и Маяковского — фантастический рекорд недооценки. «Они встречались каждый день и стали неразлучны, но его чувства доминировали. Лиля же была спокойнее и умела держать его на расстоянии, от которого он сходил с ума. Она любила его, но не без памяти. Он скоро стал звать ее Лилей и на „ты“, а она долго обращалась к нему на „вы“ и звала по имени и отчеству, соблюдая „пафос дистанции“. Она была то нежна с ним, то отчужденно холодна, и Маяковскому казалось, что Лиля околдовала его, вселила в него безумие».

Как будто мама отвечает на вопрос дочери: «А почему вы с папой развелись?» — «А потому, доченька, что мы с папой решили, что мы будем счастливей, если останемся просто хорошими друзьями». А на самом деле этот ее муж был маньяк, Синяя Борода, обжора, танцевал голым при луне, дрался, прятал в шкафу скелеты и любовниц… Конечно, она решила, что будет без него счастливей, без этого обжоры, маньяка, танцора, драчуна. Это правда, но вместо страстной горячей правды — манная каша для младшей группы детского сада, сладкая и без комков.

А вместо живой Лили какая-то хрестоматийная муза получилась, так и видишь ребяток за партой — поняли, детки, почему у дяди Маяковского и тети Лили была такая странная семья? А это потому, что она любила его, но не без памяти…

…«Она любила его, но не без памяти». Она любила его, но не без памяти. Она любила его, но не без памяти. Какие же это бессмысленные слова! Может быть, лучше что-нибудь другое? Например: спать с ним ей было забавно, а так он ей страшно надоедал. Или: если бы она знала, что Маяковский станет таким знаменитым, станет памятником и вся ее жизнь будет построена вокруг его имени, она вела бы себя как порядочная муза, и не нужно было бы городить всю эту гору осторожных нежных интерпретаций.

Лилины рассказы противоречат не только самим себе и выплывающим фактам. Факты эти чаще всего — чьи-то записочки, переданные слова, воспоминания… Но ведь и люди, писавшие записки и воспоминания, лгут, часто непроизвольно. Женщины, знавшие Лилю, были к ней пристрастны, не любили. Мужчины тоже были к ней пристрастны, они ее любили. Все эти интерпретации — полуправда, полуобман.

Когда люди так упорно что-то скрывают, что же это, хочется понять, кажется, что это та-акое! А возможно, что на самом деле они ничего не сделали, ничего, что не делали другие, без счета.

Глава 7

Трое

Весь я обнимаю один твой мизинец.

Маяковский Лиле

Лиля: «…Со стороны кажется, что он любил меня больше, чем я его. Но как это измерить — больше, меньше?.. Любовь к нему я пронесла через всю жизнь. Он был для меня… Как бы вам это объяснить? Истинный свет в окне». (Он — Маяковский.)

«Но я всегда любила, люблю и буду любить его больше, чем брата, больше, чем мужа, больше, чем сына. Про такую любовь я не читала ни в каких стихах, нигде. Я люблю его с детства, он неотделим от меня». (Он — Брик.)

Лиля в разговоре с Фаиной Раневской: «…Мне надо было быть только с Осей». Дальше она говорит, что отказалась бы от всего, что было в ее жизни, только бы не потерять Осю, отказалась бы и от Маяковского.

Маяковский: «Я не могу с ними расстаться».

Лиля (70-е годы): «…Теперь не понятно, что же там было, может быть, в моей комнате находилось общее супружеское ложе для „любви втроем“, а в Осиной висела коллекция порнографических открыток?..»

Дача в Левашове была официальным началом новой жизни. Теперь это уже была не семья Бриков и не семья Бриков плюс Маяковский, это был не тривиальный, на каждом шагу встречающийся любовный треугольник «муж-жена-любовник», а законный союз троих.

Интересно, как реагировали знакомые, друзья? Потом, конечно, все привыкли, а в первое время? Кто-то, как Эльза, не подавал виду — втроем так втроем, кто-то не задавал вопросов, но любопытно переводил глаза с одного на другого и гадал: «С кем она была сегодня? Или… неужели втроем?!», кто-то спрашивал: «А как это понимать?», а на чьем-то лице читалось брезгливое «фу». Писатель А. Грин, к примеру, так отзывался о Маяковском: «Нечист в любви, вернее, не брезглив. Брак втроем… брр…». Но в любом случае Лиле пришлось встретить множество любопытных взглядов, прочитать множество неодобрительных мыслей, презрительных «брр», впрочем, вот уж что ее никогда не смущало, так это чужие «брр».

Ну хорошо, оба, и Брик, и Маяковский, были совершенно уверены, что это Лилино право — распоряжаться своими мужчинами, как ей хочется. Но все же — как это было? В Левашове, на даче, в этих их трех комнатах? Как это было — наступает вечер, ночь, тот, кто проиграл в карты, выгнал комаров из дома, все расходятся по своим комнатам?

И Лиля, чтобы не ранить чувства Осипа, выжидает, пока у Осипа погаснет свет, прислушивается, спит ли он, и крадется к Маяковскому? Тогда — бедная Лиля.

Нет, вряд ли она обрекла себя на такие неудобства, моральные и практические, это на нее совсем не похоже.

Или так — вечер, ночь, и все происходит абсолютно естественно: Осип прощается и уходит к себе, а Маяковский и Лиля — в комнату Маяковского? Тогда — бедная Лиля. До какой же обидной степени Осип был равнодушен к ней, категорически равнодушен, чтобы каждый вечер смотреть, как она уходит к другому, слышать, как за тонкой дачной стенкой творится любовь…

Близкие к Лиле люди считали, что Лиля всю жизнь любила только Брика, не любившего ее Брика. «Всю жизнь она любила человека, физически равнодушного к ней». Если так, то Лиля — молодец, всем пример. Попала в драматическую ситуацию и вышла из нее с блеском.

С этого лета, лета 1918 года, Маяковский и Брики всегда жили втроем. На даче в Левашове под Петроградом, с осени 1918 года в Москве, в коммуналке в Полуэктовом переулке, и затем во всех московских квартирах, на даче в Пушкине в 1920–1921 годах, в Сокольниках, и последние годы — с 1926 по 1930 год, до смерти Маяковского, — в квартире в Гендриковом переулке.

Они собирали грибы, играли в карты, пили чай с вареньем: Маяковский — первый поэт революции, Брик — один из ведущих идеологов культуры, Лиля — символ новой морали. Интересно, знали ли они, когда играли в карты и пили чай, что они «воплощение авангарда» и «символы новой морали»?.. Конечно, кое-кто из них знал — Лиля. Свою ссору с матерью она не называла «мама на меня сердится…», или «я, конечно, виновата, но…», или «мама не должна вмешиваться». Она считала, что это не бытовые и не нравственные, а именно идейные противоречия: Елена Юльевна — мещанка, а она, Лиля, представляет передовую мораль.

Лиля: «Только в 1918 году, проверив свое чувство к поэту, я могла с уверенностью сказать Брику о своей любви к Маяковскому. Поскольку я уже не была женой Осипа Максимовича, когда связала свою жизнь с Маяковским, то ни о каком „menage a trois“ не было и речи, и наша любовь не могла омрачить ни наших отношений, ни дружбы Маяковского и Брика. Мы все решили никогда не расставаться и прожили всю жизнь близкими друзьями, тесно связанными общими интересами, вкусами, делами».

Опять Лиля рассказывает тихим сказочным голосом: «…Наша любовь не могла омрачить ни наших отношений, ни дружбы…» Лиля, грамотная, обладающая хорошим литературным языком, по-глупому путается в словах, невольно придавая ситуации еще большую двусмысленность. Чья «наша любовь», чьи «наши отношения»?..

Но, с другой стороны, что же ей написать: «Жила-была я, и было у меня два мужа»?..

Именно тогда, в Левашове, Лиля сказала Осипу, что любовь у нее к Маяковскому «настоящая» и теперь она Маяковскому жена. Но если Осип хочет, то она немедленно расстанется с Маяковским.

У Маяковского на пальце кольцо с внутренней гравировкой «Лиля». У Лили на пальце кольцо, на котором по кругу выгравированы ее инициалы ЛЮБ, получается «ЛЮБЛЮЛЮБЛЮЛЮБЛЮ». Но если Осип хочет, то она немедленно расстанется с Маяковским.

Осип ответил, что не нужно расставаться с Маяковским, но она должна ему обещать, что они никогда не расстанутся, то есть Лиля с Осипом никогда не расстанутся. Так что и Брику она жена — безо всяких пошлостей, а, наоборот, в самом высоком смысле — жена навсегда.

Почему Маяковский на это согласился? Можно легко ответить: другого ему не предложили. Маяковский не мог получить Лилю одну, она — только вместе с Осей. И главное, ему и не нужно было «без Осипа»! Любовь крепче, когда есть что-то еще, кроме любимой, а в этом случае «чем-то еще» был Осип Брик.

А если у Лили с Осипом сохранились сексуальные отношения — она говорит, что нет, но представим на минуту, что сохранились? И она строго сказала Маяковскому и Брику — буду любить обоих, будет так, и все!

…Нет, невозможно это представить!.. Все свидетельства говорят о том, что Маяковский не был развращен, что он был чистым и по-провинциальному стыдливым человеком. Маяковский смущался, когда вместе с Бриками был на выставке эротической гравюры. Осип и Лиля не смущались, рассматривали, они же были люди светские и с самого начала совместной жизни интересовались проблемами секса — посещали бордель в Париже, любовались лесбийской любовью. А Маяковский не хотел даже смотреть «неприличные картинки». Что бы ни происходило между ними потом, как бы Лиля ни меняла правила игры, там, в Левашове, в самую первую пору «новых обстоятельств», они жили втроем очень мирно и спокойно — не было никаких страстей. Очевидно, Лиля действительно была в это время только с ним.

Так что для Маяковского все сложилось прекрасно, лучше не бывает — все клеточки заполнены, и любовь, и дружба, и понимание, и творческое единение. Лиля ему как бы жена, Осипа он любит и дружит с ним очень близко, и все его любимые люди рядом.

Но Лиля?.. Почему Лиля решила жить втроем? Почему именно тогда решила, что будет так — семья? Почему «только в 1918 году, проверив свое чувство к поэту…»? Проверила чувство — как это «проверила»? Лиля не видела Маяковского полгода, до этого она не была в него влюблена… Она что, внезапно влюбилась в нелюбимого? Но если сразу не влюбился, не трепещешь, то через какое-то время не влюбишься вдруг, не начнешь трепетать. И наука это полностью подтверждает: если не вырабатываются на определенного человека гормоны влюбленности, то потом вдруг не начнут вырабатываться. Может быть другое — когда люди в длительных отношениях, вместо гормонов влюбленности вырабатывается другой гормон, который отвечает за душевный комфорт, за «мне хорошо только рядом с тобой». Это не влюбленность, а любовь, но такая любовь у Лили была к Брику.

А «проверив чувство» звучит как-то по-военному, словно речь идет о сверке личного состава. Но, может быть, это и была сверка личного состава?

После почти двухлетнего перерыва в постоянной любовной связи Лиля решила, что Маяковский ей нужен. Что ей нужно «новое положение вещей», узаконенное сожительство втроем, в котором у каждого новая роль. Значит, это был расчет?..

Вот если Маша вышла за Петю из-за квартиры или прописки, это ничего, это нормально, а тут мы так пристально смотрим — а любовь ли это, а не корысть ли, не расчет?

Не корысть, но расчет, безусловно, был. Лилин расчет был очень умный.

Давайте представим себе Лилин смотр личного состава. Лиля любила Осипа, Маяковский в отчаянии бросался к Эльзе, затем отдалился от Лили, уехал в Москву. Лиля Маяковского в Москву отпустила. О том, чтобы Маяковский и Лиля были вдвоем, и речи никогда не было. Даже если бы Лиля и любила его, она понимала, что нормальный брак с ним невозможен, что мрачный страстный Володя ее заклюет.

Лиля осталась в Петрограде женой Брика. Она пыталась спасти свой брак и потерпела неудачу — Осип к ней окончательно охладел. И к этому времени — к лету восемнадцатого года — Лилины отношения с ним определились: она поняла, что Брик ее оставил. «Оставил» не в привычном, бытовом смысле — ах, он ее бросил! Они и не думали расставаться.

Лиля перестала вызывать у Брика желание, но что такое секс? Что же, только потому, что один человек больше не испытывает желания поместить маленький кусочек себя в другого человека, все, нежность и духовную близость, все родное и теплое, что было и есть, все — вон? Прекратились сексуальные отношения, но любовь, преданность, потребность в присутствии друг друга никуда не исчезают — если ты нормальный человек, а не примитивное существо.

Мы никогда не узнаем, может быть, Лиля с Осипом не прекратили сексуальные отношения окончательно, может быть, прекратили на время, а потом что-то менялось, но в любом случае их брак был не секс, а осознание общей судьбы. Они были суждены друг другу Богом, и настоящий брак так и остался с Осипом, а не с Маяковским.

Лилин идеальный брак прекрасен, остаться без Осипа Лиля не хотела, но нужно же как-то жить — жить вместе каждый день. На самом деле Лиля попала в непростую ситуацию: Брик, такой умный, спокойный, — как без него, если он все про жизнь и про нее саму объясняет? Без Брика невозможно, но и с ним уже нехорошо — как с ним жить, если он уже был ей эмоционально недостаточен, она все время вспыхивает, а он не отвечает?… Все же Брик ее немножко «бросил».

Что делать, если немножко бросили?.. Для человека, который так любит себя, как Лиля, ответ один — быстро построить другие отношения, в которых Брик остался бы с ней. Ну и какие у нее были варианты? Только один — Брик и Маяковский.

Вот такой был Лилин расчет — гениальный. Но были, очевидно, и другие, прагматичные соображения.

Маяковский был уже очень знаменит. Лиля решила, что лучше ей в жизни держаться Маяковского, что ее будущее может быть связано с ним. Ахматова говорила презрительно, что Лиля всегда «любила главного», — это точно. Но вопрос — в чем главного? Рядом были и главнее. А почему бы ей вообще не отойти от литературы и не поискать в другом кругу, не соблазнить самого главного в Петрограде — Урицкого? Потом, когда его застрелят, другого самого главного — Зиновьева, когда того расстреляют — Кирова… Лиля любила «главного», но она любила талант, любила быть в центре, и другие «главные» не могли дать ей того, чего она хотела больше всего на свете, — чтобы ее жизнь была интересна.

Поэтому Лиля и выбрала идеальный для себя вариант — и в смысле отношений, и в смысле устройства жизни. У нее, как у Маяковского, в этой жизни втроем все клеточки были заполнены — и понимание, и спокойствие, и эмоциональный отклик. И любовь — нельзя же совсем исключать любовь из этого расклада. В ее жизни не нашлось сейчас никого главнее, но она все-таки любила своего Володю — наконец-то полюбила. Лиля не стала бы жить с мужчиной только из-за его главности — зачем ей гулять, собирать грибы, играть в карты, пить чай с противным нелюбимым ради будущей славы музы поэта?.. Может быть, у нее была особая эрогенная зона — реагировала на талант и успех?.

Да и вообще, двое мужчин лучше, чем один, тем более в такое трудное время. Это шутка, но, с другой стороны, это правда.

Остается Брик — ему все это зачем? Лиля говорит: если бы Осип сказал, что нужно с Маяковским расстаться, она бы выбрала Осипа. Это, без сомнения, правда. Лиля не разлюбила своего Осю. Но Осип не сказал, что — нет, они останутся вдвоем с Лилей, как приличная семья. Осип согласился на семью втроем, почему?

Шкловский говорил: «Если отрезать Брику ноги, то он станет доказывать, что так удобней». О чем это? О том, что не нужно никаких выяснений отношений. Это у них было семейное — не выяснять, не замечать, не вытаскивать всю правду на свет, не вопрошать грозно: «А кто тут у нас кому кто?!» Осип Лиле ответил — хорошо, пускай Маяковский, только давай никогда не расстанемся. Эльза приехала попрощаться и не хотела не только задавать вопросы, «но даже показать, что замечает новое положение вещей». Лошади не выясняют отношений, поэтому они никогда не кончают жизнь самоубийством…

Но в любом случае Лиля и Осип знали, как из плохого сделать хорошее, не пропасть. А Брик к тому же умел любые свои эмоции перевести в рациональное решение вопроса, в схему.

Любовь тоже можно превратить в схему: Лиля полюбила Маяковского, но это не означает, что немедленно разлюбила Брика. Почему, собственно, нельзя любить двоих? Обычные люди этого не понимают и устраивают страшную драму, а Брик принимает вещи такими, как они есть.

Да, конечно, все так, только… Может быть, Брик сам придумал жить вместе? В важных вопросах Брик руководил Лилей, а не она им. Так, может быть, это было его желание, его решение?

«…На лице его часто играла насмешливо-ироническая улыбка, он хорошо знал цену людям. Если человек был ему неинтересен, он посреди разговора вставал и уходил к себе. Про некоторых гостей, которых в доме бывало много, он говорил: „Зря потраченные время и деньги“. Он был энциклопедически образован, и, когда говорил, вокруг замолкали…»

Маяковский ему интересен, Маяковский — это не зря потраченные время и деньги. «Ося влюбился в Маяковского». Радовался ему, восхищался его стихами, «огромностью» его личности, хотел первым слушать его стихи, хотел владеть им… — любил. Оба они, и Лиля, и Осип, любят Маяковского, а если любишь человека, нужно с ним вместе жить.

…И они стали втроем.

Это случилось до дачной жизни в Левашове или, по другим источникам, сразу же после их первого общего лета, и в этой истории Лиля уже повела себя как жена Маяковского.

История немного невнятная, как всегда, когда сплетня. Вроде бы Чуковский рассказал Горькому, что Маяковский обесчестил невинную девушку и заразил ее сифилисом, — прямо как в романе Мопассана. Мы можем верить Чуковскому, как верили в детстве («Жил да был Крокодил, он по Невскому ходил»), а можем не верить, потому что Чуковского обуяла ревность — у них была одна общая любовница, не у Чуковского с Крокодилом, а у Чуковского с Маяковским. Эта девушка была сначала любовницей Чуковского и «изменила» ему с Маяковским. Закончилось все мучительным разрывом с абортом. Было это четыре года назад, в 1914 году, и почему вдруг стало актуальной сплетней, непонятно. Но тем не менее сплетня состояла в том, что у Маяковского сифилис.

Яков Львович, тот самый, который обещал Лиле «устроить» ее в кинематограф, был всеобщий приятель и даже друг Горького, «бретер», «прожигатель жизни», по-сегодняшнему, светский тусовщик, знакомый со всеми и повсюду вхожий. Яков Львович от Горького понес эту сплетню дальше по всему Петрограду. Он тоже был лично заинтересован в том, чтобы опорочить Маяковского, — у него с Лилей то ли был роман, то ли он ее просто добивался. И цель его сплетни была простая и понятная — отдалить Лилю от Маяковского. В общем, Маша сказала Кате, что Катя сказала Маше, что… что Маяковский болен — у него сифилис. Сплетня распространилась по Петрограду и дошла до Бриков. А сифилис был тогда очень позорной болезнью, считалось, его можно подцепить только у проституток.

Услышав, что у Маяковского сифилис, Лиля не ужаснулась и не заплакала, а пошла прямо к Горькому и потребовала — пусть Горький скажет, кто источник сплетни. Это он нам Горький, классик, буревестник, а ей он был Горький, который часто сидел за картами у нее дома. Но все же он и для нее был знаменитость, классик, так что это было довольно смело. Горький уклончиво ответил что-то вроде «так, одно лицо» и «я узнаю»… Но Лиля не успокоилась и написала Горькому письмо — пускай это лицо немедленно даст ей адрес доктора, от которого получена позорящая Маяковского информация. И, чтобы Горький не отделывался от нее, потребовала дать ей письменный ответ. Ничего конкретного Горький ей так и не сообщил, очевидно, «одно лицо» насплетничало и не пожелало отвечать за свои слова.

Но дело не в том, кто кому насплетничал, а в том, как повела себя Лиля. Она даже не постеснялась передать от себя Горькому, что Маяковский не избил его только потому, что Горький старый и больной.

От другого сплетника, Якова Львовича, когда он подошел к ней где-то на людях, Лиля не стала требовать объяснений, а просто громко бросила ему «говно!».

Лиля, конечно, защищала не только Маяковского, но и себя — понятно же, что если у него сифилис, то и у нее, а такого пятна она никак не хотела. Но Лиля — молодец. Смелая. Не побоялась показаться смешной, невежливой или навязчивой или вот так просто взять и сказать — «говно!». Ну просто человек делал, что хотел, — здорово!

Что было дальше. Дальше была Москва, морковка…

Брики и Маяковский уехали из Петрограда в Москву весной 1919 года, сразу вслед за ленинским правительством. И тут возникает вопрос, такое большое удивление — а почему они уехали из Петрограда в Москву, а не вообще уехали из России в Европу? Да, Брик не имел разногласий с властью, с большевиками. Но ведь уже был 1918 год, уже Каннегисер застрелил Урицкого, уже большевики ответили на это страшным «красным террором», уже на улицах Петрограда арестовывали интеллигентных по виду людей, уже было «каждого десятого расстреляем за убитого товарища Урицкого» — почему они не уехали? Уже Каплан стреляла в Ленина — полуслепая, больная, она не могла удержать пистолет в руке, но «стреляла», — большевики уже себя показали.

Уже был голод, была разруха, почему они не уехали? Ни тогда не уехали, ни позже, пока еще было можно? Не уплыли на пароходе, как Эльза, не бежали по льду Финского залива, как Шкловский, не отбыли в «научную командировку» навсегда, как Якобсон? Почему они не эмигрировали?

Нет, конечно, очевидный ответ на этот вопрос — потому что футуризм, левое искусство было на коне в большевистской России. Брики принадлежали к левому искусству, и зачем им эмигрировать?.. Но это именно что очевидный ответ. На самом деле Брики ничему не принадлежали, Брик принадлежал себе самому, а Лиля принадлежала Брику. Они не были «людьми искусства», как Маяковский. Он — поэт, и этим исчерпывается его сущность, занятие и способ заработка. А Брики просто были рядом с искусством.

Что-то они хотели иметь в Советской России, что?..

Например: Брик, такой здравомыслящий, такой хороший аналитик, предвидел, что Маяковский станет главным, «первым пролетарским поэтом», и их жизнь при нем будет лучше, чем нищета за границей. Лучше быть идеологом культуры в России, чем таксистом в Париже. Но если Брик был такой провидец с Маяковским, то отчего же он не предвидел террор? Они с Лилей не погибли, но ведь могли погибнуть. Почему же они остались в России?

Да очень просто — эти люди любили «интересное». «Интересное» для них было очень важно, важнее многого, нужно отдать им справедливость. «Как-то, отвечая на вопрос, что он больше всего любит делать в жизни, Брик сказал: „…рыться в книгах, думать и говорить о проблемах искусства, прийти человеку неожиданно на помощь…“» Интереснее быть идеологом культуры в России, чем таксистом в Париже. Интереснее быть с Маяковским, чем нанизывать бусы из макарон в Париже. Брики были с большевиками, потому что с большевиками им было интереснее.

Это может быть так, а может, и не так… Часто бывает, что мотивы не настолько осознанные, не такие четкие, не такие глобальные, а так, вроде бы незначащая мелочь… К примеру, Брик просто не хотел бросать свою огромную библиотеку?..

Брики и Маяковский уехали в Москву. Москва стала столицей, а Петроград стал политической провинцией. Все самое главное теперь происходило в Москве. Конечно, семейным стратегом был Осип, но кто из них троих заторопился в Москву? Кто ринулся вслед за главными и за интересным, кто не пожелал ждать, пока Петроград окончательно затихнет, захиреет, превратится в культурную провинцию?

В Москве при помощи Якобсона Лиля, Осип и Маяковский поселились в крошечной комнатке с камином. Маяковский описал ее в стихах: «Двенадцать квадратных аршин жилья. Четверо в помещении — Лиля, Ося, я и собака Щеник».

И эта двенадцатиметровая комнатка больше всего говорит о том, что это именно была семья! Потому что при всей трогательности этого описания, как будто для детей, поневоле возникает такой же детский, непосредственный вопрос — а где они спали, втроем? О господи, где, где… Там стояли две кровати и раскладушка.

А как в этой комнатке могла происходить интимная жизнь Лили и Маяковского? Ну как-то происходила. А как происходит интимная жизнь, если это другие трое — муж, жена и взрослый ребенок или муж, жена и бабушка?

Так что «двенадцать квадратных аршин жилья» без иронии подтверждают: это была настоящая семья, как-то они прилаживались к такой жизни, и все.

Лиля, Осип и Маяковский втроем переживали голод и холод, топили камин чем придется. В квартире не работали водопровод и канализация… Это что же, у них не было туалета?..

Маяковский описал, как они ходили в уборную на Ярославский вокзал, пешком через всю Москву. Но в стихах это одно, а если вдруг заболит живот или еще что-нибудь… Как без туалета и без воды?..

Голодали, как все тогда, каждый пытался что-то придумать, добыть что может.

Не домой,

не на суп,

а к любимой

в гости

две морковинки

несу

за зеленый хвостик.

Один раз Лиля поменяла свой жемчуг на мешок картошки. В другой раз придумала переписать от руки «Флейту-позвоночник» с посвящением себе («Посвящается Лиле Юрьевне Брик»), а Маяковский дополнил самодельную книжку своими рисунками — и продали букинисту, купили еды. Маяковский — кормилец.

Маяковский: «…Только в этой зиме понятней стала мне теплота любовей, дружб и семей». Голодные, замерзшие, не очень чистые, но впервые по-настоящему вместе.

Как у всех любящих друг друга людей, у них был свой нежный домашний лексикон. Лиля: «Мы стали звать Владимира Владимировича Щенком». Не то чтобы это интимное какое-то словечко, для каждого было прозвище, никто не исключен из нежности, у них все нежности на троих. Лиля — Киса, Маяковский — Щенок, а Осип — Кот. Раз Лиля киса, то он кот. Коту, кстати, уже за тридцать. Брик слишком серьезен, чтобы быть каким-нибудь Львенком, Лисенком, Хоречком.

Все трое подписывали свои письма друг к другу рисунками — разлапистый щенок, задумчивый кот, хорошенькая кошечка. У Лили была потом специальная «кошачья печать» для писем «зверикам». Такая Лилина ребячливость обаятельно сочеталась с ее железной волей — зверики, немедленно сделайте все, как я велю, а то ваша Киса так вас исцарапает, что своих не узнаете!

Прозвища членов этой кошачье-собачьей семьи так удивительно точны, что можно было бы больше ничего о них не знать.

Киса и Кот — одной породы, а Щенок другой породы. Щенок думает: «Хозяин за мной ухаживает, кормит меня, наверное, он бог», а Кот и Киса думают: «Хозяин за мной ухаживает, кормит меня, наверное, я бог». Щенок привыкает к людям, Кот и Киса — к месту. Щенок не может без хозяев, зависит от них, вьется под ногами, просит ласки и внимания, страшно предан и бестолково лижет руки.

Киса ходит сама по себе, в ласке нуждается, но с хитростью.

А Кот? Он в усы усмешку прячет, усмехается в усы, ловит нас на честном слове, на кусочке колбасы. Кот — отстраненный, не может безоглядно любить Кису, как Щенок. Кисе тоже не позавидуешь: всю жизнь любить и мириться с отчужденностью.

Лиля про Маяковского и собаку Щеника: «Оба — большелапые, большеголовые. Оба носились, задрав хвост. Оба скулили жалобно, когда просили о чем-нибудь, и не отставали до тех пор, пока не добьются своего. Иногда лаяли на первого встречного просто так, для красного словца».

В этих словах разгадка характера их интимных отношений. Не пошлое «что он мог у нее просить, не еду же, тогда что, любви?» Маяковский мог просить у Лили сто миллионов вещей, которые бывают в совместной жизни, — подвинься, пойдем, давай пить чай… Но и их интимные отношения были такие же: он «просил», она не соглашалась, он «не отставал», а она соглашалась или нет. Тщательно отмеренная кошачья ласковость и щенячьи горячие поцелуи без счета, без меры.

Какое-то время они совсем не расставались, а потом Маяковский ненадолго уехал в Петроград по делам. В поезде он вел дневник, «Дневник для Личика».

«1 ч. 28 м. Думаю только о Лилике…

3 ч. 9 м. Детка, еду, целую, люблю…»

И так далее… до конца следующего дня — дорога тогда занимала сутки. И на следующий день с самого утра:

«7 ч. 45 м. Доброе утро. Люблю Кису. Продрал глаза.

9 ч. 6 м. Думаю только о Кисе.

9 ч. 40 м. Люблю детку Лику.

10 ч. 40 м. Дорогой Кисит.

11 ч. 45 м. Лилек, думаю только о тебе и люблю ужасно.

12 ч. Лисик.

12 ч. 30 м. Подъезжаю с тоской по Кисе, рвусь к тебе, любящий Кисю Щенок».

И в Петрограде продолжаются эти записи, и в поезде на обратном пути, и заканчиваются так:

«…9 ч. 35 м. Поезд подходит к Кисе или, как говорит спутник, к Москве».

Спутник Маяковского, тот, кто вместе с ним возвращается в Москву, приближается к Москве, а Маяковский — к Лиле. Что это — он поэт и все у него гипербола, все надрыв? Или у него такая огромная любовь?.. Ведь это не первые месяцы любви, когда человек не помнит себя в угаре страсти, — уже три года прошло, как он полюбил Лилю…

Летом 1919 года была дача в Пушкине, вместе с Романом Якобсоном. Помните эту смешную историю — через много десятилетий Лиля Юрьевна бежит к Якобсону в аэропорту и шепчет ему: «Рома, не выдавай!» Правда это или сплетня, но получается, Лиле было чего бояться? Якобсон был самым близким человеком к ним четверым, включая Эльзу, знал о них все, что можно было знать, и если Лиле было чего бояться, то помнить что-то для нее опасное мог только он.

Опять была дачная идиллия, как в Левашове: Лиля загорает, Маяковский работает, Брик разрабатывает теорию предложения и спроса в искусстве. Разработает теорию и скажет Маяковскому — что людям нужно от искусства, и что Маяковский должен им дать. А Якобсон изучает рифмы Маяковского. Все при деле, и все при Маяковском.

Была идиллия… Была ли? У них был блокнотик, «Желтая книга боевых действий между Лилей и Володей». Маяковский записывал туда свои обиды, Лиля записывала «мирные договоры», чтобы Маяковский, прочитав, мог принять их и стереть ластиком причиненные ею обиды. Какие обиды?.. Якобсон писал Эльзе об этом периоде их жизни: «Лиле Володя давно надоел, он превратился в такого истового мещанского мужа, который жену кормит-откармливает. Разумеется, было не по Лиле. Кончилось бесконечными ссорами: Лиля готова была к каждой ерунде придраться».

Это «готова была к каждой ерунде придраться» — ужасно мило. Прежде в Лиле была неприятная четкость, как будто она автомат для управления мужчинами, литературный персонаж, а не живой человек, в котором всегда есть непоследовательность. Впервые она обнаружила слабость: Маяковский так ее раздражает, что она готова вцепиться в него за всякую ерунду — не то сказал, не так посмотрел, не там сел!..

Якобсон: «Он невероятно боялся Лили. Она могла ему выговор сделать, и он был кончен». Ну конечно! Когда ты кого-то раздражаешь, заранее сжимаешься, заранее дрожишь, потому что не знаешь, в чем виноват, — для чужого раздражения ведь нет никакой причины, это физиологическая реакция организма на бедного тебя… А уж если выговор жестокими словами — ужас!..

Маяковскому не удалось стереть все обиды ластиком, потому что после этого лета Лиля и Маяковский расстались. Маяковский съехал от Бриков. Якобсон помог ему получить отдельную комнату в квартире, где жил сам, в Лубянском проезде. Маяковский бывал у Бриков каждый день и оставался ночевать, но все же съехал.

Что это было — «развод»? Эксперимент «втроем» провалился? Конечно, это Лиля не захотела больше быть с ним, а не сам Маяковский. Почему? Без сложных причин — он ей надоел.

Можно удивиться — что значит «откармливал» в голодный год? Что значит «мещанский муж», ведь Маяковский так яростно выступал в стихах против мещанства, как будто мещанство — фикус и канарейка — были его личными врагами? Но «откармливать» можно и одной морковкой, здесь ведь что важно — с какой страстью Маяковский хотел, чтобы его Лиля съела эту морковку. И быть «мещанским мужем» означает то же самое: Маяковский хотел, чтобы каждая ее крошечка была только для него, чтобы было такое взаимное проникновение, чтобы он знал все про нее. Как если бы у них были мобильные телефоны, и он бы звонил каждую минуту: «Ты вышла из дома? Ты доехала? А когда вернешься?» Он как будто хотел ее всю съесть, а она не желала, чтобы ее съели, не желала быть его собственностью. Именно на это он и пытался заявить права, что он с Лилей — вдвоем, она жена, он муж. Маяковский оказался не таким авангардистом в личной жизни, не таким продвинутым, как Лиля. Оказался «мещанским мужем».

А главное в роли мещанского мужа, которую примерял на себя Маяковский, — то, что он один спит со своей женой.

Лиля писала: «Мы все трое женаты друг на дружке». «Втроем» Маяковского устраивало, но хотя бы втроем, а не вчетвером или впятером, — а у Лили были любовники, и Маяковский обо всех «всегда знал». Бедный, бедный Маяковский, бедный «бог неприкаянный»! Он так хотел огромной любви, безраздельного обладания. Лиля не виновата — если бы она дала ему полную физическую верность, он тосковал бы о безраздельном духовном обладании. Но как будто специально — кто много хочет, тот мало получит — ему не досталось даже простой физической верности, чтобы его любимая женщина принадлежала только ему.

Якобсон докладывает Эльзе: «…К осени 1919 года разъехались, Володя поселился со мной, а зимой разошлись».

Лилю раздражал Маяковский, но любое наше раздражение означает, что мы просто дали себе волю, разрешили себе сердиться и топать ногами, и на это всегда есть причина. Причина у Лили была: хотела начать другую жизнь. Хотела сойти с рельс, развернуться в другую сторону — Лиля собиралась эмигрировать.

Лиля решила уехать из России. Идеологические причины здесь ни при чем, большевики никак ее не трогали. Не в том смысле, что не обижали, а просто политика Лилю не интересовала, ее волновала только ее личная единственная жизнь. А жизнь ее шла как-то неправильно, не так.

Морковь за зеленый хвостик — трогательно, конечно, но Лиля была европейская женщина. Лиле это выражение подходит, она в детстве и юности много бывала в Европе, говорила по-немецки и по-французски, любила красивую одежду, комфорт, она была очень европейская женщина… И все это — жечь карнизы в камине, есть гнилую картошку и вместо теплой ванны вокзальная уборная, которую страшно себе представить… Зачем?! И что она получила за это? За отказ от цивилизованной жизни? Быть примерной музой — спасибо, не надо! И она опять, как в восемнадцатом году, произвела смотр личного состава.

Кое-что за это время изменилось. С зимы 1918 до зимы 1919 года футуристы были в центре культурной жизни и занимали важные позиции, а осенью 1919 года — уже нет. Футуристы перестали быть в центре, и Лиля перестала быть в центре. Унылая жизнь, приевшаяся роль Кисы, не то чтобы окончательно надоевшее, но уже исчерпанное окружение, споры об искусстве… Да, все это было мило, но — надоело! Лиле уже двадцать восемь лет.

Лиле еще только двадцать восемь лет. Она еще может начать новую жизнь — у кошки семь жизней, а у Кисы тем более, она еще может стать кем угодно где угодно, хоть в Европе, хоть в Америке! Вроде бы в Америку она и собралась. Якобсон официально уезжал за границу — в научную командировку, но ясно было, что навсегда, и Лиля предложила ему вступить с нею в фиктивный брак. Развестись с Бриком ей было бы нетрудно, формальный развод тогда был минутным делом. Эта история — очередная тайна, и мы не знаем, какова была в ней роль Осипа, знал он о Лилиных планах, не знал?.. Но в любом случае ничего не вышло. Якобсон пишет Эльзе: «Случайно не получилось».

Лиля была так раздражена и настроена против Маяковского, по словам Якобсона, была «так против Володи», что без «зверской злобы» не могла слышать про искусство, про поэтов и художников. Это очень понятно: если раздражает мужчина, то и его дело, которым долго жила вместе с ним, раздражает тоже. Лиля всегда жила интересами своего мужчины, и если бы у нее был, к примеру, муж — инженер-турбинщик, она бы увлекалась турбинами, и если бы он ей надоел, она бы возненавидела эти турбины. А так она возненавидела поэтов и теперь с упоением говорила о совершенно других людях, о «людях дела».

Может быть, у нее тогда кто-то был — директор завода, строитель, турбинщик? Наверняка, ведь она воспринимала жизнь через мужчину. Якобсон рассматривался только как фиктивный муж для отъезда, и, может быть, именно с этим «человеком дела» Лиля собиралась за границей соединиться, а он не захотел, не взял ее с собой. Может быть, это и есть тайна, о которой писал Якобсон? Что Лиля, в сущности, была музой потому, что так сложилась судьба, вернее, потому, что не сложилась судьба, а вовсе не потому, что упоенно любила стихи Маяковского? Этого мы не узнаем. Но понятно одно: Маяковский ей зверски надоел! Что-то случайно не получилось, — иначе мы бы еще увидели Лилю женой американского президента. Если бы Лиля стала женой американского президента, они бы тоже жили втроем — с Бриком? И на двери Белого дома висела бы табличка «Брик. Президент»? Наверное, да. Конечно да.

Лиля не эмигрировала, и они с Маяковским помирились. Опять было лето втроем, на даче в Пушкине. Лето было мирное — грибы, карты, гости. Отношения Лили с Маяковским тем летом были на редкость спокойными, это был один из лучших их периодов — гармоничный, нежно-семейный. Творчество Маяковского тем летом поворачивает в лирическую сторону, он впервые за несколько лет пишет не на политические темы, а просто лирику, несколько стихотворений о любви и природе, о гармонии с любимой и с самим собой, — так ему было этим летом хорошо.

Отношения их были нежно-семейными, а у Лили в это время был роман!

Романы были у Лили весь этот год, и зимой, и весной, и летом. Роман закрутить было для нее легко, как кошке мяукнуть. Почему все хотели с Лилей роман? Ведь не в красоте же тут дело? Столько красивых женщин, а у них никого нет, почему у них никого нет, а у Лили всегда есть?

Лиля: «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. И разрешать ему то, что не разрешают ему дома. Например, курить или ездить куда вздумается. Остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье». Внушить мужчине, что он замечательный, хвалить, восхищаться — это не бином Ньютона, а вполне известная тактика. Очевидно, все дело в исполнении. Лиля всем нужна, потому что если у кого-то чего-то много, все равно чего — денег, любви, романов, то ему еще прибавится. Опыт притягивает мужчин. Никому не интересна верная жена, а всем интересна неверная, потому что у нее — опыт, на ней поцелуи многих, а на Лиле такой нарисован опыт, такие поцелуи…

Маяковский пишет лирические стихи, ему хорошо и спокойно, а Лиля — сколько у нее тогда было романов?.. Хорошо, что Маяковскому, хорошо, хорошо, что у Лили романы, — всем хорошо. Но какая Лиля — грандиозная, такая, что, может быть, она и не человек вовсе?

Об одном ее романе мы знаем подробно — с Пуниным. Роман с Пуниным начался весной, до переезда на дачу в Пушкино, и продолжался летом. Пунин ездил из Петрограда в Москву в командировку, а Лиля приезжала к нему в Петроград.

Николай Пунин — ему тогда было чуть за тридцать — известный искусствовед, петроградский комиссар по делам искусств. Пунин свой роман с Лилей подробно описал в дневнике, и даже за его претенциозным стилем видно, что он был очень влюблен. Из дневника понятно, что Пунин — тонкий изысканный неврастеник, мучительно-нежно любящий самого себя, умница, позер и плакса.

Пунин написал про Лилю кое-что интересное: «Зрачки ее переходят в ресницы и темнеют от волнения: у нее торжественные глаза, есть наглое и сладкое в лице с накрашенными губами и темными веками, она молчит и никогда не кончает…»

Что означало «никогда не кончает» тогда, в 1920 году? То же, что и сейчас: что у нее не бывает оргазма.

Неужели?.. Лиля, такая сексуальная, раскованная, не умеет получать оргазм? Фрейд радостно схватился бы за нее и поставил ей диагноз: она меняет мужчин в надежде достигнуть оргазма. Ей интересен каждый новый мужчина с физической точки зрения — как с ним будет? И с каждым новым мужчиной она надеется испытать что-то новое, сильное. Возможно даже, что она вообще равнодушна к физической стороне любви, и тогда отсюда это ее «повышенное половое любопытство», обостренный интерес к проблемам пола — ей хочется наконец понять, что во всем этом находят люди…

Возможно, Фрейд и оказался бы прав, но отчего-то кажется более вероятным, что именно с Пуниным ей было не вполне хорошо, а с другими — прекрасно.

Пунин далеко не красавец, скорее даже непривлекательный внешне, с безвольным подбородком, женственным лицом — с Маяковским не сравнить. Глупо говорить «Маяковский лучше», но ведь он лучше, лучше, лучше!!! Сейчас, летом двадцатого года, им вместе хорошо и спокойно. Зачем Лиле Пунин, этот умница, позер и плакса, с которым у нее не бывает оргазма? Да просто она любит романы.

Лиля восхищалась интеллектом Пунина и хотела, чтобы он оценил ее интеллект. Лиля хотела разговаривать об искусстве, а Пунин хотел с ней спать.

«Муж оставил на ней сухую самоуверенность, Маяковский — забитость, но эта „самая обаятельная женщина“ много знает о человеческой любви и любви чувственной. Ее спасает способность любить, сила любви, определенность требований. Не представляю себе женщины, которой я мог бы обладать с большей полнотой. Физически она создана для меня, но она разговаривает об искусстве — я не мог…»

Похоже, что Лилин интеллект его не поразил. Лиля царила интеллектуально, в общем-то, не в самой образованной среде, рядом с необразованным Маяковским, а Пунин — искусствовед, профессионал, и Лиля не смогла очаровать его начитанностью и яркой остроумной болтовней об искусстве. Он не захотел разговаривать с дамой «о прекрасном», зато очень восхищался Лилей как любовницей.

«…Если потеряешь такую красивую женщину, с такими темными и большими глазами, с таким красивым дрожащим ртом, с таким легким шагом, такую сладкую и томящую, такую необходимую и такую неприемлемую, как неприемлемы условия мира, — легко отдавать себя всем вещам и всем людям, которыми больше не дорожишь».

Роман быстро закончился. Уже в начале июня Пунин записал в дневнике:

«Виделись, была у меня, был у нее. Много говорили о своих днях после моего отъезда. Когда так любит девочка, еще не забывшая географию, или когда так любит женщина, беспомощная и прижавшаяся к жизни, — тяжело и страшно, но когда Лиля Б., которая много знает о любви, крепкая и вымеренная, балованная, гордая и выдержанная, так любит — хорошо. Но к соглашению мы не пришли. Вечером первого я вернулся от нее из „Астории“, где нельзя было говорить, и позвонил; в комнате она была уже не одна, и я сказал ей, что для меня она интересна только физически и что, если она согласна так понимать меня, будем видеться, другого я не хочу и не могу, если же не согласна, прошу ее сделать так, чтобы не видеться. „Не будем видеться“. — Она попрощалась и повесила трубку».

В тот же день Пунин, со слов общего знакомого, записывает: «Л. Б. в тяжелом состоянии, мечется и вся в истерике; в таком виде он еще никогда ее не видел (он ее знает давно), ему страшно смотреть на нее, что-то с ней происходит».

Истерика, обида… Но обидеть человека можно, только задев его там, где у него действительно больное место. Лиля всегда бурно переживала все свои романы, а здесь еще и обидно ужасно! Как это она «интересна только физически»?! А ее «разговоры об искусстве», ее мысли, к которым так почтительно прислушивался Маяковский, не интересны?! Она считала, что главное ее оружие не сексуальность, а интеллектуальная власть, и свой интеллект ценила больше, чем привлекательность… У Лили нашелся комплекс, хотя бы один, комплекс интеллектуальной неполноценности. Иначе откуда у нее желание всю жизнь быть с мужчинами, интеллектуально выше ее?

В конце июня Пунин пишет: «Воспоминания о Л. Б. все реже и бесцветнее…»

Но самое интересное в этом романе не то, что он вообще был, и не то, что прервал отношения Пунин, а не сама Лиля. Самое интересное другое: три года прошло, сколько романов у Лили было, сколько жизни, но Лиля не сдалась, и при случае у нее возникла мысль — а не попробовать ли еще раз?..

Через три года — три года! — в марте 1923 года Пунин пишет:

«Л. Б. говорила о своем еще живом чувстве, о том, как много „ревела“ из-за меня… Но она одного не знает, что я разлюбился, что вообще ничего не могло быть без влюбленности, какая бы она, Лиля, ни была… Л. Б. думает, что я не неравнодушен, что я не как камень сейчас по отношению к ней. Она гладила мою руку и хотела, чтобы я ее поцеловал, я ее не поцеловал, помня Ан.».

«Ан.» — это Анна Ахматова, ее роман с Пуниным начался в 1922 году. В 1922 году, когда прошло два года после страсти Пунина, она написала о Лиле: «Лицо несвежее, волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза». Никто, ни один человек с ней не согласен, напротив, все, кто встречался тогда с Лилей, отмечали, как она необыкновенно хороша. Ахматова всю жизнь ненавидела Лилю — за ее связи с ЧК? За ее предположительную вину в смерти Маяковского? Или за роман с Пуниным?

Она искренне видела Лилю именно такой, истасканной, с наглыми глазами — потому что ее два года назад любил Пунин. Он же был такой рефлексирующий нытик, что наверняка рассказал ей о том, какая Лиля удивительная любовница, как она физически была идеально создана для него, и, конечно, это неприятно.

Этот ли роман, другие ли, но на даче в Пушкине Лиля с Маяковским жили мирно и любовно, а с дачи втроем переехали в Водопьяный переулок. Вот наконец-то возник жилищный вопрос, такой для всех нас болезненный — и для них тоже….

До этого у Бриков и Маяковского была двенадцатиметровая комната, а из нее они переехали в квартиру в Водопьяном, в самом центре Москвы. Это была коммунальная квартира, где у них были три большие комнаты. Из двенадцатиметровой комнаты в три большие, такое внезапное улучшение жилищных условий, почему?..

В июне Брик поступил на работу — в ЧК. Правда, юрисконсультом, а не кем-то страшным вроде следователя, но в ЧК. Брик ведь уже давно не юрист, он — филолог, идеолог культуры. А в этом нешуточном учреждении его назвали юрисконсультом и вменили в обязанность, кроме непонятно каких юридических услуг, совершенно понятную вещь — наблюдать за «буржуями». Он ведь сам из «буржуев» и поэтому их нравы хорошо знает.

Как же Брик, культурный, а значит, брезгливый человек, мог? Ведь все-таки ЧК, охранка, тайная полиция — приличные люди туда не ходят. Значит, Брик был «неприличный»?

Позор вообще-то, стыд и позор!.. Был порядочный человек Осип Брик, филолог Брик, а стал кто?!

На входной двери новой квартиры Бриков и Маяковского в Водопьяном появилась записка. Кто-то — неизвестно кто это был — улучил момент и прикрепил записку кнопкой или приклеил.

«Вы думаете, здесь живет Брик, исследователь языка?

Здесь живет шпик и следователь ЧК».

Значит, все же многие из их близкого окружения понимали, что — гадость?

Якобсон вспоминал: «Работа в ЧК его очень испортила». Испортила?.. Часто пишут, как Брик рассказывал о пытках, которым он был свидетелем. Якобы был свидетелем. Ни в одних мемуарах нет ни одного конкретного документа, разговора, нигде не сказано: «Брик мне это сказал». На самом деле это «говорят, что говорят, что Брик…».

Есть только одно настоящее свидетельство Романа Якобсона: в 1922 году в Берлине Брик говорил, что он был свидетелем «довольно кровавых эпизодов» и что ЧК — это «учреждение, где человек теряет сентиментальность». Это все-таки не то же самое, что присутствовать на пытках, для этого нужно быть от природы жестоким, а Брик — был ли от природы жесток? Вряд ли. Так что, может быть, он врал. Придумывал. Хвастался мальчишкам.

Но, может быть, это для нас сейчас «поступил на работу в ЧК» означает «поступил на работу в ЧК», а для него тогда, давно, миллион лет до нашей эры, это было… как часть тусовки?.. Ну… они жили-жили на даче, и — вечерний чай, дачная веранда, комариный вечер, и вдруг кто-то из гостей приобнял Брика за плечи и предложил: «Старичок, а не хочешь ли ты…» Не убивать предложил, не пытать, не доносить, а просто — поиграть с большими ребятами. И Брик радостно согласился. Нельзя, конечно, совсем исключать определенный романтизм, да вот только Брик был последним человеком, которого можно отнести к романтикам.

Брик в разговоре с Н. Мандельштам назвал Мандельштама «чуждым элементом». Он имел в виду, что успеха не будет и вообще никакого толка не будет, если жить поперек эпохи. Нужно приспосабливаться, держаться на плаву, быть в струе, дружить с чекистами, служить в ЧК… Сам Брик никогда не был «чуждым элементом». И служба Осипа в ЧК — это не романтизм революции, не «власть защищает левое искусство». Речь шла не о такой ерунде и не о том, чтобы выжить, а о том, чтобы жить хорошо. И еще — Осип Брик любил манипулировать людьми, ситуациями, и служба в ЧК давала эту возможность.

…Брик радостно согласился: ЧК — это власть, власть — это круто. А к тому же льготы, выгоды, возможности. Но был он в ЧК недолго, его оттуда… как правильно сказать? уволили, выперли, исключили. За медлительность, неисполнительность, неповоротливость — природная лень оказалась сильнее желания присоединиться к власти, как у книжного мальчика, который восхищенно смотрит в окно на дворовых хулиганов, а потом уходит читать.

Ну а что же Лиля? В определенном кругу быть шпиком и следователем всегда было стыдно. Ей, должно быть, было неприятно прочитать такую записку, прикрепленную к их двери. Но нет, кажется, ничего.

Пастернак вспоминал, как страшно было слышать у Бриков за полночь Лилины, обращенные к гостям, слова: «Подождите, будем ужинать, как только Ося придет из ЧК». Довольно далеко ушла прежняя Лиля от того времени, когда ждала своего Осю, юриста и предпринимателя, в роскошно обставленной четырехкомнатной квартире в Чернышевском переулке, он приходил с работы, и они ужинали, музицировали, читали Ницше, Кьеркегора, Данте…

Лиля говорит не «придет с работы», а «придет из ЧК», значит, для нее важно, где он работает, она гордится, что они с Осипом при власти.

И правда, Лиля радуется, как какая-нибудь пошлая мещанка, что муж у нее — начальник.

Вот к Маяковскому в Водопьяный переулок пришла знакомая с просьбой освободить арестованного друга. Она рассказала, как это было, как Маяковский обратился к Лиле:

«— Дорогая, тут такое дело… Только Ося может помочь…

— Сейчас позову его…

Во всем ее существе была сплошная радостная готовность услужить, легкая, веселая благожелательность.

Пришлось снова рассказать свою печальную историю и повторить просьбу.

…А дама, ласково обратившись ко мне, ободряюще сказала:

— Не беспокойтесь. Муж даст распоряжение, чтобы вашего знакомого освободили».

Вообще-то в этом вся Лиля — знакомая Маяковского не думает, что Лиле не стыдно и приятно быть начальственной дамой, женой мужа-начальника, который может освободить, может арестовать. Она не думает: «Брик близок к власти, к насилию, и Лиле это нравится», не чувствует к ней брезгливости. Она думает — какая же прелестная эта Лиля.

Считается, что Лиля была безоговорочно предана власти. Ничего подобного! Лиля была безоговорочно предана самой себе, своему желанию быть с главными, победителями, хозяевами жизни. Лиля не из тех женщин, у которых есть собственная позиция. Она жила как бы «по мужчинам», «по Брику», не сама. И к власти относилась как слабая женщина к мужчине — боготворила, подчинялась, старалась понравиться, услужить. Почему? Она такая. «Просто он такой» — это спасительное определение, после которого уже ни к кому не может быть моральных претензий. Лиля такая, любит власть. Но на личную жесткость, подлость она не способна, друзей не предает, она вполне порядочная, жалостливая. И даже в роли начальственной дамы очаровательная, что вообще-то трудно и мало кому удается.

Намекают, что Брик «получил квартиру от работы». Может быть, так и было, но точно этого никто не знает, бумажки «выдать Брику три комнаты за отличное наблюдение за буржуями» не сохранилось.

В квартире в Водопьяном переулке первая комната — Лилина. Стены выкрашены голубой краской, стол с самоваром, рояль, клетка с канарейкой. Канарейка — это такой модернистский жест, отклик на модный штамп «канарейка, фикус — мещанство». За ширмой кровать, над ней табличка «На кровать никому садиться нельзя».

Из Лилиной комнаты дверь в комнату Осипа — они живут как муж и жена, в смежных комнатах. Комната Брика: диван, книжные полки, огромное количество книг — на полках, на полу.

Третья комната отдельно, через коридор — комната Маяковского. Вернее, формально комната Маяковского, а жила там домработница Аннушка. У Маяковского осталась комната в Лубянском проезде, но он был у Бриков всегда, каждый день, «иногда оставаясь на ночь».

Опять этот вопрос — как у них все происходило, когда он оставался на ночь? Лиля перебегала коридор, чтобы попасть к Маяковскому? Но там же Аннушка! А в комнате, смежной с комнатой Осипа, должно быть, неловко… А почему вообще Лиля жила в комнате, смежной с комнатой Осипа, а не Маяковского, которого она называла мужем? Домработница Аннушка сказала об их семье: «Вот пойди и разберись».

В Водопьяном переулке все мгновенно стало так же, как было в Петрограде: бесконечная череда гостей, поэтов и художников, разговоры, игра в карты, и опять все взяты в плен Лилиными жаркими глазами, ее высказываниями… Салон. Если шла особенно волнующая игра, то на входную дверь вешали табличку «Брики сегодня не принимают».

Той осенью, осенью 1920 года, отношения Лили с Маяковским были такими, о каких безлико говорят «хорошие». Они вместе занимались поденной работой — делали плакаты для Российского телеграфного агентства (РОСТА). Маяковский сочинял тексты и делал контуры рисунков, вписывая, каким цветом раскрашивать — красный, синий, зеленый, а Лиля раскрашивала. Абсолютно мирная картина — он рисует, она раскрашивает.

Этой же осенью Маяковский с Лилей приезжали в Петроград. Чуковский уговорил Маяковского приехать и выступить в Петроградском Доме искусств на Мойке. Там Маяковский с Лилей и остановились.

Чуковский: «Прибыл он с женой Брика, Лили Юрьевной, которая держится с ним чудесно, дружески, весело и непутанно. Видно, что связаны они крепко — и сколько уже лет: с 1915 года. Никогда не мог подумать, чтобы такой человек, как Маяковский, мог столько лет остаться в браке с одною».

Маяковского пришла послушать толпа людей. Перед тем как читать «Облако в штанах», Маяковский сказал: «Посвящается Лиле Юрьевне Брик» и поклонился Лиле. Лиля сидела в первом ряду, вокруг нее были Мандельштам, Гумилев, Пунин. Маяковский видит Лилю рядом с любовником и делает вид, что все замечательно, все хорошо, совсем как настоящий муж. Который столько лет остается «в браке с одною», с «женой Брика».

Лиля: «Я была Володиной женой, изменяла ему так же, как он изменял мне, тут мы с ним в расчете».

На вопрос, заданный Лиле много позже, — знал ли Маяковский о ее романах, она сказала: «Всегда». А на вопрос, как же он реагировал, ответила: «Молчал». Боялся ее, молчал. Сверкал глазами — молчал, мрачнел — молчал, убегал — молчал, плакал — молчал.

Чуковский сказал Лиле, что Маяковский изменился, теперь он «уверен в себе», а Лиля ответила: «Нет, напротив, он каждую минуту сомневается в себе». В творчестве он не уверен в себе, потому что он поэт, а в Лиле не уверен, потому что — романы. Знал, но молчал… От этого молчания можно же с ума сойти!

Любовь мужчины измеряется очень просто — тем, сколько он на вас истратил. Так писала Н. Мандельштам. Истратил не обязательно денег, хотя она имела в виду именно деньги, можно и чувства, — душевный капитал тоже можно истратить и измерить. Маяковский столько уже на Лилю истратил чувств, что — куда ему от нее.

Но что такое любовь? Если это «если ты умрешь, то и я умру», то такой, идеальной, любовью она любила Брика. Так и хочется сказать, а Маяковского она вообще «не любила». Футуризм ей опротивел, и сам Маяковский ее раздражал, и спать ей хотелось с другими… Но она же была с ним, значит, чем-то он был выделен ею из мироздания. Она тоже тратила на него душевный капитал.

Плохая любовь, неправильная? Давайте проанализируем нашу. Наша — такая же, не идеальная. Чем-то нам этот человек хорош, чем-то годится. А так, чтобы «если ты умрешь, то и я умру», не всем выходит. Поэтому что уж Лилю все время ругать — мало любила, неправильно любила… Как хотела, так и любила.

Глава 8

А как она хотела?

В 1921 году Лиля три с половиной месяца провела в Риге. Сохранились все или почти все письма той поры. Это любовные письма, в том смысле, что это письма женщины, которая дорожит отношениями, — значит, любит?..

«Любимый мой Щеник! Не плачь из-за меня! Я тебя ужасно крепко и навсегда люблю! Приеду непременно! Приехала бы сейчас, если бы не было стыдно. Жди меня!

Не изменяй!!!

Я ужасно боюсь этого. Я верна тебе абсолютно!

Знакомых у меня теперь много. Есть даже поклонники, но мне никто, нисколько не нравится. Все они по сравнению с тобой — дураки и уроды! Вообще ты мой любимый Щен, чего уж там! Каждый вечер целую твой переносик! Не пью совершенно! Не хочется. Словом — ты был бы мною доволен.

Я очень отдохнула нервами. Приеду добрая».

Лиля уехала в Ригу в октябре. Должно быть, ей очень хотелось пожить за границей. «Душой я коммунистка, но телом — чрезвычайно буржуазна», — сказала Лиля своей приятельнице Рите Райт.

Рита — единственная в то время женщина рядом с Лилей… Нет, все-таки Рита была не приятельница и уж вовсе не подруга, подруг у Лили не было, Рита — обожательница.

Рита была студентка, «некрасивая как обезьянка», но умная и с обаянием. Кроме обаяния, у нее был талант, — потом, когда Рита выросла большая, она стала известной переводчицей, перевела «Над пропастью во ржи».

Рита считала Маяковского гениальным, заочно благоговела перед ним, и то, с чем она столкнулась в его странной семье, ее поразило — разве можно так обращаться с гениальным поэтом?

Когда Рита впервые пришла к Брикам, она увидела «очень красивую миниатюрную женщину», которая «бранит, вернее, не бранит, а упрекает огромного лохматого парня с большими карими глазами, который говорил ей, как нашкодивший маленький мальчик: „Ну, Лили, пожалуйста, не сердись, пожалуйста…“ Это настолько не было похоже на то, каким я представляла себе Маяковского, что я, выкатив глаза, остолбенела».

Рита была из культурной и обеспеченной семьи, ее с детства учили языкам. Лиля сказала про Риту: «Мы вышли из одной детской». В общем, Рита как-то пришлась к дому. Она стала часто бывать у Бриков, а потом и вовсе стала своей, жила с ними на даче в Пушкине как член семьи.

Рита, конечно, была счастлива: она еще совсем девочка, совсем никто, и в таком доме, в семье Маяковского, ей разрешают быть со всеми на равных! В благодарность она должна всех обожать и всем, затаив дыхание, смотреть в рот. И еще ей положено влюбиться в кого-то — ну, в Маяковского, конечно! Но Рита влюбилась не в Маяковского, и даже не в Брика, Рита влюбилась в Лилю. Не потому, что она сразу же поняла расстановку сил в семье и ближе дружить захотела с Лилей.

Рита Райт: «Чтобы лучше понять Лилю, просто необходимо было ее полюбить… Она всегда была только собой и никогда не притворялась. Хотя порой мне хотелось бы, чтобы она поменьше демонстрировала свое плохое настроение».

Отношения у Лили с Ритой, временно ставшей четвертой в их семье, были точно такими, как у Лили с ее мужчинами. Рита была Лилей очарована, восхищалась ею, Лиля ее манила, притягивала страстно, в их отношениях все время чувствовалась туго натянутая струна. Это не была лесбийская любовь, но это было сильное чувство, а во всяком сильном чувстве есть эротическое притяжение.

В общем, Рита была в Лилю влюблена, а Лиля ей себя немножко дарила. При этом Рите от Лили доставалось, Лиля явно с ней не стеснялась. Но Рита Лилю обожала, преклонялась перед ней и считала самой красивой женщиной в мире, а себя — самой счастливой женщиной в мире, потому что Лиля с ней дружила. Рита помогала Лиле принимать ванну (ванна была в то время большой редкостью) и любовалась Лилей. Тогда Лиля ей и сказала, что она «телом — чрезвычайно буржуазна».

«Буржуазная телом» Лиля так давно не была за границей — восемь лет, а четыре последних года она вообще жила в Советской России, голодала, жгла карнизы, ходила пешком в туалет через всю Москву, ютилась в коммуналке с табличкой над кроватью «На кровать никому садиться нельзя», — конечно, Лиля ужасно хотела в Ригу.

В Риге у Лили было дело: она собиралась повидать мать и Эльзу. Мать жила в Лондоне, а Эльза могла бы к ней приехать. Получить английскую визу в Москве было невозможно, поэтому Лиля и пыталась получить визу через Ригу. Не исключено, правда, что она хотела не столько повидать мать, сколько эмигрировать, остаться в Лондоне, — пишет же она Маяковскому: «Не забуду тебя — вернусь обязательно». Если обещает вернуться, значит, он знал, что она может и не вернуться.

Но было и еще одно обстоятельство: в Риге проживало много русских, и Лиля хотела найти издателя для Маяковского. У него в то время были проблемы с публикацией стихов в Москве и Петрограде, и Лиля очень старалась ему помочь, договаривалась с издателями, — она была не бессмысленная муза, а муза — помощник в делах. И что, разве это не любовь?..

Перед отъездом в Ригу она подарила своей обожательнице Рите Райт записную книжку. Рита оставалась со «звериками» на даче и должна была записывать за Маяковским каждое слово. Лиля объяснила, что Маяковский — гений и каждое его слово должно сохраниться для потомков, поэтому Рита должна все записывать — абсолютно каждое слово. Рита не спросила ее, почему же она сама никогда ничего не записывает, и не спросила, почему Лиля откровенно, не стесняясь, приказала ей шпионить. Но Маяковский не выдавал секретов, говорил о простых бытовых вещах, обычных, и сначала Рита честно записывала что-то вроде «давайте пить чай» или «хочу варенья», а потом бросила. Лиля совершенно не стеснялась Риту — подумаешь, Рита. Она хотела все про Маяковского знать. И что, разве это не любовь?..

Письма Лили Маяковскому очень нежные.

«Напиши честно, тебе не легче живется иногда без меня? Никто не мучает? Не капризничает? Не треплет твои и без того трепатые нервочки?

Люблю тебя, Щенит! Ты мой? Тебе больше никто не нужен?

Я совсем твоя, родной мой детик!»

Письма нежные, но точно такие же нежности Лиля пишет обоим «зверикам»:

«…Любите! Не забывайте! Не изменяйте! Пишите обо всем! Ужасно ваша до смерти Киса-Лиля. Целую все лапики, чес, переносик, кустик, шарики.

Целую! Милые! любимые! родные! светики! солнышки! котятики! щенятики! Любите меня! Не изменяйте! А то я вам все лапки оборву!!»

В каждом письме к Маяковскому настойчиво звучит «не изменяй!». В каждом письме Лиля как будто столбит свое, нервно утверждает: «Ты мой? Я твоя! А ты мой? Я — твоя».

Есть версия, что Лиля в Риге выполняла какое-то задание ЧК. И чекисты, прочитав письма, должны были знать: Лиля любит Маяковского, у Лили в Риге никого нет. Но даже если все связанное с Лилиной службой в ЧК — догадки, намеки, соображения, обрывки невнятных документов — правда, это довольно странно, — специально нежничать с Маяковским перед ЧК. Наверное, это все же была не игра, не кокетство, а настоящее опасение: не забудет ли, не изменит ли, не отойдет ли от нее… Лиля беспокоилась, не хотела Маяковского потерять, а вовсе не сложно маскировалась перед ЧК.

Когда обнаруживаются какие-то реальные прегрешения Маяковского, Лиля пишет уже совсем не так ребячливо. Маяковского заметили в «нежных позах» с общей знакомой. Лиля так настойчиво проповедует свободу и независимость в сексуальных отношениях, и вдруг — настоящая подозрительность, невыдуманная ревность!

«…Ты влюблен в младшую Гинзбург, как ты пристаешь к ней, как ходишь и ездишь с ней в нежных позах по улицам. Ты знаешь, как я к этому отношусь.

Через две недели я буду в Москве и сделаю по отношению к тебе вид, что я ни о чем не знаю. Но требую: чтобы все, что мне может не понравиться, было абсолютно ликвидировано. Чтобы не было ни единого телефонного звонка и т. п. Если все это не будет исполнено до самой мелкой мелочи — мне придется расстаться с тобой, что мне совсем не хочется, оттого что я тебя люблю. Хорошо же ты выполняешь условия: „не напиваться“ и „ждать“. Я до сих пор выполняла и то и другое. Дальше — видно будет».

Кокетливое «не изменяй!» меняется на тон ротного командира, на подробную ультимативную инструкцию Маяковскому, Лиля просто отдает приказ — что он должен и что будет, если он не выполнит указаний, в общем, что ему делать, чтобы не оборвали лапы. Даже читать страшновато, а каково быть на месте ее подчиненного — вдруг что-то забудешь выполнить или перепутаешь?!

Какой из ласковой ребячливой кисы выглянул дикий когтистый зверь! Выглянул и написал такое грамотное письмо, и смысловые слова выделил — по этому письму можно учиться вести деловую переписку. Сначала жесткое требование. Затем четко сформулированы последствия непослушания. В конце угроза.

И подтекст совершенно ясен: я главная, я тебе нужна больше, чем ты мне; если что-то не по мне, я тебя брошу и глазом не моргну.

Маяковский поспешно оправдывается — все его «нежные позы» «не выходят из переделов балдежа» …Боится. И правильно боится — кому же хочется остаться без лап.

Лиля пишет, что все ее поклонники «дураки и уроды». Все вокруг дураки и уроды, но вообще-то Лиля Маяковскому, как всегда, не верна.

Чуковский, в дневнике: «Любопытную историю рассказал Кольцов. Когда он ездил в 1922 году в Ригу, Маяковский и Брик дали ему поручения к Лили, которая там жила. А у Кольцова в Риге было спешное дело: нужно было повидать некоего, скажем, Бриммера… Пошел Кольцов к Бриммеру и, к своему удовольствию, застал у него Лили Брик… Сижу час, сижу два — она не уходит. Вечер. Она садится к Бриммеру ближе, он обнимает ее — и только тогда я понял, что она его жена. Она передала какие-то посылки Володе (Маяковскому) и Осе (Брику), и, когда я вернулся в Россию, они оба с интересом и участием спрашивали, каков он — их новый товарищ… Когда потом он заболел чахоткой, она заставила Осю и Володю собрать для него деньги, чтобы он мог поехать лечиться.

— Может быть, это и есть зародыш будущих брачных отношений, — сказал Кольцов. — Кооператив любовников.

— Но для этого нужна такая умная женщин, как Лиля, — сказал Тихонов».

За сплетнями они не заметили главного: что Лиля заставила Маяковского и Брика оказать помощь этому ее рижскому любовнику…

Дальше они еще немного обсуждают Лилю, «у которой, оказывается, целый табун любовников, и все они в самых нежных отношениях между собой, таков устав их кооператива: любя Лили, они обязаны любить и друг друга».

В этом мужском разговоре звучит самодовольное превосходство, каждый думает, «как могут Брик и Маяковский позволить это Лиле, как вообще мужчина может допустить, чтобы его женщина так себя вела… я бы никогда не попал в такую ситуацию». Но если у Лили «целый табун любовников», значит, это не Брик и Маяковский были особенно подходящими для отношений втроем, а этот «целый табун» — тоже? Так, может быть, лучше любить втроем такую замечательную Лилю, чем одному любить ничем не примечательную женщину?..

Некоторые из рижских писем написаны только Брику:

«Сволочной котенок! Опять ты не пишешь! Как тебе без меня живется? Мне без тебя очень плохо! Совсем у-у-у! пришел. Во всей Риге котятиков нету! Щенков много, а кисов нет! Беда!»

Тот же тон, та же манера, можно подумать, она их не различает, Брика и Маяковского. Кто же у нее любимый, а кто вранье и кривлянье? Считается, что без физической любви отношения высыхают, как ручей… А у Бриков не высохли. Если, конечно, физической любви действительно не было. В конце письма Осипу Лиля целует его «хвостик» — это дружеский поцелуй или с сексуальным подтекстом? Этого нам никогда не понять. Но подпись понятная — «твоя жена».

Из Риги Лиля посылала своим «зверикам» посылки: селедку, овсяную кашу, чай, кофе, сахар, шоколад, муку, сало. И одежду, и вещи: подтяжки для носков, чтобы у «звериков» носки не свисали, ткани, чтобы «зверики» сшили себе костюмы, бритвы, резиновые чашки — это чтобы Маяковский пил в общественных местах, не боясь заразиться. И что же, разве это не любовь?..

Лиля руководила даже в письмах, подробно писала, как что готовить, как смешивать продукты. Вела себя с ними как хороший менеджер или как капитан судна — капитан в командировке. Она вообще совершенно не презирала быт — «ах, я такая возвышенная, мне не до селедки и подтяжек». У Лили была полная власть, но она и простой, бытовой властью не пренебрегала — через обыденные домашние вещи как будто еще раз соединялась со своими «мальчиками». Жестко регламентировала домашнюю жизнь: за стол садились в строго определенное время, одевались так, как она считала нужным, и ослушаться ее было невозможно. «Зверики» у нее по струнке ходили.

Лиля скучала по «зверикам», а Брик с Маяковским скучали по Кисе.

Маяковский: «…Каждое утро прихожу к Осе и говорю: „Скушно, брат Кис, без лиски“, и Оська говорит: „Скушно, брат щен, без Кисы“».

Конечно, у них просто была такая манера выражаться, и все эти нежности — милое семейное преувеличение. Но им действительно без нее было плохо, как бывает непривычно и неуютно без строгой няни, которая то ругает, то выдает варенье. Если Лиля в письмах так командовала мальчиками, как же она командовала ими, когда была дома?… Они очень по Лиле скучали. Хорошо, когда есть кто-то, кто тобой командует, заботится о тебе, знает, когда ругать, а когда варенье.

Лиля вернулась из Риги в Москву довольно позорно — без визы. И с изданием Маяковского в Латвии ничего не вышло. Вскоре она опять уехала в Ригу, на этот раз получила визу, но в Лондон к матери не поехала, вернулась в Москву, на дачу в Пушкино, и опять — лето, карты, гости, так много гостей, что Аннушка носилась с самоваром, как гном в мультфильме, и Маяковский часто не знал, кто все эти люди, пьющие чай в его с Бриками доме.

Маяковский дружил с гостями, играл в карты, пил чай на веранде и писал стихи. К этому Лиля и Осип относились очень трепетно, как будто в семье прижимают палец к губам: «Тише, папа работает».

В письме из Риги Лиля попросила Маяковского: «Напиши для меня стихи». А когда она вернулась в Москву — вот они, стихи.

Маяковский написал для нее поэму «Люблю», и в этой поэме впервые нет никаких цепей, жалоб, мыслей о самоубийстве, он просто мальчик, а она просто девочка: «Пришла, деловито за рыком, за ростом, взглянув, разглядела просто мальчика. Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть — как девочка мячиком». Вообще-то — гениально, и не нужно никаких рассуждений о том, какая у них была любовь. Девочка в короткой юбочке, заносчивая, гордая, исподтишка посматривает на мальчика и, если он заметит, вскидывает острое плечико — не очень-то и хотелось! А глаза говорят — очень хотелось. Мальчик краснеет и стесняется, и вдруг решительно подходит и дергает за косичку.

Это единственная поэма Маяковского о любви, где все светло и трогательно, и написал он ее не в начале любви, не в разгар чувств, а когда они с Лилей были в разлуке. Когда они были вместе, все было мучительно, и он всегда страдал, всегда «крики в строчки выгранивал», писал про цепи, на которых нацарапано имя Лилино. Печально, обидно, горько — что он чувствовал себя любимым только в письмах. Но Лиля как хотела, так и любила, и что же, все эти щеники, детики, лапы оборву, подтяжки, селедки, резиновые чашки, разве это не любовь?..

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Любовь — это когда можешь умереть за него.

Любовь — это когда если он умрет, то и ты умрешь.

Любовь — это когда главное, чтобы он был счастлив.

А все остальное — это не любовь. И нечего притворяться и говорить, что это «тоже любовь», «такая любовь», «каждый любит по-своему». По-своему можно любить мороженое. А любовь — это когда…

Нет. Нельзя говорить «любовь — это когда» — это неграмотно.

Да, моя дорогая Я в тринадцать лет. Ты совершенно права. Нельзя говорить «любовь — это когда…». Лучше говорить «это — тоже любовь…», «ну, это такая любовь…», «каждый любит по-своему…».

Глава 9

Плохая компания предприятие «Брики. Маяковский»

Часто говорят: «Брики сделали Маяковского», и хочется возмущенно ответить: «Неправда! Это Маяковский сделал Брика! Брик даже в ссылках значится в первую очередь как друг Маяковского!» Но они так тесно связаны, к тому же Брик сделал Лилю, а Лиля в какой-то степени сделала Маяковского, так что неважно, кто кого сделал, важно, что их не разделить.

Все-таки связь Маяковского с Бриками была до конца не понятна никому из друзей и знакомых. Как будто каждый недоуменно пожимает плечами и, задумчиво морща лоб, говорит: «Ну, я вообще-то не зна-аю…».

Асеев пишет, что Маяковский «выбрал себе семью, в которую, как кукушка, залетел сам, однако же не вытесняя и не обездоливая ее обитателей… Это чужое гнездо он охранял и устраивал как свое собственное…» Чужое, почему чужое?..

Отношения Маяковского с Бриками были в разное время такими разными, что они и сами их не понимали, и все совсем запуталось.

Они сами называли свой союз, свое «гнездо» словами с коммерческим оттенком — «любовный трест», «любовный картель». И многие считают, что это было семейное предприятие, где Брики как бы хозяева, а Маяковский как бы наемный работник. Как будто Маяковский печет пирожки, Брик рекламирует и продает, а Лиля отвечает за связи с общественностью.

Но ведь всякая семья немного предприятие. В любой семье есть взаимные обязательства, есть расчет. У Бриков и Маяковского был, конечно, негласный договор, кто за что в ответе, но у них было и все остальное, что полагается в семье, — привязанность, страсть… Варенье варили. Нормальные люди, варенье варят, и все у них есть: и любовь, и расчет, и ссоры, и обиды, и нежность, и варенье. И каждый получает свою долю любви, уважения, материальных благ — это же и есть семья, этим семья и отличается от людей, которые вместе случайно и ненадолго.

В любой семье есть обязательные роли, без которых семьи не может быть: организатор, вдохновитель, исполнитель.

Организатор, конечно, Брик — руководит, обдумывает стратегию и определяет тактику, но не может сам проводить в жизнь свои идеи.

Для общего семейного процветания используют вдохновителя, самого обаятельного члена семьи — Лилю. Лиля мучает Маяковского, Маяковский пишет стихи, Брик на поэзии Маяковского создает себе культурно-политическое лицо.

Без исполнителя Брикам делать нечего, без него они — никто. Исполнитель у них в семье Маяковский. Но и исполнитель без них не может, он же не знает, что ему делать, как жить, о чем писать…

И все же это не так просто — нельзя считать, что исполнитель подкидывает любовь к Лиле в свой поэтический костер и пишет, что Брик велит. Маяковский для Брика еще и вдохновитель, как личность и как поэт.

Вот такая необычная картина — все роли перемешаны. Никто из них не может существовать поодиночке. Маяковский Бриков любит так, что жить ему без них невозможно, и Брики Маяковского любят так, что впору его возненавидеть или хотя бы немного помучить.

Конечно, отношения внутри этого треугольника были очень сложными. Есть страшноватые слова Шкловского о том, что Лиля ненавидела Маяковского за то, что гений он, а не Осип Максимович. Ну, наверное, не без этого. Брики не могли существовать без Маяковского, а к зависимости всегда примешиваются злоба и желание укусить руку дающего — чем он важнее, тем пусть будет более зависим и унижен! Лиля любила Осипа, он был ей ближе и дороже Маяковского, — «Щенков много, а кисов нет!», Маяковский не мог не понимать, что он часть ее любви к Брику, что он второй, всегда второй после Осипа.

…Да ведь сами же люди все сказали, зачем гадать?!

Маяковский в предсмертном письме: «Моя семья — Лиля Брик».

И дальше: «Стихи отдайте Брикам, они разберутся».

Ну вот, все сказано: стихи — Брикам, а семья — Лиля. Лиля, а вовсе не Брики.

Значит, это действительно было чужое гнездо?.. Если так, как же ему было жить, если его семья — он и Лиля, а еще есть Ося? Может быть, суть этого странного союза не в отношениях с Лилей, а в отношениях с Бриком, мужем его жены?

Кто же они друг другу, «Ося и Володя», «мальчики», «зверики»?

Кто был Брик Маяковскому?

Злой демон, начальник, эксплуататор, растлитель, соперник?

«Злым демоном Маяковского» Брика называет Луначарский. Красиво и страшно, но все же, кто это — злой демон? Злой демон — тот, кто владеет душой и нашептывает гадости, раздирает противоречиями, соблазняет. Мешает быть счастливым.

Но Маяковский и без посторонних злых демонов был несчастливый человек. Якобсон о нем жестко говорит: «Маяковский никогда не был счастлив… Он был очень тяжелый и глубоко несчастный человек…» Человек приходит в мир для страдания — эта красивая фраза относится не ко всем, но Маяковский уж точно пришел в этот мир, чтобы страдать. Ему все трудно, все трагически невозможно, даже самое простое — жить. А Брик пришел в этот мир с конкретными целями — читать книги, смотреть на Маяковского сквозь свои круглые очечки и придумывать теории языка. И вообще, когда рациональность одного уравновешивает эмоциональную нестабильность другого, какой же это демон?.. У Маяковского своих демонов в душе было достаточно и без Брика.

Ну хорошо, Брик — не демон. Брик — подчиненный Маяковского и одновременно начальник.

Брик-подчиненный восхищается стихами, анализирует, создает теории. В общем, теоретик культуры Брик зависит от творца Маяковского как человек, который может прийти в возбуждение только после того, как другой испытает наслаждение. Брик-начальник придумывает теорию и говорит Маяковскому, что писать.

Лиля говорит, что они были друзья: «…Я не знаю более верных друг другу, более любящих друзей и товарищей».

Брик и Маяковский были друзья без равноправия, это была дружба, похожая на наставничество, дружба старшего с младшим, изумляющим наставника своей гениальностью. Брика как раз в этом и обвиняют — в наставничестве. Что он загубил Маяковского как лирического поэта. Что если бы не Брик с его лефовскими штучками…

Журнал «ЛЕФ» — «Левый фронт искусств», его главная идея — искусство должно служить утилитарным целям. То есть давать людям не какую-то эфемерную красоту, а то, что им нужно для жизни. Художники должны вместо живописи рисовать плакаты и рабочую одежду, «работать на ситец». Писатели и поэты должны приспособить свою музу к потребностям социализма. «Евгений Онегин» был бы написан и без Пушкина.

Главный идеолог ЛЕФа — Осип Брик. Брик сформулировал позицию: давайте заменим искусство производством, книгу — газетой, картину — ситцем. А Маяковский его позицию озвучивал, кричал, красиво метал громы и молнии и писал агитки.

…Так вот, если бы не Брик с его лефовскими штучками, Маяковский не писал бы агитки. Такое Брику предъявляется обвинение. Если бы не Брик, Маяковский не тратил бы свой гений на всякие совнархозы, бюджеты, прозаседавшихся. Именно из-за Брика Маяковский растрачивал себя на рекламу, из-за Брика гениальный поэт работал как поденный сочинитель рекламных текстов, как халтурщик в рекламном агентстве, рекламирующий прокладки и памперсы.

Это правда или нет?..

«О Маяковском с 1922 года никто всерьез и не говорит „кроме, как в Моссельпроме“…» — это пишет поэт Бенедикт Лившиц Бурлюку.

А Брик говорил: «Нигде кроме, как в Моссельпроме» — это лучшее, что Маяковский написал. Шутка, конечно, это шутка, но с душком.

Главным заказчиком Маяковского был Моссельпром, а Брик был членом правления Моссельпрома. Для этой организации Маяковский написал сотни рекламных текстов и слоганов про галоши, конфеты, сигареты. Брик для Маяковского был, с одной стороны, заказчик, а с другой стороны, член семьи, которая жила на полученные за эти заказы деньги. Реклама очень хорошо оплачивалась, здесь и Лилины шубки, и заграничные путешествия, и чай с вареньем — типичный семейный подряд. Но… Брик, конечно, тоже пил чай с вареньем, однако и для самого Маяковского было очень важно хорошо зарабатывать.

Есть и другое обвинение в нечистоплотности: Брик пользовался положением Маяковского и обаянием Лили, чтобы иметь влияние, открытый дом и главных чекистов в гостях. Без Лили и Маяковского он был никому не интересен… Ох, ну уж это точно неправда! Брик и сам был влиятельным человеком, и в истории литературы у него есть собственное место — организатор группы ОПОЯЗ, глава ЛЕФа.

Если бы не Брик… все из-за Брика! Брик — эксплуататор, а Маяковский — раб… Брик виноват, что поэзия Маяковского стала утилитарной, поступила в полное распоряжение власти — напиши это, не пиши то… Брик виноват, что Маяковский стал инструментом власти. Брик виноват, что Маяковский хотел, чтобы ему «задания давал Госплан». В общем, Брик Маяковского погубил, развратил в смысле интимных отношений его поэзии с советской властью, в результате чего Маяковский перестал быть поэтом.

А если бы не Брик, Маяковский писал бы лирические стихи, и мы сейчас бы его любили, а не только эта «краснокожая паспортина», которую мы со школы ненавидим.

Обвинения красивые, но справедливо ли это «виноват», «виноват»?.. А бывает ли так, что один во всем виноват, а другой совсем нет? Не похоже ли это на «он не виноват, он просто попал в дурную компанию»? Что же, Маяковский вынул из себя свой дар и вручил Брику — на, Ося, владей… А что, если бы не Брик, Маяковский не поставил бы себя в унизительную зависимость от власти? А разве справедливо, что Брика за дружбу с Маяковским как только не называли, как только не ругали?!

Современница Бриков и Маяковского, художница Елизавета Лавинская, считает, что Маяковский был жертвой, а Брик — растлителем. Не в сексуальном смысле, а в том, что Брик придумывал нехорошие теории искусства, которые растлили хорошего мальчика Маяковского. Кстати, Лиля очень возмущалась, когда один из музеев купил мемуары Лавинской, потому что она там «клевещет» на Брика. Лиля — прелесть, она искренне уверена, что солнце вращается вокруг нее и немножко вокруг Оси. Если что-то не так говорят, как ей хочется, то это клевета. А неправильные мемуары нужно выбросить.

Клевета ли это на Брика — назвать его растлителем? Нет, конечно! Это огромная клевета на Маяковского. Ведь если есть растлитель, большой мерзкий дядя, то есть и придурковатая малолетняя жертва. А Маяковский не был жертвой. Он не был даже жертвой любви или Лилиного «коварства» — в своих отношениях с Лилей он вел себя совершенно осознанно. И уж тем более он не был жертвой умного дяди в очках, говорящего — эй, умственно отсталый, повторяй за мной, как надо думать, писать, жить… Отношения с Бриком были совершенно осознанные, кроме, может быть, самого главного, чего человек сам про себя понимать не может. Но зато понимают другие.

«…Роль Брика в жизни Маяковского была несомненно положительная…» Написавшая это Н. Мандельштам совсем не добродушная дама, а человек с придирчиво-злым умом, она очень редко о ком-то отзывается «положительно».

«…В агитационной теме Маяковский нашел некоторую компенсацию. Она отсрочила конец и дала Маяковскому сознание цели и необходимое для таких людей ощущение силы…»

Маяковский слабый, ему нужно прислониться к сильному. А «сильным» для него была эпоха, то есть «Госплан», «краснокожая паспортина» и прочее. Но «то, на что он ставил, оказалось не силой, а немощью». Власть оказалась не очень, эпоха оказалась не очень — так не Брик же в этом виноват.

Маяковский сам хотел служить революции. Он сам хотел служить революции, но не очень сам знал, как жить. И не будь Брика, в роли старшего друга и наставника, в роли некоего по жизни костыля выступил бы кто-то другой, кто бы указал путь, сказал: «Пиши стихи о краснокожей паспортине…»

Осип Брик был еще в одном, очень важном, Маяковскому нужен — Маяковский не умел читать и писать. Не то чтобы он совсем не знал грамоты, но у него были проблемы. Правописание в этой семье знал Брик. Начиная с 1916 года он расставлял в стихах Маяковского знаки препинания («На, Ос. Расставь запятатки»). И книги в этой семье читал Брик. Как-то раз Маяковского спросили про библиотеку — есть ли у него библиотека, что он вообще читает как культурный человек. Маяковский ответил — у меня библиотека, общая с Бриком. Это он сказал просто, чтобы не приставали, — библиотека была Брика, а не общая. Но дело не в том, что библиотека принадлежала Брику, а в том, что с литературой работал Брик, подбирал для Маяковского материалы. Маяковский умел писать стихи, но совсем не умел что-то прочитать, узнать. Брик не умел писать стихи, но умел найти, узнать.

Это отлично, но все-таки такое может сделать любой хороший редактор. А Брик был не редактор. Маяковский с Бриком работали как соавторы. Брик обсуждал с Маяковским все, от первой мысли, идеи до сдачи в печать. Маяковский всегда сомневался, а Брик всегда знал, что нужно, и, главное, был уверен в своих идеях. Давал направление мысли. Давал спокойствие, уверенность в том, что все делается хорошо и правильно. Для Маяковского была большая удача и даже счастье иметь такого человека рядом, это как одна душа на двоих.

Брик никогда на лавры не претендовал. Маяковскому доставалась слава, а Брику — душевный покой. Но разве это несправедливо? Их обоих устраивало.

И наконец любовь. Любовь Маяковского к Брику гораздо более тонкая материя, чем любовь Маяковского к Лиле.

Из писем Маяковского Лиле: «Целую 1000 раз тебя и 800 Оську», «Целую Оську в усы», «Дорогой, дорогой Лилик! Милый, милый Осик!»

Маяковский не мог нежно любить соперника! Как возможна нежная любовь любовника к мужу? Но это удивляются мужчины, каждый из них представляет на его месте себя и тут же вскидывается оскорбленно: «Я? Да никогда!» На самом деле именно соперника и можно любить, потому что любовь к одной женщине создает особенную близость. Тем более любить Осипа, который был как Лилина рука или нога, как данность Лилиной жизни.

Маяковский Лиле: «Мы с Оськой… только и делаем, что разговариваем о тебе». (Тема: единственный человек на свете — Киса.)

Кто был Брик Маяковскому?

Н. Мандельштам пишет о себе и Мандельштаме: «Мы хотели жить, а не погибать, но с самого начала всем было ясно, что ничего хорошего нас не ждет». Осип Брик, как и все, хотел жить, а не погибать, но ему всегда было ясно, что впереди его ждет хорошее.

В 1938 году, когда Маяковский уже восемь лет как не жил на свете, вышел однотомник с предисловием Брика. Брик писал, что в ранних стихах Маяковского есть влияние футуризма — вредное, потому что футуристы «писали такими словами, которые ни один человек понять не мог». Но Маяковский смог преодолеть вредное влияние футуризма. Это Брик пишет про те стихи, которыми бредил, ходил как пьяный, в которые влюбился и называл хлебом. Про футуризм, про свою молодость. Нравственная физиономия его не ясна. С годами нравственная физиономия Брика не стала ни лучше, ни хуже, а стала совсем уж неуловимой.

Нет, конечно, время было такое, что они все постоянно от чего-то отрекались. Глупо осуждать за то, что человек в террор предпочитает следовать линии партии — не сидеть же за футуризм. Но не все отрекались так холодно, так логично: хочешь, так скажу, хочешь, этак, и все будет одинаково хорошо. Брик пишет: «Враги советского народа, окопавшиеся в литературных организациях, подлые наймиты капиталистических разведок… смертельно ненавидели Маяковского… Кровь Маяковского на их грязных руках».

Маяковский: «Если я чего написал, если чего сказал — тому виной глаза-небеса любимой моей глаза». Смешно было бы написать — Брика глаза. Брики были нужны Маяковскому непременно вдвоем. На памятнике Маяковскому можно с полным правом написать: «Киса и Ося были здесь». Ося Брик, хороший мамин мальчик, выпускник университета, юрист, коммерсант, идеолог культуры, был разумно-счастливый человек, и Маяковский притулился к нему не случайно, рядом с ним он жил, а не погибал. Именно зависимость от Брика дала ему силы прожить хотя бы до выстрела в 1930-м. Маяковскому была нужна дружба Осипа так же, как любовь Лили. Или больше. Возможно, Брик был для Маяковского важнее Лили. Или — любовь к Лиле без Брика была Маяковскому не нужна.

Но если так, почему нельзя быть втроем?

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Есть одна девочка, с которой мне запрещено дружить. Бабуля говорит, она может меня испортить, как будто я продукт, который скиснет. Я, конечно, все равно дружу с ней — мне интересно и еще назло. Не хочу, чтобы запрещали.

Плохие друзья? Думаю, нет, не бывает. Плохие друзья, имеется в виду, что могут научить плохому. Разве человека можно научить плохому, если в нем плохого нет? Это я не про себя, во мне-то плохого много. Может быть, плохое во мне взойдет как на дрожжах, если дружу с плохими?..

Глава 10

Почему нельзя быть втроем?!

А вот почему — а как же секс?

Люди, конечно, не понимали. Вероника Полонская, которая была последней любовью Маяковского, пишет: «Я никак не могла понять семейной ситуации Бриков и Маяковского. Они жили вместе такой дружной семьей, и мне было неясно, кто же из них является мужем Лили Юрьевны». Звучит наивно, но Вероника Полонская была не наивная, не глупая, не умная, а нормальная женщина, и именно ей с ее нормальностью из неуловимых деталей, из взглядов, из воздуха должно было быть понятно — кто муж, а кто друг…

Лиля: «Мы с Осей больше никогда не были близки физически, так что все сплетни о „треугольнике“, „любви втроем“ и т. п. совершенно не похоже на то, что было».

Очень странная фраза: треугольник не «неправда», а «совершенно не похоже на то, что было».

Был ли у них секс втроем? О, нет, нет! Или да…

Если возникает вопрос, на который не может быть точного ответа, когда клевета, поклеп, подозрение, предположение, сплетня, — неважно, было ли это, все равно не узнаешь. Важно — можно ли представить, что это могло быть?

К примеру, Анна Каренина, Каренин и Вронский — был ли у них секс втроем? Толстой нам про это не рассказывал, но, может быть, все-таки?… Нет, точно, нет, этого быть не могло! Они были люди той эпохи и того круга, в котором это было невозможно. И они были чистые люди.

Брики были люди той эпохи и того круга, в котором это было возможно. Лиля и Осип с их «обостренным половым любопытством» не были чистыми людьми, так почему бы и нет?.. Маяковский в начале романа с Лилей был не радостен, как положено влюбленному, он был подавлен и мрачен, почему бы это? Может быть, ему пришлось столкнуться с чем-то для себя неожиданным, неприемлемым, тяжелым?.. Мог он вписаться в эти игры? Но его же никто не спрашивал.

Психологически Брики и Маяковский, безусловно, были «втроем»: Лилин рассказ о том, как Осип утешал рыдающего Маяковского, стихи Маяковского о первом периоде их с Лилей любви — все это говорит о том, что были игры, манипулирование, удовлетворение «психологического любопытства».

Брик под любую ситуацию мог подвести теоретическую базу, к примеру, взять и объявить: отныне секс полностью отделен от человеческих отношений. Или: Лиля может сама выбирать, с кем ей заниматься любовью, с ним или с Маяковским, и никаких обид быть не должно. Или: Маяковскому полезно страдать — пострадает и напишет гениальные стихи. Лиля так говорила: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи». Повторяла за Осипом или сама придумала?

Не обязательно быть втроем в постели, есть и гораздо более волнующие эротические ситуации. Самый простой вариант — любовь с Бриком, чтобы наказать и подразнить Маяковского. И еще множество вариантов: любовь с одним как награда другому. Дозированная любовь с разрешения третьего. Любовь под наблюдением. Любовь с одним как способ возбудить другого. Запрет на любовь, чтобы отвергнутый пострадал и написал стихи.

Все эти варианты отлично укладываются в их отношения: Лиля всевластна, Осип равнодушен, Маяковский влюблен. Они были молоды и словно созданы для экспериментов, Лиля обладала желанием властвовать, Маяковский — склонностью поддаваться манипулированию и, очевидно, чистотой, Брик — подозрительной холодностью, умозрительным интересом ко всем явлениям жизни и желанием манипулировать.

Лиля: «Физически Осип Максимович не был мне мужем с 1916 г…», в других вариантах с 1914 г. и с 1915 г. Да, но…

Но!..

Уже в старости Лиля Брик потрясла Андрея Вознесенского таким признанием: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал…» «Она казалась мне монстром, — признавался Вознесенский. — Но Маяковский любил такую. С хлыстом…» — это кочует по Интернету в разных ссылках. Неужели Лиля действительно это сказала?.. Вознесенский был вхож в дом Лили, она любила его поэзию, он порядочный человек, и невозможно представить, чтобы он так оболгал Лилю… Ох, как это неприятно! Теоретические предположения об их сексуально-психологических экспериментах — это любопытно, мы же все свободные и продвинутые люди. А Маяковский «царапался в дверь и плакал» — это совсем другое, это очень его жалко…

А если это правда?.. Что мы знаем о людях?..

Если это правда, значит, Лиля солгала — ее отношения с Бриком не прекратились. Если это правда, если двое занимаются любовью при третьем, это уже эротическая жизнь втроем. И еще — в этих словах есть одна интересная деталь: «Он рвался, хотел к нам…» Не отворачивался, не хотел перетерпеть с зажмуренными глазами, а «хотел к нам». Значит, эротическая жизнь втроем была.

Только если это и было — так что? Он посвятил ей свое собрание сочинений? Он первый поэт революции? И что?.. Лиля могла заниматься любовью с кем хотела и как хотела, даже если Маяковский посвятил ей все свои стихи, даже если он первый пролетарский поэт и трибун революции. Все, что они делали, они делали по взаимному желанию. Так почему всем можно все, а им нельзя?! Потому, что первого пролетарского поэта нельзя запирать на кухне?..

Ну хорошо, никто не понимал, что там было, никто не знал, поэтому придется верить Лиле.

Если верить Лиле, все то время, когда они жили втроем, она была близка только с Маяковским. И какая же это была связь, было ли им хорошо?

Есть мнение, что у Маяковского были мужские проблемы. Люди, которые никогда его не видели и родились, когда он уже стоял памятником, где-то это подслушали, подглядели?… Загадка. Как они могут знать о его мужских проблемах? Вот только один западный славист Бенгт Янгфельдт может знать. Он всю жизнь занимался Маяковским, был близко знаком с Лилей, ее мужем В. Катаняном, Якобсоном и другими людьми их круга. Ему кое-что нашептали какие-то старые Лилины подруги и сама Лиля.

Со слов этих старых подруг он пишет: «Осип не испытывал к ней физического влечения, у Маяковского это влечение было, но он, по-видимому, страдал некоторой формой сексуальной слабости. По словам Лили, он был просто „мукой в постели“. Учитывая его многочисленные любовные связи, речь вряд ли шла об импотенции. И хотя Эльза тоже жаловалась, что он ей „не нравился в постели“, потому что „не был достаточно похабен“, похоже, это проявлялось главным образом в отношениях с Лили. Согласно Виктору Шкловскому, Маяковский страдал преждевременным семяизвержением…»

Шкловский — сплетник!.. Шкловский любил обсудить и осудить, из Берлина писал жене: «Приехал Брик, М[аяковский] и Лиля. Очень неприятны».

Интересно, кто мог сказать ему о сексуальных проблемах Маяковского с Лилей, кроме самой Лили? Эльза — это понятно и даже мило, что сестры могли откровенно говорить обо всем. Или Осип — если Лиля обсуждала с ним проблемы Маяковского, это уже не так мило.

Но «…на то же намекает и запись в дневнике Лили (впоследствии уничтоженном) о том, что его сексуальные проблемы „возможно… от большого чувства ко мне“».

Вот — это старые Лилины друзья и подруги насплетничали западному слависту! Что Маяковский был «мукой в постели», что у него было преждевременное семяизвержение.

Преждевременное семяизвержение имеет психологические причины. Одна причина, лестная для женщины: перевозбуждение, когда мужчина не может сдержать страсть. И одна раздражающая причина: у мужчины синдром ожидания неудачи. Он думает, что все будет неудачно, и все именно так и происходит.

Предположим, женщине кто-то физически не нравится. Но она честно занимается с ним любовью, только немного морщится и поглядывает на часы или еще как-нибудь проявляет раздражение. А мужчина любит ее и страшно боится не угодить и рассердить, и он начинает торопиться и нервничать. В следующий раз он уже знает — нужно торопиться… и так снова и снова, пока у мужчины не сформируется привычка к нервному напряжению, когда он сам стремится к быстрому финалу. Тогда женщина делает презрительно-удивленную гримаску — что все это означает? В следующий раз она проявляет не радость и нежность, а снисходит к нему и как-то зло и насмешливо ожидает провала… И все, это уже с ними навсегда.

У Маяковского могли быть обе причины: и большая любовь, и синдром ожидания неудачи. Секс с Маяковским для Лили был мукой, Маяковский просил, она снисходила, Маяковский нервничал, она снисходительно терпела…

Но вот вопрос — а как же «праздник тела» в начале любви? Или это сразу же был «праздник тела» только для Маяковского, а для Лили сразу же была «мука», но она не подавала виду? Наверное, все-таки нет — она не стала бы притворяться. Наверное, тогда все было иначе, а со временем их интимные отношения изменились. Маяковский понимал, что Лиля его только терпит, и у него с каждым разом укреплялся синдром ожидания неудачи.

Так было у него только с Лилей? А с другими?

Есть свидетельства других женщин, любивших Маяковского, и они полны признательности и страсти. «Это были месяцы счастья», — вспоминает Евгения Ланг. Красавица Татьяна Яковлева, избалованная поклонением, пишет, что он «…был совершенно необычайного остроумия, обаяния и колоссального сексапила». Вероника Полонская, с которой он был близок перед смертью, говорит о том, что в постели все было прекрасно… Все довольны и ни слова о проблемах. Все они были с ним счастливы, а Лиле была мука?

Бедный Маяковский — чувствовать себя нежеланным, нервничать, торопиться. Лиле с ее развитой сексуальностью было бы легко с этим справиться. Но она говорила — быть с ним в постели мука. Значит, он был так ей неприятен, что ей не хотелось справляться. Бедная Лиля — спать с тем, кто не нравится. Это и правда мука.

После любви-муки Лиля оставалась с головной болью, в плохом настроении… Сексуальное поведение — это тайна, но можно предположить, что Маяковский был с ней очень нежен, слишком нежен. И можно предположить, как ее раздражала его нежность, зависимость в постели… Может быть, поэтому так часто прорывалось в ее словах пренебрежение к Маяковскому? Она даже на ревность не давала ему права, говорила удивленно-презрительно: «Вы себе представляете, Володя такой скучный, он даже устраивает сцены ревности». Может быть, поэтому она больше любила его на расстоянии? И самые светлые свои стихи о любви Маяковский написал, находясь от нее вдали?

* * *

Если посмотреть на их общую фотографию — Лиля, Осип, Маяковский, — можно сказать: в этом союзе все-таки немного пахло паленой шерстью. Какая это трагическая фотография!..

Лиля посередине, держится прямо, абсолютно независимая.

Справа от Лили Маяковский, красивый, как «бог неприкаянный», наклонился к Лиле, приник к ней упрямо и обиженно, обнимает Лилю за плечи, но не уверенно, как обладающий ею мужчина, не утверждая — «моя женщина», а будто жалобно выплакивая.

Слева от Лили Брик — не полный, но мягкий, весь состоящий из округлостей, приник к ней, обвился вокруг нее, как плющ. Сохранились между ним и Лилей физические отношения или нет, никакой ревности он не испытывает, его все абсолютно устраивает. «Мне надо было быть только с Осей», — сказала Лиля в старости. Ее слова могут означать, что она была физически близка с Маяковским и Бриком. А могут ничего такого не означать, а только ее тоску.

Брика обвиняют в том, что он помогал Лиле находить влиятельных любовников, руководил Лилей, делал за нее правильный выбор, — в общем, помогал Лиле любить главных. Одна из свидетельниц тех лет говорила: «Я никогда не могла понять его отношения к Лиле Юрьевне как, уже грубо выражаясь, к товару, который он всегда с невероятной охотой как-то предлагал».

К любой Лилиной связи Брик относился спокойно и поощрительно, словно радостно кивал — хорошо, правильно, молодец. Как будто он ей подруга, наперсница, как будто он пользуется ее обаянием для общего семейного процветания.

Но почему бы и нет, ведь у Лили с Осипом все было общее, например ЛЕФ.

ЛЕФ — Левый фронт искусств. Брик — идеолог, а Маяковский — лицо ЛЕФа. Брик был идеологом не только объединения ЛЕФ, но также и свободной морали, «лефовской» морали. Лефовская мораль — полная сексуальная свобода. Лиля — тоже лицо ЛЕФа, хозяйка лефовского салона.

Лиля: «Кроме них, я почти не знала людей. С остальными я встречалась в трамвае, в театре. А лефовцы выросли на глазах друг у друга».

ЛЕФ называют группой, шайкой, бандой. Это было не просто творческое объединение, а образ жизни, где взгляды на искусство тесно переплелись со взглядами на жизнь, с манерой жить, и свободный секс был частью образа жизни.

Лефовцы общались круглосуточно — если не вели разговоры об искусстве, то играли в карты.

«…Играют все. Разделяются на игроков азартных — Володя, Коля, Лиля — и классических — Витя, Ося, я, Лева… Играют ночами до 6–7 утра. Иногда по 17 часов подряд».

Это пишет Варвара Степанова, жена знаменитого скульптора Родченко.

17 часов играть в карты! Потом Маяковский помучается ревностью и напишет стихи, Брик издаст стихи и статью о стихах в журнале «ЛЕФ». «Производственные» интересы всех троих, Осипа, Лили и Маяковского, были так тесно сплетены с романами, со страстью, что и не разберешься, где ЛЕФ, а где секс… В чем только бедного Брика не обвиняли, даже в том, что буквально платил Лилей гонорары авторам журнала.

Юрий Тынянов (историк, автор знаменитого романа «Смерть Вазир-Мухтара») напечатал в «ЛЕФе» статью. В этой статье Маяковского сравнивали с Пушкиным, почти что назвали солнцем русской поэзии. Для литературных интриг Брика это была хорошая, правильная, ценная статья, а Тынянов — соответственно ценный автор. Любому автору положен гонорар, но денег у ЛЕФа было немного или было жалко. Однако ценному автору все-таки нужно заплатить.

Тынянов приехал в Москву и пришел к Брикам — они же и есть ЛЕФ. Осипа дома не было, а была Лиля. Ужин, вино, беседа, Лилино очарование, Тынянов остался у Бриков ночевать. А утром… Утром Тынянов мялся в дверях, ему было неловко напомнить Лиле о гонораре, но он все же собрался с духом и напомнил. Пробормотал что-то вроде «все было очень даже прекрасно, а теперь давайте гонорар». В ответ Лиля засмеялась и сказала: «Ах, вам еще за это и заплатить?..» Молодец Лиля.

Интересно, как это было?

Брик (сокрушенно). Нечем совершенно платить Тынянову гонорар. Неценным авторам не платим, и бог с ними, обойдутся. А он нам очень нужен, он нашего Маяковского сравнил с Пушкиным, это дорогого стоит.

Лиля молчит.

Брик (вопросительно-настойчиво). Лиля?

Лиля. Ну хорошо, ведите этого Тынянова. Я же понимаю — он нашего Маяковского сравнил с Пушкиным…

Брик. Вот и хорошо, с ценным автором рассчитаемся по-домашнему…

Вся эта история то ли шутка, то ли сплетня. Лиля не так дешево оценивала себя, чтобы пересчитывать свое обаяние на гонорары ЛЕФа. Но она этим жила: ЛЕФ, издатели, Маяковский… Она засмеялась и сказала — пусть Тынянов приходит в гости, он интересный человек. А Тынянов оказался еще и симпатичный. Но можно ли, глядя на Лилю, представить себе, что она считает свое обаяние товаром?

Честно говоря, глядя на нее, можно все себе представить. Кроме одного — что она будет что-то делать в ущерб своим желаниям.

Можно ли представить себе, что для Брика сексуальное и человеческое обаяние Лили является товаром и, как товар, обменивается на какие-то элементы общесемейного благополучия? Можно себе это представить, глядя на него?.. Можно. Он все мог — что хотел. Мог не то чтобы предать, предательство — это все-таки очень четкий поступок, Брик мог, скорее, мягко уплыть в сторону. Тынянов в одной из своих книг написал не о нем, но словно о нем: «Он не был ни литератор, ни чиновник. Он был чиновник литературных дел, улавливал веяние и нюхал воздух».

Еще Тынянов написал про Брика маленький рассказ-набросок, он его не писал всерьез и не издавал, а так, набросал для домашнего использования.

Он, Тынянов, видит сон, в котором он сотрудник ЛЕФа, пришел на заседание, и Маяковский, который на этом заседании главный, приглашает его садиться.

«…Садитесь, пейте чай.

Я сел на стул, но Владимир Владимирович легонько одернул:

— Не сюда. Это Брик.

Клянусь, никого на стуле не было.

„Ах, так вот он, Брик, вот как он выглядит“, — подумал я, ошарашенный».

Вот так он там сидит на заседании (не в жизни, а во сне, все это сон), а потом Маяковский прочитал стихи Пушкина, и Тынянов испугался и решил уйти.

«…Тут я испугался и задом — в переднюю.

По дороге задел этажерку и извинился.

Может быть, Брик?»

Это смешно и удивительно точно — Маяковский гремит, изображает главного, читает стихи, а Брик невидимо присутствует в виде стула. Может быть, стул — это Брик, а может быть, этажерка — это Брик, диванная подушка — Брик и коврик на полу — Брик. Мы не знаем, кто он, но он — везде, во всяком случае, в жизни Лили и Маяковского. Он мог бы играть дьявола, не страшного, а уютного домашнего дьявола. Можно ли представить, что у этого округлого человека есть копытца и хвостик?.. Можно ли представить, что Брик думает — а не пора ли натянуть покрепче цепь, которой Маяковский прикован к Лиле?

Могли ли Брик, Лиля и Маяковский быть «втроем»?..

В центре фотографии Лиля — сама по себе. На фотографии видно: Брик принадлежит Лиле, Маяковский тоже принадлежит Лиле, а она — сама себе.

Они, конечно, могли быть «втроем». Могло быть все: и вместе, и по очереди, и как награда, и как наказание, и запереть на кухне — у них могло быть все. Но лучше пусть будет версия Лили: «Физически О. М. не был мне мужем с 1916 г., а В. В. — с 1925 г.». Нам так будет приятнее, а правды мы все равно не узнаем.

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Бабуля читает мой дневник. Бабуля читает мой дневник!.. А-а-а-а-а!!!! БАБУЛЯ ЧИТАЕТ МОЙ ДНЕВНИК!!!

Никогда ее не прощу. Не буду скандалить, обижаться, возмущаться. Просто никогда не прощу и буду лучше прятать дневник. Вот так, совершенно спокойно, без эмоций.

Нет, ну как можно читать чужие дневники, письма?!

Стоп. А публиковать? Свои и чужие письма?..

Я бы, к примеру, на месте Лили не стала публиковать некоторые ее письма к Маяковскому и Маяковского к ней! Все эти письма-записочки про деньги, шелковые чулки, теплые рейтузы! Оставила бы для себя и любовалась, как он меня любил. Звучит глупо, но понятно же, что я имею в виду… Но у нее была совсем другая задача — чтобы другие полюбовались, как он ее любил, — фу. Но ведь он ее любил вместе со всем ее, вместе с этим ее желанием — чтобы все увидели. Тогда не фу…

А он, если бы знал, что его письма к ней и его дневник читают? Он бы закричал «А-а-а-а!!!!»? Но они сами сделали себя литературными персонажами. Теперь их право на личную жизнь, как… как у Маши и Дубровского.

Глава 11

Про это — про то, как люди расстаются

Лето 1922 года все опять провели в Пушкине. Все — это Лиля, Брик, Маяковский, Рита, Краснощеков. Александр Михайлович Краснощеков жил с дочерью на соседней даче, но уже некоторым образом входил в их компанию, потому что у Лили с Краснощековым начинался роман.

Ужасно неудобно, когда дачи по соседству, все на виду… Брик давно уже придумал для Лили идею сексуальной свободы, но Маяковский до сих пор с ней не согласился, — ужасно неудобно.

Рита Райт особенно была нужна Лиле тем летом — ей требовалась наперсница, чтобы, как в водевиле, носить записки с дачи на дачу. И, кроме того, впервые в жизни ей понадобилась «подружка», чтобы поболтать и обсудить. Между Лилей и Ритой Маяковский назывался Большой, а Краснощеков — Второй Большой.

Почему Большой, почему Второй Большой? Может быть, здесь был сексуальный подтекст — девочки часто между собой о неприличном шепчутся и смеются. Может быть, Лиля с Ритой имели в виду не сексуальный, а человеческий и общественный масштаб Лилиных любовников? Тогда тоже понятно, Маяковский — Большой, Краснощеков — Другой Большой. Краснощеков был не просто какой-то там дачный сосед, он был заместитель наркома финансов, то есть тоже «главный».

В конце лета Лиля уехала в Берлин. У нее уже была виза, полученная в Риге, а заграничный паспорт она получила в июле. В заявлении на получение паспорта было много пунктов — мы все заполняли похожие заявления и отвечали на вопросы: где учился, где работал… У Лили в одном из пунктов, которые она заполнила, указан номер удостоверения сотрудника ГПУ — бывшей ЧК. Удостоверение № 15073…Ну что тут скажешь? Как будто мы поймали ее за руку, когда она лезла за конфетами.

Знал ли об этом Брик? Что Лиля — чекист? Несомненно, ведь он сам работал в ЧК, и, главное, у Лили не было от него секретов. Знал ли Маяковский? Наверное, нет. У Лили были от него секреты.

То, что у Лили есть такое интересное удостоверение № 15073, не было известно ни ее друзьям в Москве, ни друзьям в Берлине, никому. А мы узнали об этом только в девяностые годы.

Можно слабо пискнуть: может, она и не выполняла заданий, может, она просто так, она, может быть, только числилась и удостоверение ей выдали за пять дней до поездки… дали, как дают липовый служебный пропуск по блату. Невозможно осуждать Лилю через сто лет с позиций сегодняшней морали!.. Но было довольно много брезгливых людей, у которых почему-то не было удостоверения ЧК, — Ахматова, Пастернак и еще сто миллионов людей… А у нее было, № 15073. Может быть, это случайность, выдали для поездки и забыли, а может быть, она всю жизнь была чекистка, так что — без комментариев.

Но разве она кого-нибудь оклеветала, посадила, донесла на кого-то? Нет, об этом нам ничего не известно. Тогда не станем ловить ее за руку, когда она лезла за конфетами.

Лиля уехала, а своим «мальчикам» велела обратиться насчет паспортов к Краснощекову — обычная Лилина манера создать «кооператив любовников».

Знал ли Маяковский, что обращается за помощью к Лилиному любовнику? А вот это, как раз, не важно — знал, не знал. Знал — мучился, не знал — все равно мучился, не этим любовником, так другим каким-нибудь. Знал ли Брик о Краснощекове? Конечно, знал, как всегда, знал обо всем в Лилиной жизни и, как обычно, Лилю поддерживал.

Рита Райт о том лете: «Я видела взбешенного Маяковского, я видела заплаканную Лилю, но я ни разу не видела, чтобы вышел из себя Брик».

Лиля продолжала вести хозяйство на расстоянии, из Берлина: «…Посылаю тебе, Волосит, Буша, Осику Шпенглера, Рите шляпу, шпильки, и всем вам шоколад. Аннушке тоже дайте шоколаду».

Маяковский изучал тогда немецкий, Буш — это автор немецкой книжки детских стихов, Шпенглер — модный философ, шляпа — нежно-голубая.

Из Берлина Лиля поехала в Лондон. Она не видела мать и Эльзу четыре года. Лиля пишет в Москву: «Завтра приедет Эльза. Интересно», — не похоже, что она умирала от желания увидеть сестру.

На фотографии в Лондонском зоопарке они втроем, мать и дочери, и, кажется, все между ними — нормально. Елена Юльевна посередине, Эльза держит ее за руку, а она держит за руку Лилю. Эльза более послушная дочь, Лиля более независимая. Елене Юльевне не удалось исправить неприличную семейную жизнь Лили, Лиля и Маяковский уже факт не только частной жизни, но и общественной. А теперь и Эльза на плохом счету, не только Лиля — Эльза недавно развелась. Было ли ей горько: две дочери и ни одной семьи, ни одного внука, или она уже смирилась?..

Из Лондона Лиля пишет радостно: музеи, ночами танцы, красивая одежда! Все, чего она была лишена в России, где у нее был только футуризм. И футуризм, и футуристы страшно надоели ей за эти годы.

Лиля Рите Райт: «Ужасно рада, что здесь нет футуристов!»

Рита прочитала Лилино письмо Маяковскому и Брику, опустив подробности про ненависть к футуристам. Маяковский расстроенно сказал: «Наверное, пишет, „хорошо, что там нет футуристов“». Это у него вовсе не удивительная интуиция, а просто он понимает: любовь Лили к нему неразрывно связана с ее любовью к его поэзии, и, если Лиля разлюбит его поэзию, у него вообще шансов нет. Любой человек самое главное про себя понимает.

Лиле в Лондоне очень хорошо, у Лили в Лондоне новый роман, Лиля в Лондоне много танцует. Потом, в Москве, она обучила Осипа, они танцевали фокстрот и танго и «заразили пол-Москвы». Осип оказался очень способным — видно, что у Брика мягкая кошачья пластика, а у Маяковского нет. Маяковский, как Лиля говорила, вообще был не очень подвижен. Считается, что такая неловкость, когда человек двигается немного как робот, говорит о психологических проблемах.

Из Лондона Лиля с Эльзой уехали в Берлин и в Берлине встретились с Бриком и Маяковским — Краснощеков по Лилиной просьбе помог Маяковскому и Брику быстро сделать паспорта.

Эльза не видела Маяковского четыре года, и с какими чувствами она его увидела?..

Четыре года — это ужасно много. Эльза была почти девочка, а теперь взрослая. Эльза за это время успела пожить со своим мужем Андре Триоле на Таити, успела разойтись с ним, успела понять, что Маяковский окончательно принадлежит Лиле.

Четыре года — это ужасно мало. Любовь никогда не бывает бывшей, она, как засушенный цветок, лежит на дне шкатулки — открыли крышку, и вот она, любовь. А тем более задушенная любовь, любовь, которую отобрали, в которую вложено так много самолюбия, обиды.

Эльза: «С Володей мы не поладили с самого начала, чуждались друг друга, не разговаривали… До Берлина я знала Володю только таким, каким он был у меня, да еще стихотворным, я знала его очень близко, ничего о нем не зная… В Берлине я первый раз жила с ним рядом, изо дня в день…»

Звучит это довольно странно, как будто Эльза после недолгого знакомства вышла замуж. До этого была одна романтика, любовь, стихи, а тут — вот он, человек. А в быту, в ежедневной близости оказывается, что он не одна душа, одни стихи, а весь, со своими настроениями, характером, привычками… приглядишься и — ужас!.. «Какой же он был тяжелый, тяжелый человек!» Наверное, Эльза в Берлине Маяковского не то чтобы разлюбила, но поняла, что — нет уж, спасибо, не надо.

Четыре года — это вообще ничто для любви, в Берлине Эльза окружена своими старыми поклонниками, и они все так же ее любят, и Роман Якобсон, и Шкловский.

Но почему же все вдруг оказались там, в Берлине?

В Берлине были все. И писатели-эмигранты (Алексей Толстой, Белый и многие другие), и писатели из СССР (Пастернак, Эренбург и многие другие), и все могли общаться — недолго, несколько лет, но это было. Берлин в то время был центром культурной жизни русской эмиграции. Русских эмигрантов там были сотни тысяч, и был настоящий «русский Берлин», в кварталах вокруг центральной улицы, у Курфюрстендама, жило так много русских, что они называли Курфюрстендам Невским проспектом, — там были и русские книжные лавки, и русские спортивные клубы, и русские кафе…

У Эльзы были Шкловский и Якобсон. Эльза могла бы и не капризничать, а выбрать между ними. Если ей нравились брутальные мужчины, могла бы выбрать Шкловского, а если романтичные — Якобсона.

Шкловский приехал из Финляндии, из Рощина, — сейчас у нас там дачи, а тогда это была Финляндия. Он был физически смелый человек, «настоящий мужчина». Вот только сплетник — это он насплетничал Берберовой, что Маяковский страдает преждевременным семяизвержением. Наклонился к ней и прошептал с заговорщицким видом: «Послушай, что я тебе скажу… Ты представляешь, а у Володи-то… я точно знаю…»

Но тем не менее Шкловский был «настоящий мужчина», человек с мужской биографией. Он был эсер, сразу после революции боролся с большевиками, и не словом, а с оружием в руках. В 1919 году большевики эсеров простили, а в 1921 году ситуация ужесточилась, и против эсеров начали готовить процесс. Тогда бывший эсер Шкловский решил не рассчитывать на гуманизм большевиков и бежал из Петрограда — в буквальном смысле бежал, по льду Финского залива. И уже из Финляндии приехал в Берлин.

В общем, Шкловский действительно был мужественным человеком. Он очень трогательно, по-мужски, ухаживал за Эльзой. Он был бедный, такой бедный, что у него не было денег на еду, но каждый день дарил Эльзе букет цветов. Эльза могла бы его полюбить! Но нет, она его не полюбила.

А Якобсон приехал в Берлин из Праги. Он был очень талантливый, как и Шкловский, но совсем другой — нежный, «розовый, голубоглазый» и совсем еще мальчик — двадцать шесть лет. И тоже очень любил Эльзу.

Но Эльза и его не полюбила. Оба любили ее сильно, но она никого не выбрала. Ах да, Шкловский был женат — его жена оставалась в России. Впрочем, и Якобсон был женат, женился в том же 1922 году — такая мелочь. Жену звали Соня. Якобсон писал потом Эльзе: «Мне никогда не убедить ни Тебя, ни себя, ни Соню, что я ее так же люблю, как Тебя».

Вот так они все вместе жили в Берлине — каждый согласно своим привычкам.

Лиля купила шубу для Риты за марки, равные одному доллару. В Германии была инфляция. Кстати, именно поэтому Маяковский и Брики могли чувствовать себя если не богачами, то людьми с деньгами, — есть в ресторанах, покупать одежду.

Брик окунулся в культурную жизнь Берлина, и немецкую, и русскую, общался с немецкими авангардистами, занимался издательскими проектами, участвовал в дискуссиях, изучал Берлин, ходил в музеи, — ему все было нужно и все интересно.

Маяковский кое-где бывал с Бриком, но ему все было неинтересно. Он почти безвылазно играл в карты в номере гостиницы.

Эльза: «…В гостинице в его комнате шел картеж… Постоянные карты меня необычайно раздражали, так как я сама ни во что не играю и при одном виде карт начинаю мучительно скучать. Скоро я сняла две меблированные комнаты и выехала из гостиницы. На новоселье ко мне собралось много народа. Володя пришел с картами. Я попросила его не начинать игры. Володя хмуро и злобно ответил мне что-то о негостеприимстве. Слово за слово… Володя ушел, поклявшись, что это навсегда, и расстроив весь вечер».

Эльза сердилась, Лиля сердилась. Лиля сердилась еще и за то, что, отрываясь ненадолго от карт, Маяковский все время кого-то изображал. Заказывал в дорогих ресторанах огромные порции, объясняя официанту: это «для меня и моего гения», заказывал по шесть порций сладкого сразу, давал чаевые пригоршней… Кого он изображал — гения, удачливого советского поэта, богача, кутилу?

И все это безобразие кончилось тем, что Маяковский уехал в Париж. В Париже, одному, без Лили, ему почему-то было лучше, чем с ней в Берлине. И он, и Лиля, расставшись за границей, обрадовались: Лиля освободилась от его настроений, тяжелого присутствия, а Маяковский от чего? Наверное, не Париж ему понравился больше, чем Берлин, а быть за границей одному, без Лилиного присмотра.

«…Я влюблен, очень в любви несчастен…» — писал Шкловский. И Шкловский, и Якобсон, и Эльза, все были несчастны понемногу, одни больше, другие меньше, и только Лиля — не несчастна. Ну, и Осип, конечно.

В Берлине каждый несчастный выбрал себе судьбу. Берлин для них был тогда таким поворотным пунктом, когда каждый решал — куда ему, домой или навсегда оставаться за границей. Шкловский, хоть и писал, что не ждет в России для себя ничего хорошего, все-таки выбрал Россию, попросил прощения у большевиков, был прощен и впущен обратно. Якобсон не вернулся в Россию — он был человек академический, робкий и предпочел не рисковать. Якобсон не вернулся и стал знаменитым филологом на Западе, а Шкловский вернулся и замолчал на десятилетия. Эльза осталась в Берлине, начала писать и потом стала знаменитой писательницей. А Брики и Маяковский вернулись в Москву дальше бороться за футуризм. Вот такой у них был Берлин.

И так как люди все они были литературные (кроме Брика и Лили), то итогом этого года, года любовных романов, стала литература: Шкловский написал замечательную книгу о любви к Эльзе, Эльза милую книжку о своих отношениях с Якобсоном, а Якобсон посвятил Шкловскому очередное филологическое исследование.

И только Лиля ничего не написала — зачем ей, ведь она жила, а не писала.

Когда они вернулись в Москву, Лиля Маяковского прогнала. Многие ссорятся, расстаются, но все-таки редко можно сказать, что кто-то кого-то «прогнал». Это обидное слово, прогоняют собаку, не человека. Но Лиля именно что прогнала Маяковского.

Это была страшная история, потому что сила страдания Маяковского, его слабость были совершенно бессильны перед равнодушием и жизненной силой Лили. Но какие шансы у простодушного Щена против хитрой Кисы?..

По приезде в Москву Маяковский выступал в Политехническом музее — рассказывал о своих впечатлениях от заграничной поездки, о современной немецкой и французской культуре. Лекции назывались «Что делает Берлин?» и «Что делает Париж?».

На первой лекции «Что делает Берлин?» было так много народу, так много людей хотели послушать о впечатлениях Маяковского, что была даже конная милиция, — людям тогда все было интересно!..

Маяковский стоял на сцене перед переполненным залом, рассказывал о Берлине, ему бурно аплодировали, Лиля сидела на сцене на местах для друзей. И вдруг Лиля прервала Маяковского едкой репликой, затем еще одной и еще одной…

Можно представить, как растерялся бедный Маяковский, он ведь так ее боялся, а тут она сердится на него на сцене, перед огромной толпой. Что делать?! Просить прощения? Бормотать: «Ну, Лиля, ну, не сердись, ну, пожалуйста…»? Маяковский стоял, смотрел на нее обреченно, как кролик на удава. И обиженно — мы все-таки не одни, зачем же ты так со мной?..

А Лиля так разозлилась, что сняла туфельку и запустила в Маяковского — просто семейный скандал!

Лиля рассказывала — ей стало неприятно, что Маяковский пересказывал впечатления Брика. Своих впечатлений у Маяковского не было, так как он Берлина не видел, ничего не видел, а просидел за картами и в ресторанах и теперь говорил перед публикой словами Брика.

Маяковский мог бы удивиться — а что я сделал плохого? Пересказывал Осипа? Но так всегда было. Маяковский всегда пересказывал Брика. Брик утром читал газеты и рассказывал Маяковскому, что происходит, а Маяковский писал про это стихи «на злобу дня».

Зачем Лиля так себя повела? Некрасиво, непорядочно по отношению к близкому человеку так его подставлять — при людях стыдить, насмешничать. Можно было бы отвести его в перерыве в сторону и тихо сказать — что же ты врешь, пересказываешь Осины рассказы?.. Но вряд ли Лиля не знала, что только неприличная жена выясняет отношения с мужем на людях. Очевидно, ее раздражение переливалось через край, когда уже себя не помнишь, только бы высказать все и прямо сейчас! И что это Лиля вдруг спохватилась, что Брику совсем не достается славы? Эта ее выходка больше похожа на раздражение чем-то другим, простым: толпой, сквозь которую ей пришлось продираться, чтобы попасть на сцену, или тесными туфлями.

В перерыве Маяковский не сказал ей ни слова.

Лиля вернулась домой, приняла снотворное и проспала до середины следующего дня, а вечером Маяковский спросил ее, придет ли она на доклад «Что делает Париж?», Лиля ответила «нет», и он мрачно сказал, «как хочешь».

Через день между ними был разговор, который закончился тем, что Лиля сказала Маяковскому — все, уходи навсегда.

И тут, как всегда, у Лили не одно объяснение, а несколько — для Маяковского, для Эльзы и для нас.

Эльзе она объяснила так: ей «опостылели Володины: халтура, карты и пр. пр…»

Карты? Но ведь они все трое играли в карты днями и ночами, и она, и Маяковский, и Осип; Осип — «классический игрок», Лиля и Маяковский — «азартные игроки». Халтура? Но ведь прежде это было хорошо, к тому же они жили на доходы Маяковского от этой халтуры. Ну, а «пр. пр…» — это, очевидно, его ревность, мрачность, тяжелый характер. Но ведь тяжелый характер Маяковского не новость, они вместе уже семь лет. И ревность была всегда, и Лиля, как прежде, ничего не скрывала, — хочешь, ревнуй.

Для Маяковского Лиля придумала красивую причину: им нужно расстаться для него самого. Потому что они обуржуазились, потому что у них «установился старенький, старенький бытик», и живут они неправильно, пьют слишком много чая с вареньем.

Лиля: «Длинный у нас был разговор, молодой, тяжкий. Оба мы плакали. Казалось, гибнем. Все кончено. Ко всему привыкли — к любви, к искусству, к революции. Привыкли друг к другу, к тому, что обуты-одеты, живем в тепле. То и дело чай пьем. Мы тонем в быту. Мы на дне. Маяковский ничего настоящего уже никогда не напишет».

Если бы Лиля сказала, что ее от него тошнит, что она видеть его не может, это было бы честно. А так нечестно! Они обуржуазились? Но каким Маяковский пришел к ней? Совсем не «буржуазным», одетым в желтую блузу мальчишкой с немытыми волосами. Ведь это она, все она, — весь этот лоск, розовые рубашки, ткани на костюмы из Лондона, из Риги. Несправедливо, что он «живет неправильно», а она точно так же, но ей можно. У сильного всегда бессильный виноват…

На Лилино «казалось, гибнем» Маяковский мог бы спросить: почему все, что было прежде, устраивало, а сейчас вдруг стало — больше не могу? Мог бы вскричать — что я сделал?!! И по-настоящему у Лили один ответ: ничего не сделал, ну и что?.. Просто надоело, и пошел вон…

Причина «расстаться для него самого» знакома любой хитрой кисе, которой до смерти надоел возлюбленный. Но, скорее, это все же причина для нас — мы же знаем об этом разговоре только из ее мемуаров. Ну, а что она на самом деле сказала Маяковскому, за что он так страстно просил у нее прощения?… Вряд ли за то, что они «тонут в быту».

Один придумывает, а другой верит, один гонит, другой плачет, у одного полная власть, а у другого рабская зависимость. Маяковский сам себя назвал «любящий идиот» и «для Лилика испытуемый кролик».

Маяковский вышел от Лили, зашел в кафе и написал ей:

«…Я вижу, ты решила твердо. Я знаю, что мое приставание к тебе для тебя боль. Но, Лилик, слишком страшно то, что случилось сегодня со мной, чтоб я не ухватился за последнюю соломинку, за письмо.

Так тяжело мне не было никогда — я должно быть действительно чересчур вырос. Раньше, прогоняемый тобою, я верил во встречу. Теперь я чувствую, что меня совсем отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет.

…Я не грожу, я не вымогаю прощения… Я знаю, нет такого обещания, в которое ты бы поверила. Я знаю, нет такого способа видеть тебя, мириться, который не заставил бы тебя мучиться.

И все-таки я не в состоянии не писать, не просить тебя простить меня за все.

…Но если ты даже не ответишь, ты одна моя мысль, как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду, что б ты ни захотела, что б ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.

Я сижу в кафэ и реву, надо мной смеются продавщицы. Страшно думать, что вся моя жизнь дальше будет такою.

…Ответь, ради Христа, ответь…»

Ей, наверное, было в тягость читать это, наблюдать его полный крах. Торчащие наружу нервы — это всегда некрасиво.

Лиля в мемуарах немного путается и рассказывает нам, что расстаться было решение самого Маяковского, — чтобы проверить себя. Но «…Я не вымогаю прощения», «Я знаю, что мое приставание к тебе для тебя боль», «Я вижу, ты решила твердо» — это ее воля, при чем здесь он?

«Я сижу в кафэ и реву, надо мной смеются продавщицы. Страшно думать, что вся моя жизнь дальше будет такою… Ответь, ради Христа, ответь…» За что мужчина может так просить прощения? Не за измену, не за предательство, не за то, что не так выступил и пересказал берлинские рассказы Брика, так униженно можно просить прощения только за то, что прогнали без всякой вины…

Лиля ответила на отчаянное письмо — сжалилась и заменила разлуку навсегда разлукой на два месяца. В ответ Маяковский написал Лиле, что будет честно, «до мелочей», выполнять ее условия.

Условия были такие: Маяковский остается в своей рабочей комнате на Лубянке, совсем рядом с Водопьяным переулком, с Лилей, всего пятьсот метров. К Брикам не приходит, не видится с Лилей. Не ходит в гости, не играет в карты и встреч с Лилей не ищет!.. А Лиля за это посмотрит, как он будет себя вести, и пересмотрит свое решение расстаться с ним — если этот его добровольный арест даст результат. Какой результат? Маяковский должен подумать, как «изменить свой характер». Если он изменит свой характер, свое поведение, то ровно через два месяца они увидятся. Такие условия для Маяковского. Для Лили условий нет.

Маяковский покорно согласился на «добровольный арест». Неужели ему не обидно, неужели он ничего про нее и про себя не понимает? Его как надоедливого, слишком шумного ребенка оставляют в темноте отдохнуть — побудь один и подумай над своим поведением… Понимает, кажется, все, пишет Лиле: «…Я по мановению твоего пальчика сажусь дома реветь два месяца». Но ему не обидно, он уже давно сказал: «В любви обиды нет».

…А если бы Лиля знала, что вся ее последующая жизнь, и положение в обществе, и материальный достаток, и слава, и друзья, и деятельность, и занятие мужа, с которым она проживет полжизни, все это будет Маяковский? И место в истории, и место в Интернете — кликните на «Лиля Брик» и увидите: «Лиля Брик — муза Маяковского», как будто это ее профессия. Если бы она знала, что все будет Маяковский, она бы его прогнала? Сказала бы тогда небрежно, словно ей безразлично, вернется он к ней или нет, — иди, дружок, и подумай, как ты дошел до жизни такой… Обидно за него и хочется немного поставить ее на место. Но как ее поставишь на место, если она уже навсегда на своем месте…

А если бы Маяковский сказал: «Иди к черту, Лиля!» И хлопнул дверью! Или нет, лучше бы он притворился равнодушным, улыбаясь, тихо прикрыл за собой дверь и ушел, насмешливо думая: «Посмотрим, как ты теперь…».

Он бы не мог, но — если бы? Тогда Лиля испугалась бы, и побежала, и вернула. На самом деле она не собиралась ничего терять.

Но Маяковский не притворился равнодушным.

Маяковский Лиле:

Выбегу,

Тело в улицу брошу я.

Дикий,

Обезумлюсь,

отчаянием иссечась.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

дай простимся сейчас.

Маяковский просидел взаперти на Лубянке, под добровольным домашним арестом, два месяца. На самом деле он был не совсем взаперти, его «сидение» было условным — он участвовал в общественных мероприятиях, бывал в издательствах. И Брик навещал его почти ежедневно — они вместе готовили к выпуску первый номер журнала «ЛЕФ». Маяковский через Брика передавал Лиле письма, а Лиля в ответ передавала через Брика записочки. Но ведь это неважно — Маяковский был совершенно уверен, что он в камере одиночного заключения.

Маяковский Лиле, из писем за эти два месяца:

«Я сижу с нравственным удовольствием, но с все возрастающей физической мукой».

«Решенье мое ничем, ни дыханием не портить твою жизнь — главное. То, что тебе хоть месяц, хоть день без меня лучше, чем со мной, это удар хороший.

Это мое желание, моя надежда. Силы своей я сейчас не знаю. Если силенок не хватит на немного — помоги, детик. Если буду совсем тряпка — вытрите мною пыль с вашей лестницы».

«…Весь я обнимаю один твой мизинец».

«…Не тревожься, мой любименький солник, что я у тебя вымогаю записочки о твоей любви. Я понимаю, что ты их пишешь для того, чтоб мне не было зря больно. Я ничего, никаких твоих „обязательств“ на этом не строю и, конечно, ни на что при их посредстве — не надеюсь.

Заботься, детынька, о себе, о своем покое…»

«Я езжу с тобой, пишу с тобой, сплю с твоим кошачьим имечком и все такое.

Целую тебя, если ты не боишься быть растерзанной бешеным собаком».

«Лечи, детка, свои милые нервочки. Я много и хорошо о тебе думаю».

Лиля Эльзе:

«Милая моя Элинька, я, конечно, сволочь, но — что ж поделаешь!.. Мне в такой степени опостылели Володины: халтура, карты и пр. пр., что я попросила его два месяца не бывать у нас и обдумать, как дошел он до жизни такой. Если он увидит, что овчинка стоит выделки, то через два месяца я опять приму его. Если же — нет, то Бог с ним!

Прошло уже больше месяца: он днем и ночью ходит под окнами, нигде не бывает и написал лирическую поэму в 1300 строк!! Значит — на пользу!»

Маяковский почти каждый день проходил пятьсот метров до Лилиного дома. Смотрел в окна, стараясь увидеть ее силуэт, подкрадывался к двери, слушал музыку, голоса — гости пили чай с вареньем, без него. А он стоял под окнами. «Бритая голова, очень внимательные умные глаза. Общее впечатление от всего облика — величественное ощущение силы и простоты…» — таким увидел его Василий Катанян, последний муж Лили, он познакомился с Маяковским в 1923 году. Таким, величественным и сильным, выглядел человек, который униженно ждал записки под окнами Лили.

Маяковский Лиле:

«…Напиши какое-нибудь слово здесь. Дай Аннушке. Она мне снесет вниз.

Ты не сердись. Во всем какая-то мне угроза.

Тебе уже нравится кто-то. Ты не назвала даже мое имя. У тебя есть. Все от меня что-то таят. Если напишешь, пока не исчезнет словечко, я не пристану».

Лиля Эльзе:

«Я в замечательном настроении, отдыхаю… Наслаждаюсь свободой! Занялась опять балетом — каждый день делаю экзерсис. По вечерам танцуем. Ося танцует идеально… Мы завели себе даже тапера… Материально живу не плохо — деньги беру у Левочки — у него сейчас много».

Маяковский Лиле:

«Клянусь тебе твоей жизнью, детик, что при всех моих ревностях, сквозь них, через них я всегда счастлив узнать, что тебе хорошо и весело».

«Я влезу к себе еще больше, ничего не понимая, совсем побитый.

Нужен я тебе или не нужен.

Твой любящий Щен.

Неужели ты кончила со мной?»

«Любишь ли ты меня?

Для тебя, должно быть, это странный вопрос — конечно, любишь. Но любишь ли ты меня? Любишь ли ты так, чтобы это мной постоянно чувствовалось?

…Нет».

Из поэмы «Про это»

Кроме любви твоей,

мне

нету солнца,

а я не знаю, где ты и с кем[7].

Было ли у Маяковского чувство собственного достоинства? Как-то был случай: Маяковский вернулся в кафе за забытой Лилей сумочкой и в ответ на насмешливое удивление сказал, что готов эту сумочку в зубах всю жизнь таскать, что в любви обиды нет. Да, в любви обиды нет, но одно дело вернуться за сумочкой, а другое — если тебя пинают «уходи», а ты с колен — «люблю…». Но когда отношения изначально заданы, когда один говорит: «Я всегда буду тебя любить, а ты всегда будешь меня любить?», а другой отвечает: «Не знаю», — это игра, в которой это пресловутое «достоинство», гордость, самолюбие уже заранее проиграны.

Маяковский Лиле:

«Ты не ответишь, потому что я уже заменен, что я уже не существую для тебя, что тебе хочется, чтоб я никогда не был. Я не вымогаю, но, Детка, ты же можешь сделать двумя строчками, чтоб мне не было лишней боли. Боль чересчур!.. Но ведь лишней не надо боли, детик!»

Лиля Маяковскому:

«Ты не заменен. Это правда, хотя я и не обязана быть правдивой с тобой».

«Ты не заменен» — неправда, ложь, не обычная, тихая ложь, а просто феерическое вранье. Все вокруг знали — Лиля же никогда ничего не скрывала, — что в это время ее роман с Краснощековым был в самом разгаре.

Знал ли Маяковский? Лиля сама ответила на этот вопрос — «всегда знал». Скрывать она считала пошлостью, изменой себе, своим принципам, поэтому он всегда знал обо всех ее любовниках. Но, может быть, именно об этом ее любовнике Маяковский не знал, может быть, этот ее любовник особенный?

Какой он был, Александр Михайлович Краснощеков, которого Лиля называла Второй Большой, из-за которого Маяковский был отлучен от дома, стоял под окнами, унижался, плакал?

Он был — необыкновенный. Родился в Чернобыле, это был еще не городок, а село, местечко. Юношей стал революционером, сидел в тюрьме, потом эмигрировал в Америку, где жил до 1917 года. В Америке он был и маляром, и портным, кем только не был. Потом выучился, получил два высших образования — юридическое и экономическое. Стал юристом, известным по всей Америке, защищал права рабочих и эмигрантов. Все это уже говорит о том, что человек он был амбициозный и талантливый.

Дальше было совсем уж необычно. Сразу после революции он, добившийся в Америке настоящего, большого успеха, отказался от американского гражданства и вернулся в Россию. Что им двигало: он был навсегда пленен идеей революции или это был личный авантюризм (в Америке у него уже все состоялось и ему было неинтересно, а в России — такое!..)?

Все, что с ним произошло в России, действительно было как авантюрный роман: Краснощеков приплыл во Владивосток, где за ним охотились японцы, сидел в тюрьме у Колчака, а выйдя на свободу, стал председателем Дальсовнаркома, фактически создателем Дальневосточной республики.

Дальний Восток так далеко от Москвы… Эта Дальневосточная республика была очередная ленинская хитрость: республика считалась независимой, но подлинной независимости никто ей давать не собирался. Ленин вовремя заметил, что республика может стать реально независимой, или же просто решил подстраховаться. Краснощекова посчитали опасным, схватили и привезли в Москву, обвинив в том, что республика и он планируют стать независимыми от России.

Некоторое время Краснощеков провел в неясном качестве — то ли он всерьез обвиняется в чем-то очень опасном, вроде стремления к личной власти и диктатуре, и его сейчас расстреляют, то ли все это просто так, чтобы не думал о себе слишком много. Но Ленин все же решил, что такими кадрами не разбрасываются, и Краснощекова не расстреляли, а назначили заместителем наркома финансов. А к Лилиному возвращению из Берлина он создал Промышленный банк и стал его председателем. То есть Краснощеков — банкир, первый банкир в Советской России.

Да, еще — он был молодой, сорок два года. И, конечно, женат; жена с сыном в Америке, а дочь Луэлла с ним.

При такой мужской биографии уже совершенно все равно, какой он внешне, красивый или нет, но Краснощеков был красивый, с лицом одновременно интеллектуальным и мужественным. И по его лицу видно, не только по биографии, что человек он сильный.

Вот такой был новый Лилин любовник: биография потрясающая, масштаб личности значительный, образован необыкновенно. И не поэт, и не футурист, до смерти ей надоевшие, а человек дела. Так что еще вопрос, кто Первый Большой, а кто Второй.

«Ты не заменен» — неправда, но правда. Как вообще можно заменить одного человека другим? Только если они абсолютно одинаковые. Или если, выбирая одного, выталкиваешь из своей жизни другого. Как можно мучительного, гениального, мрачного, тяжелейшего Маяковского заменить на заместителя наркома финансов, банкира? Лиля вовсе не «заменяла» плачущего Маяковского на Краснощекова, не молящего о прощении, не пишущего ей стихи. Она хотела их обоих, и от обоих хотела разного.

Маяковский сидит взаперти без права видеться с Лилей, а Краснощеков с ней спит. Маяковский стоит под окнами и умоляет — пусть Аннушка снесет ему вниз записку от Лили, а Краснощеков с ней спит. Маяковский пишет жалкие письма, рассуждает в дневнике о любви к Лиле и обливает страницы слезами, а Краснощеков с ней спит. Секс с Маяковским для Лили мука, а с Краснощековым все по-другому. Краснощековым Лиля восхищается, они и любовники, и друзья — все Лилины любовники, кроме душевно изнеженного капризули Пунина, были ее друзьями, считали ее умной и чувствовали себя с ней удивительно, как будто сами умнели.

Пока Маяковский мучился, Лиля «пила чай» — развлечения, гости, карты, любовник. Нехорошо, жестоко. Но ведь это не она выбирала, кто будет с ней спать, а кто писать стихи и плакать. Вот если бы Краснощекову любимая женщина предложила расстаться, он бы заперся в комнате на два месяца, чтобы думать о ней и плакать? Или использовал бы это время, чтобы без помех заняться своим банком? Маяковский сам выбрал. Наверное, даже ревнивый в глубине души Маяковский понимал — зачем требовать того, что человек не может тебе дать, возьми, что есть. Может быть, он спрашивает — не заменен ли он? Тогда Лиля совершенно честно отвечает — ты не заменен.

Срок «сидения» Маяковского — 28 февраля.

7 февраля Маяковский получает письмо — Лиля предлагает поехать вместе в Петроград. Маяковский пишет (но не ей, а в дневнике), что он поставлен в неправильное положение, не обидное, а именно неправильное: у него нет свободы, нет возможности самому строить отношения, он ее раб.

«Вдруг ты вчера решила, что отношения быть со мной могут, почему же мы не вчера поехали, а едем через 3 недели? Потому что мне нельзя?»

Но довольно неожиданно после этих разумных рассуждений: «Я еду в Питер. Еду потому, что два месяца был занят работой, устал, хочу отдохнуть и развеселиться». Раб делает вид, что он свободен, что это не она решила, а он сам решил.

Лиля Маяковскому:

«Волосик! Щеник!

Больше всего на свете люблю тебя… Мы будем жить вместе, если ты этого захочешь».

«Волосик, я люблю тебя… Готовься к 28-му. Я так жду… Обнимаю тебя и целую весь твой шарик».

Ласковые письма, ласковая Лиля — она устала от него, а теперь отдохнула.

Лиля, очевидно, решила, что Маяковский выполнил условия договора — подумал о себе, о своем характере, изменился.

Во время «домашнего ареста» Маяковский вел дневник. Психологи считают, что по его дневнику можно изучать состояние человека, находящегося на грани психического срыва, человека, близкого к самоубийству.

Он начал его вести не сразу, а после тридцати пяти дней «сидения», то есть когда его чувства обострились до предела. В дневнике Маяковский обвиняет Лилю в том, что она разрушила его жизнь, что любовь их друг к другу — разная.

«Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая».

Он очень точно понимает, как она его любит — как часть жизни, всего, что вокруг нее.

«У тебя не любовь ко мне, у тебя — вообще ко всему любовь… Но если я кончаюсь, то я вынимаюсь, как камень из речки, а твоя любовь опять всплывает над всем остальным. Плохо это? Нет, тебе это хорошо, я б хотел так любить».

И еще — в дневнике есть что-то, чего мы не знаем. По воле Лили часть дневника оставалась закрытой до 2000 года, а ее душеприказчики продлили запрет еще на двадцать пять лет. Можно только гадать — что там, в этих неоткрытых страницах, что Лиля хотела скрыть и что должно быть скрыто еще четверть века? Неужели размышления Маяковского о любви — такая страшная тайна?

А что можно было скрывать — что все эти размышления о любви уже не о Лиле? Не о Лиле, а просто о любви? Что он разочаровался в любви к ней, понял, что она не способна дать ему такую любовь, которая ему нужна? Что у нее гости ведут пошлые разговоры, пока он мучается, они «чай пьют»? Что ее друзья недостойные люди и она такая же, как они?.. Но все-таки нет, он же пишет, что любит ее любую.

Тогда что же? Что нужно скрывать?

Что идея эксперимента с домашним арестом принадлежит Брику, что это он, вечный Лилин советчик, придумщик с «неуловимой нравственной физиономией», — инициатор мучительного «сидения»? Что Лиля была только орудием в его руках? И, может быть, Лиля сказала Маяковскому в этом их разговоре: «Ося считает, что мы должны расстаться»?

Можно ли предположить, что одиночное заключение Маяковского — идея Брика? Брик писал в университете работу на тему «Одиночное заключение», знал, что происходит с человеком, с его психикой. Мог ли Брик сказать Лиле: «Что-то Володя давно ничего стоящего не пишет, нужно бы его как-то мотивировать»? Как будто он хладнокровный управляющий, менеджер гения: Маяковский пишет не то, значит, нужно его подкрутить… Можно ли это представить? Легко.

Если это связано с Бриком, тогда понятно, чего Лиля боялась. Боялась — что скажут люди?.. Что люди зададут себе вопрос — вела ли Лиля свои отношения с Маяковским отдельно от Осипа, как сама хотела? Или они с Осипом владели Маяковским как своей собственностью, его талантом и им самим как семейным капиталом? Боялась, что люди скажут: Брики манипулировали Маяковским, Лиля играла с Маяковским в любовную игру, он плакал и писал стихи, Осип навещал его, носил записочки от Лили, и за назначенное Бриками время измученный Маяковский сочинил гениальную поэму. Брик первым опубликовал поэму в своем журнале «ЛЕФ». Все на благо их общей с Маяковским семьи… Да, но Брики-то были спаянным союзом, а он пришлый, Щен. Если это было так, если они манипулировали им вдвоем, то Лиля правильно боялась — со стороны все это выглядит… некрасиво. Ужасно выглядит.

Но даже если они манипулировали им вдвоем, Маяковский сам этого хотел.

Маяковский на все шел осознанно. Не то чтобы он усмехнулся и сказал себе: «Это немного игра, интересная волнующая игра с самим собой в любовь до последней степени, — проверим, такой ли я большой, чтобы стать таким маленьким». Но он понимает, что им играют, и согласен играть вместе. Так что, даже если это была идея Брика, то Маяковский все знал и сам на это пошел.

Но на самом деле все могло быть гораздо, гораздо проще: надоел, уходи вон, дай от тебя отдохнуть. Лиля отдохнула, стала добрая, любящая.

Чем ближе 28-е, тем Маяковский больше нервничает. Он уже давно находится в состоянии эмоциональной нестабильности, попросту доведен своим «сидением» до отчаяния.

«Личика.

Мне кажется все, что ты передумала меня видеть, только сказать этого как-то не решаешься: — жалко.

…Если ты это мне скажешь 28-го (не увидав меня), я этого не переживу.

Ты совсем не должна меня любить, но ты скажи мне об этом сама. Прошу. Конечно, ты меня не любишь, но ты мне скажи об этом немного ласково. Иногда мне кажется, что мне сообща придумана казнь — послать меня к черту 28-го! Какая я ни на есть дрянь, я немного все-таки человек. Мне просто больно. Все ко мне относятся как к запаршивленному нищему — подать, если просит, и перебежать на другую улицу. Больно писать эти письма и ужасно передавать их через Гринберговских прислуг. Но, детик, ответь… Я подожду внизу».

«Лиска, Личика, Лучик, Лиленок, Луночка, Ласочка, Лапочка, Деточка, Солнышко, Кометочка, Звездочка, Деточка, Детик, Любимая Кисанька, Котенок».

«Дорогой Детик. Шлю билет. Поезд идет ровно в 8 ч. Встретимся в вагоне».

Маяковский и Лиля встретились на перроне, как договорились, через два месяца. Поезд уходил через шесть часов после назначенного по договору срока. Маяковский мог бы увидеть Лилю в 2.30 и злился, что теряет шесть часов, что только в восемь вечера… Во всем этом есть какая-то театральность, не вполне подходящая для взрослых, а больше для подростков. Лиля не была подростком в отношениях, зато она точно знала, что Маяковскому нужна эта театральность, этот драматизм. Но она и сама волновалась.

На вокзал Лилю провожала Рита Райт, она вспоминала, как Лиля была возбуждена, нервно сдергивала шапочку.

Рита Райт: «…Уходя, я обернулась и увидела, как Лиля идет к вагону, а Маяковский стоит на площадке, не двигаясь, окаменев…»

Как только поезд отошел, Маяковский прочел Лиле поэму «Про это».

Лиля: «Прочел и облегченно расплакался. Не раз в эти два месяца я мучила себя упреками за то, что Володя страдает в одиночестве, а я живу обыкновенной жизнью, вижусь с людьми, хожу куда-то. Теперь я была счастлива. Поэма, которую я только что услышала, не была бы написана, если бы я не хотела видеть в Маяковском свой идеал и идеал человечества. Звучит, может быть, громко, но тогда это было именно так».

Звучит, может быть, надуманно: назначая Маяковскому наказание, Лиля договаривалась с ним о том, что он посидит и подумает, но не о поэме.

Звучит, может быть, жестко. Лиля буквально с кровью выжала из Маяковского эту поэму, а стоила ли поэма такого страдания? Лиля была уверена: стихи стоили его слез, этих закапанных слезами страниц дневника, когда он попеременно писал стихи и плакал. Не слишком жестко считать, что, конечно, да, стоила, — поэма гениальная, и здорово, что она есть?..

Но пишет же Лиля, что Маяковский согласился на это «сидение» чуть ли не с радостью. Какая бы «плохая» Лиля ни была, как бы ни мучила Маяковского и как бы ни устала от футуристов, его поэзии она была очень предана и понимала его так, словно была внутри него. Так, может быть, она знала, что поэма стоила такого страдания для самого Маяковского? Что он сам понимал, что с ним происходит что-то неправильное, разрушающее дар, и сам мучительно боялся, что «ничего настоящего не напишет», поэтому сам хотел этих слез, из которых получается его лирика? И решил для себя: он играет в эту игру, это больно, зато будет о чем писать.

Поэма «Про это» вышла с посвящением «Ей и мне». Сначала поэму напечатали в журнале «ЛЕФ», а потом было книжное издание с фотографиями Лили. На одной из фотографий Лиля в пижаме — это, конечно, не то же самое, что сейчас фото в журнале «Плэйбой», но ведь и время было другое, так что это был очень эпатажный поступок — выставить себя на всю страну в пижаме.

Зачем так напоказ, зачем фотомонтажи Родченко? Маяковскому понятно, зачем — он так хотел быть только с ней, а был втроем, и все эти Лилины любовники, вот он и постарался как бы узаконить любовь с ней, показать, что она его, на всю страну.

Если бы Лиля была против публичности, она бы запретила, но она хотела. Конечно, это тщеславие, ну и что? Ее так легко понять — такое торжество: вот она любовь криком на весь свет, в стихах «громко названо имя Лилино», и вот она Лиля! Брик получил всего лишь поэму в мартовский номер своего журнала, а Лиля — славу на века. Эта поэма задала дальнейшие отношения Лили и Маяковского: после такой поэмы у него не будет выхода, не будет Лилиного разрешения когда-нибудь полюбить другую, — Лиля должна навсегда остаться единственной музой.

…Ну и что же это было? Лилино полное равнодушие, издевательство, насильственное выжимание лирики? Поиск идеала, забота о его творчестве? Усталость от ревности, желание удалить его, чтобы любить другого?

Но в любом случае страдания Маяковскому было слишком много. Страшное напряжение сил, слезы, внезапное понимание себя и любимого человека, полное, до донышка, выяснение отношений, все, что кажется началом других, лучших, отношений, на самом деле было про то, как расстаются. Что-то надломилось, прежние отношения не восстановились.

Это был конец или начало конца. Через год Маяковский получил от Лили письмо, в котором она официально объявляла ему о разрыве. Странно и печально вышло, что все страдания Маяковского были не для любви, а как будто только для стихов.

Но письмо будет через год, а пока было купе на двоих в международном вагоне, гостиница в Ленинграде и потом много всего — поездки в Ялту, в Берлин, нежные письма с миллионами поцелуев. При этом роман Лили с Краснощековым продолжался.

Лиля и Краснощеков были очень знаменитой в Москве парой. Если бы это происходило сейчас, их фотографии были бы на обложках всех гламурных журналов, и назывались бы они — самая знаменитая пара сезона, олигарх и… как бы сейчас назвали Лилю, светская дама? Нет, Лиля была бы и сейчас такой же известной и так же просто Лилей Брик, и было бы «олигарх и Лиля Брик».

В июле 1923 года Лиля, Осип и Маяковский улетели в Германию — самолетом, это была невероятная редкость! Специально или нет, но Брики покинули Москву вовремя: вокруг Краснощекова начали клубиться слухи о растратах. Пока что все это еще были только слухи, но что-то неприятное витало в воздухе.

И Лиля, и Осип обладали тонким чутьем на опасность — недаром они никогда не попадали в сложные ситуации. До сих пор никто из Лилиных любовников не подвергал Лилю риску, таким неприятностям, которые могли утащить за собой и ее и Осипа.

Осторожный и предусмотрительный Брик оказался каким-то образом связан с Краснощековым — совершенно как всегда у Бриков: у Лили любовник, а у Осипа с ним общие дела.

В Германии, теперь уже не в Берлине, а на курорте, опять встретилась все та же компания — Брики, Маяковский, Эльза, Шкловский, все так же безответно влюбленный в нее, и теперь с ними была еще Елена Юльевна. Внешне все выглядело идиллически, а внутри — так себе. Эльза с Маяковским по-прежнему были в холодных отношениях, не разговаривали друг с другом, Маяковский ревновал Лилю к Краснощекову, Елена Юльевна впервые видела Лилю вместе с ее двумя мужьями, и это вряд ли было приятно, — смириться и принять теоретически проще, чем самой наблюдать за этим союзом.

У них была чудная курортная жизнь: пляжи, рестораны, танцы. Мужчины танцами не увлекались, танцевали Эльза и Лиля… Лиля словно жила в другой реальности, словно не в России 1923 года, — почему, живя в Советской России, они с Бриком оказались на европейском курорте? Маяковский поехал в Германию как «поэт-коммунист», для «поднятия культурного престижа нашего за границей», — так было написано в письме Луначарского комиссару иностранных дел. Ну а Лиля, Осип? Секрет, никто не знает. Не будем вредничать, такая уж у Лили жизнь, полная секретов.

В сентябре Маяковский вернулся в Москву, и вскоре после этого Краснощекова арестовали.

Старого революционера и нового банкира Краснощекова обвинили в растратах, в крупных финансовых махинациях, в неправильных кредитах, в притоке американских инвестиций в Россию, то есть в том, что он хотел продать Россию Америке. И еще в поощрениях торговых операций родственников, выдаче родственникам кредитов… В общем, легче открыть современную прессу и просто переписать, в чем обычно обвиняют банкиров, — все совпадает. Это была очень современная история с этим первым и последним советским банкиром Краснощековым — он был первый банкир, и первым сел в тюрьму. Еще его обвинили в пьяных оргиях с цыганами, в том, что он со своим братом «заказывали своим женам каракулевые и хорьковые шубы». Обидно — Краснощеков все-таки был человеком идеи, а не человеком денег, и человек с его биографией вряд ли мог вести себя как загулявший провинциальный купец… А с финансами всегда так, всегда есть опасность, что крупные финансовые операции мгновенно превратятся в крупные финансовые махинации, различие тонкое и определяется только желаниями власти. Краснощеков был директором Промбанка, а в этой истории фигурировал конкурирующий банк — Госбанк, и стоял вопрос, кто кому подчинится, так что Госбанк был сильно заинтересован в том, чтобы Краснощекова убрали. И, очевидно, победил.

Арест Краснощекова стал сенсацией.

Во-первых, это было первое обвинение большевика в растрате, первое не политическое дело, а такое… человеческое, с душком, который всем интересен, — деньги, шубы. И личность уж больно необыкновенная, и все это очень волнующе — сначала большой успех, а затем тюрьма. В общем, арест Краснощекова был значительным событием в жизни страны и очень сильно нашумевшим событием в московской светской жизни.

Но отчего-то Маяковский не пишет Лиле об аресте. Только «…ужасно без тебя заскучал», только «детик», только «целую вас всех (Киса+Ося)», а об аресте Краснощекова ни слова. Арест мог затронуть Лилю, но даже это Маяковскому неважно — для него как будто нет никакого ареста, не существует никакого Краснощекова, он, как ребенок, закрывает лицо руками и говорит «ищи меня». Как бы он ни старался выполнять Лилины условия — не ревновать, не приставать, не замечать, — он отчаянно, болезненно ревнует.

Лиля и Осип вернулись в Москву, Краснощеков сидит, Маяковский по-прежнему ревнует, а Лиля честно носит передачи Краснощекову вместе с его дочерью Луэллой.

Кстати, та самая «жена», которой покупались каракулевые и хорьковые шубы, что с ней? То есть с Лилей?

А Лилю не назвали. Даже не вызывали как свидетеля. Это был первый случай, когда она могла пострадать от органов, но не пострадала.

Лиля носила передачи, но она не стала «женой арестованного», горестной, поглощенной только любимым человеком, томящимся в тюрьме. Все в ее жизни было как прежде, как всегда, так же «пили чай» в Водопьяном переулке, гости, ЛЕФ, карты.

И планов своих Лиля не изменила — из-за передач и Луэллы она не осталась в Москве, и уже через несколько месяцев, в феврале 1924 года, была в Париже. Это очень характерно для нее — она хотела жить, жить! В Париже Лиля вела бурную светскую жизнь, завела роман со знаменитым в будущем художником Леже и даже немного побыла манекенщицей, демонстрировала платья известной портнихи.

В дни, когда Краснощекову был оглашен приговор, Лиля писала Маяковскому и Брику: «Здесь совсем искутились» — танцы до утра, свидания. Их с Эльзой «свидания» были расписаны на десять дней вперед. И между перечислением своих развлечений Лиля спрашивала: «Что с А. М.?» И в том же письме: «Я люблю тебя и ужасно хочу видеть. Целую все лапки, переносики, морду». Это — Маяковскому, не Брику, а им обоим просьба о деньгах. Лиля просит прислать денег, если они выиграют «какие-нибудь бешеные деньги» в карты.

А если бы в тюрьме оказался Осип? Уехала бы она, танцевала бы до утра или стояла бы в платочке в тюремных очередях? Конечно, стояла бы! Просто у нее была разная степень причастности к людям, к Брику одна, ко всем остальным другая.

Лиля вернулась в Москву в мае, не торопясь, через Берлин, где она встретилась с Маяковским. Наверное, Маяковский радовался, что соперник удален со сцены и Лиля теперь только его. Маяковский вел себя естественно для человека, снедаемого ревностью, но Лиля? Все это выглядит как-то не очень. Как будто Лиля — эгоистичная равнодушная дрянь.

Приехав в Москву, Лиля опять начала носить передачи вместе с Луэллой — продукты, лекарства. И дело даже не в передачах, Лиля сделала гораздо больше, чем передачи, — она взяла к себе дочку Краснощекова. Переехала на дачу в Сокольниках вместе с Луэллой.

Луэлле было четырнадцать лет, она оставалась с Лилей все время, пока Краснощеков был в тюрьме, и Лиля относилась к ней как к дочке, и Маяковский ходил к ней в школу как родитель.

Лиля сказала девочке — люди будут говорить ей гадости про нее, «что я целуюсь со всеми под любым забором, ничему не верь, а сама меня узнай». Девочка ее «узнала» и полюбила, Луэлла навсегда осталась Лилиной дочкой-подругой.

Получается, не так просто — может быть, Лиля не эгоистичная дрянь?.. Наполнить ли свою жизнь горестями и тюремными передачами или танцами, такой вопрос для нее даже не стоял, — конечно, танцами. Но по всему выходит, что Лиля умела быть другом в беде, что она настоящий друг.

Потом — Краснощеков все сидел в тюрьме, а Лиля с Маяковским поменялись местами, он в Париже, она в Москве.

Маяковский из Парижа пишет Лиле о любви, о том, как он скучает. В ответ получает от Лили такое письмо:

«Не могу бросить А. М., пока он в тюрьме. Стыдно! Так стыдно, как никогда в жизни. Поставь себя на мое место. Не могу. Умереть — легче».

Маяковский Лиле:

«Ты пишешь про стыдно. Неужели это все, что связывает тебя с ним, и единственное, что мешает быть со мной? Не верю!.. Делай как хочешь. Ничто никогда и никак моей любви к тебе не изменит».

Зима 1924 года была для Лили тяжелой, — не в смысле холода, голода и лишений, а морально. Маяковский вернулся в Москву перед Новым годом, и понятно, на что он надеялся, о чем мечтал, — что он единственный. Но через несколько недель после его приезда Краснощекова освободили.

И дальше получилось уж совсем странно. В феврале Лиля тяжело заболела — какая-то гинекология. Лиля болела и не могла видеться с Краснощековым, Маяковский ухаживал за Лилей, по ее словам, «как нянька». Но от того, что Маяковский давал лекарство и поправлял подушки, получилась не близость, а нарастающее напряжение. Значит, он совсем уже был для Лили нежеланный… Маяковский знал, чего втайне хочет Лиля, хочет, но не может, и от всего этого между ними получалось еще хуже, чем если бы она могла убежать потихоньку и вернуться как ни в чем не бывало. К тому же у Лили был нелегкий характер в быту, еще Рита Райт говорила, что Лиля не сдерживает своего плохого настроения.

Кроме болезни и невозможности делать то, что хочется, у Лили были и другие неприятности. В истории с Краснощековым ее не тронули органы, но не обошли стороной сплетни.

В Москве поставили пьесу, которую посмотрела «вся Москва», посмотрели все, кроме Бриков и Маяковского. В пьесе фигурировала подлая развратница по имени Рита Керн, толкнувшая советского работника на растрату, потому что хотела шуб и бриллиантов. Все понимали, что эта Рита Керн не просто намек на схожую историю, а совершенно точно имеется в виду Лиля Брик.

Была еще одна публичная гадость. В доме Бриков гостил один французский писатель, Лиля его принимала и очаровывала, но писатель оказался «шпионом». Вернулся во Францию и написал злобную книжку про Лилю, про любовный треугольник. Лиля в этой книжке была изображена очень зло, оскорбительно, она называлась там Василисой Абрамовной и описывалась как женщина крайне легкого поведения, — «каждому казалось, что он с ней уже спал».

Жалко Лилю? Пожалуй, нет, не очень. Хочется мстительно заметить: не все коту масленица. Все же это не слишком суровые наказания. И в истории с Краснощековым она не пострадала, и ее любовный треугольник известен на весь мир, так почему бы кому-то не посмеяться?.. Но все же Лиле досталось: когда за одну зиму публично называют разными именами и все знакомые немножко усмехаются, обидно.

Ко всему этому той зимой был еще визит Елены Юльевны, который не доставил Лиле удовольствия, — Елена Юльевна впервые увидела их жизнь втроем и поняла, что есть еще и Краснощеков.

Краснощеков был выпущен на свободу в январе 1925 года, просто выпущен на свободу, и все, без официальной отмены приговора. Летом Лиля уехала с ним на Волгу, вдвоем. Маяковский обиженно пишет ей из Парижа, что узнал об этом от знакомых, и хорошо, что хотя бы так, косвенно, понял, что Лиля здорова.

В Париже Маяковский с Эльзой помирились, вернее, Эльза примирилась с Маяковским, и теперь все время проводила с ним — переводила, опекала, утешала. В дневнике Эльза записала: «Я привязана к нему и благодарна за то, что он любит Лили — и меня заодно… Что между нами будет?» Эльза, она такая понятная, близкая, с этой ее болезненной обидой, с глупенькой надеждой, уступками самой себе. Десять лет назад между ними была ее любовь и Лиля и теперь была ее любовь и Лиля — и Маяковский, и Эльза страстно и немного опасливо любили Лилю и беспрекословно слушались.

Маяковский Лиле:

«Первый же день приезда посвятил твоим покупкам. Заказали тебе чемоданчик замечательный и купили шляпы… Духи послал (но не литр — этого мне не осилить) — флакон, если дойдет в целости, буду таковые высылать постепенно».

А историю с Краснощековым можно уже закончить. Лиля захотела провести с ним три недели в полном уединении, в совершенно несветском месте. Но окончательно Лиля к нему не вернулась, теперь он снимал где-то комнату, уже не был главным, не был победителем, в общем, как-то незаметно исчез из ее жизни.

Маяковский уехал в Америку, оттуда в Мексику, и туда Лиля писала ему: «Давай встретимся где-нибудь не в Москве, за границей». Маяковский ждал этой встречи, как может ждать любящий мужчина желанную женщину, покупал подарки.

Они встретились в Берлине. Лиля и Маяковский всегда жили в разных номерах, и в этот раз у нее тоже был отдельный номер. Когда Лиля вошла в свою комнату, она увидела цветы и разложенные подарки из Мексики — деревянные игрушки, птицу из натуральных перьев, коврик, ящик с разноцветными сигаретами. После ужина Маяковский пошел к Лиле, но не вошел в номер, постоял на пороге и сказал: «Спокойной ночи, детка. Не буду тебя больше мучить».

Он понял, что она не хочет его, и подчинился, потому что у него не было возможности выбирать, решать, соглашаться или не соглашаться. Он знал, что будет либо так, как она хочет, либо никак. Это Лилина версия.

В эти несколько дней в Берлине Маяковский вместе с Лилей посетил институт медицинской диагностики и сдал кровь на реакцию Вассермана. У Маяковского в Америке был роман с девушкой по имени Элли Джонс, и Лиля об этом знала. Так, может, не так все романтично? Знала, не захотела близости, отвела сдать кровь, подождала ответа…

Во всей этой суете как-то забылось, что уже весной 1924 года было Лилино письмо, объявлявшее о разрыве.

Лиля писала: «Ты обещал мне: когда скажу, спорить не будешь. Я тебя больше не люблю. Мне кажется, что и ты уже любишь меня много меньше и очень мучиться не будешь».

Шкловский тогда писал Якобсону: «Внимание! Лиля разошлась с Маяковским. Она влюбилась в Кр. Эльзе этого не сообщай…» Почему Эльзе нельзя этого знать, потому что она все еще влюблена в Маяковского?

Что же, Лиля была так увлечена Краснощековым, что захотела порвать с Маяковским? Но ведь она всегда была кем-то увлечена. Роман с Краснощековым длился уже довольно долго, и вообще-то он к этому времени сидел в тюрьме. Предположить, что Лиля порвала с Маяковским из-за «верности» посаженному в тюрьму Краснощекову, смешно.

Похоже, что не было здесь никакой причины, кроме самой простой. Дело не в ее романах, а в Маяковском, она именно с ним больше не хотела близости, она с ним больше не хотела близости — как жаль, что все так кончилось.

В ответ были стихи: «Я теперь свободен от любви и от плакатов…», «любви пришел каюк», но это стихи, а что он сказал Лиле? Он не сказал, как в тот раз, — так больно, пожалуйста, умоляю, оставь меня при себе… После всей той боли, потрясения, когда казалось, что все будет иначе, замечательно, что он прошел такую муку, такое трудное, — что-то сломалось. Что это было, слишком сильно натянутая цепь? Если человека долго мучить, потом у него наступает опустошение, он приходит к своему мучителю пустой.

Маяковский изменился, и Лиля, возможно, почувствовала, что он уже пустой. И стихов о любви больше не было.

Письмо о разрыве было, но разрыв какой-то игрушечный, ненастоящий. Ведь ничего, абсолютно ничего в их отношениях не изменилось. Для нее «порвать» означало только, что физическая близость будет еще более дозированной или ее вообще не будет — по настроению. А все другое осталось: и совместная жизнь, и общность в делах, и нежность, и его финансовая ответственность.

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Учу геометрию до посинения, покраснения, позеленения. Тема — треугольники, равнобедренные, равносторонние, разные. Лучше было бы любовные треугольники. У меня любовный треугольник — с котом. Кот больше любит меня, а бабуля ревнует — очень мучительные отношения.

Но если серьезно. Я могла бы жить с двумя?..

Да, да! Один был бы поэт, а другой тоже кто-нибудь. Ну… начальник какой-нибудь. Было бы хорошо. Они бы оба меня любили.

Но… кого бы я больше любила? Ночью я бы с кем была?

Если с кем-то такие отношения, то с ним все-таки чуть больше близость. Что-то есть свое нежное, а другой тогда как сирота. Тогда ему тоже нужно с кем-то иметь такие отношения, чтобы не быть сиротой. Но с кем? Тогда при чем тут буду я? Зачем этой чужой женщине я, такая замечательная, любимая сразу двумя?.. Нет, думаю, я не смогу.

Лучше я все-таки выучу про разные треугольники.

Треугольники бывают разные. Лиля всегда жила в треугольнике, где были она и двое мужчин, и Ахматова всегда жила в треугольнике, но в другом — один мужчина и две женщины, и она всегда была третьей, не главной женщиной. Когда у Лили был роман с Пуниным, Пунин был женат на Анне Аренс, а через несколько лет он стал мужем Ахматовой. Но, став мужем Ахматовой, Пунин не перестал быть мужем Анны Аренс.

Он с женой и Ахматова всегда жили в одной квартире, в соседних комнатах. Но семья Пуниных считалась — Пунин и Анна Аренс, а не Пунин и Ахматова. В общем, он хорошенько измучил обеих женщин: сначала мучил бедную свою жену тем, что была Ахматова, а потом бедную Ахматову множеством мелочных бытовых придирок. Какие-то у него с ней были вечные неприличные дележки дров, чайника, всякие не идущие мужчине мелочи…

«Мораль проста: нельзя идти на дикие сочетания — живя с чужим мужем, не следует селиться в одной квартире с брошенной женой». Интересно, кто изрек такую правильную пошлость? Оказывается, это Н. Мандельштам, неукротимая и независимая.

А Лиля, «жена Брика, живущая в браке с Маяковским», и все ее романы — это не дикое сочетание? Выходит, нет, не дикое — ведь Лилю никогда ничем не попрекали, Маяковский Лилю «откармливал», счастливо нес ей морковку через всю Москву, все мужья любили, дети мужей обожали, архив ее бережно хранили, от любых обвинений защищали. Почему так?..

Глава 12

Идеал и одеяло

Лиля Эльзе (1953 год):

…Это какой-то сценарий, задуманный Володей, о котором ничего больше не известно. Не помнишь ли ты, что это такое? Заключил ли Володя договор с каким-нибудь режиссером?.. Скоро должен выйти сборник пьес и сценариев Маяковского, и если ты что-нибудь помнишь об этом «Идеале и одеяле», это могло бы в сборник войти.

«Идеал и одеяло» — ненаписанный сценарий о любви. «Идеал» — возвышенная, духовная любовь, «одеяло» — пошлая и бурная чувственная любовь. «Идеал» и «одеяло» разделены, возвышенная и чувственная любовь не сливаются воедино, не могут существовать вместе. Все беды оттого, что люди путают «идеал» и «одеяло». Если у них есть «одеяло», они думают, что у них есть «идеал». Когда у них забирают «одеяло», им кажется, что отняли и «идеал», хотя «идеала» у них никогда не было… В общем, всем хочется иметь и то, и другое, что невозможно.

Пять лет, с 1925-го по 1930-й, когда Маяковский застрелился, — как раз те годы, за которые Лилю потом хулили без конца. В письме к Эльзе в 1967 году Лиля написала: «Жить здорово надоело, но боюсь, как бы после смерти не было еще страшнее». Она имела в виду, что ее будут поносить после смерти. «Я завещаю после смерти меня не хоронить, а прах развеять по ветру. Знаете, почему? Обязательно найдутся желающие меня и после смерти обидеть, осквернить мою могилу…» Если бы не эти пять лет, если бы их любовь закончилась на поэме «Про это», все выглядело бы совершенно иначе, — какие претензии могли бы быть к ней у человечества — ну, любила, разлюбила…

За эти годы Лилю обвиняют в меркантильности, во лжи, в интриганстве, в мифотворчестве, в смерти Маяковского… И, как ни обидно, в любви втроем, хотя именно тогда она могла быть виновата в чем угодно, но не в любви втроем. Лиля говорила, что с 1925 года у нее с Маяковским не было близких отношений. И это, очевидно, правда, — никаких причин для лжи не придумать, как ни старайся, по всему, что было дальше, ей гораздо приличнее было бы сказать, что близкие отношения были.

С 1925 года, когда «любви пришел каюк», началось то время, когда для определения ее роли существуют только два варианта — крайне добрый и крайне злой.

«Добрый» вариант, вариант Лили: оба ее «зверика» больше ей уже не мужья, не настоящие мужья — звучит довольно печально. «А» упало, «Б» пропало, что осталось на трубе?.. Как выглядит «любовный трест» по новым правилам игры?

Отсутствие физической близости ничего не меняет, с Бриком не изменило, теперь и с Маяковским произошло так же. Их дальнейшая общая жизнь в браке без любовной близости — любовь-«идеал», любовь без «одеяла» только творчески-родственное единение поэта, музы и теоретика литературы.

Лиля Маяковскому — любовь-восхищение его поэзией.

Лиля Осипу — любовь-восхищение его интеллектом и эрудицией.

Осип Брик и Маяковский друг другу — нежную дружбу, общность интересов.

Похоже ли это на правду? Абсолютно похоже на полуправду. Потому что Маяковскому пришлось все так же мучиться ревностью, страдать от Лилиной приверженности идее свободной любви.

«Злой» вариант такой: Лиля — злой гений его судьбы, погубила жизнь Маяковского, не позволила ему полюбить другую, создать семью, чтобы пользоваться его деньгами.

Похоже ли это на правду? Абсолютно похоже на полуправду. Запретить полюбить другую возможно, возможны любые психологические манипуляции. Но невозможно насильно пользоваться деньгами. Маяковский сам хотел этого «идеала», хотя объявленный «идеал» потребовал от Маяковского слишком много денег.

Деньги… Деньги — это, конечно, интересно…

Маяковскому было тридцать два года, Лиле тридцать четыре, они уже взрослые. И, казалось бы, уже можно было жить как взрослые, а не играть спектакль «семья будущего». Но нет, теперь Маяковскому ставились новые условия: днем все свободны для любви и романов, а вечером собираются вместе.

Лиля Маяковскому:

«…Жить нам с тобой так, как жили до сих пор, — нельзя. Ни за что не буду! Жить надо вместе, ездить — вместе. Или же — расстаться — в последний раз и навсегда.

Чего же я хочу? Мы должны остаться сейчас в Москве, заняться квартирой. Неужели не хочешь пожить по-человечески и со мной?! А уже исходя из общей жизни — все остальное…

Начинать делать это все нужно немедленно, если, конечно, хочешь. Мне — очень хочется. Кажется — и весело, и интересно. Ты мог бы мне сейчас нравиться, могла бы любить тебя, если бы ты был со мной и для меня. Если бы, независимо от того, где были и что делали днем, мы могли бы вечером или ночью вместе рядом полежать в чистой удобной постели; в комнате с чистым воздухом; после теплой ванны!

Разве не верно? Тебе кажется — опять мудрю, капризничаю.

Обдумай серьезно, по-взрослому. Я долго думала и для себя — решила. Хотелось бы, чтобы ты моему желанию и решению был рад, а не просто подчинился! Целую.

Твоя Лиля».

Вот только одна фраза заставляет задуматься. «…Исходя из общей жизни — все остальное…» намекает все на то же, подразумевает Лилину и его сексуальную свободу днем и их любовь ночью, хотя бы иногда, в виде награды. И «полежать в постели» все-таки не предполагает решительный отказ от близости. Но это уже совершенно неважно, все эротические эксперименты, если они были, остались в прошлом.

Самое интересное в этом письме: «Хотелось бы, чтобы ты моему желанию и решению был рад, а не просто подчинился!» Лиля даже не предполагает его отказа от придуманных ею новых правил.

Маяковскому пришлось согласиться на новые правила, объявленные Лилей, на идеальную любовь, он перестал быть «мужем», «любовником» — раз уж ему больше не разрешалось любить ее физически. Ему оставили родственность, общность интересов — в сущности, Лиля оставила ему роль Брика, только без той любви, которую она питала к Брику. Так что положение Маяковского было не самое лучшее — пока у них с Лилей была физическая связь, его место в спаянном союзе Бриков все-таки было особенным, а теперь что? Почему Маяковский написал в предсмертном письме: «Моя семья — это Лиля Брик…», Лиля, а не Брики? Если прежде это все-таки была «семья», то теперь это действительно больше походило на предприятие, кооператив, где его роль была «младший партнер». Обязанностей много, ответственности много, а прав никаких.

Но ему не из чего было выбирать — все было так же, как семь лет назад, в 1918 году, когда он сказал: «Я не могу с ними расстаться».

«Они» были теперь не только Брики, не одни Брики, а еще Женя.

1925 год вообще был для «кисячье-осячьей семьи» переломный. Новая квартира. Смерть журнала «ЛЕФ» — в январе 1926 года вышел последний номер. У Лили и Маяковского новые правила жизни. В Москву приезжала Эльза, пожила-посмотрела и окончательно поняла, что ей в семье места нет. Как игра в третьего лишнего, и она все время с краю, бедная Эльза. Брик полюбил Женю.

Осип познакомился с Женей в январе 1925 года. Жене было двадцать пять лет, она работала в библиотеке. Женя — симпатичная, милая, круглолицая, русая, с небрежной прической, с чудным светлым лицом и открытой улыбкой, — хорошенькая и хорошая девушка. Женя похожа на самую приятную в мире библиотекаршу, отличницу по всем предметам, в том числе и по физкультуре. На фотографии она в спортивной форме, у нее крепкая приятная фигура, полноватые длинные ноги. Она полная противоположность Лиле — молчаливая, несветская, никакого декаданса, никакой тайны, тонкости и томности. Про нее говорили, что она «добрая и отзывчивая», и это правда, такие чудные милые лица не обманывают.

Когда Женя познакомилась с Осипом, она была замужем за режиссером Виталием Жемчужным, но она не была такой продвинутой, как Лиля, Женя была как все, обычная, и почти сразу же, как они с Осипом стали близки, она оставила мужа.

Лилю в этой истории можно пожалеть — ей, конечно, было очень больно. Интимных отношений с Осипом к тому времени у нее, очевидно, не было — и тем обиднее! Гораздо больнее, чем если бы были и Осип просто ей изменил. Лиля была уверена, что Осип принадлежит ей целиком — душой, а телом не принадлежит никому. Лилю, такую необыкновенную, он физически не хотел, и вдруг оказывается, он любит, и физически любит библиотекаршу Женю…

Лиля ревновала. Не понимала, в чем дело. Спрашивала Риту: «Неужели он не видит, что она не элегантна?»

Но физическая ревность пустяк по сравнению с тем, что ее, полностью ее Осип стал с Женей по-человечески близок, Женя ему нужна, близка, и не только в постели.

«Я не понимаю, о чем они могут говорить часами?» — как-то заметила Лиля.

Кстати, это действительно интересно — о чем? Женя не была интеллектуальна, не была блистательна, как Лиля, не была остроумна, тогда о чем же? О чем говорит часами умный образованный мужчина с явно не интеллектуальной женщиной?

Наверное, ответ простой: Осип о чем хотел, о том и говорил, а Женя молчала, слушала. Осип, возможно, немного устал от Лилиной властности и блеска, а в Жене совсем не было блеска, но были спокойствие, надежность. Она неглупая и добрая, милая и в отличие от Лили безопасная. Наверное, многие умные мужчины тоже лучше бы с Женей разговаривали, чем с Лилей. Для Лили это было, конечно, очень большое потрясение, сильный удар не только по самолюбию, а по всей ее картине мира.

На одной из фотографий они сидят втроем — по краям Брики, Женя в середине. Женя держит Осипа за руку. Все трое смотрят не в объектив, Осип смотрит прямо, а Лиля с Женей в разные стороны.

Рита Райт: «…Но когда появилась Евгения Гавриловна, Ося посветлел, помолодел, и Лиля за то, что Осе хорошо, приняла Женю и полюбила ее. И тогда я поняла, КАК она любит Осипа Максимовича».

Лиля разрешила Женю потому, что любила Брика? Решила — пусть ему будет хорошо, раз он так ее хочет, какую-то чужую женщину?

Лиля разрешила «жениться» Брику, а Маяковскому нет. Потому что Брика любила, а Маяковского нет? Решила — пусть ему будет плохо, раз он так хочет какую-то чужую женщину?

Но «жениться» Брику и «жениться» Маяковскому — это совсем разные для Лили вещи, «женившись», они разное у нее забирали. Брик отдал Жене свою сексуальность, которая и без того Лиле не принадлежала, и привязанность, и душевное тепло, но его с Лилей духовные, родственные и финансовые отношения оставались прежними, у Лили он при этом ничего не забирал. А Маяковский, «женившись», при этом забирал главное — роль музы. Да, и еще — свои финансовые обязательства, проще говоря, деньги. Поэтому Брику можно было «жениться», а Маяковскому — нет.

Но все-таки дело было в другом — в отношениях Лили и Осипа. Маяковскому Лиля все могла запретить, а Брику нет. И милая девушка Женя, которая вошла в их семью, — подтверждение того, что над Бриком Лиля не была властна.

Это Лиля зависела от Брика, а не он от нее, он заводил Лилю каким-то таинственным психологическим ключиком, и она превращалась в ту Лилю Брик, которую все любили. Ничего Лиля не могла Осипу разрешить или запретить, не могла наказать, играть с ним в те же игры, что с Маяковским. Если бы могла, то не разрешила бы ему Женю, сказала бы — никаких Жень! Понятно же, что Лиле было бы удобнее без Жени.

Женя в семью не переехала, жила одна и приходила только в гости, а вечером Осип шел ее провожать.

В общем, Лиля должна была быть довольна: они с Осипом и Маяковский по-прежнему втроем, она свободна от Маяковского, Женя не стала четвертой в семье.

Для выполнения новых правил требовалась новая квартира.

Маяковский получил квартиру в Гендриковом переулке в том же 1925 году. Три десятиметровые комнатки-спальни, гостиная четырнадцать метров — по современным меркам и по меркам дореволюционным это квартира-крошечка, но зато отдельная, не коммуналка. В Москве тех лет — роскошь.

Маяковский получил квартиру и прописал там Лилю и Осипа.

Получалось, как всегда у Лили с Маяковским, — полулюбовь-полуобман. Лиля с Маяковским порывает и одновременно приближает его к себе. В коммуналке в Водопьяном переулке Маяковскому было неудобно ночевать, вечера Брики и Маяковский проводили вместе, а ночевал он чаще у себя, в рабочей комнате на Лубянке. А теперь они будут постоянно вместе.

Странно говорить человеку — у меня с тобой все кончено, но давай жить вместе… Конечно, Лиля хотела жить не в коммуналке, а в отдельной квартире, но, двигала ли ею корысть или любовь, она жила по каким-то своим внутренним законам. И все еще был общий у Маяковского с Бриками ЛЕФ, и предполагалось, что в новой квартире будет штаб ЛЕФа. В общем, Лиля была довольна всем, а Маяковский счастлив общей квартирой, общей жизнью.

Квартира была совершенно разрушена, и, чтобы заработать денег на ремонт, Маяковский отправился в турне. Турне — это звучит красиво. Но это был огромный, выматывающий труд: каждое выступление по три часа и плюс вопросы. Маяковский был, конечно, «публичный поэт», эстрадный поэт и нуждался во встречах с публикой, но не настолько же нуждался! А потому что — деньги. Любви Маяковского «пришел каюк», но не семье, не его материальной ответственности.

Все деньги, которые Маяковский зарабатывал выступлениями, он посылал Лиле. Лиля занималась ремонтом и обустройством — заказала мебель, книжные шкафы (книжные шкафы не влезли в крошечные комнатки, и их пришлось поставить на лестничной площадке, навесив специальные замки). Заказала табличку «Брик. Маяковский».

Лиля пишет Маяковскому в Ялту, где у него очередные выступления, как они живут: «По понедельникам у нас собираются сливки литературной, художественной, политической и финансовой Москвы», «по воскресеньям — ездим на бега — шикарно!», «в остальные дни Ося бывает у женщин (Оксана, Женя)», а сама Лиля навещает «верхи». «Только ты не завидуй, Волосит!»

Ох! Кто эти «верхи»? Высшие чины ЧК?.. За это письмо, за эти «сливки, бега, верхи» — какая-то ужасная пошлость — можно в ней разочароваться. Но Маяковский не обижался, он сам всего этого хотел, и «верхи» его ничуть не раздражали. Лиля вскоре приехала к Маяковскому в Крым, они вдвоем прожили две недели у моря. Может, забудем ее слова, что они не были близки?

Итак, «идеал» потребовал много денег.

Деньги — это, конечно, интересно…

Посчитано, сколько зарабатывал Маяковский, — приблизительно тысячу рублей в месяц. Чтобы понять, сколько это: рабочий получал зарплату семьдесят рублей в месяц.

Наталья Брюханенко, у нее был роман с Маяковским: «Лиля сидела в столовой. Маяковский был уже в пальто, зашел поцеловать ее на прощанье, нагнулся к ней.

— Володя! Дай денег на варенье, — сказала Лиля.

— Сколько?

— Двести рублей.

— Пожалуйста. — Он вынул из кармана деньги и положил перед ней.

Двести рублей на варенье! Эта сумма, равная нескольким студенческим стипендиям, выданная только на варенье так просто и спокойно, поразила меня».

Двести рублей на варенье — почти три зарплаты рабочего. Маяковский очень много зарабатывал. И это давалось ему тяжелым трудовым потом — в прямом смысле, нервным напряжением, сорванным голосом.

Кстати, о варенье, о ремонте. Тем же летом американская подруга Маяковского Элли Джонс попросила его выслать деньги, шестьсот долларов, «на госпиталь» — так иносказательно она сообщила ему о рождении ребенка. Маяковский ответил телеграммой — деньги выслать не может по объективным обстоятельствам. Объективные обстоятельства у него скучные, как у всех, у кого случилась необязательная любовница, да еще зачем-то рожает, — жена, дом, ремонт… В следующем году Лиля отправилась в Вену, и из Вены Лиля прислала несколько телеграмм Маяковскому и Брику с просьбой перевести деньги. Наверное, она поехала в Вену, имея при себе какие-то деньги, зачем же несколько телеграмм за три недели, что за нужда — карты, магазины? Маяковский был в это время в турне в Поволжье, но перевел ей в Вену деньги.

Почему Элли Джонс на роды нельзя было перевести деньги, а Лиле в Вену можно? Потому что потому. Но Лиля здесь ни при чем, хоть в этом она точно не виновата. Осенью 1926 — зимой 1927 года квартира в Гендриковом превратилась в штаб-квартиру ЛЕФа, в «салон». Там всегда толпился народ и, кроме того, были специальные «лефовские вторники». А у Маяковского год был очень тяжелый — опять турне. Маяковский писал Лиле: «Езжу как бешеный». Действительно как бешеный: за год он проехал сорок городов, у него было больше ста выступлений. Так что он в Москве бывал нечасто.

Все это, про деньги, ни в коем случае не к тому, что он, бедный, надрывался, а Лиля в это время царила в салоне, ездила на бега. Одна Лилина старая знакомая — она не особенно любила Лилю, но все же сказала: «Он хотел этого. Ну не насиловала же она его… Ему это доставляло радость — и покупать ей шубы, и покупать ей драгоценности, и предоставлять ей возможность путешествовать. Ему это была радость».

Ему это была радость, к тому же есть такие женщины, о которых мужчины точно знают — им нужны деньги.

Михаил Кузмин, в дневнике: «Котирующиеся женщины. Совсем особые. Это не красавицы, не кокотки, но есть и от красавиц, и от кокоток, и от Торгсина. Но сразу видно, что линия взята на какое-то „содержание“… Лиля Брик… явно с котировкой. Есть много женщин и красивее, и богаче, которые этого впечатления дорогих красавиц не производят. А те часто почти уроды».

Лиля Брик — дорогая красавица, почти урод, дама с котировкой…

Можно уверенно сказать: Маяковский хотел дать ей все, что возможно, не меньше, чем сама Лиля хотела шуб, драгоценностей и путешествий. Маяковский был человек щедрый, расточительный, и у него было мужское желание баловать Лилю. А у Лили было желание баловаться — они так друг другу подходят. Лиля умела правильно брать деньги — чтобы человек чувствовал себя при этом ей обязанным за то, что она была так мила, что взяла у него деньги.

Многие говорили о меркантильности Лили, что Лиле деньги нужны… О том, что она очень жестко относилась к обязанности Маяковского давать деньги, что бывали скандалы. В это легко верится, и так же легко представить себе, что Маяковский считал делом чести обеспечить семью. В семье деньги — это даже не обсуждается, семью нужно содержать. И у них было, как часто бывает: мужчина тяжело зарабатывает сколько может, а женщина весело тратит сколько есть.

Но это как во многих семьях, что здесь такого. Конечно, она жила за его счет, конечно, она считала его своей собственностью! Он и был ее собственностью, несмотря на романы, — какое отношение к Лиле имеют какие-то там романы?!

Какое отношение к Лиле имеют романы?

Наташа Симоненко, харьковская студентка, была влюблена в Маяковского, как только наивная провинциальная девушка может быть влюблена в знаменитого поэта.

1926 год. Маяковский зовет Наташу в Москву и произносит при этом странные слова: «Мы будем вас любить», «мы будем о вас заботиться».

Конечно, Наташа поинтересовалась — кто это мы?

«Мы — значит Лиля Юрьевна Брик, Осип Максимович Брик, Маяковский Владимир Владимирович. Мы живем вместе».

1927 год. Наташа уже живет в Москве, встречается с Маяковским.

Маяковский: «Носите вязаные вещи, Натинька». Натинька видела Лилю один раз — на Лиле было вязаное платье.

Наташа: «…На мне было черное суконное платье, очень красивое. Маяковский видел его в первый раз. Поставив меня у двери, он сам отошел к окну и, осматривая меня, все время поддразнивал:

— Придется вас все же Лиле Юрьевне показать, хорошеете, так сказать, не по дням, а по часам».

«…Ах, девушкой при Маяковском быть не желаете?» — возмущенно спрашивал Маяковский.

Наташа не пожелала, а больше он ничего ей не мог предложить.

Наташа: «Маяковский ругал меня почти беспрерывно: все было не так и все было нехорошо. И коса моя ему не нравилась, и платья были не „вязатые“… И подруги мои, которых он никогда не видел, были дуры».

Несмотря на уговоры Маяковского, Натинька в Гендриков переулок так ни разу и не пошла — умница, не захотела даже прикасаться к тому, что ей было не нужно. Натинька была разумная девушка с развитым чутьем на собственную судьбу — она была запрограммирована на простое хорошее счастье, а не на борьбу с Лилей с заранее известным результатом.

В это же время, в 1926–1927 годах у Маяковского был еще один роман, гораздо больше похожий на настоящий роман, чем немного школьные отношения с Натинькой.

Наташа Брюханенко, двадцать лет, студентка филологического факультета Московского университета, необыкновенная красавица, «высокая, крупная, с гордо посаженной маленькой головкой. От нее исходит какое-то сияние».

Наташа из хорошей семьи, была влюблена в поэзию Маяковского, относилась к Маяковскому с обожанием, как к небожителю, чуду, горячо любимому мужчине. Наташа знала ситуацию Маяковского: его жена — Лиля Брик, ее юридический муж — Осип Брик, его гражданская жена — Евгения Жемчужная, у Лили Брик роман с Кулешовым, и все это вместе называется «новые отношения в быту». Себя Наташа считала «обыкновенной» и в кругу Маяковского «чувствовала себя плебеем, попавшим в высшее общество». А Маяковский вроде бы был очень влюблен.

В 1927 году они с Наташей провели вместе две недели в Крыму — любовь, море, цветы, подарки. Маяковский хочет скупить для нее все ялтинские цветы, все духи — все очень романтично.

В Ялте Маяковский получает письмо:

Лиля: «…Целую тебя, мой родной. Хоть у меня сейчас и пять щенятиков, но все-таки приезжай поскорей — очень нужен шестой…

…Ужасно крепко тебя люблю.

…Володя, до меня отовсюду доходят слухи, что ты хочешь жениться. Не делай этого…

…Пожалуйста, не женись всерьез, а то меня все уверяют, что ты страшно влюблен и обязательно женишься! Мы все трое женаты друг на дружке, и нам жениться больше нельзя — грех».

Довольно неожиданно звучит слово «грех»: быть женатыми втроем не грех, а жениться Маяковскому — грех?… Лиля, конечно, имела в виду «грех» не в религиозном смысле, но все-таки почему она выбрала именно это, такое неподходящее слово? Наверное, действительно считала, что разрушить их союз невозможно, нельзя, это будет предательство.

Море, солнце, любовь, Наташе от Маяковского — все ялтинские цветы, все духи, а Лиле в ответ на ее письмо — телеграмма: «Целую мою единственную кисячую осячую семью».

В Москве на перроне Наташу и Маяковского встречала Лиля. Лиля была не одна, с ней Рита Райт — для поддержки, чтобы чувствовать себя увереннее? Но смутилась не Лиля, а Наташа.

Наташа: «Лилю на вокзале я видела секунду, так как сразу метнулась в сторону и уехала домой. Я даже не могу сказать, какое впечатление у меня осталось от этой замечательной женщины».

В ноябре Наташа позвонила Лиле: Маяковский из поездки прислал ей поздравительную телеграмму ко дню рождения, Наташа хотела его поблагодарить, и ей нужно было узнать его адрес. Лиля, не спрашивая ничего, просто сказала адрес. Наташа не была для нее опасной — она приняла условия игры, не ревновала, не делала глупостей.

Потом Наташа стала часто бывать в Гендриковом, подружилась с Лилей. Наташа была простая девушка, без изысков, и была очарована новым для себя миром. А Лиля поразила ее даже больше, чем знаменитый поэт! В сущности, Наташа и не боролась за Маяковского, выбрала из Маяковского и Лили — Лилю.

Романы с двумя Наташами, несмотря на влюбленность Маяковского, были несерьезные и никакой угрозы для Лили не представляли, такие, не всерьез, романы Маяковского она поощряла.

При этом Лиля зорко следила, чтобы ее не подвинули с главного места, чтобы отношения не стали серьезными. Интриговала, запрещала, играла, слала письма, встречала, показывала свою власть, подчеркивала свою роль…

Наверное, с позиции стороннего строгого наблюдателя это нехорошо, пусть бы Маяковский женился, пусть бы он тоже был счастлив, — Лиля же была счастлива. Но с позиции любой женщины — это же ее Маяковский, так какого черта!

…Да и какое все это имеет значение, если:

Наташа Маяковскому: «Вот вы считаете, что я хорошая, красивая, нужная вам… Так почему же вы мне не говорите, что вы меня любите?»

Маяковский Наташе: «Я люблю только Лилю. Ко всем остальным я могу относиться хорошо или очень хорошо, но любить я уж могу только на втором месте. Хотите — буду вас любить на втором месте?»

Лиля, через много лет: «В Маяковском была исступленная любовь к жизни, ко всем ее проявлениям — к революции, к искусству, к работе, ко мне, к женщинам…»

Она отделяла себя от «женщин», от влюбленностей — это звучит самонадеянно, но ведь это правда. Вот и ответ на упрек: «Не спала с ним, а деньги брала!» Лиля для него не «женщины» и вообще не «женщина», она — любовь-идеал.

* * *

В апреле 1927 года Маяковский уехал за границу, у него были поэтические вечера в Праге, Берлине, Варшаве, Париже. Лиля долго не писала ему, а потом он получил письмо, в котором Лиля просила купить автомобиль.

«Мы много думали о том — какой. И решили — лучше всего Фордик».

«Фордик» — это приблизительно как будто она попросила у него луну с неба. «Мы» — это Лиля и Лев Кулешов.

В это время у Лили был «безумный роман». Лев Кулешов — режиссер, мы его знаем как патриарха советского кино, а тогда он был еще молодой, двадцать восемь лет, но уже знаменитый, очень красивый, спортивный — охотился, ездил на мотоцикле. Мотоцикл тогда был редкостью, а уж автомобиль вообще невозможной экзотикой. Описывать их с Лилей чувства нет смысла, просто он «безумно влюблен» и она «безумно влюблена».

С Кулешовым у Лили был какой-то необыкновенный секс. Как с одним из любовников юности в Мюнхене, который, по словам Лили, «в своей эротомании был чудовищен» и принуждал ее к действиям, которые она никогда прежде не совершала и о которых даже не слышала. Что это могло быть?.. Ничего не приходит в голову, кроме садомазохизма, но, может быть, еще что-то бывает?..

Лиля вела себя как обычно — демонстрировала свой «безумный роман», и Маяковский вел себя как обычно — подстраивался, страдал. Хотя Лиля ничего и не скрывала и не должна была скрывать — они же с Маяковским обо всем договорились.

Лиля просила «автомобильчик», «фордик». На «форде» ездил Кулешов, и это было для Маяковского неприятным напоминанием о новом Лилином любовнике.

Лиля: «Только купить надо непременно Форд последнего выпуска на усиленных покрышках-баллонах…»

«Форд» был общим желанием Лили и Кулешова, и ездить на нем собирались оба. Была ли эта странная просьба — «фордик» для себя и своего любовника — болезненным напоминанием о новом Лилином романе или Маяковский уже полностью смирился с ситуацией — откуда нам знать… Но он немедленно бросился выполнять Лилино поручение.

Маяковский в ответ пишет: получив письмо, «дико обрадовался и уже дальнейшую жизнь вел сообразно твоим начертаниям — заботился об Эльзе, думал о машине…»

Шкловский жене: «Лиля хочет купить автомобиль. Это очень повредит доброму имени Володи».

Купить Лиле автомобильчик было непросто, не то чтобы взять и вынуть из кармана нужную сумму, денег — всех гонораров за бесконечные турне не хватало, и Маяковский пытался найти самую дешевую модель.

А спустя всего лишь год Лиля попросила еще одну машину — ведь «фордик» достался Кулешову, а теперь Лиля хотела иметь свою собственную машину. Еще раз — купить тогда автомобиль было то же самое, что сейчас приобрести футбольную команду «Челси»… На этот раз она просила «бьюик» или «рено».

Лиля: «Щеник! У-УУ-УУУ-УУУУ!..!..!.. Волосит! Ууууууу-у-у-у!!!

Неужели не будет автомобильчита! А я так замечательно научилась ездить!!!

…Пожалуйста, привези автомобильчит!!!!!!!!!!!!!!!!!

….У-уууу-у-у!»

В письме нарисована кошечка. Кошечка — зверек ласковый, но больно выпускает коготки.

Еще раз — купить тогда автомобиль было то же самое, что сейчас приобрести футбольную команду «Челси»…

Лиля Маяковскому, телеграмма: «Телеграфируй автомобильные дела. Целую. Твоя Киса».

Маяковский Лиле:

«Веду сценарные переговоры Рене Клер. Если доведу машина, надеюсь, будет. Целую, твой Счен».

Лиля Маяковскому:

«Скажи Эличке, чтобы купила мне побольше таких чулок, как я дала тебе на образец, и пары три абсолютно блестящих, в том смысле чтобы здорово блестели и тоже не слишком светлых. Купи еще штуки 3 др[угих] р[азных] размеров».

Маяковский купил Лиле «рено», и вскоре он был доставлен в Москву. Машина была не просто роскошь, а чудо дивное.

Можно было бы очень обидеться за Маяковского, представив, как он бегал по Парижу в поисках денег, автомобильчика и чулок, но обижаться тут нечего, можно только восхититься, как он любил и боялся Лилю, — потому что на фоне всех Лилиных «УУУУ», на фоне выполнения всех ее поручений у него разворачивался бурный роман.

Выбирать машину для Лили Маяковскому помогала его новая любовь — Татьяна Яковлева. Так что во всем этом хороводе всегда было некоторое равновесие: у Маяковского в Париже Татьяна, у Лили в Москве Кулешов.

«Безумные романы» полыхали и в Париже, и в Москве, но Лилины страсти были страстнее. Жена Кулешова, актриса Шура Хохлова пыталась покончить с собой. Лиля с Кулешовым «предавались своей страсти» едва ли не прямо у нее на глазах, ведь Лиля считала, что любовь с чужим мужем — это естественно, и стесняться нечего, и скрывать не надо. Можно понять, как это было — на глазах у всех, — по одному эпизоду, описанному очевидицей, Галиной Катанян: «Приехал Кулешов с Хохловой. Лиля и Кулешов тотчас же поднялись наверх и пробыли там довольно долго»… Но жена Кулешова Шура не разделяла взглядов Лили: всем нужно дружить, а все романы — это пустяки. Эти безобидные «пустяки» привели к тому, что «Шуру остановили на пороге самоубийства. Буквально поймали за руку»… Лиля удивлялась — такие страсти из-за пустяков! И даже покушение на самоубийство не заставило Лилю прекратить роман.

Неужели Лиля совсем бессердечна, может быть, она монстр?.. Она что же, совсем не могла противостоять своим желаниям? А может быть, искренно не понимала, что чувствуют другие люди? Но к своим-то собственным чувствам Лиля относилась всерьез!..

Кулешов как-то в ссоре бросил ей злую фразу, что ей только кажется, что ее любят лефовцы, а на самом деле ее не любят. Он сказал Лиле «тебя никто не любит». Лиля очень огорчилась: она-то думала, что все любят…

Лиля так расстроилась, что за этим последовала ссора с одним из самых старых друзей, Шкловским. На очередном заседании ЛЕФа Шкловский в ответ на какое-то ее замечание раздраженно заметил: «Пусть хозяйка занимается своим делом — разливает чай и не рассуждает об искусстве!» Лиля Шкловского выгнала. Хочется сказать как в детстве: не слишком ли Лиля много о себе понимает? Что тут такого, чтобы ссориться всерьез? Но ведь обидеться всерьез можно только на то, что действительно больно задевает, — неужели ее «никто не любит»?…Лиля так и не простила Шкловского. Глупые обиды часто случаются с очень властными людьми, такая искренняя ранимость, такая нежность по отношению к себе — обратная сторона властности.

…Лиля ездила на своем автомобильчике, тогда это было совершенно поразительно — женщина за рулем. Чуть ли не единственная в Москве. Но машину Лиля водила недолго. Она сбила девочку, девочка не пострадала, но больше Лиля за руль не садилась. Все-таки ничто человеческое ей не чуждо: страшно за руль после аварии, тем более если сбила ребенка. Девочке повезло, что она не пострадала, и Лиле повезло, что девочка не пострадала, — только этого Лиле и не хватало для полного осуждения. Она и без того выглядит в этой главе… не очень.

Лиля выглядит в этой главе эгоистичной, требовательной, безжалостной. Как это можно — так мало давать и так много требовать?

Но Маяковский не переставал ее любить, значит, что-то она ему давала, и, может быть, она давала не мало? Нежность, чувство сопричастности к его жизни, восхищение его стихами. Что еще?.. Как она им владела, почему он так зависел от нее — вот самая большая загадка, а не автомобильчик, не деньги… Подумаешь, деньги!..

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Я стесняюсь быть плохой. Я правда стесняюсь быть плохой или поступить некультурно — подсмотреть, подслушать, подхитрить, обмануть. Как будто кто-то посмотрит на меня, и усмехнется, и скорчит брезгливую гримасу, скажет: «Фу, гадость какая». Получается, я хорошая из трусости. То есть ничего особенного — не хорошая, не плохая, не смелая. Смелые — это те, кто не боится быть плохим.

Глава 13

Интриги

У Лили были романы, и у Маяковского были романы. Лиля со своими любовниками была уже не втроем, а вдвоем, — Маяковский принимал участие в ее романах только как мрачная тень на заднем плане.

А вот романы Маяковского всегда были любовным треугольником. Всегда было: Маяковский-другая женщина-Лиля. Роман Маяковского с Натинькой был немного школьный, роман с косичками, Лиля в нем не участвовала — она просто была. Роман с Наташей Брюханенко был настоящий «любовный роман» со всеми положенными атрибутами, но и эта Наташа была больше похожа на статистку, чем на героиню, все-таки и этот роман был роман с Лилей. А вот следующий роман был уже настоящим любовным треугольником: Маяковский-Лиля-Татьяна. Этот треугольник полон тайн, в этом треугольнике — обвинения Лиле в интригах, в смерти Маяковского.

В октябре 1928 года Маяковский познакомился в Париже с Татьяной Яковлевой. Вернее, их познакомила Эльза — по просьбе Лили. Татьяна была простужена, а Маяковский всегда паниковал от любой возможной инфекции, но Эльза так торопилась их познакомить, что даже не обратила на это внимания.

Это была типичная женская интрига. Опять возникла американская подруга Маяковского Элли Джонс, теперь уже не одна, а с ребенком, дочкой Маяковского Патрицией. Элли с ребенком и Маяковский встретились в Ницце, Маяковский три дня общался с дочерью, затем уехал в Париж. Он пытался скрыть от Лили встречу с Элли и ребенком, писал Лиле, что едет в Ниццу без всякой цели, с какими-то «знакомицами». Но скрыть не получилось: «знакомицы» — Эльзе, Эльза — Лиле, в общем, Лиля обо всем узнала.

Конечно, Лиля была обеспокоена. Ребенок. Америка. У него нет других детей, а вдруг Маяковский уедет в Америку? Лиля попросила Эльзу познакомить Маяковского с какой-нибудь красивой девушкой — отвлечь от мыслей об Элли и дочери. Вот такая невинная интрига, как будто Маяковский для Лили ребенок, которого нужно накормить, вывести погулять, утереть слезы, если плачет. Как будто Маяковский для сестер заводная игрушка — Эльза его заведет ключиком, и он поскачет по паркету, влюбится.

Но Маяковский и сам выступил как заводная игрушка — мгновенно влюбился в Татьяну. Собирался в Ниццу второй раз — не поехал.

Татьяна — двадцать два года, русская эмигрантка, до эмиграции жила в Пензе. Татьяна была ловкая, энергичная пензенская девушка — сумела выжить в сложной послереволюционной ситуации, постоять за себя, попасть в Париж. В Париже она смогла не только выжить, но и стать успешной, — энергия в ней била через край. Татьяна была членом семьи известного в Париже художника А. Яковлева, через него она входила в элитарный круг эмиграции, была окружена поклонниками, пользовалась большим успехом, плавала, играла в теннис. Но Татьяна сама зарабатывала на жизнь, выучилась шляпному делу, работала в шляпном ателье.

По фотографиям Татьяна — удивительно взрослая в свои двадцать два года, рациональная и достаточно холодная, видно, что эта девушка не склонна поступать необдуманно, очень себя ценит и четко знает, чего хочет, — правильно использовать свою красоту и умения, она не собирается затеряться в мире, пропасть.

Она и не пропала. Потом, через годы, в Америке, она стала известным модельером, стала богатой и даже знаменитой.

И, конечно, Татьяна — красавица. Высокая, длинноногая, яркая блондинка — модель. Шкловский о Татьяне и Маяковском: «Они были так похожи друг на друга, так подходили друг другу… Приятно видеть сразу двух хорошо сделанных людей».

Но это не главное.

Главное, что Татьяна была ошибкой. Лиля с Эльзой хотели только отвлечь Маяковского от Элли и ребенка, но Эльза случайно выбрала совершенно не ту красивую девушку. Татьяна очень сильно отличалась от обеих Наташ, они были совершенно разной породы люди. Татьяна была девушкой, максимально не подходящей для мимолетного незначащего романа, не просто не хотела быть на вторых ролях, — она не могла. Не была предназначена для второй роли, а только для первой.

Эльза этого не знала и обрадовалась — затея удалась, Маяковский влюбился. Маяковский так влюбился в Татьяну, что «упал перед ней на колени „прямо на тротуаре“». Эльза писала, что Маяковский «жестоко влюбился с первого взгляда». Маяковский больше не думал о повторной встрече с Элли и ребенком, но не похоже было, что встреча с Татьяной ограничится флиртом или легким романом.

Все было очень бурно: любовь, стихи, дорогие рестораны, подарки. Татьяна любила и знала его поэзию, Маяковский поразил Татьяну щедростью. Но в тот приезд Маяковского в Париж Татьяна не вступила с ним в близкие отношения. Она была девушка отнюдь не безрассудная.

Маяковский рассказал Татьяне о Лиле: что у него с Лилей уже нет интимных отношений, но есть сама Лиля и есть перед ней обязательства.

Татьяна помогала Маяковскому выбирать машину и платья и, может быть, даже покупала Лиле чулки, — почему бы и нет. Ревновала ли Татьяна к тридцатисемилетней Лиле или нет, неизвестно. Наверное, нет — она была молода, очень красива, горда своей красотой. Этой уверенной красавице больше подходит думать о себе, наслаждаться любовью к себе, а не думать о сложных запутанных отношениях с Лилей, обо всех этих тонкостях судьбы, которые привязывали Маяковского к Лиле. Наверное, она восприняла далекую Лилю как бывшую старую жену, которую можно не принимать во внимание.

Все письма Лили Маяковскому в Париж были только об автомобильчике, а в последнем письме Лиля вдруг забеспокоилась: «Любимые мои, Элик и Володик, почему не пишете?» Эльза всегда так подробно сообщала Лиле, что делает Маяковский в Париже, и вдруг — не пишет.

Маяковский не писал, потому что был влюблен и боялся, Эльза не писала, потому что боялась. Лиля могла на нее разгневаться — не с той познакомила!

Почему Эльза так Лилю боялась? Ведь они уже взрослые, не превратит же она ее в жабу! Боялась, что Лиля ее прогонит, разлюбит?.. Но ведь и Эльза была нужна Лиле. Но Эльза, верно, не рассуждала, не думала, просто боялась, что Лиля превратит ее в жабу.

В главном интересы сестер совпадали: Маяковский должен остаться в семье, то есть принадлежать Лиле. Но вот где Маяковскому лучше быть, в Москве или в Париже?..

У Эльзы был свой интерес задержать Маяковского в Париже: Эльза с новым мужем, писателем Арагоном, были в то время крайне бедны. Арагон писал роман, Эльза низала бусы из чечевицы и макарон. Вернее, они были бы крайне бедны, если бы не Маяковский — вообще-то Эльза и Арагон жили на деньги Маяковского. А когда он приезжал в Париж, жизнь Эльзы менялась, становилась ярче — рестораны, подарки… Задержать Маяковского в Париже было Эльзе на руку — на Маяковском сошлось очень много разных интересов.

Маяковский был сильно влюблен. Прошло больше пяти лет с поэмы «Про это», и за эти годы он не написал ни одного стихотворения о любви. Лиле не написал. А Татьяне, ее юности, красоте, энергии написал любовные стихи и отправил из Парижа в редакцию «Молодой гвардии» и в «Комсомольскую правду», то есть стихи уже появились в Москве.

Представьте:

входит

красавица в зал,

в меха

и бусы оправленная.

Это — в первый раз, впервые лирические стихи посвящены не Лиле!!! И очень важно, что эти стихи — совсем другие, не как Лиле, не о цепи, которой его приковала Лиля, а о любви, которая жизнь, радость, о счастливой любви. Как Лиле перенести такое?!

Маяковский написал тогда еще одно стихотворение — «Письмо Татьяне Яковлевой», и там любовь счастливая, и имя названо! Не Лилино.

В декабре (это был декабрь 1928 года) Маяковский вернулся в Москву.

У Лили той зимой было не самое лучшее время. Сначала произошел разрыв с Кулешовым. Кто был инициатором разрыва, неизвестно, известно только, что Лиля недолго жила «не влюбленной». Пока Маяковский был в Париже, Лиля успела влюбиться в другого кинематографиста, режиссера Всеволода Пудовкина. Пудовкин был, как Кулешов, талантливый и светский. Но ничего у Лили не вышло — впервые. Пудовкин не ответил ей взаимностью, и Лиля попыталась покончить с собой.

Это была не показная попытка с целью попугать и чего-то добиться, а настоящая, — доза веронала была смертельная, и Лиля едва не умерла. Лиле было тридцать семь, может быть, отказ Пудовкина она восприняла как конец своей женской привлекательности. Нет, все-таки нет, она считала, что ее волшебство вечно! Просто ей был невыносим отказ. Обаяние — это ведь желание зацапать собеседника, овладеть, прикарманить, нацепить на булавку и поместить в свою коллекцию, посмотреть в него как в зеркало, спросить: «Я ль на свете всех милее». Лиля — ловец душ, у нее одно желание — чтобы любили, а если нет — веронал.

Но все же странно для Лили, так любящей жить, по-настоящему попытаться убить себя. Когда Маяковский приехал из Парижа, Лиля рассказала ему об этом. «Он дернулся как-то и ушел из комнаты, не дослушав».

Татьяна Яковлева потом вспоминала: в Москве Маяковский сказал Лиле, что женится, он думал, что Лиля обрадуется, но Лиля рассердилась… Эти ее слова показывают, как мало ей рассказал о себе Маяковский, как она ничего не понимала про него и Лилю и как ей все это было неинтересно.

Лиля была в бешенстве. На титульном листе первого тома собрания сочинений было посвящение — «ЛЮБ». А тут что?! Два стихотворения о любви, любви торжествующей, и любви не к ней!..

Если для Маяковского новая реальность началась с Лилиных правил о невозможности между ними физической любви, то для Лили новая реальность началась с этих стихов, посвященных не ей. И в этой новой реальности она Маяковского… ну, скажем так, не пожалела. Или так: Лиля перестала считать его своей собственностью, о которой нужно заботиться, и отнеслась к нему недоброжелательно, жестко, небрежно…

В общем, Лиля впервые за годы отношений с Маяковским была потрясена. Лиля сказала: «Ты в первый раз меня предал». Татьяна ее ничуть не волновала, реакция ее на роман с Татьяной была никакая, реакция на стихи была ужасная — крики, слезы, истерика, битье посуды.

Лиля обвинила Маяковского в предательстве не только ее, но и в предательстве семьи. Она, конечно, не говорила ему, не могла сказать — это же наше общее предприятие, наша общая легенда о единственной музе. Но она имела в виду и это тоже. Лиля охраняла свое положение, свою главность в его жизни очень строго, ему позволялось все: романы, интрижки, ребенок в Америке — но тайно, а для людей он не смел ей изменять, она его единственная любимая женщина. Стихи Татьяне Яковлевой действительно были для нее предательством, изменой всей их общей жизни. Лилю можно понять. Если нам что-то дали, мы считаем, что это навсегда, и уверены, что это предательство, если отнимают.

Маяковский ответил, что хотел бы жениться на Татьяне. Как будто попросил разрешения. Похоже, что он искренне не понимал, что Лиля никогда не разрешит ему жениться. Если он женится, она потеряет все — статус, себя как музу, ВСЕ!

Лиля злилась, влюбленный Маяковский ее раздражал — даже в Новый год он сидел грустный.

Маяковский Татьяне, 3 января 1929 г.: «…И даже Лили Юрьевна на меня слегка накричала — „если, говорит, ты настолько грустишь, чего же не бросишься к ней сейчас же“.

Ну что ж… И брошусь».

Лиля пыталась убедить Маяковского, что Татьяна ему не подходит. Говорила все, что обычно говорят женщины о сопернице, — если не стесняются, а Лиля не стеснялась. Говорила, что у нее есть любовники и она еще не стала любовницей Маяковского просто из интриганства и хитрости. Она и правда так считала, писала Эльзе, что не слишком верит «в невинность русской шляпницы в Париже». Лиля права, не слишком верится в невинность Татьяны, она скорее была расчетлива, чем невинна.

Через месяц, в феврале 1929 года, Маяковский уезжает в Париж — к Татьяне и возвращается только в мае, счастливый, уверенный в своем с Татьяной будущем.

А дальше — дальше столько версий, что лучше пусть будут просто факты.

С осени 1929 года с письмами Татьяны и Маяковского стало происходить что-то странное, они вроде бы писались, но не все доходили…

Дальше — Маяковский не смог уехать в Париж, к Татьяне. Органы сами сообразили, что лучше иметь революционного поэта, национальное достояние в России, чем женатым на эмигрантке, — а вдруг он захочет остаться в Париже… Или Лиля приложила к этому руку, попросила своих друзей-чекистов, свои «верхи» не пускать его в Париж?

Ахматова говорила: «…Всемогущий Агранов был Лилиным очередным любовником. Он по Лилиной просьбе не пустил Маяковского в Париж, к Яковлевой, и Маяковский застрелился». Ахматова не могла знать, прежде всего потому, что никогда не общалась с чекистами, но это опять все тот же вопрос — могло ли так быть? Можно ли представить себе Лилино негодование, страх потерять Маяковского, не застенчивость, привычку решать проблемы через друзей и знакомых? Ответить, зная Лилю, легко — почему бы и нет?..

Но совершенно точно — Лиля не могла предположить, что Маяковский вскоре застрелится и что эта история ляжет в копилку его обид.

Как финальный аккорд бедной любви Маяковского была история с письмом.

Версия Лили такая: она вслух, при Маяковском и гостях, прочитала письмо Эльзы. Эльза писала, что Татьяна выходит замуж за французского виконта, подробно описывала свадебный наряд Татьяны. А в конце письма была просьба Эльзы — ничего Володе не говорить.

Если все было именно так, то Лиля с Эльзой ловко разыграли спектакль для Маяковского, чтобы покончить с Татьяной. Никогда раньше Эльзины письма вслух гостям не читались. Описанию свадебного наряда взяться неоткуда, потому что свадьба еще не была объявлена. Лиля зачем-то прочитала описание свадьбы, а в конце — ой, здесь же написано ничего Володе не говорить!.. Если все было именно так, то Лиля была очень жестока к Маяковскому — пусть бы гости и Маяковский, но среди гостей была Вероника Полонская, и услышать при ней, что его бросили, для него было очень унизительно.

Это письмо Эльзы не сохранилось. Потому что этого письма, скорее всего, не было. Лиля через десятилетия пишет Эльзе, намекая, что это та версия, которой нужно держаться:

«Элик! Вот что есть в моих воспоминаниях: 11 октября 29-го года, вечером, мы мирно сидели в столовой Гендрикова переулка… В это время принесли письмо от Эльзы».

А Лилины родственники специально подчеркивают в своих воспоминаниях, что принесли письмо с французской маркой, то есть настоящее письмо от Эльзы.

Неудивительно, если окажется, что Эльза вообще не писала этого письма, а письмо было поддельное и написано самой Лилей. Неудивительно даже, если Лиля читала его вверх ногами или просто чистый лист.

Лиля с Эльзой были сестрички-интриганки. Придумывали сомнительные письма, разыгрывали сценки, сводничали, обсуждали добрачные отношения Татьяны с мужчинами и даже потом собирались сверить дату рождения ее дочери от французского виконта, пытаясь понять, спала ли она с ним до свадьбы, и не дочь ли это Маяковского.

Интрига, конечно, не очень приличная. Хорошо, когда все благородные и поступают исключительно красиво и нежно, но если отвлечься от того, что это Маяковский, — что, собственно, произошло? Написать поддельное письмо, порочащее соперницу, объявить, что соперница уже вышла замуж, когда та еще ни сном ни духом, чтобы удержать при себе, — да такими интригами полна вся мировая литература от Шекспира и Бомарше до какого-нибудь простенького водевиля.

Шкловский так сказал о Маяковском: «Его съела женщина. Он 12 лет любил одну женщину — и какую женщину!.. А Лиля его ненавидит… За то, что он дворянин, что он мужчина. И за то, что гениальный человек он, а не Ося».

Ненавидела, съела?.. Ужас. Но… мало ли почему он так сказал! Мы все можем сказать неправду, не потому что врем, а потому что в этот момент думаем так, а потом совсем по-другому. Шкловский — недружелюбный друг, умный сплетник, а в умной сплетне всегда есть молекула правды, потому что молекула гадости всегда растворена в любви… если вдаваться в глубины психологии, очень-очень глубоко, — а так глубоко зачем, в таких глубинах у каждого что-то есть. Но Лиля Маяковского не очень жалела, это правда.

Что в этих Лилиных интригах по-настоящему нехорошо: обычно все интригуют ради любимого, а Лиля интриговала, отказывая в любви.

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Как будет, когда старость? Я буду жить-жить, и вдруг старость? Не будет любви? Старые люди ведь не могут целоваться, только с внуками. Совсем не будет любви или все-таки что-нибудь будет?

Глава 14

Родственники

Родственник — это тот, кого любишь не для себя, а для него, кому готов чем-то жертвовать. Или — тот, кого не любишь, но не можешь расстаться.

Маяковский — главный Лилин родственник.

При жизни Маяковский был Лиле — кем она хочет считать, тем и был, — любовником, другом, мужем, а после смерти стал родственником. Он назвал ее первой в списке: «…Моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская».

В мае 1929 года Маяковский был еще полон своей счастливой любовью к Татьяне, они с Татьяной еще бурно обменивались письмами, Брики поступили с Маяковским как с сыном-подростком, который «влюбился в неподходящую особу», — по-родственному властно и небрежно. Брик специально для Маяковского пригласил на бега актрису Художественного театра Веронику Полонскую. Это был уже не первый случай, когда Лиля вышибала клин клином, «специально знакомила» Маяковского — сначала с Татьяной «против Элли Джонс», а теперь с Норой Полонской «против Татьяны».

Нора была замужем за актером Яншиным, но что она может влюбиться всерьез, Лилю не интересовало, и правильно — ведь каждый отвечает за себя. Лиля считала, что Маяковский, все еще влюбленный в Татьяну, отвлечется легким флиртом с чудной нежной красавицей Норой. Это можно назвать «сводничеством», можно — заботой о себе, а можно — заботой о Маяковском.

Опять, конечно, вопрос, все это — Лиля или Лиля и Осип?.. Осип пригласил Нору на бега, познакомил с Маяковским и сказал Норе странную фразу: «Обратите внимание, какое несоответствие фигуры у Володи. Он такой большой — на коротких ногах». Зачем человеку, который хочет, чтобы женщина влюбилась, указывать на физические недостатки?.. Может быть, Брик все же не участвовал в интриге?

Расчет Осипа с Лилей на Нору оправдался: у Маяковского завязался с ней роман. Как же хорошо Осип и Лиля его понимали! Как будто Маяковский был марионеткой в их руках, как будто Лиля полностью владела его душой.

Маяковский влюбился. Влюбилась и Нора: «Если бы тогда он предложил мне быть с ним вместе совсем — я была бы счастлива».

Нора была того же возраста, что и Татьяна Яковлева, и тоже очень красива, но совсем, совсем другая. Вот кто был прелесть, очарование!.. Нежное лицо, в котором видна нежная душа, — вот она какая, как цветок. Те, кто ее знал, пишут о ней: «деликатная, чуткая, застенчивая, чувствительная». И что она была как будто отклик — веселая с веселым, печальная с печальным.

Нора Полонская, нежность, каких не бывает, полюбила Маяковского, изменила мужу. Для нее это было непросто, она мучилась, мучился и Маяковский: встречался с Норой, стремился к Татьяне, страдал от двойственности. Все это дело рук Лили, но ведь она все же не кукловод, Маяковский сам влюблялся, сам встречался, сам стремился, сам говорил, что Лиля всегда во всем права, что «если Лиля скажет „стол стоит на потолке“, значит, стол стоит на потолке…».

Опять все стало как хочет Лиля, опять стол стоит на потолке: Осип с Женей, Маяковский с Норой, а живут втроем, соблюдают Лилины правила. И опять в его романе с Норой — Лиля, он все еще ее любит.

Лилино отношение к связи Маяковского с Норой было такое же благожелательное, как всегда, если связь не угрожала «семье». Когда Маяковский предложил Норе остаться ночевать у него, в Гендриковом переулке, Нора спросила, что скажет на это Лиля Юрьевна, и Маяковский ответил: «Она скажет: „Живешь с Норочкой? Ну что ж, одобряю“». Норе показалось, что ему это «грустно», такое равнодушие, что «он еще любит ее».

Маяковский хотел жениться на Норе. Перед смертью, когда Лиля была за границей, он обсуждал с Норой совместное будущее, переезд в отдельную от Бриков квартиру. Он хотел от Лили убежать, скрыться украдкой — Лиля вернется в Москву, а он женат, и все. Да, он хотел от Лили спастись, убежать, но на роль своей вдовы он все равно назначил бы Лилю — не Нору же.

Татьяна, Нора… Эти Лилины интриги забылись бы, если бы за всем этим вскоре не последовало самоубийство.

Ахматова сказала: «Когда так много женщин, из-за несчастной любви не стреляются», — и это правда.

Лиля, конечно, виновата в интригах. Она лучше всех знала, что с ним нельзя действовать этими опереточными способами, она лучше всех знала, как у него все болезненно… Но Лиля, так его измучившая, лучше всех знала — его можно помучить, и ничего, знала, что для него все игра. И Маяковский, и Лиля, оба они были игроки, вот она и играла.

И еще — она все-таки знала цену этой его любви, знала, что он любил не Татьяну, не Нору, а любовь.

Герой сценария «Идеал и одеяло» (кстати, героя звали Маяковский) метался между идеальной возлюбленной и пошлой, чувственной. Бедный Маяковский, он, как Маяковский в этом своем сценарии, все искал, искал идеальную женщину, а оказалось, что это опять она, Лиля. Лиле он написал: «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг» — это без слез читать невозможно, а Татьяне: «Представьте: входит красавица в зал, в меха и бусы оправленная», — совсем другое дело. И написал же он в предсмертном письме: «Лиля — люби меня».

Некоторые близкие к Маяковскому и Лиле люди считали, что Маяковский внес Лилю в свое предсмертное письмо, чтобы защитить. Что он знал, в чем Лилю будут обвинять после его смерти, и хотел ее таким образом защитить от комков грязи, которые полетят в ее сторону. Но человек, перед тем как выстрелить в себя, не думает так сложно, он просто говорит: «Лиля, люби меня» — это про любовь. Так что она вообще-то под его полной защитой.

О реакции Лили на смерть Маяковского пишут по-разному. Одни, что смерть Маяковского Лилю огорчила, но не более, что после похорон у Бриков пили чай, шутили.

Другие, что мать Маяковского не хотела прощаться без Лили, что Лилю в первые дни после смерти было не узнать, так она изменилась от горя.

Лиля Эльзе:

«Любименький мой Элик, что же написать тебе? Я знаю совершенно точно, как это случилось, но для того, чтобы понять это, надо было знать Володю так, как знала его я. Если бы я или Ося были в Москве, Володя был бы жив.

…Я здорова, плачу очень редко… делаю все то же, что и раньше, но ни на минуту не перестаю думать о Володе.

…Застрелился он при Норе, но ее можно винить как апельсинную корку, об которую поскользнулся, упал и разбился насмерть».

Когда «родственники», всегда наследство.

Веронику Полонскую, актрису Художественного театра, Маяковский назвал в своем предсмертном письме «семьей», после Лили, мамы и сестер. Лиле, как главной родственнице, досталось наследство — половина авторских прав. Другая половина отходила к матери и сестрам, а Нору Лиля отрезала от наследства одним изящным движением.

Вероника Полонская перед похоронами Маяковского пришла к Лиле.

«Лиля Юрьевна вызвала меня к себе… У нас был очень откровенный разговор. Я рассказала ей все о наших отношениях с Владимиром Владимировичем…

…На прощание Лиля Юрьевна сказала мне, что мне категорически не нужно быть на похоронах Владимира Владимировича…

…Она сказала мне тогда такую фразу: „Нора. Не отравляйте своим присутствием последние минуты прощания с Володей его родным“. Для меня эти доводы были убедительными, и я поняла, что не должна быть на похоронах.

…В середине июня 30-го года мне позвонили из Кремля… и просили явиться в Кремль для переговоров. Я поняла, что со мной будут говорить о посмертном письме Маяковского.

Я решила, прежде чем пойти в Кремль, посоветоваться с Лилей Юрьевной…

…Лиля Юрьевна всегда относилась ко мне хорошо, и я рассчитывала на ее помощь в этом трудном вопросе.

Лиля Юрьевна сказала, что советует мне отказаться от своих прав.

„Вы подумайте, Нора, — сказала она мне, — как это было бы тяжело для матери и сестер. Ведь они же считают вас единственной причиной смерти Володи и не могут слышать равнодушно даже вашего имени“.

Кроме того, она сказала такую фразу:

„Как же вы можете получать наследство, если вы для всех отказались от Володи тем, что не были на его похоронах?..“

…После восьми лет я рассматриваю все более объективно, и мне кажется, что Лиля Юрьевна была не до конца искренна со мной, что тут ею руководили все те же соображения: если я буду официально признана подругой Маяковского, это снизит ее роль в отношении Владимира Владимировича».

Лиля и Нора, волк и зайчик. Но какой Нора деликатный зайчик, ей понадобилось восемь лет, чтобы заподозрить Лилю в неискренности, и она даже не решилась высказать подозрения в Лилиной меркантильности… Нора не пришла на похороны, значит, перед всеми взяла на себя ответственность за смерть Маяковского… Неужели Лиля задумала такой ход?

Лиля, наверное, могла бы задумать любой ход, но не в ее интересах было подчеркивать роль Норы в жизни Маяковского. У Лили были ее обычные интересы — сохранить свою главность, убрать соперницу. И авторские права, конечно. Но возможно, что у Лили и не было здесь значительного материального интереса, — Маяковского почти не издавали первые годы после смерти, и кто мог тогда знать, что его авторские права — это огромное наследство…

Наследством, которое досталось Лиле, были не только авторские права, но и сам Маяковский. И Лиля распорядилась им, как хотела, сотворила несколько мифов.

Миф, что в его жизни была одна Лиля. Лиля интриговала изо всех сил — хотела остаться главной в его жизни. Разбирала бумаги на Лубянке после его смерти, сортировала, что в историю, а что в огонь, жгла письма. Сожгла письма Татьяны Яковлевой (это Лилино признание, которое она позже передала через общих знакомых Татьяне).

И через годы волновалась, помногу переписывала свои воспоминания, пока от них не остался хорошенький воздушный шарик, красивая сказка, через годы сплетничала с Эльзой про Татьяну Яковлеву…

Эльза Лиле (1968 год):

«…Она путалась с кем угодно за ужин и ночные кабаки, начиная с семнадцатилетнего возраста».

И о том стихотворении, «Письмо Татьяне Яковлевой», которое невозможно оскорбило Лилю. «Татьянино стихотворение у меня есть, как и у тебя, по всей вероятности. Поскольку она его сама отдала вместе с письмами, то это развязывает руки…» Лиле уже за семьдесят, а она все еще борется с Татьяной за роль музы…

Муж Лили В. А. Катанян написал книгу о Маяковском, в ней описан каждый день его жизни, но не упомянуты женщины, любившие Маяковского, только Лиля, одна Лиля.

Еще один миф, созданный Лилей, — что Маяковского не любили женщины. На самом деле его любили и даже очень. О том, что было в юности, трудно судить, — что там от нелюбви, что от юности. А в зрелости любили: и Элли Джонс, и Наталья, и Татьяна, и Вероника, — можно почитать письма к нему и воспоминания о нем — они его любили, любили, любили! Просто ему была нужна Лиля — чтобы обрушиться, завоевать, а затем стать маленьким и беззащитным.

Все собрание сочинений Маяковского посвящено Лиле, и вся его лирика, и он сам посвящен ей, и ее роковая и романтическая роли в его жизни — это правда, не миф, но ей все мало. Она и так единственная, а хочет быть единственной на земле. Лиля — максималистка.

И как настоящая максималистка, уверенная, что все в ее жизни будет так, как она решила, Лиля забыла, что Маяковский не занимал значительного места в ее жизни, по-другому представляла свое прошлое, убеждала всех в своей любви к Маяковскому и убеждала себя, что она безумно любила Маяковского. Говорила что-то сладкое, несвойственное ей о том, что не любила никогда никого, кроме Маяковского, только его одного.

Правда, иногда, когда забывала о том, что любила только Маяковского, говорила, что любила всегда только Осю.

Еще говорила: «Я всегда любила одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю».

Лиля: «…Не счесть людей, преданных ему, любивших его. Но все это капля в море для человека, у которого „ненасытный вор в душе“, которому нужно, чтобы читали те, кто не читает, чтобы пришел тот, кто не пришел, чтобы любила та, которая, казалось ему, не любит.

Ничего не поделаешь!»

Наверное, все немного неправда или все немного правда, — когда так много времени прошло, разве разглядишь?

Осип Брик

У Лили была манера называть мужем того, с кем она в настоящий момент была в прочных отношениях. Тогда в пору жизни втроем с Маяковским у нее всегда было три мужа — Осип, Маяковский и еще кто-нибудь.

Но юридическим ее мужем и мужем перед Богом был Осип. Осип был рядом с Лилей всегда. Привлекает внимание только ее треугольник с Маяковским, но ведь и дальше Лиля всегда была втроем, и после смерти Маяковского надпись на дверной табличке лишь чуть изменилась: было «Брик. Маяковский», стало «Брик. Примаков».

В 1932 году, когда Маяковский уже два года как застрелился, а Лиля уже два года была с Примаковым, у Бриков была двадцатилетняя годовщина свадьбы. На годовщину Осип подарил Лиле трогательный стишок:

Киса!

20 лет прошло,

Как Мазе венчал нас.

Жили очень хорошо.

Хоть начни сначала.

Ося и Лиля не расставались до его смерти. Осип умер в 1945 году, Лиля к этому времени была уже вдовой Примакова и женой Катаняна, но они всегда жили вместе с Осипом и вместе пережили войну. Лиля восприняла смерть Осипа как конец собственной жизни.

Лиля: «Когда умер Володя, когда умер Примаков — это умерли они, а со смертью Оси умерла я».

Другие мужья

Лиля была с Виталием Примаковым с 1930 года. Он был моложе ее на семь лет. Герой Гражданской войны, командарм, один из высших военных чинов тридцатых годов. Его конечно же расстреляли в 1937-м.

Жизнь с Примаковым — самое фантастическое, что было с Лилей: с момента их соединения у нее не было больше ни одного романа! Никаких теорий свободной любви, нового быта, никакого презрения к «бабушкиным нравам», ничего такого. Лиля подчинила Примакову свою жизнь, повсюду ездила с ним, изнывала от скуки в Свердловске и Казани — все как будто не про Лилю. Правда, потом жила с Примаковым в Ленинграде, как жена военачальника была одной из советских «первых дам».

Почему Лиля стала ему хорошей верной женой, полностью соответствовала «бабушкиным нравам», следовала за мужем, ставила ему банки и никогда не играла в невротические игры? Вот где настоящая загадка!

Лилин друг, литератор Зиновий Паперный, сказал, что главным романом в ее жизни был роман с самой собой. Наверное, в этом и ответ: она была многоликая, какой хотела, такой и была, смотрелась в мужчину как в зеркало. Брик и Маяковский отображали свободную женщину начала века, а Примаков — женщину строгих правил, номенклатурную жену. Из загадки «полулюбовь-полуобман», из начала века Лиля легко перебралась в другую реальность — в суровые тридцатые.

Именно во времена Примакова Лиля обратилась к Сталину.

Написать Сталину придумали Брики со своим окружением. Очевидец, случайно оказавшийся у них дома, когда при нем стали обсуждать письмо, заторопился уйти, сказал, что ему неловко быть при семейном деле. Это и правда было семейное дело. В письме, придуманном Бриками и написанном от имени Лили, Лиля жаловалась, что Маяковского забыли, не издают.

Написали, передали, и Лиля сидела дрожала, пока не получила вдруг ответ — да. Да! И Маяковский мгновенно стал главным поэтом, а Лиля, жена Примакова, мгновенно стала еще и женой главного поэта — так ее, по слухам, назвал Сталин, «жена Маяковского». Она торжествующе писала Эльзе, что написала письмо «хозяину» и что теперь она все может Эльзе прислать.

После Лилиного письма Маяковского стали печатать огромными тиражами и он стал тем Маяковским, которого мы учили в школе. А если бы не Лилино письмо, если бы Маяковского не стали «насаждать, как картошку»… Если бы мы не учили наизусть стихи про молоткастый серпастый советский паспорт, мы бы не ненавидели его со школы, кто за двойки, кто за этот жуткий паспорт… Тогда он остался бы для нас лирическим поэтом.

В общем, Лиля опять сыграла двойственную роль в его жизни: она его обессмертила и немножко убила.

Примакова арестовали в 1937-м, а Лилю не тронули. Конечно, она очень страдала — и любила Примакова, и страшно, аресты шли в ее бывшем кругу военных начальников один за другим, и жен арестовывали… Считается, что Сталин думал о ней как о жене Маяковского, а не Примакова. Письмо Сталину было написано очень вовремя. Удивительно, конечно, что она была своим собственным ангелом-хранителем, но кошка всегда приземляется на четыре лапы.

Меньше чем через месяц после расстрела Примакова Лиля стала женой своего последнего мужа, Василия Катаняна. То есть они сблизились через месяц, а поселились вместе позже, через год.

Через месяц, меньше чем через месяц… Лиля очень быстро стала женой Катаняна, башмаков не износила… А когда положено? Сколько времени нужно для горя? Сколько нужно, чтобы не стесняться, что живешь дальше? Лиле было сорок шесть лет.

Лиля: «Я всегда любила одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю».

Примаков все-таки не был Лилиным родственником, слишком он был мимолетен в ее жизни. А вот последний муж Лили, Василий Катанян, безусловно, был ее родственник, почти такой же, как Брик. С Катаняном Лиля прожила сорок лет.

Катанян был человеком из Лилиной прежней жизни, другом Маяковского по ЛЕФу и издательским проектам. После смерти Примакова Лиля вернулась к своему прежнему кругу, как человек возвращается домой. И в некотором смысле вернулась к прежним нравам — Катанян был женат, и у него был ребенок. Брики давно дружили с ним и его женой Галиной. Судя по фотографии и мемуарам, Галина была очень достойным человеком, сильным и независимым.

Галина Катанян: «Мне было 23 года, когда я увидела ее впервые. Ей 36.

В этот день у нее был такой тик, что она держала во рту ложечку, чтобы не стучали зубы.

Первое впечатление — очень эксцентричная и в то же время очень „дама“, холеная, изысканная и — боже мой! — да ведь она же некрасива. Слишком большая для маленькой фигуры голова, сутулая спина и этот ужасный тик…

Но уже через секунду я не помнила об этом. Она улыбнулась мне… Вся какая-то золотистая и бело-розовая.

В ней была „прелесть, привязывающая с первого раза“, как писал Лев Толстой.

Если она хотела пленить кого-нибудь, она достигала этого очень легко. А нравиться она хотела всем — молодым, старым, женщинам, детям… Это было у нее в крови».

Осип Брик пришел в дом своих друзей уговорить Галину, повторял уже много раз ею слышанную Лилину теорию: романы — это пустяки, все должны дружить: «У Лилички с Васей была дружба. Сейчас дружба стала теснее».

Галина не согласилась на предложение Лили и уговоры Осипа — Лиле быть с Катаняном, пока хочется, Катаняну остаться в своей семье и всем вместе дружить.

Василию Катаняну пришлось нелегко, уход от жены с сыном был для него не игрушечными страстями, а настоящей болью. Кроме того, он оказался очень уязвим как «наследник жены Маяковского». Злее всех это выразила его покинутая жена, на каком-то литературном собрании она подошла к нему и сказала: «Я вижу на тебе костюм Примакова, парижский галстук Маяковского, из какого же савана сшита твоя рубаха?»

Впервые Лиля была не с главным. «Я считаю, она сделала ошибку: жена Цезаря не должна выходить замуж за его дворника», — так оценил Лилино новое замужество один из общих знакомых. Действительно, Катанян был не знаменитый поэт, не теоретик культуры, не герой Гражданской войны, он был ничем не примечательным с общественной точки зрения. Но он был очень примечательным с другой точки зрения — нежный, преданный, тонкий, заботливый. Так что Лиля сделала, может быть, самый правильный выбор на тот момент своей жизни, как всегда.

Дети

У Лили были дети.

Сын Катаняна, Лилин пасынок Василий В. Катанян. Он был так предан Лиле, ради которой его отец бросил мать, что эта его преданность — удивительная и лучшая Лиле похвала.

Луэлла, дочь Краснощекова, всю жизнь была рядом с Лилей и очень ее любила.

Свекрови

Никаких следов свекровей в Лилиной жизни нет.

Жена Осипа Брика

Как все устроилось — ведь Брик был с Женей двадцать лет, до своей смерти. И в стихах к двадцатилетию их знакомства он благодарил Бога за то, что встретил Женю. Но Женя всегда жила отдельно.

В. В. Катанян, Лилин пасынок: «Поскольку Осип Максимович жил всегда там, где Лиля, то Женя жила отдельно.

…Лиля была главнокомандующим и всем отлично управляла… Все подчинялись неписаному правилу „Лиля всегда права“. И Ося шел провожать Женю домой, благо она жила неподалеку. По стране Женя всегда ездила с Осипом, но за рубеж — никогда. За границу с ним всегда ездила Лиля».

Любовь Лили к Жене была искренней, не «для Оси». Женя навсегда осталась близким Лиле человеком, и, когда Брика не стало, она продолжала оставаться членом ее семьи. Лиля если уж любила, то не разделяла на «свое» и «чужое».

Сестры

Нелюбимая сестра, сестра Маяковского — Людмила.

Людмила ненавидела Лилю.

Они с Лилей долгое время делили большое наследство, и Лилина доля была намного больше. Людмила, естественно, считала, что Лиля соблазнила невинного юношу, и всю жизнь мучила его, и пользовалась им.

Лиля ненавидела Людмилу еще сильней, в Лиле от природы было гораздо больше ненависти, чем в этой несчастной старой деве Людмиле.

Лиля Эльзе (1968 год, Лиле 77 лет):

«…При Люд[миле] Влад[имировне] кто-то сказал, что видел меня в Большом и что я была прелестна и чудно одета — вся в серебре: — сапожки, костюм. Она позеленела от злости. Она была уверена, что со мной покончено, что я мокрое место. Буду теперь наряжаться, как елка. Элик, помоги мне в этом. Буду ходить на все премьеры. Мать вашу так-то…»

Лиля всегда была прелестна и чудно одета. Смогла без потерь переплыть в советскую жизнь из своего дореволюционного прошлого и жить в советской стране дамой в парижских нарядах и бриллиантах. С деньгами у нее были отношения легкие не только в смысле взять, но и дать, — из писем понятно, что она многим помогала. Также и с драгоценностями: она легко их получала и легко отдавала. Драгоценностей у Лили было много: ее мужья-любовники имели возможность ее баловать. Краснощеков был членом комиссии по изъятию церковных ценностей, Примаков подарил Лиле золотой портсигар, принадлежавший Кшесинской, на нем была дарственная надпись ее возлюбленного, Николая Второго. В старости Лиля легко дарила свои драгоценности, и не потому, что она уже стала старой. Лиля была щедрая, любила дарить, любила, когда ее любят. Ее и любили, а Людмилу нет. Но в борьбе за Маяковского временно победила Людмила.

Л. В. Маяковская Л. Брежневу (1971 год):

«Я категорически, принципиально возражаю против оставления каких-либо следов о поэте и моем брате в старом бриковском доме».

Лиля Эльзе (1970 год):

«…Людмила говорит: „Музей в Гендриковом надо стереть с лица земли!“ Совсем спятила старуха!»

Любимая сестра — Эльза.

Лиля Эльзе (1949 год):

«Дорогой мой Элик! Очень рада была твоему подробному письму. Как прошла премьера балета?..

Вместе с этим письмом шлю посылку с едой и IV и XII тома Маяковского. Полное собрание сочинений, наконец, закончено! В прошлой посылке были шпроты, белуга и осетрина… В этой: в мал[еньких] баночках — белуга, в тех, что побольше, — осетр[ина] и шпроты. Тянучек шлю 500 гр.».

Лиля Эльзе (1952 год):

«…Мы с Васей трудимся. Вася нашел удивительно интересные вещи для некоторых глав поэмы „Хорошо“ и сейчас пишет об этом. Я, в виде рассказиков, описываю менее понятные стихи Маяковского… И, таким образом, стихотворение становится простым и всем понятным. А у Володи ни одного слова нет, сказанного зря».

Лиля Эльзе (1952 год, Эльза переводит Маяковского — опять обе сестры связаны с Маяковским):

«Начало „Флейты“ — очень хорошо переведено, и все-таки абсолютно правильно, что ты не гонишься за рифмой… Маяковский больше похож на себя без рифмы, чем не со своей рифмой.

Володя был бы счастлив, что ты его переводишь. Во-первых, радовался бы, что ты такой молодец, а во-вторых, — очень он любил, когда им занимались».

Лиля Эльзе (1954 год):

«Элик, обязательно привези несколько номеров „Lettres“, в которых твоя статья о „Бане“ и на 1-й странице фото памятника Маяковскому. Памятник этот уже стоит в саду Музея и великолепен. Кроме того, прошу тебя, привези фарфор для пломбировки моего переднего зуба „силикат-цемент“ или „синтетик“ — одну коробочку, но непременно с приложением лака, которым покрывается пломба. Не знаю, что делать, — пломба не держится, и я то и дело бегаю к зубному врачу.

…И не забудь про „Lettres“ и пломбу».

Лиля и Эльза в садах старости

Лиля Эльзе (1970 год):

«О себе: я стала совсем плохо слышать, так что, если приедем, тебе будет беда и с Арагошей, и со мной… „Здорово, кума. На рынке была…“ и т. д.»

В 1970 году умер Лев Кулешов, это его жена Шура чуть не покончила с собой из-за романа мужа с Лилей. А ведь Лиля оказалась права — все пустяки, кроме человеческих отношений.

«Все эти дни прошли под знаком Кулешова. Два дня не решались пойти к нему. На третий мы с Васей попрощались с ним у него дома. Он совсем не изменился. Лежал, спал спокойно.

…На кладбище и на поминки не поехали — не хватило сил.

…Шура держится замечательно. 1 мая их золотая свадьба… Кулешов всю жизнь был верен ей, несмотря на свои романы. Она была для него незаменима. И он ни разу не предал ее. Вообще друг и товарищ он был верный. За несколько дней до смерти он проснулся ночью и закурил. Шура спросила его: „Почему ты куришь ночью?“ Он ответил: „Я думаю о Лиле“. Она: „Спи. Ведь сейчас у нее все хорошо, никто ее не обижает“. Он молчал и продолжал курить».

Лиля Эльзе (1970 год):

«…Мне вспомнилась наша ранняя молодость, моя влюбленность в Осю. Я весь день думала и вспоминала, и в результате вечером у меня был гипертонический криз с острой болью в сердце.

…„Вот, детка, какая картина“, как объявил по телефону один наш знакомый жене о смерти мужа. Ему поручили сделать это как можно осторожнее».

Лиля в восемьдесят лет носила фиолетовые лакированные сапожки, ленту в рыжей косе — как клоун, да, но живой клоун.

Лиля Эльзе (1970 год, Лиле 79 лет):

«А я опять на днях упала у себя в комнате — скользкая подошва и скользкий пол — совсем не ушиблась, но от испуга крикнула. Вася… выскочил из своей комнаты, совершенно зеленый от испуга, и хотя я убеждала его, что мне совсем не больно, у него дрожали руки, он сел на пол рядом со мной и, не переставая, целовал меня. Теперь я знаю, по крайней мере, что он меня любит».

ЧЕЛОВЕК, 13 ЛЕТ

Я люблю памятник Маяковскому! Какой же он красивый, красивый, красивый! И сильный, и мужественный, идеал мужчины! А она злая, злая, злая! Уходит от него, а он ей говорит: «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг». Она уже совсем ушла, приняла лекарство и умерла, когда сама захотела. Как будто у нее была волшебная палочка, чтобы всеми распоряжаться, и даже своей смертью. Интересно… Она что же, особенная?

Памятник Маяковскому очень помпезный, Маяковский возвышается над Москвой, красивый и мужественный, первый поэт эпохи. Но это прежде была такая мода на памятники, а сейчас мода другая, более интимная, как будто поэт идет в толпе… можно было бы посадить его на скамейку в сквере или просто немного к памятнику добавить. У его подножия поставить две фигуры — женщину, изящную, большеглазую, с прелестным неправильным лицом, и мужчину, невысокого, в круглых очках. Пусть бы у него был намек на рожки, намек на его неоднозначную роль в жизни Маяковского, когда Маяковский еще не был памятником. Пусть бы они смотрели на Маяковского, подняв головы, или лучше просто стояли, как будто в толпе, — пусть бы они были всегда втроем.

Или все-таки тихого начитанного демона с неясной нравственной физиономией не надо?..

Но Лиля пусть будет обязательно. Лиля просила: «Не выдавай». «Не выдавай» что? Что она «сердце обокравшая, вымучившая душу»? Что она «отобрала сердце и пошла играть — как девочка мячиком»? Что она и сама уже не знала, кто ее Володя — отвергнутый любовник или каменный профиль на фасадах школ пятиэтажек, что все крутила, крутила калейдоскоп, всматриваясь в свое прошлое, пытаясь из страсти и легкомыслия сложить картинку «друзья и товарищи»?.. Она носила кольцо со словом «ЛЮБЛЮ», умудрилась перерисовать его жизнь, пренебрегала живым и любила после смерти, грозилась разрушить идеальный союз, — какая идеальная возлюбленная, какая красивая любовь!

Я тоже стою где-то там, в толпе, мне тринадцать лет. Я задаю себе детский завистливый вопрос, пытаюсь понять — какая она, неужели она особенная?! Но все это я думала о ней, а на самом деле о себе. В тринадцать лет интерес к другому — это страстный интерес к себе, страх, что ты хуже всех, надежда, что лучше. Как понять себя самого, ведь хочется, чтобы все выглядело красиво, да еще это искреннее «раньше я так думала, а теперь иначе…», и тогда уже ничего про себя не понимаешь, даже про себя. А совсем, до конца, понять другого человека, разве это возможно?.. Вот детка, какая картина.

Я не рассказываю читателям без специальной надобности, кто что сказал и где я это прочитала, — ни Лиля Брик, ни Маяковский, ни остальные, чьи слова приведены в книге, больше ничего нового не сказали, все цитаты давно и бессчетное количество раз опубликованы, и я цитировала по книгам, которые может прочитать каждый. В начале книги скрытое цитирование В. Шкловского, З. Паперного, Н. Пунина.

Что я читала про Лилю Брик и что советую прочитать, если захочется больше узнать о ней или о Маяковском, что практически одно и то же.

1. Василий В. Катанян «Лиля Брик. Жизнь». В. Катанян, пасынок Лили Брик, писал о Лиле любовно, восхищенно, строго соблюдая ее желание определенным образом представить свою жизнь, и такая преданность прекрасна.

Лиля и ее пасынок нарисовали идиллическую картину: Маяковский влюбился в Лилю в 1915 году, Лиля два года не отвечала на его любовь. У Эльзы с Маяковским не было связи, Эльза отдала его сестре, «подчинилась обстоятельствам». Лиля с 1916 года была «в разводе с Осипом Максимовичем», в 1918 году она, «проверив свое чувство к поэту», стала его женой и потом всегда была влюблена в его поэзию.

Все острые углы так сглажены, что хочется спросить — а можно узнать про настоящую Лилю, а не про памятник Лиле Брик?

Читать все равно интересно.

2. А. Ваксберг «Загадка и магия Лили Брик» — единственная настоящая книга о Лиле Брик, честное, подробное описание ее жизни. Автор знал Лилю Брик, поэтому явно находится под властью ее обаяния.

Читать очень интересно, особенно если вы любите иметь дело с большим количеством фактов.

3. Б. Янгфельдт «Ставка — жизнь. Владимир Маяковский и его круг» — это, в сущности, академический труд, самая полная книга о круге Маяковского, больше о самом Маяковском и его времени, но о Лиле тоже много. Автор знал Лилю Брик, знал многих подружек Лили, это они ему нашептали не вполне академические сведения о сексуальной жизни Маяковского и Лили. Иначе откуда мне это знать? Ему я верю, а им не очень верю, точно знать, кто с кем и как спал, могли только Лиля, Эльза, Брик и Маяковский. Кстати, и этот автор Лилю любит и восхищается ею.

4. Есть труд Ф. Икшина «Лиля Брик. Жизнеописание великой любовницы» с разными подробностями. Но это надо ухитриться написать о ее жизни не слишком увлекательно, несмотря на некоторые анатомические детали, как будто Лилины мужья — мальчики, которые измеряют себя линейкой.

5. Ю. Карабчиевский «Воскресение Маяковского» — это книга о Маяковском, о его поэзии, не о Лиле. Карабчиевский очень хороший писатель, очень умный, но книга так полна ненавистью к Маяковскому, что все время удивляешься — что уж он так его ненавидит? Что Маяковский ему сделал, чтобы такая страстная личная ненависть? Маяковский у него — жалкое слабое существо с вечным насморком… Еще — ненависть к Брику. К Лиле он относится хорошо и даже сбивается на восхищенный тон, — вот и этим мужчиной она завладела.

6. С. Коваленко «„Звездная дань“: Женщины в судьбе Маяковского» — замечательно! Очень хорошая книга со множеством интересных фактов, написанная прекрасным литературным языком. Лиле Брик эта книга не понравилась бы, и, возможно, она бы потребовала ее не издавать: книга совершенно разрушает ее миф о том, что женщины не любили Маяковского, да и о том, что Лиля была единственной. Автор Лилю не любит, старается быть к ней объективной, но, что поделаешь, не любит. Но ведь так всегда было — Лилю любят мужчины.

7. «Лиля Брик — Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921–1970)». Это просто письма, полные бытовых деталей, — о семейных и литературных делах, которые часто совпадают, о здоровье, о еде. Интересно тем, кто любит подробности чужой жизни.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Эльза рассказала, как девочки-сестры играют в эту игру, в своей автобиографической повести. Это не мемуары, а художественная проза, но девочки так похожи на Лилю и Эльзу и младшая так страдает, что, очевидно, это правда — такое про себя не придумаешь.

2

В. Шкловский — литературовед, автор книг, которые считаются классикой литературоведения, основатель «формального метода», вся его жизнь прошла рядом с Бриками и Маяковским, он был и другом, и недругом, так что свидетель он пристрастный, но других свидетелей у нас нет.

3

Это написал Пастернак, написал, как будто влюбленная женщина, и в это описание действительно можно влюбиться.

4

Н. Асеев стал вполне знаменитым советским поэтом. Сейчас его уже почти никто не помнит, сейчас это вообще странно — как можно было называться «знаменитым поэтом» рядом с Пастернаком, Маяковским, Мандельштамом, Цветаевой. Сейчас он больше знаком нам из их мемуаров как друг Маяковского, приятель юности Пастернака и еще как человек, которому Марина Цветаева завещала своего сына Мура, когда покончила с собой, а он плохо его принял, и многие считают, что именно из-за его небрежного отношения мальчик попал на фронт и погиб. Мы не можем быть уверены в объективности этих воспоминаний, не можем винить Асеева, когда их всех давно уже нет на свете.

5

Интересно, что эти слова написал о Лиле человек уже из нашей эпохи, драматург Л. Зорин, — значит, Лиля и в старости была такая же «королева салона».

6

Эта строчка Пастернака идеально подходит Маяковскому.

7

Название поэмы указано ошибочно. Приведенные строки из стихотворения В. В. Маяковского «Лиличка!» (Примечание читаря).

Content

Елена Колина
Не без вранья

Глава 1 Нехорошая девочка Лиля

Глава 2 Идеальное замужество

Глава 3 Сестры

Глава 4 Мальчики никогда не вырастают большими

Глава 5 Полулюбовь, полуобман

Глава 6 Пермена участи

Глава 7 Трое

Глава 8 А как она хотела?

Глава 9 Плохая компания предприятие «Брики. Маяковский»

Глава 10 Почему нельзя быть втроем?!

Глава 11 Про это — про то, как люди расстаются

Глава 12 Идеал и одеяло

Глава 13 Интриги

Глава 14 Родственники

Примечания