Михаил Лещинский, Ада Петрова

Куда исчез Гитлер, или Военные тайны XX века

Часть 1

Война мифов

Адольф: казнь после смерти

Уходя перед сдачей Берлина из своего огромного кабинета в бункер с многометровыми стенами, он взял с собой самое дорогое. Иногда Гитлер поднимал голову, прикрывал веки, руки его дрожали. Он не мог посмотреть даже в окно, которого просто не было. Да и зачем открывать глаза? Чтобы увидеть себя в каменном мешке? С ностальгической нежностью он пролистал весь альбом, поглаживая каждую акварель и всматриваясь в карандашные надписи к ним, сделанные так давно… когда он помыслить не мог, что станет фюрером, хозяином почти всей Европы, великим тираном…

Вдруг, будто вспомнив что-то, взял альбомы с фотографиями и долго всматривался в них. Мать, отец – интеллигентные, приятные лица. Он, совсем маленький, годовалый. Школьник, отрок, юноша – последняя фотография перед отъездом из дома. Навсегда. Вся его жизнь как бы складывалась из кусочков.

Не замечая генерала, ждущего распоряжений, он открыл крышку старинной шкатулки темного дерева, в которой хранил все самое ценное. Снял с шеи золотой медальон с портретом обожаемой матушки, который никогда не снимал, поднес фото к губам и, щелкнув крышкой, бережно положил его в шкатулку. Отколол с кителя полученный в Первую мировую войну Железный крест, которым очень гордился, снял золотые массивные часы, красную повязку, на которой шелком были вышиты свастика и его имя: Адольф Гитлер.

Думал ли он в эти минуты, в чьих руках все это окажется? Или надеялся, что кто-то из приближенных сумеет вынести все и передать родственникам? Он и представить не мог, что все его сокровища будут вывезены в СССР и станут достоянием разных архивов, где они пылятся и по сей день…

Он умер 56-летним 30 апреля 1945 года. Смерть в этот день – намек на вечное возвращение души. Ночь на 1 мая – Вальпургиева, ежегодного шабаша ведьм, когда в германских нордических традициях валькирии, определяющие судьбы всех при рождении, несут души умерших в священную Валгаллу. Гитлер верил в перевоплощение. А потому ушел из жизни не раньше и не позже, а именно в этот день. С помощью ритуальной смерти в самый мистический праздник он считал возможным вернуться на землю в новом обличье.

Когда воссядет высший судия,

Все сокровенное откроется, и

Ничто не останется без возмездия…

Гете. «Фауст»

Адольф Алоиз Шикльгрубер-Гитлер сидел в халате на диване, обитом светло-желтой тканью с веселеньким рисунком. Ярко-синие цветы привычно радовали глаз, напоминали краски детства и юности: золотисто-голубое небо над родными Альпами с сапфировыми эдельвейсами под ногами…

Рядом на небольшом столе – огромная коробка шоколадных конфет, наполовину опустошенная. Фюрер был сластеной.

Как вспоминал начальник его личной охраны генерал Раттенхубер, накануне самоубийства, 29 апреля 1945 года, утром он приоткрыл дверь в комнату Гитлера, но тот даже не заметил его. Он сидел в халате с закрытыми глазами. Перед ним на креслах и стульях были разложены семейные альбомы с фотографиями. В руках он держал небольшой продолговатый альбом, обтянутый сероватой мешковиной, с его юношескими альпийскими акварелями. Он очень любил их и часто разглядывал.

Сталин хотел видеть его живым

Простерт в песке. С ним время совладало.

Часы стоят.

Молчат, как ночь.

Упала стрелка. Сделано. Свершилось…

Гете. «Фауст»

…Как сейчас выяснилось, в дни майских боев за Берлин никто не знал не только о существовании гитлеровского бункера, но и самой Имперской канцелярии. Рвались к Рейхстагу. Были неразбериха и сумятица. Сегодня трудно поверить в эту бестолковщину. Еще на подступах к Берлину прошла команда – все сделать, чтобы не упустить военных преступников. И конечно, прежде всего, Гитлера. Сталин хотел видеть его живым. Георгий Константинович Жуков передал войскам слова Верховного главнокомандующего: «Тому, кто пленит Гитлера, будет присвоено звание дважды Героя Советского Союза».

Была сформирована группа людей (зондеркоманда), знающих немецкий язык. Приказано всю Германию обстукать, прощупать на предмет проверки слухов о Гитлере. А говорили всякое. Искали документы, либо подтверждающие, либо опровергающие разговоры о гибели Гитлера.

Наша армия шла в «логово фашизма». Всем солдатам и офицерам была роздана справка с приметами Гитлера. В эйфории победы происходили странные вещи. Вместо того чтобы помогать друг другу, информацию скрывали. Каждый офицер хотел отличиться. Имперскую канцелярию брала одна армия, а пленными и убитыми занималась контрразведка другой. Сталина боялись. А к поиску Гитлера отнеслись непрофессионально. Вот в чем безалаберность русской души. Превалировал политический подход. То, чего не могли подтвердить, в чем были сомнения, что не понимали, скрывали. Армию оттеснили. Все было отдано в распоряжение контрразведки – СМЕРШа.

Приезжали Берия с Молотовым, чтобы увидеть крушение Рейха. Их всюду возили. Все показали. Но со смертью Гитлера ясности не было. Вся работа проводилась сверхтайно. Руководство страны не верило в самоубийство Гитлера. Разведчики искали, ходили между трупами, которыми был усеян весь сад Имперской канцелярии, допрашивали пленных немцев, которые были в полном шоке, подавлены и угнетены. Трудно было добиться признаний. Высшие чины гитлеровской армии плакали. Для нас Гитлер был враг. Для них – сверхчеловек, кумир.

Как опознавали Гитлера? Обнаружили труп двойника. Человек 40 пленных к нему подводили. Издали все в один голос: «Я, я…», то есть «да, да…», Гитлер. А близко подойдут: нет, не Гитлер. Так и не могли понять: Гитлер это или нет?

В бункере был двойник Гитлера (по свидетельству некоторых близких к фюреру людей, их было несколько). Густав Велер, 1886 года рождения, работал портье в Имперской канцелярии. Еще в 1933 году его вызывали в гестапо: требовали изменить внешность. Он этого не сделал. И проработал всю жизнь рядом с Гитлером.

Поначалу этот труп двойника и приняли за фюрера. Любопытно, что никто из немцев, опознавших его, никогда не видел Велера в Имперской канцелярии. По слухам, Иван Серов, который вскоре стал председателем КГБ СССР, отправил его в Москву, где он какое-то время лежал в подвалах Лубянки. Потом, когда поняли, что это не Гитлер, он якобы был зарыт во дворе Лефортовской тюрьмы. Во всяком случае, бывший ее начальник Александр Митрофанович Петренко кое-что нам поведал…

Сам прошедший всю войну, бравший Берлин, после демобилизации он угодил на эту службу. «А на ней, – говорил он, – имеешь право знать только о себе. И ни-ни о соседе. Таковы правила всех спецслужб».

– Вот, бывало, прихожу утром на работу, – рассказывал он, – принимаю рапорт: в камерах столько-то заключенных. Знаю, что вчера, уезжая домой, оставил их на три человека больше. Значит, делаю вывод – ночью увезли на расстрел. Мне об этом не докладывали. И о двойнике Гитлера слышал, ребята рассказывали, уж очень случай был неординарный. Тоже ночью привезли и во дворе закопали. Даже место мне показывали. А уж что дальше, не моего ума было дело…

Но вернемся в Имперскую канцелярию последних месяцев войны. Генерал внешней разведки России рассказал нам: «Что делалось в бункере перед падением Берлина, мы знали по часам и минутам». Откуда? Впервые о человеке под псевдонимом Квап (пароль «Квиткофф» или «Витофф» – перевод с немецкого) мы узнали из интервью с Иваном Падериным, замполитом 220-го гвардейского полка, 79-й гвардейской дивизии, 8-й Гвардейской армии. Он прошел Сталинград. Брал со своей танковой бригадой Имперскую канцелярию и бункер Гитлера. Квап подчинялся одному из адъютантов Гитлера, генералу Шмундту. Он передавал тому пакеты, которые Квап возил в Цоссен, в Штаб сухопутных войск. В рейхсканцелярию он попал какими-то неведомыми путями, через гестапо. Никаких документов, естественно, нет. И едва ли они когда-нибудь появятся…

Сейф со сверхсекретными материалами

Последние месяцы Гитлер с ума сходил: из рейхсканцелярии шла утечка информации. Закатывал истерики. Кричал: «Среди нас предатель!». Даже кого-то приказал расстрелять.

Труп двойника наделал много шума. На Западе подхватили, что это Гитлер. Но наши понимали, что до истины еще далеко. Всем было приказано допрашивать, расспрашивать, рыть… Тут солдат Иван Чураков во дворе Имперской канцелярии, недалеко из запасного выхода из бункера, проваливается в рыхлую землю, из которой торчали ноги мужчины и женщины. Это была засыпанная воронка от авиабомбы. Он докладывает от этом начальнику Отдела контрразведки подполковнику Клименко. Он рассказал нам:

– У меня возникла мысль: а не Гитлер ли это? Мы выкопали трупы, положили их в деревянные ящики из-под снарядов и вывезли за 40 километров от Берлина. По крайней мере, 9 Мая, когда мы на даче Геринга праздновали Победу, они еще лежали там.

Начинается следующий этап истории с трупами. Доложили Сталину. Он сказал, что фашистским подлецам доверять нельзя. Нужно разобраться, действительно ли Гитлер ушел из жизни. Приказал все проверить. Трупы сильно обгорели. Узнать их было практически невозможно. Отправили их в клинику городка Бух под Берлином, где уцелели корпуса и лаборатории, для экспертизы, которую проводили крупнейшие военные судебно-медицинские эксперты Фауст Шкаравский и Николай Краевский.

Из акта судебно-медицинского исследования обгоревшего трупа:

«Труп сильно обуглен. Наружный вид покойного описать невозможно. Отмечаем: рост приблизительно 170 – 175. Возраст – от 50-ти до 60-ти лет. Для идентификации личности были использованы челюсти, искусственные мосты и зубы. Комиссия заключила, что смерть наступила от отравления цианистым калием, ампула которого была обнаружена во рту».

Из допроса помощницы личного стоматолога Гитлера Гретты Гойзерманн:

– Вам предъявляются челюсти с золотыми мостами и зубами. Кому они принадлежат?

– Они мне хорошо известны и принадлежат рейхсканцлеру Германии Адольфу Гитлеру. В них налицо все те особенности мостов и зубов, о которых я хорошо знаю из практики.

Из секретного письма на имя Лаврентия Берия:

«Не вызывает сомнения, что предполагаемый нами труп Гитлера является подлинным. Это установлено из показаний стоматологической сестры, лечившей фюрера. Ее показания подтверждены судебно-медицинской экспертизой.

Подпись: Серов».

Была найдена также подлинная телефонограмма Бормана на имя гросс-адмирала Денница, в которой он говорит о смерти Гитлера. Она имеет входной номер, фамилии зашифровавших и передававших ее лиц.

В архивах КГБ были материалы, о которых не знал никто, даже генералы. Шесть-семь таких сейфов. В одном из них были документы о Катыни. В таком сейфе хранились документы о Гитлере.

Сталин требовал продолжить поиски. Через какое-то время стало известно, что многие акты написаны задним числом. Не совпадали даты, события, рассказы очевидцев. Даже маршал Жуков на пресс-конференции в Берлине, через месяц после Победы, на вопрос корреспондента: «Что случилось с Гитлером?» – ответил: «Обстановка загадочная… Опознанного трупа Гитлера мы не нашли. В самую последнюю минуту он мог улететь из Берлина. Взлетные полосы позволяли это сделать».

Позже появились сообщения из Варшавы, что 17 декабря 1947 года начинается процесс над немецким летчиком Петером Баумгартом, который сделал фантастическое заявление: 28 апреля 1945 года он вывез Гитлера в Данию. Его сопровождали еще два немецких пилота – Гунтель и Урбан. О том, что Гитлер сумел улететь, рассказывал и шеф гестапо Мюллер на допросах у американцев. Якобы дело было так: фюрер вышел в сад Имперской канцелярии погулять со своей любимой собакой Блонди (прогулка под ураганным огнем советской артиллерии, когда высунуться было невозможно?), через некоторое время его сменил один из двойников, которого даже ближайшее окружение никогда не видело в бункере, а Гитлера доставили к ожидавшему его самолету. Даже личный пилот Гитлера генерал Бауэр ничего не ведал об этом…

Конечно, это фальсификация, грош ей цена. Фанатики-нацисты могли пойти на что угодно, лишь бы убедить мир, что фюрер избежал смерти. Еще в первые годы после войны появились легенды о вечно живом Гитлере. И до сих пор в газетах всего мира время от времени появляются статьи о том, что он благополучно прожил чуть ли не до 103 лет (это с его-то здоровьем), обожаемый домочадцами. И свидетели отыскались – его лечащий врач, его… русская жена, которая появилась якобы после гибели Евы Браун в автомобильной катастрофе, приемная дочь, которая заявила журналистам: «Папа похоронен на военном кладбище в Буэнос-Айресе».

Ампула цианистого калия во рту

В КГБ был даже создан Особый отдел, сотрудники которого по всему свету искали Гитлера 50 лет.

Свидетельство лечащего врача Гитлера лейб-медика доктора Мореля:

– Медицинское заключение пациента «А»: при росте 175 сантиметров он весил 70 кг, группа крови: А (II). Дисбактериоз кишечника (начавшийся после отравления газами в Первую мировую войну), постоянно повышенное кровяное давление (сужение сосудов), больное сердце – расширение левого желудочка, шумы в аорте. Развивающаяся болезнь Паркинсона. У него болело горло – результат отравления газами. Он всегда пил только подогретую минеральную воду. Не употреблял алкоголь, был вегетарианцем, не курил. Я советовал ему быть очень осторожным и беречь себя для борьбы. Лечил его инъекциями, вливаниями, сильными обезболивающими и снотворными. К концу войны Гитлер был развалиной с трясущимися руками и помутившимся разумом. Он был моим пациентом с момента прихода к власти и до конца. Все свои исследования и наблюдения я пунктуально заносил в специальный, строго секретный дневник. Фюрер постоянно выписывал и листал медицинские книги, а потом вновь приказывал обследовать себя. Еве Браун он говорил, что, наверное, скоро она будет жить без него. Его мучил страх что-то упустить и умереть прежде, чем достигнет своей цели. Его опасения шли дальше: еще 5 ноября 1937 года он формулирует свое политическое завещание и даже собственноручно вписывает, куда должно пойти его личное наследство.

Из показаний личного пилота Гитлера генерала Ганса Бауэра:

– Гитлер никогда не летал с другими пилотами. Только один раз за 12 лет он доверился другому. Я имел возможность вывезти его, приготовил четыре «юнкерса». Но он категорически отказался. И умер. Сколько ни допрашивайте меня, воскресить его я не могу.

Из показаний личного повара Гитлера Вильгельма Ланге:

– Приготовления к исчезновению Гитлера были основательными, и неудачи быть не могло. Гитлер только хотел сделать вид, что умер и сожжен. Он улетел в Испанию. Генерала Бауэра он оставил в Имперской канцелярии сознательно, чтобы он был важным свидетелем.

КГБ прослеживал цепочку слухов о благополучном исчезновении Гитлера. Есть документы, связанные с его оперативным розыском. Все запуталось окончательно. Документация по проведению всякого рода экспертиз, оперативно-следственные материалы, поиски свидетелей, допросы арестованных из бункера, а их было около 70 человек: охранники, пилоты, врачи, ординарцы, повара, секретари, личные шоферы, адъютанты, камердинеры, телеграфисты, стенографисты, шифровальщики и прочие, – все тщательно скрывалось и не опубликовано до сих пор. До Бутырской и Лефортовской тюрем все эти люди находились в одном лагере. Один из них признался на допросе, что там они сговорились – не болтать лишнего советским следователям о смерти фюрера. Их били, сажали в карцер, но все они рассказывали одну и ту же версию.

Из показаний личного камердинера Гитлера Гейнца Линге:

– Я вошел в кабинет фюрера. Он сидел в левой стороне дивана и был мертв. На полу в луже крови лежали два его личных вальтера. Справа, поджав под себя ноги, сидела Ева Браун. Она тоже умерла.

Из показаний начальника охраны Гитлера Ганса Раттенхубера:

– Часа в четыре пополудни, войдя в приемную Гитлера, я узнал, что он покончил с собой. Я в бессилии опустился в кресло. Вышел его камердинер и сказал, что он выполнил самый тяжкий приказ фюрера. «Какой приказ?» – спросил я. Он вошел в кабинет и принес вальтер. По отделке я узнал личный пистолет фюрера. Я понял, в чем заключался приказ.

Из показаний личного адъютанта Гитлера Отто Гюнше:

– Через приоткрытую дверь кабинета Гитлера я услышал голос Линге. Он сказал: «Фюрер умер». Это было около 16 часов. Я увидел, как выносили завернутые в одеяла трупы, – торчали ноги фюрера и голова Евы. В бункере не оказалось ни одного нацистского знамени, чтобы прикрыть останки. Ураганный обстрел не позволил отдать даже минимальные почести Гитлеру. Трупы вынеси в парк, облили бензином и сожгли. В воронке от бомб. Потом засыпали землей.

Так как же Гитлер ушел из жизни? Первая экспертиза установила, что он отравился цианистым калием, действие которого предварительно проверял на своей собаке. (Во рту у него была ампула.) Люди же из его ближайшего окружения в один голос утверждали, что он застрелился. Но черепа с пулевым отверстием у нашего следствия не было. Стали думать: а способен ли был вообще фюрер застрелиться? Или преданные ему офицеры высшего нацистского круга только хотели представить его миру сверхчеловеком, истинным вождем, не предавшим своих убеждений и подданных и достойно ушедшим из жизни. Это были стопроцентные нацисты.

Помните подполковника Клименко? Он говорил, что у него не было никаких сомнений, что это Гитлер. «Вот сейчас поставь меня к стенке, – сказал он, – я все равно скажу – это фюрер».

Все делалось непрофессионально: трупы из воронки тащили за ноги, вместо того чтобы аккуратно откопать лопатами. Обгоревший череп отвалился и остался в земле. И никому не пришло в голову подумать об этом в 1945 году.

«Хайль, Шикльгрубер!»

Жизнь юного Адольфа начиналась вполне благополучно. Был ребенком, как все, воспитывался в вполне респектабельной семье, как принято говорить в Европе, – средний класс. Благонамеренные и любящие мама и папа, во всем потакающие желаниям сына. Увлекся рисованием, нашли учителя. И неплохо получалось. Его хвалили. Заинтересовался музыкой, купили рояль. Худенький мальчик Адольф Шикльгрубер пел в церковном хоре. У него был хороший голос. Еще в те годы он полюбил Верди, Вагнера. Их оперы он знал наизусть. Позже он сетовал, что родители не приобщили его к спорту. Но, несмотря на это, он говорил, что вырос «удачным парнем».

В школе учился средне и, став фюрером, приказал выкрасть свои табели с отметками, как и свидетельство о рождении, в котором значилась фамилия Шикльгрубер. Его отец жил с ней 40 лет. А потом Адольф взял фамилию своего отчима – Гитлер, которая, как он говорил, напоминала древнегерманские саги. А ведь не состоялось бы вождя, не измени он фамилию! Как бы звучало нацистское приветствие: «Хайль, Шикльгрубер!».

После Первой мировой войны зарабатывал на жизнь рисованием. Его акварельные открытки посетители пивных и прохожие на улицах охотно раскупали. А вечером, как многие немцы, он шел в паб и сидел там часами за кружкой пива и сосисками. Вот тут он и начал митинговать, собирая вокруг себя единомышленников. Найти таких было нетрудно. Причин для недовольства жизнью у людей было предостаточно: шесть миллионов безработных.

Он апеллировал к немецкому народу, за плечами у которого не только национальное унижение, но и славное прошлое. И ему, вместе с другими «теоретиками», удалось произвести в умах народа взрыв. Нашлись банкиры и промышленники, поверившие в него. Они охотно давали деньги ему на политическую борьбу. Из мюнхенской пивной вышли Рэм, Борман, Геринг и многие другие создатели национал-социалистической партии. У Гитлера был билет номер 7. Эти люди привели его к власти. И прошли с ним весь путь до конца.

Из показаний начальника охраны Гитлера Ганса Раттенхубера:

– Кем был для меня Гитлер? Сверхчеловеком. Все казалось в нем значительным. Именно такое лицо должно быть у фюрера. Даже щетка усов, волосы, прикрывающие покатый лоб, внушали уважение. Нервические жесты, быстрая смена настроения, богатая мимика, завораживающий голос удивляли. Все признавали в нем исключительного человека. Это был «мой фюрер». И я был горд тем, что он меня оценил и к себе приблизил.

Самая знаменитая женщина Германии кинорежиссер-документалист Третьего рейха Лени Рифеншталь по личной просьбе Гитлера сняла для него фильм «Триумф власти» – о съезде нацистской партии. Она осмелилась сказать фюреру в лицо, что она никогда не станет членом его партии, потому что не нацистка, не расистка и не антисемитка.

– Дитя мое, вы еще слишком молоды, – ответил ей Адольф Гитлер, – возможно, когда станете старше, поймете мои идеи. Я восхищаюсь вами и желал бы, чтобы мое окружение было таким же честным, как вы.

Лени познакомилась с ним в 1932 году, когда он еще не был рейхсканцлером. Она пришла на митинг. «Я была загипнотизирована, – вспоминала она, – он буквально околдовал меня. Он был, безусловно, гениален. Сейчас я понимаю, что это производная его шизофреничности. Его аура имела огромную силу. Он обладал харизмой. В Германии тогда были миллионы безработных. Он пообещал, что всего за год пребывания у власти вытащит страну из нищеты и безработицы. И он выполнил обещание. 90 процентов немцев тогда восторгались Гитлером. Это сегодня они твердят, что терпеть его не могли».

На Всемирной выставке в Париже в 1937 году Лени Рифеншталь за документальный фильм «Триумф власти» получила Золотую медаль.

Шутники говорили, что не было бы пива, не было бы национал-социализма. Как же удалось крикливому парню из пивной, который доставлял немало хлопот полиции, стать хозяином Европы? Когда после пивного путча он сидел в тюрьме (именно тогда вместе со своим заместителем по партии Гессом он написал книгу «Майн кампф»), на него обратили внимание тайные мистические структуры. Масоны, ясновидцы, пророки стали посещать его. Он легко поддавался внушению – пророчествам и прозрениям в Третьем рейхе придавалось большое значение. Гитлер видел будущее «словно в пылающем зеркале». Сама природа нацистской партии была сатанинской. Он совершенно серьезно верил в свое высокое предназначение и считал себя воплощением Фридриха Великого Барбароссы, который умер в Средневековье. И план нападения на СССР он назвал «Барбаросса».

Его окружали авантюристы, которых он привел к власти, подняв со дна общества: люди – это «человеческое стадо», которое должно подчиняться сверхчеловеку. Не он – они назвали его «своим фюрером». А чтобы заставить массы поверить в правду своих идей, он использовал «гениальную ложь», ибо народ, как он говорил, «не способен рассуждать здраво».

Он был выдающимся демагогом. Ради мирового господства Гитлер заложил душу дьяволу. Это было действительно пришествие Сатаны на землю. Вереницы измученных, изможденных пленных, трупы и могилы наших солдат были его излюбленным зрелищем.

Он стал считать себя черным магом и верил, что после смерти его никогда не забудут. Похоже, что руководители нашей страны и спецслужб здорово помогли ему в этом.

Повторная экспертиза

Когда Гитлер приезжал на места бывших сражений Первой мировой войны, он обязательно привозил свиту к тому окопу, в котором проявил героизм, был ранен в ногу, за что и получил Железный крест. Он прыгал в обвалившийся окоп, очень оживленно рассказывал и показывал, как именно все было, кто откуда стрелял и какую именно позицию занимал он. Любил вспоминать и эпизоды газовой атаки. Это его развлекало.

В руководстве нашей страны были люди, поддерживающие идею создания совместной с союзниками комиссии по разгадке смерти Гитлера. Что-то их толкало на это.

У них было одно.

У нас – другое…

Берия был «за». Почему такое решение не было принято – загадка. Может быть, соперничество между Абакумовым и Берия? Или Сталин не хотел делиться славой. Приказ был – искать.

И искали – по всему миру.

Что же все-таки случилось с Гитлером? Этот вопрос задавали все, кто был причастен к этой тайне. Сквозь недомолвки и хитросплетения слухов мы продолжали пробиваться к истине. Каждая новая информация, приближающая к разгадке, добывалась с трудом. Возможно, кто-то умышленно сделал из этого тайну и направлял следствие по ложному пути.

Сталину не предъявляли убедительных документов, что его враг мертв. И ровно через год после окончания войны он посылает в Берлин вторую комиссию.

На этот раз ее возглавлял крупный судебно-медицинский эксперт Петр Сергеевич Семеновский – человек, никогда не шедший на компромиссы. Он окончил университет в Германии, блестяще владел немецким и пользовался огромным авторитетом.

Из переписки руководителей спецслужб. Апрель, 1946 год:

«Создать группу из самых близких к Гитлеру людей, содержащихся в наших тюрьмах и лагерях: адъютант Отто Гюнше, личный пилот Ганс Бауэр, личный телохранитель и начальник охраны Ганс Раттенхубер и многие другие высокопоставленные военные. Направить их вместе с комиссией в Берлин, чтобы на месте выяснить все обстоятельства исчезновения Гитлера». (Заметьте, не самоубийства, а исчезновения! – Авт.)

Предписывалось разыскать всю мебель из бункера, особенно из кабинета и личных комнат фюрера. Расставить ее, как она стояла при нем, исследовать место обнаружения трупов (воронку из-под бомбы), навести подробнейшие справки, где находятся личные вещи его и жены Евы Браун. Помните шкатулку с раритетами Адольфа Гитлера? Вот тогда-то ее и нашли. Перерыли и распотрошили все, отыскали родственников. Далее было велено эксгумировать трупы и провести повторную экспертизу.

Но самое удивительное, наша контрразведка не выдала трупы. Потому ли, что не хотели, чтобы проверяли их работу? Или боялись – а вдруг не Гитлер? Но череп с пулевым отверстием все-таки нашли. Его обнаружили при просеивании земли в воронке от авиабомбы, в которой еще в 1945 году были найдены два трупа – мужской и женский. Выпилили и фрагменты дивана с обивкой, пропитанной кровью. Именно на нем сидел застрелившийся Гитлер. Это подтвердили все приближенные. Исследованиями установлено было, что группа крови – А (II): такая же, как у Гитлера.

Ассистент Петра Семеновского, подполковник медицинской службы Виктор Тишин, и ныне здравствующий, знает точно, что его шеф знал невидимые другим следы. Было сделано множество фотографий, в разных лабораториях исследованы брызги крови.

Были даже сделаны соскобы с мазков крови на лестничных маршах, по которым выносили трупы Гитлера и Евы Браун из бункера.

Из судебно-медицинского заключения Семеновского от 18 мая 1946 года:

«Поскольку первое вскрытие было сделано небрежно – не исследованы кости, изменения аорты, не сделаны срезы с жизненно важных органов на предмет обнаружения цианистого калия (ведь из первой экспертизы следовало, что Гитлер отравился. – Авт.), а трупы для повторной экспертизы выданы не были, первоначальное заключение можно рассматривать только как предположительное. Комиссия не считает возможным сделать окончательные выводы по этому вопросу».

Семеновский знал точно, что это ОН. Просто ученый надеялся, что его слова подвигнут наше руководство приказать выдать трупы для повторной экспертизы. Но Сталин тогда был тяжело болен, жил в Сочи, беспокоить его не решились, сам он к этому вопросу, похоже, не возвращался, так его и замотали…

Дело назвали «МИФ»

Генералиссимуса боялись, но рискнули все-таки умолчать, авось пронесет. Был у нас в Москве сверхсекретный ОСОБЫЙ архив трофейных документов, в который после войны свозили из Германии все. И многое до сих пор не разобрано. Позже его переименовали. Мы много беседовали с бывшим начальником, образованным и думающим человеком Анатолием Стефановичем Прокопенко.

– Вот и думайте, верить или нет? И был ли это труп Гитлера? Куда проще, раз была послана вторая комиссия, – сделайте повторную экспертизу…

Еще в 1945 году, когда в Москву были доставлены и заключены в тюрьму высшие чины Третьего рейха, которые последние месяцы перед сдачей Берлина советским войскам находились в бункере рядом с фюрером, велись непрерывные допросы с пристрастием.

Все агентурно-следственные материалы об исчезновении Гитлера были объединены в одном деле, которое называли «МИФ». Шесть огромных томов. Каждый допрос всех подследственных начинался одним и тем же вопросом: куда исчез Гитлер?

Каждые сутки следователи докладывали руководству сводки и донесения агентов, подсаженных в камеры к пленным немцам. Тома толстели, как блины, а ответа по-прежнему не было. Все говорили одно и то же: фюрер мертв, он застрелился…

Из акта Семеновского об исследовании костей черепа Гитлера:

«Изъяты правая теменная часть и затылочная часть черепа. Они принадлежат взрослому мужчине. Заметна копоть. Обугливание произошло от воздействия огня на голову. Пулевое отверстие свидетельствует, что выстрел был произведен в рот или под подбородок в упор».

Мы много говорили на эту тему с нашим крупным разведчиком, генерал-лейтенантом Сергеем Кондрашовым. Он хорошо осведомлен о многом.

– Что сделал бы Сталин, если бы Гитлера пленили? Покуражился бы, обставил бы это по всем правилам, которые были полезны для России, потом, скорее всего, Нюрнберг. Но это уже был бы совсем не тот Нюрнберг. Уж Сталин бы постарался. Недаром он обещал дважды Героя тому, кто возьмет фюрера в плен живым. Сталин был непредсказуемым человеком. Гитлер недаром боялся, что русские запустят в бункер усыпляющий газ и возьмут его живым. А потом поместят в русский паноптикум и станут возить по стране.

Наша разведка готовила на Гитлера покушение, которое очень тщательно разрабатывалось. Все было готово. Но Сталин отменил эту операцию. Он сказал, что фюрер нужен ему живым. Это и понятно: он хотел посмотреть ему в глаза. Было весьма заманчиво. Посадить его напротив себя, раскурить трубку с «Герцеговиной Флор», поговорить о былой «дружбе» и общих замыслах, о предательстве, вероломстве… И вообще… разве не интересно посмотреть на себе подобного? Тайно вынашивающего сатанинские замыслы? Может быть, поговорили бы о женщинах, которых любили, о детях…

…А потом – путь на Голгофу. Или отдать тем, чьей профессией было придумывать и исполнять страшную смерть. А мог и оставить его живым. И наслаждаться разговором, когда блажь придет. Это, пожалуй, пострашнее смерти. А вдруг бы объединили общие послевоенные замыслы? Как знать? Как знать?..

Итак, есть челюсть, которая лежит в сейфе одного из наших архивов, и первая экспертиза, утверждающая, что Гитлер отравился. Есть череп, хранящийся в сейфе другого архива, с пулевым отверстием. Специалисты утверждают, что раскусить ампулу с цианистым калием и одновременно выстрелить – невозможно. Яд действует мгновенно. Как же это совместить? А никак. Этим просто никто не стал заниматься.

Советские офицеры и разведчики, которые штурмом брали Имперскую канцелярию и личный бункер фюрера, говорили с десятками немцев, работавшими там, так сказать, по свежим следам, когда еще никто не мог совладать с собой, не верили, что они пленены и война проиграна, беседовали и с генералитетом, а также с учеными и крупными советскими и немецкими специалистами. Еще были опрошены практики-доктора, лечившие самоубийц, принимавшие участие в многочисленных вскрытиях.

Все сошлись во мнении, что, видимо, яд Гитлера не взял сразу, это случается с людьми, бывшими всю жизнь вегетарианцами, а фюрер таковым и был. Плюс – набор генов. Тоже бывает. У него начались конвульсии, судороги, страшные боли, как только он положил капсулу в рот. Он страшно кричал. Тогда в кабинет вошел его личный камердинер Гейнц Линге, взял из его рук личный вальтер и выстрелил, скорее всего, под подбородок.

Гитлер еще накануне просил его об этом. Когда Линге вышел из его кабинета, он сказал всем сидящим в приемной: «Сейчас я выполнил самую трудную работу в своей жизни».

Это был череп безумца

Адольф любил вспоминать времена, когда он часами сидел в гостиной за роялем или уходил с этюдником в Альпийские горы. Он рисовал и пел. У него был неплохой голос приятного тембра. Его педагоги – музыканты и художники – предрекали ему большое будущее. Устремив взор с высоты Альп вдаль, вытянув вперед руку, он почти всегда завершал свои сольные концерты хором пленных евреев, поющих арии из удивительной красоты оперы Верди «Набукко». Может быть, тогда и родился этот жест, который позже стал нацистским приветствием?

Трудно поверить, что еще в молодые годы вызревали в его голове чудовищные злодеяния. Ведь в его жилах текла и еврейская кровь, и дед похоронен на еврейском кладбище. А он мечтал, что после завоевания мира пленные евреи построят для него в Берлине дворец, равного которому не будет в мире, как построили они когда-то Колизей в Риме…

После взятия Берлина из бункера Имперской канцелярии стали вывозить в СССР все архивы. Торопились. Боялись союзников. Мы уже говорили, что все делалось бессистемно. Специалистов не было. Солдатам и офицерам было приказано все грузить в ящики – личные вещи Гитлера и Евы Браун, штабную переписку, кодовые донесения, военные карты с личными разработками фюрера. Как бестолково работали, так и разместили. Ценнейшие вещи и секретнейшие документы попадали в самые разные архивы и спецхраны, зачастую вовсе не по назначению. А самое страшное – без описей. Куда что попало, мало кто знал, а вскоре и они забыли. Разве все упомнишь? Потому до сих пор архивисты и историки находят уникальные документы «вдруг», совсем не там, где бы им надлежало быть. А про череп Гитлера просто забыли и случайно обнаружили чуть ли не через полвека.

Когда мы впервые увидели его, у нас дрожали ноги. А было все очень буднично. Темное хранилище с маленькими лампочками под высоченным потолком, впору со свечами входить, нас подвели к обшарпанному сейфу, который, видимо, давно не открывали. Нам показалось, что архивариус, вынимая пыльный ворох бумаг, едва ли знал, что там лежит. В его руках оказался сильно помятый сверток, похожий на те, что валяются на свалках. Несколько больших толстых листов, из каких делают мешки, когда-то светло-желтые, теперь почти коричневые.

Из этой бумажной груды извлекли что-то обвязанное толстой бечевкой. Сняли ее – и вот тогда были изъяты выпиленные куски дивана с поблекшей обивкой со следами крови. Потом поставили обычную картонную коробку – в такие упаковывают обувь или канцелярские товары. В этой когда-то лежали бутылки из-под чернил для авторучек. А теперь – фрагменты черепа Гитлера…

Странно, но мы не испытывали ни мерзкого ощущения, ни отвращения. Любопытство – пожалуй. Ведь это был череп безумца. В эти кости когда-то был упакован воспаленный мозг. Может быть, фюрер был и гений. Но, как говорили долго знавшие его люди, шизофреник. Не бесталанный, конечно.

Мы долго остолбенело смотрели на него, боясь прикоснуться и начать работу. Нас привел в чувство тихий вопрос помощника оператора: а почему у него цвет не как у всех, а какой-то грязновато-голубой? Мы вспомнили, что говорил профессор Семеновский, который проводил вторую экспертизу. Он обратил внимание на то, что цвет черепных костей Гитлера подтвердил, что он был вегетарианцем. Цвет – самое главное. Обычно он бывает с желтизной, а у фюрера – серо-голубой. К такому выводу ученые пришли после целого комплекса исследований и предположений.

Гитлер часто говорил, что когда-нибудь на его могильной плите напишут: он пал жертвой своих генералов. Следователи наших спецслужб исписали тысячи страниц. Сегодня известно все о преступлениях Третьего рейха. Тираны бессмертны, пока живы. И все-таки до конца эта история неизвестна никому[1]. И жирная точка не поставлена.

И все-таки у каждой истории финал есть. И мир имеет право ее знать. И тайна эта давно перестала быть тайной. Разве что детали.

К сожалению, теперь, по прошествии более чем полувека, многие, кто был причастен к этому, ушли из жизни. Другие давали присягу и остаются верны ей в силу своего воспитания, даже в свои преклонные лета, да и строй-то государственный уже сменился. А нынешние многого не знают, а если и знают что-то, приберегают для какой-то своей игры. Скорее всего, их волнует не история, а сегодняшние интриги и возможность получить свою выгоду.

Ведь судьбой Гитлера после смерти Сталина вообще перестали заниматься. А потом все забыли. Благо распоряжений на этот счет не поступало. А многие ценнейшие документы после развала СССР стали потихоньку исчезать в разных направлениях: их крали, продавали, умыкали в создаваемые сыскные бюро, чтобы наваривать большие деньги, многое ушло за рубеж. Может быть, это тоже загадка русской души… Или преступление перед миллионами погибших и державой?

А вся эта безалаберщина и давала повод сотням писак сочинять небылицы, строить догадки одна нелепее другой. А ведь оставалось совсем немного, и мир бы успокоился. Всегда находится чинуша, который упрется рогами в стену и от тупости своей сам с места не двинется и другому не даст работать. Вспомним: было две экспертизы – в 1945 и 1946 годах. И делали их не приготовишки, не случайные люди, а крупнейшие ученые с мировым именем. Первая установила, что Гитлер отравился – во рту у него была ампула с цианистым калием. Вторая – застрелился. В черепе – пулевое отверстие.

Наши ученые пришли к правильному и вполне научному выводу, что яд на фюрера не подействовал и тогда прогремел выстрел. Даже генерал Раттенхубер в своих воспоминаниях рассказал, что «Гитлер сомневался в действии на него яда, так как был вегетарианцем и долгие годы жил на инъекциях – ему вводили сильнейшие медицинские препараты. Он боялся, что яд может не подействовать, и своему слуге Линге приказал, если это произойдет, застрелить его. Войдя в комнату и увидев Гитлера в конвульсиях, Линге выполнил приказ»

Приговорены к заключению на 25 лет

Остается только удивляться, почему КГБ, располагая колоссальными возможностями: лучшими лабораториями и учеными, огромным опытом в такого рода делах, – не довел дело до конца.

Между тем в наших тюрьмах долгие годы сидели ближайшие кровные родственники Гитлера: его двоюродная сестра Мария Коппенштайнер, их матери были родными сестрами, племянник Лео Лео Раубаль, плененный под Сталинградом, – мы нашли их дела в архивах.

Мария Коппенштайнер – двоюродная сестра Гитлера, 1899 года рождения. Ее мать, Терезия Пельцеп, и мать Гитлера, Клара Пельцеп, были родными сестрами. Муж Марии – Игнап, мельник, мелкий фермер. У них было 19 гектаров земли, водяная мельница, две лошади, четыре коровы, шесть коз, пять свиней, куры, гуси. Супруги имели четырех детей: Адольфа пяти лет, Франца – 11, Леопольдину – 15 и Марию – 16 лет. Жили в селе Лангфельд около города Вайтры, в 160 километрах от Вены, дом 10. Арестована в конце мая 1945 года контрразведкой СМЕРШ 3-го Украинского фронта. Анкета заполнена с ее слов в Лефортовской тюрьме. При аресте при ней была кошелка из прутьев, эмалированный бидон и медный нательный крестик. У Марии было четыре брата. Один из них, Антон, пленен англичанами. Остальные трое сидели в тюрьмах у нас. Судьба их неизвестна.

Мария рассказывала, что своего брата Адольфа она видела всего два раза в жизни, в детстве, когда их матери приезжали в гости друг к другу. Сестра Гитлера Паула часто бывала у Марии в гостях. Она присылала ей и детям одежду, а когда умерла мать Марии, тетка Гитлера, он прислал ей деньги на похороны: 600 марок. Часть из них была израсходована на хозяйственные нужды. Паула присылала Марии переводы – то 100, то 200 марок, она сама была на иждивении Гитлера. Паула купила дом брату Марии, Иоганну. В 1945 году она уехала из Вены. Мария о ней ничего не знает. Вторая сестра Гитлера, Анджела, жила с ним в Берхсгадене и вела его хозяйство. О ней говорили, что еще лет 10 назад она водила там экскурсии.

Еще Мария рассказывала следователям, что в 1938 году с Паулой и братом Антоном они хотели поехать на праздник в Нюрнберг, чтобы повидаться с Гитлером. Но Паула сказала, что не следует этого делать, так как Гитлер не желает видеть родственников.

Бедная Мария была измучена бесконечными допросами, терзалась судьбой своих четверых детей и мужа. Муж, видимо, погиб, а детей, скорее всего, раскидали под чужими фамилиями по разным приютам. Об их судьбе ничего не известно. Сестру, которая, будучи взрослой, ни разу не видела брата и не говорила с ним, мучили одним и тем же вопросом: «Расскажите о вражеской деятельности вашего родственника Адольфа Гитлера». Наконец она поняла, чего от нее хотят, измученная сотнями вопросов: «После захвата власти мой брат, рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер, вел подготовку агрессивных войн, захватил много стран, разрушал города, истреблял мирное население. Грабили, угоняли мирных граждан на рабский труд в Германию. В результате погибло много миллионов людей». Как из учебника для начальной школы или детского сочинения.

После приговора ей дали 25 лет только за то, что она – сестра Гитлера. Ее перевели в одну из страшных тюрем того времени – Верхне-Уральскую, под Челябинском. По справке, она умерла там в 1953 году. Есть все основания полагать, что Мария Коппенштайнер была расстреляна или умерщвлена (укол, яд…).

Что касается племянника фюрера Лео Лео Раубаля, то мы нашли и его тюремные дела. В плен он попал 31 января 1943 года. Архивное дело № 03-1878564 хранится в МВД СССР, в Главном управлении по делам военнопленных и интернированных.

«Родился Лео Лео Раубаль в 1906 году в г. Линце в Австрии, там же, где Гитлер. До войны он жил в Дортмунде, Линдеман-штрассе, дом 75. Член национал-социалистической партии с 22-го года, католик, окончил школу офицеров запаса, коммерсант, призван в армию, в авиацию, 2 октября 1939 года, лейтенант, адъютант командира полка. Имеет Железный крест II степени. Женат на француженке Анне Раубаль, имеет сына и дочь. Отбывал срок в лагерях № 160, 190, 185.

Приговор: от 27.12.1949 – подсудимый Раубаль, являясь родственником главного военного преступника Гитлера, поддерживал его агрессивную политику, принимал непосредственное участие в заседаниях Рейхстага, в зверствах, чинимых на территории Украины, Орловской, Смоленской, Бобруйской областей, в Сталинграде. Виновен в злодеяниях на территории СССР. Приговорен к заключению на 25 лет». (В те годы у нас не было смертной казни – Указ от 19 апреля 1942 года «Об отмене смертной казни». – Авт.).

Лео Лео сидел в карцерах за саботаж. Кассационная жалоба отменена. В деле есть письма жены Анны Раубаль с просьбой о помиловании, так как она и двое детей бедствуют, нет средств к существованию. Уже когда он был осужден, ему поменяли гражданство с немецкого на австрийское. Освобожден 28.09.1955. Передан уполномоченному властей ГДР, старшему референту статс-секретаря внутренних дел ГДР в г. Франкфурт-на-Одере.

Казнь после смерти

Сколько же сил было потрачено на это расследование! В какие только двери мы не стучались, с кем только не встречались, кого только не убеждали и куда только не писали!

Нынешние чиновники многого не знают, а если и знают, приберегают для какой-то своей игры. Ведь нашелся же умник в руководстве наших архивов, которому пришла в голову совершенно бредовая мысль: готовился официальный визит Ельцина в Германию… С восторгом было предложено: все, что у нас есть, – челюсть, череп, личные вещи Гитлера, допросы его приближенных и пр. – передать в дар Колю и немецкому народу. И ведь уже потирали руки – гениальная идея, а?!

Слава богу, нашелся другой умник, который посоветовал не делать этого, не выставлять страну на посмешище. Представить себе лицо Коля не трудно, когда бы он разобрался, что за подарок ему вручил, как всегда, довольный собой папа Ельцин, редко бывавший трезвым. А вот реакцию немецкого канцлера и представить себе невозможно. В былые времена лихие борзописцы настрочили бы: конфуз! Конфуз! А уж зарубежная пресса порезвилась бы всласть. Так и хочется написать фельетон!

…Итак, к концу нашего расследования мы располагали не только челюстями Гитлера, но и фрагментами его черепа с пулевым отверстием, кусками обивки дивана, пропитанными его кровью, того самого дивана из бункера, на котором он бился в предсмертных конвульсиях, прижизненными рентгенограммами его черепа, их мы тоже нашли в одном из архивов, историей его болезни, дневником лейб-медика, доктора Мореля, анализами крови, допросами самых близких к нему людей – свидетелей его конца, многими томами документов. И мы решили сделать свою экспертизу. Ее проводил крупнейший судебно-медицинский эксперт профессор Виктор Звягин, который, кстати, был одним из главных специалистов по идентификации останков царской семьи.

Ученый с ассистентами работал добросовестнейшим образом: были сделаны повторные анализы крови, соскобы с черепных костей, совмещение рентгена черепа с прижизненными фотографиями, изучена структура костей с помощью рентгена, проведены сложнейшие исследования на компьютере и т.д. и т.п. Это позволило ученому утверждать, что зубные мосты, челюсти, фрагменты черепа принадлежат человеку №12 – Адольфу Гитлеру. Эту нумерацию по мере нахождения трупов в 1945 году дали Шкаравский и Краевский (Гитлер – человек №12). По завершении всех экспертиз профессор Звягин сказал нам:

– Я со всей ответственностью утверждаю, что в 1945 году был найден труп Адольфа Гитлера.

«Героический» уход фюрера из жизни, так же как и 12 лет его правления Германией, режиссировали опытные постановщики и пропагандисты. Ими были придуманы фашистская символика и пышные спектакли, которые он очень любил. Войска проходили безупречным строевым шагом под красивейшие марши великих немецких композиторов. Народ заходился в истерике, когда слышал актерски поставленные речи «бесноватого фюрера». Последний акт многосерийной постановки назывался «Смерть фюрера» в духе Вагнера и древнегерманских саг. Трудно сказать, кем ощущали себя немцы – нацией или актерами – в этой величайшей вагнеровской опере? Быстродействующий яд. Выстрел. Огонь. И верная подруга, как героиня эпоса, убивает себя рядом с «героем».

Остается ответить на последний вопрос: что же стало с трупами Адольфа Гитлера и Евы Браун? С большим трудом нам все-таки удалось получить Дело из нынешней ФСБ России.

Их перезахоранивали пять раз. Периодически обнаруживали следы лопат – кто-то пытался их вырыть. Итак: первый раз их зарыли в саду Имперской канцелярии. Второй – недалеко от городка Бух, где была уцелевшая клиника, после первой экспертизы 1945 года. Но и это место обнаружили верные соратники Гитлера. В третий раз перевезли под городок Финов. В связи с передислокацией наших войск и оттуда их выкопали и отправили в город Ратенов, где снова закопали в лесу недалеко от деревни Ной Фридрихсдорф. Яму сровняли с землей и высадили деревья.

В начале 1946 года и это захоронение было вырыто советскими оккупационными войсками. Трупы в полуистлевшем состоянии в деревянных ящиках были доставлены в город Магдебург в распоряжение отдела контрразведки СМЕРШ, и снова их закопали на глубине двух метров во дворе дома 36 по улице Вестендштрассе, у южной каменной стены двора – от стены гаража дома строго на восток – 25 метров… Могила сровнена с землей и замаскирована под окружающую местность. Ныне улица Клаузенштрассе. 25 лет это место никто не трогал.

В 1970 году земля передавалась властям ГДР. В архиве есть письмо на имя Андропова от командования группы советских войск в Германии: что делать с трупами Гитлера и Браун? И его ответ от 13 марта 1970 года: «Могилу вскрыть, трупы изъять, сжечь и прах развеять». Эта акция называлась «Архив» и проводилась в обстановке глубочайшей секретности. Над местом захоронения поставили палатку. Раскопки велись ночью. Легенда для немцев: якобы по показаниям арестованных, в этом месте преступники зарыли ценный архив. Все было сложено в новые ящики и вывезено машиной в район учебных полей саперного и танковых полков вблизи Гнилого озера.

Акт о сожжении трупов (адресовано Андропову):

«Деревянные ящики поставлены друг на друга – накрест. Все сгнило. Превратилось в труху. Останки перемешались с грунтом. Все тщательно осмотрели. Кости, ребра, позвонки, черепные осколки и все остальное уложили в один ящик. Делалось это ночью 4 апреля 1970 года. Утром 5 апреля произведено физическое уничтожение останков путем сожжения на огромном костре на пустыре в районе Шенсбек в 11-ти километрах от Магдебурга. Останки перегорели и истолчены в пепел. Прах выброшен в приток реки Эльбы – Бидериц».

Такая судьба – это и есть казнь после смерти…

Есть точные координаты этого места, но мы не будем их называть, чтобы оно не стало святым для поколений неонацистов. Прах Гитлера из реки Бидериц через Эльбу отправился в Северное море, Норвежское, Гренландское, Баренцево, Атлантический океан, омывающие берега покоренных стран. Фюрер мог только мечтать об этом.

Труп сжечь, а прах развеять!

Пленные немцы рассказывали, что незадолго до смерти Гитлер изучал два своих гороскопа, составленных много лет назад и предсказывающих ему неизбежную гибель. Он водил пальцем по страницам и шептал: «Судьба Фридриха, судьба Фридриха…». Ясновидение в Третьем рейхе играло огромную роль. Пророчествам и прозрениям придавалось большое значение, как и символике: военным знаменам рейха, серебристо-черному изображению Железного креста, свастике, нелепым знаковым фантазиям. Фюрер действительно считал себя воплощением Фридриха Барбароссы и был уверен, что вернется на землю еще раз. Он понимал, что свое «великое» предназначение он не выполнил и поставил нацию на грань катастрофы. Он хотел, чтобы конец его преступной жизни стал концом Германии. И просит своих приближенных выполнить последний черномагический ритуал – труп сжечь, а прах развеять. Масоны утверждают, что развеянный прах стучится в сердца.

Мечта Гитлера сбылась. Магистры прошлого и настоящего твердят о начале новой эры, которая связана с приходом Дьявола, такого, как Гитлер. Гете, написавший «Фауста» в прошлом веке, тоже был членом оккультного ордена. Он за столетие предвидел, кто придет к власти в Германии, что он сделает с миром и какие слова скажет перед смертью. И потому Фауст возопил: «Человек не мог произвести ничего подобного! Стыдись, чудовище! Вездесущий дух, услышь меня! Верни это страшилище в его прежнюю собачью оболочку, в которой он бегал, бывало, по ночам… Возврати ему его излюбленный вид, чтобы я топтал его, презренного, ногами».

Мы думаем, подобный конец – естественный удел таких, как Гитлер. Не найти успокоения в земле, не быть оплаканным близкими. Десятилетиями не быть помянутым ни добрым словом, ни в молитвах.

Участь Нострадамуса, Гинденбурга, Гитлера: разрытые могилы, разбросанные по миру кости. Разве что из черепа Гитлера не пили вина, как из черепа Нострадамуса. Гроб Гинденбурга, из рук которого Гитлер получил власть, возили по всей Германии, прятали в подвалах и ущельях, открывали и закрывали, пока он не попал к американцам. «Что с ним делать?» – спросили генерала Эйзенхауэра. «Что делать? Зарыть». И где-то зарыли.

Чтобы история с Гитлером, наконец, закончилась и мир успокоился, Россия, как и все ее союзники во Второй мировой войне, обязана открыть все, чем располагает. Безнравственно обсуждать годами, как всем этим распорядиться: сделать экспозицию в закрытом музее, передать Германии или продавать, пока находятся покупатели. Как сказал директор одного из архивов: «Я бы на эти деньги ремонт сделал, крышу починил».

Сын… фюрера

В заключение еще одна сенсация. Мы нашли сына Гитлера. Он крупный инженер, теперь уже пенсионер, живет в Америке.

В кармане кителя фюрера нашли фото – он в шляпе рядом со светловолосым симпатичным мальчиком 11 – 12 лет. Некоторые из его приближенных видели это фото, знали, что это его сын, но матерью считали Еву Браун. По датам вроде бы все сходилось. В самом начале своего вхождения на олимп Гитлер часто заходил в ателье к своему личному фотографу, в котором он увидел Еву впервые – она позировала как модель. Начался бурный роман. К концу войны мальчику и должно было бы быть лет 11…

Но это был не сын Евы Браун. Говорят, однажды Гитлер в порыве откровенности сказал, что он любил только одну женщину – свою племянницу Гелю Раубаль. Он склонил ее к сожительству, а она не могла смириться с этим. Эта история отразилась на ее психике. Ее холодность разжигала в Гитлере вертеровские страсти. Он осыпал ее подарками и цветами, а она с ненавистью бросала их ему в лицо.

23 февраля 1929 года в Берлине Геля родила мальчика, которого назвали Вернер Герман Шмедт[2]. Он жил с обожающей его матерью, пока она не покончила с собой в 1931 году. Тогда Гитлер поручил воспитание сына нянькам и воспитательницам, верным ему. Вначале они жили в Германии, потом в Австрии. Гитлер часто навещал сына. Вернер говорит, что тот был добрым и любящим отцом и он был счастлив, что у него такой папа. Он очень интересовался жизнью мальчика. Приучал его к порядку, читал ему множество книг, особенно перед сном, говорил, что он должен знать, на чем стоит мир. Фюрер любил показывать фокусы. И вообще дурачиться: всемирно известные усы поначалу были накладными, играя с сыном, он мог наклеить их на лоб.

Став взрослым, Вернер Герман Шмедт стал очень похож на своего деда, отца Гитлера. Всю жизнь он жил в страхе. Скрывая свое происхождение, никому не называет имена женщин, вырастивших его, чтобы это не принесло им неприятности. Этот страх мучил его 68 лет. Теперь он говорит, что ему надоело жить во лжи и он хочет написать книгу о матери, отце и о себе. У него много сохранилось вещей, подаренных отцом, фотографий его матери и всех вместе. Однажды Вернер спросил у отца, почему у них разные фамилии, и тот ответил, что было бы опасно, если бы кто-нибудь узнал, кем они приходятся друг другу.

– Он хотел, чтобы я пошел по его следам. И однажды сказал мне об этом. Но тогда я мало что понял из этой фразы… Больше всего я любил, когда отец садился за рояль, пел арии из опер, народные песни, аккомпанируя себе. Иногда мы пели вместе. И это были счастливые минуты моей жизни. Я должен примириться со своей судьбой, – говорит Вернер Шмедт, – но я никогда не перестану любить своего отца.

А мы часто разглядываем юношеские акварели Гитлера, которые он писал в Альпах… Кто ведет нас по жизни? Ах, если бы знать об этом! Ведь родителям в их небольшом городке художники говорили, что мальчик очень талантлив, что ему нужно учиться, нужна школа, нужны мастера, преподаватели.

Он покинул дом. Потом война. Потом Мюнхен. Судьба не отступила от зловещего гороскопа, в котором ему предсказывалось совсем другое будущее.

И Германия получила не талантливого художника, а жестокого диктатора, которого ненавидит весь мир.

Его тоже звали Адольф…

Когда-то он гордился своим именем. На свет появился в Австрии. Там же, где родился Гитлер. И смерть их покарала в одном возрасте. Им было по 56 лет. Оба были фанатиками нацизма.

В 1961 году, когда его выследили и пленили, он пребывал в том возрасте, когда позади намного больше лет, чем впереди. Жить ему оставалось два года и восемь месяцев.

Может быть, Господь Бог оставил их ему для ответа за свои злодеяния? Кто-то из великих философов писал: немцы никогда не были нацией революционеров. Они были нацией исполнителей приказов. Приказ заменял им совесть. Это их главная отговорка. По их мнению, кто действовал по приказу, тот не несет никакой ответственности. Перед казнью он отказался даже от исповеди.

Каждый день он возвращался домой одним и тем же трамваем с унылой, угнетающей его душу работы. В ней не было поэзии и полета мысли, как в прошлые годы. Именно в эти полчаса пути он пытался осмыслить свою жизнь, перекраивая ее на все лады. И всякий раз финал получался один и тот же. Не находилась та точка, от которой можно было начать все сначала. Ах, если бы можно было! Как редко у человека бывает выбор, который бы спас его душу, тело и жизнь. И козырей у него не было. О прошлом можно было только сожалеть и просить у Всевышнего и своих жертв прощения. Но прошлого не изменишь, а будущего как бы и не было. Один страх. Он знал, возмездие придет.

Разве может человек сказать, что с ним будет завтра? Да и остался ли он человеком после содеянного?..

Он заправил чистый лист бумаги в старенькую машинку, чтобы попытаться описать свою жизнь в Третьем рейхе. Она казалась ему романтичной:

«Я, Адольф Эйхман, родился в 1906 году в Австрии. С 1932 года – член национал-социалистической партии и СС. Оберштурмбанфюрер. Мой номер 45326. Возглавлял 4-е Отделение гестапо, ведавшего еврейскими делами».

О, сколько я знаю об этом. Вот о чем бы надо было написать. Но нет – у меня не хватит на это сил ни физических, ни душевных. Даже у самых выдающихся писателей, драматургов и режиссеров, набивших руку на фильмах ужасов, не хватает фантазии, чтобы представить себе все происходившее в рейхе.

У него начали дрожать руки и болеть голова. Он встал, подошел к вынутому из рамки сильно потрескавшемуся зеркалу, придвинутому к банке из-под варенья, перед которым брился каждый день. Долго разглядывал сильно постаревшее лицо. Когда-то он был молод. Но на него смотрел из зеркала совсем другой человек. Он сильно изменил себя, как это делали после войны все высокопоставленные нацисты. Лицо потеряло всякое выражение. Он уничтожил даже татуировку «СС» на левой руке.

Косметические операции, парик, прикрывающий достаточно большую плешь, который однажды, когда он бежал, опаздывая на трамвай, слетел с его головы. Мальчишки долго хохотали и улюлюкали, показывая на него пальцами. Он поднял парик, положил в карман пальто и пошел пешком, чуть не плача от унижения… Ну какой я ариец. Ведь это блеф, не зря в детстве меня дразнили: еврейчик. Взгляните на Гитлера, Геббельса, Гесса – они тоже не красавцы-арии, сами были в плену иллюзий благодаря немецким сказкам…

Есть многое в человеке, что не поддается изменению. Он все понял в эти минуты особенно четко: его все равно найдут. Ковчег его надежды, который он ждал, растаял…

Как крепко сидит в человеке стремление выжить любой ценой. Раньше, глядя на свои жертвы, он этого не понимал. Злорадно думал, что с каждым пленным он может сделать все что захочет. Теперь деление на месяцы и недели распалось. Куда ползти, чтобы спастись? Каждый раз ему казалось, что он идет от одного конца жизни к другому, совсем короткому, понимая, что сам захлопнул за собой ловушку.

После 1-й мировой войны евреи начали нелегально эмигрировать в Палестину, которая в те годы еще находилась под властью Великобритании. И на этой земле тогда не существовало еврейского государства Израиль. Именно здесь впервые стали создаваться боевые группы. Они называли себя «нок-мим» – мстители. Перед ними была одна цель – находить и уничтожать эсэсовцев, которые в послевоенном хаосе, те, что остались живы, расползлись по всему миру. «Мстители» нашли и казнили более тысячи нацистов.

Сразу после создания государства Израиль был создан и «Моссад» – одна из самых сильных разведок мира.

Она организовала и провела множество блестящих операций, которыми восхищался весь мир. С первых шагов существования никто, ни в Израиле, ни в мире, не знал, кто возглавляет «Моссад». Не знали этого человека в лицо. Не знали его имени.

Только через десятилетия, когда легендарный разведчик, первый председатель «Моссада», ушел на пенсию, Израиль узнал, а чуть позже и весь мир: его зовут Исар Харель.

Он решил, что Эйхман во что бы то ни стало должен быть пленен, предстать перед судом и быть наказанным: за свои преступления. Этого требовали его жертвы, правосудие и мораль. Но никто его не искал, пока за это не взялся «Моссад». Харель искал его 16 лет. Это была тяжелая работа, потому что Эйхман скрывался под чужими именами и имел друзей в правительствах некоторых стран.

Харель решил не убивать его, как это делали «мстители». А привезти его в Израиль и судить.Он посоветовался с главой правительства Израиля Бен Гурионом. И тот дал «добро» на эту акцию. С этого дня пленение Эйхмана стало одной из главных задач разведки. Харель потратил ни один месяц на чтение досье этого преступника, переворошил тонны архивных материалов. Ему удалось узнать чрезвычайно много.

Эйхман исчез из Германии в мае 1945 года. И оставался в Европе до 50-го, скрываясь даже от семьи. Многие годы о нем никто не слышал. В 50-м году с помощью организации бывших нацистов он был переправлен в Южную Америку. А через два года к нему приехали туда жена и дети.

Осенью 1957 года в Министерство иностранных дел Израиля позвонил юрист из Германии Фриц Бауэр. Он сообщил, что Эйхман жив и живет под вымышленным именем в Аргентине.

Мы всегда представляли себе Латинскую Америку как цветущий сад с райскими птицами, поющими о любви, карнавалами и танго.

Добро и зло, красота и уродство всегда рядом. Задолго до начала Второй мировой войны немцы сумели обосноваться в Буэнос-Айресе. Германский капитал пустил здесь глубокие корни, намного опередив американский и японский. Немецкая колония с банками, промышленными предприятиями, богатейшими фирмами и игорными домами была городом в городе. Из Аргентины Гитлер планировал захват всей Америки.

После разгрома Третьего рейха именно сюда, в насиженные гнезда, кинулись беглые нацистские преступники. Многие из них преуспевают до сих пор. Одни живут в роскошных виллах вполне легально, под чужими именами. Другие имеют колоссальные состояния, основанные на золоте нацистской партии. Третьи прячутся от призрака возмездия.

Десятилетиями все разведки мира берегут свои тайны. Мы и сегодня не знаем о громких операциях прошлых лет, имеющих международное значение.

Исар Харель решил лично лететь в Аргентину, чтобы руководить операцией, которая была названа «АТИЛЛА». Он создал группу для захвата Эйхмана из тридцати человек. Каждого отбирал сам. Все эти люди имели большой опыт нелегальной борьбы с англичанами и арабами в Палестине. Все они сами пострадали от нацистов. Среди этих тридцати не было ни одного, чьи близкие не погибли бы в концентрационных лагерях и газовых камерах. Многие входили в группы «мстителей», о которых мы уже говорили.

Имена этих тридцати не разглашаются до сих пор.

Каждый из них знал несколько языков. Было решено, что все израильские агенты полетят в Аргентину из разных стран. Не было даже двоих, кто выехал бы из одного города. Они постоянно меняли квартиры, машины, избегая слежки.

Операция была продумана настолько профессионально и точно, что никто из нацистских организаций, разбросанных не только по всему миру, но и в самой Аргентине, даже не подозревал о ней…

После бессонной ночи и чтения документов, от которых волосы шевелились на голове, Исар Харель в семь часов утра пришел на встречу с группой тридцати. Эти люди должны были провести операцию, которой израильтяне гордятся и сегодня.

Не снимая пальто и потирая припухшие веки и покрасневшие глаза, он сказал:

– Я многое узнал за эти дни, о чем раньше и не подозревал. Прежде чем мы отправимся сложными маршрутами, я еще раз напоминаю всем вам – никакой самодеятельности. Каждый из вас знает все коды, явки, шифры. От вашей слаженности и ответственности будет зависеть, сумеем ли мы выполнить операцию «АТИЛЛА».

Мы хотели бы забыть, что случилось с нашим народом. Было время, когда мы теряли мужество. Нам казалось, что к тому, что пережил наш народ, можно привыкнуть. Но это не так. С каждым годом становится все больнее. И с каждым разом боль проходит все медленнее.

Я хочу, чтобы вы понимали, операция, к которой мы приступаем, – это не месть. Я хочу, чтобы каждый из вас это знал. Только стремление к справедливости. Мир должен узнать правду. Мы не должны допускать всепрощения. С нацистами должно быть покончено.

В Германии я слышал по радио густой кровожадный рев, даже рык, на их сборищах. И это уже была не только партия нацистов. Это была сама Германия. Я вам зачитаю один документ из немецкого архива, который сегодня ночью увидел впервые:

– Человечество научилось массовым убийствам. Человеческая жизнь сегодня ничего не стоит. Вы только послушайте – эсэсовцы высчитали, что один еврей, даже работоспособный и молодой, стоит тысячу шестьсот двадцать марок. За шесть марок в день его отдают в рабство, напрокат немецким промышленникам и землевладельцам, еще десять пфеннигов за амортизацию носильных вещей. Средняя продолжительность жизни девять месяцев. Плюс рациональное использование трупов: золотые коронки, ценности, деньги, привезенные с собой, и, наконец, волосы. За вычетом стоимости сожжения – 2 марки. Чистая прибыль составляет тысячу пятьсот марок.

Не хватало крематориев. Они не могли работать по ночам в полную нагрузку из-за вражеских самолетов.

Многих людей, выполнявших приказы, всегда можно найти. Особенно в нацистской Германии. И каждый юрист скажет: приказ освобождает от ответственности.

Всякий из нас хотел бы о чем-то забыть. У меня до сих пор сердце заходится от ужаса и холода, особенно по ночам, когда кажется, что его сжимает чья-то безжалостная рука.

В немецких лагерях никто из нас уже не думал, что когда-нибудь мы выберемся оттуда и будем сидеть в уютной квартире, под шорох опадающих листьев станем пить кофе с женой и детьми. И больше никогда не будет потерь.

– А теперь, бойцы, мы должны расстаться, чтобы выполнить свой долг перед родиной и нашим многострадальным народом. До встречи на еврейской земле. Да поможет нам Бог!

Следствие сделало запросы в архивы многих стран. И все прислали документы. Советский Союз не только ничего не прислал, не было получено ни положительного, ни отрицательного ответа. Хотя в московские архивы попало много документов после взятия Берлина. А ведь это было время, когда между нашими странами существовали дипломатические отношения.

Тридцать разведчиков разъехались по разным странам и городам. Они работали профессионально и осторожно. Внедрялись в различные организации, нанимались на самую черную работу и, наоборот, появлялись в высших слоях общества. Вдруг кто-то что-то мог слышать об Эйхмане? «Моссад» действовал очень медленно и умело. Важно было не ошибиться. Не спугнуть Эйхмана.

И только, когда каждому из них Исар Харель сообщил что получена точная информация о том, что Эйхман живет в Аргентине, он отдал приказ всем вылетать в Буэнос-Айрес, и сообщить ему свои координаты.

Лишь через два года после этого «Моссаду» удалось узнать, что Эйхман поменял свое имя на Рикардо Клемент. До этого они продолжали искать человека, носящего имя Адольф Эйхман.

Харель решил, что этот человек должен быть пойман, предстать перед судом и быть наказанным за свои преступления. Этого требовали его жертвы, правосудие и мораль. Харель решил привезти его в Израиль и судить. Это была чрезвычайно тяжелая задача.

Было разработано много нитей для поиска. Каждая досконально проверялась. Одна из них привела к Николасу Эйхману, предполагаемому сыну преступника. Он был влюблен в аргентинку еврейского происхождения, но не знал, что она еврейка, так же как она не знала о роли его отца в уничтожении евреев. И он не знал этого, поэтому открыто жил под своим родным именем. «Моссад» стал следить за сыном. Вначале он привел к дому, где отец уже давно не жил. Но стало окончательно ясно, что Эйхман живет в Аргентине. Поиски и слежка продолжились. И однажды сын привел их на улицу Гарибальди, в район Сан-Фернандо Буэнос-Айреса.

Разведчики, сменяя друг друга, стали постоянно следить за домом. И вначале удивлялись, что он купил этот дом на бросовых землях без водопровода и электричества, на самой окраине города: он очень боялся.

Дом находился с этого момента под самым пристальным вниманием. Фотографировали все вокруг очень сильными объективами. Моссадовцы каждый день видели человека, живущего в этом доме, и его семью, чувствовали, что это должен быть Эйхман, но пока не имели точных доказательств. Только 21 марта 1960 года они получили их. В тот вечер Рикардо Клемент, как всегда, сошел с трамвая и медленно пошел к дому. В руках у него был большой букет цветов. Он вручил его женщине, выбежавшей встречать его. Их дети были одеты празднично. Позже агенты услышали смех, шутки веселящихся людей, слышалась веселая музыка. Больше сомнений не оставалось – 21 марта было днем серебряной свадьбы Эйхмана.

Прежде чем начать охоту на него, был снят дом, где разведчики решили держать его после пленения.

В мае 1960 года Аргентина отмечала 150-летие своей независимости – большой национальный праздник страны, на который были приглашены правительственные делегации из всех стран, в том числе и из Израиля. Это, к счастью, были дни, когда проводилась операция. Исар Харель принимает решение лететь самолетом израильской компании. Этим спецрейсом и был вывезен из Аргентины в Израиль Эйхман. Службы аэропорта были уведомлены о том, что один из пилотов самолета заболел. И вместо него за штурвал сядет другой летчик. Для него заранее, то есть для Эйхмана, были изготовлены поддельные документы. В форме израильских авиалиний, накаченный наркотиками, он спокойно прошел в самолет. Там ему был сделан укол сильного снотворного. Проснулся он только в Тель-Авиве.

А теперь вернемся к дню серебряной свадьбы Эйхмана. Израильтяне считают Эйхмана нацистом номер пять, а первым Гитлера.

Почти два месяца собиралась дополнительная информация. 11 мая 1960 года операция «АТИЛЛА» началась…

Оперативная группа знала, что Эйхман возвращается домой около семи сорока вечера. Разведчики были недалеко от дома Эйхмана, на улице Гарибальди, в 7.35 ч. Два агента возились в двигателе якобы сломавшейся машины. Другая была припаркована в 10 метрах от первой. Ее пассажиры тоже занимались какой-то починкой. Неожиданно около них остановился велосипедист и предложил свою помощь. Он сильно удивился, когда «пострадавшие» резко, но вежливо отказались от услуг. Прошло два трамвая, но Эйхмана не было. Агенты начали беспокоиться. Вдруг в этот день он вернулся раньше или не ездил на работу. Может быть, он вообще исчез? До этого, боясь спугнуть его, они несколько дней не наблюдали за ним.

Прошел еще один трамвай. Эйхмана не было. На часах – восемь вечера. За все время наблюдения позже он не возвращался никогда. Агенты стали размышлять о переносе операции на другой день. Однако руководитель группы решил ждать до 8.30 ч. Самое ужасное, что между машинами не было никакой связи. Но они слишком хорошо знали друг друга. Все мелочи в их плане были предусмотрены.

В 8.05 пришел очередной трамвай. Человек, сошедший с него, пошел в сторону улицы Гарибальди. Агенты первой машины моментально узнали Эйхмана. Через пятнадцать секунд его узнали и агенты второй машины. Эйхман приблизился. Разведчик остановил его.

– Что вы кидаетесь на меня, как на дикое чудовище, – вскрикнул Эйхман, и упал на землю.

Насмерть перепуганного, его моментально втолкнули в машину. Голова его была ниже стекол автомобиля. Агенты надели ему повязку на глаза. Связали руки и ноги и положили на пол. Во время всей операции узник не проронил ни слова. Агенты сказали ему только одну фразу: если будете кричать и звать на помощь, мы вас пристрелим. Через 50 минут Эйхман был доставлен в гараж специально снятого конспиративного дома. Они тут же увидели след татуировки на его руке. Он рассказал им, что после окончания войны очень непродолжительное время был у американцев. И именно тогда удалил татуировку. Совпали и другие приметы.

Могущественный эсэсовец так был напуган происшедшим, что у него начался тик. Он понял, в чьих руках, и периодически взывал о помощи.

В этом доме Эйхман прожил недолго. Двадцатого мая уже была организована его нелегальная отправка из Аргентины в Израиль. Исар Харель был уверен, что семья Эйхмана не поднимет шума из-за его исчезновения. Потому что в этом случае им пришлось бы назвать настоящее имя их мужа и отца и рассказать о его прошлом. Семья обзвонила все госпитали и клиники, но не звонила в полицию. Они звонили друзьям и просили о помощи, но никто из них не пришел на помощь. Большинство, спасая свою жизнь, поторопились покинуть континент. Они тоже были нацистами и смертельно боялись мести Израиля.

22 мая 1960 года Эйхман был доставлен в Тель-Авив. И Исар Харель, войдя в кабинет премьер-министра страны Давида Бен Гуриона, сказал: Я привез Адольфа Эйхмана.

На следующий день об этом узнал израильский парламент и весь мир. Его поместили в самое тайное место в государстве. Никто на всей планете не знал, где именно он сидит…

Христос не выбирал себе дорогу на Голгофу. Эйхман выбрал себе ее сам.

Началось следствие, которое продолжалось год и семь месяцев.

Эйхман не сразу понял, в чьих он руках. С ним говорили и по-английски, и по-немецки, и на иврите, который он немного знал, занимаясь в Третьем рейхе с преподавателем. В доме в Буэнос-Айресе, куда его поместили после поимки, он думал только об одном: что с ним сделают? Что ждет его? Человек только человек. Он не вспоминал о шести миллионах евреев, которых он и его партия послали на страшную смерть. Шесть (или сколько там) миллионов совершенно невинных людей. Что будет с ним? Он хотел жить…

Ему еще не было и 55. Сейчас только это волновало его. На спасение он не надеялся. Как его друзья узнают, где его прячут? Да и каждый из них сам дрожит за свою жизнь. Они сами боялись той же участи. Ими руководил только страх.

Никогда во времена Третьего рейха ему не приходило в голову, что придет возмездие, что он сам может стать узником, которого не пощадят. Да и в чем он виновен? Он боготворил своего фюрера и считал своим долгом выполнять любые его приказы.

И вот он за решеткой. Недавно его стал преследовать, особенно по ночам, трупный запах. Едва он закрывал глаза, оживали тексты документов, которые ему читали следователи каждый день. Он видел колючую проволоку с пропущенным через нее электрическим током, которая на сотни километров опоясывала концлагеря, бараки, в которых невозможно было дышать, печи крематориев, которые никогда не прекращали свою работу, и вереницы совершенно обнаженных людей – женщин, мужчин, стариков и старух, девушек и юношей, мальчиков и девочек, совсем крошечных, которых матери прижимали к высохшей груди… Они уныло, опустив головы, брели на смерть.

Сотни тысяч, миллионы заключенных исчезали навек, превратившись в груду костей или даже пепел. Эйхман стал бояться спать. Ночные кошмары были страшнее дневных воспоминаний. Просыпаясь, он понимал, что именно он был одним из авторов этого ужаса, что ему никогда не стряхнуть его с себя. Кремационных печей не хватало. Их строили и усовершенствовали. И многие проекты, которые он считал лучшими, были спроектированы им – Эйхманом. На других стояла его подпись.

Ему нравилось ездить в концлагеря, чтобы лично все проверить. И это были страшные дни для обреченных. Раньше он никогда не думал об этом. Это была его работа. Как любая другая…

Иногда ему казалось, что стены его камеры с каждым днем сдвигаются и в конце концов раздавят его в тонкую пластину, в огромный белый лист бумаги с черной свастикой посередине. Он задыхался от страха и отчаяния. Он понимал, что прощения ему не будет. Он вскакивал с кровати и начинал ходить по периметру – ему казалось, что стены тогда раздвигаются. Он стал читать стоя, подпирая головой решетку окна. Он знал, что кошмары вернутся. Но больше всего он боялся, что его будут в клетке возить по улицам городов и поселков Израиля с плакатом на шее: убийца еврейского народа. В него будут лететь камни, плевки, оскорбления. Это и будет его казнь.

– Этого мне не пережить, – говорил он себе…

Поначалу всякий раз, когда Эйхмана вызывали на допрос, он думал, что его ведут на расстрел. Он всей кожей ощутил, что значит быть на волоске от смерти. Но потом он понял, что идет нормальное, законное следствие. Все записывалось на пленку, тут же расшифровывалось и передавалось ему на подпись. Ему предъявляли сотни документов, на которых он когда-то расписывался, но он твердил, что выполнял приказ: я был верен законам войны, и своему флагу, а также связан присягой фюреру. Он надеялся избежать смерти. Были сотни томов следствия.

Нормальному человеку трудно понять, как в цивилизованной стране могло быть принято решение на уничтожение народов, не принадлежащих, как считали национал-социалисты, к арийцам: евреев, русских, югославов, поляков, цыган и многих других. Их цель была – господствовать над миром. Многие не знали правды.

Благодаря документам, найденным в архивах Германии и других стран, мы узнали все, что было во времена Холокоста.

Первыми они обрекли на смерть весь маленький народ – еврейский. Народ, который создал Библию и десять заповедей: не убий, не укради… Народ, который ни своим характером, ни традициями не был похож ни на какой другой. Гитлер говорил, что евреи мешают человечеству. Во всем плохом, что случается в мире, он винил евреев. И чтобы другим жилось лучше, надо уничтожать этих паразитов, как крыс, мышей, тараканов. Они лишние на этом свете. Они – раковая опухоль мира. В 1936 году в Берлине проходила Олимпиада. И когда все первые места по бегу на разные дистанции взяли негры, Гитлер сказал: чему вы удивляетесь, это же не люди, это обезьяны. И покинул в ярости стадион. И самое страшное, эту ненависть им удалось вселить во многих.

Казалось, что следствие длится бесконечно. Все ждали суда. Практически каждый житель Израиля мог стать свидетелем. Одни сами сидели в концлагерях и чудом избежали смерти, другие потеряли всех своих близких. Все они много знали, много видели, многое хотели рассказать…

Наконец в Иерусалиме, в Доме Нации начался судебный процесс. Суд был открытым. Чтобы во время процесса на Эйхмана не было совершено покушения, он был помещен в стеклянную, пуленепробиваемую кабину. Рядом с ним всегда сидело два полицейских. Два раза во время суда Эйхмана обследовал врач. Его семье было дано право выбрать адвоката. Защищал его немец Роберт Сервациус. Тот самый, который опекал фашистских преступников на Нюрнбергском процессе. Тогда ему удалось спасти от петли только Круппа. Ни один суд в мире не разрешил бы адвокату-иностранцу защищать обвиняемого. Израильское правительство дало не только согласие на его кандидатуру, но и оплатило адвокату все расходы за его услуги.

Весь процесс от первого до последнего дня транслировался по радио.

Сотни людей приходили в суд. И каждый хотел, чтобы его выслушали. Свидетельствовали очевидцы, документы, кинохроника. От увиденного и услышанного многие падали в обморок. А ведь всю кинохронику нашли в немецких архивах. Они сами все и снимали. И никто не посмел бы сказать, что это подделка.

15 декабря 1961 года Адольф Эйхман был приговорен к смертной казни. Президент отклонил просьбу о помиловании.

В Иерусалиме мы познакомились с одним из следователей, которые допрашивали Эйхмана. На суде он был помощником генерального прокурора. Зовут его Микаэль Гелад. Он сам был узником Освенцима. На его руке страшная метка – лагерный номер 161135. Его пятеро детей, жена и друзья знают его историю. Все его родственники, близкие и дальние, – 70 человек – погибли в лагерях смерти. Уцелел он один.

Суд в Иерусалиме над Эйхманом был больше, чем суд. Судили нацизм. Гелад был назначен в Отдел «Ноль шесть». Крупные полицейские чиновники, большинство из которых прошли через лагеря смерти, были назначены следователями. Они были выходцами из тех стран, где это происходило. И знали языки. Всех сразу предупредили, что они должны работать без эмоций и быть сверхкорректными, чтобы никто в мире не мог сказать, что суд был пристрастен.

– Когда я впервые увидел Эйхмана, – рассказал Гелад, – меня пронизала дрожь. Он начал говорить, и мне показалось, что я не в Израиле, где мы живем как свободная нация, а в преисподней. Это был только момент. Я взял себя в руки. Это была самая трудная работа в моей жизни. На следствии мы увидели огромную карту концлагерей по всей Европе, во многие из которых любил наезжать Эйхман с инспекцией. Особенно в Освенцим, печи и газовые камеры которого, по свидетельству историков, были сделаны по проектам и чертежам, одним из авторов которых был и он. По приказу «Этого бухгалтера смерти» отправлялись бесконечные эшелоны с тысячами людей, которые даже не предполагали, что их везут на смерть.

Эйхмана окрестили «величайшим убийцей» века. Со своими помощниками он уничтожил треть еврейского народа.

В день открытия судебного процесса казалось, что весь Израиль прильнул к радиоприемникам. Генеральный прокурор страны Гидеон Хаузнер подготовил обвинительную речь, которая начиналась словами: представ здесь, перед вами, судьи Израиля, чтобы вести обвинение против Адольфа Эйхмана, я стою не один. Вместе со мной в этот час шесть миллионов обвинителей. Они мертвы. Я буду говорить за них и от их имени.

После того, как президент Ицхак Бенцви отклонил просьбу адвоката Роберта Сервациуса о помиловании, 31 мая 1962 года приговор был приведен в исполнение. Жена Эйхмана с разрешения израильских властей приезжала в Израиль проститься с мужем. Это был первый и последний случай смертного приговора в стране.

Из интервью с Микаэлем Геладом

В тот день меня вызвали в тюрьму Рамле около полуночи. Она была окружена полицейскими, чтобы никто не мог приблизиться к ней. Мы зашли в кабинет начальника тюрьмы, чтобы прийти в себя. За десять минут до полуночи нас проводили в специальную комнату, где должны были привести приговор в исполнение. Здесь была сооружена виселица. Эйхман был в камере. К нему вошли и сказали, что сейчас его поведут на казнь. Он попросил бутылку вина, перо и бумагу, чтобы написать письма жене и детям.

Приговоренный выпил два бокала вина, написал небольшие письма. Его вывели из камеры. Он подошел к виселице. Кроме нас присутствовали израильские и зарубежные журналисты и англиканский священник. Эйхман от исповеди отказался. Его последними словами были: «Да здравствует Германия! Да здравствует Австрия! Да здравствует Аргентина! Три страны, которым я обязан. Я благословляю жену и детей. Мы скоро увидимся».

Это было ровно через два года и восемь месяцев после того, как его привезли в Израиль. Ему было 56 лет. Когда-то гадалка сказала ему, что он не доживет до 60.

Он старался быть мужественным, но я видел, как дрожали пальцы на его левой руке. Он боялся смерти. За стеной этой комнаты было две кнопки и два полицейских, которые по сигналу должны были нажать на них. Это было сделано для того, чтобы никто из них не чувствовал себя виноватым и не думал, что это я казнил Эйхмана. Не терзался совестью. Чтобы они не считали себя палачами. Люк виселицы открывала одна кнопка. Начальник полиции дал знак нажать кнопки, и Эйхман упал в люк. До сегодняшнего дня никто не знает, какая кнопка открывала люк. Врач удостоверил смерть. Это было без двух минут до полуночи.

Тело вынесли во двор, где только для этой цели была сделана электропечь. Его поместили туда. Это было похоже на Освенцим. Прошло два часа. Печь закончила свою работу.

Мы выбрали прах в небольшой бидончик и составили протокол о приведении смертной казни в исполнение:

«Мы, нижеподписавшиеся, подтверждаем, что сегодня был приведен в исполнение смертный приговор над Адольфом, сыном Карла Эйхмана, в тюрьме Рамле в нашем присутствии. Сегодня 1 июня 1962 года».

И подписи: следователь израильской полиции Микаэль Гелад, инспектор Давид Франко, районный офицер Эммануэль Коэн, врач тюрьмы Коэн Хадад, священник английской церкви Вильям Холь, начальник управления израильских тюрем Нир.

Когда мы вынули пепел из печи и я увидел, что осталось от Эйхмана, я вспомнил Освенцим, куда в огромном эшелоне меня, вместе с другими обреченными, привезли на смерть. Это было в ноябре 1943 года. Мне было 17 лет. Мы не знали, что сделают с нами. Нам было приказано взять тачки и каждое утро посыпать золой скользкие дорожки лагеря, чтобы охрана лагеря ходила с удобствами. Не дай бог, кто-то поскользнется…

Я не сразу понял, что содержимое огромной горы, которым мы заполняли тачки, было пеплом сожженных людей. Эта гора не становилась меньше, потому что крематории никогда не простаивали. Сколько же нужно было сжечь несчастных, чтобы годами их пеплом посыпать территории лагерей? Разве нормальным людям могло такое прийти в голову? Таким не должно быть прощения. Мир долго не знал всей правды о нацистах. А те немногие, кто знал, молчали.

Нам было приказано развеять пепел Эйхмана в нейтральных водах Средиземного моря. С пеплом Эйхмана мы поехали в порт Яффа, сели в полицейский катер и ушли очень далеко от берега. С нами был священник, который молился за упокой его души. Была ночь. Солнце только-только стало появляться из-за горизонта над морем. В нейтральных водах чуть штормило. Начальник тюрьмы и я взяли бидончик и медленно перевернули его над водой. Пепел покачался на волнах, а потом вода унесла его. В эту минуту я сказал строчку из Библии, где говорится о врагах нашего народа, которые хотели уничтожить нас. Мы вышли из Египта рабами и пришли на нашу святую землю – Израиль.

Стало уже светать. Мы шли по течению, пепла уже не было видно. Я подумал, что море расступилось, и снова сомкнулось, унося все, что осталось от человека-чудовища.

Когда мы приближались к берегу, солнце встало над Тель-Авивом. Дети уже шли в школу. И я нашел покой в сердце. Мне не было жаль его.

Пепел Адольфа Эйхмана развеяли над Средиземным морем, чтобы у нацистов сегодняшних или будущих не появилась могила, которую они бы захотели превратить в святыню. И это было правильное решение. Сегодня известно, что сын Эйхмана живет в той самой Аргентине, где израильские разведчики выследили и арестовали его отца. Он возглавляет одну из крупнейших неонацистских организаций и вынашивает планы мести. Он гордится своим отцом. Подобное существует не только в Аргентине. В самых разных странах мира то и дело открываются язвы нацизма. Теперь, в том числе и в России, и на Украине, и в Белоруссии. И, естественно, их последыши чтят память своих идейных праотцов, в том числе и Адольфа Эйхмана.

Человек, поймавший Эйхмана, бывший шеф «Моссада», Исар Харель, не захотел присутствовать ни на суде, ни на его казни.

Он пригласил нас на чай в свой небольшой дом под Тель-Авивом, утопающий в благоухающих кустарниках и цветах.

Сразу оговоримся, что это была первая встреча с легендарным разведчиком и первым главой одной из самых известных разведок мира – «Моссада». Интервью, съемки – все было потом.

Мелодичный звонок у высокой деревянной калитки пропел свою мелодию. Тотчас она открылась. Навстречу нам, широко улыбаясь и протягивая обе руки, вышел человек небольшого роста, очень коротко стриженный, с большой красивой головой. В его голубых глазах прыгали веселые искорки: он хорошо знал, какое впечатление он производит на людей, которые видят его в первый раз. Мы чуть было не осведомились у него, дома ли господин Исар Харель? Нам казалось, что разведчик с таким именем и славой, автор, разработчик и участник большинства уникальных операций, в успех которых трудно было поверить, должен выглядеть совсем иначе. Уж, по крайней мере, богатырь…

– Прежде, чем я приглашу вас в дом, извольте познакомиться с нашим садом, где мы с женой делаем все своими руками. Это моя гордость. Когда у меня много проблем или я плохо себя чувствую – радость и излечение мне приносят или созерцание картин, которые я коллекционирую много лет, или нашего мини-парка. А утром, когда появляется солнышко и начинают петь птички, – это просто чудо. Кстати, многие умные мысли пришли мне в голову именно здесь. Названия некоторых цветов я иногда забываю, тогда на помощь приходит жена. Я ее называю «садовой фанаткой».

Исар Харель провел нас по своему небольшому саду, и по замысловато выложенной плиткой дорожке привел к дверям дома.

– Милости прошу, – сказал он по-русски с небольшим акцентом, пропуская нас вперед.

Нас не покидало ощущение, что нас привезли не к Исару Харелю, а к человеку, играющему его роль. Его можно было принять за известного актера, режиссера, художника, но никак не за разведчика. Интересно, в годы, когда никто не знал ни его имени, ни как он выглядит, хоть кто-нибудь догадывался в своей стране и за рубежом, с кем он говорит?

Мы проговорили несколько часов. Это была незабываемая встреча. На прощанье он подарил каждому из нас свою книгу с автографом, которой мы очень дорожим. В конце беседы он сказал: я действительно не был ни на суде над Эйхманом, ни на его казни. Многим это кажется странным, но я не могу выносить вида нацистов, как таковых. Слишком много пережила моя семья, впрочем, как и все другие. Мы выполнили свою задачу – нашли и поймали его. Я не хотел больше ни знать, ни видеть его. Ни единого дня. Я не скажу, что дело Эйхмана было самым трудным в моей практике с профессиональной точки зрения. Оно было очень важным с исторической точки зрения, наших интересов и человечества. Для меня это была едва ли не самая важная операция.

К сожалению, и сегодня немало еще живых нацистов и их последователей. Они рвутся в бой. Видно, память у них коротка.

Часть 2

Война разведок

Грядущее на все изменит взгляд, или жизнь генерала Судоплатова

История жизни «главного диверсанта СССР» генерала КГБ Павла Судоплатова, рассказанная авторам им самим.

День. Ночь. Ночь. День. Одиночная камера Владимирской тюрьмы. За решеткой шелестит разноцветный листопад, потом толстые нити дождя секут тюремные стены, а вот уже и вьюга наметает сугробы. И так идут годы…

Никогда прежде он не видел снов. Жизнь была полна тревог и страхов, риска, когда каждая минута этого хождения по лезвию ножа могла стать последней. И вот теперь в тюрьме днем и ночью он прокручивал свою жизнь. В тяжелом забытьи видел сны-новеллы, сплетенные из обрывков переживаний. На долгие 15 лет тюрьма стала его жертвенным алтарем. Все, за что раньше награждали, чем он гордился, обернулось обвинениями, оскорблениями, унижениями.

Его имя мало кто знал. Прежде даже многим коллегам был известен лишь псевдоним – Андрей. А уж после ареста и тюрьмы вообще пришло забвение. Больших трудов стоило нам в середине 90-х отыскать в Москве генерал-лейтенанта КГБ Павла Анатольевича Судоплатова. Наши встречи состоялись за несколько лет до его смерти. В далеком прошлом уже остались тогда все драматические коллизии этой жизни. Павел Анатольевич доживал свой век с семьей младшего сына в небольшой квартире недалеко от Останкинской башни. Там и провели мы те незабываемые дни и вечера, когда этот немолодой уже человек с удивительно живым взглядом и профессиональной памятью разведчика рассказывал перед нашей телекамерой свою историю, в которой слились воедино тюремные сны и реальные события… Как это у его любимого Пастернака:

Грядущее на все изменит взгляд,

И странностям на выдумки похожим,

Оглядываясь издали назад,

Когда-нибудь поверить мы не сможем.

Когда кривляться станет ни к чему

И даже Правда будет позабыта,

Я подойду к могильному холму

И голос подниму в ее защиту.

Сон

Вижу, как через марлю, Мелитополь, где я родился в 1907 году. Вижу русскую православную церковь, икону Божьей Матери и Его в терновом венце. Вижу матушку свою в белом платочке с заплаканными глазами и отца, у которого почему-то дрожат руки. Батюшка с небольшой бородкой и ясными глазами стоит у купели, куда опускают младенца.

Меня крестили на день святых Петра и Павла…

И вдруг я сам выхожу из купели в белой рубашонке и иду к открывающимся вратам, раскинув руки, чтобы не упасть. Солнце заполняет всю церковь. За мной бежит отец. Поднимает на руки, и струйки воды из купели прыгают по ступенькам храма. Отец передает меня батюшке. Тот мелко трижды крестит меня и говорит: далеко потопает ваш сынок Пашенька, да лиха нахлебается много…

Отец Павла Анатольевича был пекарем. В семье пятеро детей. Трудился с утра до ночи. Умер в год революции, когда мальчику было 10 лет. Уже в 14, окончив начальную школу, Павел убежал из дома, пристав к красноармейскому полку, который сражался с отрядами украинских националистов во главе с Петлюрой и Коновальцем.

Время шло. Особому отделу полка срочно понадобился шифровальщик и телеграфист. Павел принялся за учебу. Так он попал в органы безопасности. Это и стало началом службы, которой он отдал всю жизнь.

В дивизии, где служил Судоплатов, с националистами сражались поляки, австрийцы, немцы, сербы. Война была кровопролитной и жестокой. Почти миллион человек погибли на Украине. Судоплатов, находясь уже на оперативной работе, исколесил с особыми заданиями всю Украину. Служил в Житомире, Мелитополе, Харькове. Вскоре был переведен в Москву. В управлении кадров центрального аппарата ОГПУ получил должность старшего инспектора, который курировал перемещения по службе и новые назначения в Иностранном отделе, как называлась тогда закордонная разведка. Быстро и сам стал разведчиком, пройдя все ступени этой службы. Говорили, что у него была удивительная способность угадывать чужие мысли, что позволяло принимать быстрые и правильные решения в любой ситуации. Начальство быстро отметило молодого сотрудника с такими редкими возможностями. Поступило предложение: стать разведчиком-нелегалом.

Умному человеку непросто было принять такое предложение. Много чего не хватало: образование – похвалиться нечем, не было опыта работы за границей, знания иностранных языков, да и жизнь на Западе была совершенно неизвестной. И все-таки он согласился. На постижение всех премудростей получил восемь месяцев: пять раз в неделю изучение польского и немецкого языков на явочных квартирах с преподавателями-иностранцами, другие инструкторы обучали владению оружием, приемами рукопашного боя, тайнописью и другим премудростям жизни разведчика-нелегала.

Порой казалось, что его кидают в омут с ледяной водой. И никогда больше не увидеть ни Родины, ни родных. Бывалые разведчики предупреждали: радости предстоит немного, а риска без благодарности – море. После восьми месяцев учебы его ждала первая зарубежная командировка.

После убийства во Львове боевиками Организации украинских националистов советского дипломата Майлова ОГПУ разработало план предотвращения в будущем подобных террористических акций. Было решено внедрить в зарубежные подразделения ОУН наших разведчиков. Таким было задание Судоплатову.

Он отправился за рубеж в сопровождении «главного представителя ОУН» на Украине Лебедя, который на самом деле много лет был тайным агентом Советов. Лебедь вместе с Коновальцем еще в годы Первой мировой войны вместе воевали в качестве офицеров австро-венгерской армии против России, а позже просидели несколько лет в лагере для военнопленных под Царицыным.

Не расстались они и в Гражданскую войну, когда Лебедь стал заместителем Коновальца и командовал пехотной дивизией, противостоявшей Красной Армии на Украине. В 1920 году Коновалец бежал в Польшу, а Лебедя оставил на родине для организации подпольной сети ОУН. Но его арестовали, и выбор у боевого товарища Коновальца остался один: умереть или работать на Советы. Предательство Лебедя осталось тайной для националистов, среди которых его авторитет оставался высоким. В случае войны России и Германии Коновалец рассчитывал, что именно Лебедь сумеет захватить власть в Киеве. В Москве знали все это, как знали и то, что Коновалец дважды встречался с Гитлером, который даже предложил сторонникам Коновальца пройти курс обучения в партийной школе в Лейпциге.

В такой ситуации и был послан на Запад Павел Судоплатов. В то время это был статный чернобровый красавец с благородной осанкой и лицом аристократа. Его могли принять за артиста, художника, поэта. И он блестяще играл эти роли, если требовала обстановка. То, что он сделал в разведке, сейчас приходится извлекать из бездны забвения, с трудом находя то, что тщательно секретилось и скрывалось. У тайн спецслужб нет срока давности. Такие люди, как Судоплатов, ежедневно рисковали жизнью, а знают о них единицы. Разве что ветераны-кадровики, да слушатели специальных разведшкол…

Лишь в 1936-м после множества перипетий и событий «на грани провала» разведчик оказался в Берлине. Вот тогда-то он и встретился наконец с Коновальцем. Встреча проходила на конспиративной квартире, которую предоставила германская спецслужба. Это было больше похоже на допрос с пристрастием, но Павел сумел настолько расположить к себе Коновальца, что тот послал его на три месяца в партийную школу в Лейпциге.

В той самой школе он и познакомился со всем руководством ОУН. Слушатели с пристрастием присматривались к «новому студенту», но в результате все обошлось, и школа стала просто кладезем информации. Да и Коновалец уже настолько доверял Судоплатову, что делился с ним всеми своими планами. Именно он рассказал с гордостью, что вся террористическая деятельность организации финансировалась абвером, что были уже в полной готовности две тысячи боевиков, которые должны были прийти с немцами на Западную Украину.

Война была на пороге, и Коновалец со своей организацией готовился воевать на стороне Германии. В 1938 году он настоял, чтобы Судоплатов вернулся в Советский Союз для координации действий подполья ОУН на Украине с ее зарубежными центрами. Немыслимыми путями, с фальшивыми документами он наконец добрался до Ленинграда.

О результатах той командировки в Западную Европу и внедрении в руководящие круги ОУН было доложено Сталину. Разведчик получил орден Боевого Красного Знамени. Вскоре Ежов, тогдашний нарком внутренних дел, повез его в Кремль. Сталин долго расспрашивал Судоплатова о политических фигурах в украинском эмигрантском движении, о Коновальце, который тогда уже был на Украине заочно приговорен к смертной казни за зверства в годы Гражданской войны.

Через несколько дней разведчик вновь был в кабинете Сталина. На этот раз речь зашла о конкретных планах уничтожения руководства националистов. Гибель Коновальца вызвала бы раскол в ОУН. Накануне войны началась бы борьба за власть. А заменить Коновальца было непросто. Он сотрудничал лично с руководством германских спецслужб, дважды встречался с Гитлером, имел с ним продолжительные беседы. Это был фанатик, уверенный в том, что, когда Германия поставит Россию на колени, он возглавит новую Украину.

Сталин подробно расспрашивал о пристрастиях Коновальца и, узнав, что он любит шоколадные конфеты и всюду их покупает, неожиданно сказал: обдумайте-ка это…

Судоплатов уходил из Кремля, не чуя под собой ног от ужаса. Ему было приказано ликвидировать Коновальца. Разработка вариантов операции началась немедленно.

Все крупные разведки мира имеют сверхсекретные спецлаборатории и отделы – вирусологические, токсилогические, оперативно-технических средств – где разрабатываются различные методы индивидуального террора. На этот раз было приказано изготовить взрывное устройство, замаскированное под роскошную коробку шоколадных конфет, оформленную в традиционном украинском стиле. Сложность заключалась в том, что исполнителю следовало незаметно нажать на переключатель, чтобы запустить взрывное устройство. До вручения необыкновенной красоты коробки ее следовало держать в вертикальном положении, а потом оставить «подарок» в горизонтальном и немедленно уходить…

Сон

Иду я по улицам Роттердама, города, который практически не знаю, и забываю название улицы и ресторана, где назначена встреча с Коновальцем.

– Что-то греческое, что-то греческое, – бормочу про себя. – Да, «Атлант»! Дальше все делаю по плану.

– Не забудь, уходить надо немедленно – слышу чей-то голос.

Побежал на железнодорожную станцию, а в голове одна мысль: только бы успеть, только бы успеть…

Вдруг все вокруг исчезло: ни города, ни домов, ни людей. Вдали платформа, рядом с ней небольшой дом. Видимо, станция. Пустыня вокруг и приближающийся поезд со множеством вагонов словно облиты белой эмалью. Я тороплюсь, но ноги скользят. А еще надо купить билет у сморщенного старичка в окошке.

Поезд проносится мимо. Все двери закрыты, поручней нет, ухватиться не за что.

– Остановись, остановись, – кричит старик. – Ты радуйся, что не поспел. Долго жить будешь. Поезд-то этот на тот свет, мил человек…

«Подарок» Коновальцу было поручено изготовить сотруднику отдела научно-технических средств Тимашкову, который сумел обойтись без специального включателя. Судоплатову следовало лишь держать коробку в кармане вертикально, а прощаясь с Коновальцем, положить взрывное устройство перед ним горизонтально. Взрыв должен был произойти через полчаса после этого.

Итак, Роттердам, 23 мая 1938 года. Встреча с Коновальцем назначена ровно в полдень в ресторане «Атлант». Тимашков, который прибыл вместе с Судоплатовым, за десять минут до встречи поставил устройство на боевой взвод. Теплый весенний день. Через окно ресторана виден ждущий встречи Коновалец. К счастью, он один. Значит, коробку никому не передаст.

Они поговорили и условились встретиться вечером. Уходя, Судоплатов положил коробку на столик перед Коновальцем. Хотелось бежать без оглядки, но торопиться было нельзя: это могло насторожить. Он свернул в боковую улицу, зашел в магазинчик, купил себе пальто и шляпу, а уже у дверей услышал взрыв. Люди побежали в сторону ресторана, а разведчик поспешил на вокзал, откуда первым же поездом уехал в Париж. Там он передал сотруднику советского посольства шифровку, в которой сообщил о выполнении задания.

Время неумолимо приближало мир к войне. В этой ситуации одной из задач внешней разведки было уничтожение или нейтрализация различных антисоветских сил, которые могли стать пособниками агрессора. Наиболее мощным таким движением был троцкизм, который привлекал значительные силы зарубежного коммунистического движения.

К Сталину были вызваны Берия и Судоплатов. Хозяин кабинета был краток: Троцкий должен быть уничтожен в течение года. Без его устранения мы не сможем надеяться на помощь наших союзников по Коммунистическому интернационалу.

Большевистский фанатик Лев Троцкий, не имея ни образования, ни специальной подготовки, подобно Гитлеру, был прекрасным трибуном, организатором, умевшим собрать вокруг себя десятки тысяч людей. После изгнания из Советского Союза он рвался стать единоличным лидером мирового коммунистического движения. Планов у него была уйма. В России Троцкому не удалось до конца развернуться. Очевидцы рассказывали с каким остервенением он лично расстреливал людей, особенно русских офицеров. Хитроумную систему ГУЛАГа тоже он придумал. Воплотили в жизнь ее другие.

Советские спецслужбы десять лет вели войну против этого заклятого врага Сталина. После Советского Союза он сменил несколько стран – Турция, Норвегия, Франция – прежде чем обосноваться в 1937 году в Мексике.

Огромные суммы денег, которые проходили через его руки, Лев Дывыдович в основном тратил на себя и свое окружение. Его даже называли царьком. И впрямь, он и ходил-то задрав вверх свою бороденку клинышком, сверкая глазами и изрекая афоризмы. На каждом выступлении с очередной «гениальной» тирадой его сопровождала огромная толпа молодых еврейских бойцов и единоверцев.

Арендовав прекрасную виллу у знаменитого мексиканского художника Диего Риверы, Троцкий превратил ее одновременно в крепость и роскошный дворец. Сложная система внутренней и внешней охраны, вооруженные секретари и часть прислуги, всесторонний контроль каждого приходящего на прием.

В разведке главная фигура – агент. Не будет агентуры – не будет разведки. Подготовка агентов важнейшая задача любого резидента. Вербовка и обучение – большое искусство.

Операцию против Троцкого назвали «Утка». Блестящие разведчики Павел Судоплатов и Леонид Эйтингон должны были подготовить и отправить из Европы в Мексику две специальные группы агентов.

Первую группу, получившую кодовое наименование «Конь», возглавил Давид Альфаро Сикейрос – известнейший мексиканский художник, ветеран Гражданской войны в Испании, лично известный Сталину. К тому времени он жил в Мексике, где стал одним из организаторов мексиканской компартии.

Вторую группу – «Мать» – возглавила Каридад Меркадер. Среди ее богатых предков был вице-губернатор Кубы, а прадед представлял Испанию, как посол, в России. Каридад ушла от своего богатого мужа, испанского железнодорожного магната, с четырьмя детьми. Ее старший сын погиб во время Гражданской войны, средний, Рамон, воевал в партизанском отряде против Франко, а младший был отправлен в Москву вместе с детьми республиканцев, дочь жила в Париже.

В 1938 году мать и средний сын Рамон приняли на себя обязательства по сотрудничеству с советской разведкой. Именно Рамон должен был стать главным действующим лицом в этой группе.

Для начала решили отправить его из Барселоны в Париж под видом молодого бизнесмена и прожигателя жизни. Красавец, внешне похожий на Алена Делона, вел светскую парижскую жизнь, уверяя всех, что политика его вообще не интересует.

Судоплатов с Эйтингоном, готовя эту акцию, ходили по раскаленным углям. Один из старых разведчиков говорил, что при советской системе есть только одна возможность не закончить свои дни в тюрьме, да и то не гарантированная: надо не быть евреем или генералом госбезопасности. Эйтингон был евреем и генералом, а Судоплатов – генералом. И действительно, черные тюремные дни ждали в будущем обоих.

Обе группы, которые готовились для ликвидации Троцкого, не знали о существовании друг друга, а их члена не были знакомы. Было решено, что Эйтингон будет в Париже готовить Рамона и Каридад для предстоящей работы. Они не знали тогда даже элементарных вещей.

В конце концов, были разработаны два варианта операции: для каждой группы свой. Группа Сикейроса должна была взять здание штурмом, в результате которого и должна была состояться ликвидация Троцкого.

Великий мексиканский художник Хосе Давид Сикейрос производил сильное впечатление. Он был выдающейся личностью, участником мексиканской революции. Когда его посвятили в планы ликвидации Троцкого, он, не сомневаясь ни минуты, дал согласие. Сикейрос и хозяин виллы, где жил Троцкий, Диего Ривера, были друзьями и прославились так называемым «муризмом», то есть живописью на стенах домов, специальных бетонных плитах ограждений и прочих уличных предметах. Мексика – это памятник «муризму», безудержной фантазии и буйству красок. В этом был весь характер Сикейроса – коммуниста-идеалиста, готового отдать жизнь за свои убеждения.

В случае неудачи акцию должен был провести Рамон. Для этого он уже внедрился к тому времени в дом Троцкого, заведя роман с его секретаршей Сильвией Агелоф. Девушка была в него безумно влюблена и даже собиралась замуж, о чем знал и Троцкий.

Сон

Иду по улице Мехико вдоль огромных строительных лесов. Где-то высоко Сикейрос заканчивает одну из своих фресок: во всю площадь стены многоэтажного дома изображен человек с лицом фанатика или борца, разрывающий мускулистыми руками огромные цепи…

Вдруг кисть художника начинает скользить по стене, а вместе с ней сползает вниз и сам Сикейрос, облитый то ли кровью, то ли алой краской…

Он падает к подножию стены и остается неподвижным на земле…

Группа Сикейроса имела детальный план комнат на вилле. Был известен каждый охранник, телохранитель, работник секретариата.

23 мая 1940 года в предрассветные часы люди Сикейроса ворвались в резиденцию Троцкого. Они изрешетили автоматными очередями комнату, где находился Троцкий. Но стреляли вслепую, через закрытую дверь. В результатах не убедились. Троцкий, спрятавшийся под кровать, остался жив.

Конечно, группа Сикейроса состояла не из профессионалов. В нее входили крестьяне и шахтеры, участники партизанской борьбы. После тяжелого боя на вилле израненного Сикейроса сумели доставить в больницу. Он выжил, хотя и не миновал тюрьмы. Сколько лет прошло, а Судоплатов всегда тяжело вспоминал эту историю. До конца жизни он по минутам помнил все, что связано с жертвенной акцией мексиканского художника, имя которого уже давно почитаемо во всем мире.

Берия был взбешен. Невыполнение приказа самого Хозяина грозило смертельной опасностью. Он приказал немедленно приступить к выполнению альтернативного плана. Его главным исполнителем становился Рамон Меркадер. Несмотря на свою молодость, участник войны в Испании многое умел: стрелять с двух рук, применять приемы рукопашного боя, был очень крепок физически. Каридад благословила сына…

Эйтингон, она и Рамон, проанализировав ситуацию, решили, что лучше всего использовать нож или малый ледоруб альпиниста, которые легко было спрятать под одеждой. Убийство должно было выглядеть как акт личной мести: Троцкий отговаривал Сильвию Агелоф от брака с молодым испанцем. На случай провала был еще один вариант: Меркадеру следовало заявить, что пожертвовал Троцкому большие деньги, которые он использовал на личные цели, а не на нужды движения. Кроме того, можно было заявить и о некоей международной террористической организации во главе с Троцким, целью которой было убийство Сталина и его окружения.

Только зимой 1969 года Эйтингон, Судоплатов и Меркадер, отсидев каждый свой срок в тюрьмах, встретились в ресторане Дома литераторов в Москве. Прошло почти три десятилетия с их последней встречи. И лишь тогда, за обедом, Рамон смог рассказать во всех подробностях о том, что произошло в пригороде Мехико, Койякане, 20 августа 1940 года, в день убийства Троцкого…

Поначалу было решено, что Рамон будет находиться на вилле Троцкого, куда он нередко захаживал, и у охраны это не вызывало удивления. Эйтингон, Каридад и несколько боевиков предпримут попытку ворваться на виллу, которая после первого покушения стала неприступной. Во время перестрелки с охраной Меркадер смог бы ликвидировать Троцкого. Рамон не согласился с этим планом, решив один привести в исполнение замысел, не подвергая риску жизнь матери и товарищей. Троцкий сидел за столом и читал принесенную ему Меркадером статью о планах троцкистов. Рамон стоял сзади, якобы следя за правкой мэтра. Он замахнулся ледорубом, но Троцкий неожиданно повернулся, что ослабило силу удара, направив его по касательной. Раненый закричал, призывая на помощь.

– Его крик буквально парализовал меня, – вспоминал Меркадер. – В кабинет вбежала жена с охраной. Меня сбили с ног. Я даже не сумел воспользоваться пистолетом… Троцкий умер на следующий день в больнице. На допросах Рамон, как и было условлено, говорил о личной неприязни, о том, что Троцкий пытался вовлечь его в террористическую организацию.

Эйтингон и Каридад, которые ждали в машине, скрылись, услышав переполох. Первое подтверждение успешного выполнения задания Судоплатов получил из официального сообщения ТАСС. Лишь через несколько дней подробную шифровку прислал через Париж Эйтингон. Арестовали Меркадера как канадского бизнесмена Фрэнка Джексона. Его подлинное имя власти не знали в течение 6 лет.

Каридад и Эйтингон исколесили полмира, прежде чем в мае 1941 года добрались наконец до Москвы.

Личность Рамона привлекала внимание многих разведок мира. Его подлинное имя было установлено лишь, когда в Мехико из Испании было доставлено досье бывшего партизана. Свое имя и происхождение Меркадер признал, но, невзирая на пытки и истязания, так и не сказал о том, что выполнял задание советской разведки.

В тюрьме он отсидел 20 лет. Все эти годы узника навещала там женщина, ставшая потом его женой. После освобождения из тюрьмы 20 августа 1960 года они вместе приехали в СССР. Тогдашний Председатель КГБ Шелепин вручил Рамону Меркадеру Золотую Звезду Героя Советского Союза. Однако все остальные руководители во встрече отказали.

Судоплатов и Эйтингон находились в те годы в тюрьме. И нужны были усилия многих людей, включая Долорес Ибаррури, чтобы выхлопотать бывшему агенту денежное содержание, квартиру с мебелью и работу в Институте марксизма-ленинизма.

Его жена Рокелья Мендоса много лет проработала диктором в испанской редакции Московского радио. Они воспитали двух детей погибшего в Испании друга Меркадера.

Рамон был профессиональным революционером и никогда не раскаивался в том, что убил Троцкого. Красивый богатый аристократ мог прожить совсем другую жизнь, но выбрал ту, которую прожил. Он тяжело переживал отношение к нему советской власти. В середине 70-х годов он уехал на Кубу, где работал советником Фиделя Кастро. Там и скончался в 1978-м. В Москве решили, что похоронить его надо в Москве. Видимо, с точки зрения КГБ даже мертвые являются носителями секретов. В СССР тело было доставлено тайно и так же тайно похоронено на Кунцевском кладбище. Там он и покоится под именем Рамона Ивановича Лопеса, Героя Советского Союза.

Сын Троцкого Лев Седов (он носил фамилию матери) после убийства отца находился под постоянным наблюдением Лубянки. Теперь он оставался главным организатором троцкистского движения в Европе. Ведомство Судоплатова располагало двумя независимыми агентурными выходами на него. Седов умер при загадочных обстоятельствах после операции аппендицита. В мире и сейчас принято считать, что вслед за отцом и он пал жертвой чекистов. Однако Павел Анатольевич всегда отрицал это. Более того, по его указанию было проведено специальное расследование, которое не дало никаких фактов, говорящих о преднамеренном убийстве.

Анализируя рассказы Павла Анатольевича Судоплатова, даже трудно себе представить весь объем работы руководителя закордонной разведки тех лет. Это и резидентура, и агенты «глубокого оседания», и разведчики, работавшие в Европе и Америке по много лет, и связники, посылаемые для разовых контактов. Со всеми велась колоссальная работа, с каждым приходилось встречаться и досконально объяснять, что, как и с кем нужно вести диалог и что от каждого требовалось. Например, одному из наших агентов было поручено встретиться в Италии с молодым Бруно Понтекорво, еще студентом в ту пору. Резидент порекомендовал Понтекорво сблизиться с Фредериком Жолио-Кюри. Через несколько лет именно Понтекорво стал надежным каналом, через который к нам поступали многие атомные секреты. Этот же сотрудник, получив ориентировку из Москвы, вышел на «агентов глубокого оседания», которые жили и работали много лет в Америке. Эти люди сумели сблизиться с членами семьи Роберта Оппенгеймера – ключевой фигурой в создании атомной бомбы.

Кстати, с этим связан неизвестный факт, о котором нам рассказал Серго Гигечкори – носивший фамилию матери сын Берии. Он в молодости был хорошим разведчиком, а потом долгие годы жил в Киеве, где был известен как крупный ученый. Так вот, Серго Лаврентьевич был свидетелем того, что какими-то неведомыми путями Оппенгеймер тайно приезжал в Москву и целый месяц жил в особняке Берии во Вспольном переулке напротив Московского планетария. Что касается Бруно Понтекорво, то его тоже тайно вывезли в Москву, когда американская контрразведка что-то пронюхала. Интересно, что в Москве он сумел, что называется, «отбить» жену у знаменитого поэта Михаила Светлова, красивую высокую грузинку княжеского происхождения. Встречаясь с этой парой в ресторане Дома литераторов, поэт говорил, смеясь:

– Зачем мне, старому еврею, такой роскошный дворец.

Узнавая подобные истории из уст опытных разведчиков, не сомневаешься, что они были в курсе и таких дел.

На долю Павла Анатольевича Судоплатова выпали самые трудные годы для страны и ее разведки: предвоенные и военные. В конце 30-х годов, рассказывал он, советское руководство недооценивало роль разведки, не очень доверяло ей. Показательна история с вопросом о начале войны. Только из Германии с лета 1940-го до лета 1941-го поступило от наших агентов около ста сообщений о подготовке Германии к войне. И 22 июня 1941-го – это уже был седьмой, точно названный разведкой срок. Но, как известно, Кремль не среагировал.

Благодаря усилиям таких людей, как Судоплатов, руководство страны регулярно получало информацию о том, как Германия готовится в войне, какие вооружения ставятся на повестку дня, каковы политические планы. Но не всему в Кремле верили, а многому просто не хотели верить. Начавшаяся война все расставила по местам. Была создана группа «С» – группа Судоплатова, которая с первых же дней войны стала самостоятельным отделом. Павел Анатольевич со своим заместителем и давним товарищем Эйтингоном занимался организацией партизанского движения, работой агентуры на оккупированных территориях и за рубежом, сбором информации по Германии и Японии, а потом и координацией деятельности по атомной проблеме.

Мало того, что объем работы был просто сумасшедшим, еще и обстановка в органах не способствовала получению хороших результатов. Зависть, доносы, подозрения, аресты… Каждый вызов к начальству мог закончиться тюрьмой или расстрелом, а в лучшем случае инфарктом. Судоплатов отвечал за действия нескольких тысяч диверсантов и агентов в тылу немцев и за сотни источников агентурной информации за границей. Судьба многих разведывательных операций была в его руках. К тому времени органы разведки уже состояли из людей весьма опытных, хорошо знающих противника. Еще до войны была создана агентура в Западной и Восточной Европе, Скандинавии, на Британских островах и в США. Отовсюду регулярно шли разведданные по всему спектру военных, политических и экономических аспектов хода Второй мировой войны.

Многое было сделано и для чисто военных побед над фашистами. Достаточно вспомнить Сталинград. Именно усилиями разведки удалось дезинформировать немцев о наших намерениях на Волге, направлениях ударов и местах сосредоточения основных сил. Благодаря этим «играм» армия сумела сосредоточить для разгрома противника под Сталинградом огромные силы, большая часть которых была переброшена по тайной железной дороге, скрытно построенной вдоль Волги.

Вошли в историю войны и разведоперации под кодовыми названиями «Монастырь» и «Березина», разработанные и проведенные людьми Судоплатова. Замысел был в том, чтобы создать для немцев легенду о существовании в тылу нашей армии в районе реки Березина их крупного воинского соединения численностью почти в две с половиной тысячи человек. Надо было убедить противника в том, что эти войска успешно громят коммуникации Красной Армии, проводят диверсии в тыловых районах. Связь с немецким верховным командованием организовал блестящий специалист своего дела, ставший потом известным миру как Рудольф Абель. Его настоящее имя – Вильям Фишер. Именно он передавал немцам сведения о «подвигах» группы.

И противник поверил этой легенде. Их командование бросало туда вооружение, боеприпасы, продовольствие, медикаменты. На самом деле весь этот спектакль разыгрывали несколько десятков наших людей, но мнимое боевое соединение возглавлял реальный немецкий подполковник Шеренхорен. Он попал к нам в плен еще осенью 1941-го и после вербовки блестяще работал до весны 1945-го.

Генерал Судоплатов с удовольствием рассказывал все детали этой операции, одним из авторов которой был. Началось все с того, что за линию фронта был направлен наш разведчик, псевдоним которого был Гейне. Позже немцы дали ему свой – Макс. Целая история, как он переходил линию фронта в форме советского солдата, якобы идущего сдаваться. Саперы ошиблись в расчетах, и он попал на минное поле. Немцы кричали ему: мины, мины, но разведчик не дрогнул. Бог уберег его и от мин, и во время бесконечных проверок, в которые входила даже инсценировка расстрела. В результате противник поверил и настолько втянулся в дезинформацию, что Шеренхорену было даже присвоено звание полковника, а многие из его мнимых подчиненных награждены боевыми орденами и крестами. Правда, и дезинформация была вполне правдоподобной, ведь ее готовили в Генеральном штабе Красной Армии. Интересно, что в разведгруппу входил и полковник Маклярский, ставший автором сценария знаменитого фильма «Подвиг разведчика».

Сам же Гейне сумел вызвать такое доверие противника, что ему даже предложили консультировать в школе абвера, где «учились» пленные советские солдаты и офицеры, согласившиеся сотрудничать с врагом. Их готовили к заброске в Советский Союз для проведения диверсий и терактов. Фильмы из серии «Сатурн» об этой истории. Настоящая фамилия Гейне – Демьянов. Он происходил из очень интересной семьи, достаточно известной в царское время. Дед Демьянова был казачьим атаманом и занимал высокое положение. А женат был Гейне на дочери известного московского врача. Адрес тестя и дал разведчик немцам, которые использовали его как явку для забрасываемых в окрестности Москвы диверсантов. Несколько десятков их было арестовано здесь.

В годы войны Судоплатову противостоял не кто иной, как руководитель спецопераций гитлеровской службы безопасности Отто Скорцени. С этой заочной дуэлью связан еще один эпизод поединка разведок. В 1943-м Скорцени готовил группы нападения на советское и американское посольства в Тегеране, где должна была состояться первая встреча глав союзных держав. Боевики Скорцени проходили стажировку под Винницей, где была, как известно, полевая Ставка Гитлера. В этих же краях действовал партизанский отряд под руководством знаменитого полковника Медведева и не менее известный наш кадровый разведчик Николай Кузнецов. Именно они первыми вышли на связи Скорцени в Виннице. Кузнецов, работавший у немцев под именем старшего лейтенанта вермахта Пауля Зильберта, установил дружеские отношения с офицером спецслужбы – выпивохой, картежником и болтуном, который вечно был в долгах. Он похвастался Кузнецову, что срочно летит в Тегеран по секретному заданию и вскоре сможет расплатиться с ним персидскими коврами. Это сообщение Кузнецова подтвердило информацию из других источников, что позволило спецслужбам союзников провести контроперацию, предотвратив покушение на Сталина, Рузвельта и Черчилля.

Николай Кузнецов – кодовое имя «Пух» – родился в небольшой сибирской деревушке. Еще в школе он увлекся изучением немецкого языка, а когда подростком пришел работать на «Уралмаш», где трудилось много немецких специалистов, освоил язык в совершенстве. Вскоре после появления в начале войны в Москве на Николая Ивановича Кузнецова обратила внимание разведка. Он был заметной личностью: высокий блондин с правильными и привлекательными чертами лица, с природным тактом и умением держаться в любой компании, завсегдатай театров и любимец актрис, особенно балерин Большого, – откуда все это взялось у деревенского паренька из простой семьи.

Так или иначе, но в 1942-м он уже учился на особых курсах и был настолько перспективен, так «рвался в бой», что опытные разведчики проводили с ним еще и индивидуальные занятия. Всего через несколько месяцев он уже был готов к заброске в тыл врага.

Документы ему готовил художник, знаменитейший мастер своего дела Павел Георгиевич Громушкин. В своей лаборатории, которую называли «сердцем разведки», он изготовил сотни паспортов, удостоверений личности, военных документов и прочих необходимых бумаг для нелегалов, которые должны были стать немцами, французами, американцами… И ни одного прокола за много лет.

В начале нужно было отыскать подлинного человека, похожего внешне, близкого по возрасту. Обычно документы, письма, фотографии искали у погибших, у пленных, даже на могильных памятниках. Для Кузнецова идеально подошли документы Пауля Зильберта, погибшего в одном из боев. Он был настолько похож на него внешне, что когда позже в Ровно попал в дом к высокопоставленному немецкому начальнику, приходившемуся Зильберту дядей, но не видевшему его с отрочества, тот кинулся к нему с объятиями: мальчик мой, как ты похож на своего отца!

Кузнецова сбросили с парашютом в район дислокации партизанского отряда Медведева под украинским городом Ровно. Отсюда он уходил на задания, сюда возвращался для передачи информации в Центр. В отряде у него было еще одно имя – Грачев. Кузнецов провел несколько акций по уничтожению крупных немецких администраторов прямо на улицах Ровно и Львова. Должен был он ликвидировать и гауляйтера Западной Украины Эриха Коха. Разведчик добился приема у него и уже должен был произвести выстрел, когда гауляйтер неожиданно сказал, чтобы Зильберт немедленно возвращался в свою часть, так как скоро начнется наступление под Курском. Эта информация была настолько важна, что Кузнецов решил отменить покушение, чтобы добраться в отряд и передать новость в Центр.

Говорили, что Кузнецова убили украинские националисты как немецкого офицера. В действительности же, что было известно Судоплатову, скрываясь от преследования, разведчик попал в безвыходное положение и, понимая, что ждет его у немцев, сам взорвал себя в деревенской хате, которую показал партизанам местный старик. После войны прах Николая Кузнецова был с почестями похоронен во Львове, но после событий начала 1990-х эксгумирован и увезен вместе с памятником на Родину.

Еще одна судьба, еще один соратник Судоплатова. И тоже, как и сам Павел Анатольевич, легенда нашей разведки – Рудольф Абель. Он работал с Судоплатовым, когда разрабатывались и проводились уже упомянутые нами операции «Монастырь» и «Березино». По сути дела это были радиоигры с противником, а Абель именно в этом деле был непревзойденный мастер.

Настоящее имя Абеля – Вильям Фишер. Уже после войны он был направлен в Америку с целью создания новой агентурной сети. Как прикрытие у Абеля была своя фотостудия, пользующаяся популярностью. Он был хорошо законспирирован. В 1952 году даже получил гражданство США. В документах на гражданство в графе «род занятий» написал: художник, артист. В Центр шли доклады об американских военных поставках, о движении техники и боеприпасов с Тихоокеанского побережья США в сторону Дальнего Востока.

Дело в том, что службе Судоплатова было приказано подготовить ряд диверсий на военных базах США во время Корейской войны и на случай приближения боевых действий к нашим границам. Потом, правда, от этого плана отказались, но агентура успела начать работать. Фишер-Абель, который всегда работал под руководством Судоплатова, должен был обеспечивать постоянную и надежную радиосвязь с нашими боевыми группами.

По иронии судьбы виновником провала Абеля стал один из крупных руководителей нашей разведки. Именно он послал к резиденту в 1955 году в качестве помощника финна Рейно Хэйхахена. Тот оказался выпивохой и гулякой. После растраты оперативных денежных средств и нарушений правил конспирации его решили отозвать в Москву. Однако тот, почуяв неладное, сдался властям и выдал Абеля. Это последнее, что слышал о нем Судоплатов до того момента, когда Абеля обменяли на сбитого американского летчика Пауэрса, сидевшего в той же Владимирской тюрьме, что и Павел Анатольевич.

После возвращения в Москву разведчик преподавал в Высшей школе КГБ, консультировал сложнейшие разведывательные операции и был по-прежнему засекречен. Публичная известность пришла к нему лишь после премьеры знаменитого фильма «Мертвый сезон», который начинался со вступительного слова Абеля. Похоронен разведчик на кладбище Донского монастыря в Москве. Но и после смерти ему не вернули настоящее имя Вильям Фишер. На могильной плите псевдоним – Рудольф Абель. А совсем рядом и могила Павла Анатольевича Судоплатова. Вот так и встретились уже после смерти многолетние соратники.

День. Ночь. Ночь. День. Одиночная камера Владимирской тюрьмы стала для него многолетней пыткой. Только тяжелобольной человек, обреченный на постоянное одиночество и физические страдания, может понять это. И главная мука – воспоминания.

Где теперь были его самоотверженные товарищи, которых учил, пестовал, страдал за них и радовался удачам. Где они? Может быть, и за стеной в соседней камере? А те, кто вернулся на Родину и миновал тюрьмы, заморской и своей, ютятся в крошечных квартирках с казенной мебелью, уже не раз пользованной, выживают на мизерные пенсии. При случайных встречах они терялись – уж молчать их научили. Да и не знал их никто, как и они никого.

Сон

Иду поздним осенним вечером с работы домой. В подъезде чиркаю спичкой – лампочки, как всегда, разбиты. Тоненький метущийся огонек выхватывает из тьмы ржавые и искореженные почтовые ящики. Будто кормушки в тюремных дверях. Поднимаюсь на свой этаж. Дверь в квартиру распахнута. Вхожу в комнату. Она пуста, а посередине вместо провалившегося пола черная дыра. Ни жены, ни детей… Мне страшно. Прислонился к дверному косяку и впервые в жизни заплакал…

Павла Анатольевича Судоплатова арестовали в 1953 году в звании генерал-лейтенанта. Освободили в 1968-м. 15 страшных лет не сломали его, не ожесточили и сохранили самое главное: добрую память обо всех с кем свела жизнь и служба.

Всегда с удовольствием он рассказывал об удивительной женщине, актрисе, красавице Ольге Чеховой. В Германии, где она жила, ее считали немкой, хотя происходила она из интереснейшей российской семьи. Родилась в Тбилиси, где ее отец был директорам южных железных дорог. Ольга была еще и племянницей знаменитой актрисы МХАТа, жены Антона Павловича Чехова Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой. В годы войны Ольга Чехова оказывала неоценимые услуги своей Родине. Она всегда появлялась на светских приемах со шлейфом поклонников, была вхожа к Гитлеру, Геббельсу, Риббентропу. Ее близким приятелем считался и Герман Геринг. В этих кругах не стеснялись вести откровенные беседы при этой веселой и красивой хохотушке. Она же умела извлекать из светской болтовни важнейшую для нас информацию. Из той же знаменитой семьи был и композитор Книппер – автор бессмертной песни «Полюшко-поле». Офицер Белой гвардии, эмигрировал в 1920-м, но Ольга Леонардовна Книппер-Чехова сумела уговорить его вернуться в Россию. У нашей разведки были на него большие планы. Судоплатов лично встречался с ним, когда немцы уже были у стен Москвы. Лев Константинович Книппер согласился на сотрудничество. В случае падения Москвы встречать немцев у ворот столицы должен был один из крупных «нелегальных командиров», боевой, белый офицер Книппер.

В условиях оккупации его группа должна была производить диверсии, теракты, а в случае прибытия в Москву Гитлера участвовать в организации покушения на него. Операция против Гитлера тщательно разрабатывалась нашей разведкой и в Германии. Предполагалось привлечь к ней и Ольгу Чехову, и князя Януша Радзивила, и известнейшего боксера Миклошевского. Вот какие люди работали с нашими спецслужбами! Ход подготовки покушения на Гитлера контролировал лично Сталин. Он же, когда уже все было готово, отменил акцию. Видимо, в Кремле решили, что в случае устранения фюрера обстановка в Германии может сложиться не в нашу пользу. К власти могли прийти люди, готовые на односторонний мир с Англией и США и даже объединение усилий в войне против СССР.

Несколько раз и немцы пытались организовать покушение на Сталина. Однако все попытки пресекались еще на стадии подготовки. На Лубянке располагали необходимой информацией. Павел Анатольевич Судоплатов рассказывал, как тщательно готовились наши противники к одной из таких операций, получившей кодовое наименование «Цеппелин». Руководил всем Отто Скорцени. Вновь сошлись в поединке через линию фронта два руководителя спецслужб.

Гитлеру эта акции стоила 4 миллиона марок. Был специально сконструирован и построен десантный моноплан «Арадо-322» с особым трапом для мотоцикла. Мотоцикл, набор сложнейшей техники и оружия – все было в единственном экземпляре. Скорцени лично подбирал людей, готовил и инструктировал их. Маршрут предстоял не дальний: Рига – лесная поляна под Смоленском. 5 сентября 1944 года в сумерках самолет поднялся в воздух. Пассажиров было двое: мужчина в форме майора Красной Армии со звездой Героя на груди и миловидная женщина – младший лейтенант медицинской службы. Провожавший эсэсовский генерал вручил им ампулы с цианистым калием.

Несмотря на серьезность подготовки операции, и сейчас удивляют некоторые несуразности, которые бросились бы в глаза первому встречному: новенький, необычной конструкции мотоцикл, прекрасно сшитые из тончайшей черной кожи летные костюмы, шлемы, каких у нас не видывали. Впрочем, диверсантов и так уже ждали. У майора было несколько фамилий: Политов, Таврин, Шилов. Наши назвали его Шило-Тавриным. Шпионская школа, сложная пластическая операция на лице, якобы след ранения, легенда героя войны – все было продумано до мельчайших подробностей вплоть до номеров газеты «Правда» с очерками о его подвигах. Из Берлина были присланы подлинные Золотая Звезда, ордена Ленина, Красной Звезды, Александра Невского. Их сняли с наших погибших воинов. Подлинными были и миллион рублей, и 116 штампов и печатей, бланки, документы. В рукавах было спрятано специальное оружие, реактивные снаряды которого прожигали броню в 45 мм. Была при них и магнитная мина с радиовзрывателем большой мощности. Она должна была сработать на ближайшем торжественном заседании в Большом театре, в президиуме которого ожидался Сталин.

Допрашивал их тогдашний хозяин Лубянки Абакумов. Приговорили к смертной казни, но почему-то не расстреляли. Они были живы еще восемь лет. Видимо, нужны были для каких-то сложных игр. Когда арестовали, а потом и расстреляли Абакумова, казнили вскоре и эту пару. Сталину по этому делу не докладывали. Но многотомное дело это до сих пор хранится в архиве под грифом «совершенно секретно». Всю Отечественную войну наша страна вела борьбу на одном, советско-германском фронте. Но еще с конца 30-х годов постоянно существовала опасность нападения на советский Дальний Восток Японии. Именно с оккупации Японией Китая, по сути, и началась Вторая мировая война. Все это заставляло нашу разведку сражаться и на Западе, и на Востоке. Во многом благодаря ее усилиям и удалось предотвратить открытие второго фронта против СССР.

Еще в 1927 году на стол Сталину был положен сверхсекретный японский документ, получивший в истории название «меморандум Танаки». В нем излагался план тогдашнего премьер-министра Японии по захвату Китая, Монголии, Индии, Малой и Центральной Азии, советского Забайкалья. Публикация тогда этого меморандума заставила японцев во многом изменить свои планы. Всего на этом направлении действовали 12 наших резидентур. Мы можем назвать несколько имен, что нечасто бывает в разведке, ведь многие ее герои даже на кладбищах покоятся под псевдонимами.

Один из тех, подлинное имя которого мы называем впервые, – Иван Чичаев. Этот без преувеличения «гений разведки» работал в Харбине и Сеуле. Секретные сводки из японского Генштаба, документы Квантунской армии, военных миссий, потаенные планы Японии в отношении войны против СССР – все это он. И, конечно, главное – тот самый «меморандум Танаки», который тогда потряс мир.

Большая часть разведработы была сосредоточена во временной столице Китая Чунцине. Туда был направлен послом и главным резидентом умнейший Александр Панюшкин. Его интуиция, высокий профессионализм и умение распутывать сложнейшие клубки позволяли находить нужных и надежных людей в самых высших кругах наших противников.

Разведчик Василий Пудин сумел через своих агентов добыть более 20 японских шифров. Японцы не часто меняли коды, считая, что кроме всего прочего и сам их сложный язык обеспечивает секретность. Но их читали в Москве. Полное владение ситуацией на Дальнем Востоке позволило в критические для столицы СССР дни осени и зимы 1941-го безбоязненно перебросить под ее стены сибирские дивизии, что окончательно решило исход московской битвы.

От нашей резидентуры шло такое количество секретнейших документов и шифрованной информации, что в центре ее просто не успевали обрабатывать. Преимущество наших спецслужб над одной из сильнейших разведок мира было абсолютным. Для Японии даже вступление в войну с ней СССР явилось полной неожиданностью.

Все операции, к которым был причастен Судоплатов, это десятки томов архивных дел, большая часть которых до сих пор совершенно секретна. Но есть среди них и такие, что давно и хорошо известны. Известны, правда, в общих чертах, без деталей, которые знали лишь непосредственные руководители и исполнители. Вот история «Красной капеллы», например.

Люди, которые объединились в организацию, не были нашими агентами. Это были антифашисты, боровшиеся с Гитлером и его режимом. Но, когда они добровольно и практически бескорыстно пошли на сотрудничество с нами, к группе подключились и наши резиденты. Они учили азам конспирации, способам вербовки и добычи информации. А источниками «Красной капеллы» были высшие чиновники вермахта, военно-воздушного командования, гестапо и даже люди из окружения Гитлера. От них шла исчерпывающая военно-техническая информация.

Огромную работу с «Красной капеллой» вели люди, знаменитые в истории нашей разведки: Василий Михайлович Зарубин и его умница жена Лиза. Елизавета зарубина была уникальным человеком. Владела английским, немецким, французским, румынским и еврейским языками. Это она завербовала человека из гестапо, благодаря которому было известно многое об этом ведомстве и его людях, о том, кто находится у них под подозрением. Несколько предвоенных и первых военных лет «Красная капелла» была важнейшим источником информации из Германии. Виновником провала стал радист, посланный Центром для связи. Многих из этих благородных людей арестовали и казнили. Супругам Зарубиным чудом удалось спастись. И их следующей загранкомандировкой стали США, куда Василий Михайлович был направлен под прикрытием должности секретаря Посольства. Впрочем, здесь начинается уже другая история…

Название этой истории: «атомный шпионаж». И сплетена она из множества новелл, повествующих о кропотливой и смертельно опасной работе разведчиков и их агентов, благородных поступков всемирно известных людей, научных открытий и жизненных трагедий.

Все началось с того, что еще во время войны выдающийся физик Нильс Бор сообщил советским ученым Иоффе и Капице, которых высоко ценил, о работе над созданием атомной бомбы сначала в Германии, а потом и в США, где в конце войны оказались многие немецкие атомные секреты и их ученые носители.

Павел Анатольевич Судоплатов был назначен одним из кураторов этой темы. Он лично занимался знаменитой «кембриджской пятеркой». Это была элита, выпускники самого знаменитого английского университета, интеллектуалы. Они открыли нам колоссальные секреты. Самой колоритной фигурой среди них был, конечно, Ким Филби. Достаточно сказать, что за свои заслуги он награжден орденом Отечественной войны 1-й степени. Когда он уже жил в СССР, то был вхож во все высокие кабинеты разведки, а в залах торжественных собраний коллеги встречали его аплодисментами и стоя.

В «атомном шпионаже» нам помогали такие выдающиеся ученые, как Оппенгеймер, который, как мы уже упоминали, был однажды даже личным гостем Берии, Ферми, Сцилард, Бор и другие. Все эти великие люди считали, что нельзя допустить, чтобы атомным оружием обладала одна страна, а потому всячески способствовали созданию сверхбомбы в СССР.

Разведка, умело работавшая и со знаменитыми учеными и с рядовыми исполнителями, здорово помогла ускорить выполнение задачи. Один из ее руководителей говорил, что благодаря полученной информации, которую иногда заказывали ученые по совершенно конкретным темам, сроки были сокращены процентов на 30 – 40. Конечно, наши ученые и сами создали бы бомбу, ведь водородную-то мы сделали первыми, но с атомной торопились. Так что и те и другие трудились, не щадя живота своего. Например, у нас не было средств на целую серию испытаний нового оружия. Удалось получить много готового. И это были не предположения, а точная, подлинная и проверенная информация. Или, например, однажды произошел взрыв на одном из предприятий технологической цепочки, который на какое-то время поставил всю работу в тупик. Разумное решение пришло через разведку от Нильса Бора, который, кстати сказать, никогда не был нашим агентом. Естественно, что всей этой информацией обладал Сталин, что, конечно, не было известно на Западе. И вот во время встречи глав великих держав в Потсдаме летом 1945-го Трумэн решил сделать Сталину «подарок» и сообщил об успешных испытаниях атомной бомбы в Нью-Мехико. Сталин все это знал, знал он также, что и у нас это событие не за горами, а потому остался совершенно спокоен. Окружение же Трумэна решило, что «старик просто не врубился», какой важности информацию преподнес ему президент Соединенных Штатов.

Конференция в Потсдаме была третьей встречей «Большой тройки». Две первые прошли в Тегеране и Ялте. В подготовке и проведении каждой трудно было переоценить роль разведки, а значит и управления, которое возглавлял Судоплатов. В 1943 году именно разведке удалось установить, что немцы готовят в Тегеране покушение на глав союзников. Силы противник мобилизовал большие. Сам Мюллер руководил подготовкой и заброской агентов и диверсантов. Они опирались на мощное прогерманское подполье в Иране.

Сильная резидентура была в Тегеране и у нас. Ей руководил легендарный человек, генерал-майор Иван Иванович Агаянц. Наши там все перекопали, перенюхали, простукали. Еще до начала конференции удалось свести на нет многие планы противника. А уж в ходе самой конференции меры безопасности были приняты самые крайние. Тут даже армия была задействована. Удалось установить, что самым уязвимым местом была резиденция Рузвельта. Это дало Сталину удобный повод, чтобы предложить американскому президенту остановиться на территории нашего посольства, что, конечно же, давало некоторые моральные преимущества советской стороне в ходе трудных переговоров. В результате Сталин действовал уверенно и сумел выбить из союзников конкретную дату открытия 2-го фронта в Европе. Это был несомненный успех и дипломатии, и спецслужб.

В Ялте, в феврале 1945-го, речь шла уже о послевоенном устройстве мира. Разведка обеспечила руководство точной и проверенной информацией о намерениях союзников. Более того, в ходе конференции даже в аллеях Ливадийского парка, где любили прогуливаться члены и главы делегаций, на деревьях были установлены подслушивающие устройства. Записи бесед тут же переводились и доставлялись советской делегации.

Одним из главных вопросов в Ялте было вступление СССР в войну против Японии. Полуторамиллионная Квантунская армия японцев стояла у наших дальневосточных границ. Американцам и англичанам, сражавшимся на море, было не совладать одним с этой сухопутной силой. Мы же хотели в обмен материальной помощи в окончании войны и восстановлении хозяйства, да и мирных гарантий на будущее. Пытались даже поднять тему прекращения работы западных спецслужб на нашей территории. Но это не удалось. Действительно, разведки всегда были и будут, всегда боролись, борются и будут бороться.

И, конечно, вопросом вопросов был послевоенный передел мира. Естественно, мы хотели сохранить свое влияние в Европе, что во многом удалось, хотели получить деньги, но не всегда принимали то, что предлагали в обмен американцы. Из подслушанных разговоров стало известно, например, что Рузвельт хочет навсегда уничтожить само понятие «Германия», превратить страну в хозяйственный придаток Европы, что сильно упрочило бы положение США на бывших германских землях. Естественно, это было не в наших интересах, и Сталин, полностью владея информацией, сумел упредить это предложение знаменитой фразой: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ, немецкая нация остается».

Вставали в Ялте перед разведкой и проблемы безопасности. Через агентуру были добыты и основательно изучены досье всех членов делегаций, обслуживающего их персонала. В результате было установлено, что на личной встрече Сталина и Рузвельта будет присутствовать с американской стороны человек из семьи очень крупного террориста международного масштаба. Тут шутки плохи – такой контакт опасен и нежелателен. Было решено убрать переводчика. Но как? Шум поднимать нельзя. Решили просто договориться с американской службой безопасности. Поняли друг друга, и уже через час нежелательный гость улетел из Ялты ежедневно курсировавшим самолетом.

Сон

Выхожу из дома. На мне длинный светлый плащ, который очень любил. Иду к троллейбусной остановке. Впереди горит фонарь, очерчивая светлый круг. Я люблю стоять в его центре. Но сейчас что-то случилось с фонарем: он то вспыхивает ярко, то гаснет… Из света я погружаюсь в черное небытие и вновь оказываюсь через мгновение в центре светлого пятна…

Он горит и гаснет, гаснет и горит… Так будет всегда, но однажды я останусь в черноте без надежды на свет. И это вечность в этом каменном мешке тюремной камеры… Это конец.

Этот тюремный кошмар в любой момент мог стать реальностью. Павел Судоплатов очень хорошо знал, как это делается.

Все крупные разведки мира – американская, английская, немецкая, японская, израильская – имеют специальные сверхсекретные лаборатории и отделы. Персонал там занят научными, техническими, химическими исследованиями.

У нас еще в советские времена с 20-х годов существовала токсикологическая «Лаборатория-Х», которая при создании называлась просто «Специальным кабинетом». Возглавлял лабораторию доктор наук, полковник медицинской службы Григорий Майрановский из академического института биохимии. Изначально она была передана НКВД и подчинялась Комендатуре, которая отвечала за охрану здания, режим секретности и приведение в исполнение смертных приговоров. Доступ в нее был строго ограничен. А дела там творились, действительно, страшные. Находилось это зловещее место в Варсанофьевском переулке, за Лубянской тюрьмой. Майрановский и сотрудники лаборатории привлекались для исполнения смертных приговоров и устранения неугодных лиц при помощи ядов. Многие из до сих пор нераскрытых тайн Лубянки могут быть связаны с этой «научной деятельностью».

Одна из этих тайн связана с делом Рауля Валленберга. Шведский дипломат из семьи крупнейших финансовых магнатов был арестован контрразведкой СМЕРШ на улицах освобожденного Будапешта в 1945 году. Валленберг занимался в годы войны спасением евреев и отправкой их в Палестину. Попросту говоря, он просто выкупал обреченных людей у немцев, сотрудничая в этом деле с немецкими спецслужбами. Было даже зафиксировано несколько его встреч с одним из руководителей разведки Шеленбергом. Частые вызовы дипломата на допросы, исчезновение его следственного дела – все это подтверждает, что его пытались в Москве вербовать, но, видимо, неудачно. Возможно, страх, что все это станет известно миру, привел к решению о ликвидации его в 1947 году.

Долгие десятилетия Красный Крест, шведское правительство, члены могущественного клана Валленбергов пытались узнать о его судьбе. На все запросы мы отвечали, что никаких следов Валленберга в Москве не обнаружено. Меж тем, совсем недавно в архивах бывшего КГБ были найдены его паспорт, визы, письма, различные удостоверения. В этом же большом пакете с какими-то посторонними документами был найден и рапорт начальника внутренней лубянской тюрьмы Смольцова на имя министра Абакумова. В нем сообщалось, что заключенный Валленберг неожиданно скончался у себя в камере 17 июля 1947 года. Причина смерти – инфаркт. На рапорте есть приписка, что тело приказано кремировать без вскрытия. Скорее всего, под видом лечения Валленбергу был сделан укол с ядом из лаборатории Майрановского. Все улики убийства были уничтожены вместе с телом в печах крематория Донского монастыря, на территории которого в общей могиле и был захоронен прах.

Впрочем, яды секретной лаборатории и так были «невидимками», не оставляли никаких следов, имитируя смерть от сердечной недостаточности. Тем же способом был устранен и наш закордонный агент, американский гражданин Исаак Оггинс. Его заподозрили в двойной игре, выманили в Москву, где арестовали и официально приговорили к восьми годам лишения свободы за антисоветскую пропаганду. Однако об этом деле стало известно Госдепартаменту США. Начались официальные ноты, запросы. Оггинс становился опасен, как возможный свидетель, и его решили ликвидировать. Причем решение принималось на уровне Сталин – Молотов. В 1947 году Оггинсу был сделан смертельный укол. В заключении о смерти – та же причина: сердечная недостаточность. Похоронили Оггинса на еврейском кладбище в Пензе, а дату смерти обозначили 1945 годом.

Теперь доказано, что ко всем этим делам, к деятельности «лаборатории Майрановского» ни Судоплатов, ни его заместитель Эйтингон не имели никакого отношения. Но прежде это было одним из важнейших пунктов обвинения. Его арестовали в пятницу, 21 августа 1953 года, прямо в рабочем кабинете. С седьмого этажа офицеры сопроводили арестованного вниз, во внутреннюю тюрьму. Он заполнил регистрационную карточку и был заперт в тюремной камере в подвалах Лубянки, как заключенный под номером 8. После обыска и первых допросов перевели в одиночную камеру Бутырской тюрьмы, где не было даже окна. Судоплатову было объявлено, что он арестован, как активный участник заговора Берии по захвату власти и ликвидации Советского правительства. По этому делу проходили 50 чекистов. О надуманности этого обвинения говорит хотя бы тот факт, что во все годы работы под началом Берии Павел Анатольевич, что называется, был у него «под колпаком». Не раз арестовывались ближайшие сотрудники Судоплатова, из которых выбивались показания против начальника. Сидел в тюрьме и Эйтингон, освобожденный по ходатайству того же Судоплатова лишь с началом войны.

Его судили в здании Верховного суда на улице Воровского без прокурора и защиты. Но даже тогда, в период обострения борьбы за власть после смерти Сталина, не сумели найти повода к расстрелу. Не было доказательств причастности Судоплатова ни к каким-то заговорам, ни к убийству Михоэлса, ни к работе «Лаборатории X» с ее экспериментами на людях, приговоренных к казни. Оттого и приговор был «мягкий» – 15 лет тюрьмы. Он провел их в «знаменитых» тюрьмах: «Крестах», Бутырке, Лефортово, Владимирском централе. На допросах его не били, но лишали сна, продуктовых посылок, свиданий с женой и детьми.

В тюрьмах Павел Анатольевич перенес три инфаркта, ослеп на один глаз, приобрел целый «букет» хронических заболеваний. Однако все это не сломило его, не уничтожило преданности той стране, которой служил и которой теперь нет.

За освобождение Судоплатова ходатайствовали многие известные люди, крупнейшие разведчики, среди которых было 5 Героев Советского Союза и его давний друг Рудольф Абель. Добиться правды было невозможно, а сам узник и не пытался облегчить свою участь путем наговора или предательства ни в чем не повинных людей. В результате, весь срок он отсидел «от звонка до звонка» и вышел на свободу лишь 21 августа 1968 года. По странной иронии судьбы это был день вторжения советских войск в Чехословакию.

Сон

Сижу в своем кабинете на Лубянке. Огромный стол завален документами с жирным черным грифом «Совершенно секретно». Звонят телефоны с золотыми гербами СССР на дисках…

Я их не слышу. Обхватив руками большой стеклянный шар, вглядываюсь в крошечную точку, которая из глубины приближается ко мне. Узнаю себя в длинном черном пальто, прижимающим к себе саквояж, подобный тем, что носили прежде доктора. Вдруг он падает, открывается, и из его глубины выходят люди. Я узнаю дорогие мне улыбающиеся лица: Эйтингон, супруги Зарубины, Ким Филби, Рамон Меркадер, Рудольф Абель, Гордон Лонсдейл, Зоя Рыбкина, Шпигельглас, Ольга Чехова, Книппер, Фитин, Студников и… и… и…

Лишь в 1991 году Главный военный прокурор, уходя в отставку и, видимо, не желая оставлять на душе грех сокрытия правды, прекратил дела Судоплатова и Эйтингона и подписал Постановление о полной реабилитации с восстановлением воинских званий, наград и гражданских прав. Это произошло за 5 лет до смерти Павла Анатольевича. Но и эти годы дались ему нелегко. Мы видели, какую боль причиняло ему все, что происходило тогда в стране, все, чему он отдал жизнь. И, конечно, в первую очередь это относилось к разгрому спецслужб и анархии, установившейся там. Героями стали иуды, многие годы бывшие двойными агентами, или оголтелые лжедемократы, распахнувшие двери в святая святых для всех желающих. Они носились по кабинетам Лубянки, громили сейфы, архивы, вывозили чемоданами и ящиками секретнейшие документы, за многими из которых были судьбы людей, а иногда и честь страны. Все пошло на продажу, а покупателей было хоть отбавляй: и своих и чужих. Хорошо еще, что у бывших руководителей спецслужб хватило предвидения разместить в свое время наиболее ценные документы и архивы разведки по адресам, которые были известны лишь немногим посвященным.

В результате последовал целый обвал громких провалов. Разве могли в таких условиях продолжать столь необходимое каждой крупной разведке сотрудничество с ней важнейшие зарубежные агенты, подобные тем, что работали во времена Судоплатова?

И все же Павел Анатольевич был уверен, что, несмотря на огромные потери, разведка выживет и вновь будет востребована. Но сколько усилий теперь потребуется, да и когда вырастет новое поколение людей столь же высокопрофессиональных, столь же самоотверженных и преданных делу, как это было прежде.

На могиле Анатоля Франса Эмиль Золя сказал: «Позавидуем ему. Он спасал честь своей Родины. Его судьба и щедрое сердце позволяют причислить его к самым славным и достойным. Позавидуем ему».

Среди наших современников не нашлось человека, который сказал бы подобные слова на могиле гения разведки Павла Анатольевича Судоплатова…

Алмазная пыль. Тайна убийства Зои Федоровой

Случай. Предопределение. Пророчество. Расположение планет. Пятна на солнце… Расположись они в тот день как-то иначе, и не было бы ни этой встречи, ни нашего расследования.

Наш английский друг и соавтор одной из книг, известный писатель и искусствовед Питер Ватсон пригласил нас на ланч в богатый китайский ресторан «Сады принцессы» в Лондоне. В этот час изысканно убранный зал был еще почти пуст. Таинственный свет китайских фонариков отражался цветными бликами в огромных зеркалах. Улыбчивые китаянки бесшумно меняли экзотические блюда, позвякивало столовое серебро. Общие замыслы позволяли обмениваться самой доверительной информацией, что не часто бывает между журналистами. В то время Питер заканчивал книгу о Рудольфе Нуриеве. Ездил по миру, собирал документы, свидетельства знавших его людей.

Вскользь, загадочно улыбаясь, упомянул он о неожиданном везении в Москве. За большие деньги ему удалось приобрести документы из пятитомного досье КГБ на Нуриева.

– Вам, наверное, будет интересно узнать, что именно на основании этих документов, – сказал Питер, – я написал целую главу в этой книге об убийстве вашей известной в прошлом киноактрисы Зои Федоровой.

Нуриев и Федорова – нас это потрясло. Удивительным это было и для Питера. Он сказал, что у него нет полной уверенности в достоверности досье. Не исключена возможность, что эти документы могли быть сфабрикованы и их просто использовали для очернения имени Нуриева даже после смерти. Из документов следовало, что Федорова была убита посланцем Нуриева. Всемирно известный танцовщик и знаменитая советская актриса долгие годы были связаны торговлей антиквариатом.

Этот разговор в «Садах принцессы» настолько ошеломил нас, что мы решили провести собственное расследование этого давнего, но до сих пор не раскрытого преступления.

Парадный портрет

С 30-х годов Зою Федорову знала вся страна. Любимая актриса народа и из народа. Ее лицо было родным почти в каждом доме. И сейчас на телеэкранах появляются ее знаменитые фильмы тех лет: «Подруги», «Великий гражданин», «Свадьба», «Музыкальная история»… ее фотографии продавались в каждом газетном киоске, они висели на стенах рабочих общежитий, их вклеивали девчонки в свои домашние альбомы. Дважды лауреат Сталинской премии. В ее героинях люди узнавали себя, они были примером для подражания. А личная жизнь актрисы представлялась сплошным праздником: приемы в Кремле и иностранных посольствах, пышные кинофестивали и толпы поклонников. Для нас она была небожительницей. Но мало кто знал, какие страсти бушевали в этом раю, в этих садах кинопринцесс. Нам предстояло войти в эту жизнь с черного хода. Поиски истины продолжались целый год и провели нас через все 10 кругов ада закулисной жизни популярной актрисы, точку в которой поставил выстрел на Кутузовском проспекте.

Место преступления

Многолетний опыт журналистских расследований подсказал, что надо идти двумя путями. Первый – проникновение в закрытые ведомственные архивы. Второй – поиски людей, так или иначе причастных к делу. Как правило, эти пути пересекаются. Документы раскрывают имена, а люди подсказывают, что и где искать. Так было и на этот раз.

На первое же обращение в Московскую прокуратуру с просьбой ознакомиться с делом об убийстве Зои Федоровой мы получили отказ. Нам объяснили, что дело не закончено, а стало быть секретно. Но там же неофициально подсказали первые имена – следователей, которые вели дело, родственников и адрес: Кутузовский проспект, дом 4/2, кв. 243. Здесь 11 декабря 1981 года была убита Зоя Федорова.

Пасмурный московский день. Забитый машинами подъезд к гостинице «Украина», толкучка у известного магазина «Сантехника». Над входом в магазин на 4-м этаже два окна. Их нам показал племянник актрисы Юрий Михайлович Федоров.

– В тот день я должен был заехать к тетке за шкурками для шапки. Решил предварительно позвонить. Занято, занято. Стал волноваться. Позвонил в охрану. Квартиру на сигнализацию не сдавали. На телефонной станции сказали – трубка не лежит. Часам к семи примчался к ней. В двери записка от ее подруги Маргариты Набоковой: «Заяц, как тебе не стыдно. Договорились встретиться, а тебя нет». (На допросах Набокова говорила, что, когда она звонила в дверь, громко работало радио и с шумом лилась вода в ванной. Она вернулась через два часа: ни радио, ни воды слышно не было. Но дверь по-прежнему никто не открыл… Видимо, когда она приходила в первый раз, убийца был в квартире.) Племянник привез ключи и инструмент. В дверях было три замка: один открыт, второй открыт, третий – полоборота повернул, дверь открылась. – Вижу, тетка сидит в гостиной, голова откинута назад, с телефонной трубкой в руке. Левое очко разбито. Три года эта ужасная картина стояла у меня перед глазами. Милиция быстро приехала – человек 20.

Через 15 лет мы у этой двери… Открывшая нам миловидная девушка показала квартиру. Юрий Михайлович не был здесь с того страшного дня. И сейчас он стоял, словно у открытой могилы: «Вот здесь я ее увидел, на полу, возле стены, валялась пуля, прошедшая навылет через голову. Из разговора оперативников я понял, что она от немецкого пистолета «Зауэр» (они были личным оружием нацистских летчиков). Собака след не взяла. Первая версия – грабеж. Тетка дверь незнакомым не открывала – десять раз переспросит. Ясно, что убийцу она хорошо знала, даже, может быть, ждала и в квартиру пустила сама…»

Эта встреча на Кутузовском проспекте стала эмоциональным толчком для всего, что мы делали потом. Именно там ощущалось физически прикосновение к до сих пор нераскрытой тайне. Кстати, сам Юрий Михайлович убежден, что за ней стоит КГБ. Документы Питера Ватсона тоже из КГБ. Простое ли это совпадение?

Жизнь за кадром

Ни одно журналистское расследование не обходится без визитов на Лубянку. Именно в этом ведомстве писались миллионы биографий. Там хранится изнанка нашей жизни. Добраться до нее так же трудно, как и прежде. У журналистов есть свои пути и возможности. Потребовались долгие месяцы переписки, неофициальных встреч, новых знакомств. Порой казалось, что окончательно уперлись в стену. Это чувство хорошо знакомо по предыдущим расследованиям. И все-таки всегда удавалось добраться до цели. Мы видели остатки внутренней тюрьмы КГБ, превращенной сейчас в столовую, расстрельные подвалы, внутренние дворы и святая святых – архивы. Работающие здесь офицеры выносят папки с документами, многотомные досье и дела в довоенных фибровых чемоданах с металлическими углами. Настал день, когда в одном из свободных кабинетов для нас вновь открылся такой чемодан. На этот раз мы получили дела о двух арестах Зои Федоровой, в 27-м и 46-м годах. Поразили две фотографии. Их разделяют 20 лет. Обе сделаны в тюрьме. Первая – в 1927 году. Зое Федоровой 20 лет. Простое миловидное лицо с ямочками на щеках. Светлые кудряшки забраны гребенкой назад. Девушка-счетовод была арестована по подозрению в связях с английским разведчиком Чарноком. Однако, несмотря на содержащиеся в деле «показания» разоблаченного шпиона и его агентов, была неожиданно, через две недели, освобождена: после личной встречи с наркомом Ягодой. Сама она говорила, что «пострадала за фокстрот». Именно танцплощадка свела Зою с английским шпионом. Трудно было поверить, что девчонка-болтушка могла выдавать какие-то государственные тайны.

А дальше неожиданно закрутилась для нее волшебная артистическая жизнь. С годами и растущей известностью ей, как и всем популярным актрисам, позволялось все: неограниченные контакты с иностранцами – на приемах и пикниках, в ресторанах и дома. Они были символом свободной жизни. А параллельно – кремлевские вечера, награды и премии, личные контакты с Лаврентием Берия.

В начале 45-го года в окружении Зои Федоровой появился блестящий американский офицер, будущий адмирал, Джексон Тейт. В результате бурного трехмесячного романа сорокалетняя актриса осталась с ребенком на руках, а красавец Тейт вернулся к жене в Америку. Через знакомых американцев, бывавших в ее доме, она пыталась связаться с Тейтом, отправляла через них письма с фотографиями крошки-дочери и просьбой о помощи. Но все приезжали с одним ответом: Тейта в Америке нет. Дочери Виктории не было и года, когда Зоя Федорова снова была арестована.

Приговор Особого Совещания – 25 лет с конфискацией имущества по пяти политическим и уголовным статьям. Совершенно очевидно, что и сам арест, и такой суровый приговор знаменитой актрисе не могли быть осуществлены без санкции высшего руководства органов безопасности, а возможно, и указания самого Сталина.

На фотографию из уголовного дела за 46-й год невозможно смотреть без сострадания и участия. Лицо истерзанной женщины. Потухшие глаза. В них страдание, безнадежность и страх. Жизнь закончена – ни блестящей кинокарьеры, ни мужа, ни ребенка, сосланного вместе с семьей ее сестры в глухую северную деревню. Она увидит свою дочь, когда ей будет уже почти десять лет.

Судьба Зои Федоровой круто изменилась. Тюрьмы, пересылки, лагеря изменили ее психологию. Из заключения она выйдет другим человеком. Отсюда и ряд черт в ее характере.

Много раз нам приходилось держать многотомные дела, прикасаться к сотням человеческих трагедий. Поражает, что все они многотомные. Следствия велись годами, допрашивались тысячи и тысячи людей. Нужные показания давали родственники, близкие друзья, сослуживцы. Это не какие-то разрозненные листки доносов, каждое дело выстроено настолько логично и четко, что даже сейчас не можешь избавиться от ощущения, что все-таки что-то было.

В многотомном деле Зои Федоровой за 1946 год бесконечные стенограммы ее допросов: их было более ста, их проводили разные следователи, вызывая в основном по ночам. Здесь же показания свидетелей, людей из ее ближайшего окружения, годами кормившихся в ее доме, здесь же имена известных актеров, режиссеров, музыкантов, художников, военачальников, министров. За каждой фразой этих документов страх, боязнь за собственную судьбу, желание угодить. Но больше всего потрясли допросы ее родной сестры Марии, которая была арестована вместе с Зоей Алексеевной и вскоре погибла в заключении. Как и все, она подтверждала, что в доме Федоровой постоянно бывали веселые вечеринки, на которых, как правило, бывало много иностранцев, ответственных работников, высоких военных чинов. Хозяйка дома под хмельком вела себя неосторожно: ругала советскую власть, говорила, что все показуха, народ нищенствует, подвернись возможность, говорила она, «я бы приняла участие в покушении на Сталина».

А ведь все это было известно в КГБ, более того, на каждой такой пирушке бывали агенты, которые следили за иностранцами, их связями. Донесения об этом тоже есть в деле Зои Федоровой. Тем более неожиданной была для нее расплата.

Из письма Зои Федоровой Генпрокурору Руденко:

– Двадцать пять лет! За что? Мои нервы дошли до такого состояния, что со мной сделался страшный припадок. У меня появилась какая-то дьявольская сила, как у буйно помешанной. В порыве отчаяния, помню, изогнула эмалированную миску, помяла ее и все расшвыряла. Здоровенный детина ворвался в камеру и избил меня. Вывернул пальцы на руках, выкрутил руки за спину, схватил меня за волосы и бил головой о койку. После этого я несколько дней пролежала в оцепенении. Хотела повеситься, не дали – перерезали чулки. Конвоиры показывают меня вновь пришедшим офицерам, как редкостного зверя, освещая лицо фонарем: мог ли ты предполагать, видя ее на экране, что она способна на такие преступления? И каждому хочется лягнуть меня побольнее…

Так что это было? Наказание за неверность, некая тайна, вторая жизнь, о которой не знали даже близкие ей люди, или месть бывших покровителей? Ведь Зоя Алексеевна была вхожа в самые высокие апартаменты.

Из письма Лаврентию Берия:

– В январе 1941 года, будучи у Вас несколько раз по личным вопросам, я хорошо запомнила Ваши слова: вы разрешили обращаться к Вам за помощью в тяжелые минуты жизни. И вот минуты более чем тяжелые для меня настали. От глубокой обиды, незаслуженных страданий и недоумения мне хочется кричать «караул!». Обращаюсь к Вам за помощью – спасите меня! Я не могу понять, за что меня так жестоко терзают. Находясь в жизненном тупике, я обращалась с письмом лично к Сталину. Но ответа не получила. Пыталась добиться и встречи с Вами…

Так прошло восемь с лишним лет. Спасли смерть Сталина и расстрел Берии.

Ей было почти пятьдесят…

Что же это все-таки было? Может быть – рука КГБ, которая вела ее, карала и, может быть, спустя десятилетия, убила…

Рука КГБ

Во все времена перед каждым сыщиком, идущим по следу убийцы, первым и главным был вопрос: кому это выгодно?

Поначалу версий возникает множество. Но все они отпадают, пока не остается главная. И подчас главным может показаться то, что лежит на поверхности.

В деле Зои Федоровой такая версия появилась сразу, а, скорее, была навязана и следователям, и обществу. Публикации в газетах, журналах, книги – все говорило об одном: это политическое убийство.

По тем временам версия была действительно правдоподобная: два ареста, связь с иностранцами, дочь, уехавшая в Америку, сама Зоя Федорова накануне убийства собиралась в четвертый раз за океан. Да и следователей с первых шагов пускали по ложным следам, ограничивали действия, запросы по разным инстанциям оседали без ответов. Нам удалось разыскать тех, кто начинал раскручивать это дело: следователи по особо важным делам Анатолий Сазонов, Владимир Паршиков и Владимир Калиниченко. Они дополнили картину: пропадали документы и вещественные доказательства, часто менялись следователи.

Будущий начальник МУРа, а тогда участник следствия, опытнейший оперативник, генерал Василий Купцов сказал нам более откровенно: «Самое большее – мы доходили до КГБ. И все обрывалось. Дальше КГБ все брало на себя. Были их интересы. На запросы не отвечали, потому что, если бы ответили, преступление было бы раскрыто».

Более того, из бесед с нашим крупным разведчиком, генерал-лейтенантом КГБ Павлом Судоплатовым стала ясна и подоплека ареста актрисы в 1946 году. По его словам, в то время американские спецслужбы разработали специальную операцию по вербовке советских актрис. Разведку интересовали сведения о жизни тогдашней советской элиты, коррупции в высших кругах, о моральном облике представителей власти.

Тогда КГБ удалось переиграть американцев. Операция считалась настолько успешной, что в Высшей школе КГБ ее разработчики читали лекции, было выпущено специальное пособие. Но все это было тогда. Кому же в 81-м могла быть интересна 75-летняя актриса? Какие государственные тайны она могла хранить? Кстати, трижды побывавшая к тому времени у дочери за океаном и прожившая там в общей сложности больше года. Да и просмотренные нами сейчас старые тома ее уголовных дел говорят о том, что никакой политики не было.

В ее записных книжках есть телефоны высокопоставленных сотрудников КГБ СССР, но в досье нет свидетельств, что она была агентом или осведомителем, взявшим на себя оформленные обязательства по сотрудничеству. Скорее всего, она просто поддерживала полезные знакомства.

И потом – если бы это сделало КГБ, то сделало бы это «красиво». Эту мысль высказал следователь по особо важным делам КГБ Владимир Калиниченко. Он же обратил внимание на другие громкие преступления тех лет – гибель заместителя министра МВД СССР Папутина сразу после ввода наших войск в Афганистан, высокопоставленных сотрудников ЦК КПСС Афанасьева, Иванова.

Во всех случаях версии убийства не отрабатывались. Говорили – самоубийство. А почерк везде схожий. Он же высказывал мысль довольно неожиданную: это преступление никогда не будет раскрыто: везде загадки. Я думаю, истинная его подоплека тогда угрожала СССР и сегодня угрожает России.

И действительно, 15 лет мучает тайна этого убийства всех. Дело до сих пор официально не закрыто, хотя уже ушли из жизни многие.

По-прежнему, как когда-то, нет ответов на множество вопросов.

Закрыты архивы спецслужб. И каждый шаг в нашем журналистском расследовании давался с трудом. Люди, к которым мы обращались, а их были десятки, шли на контакты неохотно, с опаской. Официальные инстанции ограничивались отписками, чаще всего формальными. И вообще чувствовалось, что срок заговора молчания еще не истек. Еще в силе чье-то давнее решение, что убийство это должно остаться тайной.

Так чем же может быть опасно для сегодняшней России раскрытие того давнего преступления? Казалось бы, его тайна должна остаться на совести прежнего режима. Но, видимо, такова, природа власти, что грехи у нее одинаковы. А потому по делам прошлого можно судить и о том, что делается сегодня.

Алмазная пыль

А сегодня стали обычными громкие преступления, заказные убийства и разбойные нападения. Знаменитых и безвестных людей убивают в подъездах, в квартирах, взрывают с машинами. Привыкли мы и к тому, что чаще всего они не раскрываются.

Какими бы ни были внешние обстоятельства подобных акций, каждый следователь скажет, что в основе их – всегда деньги. Большие деньги. И первым громким преступлением в этой кровавой череде, что протянулось в наши дни, могло быть убийство Зои Федоровой.

После того, как версия о политическом убийстве оказалась явно не состоятельной, такое предположение, в общем-то, было оправданным. Тем более что к нему подвели нас документы из дел и беседы с людьми из близкого окружения актрисы. Главным условием была конфиденциальность. Поэтому мы не называем имен.

Родственница Антонина Г.:

– Я видела в ее доме крупные бриллианты, старинные статуэтки и картины известных мастеров прошлого, уникальные ковры. Все переправлялось за рубеж. Незнакомых людей она никогда не пускала в дом. Закрывала все замки на дверях даже днем, цепочки и засов. На ночь к входной двери придвигала лестницу – стремянку. Упадет – загремит.

Кинорежиссер Лев Б.:

– Зоя рассказывала мне, что у нее есть очень ценные иконы, картины и бриллианты. И что если она продаст их, хватит до конца жизни. Она была человеком скрытным. Последнее время она говорила, что ее могут убить.

Киноактриса Мария Л.:

– Зою Федорову в последний период жизни окружали люди не ее круга. Очень страшные. С ними она никого не знакомила. В своем деле она была Шаляпин – талант, обаяние, популярность – все было. И вдруг… другая, тайная жизнь.

Эти штрихи к портрету Зои Федоровой стали совершенно неожиданными для нас. Как и все, мы привыкли видеть в ней только актрису, которая и после лагеря нашла в себе силы вернуться на экран, создать множество новых образов, остаться человеком известным, принятой в высших кругах.

Впрочем, вспомним те годы. Именно эти элитные слои общества поразила тогда «золотая лихорадка». За пышным официальным фасадом брежневских времен начала действовать целая система тайного обогащения, паутина которой связала воедино государственные структуры и рядовых исполнителей. Причем двойную жизнь вели те и другие. А не была ли в этом порочном кругу и Зоя Федорова?

Перед нами снова встала стена – нужны были документы. Уголовное дело об убийстве. Результаты работы оперативно-разыскных служб. Получить десятки этих томов можно было только с разрешения Генпрокуратуры России. После долгих мытарств, лишь письмо племянника актрисы на имя Генпрокурора решило эту проблему.

Это был обвал. Тридцать два толстенных тома. В них – протоколы допросов более пяти тысяч человек, сотни агентурных разработок и заданий, расшифровки телефонных разговоров, донесения сотрудников наружного наблюдения, акты сложнейших экспертиз, аналитические записки следователей, вдруг стоп – чья-то невидимая рука разворачивает следствие в противоположную сторону. А что же следователи? Были просто пешками в чьей-то игре?

Владимир Калиниченко, следователь по особо важным делам:

– Не давали раскрыть это преступление. Люди наверху не были заинтересованы. Чтобы сколотить большой капитал, и тогда и сейчас уникальные ценности переправлялись на Запад. Выстраивалась грандиозная цепочка – завладение, переправка, продажа за границей.

Федорова была удобна. Может быть, ее заставили работать на себя? Что нужно в ее годы? Запаса жизни у нее практически не было – ей шел 76-й год. Скорее всего, она стремилась накопить капитал для жизни за рубежом. Одной это не под силу. И она стала связующим звеном между государственными, партийными чиновниками и преступным миром. Она была мостиком. Через ее квартиру – за границу.

Дмитрий Медведев, начальник Отдела антиквариата МВД СССР:

– У нас был сигнал, что Зоя Федорова связана с антиквариатом. Тогда трудно было с такими людьми работать. Мы знали, кто совершил убийство, но доказать не могли. Версии просматривались, но возможностей проверить не было. Все уходило за кордон.

Свидетельство Медведева особенно интересно. Ведь он возглавлял Отдел, специально занимающийся учетом ценностей, частными коллекциями. Нацеленная агентура вела розыск. Существовали и оперативные подразделения, которые занимались вывозом ценностей за рубеж. Такой же Отдел был и в КГБ. Доступ к картотекам и архивам которых для следователей был наглухо закрыт.

Много десятилетий русское наследие обогащало западные художественные коллекции, бриллиантовые и золотые хранилища. Началось это в послереволюционные годы, когда национальное достояние превращалось в деньги для мировой революции, становления социалистической индустрии и экономики. В 70-е годы золото уже не возвращалось. Оно оседало на тайных банковских счетах, вкладывалось в западную недвижимость и ценные бумаги, использовалось для приобретения агентуры.

Кое-какие подробности подобных дел всплыли после смерти Брежнева, когда осенью 82-го года началась борьба за власть. С подачи Андропова пресса заговорила об огромных богатствах семьи Щелокова, стало известно о старинном перстне жены Брежнева, который значился в архивах Интерпола, всплыло имя столичного авантюриста, «бриллиантового мальчика», так называемого «цыганского барона» Бориса Буряцы и его скандально известной подруги Галины Брежневой. Их имена мы обнаружили в оперативных донесениях. Они тоже бывали в квартире на Кутузовском проспекте, особенно часто Борис Буряца. А он на пустяки времени не тратил, было за чем приходить.

Справка

Борис Буряца – солист Большого театра. Известный коллекционер. Осужден в 82-м году на семь лет за валютные операции. Входил в ближайшее окружение Галины Брежневой. В марте 87-го вернулся из заключения в Москву. В июле неожиданно умер при загадочных обстоятельствах.

Что же было в квартире актрисы? Начало мостика на Запад или целый контрабандный коридор?

Из показаний Веры Г.:

– В первый и второй отъезды в Америку я ее провожала. Помимо большого количества чемоданов и баулов она везла огромные сундуки и другие вещи в неограниченном количестве. Проходила всегда через «Дипломатический вход». Даже не выплачивая пошлину за лишний груз.

Зоя долго уговаривала меня продать ей старинные картины, которые остались от мужа и его родителей. Я отказала, зная, что все это уйдет за рубеж.

В протоколе первоначального осмотра места преступления, которым открывается дело об убийстве Зои Федоровой, нас поразила одна деталь: в квартире было обнаружено около ста коробок из-под ювелирных изделий. Старший оперуполномоченный Евгений Андриец рассказал нам, что было известно о трех уникальных бриллиантах, которые хранились у актрисы и были предназначены для продажи за рубеж. Перевернули все горшки, но не нашли ничего.

Говорят, алмазы вечны. Где, в какой стране, в чьих руках или банковских сейфах продолжают сейчас свою жизнь бриллианты, которые, может быть, прошли и через руки Зои Федоровой? Знатоки называют такие камни «бриллиантами чистой воды». А не вернее было бы сказать: чистой крови?

История каждого знаменитого алмаза – это вековая цепь преступлений. Их красота не спасает, а уничтожает мир, превращая в дельцов и сильных мира сего, и людей искусства, и профессиональных преступников. Алмазная пыль метит каждого в этом порочном кругу, неотвратимо делая его мишенью и, в конце концов, жертвой.

Опасные связи

Все долгие месяцы работы над этим делом нас не оставляли противоречивые чувства: с одной стороны, жизненная трагедия незаурядной женщины, актрисы, которой много было дано свыше, несчастной матери. А с другой – невесть откуда взявшаяся алчность, скрытая жизнь Гобсека в юбке, навязчивое желание вырвать у жизни все, в чем она ее обделила. Несомненно, что такое, почти болезненное раздвоение личности связано с годами тюрем и лагерей. Люди подобной судьбы рассказывали, что даже после реабилитации они не могли избавиться от тюремной психологии.

И все же мы приходим в этот мир с тем, что дал нам Бог, а оставляем после себя то, что совершили сами. Как часто это не совпадает! Дар Божий и дела людские.

В жаргоне людей, с которыми общалась последние годы жизни Зоя Федорова, есть понятие «чемодан». Оно обозначает нелегальный груз, уходящий за рубеж. По контрабандным коридорам эти «чемоданы» шли на Запад с людьми или без них. Свой последний чемодан Зоя Алексеевна должна была передать курьеру, которого ждала. Но в последний момент передумала. И решила везти его сама. Ведь она была убита буквально накануне выезда на постоянное жительство в Америку. И «чемодан» ее жизни уже был собран. Но ценности его достались убийцам. Вместо них появились чемоданы допросов, версий, показаний, затянутых паутиной ее опасных связей.

В записных книжках актрисы, изъятых при обыске, было 2302 телефонных номера и 1398 адресов, в основном, московских. И 427 – в других городах. Фамилии нужных людей значились не по алфавиту, а по принадлежности к профессии: ювелиры, антиквары, оценщики, реставраторы, работники музеев, коллекционеры. И длинный список влиятельных людей.

По делу об убийстве Зои Федоровой была составлена картотека подозреваемых и всех ее знакомых. Проверены номера каждого телефона из ее книжек, а также все сберкассы, ювелирные мастерские, комиссионные магазины, московские химчистки на наличие следов крови группы Зои Федоровой на одежде, номера автомашин, на которых приезжали на Ваганьковское кладбище люди прощаться с актрисой. Все были опрошены. Работа огромная.

Нам стало известно, что за подписью одного из высокопоставленных руководителей КГБ Филиппа Бобкова (5-е управление, идеологический сыск, заместитель Андропова) была подготовлена и отправлена в ЦК КПСС ИТОГОВАЯ СПРАВКА об убийстве Зои Федоровой. Этот документ мог бы многое прояснить, однако на наш запрос в Центр хранения современной документации мы получили официальный ответ, что такого документа не обнаружено. Здесь может быть два варианта: либо он строго засекречен до сих пор, либо уничтожен. Кем? Зачем? Когда? Снова тупик…

Напомним, что по этому делу было допрошено более пяти тысяч человек. Удивительно, что даже непосвященному человеку примерно в половине показаний видны четкие нити возможного расследования.

Из показаний художницы Вероники Б.:

– У меня Зоя Алексеевна встречалась с известной скупщицей антиквариата Екатериной Ш., которая ненавидела Федорову. Когда я сказала ей об этом, она побледнела и ответила, что знает об этом. Если Зоя говорила, что у нее срочное дело, оно могло быть только с этой страшной женщиной. Однажды я спросила, почему она поддерживает отношения с ней? Она буквально изменилась в лице. Ее исказила гримаса страха. Через неделю после убийства Федоровой, в день ее похорон, Екатерина Ш. эмигрировала в Израиль. Ее родной брат был очень крупным чиновником в КГБ СССР.

Из уголовно-разыскного дела:

«Племянница Зои Федоровой Нина говорила, что давно перестала бывать у тетушки, потому что к ней ходят «нехорошие люди», многие с уголовным прошлым и подозрительные иностранцы».

Из допроса Лидии Ч.:

– Я знаю, что Зоя Алексеевна скупала в больших количествах ювелирные украшения с драгоценными камнями, картины известных мастеров, старинные иконы и книги, чаще всего ворованное. Были и посредники. Все это переправлялось за рубеж

Из донесений старшего оперуполномоченного Михаила К.:

– Установлено, что Зоя Федорова занималась скупкой антиквариата. Через посредника совершала крупные валютные сделки с неизвестной пока женщиной, которая при передаче ценностей пользовалась услугами телохранителей.

Такое впечатление, что клубок подозрений не разматывался, а все туже скручивался, путался и обрывался.

Чего стоит хотя бы эпизод, который рассказал нам Владимир Калиниченко – один из следователей по делу:

– В это время сложилась интересная ситуация. Задержана группа, промышляющая ценностями. Главарем банды был Дунаев. Установлено, что он бывал в доме Федоровой. И официально давал показания о ее убийстве. Правильно называл пистолет «Зауэр», который он якобы получил от работника правоохранительных органов. Эта версия и не подтвердилась, и не была опровергнута. И когда позже возник Басмаджан, никто не попытался соединить все вместе. А почему не думать, что группа была такая: убирали неугодных людей? У Щелокова действительно была так называемая «группа ликвидаторов». Когда давал показания Дунаев, он торговался. А вскоре вообще от них отказался. Преступление вообще раскрыть не давали.

В этом рассказе известного юриста появилась новая и весьма интересная фигура – Басмаджан.

Справка

Гарабед Басмаджан, 1947-го года рождения, армянский еврей из Иерусалима. Учился в Израиле, Армении и Москве. Крупный коллекционер. Владелец процветающей художественной галереи в Париже.

В свои частые поездки в Советский Союз, благодаря контактам с крупными чиновниками Министерства культуры страны и других организаций, вывез из России огромное количество ценнейших произведений искусства. 29 июля 1989 года вышел из гостиницы «Россия», сел в черную «Волгу» с поджидавшим его человеком и пропал без вести. Тело его не найдено.

После рассказа Калиниченко мы вновь просмотрели все дело Федоровой – и уголовное, и оперативно-разыскное, искали упоминание о Басмаджане. Но так и не нашли. Тогда пришлось приложить немало усилий, чтобы добраться до дела самого Басмаджана. Ведь его убийца тоже не найден. Дело не закрыто, а значит секретно.

В этом деле нас ждала еще одна неожиданность. Басмаджан был связан с Рудольфом Нуриевым. Они познакомились в Тель-Авиве, когда гений танца приезжал туда на гастроли с балетом «Корсар».

Исчезновение Басмаджана мучительно любопытно. Был ли он человеком, который познакомил Нуриева с бизнесом Зои Федоровой? Был ли он тем человеком, который встретился с ней в день убийства? Не стало ли его исчезновение местью за сыгранную им роль в ее смерти?

Наш английский коллега Питер Ватсон попытался найти ответы на эти вопросы в документах КГБ, на основании которых была написана глава об убийстве Зои Федоровой в его книге «Нуриев».

Из книги Питера Ватсона «Нуриев»:

«Федорова фотографировала весь антиквариат, который к ней привозили, и отправляла каталог за границу, чтобы покупатели могли выбрать то, что хотели. Постепенно к ее крепким связям во Франции добавились связи в США и Израиле. Нуриев был заинтересован в картинах, которые предлагала Федорова. Он купил для себя несколько старинных икон и больших полотен, в частности Петра I, которого очень почитал. В досье КГБ говорится, что она организовывала доставку антиквариата из городов и сел Советского Союза.

В начале 1979 года Зоя Федорова начала пренебрегать Нуриевым, найдя дельцов, которые и брали больше, и платили щедрее.

Когда он возмутился, она начала его шантажировать, грозя рассказать о его роли в этом бизнесе. Согласно досье КГБ, Нуриев понял, что его роль в этих опасных делишках в любую минуту может быть разглашена. В его мнении она была человеком опасным.

В соответствии с досье КГБ, в день убийства, 11 декабря 1981 года, Федорова ждала посредника из-за рубежа. По показаниям друзей гость прибыл.

Что все-таки случилось на этой встрече, никто не знает. В КГБ предполагали, что на встречу с Федоровой пришли два человека – один американец, другой израильтянин. Очень может быть, что этим вторым был Басмаджан. Установлено, что возможные убийцы не сразу кинулись в аэропорт, а, выждав достаточно времени, уехали позже.

В этом сценарии элемент шантажа выявился в допросе человека, который и сейчас имеет роскошный антикварный магазин в Москве. Накануне убийства она сказала ему, что ждет человека от Нуриева. И что он настаивает на продолжении бизнеса. «Каждый крупный антиквар, – сказал он, – знает, кто убил Зою Федорову. Но никогда никто вам этого не скажет»…».

Cправка

Рудольф Нуриев – солист Кировского театра оперы и балета в Ленинграде. Родился в 1938 году. Во время гастролей театра во Франции, в 1961 году, остался на Западе. За годы эмиграции стал звездой мировой величины, обладателем огромного состояния. Известнейший коллекционер, владелец художественных галерей в нескольких странах мира. Умер во Франции в 1993 году.

Напомним, что приведенные выше выдержки из книги П. Ватсона «Нуриев» написаны на основе купленных им документов КГБ. Естественно, что мы запросили у руководства нынешнего ФСБ России досье на Нуриева. От Питера Ватсона мы знали, что оно составляет пять томов и 2343 страницы. В официальном ответе нам говорилось, что подобного дела у них… нет.

После таких ответов подумаешь, что раскрытие этого дела для кого-то весьма опасно.

Ушла ли эта утечка о Нуриеве специально или просто кто-то на этом хорошо заработал? Ведь цепочка Басмаджан – Нуриев – Федорова вполне реальна.

Логично предположить, что если это неправда, то при такой скандальной публикации нужно было провести серьезнейшее расследование и опровергнуть. А так молчание. Ни за, ни против. Неудивительно, что в такой ситуации за рубежом появилась и еще одна сногсшибательная версия – Нуриеву дали бежать умышленно, он жил под контролем, за ним стояли люди, которые принимали решения здесь.

Версии. Версии. Версии. До сих пор они громоздятся одна на другую. Они настолько неожиданны и невероятны, что мы не решаемся излагать их сами, а предоставим слово участникам событий.

Владимир Паршиков, следователь по особо важным делам:

– Было допрошено множество людей. Нужна была дочь. Она не приехала, хотя виза была. Бояться ей было нечего. Разве только тех, кто убил ее мать? Не приехала даже на похороны.

Из показаний Веры З., соседки по дому:

– Однажды мы гуляли с Зоей Алексеевной в сквере перед домом с собачками. И она рассказывала мне, что ее дочь Виктория заключила в Америке контракт на съемки фильма по своей книге «Дочь адмирала» антисоветского содержания, написанной на основе дневников матери, ее рассказов и воспоминаний. Фильм был снят. Вика играла в нем роль своей матери. Но Федорова запретила его выход на экран.

Старший оперуполномоченный по особо важным делам Евгений Андриец:

– У меня есть своя версия преступления. Я ее по крупицам собирал. Убийство было организовано одним из режиссеров, уехавшим в США.

Когда Вика уехала к отцу, именно он снял фильм о Зое Федоровой, вложив в него все свои деньги. По закону для выхода фильма на экран нужно было согласие Федоровой. Она его не дала. Выхода было два: либо она мертва, либо дает разрешение. В американских газетах писали, что она подала в суд. Режиссеру грозили санкции и финансовый крах. После ее смерти фильм вышел на экраны. В те времена, когда шло следствие, проверить эту версию мы не могли. А у нас была информация о связях этого режиссера с преступным миром.

Справка

Виктория Федорова. Родилась в январе 1946 года. После ареста матери одиннадцатимесячным ребенком была выслана с семьей сестры Зои Алексеевны – Александры на север, в деревню Полухино. (Александра Алексеевна – мать племянника актрисы Юрия Михайловича, который обнаружил ее убитой в своей квартире.)

В 1974 году по приглашению отца уехала в США. И там осталась на постоянное жительство. Вышла замуж за летчика гражданской авиации Фредерика Ричарда Поя. Киноактриса. Самый известный ее фильм – «Двое».

Послесловие

Помните, художница Вероника Б. из высотного дома на площади Восстания рассказывала о некой Екатерине Ш., которая вместе со своим сыном, Борисом Ш., была едва ли не самым богатым и известным антикваром в Москве? Мать жены Бориса Ш. говорила, что женщины догадливее и страшнее она не встречала, мол, очень опасный человек. Вероника Б., которую Зоя Федорова, скорее всего, использовала для подделки подписей авторов картин или для нанесения на них другого сюжета, на одном из допросов рассказала, что Зоя Алексеевна смертельно боялась этой Екатерины Ш. Известно также, что именно через нее она пыталась продать уникальные бриллианты.

Зоя Федорова была убита 11 декабря 1981 года, а Екатерина улетела к сыну на постоянное жительство в Израиль в день похорон актрисы…

Голгофа для смертного. Дневники агента «КИРА»

Из дневника агента «КИРА»:

…Жизнь ткет свой узор, бросая нас во всевозможные перипетии. И мы, утопая, барахтаясь, пытаясь спасти себя и других, двигаемся куда-то – то вперед, то назад, часто не зная и не понимая ничего вокруг.

1965 год

…Моя сегодняшняя жизнь – воспоминания и боль, как будто все это было не со мной. Сейчас «Я» это не я. Это то, что сделало со мной КГБ. Отчаяние и горе. Я все потерял. Зачем? Мне отсюда не выбраться. Теперь я это понимаю.

1967 год

…А все-таки кажется, что возможно какое-нибудь будущее. Что СУЩЕСТВУЕТ дверь, через которую можно куда-нибудь выйти.

1970 год

Дорогие мои доченьки Сантия и Хилари! Помните ли вы своего папу? Я хотел бы сейчас быть рядом с вами, у ваших кроваток, поцеловать вас, мои красавицы, и кое-что шепнуть на ушко…

1971 год

Вспоминаю завещание де Голля: ни фанфар, ни музыки, ни колокольного звона. У меня не будет даже гроба. Не будет могилы. Что со мной сделают? Я видел, как поступают с теми, кто никому не нужен… Может быть, кремируют и прах выбросят в мусорный бак во дворе. Или пьяные могильщики зароют голого в землю, как бездомную собаку…

Из донесения советского резидента в Праге. В КГБ СССР:

В июне 1962 года в советское посольство в ЧССР с просьбой о предоставлении политического убежища в нашей стране обратился гражданин США ГАМИЛЬТОН ВИКТОР НОРРИС. Сотрудник Агентства национальной безопасности США.

После согласования с Москвой было принято решение немедленно переправить его в СССР.

Июнь. 1962 год

Из дневника агента «КИРА»:

Что я сделал безумец? Кто толкнул меня на этот чудовищный шаг? Моя непомерная гордыня? Разве я не осознавал, что добровольно, сам, иду, нет – бегу в капкан, который мне никто не расставлял. Как будто кто-то неведомый толкал меня.

Я отчетливо слышал крики сзади: остановись! Но я с улыбкой Мефистофеля взлетел по ступеням и распахнул дверь в бездну. И сразу мне почудилось, что краски стали неестественными – размытыми и серыми. Как будто я состарился и попал в другое время года или в другое измерение. Я перестал ощущать себя. Стал другим.

КГБ СССР. Служба Внешней разведки. Из дела «КИРА»:

В процессе работы с объектом от него были получены весьма ценные материалы о работе, структуре и личном составе Агентства национальной безопасности США. Он руководил Отделом, который носит зашифрованное название «АЛЛО», и курировал следующие страны: Турция, Греция, Иран, Ирак, Сирия, Ливан, Египет, Судан, Ливия, Тунис, Марокко. Отдел занимался подслушиванием телефонных переговоров, перехватом военной, шифрованной и открытой связи, а также почтовой корреспонденции, поступающей в дипломатические представительства. Были получены также шифры, коды, имена агентов, которые работали на него.

Получено почтой. Перевод с английского. В МИД СССР:

Посольство Соединенных Штатов Америки обращает внимание Министерства иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик на дело Виктора Норриса Гамильтона (ранее известен как Фаузи Хиндали), который родился 15 июля 1919 года в Палестине и стал гражданином США по натурализации.

Предполагается, что Гамильтон прибыл в СССР в 1962 году и остался на постоянное жительство. Посольство было бы признательно, если бы Министерство могло подтвердить этот факт и информировать нас о том, принял ли он советское гражданство. В том случае, если он принял советское гражданство, Посольству было бы желательно узнать даты подачи им ходатайства о его приеме в гражданство, а также на основании какой статьи советского законодательства он это сделал.

Посольство Соединенных Штатов Америки. Москва.

Из интервью с женой Виктора Гамильтона Лили Бэлл, полученного в Вашингтоне:

– Расскажите, пожалуйста, о семье вашего мужа.

– Он происходит из очень крепкой и обеспеченной семьи. И поэтому его было бы трудно сломать. Его мать была очень сильным человеком. Она сделала все, чтобы ее дети получили блестящее образование. Он родился в старинном и совершенно очаровательном городе Яффе на берегу моря. Тогда это была Палестина. При рождении его назвали Фаузи Димитрий Хиндали.

– Почему Димитрий?

– Его бабушка была гречанкой. Он был на одну треть греком. На одну треть арабом. И на одну треть англичанином. Семья принадлежала к греческой православной церкви. Их фамилия ведет свою историю от крестовых походов.

Когда мы поженились и он натурализовался в Штатах, он взял имя английское – Виктор Гамильтон. Ведь в нем текла и английская кровь. Ему нравилось имя Виктор, что означает «победа».

Я была очень счастлива в браке. Он был хорошим человеком, заботливым мужем и ласковым отцом наших двух дочерей Хилари и Сантии. Он обожал их… О Боже, что с ним будет дальше?

Гражданин «К»

Эта фантастическая и трагическая история началась с обычного телефонного звонка в редакцию. В тот год мы проводили Международный телевизионный марафон «Солдаты ХХ века против войны».

За эфирные сутки мы многожды обращались к телезрителям с просьбой: если кто-то из вас в горькие годы ссылок и тюремных отсидок встречал иностранных граждан, позвоните или напишите нам. Американцы искали своих, пропавших без вести во 2-й мировой, корейской и вьетнамской войнах. По Ялтинскому соглашению наша страна не вернула 23 000 американцев. Позже 19 500 бывших солдат и офицеров были возвращены. На них есть расписки тех, кто принял их с американской стороны. 4500 – пропали. Американцы ищут их по сей день. Искали и после нашей войны в Афганистане. В обмен на интересующие их сведения они предложили нам списки наших солдат, плененных там, тех, кого удалось им разыскать, с указанием их пребывания у разных полевых командиров. У нас тоже была интересующая их информация, и мы предложили поиск.

Так вот – телефонный звонок: женщина, не представившись, сказала, что она тридцать лет служила врачом в Кремлевской больнице. И был у нее «пациент», на истории болезни которого вместо фамилии, имени и отчества стояла буква «К». Молодой красивый господин, говоривший только по-английски. На ее взгляд, совершенно здоровый. Они располагались не в больничных корпусах. Это были отдельные домики. Лечения этот «К» никакого не получал. Каждое утро после завтрака к нему приезжали двое солидных мужчин, говорящих по-английски и, ей казалось, по-арабски. На черной «Волге» они увозили его на целый день. Иногда «К» возвращался за полночь.

Мы попросили женщину, так и не назвавшую себя, о встрече. Она обещала позвонить. Своего телефона не оставила. И, видимо, поразмышляв, решила не искушать судьбу. Звонка больше не последовало.

Мы начали свое расследование. Это было хождение по мукам.

В Кремлевской больнице, включая главного врача, все говорили, что не помнят такого случая. Категорически отрицал это и академик Чазов, занимавший в те годы пост начальника 4-го Главного Управления Минздрава СССР и, конечно, который не мог не знать об этом.

Наконец нам повезло. Обзванивая подряд все отделения больницы, мы попали на заведующую, только что вернувшуюся из отпуска, и, вероятно, еще не предупрежденную, чтобы она молчала.

– Был такой, – сказала она. Мы все удивлялись, почему он у нас, поскольку был совершенно здоров. Потом-то мы поняли, что его просто прятали у нас. Неожиданно «К» исчез. Нам сказали, что его перевели в психиатрическую больницу, куда-то за город. Почему – не знал никто.

Это уже было кое-что… Начался очередной круг поисков: обзвон всех психиатрических больниц Москвы и области. Шли от нас и бесконечные запросы в КГБ СССР – в его разные управления и отделы. И, конечно же, приходил стандартный ответ (но все-таки, приходил, что настораживало): никакого дела ни на одного иностранца, который бы пребывал вначале в Кремлевской больнице, а потом в психиатрической лечебнице, у них нет. Уже потеряв всякую надежду, случайно мы узнали телефон больницы именно этого профиля в 70 километрах от Москвы, построенной еще при царе-батюшке для больных, совершивших самые тяжкие преступления. В наше время, кроме действительно больных людей, сюда тайно привозили неугодных на принудительное «лечение». Для здоровых людей был даже придуман специальный термин: «вялотекущая шизофрения». Вот с таким диагнозом здесь перебывало немало известных людей – генерал Григоренко, писатели Владимир Буковский и Гинзбург, сын Сергея Есенина – Есенин-Вольпин и многие другие. А придумал его глава советской психиатрии академик А. Снежневский. Поставить такой диагноз можно было практически любому человеку. Таких неугодных лечили здесь от «душевных» болезней, накачивая транквилизаторами, чтобы они и языком были не в состоянии пошевелить, и доводя их за долгие годы до полной потери памяти. Они переставали помнить и себя, и свою жизнь.

Набрав телефон главного врача, мы услышали приятный мужской голос, который сказал, что он не только знает о таком человеке, но он и сейчас находится у них. Это американец.

– Приезжайте, поговорим.

Мы помчались немедля, прихватив камеру и оператора. Наученные горьким опытом, опасались чьих-то ушей из персонала, которые могли сообщить о разговоре кому следует. Нам просто Бог послал этого порядочного, милого человека. Фамилию его не станем называть.

Прежде всего, нам показали «больного». Он вышел из палаты и направился в кабинет главного врача. На нем была синяя, сильно потертая больничная пижама из плотной ткани. Дело было зимой. На голове диковинная клетчатая, сильно выцветшая кепочка, явно из другой жизни. Нянечки сказали, что снимает он ее, только ложась в постель, и кладет под подушку. С помощью камеры, на которую он не обращал никакого внимания, мы долго наблюдали за ним. Вид его вызывал даже не сострадание, а какую-то щемящую боль. Он вернулся в свою палату, сел на кровать, надел наушники и стал настраивать приемник, который поставил на колени.

– Вот так уже много лет, – сказали медсестры, – у него два радиоприемника, каких-то необычных, видимо, профессиональных. Тяжело смотреть на него слушающего. То размазывает слезы по лицу, то как-то странно улыбается, то долго смотрит в окно, куда-то вдаль, то берет тетрадь и быстро что-то записывает…

Врачи пригласили нас в ординаторскую, накрыли стол с чаем и домашними пирогами. Рассказывали о «К» с состраданием и болью, жалели его и сочувствовали.

– Вначале к нему приезжали двое солидных мужчин, чаще в штатском, иногда в форме офицеров КГБ, – генерал и полковник. Вдвоем редко бывали. Чаще – то один, то другой. Но это бывало не так уж часто. Привозили продукты, фрукты, кое-что из одежды. Он им передавал какие-то письма. Видимо, просил отправить…

Из дневника агента «КИРА»:

…Моя интеллектуальная жизнь здесь – это малоинтересные и тоскливые советские газеты, зарубежные радиоголоса и воспоминания. Мои опекуны, видимо, вполне приличные люди, связанные подписками, клятвами и осторожностью. Они сами пленники КГБ.

Живут на раскаленных угольях и ждут, когда карательный меч падет и на их головы. Мало у кого есть вера в справедливость того, что они делают.

…Ношу все время черные очки – от солнца, от людей, от предательства и самого себя.

Кроме слушания запрещенных у нас зарубежных радиоголосов, у него была еще одна страсть. Он аккуратно и регулярно писал дневники. Это были огромные книги, те, что у нас называют амбарными. На каждой крупным фломастером был выведен год. Они окружали его со всех сторон – стояли огромными стопами вокруг его кровати. Мы упросили главного врача дать нам несколько книг разных лет – от первых лет его пребывания в СССР и до последних. Конечно, с возвратом. Писались они по-английски, иногда по-арабски аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Несколько месяцев мы читали о страданиях несчастного человека, добровольно отдавшего себя в сети КГБ, и до самой смерти не осознавшего, зачем и ради чего он это сделал. Хотел отомстить? Или просто не сумел просчитать до конца последствия своего безумного поступка?

Он не желал учить русский язык и все сорок лет, проведенных, как в кошмарном сне, говорил только по-английски. Иногда изъяснялся «шедеврами русского языка». Общаться с нами наотрез отказался. Главный врач разрешил нам ознакомиться с его толстенной историей болезни. На обложке по-прежнему стояла огромная буква «К» – наследие Кремлевской больницы. На первой странице появились фамилия, имя и отчество: Константинов Ингвар Иванович. Чем руководствовались те, кто это придумал? Бедный узник тюрьмы – больницы в селе Троицком!

В этом объемистом «досье» было немало интересной информации для размышления. С первых страниц ясно – привезли его сюда не лечить. Это была изоляция от общества – без телефона, без контактов с людьми, без права переписки.

Из анамнеза:

Родился за границей совершенно здоровым ребенком. Развивался правильно. Учился хорошо. Окончил среднюю школу с отличными отметками. Потом Американский университет в Бейруте, факультет социальных наук. Кроме арабского прекрасно говорит на нескольких европейских языках. Веселый, энергичный, общительный. Имел много друзей. Занимался спортом.

При поступлении: сознание ясное, отвечает незамедлительно. Спокоен. Сопровождающие говорили, что он плакал, когда его увозили из Кремлевской больницы. Он все понимал.

Держится в стороне от больных. Быстро понял, что это за заведение, и шарахался от всех, как в чумном бараке. Много читает, много пишет. Вежлив. С трудом воспринимает обстановку. Говорил, что из радиопередач знает – его ищут.

Неоднократно просил, чтобы вызвали кого-нибудь из КГБ и забрали отсюда.

Генерал, который курировал его, вдруг исчез. Потом врачам сообщили, что он внезапно умер, якобы от инфаркта. Второй человек, полковник, изредка приезжал. Он очень заботился о Константинове, привозил ему много теплого шерстяного белья, носков, свитеры, пальто, бритвы. Они были как братья. Много говорили и по-арабски, и по-английски. Врачам он говорил о «К», что он очень много сделал для нашей страны. Потом и он перестал бывать. По телефонам, которые были оставлены и подшиты в «истории болезни», с припиской «звонить в случае необходимости», никто не отвечал.

Не правда ли, занимательная история?

Прошел еще год, другой, и, как потом выяснилось, в годы многострадальные для нашей страны, о бедном узнике просто забыли. Трудно в это поверить. Но это так. Его выжали, как лимон, вызнали все, что можно было вызнать, и выбросили, как ненужную вещь. Чудовищно. Но, к сожалению, правда.

Где-то в конце истории болезни обнаружилась запись. К тому времени он пробыл в «заточении» больше 30 лет.

Психическое состояние: по-прежнему не расстроено, но недоступен.

На вопросы отвечает: «Мне нечего вам сказать». В сотый раз с возмущением рассказывает, что его схватили и, не считаясь с его протестами, привезли сюда. Ни с кем из больных по-прежнему не контактирует. Они его регулярно избивают, воруют у него одежду, продукты. Персонал бессилен изменить ситуацию. В палате их несколько десятков, за всеми не уследишь. Все безобразия, как правило, происходят по ночам. Навязчиво просит разрешить ему сделать несколько телефонных звонков. Он еще, бедняга, на что-то надеется. Пишет письма: они есть в дневниках, подолгу смотрит в окна: не приехал ли к нему кто-нибудь?

Из дневника агента «КИРА»:

Передо мной ваши фотографии. Это все, что у меня осталось в утешение. Знаете ли вы, мои дорогие, как меня называют окружающие? – Американская свинья. И плюют в меня.

Наверное, нужны лучшие мозги, чтобы переправить мои письма к вам. Они все подшиты в аккуратные папочки в КГБ. И чужие дядьки читают их, мерзко хихикая.

Адрес моей психушки (только зачем он вам?): 142370, почтовое отделение Троицкое, Антропово, Чеховского района Московской области.

1970 год

Из дневника агента «КИРА»:

В течение многих лет ужасов КГБ я молился, чтобы снова побывать в горячо любимом мной, родном городе Яффе, правда, теперь к нему прилепили другой город и назвали все вместе Тель-Авивом. Яффа, Яффа, я хочу поцеловать твои древние, теплые камни, по которым я бегал в детстве, побродить по твоим закоулочкам, посидеть на пристани, любуясь на диковинные корабли и наблюдая за работой портовых грузчиков, опустить ноги в море, омывающее твою красоту, и обо всем забыть… Раньше я думал, что Голгофа только для великих. Оказывается, она своя у всех смертных.

1971 год

Из дневника агента «КИРА»:

Лекарство, еда, питье, которыми меня пичкают, – все отравлено. В них что-то подмешивают. Сознание от этого заставляет мое сердце биться тысячу ударов в секунду. Это может оказаться фатальным. Это невозможно вынести. Ангелы на небесах плачут над нечеловечностью КГБ к людям. Я должен, ДОЛЖЕН выстоять перед ними.

1978 год

Из истории болезни Константинова И.И.:

Практически мы ничем его не лечим. Разве что успокоительное. Он абсолютно здоров. Раньше говорил, что американцы его ищут, – он постоянно слушает зарубежные радиостанции. Судя по всему, он был высокопоставленным человеком. Мечтает встретиться с президентом США. Очень просит вызвать кого-нибудь из КГБ, чтобы его забрали отсюда. Говорит, что КГБ хочет сделать его безумным.

Судя по всему, он очень богат. Но никто, никто не хочет ему помочь. Мы же бессильны.

Подписано лечащим врачом В.П.Новиковым

1975 год

Из истории болезни Константинова И.И.:

На контакты Константинов идет очень трудно. По наблюдениям и коротким разговорам, я думаю, что он из хорошей семьи, высокообразован, много путешествовал, знает культуру и обычаи многих народов. Манера поведения свидетельствует о его высоком происхождении – аристократ. Видимо, для КГБ на первых порах он представлял большой интерес, а потом стал чем-то опасен. А позже просто не нужен. И его бросили. Нам до правды не докопаться. Жаль его – мне кажется, за этим всем стоит какое-то преступление. Очень просил разрешения побывать ему в костеле. Но как нам это сделать? Ведет себя аккуратно, осторожно и достойно.

«Представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним»

Судьба вначале одарила этого человека бесплатным счастьем, а потом выставила ему счет с огромным количеством нулей. И он уже никогда не сможет оплатить его. Прошлое стало его Крестом.

«Зачем я выжил, – спрашивал он себя в дневниках? – Наверное, потому, что все эти страшные десятилетия жил Надеждой. Мне казалось, что занавес моей жизни поднимается еще раз. И я начну все сначала. Воспоминания разрывают мою душу. Может быть, я рожден под каким-то бедственным созвездием? Теперь я начинаю понимать, что ценность человеческую нужно измерять в каратах…»

Получив достаточно много интересной информации, мы сделали еще одну попытку получить дело на этого человека.

Мы по-прежнему не знали его настоящего имени. И в запросе написали то, что значилось в его «Истории болезни»: Константинов Ингвар Иванович. Самое удивительное, что такое в архиве КГБ СССР было.

Оставался пустяк – получить его. Кто занимался журналистскими расследованиями такого рода, знает, чего это стоит.

Наконец, с помощью очень высокопоставленного руководителя Внешней разведки, такое разрешение было получено. От самого председателя КГБ СССР.

Первый разговор состоялся у него в кабинете. Видимо, посчитав, не без оснований, что агент «КИРА» уже отработанный материал, мы получили разрешение на съемку этого досье, конечно, основательно подчищенного. В нем были все его документы, фотографии, протоколы многих бесед. Допросами их не называли.

Вот тогда мы и узнали его настоящее имя: Виктор Норрис Гамильтон.

Летом 1962 года в дверь Советского посольства в Праге позвонил элегантный мужчина и сказал вышедшему дежурному, что он желал бы поговорить с господином послом. Вначале его принял кто-то из мелких служащих, но, посмотрев документы гостя, мгновенно понял, что нужно срочно принимать меры, пока посетитель не передумал и не ушел восвояси, недовольный прохладным приемом.

Через пять минут он уже был в цепких объятиях нашего резидента в Праге и посла.

Опытный разведчик мгновенно понял, птица какого полета к ним залетела. Ему был устроен самый достойный прием с обедом «а-ля рус». А через два часа гость в сопровождении резидента уже летел в Москву и был мгновенно принят председателем КГБ.

Вспомним, что 60-е годы были в отношениях наших с США самые холодные из всех холодных – карибский кризис, подготовка к звездным войнам, наши ракеты на Кубе, война разведок, нешуточное противостояние СССР и США.

Между тем, все иностранные агентства уже передавали по всем радиостанциям срочную информацию: исчез крупный чиновник Агентства Национальной безопасности США, одного из самых секретных спецслужб Америки.

Виктор Норрис Гамильтон занимал большую должность. В его ведении, мы уже писали об этом, была вся агентура, шифры, сверхсекретные сведения, которые добывались в странах Ближнего Востока.

После многих лет успешной работы и продвижение по служебной лестнице в какой-то момент Гамильтону показалось, что за ним следят. И это было правдой. В таких службах следят за всеми, и даже предупреждают об этом при поступлении на работу.

Он был взбешен. И решил отомстить. Взяв отпуск, он уехал в Европу, сам не зная куда, поколесил по разным странам, оказался в Праге и… тут-то за ним не уследили. Больше его никто не видел…

Непостижимо, почему он выбрал для бегства СССР, какой он представлял себе свою дальнейшую жизнь, что станет с его семьей? Видимо, это действительно был мимолетный порыв, обида за недоверие, перешедшая в щемящую боль, поруганная гордость, в его жилах текла и восточная кровь, человека гордого и своенравного. Какой-то бес толкнул его. Миг, и он сделал шаг в пропасть.

Изучив его «Дело», мы уверились в том, что это не был обдуманный поступок. Скорее – затмение. А когда пришло прозрение, было уже поздно.

Советская разведка встретила его с распростертыми объятиями. Вначале его поселили в номере «люкс» гостиницы «Москва». К его услугам было все. Он прилетел в чем был. В закрытых секциях ГУМа, где одевалась высшая советская элита, ему покупали все, что он пожелает. Ему обещали хорошую квартиру на улице Горького, пообещали изыскать возможности, чтобы перевезти семью.

Его возили на лучшие спектакли в самые известные театры, на симфонические концерты музыкантов-виртуозов, на футбольные и хоккейные матчи, на скачки, на охоту…

Но каждое утро начиналось с завтрака по заказу и многочасовой «дружеской беседы» на Лубянке. Стенограммы этих бесед и были изъяты из дела перед тем, как мы его получили. Из него вытрясли все. Он сдал всю агентуру, секретнейшие шифры и многое другое, что знал. А ночью в своих роскошных апартаментах слушал, как у нас говорили «вражеские голоса», где говорилось и о нем. Плакал и смеялся…

Поступила информация, что американская разведка ищет его в Москве с целью похищения. И тогда на Лубянке было принято роковое для Гамильтона решение: переселить его из гостиницы в закрытую Кремлевскую больницу. К этому времени он уже стал агентом КГБ, взяв на себя определенные обязательства и дав подписку.

Он как бы отрекся навсегда от своего настоящего имени, став «КИРОМ», а для всех окружающих и персонала больницы – гражданином «К». Ему объяснили причину переселения, но он стал нервничать: от чего ушел, к тому и пришел. Внешне все оставалось по-прежнему – гостеприимство, дружелюбие, деловое сотрудничество. Его даже попросили прочесть цикл лекций для студентов Высшей школы КГБ.

Однажды в одной из бесед как бы между прочим ему сказали, что его жена казнена на электрическом стуле, судьба детей неизвестна. Он был потрясен и сломлен.

Позже мы узнали, что и его жене в Америке было сказано то же самое: ее муж погиб в застенках Лубянки. Понимая, что для советской разведки он отработанный материал, стал думать, как жить дальше.

Написал десятки отчаянных писем детям (копии он аккуратно переносил в дневники), родственникам. Ни одно из них, конечно, не было отправлено и получено адресатами. Все они прочитывались сотрудниками КГБ и подшивались в «Дело». Куда бы он ни пожелал пойти, его просьбу тотчас же удовлетворяли, но всегда было сопровождение – машина, охрана… Он придумывал множество ходов. Все бесполезно. Он стал писать жалобы нашим высокопоставленным руководителям уже в ЦК КПСС, что он оказал такие услуги нашей стране, а в ответ такая неблагодарность. С ним обращаются бесцеремонно, он чувствует себя как в тюрьме, что больше так продолжаться не может… Все осталось без ответа.

Однажды он услышал по радио, что в нашу страну с визитом приезжает президент США Никсон. И он решается еще раз броситься в омут. Это было отчаяние, ужас от того, что он с собой сделал.

В день, когда американского президента повезли на московский рынок, об этом много писали, он решился на безумный шаг. Сказал своим охранникам, что он хочет побывать в костеле, в эти дни был большой католический праздник, что он хочет помолиться, исповедаться. Охранники вошли вместе с ним в церковь, которая была переполнена. Он переговорил со свободным от службы священником, и они оба скрылись в кабинке для исповеди. Через какое-то время одному из сопровождающих Гамильтона показалось, что он заметил служителя уже говорящим с другим молящимся. В исповедальне никого не было.

Его мучители не проинтуичили замысел несчастного. Накануне, Гамильтон решил, что он непременно должен поговорить с Никсоном. Это его последний шанс. Он разработал план с посещением костела, но не учел бульдожью хватку КГБ. Его агенты были повсюду. Те, что были рядом с Гамильтоном, мгновенно передали по связи, что он исчез (вместе со всеми его приметами).

Бедный узник решил, что ему удалось уйти от преследователей. По карте накануне прочертил маршрут от костела до рынка – наикратчайший. Он был почти у цели. Смешавшись с толпой, он выскочил на рынок и уже был близок к Никсону, когда его ловко скрутили и повели к машине. Он громко кричал по-английски, пытаясь привлечь внимание американского президента, пытался вырваться. Ему ловко и незаметно сделали укол, и он затих. Хрущеву и Никсону сказали, что это сумасшедший.

Гамильтона повезли прямо на Лубянку. Привели в чувство. Долго и терпеливо беседовали, объясняли, что ему нужно отдохнуть, подлечиться несколько дней. Он снова оказался в больнице. Вскоре его перестали навещать, никуда не возили, лишили возможности говорить по телефону.

Вот тогда и было принято решение увезти его из Москвы и упрятать в спецпсихбольницу в семидесяти километрах от столицы. На принудительное лечение. Рассудили «здраво» – на такой безрассудный поступок мог решиться только сумасшедший. И ждать от него можно чего угодно. Оставлять в «кремлевке» было опасно.

Приехали те двое, что всегда были при нем, милые, приятные люди. Сказали, что нужно собрать вещи, что его ненадолго госпитализируют, подлечат, нельзя жить в таком нервном состоянии, а потом видно будет – что-нибудь придумают. Все ласково, обходительно…

Так он оказался в психушке – тюрьме, под чужой фамилией, без документов. Человек-призрак…

Прошло почти сорок лет. И если бы не тот Международный телемарафон и не телефонный звонок женщины-врача из «кремлевки», его историю так бы никто никогда и не узнал.

В тот день, когда отпустите меня, не плачьте вслед…

Его дневники. Лучше бы их не читать. Их никто и не читал. Кому был интересен «бред сумасшедшего», да еще на английском и арабском языках?

А они оказались литературой. Крик отчаяния. С таким глубоким анализом всего, что с ним произошло, с таким покаянием, безжалостностью к себе, отсутствием всяких надежд, раскаянием и бесконечной болью. Как мог этот человек выдержать все это…

Автобиография, написанная Виктором Норрисом Гамильтоном в КГБ СССР (перевод с английского):

Я родился в городе Яффа (Палестина) в 1919 году в условиях хаоса, которым сопровождалось падение Оттоманской империи после Первой мировой войны.

Мои родители – Марта и Митри Хиндали. Кроме меня в семье было еще два брата и три сестры.

Вскоре семья переехала в Иерусалим, так как там были лучшие условия для учебы. После успешного окончания средней школы, мы уехали в Бейрут (Ливан), где я поступил в Американский университет. Занимался главным образом изучением социальных наук и английской литературы. Окончил его в 1940 году. Не прошло и года, как вспыхнула Вторая мировая война. Мы перебрались в Палестину, в город Рамалах, где я занимался преподавательской работой, а затем вступил в арабский Легион, где служил два года, как преподаватель и переводчик. В 1952 году меня пригласили в качестве арабского секретаря к англичанам. Одновременно преподавал английский язык в колледже города Бенгази (Ливия). Там я встретил свою будущую жену-американку Лили Бэлл Дрейк. Через год мы поженились и уехали в США. Сейчас у нас две дочери. В Вашингтоне я познакомился с американским полковником в отставке МАКСВЕЛЛОМ. Он проявил большой интерес к положению в странах Ближнего Востока и предложил мне выступить с докладом по этому вопросу в университете имени Джорджа Вашингтона. После лекции был устроен небольшой прием в мою честь, на котором присутствовал американский адмирал, который предложил мне оказать содействие в устройстве на государственную службу.

По его рекомендации я прошел тщательную проверку и был принят на правительственную службу, и вскоре направлен в школу «ТЕМПО ИКС» для изучения криптоанализа, вопросов безопасности и общих сведений о контрразведывательной работе. Я с группой наиболее талантливых американцев после двухлетней учебы весьма успешно сдал все экзамены и специальный экзамен по полиграфии. Одновременно нас всех подвергли самому тщательному медицинскому обследованию. После окончания школы «ТЕМПО ИКС» я был направлен на работу в Агентство национальной безопасности, в отдел стран Ближнего Востока, на должность специалиста по криптоанализу и переводчика арабского языка. Отдел носил зашифрованное название «АЛЛО» и состоял из секции подслушивания телефонных разговоров, секции по перехвату военной шифрованной и открытой связи, а также почтовой корреспонденции, поступающей в дипломатические представительства.

Вскоре я возглавил этот отдел. У нас почти не было географических карт арабского производства, которые были необходимы в работе. И я обратился за разрешением получить такие карты через своих родственников, проживающих на Ближнем Востоке. Сотрудница моего отдела Глэдис Люис, узнав о моей просьбе, сообщила об этом в Службу безопасности, где мне объяснили, что я могу оказаться на подозрении, как ненадежный элемент. По положению я занимал более высокую должность, чем американцы. За очень короткий срок получил повышение, что вызывало их зависть. Начались преследования со стороны ФБР, которое расставляло мне различные ловушки, пытаясь спровоцировать меня на разглашение секретов. Один из агентов ФБР, подружившись со мной, советовал продать секреты русским за 25 тысяч долларов. Другой пытался ворваться в мой дом и скомпрометировать меня.

В это время я получил предложение на интересную работу в Турции. Я подписал контракт, надеясь под прикрытием поездки в Турцию выехать из США, а затем через какую-нибудь из стран Европы или Балканы попасть в Советский Союз.

Я выбрал Прагу и, приехав туда 12 июня 1962 года, немедленно направился в посольство СССР с просьбой о предоставлении мне политического убежища.

Я глубоко верю в то, что принял правильное решение.

Виктор Гамильтон

Из дневника агента «КИРА»:

…Жизнь моя ушла в вечность. Между моим прошлым и будущим огромная пропасть, и отсутствие всякой надежды. Меня лишили даже воспоминаний. Радуюсь, глядя из окна палаты, каждому росточку, пробившемуся из земли ранней весной, – вот голубой цветочек, как небо на моей родине. Вот оранжевый, как солнце на моей родине. Когда цветут яблони, я плачу. Я жил во многих странах, но сейчас чаще всего вспоминаю мою дорогую древнюю Яффу. Ее камни, отполированные ласковыми морскими волнами. Сколько они видели за тысячелетия. Я рвался в Россию, как в страну справедливости. Глупец. Я живу в темнице. Меня унижают, презирают, издеваются. Я не живу. Я ничего не видел в этой стране. Не знаю ее народа и языка. Где дорогие мне люди? Помнят ли они меня? Или думают, что меня давно нет в живых…

Из письма дочери Гамильтона Хилари советскому послу в США, 1974 год:

Уважаемый господин посол!

Я узнала, наконец, что моему отцу, Виктору Норрису Гамильтону, в 1962 году было предоставлено политическое убежище в Советском Союзе. Все эти годы я искала его. Мы не получаем от него писем. Не знаем его адреса. Я уверена, что и писем от нас он не получает.

Мы уже связывались с Вами по этому вопросу, и Вы рекомендовали нам обратиться в Красный Крест. Они ответили, что ничем нам помочь не могут. Поэтому я снова обращаюсь к Вам за помощью.

Я хочу хотя бы переписываться с моим дорогим отцом. Почему ваша страна лишает нас этого? Надеюсь, моя просьба не причинит Вам большого беспокойства. Я не боюсь, как к этому отнесется ваше правительство или правительство США. Все, что я хочу, – это переписываться с моим отцом, чтобы я могла о нем знать и его любить, потому что он мой отец.

Из докладной записки куратора Гамильтона начальнику Управления КГБ:

Я общаюсь с агентом «КИРОМ» постоянно. С моей точки зрения, он абсолютно здоров и очень страдает. Врачи рассматривают его, как человека не опасного для своего окружения и, безусловно, подлежащего ОСВОБОЖДЕНИЮ из психиатрической больницы. Вы ведь знаете, почему он там оказался.

Проживая в Советском Союзе, Гамильтон не смог адаптироваться к жизни и климатическим условиям нашей страны. Он неоднократно и настоятельно обращался с просьбами отправить его из СССР к кому-либо из своих близких родственников, проживающих во Франции, Ливане и Чили.

Учитывая, что ГАМИЛЬТОН в настоящее время уже не может быть использован в наших интересах, а в случае выезда за границу не нанесет нам какого-либо урона, полагаю, что было бы целесообразным и гуманным через возможности ПГУ возбудить ходатайство перед советским Обществом Красного Креста о передаче его под опеку родственникам.

Просим Вашего согласия.

КГБ – в Советский Красный Крест:

В сентябре 1974 года, согласно полученной санкции руководства КГБ, мною была достигнута договоренность с начальником Управления исполкома Общества Красного Креста тов. Школой Т.Т. о направлении запросов в соответствующие Общества Красного Креста Ливана и Чили об установлении в этих странах родственников американского гражданина ГАМИЛЬТОНА ВИКТОРА НОРРИСА, находящегося в настоящее время на лечении в психиатрической больнице №5 в Чеховском районе Московской области. Запросы были направлены следующего содержания:

«Уважаемые господа! По просьбе гражданина Гамильтона Виктора Норриса разыскиваются его сестры Фаека Стефан и Малакешь Стефан, уроженки Палестины, г. Яффа. Последние годы проживали в Ливане, в Бейруте. Просим не отказать в любезности навести справки и информировать нас о судьбе или местожительстве интересующих нас лиц.

Заранее выражаем благодарность за помощь в этом деле.

С уважением – Школа, Начальник Управления по розыску Исполкома Общества Красного Креста СССР».

Из дневника агента «КИРА»:

Призраки – они со мной день и ночь. Я уже давно начинаю забывать лица родных мне людей, свой дом, из которого я ушел так давно. Есть трагедии, перед которыми любое слово бессильно. О них лучше скажет молчание. Может быть, я думаю так, что мне ничего другого не остается. Кому говорить, когда я один-одинешенек. А ведь молчание может быть сообщником неправды. Мне бы хотелось, чтобы о моей трагедии узнали люди. Наверное, надо говорить, а может быть, даже кричать…

Он понимал, что сам загубил свою жизнь. И писал в дневниках иногда о событиях, которых, скорее всего, не было. Обколотый транквилизаторами, в полузабытьи, он видел свою жизнь другой: то он доверительно беседует с советником президента США Бжезинским, и тот с благодарностью пожимает ему руку; то он в американском Сенате, где сам президент вручает ему медаль за выдающиеся заслуги, а в Англии ему было дано звание виконта, и сама королева награждает его крестом Виктории. Считает, что он мог бы повлиять на ход политических событий.

Он пишет, что старался жить по библейским заповедям – это принцип его жизни.

Из Дела агента «КИРА»:

По просьбе заместителя главного врача Красковского Ю.Р. оперработники выезжали в Московскую областную психиатрическую больницу, где встретились с медицинским персоналом, отвечающим за лечение и содержание больного «Константинова».

В беседе Красковский сообщил, что за последнее время общее физическое состояние здоровья «Константинова» резко ухудшилось: наблюдается сильное старение организма, вялость, слабость. Он стал особенно угрюм, раздражителен, проявляет враждебность и подозрительность к окружающим. Периодически отказывается принимать пищу и лекарства, требует организовать ему встречу с американским послом, возвратить американский паспорт и другие документы. Для поддержания физического состояния «Константинова» (длительный отказ от пищи мог грозить ему смертью) врачи вынуждены были применять сильнодействующие препараты успокаивающего действия и ввод искусственного питания.

По словам медсестры Данилочкиной Т.И., отвечающей за содержание больного, в настоящее время он нуждается в приобретении носильных вещей. Имеющиеся у него предметы одежды пришли в полную негодность. Список необходимых вещей прилагается.

Из Дела агента «КИРА»; докладная записка куратора Гамильтона:

Руководство больницы № 5 просило меня приехать для беседы по поводу состояния и содержания «Константинова». Его лечащий врач, она же начальник 10-го Отделения этой больницы, Романова рассказала, что пациент последнее время требует встречи с руководством КГБ по поводу его дальнейшего пребывания в больнице.

Он ожидает перевода его в лучшие условия – в хорошую гостиницу или предоставления квартиры, где ему организуют достойное питание и другие бытовые условия. В этом он проявляет большую озабоченность и беспокойство. Его внешний вид и общее состояние здоровья изменились в худшую сторону. Иногда он становится возбужденным и раздражительным. Подобное поведение доктор Романова объясняет тем, что ему ничего не говорят о его дальнейшей судьбе. А обстановка, в которой он находится, повергает его в ужас. Душевнобольные постоянно воруют у него вещи личные и продукты питания. Он подвергается с их стороны избиениям за то, что со стороны обслуживающего персонала ему уделяется якобы больше внимания, что он находится на привилегированном положении по сравнению с другими. Избежать подобных инцидентов в условиях психбольницы, где содержатся буйные душевнобольные, по словам Романовой, невозможно.

Романова поставила передо мной в связи с этим вопрос о дальнейшей судьбе «Константинова». При этом она обратила внимание на то, что он не представляет собой социально опасного человека, который мог бы допускать в отношении окружающих его людей непредсказуемые действия. Никакого лечения в отношении «Константинова» в больнице не проводится. Романова считает, что он нуждается только в изменении окружающей его обстановки, условий быта, максимально приближенных к тем, в которых он раньше находился.

Романова заявила, что если бы это касалось советского гражданина, то руководство больницы приняло бы решение выписать подобного пациента. При этом Романова, исходя из принципов гуманности, обратилась ко мне с просьбой довести нашу беседу до руководства КГБ и просить его в ближайшее время решить судьбу «Константинова». В больнице мне была предоставлена возможность встретиться с ним и провести беседу. Он сказал мне, что считает содержание его в этой больнице тюремным заключением, и подтвердил, что подвергается со стороны больных систематическим оскорблениям и побоям. Рассказал, как один из больных бросил его на отопительную батарею, повредив грудную клетку. «Константинов» настоятельно просил меня помочь ему выйти из больницы, чтобы он мог жить в нормальных условиях, иметь возможность хорошо питаться, читать книги по философии, жить в спокойной обстановке, например, перевести его в хороший номер гостиницы. Он просил также оказать ему содействие в приобретении носильных вещей: пальто, костюма, шапки, теплых ботинок, свитеров, носков, перчаток. Причем заявил, что хочет приобрести эти вещи иностранного производства.

Принимая во внимание, что «Константинов» практически здоров и живет сейчас в ужасающих условиях, а также то, что за давностью времени он не располагает какими-либо секретами, считаю целесообразным, со своей стороны, возбудить ходатайство перед соответствующими советскими инстанциями о передаче «Константинова» его жене или родственникам, проживающим в США, Франции и Ливане. Считаю также необходимым приобрести ему необходимую одежду. С этой целью можно снять со сберкнижки «КИРА» необходимую сумму денег.

Подпись замазана черной тушью.

Есть все основания полагать, что именно в связи с этими хлопотами и участием в дальнейшей судьбе Гамильтона вскоре оба его куратора внезапно исчезли. Мы уже писали об этом. Генерал скоропостижно скончался от инфаркта, как сообщили нам новые руководители КГБ, другой был помещен в психиатрическую больницу.

В деле «КИРА» обнаружилось еще несколько любопытных документов. Например, справка, в которой говорится, что к пациенту в приемный день приехал посетитель и передал ему письмо от сестры, проживающей в Ливане. Прочтя это письмо, «Константинов» в сильно возбужденной форме стал требовать, чтобы ему разрешили встретиться с американским консулом, а также посетить посольство Ливана в Москве, где он сможет в течение нескольких недель получить выездную визу. «Константинов» кричал, что его в течение двух десятков лет незаконно содержат в тюрьме, что это является элементарным нарушением законов о правах человека, поэтому он требует освободить его, дать возможность уехать к родственникам, откуда он незамедлительно соединится с женой и детьми.

Как правило, «Константинов» проводит время в одиночестве, совершает непродолжительные прогулки по территории больницы, ухаживает за цветами и кустарниками в саду, слушает зарубежные радиопередачи. В разговоры с обслуживающим персоналом, исключая врача Белокопытову, не вступает.

На справке резолюция: следует ускорить решение вопроса о передаче «Константинова» родственникам. 28 октября 1984 г. Подпись неразборчива.

И еще записка от руки. На чье имя написана, и кто ее автор, тоже зачеркнуто:

…Последнее время у известного Вам «КИРА» вновь обострилась боязнь его отравления. Во всех окружающих он видит наших агентов и полагает, что я являюсь главным организаторам его преследований. Как и прежде, он жалуется, что мы не предоставили ему работу, не дали возможность жить в Сухуми… Помимо указанных претензий «КИР» начал высказывать желание выехать из СССР и, наконец, потребовал вернуть ему все его документы, включая американский паспорт, и предоставить возможность встретиться с консулом США. Он настаивает на своих требованиях и заявляет, что рассматривает его содержание в психбольнице, как арест.

Из дневника агента «КИРА»:

Я совсем потерял ощущение времени. Часто не знаю, какой сейчас год и какой месяц. Теперь уже меня и не очень это волнует. Все смешалось в моей жизни. Часто думаю: отчего я еще жив? Почему Господь не призвал меня к себе? Наверное, крепость духа у меня от родителей. Они дожили до глубокой старости. Нужно было много, чтобы меня сломать. И все-таки они меня сломали. Лучше оказаться перед дверями, на которых написано: «Входа нет», чем перед теми, где написано: «Выхода нет».

если все-таки чашу испить мне до дна…

Дневники агента «КИРА» – Константинова Ингвара Ивановича, Виктора Норриса Гамильтона, – это полное собрание страданий человека, который прожил несколько чудовищных десятилетий «заточения» в полном одиночестве и бессилии что-либо сделать. Это ежедневные разговоры с самим собой узника КГБ, упрятанного в спецпсихушку. Это десятки писем жене, дочерям, родителям, сестрам, братьям, друзьям, чиновникам спецслужб, посольств, правительственных учреждений. Все без ответа, потому что никогда не были отправлены…

Но адреса и имена людей, которым он кричал о помощи, остались. Чтобы все это прочесть, нужны были крепкие нервы. Самое страшное, за что мы не перестаем себя казнить, что мы не оказались в силах помочь человеку, вселили надежду в близких, всколыхнули начинающие утихать боль и переживания. Благополучного конца жизнеописания человека-призрака не получилось. Но это невозможно было предвидеть.

Если бы не международный телемарафон, не наше журналистское расследование, которое длилось больше года, о Викторе Норрисе Гамильтоне так бы никто и не узнал. Испарился человек, будто его никогда и не было…

Мы нашли в Америке жену и его детей. Говорили с ними. Показывали им снятого на видеопленку их мужа и отца.

Из интервью жены «КИРА» Лили Бэлл:

– Я привез вам из Москвы видеопленку, документы и несколько страниц из его дневников. Вы узнаете почерк?

– Конечно, у него очень аккуратный и разборчивый почерк, почти каллиграфический. Может быть, оттого, что один из его языков был арабский, а там писать – почти рисовать.

– За все эти годы вы что-нибудь слышали о нем?

– Долгие годы ничего. Много лет назад нас вызывали в ФБР для беседы, но это был допрос. Спрашивали, знала ли я, что он собирается покинуть страну, почему и куда собирался уехать. Конечно, я ничего не знала и не предполагала. Я бы все сделала, чтобы этого не случилось. И тогда они мне сказали, что он в Советском Союзе и, по их сведениям, погиб в застенках КГБ… Лет восемь назад мне вдруг позвонили из Госдепартамента, сообщили, что, по их сведениям, в одной из психиатрических клиник Москвы содержится американец, и есть основания полагать, что это мой муж. Они хотели узнать, не получала ли я от него письма. Я думаю, это и было причиной их звонка. Вот тогда я последний раз что-то слышала о нем. Мы посылали запрос в советское посольство в Вашингтоне. Они ответили, что никакими сведениями не располагают. Этого следовало ожидать. Моя младшая дочь много лет отдала розыскам отца, которого она боготворила. Она посвятила этому свою жизнь. Писали мы и в Красный Крест и другие организации. Это не принесло никаких результатов. Все наши усилия были тщетны.

Мы показали Лили пленку, на которой ее муж был снят в лечебнице. Она долго молчала. По ее лицу катились слезы.

– Боже мой, – сказала она, – он в той самой кепке, в которой покинул дом.

– Как вы думаете, он был советским шпионом?

– Мне кажется, такой точки зрения придерживается не Советский Союз, а наше правительство. И оно не даст согласия на его возвращение из-за обстоятельств с его исчезновением. Если он вернется, его ждет суд. А для человека, которому за семьдесят, это станет еще одним жестким испытанием. Согласно нашей Конституции, помогая врагу, вы являетесь соучастником преступления. Так они и будут интерпретировать это. Советский Союз тогда был нашим врагом. Это сейчас все делают вид, что мы друзья.

– Если бы это было возможно, его можно было бы отправить к родственникам в одну из стран, где они живут.

– Я была бы бесконечно благодарна, если бы нам удалось сейчас с вашей помощью поехать в Россию, повидаться с ним, и попытаться что-то сделать. Мне тяжело представить, что все эти годы он содержался в психиатрической больнице. Господи, какое это испытание, как ему тяжело – ведь он так далеко от нас, на другом конце земли. Если бы я что-то могла! Только кому есть дело до какого-то чужого человека… Фотография, которую вы привезли, была сделана, когда мы поженились. Он был очень симпатичным мужчиной и интересным человеком. Мы любили друг друга. У меня был удачный брак. И когда он исчез, у меня не было причин для того, чтобы подать на развод. Я всем говорила, что замужем. И у нас две дочери.

С помощью ветеранов вьетнамской войны и нашей собственной настойчивости (немало пришлось походить по инстанциям) нам удалось добиться разрешения на приезд жены и дочери Гамильтона в Россию.

Они хотели его забрать, договорились с его племянником, у которого были обширные связи в Саудовской Аравии, и он готов был на любую помощь.

Если понадобится, дать деньги на лечение в лучших клиниках Европы.

По нашей просьбе их привез в Москву Эдд Артис – один из ветеранов вьетнамской войны. Они привезли с собой врача, который должен был осмотреть его. В тот же день мы поехали в подмосковную клинику. Они захватили с собой массу мелочей, которые он любил и которые бы напомнили ему о доме и близких.

Дочь Хилари с Библией в руках бросилась ему на шею: папочка, папочка, наконец-то я тебя нашла. Но он оттолкнул и дочь, и жену и с воплями «Изыди, Сатана» убежал в палату: «Моя жена давно умерла на электрическом стуле. Вы – агенты КГБ».

Персонал – врачи, сестры, нянечки, наблюдавшие эту душераздирающую сцену, рыдали. Он не захотел говорить ни с женой, ни с дочерью, ни с Эддом Артисом: «Уходите, я никуда не поеду».

Вместе с его близкими мы пытались выйти на чиновников КГБ, чтобы ему вернули документы, сотрудников американского посольства, чтобы они посодействовали его выезду в любую другую страну, кроме США. Консул сказал, что в его стране существует закон о свободе личности и без письменного согласия самого Гамильтона с изложением обстоятельства своего поступка, они не могут решить этот вопрос положительно…

Из интервью с Эддом Артисом:

– Мне очень тяжело. Я приехал, чтобы помочь, но ничего не могу сделать. Он не хочет верить, что его жена и дети живы. Я не знаю, что делать, – это причиняет мне боль. Это трагедия. Люди разбили все вдребезги. Он потерялся в канцелярских бумагах и бездушии чиновников. Я понял, как можно пропасть, когда в деле замешано КГБ. Мое правительство посчитало, что он находится там, где хотел быть. Сейчас я думаю о том, что аналогичная судьба могла постигнуть наших военнопленных в Азии и ваших в Афганистане. После того, что я увидел здесь, я совсем в этом не сомневаюсь. Гамильтон очень интеллигентный человек. После почти сорока лет психушки он, конечно, болен. Но врач, который приехал с нами, сказал, что еще возможно помочь, улучшить его состояние – ведь он будет с родными людьми. Он не верит всем нам после стольких лет обмана. И все-таки я, как и вы, надеюсь на счастливый конец…

Но мы все ошибались. Счастливого конца не было. После наших настойчивых попыток помочь, свидания с родственниками, репортажа в программе «Время» (мы сочли нужным сделать его) несчастного срочно перевели в больницу Кащенко.

Это было в 1992 году. Все тщательно скрыли не только от близких, но и от нас. Вывезли тайно. Впору было все начинать сначала…

Пока мы искали, куда человек исчез, этого не знал даже главный врач больницы, в которой Гамильтон провел столько лет, визы у жены и дочери кончились. Они уехали в шоке и страданиях.

Прошло еще несколько месяцев, пока нам удалось узнать, куда именно упрятали Гамильтона, где провел последние годы своей жизни этот талантливый, одаренный, образованный человек, который отважился приехать в нашу страну в поисках справедливости. Периодически мы звонили в 25-е Отделение, где он находился, наводили справки о его состоянии, иногда носили передачи, но принимал ли он их – не известно.

…Он умер 11 ноября 1997 года в возрасте 78 лет.

Лечащий врач сказала, что звонили в американское посольство, но они отказались хоронить его, а тем более сообщать об этом близким. Только поспешно приехали, чтобы забрать все его дневники. КГБ это было уже не нужно. В больничном морге нам назвали людей, которые «проводили» его в последний путь – без гроба, без одежды, без отпевания. Он погребен, если это можно назвать погребением, на «перенаселенном» пограничном кладбище, где-то у ограды вырыли яму, чем-то прикрыли покойника, закопали и сровняли землю. У этой «могилы» нет адреса. Нет креста. Нет хоть какой-нибудь дощечки с его настоящим именем. Да и зачем? Этот человек провел в нашей стране лучшие годы своей жизни даже без права переписки. И никто никогда не придет на место, где должна была бы быть его могила…

Кажется, у Александра Кушнера есть такие печальные и скорбные строки: «Времена не выбирают. В них живут и умирают».

Бутово. Когда палачи повторяют путь своих жертв

Если зовет своих мертвых Россия,

Значит не все у нее хорошо…

Слышали вы когда-нибудь о таком местечке в пригороде Москвы – Бутово? Когда несколько лет назад первый раз приезжала я сюда, кроме печально известной Сухановской тюрьмы, никто ни о чем особенном здесь не знал: ни о подземных тоннелях, ни о страшных подземных сооружениях, ни о спецполигонах. Кроме тех, естественно, кто там работал. Кругом были старенькие, времен царя Гороха, деревеньки с серыми покосившимися избами, слепыми окошками да чахлыми палисадниками. Иногда к полуразвалившимся магазинчикам подходили люди: испуганные, безликие, кое-как одетые. Поискала глазами школу, да так и не выглядела. Не дай бог жить в таком местечке. Только подумала, а тут откуда ни возьмись – тетка выскочила. Поздоровались.

– Весело у вас тут…

– Ой, и не говори…

– А что это за казематы такие, откуда вы со связками ключей выскочили?

– А это, скажу тебе по секрету, не болтай только никому, от шкафов, в которых хранится добро всякое: меха, шелка, костюмы, драгоценности – да чего там только нет! Это еще с 1930-х да 1940-х годов осталось, когда сюда много арестованных свозили. Их это добро и есть… Многое уже растащили местные да московские начальники. Приедут на черной машине, мне под нос бумажку с печатями сунут: открывай, мол, нам положено. Открываю и иду с ними, а сама поглядываю: роются в огромных самодельных шкафах, грубо сколоченных ящиках, вытаскивают что-то, в сумки свои складывают. Пиши расписку, говорю: кто такой, что взял? А он в ответ: свое, мол, беру, мне разрешено. Бывает, Бога молю, чтобы обошлось. Я ж человек маленький, где ж еще тут работу найдешь? Разве что в тюрьме?

– А что за тюрьма тут была? – спросила я, а женщина в ответ креститься начала, на глазах слезы…

– Не знаю я, что за люди были, да только жалели их. За что муку приняли? Бывает, встретишь в наших закутках человека, а он дрожащим голосом просит конверт с письмом в ящик бросить, да только не здесь, а где-нибудь подальше, чтобы перехватить не могли. Никогда не отказывала, ведь семьи, дети, жены ничего о них не знали. Хоть какую-то весточку отправить. Тюрьма да склады с добром, что я сторожу, вот и все наши достопримечательности…

Прошли годы, и вновь угораздило меня в эти места попасть. Да только поначалу не узнала ничего: вместо полусгнивших сереньких избушек новые дома поставили, веселенькие заборы, колодцы-журавли, садики с огородами ухоженные. На скамеечках у резных ворот людишки сидят, семечки лузгают да шелуху в целлофановые пакетики собирают. Вот диво-то!

У одного из домов на скамеечке благообразный такой старичок сидит, прутиком по песку чертит. Господи, да это ж старый знакомый! В прошлый еще приезд виделись. Постарел, конечно, голова вся белая стала.

– Добрый день, дедуля!

– Ой, да я ж тебя знаю, девица. Сколько лет прошло, а помню…

– И я помню. Как дела? На пенсии уже?

– Да какая пенсия? Семью кормить надо. Все еще шоферю. Платят неплохо.

– А что возите?

– Да здесь ведь испокон века вся работа при МВД да КГБ. Вот и я к ним давно приписан. Вожу на автобусе людей. Рядом с КГБ Варсонофьевский переулок есть. Вот оттуда и вожу. В день пару рейсов делаю. Я и раньше, после войны, тем же маршрутом ездил на своей полуторке. Тоже с людьми дело имел. Говорили, что в переулке этом во дворе здание было вроде больницы. То ли там арестантов лечили, то ли испытывали на них разные яды и лекарства. Его с главным домом на Лубянке соединял подземный ход. По нему людей и доставляли в эту «больницу». А оттуда пути назад уже не было: либо сразу на тот свет, либо ко мне пассажирами. А привозил я их к воротам, что были в конце моей улицы в Бутово. За раз человек 50. За воротами музыка гремела. Так их встречали. А на самом деле выстрелы заглушали.

На задах деревни пятиэтажки из красного кирпича построили со всеми удобствами. Деревенские быстро поняли для кого: офицеры там с семьями жили. Детей растили, с женами миловались, а рядом на полигоне людей расстреливали. Все удобно, все рядом. Не из Москвы же расстрельные команды возить. Народ-то правильно говорит: хорошая молва в сундуке лежит, а плохая по дорожке бежит.

Да что ж это за место такое проклятое: как ни приедешь, с кем ни поговоришь – все ужасом заканчивается. Наслушаешься, насмотришься, да и подумаешь невольно: здесь бы тоже уместна была библейская мудрость, которую широко и цинично использовали фашисты в своих концлагерях: каждому – свое.

А все ж тянуло сюда, было какое-то ощущение незаконченного дела, не до конца исполненного обета. И предчувствия не обманули: самое страшное было впереди.

В третий раз я приехала сюда благословенной летней порой. Машину оставили на краю деревни, а сами пошли пешком через прозрачные перелески, узкие веселые речушки. Грибники с полнехонькими корзинками стали попадаться, птички поют, собачонки у хозяйских ног крутятся. У кого-то приемник на шее – музыка хорошая. Божья благодать, если забыть, зачем я здесь.

Неожиданно открылась поляна огромная: километра полтора. И чудо – вся, как в сказке, усыпана крупной алой клубникой. Кто ж тут хозяин? А никто. Сама выросла на месте страданий в память о тысячах убиенных здесь. По кромке поля утоптанная дорожка, а рядом – шоссе. С рассвета приезжают сюда на машинах и мотоциклах, на телегах, запряженных лошадьми, – все не местные. К полудню уже все заполнено большущими корзинами, ящиками, коробками со свежей ягодой. Рядом на дороге базар. Самые ушлые тетки и дядьки по два раза успевают обернуться. Еще бы! Задарма такое счастье привалило. Продают прямо с машин и телег. Дня за три все это великолепие исчезнет.

Зашли мы с оператором в какую-то замызганную придорожную кафешку, чтобы хоть чайку с бутербродом перехватить. Да куда там – народу, как на празднике. Повернулись, было, уходить, как кричит кто-то: идите сюда, мы подвинемся. Удивительно, но за столом говорили о местах этих, об их проклятой истории, о том, что было, что есть. Дополняли друг друга: кто про тюрьму, кто про расстрелы, кто что знает. А один мужичок вдруг: да, мой деверь в этой тюряге работал. Рассказывал, что сам Берия сюда приезжал, любил на допросах сидеть, когда видных арестантов пытали. Это ж какое сердце и здоровье надо иметь, чтобы получать такое удовольствие?!

Второй спрашивает у меня: а плантации с клубникой видели? Другой в бок его тычет: да прикуси язык-то! – А чего бояться? Сейчас все об этом знают. На крови она растет. Теперь, говорят, надумали на этом месте предприятие какое-то строить или, не дай бог, жилье.

Пошли мы уже восвояси, а мужичок, что про клубнику говорил, за нами увязался.

– Мы, местные, много чего знаем. По-хорошему, надо бы всю эту местность, проклятую в глазах людей, очистить. Дать людям жилье подальше отсюда. А тут, уж не знаю…

Рассказчик наш стал рукавом слезы вытирать.

– На полигончике этом в полтора гектара поначалу бутафорию всякую устраивали: фейерверки пускали, музыку крутили, гранаты учебные взрывали – вроде бы учения идут. Население надо было успокоить. Потом нагнали техники видимо-невидимо, траншеи 4-метровой глубины нарыли вокруг. Ночью привозили несчастных, строили на краях траншей и расстреливали из пулеметов. Крики, рассказывают, страшные были, проклятия. Так вот, заполнят траншею, укатают землицей…. Траншей этих я уж и не помню сколько нарыли. Полигон огромный. Потом долго землю возили, травку сеяли. Следы заметали. А природа сама это место отметила: видишь, какая клубника растет. Да мы, местные, ее не берем. Грех это. Знаем ведь, на какой земле растет, отчего она такая плодородная. Церковку вот соорудили. Батюшка служит. Люди издалека приезжают. Никто, ведь, не знает, кто здесь погиб…

В истории не часто все, что происходило с человечеством в те годы, называли своими именами. Последний раз на Нюрнбергском процессе.

Всему миру с той поры известны Освенцим, Майданек, Бухенвальд, Треблинка… Бутово не известно никому в мире. Да и в нашей стране, на которую Бог послал такую кару, мало кто знает об этом. Неужели мы умеем только прощать и забывать?

А ведь в Москве был еще и единственный крематорий на Донском кладбище. И туда привозили расстрелянных. В больших ящиках, по пять-шесть трупов в каждом. Директор крематория расписывался в приемке трупов для кремации. Указывалось только количество. Имен не было. Кремацию выполняли специально обученные сотрудники НКВД. Сотрудников крематория не допускали. Только директор иногда присутствовал. Прах никто не хоронил. Его просто ссыпали в мусорные контейнеры и отвозили на городские свалки. Тех, кто выполнял эту нечеловеческую работу, награждали, как за подвиги на полях сражений. Вот один пример:

Из служебной характеристики на бывшего коменданта тюрьмы НКВД (имя называть запрещено):

«С 1936-го по 1938-й год находился на спецработе по исполнению приговоров, являлся членом исполнительной тройки.

За время службы в органах награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, боевыми медалями».

Меня потрясло, когда я узнала, что арестованного Берию привезли в Сухановскую тюрьму. Там, говорят, его и расстреляли, а труп кремировали в Донском крематории.

Воистину, есть высшая справедливость в том, что подчас палачи повторяют путь своих жертв, а их прах покоится в таких же безымянных могилах. Только одних чтут всегда и поклоняются их памяти, а другие, несмотря на земное величие, после смерти прокляты и забыты.

«Пленение Шамиля», или «погибельный» Кавказ

Это будет рассказ о двух жизнях: художественного полотна и его центрального героя. Их судьбы связаны с Кавказом, с войнами, что бушевали и бушуют там. И человек, и картина пережили на протяжении многих десятилетий всеобщее признание и тяжкие испытания, были на грани гибели и вновь возрождались.

История эта не только дошла до нас почти через полтора века, но и продолжается сейчас, вращаясь по кругу времен, словно в диком и пленительном танце.

Исламские народы Северного Кавказа называют старинный обряд поминовения аллаха Зикр. Религиозные мистики говорят, что во время исполнения этого танца возникает ощущение, будто вся земля вокруг охвачена огнем и лишь внутри круга – спасение. История утверждает, что нечто подобное пережил во время участия в Зикре и знаменитый имам Шамиль, чье имя навсегда вошло в историю России и северокавказских народов.

Он родился 26 июня 1797 года в аварском ауле Гимры. Старики говорили, что больной хилый мальчик не жилец и посоветовали родителям сменить ему имя. Ребенка отнесли в мечеть и нарекли неизвестным тогда на Кавказе именем Шамиль. И, как ни странно, дело пошло на лад. Чуть ли не с трех лет он начал заниматься борьбой, плавал в бурной реке, целые дни проводил в седле. Высокий, атлетически сложенный красавец вызывал всеобщее восхищение. Не меньше, чем в джигитовке и военных упражнениях, преуспел он в учении. Книга всегда считалась в горах высшей ценностью. Убогие сакли украшали богатые библиотеки. Шамиль в совершенстве овладел арабским языком, получил образование лучшее из возможного тогда.

Годы взросления Шамиля были временем многолетней и кровопролитной войны России за покорение Кавказа. Еще молодым человеком встал он под знамена первого имама Чечни и Дагестана Гази Магомеда, объявившего «священную борьбу против неверных». Со временем Шамиль сам стал имамом и на протяжении почти четверти века возглавлял вооруженное сопротивление России. Весь порубленный саблями, с печенью, проткнутой штыком, он оставался красавцем с гордо выпрямленной спиной, в белоснежной папахе, с окладистой бородой.

Таким он запечатлен на полотне кисти знаменитого русского баталиста, академика живописи Франца Рубо, посвященном кульминационному моменту военной судьбы Шамиля: его пленению русским военачальником князем Барятинским.

Был конец августа 1859 года. Солнце клонилось к закату, когда из окруженного русскими войсками аула Гуниб вышел небольшой отряд мюридов. Впереди – на белом коне имам Шамиль. Рыдающие женщины и дети умолили его покориться судьбе, сдаться и тем самым спасти их жизни. Он шел как на эшафот. С тоской смотрел на родные горы, служившие ему неприступным оплотом, бурлящую бирюзовую реку, трепал холку любимого коня и боялся сказать всему этому «прости». Он знал, что больше никогда их не увидит.

Десять тысяч русских штыков, окруживших аул, готовы были сокрушить все… «Это он», – послышался шепот в шеренгах. И вдруг войска разразились громким «Ура!». В этом было уважение к достойному противнику и храброму воину.

Шамиль спешился. Сидящий на пологом камне 37-летний князь Барятинский подал ему руку, позволил остаться при оружии и сказал, что теперь он должен ехать в Петербург и ждать решения императора.

«Жаль, что это не случилось раньше, – сказал князь. – Теперь мы будем друзьями».

«Наши солдаты, а за ними и народ назвали Кавказ «погибельным»… «Погибельность» Кавказа приняла форму, может быть, роковую, а может быть, и полезную в итоге, раскрыв внутренние язвы нашей жизни, немощь нашего духа, ошибки и грехи нашей политики». Эти столь актуальные сегодня слова написаны более ста лет назад петербургским профессором Василием Львовичем Величко. В наши дни Кавказ вновь стал «погибельным» для России. Как и в прошлые времена, «чеченская рана» открылась в переломное для страны время.

Чечня стала синонимом войны, которая разрушила все, что было прежде в нашем общем доме. А ведь создавали его лучшие люди наших народов – не мы.

Одним из самых престижных на Кавказе всегда считался Грозненский университет имени Льва Толстого. Здесь всегда чтили русскую науку, литературу, искусство. Война разрушила эти стены, а стены аудиторий испещрила словами ненависти и отмщения.

Именем Толстого назвали и селение, где граф останавливался и даже чуть не проиграл в карты свое имение. За русского офицера отыгрался его друг чеченец Садо Мизербиев. Толстой-юрт тоже изувечен войной.

Нет теперь и театра, который был сооружен специально для гастролей в Грозном Федора Шаляпина.

Ужасная судьба постигла и знаменитый художественный музей в Грозном. Прежде сюда приезжали экскурсанты со всей страны. Гордость экспозиции составляли полотна Верещагина, Бродского, Тропинина, Коровина, Захарова-чеченца, старых голландских мастеров. И, конечно, Франца Рубо. Под обстрелами, в горящем и заминированном здании люди спасали израненные, обожженные полотна. Художники-реставраторы и сотрудники музея шли след в след за саперами, чтобы извлечь из-под развалин все то, что еще можно было вернуть к жизни.

Тогда, сразу после первой чеченской войны, была еще в музее и знаменитая картина Рубо. Московские реставраторы из центра имени Грабаря, которые специально были направлены в Грозный для спасения шедевров, увидели ее израненной, поврежденной, но все же живой и даже в раме. К сожалению, увезти ее для реставрации в Москву тогда было невозможно: большие размеры полотна (3 метра 54 сантиметра на 2 метра 48 сантиметров) просто не позволяли погрузить его в боевой вертолет, а другого транспорта не было.

Многие знаменитые картины из грозненского музея обрели вторую жизнь в московских реставрационных мастерских имени академика Грабаря. Но вот знаменитое полотно Франца Рубо «Пленение Шамиля» исчезло бесследно…

Казалось бы, не до этого было в горячке и кровавой неразберихе войны, но, что удивительно, ФСБ решило провести специальную операцию по розыску и возвращению картины.

Дело было поручено полковнику ФСБ Аркадию Дранцу. Группе удалось установить, что похищенная из музея картина сначала пряталась в частных домах в Грозном, затем в Бамуте, а потом после долгих блужданий по селениям и кишлакам оказалась, наконец, далеко в горах.

С непроходимых горных троп следы пропавшего полотна привели в Стамбул. В этом древнем, полном тайн городе испокон века плелись интриги вокруг Кавказа, разжигались нешуточные страсти, творились темные дела и делишки. Здесь и заявили о себе посредники, готовые продать шедевр Рубо.

С ними вступили в контакт в качестве покупателей оперативные сотрудники ФСБ. Сначала переговоры велись только по телефону, а потом удалось назначить и личную встречу в Баку. В качестве покупателя здесь выступил сам полковник Дранец. Каждая встреча с посредниками была настоящим торгом. За картину требовали сначала 5 миллионов долларов, потом – 4 и так далее… Оперативники, чтобы не вызвать сомнений, торговались не хуже заправских продавцов с восточных базаров. В результате столковались на миллионе долларов. На банковский счет в Турции по указанию председателя ФСБ Патрушева было перечислено в качестве аванса 150 тысяч долларов. В результате всей этой работы сумели достичь главного: картину повезли на продажу на Кавказ.

Дальше уже было, что называется, дело техники. Впрочем, не стоит забывать, что все происходило в боевых условиях, в местах, где вооруженные бандиты были хозяевами.

Полотно было спрятано в тайнике крытого грузовика. Его накрутили на палку от линолеума, а потом завернули в ковер. Для прикрытия шло две машины. Каждое действие было под контролем. На горной дороге выставили мобильный контрольный пост. Задача обычная: проверка документов и досмотр транспорта. Все сделали быстро и тихо: без стрельбы и ненужного шума. Оперативники, точно знавшие место тайника, без труда извлекли рулон. Потом выяснилось, что водители даже не знали, какой груз везут. Это была хорошая работа…

А потом на Лубянку были приглашены реставраторы. Повод был и радостный, и печальный. Картина нашлась, но отнюдь еще не была спасена. Директор центра имени Грабаря увидел пухлый сверток, похожий по размеру на множество сложенных вчетверо газетных листов. Когда разложили все это на столах, реставраторы почти плакали. Полотно было практически утрачено: трещины на множестве сгибов, осыпавшаяся краска, подтеки влаги на полотне. Художники говорили, что, когда в их центр привезли в свое время шедевры Дрезденской галереи, обнаруженные в затопленной штольне, они выглядели лучше.

Несколько лет полотно медленно умирало в руках алчных варваров. Сложенным во много раз, его таскали по аулам, прятали в лесных тайниках, сырых подвалах. Казалось, что растоптана и уничтожена сама история, ее интереснейшая страница, запечатленная рукой великого мастера.…

Встреча Шамиля и Александра Второго состоялась на царском смотре в Чугуеве. Все ожидали, что горца ждет смертная казнь или, в лучшем случае, пожизненная ссылка в Сибирь. Однако император подошел к Шамилю, поцеловал его и негромко сказал: «Я рад, что ты, наконец, в России, и жалею, что этого не случилось раньше».

Имаму и его многочисленному семейству было назначено жить в Калуге в прекрасном особняке со сказочным садом. Им было даровано потомственное дворянство и безбедное существование за счет казны. Этим благородным жестом Александр Второй ответил на слова Шамиля, сказанные им при сдаче в плен: «Я признаю власть Белого Царя и готов верно служить ему». Эту клятву имам не только выполнил сам, но и завещал своим последователям «быть верноподданными царям России и полезными своему новому Отечеству».

14 лет прожил имам Шамиль в почете и уважении в православной России. Рассказывают, что когда он впервые увидел икону с изображением Христа, спросил: «Кто это?» «Спаситель наш», – был ответ. «Я тоже буду ему молиться», – сказал Шамиль и поцеловал лик. И это сказал человек, положение которого на мусульманском Кавказе было сравнимо с авторитетом папы римского среди католиков.

Завершил свои дни Шамиль исполнением главного долга мусульманина: по разрешению императора он совершил паломничество в Мекку. У «купола миров» его встретил с восторгом и почестями мусульманский мир. На святой земле имам и скончался 14 февраля 1871 года. Погребен Шамиль в Медине. Его могила у мавзолея Аббасидов – место постоянного паломничества правоверных.

Потомки Шамиля разбросаны сейчас по миру от Эфиопии до Москвы. Двое его сыновей были маршалами турецкой армии, один – Магомет Шапи – генералом русской. И сейчас в Москве живут праправнуки Шамиля.

Здесь же, в Москве, продолжает свою жизнь и знаменитая картина Франца Рубо, а вернее, художники-реставраторы центра имени академика Грабаря ежедневно борются за эту жизнь. Уже заменен холст, изготовлен подрамник, но дальше дело, в котором сплелись мужество бойцов и талант художников, остановилось: нет денег. Зато не иссякают финансовые потоки в Чечню: и на войну, и на мнимое восстановление.

Память предков на Северном Кавказе хранят родовые башни. С их строительства начиналась история каждого рода. Срок строительства был жестким – один год. После этого стройка прекращалась. Недостроенные башни – символ несбывшихся надежд и бессилия. Мастер же, успевший закончить дело, оставлял на камне отпечаток своей правой руки. Воистину, здесь «на каждом камне, вечностью поросшем , начертаны былого письмена».

Когда же будет «построен» мир на Кавказе и рука какого мастера будет на этом строении?

Часть 3

Афганская война

Затерянный мир. Записки военного корреспондента

Мне вновь стал сниться Афганистан…[3] И дело совсем не в репортажах телевизионных новостей, не нюхавшие пороха авторы которых называют себя фронтовыми корреспондентами и красуются на фоне развалин или вооруженных людей. С началом американского вторжения оказалось вдруг, что земля эта, ставшая для многих наших соотечественников символом горя и потерь, все же необъяснимо дорога. Вновь зазвучавшие повсюду названия афганских городов, провинций, дорог, аэродромов откликаются в душе живой памятью о событиях давно минувших дней…

Но для кого-то все, что пережил Афганистан за свою уходящую в глубокую древность историю, то, что довелось изведать в его горах и пустынях нам, может стать настоящим и будущим. Об этом надо помнить тем, кто и поныне считает эти земли в сердце Азии лишь шахматной доской, на которой разыгрывается партия за мировое господство.

Новый год в Афганистане – праздник весенний. Его отмечают 21 марта. Сейчас, когда я пишу эти записки, по мусульманскому солнечному календарю в стране идет 1380 год… Средневековье – по нашим понятиям, что, в общем, соответствует укладу жизни там. Если еще не раньше…

Ритуал встречи Нового года, Ноуруза, как его здесь называют, остался еще со времен Заратустры. Основатель древнейшей на Земле религии огнепоклонников родился в этих краях, проповедовал, а потом был убит и сожжен своими последователями. И все это за много веков до нашей эры.

Вот где начало роковой истории своего рода «бермудского треугольника» среди гор и пустынь центра Азии.

А ведь легенда о Ноурузе очень оптимистична и повествует о борьбе добра со злом, чему посвятил свою жизнь и учение Заратустра.

Однажды бог темных сил похитил у людей солнце. Земля погрузилась в холод и мрак, на ней исчезла вся растительность. И тогда ангел света, узнав об этом, вернул солнце и свет. И люди воскликнули: «Ноуруз», что значит «новый день». Каждый посадил в землю горсть ячменных зерен. Зерна взошли и дали богатый урожай. И вновь воцарились на земле изобилие, справедливость и благополучие….

Однако как далека красивая сказка от подлинной истории этой земли…

Из глубины веков, от пещеры с пеплом Заратустры тянется по земле нынешнего Афганистана след огня и крови.

За три столетия до нашей эры пришли сюда воины Александра Македонского: великого Искандера, как величали его на востоке.

Здесь он женился на местной красавице Роксане. Но рок настиг здесь и его: Роксана была убита собственным сыном.

И в наши дни живут среди неприступных гор Гиндукуша высокие белокожие люди с голубыми глазами. Это потомки армии Александра Македонского. Неприступные места, обжитые ими, издревле называли Кяфирстаном – страной неверных. Главное их богатство – дерево высокогорных лесов, что ценится в Афганистане на вес хлеба, мастерство и боевое искусство предков…

И еще живет память о нескольких веках мира и процветания, что установились у подножия великих гор во времена греко-бактрийского царства. Греки принесли сюда расцвет культуры и удивительную для тех мест и времен веротерпимость. С античными героями и мифами мирно уживались восточноиранские и буддистские культы.

В цветущей долине, зажатой двумя хребтами Гиндукуша – местные жители называют их «молодой» и «старый» – более тысячи лет находилось одно из чудес света: вырубленный в скале буддийский монастырь и колоссальные статуи будд. Высота их превышала 50 метров. Уже никто и никогда не увидит этого в провинции Бамиан. Все уничтожено талибами. В XXI веке они оказались достойными наследниками древних варваров, чьи полчища не миновали и эти места. Еще в древние времена со статуй была содрана позолота, а Чингисхан приказал выколоть буддам глаза, что горели в ночи светом драгоценных камней. Такой была его месть за гибель внука, убитого здесь. Еще один кровавый след в истории.

Воистину, многое и многих поглотила эта «черная дыра» цивилизации в самом сердце Азии.

По древним преданиям, на севере Афганистана, что южнее Каракумов, нашел успокоение и один из первых последователей пророка Мохаммеда, его родственник Хазрат Али.

Мазари-Шариф – святая гробница – в переводе. Так называется издревле это место, давно уже ставшее городом, второй Меккой для мусульман-шиитов.

Голубые купола Мавзолея и мечети, замысловатая мозаичная вязь изречений Пророка: Святая гробница неизменна и сегодня. Будто тысячи голубей, испокон века живущие здесь, защищают ее своими белыми крыльями от всего, что происходило и происходит вокруг…

Там же, на севере Афганистана, не так уж и далеко от Мазари-Шарифа, находится еще один крупный провинциальный центр Кундуз. Когда-то там стояла наша 201-я дивизия. Та, что прикрывает теперь таджикско-афганскую границу. Так вот, 18 лет губернатором провинции Кундуз был известный и уважаемый здесь человек Гулам Рахман. При всех властях губернатором его избирали земляки, а не назначали из Центра. Талибы не только лишили его поста, но и изгнали из страны, оставив в заложниках большую семью губернатора.

Мы давно знакомы с Гуламом Рахманом, но в Москве встретились впервые. И вот о чем был наш разговор.

– В который уже раз иностранцы приходят на нашу землю и уничтожают невинных людей. Известно, что в афганских семьях много детей. Века борьбы за свою землю приучили нас к тому, что если из пяти мальчиков одного рода четверо погибнут, а один останется в живых и увидит свою Родину свободной, то этот ребенок будет хранить оружие своих братьев и отца и передаст его своим детям, чтобы и они были готовы к борьбе.

Аллах миловал до поры до времени мой родной город, – продолжал Гулам Рахман. – В новейшей истории Кундуз был разрушен полностью лишь дважды, что для судьбы афганского города совсем немного. Первый раз – сразу после ухода оттуда советских войск, а второй – сейчас, когда он оставался одним из последних оплотов талибов.

– Талибы, под гнетом которых несколько лет жила моя семья, это фактически иностранцы, – говорит бывший губернатор Кундуза. – Они пришли из Пакистана, где были обучены и вооружены. Деньги на это шли из двух источников: поступления из арабских стран для организации захвата Афганистана, а большая часть от продажи героина, выработанного в Пакистане. Талибану все равно против кого бороться: режима Наджибуллы, северного альянса, американцев или русских – главное отрабатывать деньги.

Современная афгано-пакистанская граница проходит по так называемой «линии Дюранда», произвольно проведенной англичанами более ста лет назад. Тогда они еще владели всей Индией. Именно оттуда Британия трижды вводила свои войска в Афганистан, пытаясь силой колонизировать и эту страну, полностью оседлав тем самым древние торговые пути между Востоком и Западом.

В центре почти в пыль теперь разрушенной древней столицы пуштунских племен Кандагаре чудом сохранился памятник: высокая стела, окруженная старинными пушками. Он посвящен победам над англичанами. Их было три, и каждый раз с огромными потерями англичане уходили обратно в Вест-Индию. Во втором походе вообще уцелел лишь один человек – доктор Брайдон. Один из нескольких десятков тысяч солдат экспедиционного корпуса, что был разбит под стенами Кандагара. Их кости давно уже укрыты многометровым песчаным саваном пустыни Регистан, что подступает сюда с юга.

До сих пор пуштуны обороняют свои семьи трофейным английским оружием XIX века. Эти музейные, по нашим меркам, экспонаты хранятся во многих афганских домах. И когда наступает час беды – старые ружья снимают со стен.

Совсем недавно тему афганского патриотизма мы обсуждали с заместителем Генерального Секретаря ООН Юлием Михайловичем Воронцовым. В свое время Юлий Михайлович занимал уникальную должность: был первым заместителем министра иностранных дел СССР и Послом нашей страны в Афганистане. Такое сочетание должностей потребовалось в 1988 году для того, чтобы он имел все полномочия для ведения переговоров о выводе наших войск из Афганистана.

– С афганской стороны, – вспоминает он, – в переговорах принимали участие люди разных племен, национальностей, политических воззрений. Но все они с гордостью называли себя афганцами. Так было всегда в истории. На этой земле веками не утихали межплеменные, межнациональные междоусобицы, но стоило вклиниться в них кому-то чужому, как все объединялись в общей борьбе против чужеземцев.

Кстати, Юлий Михайлович рассказал, что неоднократно говорил об этом американцам, накануне их действий в Афганистане. А в ответ услышал от одного конгрессмена удивительное мнение: напрасно вы ушли из Афганистана. Оставались бы там – и не было бы никаких талибов.

Американцев можно понять. Они столкнулись с миром, которого вообще не знают. Во всех США с трудом нашли с десяток специалистов по языкам и истории Афганистана.

И это не удивительно. Долгие столетия Афганистан оставался «запретной страной». Не только потому, что земли эти закрыты от остального мира неприступными горами и безводными пустынями. Только одно из названий которых – «Дашти марго» – пустыня смерти – говорит о многом.

Главной же опасностью был мусульманский фанатизм, который огнем и мечом насадили здесь арабские завоеватели. Древние письмена Корана, на до сих пор абсолютно непонятном местным племенам арабском языке, действовали и действуют на них как заклинания.

И сейчас еще на дорогах можно встретить почти сказочных дервишей, исступленно призывающих убивать «кяфиров», то есть неверных.

Порой дикость этой жизни просто непостижима для разума современного человека. У меня дома до сих пор хранятся маленькие наручники с обрывками цепи. Я привез их из кишлака Чохарсияб, где была найдена девочка, собственным отцом прикованная к стене дома. Сколько же успела пережить маленькая Зульфия…

А с чем сравнить горе женщины из знаменитого в древнем городе Герате рода муллы Амира. За последние два десятилетия семья потеряла более ста мужчин. Среди них и три сына Зухро.

Да, фанатики не щадили и не щадят и своих единоверцев.

Бывало, что смерть настигала молящихся прямо в мечетях и подле них во время ракетных обстрелов или взрывов бомб.

Так было в мечети Герата, города, известность которого, как крупнейшего культурного центра Востока, восходит еще к временам Алишера Навои, который жил и творил здесь.

Так было и со знаменитой голубой мечетью в Кандагаре, где, по преданиям, хранятся одежды Пророка.

Много страшных картин хранятся в моем видеоархиве, да и в памяти тоже, хотя и прошло со времени войны в Афганистане достаточно лет. Как забыть одну из боевых операций в знаменитом ущелье Панджшер против самого грозного нашего врага Ахмад-шаха Масуда. Когда наши солдаты ворвались на его главную базу, то увидели десятки тел расстрелянных им соплеменников. Здесь же была и тюрьма с приспособлениями для самых изощренных пыток.

Здесь же Масуд был убит и сам, хотя произошло это совсем недавно, когда он уже получил мировую известность главного борца с талибами.

И как тут не вспомнить, что именно эти земли западнее Ганга, что прежде назывались Ариана, Гитлер считал родиной настоящих арийцев. Свастика тоже была культовым знаком здешних племен.

Кровавая история Афганистана продолжалась в ХХ веке и в роскошных дворцах. В 1919 году выстрелом в ухо во сне был убит эмир Хабибулла-хан. Через 14 лет пуля настигла в дворцом парке короля Надир-шаха – отца последнего афганского правителя Захир-шаха. Сам же Захир-шах чудом спасся после свержения с престола.

Первый демократический руководитель страны Тараки был задушен подушкой собственной охраной.

Впрочем, здесь уже начинается другая история, тесно сопряженная с нашей судьбой.

В отличие от США, многие граждане которых до последнего времени и не знали, наверное, где находится Афганистан, для нас это всегда был ближайший сосед. Россия в 1919 году первой в мире признала независимость этого государства, а Ленин даже послал на помощь народу 100 тысяч золотых рублей. Правда, король построил на них еще один дворец в Кабуле.

Но и здесь история не удержалась от парадокса: в 80-е годы ХХ века во дворце расположился штаб нашей 40-й армии.

Наша война в Афганистане длилась 9 лет и почти два месяца. А началось все в конце декабря 1979 года, когда границу пересекли моторизованные колонны Советской армии. В те же дни на Баграмскую авиабазу один за другим садились тяжелые транспортные самолеты. И первым был уничтожен тот, кто много раз просил о вводе войск: Хафизулла Амин. Устранив Тараки, он попал в немилость у советского руководства. А потом и стал вызывать подозрения в двойной игре. Задача была поручена группе «Альфа». Несколько десятков спецназовцев должны были штурмом взять превращенный в крепость дворец Амина. Все они были ранены, но приказ выполнили.

Сразу же по маршруту Прага – Москва – Кабул сюда был доставлен Бабрак Кармаль, бывший при Амине в опале. На первых порах его поручили все той же группе «Альфа».

Поначалу задача войск была ограниченной: встать гарнизонами и не вмешиваться во внутренние дела. Просто демонстрация присутствия. Но новое руководство Афганистана все больше втягивало нас в очередную междоусобную войну в своей стране.

В первых наших частях, вошедших в Афганистан в январе 1980 года, был и молоденький лейтенант Руслан Аушев. С этого времени Афганистан стал его военной судьбой на долгие пять лет. Здесь он рос по службе, за боевые дела был удостоен звания Героя Советского Союза, здесь был очень тяжело ранен, но выжил, к счастью.

Какой же видится сегодняшняя ситуация в Афганистане этому многоопытному и седеющему уже воину?

Афганистан – это такая страна, где даже самый большой друг, если войдет с оружием, автоматически становится врагом. Наш пример это очень хорошо подтверждает. Со временем американцы и их союзники получат такую же ситуацию, когда будут контролировать только ничтожную часть страна и в основном охранять сами себя. Здесь не поможет даже вся авиация и все бомбы мира. Пока солдат не войдет в каждую пещеру и не подавит огнем каждую точку, военного успеха не будет. И вообще это не методы борьбы с терроризмом, когда в ответ на террор отвечают войной против целого, ни в чем не повинного народа. То же самое происходит и в Чечне. Сколько это уже длится? А какой результат?

Надо действовать методами спецслужб, методами экономическими и политическими. И прежде всего, устранить огромный разрыв в экономике развитых стран и стран так называемого третьего мира. Пока одни обогащаются за счет других, будет оставаться питательная среда для терроризма.

Понимание истин, к которым пришел после многих лет войны и в Афганистане, и у нас на Родине Руслан Аушев, дорого стоило и стоит нашему народу. И ведь все жертвы напрасны.…

Сегодняшние телерепортажи из Афганистана производят эффект уже давно виденного. Кто может сказать, когда снимались кадры разрушений и вопиющей бедности? Сегодня или двадцать, пятнадцать лет назад?

Говорят, что время на Востоке течет медленно и не в ту сторону. Воистину, так.

В очередной раз Афганистан откатился назад. И есть вещи, которые уже не увидишь теперь. А ведь действительно, были и счастливые дети, студенты, женщины без паранджи.

Было, конечно, не всюду, а только в больших городах, где стояла наша армия, а значит, никто не мешал нам же помогать афганцам. Но ведь это только десять процентов территории страны. А на остальной части – феодальное средневековье и война…

Горы Афганистана буквально нашпигованы оружием, а дороги, поля, долины рек – минами и фугасами. Арсеналы здесь разных лет и разных стран: оружие китайское, пакистанское, английское, итальянское, даже немецкое времен Второй мировой войны. Но, конечно, больше всего наше и американское. Именно оно стреляло и стреляет в Афганистане.

Правда, если раньше американскими ракетами Стингер моджахеды сбивали гражданские самолеты, на дорогах рвались на итальянских минах караваны с мирными грузами, а в городах взлетали на воздух машины, начиненные пакистанским пластидом, это на Западе называлось партизанской борьбой против советских войск и кабульского режима, то теперь – терроризмом.

По сути, талибы были выращены американцами и Пакистаном. Такого мнения придерживается и ветеран Внешней разведки генерал-лейтенант КГБ Леонид Владимирович Шебаршин.

Его профессиональная деятельность десятилетиями была связана с этим регионом. Работал в Пакистане, Иране, участвовал в принятии решений по Афганистану.

Американцы избрали для публичной мести террористам самую бедную и слабую во всех отношениях страну, – сказал мне Леонид Владимирович. К тому же и воевать они стараются чужими руками. Но, на взгляд опытного разведчика-аналитика, есть в этой операции у США и далеко идущие стратегические цели.

Уже сейчас в сфере политического и военного влияния Соединенных Штатов оказались почти все бывшие среднеазиатские республики СССР. Активно идет создание здесь необходимой военной инфраструктуры в виде взлетно-посадочных полос, складских помещений, пунктов связи и управления.

Генерал Шебаршин считает, что все это подготовка к главному военному противостоянию XXI века между США и Китаем.

Афганистан издревле называют «сердцем Азии». Спокойно, ровно бьется оно – мир и благоденствие на всем континенте.

Сейчас его ритм вновь тревожен…

Война закончится в среду

Да, да – все точно знали это, знали еще за десять месяцев до той самой среды 15 февраля 1989 года. А все было просто: эта дата была обозначена в совместных советско-американских решениях по Афганистану. Согласно им в этот день последний наш солдат должен был покинуть сопредельную страну.

И вот был последний понедельник перед той самой средой. День – удивительно солнечный и теплый даже для середины афганского февраля. В опустевшем поселке АФСОТРа почти на самом берегу Амударьи нас не было и десятка…

АФСОТР – это крупнейшее в прошлом советско-афганское акционерное транспортное общество. Поселок – два десятка уютных финских домиков. Ну а мы – корреспонденты Центрального телевидения в Афганистане Борис Романенко и я, журналист из Москвы Артем Боровик и военный водитель Сережа, прикомандированный к нам вместе со своим «уазиком» на период вывода войск.

В таком составе население приграничного поселка сформировалось лишь накануне вечером, когда мы пришли в рубежный афганский город Хайратон вместе с последней колонной наших войск. Она, собственно, состояла тогда из полевого штаба генерала Громова и его боевого охранения. Это подразделение и должно было в среду обозначить полный вывод советских войск из Афганистана, хотя к тому времени все уже были на другом берегу.

Последний месяц мы вынуждены были беспрерывно мотаться с выходящими войсками до границы, передавать из Термеза репортажи в Москву, а потом возвращаться обратно к движущимся колоннам, чтобы вновь с ними проделать этот путь.

Конечно, время это было нелегкое, как, впрочем, и все четыре года, проведенные мной на той войне. Представьте: с очередной частью мы пересекаем границу – развернутые знамена, марши, митинги, радость встречи с родными, счастье, что остались живы… Мы все это снимаем, передаем в программу «Время», а сами – обратно через границу, туда, где еще все возможно, где идет обстрел наших движущихся войск, взрываются фугасы на дорогах, огонь по арьергардам ведут не только душманы, но и те, кто вчера назывался другом…

Все это сильно било по нервам, но и положительных эмоций было много. Мы хорошо представляли, как смотрит страна наши репортажи, с какой радостью узнают люди на экранах родные лица, день за днем следя за их движением к дому, к жизни.

Множество солдатских семей собралось и в Термезе. Они сутками ждали своих ребят прямо у границы, не зная даже примерно, когда произойдет встреча и состоится ли она вообще именно здесь. Никто даже не подумал о том, чтобы сообщить людям, какая часть, где и когда будет пересекать государственную границу. Для этих метущихся от солдата к солдату отцов и матерей мы оказались единственными информаторами и связующим звеном между теми, кто еще шел через обледеневшие горы, нес службу на блокпостах вдоль дорог, мерз на белесой от высокогорного мороза броне. У меня до сих пор хранятся десятки клочков бумаги с наспех нацарапанными номерами частей, полевых почт, солдатскими именами. «Если встретите, передайте, что мы ждем в Термезе», – просили люди. И мы действительно нередко встречали случайно, находили специально, снимали нашей камерой тех, кого так ждали на Родине, на берегу той самой проклятой реки, что еще разделяла войну и мир.

Итак, был теплый, солнечный понедельник… Проводив накануне через границу предпоследнюю часть, мы провели с утра собственную генеральную подготовку к возвращению домой. На бельевых веревках, оставленных между коттеджами их бывшими хозяйками, сушились уже наши тельняшки, подворотнички от камуфляжа и прочие выстиранные тщательно шмотки…

Но впереди еще были две ночи. И, судя по тому, что было вчера, спокойствия не предвиделось. С наступлением темноты на афганском берегу Амударьи начиналась вакханалия. От злобы на нас и страха перед моджахедами, которые уже подошли к городу, буквально, на наших плечах, афганские солдаты, «зеленые», как их называли, палили из всех видов оружия: от автоматов до минометов и легкой артиллерии.

Плюс к этому горели и взрывались костры из боеприпасов, от которых освобождались наши солдаты перед переходом границы. Одним словом, было весело…

Осталось и еще одно страшное воспоминание. Это судьбы наших саперных собак.

На войне они – явление особое. Специально обученные собаки идут впереди саперов, ориентируясь только на свой нюх. Сколько солдатских жизней они спасли. А сами, ничем не защищенные, гибли на минах, получали тяжелые ранения и контузии. Но их всегда старались выходить, оставляли в подразделениях, лечили, кормили тем, чего подчас не хватало самим.

Вместе с солдатами возвращались с войны и они. Моему оператору Борису Романенко удалось снять в те дни на высокогорном перевале Саланг потрясающий кадр. Наши войска преодолевали его в 20-градусный мороз. И вот на броне одной из БМП между двумя передними люками сидела совершенно заиндевевшая овчарка. Ни ветер, ни мороз не могли согнать ее внутрь машины. Она была на службе, она была на посту.

Так вот, этих, в прямом смысле, фронтовых друзей бойцам приходилось оставлять на границе, на ее афганской стороне. Таковы были суровые правила пограничного карантина. Брошенных же на афганской земле, их ждала верная гибель. Причем очень скорая.

Дело в том, что афганцы ненавидели наших собак. Те отвечали им взаимностью, издалека чуя специфический запах тела и одежды, готовы были разорвать каждого в клочья.

И вот теперь у границы афганцы безжалостно убивали из автоматов оставленных нами верных псов. Их предсмертный вой сливался с ночной канонадой…

Вот когда ощутил я впервые обескураживающее чувство подлого предательства.

Теперь оно не покидает меня все эти года, но тогда пришло впервые. Неужели ничего нельзя было сделать, позаботиться заранее о наличии ветеринаров на границе, специального контроля? Уже тогда ничего и никому не было нужно. Так же, как потом никому не нужными стали судьбы прошедших Афганистан, искалеченных этой войной людей, убитых горем потерь семей.

И началось это тогда же, в последние дни и часы войны. Помню, как равнодушно и высокомерно раздавали солдатам памятные часы. Их привезли с собой прямо в фабричных ящиках чистенькие и надменные московские полковники из ГЛАВПУРа. Они совали копеечные картонные коробочки в натруженные солдатские руки, стесняясь или брезгуя смотреть в лица.

А потом, по ту сторону границы, после громких митингов и пышных речей вернувшихся домой с войны, словно преступников, сгоняли на специальные площадки, оцепленные не нюхавшими пороха подразделениями, расформировывали, разгоняли по дальним гарнизонам боевые части и подразделения, увозили в запасники знамена, покрытые славой и отцов и сыновей.

Новомодные политические веяния уже тогда заставляли будущих видных «демократов» прятать «афганскую войну» как позор страны. Да, такой она и была, если говорить о политиках, ее развязавших, а потом бесстыдно предавших и продавших и армию, и память павших. Но история им жестоко отомстила. Именно это предательство разрушило потом великую страну, а поначалу множеством маленьких «афганов» расползлось по Союзу, продолжаясь и сейчас в Чечне. Воистину, история учит только тому, что она ничему не учит.

А как увеличился с тех пор скорбный список наших потерь. Сколько новых имен поминаем мы, молча поднимая третий тост!

Сколько умерло от ран, сколько погибло в Таджикистане, в Закавказье, на Кавказе?

Сколько добровольно ушло из жизни, не выдержав бездушия и подлой лжи?

Мы продолжаем терять друзей на той самой, «афганской»… Как рано ушли от нас генералы Захаров, Щербаков, Дубынин, Высоцкий, Карпухин. Как трагически погиб на боевом посту Виктор Петрович Поляничко. Нелепа и страшна смерть Артема Боровика. Потерям нет и не будет числа.

И в тот день, 15 февраля 1989-го, мы словно предчувствовали все это, собравшись у пограничного шлагбаума перед въездом на мост через Амударью.

Уже вытянулись в колонну БТРы, солдаты и офицеры стирали с начищенных с вечера сапог и ботинок успевшую налететь въедливую афганскую пыль, ладили к полевой форме боевые ордена и медали.

Собрав вокруг себя командиров, давал последние наставления генерал Громов. Мы коротко поговорили тогда с ним. «Я бы поставил памятник каждому прошедшему Афганистан, – сказал командующий, – а вообще, знаешь, мы будем вспоминать эти годы как лучшие годы нашей жизни…»

И тогда и потом я слышал эти слова от многих. Да, и сам тоже так думаю. Ведь это было время, когда каждый солдат и командир чувствовал свою незаменимость, нужность Родине и товарищам. Каждый был словно истребитель на взлете…

Прозвучала команда «Заводи», махнули флажками регулировщики, открылся шлагбаум, и головная машина, в люке которой под развернутым боевым знаменем стоял командующий, въехала…

Так в долгожданную среду закончилась эта война. Формально закончилась, для истории. В наших же сердцах и жизнях она продолжается.

Письма из Афгана

…честь унизится, а низость возрастет. В дом разврата превратятся общественные сборища… И лицо поколения будет собачье…

Библия

Весна 1985 года

Здравствуй, Нюся!

Никак не могу очухаться, что я в Афганистане. С детства, как о чем-то несбыточном, мечтала побывать в Англии, Франции, Японии, Америке. В Афганистане – никогда. Да и много ли мы о нем знали, черт возьми.

Есть трагедии, перед безмерностью которых любое слово бессильно. И молчать нельзя, потому что молчание становится сообщником неправды. Надо говорить. Буду стараться говорить…

Из Москвы улетали три дня. Оказывается, нам продали билеты на несуществующий рейс. И мы с огромным количеством багажа, ведь везли сюда все: постели, подушки, кастрюли-сковородки и так далее. Так путешествуют только советские, если это можно назвать путешествием. Так вот, проклиная все, метались в Шереметьево и обратно. И все думалось – плохая примета. Уж чего хорошего, ведь не в Париж, не в Рио и даже не в Софию летели, а в Кабул. Там война. Даже рейс какой-то ненормальный, ночной, с пересадкой в Ташкенте.

А из Ташкента – уже рассвет. И чужая земля, а точнее, чужие горы, которые тянутся из ниоткуда в никуда. Гиндукуш…

Помню, когда Алена, твоя мама, была маленькая, летели мы с ней впервые на самолете. Ой, лепетала, какая внизу клетчатая земля и сугробики из облаков. Тут же ни сугробиков, ни клетчатой земли, все залито солнцем. Даже на самолете кожей ощущаешь эту мертвую замурованную тишину. Затерянный мир. И невозможно себе представить полет или падение снаряда. Из иллюминатора видно, как воздух шевелится и вращается. Говорить нет сил. Попадаешь на целую вечность в прошлое. Горы эти помнят и Тамерлана, и Александра Македонского, и Бабура… А теперь вот где-то внизу, в расщелинах и ущельях гнездятся душманы. И вдруг горы кончились. Открылась Кабульская долина. Огромная чаша, опоясанная хребтами, а в ней столица. Город разрезан на две части горами: Шердарваза и Асмаи. Их соединяют глубокие ущелья. Здесь же поймы двух рек: Кабула и Логара. Высота над уровнем моря более полутора тысяч метров. Все это я узнала, конечно, позже.

На подлете к Кабулу появились вертолеты сопровождения, отстреливающие тепловые ракеты-ловушки для защиты от возможных пусков зенитных установок. Велено не пугаться. Обычная, но необходимая предосторожность в условиях периодических душманских обстрелов со склонов и вершин окружающих аэродром гор. Бог знает, что такое: летишь, окруженный залпами салютов. Снижаемся резко, чуть ли не вертикально. Кажется, что вот-вот врежемся в землю. Это тоже необходимость, неведомая пассажирам обычных авиарейсов. Весь аэродром окружен танками и БТРами с поднятыми орудийными стволами, вышками с пулеметами, огневыми точками. Куда нас посадили? Зданьице аэровокзала, подобие таможни и зала ожидания. Все делается быстро. Набитый пассажирами, прилетевшими в Кабул, небольшой «загон» быстро опустел. Всех расхватали по машинам и быстро-быстро повезли прочь от опасного места, каким считался аэропорт. Мы остались чуть ли не одни с горой своего багажа. Коллега, на смену которого мы приехали, черт знает почему, опоздал. Появился какой-то советский дядька, весь в мыле, представитель одной из наших организаций: а вы чего здесь стоите? Сказал, что будет пытаться куда-то дозвониться. Видимо, в посольство. Телефон, говорит, тут чуть ли не единственный, и к нему еще надо пробиться. Очень неприятно было. Озираюсь. Женщин немного, поэтому рассматривают меня афганцы пристально. Все улыбаются, необыкновенно веселы. Да ведь, думаю, в их души не влезешь. Поверишь – пропадешь ни за понюшку табаку.

Наконец появился наш коллега-мучитель Владимир Фадеев, а с ним кинооператор Алексей Бабаджан. Покидали все в машину. Поехали. Мы им о своих переживаниях, а они: «3нали, братцы, куда едете. Нечего вякать». Понеслись. Дом, в котором нам предстояло жить, где-то на другом конце города. Ехали, ехали… За всю дорогу один светофор. Мелькали верблюды, ослики с поклажей, советские БТРы. Стоящие, сидящие, лежащие вдоль дорог люди смотрят ненавидящими глазами. Даже любопытства в них нет.

Проехали центр Кабула, едем по узким улочкам меж глиняными дувалами и бесконечными помойками у каждого дома, в которых роются мальчишки, собаки, тощие облезлые коровы.

На такой вот улочке подъехали к высоченному забору с железными воротами, за которыми, уже во дворе, навес для машин. Перед домом крошечный газон с яркими кустами крупных разноцветных роз, а все остальное небольшое пространство залито бетоном. Из того же бетона прямоугольная серая коробка двухэтажного дома. Он построен специально для того, чтобы сдавать «шурави» – советским, значит. Себе так не строят.

Фанатичная страна, где личная жизнь каждого отгорожена высокой стеной. В воздухе запах азиатского жилья, пыли, бараньего жира. Так благоухает и весь Кабул, и каждый дом, и каждый афганец…

«Гулять будешь из окна», – словно шутя, втолковывают коллеги. Окна всегда закрыты. Работает кондиционер. Пешком ходить нельзя никуда. Только на машине. Женщине за руль нельзя – афганцев это бесит. Открытую одежду носить нельзя… Нельзя, нельзя, нельзя....

В доме душно. Только в одной комнате мебель – хозяйская. В остальных пусто. Спать придется поначалу на полу. А ведь тут полно скорпионов. Наслышаны. Мрачных эпизодов хоть отбавляй. Спешно распаковываем коробки с московской снедью. Гостелерадио снабдило в дорогу так называемыми «представительскими продуктами», то есть дефицитом, который в тогдашней Москве не достанешь. Спасибо и на том: есть чем отметить прибытие. В шкафу на кухне какие-то желто-грязные тарелки, напоминающие наши общепитовские. «Ты не думай, они не грязные, – говорит наш симпатичный и очень милый кинооператор Алешка Бабаджан. – Это у них фарфор такого цвета». Еще есть оловянные ложки, граненые стопки. Словом, для выпить-закусить достаточно. Ну, с приездом!

Приезжает симпатичная пара. Он – полковник КГБ, советник соответствующего афганского ведомства, она – врач. Выпили по рюмке-второй, поболтали ни о чем. И вдруг она ни с того ни с сего: «Ненавижу этих сволочей, ненавижу!» Мы потрясены. «Ну, что вы, разве можно так? Они такие несчастные люди…» «Вот поживете год-другой, вспомните мои слова». Довелось вспомнить…

На следующий день поехали в посольство на знакомство, беседу, постановку на партийный учет. Почему-то в зарубежных посольствах парторганизации называются профсоюзными, а комсомольские – физкультурными. Выдали оружие, велено на ночь класть с собой, а вот на съемки брать нельзя – журналистам не положено. Да и зачем оно вообще нужно: все равно ничего не успеешь, ведь охотишься не ты, а за тобой.

Теперь для афганцев я «ханум», и мне почему-то противно; я – сударыня, я – русская. Да ну их. Жара стоит тягучая и парализующая. Северный ветер «парван» появляется вдруг, образуя злые смерчи, засыпающие все мелким, как мука, барханным песком. Солнце из созвездия Скорпиона переместилось в созвездие Льва. Закончился месяц «саратан», самые жаркие дни, и начался месяц асад – месяц льва. Страна живет в 1366 году по мусульманскому солнечному календарю.

Приехали… Сейчас в Кабуле время цветения роз…

1985 год. Кабул

Нюся, дорогая и все понимающая! Это я, а ты для меня олицетворяешь всю мою Россию. Очень не хочется скулить. Не получается. «Эх, яблочко, куда ты котишься…» Миша все время в командировках, в районах боевых действий, «на войне», как здесь говорят. Я одна в этом холодном, даже если он раскален от жары, доме под названием Отделение Гостелерадио СССР в Афганистане. Наблюдаю из окон, иначе нельзя, за жизнью этой «дружественной» средневековой страны. В какую сторону ни глянь – впритык дома афганцев. Это район богатых вилл, где соседствуют дома членов правящей партии и видных моджахедов. Кстати, зачастую это одни и те же люди. Все так близко, окна в окна. За руку можно поздороваться. Наблюдаем друг за другом. Больше, конечно, они. Штор пока нет, так что каждый шаг как под рентгеном. Особенно любопытны дети всех возрастов. Чувствуешь на себе сразу пар пятьдесят черносливовых глаз.

Все вместе замираем, когда начинается обстрел. Я уже научилась кое-что понимать, даже кто стреляет: советские или душманы; в зависимости от громкости свиста, понимать: если громко, то не в тебя; по траектории полета снаряда или ракеты – где приблизительно упадет. Со вздохом говоришь: слава богу, пронесло, не у нас. А где? Кто пострадал? Ждешь известий. Если телефон работает, воздушная линия цела, тут же идут звонки. Или ты набираешь телефонные номера всех коллег и друзей: корреспондента «Правды» Вадима Окулова и его жены Люси, зав. отделением ТАСС Германа Байкова и его Ларисы. Это самые близкие, хорошие люди. «Салам олейкум! Живы? Ну, слава богу!»

Господи, дай мне душевное спокойствие перенести все, что сулит грядущий день…

На что уходит жизнь? По четвергам, каждую неделю, журналистов собирают в посольстве. Посол лично информирует об установках из Центра: как и что нужно писать, какие события освещать. Лещинского уже дважды грозились выслать из страны по настоянию афганцев даже за крохи правдивой информации об истинном положении дел. От посольства все мы живем недалеко – минут 5 – 7 пешком. Но ходить строжайше запрещено – опасно, только на машинах. У советских их тут тьма, все иномарки, особенно у разных служб КГБ. Инструктаж такой: если что, немедленно звонить в посольство и всем собираться там. Так вот, однажды, когда начался очередной сильнейший обстрел нашего жилого квадрата, жена кинооператора, которая, как это с нами часто бывает из-за командировок мужей, была дома одна, попыталась дозвониться в посольство. Ее там мягко послали. И вот, когда снаряды начали падать все ближе, она, схватив ребенка и собаку, побежала сама. На улице ей вслед летели камни и улюлюканье мальчишек.

Иногда не обращаешь внимания на эти бабаханья. Ко всему привыкаешь. А иногда – душа в пятки. Говорят, что душа-то находится между пятым и шестым ребрами. Если найти тот самый узелок и нажать на него, то все пройдет. Находила, пробовала… Но отчего она все равно ноет?

Отдельная история – это наше КГБ здесь. Разветвленная сеть по всему Афганистану. Они правят бал. Формируют правительство, органы власти, партийную структуру. В Кабуле существует официальное представительство Комитета. Ему подчиняются тысячи советников, которые присутствуют во всех мало-мальски значительных органах управления: от кишлака до столицы. Челноками мотаются из Москвы в Кабул высокопоставленные чины. Особое значение имеют визиты некоего Александрова. На самом деле это председатель КГБ Владимир Александрович Крючков. Об этом знают все. Бегают на цирлах. Не дай Бог прогневается. А уж охраны вокруг посольства в эти дни, сопровождения, если куда-то выезжает, – можно подумать идут воинские ученья. Хотя уж какие ученья на войне. Поговорить бы перед камерой с этим дядей с лицом Василия Теркина, этакий простачок (все разведчики, что ли, такие, наивно-безобидные внешне?)… Да разве ж к нему подберешься. Он сам, все его окружение, местные начальники лопаются от важности, лица таинственные. Мол, мы все знаем, но вам, ничтожным, ничего не скажем. Вспоминаются чеховские слова, что все знают и все понимают только дураки и шарлатаны…

По-моему, у Ольги Берггольц где-то есть: «Дни проводила в диком молчании, зубы сцепив, обхватив колени. Сердце мое сторожило отчаянье. Разум безумия – цепкие тени».

Проедешь метров триста от ворот и упираешься в длиннющую улицу Дарульаман. Направо – мимо крошечных полей, где растет чахлая зелень, морковка, огурцы, мимо оборванных грязных пацанов (бачат), играющих осколками снарядов и мин, стреляными гильзами, к советскому посольству. Оно окружено двумя высоченными бетонными стенами с колючей проволокой наверху, а перед ними еще широченный ров с водой. В сильно дружественной нам стране, а главное, «любящей нас, советских», КГБ удумало эдакую средневековую защиту. Как будто эту цитадель будут штурмовать таранами, а толпы атакующих полезут на стены по веревочным лестницам. Может быть, службой безопасности руководила безумная надежда, что снаряды, мины, ракеты просто застрянут среди этих стен, надолбов и колючей проволоки?

Дальше по Дарульаману – мимо разряженных яркими попонами, колокольчиками и лентами осликов и лошадок, запряженных в двухместные коляски, устланные провонявшей грязью и бараньим жиром кошмой. За денежки на них катают детей по короткой дорожке – туда-сюда, туда-сюда. Мимо угрюмой школы, хоть она и числится в образцово-показательных (все как у нас). Над школой шефствует польский посол. Мимо – череда зданий тоже за высоченным забором. Объект афганского КГБ (ХАДа). Мимо бесконечных драных палаток с пыльными овощами, фруктами, бараньими тушами, лепешками и огромным набором разных напитков: спрайта, кока-колы, пепси, тоника (наши дети такого не видели). Мимо, мимо – к той самой горе, где дворец бывшего афганского правителя Амманулы-хана. Он построен на наши денежки. Ленин когда-то купил лояльность соседа за русское золото, отобранное у нищего и голодавшего, ограбленного большевиками народа. Предполагалось, что это поможет бедствующим братьям-афганцам, но король построил себе два дворца. Теперь в одном из них – штаб нашей 40-й армии. Рядом, перед главным КПП, особняк представителя Министерства обороны СССР генерала армии Валентина Ивановича Варенникова. В Афганистане он старший воинский начальник. За особняком – поле. Там солдаты пасут коровок, сено косят. Коровки-то наши, российские. Прилетели на транспортном самолете. Обратно бедных не повезут. Не видать им больше России. А животинки хорошие, не в пример тутошним: низкорослым, худым, облезлым. Генеральских холят и лелеют, пока нужны, исправно доят, чтобы было свежее молочко, сливки, творожок да сметанка для Валентина Ивановича. Человек он в возрасте, не очень здоровый. В городе же ничего молочного покупать нельзя: грязь, инфекции, антисанитария. Армия вообще на месте ничего не берет. Только воду. Все возят самолетами да грузовиками через перевал Саланг. Так что в армии все, как на Родине, а значит, ничего вкусного и полезного нет: консервы, крупы, макароны, сахар да чай. А на боевых действиях в сухпайке иногда попадаются консервы с надписью «Завтрак туриста». Издевательство, право…

Помнишь, у Островского: «Живу день, живу два, а на третий думаю: а не удавиться ли?» Зачем нам все это? За что, господи? Отольется еще кровавыми слезами.

У Варенникова мы бываем довольно часто. Он тоже собирает журналистскую братию для информации и инструктажа. Однако по форме это, скорее, интеллигентные беседы с картами на стене, с документами в руках, с участием его помощников и военных аппаратчиков. По внешнему впечатлению Валентин Иванович почти западный дипломат, только в форме советского большезвездочного генерала. Все его окружение что-то строчит в блокнотах с озабоченным видом. Все, как говорится, чинно и благородно, словно в кабинете Министерства обороны рядом с Кремлем. И когда мы, журналисты, распаляемся и начинаем шипеть от этой постоянной недосказанности, вранья, когда желаемое выдается за действительное, когда же наконец правду будем говорить людям, все равно ведь от западных радиостанций многое знают – нам в ответ, не повышая тона и почти не раздражаясь: еще не пришло время, вы и так много себе позволяете, не надо зря волновать народ. Плюемся, отводим душу меж собой, чуть ли не воем от бессилия. Меж тем, за спокойненько сказанными словами так и слышится: отправим мы тебя, братец, отсюда с волчьим билетом, а вослед «телега» прогрохочет от самого гнусного и компетентного ведомства.

У нас тут поговорка появилась: ты меня Родиной не пугай. Еще как пугают. Разве уменьшилось хождение человека по мукам? Мы коленопреклоненные перед властями, перед послом. «Если бы не дырка в роте – жили бы в злоте». А с другой стороны, кто же услышит нас, кто опубликует? Не найдется таких. Внутренняя несвобода все заливает ядом. Хочу домой. Все хотят. Дорогой ценой мы оплатим это умолчание. Мы еще долго не вернемся отсюда даже после отъезда. При нынешних правителях, которые и несут за все ответственность, никому не нужна правда о том, что здесь происходит. Никого не проймешь, и никто не станет рисковать. Ни на родном телевидении, ни в прессе. Глядишь, потом еще тебя и обвинят во всем.

Когда думаю о себе, что бывает редко, вспоминаю глупые стишки: маленькая рыбка жареный карась, где твоя улыбка, что была вчерась? Тошно, противно… И все же: Это лучше, чем чума и скарлатина, Это лучше, чем холера и склероз, Это лучше, чем вино из нафталина, Это лучше, чем попасть под паровоз. За сим обнимаю тебя. «Хубасти-четурасти» – так афганцы спрашивают о жизни. Отпиши. Твоя верная подруга Ада.

Кабул

Здравствуй, Нюся!

Ты просишь: расскажи про свою жизнь в Афганистане. Ну, что тебе рассказать – жизнь из окна: дома, посольства, машины, из иллюминатора вертолета, люка БТРа. А еще вокруг все говорят о смерти. Как у Бунина: «живем в оргии смерти». Все же официальные речи как у нас: о «светлом будущем», которое должно вот-вот появиться из этого кошмара. Каждый день смотрим «революционно-демократическую» драму. Она разворачивается на глазах. Актеры подчас меняются, но режиссеры все те же – «шурави», советские. Пьеса явно затянулась.

Кому от нашего пришествия сюда стало лучше? Я таких не знаю. Всем только хуже. Афганцы пропитаны ненавистью 20 завоевательных войн в своей истории. Сейчас – 21-я. Она в генах, а потому русских сейчас ненавидят все поголовно. А ведь когда-то любили. Мы всегда были добрыми соседями. Даже во Вторую мировую войну, когда немцы всячески пытались перетянуть Афганистан на свою сторону, им это не удалось. Дружественная страна помогала снабжению нашей армии овчинными полушубками, орехами, сухофруктами. И вот мы стали оккупантами. Мы принесли сюда гражданскую войну, в которой воюем на одной прокабульской стороне, а вернее за нее против всего народа. Зачем? Чего достигли? Только одного: для афганцев теперь красная звезда означает то же, что для нас когда-то паучья фашистская свастика. Она – символ порабощения.

Что значит «истеклаль», знает каждый афганец. Они произносят это слово, зло прищуря глаза. «Истеклаль» – независимость. Это слово – молитва.

Правду об Афганистане ни в репортажах, ни в статьях говорить не дают. Ее совсем немного даже в секретных донесениях множества ведомств в Москву. Да, и какая она, эта правда? У афганцев, которые прикрыты нами, нашим оружием, нашими жертвами, нашими деньгами, – она одна, у тех, кого здесь называют «душманами» (врагами), – совсем другая.

Кажется, бесконечно долго мы здесь. Сменилось несколько поколений призывов наших мальчиков-солдат, по второму, а то и по третьему «заезду» насчитывают офицеры. Еще в школах и военных училищах им вдалбливали: американцы хотели поработить Афганистан, приблизиться вплотную со своими военными базами к «мягкому подбрюшью» нашей страны, к южным границам СССР. А мы, советские люди, не дали им осуществить эти планы. Ложь обволакивает душу. И мальчики прибывают сюда на защиту южных рубежей Родины, а потом, когда начинают что-то понимать, война уже успевает заразить их ненавистью и жаждой мщения: или ты, или тебя. И стреляют. В кого, почему? А хрен его знает. Приказали. А потом цинковый гроб матери: «погиб, выполняя долг». Какой? Перед кем? Долг может быть перед родителями, перед Родиной, перед своим народом. А что за долг выполняется здесь? Придумали ему название: «интернациональный».

А для афганцев мы не только «гяуры», шакалы, которых нужно уничтожать, но еще и дураки, засыпающие эту землю деньгами, заливающие ее кровью своих солдат.

Афганистан для нас остается загадкой, хотя много знаменитых русских востоковедов изучали его, делали лучшие в мире переводы Корана, проникали в недра истории. Англичане называли Афганистан «осиным гнездом Азии» со столицей в Кабуле, в одном из древнейших городов, который так и остался большим кишлаком. Его никогда не называли жемчужиной Востока, как скажем, Герат. Купила недавно в антикварной лавке бусы, которые после суточного «купания» в мыльной пене стали синими-пресиними. Знаменитое Гератское стекло. Из этого города на западе теперешнего Афганистана родом два великих поэта: Алишер Навои и Абдурахман Джани. И могилы их здесь. Предания говорят, что в день похорон Джани его тело несли потомки самого Тимура, а Навои целый год носил траур по своему учителю.

Кабул не был ни отцом, ни матерью городов, но всегда занимал особое место, как перекресток всех дорог. Великий Шелковый путь проходил через эти земли. Он связывал Китай на востоке, Индию на юге, Рим на западе. Сюда пригоняли на продажу стада коней и быков, отары овец, привозили шелковые ткани и нитки, драгоценные камни, пряности, лекарственные растения. Кстати, и здесь их произрастает великое множество, в том числе и те, что стали бедой нашего времени. Вдоль равнинных мутных рек, в субтропических долинах цветут необъятные поля опиумного мака.

Я уже писала, что Кабул – это огромная чаша. К ее дну уступами сбегают кривые улочки с крутых горных склонов. Дома, рассыпавшиеся по ним, сплошь глинобитные. Построены они таким образом, что крыши нижних служат двориками для верхних. На улицы выходят глухие высокие стены – дувалы. И только сверху можно увидеть, что за ними: есть летние помещения, кухни, террасы, балкончики, обязательно чаман (садик) с цветами, фруктовыми деревьями, верхний навес, где вечером можно попить чаю в прохладе, если она вообще здесь бывает. Все это, конечно, у тех, кто побогаче. У всех афганских строений обязательно тяжелые верхние перекрытия, чтобы защищать жилище от перегрева. Традиционный строительный материал из глины с соломой имеет мощную тепловую изоляцию. Никто никогда не занимался архитектурой и благоустройством города (хочется взять это слово в кавычки), если, конечно, не считать королевских дворцов, правительственных зданий, усыпальниц и мечетей, которых в Кабуле больше пятисот. Город веками застраивался стихийно. Единственную плановую строительную операцию произвел когда-то король, проведя карандашом прямую линию через квартал трущоб и повелев прорубить здесь прямой и широкий проспект. Его назвали Майванд. Есть такое местечко на юго-западе страны, где был разгромлен английский экспедиционный корпус. Интересно, как назовут здесь улицы после нашего ухода.

Майванд застроен двух– и трехэтажными домами с колоритнейшими лавочками-дуканами кабульских ремесленников. Типично восточная улица-базар. Это и было единственное осознанное вмешательство в застройку города. С нашим кинооператором Алексеем Бабаджаном, который обретается в Кабуле уже больше года и все знает, мы ездили, вопреки запретам, покупать казаны для плова. Они делаются из меди прямо на глазах покупателей. Самые разные: от маленьких килограмма на три-четыре до огромных, поднять которые под силу лишь нескольким мужикам. Продают казаны на вес. Чистая медь, все-таки – не хухры-мухры. Глядела на эти огромные «кастрюли» и гадала, на сколько же человек в них можно приготовить плов? Разве что на дворцовый прием. Мне объяснили, что афганская семья велика: до 400 – 500 человек. Это те, кто приходит на праздники и свадьбы без приглашения. Все они кровно связаны со своим племенем, со своим кланом. И очень боятся быть изгнанным из него. Такое, конечно, случается, но очень редко. Каждый из членов семьи беспрекословно сделает то, что скажет старейшина. Не успеет кто-либо из клана занять начальственное кресло, пусть даже самое ничтожное, как вокруг него устраивается бесчисленная родня, для каждого находится теплое местечко и денежки. Кто при дверях, кто при метле, а кто и при чайниках и казанах. На наш взгляд, страна бездельников. Нет ни одного партийного руководителя или члена правительства, который бы не имел через подставных родственников нескольких дуканов или не был бы крупным землевладельцем. Все получают мзду. Всем несут и везут. Афганцы говорят, что, если человек не берет взятки, его не будут уважать. За что, если он сам себя не уважает?

Когда поздно вечером в городе загорается электрический свет, если только не взорвали очередную опору линии электропередачи, все эти домики, разбросанные по склонам, словно огромный раскрытый веер, изукрашенный и сверкающий драгоценными камнями. Вот только вниз с этой красоты стекают все нечистоты. Стоят во двориках ширмы-туалеты, в которые из-за грязи войти невозможно, а из них все льется на городские улицы и в так называемые арыки. У афганцев туалет – это «тошноб». Ничего, да? Если бы не солнце, которое днем все высушивает и выжигает по пути, впору кричать «караул». Впрочем, и так удовольствия хватает.

Вообще, афганцы в каких-то вещах поразительно дикие, а в каких-то наивны и искренни, как дети, без лишних условностей. Мужики ходят в широченных штанах, которые подвязывают на веревку. Между штанин – прорезь. Приспичит – присаживается прямо на улице лицом к стене либо на набережной лицом к реке, и все дела. Говорят, что наш министр обороны маршал Соколов в сердцах как-то сказал: афганцы должны быть нам благодарны хотя бы за то, что мы их ссать стоя научили. Имелись в виду те, кто учился у нас, сотрудничает с нами, живет в построенных нами многоквартирных панельных домах. Ты не поверишь, но в Афганистане, даже в столице, нет ни централизованного отопления, ни водопровода, ни канализации. Так что зимой придется топить печи: либо буржуйки, либо дизельные. Это, конечно, усложнит и без того нелегкий быт. Спим по-прежнему на полу – мебель еще не купили. Родное Гостелерадио не переводит денег. На шторы денег тоже нет. Приспособили на окна какие-то тряпки, а то совсем хана: вся жизнь наружу, особенно когда зажигаешь свет. Опасно это, ведь живем среди душманов. Так что, если надо будет укокошить – дело несложное. Да и окна открываем от духоты в спальне на втором этаже, где спим, и внизу: в кабинете и в кухне. А лазают они бесшумно, как кошки. Вонзить нож – секундное дело, а еще проще заставить какого-нибудь мальчишку бросить в окно гранату. Телефона пока тоже нет. Дом был снят прямо перед нашим приездом. А протянуть провода здесь целая проблема. Через многое придется пройти, дать не в одну лапу, тогда, может, звоночек и зазвонит. Так что, храни нас Бог. А ведь и свечку здесь поставить негде. Церквей, сама понимаешь, нет. Помолись за нас!

Р. S. Нюся, положи, пожалуйста, цветочки к памятнику моему любимому скульптору Ивану Шадру. Всегда помню уютный, утопающий в зелени его родной Шадринск, рядом с которым были земли колхоза, где всю жизнь работал еще один мой герой – Терентий Семенович Мальцев. В свое время я сделала несколько фильмов о нем. Даже Госпремию за них получила. Так вот, Терентий Семенович и рассказал мне историю этого выдающегося русского художника, своего земляка Ивана Дмитриевича Шадра. А уж вместе с тобой вспомним и шедевры «Булыжник – орудие пролетариата», его Горького, надгробие Надежды Аллилуевой и Немировича-Данченко… Но это к слову… А главное, любимая Россия всегда в сердце. И ты тоже…

Кабул

Нюсечка, Нюсечка!

Чем больше живу здесь – живу ли? – тем чаще задумываюсь: сколько еще придется здесь пластаться? И скажет ли кто-нибудь, когда-нибудь «спасибо» за «бесцельно прожитые годы». Это я, конечно, загнула, но и вправду хорошего мало. У нас летище безжалостное. Жарит со всех сторон. Как говорил мой знакомый «хренолог»-фенолог: был августовский июль, а теперь будет июльский август. Я от этих сбоев дышу если не на ладан, то уж ладаном точно, потому что кислородом дышать не могу. Вдохнуть-то еще получается, а вот выдохнуть страшно трудно. Неужели астма начинается? За целый месяц не взяла перо в руки – кроме, конечно, необходимых репортажей. А так все больше у плиты и мойки стою. Потому, во-первых, что все, кто приезжает в командировку из Союза, братья-журналисты, проходят через наш дом. Лещинский выкладывается, как даже не может: со всеми знакомит, все рассказывает, дарит идеи и сюжеты, берет с собой на войну. Говорила ему не раз: уймись. Они же потом и обгадят тебя со всех сторон. А если и не обгадят, то и добра не сделают. Вспомнит мои слова. Во-вторых, потому что все готовить приходится самой. Пироги и торты пеку, даже хлеб иногда. Покупать в городе опасно. Либо что-нибудь экзотическое подхватишь, вроде тифа и холеры, либо отравят к черту. Были случаи, когда наши мужики травились водкой, купленной на базарах. Эти духи шприцем запускали туда серную кислоту или другую отраву. Покупают-то ее только «шурави», так что не промахнешься. А продает – весь в улыбке расплывается. Про здоровье родственников до седьмого колена спросит. Приедешь с рынка и полдня моешь. Вначале специальным бактерицидным мылом. Укроп, петрушку, шпинат, лук просто в нем стираешь, а огурцы, помидоры, яблоки щеткой трешь, а уж потом – прополоскать в нескольких водах, в уксусе или марганцовке. Недавно привез муженек помидоры, огурцы, редиску. Купил в дукане где-то у дороги. Так вот, смотрю, овощи какие-то жирно-блестящие. Только через несколько дней поняла почему. Продавцы моют все это в арыках, которые текут вдоль улиц по всему городу. А это никакие не арыки, а сточные канавы, ведь канализации в Кабуле нет. А афганцы в этой, так называемой водице и зубы чистят. Сядет на корточки, пригоршней черпанет из арыка и в рот. Какой-то палочкой по зубам водит. Чуть дальше кто-то стирает, а рядом и писать может, если не больше.

Теперь все покупаем только в тех лавках, где рядом артезианская колонка есть. А еще и облапошить тебя норовят. Надуть «шурави» – святое дело. А потом смеются, потешаются над нами, дураками. А Миша, он знаешь как – набрал в корзину того-сего, сколько, спрашивает? Сколько скажут, столько и заплатит. По его понятиям на рынке невозможно обманывать. Следующий раз покупатель не придет. Так он думает, забывая, что это Восток. Стараюсь покупать сама. Что я, кислых щей, что ли, объелась, чтобы им потакать. Одному вообще лучше не ездить. Кто-то должен стоять у машины, чтобы, во-первых, охранять того, кто покупает, а во-вторых, и под машину могут что-нибудь прицепить: пластиковую бомбочку, например.

Мне Алена моя, еще лет пять ей было, как-то сказала:

– Мамочка, ты себя любишь?

– Нет, доченька, пожалуй, не люблю.

– Надо любить. Так легче жить будет.

И ведь не забыла этот разговор. Проходит месяца два-три, снова спрашивает:

– Ну, ты себя полюбила?

– Полюбила.

– Правда же, легче стало?

С тех пор, надо сказать, из дочернего повиновения не выхожу. В этом смысле. Как сейчас это кстати!

Ты знаешь, я здесь почему-то особенно часто возвращаюсь к Пушкину. Может быть, он тоже помогает любить себя, беречь все, что дорого. Извлекаю из памяти его портреты, писанные великими мастерами, два любимых опекушинских-аникушинских памятника. И стихи… Бог его знает, но мне всю жизнь больше всего нравится простенькое: «Мороз и солнце, день чудесный…» Мгновенно во мне всколыхиваются детство, бабушка, мама, все самое родное. И почему-то изразцовые печи. Я, наверное, в какой-то своей прошлой жизни жила в доме, где они были: плитка синяя и белая с петухами, как моя любимая гжель. И диваны с креслами стояли плюшевые, голубые, такие же широкие, как тургеневский «Самсон» в Спасо-Луговинове, и круглый маленький столик красного дерева со свечами в бронзовых подсвечниках. И маленькая скамеечка для ног. И огромные часы – бом! бом! бом!

Жизнь же здесь навязывает другие сюжеты из прошлого. Например, о Ларисе Рейснер, которая прибыла в Афганистан в качестве жены советского дипломата в первые годы после революции и Гражданской войны, в которых активно участвовала. Бабу это я всегда терпеть не могла, хоть она и талантлива была, как бес, и красива, но мерзавка. Как подумаю, что она становилась перед строем пленных белых офицеров и сама, получая удовольствие, расстреливала их из маузера – нет! уволь! А память о ней кой-какая в Афганистане сохранилась. Говорят, что она ночью по веревочной лестнице лазила в опочивальню шаха. Может быть… Время-то и нравы тогда лихие были.

Почему-то здесь вспоминается анекдотичный перевод знаменитого названия Нотр-Дам-де-Пари: наши бабы в Париже. Так вот, наши бабы в Кабуле – это отдельная песня. Что мы ели слаще моркови? Во что одевались? Что видели? Для нас и Кабул был Парижем. Война, а дуканы завалены шмотьем. Не бог весть что, но у нас и этого нет. Там, где советским разрешено бывать, где дежурят наши патрули, все стоит довольно дорого. Но есть и «грязные» базары, тряпичные развалы, где торгуют для своих в основном ношеным западным барахлом, которое привозят сюда в качестве гуманитарной помощи бедствующему народу. Много и наших товаров, да таких, что в Союзе вечный дефицит: гречка, тушенка, лосось и сайра в банках, сгущенка. Тоже безвозмездная помощь. Только кому? Все очень дешево и разнообразно. Однако нашим туда – ни-ни. Очень опасно. Всякое в этих дырах бывало. Так ведь все равно всюду наши дамы, несмотря ни на какие ужасы и запреты. До чего же нас довели!

Посол на встречах мужьям мозги промывает, увещевает, угрожает выслать – никакого впечатления. А что делать: ведь и самим надо прибарахлиться, и мужей приодеть, и детям в Россию дубленочки-джинсики отправить, да и гречку со сгущенкой и тушенкой. Жди посылок. Вот и рискуют, лезут на рожон. Вообще, женщинам здесь тяжко. Запрещено даже в жару ходить в открытых платьях, с голыми руками, шеей, ногами. Страна мусульманская – это раздражает и оскорбляет религиозные чувства. И если бы только плевали в след. Одной дамочке бритвой голень рассекли, вторую того страшнее, какой-то полоумный кочевник так огрел кнутом по спине, что сломал позвоночник…

Радости от этой жизни никакой. Но кто это понимает, кого это волнует? Если бы меня спросили, что больше всего на первый взгляд поразило в Афганистане, я бы ответила – бездуховность. Ни разу не видела на улицах человека с книгой или хотя бы с газетой в руках. У них свои радости и своя жизнь.

Храни вас всех Бог! Буду молиться за вас. Я умею. До свидания! До свидания! До! Так говорил попугай одного моего друга.

Нежно прикладываюсь к твоей щечке…

Нюсечка!

Пишу не часто – сил нет. Уж прости. Ку-ку. А птиц здесь совсем мало, и они не поют. Глянешь из окна: ни киски, ни песика, ни птички. Видно только, как на балконы соседних домов каждое утро выносят сушить бесчисленные матрасы: синие, красные, желтые, цветастые. И хозяйки зыркают глазами в мою сторону. Стараюсь поскорее убраться. Они не любят, когда на них смотрят.

На нашем крошечном бетонном дворике Миша поставил небольшой резиновый бассейн. Вообще-то это не бассейн, а армейский резервуар для питьевой воды. Он был рваный, а мы заклеили и теперь сидим в нем, когда от жары себя не помнишь, когда невозможно двигаться. Так вот, вчера я была дома одна – Миша, как всегда, на боевых. Днем погрузилась в сей резервуар. Не успела это проделать, как открываются ворота и входит нафар (слуга) хозяина с мальчишкой лет пятнадцати. Оказалось, пришла машина воды для полива нашего и хозяйского дворов. Живет он за забором, а в нем калитка. Через нее хозяин раз в месяц приходит к нам получать деньги за аренду дома. За полив тоже счет выставит.

Я обомлела. Они, думаю, тоже. Женщина в купальнике перед мужчинами – это дикость. Они делают свое дело, в мою сторону вроде бы и не смотрят, но я вижу: косятся. Ушли бы на две минуты, чтобы я могла вылезти и уйти в дом. Так нет же! Напротив, с усмешкой болтаются рядом. И так – полтора часа. Наконец, и во мне взыграла гордость, да и плечи совсем обгорели на солнце. Я с улыбкой вышла из воды, вытерлась полотенцем, постояла, сказала «Салам!» и ушла. Ты бы видела их физиономии! Что ж, на наглость нужно наглостью и отвечать. Однако я сильно рисковала. Могло случиться что угодно. Оскорблены догматы ислама.

Оказывается, в Кабуле есть зоопарк. Когда-то король, побывав в Европе, решил: а моя столица чем хуже? Зоопарком это можно назвать с большой натяжкой. Особенно теперь. И все-таки решила побывать. Меня пригласили наши советники, работающие в муниципалитете. Лучше бы не ходила – слезы и боль. Такое это зрелище. Шесть с половиной голодных зверей и старый пес из шахского дворца. Говорят, что ему под тридцать лет, но я не поверила, хотя на вид собаке лет сто. Лежит, не поднимаясь. Огромная морда с грустными глазами. Устал жить, а ведь когда-то был любимцем короля. Толпы грязных мальчишек, бегающих с длинными палками, суют в очередную клетку какую-нибудь ветку с листочками, обалдевшее от голода животное кидается, а эти гадюки, сами голодные, начинают тыкать в него острыми прутьями, железками. Жестокость воспитывается в них с детства. Привезенный когда-то из Индии лев давно забыл, что он лев. Мяса не видел неизвестно сколько. Ему ничего не хочется. Только умереть. Немного бедняге осталось…

Вчера не успела дописать письмо. Вечером была на настоящей афганской свадьбе. Если бы Лещинский был дома, не видеть бы мне всего этого – не пустил бы. А я решилась поехать с людьми, которым доверяю, хотя верить здесь нельзя никому. Это я поняла очень скоро. Была джума, пятница, выходной для мусульман день, когда молятся усерднее, обед повкуснее и обязательно свадьбы. Каждый, кто приезжает сегодня в Афганистан, чувствует тревожное сочетание беззаботности и постоянно подстерегающей беды, которой пропитан здешний воздух. И потому пышный свадебный кортеж на кабульских улицах воспринимается чуть ли не как мираж в пустыне. Настолько кажется невозможным бракосочетание, когда где-то рядом идут бои, город обстреливается, его районы сотрясают диверсии.

По местечку Суруби, например, где расположена построенная нами гидроэлектростанция, питающая энергией Кабул, сегодня было выпущено сто неуправляемых реактивных снарядов. В Кандагаре обстрелян аэропорт. В Герате телецентр.

А тут в свадебном кортеже причудливо разукрашенные «Мерседесы», превращенные мастерами в произведение дизайнерского искусства. Должна тебе сказать, что за годы нашего военного присутствия в Афганистане на наших, что называется, хлебах поднялись не сотни, а тысячи миллионеров. Для украшения подобных машин существуют специальные мастерские, где мастера за несколько часов убирают их яркими блестящими лентами, золотыми и белыми султанами, бантами и цветами. Вот из такого роскошного кабриолета важный жених выводит невесту в богатом зеленом (цвет ислама) платье. Конечно, в городах традиции не так живучи. Скорее, им отдают дань.

Увидеть настоящую мусульманскую свадьбу со всеми ее ритуалами теперь и не во всяком кишлаке можно. Но в глубинке люди, конечно, более суеверны. «Неверным», то есть нам, там лучше вообще не появляться. Афганцы народ воинственный. На такой свадьбе жених не видит лица своей невесты до конца свадьбы. Только когда они остаются одни, жених получает этот подарок от родственников.

Сейчас, только выйдя замуж, молодая женщина нередко становится вдовой. Случаются трагедии на самих свадьбах. Недавно при взрыве ракеты гибли и молодожены, и их родственники, и гости. Все чаще справляются странные, на наш европейский взгляд, свадьбы, когда присутствует только невеста. Жених где-нибудь воюет или в эмиграции. Его представляет брат или друг. Молодую жену потом «перешлют» мужу с первой оказией. Если за рубеж, то самолетом до Дели, а уж потом дальше, чаще в Пакистан, с которым у Афганистана нет официального сообщения. Правда, недавно с удивлением узнала, что из центра города с набережной реки Кабулки ежедневно на рассвете в эту соседнюю страну уходит автобус. Ноу проблем.

Страна чудес.

Так вот, именно на такой вот необычной свадьбе я и была. В этой семье, каких много сейчас в Афганистане, один брат живет в Германии, второй – в Англии, третий, женатый на русской, в Кабуле, четвертый – в Америке. Этот последний – ярый котрреволюционер, который пообещал, что после возвращения на Родину отрежет третьему брату голову и провезет по городу в назидание другим предателям. Он-то и попросил мать, которая уже выплакала все слезы, подыскать ему невесту. Шариат благословляет многоженство, а потому женятся здесь до глубокой старости, а невестой может быть любая старше 12 лет. Были бы у жениха деньги на колым (выкуп за будущую жену), да на содержание жен и детей.

На свадьбу без приглашения приходит вся родня, а бывает, что это до четырехсот человек. Весь день свадьбы невеста проводит с подругами в парикмахерской.

Короткое отступление: русским посещать местные парикмахерские категорически запрещено: инфекции, грязь, да и острых предметов много под рукой. Приходится что-то изображать самостоятельно, ведь надо же выглядеть прилично, хотя бы для себя. Но ты же меня знаешь: я фаталистка. «Ке сера – сера» – что будет, то будет. Так вот, посетила я однажды такую цирюльню исключительно из интереса. Меня отвела туда афганская подруга. Актриса и милейшая женщина. Так что видела я все своими глазами. Свадебный макияж занимает несколько часов и стоит очень дорого.

Невеста появляется перед гостями только после праздничного ужина. Она сидит на возвышении, как на троне, и гости осыпают молодую конфетти, надевают ожерелья из цветов, зажигают ароматические свечи, чтобы жизнь горела долго и была чистой, мажут руки хной, чтобы рождались здоровые дети, подают напиток вроде компота, чтобы все беды пополам, разрезают трехэтажный торт, чтобы не было разногласий в семье.

Свадебный контракт уже составлен к этому времени муллой только в присутствии родителей с обеих сторон. Новобрачные при этом не присутствуют. В нем не только удостоверяется брак, но и оговариваются все материальные вопросы. Спиртное на свадьбах, как и на других мусульманских праздниках, не подается. Все строго традиционно. Замужние женщины и люди постарше ведут себя степенно, тихо беседуют, но не мешают веселиться молодым. Множество детей разных возрастов – тоже родственники. Но от них нет особого шума. Воспитаны в строгости. Одного родительского взгляда достаточно, чтобы все понял. Никто не кричит истошно: «Горько!». Общая атмосфера доброжелательности и уважения друг к другу. Это и есть лучшее пожелание счастья и долгих лет молодоженам. Только всем нынче грустно на душе. Да и чего хорошего? Страна оккупирована иноземцами. Идет война, которой не видно конца. Будут ли живы они, будут ли живы их дети?

Целую, дорогая. И говорю тебе и себе: «Не урони своего и чужого достоинства!» Так написано у Конфуция.

Кабул

Чет или нечет – всегда и все считаю и загадываю. Скажешь: шиза, бэби? Так и буду, Нюсенька, считать до конца дней.

Привет! – Кукушка, кукушка! Сколько лет мне осталось жить? Но кукушек в Афганистане нет. По крайней мере, я не слышала. Так что, кукую сама и считаю…

Сегодня, как вчера, завтра – как сегодня. Это, конечно, в смысле быта. А вообще-то сама понимаешь, здесь не соскучишься – все время что-нибудь происходит. Приходится прилагать немало усилий, чтобы не ронять себя. Работа наших корреспондентов за рубежом унизительна. Особенно в такой стране, как Афганистан. Ты зависишь от всех, от тебя не зависит ничего. Меня неотступно преследует мысль: зачем мы сунулись в эту чертову страну да со своим уставом. При каждом самом завалящем чиновнике сидит наш советник. Их тысячи. И работают, конечно, они, а наши «заклятые» друзья при этом присутствуют. Получается, что управляем страной мы. А, собственно, какой страной? Три четверти территории контролируют моджахеды. А так называемое правительство правит лишь в Кабуле, нескольких северных провинциях, да еще в крупных городах, где стоят наши гарнизоны.

Сотни раз я наблюдала, как функционирует эта власть. Во-первых, государство обязано по мусульманским правилам привозить бесплатно всех на работу и также бесплатно кормить в течение дня. Посему автобусы рано утром начинают собирать этих бездельников по городу. И прибывают они на свои рабочие места, дай бог, часам к девяти, а то и к полдесятого. Тут же начинается обязательное чаепитие, растянутое часа на полтора, сопровождаемое бесконечными расспросами: хубасти-четурасти, как поживаете, как дела? Все преисполнены важности и достоинства. А в коридорах бесчисленных контор сидят на корточках на грязном полу, обтирая засаленные стены, сотни людей, ожидающих решения своих вопросов. Сидеть так они могут часами. Многие приходят с детьми. Изо дня в день, из месяца в месяц люди не могут добиться никаких результатов. В полдень уже обед. Приготовления же к нему начинаются значительно раньше. Пока туда-сюда – еще два часа пройдет. Без взяток тут ничего не сделаешь. В четыре часа подается автобус, чтобы везти людей по домам. Но выкатываются людишки на улицу еще раньше. Надо успеть еще по соседним лавкам побегать. Вот и весь рабочий день.

Наши же советники сидят с утра до ночи. За все отвечают именно они. И не перед афганскими, а перед нашими начальниками и в Кабуле, и в Москве. Среди них очень много толковых специалистов, ученых, порядочных людей, которые искренне хотят помочь. Но это же, что в ступе воду толочь или носить ее решетом.

Советники по здравоохранению, образованию, сельскому хозяйству, строительству, промышленности, электрификации, землеустройству и т.д. и т.п. Конечно же, советники партийные, комсомольские, пионерские, по физкультурному, женскому движению. Бесчисленные «мушаверы» в аппаратах и войсках МВД, Министерства обороны, КГБ. Есть даже, представь себе, специальный советник по тюрьмам. Без всех этих людей журналистам работать было бы просто невозможно. В большинстве своем симпатичные, интеллигентные люди, все знающие и все понимающие, они очень помогают в ситуации полной неразберихи и хаоса. Да и общаться с ними одно удовольствие, со многими просто подружились.

Так вот, насчет советника по тюрьмам. Выпросили мы как-то в Министерстве внутренних дел через наших высокопоставленных советников разрешение побывать в главной афганской тюрьме Пули-Чархи. Я вообще впервые в жизни была в тюрьме, да еще в мусульманской стране, да еще в период гражданской войны. А тюрьма эта недалеко от Кабула выдающаяся. Ее построили западные немцы по английскому проекту еще при Захир-шахе. Впечатляет ее вид с вертолета: огромная крепость, состоящая из расположенных концентрическими кругами тюремных блоков. С одной стороны – горы, с другой – пустыня. Издалека по ней тянется к неприступным стенам длинная извилистая дорога, настолько утоптанная, что сверху кажется асфальтовой. По ней тянутся родственники заключенных с поклажей. Несут передачи. Некоторые сгибаются под тяжестью неподъемных мешков с провизией. Нормы существуют какие-то фантастические. Точно не помню, но приблизительно так: в месяц – мешок риса, целого барана и без счета овощи, фрукты, мука, сладости. Позволить себе это могут, конечно, только богатые. Они же, если заплатят, могут передать и больше.

Говорят, что сбежать из этой тюрьмы невозможно. Точно такая же будто бы есть и в Англии. Но вроде бы из Пули-Чархи были случаи побегов. За огромные взятки, конечно.

Чтобы попасть внутрь, надо пройти через несколько тщательно охраняемых ворот в высоченных бетонных стенах. Перво-наперво повели нас в кабинет начальника тюрьмы. Тут же чай – так здесь заведено. Для меня, признаюсь, каждое такое угощение – испытание. Опасаюсь я есть и пить у них что-либо. Не раз видела, как это готовится, какая и откуда берется вода, какими «чистыми» тряпками вытирается посуда после мытья. Да что делать. Береженого Бог бережет – такая работа.

Я просто остолбенела в этом самом кабинете начальника тюрьмы, когда увидела над его столом портрет Горбачева. Точно такой, как в кабинетах разных наших руководителей. Ясно, что привезен он из СССР. Рядом с письменным прибором стоит портрет Бабрака Кармаля в рамке и здесь же настольный бюст Ленина. Если бы сама не видела, ни за что бы не поверила.

У нас поинтересовались, с кем из заключенных хотим поговорить? Я знала, что в тюрьме содержатся несколько иностранных журналистов и советников повстанцев. Естественно, попросила о встрече с ними. В этом было отказано под какими-то замысловатыми предлогами: один – на допросе, другой – болен, третий – на очной ставке. А вот нескольких полевых командиров моджахедов по очереди привели в кабинет. Выглядели они все потрясающе: холеные, с нафабренными усами, хорошо подстриженные, с маникюром, в чистой и дорогой национальной одежде, с японскими часами «Сейко» и перстнями на руках. Очень любят эти господа бирюзу, сердолик, сапфир в серебре или золоте. Говорили они очень спокойно, с достоинством, облокотившись локтями на колени и пристально глядя в глаза. Как правило, они ни о чем не сожалели, рассказывали о своей попранной Родине, убитых родственниках, о вынужденных бежать за границу, тем самым аргументируя свое участие в вооруженном сопротивлении. Самое удивительное, что они как бы искали сочувствия и понимания у нас, по их мнению, оккупантов. И говорили, что если удастся выбраться отсюда, то все равно продолжат борьбу до победы.

Нам очень хотелось побывать в камерах. Долго шли мы по каким-то каменным переходам, пока не уткнулись в нечто похожее на большую металлическую дверь с японским замком. В детективных фильмах показываются тюремные коридоры с множеством камер, надзиратели со связками тяжелых ключей, глазки и «кормушки» в дверях. Тут не было ничего подобного. За массивной дверью нам открылся иной мир.

Коридор был действительно длинным и широким, но камеры по его сторонам все открыты настежь. На два человека, на четыре, на десять. Все узники улыбаются. Кто-то играет в нарды, кто-то в кости, кто-то в карты. Какие-то два «духа» в коридоре, сидя на полу, покрывали лаком друг другу ногти на ногах. В Афганистане развит гомосексуализм. Если увидишь на улице двух отроков, идущих, взявшись за руки, значит, любовники. Ну а в тюрьме это цветет махровым цветом. И никто, естественно, не пресекает. Тут же, в коридоре, на каких-то плитках, керосинках варился в казанах плов, кипятился чай.

На нас глядели с любопытством, но без злобы. Скорее, не поняли, что мы русские. Живут, как в раю. Целыми днями едят, пьют чай, курят всякую дрянь, чешут языками. Никто не работает. Все это относится к тем, кого содержат богатые родственники или братья по оружию. Бедные же шьют на тюремной фабрике обмундирование для армии.

Показали нам и женскую камеру. Она была огромная: человек на тридцать-сорок. По стенам большое количество двухэтажных нар. На подоконниках и тумбочках стоят дорогие японские термосы, красивая посуда, французская косметика. Меня всегда удивляет, что те из афганских женщин, которые не носят чадры, очень сильно красятся. Правда, какие они под чадрой, не видно. Глаза сильно подводят сурьмой. Говорят, что от трахомы. На ресницах и щеках толстый слой туши, краски, пудры. В тюрьме они выглядели так же. При нашем появлении некоторые тут же убежали, другие спрятались за нары. Неудивительно – я была единственной женщиной, остальные мужчины. И все же поговорить удалось. Некоторые из них сидят за то, что доставляли информацию в душманские банды, другие были в гаремах главарей, третьи – пойманы со взрывчаткой. Ну и так далее. У некоторых есть дети.

Наши «экскурсоводы» решили, что представление о Пули-Чархи будет неполным без визита в камеру смертников и в подвал, где их расстреливают. Меня не покидало ощущение, что здесь уничтожают просто неугодных, невинных людей. Это идет еще со времен прежнего правителя Хафизуллы Амина, а может быть, и раньше. Говорят, что его семья после убийства Амина нашим спецназом, тоже содержится в этой тюрьме. То ли для того, чтобы свои не прикончили, то ли для того, чтобы всегда были под рукой.

Жена еще одного просоветского афганского правителя Тараки живет тоже под охраной на вилле МВД. Тихая скромная женщина была свидетельницей убийства мужа по заданию Амина. Его задушили подушкой собственные охранники и, что удивительно, без нашего ведома. Я читала добытый представительством КГБ отчет об этом злодействе, которое стало для них полной неожиданностью и вызвало гневную реакцию Брежнева, который очень симпатизировал Тараки. Во многом именно это убийство и стало первым звеном в длинной цепи событий, приведших к вторжению нашей армии в Афганистан.

Однако продолжим о тюрьме, о ее расстрельных подвалах. На стенах здесь коричневые пятна от крови, хотя ее пытаются тщательно смывать – это видно. Недалеко от стен достаточно широкий желоб, по которому все время течет вода. Нам сказали, что пару часов назад здесь было расстреляно несколько человек и если бы приехали раньше, то нам разрешили бы при этом присутствовать. Господи, как же это страшно. Говорят, как о каком-то спектакле. Не дай Бог никогда это увидеть. Наверное, и у нас на Лубянке уничтожали людей в таких же подвалах…

Вначале режим Амина уничтожал людей. Именно при нем началось массовое бегство людей за рубеж: в Пакистан, Индию, Иран, где они обречены на нищенскую жизнь и смерть без еды и воды, под открытым небом в приграничных лагерях беженцев. Теперь нынешние правители с нашего молчаливого согласия уничтожают тех, кто сотрудничал с Амином, и тех, кто при нем начал вооруженную борьбу с режимом. Тебе это ничего не напоминает?

Вот такая красочная здесь жизнь. Вчера в штабе нашей сороковой армии рассказали грустную историю. Ехали наши ребятки на нескольких бронетранспортерах, возвращались с операции. Ехали по «зеленке», вокруг – виноградники со спелыми гроздьями. Кому же не хочется полакомиться, ведь почти дети еще. Вот они и стали уговаривать друг друга сбегать, набрать вещмешок. Нашелся один смельчак. Для успокоения дали по винограднику несколько очередей из крупнокалиберного пулемета. Никого и ничего… Пацан побежал, скрылся среди лоз. Не слышно было никаких звуков, даже шороха, а только вылезает наш смельчак на дорогу весь в крови и без ушей. Хоть жив остался. Сколько же таких страшных, нелепых случаев!

Ну, все. Пора на съемку. Целую тебя.

Кабул

Здравствуй, Нюся! Пишу тебе письма без начала и без конца, как прерванный разговор… Рядом с советским посольством лоскутные, крошечные поля. Так по всему городу. Медленные пахари в чалмах и с опущенными головами ходят с сохой за грустными, обреченными, как и их хозяева, на вечный труд буйволами. За ними – облако земляной пыли. Очень неуютное и колючее ощущение чужбины. Какой-то другой раскаленный и затерянный мир. Мелкий, как пудра, песок смешан в воздухе с солью и солнцем. Между плоским выцветшим небом и такой же землей чужая, непонятная нам жизнь. Не зная языка и не принадлежа к исламу, трудно понять афганцев, проникнуть в их мировоззрение.

Чего только не увидишь на кабульских улицах. Ужасные бродячие собаки, драные, ленивые, голодные, измученные, никем не любимые. Мусульмане считают их исчадием дьявола. Собак убивают даже мальчишки. Делают это камнями и с наслаждением. Днем эти несчастные прячутся. Бог знает где. А ночью вылезают из своих убежищ попить-поесть. В тишине, от которой тошно, когда не спится, слышно, как они грызут найденные на помойках кости. Гоняются мальчишки и за птицами, с ружьями. Улюлюкают, визжат, радуются, когда убьют птичку.

Деревья вдоль дорог с ободранной корой, с отломанными ветками и содранными листьями. Все для топки, для приготовления пищи. Дрова здесь очень дороги. Килограмм дров, а их здесь продают на вес, стоит столько же, сколько килограмм хлеба. Люди богатые, у которых в доме есть даже электроплита, свой плов все равно готовят во дворе, на открытом огне.

На улицах сидят, подогнув под себя ноги, брадобреи. У них нет ни мыльной пены, ни даже воды. Растерев лицо клиента грязными руками, они с противным звуком скоблят кожу тупыми бритвами. Сидит мужик с выпученными глазами, терпит, да еще деньги за это платит.

Большинство женщин ходит в чадрах. Жара. На ней – в зависимости от достатка шелковые с кружевами или простые, почти всегда белые брюки, поверх юбка с кофтой или платье, а на голове чадра. Из тонкого шелка, пастельных тонов – голубые, зеленые, розовые, с мелкой сеткой на лице. В жару дышать под ней невозможно. Я попробовала, но не смогла пробыть в таком наряде и пяти минут. У меня было ощущение чудовищного насилия над собой. Надругательства. Идет женщина, поднимет подол, машет им, как веером. Всегда с ужасом смотрю на них. Тоска. Неживые, немые, недоступные, не смеющие заговорить. Сквозь сетку поблескивают любопытные, а иногда и ненавидящие глаза. И становится жутко: а вдруг под чадрой мужик с ножом или автоматом. Бывало и такое.

Мы, наша страна, построили в центре Кабула поликлинику. Четырехэтажную, прекрасно оборудованную. Наши врачи всех специальностей и афганские, конечно, ведут прием. Я снимала репортаж об открытии. Все было с помпой. Слова о дружбе произносили, о благодарности. Ковры стелили прямо на улице. Женщины в этих самых чадрах приходят на уколы. В одежде специальные полоски прорезаны – место для укола. Чтобы раздеться в кабинете врача – ни-ни. Муж убьет. Так вот, через месяц в этой чудесной лечебнице не работал ни один туалет, ведь они, извините, подтираются камешками. Все карманы забиты ими. И превратилась канализация в непробиваемую смесь дерьма и камней. В результате все демонтировали, а туалеты деревянные соорудили на улице.

Большинство прохожих на улицах грязные, немытые, вонючие, с волосами крысиного цвета от пыли. Но ходят вдохновенно, гордо и красиво. Как барсы. Заглядишься. Есть чему и нам у них поучиться. Да не научимся никогда. Самоуважение. Уж такие мы, русские. Все, кто пожелает, вытирает о нас ноги, а мы помалкиваем. Выбили из нас все. А вот они сопротивляются всему чужому. Самовлюбленность до раздражения. Гордость. Каждый требует к себе уважения. Спроси, за что? За то, что Человек. Независимый. Твердо уверенный, что жить нужно только так, а не иначе. «Народец, который Англия не смогла проглотить», – писала Лариса Рейснер, побывавшая в Афганистане в 20-е годы ХХ века.

Едем как-то с Алексеем Бабаджаном на съемку. Смотрим, на небольшой улочке фотограф. Аппарат у него вековой давности. На треноге. Весь обклеенный цветными картинками из журналов. Скрючится фотограф над своим аппаратом, голову грязной тряпкой накроет – сейчас птичка вылетит. Стоит рядом с ним стайка женщин в чадрах. Видать, приезжие. Не снимая чадры, садятся прямо на тротуаре на стул. Щелк! – и нате вам, фотография. Они лежат у него большой стопкой. Заготовлены заранее. Всем одинаковые. Мы всю эту сценку запечатлели. Спрашиваю: для чего нужны фотографии? «А на документы», – отвечают. Оказывается, наклеить можно самим. Паспортов у них нет. Никто не знает, когда родился. Это событие не фиксируется. Жизнь ничего не стоит: Аллах дал, Аллах взял. Все в его руках. Здесь и умирают просто. Через несколько часов после смерти завернут в саван и зароют в сухую, твердую, как камень, землю, неглубокую могилу в которой выдалбливают кирками. Ни слов, ни сожалений. Аллах дал, Аллах взял. Радуйся. Благодари его. Ни имени, ни воспоминаний. Бугор, сложенный из камней. Очень много хаотичных захоронений. Где вздумалось, там и зарыли. Бывают случаи, когда трупный яд попадает в арыки и колодцы. Вдоль улиц и дорог натыканы безобразные сучковатые шесты с зелеными тряпками наверху. Если же тряпка красная, то, значит, погибший не отомщен. Многие советские, впервые видевшие эти захоронения, радовались, что афганцы красным цветом выражают свою приверженность революции. Иногда эти глубокие впечатления попадали даже на страницы прессы.

Кабул, как и все восточные города, просыпается с рассветом, с первыми криками муэдзинов на бесконечных минаретах. Навстречу восходящему солнцу начинают свой путь на склоны окружающих Кабул холмов водоносы. В огромных бурдюках они несут воду в самые бедные районы города. А в бурдюке литров 30, а то и 40. Идет бедный, согнувшись пополам. Хорошо, если есть в помощь хоть ослик. Водоносы в основном хазарейцы. Это самая бедная и угнетаемая часть населения. И, конечно, так же рано поднимаются хлебопеки, владельцы крошечных пекарен. Их здесь называют «нун дукан», хлебная лавка. Их несколько на каждой улице. А всего в Кабуле около четырехсот. И у каждой свои постоянные покупатели, что живут по соседству. В обед бывают и случайные покупатели, которых это святое для афганцев время застало в городе. Всего же кабульские пекари делают 225 тонн хлеба, почти миллион лепешек в день. Это я для репортажа в муниципалитете узнавала. Основная еда афганцев – хлеб и чай. Тем и сыты.

Работают в таких пекарнях семьями: отец, сыновья, старики. Каждый выполняет свою работу. Один месит тесто, второй его выкатывает, третий делает колобки, взвешивая каждый на весах, а то и на глазок, четвертый разминает в продолговатую лепешку, пятый выдавливает на ней рисунок, шестой насаживает ее на специальную подушку и отправляет в открытую печь (тандыр), а уж последний выкладывает горячий хлеб на прилавок. Тут же мешки с мукой с надписью «Сделано в СССР». Покупатели заворачивают лепешки в полотенца, складывают на подносы, которые водружают на голову. В очереди чаще всего девчонки и мальчишки.

Технология, как видишь, несложна, но требует быстроты и знания своего дела. Лепешка стоит 6 афгани. Если придешь со своей мукой, то – полтора. Семьи большие. Иногда 40 – 50 человек живут в одном доме. У главы семьи, как правило, 4 – 5 жен. Так велит ислам, чтобы больше на земле рождалось правоверных. Вот и рожает каждая жена по десять, а то и больше детей. Никто из ребят не знает, кто их родил. Для них все жены отца мамы. Афганцы любят хлеб горячим, а потому и приходят за ним трижды в день. Оттого и пекут его утром, днем и вечером. Не всякая семья имеет деньги на ежедневные лепешки, а потому часто получают их в долг. У хозяина дукана есть специальные палочки, на которых он делает зарубки. По ним в конце месяца производится полный расчет. В некоторых лавках таких палочек набирается до ста. Но никогда ни один пекарь не откажет в лепешке бедному соседу.

В этой стране, где господствует всеобщая нищета, идет война, как-то особенно чувствуется трогательное святое отношение к хлебу. Пусть и в нашей жизни будет так. Засим все. Целую. Ада.

Кабул

Нюсечка! Сегодня мне тяжело писать. Увиденного не забыть! Мне казалось, что журналист в любой, самой трудной ситуации обязан найти слова, отбросив личные эмоции. А вот случилось – и ничего кроме рыданий выдавить из себя не могла.

В аэропорту, уж в который раз, провожали в Россию «Груз 200». Большие и какие-то неуклюжие деревянные ящики с цинковыми гробами внутри стояли в нескольких десятках метров от разверзнутого чрева огромного транспортного самолета. «Черный тюльпан» был готов принять свою тягостную ношу. Замер почетный караул. Склонили головы музыканты. У самолета – экипаж. Здесь же командующий 40-й армией Борис Всеволодович Громов. На лице – страдание. У самого двое сыновей. После нелепой гибели его жены, их матери, живут у стариков в Саратове…

Давно хотела написать об этом, не раз виденном, но все рука не поднималась. Почему груз? Почему двести? Каждый, кажется, думает сейчас об этом, и невольно о том, кто следующий? Панихида без родных, без близких. Ужасная безысходность. Ну, хоть так.

Командующий вскидывает ладонь к козырьку. Последние почести, последнее «простите». Оркестр заиграл, мне показалось тише, чем обычно, будто не трубы, а сами музыканты запели «Прощание славянки». До боли родная мелодия. Сколько раз слышала ее, но здесь, под чужим небом, на чужой войне – другое дело, ни с чем не сравнимое восприятие.

Экипаж поднялся в кабину. Нетесаные деревянные ящики медленно поплыли по транспортеру в грузовой отсек. Их путь до Ташкента, а дальше по всей стране. К несчастным матерям и отцам, невестам и сестрам на последнюю побывку.

Я все думаю, пойдет ли в эфир этот репортаж? Скорее всего, нет. «Не надо волновать советский народ». Да и в Кабуле об этом много не говорят. Вернулись с аэродрома в свои части, выпили, как полагается, «на помин души»… Здесь не молятся, да и свечки поминальные ставить негде. Так что, хоть ты сходи, да поставь свечки за убиенных и их родителей, чтобы достало им сил перенести эти страдания.

Все время думаю о матерях, которые вот так встречают сыновей. Офицеры, сопровождавшие «Груз 200», рассказывали о душераздирающих случаях, когда родные требовали открыть запаянную крышку «цинка», чтобы проститься по-человечески, запомнить навсегда родное лицо. Да разве можно? Никто не знает, сколько пролежало там тело, что с ним стало. Бывали, рассказывают, случаи, когда от отчаяния втайне, самовольно разрезали автогеном крышку. Невозможно себе представить, что бывало дальше. А еще говорили, что как-то под крышкой родные увидели не своего сына, а совсем другого мальчика. Страшно!

Незадолго до этого была в нашем госпитале, где лежали наши мальчики, потерявшие кто руку, кто ногу, а кто и две руки, две ноги. Несколько дней готовила себя к этой съемке. Готовила нервы, сердце, душу. Все напрасно. Быть готовым к увиденному невозможно. Десантники, саперы, артиллеристы, вертолетчики, разведчики… Кого скосила пуля автомата или пулемета, кого осколок снаряда или ракеты, кто подорвался на мине… Боль, страдание, ужас перед будущим, неизвестностью – это в глазах, это повсюду здесь. Наш оператор Борис Романенко с тоской и слезами на глазах просил: не терзайся, такая наша работа. Просила его снять ребят так, чтобы оставалась какая-то надежда. Вдруг мать или отец увидят!

Часто по ночам просыпаюсь от крика, услышанного в послеоперационной палате: убейте меня, я не хочу жить калекой. Молоденькие медсестры насмотрелись столько горя и слез, что седеть начали. Плачь не плачь, а что сделаешь, чем поможешь, когда мальчик, их ровесник, рыдает: кому я такой нужен, какая жизнь у меня будет? А сколько планов было? Вот вернусь…

Вспоминаются рассказы старших, да и сама еще застала в Москве после Отечественной войны тысячи калек, безруких, безногих, на досочках с подшипниками, на протезах самодельных да с культями вместо рук, что просили милостыню у магазинов и пивных. Прохожие смотрели на них с участием, бросали в их пилотки военные, фуражки да шапки милостыню копеечную. И что-то неслышно шептали: то ли молитву, то ли просьбу о прощении.

Со временем столичное начальство это стало сильно раздражать, и в какие-то несколько дней все калеки с улиц исчезли. Потом узнали: правительство решило убрать всех подальше. Кого – на Соловки, кого – в глубокую провинцию. С глаз долой. Неужели истории эти знали от дедов и мальчики в кабульском госпитале? Не дай-то Бог.

Опять все о грустном пишу тебе. Да что поделаешь. Прости.

Кабул

Здравствуй, Нюся!

Несколько лет уже прошло, как мы здесь. Можно было бы сказать, что много воды утекло в реке Кабулке, если бы в ней была эта вода. Большую часть года это просто сухое каменистое русло. Вроде бы, история нашего присутствия в Афганистане, а точнее, войны подходит к концу. Ну что ж, как говорится, к концу танцуется быстрее. И в душах афганцев все больше поселяется страх. Даже у тех, кому нечего бояться, кто не запятнал себя сотрудничеством с нами. В каждой семье только и разговоров о том, что будет, когда уйдут «шурави». За каждым дувалом свой маленький арсенал разнообразного оружия, которым владеют все, даже дети. Одни вынашивают планы, пока есть время, как и куда уехать, другие твердо решили защищаться при любом повороте событий – мы мусульмане, мы мужчины, третьи надеются, что их не бросят советские друзья, дадут возможность уехать в Союз, заберут с собой, а большинство просто надеются на Аллаха. «Инш Алла!» – как Он решит. Есть и такие, их, увы, немало, кто торопится, что называется, зарабатывать очки перед приходом моджахедов, готовят теракты, диверсии, в открытую уже воруют деньги и добро. Я никогда не верила в искренность этих людей, даже когда они улыбались, клялись в дружбе и любви, лезли с объятьями и поцелуями. Теперь они показывают свое истинное лицо.

Особые заботы, конечно, у высших руководителей, таких, как Наджиб, например. С одной стороны они даже слишком навязчиво стали демонстрировать свою приверженность Родине, исламу, а с другой – делают все, чтобы любыми путями задержать нашу армию как можно дольше. Доходит до того, что в Москву идут кляузы о лояльном якобы отношении наших армейских руководителей к моджахедам, их нежелании продолжать активные боевые действия.

Наджиб, который, кстати, отныне именует себя Наджибуллой (настоящее мусульманское имя), публично молится в мечетях, беспрерывно говорит о национальном примирении. Его глаза постоянно передо мной. Улыбающиеся, но в них глубоко запрятаны страх, боязнь будущего. Когда-то я брала у него интервью. Тогда он был еще начальником местного КГБ (ХАДа) и не думал, видимо, что советские коллеги и друзья вознесут его так высоко: сначала генсеком, а потом и президентом страны. Теперь при встречах я его не слушаю, а стараюсь представить себе его лицо, когда он один, пытаюсь понять, о чем действительно думает в эти минуты, что говорит своей жене и троим дочерям? Считает ли он свои последние дни на «троне», есть ли у него хоть один настоящий друг, бывает ли он хоть с кем-нибудь по-настоящему откровенен?

Его все называют Гау Наджиб, Бык Наджиб. Это еще со школьных лет. Он и впрямь похож на быка: высокий, мощный, с горящими черными глазами. Смешно, но из-за этой мальчишеской клички в местной прессе, на радио и телевидении нельзя произносить название «говядина» (гау), а говорят просто «мясо» (гушт).

На общенациональной Лойя-Джирге, где Наджиб был избран президентом, выступала родная сестра короля Амманулы-хана, того самого, который сотрудничал с Лениным и пытался провести хоть какие-то реформы в этой варварской стране. Так вот, эта древняя старушка приехала на заседание вместе с женой Наджиба, которая приходится ей внучкой. Оказывается, она живет в их семье. Вообще, ничего удивительного в этом родстве нет. Вся афганская элита, как просоветская, так и воюющая с ней, люди одного круга. Многие вместе росли, учились в одних учебных заведениях, дружили с детства. Все это выходцы из самых знатных и богатых семей страны. Бабрак Кармаль, например, предшественник Наджиба, был сыном генерал-губернатора Кабула при Захир-шахе. Иначе и быть не могло в этой нищей и безграмотной стране, где путь наверх был открыт лишь очень узкому кругу знатных и блестяще образованных людей. Один из руководителей вооруженной оппозиции доктор Моджадедди, который дал интервью Лещинскому на своей вилле в Пакистане, с удовольствием говорил о том, что хорошо знал отца Наджиба, богатого землевладельца, а сам нынешний кабульский правитель дружил с его сыном и с детства бывал в доме доктора. «Пусть забирает свои игрушки и подобру уходит из Кабула, – сказал в том интервью о Наджибе Моджадедди. – Иначе он будет жестоко наказан».

Это интервью было показано по нашему телевидению по специальному указанию из ЦК, где уже явно готовили пропагандистскую почву для нашего ухода. Естественно, это вызвало очередной приступ истерии у наших «друзей», да и в посольско-кагэбэшных кругах, которые еще, видимо, были не в курсе последних умонастроений в Москве.

Вот так, волей божьей, дождались, вроде бы, перемен.

Кабул

Здравствуй, Нюся!

Сегодня, как обычно, есть о чем рассказать – такая здесь «интересная» жизнь. На этот раз история, приключившаяся со мной, связана с Политехническим институтом. Он построен в Кабуле, конечно же, нашими специалистами и на наши деньги. Все преподаватели тоже советские, собранные из разных союзных республик кандидаты и доктора наук, профессора высших учебных заведений.

Главный наш советник при афганском ректоре никак не мог понять, что входит в его обязанности, что от него требуется, что он должен делать. Руководитель института абсолютно некомпетентен, но полный достоинства – «из грязи в князи», благодаря заметному положению в правящей народно-демократической партии. Единственное достоинство – знает русский язык, поэтому и выполнял в основном роль переводчика при нашем советнике, докторе наук, крупном ученом-химике. Студентов набрали, не проверяя даже наличие среднего образования. Наши педагоги пытаются их чему-то научить, что-то вдолбить. Дай бог, чтобы получилось. Слезы!

На территории Политеха жили и наши партийные советники, а среди них советник Наджиба Виктор Петрович Поляничко. Это был поистине Человек с большой буквы. Пластался как мог и не мог, верил, что не зря мы, советские, здесь. Жил в Кабуле практически один. Жена, Лидия Яковлевна, осталась с детьми в Москве. Иногда приезжала на месяц-другой, оставляя сына и дочку со свекровью. Поляничко и предложил сделать репортаж об институте: какое здание отгрохали, какую учебную и научную базу создали, сколько специалистов приехало.

Я отправилась посмотреть, решить, что снимать. Это была моя ошибка. Здесь ведь нельзя никому ничего рассказывать заранее, посвящать в свои планы, назначать сроки и место встреч. Поговорила с нашим советником при ректоре, симпатичным, интеллигентным человеком, посочувствовала ему от всей души. Занятия закончились. Ну, думаю, может быть, со студентами удастся снять интервью, преподаватели-афганцы что-то расскажут. Походили мы с оператором по унылым, с голыми стенами аудиториям – нигде ничего интересного не обнаружили. Студенты все попрятались. Дикари. И все же договорились о съемках на следующий день. Эта-то договоренность чуть не стоила нам жизни.

Приехали на следующий день. Поснимали кое-что: студент пытается на доске что-то «нарисовать», преподаватели – наш и афганец – пытаются ему втолковать какое-то решение, он уныло качает головой, глаза пустые, ему не интересно, а нам тем более. Стайка девушек в коридоре полна любопытства, но, увидев камеру, прячутся друг за друга, а ведь чувствуется, что попасть в кадр хочется. Пошли в столовую: все те же лепешки и чай. При нашем появлении все перестают жевать, хихикают, прикрывая рты рукой. Короткие интервью с нашим советником и преподавателем-афганцем. Наш ученый говорит с юмором и горечью: «выброшенные из жизни годы».

Оператор побродил с камерой в поисках хоть чего-нибудь интересного. Советник, видя наши мучения, предложил посмотреть и поснимать в кабинете химии, может быть, повеселее получится: хоть какие-то краски, разноцветные колбы, баночки, скляночки, цветочки на окнах, студент вроде бы какие-то опыты проводит, «химичит», одним словом.

Сразу после съемки пригласили нас на второй этаж, где советские женщины собрались угостить своими разносолами, принесенными из дома. Живут рядом, в городке советских специалистов. Оператор сразу пошел наверх, а я зашла в туалет рядом с химическим кабинетом. Открываю дверь, а навстречу девушка с испуганным и растерянным лицом, будто бы застала ее за чем-то неприличным. Быстро прошмыгнула мимо и бегом через холл к выходу. Я вхожу в туалет, «тошноб» по-афгански. Грязь, вода из крана еле капает. Кое-как помыла руки и пошла быстро к лестнице наверх. И тут за спиной взрыв такой силы, что и от кабинета химии, и от туалета ничего не осталось: битый кирпич, черепки, осколки. Чуть замешкайся я и не писала бы этих строк…

Понятно, что девица, встретившаяся в дверях туалета, выполнила чье-то задание, занесла бомбу в женский туалет. Ясно, что для меня…

Ни котлет, ни разносолов домашних отведать так и не удалось. Воистину, не до жиру – быть бы живу.

Подъезжаю к дому, выхожу из машины, всю трясет… Вдруг в небе то ли привиделось, то ли действительно было явление Божьей Матери с простертыми руками. Не оставляй меня, Матерь Божья! Благодарю тебя!

До смерти буду помнить все подробности того дня. Часто теперь смотрю и смотрю на небо. «Вдруг» – не бывает. Может быть, может быть…

Обнимаю тебя, дорогая!

Кабул

Здравствуй, дорогая, здравствуй!

Давно не писала, так что накопилось несколько рассказов о разных событиях и встречах с хорошими людьми, которые подарила судьба.

Несколько дней назад позвонили от командующего 40-й армией генерал-лейтенанта Громова и пригласили от его имени слетать вместе в один из районов, где недавно установилась, как здесь называется, «народная власть». Сам факт, что летел туда командующий нашими войсками, говорит о главной движущей силе этой «победы».

И все же спасибо, что позвали.

– Не боитесь? Может случиться всякое, – сказал у трапа Борис Всеволодович.

– Конечно, не боюсь. Да вы бы и не позвонили, если бы знали, что я труслива.

Смотрю в иллюминатор: вперед вбок от самолета отлетают какие-то ярко вспыхивающие заряды. Неужели обстрел? Потом выяснилось, что это тепловые ловушки. Если повезет, то они уведут за собой пущенную с земли зенитную ракету, которая реагирует на высокую температуру двигателя.

Сидим друг против друга с ранцами парашютов за спиной. Командующий улыбается, шутит, рассказывает всякие забавные истории. Доброжелательный человек, всегда приветлив. И это при той огромной ноше, которую несет ежедневно и ежечасно. Предлагает больше снимать репортажей в боевых частях, показывать побольше лиц наших солдат. Представляете, говорит, если вдруг кого-то дома увидят… Да и людям давно пора знать всю правду о том, чем мы здесь занимаемся. А то часто – «мир, дружба», а на Родину похоронки идут. Понимаю, что не ваша в этом вина, но все же, все же…

Смотрю в иллюминатор: все-таки красиво, если бы не страшновато. Вижу в проходе в днище самолета какой-то люк с ручкой в центре. Как «почемучка» продолжаю свои вопросы: «А это что?», «А это для чего?»

– А это, – говорит, – если нас, не дай Бог, собьют, сюда выпрыгивать будем.

Такой вот «черный юмор». Гляжу на Громова с тоской, ведь я знаю, что именно с авиацией связана страшная трагедия его жизни. Всего лишь пару лет назад в авиационной катастрофе погибла его жена Наташа. Она летела из Львова, где было прежнее место службы мужа и где еще оставалась жить с детьми, в Москву на короткую встречу со своим Борисом, приглашенным в столицу на празднование Дня Победы.

Ненавязчиво прошу рассказать о себе. Помолчал и стал говорить о своих мальчишках, что живут сейчас со стариками. Вижу, как ему тяжело, как страдает… Как жить с таким грузом переживаний, бед, несчастий? Хочется его пожалеть, сказать какие-то слова утешения, как ребенка погладить, в конце концов. Чувствую, что даже ему, мужественному человеку, генерал-лейтенанту, командующему единственной в нашей стране воюющей армией, это нужно.

– Улыбнитесь, Борис Всеволодович!

– Вот вернемся домой, тогда и улыбнемся. А может быть, и поплачем…

И еще один полет с еще одним генералом: командиром 103-й воздушно-десантной дивизии Павлом Грачевым. Лещинский монтировал в Москве очередной фильм, а поэтом на реальные боевые действия пришлось лететь мне. Грачева это не удивило и не смутило, так как мы были хорошо знакомы. Кроме всяких деловых встреч мы любили бывать в «хозяйстве» Грачева по праздникам. Тогда в его небольшом командирском домике готовились знаменитые «грачевские» пельмени. А еще в дивизии был вполне приличный военторг, где можно было отовариться и прибарахлиться. «Десантура» все-таки. Они снабжались особо.

Так вот его дивизия получила приказ ликвидировать укрепленный душманский район на границе с Пакистаном, недалеко от второй столицы Афганистана Кандагара. По сведениям разведки, в ущелье Ислам-дара среди гор и пустынь вырос целый город с мощными оружейными арсеналами, жилыми домами, мечетями и базарами. По сути дела это была мощная крепость вроде тех, что возводил в этих местах Александр Македонский. Отсюда моджахеды совершали вылазки в Кандагар, нападали на наши транспортные колонны, обстреливали расположения советских частей, дислоцированных в этом важном стратегическом районе на юго-западе Афганистана. В Ислам-дару вели и сотни караванных путей из Пакистана и Ирана, по которым беспрерывно поступало оружие.

В самолете я слушала рассказы военных об этом секретном городе с множеством пещер, подземных хранилищ оружия, потайными тропами и подземными ходами, которые при необходимости заваливались огромными каменными глыбами. Наши не раз пытались уничтожить там моджахедов, но при опасности они уходили в горы или в пустыню, а в ущелье оставались только мирные женщины, дети, старики. На этот раз операция готовилась тщательно и к ней были привлечены артиллерия, авиация, десантники. Во мне уже разгорелся «охотничий инстинкт»: хотелось все это снять, самой посмотреть на разгром такой крупной базы.

Но Павел Грачев остерегся пускать нас в самое пекло, а приказал на большой поляне выложить для нас взятые там трофеи: множество видов вооружения, иностранные учебники по военному и минному делу, Кораны из мечетей, видеокассеты с фильмами о борьбе против советских оккупантов. Все это давало информацию о проведенной операции, но я была в отчаянии. Конечно, думала со злости, был бы Лещинский, то его бы пустили, а так – баба, что возьмешь? Разругалась с Грачевым. Потом-то я поняла генерала: он провел крупнейшую и труднейшую боевую операцию, которая потребовала от его солдат много мужества и героизма, но полной уверенности, что в пещерах и потаенных лабиринтах не осталось «духов», быть не могло. Разве мог он так рисковать, имел ли на это право?

Короче, поснимали то, что приготовили для нас десантники, их самих, только что вышедших из боя, какие-то общие планы, части базы в ущелье Ислам-дара. Одним словом, репортаж получился, и в Москве это оценили, но ведь хотелось большего.

Выпустив пар и накричав друг на друга, мы с Павлом Сергеевичем быстро обо всем забыли, одним словом, поняли друг друга. Поужинали в походных условиях, чокнулись за дружбу и успех в делах. Он очень хороший человек и командир. Бойцы его уважают, а дивизия гремит на весь Афганистан. Кроме громких операций у Грачева есть один, главный, на мой взгляд, показатель: в его дивизии самые низкие боевые потери во всем нашем воинском контингенте, который насчитывает более 150 000 солдат и офицеров.

Довелось мне пережить и еще одно испытание, хотя на этот раз оно не было связано ни с армией, ни с боевыми действиями, ни с полетами, ни с маршами на БТРах. Хотя, конечно, в основе, как и все здесь, была война.

Тема репортажа была абсолютно мирной, гуманитарной даже: проблемы просвещения в Афганистане. Недавно познакомилась я с прекрасным человеком, не думала даже, что есть такие в дикой феодальной стране. Все при нем: мужское обаяние, умный, интеллигентный, образованный, элегантный. Это – министр образования республики Каюми. Образование получил в СССР, прекрасно пишет и говорит по-русски, по-английски, хорошо знает и любит мировую поэзию искусство, театр. По одежде – «денди», а по манерам – аристократ. В его кабинете тоже все по-европейски: картины, мебель, никаких портретов вождей.

– Хотите выпьем, Ада-ханум? Есть прекрасное французское вино.

– Хочу, с удовольствием.

Орешки, конфеты… Поговорили о том, о сем – обычный светский треп. Перехожу на деловой разговор – и вдруг телефонный звонок: Наджиб, руководитель страны.

Каюми встает:

– Извините, пожалуйста, я отлучусь совсем ненадолго, минут на двадцать.

– Я, пожалуй, тоже съезжу домой, накормлю мужа обедом.

Все-таки есть провидение, есть! Только закончили обед – звонок Каюми, голос в трубке тревожный:

– Ада-ханум, срочно приезжайте, посмотрите, что осталось от кабинета и от комнаты, где был для нас накрыт обед.

Около здания толпа зевак. Все окна – вдребезги. Висит какая-то арматура, клочья обоев. Выносят раненых и погибших.

Первая мысль о том, что осталось бы от меня и Каюми, если бы не вызов Наджиба. Не знаю: мой Бог или его Аллах спасли нас.

Позже выяснилось, что бомба была в обычном портфеле, который кто-то поднес к двери кабинета. Вспомнила: а ведь я по телефону несколько раз договаривалась об этой встрече, уточняла время. Видимо, Бог меня только спасает, но не учит…

Вот такая наша жизнь и работа здесь.

Засим, дорогая, целую и обнимаю.

Кабул

Нюсечка! Сегодня хочу порадовать тебя еще одним «сюжетом для небольшого рассказа» о нашей жизни и работе здесь. На днях снимали очерк для «Международной панорамы» в одном из красивейших мест Кабула, каким-то чудом до сих пор не утратившем свою привлекательность. В Джуму – это пятница, мусульманский выходной день – правительство разрешило горожанам приходить сюда семьями, распивать чаи, готовить плов. Дети, как очумелые, носятся, затаптывают клумбы с экзотическими цветами, ломают ветви вековых деревьев, развлекаются, словом. Увещевающий их смотритель бессилен перед этими ордами маленьких дикарей.

Место это называется сад Бабура. Сколько веков прошло с той поры, когда повелитель маленькой Ферганы Бабур стал властителем огромной Империи Древних Моголов, что простиралась от Аму-Дарьи до берегов Ганга. Она просуществовала до XVIII века, до захвата англичанами Индии. С Кабулистаном были связаны и победы Бабура, и расцвет его славы. Он так любил этот город, что завещал здесь себя похоронить.

В этом саду, где доживают свое былая роскошь и ароматы ушедших эпох, мы и работали. Снимали полуразрушенный временем дворец правителя, его усыпальницу, огромные платаны, посаженные, по легенде, им самим, дворец жен и наложниц. Мы были так увлечены, что не видели и не слышали ничего вокруг. Я вздрогнула от прикосновения руки смотрителя сада и, оглянувшись, увидела целую кавалькаду джипов с вооруженными моджахедами. Ну, вот и конец нам, промелькнуло в голове.

– Ханум! – вдруг воскликнул один из них. – Я приветствую вас. Помните, я был в охране Исмата Муслима, когда вы разговаривали с ним в Кандагаре.

Конечно же, я помнила и эту командировку, и Исмата Муслима – одного из самых влиятельных полевых командиров на юге Афганистана. Именно под его командованием здесь сражалась против нас целая армия моджахедов, которая базировалась в укрепленном районе Ислам-Дара. Я рассказывала тебе о разгроме этой базы, арсеналов и целого подземного города десантниками дивизии Павла Грачева. После этих событий Исмат Муслим, о храбрости и полководческом таланте которого ходили легенды по всему Афганистану, вынужден был вступить в переговоры с Кабульским режимом, в результате которых было достигнуто мировое соглашение. Муслиму удалось выторговать очень выигрышные для него условия этого договора: ему разрешили сохранить оружие, войти со своими отрядами в Кабул, стать депутатом народного собрания, даже получить высокое воинское звание. Такой была цена «умиротворения», что часто практикуется здесь. Наши называют эти душманские формирования «договорными бандами». Правда, никто не знает, когда и как эти договоры будут нарушены и все начнется сначала.

Мы дружески распрощались с командой бойцов на джипах. Они расселись по машинам и поехали к выходу. Естественно, что после такой встряски нам было уже не до съемок. Да и смотритель, сопровождавший нас, был в полуобмороке и хотел как можно быстрее скрыться с глаз. Погрузив аппаратуру, двинулись к выходу из сада и с ужасом увидели поджидающих нас новых знакомых. Они приветливо улыбались, махали руками и автоматами, но нам все же было не по себе. Еще более тревожно стало, когда вся кавалькада двинулась за нами. Они проводили нас до самого дома, охраняли, как стало ясно потом, когда они на прощание отсалютовали гудками и моментально скрылись.

Я до смерти боялась надругательства. Вспомнился случай, когда мы снимали репортаж в центре Кабула у какого-то богатого особняка. Неожиданно нарисовалась компашка богатых «духов» с дорогими перстнями на пальцах. Они стали что-то горячо говорить, показывая пальцами на меня. Предвкушали, видимо, случай порезвиться. С нами был переводчик, который подошел к камере и тихо сказал, что нужно быстро, но без паники убираться отсюда. Сделав вид, что работа закончена, мы немедленно последовали этому совету. Духи, громко гогоча, помахали нам автоматами. Переводчик потом сказал, что они громко обсуждали, как заманят в особняк «на чашку чая» и от души повеселятся, надругавшись над «шурави».

Вот такие здесь времена, такие нравы.

Целую. Пока.

Кабул

Дорогая моя подружка! Давно не писала тебе – все недосуг. Напишу-ка тебе на этот раз о чем-нибудь веселом, а то все о печальном да о печальном.

Есть в этой полудикой стране, что называется Демократическая Республика Афганистан, удивительный праздник воздушных змеев. Соревнуются только мальчишки, юноши и даже мужчины. Девушек – ни-ни. Женщины здесь вообще ни в чем не принимают участия.

На большом городском стадионе собирается человек 300. У каждого в руках связка разноцветных и разновеликих змеев. На некоторые нанесены целые замысловатые сюжеты. Все оригинально и талантливо: у маленьких мальчишек геометрические фигуры, деревья и цветы, а у тех, кому лет 16 – 17, а то и за 20, целые композиции, подсмотренные в жизни. Эдакий афганский импрессионизм. Среди участников праздника много и вполне взрослых мужчин. Это – чемпионы прежних лет. У них преимущества.

По команде судей, под крики и улюлюканье, свист, грохот барабанов и визг труб взмывают вверх эти «произведения народного творчества». Никто специально не учит искусству изготовления воздушных змеев. Оно переходит от прадедов к дедам, от дедов к отцам, от отцов к сыновьям. И от поколения к поколению совершенствуется.

Обезумевшая толпа ревет, хлопает в ладоши, подпрыгивает. Подчас кажется, что это какое-то языческое священнодействие. Может быть, так оно и есть, но главное – всеобщее веселье. Судьи, одетые во что-то невообразимое, принимают решения и вручают награды.

Мы приехали на этот праздник, чтобы сделать репортаж, греющий душу. Умеют афганцы веселиться, да и талантов хватает. На этом «светлые мотивы» кончаются и начинается проза нашего повседневного репортерского бытия здесь. Счастье, что мы поехали на этот праздник с афганскими телевизионщиками и на их машине. Это нас спасло. Вначале на нас никто не обращал внимания, мы работали спокойно и с удовольствием. А потом молодые парни и мальчишки, видно, сообразили, что мы советские, «шурави», и началось: меня всю исщипали, с вывертом, как они умеют, визжали, вопили, начали тянуться за камнями. Имела глупость надеть платье, ведь жара удушающая была, а надо бы брюки, да лучше ватные. Наши афганские коллеги сумели подогнать свой УАЗик, распахнули двери и запричитали испуганно, стараясь перекричать толпу: скорее, скорее, грузитесь. Оператор Борис Романенко стал лихорадочно собирать аппаратуру – лишь бы камеру не разбили. Шофер завел машину, но она не могла сдвинуться с места. Казалось, что автобус подняли и несли на руках. Для толпы это было развлечением, еще одним на их празднике. А я думала, что было бы, если бы мы отправились, как обычно, вдвоем с Борисом.

Почти всегда здесь что-то случается. Предвидеть все невозможно. Но что поделаешь? На войне как на войне… Бывают убитые, бывают раненые. Так что мои синяки на руках и ногах не в счет.

Ну, что, подруга? Повеселила я тебя?

Кабул

Нюся, здравствуй!

День, ночь – ночь, день. Сегодня, как вчера. Завтра, как сегодня. Это я о своих ощущениях здесь. Живу, как в камере-одиночке. Поговорить не с кем. Разве что с коллегами? Да ведь все уже переговорено. Посольских дам почти не знаю. У них своя жизнь, свои интересы, которые чаще всего сводятся к бытовым склокам, сплетням, да интригам вокруг карьеры мужей. Война, весь ужас происходящего, все, что видим каждый день мы, их не касается.

Сегодня снимали в кабульском родильном доме, который, конечно же, мы построили. Мужья редко пускают своих жен туда, разве только те, кто связан с нами. А большинство рожают дома, да еще чуть ли не каждый год – мусульман на земле должно быть все больше и больше.

В «родилке» я не знала, куда от стыда деться, что уж говорить об операторе, который прятал глаза за видоискателем. Представляешь, на гинекологическом кресле роженица распластана в чадре, упакованная в несколько не очень чистых юбок и кофт, сучит ногами в носках или чулках. Раздеться, как положено, ни-ни. Входит врач, велит принести воду и мыло. Афганка заверещала, услышав мужской голос. Врач сдвигает куда-то наверх все, навьюченное на ханум, а она, будто очнувшись, начинает постанывать. Медсестра по указанию врача начинает губкой мыть все от живота до колен. Выдвинув из кресла какой-то прибор, врач начинает массировать роженице живот. Не прошло и 15 минут, а ребенок уже в руках сестры. Вошла другая медичка, завернула младенца в чистые пеленки и унесла. Мать не издала ни стона, ни крика, не задала ни одного вопроса.

– У вас сын, ханум, – сказал доктор. – Поздравляю!

Радости тоже не было.

Оператор, увидев мое лицо, позвал поснимать в комнате для новорожденных – все веселее. Да еще папаш, что бегают вокруг окон, постукивая по ним пальцами, и часто не знающих даже, какой по счету ребенок у них родился.

Потом пошли по соседним кабинетам поликлиники, что находится тут же. На приеме у педиатра увидели женщину в чадре с тремя детьми, двое из которых стоят рядом, ковыряя в носу, а третьего доктор осматривает. Волосы у мальчишки красивые, словно песком или золой посыпаны, а при прикосновении врача на стол, извини, вши посыпались. Послали за переводчиком – доктор-то наш. Он просит сказать матери, что детей надо наголо обрить, вымыть головы. Ханум кивает головой под чадрой (что у нее самой там?). Да, понятно, что все бесполезно.

– От грязи таблетками не вылечишь, – говорит врач.

Будущее этих мальчишек мне уже известно. Если у семьи есть хотя какая-то лавчонка, то сыновья вместе с отцами в них обретаются помощниками. Сплошь неграмотные, они уже с детства обучены считать деньги, облапошивать покупателей, заговаривать им зубы. А еще они беспрерывно жуют какую-то наркотическую травку. Приучены с детства, благо растет эта гадость повсюду. Те же, что победнее, то есть у семьи бизнеса нет, с утра носятся по улицам и базарам, что в принципе одно и то же, промышляя мелкими кражами и развлекаясь травлей и убийством кошек, птиц и собак. Омерзительное зрелище, которое, впрочем, здесь никого не волнует. Наоборот, жестокость взрослыми приветствуется – вырастут настоящими мужчинами.

На наш дворик, спасаясь от преследователей, неизвестно как пролез маленький котенок: черненький, тощий, загнанный, даже звуков не издавал. Я не знала, чем его для начала накормить, ведь совсем крошечный. Были у нас банки с консервированным молоком из посольского магазина. Редкость, кстати, большая. Развела ему теплой водичкой – он, бедный, оторваться не мог. А потом уж ел и консервы рыбные, и остатки супа, и колбасные обрезки. Так и рос. Назвали его Духик – уменьшительно-ласкательное от «душмана», значит. Зимой он грелся у печки, летом на дворе в тени на травке. Хоть одному из его племени повезло. В руки, правда, не давался – гены! Да и место для спанья в доме нашел необычное: на пустом железном ящике из-под пленки, в который еще наш предшественник набил гранат и патронов для возможной обороны. Сообразил, стервец, что там к нему никто не полезет.

Наш «нафар», уборщик офиса Малек, вся работа которого заключалась в размазывании мокрой тряпкой пыли на полу и мебели, постоянно возмущался, когда видел, как я кормлю Духика. Сам он, вечно голодный и плохо одетый, жил в бедной семье. Я кормила его с нашего стола, даже рюмку водки наливала. Так вот, он не мог понять, что и к животному можно хорошо относиться. Он сокрушенно мотал головой, отворачивался, высказывая свое возмущение.

А котик-то наш оказался девочкой, родившей однажды несколько котят. Отцом, как я поняла позже, оказался огромный камышовый кот, который часто наведывался на наш двор. По наивности я еще умилялась, как они с Духиком дружат. А «дружба» кончилась печально. Инстинкт велел деток спрятать от чужих глаз, и Духик уволок их в старую железную печь, что стояла во дворе на самом солнцепеке. Там они и погибли под палящим солнцем.

Все время думаю, что будет с несчастным Духиком, когда мы уедем. Есть даже мысль взять его с собой, но понимаю, что это нереально. Единственная радость была, а получается, что я его предаю, бросаю на произвол судьбы…

Предстоит вывод войск. Журналисты тоже уезжают. Лещинский с оператором пойдет с войсками. Иначе и быть не может – это же история, которую, правда, могут постараться побыстрее забыть. Но мы должны довести свое дело до конца. Это еще впереди, да и суждено ли дожить до этого «впереди»…

Обнимаю и всегда помню.

Кабул

Привет, дорогая моя!

Какое-то время наступило, терзающее душу. Нелегко было все четыре года жить и работать: были и агрессия, и диверсии, и взаимная ожесточенность, но все, слава Богу, обходилось. А сейчас начались какие-то разговорчики в армии, в Посольстве, среди журналистов. Все сводится к тому, что скоро начнем уходить отсюда. Уже прошли международные переговоры в Женеве и в Пакистане об условиях и гарантиях вывода войск, но когда начнется, пока неизвестно. Никто ничего не говорит, хранят многозначительное молчание, а еще ссылаются на Москву: мол, все новости надо ждать оттуда. Словом, время неопределенности, когда не хочется ни работать, ни думать.

Звонили друзья из Москвы. На родном телевидении тоже какая-то начальственная возня. Чего нам ждать? Что будет с нами? В газетах московских уже начинают потихоньку обливать грязью всех, кто, так или иначе, связан с Афганистаном: от солдат до нас, журналистов. Да, плевать на все. Что будет, то будет. Мы свое дело сделали, и еще предстоит закончить.

Все время думаю о моих мужиках, Лещинском и Романенко. Я-то улечу на самолете, а им предстоит идти с войсками от Кабула до Термеза, через высокогорный перевал Саланг, через душманские зоны, по горным ущельям и через зеленые зоны, где каждый кишлак стреляет. У моджахедов, небось, уже чешутся руки.

Кто-то из древних правителей этих земель любил повторять: у меня много пчел, они больно жалят, но в их ульях нет меда. Вот это точно! Сколько завоевателей прошло здесь: полчища Тимура, легионы Александра Македонского, орды Чингисхана, экспедиционные армии Британской империи. Вице-король Индии лорд Керзон считал, что этот центр Азии – лишь шахматная доска, на которой разыгрывается партия за мировое господство. Вот и мы поучаствовали в этой игре, заплатив за опыт огромную цену. А что поняли? Лишь то, что здесь нет единой нации, нет и не было государственной власти, что решить хоть какие-то проблемы здесь человечество не в силах. С этим вот и уходим. Кто будет следующий?

Ну и все. Целую.

Москва

Это письмо, дорогая моя, – последнее, вместо послесловия, постскриптум, так сказать. Прошло уже несколько лет после нашего возвращения, которое поначалу принесло радость, а потом обернулось горькими разочарованиями и тоской похлеще афганской…

Всего четыре года была я в Афганистане, а вернулась словно в другую страну, в чужой город, к людям, которые тоже стали чужими. Не забуду, как решила поехать как-то на мой родной Петровский бульвар. Здесь дом, где жила ребенком, тенистые аллеи, на которых детьми прыгали в две веревочки, а потом бегали на угол Трубной за мороженым, которое выдавливали из формочки, а потом хрустели вафлями. Удивительное было лакомство за 10 копеек. Рядом, у Центрального рынка, была первая и любимая 186-я школа, где была незабываемая первая учительница Нина Варфоломеевна. Уж сколько десятилетий прошло, а помню, хотя имя мальчишки, с которым сидела за одной партой, забыла. Невеселой была встреча и с еще одним родным домом, с тем, что в Останкино. Пришла на телевидение в свою редакцию, а даже «Здрасьте!» некому сказать. А ведь и времени прошло всего ничего. И друзья-коллеги те, что остались, какие-то странные, будто в них вселили другие души. А может быть, я стала другой за это короткое время, что показалось вечностью. Тогда-то и поняла я чувства солдат, что возвращались на Родину с разных войн. Сколько мечталось об этом в дальних краях, среди жути и смертей, а вот вернешься – и одно разочарование. Воистину, ожидание всегда лучше свершения.

Принесла в редакцию торт, бутылочку шампанского, которую так и не открыли. Сувенирчики сложила в ящик своего бывшего стола, благо, пустые были. Додумались, видно, освободить, узнав, что приду. И на том спасибо.

Прошла по коридору. С одним перемолвилась словом, с другим, с кем-то облобызались. И все молчком, с опущенными глазами, словно давали понять: мы все знаем, но молчим. Потом сама поймешь. И поняла…

К нашему возвращению уже не было на своих должностях Председателя Гостелерадио Сергея Георгиевича Лапина и его первого зама Энвера Назимовича Мамедова, которые отправляли нас в эту командировку, выжимали все соки, требуя ежедневных репортажей, за что обещали золотые горы после возвращения. Их место заняли совсем чуждые нашему телевизионному миру новые начальники, которые привели своих подчиненных, а уж те – своих. Для всех этих новых мы были бельмом на глазу. Они унизительно долго заставили ждать назначения на должности, все уговаривали побольше отдохнуть после тяжелой работы. Да какой там отдых. В нас еще бурлила энергия, которой зарядили годы бурной, неспокойной и опасной, но такой насыщенной жизни. Так сбивают истребитель на взлете, когда он еще полон мощи, а вот лететь дальше и выше уже не суждено. Нам и боевые награды, к которым представило военное командование, вручили как-то стыдливо, суетно на рядовом заседании коллегии в присутствии «узкого круга ограниченных людей».

А что, собственно, было удивляться? Хорошо же была известна история нашего диктора Юрия Борисовича Левитана, чей голос в годы Отечественной войны был для советских людей на фронте и в тылу голосом Родины, а для врага мощным оружием сопротивления. Так вот, после войны, когда началась очередная чехарда со сменой всяческого начальства, Левитана тихо-тихо отодвинули от первых ролей на радио, усадив, словно рядового диктора, читать «Последние известия» да объявлять программы передач. Боится эта серость ярких цветов, выламывающихся из повседневной рутины людей.

И только ли с нами это происходило после возвращения с войны? Что говорить, если даже 40-ю армию расформировали, отправили в хранилища боевые знамена знаменитых частей и соединений, многие из которых вели свою историю еще с времен той, большой войны. Боялись солдат и офицеров, выполнивших свой долг, не предавших и не продавших то, за что сражались еще их отцы и деды. И начали прятать инвалидов, запрещать писать на памятниках, где погиб солдат, а гаденькие журналисты из нарождавшейся уже «демократической прессы» соревновались в обливании грязью своих ровесников, которые за них гибли и проливали кровь. Конечно, такое не прощается, когда подонки рвутся к власти. Оттого и появились газетные штампы о толпах мародеров и наркоманов, вернувшихся «из-за речки», о журналистах – «певцах Генштаба», снимавших свои якобы боевые репортажи на полигонах и учениях с холостыми патронами. Да, Бог им судия! Кто знает, тот знает, а на других плевать.

Многих «афганцев» доводят «до ручки». Вот лишь один пример: судьба Виктора Петровича Поляничко. Я писала о том, что он был личным советником Наджиба. После возвращения тоже долго маялся без дела, а потом подоспела война в Карабахе, и он пригодился. Потом опять без дела, пока не начался осетино-ингушский конфликт. Отправили туда представителем Москвы. Короче, гнали, гнали и загнали в смертельный тупик. Он погиб на окраине Владикавказа в результате спланированного покушения боевиков. Хороший был человек. Часто бываю на Новодевичьем, где его могила. А рядом еще один могильный холм. Под ним тоже добрый друг, с которым многое связано в Афганистане. Виктор Петрович Дубынин был командующим нашей армией там перед Громовым. Потом – служба в Киеве, а уж затем командующим войсками Северной группы войск. И тоже ведь иезуитски направили его в Польшу в самый трудный период, когда там начались антисоветские события, а потом и вывод наших войск. Можно только представить себе, что легло на его плечи. И его тоже довели до гроба – организм не выдержал, а ведь не было еще и пятидесяти. Ну, что ж, не зря сказано мудрым поэтом: «Времена не выбирают, в них живут и умирают».

Вот, пожалуй, и все. Утомила я тебя, да и себя тоже этими письмами. Будем тихо доживать.

Твоя Ада.

Часть 4

СССР – США. Противостояние

Американские граждане на архипелаге ГУЛАГ

История, которой посвящен очерк, началась в самом начале 90-х годов ХХ века. Тогда в атмосфере всеобщей эйфории от нахлынувшей вдруг свободы и радужных надежд на будущее ветераны афганской войны, к которым относятся и авторы этих строк, решили провести международный телемарафон «Солдаты ХХ века – против войны». Идея удалась. В Москву приехали участники больших и малых войн из многих стран мира, из всех республик тогда только что распавшегося СССР. Среди поддержавших идею телемарафона, который более 16 часов транслировался в эфире Останкино, были и гости из-за океана: американские ветераны Второй мировой, Корейской и Вьетнамской войн. Несколько раз в этот день они обращались к руководству нашей страны и простым людям с просьбой помочь им в розыске своих соотечественников, пропавших в разные годы на территории СССР.

Признаемся, что тогда это показалось довольно странным – мало кто мог предположить нечто подобное, да и официальные заявления властей на протяжении многих десятилетий однозначно утверждали, что таких случаев насильственного удержания граждан США не было, и нет. Однако журналистский интерес был разбужен. Тому способствовали и несколько сообщений от зрителей марафона, в которых содержались свидетельства о встречах в разное время и в разных местах России с людьми, считавшими себя американцами.

Большим подспорьем стали и впечатления от встреч в Америке. Американские коллеги, включая и государственных деятелей, передали нам множество материалов, содержащих сотни фамилий и фактов обнаружения американцев в России, в основном в лагерных зонах. Они составили даже карту ГУЛАГа, на которой были помечены места всех ставших известными контактов.

Таким было начало долгого журналистского поиска, который продолжается и сейчас. Почти невозможно было обнаружить какие-либо следы того, что произошло много десятилетий назад. Захваченные в послевоенной Европе, Корее, Индокитае американские военнослужащие, целые экипажи самолетов, сбитых над нашей территорией после войны, разделили судьбу миллионов советских людей, сгинувших в тюрьмах, лагерях, на гиблых поселениях. Причем американцы теряли в лагерях не только свободу, здоровье, но часто и жизнь, не говоря о том, что их лишали даже имени и гражданства.

Те, кому удалось выжить, пропадали под чужими именами в русской глуши, не принимая и не понимая нашего менталитета, образа жизни. Они не смели даже новым женам и детям рассказать правду о себе, назвать имя, данное при рождении: оно было похоронено вместе с подлинными документами в одинаково невзрачных папках «Дел», на обложке которых стояли русские имена и фамилии.

Чаще всего все заканчивалось на маленьком кладбище с православным крестом над убогой могилой.

Потребовались многие годы журналистского поиска, чтобы вернуть из небытия хотя бы несколько судеб. Первый акт этой трагедии, подлинные размеры и значение которой до сих пор предпочитают не обнародовать секретные службы и правительства двух крупнейших стран мира, разыгрался в феврале 1945 года. Тогда на Ялтинской конференции глав союзных государств между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем было заключено секретное соглашение о взаимной выдаче граждан великих держав, которые будут освобождены из немецких концлагерей или обнаружены на территориях, занятых союзными армиями. В результате Сталин добился выдачи всех граждан СССР, независимо от их желания. Почти все они стали узниками советского ГУЛАГа. Прежде всего, это были тысячи эмигрантов, боровшихся с коммунизмом еще в годы Гражданской войны.

Следующими «жертвами Ялты» оказались американцы. По источникам США, Красная армия освободила из гитлеровских лагерей более 23 000 граждан этой страны, и все они были отправлены на территорию СССР. Потом большая часть все же возвратилась, хотя сколько удержали у нас, не знает никто. Речь идет о тысячах человек! Нам удалось восстановить историю лишь нескольких человеческих трагедий…

Кому может прийти в голову, окажись он на маленьком сельском погосте, что тут есть могила американца? Правда, с русской фамилией Скородинский.

А деревенька называется Лашма. Это под городом Касимовом на Рязанщине.

Такие места в российской глубинке, подальше от чужих глаз, и выбирали для поселения иностранцев, которым чудом удалось выжить и выйти из лагерей. На родину не отпускали никого: слишком много знали, многое могли рассказать. И становилась такая жизнь мукой: дома ждать отчаялись, да и не подозревали даже, где он. Жил в нашей стране чужаком, лишенным всякой надежды.

За всю свою жизнь Скородинский не только в Москве, но даже в близкой Рязани не был. Так и прошла жизнь. И письма на родину, в США, в Нью-Йорк, где жила семья, написать не мог. Боялся. Приказали молчать. В архиве бывшего КГБ всеми правдами и неправдами, с огромным трудом удалось все же найти след. Помогло то, что на лицевой стороне дела была фамилия Скородинский. А уж потом из протоколов допросов и документов, изъятых при аресте, узнали мы и его настоящее имя: Нил Анкол.

Нилу было 22 года, когда его арестовала на территории Австрии советская контрразведка. Случилось это 7 декабря 1945-го. В деле бесконечные документы, протоколы допросов, справки, какие-то удостоверения. Несколько месяцев шло следствие.

Мелькают слова, наводившие ужас: СМЕРШ, военный трибунал НКВД.

После одного из допросов в камере он пытался покончить с собой. Сделал жгут из шелковой рубахи, привязал его к койке… Охрана вовремя углядела… Потом подоспел и приговор, не самый страшный по тем временам: 8 лет лагерей. Но наказание, увы, оказалось пожизненным.

Конечно, Нил Анкол мог бы и сейчас еще жить в своей родной Америке, праздно и счастливо проводя досуг со сверстниками или в поездках по миру. Но судьба распорядилась иначе: мечта увидеть родную нью-йоркскую бухту с возвышающейся над ней знаменитой статуей Свободы так и осталась неосуществимой.

Разные дела заставляли американцев покидать родные берега, и, конечно, многие не вернулись обратно. Собрали свои жертвы на полях сражений две Мировые войны, а потом Корейская, Вьетнамская, современные конфликты. Однако, как мы теперь уже знаем, пропадали американские граждане и на островах архипелага, который никогда не был театром военных действий. И назывался тот архипелаг – ГУЛАГ.

Их имен нет на надгробных плитах национального мемориала в Арлингтоне, в их честь не проводится траурных церемоний, не горит вечный огонь. Они пропали без вести, но не забыты.

В больших и малых городах Америки видели мы огромные черные полотнища с буквенными сокращениями МIА и РОАV, что значит: пропавшие без вести и военнопленные. Под этими буквами фраза: Вы не забыты.

Однако есть войны, которые теперь в Штатах называют «забытыми». Одна из них бушевала полвека назад на Корейском полуострове. Америка потеряла в ней 54 246 солдат и офицеров, более 8000 пропали без вести. Один из них – морской пехотинец Филипп Мендра. Он пропал в Корее летом 1952-го.

Фотографии солдата привезла с собой в Москву его сестра Айрин, которая уже полвека разыскивает брата. В Россию ее привела очередная призрачная надежда. До семьи дошел слух, что его видели в 60-х годах в лагере под Магаданом. Говорили, что это американский шпион, раненный в Корее. Родственники даже сделали компьютерный вариант возможной внешности повзрослевшего с годами Филиппа. Надеялись: может быть, кто-то узнает…

Как пленные американцы попадали из Кореи в Россию? Зачем? Да и вообще было ли это? Трудно найти ответы на эти вопросы, даже невозможно, если б не память советских офицеров, участников той же войны.

Один из них – Георгий Кузьмич Плотников. В его квартире множество корейских и китайских плакатов той поры, фотографий летчиков в корейской форме, но с типично «рязанскими» лицами на фоне наших «мигов». Таковы были тогда «правила игры». Официально СССР не участвовал в этой войне. С американцами сражались лишь корейцы и китайцы. Однако, в небе американские «сейбры» встречались с советскими «мигами», которых готовили к полетам и воздушным боям советские техники и инструкторы. В расположениях китайских частей и под их прикрытием работали наши переводчики, вооружены, врачи и, конечно, в большом количестве разведчики и контрразведчики. Среди прочих задач одной из главных для них был сбор информации об американской технике, вооружениях, техническом оснащении войск.

Георгий Кузьмич Плотников был офицером советского контингента. Он рассказал нам, что неоднократно видел пленных американских летчиков, иногда присутствовал на допросах американцев. Многих из них переправляли через Китай в СССР. Конечно, американцы, и в первую очередь летчики, авиатехники, были нужны нашей разведке. Ведь они досконально знали самую на то время современную боевую технику, новейшие приборы, средства ПВО. Вот и собирали их по лагерям в Корее и Китае. Советским летчикам даже приказывали стараться сбивать самолеты противника над водой в прибрежной полосе, чтобы машины при падении не сильно разрушались. Собранные части потом отправляли в Союз: на заводы и в конструкторские бюро.

Были случаи, когда удавалось отправлять почти целые самолеты. Ну а за техникой следовали и пленные специалисты. После соответствующей обработки и получения нужных сведений американцам по известной уже схеме давали русские имена и отправляли в сибирскую глухомань, в лагеря и тюрьмы.

Судьба одного американского пилота русского происхождения оказалась исключительно счастливой. Его обменяли на какого-то важного иностранца. Повезло и нам, мы нашли в Америке бывшего военнопленного Уолкера Бад Махурина. Вот история ветерана Корейской войны, рассказанная им самим авторам этих строк:

«Я закончил бомбардировку и собрался возвращаться на базу. Посмотрев вниз, увидел грузовик, ехавший по дороге. Мне захотелось уничтожить его, чтобы потом было что рассказать в офицерском клубе. В этот момент меня и подбила зенитка ПВО. Самолет упал на рисовое поле. Это была характерная для Северной Кореи заболоченная местность, растянувшаяся на десятки километров. Когда самолет падал, он задел телеграфный столб. От удара оторвалась и несколько раз перевернулась в воздухе кабина пилота. В результате моя левая рука была сломана и висела, как плеть. На мне было 45 килограмм различного обмундирования: парашют, оружие и тому подобное. Я не мог одной рукой сбросить парашют, который не давал мне возможности быстро двигаться. Вскоре меня нагнали китайские и корейские солдаты. Вместе со мной был сержант 1-го класса Хэрод Лоу, который сначала казался мертвым, а потом пришел в себя. Другой наш коллега, подполковник Ричард Уад, покончил с собой. Нас доставили в лагерь.

Я содержался в изоляции. Мне не разрешали даже близко подходить к кому-нибудь. Русские тщательно скрывали свое участие в корейской войне, свой интерес к американским летчикам. Никто не должен был об этом знать. Да и мы раньше думали, что сражаемся только против корейцев и китайцев, но в лагере кто-то из китайцев сказал мне, что в Северной Корее находится несколько десятков тысяч русских зенитчиков. Видимо, одним из них я и был сбит.

Меня допрашивали русские в китайской или корейской форме. Она выглядела очень смешно на людях с европейскими лицами. Их интересовало все, что связано с оснащением самолетов новейшей техникой, вооружением, системами связи и раннего обнаружения целей комплексами ПВО. Есть специальная техника пыток, которой русские пользовались с начала века и называли «Павловской рефлекторной обработкой». У нас она называется «промывкой мозгов». Эта техника заключается в лишении заключенного пищи и сна. Это продолжается до тех пор, пока ты не расскажешь то, что от тебя хотят. Русские применяли этот метод в основном к политзаключенным.

Я сам был свидетелем.

Между допросами я сидел в небольшой камере на стуле перед маленьким столом. Удивительные мысли приходят в голову в таких случаях. Я решил вскрыть себе вены. Никому не советую это делать, потому что это больно и длится долгое время. Есть, наверное, более простые способы самоубийства. Кровь хлынула струей. Я сидел и прощался со всеми в ожидании смерти. Меня охраняли круглосуточно, и когда охранники увидели, что происходит, то ворвались в камеру. Обнаружив меня сидящим в луже крови, они немедленно вызвали врача. Он полил мою рану спиртом. Это была самая острая боль, которую мне довелось испытать в жизни.

Я не думал, что вернусь домой, вернусь к нормальной жизни. В лагере я узнал, что таких, как я, отправляют в Советский Союз, в лагеря, откуда никто еще не возвращался. В один из дней и меня повезли за ограду, но оказалось, что на обмен военнопленными. Господь спас меня».

После таких рассказов трудно было рассчитывать хоть на какой-то успех в нашем поиске американцев в советском ГУЛАГе. И все же мы вновь и вновь возвращались туда, где до сих пор хранятся книги их судеб: на Лубянку.

Холодная война, конечно, оставила в архивах Лубянки самый большой след. Времена-то были безжалостные. Сейчас нам предстоит соприкоснуться с трагедиями людей совсем не военных. Они были молоды, талантливы, беспечны в те первые послевоенные годы, когда будущее казалось таким безоблачным. Вторая мировая потихоньку уходила в историю, но по центру Европы уже проходила линия фронта другой войны – «холодной».

Вот эту новую границу меж двух миров и пересек 31 января 1953 года рядовой 6-го пехотного полка армии США Сидней Рэй Спаркс. 20-летний уроженец городка Райтсвил, штат Джорджия, решил поискать свое счастье вне стен надоевшей казармы. Тем более что в Берлине у него была девушка – Эльфрида Кооп. Беда в том, что жила она в советской зоне оккупации. Что и сыграло свою роковую роль.

Спаркс был арестован в восточной зоне Берлина советской армейской контрразведкой. Там же, в Германии, был судим военным трибуналом и приговорен за шпионаж к 15 годам лагерей.

Успел побывать в особых лагерях Мордовии и во Владимирской области. А потом неожиданно последовало решение об освобождении и даже снятии судимости. И, что еще более невероятно, в деле хранится справка, что 17 февраля 1956 года Спаркс был передан в Берлине американским военным властям. Правда, есть во всем этом деле одно «но»: расписки американцев нет, а вот в их списках пропавших без вести имя Спаркса значится до сих пор…

Скорее всего, «освобождение» было только на бумаге, а парень стал одной из многочисленных жертв холодной войны.

Еще один акт американской трагедии разыгрался в те первые послевоенные годы, но уже в самом центре Москвы. Была осень 1951-го. По ночам в столице опять тревожно загорались окна, а сонную тишину улиц нарушал рокот моторов «черных воронков».

В ночь на 11 сентября в 516-м номере гостиницы «Савой» арестовали американскую гражданку Мели Хэршвилд. Она была женой американского дипломата и вместе с мужем работала в американском посольстве. Следственное дело номер 5161 – многотомное. Начинается, как положено, с биографических данных и личных документов. Потом протоколы бесконечных допросов, очных ставок… Мели стремилась говорить как можно больше, надеясь, что это ее спасет. Рядом с именами американских дипломатов и военных атташе мелькают имена советских граждан, которые после тоже были арестованы. Женщина сама себя вела к страшному концу. 19 марта 1952 года Мели Хэршвилд предстала перед военным трибуналом и была приговорена за шпионаж к расстрелу. Через три месяца где-то в расстрельных подвалах внутренней тюрьмы КГБ приговор был приведен в исполнение.

Ни тогда, ни сейчас в Америке не знали и не знают этой истории. Исчез человек в самом центре Москвы, и все. Осталось только имя в списке пропавших без вести американцев под номером 29. Теперь раскрыта и эта тайна.

Поиск в сверхсекретных архивах бывшего КГБ подобен хождению по кругам Дантова ада.

Судьбы людей и причины арестов самые разные: одних судили за уголовные преступления, других за шпионаж, а были арестованные просто по собственной глупости или примитивно оклеветанные. Но, так или иначе, никто из этих американцев не увидел больше Родины.

Вот еще одна страшная судьба, страшная и необычная даже для этого мрачного времени.

Гражданин США Исай Оггинс. Дело небольшое, без особых оснований и доказательств он был осужден на 8 лет за шпионаж. Удивительно, что об этом узнали в США. Госдепартамент потребовал возвращения Оггинса. И вот тогда с одобрения Молотова и Сталина был приведен в исполнение хитроумный план. Его умертвили где-то в Норильском лагере. В деле появилось поддельное свидетельство о смерти от сердечной недостаточности, поддельный акт о вскрытии. Нет человека, нет и дела. Видимо, не так прост был Оггинс, если его судьбу вершили такие люди. Но, увы, большего узнать не удалось. Видимо, есть тайны, которые принадлежат вечности…

Еще одно имя из американского списка пропавших без вести граждан США. Чарльз Клиффорд Браун, уроженец штата Калифорния, значится в этом списке третьим. Арестован СМЕРШем на территории Румынии.

Молодой удачливый красавец приехал в Европу в 1951 году и начал работать в должности инженера-конструктора на сверхсекретном немецком заводе «Блом и Фосс», где в свое время производились «летающие бомбы» – ракеты Фау-1 и Фау-2. Из материалов дела можно сделать вывод, что он был завербован американской разведкой и даже имел собственный код Г-417, если только факты подлинные, а не «выбитые» у заключенного. Браун пишет отчаянные письма в американское посольство, которые, кончено, тоже остались в «Деле». Он просит встречи с консулом. Обещает в обмен на освобождение сверхсекретные чертежи, которые даже рисует. Эксперты легко установили, что это мазня дилетанта (то ли чертежи подменили, то ли инженер хитрил). Сохранились и потрясающие письма к девушке, которую он любил. Маргит Херват жила в Румынии, в городке Яскизере. Туда и пытался добраться Браун, когда был схвачен. В письмах Чарльз пишет, что его на сутки сажали в ледяную камеру, били ногами, топтали. Он спал на голом каменном полу, объявлял голодовки, лишался от боли и унижений рассудка.

Браун цеплялся за все, чтобы спастись. Пытался убедить следователей в своей значительности, даже объявлял себя племянником знаменитого немецкого ракетчика Отто фон Брауна, выражал готовность поделиться секретами. На самом деле никакого родства и никаких секретов не было. Он только злил этим своих мучителей и приближал трагический исход.

Военный трибунал приговорил его к 25 годам лишения свободы. Вскоре после приговора Чарльз Клиффорд Браун неожиданно умер в печально известной Верхнеуральской тюрьме, где закончили свои дни многие иностранцы. Ему было 33 года. Причина смерти неизвестна. Неизвестно и место захоронения. Скорее всего, его прах покоится на тюремном кладбище, где напластование безымянных могил в несколько этажей.

Более десяти лет продолжается наш поиск американцев, пропавших в советском ГУЛАГе. К сожалению, вопреки ожиданиям и здравому смыслу, с каждым годом этот поиск становится все труднее. Архивы вновь захлопнулись перед журналистами, а специальные комиссии, созданные нашими странами, ограничиваются констатацией отсутствия фактов. Официально ими не признано даже то, что нам удалось найти и доказать.

Видимо, какой бы ни была власть, пороки у нее одни: меньше публичности в болезненных для общества вопросах, меньше усердия в решении «неудобных» межгосударственных проблем.

А над американскими городами все поднимают черные флаги со словами «Вы не забыты», периодически выступают на пресс-конференциях жены, дети, внуки и уже правнуки военнопленных и пропавших без вести, показывают фотографии молодых, жизнерадостных мужчин, просят о помощи…

А где-то в глубинах России, может быть, еще доживают свой век американцы с простыми русскими именами и фамилиями, не смеющие назвать себя, рассказать о далекой Родине. И лежат в секретных архивах груды забытых, не разобранных папок с «Делами», в которых хранятся американские паспорта и фотографии тех самых молодых жизнерадостных мужчин…

Кодекс Хаммера

Поздней осенью 2005 года российское общественное мнение и национальные чувства россиян были до крайности уязвлены событием, происшедшим в тихой и добропорядочной Швейцарии. Местные судебные власти арестовали там художественные полотна из коллекции московского Музея имени Пушкина, которые экспонировались на специальной выставке. Они были застрахованы на миллиард долларов, а художественная ценность полотен творений великих французских мастеров и вовсе не поддается оценке. Арест был официально мотивирован иском некоей фирмы «ОСА», требовавшей от России уплаты миллионных долгов. В скандальной шумихе, поднявшейся в те дни, кляли западное правосудие и швейцарские власти, обвиняли во всех смертных грехах капиталистов и собственных недоумков, подписавших кабальные договоры, докричались даже до требований применить силу для освобождения картин. Не был задан лишь один вопрос: а почему вообще мировые шедевры стали заложниками в экономических спорах и случайно ли произошло это с нашей страной? Ответ печален и очевиден.

Уже много десятилетий в мире известна советская, а потом и российская традиция торговли национальным художественным достоянием. И во многом эта история связана с именем респектабельного во всех отношениях американского гражданина, который чуть ли не до последних своих дней бывал в Москве, называл Россию своей любовью. Однако любовь эта была отнюдь не бескорыстной. Она сделала его богатейшим человеком, владельцем уникальных художественных ценностей. Венцом коллекции стали рукописные труды Леонардо да Винчи, именовавшиеся Кодексом. Новый владелец добился почетного гражданства в родном городе Леонардо и стал именоваться Арманд Хаммер да Винчи. Видимо, он считал себя равным герою эпохи Возрождения. И, действительно, его можно считать гением. Злым гением ХХ века, который тоже составил свой Кодекс, правилами которого многие руководствуются и сейчас.

«Пропуск в ХХ век», как называл это сам Хаммер, он получил в Кремле.

Ровно в полдень 22 октября 1921 года он вошел в кабинет Ленина. «Вождь мирового пролетариата» беседовал с 23-летним американцем почти четыре часа. Всю свою долгую жизнь вспоминал Хаммер эту встречу, которая определила его судьбу. Большевики тогда остро нуждались в американском капитале и технической помощи, и молодой Арманд, сын американского коммуниста, должен был стать проводником на пути через океан. «Для затравки» Ленин предложил ему асбестовую концессию на Урале и мандат, открывающий все двери.

Хаммер вспоминал, что, когда Ильич говорил о бедственном положении России и провале коммунизма, его глаза наполнялись слезами.

То было страшное время голода и полного развала России, в котором, по сути, и был виноват Ленин со своей красной большевистской кликой. Стране в первую очередь нужен был хлеб. И Хаммер предложил Ленину американскую пшеницу в обмен на пушнину, черную икру, золото и художественные ценности. Это – основная и конфиденциальная часть беседы в кремлевском кабинете. Идея была поддержана, уже через пять дней Наркомат внешней торговли и Хаммер подписали соглашение о поставке в Россию миллиона бушелей зерна. И сделано это было под прямым нажимом Ильича.

Из Кодекса Хаммера: Действуй через первое лицо государства…

Анатолий Брусиловский, художник, коллекционер:

– Надо отдать должное этому человеку: он один из наиболее ярких, удачливых и наглых представителей капитализма ХХ века. Вся его деятельность была связана с наиболее притягательными сферами приложения сил мирового рынка и тогда и сейчас: нефть, золото, продовольствие, антиквариат и художественные ценности, подкуп властных структур, «отмывание» денег. Почти через столетие протянулась преступная связь грабителей и власти. С одобрения и прямой помощи первых лиц присваивались уже в наше время богатства недр, лесов, земли. Масштаб другой, но повадки те же, что и после революции, когда мировые художественные ценности, уникальные изделия старых мастеров воровали грузовиками и вагонами.

Алексей Левыкин, научный руководитель музеев Московского Кремля:

– С 1917 года в Оружейную палату Кремля начали свозить настоящие сокровища. Реквизированные ценности везли из дворцов Крыма и Санкт-Петербурга, частных коллекций и Русского музея. Оружейная палата была полностью заставлена ящиками со сказочным добром, которое всячески расхищалось. Главной добычей дорвавшихся до власти большевиков были сокровища дома Романовых. За три столетия царственная династия сумела создать собрания ценностей мирового значения. Ее разграбление очень ловко прикрывалось новой идеологией, простым лозунгом: «Грабь награбленное». Это относилось и к религии. Православные храмы, монастыри постигла та же участь. Для Хаммера, выросшего в стране, не имевшей созданных веками ценностей, открылось небывалое поле деятельности.

Виталий Коротич, писатель, публицист:

– Мне обидно, что страну, где так легко и быстро распродавалось за бесценок все, что было создано веками, Хаммер и ему подобные нашли именно у нас. И все это люди «с чистыми руками и горячими сердцами» оправдывали великими идеями. Как говорится, строили, строили и построили… Только сейчас, когда открываются большие массивы документов, становится очевидным масштаб ущерба, нанесенного историко-культурному наследию страны. Это была настоящая катастрофа. И разразилась она в год, когда в России появился Хаммер. С его приездом совпали постоянные требования В.И. Ленина ускорить реквизиции ценностей, готовить их к продаже за границу. Впрямую для этих целей именно тогда был создан Гохран. Среди множества циркуляров, указаний, требований начальства попадаются и отчеты о сделанном. Вот фрагмент описи поступлений для продажи за рубеж: «Коронные бриллианты из Оружейной палаты на 750 миллионов рублей золотом, из Зимнего дворца свыше трех тысяч каратов бриллиантов, три с половиной пуда золота, 300 пудов серебра, 21 фунт платины и т.д.» Запад буквально «набухал» сокровищами России. Даже сейчас на крупнейших аукционах продаются вещи, похищенные или купленные тогда за бесценок. Многое из наследия Хаммера принадлежало последнему русскому царю. Совсем недавно продали на аукционе в Лондоне иконы из дворца. Там же ушли с молотка и вазы из Зимнего.

Анатолий Брусиловский, художник, коллекционер:

– Ценности из России вывозились тогда эшелонами и кораблями. Хаммер мог вывозить все, что он захочет. Одно из первых разрешений было выдано ему за подписью Анастаса Микояна. Оно сохранилось, но впоследствии подписи не ставились. Видимо, большевики все-таки боялись возможной ответственности в будущем за свои преступления перед Россией и русской нацией. Арманд встречался со всеми советскими лидерами, кроме Сталина. Он постоянно следовал своему правилу решать дела с первыми лицами. С той самой первой встречи с Лениным Хаммер хорошо понял неограниченные возможности единоличной власти. Кремлевские правители всегда следовали своим воззрениям, семейным и приятельским связям, изменчивым настроениям. Так принимались и принимаются решения, влияющие порой на судьбы страны и народа, всего, что создано и завоевано людьми ценой непомерного труда и жертв.

Савва Ямщиков, искусствовед, академик:

– Все, что происходит в нашей так называемой демократической стране в области разбазаривания национального достояния, находится в русле все той же большевистской политики. Постоянно ведутся разговоры о возвращении немцам культурных ценностей. Причем очевидно, что за этим стоят большие коррупционные интересы чиновников, чего не было даже в советские времена. Трудно ведь даже представить, что Хрущев, отдавший Дрезденскую галерею, преследовал личный финансовый интерес. Хотя непонятно, почему она вообще была возвращена? Галерею, которую гитлеровцы приготовили к затоплению, обнаружили в глубоких штольнях и спасли наши солдаты. Лучшие советские реставраторы вернули ее к жизни… Чем все это отличается от того, что творили большевики при посредничестве Хаммера?

Для того чтобы после революции отправлять за рубеж наши сокровища, не понадобилось иноземного вторжения, грабили свои соотечественники. Но от этого преступление не перестает быть преступлением. Ведь все вывозилось из страны незаконно и так же незаконно оседало в Европе и заокеанских музеях. По логике, все это тоже может быть востребовано назад. Показательна в этом смысле история ювелирного дома Фаберже. Карл Густавович Фаберже был одним из самых известных и богатых ювелиров России, официальным поставщиком императорского двора. Уникальные пасхальные яйца из коллекции дома Романовых и сейчас знамениты во всем мире. Судьба же самого Фаберже и его сокровищ сложилась трагично. В большевистской России он стал в прямом смысле заложником революционной власти. Карл Густавович вынужден был купить себе жизнь и возможность уехать на Запад ценой всего, что у него было. Фирма была окончательно разорена, богатства, хранившиеся в недоступном сейфе, реквизированы. Обладателем многих из них стал Арманд Хаммер, товарищ Хаммер, как называл его Ленин. Предприимчивый американец даже занял под свое представительство известнейший в Москве дом Фаберже на Кузнецком мосту. Он же с необычайной помпой рекламировал в Америке незаконно вывезенные им изделия Фаберже, что значительно увеличивало их стоимость.

Алексей Левыкин:

– Я знаю, какую роль сыграл Хаммер в раскрутке имени Фаберже, в создании даже целой легенды вокруг этой фирмы. Здесь он преследовал чисто коммерческий интерес. Под эгидой ностальгии об ушедшей империи он с большой выгодой продавал скупленное за бесценок в России. Более того, Хаммеру были переданы и именные клейма фирмы. С помощью вывезенных из России мастеров он наладил производство подделок, которые чуть ли не собственноручно клеймил фирменными клеймами. Легенда фирмы Фаберже протянулась и в наши дни. Коллекция его пасхальных яиц была выкуплена на лондонском аукционе российским миллиардером. Зная историю возникновения новейших российских состояний, нетрудно предположить, что это было сделано тоже по приказу властей, которые, собственно, и сделали в свое время близких к ним людей обладателями богатств России. Круг замкнулся: одни украли, другие выкупили краденое. В результате страна потеряла дважды.

Из Кодекса Хаммера: Стань своим в коридорах власти

За свою долгую жизнь Хаммер встречался с десятками тысяч чиновников: от президентов и премьер-министров до банковских служащих и конторских клерков. Но, конечно, особое место в этой бесконечной череде занимают его контакты в России. Именно здесь в начале двадцатых годов прошлого века овладел он искусством ведения переговоров с чиновниками, научился тонко понимать их интересы, виртуозно вручать взятки. Каждый его шаг сопровождался письмами, мандатами, циркулярами. Постепенно и сам Хаммер уподобился крупному чиновнику, представляя в России 37 крупных американских корпораций, включая самого Генри Форда. Не вкладывая своих денег, он расчищал им дорог в Россию, получая за это огромные комиссионные. Тогда и родился, теперь печально известный и на нашем опыте, тип дельца, которые зарабатывают состояния на войнах, кризисах и в условиях неограниченной власти чиновников. Только на поставках пшеницы в голодающую Россию Хаммер присвоил шестую часть всех денег, вырученных государством за продажу на Западе предметов искусства. Главным его партнером в те годы стал Анастас Микоян, занимавшийся в правительстве большевиков внешней торговлей. Именно он обратился к Хаммеру за помощью в деликатнейшем деле – тайной продаже за рубежом сокровищ Гохрана. Операции с драгоценностями Фаберже были лишь частью этого плана. А инициатором всей этой идеи был еще один идеолог революции Лев Троцкий. Не стесняясь, он даже в официальных директивах требовал «спешить до последней степени».

Среди московской разрухи и голода в начале 20-х выделялся роскошью и бурным кипением светской жизни старинный особняк на Садовом кольце. Сейчас здесь посольство Ливана, а тогда был дом Хаммера.

Анатолий Брусиловский:

– Старинный особняк был подарен Хаммеру за то, что он, отнюдь не бескорыстно, привозил в страдающую Россию медикаменты и продовольствие. В самые страшные годы в этом роскошном доме давались балы, устраивались богатые приемы, лакеи в белых перчатках разливали шампанское. Оазис совершенно другой жизни, которую вел человек, лихо использующий коммунистические идеи. «Коричневый дом», как называли тогда хаммеровский особняк в Москве, стал своего рода неофициальным американским посольством. Здесь бывали все посещавшие столицу иностранцы, политики, артисты и, конечно, крупные чиновники от революции. Хозяйкой была здесь русская жена Арманда Ольга Вадина. Певица из провинциального кабаре представлялась гостям как баронесса фон Роот. Красота Ольги была под стать роскоши «коричневого дома».

Всего за несколько лет жизни в России Хаммер стал обладателем потрясающей коллекции старой русской живописи, икон, ковров, дворцовой мебели, расшитых золотом церковных облачений. Все это было потом беспрепятственно вывезено в трех огромных контейнерах в Соединенные Штаты. В послевоенные времена Хаммер любил устраивать по всему миру помпезные выставки из своих собраний. Случались они и в нашей стране. Причем, при Хрущеве и Брежневе, с которыми «друг Ленина» тоже встречался, он начал даже производить обмен произведениями искусства. Все это, как и прежде, делалось с явной выгодой для себя, для чего использовались испытанные приемы общения с чиновниками. Лишь сейчас начинают всплывать некоторые подробности, да и то до сих пор не подтвержденные тщательно скрываемыми документами. Одна из таких историй связана с полотном великого Гойи. Хаммер с подачи тогдашнего министра культуры Екатерины Фурцевой преподнес картину в дар Советскому Союзу, объявив громогласно, что стоимость подарка один миллион долларов. В ответ на такую щедрость Фурцева устроила ему подарок: полотно Казимира Малевича. Этот дар стоил миллион долларов, которые «товарищ миллионер» и получил, тут же продав картину в Европе. А вот Гойя оказался фальшивым (или очень низкой художественной ценности), и был оценен всего в 60 тысяч. Фурцева же якобы получила от Арманда 100 тысяч долларов, на которые построила себе дачу под Москвой. Конечно, эта сумма, да и сама пресловутая «фурцевская дача» теперешним обитателям замков на Рублевке кажутся смехотворными, а вот тогда всесильная Екатерина лишилась своего места в Политбюро. Жизнь она покончила самоубийством.

И все же истории, подобные этой, случаются и в наши дни. Некоторые из них, по мнению многих известных искусствоведов и ревнителей национального достояния, связаны с так называемыми реституциями, то есть с возвратом перемещенных ценностей. Много шума в свое время наделала Бременская коллекция.

В поверженной Германии в одном из замков ее обнаружил и вывез на Родину капитан Балтии. Это ценнейшее собрание европейского рисунка за пять веков присвоил в гитлеровские времена рейхсмаршал Геринг. В коллекции 362 рисунка и 2 картины, принадлежащих кисти Рембрандта, Дюрера, Ван Дейка, Гойи, Ван Гога. Специальная российская комиссия вела долгие переговоры с немцами, в результате чего было принято компромиссное решение.

Савва Ямщиков:

– Подписали мы с ними документ, по которому 10 лучших работ Бременской коллекции остаются у нас, а остальные по 50 штук в год возвращаем. Но за это немцы восстанавливают разрушенную ими церковь в Новгороде и пополняют там же разграбленный в годы войны музей. И вдруг немецкие газеты выходят с кричащими заголовками: «Русские слезают с деревьев. Они безвозмездно возвращают Бременскую коллекцию». Мы с тогдашним депутатом Госдумы Николаем Губенко срочно отправили запрос в Прокуратуру. Выяснилось, что министр культуры Швыдкой с директором Эрмитажа Пиотровским уже привезли коллекцию из Петербурга в Москву. Готовились к передаче. Тогда это дело остановили. Губенко на всю страну заявил, что знает, какой «откат» получает министр культуры: 60% от полумиллиарда долларов, в которые была оценена коллекция. И Швыдкой не подал на Губенко в суд, промолчал…

Подобные истории случаются и с другими хранителями ценностей. Иногда они становятся объектом пристального изучения Счетной палаты. Но не так то просто разорвать порочный круг коррупции, победить чиновников, свято следующих главным правилам Кодекса Хаммера. Попытались было разобраться в делах и фондах Эрмитажа, но очень быстро все было остановлено, а Председатель Счетной палаты и ее аудитор уже там не работают. Не так давно в Эрмитаже разразился громкий скандал с хищением из фондов десятков ценнейших единиц хранения. Случилось то, о чем предупреждала Счетная палата. Сам же Хаммер навыки, полученные в России, с успехом применял в разные времена и в разных странах. В 60-е годы ХХ века была найдена большая нефть в Ливии. В борьбу за нее вступили крупнейшие компании мира. Пока конкуренты готовились к тендеру, интриговали в правительстве Ливии, глава никому тогда неизвестной компании «Оксидентал петролеум» Арманд Хаммер почти интуитивно вышел на самого влиятельного члена ливийского руководства Омара Шелхи. Американец увидел в нем знакомый тип советского чиновника и без обиняков предложил взятку в 3% от всей добытой нефти. Естественно, вопрос был решен. А уж совсем хорошо стало Хаммеру в Ливии, когда к власти там пришел в результате военного переворота лейтенант Каддафи. Революционные министры были очень похожи на его старых знакомых – ленинских наркомов, да и Москва просила новые власти помочь своему верному другу.

Из Кодекса Хаммера: Тщательно «отмывай» деньги

Все восемь лет жизни в России Арманда Хаммера преследовал навязчивый ночной кошмар: в безлюдной степи его преследует стая волков, морды которых при приближении превращаются в чудовищно искаженные знакомые лица. Не надо быть ясновидцем, чтобы понять значение этого сна. С первых же своих шагов в России, с первых неоправданно щедрых комиссионных и получения доступа к национальным богатствам Хаммер заложил душу дьяволу, имя которого – ЧК, а потом НКВД, а потом и КГБ. Почти семь десятилетий он сотрудничал с советскими спецслужбами. А началось все в том же 1921-м, когда сразу после заключения первых деловых соглашений американец был ночью тайно доставлен на Лубянку, в кабинет Дзержинского. Там ему ясно дали понять, что он не имеет права тратить ни цента без согласования с ВЧК. Молодой Арманд все понял: он может не только потерять шанс стать миллионером, но и вообще когда-либо ступить на землю Соединенных Штатов.

Тогда в Госбанке был открыт на имя Хаммера счет №1. Это был первый банковский счет, открытый на имя иностранца. И тут же он получил 75 000 долларов для тайной доставки в США. Так начали отлаживать схему финансирования агентуры за рубежом. Кажется, еще совсем недавно молодой американец пересекал океан по пути в Россию… А теперь это уже умудренный опытом и знанием бизнесмен, отягощенный множеством забот и тайн, хитросплетения которых и составили его жизнь.

Виталий Коротич:

– В начале 70-х я читал лекции в американских университетах. Однажды меня пригласил к себе Хаммер. Это была удивительная история, в которой я соприкоснулся со стилем жизни этого человека. Приглашение мне передал его помощник, который сразу же сказал, что Хаммер не любит долгоспящих людей, а потому он приглашает на завтрак к 8 часам утра. Я был человек советский, в меру образованный, кое-что читал о буржуях, а потому полагал, что завтрак будет состоять из горы осетрины с черной икрой, копченых окороков и прочего подобного. В столовой стоял очень красивый длинный стол, с одного конца которого уже сидел Хаммер, а на другом конце предложили место мне. Официант подал нам по большой тарелке с маленьким кусочком сыра и по чашке травяного чая. Хаммер на другом конце стола говорил о том, как важно правильно питаться, а в России, как он помнит, во все времена ели больше, чем нужно. На политические темы он не разговаривал, никаких ностальгических воспоминаний не было. Сказал лишь, что тогда новая власть получила несметные богатства, любой пролетарий мог быть богаче нынешнего нефтеараба, а вместо этого были разруха, страшный голод, доводивший до людоедства. Конечно, сказал он, я занимался благотворительностью, но всегда оставался бизнесменом, блюдя свой интерес… По заданию международной разведывательной организации Коминтерн, созданной для подготовки и внедрения агентов на Запад, Хаммер был и курьером, и торговцем, и банкиром. Так началась его многолетняя кочевая жизнь.

Долгие годы это было существование на колесах, а потом и на крыльях. Уже после войны он начал передвигаться по миру на бывшем американском бомбардировщике, а потом и на все более современных и комфортабельных воздушных судах. Среди многих преимуществ, которые получал бизнесмен от такой мобильной жизни, у Хаммера было еще одно: даже во времена Андропова он имел разрешение пересекать границу СССР без пограничного и таможенного контроля. Такой привилегией в международной практике обладают только главы государств. Значит, и тогда вместе с Хаммером продолжали путешествовать грузы и документы, видеть которые не позволялось даже официальным лицам. Что ж говорить о тех временах, когда Коминтерн раскидывал по всей Европе и за океаном свою агентурную сеть, находившуюся на содержании Москвы.

Ленин писал записки в Исполком Коминтерна: денег не жалеть. Их и не жалели. Вот опись ценностей, единовременно отпущенных Интернационалу: 120 бриллиантов по восемь с половиной карат каждый. Всего на 215 тысяч золотых рублей. 50 колец бриллиантовых с рубинами. На 150 тысяч золотых рублей. 25 запонок жемчужных. На 75 тысяч золотых рублей. 15 браслетов платиновых. На 47 тысяч золотых рублей. Отправляя все это добро на Запад без таможен и пошлин, Микоян говорил: « Когда свершится мировая революция, мы все заберем обратно». Какая насмешка над русским народом!

Деньги из Москвы поступали на счета специально создаваемых фирм, там же оседали доходы от проданных драгоценностей и антиквариата из якобы личных коллекций Хаммера. На самом же деле на финансирование мировой революции чекисты готовы были отдать даже святыни Кремля. Истинно русские люди боролись за то, что веками было создано и собрано многими поколениями предков и вот уже семь десятилетий советской власти разграблялось кучкой наглых властителей. Одной из жертв в этой борьбе стал директор музеев Кремля Дмитрий Дмитриевич Иванов. Не выдержав преследований и беззакония, Дмитрий Дмитриевич покончил с собой, бросившись под поезд.

Алексей Левыкин:

– Дмитрий Дмитриевич Иванов принял дела в начале 20-х годов ХХ века у первого советского директора музеев Кремля Сергеева. Он умер в возрасте 38 лет, сердце не выдержало. Этим людям удалось сделать многое: они включили в фонд Оружейной палаты более шести тысяч предметов, похищенных из музеев и дворцов, частично остановили уничтожение ценностей, которые шли на переплавку, сформировав из них Алмазный фонд. Иванов не выдержал борьбы, когда началась новая волна изъятий. Она касалась тех раритетов, которые уже находились на музейном учете. Занималась этим организация «Антиквариат» – через нее ценности отправлялись за рубеж или передавались таким «друзьям», как Хаммер. Большую часть тех лет Хаммер провел в Европе, погруженный в секретные дела. Это была скрытная жизнь. Он не мог появляться на публике, открыто встречаться с людьми. В то время Арманд всерьез опасался, что сойдет с ума. В такие часы «черной меланхолии» он снимал для себя одного целый ночной клуб, платил музыкантам, щедро платил девушкам из бара. И тогда он большую часть времени проводил в одиночестве.

Американец был особенно ценен Москве, как изобретатель множества способов «отмывания денег», многие из которых используют и сейчас его новейшие последователи в России. Главным плацдармом его деятельности стала Прибалтика. Именно здесь он встречался с курьерами из Москвы, получал от них наличные, векселя и ценности, которые потом «отмывал» и отправлял по адресатам. Страны Балтии стали тем «окном в Европу», через которое из России шли ценности музеев, дворцов, частных владений. Здесь же в больших количествах продавались и фальшивые иконы, художественные произведения, а также лжеизделия знаменитых ювелирных фирм, которые Хаммер лично клеймил предоставленными ему клеймами. Вот что писал об этом времени сам бизнесмен:

– В то время Прибалтика была одним из перевалочных пунктов в торговле с Россией. Но большая часть поступавших из России товаров для обмена на продовольствие была контрабандой: произведения искусства, бриллианты, золото, платина и бог знает что еще.

Конечно, все тайные дела Хаммера вызывали жгучий интерес западных разведок. Однако единого мнения и доказательств не было. Американцы считали, что его фирма – это советская разведывательная организация, немцы считали экономическим шпионом, англичане – пропагандистом идей большевизма. И все были не правы. Всю жизнь им владела только одна страсть. «Делать деньги – это моя самая большая радость», – любил повторять Хаммер. Вот и весь смысл жизни «красного миллиардера», который когда-то подарил своему другу Ленину странную композицию: обезьяна держит в руках человеческий череп. Было ли в этом какое-то значение? Может быть, глубоко скрытая тайная издевка? Во всяком случае, статуэтка стоит в кремлевском кабинете и сейчас.

Из Кодекса Хаммера: Маскируй свои цели идеями

Всю свою жизнь Арманд Хаммер занимался созданием легенды о себе. Причем для американских соотечественников она была одной, а для советских товарищей совсем другой. Проверить подлинность этих сказок до последнего времени, когда открылись многие документы, было практически невозможно. Он появился в России в 1921-м, как сын одного из основателей коммунистической партии США Джулиуса Хаммера. Этот выходец из семьи бедных еврейских эмигрантов с юга Украины сумел не только окончить Колумбийский медицинский колледж, но и стал активистом рабочего движения. В этом качестве он встречался с Лениным, к которому потом и направил сына. Случилось это, когда Хаммер-старший сел на много лет в тюрьму за криминальный аборт, в результате которого пациентка умерла. Теперь известно, что он взял на себя вину сына, тогда студента-медика. В Москве осуждение Джулиуса было истолковано, как политическое преследование, что и открыло Арманду все двери. Он стал другом на все времена. Правда, теперь известно, какой ценой.

Виталий Коротич:

– Можно сказать только одно: если для осуществления каких-либо идеалов надо было распродать столько сокровищ культуры и угробить столько людей, то эти идеалы в той форме, в какой они осуществлялись у нас, никому не нужны. Их реализация приносила гораздо больше обогащения людям за рубежом, чем благополучия Стране Советов. В советской легенде о Хаммере его знакомство с Лениным имело ключевое значение. Но и здесь Арманд не обошелся без своих сказок. Он часто вспоминал, что на смертном одре Ильич продиктовал записку: «Передайте молодому Хаммеру, что я его не забыл и желаю ему удачи». Это при том, что последние месяцы жизни Ленин был практически полностью лишен сознания. Но, как говорят, рыбак рыбака – видит… Они были одной крови, одной идеологии… Любил Хаммер рассказывать и о похоронах вождя. Он был в центре событий, среди высших руководителей. «Я близко видел Троцкого, – вспоминал он. – Когда его легионы выкрикивали приветствие, я видел как гордостью светилось его лицо». Троцкого, меж тем, не было на похоронах Ленина. В этот день он находился в Тбилиси.

Кстати, близкие отношения с Троцким и не простил Хаммеру товарищ Сталин. Другие же советские руководители почитали обязательным встретиться с американским товарищем. И товарищ Хаммер не оставался в долгу. Он говорил им приятные вещи, как правило, сравнивая с Лениным. Говорят, Брежнев при этом даже прослезился. Арманд Хаммер никогда не уезжал из России с пустыми руками, хотя и приезжал всегда с подарками. Правда, увозил он миллионные ценности, а привозил то, что имело ценность лишь с точки зрения большевиков. И прежде всего это были письма Ленина.

Анатолий Брусиловский:

– Это был редкий случай в эпистолярной практике вождя, когда он писал Хаммеру длинные нежные письма. Хаммер ловко играл на том, что передавал письма в дар, а взамен получал необычайные ценности. Я надеюсь, что наступит эпоха, когда все преступные дела получат юридическое освещение. Пока мы знаем очень мало, а ведь, наверняка, существуют документы, рассказывающие о преступных делах Хаммера и прочих дельцов от революции. Одним из самых известных и разрекламированных гуманитарных проектов Хаммера в России стало строительство карандашной фабрики. Сам бизнесмен придавал этому производству важное идеологическое значение: «Надо было учить людей писать и читать, а для этого нужны были карандаши», – говорил Хаммер. В те годы производство карандашей было довольно сложным технологическим процессом. Свои услуги предлагали многие западные производители, но Советы выбрали Хаммера, предоставив ему самые широкие возможности. Ему даже разрешили часть продукции продавать за валюту. Это вполне укладывалось в уже отработанную схему отмывания денег и финансирования зарубежных агентов. Через пять месяцев Хаммер стал «карандашным королем». Он утверждал, что выпустил 180 миллионов карандашей.

Когда же фабрика была национализирована и получила имена американских рабочих-коммунистов Сакко и Ванцетти, Хаммеру выплатили полную компенсацию в твердой валюте. В сталинские времена это был единственный случай такого рода. Однако вся эта история укрепила имидж американского предпринимателя, сумевшего создать в социалистической стране крупное промышленное предприятие, работающее в лучших капиталистических традициях.

Благотворительность и гуманные цели всегда были хорошим прикрытием для самых разных авантюр. Есть в Москве места, которые и сейчас связаны с именем «лучшего друга» нашей страны. Это знаменитый центр международной торговли, который называли и называют «хаммеровским». Он ездил на его строительство, перерезал торжественные ленточки, первым открыл здесь офис своей компании. На самом же деле Хаммер и сюда не вложил ни цента, но, по своему обыкновению, получил огромные комиссионные и хорошее дополнение к своей сказочной биографии. Жизнь иной раз повторяет фантазию. По мере того, как люди начинали верить в хаммеровскую легенду, они начинали относиться к этому человеку с расположением, принимать его в своем обществе. Он имел почетные награды многих стран, причем часто полученные из рук их руководителей. Он был почетным доктором 25 университетов и даже выдвигался на Нобелевскую премию мира. Однако здесь воспротивились сами Соединенные Штаты, не пожелавшие снять с Хаммера судимость за незаконное финансирование политических кампаний. Это было единственное, увенчавшееся приговором суда, обвинение американских спецслужб, почти семь десятилетий следивших за каждым его шагом.

Из Кодекса Хаммера: Видимость успеха в любой ситуации

В последний раз он поднялся в свой роскошный кабинет на 16-м этаже небоскреба в центре Лос-Анджелеса, уже зная страшный приговор врачей: смертельная болезнь оставила ему считаные дни жизни. Все последние месяцы он ожесточенно боролся с уничтожавшим его дряхлый организм раком. Даже в девяносто с лишним лет Хаммер не хотел сдаваться. Как и в прежние времена, на его личном самолете, преодолевая таможни и границы, привозили чудодейственные настои трав из мексиканских джунглей. Но чуда не произошло. И тогда он начал отдавать последние распоряжения. Это было в первые дни декабря 1990 года. Он запретил в медицинском заключении упоминать причину смерти – считал это унизительным. На 11 декабря назначил иудейский обряд бармицва, который обычно проводится с 13-летними мальчиками. Опоздание на восемьдесят лет не смущало. Он решил вернуться к традициям отцов в Храм Всевышнего.

Однако и это не удалось: земная жизнь Хаммера прервалась накануне, 10 декабря. Предвидя эту возможность, он перед смертью все же распорядился, чтобы обряд был проведен с тщательно загримированным двойником, что и было сделано. До последнего часа он заботился о внешних сторонах своей ушедшей уже жизни. Всегда он стремился быть олицетворением успеха, несмотря даже на реальное положение дел, которое очень часто было отнюдь не блестящим.

Даже в последние десятилетия он, будучи президентом крупной нефтяной компании «Оксидентал петролиум», владел лишь 1 % ее акций. Однако широко пользовался кассой компании. Специально для него был сконструирован для межконтинентальных перелетов самолет «Окси-1» с личным салоном, спальней и кабинетом. Когда самолет садился, его, как правило, встречала внушительная команда: личные помощники, специалисты по связям с общественностью, охранники, персональные фотографы.

Всю свою жизнь Хаммер любил пышные приемы и чествования. Все это началось в трагические для России годы в московском «коричневом доме», а потом продолжалось по разным поводам и на разных континентах. Особенно пышными были последние празднования важных для Хаммера дат. На деньги компании снимались самые роскошные залы Америки, приглашались мировые знаменитости и политические деятели. В последние месяцы посмертная репутация заботила Хаммера не меньше, чем прижизненная. Он хотел остаться в истории филантропом, покровителем искусств и посланцем мира.

Рядом со штаб-квартирой «Оксидентал петролеум» в Лос-Анджелесе по требованию ее президента был возведен ему памятник ценой сто миллионов долларов – Музей искусств и культурный центр Арманда Хаммера. Именно там должно было быть собрано все, что натащил он из России и прикупил на мировых аукционах.

Анатолий Брусиловский:

– Сам Хаммер не больно разбирался в искусстве. Он не был даже любителем, а просто хватал то, что плохо лежало. После его смерти, когда стали распродавать его коллекцию, то экспертиза установила, что в ней было и много подделок. Долгие годы в Лос-Анджелесе существовал музей Хаммера, в котором все это было выставлено. У сказки про доброго американского дядюшку Хаммера оказался страшный конец.

Тайное стало явным, наследие обернулось долгами, с трудом сотканная репутация рухнула под тяжестью документов из секретных архивов. Раньше Арманда ушла из жизни его последняя жена Фрэнсис – миллионерша, состояние которой присвоил и растратил Хаммер. Переругались из-за наследства его многочисленные любовницы и члены семьи. Даже единственный сын не пришел на похороны отца.

Все тлен и прах. И лишь правила Кодекса Хаммера действуют, находят и теперь прилежных учеников, что топчутся у парадных кремлевских лестниц и в бесконечных коридорах власти.

Примечания

1

Как известно, в апреле 2010 г. американский антрополог Ник Белантони сделал сенсационное заявление, что хранящиеся в Госархиве РФ останки фюрера – ненастоящие, ибо, как показала экспертиза, черепная коробка принадлежит женщине. – Примеч. ред.

2

Вот отрывок из статьи, размещенной не так давно в американской прессе: «Чешский журналист Владимир Фалтинек из журнала «Гром» при помощи американских и японских коллег нашел сына Адольфа Гитлера, который подтвердил факт своего происхождения официальными документами. Фалтинек заявил, что потомок Гитлера живет в Индианаполисе, штат Индиана. И кроме него этот факт могут подтвердить японский и американский журналисты. По его словам, на контакт с журналистами сын Гитлера вышел сам: устал жить почти 60 лет во лжи и страхе. Как заявил Фалтинек, они долго сомневались: не самозванец ли этот человек или, чего хуже, сумасшедший. Однако господин Вернер Герман Шмедт предъявил фотографии. С отцом. Отец и мать рядом. Есть и свидетельство о рождении». – Примеч. ред.

3

Автор, Михаил Лещинский, был военным корреспондентом советского телевидения в Афганистане в 1985 – 1989 гг. – Примеч. ред.

Content

Михаил Лещинский, Ада Петрова
Куда исчез Гитлер, или Военные тайны XX века

Часть 1 Война мифов

Адольф: казнь после смерти

Сталин хотел видеть его живым

Сейф со сверхсекретными материалами

Ампула цианистого калия во рту

«Хайль, Шикльгрубер!»

Повторная экспертиза

Дело назвали «МИФ»

Это был череп безумца

Приговорены к заключению на 25 лет

Казнь после смерти

Труп сжечь, а прах развеять!

Сын… фюрера

Его тоже звали Адольф…

Из интервью с Микаэлем Геладом

Часть 2 Война разведок

Грядущее на все изменит взгляд, или жизнь генерала Судоплатова

Алмазная пыль. Тайна убийства Зои Федоровой

Парадный портрет

Место преступления

Жизнь за кадром

Рука КГБ

Алмазная пыль

Опасные связи

Послесловие

Голгофа для смертного. Дневники агента «КИРА»

Гражданин «К»

«Представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним»

В тот день, когда отпустите меня, не плачьте вслед…

если все-таки чашу испить мне до дна…

Бутово. Когда палачи повторяют путь своих жертв

«Пленение Шамиля», или «погибельный» Кавказ

Часть 3 Афганская война

Затерянный мир. Записки военного корреспондента

Война закончится в среду

Письма из Афгана

Часть 4 СССР – США. Противостояние

Американские граждане на архипелаге ГУЛАГ

Кодекс Хаммера

Из Кодекса Хаммера: Действуй через первое лицо государства…

Из Кодекса Хаммера: Стань своим в коридорах власти

Из Кодекса Хаммера: Тщательно «отмывай» деньги

Из Кодекса Хаммера: Маскируй свои цели идеями

Из Кодекса Хаммера: Видимость успеха в любой ситуации

Примечания