Э. Триоле Анна-Мария

От автора — советскому читателю

Политика — это судьба

Наполеон

«Анна-Мария» — роман, вписанный в быль своего времени. Автор надеется донести до советского читателя и роман и быль, реальность романа и романтику были: нашу фантастическую действительность.

Герои этого романа и судьбы их — вымышленные. Не вымышлены атмосфера, ситуация, быт во Франции 1936–1946 годов и в оккупированной Германии 1945 года. Автор подчеркивает сплетение вымысла и были, дабы его не упрекнули в разнузданной фантазии.

Довоенный Париж, времена гражданской войны в Испании… Молниеносная «странная война», как ее тогда называли, и странное освобождение, где победители скоро стали походить на побежденных… Крепости, замки, потайные ходы, гаражи, сеновалы, набитые оружием, генералы-заговорщики, бродящие по стране «вооруженные призраки» — вся эта фантастика действительно существовала. И существует поныне: военные заговоры, убийства, террор… «Вооруженные призраки» нашего времени, дети и внуки тех, что мы знавали до и во время войны: все те же против все тех же… Ведь победы полной не бывает, как не бывает и победы раз навсегда. «Освобождение» надо охранять, дабы не приходилось со отвоевывать снова и снова.

Э. Т.

Книга первая

Никто меня не любит

Часть первая

Женни Боргез считала меня своим лучшим другом. Теперь быть ее другом — большая честь, но, когда я увидела ее впервые, всеобщее внимание было сосредоточено на ней лишь потому, что она только-только появилась на свет. Акушерка показала нам синее попискивающее существо и объявила: «Девочка».

Мне исполнилось всего лишь десять лет, но, именно благодаря Женни, я поняла, что это возраст вполне солидный. Она первая пробудила во мне чувство ответственности и долга. Ее можно было спокойно доверить мне, а для мадам Боргез, матери Женни, и для молоденькой Раймонды, служившей в доме прислугой за все, это являлось немалым облегчением. Мосье Боргез преподавал в школе кантона Приморских Альп; был у Женни пятилетний братишка и старенькая бабушка. А тут еще куры, собаки, кошки, огород, фруктовый сад, стряпня, стирка, штопка. Мадам Боргез работала не покладая рук. Женни оставляли на мое попечение, и я часами укачивала ее, отгоняла назойливых мух, терпеливо надевала вязаные пинетки, вечно соскальзывающие с ее гладеньких ножек, старалась предупредить каждый крик, готовый вырваться из прелестного, как цветок, ротика, поддерживала ее голую, раскачивающуюся на тонкой шейке головку, такую хрупкую, что к ней страшно было прикоснуться, подбирала то погремушку, то мячик, которые Женни, лежа в колыбели или сидя на высоком креслице, поминутно швыряла на пол. У меня на глазах ее сморщенное личико разгладилось, она стала беленькой, розовой толстушкой, редкие каштановые волосенки завились хохолком на макушке, а первый зуб победоносно прорезал нежную десну.

Я прожила у Боргезов больше года. Моя мать подружилась с мадам Боргез еще в школе и оставалась ее задушевной подругой до самой своей смерти; я росла худенькой, бледной девочкой, и мой отец, врач, решил, что мне полезно пожить в деревне. Он поручил меня заботам мадам Боргез, не сомневаясь, что она будет ходить за мной, как за родной дочерью. Добрая, милая мадам Боргез — Камилла, как звала ее моя мать, — отцвела слишком рано: жизнь на открытом воздухе старит женщин куда быстрее, чем отравленный воздух Парижа и вся его косметика. Руки мадам Боргез заскорузли от работы в саду и на кухне, худощавая фигурка тонула в складках прямого, как балахон, платья, белокурые волосы, наспех заколотые двумя-тремя шпильками, были всегда растрепаны. Вечно в хлопотах, постоянно озабоченная, она успевала лишь изредка взглянуть на старшего брата Женни Жан-Жана, красивого, послушного мальчика. О нас, детях, пеклись ежечасно, держали всех троих в чистоте и опрятности, вовремя кормили, вовремя укладывали спать и редко бранили. В доме — простом маленьком домике — постоянно пахло мылом и воском; когда бы мосье Боргез ни возвратился из школы, его всегда поджидали любимые блюда, газета, домашняя куртка. Этот крупный угрюмый мужчина никогда не сидел без дела: то проверял ученические тетрадки, то возился в саду.

Но кумиром всего дома, несомненно, был Жан-Жан. Даже отец смотрел на него с чувством священного трепета, словно не понимая, как он мог произвести на свет такое чудо. Женни еще и на человека не походила, а родные уже сокрушались, что вся красота досталась мальчику, который прекрасно мог бы прожить и без нее: зачем мальчику эти огромные глаза, эти ресницы, как опахала, этот прямой носик, эти локоны? А вот девочке…

Однажды мадам Боргез застала меня в слезах: не могла я больше выносить постоянных восторгов по адресу Жан-Жана, я боялась, что Женни, которая на мой взгляд была в тысячу раз красивее брата, страдает от этих похвал. Посадив меня к себе на колени, мадам Боргез сказала мне, что я дурочка, что для матери все дети одинаково дороги, что в сердце своем она не делает разницы между Жан-Жаном и Женни и что шестимесячную малютку не могут огорчать похвалы, расточаемые ее брату. Через несколько дней, покормив Женни грудью и передавая ее мне, мадам Боргез спросила: «Ты все еще считаешь, что я люблю ее меньше, чем Жан-Жана?» За минуту перед тем я видела девочку у нее на руках, видела, с какой нежностью она смотрела на нее, и мне пришлось признаться: «Нет, теперь не считаю».

Родители увезли меня обратно в Париж, я ходила в школу и много занималась, чтобы наверстать упущенное. И все-таки я не забывала Женни. Когда мне довелось вновь увидеть ее, у меня от счастья даже голова закружилась. Родители взяли меня с собой на юг, мы ехали на машине и, чтобы провести день у Боргезов, сделали большой крюк. Сколько было радостных возгласов: как ты выросла! Какая стала большая и красивая! Мне исполнилось пятнадцать лет, и вряд ли я была большой и красивой, — на всю жизнь во мне сохранилось что-то детское, что-то хрупкое, незавершенное… Я нашла, что мосье и мадам Боргез сильно постарели, но, как учтивая, хорошо воспитанная девочка, сказала, что они ничуть не изменились. Тут в комнату вошли дети: Жан-Жан уже в этом возрасте походил на Рамона Наварро[1]. Но меня он ничуть не интересовал! Я осыпала поцелуями мою маленькую Женни; оробевшая девочка застыла у меня на коленях, тяжелая, словно большой сверток. Вся она была золотистая, как каштан: каштанового цвета кожа, каштанового цвета глаза, длинные, каштанового цвета волосы. Меня позвали в гостиную перекусить. Чуть заныло сердце, когда я опять увидела эти стены, оклеенные новыми обоями, широкий ландшафт за окном, приморскую сосну у самой террасы, оливковые деревья за сосной. Жан-Жан невозмутимо пил молоко, а Женни, возбужденная приездом гостей, в чью честь подали пирожные и вынули из горки китайские чашки, — к ним ей обычно строго запрещалось прикасаться, — путалась у всех под ногами. Она притащила откуда-то тряпку и принялась хозяйничать: вытирала паркет, смахивала пыль с нашей обуви, расстелила у меня на коленях салфетку и уже совсем было собралась поставить прибор… Как и следовало ожидать, все кончилось катастрофой: она опрокинула на платье матери чашку кофе и получила от отца шлепок. О, совсем легкий шлепок, просто так, для острастки. Зато взрослые обрели наконец покой.

Только к вечеру хватились Женни. Ее искали повсюду, где она имела обыкновение прятаться: заглядывали под кровать, в сундуки, в собачью конуру, даже обшарили весь огород. Тщетно! Мы уже начали не на шутку беспокоиться, но тут появилась Раймонда, все та же, знакомая мне с детства Раймонда. Она вела за руку Женни.

Боже мой, что за вид! По полу волочились концы материнской шали, которую Женни накинула себе на плечи, в правой руке она держала мужской зонт, который был вдвое больше ее самой, на левой руке висела корзинка. Каштановые глаза и круглый носик распухли от слез.

— Куда это ты собралась, Женни? — спросила мадам Боргез, нагнувшись к ней.

Никто меня не любит, — всхлипнула Женни, — пойду жить к сторожу.

— Вот как, — сказала мадам Боргез, — к сторожу? Не советую, тебе у него не понравится. Там каждый день едят суп, один только суп.

Женни задумалась. Потом поставила корзинку на пол, позволила матери отобрать зонт и шаль и покорно уселась к ней на колени. «Анна-Мария, передай мне, пожалуйста, коробку конфет, — попросила мадам Боргез, — там есть Женнины любимые, шоколадные». Инцидент был исчерпан, о стороже больше не упоминалось. Вскоре из кухни донесся голос Раймонды: «Женни, да угомонись ты наконец!» Мы вздохнули спокойно и от души посмеялись над этой историей со сторожем.

В тринадцать лет Женни выглядела настоящим сорванцом. Если бы не локоны, падавшие на шею, никто бы вовек не догадался, что этот долговязый паренек в холщевых брюках, полосатой майке и сандалях — на самом деле девчушка. Она сравнялась со мной ростом, а мне было двадцать три года, и не такая уж я маленькая. Мадам Боргез, с тревогой поглядывая на дочку, не раз говорила мне: «И куда только она растет, еще станет, чего доброго, такой великаншей, что хоть на ярмарке показывай».

Женни верховодила целой ватагой мальчишек, безропотно покорявшихся ее воле; она постоянно затевала какие-то загадочные и необыкновенно шумные игры, которые сопровождались дикими криками и сумасшедшей беготней. В перерыве между играми, где бы Женни ни находилась, сидела ли верхом на скамейке или залезала на дерево, глаза ее были устремлены в книгу, а в руках с невероятной быстротой мелькали спицы. Она вязала свитеры и носки для всей семьи, чем оказывала матери неоценимую помощь. Иногда в доме на целый день воцарялся покой, потому что Женни отправлялась на ловлю креветок (до моря было всего три километра) или, взгромоздившись на старый отцовский велосипед, возглавляла «велопробег на длинную дистанцию». Порой вся ватага устраивалась в поле под большим деревом и резалась в кости или в орлянку. Стоило мне увидеть, как Женни с виноватым видом пробирается домой через заднюю калитку, я уже знала: опять она продулась и сейчас призовет меня отвести грозу; она проигрывала не только все свои карманные деньги, но и вещи — то книгу из библиотеки мосье Боргеза, то кашне, то еще что-нибудь. Когда же она проиграла велосипед отца, в доме разразилась буря. Мадам Боргез рыдала: ей уже казалось, что Женни — на краю гибели, и она все порывалась пойти к родителям мальчика, который обыграл ее дочь, чтобы отобрать у него велосипед, но Женни грозила утопиться, если ей не позволят уплатить долг чести. Однако нужно было во что бы то ни стало скрыть катастрофу от мосье Боргеза, ибо никто не мог предугадать, как он отнесется к такому беспримерному в семейных анналах случаю. В конце концов мне пришлось сказать мосье Боргезу, что якобы я продала его старый велосипед, ведь все равно он никогда им не пользуется, и на вырученные деньги купила Женни новый велосипед, хороший, а главное, как полагается — дамский. И я его действительно купила. В то время я была уже беременна Лилеттой. Мой муж, Франсуа, врач, как и мой отец, не мог отлучаться из Парижа, а потому я снова нашла приют у Боргезов.

Жан-Жан учился в Париже, в Военно-Морской академии. Его сходство с Рамоном Наварро все увеличивалось.

Шестнадцати лет Женни поступила в Театральную школу. Она прожила у меня целых два года, вплоть до моего отъезда в колонии. Муж мой считал, что недостаточно хорошо зарабатывает в Париже, существование районного врача становилось для него все более и более невыносимым, а денег требовалось все больше и больше. Конечно, мы не купались в золоте, но я не чувствовала себя несчастной. Мои родители тогда были еще живы, у меня были дочь и сын (через три года после Лилетты родился Жорж), была Женни… Но Франсуа не успокоился до тех пор, пока я не дала согласия на отъезд.

Когда Женни приехала в Париж, передо мной предстала забавная девчушка, действительно очень высокая — а ведь она все еще продолжала расти, — плоскогрудая, с широкими прямыми плечами (такие фигуры вошли в моду через несколько лет, когда женщины стали подкладывать ватные плечики), несколько угловатая и все такая же каштановая — глаза, волосы, кожа, — отчего еще белее казались ее великолепные зубы. Женни удивительно легко и быстро применялась к любой обстановке, все схватывала на лету и без видимых усилий приспособилась к жизни в этом огромном Париже, к новой для нее среде. Женни обладала одной замечательной чертой: никогда она не допускала ни малейшей безвкусицы ни в манерах, ни в разговоре, ни в одежде. У нее был безупречный, абсолютный вкус, как у других бывает абсолютный слух.

Рой поклонников сразу же окружил Женни. Она помыкала ими, и я не раз выговаривала ей за это, — по-моему, они не заслуживали такого обращения. Женни всегда нравилась людям незаурядным. В числе их был молодой преподаватель истории, невысокий подвижной брюнет бешеного темперамента, великолепный оратор, чье имя начинало греметь; настойчиво домогаясь руки Женни, он расточал перед ней перлы красноречия, приводил все новые и новые доводы, но тщетно: он только надоедал ей, как муха, которая непрерывно жужжит у вас под ухом. Был тут и студент-медик, который писал стихи и посвящал их Женни, а она хоть и поругивала его опусы, но великолепно их декламировала. Был среди ее товарищей по Театральной школе один очень красивый блондин — ее ровесник, прекрасный спортсмен, и временами мне даже казалось, что этот никогда не унывающий весельчак совсем не так безразличен Женни, как она старается показать. Бывали у нас и другие ее поклонники, всех не припомнишь. Приходили и соученицы Женни, одна лучше другой, но среди них особенно выделялась Мария — статная блондинка, с глазами чуть навыкате и орлиным носом. Мария отличалась не столько талантом, сколько умом. Всех своих подруг Женни немедленно порабощала. Лучшей ее подругой оставалась я.

Очень меня печалило одно обстоятельство, несомненно сулившее Женни немало огорчений в будущем: Женни, умницу Женни с ее безукоризненным вкусом, неодолимо тянуло лишь к самым ничтожным мужчинам, которых сама она нисколько не привлекала. Когда на горизонте появлялся тот, кому Женни хотела понравиться, все мгновенно выдавало ее — и выражение лица, и взгляд, и смех, и сияние, какого я никогда ни у кого больше не видела… Сколько крови мне испортили ее увлечения, неизбежно кончавшиеся слезами, которые Женни проливала на моем плече, пока я укладывала Лилетту или меняла пеленки Жоржу (я спала в детской, Франсуа — в кабинете).

— Никто меня не любит, — жаловалась Женни, — никто меня не любит!

И Женни действительно имела все основания для слез: молодые люди, нравившиеся ей, как назло, ухаживали за ее подругами. Все старания Женни были напрасны, стрелы ее поражали не того, в кого она метила, а наносили глубокие раны лишь воздыхателям, ей совершенно безразличным. Не миновать ей беды, думала я часто, особенно если вспомнить, каких мужчин Женни дарила своим вниманием: заядлых сердцеедов, шалопаев, повес, пошляков, даже не всегда приятной внешности, но, как правило, обладающих какой-то особенной притягательной силой, своеобразным обаянием.

Конечно, в жизни Женни, как и полагается девушкам ее возраста, огромное место занимала любовь, что не мешало ей, однако, со страстью работать, жить, увлекаться социологией, теологией, всеми животрепещущими проблемами своего времени… Почти каждый вечер друзья Женни собирались в приемной Франсуа, подолгу беседовали, танцевали до упаду. После ухода гостей я тщательно проверяла, все ли в порядке: заметь Франсуа, что хоть один номер «Иллюстрасьона» лежит не на месте, не миновать бы мне бурной сцены. Женни терпеть не могла Франсуа, хотя и не высказывала этого открыто. Только иной раз скажет: «Франсуа — это уж такая улица Рен!»[2] И, не дожидаясь моих возражений — уж очень уничтожающе звучала в ее устах эта «улица Рен», — торопливо добавляла: «Ладно, ладно, пускай будет улица Севр!»[3] (Франсуа в самом деле родился на улице Рен, где мы и жили.) Однако Женни трезво смотрела на вещи и, ценя покой, сохраняла с Франсуа добрые отношения. Она держала его в курсе всех театральных премьер, передавала сплетни об актерах, делилась впечатлениями об их игре, а так как Франсуа — сноб, а театр — его конек, то все шло как по маслу. Женни советовалась с ним по поводу новой роли, спрашивала, как, по его мнению, сыграла бы ее Сара Бернар или Рашель, и то, что Франсуа видел Сару Бернар, когда ему было лет десять, а Рашель вообще никогда не видел, не имело никакого значения. Франсуа считал, что Женни, при всей ее целеустремленности, вряд ли добьется успеха: внешность не та! Франсуа любит пухленьких блондинок. Я блондинка, но, несмотря на все свои старания — не пухленькая.

* * *

А теперь Женни одна из крупнейших кинозвезд, вроде Греты Гарбо. Ее знает весь мир. «Легендарная Женни Боргез», — пишут газеты. Что со мной было, когда я на наших богом забытых Островах увидела ее на экране! Не знаю, как и передать! Большой деревянный сарай, тропический ливень, барабанящий по крыше, туземцы с туфлями в руках — они снимают обувь, чтобы не замочить ее, — неистовое благоухание цветов, а на экране — Женни Боргез, моя Женни!

Моя Женни! Мне было не до исторической драмы, развертывавшейся на экране. Я смотрела только на Женни: хорошо ли она выглядит, не изменилась ли, меня раздражали пышное платье и дурацкая прическа, мешавшие мне ее разглядеть. Нет, она не изменилась. Все то же прекрасное, такое человечное лицо — ни выщипанных бровей, ни накрашенных губ. Все тот же сосредоточенный взгляд, те же впалые щеки, белые крупные зубы, широкие прямые плечи, плоская грудь и такая сила таланта, что зрители видят одну лишь Женни. Но вот мало-помалу и меня захватила, увлекла эта новая Женни, злая и несчастная королева. Партнером ее был Эрол Флинн. Я видела, как плачет Женни-королева, оттого что рыцарь любит не ее — королеву, а красавицу служанку. Я знала, что так оно и есть. По-английски она говорила с чуть заметным акцентом и, несмотря на средневековое одеяние, выделывала во время бегства с любовником настоящие акробатические трюки, так что зрители-туземцы вопили от восторга. Уверена, что при съемках обошлись без дублерши-акробатки, я узнавала Женни в каждом жесте.

Кино кончилось. Франсуа остался с приятелями: аптекарем и одним англичанином-плантатором, — чтобы поговорить о Женни. Он был необычайно горд знакомством с ней. Я же после пережитого потрясения пошла прямо домой. Чернокожая горничная похрапывала у порога моей спальни: я не люблю оставаться одна в полнолуние, когда кругом слишком светло, слишком бело… все искрится живым серебром… залив — трепетная гладь, без единой морщинки, чуть колышется, словно кто-то легонько раскачивает огромный таз с водой, москиты осаждают густую противомоскитную сетку… Я думала о Женни, о нашей жизни, об этой бурной экзотике, об улице Рен… Франсуа «это уж такая улица Рен», но абсент он научился пить не хуже коренного жителя колоний. Лилетте исполнилось уже тринадцать лет, надо увезти ее обратно в Европу: монахини в роли наставниц — это, конечно, очень мило, но все же колонии остаются колониями…

Вернувшись в Париж, я, к счастью, застала там Женни. Мы не виделись целых десять лет. Ей уже минуло двадцать семь, а мне — тридцать семь — боже мой! — тридцать семь лет! Женни увезла меня к себе чуть ли не силой. С вокзала я поехала в гостиницу, квартиры в Париже у меня, разумеется, не было, родители умерли, мне не хотелось никого беспокоить. Предстояло снять и обставить квартиру, приготовить все к приезду семьи, именно затем я и вернулась в Париж первая. В колониях мы не разбогатели.

Новая Женни смущала меня, в ее жизни, надо полагать, произошло немало перемен, я боялась, что мы будем друг другу в тягость. Но, услышав по телефону мой голос, Женни воскликнула: «Где ты?», тут же примчалась, заперла мои чемоданы, приказала своему шоферу погрузить их в машину, и похищение состоялось.

Женни занимала неподалеку от Трокадеро огромную квартиру или, вернее, три соединенные квартиры, две находились в одном доме, третья — в соседнем, и ее присоединили, пробив стену. В обширной квартире Женни все было внушительно, монументально. Большие комнаты казались еще просторнее оттого, что стояли полупустые, двери между ними были сняты и песочного цвета ковер тянулся через всю анфиладу комнат. Гостиные с громоздкими кожаными креслами, громадными люстрами, тяжелыми двойными занавесями напоминали салоны старинного респектабельного клуба. Но, миновав парадные гостиные, вы попадали в так называемый будуар — маленькую комнату, смежную со спальней Женни; их разделяла плотно обитая дверь. В будуаре стоял диван, такой удобный, что с него не хотелось вставать, легкие золоченые кресла и козетка — диванчик на двоих, выгнутый в форме французского «S», где собеседники сидят друг против друга. Сама расстановка мебели в будуаре располагала к задушевным беседам вдвоем, и не только вдвоем. По обе стороны окна висели картины Гойи, над диваном — несколько Ренуаров, а кое-где по стенам — рисунки Энгра.

Но по-настоящему «у себя» Женни была только в своей спальне, которая находилась в квартире соседнего дома; в нее попадали через плотно обитую дверь будуара, спустившись всего на две ступеньки. Вторая дверь комнаты вела в широкий коридор. Эту квартиру не уродовали ни стены с отвратительными деревянными панелями, выкрашенными коричневой масляной краской, ни лепные потолки, что «украшали» гостиные соседнего дома, построенного в начале века; в этом доме, более старом, стены были светлые, а спальню заливал зеленоватый, прозрачный, как вода, кристально чистый свет от занавесей, от ковра и деревьев, растущих под окнами. Солнечные лучи преломлялись в зеркалах, и радужные зайчики прыгали по стенам. Казалось, спальня — единственная комната во всей квартире, и Женни здесь не только спит, но и работает, и ест… Вся прелесть комнаты заключалась в том, что каждая вещь здесь в точности соответствовала своему назначению. В простенке между окнами — фаянсовый туалетный столик, как в самой роскошной парикмахерской, с множеством блестящих благоухающих вещиц; напротив — трехстворчатое зеркало, какое бывает у портних; у самого окна — массивный стол, служивший Женни письменным, а возле него, на вращающейся этажерке — точно в книжной лавке — книги. Бумаги Женни хранила в ящиках великолепного старинного секретера. Горностаевое одеяло с широкой низкой кровати свешивалось на пол. Когда не было гостей, мы ели вдвоем за круглым столиком перед белым мраморным камином (как здесь, должно быть, уютно зимой!). Кроме того, в комнате стояла кушетка и низенькие кресла в стиле Директории. На стенах висели фотографии не известных мне людей, а на тумбочке возле кровати стояла моя фотография, где я снята с совсем еще крошечной Лилеттой на руках. Единственное, что мне тут не нравилось, это обилие зеркал, — они следили за вами, подсматривали, подстерегали каждый ваш жест, каждый поворот вашего тела, ловили вас в профиль, со спины… К спальне примыкала ванная комната Женни, непристойно роскошная — такие бывают лишь в американских кинофильмах.

Постепенно я научилась ориентироваться в огромных апартаментах Женни. Я поняла, например, что в контору можно попасть, минуя бесконечные коридоры, просто надо выйти на лестничную площадку и позвонить в другую входную дверь. В конторе всем заправляла Мария, секретарь Женни. Та самая, уже знакомая мне Мария, которая когда-то училась в Театральной школе вместе с Женни, красивая блондинка с глазами навыкате и орлиным носом. Бросив сцену, — ей так и не удалось добиться успеха, — она поступила секретарем к Женни и сумела стать незаменимой. В ведении Марии находилось все: письма, которые Женни получала в несметном количестве, договоры, налоги, квартира, счета, журналисты, интервью, фотографы, отопление, автомобили. Мебель красного дерева, ковры, хрусталь, цветы, телефоны, звонки — таков был рабочий кабинет секретаря Женни. Две пишущие машинки с утра до вечера стучали в соседней комнате, заставленной шкафами и ящиками с картотекой. В приемной всегда толпился народ.

Я узнала, что в квартире две столовых, большая и малая, кухня, бельевая, помещение для прислуги… В день моего приезда мне показалось, что меня ведут куда-то на край света! Мы прошли длинный-длинный коридор, спустились на несколько ступенек, миновали комнату Женни и ее ванную, открыли еще какую-то дверь, прошли еще один коридор. Целое путешествие! Теперь я поняла, отчего Женни не боялась, что мы стесним друг друга… Мне отвели комнату для гостей, где стояли кровать, кресла, зеркальный шкаф, а рядом помещалась ванная. Женни распорядилась принести мне столько цветов, что их некуда было девать. Она осталась верна себе: в прежние времена, когда я посылала ее за ветчиной для нас двоих, она покупала целый килограмм и еще беспокоилась, хватит ли.

В тот первый вечер, когда я только что обосновалась у Женни, ей пришлось оставить меня одну. «В последний раз! С сегодняшнего дня без тебя — никуда!» — сказала она. Женни только что кончила сниматься в фильме, а к следующим съемкам приступят еще не скоро: ей необходимо было отдохнуть. Я подоспела как раз к междуцарствию — в самый удачный момент: Женни будет целиком в моем распоряжении.

Раймонда, та самая Раймонда, что когда-то служила у мадам Боргез, подала мне ужин в кровать. Она поседела и уже не носила передника. Подумать только, что они с Женни долго совещались, стараясь вспомнить мои любимые блюда! И Раймонда чуть ли не совала мне еду в рот, как выпавшему из гнезда птенцу. А я-то, возвращаясь в Париж, боялась одиночества! Прислуживая мне, Раймонда рассказывала последние новости о семье Боргез. Я слушала, уписывая за обе щеки пирог с луком, приготовленный по рецепту мадам Боргез, и наслаждалась тем, что кровать у меня без противомоскитной сетки, что в комнате стоят просто розы, гвоздики, незабудки, что ем я вишни, клубнику… Отец Женни вышел на пенсию, она купила родителям участок земли, прилегающий к их домику, и мосье Боргез сам начертил план нового дома, сам следил за его постройкой. К счастью, Женни оказалась хорошей дочерью. Может статься, дом еще когда-нибудь пригодится ей самой… Мадам Боргез, все такая же хлопотунья, взяла к себе двух ребятишек своей племянницы, да и Жан-Жан с женой часто приезжают к родителям. Жан-Жан бросил флот и перешел на штатскую службу. На мой вопрос, по-прежнему ли он красив, Раймонда ответила, что женатые не бывают такие красивые, как холостые. А жена у него, пожалуй, не совсем подходящая. Это она заставила его бросить флот, не захотела, видите ли, жить в Тулоне. Представляете, в таком прекрасном городе! Подавай ей Париж, этакой вертихвостке! Женни не выносит свою невестку, они никогда не встречаются.

Раймонда напоила меня липовым настоем с апельсиновым цветом и на прощанье сказала: «Мадемуазель Анна-Мария, хоть бы вы уговорили Женни выйти замуж. Останется она старой девой, разборчивость до добра не доведет». Я не могла не рассмеяться при мысли, что в чьем-то представлении «легендарная Женни Боргез» — старая дева! Убаюканная рассказами Раймонды, я заснула так, словно всю жизнь прожила в этой комнате.

Проснулась я около полуночи. Зажгла лампочку возле кровати. Я спала с восьми до двенадцати и прекрасно отдохнула. Женни сказала мне: «Приходи в любое время, у нас ложатся поздно», поэтому я встала и быстро оделась.

По бесконечно длинному коридору я дошла до одной из гостиных. Здесь собралось много гостей. Несколько пар танцевали под радио. Никто не обратил на меня внимания. Мужчины были кто в пиджаке, кто во фраке, кто в смокинге, женщины — в бальных платьях, в английских костюмах. Все держались непринужденно, как у себя дома. В одной из гостиных, за зелеными столами, шла игра. Посреди комнаты, на большом овальном столе крутилась рулетка: «Ставок больше нет!» Женни играла стоя; на ней было длинное черное платье с узким вырезом чуть ли не до самого пояса и драгоценности, какие можно увидеть лишь в витринах улицы Мира. Она приветливо кивнула мне издали. Некоторое время я растерянно бродила по комнатам, затем зашла в будуар с картинами Гойи, где оживленно беседовали двое мужчин и дама; заметив меня, они умолкли и с явным неодобрением наблюдали, как я пытаюсь открыть дверь в спальню Женни. «Здесь нет хода», — сухо проронила женщина. Я вернулась и собиралась уже сбежать к себе, когда ко мне подошла Женни. «Я представлю тебе кое-кого, всех — не стоит», — сказала она и, подведя меня к одной из групп, назвала актрису, двух писателей, министра и его жену… Потом взяла меня под руку и увела в будуар с картинами Гойи. Там сидели все те же мужчины с дамой. «Смотрите, кого я вам привела, — сказала Женни. — Это Анна-Мария!» Боже мой, а мы и не узнали друг друга! Преподаватель истории, студент-медик… Подумать только!..

Как хорошо нам бывало у нее в спальне, когда я приходила туда пить утренний кофе, или в долгие послеобеденные часы, которые мы проводили вместе. За открытым окном — Эйфелева башня, дыхание вступившего в свои права, но еще не приевшегося лета, когда все — и мягкий, воздух, и солнце, и яркие краски, — все чудо… Чудо и сама Женни. Я знаю Женни как свои пять пальцев, и все же каждая встреча с ней для меня неописуемая радость. Я не устаю любоваться Женни, ее крупным телом, ее золотисто-каштановой кожей. Женни ходит взад и вперед по комнате, в зубах у нее сигарета, в руках — вязание; глаза ее то глядят мимо меня, то улыбаются мне с бесконечной добротой…

Трудно поведать в коротких словах о десяти годах жизни. Минувшее скорее угадывается, нежели познается из рассказов. Но мы все-таки пытались делиться пережитым… Женни умела слушать, как никто, страстно, внимательно, с возмущением, сочувствием, смехом… Потом наступал ее черед, и она рассказывала о себе, то опуская целые годы, то возвращаясь назад, то забегая вперед… Так понемногу мы составили себе представление о прошлом, настоящем и будущем каждой из нас. Быть может, ложное представление, но как вернуть то, что утекло за десять лет!

— Они бились надо мной, как бьются над клочком земли, надеясь собрать богатый урожай, — говорила Женни об американской кинофирме, которая заключила с ней контракт. Она смотрела на меня без тени улыбки, в руках у нее мелькали спицы, и ряды вязанья росли прямо на глазах.

Кинофирма дала Женни не только деньги, но и преподавателей, они научили ее говорить по-английски, управлять машиной, танцевать, ездить верхом, в совершенстве владеть всеми видами спорта, ухаживать за своим телом, умело накладывать грим, правильно питаться, следить за своим весом… Фирма окружила Женни людьми, которым было поручено выжать из нее, из ее внешних данных, из ее дарования, все, до последней капли. «Но зато, посмотри…» — говорила Женни и, распахнув прозрачный пеньюар, играла мускулами рук, спины, ног; грудь у нее была упругая, живот тугой, а кожа гладкая, как отполированная.

Я так и не могла понять, нравится ли Женни Голливуд со всеми его ухищрениями, или она его ненавидит. Вероятно, и то и другое. В ее рассказах часто звучали незнакомые мне имена; показывая развешанные по стенам фотографии, она объясняла: «Это Элен, а это Чарли; это опять Элен и Чарли, а тут тоже они… И здесь все они же, на теннисном корте, у моря… А вот дети Чарли… Нет, Элен его вторая жена…» Была еще фотография какого-то Тома, в бассейне за высоким бунгало, дом Женни в Голливуде… Потом групповой снимок — какие-то люди, батарея бутылок и стаканов… Я узнавала здесь и Элен, и Чарли, и Тома… Совершенно естественно, что у Женни в Голливуде были друзья, глупо ревновать к ним; она приехала туда молодой двадцатилетней девушкой, там сложились ее вкусы, определились стремления, там она многому научилась.

В чем я действительно не поспевала за Женни — так это в политике. Потому что у Женни были теперь и свои политические убеждения, я же ничего не смыслю в политике, ее для меня будто и нет. Не женское это дело. Однако у меня создалось впечатление, что Женни — «красная». Во всяком случае, Франсуа называет людей, придерживающихся таких взглядов, «красными». Послушать Женни, так все голливудские звезды — «красные». Просто не верится, город, где роскошь достигла апогея, — город коммунистов! Женни возражала: «Откуда ты взяла, что они коммунисты! Узнаю и в этом твоего Франсуа: уверена, что он считает коммунистами всех, кто не восторгается Муссолини, Гитлером и де ля Роком»[4]. Отношение Женни к Франсуа нисколько не изменилось. Слушая мои рассказы о минувших десяти годах, она жадно искала повода для нападок на Франсуа. Я защищала его как могла. Но его роман с Мишелью и их совместное путешествие… А когда я рассказала, как Франсуа собирался купить остров и поселить там сирот — он будет их содержать, а они зато будут на него работать, — Женни вся даже побелела от гнева. «Да ведь это же рабство!» — воскликнула она. Мне и в голову ничего подобного не приходило, это была новая для меня точка зрения! Я даже считала, что Франсуа задумал доброе дело. Но тут мне крепко досталось от Женни.

У нее случаются настоящие припадки бешенства, у моей Женни. Сказать, что она не переменилась, значило бы покривить душой. Она и всегда была независимой, властной, но теперь превратилась в деспота, к ее прежней резкости прибавилось что-то вызывающее. Нередко она бывала желчной, неприветливой с людьми и, что греха таить, просто невыносимой. Ей ничего не стоило обидеть человека. А окружающие то ли делали вид, что не замечают этого, то ли притерпелись.

По вечерам у нее постоянно собирался народ. Гости приходили после обеда, часам к девяти, и засиживались за полночь. Женни не всегда показывалась в гостиной, часто ее просто не было Дома. Нередко она водила меня в театр или в кино, ей хотелось показать мне Париж, которого я так давно не видела; а то вдруг она исчезала и не говорила куда, ведь она не обязана была отчитываться ни передо мной, ни перед кем бы то ни было другим. Возвращаясь, она заставала своих гостей за стаканом виски, шла беседа, играла музыка. К полуночи подавали ужин. Вскоре я научилась различать завсегдатаев.

Приходили, во-первых, старые друзья Женни, друзья еще с тех далеких времен, когда она жила у меня на улице Рен: молодой историк, теперь уж не такой молодой, ныне профессор Парижского университета, с женой, высокой молчаливой брюнеткой, бледной копией Женни, почти карикатурой на нее; товарищ Женни по Театральной школе, белокурый спортсмен, ныне — первый любовник в Комеди Франсез; студент-медик, ныне — хирург при парижской больнице; его поминутно вызывали к телефону, и нередко он тут же уезжал; его жена, хрупкая блондиночка, до того застенчивая, что за весь вечер не произносила ни слова и оживлялась, лишь когда Женни хвалила ее колье или браслет. Она рыскала по всему Парижу в поисках редких старинных драгоценностей и, услышав от Женни: «В жизни не видывала ничего красивее!», вспыхивала, словно приобретала их лишь с единственной целью: заслужить одобрение Женни.

Одного из завсегдатаев, грузного коренастого человека с большой круглой головой, Женни звала Жако. Художник или, вернее, рисовальщик, он выполнял по собственным эскизам драгоценности для ювелиров; с Женни он познакомился через Картье[5].

Бывали здесь и новые для меня люди. Рауль Леже, высокий жгучий брюнет с потусторонним взглядом. Если бы не этот взгляд, он, пожалуй, выглядел бы пошлым красавчиком. Ходил он в поношенных костюмах, — впрочем, сидели они на нем прекрасно. Насколько мне известно, он не имел определенных занятий: немножко актер, немножко поэт… Но стихи свои он никому, кроме Женни, не показывал, а так как ему уже перевалило за тридцать, то, думаю, будь его поэмы действительно хороши, он непременно показал бы их не только ей одной.

Бывал здесь молодой журналист — неглупый и весьма самоуверенный субъект. Он питал пристрастие к ярким галстукам и носкам в клетку. Его прозвали «Мальчик-с-пальчик» или просто «Пальчик».

Два писателя, тоже завсегдатаи Женни, были настолько знамениты, что описать их, значило бы их назвать; тоже и министр, скажу лишь, что он — вполне современный министр — спортсмен и сноб, всегда одетый с иголочки. Министр не пропускал ни одного вечера, хоть на минутку, но забегал. И почти всегда один, без жены.

Все эти мужчины были без памяти влюблены в Женни, но их женам и в голову не приходило ревновать к ней, ибо они признавали ее неоспоримое превосходство: кто же станет ревновать к сверхъестественной силе…

Позже я узнала, что каждому из них Женни делом доказала свою дружбу. Когда Жако, катаясь на лыжах, сломал себе ногу, Женни ухаживала за ним и ежедневно бегала к нему на шестой этаж; Женни не оставила хирурга в тяжелое для него время; один из его больных умер на операционном столе, и семья покойного подала в суд, обвиняя врача в убийстве… Женни удалось замять дело, и она целые дни просиживала возле незадачливого друга, держала его руку в своей, ласково уговаривала, словом, всячески старалась спасти его от отчаяния; Женни взяла к себе детей профессора истории и возилась с ними чуть ли не полгода, когда его тещу отвезли в психиатрическую больницу, а жена, потрясенная несчастьем, едва не последовала за своей матерью. Всего не перескажешь. К Женни бежали все, кого преследовали неудачи, с кем судьба сыграла злую шутку, кого снедали повседневные заботы. Она такая сильная! Никогда не теряется, сразу находит выход; поклонники привыкли рассчитывать на нее и не только не служили ей, как служат боготворимой женщине, а, наоборот, еще пользовались ее услугами. Но зато они буквально молились на Женни, и это не просто слова.

Кроме завсегдатаев, у Женни в доме ежедневно собиралось множество других гостей, знакомые приводили своих знакомых, и вся эта орава ела, пила и крупно играла… Женни не сдержала клятву, которую дала некогда, проиграв отцовский велосипед: она играла.

«А что мне прикажешь с ними делать? — оправдывалась она передо мной. — Разговаривать с этими людьми мне не о чем, буквально не о чем. Вот я и играю!» На самом же деле Женни была игрок по натуре, ей нравилось так или иначе испытывать судьбу… Я не понимала, как могла она принимать у себя кого попало: зачастую, напригласив случайных людей, Женни не знала, ни кто они, ни откуда взялись… Что это, наивность, доверчивость? Но в один прекрасный день я все поняла. Женни закрыла для гостей двери своего дома и заявила без обиняков, что вдоволь насмотрелась на этих кретинов, прохвостов и разбойников. Однако через неделю все пошло по-старому, — видно, она скучала без своей банды.

А пока что мне не удавалось ни подыскать квартиру, ни пойти к зубному врачу или к портнихе, ни навестить старых друзей. Женни с ее деспотизмом не терпела возражений. Разве могут у меня быть какие-то свои личные дела, я не принадлежала себе, по первому ее слову я должна была срываться с места и бродить с ней по городу, ехать с ней в ее паккарде на выставку, на барахолку или завтракать за город. Она хотела владеть мной безраздельно. Если же я робко позволяла себе заметить, что пора бы мне заняться и своими делами, ведь семья моя вот-вот приедет, Женни с горечью восклицала: — Ты меня не любишь! Никто меня не любит! Никто никого не любит!..

Если же я, рассердившись, заявляла: «Сегодня во что бы то ни стало поеду к портнихе, надоело мне ходить по Парижу в ситцевых платьях, да еще сшитых на наших богоспасаемых Островах», — Женни становилась как шелковая, вызывалась сопровождать меня к портнихе, а там подбивала меня на всевозможные сумасбродства, заставляла заказывать вечернее платье, когда мне нужен был костюм, и вместо черного цвета выбрать голубой. Потом, огорченная моими упреками, она в порыве раскаяния, с решительным видом тащила меня к самому дорогому портному, и там, окруженная роем продавщиц, млевших от восторга при виде Женни Боргез, заказывала мне кучу туалетов, угрожая, что перестанет со мной знаться, если я их не приму. Затем она начинала играть со мной, как с куклой: заставляла примерять одно за другим новые платья, причесывала на десятки ладов. Лишь по единственному вопросу мнения Франсуа и Женни совпадали: оба не разрешали мне остричься. Женни ужасно надоедала мне, заставляя вынимать шпильки и распускать волосы перед чужими людьми. «Такие волосы, как твои, — говорила она, — национальное достояние!»

Но о чем бы ни шла речь — о прическе или туалетах, — ей непременно требовалось поставить на своем, она изводила меня ультиматумами и угрозами, и если, например, я, отказавшись пойти с ней в кино, позволяла себе отправиться на поиски квартиры, вдруг оказывалось, что мое мнение об этом фильме для нее решающее, пойми, ре-ша-ю-щее! И что я могу, разумеется, поступать, как мне угодно, но и она тоже вольна делать из этого свои выводы.

И все-таки никогда еще я не была так счастлива. Пренебрегая своими обязанностями, я не испытывала ни малейших угрызений совести. Все как-нибудь устроится. А мне необходимо отдохнуть! Долгие прогулки — Женни за рулем, с развевающимися по ветру волосами, — завтраки за городом, дни, проведенные в ее комнате, неизменное вязание в руках Женни, совсем как в былые времена… Совсем как в былые времена… Какое счастье видеть, слышать ее, знать, что существует на свете человек, которого можно любить и кем можно восхищаться, как я люблю и восхищаюсь Женни. Я гордилась ею, словно творением рук своих. Впрочем, у меня действительно было такое чувство, будто Женни — мой третий ребенок, моя взрослая дочь, и я любила ее не меньше, чем Лилетту и Жоржа. Моя взрослая дочь, моя талантливая дочь, ставшая великой актрисой, легендарной Женни Боргез.

Тем не менее ничто не изменилось. Женни снова сделала неудачный выбор. Хотя я твердила ей, что человек этот любит ее, что он, несомненно, ее любит, ни она, ни я сама в это не верили.

На сей раз она увлеклась кинорежиссером сомнительного, во всяком случае какого-то неровного таланта. Высокий светлоглазый атлет — правая бровь несколько выше левой, словно он привык носить монокль, на запястье вытатуирован якорь, что, впрочем, вполне вязалось со всем его обликом. Гуляка, женолюб, он был ослеплен, несказанно польщен своим успехом у Женни, но, в то же время прекрасно сознавая, что он ей не пара, был смущен и напуган.

— Если бы ты знала, как он тяготится мной, — сказала мне однажды Женни и, помолчав с минутку — она считала петли, — добавила. — Мужчины типа Люсьена предпочитают полных блондинок, вроде Марион.

Марион — кинозвезда, играла в фильме, который в то время снимал Люсьен. Но работа над злополучным фильмом, целиком поглощавшая все его время, подходила к концу, и я надеялась, что вскоре мне удастся заняться поисками квартиры и полечить зубы. Могла ли я принимать всерьез любовные неудачи Женни! И хотя я знала, насколько изменяет ей вкус там, где дело касается мужчин, я все же не допускала мысли, что Женни, великая Женни может любить такого человека!

В тот вечер у Женни не играли. Завсегдатаи были на своем посту, дом заполонили музыка и цветы. Женни курила сигарету за сигаретой и много пила. Но за нее можно было не беспокоиться: никто никогда не видел ее пьяной. Не знаю почему, но в тот вечер, словно перед грозой, все мои чувства как-то особенно обострились — казалось, сильнее благоухают цветы, проникновеннее звучит музыка… Я знала, что час назад профессор истории пошел за Женни в ее спальню, куда посторонним был заказан доступ, устроил ей бурную сцену и даже перебил флаконы на туалетном столике. «А все потому, что я не хотела слушать его объяснений, — шепнула мне Женни. — С ним теперь сладу нет!» — «Не с ним, а с тобой сладу нет!» — возразила я и взглянула на этого человека, который любил Женни уже целых десять лет. Он сидел на диване, как побитый. Черная бородка, мешковатый пиджак, жена, двое детей… Не спуская с Женни своих диковатых глаз, он упивался звуком ее голоса. В тот вечер Женни, улучив минутку, бросила мне:

— Любил бы меня, не женился бы на другой. А что, если я скажу — да? Разве он бросит жену с двумя детьми? Ему непременно надо искалечить мне жизнь, а по какому праву, раз он себе не принадлежит?

Ясно, ей не давали покоя мои слова: «Не с ним, а с тобой сладу нет!» Пожав плечами, я повернулась к герцогу и герцогине Н… Они только что приехали с просмотра отрывков из фильма Женни, который должен был скоро появиться на экранах, и наперебой рассказывали, как вдохновенно играет Женни роль Жанны д’Арк. Я нисколько не сомневалась, что это чистая правда, но досадовала на них: они помешали мне ответить Женни, мешали следить за ней. Я видела, как она весь вечер вертелась возле телефона. Один раз она даже набрала какой-то номер, но, едва раздалось звонкое «алло», бросила трубку, будто обожглась.

Было уже очень поздно, и гости, даже самые близкие друзья, стали постепенно расходиться. «Ты больше не сердишься на меня, Анна-Мария? — спросила Женни вполголоса. — Мне так хочется, чтобы ты переночевала сегодня у меня…» Разумеется, я на нее не сердилась.

Лежа на широкой кровати, мы смотрели, как за плотными занавесями уже занимался день. Голова Женни покоилась на моей руке. Женни спала совсем голая, и кожа ее была такой же гладкой и нежной, как в те времена, когда я то и дело натягивала вязаные пинетки, соскальзывавшие с ее ножек.

— Если тебе всю жизнь не везет в любви, — шептала в темноте Женни, — то в конце концов сама себе становишься противной и начинаешь думать, что тебя и впрямь не за что любить. И это самое страшное…

Неужели Люсьен окончательно сведет ее с ума! Женни во власти какого-то Люсьена… Несомненно, это ему она звонила…

— Опомнись, Женни… Я просто слов не нахожу. А что тебе говорил англичанин-журналист, когда вы сидели на козетке? Что тебя не за что любить?.

— Не понимаю, как смеет такой урод объясняться в любви! Даже оскорбительно! Лишнее доказательство, что ты и сама — урод!..

— Бог с тобой, Женни! Да он настоящий Аполлон!

— Все женщины сумасшедшие, — вздохнула Женни.

Мы замолчали. Ветер чуть колыхал занавес, и луч солнца, проскользнув в щелку, подбирался к зеркалу.

— А Рауль Леже, по-твоему, тоже урод? — невольно сорвалось у меня с языка.

— Нет, по-моему, не урод, — вдруг резко ответила Женни и отстранила мою руку, на которой покоилась ее голова, — по-моему, он лжец. Ты не представляешь себе, до чего он талантлив! И как актер и как лжец. В нем кипит черная губительная лава… Я говорю ему: «Вы должны выбросить меня из головы, я безобразная, злая», — а он в ответ: «Не знаю, возможно… Не спорю». Ты видела его с Марией?

— С Марией?!

— Учти, если кажется, значит так оно и есть. Все спят со всеми… следовательно, тут ошибиться невозможно. Хороша любовь, так и рвется уехать куда-нибудь подальше, когда мог бы сидеть здесь…

— Он уезжает? И далеко?

Женни ответила не сразу, наконец прошептала как бы про себя:

— «Я люблю вас, мадам»… Когда любят, не говорят «мадам» и не мотаются по белу свету…

Женни снова пристроилась на моем плече и, прежде чем уснуть, сонно пробормотала:

— Никто меня не любит.

А о Люсьене ни полслова. Плохо дело!

Тихой трелью заливается телефон. Открываю глаза и не сразу понимаю, где я: кровать не на своем месте, широкий луч солнца ударяет в зеркало справа, а ведь окно слева… Делаю над собой усилие и наконец соображаю… Ах да… Париж, Женни…

Раздается взбешенный голос: «Да где же он, этот чертов телефон!» — и Женни шарит рукой по ночному столику.

— Алло, да! Зачем ты будишь меня в такую рань? Сколько раз тебе повторять… Десять часов? Вот я и говорю: в такую рань!.. Ну — приходи, все равно разбудила.

— Это Мария, — поясняет Женни. Она с яростью бросает трубку и, соскочив с постели, раздраженно дергает за шнур занавесей. И сразу возникает большая комната, залитая, как водой, прозрачным зеленоватым светом… Закутавшись в пеньюар, Женни снова ложится. «Время от времени на нее находит мания звонить мне по утрам. Она портит мне настроение на целый день».

В дверь постучались: вошла Раймонда с завтраком на подносе.

— Так я и знала, что мадемуазель Анна-Мария ночевала здесь, — сказала она. — Вот и принесла завтрак на двоих. Что с тобой, мой цыпленочек? Ты плохо спала? А, опять эта Мария…

Раймонда, поджав губы, на ходу убрала брошенное на кресло белье Женни и удалилась, не удостоив взглядом входящую Марию. Та свежа, как ее накрахмаленная блузка, белокурые волосы тщательно уложены.

— Ну, что еще? — спрашивает Женни. Она хмурится и не смотрит на Марию. Мне не по себе: я знаю, какова Женни в гневе, и боюсь ее вспышек не меньше, чем сцен, которые устраивает мне Франсуа. Для меня это нож острый! В те времена, когда Женни жила у меня, я ни разу, ни единого разу не видела ее в ярости.

— «Гренгуар» [6]— говорит Мария и кладет перед Женни газетную вырезку..

— Не садись на кровать, — цедит сквозь зубы Женни, — на то есть стулья.

Мария встает и подходит к окну, откуда видна Эйфелева башня, тонко вычерченная на фоне голубого неба; Женни читает вырезку, потом передает ее мне:

«Женни играет на сцене и в жизни… Играет и передергивает. В жизни удачнее, чем на сцене. Говорят, мы скоро увидим ее в „Жанне д’Арк“. Надо же знать приличия, Женни! Ни одна роль не в силах заслонить личность актрисы. Пусть эта „красная дева“ играет международных авантюристок, но пусть не касается того, что священно для Франции! На первом же вечере, где она рассчитывает предстать перед зрителями бок о бок с московитами, мы без обиняков во всеуслышание скажем, что мы о ней думаем».

— Зачем ты мне это принесла?

О, господи, вот и начинается сцена…

— Затем, что хотела еще раз доказать тебе: пора бросить дела, которые не имеют к тебе никакого отношения, — это ясно как день. И так уже все ополчились против тебя. Актрисы политикой не занимаются.

— Не лезь куда тебя не просят. Если бы я действительно занималась политикой, как ты говоришь, я бы немедленно вышвырнула тебя за дверь!

— Актрисы политикой не занимаются, — упрямо повторила Мария, не отходя от окна. — Ты губишь себя.

— Ты хочешь сказать, что я занимаюсь не той политикой, которая по душе тебе, гнусная фашистка! — Женни спрыгнула с кровати и пошла прямо на Марию… — Твои приятели из «Гренгуара» могут сегодня вечером забросать меня тухлыми яйцами, могут освистать, не боюсь я их!

Лицо у меня горело, мне хотелось спрятаться под одеяло. Сейчас она даст ей пощечину! Они стояли друг против друга.

— …Гнусная мюнхенка!

Боже! Это еще что за новое ругательство?!

— …Ты предаешь родину, — продолжала кричать Женни.

Я соскочила с кровати и босиком побежала по коридору в свою комнату.

Ужасный день! Проклятая газета! Писать такие мерзости о Женни, о моей девочке… И добро бы на Островах, а то здесь… На Островах любая небылица распускается пышным цветом и достигает гигантских размеров, как все, что произрастает под тропиками. Самые бредовые сплетни, чудовищные выдумки как лианы обвиваются вокруг людей: это своеобразный фольклор — смесь непристойностей, грязи и преступлений. Но ведь то Острова, где туземцы только и делают что ловят рыбу, плавают да занимаются любовью, а приезжие, застрявшие там, остаются на всю жизнь провинциалами в самом убийственном смысле этого слова… А тут европейцы, парижане, чья жизнь так полна… Превратить в орудие клеветы то, что должно служить интересам нации — печать!.. Женни, маленькая моя Женни!.. Женни Боргез! Просто не верится! Как можно безнаказанно нападать на мою девочку, славу Франции… Кто бы мог подумать, что здесь творятся такие вещи!

Я вышла из дома, не предупредив Женни. На улице мне стыдно было смотреть людям в глаза, они, несомненно, поверили всему написанному о Женни. Я с трудом удерживала слезы, ведь Женни смотрела на меня отовсюду! Весь Париж пестрел афишами:

СКОРО!!

ЖЕННИ БОРГЕЗ

В «ЖАННЕ Д'АРК»

На афише гигантский портрет Женни: по обе стороны лица пряди прямых волос, глаза, пристально устремленные на прохожих… Видны плечи и верхняя часть доспехов… Женни Боргез! Стоило мне вспомнить эту подленькую статью, и у меня темнело в глазах. Я спустилась в метро. Но и тут Женни обогнала меня: она всюду, на всех стенах… на каждой станции она заглядывает в вагон, будто ищет меня… Сердце мое разрывалось от жалости к Женни, которой восхищались и которую чествовали два материка… Меня мучило ужасное предчувствие: над Женни нависла беда, незначительное событие сегодняшнего утра лишь приоткрыло передо мной краешек завесы; мне предстоит еще многое узнать, многое и о многом, что принесет Женни боль и страдание. Как пройдет сегодняшний торжественный вечер?

Домой я вернулась поздно: ходила к Одетте, только что приехавшей с Островов; я надеялась узнать новости о детях. Одетта — жена плантатора; еще год назад она была хорошенькой девушкой… Офицеры всех судов, заходящих на Острова, влюблялись в нее. Теперь у Одетты — муж, ребенок, и она уже отцветает: красота островитянок недолговечна. Я застала ее за разборкой чемоданов, по всей комнате валялись ожерелья из ракушек и перламутровые безделушки, которые она привезла в подарок европейцам. И тут-то мне стало ясно, что годы, прожитые на Островах, не прошли бесследно: меня обрадовала и растрогала встреча с Одеттой. Оттенок ее кожи, своеобразный лексикон, излом бровей, длинные волосы, черные, и блестящие, тонкие пальцы… Обнимая Одетту, я обнимала все цветы Островов, голубое море, кокосовые пальмы, туземные песни, свой дом на берегу моря, десять лет своей жизни. Но Одетта не видела перед отъездом ни Франсуа, ни детей. Оказывается, едва я уехала, он отвез их к Мишели… Одетта лихорадочно ощупывала мое платье, шляпу, чулки и даже вскрикивала от восторга. Ее первое путешествие в Париж! Париж! Париж! А я мысленно упрекала себя: безумная, зачем ты уехала, зачем бросила детей, Острова, дом… Допустим, Мишель не сделает детям ничего худого, но разве она будет заботиться о них? Лилетте надо регулярно давать лекарство от малокровия. Сверху на меня смотрели глаза Женки, и выражение их было таким дружеским, таким теплым… Опомнилась я только на улице, когда, взглянув на часы, увидела, что опаздываю на вечер в Плейель. Я вскочила в такси.

Зал Плейель был переполнен. Вся эта толпа, казалось мне, пришла сюда, чтобы расправиться с Женни. «Кому программу, — предлагала билетерша, — берите программу». Девушка рядом со мной сосала конфету и болтала со своим юным кавалером; с ними сидела пожилая дама, — вероятно, мать девушки, она улыбалась, думая о чем-то своем, и не мешала молодым людям. Неужели и эти трое пришли сюда линчевать Женни? Далеко, далеко, по другую сторону прохода я увидела Жако с дамой, и это меня немного подбодрило. В Жако есть что-то успокаивающее. Какое огромное помещение… Настоящий вокзал. Сидящие люди — как пассажиры, которые уже заняли места и спокойно ждут отправления поезда; остальные снуют, спешат, мысли их, по-видимому, заняты чем угодно, только не тем, что привело их сюда. Никто не думает о Женни, никто… Где-то там, сзади, начинают топать ногами… Полчаса опоздания! Почему не начинают, не надо их раздражать… Почему все-таки не начинают? Что случилось? Сердце у меня бешено колотится, удивительно, как это оно выдерживает… Наконец гаснет свет! И сразу же у меня появляется такое ощущение, будто зал превратился в одно единое существо — в чудовище, кровожадное и неумолимое, во тьме подстерегающее Женни! Поперек сцены, вместо задника — сине-желто-красное знамя. На фоне его — оркестр, струнные инструменты поют, как флейта — и вот вы в Испании, перед вами пастух, пляска… Внезапно, при первых же тактах незнакомой мне мелодии, весь зал встает: каталонский оркестр Ла Копла (прочла я в программе) вынужден был трижды повторить эту песню. Молодой человек рядом со мной стоит навытяжку, девушка вытирает слезы. «Санта Эспина!»[7] — гласила программа. Зал замер, нервы у всех натянуты, как струны. Я-то дрожу за Женни, а они? Что с ними? Казалось, зал наполнен порохом, достаточно искры…

И тут появилась Женни. Черная стрелка на огромной сцене… И взрыв произошел: бешеная, несмолкаемая овация… Наконец я услышала голос Женни… вновь загремели аплодисменты… Потом Женни исчезла. На ее месте появилась другая женщина, кружева, кастаньеты. Обессиленная, я откинулась в кресле. Девушка сосала конфеты, юноша держал ее за руку, мать дремала… Зал как зал, добродушный, рассеянный. Прежде чем отправиться по домам спать, посетители хотят получить за свои деньги все, что положено. На сцене по-прежнему вихрем кружились юбки и постукивали высокие каблучки. Я тихонько вышла.

С трудом добралась я до Женни. Хотя спектакль еще не кончился, за сценой настоящее столпотворение. Женни, возбужденная, уже разгримированная, с неестественно расширенными зрачками, пожимает чьи-то руки… Она не сразу узнала меня. «Я чуть было не дала тебе автограф», — сказала она без улыбки и начала спускаться по лестнице, а следом за ней целая свита. Еще несколько подписанных программ, и шоферу Морису удалось захлопнуть дверцу. Два-три ярых почитателя, повиснув на подножках, едут так до авеню Фридланд. «Меня принимали очень мило», — проговорила Женни уже возле Триумфальной арки. И тут я залилась смехом, безудержным смехом…

Всю дорогу мы молчим, скованные блаженной усталостью. Вот Трокадеро, дом… Женни поднималась по лестнице впереди меня: укутанная в вечернее манто, невероятно узкая в бедрах и широкая в плечах, она похожа на мумию… «Пройдем через контору, — сказала она. — Не хочу никого видеть».

В слабо освещенной конторе, как всюду, где днем бывает слишком людно, стояла глубокая, будто нарочитая тишина. Несгораемый шкаф наводил на мысль о взломщиках, брошенная кем-то на кресле блузка заставила меня отскочить в сторону: я готова была поклясться, что там, закинув ногу за ногу, сидит человек. Легонько звякнул нечаянно задетый телефон… Женни скользила впереди меня. Она открыла дверь в коридор, который ведет в ее спальню. Там было темно, и я вскрикнула: мне померещилось, что кто-то коснулся меня! Женни шла впереди и поворачивала один за другим все выключатели. «Что с тобой?» — встревожилась она. «Ничего, просто темноты испугалась». В коридоре — никого. А все-таки я уверена: кто-то коснулся меня. Этот дом слишком велик…

Не без удовольствия очутилась я снова в светлой комнате и увидела Раймонду, которая стелила на ночь постель…

— Ну как, удачно прошло? — спросила она, помогая Женни снять платье.

Стоя неподвижно, подняв руки кверху, Женни вылезала из него, как змея из кожи, как рука из длинной перчатки… Под платьем на ней — только балетное трико.

— Это тебе от мосье Леже, — сказала Раймонда, когда Женни, укутанная в халат, вышла из ванной. Ее гладкие волосы были зачесаны за уши, лицо блестело от крема… Женни удобно устроилась в кресле и зажгла сигарету: она отдыхала.

— Дай, — сказала она.

Женни разорвала конверт… Я встала, поцеловала ее. Она рассеянно, не отрываясь от письма, вернула мне поцелуй, улыбнувшись уголком губ…

Я была слишком взвинчена, чтобы идти к себе, я знала, что мне не заснуть. Еще не поздно, в гостиных, вероятно, полно народу. Пожалуй, не все еще и собрались, ведь мы уехали задолго до окончания концерта.

Гости расположились в будуаре. Плотно обитая дверь не пропускала в комнату Женни ни звука (эту дверь вообще редко открывали, обычно мы проходили через коридор и парадные залы). Мягкий свет будуара располагал к тихим, задушевным беседам, но министр, обращаясь к писателю, говорил очень громко; Мария, в уголке дивана, слушала его с восторженным вниманием; Рауль Леже расхаживал взад и вперед по комнате.

— Наша великая Женни заблуждается, — говорил министр, — я отлично знаю, она всегда и во всем следует самым благородным и возвышенным чувствам. Но ее поступки могут быть неправильно истолкованы… Ее буквально рвут на части, где уж тут отличить борцов за правое дело от всякого сброда…

«И большие кладбища при лунном свете…» — проскандировал Рауль Леже, отбивая такт сигаретой.

Министр повернулся и с удивлением взглянул на него.

— А я вот не понимаю, — отозвался писатель, без пяти минут академик, — почему бы Женни не поступать в жизни так, как ей хочется. Кстати, у нее это великолепно получается. Она не вмешивается в споры, не мешает одним говорить одно, другим другое, — пожалуйста, пусть хоть перегрызутся. Господа из «Де Маго» [8]ополчились на нее из-за «Жанны д’Арк». «Стала, видите ли, патриоткой! Только этого не хватает. Была великой актрисой, а превратилась черт знает во что, такая, сякая, разэдакая… Патриотка! Возмутительно!.» И пошли, и поехали…

— Наоборот, просто счастье, что существует этот фильм! — возразил министр. — Он — единственное оружие Женни, наглядное доказательство, что все ее эксцентрические выходки не больше чем ребячество и что она с нами…

— Не пытайтесь аннексировать Женни, — заметил Жако. Он пришел во время разговора и теперь наливал себе вино…

— Анна-Мария, Женни благополучно вернулась?.. Здорово было, а?

— Хотел бы я видеть человека, которому удастся аннексировать Женни… — Рауль Леже одним глотком опорожнил большой бокал вина. — Дай-то бог! Аминь…

Он налил себе еще бокал и примостился у ног Марии.

— Наша великая Женни прекрасно знает, — продолжал министр, — что сброд…

Рауль Леже поглаживал колени Марии, из большой гостиной донесся чей-то бас:

— Три бамбука…

— Восточный ветер… — откликнулся другой голос.

— …что сброд, — повторил министр, очевидно потеряв нить мысли.

В будуар вошел новый гость: узкие глаза, желтое лицо, черный сюртук. Министр осекся, Рауль оставил в покое колени Марии. Все посмотрели на незнакомца.

— Я дошел до этой комнаты, и никто меня не остановил, — сказал он. — Мадам Женни Боргез разрешила мне приехать к ней после спектакля засвидетельствовать свое почтение и выразить свой восторг. Но ее здесь нет, и я удаляюсь…

Никто не проронил ни слова, и незнакомец исчез так же внезапно, как и явился.

— Восточный ветер… — произнес рядом тот же бас.

— Шесть бамбуков… — откликнулся женский голос.

— Совсем помешались на своем маджонге, — потягиваясь, заметила Мария. — Анна-Мария, а где Жанетта и Раймонда? Не дом, а проходной двор… Все заходят, как на мельницу.

— Да здесь и в самом деле мельница, — отозвался Рауль, — а мы все ветер, вращающий эту прекрасную мельницу…

— Девять бамбуков…

— Нужно, — продолжал министр, — взять Женни за руку и сказать ей: «Наша великая Женни, вы просто маленькая, неблагоразумная девочка, вы совершаете опрометчивые поступки, скажем прямо, глупости; ваши друзья, ваши самые верные поклонники тревожатся за вас…»

— Да, кстати, — перебил его Рауль, — сказать вам одно меткое определение верности?

— Нет, — остановила его Мария, — увольте, пожалуйста…

— Вот как? — удивился Рауль. — Ну, что ж…

— …самые верные, — подчеркнул министр и продолжал. — Разрешите нам впредь быть вашими наставниками… Вам незачем примыкать к…

— У нее уже есть духовный наставник, — оборвал его Жако, согревая в своих огромных ладонях рюмку коньяка.

— Кто же это?

— Баскский священник.

Министр удивленно уставился на Жако.

— Девять бамбуков…

— Надоело… все девять да девять, — заметил Рауль. — Анна-Мария, вы не знаете, намерена Женни выйти к нам хоть на минутку?

Ага! Спросил-таки! Вот уже несколько минут он не находит себе места, пьет рюмку за рюмкой и несет всякий вздор.

— Не думаю…

— Разрешите пожелать вам доброй ночи… — Министр собрался уходить. И он, видимо, ждал только Женни.

— Вот кто нами правит, — заметил, глядя вслед уходившему министру писатель, который до сих пор молча потягивал вино. Жако вытащил из кармана программу концерта и углубился в ее изучение. Рауль снова занялся Марией.

Я уже собралась было уходить, когда появились цветы… Корзины и большие букеты, казалось, плыли по воздуху. Потом они остановились и из-за них вынырнули двое мужчин и женщина…

— Это цветы для Женни, — сказала невысокая бледненькая брюнеточка, — куда их деть?

— Добрый вечер, Альварес. — Жако пожал руку одному из мужчин. — Расставьте их пока что по комнате.

Испанская речь и цветы заполонили будуар. Одна из корзин опрокинулась на меня — цветы и влажные листья, благоуханная лавина… Альварес подхватил корзину. Он извинялся, и как горячо!

— Меня зовут Кармен, — сказала брюнеточка, как будто ее могли звать иначе. — Женни спит? Нам хотелось сказать ей, что мы никогда не забудем того, что она для нас сделала… Наша Испания любит Женни… Женни была с нами, когда на улицах Мадрида шли бои… Женни появлялась там, где было всего опаснее… Сейчас, когда нас объявили побежденными, Женни по-прежнему с нами… Мы любим Женни.

Оба испанца стояли рядом с ней… Рауль поднялся, никогда еще я не видела у него такого лица. В дверях толпились незнакомые мне люди, — вероятно, игроки в маджонг.

— За здоровье Женни! — воскликнул Жако.

Я наливала вино. За Женни!

— Вас зовут Анна-Мария? — спросил присевший у моих ног Альварес. — Вы подруга Женни, ее сестра, о которой она нам столько рассказывала? Анна-Мария — девочка с длинными локонами? Кармен, спой в честь Анны-Марии.

В будуар набилось множество народу. Неужели все это игроки в маджонг? Звенящий, как струна гитары, голос Кармен лоскутами черного бархата цеплялся за цветы. Слышит ли что-нибудь Женни за своей плотно обитой дверью? Я незаметно проскользнула к выходу: они, чего доброго, просидят здесь до утра…

Я остановилась в коридоре перед дверью Женни: ни звука. «Спи спокойно, дорогая», — пожелала я ей мысленно и пошла в свою комнату.

В тот «испанский» вечер Женни восторжествовала над Марией. Так мне, по крайней мере, представлялось. Не знаю, торжествовала ли Женни явно, — возможно, она даже ни о чем не говорила с Марией. После того вечера я редко виделась с Женни. По ее словам, она была занята просмотром отрывков из «Жанны д’Арк»: заканчивался монтаж фильма. Не знаю, действительно ли она проводила столько времени в студии, но так или иначе она куда-то уходила и днем и вечером и меня с собой не звала.

Теперь я могла располагать своим временем и чуть было не сняла квартиру возле Люксембургского сада, но в последнюю минуту Женни пошла со мной посмотреть ее и заявила, что Франсуа, безусловно, здесь понравится, но что лично она сюда ходить не будет и даже изменит свое мнение обо мне. От квартиры пришлось отказаться.

По вечерам я прохожу прямо в свою комнату, минуя гостиные: когда там нет Женни, я теряюсь, скучаю… Забьюсь в уголок и сижу там… Гости беседуют о посторонних для меня вещах, чаще всего я даже не знаю о ком и о чем идет речь. Какие-то имена, отношения между неизвестными мне людьми… А политические споры, которые того и гляди кончатся скандалом!.. Лучше всего я себя чувствую с Жако. И еще я люблю общество Рауля Леже, с ним легко и говорить и молчать…

Раймонда приносит мне обед в комнату, задерживается у меня, сетует на нерадивых слуг, сокрушается, что Женни не выходит замуж, пророчит всякие беды и проклинает Люсьена.

Впрочем, тут я с ней согласна, я по-прежнему не понимаю, что Женни находит в Люсьене. Раза два-три она заставляла меня обедать с ними. По-моему, это самый обыкновенный пошляк… Когда он приходил, Женни устраивала пир, а сама вся сияла. Посмел бы кто-нибудь из нас, завсегдатаев, встретить Люсьена нерадушно или, упаси боже, напасть на него, она прикрыла бы его собственным телом. Ничего трагичного во время этих обедов не происходило, но протекали они невесело: когда мы видели их вместе, у нас портилось настроение. Один лишь Рауль, казалось, чувствовал себя непринужденно, подавал реплики Люсьену, вносил оживление. Я до сих пор не читала его стихов, но раз Женни утверждает, что они прекрасны, может быть, это действительно так?.. Что-то в нем есть. Какая-то черная лава кипит под пеплом, как говорит Женни.

Время от времени Мария звонит мне — в моей комнате, как в номере хорошей гостиницы, есть телефон — и просит зайти к ней в контору. Там она показывает мне газетные вырезки, касающиеся Женни, и анонимные письма. «Я больше с ней на эту тему не говорю, — объясняет Мария, — вы видели, к чему это приводит… Ее ждут большие неприятности, она себя губит. Звезда Женни закатывается!» Чему верить? Я своими глазами видела в тот вечер, как закатывается звезда Женни! А контора, картотека, люди, осаждающие приемную, телефонные звонки, машинистки… Мария может сгинуть, и все будет идти по-прежнему, это Женни, это отблеск ее славы движет здесь всем… Скоро! Женни Боргез в «Жанне д’Арк».

И все-таки вот они передо мной, эти вырезки и грязные анонимные письма. Вот они — написанные черным по белому. Мария столько раз мне их показывала, что я научилась в них разбираться. Пытаюсь представить себе реально рождение анонимного письма: оно своего рода клапан, который открывает кипящий от злости и ненависти субъект, чтобы не задохнуться; он заходит в кафе, требует чернила и бумагу…

Мадам, поздравляю вас с новым творческим успехом в области кинематографического искусства…

Да, таков обычный прием: письмо начинается с похвал, две-три лестные фразы, а затем:

…отбросы, вроде тебя, международная шлюха, не имеют ничего общего с нашей Францией. Когда же наконец мы избавимся от всякой дряни, от всяких темных и бездарных личностей…

И всегда одна и та же бессильная ярость, помешательство, пока еще не опасное, но которое зачастую переходит в помешательство буйное, и тут уже не обойтись без смирительной рубашки. Однако для всех отправителей этих писем характерна осторожность: они изменяют свой почерк и опускают подпись. Хитрость и осторожность маньяков. Впрочем, это вполне совместимо с некоторыми формами психического расстройства.

Я читала анонимные письма и газетные вырезки, которые Мария собирала, пожалуй, с излишним усердием. По ее мнению, анонимные письма выбрасывать не следует: кто знает, а вдруг… Мало ли что бывает… Не могу понять, чего она ждет. Время от времени под вечер за ней заходит Рауль Леже, и они отправляются обедать или в кино. Она положительно недурна, Мария, свежая, прелестные краски — золотистая, голубая, розовая… Но мне не нравятся ее глаза навыкате и орлиный нос.

Я пила чай с Раулем Леже в будуаре Женни. Мне хотелось знать, что думает он об этих оскорблениях, об этих гнусных заметках… Он пожал плечами:

— Не тревожьтесь, ведь это и есть слава. Слава не дается безвозмездно. И никогда не показывайте всю эту грязь Женни. Она делает вид, что ей безразлично, но вы не верьте…

Он философ, не то что я, меня мутит от этой грязи, от всей этой низости, лжи и клеветы… Я возмущена даже не из-за Женни, а из-за того, что существует на свете подобная мерзость. А Женни говорит: «Никто меня не любит…» Мне больно за нее, выразить не могу, как мне больно. Талант, благородство, бескорыстие, золотое сердце — вот что она дарит людям!.. Моя Женни! Девочка моя! Рауль Леже смотрит на меня своим потусторонним взглядом. Моя привязанность к Женни, по-видимому, смущает его, как нечто диковинное. С таким же выражением он слушает мои рассказы об Островах. А я люблю слушать его. Он говорит о женщинах, о случайных встречах, о любви. В его устах все это приобретает жгучую прелесть тайны, гитары…

Меня бесит Мария. Почта ежедневно доставляет Женни груды писем, в них — восторг, преклонение, любовь, благодарность, — охапки газете хвалебными рецензиями, мне же Мария показывает совсем другие письма. Затем заносит всю корреспонденцию в свой реестр.

В конце концов она так настроила меня, что однажды, когда Женни вошла в мою комнату и сказала, хмуро глядя на меня: «Поедешь со мной на студию? Мне сейчас позвонили, что сгорели бобины фильма „Жанны д’Арк“… не знаю, есть ли копии…», — я в запальчивости воскликнула:

— Вот видишь, уже начали жечь твои фильмы! Нечего женщине и актрисе заниматься политикой. К тому же слишком легко ошибиться…

Женни смотрела на меня во все глаза, точно окаменев.

— Замолчи, — крикнула она. — Только не ты! А то я умру со стыда…

И вышла. Я бросилась на постель, в слезах, с таким чувством, словно только что предала Женни, гнусно предала. Оторвав голову от подушки, я увидела вокруг себя цветы, поставленные здесь Женни, домашние туфли, подаренные мне Женни, халат, который она искала по всему Парижу, потому что я как-то сказала, что мне нравится такой вот шелк. Со стены на меня смотрели непомерно большие трагические глаза Женни в роли несчастной королевы. Скорее бы уже вечер, чтобы принять снотворное…

Остаток дня я провела у себя. Один только раз вышла в коридор и даже приоткрыла дверь во второй коридор, тот, что ведет в парадные залы: оттуда донеслись нестройные обрывки музыки, и только…

Лишь поздно ночью я решилась позвонить в спальню Женни и, — о чудо! — она ответила. Я робко пробормотала:

— Женни, это я… Хотела только узнать, что с фильмом…

— Господа убийцы просчитались, — ответила Женни очень тихо, очень медленно. — Ты права, оказывается, это покушение… Но осталась копия. Я всегда все узнаю последней, как обманутые мужья.

Она говорила «на публику», видно, у нее кто-то был. Кто же? Люсьен? Рауль?

Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что Женни была очень привязана ко мне. И потому слишком требовательна. Ей нужно было верить в кого-нибудь!.. Тогда я не понимала почему, а все объяснялось совсем просто: она чувствовала, милая моя бедняжка, что живет на зыбучих песках, и искала дружеской руки, на которую могла бы опереться, чтобы справиться с головокружением.

Такой опорой она считала и своего бывшего преподавателя Театральной школы, я еще не упоминала о нем, знаменитого актера С. Женни питала к нему смешанное чувство преклонения и страха — так относятся школьницы к учителю, у которого не только приятная внешность, но и ореол зрелости, учености и всемогущества. В отношении С. «великая Женни» оставалась все той же девочкой, робко обожавшей своего учителя. А сам С., как я подозреваю, был втайне влюблен в Женни. Этот известный актер, теперь уже пожилой человек, мог в ту пору, когда Женни училась у него, рассчитывать на благосклонность любой женщины, хотя бы и самой Женни. Он был очень хорош собой, обаятелен, искушен в любовных делах. Однако Женни всегда смотрела на него только как на учителя, — впрочем, нет: сочетая в себе большой талант и ум, он являлся для нее прежде всего олицетворением справедливости, доброты, благородства… Видели бы вы, что творилось с Женни, если кто-нибудь позволял себе усомниться в достоинствах С.! Какие слова она находила, с каким пафосом спорила, доказывала…

Все это я говорю для того, чтобы пояснить, отчего меня так потрясло напечатанное в «Пари Суар»[9] интервью С., посвященное его ученикам и ученицам:

…Женни Боргез? Она много обещала, эта цапля… Американцы сумели ее обработать: деньги, реклама, дутая слава, дутые достоинства… Говорят, из всех звезд Голливуда именно она получает самый высокий гонорар… Но все это не прибавляет таланта.

— Поскольку мы затронули этот вопрос, скажите, что вы думаете о Женни Боргез в роли Жанны д’Арк?

— Я не видел ее в этом фильме, он еще не вышел на экран, но сомневаюсь, чтобы Женни д’Арк понравилась французам.

Господи! Что же это происходит? С., тот, кого Женни ставит превыше всего на свете, друг, учитель, актер, почитатель ее дарования; защищая этого самого С., когда у него были неприятности в Комеди Франсез, она перессорилась с половиной Парижа, в том числе с людьми, очень ей, как актрисе, нужными, так что даже пошли толки, будто она чересчур «любимая» его ученица… Я сидела в кресле, опустив на колени газету, когда вошла Женни.

— Чудесная погода, — сказала она.

Луч солнца отбрасывал розовый отблеск на ее смуглые щеки и белую птицу, точно святой дух сошедшую на ее волосы. Я подумала: еще миг, и померкнет солнце…

— Что с тобой, девочка?

Женни наклонилась ко мне так близко, что я уже не видела ее, а только чувствовала. Нежность и жалость захлестнули меня…

— Что с тобой? — повторила Женни, и в голосе ее прозвучала тревога.

Я отстранилась и протянула ей газету. Пока она читала, я не спускала с нее глаз. На лице Женни, переменчивом, как бегущая вода, появилось, словно поднявшись из самых глубин ее существа, выражение такой почти детской растерянности, робости и такой душевной чистоты, что мне захотелось броситься к ее ногам…

— За что? — все с тем же потрясшим меня выражением лица спросила она.

— О, господи, — отозвалась я, — тебе ли не знать, что такое интервью, сама десятки раз мне объясняла.

— Нет! — Взгляд ее непомерно больших затуманенных слезами глаз испугал меня. Она снова взяла газету…

— Позвони сейчас же С. И все сразу выяснится…

Я пододвинула телефон к Женни.

— Ты думаешь? — Она набрала номер. — Позовите, пожалуйста, мосье С. Говорит Женни Боргез… Когда он будет дома? А, его нет в Париже?

Она повесила трубку. Тут же раздался звонок.

— Да… Нет, не Анна-Мария, а Женни. Чего ты от меня хочешь, Мария? Да, видела… Знаю не больше твоего… Что тебе сказать?.. Да… Нет, его нет в Париже… Возможно… А вдруг он действительно в отъезде… Да, да… Нет, прошу тебя, оставь, не вмешивайся… До свидания…

Она положила трубку и села возле меня.

— Странная история… — сказала Женни. — Бедный С., уверена, что ему сейчас так же тяжело, как мне… Я обедаю сегодня не дома и вернусь поздно… Возможно, вечером мы не увидимся. Послушай меня по радио в четверть десятого, если тебе не представится ничего более интересного.

Как будто для меня могло существовать что-либо более интересное, чем выступление Женни. Я села возле приемника и стала ждать…

Мария вошла как раз в ту минуту, когда по радио объявили «Мадам Женни Боргез!», и тут же голос Женни проник ко мне в комнату:

— Я прочту монолог Агриппины, как учил меня читать его мой учитель, Огюст С. В области драматического искусства я обязана ему всем, но именно этот монолог навеки связан для меня с именем моего учителя.

Потом раздалась музыка и снова голос Женни:

Извольте сесть, Нерон, и слушать, что скажу я.

Повинной ждете вы, свиданье мне даруя.

Не знаю, в чем меня могли оклеветать:

Я все свои вины вам поспешу назвать[10].

Волшебный голос! Голос, создававший иллюзию подлинного, случайно подслушанного разговора, тайны, поверяемой шепотом, почти на ухо… Она умела говорить в микрофон, как некоторые умеют сниматься, естественно, непринужденно, будто не замечая аппарата.

А вы, кто виноват в предательствах без счета,

Забыв, что долг ваш в том, чтоб оправдаться в них, —

Вы ждете от меня признанья вин моих[11].

— Она изумительна! — сказала Мария.

Да, она была изумительна! Все те, кто близко соприкасался с Женни, подпадали под власть ее обаяния, но забывали, благодаря чему она стала «Женни Боргез», забывали то великое, что как бы возвышало ее над самой Женни, которая, как все простые смертные, ела, спала, примеряла платья, мучилась от головной боли, не могла дозвониться по телефону, да мало ли еще что!.. Радиоволны доносили до нас чудесное превращение Женни, то самое чудо, которое делало ее легендарной Женни Боргез.

Мария — актриса, пусть бесталанная, но все же актриса, и она знает толк в театре.

— Это верно, — сказала она. — С. многое дал ей. Он и мой учитель тоже… Все мы были влюблены в него… Я никого никогда так не любила, как С. Скажи он хоть слово… Из-за него я и бросила сцену…

Я не стала ее расспрашивать, побоялась, что передо мной откроются головокружительные бездны…

Удивительно, но после того испанского вечера жизнь стала какой-то склизкой — выражение некрасивое, но и жизнь была некрасивой. Каждое, даже самое незначительное событие, разговор, телефонный звонок, письмо таили в себе нечто такое, с чем приходилось непрестанно бороться, чтобы не погибнуть. Я перестала понимать окружающих, слова их разительно противоречили их мыслям. Мне не хотелось расспрашивать Марию, было противно, физически противно. Хорошо бы увезти Женни куда-нибудь очень далеко, но как похитить у человечества Женни Боргез?

Отчего все-таки жизнь оставалась такой же склизкой, ведь все как будто разрешилось наилучшим образом.

На следующий день после интервью в будуар с распростертыми объятиями вошел С.

— Женни! Я знал, что ты не сочтешь меня способным на такую низость!.. Спасибо за доверие.

Женни протянула ему обе руки… Я не видела С. больше десяти лет, он был все еще хорош собой: та же осанка, черные с проседью волосы, мягкий взор голубых глаз с веером морщинок и на гладких щеках цвета старого пергамента — налет желтизны… Они обменялись с Женни долгим взглядом.

— Я слышал тебя по радио, — сказал С. — Ты была достойна удивления, наперекор этому гнусному интервью…

Женни улыбалась. Она не сказала, что передача велась по грамзаписи, сделанной еще до интервью, не спросила, что в ней самой достойно удивления — доверие или талант, который он признает в ней, вопреки мнению, им же самим высказанному. С. привлек Женни к себе и поцеловал в лоб и в губы.

— Чашку чая или чего-нибудь покрепче, метр? — спросила Женни, ведя его под руку к козетке.

Мария наливала в бокалы виски.

— Ах, эта Мария! — сказал С. — Совсем не меняется… Все такая же услужливая…

Что он хотел этим сказать?

— Вы зовете меня Мария! Какое счастье, метр! А я-то думала, вы помните лишь мой псевдоним — Лиан Лионель!

— Да, полно, полно, мы ведь виделись не так давно. Вы уже звались Мария…

Женни слушала их, поворачивая голову то к одному, то к другому, словно следила за игроками в теннис. Нет, жизнь омерзительна, как слизняк. Что бы там ни говорил С., а интервью напечатано, факт останется фактом, даже если С. даст опровержение. «Он его не даст, — сказала мне Женни, когда Мария и С. ушли, — по его мнению, он сделал все, что требовалось, даже больше. Пришел, сказал, что следовало сказать…»

Все как будто улаживается и ничего не улаживается. Никто не докапывается до сути дела, до корня зла. Мнение С. чрезвычайно важно, а «Пари-Суар» читают очень многие. Все уладилось, но зло уже совершилось.

Не знаю, за что С. мог питать неприязнь к Женни. За то, что постарел? За то, что слава ушла и осталось одно лишь обаяние имени? Во всяком случае, после своего визита к Женни он обошелся с ней на людях так, что я окончательно растерялась.

Произошло это на торжественном спектакле в Опере. В кои-то веки Женни сочла нужным присутствовать на спектакле, я имею в виду в качестве зрительницы. Она ненавидела парадные вечера, даже в ресторан ходила редко, потому что не выносила перекрестного огня обращенных на нее любопытных взглядов. Не знаю, почему ее потянуло на этот торжественный спектакль… Женни заявила, что берет меня с собой. Возможно, ей просто захотелось показать мне Париж во всем его блеске; такой случай мог больше не представиться, театральный сезон кончался. Женни решила, что нас будут сопровождать Рауль Леже и первый любовник из Комеди Франсез. «Пусть нас видят в обществе красивых кавалеров, — сказала Женни, — по мнению Марии, это замечательная реклама, лучше даже, чем министры или знаменитости».

Одеть меня — совсем не трудно: все туалеты, показанные манекеншами фирмы, где одевалась Женни, были мне одинаково к лицу, мы терялись, не зная, на чем остановить свой выбор. Золушка в наряде принцессы; все меня смущало: и бриллиантовое ожерелье, и большое декольте. Не хотела я ни декольте, ни ожерелья, но за меня все решила Женни. «Воображаю, что будет с нашими друзьями, когда они увидят тебя, не могу без смеха об этом думать. Мужчины сами ничего не понимают, прелесть моя, им надо все растолковывать… А ожерелье — фальшивое, и если ты его потеряешь, не вздумай подражать мопассановской героине…» Мне ли перечить Женни!

Во фраках, с цилиндрами, наши красавцы мужчины были действительно блистательны. В антракте ползала подошло к ручке Женни. Лицом к лицу с публикой, без посредников, она всегда одерживала победу. Ее кавалером был первый любовник, моим — Рауль Леже.

Во время второго антракта я заметила в толпе, запрудившей фойе, темную с проседью голову Огюста С. При нашем приближении толпа расступилась, как бы давая возможность Женни и С. подойти друг к другу… Но С. лишь отвесил Женни издали чопорный поклон и тут же исчез в толпе, как бы отгородившись от нас живой стеной. По-прежнему гудело фойе, там, за завесой табачного дыма, мерцали огни люстр, мелькали женские лица, слышались обрывки фраз, белели манишки, и внезапно, словно комета, оставляющая за собой огненный след, появлялась какая-нибудь красавица, сопровождаемая долгими взглядами… От всей этой сутолоки и шума у меня в голове стоял звон, точно где-то поблизости били посуду. Постепенно Женни окружила живая изгородь из черных фраков, будто звезду мюзик-холла; вся разница состояла в том, что на Женни не было традиционных страусовых перьев, и она выглядела очень скромно в своем строгом темном платье. Мне в этой сцене была отведена роль драматической инженю. Но когда я увидела сомкнувшуюся позади Огюста С. толпу, кровь, как говорится, «ударила» мне в голову. Чтобы не броситься вслед за ним, я вцепилась в руку Рауля. Женни улыбалась, безмятежно спокойная, красивая… «Пусть бежит… Где ему бороться с Женни, сила на ее стороне. А он просто-напросто старый негодяй…» — прошептал Рауль у самого моего уха. В зале уже погасили свет, когда мы вошли в ложу. Я ничего не видела из того, что происходило на сцене.

Рауль и первый любовник собирались затащить нас после спектакля в какой-нибудь кабачок, но Женни и слышать об этом не хотела. Она простилась с ними у подъезда, не предложив им, против обыкновения, подняться на минутку… Мне не хотелось спать, но я не решилась сказать об этом.

— Не смею приглашать мадам Белланже одну, не принято молодым девушкам появляться в обществе мужчин без спутницы. Тем более в злачных местах… — пошутил Рауль.

Мы с Женни поднялись наверх вдвоем. Ну и жизнь — сплошная маята и тревога.

— А знаешь, — сказала Женни, целуя меня на пороге своей комнаты, — ожерелье-то настоящее. Ты тоже настоящая. И красивая. Наконец-то они это увидели.

Стоял уже июль, было очень жарко. В один из воскресных дней Люсьен пригласил нас обеих, Женни и меня, позавтракать у Ланже. Он, кажется, впервые заметил мое существование, и его приглашение смутило меня, особенно когда я поймала удивленный взгляд Женни. Люсьен виделся с ней урывками, в редкие свободные минуты между двумя съемками, и едва он появлялся, я сразу же уходила к себе.

Посетители ресторана отрывались от еды и смотрели нам вслед: «Женни Боргез…» — шептали они. Люсьен с важным видом заказывал завтрак. Потом отложил меню и потер руки:

— Мадам Белланже, — обратился он ко мне, — почему вы не носите всегда голубой цвет?..

— В самом деле, — отозвалась Женни и внимательно посмотрела на меня. — До чего же красит женщину Париж…

В ее голосе слышался легкий оттенок снисходительности, словно она хотела сказать: «Что случилось? С каких это пор вы стали видеть в Анне-Марии женщину?» А между тем в тот вечер торжественного спектакля она сама разодела меня как куклу, сама издевалась над мужчинами, проглядевшими такую женщину, сама твердила, что я красива… Женни заговорила о другом:

— Как ваши дела с «Гомоном»?[12]

Я сразу почувствовала себя лишней. Какой она умеет быть злой, моя Женни!

После завтрака Люсьен извинился: его ждут в Рэсинг-клубе. Женни не предложила подвезти его, пришлось ему взять такси. Но едва мы сели в машину, она спросила:

— Хочешь проехаться по Лесу?

Автомобиль медленно катил по празднично оживленным аллеям Булонского леса… Мы молчали. Я подумала, что хорошо бы, воспользовавшись свободным днем, проведать старую тетушку Жозефину, которую я в этот приезд еще не навестила. Пообедаю у нее, если только…

— Ты обедаешь с Люсьеном? — осторожно спросила я.

— Да, и с тобой.

Я не могла опомниться от удивления.

— Зачем я вам?

— Говорю тебе, ты обедаешь со мной.

Не знаю, почему она на этом так настаивала, да и не все ли равно; с ней творилось что-то неладное, и я не могла оставить ее одну. Она была несчастна. Ну, что ж, повидаюсь с тетей Жозефиной в другой раз.

Люсьен позвонил во второй половине дня и позвал к телефону меня. Он попросил предупредить Женни, что не может обедать с ней сегодня, в Рэсинге на теннисе он растянул запястье, теперь рука сильно ноет. Затем он спросил меня, не случается ли мне бывать в районе Пасси. В час аперитива он обычно заходит в кафе на углу улицы Пасси… Что ему от меня нужно?

— Ну, раз так, — сказала Женни, — можешь идти обедать к тете Жозефине. Я ложусь спать…

Четырнадцатое июля. Мы сидели в комнате Женни, она да я. Раймонде было приказано никого не принимать, в этот вечер Женни не хотелось не только видеть посторонних, но даже чувствовать их присутствие в доме.

Мы обе устали. С утра Женни потащила меня на демонстрацию, и в течение долгих часов мы то шли, то топтались на месте. Мы примкнули к группе, которая несла на длинных шестах портреты писателей и художников, грубо намалеванные, как на афишах. Почти все в колонне хорошо знали друг друга. Многие подходили к Женни, но, отвесив глубокий поклон, тут же удалялись. Когда шествие двинулось по направлению к Бастилии, толпа по пути кричала: «Женни Боргез! Да здравствует Женни Боргез!» И тем не менее в нашей группе, где все болтали о пустяках, обменивались дружескими рукопожатиями, Женни казалась совсем одинокой. Вокруг нас образовалась мертвая зона. «Да здравствует Женни! Да здравствует Женни Боргез!»

— Ты что, никого не знаешь здесь? Не перейти ли нам в другую группу, где у тебя больше знакомых?..

— Нет… — сухо ответила Женни. Потом посмотрела на меня и крепче оперлась на мою руку. — Такой группы не существует. Люди вроде меня на демонстрации не ходят…

Ну и жара! «Женни, — крикнула женщина из толпы, — поцелуй мою девочку, чтоб ей было о чем вспомнить!» Толпа пела «Марсельезу», и всюду реяли знамена, знамена… Казалось, что все пришли сюда не ради этой старой истории с Бастилией, а ради Женни. И все-таки мы были одни, она и я, совершенно одни среди множества людей, связанных между собой узами дружбы, и я прекрасно это чувствовала. Сквозь тонкие подошвы камни мостовой жгли ноги, живая изгородь парижан приветствовала демонстрацию пением, в небе переливались три цвета знамени, гений на колонне площади Бастилии легко парил в воздухе. Для меня во всем этом было что-то неправдоподобное, чудесное и смертельно утомительное.

Теперь Женни молча сидела на подоконнике раскрытого окна, прислонившись спиной к одной стенке и упираясь ногами в противоположную. Вернувшись домой, я успела принять ванну, поспала, почитала, но дни в июле такие длинные, что небо все еще не погасло. Распахнувшиеся полы белого халата подчеркивали золотисто-каштановый цвет обнаженных ног Женни. Из темной глубины спальни я видела ее силуэт, четко вырисовывающийся на фоне неба. Откуда-то издали долетали обрывки музыки.

— Вот самая верная картина моей жизни, — сказала Женни сумеречным голосом, — четырнадцатое июля, звуки праздника проникают в дом сквозь любые стены, а ты одна, и не с кем тебе выйти, не с кем потанцевать, когда танцует весь город.

— Тысячи людей были бы счастливы танцевать с тобой и четырнадцатого июля, и все остальные триста шестьдесят четыре дня года.

По правде говоря, и мне было как-то не по себе от доносившейся издали музыки, она бередила душу, как будто глумилась над нами. Я тоже пошла бы танцевать, хотя ужасно устала.

— Конечно, — заговорила Женни, вернее, силуэт на окне, — я получаю ежедневно десятки любовных писем. Получила я сегодня и удивительно грязное анонимное письмо, а ведь меня, кажется, трудно удивить… Не знаю, читала ли ты в Комеди статью о «Жанне д’Арк», которая даже еще не вышла на экран. Это, так сказать, «предпремьерная статья»! Оказывается, талант мой иссяк, а слава моя — миф.

— Не понимаю, почему ты принимаешь так близко к сердцу такой пустяк… Да ведь это меньше, чем булавочный укол! Неужели соломинка может заслонить от тебя горизонт!

Женни надолго умолкла. В комнате оставался светлым лишь прямоугольник окна.

— Бывают у тебя такие дни, — вновь заговорила Женни, — когда ты повсюду видишь одни лишь спины? Куда бы ты ни шла, куда бы ни повернулась — кругом спины. Начинаешь сомневаться, что где-то когда-то существовали улыбки, взгляды… Повсюду только спины, спины…

Я встала, опрокинула в сгустившейся темноте стул. Боже мой, до чего расходились у меня нервы. Сказала:

— Почему бы нам не включить опять телефон, Женни? Позвоним какому-нибудь Пьеру или Полю и пойдем…

— Ну, нет! Заранее знаю: все будут заняты, телефон не ответит…

— Разумеется, в одиннадцать часов вечера, да еще после такого дня, духоты… А может, все-таки попробуешь? Раулю Леже, например?

Я почувствовала, как у меня заколотилось сердце, вот уж не ожидала…

— Нет, вы только посмотрите!.. Позвонить Леже… Отбивает у меня поклонника и еще хочет, чтобы я сама привела его к ней.

— Я отбиваю у тебя поклонника? — У меня даже дух захватило. — Он тебе не нужен… Сколько лет он валяется у твоих ног…

Женни тихонько засмеялась:

— И подумать только, что теперь он смотрит на тебя точно так, как смотрел когда-то на меня, будто и впрямь любит. И чем убедительнее он старается быть, тем больше я убеждаюсь, что он никогда меня не любил. Мой неисправимый влюбленный теперь увивается за тобой. За тобой, моей подругой, моей сестрой, моей матерью… За тобой… Анна-Мария, разве ты не знаешь, что влюбленные, даже те, которых мы отвергли, необходимы нам, как четыре стены, как крыша над головой, как хлеб насущный… Да, кстати, о четырех стенах: ты заметила, до чего они враждебны нам сегодня?

Ах, мне было не до четырех стен!

— Женни! Я огорчила тебя! Ты сердишься? Уверяю тебя, он за мной вовсе не ухаживает, уверяю тебя, я никогда, никогда не думаю о нем… Я же старая женщина…

Женни засмеялась не очень весело:

— Старая? Да тебе нет и шестнадцати, тебе двенадцать! Ты нарочно сделала себе такую прическу, чтобы поиграть во взрослую. Ты еще совсем девочка, лакомый кусочек для пожилых мужчин!.. Маленькие груди… Невинность… Да полно тебе… Не дури! На что мне Рауль! Я просто хотела сказать, что вчера на обеде я сидела между ним и Д.; Рауль говорил только о тебе, а Д. лишь о Вере, которая будет играть главную роль в его пьесе… На твою и Верину долю выпали взгляды и улыбки, а на мою — спины… В мире остались только спины.

Надо же придумать такую чушь! Д., Рауль, которые молятся на Женни… Я поднялась:

— Пора спать. Тебе остается лишь одно: пойти жить к сторожу. А я иду спать.

— Воля ваша, мадам, — не шелохнувшись, проговорила Женни, — я прекрасно знаю, что подохну в больнице, всеми забытая. Впрочем, лучше в больнице, там, по крайней мере, никто не ждет от тебя благодарности. Особенно когда не за что благодарить… Пока дозовешься сиделки, пока допросишься стакана воды, успеешь десять раз отправиться на тот свет! Такова жизнь!

— Иду спать…

Я ушла в свою комнату. Через четверть часа до меня донесся грохот — хлопнула входная дверь, хлопнула со страшной силой.

На следующий день я наконец получила письмо от Франсуа: он сообщал, что по случаю разразившейся эпидемии должен объездить Острова и поэтому уехать на следующем пароходе, как мы условились, ему не удастся. Я знала, что он лжет, что после моего отъезда он перебрался к Мишели, я догадалась бы об этом и сама, без Одетты… Прочитав письмо, Женни обняла меня и сказала: «Никто никого не любит, ты ведь сама это прекрасно знаешь…» Я корила себя, зачем согласилась уехать первой, зачем оставила Лилетту и Жоржа! Целый день я плакала, Женни и Раймонда не отходили от меня и всячески утешали. Ждать, когда ему заблагорассудится приехать!.. Ужасно… такая даль и никакой возможности узнать, что он задумал…

Но я постаралась взять себя в руки, хотя бы из чувства собственного достоинства.

Дни и вечера шли своей чередой. Только теперь Женни чаще уходила одна, без меня. Она встречалась со своим продюсером, речь шла о новом фильме. Приближалась премьера «Жанны д’Арк». Пресса определенного направления продолжала бешеную травлю… Кем она оплачивалась? Что это? Соперничество, месть, политика? Но все это, казалось, мало беспокоило Женни, хотя дело приняло такой оборот, что вполне можно было ожидать срыва премьеры. Лишь изредка Женни роняла: «Не понимаю…» Мария поджимала губы.

Сидя с нами, со своими старыми друзьями, Женни мало разговаривала, видимо целиком поглощенная вязанием… А когда уходила, то возвращалась поздно. Мы ждали ее, беседа не умолкала, но вот появлялась Женни и происходило то, что бывает на сцене, когда вносят свечу: вдруг, вопреки всякому правдоподобию, становится светло, как днем. Нам не нравились ее отлучки, она почти всегда возвращалась печальная, молчаливая, в такие вечера она много пила и курила сигарету за сигаретой.

Вот уже второй раз я застаю ее в ванной перед зеркалом, неподвижную, мрачную. По пояс голая, она сжимает рукой левую грудь и смотрит прямо в глаза своему отражению. В первый раз это показалось мне настолько странным, что у меня помимо воли вырвалось:

— Что ты делаешь?

— Ничего… — ответила она и надела рубашку. Но ее что-то мучило, я прекрасно это видела. И во второй раз я застала ее в той же позе… Но я не стала задавать вопросов. Я должна относиться к ней бережно, хватит того, что ее сердят и утомляют чужие люди. Никто не умеет дружески подойти к ней, будто нарочно, будто никто ее не жалеет…

В тот вечер я почувствовала, что добром дело не кончится. Но расскажу все по порядку, иначе будет не понятно.

Целое утро я бегала по магазинам и, так как запаздывала домой, решила позавтракать в универмаге «Труа Картье». Я люблю время от времени зайти в ресторан вроде «Труа Картье», где все, как на картинках элегантного дамского журнала: изящно накрытый стол, кружева и тонкий цветной фарфор, официантка в маленьком передничке и плоеной наколке, сандвичи — все красиво, все как полагается. И болтовня женщин тоже под стать тому, что печатается в таких журналах: все они, несомненно, прекрасные хозяйки, и дом у них поставлен на такую же ногу, как «Труа Картье» — вышколенные горничные, безупречная сервировка. Побывав среди этих дам, я возвращалась домой успокоенная, умиротворенная, ведь они безошибочно знают, в чем истина, и какое бы то ни было сомнение в их обществе казалось неуместным.

Поэтому атмосфера будуара Женни поразила меня, словно удар в грудь, словно чересчур сильный запах. На низеньком столике — несколько стаканов и кофейных чашек, в пепельницах — горки окурков, все стулья сдвинуты с мест. Но гости уже разошлись. В будуаре находились лишь Женни и… Жан-Жан, брат Женни! Я чуть было не бросилась ему на шею, но он церемонно поцеловал мне руку… Жан-Жан!

Он стоял перед картиной Гойи и казался вписанным в ее золотую раму; лицо у него было какое-то темное, одутловатое, под глазами мешки. В первую минуту я отметила лишь происшедшие в нем перемены и только потом увидела, что у него все тот же правильный нос с трепещущими ноздрями, тот же прекрасный лоб, волосы цвета воронова крыла, тот же бесподобно очерченный рот… Да, брат Женни был все еще хорош собой! Сама она откинулась в кресле, по спинке, как змеи вкруг головы Медузы, рассыпались пряди волос, рука, эта прелестная рука… опять прижата к левой груди… Камилла Боргез и ее муж произвели на свет красивых детей!

Я сразу поняла, что Женни и Жан-Жан ссорятся.

— …а мне все равно, — говорила Женни, — что твоя супруга тебе изменяет, ну и прекрасно, но она спит с немцем из «великой Германии», и тут уж не до смеха… Вдобавок он обходится тебе дорого, и ты вынужден растрачивать казенные деньги, а это уж из рук вон плохо!.. Что ты думаешь об этой истории, Анна-Мария?

О боже, как все сложно на свете!.. Я не видела Жан-Жана, наверное, лет пятнадцать, и теперь сразу, с места в карьер, мне приходится вмешиваться в его жизнь, да еще в какую жизнь! Что я думаю об этой истории… Жан-Жан курил, стоя перед картиной Гойи, словно вписанный в ее золотую раму.

— Не дам я тебе денег, — продолжала Женни, — и не потому, что у меня их нет, мне их девать некуда!.. Но я не одобряю твоего поведения, и мне тебя не жаль. К тому же ты еще и врешь…

Как дрожали руки Жан-Жана! Я не могла этого видеть. Наконец-то я услышала его голос, — до сих пор Жан-Жан не произнес ни слова, даже когда здоровался со мной.

— Я не вру. Я растратил казенные деньги, все равно на что, но…

— Я не желаю пополнять кассу нацистов, — сказала Женни, — любовник твоей жены — нацист. Вы вымогаете у меня деньги на какое-то грязное дело.

— Вовсе не вымогаем… А впрочем, денег у тебя и без того слишком много для коммунистки…

— Убирайся… — Женни не изменила позы, она все так же сидела, откинувшись на спинку кресла… — убирайся… — повторила она очень тихо.

Жан-Жан сунул дрожащую руку в задний карман, но вынул оттуда не револьвер, а обыкновенный портсигар:

— Что — слово «коммунистка» оскорбляет тебя?

— Убирайся… — повторила Женни, сидя все так же неподвижно, и казалось, только волосы ее извивались, как змеи. Но Жан-Жан и не думал уходить, наоборот, он вплотную приблизился к сестре.

— Женни, — произнес он, — умоляю тебя…

Я была бы рада сбежать, но меня словно пригвоздили к стулу.

— Анна-Мария, — обратился ко мне Жан-Жан, — скажи Женни… Слушай, Женни, мне придется…

— Мне все равно, — Женни встала и позвонила, — мне все равно, можешь стреляться… Раймонда, скажи Марии, пусть выдаст Жан-Жану сколько ему нужно… Жан-Жан, Раймонда проводит тебя в контору.

Жан-Жан тяжело опустился на диван, казалось, ноги не держали его больше.

— Сто тысяч… — пробормотал он. В глазах у него стояли слезы. — Женни, что у тебя общего с ними? Война не за горами, ты не представляешь себе, как немцы сильны, они непобедимы… Юдео-марксизм обречен на гибель. Твое место среди нас!

— Бедный мальчик! — Женни стояла, чуть наклонив голову, и пристально смотрела на него. Иной раз она принимает такие позы, что хочется крикнуть: «Только не шевелись!» — хочется запечатлеть в памяти эту гармонию. Женни вышла из комнаты, не попрощавшись с Жан-Жаном. Он вытер пальцы белоснежным платком, два-три раза повернул перстень с печаткой (с каких это пор семья Боргез получила право на герб с короной?) и поднялся.

— Вечно они ссорятся, — заметила Раймонда, — неужели ты не можешь оставить сестру в покое? Жена, что ли, настраивает тебя против Женни? Когда вы были маленькими, Женни не раз задавала тебе взбучку, надо бы тебя еще раз хорошенько отколотить, чтобы ты не приставал к ней… Мало вам тех денег, что вы у нее вытягиваете…

— Ухожу, старушка, ухожу… Извини, Анна-Мария… Ты ничуть не изменилась, все такая же красивая, благоразумная девочка. Позвони нам, жена будет счастлива с тобой познакомиться…

Боже, до чего тяжело!

Когда я вошла к Женни, она ходила из угла в угол и разговаривала сама с собой. Она не обратила на меня внимания, казалось, она репетирует роль. Я забралась с ногами на кресло. Да, по-видимому, новая роль… Слова любви, вечные слова, избитые, но единственные, имеющие право на существование, единственно настоящие, весомые, нужные, нетленные слова. Но вот Женни умолкла.

— Что это?

— Шекспир. По сравнению с ним все остальное — вода… Это самое человечное из всего, что создано… Мне никогда не играть Джульетту на сцене, поэтому я люблю играть ее для себя… Ну как, Анна-Мария, хорош мой братец? Я повсюду твержу, что во всем виновата его жена, но, между нами говоря, с какой женой человек живет — такую и заслуживает. Не знаю, на что пойдут мои деньги, я думала, немцы щедрее. Мария, а она всегда все знает, рассказала мне, что завтракала как-то в Версале с одним из своих поклонников и встретила в ресторане «Трианон» Жан-Жана. Он пришел туда совсем один! Отправиться завтракать в «Трианон» в одиночестве все равно что обедать в смокинге у себя дома, без гостей. У него машина — роскошнейший «мерседес»… Откуда все это берется?

— Насколько я поняла, из государственной казны.

Женни бросилась ко мне, она смеялась, покрывала меня поцелуями…

— Анна-Мария, ты даже себе не представляешь, какая ты забавная! Ты становишься циником! В жизни не видела ничего милее!

Мне с трудом удалось ее утихомирить. Наконец она успокоилась, вытерла выступившие от смеха слезы.

— Но тебя все еще легко поймать на удочку, — сказала она, — ты думаешь, что он растратил казенные деньги, а я не верю. Он придумал эту небылицу, чтобы выудить у меня побольше; должно быть, наобещал — хотел пустить пыль в глаза, а выполнить обещание не сумел. А может быть, действительно прикарманил деньги, да только не служебные. Он настолько же глуп, насколько красив. Братец мой никак не может примириться со своим положением рядового чиновника; честолюбие толкает его бог знает на что… Ты слышала, как он сказал: «Они непобедимы…» Прислуживается к непобедимым!

Но тут уже я не могла следовать за ее мыслью. В разговорах парижан всегда наступает момент, когда я перестаю что-либо понимать. Сидя перед зеркалом, Женни приглаживала волосы щеткой, пудрилась, красила губы… пульверизатор сеял мельчайший ароматный дождь.

— Я не всегда выдерживаю характер, ведь это все же Жан-Жан, мой старший брат. Мадам Сюзанна запаздывает, она придет примерять мне уйму вещей… Хочешь присутствовать при этом тяжком испытании?

Она сняла платье. Потом спустила рубашку до пояса и подошла ко мне. На лице у нее появилось странное, незнакомое мне выражение, обнаженное выражение, иного определения не подыщу.

— Дай руку… — Женни взяла мою руку и приложила ее к своей левой груди. — Потрогай…

Я держала в руке ее грудь, такую маленькую, такую теплую, нежную…

— Ничего не нащупываешь вот здесь?

Действительно, под пальцами перекатывалось что-то твердое, словно припухшая железка.

— Не пойду к врачу, не хочу знать, что у меня рак.

Женни натянула рубашку. Во мне все похолодело от ужаса, с трудом шевеля помертвевшими губами, я произнесла:

— Не выдумывай…

— Сперва была лишь чуть увеличенная железка, а теперь опухоль… — Она снова положила руку на грудь… — Мне не больно… Не пойду к врачу… Ну, кончено, хватит… Смотри, я больше не думаю об этом, совсем не думаю.

Она сняла руку с груди и улыбнулась; теперь я не видела ни ее глаз, ни губ, ни даже волос, только эту улыбку. В дверь постучались: вошла мадам Сюзанна с кучей картонок.

Больше Женни не говорила о своей тревоге; раза два я пыталась ее расспросить, но в ответ она с таким удивлением роняла: «О чем это ты?», что я стала сомневаться, уж не приснилось ли мне все это. Страшный сон: зарубцевавшаяся рана на месте груди, чудовищно!.. Ампутация груди… ампутация… слово-то какое! Но в конце концов я отделалась от этого кошмара, от этих страшных мыслей. Как раз сейчас Женни особенно хороша, мадам Сюзанна творит чудеса, но мадам Сюзанна, это, так сказать, лишь вспомогательное средство… У Женни железный характер, огромная сила воли… Но вообще не знаю, что и думать о ней, — с одной стороны, такая сила, а с другой…

С ума сходить из-за пропавшего письма! В один прекрасный день я застала ее посреди спальни, где все было перевернуто вверх дном. Мебель не на своем месте, ящики старинного секретера, в котором Женни хранила свои бумаги, выдвинуты или совсем вынуты. Растрепанная Раймонда заглядывала под кушетку:

— Ведь это не впервые, Женни. Просто ты не умеешь искать…

— А раз ты умеешь, то почему до сих пор не нашла!

И она опрокинула целый ящик с письмами… Тихие зеленые воды комнаты грозно всколыхнулись: у Женни пропало письмо.

— Не теряла я его, оно само исчезло! За всю жизнь мне понадобилось одно-единственное письмо, и то как сквозь землю провалилось!

— Да что это за письмо?

— Не твое дело! Достаточно тебе знать, что оно в конверте, голубом конверте с французской маркой, — адрес написан крупным почерком…

Я не собиралась искать, меня ждал Рауль Леже, он обещал повести меня к одному своему приятелю, который уезжал на Острова: я хотела послать с ним весточку и подарки детям.

— Конечно, свидание с Раулем для тебя важнее письма, от которого зависит вся моя жизнь!

— Ты же не говорила, что от него зависит твоя жизнь!

Вращающаяся этажерка с книгами стремительно завертелась под рукой Женни.

— Убирайтесь отсюда все! — крикнула она и с размаху опустилась на пол, потом, выхватив наудачу из стоявшего возле нее ящика какое-то письмо, углубилась в чтение. Раймонда вышла вслед за мной. В коридоре я тихонько спросила:

— Что это за письмо?

— Ей дали его на хранение, — зашептала Раймонда, — но дело не в этом: она заметила, что кто-то роется в ее ящиках… у нее уже дважды пропадали ключи… Помяните мое слово, мадемуазель Анна-Мария, это дело рук Марии. А Женни расшумелась, ты, говорит, не заботишься обо мне, никто, говорит, меня не любит…

— Бедная Женни, — сказал Рауль Леже, — у нее удивительное, редкое мужество, но нельзя же постоянно жить на сквозняке. Мне так хочется крепко ее обнять… Натянув на голову одеяло, прижавшись щекой к щеке… Может быть, в моих объятиях или в объятиях другого любящего ее человека…

Как же он ее любит!

Когда я вернулась, в комнате Женни был все тот же хаос. Женни сидела за большим столом и перечитывала письма, уложенные перед ней аккуратными пачками. Она подняла глаза и взглянула на меня невидящим взором.

— Старые письма, — сказала она, словно это нуждалось в пояснении, и добавила, — любовные… Все подряд лживые. Даже смешно. Любовники — те же фальшивомонетчики. Один-единственный не предал, да и тот умер. Не от любви. А так, своей смертью.

— А сама ты постоянна в любви?

Откуда у нее такая требовательность к другим? Если бы она умела любить по-настоящему, разве было бы у нее столько любовников?

— Ты права, — мягко ответила Женни, так мягко, что мне сделалось страшно, — в том-то и горе! Но глядеть на это, — она показала на письма, — без огней рампы… Бутафория! Как только можно было поверить, хоть на минуту…

— Слава богу, что хоть можно было поверить!

Женни поднялась. Когда она встает, меня всегда поражает ее рост. И красота.

— Если хочешь знать, образец мудрости — это порядочная женщина, вроде тебя, просто порядочная женщина, — сказала она. — Ты мудра, как… как не знаю что… как вот этот зажженный в камине огонь, как мебель серийного производства… как наваристый суп… как крестьянин перед лицом земли и смерти… А люди, вроде меня, никогда не довольствуются готовым решением!.. Самая практичная вещь — буфет, и что можно противопоставить смерти, кроме смирения…

— Нашла ты письмо?

— Нет… У меня его выкрали, а вместе с ним, возможно, выкрали и другие бумаги. Рано или поздно обнаружится… — Она осмотрелась вокруг. — Надо мне самой все убрать, иначе я потом ничего не найду. С ума сойти! А на улице так хорошо!.. Уберу ночью.

Она перешагнула через разбросанные по ковру письма, зажгла свет над трехстворчатым зеркалом: от хрусталя и металла, расставленного на фаянсовом столике, брызнули искры, затмевая рассеянный дневной свет. Назойливо, как всегда, зазвонил телефон.

— Ответь, пожалуйста…

Я сняла трубку: «Мадемуазель Женни Боргез?» — «Нет. Кто ее спрашивает?» Послышался слащавый голос: «Мое имя ничего не скажет мадемуазель Боргез, мне сообщил ее телефон Люсьен. Передайте, пожалуйста, что речь идет об одном предложении со стороны УФА…»[13]. Я была уже достаточно умудрена: «Позвоните, пожалуйста, завтра ее секретарю».

— Это УФА, — сказала я, положив трубку. — Люсьен дал им номер твоего личного телефона.

— Никогда не упустит случая похвастаться нашими отношениями… а может быть, ему предложили комиссионные, чтобы он добился моего согласия… Они меня преследуют, представители УФА. А я ни за что, даже щипцами, не дотронусь до их миллионов…

Я не стала выяснять, почему она не хочет до них дотронуться: такие дела слишком для меня сложны. Женни провела по лицу громадной белой пуховкой; я просто не решилась бы купить пуховку таких размеров!

— Я скоро поссорюсь со всем светом и так уже рассорилась с доброй половиной! — сказала Женни. Она смеялась! — Соедини меня, пожалуйста, с Люсьеном. А я тем временем оденусь. Сегодня вечером мы выезжаем, в таких случаях он не подводит: еще бы, торжественный прием… Он любит показываться со мной на людях…

Я позвонила. Потом уселась поглубже в кресло. Я думала о детях: Лилетте, пожалуй, еще рановато носить сумочку, которую я ей послала, а Жорж, конечно, тут же потеряет эту прекрасную авторучку… Я писала Франсуа, взвешивая каждое слово… Я так благодарна Раулю за то, что он помог мне сократить расстояние, отделяющее меня от семьи. Для его друга-художника путешествие на Острова — это дорога в рай. Повидавшись с ним, мы зашли в бар: играла музыка, и Рауль опять рассказывал, как умеет рассказывать только он один…

Женни надела длинное, совершенно золотое платье, которое очень шло к ее смуглой коже… Девочка моя золотая! Я попрощалась с ней и отправилась к себе. Мне хотелось есть, а еще больше спать.

На столе ждал холодный ужин, кровать была постелена. Никогда меня так не баловали, а все Женни! — подумала я. Скольким я ей обязана! И то, что я не одинока в такое тяжелое для меня время — тоже заслуга Женни.

Как-то вечером она привела с собой целую ораву… Расставили столы для покера. Когда я уходила спать, игра была в самом разгаре. Утром, войдя в гостиную, я чуть не вскрикнула: комната тонула в облаках табачного дыма, они все еще играли! Женни поднялась: она выглядела несколько утомленной, впервые я заметила на ее безупречно гладком, словно из бронзы отлитом, лице морщинки вокруг покрасневших глаз. «Баста!» — объявила она, и игроки встали из-за стола. Я решила подождать ее в будуаре. Вскоре Женни туда пришла.

— Проигралась в пух и прах, — объявила она, — на эти деньги, как говорится в таких случаях, могли бы прожить целый год несколько семей! Странно, при встрече с бедными людьми мне делается стыдно и хочется тоже быть бедной, а при встрече с богатыми я, при всей своей ненависти к ним, хочу быть богаче их, и мне опять-таки стыдно… Иду спать. Анна-Мария, будь другом, сходи к Жако и попроси его сообщить Картье, что я не возьму выбранный мной изумруд, пусть он как-нибудь уладит это дело. А я иду спать.

Итак, пришлось мне отправиться к Жако.

Он жил неподалеку от бульвара Барбес, под самой крышей высокого дома; угол двух верхних этажей был застеклен. Я поднималась все выше и выше по каменной лестнице с грязными, стертыми ступенями. Здесь находились оптовые склады:

БАСОННАЯ ТОРГОВЛЯ… ФЕТР…

ВХОДИТЬ БЕЗ ЗВОНКА…

На площадке пятого этажа, в простенке между окнами, висели увеличенные фотографии: сквозь мутные, засиженные мухами стекла смотрели мальчуган в матроске, женщина в испанском костюме и усатый мужчина. На шестом этаже, как раз над студией фотографа, висела дощечка: «Жак Вуарон, работа на дому».

Открыл мне сам Жако, в белом халате, с щипчиками в руках. Мой приход, видимо, страшно смутил его, он быстро сбросил халат, распахнул передо мной двери и ввел меня в довольно просторную мастерскую со стеклянным потолком, задрапированным черными раздвижными шторами в сборку, какие бывали в прежние времена у фотографов. Жако объяснил, что раньше тут действительно помещалась фотография, поэтому здесь шторы. Я подошла поближе к застекленному углу мастерской, который заметила еще с улицы, но вдруг у меня закружилась голова, я вскрикнула, и Жако поспешно оттащил меня прочь, словно от края пропасти. Он провел меня в соседнюю комнату. «Извините, — сказал он, — это моя спальня».

Здесь стояла по-девичьи узкая белая кровать и вешалка для платья; выложенный красными плитками пол блестел чистотой, как и вся комната. Стены были почти сплошь увешаны небольшими, пришпиленными кнопками гуашами, и поэтому тут преобладало два тона — белый с просинью и коричневый.

Над камином висела гуашь больших размеров, длинная и узкая. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть ее: то была тайная вечеря. В середине, разведя руки, — Иисус Христос, а рядом с ним святой Иоанн, и в святом Иоанне я узнала Женни… Справа от тайной вечери висела другая небольшая гуашь: неубранная постель, стол и таз, окно, а перед окном — женщина в рубашке с козлиными копытцами вместо ступней: опять Женни. Слева от тайной вечери — газовый рожок, скамейка, женщина с обнаженной грудью, склонившаяся над младенцем, лежащим у нее на коленях: снова Женни… Со всех сторон на меня смотрела Женни, до жути похожая. Настоящий иконостас Женни.

— Как вы можете жить среди всего этого? — Я отвела глаза от картин, мне хотелось найти хоть что-нибудь, что не было бы Женни.

— Я не могу иначе… — ответил Жако. — Садитесь, Анна-Мария, сейчас будем пить чай. — Он суетился возле газовой плитки. — Я пытался, — продолжал он, — жил с одной женщиной, очаровательной, умной, прелестной; она сделала все, чтобы мне помочь… Не могу жить без Женни. Навязчивая идея, неотступная: Женни! Драгоценности выходят из-под моих рук красивыми лишь потому, что я мысленно делаю их для Женни, на улицу меня гонит только надежда встретить Женни. В кино я хожу, одержимый одним желанием — без конца смотреть на Женни… Она недосягаема! И не оттого, что она — Женни Боргез, а я — ремесленник, а потому, что ей нравятся мужчины типа Люсьена! Женни любит Люсьена! Наше божество любит Люсьена!

Я ничем не могла помочь ему. Он был прав.

— Женни не любит Люсьена… — сказала я ему на прощанье. — Никто никого не любит. И ничего это не меняет.

Грязная лестница показалась мне бесконечной. Я спускалась в ад.

Не думала я, что это сравнение окажется таким верным. Мне предстояло пережить поистине недобрый день. Не успела я войти к себе в комнату, как явилась Раймонда и обрушила на меня лавину дурных новостей: Женни застала свою горничную, когда та подсматривала в замочную скважину ванной, и тут же уволила ее. Выпроваживая горничную, Раймонда заметила, что ее пожитки значительно приумножились. Раймонда позвала Марию. Не обошлось без криков и брани. В конце концов горничную заставили распаковать чемоданы и узлы и обнаружили там платья и белье Женни, а также простыни, скатерти и серебряные ложечки. А тут еще не вовремя привезли уголь, и дело едва не дошло до драки: консьержка как раз вымыла лестницу и набросилась на угольщиков, а те — здоровенные парни — чуть ее не избили.

Я прошла к Женни. Она только что положила телефонную трубку. Повернулась ко мне: в глазах застыла мука…

— Он отказался уехать со мной… — сказала она. — Я надеялась, что несколько дней, проведенных вместе…

Непостижимо! И это говорит Женни, Женни с ее неповторимым лицом, с внешностью, которая потрясает каждого! Женни, которая заставляет толпы людей смеяться и плакать, Женни — гордость страны, моя Женни! Но дело обстояло именно так. Женни была как в лихорадке, возбужденная, горячая, вся в поту. Правда, стояла тропическая жара, да и выпила она, как видно, немало, судя по бутылке виски, которую я заметила возле телефона.

— Забудем об этом, — сказала она, стараясь унять дрожь. — Хочешь, погуляем? Дождь перестал…

Проходя мимо консьержки, обычно безмолвно-почтительной, мы услышали, как она пробормотала нам вслед что-то о миллионерах, которые не только не сочувствуют бедным людям, а еще позволяют себе подозревать несчастных горничных. Женни обернулась и спросила: «Что вы сказали, мадам? Повторите!» Консьержка быстро юркнула в привратницкую.

Рука об руку мы спустились по лестницам Трокадеро к Сене. Какая нежданная радость — эта широкая перспектива, открывшаяся вдруг за старым зданием Трокадеро!

— Я устала от бессонной ночи, — сказала Женни, — карты, табачный дым, никак не могла уснуть… Вот уже тридцать шесть часов подряд длится этот день, он начался вчера утром… Никогда я еще не чувствовала себя такой разбитой. — Она помолчала с минуту. — В Комеди появилась сегодня новая статья: «Легендарная Женни Боргез в личной жизни особа далеко небезупречная…» В Комеди… — задумчиво повторила Женни, — а ведь Комеди не из тех газет, которые занимаются шантажом… Не занимается она также и политикой… Почему же и они ввязываются в это дело? Видно, просто вошло в привычку смешивать меня с грязью, каждый рад вылить на меня ведро помоев. Друзья-приятели всегда не прочь растоптать человека, превосходство которого они чувствуют… Страсть разрушения… Самый разудалый танец — танец со скальпами… Что бы там ни говорили, а Жанна д’Арк лучшая моя роль. Не подать ли мне на них в суд за клевету? Как ты думаешь?

Как я думаю? Все это чудовищно! Но жизнь ничему меня не научила, я не знаю, что требуется делать в таких случаях, не знаю, как постоять за себя…

— Звонила я Пальчику, — продолжала Женни, — он уже двадцать раз обещал мне помочь. Но что-то ему, видимо, мешает… Ползает у моих ног, а врагов себе наживать из-за меня не хочет. Дело не в благодарности, не в том, что я вытащила его из грязи, познакомила со всем Парижем, дала ему ремесло в руки, устроила на то место, которое он сейчас занимает, — но, хотя бы просто из рыцарских чувств, должен же мужчина не размышляя дать пощечину тому, кто оскорбляет женщину…

Я попыталась перевести разговор на другую тему.

— Ах да, — вспомнила Женни, — изумруд… Совсем забыла, день такой бесконечно длинный… Ну, что же тебе ответил Жако?

Я рассказала ей о своем визите и о том тяжелом впечатлении, которое произвел на меня Жако. Этот одержимый способен наложить на себя руки… Если в жизни нет ничего, кроме несчастной любви…

— Несчастная любовь! — взорвалась вдруг Женни. — Скажите пожалуйста! А у меня — счастливая любовь? Разве я стреляюсь из-за такого пустяка? Разве я не живу, не работаю по мере сил, как все люди? Я люблю все, люблю всех… А что я получаю взамен? Ненависть женщин, низменные восторги мужчин и вероломную публику, которую потерять легче, чем завоевать… Жако не кричал и не плакал, когда та девочка по его вине выбросилась из окна его же комнаты. Об этом он позабыл тебе рассказать! Если Жако покончит с собой, если он покинет меня, он совершит предательство… Ну что ж, одним предателем больше… Я — чудовище, а вы все? Что вы понимаете в любви, в дружбе?

Бедная моя Женни, ты оказалась права, мы не умели любить тебя…

На авеню де Сюфрен были расклеены огромные афиши с портретом Женни, лицо в рамке прямых волос, глаза, пристально устремленные на прохожих… Даже на этих грубо намалеванных афишах у нее необыкновенные черты лица, проникающий в душу взгляд. Аллеи Марсова поля кишели людьми — дети, няньки, солдаты, иностранцы с фотоаппаратами… Вокруг Эйфелевой башни, словно заплутавшись в ее кружевах, витал еще дух выставки, ярмарки…

— Если хочешь знать самую настоящую правду, — совершенно спокойно сказала Женни. — Люсьен мне так же безразличен, как вон тот солдатик… Кажется, он влюбился в молоденькую актрису… Что ж, если я имею право на плохой вкус, почему лишать других этого права?

Снова пошел дождь, мы повернули обратно.

В большой гостиной, на столе, стояла огромная, совершенно круглая корзина цветов. «Какая большая, — рассеянно заметила Женни, — точно спасательный круг…» Бросив на стол возле цветов перчатки и сумочку, она направилась к себе. А я пошла за ней, мне не хотелось оставлять ее одну. Взяв в руки первую попавшуюся книгу, я села в уголок. Шаги Женни в ванной, потом полилась вода… И больше ни звука… Тогда, прихватив книгу, я отправилась к себе переодеться к обеду.

В тот вечер у нас обедали Рауль Леже и Жако. Была и Мария, в вечернем платье, во всеоружии красоты. Сразу же после обеда она ушла — ее ждали: она собиралась показать американским друзьям ночной Париж. Они проделают обычный «маршрут великих князей»[14], начав, как полагается с «Фоли-Бержер». Женни, несколько рассеянная, забывала есть и улыбалась в пространство. Ее бесконечно длинный день все еще продолжался. После обеда толпой нагрянули гости. Неизвестно кем приведенный молодой человек — я видела его впервые — тут же сел за рояль. Настоящая находка для танцоров: все делалось само собой, не приходилось ничего заводить, ничего крутить. Не знаю, то ли от этой приглушенной музыки, то ли от чего другого, но все притихли: молча танцевали пары, молча стояла группа гостей у открытого окна, глядя на розовое парижское небо, вдыхая свежесть ночного ветерка… Другие гости тихо беседовали, уютно усевшись в глубокие кресла. Раймонда и новая горничная внесли шампанское.

— Что это? Что сегодня отмечается? — Известный писатель встревожился, ведь он не прислал цветов.

— Ничего, мосье, — сурово и неодобрительно ответила Раймонда, и я так и не поняла, чем она была недовольна: вопросом писателя или тем, что подали шампанское, хотя праздновать было решительно нечего.

На смену вечеру пришла ночь. Женни много пила, танцевала. Ее партнером был Рауль Леже, он танцевал лучше всех. В перерыве между танцами она, прислонившись к темным занавесям, что-то говорила Раулю. Я залюбовалась ею: такой в ней был блеск, величие, сила, что даже страшно стало. Как сравниться с ней, хотя бы в малом? Она перехватила мой взгляд, улыбнулась, сверкнув ослепительно белыми зубами, и подозвала меня. Не знаю, для чего ей понадобилось, чтобы я присутствовала при их разговоре. Она села с Раулем на козетку, а меня усадила рядом, в низенькое кресло.

— Видишь ли, Анна-Мария, — обратилась она ко мне, — этот человек, этот молодой человек утверждает, что любит меня. Вот я и подумала, раз никто никого не любит, почему же для меня делается исключение, почему на мою долю выпало счастье быть любимой? — Она выждала с минуту, но Рауль молчал и, не двигаясь, смотрел на нее своим потусторонним взглядом. Женни продолжала: — Он говорит мне: «Я люблю вас, мадам». Если бы его любовь была настоящей, он забыл бы прибавить «мадам», если бы его любовь была настоящей, он бы не разъезжал, не расставался бы со мной. Я не могла ему верить и не верила… Но сейчас, пока мы с ним разговаривали, он трижды зажигал уже горящую сигарету, и я ему поверила.

Не знаю, что на меня нашло, почему я вдруг сказала:

— Если только это заставило тебя поверить, то ты заблуждаешься, Женни. Кому же не известна рассеянность Рауля, ведь все на пари считают, сколько раз он зажжет горящую сигарету.

По лицу Женни разлилась такая бледность, что я испугалась. Я не поняла, что для нее это не игра, а то бы я не пошутила так некстати. Все мои попытки объясниться ни к чему не привели. Женни сидела, подперев голову рукой, и не слушала меня. И тогда Рауль спокойно сказал:

— Женни, неужели вы не понимаете, что вы для меня? Вы живая легенда, таким, как вы, воздвигают памятники. Но вы нетерпеливы… И в этом ваша ошибка.

Я встала, я просто не могла оставаться с ними. Женни удержала меня за руку.

— Послушайте, Рауль, — сказала она, — мне сегодня как никогда хочется пойти жить к сторожу. Завтра утром приходите и оставайтесь… Но если вы не придете, то, клянусь, — мы больше никогда не увидимся. Я пойму, что это значит…

Из гостиной внезапно донеслись крики, смех. Женни встала, взяла Рауля под руку…

В гостиную набилась тьма народу. Жако объяснил мне, что это Люсьен привел с собой актеров, снимавшихся в его фильме, а также журналистов. После банкета по случаю окончания съемки они заехали на Монмартр и теперь являли собой не слишком приятное зрелище. Люсьен танцевал, прижимая к себе довольно растрепанную женщину, в углу комнаты кто-то горланил, двое мужчин танцевали друг с другом, и женщины пытались их разъединить…

— Раймонда, унесите, пожалуйста, шампанское… — распорядилась Женни.

Раймонда выполнила приказание с явным удовольствием. Она даже выхватила бокал из рук какой-то женщины, на что та, впрочем, не обиделась.

— В этом доме я что хочу, то и делаю! — орал Люсьен, — видимо, он твердил это всем, кого приглашал к Женни. Он еще держался на ногах, хотя был мертвецки пьян. Увидев Женни, он пытался было склониться к ее руке, но споткнулся и снова повторил: — Что хочу, то и делаю…

— Вот как? — проворковала Женни. Взяв его одной рукой за плечо, она двумя пальцами другой руки стала подталкивать его в спину к выходу. Послышался шум распахнутой двери, затем падение тела. Минуту спустя Женни снова появилась в комнате и, подтянув юбку, как уличный мальчишка — штаны, с довольным видом потерла руки — классический жест, означающий «готово», — и удалилась из гостиной, словно со сцены, под смех и бурю аплодисментов.

Я бежала за ней по длинному коридору до самой спальни. Женни открыла дверь и уже собиралась зажечь свет, как вдруг я почувствовала на своем плече ее руку: «Тсс!» Женни кивнула в сторону ванной. Из-под двери пробивалась полоска света. «Слушай, — шепнула Женни, — там кто-то есть!» И верно, там разговаривали!

— Женни Боргез — шлюха, с кем была, с тем и спала, — бормотал кто-то, еле ворочая языком. — Небось успела всеми дурными болезнями переболеть, а лезет с возвышенными разговорами… Любовь… Смерть! Черта с два она себя убьет… Не блюй на пол, на то умывальник есть…

Мы на цыпочках вышли в коридор. И стояли там, пока из гостиных не убралась вся банда, что, впрочем, произошло быстро и без заминки: как ни пьяны были все эти люди, они поняли, что пора уходить. За отступлением наблюдал Жако, и я тут же послала его посмотреть, что творится в ванной. Женни переночует у меня. Перед уходом Женни подозвала Рауля и совершенно просто, словно за это время ничего не произошло, сказала:

— Итак, до завтра, Рауль… В девять утра. Пожалуй, не стоит и уходить… Если, конечно, вы собираетесь вернуться.

Когда я проснулась, было уже совсем светло. Женни не оказалось рядом со мной в постели. Я чувствовала себя полумертвой от усталости после этой слишком долгой, слишком мучительной ночи… Наконец, накинув на плечи пеньюар, не причесанная, не умытая, я отправилась на поиски Женни. Еще в коридоре до меня донесся звук выстрела, я бросилась бежать, даже не осознав как следует, что это такое.

В дверях я столкнулась с Раулем, он выскочил из Женниной спальни, словно кто-то с силой вытолкнул его оттуда.

— Умоляю вас, — заикаясь, пробормотал он, — умоляю вас, не вмешивайте меня в эту историю…

Отстранив его, я вошла в комнату, а он бросился к выходу.

Женни лежала на полу навзничь, раскинув руки и ноги… Длинная-длинная, неестественно огромная… Казалось, она распростерлась по всей комнате. Я упала возле нее на колени: у левой груди — маленькая дырочка, величиной с горошину. Она не дышала, сердце ее не билось… Все кончено… Я поднялась…. На столе — лист бумаги, почерк Женни: «Никто никого не любит. Больше не могу… Женни Боргез».

Я вышла в коридор и побрела к двери. Навстречу мне попалась Раймонда. Она спросила:

— Мадемуазель Анна-Мария, как там Женни, проснулась? Здесь два испанца, те, что тогда приносили цветы. Они пришли поблагодарить нашу Женни от имени Испанской Республики и передать ей подарок. Анна-Мария, вы меня слышите?

Я прижалась лбом к стене. Раймонда вихрем пронеслась мимо меня, и издали, из спальни Женни донесся ее крик:

— Убийцы! Убийцы! Убийцы! Все — убийцы! Все!

Непрерывный крик, словно автомобильный гудок, у которого замкнулись провода:

— Убийцы!

Прижавшись лбом к стене, я плакала. За моей спиной послышался голос Альвареса: «Мадам, что случилось, мадам?..»

Часть вторая

Я прекрасно понимаю: все, что произошло потом, не имело к смерти Женни никакого отношения… Тем не менее для меня именно выстрел Женни и дал старт всем бедам. Случалось ли вам ночью, в комнате с закрытыми ставнями вдруг в паническом страхе спросить себя: «Уж не ослепла ли я?..» Скорей, скорей зажечь свет!.. Но в кромешной тьме этой ночи зажигать было нечего, и я даже не задавала себе вопроса, ослепла ли я или весь мир погрузился во мрак.

Сентябрь 1939 года. Никаких известий о семье. Я совершенно растерялась — как быть, что делать?.. Пожалуй, детям лучше не приезжать во Францию до конца войны, а с другой стороны, поездка на Острова стоит так дорого, что нечего и мечтать о возвращении туда, пока не станет ясно, как все обернется. Я отказалась от квартиры, которую наконец подыскала: будущее представлялось мне слишком неопределенным, деньги были на исходе. Обзаводиться сейчас хозяйством было бы бессмысленно. Впрочем, все на свете потеряло смысл, осталось одно безумие, бред.

Я спросила у Марии, не может ли она приютить меня на некоторое время, хотя бы на несколько дней. Но она дала мне понять, что ее это стеснит, ведь она живет не одна. Женни, безусловно, не знала, что Мария живет не одна, странно, неужели Мария никогда с ней об этом не говорила… Жако предложил мне поселиться у него, он мог бы переехать к матери, но я с ужасом вспомнила о стеклянном фонаре над пропастью, о женщине, бросившейся в эту пропасть, и, поблагодарив, отказалась. Через несколько дней Жако призвали в армию.

Без него стало еще грустнее.

Я поселилась в гостинице. Мне пришлось уже взять взаймы у тетушки Жозефины тысячу франков, когда однажды утром пришла Мария с известием, что вскрыли завещание Женни и что она оставила мне целое состояние, a кроме того все свои драгоценности и пожизненную ренту (на случай, если я позволю себя обмануть или ограбить, — так было оговорено в завещании). Я завтракала, сидя в постели, а Мария, в Женнином котиковом манто и зеленом костюме, который так шел к Женни, смотрела, как я рыдаю над чашкой кофе с молоком. Розовощекая, упитанная, живая, во всем Женнином с головы до ног, она заговорила теперь о своей помолвке. Можно подумать, что Мария только и ждала смерти Женни, чтобы выйти замуж, что эта смерть развязала ей руки. Мария выйдет замуж, я буду жить в роскоши, и все это ценою вечной разлуки с Женни…

— Поздравляю вас, — сказала я, — кто ваш жених?

— Его фамилия З. Он журналист.

Имя это было для меня пустым звуком.

— Мы обвенчаемся только после окончания войны. Жених мой призван в армию, он получил назначение в Отдел пропаганды гостиницы Континенталь… Если вам нужен секретарь, Анна-Мария, у меня, как вам известно, большой опыт в этом деле.

— На что мне секретарь? — искренне удивилась я.

— У вас теперь много денег, их надо уметь распределить…

— Ну уж как-нибудь распределятся сами собой…

Мария не настаивала и посвятила меня в свои планы на будущее: «Пока у меня нет детей, буду работать. Хоть война эта и не страшная, но все же лучше дождаться конца и тогда строить семью, заводить детей». Уже в дверях она воскликнула: «Да, чуть не забыла сообщить вам забавную новость: знаете, на похороны Женни Рауль Леже пришел с женой. Он не посмел признаться Женни, что женат… Впрочем, никому из нас тоже. А она недурна — настоящая императрица и не без обаяния… но явная дура!» Я не была на похоронах Женни, и мне не пришлось тогда посмеяться над этой сногсшибательной новостью. Поэтому я посмеялась теперь…

Все друзья были призваны в армию. Остальные эвакуировались, одни уехали в провинцию, другие в свои имения и загородные дома. У меня нет никаких вестей с Островов. Воспоминания о Лилетте и Жорже слились с воспоминаниями о Женни: я в разлуке со всеми тремя. И разлука эта меня убивает.

Наступил май 1940, а я по-прежнему жила в той же гостинице. Июнь 1940 — я все там же. На моих глазах Париж опустел, потом его затянуло неумолимой плесенью, под которой городу пришлось гнить целых четыре года.

Время остановилось, не было больше ни дней, ни месяцев… Я ни с кем не встречалась и совсем одичала. Жако был в плену. Актер из Комеди Франсез — в плену. Рауль Леже — в плену. Остальные — в свободной зоне. Я виделась иногда с тетушкой Жозефиной, вернувшейся в Париж. Ходила одна в театр, в кино. Фильм «Жанна д’Арк» с Женни в заглавной роли был запрещен еще до выхода на экран. Я твердила себе, что я в тюрьме, ведь я не могла выехать из Франции, а семья моя не могла приехать ко мне. Вот уже два года, как я ничего не знаю о детях.

В конце 1941 года я покинула Париж. Эти два парижских года были самыми тяжелыми в моей жизни. Я призвала на помощь присущее мне благоразумие, которое помогало мне мириться с неизбежностью, помогало нести свой крест и улыбаться, как улыбается акробат во время исполнения опасного номера: все то же пресловутое чувство собственного достоинства, так раздражавшее Женни. Из чувства собственного достоинства я вставала каждый день в восемь часов, тщательно умывалась, хотя гостиницу не отапливали, выходила на улицу, что-то ела… Я старалась относиться к присутствию немцев, как к чему-то естественному: раз мы проиграли войну, — значит, они находятся здесь по праву. Подписывая перемирие, маршал Петен знал, что делает, и не нам его судить. Политика, война — дело не женское.

Зачем бежать из Парижа? Все равно детей теперь я не увижу, Женни не верну… вот почему мне даже в голову не приходило, что нужно куда-то уезжать. Но в ноябре 1941 года, возле Морского министерства я встретила мадам Дуайен, с которой когда-то познакомилась у Женни, на одном из ее многолюдных вечеров. Мы поздоровались и так и застыли друг против друга. Мадам Дуайен — статная белокурая женщина, в каракулевом манто и нелепой шляпке… И вдруг мы обе расплакались. Миг жестокой прозорливости, почти ясновидения. Она взяла меня под руку, и мы, пройдя немного по улице Ройяль, зашли в кондитерскую.

Мы почти не знали друг друга. Не знали? Так ли уж это важно в наши дни? Когда в дом вторгаются чужие, отношения между членами семьи как-то странно упрощаются. У каждой семьи свои тайны; люди, которые вместе росли, понимают друг друга с полуслова… «Поезжайте ко мне в именье, — шептала мадам Дуайен, — вы будете там одна. Я не могу оставить Париж, у меня муж, дети… но вам там будет хорошо. Смотрите, какой дождь, скоро наступят холода, а топить здесь нечем! Мадам Белланже, во имя нашей дружбы с Женни, примите мое предложение… Один мой знакомый, врач, как раз едет на машине в ту сторону. Не отказывайте мне, ведь на моем месте вы поступили бы точно так же». Я обрадовалась ее настойчивости. Мы обнялись под сенью свастики, водруженной на крыше гостиницы Крийон.

Хотя мотор подозрительно постукивал, выбрасывая густые клубы дыма, который отравлял воздух и разъедал мне глаза, машина неслась с бешеной скоростью. Передо мной маячила спина доктора в потертой кожаной куртке, его баскский берет и черные, прямые, слишком длинные волосы. Я была буквально втиснута в груду тюков и ящиков: весь этот багаж увозил с собой доктор. Мы останавливались только затем, чтобы заправиться бензином, да еще когда жандармы требовали документы. Я съела всухомятку сандвич, а доктор, по-моему, и вовсе ничего не ел. Время от времени он поворачивал ко мне нечисто, видимо наспех, выбритое лицо и спрашивал: «Ну как?» Под вечер он осведомился, в состоянии ли я продолжать путь: лучше помучаться и добраться сегодня же, сказал он, чем ночевать в теперешних гостиницах, где даже воды нет.

Было, вероятно, уже часов десять, когда доктор, не поворачивая головы, бросил: «Приехали». И машина тут же затормозила. Ночь стояла темная, едва проступали неясные силуэты деревьев и черная громада дома. Доктор открыл ворота, рука моя коснулась холодного мокрого железа… Пока мы пересекали то, что днем, наверное, было садом, мой спутник наконец счел нужным объяснить мне: «Мадам Дуайен просила отвезти вас сначала сюда, к аббату Клеману; она написала ему, чтобы предупредили слуг в замке…» Он постучал в дверь.

Как светло и уютно было в этой пустоватой комнате, обставленной старинной полированной мебелью. Аббат — болтун и непоседа, объяснял, что нас ждали не раньше завтрашнего утра, — но мы правильно поступили, что проделали весь путь за один день: очень, очень плохо сейчас на дорогах, прямо сказать — небезопасно. И он так многозначительно подмигнул, что даже стекла его очков сверкнули. «Садитесь, садитесь, мадам, вы, верно, устали с дороги! Мартина, куда ж вы запропастились, горе вы мое? Соберите быстро легкий ужин. Приехал майор с приятельницей мадам Дуайен!» Доктор, он же майор, с широкой улыбкой наблюдал за суетившимся аббатом; никогда бы не подумала, что он способен так улыбаться…

Появилась Мартина — бледная, степенная женщина, одетая во все черное, под стать своему хозяину, с манерами прислуги из хорошего дома. Она бесшумно скользила по натертому, как в довоенные времена, паркету, отпирала и запирала навощенные дверцы буфета, мигом накрыла стол белоснежной скатертью, расставила приборы, тарелки с золотым ободком и тяжелые граненые бокалы. Майор развалился в кресле, перегородив маленькую комнату своими длинными ногами. Мартина обходила их, как непреодолимую преграду, а маленький аббат сновал по комнате и, воздевая руки к небу, легко перешагивал через это препятствие, не переставая тараторить. Смысл его слов почти не доходил до меня, я дремала, изо всех сил стараясь усидеть на стуле.

— Кушать подано! — торжественно объявила Мартина.

«Легкий ужин» состоял из гусиного паштета и прочих деликатесов. Но на десерт аббат, который пространно рассказывал о присланных в их район малолетних преступниках, его подопечных, вдруг огорошил нас вестью, что сегодня утром немцы (боши, как назвал их аббат) реквизировали замок мадам Дуайен. «Не знаю, зачем он им понадобился!» И он снова воздел руки к небу. Майор в растерянности машинально крошил кусок хлеба.

— Значит, придется уезжать? — спросила я.

— Вы мужественно приняли эту неприятную весть, мадам! Так оно и должно быть, я не смел надеяться на подобное самообладание со стороны женщины, да еще парижанки! — У аббата, видимо, отлегло от сердца. — В соседнем доме, — продолжал он, — сдаются комнаты. Я послал Мартину узнать, не приютят ли вас там на сегодняшнюю ночь. Вы хорошенько отдохнете, а завтра решите, что вам предпринять.

— Дождь пошел, — сказала Мартина, входя в комнату. — Хозяйки согласны сдать комнату… Господин майор может, как всегда, переночевать здесь, если только он не предпочтет тоже провести ночь у этих дам…

Мартина заинтересовала меня: направление ума у нее, служанки аббата, более подходит для горничной из светского дома.

Я пожала руку аббату и хмурому майору, который, казалось, нетерпеливо ждал моего ухода; провожая меня до калитки, аббат проклинал и немцев и дождь в выражениях, вряд ли заимствованных из Священного писания.

Сквозь мрак и дождь не было видно ни зги. Я споткнулась о ступеньку крыльца. Провожавшая меня Мартина несла мой чемодан, она открыла дверь: плохо освещенная прихожая, запах газа и капусты, зеркало, оленьи рога, подставка для зонтов, вешалка — все таяло в зловонной мгле… Деревянная лестница, устланная дорожкой, местами вытертой до дыр; дорожку поддерживали всего два-три металлических прута, точно ее нарочно положили, чтобы гость свернул себе шею! Мартина поднималась впереди меня, показывая дорогу. На первой площадке стояла женщина до того дряхлая, что это было заметно даже в полутьме; я разглядела на голове у нее парик, надетый в спешке несколько набекрень; видимо, Мартина пришла просить для меня приюта, когда старуха уже легла. Она была закутана в какой-то широкий черный балахон. Идя вслед за ней по лестнице, я сочла нужным извиниться, что ее подняли в такой поздний час. На следующей площадке она остановилась.

— Вы намерены снять комнату? — спросила старуха, взявшись за ручку двери.

— Конечно, мадам…

— Судя по тому, как вы извиняетесь… аббат Клеман вполне способен прислать постояльца, который и не подумает платить… Бывали уже такие случаи… Но раз вы собираетесь платить… Мы сдаем помещение за деньги! — Она открыла дверь.

Большая, заставленная мебелью комната, вот и все, что я успела разглядеть. Едва Мартина и старуха вышли, я быстро разделась и, не осмотревшись как следует, не умывшись, юркнула в большую, пропахшую плесенью кровать и тут же заснула.

Комнату я разглядела только утром. Лежа в тепле под одеялами, я обвела ее взглядом… Чем только она не была набита! Мне показалось, будто я попала в густую пыльную заросль; такие бывают по обочинам дорог. Если бы мне пришло в голову продолжать сравнение, я назвала бы ковер с его спутанной бахромой и загнутыми углами пыльной дорогой меж зарослей стульев, кресел, нескольких молитвенных скамеечек, этажерок и круглых столиков… От широкой кровати несло плесенью, большой шкаф без зеркала, стулья с высокими спинками — все было выдержано в готическом стиле улицы Сент-Антуан с неизбежной пылью, прочно залегшей в деревянной резьбе. На потолке — пятна сырости, на стенах — картинки религиозного содержания, распятия, фотографии; повсюду — безделушки с надписью: «На память о…», подушечки для булавок, вазочки, статуэтки — все это окончательно вытесняло из комнаты последние остатки воздуха и пространства.

Я поднялась с постели, накинула теплый халат: в комнате было холодно, сыро; к счастью, несмотря на годы, прожитые под тропиками, я не стала зябкой. Или, вернее, я очень зябкая, но привыкла мириться с неизбежным. Рядом с комнатой оказалась ванная, в буквальном смысле слова изъеденная сыростью. Облупленные стены, все в желтых потеках, такие же потеки в самой ванне. Горячей воды, конечно, и в помине нет. На полу, покрытом линолеумом, — круги от ведер и кувшинов с горячей водой. Оба окна комнаты, — кровать стояла в простенке между ними, — и окно ванной выходили в сад, весь в потоках дождя.

Конечно, будь все так, как предполагала мадам Дуайен, я устроилась бы значительно лучше. Но когда Мартина постучалась ко мне и от имени майора, который собирался уезжать, спросила, каково будет мое решение, я ответила, что остаюсь.

Мы договорились со старухами. Кроме той, с которой я уже познакомилась накануне, имелась еще одна, ее сестра, вдова, помоложе, но ничуть не лучше. Она приняла меня в гостиной на первом этаже; гостиная вся состояла из чехлов и холода. Я посулила им денег, и старухи обещали убрать несколько молитвенных скамеечек и кое-какие безделушки — о, конечно, о вкусах не спорят, просто в комнате негде повернуться. Младшая сестра сперва заупрямилась — это была когда-то ее супружеская спальня, — но, видно, сестры находились в стесненных обстоятельствах. Мне милостиво разрешили поставить в ванной электрические плитки — достать их можно в городе — и даже согласились продать печку и уголь. Все как будто устраивалось… Оставалось лишь ознакомиться с городом и его окрестностями, присмотреться к условиям жизни, несколько иным, чем в Париже. Я надела непромокаемый плащ, резиновые боты и отправилась на разведку.

Вот и крыльцо и гравий, скрипевший вчера под ногами. Вилла довольно большая, с оштукатуренными, грязно-бежевыми стенами и остроконечной крышей. Сад с прекрасными, оцепеневшими от холода деревьями, дорога… Ряд вилл, какие бывают повсюду, ничем не примечательные, точь-в-точь как та, в которой я поселилась. Вдалеке показался трамвай… это его шум я ночью приняла за вой ветра в трубе… Кругом ни души, дождь… Сестры объяснили мне, что, свернув направо, я попаду в город, налево — в замок мадам Дуайен… если мне хочется посмотреть на него, — разумеется, только издали: теперь туда ходить нельзя — у ворот стоят часовые…

Пассажиры трамвая держались с завидной непринужденностью. Я же чувствовала себя неловко, я еще не знала, до какой остановки брать билет и сколько платить… Все искоса поглядывали на меня, — видно, здесь знали в лицо каждого, кто ездит по этой линии. Сердце у меня сжалось при мысли, что скоро и я стану постоянным пассажиром, буду рассеянно говорить «до конца» или что-нибудь в этом роде… сжалось при мысли, что этому безумию не будет конца.

Четверть часа трамвай шел все прямо, мимо вилл, затем — поворот, и садов как не бывало, одни только неказистые дома и лавки… Потом пошли дома получше, сквер… И, наконец, совсем приятные места; я вышла из трамвая, чтобы немного пройтись, хотя моросил мелкий дождь.

Городок курортного типа. В центре, вокруг гостиниц — магазины: меха, белье, кожаные, ювелирные изделия… Сразу же за ними начались красивые виллы, нисколько не похожие на ту, в которой остановилась я, правда, довольно старомодные: сплошь увитые плющом стены, в садах сложенные из ноздреватых камней гроты, фонтан в середине, зеленые боскеты, белые статуи… На улицах нарядные женщины, фланеры в кремовых перчатках, разномастные упряжки, высокие кабриолеты на двух желтых колесах, ландо… На одном из широких проездов, между двумя рядами вилл, мне повстречалась беговая качалка на резиновых шинах, запряженная великолепным рысаком, какого можно увидеть только на бегах. Конечно, до войны франты и щеголихи в это время года сюда не приезжали, но теперь все смешалось: законы природы и привычки людей; я ничуть не удивлюсь, если встречу в деревне женщину, семенящую по навозной жиже на высоких тоненьких каблучках, или увижу где-нибудь в лесной чаще мужчину с портфелем под мышкой, словно он пришел сюда вершить государственные дела… В момент перемирия люди, как в замке Спящей красавицы, оцепенели в той самой позе, в какой их застало поражение.

Я купила электрические плитки, несколько тарелок, салфетки, ножи и вилки… Домой я вернулась нагруженная, как верблюд. Я уже знала, где надо выходить из трамвая. Впрочем, от города до моей виллы рукой подать, можно и пешком дойти.

Аббат Клеман и Мартина взяли меня под свое покровительство: аббат добр ко всем, а Мартина почувствовала ко мне особенное расположение. Я не заботилась о продуктах: мне доставляли на дом яйца, молоко, мясо и даже хлеб — его пекла сама Мартина. Кормили меня на убой. Аббат снабжал меня книгами из своей фамильной библиотеки. Мартина с тем же рвением стирала пыль с золотых обрезов, с каким чистила кастрюли и натирала полы. Загадочная Мартина, женщина без возраста, без единой морщинки на бледном лице, плоскогрудая, вечно в одном и том же черном прямом платье, придававшем ей сходство с кюре… Она больше помалкивала, но жест, каким она гостеприимно распахивала передо мной дверь, был куда красноречивее слов.

Если вы поедете трамваем налево, в сторону замка мадам Дуайен, то в одном километре от моей виллы вы увидите большое старинное здание. На первый взгляд тюрьма. А на самом деле больница. Находилась она в ведении монахинь, мать-настоятельницу я нередко встречала у аббата Клемана. Эта дородная жизнерадостная женщина постоянно смеялась, — вероятно, она считала, что громкий смех успокаивает больных, но меня он пугал. Аббат и Мартина принимали ее вполне учтиво, но холодно, что не мешало ей приходить к ним чуть ли не через день. За больницей шли поля, леса, а дальше тянулась ограда владений мадам Дуайен, которым, казалось, нет конца. В глубине главной аллеи вырисовывался широкий фасад великолепного белоснежного замка. Две постовые будки, двое немецких часовых. Здесь помещалось гестапо, и никакой замок с привидениями не мог бы внушить крестьянам соседних деревень того ужаса, какой внушало им не только само это здание, но даже его окрестности. Шикарные машины с немецкими офицерами непрерывно сновали по дороге: стоило Мартине завидеть такую машину или услышать шум мотора, как она тут же начинала креститься и губы ее шевелились в беззвучной молитве… Одни машины направлялись в замок, другие возвращались оттуда. Миновав поместье мадам Дуайен, вы попадали на перекресток, а потом, взяв влево, через несколько минут доходили до ипподрома.

Печка прекрасно обогревала комнату. Кухню я устроила себе в ванной. Запас картофеля, как и полагается, хранился в самой ванне. Иногда выпадали чудесные солнечные дни; я много гуляла, занималась своим несложным хозяйством, читала, старалась хоть как-то убить время… Мартина прислала мне в помощницы жену одного военнопленного, сильную, расторопную женщину, у которой все кипело в руках; когда я бывала дома, она рассказывала мне о своем муже-шорнике (в окрестных владениях имелись конские заводы и устраивались скачки). У Анны было двое детей, которых она все собиралась ко мне привести. Даже мебель и та уступила усердию Анны и заблестела, вероятно впервые с тех пор, как прибыла с улицы Сент-Антуан. В конечном счете я, пожалуй, предпочитала эту жизнь парижской, если только уместно говорить о предпочтении.

Но зато мне решительно не нравилась бесцеремонность, с какой хозяйки в любое время дня и, конечно, без стука вторгались в мою комнату. Внезапно распахивалась дверь, и появлялись сестрицы, иной раз вместе, иной раз поодиночке и всегда по пустякам: то протекает крыша, то аббат Клеман снова прислал одного из подопечных колоть дрова, и на сей раз это уж наверняка — убийца; то Мартина приносила мне что-то в корзинке, но не захотела оставить, сказала — вернется… Когда же старухи, одна или обе, усаживались, тогда — конец, от них не отделаешься… Не умею я выставлять людей за дверь! Старух, по-видимому, привлекала горячая печка, в их комнате со стен текло, как в погребе. Они никогда у себя не топили и, насколько я понимаю не покупали ничего съестного, если не считать супа, за которым ходили в благотворительную столовую. Ни разу я не видела, чтобы они читали газету, наверное, и тут экономили. Жили они как нищенки, но отнюдь не из бедности, а из скаредности, самой мерзкой скаредности, с какой мне доводилось сталкиваться в жизни.

Из двух сестер особенное отвращение мне внушала младшая, та, что была замужем и овдовела. Лучше бы она, по примеру сестры, носила парик, тогда, по крайней мере, сквозь жиденькие пряди волос не просвечивали бы проплешины — противные маленькие лысинки. «Мой покойный муж был очень недурен собой, — рассказывала она, отщипывая кусочки чего-нибудь съестного и ловко кидая их с довольно большого расстояния в бездонную воронку рта, — маленького роста, как и положено жокею, легкий, словно перышко… Он носил цвета графа Б., камзол желтый с лиловой полосой наискось, картуз — наполовину желтый, наполовину лиловый, сапоги с отворотами… Тяжелая профессия!» Старуха снова подкреплялась то тем, то другим; она была невероятно худа, казалось, вот-вот упадет от истощения, и я считала своим долгом ее подкармливать. Она продолжала: «Однажды во время скачек он замертво свалился с лошади — сердце сдало… Со всех сторон бежали люди, лошадь остановилась как вкопанная, смотрела на него, обнюхивала, точно опомниться не могла… А еще говорят — лошадь!.. Его принесли домой, и он умер на этой кровати…» Я старалась представить себе жокея в камзоле из желто-лилового атласа, в сапогах с отворотами в этой комнате, на этой кровати… С таким же успехом я могла бы вообразить, что здесь жила кафешантанная певичка, и то и другое одинаково не вязалось со здешней обстановкой. Но чаще всего старухи сетовали на дороговизну, жаловались, что вынуждены во всем себе отказывать. Я узнала, что у них есть брат — судебный писарь, который в делах, как говорится, собаку съел, его не проведешь.

Они же всего-навсего одинокие женщины, им приходится все время быть начеку, вот почему они и предпочитают сдавать комнаты полицейским. Но, к сожалению, это не всегда удается.

Мне не дали ключа, впрочем боясь обидеть хозяек и соседей (кроме меня, в доме были и другие жильцы), я все равно не решилась бы запирать дверь. На одной площадке со мной снимал комнату жандарм, готовившийся к каким-то экзаменам. Странно, я не представляла себе, что жандармы тоже сдают экзамены. На верхнем этаже жила молодая чета, они, надо думать, много разъезжали, их почти никогда не было видно. Жена, довольно вульгарная, довольно полная брюнетка, с красивым лицом южанки, казалась гораздо старше мужа, ничем не примечательного парня в кожаной куртке. Вторую комнату на их площадке снимали два полицейских, носившие форму. Эти уходили очень рано, каждое утро я слышала, как они, громко топоча, сбегали с лестницы, а возвращались они поздно и часто дежурили по ночам.

Моя прислуга Анна скандалила, требуя, чтобы я запирала дверь на ключ: старухи окончательно распоясались и забирались ко мне в мое отсутствие. Анна не раз заставала их в моей комнате. Откровенно говоря, продукты у меня таяли прямо на глазах. Я старалась убедить себя, что сама съела их, а потом по рассеянности забыла, но когда Анна приносила мне месячный паек сахара и в тот же день к вечеру от него оставалось не больше половины, объяснить это одной только рассеянностью было довольно трудно. Анна грозилась уйти от меня, а то, чего доброго, говорила она, я подумаю, что это она таскает у меня и сахар, и все остальное. Понемногу начали исчезать не только продукты, но и вещи. В тот день, когда я обнаружила пропажу шелковых носовых платков, подаренных мне Женни, Анна расплакалась и заявила:

— Если вы не потребуете ключа, мадам, я к вам больше не приду!

Дверь была открыта. Анна, окруженная облаком пыли, всхлипывая, выметала сор на площадку. Из этого облака вдруг вынырнул мой сосед — жандарм; слышал ли он наш разговор из своей комнаты или уже давно вышел на лестницу, не знаю, но он обратился ко мне сквозь завесу пыли:

— Они и у вас таскают, мадам? Я даже делаю пометки на банке с вареньем и на горшке с молоком. Невероятно, до чего прожорливые старушонки!

Мы все трое расхохотались и решили потребовать ключи от наших комнат. Странно все-таки видеть жандарма рядом с собой, не на шоссе, когда он останавливает вашу машину, и не на границе, когда вас беспокоят, требуя паспорт… Каждый вечер до меня доносилось его покашливание, в полночь он отодвигал стул, минуту спустя — скрипел матрац, а затем слышалось легкое похрапывание. Как видно, жандарм готовился к экзаменам более чем усердно.

Старухи дали мне ключ, не выразив ни удивления, ни досады. Так уж всегда получается: я осложняю то, что другим кажется вполне естественным. Итак, теперь дверь моя запиралась. И тем не менее, вернувшись однажды домой, я застала в своей комнате не только обеих сестриц, но и их брата — судебного писаря, которого я как-то уже видела у них. Что случилось, несчастье, пожар? Окна были распахнуты настежь, обе сестры с визгом метались по комнате, а брат, судебный писарь, выбрасывал в окно все, что ему попадалось под руку. Не успела я понять, в чем дело, как на моих глазах за окно полетели две книги, разрезательный нож, несколько яблок и груш… При всей фантастичности происшествия, меня все же поразила на редкость отталкивающая внешность разбушевавшегося судебного писаря: он был плешивый, вроде сестер, ростом еще меньше их, невероятно худые, обтянутые узкими черными брючками ноги напоминали два зонтика в чехлах. Он схватил рамку с фотографией Женни, но тут я, в свою очередь, схватила его за руку:

— Сейчас же поставьте на место!

Судебный писарь в ответ зарычал, однако рамку выпустил, а я крикнула: «Молчать!», перекрыв голоса обеих старух и их братца.

Немедленно воцарилось молчание.

— А теперь объясните мне, что вы здесь делаете?

— Вот что вы натворили! — произнес судебный писарь и трагическим жестом указал на лужу в ванной комнате. Раковина была полна до краев: должно быть, я забыла завернуть кран! У нас то и дело прекращалась подача воды, и я оставила кран открытым, чтобы услышать, когда вода снова потечет. Потом забыла и ушла, а в мое отсутствие пустили воду. На линолеуме стояла лишь небольшая лужица, — очевидно, пострадал нижний этаж: наверно, протекло сквозь пол и прогнившие потолки…

— И большие повреждения? — спросила я, сгорая от стыда, терзаясь угрызениями совести.

— Никаких повреждений, мадам, — с достоинством ответил судебный писарь.

— Почему же вы швыряете в окно вещи, мне принадлежащие?

Разговор сумасшедших! Формула «вещи, мне принадлежащие», машинально слетевшая с моего языка при виде судебного писаря, оказала на него магическое действие: он стал еще меньше ростом и, не проронив ни слова, быстро вышел из комнаты, а за ним обе сестры.

Чтобы выпустить воду, я вытащила пробку из раковины. Странно, зачем мне понадобилось ее затыкать? Должно быть, у этих дам имелся второй ключ; в мое отсутствие они, по своему обыкновению, пришли пошарить, унести, что им приглянется, и заметили, что из крана течет вода… На этот раз они подоспели вовремя. Я вытирала пол, когда дверь распахнулась, и младшая старуха швырнула на стол две мои книги и яблоко. Они, без сомнения, подобрали и все остальное — и яблоки, и груши, и разрезательный нож, но решили оставить их себе. Я сказала: «Завтра же на двери будет другой замок, мадам…» И на этот раз она ничуть не обиделась. На следующий день я, к превеликому удовольствию Анны, поставила американский замок.

Не прошло и нескольких дней после этого происшествия, как старшая сестра упала с лестницы и что-то себе сломала, я не сразу поняла, что именно. Вернувшись с прогулки, я еще у входной двери услышала жалобные крики и стоны: вот уже бог знает сколько времени она звала на помощь, а в доме никого нет. Удивительно еще, что такая хилая старушка безнаказанно ходила по этим рваным, плохо прикрепленным дорожкам и ни разу не упала. Я с трудом перетащила ее в гостиную. С виду старуха была кожа да кости, но оказалась ужасно тяжелой. Пока я возилась с ней, она потеряла сознание, а человек в обмороке становится тяжелее.

Я оставила больную в гостиной, на ковре, подложив ей под голову подушку, а сама бросилась к аббату Клеману. Но сколько я ни звала, сколько ни стучала, никто не отзывался, в доме словно все вымерло… а между тем я своими глазами видела, как колыхнулась занавеска! Ветер, должно быть. Тогда я решила поехать в больницу и побежала на трамвайную остановку — как бы старуха в ее тяжелом состоянии не скончалась прежде, чем подоспеет помощь. Трамвай, как на грех, не шел! Наконец я решила добежать до трамвайного разъезда, где стояла телефонная будка: служащий знал меня, я уже стала своей на этой линии… Больница обещала немедленно послать скорую помощь: имя матери-настоятельницы возымело свое действие. Я стремглав побежала домой.

Не успела я, вернувшись на виллу, отдышаться от беготни, как столкнулась в саду с другой сестрой, которая только что приехала из города. «Вот беда-то, — сказала она, — но этого следовало ожидать. Сестра слепа, как крот. Между нами всего два года разницы, но зрение у меня куда острее». Мы вместе вошли в дом. Она подошла к приоткрытой двери гостиной, где лежала ее сестра, с любопытством заглянула туда и поднялась к себе, оставив больную на мое попечение. Вечером я зашла к аббату Клеману, и когда рассказала про несчастный случай, все мы, и сам аббат, и мать-настоятельница, и я, и даже Мартина вдруг расхохотались. Пожалуй, нам и впрямь не хватало человеколюбия. Я сказала аббату, что стучалась к нему и что от волнения мне даже почудилось, будто занавеска колыхнулась. Аббат сделал вид, что не слышит, а Мартина исчезла на кухне. Они, конечно, были дома, почему же тогда мне не открыли?

Теперь, когда дверь запиралась на американский замок и в доме стало одной старухой меньше, жизнь потекла гораздо спокойнее. По серой размокшей дороге я пешком добиралась до города, я уже прекрасно знала где и что можно достать… Я покупала кое-какие мелочи (как много вещей прежде почему-то казались необходимыми и как теперь легко мы обходимся без них), заходила в кондитерскую, в холл Гранд-Отеля, где можно было просмотреть любые газеты и погреться у большой железной печки. Гранд-Отель не лучшая гостиница в городе, лучшую реквизировали немцы. На улице их почти не было видно, прямо с порога гостиницы они садились в машину и уезжали. Жители города не смешивались с ними; так не смешивается вода с растительным маслом.

В дождливые дни я сидела дома возле топившейся печки, читала, вязала, вспоминала. У аббата Клемана я бывала редко, он всегда встречал меня очень радушно, но мне казалось, что мой приход — помеха и для него, и для Мартины; меня заставляли ждать у дверей, из кухни доносился шепот, и аббат старался заглушить его, повышая голос. Как-то при мне мать-настоятельница выразила неудовольствие, что приходит уже третий раз и не застает никого дома, но тут аббат дал ей понять, что, пожалуй, лучше заранее предупреждать их о своем приходе. Я недоумевала, как же это сделать, ведь у аббата нет телефона. Мать-настоятельница, по своему обыкновению, громко расхохоталась, — видимо, она уже смирилась с современными нравами. Я предпочитала сидеть дома.

Я жила как в пустыне и находила в этом какой-то своеобразный покой, а в покорности судьбе черпала непростительную безмятежность. Ежедневно приходила Анна с целым ворохом городских новостей; когда она рассказала мне о расстреле заложников, у меня при всем моем спокойствии начался припадок настоящего удушья. Кажется, я скоро поверю тому, что рассказывают о немцах и вишистах. Зловещий замок мадам Дуайен господствует над всем нашим краем.

У старухи оказался перелом бедра, ей пришлось пролежать в больнице целый месяц, а когда она вернулась домой, мы ее больше не слышали и не видели; ей с непривычки трудно было передвигаться на костылях, и она сидела безвыходно в своей комнате. Я несколько раз навещала ее в больнице, в огромном здании грязно-серого цвета, как то белье сурового полотна, которое выдают больным; среди голых стен палат с висящими на них распятиями, между узкими койками, мелькали белые чепцы монахинь. Старуха почти не смотрела на меня и жадно поглощала все, что я ей приносила.

Но не прошло и недели после ее возвращения, как однажды ночью, когда мне, по обыкновению, не спалось, до меня донеслись приглушенные крики: вряд ли они разбудили бы меня, если б я спала. «Мадам Белланже, — звал кто-то, — мадам Белланже!» Я встала, вышла узнать, в чем дело. На площадке, возле моей двери, лежала вторая сестра — здоровая! — она скатилась с лестницы, что вела наверх, и сломала себе ногу: переломленная кость прорвала черный чулок… Как нарочно, и на этот раз я была одна в доме, если не считать другой старухи, с костылями. Жандарм уже выдержал экзамен и уехал восвояси. Супруги — в отъезде, полицейские — на службе… Не время было расспрашивать старуху или недоумевать, почему в три часа ночи она очутилась на лестнице, а не у себя в кровати… Упала она с третьего этажа, где жили молодожены и полицейские.

Так как на этот раз я не хотела беспокоить аббата, будить его, а телефонная будка запиралась на ночь, то мне пришлось отправиться в больницу пешком. Недавно ввели комендантский час, и, повстречай я немцев или жандармов, мне пришлось бы объясняться… Услышав отдаленный шум автомобиля, я бросилась в придорожные кусты; машина пронеслась мимо, ярко осветив все вокруг. Теперь дорога показалась мне еще темнее, кроме того, в кустах я сильно оцарапала руку. Наконец я добежала до больницы, но бесконечно долго, до отчаяния долго звонила у ворот этой цитадели. По-видимому, я уже считалась здесь коренной жительницей, только ради меня, подчеркнули в больнице, они займутся старухой. Карету скорой помощи послать невозможно, шофер ночует в городе… Наконец два сонных ворчливых санитара, прихватив носилки, пошли со мной. Не приведи бог болеть в оккупированной Франции!

Я накрыла старуху своим пледом, потому что на ней поверх рубашки было накинуто только нечто вроде мужского пальто, и тут же решила подарить ей плед: такими жалкими были ее тело, рубашка, постели обеих старух… Старшая сестра сказала только: «Что ж, теперь ее черед».

Вот почему, когда через два дня дама с верхнего этажа — она и ее муж вернулись только накануне поздно вечером — остановила меня на лестнице и сказала: «У меня тяжело захворал муж, я боюсь оставить его одного, не можете ли вы сходить за врачом?» — я вспылила: «Нет уж, увольте! Если нужно, я посижу возле вашего мужа, но за врачом идите сами!» То, что я отказалась выполнить такую, в сущности, естественную просьбу, видимо, даже не удивило мою соседку. Шел проливной дождь, — может быть, она подумала, что мне не хочется выходить в такую погоду, а скорее всего ничего не подумала: она была совершенно растеряна, против обыкновения не накрашена и поэтому непривычно бледна; ее полная грудь просвечивала сквозь грубые кружева рубашки и расстегнутую блузку, на плечи она накинула пальто. Мне стало стыдно, и я уже собралась предложить ей сходить за врачом, но она, надев пальто в рукава, сказала: «Если бы вы могли посидеть возле него, пока я схожу за врачом… Он бредил всю ночь». Люди теперь не удивляются, если им отказывают в помощи.

Я поднялась на третий этаж, постучалась в дверь. Никто не отозвался, и я вошла. Ну и холод! Горела одна только лампочка на ночном столике. Я подошла к кровати; на ней в полосатой пижаме лежал молодой мужчина. Лицо багрово-красное. Я наклонилась над ним; глаза его блуждали, на губах выступила пена. Мне стало страшно. Что с ним? Я села возле кровати и стала ждать. Что еще я могла сделать?..

Время шло, а она все не возвращалась… Больной метался, тяжело дышал. Снаружи доносился шум дождя, здесь он был слышнее, чем у меня. Какая убогая комната!.. Железная кровать, умывальник с тазом и кувшином, разбросанные полотенца, на стуле — небольшой открытый чемодан, под стулом — грубые, заскорузлые от грязи башмаки с засунутыми в них носками… Пахло холодным дымом. Я совсем замерзла… Я боялась, что сдадут нервы, — эта комната, это ожидание угнетали меня. Мне и так стоит больших усилий держать себя в руках, я даже не пытаюсь вырваться из этого оцепенения, в котором живу, иначе я бы не выдержала… Дети мои, моя Женни… Дорогая моя, не могу забыть ее ни на минуту, она снится мне каждую ночь, чаще даже, чем мои дети. Прошлой ночью, во сне, я уговаривала Женни не убивать себя, ведь жизнь стоит того, чтобы помучиться… Казалось, я ее убедила, ей стало легче, она улыбнулась, но потом заплакала и сказала мне: «Все равно теперь поздно, все равно все кончено». Я проснулась в слезах. Стоит ли жизнь всех этих мучений? Во всяком случае, в одном я уверена: жизнь — мука, боже, какая мука… И вокруг ничего, кроме муки, и я не знаю, любят ли люди друг друга, любят ли они своего ближнего. Не знаю, не понимаю… Что бы она делала, что делала бы Женни в побежденной Франции? Я могу себе представить Женни мертвой, но не побежденной.

— Не ходи!

Я вздрогнула. Это произнес лежавший в постели юноша, произнес совершенно отчетливо… Затем повторил скороговоркой:

— Не ходи, не ходи, не ходи…

Он приподнялся и пристально уставился на меня глазами круглыми, светлыми и неподвижными, как у кошки.

— Послушай, — зашептал он, — не ходи, я боюсь… — Он откинулся на подушку, закрыл глаза: — Не ходи! — прошептал он… Шепот перешел в невнятное бормотание.

Почему его жена так долго не возвращается? Вот он снова заговорил! Я прислушалась, на этот раз он произнес целую речь:

— Попроси у монашки, у той, хорошенькой, она выправит тебе подложные документы! Хорошенькая монашка в большом чепце… Не ходи, не ходи, не ходи…

Он бормотал… Сердце у меня бешено колотилось. В доме были только мы двое, я да старуха с костылями. Вдруг юноша выкликнул:

— Французы! — и сел в кровати. — Смерть предателям! — закричал он. — Смерть! Смерть! Смерть! Смерть! — Потом продолжал жалобным голосом: — Сколько крови прольется… О господи, смилуйся надо мной! Мы готовы проливать кровь, но не так… Французы! Французы! Но раз нужно, да, да, раз нужно… Смерть им!

Глаза его закатились. Я вытирала пену с его губ, пот со лба, гладила по голове. Он улыбнулся и чуть слышно произнес:

— Монашка, монашка, которая достает подложные документы, белые, как ее чепец… Подите сюда, сестричка, я хочу поцеловать вас перед отъездом… О господи, господи, до чего тяжело!

Слезы покатились из его глаз, и казалось, теперь он все видел, все понимал. И однако, он снова и снова повторял ту фразу: «Не ходи, не ходи, не ходи…»

Неужели жена его так никогда и не вернется? Я тоже была вся в поту. Наконец шаги на лестнице! Да, это она, но без врача.

— Не нашла!..

Я бы с удовольствием дала ей пощечину! Не сказав ни слова, я выбежала из комнаты. К аббату Клеману! Он был дома. «Ваш молодой сосед, — переспросил он, — тот, что над вами?.. Иду! Погрейтесь у огня, я сам им займусь…» Он взял большой зонт, и из окна мне было видно, как луч его фонарика прорезал тьму. Мартина принесла мне стакан грога, положила под ноги горячий кирпич, словно больна была я.

Я чуть было не заснула, поджидая аббата, и наконец, не выдержав, вернулась на виллу. И хорошо сделала: не знаю, куда запропастился аббат, но у нас его не оказалось, однако врача он прислал; когда я вошла, осмотр больного уже закончился и врач расспрашивал его жену.

— Странно, — в раздумье проговорил он, — что с ним случилось?.. Когда это началось?

— Вчера вечером.

— Но чем вызвано такое состояние?

Долгая пауза. Наконец она ответила:

— Сильным нервным потрясением…

Врач посмотрел на нее…

— Ну что ж, — сказал он вдруг, — пусть будет потрясение…

Он вынул перо, бумагу и на краешке ночного столика написал рецепт.

На следующее утро молодая женщина постучалась ко мне около одиннадцати часов, но я еще не вставала. Вчерашние события так взволновали меня, что я всю ночь не сомкнула глаз.

— Это я, — улыбаясь, сказала она. — Меня зовут Мод. Ему лучше! Все в порядке, он окончательно пришел в себя. Но сегодня ему придется еще полежать. Не будете ли вы так любезны навестить его немного погодя… А еще, — прибавила она нерешительно, — не могли бы вы попоить его чем-нибудь? У нас, знаете ли, ничего нет, мы здесь только ночуем… Рене, то есть мой муж — коммивояжер, торгует коньяком и вынужден все время разъезжать, а я не люблю оставаться одна и поэтому сопровождаю его повсюду… Мне легче попросить чашечку кофе у вас, чем у этих старых ведьм…

Слушая ее небылицы, я встала, оделась, но, когда она приплела сюда еще и коньяк, я отложила гребень и сказала ей без обиняков:

— Бросьте ваши басни про коньяк, мадам… Оставляете меня с больным человеком, а он в бреду выбалтывает вполне достаточно, чтобы… Вы же меня совсем не знаете, мадам! По-моему, вы весьма неосмотрительны!..

— Но насчет коньяка довольно складно получается, — возразила Мод. Она красила губы перед моим ручным зеркалом. — Вчера не было другого выхода, должна же я была пойти за врачом!

Я не могла скрыть раздражения.

— Вам надо было добиться, чтобы за врачом пошла я! Любыми средствами добиться. Сказали бы — муж кончается, боюсь — умрет без меня или еще что-нибудь в этом роде! Я бы не могла отказать!

Что же это! Я, кажется, впадаю в наставительный тон!

— У меня наверху даже зеркала нет, — сказала Мод, приглаживая волосы моей щеткой, — собачья конура!

Мы поднялись вместе; Мод несла завтрак на подносе, а я несколько поленьев. Юноша лежал все в той же измятой пижаме в полоску, он был небрит и после вчерашнего лихорадочного румянца показался мне особенно бледным.

— Не знаю, как вас и благодарить, мадам, — сказал он робким голосом…

Я возилась у печки с поленьями…

— …я пережил сильную душевную драму…

Я по-прежнему стояла к нему спиной, мне было неловко, словно я подсматриваю в замочную скважину.

— Извините, пожалуйста, — пробормотала я, — кофе отвратительный.

— Вкуснейший, мадам… Я бредил, знаю, и наговорил достаточно, чтобы нас всех повесили… Припоминаю, что принял вас за монашку. А вы и впрямь чем-то на нее похожи. Но сейчас все французы — единомышленники, не правда ли, мадам?

В полдень я приготовила им второй завтрак, но не поднялась наверх, Мод отнесла его к себе на подносе. Они уехали в тот же вечер.

Приблизительно с этого времени и начали появляться на вилле незнакомцы. Ежедневно, иногда по нескольку раз в день они спрашивали людей, которые никогда здесь не жили, о которых мы и не слыхали… Впрочем, это только так говорится: мы… Кроме меня да старшей сестры, в доме никого не оставалось: жандарм, как я уже говорила, уехал, и обоих полицейских тоже куда-то унесло. И слава богу, ведь они жили рядом с четой Мод — Рене. Теперь на звонки обычно открывала я, но случалось это редко — чаще всего входная дверь стояла незапертая; заслышав шаги или голоса, я выбегала и сталкивалась с незнакомцами иногда уже на площадке… Приходили они по двое, по трое: то молодые парни в кожаных куртках, то солидные мужчины в пальто и мягких шляпах. Два-три визита в день.

Мод и Рене больше не появлялись. Я не видела их уже две недели, как вдруг столкнулась в городе с Мод, когда она выходила из ресторана под руку с каким-то мужчиной. Бросив своего спутника, она подошла ко мне: «Можно вас на минуточку, мне бы хотелось вас кое о чем спросить…» Она, видимо, отлично закусила и выпила. Даже не оглянувшись на своего кавалера — он дожидался ее в нескольких шагах. — Мод увела меня в находившийся поблизости бар.

Нелепо, слишком по-модному отделанный бар с оранжевыми креслами, росписью на стенах и запахом свежей штукатурки… Бармен читал газету, невидимое радио что-то мурлыкало, а единственный посетитель, приподняв муслиновую занавеску, смотрел в окно.

— Мы не решаемся вернуться к старухам, — чуть слышно сказала Мод. — Полиция за нами не приходила?

— Насколько мне известно — нет… Но ежедневно ходят какие-то люди… Правда, спрашивают они не вас, просто не знаю, что им нужно…

— Пожалуй, им все-таки нужны мы… Только они не знают, под какой фамилией нас искать… Колоньяль, то есть Рене, ох, я и сама запуталась со всеми этими именами… он ведь вовсе не муж мне… и не любовник даже… Рене убил одного человека… возле ипподрома… Вы сами видели, в каком состоянии он был после этого. Из леса выбежали и погнались за нами два немца. Одного из них Рене ранил. Удивительно, что боши не подняли шума вокруг этого дела, неспроста, должно быть. Мы боимся, что они напали на наш след и теперь выжидают, раскидывают сети пошире, надеясь захватить всю организацию.

Я смотрела, как шевелятся ее алые полные губы, как вздрагивают густо накрашенные ресницы, как блестят ее южные глаза, черные, с ярким белком. Мужчина по-прежнему глядел в окно, бармен возился с заговорившим вдруг приемником, что, видимо, не устраивало его.

— Пришлось Рене убить немца, иначе он завалил бы всех нас… Бедный мальчик…

Кого она жалела — Рене или того, другого?..

«Бармен!» — крикнул человек, сидевший у окна. Бармен вышел из-за стойки, бросив приемник, рокотавший теперь, как целая толпа. Посетитель явно потерял терпение — сколько можно ждать! Он расплатился и вышел. Бармен вновь занялся радио.

— Все наши явки погорели, — сказала Мод, — вилла, пожалуй, еще самое безопасное место. А как, по-вашему?

— Не могу вам сказать, у меня нет опыта…

Мод слегка поежилась.

— Холодно, — сказала она.

— Ничего, теперь уж недолго, скоро наступят хорошие солнечные дни…

Мод улыбнулась — зубы у нее крупные, короткие, редкие.

— С вами как-то легче на душе становится, — сказала она. — Рене тоже считает, что с вами легко… Ну, пора идти, меня ждут… Бармен!

— Бросьте, я заплачу… А как мне вас предупредить, если случится что-нибудь неладное?

Она встала:

— Скажите этому бармену: «Возлюбленный Мод ее бросил».

Как все просто и сложно, как они доверчивы и подозрительны одновременно. Лично я ни за что бы не доверилась этому бармену.

Я не ошиблась, вскоре действительно наступили хорошие солнечные дни. В домах мы еще замерзали, но на улицах стояла такая теплынь, что в пору было ходить без пальто, и было так славно, что не хотелось возвращаться в комнаты… Мы сидели с аббатом на замшелой скамейке, за виллой, возле сарайчика, и смотрели, как подопечный аббата пилил дрова. Надеюсь, их пилят для меня в последний раз, на следующий год меня уже здесь не будет! Аббат всегда сам наблюдал за своими подопечными, с которыми приходилось держать ухо востро.

— Не легко мне с моими ребятами, — сетовал аббат, — зимой кажется, что ты их уже приручил. Как бы не так! Они только дожидаются тепла… С первыми лучами солнца, едва запахнет весной, бегут… И я их прекрасно понимаю, — добавил он, — ведь так приятно бродяжничать. Разве одни малолетние преступники любят бродячую жизнь?..

Скрипнула калитка, в саду появились два каких-то незнакомца. При виде их у аббата слова застряли в горле, он вскочил…

— Подождите меня здесь, мадам Белланже, с Батистом, — проговорил он, — а я займусь ими…

Мне неизвестно, что сказал этим людям аббат, знал ли он, зачем являлись они сюда, но я увидела, что они повернулись и ушли. Аббат снова присел возле меня, откашлялся и как ни в чем не бывало продолжал разговор:

— …каждый год одно и то же, с первыми почками на деревьях они убегают, через двери и окна… Солнце сильнее меня и моих проповедей.

Батист пилил дрова, солнышко пригревало… Должно быть, я сама была похожа на подопечных аббата. Не принадлежу ли и я тоже к числу малолетних преступников? Не могу я больше сидеть сложа руки и ждать, не могу больше прятаться на этой затхлой вилле, когда вокруг меня…

Даже ночи стали теплыми. Я убрала печку, все равно я топила ее теперь не из-за холода, а просто чтобы полюбоваться пламенем. Несколько раз появлялись Мод и Рене, но, переночевав, тут же исчезали. Рене красив, как бывают красивы только в двадцать лет, сейчас он ничем не напоминал того романтического героя, каким показался мне, когда бредил. Теперь это обыкновенный паренек, смелый, энергичный, готовый на жертвы, а что еще можно требовать от рыцаря, от юноши в двадцать лет! Мне хотелось бы, чтоб мой сын был похож на Рене. Кто знает, на кого похож мой сын, мой Жорж…

Когда Рене постучался ко мне, я по выражению его лица поняла, что стряслась беда.

— Мадам Белланже, в доме творится какая-то чертовщина… Мне нужно поговорить с вами…

И он присел на мое средневековое ложе. Он уже не раз замечал, что кто-то роется в его вещах и вещах Мод. Носки, положенные в правый ящик, оказывались в левом, с умыслом оставленные письма лежали не в том порядке, в каком их положили, нона сей раз дело было куда серьезнее: у него украли пятьдесят тысяч франков!

— Наверное, кто-нибудь из подопечных аббата, — не задумываясь, сказала я.

Рене покачал головой.

— Нет, — возразил он. — И даже не старые ведьмы… Разве им, хромоножкам, подняться на третий этаж… Тут… другое…

Он ушел, в рассеянности даже не попрощавшись со мной.

Мод оказалась гораздо словоохотливее. Она зашла ко мне сразу же после Рене. Мод заявила старым ведьмам о пропаже пятидесяти тысяч франков. Те подняли крик, орали, что выставят за дверь всех жильцов, что хватит с них подобных историй, что они сдадут всю виллу целиком полицейским и обретут наконец покой! А пока суд да дело пятьдесят тысяч франков исчезли бесследно… Бог с ними, с деньгами, но за этим что-то кроется. Мод выпила у меня несколько стаканчиков портвейна (Мартина подарила мне бутылку превосходного портвейна). Думаю, Мод хлебнула еще до того, как пришла ко мне: она была красная, возбужденная.

— Я теперь служу горничной в замке… — сказала она. — Мне пора идти… Как бы не хватились, особенно в последний день. Завтра смотаюсь и больше туда не вернусь: лучше от греха подальше…

— В каком замке?

— В замке Дуайен, где гестапо, знаете, большой белый замок… Меня туда направили, чтобы собрать кое-какие сведения… Пока все шло гладко, даже чересчур гладко… Но вот сегодня утром прибыл один тип, которого я знаю и который меня знает… Вот уж не подумала бы, что он работает на бошей!.. Если он меня заметит, конец!.. Надо удирать…

Вся история показалась мне настолько неправдоподобной, что я не знала, верить ей или нет. Я боялась за Рене, Мод женщина легкомысленная, мне не хотелось бы, чтобы Жорж знался с женщинами, вроде нее. Зачем она посвящает меня в дела, о которых я не должна ничего знать? Если Рене намекнул мне о «чертовщине», то диктовалось это крайней необходимостью, — возможно, он хотел заставить меня быть на чеку, ведь я постоянно сижу дома…

На следующий день, после того как Рене сообщил мне о чертовщине, ведьмы снова сдали комнату, ту, что рядом с моей, где раньше жил жандарм. Не знаю, удалось ли им найти жильца из полиции: мой сосед не носил формы. Я хорошо рассмотрела его из окна, когда он прогуливался по саду с каким-то типом. Мерзкая физиономия! Мне совсем не улыбалось иметь такого соседа. Счастье еще, что я поставила замок на дверь. Не предупредить ли Мод через бармена? Но и сам бармен не внушал мне доверия! Пока я ломала голову, в дверь постучались: Рене!.. Я не знала, радоваться его приходу или огорчаться. «Осторожно — новый сосед…» — беззвучно шепнула я. Крадучись мы вышли из моей комнаты и поднялись к Рене. Он выслушал меня серьезно, внимательно:

— Думаю, не сегодня-завтра боши придут за мной, — сказал он наконец… — Чертовщина продолжается… А тут еще этот сосед…

— У вас нет другой подпольной квартиры?

Рене улыбнулся:

— Вы своя в доску, мадам; даже язык не поворачивается называть вас «мадам», разрешите звать вас: Анна-Мария, я знаю — ваше имя Анна-Мария. Подожду их здесь, потому что боши могут оказаться и французами, а я должен знать, кто они… Скажите, Анна-Мария, можно мне на худой конец выпрыгнуть из вашего окна?

Мы условились, что отныне, под предлогом пропажи пятидесяти тысяч франков, калитка будет всегда на замке, что на звонки выхожу я и дверь моей комнаты не будет запираться ни днем, ни ночью, чтобы Рене мог в любую минуту ко мне войти.

Итак, мы все тщательно продумали, но никто не появился ни на другой день, ни на следующий… Рене ждал у себя, курил сигарету за сигаретой, и у него в комнате стояло облако дыма. Нельзя ему столько курить, жаль, что я не имею права запретить ему это. Я приносила Рене еду, но не задерживалась у него, опасаясь, как бы сосед — кто его знает, зачем он здесь, — не догадался, что мы связаны. Потом Рене уехал.

Некоторое время после его отъезда все было тихо. Но как-то ночью в доме поднялся переполох, и я решила: «Так и есть. Немцы пришли за Рене». Но оказалось, это вопят старые ведьмы, повиснувшие на своих костылях; они кричали на моего соседа, а тот стоял перед ними с электрическим фонариком в одной руке и туфлями в другой. Он был в носках.

— Вышвырну за дверь всех, — вопила младшая ведьма, а старшая одобрительно кивала головой. — Донесу на всех в полицию… Что вы тут выделываете, что замышляете! Жилец, которого рекомендовал нам аббат, разгуливает по ночам в носках, с электрическим фонариком, ни дать ни взять — взломщик… Завтра же на всех донесу в полицию! С этого дня сдаю комнаты только полицейским!

С трудом успокоила я расходившихся сестер и уговорила их идти спать. Сосед мой заперся в своей комнате. На следующий день он исчез. Я пошла к аббату Клеману, что сделала бы раньше, знай я только, от чьего имени явился к старухам этот человек, но аббат, воздевая руки к небу, клялся, что никогда людей такого сорта одних не посылает, а всегда приводит их лично. Сколько я ни твердила, что этот человек «не такого сорта», аббат, пропуская мои слова мимо ушей, переводил разговор на злополучные пятьдесят тысяч франков и божился, что их стащил этот тип, хотя я доказывала, что деньги исчезли еще до того, как мой сосед поселился в нашем доме.

На этот раз мне удалось успокоить старых ведьм, но после случая с испанцами я предпочла покинуть виллу. Хватит с меня, «сыта по горло», как сказала бы Мод.

В тот день стояла такая прекрасная погода, что даже старые ведьмы вынесли в сад шезлонги и грели на солнышке свои поломанные кости. Я писала, сидя у окна, как вдруг до меня донеслись вопли сестер. Чертовки эти орали так, словно их резали… Скорее из любопытства, чем из участия к ним, я высунулась из окна и увидела, что старухи схватились с какими-то двумя мужчинами. Одного из них я тут же узнала: то был испанец Альварес, который в 1939 году принес Женни цветы после вечера в зале Плейель! Удивленная и обрадованная, я сбежала вниз, не сомневаясь, что они ищут меня, и попала в самый разгар схватки: ведьмы вопили, испанцы смеялись! Я пожала им руки, а ведьмы обрушили на меня град ругательств, каких мне до той поры никогда еще не приходилось слышать! Ага! Теперь им все ясно, теперь они видят, что я за птица, теперь их уже ничто не удивит, ни постоянное шатанье по дому, ни пропажа пятидесяти тысяч франков, ни мужчина в носках! Все это сопровождалось потоком ругательств. А когда я пошла от них прочь, они принялись швырять мне в спину шишки! Испанцы шли за мной, смеясь до слез… «Мадам, простите, — сказал наконец тот, которого звали Альваресом, — это моя вина! Мы пришли к Рене, а он предупреждал нас: „Если меня не будет, обратитесь к даме, живущей на втором этаже, дверь направо, ее зовут Анна-Мария…“ Мне и в голову не могло прийти, что это вы!.. Мы сразу же наткнулись на этих фурий. Рене рассказывал нам, что тут живут две страшные ведьмы, а я — сам не знаю, что вдруг на меня нашло, — взял да и спросил: „Публичный дом здесь находится?“»

Я не могла не рассмеяться… С этими ведьмами любую неприятность можно уладить с помощью тысячефранковой бумажки. Но они мне надоели. Надоела эта вилла. Даже аббат Клеман, даже Мартина. Пока я подымалась по лестнице впереди Альвареса и его друга, я думала о том, что все вокруг меня живут своей напряженной жизнью. Всех связывают какие-то тайны, только я ничего не знаю и стою в стороне. Играю в непонятную мне игру. Именно тут, на лестнице, я внезапно решила вернуться в Париж.

Но только мы вошли в комнату и едва я усадила своих гостей, как на лестнице послышался перестук деревянных подошв: кто-то бежал, кто-то несся галопом. Дверь распахнулась, на пороге появилась Мод. С трудом переводя дыхание, она проговорила:

— Рене арестован!

Рене угодил в западню. Пришел к товарищу и напоролся на полицейских. Товарищ был арестован, и всех, кто приходил к нему, забирали. Даже арест Жоржа не мог бы быть для меня большим ударом. Меня охватила слабость. Альварес обнял меня за плечи, как тогда в коридоре, в день гибели Женни, и, словно читая мои мысли, сказал:

— Это все-таки другое, Рене ведь не умер.

Мод попросила сигарету, потом огня, мы никак не могли отыскать спички, зажигалка не работала… Ох, эта женщина, да и вообще курильщики!.. Вечно ищут то табак, то огонь, то пепельницу… Спутник Альвареса, а я думала, он тоже испанец, оказался французом.

— Ты знаешь, куда его увели? — спросил он Мод.

— В Л. Тамошний префект — гадина.

— Кто он?

— Боргез, бывший морской офицер, Жан Боргез…

— Еду! — закричала я. — Жан-Жан освободит Рене, или же этот негодяй будет иметь дело со мной…

Мод помогла мне надеть жакет, и хотя нас было всего четверо, в комнате стояла такая толчея, будто здесь собралась целая толпа.

— Когда отходит поезд? Ведь нужно еще попасть на поезд, чтобы добраться до Л. А как быть со старыми ведьмами, они, чего доброго, поставят на ноги полицию! Нужно пойти их успокоить. Если я сейчас сбегу, они вообразят бог знает что и обязательно вызовут полицейских… Мод, Мод, скажете ли вы наконец, когда поезд?

Мод дрожащими руками перелистывала расписание, Альварес пытался отнять у нее книжечку, так как она ничего не соображала. Друг Альвареса сказал:

— Лично я не стал бы ничего просить у этого вишистского префекта, у этого подлеца Боргеза… Ведь это именно он и выдал заложников после событий на вокзале в Л. Противно быть ему чем бы то ни было обязанным…

— Обязанным? Это я буду чем-нибудь обязана Жан-Жану? Ни столечко, мосье, ни столечко! Прикажу ему выпустить Рене, и все, точка… Он же еще мне и спасибо скажет!

Я спустилась в сад. Старые ведьмы по-прежнему возлежали на своих шезлонгах. Едва завидев меня, они снова начали швырять шишки. Помешанные, буйно помешанные.

— Мне только что сообщили, что я получила наследство! — крикнула я еще издали. Бомбардировка немедленно стихла: заговорило любопытство! Меня подпустили поближе: — Большое наследство!

— От кого бы это? — недоверчиво спросила вдова.

— От тетки. Я должна срочно ехать в Л., чтобы вступить в права наследства. Вот вам две тысячи франков. Если, вернувшись, я узнаю, что вы подстроили мне какую-нибудь гадость, то не дам тех трех тысяч, которые вы могли бы получить.

Говорила я путанно, однако они прекрасно поняли.

— Поторопитесь, — посоветовала вдова, — ваш поезд отходит ровно в четыре…

Я успела на четырехчасовой поезд. Меня сопровождал Гастон, друг Альвареса. Я не захотела ехать с Мод, она вульгарна и привлекает к себе внимание. Уверена, что мальчик попался из-за нее, В Альваресе сразу можно узнать иностранца, а я боялась каких бы то ни было заминок в дороге: необходимо как можно скорее попасть в Л. Я надела шляпку, приняла вид светской дамы. Гастон выглядел вполне прилично — шляпа, перчатки… Оказывается, он профессор философии.

Л. самый безобразный город, какой мне когда-либо доводилось видеть. Единственное красивое здание здесь — это префектура, расположено оно в старинном густом парке. Однако Жан-Жана надежно охраняли, прежде чем добраться до него, мне пришлось пробиться сквозь строй рогаток. Я твердила жандармам, служащим, привратнику: «Передайте мосье префекту, что здесь его сестра, мадам Белланже, и что она не намерена ждать в приемной». Наконец за мной пришел лакей в ливрее (на пуговицах — герб Боргезов. Так я во всяком случае полагаю…) и через анфиладу раззолоченных комнат провел меня в кабинет префекта. Жан-Жан с сияющей улыбкой ждал меня, стоя за письменным столом:

— Здравствуй, Аммами! — Так он называл меня, когда был совсем маленьким. Мы обнялись.

— Ты все такой же красивый, — сказала я, слегка отстранившись.

— Это ты все такая же красивая, — возразил он. — Феноменально — совсем девочка! Жена будет очень рада тебя видеть, я так часто рассказывал ей о тебе. Ты знаешь, у нас ребенок! На тринадцатом году супружеской жизни! Теперь рассказывай, откуда ты…

Мы уселись в массивные кожаные кресла. Я рассказала ему о своих невзгодах, о разлуке с семьей, о том, как застряла в маленьком городке, у мерзких старух…

— Значит, ты должна была жить в замке Дуайен? — переспросил он с ноткой почтения в голосе. — Я сделал все возможное, чтобы замок мадам Дуайен не реквизировали… Она — урожденная Шамбот, Шамботы самые богатые люди во всей округе… Но замок все же взяли под комендатуру…

— Под гестапо, — небрежно уточнила я. — Замок очень красивый… Ты тоже неплохо устроился… Да, кстати, только что арестовали моего соседа по дому, мальчишку-туриста. Не мог бы ты его освободить?

— А в чем его обвиняют? — Жан-Жан нахмурился. — В том, что он турист? За это не арестовывают.

— Вот и заблуждаешься. Говорю тебе, он занимался туризмом и только туризмом. Мы уже девять месяцев живем бок о бок, и я лучше твоих агентов знаю, турист он или нет! Он потерял родителей во время оккупации…

И т. д. и т. п. Я изложила факты так, как мы уговорились…

— Посмотрим… — неопределенно пообещал Жан-Жан.

— Надеюсь! Когда ты займешься этим? Не забудь, его зовут Рене X., он арестован в А.

— Завтра утром. Ты обедаешь и ночуешь у нас, Аммами…

Я осталась обедать и ночевать. Жена Жан-Жана, крупная полная блондинка, еще кормила грудью ребенка, чудесного, как с рекламы, младенца. Нет, он не похож ни на маленького Жан-Жана, ни на Женни, скорее уж на мать… Раза два Ядвига — жена Жан-Жана — со вздохом вспомнила «бедную Женни». Мы потолковали о стариках Боргезах, об исчезнувшей в водовороте событий Раймонде. Все это происходило в детской, с небесно-голубой колыбелью и розовыми обоями с изображениями зверюшек. Потом мы обедали в огромной столовой за банкетным столом, и два лакея в белых перчатках прислуживали нам. Жан-Жан явно чувствовал себя видной персоной и был полон сознания своей важности. Для префекта он излишне красив и глуп, даже глупее прежнего. Он рассказывал о своих отношениях с немцами: генерал, граф фон такой-то — очаровательный человек, Жан-Жану стыдно перед ним за французов, за их невоспитанность, за их недружелюбие. Лейтенант Ганс Браун каждый день приходит поиграть в теннис, да и другие офицеры, несмотря на занятость, всегда находят время отдать визит «die schöne Frau von Borgheze». Я оценила это «фон»! О событиях на вокзале он не обмолвился ни словом. Послушать его, теперешняя жизнь — просто идиллия.

Сразу же после обеда Жан-Жан извинился: его ждут у генерала на партию в бридж. Увидимся завтра утром.

— Не забудь о моем протеже…

— Нет, нет…

Я сослалась на усталость, и по распоряжению Ядвиги меня тотчас же отвели в мою комнату. Оказывается, в этом доме позолота скрывала вещи довольно неприглядные. Водопровода нет, в зловонной тумбочке — ночной горшок. Зато под окнами — огромный парк и верхушки деревьев медленно, по-медвежьи неуклюже, раскачиваются в звездном небе. Я вся дрожала от нетерпения.

Жан-Жан собственноручно принес мне утренний завтрак.

— Для Аммами! — объявил он, ставя поднос мне на колени.

На Жан-Жане — легкий, только что выутюженный светло-серый костюм, Жан-Жан свежевыбрит, красив и до неприличия счастлив, так, что я даже отвернулась… Своими холеными смуглыми руками он приготовлял мне тартинки.

— Вот видишь, Анна-Мария, я оказался прав… Бедная Женни, никогда не забуду, никогда не прощу всем этим мерзавцам, которыми она себя окружила, что они довели ее до самоубийства…

Самое отвратительное, что он был чистосердечен. Я молча ела свои тартинки.

— Да, чтобы не забыть: твоего туриста выпустили. Ну а сейчас надо идти работать. Не думай, должность префекта — не синекура. У меня уйма дел.

Я не спеша одевалась. Смотрела из окна на огромный парк. Видела, как прошел немецкий офицер с теннисной ракеткой под мышкой. Я спустилась, сказала лакею, чтобы не тревожили мадам, вошла к Жан-Жану без доклада, когда он принимал каких-то именитых горожан, рассыпалась в извинениях, сказала, что поезд уходит раньше, чем я думала, и убежала… Просто не выдержала.

Гастон ждал меня в бистро. Я прошла мимо, даже не кивнув ему, а вдруг Жан-Жану донесут, что я приезжала в Л. не одна. Гастон последовал за мной на вокзал. Там, в буфете, я сказала ему, что Рене, по моим сведениям, выпустили. Как бы проверить, правда это или нет? Но тут беспрестанно хлопавшая вокзальная дверь пропустила Рене. Мне показалось, что дверь эта со всего размаху ударила меня по сердцу, так потрясло меня его появление.

Рене был грязен, небрит, от него дурно пахло. Я расцеловала его, Гастон тоже обнял его и начальническим тоном приказал:

— На виллу не возвращаться! Эти мерзавцы могли выпустить тебя лишь с целью установить слежку. Изволь скрыться.

Гастон ушел своей дорогой, Рене своей. А я своей.

* * *

Итак, я вернулась в Париж в разгаре лета. Париж… Волнующий, прекрасный, одним словом — Париж. Опять начнется прежняя трудная парижская жизнь, но теперь к этому еще прибавится тяжесть всего перенесенного за девять месяцев и тяжесть, какую несет с собой каждый новый день.

Однажды, бесцельно бродя по Тюильри, я повстречала того английского журналиста, по мнению Женни — урода, который как-то вечером объяснялся ей в любви на козетке в будуаре. Я очень обрадовалась ему, — как хорошо, что он не в тюрьме, это легко могло случиться, ведь он англичанин. «Да, действительно, — согласился он, — вполне могло случиться. Мне страшно хочется посидеть где-нибудь с вами, поговорить о Женни! — Он на минуту задумался, как бы в нерешительности. — Не зайдете ли завтра часов в пять к моему другу, мадам де Фонтероль? Она принимает по четвергам. Будет много народу, но вы подымитесь наверх, я подожду вас в кабинете сына мадам де Фонтероль… Посидим, поболтаем…»

На следующий день я пришла к мадам де Фонтероль. Народу оказалось действительно много, собрались элегантные женщины, был сервирован чай. Никого из присутствующих я не знала. Мадам де Фонтероль, седая дама в трауре, приняла меня весьма любезно, сказала, что «наш друг еще не пришел, но не заставит себя долго ждать…». Я села и только взяла в руки чашку чаю и печенье, как вдруг в дверях появился немец в форме, а за ним еще несколько немцев и французские полицейские в штатском. Гостей увели всех до одного.

Нас было так много, что пришлось дожидаться второго тюремного автомобиля. Гости мадам де Фонтероль начали кричать еще в салоне и продолжали кричать в пути, во всяком случае в нашей машине они вопили: «Мы будем жаловаться господину фон Штюльпнагелю, господину Абетцу! Когда занимаешь такой пост… когда оказываешь такие услуги!.. Немцы не умеют распознавать своих друзей!.. Да это хуже, чем при Республике!..» В машине стон стоял, все в один голос грозили сопровождавшим нас полицейским самыми страшными карами. Полицейские, не слишком уверенные в законности своих действий, угрюмо молчали. Все происходило быстро и без заминок. Мы остановились на улице Coce, и меня впихнули в другую машину, еще более мрачную.

Тут я чисто физически ощутила страх. Не знаю, что сделали с другими, — возможно, их тут же отпустили, но меня втолкнули в автомобиль, и я чувствовала себя собачонкой, которую везут на живодерню. Машина была разделена перегородками на кабинки, где от силы мог поместиться один человек, а нас в такой кабинке было двое — не повернуться, можно лишь стоять, да и то вплотную прижавшись друг к другу. Моя спутница, растрепанная женщина с опухшим лицом, сказала мне: «В случае чего, толкни меня ногой…» И она принялась кричать что-то в щель перегородки; шум мотора заглушал ее голос, но когда она прижалась ухом к щели, то, должно быть, услышала, что ей говорили с другой стороны.

— Ладно! — Она повернулась ко мне. — Извини, я тебя толкнула… Только сейчас взяли? В первую минуту особенно тошно… А тебя за что?

— Ни за что…

Она улыбнулась:

— Верно, всегда попадаешь ни за что… Ты хорошо знаешь Париж? Можешь сообразить, куда нас везут?

Сквозь густо закрашенные окна трудно было что-нибудь разглядеть.

— Кажется, мы уже выехали из Парижа… Мостовая не та.

— Видать, нас везут во Френ, — сказала женщина.

Волосы у нее были серые от пыли, зубы желтые, ногти грязные… От нее несло, как от человека, не мывшегося долгое время. Бедная, бедная девушка! Перехватив мой взгляд, она сказала:

— Эти мерзавцы здорово меня отделали, самой смотреть противно… Но они ничего от меня не добились!

Снова по всему моему телу разлилось какое-то незнакомое мне ощущение — очевидно, страх, как я теперь понимаю. Но тогда я еще не знала, что со мной происходит. Так принимают за недуг первое любовное томление… Но моей спутнице, очевидно, все это было не впервой, она положила руку мне на плечо, и странное недомогание постепенно прошло.

— Привыкнешь, — сказала она. — Покрепче презирай их, это помогает!

Машина остановилась. «Выходи!» — раздалась команда.

— Френ, — проронила женщина.

Не знаю, отчего они так торопились в тот день… Все по-прежнему шло в бешеном темпе, словно в фильме, который крутят слишком быстро. Под несмолкаемые «schnell, schnell» у меня отобрали в канцелярии вещи… Огромные проходы, с галереями по обе стороны, одна над другой, бог знает сколько этажей, и тысячи запертых дверей… Возможно, все было не такое уж огромное, как мне показалось, возможно, и запертых дверей здесь было не так уж много, возможно, это был лишь обман зрения, ибо все слишком походило на фильм, на Синг-Синг, на тюрьму из папье-маше, на чудовищный сон… Как я могла попасть сюда. Непостижимо! Сейчас меня запрут!..

Я провела в тюрьме Френ больше двух недель, точнее — семнадцать дней. Ни за какие блага не согласилась бы я вычеркнуть их из своей жизни. Великое мужество заключенных там людей просачивалось сквозь все стены, сквозь все затворы, распространялось по всему Парижу, по всей Франции, и я была там, с ними. Никто никого не любит? Бедная Женни, она не знала, что такое союз не на жизнь, а на смерть, с людьми чужими, но близкими, как собственное сердце.

За мной пришли… «Schnell, schnell!» — торопила надзирательница… Я не успела даже обнять Маргариту, — со мной в камере сидела женщина по имени Маргарита.

У ворот тюрьмы меня ждала мадам де Фонтероль. При виде ее я удивилась, насколько я вообще способна была удивляться… «А вот и мадам де Фонтероль…» — подумала я.

В метро я видела людей, как сквозь пелену тумана, как в чересчур накуренном помещении. Когда представляешь себе собственную смерть, иной раз думается: «Я умру, а поезда метро будут ходить по-прежнему». Сейчас я проверяла на себе справедливость этой мысли: я была мертва, а поезда метро продолжали ходить. Для того я и воскресла, чтобы убедиться в этом. Поезд мчался вперед, и я вместе с ним. Я была жива. Маргарита осталась там, и мне не дали возможности даже поцеловать ее.

Мадам де Фонтероль проводила меня до гостиницы. Меня точно оглушило, я не отвечала на ее расспросы. «Пойдемте ко мне, — уговаривала меня мадам де Фонтероль, — примете теплую ванну, вам будет хорошо…» Я еле держалась на ногах от усталости. «Вечером, только не сейчас». Она ушла.

В вестибюле гостиницы дежурил мой коридорный.

— Здравствуйте, мадам!.. — Он бросился за ключом от моей комнаты и подал его мне.

Впрочем, он догнал меня на лестнице, взял у меня из рук ключ, сам отпер дверь… Кажется, он тут же вернулся с двумя кувшинами горячей воды. Потом снова появился, на сей раз с подносом…

— Кофе с молоком, — сказал он, — хлеб, масло…

Я все еще неподвижно сидела в кресле… Тогда он вынул из кармана два больших яблока, положил их на стол возле подноса и быстро вышел.

Мадам де Фонтероль пришла за мной под вечер. Она непременно хотела накормить меня обедом. «Нет, — отказалась я, — не могу, спать хочется…» И только на следующий день, проспав восемнадцать часов кряду, я пришла в себя… Горничная сказала, что мадам де Фонтероль ждет меня в кабинете сына, в том самом кабинете, где я должна была встретиться с английским журналистом. Я совершенно растворилась в каком-то неизъяснимом блаженстве, оттого что помылась, оттого что провела ночь на каком-то пуховом облаке. Однако, будь это возможным, я вернулась бы к Маргарите.

Мы сидели на диване, против камина из черного мрамора, громко тикали часы с большим белым циферблатом. Стены, до самого потолка уставленные книгами… прекрасные переплеты, позолота… Мадам де Фонтероль смотрела на меня своими внимательными серыми глазами. Наконец она произнесла:

— Чарли глубоко сожалеет о том, что с вами произошло по его вине…

— При чем тут он? Откуда он мог знать, что к вам нагрянет полиция?

Серые глаза мадам де Фонтероль смотрели на меня все с тем же сочувственным и внимательным выражением:

— Конечно, он не виноват, но вы сами понимаете, ему тяжело… Счастье еще, что вы так легко отделались… Мы всех поставили на ноги… Это В. — министр, друг Женни… он все еще министр — вызволил вас оттуда… Пожалуй, вам следовало бы поблагодарить его…

— И не подумаю!

Мадам де Фонтероль чуть заметно улыбнулась:

— Ваше дело… Что касается прочих гостей и меня самой, гестапо сразу же поняло, что оно на ложном пути… Я никогда не приглашаю к себе людей, причастных к политике… Вся эта история — результат злостного доноса.

— А Чарли? Его не схватили? Одно то, что он англичанин…

На этот раз мадам де Фонтероль улыбнулась, улыбнулась широко, весело; у нее безупречные зубы — прекрасные зубы для женщины ее возраста.

— Не следовало бы вам говорить, но Чарли убежал по крышам… Настоящий акробат!

— Как хорошо, что он не попался…

— Да, — отозвалась мадам де Фонтероль, — так, конечно, лучше… для всех нас…

Наступило молчание — оно не тяготило нас… Мне нравятся женщины, вроде мадам де Фонтероль. Светские дамы обычно плохо воспитаны, многого не понимают и поэтому бывают очень бестактны, просто грубы. Они умеют держать себя за столом, только и всего, да и то потому, что не голодны… А коридорный, когда я вернулась, сказал мне лишь: «Здравствуйте, мадам!» Я вспомнила яблоки, которые он вынул из кармана, и глаза мои снова наполнились слезами. Никто никого не любит?.. Но вот с мадам де Фонтероль мне было хорошо. Она говорила только самое необходимое, а остальное лишь подразумевалось, давало простор воображению.

— Чарли чувствует себя виноватым перед вами, — продолжала она, — он просил меня позаботиться о вас… Извините мою назойливость… Мы живем в тяжелое, тревожное время… Особенно мы, женщины… Мой сын далеко…

У меня не хватило духу спросить, где он: возможно, в плену. Я видела ее поблекшую кожу, морщинки вокруг рта, черное шерстяное платье, маленькие, усыпанные бриллиантами часики, приколотые на груди, слева… Моя мать тоже носила так часы. И в глазах мадам де Фонтероль я уловила напряженное, беспокойное, ищущее выражение, какое бывало в глазах моей матери, какое бывает в глазах всех матерей; оно остается у них с тех времен, когда им приходится угадывать, что нужно крохотному существу, которое еще ничего не может объяснить. А взрослые дети могут, но не хотят ничего объяснять, и жизнь их еще более таинственна, нежели жизнь новорожденных. И если не проникнуть в эту тайну, как же оградить их от напастей, которые грозят им на каждом шагу? Матерям кажется, что им дано распознавать и предотвращать все напасти… Не знаю, отчего у мадам де Фонтероль появился вдруг этот взгляд, возможно, оттого что она заговорила о сыне, но взгляд этот напомнил мне о моей матери и заставил острее почувствовать свое одиночество. И вспомнить Маргариту. Мадам де Фонтероль наливала вино в граненые, сверкающие, как алмаз, бокалы.

— Глоток портвейна вас подбодрит… — сказала она.

Я очень люблю портвейн. Особенно с бисквитами. Но сейчас я не в состоянии была пить…

— Знаете, — возможно, вы сочтете меня глупой… Ведь не в моих силах помочь ей… В одной камере со мной сидела женщина… Нет, не могу пить…

— Сочтете меня глупой… — как эхо повторила за мной мадам де Фонтероль.

Наступило молчание… потом она спросила:

— Как ее зовут?.. Не попытаться ли нам ей помочь…

— Ей нельзя помочь. Ей грозит смертная казнь. Нет ни малейшей надежды…

— Пока человек жив… Скажите мне ее имя, Чарли многое может сделать… Так и быть, признаюсь: он удрал через эту дверь, — она кивнула на маленькую дверцу слева от камина, — и может в любую минуту через нее же вернуться… Вы помните Жака Вуарона, мадам?

— Жако? Ну конечно! У вас есть какие-нибудь сведения о нем?

— Да… он бежал из плена… Мосье Вуарон просил передать, что когда вы отдохнете и захотите его видеть…

— Но я уже отдохнула!

Мадам де Фонтероль поднялась и прошла за моей спиной к телефону, стоявшему на огромном письменном столе в глубине комнаты. «Это вы, Ольга? — сказала мадам де Фонтероль в трубку. — Позвоните мосье и скажите, что мадам Белланже хочет его видеть…»

Жако вошел тут же, словно он стоял и ждал за дверью! Мы упали друг другу в объятия. Это был Жако, чуть побледневший, чуть ссутулившийся, но с таким блеском в глазах, какого я никогда прежде у него не замечала… Ах, какое счастье снова увидеться с ним!

Мы позавтракали втроем в кабинете, здесь было спокойнее из-за той маленькой дверцы. Как много нам с Жако надо было сказать друг другу… Мадам де Фонтероль слушала нас, угощала. Сын ее — у де Голля; Жако участвует в движении ФТП[15]. Муж Ольги, горничной, скрывается, чтобы его не угнали в Германию, остается только мне включиться в игру. Кто-кто, а Жако прекрасно понимал, как бессмысленно дорожить никому не нужной жизнью. По его словам, он всегда догадывался, что я люблю риск. Не знаю, откуда он это взял. Он говорил, что прекрасно представляет себе меня в клетке со львами, — правда, ему не совсем ясно в качестве кого: укротительницы или святой Агнессы, которая, прикрыв свою наготу распущенными волосами, ждет на арене мученического конца…

В ту ночь я легла спать, сгорая от нетерпения и необычайного прилива сил. Немыслимо, выйдя из тюрьмы, начать жизнь с того, на чем она прервалась, жизнь ведь не книга, где можно заложить страницу, а потом, когда вздумается, спокойно продолжить чтение.

Я очень быстро свыклась со своим новым существованием. Казалось, именно его мне и не хватало, если не для счастья, то хотя бы для того, чтобы сносить жизнь. Я часто думала о Женни: никто никого не любит? О, братство героических лет Сопротивления! Оно существовало, оно было сильнее всего.

Подпольная деятельность связана с частой переменой мест, и тут большую роль играли те, кого я называла «укрывателями». Это были люди настолько далекие от политики, настолько вне подозрений как у французской, так и у немецкой полиции, что они могли спокойно прятать у себя участников Сопротивления. Все мы вынуждены были прибегать к помощи таких «укрывателей», ибо скрываться у самих участников Сопротивления было опасно и для укрывающих, и для укрываемых.

Одни «укрыватели» шли на риск добровольно из чувства долга, другие, главным образом те, что сдавали комнаты за деньги, даже не подозревали, какой «динамит» прячут под своей крышей. Этих я избегала: тяжело обманывать чье-либо доверие, даже во имя правого дела. Среди них встречались хорошие люди, ласково относившиеся к одинокой женщине, разлученной с семьей, с детьми… Я боялась, что подведу их, что по моей оплошности в их доме найдут листовки, оружие или арестуют меня самою. Мне не давала покоя эта мысль, и при первой возможности я старалась уйти прочь.

Существовали еще и «укрыватели» по принуждению. Когда другого выхода не оставалось, когда в гостинице останавливаться было опасно и в целом городе для тебя не находилось ни кровати, ни стула, чтобы скоротать ночь, а комендантский час соблюдался со всей строгостью и залы ожидания на вокзалах представляли смертельную угрозу, что ж, в таком случае не приходилось считаться с тем, по вкусу ли это хозяевам или нет. Тем хуже, если вас встречали с кислой миной и говорили: «У нас нет лишних простынь, горничная ненадежна, в доме — ни одного ячменного зернышка, чтобы приготовить вам утром чашку кофе, и, пожалуйста, не зажигайте электричества — в последний раз мы заплатили огромный штраф, могут выключить свет, а главное, не вздумайте появляться вторично, мы ожидаем родственников, и для вас не найдется места…» Подобные «укрыватели» встречались не так уж редко. Не предатели, но эгоисты или трусы, а иногда то и другое вместе.

«Да, — думала я, лязгая зубами на диване у негостеприимного „укрывателя“, — правду говорила Женни, никто никого не любит… Но если это действительно так, то как же мы избавимся от немцев?» Отчаяние и холод пронизывали меня до костей. Потому что одна только эта мысль, одна лишь мысль о том, что никто никого не любит, способна довести человека до полного отчаяния.

Именно таким образом, когда мне понадобилось прожить некоторое время на Южном побережье, я попала к жене Рауля Леже. Устроил это Жако.

Жену Рауля звали Эльвирой. Она принадлежала к еще одной разновидности «укрывателей» — к типу шальных. Ни на секунду Эльвира даже мысли не допускала, что из-за меня может попасть в беду, она с такой же беспечностью играла бы гранатой вместо мяча и курила бы, сидя на ящике с порохом. Она воспринимала все по-своему: для нее я была лучшей подругой легендарной Женни Боргез, а теперь я участница Сопротивления! Как это романтично и увлекательно!

Мария когда-то ее хорошо описала: эта высокая, крупная, величавая женщина с медно-красными волосами, гладко зачесанными над гладким, напудренным лбом, с великолепными черными глазами чем-то напоминала императрицу. И в ней было свое обаяние. Ее можно было бы назвать красавицей, но все портили неровные зубы, приподнимавшие верхнюю губу. «Она — явная дура!» — добавила тогда Мария, но тут она ошиблась. Эльвира не дура, скорее уж ограниченна, да и в этом я не вполне уверена. Сговорчивая, покладистая, щедрая на избитые афоризмы, она на лету подхватывала ваши слова и так охотно поддакивала, что сам собой напрашивался вопрос, не являлось ли все это с ее стороны выражением августейшего презрения и высочайшего равнодушия. Но, возможно, меня вводила в заблуждение ее внешность.

В прошлом актриса, Эльвира уже давно бросила сцену и только с тех пор, как поселилась в своем доме на Лазурном берегу, снова начала работать на радио. Рауль все еще был в плену, и ей приходилось зарабатывать себе на жизнь.

Эльвира поместила меня в комнате, которую называла голубой: комната была уставлена голубыми фаянсовыми статуэтками — рыбы, наяды, — залитая знойным солнцем терраса с голубыми балясинами выходила на голубое фаянсовое море… Две окаменевшие от старости пальмы, рваные листья которых шевелились, словно клешни крабов, были единственными утратившими свежесть предметами в этом новеньком, отполированном, отлакированном мирке. Эльвира редко уходила из дому, только на работу, да еще иногда, после обеда, отправлялась в Ниццу посидеть в баре, послушать джаз. Мы с ней часто и подолгу болтали. Эльвира много говорила о мужчинах и сетовала, что у нее сейчас нет постоянного поклонника. Говорила, что в эту войну мужчинам не до женщин: они рассеянны, им бы только покурить да поесть, днем и ночью они слушают радио, говорят только о политике и нисколько не стараются понравиться даме. И то сказать, когда Франция недосчитывается двух миллионов мужчин, женщинам приходится трудно. Множество хлопот доставляли Эльвире посылки Раулю, на которые она не жалела ни энергии, ни денег.

С того дня, как радио наконец-то обзавелось дизельным автомобилем и его стали посылать за Эльвирой, избавив ее тем самым от необходимости ездить в вечно переполненном, вечно запаздывающем автобусе, настроение Эльвиры заметно улучшилось и она повеселела. Она стала следить за собой, наряжалась, душилась и, загоревшая, подкрашенная, возбужденная, хорошела у меня на глазах с каждым днем. Отправляясь на радио, она из автомобиля посылала мне воздушные поцелуи, громко давала наставления: отдыхай, ешь, и т. д. и т. п. Шофер, совсем молодой паренек, был очень мил и вежлив. Однажды, наблюдая, как Эльвира усаживается рядом с ним в машину, я невольно повторила изречение Женни: «Если так кажется, значит так оно и есть». И невольно улыбнулась. Но ведь бывают случаи, когда кажется, когда очень похоже, а на самом деле ничего нет и даже быть не может. Когда же я застала их целующимися у подъезда, я тихонько убежала и мысленно произнесла другое изречение Женни: «Все спят со всеми!» Впрочем, какое мне дело! Образ мыслей у молодого шофера был вполне благонадежный: он ненавидел немцев и издевался над Петеном. Это единственное, что было для меня важно в их романе, если отбросить его комическую сторону. Положиться на умение Эльвиры держать язык за зубами было бы смешно, и любовник ее мог оказаться опасным для меня человеком.

Но теперь Эльвира страстно желала, чтобы я куда-нибудь убралась. Я ей мешала, и она не упускала случая дать мне это почувствовать. Куда девались ее былая сговорчивость и покладистость… Да, одним из самых больших неудобств тех страшных лет была зависимость от доброй воли людей. Жить в чужом углу и без того утомительно: никогда не позволять себе распускаться, плакать или смеяться, вставать или спать, включать радио или есть, когда и как тебе хочется… Всегда считаться с окружающими! Не так уж сладко жить все время с мыслью, что ты стесняешь людей, которые из любезности согласились тебя приютить (кстати, со временем я заменила в своем лексиконе слово «любезность» словом «долг»), но когда опасение превращается в уверенность, то окончательно теряешь душевное равновесие. Меня это мучило гораздо больше, чем страх за свою участь. С тех пор как Эльвира завела любовника, она только и думала, как бы избавиться от меня и остаться с ним наедине. А мне нельзя было уехать, нельзя было из-за шашней Эльвиры оборвать связь с Жако, которого я обязана была ждать здесь. Не могла же я по ее милости срывать работу. Не уеду! Я делала все, чтобы она перестала меня стесняться: послушать меня, так у всех моих подруг, а особенно у жен военнопленных, есть любовники, и это совершенно понятно, ведь жизнь так коротка и т. д. и т. п. Однако все было напрасно: Эльвира не решалась взять меня в наперсницы. Думаю, ее смущало социальное положение любовника. Однако раз уж тебя зовут Эльвирой, то с кем же тебе спать, как не с шофером! Я становилась злой. Эльвира превращалась в мегеру. Но я не сдавалась.

Первым прибыл не Жако, а Рауль. Вот так неожиданность! После взаимных приветствий я убежала. Весь день проболталась по улицам и кафе, рискуя на кого-нибудь напороться. После завтрака долго рассматривала витрины… Что со мной будет? И угораздило же меня очутиться между супругами в момент их встречи после трехлетней разлуки… К тому же я не знала, что на уме у Рауля, — возможно, он в восторге от немцев? Положение становилось невыносимым. Я вернулась разбитая, так и не приняв никакого решения.

Рауль в халате и домашних туфлях сидел на моей террасе, то есть на террасе той голубой комнаты, где я спала. Не успел приехать, как ему понадобилось отдыхать именно на голубой террасе!

— Куда вы исчезли, Анна-Мария? — спросил он. — Я был так рад вновь увидеться с вами.

Пока Эльвира, которой было явно не по себе, накрывала на стол, подавала чай, тосты, Рауль рассказывало своем побеге из плена, о своем пребывании в Париже: оказывается, прежде чем приехать на Побережье, он шесть месяцев провел в Париже…

— Нет, вы только подумайте, — простонала Эльвира, — полгода во Франции и даже не известил меня!..

Рауль рассказывал, как он пробрался через демаркационную линию, о том, что творится за этой линией. Я смотрела на него: он откинулся в шезлонге, солнце освещало изможденное лицо, глубокие морщины, и выражение его глаз, когда он их открывал, было уже не потусторонним, а каким-то растерянным… Я неотступно думала о Женни…

Когда Эльвира спустилась посмотреть, испекся ли сладкий пирог, Рауль сказал:

— Мне никак не удается с вами поговорить. Жако не приедет, он послал меня. Я вам все подробно объясню, как только будет возможно, — словом, наедине…

Такая возможность представилась в тот же вечер. Эльвира начала волноваться еще до обеда. Возможно, она хотела предупредить своего дружка о приезде Рауля. Я протянула ей руку помощи:

— Вы, кажется, собирались сегодня обедать в Ницце, у своих друзей…

В расстройстве чувств Эльвира даже не спросила, откуда я это взяла.

— Господи, — вздохнула она, — а как их предупредить, что я не могу прийти!

Рауль, в свою очередь, пришел ей на помощь.

— А ты иди! — сказал он отеческим тоном.

— В первый же вечер слишком грустно… — вздохнула Эльвира.

— Иди, деточка, иди, у нас впереди еще много других вечеров.

Права была Женни, когда говорила: «До чего он талантлив! И как актер и как лжец!»

По распоряжению Жако, я уехала с Лазурного берега в Гренобль. Весь Гренобль был охвачен пламенем в прямом и переносном смысле слова. Гренобль не покорился, сломить его сопротивление можно было, лишь полностью уничтожив сам город. Немцы взялись за это.

Рауль тоже находился в Гренобле. Здесь, где каждый дом, каждое дерево, каждый человек таили для нас смертельную опасность, Рауль разгуливал с карманами, полными листовок, подложных документов и фальшивых свидетельств. Безумное удальство до поры до времени сходило ему с рук. В его поведении чувствовалось что-то лихорадочное, какая-то одержимость… Одна встреча за другой, в дождь, в холод, долгие часы ожидания где-нибудь в подворотне, многокилометровые переходы, без сна, без еды… По-моему, он находил какое-то наслаждение в скрытом самопожертвовании, в этом самоотречении, в этой безграничной преданности делу. В жалком пальтишке, грязных ботинках, с худыми, неестественно белыми руками, как у человека, только что выпущенного из тюрьмы, Рауль с рассеянным видом слонялся по городу, объявленному на осадном положении. «Свою работу», как выражался Рауль, он выполнял, повинуясь долгу, возможно, даже не осознанному. В его ненависти к врагу чувствовалось какое-то неистовство, а в его преданности друзьям — какая-то почти болезненная восторженность. Уже отдан был приказ о его аресте и под его настоящим именем, и под одной из кличек. Жена Рауля благоразумно покинула дом на Побережье и жила где-то в другом месте. Жако, побывавший проездом в Гренобле, со смехом рассказывал, что Эльвира ненавидит меня, считает, что это я, злодейка, вовлекла ее мужа в Сопротивление.

Жако велел Раулю покинуть Гренобль и уйти в маки. А вскоре после его отъезда меня перебросили в ту же сторону в санитарной машине (маленький грузовичок Красного Креста), с надежнейшим шофером и безупречными документами. Меня одели медицинской сестрой. Мы перевозили оружие.

Я жила в городке, расположенном в десяти километрах от маки, и была связана по работе с Раулем. Замечательные ребята вошли в его отряд, — Рауль сам отбирал их, по одному; но не буду рассказывать о них, а то никогда не кончу… Они частенько спускались в городок, ухаживали за девушками, особенно за нашей первой красавицей Луизеттой, дочерью парикмахера. Мы привыкли к тому, что все нам сходило с рук, и даже перестали скрываться. Жители городка снабжали нас провиантом, доставляли нужные сведения, помогали во всем. Казалось, и взрослые и дети, играют в какую-то увлекательную игру. В конце зимы удача, необычайная, дерзкая отвага Рауля, помощь всего края позволили нам спасти двадцать человек: мы организовали побег из тюрьмы, куда я имела доступ под видом инспектора социального обеспечения.

С этой операции мы возвращались в грузовике втроем: шофер Альбер, Рауль и я. Остальные поодиночке отправились в маки. Мы сидели под брезентовым верхом, спиной к шоферу, молча глядя на тянувшуюся за нами дорогу. Стояла ночь. Дорога была прямая и длинная; забившись под брезентовый навес, мы видели, как будто в раме, кусочек пейзажа, убегавшего вдаль, уже почти неразличимого. Пронизывающий холод, толчки, боль в пояснице от долгого сидения на ящике, одежда, особенно неудобная, оттого что вот уже двое суток я не раздевалась и не мылась… У меня совсем окоченели ноги. «Разуйтесь и суньте ноги в мои варежки…» — предложил Рауль. Они были совсем теплые от его рук. Чтобы согреться, мы прижались друг к другу. Мне невыносимо хотелось спать, и я положила голову ему на плечо, а он чуть отвернул лицо, чтобы не коснуться щекой моего лба. Мы ехали, время шло, а мы все ехали… Но холод, толчки, боль, все эти понятия теперь вдруг лишились смысла. Будто их разом стерли с грифельной доски мрака. Хотелось кричать о чуде… Но я не кричала, я не шевелилась, я боялась вспугнуть чудо, как птицу.

Мы прибыли домой на рассвете. Грузовик громко пыхтел возле моей двери, но соседи уже давно ничему не удивлялись. Рауль поставил мой чемодан на землю и снова влез в кузов. Старушка, у которой я жила, сердечно встретила меня, что-то говорила о постели, о горячей грелке, гроге, усталости, бессонной ночи… Усталость, холод? Да нет же. Наоборот, мне хорошо, очень хорошо. Чудо длилось… Каждый знает его имя.

На следующий день Рауль пришел к обеду. Хозяйка приготовила курицу, она переволновалась из-за нас и теперь хотела отпраздновать наше возвращение. Мы уже садились за стол, когда примчалась девочка с постоялого двора. Она так запыхалась, что еле могла выговорить: у въезда в селение стоит немецкий грузовик, — видать, чего-то ждут. Тут только я почувствовала, до чего я устала: снова уходить!

Послали людей предупредить маки. А мы с Раулем доехали на мотоцикле до соседнего городка. Поезд подошел сразу же. Черный промерзший поезд, жесткие скамьи, пассажиры наступают вам на ноги, храпят. Мы прижались друг к другу. Поезд шел долго, долго…

В С. мы прибыли ночью. Шли под руку по пустынным улицам — комендантский час уже наступил, но нам выдали на вокзале пропуск. Рауль пытался отыскать гостиницу, в которой он уже однажды останавливался и где я была бы в безопасности. Найдя наконец гостиницу и успокоившись за меня, он ушел. А я поднялась наверх. Ледяная комната, ледяная вода, ледяная и грязная постель. Но холод, грязь, усталость тоже стали понятиями отвлеченными, я была словно под наркозом и, кажется, могла бы пройти по битому стеклу, ничего не почувствовав. Счастье главенствовало надо всем.

Мне пришлось прожить в этой гостинице две недели. Рауль не возвращался, а мы условились, что я буду ждать вестей от него: видно, работа разладилась. Я не захватила с собой никаких вещей, а в гостинице стоял страшный холод, и мне ни разу за эти две недели не удалось согреться. В этом захолустном городишке с облупленными, облезлыми домами, похожими на казенные здания, был бульвар, длинный, с голыми деревьями, и сквер, где играли посиневшие от холода ребятишки. По улицам шагали немецкие патрули, и камни мостовой звенели под их сапогами.

Наконец приехал Рауль на моем санитарном грузовичке с шофером Альбером за рулем. Он привез один из моих чемоданов.

В связи с тревогой бойцов маки надо было перебросить на другое место. Кроме того, ребята разузнали, что можно разживиться бензином, и, прежде чем уехать, Рауль хотел организовать нападение. Жандарму, перешедшему на сторону маки, стало известно, что у одного хозяина гаража хранится пятьсот литров бензина, который он продает на черном рынке. Сторож гаража, уверял жандарм, всем сердцем на стороне маки; он не окажет ни малейшего сопротивления. Жители деревни — гараж находился в маленькой деревушке — до смерти напуганы и после комендантского часа носа не кажут из дому. Ни малейшего риска, ребенок справится. Нужно только для проформы связать сторожа, заткнуть ему рот кляпом и успеть отъехать подальше от деревушки к тому времени, как его найдут и обнаружат пропажу бензина. Рауль подыскал для меня жилье поблизости от деревни, они отвезут меня туда по пути, мне только придется подождать в грузовичке, пока они управятся с бензином, полчаса спустя я уже буду на новой квартире.

Нам предстояло выехать ночью, через час-другой. Рауль завладел моей рукой, и мы пошли по этим безобразным улицам, меж двух рядов голых, как скелеты, деревьев. Не выпуская моей руки, Рауль старался опередить меня, словно хотел заглянуть мне в лицо своим прежним потусторонним взглядом. Что ему надо? Наконец он сказал как будто с облегчением: «Я люблю вас, мадам!» О, Женни! Я заговорила о другом, ведь могла же я не расслышать, не так ли?.. Мы продолжали бродить по улицам, Рауль рассказывал о нашем городке, о маки… Кажется, мы зашли в кафе. Потом снова отправились бродить. Безобразные улицы, немцы, усталость, опять все стерлось, как слова… В грузовичок мы сели, когда уже наступила ночь, темная ночь. Мы ехали долго.

— Надеюсь, — сказала я ему, — вы не строите себе иллюзий…

— Анна-Мария!

В голосе его звучали слезы. Он обнял меня.

— Один раз, — молил он, — поцелуйте меня только один раз! Эта минута больше не повторится!..

Потом мы ехали, вне времени, среди бархатистой ночи.

Грузовичок остановился. На маленькой деревенской площади полный мрак, глубокая, как сон, тишина. Обычная площадь обычной французской деревушки… памятник павшим, бассейн, где стирают белье, развесистое дерево… Во всех окнах тьма, а единственное освещенное окно наводило на мысль о болезни, о горе… На другой стороне площади двигались какие-то тени: ребята из отряда Рауля поджидали нас.

Я устроилась на носилках внутри грузовичка: носилки показались мне мягкими, как пух, меня согревал внутренний жар.

Не знаю, сколько времени провела я так в полузабытье. Когда раздался первый выстрел, мне показалось, они только что ушли. Потом еще один, и еще… Я выскочила из машины, на том краю площади мелькали чьи-то силуэты. Если это наши, почему они так медлят? Я не знала, что делать, броситься ли им навстречу или, наоборот, спрятаться. Вот кто-то бежит… Это Альбер, шофер… он впрыгивает в машину… заводит ее…

— Носилки, — кричит он, — носилки! Вынимайте носилки!

Они медленно приближались, они кого-то несли… Кого они несли?

Пьеро, они несли Пьеро. В окнах зажегся свет, послышался стук отпираемых дверей, громкие голоса. Они положили тело Пьеро на носилки. Его убил сторож гаража, «сторонник маки», убил сквозь приоткрытую дверь, когда они подходили.

Грузовичок несся во весь опор. Я сидела впереди между Раулем и Альбером, другие — в кузове, с телом Пьеро. Все молчали.

Рассвет… Слишком часто я вижу, как встает солнце, слишком часто… Подъезжаем, сказал Рауль. Не знаю, куда мы подъезжали, я не заметила ни дороги, ни местности.

— Полицейский кордон, — сказал вдруг Альбер, — затормозить или проскочим?

— Проскочим, — ответил Рауль.

— Это не боши, — заметил Альбер. — Жандармы.

— Тогда тормози, с ними мы договоримся.

Машина остановилась. В ста метрах впереди путь преграждала повозка. Я видела, как они подходили. В касках. Первый, высокий, с черными длинными усами, в упор выстрелил в Рауля. Рауль не упал и даже успел скомандовать: «Прыгай на ту сторону! Бегом!» И выстрелил. Альбер уже выпрыгнул, он уже за насыпью, стреляет… Я тоже выпрыгнула, побежала. Стала за деревом, спиной к насыпи; я никого не видела, дорогу заслонял грузовичок, до меня доносился лишь шум стычки. Но вот появился жандарм, и я выстрелила в него из-за дерева. Расстреляв все патроны, я подумала; «Сейчас они меня схватят!» И скатилась по другую сторону насыпи. Вжик! Словно оса ужалила в бедро. Я лежала плашмя на животе, за насыпью. Сейчас они меня схватят! Фыркает грузовичок: отъезжает, удаляется… Тишина.

Встаю. Где Альбер, он должен быть здесь, по эту сторону? С моей левой ногой что-то неладно… Альбер исчез. Тогда я поползла по полю на четвереньках.

Появляется солнце, оно бледное, словно после бессонной ночи. Клочья тумана еще цепляются за кусты, беспорядочно разбросанные по полю. Я ползу, ползу. Поле необъятно, как небо, и выпукло, как глобус. На краю, там, где виднеется узкая кромка деревьев, какой-то шалаш; во что бы то ни стало надо туда добраться. Я насквозь промокла от талого снега… Вот наконец шалаш… Забираюсь в него. С этой минуты и начался ужас.

Я лежала там очень долго, и уже совсем рассвело, когда у входа появились грязные сабо, вельветовые штаны и ноги колесом. Надо мной склонился крестьянин с всклоченной головой, с горбатым, как у хищника, носом. Он молча уставился на меня. Оба мы не издали ни звука. Насмотревшись, он спросил:

— Вы та самая дамочка, что принимала участие в нападении на гараж в X.?

Я ответила:

— Мне холодно… Не могу встать… Я больна…

Крестьянин еще раз посмотрел на меня, потом повернулся и вышел. Я закричала, хотела вернуть его, доползла до входа и увидела удалявшиеся кривые ноги. Очевидно, то же испытывают люди на плоту среди океана, когда они видят проходящий мимо корабль и не могут остановить его.

Целый день… Потом ночь. Должно быть, я несколько раз теряла сознание. Еще один день. В сумерки я решилась выбраться из шалаша: там, по другую сторону дороги, стояла ферма. Левая нога у меня омертвела, я не могла на нее ступить. Сильная боль в правой руке… Вот уже почти двое суток, как я ничего не ела, ничего не пила.

Кое-как я добрела до фермы. Проковыляла по двору, несколько раз падала на колени в оттаявшую навозную жижу. Они, вероятно, смотрели на меня из окна, но не открыли, пока я не очутилась у самой двери. Тогда на пороге появился приходивший в шалаш крестьянин и худая женщина, вся в черном.

— Нельзя, нельзя, дамочка! — сказала она и взяла меня за руку.

Я громко вскрикнула.

— Это еще что? — удивленно спросила она, не выпуская моей руки.

Крестьянин вошел в дом и закрыл дверь, оставив нас во дворе. Жена его отвела меня в курятник… Вспуганные куры, роняя перья, носились как полоумные. Я упала на навозную кучу.

— Это еще что? — повторила фермерша. — Коли вас найдут здесь, несдобровать ни вам, ни нам…

— Пить…

Сколько времени прошло, прежде чем она принесла мне кружку воды? Возможно, она принесла ее сразу же.

Меня спас сам бог: обезумевшая курица снесла яйцо чуть ли не в ладонь мне. Снова ночь… А! Оказывается, есть и такой сорт «укрывателей»! Не хочу умирать здесь, только не здесь… Я твердила эту фразу, стараясь внушить себе, что нельзя умирать здесь, у этих чудовищ. Но если никто никого не любит, как же тогда мы прогоним захватчиков?

Утром крестьянка заглянула в курятник.

— За вами приедут, — сообщила она.

Я слышала, как она сзывала во дворе кур: «Цып, цып, цып…» Никто никого не любит, теперь уж я это твердо знала.

Услышав во дворе шум машины, я подумала: боши или жандармы. Но мне было все равно, я даже не посмотрела, кто вошел в курятник. Со двора доносились возмущенные голоса: «Дерьмо паршивое!» — кричал кто-то. Кудахтанье стало нестерпимым, как будто оно раздавалось у меня в голове. Меня подняли, понесли. Свет до боли резал глаза. Меня положили в машину, на сиденье.

Толчки на дороге, запах табака, когда кто-то склонялся надо мной. Потом — провал.

Очнулась я в постели. Сиделка, вся белая в голубом свете лампы, успокоила меня: «Не бойтесь…» Мужчина в белом халате добавил: «Не волнуйтесь, все будет в порядке…»

Я попала в больницу, к друзьям. Когда туда нагрянули боши, им сказали, что здесь одни только заразные больные и жертвы несчастных случаев на производстве. Мне пришлось провести в больнице несколько бесконечных недель: у меня началась гангрена, мне чуть было не отняли ногу. Однажды приехал Жако: я узнала, что Рауль убит, Альбер убит, Марселя схватили. Остальным удалось спастись.

Я выкарабкалась, ногу мне не отняли. Длинный, длинный период выздоровления я провела в городке, у моей старушки. Немцы уже побывали здесь, сожгли дома, убили людей, увели заложников. Теперь им незачем сюда возвращаться. Уже давно перебросили в другое место наш отряд, вернее, то, что от него осталось. Городок затих, как будто умер. Но выбора не оставалось, приходилось жить там, где меня согласились приютить.

Старушка ухаживала за мной, как за родной дочерью. Жители навещали меня, особенно женщины, среди них красавица Луизетта, дочка парикмахера. Мы вспоминали то далекое время, когда отряд еще стоял поблизости. На самом деле с тех пор прошло всего три месяца… Говорили о наших бойцах, то об одном, то о другом… Но чаще всего о Рауле, девушки не могли его забыть. Луизетта твердила, что останется верна его памяти и никогда не выйдет замуж, хотя и слышала от Полины, будто Рауль обещал на ней жениться, если ее муж, который сейчас в плену, по возвращении согласится дать ей свободу. Полина утверждала, что беременна от Рауля, но ей ничего не стоило и соврать, к тому же она путалась со всеми. Другим девушкам тоже было что рассказать о Рауле, каждая хранила в своем сердце сокровенные воспоминания о нем. Все спят со всеми, о, Женни!

Я ревновала мертвого. Думаю, я согласилась бы вновь пережить те дни на ферме, в шалаше, лишь бы не страдать так, как страдала сейчас. Впрочем, одно не лучше другого. Я верила в человека! Глупо! С таким же успехом можно верить, что на свете нет воров, убийц, лгунов. Вопиющая наивность! К тому же мне никто ничего не обещал, а Рауль и подавно.

Мне казалось, если бы только я могла узнать правду, я тут же перестала бы страдать. Рауль погиб, а я, вместо того чтобы оплакивать его, думаю бог знает о чем. Он умер за Францию, а мне вздумалось ревновать. Умер за Францию… От руководства маки ко мне приехал товарищ, медлительный, безжалостный: оказывается, Рауль затеял дело с бензином легкомысленно, не собрав нужных сведений… А меня занимали лишь пустяки, лишь мои личные дела. Я ненавидела Рауля: из-за него я так низко пала, унижала себя грязными подозрениями; я ловила себя на том, что копаюсь в своих воспоминаниях, расспрашиваю девушек… У меня было такое ощущение, словно я распечатываю адресованное ему письмо, словно роюсь у него в карманах, и я была самой себе гадка до тошноты… Но должна же я знать! Снова и снова вспоминала я прожитые бок о бок с ним дни. Вспоминала, как он сидел у нас, тут, возле печки; осунувшееся лицо, синяки под глазами… Было это 29 февраля, незабываемый день! «Я несчастлив, — говорил он, — что с нами будет, Анна-Мария, война скоро кончится, вы уедете к своим, а я теперь без вас жить не могу…»

Мы провели весь день вместе, составили отчеты о маки, потом обошли несколько крестьянских домов, договариваясь о продуктах. Рауль ходил и говорил, как во сне… На следующий день он ушел к связным, так, по крайней мере, он мне сказал. Вернулся Рауль в тот же вечер, совершенно преображенный. «Анна-Мария, почему вы дуетесь? Уверен, вы не доверяете мне, сомневаетесь… Живите проще… Я люблю вас, что может быть проще…»

29 февраля и 1 марта… Сегодня красавица Луизетта, рыдая, рассказала мне, как после проведенной вместе ночи они с Раулем поссорились и она, назло ему, отправилась на гулянье в деревушку С., где открывалась ярмарка. Ярмарка в С. бывает 29 февраля, а 1 марта Рауль пришел за ней туда, отчитал ее, сказал, что не простит себе, если по его вине она пойдет по плохой дорожке. «Нужна я ему была, как прошлогодний снег, — со слезами говорила Луизетта, — просто ревновал. Не мог допустить, чтобы я его первая бросила. Он хотел все решать сам, даже с кем мне путаться, с ним или с другим…» 29 февраля, 1 марта. Он не останавливался перед ложью, лишь бы уверить меня в своей любви; сам страдал по Луизетте, а говорил, будто жить без меня не может; синяки под глазами после ночи, проведенной с нею, выдавал за знаки любви ко мне… Негодяй… И вместе с тем я цеплялась за мысль, что, возможно, он хотел порвать с Луизеттой ради меня, что этим и была вызвана их ссора… Знать! И ко мне вернется человеческое достоинство и честность! Знать! И я перестану мучаться или хотя бы буду мучиться с достоинством. Как только узнаю — перестану терзаться из-за покойника и буду оплакивать его, как оплакиваю Пьеро и других. Но тут я снова вижу, как он, обезумевший, выбегает из комнаты Женни: «Умоляю вас, не вмешивайте меня в эту историю…» Он бежал, точно убийца, даже не посмотрев, нельзя ли ее спасти! Точно убийца. Никто не виновен в смерти Женни, но каждый внес свою лепту.

Вот что грызло мне сердце в то время, как страна моя агонизировала. Жако уверял, что высадка произойдет в самое ближайшее время. Я могла уже ходить, с палкой. Потом без палки. Началось выздоровление. Возвращалось благоразумие.

В Париж я вернулась вместе с Освобождением, и мне на долю выпало счастье видеть, как он возрождался из пепла. Теперь я могла умереть спокойно.

* * *

Гулять по улицам, не таясь — какое странное чувство! Все радостно приветствовали меня. Все с ума сходили от счастья. Все.

Иной раз трудно, оказывается, произнести стереотипную фразу: «Вы ничуть не изменились». Потертые, иссохшие, полинялые, помятые, истощенные, раздавленные днями и ночами, что обрушились на них всей своей тяжестью, французы еле держались, как еле держалась на их плечах жалкая одежда. Растолстели они или похудели, появилась у них лысина или седина, стали они беззубыми или обзавелись превосходной искусственной челюстью — все в равной мере не красило их. Вот это и называется постареть, и когда стареют не у тебя на глазах, когда ты поставлен перед уже свершившимся, нелегко бывает приноровиться к новому положению вещей.

Но существуют морщины благородные, морщины трогательные и прекрасные… И на согбенную спину, дрожащие руки и худую шею профессора истории я смотрела с любовью и восхищением, как глядят на старые выщербленные камни родной церквушки. Профессор вышел из тюрьмы только после Освобождения, жену его угнали в концлагерь, старший сын скрылся в маки, и отец ничего о нем не знал. Профессор остался один, с младшим сыном. Квартира разгромлена, в книжных шкафах черно и пусто.

— Дело рук этих господ, — сказал профессор, указывая на пустые полки, — жаль… я очень дорожил своей библиотекой.

Я спросила, что стало с хирургом.

— В тюрьме за активное сотрудничество с немцами, — ответил профессор.

Он дал мне адрес актера. На прощанье я крепко поцеловала профессора и его бледненького сына.

— Приходите, Анна-Мария, мне так нужно человеческое тепло. Трудно прийти в себя после одиночного заключения, после всего виденного. И жены нет со мной. Нет и Женни…

«Мальчик-с-Пальчик» нашелся очень просто: я уже видела его подпись в газетах. Пальчик оказался счастливым исключением, все на нем было с иголочки! Галстук, аккуратная складка на брюках, туфли… Он сиял. Тысяча дел ожидали его… Он засыпал меня комплиментами: «Вы ничуть не изменились», и такими преувеличенными похвалами, что мне стало стыдно за свои скромные «подвиги».

Не понимаю, откуда Мария узнала мой адрес. Правда, жила я в той же гостинице, что и в начале войны, но как она догадалась искать меня там. Мария так настаивала, что я в конце концов согласилась прийти к ней позавтракать. После нашей последней встречи у меня остался весьма неприятный осадок, но годы, протекшие с тех пор, показали всю ничтожность наших тогдашних размолвок. Я познакомилась с мужем Марии, журналистом, имя которого было для меня пустым звуком. Жили они в прекрасной квартире возле площади Этуаль. В конце концов встреча с Марией — частью моего прошлого — обрадовала меня. Она была по-прежнему хороша, хотя и раздобрела, раздалась в бедрах. Примерная девочка с тщательно причесанными локонами, вылитая мать, смотрела на меня круглыми голубыми глазами; кроме нее, у Марии еще два мальчика-близнеца, которых мне покажут, когда они проснутся.

— Вы же не хотели иметь детей до конца войны!

— Ну, когда немцы вступили в Париж, я поняла, что мир не за горами! — воскликнула Мария.

Я прекрасно у них позавтракала, только мне все время было как-то не по себе, словно я попала в чужую страну; я еще не вошла в колею, не привыкла еще к подобранной со вкусом мебели, к серебру, к почтительному обращению слуг; пора забыть тазы с кувшинами, искусственные цветы в вазах, фотографии молодоженов на камине, плиту, на которой сама готовишь, клеенку на столе, картофельные очистки.

За завтраком разговор, естественно, шел об освобождении Парижа, о баррикадах, о французских нацистах, стреляющих с крыш, о сдающихся в плен немцах. Антинемецкий пыл Марии не поддавался описанию. Перед самым завтраком пришел муж Марии — солидный, холеный господин с низким, вкрадчивым голосом. Словно поверяя некую тайну, он рассказывал, и очень хорошо рассказывал, эпизоды уличных боев, анекдоты, различные сценки, которые ему удалось увидеть, когда он колесил по Парижу со своей «десяткой». Услышав, что я собираюсь жить в гостинице, супруги принялись горячо уговаривать меня переехать к ним. У них есть комната для гостей, недопустимо, чтобы после всего пережитого я осталась в гостинице, когда у них столько места. Во имя нашей старой дружбы, во имя Женни я должна поселиться у нее, у них…

После завтрака меня провели в комнату для гостей. Чудесная комната. Рядом с ней есть небольшая гостиная, если я осчастливлю их, приняв приглашение, мне отведут также и эту гостиную, таким образом у меня будет настоящая квартирка. Мария открыла дверь этой гостиной, и мне первым делом бросились в глаза козетка Женни… ее большой диван… один из ее Ренуаров. Я едва осмелилась переступить порог. И без сил опустилась на диван, о! Я узнала бы его на ощупь среди тысячи других! Закрыв глаза, я представила себе Женни, сидящую на козетке, и Рауля против нее: «Видишь ли, Анна-Мария, этот человек утверждает, что любит меня… Вот я и подумала: раз никто никого не любит, чего ради ему любить меня?..»

Я открыла глаза, увидела голубые, навыкате глаза Марии, ее широкие бедра, увидела саму Марию среди вещей, принадлежавших Женни, и поняла, что не могу поселиться здесь. Марию, казалось, искренне огорчил мой отказ, она чуть не плакала, и даже муж ее был как будто разочарован. Меня тронула их сердечность, я всегда судила Марию довольно строго и не ожидала встретить такую привязанность к себе. Но, видно, люди после сильных потрясений меняются.

Актер был в военной форме, с рукой на перевязи. Он чуть не задушил меня здоровой рукой, невозможно описать его радость. Долго, долго рассказывали мы друг другу все, что произошло с нами за эти годы… Как хорошо, что уже отменили комендантский час! Актер проводил меня до самых дверей гостиницы.

— Да, — спохватился он, — чуть не забыл, как вам нравится наша патриотка Мария? Хороша, нечего сказать.

— Она пополнела, — ответила я, — и, вероятно, поэтому стала как-то мягче, человечнее…

— Что! — рявкнул актер. — Значит, вы видели эту тварь, эту доносчицу! Она якшалась с бошами. Вас она называла не иначе как «продавшаяся», «объевреившаяся», «террористка»! И муж ее такая же сволочь — оплот «Же сюи парту»![16]

Я растерялась. Прежде чем пойти к старенькой тете Жозефине, надо навести справки, не напроказила ли и она за это время. Если только она не умерла.

А Жако стал большим человеком, он полковник, и так далее. Ни на что, кроме работы, у него не хватает времени. Но так живет большинство моих друзей: людей мало, работы непочатый край, а жизнь такая трудная… Метро приходится брать приступом, в домах ни электричества, ни газа, телефон работает с перебоями, к ресторанам не подступиться… После первых радостных встреч люди теряют друг друга из вида, и вскоре в этом столпотворении остаешься совсем одна.

Париж страшен. Будто его съела ржавчина, он как металл, слишком долго пролежавший в воде… а вернее, в проявителе… Без этих проклятых немцев мы, возможно, так бы никогда и не узнали, что представляют собой наши друзья и знакомые. Но я предпочла бы жить в неведении. Предпочла бы не знать, что такой-то или такая-то, с виду самые обыкновенные люди, на деле оказались героями. Предпочла бы лучше не знать, на какие подвиги способен человек, чем убедиться в его героизме такой высокой ценой. Вот что она сделала с нами, Германия…

Но теперь я говорю не о погибших, а о тех, кто остался в живых. Дружба отхлынула от меня, словно море в час отлива. Еще вчера у меня было множество друзей, ведь в те времена дружба завязывалась так быстро, что десять дней стоили десяти обычных лет. Но вот все снова стало на свое место, и я не знаю, чему теперь верить и какова настоящая сущность вещей. Лица друзей меняются: как будто в течение четырех лет мы видели лишь общий контур, а теперь вдруг начинают вырисовываться отдельные черты. Происходит то же самое, что с человеком после окончания военной службы или по выходе из пансиона: он возвращается в свою среду, к семейным привязанностям, к временно покинутым делам и мыслям, вновь обретает свое общественное положение, материальную самостоятельность… И хотя вы и сидели вместе в окопах, хотя есть у вас общие воспоминания — волнующие, страшные, смешные, милые, — каждый возвращается на то место, что занимал до войны. Война осталась за скобкой. Теперь все мы уже бывшие бойцы.

Я пытаюсь закрыть скобки, начать жить, как будто ничего не было. Фильм «Жанна д’Арк» с Женни в заглавной роли идет с огромным успехом. Сегодня, когда все поблекло — и воспоминания, и ненависть, и солидарность, — одна лишь Женни в своем пророческом фильме подымает нас до уровня чувств, взбудораженных живительной силой патриотизма тех героических лет. Не всякому по плечу накал страстей. И ненависть ко злу у многих была лишь страхом и инстинктом самосохранения. Так те, что сегодня позволяют себе роскошь быть милосердными, на деле — просто безвольные трусы. Душевный Мюнхен! Нам не позволят встать на защиту наших детей, но по-христиански спасут несколько убийц… И к тому же терпимость значительно расширяет круг наших знакомств.

Я по-прежнему живу в гостинице. За мной тут ухаживают, как за родным детищем. Однажды коридорный, тот самый, что в день моего возвращения из тюрьмы преподнес мне два яблока, доложил, что меня спрашивает внизу какая-то дама — мадам Боргез. Это имя всегда пронзает меня, как молния.

Это оказалась жена Жан-Жана. Неузнаваемая, страшно похудевшая… Ее голубые глаза глубоко запали в темные орбиты.

— Аммами! — сказала она и бросилась передо мной на колени.

— Это не в моей власти! — сказала я.

— Сделайте хоть что-нибудь, хоть что-нибудь…

Почувствовала ли я жалость?

— Приговорен к смерти… Они приговорили его к смерти!

Я могла лишь поднять ее, усадила в кресло, дала стакан воды. Я тоже была в отчаянии. Но по другим мотивам. По совершенно противоположным мотивам. «Они приговорили его к смерти…» Кто это — они? Те, кто для Ядвиги, жены Жан-Жана, — они, для меня — мы… Ничего не могу для нее сделать. Даже если бы хотела. Париж как войлоком обит, — сколько ни кричи, никто не услышит. В какую дверь стучаться?

— Но, бедная моя Ядвига, скажите, к кому же, по-вашему, мне бежать? Я ведь — ничто, я никого не знаю… Не ломайте руки!.. По чести…

По чести я должна была бы сказать ей, что «они» правы. Зачем она пришла меня мучить? Что мне до Жан-Жана?.. Терпимость расширяет круг знакомств… Какое отдохновение — перестать ненавидеть. Когда-то Женни дала Жан-Жану сто тысяч франков, которые он у нее выпросил. «Это все-таки мой старший брат…» Как бы сейчас поступила Женни? Но все равно от меня ничего не зависит.

Думаю пойти поглядеть на детей Марии, а также навестить злосчастного хирурга, «активно сотрудничавшего с немцами», которого выпустили из тюрьмы. Шутка ли — мировая знаменитость, ученый, чьи работы о нервной системе и о расизме произвели переворот в науке! Ничего не понимаю. Война не кончилась, еще дерутся на Рейне.

Я глубоко несчастлива. Несмотря на вести о детях и на то, что я собираюсь к ним на Острова. Слишком трудно живется сейчас в Париже, чтобы везти их сюда. Попробуем склеить разбитую семью, вновь познакомиться, приноровиться друг к другу. Кто знает, что они делали и думали все это время… Я уже плыву по крутым волнам Тихого океана, я уже далеко от Парижа, где все происходит не так, как мне, в простоте душевной, представлялось… Сердца вновь ушли в свою скорлупу, руки мои шарят в пустоте, не встречая дружеской руки. Люби ближнего своего, как самого себя! Ведь любили же мы друг друга перед лицом врага, значит нам доступна любовь, значит любить друг друга можно… Так неужели же любят только, объединившись против. А если — за? Не знаю, но никогда мне еще не было так страшно.

Париж, 1945

Книга вторая

Вооруженные призраки

I

He могу ни о чем другом говорить, не могу ни о чем другом писать, не могу ни о чем другом думать. Никто мне не отвечает, — значит, никто меня не слышит; я мечусь, но никто этого не замечает. Ничье лицо не выражает ужаса, — значит, никто ничего не видит и не слышит. Просто все куда-то исчезли. Нет никого. Представьте себе сумасшедшую, которая пишет любовное письмо: на четырех страницах бесконечно повторяются выведенные каллиграфическим почерком три слова: «Я вас люблю». Не сошла ли я с ума, ведь я готова исписать страницу за страницей одним лишь словом: «Никого». Каждый копошится в своем углу. Для кого мы все копошимся? Ни для кого. Для кого копошусь я? Кто они, эти люди, которых я хочу силком заставить быть счастливыми? Что пользы в счастье, которое заставляют принимать силком, как ребенка касторку? Чего можно добиться таким путем? Только собственного несчастья.

После пяти лет разлуки я вновь обрела семью: во время войны я застряла во Франции, они — в колонии. Теперь я вновь обрела детей, мужа, домашний очаг, но лишь для того, чтобы все потерять окончательно. Франсуа, мой муж, только что вышел из тюрьмы. Наш дом на Островах стоит пустой. Одни говорят, будто всю мебель вывезли два месяца назад, когда арестовали Франсуа, другие утверждают, что вот уже четыре года, как ее продали за долги; а служанка, старая туземка, клянется, что мебель у Мишели, любовницы Франсуа. Выйдя из тюрьмы, мой муж отправился прямо к Мишели, мы виделись с ним всего лишь один раз.

Я сижу на веранде, подо мной — сад, но я смотрю поверх него, смотрю сквозь листву громадных кокосовых пальм на туго натянутый голубой атлас бухты, на ожерелье из белой пены, вскипающее там, где волны разбиваются о коралловый риф. Дом пуст, а заброшенный сад заполонили цветы и зелень. Волны густого аромата настигают меня, дурманят. Я думаю о Европе, о пыльной, иссохшей, блеклой, по сравнению с этим садом, Европе. По дороге, пролегающей между садом и кокосовыми пальмами, проходят туземцы, рослые, статные; они не смотрят в сторону дома, в мою сторону. Они знают обо мне и о Франсуа все, знают, как обставлен наш дом и как мы одеваемся, им известны наши мысли и намерения, наши недуги и мечты…

За моей спиной — большая комната, в ней только одна табуретка, а на табуретке — патефон. До меня доносится старая, как мир, мелодия, мелодия пятилетней давности, возгласы, восклицания, шарканье ног… Пластинка кончается, и я слышу голос моей дочери: «Она вполне порядочная женщина, никогда не принимала участия в Сопротивлении, во время оккупации жила с немцем, не с австрийцем, а с самым настоящим немцем…» Снова раздается музыка и шарканье ног: мои дети, Лилетта и Жорж, танцуют свинг.

В восемнадцать лет Лилетта вполне сформировавшаяся женщина. Под здешним солнцем девушки созревают быстро. Она собирается выйти замуж за англичанина-плантатора, — друга своего отца. Сорок лет, огромное состояние. Плантатор и прекрасная туземка… Потому что — таково своеобразное проявление закона мимикрии — у Лилетты, уроженки Парижа, смуглая кожа, широкие плечи пловчихи и узкие, как у туземок, бедра, а на неподвижном лице — глаза без блеска, словно вылинявшие на солнце. Только они у нее голубые, и это производит странное впечатление, почти как звезда во лбу. Моя дочь красива и ничуть не похожа ни на меня, ни на Франсуа.

Сын мой, Жорж, пьет ром и волочится за девчонками. В пятнадцать лет! Вот он похож на меня, только волосы у него светлее моих; то ли выгорели на солнце, то ли кажутся такими из-за смуглой кожи. И глаза у него мои, серые.

Недаром в 1939 году я решила вернуться во Францию, я понимала, что детей пора увезти с Островов… Франсуа, казалось, был согласен со мной, а может быть, просто решил отделаться от нас, кто его знает? Я уехала вперед, чтобы подготовить все к приезду семьи, найти квартиру, школу… Разразилась война и на пять лет отрезала меня от семьи.

Страшная встреча. В послевоенной Франции будут десятки тысяч разводов.

Вот я снова в Париже, а в ушах у меня звучит голос дочери: «Она вполне порядочная женщина, никогда не принимала участия в Сопротивлении и жила с немцем…» О ком она говорила? Ведь на Островах никогда не было немцев. Я ей не нужна. Она выходит замуж за англичанина-плантатора, друга своего отца. Я приехала слишком поздно. А Жорж, тот… В день моего отъезда он вошел в пустую комнату, мою бывшую спальню, где я причесывалась, сидя на табурете перед висящим на гвоздике зеркальцем. Зарывшись лицом в мои волосы, он разрыдался: «Мама!» В детстве, бывало, он намотает прядь моих волос себе на пальчик и говорит: «Посмотри, я на тебе женюсь, вот обручальное кольцо…» А теперь, уткнувшись в мои волосы, Жорж плакал, как маленький мальчик, да он и есть маленький, бедный, исстрадавшийся мальчик, который стыдится своей матери, потому что она принимала участие в Сопротивлении. Он счел бы себя предателем, если бы отрекся от сестры, от отца, от тех шалопаев, с которыми дружит… Он говорил со мной, как влюбленный: «Мама, красавица моя, ты уедешь, ты бросишь меня…» С тех пор как я вернулась в семью, я жила в непрерывном отчаянии, теперь оно перелилось через край… Если б можно было увезти его с собой!

Но я знала, что Франсуа не отдаст мне сына. Франсуа способен на все. Ему известно, что я отказалась хлопотать за него, когда его посадили. Коллаборационист есть коллаборационист. Франсуа способен на все. Страшно даже представить себе — человек, «способный на все». Попытайся я увезти Жоржа, и отец похитил бы его, изобрел бы какую-нибудь дьявольщину, стал бы его мучить в отместку мне. Не посчитаться ни с чем, лишь бы сохранить сына? Если бы не пятилетняя разлука, я бы пошла на это. Но все пережитое за пять лет встало между нами, как баррикада. Я пробовала перейти на их сторону, но лишь напрасно разрывала себе сердце: я не могу больше соединиться с моими близкими. Я потеряла все, что составляло смысл моей жизни, смысл жизни стольких женщин, стольких матерей: дети, их благополучие, их занятия, хозяйство, носки, кухня…

Я покинула Острова. Я постаралась забыть все — атласные воды, пламенеющие цветы, насмешливый голос дочери, слезы Жоржа, белесый взгляд мужа, мутно-зеленый, как абсент, которым Франсуа насквозь пропитан… Я уехала не из-за мужа, он для меня будто бы никогда и не существовал. Но останься я, и он, по всей вероятности, убил бы меня, потому что в его мозгу, отравленном алкоголем, засела одна мысль: все его несчастья, отупляющее существование колониального врача, то, что он опустился, обленился до одури, — все это моя вина! Тюрьма доконала его: слишком он трусил, слишком многое ненавидел… Сейчас это душевнобольной. Мне сказали, что он бьет Мишель, однажды ее вырвали из его рук полумертвой… Ну и пусть! Таков удел всех Мишелей… Женщина для временных утех морских офицеров, полутуземка, унаследовавшая все пороки и черных и белых. Немало слез пролила я из-за нее. Век не забуду тот день, когда в Париже я узнала, что после моего отъезда Франсуа перебрался к ней вместе с детьми… Мишель не злая, она даже любит моих детей, но воспитала их по своему образу и подобию. Лилетта могла бы стать просто девкой, которую подбирают на пляже, но практическая сметка спасла ее… А вот мой бедный Жорж, мой милый шалопай, что-то готовит ему жизнь?

Я в Париже. В той самой привокзальной гостинице, куда в 1939 году Женни, моя Женни, которую я знала со дня ее появления на свет, пришла за мной. Я любила ее не меньше моих собственных детей и покинула ее только из-за Франсуа, который грозил мне разводом, если я не поеду с ним и детьми в колонии… Мы не виделись с Женни десять лет; молоденькая ученица Театральной школы приобрела всемирную славу. Женни приехала за мной в гостиницу и настояла, чтобы я поселилась у нее: когда-то она жила у меня, и теперь мы должны жить вместе. Я была застенчивой, молчаливой, незаметной, носила ситцевые платьица, сшитые на Островах, и по мере сил противилась Женни, которая всюду водила меня за собой… Я думала только о своих детях, о том, чтобы найти для них квартиру, подыскать школу…

Потом произошло непоправимое: самоубийство Женни. Затем — война.

Если б Женни увидела меня сегодня, она не узнала бы свою Аммами. Война, оккупация вынудили меня вести жизнь, для которой я, по-видимому, была создана, хотя на первый взгляд в это трудно поверить. Ничего подобного я даже не могла себе вообразить. Должно быть, существует немало людей, которые живут не той жизнью, для которой созданы, но семья, среда пустили их раз навсегда по каким-то рельсам, и если не произойдет крушения, они так и будут катиться вперед, не подозревая, что существуют на свете непроторенные пути. Но, поняв это, сразу сходишь с рельс, которые отполированы для тебя целыми поколениями… До отъезда в колонии я жила с мужем, детьми и Женни на улице Рен, в квартире, похожей на все квартиры этой улицы. У Франсуа была практика, обычная для районного врача, — от нее не разбогатеешь, — я заботилась о детях, о Франсуа, радовалась молодежи, которая бывала у нас из-за Женни… В колониях мы жили точно также, только без Женни, без Парижа, жалкое провинциальное прозябание, уж на что я нетребовательна, но и мне не хватало воздуха, и я задыхалась. В Париж я вернулась настоящей провинциалкой.

Затем пришла война, оккупация, и я сошла с рельс.

II

В 1945 году никто не пришел за Аммами, Анной-Марией, мадам Франсуа Белланже в привокзальную гостиницу. Когда в 1939 году она после десятилетнего отсутствия вернулась в Париж, у нее там не было ни одного близкого человека, но Женни, райская птица из сказки, тут же взяла ее под свое крылышко. На сей раз, в 1944–1945 годах Анна-Мария отлучилась ненадолго — только на Острова и обратно — и за такой короткий срок, казалось бы, не могла растерять друзей и знакомых… Но она никого не предупредила о своем приезде. Эти люди были для нее теперь никем. Всю свою первую парижскую ночь Анна-Мария бродила из угла в угол по комнате, в ночной рубашке, не замечая ни вокзальных огней, ни шаривших по комнате фар грузовиков и джипов, будивших воспоминания о прожекторах военного времени, не слыша клаксонов и автомобильных гудков, напоминавших вой сирен. Откуда этот неумолчный гул самолетов, теперь уж вовсе неуместный? Анна-Мария не задернула штору, не зажгла свет. С распущенными волосами шагала она по комнате, закрыв лицо руками. Она двигалась бесшумно, босые ноги легко скользили по облезлому ковру, губы беззвучно шевелились. Анна-Мария производила не больше шума, чем туман над болотом, над этим болотом с блуждающими огоньками джипов и реющими в воздухе гигантскими стрекозами.

В 1945 году Париж не видел весны. Зиму сразу сменило лето. В одно прекрасное утро деревья зазеленели, ноги девушек покрылись загаром. Ночи стали теплыми. Зима 1944–1945 года. Вокруг Парижа — безлюдье заснеженных дорог, ползущие шагом, задыхающиеся паровозы, неподвижные, вмерзшие в лед Сены баржи. Нечем топить, нечего есть. В домах текло со стен, выстиранное белье не сохло, а замерзало; в учреждениях у служащих перо выпадало из окоченевших, как у трупа, пальцев; в универмагах продавцы превратились в дедов-морозов и, не рискуя растаять, стояли вплотную к обледеневшим батареям центрального отопления, в театрах у актеров отшибало память от холода, а зрители в зимних спортивных костюмах аплодировали и стучали ногами, чтобы согреться; в редких кафе, обогреваемых жаровнями, посетители теснились поближе к огню; деревья превратились в сухостой, все соки в них застыли, как кровь в человеческих жилах. Их голые серые стволы вдоль набережных, проспектов, скверов, в Булонском лесу, в Тюильри и в Пале-Ройяле окоченели словно трупы… И вдруг за один день сухостой расцвел, как посох Парсифаля. Появилась сирень на тележках, косые тени под сводами улицы Риволи, солнечные блики на трибуне площади Согласия, на трибуне, оставшейся там со времени последнего парада, солнечные блики на подпорках, заменяющих колонны гостиницы «Крийон», на развороченном углу здания министерства Морского флота, против входа в метро, на цветах, возложенных прямо на тротуар перед мраморными досками с именами павших здесь в дни Освобождения.

Эта весна-лето разыгралась совсем неожиданно, словно нарочно к возвращению Анны-Марии, и едва она вышла из вокзала, как Париж немедленно ею завладел. Воздух звенел от самолетов, парящих в небе, будто стаи перелетных птиц, а народу на улицах было столько, что Анна-Мария остановилась, стараясь понять причину суматохи: а это просто оттаивал Париж! Париж, до краев переполненный нахлынувшими со всей Франции людьми, а также американцами с их джипами и тяжелыми грузовиками, чье появление, казалось, предвещало счастье еще в ту пору, когда впервые на дорогах раздался этот особенный, дотоле не слыханный, ни на что другое не похожий грохот. Анна-Мария шла по улицам Парижа. Женщины уже не носили шляп в виде башен, придуманных в пику немцам… С каким вкусом они одеты!.. Парижанки… Как все красиво в Париже!.. У ювелиров на улице Мира по-прежнему выставлены драгоценности. Анна-Мария тут же вспомнила Жако, ведь он работал для Картье: Жако, он же полковник Вуарон. Неловко беспокоить человека, который так занят. Жако, несомненно, был бы рад повидаться с ней. Впрочем, его, наверно, нет в Париже, — очевидно, он где-нибудь в Германии, принимает участие в последних боях… Никого… Вандомская площадь еще краше прежнего. В одной витрине — сиреневые шарфы, в другой — боа из страусовых перьев, значит, мода уже отвоевала себе право на сумасбродства! Перед дверью Герлена американские солдаты образовали очередь. Целая очередь из одних только американских солдат… Анна-Мария остановилась: может быть, они реквизировали магазин Герлена под контору или ресторан? Нет, это все тот же Герлен-парфюмер: в витрине выставлены флаконы духов…

Какой-то парень, остановившись возле Анны-Марии, тоже глазел на американцев. До чего же он был нелеп: короткие пузырящиеся штаны цвета хаки были ему явно широки, явно велики, были и немецкие сапоги, зато куртка была мала, чересчур мала… Парень оброс всякой кладью: за спиной рюкзак, в одной руке картонный чемодан, под мышкой круглый, перевязанный бечевкой узел, и еще один узел в другой руке. Хотя он был острижен под машинку, угадывалось, что волосы у него пшеничного цвета… Хорошее лицо, круглое, несмотря на худобу, а голубые, как у новорожденного, глаза смотрели растерянно и внимательно. Наконец он оторвал свой взгляд от американцев и пошел дальше, останавливаясь у витрин и оглядываясь на прохожих. Анна-Мария шла следом за ним. Она тоже останавливалась у витрин, тоже оглядывалась на прохожих. Оба они были репатриированными. Дамский парикмахер особенно заинтересовал их: в обеих витринах лежали прекрасные косы и белокурые локоны, тут же стояла дама из розового воска, в легчайших как дым завитках. Оказывается, прическа Анны-Марии — косы вокруг головы — сейчас самая модная, а она и не подозревала этого. Рассматривая витрину, молодой репатриант провел рукой по своему золотистому жнивью. Вот он причесан не по моде! Анна-Мария посмотрела на него с умилением. Потом внимание их привлекла колбасная с коробками гусиного паштета. Здесь все стоило так дорого, что, казалось, на товарах проставлены не цены, а номера. Молодой репатриант, а следом за ним и Анна-Мария перешли на другую сторону полюбоваться чемоданами. Он дважды оглянулся на хорошенькую девушку… потом на молодцеватого кавалериста в голубой фуражке… Парень уже собрался было перейти обратно на ту сторону — что-то, видимо, его там заинтересовало, — как вдруг появилась старая женщина, сна шла им навстречу усталой походкой, еле передвигая натруженные ноги. Черный шелк, морщины, изможденное лицо. Если не она сама, то ее близкие побывали на фронте — сын, внук, дочь… Она была без шляпы, ветер трепал ее седые волосы, седые волосы, выкрашенные в ярко-фиолетовый цвет. На сей раз чаша переполнилась, потому что парень, очевидно бывший военнопленный или лагерник, словом, репатриированный, сбросил вдруг свою кладь прямо на тротуар:

— Ну и ну! — произнес он вслух.

И так как, кроме Анны-Марии, рядом никого больше не было, он поделился своими чувствами с ней.

— Сдохнуть можно! — воскликнул он.

Старая дама продолжала свой путь. Старая, грустная и почтенная дама с седыми волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет. Анна-Мария улыбнулась пареньку. Через неделю ей уже будет непонятно, почему от этого «сдохнуть можно». Ее перестанет удивлять, что старая дама, у которой, наверное, много горя, красит волосы в фиолетовый цвет. Молоденький репатриант продолжал свой богатый сюрпризами путь; Анна-Мария свернула на улицу Сэн-Рок, пересекла Тюильри. Париж был неописуемо прекрасен! В Тюильри полно цветов, небо по-прежнему голубое. В Париже никто не позволяет себе распускаться, в Париже румянятся даже на смертном одре… Анна-Мария почувствовала себя какой-то пропыленной, несвежей, достаточно уехать из Парижа на три месяца, чтобы безнадежно от него отстать. Она дошла до набережной… вот и Сена… Когда Анна-Мария думала о Париже, она всегда представляла его себе таким, каким видела его сейчас отсюда; так, думая о человеке, всегда представляешь его себе в той же одежде, на том же месте… Длинная, длинная стена Лувра, классического парижского серого цвета над серой Сеной… Но она всегда забывала представить себе белые отметины, оставленные пулями на этих серых стенах. А вот деревья на сказочных набережных, излучины Сены, Большой дворец, Эйфелеву башню — все это она умела воскрешать в своем воображении…

Но что это за толпа на другом берегу, возле вокзала Орсе — вереницы автобусов, фургонов, грузовиков? И они все прибывают и прибывают! Сколько машин! Похоже на колонны немцев, бежавших по дорогам Франции в августе 1944 года. Анна-Мария перешла на ту сторону и двинулась вслед за толпой к вокзалу Орсе.

Весь день Анна-Мария провела здесь, возле этого вокзала. И второй день и третий. Машины, толпы встречали возвращающихся на родину военнопленных, сбывалась многолетняя мечта: возвращались военнопленные. Что могло быть фантастичнее того, что здесь происходило: осуществившаяся мечта, чудо, как если бы встал и пошел паралитик, прозрел слепой, воскрес мертвец… Возможно, пройдет некоторое время и паралитик скажет, что ему некуда идти, что начальник канцелярии отравляет ему жизнь, прозревшему придется просить милостыню, — а зрячему труднее протягивать руку, чем слепому, — что же касается мертвеца… Военнопленные слезали с грузовиков со своими узелками и картонными чемоданчиками. Их вынесла сюда волна освобождения, кого раньше, кого позже, неожиданно, стихийно; они не могли предупредить родных, и каждый из них будет для кого-то нечаянной радостью, чудом. А пока что их встречает толпа, безымянная толпа Парижа, молчаливая, дружелюбная, приодевшаяся, заменяя и семью и друзей, и вместе с толпой их встречает ранняя весна, знамена и тысячи рук, которые машут в знак приветствия… Все происходит так, как они себе представляли целых пять лет! Удивительно тихие и терпеливые, они ждут, когда придет их черед слезать с грузовика, они молчат, но готовы пожать любую протянутую руку, ответить на любой вопрос и рассказывать, рассказывать, рассказывать… Анна-Мария, одинокая в этой толпе, упивается их счастьем. Она не думает больше, что мир пуст, она принимает свои иллюзии, она стоит здесь, в толпе, пьянея от счастья этих людей.

Она возвращается в гостиницу с наступлением ночи. Улицы пустеют. Зажигаются редкие фонари, постепенно Парижу возвращают его огни, осторожно, как дают пищу изголодавшемуся человеку. Созвездие площади Согласия уже проступает явственнее и почти целиком, как звезды на безоблачном небе. Анна-Мария оборачивается: там, на левом берегу, ярко горит освещенный огнями вокзал Орсе. В уснувшем городе всю ночь не перестают подходить к вокзалу машины с военнопленными. Перед внушительным порталом, украшенным знаменами, еще толпится народ, будто Париж выслал сюда огромную делегацию.

Анна-Мария спала, убаюканная неумолчным рокотом самолетов, летевших на бреющем полете над самыми крышами Парижа: они привозят людей, все новых и новых людей, и высаживают их на французскую землю…

III

Найти жилье оказалось нелегко, почти невозможно. Но Анна-Мария располагала деньгами. В Париже с его черным рынком, рента, завещанная ей Женни, была не бог весть что, но Анна-Мария унаследовала и драгоценности Женни, драгоценности из Тысячи и Одной ночи, работы волшебника Жако. Она продала кольцо, которого ни разу не видела на руке Женни; Анна-Мария рассталась с ним без сожаления: оно было для нее только материальной ценностью. Она ушла от вокзальных шумов, ничем не похожих на шумы вокзала Орсе, и переехала в VI округ, в старый дом, одной стороной выходящий на набережную, а другой — на узкую улочку. Анна-Мария отнюдь не была провинциалкой, и уже через неделю после приезда поняла, что в этом раненом, всего лишенном Париже победно звенят деньги, вернее, не звенят, а шуршат, как сухие листья, что здесь можно продать и купить все, что угодно, если не скупиться и знать, где делают дела. Достать можно было все — квартиру, книги, драгоценности, ветчину, вино, ткани, сигареты, мыло, чулки… Париж, с нездоровым румянцем на щеках, шумел, кряхтел, мурлыкал, горланил, шушукался; люди возвращались из плена, из концлагерей, из изгнания; воздух был насыщен ужасом разоблачений, скелеты и трупы замученных лишали людей сна. Случалось, ночью на четвертый этаж, где жила Анна-Мария, доносился крик: «Караул! Воры!» Средневековье, пронизанное шумом джипов и площадной бранью.

Квартира, которую нашла Анна-Мария, была одной из тех, что до войны занимали американцы, проводившие все свое время между Монпарнасом и Монмартром, между чашкой кофе с молоком в кафе де Дом и шампанским в ночных кабачках. Помещение сдавалось с мебелью; американка, которой оно принадлежало, вероятно, возвратилась на родину, и за все годы войны никто не обратил внимания на эту брошенную квартиру, Анна-Мария могла бы провести здесь всю жизнь, никем не замеченная. Это был один из редких в Париже домов, где вы не сталкивались с консьержкой, ибо привратницкая выходила в сторону набережной, а подъезд — на улочку. Дверь подъезда на ночь не запиралась. Все квартиры на этой лестнице пустовали: их бывшие хозяева — американцы — уехали обратно в Америку.

В течение четырех лет эти стены хранили разнообразные свидетельства незадачливой любви американки к Парижу и к векам, предшествовавшим открытию Нового Света, и теперь то, что было закупорено тут, порядком отдавало затхлостью. Здесь еще царила мода на изделия из молочно-белого стекла, на подвенечные букеты под стеклянными колпаками, на заключенные в бутылку кораблики, на цветные вазы в форме руки, и одновременно страсть к массивным нормандским шкафам; деревенские столы, старинные ткани и статуи святых, снятые с папертей, загромождали маленькую гостиную… В кухне — кастрюли с вмятинами и посуда из желтого фаянса, хорошей работы, но выщербленная. Желтая и фисташковая краска на деревянных панелях в столовой, маленькой гостиной и спальне, из которых и состояла квартира, совсем облупилась.

Можно было подумать, что Анна-Мария кого-то ждет: она наводила чистоту в квартире, заказывала себе платья… Она не виделась еще ни с кем из знакомых, если не считать модного портного, к которому ее когда-то водила Женни. Пять лет, которые потрясли мир, оказались бессильными что-либо изменить в ателье, здесь все только обновилось, стало еще более щегольским… драпировки, ковры… и даже сам портной — Анна-Мария не сразу узнала его, так он раздобрел. В память Женни Боргез он пожелал лично заняться мадам Белланже.

— Как прискорбно, что Женни Боргез не довелось увидеть коллекцию моих последних моделей! — сказал он.

Услышь эти слова Женни, она бы смеялась до слез. Но без Женни это было не смешно.

Фильм «Жанна д’Арк» шел вторым экраном. Анна-Мария ходила его смотреть. Пророческий фильм, причина стольких несчастий в жизни Женни, сначала запрещенный цензурой, потом триумфально прошедший по экранам, теперь преспокойно шел в захудалых кинотеатрах. Фильм не устарел, и Женни была в нем молодой, восхитительной, живой…

Анна-Мария к чему-то готовилась, хотя никого не ждала. Продуктовые карточки она отдала консьержке, очень неряшливой, обремененной детьми женщине, ютившейся в тесной привратницкой, а сама Анна-Мария питалась в ресторанах или вовсе ничего не ела. Всем прочим, кроме хлеба — кофе, чаем, сахаром, — ее снабжала женщина, которую ей прислал портной. Явилась она под предлогом продажи белья.

— У меня есть белошвейка, — сказал портной, — которая освободит вас от всех забот; правда, берет она дороговато, но зато достает все, что угодно…

Анне-Марии было неприятно принимать у себя кого бы то ни было, ей казалось, что она тем самым снимет с окон и дверей этой чужой квартиры печати, ею же самой наложенные.

Вот почему, услышав дребезжание колокольчика (в квартире не было электрического звонка, американка, следуя моде былых времен, повесила у входной двери длинную, вышитую крестом ленту), Анна-Мария открыла не сразу, у нее замерло сердце. Что-то неведомое получит доступ в эту квартиру… Она очутится с глазу на глаз с чужим человеком. Колокольчик звякнул еще раз. Анна-Мария встала: что ждет ее там, за дверью? Непростительная с ее стороны опрометчивость!

Белошвейка оказалась милейшей особой. Сперва занялись бельем. Руки ее со знанием дела перебирали муслин, кружева и шелк. Помогая Анне-Марии надеть комбинацию, она присела на корточки, отчего приоткрылись ее колени и ляжки до розовых штанишек. Кожа, как у младенца. Лицо строгое и нежное, яркую белизну его особенно подчеркивали черные гладкие волосы. И глаза у нее то, что называется — красивые. Она громко восторгалась Анной-Марией — какие руки, ноги, какая грудь! Анне-Марии даже стало неловко, но, как известно, комплименты всегда попадают в цель. Затем занялись ветчиной, от которой Анна-Мария отказалась, и шоколадом — Анна-Мария оставила его себе целый килограмм, — взяла она также мыло, шелковые чулки и заказала чай и кофе. Цены на все были действительно бешеные, и Анна-Мария почувствовала стыд, словно ее уличили в каком-то тайном грехе. Белошвейка уложила белье в картонку, и Анна-Мария заперла за ней дверь двойным поворотом ключа. Затем живо обернулась: ей почудилось, будто в высоком зеркале, обрамленном вытертым зеленым плюшем, мелькнула чья-то, не ее, тень. Она подумала, что дальше так продолжаться не может, пора покончить с одиночеством.

IV

— Ваше настроение мне не нравится, — говорил Жако, он же полковник Вуарон, — хватит! Как это можно сидеть в промозглой квартире, бездельничать и отравлять себя воспоминаниями. Полно, полно, Аммами, когда-то вы были смелой женщиной…

Они сидели на узких деревенских лавках, за столом с желтыми тарелками, поставленными на плетеные салфеточки из рафии. Приятно было видеть дружеское лицо Жако, его крупную светловолосую голову, голубые глаза, так не вязавшиеся с грубоватым обликом этого грузного, слегка обрюзгшего человека, с его дубленой кожей и резкими морщинами. На Жако все сидело мешком; с последней встречи он еще располнел, американский френч собирался на груди складками. Никак нельзя было предположить, что Жако силен, как богатырь.

— Я была смелой, — сказала Анна-Мария, — когда это было просто. К тому же теперь я осталась совсем одна.

— Тогда выходите снова замуж.

— Чудесная мысль.

— А почему бы вам не выйти замуж? Что в этом особенного? Вы молоды, хороши собой…

— Мы с вами старые знакомые, Жако. Вам ли не знать, что я не молода…

Жако внимательно посмотрел на ее голову в венце туго заплетенных блестящих кос, на ясные, серьезные глаза. Да, верно, она на десять лет старше Женни Боргез, значит ей сейчас… нет, лучше не уточнять… пожалуй, она действительно не молода, но, несомненно, хороша собой. Прежде он об этом не думал. Когда-то он слишком любил Женни, чтобы замечать Анну-Марию. Потом думал о ней только как о верном человеке, которому можно поручить любое задание. Аммами не трусила, не жаловалась даже в больнице, куда ее перевезли от этих мерзавцев-фермеров, бросивших ее, когда, раненная в ногу, с начинающейся гангреной, она лежала на куче навоза… За тот бессмысленный ночной поход наказывать было некого, во всем был виноват Рауль, но он и самого себя подвел под пулю. Сейчас, спокойно сидя за обеденным столом против Анны-Марии, Жако заметил, что он никогда прежде не смотрел на нее. Или, может быть, она сильно изменилась? Да, пожалуй, изменилась.

— Вы очень изменились, Аммами, — сказал он.

— Все изменились. Вы тоже: никак не могу свыкнуться с вашей формой, полковник! Я очень изменилась и, если бы можно было все вернуть, стала бы любовницей Рауля. Если бы я была его любовницей, возможно, жандармы не убили бы его!..

— Если бы это говорили не вы, я счел бы все сказанное просто скверной шуткой…

Но Жако тут же устыдился своих слов: Анна-Мария ничуть не шутила.

— Вы больны воспоминаниями, Аммами, и это мне понятно, но советую вам, как самому себе: не предавайтесь им. Займитесь чем-нибудь…

— Заведу себе любовника, — спокойно сказала Анна-Мария.

Жако встал:

— Простите, я не в силах больше сидеть на ваших деревенских лавках… Шутки в сторону… Послушайте, Аммами, вы же знаете, как редки в нашей стране настоящие люди. Война не кончилась, нацизм…

— Перестаньте, Жако, я читаю газеты… Знаю, что мы не выиграли войну, и вместе с тем не хочу этого знать… Состояние страны… вчера я видела одну белошвейку… Хватит с меня всего этого… Я хочу приятно проводить время. Заведу себе любовника…

— Для приятного времяпровождения?

Жако сел на диван, безжалостно смяв квадратные накидки из старинной парчи и соря вокруг пеплом.

— Заведу любовника, — упрямо повторила Анна-Мария, — это придаст мне уверенности в себе, вот так карманы спасают человека, который от растерянности не знает, куда девать руки. Мое отношение к мужчинам можно выразить несколькими трафаретными фразами: честолюбив, как мужчина; корыстолюбив, как мужчина; лжив, как мужчина; вероломен, как мужчина…

— Что они вам сделали?

— Мне? — Ничего. Но они — причина всех зол на земле и еще кичатся этим.

Жако курил. Несмотря на военную форму, он выглядел сугубо штатским. Через несколько дней в Париже наступит праздничное ликование. Победа. А он, Жако, уедет в Берлин, предоставив Анне-Марии развлекаться в одиночестве.

Теперь, когда ее уединение все равно было нарушено, Анна-Мария могла бы куда-нибудь пойти, кому-нибудь позвонить. Но она этого не делала. Жила, как прежде, до встречи с Жако, словно ждала кого-то, ждала тщетно. Кастрюли сверкали, она бегала на примерки, нормандский шкаф постепенно наполнялся, шляпные картонки громоздились одна на другую. Анна-Мария накупала себе целое приданое…

Ее часто можно было встретить в салонах известной модистки. Мадемуазель Жермена — усталая, слегка отяжелевшая, с глазами, какие бывают лишь у немолодых парижанок, — прекрасные, все изведавшие, снисходительные, грустные, хищные глаза — относилась к ней с симпатией. Анна-Мария привлекала ее. Мадемуазель Жермена стояла во главе всемирно известной фирмы, но она была романтична, как мидинетка, а мадам Белланже казалась ей таинственной, загадочной. Здесь, где всем было известно who is who[17] каждой клиентки, ее никто не знал; у нее, по-видимому, было много денег, она покупала, не задумываясь, не останавливаясь перед ценой и притом с полным безразличием к покупке. Когда мадам Белланже смотрит на себя в зеркало, что она в нем видит? Мадемуазель Жермена жила среди красивых вещей, и ей доставляло удовольствие видеть свои шляпы на красивой головке, они от этого выигрывали, становились еще краше. Все шляпки были к лицу мадам Белланже.

— Мадемуазель Жермена, — шепчет продавщица, пока та наблюдает за примеркой мадам Белланже, — вас просят… Графиня Р.

— Не пойду, — говорит мадемуазель Жермена, — я ее видеть не могу, она мне все шляпы портит…

— Но, мадемуазель, она уже три раза вас звала…

— Не пойду и все! Не обязана я…

— Ш — ш… — испуганно шепчет продавщица, с ужасом оглядываясь, не слышит ли графиня.

Но графиня без тени улыбки примеряет перед зеркалом шляпу за шляпой, профиль у нее унылый: отвислый нос, отвислый подбородок, отвислая кожа под подбородком… Вдоль стен большой квадратной комнаты сидят дамы и рассматривают себя в зеркалах; вокруг них порхают мастерицы с соломкой, лентами, вуалетками, птичками, цветами… Воздух насыщен соблазном. Здесь процветает искусство, уходящее корнями в почву Парижа, здесь обитает нечто необъяснимое, то, что зовется модой. Женский облик, повторенный зеркалами, никогда не выходит из моды точно так же, как живые цветы, как весь загадочный и легкомысленный женский мир.

— Она очень хороша, твоя шляпка, — хвалит старшую мастерицу мадемуазель Жермена и встает, чтобы опустить крыло птицы на нежный висок мадам Белланже. Старшие мастерицы — звезды этих салонов, и как всякие звезды, они капризны и взбалмошны, даже сама мадемуазель Жермена вынуждена им льстить… Мадам Белланже смотрит куда-то в сторону: чуть подальше в ряду отражений она узнает черные, что называется — красивые глаза: глаза белошвейки. На той нарочито строгий костюм, ей примеряют жесткое, сухое канотье, которое уродует ее. Анна-Мария слегка откидывается назад: белошвейку заслоняет высокая девушка, примеряющая шляпу с желтой птицей, осеняющей раскрытыми крыльями ее лоб… Черный рынок, очевидно, приносит белошвейке крупные барыши, раз она заказывает себе здесь шляпы. В этом канотье она похожа на гувернантку, которая крадет серебро, прививает детям дурные наклонности, принимает любовника в постели своих хозяев, пока те в театре, или занимается проституцией, что узнается лишь на двадцатом году ее безупречной службы… Белошвейка улыбнулась Анне-Марии. Мадемуазель Жермена перехватила улыбку:

— Вы знакомы с ней?

— Как сказать…

— У нас тут никто не сотрудничал с немцами, — продолжала мадемуазель Жермена. — Когда они приходили к нам, им показывали только самые уродливые модели. Ни одну из моих мастериц не угнали в Германию… На какие только уловки мы не пускались, лишь бы уберечь их… Некоторые сидели безвыходно у себя, и мы носили им еду на дом… А вот этой, — мадемуазель Жермена глазами указала на белошвейку, — я платила, чтобы она улаживала дела с удостоверениями… Она была своим человеком в гестапо.

— Так, так, — проговорила Анна-Мария и на ходу пожала унизанную кольцами руку мадемуазель Жермены.

Сама хорошенько не понимая почему, мадемуазель Жермена растрогалась до слез.

Анна-Мария вернулась домой пешком. Скоро ли наступят вновь благословенные времена такси, когда можно будет гулять ровно столько, сколько хочешь, не выбиваясь из сил. А сейчас, за что ни возьмись, приходится доводить себя до полного изнеможения.

Квартира приняла ее неприветливо. Что поделаешь, она не чувствовала себя дома в этих облезлых желто-фисташковых стенах. Она села на диван с его нелепыми накидками из старинной парчи, которые все время сползали. «В общем, — думала Анна-Мария, — страна вся сплошь заминирована. Клиентки мадемуазель Жермены — великосветские дамы и белошвейки с черного рынка… А мужчины? Мужчины и того хуже, потому что они еще больше напуганы, потому что они рискуют большим…» В маленькой гостиной стемнело, и она зажгла настольную лампу, но электрическая лампочка тут же начала краснеть и погасла… опять выключили свет. Анна-Мария не шевелилась, придется ждать, пока снова подадут ток. Она представила себе нежные щеки и жесткий взгляд белошвейки. Гестапо… А что, если сейчас позвонят у двери и перед ней предстанет белошвейка со своими кружевами и атласом, ветчиной и шоколадом… Как это ее до сих пор не посадили? Свет все не зажигался. Незаметно Анна-Мария задремала, и ей приснилось, что зазвенел колокольчик и пришла белошвейка. «Сударыня, — говорит она, — умоляю вас, пойдемте со мной!» Они садятся в машину — старенький закрытый автомобиль с разорванной в клочья обивкой; за рулем — коренастый шофер, голова у него ушла в плечи… Вот она, смертельная опасность!.. Потом какой-то замок, пустой, как гнилой орех, опрокинутая мебель, разбитые вазы, под ногами валяются пустые обоймы… Но вот снова звякнул колокольчик, почему звонят, ведь дверь открыта? Анна-Мария просыпается; колокольчик все еще дребезжит… В тот же миг лампочка начинает накаляться… Открыть? Ну, разумеется!

За дверью — белошвейка! В черном костюме, без шляпы. Анна-Мария поражена и молча смотрит на нее. А та говорит, широко улыбаясь:

— Извините за беспокойство, сегодня утром я забыла у вас сверток…

— Не знаю, возможно, сейчас посмотрю…

Анна-Мария возвращается в гостиную: действительно, в углу, у ног одной из статуй лежит какой-то сверток. Как это она его раньше не заметила?

— Извините за беспокойство, — повторяет белошвейка, и улыбка сбегает с ее лица: должно быть, у Анны-Марии безумный вид. Она слышит, как белошвейка стремительно сбегает по лестнице: приятно все-таки испугать гестаповку. Анна-Мария идет на кухню, сейчас самое время выпить чашечку кофе.

Она поставила кипятить воду, взяла в буфете желтую чашку. Наливая воду в кофейник, она вдруг подумала: действительно ли звонил колокольчик? Действительно ли приходила белошвейка? Нет, нельзя больше жить в одиночестве. Жако прав, надо чем-нибудь заняться. Но вновь завязывать отношения с людьми было так же трудно, как во времена подполья восстановить прерванную связь. Она не знает ни одной явки. Какой вкусный кофе ей продала белошвейка!

V

Жако вернулся довольно скоро. Он много рассказывал о Берлине, о разрушенном городе и его жителях. Он привез Анне-Марии лейку… Спасибо, но что мне с ней делать? Как что? Фотографировать. Признаться, аппарат попался мне под руку случайно, но так как он великолепного качества… Ну что ж, спасибо, вы все-таки очень милый! Берлинский черный рынок — настоящая ярмарка, барахолка: люди продают там свои души, технические приборы, часы, обувь, брильянты… а Париж? Здесь праздновали победу… а потом прошла ужасная гроза, — казалось, снова палят пушки… нет, не в день победы, позднее… На Троицу, как положено, лил дождь… Все прошло прекрасно… на улицах было полно молодежи, американцев, все кричали, пели, и хотелось спросить, а где же те, кто уже не молод?.. На Елисейских полях немолодая женщина смотрела на французские и американские грузовики, обросшие поющими и орущими людьми, как обрастает ракушками киль судна… Немолодая женщина плакала, и понятно почему: ведь не все вернулись домой… В тот вечер в мире произошла какая-то перемена! В небе загорелась гигантская буква V[18] — это боги подавали знак: зажигай все огни! Если б вы видели освещенный Нотр-Дам… или просто окна домов, похожие на яичные желтки, а Сена стала опять такой, как прежде, какой была до войны: снова выступили из тьмы все ее излучины, деревья, огни и мосты, а под ними вместо черной бездны перемежались свет и тени, и мне вдруг показалось, что войны как будто и не было… Площадь Согласия — поле огненных маков. А колонна на площади Бастилии — горящий в ночи факел, будь у меня в то время лейка, я бы сфотографировала голубя, попавшего в луч прожектора и ракетой взвившегося к самому подножью Гения свободы… И конечно, летали самолеты, как и сейчас; слышите, из-за них Париж не может уснуть… они спускались все ниже и ниже, должно быть, скучали там, наверху, в одиночестве… Казалось, вот-вот они смешаются с танцующей толпой, что же еще делать в день победы толпе двадцатилетних, как не танцевать на трупах?.. Время от времени, словно боясь, что о них забудут, — будто можно хоть на миг забыть о них, когда они так рокочут, — самолеты сбрасывали сверху красные и желтые гроздья смородины, они сыпались с небес на огни Парижа… Вы слышите этот оглушительный рокот? Я даже не пытаюсь уснуть, если это не прекратится, пойду утоплюсь… Значит, вы не завели любовника? В такой день вы гуляли одна? О! Везде было много народу… Ладно, ладно…

Она даже не казалась слишком оживленной и говорила спокойным голосом, но Жако видел на ее лице отблеск празднества.

— Раз вам все равно не спится, Аммами, не пойти ли нам с вами куда-нибудь, где играет музыка и где танцуют?.. После Берлина это доставило бы мне удовольствие… Хорошо?

Они вышли; парижское небо вновь обрело свой довоенный полуночный колорит… Огромные ходули буквы V пересекали небо, измученное бессонницей. Ходули эти лучше были видны из темного колодца двора Лувра; отсюда огромная симметричная буква V разворачивалась в небе, опираясь на Триумфальную арку… Анна-Мария непременно хотела все это показать Жако. Вдоль улицы Риволи жемчужными нитями висели тесные ряды крупных, ярко светящихся фонарей. А за ними начинался огненный поток площади Согласия.

— Теперь нам не от кого прятаться, — сказала Анна-Мария. — Какое счастье — этот свет, но я еще не привыкла к нему, мне как-то не по себе, словно я хожу голая… Теперь уж нигде не заблудишься.

Огни Елисейских полей провожали их до самого офицерского клуба союзников, где играла музыка и где танцевали.

В клубе было столько военных, что, несмотря на безупречных метрдотелей и элегантных женщин, все здесь напоминало о войне. Большинство посетителей были американцы, и оркестр в клубе был превосходный, американцы любят танцевать под превосходный оркестр. Не успел Жако заказать шампанское, как Анну-Марию пригласил какой-то американец. Она встала. Только она вернулась на место, подошел другой, и так без передышки, весь вечер. Жако пил и смотрел, как танцует Анна-Мария: какая у нее тонкая талия! В его жизни была только одна любовь — Женни.

Анна-Мария возвращалась к нему и чинно садилась рядом, на ее нежных щеках играл легкий румянец… Но вот снова подходит тот, первый американец… Она танцует главным образом с ним. Жако потягивает вино, зажав бокал в широкой ладони. Три часа ночи.

VI

— Превосходные вещи делали в Германии, — говорит Анна-Мария, высунувшись из окна и разглядывая автомобиль. — У него хороший ход? Вы должны научить меня водить машину. Чтобы стать фоторепортером, я должна все уметь.

Жако не видел Анну-Марию с того вечера в клубе, а с тех пор прошло две недели. За это время она успела увлечься фотографией. Как хорошо, что он надумал привезти ей лейку, хотя на первый взгляд этот подарок показался ей бессмысленным! Ремешок аппарата улегся как раз в ложбинке между грудей.

— Не знаете ли вы, где можно было бы пообедать за городом? — спросил Жако, когда они сели в машину.

— Погодите… Не могу собраться с мыслями от волнения — неужели я сижу в машине! Сколько времени прошло… В последний раз я ехала на машине зимой 1944 года. Это был санитарный грузовичок… Надеюсь, вы умеете водить?.. А то мне очень страшно!

— Я умею водить, даже когда машина в исправности. Хотя я не привык к этому, ведь мои парни за несколько ночей гробили любую машину…

— Умираю от страха, — сказала Анна-Мария, когда они огибали Триумфальную арку.

Машина свернула на широкую аллею Булонского леса.

— Не будем искать ресторана в лесу, здесь еще повсюду железный лом и полно военных… Поезжайте через мост, раньше на том берегу, вдоль Сены, было много ресторанчиков.

Все тут было словно припорошено пылью, которую никто, кроме ветра, не сметал. И пусто, как в городах, откуда все живое ушло при приближении немцев. Мертвыми казались невысокие дома, стоявшие в дорожной пыли, лицом к Сене и великолепным деревьям, которыми некому было любоваться. Гараж… фабрика… свежая воронка, должно быть на месте дома — между обвалившимися камнями уже пробивается трава, — ресторанчик с разбитой террасой… гостиница… Кому может прийти в голову поселиться в этой гостинице?.. Груженая баржа тащилась не быстрее улитки. Вдоль берега — неподвижные баржи. Парк за длинной оградой… Маленькие оштукатуренные виллы, и снова — обвалившиеся камни… маленькие кафе, маленькие гостиницы, гаражи, ресторанчики, заборы… Ресторанчик при гостинице… За оградой зелень. А что, если рискнуть? Жако поворачивает… и едва успевает вывернуть машину: мимо метеором проносится американский грузовик! Он уже давно исчез, а они все никак не могли опомниться, только чудом им удалось избежать катастрофы, они представили себе, как грузовик на всем ходу врезается в их машину… На этой пустынной дороге, казалось, не было никого, кроме них, и Жако, разворачиваясь, даже не оглянулся; их спасла какая-то доля секунды… Они погибли бы от столкновения с этой машиной, быть может единственной, проехавшей здесь за целый день.

В конце концов Жако все же свернул во двор; они были в хорошем настроении, им дышалось легко. Во дворе, налево — беседки из зелени, направо — двухэтажный дом. Оттуда тотчас же вышла женщина. «Накормите нас?» — спросил Жако.

Настоящий лабиринт! Они гуляли между беседками, выбирая столик. Вернее, не гуляли, а кружили на месте, с одной стороны они наталкивались на стену, с другой — на курятник и чуть подальше — маленький чуланчик, где помещалась уборная. Беседки из растрепанной колючей зелени были крытые и без крыш, за решетчатой загородкой или за подстриженными кустами, словом — на любой вкус, но пустые… Деревянные столы на прочно врытой в землю ножке стояли без скатертей, засыпанные листьями, песком и гравием, словно только что прошла гроза. Жако и Анна-Мария уселись за первый попавшийся столик, но тут же встали: повсюду валялся высохший помет. Появилась женщина с клетчатой скатертью на руке и подносом.

— Лучше всего вам будет там, — сказала она и повела их в закрытую, самую тенистую беседку. — Можем вам предложить, — накрывая на стол, сказала женщина, с понимающей, сочувствующей улыбкой на губах, — для начала сардины, колбасу, салат, гусиный паштет… Затем — бифштекс или свиные отбивные… Картошку, жареную или отварную… Потом, если пожелаете, омлет с ромом или яблочный торт…

— Черт знает что! — сказал Жако, когда они заказали обед. — Их тут всех следовало бы пересажать!

Внезапно в беседке стало светло, листья зазеленели, золотые блики превратили скатерть в шкуру пантеры, стаканы засверкали, а солнечные лучи словно прибили пыль, и она исчезла…

— Что будете пить? — спросила женщина; она принесла закуски, среди них на подносе стояла вазочка с белой распустившейся розой.

— Она принимает нас за влюбленных, — сказала Анна-Мария, когда женщина ушла, — мы для нее не просто клиенты, с которых можно содрать: она явно покровительствует нам.

Отчаянно кудахтали куры. Залаяла собака. Послышался мужской голос: «Мадам Антуан, принимайте бутылки, только виши нет, я привез бадуа…»

— Интересно, кто будет ее здесь пить, эту бадуа? — спросил Жако… — Но тут все-таки хорошо. Встречались вы с тем американцем?

Этот вопрос вертелся на языке у Жако с той самой минуты, как он увидел Анну-Марию.

— С каким американцем?

Розово-белая редиска походила на рот и зубы Анны-Марии.

— С тем, с которым вы всю ночь протанцевали тогда в клубе.

— Да что вы, это же не принято!

— Вашим друзьям повезло, что родители дали вам такое прекрасное воспитание, — заметил Жако. — Мы должны быть им очень благодарны.

— О, посмотрите-ка, петух на столе! Точь-в-точь флюгер!

Анна-Мария вскочила с аппаратом в руках. Петух, окаменев посреди стола, ждал ее, повернувшись боком.

— Меня посылают в Германию с оккупационными войсками, — сказал Жако, когда она вернулась на место. — Хотите поехать туда потренироваться? Мы скажем, что вы репортер.

— Какой газеты?

— Любой…

— Лучше, как будто я фоторепортер Агентства…

— Воля ваша.

Жако улыбался. Она сказала «как будто», словно маленькие девочки, когда они играют: «как будто» они пришли в гости или на прием к врачу.

— Я еду на юг, где война прошла стороной. Увидите, вам будет там хорошо. Признаюсь, я с радостью покидаю Берлин. Жить среди развалин в конце концов становится невыносимым. Нельзя существовать среди хаоса.

— Развалины хороши только тепленькими.

Жако посмотрел на нее: да она, оказывается, цинична, эта девица, не забывшая родительских наставлений. Один бог знает, что у нее на уме!

VII

— Анну-Марию не узнать, — говорил полковник Вуарон. — Мы с тобой помним ее еще с того времени, когда Женни жила у нее на улице Рен… Переезд с улицы Рен в колонии — сущая бессмыслица.

— При таком желчном характере, как у ее супруга, только и жить в колониях… Я всегда очень жалел Аммами, она такая милая женщина; ущипни меня, а то мне кажется, что все это сон — Жако — полковник, Аммами дралась с немцами, а у меня, вечного первого любовника вечной Комеди Франсез, все еще не сгибается рука… Кстати, скажу тебе одну вещь, которую пока еще держу втайне: я бросаю театр. Буду сниматься в кино. Великие традиции — вещь прекрасная, но оплачивается она плохо. И не век же я буду молодым первым любовником.

— Ты все еще хорош собой…

— Не жалуюсь… Женни — одна из величайших актрис нашего века, была киноактрисой…

— Ее приглашали в Комеди Франсез…

— Да, правда… Но, видишь ли, она не приняла приглашения!

— Вижу, что ты еще не окончательно решил… У тебя впереди много времени, Франсис… Я делаю тебе комплименты, как женщине, но актер — почти что женщина… У тебя впереди много времени, баррикады Освобождения пошли тебе на пользу, теперь ты — мужчина…

Прекрасная ночь. Сидя на террасе, полковник и актер не спеша потягивали вино. На вилле оказались французские спиртные напитки: промышленник, хозяин виллы, побывав на фронте, захватил их во Франции, а французы отобрали их вместе с виллой у промышленника.

Днем на этой террасе, несмотря на оранжевые зонты, стояла невыносимая жара, и в саду, лишенном тени, тоже нестерпимо палило солнце. Промышленник выстроил виллу недавно, и деревья, которые он насадил, еще не успели разрастись. Поскольку сад был весь открыт солнцу, полковник приказал посадить у террасы оранжевые цветы. Подальше росли картофель и салат. Но в ночной темноте не было видно, что цветы оранжевые. Видно было лишь необъятное черное небо и облака, пенившиеся под круглой луной. Она плыла по небу, театрально освещая укрепленный замок на вершине горы.

— А что делает здесь Анна-Мария?

— Приехала под видом фоторепортера… появилась сегодня утром и тут же попросила у меня машину, ей хочется все осмотреть… А ты не находишь, что она сильно изменилась?

— Последний раз я видел ее в Париже, сразу же после Освобождения. Рука у меня еще была на перевязи. Ничего особенного я не заметил. Когда знаешь человека уже столько времени… Жаль, что ее нет, я был бы очень рад повидать ее, нашу славную Аммами… Но в котором же часу возвращаются твои пансионеры, ведь уже одиннадцать! Дисциплинка у вас хромает! Пожелаю тебе спокойной ночи, завтра в шесть я уезжаю. Празднества в Ландау доконали меня, ты знаешь де Латтра…

Они вошли в дом через широкие стеклянные двери виллы, ярко-белой под луной. Большие комнаты тоже были залиты лунным светом.

— Лотта! — крикнул полковник, войдя в освещенный холл. — Не знаю, куда она повесила твой плащ… Лотта!

На верху лестницы появилась горничная и торопливо сбежала вниз.

— Неплохо вы устроились, — сказал актер, с удивлением глядя на горничную в прозрачном, расстегнутом халатике, открывавшем голые ноги.

— Холостяцкий дом… — равнодушно отозвался полковник.

Легонько вздыхая спросонья, Лотта принесла плащ и отперла дверь. Заскрипел песок под ногами, два ночных сторожа, немцы в штатском, стали навытяжку. Большая машина полковника ждала у подъезда, за рулем сидел шофер в военной форме.

— Небо совсем розовое, — сказал полковник, — еще не погасили иллюминацию. Спустись к реке, увидишь, как красиво. Надо же показать бошам, что если уж мы за что-нибудь беремся, то у нас получается лучше, чем у них…

— Как у вас здесь насчет комендантского часа? А вдруг твои варвары пошлют мне вдогонку пулю!

— Не беспокойся, комендантский час у нас понятие довольно растяжимое… К тому же у шофера на руках все, что требуется. До свиданья, Франсис. Анна-Мария, я уверен, огорчится, что ты ее не застал.

— До свиданья, Жако, передай ей от меня большой привет…

Машина покатила. Дорога скрипела под колесами, как садовый гравий под ногами. Она поднималась, спускалась, петляла. В свете уличных фонарей четко выступали виллы, белые кубообразные здания, похожие на виллу полковника, только меньших размеров. По одну сторону дороги, сразу же за виллами и садами, шли поля, за ними — лесистые холмы, высокие, как горы. А дальше виллы теснились друг к другу, дорога превратилась в мощеные улицы, улицы становились все уже и уже, сады исчезли. Вот и сердце города, не переменившееся со времен средневековья, площадь, которой Франсис любовался еще днем. Все окна черные, словно в городе все еще затемнение или словно у его порога стоит враг и жители либо ушли, либо попрятались. Редкие фонари не были помехой луне, она царила повсюду. Франсис остановил машину: он пройдется до гостиницы пешком. Машина скрылась за поворотом, и Франсис долго слышал ее шум в притаившейся городской тишине. Он пересек площадь, спустился по ступеням, раза два-три свернул в какие-то улочки и опять спустился вниз… Вот и мост.

Достаточно было дойти до середины моста и обернуться, и над глубоким черным руслом реки возникал высокий, залитый ослепительным светом берег. Стены и башни замка, остроконечные кровли домов, громоздившихся друг другу на спины, — все это было белым, светлым, четким, а рядом черным бархатным пологом свисали густые тени, за которыми прятались провалы и углы стен. Франсис перешел мост, спустился на противоположный низкий и неосвещенный берег. Вдоль реки тянулась широкая вековая аллея огромных деревьев… а может быть, они только казались такими во мраке? Неясный шелест, бег теней… От самой виллы полковника он не встретил ни одной живой души.

Присев на низенький каменный парапет, над самой рекой, в темноте, Франсис смотрел на эти пышные декорации безмолвной оперы, на огни, горящие для него одного. Сильный неподвижный свет смущал его, словно он был единственным гостем на банкете, рассчитанном на тысячи приглашенных. Эти озаренные светом здания — не картонная декорация, у них четыре вполне реальные стены, и, может быть, в них сейчас бодрствуют люди… Этой светлой ночью мрак гнездится лишь в их мозгах, отуманенных бессмысленными видениями. А в эффектно освещенной башне укрепленного замка, что возвышалась, сверкая, как лампочка в сто тысяч свечей, сидели заключенные: он знал об этом. Жако подробно рассказывал ему о них. Это огромное зарево, по всей вероятности, освещает все камеры, морщины на лице герра профессора, специалиста по вопросам расизма, и жирную спину мясника из Белграда, и безжизненную руку герра доктора, теолога, и всех тех, кто никогда не слышал о груде трупов, обнаруженной в одном километре от городка. Каждый уголок в камерах, оштукатуренные стены, очень белые, очень чистые, книги, крошки хлеба и алюминиевая кружка, койки и все, что под ними, серые одеяла, мышь на столе, жалобы, стоны, и храп, и бессонница — все безжалостно обнажал сноп света.

— А я все-таки нашла вас, даже в темноте…

Мох под вековыми деревьями заглушил шаги Анны-Марии, а может быть, она подошла, не касаясь земли. В такую ночь что угодно могло показаться правдоподобным. Она была одета во что-то светлое, в туман. Они расцеловались. «Не успели вы отъехать, как я вернулась на виллу… Бежала за вами в темноте… прямо сюда, я была уверена, что свет привлечет вас. Посмотрите, как празднуют нашу встречу…» Франсис еще раз поцеловал ее. Шелестела листва деревьев, словно нашептывая легенды. По другую сторону речного русла, глубокого, черного, сверкали пышные декорации немой оперы. Франсис прижал к себе Анну-Марию. И сам был поражен — что же это он делает! Ведь это же Аммами, милая, славная Аммами. Он почти не различал ее в темноте. Волосы у нее мягкие, словно дождевая вода. Анна-Мария, о которой он никогда не думал… Время шло… «Пойдем, — сказал он, — пойдем ко мне…» Анна-Мария выскользнула из его объятий. «Меня ждет машина…»

Она исчезла.

Это была неправда, машина ее не ждала; она солгала, чтобы он отпустил ее. Анна-Мария шла теперь куда глаза глядят. Луна светила сквозь резьбу кованой вывески, и на ней явственно проступил ажурный силуэт коня. Вторые этажи домов, подпертые балками, выдавались над узкой улочкой. Анна-Мария вдруг поняла, что она не знает, где она… Никого… Тем лучше… Но одна мысль, что она может внезапно очутиться лицом к лицу с немцем, так испугала ее, что она ускорила шаг: хоть они и побеждены… Улица сделала поворот, ага! та самая площадь… Отсюда она легко найдет дорогу. Часы на Rauthaus[19] пробили один раз, человечки, которые там, наверху, выходят звонить, тоже появились только один раз. Анна-Мария устала, страшно устала… Она присела на край фонтана, журчащего снова посреди пустого города. Несколько капель брызнули ей в лицо, словно кто-то старался привести ее в чувство. Она встала… Луна скользила по готической надписи на карнизе Rauthaus, и в этом белом свете нельзя было разобрать ни единого слова. Совсем одна на этой площади, в волчьем логове, в фантастической стране… Анна-Мария подумала о Женни, она представила себе ее голос: «Люди добрые, проснитесь, искупленья час пробил!» А что, если она сейчас закричит? Ей хотелось крикнуть, как иногда хочется схватиться за тормозной кран в поезде… Люди добрые откроют окна и ничего не поймут. Никто никогда ничего не понимает.

Анна-Мария вернулась на виллу очень поздно. Полковник ждал ее на дороге перед калиткой; он вышел ей навстречу. Оба ночных сторожа, сидя у гаража, тихонько переговаривались, немецкие голоса в немецкой ночи…

— Я уже собрался на розыски! — сказал Жако.

Он взял ее руку, ладонь его была очень горячей, он, должно быть, сильно беспокоился.

— Я встретила Франсиса, мы смотрели иллюминацию. Потом я заблудилась.

— Как подумаю, что вы бродили одна по этим улицам… Если вы действительно были одна… Что заняло больше времени: иллюминация или обратный путь?

Анна-Мария выдернула руку и толкнула дверь. Горничная Лотта в своем прозрачном халатике появилась на верху лестницы. Она проводила Gnädige Frau в комнату, которую ей уступил полковник: великолепную спальню промышленника и его супруги.

— Мадам прекрасно выспится, — сказала Лотта, слегка поглаживая подушку. — Я знаю, кровать хорошая. И ночь хороша…

Она задела Анну-Марию бедром, чуть прикрытым полой халатика.

— Спокойной ночи! — сказала Анна-Мария.

Горничная удалилась.

В спальне горела только маленькая лампочка под цветным абажуром, и Анна-Мария зажгла плафон: большая комната… На стенах — отливающие атласом обои с серебристыми ромбами, мебель — светлого полированного дерева, парные кровати, туалетный стол, стулья, обитые атласом с ромбами, такими же, как на стенах и на тяжелых занавесях… Входные двери и дверцы двух больших стенных шкафов были из того же светлого полированного дерева, что и мебель. Анна-Мария открыла один из стенных шкафов — глубокий, с искусно вмонтированными ящиками и вешалкой, — обшитый изнутри деревом… Шкаф, достойный роскошной гостиницы. Анна-Мария разделась, потушила свет и, отдернув занавеси, распахнула окно: луна была с правой стороны, замок лишь смутно угадывался вдали… Ни звука… Слезы? Нет, ей не хотелось даже плакать.

Белая вилла предлагала новым хозяевам все свои удобства: холодильники, электрическую плиту, шеренги кастрюль и прочие домашние и хозяйственные усовершенствования, книги в прекрасных золоченых переплетах, выстроенные на полках Wohnzimmer[20], как кастрюли на полках кухни, одни и те же книги на всех виллах, которые до сих пор доводилось реквизировать полковнику, те же кресла, обитые ворсистой тканью, по преимуществу с крупным геометрическим рисунком, столы со стеклянной столешницей, произведения искусства — картины и скульптуры — на те же сюжеты, что и книги; новая мебель, как в хорошей гостинице или в санатории: современный комфорт, фаянс, белый кафель, гигиена, солнце, здоровье…

Господа офицеры завтракали внизу, в столовой. Анна-Мария завтракала в постели, лакей принес ей завтрак на подносе. Полковнику достался этот лакей вместе с виллой; он знал здесь все, знал, где что находится, умел управлять обогревательными и прочими приборами… Поднос, который он поставил перед Анной-Марией, был в новейшем вкусе, со стеклом, в плетеной раме, выкрашенной в желтый цвет. При желании из него можно было сделать столик, который устанавливался на коленях. Анна-Мария оценила и поднос, и яйцо, сваренное в мешочек, и ветчину, и кофе, и кофейник, и тонкую фарфоровую чашку в цветочках, и красивое столовое серебро… Тосты, завернутые в салфетку, были совсем горячие. Лакей хлопотал. Казалось, ему доставляло удовольствие делать то, к чему он привык в счастливые времена… Возможно, он хотел показать этой даме, настоящей даме, не чета тем, которых иногда приводите собой офицеры, что в Германии умеют прислуживать не хуже, чем в Париже. До поступления к промышленнику он служил у высокопоставленных господ, у Herr Oberst… и у Herr Direktor… Анна-Мария смотрела, как он суетился, и размышляла: может быть, это жена директора требовала, чтобы тосты ей подавали совсем горячими? А жена промышленника, может быть, научила лакея задергивать муслиновые гардины после того, как раздвинуты атласные занавеси с геометрическим рисунком… и придвигать к постели столик светлого дерева… и ставить на место домашние туфли, которые валялись в комнате вверх подметками?.. Теперь лакей пустил воду в ванне, ни о чем не спросив Анну-Марию; во всем чувствовалась выучка. Она услышала, как он закрыл дверь: чтобы не потревожить ее, он не вернулся в спальню, а вышел через ванную. Анна-Мария поставила поднос на столик и сунула ноги в домашние туфли: удивительно, до чего все предусмотрено… Ну что ж, пойдем принимать ванну…

Через открытую дверь с веранды в ванную врывалось солнце, можно было подумать, что это оно нагрело голубую воду в голубой фаянсовой ванне. Гимнастические приборы… весы, душ за голубой клеенчатой занавеской. На столе — стакан лимонада и бисквиты. Анна-Мария словно вторглась в интимную жизнь бывшей хозяйки дома, ей стало даже как-то не по себе. Анна-Мария погрузилась в воду и невольно вздохнула от наслаждения. С чем связано такое пристрастие немцев к ваннам? И уж не потому ли здесь так много грязных душ? Полотенца и плотный пеньюар грелись на толстых никелированных трубах. Анна-Мария спустилась вниз лишь ко второму завтраку.

Офицеры в полном составе находились в гостиной, отсутствовал только полковник. Все как один поднялись. Майор представил их Анне-Марии. Казалось, Анна-Мария делает им смотр, как сердитый генерал. Настолько сердитый, что юнкер, которого приглашали к офицерскому «котлу» как милого мальчика и сына крупного фабриканта шелковых тканей в Лионе, молоденький юнкер, в общем отнюдь не робкого десятка, залился пунцовым румянцем под своим нежным, как у персика, пушком. Непонятно, чем Анна-Мария так их смутила. На ней была форма АФАТ[21], только белая, косы она уложила так, чтоб они уместились на ее маленькой головке. К счастью, пока ей представляли офицеров, вошел полковник, и все пошли к столу.

Сидя между полковником и майором, Анна-Мария смотрела на знойную террасу с оранжевыми зонтами, на оранжевые цветы вокруг террасы, неутомимо вращающиеся фонтанчики, а за ними виднелась цепь низеньких лесистых пригорков, замок на одной из вершин…

— Рудольф, задерните слегка занавеску, солнце мешает мадам…

Лакей бросился закрывать занавеску, и узорный шелк заслонил солнце. За столом прислуживали Рудольф и Лотта в облегающем кружевном платье и маленьком передничке. Торжественно внесли блюдо с закусками, украшенное посредине храмом из редиски и масла.

В штатской жизни майор был владельцем скаковых конюшен и исторических замков. Исторические замки перешли к нему не от далеких предков, а просто от родителей. Скаковых лошадей приобрел он сам, и они мало-помалу съедали его замки. Он был опытный покоритель сердец. Один из капитанов был сельский врач, другой — содержатель кафе в Париже. Врача выводила из себя мысль, что им придется терпеть эту мадам Белланже в течение всего завтрака. Только бы она не зажилась здесь… похоже, что она близкий друг полковника. Владелец кафе, круглый, как шар, привык к любым клиентам, его кафе находилось на бульваре Осман. За время войны и оккупации он, пожалуй, отвык от общества женщин, при которых нельзя распускаться, но он решил терпеть, тем более что сама дама была очень хороша собой. Оба лейтенанта, учитель и студент, пожирали Анну-Марию глазами. Это вам не Лотта. О юнкере и говорить нечего. Три места за столом пустовали: опаздывали майор и два лейтенанта, которые должны были проездом явиться в Д., но так как полковник сразу же после завтрака отправлялся к генералу, то гостей ждать не стали. Они появились, едва внесли закуски. Все встали, и некоторое время движение не утихало — так бывает, когда пройдет большой пароход. Потом все разом придвинули стулья к столу, разложили салфетки на коленях…

— Эрцгерцогиня Т. принимала нас в своем замке, где в нашу честь была устроена охота, — рассказывал приглашенный майор, накладывая себе закуски, и храм из масла рухнул… — Ну и размах, высший класс! Собачьи своры во дворе средневекового замка, егеря в красном… Нет, мы во Франции не умеем жить… Бедная Франция!

Он сидел против полковника и говорил, глядя главным образом на Анну-Марию. Наступила небольшая пауза.

— Тихий ангел пролетел, — сказала Анна-Мария, и нельзя было понять, то ли она издевается над майором, то ли просто глупа.

— Сейчас, дорогой майор, — сказал капитан медицинской службы, — Франции хватает забот… Не знаю, что на уме у австрийских эрцгерцогинь, но всем нашим принцессам и герцогиням подряд можно со спокойной совестью брить головы…

— Ничего не поделаешь, чистка, — произнес один из молодых лейтенантов, которых привел с собой майор.

— «Герцогинины рубашки ждут просушки, сушки, сушки»[22], — робко пропел лейтенант-студент.

Все рассмеялись. Смешной он, этот лейтенант!

— Нужно устраивать как можно больше празднеств, — сказал владелец кафе. — Знай наших! Вчера мы зажгли в городе такую иллюминацию, что все ахнули… Красиво было, не правда ли, мадам?

Разговор перешел на иллюминацию.

— А где Франсис? — спросила Анна-Мария у Жако. — Разве он не завтракает с вами?

— Франсис сегодня рано утром уехал в Париж.

— Если вы любите охоту, дорогой майор, — заговорил здешний майор с майором-гостем, — доставьте мне удовольствие, приезжайте ко мне. У меня в Альпах есть домик, там охотятся на кабана, без собачьих свор, без егерей, но для тех, кто действительно любит охоту…

До Анны-Марии доносился голос полковника, который утверждал, что республиканская Франция не поддержала бы Габсбургов… Анна-Мария чувствовала слабость после нанесенного ей удара: уехал без единого слова! Она барахталась в тине унижения. В один миг изменилось соотношение между нею и всем остальным миром: она чувствовала себя уродливой, старой, неинтересной, хуже всех на свете. Раза два ей почудилось, что если бы не спокойный голос Жако, дело между гостями и хозяевами дошло бы до драки. «Надо, чтобы Франция, — говорил Жако, — вела свою, продуманную политику в Германии и в Австрии, чего бы ей это ни стоило…»

Да, надо проводить свою политику, все согласились с этим. Надо проводить свою политику… Но никто не уточнял, какую именно.

— Я подам вам другое пирожное, с кремом, — прошептал над ухом Анны-Марии Рудольф. — Повар приготовил его специально для вас…

Анна-Мария взяла пирожное. Кроме этого лакея, во всем мире не оставалось ни одного человека, от которого она могла ждать ласкового слова: он еще не заметил, что ей можно плевать в лицо. Бешеный гнев ужалил ее в самое сердце.

— Мы наскучили мадам Белланже, — сказал майор, владелец скаковых конюшен… — Вчера вы, кажется, совершили прогулку, мадам? Восхитительные окрестности, не правда ли?

— Да… — отозвалась Анна-Мария, — восхитительные… Я видела очень любопытные вещи. Мы ехали не совсем той дорогой, которую предложил полковник… Шофер вначале упирался, но затем согласился, что можно проехать и лесом, дороги не так уж разбиты…

— В какую же сторону вы поехали? Что видели?

Полковник улыбался, все ели пирожное и слушали, пользуясь затишьем после политического спора, неуместного в обществе дамы.

— Я видела, — рассказывала Анна-Мария, — деревья, похожие на театральные декорации… Очень, очень высокие… над дорогой листья сплетаются кружевом. Громадные деревья с зеленым мхом на стволах и у подножья… Вдруг вижу, по дороге навстречу нам мчится машина с немецкими офицерами… Оба мы с шофером реагировали одинаково: не успела я сказать «стоп!», как он уже затормозил и выхватил револьвер. Машина пронеслась мимо, все произошло в одно мгновенье.

— Вы бредите, Анна-Мария! — сказал полковник: он был смущен.

— Погодите, — остановила его Анна-Мария с каким-то злорадством. — Я пересела к шоферу. Всю дорогу мы только и говорили что об этой машине и торопились доехать до какого-нибудь пункта, где можно было сообщить о ней… Это не были призраки, мы ясно видели офицеров при оружии, в касках, с орденами… Дорога была хорошая, лес становился все красивее. Но я прекрасно видела, что у молоденького шофера не спокойно на душе. Мы ехали, ехали, а впереди был все тот же лес, но не думайте, что мы сбились с пути; с тех пор как мы съехали с магистрали, мы ни разу не сворачивали… Наконец — поворот, солнце бьет нам в глаза, и перед нами — опушка леса… Так, по крайней мере, мы считали…

Анна-Мария замолчала. Все смотрели на нее…

— Продолжайте, мадам, умоляю вас, — сказал приглашенный майор с приторной улыбочкой. — Захватывающий рассказ! Что же вы там увидели? Оборотня? Спящую красавицу?

— Оказалось, это не опушка, а поляна с разбитыми на ней палатками. Немецкие солдаты, по пояс голые, сновали взад и вперед, пилили дрова, играли в мяч… Поблизости стояла походная кухня, возле нее одни солдаты дожидались своей очереди, другие ели… А рядом — несколько артиллерийских орудий. Мы не остановились. Я не сделала снимков. Как видно, нас не заметили.

Приглашенный майор кашлянул.

— Вы действительно видели то, о чем вы нам сейчас рассказываете, и мастерски рассказываете, мадам? — спросил он.

— Так же, как вижу вас сейчас, майор. Оба мы, и я и шофер, можем указать дорогу…

— Это не у нас?..[23] — Капитан медицинской службы впервые за весь завтрак посмотрел на Анну-Марию.

— Нет, не у нас…

Анна-Мария оглядела присутствующих: она торжествовала, — значит, теперь не она одна думала о таинственных силах, о том, что незачем быть добродетельной, благородной и т. д. и т. п.

Все встали из-за стола и через большие застекленные двери столовой перешли в Wohnzimmer. Здесь находились уже упомянутые выше кресла и полки с книгами… И хотя в вазах стояли розы, а паркет был навощен до блеска, чувствовалось, что в доме живут одни мужчины: мебель была расставлена кое-как — просто сдвинута к стенам, стулья и кресла в ряд… Лотта в своем облегающем кружевном платье подавала кофе; ей помогал юнкер.

— Вы заметили, как примерно ведет себя Лотта, — сказал капитан — владелец кафе.

Все рассмеялись: юнкер чуть не опрокинул кофейник… Оба майора беседовали о немецком университете. Анна-Мария вспоминала, как Франсис сказал: «Пойдем ко мне…» Пойди она с ним, и он точно так же уехал бы, не сказав ни слова…

— Прошу извинить меня, — сказал полковник, — меня ждет генерал. Вы не останетесь у нас до завтра, Анна-Мария?

— Вы же знаете, Жако, меня ждут к обеду, вы сами все и затеяли…

— Ваш приезд настоящий праздник для нас… Постарайтесь на обратном пути снова заглянуть сюда… Господа, извинитесь за меня перед бургомистром и его коллегами; скажите, что я вызван к генералу по служебному делу. Примите их как следует, мне не хочется их обижать. Останьтесь здесь в полном составе, — возможно, от этого пострадает работа, но ведь и это тоже наша работа. Как это некстати, что я вынужден покинуть своих гостей…

— Мы поедем с вами, полковник, я хочу добраться в Ландау засветло.

Анна-Мария поднялась в свою комнату; гостиная опустела: остались лишь офицеры, поджидавшие немцев.

— По мне лучше пилить дрова, чем принимать господ муниципальных советников, — проворчал юнкер.

— Пилить дрова или сопровождать мадам Белланже, говорите правду, Люлю! — сказал лейтенант-учитель.

— А ты разве не находишь ее красивой? — отозвался Люлю.

— Есть в ней какая-то прелесть, — согласился лейтенант-учитель. — Но на мой вкус она недостаточно молода.

— Кто эта женщина? Откуда она взялась? — полюбопытствовал капитан медицинской службы.

Разговор вертелся вокруг Анны-Марии: она была близкой подругой Женни Боргез, знаете, той актрисы, да, той знаменитой актрисы, которая перед самой войной покончила жизнь самоубийством… Почему, так и осталось тайной. Существует множество версий… Несчастная любовь? Но у такой великолепной женщины!.. Слышал я, что причина — неудавшаяся роль… Но, конечно, не (роль Жанны д’Арк! Вы видели этот фильм? Правительство Даладье его запретило. Подумать только, Жанна д’Арк, запрещенная Даладье! Пикантно, не правда ли? Вот так мы и проиграли войну… Именно эта самая мадам Белланже и нашла Женни Боргез мертвой… Что, она тоже из киноактрис? Да нет, что вы… У вас допотопные представления об актрисах! Можно быть светской дамой и одновременно актрисой… Но она не актриса… Не думаю… Но актриса она или нет, от нее веет холодом… Она не умеет улыбаться… Ну, это как сказать… Во всяком случае, на вас, по-моему, трудно угодить, она потрясающе сложена, грудь… Спокойно, мальчик… На мой вкус — она неотразима: тонкая талия и высокая грудь…

Лейтенант-студент с таким грустным видом говорил о груди Анны-Марии, что все покатились со смеху…

— Что тут смешного, — сказал лейтенант-студент, — у меня прямо голова закружилась.

Черная прядь волос печально свешивалась ему на лоб. Все снова рассмеялись. Смех вызывали не его слова, а то, как он говорил все это.

— Она прелестна, — мечтательно сказал майор, — не похоже, чтобы она имела отношение к кино. К сожалению, она слишком смахивает на подруг моей матери и сестер… Порядочная женщина со всем, что в ней есть пугающего и великолепного… Я с удовольствием снова повидался бы с этой дамой, у нее что-то есть…

— Жемчуга, — сказал капитан — владелец кафе, — и к тому же настоящие, поверьте мне, такое ожерелье — целое состояние…

— А между тем она простой фоторепортер… Полковник велел мне приготовить комнату для его приятельницы-фоторепортера, которая приезжает от какого-то агентства. Ведь я здесь за хозяйку… — Все снова расхохотались, уморительный этот лейтенант-студент! — Из-за своего фоторепортера полковник ночевал под самой крышей. В связи с ее приездом он прочитал мне целую лекцию о женщинах… Как по-вашему, женщины действительно такие уж необыкновенные создания? Если я не ошибаюсь, эта мадам Белланже, та самая мадам Белланже, которую вы только что видели, во время Сопротивления творила чудеса. Не знаю, так ли она уж годится в подруги вашей матери, дорогой майор…

— В таком случае, может быть, то, что она рассказала за завтраком, правда?.. Впрочем, если это и выдумка, то удачная — она здорово досадила нашим гостям! И поделом им, хороши, нечего сказать!.. — Капитан медицинской службы громко стукнул кулаком по столу.

Когда вошла Анна-Мария с надетой через плечо лейкой, ремешок которой улегся как раз в ложбинке между грудей, мужчины уже говорили о гражданской войне… Молоденький юнкер поспешно пододвинул ей кресло.

— Хотите холодного кофе, мадам? Нет? Лотта, уберите поднос… Уберите… поднос… Никогда она не научится понимать по-французски. — Лейтенант-студент встал с кресла и сунул поднос в руки Лотты. Лотта жеманно повела плечом.

Когда бургомистр со своими сотрудниками вошел в комнату, лейтенант-студент со свесившейся на лоб прядью волос стоял посреди гостиной и лаял: он мастерски изображал Гитлера.

На хозяевах города были сюртуки еще довоенных времен: тугие воротнички, крахмальные манишки с галстуками и штиблеты на пуговицах, начищенные по-военному, до блеска. Их словно только что вытащили из нафталина из Bierstube[24], из Turnverein’a[25], из Männer Singverein’a[26], и, глядя на них, вы вспоминали свадьбы, похороны, пот воскресных гуляний, который пахнет совсем иначе, чем трудовой пот… Грузные, тяжеловесные, одни — с усами, другие — в очках. Следом за ними вошел Рудольф, держа в широко расставленных руках огромный поднос, на котором стояли узкогорлые бутылки, похожие на журавлиные шеи, и сверкали бокалы на высоких тонких ножках.

— Рудольф мне посоветовал угостить их белым вином, — сказал Анне-Марии лейтенант-студент. Все сели. — Это новый муниципалитет, подробности опускаю, — продолжал свои объяснения лейтенант.

Рудольф с подносом обходил присутствующих. Когда-нибудь он расскажет своим внукам, как он обносил вином новых членов муниципалитета, избранных после падения Гитлера и приглашенных в гости к победителям — французским военным. Рудольф не был ни антифашистом, ни философом, он уважал власти предержащие… «Среди них находилась француженка, — будет рассказывать Рудольф, — настоящая светская дама; она взяла свой фотоаппарат и сделала несколько снимков, чтобы увековечить эти незабываемые минуты».

— Получатся неплохие фотографии тысяча девятисотого года, — сказала Анна-Мария лейтенанту-студенту. И она поблагодарила муниципальных советников за то, что они согласились ей позировать.

— Позволю себе вернуться к нашему разговору, — обратился к Анне-Марии представитель аграрной партии; он сидел рядом с ней, зажав в мужицком кулаке тонкий сверкающий бокал, — как я уже сказал, не все Nazi Weiber, не все нацистские девки сидят в тюрьме, далеко не все… Они постоянно приходят к нам, уже имея на руках ордера на квартиру… Когда несчастная девка за плитку шоколада спит с французским солдатом, это еще можно понять, но нельзя допустить, чтобы актриса получала лучшую в городе квартиру только потому, что она живет с французским офицером! К тому же и вам и нам известно, что все они — шпионки! Сейчас, когда так трудно с квартирами… Вы должны поговорить с полковником, мадам, иногда одно слово хорошенькой женщины значит больше, чем доклад целого муниципалитета…

Анна-Мария слушала его с самым серьезным видом: ей казалось, что, держи она себя менее чопорно, и представитель аграрной партии с его широким усатым лицом, изрезанным морщинами, какие бывают у тех, кто трудится на открытом воздухе, и в дождь и в солнце, что представитель аграрной партии примется за ней ухаживать. К тому же ей трудно было следить за немецкой речью.

— У коммунистов в нашем городе нет никаких шансов, — говорил другой советник с перстнем на пальце, и палец у него был такой же толстый, как у представителя аграрной партии, — лично я, в случае крайней необходимости, мог бы прийти к соглашению с монархистами, но уж никак не с коммунистами…

Один только социалист неплохо говорил по-французски. Он вспоминал Париж:

— Ах Париж! Как бы мне хотелось вновь побывать там… А что, «Меркюр де Франс» еще выходит? В Германии нет ни одной французской книги! Если вы вспомните о моей просьбе, я с наслаждением почитал бы какой-нибудь французский роман, Клода Фаррера, например…

Вошла Лотта в своем кружевном платьице; она проскользнула к Анне-Марии: машина, которую ждет Gnädige Frau, прибыла.

Машина катила по залитой горячим солнцем дороге, пролегавшей между белыми кубами вилл. В знойном мареве замок и цепь низеньких пригорков лишь смутно угадывались на горизонте. По мере приближения к городу виллы сменялись невзрачными домами, расположенными по обе стороны узких улочек. Ближе к центру машина чуть не задевала стены и тряслась на неровной мостовой средневекового города с треугольными кровлями. Перед бакалейной лавкой стояла очередь из одних женщин; они провожали машину глазами. Бегали светловолосые дети, упитанные, чистенькие. Много французов, сплошь военные. Немцы тоже военные, но в штатском, в слишком коротких зеленоватых пиджаках; они отдают честь машине с генеральскими звездами; у них нечистый цвет лица, цвет feldgrau[27]. Один, двое, трое калек на костылях. Вот и та площадь с фонтаном посредине, готические буквы на высокой цветной ратуше. Все кажется Анне-Марии каким-то необычным, — может быть, это действие белого вина, да нет, дело тут не в вине.

Машина катит среди полей пшеницы, которые заполонили мак и васильки. Дорога так изрыта, что не мудрено сломать рессоры этой прекрасной машины: видно, здесь не раз проходили танки. Пока шофер в прелестной деревушке меняет колесо, Анна-Мария фотографирует ребятишек, деловито окруживших машину; ребята суетятся, серьезные и восхищенные — один катит запасное колесо, другой передает шоферу инструмент. Ребятишки чистенькие, упитанные, однако за ними, как видно, никто не присматривает: деревенские улицы безлюдны… Анна-Мария раздает ребятам шоколад, и машина вновь катит по прелестной, чистенькой, мирной Германии… Нет, бога не существует!

Но деревни попадаются все реже, все реже перемежается полями лес, он теперь тянется и тянется, захватывая все вокруг, холмы постепенно переходят в горы. Дорога петляет, петляет, петляет.

VIII

Штык и чалма часового проплывают мимо террасы, прочерчивая на фоне синего неба правильный полукруг.

Нельзя безнаказанно вписать чернокожего в пейзаж, характерный для стран, населенных белокурыми людьми. Легенды о златокудрых девушках отступают во мрак дремучих лесов. Происходит какое-то смещение понятий, все становится вверх дном.

И, уж конечно, не генерал де Шамфор мог рассеять это странное ощущение необычности; он походил на чистокровного скакуна, который дрожит и косится на безобидный клочок бумаги, чуть не встает на дыбы. Генерал, видимо, любитель монологов. С террасы ему аккомпанирует оркестр, играющий вальс Штрауса, и красивая женщина вся в белом напевает: «Wiener Blut, Wiener Blut…»

— В наши дни, — говорит генерал Анне-Марии, — венская кровь — красная кровь на мостовых Вены… Но посмотрите, какой пейзаж, мадам, он так прекрасен, что гонит прочь грусть. Посмотрите, как уютно и спокойно долине среди гор, они заслоняют ее от малейшего дуновения ветерка… Отчаяние стихает при взгляде на эти горы, на этот зеленый, дремучий лес. Посмотрите, какой золотистый свет, какие милые домики… А этот чернокожий часовой, который охраняет их, охраняет нас от них…

У марокканского солдата, разливавшего кофе, руки в белых перчатках казались огромными…

— Хотите пройтись, пока не стемнело?

Генерал и Анна-Мария спустились с холма и пошли по дороге в лес. Генерал говорил, не умолкая. Он был высок и очень смугл — настоящий сарацин, порой он скашивал глаза в сторону Анны-Марии, и взгляд его как будто делал внезапный скачок.

— Помните ли вы, мадам, как страну захлестнула волна счастья, смывавшая все на своем пути? Даже когда она отхлынула, оставались озерки радости, в которых отражалось солнце… Со времен воскресения Христова мир не знал такой радости, радости всеобщей! Все люди на земле стали братьями, детьми одной большой семьи… Вы помните, как перед этим великим счастьем повседневное отошло на задний план: насморк и смерть, барыши, солнце, вечность, придирчивый начальник, плохое перо и прибавка жалованья, дороговизна — ничто не могло омрачить сияющего горизонта… Один за всех, все за одного! Мир, о котором только мечталось, откуда навсегда вымели сор…

Солнце, без лучей, просто красный шар, отвесно садилось за горой, а тени, неверные, косые, ложились поперек пейзажа. Генерал и Анна-Мария свернули на тропинку, пролегающую между молоденькими светло-зелеными елками, такими молоденькими, что их нижние ветви еще стелились по земле, как подол широкой зеленой юбки. Затем они вошли в смешанный лес, где было уже почти совсем темно, а в воздухе стоял густой запах разогретой на солнце сосновой смолы.

— Мы здесь совсем одни, — сказал генерал. — В Германии еще нет маки. Я уверен, что вам, как и мне, знаком и лес с призраками, и тишина, готовая взорваться, и ожидание в этой тишине… Я слышал о вас, мадам, еще в то время, когда вас звали «Барышней». Мы с вами должны понимать друг друга с полуслова, ведь мы — соратники. Здесь меня окружают люди, прибывшие из Алжира и Лондона[28]. Если бы вы знали, как трудно все время держать себя в руках! Порой мне кажется, что я опять в оккупированной Франции… А мне так хочется чувствовать себя свободным! Если б вы слышали, что они говорят о нашем Сопротивлении… Вы меня понимаете… Вы и сами, словно звук родной речи…

Генерал взял Анну-Марию под руку: стемнело, и она с трудом шла по скользкой, усыпанной хвоей земле.

— Больше того… Мне хотелось бы, чтобы для всех остальных эта речь оставалась непонятной! — с внезапной пылкостью произнес он. — Нам пора, — вот и опушка. Как ни жалко прерывать нашу беседу…

Анна-Мария подумала, что ему следовало бы сказать: «Как ни жалко прерывать мой монолог». А вдруг это все-таки была беседа? Ее не раздражало его красноречие.

— Если разрешите, — сказал генерал, — я потом поднимусь к вам в комнату.

— Как вам угодно… — сухо ответила Анна-Мария.

С минуту они шли молча. Вот и большая гостиница, где помещается штаб, белое здание, терраса, зеленеющие скаты газонов, цветы… Часовой по-прежнему ходил перед домом, воздух потемнел и стал цвета марокканской кожи, с террасы все еще струилась «Венская кровь».

— Вечером я отвезу вас в замок Н., — сказал генерал, когда они подошли к лестнице, ведущей на террасу, — здесь не осталось ни одной комфортабельной спальни… И таким образом никто не будет знать, в котором часу я вернулся.

Они поднялись на большую террасу, где офицеры и гости генерала играли в карты или беседовали, разбившись на группы… Груда фуражек на столе словно впитала в себя всю голубизну уже потемневшего неба, на женщинах были светлые платья. Оркестр играл без устали. Анна-Мария поднялась в комнату за чемоданчиком и фотоаппаратом. Комната фешенебельной гостиницы. Своего рода любопытство, а главным образом полное равнодушие помешали ей отказать генералу. Теперь приходилось уезжать. Она спустилась по лестнице, приятно пахнувшей чистотой, и, чтобы ни с кем не прощаться, вышла черным ходом. Генерал ждал ее у машины, перед гостиницей. Это напоминало бегство, похищение. Адъютант открыл дверцу, генерал сел рядом с Анной-Марией, денщик — с шофером. Машина медленно спускалась по склону, беря крутые виражи…

— Вы бросили своих гостей, — сказала Анна-Мария, — и красивых, очень красивых женщин…

— Да, — отозвался генерал, — все они красивы и добродетельны. Видите ли, я слишком хорошо знаю женщин, чтоб иметь дело с женщинами легкого поведения… Все хорошо на своем месте…

В темноте Анна-Мария перестала следить за выражением своего лица… Нет, все было не на своем месте… И генерал с его отношением к легкомысленным женщинам, и огромные звезды, и плывущий по небу штык, и венская кровь, и она сама…

Теперь машина бешено мчалась, ветер свистел в ушах, волосы Анны-Марии развевались… Прорвавшись сквозь завесу тумана, они пересекли какое-то местечко. Ехали молча, машина на полной скорости взбиралась зигзагами вверх. У Анны-Марии кружилась голова от этой бешеной езды во мраке. Они ехали уже очень долго, когда вдруг перед ними выросла огромная стена. Рокоча в ночной тишине, как самолет, машина въехала в парадный двор замка. Со всех сторон их обступили башни, стены…

— Хорошо ехали, — сказал генерал де Шамфор, выходя из машины, — двести километров за неполных два часа — да еще ночью, да еще с такими виражами…

Часовой взял на караул. У входа стояло несколько офицеров. Они вошли в большой холл, похожий на зал ратуши; со всех сторон — двери, на них — приколотые кнопками белые квадратики.

— Вот эта особа позаботится о вас, — медоточиво и подобострастно сказал лейтенант, — она в вашем распоряжении.

Анна-Мария последовала за старухой в черном, со связкой ключей на поясе. Широкая каменная лестница, какие бывают в казенных зданиях, в префектурах… Старуха свернула в плохо освещенный коридор и, выбрав ключ из связки, отперла дверь: за ней начиналась широкая галерея, по обе стороны которой выстроились рыцари в доспехах. Неслышно ступая, старуха включала свет. Теперь они пересекали просторные залы замка, где все сверкало — драгоценный паркет, зеркала, золоченые рамы, позолота кресел… Расписные потолки терялись в полутьме, окна прятались за тяжелыми занавесями. Ночная тишина была пропитана застоявшимся запахом ладана. Перебрав всю связку, прежде чем найти нужный ключ, старуха отперла обитую дверь: Анна-Мария пошла за ней по узкому сводчатому переходу, который вывел их в круглую комнату с куполообразным потолком, расписанным облаками. Дверь с позолотой — и они очутились в просторной комнате, первой во всех этих бесчисленных анфиладах пригодной для жилья: кабинет мореного дуба, большой письменный стол, бюсты из потемневшей, как дерево, бронзы, большие книжные шкафы, а на стенах — оленьи рога и оружие.

— Когда их высочества приезжали в замок, они располагались здесь, — сказала старуха, которая все время молчала, словно немая.

— Никогда еще не жила в музее древностей, — проговорила Анна-Мария в затылок старухе, открывавшей вторую дверь кабинета, высокую дверь мореного дуба, и следующую за ней — маленькую, белую.

— Мне было приказано проводить вас в эту комнату, — сказала старуха.

Настоящая дворцовая спальня… Просторная, вся затянутая белым шелком, искусно присборенным, на манер старинных штор. Белая мебель, атлас и плюш с бахромой. Белый мраморный умывальник с двумя глубокими тазами и медными кранами — новинка 1900-х годов, так же как и задрапированный туалетный столик, в юбочке с воланом, похожий на абажур. Их величества прошлого века или начала нашего обладали весьма дурным вкусом.

— Это спальня принцессы, — объяснила старуха, — как видите, мы держим ее готовой к приему гостей. До сих пор здесь ночевали только члены августейшей фамилии…

Анна-Мария поставила чемоданчик на пол. Будь это во власти старухи, она непременно взорвала бы гостью вместе с замком, лишь бы не допустить осквернения августейшего ложа.

— Куда ведут эти двери? — спросила Анна-Мария из предосторожности.

— С этой стороны — ванная. Здесь — гардеробная, все платья еще там… А тут — малая гостиная, где принцесса утром завтракала и принимала близких друзей. Должна предупредить, мадам, что звонки не работают. Ваши солдаты испортили проводку. Весь первый этаж разграблен… Солдат-негр изнасиловал судомойку. Ваши его расстреляли… Недаром нам говорили, что если мы проиграем войну, нас отдадут неграм. Вот и отдали!..

— Когда немецкие солдаты насиловали наших женщин, вы не расстреливали их, а награждали орденами. Я завтракаю в девять. Можете идти.

Старуха сделала нечто вроде книксена и ушла, пятясь, как на сцене.

«Не подсыпала бы она мне яду в кофе», — подумала Анна-Мария. Впервые за много времени она почувствовала какой-то интерес к тому, что ее окружает, к тому, что происходит в мире. Она открыла дверь ванной: настоящий салон, мало пригодный для того, чтобы здесь мыться, — паркетный пол, шелковые занавески, обитые материей стены… В малой гостиной, такой же нарядной и бахромчатой, как спальня, все было обито бледно-голубым атласом; но здесь стояли восхитительные безделушки саксонского фарфора и прелестный секретер розового дерева… В царившей тут мертвой тишине вдруг послышался телефонный звонок, где-то далеко, за стеной… Значит, французские солдаты испортили не всю проводку. Близилась полночь. Неужели генерал действительно придет? Чтобы продолжить беседу? Анна-Мария почувствовала, как у нее екнуло сердце. Она быстро прошла в ванную, попыталась пустить воду, но ей удалось лишь немного ополоснуться чуть тепловатой водой в слишком большой ванне. Анна-Мария кое-как заколола волосы, надела ночную рубашку… Полночь, генерал не придет. Она вспомнила о существовании маленькой, скрытой в обивке стен двери, за которой находится гардеробная.

В этой большой комнате по стенам стояли высокие, до потолка, полированные шкафы красного дерева очень темного оттенка. Дверцы чередовались с толстыми гранеными зеркалами, и оттого комната казалась полосатой — черной с белым. Анна-Мария открыла один из шкафов: на плечиках тесными рядами висели платья; над ними громоздились картонки и коробки; внизу, на наклонной доске, словно на цыпочках стояла обувь. То же самое — во всех остальных шкафах. Придворные платья, домашние платья, амазонки, бальные туалеты, кружева, сукно, бархат, парча, перья, высокие ботинки со шнуровкой и на пуговицах, открытые туфельки и сапожки: сотни платьев, сотни пар обуви.

— Простите, пожалуйста, я стучал несколько раз и уже забеспокоился, не случилось ли чего с вами, — послышался в дверях голос генерала.

— Господи! — вскрикнула Анна-Мария, стоявшая в одной рубашке, и спряталась в шкаф. Когда она вышла оттуда, на ней было наудачу выхваченное в потемках одеяние, что-то просторное и розовое, со шнурками и воланами, которые свешивались со всех сторон. Одеяние оказалось таким огромным, что нельзя было понять чему, а главное, кому оно могло служить.

— Я увлеклась туалетами и забыла обо всем на свете, — сказала Анна-Мария, — пойдемте, я провожу вас в малую гостиную.

— Только не переодевайтесь! Этот розовый хаос вам очень к лицу…

Анна-Мария оставила генерала в небесно-голубой гостиной и попыталась застегнуть платье — ибо хаос оказался все-таки платьем; со всех сторон крючки и петли, но они не подходили друг к другу: неужели хозяйка его обладала такими объемами? Скинув платье, Анна-Мария перешагнула через него, надела свой халатик и вышла к генералу, не причесавшись, с косой до бедер, удивительно изящного изгиба.

Генерал стоял в малой гостиной, прижавшись ухом к стене.

— Ничего не понимаю, — сказал он, не меняя позы, — вы слышите звонок? Мои люди перерыли весь замок, просмотрели всю проводку, но так и не нашли, откуда раздается звонок. Это, несомненно, телефон.

Откуда-то слабо и вместе с тем отчетливо доносился звонок, уже слышанный Анной-Марией. Генерал отошел от стены и вытащил из кармана плоскую флягу.

— Виски, — пояснил он, — но у меня всего один стакан. Обойдемся?

— Обойдемся… Как вы вошли? Через дверь кабинета «его величества» вы войти не могли — я заперла ее на ключ.

— Я прошел прямо в вашу спальню! Потайной коридорчик, потайная дверца, ведущая, как и положено, в спальню принца или его величества, не могу сказать. Не знаю, сумели ли вы ночью оценить всю уродливость этого замка. Смехотворная подделка — средневековье, состряпанное в девятнадцатом веке… Лишь кое-где попадается действительно прекрасная мебель и великолепные доспехи.

Снова раздался звонок. Они умолкли, прислушиваясь. Лампа, спрятанная под кружевными оборками абажура, слабо освещала гостиную.

— С тех пор как я с вами познакомился, со мной творится что-то странное, — сказал генерал. — В тысяча девятьсот сорок втором году я пережил сочельник, который был и навсегда останется самым прекрасным днем в моей жизни… Случилось это в Авиньоне, моем родном городе, и женщину звали Жюльеттой[29]. С тех пор как я познакомился с вами, я непрестанно думаю о ней. Не потому, что вы похожи на нее… Она была еще совсем молоденькой девушкой, а вы — женщина… При всей своей красоте Жюльетта была такой ясной и простодушной, что любой мужчина глядел на нее с умилением. Вы же притягиваете, как омут, перед вами останавливаешься, как на краю пропасти. Но в вас есть что-то общее с Жюльеттой: чувство долга, без всякой рисовки, настолько естественное для вас, что вы его сами не замечаете.

— Откуда вы это взяли?

— Мне отчасти известна ваша история, история «Барышни».

Наступило молчание, глубокое, как море. Умолк даже звонок потайного телефона. Генерал налил виски, завинтил крышку плоской фляжки и протянул стакан Анне-Марии.

— Я потерял следы Жюльетты, — сказал он, — не везет мне. Возможно, ее схватили немцы, возможно, она погибла где-нибудь здесь, в лагере, или они просто убили ее…

Генерал поднялся и стал расхаживать в полумраке маленькой небесно-голубой гостиной. Его движения были так быстры и порывисты, что, казалось, вот-вот он опрокинет эти кресла, но, как чистокровный скакун, он брал препятствия, не задевая их. За занавесями, которые раздувал ветер, виднелось черное небо, все в серебряных гвоздиках звезд.

— Жюльетта была слишком хороша собой, ее нельзя было не заметить… Первый раз она ускользнула от немцев, потому что эта девушка была воплощением мужества и женственности… Как и вы, мадам, точно так же, как и вы… Не знаю, бывали ли вы в Лионе… Жюльетта проскользнула у них между пальцами и словно иголка затерялась в темных лабиринтах лионских проходных дворов, «трабулей», как их там называют. Куда она пропала? Где она? — Генерал опустился на маленькую скамеечку у ног Анны-Марии. — Жюльетта появилась у меня, в нашем старом авиньонском доме в сочельник… Ее прислали с заданием. Она пришла ко мне, как ребенок, который доверчиво протягивает руку чужому человеку… Но она была изворотлива и хитра, как котенок, как индианка из племени сиу, и могла без всякого ущерба пройти там, где никто другой не прошел бы. Она была чиста, как рождественский снег, и соблазнительна, как… как вы…

Худощавый смуглый генерал с орлиным профилем, похожий на арабского всадника, скосил глаза в ее сторону. В мертвой тишине зазвонил телефон. Анна-Мария слушала панегирик незнакомке, произнесенный человеком, который сидел у ее ног в этой нелепой небесно-голубой гостиной. Немецкая ночь… И внезапно она остро ощутила существование миллионов мужчин и женщин, барахтающихся в бездне поражения. А воин у ее ног, и сама она, оба они — победители. В огромном немецком замке, в огромном замке бошей, мужчина и женщина, легко уязвимые, смертные… Генерал взял ее руки, он покрывал их поцелуями. Как трудно понять самые обычные вещи в этом фантастическом мире… Она попыталась отнять руки.

— Не надо сопротивляться, — сказал генерал, словно отдавая приказ.

Анна-Мария не сопротивлялась, так было проще. Завести любовника оказалось совсем просто.

Она лежала, прижавшись щекой к плюшевой подушке, и слушала, как генерал переставил стул, отдернул занавеску… Вместе с лунным светом в комнату влился свежий воздух. Слегка повернув голову, Анна-Мария увидела у окна силуэт генерала, воина, победителя. Она боялась шевельнуться; так во время шторма на корабле заставляешь себя лежать спокойно, чтобы неосторожным движением не вызвать приступа морской болезни… Она решила завести любовника и завела: на что же ей жаловаться? Впрочем, она не жаловалась, она только боялась толчка извне, от которого сразу станет ясно, какие чувства шевелятся в груди.

— Небо, — донесся до нее голос генерала, — небо над Авиньоном…

И сразу все стало ясно… ясно, что то, что шевелилось у нее в груди, было ненавистью к этому человеку. Она поднялась, зажгла маленькую люстру. Свет упал на ее голову, на длинную белокурую косу, ниспадавшую вдоль бедра, необычайно изящного изгиба, С высокомерным равнодушием, не запахивая халата на обнаженной груди, она сказала:

— Не знаю, что я вам сделала, за что вы меня оскорбляете.

Генерал повернулся, но не подошел к ней:

— Я оскорбил тебя? Чем?

— Авиньонское небо! Да это все равно как если бы, держа меня в объятьях, вы назвали меня Жюльеттой! Нет, хуже… потому, что вы сделали это умышленно…

— Я никогда не держал Жюльетту в объятьях, я ее просто любил…

— Уходите отсюда! — сказала Анна-Мария, и дверь спальни захлопнулась за ней.

Генерал долго стоял неподвижно, повернувшись спиной к окну, пристально глядя перед собой невидящими глазами… Не нужно было этого делать, ведь не ее вина, что он потерял Жюльетту. Он всегда все сам разрушает… У нее совершенно изумительная грудь. Нет, в его жизни любовь никогда не занимала первого места. Нет, война еще не кончена и никогда не кончится… Генерал замер на месте, словно пораженный внезапным открытием… Куда он денется без войны? Ему не привыкнуть снова к тупой гарнизонной жизни… Далекий телефонный звонок дразнил его. Немецкого маки еще не существует, однако ж… Этот телефон… Генерал пришел в себя: как ему попасть в свою комнату? Только через спальню мадам Белланже, иначе он заблудится во всех этих залах, коридорах, галереях… Генералу де Шамфору вовсе не хотелось, чтобы весь свет узнал, что он провел ночь у мадам Белланже. Грудь ее — совершенство… Генерал пересек гостиную и, не постучав, вошел в спальню.

Анна-Мария уже легла. В полумраке белела огромная кровать, возле нее горел ночник. Комната, нелепо роскошная при ярком освещении, теперь манила, как атласная пуховая перина. Вместо того чтобы пройти к потайной двери, генерал подошел к кровати.

— Выслушайте меня, Анна-Мария. — Он робко произнес ее имя. — Я вижу ваши строгие глаза, но все-таки выслушайте меня… Так же как я, вы прекрасно понимаете, что спектакль окончен. Ни одна наша мечта не осуществится… Зря мы отдали все, что было в нас лучшего. Жизнь продолжается, и она еще отвратительнее, чем когда бы то ни было. Не знаю, веруете ли вы, что касается меня, я убежден, что кончу в монастыре. Скучно мне, Анна-Мария, тоска! Можете вы понять?.. Позвольте мне остаться возле вас эту ночь, вернее, остаток этой ночи, скоро взойдет солнце…

Генерал сел на постель и обнял Анну-Марию. Он боялся оцарапать рукавом френча, звездочками, пуговицами эту кожу, такую нежную, шелковистую… Анна-Мария отодвинулась немного, давая ему место.

— Лучше говорите со мной о тоске, чем о любви, — ответила она, — в наше время даже от любви остались одни руины.

Они завели тихий, печальный разговор… Для Анны-Марии он был молодым генералом, молодым для генерала, законным победителем в этой плоской, как тарелка, стране. Больше она о нем ничего не знала. Она же была для генерала еще молодой женщиной, разъезжающей с фотоаппаратом, и слишком элегантной для своей профессии… Генерал был от природы недоверчив. Ее прислал к нему полковник Вуарон, полковник ФТП, он принимает в ней участие, других сведений у генерала не было, если не считать легенд времен Сопротивления: он слышал об Анне-Марии, когда она была в Гренобле, а он в Авиньоне. Они лежали рядом в кровати, занимался день… Генерал ушел через потайную дверцу. Единственное, что она о нем узнала — в подполье его нарекли Селестеном[30], — теперь говорят «в подполье», как раньше говорили «в монашестве».

Анна-Мария проснулась в белой атласной комнате и не сразу собралась с мыслями. Она спрыгнула на пол с таким чувством, будто ее здесь забыли… Десять часов. Она быстро оделась. Приключение… Вот как это зовется. Бред, как и все остальное… Она бросала вещи в чемодан как попало: мокрое мыло на ночную рубашку, чистую блузку на ночные туфли… Приключение… Как ей выбраться отсюда, из этого замка?.. Ей не принесли завтрака, который она заказала старухе на девять часов. Она чувствовала себя так, словно тайком забралась в чужой дом: сейчас сюда войдут и с удивлением спросят, что она тут делает… А возможно, всем уже известно, что генерал Селестен провел у нее ночь… Селестен… Странно так называть генерала де Шамфора! Она свободна, и никому нет дела до того, с кем она спит. Невесело ей было наутро после первой брачной ночи с Франсуа. Сколько воды утекло с тех пор, а она никак не может забыть, как на нее смотрели в то утро. Анна-Мария взяла чемодан и нажала на ручку двери, ведущей в темный кабинет… А вдруг там кто-нибудь сидит за письменным столом?

В кабинете никого не было, луч солнца запутался в оленьих рогах, развешанных по стенам, обитым тисненой кожей, нога утопала в коврах, словно в густой траве. Круглую комнату за кабинетом, с ее куполообразным потолком, расписанным облаками, заливало солнце… С одного из диванчиков поднялся мужчина. Очевидно, он поджидал ее. Блондин в штатском — светлый костюм, галстук бабочкой…

— Генерал приказал мне сопровождать вас, мадам, если вам будет угодно осмотреть замок… Машина ждет, чтобы отвезти вас в штаб, когда вы пожелаете. Разрешите ваш чемодан.

Немец, знающий французский язык… О чем он думал, сопровождая Анну-Марию по этому уродливому замку? «Столовая, где принц фон Гогенцолерн принимал короля… А это — подарок персидского шаха по случаю… Ее величество королева Испании прислала этот портрет в память о своем визите…» Анна-Мария шла следом за галстуком-бабочкой в горошек. Немец держался спокойно, меланхолически улыбался.

— А где сейчас принц? — спросила она.

— Под домашним арестом в своем замке в Н. Меня оставили здесь, так как я знаю язык… Я состоял личным секретарем принца.

Они продолжали осмотр. Прав был генерал: огромный замок в псевдоготическом стиле оказался на редкость безобразным.

— А что, посторонним и прежде разрешалось осматривать замок? — поинтересовалась Анна-Мария, шокированная пергаментными абажурами. Такие дюжинами продаются в универмаге «Галери Лафайетт».

— Принц разрешал в свое отсутствие осматривать весь замок, кроме жилых комнат… Сейчас мы пройдем подземельем, сохранившимся еще от старинного замка пятнадцатого века. Во дворе вы увидите остаток стены и башню той же эпохи.

Они прошли подземельем, частично переоборудованном под винные погреба: здесь валялись бочки, бутылки…

— Немного осталось, — все так же улыбаясь, сказал проводник, — тут ваши солдаты немало выпили.

— Но не всё? Для фронтовиков — даже удивительно.

Проводник промолчал. Они поднялись по железной винтовой лестнице и очутились в коридоре.

— Здесь кухни, полагаю, они вас не интересуют?

Оставив кухни слева, они свернули в другой коридор, широкий, обшитый панелью.

— Тут ряд комнат, где теперь живут родственники принца, — сказал проводник, когда они повстречали женщину в черном с кошелкой, откуда торчали зеленые хвостики моркови. — Погорельцы, — добавил он со своей улыбочкой. Одна из дверей, выходящих в коридор, открылась, и оттуда высунулась белокурая мальчишеская головенка.

— Курт! — крикнул кто-то.

Голова исчезла. Проводник предупредил:

— Осторожно, мадам…

Чемоданы, корзины, мешки загромождали коридор. Сильно пахло кухней, капустой…

— Я провел вас этим путем, чтобы не подниматься по лестнице.

Проводник открыл дверь лифта. Этот замок — целая вселенная! Лифт — настоящий маленький салон — медленно, медленно полз вверх… Он доставил Анну-Марию в холл, который она видела накануне вечером, там на дверях висели белые, прикрепленные кнопками, бумажные квадратики… За столом сидел французский унтер-офицер, несколько немцев стояли в очереди.

По мощеному двору сновали французские солдаты, раздавалась французская речь… невидимый тенор где-то пел: «Свобода ведет нас за собой… И с севера до юга военная труба…»

— Машина ждет вас внизу, — сказал белокурый проводник.

Они миновали громадный сводчатый переход, соединяющий обе половины замка. Дальше, под крутым мощеным откосом находились гаражи, конюшни. Два солдата мыли машину, поливая ее из шланга водой. Кривоногий человечек в поношенной тирольской куртке, в кожаных залоснившихся шортах обогнал Анну-Марию и направился к службам.

— Барон X., он проживает в замке вместе с женой и детьми, — пояснил белокурый проводник.

А Анна-Мария приняла барона за конюха!

Машина ждала у подъемного моста, пришлось пересечь весь двор. Ухмыляющиеся солдаты с любопытством наблюдали, как хорошенькая дамочка усаживалась в машину генерала… «Что это еще за штучка?» Проводник переломился надвое, кланяясь вслед отъезжающей машине. Машина медленно взобралась на подъемный мост и не спеша обогнула замок… Анна-Мария снова увидела проводника, он быстро шагал по тропинке вдоль стены замка. Она не сразу узнала его: замкнутое, озабоченное лицо, без тени улыбки.

Анна-Мария прибыла в штаб примерно ко второму завтраку. Два марокканских солдата накрывали стол на веранде, где накануне обедали гости. Бессмысленно о чем-либо спрашивать этих солдат, они не понимали ни слова по-французски, а кроме них, никого не было. Пианино заперто, к одному из стульев в неустойчивом равновесии прислонился контрабас — единственная облеченная плотью вещь среди деревянных скелетов-пюпитров. Марокканцы раскладывали на длинном белом столе красные розы. Анна-Мария вошла в дом. В белых коридорах, устланных светлыми коврами, ни души. Где-то здесь должна находиться кухня. Она толкнула дверь, за которой слышались женские голоса. Да, она действительно очутилась на кухне.

Образцовая кухня — огромная, белая, сверкающая… горы очищенных овощей, глыбы масла, белый пар над электрическими плитами… Крикливые голоса умолкли, женщины с любопытством уставились на Анну-Марию. Все здоровенные — плечи, как у кариатид, крепкие шеи, ноги с толстыми икрами.

— Я хотела бы выпить чашку кофе или чая, — на плохом школьном немецком языке обратилась к ним Анна-Мария.

— Jawohl [31]— отозвалась кухарка, одетая в полосатое, белое с синим, платье.

Кофе Анне-Марии принесли на веранду, откуда она, опершись о балюстраду, смотрела на мирную зеленую долину, долину для белокурых, на штык и тюрбан часового, прочерчивающих по яркому голубому небу правильный полукруг. Анна-Мария залпом выпила кофе: ей хотелось уехать никем не замеченной, и она, на свою ответственность, задержала машину. Будь генерал в штабе, она поблагодарила бы его за гостеприимство и попросила бы у него машину, чтобы вернуться к полковнику Вуарону. Но генерала не было. Она оставила на подносе несколько марок для официантки и подошла к большому зеркалу попудриться и подкрасить губы. Официантка, одна из тех мощных кухонных кариатид, взяла деньги и злобно проворчала вслед Анне-Марии:

— Verdammt! Недельная зарплата — на чай… Сука!

Анна-Мария даже головы не повернула. Пусть, все равно. Она не знала курса марки: для французов марка почти не имела ценности. Пусть эта девка ее ненавидит, наплевать.

Машина ждала за домом. Шоферу, вероятно, не улыбалось уезжать перед самым завтраком, ну что ж, пусть, наплевать, вообще на все наплевать. Машина брала повороты на скорости сто километров в час. И на это наплевать. Если шофер думает напугать ее… Ослепительное полуденное солнце. Хорошо ли все это, плохо ли? Генерал, эта ночь, «на чай» кухонной кариатиде, отъезд… «Эти девушки ненавидят меня, — думала Анна-Мария, — потому что я победительница. Они не питают неприязни к мужчинам, наоборот, они любят победителей, но зато отыгрываются на женщинах; они ненавидят меня, мои нарядные платья, тонкую талию, маленькие ноги, ненавидят меня за почтительные поклоны офицеров, за машину, предоставленную мне генералом. Мужчина для них — высшее существо, но в отношениях с женщинами они вдруг обретают чувство собственного достоинства, а на самом деле это обыкновенная мелкая зависть. Сучки… А улыбочка проводника из дома Гогенцолернов! Этой улыбочки у него не было, когда я заметила его на тропинке у стены… Чего только они о нас не думают, как только не судят… „Победа с песней подымает нам шлагбаум…“ Победа… Ведь не одна же я понимаю, что никакой победы нет. А вместе с тем ни на одном лице не написано ужаса, никто ничего не видит и не слышит… Что сделают с этим огромным китом на мели, посреди Европы, который гниет и распространяет зловоние, отравляющее все вокруг?»

— Аммами! — воскликнул Жако, выходя ей навстречу с салфеткой в руках. — Как все будут рады снова вас увидеть!.. Идите скорее, мы за столом, остался еще один бифштекс! Ну как, нашли что-нибудь любопытное, сделали хорошие снимки?

— Сфотографировала часового в тюрбане…

— Не много же пленки вы израсходовали.

Полковник радостно засмеялся.

— Господа! — во весь голос возвестил он, входя с Анной-Марией в столовую. — Вот мадам Белланже. У де Шамфора с ней не произошло ничего из ряда вон выходящего. Она сфотографировала часового в тюрбане.

IX

Генералу де Шамфору понравилось, как исчезла эта женщина. То, что о нем думала Анна-Мария, было весьма далеко от истины: она и представить себе не могла, какое место занимали женщины в жизни Филиппа де Шамфора. Он с удовольствием вспоминал Анну-Марию, не только не досадовал на нее, но, наоборот, одобрял; исчезновение Анны-Марии, продиктованное, как он полагал, скромностью, казалось ему красивым жестом. Ему и в голову не приходило, что Анна-Мария хочет просто поставить точку, он считал, что решать она предоставляет ему… Найти ее было значительно проще, чем Жюльетту: по его приказанию, адъютант написал полковнику Вуарону и попросил его сообщить адрес мадам Белланже, чтобы переслать ей кое-какие сведения, о которых она просила. Полковник сообщил парижский адрес, но добавил, что мадам Белланже сейчас продолжает поездку по Германии и неизвестно еще, когда вернется домой.

Но генерал не торопился, успеет известить ее о своем приезде, когда будет в Париже, куда собирался наведаться в ближайшее время.

Наступила осень. Поминутно выключали свет, стране не хватало угля. По той же причине не работало центральное отопление. Оно стало мифом, как стали мифом такси, магазины с товарами, общедоступные рестораны, кафе, куда можно было зайти погреться и выпить горячего кофе с молоком, рогаликом или бутербродом с ветчиной. По-прежнему не было ни ветчины, ни угля… Анна-Мария жила среди электрических обогревательных приборов, платила огромные штрафы, ее уже не раз предупреждали, что ток будет отключен. Ее пугал холод, она стала очень зябкой. Лучше голодать, чем мерзнуть! В передней были навалены дрова, а в одном из углов столовой громоздился мешок угля. В этой проклятой квартире не было никаких подсобных помещений, ни погреба, ни чердака: она предназначалась для счастливых времен, когда запасы хранятся у торговцев.

Хотя Анна-Мария и прожила пять лет одна, в гостиницах, в меблированных комнатах, а в годы подполья скиталась по чужим людям, она очень легко обрела вновь старые привычки хозяйки дома, у которой двое детей и муж — практикующий врач, он требует безупречного порядка, а помогает ей только приходящая прислуга. Анна-Мария топила печь, готовила, чистила картошку, мыла полы, как самая опрятная и проворная служанка. Она серьезно занялась фотографией и ежедневно ходила к известному фотографу-женщине, по фамилии Метц. В 1939 году ее арестовали по подозрению в шпионаже, но тут же освободили. Поговаривали, что во время оккупации она якшалась с немцами, но в конце концов не больше, чем многие другие. Ее фотографии часто печатались в роскошных литературно-художественных, иллюстрированных журналах. Эта мужеподобная дама отличалась ясным умом и великолепно знала свое дело. К ней ходила еще одна ученица, по имени Жанина, дочь оружейника, сидевшего в тюрьме Френ за сотрудничество с оккупантами. У этой молодой кареглазой девицы была соблазнительная грудь, на которую заглядывалась мадам Метц… Анна-Мария смотрела на все сквозь пальцы и прилежно училась. «С паршивой овцы хоть шерсти клок», — твердила она про себя, когда Жанина с ужасом и возмущением рассказывала о тюрьме Френ, а мадам Метц иронизировала над движением Сопротивления. Анна-Мария упрямо строила новую жизнь, раз ее старая жизнь рухнула. Она добилась включения телефона, и случалось, ей звонили, хотя чаще всего по ошибке. Почтальон приносил иногда письма, счета, записку от Жако…

В тот день, когда прибыло письмо с Островов, погода выдалась на редкость холодная и сырая. Кто-то, кому было поручено переслать письмо, отправил его авиапочтой из Нью-Йорка; да, погуляло оно по свету, прежде чем дойти с Островов до Парижа! Впрочем, с корреспонденцией теперь всегда так. Анна-Мария не узнала почерка, пришлось посмотреть на подпись:

Мама, — писала Лилетта, как пишут «мадам», — с папой случился удар, и он не может больше работать. Билл не намерен содержать всю семью, поэтому тебе придется посылать деньги на содержание Жоржа. За папой ухаживает Мишель. Жорж хотел было уехать в Европу, но это вызвало у папы припадок, и Мишель говорит, что лучше подождать, пока он умрет. Жорж сказал: ладно. Но он не хочет работать, а ведь ему, несмотря на его молодость, предложили место приказчика в Контуаре. И теперь он понемножку поворовывает, боюсь, как бы он не обокрал Билла, потому что тогда сорвется моя свадьба, назначенная на май, когда мне исполнится девятнадцать лет. Пошли деньги на мое имя, иначе их сцапают папа и Мишель.

Лилетта.

Долго сдерживаемая боль прорвалась наружу. Сраженная новостью, Анна-Мария застыла в кресле с письмом в руке. Когда у входной двери зазвонил колокольчик, она не сразу осознала, что это, и даже не могла уразуметь, где она находится: нет, не прижилась она в этой квартире. Наконец Анна-Мария опомнилась и сообразила, что звонят и нужно открыть. И так же трудно ей было понять, что нужно от нее девушке, стоявшей за дверью с букетом роз, обернутым целлофаном. Изумленная девушка тоже во все глаза смотрела на нее: а уж она, кажется, всего навидалась! Однако Анна-Мария сделала все, что полагается в таких случаях: дала девушке на чай, закрыла за ней дверь, развернула целлофан… Стебли оказались слишком длинными — в доме не было ни одной высокой вазы, — она отрезала их, оцарапав пальцы о крепкие шипы, и поставила в воду маленькие алые, как малина, розы… Она чуть не выбросила в мусорный ящик пришпиленную к целлофану визитную карточку: Филипп де Шамфор… Это кто еще такой: Филипп де Шамфор?.. Она оставила карточку на столе.

Ей помогла сама непомерность ее горя: она внезапно заснула, как убитая, и проспала, сидя в кресле, до вечера тяжелым, не приносящим отдыха сном. Было уже около десяти часов, когда она проснулась. Что случилось? Ах да, письмо… И тут же при мысли о том, какая ей предстоит ночь, ее охватил панический страх: ей больше не уснуть, а время остановилось, очевидно, навсегда… Анна-Мария просидела не шевелясь в кресле целую вечность… Взглянув на стенные часы, она убедилась, что прошло всего пять минут. Она пошла в спальню и принялась лихорадочно причесываться, сама не зная, зачем. Послать деньги, но как? Вряд ли есть какая-нибудь возможность послать деньги в колонии. Завтра утром она пойдет в банк и выяснит… Жорж понемножку поворовывает… Лилетта — маленькое чудовище… Поскорее бы умер Франсуа… Но удар еще не смерть, после него живут по двадцать лет… Анна-Мария подбросила угля в печурку, которая по нынешним временам была слишком прожорлива, но сегодня ночью ей необходимо тепло. До чего же глупо заснуть, сидя в кресле! Что она будет делать ночью? Анна-Мария вымыла руки, снова подошла к туалетному столику, подкрасилась, точно собиралась куда-то… Филипп де Шамфор… Ах да, это генерал, ее любовник. Просто смешно. Сказала же она Жако, что для развлечения заведет любовника. Нет, если на то пошло, уж лучше заниматься фотографией. Анна-Мария снова взяла визитную карточку. На ней было написано: «Не смею врываться через вашу потайную дверь… Сообщаю свой номер телефона, я задержусь в Париже на две ночи…» Анна-Мария взглянула на часы: половина одиннадцатого. Она сняла трубку, его все равно не окажется дома…

— Алло…

Его голос. «Какое счастье, — сказал он, — а я и не надеялся… Если разрешите… Через четверть часа буду у вашей двери…»

Вероятно, судьбе было угодно, чтобы все, связанное с Филиппом де Шамфор, становилось загадочным и странным. Квартирка в первом этаже, куда он привез Анну-Марию, походила на тайник. Занятая своими думами, она даже не заметила, куда он ее везет. Что это за тенистый проспект? Генерал открыл калитку в чугунной ограде палисадника — всего несколько деревьев перед домом, — затем выходящую в палисадник дверь квартиры. Запах дыма и одеколона, жарко натопленная комната… Генерал повернул выключатель. Слабо затеплился рассеянный красноватый свет, выхватив из мрака альков с темными занавесками, массивные потертые кожаные кресла, бобрик на полу.

Анна-Мария прошла прямо в альков, к кровати, и стала раздеваться… В машине они не обменялись ни словом.

Если бы можно было предвидеть, что у Франсуа будет удар, она бы не уехала… Она представила себе Жоржа между двумя жандармами и прильнула губами к губам Селестена, который что-то говорил.

Следующий день оказался воскресным. Анна-Мария как-то забыла об этом… Значит, пройдет еще целый день, пока она узнает, можно ли послать деньги. Она поднялась только после ухода Селестена, около полудня; она бродила по квартире, ступая босыми ногами то по теплому и пыльному ковру, то по паркету маленькой туалетной комнаты, где стояла газовая плитка; в стенном шкафчике Анна-Мария обнаружила отсыревшие сухари в жестяной коробке и начатую пачку чая, оставшуюся, очевидно, еще с довоенных времен. Тут же нашелся чайник и две чашки из тонкого фарфора, с гербом. На крючке висел мужской халат с вышитой на кармане короной — узкий и длинный, как змеиная кожа, казалось, он еще больше вытянулся, провисев здесь столько лет… Все в квартире выглядело так, словно оставалось нетронутым с давних пор, только френч Селестена на спинке стула, да его нечищеные сапоги вносили что-то живое в заброшенную комнату с закрытыми ставнями. Над камином вместо зеркала висела фотография женщины, снятой в натуральную величину: она сидела очень прямо, сложив руки на стоявшем перед ней столике, и смотрела на Анну-Марию пристально, сурово. Маленький дамский секретер, совсем новый, хотя и запыленный, как-то не подходил к жилью одинокого мужчины. На бюваре с золоченой короной лежал револьвер. Анна-Мария снова легла. Очень широкая кровать занимала весь альков. Было что-то необычное в этой квартире нижнего этажа, с плотно закрытыми ставнями и задернутыми занавесками. В прежние времена такие квартиры назывались холостяцкими, они наводили на мысль о любовных свиданиях, об адюльтере; теперь же Анна-Мария подумала, что здесь можно было бы устроить прекрасную подпольную квартиру. Воскресенье… К счастью, бронзовые часы не шли, точно хотели скрыть от Анны-Марии, что время остановилось. Если бы Франсуа умер, она взяла бы Жоржа к себе. Но Франсуа может прожить еще очень долго. Как быть, если не удастся переслать деньги через банк? Вернуться на Острова? Но пока Франсуа жив, это бесполезно… За закрытыми ставнями, в палисаднике, отгораживавшем дом от проспекта, лил дождь. Машины проезжали редко, сюда не доносились ни шум шагов, ни голоса прохожих. Женщина с фотографии в натуральную величину, висевшей над камином, пристально смотрела на Анну-Марию, будто та вторглась сюда незваной. Кто это? Жена Селестена?

Если окажется, что переслать деньги через банк невозможно, придется пойти к мадам де Фонтероль: у нее всюду связи… Да, конечно, мадам де Фонтероль поможет. Анна-Мария закрыла глаза и уснула.

Она несколько раз просыпалась и снова засыпала, слабый красноватый свет маленькой люстры с электрическими свечами не мешал ей. Селестен не возвращался… Щелки между железными ставнями пропали, — должно быть, на улице стемнело.

Было около полуночи, когда вернулся Селестен.

— Ради бога, не вставай… Прости, от меня, должно быть, разит псиной и алкоголем…

Они расстались на следующее утро, не назначив свидания.

X

Во время оккупации у мадам де Фонтероль на чердаке ее особняка скрывались англичане из Интеллиженс Сервис. Пока гестапо не нагрянуло к ней с облавой, как раз в один из ее четвергов. Получилось довольно смешно — почти все задержанные оказались коллаборационистами: мадам де Фонтероль принимала только людей своего круга — прекрасная ширма для агентов Интеллиженс Сервис.

После Освобождения мадам де Фонтероль продолжала принимать по четвергам своих старых знакомых за исключением тех, которые сидели в тюрьме Френ. Что поделаешь, это была ее среда испокон веков и другой она не знала. Помимо своего сына Ива, предмета ее постоянной тревоги — он во время оккупации был с де Голлем, — мадам де Фонтероль интересовалась лишь благотворительностью и искусством; время от времени она жертвовала не очень крупные суммы Институту по исследованию рака и охотно приглашала к себе модных знаменитостей, мужчин и женщин, вовсе не из снобизма, а из вполне законного любопытства к тем, кого выдвинул Париж, — тонкий знаток во всех областях жизни.

Ив, сын мадам де Фонтероль, вернулся домой вместе со всеми французами. Он жил в библиотеке на третьем этаже, бывшем кабинете его отца, откуда через дверь, замаскированную книжными полками, можно было подняться на чердак и на крышу. Этим-то путем и спасся англичанин, находившийся у мадам де Фонтероль, когда явилось гестапо и арестовало ни в чем не повинных гостей. Этим же путем проник сюда и сам Ив, когда, сброшенный с парашютом на французскую землю, он не устоял перед соблазном и, перейдя демаркационную линию, приехал в Париж, что было никому не нужным безумием.

Ив спал на диване, вделанном в стеллажи, которые тянулись по стенам вокруг большой комнаты. Он предпочитал библиотеку своей бывшей комнате внизу, с ее медной кроватью, неприятными воспоминаниями о лицее и непосредственным соседством со спальней матери.

В двадцать четыре года за спиной у Ива было четыре года войны. Вот уже шесть месяцев, как он вернулся домой, как он ходит в штатском, спит каждую ночь на чистых простынях и завтракает по утрам в постели. Среди белых подушек и мягких одеял его всклокоченная голова, лицо, с которого никак не хотел сходить загар, и крепкое голое тело казались неуместными, как будто он лежит в постели совсем одетый. Ив зевал. Пробило полдень. Завтрак уже давным-давно успел остыть, дожидаясь его на стуле, куда горничная Ольга поставила его ровно в восемь часов. Прямо какая-то мания, каждый день одно и то же; с тех пор как он вернулся, ему ни разу не удалось позавтракать иначе чем холодным противным кофе. Утренний завтрак подавался ровно в восемь часов. Хорош бы он был, если бы вставал в такую рань! День и без того тянется бесконечно долго… Единственная выгода от этой истории с завтраком заключалась в том, что, принося его, Ольга разжигала огонь, и поэтому Ив не очень ругался… Он сел в постели… бр-р, ну и холодище в этом доме, стужа, как на улице… Чего ради он должен мерзнуть? Война кончена, извольте позаботиться, чтобы бывшим бойцам было тепло, чтобы им ничего здесь не напоминало обледеневшее поле, куда спускались парашютисты, или разрушенные фермы, где располагались партизаны. Даже на фермах было теплее… По правде говоря, Ив ничего не знал об этих фермах, его сбросили с парашютом летом 1944 года для создания сети подпольной организации, которая, впрочем, давно уже существовала и без него. «Сволочи!» Это ругательство Ив адресовал неизвестно кому.

Он надел теплый халат и сел поближе к огню. И даже уехать из этого чертова города было невозможно — ни машины, ни бензина, а на поезда рассчитывать не приходится. Ив с удовольствием заглянул бы в имение, чтобы застать врасплох фермеров, этих отъявленных жуликов. Старик управляющий утверждал, что бойцы маки увели свиней и баранов и унесли все простыни и одеяла. Под этим предлогом он отделывался, — и то после долгих угроз, — просто смехотворными посылками — чуточку масла, окорок, несколько колбас.

Скоро час. Через Ольгу мать предупредила, что к завтраку приглашены миссис Фрэнк, американка, с которой Ив был знаком еще до войны и которая теперь служила в армии при отделе информации, и еще одна дама. Веселенькая компания. Но Ив рассчитал, что состояние финансов не позволит ему пообедать в ресторане, и пошел надевать брюки. Следовало еще умыться, побриться, одеться. В полном расстройстве чувств Ив уселся на диван возле огня… На его миловидном простоватом лице застыло выражение крайней досады. Да ну ее к черту, эту поганую страну, уедет он отсюда. Здесь хорошо живется только штатским, — очевидно, войну выиграли штатские… А он не может купить себе даже пары ботинок, таких, как ему хочется… Каждый день из тюрем выпускают коллаборационистов, но уж лучше они, чем коммунисты, которые разгуливают на свободе… И подумать только, что де Голль заигрывает с коммунистами! Позор! И так уж из-за этой дороговизны все сидят без гроша, а цены растут и растут с каждым днем… Но самое, самое страшное — это безделье! До того все осточертело, что даже любви не хочется! Любовь хороша, когда жизнь стоит того, чтобы жить, а при таком собачьем существовании… Ив поднялся: надо идти на кухню за горячей водой для бритья и выслушивать выговоры Ольги, которая, под тем предлогом, что она уже двадцать лет в их доме, обращается с ним, как с трехлетним ребенком, и даже позволяет себе кричать на него за то, что он поздно встает.

Ив вошел в столовую, когда все уже сидели за столом.

— Мой сын, — представила его мадам де Фонтероль.

Ив приложился к ручке дам, спросил: «Как поживаете?» Сел рядом с миссис Фрэнк, одетой в американскую военную форму, и развернул салфетку. Этот дом — настоящий семейный пансион, не хватает только кольца или мешочка для салфетки. «Ольга, дайте мне чистую салфетку», — сказал он вполголоса. Та разразилась длинной тирадой: так трудно сейчас доставать мыло, и стирка обходится так дорого! Ив, еле сдерживаясь, иронически улыбнулся.

— Если бы я знал, что начнется проповедь…

— Не жалуйтесь, мосье, — сказала незнакомая ему приятельница матери, — ведь это счастье, когда есть человек, который имеет право вас отчитывать…

— В чем же тут счастье?

Ив посмотрел на даму и нашел, что она недурна. Он любил женщин значительно старше себя: они ухаживают за вами и опытнее в любви, чем молоденькие.

— Только очень близкие люди, с которыми связано ваше детство, имеют на это право. Следовательно, у вас есть близкие люди…

— Знаешь, мадам Белланже арестовали здесь, у меня, во время облавы! — сказала мадам де Фонтероль.

— Ах вот как! — отозвался Ив, который был сыт по горло разговорами о знаменитой облаве… — Но, насколько мне известно, облава не имела серьезных последствий…

— Нет, но тем не менее мадам Белланже отсидела семнадцать дней в тюрьме…

— Как вам там понравилось, мадам? Чувствовать, что тебя заперли, должно быть невыносимо, особенно когда за тобой нет никакой вины…

В тоне Ива звучал легкий сарказм…

— Вот и ошибаешься, мадам Белланже как раз героиня Сопротивления! — с гордостью сказала мадам де Фонтероль.

— Прошу вас, мадам! — Анна-Мария никак не могла привыкнуть к этой манере «подавать» ее гостям. — Заключение оказалось предварительным в буквальном смысле слова: меня посадили зря, но раз уж меня посадили, лучше было меня не выпускать, потому что после моего выхода оттуда и появились основания для ареста!

У нее была очаровательная детская улыбка, а голова ее была слегка откинута назад, как бы под тяжестью волос, роскошных волос… По достоинству оценил Ив и драгоценную брошь на черном платье.

— Мадам Белланже упорно считает тюрьму своей школой и благодеянием, ниспосланным свыше… И, уверяю тебя, школа была превосходная, мадам доказала это в маки! — Мадам де Фонтероль продолжала расхваливать Анну-Марию: таков был обычай дома — здесь гордились своими гостями.

Забавно, что эта женщина в драгоценностях, надушенная, с тонкой талией и блестящими волосами, сражалась в маки… Хотя, если уж его мать оказалась способной…

— В парижском маки? — поинтересовался Ив.

— Нет, я почти все время была в свободной зоне, сперва в Гренобле, потом на южном побережье, а потом в деревне…

— Мадам Белланже работала с полковником Вуарон…

Ах вот как, с полковником ФТП! Ив был возмущен: такая очаровательная женщина… Дура… Должно быть, даже не знает, что такое ФТП! Верно, попросили ее кого-нибудь или что-нибудь спрятать, вот и все… И тем не менее, когда тебе говорят, что человек работал с ФТП, тебя коробит от отвращения, даже если это очаровательная женщина…

— И вы принимали участие в операциях, мадам? — спросил он, скрывая издевку под напускной серьезностью.

— Случалось, — ответила Анна-Мария… — Ваша мать рассказала мне, что вас сбросили с парашютом в тысяча девятьсот сорок четвертом году, и мне даже кажется, что именно в тот район, где в то время находилась и я. Вас, кажется, звали капитаном Жераром?

— Да, совершенно верно… Кстати, ваш район, на мое несчастье, оказался районом действия ФТП… Но, простите, у вас пустой стакан…

Он налил Анне-Марии вина.

— Почему на ваше несчастье?

— У меня было задание — создать сеть… Повсюду уже существовали вооруженные группы, и я пытался согласовать их действия, чтобы они, когда потребуется, выступили совместно… Но в первом же маки ребята заявили мне, что не отпустят меня, пока я не дам им пятьдесят ручных пулеметов и гранаты! Это оказались ФТП. Настоящее похищение, да еще с требованием выкупа! Они отправили меня за ручными пулеметами под надежной охраной, и, уж поверьте, получили их!.. Вам смешно, мадам?

— Ну конечно! — Анна-Мария смеялась от всего сердца. — Я, кажется, припоминаю эту историю с капитаном Жераром, мы действительно находились совсем рядом.

Ив разозлился:

— Может быть, вы уж заодно припомните и то, что именно я принял сорок парашютных десантов в этом районе…

— Боже мой, как все это увлекательно! — вырвалось у американки. — .Невероятно… Что такое ФТП?

— Западное крыло ФФИ[32], то есть самое левое, — пояснила мадам де Фонтероль, обрадованная возможностью перевести разговор на другую тему. От нее не ускользнуло, что диалог за столом начинает напоминать спор… — Вы знаете, что такое ФФИ? Французские силы внутреннего сопротивления…

Да, это миссис Фрэнк было известно…

— Вы работали на англичан, Ив? — спросила она взволнованно.

— Да, — ответила за Ива мадам де Фонтероль, — поэтому я и начала прятать у себя англичан.

Она смутно чувствовала, что должна защитить своего сына от какого-то непонятного ей самой обвинения.

— Дело в том, — говорила Анна-Мария Иву, — что сброшенные с парашютом офицеры плохо разбирались в делах ФТП и АС[33]. Сегодня вам, вероятно, уже кажется естественным, что ФТП, у которых не было оружия, доставали его любым способом… Знаете, даже страшно было смотреть на этих ребят, сидевших без оружия где-нибудь в поле или в лесу… Чтобы отбирать оружие у бошей, необходимо было самим иметь его…

— Возможно, — вежливо согласился Ив. — Те ФТП, которых я знал, были отъявленными бандитами, правда довольно крепко сплоченными и организованными. Тип, которого они приставили ко мне, мастерски выколачивал из меня оружие…

— Но почему из вас приходилось «выколачивать» оружие, необходимое для борьбы с немцами?

Хотя Анна-Мария не нападала на Ива, мадам де Фонтероль почувствовала что-то неладное. Она снова ввязалась в беседу:

— Анна-Мария, вы сказали мне по телефону, что у вас ко мне просьба…

— Немного погодя, — вполголоса отозвалась Анна-Мария, но она поняла, что пора прекратить этот разговор. — А какова сейчас жизнь в Америке?

Разговор перешел на Америку, американскую армию, американцев в Париже… После завтрака все поднялись наверх, в кабинет Ива.

— Сколько воспоминаний, — произнесла Анна-Мария, садясь на диван, стоявший лицом к камину и спиной к книжным полкам.

— Да. — Мадам де Фонтероль вздохнула. — Выйдя из тюрьмы, мадам Белланже пришла ко мне, — объяснила она миссис Фрэнк, — и мы сидели здесь…

— Не знаю, понимаете ли вы сами, насколько необыкновенно все, что вы говорите! — Миссис Фрэнк снова пришла в страшное возбуждение. — «Выйдя из тюрьмы», и об этом говорят в салоне Жермены, как о чем-то будничном. В Америке даже не представляют себе ничего подобного!..

— Ну, я бегу, — сказал, поднимаясь с места, Ив, — меня ждут.

— Какой прелестный молодой человек! — воскликнула миссис Фрэнк. — Прелестный! Война — ужасная вещь, но нашим сыновьям она пошла на пользу, она превратила их в настоящих мужчин.

— Вы уверены, Глэдис?.. — Сама мадам де Фонтероль как будто бы сомневалась в этом.

Она очень постарела с тех пор, как Анна-Мария сидела с ней на этом диване после выхода из тюрьмы. Ее по-прежнему озабоченный, материнский взгляд, от которого на душе у Анны-Марии тогда стало легче, предназначался теперь одному лишь Иву. Объединяющее всех чувство братства недолго просуществовало, все снова приняло обычные формы: семья, друг, любовница… Анна-Мария спрашивала себя, можно ли при американке говорить о пересылке денег в колонии или лучше подождать…

— Что это за женщина, почему ты принимаешь ее у себя? — осведомился вечером Ив.

Он только что вернулся домой после обеда с генералом де Шамфор. Генерал торопился на поезд и покинул Ива, как только Они встали из-за стола. Ив побродил по бульвару Сен-Жермен, заглянул в «Де Маго» и во «Флору», но Жанетты, которую он в душе надеялся встретить, там не оказалось. Он решил сходить в кино, но, несмотря на поздний час, всюду стояли очереди. Ну и пусть себе стоят на здоровье, в такую мерзкую погоду недолго и простудиться. Спустившись в метро, Ив едва не сцепился с каким-то пьяным американцем, который торчал, как столб, и загораживал проход. Теперь еще и эти скоты! Когда же мы избавимся от них? Он даже не смотрел на женщин и злющий, как собака, вернулся домой, хотя не было еще и десяти часов.

Мать сидела в кабинете, наверху… Все это очень мило, но он предпочел бы все-таки иметь комнату в своем полном распоряжении. Мать постоянно торчит у Ива под тем предлогом, что в кабинете топят. Рассказывай… А летом она сидела у него оттого, что здесь было прохладней… Он раздраженно повторил:

— Что это за женщина, почему ты принимаешь ее у себя?

— Мадам Белланже? Разве ты не находишь, что она очаровательна?

Мадам де Фонтероль отложила газету: она была счастлива, что мальчик вернулся. Лондон, армия, самолеты, парашюты, Париж… Всюду опасность.

— Не люблю ни амазонок, ни искательниц приключений!

— Какая же она амазонка или искательница приключений! Сама женственность: хозяйственная, аккуратная, практичная… Полковник Вуарон ее хорошо знает. Кстати, первый раз она пришла сюда на свидание с Чарли и как раз попала в облаву… Бедный Чарли просто заболел от горя!

— Нашел от чего болеть!..

— Что с тобой? Это наконец глупо, что она тебе сделала? Она прелестная женщина! Я еще за завтраком поняла, что между вами что-то не ладится… Знаешь ли ты, что она была лучшей подругой Женни Боргез, — помнишь, та актриса, которая покончила с собою перед самой войной…

— Истерички… — Ив сунул в печь полено… — Только не подымай шума из-за одного несчастного полена!.. Я обедал с генералом де Шамфором… Вот это человек! Сразу видна порода! Я пригласил его к нам в один из четвергов, когда он снова будет проездом в Париже; сейчас он возвращается в Германию. Так вот! Представь себе, что он вскользь упомянул про твою мадам Белланже… Оказывается, она фоторепортер и приезжала к нему в Германию. По-моему, она просто шпионка…

— Ты не в своем уме, — спокойно возразила мадам де Фонтероль. Она спрятала очки в футляр, взяла газету и встала. — Анна-Мария достойна всяческого уважения, я видела ее во время оккупации и знаю, чего она стоит. Шпионка! Какие же сведения, друг мой, она, по-твоему, может собирать в оккупированной Германии? И для кого?

— Да для коммунистов, черт побери!

Мадам де Фонтероль вновь опустилась на диван.

— Знаешь, Ив, тебе необходимо найти себе какое-нибудь занятие. Ты становишься желчным, нетерпимым, я бы даже сказала — злым.

Ив снял мокрые ботинки и пиджак. Надев комнатные туфли и теплый халат, он подсел к матери. По правде сказать, он очень уважал свою мать, она была женщина с головой, после смерти отца она лучше любого мужчины разобралась в делах по наследству, во всех этих налогах и актах по разделу имущества. И если они не впали в нищету, то только благодаря ей.

— Мне предложили одно дельце, — сказал он. — Есть возможность заработать в кино, и неплохо заработать, а то чего ради трудиться? Не поступать же мне писарем в какое-нибудь министерство за десять тысяч франков в месяц… Купить за двадцать тысяч, продать за сто — вот это, по-моему, дело, так мы и поступали в свое время… Реквизируешь грузовик или заплатишь за него, скажем, тысяч двадцать, а через полчаса продашь за сто или двести тысяч, если там, конечно, подходящий груз… Приходилось изворачиваться, чтобы накормить ребят… — Ив даже воодушевился при этих воспоминаниях. — А в кино можно подзаработать.

— Но что ты собираешься делать?

— Буду посредником. А еще генерал предложил мне поехать в мой старый сектор и ликвидировать там дела. Понимаешь, я хорошо знаю свой сектор… Надо будет зайти к одному, к другому, записать адреса, имена, точно выяснить, кто что делал во время оккупации, бои, нападения, ранения, несчастные случаи, сказать несколько теплых слов: «Вас не забудут, вас представят к награде…» Понимаешь, эти люди могут пригодиться… — Ив долго молчал. — А все-таки во время войны было лучше, — добавил он с отсутствующим взглядом.

— Ну можно ли говорить такое!.. — Мадам де Фонтероль заплакала, ей уже давно хотелось плакать. Она не любила показывать свое горе, но, видно, больше уже не было сил терпеть. — Не понимаю, что творится на свете, и не вижу выхода…

— Мама… — Ив придвинулся поближе к матери, он целовал ее мокрые щеки, руки в кольцах, знакомых ему с самого детства… — Не плачь, мама… Да, ты права: я тоже не представляю себе выхода из этого положения. А пока что все потеряло вкус — жизнь, женщины… Не плачь, мама…

— Что ты хочешь, это же естественно, — овладев собой, заметила мадам де Фонтероль, — слишком много смертей, слишком много крови… Но все уладится, нет никаких причин, чтобы не уладилось… Пойду лягу, маленький мой Ивту, устала я…

— Я тоже, пожалуй, лягу пораньше… Ах черт! Опять выключают свет!..

Свет медленно гас, лампочки покраснели и потухли.

— Неужели нельзя выключать свет в определенные часы? — послышался в темноте взбешенный голос Ива. — Так нет же, нужно выводить людей из себя, то светло, то темно, прямо в глазах рябит…

— Иногда кажется, — отозвалась из темноты мадам де Фонтероль, — что кто-то нарочно все путает и злорадствует: пусть с каждым днем жизнь становится все труднее и труднее, пусть все терзаются… А знаешь, предложение генерала нравится мне ничуть не больше твоих кинематографических затей. У тебя есть спички? Ну что ж, придется ложиться в темноте, я просто с ног валюсь от усталости.

Значит, она действительно очень устала, раз признавалась в этом. Она не любит распускаться.

XI

— Анна-Мария в Париже? Не знаю, где ее искать, а сама она ни разу не дала мне о себе знать… Между тем меня нетрудно найти в Комеди.

— Значит, ты все еще там? Дать тебе телефон Анны-Марии? Вы ни разу не виделись после Германии?

Полковник Вуарон, Жако, в белом халате сидел за столиком в своей мастерской на самом верху доходного дома, возле бульвара Барбес — бывшем фотоателье со стеклянной крышей и черными шторами, которые открывают и закрывают с помощью палки. Жако вернулся к своей штатской жизни и к своей старой профессии ювелира. Франсис, все еще первый любовник, щеголеватый и красивый, восхищался разложенными на столе драгоценными камнями и ловкостью, с какой орудовали толстые пальцы Жако.

— Сколько может стоить такой брильянт?

— Не знаю точно. Это — драгоценности Женни… Я уменьшаю кольцо для Анны-Марии, она решила носить его на мизинце… Да еще нужно починить разные мелочи… Анна-Мария сидит без денег, семья высасывает из нее все, до последнего гроша, но она не желает расставаться с драгоценностями Женни.

— А вообще-то у нее все в порядке?

Франсис с интересом следил за пальцами Жако, и Жако подумал, что, возможно, между ним и Анной-Марией ничего и не было в ночь иллюминации, там, в Германии…

— Можно сказать, в порядке… Она делает очень удачные снимки и скоро станет первоклассным фотографом.

— По-прежнему — одна?

— Что тебя интересует: есть ли у нее друг или друзья?

— И то и другое.

— Насколько мне известно, она встречается со многими людьми. Что касается ее сердечных дел, то она меня в них не посвящает…

Жако перебирал камни… Нет, между ними все-таки что-то было в ночь иллюминации.

— Не хочешь ли как-нибудь вместе позавтракать, ты, Анна-Мария и я? — спросил Франсис. — Вспомним доброе старое время. Давай позвоним ей сейчас!

— Что ж…

Жако придвинул к себе телефон.

— Здравствуйте, Аммами, как дела?.. Завтра будет готово… У меня Франсис, он предлагает позавтракать как-нибудь втроем… Она предпочла бы пообедать, — передал он Франсису, — днем она работает…

— Но я сейчас каждый вечер играю… Можно увидеться после спектакля, если это для нее не поздно…

Они назначили свидание на тот же вечер. Зачем откладывать?

— Почему бы вашей консьержке не соскоблить синюю краску с лампочек, у вас на лестнице можно себе шею сломать, — ворчал Жако, освобождаясь от меховой куртки. Он очень походил на большого вымокшего пса, только у собак не бывает таких голубых глаз.

— Ничего не просите у моей консьержки, а главное, не трогайте ее, а то пыль столбом пойдет. — Анна-Мария взяла у Франсиса его бежевое пальто из верблюжьей шерсти. — Входите, у меня тепло. Сначала эта квартира доводила меня до отчаяния, но теперь я приспособилась…

В маленькой гостиной горели две электрические печки, в камине пылали дрова, из спальни шло тепло — там топилась углем печурка, — и все же Анна-Мария накинула халат на меху с длинными рукавами. Накрытый стол был придвинут к огню.

— Я приготовила луковый суп… Франсис, помогите мне принести суповую миску. Разговаривать начнем, когда усядемся.

Жако сел, как всегда, безжалостно смяв нелепые накидки из старинной парчи, которой американка покрывала свою мебель. Свет стал слабеть, погас… Опять выключили! Но пламя камина освещало комнату.

— У вас есть спички? — крикнула из кухни Анна-Мария.

— Все в порядке! — ответил Жако.

Он смотрел на огонь и думал, что между Анной-Марией и Франсисом что-то было в ночь иллюминации, ведь недаром не его, Жако, а Франсиса она попросила помочь ей принести суп: ей хотелось хоть на минутку остаться с ним наедине…

— Представьте, у меня на кухне есть газовый рожок, не понимаю, зачем его там оставили.

Анна-Мария несла хлеб и тертый сыр, Франсис — суповую миску.

— Учтите, я мастерица готовить луковый суп, и сыр хорош, его принесла белошвейка. Зажечь свечи, или и так сойдет?

— Не стоит, скоро включат электричество.

— Ну что ж. Тогда, Франсис, идите откупоривать вино…

Жако курил трубку и смотрел на огонь: между ними несомненно что-то было в ночь иллюминации. Уж Очень они медлят.

На кухне Франсис воевал с пробкой, которая никак не поддавалась…

— Нехорошо с вашей стороны, ни разу не дали о себе знать, — проговорил он, зажав бутылку между колен, и даже побагровел из-за этой проклятой пробки.

— Вы так быстро уехали, что я не успела спросить ваш адрес…

— Мой адрес! Вы его прекрасно знаете: Комеди Франсез. Я уехал рано утром, потому что в тот же вечер был занят в спектакле. Отвратительное путешествие, я ужасно беспокоился, боялся опоздать, а главное, перед отъездом не повидался с вами… Ну и пробка!

— Жако! — крикнула Анна-Мария. — Помогите Франсису.

Жако вошел, и в кухоньке сразу же стало тесно. Он взял из рук Франсиса бутылку, и пробка тут же подчинилась его ловким рукам.

— Техника, знаете ли, не моя специальность… — оправдывался сконфуженный Франсис.

— Жако все умеет, — убежденно заявила Анна-Мария. — Готово, можно садиться за стол. А вот и свет…

Они сели за стол.

— Все превосходно, совсем как до войны, — сказал Франсис. — Куда вы делись после Освобождения, Анна-Мария? Я видел вас только раз, и вы сразу исчезли. В гостинице сказали: выехала, не оставив адреса…

— Я уехала на Острова, к семье… Но, как видите, вернулась…

— Жалко, что ты не был с нами, Жако, во время освобождения Парижа. Это самые прекрасные дни моей жизни! — Франсис оживился, на него нельзя было глядеть без улыбки — так он был мил.

— Там, где я находился, тоже было недурно…

— Да, но нельзя же сравнивать с Парижем! Освобождение центра мира, это — событие!

Они заговорили о баррикадах, о парижанах, которые сбегались со всех сторон, как только первая скамейка перегораживала улицу, о лавочниках и женщинах, выходивших из домов, о ребятишках и прохожих; о том, как росли баррикады.

— На дорогах тоже было неплохо, ну и гнали же мы их!

— А я видела и то и другое, — сказала Анна-Мария. — Я видела, как они бежали по дорогам, замаскировавшись ветками — настоящий балетный дивертисмент! Между Дижоном и Парижем я чуть не попала им в лапы. К счастью, они уже были, как осенние мухи, хоть голыми руками их бери, все им было безразлично. У меня тогда болела нога, я еще с трудом передвигалась… Но как подумала, что в Париже все произойдет без меня… И, однако, все произошло без меня: из-за ноги пришлось сидеть дома. Но все-таки я была в Париже, была здесь, когда освободили улицу Рен! Должна вам признаться, что я отдыхаю душой, разговаривая с людьми, которые не спрашивают, что такое ФТП!

— Вы водитесь черт знает с кем, Аммами. — Жако говорил совершенно серьезно. В голубых глазах, как-то не вязавшихся с его лицом, появилось детски внимательное выражение. — Не знаю, слышал ли ты, Франсис, о подвигах Анны-Марии — «Барышни»? Ее звали «Барышней» в подполье. Она организовала побег из тюрьмы П. — чудо находчивости и хитроумия…

Франсис восторженно посмотрел на Анну-Марию.

— Потрясающе, — сказал он, — она похожа на средневековую героиню, ее представляешь себе сидящей за прялкой, а она ведет себя как франтирер!

— Да, но теперь она снова вернулась к своей прялке… Война кончилась, и от Аммами ничего не осталось! Средневековье, как ты выражаешься! Послушайте, Аммами…

— Нет, погодите, я приготовлю омлет и вернусь, только не забудьте, что вы хотели сказать…

— Она не исключение, — говорил Жако Франсису, воспользовавшись тем, что они остались одни. — Я не хочу этим сказать, что во время Сопротивления существовало много таких замечательных мужчин и женщин, какой показала себя Анна-Мария, я хочу только подчеркнуть, что, наряду с людьми, которые никак не могут приспособиться к мирной, то есть относительно мирной, жизни, имеются, видимо, такие Аммами, которые полностью возвращаются к тому существованию, какое вели до войны… Посмотришь — самые обыкновенные обыватели, даже не заподозришь, что они герои.

— Ну нет, я не уверен, что это справедливо в отношении Анны-Марии. Она совсем не прежняя…

— Это ничего не значит… Она изменилась, согласен, но вызвано это причинами чисто личного характера, муж, дети… Анна-Мария по природе наседка… Раз бошей нет, значит все в порядке, она не видит дальше своего носа и не отдает себе отчета, в каком положении находится страна. Вот ты, например, ты не слишком склонен заниматься политикой, но ты все-таки актер, сочувствующий Партии… а она — нуль! И вместе с тем эта женщина иногда рассуждает на редкость трезво… Возможно, ты прав… Признаюсь, для меня она загадка…

— Вы как любите, недожаренный? — крикнула Анна-Мария из кухни.

— Пойду помогу… — Франсис снова оставил Жако в одиночестве.

И снова, по мнению Жако, они отсутствовали слишком долго. Сколько нужно времени, чтобы приготовить омлет?.. Наконец-то вот и они.

— Он на сале, которое принесла белошвейка, — объявила Анна-Мария. — Угощайтесь, Жако… Ну как?

— Как раз по моему вкусу… Но будет вам суетиться, садитесь, ешьте…

Анна-Мария села между Франсисом и Жако.

— Недосолен, ну и пусть, не хочу раздражать Жако… Да, забыла вам рассказать, Жако, я недавно познакомилась с сыном мадам де Фонтероль… Отчего вы мне не сказали, что он — капитан Жерар?

— Я думал, вы знаете…

— Ничего вы не думали. Вы просто не хотели мне говорить из-за мадам де Фонтероль. Когда у вас вышла с ним драка, я считала, что ребята сочиняют, но теперь, когда сама его увидела… Внешность приятная, но сразу видно, парень непутевый. Интересно, как сложится его жизнь. Он ничего не умеет делать, ничему не научился, просто развращен. Хотите кофе, это опять белошвейка! Не боитесь бессонницы?

— Ужасно хочется кофе, — признался Франсис, — будь что будет, до смерти хочется хорошего кофе… Дайте-ка мне адрес вашей белошвейки!.. Вы это о ком, об Иве де Фонтероль? Как раз сегодня вечером я встретил его с генералом де Шамфором в кафе л’Юнивер…

— Стой, стой! — воскликнул Жако. — Это занятно, я и не знал, что они знакомы. Генерал — человек довольно примечательный, сейчас, после окончания войны, он тоже оказался не у дел. Не нравится мне их дружба, ничего хорошего из нее не получится.

Анна-Мария молчала. Она не знала, что Селестен в Париже. После двух дней, проведенных в квартирке первого этажа, прошло уже два месяца, а она ничего о нем не слышала. Странно звучит имя, которое вы храните в тайне, когда его произносят равнодушные уста, будто кто-то положил руку на крышку шкатулки, но не поднимает крышку и даже не подозревает, что под ней.

— Да, не нравится мне их дружба, — повторил Жако. — Капитан Жерар из тех молодых людей, которых Сопротивление только сбило с толку. В двадцать лет трудно верить в существование смерти, а нет увлекательнее игры, чем рисковать жизнью, не веря в смерть. Им ничего не стоило вести себя как героям. И во имя правого дела им было все дозволено. Теперь этого дела больше не существует, они же по-прежнему считают, что все дозволено! Как с ними быть? Жаль мне этих парней, не их вина, что они ищут другие занятия, которые давали бы не меньше привилегий и прежде всего деньги, много денег. Представляете себе, какие суммы проходили через их руки, проходили бесконтрольно, и они этим пользовались. Риск, приключения… Не беспокойтесь, люди с головой сумеют направить их энергию!

— Когда же наступит мир! — со вздохом вырвалось у Франсиса. — До чего же все надоело, друзья мои! Торчу в этом старом балагане, где едва-едва зарабатываешь на жизнь… Я не мальчишка-парашютист и не фашист какой-нибудь, но, уверяю вас, смотреть тошно на то, что делается в этой стране! Спекуляция, пьяные американцы, коллаборационисты, вылезающие из всех щелей, как клопы… Да что же это такое! Уверяю вас, иногда мне кажется, что Женни поступила правильно, если не по отношению к нам, то по отношению к себе.

Они замолчали. Все трое они когда-то любили Женни, они горячо любили ее и сейчас. Каким козырем в их общей игре, игре французов, была бы сейчас эта гениальная актриса. Они сами не понимали, как тесно их связывала общая игра, и считали, что им хорошо вместе просто потому, что они давно друг друга знают, потому, что их объединяет парящая над ними тень Женни.

Анна-Мария встала и нарушила молчание, которое становилось тягостным, так много в нем было если не отчаяния, то боли.

— Пойду приготовлю кофе…

— Давайте я намелю…

Франсис последовал за ней на кухню. Жако курил трубку и думал: «Что-то все-таки было между ними в ночь иллюминации».

Шум кофейной мельницы заглушал голос Франсиса.

— Мне так хотелось бы снова увидеться с вами, — говорил он.

— Так мы же увиделись, — ответила Анна-Мария.

Она казалась такой удивленной, что он спросил себя, действительно ли между ними что-то было в ночь иллюминации.

XII

Мадам де Фонтероль возобновила свои четверги. Хотя Ив предпочитал манекенщиц и обладал достаточно приятной наружностью, чтобы они обходились ему не слишком дорого, даже это «не слишком» было ему не по карману; все-таки расход — ужин, скажем, самый скромный ужин на двоих, с бутылкой вина сразу влетает вам в тысячу франков, если не в полторы, и потому Ив, предпочитая манекенщиц, ухаживал за светскими дамами, которых встречал на четвергах у своей матери или еще где-нибудь. Среди этих дам попадались прехорошенькие, и на их стороне было явное преимущество: их не приходилось водить в рестораны, они сами держали поваров. Возраст не играл для Ива большой роли, напротив, как уже говорилось, он даже предпочитал женщин постарше: такие способны на материнское чувство.

— А та дылда, что была у тебя в прошлый раз, придет сегодня? — спросил он у матери, которая расставляла в большой гостиной вазы с цветами.

Стоя на коленях перед камином, Ольга разводила огонь — уюта ради: по четвергам включали центральное отопление.

— Снова ты разворошил все блюдо с сандвичами! — В каждой руке Ив держал по сандвичу, третий дожевывал. — Хуже маленького ребенка.

— Вовсе я не разворошил, их тут целая груда: никто и не заметит. Она придет?

— О ком ты говоришь? Это ты графиню Эдмонду Мастр величаешь дылдой?.. Надеюсь, придет… Предупреждаю тебя, муж ее в тюрьме.

— Тем лучше. А он очень мерзкий тип? — Ив говорил с набитым ртом.

— Очень.

— Она убивается по нем?

— Гм!..

— Генерал де Шамфор твердо обещал быть, ты, кажется, его совершенно покорила, мама…

— Слава богу, что я уже старуха. Он необыкновенно привлекателен.

В большой гостиной мадам де Фонтероль — обшитые панелью стены, картины в золоченых рамах (вероятно, семейные портреты, но настолько потемневшие, что ничего не разберешь), атласная мебель в стиле Людовика XVI, как нельзя более уместная в этом салоне, и запах апельсинов, запах, который всю жизнь связывался в представлении Ива с приемными днями его матери… Мадам де Фонтероль расставляла последние вазы. Ольга подметала возле камина, огонь разгорелся. Все готово: занавеси задернуты, бутылки, птифуры, пирожные — на месте…

— Уйдешь ли ты наконец или нет! — Мадам де Фонтероль рассердилась не на шутку. — Скоро ничего не останется, словно саранча пролетела…

Она выставила сына за дверь.

Когда Ив спустился, в гостиной было полно народу. В дыму сигарет, смешанном с запахом апельсинов и духов, пестрели дамские шляпки. По-видимому, птифуры и сандвичи имели успех: всюду стояли пустые тарелки и бокалы. Генерал де Шамфор в battle dress[34] стоя разговаривал с какой-то дамой, совершенно потонувшей в глубоком кресле: виднелись лишь ее длинные скрещенные ноги. Генерал скосил пристальный неподвижный взгляд на эти ноги; держался он очень прямо, он поставил носок сапога на перекладину стула и пристроил бокал на согнутом колене. Сейчас он казался настолько поглощенным беседой, что Ив не решился его потревожить. А вот и Бертран с женой, она сегодня особенно хороша. Жаль, что она жена Бертрана, однокашника, товарища по лицею! И старуха Лаплат тоже приплелась… Испугавшись, что она в него вцепится, Ив неслышно проскользнул за ее спиной. Он пожимал, целовал чьи-то руки и, обойдя всех гостей, направился к генералу. Дама в кресле оказалась графиней Эдмондой.

— Я говорю мадам Мастр, — генерал продолжал прерванную Ивом беседу, — что ланг д’ок — язык моей родины — это язык любви, и изучать его можно только в тех краях… Познать любовь под тамошним небом, среди камней, в которых запечатлены века, под песню ветра в косматых деревьях, в безлюдье гарриг[35] Прованса, где одно лишь солнце, душистые травы, дубки да колючий кустарник, лаванда и воздух… Окунуться, врасти, отдаться во власть…

Графиня Мастр, скрестив ноги, внимательно следила за дымом своей сигареты. Крупная, красивая, со свежим, чистым цветом лица, с волнистыми волосами рыжеватого оттенка. Генерал ей нравился, это не вызывало ни малейшего сомнения… Но генерал внезапно осекся и поспешно отошел, бросив на ходу: «Извините, я должен пойти поздороваться». Ив подсел к Эдмонде.

Генерал ловко лавировал среди гостей.

— Мадам де Фонтероль сказала мне, что вы придете…

Анна-Мария рассеянно поздоровалась с ним и, улыбаясь, повернулась к человеку, вскочившему с кресла ей навстречу; он долго-долго жал ей руку, казалось, никогда ее не выпустит…

— Здравствуйте, Чарли…

— Анна-Мария, как я счастлив! Вот оно, наше не состоявшееся три года назад свидание! Неужели прошло три года? Известно ли вам, генерал, что именно из-за меня мадам Белланже попала в тюрьму? Представьте, встречаю ее на улице и назначаю свидание на четверг у мадам де Фонтероль… простить себе не могу! Казалось, риску никакого, здесь бывал весь Париж, совсем как сейчас… И надо же, чтобы именно в тот день нагрянуло гестапо… Я успел удрать через кабинет Ива и не видел ни гестапо, ни Анну-Марию… Они увели всех, хотя, видит бог, среди гостей было достаточно добрых коллаборационистов! — Чарли звонко расхохотался. Он великолепно говорил по-французски, с чуть заметным английским акцентом… — Меня совсем совесть замучила: мое легкомыслие могло дорого обойтись Анне-Марии.

— Напротив, я вам очень признательна, — ответила Анна-Мария. — Я тогда не знала, что мне с собой делать, как жить. А получилось к лучшему, за меня решили другие. Так что это пошло мне на пользу.

— Вы — чудо, Анна-Мария! — Чарли смеялся все громче и громче. — И как вы похорошели, просто прелесть! Прошу вас, простите мне мою опрометчивость.

Взгляд генерала вдруг метнулся в сторону — тот самый взгляд, что так нравился Анне-Марии, взгляд чистокровного скакуна, который при виде клочка бумаги косится, дрожит, готов встать на дыбы.

— Опрометчивый англичанин — большая редкость, — заметил он. — Посмотрите, например, на мисс Дональд, молодую даму, что сидит рядом с мадам де Фонтероль. Ее сбросили с парашютом в наш район, и она оказала нам неоценимые услуги… В том числе помогла разоблачить одного предателя, с которым мы и по сей день не расквитались. Сеть Интеллиженс Сервис во Франции вполне заслужила благодарность родины…

— Какой? — спросила Анна-Мария.

Чарли расхохотался во все горло, улыбнулся и генерал.

— Родины союзников, дорогой друг, именно ее… Кстати ИС во Франции на шестьдесят процентов состояла из французских офицеров. Ив, например, служил в ИС.

— Странно!.. — Анна-Мария задумалась. — В какой момент то, что было добром, становится злом? Я хочу сказать: в какой момент тот факт, что ты, для блага родины, состоишь на службе иностранной державы, становится злом для твоей родины?

— Вы занимаетесь политикой? — спросил Чарли.

— Я? — удивилась Анна-Мария. — Да что вы!

Подошла мадам де Фонтероль и прервала их разговор.

— Вероятно, вам обоим очень странно вновь встретиться здесь? — сказала она. — Оба вы прошли долгий путь. — Она дружески положила руку на плечо Анны-Марии. — Никогда не забуду измученного личика Анны-Марии, когда она вышла из тюрьмы Френ… бедная девочка, она была в таком смятении…

— Генерал, — окликнул де Шамфора Ив, — мадам Мастр хочет попрощаться с вами.

Чарли и Анна-Мария уселись в уголке гостиной. Ив дал себе слово расспросить Чарли об этой женщине. Он побыл немного с ними, но они говорили о Женни Боргез, и ему стало скучно: Ив, разумеется, не раз видел Женни в кино, но знаком с ней не был, да и откуда ему было знать кинозвезду мировой величины? У мадам Белланже необыкновенные волосы и какая-то удивительно изящная, гибкая фигура… В жизни не видывал такой тонкой талии! Ив еще раз дал себе слово расспросить Чарли об этой женщине… Бесспорно подозрительная особа… Опасная авантюристка. И Чарли и генерал держат себя с ней, как с женщиной, с которой можно вести только крупную игру, если вообще тут речь идет об игре… Ива она и волновала и раздражала: люди, которыми он восхищался, восхищались мадам Белланже! Так этого оставить нельзя… Подумать только, графиня Мастр встала с места и пересекла всю гостиную, чтобы познакомиться с мадам Белланже!

— Я столько о вас слышала, — сказала она, не выпуская руки Анны-Марии, — все восторгаются вами!

Анна-Мария с видом жертвы молча слушала ее комплименты.

— Мы непременно должны повидаться! Может быть, вы выберете время и придете ко мне позавтракать или пообедать?

— Я работаю, — отвечала Анна-Мария, и на лице ее появилось страдальческое выражение, — но я буду очень рада повидаться с вами…

— Обещаете? Значит, договорились… Я вам напишу…

Нагнувшись к Анне-Марии, словно она собиралась расцеловать ее, графиня Эдмонда еще раз пожала ей руку. Генерал ждал графиню у дверей, она просила подвезти ее: шел проливной дождь, а у нее не было машины.

XIII

Анна-Мария встретила генерала — Селестена — у мадам де Фонтероль впервые после двух ночей, проведенных с ним у него на квартире, четыре, а может, и пять месяцев тому назад. За это время она даже стала мечтать о нем. Он написал ей один раз из Германии, другой раз из Авиньона, где нес гарнизонную службу. Сообщал, что, как ему ни хотелось повидать ее, задерживаться в Париже он не мог: вечная спешка… Жаль, что он не предупредил ее и они встретились вот так, случайно, у мадам де Фонтероль. Правда, он сказал, что пришел туда только ради нее, но это ничего не меняло. Она не собиралась мучиться из-за несчастной любви, когда так просто выбросить все из головы, не любить…

Анна-Мария много работала, усердно занималась фотографией, пыталась приспособиться, наново перестроить жизнь, а получалась лишь видимость жизни, все равно что протез, вставные зубы; но что делать, ведь жить-то надо… Конечно, нельзя всерьез надеяться, что фотография может заполнить пустоту, пустоты… Дети, Женни, Рауль… Она ходила с аппаратом по Парижу и рассматривала город, словно книжку с картинками; посещала выставки, театр, кино, одна или с кем-нибудь, старалась сблизиться с людьми или во всяком случае быть к ним терпимой. У нее появилось много знакомых, но своей среды не было. Знакомые ее по большей части не знали друг друга, не имели точек соприкосновения, жили каждый в своем замкнутом кругу, определявшемся профессией, семьей, происхождением… У Анны-Марии сложились очень хорошие отношения с мадам де Фонтероль, но что общего могла она иметь с обитателями Сен-Жермен, к которым принадлежала мадам де Фонтероль? Там она познакомилась с Глэдис Фрэнк и довольно часто заходила к ней в отель «Скриб», где встречалась с американскими журналистами, но, разумеется, не имела ничего общего с ними. Так ничто не связывало ее и с кругом приятельницы покойной Женин, мадам Дуайен; однажды, было это в 1941 году, Анна-Мария случайно встретилась с ней на площади Согласия, под знаменем со свастикой, и хотя мадам Дуайен всего два-три раза видела ее у Женни, она тут же «в память о Женни и как женщина женщине» гостеприимно предложила Анне-Марии поселиться в ее замке… В каракулевом манто и монументальной шляпе на затейливо причесанных волосах она походила на даму-патронессу. Мадам Дуайен и не подозревала, что ее замок уже заняло гестапо. Вот почему Анне-Марии не довелось воспользоваться ее гостеприимством, и она сняла комнату в городке, по соседству с замком. После Освобождения она навестила мадам Дуайен, желая ее поблагодарить. Великолепный замок сгорел — немцы, отступая, сожгли его. Мадам Дуайен сильно изменилась, теперь Анна-Мария увидела довольно полную, совсем седую даму, небрежно, даже несколько неряшливо одетую… Был ли у нее и в прежние времена такой неистовый темперамент? В ней, ни на минуту не затихая, клокотала ярость, через каждые два слова она проклинала бошей и коллаборационистов… Анна-Мария изредка заглядывала к ней. Оказалось, что мадам Дуайен училась в одном пансионе с Жерменой, как она называла мадам де Фонтероль, хотя они и не принадлежали к одному кругу: мадам Дуайен происходила из среды крупных промышленников, связанных с сельским хозяйством, а муж ее — кабинетный ученый — ненавидел светскую жизнь и нигде не показывался. Анна-Мария очень редко заходила к ней: муж, что называется, для мебели, с детьми сладу нет, не дают ни посидеть, ни поговорить спокойно, а самое страшное — холод в огромной квартире, где, как загробные тени, бродят толпы каких-то женщин: старухи родственницы, служанки, продрогшие, укутанные во все темное, шерстяное. Но сама мадам Дуайен частенько, и без предупреждения, забегала к Анне-Марии… «Как у вас хорошо, тихо, тепло, — говорила она. — Как хорошо…» Трудно было поверить, что эта полная растрепанная особа в вечно расстегнутой на обширной груди блузке, в шляпке набекрень, и есть та дама в каракулевом манто, которую Анна-Мария встретила в 1941 году на площади Согласия. Мадам Дуайен лишилась не только своего замка, сгоревшего во время оккупации, но и близких: погибло два брата, племянник, невестка… Милая мадам Дуайен! Отзывчивая, душа нараспашку, под стать ее блузке!

Анна-Мария родилась в Париже и вращалась в среде, к которой принадлежала ее семья: и отец, и муж ее были врачами. Затем она уехала в колонии, и за десять лет, проведенные там, потеряла всякую связь с Парижем; вернувшись, она успела побыть только несколько месяцев с Женни, в окружении ее друзей. Потом Женни умерла… А вслед за тем война, разлука с детьми… Два первых года войны она провела в невообразимом одиночестве. Затем Сопротивление, товарищество, дружба, тепло, любовь… Теперь всему этому конец. Рауль убит, а когда проходит первая боль утраты, жизнь опять все ставит на прежнее место и главными опять становятся среда, деньги, семья… Даже самые святые воспоминания против этого бессильны.

Лучшим ее другом, единственным другом, был Жако, полковник Вуарон. Он знал ее еще со времен улицы Рен, когда Женни — в то время совсем молоденькая девушка — училась в Театральной школе и жила у Анны-Марии, он знал и ее мужа Франсуа, знал ее детей, отца, мать. Правда, был еще Франсис — актер, когда-то, как и все, влюбленный в Женни; он учился вместе с Женни и тоже часто приходил на улицу Рен; была Мария Дюпон, подруга Женни по Театральной школе, которая впоследствии, бросив сцену, стала секретарем Женни. Но Франсис, — что Франсис, просто симпатичный малый, а Мария Дюпон после смерти Женни вышла замуж, и она сама, и муж ее принадлежали к числу тех людей, с которыми лучше не поддерживать знакомства… Оставался один Жако. Жако видел безжизненное, распростертое на полу тело Женни… Жако был начальником Анны-Марии во времена Сопротивления, он же сообщил ей о смерти Рауля. Жако, верный, справедливый, мудрый… он все знал, все умел делать — и стряпать, и починить радио, и вести людей в атаку… Но, будь он даже другим, все равно на него работало бы само время, ибо ничто так не сближает людей, как прожитые вместе годы, как общие воспоминания, о которых даже незачем говорить, ибо они всегда с вами. Для Жако вся жизнь Анны-Марии была как на ладони, и он не задаст вопроса: «А что же, в сущности, привело Женни Боргез к самоубийству?» Не спросит: «Что это за ФТП, о которых столько говорят?» Но иной раз Анне-Марии казалось, что Жако испытывает к ней не просто дружеское расположение, она все время держалась начеку, боясь, как бы он не вообразил себя влюбленным, как бы не влюбился на самом деле. Даже в своих отношениях с Жако она не знала покоя…

Но теперь вокруг Анны-Марии было уйма народу, и они помогали ей убивать время. Звонил телефон, звенел колокольчик, люди приходили, разговаривали, слали письма… И, кроме того, она продолжала заниматься фотографией, время от времени ей удавалось продать кое-какие снимки; работала она весь день, сама проявляла пленку в оборудованном под лабораторию темном чулане возле кухни. Ее жизнь имела видимость настоящей жизни. Но только видимость.

Когда Анна-Мария вернулась от мадам де Фонтероль, ей, после сандвичей и птифуров, не хотелось есть. Она заперлась в темном чулане. Фотографии удались. Анна-Мария начинала любить свою новую профессию, тем более что она помогала зарабатывать на жизнь. Мадам де Фонтероль нашла способ переслать Жоржу деньги. Но Жоржу ли? Лилетта требовала значительных сумм: на что мальчику столько денег?

Было около десяти часов, когда Анна-Мария наконец легла и с наслаждением вытянулась в постели. Весь день она пробегала с аппаратом по Парижу и даже позавтракать не успела. Вечером прием у мадам де Фонтероль, потом она проявляла пленку… Ребятишки, которых она сфотографировала в Тюильри, получились неплохо, особенно там, где сняты одни ножки, до чего же у малышей трогательные и смешные ножки!

Анна-Мария уже погасила свет, когда зазвонил телефон. Кто? А вдруг?.. Все же? Она сняла трубку:

— Алло!

Звонила Колетта, молодая женщина, с которой Анна-Мария познакомилась у фотографа; Колетта пришла заказать ей снимки своей девочки и тут же взяла Анну-Марию в наперсницы… Колетта извинилась, что звонит так поздно, — может быть, Анна-Мария уже легла? Но у нее чудовищная хандра… Муж в отъезде, она одна, совершенно одна… Не разрешит ли Анна-Мария заглянуть к ней хоть на полчасика? «Но я уже в постели!» Анна-Мария попробовала отделаться от гостьи. «Всего на полчасика, прошу вас…» — «Ну что же, заходите, только, простите, я останусь в постели…» — «Ну конечно, конечно…»

Бедная Колетта! Она чувствовала себя несчастной, непонятно почему, но она чувствовала себя несчастной. Вышла она замуж во время оккупации за довольно известного журналиста, который во время войны отсиживался в провинции, — неплохой, даже милый человек; была у них прехорошенькая двухлетняя здоровая девочка. У Колетты много платьев, уютная квартира, друзья, ей не приходится думать о деньгах, и все же она чувствует себя несчастной. Она столько ждала от Парижа, и теперь, когда она попала в этот Париж, ни одна ее мечта не сбылась. Люди были заняты, озабочены, у них не хватало ни времени, ни денег, и они не могли, да и не хотели, подобно ей, развлекаться с утра до вечера. Париж… Театры, выставки, шляпки, платья и тысячи интереснейших людей, все оказалось столь же недоступным, как и в те времена, когда она жила в провинции. Интересным людям, с которыми ей доводилось сталкиваться на приемах, премьерах, вернисажах, было не до женщин, у них были свои, совсем иные заботы, поэтому приемы и вернисажи доставляли Колетте, пожалуй, больше огорчений, чем радостей. Появившись где-нибудь во всеоружии своей красоты, как ей казалось дома, Колетта встречала людей, которые, бросив ей на ходу две-три любезных фразы, отходили, чтобы бросить две-три любезных фразы другой (по крайней мере Колетта старалась убедить себя в этом, но в глубине души была уверена, что как раз другим-то говорилось больше, чем эти две-три любезные фразы), и чаще всего эти другие оказывались одетыми гораздо лучше ее! Откуда у всех этих женщин подходящее к случаю платье, шляпа и перчатки, и в тон платью туфли? Как Колетта ни билась, ей всегда чего-нибудь не хватало, хотя Гастон не скупился и зарабатывал много… О кино не стоит и говорить, там либо плохо топили, либо не топили совсем, а в театре, пусть даже натопленном, тоска смертная… Колетта жила как в лихорадке, возбужденная, разочарованная, и вечно чего-то ждала… Это «что-то» сводилось в конечном счете к поклонникам… Они с Гастоном очень любили друг друга, по-настоящему любили, но это не было «великим волнением страсти», впрочем, ей незнакомым; в общем, Гастон оказался ошибкой… и Колетта с волнением ждала «великого волнения». Она была полна планов, мечтаний, иллюзий. Но в ее жизни все самые великолепные начинания тут же рушились: не удавались знакомства, не доставались квартиры, если они были лучше и больше той, в которой она жила, отменялись заманчивые путешествия. Анна-Мария знала о ее последнем романе с каким-то издателем, да, кажется, с издателем, человеком уже немолодым. Анна-Мария окончательно запуталась в романах Колетты.

— Простите, я лягу, — сказала она, открыв дверь Колетте.

— Боже, вы просто прелестны! — Колетта искренне залюбовалась ею. — Анна-Мария, вы должны всегда принимать гостей в постели! Ах, какие волосы, какие косы… И зачем только вы краситесь. Вы в тысячу раз красивее вот так, как сейчас…

— Прошу вас, Колетта, перестаньте!.. Расскажите лучше, что у вас там не ладится?

— Какая вы славная… И до чего у вас хорошо… Конечно, я вам мешаю, но я больше не могу сидеть в одиночестве, не могу ждать. Поверьте, я была на грани самоубийства… Он обещал позвонить. Какой ужас, ждать звонка и ждать напрасно!

Колетта сняла туфли и забралась с ногами на постель — у нее было длинное, пожалуй, непропорционально длинное, туловище и круглый, крутой зад, обтянутый юбкой. Молодое лицо с сухой кожей, несколько морщинок, рот искусственно увеличенный темной помадой, как это делают киноактрисы, черные, глубоко сидящие в орбитах глаза и выкрашенные в золотистый цвет волосы — прелестный контраст. Колетта молода, миловидна, хорошо одета, хорошо подкрашена, хорошо причесана, и вот эта Колетта говорит, а губы ее дрожат:

— Я должна излить душу, иначе не вынесу… Знаете, так кричат во время родов… Он не позвонил, Анна-Мария. Не знаю, что думать, как быть… Даже солнце светит лишь затем, чтобы поиздеваться надо мной. Я тоскую, у меня такое ощущение, будто я на дне колодца, меня одолевают мрачные мысли, я потеряла всякий вкус к жизни… И так день за днем… Сижу и смотрю на этот проклятый телефон! Понимаете, ведь человека можно заставить ответить, узнать, по крайней мере, что произошло… Я сознаю, что звонить не нужно из чувства собственного достоинства, хотя бы просто из дипломатических соображений. Но в конце концов все-таки звоню. Не могу не позвонить… Не в силах удержаться. «Мосье нет дома». О! — У Колетты вырвался настоящий вопль. — И это еще полбеды, потому что, когда он оказывается дома, бывает страшнее…

Анна-Мария слушала ее, закрыв глаза, — так слова приобретали большую значимость, наполнялись особым смыслом, существовали сами по себе, вне Колетты. Анна-Мария слушала ее, как слушают радио или просматривают газету, — так, какие-то выдумки, даже не человеческий документ. Что она собирается делать, Колетта? Покончить жизнь самоубийством или выпить чашку чая, приготовленного для нее Анной-Марией? Сама Анна-Мария не ждала телефонного звонка.

— Мужчина ни в чем не знает отказа, — слышался голос Колетты. — Я говорю о мужчинах, у которых есть все, что душе угодно. Но подумайте о женщинах, когда им нужно чего-то добиться от мужчины — денег, места или рекомендации. Если же этот мужчина знаменитость, он им нужен хотя бы для того, чтобы появиться с ним вместе… Какое мужчине дело, позвонила ему женщина или нет? Он даже не думает об этом. А что творится с нами, когда мы ждем телефонного звонка, которого все нет и нет… Целый день… Какие-то дела, но ведь их вполне можно отложить… Страшная вещь — свобода, свободная голова, свободное время, даже если оно и занято!

Пораженная отчаянием, прозвучавшим в голосе Колетты, Анна-Мария открыла глаза:

— Да вы его любите, Колетта!

Колетта заломила руки:

— Но поймите же, что речь идет не просто о каком-нибудь определенном человеке, а вообще! Ну как вы не понимаете!

Анна-Мария снова закрыла глаза.

— Дело вовсе не в телефонном звонке! Не нужен он вам! — Колетта старалась пояснить свою мысль, и это «вам» заставляло предполагать, что речь идет не только о ней самой. — Когда он вам действительно нужен, тут другое дело. Но даже если он вам и не нужен, телефонный звонок придает вкус жизни, как соль или перец. Отчего жизнь такая пресная? Ведь, кажется, нет для этого никаких оснований, а она пресная, не пойму отчего… Ну, скажите, Анна-Мария, почему она такая пресная? Если бы вы знали, что за прелесть моя девочка! И Гастон очень, очень мил со мной… Он мне изредка изменяет, но после четырех лет супружеской жизни это естественно; мы прекрасно ладим… он очень меня балует, у меня есть все, что мне хочется. А я целый день, как дура, жду телефонного звонка… И даже не могу отплатить этому чудовищу тем же. Мужчины так заняты, что, не позвони я ему, он и не заметит. У меня создалось впечатление, что их дни и ночи закрыты для нас: «Вход воспрещен». Чтобы освободить для вас минутку, мужчина вынужден изворачиваться, урывать время от сна, опаздывать на деловые свидания… Вот почему ему ничего не стоит выкинуть вас из своей жизни! А если мысль о какой-нибудь женщине становится навязчивой и он хочет от нее избавиться, за эрзацем ходить недалеко, он всегда под рукой, всегда наготове… Но мне кажется, мужчина не может быть одержим до такой степени, чтобы ему понадобился эрзац.

— Но не станете же вы все-таки утверждать, — не открывая глаз, сказала Анна-Мария, — что на свете не существует влюбленных мужчин?

— Не знаю. Знаю только, что он не позвонил… Понимаете, чтобы мужчина позвонил, ему нужно урвать свободную минуту… Не желая терять зря времени, они поручают своим секретарям звонить вам и берут трубку, когда вы уже подошли к телефону… Им легко отвлечься… О господи, до чего же я несчастная! Где гнездится боль, Анна-Мария? Можно подумать, она как воздух — повсюду, а не только в сердце…

Колетта плакала. Анна-Мария не знала, чем ее утешить… Колетта сама все сказала, она так прекрасно объяснила, почему «он» не позвонил, что Анне-Марии нечего было добавить. Она ласково погладила белокурую головку Колетты, прильнувшей к ее боку. И ощутила тепло ее лба. А что, если Колетта права, а что, если после войны все стало именно таким? Может быть, мужчины теперь не влюбляются? Она думала о том времени, когда перед самой войной жила у Женни и толпа мужчин увивалась вокруг Женни, сходила по ней с ума. Вспомнила она и Рауля, ночь, проведенную в грузовике, когда они возвращались вдвоем, организовав побег двадцати человек из тюрьмы П., любовь, вспыхнувшую той ледяной ночью в логове врага… Кто думал тогда о телефонных звонках!.. Но и сама она, конечно, изменилась с тех пор, она уже не чувствовала себя способной так любить, и воспоминание о Селестене лишь подтверждало эту уверенность… Но зачем сравнивать Колетту с собой, она немолода, у нее столько забот и горя… Однако и у других тоже свои заботы и свое горе, другие заботы, другое горе, но не менее тяжелые, чем у нее…

— Все мы как после тяжелого похмелья, — сказала Анна-Мария. — Времена героизма безвозвратно миновали… Мы опьянели от него, а теперь подавлены, словно еще не протрезвились. Мечтать больше не о чем, во всяком случае в ближайшее время… Вы, Колетта, попали совсем свеженькая в вагон, где люди, просидев целую ночь на жесткой скамейке или простояв в коридоре, изнемогают от усталости… На вас красивое, хорошо выглаженное платье, вам хочется поболтать, вы ждете, что за вами станут ухаживать. Вы только начинаете путешествие, а мы, мы выбились из сил, и нам не до вас…

Колетта высморкалась:

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать…

— Одним словом, — внезапно раздражаясь, произнесла Анна-Мария, — вы не нарадуетесь, что переехали из провинции в Париж, что у вас красивые платья, что вы ходите в театры, смотрите пьесы, о которых прежде могли только читать рецензии в газетах; у вас есть все, вы готовы начать игру… И вы до боли поражены, что никто не хочет играть с вами, хотя война кончена и вы получили наконец право… Но не забывайте, что почти все люди измотаны, изношены… А вы — молодые женщины, свеженькие, нарядные, — вы только и думаете о любви… Мне же, Колетта, не до телефона… и это не потому, что я вдвое старше вас!

И тут резко прозвучал телефонный звонок. Анна-Мария и Колетта были так поражены, что, не шевелясь, смотрели на аппарат, а звонок неистовствовал. Наконец Анна-Мария сняла трубку.

— Алло! Да… — проговорила она, — да… Конечно. Буду вовремя… Спасибо, что предупредили…

Она положила трубку.

Колетта с любопытством смотрела на Анну-Марию. Она ничего не знала о ее личной жизни.

— Вы не ждали, а он позвонил, — сказала она, и в голосе ее послышались нотки раздражения, которое вот-вот обернется настоящей злобой… — Ведь не ради же фотографий вам звонят в полночь!

— А вот и ошиблись! — спокойно возразила Анна-Мария. — Мне звонили из газеты и спросили, не хочу ли я поехать фоторепортером… в тюрьму Френ… Не скрою, что звонил очень красивый юноша. Поверьте, Колетта, — Анна-Мария ласково взяла ее за руку, — сейчас, чтобы не ждать телефонных звонков, надо быть с человеком в какой-то иной, а не только в любовной связи. Тогда он вам непременно позвонит. Однако это не значит, что я в близких отношениях с тем красивым юношей из газеты! Впрочем, он вовсе и не красив, я просто хотела вас подразнить… А теперь бегите, потому что завтра мне нужно встать в семь часов…

XIV

Вот этой, другой связи, должно быть, и не существовало между Анной-Марией и генералом де Шамфором. Во всяком случае, он не звонил ей добрых четыре месяца. Правда, генерал бывал в Париже наездами, очень редко и только по делам. Последний раз он приехал на прием к министру. Увидев Анну-Марию в дверях гостиной мадам де Фонтероль, он пожалел, что не позвонил ей раньше. Но ей об этом не обмолвился ни словом: все его мысли занимала аудиенция, назначенная на следующее утро. Генерал хотел, чтобы его выслушали, — ему предлагали отправиться в Индокитай, а он считал, что для него найдется дело и во Франции. Он решил позвонить Анне-Марии сразу после аудиенции. Женщины занимали в жизни генерала второстепенное место, в первую очередь он был воином, борцом. Когда-то де Шамфор был женат, но его молодая жена умерла вскоре после свадьбы, и ни одна женщина не выдерживала сравнения с ней, если не такой, какой она была в действительности, то такой, какой она осталась в его воспоминаниях. Строгий и взыскательный по отношению к женщинам, генерал жил отнюдь не отшельником. Из множества встречавшихся ему на пути женщин он чутьем угадывал и выбирал только настоящих, и тем не менее ни одной из них он не позволял вторгаться в свою жизнь. Память о мертвой ограждала его от любви к живым. Затем появилась Жюльетта. Единственный, неповторимый день, проведенный с нею, стер в памяти образ покойной. Вся его жажда романтики воплотилась теперь в Жюльетте, исчезнувшей в хаосе грозных лет. И даже Авиньон, где Селестен пережил этот единственный, неповторимый день, остался для него навеки освященным милой тенью Жюльетты. Вздумай Анна-Мария ревновать его к какой-нибудь живой женщине, у нее для этого не оказалось бы ни малейших оснований. Жизнь Селестена была так полна, — оккупация Германии, вечные переезды, вечная моральная неудовлетворенность, перемены, происшедшие в его внутреннем мире, настолько поглощали его мысли, что он просто не мог уделять внимание женщинам. А если ему случалось подумать о любви, он думал об Анне-Марии. Ему нравилась ее средневековая грация, ей пристало бы длинное, темное платье, корсаж с мыском, слегка подчеркивающий линию живота и облегающий тонкую талию и округлые груди под белой прозрачной вставкой, высокий остроконечный чепец, скрывающий тяжелые косы. Он вспоминал грудь Анны-Марии, обнаженную, как на картине Жана Фуке «Мадонна с младенцем», и в нем просыпалось страстное желание коснуться этой нежной белизны… Тогда он спрашивал себя, что думает Анна-Мария об их отношениях. Ему даже пришла в голову мысль, что ее сдержанность может попросту объясняться безразличием. Но генерал, привыкший всегда оставаться хозяином положения там, где дело касалось женщин, гнал эту догадку. Казалось, Анна-Мария не дорожит им, а вместе с тем как она любит любовь! А вдруг ей все равно кого любить? «Нет, — думал Селестен, — не могу я так ошибаться…» Когда она вошла в гостиную мадам де Фонтероль и, увидев Чарли, улыбнулась своей детской улыбкой, для генерала весь огромный мир внезапно сосредоточился в этой женщине; он почувствовал как бы толчок в сердце, что-то похожее на мгновенную вспышку зубной боли, когда не успеешь даже подумать: «Ну вот, сейчас у меня разболится зуб»… как все уже прошло… Белая грудь мадонны… Однако аудиенция, о которой просил генерал, была назначена на следующее утро, и ему не хотелось думать ни о чем другом. Там видно будет.

Но когда, на следующее утро, он сразу же после приема позвонил Анне-Марии из какого-то кафе, телефон не ответил. А ему так хотелось повидать ее, он не мог ни о чем ином думать. В трубке повторялись гудки: ту-ту-ту… Никого. Он вернулся в свою темную квартиру на первом этаже, и там молодой, блестящий генерал де Шамфор напился в полном одиночестве до бесчувствия. Много раз в беспросветном мраке сознания перед ним вставал образ Анны-Марии. «В какой момент то, что было добром, становится злом? — спрашивала она. — Например, в какой момент тот факт, что ты находишься на службе у иностранной державы, становится злом для твоей родины? С какого момента убийство перестает быть подвигом и становится преступлением?» Германия, СССР, союзники, политика, коммунисты, родина на распутье… Дух Сопротивления… У генерала не было никаких оснований просить отставки, кроме одного: он любил ясность, а тут сам черт ногу сломит. Таков был результат беседы с министром: генерал уже не понимал, что собираются делать, какого придерживаться направления. Генерал де Шамфор не был политиком, он умел только воевать, и теперь он отчаивался, негодовал и возмущался, пожалуй, не меньше, чем в дни разгрома, в 1940 году. Только теперь де Шамфор не знал, кого винить. Во всяком случае, пока еще не знал. Да, тут сам черт ногу сломит. Хотя он, генерал и военачальник, никому в этом не признавался… Так как генерал пьянел с трудом, ему пришлось выпить немало, прежде чем он свалился под стол.

Анна-Мария вышла из дому в восемь часов; все, кто ехал во Френ, должны были встретиться в половине девятого. Журналисты сидели в автобусе буквально друг на друге. Анна-Мария — новичок в своей профессии — никого из них не знала. Но с нее хватало воспоминаний: окна машины, в которой ее везли тогда во Френ, были замазаны черной краской; ее втиснули в какую-то щель, отделение, рассчитанное на одного человека, а их там было двое — она и другая женщина — приходилось стоять, прижавшись вплотную друг к другу. Разбитое, распухшее лицо, запах давно немытого тела. Прикосновение руки незнакомки к ее плечу именно в ту минуту, когда Анна-Мария почувствовала пустоту во всем теле, как при морской болезни: первый приступ страха… «Покрепче презирай их, — сказала женщина, — это помогает…» Разделенная на кабинки машина, возможно, ехала по тем же самым улицам, по которым сейчас движется автобус. «Ты парижанка? Можешь разобрать, где мы?» — спросила женщина. «Не знаю, — ответила Анна-Мария, — это не парижская мостовая…» Потом машина остановилась. «Френ…» — сказала женщина, когда открыли дверь… «Schnell, schnell…» — раздавалось кругом.

— Анна-Мария! — окликнул ее кто-то.

Анна-Мария обернулась; ухватившись за поручень автобуса, который подскакивал на ухабах, стоял рядом с ней Мальчик-с-Пальчик — журналист, с которым она познакомилась у Женни, один из завсегдатаев ее дома… С 1944 года, с самого Освобождения, Анна-Мария ни разу не встречала его. Он, по-видимому, все так же преуспевал. Клетчатый пиджак, новенькое пальто, красивый галстук.

— Что вы здесь делаете, Анна-Мария? — расплывшись в улыбке, спросил он. — Стали журналисткой? А я думал, вы на ваших Островах…

Анна-Мария обрадовалась знакомому: она робела среди этих непринужденно переговаривавшихся людей, которые давно освоились и друг с другом, и со своей профессией. К тому же ее взволновало воскресшее в памяти тяжелое прошлое. Правда, после первого путешествия во Френ она под видом инспектора социального обеспечения вдоволь насмотрелась тюрем, и это помогло ей организовать побег двадцати смертникам.

Однако тюрьма навсегда осталась для нее кошмаром, с потерей свободы она никак не могла примириться. Страшнее любой физической боли, недоедания, издевательства была потеря свободы. Дверь без ручки — вот первое, что бросается в глаза арестованному, когда за ним закрывается дверь.

— Вы прекрасно выглядите, — болтал Мальчик-с-Пальчик. — Так, значит, занимаетесь фотографией? Отлично… Обязательно дайте нам что-нибудь из ваших снимков… Вы и в самом деле прекрасно выглядите… Где вы сейчас живете?.. А мы с Марией (он имел в виду Марию Дюпон, секретаря Женни) все гадаем, куда это вы пропали… Подъезжаем. Всем выходить!

Все стали выходить.

Анна-Мария пережила несколько мучительных часов. К счастью, приходилось фотографировать, и это отвлекало от тяжелого, гнетущего чувства тоски. Журналистов интересовал главным образом центральный, мужской корпус. Директор всей пенитенциарной службы Франции носил фамилию Амор[36] только без «т» на конце.

— Нам пришлось разрешить передачи, — объяснил он, — чтобы не допустить вспышки эпидемических заболеваний в тюрьме. Того, что выдают по карточкам, недостаточно для нормального питания.

— Неплохо! — произнес какой-то журналист рядом с Анной-Марией. — Вот бы нам, свободным, прислала хоть раз передачу! По-моему, это просто пикантно: добрые папы-мамы снабжают своих арестантов продуктами с черного рынка.

Во времена Анны-Марии от тогдашних жалких передач по милости надзирателей ничего не оставалось.

Толпа журналистов прошла за первую решетку, и она закрылась за ними. По спине Анны-Марии пробежал холодок… Огромная тюрьма, самая современная тюрьма Франции, самый современный из кошмаров. Анна-Мария сфотографировала уходящую в бесконечность перспективу коридоров, широких, как улицы; по обеим сторонам — стены, высотой в пять этажей, на каждом этаже вдоль стены — балкон-галерея, куда вместо окон, как в настоящих домах на настоящих улицах, выходят сотни дверей. Анна-Мария сфотографировала и высокие стены с балконами, и ряд дверей, и надзирателей, расхаживающих взад-вперед по балконам каждого этажа. Время от времени, гулко и торжественно, как в церкви, раздавался голос: кого-нибудь из заключенных вызывали к адвокату. Фотоаппаратом нельзя охватить сразу все галереи, но, глядя на одну, не забывай о других, и, глядя на все эти двери, помни о сотнях других дверей. На снимках не видно также и людей за дверьми… Их здесь всего лишь в четыре раза больше того количества, на которое рассчитана тюрьма — смешно даже сравнивать с тем, что творилось здесь во время оккупации.

Журналисты выстраивались в очередь у глазков дверей в камерах смертников.

— Пожалуйста, потише, — твердил директор, — как бы они вас не услышали! Они, понимаете ли, ждут с минуты на минуту, что за ними придут… Прошу вас, потише, не надо их зря тревожить…

Анна-Мария сняла очередь и даже самого мосье Амора, под шумок, не спросив разрешения: побоялась, что он его не даст. Мальчик-с-Пальчик с сигаретой во рту бодро расхаживал взад и вперед, но как он ни хорохорился, ему было явно не по себе. Анна-Мария сфотографировала Пальчика у «глазка» одной из камер.

С внутреннего двора можно было увидеть сотни лиц, прильнувших к окнам второго и третьего этажей: заключенные смотрели на журналистов, столпившихся на галереях… Молодые, здоровые зубоскалы.

— Ну эти как вырвутся, только держись! — заметил кто-то.

Анна-Мария в меховом пальто поверх теплого шерстяного платья дрожала всем телом, такой невыносимый холод стоял в тюрьме. Но она не хотела жалеть их, не хотела, чтобы ее разжалобил вид людей, из-за которых другие страдали не только от холода. Трава во внутренних дворах, желтоватая травка, пробивающаяся между камнями, классическая тюремная трава… Птицы сюда не залетают… Большая, голая часовня, с расположенными амфитеатром, тесными рядами каких-то будок, вернее, закрытых шкафов с одной только узкой щелью на уровне глаз. В те времена, когда тюрьма Френ состояла из одиночных камер, заключенных водили сюда на молитву в накинутых на голову капюшонах. Теперь капюшоны упразднили, заменив их вот этими шкафами, куда заключенных рассаживали по одному. Анна-Мария сфотографировала дверцу шкафа, сплошь покрытую с внутренней стороны надписями; так же были исписаны все остальные шкафы. Слова, что переливаются через край измученного сердца, приветы тому, кто придет на смену, брошенная в море бутылка с посланием, потребность высказаться, отчаянная попытка спастись от одиночества… Как все это далеко от вырезанных на коре дерева сердец, даже если здесь и встречаются сердца, или от надписей, нацарапанных туристами на стенах грота.

Репортерам, которые с удовольствием отправились бы восвояси, разрешили осмотреть женское отделение.

«Уж если смотреть, то хорошеньких», — сказал кто-то из журналистов. Не цинизм, хуже цинизма. Анна-Мария подумала, что для газеты, которую представляет этот журналист, было бы лучше, если бы он, к примеру, заведовал отделом биржевых новостей… Ей захотелось сфотографировать это молодое, чуть одутловатое, однако не безобразное лицо, давно нуждавшиеся в стрижке прямые волосы, спадавшие прямо на грязный воротник непромокаемого плаща. Бедняга, должно быть, совсем продрог. Он ходил взад-вперед, засунув руки в карманы, заглядывая в дверные глазки… Показалась ли ему хорошенькой та смертница, что медленно бродила по своей камере, прибранной, как перед отъездом, словно приговоренная собралась на вокзал? Пустая камера, несмотря на эту женщину в черном, — ее уж нет, это лишь тень, жуткая тень женщины, которая выдала собственного своего сына гестапо, и его расстреляли… В этой самой камере Анна-Мария провела с другими заключенными семнадцать дней. С ужасающей ясностью всплыл образ Маргариты… Никогда Анна-Мария не встречала среди оставшихся в живых, на свободе, людей такой женщины, как Маргарита. Мужество, сила воли, доброта… Ее сперва приговорили к смертной казни, потом угнали в Германию. Анна-Мария виделась с ее адвокатом, на миг мелькнула было надежда, но чудес на свете не бывает… Анна-Мария сфотографировала дверь камеры.

— Я сидела в этой камере… — объяснила она Пальчику, который посмотрел на нее со смешанным выражением восторга и ужаса, решив про себя написать о ней статью. Остальные, к счастью, не знали ее. Мальчик-с-Пальчик принялся расспрашивать Анну-Марию о жизни в тюрьме.

— Вам, кажется, не по себе, Пальчик, — улыбнулась она. — А между тем за последние годы нас приучили к тюрьмам… Все играли в прятки, и более чем естественно, что время от времени некоторые попадались.

— Нельзя привыкнуть к смерти или к проказе… Я не могу смотреть спокойно на эти решетки и запертые двери! Некоторые люди падают в обморок при виде крови, а мне становится дурно именно от таких вот вещей. — Мальчик-с-Пальчик побледнел. — Значит, вы говорите, вас поднимали в … Не хочу вынимать записную книжку, иначе они набросятся на вас… Вы обратили внимание — они не идут туда, где никого нет и можно обнаружить что-нибудь никому не известное, а толкутся здесь, боясь упустить то, что заметили все остальные… Видели вы сумасшедших в том корпусе? В обыкновенных камерах, как и все! Одного из них преследует страх перед маки, ну и глаза у него, дорогая, ну и глаза!.. Они сошли с ума уже здесь, и это понятно… Вы обратили внимание на разбитые двери? Это работа сумасшедших, стены тюрьмы потрескались, они из прессованного картона, а никудышные дверцы — из папье-маше! Если бы всех заключенных разом охватило буйное помешательство, они бы вырвались отсюда… Замки́, правда, огромные, да что в них толку, они остались еще от средневековья…

— Нет, вы заблуждаетесь, — возразила Анна-Мария, — к тому же пулемет здесь был не для собак, а для нас…

— Да, верно… — Мальчик-с-Пальчик растерянно умолк. — Так в котором же часу, вы говорите, вас поднимали?.. А потом спрошу, в котором часу сейчас…

— Т-с-с, — прошептал директор, — не шумите перед камерами смертниц…

Визит журналистов явно затянулся.

— Самая пора поесть, — сказал какой-то старик, похожий на смятую газету, которую вынули для растопки из ящика с углем.

Одна группа журналистов уже стояла у дверей, засунув руки в карманы, морщась от холода. Разгорелся спор, стоит ли осматривать кухню, хлебопекарню?.. Разве что погреться там, на дорогу?

На обратном пути в автобусе все с нетерпением ждали, когда появится Париж, центр города. Сидя рядом с Анной-Марией, Мальчик-с-Пальчик вслух мечтал о стакане виски. В общем, человечество делится на две категории: люди в камерах и люди вне камер. Все пытаются посадить друг друга под замок, и все друг друга побаиваются.

— А вы говорите о человеческих отношениях между людьми!

Мальчик-с-Пальчик казался не на шутку расстроенным, а Анна-Мария и подавно. Он был прав: «А вы говорите о человеческих отношениях…» Ему было страшно. И действительно, люди такого насмотрелись, такого наслушались, что отрава проникла им в кровь. Выходцев из гитлеровских концлагерей узнавали на улице по их отсутствующему взгляду, а когда тьма спускалась на город, остановившийся грузовик, купа деревьев в центре Парижа начинали казаться грудой трупов… Да и живые люди, деловито снующие взад-вперед, вдруг представлялись мертвецами: неестественно выпирающая грудная клетка над ввалившимся животом и бедра — не толще ручки метлы… Сколько ни фотографируй, сколько ни сиди в темной комнате, сколько ни занимайся нарядами, ни предавайся любовным утехам, никуда от этого не уйдешь.

Лестница ее дома показалась Анне-Марии бесконечно длинной. Наконец-то благодатное тепло жилья! Стены облупились, все тут не по ней, и тем не менее здесь она у себя. Хорошо иметь свой угол. Уже третий час, а она еще ничего не ела. Анна-Мария подобрала просунутые под дверь письма и прошла в кухоньку. Солнце растопило холодное серое небо, и как раз против кухонного окна появились голубые полыньи, лучи пробивались сквозь занавески в белую и голубую клетку. Кофе, варившийся в кофейнике с отбитым носиком, распространял приятный аромат… Анна-Мария опустилась в старое плетеное кресло и взялась за письма. Она не любила получать письма, почта — неисчерпаемый источник огорчений. В каждом письме, откуда бы оно ни пришло, могут оказаться дурные вести с Островов, нежданная беда. И на сей раз одно из писем принесло неприятность: агент, через которого она нашла квартиру, доводил до сведения, что ее владелица, американка, в ближайшее время возвращается в Париж и намерена поселиться у себя. Анна-Мария осмотрелась: клетчатые занавески, желтые, выщербленные тарелки, оловянные горшки на полках, старые, помятые кастрюли, газовая плита с большим колпаком, как над старинными очагами… Она только успела привыкнуть ко всему этому. А квартира уже уходит от нее, поворачивается спиной, словно она чужая. По какому праву считает она то или иное уродливым, нелепым, ведь она здесь не хозяйка, она ворвалась в личную жизнь незнакомых людей; хватит подглядывать в замочную скважину — предоставьте каждому быть счастливым по-своему, у себя… Придется переехать в гостиницу. Вряд ли в гостинице удастся проявлять пленку и печатать фотографии. Вот уже долгие годы нет у нее своего угла. Настоящий ее дом был когда-то там, на улице Рен. Мебель для приемной выбирал Франсуа по своему вкусу — металлические трубки и кожа, — но в остальных комнатах стояла унаследованная Анной-Марией старинная дедовская мебель. Дед ее был сельским врачом в Дордоньи. Там, в деревушке, у него был домик, весь зеленый от плюща, а при домике огород. Перед отъездом в колонии они продали старинную мебель антиквару на улице Фобур-Сент-Оноре и получили немалые деньги. Когда умерли дедушка и бабушка, а затем и родители Анны-Марии — за десять лет много воды утекло, — Франсуа настоял на продаже домика. Какой смысл держать его, чтобы он гнил, никому не нужный, пустой. И Анна-Мария подумала, что осталась одинокой вовсе не из-за войны. Она не военная вдова, а военная разводка, она морально вдова, если можно так выразиться; она не жертва войны и в концентрационном лагере не была, а о маки ей напоминали всего лишь уродливые шрамы на левой ноге. Так на что жаловаться? Даже ногу ей не отняли, хотя начиналась гангрена… «Я потеряла Рауля…» — шептала она про себя, но, останься Рауль в живых, возможно, он показался бы ей теперь обыкновенным ловеласом. Лишь силою обстоятельств Рауль поднялся над самим собой… Анна-Мария все еще сидела в кресле, словно ждала кого-то или чего-то; ничего и никого она не ждала и, как тогда, по возвращении в Париж, старалась не поддаться отчаянию. Да, не вовремя прибыло это письмо, выгонявшее ее из дому как раз после посещения тюрьмы Френ, когда ей и без того было тошно. Анна-Мария встала, чтобы позвонить Жако; только у него могла она просить помощи.

Жако сказал, что попытается найти помещение из тех, что были реквизированы бошами и их протеже. Не стоит снова связываться с меблированной квартирой, она обойдется втридорога, и в конце концов пора уже Анне-Марии иметь собственный угол. Какой смысл вечно жить на бивуаках. Пожалуй, даже к лучшему, что ее выставляют за дверь, иначе она ни за что бы не собралась искать себе жилье, совсем цыганкой стала. Да, да, он непременно поищет среди реквизированных домов, чтобы ей не пришлось снова платить чудовищные суммы за право въезда в квартиру… Спокойный, уверенный голос Жако проливал бальзам на ее раны. Сколько у нее еще времени впереди? Месяц? Да этого за глаза хватит. Облегченно вздохнув, Анна-Мария положила трубку, сердце ее переполняла благодарность другу, который в трудную минут всегда оказывался рядом. Она займется своей пленкой. Фотография оставалась для нее колдовством, она все еще не могла привыкнуть к тому, как вновь возникают точные воспроизведения виденного, богатый улов образов, который уже не вырвется из сетей; она принесла домой Френ, и теперь Френ у нее в руках… Анна-Мария провела весь день в темной комнатушке, забыв обо всем на свете…

XV

Выждав двое суток после той пьяной одинокой ночи, генерал де Шамфор позвонил Анне-Марии. Накануне он послал ей целый куст азалий. Может статься, она будет занята, думал он. И, пожалуй, не только в этот вечер; кто знает, что произошло за четыре месяца. А что, если она завела себе другого любовника, а то и десять. Не ждать же ей его, как Пенелопе, она ведь не жена ему… Но Анна-Мария, не жеманясь, согласилась встретиться с ним и как ни в чем не бывало приехала в квартиру на первом этаже.

— Чего ради должна я отказываться от собственного удовольствия? — сказала она, когда Селестен признался ей в своих опасениях. Этим ответом она давала ему понять, что приходит сюда ради собственного удовольствия, и только.

Грудь, белая грудь… Посвистывал газовый радиатор, люстра с электрическими свечами, где перегорели почти все лампочки, отбрасывала тусклый красноватый свет, который смягчали задернутые перед альковом шелковые занавески. А на следующее утро даже не стоило открывать ставни на окнах, выходящих в сад, — скелеты деревьев преграждали путь и без того слабому свету дня; Селестен поднялся, зажег электричество и газ.

— Я очень плохо принимаю вас, дорогая.

Анна-Мария дремала. Ей надо попасть домой к часу, следовательно, времени еще много. Сквозь полуопущенные веки она видела, как Селестен ходит взад и вперед по комнате, красивый, несмотря на нелепое облачение: домашние туфли, болтавшиеся у икр шнурки галифе… Он причесался, и его черные, чуть тронутые сединой волосы послушно обрисовывали форму головы; он был небрит, и худое лицо казалось от этого еще более худым. Тонкий, жесткий рот, орлиный нос, косо поставленные глаза с внезапным, быстрым, как скачок, взглядом; именно этот взгляд и привлекал Анну-Марию, привлекал непонятно почему, как непонятна причина всякого любовного влечения. Настоящий мужчина, хотя у него, пожалуй, еще не исчезли черные крылья падшего ангела. Он был очень хорош собой.

— Почему бы вам не погостить у моей матери в деревне, вы оказали бы мне этим большую честь, — сказал он, уже натянув сапоги и застегивая френч. — Там, по крайней мере, вы прилично питались бы. Дом старый и довольно ветхий… удобств никаких… зато места там красоты неописуемой, да и весь край словно создан для вас. Представляю себе вас в длинном платье без всяких украшений, в широком, ниспадающем с плеч плаще, на фоне холмистого пейзажа, на этой земле, где под неизменно синим небом виноградники сменяются целиной, целина — порослью зеленых дубков… — Подойдя к постели, Селестен с высоты своего роста посмотрел на Анну-Марию… — Ваше лицо пугает своей чистотой… Приезжайте… Мать у меня старая, парализованная, вы ее даже не увидите… Слуги все дряхлые… Приезжайте, как только наступит хорошая погода, — боюсь, что зимой вам там не понравится, мистраль действует на нервы даже привычным людям, а иногда выпадает снег — нелепый в этой солнечной стране. Но когда начинает цвести розовый миндаль… Согласны? — Селестен склонился к Анне-Марии. — Согласны приехать ко мне?

— Миндаль зацветет еще очень не скоро, — ответила Анна-Мария, и ее широко открытые большие серые глаза, спокойно взглянули на Селестена. — Я тоже прекрасно представляю себе вас в гарриге — ветер, тишина, ни души… — Анна-Мария закрыла глаза, и усталость легла ей на лицо, как слой пыли. — Пусть лучше никого не будет, если действительно никого нет, чем когда людей полно и все-таки никого нет.

— Мы с вами одиночки, — произнес Селестен и сел на кровать, хотя уже собирался уходить.

Анна-Мария промолчала. Вероятно, Селестен полагает, что одиночество — романтика или поза. Одиночество — увечье, вот что такое одиночество, одиноким становятся, как становятся калекой. Сейчас люди чувствуют себя одинокими, потому что после человеческого тепла, на которое они не скупились последние годы, пришел ледяной холод равнодушия — слишком резкая перемена погоды. Они не искали одиночества, эти люди, наоборот, оно явилось для них огромным несчастьем. Вдвойне одиноки те, кто дважды потерял семью: человеческую и свою личную. Никого, никого вокруг… Анна-Мария почувствовала, как слезы подступают у нее к глазам, и отчаянным усилием воли сдержала их. Нет, только не перед Селестеном!.. О, если бы она обладала жестокостью мужчины, жестокостью Селестена, с какой он в том страшном немецком замке произнес: «Небо над Авиньоном…» — будто обнимая, назвал ее именем другой… Обладай она его ненужной жестокостью, она сказала бы ему, что думает о ночах любви, проведенных с ним… Бедный Селестен! Нет, не будет она плакать перед чужим человеком.

Надев подбитую мехом куртку и уже стоя на пороге, Селестен сказал:

— Вам незачем торопиться… Сюда никто не придет до завтра, да и то… Уходя, просто захлопните дверь. Но не забудьте чего-нибудь, я уеду, а ключ у уборщицы, и неизвестно, когда она придет…

Он снова подошел к постели:

— Боюсь поцеловать вас на прощанье, а то я никогда не уйду…

Он поднес руку к кепи.

Селестен, выходя, отодвинул железную решетку на двери, и Анна-Мария мельком увидела серенький день. Дверь закрылась, и решетка снова захлопнулась… Анна-Мария спрыгнула с постели, заперлась на ключ и бегом бросилась к кровати. Как надежно спряталась она здесь от всего мира, который и не собирался ее искать! Чувство полной своей ненужности давило, как бремя. Она пыталась создать себе какую-то искусственную жизнь в надежде, что жизнь эта окажется сильнее ее, будет диктовать свою волю… Нечего, как страус, прятать голову под крыло, она свободна, вольна в любую минуту все прекратить, не вставать, не идти на свидания, не фотографировать. Нет у нее чувства необходимости, внутренней или внешней, которая могла бы заставить ее продолжать… Она продолжала лишь из чувства долга… Но долга по отношению к чему? К кому? Почему, оберегая стол американки, она ставила чайник на пробковую подставку, почему до блеска начищала кастрюли, почему мылась, даже когда вода замерзала в тазу, почему вовремя приходила на свидания и, не щадя сил, с таким примерным рвением занималась фотографией? Чувство долга? Перед кем, перед чем? А между тем она прекрасно знала, что может в любую минуту, никого не обеспокоив, бросить все свои дела. Но что же еще оставалось ей делать, если не продолжать? Покончить с собой?.. Подобно Женни? Вот уже шесть лет, как Женни умерла. Нет, не будет она плакать. Перед ней с ужасающей ясностью всплыла демонстрация четырнадцатого июля, на которую она пошла с Женни, первая демонстрация, в которой она участвовала. Люди на улицах кричали: «Да здравствует Женни Боргез!» В той группе, с которой они шли, люди подходили к Женни, почтительно здоровались с ней и уходили болтать и смеяться с другими. Анна-Мария вспомнила, как она тогда спросила у Женни: «Не перейти ли нам в другую группу, где у тебя больше знакомых?» Сначала Женни как будто рассердилась, но потом мягко ответила: «Никакой другой группы нет, для таких, как я, не существует группы, дорогая…» О, голос Женни, произнесший «дорогая…»! Вот уже шесть лет, как ее нет в живых, нет в живых, потому что не было для нее группы. Нет, только не плакать… Женни! Но ведь Анна-Мария не Женни, она ничем не примечательный рядовой солдат. Тогда почему же для нее нет группы? Что бы там ни говорил Жако, она знала одно: пойди она на какое-нибудь женское собрание, и всюду о ней говорили бы «наш друг», были бы с ней приветливы, а она чувствовала бы себя еще более одинокой, чем наедине сама с собой… «Почему вы так переменились, Аммами, откуда у вас такая вялость, безразличие?» Откуда? Сражаться с бошами было легко и просто, тут ты рисковала только собственной жизнью. Но даже в то время опасно было покидать ряды бойцов; стоило чуть отойти туда, к огромной инертной массе, как у тебя сразу опускались руки. Что пользы насильно заставлять людей быть счастливыми? Почему они не хотят этого счастья? Насколько все было бы проще, если б они шли за нами, весь сор вымели бы быстро и начисто. Но поддерживать порядок во всем мире, это то же, что поддерживать его в доме: каждый день приходится все начинать сызнова… А те, кто населяет мир, даже со стула не приподнимутся, чтобы облегчить вам уборку, в лучшем случае позволят подмести вокруг себя. Ну что ж! Раз им нравится жить в грязи… Не хотят, как хотят… Анна-Мария предпочитает вообще не встречаться с этим чуждым ей миром, куда Жако пытается ее затащить. «Не понимаю вас, — говорил Жако, он и вправду не понимал, — ведь после разгрома Германии ничто не изменилось. Война продолжается, Анна-Мария, и это так же очевидно, как существование армий и бомб!» Зачем он объяснял ей это, ведь она и так все знала, все видела! Но именно тяжести понесенного поражения и не могла она вынести. Она не походила на женщин, вернувшихся из немецких лагерей и снова с головой ушедших в работу, которая привела их туда… Но они, эти женщины, составляли группу… У Анны-Марии не было своей группы, она была одна.

Хотя газ все еще посвистывал, Анна-Мария стала зябнуть. Ну что ж, пора вставать, вероятно, скоро полдень. Ничего не поделаешь, ночи любви ей не впрок!

XVI

Жако сдержал обещание, он всегда сдерживал свои обещания. Не прошло и недели с того дня, как Анна-Мария получила письмо, в котором ей отказывали от квартиры, а Жако уже явился и предложил ей пойти осмотреть новую квартиру; рекордный срок, если учесть, что в Париже совсем нет свободных квартир. Чтобы произвести впечатление на консьержку, Жако надел военную форму. Хозяин квартиры был ярым коллаборационистом, да и консьержка — ему под стать. В общем, он не решился вернуться в квартал, где его слишком хорошо знали. Квартира пустовала. Находилась она в старом доме на одной из улочек неподалеку от Комеди Франсез, в некогда аристократическом квартале Парижа. Особняки теперь заняты под магазины, конторы и склады товаров. Высокие окна, монументальные подъезды, а фасады явно нуждаются в штукатурке, и, глядя на них, невольно думаешь, какое тут раздолье клопам. Если же среди облезлых фасадов попадаются отремонтированные, то за их вечно закрытыми ставнями таится что-то подозрительное — это публичные дома. А соседние здания гостеприимно распахивают двери, их нижние этажи одеты в мрамор и алюминий, освещены неоновыми трубками: здесь помещаются «открытые всю ночь» кабаре и кабачки, они сияют в этом старом квартале, словно оброненная на тротуар пачка американских сигарет в блестящей целлофановой упаковке. Странно видеть здесь бакалейный магазинчик, ателье химической чистки, лавку угольщика, как в обычном буржуазном квартале… Эти улицы, выходящие на проспект Оперы, спрятаны здесь, как «Украденное письмо»[37], которое никто не мог найти оттого, что оно лежало на самом видном месте.

Толстая, краснощекая консьержка с застывшей на лице тупой улыбкой и не подумала дать им ключ. Храня гробовое молчание, она поднялась вслед за ними по лестнице. Широкая каменная лестница с массивными перилами, но грязи, грязи!.. На стенах нацарапанные мелом и углем свастики и похабные рисунки с соответствующими надписями.

— Вы никогда не моете лестницу, мадам? — спросил полковник Вуарон.

— Конечно нет, мосье! Подумайте сами, я одна, а народу шатается столько!..

Квартира находилась в бельэтаже — четыре просторные, великолепные комнаты с высокими потолками, совсем пустые, если не считать бобриковых ковров на полу, полок по стенам, несгораемого шкафа, огромного буфета и рояля…

— Слишком тяжелые вещи, а? — спросил полковник Вуарон у консьержки. — Не удалось вывезти?

Консьержка тупо улыбалась. Окна были грязные, серые, как этот хмурый день.

— Прекрасная квартира, — сказал Жако. — Надо, конечно, сделать ремонт, покрасить… Эти свиньи и жили по-свински…

Анна-Мария удрученно спросила:

— А мебель? Где я возьму мебель?

— Продадите что-нибудь из драгоценностей и купите мебель. Придется похлопотать в «Государственном управлении домашним имуществом»[38], надеюсь, что тут я смогу вам помочь.

С тяжелым сердцем спускалась Анна-Мария по монументальной грязной лестнице с опоганенными стенами. Сколько нужно сил, чтобы решиться сюда переехать. От одной этой мысли она чувствовала головокружение, и хотелось немедленно все бросить; но она молчала, чтобы не огорчить Жако, ведь он столько хлопотал, так старался.

— Ну как, мадам, — спросил он у консьержки, стоя возле двери привратницкой, откуда валил теплый пар стирки. — Ну как? Арестован наконец жилец этой квартиры? Вас вызывали в комиссариат, не так ли?

— Да, господин полковник, — оказывается, она отлично разбирается в нашивках, несмотря на свой глупый вид! — Господин комиссар сказали мне, что «нет письменных доказательств…».

Жако промолчал… Консьержка проводила их до дверей и, выпустив на улицу, долго смотрела им вслед.

— Вот дрянь! — сказал Жако мрачно. — «Нет письменных доказательств!» Будь он литератором, я бы еще понял, что требуются письменные доказательства, но для промышленника!.. Десять свидетелей как один подтверждают, что он был кагуляром. Впрочем, говорят, кагуляры нынче в почете и существуют даже кагуляры — участники Сопротивления… Негодяй этот не за страх, а за совесть сотрудничал с бошами! Нет, видите ли, письменных доказательств!

— А что такое кагуляры?

— Вот видите, какая вы, Аммами! Не лучше той дамы, которая спросила у вас, что такое ФТП… В годы войны вы как будто прозрели, но, видимо, ненадолго, а все, что относится к довоенному или послевоенному периоду, для вас — китайская грамота! Кагуляры, мадам, — существовавшая до войны террористическая организация, которую, как утверждают, субсидировали немцы. Их цель — свержение Республики. Кагуляры по большей части, крупные промышленники, инженеры, окончившие Политехнический институт. Они создавали склады оружия, устраивали покушения, провокации… Помните, перед самой войной, возле площади Этуаль они взорвали дом?

— Учтите, — перебила его Анна-Мария, — что перед войной меня не было во Франции…

— Да, правда, это — смягчающее вину обстоятельство. Во время войны и после нее кагуляры укрылись в БСРА.

— Называйте меня как угодно, но я хочу знать, что такое БСРА.

— «Служба контрразведки, разведки и военных действий»… Во время войны находилась в Лондоне, к ней принадлежали тайные агенты де Голля… И вы о ней еще услышите! Но я покидаю вас, Аммами… Увидите, все будет хорошо, вы устроитесь, и я буду приходить надоедать вам как можно чаще. По правде говоря, я из чисто эгоистических соображений хочу, чтобы вы устроились.

Жако спустился в метро Пале-Ройяль, Анна-Мария пошла пешком, через двор Лувра. Она торопилась домой, ей хотелось согреться, забыть большие пустые комнаты. Жако хорошо говорить, а она при такой температуре ни о чем, кроме холода, не может думать.

Она испытывала какую-то нежность к этой пустынной лестнице, по которой ей уже недолго подниматься. Не придется ей больше поворачивать ключ в упрямом замке. Все это уже прошлое. Ну что ж, погреемся напоследок. Она сняла мокрый плащ, резиновые боты и не успела еще выйти из маленькой прихожей, как зазвонил колокольчик… Что, если не открывать? Ей надо работать, она устала. Но она не решилась не открыть, чтобы не открыть на звонок, требуется мужество… Анна-Мария покорно отперла дверь: вошла мадам Дуайен, у нее была опасная для ее друзей привычка являться без предупреждения.

— Я сама только что вернулась, — сказала Анна-Мария, встречая гостью приветливой улыбкой, — сейчас согреемся чашечкой чая. Пока вода закипит, устраивайтесь, как дома…

Анна-Мария отправилась на кухню, поставила воду, приготовила поднос. Ей так хотелось лечь, уснуть, забыть… Но что, собственно, она хотела забыть?

— Мадам Белланже, — крикнула из гостиной мадам Дуайен, — не помочь ли вам? Я ведь на минутку, я прекрасно обойдусь без чая…

Анна-Мария знала, что все это пустые слова: мадам Дуайен любила вкусно поесть, а дома ее не особенно баловали. К сожалению, она могла предложить гостье только хлеб с медом, ничего другого у нее самой не было. Белошвейка заламывала непомерные цены, а Анна-Мария вынуждена была тратить деньги с оглядкой.

— Какая роскошь! — воскликнула мадам Дуайен. — Видите ли, я зашла к вам, чтобы отвести душу. Я прямо от Эдмонды, вы ее знаете — графиня Эдмонда Мастр… Не следует мне ходить к ней, каждый раз у меня после этого начинается приступ печени, — впрочем, я сама виновата, зачем хожу к людям без предупреждения… Словно хочу застать их врасплох. И в самом деле, у этой мерзавки Эдмонды — надо вам сказать, что я знаю ее еще с тех пор, когда она под стол пешком ходила, — я застала мосье X. из «Жерб»[39] какого-то хирурга — он только что вышел из тюрьмы, — и еще одного типа, его имя мне не сказали, а может быть, я не расслышала; он явился в гостиную Эдмонды прямехонько из лагеря… Но не из лагеря для порядочных людей, а из лагеря для коллаборационистов! Попал туда якобы по недоразумению… Теперь он оттуда вышел и рассказывал, без конца рассказывал такие вещи, что волосы дыбом становятся! Девушек из приличных семей укладывают рядом с проститутками на один соломенный тюфяк… мужчин подвергают пыткам: добиваясь признаний, их заставляют часами стоять голыми коленями на гравии. Да еще по лагерю пронесся слух, что стража, состоящая из ФТП, собирается расстрелять всех здоровых мужчин! И что они якобы уже стреляли в окна бараков. К счастью, нашлись порядочные люди — сторожа, те, что служили в лагерях и раньше, при бошах — вы слышите, мадам, те, что служили при бошах!.. Каждый раз, когда ФТП подготовляли расстрел, эти честные надзиратели предупреждали заключенных! Как и следовало ожидать, ужасы эти в лагере организовывали коммунисты, всем в лагере это было известно… «Каждый раз, когда те подготавливали расстрел, надзиратели предупреждали нас, они нас предупреждали…» — рассказывал тип, попавший туда «по ошибке». Я спросила: «Кого это нас, мосье? Если вы попали туда по ошибке, то другие-то очутились там потому, что сотрудничали с немцами, предавали и мучили патриотов, истинных французов? А вы говорите нас». Он смутился и ответил: «Когда вместе страдаешь, перестаешь разбираться, кто рядом с тобой — коллаборационист или нет». Тогда я поинтересовалась, сказал бы он нас, если бы сидел с уголовниками. Знаете, что он мне ответил? «Нет, мадам, уголовники — люди не моего круга, они и страдают иначе, чем я…» Чудовищно, не правда ли? — Мадам Дуайен была вне себя от гнева. — Тут я ему прямо заявила: «ФТП тоже люди не вашего и не моего круга, но тем не менее говоря о них и о себе, я говорю мы, но я не скажу мы о себе и о вас, о вас я говорю они. Возможно, в вашем лагере действительно не сладко, и очень жаль, что нацистов охраняют нацисты. Не знаю, правильно ли я вас поняла, но оставьте, пожалуйста, ваши выдумки о коммунистах, которые будто бы собираются расстреливать каких-то несчастных; перед коммунистами я снимаю шляпу, — шляпа мадам Дуайен подпрыгивала у неё на макушке, — а то, что происходит в вашем лагере, это детские забавы, светская игра по сравнению с Бухенвальдом и Освенцимом!..» Он и пикнуть не посмел, поверьте мне. Но господин из «Жерб» разъярился и стал рычать, что во всем, во всем виноваты коммунисты. До того распоясался, что чуть было не сказал: «Мы проиграли войну из-за коммунистов», и опять это мы обозначало его самого, жербиста, и бошей! «Ну, ну, говорите, мосье, не стесняйтесь!» Я орала громче его. Эдмонда, конечно, пыталась вмешаться, но ее жербист совершенно озверел и начал меня поносить: вот будет во Франции коммунизм, и так, мол, мне и надо, безответственных людей, вроде меня, необходимо изолировать, мы, мол, играем на руку коммунистам… Короче, именно на безответственных и возлагалась ответственность за все! Идиот!.. Я ему прямо так и сказала, что боши сожгли мой замок, чудо шестнадцатого века, отняли хлеб у моих детей, а ФТП сражались, как львы, пока он где-то отсиживался. «А вы-то где были, мосье, когда шли бои? Ну, скажите, где?» Он с достоинством ответил мне, что выполнял свой долг француза. Но я уже не помнила себя: «Предателя, мосье, предателя! И если бы в правительстве не сидели рохли, вы были бы в тюрьме, и не по ошибке, смею вас уверить, нет, не по ошибке!» Тот, другой, из лагеря, даже позеленел, но не от бешенства, а от страха. Убеждена, что теперь он каждую минуту ждет ареста. Если бы я могла, если бы я только могла посадить их всех, без исключения!.. Вы не встречаетесь с этими людьми и не представляете себе, что творится… Петеновцы — что! Тут чистой воды нацисты! А процессы! Сплошное издевательство!.. Что с нами будет? Бедная Франция!

Не замок сожгли у мадам Дуайен, сожгли ее сердце… Младший брат — летчик — сгорел в самолете в 1943 году, другой был угнан в Германию, его схватили, когда он спускался с парашютом; он не вернулся… Но ведь дело не только в близких. Разве можно забыть лагеря, тюрьмы, битвы. Кто бы узнал прежнюю даму-патронессу в этой небрежно одетой женщине… Неистовый темперамент! Попробуйте справиться с вдруг забившим нефтяным фонтаном. С окончанием войны пыл ее ничуть не утих, напротив, он еще возрос. Кто-кто, а мадам Дуайен знала, что война не кончена, и она не собиралась отходить в сторонку, она готова была драться, пустить в ход зубы, ногти; от всего своего благородного, своего чистого сердца она говорила: не приемлю…

Анна-Мария слушала ее и изо всех сил пыталась обмануть самое себя. Она знала, видела, что бремя разочарования придавило людей, только это она и видела, но старалась не вникать в связь вещей, не хотела узнавать врага, хотя узнать его было совсем не трудно. Нет, не хотела она отчаиваться, видеть повсюду призрак нацизма, делать выводы, умозаключения… Не хочет она захлебнуться в море безнадежности.

— На днях я встретилась у мадам де Фонтероль с графиней Мастр, — сказала Анна-Мария. — Она на все лады твердила, что ей ужасно хочется видеть меня у себя, поговорить со мной! Не понимаю, откуда такая любезность, ведь она меня совсем не знает!

— Право, Анна-Мария, вы настоящий ребенок! Причина самая простая: у вас крест Освобождения, и вы, хотите вы того или нет, — героиня Сопротивления! Она решила затащить вас к себе с одной-единственной целью — обелить себя!

Анна-Мария подумала: «Как я глупа».

— Она пригласила меня к себе на обед. Сказала, что он состоится через неделю: будут Филипп де Шамфор и Ив де Фонтероль. Я решила, раз у нее бывает генерал…

— А генералу она, вероятно, сказала, что будете вы… Я-то ее знаю и запрещаю вам бывать у нее, мадам Белланже! Позволить такой женщине снова всплыть на поверхность — это же преступление. Она честолюбива и аморальна. Не смейте ходить к ней… Какой чудесный мед! И вообще как у вас хорошо… Вы счастливица, живете одна, без забот… Собираетесь вы в следующий четверг к Жермене? Если вы будете, и я прибегу, хотя бы увижусь с вами, в конце концов какое мне дело до гостей Жермены… Когда коллаборационисты служили ей ширмой, за которой она прятала парашютистов — это одно дело, но сейчас я просто отказываюсь понимать Жермену! Как ей не противно!.. Она, очевидно, не может обойтись без людей своего круга, без людей вообще…

— Или чересчур терпима к людям, — сдержанно заметила Анна-Мария…

— Не доведет нас до добра наша терпимость! Она уже сейчас завела нас бог знает куда. Давайте лучше об этом не говорить…

Она обняла Анну-Марию, крепко прижав ее к своей пышной груди, тщетно попыталась поправить шляпку на теперь уже почти совсем седой голове и ушла. Анна-Мария унесла поднос с посудой. Конечно, мадам Дуайен утомительна, но Анна-Мария была признательна ей уже за одно то, что она существует. Еще только шесть часов… Анна-Мария прилегла было на кровать, но тут же встала и пошла рыться в книжном шкафу американки; хорошо бы найти детективный роман. Она обнаружила целую коллекцию детективов позади сочинений сюрреалистов, которых ей читать не хотелось. Сюрреалисты не разгоняют тоску. Они только мечтали стать магами, но не обладали магической силой, а ей хотелось чего-нибудь, что притупило бы ясность мысли, чего-нибудь крепкого, как поэзия, которая действует на нервы непосредственно, словно кофе или алкоголь… Но сегодня она скорее нуждалась в успокаивающем средстве, которое помогло бы ей забыть стены со свастиками, грязную консьержку, графиню Эдмонду… Она не хотела поддаваться страху.

XVII

Зима все тянулась, а вместе с ней простуды, перебои в подаче тока, нехватка угля, поиски мяса и масла; «комитеты по чистке» ничего не чистили и лишь в самых крайних случаях выносили смертные приговоры, пугавшие даже тех, кто раньше их требовал. Нельзя ни судить, ни мстить по остывшим следам. Нюрнбергский процесс казался неким символом: он был воздвигнут на руинах, мрачный, нескончаемый, полный колебаний, разочаровывающий…

Анна-Мария жила все в той же квартире; у американки получились осложнения с паспортом, она еще не приехала и даже прислала Анне-Марии восторженное письмо, в котором писала, как она горда, как она рада, что в ее квартире живет участница Сопротивления, просила ее чувствовать себя как дома, устраиваться по своему усмотрению, делать все, что ей заблагорассудится… Лишь бы ей было хорошо, лишь бы она была счастлива… Американцы умеют быть любезными, когда захотят. Теперь одни только иностранцы еще отдают должное Сопротивлению… «Она порядочная женщина, она никогда не принимала участия в Сопротивлении…» Анне-Марии повезло, что ей разрешили остаться в этой квартире, ту, которой добивался для нее Жако, она до сих пор не получила, — каждый день возникали новые трудности. Жако выходил из себя, нажимал на все пружины, но не мог уладить этого дела.

Анна-Мария становилась профессиональным фотографом; она следила за событиями: премьеры, иностранные гости, демонстрации, пожары, ограбления, железнодорожные катастрофы… Она была изворотлива, умела проникнуть куда угодно, сесть в поезд на ходу, и когда это нужно было для дела, ее не останавливали ни дождь, ни холод. Снимки с подписью «Анна Белланже» начинали цениться.

В тот вечер Анна-Мария ждала к обеду Колетту, у которой снова начались неприятности. Обед в ресторане обходился слишком дорого, но если ты все-таки решался зайти в ресторан, то он непременно бывал закрыт в этот день, ходишь, ходишь и в конце концов угодишь куда-нибудь, где не топлено и где с тебя сдерут втридорога. Лучше питаться дома. Благодеяния белошвейки и консьержки стали ей не по карману, но американка, хозяйка квартиры, часто присылала роскошные посылки, и Анна-Мария кое-как перебивалась. Самой ей требовалось немногое, но почти каждый день приходилось кого-нибудь кормить: то явится к ужину Жако, то заглянет после спектакля Франсис, то забежит без предупреждения мадам Дуайен выпить чашку чая, — правда, не столь горячего, как она сама; частенько приводила с собой приятеля или подругу миссис Франк, американская журналистка, с которой Анна-Мария познакомилась у мадам де Фонтероль; изредка появлялась со своей Жанниной мадам Метц, фотограф, Анна-Мария уже не работала у нее, пора ученичества кончилась. Из-под проворных, умелых рук Анны-Марии выходили всякие вкусные вещи, а кухня была такой чистой, словно там никогда и не стряпали. Тепло, пахнет горячим печеньем, на случай если отключат свет, под рукой имеется большая керосиновая лампа. Друзья Анны-Марии слишком охотно злоупотребляли ее гостеприимством.

У Колетты, как всегда, были неприятности, и, как всегда, она пришла поплакаться к Анне-Марии. Они довольно долго не виделись: когда у Колетты все шло хорошо, она исчезала. Не дав Анне-Марии времени приготовить обед, накрыть на стол, она сразу же принялась выкладывать свои горести. Она болтала, сидя на табурете в кухне, и, не прерывая болтовни, следовала за хозяйкой из кухни в столовую и обратно. Анна-Мария не очень хорошо разбиралась в ее рассказе, дело шло о другом человеке, а не о том, что в прошлый раз, и Анна-Мария никак не могла понять кто кого бросил: он Колетту или Колетта его. А возможно, они прекрасно ладили, и все неприятности, на которые жаловалась Колетта, были обыкновенными любовными ссорами. После обеда Колетта уселась на подушку перед камином и так как, разнообразия ради, электричество выключили, комнату освещали лишь горевшие в камине дрова. Анна-Мария, сидя в кресле, слушала Колетту.

— Он не позвонил ни на второй, ни на третий день. А когда позвонил, я уже считала, что вся эта история не стоит выеденного яйца… Разговаривала я с ним очень сухо. Вечером он явился с видом побитой собаки. Повел меня ужинать, а после ужина мы отправились танцевать… А потом снова исчез на целую неделю! Я отлично знаю, что дома он не сидел, здесь всегда все известно, в этом отношении Париж хуже провинции…

Когда он позвонил, я положила трубку. Он тут же перезвонил и сказал: «Нас разъединили…» У меня не хватило духу сказать правду, пусть думает, что нас действительно разъединили. Мы отправились танцевать…

Снова загорелось электричество, Анна-Мария встала, чтобы погасить плафон, свет которого резал глаза, и оставила одну лампу под абажуром из пергамента с какой-то надписью готическими буквами — еще один «раритет» в американском вкусе; абажур напоминал Анне-Марии замок в Германии.

— Ну, а потом? — спросила она, опускаясь в кресло.

Колетта, сидя в грациозной позе на подушке, не спускала глаз с огня, худенький торс ее был повернут к камину, юбка обтягивала круглый зад.

— И так тянулось целый месяц! Ведь прошел месяц, как мы с вами не виделись! Все началось на другой же день после того, как я обедала здесь в последний раз… Вчера меня взорвало. Мы отправились в театр… Какое-то идиотское ревю. Он взял мою руку, но так, чтобы, упаси боже, никто не заметил: а вдруг в зале окажется кто-нибудь из знакомых его жены!.. Она сейчас с детьми на юге, кажется, волноваться нечего… Спрашивается, что он: боится жены или не хочет ее огорчить? Что ему в конце концов от меня надо, ведь он даже не пытается стать моим любовником… Странный человек: зарабатывает кучу денег в крупном торговом предприятии, а ведет себя, как сутенер…

— Я не совсем вас понимаю, Колетта… разве развлечения оплачиваются из вашего кошелька?

— Что вы, просто у него своя манера обхаживать женщин… Он волочится за ними вовсе не для того, чтобы с ними спать, а чтобы получить «маленькую выгоду»: плацкарту в спальный вагон, материю на костюм, горючее для машины — от каждой берет то, что в ее возможностях; одна служит в бюро путешествий, муж другой имеет отношение к торговле мануфактурой… Он, знаете ли, очень хорош собой, эдакий холеный, загорелый… И завоевывает женщин самым тривиальным, самым пошлым способом и, представьте, достигает цели! Говорит сладеньким голосом: «Вы сегодня ослепительны!.. У вас, очевидно, другая губная помада?..» И заглядывает вам в глаза… Уверяю вас, он добивается всего, чего захочет, как это ни мерзко… И он даже не удостаивает этих женщин чести стать их любовником, не расплачивается с ними! Уверяю вас, он — сутенер… Я люблю его!

Услышав это неожиданное заключение, Анна-Мария едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. А вдруг это серьезно?

— Полно, полно, — проговорила она в спину Колетте, уставившейся на огонь, — не говорите так…

— Да, люблю! Его зовут Жюль, тем хуже для него!

На этот раз смех Анны-Марии был вполне оправдан, а вслед за ней рассмеялась и сама Колетта.

— Выпейте немножко вина, — предложила Анна-Мария, протягивая ей бокал. — Так что же произошло после театра? Он, по-моему, обыкновенный донжуан, ваш кавалер, а вовсе не сутенер. Вы обзываете его так просто потому, что сердитесь.

— Нет, сутенер, а как еще, по-вашему, назвать человека, который использует свою внешность для получения материальных выгод, жизненных удобств? Как вы его назовете?

— Дайте подумать… Возможно, он просто трус, боится осложнений и дорожит спокойной и удобной жизнью? Колетта! Что с вами? Отчего вы плачете? Да перестаньте, Колетта!

Колетта рыдала:

— Мне не в чем его упрекнуть… У него нет по отношению ко мне никаких обязательств… Зачем же он тогда сказал, что меня любит, ведь я его ни о чем не спрашивала… Ну как было не поверить ему? Это же вполне правдоподобно…

Анне-Марии стало не по себе, она погладила плечо Колетты:

— Все это, конечно, просто любовная ссора, и вы очень несправедливы к Жюлю…

— Нет, я знаю, что говорю. Плевать он на меня хотел… Я нарочно притворяюсь непонимающей, но на самом деле все понимаю: он хочет чего-то добиться от моего мужа! В следующий раз, когда он позвонит, возьму и брошу трубку. И поссорю его с Гастоном.

— Вот как, в таком случае, он своего добился! Колетта, я запрещаю вам думать о нем, он не стоит вашего мизинца, — на всякий случай сказала Анна-Мария. — Вы еще найдете десяток таких, как он.

Колетта встала, потянулась, снова взялась за пирожное. Анна-Мария подумала, что, будь она мужчиной, никогда она бы не стала ухаживать за такой вот Колеттой. Она почувствовала легкое отвращение к Колетте: эти короткие ноги, эта жадность… Анна-Мария очень любила кошек, но никогда не держала их, кошки в период любовного томления вызывали в ней гадливость и тоску, а когда кот возвращался с разодранным ухом, ей тоже становилось противно. Глядя на эту самочку, которая решила, что ей по плечу большая любовь, Анна-Мария чувствовала, как в ней поднимается женская гордость. Когда нет любви, самолюбие полезно, оно позволяет вести себя с достоинством, но Колетту самолюбие не спасало, она вела себя так, словно у нее его и не было, а страдала так, словно ее у него хватало на десятерых. Тем хуже для нее. Но Анна-Мария тут же устыдилась своего презрения: а разве сама она не была уязвлена, когда Франсис, как ни в чем не бывало, укатил на следующий день после иллюминации? Не далеко она ушла от Колетты, разве только что умеет держать свои чувства в узде, но ведь она вдвое старше. И она снова принялась угощать гостью пирожными и вином, а потом очень ласково напомнила, что ей пора уходить, если она не хочет пропустить последний поезд метро. Анна-Мария была готова ее утешать, но ее не устраивало, чтобы Колетта здесь заночевала.

После ухода Колетты Анна-Мария облегченно вздохнула. Она разрешала людям вторгаться в свой дом, но тяготилась ими, они ее утомляли. Она заперлась в темной комнатушке, где в ванночках мокли снимки, и работала до поздней ночи.

XVIII

— Это дело республиканской полиции… Но республиканской полиции трудно раскрыть заговор, нацистский или, если угодно, фашистский. Во-первых, добрая половина полиции на стороне заговорщиков; во-вторых, она не обладает той нацистской сноровкой, какая необходима в борьбе с нацистами. Вы понимаете, что я подразумеваю под словом «сноровка». Кагуляры и иже с ними живы и скоро покажут свои клыки.

Голос друга Жако, который представил его Анне-Марии просто под именем Роллан, сразу выдавал интеллигента. Они сидели перед камином в гостиной Анны-Марии, и Жако сердито подминал под себя раздражавшие его куски старинной парчи, накинутые на спинку кресла. Роллан был очень высокого роста, с седоватыми, зачесанными назад волосами: встретив его в поезде или в ресторане, вы сразу решили бы, что перед вами человек известный — ну, скажем, летчик-рекордсмен, государственный деятель или дипломат, путешествующий инкогнито… Светлые глаза, опушенные черными ресницами, великолепный лоб и мягкое, несколько утомленное выражение лица. На нем был костюм хорошего покроя, но не слишком новый.

— Авантюристические замыслы кагуляров, — продолжал он, — идут в различных направлениях… Перед войной это была террористическая организация, ставившая себе целью свержение республики. Во время оккупации часть кагуляров отправилась в Лондон, другие предпочли Виши и «национальную революцию» Петена… Некоторые из них вели двойную, если не тройную игру! В их делах есть много загадочного… При каких обстоятельствах был убит Делонкль, которого считают главой кагуляров? Кто организовал его убийство после поездки в Испанию, где он, как говорят, встречался с англичанами? Выдали ли его французы, сидевшие в Лондоне, потому что он был им помехой, или он просто попал в лапы гестапо, как то могло случиться со всяким?

Казалось, он пересказывает детективный роман. Анна-Мария предпочла бы, чтобы это и был роман, ей не хотелось верить, что все это существует в действительности. Но ей нравился его голос, его светлые глаза, длинные ноги…

— Можно предположить, — продолжал он, — что в Синархию — тайное общество, которое главенствовало над всеми другими, — входило много кагуляров. Эти организации не могли не найти друг друга, их пути неизбежно скрещивались: во Франции не так уж много людей их толка… Если говорить высоким стилем, так сказать, языком поэзии, они, на мой взгляд, величайшие преступники, заговорщики просто из любви к заговорам, просвещенные бандиты с большой дороги, любители риска, которым уже приелся спорт, ибо спорт — это скелет риска, лишенный романтической плоти приключения, идеологии, честолюбия, не имеющих ничего общего с духом спортивного соревнования… Если говорить языком поэзии. Но у поэзии свои права. Вот почему порой может создаться иллюзия, что бандиты эти — не просто бандиты.

— Кагуляры — вольный перевод американского ку-клукс-клана, — пояснил Жако. — Но, говоря о ку-клукс-клане, трудно пользоваться языком поэзии. Ку-клукс-клан более обнаженно выражает все то же самое явление — нацизм.

У Роллана вырвался смешок:

— Да, ку-клукс-клан ничем уж не приукрасишь. Полагаю, что у негров, когда их линчуют, нет никаких иллюзий в отношении этих чудовищ, этих буйно-помешанных, разгуливающих на свободе. Не забывайте, что во время своих операций члены ку-клукс-клана носят капюшон…

— Если вы будете продолжать в том же духе, — прервала его Анна-Мария, — я просто попрошу вас остаться у меня на ночь с автоматами…

Словно призывая к порядку аудиторию, Жако мерными ударами выколачивал табак из трубки.

— Аммами, — отозвался он, — нужно уже сейчас приучать себя к мысли, что вокруг вас враги, и жить с оглядкой… Скоро все коллаборационисты выйдут из тюрем, все, слышите — все: убийцы, грабители, предатели, неустойчивые элементы, петеновская милиция, ЛВФ[40]; все, кому нечего терять, чье сердце гложет бешеная злоба!.. Вы думаете, такие промахнутся? У дверей каторги и тюрем их будут поджидать другие, те, кто их сгруппирует, организует, направит. Пять лет оккупации научили нас и наших противников всем уловкам конспирации. На сей раз схватка будет страшной — гражданская война, и тайная и открытая… Но мы ждем их в полной готовности, этих французских убийц.

— Нам, — сказал Роллан Незнакомец, — нам предстоит защищать нечто большее, чем свою шкуру, нам предстоит защищать будущее всего человечества, Францию — эту звезду на челе мира… Если у нас наступит мрак, вся земля погрузится во тьму. Слишком многое придется начинать сызнова. Нет!

Незнакомец повернулся, и Анна-Мария увидела его светлые глаза, упрямо сжатые губы.

— Вот до чего мы дошли, — сказала она с грустью, — я не видела вокруг себя ни одного испуганного лица и думала, по наивности, что никто, кроме меня, этого не чувствует… Но и я только чувствовала, а вы — вы знаете.

Они замолчали. Жако курил. Незнакомец смотрел на догоравшие угли. Анна-Мария встала, поворошила их.

— С вашей квартирой, — сказал Жако, — дело не ладится, но мы своего добьемся. Правда, по словам консьержки, тот субъект прислал к ней своего поверенного, подозреваю, что в действительности она сама к нему отправилась: он якобы грозит ужасными карами!

Кроме того, на дом был совершен налет, и из квартиры унесли все, вплоть до ковров, помните громадные ковры, прибитые к полу гвоздями. Надо полагать, они действовали совершенно спокойно, раз успели увезти такие ковры. Не знаю, представляете ли вы себе… Я велел опечатать квартиру.

— Да, действительно дело не ладится!..

У Анны-Марии не было ни малейшего желания перебираться на новую квартиру, — недостает еще, чтобы ее там убили. Но в таком деле необходимо одержать верх.

— Париж опаснее больших дорог времен дилижансов, — сказал Роллан Незнакомец, — у меня, например, только что увели машину, «отобрали» в буквальном смысле слова, и сделал это не кто иной, как бывший владелец, у которого ее в свое время реквизировали.

Анна-Мария вздохнула. Свет погас. Париж шевелился вокруг дома, как огромный спрут, выбрасывающий из себя чернильную жидкость. Перед тем как начнет литься кровь. Она думала о Рауле, о жандармах, убивших его… Обыкновенные, добродушные жандармы… Теперь все будет иначе. Для нее лично не важно: жить или умереть. Но умереть от руки этих новоявленных бошей…

Незнакомец поднялся. Комнату освещал лишь горевший камин, и голова Роллана тонула во мраке.

— Мы помешаем им, — сказал он, — не правда ли, Барышня?

Он нагнулся и прикрыл ладонью ее руку, лежавшую на подлокотнике кресла.

— Вам, наверное, Жако сказал, что меня прозвали Барышней?

— Нет, ведь это я вас окрестил так… Увидел вас в Гренобле, в кафе, с Раулем и спросил: что это за барышня? Так прозвище за вами и осталось. Как нога? Не беспокоит больше?

— Иногда… Но не слишком.

С трудом укладывалось в голове, что этот незнакомец видел ее в Гренобле, смотрел на нее, когда она даже не подозревала о его существовании, просто не верилось, что он был там в то время и, возможно, следил за ее деятельностью.

Было уже около двух часов ночи, когда гости ушли. Но Анне-Марии не спалось. Впервые за много лет она встретила человека, который заинтересовал ее… Незнакомец, ку-клукс-клан, кагуляры, смерть…

Она заснула поздно и рассердилась, когда в десять часов утра ее разбудил телефон:

— Мадам Белланже?

Звонил Селестен. Накануне он приехал в Париж и обедал у графини Мастр. Мадам Мастр сказала, что у нее будет Анна-Мария… Но она меня не приглашала!.. Как? Ведь вас ждали… Да, да, ждали, и очень долго. Он все подробно расскажет ей в следующий раз, история довольно забавная. Сегодня он уезжает, очень досадно, что они так и не повидались накануне, но он не сомневался, что встретится с ней у мадам Мастр и они уйдут вместе.

Анна-Мария быстро оделась, торопясь на деловое свидание в Фотоагентство. Роллан… Неизвестно, зовут ли его на самом деле Роллан. Зачем ему скрывать от нее свое имя? Или это возрождается подполье? Он держится прямо, как пламя факела в безветренный день. Все утро она была занята, даже позавтракать не успела: требовалось поймать видных деятелей, которые прибывали в Бурже. Просидев три часа на аэродроме, она начала дрожать от холода и голода: из-за непогоды самолет опаздывал; она едва не упала, карабкаясь на крышу машины, боясь упустить момент, когда нужные ей деятели выйдут из самолета. Машина Агентства не стала ее дожидаться, и Анна-Мария еле допросилась, чтобы ей позволили сесть в автобус, отвозивший пассажиров с аэропорта.

Когда Анна-Мария открыла наконец дверь своей квартиры, она с ног валилась от усталости. Не снимая пальто, Анна-Мария прошла на кухню, она настолько замерзла и проголодалась, что поела стоя. Потом устроилась у камина… Что с ней будет, когда она останется без крова? При всей своей любезности американка рано или поздно вернется, а на ту, новую, квартиру рассчитывать нечего; промышленник отстаивает свои права или кто-то их отстаивает, какие-то тайные рычаги действуют за его спиной… Жако заблуждается, сила уже не на нашей стороне, да и была ли она когда-нибудь на нашей стороне… Телефон… Вот напасть, этот телефон!

Звонила мадам Дуайен. Не собирается ли Анна-Мария зайти к Жермене? О нет, она только вернулась, очень устала, да и погода отвратительная… А кстати, помните, мадам, что вы говорили о графине Мастр? Так вот, она пригласила одного человека к обеду, сказав, что ждет меня, хотя мне об этом даже не заикнулась!.. Вот видите, видите! Остерегайтесь ее, Эдмонда — хитрая бестия… Это она генералу де Шамфору сказала, что ждет вас к обеду? Тогда приходите к Жермене, генерал непременно у нее будет, и вы все лично выясните…

Как, Селестен будет у Жермены? А он ей ни словом об этом не обмолвился… С ней он встречался тайком, по ночам, только для любовных утех… Но надо быть справедливой, сама она тоже ни разу не пригласила его к себе… Она не могла бы объяснить почему. Но ей не хотелось, чтобы он знал ее домашнюю обстановку или, вернее, домашнюю обстановку американки, чтобы он узнал ее жизнь, ее мысли, ее друзей… Не хотелось, чтобы Селестен стал для нее чем-то реальным. Возможно, Жако зайдет к мадам де Фонтероль и она сможет его расспросить… Этот Роллан Незнакомец, бесспорно, человек необыкновенный.

Анна-Мария тщательно оделась. В какой-то степени назло Селестену. Надела черное платье, которое как трико облегало руки, грудь; изящную белую шляпку, оставлявшую уши открытыми. Все в ней было четко, определенно: фигура, лицо с широко открытыми серыми глазами, прямым носом и по-детски округлыми щеками, подбородком. Когда она вошла в гостиную мадам де Фонтероль, глаза Селестена сразу остановились на ее фигуре, обтянутой узким платьем. А ее глаза, скользнув мимо Селестена, просияли при виде Жако, который поднимался ей навстречу с кресла, осевшего под тяжестью его тела. Он разговаривал с каким-то американцем в военной форме. Народу было много. В углу играло радио, и Ив, тесно прижав к себе даму, нашептывал ей что-то, танцуя или, вернее, топчась с ней на месте; очевидно, сам танец их не особенно занимал. Мадам Дуайен уписывала птифуры, рядом с ней сидели мадам де Фонтероль и какая-то седая дама с умным сухощавым лицом. Одновременно с Анной-Марией в гостиную вошла чета англичан из Foreign office[41] в сопровождении еще одной дамы, тоже англичанки — вероятно, журналистки, Анна-Мария толком не поняла. Вошел Чарли и шумно поздоровался со всеми разом… Возле камина, с бокалом в руке, в окружении молодых людей, сидел тот самый знаменитый писатель, с которым Анна-Мария познакомилась когда-то у Женни.

— Мадам Белланже… — взволнованно произнес он и, поставив бокал, поцеловал ей руку. — Я слышал по радио о ваших подвигах…

— Прошу вас, не надо…

— Разрешите представить вам моего молодого коллегу, он жаждет познакомиться с вами… Посмотрите, прямо сгорает от нетерпения…

— А меня вы представите? — попросил другой молодой коллега.

— Мы говорили о романе, — продолжал знаменитый литератор. — Я не видел вас что-то около шести лет, и надо же вам было появиться как раз в ту минуту, когда мы говорили о романах. Зачем их писать, когда такая жизнь, как ваша, интереснее любого романа?

Молодой коллега, очень молодой, очень длинный, с кожей не по возрасту серой, как пеклеванный хлеб, и пористой, как пемза, с пыльными, под стать лицу, волосами, улыбался так фальшиво, что Анна-Мария, которая прошла у Женни хорошую школу, сразу почуяла в нем исходящего желчью репортера и ответила такой же улыбкой.

— Роман умер, во всяком случае во Франции умер, — продолжал знаменитый писатель. — Все, что может вместить этот жанр, уже сказано, роман умер от истощения, от отсутствия материала, от того, что все романтическое ушло… Американцы, которым мы подражаем, внесли в роман нечто новое, что-то свое, чему подражать нельзя, а если мы все-таки будем им подражать, гнаться за чем-то, в сущности, неуловимым, то все равно ничего не достигнем, не будет не только стоящего романа, но вообще даже просто романа не будет.

— А что вы об этом думаете, сударыня? — снова обратился к Анне-Марии молодой человек. — Как, по-вашему, умер роман? А если нет, то нужно ли его убить, «сжечь»?

— Ваша газета проводит анкету?

— Нет, но, возможно, проведет, — ответил пеклеванный хлеб, думая про себя: «Черт возьми, какая изумительная грудь!»

— Нет никаких оснований обращаться с подобным вопросом именно ко мне… если только вы не собираетесь проводить анкету среди «первых встречных»… Это не по моей части. Однако не могу себе представить, что роман когда-нибудь перестанет существовать. Он средство от скуки, вроде спиртных напитков или жевательной резинки. А так как всегда найдутся люди, которые будут скучать, то придется всегда рассказывать им занимательные истории, романы. Ведь роман, в сущности, — занимательная история, которую вам рассказывают… Не правда ли? Вроде сказок Тысячи и одной ночи. Вы никогда не жили в деревне? Не слышали, что рассказывают, собираясь в длинные зимние вечера?

— Браво, Анна-Мария! — воскликнул знаменитый писатель. — Кстати, народные сказители некоторых стран заставили бы побледнеть или, вернее, покраснеть Генри Миллера!

Писатель слыл знатоком фольклора.

— Вам нравится Миллер? — спросил второй молодой литератор, робкий юноша в очках.

— И не стыдно вам обращаться с подобным вопросом к даме? — Повернувшись к Анне-Марии, знаменитый писатель рассмеялся утробным смехом. Анна-Мария увидела совсем близко от себя его плотоядные губы и жирные плечи. — Вы непозволительно похорошели, Анна-Мария; извините мою бесцеремонность, но мы старые знакомые! Так вот, если хотите знать мое мнение, молодой человек, читать романы Миллера следовало бы при закрытых дверях, как слушаются некоторые судебные дела. Или как запираются в уборной… а ведь нельзя же не пользоваться уборными, на которые потрачено столько сил и смекалки…

— Вы несправедливы, — возразил пеклеванник. — Не прочти я последний сборник ваших рассказов, я сказал бы, что это вопрос поколения…

— Ну что ж, валяйте, обзывайте меня стариком, раз уж вы до этого договорились, и «дорогу молодым»! Но я требую, чтобы все происходило при закрытых дверях, и не желаю присутствовать при этих гадостях, я за гигиену. А если уж за гадости, то в интимной обстановке.

— Кстати, о «закрытых дверях», я видел вчера вечером Сартра[42], он сказал мне…

Но Анна-Мария уже не слушала, ее отвлек подошедший генерал де Шамфор.

— Я хочу вам кое-что рассказать, — что вас, возможно, позабавит, — обратился генерал к Анне-Марии.

Они сели возле радиоприемника, который по-прежнему нашептывал что-то.

— Вчера вечером графиня Мастр была очень огорчена тем, что вы не пришли к обеду. Что случилось?

— Но она меня не приглашала! Даже словом не обмолвилась!

Генерал улыбался:

— Я так и знал, что мадам Мастр выдумывает… Пригласила нас, то есть Ива и меня, и якобы вас. Шел десятый час, вас ждали, Ив бешено ухаживал за Эдмондой… Я скучал… Забрел в столовую — и вижу! — стол накрыт только на троих!.. Вас вовсе и не ждали. Все оказалось комедией.

— Ужасно. И даже не смешно. Ужасно! Мадам Дуайен такая простодушная, а ведь сумела все понять и сразу ее раскусила! Это нравы какой-то чужой страны, это среда, более чуждая нам, чем дикари…

Прервав ее, генерал тихо проговорил:

— Вы становитесь все больше и больше похожи на Мадонну Жана Фуке, вы выдаете тайну оригинала кощунственного портрета Агнессы Сорель… девственной наложницы короля. Хотите, я останусь на эту ночь? Скажите — да…

Анна-Мария отрицательно покачала головой. Ей так легко было сказать ему «нет». Их глаза встретились. Оказывается, не так-то легко…

— Тогда я прощусь с вами, Анна-Мария. Мне надо еще зайти к Иву…

Анна-Мария подошла к Жако и села с ним рядом. Он улыбался ей голубыми глазами, всем своим добрым лицом.

— Приведите его ко мне еще раз, этого вчерашнего Роллана, — робко попросила Анна-Мария.

— Он уехал… Значит, он вам понравился?.. Не правда ли, необыкновенный человек? И я страшно рад, что вы это почувствовали. Я его высоко ценю… Сейчас его нет в Париже, но когда он вернется, то обязательно улучит минутку и зайдет к вам. Он становится почти сентиментальным, когда Говорит о вас! — Жако улыбался. — Никогда не забуду, какой вы были на террасе кафе в Гренобле. Рауль поджидал вас, вы вошли и сели за его столик. Я объяснил Роллану, что вы работаете с нами. Он рассмеялся: «Эта добронравная барышня? Они похожи на жениха и невесту…» Он всякий раз справлялся у меня о Барышне… Он сделает для вас то, что мне не удалось: вы станете по-другому относиться к жизни… А что с Франсисом?

— С Франсисом? Я не видела его целую вечность.

Генерал и Ив вместе покинули гостиную. За ними вышел Чарли. Анна-Мария залюбовалась Селестеном: посадка головы, осанка, стройный, тонкий… Но нельзя во всем идти ему навстречу, он, пожалуй, способен злоупотребить этим; нужно держать его на расстоянии и только изредка бывать у него… У него… Она пойдет домой, ляжет. Ей уже не двадцать лет, она устала, и у нее много работы.

XIX

Анне-Марии на редкость повезло — если только можно назвать везением то, что она была единственным фотографом, запечатлевшим момент падения самолета, — катастрофа, в которой погибло двадцать пассажиров и экипаж. Самолет разбился при взлете; при виде падавшего самолета все в страхе разбежались кто куда, только Анна-Мария спокойно делала снимки. Мальчик-с-Пальчик тут же послал ей в Агентство, где она работала, записку, предлагая перейти в их газету. Анна-Мария позвонила ему, Пальчик встретил ее звонок радостными возгласами: они условились о встрече.

Он приехал, обошел всю квартиру, попросил разрешения самому сбить себе коктейль, оценил по достоинству статуи святых и, перепробовав все сидения, устроился на полу перед камином, на излюбленном месте Колетты.

— До чего же у вас хорошо, Аммами!.. Подумать только, я бы мог давным-давно прийти к вам… А я таскаюсь по барам и отравляю себя всевозможными способами. Скажите, Аммами, можно мне время от времени приходить к вам?

— Время от времени можно…

— Хорошо. Правда, разрешение очень сдержанное. Постараюсь не злоупотреблять им, но это будет трудно, уж очень мне у вас нравится. Знаете, Аммами, я вас очень люблю. Не уверен, достаточно ли ясно вы это понимаете?.. Во времена Женни вы были немножко в загоне. Женни нас всех сводила на нет, любой перед ней стушевывался… Никогда не забуду, как вы впервые появились перед нами в белом платье, с вашими чудесными волосами… в будуаре Женни вы казались каким-то экзотическим созданием…

Мальчик-с-Пальчик вместе с подушкой, словно безногий, дотащился до Анны-Марии и положил голову ей на колени. Он затих — воплощенная нежность! Анна-Мария, несколько удивленная его поведением, тоже молчала. Пальчик встал, прошелся по комнате, присел на ручку кресла Анны-Марии, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Она пыталась вырваться, но Мальчик-с-Пальчик держал ее крепко, даже грубо. Она сопротивлялась изо всех сил. Наконец он отпустил ее. Анна-Мария встала, вытерла рот тыльной стороной руки. Теперь, без помады на губах ее лицо приняло какое-то новое, необычное выражение.

— Вам это часто удается? — стоя перед ним, спросила она.

— Девяносто пять раз из ста, — ответил Мальчик-с-Пальчик сконфуженно и сердито. — Не ожидал, что вы так рассудочны… Как это вы еще не сказали: за кого вы меня принимаете, я порядочная женщина.

— Приберегите ваши остроты для шестнадцатилетних. — Анна-Мария нисколько не шутила. — По-моему, эта формула великолепна, совершенно незачем искать другую: я порядочная женщина, за кого вы меня принимаете? Надеюсь, мне не придется добавлять: «хам»!

— Уж не собираетесь ли вы дать мне пощечину, Аммами?..

Мальчик-с-Пальчик пересел на стул и залпом выпил свой мартини.

— Хотите поступить фоторепортером в нашу газету, мадам Белланже? Я, собственно, и пришел к вам с этим предложением, только не примите его за гнусную попытку соблазнить вас.

Анна-Мария красила губы.

— Не у вас ли печатается З.?

— Да… У нас. Это вам по вкусу или нет? У вас имеются какие-либо соображения на сей счет?

— Тот самый З.? Муж Марии Дюпон, Женниного секретаря? Ничего не понимаю. В момент Освобождения все утверждали, что его вот-вот арестуют, я верить не хотела, когда Франсис сказал мне об этом… Представляете, сразу же после того, как я обедала у Марии! Я с сорок первого года не была в Париже и ничего не знала. Меня ужасно удивило, что Мария так предупредительна со мной, она даже настаивала, чтобы я у нее поселилась. Вы же знаете Марию, я удивилась, но подумала: наконец-то она стала человеком! Я не переехала к ней, потому что не очень ее люблю и потому что она натаскала к себе много Женниной мебели… Мне это было тяжело. У меня перед глазами все время были Женни и Рауль, на козетке… Обоих больше нет, оба убиты… Самоубийства не существует, существует лишь убийство. Слава богу, что я предпочла гостиницу! Встречаю Франсиса — рука на перевязи — ранен на баррикаде — вид коммунара и хорош собой! Первый любовник, совершенно без грима, вот если бы он всегда был такой! Франсис говорит: «Как, вы были у Марии Дюпон, у этой… она жить без бошей не могла, а ее муж — оплот „Же сюи парту“! Его вот-вот арестуют…» Поэтому я и спросила, работает ли он у вас…

— Все это сильно преувеличено… — Мальчик-с-Пальчик по-прежнему смирно сидел на стуле и внимательно слушал Анну-Марию. — Просто поддались первому естественному порыву… Нам не хватает профессиональных журналистов, эти свиньи напропалую сотрудничали с немцами, пресса понесла значительный урон. С кем же прикажете работать? З. особенного вреда не приносил, выступал только против коммунистов, даже никогда не писал против евреев. И он великолепный журналист!

Анна-Мария решила, что не стоит продолжать разговор с человеком, столь чуждым ей по своим взглядам, но все же не могла сдержаться:

— А я-то думала, что коммунисты принимали участие в Сопротивлении… — сказала она… — Но дело не в том, что ваша газета антикоммунистическая. Просто мне не хочется связывать себя, спасибо, я предпочитаю быть свободной, пусть это даже менее выгодно.

Мальчик-с-Пальчик попробовал уговорить ее: у него был особый нюх на людей, которые, по его мнению, должны «преуспеть». Он рассудил, что сотрудничество Анны-Марии могло оказаться полезным газете: великолепный фотограф, очень добросовестный к тому же, и когда-нибудь, так или иначе, она выбьется в люди… Но — ничего не поделаешь. Он выпил еще стакан мартини и встал:

— Вы не сердитесь, Аммами? Я, по-вашему, проходимец…

— Пожалуй… Даже наверняка. Но мне не за что сердиться на вас. До свиданья, Пальчик, забудем все!

Она проводила его до дверей, вернулась в маленькую гостиную, подложила в камин поленьев, унесла стаканы и бутылки… Да, он — проходимец. Раздражение Анны-Марии еще не улеглось. Во время оккупации он вел себя прилично, то есть ничего дурного не делал и даже раза два-три помог товарищам, но не больше того. Он любит женщин, свою работу, но не способен ничем увлечься серьезно. Боши, да, они ему досаждали, но жить при них все-таки можно было. Немножко скептик, немножко циник, что не мешает ему, как многим равнодушным людям, быть сентиментальным. Анна-Мария подумала о его невероятной наглости и почувствовала, что в ней снова закипает ярость. Глупо злиться на Пальчика, не все ли равно, какой он, но еще глупее злиться на мужа Марии Дюпон. И внезапно Анна-Мария ясно поняла, что жизнь ее сохраняет какую-то видимость порядка лишь потому, что она держит себя в руках. Жизнь ее похожа на вязанье: достаточно найти одну незакрепленную нитку, потянуть за нее, и все распустится.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнули из передней. Она забыла запереть дверь… Роллан, незнакомец со светлыми глазами, стоял в дверях гостиной.

— Здравствуйте, Барышня, можно войти? — спросил он и бросил перчатки и светлый плащ на стул в прихожей. — На улице уже пахнет весной. У вас все в порядке, Барышня?

— Меня знобит, видите, развожу огонь… Я не почувствовала весны… Садитесь, рада вас видеть.

Роллан сел на стул, который до него занимал Мальчик-с-Пальчик. Он вытянул свои длинные ноги и вытер носовым платком капли дождя, которые блестели на его седеющих волосах.

— Погода отвратительная, — заметил он, — но уже пахнет весной. Жако сказал, что я могу зайти к вам. У вас все в порядке? — повторил он.

— Нет, не все в порядке, — ответила Анна-Мария. — Насморк и постоянно выключают свет. Мне так хотелось бы, чтобы Франция перестала дрожать от холода.

— А еще чего вы хотите?

— Еще хотелось бы знать, чем все это кончится.

Роллан улыбнулся усталой, застенчивой улыбкой.

В первый раз она не заметила этой улыбки…

— Вы спрашиваете так, словно мне это должно быть известно… Я не предсказатель. Не собираюсь читать вам проповедей, но положение у нас тяжелое, потому что многие французы, подобно вам, стали ко всему равнодушны. А страсть, ее не привьешь, ее нельзя почувствовать по заказу, ею можно, в лучшем случае, заразиться. Нужно быть последовательной, Барышня, именно последовательной…

Роллан встал и принялся мерить шагами комнату.

— У французов не осталось ни любви, ни ненависти… А между тем война не кончена. К примеру, чистка; чистка — мероприятие военное. Люди, из чувства долга проводящие чистку, совершают героическую работу. Героическую… Это своего рода битва. Расскажу вам один случай: в провинции, где шли бои, сразу после освобождения арестовали петеновского полицейского. Дело было яснее ясного, все знали, что он — палач, изувер, чудовище… Не стану перечислять его преступлений. Трибунал приговорил его к смертной казни, и приговор уже собирались привести в исполнение, как вдруг из Парижа пришла телеграмма с приказом отложить казнь в связи с новыми данными… На следующий день прибыл отец осужденного. Пышные, пожелтевшие от табака усы, сморщенные, негнущиеся пальцы… Для такого случая он принарядился: крахмальный воротничок, жемчужная булавка в галстуке… Мелкий чиновник в отставке. Он, конечно, не сообщил ничего нового, дополнительного расследования не потребовалось. Случай, повторяю, был совершенно ясный, а в те времена суд был скорый. Судили его макизары и два беглеца из французской тюрьмы с особо строгим режимом… Одному из них при допросе расплющили большой палец. На следующий день после приезда отца палача-полицейского повезли на виселицу. С рассвета отец ждал возле тюрьмы, в своем крахмальном воротничке и с жемчужиной в галстуке. Сын, рослый, красивый — да, красивый, — завопил: «Папа!», а старик, стоявший поодаль, упал на колени и начал кричать: «Марсель, цыпленочек мой!» Марселя втолкнули в машину. Старик, окаменев, не двигался с места… В одной руке он держал зонт… Когда машина тронулась, он поднял руки, все еще не выпуская зонта, потом отшвырнул его, бросился за машиной и уцепился обеими руками за ветровое стекло… Машина, набирая скорость, тащила его за собой. На повороте он скатился в канаву… Прибыли на место казни. Охрана состояла из макизаров. Когда Марсель остался один, лицом к лицу со смертью, он завопил и бросился бежать! Он бежал по полю, а ребята стреляли ему вдогонку, но никто не решался погнаться за ним, боясь попасть под пулю. Пока вскочили в машину, пока завели ее, он скрылся в лесочке; каким-то чудом ни одна пуля его не задела! Машина неслась… Никаких следов, лесок точно проглотил его! Прочесали весь лес и уже собрались бросить поиски, как вдруг заметили под откосом пару ног, они торчали, словно кто-то стоял на голове. Потянули за ноги — оказался наш беглец. Он бешено сопротивлялся, как Геркулес, как сатана… обратно ехали в машине, четыре человека держали его. Еще одно непредвиденное затруднение — виселицы не оказалось, пришлось его повесить на суку. Поняв, что все кончено, он принялся вопить: «Пощадите! Пощадите! Я все скажу! Всех выдам! Пощадите!..» С ним поспешили покончить. Да… Человек, которому гестаповцы расплющили палец, был бледен как мертвец. Надо быть последовательным, чтобы выносить некоторые невыносимые вещи.

Анна-Мария с трудом вынесла этот рассказ. Она смотрела на руки Роллана: нет, большой палец не расплющен… подвижные, умные руки с десятью нетронутыми пальцами. Слава богу. Роллан посмотрел на часы:

— Жако назначил мне у вас свидание. Слишком мы бесцеремонны с вами! Да он еще и опаздывает… Я не отнимаю у вас время?

— Нет, — рассеянно и озабоченно отозвалась Анна-Мария — что ей было до времени! — Вы и в самом деле считаете меня непоследовательной? Я работаю… Значит, по-вашему, бесполезно делать то, что я делаю?

Роллан улыбнулся своей застенчивой улыбкой. Морщины на лбу, казалось, украшали его.

— Почему же — бесполезно? И как я могу судить об этом?

— Глупо говорить о себе… — Анна-Мария вдруг потеряла свою обычную сдержанность. — Но я действительно не в ладах сама с собою. Вокруг нас чувствуется тревога, она пронизывает все, как сырость… Такое ощущение, словно у меня начинается грипп…

— Пусть лучше грипп! Его лечат грогом, это не так уж неприятно… Но душевное смятение… — Роллан встал и снова принялся расхаживать по комнате. — Но, видимо, я несправедлив, боюсь поддаться вашему настроению: да — тревожно, по очень сложным причинам. Если завтра появятся мясо и плюшки, тревога значительно уменьшится! Но ведь мяса и плюшек нет по вполне определенным причинам, а если мы начнем доискиваться их, это заведет нас слишком далеко! Туда, куда вы не хотите следовать за нами, дорогая Барышня.

Анну-Марию знобило, но она пыталась не поддаваться гриппу, ей не хотелось, чтобы Роллан ушел.

— Я не умею обобщать, — сказала она. — Люди возмущаются из-за частностей — мясо, плюшки… Глупо и ни к чему; все, видимо, зависит от чего-то настолько огромного…

— Это симптом…

— Стоит ли бороться с симптомами?

— Стоит, несомненно стоит… Вы лечите туберкулез и одновременно даете микстуру от кашля, который является лишь симптомом болезни. Вы хотите мяса? Потребуйте, чтобы вам его дали, раз оно имеется в стране. Это ударит по спекулянтам и тем, кто делает возможным их существование.

— По-вашему, лучше громко требовать мяса, чем заниматься фоторепортажем?

— Я ничего подобного не говорил!

Роллан засмеялся, воздев руки к небу. Звякнул колокольчик у дверей: пришел Жако.

— Жако, — сказала Анна-Мария, чувствуя, что щеки ее пылают. — Признаюсь вам, у меня грипп… Озноб и голова горит… Нет, мне как раз не хочется, чтобы вы уходили… прошу вас… Побалуйте меня: я лягу, а вы приготовьте обед. Придвиньте стол к кровати, хорошо?

— Ну конечно! — Роллан снова посмотрел на часы.

— Поговорим на кухне, пока я буду готовить обед, — сказал Жако, — а тем временем Аммами ляжет в постель.

До нее доносился шум из кухни, плеск воды, льющейся из крана, и ей было так хорошо лежать в постели и прислушиваться к дружеским, приглушенным голосам… От гриппа все чувства обострились, жгли, как огонь… Как приятно ощущать легкое прикосновение к телу рубашки, ночной кофточки. Конечно, она легла в постель не из кокетства, но она знала, что ничто так ей не идет, как постель, распущенные косы. Роллан вошел с тарелками. В его удивленном взгляде мелькнуло восхищение.

Жако придвинул стол, поставил приборы, подал суп, который пришлось лишь разогреть, а фасоль в томате — американские консервы — просто выложил из банки. Роскошные припасы, которые поставляла белошвейка, стали Анне-Марии не по средствам. Анна-Мария пила липовый отвар: все трое были довольны, им было тепло — и морально и физически.

Колетта обладала удивительным даром появляться некстати. Она ужасно обрадовалась, застав у Анны-Марии гостей, да еще мужчин: а вдруг что-нибудь получится, совсем неожиданно…

— Вы больны, Анна-Мария?

Конечно, не в ее привычках заходить без звонка, но она шла мимо и не могла устоять… Рассчитывала пообедать у Анны-Марии, Гастон занят — обед в мужской компании… Надеюсь, я не помешала? Мужчины стояли молча — в тарелках стыла фасоль — не они здесь хозяева…

— Что вы, конечно нет, — сказала Анна-Мария. — Вы не обедали? Не рискую предложить вам остаться, у меня грипп, и обедом занимаюсь не я, а Жако… О! Совсем забыла вас представить.

Колетта улыбнулась:

— Давайте я вам помогу! В такого рода вещах женщина может быть полезной.

— Все уже готово, мадам, — сказал Жако, — и даже съедено… Запасы Анны-Марии полностью уничтожены. Сыр, вот все, что я могу вам предложить — тридцать процентов жирности, — и четверть бокала вина!

— Идет, — сказала Колетта с наигранной непринужденностью. — Доедайте фасоль, а то она остынет…

Она уже остыла. Колетта бросила взгляд на Роллана и вынула из сумочки губную помаду. Жако принес тарелку, бокал…

— Оказывается, вы умеете хозяйничать, — кокетничала Колетта.

— Старые холостяки и люди, побывавшие на войне, умеют сами себя обслуживать…

— Я сегодня вечером страшно хандрила. Со мной это бывает часто, Анна-Мария может подтвердить… А когда у меня хандра, я не могу удержаться, чтобы не пойти к Анне-Марии и не выложить ей все… До чего вы хороши, Анна-Мария! Ни у кого на свете нет таких кос, как у нее, не правда ли?

Колетта обращалась к Роллану.

— Согласен, — подтвердил тот.

Быстро скинув туфли и поджав под себя ноги, Колетта села на постель. Она так вертелась, что даже кровать тряслась. Анне-Марии казалось, что именно поэтому у нее кружится голова: должно быть, поднялась температура. Колетта плохо выглядела, осунулась…

— Он не позвонил, Анна-Мария. — Колетта имела привычку рассказывать о себе при людях посторонних и не посвященных в ее дела. Анне-Марии стало неловко за нее, и она попыталась перевести разговор.

— Вы выглядите усталой, — сказала она, — много развлекаетесь, наверно…

— Да нет, я совсем не выхожу из дома, светская жизнь не по мне, всюду невыносимая скука… Просто старею…

Коллете не было еще тридцати, а выглядела она и того моложе, но она любила говорить о своем возрасте, чтобы ее успокаивали, уверяли, что она молода: она панически боялась старости. Но мужчины промолчали, а Анна-Мария сказала не то, что следовало сказать:

— Естественно, люди стареют, но я никогда об этом не думаю.

— Но если самой об этом не думать, в один прекрасный день вам об этом напомнят мужчины! — воскликнула Колетта.

— Ну, нет! — отозвалась Анна-Мария. — До сих пор со мной такого не случалось…

— И не случится, — горячо подхватил Жако. — Для Анны-Марии не обязательно быть молодой — существуют непреходящие вещи.

— А для меня обязательно, — резко возразила Колетта. — Я вещь преходящая. И я буду стыдиться старости… Мне еще не ясно, что надо делать: запереться, чтобы тебя никто не видел, покончить с собой… или смириться с позором.

Анна-Мария взглянула на нее с негодованием.

— Старость вовсе не позор, если принимать ее, как должное, — отозвалась она. — Я еще не стара, хотя уже не молода, и представьте, для меня «хочу» и «могу» — всегда совпадают… По дороге, разумеется, многое теряешь, но зато и приобретаешь… Пророки были старыми, мудрость — привилегия старости, а быть мудрым — не так уж неприятно…

— А вы случайно не святая? — ядовито спросила Колетта.

Роллан встал; ему пора уходить, и Жако тоже.

— Чуть не забыл самого главного, — уже с порога сказал Жако. — Союз Французских женщин просит вас выступить с публичной лекцией.

— Вы это ко мне обращаетесь? — Анна-Мария даже приподнялась в постели. — О чем, по-вашему, я могу им рассказать? Ни разу в жизни не выступала публично! Безумная идея…

— Именно к вам. Приближаются выборы… Надо еще раз разъяснить основы нашей политики женщинам, растолковать, в чем их долг и ответственность…

— И вы обращаетесь с этим ко мне? — повторила Анна-Мария. — Да вы издеваетесь надо мной, я не имею ни малейшего представления об основах политики! — Она рассердилась. — Я пойду голосовать вместе со всеми, это гражданский долг всех женщин, слышите, вместе со всеми! Вы согласны со мной, Колетта?

— Я не просила давать мне право голоса и не намерена голосовать.

Колетта была не в духе, мужчины уходили, не сказав ей и десятка слов. А этот Роллан вовсе не дурен, вот уж верно, все мужчины — тупицы… Между Колеттой и Анной-Марией разгорелся спор. Колетта подпрыгивала на кровати, как рыба на сковородке. Анна-Мария, схватившись за косы, дергала их, словно шнур колокольчика. Щеки ее пылали.

— Женщины, — говорила Анна-Мария, — женщины пять лет несли на себе все тяготы оккупации, они научились одни, без мужской помощи, воспитывать детей, мерзли в очередях, носили оружие, пряча его за пазухой, развозили листовки в детских колясочках… А мужчины вернулись, чтобы рассказывать им о Петене, великом воине! И вы не хотите голосовать!

Колетта теперь так трясла кровать, что Анну-Марию даже начало подташнивать.

— Не стану голосовать, — кричала она, — не понимаю, что вы прицепились к маршалу! Он хорошо держался… Оставили бы его в покое, он бы мирно договорился с де Голлем, и мы бы избежали всех этих ужасов! Но вы все время мешали ему! Это коммунисты отдали его под суд, потому что он не угодил Москве!

— Колетта, не трясите кровать, — строго сказала Анна-Мария. — Если вы будете продолжать в том же духе, я, во-первых, вступлю в коммунистическую партию, а во-вторых, снова войду в движение Сопротивления!..

— А против кого? Против кого?

Колетта еще раз подпрыгнула на постели.

— Против петеновцев и бошей! Потому что все продолжается!.. Стоит только послушать вас. Подождите, мы, женщины, вам еще покажем… Мы бываем повсюду, мы знаем, кто из лавочников нас обвешивает, знаем, как дерут втридорога за молоко, знаем, помогает нам правительство или нет… Не то что министры, которых обворовывают их собственные повара… А мы, мы протрем с наждаком все колесики в стране и выведем ржавчину.

— Что делаете вы, вот вы лично, чтобы вывести ржавчину в стране?

— Хотя бы буду голосовать, все лучше, чем ничего… Правда, этого мало…

— Этого, пожалуй, даже слишком много…

Анна-Мария не ответила: Колетта попала в цель; Анна-Мария не была уверена, что обыкновенный фотограф должен иметь право голоса. Лишь нужные обществу люди должны пользоваться таким правом…

— Вы прочтете лекцию, не правда ли, Аммами? — Жако и Роллан все еще не ушли, они слушали их спор, не вмешиваясь. — Вот видите, вы прекрасно знаете, что отвечать, когда вам противоречат.

Роллан стоял молча, опершись о косяк двери, в которую не мог пройти, не наклонив головы. Светлые глаза его были полузакрыты. На лице застыло не то грустное, не то обиженное выражение.

— Ах, оставьте, Жако, вы же видите…

Анна-Мария чувствовала себя страшно усталой и подавленной.

Колетта, взяв на себя обязанности хозяйки дома, проводила Жако и Роллана до дверей, потом вернулась к Анне-Марии. Анна-Мария лежала с закрытыми глазами, она не спала, но, казалось, очень хотела спать; на лбу ее залегла неглубокая морщинка. Колетта снова уселась на постель.

— Не знаю, что мне делать, Анна-Мария, — начала она. — Боюсь, что я беременна.

— А, — отозвалась Анна-Мария, — вы не хотите второго ребенка?

— Ни за что на свете! Это ужасно… и потом, он не от Гастона… Не могли бы вы помочь мне?

Почему она обращалась к ней? За кого она ее принимала? Вероятно, за одну из тех опытных женщин… Как утомительно жить! Анна-Мария не могла даже утешить Колетту, так у нее все болело, от жара и усталости темнело в глазах. Колетта ушла, даже не предложив убрать со стола, не до того ей, бедняжке… Вот это действительно можно назвать неприятностями… Анна-Мария не знала, что делать со своими волосами, от них было невыносимо жарко. Все же, когда болеешь, приятно иметь возле себя кого-нибудь близкого, кто помог бы тебе… Если бы Колетта не выжила Жако и Роллана… Нет, она не виновата, у них, наверное, собрание. Но они не бросили бы ее так, не убрав со стола… И этот сыр… ее тошнило от резкого запаха сыра. Пока на кухне суетились мужчины, Колетта набивалась помочь им, но едва они ушли… Не везет Колетте, всегда она приходит, когда ее меньше всего хочешь видеть. Если она ведет себя так с мужчинами, я понимаю мужчин…

XX

Мадам де Фонтероль причесывалась. У нее окоченели пальцы, и ей не удавалось уложить как следует пряди уже сильно поседевших волос. Халат из бумазеи, надетый поверх фланелевой рубашки и трико, не красил ее… а волосы! волосы торчали во все стороны, словно она расчесывала их «против шерсти»… кожа под подбородком висела, как тряпка… Мадам де Фонтероль никогда не блистала красотой, но когда-то и она была молода, и сегодня утром она вспоминает об этом. Ольга разжигает камин: дров ровно столько, чтобы мадам де Фонтероль успела одеться. С тех пор как повеяло весной, холод как будто стал еще сильнее или просто чувствовался сильнее.

— Что будем готовить к завтраку, мадам? Посылка из деревни не пришла… Мосье Ив оставил в столовой записку, что ждет к завтраку двоих гостей. Он опять вернулся на рассвете. Вы бы ему сказали, мадам, чтобы он не приводил ни с того ни с сего гостей, сейчас не те времена…

— Вы же прекрасно знаете, Ольга, что он никого не слушает… Дайте мне счета Жанны.

Мадам де Фонтероль подошла к камину; сырые дрова шипели, грозились потухнуть и давали не больше тепла, чем спичка.

— Невероятно… Уже все истратила! Ведь только вчера утром я дала ей тысячу франков!

Мадам де Фонтероль начала проверять счета кухарки Жанны.

— Что подать к завтраку, мадам? Скоро девять часов.

Ольга просто невыносима, вот уже двадцать лет, как она невыносима и как мадам де Фонтероль ее терпит. Надо приноравливаться к людям. У Ольги есть свои достоинства, на нее смело можно положиться. Мадам де Фонтероль не приходилось волноваться ни когда она оставляла на ее попечение маленького Ива, ни когда прятала на чердаке особняка парашютистов. Ольга была преданным человеком. Но она была невыносима.

— Не знаю, что и придумать… Возьмите в ночном столике ключи от стенного шкафа. Там остались сардины. И позвоните баронессе.

Баронесса поставляла товары с черного рынка. Ольга нашла в ночном столике ключи и открыла глубокий стенной шкаф, какие бывают в старинных домах.

— Осталась только одна коробка, мадам…

— Если б я сама не запирала шкаф, я решила бы, что нас обворовывают.

— Я не воровка, мадам.

— Вы мне надоели, Ольга…

— Возможно, я надоела мадам, но коробка последняя, а одной коробкой сардин не накормишь четырех человек, считая гостей мосье Ива. Мадам знает, что масло кончилось?

— Возьмите гусиный паштет, — вздохнула мадам де Фонтероль. — И позвоните баронессе…

Ольга взяла поднос и вышла. Мадам де Фонтероль сняла капот, трико, фланелевую рубашку. Ежедневно приходилось переживать эту пытку холодом, когда кожа съеживается, морщится, как гармошка, укладываемая в футляр. Бюстгальтера она не носила, лучше уж ничего не подчеркивать; без платья мадам де Фонтероль была совершенно плоской. Она надела платье и превратилась в тоненькую, как девушка, аристократического вида женщину. На груди слева — часы с брильянтовой короной; кольца — два обручальных, крупный неграненый изумруд, брильянт на мизинце. Теперь она готова. Мадам де Фонтероль спустилась в кухню.

Первой пришла графиня Эдмонда. Ольга принесла в гостиную, где стояла мебель, обитая серым шелком, бутылку портвейна и удалилась, притворив за собой дверь, чтобы не выпустить благодатное тепло.

— Внимание — мама идет! — сказал Ив и отпрянул от Эдмонды, которая сделала вид, что мешает поленья в камине.

Вошла мадам де Фонтероль.

— Твой друг запаздывает, Ив, — сказала она. — Пора бы садиться за стол.

— Не дом, а каторга! — засмеялся Ив. — Должен сказать, мадам, что в нашем доме всем заправляет старуха горничная, мама перед ней дрожит.

— А ты сам? — Мадам де Фонтероль постаралась обратить все в шутку. — Наш парашютист, наш бравый вояка беспрекословно слушается ее, генерал и тот не мог бы добиться такого повиновения.

— Дисциплина идет на пользу молодым людям, — ответила Эдмонда.

Щеки ее все еще пылали: ох, этот огонь! не следовало подсаживаться так близко к камину…

— Вы, кажется, выдвинули вашу кандидатуру в парламент, Эдмонда? — спросила мадам де Фонтероль.

Ив, который сидел верхом на стуле, упершись подбородком в спинку, так и подпрыгнул, словно в седле.

— Вы хотите пройти в парламент, мадам?

— Да, у меня есть шансы… Моя семья испокон веков известна в нашем округе, мы всегда очень много делали для бедняков: благотворительные мастерские для женщин, бесплатная врачебная помощь… Если бы не Франсуаза Дуайен, я бы, бесспорно, прошла…

Мадам де Фонтероль заинтересовалась:

— Франсуаза тоже выставляет свою кандидатуру?

— Нет, но она не хочет моей. Любыми способами старается ославить меня во всем округе. Мы почти соседи, — вернее, были соседями, вы же знаете, немцы сожгли ее замок. Теперь это обстоятельство ей на руку.

— А от какой партии вы выставляете вашу кандидатуру, мадам?

Ив раскачивался на стуле, важный, как папа римский, в его красивых глазах искрился смех.

— От социалистической…

— Вы что, договорились с ними? Не так все это просто… Одно ваше решение еще ничего не значит… Ты упадешь, Ив, перестань раскачиваться, умоляю тебя… — Мадам де Фонтероль закрыла глаза рукой, словно у нее кружилась голова. — Франсуаза — член МРП[43], у нее свои кандидаты…

— Если бы Франсуаза меня поддержала, я баллотировалась бы от МРП. Вы знаете, как происходят выборы в провинции: там всеми делами вершит один избиратель, остальные у него на поводу. Франсуазу Дуайен слушаются, как оракула, а она против меня!

— Какая скверная женщина! — Ив откинулся со стулом почти до горизонтального положения. Заслонив глаза рукой, чтобы не видеть его, мадам де Фонтероль покачала головой.

Эдмонда с милой гримаской неопределенно повела плечами.

— Франсуаза не скверная, а сумасшедшая. Она утверждает, что я сотрудничала с немцами. Ведь нельзя же считать меня коллаборационисткой только потому, что я встречалась в гостях с немецкими офицерами… Но немцы были повсюду, волей-неволей с ними приходилось встречаться! Она попрекает меня моим мужем, но при чем тут я! Ей прекрасно известно, что нас с ним ничто не связывает. Я два дня прятала у себя Вейлей, пока гестапо разыскивало их по всему Парижу. Полагаю, что я сделала для Сопротивления не меньше других.

Ее бледное лицо покрылось прелестным румянцем, что молодило ее, хотя она и не нуждалась в этом: ее тридцать лет были ей к лицу, она была как спелая дыня, по запаху и весу которой можно определить, что она созрела: вот эта, говоришь себе, хороша, эта в самый раз. Она наклонилась над огнем, согнув свое крупное тело, не слишком худое, не слишком полное.

— Вы обожжетесь, Эдмонда, — не стерпела наконец мадам де Фонтероль.

— Кушать подано! — Ольга открыла дверь столовой.

— Так мы не будем ждать Лорана? Может же человек опоздать на пятнадцать минут! Сейчас только четверть второго.

— Завтрак был назначен на половину первого, Ив… — Мадам де Фонтероль встала.

Они перешли в столовую.

— Я еще тебе это припомню, — сказал Ив Ольге, которая с блюдом в руках ждала, пока они сядут. — Я полгода не видел Лорана, мы прошли с ним вместе сквозь огонь и воду, и я не могу добиться, чтобы в доме моей матери его подождали к завтраку. Не будь его, я, возможно, вообще не вернулся бы и вам бы никогда больше не пришлось ждать меня к завтраку.

— Ив, прошу тебя, без сцен!.. Можете подавать, Ольга.

Ольга, поджав губы, подала гусиный паштет.

— Приходится начинать с паштета, — извинилась мадам де Фонтероль. — Конечно, лучше подавать паштет в середине завтрака, но сегодня я действительно оказалась в затруднительном положении, со снабжением становится все хуже…

— Я не жалуюсь! — Мадам Мастр обладала завидным аппетитом и прекрасными зубами.

Встав из-за стола, мадам де Фонтероль сразу же извинилась перед гостьей: ей надо побывать кое-где, она лишь сегодня утром узнала, что будет иметь удовольствие видеть за завтраком Эдмонду, Ив никогда не предупредит вовремя. Женский клуб отнимает у нее уйму времени, они часто принимают иностранок, жен послов…

Ольга просунула голову в дверь:

— Ив, тебя к телефону. Из Лиона…

— У вас очаровательный сын, — сказала Эдмонда, когда они остались наедине с мадам де Фонтероль, — и к тому же — герой.

— Да, он милый мальчик…

Ив нравился женщинам. Мадам де Фонтероль успела убедиться в этом. Хотя бы по телефонным звонкам. Одни женщины просили к телефону мосье де Фонтероля, другие, услышав женский голос, сразу бросали трубку — в общем за день звонков набиралось немало. Письма приходили неравномерно: иной раз их бывало очень много, иной раз — мало. Время от времени Ив не ночевал дома. Случалось, он приходил домой лишь для того, чтобы переменить рубашку. Мадам де Фонтероль не была ревнивой матерью; она следила за мальчиком издалека, не вмешиваясь в его жизнь, и ей случалось даже утешать женщин, брошенных шалопаем Ивом. Одна из подруг мадам де Фонтероль по пансиону, сорокалетняя дама, влюбилась в Ива, когда тому исполнилось всего восемнадцать лет! Она призналась в этом мадам де Фонтероль, закатывала ей истерики в отсутствие Ива, твердила, что тот ни о чем даже не догадывается, и мадам де Фонтероль верила ей до той поры, пока случайно не открыла дверь в комнату сына, думая, что там никого нет… К счастью, война положила конец этому кошмару, положила раз навсегда… Подруга погибла во время эвакуации. Красивая женщина, эта Эдмонда. Такую наставницу в любви может пожелать своему сыну каждая мать, раз уж это неизбежно… В подобных случаях и нужна именно светская дама не первой молодости: она будет с мальчиком ласковой, по-матерински заботливой, и во всяком случае такая связь безопаснее, чем рискованные похождения в злачных местах или связь с молоденькой девушкой, когда ни у него, ни у нее еще нет опыта: девушка немедленно забеременеет, и потом не оберешься неприятностей… Мать не знала, когда и с кем произошло у Ива первое грехопадение: он всегда очень непринужденно держался с женщинами. Мадам де Фонтероль была известна своей терпимостью и широтой взглядов, но то, что Эдмонда выставляла свою кандидатуру на выборах, ее покоробило. Однако она старалась найти ей оправдание: возможно, Эдмонда вовсе не так цинична и глупа, как это кажется, просто она принадлежит к числу тех женщин с гибким воображением, которые видят себя такой, какой хотят видеть; нынче модно быть участницей Сопротивления, и Эдмонда искренне считает себя таковой. Теперь, когда мадам де Фонтероль не приходилось больше дрожать, что Ив попадет в лапы первой встречной, ей было безразлично, с кем он ложится в постель. Ив не ребенок, в Эдмонду он не влюбится. А в таком случае — Эдмонда, другая, другие ли, не все ли равно…

— Это звонил Лоран, — сказал Ив, возвращаясь. — Он ехал с юга, и машина застряла в Лионе. Он пытался дозвониться еще вчера, но не было связи…

— Видишь, хорошо, что мы не стали его дожидаться…

Мадам де Фонтероль не уходила из комнаты, ей казалось как-то неприлично оставить влюбленных наедине, получалось, будто она потворствует им. Как она сразу не догадалась, что если Ив приглашает женщину… Но она так давно знала Эдмонду, что ей и в голову не приходило… Перед войной Ив не был знаком с Эдмондой, потому что в то время она много путешествовала, а еще раньше Ив был слишком молод, чтобы выезжать в свет. Ну что ж, надо идти, дамы, вероятно, ее заждались… Мадам де Фонтероль поднялась.

Оставшись наедине с Эдмондой, Ив не набросился на нее, как воображала мадам де Фонтероль, а возможно, и сама Эдмонда. Он был мрачен.

— Жаль, что вы не видели Лорана, — сказал он. — Хороший малый и редкостной, я бы даже сказал, безумной смелости. Вы увидели бы настоящего участника Сопротивления, не чета здешним разболтанным парням из ФФИ или сентябрьским сопротивленцам в домашних туфлях… Никого они не обманут…

— Какая муха вас укусила, Ив, чего вы сердитесь?

— Я? Нисколько. Но мне горько видеть, что все эти типы засели в министерствах, ни черта не делают и получают сотни и тысячи… Смею вам доложить, что лично я не хотел бы быть на их месте!

— Но что вас так внезапно рассердило? — Эдмонда откинулась на спинку стула, потянулась. — У меня много друзей, которые сейчас в таком же положении, как и вы… По различным причинам…

— Сотрудничество с немцами, например!

— О! — Эдмонда выпрямилась и заплакала… — И ты упрекаешь меня! Какая несправедливость, как больно, что ты, именно ты думаешь обо мне плохо…

Ив не шелохнулся: она явно перебарщивает, ведь всем известно, что она путалась с немцами, ему на это наплевать, но к чему разыгрывать комедию. Женщины, которым только это и нужно, должны только этим и заниматься, а не лезть куда не следует, не говорить о политике, не выставлять свою кандидатуру… даже смешно… в конце концов.

— Ну ладно, — сказал он, — я вовсе не думаю о тебе плохо… Да и что тебе в моем мнении? Ведь я у твоих ног, чего ж тебе еще? — Эдмонда протянула к нему руки. — Осторожно, Ольга в столовой.

Эдмонда встала. Хороша, ничего не скажешь.

— Подвезти тебя? — Она была чуточку бледна, чуточку расстроена…

— У тебя машина?

— Конечно.

— Нет, бога не существует, — серьезно произнес Ив. — Скажите, Эдмонда, значит, по-вашему, справедливо, что у вас, просидевшей всю войну здесь, в тепле и так далее и тому подобное, у вас есть машина, а я езжу в метро?.. Возможно, я и не герой, как ты утверждаешь, но все же я выполнил свой долг.

— А я свой, — не дрогнув, ответила Эдмонда.

— Долг, за выполнение которого дают машины…

— Вы грубиян, но можете этим воспользоваться.

— Что я и не премину сделать, уж будьте уверены! Они вместе вышли из дома, Эдмонда села за руль.

— Хочешь, заедем к тебе? — спросил Ив.

— Я как раз собиралась предложить тебе это… Эдмонда великолепно вела машину.

XXI

Цветет сирень. Все люди идут навстречу солнцу, и чтобы оно не ускользнуло, готовы ухватиться за его лучи, как за поводок. Сегодня воскресенье, настоящий праздник, благодаря сирени и солнцу. Свет повсюду, новенький, как позолота памятника Жанны д’Арк на площади Пирамид, как радость того юноши и той девушки, что целуются напротив памятника, под арками улицы Риволи. Все ждали этого солнечного воскресенья! В волосах у девочек банты, куда ни глянь — нарядные галстуки, новые туфли, и у всех в руках охапки сирени, потому что все побывали за городом. На улицах Парижа толпы народу, люди бесцельно слоняются, выбитые из колеи непривычным досугом, — не нужно вколачивать гвозди, не нужно выводить колонки цифр, принимать клиентов, держать в руках руль или иголку… Воскресенье промелькнет быстрее падающей звезды и, как все долгожданное, оставит горький осадок разочарования. Хоть день и солнечный, вас уже начинает пронизывать холодный ветер. Переполненные поезда метро привозят в город целые семьи, одиноких людей, влюбленные пары… По перрону бредет слепой, нащупывая дорогу белой палкой… Плотная толпа расступается, чья-то рука протягивается ему на помощь в ту минуту, когда он чуть не натыкается на автоматические весы. И тут слепой поднимает крик: «Убери руки, дерьмо! Оставь меня в покое!.. Знаю я вас. Хотите бросить меня под колеса… Не нуждаюсь я в вас, у меня есть палка!..»

Толпа молча расступилась, но слепой шел на нее словно нарочно, словно он видел: люди едва успевали отскочить в сторону. Это было похоже на игру. Слепой свернул «на пересадку», и вдруг на том конце платформы какой-то мужчина, не видевший инцидента с весами, бросился за ним, чтобы помочь, направить его, не дать споткнуться на лестнице.

— Нарвется он сейчас, — раздалось в толпе.

Послышались крики, и появился растерянный «спаситель» слепого.

— Но разве его хотят обидеть, мама? — спросила какая-то девочка у своей матери.

Люди, стоявшие против перехода, смотрели, как слепой поднимается по лестнице: казалось, он прекрасно знает дорогу. Но, может быть, он забыл, что сегодня воскресенье?

Анна-Мария ждала поезда в толпе на платформе метро. Странный он, этот слепой… Толпа вовсе не такая уж тупая, порой она проявляет такт и даже чуткость. Все понимали, что слепой несправедлив, и жалели, что добрые чувства, которые так редки в людях, не оценены по достоинству; но понимающая толпа понимала также, что человек этот несправедлив, потому что несчастен… Анна-Мария села в вагон. Как хорошо пахнет сиренью даже в битком набитом вагоне; при каждом толчке Анна-Мария зарывалась лицом в огромный, в два обхвата, букет, который держала какая-то девушка. Щекотно, свежо и приятно… Темно-лиловая сирень, тугие гроздья в крестиках, а те, что еще не распустились, совсем ажурные… Анна-Мария сошла на Сольферино.

Порыв холодного ветра неприятно удивил ее — нельзя слишком доверяться весне. Анна-Мария шла к мадам Метц, фотографу, которая получила американские иллюстрированные журналы, очень любопытные для фотографа с чисто профессиональной точки зрения.

Мадам Метц жила в старом доме, стоявшем посреди большого двора с высокими деревьями. Мастерская в первом этаже, антресоли, кухня и другие подсобные помещения. Анна-Мария застала там обычный беспорядок; мадам Метц сидела в большом кресле, расставив ноги, засунув руки в карманы твидовой юбки и разговаривала с художником, здоровенным парнем атлетического сложения, которого Анна-Мария где-то встречала. На нем была почти оранжевая полотняная рубашка и сандалии. Жаннина, хорошенькая, с утомленным личиком, отчего ее глаза казались еще больше, рылась в переполненных коробках, отыскивая фотографии. Был здесь еще один человек — кажется, торговец, картинами, но Анна-Мария не могла припомнить, где она его видела, и действительно ли он торгует картинами. Она и сама не заметила, как вступила с ним в спор. Одет он был с иголочки, весенний костюм, гвоздика в петлице, лысина, маникюр.

— Во Франции уже восстановлена цензура. И это называется свободой! Не будете ли вы любезны сказать мне, в чем перемена? — говорил он.

— Во Франции нет цензуры, мосье…

— Есть. Раз мне сказали, что она есть, значит она есть. Ваше возмущение и тот факт, что я не имею права говорить, все, что мне угодно, доказывают…

— Я возмущаюсь, но вы имеете право говорить все, что вам угодно, и у меня нет возможности помешать вам. И очень жаль.

— Люди, вроде вас, у которых на языке одно только слово — свобода, — продолжал торговец картинами — Анна-Мария почему-то решила, что он торговец картинами, но в конце концов он мог оказаться кем угодно, — именно такие люди, как вы — всех в тюрьмы и пересажали! Совсем как в России, нет, извините! В Советском Союзе! Вот они где у нас сидят, ваши русские!.. Они оказались сильнее и победили, а дальше что? Кончено, хватит, в зубах навязло! Сопротивление, русские! Надоело, сыты по горло! У нас дома тот, кто произнесет за столом слово «Сопротивление», платит штраф. Да здравствуют немцы, мадам, да здравствуют немцы! Пока они были здесь, соблюдалась хоть какая-то видимость порядка, дисциплины. А это, не в обиду вам будь сказано, это французам необходимо, мадам, если мы не хотим завязнуть в революциях, забастовках, национализациях… Крайне левая опасность крайне велика!

Что он, пьян? У него были страшные глаза с расширенными зрачками, по крайней мере ей они казались страшными, остальные слушали его, ничуть не удивляясь… Анна-Мария посмотрела на часы и, сославшись на дела, ушла, не пожав руку этому странному типу.

Она быстро шла к станции метро. Все-таки на улице хорошо — сильный ветер, бескрайнее розовое небо. Воскресенье чувствовалось во всем, но оно уже подходило к концу. Анна-Мария подумала, что слепой в какой-то мере подготовил ее к встрече с матерым фашистом. Хорошо бы отгородиться баррикадой от таких личностей. Анне-Марии уже приходилось сталкиваться с людьми, которые некоторое время где-то отсиживались, а теперь опять вылезли на свет божий, устроились и заговорили во весь голос, но этот человек был первым, выложившим все без обиняков. Не считая мадемуазель Лилетты, ее родной дочери: «Она вполне порядочная женщина, жила с немцем…» Да, Лилетта оказалась в «авангарде», Лилетта не ждала, чтоб ей указали дорогу… Анна-Мария вдруг поняла, насколько она солидарна с теми, кто… С кем? Кто верил, и страдал, и не отступал ни перед чем, чтобы все это не повторилось. Тюрьмы, лагеря, героизм и все лишь для того, чтобы такой вот господин в весеннем костюме… Анна-Мария шла, ничего не видя перед собой. Она попыталась взять себя в руки. Все снова ожило в памяти и в сердце… Женни, Рауль, Лилетта, Франсуа… Победоносная плесень, жертвы и палачи. Всегда одни и те же. Она спустилась в метро. В этот обеденный вечерний час вагоны опустели. Анна-Мария едва не проехала своей остановки, так ее поглотило собственное отчаяние перед всеобщей несправедливостью.

Вернувшись домой, она закрыла ставни, задернула занавески, приняла снотворное и легла. Перед тем как забыться, она успела подумать, что именно так кончают самоубийством: сначала долго обдумывают способ, место, прощальное письмо, последние приготовления, последние наказы… и вдруг кончают с собой как придется: выпрыгнут из окна или застрелятся из старого пистолета с ржавыми пулями… только бы поскорее! Не оставив ни писем, ни наставлений, ни изъявлений последней воли… Только бы скорее покончить со всем… Анна-Мария уснула.

XXII

Как чудесно на юге после дождливого Парижа! Анна-Мария спустилась в туннель, затем поднялась по лестнице вместе с толпой пассажиров, нагруженных чемоданами. У входа толкотня — отбирают билеты. Среди встречающих, на самом солнцепеке стоял Селестен, совершенно черный от загара! Он в штатском — ярко-синяя рубашка без пиджака. Селестен коснулся губами перчатки Анны-Марии: не очень устали? Вот и носильщик; этот чемодан ваш? Я на своей машине… Бюгатти, гоночная, с потертым кузовом. Глядя на его обнаженные загорелые руки, державшие руль, Анна-Мария в своем шерстяном костюме и в чулках чувствовала себя анемичной горожанкой.

— Наверное, я похож на пирата — растерзанный, черный, но здесь такое солнце! Сами увидите…

Машина пересекла привокзальную площадь, и сразу же показались серые камни, замелькали зубцы крепостной стены. Прямо от вокзала начиналась широкая улица, обсаженная платанами.

— Припоминаю, — сказала Анна-Мария, — направо — казарма, немцы ее заняли как раз перед моим приездом…

— Мне это тоже памятно! Нас отсюда выгнали: и этот позор пришлось пережить…

Машины, люди на тротуарах, магазины, кино и невозмутимо синее небо. Гостиница находилась на маленькой площади, возле самых городских ворот; благодаря крепостным стенам, пыли, деревьям и громадному мосту, совсем не городскому мосту, казалось, что вы за чертой города. Гостиница, большая, старинная, находилась в глубине двора с вековыми деревьями. Кто старше — деревья или гостиница? На листке, прикрепленном к двери комнаты, дирекция приносила извинения за непорядки, вызванные бесконечными реквизициями… Большие, тяжелые ставни, не пропускавшие солнечных лучей, скрывали внутренний двор, заваленный ржавыми батареями, трубами, железным ломом, — точно вырванные у дома внутренности. Анна-Мария быстро переоделась в легкое платье: как хорошо!.. Длинными, уходящими куда-то вглубь коридорами, а затем галереей, где на покосившемся полу в неустойчивом равновесии стояла прекрасная старинная мебель — сундуки, лари, комоды, горки, — где стены были увешаны гобеленами и старинными картинами, Анна-Мария дошла до лестницы, ведущей в холл. Шелковые кресла эпохи Директории основательно поистерлись, но все еще имели внушительный вид… Селестен ждал ее в баре, примыкавшем к холлу и обставленном мебелью «модерн», которую время отнюдь не красило. Облокотившись о стойку, Селестен играл в домино с барменом. Кроме них, здесь никого не было. Распахнутые двери выходили во двор, где росло огромное дерево и в лучах солнца столбом вилась мошкара и комары.

— Выпьем что-нибудь? — спросил Селестен. — Как приятно видеть пустой бар. Вместо толпы немцев — одна-единственная дама в шортах.

Непринужденность его была явно наиграна: «Красивое платье…» и быстрый взгляд — словно чистокровный скакун прянул в сторону и застыл на месте.

Они пересекли маленькую площадь и сразу же очутились за опоясывающими город крепостными стенами, которые так естественно сочетаются здесь с домами, кафе, людьми, ожидающими автобус. Вот и Рона, деревья, ровный пейзаж… Ну и жара на мосту! Жара и ветер, раздувающий широкую юбку Анны-Марии. По наспех починенному мосту теперь можно было пройти и проехать… Колеса машин играют на досках временного настила, как на ксилофоне. Внизу — Рона — ее бурные стремительные воды сливаются в единый сплошной поток… Между двумя рукавами Роны — остров, на нем — ночные кабачки; как все это странно!.. «Для американцев, — поясняет Селестен, — и для женщин, которые льнут к ним как мухи!..» Мост тянется над обмелевшим рукавом Роны — вода и песок… Мост длиной в километр… Зной. Анна-Мария и Селестен не держатся за руки, почти не разговаривают. Проезжают велосипедисты, в шортах, в плавках, прикрытые одним лишь загаром.

Шоссе за мостом накалено не меньше, чем мост; дома, деревья, не дающие в этот час тени, машины, сигналящие за спиной… «Впервые в жизни меня тянет в жандармерию», — пошутила Анна-Мария, проходя мимо жандармерии — большого розового здания в глубине тенистого сада… «Осторожно!» — Селестен оттащил ее в сторону; она чуть было не споткнулась о лежащую на боку дохлую черную кошку, гниющую на солнце.

— Вот башня Филиппа Красивого, — сказал Селестен, — посмотрите, как она гармонирует с пейзажем, как она украшает его…

Большая квадратная башня одиноко уходила в синеву… Слева — высокие холмы, несколько маленьких домиков, цепляющихся за крутые склоны. Теперь дорога шла под большими тенистыми деревьями. И вскоре перед ними появился Вильнёв во всем своем кардинальском великолепии: на фоне необычайно чистого, необычайно высокого неба — длинная крепостная стена с большими выпуклыми башнями, ниже — расположенные ярусами дома, а между ними просовывают свои пики кипарисы. Анна-Мария и Селестен вошли в городок.

Старые, светлые, почти прозрачные камни домов, церквей — камни цвета жемчуга… Флаги на мэрии, флаги на небольшой, видимо недавно перестроенной площади; даже платаны казались здесь новыми! Анна-Мария и Селестен шли в гору по узенькой улочке, где не могли бы разъехаться две встречных машины. Каменные домики зажимали путников в тиски столетий… Селестен шел впереди; Анна-Мария спотыкалась на плохо вымощенной дороге, тянувшейся между двумя ручейками сточных вод. Время от времени раздавался шум падающей воды и из водосточной трубы какого-нибудь дома выплескивались помои. Надо всем простиралось небо беспримерной синевы… Они все поднимались. Внезапно справа от них словно разорвалась завеса. Исчезли стены, и они увидели: там, где были серые черепичные крыши, возник Папский дворец, словно белый занавес опустился с неба; он был далеко и вместе с тем близко, совсем рукой подать. Потом дома отступили, исчезли деревья и в синем небе осталась одна лишь высокая зубчатая стена и две цилиндрические башни, надвигавшиеся на Селестена и Анну-Марию светлой громадой… Они вошли под стрельчатые своды между двумя башнями — здесь могла бы пройти целая армия! Ветер бесновался, как цепной пес.

— А сторожа сменились, — заметил Селестен.

Человек, стоявший в конце прохода, по другую сторону крепостной стены, казался совсем крошечным — черная муха на фоне светлых камней, синего неба, деревьев, которые росли в кольце стен, словно на дне огромного сосуда.

— Желаете осмотреть? — спросил сторож. — Хорошо, хорошо… раз вы сами все знаете… что ж, погуляйте…

В центре, за вторым кольцом стен, стоял монастырь, — вернее, бывший монастырь святого Андрея, за его громадой виднелись лишь верхушки гигантских сосен и кипарисов. Все здесь, кроме этого бывшего монастыря, сплошные руины. Руины великолепные, как естественная смерть, как останки мирно почивших людей, которых еще не предали земле, а не как страшные трупы замученных, погибших от пыток, от голода. Руины — неотъемлемая часть пейзажа, его красоты, его истории… Анна-Мария и Селестен шли по тропинке между монастырской стеной и живописными развалинами, где когда-то пролегала улица. Тропинка привела их к невысокой стене; крепость здесь защищал крутой обрыв, и внезапно, словно распахнули окно, перед ними возникла необъятная равнина. Они очутились на задворках крепости — ни башен, ни украшений, а вместо двора — необъятная равнина, которая как будто ждала небесных видений. Наверное, их разогнал вместе с облаками этот свирепый ветер. Вот дорога, по ней обходили дозором монастырские владения, а дальше, на пригорке, часовня…

— Странно, — проговорил Селестен, — когда-то здесь пахло душистыми травами, мятой… Последний раз я был здесь зимой, на рождество… А сегодня ничем не пахнет!

Селестен быстро спускался с небольшого пригорка. Анна-Мария шла за ним. Среди этих монументальных стен, под куполом синего неба с зубчатым краем, она чувствовала себя как в окружении, в плену. Ветер подгонял их, толкая в спину. Рядом с темной, косматой, растерзанной зеленью громада камней казалась совсем светлой… Тропинка, каменные ступеньки… Селестен и Анна-Мария снова очутились у въезда в крепость. У самого основания башни, той, что справа, дверца — как мышиная лазейка, — подпертая камнем, чтобы не закрывалась. Они вошли в обширный сводчатый зал, где без этой двери было бы совсем темно. Высокие своды спускались к бойницам, служившим также и окнами; они, как тонкие восковые свечи, едва освещали своды, стены, каменные плиты пола, камин — все из того же беспощадного камня. Почему камень, когда его много, наводит такую тоску? Отсюда, с правой стороны уходила вверх узкая винтовая лестница.

— Поднимемся, — сказал Селестен.

Этаж, еще один, и еще один… Холодный, влажный камень стены, маленькая площадка, дверь.

— Мы пришли, — сказал Селестен, толкая приоткрытую дверь. — Почему здесь такая темень? Прежде тут не было так темно…

На стене, под самым потолком — узкие полоски света. Постепенно глаз привыкает: каменный мешок — не то камера, не то келья. Каменные стены… Можно угадать то место, где было вмуровано железное кольцо…

— Окно заколочено досками… Даже нельзя прочесть надписей на стенах, — негромко сказал Селестен… — «Он пришел, верный своему обету, поклониться сим святым местам…» Темно… Зачем заколотили окно?

Анна-Мария стремительно вышла и стала спускаться по лестнице, следом за ней — Селестен. Должно быть, солнце спряталось за тучи: по камням большого зала пробежала тень. В ту самую минуту, когда Анна-Мария направилась к выходу, дверь вдруг вздрогнула и с неистовым грохотом захлопнулась со всего размаху. Селестен быстро подошел к Анне-Марии, толкнул дверь: она не поддалась.

— Мы заперты, — сказал он.

В зале стало совсем темно… Анна-Мария тоже попробовала толкнуть дверь: заперты крепко-накрепко…

— Кто-то убрал камень, — проговорила Анна-Мария.

— Не фантазируйте! Это мистраль, он сегодня разгулялся.

— Как же нам быть?

Селестен принялся барабанить в дверь и закричал:

— Сторож!

За стуком не было слышно, идут ли на помощь… Селестен перестал стучать, прислушался: нет, за дверью — никого: только ветер да руины. Он снова принялся колотить в дверь. Камень был тяжелым, могила огромной.

— Зажгите спичку, попробую взломать замок.

Вот он, замок, добротный, железный замок со скважиной, рассчитанной на ключ, толщиной с кочергу. Селестен снова забарабанил в дверь. Потом они принялись искать в полумраке, не найдется ли чего-нибудь, что могло бы послужить им отмычкой. Но в большом зале было пусто — величественная, торжественная пустота. Наконец, пошарив в камине, Селестен нашел ржавый гвоздь и камень. Анна-Мария чиркала спичками. Селестен камнем вгонял гвоздь между замком и наличником… и — о чудо! — язычок, медленно, словно нехотя, вдвинулся обратно в замок! Селестен толкнул дверь, она открылась, но не сразу, точно цеплялась за что-то.

— Осмотрели? — приветливо спросил сторож, идя им навстречу.

— Нет, поклонились святым местам… Вы что, не слышали моего стука и криков? Дверь захлопнулась. Неужели вы нас не слышали?

— Конечно нет, мосье! Ваша дама, должно быть, очень напугалась.

— Кто же убрал камень?

Сторож с минуту помолчал и только потом ответил:

— Что-то здесь творится неладное, мосье. Вчера моей жене пришлось закопать в землю шесть отравленных кроликов. Кто-то облил мне кислотой грядку салата… Если так будет продолжаться, попрошу перевести меня отсюда.

— Неладное!.. — повторил за ним Селестен. — А почему заколотили досками окно верхней кельи?

— Какой кельи? Я здесь недавно… Может быть, там помещалась тюрьма? После Освобождения башни были переполнены, туда посадили коллаборационистов.

— Иоанн — король Франции, — сказал Филипп, присаживаясь на каменную ступеньку, — возвел эту крепость вокруг монастыря на виду у Папского дворца по ту сторону Роны, для пущей безопасности. А теперь на голых камнях этой крепости спят предатели в пиджаках и свитерах — коллаборационисты… Их-то Иоанн, король Франции, не предусмотрел.

— А куда было их девать? — сказал сторож извиняющимся тоном. — Тюрьма святой Анны в Авиньоне была битком набита. Но не беспокойтесь, мосье, на голых камнях они не валялись, получали передачи, одеяла, и часовые с автоматами нисколько этому не мешали. Спекуляция, да и только. Одеяла ценились на вес золота, но на голой земле никто не валялся… Что тут творилось, скажу вам… По дороге, ведущей в крепость, день и ночь сновали машины, ребята из охраны ничего не могли поделать. Что ни ночь — стрельба… Они долго здесь просидели, мужчины в одной башне, женщины в другой… Доски, видать, они сами и прибили, чтобы не замерзнуть, потому что при таких стенах не убежишь… стояли холода, дул мистраль… премного благодарен вам, господа…

— Урбан Второй, призывавший к крестовым походам, Филипп Красивый, прибывший сюда для заключения договора с архиепископством, Жюльетта, коллаборационисты… — перечислял Селестен, спускаясь с крутого пригорка.

Они обернулись и долго смотрели на вычерченную в безоблачном небе сплошную линию высокой непроницаемой стены.

В сумрачном зале гостиницы, помещавшейся в старинном особняке, им подали завтрак, возможно, и очень вкусный, но ни Селестену, ни Анне-Марии не хотелось есть. А ведь дыня местного сорта оказалась ароматной и сладкой, картофель, поданный к цыпленку, аппетитно хрустел на зубах; Селестен тщетно пытался завязать разговор, Анна-Мария отмалчивалась. Кофе они пили в большом, окруженном высокими стенами саду. Итак, война кончилась, по крайней мере для этого старого сада. Анна-Мария просидела бы здесь всю жизнь. Но с ней был Селестен, и он сказал:

— А не хватит ли с нас на сегодня? Можем еще вернуться сюда на машине… — Анне-Марии хотелось остаться навсегда в этих местах, которые показались ей родными, хотя она впервые сюда попала. В высоких деревьях шумел мистраль — он сопровождал их от самой крепости — и нашептывал про то, что видели эти загадочные камни. Остаться бы тут навсегда: «Здесь будет мой Рим, мои Афины, моя родина!..»[44]

Возле церкви их подобрал полуразбитый автобус; они вернулись тем же путем, по какому шли сюда. Автобус был битком набит, но за мостом, у городской стены, все его молчаливые пассажиры вышли.

— Может быть, пройдемся по городу, если вы не устали? — предложил Селестен. — Здесь в машине не проедешь, слишком узкие улицы.

Они пошли пешком. Улицы извивались, как земляные черви. И суровые готические дома, и бывшие жилища вельмож — нарядные бомбоньерки — вся эта старина исчезала за вывесками: «аптека», «гараж», «булочная»… Велосипеды и автомобили только чудом не задевали ароматные груды персиков, груш, винограда, помидоров… Кое-где дома расступались, давая место церкви, и этим спешили воспользоваться платаны. Разрослись деревья и на узкой улочке, казавшейся мутно-зеленого цвета из-за листьев и канавы, именуемой Сорт, на дне которой гнили колеса старинных красилен: в XVI веке здесь занимались окраской шелка. Канава тянулась вдоль большого запущенного сада часовни «Серого братства кающихся». Именно сюда и направлялся Селестен.

Часовня и ведущий к ней мостик через Сорг прячутся в тени огромных деревьев, а деревья с благочестивым поклоном тянутся к часовне. Селестен и Анна-Мария вошли внутрь: сперва они увидели только широкий, выложенный камнем ход, тот самый, где во время наводнения 30 ноября 1433 года повторилось чудо Чермного моря — расступились воды… Часовня находилась в самом конце этого хода.

В ярком дневном свете, свободно проникавшем сквозь окна без витражей, рельефно выступала мужская фигура: монах из «Серого братства кающихся», облаченный во власяницу, с большим распятием на груди — и группа коленопреклоненных женщин, повторявших за ним слова молитвы.

— Где же, — произнес Селестен, — где же безмолвная тишина былых времен, где пылавшие в ночи красные звезды неугасимых лампад?

В гулкой церкви было шумно, как в классе. Кающийся брат похож на театрального статиста, а женщины — просто-напросто седые старухи в бумажных чулках.

— Идемте отсюда, — сказал Селестен.

Улицы вновь завладели ими… Толстые стены, башни, камни — все наводило на мысль о ландскнехтах, о разбойничьих шайках, а заодно и о пулеметах, о бомбах, о бошах…

— А вот и тюрьма, — сказал Селестен. — Меня они не поймали, хотя, кажется, я сделал в этом городе все, чтобы угодить за решетку. Ныне сюда уже не запирают «безумцев»[45] ни средневековых, ни современных, ныне это — жилище предателей и самых обыкновенных бандитов. Посмотрите — часовня, пристроенная к тюремной стене, — это часовня ордена «Черного братства кающихся»; на них возложена миссия помогать заключенным и смертникам в их духовных и мирских нуждах… Взгляните, сколько в ней умиротворяющей прелести, какой контраст с беспощадной тюремной стеной. В минувшие века в этой часовне с золочеными панелями, разукрашенной, как бальный зал, приговоренные к казни слушали последнюю в своей жизни мессу. Стало быть между тюрьмой и часовней был ход. Тщетно искали мы его в надежде устроить побег нашим людям… Какое «Черное братство кающихся» помогает теперь заключенным здесь предателям? Представляете себе: по улицам города, мимо тюрьмы, во власяницах и капюшонах с отверстиями для глаз процессия…

— Черного братства кагуляров, — подхватила Анна-Мария.

Селестен метнул на нее быстрый, обжигающий взгляд. Они были чужими друг другу, мысли их никогда не совпадали.

— Я бы хотела осмотреть Папский дворец, — сказала Анна-Мария. — Помню, как зимой тысяча девятьсот сорок третьего года я глядела на этот дворец, на эту громаду, в своей безмерной гордыне мнившую себя неприступной, и представляла себе гул самолетов, разгром… Помню, как я бродила из одного кафе в другое в ожидании поезда: в Авиньоне у меня была пересадка, я опоздала на поезд, а потому опаздывала в Ним, на явку… На душе у меня кошки скребли… Весь город был усыпан бошами, как перхотью.

Селестен слушал ее с любопытством: он слышал о том, что «Барышня» — Анна-Мария Белланже — участвовала в Сопротивлении, знал, что ее наградили крестом Освобождения и отмечали благодарностью в приказах, и все-таки его брало сомнение: сама она никогда об этом не заговаривала, а по виду никак не скажешь… Он подумал о Жюльетте: по ее виду тоже никак нельзя было бы предположить…

— Они были повсюду, — продолжала Анна-Мария, — в магазинах, в кафе, в кино; они реквизировали все гостиницы… В южной зоне еще не совсем свыклись с оккупантами, а в Париж я ездила ненадолго и просто не успевала примириться с их присутствием, смотреть на них, как на неизбежное зло. Когда я возвратилась к себе, меня преследовала мысль о Папском дворце и о немцах…

Они вышли на пыльную, кишевшую людьми площадь Орлож, где прямо под открытым небом расположилось кафе, и пошли по направлению к дворцу.

Он стоял огромным кораблем в сухом доке площади, белым лебедем, распростершим крылья над городом, готическим небоскребом, воздвигнутым во славу и защиту христианского мира и французского папства, твердыней, выдержавшей все штурмы и осады, как и подобало ему, дворцу пап, «самому прекрасному и неприступному дому Франции»… Анна-Мария попятилась перед ним, как перед августейшей особой, к которой нельзя поворачиваться спиной… А Селестен уже спускался по лестнице…

Обратно они шли по улицам, которые, подобно сточным водам, стекались к кварталу «особого назначения»[46], где посреди маленькой квадратной площади факелом пылал писсуар, свежеоклеенный разноцветными, еще влажными афишами: на одной из них, самой пестрой, атлет, согнув руку в локте, демонстрировал свои могучие бицепсы. В сущности, уже вышел декрет, по которому публичные дома подлежали закрытию, — возможно, они уже были закрыты — и вот этот «Маленький Шабане», и все остальные… Они свернули в еще более тесную улочку, шли все дальше.

— Здесь звенели гитары цыган, — заговорил Селестен… — Вы любите гитару? Может быть, немцы увели с собой цыган с их песнями и гитарами… Здесь, у этого фонтана, мы встретили женщину, прекрасную, как картина, как Папский дворец, как монастырский сад…

Потом они сидели друг против друга в самом маленьком из всех кафе; всего шесть мраморных столиков, стоявших впритык. Усатый молчаливый хозяин обслуживал двух верзил — не приведи бог столкнуться с такими в лесу… Обнаженные руки Анны-Марии прилипали к мокрому, грязному мрамору. Пожилая женщина, поставив рядом с собой на скамью, обитую клеенкой, большую корзину, откуда торчали бутылки и тряпки, жевала сухой хлеб, и крошки сыпались на мрамор. Столик был так узок, что Анна-Мария и Селестен сидели носом к носу, было даже как-то неловко видеть друг друга, что называется, крупным планом. Селестен заметил вертикальную морщинку между бровями и поперечные морщины на высоком выпуклом лбу… Брови и ресницы у нее — темнее русых волос; заколотый брошкой тугой лиф вот-вот распахнется; под тонкой тканью грудь кажется обнаженной. Грудь, белая грудь… Анна-Мария сидела с опущенным взором, а когда она подняла глаза — серую безмятежную гладь, — то встретилась с глазами Селестена; совсем рядом блеснули белки на черном от загара лице. Прямая, крепкая, как у статуи, шея, волосатая грудь в расстегнутом вороте рубашки… черные с проседью волосы лежали небрежно. Грудь, белая грудь…

— Зайдем ко мне? — спросил Селестен. — Дом очень старый, обветшалый… Боши ворвались туда и, кажется, все разграбили… Я не был там с тех пор.

Стена. Подъезд с лепными украшениями. Двор, зеленый от деревьев и травы, которая пробивается повсюду: между камнями стен и плитами мостовой. Селестен отпер ключом резную дверь. Электричество не работало. Ноги сразу потонули в ковре.

— Погодите минутку, я открою ставни в соседней комнате.

Она слышала, как он воевал в темноте с мебелью, с окнами… Скрипнули ставни; Анна-Мария стояла в маленькой прихожей со сводчатым потолком; на полу, перед дверью, валялась сорванная портьера, опрокинутые стулья. Соседняя комната — большая и тоже сводчатая, окна в ней узкие, готические, со стрелками тонкой работы. Можно было б подумать, что находишься в церкви, если бы по стенам из жемчужно-серого камня, над дверьми, над высоким камином не порхали каменные амуры с лепными гирляндами в руках… Солнце услужливо освещало мебель с высокими прямыми спинками в белых чехлах, скользило по бархатной и атласной обивке, сорванной с дивана и кресел, из которых выглядывали пружины и волос. Ковер, прежде покрывавший каменные плиты пола, лежал пыльной грудой в углу, повсюду валялись осколки разбитого фонаря, от которого уцелел лишь остов, свисавший с центра свода. Здесь же, разрубленный пополам, вероятно, ударом топора, стоял стол, за него одним концом зацепилась шелковая скатерть — ее, должно быть, сдернули со всем, что на ней стояло: на полу — груда черепков и чернильное пятно… Селестен открыл одну из дверей, на всякий случай повернул выключатель, ага! действует! Все три рожка торшера вспыхнули разом. Кровать с колоннами стояла против высокого разбитого зеркала в золоченой раме, простыни валялись на полу, матрац был разодран.

По обе стороны зеркала — прекрасные резные двери. Окна прятались за занавесками белого шелка, занавески вышитые — белым по белому — чудесная, свежая нетронутая белизна. На туалете с поднятой крышкой и зеркалом, вставленным в нее изнутри, груда черепков и осколков, — все, что осталось от фарфоровых безделушек и стеклянных флаконов. Над туалетом такая же фотография, какую Анна-Мария видела в парижской квартире Селестена: женщина, снятая в натуральную величину, сидит прямо, глядя в сторону, сложив руки на столе, но не опираясь на него. На портрете, словно громадный черный паук, распласталась начерченная углем свастика — подлинный хозяин этой брошенной квартиры.

Селестен неподвижно смотрел на мертвый, успевший оцепенеть за три года хаос, он сам казался частью его, мрачной статуей падшего ангела. Анна-Мария опустилась в маленькое белое кресло, совершенной, нетронутой белизны, как и занавеси: она устала, да и было от чего устать. Она представила себе стук немецких сапог по каменным плитам, гул голосов в этих церковных стенах…

— Наконец-то я вскрыл эту могилу, — сказал Селестен. — Не много же уцелело от дорогого покойника. Когда вскрыли могилу Лауры де Сад[47], то в ней нашли только восемь зубов и волосы… Кстати, их тут же потеряли. А в этой могиле ничего не осталось от Жюльетты Ноель, даже изображения женщины в смертной муке, даже сонета Петрарки. Простите меня, Анна-Мария, что я привел вас в этот мир чужих для вас призраков. Стенам Авиньона суждено видеть любовь, потоки крови, победы, костры и празднества. Я люблю эти стены, они видели Жюльетту, они видят вас и меня… Дайте мне ваши руки, Анна-Мария… Я думаю о вас…

Лежа на вспоротом матраце, рядом с неподвижной, как бездыханное тело, Анной-Марией, Селестен смотрел на большую фотографию, перечеркнутую свастикой.

Когда они вышли на улицу, солнце еще светило… Какие длинные дни, без конца и без края!.. Даже на этой узкой улочке дул сильный ветер: он завывал, приносясь мимо мраморной доски, прибитой к стене дома:

Здесь в XIV веке стояла

церковь святой Клары,

где на заре 6 апреля 1327 года

Петрарка воспылал к Лауре высокой любовью,

обессмертившей их

— А теперь, — сказал Селестен, — как мы живем? Я думал, что между револьвером и тюрьмой нет места любви… Какая ересь! Мы были «безумцами», мы могли любить до безумия…

«Высокая любовь, — думала про себя Анна-Мария. — Если бы мне случилось полюбить, я бы закричала от ужаса… Высокая любовь… Самое время думать о ней…»

— Должно быть, кто-то где-то желает мне зла, — сказала она, — кто-то вколачивает гвозди в мой портрет… Я видела, как это делается, это приносит несчастье…

— Желать вам зла может только женщина. Мужчины любят вас. В вашем возрасте вы ближе им, и в то же время вы сохранили беззащитность молодости. К вам все время хочется прикоснуться, как к мягкому меху, горностаю, котику или бархату. Что еще есть на свете нежного, мягкого?.. Я не в силах справиться с непреодолимым желанием постоянно касаться вас. Не надо сопротивляться мне, хорошо? И мы прекрасно поладим.

— Я устала, — сказала Анна-Мария, — целую ночь в поезде… Мне бы хотелось вернуться и лечь. Клонит ко сну…

— Вы не хотите сначала поесть?

— Я не голодна.

Они вышли на улицу Республики. Тьма народу, молодые люди и девушки прогуливались взад-вперед, «вышли прошвырнуться по улице Ре». В этот священный час аперитива все кафе были полны; для парижского уха провансальский говор звучал необычно, как забавный и трогательный фольклор.

В холле гостиницы было уже почти темно, и ярко освещенный зал ресторана за стеклянными дверьми, казалось, готовился к празднику; еще пустой, он был уже убран цветами, на столиках лежали белые скатерти, туго накрахмаленные, как манишка метрдотеля.

— Вас и это не прельщает?

Нет, не прельщает. Единственное, что ее прельщало — это медная кровать наверху.

— Спокойной ночи, Анна-Мария. Я зайду за вами завтра утром.

Слабо освещенные коридоры, позолота рам, галерея, покосившийся пол… «Непрерывные реквизиции»… Скорее, скорее в постель, лечь! Анна-Мария погасила свет, натянула одеяло… И тут ее слуха коснулся тонкий, протяжный звук… так звенит под пальцами струна, долго, долго… Комар! Комары! Да разве тут уснешь? Анна-Мария зажгла свет, взяла книгу… Где сейчас Селестен? Где он ночует? Неужели он спит на той кровати с колоннами, среди всего этого кошмара?.. Зачем она согласилась приехать? Что ждет ее в доме Селестена?.. Парализованная мать… Деревня… Никого вокруг… Комары.

XXIII

Бывают машины суетливые, нервные, от них можно ждать чего угодно. Но эта машина двигалась быстро и спокойно, уверенно делая сто километров в час. Небо над гарригой было все такое же синее, мистраль стих.

— У нас комаров нет. Вы будете отдыхать спокойно, спать хоть двое суток подряд. Надеюсь, дом не покажется вам слишком неудобным.

Они ехали гарригой, без конца, без края. Изредка попадались деревни, утопавшие в зелени платанов. У Анны-Марии было такое ощущение, будто она не приближается к чему-то, а наоборот, удаляется от всего, оставляет все позади себя. Гаррига становилась все пустыннее, словно ничто живое не могло сюда добраться. Но вот машина пошла на подъем. Пейзаж разворачивался веером, все шире и шире. Теперь они свернули с большой дороги. Шинам доставалось на острых камнях, а машина все поднималась и поднималась. По гребням холмов, как по волнам, уходили вдаль замшелые пробковые дубы, низенькие стены — серые камни, наваленные друг на друга, — тянулись без толку, ничего не отгораживая, ничего не окружая… Линия горизонта описывала почти полный круг.

На плоской низине под дорожной насыпью стояла затерянная в этом неизмеримом просторе, среди холмов, солнца и синего неба маленькая квадратная крепость. Серые зубчатые стены, в одном углу — башня. С пригорка, за серыми стенами виднелись черепичные крыши, тоже серые, похожие на рыбью чешую. Позади крепости росли три черных кипариса, прямые, как пики, и тонкие, как прутья.

— До чего хорошо! — воскликнула Анна-Мария.

Воздух был упоительно чист.

— Не подумайте, что это замок, это всего лишь укрепленная ферма, — с гордостью предупредил Селестен.

Он дал гудок, оповещая о своем прибытии всю округу.

Когда машина, спустившись по довольно крутому склону, приблизилась к замку, к крепости, к укрепленной ферме, тяжелые ворота оказались уже открытыми и перед ними стоял навытяжку человек в рабочей блузе, в высоких резиновых сапогах с отворотами. Машина въехала во двор, три огромных волкодава, неистово лая и повизгивая от восторга, запрыгали вокруг нее. Человек в военной форме сбежал с лестницы и открыл дверцу.

— Все в порядке, ребята? — спросил Селестен, гладя прыгающих на него собак. — Рене, возьми-ка вещи мадам.

Двор был большой, немощеный. Главное здание с правой стороны опиралось на крепостную стену; оно состояло из нескольких домиков, вскарабкавшихся друг на друга; последний, самый маленький, возвышался над стеной. Башня, расположенная слева, имела весьма внушительный вид, если на нее смотреть снизу и на близком расстоянии. Приземистые строения, все из того же камня, окружали почти весь двор, оставляя место лишь для пристроенных к ним навесов, под которыми была сложена солома и копошились куры… Вокруг тянулись зубчатые стены.

— Как здоровье матушки?

— Все так же, господин генерал.

Они вошли в дом.

Зала была большая, темная, прохладная, массивные столбы поддерживали потолочные балки и перекладины. Все окна в глубоких амбразурах выходили во двор — к каждой амбразуре вели две каменные ступеньки. В дальнем конце залы — круглый, сложенный из камня камин под высоким коническим колпаком. Посреди комнаты — длинный стол, несколько скамеек, перед камином высокие жесткие кресла. Больше ничего здесь не было.

— Сейчас провожу вас в вашу комнату, — сказал Селестен, открывая окованную железом дверь, — разрешите, я пройду вперед…

Винтовая лестница, расположенные веером каменные ступеньки. Они миновали несколько небольших дверей, выходивших прямо на лестницу без площадок. Только на самом верху была маленькая площадка.

— Вот и добрались. Правда, высоковато, но, по-моему, тут больше воздуха.

Селестен отпер дверь. Первое, что бросилось в глаза Анне-Марии, было широкое, как арка, полукруглое окно в глубокой нише, а за ним во всем своем великолепии — гаррига, купающаяся в солнечных лучах и небесной лазури…

— О! — вырвалось у Анны-Марии.

Селестен улыбался, он был явно доволен. Большая комната. Обрамленная красными бархатными шторами глубокая ниша служила как бы отдельной комнаткой: тут стояли скамьи с красными подушками, небольшой столик… Необъятный диван-кровать с веточкой букса у изголовья, красное шелковое покрывало с золотой бахромой, ковер, почти во весь пол, выложенный красными плитками, табуреты, скамьи, подушки на полу, на ковре… В глубокой нише — каменная статуя мадонны.

— Признаться, меня беспокоит отсутствие водопровода, — сказал Селестен… — Мы постарались все же устроить вас как можно удобнее, туалетная комната вот здесь, в одном из этих странных закоулков, гардеробная там, увидите, она вся в стенных шкафах с красивой резьбой на дверцах. Открою вам тайну: в одном из стенных шкафов есть небольшая дверь, выходящая на отвесную лестницу. Вы не сможете ею пользоваться, да вам она и ни к чему, так как ведет в подземелье. Подземелья начинаются под башней, — должно быть, некогда они служили складами. Один из выходов — метрах в пятидесяти от дома, в самой гарриге… Предусмотрительные были у меня предки! Но я болтаю, болтаю, а вы, вероятно, проголодались!

— Проголодалась, но мне не хочется уходить от окна!..

— Сегодня вечером прикажу подать ужин к вам в комнату. Горячего сюда, конечно, не донести, но если вы удовольствуетесь холодными блюдами… а сейчас мы, с вашего разрешения, позавтракаем на воздухе.

Они спустились во двор. В углу, образованном крепостной стеной, росли два исполинских платана. Под этими платанами и был накрыт стол. Очень старая женщина, высокого роста, с пергаментно-желтым лицом, вышла из низкого одноэтажного здания, неся перед собой поднос. Селестен пошел старухе навстречу, взял у нее из рук поднос, поставил на стол, поцеловал ее.

— Здравствуй, Марта, а где девочка? Почему подаешь ты?

— Девочка уехала на праздник в В. Все это время мадам очень беспокоилась: ты долго не приезжал…

Марта расставляла на столе закуски, не поздоровавшись с Анной-Марией, не глядя в ее сторону.

— Если хотите помыть руки, пойдемте на кухню…

Анна-Мария последовала за Селестеном. Кухня была вровень с землей; она так прокоптилась, что пламя очага казалось неестественно ярким… Вокруг стола сидело трое мужчин: те двое, которых Анна-Мария уже видела во дворе, и еще какой-то блондин с обветренным лицом. Мужчины встали, вытянув руки по швам.

— Это пленный, он работает у нас в поле. Смирный… — сказал Селестен. Как говорят: «Он не кусается»…

На вертеле, в очаге, жарились три курицы. Марта что-то помешивала в черном, подвешенном над огнем котле, из котла валил белый пар. Настоящая колдунья… Селестен лил воду над оловянным тазом на руки Анне-Марии.

— Вас не пугает такая жизнь?

Нет, не пугает. Никогда еще Селестен не видел ее такой веселой; в сущности, до этого дня он вообще не видел ее веселой. Он пожалел, что не знал ее, когда ей было двадцать лет… Нет, такая жизнь не пугала Анну-Марию, здесь было столько воздуху, что можно было прополоскать в нем и голову и сердце, здесь была гаррига… Эта жизнь не пугала ее, несмотря на присутствие Селестена, трех молчаливых мужчин, старухи с пергаментным лицом и больной, спрятанной где-то в доме-крепости… Анну-Марию охватило чувство беспричинного ликования — ах, как бы ей хотелось уйти в гарригу и переночевать там под открытым небом, одной, без дум, без воспоминаний, без мыслей о завтрашнем дне…

После завтрака Анна-Мария чудесно проспала целый час на кроваво-красной кровати. Селестен ждал ее в большой зале, он был в шортах, с ножом у пояса. Они вышли и долго-долго гуляли. Приходилось то взбираться вверх, то спускаться. Низкие серые стены окаймляли несуществующие дороги; кустарник, низенькие пробковые дубы, изредка большие деревья, росшие в одиночку и группами, и повсюду — лаванда… Чем дальше шла Анна-Мария, тем меньше она чувствовала усталость: воздух нес ее словно на крыльях. Было здесь много миндальных деревьев, ветви гнулись под тяжестью миндаля, он падал на землю. За одним из пригорков показались стены фермы, сложенные все из того же жемчужно-серого камня. Поле, обсаженное фруктовыми деревьями… Селестен нарвал слив, больших, желтых, сладких. «Мне можно, меня здесь знают». Возле дома, не сходя с места, залаяла собака и замолчала, как только они подошли ближе. Какая-то женщина юркнула в дом: «Такой уж у них нрав в здешних местах…»

Долго еще Анна-Мария и Селестен бродили по гарриге, а вокруг пахло лавандой, и до самого горизонта расстилалась эта бескрайняя земля.

— Сейчас мы подойдем к ферме, где располагалось первое организованное мною маки… Смотрите, вот здесь было наше стрельбище…

Желтая песчаная площадка на склоне холма пряталась за густой зарослью кустарника. Анна-Мария и Селестен поднимались, карабкаясь по навалам камней, приминая траву. Заброшенная ферма стояла в гуще деревьев, так удачно маскировавших ее, что отсюда она была почти не видна. Чтобы подойти к дому, надо было продраться сквозь густой терновник. Селестен прокладывал путь, наступая на колючие ветки, придерживая их, и все же Анна-Мария в кровь исцарапала ноги, а косынку, которой она повязалась, на каждом шагу срывало с головы. Они добрались до двери с большой, выведенной неумелой рукой надписью: «МАКИ». Такая же надпись была на стене в первой комнате. Маленький серый зверек — не то крыса, не то белка, а скорее всего выдра, — испуганно пробежал вдоль потолочной балки и исчез в стене. В сущности, потолка уже не было; под дырявой крышей осталась одна балка. Во второй комнате, поменьше, в очаге еще лежала кучка золы, а потолок был так закопчен, будто костер здесь разводили прямо посреди комнаты. «Вполне возможно, — заметил Селестен, — мы здесь очень мерзли». На полу валялась солома, дырявая кастрюля, скамейка, сколоченная из ящиков. Селестен взял Анну-Марию за плечи: «Здесь мы по-настоящему одни, — сказал он, — Адам и Ева… До нас никто не ведал греха…»

Когда они вышли из дому, продравшись сквозь терновник, как сквозь колючую проволоку, солнце ослепило их — так бывает, когда среди бела дня выходишь из кино. По другую сторону дома — лужайка, миндальные деревья, колодец… Они присели в тени, на край колодца; Селестен собирал миндаль, колол его камнем; ядра были белые, сладкие…

— Как мы все же были наивны поначалу… — говорил Селестен. — Ведь только сумасшедшему могло прийти в голову такое: устроить лагерь в нескольких километрах от собственного дома… Бог милостив к безумцам. Каждому свое, кого выручает чутье, кому просто везет… Эти страшные годы непрерывных скачек с препятствиями были проверкой характера, способности жертвовать собой… Как только было заключено перемирие, мы спрятали оружие, и я тут же принялся сколачивать группу. Чистая кустарщина, к тому же, признаюсь, я не очень хорошо представлял себе, к чему это приведет… Мне никогда и в голову не приходило бежать в Лондон; англичан я всегда терпеть не мог. Они с нами немало злых шуток сыграли… Потом в Лионе я столкнулся с доктором Арнольдом — во время войны он был у нас полковым врачом. Глубоко штатский человек, и военная форма тут ничего не меняла: он все равно оставался штатским, что не мешало ему быть безрассудно храбрым… Арнольд свел меня с одним человеком — с неким Домиником… И, видит бог, внешность его к доверию не располагала… Я так и не узнал, чем он занимался в мирное время. Доминик попросил меня найти ему место для установки радиопередатчика. Это был необыкновенный человек. Кентавр с велосипедным колесом вместо лошадиного крупа… Когда боши его сцапали, у нас вся работа развалилась… Пришлось мне бежать в Лондон: они напали на мой след… и я оказался в БСРА. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь на секретной работе.

Анна-Мария слушала, сидя на краю колодца, слегка наклонив голову, сложив руки на коленях… Селестен украдкой посматривал на нее: пейзаж словно создан, чтобы служить ей фоном — миндальное дерево, колодец, высокое небо. Для полноты картины недоставало только младенца на ее коленях…

Они пошли обратно. На дороге все тот же парень в резиновых сапогах с отворотами нагружал тележку хворостом. «Ну, ну!» — кричал он, урезонивая лошадь, которой наскучило стоять на месте.

Внутри зубчатой стены, в открытую дверь хлева, было видно, как Марта, присев на корточки, доила корову. Пленный убирал сено.

— Можно осмотреть башню? — спросила Анна-Мария. — Вы говорили, под ней подземелье?

— В другой раз, если не возражаете… мне надо отдать кое-какие распоряжения… Я сейчас же вернусь к вам… Стол будет накрыт в вашей комнате, как вы хотели…

Теперь, когда догоравшее солнце светило как бы отраженным светом, гаррига за полукруглым, широким, словно арка, окном вырисовывалась четко и ясно. Против окна — ферма, поля, окаймленные деревьями, с которых Селестен нарвал слив… Далеко-далеко слева, где чуть виднелась группа деревьев, должно быть, ферма маки, гаррига меняла свой облик, она не походила больше на океан с застывшими волнами земли и пеной кустарника.

Стол уже был накрыт в нише, обрамленной красными бархатными портьерами с золотой бахромой. Точно маленькая театральная сцена, где огни рампы заменял свет, шедший от гарриги. Комната тонула в сером предвечернем полумраке. Постель была приготовлена, и Анна-Мария прилегла. Давно, давно не была она так блаженно, так бездумно счастлива.

Ее разбудил склонившийся над нею Селестен. В ногах кровати с потолка спускалась на цепи лампа. Она светила мягко, как лампада. Анна-Мария обвила руками шею Селестена, улыбнулась ему.

— Спасибо, — сказала она, — мне так хорошо…

Селестен присел на кровать. В этот миг что-то дрогнуло в нем. Он всегда знал, что у него нет власти над Анной-Марией, и это было ему даже на руку: она была женщиной рассудительной и любила любовь ради любви, но, возможно, существовал человек, чью шею она обвивала вот так, как только что обняла его… И с такой же точно улыбкой. Он смотрел на это лицо: сомкнутые веки, опаленный солнцем лоб; под глазами, и чуть пониже, на круглых щеках, проступали веснушки, оттеняя глаза… Прядка волос соскользнула на ухо. Селестен расстегнул брошку, которой был застегнут корсаж, вынул Анну-Марию из платья, как белую миндалину из скорлупы, и положил в постель на простыни. Она не сопротивлялась, тяжелая и доверчивая, блаженно-блаженно усталая. У нее была самая прекрасная, самая белая грудь на свете, а загар на лице, на шее и темный треугольник чуть пониже шеи лишь оттеняли эту белизну. Задернув красные бархатные портьеры, Селестен тоже лег. Он обнял Анну-Марию, и во сне она доверчиво прижалась к нему, устраиваясь поудобнее. А вдруг сейчас откроются эти серые глаза и посмотрят на него все тем же пустым взглядом? Что он знал о ней, кроме того, что она любила любовь? Ему захотелось завоевать ее.

Дни текли. После неистовых гроз солнце блестело еще ярче, будто начищенное. Часами бродили они по гарриге. Иногда Селестен говорил: «Я вас оставлю, мне надо работать» — и запирался в своем кабинете. Выходил он оттуда всегда мрачнее тучи, угрюмо молчал, и Анне-Марии казалось, что Селестен за запертой дверью ровно ничего не делает, что он запирается, чтобы обмануть ее, а возможно, и себя самого. В действительности у него было только одно занятие — бродить с ней по гарриге. В армии он больше не служил, хозяйство его не занимало. Что же оставалось? Написать несколько писем, перелистать книгу? Это не работа. «Пойдемте…» — звал он ее, и они шли, размахивая руками, навстречу пескам, солнцу, лаванде… Одну за другой обходили они заброшенные фермы, на которых было начертано слово «МАКИ». Иногда они шли молча, порой Селестен вдруг начинал говорить: в нем, как в каждом южанине, билась ораторская жилка. Анна-Мария слушала его с удовольствием, как актера на сцене. Но напрасно старался он найти в ее душе ту потайную пружину, на которую случайно нажал в тот вечер. Анна-Мария ни разу больше не обвила руками его шею. Она ускользала от него, неуловимая, как мыло в ванне. Вопреки установившемуся между ними молчаливому уговору Селестен начинал задавать ей наводящие вопросы. Но Анна-Мария отвечала с полной непринужденностью. Однажды он спросил ее:

— А вы, Барышня, как вы нашли путь к Сопротивлению?

— Через Жако, то есть через полковника Вуарона.

— А он как туда попал?

— Жако? Очень просто: он член коммунистической партии.

Селестен задумался: невозможно представить себе Анну-Марию причастной к ФТП, а ведь Вуарон был полковником ФТП.

— И вы были непосредственно связаны с ФТП?

— Нет, с военными я начала работать не сразу. Я связалась с ними, когда меня под видом инспектора социального обеспечения послали перевозить оружие в грузовике Красного Креста. Жила я в одном селении, но постоянно разъезжала. Впрочем, в это маки входили не только ФТП, а также и АС, иначе бы им не достать оружия. Руаль входил в АС.

— Я всегда знал, что без коммунистов управлять страной будет невозможно, — сказал Селестен. — Но допустить их к власти… Я хорошо их знаю, мы много работали вместе. У меня нет ненависти к коммунистам, но я ненавижу коммунизм. Я не хочу, чтобы мной командовал полковник Вуарон и вообще член какой бы то ни было партии, коммунистической или другой! Партии! Вот что губит Францию! Пока они интриговали, у нас под шумок стянули рурский уголь. Бифштексы господина Фаржа продаются на вес золота, самолеты министра-коммуниста падают, как подбитые птицы… Францию надо прибрать к рукам, надо управлять ею, а коммунисты и все прочие — одного поля ягода. С этим пора покончить.

— Надеюсь, вы не покончили бы с Жако, зная ему цену.

— Отчего? Есть люди, которые стоят его. Или у вас к нему особое пристрастие?

— В каком плане, в политическом или личном?

Селестен умолк. Он вел себя глупо и грубо. Разговор оборвался. Они больше не обмолвились ни словом до самого дома. У ворот их подкарауливал Рене.

— Господин генерал, вас ждет лейтенант Лоран, — доложил он.

— А! — Селестен оживился. — Вы не возражаете против встречи с лейтенантом? Он был в моей организации… Если вам не хочется его видеть, не надо, но он, конечно, останется ночевать…

— Нет, отчего же…

Во дворе стояла запыленная машина, нагруженная мешками и тюками. Анна-Мария и Селестен вошли в дом. Лейтенант, сидевший в противоположном углу залы, поднялся с места, уронив газету, и быстрым, пружинящим шагом поспешил к ним навстречу.

— Рад вас видеть, Лоран! Как поживаете, старина?

Лейтенант, невысокого роста, с обветренным, как у моряка, лицом, с девичьей талией, был гибок, точно тростник на ветру.

— Я был в этом районе, господин генерал, и позволил себе завернуть сюда засвидетельствовать вам свое почтение.

— Анна-Мария, разрешите представить вам лейтенанта Лорана, сиречь Бертрана, сброшенного с парашютом во Францию для организации подпольной группы… Он спит и видит, как бы начать все сызнова…

Ее Селестен не назвал… Как в гостинице, где не спрашивают имени женщины, если ее сопровождает мужчина.

— Бог с вами! — сказала Анна-Мария. — Начать сызнова…

Появился Рене с бутылками.

— А придется, мадам… И для этого найдутся люди, вот увидите… Иначе всем добрым французам, всем патриотам придется покинуть Францию!..

Анна-Мария от души расхохоталась:

— Если это не парадокс, то тем смешнее…

Генерал разливал вино.

— Попробуйте-ка этого «Венецианского бальзама», Лоран! Это розовое вино — слабость Анны-Марии… Итак, что слышно с поездкой в Индокитай?

— Вряд ли что выйдет, господин генерал… отказываюсь понимать, почему в Париже терпят Хо Ши Мина? Будь у меня власть во Франции, я бы его уничтожил! — Лейтенанта гнуло во все стороны, как тростник. — Вы себе не представляете, что там происходит! Аннамиты убивают наших офицеров, поджигают наши дома, обваривают кипятком наших детей. Никто больше не держит в поварах аннамита из страха, что он вас отравит. И нам запрещено носить оружие! А мы этому подчиняемся! Разве здесь при немцах кто-нибудь из нас ходил без оружия? Скажите, на милость, что нам мешает сформировать несколько эскадронов?.. Сожгли бы две-три деревни, вместе с женщинами и детьми… Женщины там хуже мужчин, у меня на этот счет самые точные сведения. Вот взять бы пример с немцев, да сровнять там все с землей, как они сделали в Марселе со старым портом. И был бы у нас мир на многие годы… Послали бы меня туда на усмирение, я готов выехать в любую минуту…

— Но кто же снабжает аннамитов оружием? — спросил генерал. — Не русские ли?

— Вы не поверите, господин генерал, — американцы! Они вооружают аннамитов до зубов! Дают им все — пушки, пулеметы, винтовки!.. Мы потеряем колонию, это ясно, самую прекрасную из французских колоний.

— Значит, не русские? — повторил генерал.

— Нет, господин генерал, американцы; там нет ни одного русского. Зато англичане очень к нам доброжелательны… Например, я знаю случай, когда они отказались признать вьетнамскую визу и направили одного субъекта за визой к нам…

Лейтенант был речист до умопомрачения, слова сыпались у него изо рта, катились, как бусинки, и все же складывались в совершенно ясные фразы…

— Ничего не понимаю, — робко вставила Анна-Мария, — разве нельзя договориться с аннамитами?

— Договориться! — рявкнул лейтенант. — Конечно, таких вещей не следует рассказывать, господин генерал, но я пообещал моим ребятам, что за каждую разбитую аннамитскую рожу — там у меня немало туземцев — ставлю стакан аперитива. После чего, смею вас уверить, аннамитам пришлось худо!

Селестен не проронил ни слова, он стоял спиной к окну — неподвижный, темный силуэт, — и нельзя было понять, о чем он думает. Зато лейтенант говорил, не умолкая;

— Все это дело рук коммунистов, вот в чем суть! Послушали бы вы речь Мориса Тореза в парламенте! Да чего ждать от коммуниста, если Бидо согласился занять пост премьера. Ясно, что, с той минуты как генерал отошел от дел, ему тоже следовало удалиться…

— Ну, это еще вопрос спорный, — заметил Селестен… — Извините нас, пожалуйста, Анна-Мария, нам с лейтенантом необходимо уладить кое-какие мелочи, мы поднимемся ко мне. Я оставлю вас ненадолго…

Лейтенант подхватил свой портфель, поймал на лету выскользнувшую из него книгу и зубную щетку, однако охотничий с роговой рукояткой нож в кожаных ножнах все же упал на каменный пол.

— Вот с чем я никогда не расстаюсь, — сказал лейтенант, поднимая нож, — верно и бесшумно, не то что револьвер.

— Да, — с улыбкой подтвердил Селестен, — не шуточное дело — удар между лопаток…

— Рискованно, господин генерал, можно наткнуться на ребро, удар в живот вернее… Мое почтение, мадам…

— Вы же останетесь ужинать и ночевать… Да, да, не вздумайте возражать…

Анна-Мария поднялась в свою комнату. Она попробовала читать, но отбросила роман, тягучий, словно старая жевательная резинка, На Анну-Марию надвигались сумерки. Эти серые каменные стены напоминали тюрьму. Гаррига за окном постепенно стиралась, свет угасал, как лампа, в которой догорают последние капли керосина. Может, не спускаться к ужину?.. Время позднее, есть отговорка: после целого дня ходьбы по гарриге ее клонит ко сну. Ее потянуло домой, в Париж. Нет ли там письма с Островов? Она не оставила адреса. Пора приниматься за работу. Селестен просил ее не брать с собой «лейку», чтобы они не чувствовали себя здесь туристами, ей не хотелось перечить ему. Письмо с Островов… Только бы Жорж не совершил какой-нибудь непоправимой глупости. Беспокойство вонзилось в нее, как нож между лопаток — нет, в живот, это вернее, там нет ребер… Невыносимо… Лилетта, пожалуй, уже замужем… Пышная свадьба с туземными песнями… Сколько раз думала она об этой свадьбе, сыгранной без нее! В этом было что-то противоестественное, уму непостижимое: Лилетта выходила замуж без нее! Закрыв глаза, Анна-Мария снова и снова, уже в который раз, переживала свое горе… Отпуск кончился.

Уже наступила ночь, когда Селестен постучался в дверь.

— Что вы делаете в темноте? — Он повернул выключатель. — Вас обрекли на голодную смерть! Бедному мальчику нужно было столько мне сказать…

— А что, если я не спущусь? Мне не очень хочется есть… и я уже почти сплю.

— Вы бы нас очень огорчили! И Лоран подумает, что вы не пришли из-за него… Я заказал праздничный ужин. Ну, пожалуйста, наденьте ваше белое платье, мое любимое, принарядитесь…

Что ж! Раз Селестен хочет блеснуть ею, она постарается быть красивой… Он это заслужил, как безупречный хозяин дома.

На трех подвешенных цепями к потолку чеканных металлических кольцах, величиной с огромные колеса, горели тонкие восковые свечки, а в бра, вмурованных в стену по обе стороны камина, — толстые цветные свечи. Зала сверкала в лучах скрытых ламп-прожекторов.

Денщик Рене и парень в резиновых сапогах, оба в военной форме, подавали к столу. Ужин был роскошный. Приходилось отведать каждого вина, а вин было не мало! Анна-Мария воздерживалась. Зато мужчины пили вовсю!

— А помните, господин генерал, — и лейтенант опять закачался, словно тростник на ветру, — как мы ударили по Л. Нуаро — парень что надо, поистине из всех наших операций успешнее всего прошли те, в которых участвовали он и Ги… Но в тот раз в Л… Никогда я так не смеялся!.. Волнующая вещь — парашютизм! А потом, когда мы колесили по всей стране в машине с Лотарингским крестом[48] на дверцах!.. Знаете, что было сказано о Жорже в посмертном приказе? «Выдающийся офицер…» И все! Об этом герое из героев! Конечно, тут политика, как всегда! Будь он одним из ФТП… ФТП — наши «освободители», как вам это нравится? Смех, да и только. Известно ли вам, что после Освобождения коммунисты давали десять тысяч каждому, кто соглашался выдать себя за ФТП? Таким образом, во время парада собралась целая орава этих ФТП, и по сравнению с ними ряды АС показались довольно жидкими. И все — дело рук того парня, полковника Вуарона…

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь… — Анна-Мария смотрела на него пустым взглядом.

— Ну, не Вуарон, так другой… Это дела не меняет. — Лейтенант поглядел на генерала и откашлялся. — По прибытии во Францию я повстречал одного командира ФТП. Парень что надо. Он предложил мне своих людей. Все прекрасно обучены, дисциплинированны, я видел их своими глазами. Но для учебной стрельбы у них имелся только автомат, и то один-единственный, переходивший из группы в группу. Парень не дурак, он, видно, решил: «Я дам ему людей, он даст им оружие»… Но у меня тоже котелок варит, и я на его приманку не клюнул. Знаете, что они тогда сделали? Стянули у нас оружие. Длинная история, но, будьте уверены, провели они операцию толково, что надо. Не знаю — может, их учит этому сам мосье Морис Торез… Когда вы собираетесь в Париж, генерал? Нам бы хотелось дать обед в вашу честь… Мы отыскали почти всех из нашей организации, все откликнулись… Наше «Общество» живет и здравствует, можете не сомневаться… Обед будет, конечно, жалкий, потому что так обедать, как мы сегодня, могли только вельможи в то доброе старое время, когда у людей были и аппетит и возможности, не то что теперь. Могу ли я прожить с женой и ребенком на свое офицерское жалованье! Приходится жить на то, что перепадает от родителей. Отец у меня — золотой старик!.. На днях в поезде я свел знакомство с одним очень приятным человеком… По его словам, французы целыми партиями эмигрируют в Австралию. Там они меняют гражданство, приобретают землю — и дело в шляпе, будьте спокойны. Весь цвет Франции неминуемо покинет родину.

«Он говорит совершенно серьезно, — думала Анна-Мария, — и это вовсе не смешно…» От вина у нее начинало мутиться в голове.

— Обидно, что вы получаете только восемь с половиной тысяч франков в месяц, — задумчиво сказал Селестен. — Право, не знаю, что вам посоветовать.

— Если бы не борьба с коммунизмом, которая, возможно, к чему-нибудь да приведет, я бы уже начал хлопотать, но мне советуют повременить, запастись терпением. Назревают кое-какие события… Жена моя живет с ребенком в имении своих родителей. Представляете себе, что такое попасть в Париж одному, без жены? Разумеется, первая мысль — поразвлечься. Подцепил я очаровательную манекеншу. Хорошенькая девчонка, элегантная и вообще. Сперва она ломалась, то да се, устала, мол, и всякие другие отговорки… Пришлось ее долго уламывать, наконец я сказал ей: «Неужели, деточка, вы оставите меня скучать в одиночестве в тот единственный вечер, единственную ночь, которые я могу провести в Париже!» Мы отправились ужинать и танцевать. В ночном кабачке она пошла мыть руки, и там у нее украли брильянтовое кольцо. Вечер этот мне обошелся в двадцать тысяч франков. Она плакала, да так, что, глядя на нее, сердце разрывалось, и все твердила: «У меня было предчувствие, недаром я не хотела идти…» Словом, вечер был что надо…

Анна-Мария налила ему и себе коричневато-красного вина из бутылки, наклонно лежавшей в корзине.

— Вы, мадам, поняли меня! Какая досада, что нельзя сейчас пойти потанцевать! Где бы ты ни был — всегда жалеешь, что ты не в Париже. Хотя Париж сейчас уже не тот… У вас дивное платье, мадам, от какого портного?

Лейтенант млел, он был даже несколько краснее обычного. Селестен поднял бокал.

— За здоровье Анны-Марии! — провозгласил он.

Лейтенант вскочил с места, схватил гвоздики, которыми был украшен стол, и, став на одно колено, протянул их Анне-Марии:

— Сокровищу, которое генерал прячет в своей крепости! Ах ревнивец!

— Хуже всего то, что вы правы… — Селестен бросил на Анну-Марию уже знакомый ей быстрый взгляд, и у нее вдруг появилось такое ощущение, словно она застигла кого-то в комнате, которую считала пустой.

— Сокровище идет спать, — подчеркнуто весело сказала она.

Эти два человека будили в ней чувство безотчетной тревоги, как если бы она очутилась ночью на пустынной улице лицом к лицу с неизвестными… Что они намереваются сделать?.. Ускоряешь шаг и хочешь только одного: чтобы появились прохожие. Денщик и его товарищ не могли выступить в роли таких прохожих, они сами принадлежали к тем, кто вызывал в ней тревогу.

— О нет! — взмолился лейтенант. — Не покидайте нас!

Но Селестен промолчал.

Войдя в свою комнату, Анна-Мария тут же заперлась на ключ и прошла в туалетную с тайной мыслью удостовериться, что там никого нет. Разумеется, там никого не оказалось. Анна-Мария подумала о двери, спрятанной в гардеробной, в глубине стенного шкафа с красивыми резными дверцами, составлявшими гордость Селестена. Сейчас Анна-Мария прекрасно обошлась бы без этой двери. Подумать только, что там, за всеми платьями, скрыт ход на крутую лестницу, спускающуюся в подземелье… Гардеробная не запиралась; вероятно, нет ключа и в той потайной двери. Пошарив в глубине темного шкафа, она нащупала ручку, попробовала повернуть ее. Дверь тотчас же поддалась, будто смазанная маслом. Анна-Мария медленно вернулась в комнату, села на кровать: «Глупо…» И все-таки она была настороже. Вокруг стояла ночная тишина. Между перламутровыми волнами гарриги чернели темные провалы. Анна-Мария разделась… Легла. Горели все лампы, а когда положено спать, в ярком свете есть что-то недозволенное. Белая ночная рубашка, застегнутая по самое горло, скрещенные на груди руки, туго заплетенные косы по плечам… казалось, Анна-Мария не сама так легла, а ее положили на эту огромную кровать, среди простынь и кружев, подсунув под голову груду подушек.

Прошло, вероятно, много времени, час, два, а может быть, и три… Ее не удивил мышиный шорох в гардеробной, не удивила и тихо приоткрывшаяся дверь. Только сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Вошел Селестен. На нем были брюки для верховой езды и грязные сапоги.

— Все-таки разбудил, — сказал он, — как я ни старался не шуметь…

Вот он у кровати, прямой и вздрагивающий, точь-в-точь чистокровный конь, который косится глазом на что-то пугающее его.

— Как видите, я не сплю…

Он повалился со всего размаху на кружева постели — грязными сапожищами на эту ослепительную белизну… Пьян? Нет…

— Вы не хотите раздеться? — спросила Анна-Мария, не сделав ни одного движения.

Он повернулся, скатился на пол — не упал, а скатился — и начал с трудом стягивать с себя сапоги. Анна-Мария видела только его черную голову вровень с краем постели. Он пыхтел и чертыхался. Но вот он наконец встал, босой; раздевается, разделся, лег.

— Зачем ты надела эту монашескую рубашку? — Селестен не прикасается к ней, не смотрит на нее, он весь пылает. — Тебе понравился Лоран?

— Опасный сумасброд.

У Селестена вырвался короткий, звучный смешок.

— А я тебе нравлюсь?

— Я в твоей постели.

Селестен ответил не сразу:

— Ты жестока.

— Почему? Я вовсе не жестока. Мне надо будет вернуться в Париж.

— А… Почему? Ты собиралась остаться на неопределенное время…

— Мы никогда не касались этой темы. Не помню, чтобы я когда-нибудь говорила о времени.

— А сейчас заговорила. Почему ты хочешь уехать?

— Я работаю, ты же знаешь. И жду писем.

— Не скажешь ли от кого?

— От детей.

Наступило долгое молчание.

— Я не знал, что у тебя есть дети.

— Откуда ты мог знать?

Свет все горел. Селестен протянул руку и потушил его; и тут же за широкими окнами появилась гаррига во всем своем перламутровом великолепии, и кровать, которую едва прикрывал сумрак комнаты, вдруг очутилась на самом берегу этого океана.

— Птичка моя, — сказал Селестен, и казалось, что голос его угас вместе со светом, — не бросай меня! Я не могу жить без твоей белой груди. Когда я думаю, что тебя не будет со мной, что ты будешь где-то кому-то улыбаться, я готов убить тебя, Анна-Мария!

— Зачем ты это говоришь?

И снова, как недавно в столовой, Анна-Мария ощутила рядом с собой присутствие какого-то чужого, неизвестного человека.

— Радость моя, — говорил чужой человек, — ты слишком вольная пташка. Я вынужден запереть тебя. Когда человеку моих лет нужна одна-единственная женщина, и только она, он не отпускает ее. Если только она действительно ему нужна. А ты мне нужна… За десять дней я превратился в маньяка. Опасного маньяка. Ты мой порок. Ты не любишь меня. Я уже старик. Скоро на ногах у меня вздуются вены, кожа у меня сохнет… А у тебя самая прекрасная в мире грудь. Я не отпущу тебя.

Опасный прохожий, ночью на безлюдной улице… Как хочется, чтоб появились люди… Придав твердость голосу, Анна-Мария спросила:

— Не собираешься ли ты заточить меня?

— Заточу. Именно это я и собираюсь сделать.

— Ты что, не в своем уме?

— Нет, в своем, пока не заходит речь о тебе. Ты моя единственная мания, я схожу с ума по тебе…

— Мы поговорим об этом утром.

Анна-Мария повернулась на постели, отодвигаясь как можно дальше от лежавшего рядом пылающего тела. Селестен схватил ее, обвил руками. Теперь они боролись…

— Успокойся, — твердил он, — успокойся, радость моя, успокойся…

Было совсем светло, когда Селестен проснулся в измятой, скомканной постели. Анна-Мария исчезла. Селестен мгновенно схватил свою одежду и скрылся в стенном шкафу гардеробной. Словно испарился.

Он выскочил из башни и появился во дворе с быстротой, достойной фокусника. Анна-Мария сидела рядом с Мартой на пороге кухни и лущила горошек. Кто угодно, первый встречный, пусть даже эта колдунья, лишь бы не оставаться одной на безлюдной улице с опасным прохожим. За час, что они просидели друг подле друга, Марта не проронила ни слова. Должно быть, для нее Анна-Мария была грешницей, исчадием ада. Каким она сама была для Анны-Марии. Селестен с синими небритыми щеками ни словом не обмолвился о том, как легко и отрадно стало у него на душе: ему почудилось бог знает что… А она тут — живая, со своими туго заплетенными косами, тонкой талией, помогает старой Марте лущить горошек. Они сидели вдвоем. Машины лейтенанта во дворе уже не было.

— Мадам очень плоха, — сказала Марта, когда Селестен подошел к ним. — Надо бы позвать священника. — Она продолжала лущить горошек, не поднимая головы.

Селестен поспешно вернулся в дом. Тогда Анна-Мария отодвинула горошек, отряхнула юбку и тоже побежала к дому. Перескакивая через две ступеньки, поднялась она по винтовой лестнице. У себя в комнате вытащила чемодан и стала укладываться. С чемоданом в руках она заставила себя спокойно спуститься по лестнице и войти в зал. Там стоял Селестен.

— Мама умерла, — сказал он.

Он был побрит, в пиджаке.

Анна-Мария поставила чемодан.

— Чем я могу вам помочь?

— Ничем. Рене едет в Авиньон.

— Он может захватить меня с собой?

«Кожа у меня сохнет…», — вспомнила Анна-Мария его слова. И это правда. Ей стало до боли жаль его: он невыразимо страдал.

XXIV

Чтобы избежать разговора с денщиком Селестена, Анна-Мария села сзади, и ее трясло и бросало из стороны в сторону. Рене гнал машину, и они доехали до Авиньона в рекордный срок. Анна-Мария вышла у вокзала и направилась в справочное бюро. Как раз вовремя, идет посадка! У кассы народу немного, можно не спеша пройти на перрон. Когда Анна-Мария поставила чемодан, чтобы вынуть из сумочки билет, она вдруг вспомнила: на этом же самом месте она когда-то сделала тот же самый жест… Но тогда был вечер и на вокзале было пусто. Она поставила свой чемодан на пол, совсем как сегодня; чей-то голос за ее спиной произнес: «Простите, мадам…» Немецкий офицер, лощеный, при оружии, в сапогах. Остановившись как вкопанный и не спуская глаз с чемодана у ее ног, он повторил: «Простите, мадам…» И в третий раз: «Простите, мадам…», что, должно было означать: «Ставить чемоданы в проходе не полагается. Французы не знают самых элементарных правил порядка, до сознания этой особы даже не доходит урок, который я ей даю… Простите, мадам…» В ответ Анна-Мария с удивлением осмотрелась вокруг, что должно было означать: «Здесь же никого нет! Места сколько угодно, проходите, пожалуйста!» Но офицер не шевелился, он смотрел на чемодан у ее ног, словно на непреодолимое препятствие; тогда она оттащила чемодан в сторону, хотя ей ничего не стоило его поднять, он не был тяжелым, но это означало: «Могли бы помочь». Офицер, слегка подавшись корпусом вперед, смотрел на нее с усмешкой. Тогда Анна-Мария сказала: «Благодарю вас, мосье!..» — что означало: «Вы невежа!» Офицер, торжествуя, прошел вперед, тусклые огни вокзала преломлялись в его начищенных до блеска сапогах, как в массивных полированных ножках рояля.

— Билет, что ли, потеряли, дамочка? — спросил обходительный контролер.

Анна-Мария вошла в вагон. Он был почти пустой: 15 августа — сезон уже кончился. 15 августа все уже на месте. На одной из остановок вошло двое мужчин с портфелями под мышкой. Они сели и развернули газеты.

— Разрешите закурить, мадам?

— Пожалуйста…

Анна-Мария не поднимала глаз от газеты. Мужчины разговорились… О делах… какая-то история с земельным участком. Она закрыла глаза, попробовала вздремнуть. Мужчины беседовали:

— …Говорят, он был доносчиком, но в таком случае почему же его сделали членом Комитета Освобождения? Уж что-нибудь одно! Возвращается из лагеря доктор — мертвец мертвецом — и видит, что в Комитет затесался тот самый тип, который на него донес. Представляете, какой шум поднял доктор… Он обращается в суд, но там его жалобе не дают хода! Эта их чистка — один смех! Не поймешь, что происходит: то оправдывают негодяя, который предал отца с матерью, то расстреливают человека, который, может быть, всего-навсего пообедал с немцем. Если историей доктора заинтересуется пресса, то этого типа выставят из Комитета Освобождения, они даже способны его посадить… Перетрясут грязное белье всего департамента! Но откуда мне было знать, что доктор выживет и вернется и что тот — доносчик… сколько я ухлопал на него — обеды, ужины и все прочее! А теперь придется все начинать сначала…

— Да, но французы народ трезвый, они уже понимают, что чистка приносит вред стране. Особенно в такой момент, когда нужны все жизнеспособные силы! Дух Сопротивления — преступная выдумка коммунистов, преследующая одну цель: рассорить французов между собой! Встречая кого-нибудь из наших коммунистов, я порой еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. Но не набрасываюсь, потому что еще не время, меня могут пока еще не понять; однако, случись мне встретить одного из здешних, ну, например, Перена, в баре где-нибудь во Флоренции или Лиссабоне, я бы уложил его на месте! Хозяина нашего гаража убили, несомненно, тоже в связи с чисткой, он был важной персоной в Комитете по чистке… Уехал с каким-то никому не известным человеком, а потом его нашли с пулей в голове. Я не порицаю убийцу…

Наступила пауза. Анна-Мария ждала продолжения этого тягостного кошмара.

— Надеюсь, мы скоро наведем порядок. Как вы только что сказали, французы народ трезвый. По-моему, чистка, в сущности, закончена. Смотрите, у нас все до одного вернулись: Видаль, Сорг… не знаю, где они отсиживались, но смею вас уверить, они уже успели недурно устроиться.

— При немцах было, по крайней мере, известно что к чему. С нынешними болванами не поймешь, где белое, где черное… Могло бы вам прийти в голову, что ваш тип, этот «патриот» неожиданно обернется предателем?.. Теперь не знаешь, с кем поддерживать отношения. Так продолжаться не может. Филипп Анрио[49] оказался прав — вот кто был настоящим человеком и истинным французом! Вы увидите, что дело Петена еще пересмотрят…

Нет, этот кошмар ей не приснился: Анна-Мария наяву слышала разговор мужчин, до нее доносился шелест газет. В этом самом поезде, в котором некогда, возвращаясь с опасного задания, она слышала, как люди с восторгом говорили о гитлеровцах, теперь, после победы, ей снова довелось услышать подобный разговор, словно ничего не изменилось. Она сидела как громом пораженная, точно в столбняке; ничто ее так не поражало с самого 1940 года. Удивление, отвращение, боль… 1940 год. И вот все начинается сызнова. Ей когда-то рассказывали о женщине, которой во время железнодорожной катастрофы отрезало обе ноги. Когда несчастную вытащили из-под вагона, она упорно искала свои ноги и выла. Чего еще меня могут лишить, с чем бесконечно трудно было бы расстаться? Анна-Мария начинала свыкаться с захлестывавшими ее волнами отчаяния. В шторм страшнее всего девятый вал: он бывает роковым для корабля. Анна-Мария чувствовала, что на нее надвигается девятый вал, чувствовала — надвигается!

Мужчины сошли на какой-то станции; выходя, они вежливо приподняли шляпы. Оставшись одна в купе, где вскоре зажглась лампочка — никому не нужная: было еще светло, — Анна-Мария прилегла на полке. Ей хотелось есть, она уехала, не позавтракав, а уже прошло и обеденное время. Много ли на свете женщин, похожих на нее? Более или менее похожих на нее… Она думала о письме, которое получила от одной француженки, вернувшейся из концлагеря: в нем было всего несколько строк из поэмы:

Когда вернетесь вы, — ведь возвратиться надо, —

Цветы, прихлынут к вам, падут в сплетенья рук;

Соцветья нежные из будущего сада,

Волшебные цветы к вам возвратятся вдруг![50]

А повыше подписи:

«Нет, не надо было возвращаться…»

Лагеря, зарубцевавшиеся раны на ее ноге… сироты… пересмотр дела Петена, нож лейтенанта Лорана — предпочтительно в живот, а не в спину, чтобы не наткнуться на ребра… Она ясно представила себе лейтенанта Лорана, наносящего ей удар ножом в живот. Так она ему и далась! От ярости у нее даже вырвалось что-то похожее на стон. А тут еще Селестен… «Мама умерла…» А что, если ее любовник, прекрасный любовник, которого она завела себе для развлечения, начнет ее преследовать? «А ну их всех! Где мои друзья? Где те, что заменяли мне семью? Господи, да ведь будет война!»

Анна-Мария так сама себя напугала, что даже привстала: война! Что за дикая мысль? Скорее бы доехать, выйти на воздух, поесть.

Анна-Мария ехала в селение, где во время оккупации провела долгие месяцы. Маки, с которым она была связана — командовал им Рауль Леже, — находилось в горах, на расстоянии нескольких километров от этого местечка. Когда Анна-Мария, оправившись от ран, вернулась в селение, там уже побывала карательная экспедиция, и немцам незачем было туда возвращаться — она могла спокойно жить здесь до полного выздоровления. Маки перебросили в другое место. Рауля убили. Самоотверженность, героизм, любовь… Теперь жизнь стала плоской, как неподнявшийся воздушный пирог.

Анна-Мария сошла в П. Отсюда до селения можно было доехать автобусом, прежде он ходил туда ежедневно, рано поутру. Если только автобус этот еще существует, если существует и само селение. Если только оно ей не приснилось.

Город П. Все такой же, как тогда. Сумеречный, призрачный. Широкий, как площадь, бульвар — четыре ряда вековых платанов, серых от мягкой пыли, — бульвар, вдоль которого по одну сторону тянутся старые, не особенно пышные, не особенно красивые особняки, — по другую — поросший травой крутой спуск в низину, где много домиков и огородов. Вокзал находится в самом конце бульвара, за памятником павшим (фигура женщины в развевающейся одежде, и за ней — скрещенные знамена). С другой стороны бульвара — площадь, за которой начинаются улицы, и ни один приезжий, ни один турист, ни один постоялый двор не оживляют этих улиц, тихих, спокойных, как воды канала. Нет здесь ни лошадей, ни машин, не звенят здесь мостовые, не дребезжат стекла, а прохожие словно не идут, а скользят под водой… В городе — две большие и две маленькие гостиницы, одна другой хуже. Анна-Мария хорошо их знала, когда-то она перебывала во всех четырех, хотя они были реквизированы немцами. Она вошла в первую, ту, что выходила на площадь, сразу же за бульваром.

И в конторе, и в большом зале ресторана, расположенном в холле с массивной каменной лестницей, — ни души, и только в кухне с холодной плитой повар в белом колпаке, сидевший на табурете, сказал ей, что в гостинице нет мест. Значит, в этом доме, с виду пустом, «мест нет». Она нашла комнату в другой гостинице, похожей на казенное здание — не то мэрия, не то больница. Никогда еще она не видела таких заплатанных простынь — настоящее лоскутное одеяло! И весьма сомнительной чистоты… Но ей не оставалось выбора, в этом городе с редкими прохожими, оказывается, полным-полно людей. Она спустилась пообедать.

Столовая, огромная, как вокзал, освещенная сильными лампочками без абажуров, была полным-полна, люди сидели и ели под оглушительный шум: звон посуды, грохот передвигаемых стульев, топот снующих взад-вперед официантов, стук поминутно открывающихся и закрывающихся дверей, а возможно, также и лязг зубов. За соседним столом пожилой мужчина угощал обедом молодую пару. Провинциальный дядюшка и новобрачные? Им подали огромного лангуста. За другим столом обедала какая-то очень веселая компания, выпивала, шумела — игриво настроенные супружеские пары… похоже, что коммерсанты. Другие посетители — служащие, чиновники — торопливо доедали дежурные блюда. Человек преклонных лет, в светло-сером костюме — бородка клинышком, монокль на черной ленте — по-видимому, был хорошо известен всему городу — то ли представитель местной аристократии, то ли еврей. Аристократы и евреи похожи друг на друга. Казалось, все эти люди уже давно забыли о немцах, будто их никогда и не было. Но Анна-Мария не могла отвязаться от мысли о них: в прошлый ее приезд сюда зал кишел немцами.

После обеда Анна-Мария решила пройтись по городу, который так много значил в ее жизни. На площади перед гостиницей царила та атмосфера ожидания, какая бывает на улицах, прилегающих к театру, перед концом спектакля: два шофера такси разговаривали, сидя без дела на скамейке; тут же стояла вереница автомобилей; веранда кафе, помещавшегося напротив кино, уже опустела до следующего антракта; звонок кино заливался впустую. Анна-Мария пошла по главной улице, которая вела к собору. Магазины были закрыты, железные шторы опущены, нигде ни души. Вокруг старого собора — плохо освещенные узкие улочки-западни, где за каждым крутым коленом, за каждым старинным порталом с высеченными в камне барельефами, за каждой каменной статуей, поддерживавшей решетчатые балконы из кованого железа, тебя могла ждать засада. Анна-Мария кружила по этим улицам, некогда таким знакомым. То тут, то там внезапно вырастала башня с зубцами и навесными бойницами, словно большой цветок с раскрытым венчиком, семена которого ветер занес сюда из авиньонской дали. «Я одна, — думала Анна-Мария, прислушиваясь к шуму собственных шагов, нарушавшему тишину этого средневековья, — умри я здесь, и не будут знать, кому об этом сообщить. В самом деле: кому? Никому нет дела до моей смерти. Кстати, я и не умру здесь. Когда-то в этом городе я рисковала жизнью, когда-то было кому сообщить о моей гибели, и люди, даже чужие, меня бы оплакивали. Если бы сегодня тем же людям сказали, что я умерла, их бы это нисколько не тронуло: я для них лишь воспоминание, и сами они для меня лишь воспоминание. Но сегодня я могу спокойно гулять хоть ночь напролет, не думая ни о комендантском часе, ни о том, что меня могут пристрелить…» Она шла вдоль внешнего бульварного кольца, пока не очутилась перед большим квадратным зданием, похожим на укрепленный замок. В свете луны ясно вырисовывались высокий вход с решеткой, башни, стены. Здание походило на тюрьму, да оно и было тюрьмой. Только желание взглянуть на нее привело Анну-Марию на самый край города. Еще раз взглянуть на ту тюрьму, откуда она помогла бежать двадцати заключенным смертникам. Анна-Мария смотрела во все глаза… Вспоминала.

Вернулась она поздно. Пришлось звонить, долго ждать у двери, выходящей на площадь, в этот час такую безлюдную, будто в городе, кроме Анны-Марии, не осталось ни одного человека. Поблескивая, чернели неосвещенные окна кафе, умолкло кино, исчезли машины. Она прошла мимо портье, который дремал стоя, поднялась по скрипучей, не устланной дорожками лестнице; вся гостиница была жесткой, как полка в вагоне третьего класса…

Комнату едва освещала лампочка без абажура, тусклая-тусклая… Анна-Мария с опаской взглянула на постель и легла в халате поверх одеяла: от времен оккупации у нее осталась боязнь подхватить чесотку. Товарищи ее то и дело заражались чесоткой, ночуя в гостиницах, где не меняли простынь; эпидемия охватила весь край. Когда в маки заболел Жозеф, Анне-Марии пришлось ухаживать за ним. Но если она по-прежнему боялась, что подхватит чесотку, она больше не боялась, что ее схватят, — значит, все-таки какие-то перемены есть. Не так уж много людей, которые считают Францию времен бошей потерянным раем. И, возможно, в скором времени появится мыло. Она успокоилась и заснула.

Автобус по-прежнему уходил рано утром, в тот же самый час; тот же самый автобус, и вел его тот же самый шофер — его хозяин. Он поздоровался с Анной-Марией, не выразив ни радости, ни удивления.

— Совершаете объезд бывших зимних квартир, мадам? Как вас величать теперь? Все, кто тут у нас проживал, возвращаются к нам под другой фамилией.

Анна-Мария обрадовалась этой встрече, ей хотелось сказать шоферу что-нибудь приятное, узнать у него здешние новости, но он повернулся к ней спиной и занялся погрузкой багажа, предоставив ей самой втискиваться в автобус, который пассажиры брали с бою. Вот кто отмахивается от воспоминаний; ей даже показалось, что он избегает смотреть на нее.

Заглядевшись на пейзаж, Анна-Мария позабыла о водителе: она-то не отмахивалась от воспоминаний. Анне-Марии никогда не случалось ездить в этом автобусе с Раулем, они всегда нарочно отправлялись в П. и обратно порознь, в разное время, и тем не менее для нее все кругом было полно им… Жизнь давно развеяла горечь этого воспоминания. Вот маленький завод над рекой… мост… Анна-Мария волновалась все сильнее и сильнее, по мере того как перед ней возникали места, в которых реальности теперь было не больше, чем в романе, и хотя то был роман ее жизни, он не становился от этого более реальным… Деревушка с церковью в романском стиле… Сразу же за ней — огромный виадук над пропастью… Автобус, задыхаясь, карабкался вверх, коробки скоростей дребезжали. Слева — замок, трава в парке скошена, газон, дорожки подчищены, посыпаны желтым песком. По ступенькам веранды спускалась дама… Странно было видеть этот замок обитаемым. По всей дороге оживленное движение, автомобили, велосипеды; Один раз пронесся небольшой грузовик с пленными, в форме теперь действительно feldgrau от износа. «Если мне нельзя будет остановиться у старушки Розы, — думала Анна-Мария, — придется переночевать на постоялом дворе…» Она вдруг испугалась: а что, если те, к кому она ехала, забыли ее?.. Она так верила в их дружбу, что неосмотрительно решила заехать в это селение, которое даже не было ее постоянным убежищем. Ну вот, к примеру, хозяин автобуса… Правда, она никогда не причисляла его к своим друзьям и никто даже точно не знал, что у него на уме, но все-таки прошлое нужно чтить, как чтят память предков. Анна-Мария уже готова была сойти с автобуса, не добравшись до места. Зачем она отправилась сюда, а вдруг все ее воспоминания разлетятся в прах? С иллюзиями следует обращаться бережно… Собственно, она затем сюда и приехала, что ей хотелось после Селестена увидеть людей ясных, без задних мыслей и с которыми можно договориться о чем-то главном. Все было довольно туманно, но «дух Сопротивления» еще жив, что бы там ни говорили ее попутчики, те, в поезде.

Автобус свернул с магистрали, он по-прежнему шел на подъем. Уже виднелась колокольня… Вот и кладбище… Автобус катил по единственной узкой улице селения. Он остановился напротив постоялого двора. Анна-Мария вышла. Шофер подал ей чемодан, кроме нее, никто здесь не сошел, и автобус тронулся дальше. О ее приезде еще не знали, в машине она не встретила никого из местных жителей — все ехали дальше. Ей стало страшно — а вдруг она здесь никому не нужна.

Первым делом она пошла в парикмахерскую. Жалобно звякнул дверной колокольчик, звук этот словно донесся из прошлого.

— Мадемуазель Луизетту, пожалуйста, — обратилась она к незнакомому ей парикмахеру.

Он стриг какого-то мужчину. Клиент, завернутый в широкий белый халат, с любопытством посмотрел на отражение Анны-Марии в тусклом зеркале и вдруг вскочил в своем нелепом облачении, да так стремительно, что парикмахер замер с раскрытыми ножницами в руках.

— Барышня!.. — закричал клиент.

Из-за застекленной перегородки, отделявшей женский зал от мужского, вышла Луизетта.

— Барышня! — воскликнула она, уронив гребень и мохнатое полотенце. Повиснув на шее Анны-Марии, она расплакалась.

Анна-Мария сидела в столовой, за парикмахерской, где никого не было, кроме Луизетты, ее родителей и молодого клиента, бывшего бойца из маки Рауля… В этот час селение будто вымерло, все работали — кто в поле, кто на небольшом заводе в двух километрах отсюда. Слышно было, как в коридорчике между парикмахерской и кухней кипела на маленькой плитке вода для шампуня. Мать Луизетты, ради экономии дров, по-прежнему ставила кастрюлю, в которой варился суп, рядом с тазом, где кипятились полотенца. Казалось, кипяток так и простоял на плите все эти годы… Старая тетушка Роза, у которой жила Анна-Мария до и после ее ранения, умерла. Жозеф женился на девушке из далекой деревни. Он нашел ее где-то на самой вершине горы, у пастухов. Муж и сын хозяйки постоялого двора, которых угнали боши, приезжавшие с карательной экспедицией, так и не вернулись. Какое несчастье!.. «Никогда не забуду, — говорила Анна-Мария, — как однажды вечером, вскоре после высадки союзников на Юге, я была на постоялом дворе; народу — полным-полно… Ребята, чтобы запутать бошей, переносили с места на место дорожные знаки с указаниями направления… Толчея, повсюду навален багаж, люди не то приезжают, не то уезжают, полная неразбериха… Со стороны магистрали, по которой шли американские грузовики, доносился непрерывный гул. Хозяйка постоялого двора сидела у приемника в комнате за кухней и слушала. Я присела рядом с ней — в то время мы не пропускали ни одной передачи, все ждали новостей, помните? — передавали репортаж о лагерях: „Горы трупов, даже не трупов, скелетов… газовые камеры…“ Теперь все это хорошо известно и уже не так потрясает… Хозяйка слушала, и по щекам ее катились слезы! Словно ей рассказывали о муже, о сыне… И она не ошиблась, бедняжка…» Анна-Мария говорила много, остальные тоже. Воспоминания, воспоминания… А как Полина, она ведь утверждала, будто беременна от Рауля? Муж ее вернулся из плена, он не в обиде, мальчику идет уже третий год… Нет, он нисколько не похож на Рауля. Полине не особенно-то можно верить… Даже Луизетта, первая красавица селения, которая поклялась остаться верной памяти Рауля, и та обручилась с сыном Майяров из Лирвена, соседней деревни. Луизетта еще больше похорошела, через месяц свадьба. Но уже скоро одиннадцать, а Анна-Мария хотела навестить еще кое-кого; все, должно быть, уже вернулись домой.

Узкая, в рытвинах улица, темные, сбившиеся в кучу дома, комнаты, заставленные громоздкими кроватями и шкафами, задние комнатушки, выходящие на узкий, точно колодец, двор… А вокруг — поля, раздолье, воздух, лысая гора с пятнами зелени — так изображают леса на карте… Магистраль проходит ниже, совсем рядом. Анна-Мария успела побывать во многих домах, расцеловаться с мужчинами, с женщинами, осушить бесчисленное количество стаканчиков аперитива. Она собиралась зайти еще к Жозефу, а потом к обеду вернуться к Луизетте. Луизетта отпустила ее одну в этот обход, потому что ей надо помочь матери, ведь та сама не управится с обедом; ну что стоило Анне-Марии предупредить о своем приезде! К обеду, конечно, подадут не меньше десятка блюд, и еще будут извиняться, что так плохо ее принимают.

Жозеф жил на окраине в доме с желтой дверью, рядом с сапожником. Анна-Мария шла по улице, где ей был знаком каждый камень под ногами, каждая занавеска на слепых оконцах, и бакалейная лавка коллаборациониста, и мясная, в заднем помещении которой она встречалась со связными от Жако. Справа возвышалась церковь. Анна-Мария вспомнила о тропинках за церковью, где они гуляли с Раулем… Надо было хорошо знать эти тропинки, чтобы не заблудиться.

Дверь, с занавеской от мух из бумажной ткани, была открыта. Просунув руку за занавеску, Анна-Мария постучала в открытую створку и вошла. Жозеф с женой и мальчиком сидели за столом.

— Вот те раз! — все твердил Жозеф. — Вот те раз!

Он не знал, куда ее посадить, неужели она не пообедает с ними? Как обидно! Ну тогда — ломтик колбасы и глоток аперитива. Жозеф, небольшого роста, коренастый, ладно скроенный парень с правильными чертами лица, большими красивыми глазами, прямым носом и гривой черных вьющихся волос, буквально не помнил себя от радости.

— Видишь, — говорил он жене, — видишь — это Барышня… Теперь ты ее знаешь — живую. По рассказам даже малыш и тот тебя знает!

Явное преувеличение; мальчуган сидел на своем высоком стуле, шлепал ложкой по супу так, что брызги летели во все стороны, и заливался громким смехом: волнение взрослых передалось и ему. Жена у Жозефа маленькая-премаленькая, ну просто девочка, сходство у нее с мужем было разительное — как брат и сестра.

Всех настолько переполняли чувства и воспоминания, что они никак не могли разговориться и только улыбались и спрашивали друг друга: «Значит, у тебя все в порядке? Значит, все хорошо?» Раз Анна-Мария не останется обедать, то они увидятся вечером, надо спокойно посидеть и потолковать. Здесь не так уж благополучно — впрочем, как и всюду, всё идет из рук вон плохо… На Жозефе была старая заштопанная рубаха, брюки в заплатах. В доме стояли колченогие стулья, продавленный диван. Жена ходила босиком. Жозеф работал на заводе, но только полдня: заводу не хватало сырья. Жозеф предпочел бы крестьянствовать, как раньше, он больше всего любил копаться в земле, да и жилось бы легче, но ферма его, сожженная немцами, еще не восстановлена, и он ни черта за нее не получил. «Не знаю, что ты думаешь о политике, Барышня, — сказал Жозеф, — а я вступил в компартию, меня это вполне устраивает… Еще стаканчик, только не вздумай отказываться…»

В эту минуту у двери послышался шум; довольно смешное зрелище, когда два жандарма пытаются одновременно протиснуться в узкую дверь. Рослые, жирные, в форме защитного цвета, в крагах, при револьверах, кожаных ремнях, в фуражках, они гремели каблуками, как подковами, точно в дом ломилась лошадь… Жозеф встал… А потом произошло что-то совершенно неожиданное: все вдруг смешалось, шум, свалка, содом; так бывает, когда сцепятся два пса, за секунду до того выжидательно и неподвижно смотревшие друг на друга: один из жандармов набросился на Жозефа! И вот уже жандарм отлетел в другой конец комнаты, а Жозеф, сверкая глазами, стал спиной к стене, готовясь к прыжку. Жена Жозефа кричит, мальчик кричит, второй жандарм выхватывает револьвер! Анна-Мария бьет его по руке, и он от неожиданности выпускает револьвер.

— Не валяй дурака, — сказал, поднимаясь, первый жандарм, — все равно тебя возьмут.

— А за что, собственно? — Жозеф переводил взгляд с одного жандарма на другого, еле сдерживаясь, чтобы не броситься на них.

— Нам приказано арестовать тебя, давай, давай без скандала!

— Арестовать, за что? Что я сделал?

— Это тебе скажут в П.

— Мне не известна причина ареста. Я вас не знаю. Где ордер? — Жозеф весь побелел, брови на мертвенно бледном лбу сошлись в одну черную линию, будто проведенную углем. У жены его зуб на зуб не попадал.

— Послушай, — сказал жандарм, тот, которого он сбил с ног, — ордера у меня нет, но он будет, что пользы откладывать? Разве только если ты собираешься бежать… Коли за тобой нет никакой вины, лучше явись и дай объяснения…

— Какие еще к черту объяснения? — сказал Жозеф.

— Не кипятись, я ничего не знаю… — Жандарм был само благоразумие и доброта. — Какая-то кража одеял, пустяки, объяснишь…

— Я не вор, скотина ты этакая! Принеси ордер, а пока убирайся ко всем чертям…

— Послушай, — сладко увещевал жандарм, — я бросился на тебя только потому, что меня предупредили — парень горячий и никогда с оружием не расстается… Говорю тебе, если ты пойдешь с нами сейчас, скорее отделаешься…

Жозеф кинул на Анну-Марию отчаянный взгляд. Вот и опять драка, и опять они вместе.

— Я не знаю законов, — сказала Анна-Мария, — но думаю, что никакой ордер не может узаконить вооруженного нападения, которому я, кстати говоря, была свидетельницей. Потребуй-ка у этих господ удостоверения личности, чтобы убедиться, действительно ли они жандармы; после чего, полагаю, ты можешь пойти с ними. А я тем временем предупрежу рабочих завода, свяжусь с адвокатом, с прессой.

Жена Жозефа горько плакала. Жандармы пялили глаза на Анну-Марию.

— Это еще что, — начал тот, который вынимал револьвер, — вы-то чего вмешиваетесь?

— Не забывайте, что я видела все, — заметила Анна-Мария.

Жозеф натянул на себя измазанную куртку с обтрепанными рукавами.

— Пошли, — сказал он. — Барышня права. Лучше сразу выяснить, в чем дело.

— Значит, можно подойти? Не станешь опять на меня кидаться? Ну и силища у тебя! Никогда б не подумал!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Жозеф. — Ничего, не бойся.

Жандарм подошел и с проворством обезьяны надел на него наручники.

— А ты и впрямь гад, — очень спокойно произнес Жозеф.

— Не выражаться…

Жандарм потянул за цепочку. Они вышли.

Анна-Мария и жена Жозефа, стоя на пороге, смотрели, как он удаляется между двумя жандармами. Был обеденный час, на дороге — ни души, ни тени. Солнце пекло… Жена Жозефа заливалась слезами. Анна-Мария, легонько подталкивая ее, вернулась с ней в дом, откуда доносился истошный крик ребенка.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Мирейль…

Голоса ее почти не было слышно.

— Если ты будешь плакать, Мирейль, я тоже разревусь и ничего не сумею сделать для Жозефа. Не плачь, умоляю тебя! — Она обняла Мирейль. — Не плачь… — Из глаз Анны-Марии брызнули крупные слезы. — Сейчас же еду, постараюсь узнать, в чем дело…

Праздничный обед у Луизетты был испорчен. Анна-Мария с тем же автобусом уезжала обратно в П., она хотела на месте выяснить, что можно и должно предпринять. Красиво накрытый стол, вышитые салфетки, цветы, жареная баранина, сладкий пирог, гости в полном сборе… По расписанию автобус отходил в три, но мог с таким же успехом уйти на полчаса раньше и на четверть часа позже. Чтобы не пропустить его, надо было прийти на постоялый двор заблаговременно, рискуя потерять целый час. Ели впопыхах и без толку. Отец Луизетты и его подручный — две белые неподвижные фигуры — уже снова стояли на своих местах, когда Анна-Мария торопливо прошла за их спинами. Сколько раз, бывало, она пробегала через парикмахерскую, оставив Рауля и Луизетту в заднем помещении, возле плиты, на которой грелась вода для шампуня и кипятились в тазу полотенца. Когда словно из прошлого донеслась жалоба колокольчика, Анна-Мария почувствовала, что вот-вот расплачется. Она шла по улице, и воспоминания следовали за ней по пятам. Даже не понять, где — «тогда», где «теперь». Одни воспоминания приходится воскрешать, другие сами собой приходят на смену «теперь». Ее воспоминания — это скорее какое-то общее состояние души. Там, где были холмы, теперь зияет провал, там, где ступала нога, теперь нет и следа от нее, там, где был человек, теперь — могила.

Хозяйка постоялого двора поклонилась Анне-Марии без улыбки, будто не узнала ее. Автобус еще не пришел. Хозяйка вытирала клеенки на столах в свежепобеленном зале, где в этот час было пусто. Анна-Мария попросила стакан виши и стала ждать. Жозеф в тюрьме за кражу! Она не собиралась выяснять подробности, он ничего не крал, смешно даже думать! Жозеф в тюрьме! В той самой тюрьме, откуда они вместе устраивали побег смертникам, в той самой тюрьме… Чудовищно, парадоксально… Не обобщая, не делая выводов, надо признать, что здесь «не так уж благополучно», как говорил Жозеф. Надо признать, что если война была тотальной, то победа не стала таковой. Это всего лишь одна из тех удачных, блестяще проведенных операций, после которой больной умирает; но сейчас задача не в том, чтобы обобщать или делать выводы, а в том, чтобы вытащить Жозефа из этой грязной истории. Его вытащат, конечно, и без нее, найдутся люди, которые займутся его судьбой; в местечке, где каждый знает человеку цену, никто не поверит, что Жозеф мог украсть.

— Жозефа арестовали, — вдруг сказала Анна-Мария, обращаясь к хозяйке, подметавшей пол.

Хозяйка перестала мести.

— Жозефа арестовали? — переспросила она.

— Да, пришли жандармы и увели его в наручниках.

— Что он сделал?

— Его обвиняют в краже одеял.

— В краже одеял? Чьих?

— Не знаю.

— Жозеф ни у кого ничего не крал.

Хозяйка снова принялась подметать; ее серое, как пепел, лицо не дрогнуло. Надоедливые мухи летали вокруг стола, назойливо садились на винные пятна, на крошки. Хозяйка подмела зал и вышла. Анна-Мария осталась наедине с мухами. Здесь, в горах, жарко, но все же прохладнее, чем в гарриге, у Селестена. Анна-Мария закрыла глаза: сквозь опущенные веки ломаными лучиками проникало солнце. Бедняга Жозеф, если все здесь таковы, как эта хозяйка, то ему, пожалуй, повезло, что Анна-Мария оказалась тут…

— Я принесла вам кофе, Барышня…

Анна-Мария открыла глаза, хозяйка поставила перед ней кофейник.

— Спасибо, я задремала, жарко…

— Ох, эти мухи! Будет гроза, оттого их столько и налетело. Вы займетесь Жозефом?

— Для этого я и еду в П.

— Выпейте кофе, он уже отстоялся. Кофе настоящий. В П. вам надо повидать мосье Клавеля из «Народной помощи»…[51] Это вы устроили побег патриотов в П.? Я слышала об этом по радио.

— Да, в П. Жозеф помогал нам, нас было трое — Рауль, Жозеф и я. Жозеф-то и отобрал ключи у сторожа, как раз у того, который не спал! Жозефу эти места знакомы.

— Бедный мосье Рауль!

— Да… тогда, в тюрьме, он рисковал головой, а вышел без единой царапины…

— Значит, не судьба ему была в тот раз… Автобус пришел. Мой покойный муж всегда говорил: «Барышня — вот это человек…»

Анна-Мария покраснела, так ее тронула похвала.

— Значит, опять в обратный путь, — сказал водитель автобуса.

XXV

Тюрьма города П. помещается в укрепленном замке XV века; с тех пор он, вероятно, не раз перестраивался, переделывался. Решетка, перед которой стояла небольшая группа людей, была недавней постройки, а стены растеряли все свои зубцы. Анна-Мария подошла, к двери и позвонила. Звонок был такой же, как в любом доме, куда можно войти и откуда можно выйти. На другой стороне мощеного двора, серого и голого, под стать стенам, показался сторож. Он был в форме защитного цвета, со связкой ключей в руках; настоящий тюремный надзиратель.

— Что там еще стряслось? — сердито крикнул он. — Затем, разглядев Анну-Марию, воскликнул: — Мадам! Это вы! Пришли нас проведать?

Сколько свет стоит, никто еще не видывал более гостеприимного тюремщика. Воспоминания… этот же надзиратель был здесь и в 1943 году. Анна-Мария хорошо его знала, так как бывала у него дома под видом инспектора социального обеспечения; впрочем, положение инспектора не давало ей право ни посещать надзирателя, ни передавать через него — за определенную мзду, конечно, — письма и посылки заключенным. Знал он или не знал, что именно она подсыпала снотворное остальным сторожам — он в тот день не дежурил — и что именно Жозеф стукнул по голове того из них, который никак не хотел засыпать? Надзирателя очень растрогала встреча с «дамочкой», он обрадовался ей, как живому Свидетелю своего потворства заключенным — участникам Сопротивления. Не то чтобы это было ему особенно необходимо сейчас, дело его давным-давно улажено: его ведь оставили на том же месте… Анна-Мария опять прошла за эту решетку… Она была сильно взволнована. Женщины, ожидавшие, когда их впустят — был день свидания, — недружелюбно смотрели на нее. У них там сидели мужья, а она, видно, находится по другую сторону баррикады…

— Ну как, мосье Камилл, — спросила Анна-Мария, проходя за решетку, — какие перемены в доме? Как вам нравятся ваши новые клиенты?

Несмотря на форму и связку ключей, мосье Камилл улыбался, как самый обыкновенный человек, и это казалось не менее странным, чем звонок у решетки. Анна-Мария никак не могла привыкнуть к мысли, что тюремщик — такой же человек, как все, хотя видела его жену, его буфет, его сад. Все-таки он оставался для нее лишь цепным псом, выдрессированным для того, чтобы в случае надобности бросаться на тех, кого он сторожит. Тем не менее она пожала руку надзирателю, как делала это и прежде: теперь, так же как тогда, он мог ей пригодиться.

— Я заехала к вам по дороге, — сказала Анна-Мария. — Воспоминания, сами понимаете…

— Пожалуйста, мадам, сколько угодно! Это против правил, но для вас закон никогда не был писан, а? Входите, будьте так любезны…

Сводчатый широкий коридор, по которому вел ее мосье Камилл, был выложен каменными плитками, но в помещении, куда они вошли, почти ничего не осталось от феодального замка; оно смахивало, особенно своим пыльным архивом, не то на полицейское управление, не то на нотариальную контору. Посреди комнаты, в синей блузе, стоял с узлом под мышкой рабочий; рядом с ним — жандарм. Рабочему было жарко, светлые волосы его слиплись от пота, глаза влажно блестели от волнения. Надзиратель попросил Анну-Марию подождать немножко, он сейчас вернется. Анна-Мария присела на единственный стул.

— Мадам, — внезапно обратился к ней рабочий, и жандарм немедленно шагнул к нему, — скажите, слыханное ли дело — сажать человека за кражу велосипеда, совершенную в тысяча девятьсот сорок третьем году.

— Молчать! — рявкнул жандарм.

— Пусть говорит, — сухо приказала Анна-Мария, и жандарм, насупившись, замолчал, видимо не зная, как быть: кто она такая? Имеет она право приказывать ему или нет?

Рабочий подошел к Анне-Марии поближе:

— В сорок третьем году меня, видите ли, судили в Гренобле за кражу велосипеда… А что худого в том, что я взял у боша французский велосипед?.. Я очень торопился, и он был мне нужен, поверьте, не для прогулки! И влип… счастье еще, что при мне не оказалось ничего предосудительного! Они посадили меня в гренобльскую тюрьму. Но через неделю дал тягу… А теперь, оказывается, я должен отбыть срок! Восемнадцать месяцев! Разыскали и взяли меня — у меня же дома!

— Кто подал жалобы? — спросила Анна-Мария.

— Никто. Дело возобновилось само собой…

Вернулся надзиратель.

— Пойдем? — спросил он.

Рабочий бросил на Анну-Марию отчаянный взгляд, словно видел в ней последний якорь спасения. Она спросила, как его имя: Жак Дерье.

— До свиданья, Жак, — сказала Анна-Мария, — не думаю, чтобы вам пришлось просидеть здесь восемнадцать месяцев.

— Как вас называть теперь? — осведомился надзиратель, открывая перед ней дверь. — Мадам Белланже? У нас тут все покрасили, почистили, мадам Белланже, не узнать!

Анна-Мария следовала за надзирателем. В длинном коридоре бывшего замка заключенные красили стены. Если бы не бритые головы, их можно было бы принять за самых обыкновенных маляров. Камилл открыл дверь слева; по стенной росписи религиозного содержания — отвратительная мазня одного из заключенных — можно было догадаться, что здесь будет часовня. Тем не менее уборные были на прежнем месте, совсем рядом, как и раньше, когда здесь помещалась столовая для тюремной охраны. Вот в этих-то уборных и прятался Рауль, пока Анна-Мария отпирала камеры ключом, отобранным Жозефом у надзирателя. У Рауля было оружие, но к нему не пришлось прибегнуть, все сошло гладко. Они вышли через двери покойницкой, которые выломал Пьер снаружи.

— Я всегда был уверен, — сказал Камилл, — что парни, устроившие побег двадцати, были подучены вами, мадам Белланже.

— Ну что вы! — сказала Анна-Мария, оглядывая помещение. — Все было бы хорошо, но в вашей часовне воняет…

Они снова вышли в коридор феодального замка. Двери пустых камер были настежь открыты, заключенные находились на прогулке. Камеры большие и маленькие. Кое-где на дверях нечто вроде вывески: парикмахерская, пошивочная, столярная… словно лавки в крытых торговых рядах. В конце коридора — душевые. Стоя цепочкой, заключенные в коротких брюках, с полотенцами вокруг шеи ждали своей очереди. Они исподтишка смотрели на Анну-Марию — боязливо, нагло и похотливо. От жары даже стены покрылись испариной. Лестница, следующий этаж. И опять коридоры, и опять камеры. Анна-Мария приоткрыла одну дверь, другую… Пустые камеры отдавали потом и плесенью. В больших камерах-дортуарах на полу рядами лежали тюфяки, у каждого изголовья — ящик, коробка или кусок материи, заменявшие ночной столик, здесь хранилось все добро заключенных — карандаши, тетради, книги, фотографии. Здесь не было преступников, были лишь жалкие, вызывавшие сострадание люди… В сопровождении надзирателя Анна-Мария снова спустилась вниз.

Коридор с застекленной крышей, по которому шагает взад-вперед здоровенный сторож, а по обе стороны коридора — закрытые двери во внутренние дворики.

— Посмотрите, мадам Белланже, на этих пареньков, подумать страшно, им нет еще и восемнадцати, а они уже осуждены за вооруженное нападение.

Надзиратель Камилл — он разыгрывал из себя гида — открыл стеклянный глазок в двери. Анна-Мария заглянула, и ей представился кадр из необычайной кинокартины — цветной и немой. Их было четверо, они расхаживали по двору туда и обратно, жестикулируя в пылу оживленного, но беззвучного разговора. Маленький, тщедушный уродец, судя по носу, пронырливый парень, что-то деловито втолковывал бравому красавцу в клетчатой рубашке; третий плелся за ними со скучающим видом школьника, которому все осточертело, а четвертый, маленький, щуплый, словно двенадцатилетний подросток, шел перед ними, пятясь задом и не спуская с них восторженного взгляда. Они, должно быть, обсуждали нападение, которое следует совершить по выходе из тюрьмы.

На другом дворе, побольше, заключенные, вполне взрослые мужчины с бритыми головами и голой грудью, играли в какую-то игру — нечто вроде футбола без мяча; другие разговаривали, сидя на земле и на скамейках, расставленных вдоль забора.

— Тут они у нас, — сказал надзиратель, — все вперемешку, и политические и уголовные… А тут одни уголовные.

Видимо, теперешние «политические» не далеко ушли от уголовных, ибо отличить их было невозможно.

— Видите вон того, на корточках, у стенки, это бывший ФТП, он здесь за убийство. Сплю и вижу, чтобы его отсюда убрали; тут у нас сидят молодчики из петеновской милиции, боюсь, как бы они с ним не разделались. Не оберешься потом хлопот! И так уж в газетах только о нем и разговору, будто бы он вовсе никого не убивал. Коммунисты подняли шум…

Человек, сидевший на земле, спиной к стене, не шевелясь смотрел в одну точку. Рядом с ним ожесточенно резались в карты, но он оставался безучастным. Анна-Мария узнала Робера Бувена, того самого Робера, который снабжал их маки. Она ничего не сказала. Робер в тюрьме за убийство! Это еще что такое? Жозефа она так и не нашла.

За те две недели, что Жозеф провел в тюрьме, его посещал только адвокат. У Анны-Марии не было никаких прав на свидание с ним, а Мирейль уехала вместе с мальчиком к родным в горы; трудно ей было одной с ребенком. Анна-Мария попыталась все-таки повидать Жозефа… Безрезультатно.

Приехав в П., Анна-Мария сняла номер в гостинице и тут же отправилась к тому самому Клавелю, к которому ей посоветовала обратиться хозяйка постоялого двора. И хорошо, что посоветовала: Анна-Мария совсем растерялась, не зная, что предпринять, а Клавель, решив помочь, не стал откладывать дело в долгий ящик. Это был почтовый служащий, занимавшийся также и другими делами. Подробно расспросив Анну-Марию о том, как вел себя Жозеф в маки, он заявил, что считает сведения удовлетворительными и готов начать действовать. Клавель понаслышке знал об Анне-Марии — «Барышне»; да ему и самому приходилось изредка работать совместно с Раулем; поэтому то, что она рассказала о Жозефе, Клавель счел для себя вполне достаточным.

Анна-Мария не вернулась в ту большую гостиницу, где ночевала в первый свой приезд. Она нашла другую, которая находилась в тупике, с виду не привлекательную, но чистую, ее как раз заново отделывали. Даже выстроили дансинг в нижнем этаже, и бар уже действовал, хотя штукатуры еще не ушли, еще стояли банки с красками, стремянки и продолжали работу белые, как пекари, каменщики. Что за нелепая мысль — устраивать дансинг в глухом закоулке, в этом городе П., который и сам-то находится в тупике. Пока что завсегдатаями бара являлись только сами хозяева гостиницы — пара, состоявшая в незаконном сожительстве, — она вложила в дело деньги, а он — инициативу. Заходила сюда и красотка официантка из ресторана. У нее был необыкновенно пышный бюст — между пуговицами ее белой блузки постоянно зияли прорехи, — замысловатая прическа, целое сооружение из черных, как смоль, волос и громко цокавшие на ходу деревянные подошвы. Бывали здесь и родственники хозяйки — двое мужчин и женщина; в каких отношениях они состояли между собой, трудно было сказать. Судя по говору — южане. Анна-Мария встречала всех этих людей в ресторане, где еще не просохли стены — оранжевые, с золотым бордюром. Были здесь и другие постояльцы: юная чета молодоженов, которые, поговорив о спорте, надолго умолкали, потому что больше говорить им было не о чем, и, наконец, милая молодая дама с младенцем, целыми днями щебетавшим в номере, рядом с номером Анны-Марии; но по ночам он, слава богу, спал.

Номер тоже был отремонтирован, но кое-как: в послевоенное время не было хороших материалов. Краска уже успела облупиться; электрическая лампочка давала так мало света, что по вечерам не было возможности читать; ни настольной лампы у кровати, ни занавесей на окне, ни скатерти на столе. Из окна, выходившего во двор, была видна низкая крыша с круглой, как бутылки, черепицей. Жители гостиницы поглядывали на Анну-Марию с любопытством, хотя ничего особенно странного не было в том, что она заехала в этот тупик — не более странно, чем то, что там выстроили бар и дансинг.

Передав дело Жозефа в руки Клавеля, Анна-Мария стала ждать. Она слонялась по городу с фотоаппаратом, снимала собор, узкие улочки, прелестные фонтаны — черные лебеди, выпускавшие из клюва тонкие струйки воды, — снимала большие и тяжеловесные башни, напоминавшие об отдаленном родстве этого города с Авиньоном, и двойной ряд платанов на широком, как поле, бульваре, а также вид со стороны поросшего травою спуска… Клавель не советовал ей пока ввязываться в это дело: если оно обернется плохо, если его раздуют и Жозефа не выпустят, тогда видно будет, а пока лучше сидеть тихо. Как только Клавель узнавал что-нибудь новое, он заходил к Анне-Марии, и появление у нее в гостях местного жителя, да еще такого жителя, как Клавель, удивляло постояльцев гостиницы еще больше, чем ее одиночество. Они встречались в ресторане, единственном месте в гостинице, где можно было посидеть. Наконец стало известно, в чем обвиняют Жозефа: старая история, еще с сорок третьего года. Рауль послал как-то Жозефа в одну деревню с поручением, а в тот вечер ребята там готовились к налету на дом одного коллаборациониста, так как в близлежащем маки, в горах, не хватало одеял и материи для шортов. Увидев Жозефа, человека, как известно, решительного, ребята попросили его помочь им. Жозеф помог и на следующий же день уехал. Теперь, в 1946 году, коллаборационист подал на этих ребят в суд, и когда к ним пришли с обыском, то нашли у одного парня одеяло, у другого — два. Полагая, что никто не знает, кто такой Жозеф, и тем более что Жозеф в тот вечер был с ними, парни свалили всю вину на человека по имени Жозеф Карделла, ночевавшего тогда в селении. Парни были уверены, что это вымышленное имя. Однако полиция, прекрасно осведомленная, разыскала Жозефа, а свидетельские показания настолько убедительно подтвердили его пребывание в ту ночь в селении, что отрицать было бессмысленно; сейчас, благодаря показаниям его собственных товарищей, вся тяжесть обвинения лежала на нем.

Анна-Мария очень обрадовалась, когда, вернувшись из тюрьмы, застала Клавеля, поджидавшего ее в ресторане. Жозефа ей не удалось увидеть, а при воспоминании о Робере, сидевшем на земле в тюремном дворе, у нее больно щемило сердце…

— Вчера была очная ставка, — выкладывал новости Клавель… — Ребята простить себе не могут, что взвалили все на Жозефа… Дурачье! Вместо того чтобы представить дело как политическое и отвести обвинение в краже, они удовольствовались тем, что приписали все Жозефу, благо им казалось, что его никогда не найдут!.. Когда же они увидели у следователя Жозефа, то во всем сознались и решительно заявили, что свалили вину на него, — надеялись, что его, мол, не разыщут, — сказали, что Жозеф не участвовал в распределении захваченных одеял и материи, так как тут же уехал. И это сущая правда. Тех, у кого нашли вещи, такой оборот дела, разумеется, не устраивает: теперь они рискуют получить по пять лет, как обыкновенные воры! Скажите на милость, что им было делать, не возвращать же коллаборационисту одеяла по окончании войны? Но мы вовсе не горим желанием защищать их, тем более что они, мерзавцы этакие, теперь подтверждают поклеп, возведенный на Жозефа. Обратите внимание, что парни, у которых нашли одеяла, — на свободе, а Жозеф, которого обвиняют только в том, что он разработал план налета, — в заключении.

— Почему?

Плохо выбритые щеки Клавеля собрались в длинные вертикальные складки — он улыбнулся:

— Потому, что он из нашего маки, мадам! А это нечто вроде татуировки, мадам! Татуировка является юридической презумпцией, татуировка, мадам, подтверждает вероятность обвинений, это своего рода характеристика обвиняемого, определяющая среду…

Анна-Мария промолчала. Бог знает что!

У Клавеля было длинное небритое лицо и серые блестящие глаза. Он продолжал:

— Случай с Жозефом не единственный.

— Знаю, я видела Робера и Жака Дерье, как раз когда его привели в тюрьму…

— Жак Дерье? Кто такой Жак Дерье? Не слышал о нем… Вы мне расскажете. Раз вы видели Робера… Он узнал, что вы здесь, и ему кажется, что вы многое можете сделать!

— Бедный Робер!

— Сперва уточним: речь идет о сыне булочника из Кремая, Робере Бувене?

— Кажется, фамилия Робера действительно Бувен, но я твердо уверена лишь в одном: я только что видела моего Робера, он очень исхудал, но это, несомненно, он…

— Вы хотите сказать, что когда-то Робер был откормленным толстяком? За три года люди меняются… Ведь уже три года, как вы его не видели? Теперь ему двадцать три… Ну конечно, тот самый. Его обвиняют в убийстве, вы знаете об этом?

— Мне сказал надзиратель… Уверяю вас, что Робер не дотронулся бы до оружия, даже если б от этого зависела его жизнь. Он смертельно боится всякого огнестрельного оружия… Вам, вероятно, известно, что в гестапо ему вырвали ногти на ногах и не добились от него ни слова. Герой. Он доставал для нас провиант, и в этом деле не имел себе равных. Но огнестрельного оружия он боялся.

— Так вот! Его обвиняют в убийстве. Я считаю, что ваше вмешательство необходимо, вы должны нам помочь.

— О! Знаете ли, мое вмешательство…

Клавель глотнул виноградной водки, зажег сигарету… Он был сбит с толку. Эта дама с толстыми светлыми косами и внимательным взглядом, дама с брильянтом на мизинце, в тонких чулках — и есть та самая «Барышня»… Когда он вернулся из концлагеря, человек двадцать рассказывали ему о «Барышне», о знаменитом побеге из тюрьмы П. Как ни трудно представить себе эту даму, устраивающей побег заключенным, он уже свыкся с этой мыслью. Все-таки именно она предупредила его о Жозефе и пробралась в тюрьму. Но при всем том здесь была какая-то неувязка. Казалось бы, она принимает так близко к сердцу это дело, из-за него не уезжает из П., а чуть он попросил ее помочь, сразу пошла на попятный. Если она сидит в П., чтобы разгуливать с фотоаппаратом, то можно с таким же успехом вернуться в Париж и заниматься своими делами там.

— Не можете ли вы рассказать мне все подробно? — спросила Анна-Мария.

Ага! Все-таки…

— В селенье Ля Дотт, которое в трех километрах от Кремая, подстрелили кабатчика. Гнусный субъект, спекулянт. Политикой он не занимался, ну, а деньги не пахнут… Он стоял на пороге своей двери в тот вечер, когда в него выпустили целую автоматную очередь. Весь заряд попал в живот… Проклятое отродье: он не умер! И не подал в суд… Кто подал в суд, до сих пор неясно, однако за Робером явились в Кремай, арестовали его и еще одного парня, на ферме, вблизи Кремая… девятнадцатилетний головорез…

— И есть улики?

— Никаких. Основанием для их ареста послужили не улики, а предположение, что «они-де на это способны». Судя по их поведению в маки. Судя по орденам, которыми награждены и тот и другой… В защиту Робера выступило восемнадцать свидетелей, показавших, что в момент покушения он находился на собрании. И слушать не стали: это, мол, показания товарищей. Тото, второй паренек, будто бы как раз в это время обедал у мэра… Попустительство, попустительство, говорят нам… Очень может быть… Но как бы то ни было, не его это рук дело! Было девять часов вечера, кабатчик стоял в дверях против света — прекрасная мишень… Будьте уверены, что Тото не промахнулся бы, парень в муху на лету попадает… Ребята тут ни при чем: тут либо сводят счеты спекулянты, либо это провокация… Мы развернем огромную кампанию! У них уже и так из-за Жозефа куча неприятностей: рабочие на заводе грозят забастовкой, если его немедленно не выпустят. Прокурор сказал мне сегодня: «Вы затрудняете мою задачу, я уже почти решил его выпустить, но, поймите, теперь может показаться, что мы делаем это под „давлением“»…

Клавель явно имитировал прокурора, и, очевидно, похоже, хотя Анна-Мария прокурора не знала.

— Вы говорите — провокация… Чья?

Клавель глотнул водки.

— Крепкая… — похвалил он, стараясь выиграть время… — Знавали ли вы некоего майора Лебо, отнюдь не красавчика?[52]

— Я знала одного Лебо, тогда он был капитаном… Это тот самый Лебо? Мне ли его не знать! У нас с ним было много хлопот… Он все еще здесь? Почему вы говорите «отнюдь не красавчик»? По-моему, этот страшный человек красив, как восковая кукла…

— Ну, значит, тот самый! Лебо купил поместье в пятнадцати километрах отсюда… И было на что покупать! Теперь окончательно обосновался в здешних краях… Вы хорошо его знаете, мадам?

— Хорошо? Нет… кажется, он прибыл сюда как беженец. Неизвестно, кто пустил такие слухи, но в конце концов им поверили. А в один прекрасный день мы вдруг узнали, что Лебо руководит здесь Сопротивлением! Нам не удалось выяснить, как это случилось!

«Рассуждает она здраво, — подумал Клавель, — не знаю, как и вести себя с нею… Расскажу все как есть, будем надеяться, что она не подложит нам свинью…»

— Мы напали на след одного очень щекотливого дела, — сказал Клавель, постукивая длинными костлявыми пальцами по бутылке, которую хозяин оставил на столе. — У майора Лебо есть друзья… Есть у него и враги… Знаете, когда дело касается денег, нередко возникают недоразумения… Это имеет отношение к Тото, а быть может, и ко всему прочему. Дело было еще в тысяча девятьсот сороковом году… Знаком вам гараж на шоссе, между Кремаем и П.?

— Да, знаком…

— Хозяин этого гаража поставлял бошам транспорт, и не только транспорт… Тото явился в гараж и стребовал с хозяина шестьдесят тысяч франков… Тото ничего не боится, а должен вам сказать, что хозяин гаража со всех точек зрения человек опасный. Вернувшись на ферму, где его укрывали, Тото двадцать тысяч спрятал в печку, а сорок тысяч оставил при себе. Через несколько дней, возвращаясь на ферму, Тото, еще издали увидев, что она оцеплена, дал тягу и залег где-то, пережидая грозу. А деньги доверил Лебо. Прошло еще несколько дней, и Тото преспокойно отправился на сожженную ферму и достал из чудом уцелевшей печки спрятанные в ней двадцать тысяч. Но так как его в любую минуту могли арестовать, он не хотел таскать их с собой, поэтому он снова пошел к Лебо, и, не застав его, отдал деньги его лейтенанту. Только такой шальной парень, как Тото, мог рискнуть показаться в этих местах, но все-таки задерживаться в Кремае ему не хотелось. Лейтенант пообещал: не беспокойтесь, передам, мол, Лебо… Однако когда после освобождения Тото пришел к Лебо и завел разговор о деньгах, тот начал клясться, что никаких двадцати тысяч от лейтенанта не получал, а сорок тысяч давно истратил на нужды маки. Лейтенант, в свою очередь, утверждает, что передал Лебо двадцать тысяч, и, по его словам, Лебо присвоил себе не только эту сумму, но и остальные сорок тысяч, то есть все шестьдесят тысяч, о которых идет речь, причем ни одного су из этой суммы не перепало на нужды маки.

— Кто этот лейтенант? Не Жерар ли случайно?

— Нет, не Жерар, Жерара я знаю; лейтенант майора Лебо — парашютист, сброшенный одним из последних.

Клавель подумал: «Всех-то она знает! И даже имеет о каждом свое мнение! Пожалуй, она одних с нами взглядов, а может быть, у нее вообще нет взглядов… Тогда зачем ей тут околачиваться?..» Надо сказать, что для Клавеля парижанки из той среды, к которой принадлежала Анна-Мария, были в диковинку… Да и, в сущности, к какой среде она принадлежала? Клавель продолжал:

— Жерар был с Лебо в хороших отношениях, но он не был его лейтенантом. Лейтенант, сброшенный с парашютом в районе действия Лебо, связался с ним случайно. Когда человек падает с неба, ему не всегда легко разобраться в земных делах. Лебо прельстил его своими «войсками». Вы хорошо знаете, что к тому времени маки уже были укомплектованы и молодого лейтенанта долго мариновали, его некуда было деть. Наконец его приняли в одно из маки, он хороший паренек и не трус. Ему хотелось драться с немцами. На Лебо он до сих пор зол как черт, потому что тот не отпустил его, Лебо было просто лестно держать при себе посланного из Лондона человека, сами понимаете! А потому парашютистик, видевший все проделки Лебо, терпеть его не может. Чувствуя, что дело принимает плохой оборот, Лебо послал в мэрию города П. удостоверение в том, что владелец гаража — испытанный патриот… Теперь владелец гаража утверждает, что у него никто никогда ничего не брал. Словом, жалоба Тото и лейтенанта не имеет больше под собой почвы. Конечно, вся округа знает, что Тото действительно отнял деньги у хозяина гаража, почему тот и донес на него, но пойди-ка докажи! Не знаю, мадам, сделаете ли вы из всего этого такие же выводы, какие сделал я… Собственно говоря, выводы — сильно сказано, но…

— Пойду погуляю вокруг гаража… — сказала Анна-Мария.

— Зачем?

— Не знаю еще, — ответила Анна-Мария и улыбнулась своей детской улыбкой. — Надо ж вытащить из тюрьмы Робера.

«Ничего не понимаю», — подумал Клавель и встал.

— Не забудьте о Жаке Дерье, — сказала Анна-Мария, пожимая ему руку. — Он в тюрьме за кражу, совершенную в тысяча девятьсот сорок третьем году: увел у боша велосипед; велосипед был нужен ему для нашей работы.

«Ничего не понимаю», — повторил про себя Клавель, спускаясь по лестнице отеля.

XXVI

Гараж находился на отлете, он стоял совсем одиноко на шоссейной дороге, огибающей селение. Если вы, оставив позади городок П. и миновав несколько селений, делали затем километров десять вверх по крутой дороге, то вдали перед вами возникал квадратный фасад гаража, хотя поселок еще прятался за холмом. Казалось, все кругом было пустынно, и впечатление это усиливалось еще несколькими одиноко стоявшими деревьями, ветви которых росли в одном направлении, словно откинутые ветром длинные косы. Гараж казался заброшенным: большие, всегда на замке ворота, когда-то выкрашенные в зеленый цвет, и стоявшие по бокам, точно часовые, две пустые проржавевшие бензиновые колонки, похожие на роботов, еще больше усиливали впечатление заброшенности. Если в надежде кого-нибудь встретить вы обогнете квадратное здание с закрытыми ставнями, то окажетесь на обнесенном колючей проволокой пустыре — нечто вроде братской могилы самых разнообразных машин: грузовики, тягачи и даже танк, рыжие от ржавчины, лишенные плоти и внутренностей остовы, падаль, растерзанная, выпотрошенная, продырявленная, раздавленная… Такие машины еще попадаются по обочинам дорог Франции, там, где шли бои, их никто не убирает, они валяются, как пустая скорлупа лангустов, и понемножку разрушаются.

— Нет, вы на меня не рассчитывайте, — говорил мужчина в синем комбинезоне, сидевший на подножке одной из этих бывших машин, на пустыре за гаражом. — Не рассчитывайте… Это плохо кончится. Вам что, вы приедете и уедете, а за мной в деревне следят. Вы думаете, раз вы их не видите, то и они вас не видят… Они все видят! Нет, майор, тут и думать нечего… Нет… Сейчас либо еще рано, либо уже поздно…

— Неправильно ты рассуждаешь, — возразил майор — человек не очень высокого роста, в штатском, — брюки, правда, цвета хаки, но пиджак светлый, почти белый, удобный, просторный, и небесно-голубой галстук. — Неправильно ты рассуждаешь. Стоящее дело сделать никогда не бывает ни слишком поздно, ни слишком рано. У тебя здесь замечательная позиция, со всех точек зрения. Машины останавливаются у гаража, это вполне естественно, и никто не станет проверять, какой ремонт ты произвел!

— Последний раз, когда грузовик приезжал сюда, мы смогли его разгрузить, только когда уехал доктор Самуэль; а машина его, как назло, ни с места! Можете не сомневаться, уж я ее починил быстрее быстрого! Он сказал, что никогда не видел такой работы! Вот и приобрел клиента… — Человек в синем комбинезоне ухмыльнулся. — Но это бы еще полбеды… Худо то, что с ним был молодой Болье.

— Вот как? — Майор, шагавший взад и вперед, остановился.

— Что он видел, не знаю… А он сплетник первостатейный и повсюду сует свой нос… Он все выспрашивал вашего шофера и даже в машину заглянул. Не знаю, что он видел.

— Да, не повезло. Вы с Полем оба — шляпы… — И без того слишком розовое лицо майора порозовело еще больше, отчего нос и подбородок его, и так прозрачно-белые, стали точно из парафина. Нервным движением он снял очки — взгляд его привыкших к очкам глаз казался затуманенным. Черные волосы, причесанные на прямой пробор, подчеркивали белизну квадратного прямого лба с прекрасными, тонко вычерченными бровями. — У нас будут из-за вас неприятности.

— А катитесь вы, майор, — огрызнулся хозяин гаража, — сами-то вы разве в лучшем положении! Ввязались в предвыборную кампанию, а вашего кандидата, мягко выражаясь, ни в грош не ставят. Да вот только вчера я слышал, что вы у него на поводу ходите, из-за каких-то ваших старых грешков… Что-то не похож он на кандидата Сопротивления. Говорят, вы себя разоблачили. Мне-то лично плевать, но картина, в общем, получается неважная…

— Ты мне обязан всем, — сказал майор и остановился перед хозяином гаража, продолжавшим сидеть на подножке.

— Предположим, что я действительно вам всем обязан, но и сейчас, как и два года тому назад, мне не улыбается попасть в тюрьму. Я вышел сухим из воды и теперь больше никуда не лезу… А там видно будет.

— У тебя нет идеалов…

Майор поддал ногой камень, и тот отлетел далеко в сторону. Хозяин гаража расхохотался:

— Хотелось бы мне знать, у вас-то какие идеалы, майор! Но как бы то ни было — чердак мой все равно полон доверху.

Он кивнул в сторону дома: к слуховому окну была приставлена высокая лестница.

— Ты мог бы убрать лестницу. — Майор снова надел очки и взглянул на слуховое окно. Даже в очках он походил на куклу, которую только что размалевали яркими красками. — Я оставлю машину здесь, — сказал он, — и схожу в деревню. Все равно меня уже видели… Загляну к Джекки, а машину заберу на обратном пути.

Хозяин гаража встал; это был высокий, здоровенный мужчина.

— Остерегайтесь Джекки, майор. Он, доложу я вам, загадочный субъект.

Сразу же за холмом открывался вид на деревню. Полуразвалившиеся домишки сбились в кучу, громоздясь друг на друга, но камень и время придавали им своеобразную прелесть. Бакалейная лавка, часовня, фонтан… Один этот фонтан должен был бы привлекать в деревню туристов, однако туристы сюда не ездили, и фонтан скромно снабжал водой деревенских жителей и ценился ими лишь за четыре тоненькие струйки, падавшие в круглый бассейн. По каменным, стертым до выбоин ступенькам майор Лебо поднялся к домику, сложенному из непомерно больших камней с глубоко нахлобученной черепичной крышей. Посреди резной двери висел молоток; майор постучал, и из окна верхнего этажа высунулась чья-то голова:

— А, это ты, Лебо! — произнесла голова. — Входи…

Майор толкнул дверь и вошел в маленькую комнату: стены были увешаны географическими картами, и всю обстановку составлял стол, несколько плетеных стульев и что-то смутно напоминавшее буфет. За единственным окном, пробитым в толстой стене, лежала живая географическая карта, пейзаж, какой, должно быть, открывается с высоты птичьего полета. Отсюда видно было, что деревушка расположена на горе.

Обладатель головы, показавшейся в окошке, уже спускался по лестнице: он был такой длинный и худой, что гнулся, как цветок на чересчур длинном стебле. Впрочем, на том его сходство с цветком и кончалось. Определить возраст этого человека было так же невозможно, как определить возраст китайца; лицо его, лишенное растительности, по-видимому, никогда и не нуждалось в бритве.

— Ну что, Лебо, — спросил он, — зачем приехал, что еще затеваешь? Присаживайся…

— Затеваю! О каких затеях может идти речь! Прошли те времена, капитан…

— А я-то думал, что они только начинаются! — Капитан, — это действительно был капитан, — разливал густо-красное вино. Его длинные ноги, выглядывавшие из шортов защитного цвета, обвивали одна другую, как змея жезл Меркурия. — Хорошенькое Освобождение, нечего сказать! Не знаю, где хуже, в Париже или в деревне. По-моему, чистка проводится либо чересчур сурово, либо недостаточно сурово. Во время оккупации я привык к этим местам, а то бы ни за что сюда не вернулся: коммунистов здесь развелось видимо-невидимо. Заметь, они меня не трогают, хотя я тут единственный в своем роде, но не доверяют мне, и это меня раздражает…

— У них есть основания тебе не доверять? — спросил Лебо.

— Фактически, никаких… Не доверяют потому, что я состоял в ИС. По их мнению, сотрудники ИС, как правило — антикоммунисты; утверждение нелепое, и поэтому-то оно действует мне на нервы, тем более что в отношении меня оно справедливо!.. Ты не сказал мне, зачем приехал, не ради же удовольствия повидаться со мной?

— А вот и ошибаешься. Я ездил в Кремай, а на обратном пути, проезжая, вспомнил о тебе…

— Ты остановился у Феликса, а потом поднялся ко мне? Только не говори, что у тебя сломалась машина…

— Ну и жара, — сказал Лебо… — Ты давно здесь? Кого видел в Париже? Говорят, Пети занимает важный пост?

— Не знаю, не ведаю. Я в Париже ни с кем не встречаюсь. В Париже сижу у себя и работаю… Однажды столкнулся случайно с полковником Вуароном…

— А… Он полковник?

— Точно. Вуарон был на Рейне… И, как всегда, дразнил меня, смеялся над моей алхимией и философским камнем… Хороший он человек.

— Лично я против него ничего не имею. — Майор Лебо протер очки кусочком замши, который он вынул из футляра для очков. — А они продвигаются, твои изобретения?

— Да ничего, понемножку… Взял два патента. Но никак не могу получить от этих неверующих денег на серьезное дело. Мои ребята в маки мне больше доверяли, стоило мне только пообещать им, скажем, приспособление для улавливания любых звуков — заяц ли пробежит или кто появится в окрестностях лагеря, — и они немедленно приносили мне все, что надо.

— А здесь? Ты тоже никого к себе не подпускаешь, как в Париже?

— Не то что никого не подпускаю, а просто ни с кем не якшаюсь, тут одни коммунисты… Я прекрасно лажу с ними, с каждым в отдельности, но когда они вместе, меня просто смех берет!.. Ничего-то они не добились… Нет, второй раз меня не проведешь. Спорим о политике; эти идиоты верят в прогресс. Пока на свете существуют подлецы, а ты, я уверен, не сомневаешься, что подлецы никогда не переведутся… Франция на краю пропасти, хотя бы даже с точки зрения ее финансового положения. В Париже мне просто не на что жить, братец ты мой. Мелкому рантье, вроде меня, в Париже остается только подыхать с голоду…

Лебо играл очками. Ему было совершенно наплевать, подохнет Джекки с голоду в Париже или где-нибудь в другом месте, но раз уж он здесь, ему хотелось кстати поговорить с ним о «парашютисте Жано». Дело возобновилось, хотя Феликс и дал показания, что у него никто ничего не крал. Виновата избирательная кампания, которую Лебо проводил в интересах одного человека, а тот в этом районе и так уже здорово себя скомпрометировал, и не только своей политической деятельностью. Так как Лебо был его главным избирательным агентом, то вспомнили и о нем, о Лебо, да так здорово вспомнили, что снова всплыла забытая история с шестьюдесятью тысячами франков… Жано нашел свидетелей и грозился доказать, что деньги действительно были вручены майору; Лебо хотелось знать, как он это докажет. Тем более что Тото в! тюрьме, за десятью замками, и выпустят его оттуда tie скоро.

— Полагаю, Жано заходил к тебе, — сказал Лебо. — Не могу понять, почему он меня так ненавидит. Обидно, особенно как подумаешь, сколько пережито вместе!

— Нет, после Освобождения я ни разу не видел Жано, — ответил Джекки.

Лебо не знал, можно ли ему верить; казалось, Джекки никогда и не слышал об этой истории с шестьюдесятью тысячами франков, но, как говорит Феликс, никто не мог раскусить этого Джекки — загадочный субъект! Вот, например, он утверждал, что не любит коммунистов, а так ли это на самом деле, не хотел ли он просто вызвать Лебо на откровенность? Во время оккупации он проявил мужество необычайное, безрассудное, а вместе с тем хорошо обдуманное. Сам Джекки называл себя анархистом; в конце концов, возможно, что он и в самом деле анархист. Но если Джекки с полным равнодушием отнесся к вопросу о Жано, то делом Робера Бувена и Тото заинтересовался чрезвычайно. «Непонятная история, — повторял он, — совершенно непонятная!..» Не то чтобы он был на их стороне, но он без конца задавал все новые и новые вопросы. Однако Лебо не мог удовлетворить его любопытства: кабатчику Меласье всадили в живот целую автоматную очередь, и так как в маки его не любили, виновных, естественно, стали искать среди макизаров; дело совершенно ясное, что ж тут непонятного?

— Не знаю, — отозвался Джекки, — но эта история дурно пахнет. В народную мудрость я не особенно верю, наоборот, что может быть несправедливее и глупее толпы… И, однако, то, что чувствует вся деревня целиком, идет от земли, от деревьев, от камней… Меня ничуть не удивит, если дело обернется плохо… Понимаешь, кабатчик — спекулянт, никому его не жалко. С другой стороны, у парней, говорят, неоспоримое алиби, с которым не желают считаться. Все это дурно пахнет…

— Не знаю, может быть, — проговорил, поднимаясь, Лебо.

— Останешься перекусить? Нет? Скажи, как ты сумел обзавестись машиной? Я ей завидую еще больше, чем твоей куртке. Похоже, ты купаешься в золоте. Как вспомнишь, что мы знавали тебя эдаким голодранцем…

— Могу и тебе достать материю по дешевке. — Лебо объяснил ему свои махинации.

— Ага… ага… — поддакивал Джекки.

Они шли вниз по улице. Джекки проводил Лебо до фонтана, там они распрощались, и дальше майор пошел один… Пейзаж понемногу терял свои дневные тона. С пригорка Лебо увидел гараж, с его кладбищем машин, обнесенным колючей проволокой. Труба не дымила, все ставни были закрыты.

«Феликс трусит, — думал Лебо, спускаясь по склону. — Идиот, чего бояться, все уже позади… Да еще с его деньгами, вот сволочь…» Он спустился к гаражу и, войдя во двор, крикнул: «Феликс!» Никого… Постучал в дверь, снова позвал… Никого. Тьма постепенно стерла очертания дома… Лебо сел в машину, включил фары… Ничего не поделаешь, сделку с консервами он предложит ему в другой раз.

XXVII

Анна-Мария сфотографировала огромную, увенчанную вымпелами башню с галереями и навесными бойницами, и почти стершиеся барельефы внутри старого двора, сфотографировала она и широкий, как поле, бульвар с двумя рядами платанов, и памятник павшим, и поросший травою спуск, и узкие улочки, и лепные порталы, и балконы из кованого железа, и щебечущую дочку соседки, и каменщиков, строивших помещение под дансинг, и видневшуюся из окна ее комнаты кровлю из черепицы, круглой, как бутылки… А Жозефа все не выпускали. Глубокий покой городка начинал казаться ей все менее спокойным и все более глубоким. Среди этих осыпавшихся камней время для нее еще раз остановилось. Даже вода, льющаяся из клювов черных лебедей, казалась неподвижной — просто веревочка, привязывающая лебедей к раковинам на дне… Колокольный звон над древним кружевом собора был тягучим, густым и горьким, как деготь… Высокая квадратная башня при въезде в город лишь напоминала о былом великолепии и возвышалась здесь символом одиночества… Ах, если бы вернуть любимых — Жоржа, Женни, Рауля… Анна-Мария изо всех сил сопротивлялась, она не позволит волне отчаяния снова захлестнуть ее, не допустит, чтобы жизнь, которую она с таким трудом построила, превратилась в прах… Тут Жозеф вышел из тюрьмы.

Анна-Мария узнала об этом от Клавеля. Жозеф отправился прямо в горы, к родителям Мирейль, где она жила с ребенком. Вернулся он оттуда лишь два дня спустя, вместе с Мирейль, которая похудела еще сильнее, чем он; лицо у нее вытянулось, но глаза сияли счастьем. Жозеф тоже выглядел, как выздоравливающий — счастливым и усталым. Он был свежевыбрит, на его голубой рубахе не разошлись еще складки после утюжки. Они сидели втроем в ресторане при гостинице, и хозяева теперь уже окончательно терялись в догадках, не понимая, что представляет собой эта дама: одно то, что она фотограф, уже само по себе странно, но что у нее может быть общего с этим человеком «из простых»?

Жозеф не блистал красноречием.

— Я разочаровался, — говорил он, и это было для него наивысшим выражением негодования, протестом против попранной справедливости. — Когда я очутился вместе с коллаборационистами и петеновцами, я разочаровался. — Ухватившись обеими руками за борта своего пиджака с заплатами на локтях, он то и дело дергал их. — Я вспомнил, как в день побега мы пришли туда с тобой и Раулем, и разочаровался… Разочаровался — и все тут… Ну и натерпелся я страху! А что, если надзиратель, которого я стукнул тогда по башке, меня признает! Но его уже там нет.

Наваристый суп, который Анне-Марии показали при осмотре, предназначался не для таких заключенных, как Жозеф, а для тех, что рангом повыше, — для работавших в кухне или библиотеке, для санитаров, для уборщиков, все эти места занимали коллаборационисты и петеновцы. Арестант, исполнявший обязанности библиотекаря, был в 1938 году осужден, как немецкий шпион, в 1940 боши его освободили, и при них он процветал; после Освобождения его снова посадили за решетку, и теперь он отсиживал срок заключения, согласно приговору 1938 года! Ему оставался всего один год. Он разгуливал по тюрьме с таким огромным лотарингским крестом, что его можно было принять за крестоносца. Со шпионом — человеком вежливым — Жозеф уживался неплохо, а вот петеновцы, те все время грозили ему: погоди, дай нам выйти, погоди, пусть только нас выпустят… В конце концов Жозефа поместили в камеру с двумя пареньками, которые сидели за попытку украсть машину; машину они так и не украли: внезапно нагрянул хозяин, они с перепугу выстрелили и тяжело ранили его…

Хорошенькая официантка принесла фаршированные баклажаны, запеченные в духовке, гордость здешней кухни. Присутствие Жозефа и Мирейль смущало ее, так странно было видеть гостей за столом мадам Белланже, все уже привыкли, что она всегда в одиночестве. Обычно официантка старалась подойти к ее столику на цыпочках, но увы, деревянные подметки стучали по полу, как копыта; в черные волосы, уложенные в высокую прическу, она вкалывала цветок — немножко и для Анны-Марии, этой парижанки, которая так изящна… А сейчас за ее столом сидели эти мужчина и женщина. Официантка не ставила блюда на стол, а обносила гостей, с трудом протискиваясь за стулом Анна-Марии, обтирая крутым задом со стены оранжевую краску, все еще не просохшую после ремонта, — да и вообще неизвестно, просохнет ли она когда-нибудь.

Маленькая щебетунья-девочка и ее мать из гостиницы уже выехали; молодожены, их медовый месяц подходил к концу, исчерпав все темы для разговора, смотрели на Анну-Марию и ее гостей со жгучим любопытством.

— Я втолковывал моим двум паренькам, — рассказывал Жозеф, — что воровать и убивать не интересно… Спорили мы, спорили по целым дням, пока они не согласились со мной и не признали, что, будь у них возможность купить себе воскресный костюм и хотя бы раз в неделю ходить в кино, незачем было бы им в воры подаваться… Тут я им говорю: «Чтобы тебе дали возможность раз в неделю ходить в кино, научись хорошенько требовать». А они отвечают: «Требуй — не требуй, ничего не получится…» — «Ошибаетесь», — говорю я. В конце концов я их убедил. Но если их там оставят с уголовниками да полицейскими и надзирателями, которые никогда с тобой, как с человеком, не разговаривают, а только под зад поддают… И за что? Ничего ты такого не делаешь, идешь себе спокойно, а они тебя поносят и дерутся… Почему не обращаться с человеком по-человечески? Французы же — не боши…

— Еще бы, — сказала Анна-Мария. — Вот ты сидишь целехонек, и волосы при тебе, и ногти…

Жозеф провел рукой по своим вьющимся волосам, таким густым, что трудно было себе представить, как гребень мог пройтись по ним, не потеряв всех своих зубьев. У него были ладные руки, не изуродованные, а наоборот, словно отполированные работой, а широкая шея выдавала мощь крепко сколоченного, пропорционально сложенного тела.

— Да, правда, надо мной не измывались, это так. Но вот у Тото живого места не осталось, ему выбили два зуба. А Робера не посмели тронуть…

— Значит, ты их видел! — Анна-Мария положила вилку. — Так почему ты сразу не сказал, Жозеф! Тянешь, тянешь… Что ты думаешь об их деле?

— Не их это работа, — спокойно ответил Жозеф… — Откуда мне было знать, что ты интересуешься ими? Почем я знаю, что известно на воле, а что нет… Я видел только одного Тото, издали, под душем; он переслал мне записку: «Меня обвиняют в покушении на Меласье, кабатчика, но это не правда…» Они к этому не причастны, про Тото я бы еще поверил, но Робер, боже упаси! А раз все неправда в отношении Робера, значит, неправда и в отношении Тото… Если Тото приволок к ним в маки пять человек немцев, это еще не значит, что на него можно сваливать все убийства, какие только произошли в районе! — И Жозеф взглянул так, что Анна-Мария сразу же вспомнила сцену с жандармом. Но Жозеф спокойно продолжал: — Ты ведь знаешь Робера; просто смешно…

— Умеет Мирейль хранить тайны? — спросила Анна-Мария, взяв обеими руками маленькую ручку Мирейль и улыбаясь ей своими серыми глазами.

— Мирейль? — отозвался Жозеф. — Да она молчит даже тогда, когда нужно что-то сказать. Но если ей пощекотать пятки сигаретой, тут я не ручаюсь, тут даже за себя нельзя поручиться…

— При чем тут пятки, чудак! — Анна-Мария подскочила на стуле, и официантка тоже вздрогнула, так что даже пуговица отлетела на блузке, слишком туго облегавшей высокую грудь. Когда она, подав кофе, удалилась, Анна-Мария спросила:

— Ты знаешь Феликса, хозяина гаража?

— Еще бы: коллаборационист, который поставлял транспорт бошам. Его спас от неприятностей Лебо.

— Ну так слушай… именно о нем и идет речь. Очень возможно, что Феликс причастен к покушению…

Молодожены пообедали и, проходя мимо Анны-Марии, старались поближе держаться к ее столу, в надежде уловить хотя бы одно слово из разговора. На них нельзя было сердиться, они так скучали… Теперь, когда в ресторане остались лишь Анна-Мария, Мирейль и Жозеф, хозяева гостиницы сели за стол в центре зала — обедать.

— Нет, — подумав, ответил Жозеф, — не Феликс, бьюсь об заклад — не он. Феликс рад-радешенек, что вышел сухим из воды, и присмирел. Тут скорее дело рук Лебо. За какую нитку ни потянешь, любая приведет к нему.

— Феликс не такой уж смирный, как ты думаешь… — Анна-Мария нагнулась над столом, поближе к Жозефу, и сказала: — Я была у него…

Жозеф и Мирейль тоже нагнулись: казалось, они любуются кольцом Анны-Марии.

XXVIII

У майора Лебо — образцового отца семейства — была большая семья. Он считал, что жизнь в Париже или любом другом большом городе вредна детям и что они, так же как собаки и кошки, не могут быть в городе здоровы и счастливы. Раз уж ты обзавелся детьми, дай им возможность порезвиться на просторе, дай им свободно двигаться и дышать, а не выводи их прогуливаться, как собачонок. Поэтому майор Лебо купил именье с очень большим садом, скажем прямо — парком. Поместье находилось неподалеку от П., куда Лебо, выдавая себя за беженца-погорельца, приехал во время оккупации, то ли под своим, то ли под вымышленным именем. В ту пору люди благомыслящие не любили вмешиваться в чужие дела. В 1942 году у него было только двое детей, но с тех пор народились другие, в общей сложности их теперь было семеро. В начале своего пребывания в П. семья жила на деньги, зарабатываемые мадам Лебо — она давала уроки игры на рояле, — а сам Лебо, по его словам, занимался переводами с английского для какого-то парижского издательства. Двое старших ребят — вечно сопливые, пронырливые мальчишки — болтались по улицам П., и уже сейчас было ясно, что за люди выйдут со временем из этих восьмилетних сорванцов: ничего хорошего ожидать не приходилось. Мадам Лебо, высокая полная женщина с властным лицом — и это единственное, что в ней было властного, — отличалась спокойным и робким нравом. Только при очень большом желании ученики могли чему-нибудь у нее научиться, потому что она позволяла им во время урока хоть на голове ходить и ни в чем им не перечила.

Как могло случиться, что в один прекрасный день Лебо оказался во главе Сопротивления в П.? Никто не мог этого объяснить. С января 1944 года он, по слухам, руководил отрядами всех близлежащих маки, за исключением ФТП, да и то все связи ФТП с АС всегда осуществлялись через Лебо, лейтенанта, капитана, майора Лебо. Этот небольшого роста человечек обладал замечательным ораторским талантом, редким умением сохранять внешнюю благопристойность и самоуверенность, которая сбивала с толку самых предубежденных против него людей. Штаб его в П. помещался в здании XIII века, но посетители, которые предпочитали не привлекать к себе внимания, проходили туда через примыкавший к дому гараж. Галерея, украшенная знаменами с лотарингским крестом и освещенная канделябрами, приводила вас в благоухающий вином погреб, откуда вы поднимались по бесконечной лестнице. Наверху, перед дверью в башенку, вас встречал адъютант, а в башне перед вами представал сам Лебо, за письменным столом, на фоне лотарингского креста и необозримого пейзажа, вид на который открывался из окна. Его чересчур белый лоб, чересчур красные губы, чересчур черные волосы и глаза, взгляд которых, когда он снимал очки, казалось, заволакивала какая-то дымка, производили на ребят довольно сильное впечатление.

Если бы не несколько оплошностей, допущенных им уже после Освобождения, Лебо сохранил бы и свою легендарную репутацию, и свой престиж, несмотря на кровавое поражение при П., в котором он был целиком виноват. Это он дал приказ принять бой, когда немцы во время отступления проходили через П., хотя сброшенный с парашютом майор дал приказ отступить. Лебо обвинил майора в предательстве, а в результате плохо вооруженные макизары — их было в П. не больше сотни — встретились со значительными силами немецкой армии и были полностью уничтожены, не принеся своей гибелью никакой пользы. Войдя в город, немцы взяли прямо на улице сорок заложников и, когда город уже, казалось, успокоился, расстреляли их на большом бульваре, окаймленном платанами, у памятника павшим. После Освобождения майор Лебо у подножья того же памятника произнес пламенную речь, исторгнув слезы у людей слабонервных, а когда возле памятника поставили открытый гроб для сбора пожертвований в пользу семей расстрелянных, то деньги потекли обильнее слез. Не теряя времени, Лебо с той же целью на следующий день обложил налогом богатеев города, и в этот, с психологической точки зрения, удачно выбранный момент получил с них значительные суммы. Погруженное в траур население города П… озадаченное таким бурным натиском и решительностью, дало себе обобрать, не зная, что и думать об этом спасителе, который так дорого обошелся жителям: сперва столько человеческих жертв, а потом — деньги. Один только майор, тот, что был сброшен с парашютом, уезжая из П., громогласно предал Лебо анафеме и угрожал ему самыми страшными карами со стороны руководителей военного Сопротивления. Но майор вернулся в Париж, и о нем больше не было ни слуху ни духу. Кроме него, не подчинялись Лебо также и ФТП, потому что Лебо короновал себя главой ФФИ собственной властью, не дожидаясь представителей ФТП. Они вообще отказались иметь дело с Лебо и во время сражения в П. расположились в пятидесяти километрах ниже города, на пути следования врага, где, во взаимодействии с местными силами ФФИ, сильно досаждали немцам. Что же касается «гробовых» денег, то им, возможно, нашли применение где-нибудь за пределами П., ибо в самом П. о них никто никогда больше не слышал…

Теперь все это уже отошло в область предания. Лебо, окончательно тут обосновавшись, окончательно стал майором Лебо. События стерлись в памяти людей. Лебо умело распоряжался своим поместьем, скупая прилегавшие к нему участки, занимался сельским хозяйством, что при существовавших продовольственных трудностях кормило человека во всех смыслах. Майор Лебо располнел и имел цветущий вид, так же как все его семеро детей. Самой утомленной в семье казалась мадам Лебо. Эта женщина, высокая, статная, с властным лицом, что никак не вязалось с ее характером, по-прежнему никому в доме не перечила и считалась со всеми — с мужем, с детьми, с прислугой. Детям — старшему исполнилось шестнадцать, а младшему год — было где развернуться в доме и в саду, как того и желал их отец. Семья любила поесть, и Лебо сам проверял качество продуктов. Он был примерным отцом и образцовым мужем. Стоило мадам Лебо заикнуться, что ей чего-либо не хватает или что в доме не все исправно, как майор Лебо немедленно брался за дело. Он следил за тем, чтобы были прочищены умывальники, пришиты кольца к занавесям, смазаны дверные петли… У детей были велосипеды, самокаты, пинг-понг, лыжи, мячи, погремушки. Оба старших мальчика уже два года учились в парижском лицее и жили в лицейском интернате, и с ними там носились, как с сыновьями героя. Семья хранила патриархальный уклад, и у себя дома Лебо был неограниченным и обожаемым властелином.

Лебо вернулся домой довольно поздно: гараж Феликса находился в двадцати километрах к югу от П., а поместье — в пятнадцати километрах к северу, да еще приходилось ехать через весь город П. Дети уже спали; мадам Лебо, в пеньюаре, спустилась из спальни и села против мужа, устроившегося за большим полированным столом темно-красного дерева, где был накрыт ужин. Лебо изящно отрезал крылышко цыпленка: по вечерам он ел очень умеренно.

— Тебе дважды звонили из Парижа… Лулу сильно кашляет, надо бы завтра позвать врача… — И мадам Лебо продолжала свой доклад. — Ах да, — сказала она в заключение, — тебя больше часа дожидался лейтенант Лоран, сказал, что заедет еще раз сегодня вечером. Он в П.

Лебо несколько излишне резким движением поставил бокал.

— Удивительно, до чего ты недогадлива, Розали! Неужели не могла оставить его ночевать?

Властное лицо мадам Лебо окрасилось в цвета, предвещавшие грозу, и, сдерживая слезы, она кротко произнесла:

— Не брани меня, Альбер! Я прекрасно сознаю, до какой степени я недостойна тебя. Я всегда знала, что в один прекрасный день ты станешь великим человеком, и мне тогда не дотянуться до тебя…

Глаза ее увлажнились. Лебо взял руку Розали, погладил:

— Конечно, Розали, я предпочел бы, чтобы этот парень был у меня под боком, но плакать нечего. Слушай… Это, наверное, он.

Послышались выхлопы машины, шум нарастал, как гром…

— Вот видишь, ничего не потеряно.

Лебо встал и вышел на крыльцо. Действительно, из машины выскочил лейтенант Лоран и с присущей ему суетливостью взбежал по ступенькам крыльца.

— Я в отчаянии, что вам пришлось дожидаться меня, — сказал Лебо. — Вы ужинали? Хорошо, в таком случае пройдемте прямо в кабинет.

Розали исчезла, они остались одни в огромном кабинете, достойном директора банка или председателя правления крупного торгового дома.

— Приступим прямо к делу, — сказал лейтенант, бросая перчатки в пилотку. — Я снова виделся с генералом де Шамфором. Замечу в скобках: он потерял мать и очень горюет. Мне даже с трудом удалось заинтересовать его волнующими нас вопросами. Все время, пока мы беседовали с ним, он явно думал о чем-то другом. Мать многое значит в жизни человека, даже пожилого, даже генерала. Впрочем, де Шамфор еще хорош собой, очень, очень хорош, именно такая внешность, какая нам нужна для представительства…

Лебо играл очками, не поднимая глаз.

— Несомненно… Если генерал полностью согласен с нами, то он для нас — крупный козырь; но позволю себе заметить, что он легко может стать и помехой.

— Беру это дело на себя. — Лейтенант казался совершенно уверенным в своих силах. — Его не так уж трудно поймать на удочку католицизма, традиции, морали…

Лебо улыбнулся, показывая мелкие жемчужные зубки, — зубы совсем уж неприличные для мужчины.

— Вы, кажется, сделались психологом, лейтенант?

— Я всегда им был, друг мой, просто работа, недосуг…

Без всякого перехода Лебо снова заговорил серьезным тоном:

— Связались вы наконец с теми людьми с аэродрома?

— Нет еще…

В ответ на нетерпеливый жест Лебо лейтенант повысил голос:

— Я бы попросил вас, майор… вы хотите, чтобы все делалось в одно мгновение! Я и так работаю за десятерых… У меня, правда, есть на примете один помощник… Вы, вероятно, знали Ива де Фонтероль? Его звали тогда лейтенантом Жераром и он был сброшен где-то поблизости…

— Жерар? Конечно, знаю. У меня с ним были одни неприятности. Для начала он дал ФТП схватить себя за горло… Потом смылся в Париж из-за какой-то бабенки. Ветрогон этот лейтенант!.. — Лебо осекся. — Что с вами?

Лоран что-то искал в карманах, в портфеле, и стремительность его движений напоминала вихрь, пронесшийся в листве деревьев.

— Я ищу письмо Ива к вам… Куда я мог его девать? Ага, вот оно, нашел!

Лейтенант держал письмо, словно пойманную бабочку. Лебо надел очки, развернул письмо, прочитал его, снял очки.

— Согласен, — сказал он.

— Да? Так прислать его к вам?

Лебо ответил не сразу. Он встал со своего председательского кресла, почти что трона, прошелся по пушистому ковру густого красного цвета.

— В конце концов, — прервал он молчание, — пусть лучше он, чем кто-нибудь другой. В конце концов прошлое, то, что было вместе пережито, связывает людей… Перейдем к очередным делам. На чем мы остановились?

И, увидев, что Лоран вытащил записную книжку, Лебо остановился перед ним:

— Неужели вы все записываете! Какая неосторожность!

— Да не будьте вы таким придирчивым, Лебо, — отозвался лейтенант и закачался, как тростник на ветру. — Бросьте разыгрывать из себя вождя, мне это наконец надоело. Намерены вы слушать или нет?

Лебо обошел огромный стол и уселся на свой трон. Лицо его стало густо-розовым.

— Я вас слушаю, — сказал он.

— Мне удалось, — сказал лейтенант, — пристроить у генерала все остатки сброшенного с парашютами оружия, а это немало. В его замке имеется обширное подземелье с выходом в пятистах метрах, прямо в поле… Оружие более позднего поступления вывезти труднее: оно у нас есть, но таскать его повсюду…

В знак согласия Лебо кивнул головой.

— Трудно вывезти и трудно спрятать, — отозвался он. — Сегодня я виделся с одним человеком, который решительно отказался хранить оружие у себя, хотя и обязан мне всем, хотя это и в его собственных интересах… я, конечно, вразумлю его, но поддается он туго. Сколько времени вы предоставите мне?

Лейтенант, скрестив ноги, откинулся в кресле и тут же снова выпрямился:

— Неделю… идет?

— Надеюсь…

— Нет. — Это «нет» прозвучало так, словно лейтенант произнес его всем телом. — Нет, мне нужна уверенность, твердая уверенность… Вы себе представляете: у меня на руках грузовик с оружием — и некому его принять! А жандармы и полицейские как с цепи сорвались. На всех мостах останавливают машины и обыскивают их — как бы кто не провез десяти литров вина или десяти килограммов муки… Вы представляете себе всю опасность? Что они скажут, если вместо товаров черного рынка найдут оружие, принадлежащее армии…

— Не беспокойтесь, я все улажу, гарантирую вам… Скажите лучше, когда вы надеетесь повидать людей с аэродрома?

— Завтра-послезавтра.

— Прекрасно, прекрасно, прекрасно… Видите, как все отлично складывается. По-моему, просто великолепно. Пойдем пропустим по стаканчику. У вас есть где остановиться в П.? А то вы всегда желанный гость у нас, на вилле…

Лебо встал и открыл дверь в столовую.

— С удовольствием приму ваше приглашение, если не буду вам в тягость. Гостиницы в П. отвратительные. А виллу вы себе, Лебо, обставили на славу!

Он рассматривал столовую: тяжелая мебель красного дерева, на стенах картины — большая башня в П., горный пейзаж, девушка, греющаяся на солнце…

— Устраиваемся понемногу… — Лебо огляделся, медленно и осторожно откупоривая бутылку шампанского. Он действовал так умело, что его можно было принять за официанта. — Многое привезено мною из Швейцарии: я недавно там побывал.

— Да что вы!

Пробка выскочила с приличествующим шумом, и бокал Лорана наполнился белой пеной.

— Что тут удивительного?.. Достаточно холодное?.. Почему моя поездка в Швейцарию произвела на вас такое впечатление?..

Майор и лейтенант относились друг к другу явно неприязненно.

— Прекрасное шампанское, — ответил лейтенант и поставил свой бокал. — Вы знаете, что даже генерал де Шамфор в курсе ваших поездок в Швейцарию. Ему сообщили, что вы спекулируете валютой, и он поставил передо мной вопрос ребром… Генерал крайне щепетилен в подобных вещах… Если позволите дать вам совет, дорогой майор, ограничьте свою, с позволения сказать, деятельность.

Лебо побагровел.

— Генерал не более щепетилен, чем я сам, — ответил он. — Я езжу в Швейцарию, как ездят туда все, а от клеветы я так же не застрахован, как всякий другой.

— Дай-то бог! — Лейтенант встал. — С вашего позволения — пойду спать, я сегодня проделал пятьсот километров. Мне бы не хотелось, чтобы мои советы показались вам обидными, ведь мы соратники по оружию…

XXIX

Селенье Кремай находилось в каких-нибудь пяти километрах от гаража Феликса. Большое селенье, где имелся даже кинозал, который одновременно служил залом для проведения празднеств и собраний, гимнастическим залом и т. д. и т. п… Так же, как и селение, возле которого находился гараж, Кремай стоил того, чтобы его посещали туристы, но они никогда здесь не появлялись, да и сами жители Кремая стали постепенно разбегаться, бросая свои разрушавшиеся дома. Но главная улица, которая пересекала селение, была по-прежнему оживленной и процветала. Здесь стояла нарядная, заново отделанная мэрия, расположились кафе, бакалейные лавки, аптека… Однако сад в конце улицы, — это был общественный сад, — с запертыми воротами, на которых висела цепь с большим ржавым замком, напоминал скорее заброшенное кладбище; листва и колючий кустарник так разрослись, что стоявшего в центре памятника не было за ними видно, и только старожилы могли бы сказать, кому он поставлен и по какому поводу… За садом находилась церковь, а если пройти несколько шагов по соседней улице, то выйдешь на странную квадратную площадь, похожую на бассейн, из которого выпустили воду: к ней вели четыре каменных ступени во всю ширину площади. Этот бассейн с сырым, зеленым от травы дном был окружен старинными особняками. Плющ, лепившийся к каменным стенам, одевал облупленные корпуса домов в зеленые рубища, а перед окнами с выбитыми стеклами сушилось белье. Если же, продолжая прогулку, вы углублялись в узкие, как щели в паркете, улочки, то они выводили вас к той части селения, где постройки раскрошились, точно сломанный зуб, превратились в беспорядочное нагромождение камней, стены стояли без крыш, кое-где пробивалась трава, там же, где крыши еще сохранились, они, согласно здешнему архитектурному стилю, не нависали над стенами домов, и казалось, что это не дома, а глухие крепостные стены.

Булочная Бувена находилась в хорошо сохранившейся части селения, неподалеку от мэрии. Несмотря на воскресный день и спущенную белую штору, дверь не была заперта на ключ. Анна-Мария толкнула ее и оставила приоткрытой, чтобы не замолк колокольчик… Полки в лавке были пустые, шторы смягчали дневной свет, и чашки весов чуть поблескивали, как два тусклых солнца. Из внутренней двери появился мужчина без пиджака, в домашних туфлях и с газетой в руках. У него были густые, свисающие вниз, рыжеватые с сединой усы и сутулые плечи уже не молодого человека…

— Что угодно? — ворчливо спросил он, но тут же, увидев за спиной Анны-Марии Жозефа, добавил: — Входите, входите, пожалуйста…

Они прошли на кухню. Пожилая женщина с вязанием в руках сидела у окна. Печка погасла, всюду был такой порядок и чистота, словно в доме никто и не жил.

— Входите, пожалуйста, — повторил старик и приподнял занавеску, заменявшую дверь.

Женщина отложила вязанье и молча последовала за гостями. Они очутились в столовой с квадратным столом и буфетом. На полу поблескивал линолеум в цветочках. На круглом столе об одной ножке стоял радиоприемник, накрытый салфеточкой, а на радиоприемнике — увеличенная фотография военного.

— Я его сразу узнала, — остановившись перед снимком, проговорила Анна-Мария.

— Вы его знаете? — спросила мать, бледная, как непропеченный хлеб.

— Да, прекрасно знаю, ведь он снабжал наше маки. Я виделась с ним чуть ли не ежедневно.

Старый булочник, грузно опустившись на плетеный стул, ничего не сказал, не задал ни одного вопроса.

— Это Барышня, — объяснил Жозеф.

— Я так и думала, — ответила мать.

— Его вызволят…

Анна-Мария постаралась произнести эти слова как можно увереннее.

— Как знать! — отозвался отец.

Мать вынимала из буфета стаканы.

— Я была в тюрьме и видела его через глазок. Он неплохо выглядит, — не сдавалась Анна-Мария.

Стаканы на подносе, который мать ставила на стол, тихонько звякнули.

— Что он делал? — спросила она.

— Ничего. Его поместили с уголовными. Он сидел на земле и ни с кем не разговаривал.

Отец внезапно всхлипнул, густые усы, как губка, сразу впитали слезы. Мать наливала вино.

— Успокойтесь, — сказала Анна-Мария, — им придется его выпустить… Дело уже и сейчас нашумело, а ведь это только начало… Но чтобы эта большая беда обернулась нам всем на пользу, нужно сообразить сперва, откуда она на нас свалилась…

Родители Робера молчали. Отец заерзал на стуле.

— Барышня хочет сказать, что нужно узнать, кто свалил это дело на Робера… — пояснил Жозеф.

Он сидел очень прямо, правая рука на правом колене, левая — на левом, совсем как древняя статуя фараона.

— Мы ничего не знаем, — сказал отец.

Все молча выпили розового вина. Что напоминал Анне-Марии этот дом, слишком тщательно прибранный, где каждая вещь стояла на своем месте, — пустой, словно необитаемый дом? Он вызывал в ней странное, уже когда-то испытанное чувство… Анна-Мария пыталась вспомнить… Словно лицо человека, которого она где-то видела, но чье имя забыла… Ах да! Камера смертников в тюрьме Френ… И этот дом тоже готов был принять неизбежное.

Булочник проводил их до дверей; в его морщинах еще блестели слезы.

— Что делать? — спросила Анна-Мария на улице. — Бедные старики ничем нам не помогут: они так боятся навредить Роберу, что от них все равно ничего не добиться.

— А если повидаться с кюре? Он все сделает, лишь бы помочь Роберу.

Улица была пустынна, лавки закрыты, и жара невыносимая, не улица, а поток расплавленной лавы. В одном из переулков стояла, сверкая новизной, машина фисташкового цвета.

— Это машина Лебо, — сказал Жозеф. — Что он здесь делает?

— Мне не хотелось бы с ним встретиться… — Анна-Мария ускорила шаг.

— Он нас уже все равно видел… А не он, так кто-нибудь другой… Ему, вероятно, донесли: «Здесь Жозеф с какой-то дамой. Они заходили к Бувенам…» Сюда, Барышня, так ближе…

Они обогнули похожий на кладбище общественный сад: Перед ними во всем своем великолепии предстала старинная церковь с арками и пилястрами, с квадратной двухэтажной и двухсветной колокольней. Священник жил в пристроенном к церкви крыле; на окнах с выгнутыми решетками белели муслиновые занавески. Жозеф постучал в дверь; они подождали, никто не ответил, но дверь была только притворена, и они вошли; камень, везде камень, как снаружи, так и внутри. Сверху, через перила прекрасной лестницы, свесилась седая растрепанная голова.

— Что вам? — крикнула женщина.

— Могу я видеть господина кюре? — спросила Анна-Мария.

— Нет!.. А откуда вы? — крикнула женщина.

Тем временем из глубины дома донесся другой голос: «Что там такое, Люси?» — и вслед за первой женщиной появилась вторая.

Вторая оказалась не такой седой, с гладко зачесанными назад волосами и в ниспадавшей до полу широкой юбке.

— Можете проверить! Нет его! — сказала первая.

— Что вам? — перегнувшись через перила, спросила теперь вторая; растрепанная тем временем исчезла.

— Мы хотим повидать господина кюре, — повторила Анна-Мария.

— Его нет. А что вам от него нужно?

— Мы по личному делу. Когда можно его застать? Мы здесь проездом.

— Он ушел. У него приемных часов нет…

Она отвечала так свирепо, что Анна-Мария едва удержалась от смеха. Смешно, чего она так сердится без причины!..

— Что же вы нам посоветуете? — заискивающе спросила Анна-Мария.

— С какой стати я буду вам советовать? — закричала женщина.

— Вы правы, мадам, — проговорила Анна-Мария. — До свиданья, мадам, благодарю вас, мадам…

— Приходите часам к восьми! — донеслось до них, когда Жозеф уже закрывал дверь.

— Ну и стерва! — сказал он, не оборачиваясь. — Не подобает кюре держать в доме цепных собак, которые норовят схватить человека за икры.

На Анну-Марию напал безудержный смех.

— Веселого мало, — сказала она, успокоившись, — и все это вовсе не смешно. Просто у меня нервы разыгрались. Несчастные старики, жара… Единственное, чего я добилась своей поездкой, — попалась на глаза Лебо! А он непременно сделает выводы из моего присутствия здесь…

Автобус приходил только вечером. Они вошли в кафе; несмотря на воскресенье, в длинном зале почти никого не было. Анна-Мария залпом выпила стакан отвратительного виши: такой минеральная вода бывает только в глухих местечках. Оба молчали, отгоняя мух и поглядывая на часы… Когда в кафе вошел мужчина в светлом пиджаке, Анна-Мария тут же узнала его, хотя видела всего раз — года два назад, да к тому же в военной форме. Но как не узнать эти очень черные волосы и брови, очень розовые щеки, очень белый нос и жемчужные зубки между пунцовыми губами? Слишком просторный для его щупловатого тела, удобный, светлый пиджак эффектно сидел на нем, а светло-коричневые ботинки плотно облегали маленькие ноги… Он направился прямо к Анне-Марии.

— Простите мою вольность, мадам, — сказал он, — но мне бы не хотелось, чтобы Барышня, вернувшись в наши края, подумала, что ее здесь не узнают и встречают без должного уважения.

— Познакомьтесь… Это мой друг, Жозеф, — сказала Анна-Мария, и майор Лебо пожал руку Жозефу.

Он устроился за их столиком, произнес несколько цветистых фраз и предложил Анне-Марии, «если она без машины», отвезти ее в П… Ему по дороге, но если бы даже он ехал в противоположную сторону, он был бы в восторге, он счел бы своим долгом и так далее…

— Что ты собираешься делать, Жозеф?

— Побуду здесь, переночую у приятеля… Нет, оставь, Барышня…

Жозеф вытащил кошелек.

— Будьте так любезны, — сказал Лебо в машине по дороге в П., — окажите мне честь поужинать сегодня у меня. Жена будет счастлива познакомиться с вами, она столько о вас слышала.

— С удовольствием, — ответила Анна-Мария. — Только как я потом доберусь до П.?

— Ну что вы, я вас отвезу! Если только вы не предпочтете переночевать на вилле.

Анна-Мария согласилась поужинать у Лебо, хотя сама сознавала, что ею руководит нездоровое любопытство… «А в общем, неплохо бы узнать, — подумала она, — что у него на уме, это могло бы помочь Роберу».

Лебо оказался не слишком опытным шофером и вел машину неровно, рывками, часто тормозил, — гудел, так что когда он притормозил перед гаражом Феликса, это могло показаться вполне естественным.

— Завидую вам, что вы парижанка, — говорил Лебо. — Я обожаю деревню, но временами на меня нападает тоска по родному Парижу. Когда я учился, я жил там в студенческом квартале…

— Вы окончили Нормаль?[53]

— Откуда вы знаете?

— Я не знала, да и откуда мне знать? Просто угадала… Сама не понимаю, почему…

Лебо был задет и смущен: ему хотелось, чтобы его принимали за бывшего студента высшего учебного заведения, выпускающего дипломатов, он считал, что скорее похож на посла, чем на преподавателя… «Почему я догадалась, что он окончил Нормаль? — спрашивала себя Анна-Мария. — В нем есть что-то от бывшего учителя. У людей, окончивших Нормаль, никогда не перестает работать голова. Но иногда она работает плохо».

Они пересекли весь город П., тихий, безмолвный. На площади, где находился «Отель Модерн», — люди, машины, звонки, извещающие о начале сеанса кино, ярко освещенное, переполненное кафе… Сразу же за площадью машину поглотила мгла пустынного бульвара с двумя рядами платанов. Налево — старые, окруженные садами особняки уже погрузились в ночной мрак, направо — поросший травою отлогий спуск отсвечивал последними лучами заката. Машина выехала из города и теперь, катила по дороге, прямой и узкой, как луч, натянутый на дугу радуги. Лебо ускорял ход, желая показать, на что способна его машина; минут десять спустя они уже въезжали в парк и, круто обогнув небольшую рощицу, остановились перед виллой.

За столом, кроме Лебо, его жены и Анны-Марии, никого не было. Старшие мальчики уехали на футбольный матч в П. и остались там ночевать. Младшие уже поели, и теперь их укладывали спать в детской, на втором этаже. Ужин оказался настоящим пиршеством. Подали четыре сорта вина, и как Анна-Мария ни отнекивалась, ей пришлось отведать каждого. Кровь бросилась ей в голову, ноги отяжелели, ей хотелось поскорее очутиться в постели, но приходилось дожидаться конца ужина, вечера, беседы… К счастью, Лебо говорил без умолку. Он вспоминал приближение немцев, защиту П. макизарами, Освобождение. И все это без тени смущения. Подозрительно? Анна-Мария не спорила, не мешала Лебо плести небылицы… Время от времени мадам Лебо робко говорила: «Вы ничего не едите, мадам…» — и горничная в переднике с фестончиками снова подавала то или другое блюдо… Но когда Лебо принялся разглагольствовать о «героическом Рауле Леже», Анна-Мария почувствовала какой-то толчок в сердце, и это разом привело ее в чувство.

— Знаете ли вы Робера Бувена из отряда Рауля Леже? Он заведовал снабжением и был нашим «почтовым ящиком».

— Ну как же! — воскликнул Лебо. — Он служил в разведке; Робера завербовал его двоюродный брат — один из наших связных в Марселе. Но от Бувена мы видели немного пользы.

— Мне не известно, был ли Робер полезен разведке, но нам — очень. До сих пор не знаю, как он попался… Мой друг Жозеф — вы его только что видели — сказал мне, что в гестапо Роберу вырвали ногти на ногах, но он никого не выдал… Сколько во Франции таких героев, маленьких людей, которые живут, словно ничего не случилось, а на самом деле каждому из них надо было бы воздвигнуть памятник.

— Совершенно верно! — воскликнул Лебо. Слушая Анну-Марию, он всячески старался выразить волнение и восторг. — А поглядеть на этого Робера… Никогда не поверишь, что он способен ну решительно на все… Пучеглазый, нос картошкой… Но когда он вышел из гестапо, полумертвый, он все-таки бросил службу в разведке: испугался!.. Лично я с тех пор ни разу его не видел…

Он давал ей понять, что Робер работал в БСРА и что он бросил работу из трусости.

— По-моему, вы перепутали все даты: гестапо захватило Робера в мае тысяча девятьсот сорок четвертого, гораздо позже гибели Рауля, а работал он с нами с тысяча девятьсот сорок третьего года, — сказала она. — Его схватили не как агента БСРА, а как ФТП. Он не бросал БСРА из трусости.

— Возможно… Деревня — это все равно что Париж: в Париже, если ты живешь у Орлеанских ворот, а знакомый твой на бульваре Шапель, вы уже не встречаетесь, хотя, кажется, чего проще сесть на метро и доехать. Здесь деревни расположены в десяти — пятнадцати километрах друг от друга — в сущности, совершенный пустяк, обыкновенная прогулка, — и все-таки вы можете десятилетиями не встречаться!

Казалось, Лебо ничего не знал об аресте Робера. А между тем дело Бувена не сходило со страниц местных газет. «Так, значит, Робер был в БСРА и бросил эту работу…» — думала Анна-Мария.

— Я навестила родителей Робера, — сказала она, — на них больно смотреть!..

— Да, печальная история, — произнес Лебо совершенно естественным тоном, не прикидываясь, что не знает, о чем идет речь. Просто он не сразу заговорил об этом, но почему? — Да, родителям тяжело…

— Но никто не поверит, что Робер способен на убийство! — сказала она.

— Я не согласен с вами, мадам. — Лебо чуточку откинулся назад и снял очки, словно готовясь долго излагать свои мысли. — Этот парень доказал, насколько неограниченны его возможности. Мне незачем говорить, что я делаю все необходимое, чтобы вытащить его из этой истории, хотя не знаю еще, кто прав, кто виноват. Я считаю своим долгом помогать всем, кто находился под моим командованием!.. Даже Тото, уж на что головорез и, между нами говоря, бузотер, но даже он имеет право на мою помощь. Оба они честно послужили родине… Я хочу как следует разобраться в их деле…

Возможно, он говорил искренне. Во всяком случае, для нее он слишком крепкий орешек. Анна-Мария переменила тему разговора. Они заговорили о другом… Из парка, сквозь раскрытые окна доходило теплое, ласковое дыхание ночи. Лебо предложил пройтись.

— В Париже вы этого лишены, — сказал он, когда теплый сумрак окутал их.

Мадам Лебо не пошла с ними: она поднялась к детям. Шли молча. Свежий ночной воздух касался разгоряченной головы Анны-Марии, разгонял ее невеселые мысли. Какие черные козни замышлял этот бахвал, идущий рядом с ней, и как можно надеяться переделать мир, когда существуют люди, которые, используя высшие человеческие добродетели, оборачивают их против самих же добродетелей? Порыв ветра пронесся в воздухе, засвистел в деревьях, словно сама природа содрогнулась от такой мысли. Анна-Мария настолько забыла о присутствии Лебо, что отпрянула, когда он взял ее за руку.

— Я испугал вас? Здесь канавка, не упадите…

Теперь они шли под низким зеленым сводом листвы, где за день, словно в запертом сундуке, скопился знойный воздух. Когда они вынырнули из-под свода, вместе с ними оттуда вылетели летучие мыши, эти чайки ночи… Появились высокие деревья, а за ними — поляна. Так ли хорош этот парк при дневном свете? Впрочем, возможно, они уже в поле. Должно быть, они вышли из парка, а она и не заметила. Поля, идущие чуть-чуть под уклон, луна высоко в небе — словно тусклая лампочка с противовесом, подтянутая под потолок. Под огромным небосводом голос Лебо вдруг приобрел совсем иной оттенок, стал звонкий, торжественный…

— Мы поставили камень на том месте, где погибли Рауль Леже и шофер Альбер. Мы подходим туда…

Анне-Марии показалось, что голос Лебо все усиливается, словно он говорит в рупор. «Мы подходим туда, — звучал в ней этот голос, — мы подходим туда…»

Обширные, к горизонту чуть закругленные поля, — видно, недаром говорят, что земля круглая, — были прорезаны дорогой, обсаженной платанами. Анна-Мария и ее спутник перепрыгнули через канавку и пошли по этой прямой, словно натянутая струна, дороге, платаны по обеим ее сторонам росли настолько ровными рядами, что стань за любым деревом, и все другие исчезают, точно накладываются одно на другое.

— Мы подходим туда… — гремел мощный голос.

Одного платана справа не хватало, и сквозь просвет виднелись все те же поля, уходившие вдаль до самого горизонта, а над ними небо, как решето — столько на нем было звезд. На том месте, где не хватало платана, стоял надгробный камень, округлый вверху. Лебо направил на него луч электрического фонарика, осветив надпись:

Здесь 15 февраля 1944 года пали

Рауль Леже,

Альбер Соже,

бойцы ФТП, погибшие за Францию

Лебо погасил фонарик, и камень исчез, словно его никогда и не было. Платаны вздрогнули.

— Будет дождь, — сказал Лебо, — возможно, не этой ночью, но завтра наверняка. Видите, луна окружена кольцом.

Значит, по этому самому полю она ползла, волоча раненую ногу. Там, в глубине, у самого горизонта должен стоять шалаш, и, возможно, за тем платаном, которого теперь нет, она пряталась, стреляя по жандармам. Анна-Мария и Лебо вернулись домой по дороге, минуя поле. Мадам Лебо дремала в кожаном кресле, ярко-желтом, как новые башмаки.

В великом покое ночи шум машины воспринимался как нечто непозволительное, будто во всей Франции не спали только они одни. Хозяин гостиницы, в пижаме, открыл дверь. Он с любопытством посмотрел на Лебо и, видимо, не одобрил вкуса мадам Белланже…

— Благодарю вас за этот вечер, — сказала Анна-Мария. — Я его не скоро забуду…

— Очень рад… Если вы еще погостите в П., приходите к нам запросто обедать или ужинать. Если же вам что-нибудь понадобится, смело располагайте мною. Я пользуюсь здесь некоторым влиянием; сколько я ни возражал, из меня все-таки сделали легендарную личность, которой ни в чем не отказывают… Так что, пожалуйста, пользуйтесь, даже злоупотребляйте этим.

Очутившись наконец в кровати, Анна-Мария подумала, что человеческие силы беспредельны. Милосердный сон прервал эту пытку.

XXX

Анна-Мария выехала из П. еще засветло, ей не хотелось привлекать внимание ночной прогулкой на велосипеде. Они с Жозефом уговорились встретиться в горах, на заброшенной ферме, прятавшейся в складках холмистой местности. Оба они прекрасно ее знали: отряд Рауля стоял на ферме, пока не подыскал более подходящего места.

— Похоже, что, с тех пор как маки перебралось отсюда, на ферму никто не заглядывал, — сказал Жозеф.

Они сидели на больших камнях, спиной к дому, и ждали наступления темноты или хотя бы сумерек. Но солнце цеплялось за небо, за ветки темной сосны с откинутой назад лохматой гривой. Маленькая башня перед ними — колодец, а вон там, направо — сарайчик, в котором они когда-то хранили картофель. Да, теперь все это уже «когда-то»…

— Ты уверен, что в гараже никого нет?

— Уверен. Я видел, как он уехал на грузовике. Механик сошел в Кремае.

— А жена?

— Жена с обоими ребятишками на ферме, у родителей. Должно быть, не любит оставаться одна в гараже.

— Все-таки я сомневаюсь. Уж очень все это дико… — Анна-Мария вздрогнула. — По-моему, мы просто дураки, что поверили…

У Жозефа был вид человека, которого в чем-то уличили, смущенный и сердитый одновременно.

— Сын Болье — трепач, — сказал он, — это точно… К тому же он был пьян. Но все же такого он не мог выдумать. Сначала он приставал ко мне: «Ты меня не любишь, Жозеф… За что ты меня не любишь?..» А потом все и выложил. Слышала бы ты, как он орал! В кафе, в воскресенье! И никто не обратил внимания… Кроме Джекки. Ты ведь знаешь Джекки… Он посмеивался, но, уверяю тебя, мотал себе на ус… Да, времена меняются… Парень во всю глотку орет посреди кафе: «Грузовик был набит оружием, спрятанным под соломой, собственными глазами видел… У Феликса из петеновской милиции склад оружия, ручаюсь тебе!» — и никто не обращал на его крик ни малейшего внимания.

— Ну что ж! Пошли, что ли? Ввязались мы с тобой в историю, нечего сказать… Велосипед я оставлю здесь.

Они поставили велосипед в прихожей уже погруженного в полутьму дома. Из-под ног Анны-Марии выкатилась пустая консервная банка, и старый котелок прогудел, как барабан. На небе едва проступала луна и редкие звезды. День никак не хотел сдаваться. Они поднялись по каменистой тропинке, вышли из ложбины, где пряталась ферма, и пейзаж развернулся перед ними во всю ширь. Жозеф шел впереди, перепрыгивая с кочки на кочку. День догорал, и к гаражу Феликса они добрались одновременно с ночью.

Легко раздвинув два ряда колючей проволоки, они проникли на пустырь, где были свалены разбитые машины. Жозеф взял Анну-Марию за руку и, лавируя между скелетами машин, провел ее к черной громаде дома. Он видел в темноте, как кошка.

— Болье говорит, что, кроме чердака, ему негде сложить… Другого места нет, — прошептал он. — Осторожно, Барышня, вот лестница…

Лестница, которую на днях заметил Лебо, все еще была прислонена к слуховому окну. Они замерли и несколько мгновений прислушивались; вокруг стояло безмолвие летней ночи, когда кажется, потрескивает сам воздух, высохший, перегретый воздух.

— Если что где зашевелится, — шепнул Жозеф, — тряхни лестницу.

Он мигом вскарабкался по прислоненной к слуховому окну лестнице — ловкий, как обезьяна… Сверху до слуха Анны-Марии донеслось крепкое словцо. Что случилось? Должно быть, стукнулся обо что-нибудь. Затем белая рубашка исчезла. Запрокинув голову, Анна-Мария ждала. Сердце у нее бешено колотилось: а вдруг кто-нибудь придет?.. Лестница слегка задрожала, она увидела белую руку Жозефа. Что ей делать? Анна-Мария подобрала юбку и тоже полезла наверх.

«Оно здесь!» — послышался возбужденный шепот Жозефа, когда Анна-Мария была еще только на полпути. Она добралась до верха, и горячая рука Жозефа втащила ее на чердак. Там стояла кромешная тьма, в нагретом воздухе так сильно пахло скошенным сеном, что даже неприятно становилось. Жозеф чиркнул спичкой:

— Только бы не поджечь домишко… А черт! Обжегся! — Он отшвырнул спичку и зажег другую. — Иди… Только тихонько, вдруг внизу кто-нибудь есть…

Чердак был почти доверху набит сеном. Жозеф передал спички Анне-Марии; она светила, а он раздвигал сено: показались черные костыли автоматов.

— Полно! Полным-полно! Все сено нашпиговано… По-моему, здесь не меньше двух тонн… — шептал он.

— Идем отсюда, — сказала Анна-Мария.

Ей хотелось только одного — уйти! Но Жозеф рылся и, запуская руки в сено, вытаскивал гранаты, револьверы.

— Эх, сволочье! — ругался он. — Эх, сволочье!

Анна-Мария потянула его за руку.

— Иду, иду…

Они соскользнули с лестницы, промчались по пустырю, пролезли под колючей проволокой… Еще несколько сот метров они бежали во весь дух, потом Анна-Мария остановилась, прижав руку к сердцу… Теперь они спокойно зашагали по тропинке, которая шла сперва вверх, а затем спускалась к заброшенной ферме. В ложбине, где она пряталась, застоялся неподвижный воздух знойного дня… Анна-Мария и Жозеф присели на большие камни, прислонившись к полуразвалившейся стене. Им нужно было передохнуть, собраться с мыслями.

— Ну, а дальше что? — спросила Анна-Мария. — Что мы можем сделать? Теперь я уверена, что покушение — дело их рук, но как, по-твоему, это доказать? Можешь ты мне объяснить, зачем ему склад оружия?

— Чтобы стрелять в нас! Очень просто! Для гражданской войны, вот для чего!..

Каждый раз, встречая подтверждение тому, что она считала лишь собственным бредом, Анна-Мария испытывала потрясение.

— Но если мы заставим следователя заинтересоваться складом оружия — может быть, он все-таки выпустит Робера и Тото?

— Нет, — ответил Жозеф, и голос его жестко прозвучал в темноте. — Раз в дело замешаны Феликс и Лебо, надеяться не на что. Напиши полковнику Вуарону, Барышня, он знает, что предпринять, а мы, сама понимаешь, не можем разобраться, мы только все дело угробим, да еще заодно и Робера… Ох и разочарован же я, Барышня, и разочарован же я…

На этот раз «разочарование», по-видимому, относилось к жизни вообще.

Оба уныло и грустно молчали.

— Поздно уже! — сказала Анна-Мария.

Они вытащили велосипед, молча добрались до дороги. Жозеф посадил Анну-Марию на раму; нельзя сказать, чтобы это был удобный способ передвижения. Когда Анна-Мария позвонила в гостиницу, было уже совсем поздно.

Хозяин гостиницы, в пижаме, открыл ей и, увидев Жозефа, решил, что эта женщина — просто истеричка!

XXXI

В Париже все было закрыто на летние каникулы. Белые квадратики на опущенных шторах сулили в сентябре открытие нового сезона. Толпа на улице состояла из сирот, из людей, которых принесли в жертву, которые работают, в то время как другие сибаритствуют на песке пляжей, в тени леса, на траве лугов… Летние, какие-то ненастоящие газеты в утешение парижанам писали только о дрожащих от холода туристах, мокнущих под дождем курортниках, твердили о дороговизне гостиниц и о том, как повезло тем парижанам, которые спокойно сидят у себя дома. Мирная конференция все тянулась и тянулась, время от времени громогласно заявляя о себе серией приемов в посольствах и министерствах.

Франсис — первый любовник — и Жако сидели на террасе «Юнивера», на площади Комеди Франсез. Довоенных деликатесов здесь не подавали, но, по крайней мере, на вас не косились, если вы отказывались от суррогатов и не желали пить вин, не соответствовавших своим этикеткам. Возбужденные внезапным появлением солнца, которое летом 1946 года было таким же редким гостем, как золотые луидоры, люди непрерывным потоком текли мимо кафе.

— Мы — забракованный товар, — заговорил Франсис, он был не в духе после неудачной репетиции. — Все в отпуску, ни одной собаки в Париже не осталось! Люсетта уехала развлекаться в Швейцарию; я не знаю даже, где мне питаться, все рестораны закрыты. …Ну, а ты, как ты живешь? Тебя совсем не видно…

— Работы много, дружище, не управиться… А сейчас прибавилось еще одно затруднение: мне необходимо съездить к Анне-Марии выяснить, что с ней, она по неосторожности впуталась в какую-то неприятную историю… А у меня, как на грех, ни минуты времени…

— Любовника завела? — насмешливо спросил Франсис.

— Опять ты за свое! За что ты на нее сердишься, чем она тебе досадила? Возможно, она и завела любовника, но тогда я бы не сказал, что она впуталась в неприятную историю… Представь себе, она напала на след чего-то, на мой взгляд, очень интересного, но чрезвычайно опасного…

— Так она и написала тебе?

— Да, написала, а с ней это бывает не часто… Она в П… По-моему, поехала туда, чтобы вспомнить былое, это своего рода паломничество… Гибель Рауля Леже ее потрясла. Этот парень был злым гением всех женщин. До сих пор неясно, какую роль он сыграл в самоубийстве Женни… Анна-Мария была очень близка с ним. Если бы ты видел ее после смерти Рауля! Так вот, она вернулась в тот самый поселок, когда там произошел один из тех случаев, каких сейчас во Франции немало; только на этот раз все развернулось у нее на глазах и в поселке, где она всех знает… Она встала кому-то поперек дороги, и боюсь, как бы ее не раздавили. Ведь и мне этот уголок хорошо знаком, там есть люди, примазавшиеся к Сопротивлению и готовые на все…

— Странная женщина, — задумчиво произнес Франсис… — Она и в самом деле меня раздражает. Эта примерная мать семейства, мещаночка с улицы Рен, периодически превращается в женщину без страха и упрека и орудует автоматом! Меня она раздражает.

Жако смотрел в окно, на лице его застыло какое-то неопределенное выражение… Он думал об отношениях между людьми, о том, что чужая душа — потемки, да и не только чужая… Франсис — красивый парень, ничего не скажешь, очень красивый… Было ли что-нибудь между ним и Аммами в ночь иллюминации?.. Так он никогда и не узнает. Анна-Мария… ее внимательные и спокойные глаза, контраст между необычайно тонкой талией и грудью… Да, да, именно этот контраст… Прежде он никогда об этом не думал…

— Тебя она раздражает, — сказал он. — Но, во-первых, откуда ты взял, что она стреляет из автомата? Да ничего подобного… Вся беда в том, что стреляют другие: люди, которые не желают сложить оружия, хотя перед ними уже нет врага. Их-то и используют, можешь не сомневаться. Что прикажешь делать с теми, кто не хочет больше служить по канцеляриям? Это большая трагедия — люди, которые вдруг поняли самих себя, поняли, кто они такие… Теперь они воображают себя крестоносцами… Чтобы не умереть с тоски и показать себя, им во что бы то ни стало требуется крестовый поход. Какой именно предлог им для этого подсовывают — поговорим в другой раз… — Он взглянул на часы. — Но вернемся к Аммами… Она словно зрачок, который расширяется и сужается автоматически, в зависимости от освещения… Сколько ей ни тверди, что где-то рядом горит свет, она не реагирует. У этой сверхнормальной женщины рефлекс проявляется лишь тогда, когда свет падает прямо на нее, а сейчас он как раз ударил ей прямо в глаза, и она немедленно отреагировала.

— То есть?

— Двух парней, бывших макизаров, обвинили в убийстве и посадили. Анна-Мария пишет мне, что надо добиться их освобождения, что они не виноваты… В их защиту и проводится кампания, не дают покоя даже высокопоставленным лицам, боюсь, все это может плохо кончиться… Анна-Мария весьма разумная женщина, но она не представляет себе, какая перед ней стена… Боюсь, как бы ее там не убили, в ее письме есть совершенно невероятные вещи. Но если бы ты знал, сколько у меня дел в Париже…

Казалось, Жако действительно был в затруднении. «Какой он хороший!» — подумал Франсис и с нежностью посмотрел на крупную голову Жако, на его голубые глаза, которые казались такими неуместными на этом мужественном лице с дубленой кожей… Мешковатый, сутулится, и трудно предположить, что он силен, как бык, и что эти толстые пальцы на редкость ловкие… Как он предан своим друзьям! Франсис был человеком чувствительным и порывистым.

— Я обожаю тебя, Жако, — сказал он, — но и в дружбе надо иметь чувство меры. Неужели ты оставишь все дела и бросишься выручать Анну-Марию! Там, на месте, хватит людей, чтобы заняться ею, не беспокойся! К тому же, я уверен, что она преувеличивает, как все женщины.

Жако — человек спокойный и уравновешенный. Отчего же ему стало вдруг так невыносимо жалко и Франсиса, и всех этих людей, суетившихся в кафе и на улице… Нет, Анна-Мария не преувеличивает… Они в самом деле сироты, обреченные на заклание люди… Кто даст им совет, кто защитит их, этих непослушных, плохо воспитанных детей! «Нельзя людей заставить быть счастливыми насильно!..» — говорила Анна-Мария.

— В наше время нет ничего неправдоподобного, — сказал Жако, — все может случиться… Мы по уши увязли в нечистотах, и нас уже ничем не удивишь… Разразись завтра война…

— Не говори таких ужасов! — оборвал его Франсис… — А тут еще ученые навязали нам эту подлую бомбу!

— Ну знаешь, ученые здесь ни при чем… Не будем ломиться в открытую дверь… Официант!.. Мне пора домой…

XXXII

Лето стояло плохое, но все же это было лето, хотелось подышать воздухом, а куда поехать — никто не знал… Жако встретился с Анной-Марией на террасе кафе «Мир». Она вернулась утром и немедленно позвонила ему. Теперь Жако с нежностью смотрел на ее загорелое лицо, на оттенявшие глаза веснушки. Она похудела, вертикальная морщинка между бровями стала еще заметнее, эпитет «осиная» как никогда подходил к ее талии, а по сухой глянцевитой коже рук и ног видно было, что Анна-Мария отвыкла от перчаток и чулок. Жако не поехал в П., он ничего не мог поделать, слишком много работы, ему никак нельзя было отлучиться из Парижа. Тогда она попросила его предпринять кой-какие шаги в Париже, и теперь он докладывал ей, к чему привели его хлопоты:

— Ничего я не добился, ничего… Мне лишь подтвердили, что владелец гаража своевременно заявил об имеющемся у него оружии и что оно хранится у него с тысяча девятьсот сорок четвертого года. Это склад ФФИ.

— Склад ФФИ у коллаборациониста?

— Вы уверены, что он — коллаборационист? Я что-то не припоминаю этого Феликса…

— Я женщина уравновешенная и благоразумная, и я говорю вам, что Феликс перевозил немцев, и не только перевозил… Поручить ему хранение оружия могли только его сообщники. Кроме того, оно у него всего месяц, и это не то оружие, которое сбрасывали с парашютами, оно украдено в Рейнской армии.

— Вы уверены?

— Да что же это такое в конце концов! — Анна-Мария легонько стукнула кулаком по столу. — Я провела там полтора месяца, а вы спрашиваете, уверена ли я!

Жако похлопал ее по руке:

— Успокойтесь, Аммами… Вы должны понять, что все это серьезно. Что ж, по-вашему, я вот так, просто, должен признать, что здесь, в министерстве, покрывают этого человека? И почему мне так быстро дали ответ? Обычно выяснить что-нибудь в министерстве — целое дело, а тут мне сразу же дали ответ… Плохой признак…

По правде говоря, не будь загара, Анна-Мария выглядела бы неважно; просто солнце — хороший гример. Но от этой морщинки между бровями у Жако сжималось сердце.

— Хотите, я снова расскажу вам все по порядку, — сказала Анна-Мария, — и вы сами увидите, что вы можете сделать… Клавель проводит кампанию, и успешно, но если бы появились вы… Вас там знают… Я не хочу, чтобы мальчиков сгноили в тюрьме.

Жако еще сильнее ссутулился. Он был по горло завален работой, и своей собственной, и чужой, но если дело и впрямь обстоит так, как говорит Анна-Мария…

— Вы поедете со мной?

— Не могу! — сказала она печально. — Сижу без гроша! Надо немедленно браться за работу. Так бы хотелось поехать, быть там с вами, подле вас! Я ничем не могла бы вам помочь, на этот счет у меня никаких иллюзий нет, но я была бы с вами.

— Что за самоуничижение!

— Вовсе не самоуничижение… Но только все это выше моего понимания… Не могу я сражаться с призраками. Клавель, тот может, потому что за ним стоит много народу, а вы — вы, уверена, сумеете вникнуть во все тонкости, все детали… Я же увязаю в этом болоте, и туман вокруг все сгущается…

— Ладно, — сказал Жако, — поеду вопреки всему. В конце концов совершенно естественно вести борьбу в своем секторе. Придется им тут обойтись без меня… А вы чем намерены заниматься?

— Мальчик-с-Пальчик поручил мне репортаж с Мирной конференции. Еще хорошо, что я нашла работу, сразу же, едва сошла с поезда. У меня такое впечатление, будто Конференция заполонила весь Париж. Может быть, потому что я только-только вернулась из провинции? Все прохожие кажутся мне иностранными дипломатами… Совсем как в международном спальном вагоне… Что от нее можно ждать, от этой Конференции?

Жако пустился в длинные объяснения.

— Конечно, — смущенно заметила Анна-Мария, — рядом со всем этим мои деревенские дела такие пустяки…

— Триест тоже «пустяк»!.. Такой же, каким был Данциг!..

— Ужасно. — Внимательные глаза Анны-Марии затуманились. Она с минуту молчала… — И — ничтожное последствие великих дел — французам опять нельзя путешествовать по Италии. Я не была там со времени моего свадебного путешествия. А впечатление у меня такое, словно я лично не принимала в нем участия. Это был кто-то другой, носивший мое имя…

Жако представил себе Анну-Марию во время свадебного путешествия, представил себе ее желтого, как лимон, мужа, одетого во все черное, только брюки в полоску, как и положено врачу. Анна-Мария в объятиях этого мужчины… Жако прогнал от себя эту мысль, укоризненно сказав себе: «Какая разнузданная фантазия…» Но, возможно, менее разнузданная, чем воображение ее мужа… По лицу видно… Когда Жако познакомился с Аммами на улице Рен, у нее было двое детей, совсем маленьких, и Франсуа, ее муж, уже вел жизнь на стороне. В то время Анна-Мария была не такой худенькой: она кормила Жоржа. Жако вдруг осознал, что впервые заметил ее красоту, случайно увидев, как она давала грудь ребенку. Теперь он понял, что этот образ запечатлелся в его душе и что уже в то время ему хотелось сохранить его навеки. Анна-Мария и мужчины… Сама эта мысль была ему ненавистна. Внезапно он обратил внимание на проходящих мимо мужчин. Все они показались ему уродами. Самодовольные, потные… По бульвару, как обычно, шатались какие-то праздные люди, ротозеи… Супружеские пары, одинокие мужчины, одинокие женщины, завязывавшие случайные знакомства… День был настолько серым, что в этом лишенном солнца Париже, Париже лета 1946 года, попадавшиеся в толпе загорелые прохожие казались иностранцами.

— Вы проводите меня? — спросила Анна-Мария.

Они прошли по авеню Опера, пересекли двор Лувра, перешли через мост.

У дверей своего дома Анна-Мария растерянно сказала:

— Я ругаю себя, что уговорила вас туда поехать. Жако… На месте все кажется очень важным, все видишь «крупным планом». Но в Париже все снова приобретает обычные размеры. Очень жалко, что ребят посадили, но это не так уж страшно, их скоро выпустят, земля не перестанет вертеться из-за этой истории… Право, Клавель и один справится. Прошу вас, не ездите туда!

Жако засмеялся:

— Не терзайтесь угрызениями совести, Аммами. Сойдемся на золотой середине: это не так важно, но все-таки важно. И если без меня здесь дела не развалятся, я поеду. Без ненужных трагедий…

— Я больше ничего не понимаю, — призналась Анна-Мария. — Допустим, что я ничего не говорила, ни за, ни против. Вам известны факты: решайте сами… Роллан в Париже?

— Какой Роллан?

— Роллан Незнакомец, которого вы приводили ко мне.

— А! Вы не забыли его? Его нет в Париже…

Они расстались. Анна-Мария поднялась по лестнице. Люди, места, вещи, когда их некоторое время не видишь, поражают: их воспринимаешь по-иному, смотришь на них глазами постороннего человека. Отсвет пасмурного дня на стенах с облупившейся желтой и фисташковой краской, вытертый ковер, куски старинной парчи на диване и креслах, статуи мадонн из камня, еще более серого, чем этот пасмурный день… Открытый чемодан Анны-Марии был как камень, брошенный в стоячие воды, вокруг него — водоворот: туфли, пеньюар, белье. Анна-Мария сняла платье, надела халат и, отложив до более подходящего момента мысли и чувства, присела, чтобы записать на листке бумаги самые неотложные дела: повидать Мальчика-с-Пальчика, уплатить за телефон, пойти в красильню, отнести туфли в починку и т. д. Она подсунула листок за рамку зеркала, висевшего над камином, просмотрела, не вскрывая, письма, подобранные на полу у входа (почтальон засовывал их под дверь), и заперлась в темной комнатушке, чтобы проявить пленку, привезенную из П., ведь надо было что-то показать в Агентстве.

Она вышла из дому только под вечер, решив зайти к мадам де Фонтероль. И на набережной, возле улицы дю Бак, столкнулась с Марией Дюпон. Для Анны-Марии она все еще оставалась Дюпон — никак не удавалось запомнить фамилию ее мужа, журналиста.

— Какая вы худенькая, Аммами! Вы болели?

— Нет… Кажется, нет… Просто возраст. А вы хорошо выглядите. Дети здоровы? Да, вот уже два года, как мы не виделись.

— Париж велик! — отозвалась Мария.

Она действительно хорошо выглядела, даже чересчур хорошо, она стала дородной, ее мраморное тело Юноны потеряло упругость, красивое холодное лицо расплылось.

— Время… — произнесла Анна-Мария, отвечая своим мыслям.

— Да, теперь все так заняты. — Мария восприняла «время» в ином смысле. — Дети поглощают вас целиком, да к тому же я исполняю обязанности секретаря у мужа. Я ему полезна, не зря я десять лет была секретарем Женни! Я знаю весь Париж, а для журналиста это ценно. Но вы и сами теперь журналистка. Как странно! Мне Пальчик сказал… Почему вы работаете? С таким наследством, какое вам оставила Женни, вы могли бы ничего не делать.

— У меня дети… И прочее…

— А что делает Франсуа? Неужели вы, в самом деле, содержите Франсуа?

— Длинная история… — Как неприятны все эти расспросы! Анна-Мария решила положить им конец. — Если у вас будет свободная минутка, позвоните, заходите… Поговорим о Женни…

— Да… — Мария смотрела куда-то поверх головы Анны-Марии. — Но лучше я не буду кривить душой, Аммами, мой муж не хочет, чтобы я встречалась с людьми, бывшими в Сопротивлении… Чему вы смеетесь?

— Вы превосходите все мои ожидания, Мария! На вашем месте я была бы осторожнее, с вами всегда знаешь, кто сильнее в данный момент, но не знаешь, кто победит…

Не подав ей руки, Анна-Мария повернулась на каблуках и пошла по улице дю Бак. И подумать только, что после Освобождения эта женщина умоляла ее переехать к ней, так она была напугана… К этому нельзя привыкнуть! Бесстыдство, наглость! А она-то хороша, пригласила Марию к себе из жалости, боясь обидеть… Негодование Анны-Марии еще не улеглось, когда она позвонила у дверей мадам де Фонтероль.

— Здравствуйте, Ольга.

— Здравствуйте, мадам Белланже. Мадам в кабинете Ива. Входите без доклада, мадам ждет вас. Хорошо отдохнули, мадам? Здесь все время лил дождь. Боши испортили наш климат…

Мадам де Фонтероль поднялась с дивана, повернутого спинкой к заставленной книгами комнате.

— Дайте я вас поцелую, дорогое дитя мое! Покажитесь-ка! Вы хороши, как божий день… Но вы еще похудели! Ну и талия! Вы скоро переломитесь пополам! Садитесь… Как отпуск? Хорошо отдохнули? Я получила вашу открытку из П. Знаете, вы разъехались с Ивом. Он как раз отправился туда.

— Я не знала… А зачем ваш сын отправился в такую глушь? — Мысли, как серые мыши, забегали в голове Анны-Марии.

— Не могу вам сказать… Я вообще хорошенько не знаю, чем занимается мой сын. Ив становится все более и более скрытным. Кажется, он имеет дело с людьми, которые были в его военной организации, составляет списки пострадавших и тех, кого надо представить к награде…

— Да, понимаю… — сказала Анна-Мария, покоряясь судьбе. Это опять, как с Марией, превосходило все ее опасения… — А вы сами как поживаете, мадам?

— Да я никуда не ездила, я предпочитаю сидеть в Париже. Но поговорим сначала о пересылке денег… Боюсь показаться вам нескромной… Вы позволите задать вам один вопрос?.. Я, конечно, готова пересылать их по-прежнему, но объясните мне, как может воспитание вашего сына стоить таких денег?

— Ничего не могу вам на это ответить…

Анна-Мария отвернулась, словно виноватая. Мадам де Фонтероль вздохнула. Она понимала ее…

— Хорошо, — сказала она, — раз это неизбежно…

Дети… Мадам де Фонтероль взяла обе руки Анны-Марии в свои. Редкий порыв со стороны такой сдержанной женщины. И она тихонько заговорила, словно боясь, как бы ее не услышал кто-нибудь, кроме Анны-Марии. Она решилась быть с ней откровенной, потому что, несмотря на людское злословие, недоброжелательство, сплетни, между ней и Анной-Марией установилась хорошая женская дружба, ведь они сблизились в момент, когда, можно сказать, душа с душою говорит. Мадам де Фонтероль не сомневалась, что Анна-Мария если не поможет ей, то хотя бы поймет ее беспокойство. Доверься она полковнику Вуарону, которого она очень уважала, и он тут же сведет все к политике, а мадам де Фонтероль считала, что политика только сбивает с толку. Анна-Мария не занималась политикой; она была порядочная женщина, мать, она умела и дрожать от страха и без дрожи держать револьвер. А мадам де Фонтероль знала себя, знала, что и она способна выхватить револьвер, если дело коснется, скажем, Ива. Они обе сделаны из одного теста. Вот почему она доверилась Анне-Марии и сказала ей, что в этой комнате, которая служила кабинетом и одновременно спальней Иву, она на его неубранной постели нашла листовку… Антисемитскую, антикоммунистическую листовку, в точности похожую на то, что они читали и слышали в течение четырех лет. Свежая листовка, она даже испачкала ей пальцы — еще не высохла краска. Мадам де Фонтероль судорожно сжимала в руках руки Анны-Марии, словно боялась потерять рассудок. Страх мучил ее по двум причинам: ее пугало и то, что существуют подобные вещи, и то, что Ив причастен к ним. Анна-Мария пыталась найти доводы, которые бы успокоили мадам де Фонтероль.

— Ив против коллаборационистов, — сказала она. — Он за решительную чистку и постоянно говорит об этом.

— Я сама ничего не понимаю, — ответила мать Ива. Она не хотела больше ничего скрывать, она перечисляла все симптомы постыдной болезни, и тем хуже, если диагноз подтвердится. — Этот его приятель, лейтенант Лоран, — она почувствовала, как руки Анны-Марии слегка напряглись, — я и не знала, что вы с ним знакомы… Беспокойный человек… Он занимается политикой. Постоянно толчется в кулуарах Палаты. Отец его жены несметно богат… Его предприятия, видимо, будут национализированы… По-моему, он подстрекает своего зятя, а сам остается в тени. Когда Лоран приезжает в Париж, они с Ивом неразлучны, все ночи проводят на Монмартре — за счет Лорана, я так полагаю, во всяком случае от меня Ив на шампанское в ночных кабаках денег не получает… Не допускаю мысли, что Ив может превратиться в паразита… Больше того: Лоран увивается за Эдмондой, но даже это не смущает Ива… В наше время любовниц не уступали друзьям… Вот до чего они дошли…

Мадам де Фонтероль было что порассказать. Ив с Лораном постоянно о чем-то совещались; здесь, в этом кабинете, собирались не знакомые ей люди… Впрочем, прекрасно воспитанные…

— Мне бы хотелось увидеться с генералом де Шамфором, — сказала мадам де Фонтероль в заключение. — Ив преклоняется перед ним; генерал заставил бы его все рассказать, отругал бы и вразумил как следует…

И снова мадам де Фонтероль почувствовала, как дрогнули руки Анны-Марии, увидела, каким напряженным стало выражение ее лица: Анна-Мария старалась припомнить до мельчайших подробностей все, что произошло во время пребывания Лорана у Селестена… Вот нагруженная мешками машина лейтенанта… Вот Селестен, он поднимается к ней ночью по лестнице, ведущей из подземелья… и в каком виде… Мадам де Фонтероль с нежностью смотрела на Анну-Марию. Она знала, что Анна-Мария молчит не оттого, что думает о чем-то другом, не оттого, что равнодушна: она знала, что всегда найдет отклик в ее душе.

— Де Шамфор, — проговорила наконец Анна-Мария, — прежде всего — солдат; о личных переживаниях лучше с ним не говорить. А для вас все, что касается Ива, переживания личные, душевные…

— Вы думаете лучше не говорить? Я очень рассчитывала на помощь генерала.

— Все мы, матери, одинаковы, и вы, и я… Мы считаем, что существует плохая и хорошая среда, благотворное влияние и злые гении… Все это не так! Возможно, именно наши дети — злые гении для других… Я не говорю сейчас об Иве… Но мать никогда ничего не знает о своих детях. Если заговор действительно существует, мы не в состоянии помешать ему, это дело правительства и полиции! Прошли времена кустарщины в Сопротивлении, когда каждый действовал в одиночку, как умел… Мы можем только признать наше бессилие, откровенно говоря, я чувствую себя, как птица, загипнотизированная змеей…

Она встала, подошла к еще светлому окну. Мадам де Фонтероль зажгла лампу на камине.

— Дни такие длинные, — сказала она. — Мне стало легче оттого, что я вам все рассказала, дорогое дитя мое… — Она поцеловала Анну-Марию. — Как от вас хорошо пахнет… Что вам, Ольга?

Ольга постучалась и с присущим ей решительным видом вошла в комнату:

— Мадам, Жанна спрашивает, что будем готовить завтра.

— Я устала от жизни, — сказала мадам де Фонтероль, провожая Анну-Марию до дверей.

Кроме мадам де Фонтероль, все друзья Анны-Марии уехали отдыхать. Жако и в самом деле отправился в П., он собрался так быстро, что она не успела даже повидаться с ним до отъезда. Мальчик-с-Пальчик после своей неудачной попытки соблазнить Анну-Марию, казалось, потерял к ней всякий интерес. Париж опустел. Впрочем, Анна-Мария не представляла себе, чье присутствие могло сделать для нее этот город менее пустым. Ее ничто не привлекало, ничто не могло бы заставить ее «to look forward»[54], как говорят англичане, жизнь не сулила ей ничего такого, чего бы она ждала с радостью и нетерпением. Нет, ничто ее не радовало. С самого утра, едва проснувшись, она уже начинала скучать, она носила в самой себе эту засасывающую скуку. Хотелось ли ей чего-нибудь? Нет, ничего. Самое большее, чего она могла бы пожелать, это чтобы не было того, что есть… Она бы очень удивилась, скажи ей кто-нибудь, что это не просто ее тоска, что она беспокоится за всех и за все и что именно это беспокойство гасит в ней радость жизни… Она попыталась бороться с собой, работала до изнеможения, снимала Бэвина, Бирнса, Бидо, металась из стороны в сторону, но не могла справиться со своей тоской.

Атмосфера Мирной конференции не укрепляла веру в возможность мира во всем мире и во Франции. По-прежнему велись бесконечные дебаты вокруг Триеста, вокруг любой проблемы… Дело полковника Пасси пролило свет на действия тайных агентов, на существование черных касс, на язвы общества. Заключенные в тюрьмах умирали при таинственных обстоятельствах, все кругом негодовали, и никто ничего уже не понимал.

Правду сказала Анна-Мария мадам де Фонтероль: она и в самом деле чувствовала себя как птица, загипнотизированная змеей. С тех пор как она побывала в П. и в поселке, ее точно заворожила нависшая над страной мрачная угроза, она смотрела ей в глаза, не имея сил оторвать взгляд; ее тянуло туда, где она окажется ближе к опасности. Она сопротивлялась, стараясь не поддаваться, занималась другими делами, жила, как все люди, работала… А потом в один прекрасный день, получив в Агентстве деньги, бросила все — Конференцию, работу — и села в поезд, отходивший в П.

XXXIII

Библиотека тюрьмы насчитывала всего несколько сот разрозненных томов и пополнялась лишь за счет книг, великодушно оставленных заключенными, отбывшими срок или переведенными в другую тюрьму. Библиотеку обслуживали двое заключенных: Робер Бувен делил эту привилегию с одним типом из ЛВФ, по имени Карапасс.

Библиотека располагалась в камере более светлой, чем остальные; она выходила во двор, как раз против ворот, но свет в нее проникал сквозь слуховое окно, из которого видно было только небо. Солнце припекало Роберу макушку, розовая кожа на ней просвечивала сквозь волосы, светлые и редкие, как у новорожденного. Он сидел за столом и записывал в тетрадь выданные книги. Ступни, с сжатыми точно в кулак пальцами, короткие, как копыта, болтались в воздухе; после его знакомства с гестапо пальцы ног у него скрючились и переплелись между собой. Карапасс устанавливал книги на полки. Для этого ему не приходилось взбираться на табурет, он был такой длинный, что, вытянув руку, мог бы без труда коснуться потолка. Голос у него был громкий и пронзительный.

— Не могу найти, — говорил он, — это ты ее выдал, посмотри, ведь это же твой почерк. Теперь Дюма — неполный. А кто, по-твоему, будет читать неполного Дюма?

Робер положил перо.

— Ее вернули, раз ты ее не можешь найти, значит, ты сам куда-нибудь засунул. После твоей уборки вообще ничего не найти, будто нарочно…

— Только повтори еще раз, что я делаю это нарочно! Как двину в морду!

Карапасс положил книгу, которую держал в руках, и с угрожающим видом пошел на Робера.

— Не дури… — Робер снова взялся за перо. — Могу сказать тебе только одно: вернули оба тома, я положил их вот сюда… Что за странный гул сегодня на улице! Посетители, что ли, скандалят?

Карапасс прислушался: действительно, на улице стоял необычайный шум.

— Не знаю, что там такое… Твой лжесвидетель, кюре, больше не приходит, а?

Карапасс был антиклерикал, он был вообще анти, и так всех и все ненавидел, что самый воздух вокруг него, казалось, щетинился от злости.

— Ну и орут… — добавил он.

Они немного помолчали, прислушиваясь; с улицы доносились голоса, крики, топот, и все это — на фоне гула, как будто в театральном зале перед поднятием занавеса.

— Что там такое?

Робер встал. Он скорее догадался, чем услышал… Пот ручьями струился по его лицу. Уж не сходит ли он с ума? Но, посмотрев на Карапасса, он понял, что не бредит… Впрочем, то, что поначалу словно померещилось ему, теперь разом ворвалось в камеру, как оглушительный громовой клич:

— Робер Бувен! Робер Бувен! Робер Бувен!

— Что-то кричат, — сказал Робер и закашлялся — у него пропал голос.

Послышалось щелканье ключа в замке; надзиратель в хаки сказал:

— Выходи…

— Что случилось? — Карапасс был бледен.

— Молчать! — заорал надзиратель.

Был час прогулки, двери стояли открытые, камеры пустые. Надзиратель, шагая, в застекленном проходе между двумя рядами внутренних дворов, глядел на подходивших Робера и Карапасса и не прибегал ни к пинкам, ни к брани. Он просто открыл дверь внутреннего двора, куда должен был войти Робер. Сюда еще яснее доносился рокот улицы. Около двадцати человек уголовников молча, не двигаясь, слушали. Увидев вошедшего Робера, они слегка подались назад. Он, как всегда, сел на корточки на своем обычном месте, прислонившись спиной к стене. Все остальные смотрели на него.

«Робер Бувен! Свободу Бувену! Свободу Бувену!»

— Кто это там кричит?

Это спрашивал у него шепотом Жюль Татуированный, парень, по натуре отнюдь не робкого десятка.

— Мои товарищи, — ответил наконец Робер с блаженной улыбкой. — Нас в стране целая орава, больше миллиона.

«Свободу Бувену!» — оглушительно рычал голос из репродуктора, и ему, несколько потише, вторили другие голоса, и низкие и пронзительные: «Свободу Бувену!» Затем голоса умолкли, и остался лишь гул толпы, но и тот понемножку стихал, стихал…

Когда заключенные гуськом двинулись к своим камерам, надзиратель сказал проходившему мимо него Роберу:

— Как бы нам от тебя отделаться? В конце концов они возьмут тюрьму штурмом! Драться из-за вашей милости — только этого не хватало.

Робер весь сжался, но надзиратель не пнул его… Дверь камеры закрылась за ним, эта дверь без ручки, бесполезная вещь, все равно что чайник или чемодан без ручки… В одной камере с Робером сидел старый нищий, немного не в своем уме, но тихий. Возможно, этот нищий и был «наседкой», однако ему, несомненно, не поручали прикончить Робера, с ним Робер был спокоен, когда же он сталкивался с ЛВФ и петеновскими молодчиками, которые осыпали его бранью и угрозами, Роберу казалось, что живым ему из тюрьмы не выбраться. Робер сел на соломенный тюфяк, валявшийся на полу. Он ликовал, никогда еще он не испытывал подобного счастья. Что бы ни случилось, он все равно не одинок! Пусть воздвигают стены, пусть запирают на замок двери… Рукавом рубашки Робер вытер глаза, нос — носового платка у него не было, — лег на живот, уткнувшись лицом в ладони и тихонько всхлипывая; плечи его тряслись… Старик нищий не обращал на него внимания; съежившись в углу, он что-то невнятно бормотал. Понемногу Робер успокоился, сел на своем тюфяке и начал рыться в коробке, где хранились все его сокровища: два окурка, фотография родителей, лента военного креста, письма родителей и кремайского кюре. Их он перечитывал в сотый раз:

7 августа 1946 [55]

Мой дорогой Робер! — писал кюре. — Меня очень порадовали добрые вести, переданные мне твоей матерью по ее возвращении из П. Ты прав, конечно, ты скоро выйдешь из тюрьмы. Мы тоже надеемся, что твое освобождение не за горами, и адвокат разделяет нашу надежду.

Твое дело постарались всячески запутать, и с первой же минуты тебе ставили в вину главным образом то, что ты принадлежал к движению Сопротивления и выполнял свой долг, перенося всякие мучения, в то время как другие пользовались плодами твоей самоотверженности. Ты можешь этим гордиться, потому что страдать во имя справедливости всегда благородно. И когда ты в скором времени вернешься к нам, никому из нас не придется краснеть, ведь мы не отреклись от тебя. Поздравляю с получением военного креста и надеюсь, что он будет торжественно вручен тебе.

Требуй, чтобы занялись лечением твоих язв, которые у тебя остались после пыток в гестапо, нельзя их запускать — иначе это может привести к общему заражению.

Я огорчен, что в последнюю пятницу не мог навестить тебя, но запрет столь же категоричен, сколь и глуп. Представляешь, служащий префектуры сказал мне, что в свидании отказывают даже сожительницам… А мне тем более, я служу по другому ведомству… Чистейшая комедия, но что поделаешь — начальство…

Как всегда, читая это место, Робер долго смеялся…

Твоя мать и все твои друзья присоединяются ко мне, шлют тебе самые сердечные, самые нежные дружеские приветы. Еще раз до скорого свидания.

На самой середине страницы очень жирный тюремный штамп клеймил письмо и дружбу…

29 августа 1946

Мой дорогой Робер!

Последние дни я разъезжал и изрядно переутомился; этим и объясняется мое временное молчание, но мы не перестаем думать о тебе и о твоем освобождении. Мы видели в П. секретаря твоего адвоката, который был у тебя и передал, что все идет хорошо. Очень досадно, что наступившие каникулы значительно оттянут твое возвращение к нам. Ты держишься молодцом и правильно делаешь, потому что настоящая причина твоего заключения нам неизвестна или, вернее, слишком хорошо известна: так же, как во времена гестапо, ты страдаешь безвинно. Раз твое алиби установлено и не вызывает ни малейшего сомнения, просто возмутительно, что тебя продолжают держать в этом семейном пансионе. Больше того, во время праздников в честь Освобождения, когда народ снова ощутил свое единство, мы думали о тебе, имя твое переходило из уст в уста, упоминалось во всех речах. Кроме того, по всему округу ходит петиция, под которой подписывается все население. Видишь, твои земляки тебя не покидают, они не считают тебя тем, кем ты не являешься и кем никогда не был.

Все это, дорогой мой Робер, должно поддержать тебя. Прибавлю, что сестры милосердия из богадельни и все тамошние старички тоже подписываются под этим листом; разве не трогательно, что наши старички, как и все остальные, верят в невиновность того, кто остается для них по-прежнему маленьким Робером…

Восьмого сентября сердце твое будет биться вместе с нашими сердцами и молитвы наши вознесутся к милосердной, о нас слезы, льющей Богоматери, дабы она возвратила тебя нам, как в тот раз, когда она спасла тебя от гестапо.

Прими, мой дорогой Робер, новые уверения в моей глубокой и искренней симпатии…

Письмо это было написано столько же для Робера, сколько и для тех тюремщиков, что ставили штамп. Письмо — защита…

Последнее было датировано 10-м сентября 1946.

Слышал ли ты, — говорилось в нем, — о движении в П. и в Кремае: все требуют твоего освобождения. Это очень трогательно, потому что все мы, от аббатов до коммунистов, объединились вокруг твоего имени, отбросив все, что, казалось бы, в плане идей, должно было нас разъединять.

Мужайся, мой дорогой Робер, недаром твое дело так единодушно сплотило всех…

«Свободу Бувену!» То, что писал кюре, было сущей правдой, а не просто словами, сказанными лишь для того, чтобы утешить Робера и произвести впечатление на его мучителей. Робер собственными ушами слышал крики: «Свободу Бувену!» Если б ему сказали, что именно здесь, в тюрьме, он познает величайшее счастье…

Дверь открылась, принесли суп. Заключенного, который разносил еду, сопровождал надзиратель: в этот вечер Робер получил право на овощи со дна кастрюли. Надзиратель — не тот, что впустил его в камеру, а другой, — сказал:

— Когда только мы от тебя избавимся! Не вздумай, выйдя на волю, рассказывать, что тебя здесь истязали, что мы хуже бошей!

Надзиратель с грохотом захлопнул дверь, а заключенный подмигнул Роберу, состроив уморительную рожу.

XXXIV

Анна-Мария не остановилась в П., она ехала всю ночь и успела попасть на утренний автобус, который должен был довезти ее до селения. Она надеялась застать там Жако, но на постоялом дворе ей сказали, что в связи с делом Бувена он решил объехать деревни и сейчас его нет на месте.

Погода стояла почти жаркая, благословенная пора ранней осени, солнечные дни, которые вам не причитаются, — бесплатное приложение к лету. Анна-Мария постучалась к Жозефу.

— Надеюсь, что вслед за мной не появятся жандармы, как в тот раз…

— Вслед за тобой появилось солнце! Только не говори, что ты обедаешь у Луизетты!

Мирейль, как всегда молчаливая, не спускала глаз с Анны-Марии. Малыш, в великолепном настроении, возился на полу. Он был до смешного похож на отца. Жозеф степенно выкладывал новости, речь его была точной, под стать симметричному, с правильными чертами, лицу: сегодня днем все отправляются в Кремай, там местный праздник, и полковник Вуарон выбрал этот день для организации митинга в защиту Робера. Говорят, что в тюрьме переполох, не знают, как избавиться от неудобного постояльца. В день уличной демонстрации толпа собралась у тюрьмы и громкоговорители на машине, принадлежавшей газете, кричали: «Свободу Бувену!» Толпа чуть не пошла на приступ! Но полковник произнес речь, и все успокоились. Дабы присутствовать на митинге в Кремае, рабочие решили не идти в этот день на завод: отработают в воскресенье.

На этот раз без стука вошли не жандармы, а женщина… Кольца в ушах, черные гладкие блестящие волосы, седая прядь на лбу… Лицо цыганки, но одета по-крестьянски.

— Жозеф, — сказала она, — мне нужно поговорить с тобой.

— Говори, это Барышня… Мать Тото… — объяснил он Анне-Марии.

Женщина бросила на Анну-Марию взгляд раненого животного, у нее были усталые веки, а радужная оболочка глаз такая же черная, как зрачки. Должно быть, еще совсем недавно она была красавицей.

— Слушай, — начала она, — не могу я больше молчать. Все скажу, хотя бы тебе одному, Жозеф… Зря я молчала до сих пор… Тото был еще здесь, ты знаешь, он вечно шляется неизвестно где, но он еще никогда не сидел в тюрьме… Я шла по большой дороге, несла свежие яйца для дочки Марии — она, бедная, уже не встает, недолго протянет. Вот тут-то я их и встретила. Они вышли из машины… чужие, я их никогда не видела. Тот, что поменьше, сказал: «Если ты хочешь, чтобы твой сын остался жив, выкладывай пятьдесят тысяч франков…» У меня ноги подкосились… Господи Иисусе, Мария, Иосиф! «Никто тебя не трогает, — сказал маленький, — чего ж ты трясешься! Иди домой и принеси пятьдесят тысяч франков, а не то прощайся со своим То-то!» Господи боже мой, Мария, Иосиф!..

Она говорила быстро-быстро, по ее смуглой коже пробегала дрожь, как по хребту лошади.

— Ну и что же ты сделала? — спросил Жозеф.

— Я принесла им пятьдесят тысяч франков. И никому ничего не сказала.

В комнате наступило растерянное молчание. Осенние мухи словно взбесились. Мальчик поднял крик. Мирейль взяла его на руки. Он стал уже слишком большим, слишком тяжелым для нее.

— Чего не сделаешь ради спасения сына, — сказал Жозеф, — дашь отрезать собственную руку, если надо. Тебя можно понять. Но не скажу, Сильвия, что ты поступила правильно. Надо было поймать этих бандитов… Для общей пользы. Кто тебе поручится, что это не они возвели поклеп на Тото?

— Нет, не они, — возразила Сильвия. — К нему приходили из полиции и предлагали работать с ними. Но Тото им сказал: «Мне это не по нутру!» Тогда они его посадили…

— Что ты говоришь, Сильвия?.. Почему ты вдруг выкладываешь все это?

— А почему за Робера все заступаются, а за моего сына никто? И сегодня все соберутся в Кремае, а о Тото никто не заикнется!..

Сильвия говорила все той же монотонной скороговоркой; видно было, как пульсирует жилка на худой, дочерна загорелой шее.

— Сама знаешь, почему… Ты сама знаешь, что твой Тото парень хороший, но шальной какой-то, ты же сама знаешь… Он весь в отца, что в голову ему взбредет, то и делает… Пойми, мы не могли его оставить даже в маки…

— В вашем маки не было ни одного парня, который бы стоил его!..

— Послушай, Сильвия, в последний раз, когда я видел Тото — мы с ним возвращались вечером из Кремая, — он расстрелял все патроны из своего пистолета по придорожным платанам.

— Это не он стрелял в трактирщика! — Глаза у Сильвии — как черная бездна, кольца в ушах раскачиваются. Просто огонь, сыну было в кого пойти. — Пусть Барышня скажет, справедливо ли держать в тюрьме ни в чем не повинного человека!

— Никто и не спорит… У Тото есть адвокат, есть свидетели, и он выкарабкается… Но пойми, если, освободившись, он вздумает мстить… Тото не способен рассуждать трезво, он никого не слушает, мы за него ручаться не можем… А ты можешь?

— Иисус, Мария, Иосиф! — прошептала Сильвия. Она встала.

— Закуси с нами, — предложила всегда молчаливая Мирейль.

Сильвия покачала головой, но поцеловала Мирейль, поцеловала мальчика, потом протянула Анне-Марии руку и задержала ее руку в своей, словно что-то хотела сказать. Но ничего не сказала. Жозеф вышел проводить ее.

Мирейль накрывала на стол; для Барышни она достала вилку и нож с костяными черенками, тарелку в цветочках, нераспечатанную бутылку вина. Она сновала из кухни к столу, от стола на кухню, улыбалась Анне-Марии и поглядывала на дверь: в присутствии Жозефа она меньше робела. Анна-Мария думала о Сильвии… Несчастная!.. Есть ли на свете счастливые матери? Она завидовала Мирейль, которая держит своего мальчика на руках. Дети перерастают вас так же, как они вырастают из одежды. Вернулся Жозеф. Мирейль поставила на стол суповую миску.

После обеда Анна-Мария попрощалась с Жозефом и с Мирейль, она хотела зайти к Луизетте. По-прежнему светило прекрасное осеннее солнце, воздух отливал золотом. Ах! Снова смотреть на небо над поселком, смотреть на весь мир именно отсюда! Даже сами мысли становятся здесь совсем иными, будто она все еще та Анна-Мария, времен Сопротивления. Булочник, мясник… Вот и парикмахерская.

Здесь уже знали, что Анна-Мария обедала у Жозефа, но все были слишком взволнованы, чтобы упрекать ее за это. Парикмахерская была закрыта с двенадцати часов, все готовились к кремайскому празднику. Жених Луизетты привел с собой приятеля, русского, настоящего «златокудрого богатыря». Луизетта была очаровательна, по-прежнему первая красавица в поселке. Рауль знал, кого выбрать… Правда, он выбирал многих!.. Но Луизетта стала теперь еще краше, как раз впору — ни худа, ни толста, крепкая и в то же время стройная… Возле нее Анна-Мария казалась совсем маленькой, а по сравнению с бархатистой кожей, с румяными щеками Луизетты кожа Анны-Марии, под налетом загара, пугала нежной болезненной прозрачностью. Невеста русского парня, девушка с него ростом, тоже была хороша собой.

Влезли в грузовичок, в нем уже было много народу, парни и девушки ехали стоя, все в праздничном настроении. Грузовичок катил по большой дороге, пролегавшей ниже села — «дорога американцев», как называла ее про себя Анна-Мария. Дорога, изрытая танками, до сих пор не была еще приведена в порядок, при каждом толчке все падали друг на друга и веселились еще пуще. Златокудрый богатырь рассказывал всякие небылицы; из-за шума мотора и криков никто ничего не понимал, но чем меньше понимали, тем больше смеялись… «Это история в русском духе, такое может случиться только с русским», — кричал богатырь и смеялся богатырским смехом.

Когда они прибыли в Кремай, праздник по существу еще не начинался. Поперек улицы висели гирлянды электрических лампочек, синих, белых, красных — то-то будет красиво вечером, на всех домах — флаги. Карусель вертелась еще впустую, со скрипом наигрывая какой-то танец, напротив карусели возвышался небольшой помост с трехцветными знаменами. Грузовичок остановился перед кафе, первыми слезли парни, чтобы помочь девушкам, — локоны на затылках запрыгали, замелькали голые ляжки над чулками. Молодежь заполнила все длинное, как коридор, кафе, куда Анна-Мария однажды заходила с Жозефом.

— Полковник еще не приехал, — сказал хозяин, — но он скоро будет! Все уже готово. Увидите, сколько понаедет народу!

Пока заказывали напитки, Анна-Мария незаметно вышла. Как они молоды… Ее молодость позади. Останься Рауль в живых, она сейчас была бы слишком старой для него. Но дело не в возрасте, Луизетте бы тоже не удалось его удержать. Жители селения, одетые по-воскресному, стекались на праздник. Анна-Мария подошла к общественному саду, — несмотря на праздник, он по-прежнему походил на кладбище, — свернула в узкую улочку… Здесь находилась зеленая площадь, похожая на осушенный бассейн. Ни души. Старые особнячки вокруг площади еще больше постарели с тех пор, как она видела их в последний раз, а может быть, осенние румяна были слишком бледны, чтобы скрасить их? По зеленому дну площади прошел человек с ведром. Он остановился возле фонтана, и в ведро с гулким шумом полилась струя воды. Анна-Мария свернула теперь в закоулок, такой узкий, что едва можно было пройти. Она добралась до той заброшенной части селения, где развалившиеся, стоявшие без крыш дома поросли изнутри зеленью; глухие стены без окон напоминали крепость. Все в этих краях походило на крепость, на тюрьму. Тюрьма становилась навязчивой идеей. Одних освобождали, других сажали… Что будет, когда этих «других» освободят? Да, заварилась каша… Погода по-прежнему стояла прекрасная, солнце шарило в зелени, пробивавшейся сквозь развалины. Анна-Мария была одна в этой пустыне, равнодушной к тому, что рядом праздник. Зачем она ехала в эту даль? Скука — или то, что она называла скукой, — по-прежнему не отставала от нее, как липкая бумага-мухоловка: отклеишь ее от юбки, она приклеивается к руке, к юбке, к блузке… Она не спросила у Жозефа, что еще натворил Лебо. Какое ей дело до Лебо? Жако от работы она оторвала, а сама не интересуется ровно ничем. Ее внутренний мир был, вероятно, похож на эти руины: мерзость запустения…

Когда она вернулась в кафе, праздник был в полном разгаре. Духовой оркестр, разместившийся на помосте, едва перекрывал шум толпы. Все пришло в движение: вертелась карусель, взлетали в воздух качели, палили в тире, вокруг духового оркестра кружились пары; словно кто-то запустил огромную заводную игрушку и теперь она будет вертеться, пока не кончится завод. В кафе царило оживление, на столе, за которым Анна-Мария оставила молодежь, лежали пальто и брошенные сумочки; должно быть, все ушли танцевать, кружиться на карусели, качаться на качелях. Разрумяненные, растрепанные парочки прибегали выпить стакан лимонада и снова убегали. Луизетта радостно приветствовала Анну-Марию. Она танцевала с русским богатырем и, совсем запыхавшись, обмахивалась носовым платком. Русский рассказывал всякие смешные истории; вероятно, он говорил все время, пока они танцевали, и в тире и на качелях, но он не надоел Луизетте, нет! Она веселилась и радовалась вовсю.

— …Я вез почту из Бордо в Париж; при мне были настоящие документы… — рассказывал русский, похожий на опролетарившегося великого князя и пользовавшийся лихим жаргоном парижских предместий, — я влип при выходе из метро, но, к счастью, уже успел сдать чемодан по адресу! Поэтому я следовал за шпиками довольно весело, словно ждал от них приятного сюрприза.

Луизетта смеялась, и вся прочая молодежь, отдыхавшая после танцев, тоже слушала и смеялась…

— …Тут, — продолжал великан русский, — меня стали таскать из одного полицейского участка в другой. Такая уж у них метода, хотят замести следы… Но я придумал выход: официант, который принес мне поесть — тогда разрешали заказывать еду в кафе, — обещал сходить к моей матери и объяснить ей, где я нахожусь… Пока мать собралась, меня уже успели перевести в другое место!

Все безумно веселились.

— …Мать, — рассказывал русский, и разбушевавшемуся после передышки духовому оркестру не удавалось заглушить его могучий голос, — так и не нашла меня… Но, как видите, все уладилось. Должен вам сказать, что мать и сестра у меня занимаются изготовлением фальшивых ресниц…

— Это еще что такое?

Луизетта просто изнемогала от смеха, и другие тоже, а вместе с ними и сам русский…

— Сумасшедшая история, — говорил он, — совершенно в русском духе, только с русским может такое случиться. Мать и сестра занимаются у меня изготовлением фальшивых ресниц, ну, тех, какие приклеивают себе кинозвезды… Это очень кропотливая работа…

— Ха! Ха! Ха! — Смех все усиливался…

— Уверяю вас! Очень кропотливая работа, их делают из кроличьей шерсти…

— Послушай… Ой, погоди, не могу больше! — В приступе смеха Луизетта чуть не свалилась со скамейки.

— Он сам не знает, что говорит, — вмешалась невеста русского. — Если бы твоя мать услышала…

— Допустим, я ошибаюсь, не все ли равно. — Он не любил спорить. — Во всяком случае, это очень кропотливая работа, их наклеивают по одной, ресницу за ресницей, на узенькую клейкую ленточку, из гуттаперчи…

Луизетта тихонько стонала от смеха.

— Вы послушайте, он точно про шины рассказывает, клей, гуттаперча!..

— …и всовывают ее вам в глаза! — ничуть не смущаясь, продолжал русский.

— При чем тут фальшивые ресницы твоей сестры, они, что ли, помогли тебе выйти из кутузки? — спросил жених Луизетты.

— Не порть мне весь эффект! Фальшивые ресницы мамаша и сестра делали для Института красоты, а Институт красоты принадлежал одной латышке, а латышка была любовницей Штюльпнагеля! Понятно? Так вот, пока мама разыскивала меня по всем полицейским участкам, сестра разыскивала латышку, а латышка — Штюльпнагеля, но никак не могла его поймать, и поэтому меня выпустил начальник его канцелярии или еще кто-то там… Вот каким образом, благодаря нашим фальшивым ресницам, мне не пришлось ехать в Германию, что могло бы оказаться моим последним путешествием.

— Нет, вы только послушайте! — кричал жених Луизетты.

Все еще хохотали, когда в дверях кафе показался Жако в сопровождении высокого полного мужчины в светло-желтых перчатках.

— Барышня, а вот и полковник с мэром! — воскликнула донельзя возбужденная Луизетта.

Жако прокладывал себе дорогу в шумной толпе, наводнившей кафе.

— Аммами! — сказал он.

Глаза у него были такие добрые, такие голубые, и на миг Анне-Марии показалось, что она рада ему. Но, видимо, она ошиблась, так как ей по-прежнему было скучно. Жако сел рядом с ней.

— Вам рассказали, какой мы подняли шум? Все идет прекрасно, как нельзя лучше, это все очень, очень полезно. В конце концов должен сознаться — я очень доволен, что этого беднягу Робера Бувена, которого я никогда в глаза не видел, посадили в тюрьму! Возмущение, чувство несправедливости объединяет людей; вдруг проявились истинные чувства большинства населения… Не правда ли, господин мэр?

Мэр сидел против них.

— Вы совершенно правы, полковник. Если бы дела Робера Бувена не существовало, его следовало бы выдумать. Нам оказали огромную услугу!

Мэр, казалось, был доволен положительно всем: жизнью, своим зычным голосом, перчатками, прекрасным здоровьем, вином, которое он пил… Рядом с ним широкоплечий и сутулый Жако выглядел бледным; несмотря на дубленую кожу и резкие морщины, в нем чувствовалось что-то бесконечно отзывчивое и мягкое; все дело, наверное, было в выражении его лица.

— Итак, можно открывать митинг? — спросил он.

И вся молодежь, смотревшая ему в рот, тут же поднялась.

— Аммами, — продолжал полковник, — сядьте на террасе, чтобы я не терял вас из виду, мы уедем вместе… У меня машина, я взял ее в гараже Феликса! Как вам это понравится? Вы чудо из чудес, Аммами, вы оказались правы по всем пунктам, и я благодарю вас за то, что вы направили меня на путь истинный.

Жако, мэр, Аммами, а следом за ними и все остальные вышли на террасу.

— Здравствуйте, полковник! — крикнул на ходу какой-то мужчина.

— А, здорово, Джекки! И вы здесь?

— Да, я в не безызвестном вам домишке, в деревне, за гаражом Феликса.

— Вы приехали на праздник или на митинг?

— Я здесь в качестве наблюдателя, только в качестве наблюдателя, я политикой не занимаюсь…

Полковник хлопнул его по плечу, и Джекки улыбнулся, глядя на него сверху вниз. Он был на голову выше полковника, и голова эта клонилась долу, увлекая за собой худое длинное тело, — не тело, а настоящая лиана! Его лишенные растительности щеки были похожи на смятую папиросную бумагу.

— Я зайду к вам, — сказал полковник, — вы расскажете мне о своих последних изобретениях.

— Вы всегда желанный гость, полковник…

Полковник, мэр, вынырнувший из толпы Клавель, приземистый кюре, подвижной, улыбающийся — тот самый кюре, с которым Анне-Марии не удалось повидаться, когда она приезжала в Кремай с Жозефом, — и еще какие-то незнакомые ей люди поднялись на маленький помост. Улица была запружена народом, машинами, велосипедами. Карусель перестала вертеться, карабины уже не стреляли, лотерейное колесо замерло… Под голубым небом, по-осеннему золотистым, наступила тишина.

— Товарищи, друзья, французы и француженки… — раздался голос Жако.

Анна-Мария видела его широкие, возвышающиеся над толпой плечи, его большую круглую непокрытую голову… Она была настолько далека от всего, что происходило, все это до такой степени не касалось ее, что ей самой стало страшно. Что бы такое сделать, немедленно… может, уйти?.. Она проскользнула в кафе, а оттуда через заднюю дверь вышла на улицу, сразу за площадью. Она расталкивала людей, шепча «извините»… На нее неприязненно поглядывали, некоторые сердились.

— Мы не позволим… — звучал за ее спиной голос Жако.

Наконец, выбравшись из тесной толпы, она свернула в первую попавшуюся улочку… Еще несколько шагов — и все смолкло. Вокруг — спокойно, пустынно, тихо… Она вышла на дорогу и зашагала.

Пройдя пешком пять километров, Анна-Мария села в автобус, который остановился, когда она подняла руку. Всю дорогу Анна-Мария спрашивала себя, что с ней такое: так ощупывают себя после падения, после автомобильной катастрофы, проверяя, все ли кости целы…

Когда она доехала до селения, солнце, без лучей, стоявшее уже довольно низко в побелевшем небе, было похоже на яичный желток, вылитый на огромное блюдо. Было условлено, что Анна-Мария переночует у Жозефа, и она направилась прямо к нему. Надо же было куда-нибудь деваться… Анна-Мария предпочла бы никого не видеть, но куда бы она ни направилась, к Луизетте ли, на постоялый двор или даже обратно в П., в гостиницу — всюду пришлось бы с кем-нибудь разговаривать: у нее было здесь слишком много знакомых. В конце концов лучше всего пойти к Жозефу; его нет дома, он уехал с заводскими рабочими на митинг, а Мирейль будет, как всегда, молчать.

Мирейль ничего не сказала, она даже не выразила удивления, увидев, что Анна-Мария возвратилась одна, и ни о чем ее не спросила. Увидев Анну-Марию, она только широко улыбнулась глазами, губами. Ребенок спал.

— Устала я, — сказала Анна-Мария.

И хотя еще только смеркалось, Мирейль проводила ее наверх, в маленькую спаленку с очень высокой кроватью.

— Спокойной ночи! — сказала Мирейль и тихонько закрыла дверь.

Анна-Мария мгновенно заснула.

Она спала глубоким сном, когда в дверь постучали. Стучали громко, бесцеремонно.

— Да! — крикнула Анна-Мария и с бьющимся сердцем села в постели, предчувствуя беду.

Чудесное солнце вставало за окном, лучи его ударили прямо в глаза Анне-Марии. Жозеф ворвался в комнату, будто взломал дверь. Он был бледен как мертвец.

— Барышня! — закричал он. — Они его убили!

— Кого? — крикнула Анна-Мария.

— Полковника!

— Как! — закричала Анна-Мария. — Убили Жако?

— Да, да, да… — крикнул Жозеф.

— Погоди, я оденусь, — сказала Анна-Мария, — она стала вдруг совершенно спокойной. — Подожди внизу.

Через пять минут она спустилась. Внизу уже были Луизетта — она дрожала так, что у нее стучали зубы, — ее жених и его русский друг… Мирейль с ребенком на коленях сидела в уголке. В комнату бочком входило солнце, ослепительное, прекрасно отдохнувшее солнце, каким оно бывает только при восходе. «Ма-ма-ма-ма…» — лепетал младенец на коленях Мирейль.

Они вернулись из Кремая. Праздник длился всю ночь, они танцевали, танцевали… Но заря еще не занялась, когда они сели в грузовичок. Некоторые парни и девушки уже вернулись домой, другие еще остались в Кремае. За руль сел жених Луизетты, и они проехали пять-шесть километров, когда он сказал: «Что-то лежит там на дороге…» Он затормозил, парни спрыгнули на землю и пошли посмотреть, что там такое; поперек дороги, на самом виду, лежало тело полковника Вуарона с пулей в затылке. Машину его, совершенно целую, отвели в канаву… Полковник уехал из Кремая один, сразу же после митинга, он торопился в П., где ему предстояло провести вечером в кино второй митинг. Тело полковника положили в грузовик и отвезли в П., в больницу: а вдруг они ошиблись, вдруг полковник еще жив!.. Но полковник был мертв. Тогда их вызвали в полицию дать показания. Прямо из П. они поехали предупредить Анну-Марию.

Катафалк стоял на вокзале, в воздвигнутой там часовне-шатре из черных полотнищ; вокруг катафалка горели свечи. Весь город П., все окрестные селения прошли перед гробом, накрытым трехцветным знаменем; почетный караул день и ночь стоял у гроба, по двое — в головах и в ногах… Цветы, букеты, венки с красными и трехцветными лентами образовали вокруг гроба огромную благоухающую клумбу. Поезда свистели, гудели, пыхтели, выпускали пары, набирали скорость… Пассажиры удивленно смотрели на длинную вереницу людей, которые медленно входили в одну дверь вокзала и выходили в другую… Они спрашивали, что здесь происходит; некоторые пассажиры шли поклониться гробу, одни из сочувствия, другие из любопытства; они смотрели на людей, сидевших вдоль стен на скамейках, справа и слева от гроба, и думали: «Семья…» И действительно, то была семья: родители Робера Бувэна, Жозеф и Мирейль, Клавель и многие другие, — все, кто не хотел ни на минуту покинуть тело на этом вокзале, где, возможно, бродили убийцы, неузнанные, безнаказанные… Пассажиры смотрели на гроб, на семью, на подушку с военными орденами, на букеты и венки — целое поле цветов… Они торопились и быстро уходили.

Анна-Мария телеграфировала матери Жако. Ответ пришел только через два дня. Мать Жако лежала в параличе и не могла приехать, вместо нее должен был прибыть какой-то родственник.

Все хлопоты, связанные со вскрытием и прочими формальностями, Анна-Мария разделила с Клавелем. Все расходы она взяла на себя; ими хотели заняться ФТП района, но Анна-Мария не допустила этого: драгоценности Женни могли оплатить похороны того, кто создал эти драгоценности.

Родственник, прибывший наконец, чтобы сопровождать тело в Париж, доводился Жако троюродным братом, и, однако, у него с покойным было фамильное сходство: те же широкие сутулые плечи, те же голубые глаза. Он горячо поблагодарил Анну-Марию за все, что она сделала, и было совершенно очевидно, что он ровно ничего не понимал: ни мотивов убийства, ни этой женщины, которой он не мог отвести определенного места в жизни Жако; ничего не понимал ни в том волнении, которое охватило весь этот край, ни в катафалке с горящими вокруг свечами, ни в веренице людей… Он был пчеловодом из провинции Од, и его ничто в жизни не занимало, кроме меда и пчел.

Анна-Мария вернулась в Париж.

XXXV

Лестница. Облупившаяся, желто-фисташковая квартира. Анна-Мария уехала отсюда совсем недавно, потому что скучала, потому что не знала, куда себя девать… Смешно. Так в тридцать лет считаешь себя старом, потому что не знаешь, что тебя ждет в сорок, а в сорок не знаешь, что тебя ждет в пятьдесят… Она тосковала, скажите пожалуйста… Даже смешно. То, что начнется сейчас…

Но не было ли то, что она называла «тоской», на самом деле предчувствием? Чепуха, ничего этого не существует… Какое же это предчувствие, когда у тебя самая настоящая уверенность, уверенность в надвигающейся беде; она чувствовала ее, как чувствуют сырость окутанного туманом болота, где притаились во тьме враги — звери или люди… Стоит ли после того, как несчастье уже стряслось, говорить, что ты его предчувствовала? Не понять вовремя то, что чувствуешь? Да нет, она просто не желала понять — из страха перед реальной опасностью, из отвращения к этой опасности, настолько гнусной, что не хотелось признавать ее существование. Вот когда она начнет скучать… Нет, теперь она будет страдать! А ведь она была такой благоразумной, ведь она сделала все, что могла, чтобы наладить хорошие отношения с жизнью. Она перепробовала все испытанные рецепты: завела любовника, работала, пыталась принимать к сердцу счастье и несчастье людей… Должно быть, эти рецепты хороши, правильны, действенны, когда любишь своего любовника, любишь работу, любишь человечество…

Она не любила Селестена… Работа? Эх, стоит ли говорить! Она казалась себе одноногой калекой, решившей стать велогонщиком. Ей были известны границы ее возможностей, она навсегда останется только рабочей лошадкой. Давать людям счастье насильно, когда они этого не хотят, как детям дают насильно рыбий жир, потому что он им полезен? Она не была уверена, что нужно идти против их желания, и неоткуда поэтому было взяться энтузиазму… Но главное то, что вокруг нее — ни души! Одиночество до самого горизонта. А между тем она сделала все, чтобы вырваться из этой пустыни… Два года протекло с той ночи в гостинице против вокзала, где, ломая руки, она металась в темной комнате, по которой шарили фары джипов. За эти два года ей прибавилось два года, вот и все. Но зато у нее отняли ее единственного, ее великолепного друга. И как отняли! Ах, странный мир оказался опаснее странной войны!

Жако вышел цел и невредим из всех опасностей, кроме мира.

Анна-Мария дотащилась до спальни. Ей казалось, что никогда еще она не испытывала подобной усталости, и это, вероятно, так и было, никогда не была она и такой старой. Она сняла платье, грязное, измятое — уезжая всего на три-четыре дня, она не взяла ничего с собой, — и пошла в ванную. Приходилось все время напрягать память, чтобы не забыть, что нужно делать: зажечь газ, пустить воду, проверить температуру воды… Пока ванна наполнялась, Анна-Мария подобрала письма, через которые она перешагнула, входя в квартиру (как всегда, в ее отсутствие их просовывали под дверь). Ей и в голову не пришло, что письмо с парижским почтовым штемпелем могло быть с Островов, но, распечатав его, она увидела почерк Лилетты. Наверное, опять требует денег. Она посмотрела на дату: июль. А сейчас конец сентября.

Мама, — писала Лилетта, — уже неделя, как умер папа. Билл сказал, что надо телеграфировать тебе, но я подумала — только лишний расход, не так важно, узнаешь ты о его смерти немного раньше или немного позже. Жорж говорит, что теперь ты вызовешь его к себе, в Париж, но, знаешь, он — дрянной мальчишка, и я сказала, что не пущу его. Он спросил, как я это сделаю, а я ответила — очень просто: не говоря уже о том, что он несовершеннолетний, а несовершеннолетних берут на борт только по чьей-нибудь рекомендации, — я не дам ему денег, а так как деньги приходят на мое имя, то для меня все это проще простого. Он мне стал грозить, но я не боюсь, и ты можешь не беспокоиться, он не явится донимать тебя. Итак, посылай деньги по-прежнему.

Целую тебя Лилетта

Вода текла медленно-медленно… Анна-Мария хотела куда-то бежать, взять билет, сесть на пароход, быть уже на Островах, держать Жоржа в объятиях, защитить его, иметь его подле себя… Она листала телефонную книжку, чтобы позвонить в агентство Кука, позвонить Картье, ведь нужно будет продать кое-какие драгоценности, чтобы оплатить похороны Жако и поездку на Острова. Действителен ли еще ее паспорт?.. Она сидела в ванне, когда раздался телефонный звонок: кто бы это мог быть? Она вылезла из ванны, не вытершись, накинула на себя пеньюар и, оставляя на паркете мокрые следы и тихонько ругаясь, сняла трубку… Звонила Колетта. Как назвать этот ее дар появляться в самый неподходящий момент? Предвидением, предчувствием, передачей мыслей на расстоянии, телепатией или как-то еще?

— Я так рада, что вы вернулись, Анна-Мария, — говорила Колетта. — У меня все не клеится, совершенно не клеится!.. Такая тоска!.. Все те же неприятности, невыносимо, мне необходимо вас повидать… Нет, я бы хотела повидаться с вами немедленно… Но я приду и тут же уйду. Прошу вас, Анна-Мария, не будьте такой чудовищной эгоисткой! Ну что ж! Тем хуже. Тем хуже для вас… Да, конечно, до другого раза…

Она повесила трубку.

Анна-Мария снова погрузилась в ванну. Она дрожала от холода. Колетта права: она эгоистка… Горячая вода ласкала ее, успокаивала взбудораженные нервы… Не успела она выйти из ванны, все в том же белом монашеском пеньюаре, как снова зазвонил телефон: мадам де Фонтероль.

— Ив написал мне… Какое страшное несчастье! Но неужели это правда? Кто мог это сделать? Ив очень лаконичен… Я хотела бы повидать вас, дорогое дитя мое, это, конечно, страшный удар для вас… Он был достоин всяческого уважения…

Мадам де Фонтероль была взволнована, ей хотелось поскорее повидать Анну-Марию. И Анна-Мария пообещала — только для того, чтобы отделаться от нее. Нехорошо с ее стороны, но ей надоело без конца придумывать предлоги… Телефон звонил еще неоднократно: Мальчик-с-Пальчик добивался сведений, необходимых ему как журналисту. Нет ли у нее интересных фотографий? Нет? Но она, несомненно, могла бы сообщить неизвестные здесь никому подробности… Не сегодня, нет, не сегодня… Да, позвоните завтра…

Но откуда все эти люди знают, что она вернулась? Словно чайки, летящие вслед за пароходом… Позвонила и мадам Дуайен; удрученная, со слезами в голосе, она говорила обо всем разом: чудовищный случай, если правда то, что рассказывают в Париже… Сперва твердили о скоропостижной смерти, но передававшиеся шепотком слухи об убийстве потом подтвердились… Все были потрясены; стало быть, даже главные магистрали Франции становятся опасными; поговаривали также о политических мотивах убийства; господи, неужели это возможно, у кого же поднялась рука на такого человека, как полковник Вуарон, любимого и уважаемого всеми, даже своими политическими врагами? Конечно, политическая борьба допустима, но в каких-то пределах, преходя их, ты оказываешься просто в стане убийц… Если это в самом деле, как утверждают, политическое убийство, тогда что же с нами будет? Куда катится Франция? Нет, нет, она отказывается этому верить, ведь это значит — война, гражданская война, это — враг в самой стране, это конец всему!..

Волнение мадам Дуайен не трогало Анну-Марию, она слушала ее, ожидая, когда же та кончит… Ничего она не знает и не понимает, эта мадам Дуайен… Анне-Марии самой было известно немногое, ее окутывал сплошной туман, но по сравнению со всеми этими людьми она чувствовала себя чуть ли не ясновидящей!..

— Я с трудом дозвонился к вам, — раздался в трубке мужской голос, после того как Анна-Мария кончила разговор с мадам Дуайен или, вернее, когда та кончила свой монолог… — Вы узнаете меня? Это говорит Роллан, друг Жако… Я еду в П.

— Да, я узнала вас… Вам только что сообщили? Я хотела бы повидаться с вами, — пожалуй, это единственное, чего бы мне хотелось… я уезжаю, да, на Острова… Умер мой муж, и я еду к детям, к сыну… убит не только Жако… С ним вместе убито слишком многое… На что же вы надеетесь? Я больше не надеюсь ни на что. Зачем мне возвращаться, для кого?.. Я ничем не могу помочь… Зачем вы говорите это, Роллан?

Голос Роллана слышался очень ясно, это иногда происходит и с телефоном и с радио — вдруг исчезают все шумы, и голос становится близким, человечным.

— Анна-Мария, — говорил он, — вы не бросите Женни, Рауля, Жако… Убийца один и тот же… Вы не покинете меня… Это беспрерывная цепь, смерть не может оборвать ее. Это династия, которая стоит всех королевских дворов мира! Король умер, да здравствует король! Анна-Мария, пришел ваш черед, вы не бросите то, что вам доверили. Вы вернетесь, я жду вас. Анна-Мария?! Вы слушаете? Анна-Мария! Анна-Мария!.. Я жду вас!

Она положила трубку. Сидя в кресле, она рыдала впервые после смерти Жако, она исходила слезами… Звонят. Нет, она не откроет! Анна-Мария исходила слезами, как исходят кровью. Она открыла дверь, не зажигая света в прихожей: в прямоугольнике дверей, против света, вырисовывалась высокая фигура Селестена.

— Минутку, — сказала Анна-Мария, — я оденусь.

Селестен не успел сказать «не надо…», она уже исчезла. Одеваясь, она слышала, как он кружил по загроможденной мебелью гостиной, двигал стульями. Было незаметно, что она плакала, но румяна не могли скрыть ее бледность. Она взяла в шкафу первое попавшееся платье; она так похудела, что оно висело на ней.

— Вы в трауре? — спросил Селестен, едва она вошла в гостиную.

— Почему? Потому что я в черном? Я в трауре, но не потому, что я в черном. Вам не нравится, что я в трауре?

— Что случилось? Почему ты так говоришь со мной? — Селестен взмахнул руками, словно крыльями.

— Потому что я знаю, отчего вы спрашиваете меня, не в трауре ли я! Вам известно, что Жако убит!

— Да, известно… Да… Ну и что?

— И это все, что вы можете сказать? Вас интересует только: спала я с Жако или нет? Вы даже не падший ангел, вы — лишь статуя его, его изображение, вы весь какой-то неживой!..

— Как вы меня ненавидите… — Селестен свернул свои крылья и сел в углу, у камина. — Анна-Мария, я пришел просить вас сделать из меня все, что вам будет угодно: мужа, любовника, слугу… А вижу, вы хотите лишь одного — никогда больше не видеть меня…

Анна-Мария не проронила ни слова. Селестен, Лоран, Ив, Лебо, Феликс… Сеть, подпольная организация. Труп Жако… Селестен не ошибался: ей ничего не надо — лишь бы никогда больше не видеть его. Никогда больше не видеть этой банды. У баррикад только две стороны, и, возможно, баррикады снова появятся. Но с баррикадами или без них, нужна еще одна победа, и Анне-Марии хотелось дожить до нее: так во время оккупации она боялась одного — умереть прежде, чем уйдут немцы. Новая победа, возможно, тоже окажется ненастоящей, и Анне-Марии опять захочется дожить до новой, уже настоящей, и так еще раз и еще раз. Ибо никогда ничто не завоевывается ни насовсем, ни навсегда.

— Мы — враги, Селестен, — сказала она, — потому что погиб Жако, и это ваша вина, вина ваших людей, даже если лично вы не причастны к его гибели… Я уезжаю. Мне хотелось бы поцеловать вас на прощанье, но я не могу, это выше моих сил.

Селестен плакал, прислонившись головой к мраморному камину.

— Все это ничего не значит, — говорил он, — ровно ничего… Ты не любишь меня… Ты не любишь меня…

— Идите, делайте свое дело. — Анна-Мария, возможно, даже не заметила, что он плакал. — Вы — воин, идите воевать…

Селестен встал.

— Прощай, Анна-Мария, прощай, любимая!

Стоя в дверях, он как бы обнимал ее, обнимал издали.

— Жюльетта, ты…

Он вышел. Анна-Мария услышала, как за ним тихонько закрылась дверь, и принялась лихорадочно перелистывать телефонную книгу: она уже готовилась к отъезду.

И к возвращению.

Париж, декабрь 1946 г.

Примечания

1

Рамон Наварро — голливудский актер, известный своей красотой. (Прим. автора.).

2

Улица Рен с доходными домами, возведенными в начале века, населена буржуазией средней руки. (Прим. автора.).

3

Улица Севр находится поблизости от улицы Рен и мало чем от нее отличается. (Прим. автора.).

4

Полковник де ля Рок — лидер довоенной фашистской организации «Боевые кресты» во Франции.

5

Картье — крупнейший ювелир Парижа. (Прим. автора.).

6

«Гренгуар» — выходившая до войны еженедельная газета профашистского направления.

7

«Санта Эспина» — песня Каталонии, ставшая популярной среди республиканцев во время Испанской войны 1936–1939 годов.

8

«Де Маго» — литературное кафе. (Прим. автора.).

9

«Пари Суар» — массовая вечерняя газета бульварного пошиба, выходившая в Париже до второй мировой войны.

10

Ж. Расин, Соч. в двух томах, Academia, т. I, М.—Л. 1937, стр. 227. Перевод А. Кочеткова.

11

Там же, стр. 230.

12

«Гомон» — крупнейшая французская кинематографическая фирма.

13

УФА — одна из крупнейших немецких кинематографических фирм.

14

То есть, обзор всех увеселительных мест. (Прим. автора.).

15

ФТП — «Вольные стрелки и партизаны» — боевые части левых организаций движения Сопротивления на территории Франции, в которые входили коммунисты.

16

«Же сюи парту» — прогитлеровская газета, выходившая во Франции в период оккупации.

17

Название светского справочника, дающего сведения о людях, имеющих некоторую известность, здесь — подноготная (англ).

18

V — начальная буква французского слова victoire — победа.

19

Ратуша (нем.).

20

Общая комната в квартире (нем.).

21

АФАТ — французская вспомогательная военизированная организация, состоявшая из женщин.

22

Модная в то время песенка. (Прим. автора.).

23

То есть не во французской зоне. (Прим. автора.).

24

Пивная (нем.).

25

Союз гимнастов (нем.).

26

Мужское хоровое общество (нем).

27

Защитный цвет немецкой военной формы (нем.).

28

Между французскими войсками генерала де Голля и Жиро в Англии и Алжире, с одной стороны, и движением Сопротивления в самой Франции существовали серьезные политические противоречия.

29

См. «Авиньонские любовники». (Прим. автора.).

30

См. «Авиньонские любовники». (Прим. автора.).

31

Да, пожалуйста (нем.).

32

ФФИ — «Французские силы внутреннего сопротивления». Организация, объединявшая все подпольные группы участников Сопротивления.

33

АС — «Секретная армия». Военная организация де Голля во время Сопротивления.

34

Походная форма (англ.).

35

Гаррига — залежные каменистые сухие земли на юге Франции, в Провансе. Они занимают большое пространство среди холмов и гор, где растет кустарник, небольшие дубки, ароматные травы. От стоявших здесь в далекие времена ферм кое-где остались низкие каменные стены. (Прим. автора.).

36

Игра слов: во французском языке «à mort» — «смерть ему (им)!» пишется с буквой «t» на конце. Такова была настоящая фамилия директора тюрьмы Френ после Освобождения. (Прим. автора.).

37

«Украденное письмо» — рассказ Эдгара По.

38

Награбленное немцами имущество и реквизированное после войны имущество коллаборационистов было свезено на склады и возвращалось владельцам или продавалось по низкой цене пострадавшим от войны участникам Сопротивления, различным организациям и т. д. (Прим. автора.).

39

«Жерб» — прогитлеровская газета, выходившая во Франции в период оккупации.

40

ЛВФ — так называемый «Легион французских добровольцев» — предатели, сражавшиеся на стороне гитлеровцев против Советской Армии.

41

Министерство иностранных дел (англ.).

42

«При закрытых дверях» — пьеса Сартра.

43

МРП — «Народно-республиканское движение» — буржуазная партия, тесно связанная с католической церковью.

44

Стихи Петрарки, который прожил в Авиньоне много лет. (Прим. автора.).

45

В средние века здание Авиньонской тюрьмы служило домом для умалишенных. (Прим. автора.).

46

Кварталы, где находятся публичные дома. (Прим. автора.).

47

Лаура — возлюбленная Петрарки.

48

Лотарингский крест — эмблема де Голля. (Прим. автора.).

49

Филипп Анрио — министр Информации при Петене. Был казнен партизанами во время оккупации.

50

Арагон, Собр. соч., т. 9, М. 1960, стр. 159. Перевод А. Голембы.

51

«Народная помощь» — прогрессивная организация, помогающая, в частности, политическим заключенным.

52

Игра слов: по-французски Лебо (le beau) — красавчик.

53

Высшая педагогическая школа в Париже.

54

Ждать и надеяться на что-нибудь впереди (англ.).

55

Это подлинные письма сентского кюре; печатаются с разрешения автора. Робер Бувен — лицо вымышленное, но дел, схожих с его делом, было немало; письма кюре написаны одному из несправедливо осужденных участников Сопротивления. (Прим. автора.).

Content

Э. Триоле Анна-Мария

От автора — советскому читателю

Книга первая Никто меня не любит

Часть первая

Часть вторая

Книга вторая Вооруженные призраки

Примечания