Волков Александр Викторович

Карфаген. "Белая" империя "чёрной" Африки

ОТКРОВЕНИЕ АППИАНА

И настала беда. И двинулся на город огонь. Он перелетал с этажа на этаж, и сильный зной жег людей, прятавшихся под крышами. Кто проклинал богов, кто — врагов, но их голоса гасли, когда новое здание, выжженное дотла, падало, перегораживая улицу и побивая бежавших. Раненые еще кричали из-под камней, но к ним никто не шел.

На крышах других домов вовсю кипел бой. Летали копья, стрелы и камни. Один за другим вниз соскальзывали люди. Многие, упав и перебив себе кости, пытались отползти в сторону, но в их телах не было силы. Тогда в проеме улицы показывались всадники. Мечом они умерщвляли бегущих, а кони ударами копыт разбивали лица и черепа раненых.

И выходили из своих укрытий сборщики камней. У них были топоры и крючья. Словно бесовские духи, они наклонялись над лежавшими при смерти людьми, вонзали в них железо и волокли в яму. Люди, точно мусор, заполняли рвы. Мертвый лежал на живом, а живой, покрытый отвратительными гнойными ранами, испускал последнее дыхание.

Радостно гудели трубы, насылая великий страх. Громко кричали центурионы, сзывая отставших: взойдите сюда. Быстро передвигались войска, уверенные в победе. Всеми владели безумие и свирепость. И каждый — победитель и побежденный — пребывал в равнодушии: второе горе прошло; вот идет скоро третье горе.

Так погиб Карфаген.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КАРФАГЕН!

«ДО ОСНОВАНЬЯ, А ЗАТЕМ…»

Туристы, приезжающие в Тунис полюбоваться руинами Карфагена, напрасно ищут следы пунического величия («пунами» жителей Карфагена называли римляне). Увидеть монументальные памятники, описанные в романе Гюстава Флобера «Саламбо», не удастся никому. Римляне уничтожили дотла Карфаген — один из величайших культурных центров своего времени. Развалины Карфагена, открывающиеся взорам туристов, — это развалины римского времени.

Лишь отдельные памятники возвращают нас в Древний Карфаген: например, тофет (кладбище. — А.В.), где, по легенде, еще в раннем возрасте могла окончиться жизнь великого полководца Ганнибала. Здесь, в дни народных бед, знатные карфагеняне приносили в жертву богам своих первенцев. Их сжигали, чтобы отвести от себя беду.

Пара бассейнов, заполненных водой, мало чем напоминает секретную гавань, где могли скрываться до двух сотен боевых кораблей. Даже сами очертания пунической столицы, защищенной когда-то мощными рядами стен, теперь угадываются с трудом.

«Проблема топографии Карфагена почти столь же стара, как и изучение его истории», — писал известный российский историк Ю. Б. Циркин. Римляне разрушили Карфаген до основания, а затем построили на его месте новый город, который не имел ничего общего с пунической столицей. Впоследствии был разрушен и он. Когда археологи пытаются теперь добраться до пунических слоев, они мало что находят. Они ликуют, извлекая любой кирпич, положенный карфагенянами. Поистине римские солдаты постарались не оставить камня на камне от захваченной твердыни.

«Созерцание остатков Карфагена, как бы дважды трагически исчезнувшего с лица земли, в своем пуническом и в своем римском обличье, вызывает чувство невольного разочарования», — признавалась советский искусствовед Т. П. Каптерева.

По словам Ж. Фрадьс, руководившего проектом ЮНЕСКО «Тунис — Карфаген», «даже и теперь путешественник, бродя вдоль берега, не размытого еще морем, или по частично обезображенным холмам, среди пригородных вилл, окруженных крошечными садиками, сталкивается с руинами древнего Карфагена. То здесь, то там высятся колонны, устремленные к небу, сквозь траву проглядывает мрамор и мозаика; поверженные здания, кажется, пробиваются вверх сквозь песок и камень: их стены, едва видные из-под земли, смутно напоминают о когда-то правильной планировке древнего города». Сам город исчез. Его не существует. От него остались лишь обломки, лишь карты на страницах справочников и исторических книг.

В течение семи веков город непрестанно обустраивался, богател, становился все красивее и величественнее. Потом был уничтожен дотла. Воскрес, восстановился. Потом был уничтожен дотла. Умер, исчез.

Для туристов в современном Карфагене наиболее интересен Археологический парк терм Антонина Пия, расположенный между береговой линией и дорогой на Сидибу-Саид. Помимо самих терм, построенных между 146 и 162 годами нашей эры, — самых больших терм Римской империи, не считая терм Траяна в Риме, — этот парк включает пунические гробницы VI–V веков до нашей эры и гончарные мастерские II века до нашей эры. Впрочем, все это сохранилось лишь в фрагментарном виде. Так, от терм уцелели лишь стены нижнего этажа, отдельные колонны из египетского гранита и несколько массивных сидений из белого мрамора. Термы, как и другие строения римской эпохи, были разрушены после вторжения вандалов.

На территории Археологического парка можно увидеть также скульптурные фрагменты, найденные при раскопках терм, мозаики, пунические сосуды, статуэтки, обнаруженные на территории лагеря легионеров в Аммэдаре, и надгробные стелы с новопуническими надписями, установленные в позднюю римскую эпоху, когда в Африке началась мода на все карфагенское.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ТУНИС

К северо-востоку от современной столицы Туниса расположен полуостров, напоминающий своей формой наконечник стрелы. В древности он далеко вдавался в море. На его восточной оконечности вздымается гряда холмов; южнее расположены две большие лагуны. Перед ним расстилается глубокий закрытый залив Средиземного моря.

Почти три тысячи лет назад на этом клочке суши, омываемом с трех сторон водой, поселились финикийцы. Здесь они основали город. Ему дали имя — Карфаген. Лишь перешеек шириной около 4 километров соединял тогда Карфаген с материком. В самой узкой части перешейка был прорыт ров. К северо-западу от Карфагена, на берегу моря, некогда лежал другой древний город — Утика.

Северные районы Туниса напоминают пейзажи Южной Европы. В то же время местный ландшафт вполне заслуживает название типичного «финикийского»: пологий берег моря; хорошо защищенные бухты, которые легко можно было перегородить; плодородные окрестности, способные прокормить обитателей торговых факторий, основанных здесь три тысячи лет назад.

Первые жители Карфагена высадились в районе будущего порта. Здесь, на пологом берегу, было удобно вытаскивать корабли на сушу. Само поселение было основано на холме Бирсы, в некотором отдалении от берега.

Холмистая местность, окружающая Карфаген, постепенно переходит в равнину, лежащую на высоте 15–20 метров над уровнем моря. На этой равнине расположены пригороды столицы Туниса. В стране почти нет гор; лишь граница с Алжиром проходит по лесистым отрогам Атласских гор. Вообще же районы с высотой от 400 до 1000 метров над уровнем моря занимают менее трети территории страны. Остальные две трети — это степные и пустынные равнины, лежащие почти на уровне моря. Однообразие равнинного рельефа нарушается лишь невысокими холмами и котловинами, иногда затопляемыми водой.

Страна открыта морским ветрам. Засушливым летом они смягчают жару; осенью и зимой приносят дожди. Порой случаются ливни, но тогда вода, вместо того чтобы проникнуть глубоко в почву, стекает без пользы в сухие русла, которые впадают в котловины и разливаются, образуя временные озера.

Главной водной артерией Туниса считается река Меджерда; ее длина — 460 километров. Летом она стремительно мелеет, превращаясь в ручей. Если в период зимних дождей река несет до 200 кубических метров воды в секунду, то летом — всего 3–4. Для питья и орошения полей используются колодцы, обычные и артезианские.

Северную часть Туниса бедуины называют «Фригией». В этом слове угадываются «Ифрикийя» арабов и «Африка» римлян. Осадки здесь обильнее, чем в других районах Туниса. Сейчас выпадает от 400 до 600 миллиметров осадков в год. Сезон дождей составляет 80 дней в году, но в античную эпоху климат был, возможно, более влажным.

В древности в окрестностях Карфагена росли великолепные леса пробкового и алжирского дуба с подлеском из вереска, лавров и миртов. Остатки их можно увидеть и теперь. На северо-востоке тунисского побережья, в том числе близ Карфагена, можно встретить заросли туи и кустарниковых дубов. На холмах и равнинах иногда произрастают дикие оливковые и мастиковые деревья. В основном же равнины покрыты полями пшеницы и бобовых, виноградниками и плодовыми садами. По отзывам античных историков, римляне, высадившиеся в Африке, были поражены красотой карфагенских садов.

На местных пастбищах разводят крупный рогатый скот, ослов, коз и овец. Еще и сегодня в Тунисе пасутся отары овец с тучными курдюками; карфагеняне тоже разводили таких овец. Обширные участки пастбищ поросли полевой полынью и альфой — африканским ковылем. Гибкие стебли альфы местные жители используют для плетения различных изделий.

В античную эпоху северное побережье Туниса отличалось разнообразной фауной. Здесь водились гиены, шакалы, львы, а также обезьяны, жирафы, гиппопотамы, слоны и страусы. В то время слоны встречались не только к югу от Сахары, но и к северу от нее — в степях южнее Атласских гор.

Вдоль ливийских дорог нередко можно было увидеть кресты, на которых крестьяне распинали пойманных львов. В романе Флобера «Саламбо» описан этот древний обычай: «Дальше появился внезапно целый ряд крестов с распятыми львами. Некоторые околели так давно, что на крестах висели только остатки их скелетов. Другие, наполовину обглоданные, искривили пасть в страшной гримасе. Среди них были громадные львы. Кресты гнулись под их тяжестью, и они качались на ветру, в то время как над их головой неустанно кружили стаи воронов. Так мстили карфагенские крестьяне, захватив какого-нибудь хищного зверя» (пер. Н. Минского).

На землях Карфагена водилось также много мелкой живности и птиц. На античных стелах, найденных в Римской Африке, встречаются изображения зайцев, куропаток, перепелов и куликов. Сейчас туристы, прибывающие в Тунис, могут рассчитывать на встречи с верблюдами, тушканчиками, ушастыми лисичками (фенеками), фламинго.

Центральную часть Туниса занимают степи. Во внутренних районах страны наблюдаются заметные колебания температуры. Так, в Гафсе, лежащей на окраине Сахары, где летом жара достигает 50 градусов, зимой бывают заморозки и кратковременный снег. Ближе к морю климат умереннее.

В степных районах Туниса деревья сравнительно редки. На возвышенностях сохранились леса из алеппской сосны и дуба и заросли можжевельника. Сотни тысяч гектаров песчаной степи поросло альфой. На песчано-глинистых почвах альфа уступает место орешной траве и белой полыни. Южнее Кайруана появляются полевая полынь и дрок. Кое-где встречаются плантации кактуса опунция, вывезенного из Америки в XVI веке. Этот кактус почти лишен колючек; его выращивают на корм верблюдам. Засоленные участки почвы (шотты) поросли солянкой.

Приморская степь к югу от залива Хаммамет называется Сахелем. Здесь преобладают невысокие холмы, разделенные оврагами, которые прорыты потоками дождевой воды. В среднем здесь выпадает до 400 миллиметров осадков в год. Этого достаточно для того, чтобы выращивать оливковые деревья и зерновые культуры — пшеницу или ячмень. Соседство моря смягчает температуру. Так, в Сусе годовая амплитуда температурных колебаний составляет 15 градусов.

На юге Туниса степь постепенно переходит в пустыню. Количество осадков сокращается до ста и менее миллиметров в год. Вода в немногочисленных уэдах испаряется раньше, чем успевает добраться до моря или какой-нибудь впадины. Естественная растительность представлена различными видами солянок. В оазисах, расположенных возле артезианских источников, можно встретить финиковые пальмы, плодовые деревья и овощные культуры. Площади крупнейших оазисов достигают почти тысячи гектаров.

Прибрежные воды Туниса богаты рыбой. Она составляла немалую часть рациона карфагенян. Главными объектами промысла были тунцы, угри, сардины, анчоусы. Тунцов добывали близ острова Джерба, а также у берегов Сардинии и юго-восточного побережья Иберии (Испании). Ловлей мурекса — моллюска, из железистых выделений которого приготавливали пурпур, — карфагеняне занимались в районе острова Джерба, на западном побережье Марокко и вдоль всего алжирского побережья.

Зато полезных ископаемых в Карфагене почти не было; разве что в окрестных карьерах добывали глину, строительный камень и мрамор. В районе Тугги (Дугги) и в местностях, примыкавших к Карфагену и Утике, встречались медь и железо. Во внутренних районах страны, писал греческий натурфилософ Теофраст, добывали драгоценные камни красного цвета (рубины, гранаты или гиацинты). Греки платили по сорок золотых за самые мелкие из этих камней. Впрочем, многие из них сами карфагеняне, возможно, покупали у соседних народов.

ТЕМНЫЕ ВЕКА КАРФАГЕНА

ПЕРВЫЕ СЛЕДЫ ПОСЕЛЕНИЙ

История древнейшего Туниса открывается по крупицам — по случайным находкам. В приморских районах на юге страны иногда встречают предметы, относящиеся к доисторической эпохе: например, кремневые топоры или страусовые яйца, покрытые рисунками. На мысе Бон при раскопках поселения эпохи неолита найдены ручные мельницы. Неподалеку, в местечке Джебель эль-Калаа, обнаружены стены, сложенные из массивных плит. Когда-то эти стены, протянувшиеся на 400 метров, ограждали неолитическое поселение.

Позднее здесь появились берберы. В южных, степных районах Туниса они пасли скот; в северных — занимались земледелием.

Финикийцы поселились на побережье Северной Африки в XII веке до нашей эры, в эпоху переселения «народов моря». Самые известные из древнейших колоний — Утика и Хадрумет. В это же время финикийцы основали крепости Гадес и Ликс на берегах Гибралтарского пролива.

В районе Карфагена обнаружена керамика работы мастеров из Финикии и Кипра, датируемая примерно XII веком до нашей эры. В XI–X веках здесь находилось небольшое финикийское поселение. Возможно, оно называлось Бирса. Позднее это название получил карфагенский акрополь.

По легенде, пересказанной греческим географом Евдоксом Книдским, основателями этой фактории и ее первыми правителями считались Зор и Кархедон. Современные историки скептично относятся к этому рассказу, ведь имена отцов-основателей представляют собой не что иное, как… финикийские названия городов Тир и Карфаген.

Археологи, впрочем, не обнаружили на территории Карфагена каких-либо памятников старше конца VIII века до нашей эры. По мнению немецкого историка Х. Г. Нимайера, автора книги «Ранний Карфаген и финикийская экспансия в Средиземноморье», отсутствие древнейших следов поселения объясняется масштабными строительными работами, проводившимися в V веке до нашей эры, что привело к уничтожению ранних археологических слоев.

Однако даже легендарные Зор и Кархедон не были первооткрывателями здешних бухт. По сообщению итальянского археолога С. Маццарино, «на месте Утики и Карфагена существовали задолго до их основания эгейские поселения».

В ОЖИДАНИИ ГОДИЯ

Карфагенская держава — одно из крупнейших государств древности. Ее влияние на историю Средиземноморья было куда более весомым, чем можно судить по книгам, посвященным античной эпохе, ведь внимание их авторов неизменно сосредоточено на судьбах Древней Греции и Рима. На протяжении нескольких веков Карфаген оставался самой могущественной державой в Западном Средиземноморье. Он принадлежал к числу тех немногих античных городов-государств, которым удалось подчинить себе огромную территорию.

В то же время история Карфагена известна нам чрезвычайно плохо. Мы можем судить о ней лишь по отзывам враждебных карфагенянам народов. У нас не сохранилось письменных источников, оставленных самими жителями города. Война не только стерла с лица земли один из крупнейших городов Средиземноморья, но и превратила в пепел и прах всю его письменную историю. Город стал легендой, призрачной тенью, отблеском накопленных и расточенных богатств. Город стал именем, и имя заменило ему историю.

«Карфагеняне, — писал Плутарх, греческий друг римских цезарей, — народ суровый и мрачный, трусливый в пору бедствий, жестокий в пору побед. Они упорно держатся своих взглядов, строги к самим себе и не знают радостей жизни». В древнеримских анналах карфагенян описывают как жестоких и коварных врагов, не знающих пощады к побежденным.

Если бы мы не знали, что эти клише содержат лишь отдельные зерна истины, нам пришлось бы уверовать, что жители Карфагена, хоть и сидели на денежных мешках, были спартанцами по духу и, скорее, напоминали автоматы, руководимые одной овладевшей ими идеей, нежели живых людей. В общем, карфагеняне, как описывал их греческий историк, кажутся людьми совершенно чуждыми средиземноморской культуре. Однако в правдивости описания Плутарха следует сомневаться. Ни один народ не выглядит так, как его стремятся видеть заклятые враги. И все же в историю карфагеняне вошли именно такими.

Их заклеймили и ошельмовали римляне. Все ненавистное римлянам, все, что они осуждали, все, чего боялись, — всеми этими качествами они наделяли в избытке карфагенян. И если римские писатели, — особенно историки, — пользовались черной краской, то всегда у них был соблазн раскрасить этой краской гордый, надменный город, побежденный Римом с таким трудом.

Теперь само имя «Карфаген» овевают мрачные легенды. Оно пробуждает в памяти неприятные ассоциации: коварство и жестокость, предательство и трусость, скупость и лень, роскошь и смерть. Кажется, все демоны греко-римского мира нашли пристанище в городе на другом берегу Средиземного моря, в городе, который на всех морских берегах соперничал и с римлянами, и с греками, бросал им вызов, побеждал, но, в конце концов, был сокрушен. И ничего не осталось на его пепелище, лишь злая память, проклятья и соль — соль, которой римские солдаты засеяли саму землю Карфагена, чтобы она никогда не приносила плодов, чтобы никто не мог здесь жить. Всходы здесь дала одна клевета.

За два века завоеваний, превративших Римскую республику в крупнейшую империю древности, римляне не обходились ни с одним врагом так беспощадно, как с народом Карфагена. Под защитой Рима вновь расцвели Греция, Сирия, Египет, Иберия. Лишь карфагенская земля осталась мертва. Казалось, удары солдатских сандалий втоптали в камень и песок сам дух великого вольного города, веками не знавшего царей.

Здесь сама память — чистый лист. Рукописи карфагенских библиотек сожжены или переданы нумидийским правителям, а потом тоже утрачены. Все погибло. Можно лишь позавидовать римскому историку Саллюстию, который сообщает, что из пунических книг — сколько он видел их? — ему перевели рассказы о том, «какие люди жили в Африке вначале, какие переселились туда впоследствии и как они смешались между собой» (пер. В. О. Горенштейна). Саллюстий выслушал и подробную историю основания Карфагена, но в своем сочинении предпочел о ней «умолчать, чем говорить мало», навсегда оставив в неведении нас.

Карфагенские тексты, дошедшие до нас, чрезвычайно скудны и однообразны. В основном это — посвятительные надписи. Единственное, что мы знаем, что некий карфагенянин по имени Харон написал книги о тиранах, о знаменитых мужах и женщинах. Из этих книг не сохранилось ни строки.

Мы знаем также, что карфагеняне были авторами некоторых философических систем, обогативших античную философию. Карфаген жил напряженной духовной жизнью, что привлекало к нему внимание греков. По некоторым предположениям, в Карфагене существовала пифагорейская школа. Сохранились имена некоторых карфагенских философов — Мильтиада, Антона, Годия и Леокрита. Судя по именам, это были греки, поселившиеся в Карфагене. Однако можно лишь догадываться о том, когда они жили. Отыщутся ли когда-нибудь папирусы с их сочинениями, как находятся, например, папирусы с пьесами Менандра в египетских песках?

Благодаря Диогену Лаэртскому, биографу античных философов, нам известно также имя карфагенянина Гасдрубала, жившего во II веке до нашей эры. У себя на родине он занимался философией, а в сорок лет (но другим источникам, в 24 или 28 лет) переехал в Афины, где был прозван Клитомахом. По-видимому, он получил афинское гражданство и даже был избран афинянами в совет. «Усердие его дошло до того, что он написал свыше 400 книг… Во всех трех школах, академической, перипатетической и стоической, он был самым приметным человеком» (пер. М. Л. Гаспарова), — сообщал о нем Диоген. Однако мы практически не знаем даже названий написанных им книг. Что говорить о карфагенских авторах, не покидавших родного города?

Возможно, наиболее объективное сочинение, повествующее о Карфагене, — «Политика» Аристотеля. Для него государственный строй Карфагена был едва ли не идеальным. Если в греческих полисах непрестанно возникали конфликты, то в Карфагене, казалось бы, сами предпосылки их были ликвидированы.

Большинство историков, оставивших свидетельства о Карфагене, жили уже после гибели этого города. Лишь Полибий застал последние годы его существования. Рассказы же современников о процветании Карфагена не сохранились. Между тем Карфаген в канун Пунических войн, очевидно, производил на многие соседние народы такое же впечатление, как Константинополь в Средние века — на варваров, приезжавших из Западной Европы. Величайшая, неестественная роскошь встречала чужеземцев, смущала их, будила в них зависть и ненависть.

Город древний стоял — в нем из Тира выходцы жили.

Звался он Карфаген — вдалеке от Тибрского устья,

Против Италии; был он богат и в битвах бесстрашен

(Пер. С. А. Ошерова.)

Так начал свой рассказ о Карфагене римский поэт Вергилий.

Положение Карфагена — по-финикийски «Карт-Хадашта», то есть «Нового города», — было исключительно выгодным. Он находился в самом узком месте Средиземного моря, в непосредственной близости от Сицилии. Это был лучший порт в западной части Средиземного моря. По словам советских географов И.П. и В. И. Магидовичей, финикийцы настолько удачно выбирали места для будущих поселений, «что многие из них впоследствии превратились в большие портовые города». С чего же начиналась его история?

КОНСКАЯ ГОЛОВА — ВСЕМУ НАЧАЛО

В 825 (или 823) году до нашей эры, почти за полвека до основания Рима, к берегу Тунисского залива подошли корабли, приплывшие из финикийского города Тира. Они привезли колонистов. Их возглавляла Элисса, старшая сестра тирского царя Пигмалиона.

В то время, после смерти Мутона, царя Тира, власть наследовали его взрослая дочь Элисса и малолетний сын Пигмалион (Пумийатон). Тирская знать раскололась. Часть ее поддерживала юного царя. Другие объединились вокруг Ахерба, первосвященника бога Мелькарта. Он был женат на Элиссс и считался вторым лицом в городе после царя.

Когда Пигмалион подрос, то приказал убить мужа сестры, который фактически правил городом. Тогда, видя, что сила на стороне Пигмалиона, его сестра задумала бежать из Тира, сговорившись с некоторыми видными людьми. Ждать было нечего. Каждый приказ царя мог означать смерть. Однажды ночью от берегов Тира отплыл флот; он увозил самых знатных жителей города.

После долгого плавания, пополнив свои ряды жителями Кипра, где флот сделал остановку, Элисса и верные ей люди прибыли в Северную Африку — туда, где они собирались начать новую жизнь и основать новый город.

Корабли пристали к берегу Тунисского залива; там находилась финикийская фактория Бирса. В подобных поселениях мореходы из Финикии отдыхали, запасались пресной водой и торговали с местными жителями. Неподалеку располагалась еще одна тирская колония — Утика. Ее жители даже присылали к Элиссе послов с дарами, желая почтить родственников по крови.

В окрестностях Утики и Бирсы жили ливийские племена; одни из них были кочевыми, другие — максии, или макситане, — занимались хлебопашеством. Предводители племен считались «царями».

Возможно, беглецы из Тира хотели поселиться в финикийской фактории, но в ней уже не было места для вновь прибывших. Тогда они купили землю у ливийцев или, как предполагают некоторые исследователи, просто заняли землю вокруг фактории, а чтобы ливийцы не беспокоили их своими набегами, согласились выплачивать им ежегодную дань. Это событие легло в основу следующей легенды.

Элисса обратилась с просьбой к ливийскому царю Гиарбу, «Мои спутники утомлены долгим плаванием; им надо собраться с силами, прежде чем отправиться в путь», — сказала она. Чтобы было, где отдохнуть, она готова была купить «столько земли, сколько может охватить бычья шкура» (Аппиан). Царь удивился. Как будто эти приезжие не знали, что на шкуре быка даже им самим не уместиться — не то что построить поселение! Однако он ошибался. Элисса перехитрила его. Ночью она приказала разрезать шкуру на мелкие полоски. Растянув их на холме, финикийцы очертили место для крепости. Наутро изумленный ливийский царь вынужден был отдать Элиссе всю эту территорию.

Холм возвышался над окружающей местностью, представлял собой естественное укрепление. Здесь, на холме, колонисты нашли конскую голову; это считалось счастливым знамением. Много веков спустя на карфагенских монетах часто изображался конь — символ могущества Карфагена. Подобные золотые монеты можно увидеть в Тунисе, в музее Бардо.

Царица Элисса, спасшись от расправы в Тире, не была счастлива и в «Новом городе». Через несколько лет она покончила с собой. По легенде, переданной римским историком Юстином, царь Гиарб влюбился в Элиссу и потребовал ее руки. В случае отказа царицы он грозил чужакам войной. У колонистов же не было ни армии, ни флота. Элисса попросила у царя небольшой отсрочки. Она велела развести перед воротами города огромный костер и принесла жертвы духам предков, а затем бросилась в огонь сама. Вплоть до падения Карфагена на месте гибели царицы ей возносили почести как богине.

По-видимому, Элиссу почитали под именем богини Таннит, очень популярной в Карфагене. Впоследствии Вергилий связал смерть Элиссы (или, как ее называли еще, Дидоны) с историей ее неразделенной любви к троянцу Энею. По мнению известного французского историка Жильбера-Шарля Пикара, смерть Элиссы была ритуальным жертвоприношением, призванным оградить колонистов от посягательств ливийских племен. В истории Карфагена известны и другие случаи самосожжений.

На кого же царица оставила свой город? По словам Юстина, рядом с Элиссой были «принцепсы». Это отвечало давней восточной традиции, по которой при царе существовал совет аристократов. Так было, например, в Тирс. Аристократы ограничивали власть царя, мешали ей выродиться в деспотию. У Элиссы не было наследников, и после ее смерти городом стали править «принцепсы» — самые знатные люди.

Известно, что античные авторы называют еще одну дату основания Карфагена — 814/813 год до нашей эры, хотя сравнительные исторические исследования опровергают ее. По предположению советского историка И. Ш. Шифмана, в это время в Карфагене, вероятно, произошло какое-то важное событие, после которого историю города начали отсчитывать заново. Возможно, в тот год в Карфагене упразднили царскую власть, и городом стали править несколько знатных семейств. Так была основана Карфагенская республика — республика олигархов.

Немецкий историк Вальтер Амелинг подытоживает становление Карфагена: «В начале [в Карфагене] существовала династическая монархия, созданная по финикийскому образцу. Подобно финикийскому царю, карфаганский монарх также обладал сакральной и военной властью, а кроме того, занимался судопроизводством и пользовался широкими политическими полномочиями. Позднее… монархия в ее чистом виде перестала существовать в Карфагене; воцарилась аристократия. Подобная тенденция уже намечалась в финикийском обществе».

Бурные события первых лет Карфагена с самого начала определили своеобразие его истории, его особое положение в финикийском мире. Город был основан противниками тирского царя, а потому не вошел в состав Тирской державы и стал независимым городом-государством, напоминавшим греческий полис. Жители Карфагена признавали лишь авторитет первосвященника храма Мелькарта и ежегодно посылали в тирский храм дары, подобно жителям католических стран Европы, почитавшим авторитет римского первосвященника.

Два финикийских города — Тир и Карфаген — скрепляли религиозные, а не политические узы. Еще во II веке до нашей эры, незадолго до гибели Карфагена, его жители отправляли на свою историческую родину дары по случаю праздника Мелькарта, центрального божества Тира.

Современные историки склоняются к мнению, что Карфаген изначально был основан не как торговая, а как аграрная колония. Для поселения не случайно было выбрано место, окруженное плодородными полями. Торговали же жители Карфагена в основном с Тиром. В древнейших некрополях Карфагена находят финикийские амулеты, маски, керамику. Возможно, некоторые из этих предметов были изготовлены ремесленниками, переселившимися в Карфаген.

Поначалу Карфаген находился в тени других финикийских колоний. Особенно сложно складывались отношения с ливийцами. Большинство их занималось хлебопашеством, считают современные историки. Земля принадлежала отдельным кланам; частной собственности на землю не было. У ливийцев не сложилось единого государства, которое объединило бы разрозненные племена, населявшие страну. В сообщениях античных авторов говорится о сотнях городов в карфагенской Африке; очевидно, под «городами» имеются в виду отдельные поселения и просто участки земли, занятые ливийцами. В то же время немалую часть населения Ливии составляли кочевые племена. Карфагеняне, поселившись на берегу Африки, вынуждены были считаться с угрозой вторжения кочевников. Любое их поселение в Африке напоминало крепость. Главой подобного кочевого клана был легендарный царь Гиарб, который сватался к Элиссе.

В течение ряда веков карфагеняне платили кочевникам дань, чтобы избежать разорительных набегов, от которых страдал не сам город, а кормившие его поля. Отдельные знатные карфагеняне, собрав вокруг себя дружину, совершали ответные набеги на территории, населенные ливийцами. Земля и трофеи, завоеванные во время подобных экспедиций, становились основой власти и богатства победителей. Так, в Карфагене складывается своя военная аристократия. Карфагеняне вынуждены были постоянно принуждать к подчинению ливийские племена, и современные исследователи порой сравнивают их с такой военизированной державой, как Спарта, вынужденной держать в подчинении илотов. Когда в V веке до нашей эры Карфаген окреп, его армия первым делом окончательно покорила ливийцев.

Впрочем, карфагеняне так и не научились ладить с покоренными племенами; те постоянно готовы были поднять мятеж против своих угнетателей. Немецкий историк Вильгельм Хофман писал: «Неспособность карфагенян интегрировать туземцев в состав своего государства стала для них тяжким бременем».

Со временем Карфаген стал наиболее важной финикийской колонией. Город развернул торговлю с крупнейшими регионами Средиземноморья: с Египтом, Грецией. Италией (прежде всего, с этрусскими городами), а также с Сицилией и Сардинией. В то же время в Карфаген стекалось многочисленное население из других средиземноморских стран — особенно из Греции и Этрурии.

Теперь власть Карфагена простиралась далеко за пределы Бирсы. Его жители захватывали и присоединяли к карфагенским владениям берега Африки, населенные дикими племенами. В VII веке до нашей эры карфагеняне, пишет Полибий, «владели всеми частями Ливии, обращенными к Внутреннему морю, от жертвенников Филена, что у большого Сиртиса, до Геркулесовых Столпов (Гибралтара. — А.В.)» Уже к концу VII века до нашей эры карфагенские колонии появились на атлантическом побережье Марокко. Они обнаружены близ современных городов Ларош и Могадор. Кроме побережья Северной Африки, карфагеняне со временем овладели Испанией, Сицилией, Сардинией, Корсикой и еще некоторыми островами Средиземного моря.

РАЗГРАНИЧЕНИЕ ВОД

По всему Средиземному морю, начиная с VIII века до нашей эры, мчались греческие корабли, увозя на чужбину колонистов. Вдалеке от родных полисов они искали богатства, приволья и процветания. Они мечтали о сказочных украшениях, изысканных одеждах, редкостных винах, красивых женщинах — обо всем том, что не досталось бы им на родине.

Перенимая секреты финикийцев (жителей такой же небольшой, как Эллада, страны на берегу Средиземного моря), греки совершали дальние плавания, занимались морской торговлей, грабили чужие корабли и приморские города, то есть занимались пиратством. На собственном опыте они постигали смысл рокового зова: «Нельзя останавливаться на достигнутом! Богатства надо приумножать!»

Чем богаче они становились, тем больше денег могли вложить в хозяйство и тем нужнее им было сырье. Теперь уже в поисках сырья — прежде всего, меди — греческие корабли появлялись в краях, где раньше видели лишь финикийцев.

Те плавали вдоль африканского берега до Столпов Мелькарта (Гибралтара. — А.В.). Чтобы избежать ссор с ними, греки должны были держаться северных берегов моря — плавать севернее линии, соединяющей Кипр, Сицилию и Гибралтар. Так произошел негласный раздел Средиземного моря на зоны влияния финикийцев и греков.

Колонии греков находились в основном на европейском побережье Средиземного моря — на юге Сицилии и Италии. Когда же греки решились обустроиться и на африканском берегу, то выбрали место, которым пренебрегли их соперники. Так, около 630 года до нашей эры возникла греческая колония в Ливии — Кирена. С её появлением финикийские города в Африке стали сплачиваться вокруг Карфагена, мешая грекам основывать новые колонии на побережье Африки, например, близ Большого Лептиса (современный Триполи).

Поначалу греков устраивало такое положение. Они селились на плодородных равнинах Италии и Сицилии. Так были основаны Кумы на берегу Неаполитанского залива — крупный перевалочный пункт, где торговали этрусской медью, а также Катана (Катания), Мессана (Мессина) и, наконец, важнейшая из греческих колоний на Сицилии — Сиракузы.

Теперь греков влекла в странствия не только страсть к приключениям или жажда сказочного богатства — их гнала вперед, скорее, нужда. Долины Эллады не могли прокормить население страны. Младшие сыновья все чаще покидали отчизну. Где искать счастья, как не на чужбине? Они уезжали за море, в греческие колонии, но когда и те переполнились, колонисты стали оседать в пустынных местах. Так, на Сицилии — этой обетованной земле греков — возникли Гела, Гимера, Селинунт, Акрагант и другие поселения. Жившие на острове финикийцы с неприязнью и страхом следили за тем, как постепенно оказываются в кольце греческих колоний. В конце концов, в руках финикийцев осталась лишь западная часть острова.

Вскоре греки стали теснить финикийцев и на море. Жители малоазийского города Фокея, — тогда их считали лучшими греческими мореходами, — начали плавать в Испанию. Местное население было радо греческим купцам, поскольку они продавали свои товары дешевле, чем финикийцы.

Еще более тяжелый удар греки нанесли финикийцам около 600 года до нашей эры, когда основали колонию Массалия (современный Марсель) на южном побережье Франции. По своему положению она напоминала Карфаген: находилась на мысе, далеко вдававшемся в море. Жители этой колонии держали под своим контролем всю долину Роны. Массалия стала важным опорным пунктом греков на пути из Испании в Грецию. Попытка помешать основанию этой колонии не удалась. Финикийцы были разбиты в морском сражении.

Им все труднее было сдерживать натиск нетерпеливых, агрессивных греков. В финикийских колониях было мало солдат. Местные жители занимались в основном торговлей. До сих пор они были настолько уверены в своем превосходстве, что не подкрепляли его военной силой. Греки поняли это быстро.

Уже в 580 году до нашей эры они впервые пытаются изгнать финикийцев из Сицилии. Некий Пентатл во главе отряда книдян и родосцев попытался занять мыс Лилибей на западной оконечности острова, неподалеку от финикийской колонии Мотия. Пентатл был убит, а греки были отброшены местными жителями — элимами, пришедшими на помощь финикийцам. Больше надеяться было не на кого! В то время Тир осаждали войска вавилонского царя Навуходоносора. Вот тогда и пробил час Карфагена.

Жители его — в отличие от других колоний — давно не рассчитывали на помощь из Финикии и создали свою армию. Теперь она была достаточно сильна, чтобы позволить карфагенянам играть в западной части Средиземного моря ту же роль, что Тир или Сидон. Разумеется, по своей численности греки превосходили карфагенян, но ни один греческий полис не мог сравниться с Карфагеном в организации государственной власти.

Во второй половине VI века правительство Карфагена стало заключать договоры со своими новыми соседями, определяя сферы влияний и границы колониальных захватов. Так, по договору с Массалией жителям этой колонии запрещалось плавать на Сардинию и Корсику; границей между карфагенянами и массалийскими греками в Иберии стал мыс Нао.

В 535 году до нашей эры карфагеняне определили свои отношения с этрусками. Последним была передана Корсика. Позднее карфагеняне вернут себе власть над Корсикой. Впрочем, они не очень дорожили этой колонией. Корсика — гористый остров; урожаи здесь невысоки. Главное богатство острова — мед, воск и рабы, но все это можно было найти и в других частях Карфагенской державы.

К 520 году до нашей эры карфагеняне завершили «добровольное» присоединение к своей державе финикийских городов, расположенных в Африке, в частности. Большого Лептиса. Тому предшествовала долгая и тяжелая война с греками из Кирсны — города могущественного и богатого. Карфаген и Кирену разделяла однообразная равнина; не было ни реки, ни горы, которые обозначили бы границу. После войны большая часть местности досталась карфагенянам.

Римский историк Саллюстий сохранил предание, рассказывающее о том, как Карфаген и Кирена поделили спорную территорию. Решено было одновременно отправить из Кирены и Карфагена послов. Где они встретятся, там проляжет граница. Однако карфагеняне намного опередили греков: последним досталась лишь треть спорной территории. Греки возмутились и обвинили карфагенян в нечестности; они согласились признать новую границу только в том случае, если карфагенские послы — два брата по имени Филены — позволят зарыть себя в землю живыми там, где желают провести границу своей страны. Впоследствии на месте их гибели были установлены жертвенники (алтари), посвященные братьям Филенам. Они и стали пограничным знаком.

Итак, около 500 года до нашей эры под властью Карфагена находится побережье Туниса, Алжира, Северного Марокко и Западной Ливии вплоть до жертвенников Филена, а в Европе — южное и восточное побережье Иберии до мыса Нао, Балеарские и Питиузские острова, Западная Сицилия и Сардиния.

Так, из клочков земли — отдельных прибрежных полосок — сшивается великая «лоскутная» империя — Карфаген. Она представляет собой обширную «экономическую и морскую конфедерацию». Такое определение ей дала французская исследовательница Мадлен Ур-Мьедан.

Власти Карфагена считали в числе своих владений всю западную область Средиземного моря. Мешая грекам торговать с Сардинией или Восточной Иберией, карфагеняне выступали в качестве посредников. По приказу властей карфагенский флот курсировал по Западному Средиземноморью и, используя опорные базы в Гадесе и Малаке, перекрывал чужим судам выход в Атлантический океан. Их безжалостно топили. На протяжении многих поколений греки знали о Геркулесовых Столпах понаслышке. Лишь в IV веке до нашей эры Массалия добилась снятия блокады. Ее корабли плавали в Северную Европу — в Британию, к Оркнейским островам и даже в Скандинавию.

Таким образом, Карфаген стал единственной из финикийских колоний, которой удалось превратиться в могучую державу и объединить вокруг себя большинство финикийских общин, искавших защиты от другого племени купцов и мореходов — греков.

Немало способствовало возвышению Карфагена и то, что он был основан беглецами из Тира, действовавшими не по приказу тирского царя, а вопреки ему. С самого начала карфагеняне держались независимо от метрополии. В то же время основательница города, Элисса, происходила из царского рода. Это увеличивало уважение других финикийских колоний к властям Карфагена. Парадоксально, но возвыситься Карфагену помогли его враги — греки. Расширение владений Карфагена стало ответом на непрестанную греческую экспансию.

ШТУРМОМ И РОДНЫЕ ГОРОДА БЕРУТСЯ

«Тьма лежит на ранних веках Карфагена», — выразительно сказал немецкий историк X. Леншау. В самом деле, никаких письменных сообщений об этом периоде нет. Мы располагаем лишь отдельными археологическими находками.

На протяжении почти трех веков история Карфагена остается безымянной. Лишь с появлением Малха, героя и страдальца, она начинает наполняться персонажами.

Малх — первая достоверная фигура в карфагенской истории. Некоторые историки считают его карфагенским царем, хотя Юстин, рассказавший о нем, нигде не наделяет его этим титулом. По Юстину, Малх был полководцем (dux) и с успехом воевал в Африке. После его побед — его «великих дел» (Юстин) — карфагеняне наконец перестали выплачивать дань местным племенам. До тех пор, владея колониями за морем, карфагеняне все еще не могли безраздельно владеть собственным городом. Все изменил Малх.

Перебравшись на Сицилию, армия Малха в 560–550 годах до нашей эры завоевала юго-западную часть острова. Местные финикийские города стали подчиняться Карфагену. Так Сицилия оказалась разделена между карфагенянами и греками. Отныне остров столетиями будут раздирать междоусобные войны.

Позднее карфагенская армия переправилась на соседний остров — Сардинию, но местное население — война с ним велась около десяти лет, в 545–535 годах до нашей эры, — вовсе не желало подчиняться захватчикам. Археологические данные показывают, что сопротивление Малху оказали даже финикийские города. Некоторые из них были разрушены. Кое-где рядом со старыми финикийскими городами карфагеняне основали новые: например, сардинский Карт-Хадашт рядом с финикийской Отокой (возможно, что Малх и на Сицилии воевал с местными финикийскими городами).

Так рождалась Карфагенская держава: разрозненные финикийские города объединялись не по доброй воле; их покорял могущественный «государь» — полководец, присланный карфагенским сенатом. Он навязывал «единокровным родственникам» власть Карфагена.

Однако на Сардинии армия Малха была разбита в ожесточенном бою. В Карфагене с возмущением встретили весть о неудаче. Власти решили, в пример другим, наказать неудачника, посчитав, что во всем виноваты сами солдаты и их предводитель. Отныне изгнание ждало Малха и остатки его армии. Решение властей вызвало бурю возмущения. Малх не думал подчиняться.

Он направил в Карфаген послов, в надежде добиться отмены указа. Но посольство не увенчалось успехом. Тогда изгнанники, не видя возможности вернуться на родину, решили с оружием в руках завоевать ее. Так Малх начал поход на Карфаген.

Тунисский историк Мамед Фантар предположил, что войско Малха было его личной дружиной; оно состояло из его клиентов. Архаические государства порой передавали право вести войну вождю какого-либо знатного рода, в чьем подчинении находилась дружина, насчитывавшая тысячи воинов. Очевидно, Малх был самым могущественным и влиятельным человеком в Карфагене. Число сочувствовавших ему было так велико, что после изгнания Малха их нельзя было оставлять в городе; само их присутствие было угрозой миру в Карфагене. Кстати, в Древней Греции также известны случаи изгнания знатных людей вместе с их сторонниками и собственной «армией». Такая судьба ждала Килона и Писистрата в Афинах, Демарата в Спарте.

…Малх осадил Карфаген. Подвоз продовольствия прекратился. Пока продолжалась осада, из Тира возвратился сын Малха, Карталон; будучи жрецом Мелькарта, он ездил туда с ежегодными приношениями. Говорить с отцом он отказался, пояснив, что надлежит соблюсти обряд. Лишь через несколько дней Каргалон с разрешения горожан в полном жреческом облачении появился в лагере Малха. Раздраженный высокомерием сына, Малх велел распять его на кресте.

Вскоре мятежники заняли Карфаген. Созвав народное собрание, Малх казнил десять сенаторов, правивших городом. Все они выступали за изгнание Малха. После этого порядок был восстановлен. В город вернулись мир и покой.

Теперь законы в Карфагене вводил Малх. Он стал править городом, как правили его современники — греческие тираны. Но ему не суждено было долго властвовать. Его обвинили в стремлении стать царем и распяли на кресте.

Однако Карфаген ждало новое испытание. Власть в нем захватил другой честолюбец — Магон.

ВРЕМЯ КОМАНДОВАТЬ НАЕМНИКАМИ

Так победил олигарх. Вероятно, Магон усердно подстрекал чернь, добиваясь свержения ненавистного Малха. Отныне городом правила (почти царила!) семья Магона. В течение столетия, с середины VI по середину V века до нашей эры, она не выпускала власть из своих рук. Греческие авторы так и называли Магонидов — «царями».

Все это время в городе проводились важные реформы. Вместо народного ополчения (кому из крестьян и ремесленников хотелось надолго покидать родные места и уезжать за море на Сицилию или в Испанию?) появилось большое наемное войско.

Оно стало важной политической силой. Лишь с его помощью можно было совершать заморские экспедиции, завоевывать мир, к чему стремилась семья Магонов. Еще немецкий историк XIX века Теодор Моммзен связывал появление наемного войска с началом экспансионистской политики карфагенян. Похоже, война была для них «продолжением коммерции другими средствами», полемически переиначил известную максиму Жильбер-Шарль Пикар.

Имелись и другие причины военной реформы. Так, ополчение, которым командовал Малх, было разбито в Сардинии дикими племенами. Разве такое может случиться с отрядом наемников? Они лучше подготовлены; у них строже дисциплина. Кроме того, солдаты Малха взбунтовались; легко было ему подбить на это соплеменников. Если же армия будет составлена из чужеземцев, ее не увлечет какой-нибудь честолюбивый демагог и любимец народа, вроде Малха. Служившие ради платы чужие солдаты понимали только язык денег, а уж на нем с наемниками могли договориться Магон или его сыновья. Пусть народ отвыкнет от оружия, разучится им владеть; тем дольше будет править Карфагеном семья Магонидов. Ей нечего будет опасаться восстания вооруженного народа.

Вдобавок карфагенское население было слишком малочисленным, чтобы вести завоевательную политику. Без наемных солдат не удалось бы набрать армию. В отличие от Рима, опиравшегося в своей мировой экспансии на различные италийские племена и народности, постепенно слившиеся с римлянами, карфагеняне, покорив Ливию, не сумели ассимилировать или даже сделать надежными союзниками местные племена. За «просчеты» в национальной политике приходилось платить.

Впрочем, последнее рассуждение спорно: в рядах карфагенской армии всегда было очень много ливийцев. Другое дело, что население Ливии было невелико по сравнению с населением Италии. Так, по оценке немецкого историка Райнхарда Юнге, даже в канун Второй Пунической войны в африканских владениях Карфагена проживало всего около 1,35 миллиона человек. Не раз недовольство ливийцев вызывали не только тяжелые подати, но и массовая мобилизация молодежи в карфагенскую армию — тем более что заслуги ливийцев всегда недооценивались. Сколько бы подвигов ни совершали ливийцы, жертвуя собой ради Карфагена, они всегда оставались для пунической знати людьми второго сорта.

Магон реформировал и управление армией. Он добился, чтобы должность полководца в Карфагене стала наследственной. Опираясь на армию, он подчинил себе Карфаген. Его сыновья и внуки — Магониды — так же, не терпя прекословий, диктовали свою волю карфагенским властям. Греческий историк Диодор называет Магона и его сыновей «императорами», «стратегами», «гегемонами».

В первой половине V века до нашей эры семья Магона покорила большую часть Ливии. Впервые в истории под властью финикийского города-государства оказалась обширная территория площадью свыше 60 тысяч квадратных километров. Эта земля стала житницей Карфагена.

Вокруг самого города образовалась сельская область — так называемая «карфагенская хора». Она делилась на округа, во главе которых стояли особые чиновники. Каждый округ объединял несколько общин. Со временем границы хоры расширились почти до Тугги. Как сказал греческий ритор Дион Хризостом, карфагеняне превратились из тирийцев (то есть морских номад. — А.В.) в ливийцев (земледельцев. — А.В.).

С этого времени карфагенская аристократия оказывается расколота. Богатые судовладельцы и купцы стремятся захватывать все новые земли и развивают морскую торговлю, а вот крупные землевладельцы были заинтересованы в расширении африканских владений. Продолжение завоевательной политики грозило им разорением. Купцы же мечтали о создании «мировой» державы, о монопольной торговле во всем известном тогда мире. Задача эта со временем покажется вполне выполнимой после того, как Александр Македонский в течение десятилетия завоюет почти всю восточную часть Ойкумены. Почему бы карфагенским полководцам не повторить подобный подвиг и не завоевать для начала все Западное Средиземноморье? Ведь Македония была не крупнее Карфагена! Такая мысль, видимо, увлекала и Гамилькара, и Ганнибала — двух величайших полководцев Карфагена.

Однако создавать империю начали Магониды. В годы их правления Карфагенская держава стремительно расширилась. Ее войска завоевали Северную Африку, Сицилию, Сардинию, Балеарские острова и часть Испании. Внуки Магона постоянно воюют с нумидийцами и маврами и к середине V века до нашей эры расширяют африканские владения Карфагена вплоть до Геркулесовых Столпов и создают колонии вдоль западного побережья Африки. Это была эпоха величайшего процветания Карфагена.

Тогда же карфагеняне подчиняют Утику — к тому времени единственный финикийский город в Африке, сохранивший свою независимость. Впрочем, формально Утика пользуется теми же правами, что и Карфаген.

Острова Средиземного моря не случайно стали главными объектами карфагенской экспансии. Немецкий историк XIX века Вильгельм Бётгихер назвал острова «естественными складскими местами торговли». Их было легче обезопасить от вторжения других держав, а море надежно защищало от набегов племен, лишенных флота. Кроме того, колонии, созданные на материке, могли, как и сам Карфаген, завоевать окрестные территории и добиться независимости от метрополии. Островные колонии были лишены возможности расширяться.

Принято считать, что Магониды были не только самым могущественным, но и самым удачливым купеческим семейством в Карфагене. Однако ни малейших тому доказательств нет. Мы не знаем ничего о том, какие прибыли получала карфагенянская торговая знать, и уж тем более нам неизвестны «фабрики», якобы принадлежавшие ей. Зато мы знаем, что карфагеняне так же, как римские патриции и греческие аристократы, получали немалый доход от своих земельных владений.

«Вообще говоря, нигде в Древнем мире торговое сословие не принадлежало к числу самых уважаемых сословий, — писал немецкий историк Арнольд Хеерен, — и, вероятно, Карфаген не являет собой исключение». Мнение это считается, скорее, парадоксальным, хотя французский историк Стефан Гзель обращал внимание на то, что в большинстве известных нам надписей, в которых упомянуты карфагенские купцы, подразумевается их низкий социальный статус.

…Род Магонов утратил власть в конце V века до нашей эры при неясных обстоятельствах. По словам Юстина, «семья полководцев стала тяжела для свободы, и они все сами делали и решали». Внук Магона, Гисгон, — возможно, единственный оставшийся в живых внук, вынужден был бежать на Сицилию, в город Селинунт.

Когда же власть Магонидов была свергнута, был принят закон, по которому полководец по окончании войны обязан был подробно отчитаться перед правителями Карфагена. Так, страх скорой кары навис над военачальниками Карфагена. Любой из них мог быть обвинен в превышении полномочий или попытке захватить власть. Этот строгий закон позволил карфагенянам столетиями сохранять в своей державе демократические порядки. Лишь Ганнибал в начале II века до нашей эры попытался изменить этот закон — и под угрозой смерти вынужден был бежать из родного города.

СОЮЗ С ЗАГАДОЧНЫМИ ЭТРУСКАМИ

Именно Магон начал подбирать Карфагену надежных союзников. Ими стали этруски. В то время их могущество достигло вершины. Отношения между этрусками и карфагенянами были отнюдь не безоблачными. Этруски тоже считали море своей вотчиной и, не задумываясь, нападали на карфагенские корабли. Морского права тогда не было, и подобное поведение не считалось преступным.

Союз с этрусками был заключен после прихода к власти Магона и оказался на удивление прочным. Выбор союзника облегчал общий враг — греки. Их дружба пережила века. «Их союз против греков долго определял равновесие сил в этой части древнего мира», — писали чешские историки Я. Буриан и Б. Моухова в книге «Загадочные этруски».

Обе стороны тщательно регламентировали правила торговли и установили взаимные гарантии, договорившись не нападать на корабли друг друга. По словам Аристотеля, договоры карфагенян с этрусками делились на три категории, а именно — соглашения о ввозе и вывозе товаров, о военном союзе и предотвращении взаимных несправедливостей. Эти договоры разрешали сторонам торговать в одних районах Средиземноморья и запрещали в других.

Дружба между этрусками и карфагенянами не мешала им соперничать в торговле. Диодор рассказывает, что однажды карфагеняне «открыли необычайно плодородный остров в океане, этруски попытались обосноваться на нем, но карфагеняне им воспрепятствовали».

Если нельзя было делить землю, тем легче было разделять традиции. Карфагеняне оказали заметное влияние на культуру этрусков. В Италии распространились карфагенские культы. Этруски стали отождествлять своих богов с финикийскими, — например, богиню Уни с финикийской Астартой; использовали финикийский язык и календарь. В этрусской гавани в Пиргах найдены золотые таблички, датируемые примерно 500 годом до нашей эры и посвященные, как гласит этрусская надпись, богине Уни-Астарте. В городе Цере было построено даже святилище в честь Астарты, а одну из гаваней назвали «Пунической». Карфагенские предметы находят и в других районах Этрурии. Ее жители покупают у карфагенян золото, драгоценные камни, африканских рабов, дорогие ткани. В свою очередь, в Карфагене находят этрусскую керамику «буккеро» — серую керамику с черной блестящей поверхностью.

Карфагено-этрусский союз существенно изменил обстановку в Западном Средиземноморье. Еще недавно Тирренское море было поделено на три сферы влиянии: юго-запад (включая Сардинию) принадлежал карфагенянам; центральная часть моря — этрускам, а север и юг, в том числе Мессинский пролив, контролировали греки.

Когда в 545 году до нашей эры экспедиция греческих колонистов захватила Корсику, стратегическое равновесие нарушилось. Греки основали колонию в Алалии, на восточном берегу Корсики. Этот город лежал на пересечении торговых путей, связывавших Африку и Галлию, Италию и Галлию, Италию и Иберию. После 540 года до нашей эры сюда переселились жители Фокси, бежавшие от персидского владычества. Так скромная крепость на Корсике всего за несколько лет превратилась из якорной стоянки в важный торговый центр.

Появление греков в Алалии угрожало господству этрусков и пунийцев в этой части моря. Укрепившись на Корсике, греки представляли для городов Этрурии не меньшую опасность, чем для карфагенских владений на Сардинии. По словам Геродота, жители Алалии занимались грабежом соседей и полностью расстроили морскую торговлю у берегов Италии.

Вот тогда этруски с карфагенянами и заключили военный союз. Особенно заинтересован в нем был город Цере — крупнейший торговый центр Этрурии. Разгорелась война. Союзники выставили по 60 боевых кораблей. В 535 году до нашей эры в морском сражении при Алалии греки одержали победу, но фактически потеряли весь флот. Битва была такой ожесточенной, что все пленные, захваченные союзниками, были перебиты. После этой «пирровой победы» греки покинули Корсику, переселившись в Италию, где основали Элею; часть их укрылась в Массалии. Теперь союзники разграничили сферы влияния: этруски получили Корсику, карфагеняне закрепились на соседней Сардинии, где вскоре основали многочисленные колонии.

Впоследствии этруски неизменно терпели поражение в морских битвах с греками. В 474 году до нашей эры греки из Сиракуз уничтожили весь их флот в битве при Кумах. Так пришел конец этрусской талассократии. Теперь морская торговля стала для этрусков делом несбыточным.

Тогда предприимчивые этрусские купцы решили возить товары кельтам по суше — через альпийские перевалы. Торговые маршруты этрусков сместились в долину реки По. Сюда везли они свои украшения и посуду, греческие вино и оливковое масло. В этот период долина реки По переживает бурный экономический подъем. Неприметные прежде городки и деревни разрастаются.

Этруски по-прежнему торгуют с Карфагеном, но вскоре им придется утратить свою независимость. Этрурия еще могущественна, но уже грозной силой становится Рим. Его основатели, вопреки распространенной традиции, заложили город в стороне от моря, чтобы он не стал легкой добычей пиратов. В IV веке до нашей эры римляне основали гавань Остию в устье Тибра — реки, на которой стоял Рим. Так был сделан первый шаг на пути к грядущему морскому соперничеству с Карфагеном. Этрурия же была постепенно поглощена Римом.

Первые римские консулы (они стали управлять Вечным городом" после изгнания царей), Луций Юний Брут и Луций Тарквиний Коллатин, заключили в 509 году до нашей эры договор с Карфагеном. Составлен он был по образцу тех договоров, которые карфагеняне заключали со своими союзниками — этрусками.

Как писал Полибий, согласно этому документу, римским "длинным" кораблям (очевидно, имелись в виду военные суда. — А.В.) запрещалось заплывать дальше Прекрасного мыса в Северной Африке, "разве к тому они будут вынуждены бурею или неприятелями. Если кто-нибудь занесен будет против желания, ему не дозволяется ни покупать что-либо" ни брать сверх того, что требуется для починки судна или для жертвоприношений". Торговать на чужой территории, в Ливии и Сардинии, римляне могли только через карфагенских уполномоченных; лишь на Сицилии разрешалась свободная торговля. В свою очередь, карфагеняне обещали не причинять вреда Лациуму. Им было наказано следующее: "Возбраняется обижать народ ардеатов, антиатов, ларентинов, киркеитов, тарракинитов и всякий иной латинский народ, подчиненный римлянам". Морской границей между двумя республиками стала Сицилия.

Немало споров среди ученых вызвало точное местонахождение Прекрасного мыса. Очевидно, под этим названием имелся в виду либо мыс Фарина к западу от Карфагена, либо мыс Бон к востоку от города. Историки склоняются к первому варианту, в таком случае само появление боевых кораблей вблизи Карфагена исключалось. Впрочем, немецкий историк Л. Виккерт полагал, что Прекрасный мыс находится за пределами Северной Африки, а именно "на средиземноморском побережье Испании, в районе мыса Нао". Однако его мнение разделяли немногие (среди отечественных историков — И. Ш. Шифман).

После покорения римлянами этрусских земель отношения между Карфагеном и Римом не изменились. Вплоть до III века до нашей эры будущие враги оставались союзниками. Карфагеняне даже поучаствовали в разделе Этрурии. После 306 года до нашей эры они захватили Корсику; к этому времени Южная Этрурия находилась уже под римской властью, остальные города этрусков были накануне утраты независимости. Карфаген пользовался слабостью давних союзников.

СТРАШНЕЕ ДРУГА НЕТ ВРАГА

Жители Гадеса (ныне Кадис) — финикийской колонии в Испании — долго воевали с местными племенами, создавшими государство Тартесс. Война шла за овладение торговыми путями, которые вели в страну олова — Британию. Наконец, при поддержке Тира и Карфагена финикийцы взяли верх и даже захватили большую часть Тартесса. Однако главным врагом стал недавний друг.

Уже в 663 году до нашей эры карфагеняне обосновались у берегов Испании — на Питиузских островах они создали колонию Эбес (ныне Ибица). По словам Диодора, в Эбесе "и хорошие гавани, и стены больших размеров, и много хорошо построенных домов. Населяют же его различные варвары, в большинстве финикияне".

Как выразился американский историк Р. Карпентер, Эбес оказался на "островном мосту" на пути из Карфагена в Испанию. По предположению Ю. Б. Циркина, Эбес служил "своеобразным окном в мир, местом, где карфагеняне вступали в контакты со своими соседями и конкурентами". При раскопках Эбеса найдено множество товаров работы эллинских мастеров. Так, греческие лампы и сосуды встречаются здесь чаще, чем карфагенские. Согласно древним договорам, римлянам также не запрещалось торговать на Эбесе. Город обладал собственными вооруженными силами и чеканил свою монету. Интересно, что в других колониях Карфагена, кроме сицилийских, не найдено следов чеканки другой монеты.

Из Эбеса карфагеняне повели наступление на юг Испании и к концу VI века до нашей эры захватили все финикийские колонии, в том числе Гадес, взяв его штурмом и разрушив стены.

Все началось с наступления на город греков из Массалии и тартессийцев. Финикийцы из Гадеса обратились за помощью к своим естественным союзникам — финикийцам из Карфагена. Войско прибыло с промедлением, и горожане сами отразили атаку неприятеля, а потому, не нуждаясь в помощи и, скорее, боясь солдат, рассчитывавших на богатую добычу, закрыли перед ними ворота в город. Тогда карфагеняне взяли штурмом Гадес и включили его в состав своей державы. Жители Гадеса сохранили некоторые привилегии: они чеканили свою монету и имели собственный флот. Через какое-то время карфагеняне покорили и другие финикийские колонии в Испании, а также отдельные части Тартессийской державы, распавшейся после поражения от Гадеса. Лишь поражение от Массалии приостановило дальнейшее продвижение карфагенян в глубь Испании.

Тартесс же был буквально стерт с лица земли в 530–520 годах до нашей эры, так что археологи до сих пор не могут определить, где находился этот город. Римский поэт IV века нашей эры Руф Фест Авиен так отозвался о Тартессе: "В древние века это был большой и богатый город, теперь же это бедное, ничтожное, людьми покинутое место, развалин груда" (пер. С. П. Кондратьева).

Вскоре после этих побед, между 485 и 476 годами до нашей эры, карфагеняне перекрыли Гибралтарский пролив. Теперь греки отправлялись за оловом по суше. Возможно, что карфагеняне разрушили Тартесс именно для того, чтобы помешать торговле греков.

Так, Великий Западный океан, манивший дедов, становится краем света для внуков. Привычные пути пресечены. Диктат карфагенян положил границу известному тогда миру. Между прочим, советский историк Ю. К. Поплинский отмечал, что еще в VIII веке до нашей эры греческий поэт Гесиод "приводит некоторые сведения о природе, которые были бы невозможны без непосредственного знакомства с местностью и наблюдений за природой непосредственно на западном европейском побережье".

Время наблюдений кончилось. Вплоть до второй половины IV века до нашей эры единственным известным нам некарфагенским кораблем, миновавшим Геркулесовы Столпы, был корабль перса Сатаспа, о котором рассказал в своей "Истории" Геродот. Его плавание могло состояться в 485–482 годах до нашей эры, в канун Греко-персидской войны. Впрочем, Сатасп, убоявшись тягот экспедиции, вскоре вернулся назад, доложив царю Ксерксу, что плыть помешала мель. Подобное мнение с тех пор было широко распространено среди греков. Платон в "Тимее" говорил, что море по ту сторону Геркулесовых Столпов несудоходно: "Плаванию препятствует множество окаменелой грязи". Ему вторил Аристотель, говоря о "мелях, образуемых илом" и простирающихся за Геркулесовыми Столпами. Комментируя рассказы о плавании Сатаспа, немецкий историк географии Рихард Хенниг ограничился тремя словами: "Это совершенно невероятно!" Очевидно, Сатасп некоторое время кружил по Средиземному морю, не имея возможности миновать Гибралтар, а затем, вернувшись в Персию, стал рассказывать царю небылицы, услышанные от карфагенских моряков. Те умышленно распускали слух о том, что за Геркулесовыми Столпами лежит "застывшее море". Экспедиция Сатаспа закончилась трагически. По словам Геродота, он был распят.

Победы карфагенян не привели к колонизации Иберии. Они не селились во внутренних районах страны, а останавливались лишь в отдельных факториях, расположенных на побережье. Свои колонии они основывали обычно в устьях рек, по которым торговали с местными племенами. Торговать было чем.

Иберия славилась металлами — особенно серебром, медью, оловом и свинцом; эти металлы покупал у финикийских купцов весь тогдашний мир. Сами иберы, по сообщениям античных авторов, были равнодушны к серебру — так часто встречалось оно в их стране. Из серебра изготавливали различные предметы — якобы даже конские кормушки.

А еще карфагеняне получали медь в бассейне Рио-Тинто, свинец — в Альмерии, железо — к северо-востоку от Севильи, киноварь — к западу от Сьерра-Невады, олово — в Галисии, Астурии, Леоне, Северной Лузитании и, может быть, Эстремадуре.

А разве только в металлах дело? Гадес и другие андалузские города поставляли в Карфаген огромное количество соленой рыбы. Испанский камыш шел на выделку корабельных канатов, циновок и корзин. Жители долины Гвадалквивира продавали карфагенянам растительное масло, вино и хлеб; обитатели лесных и горных районов — смолу и шерсть.

Археологи постоянно находят на территории Иберии следы пребывания карфагенян или предметы их импорта, датируемые V–III веками до нашей эры. Среди них — терракотовые статуэтки, курильницы в виде женской головы, амфоры, монеты и фрагменты керамики.

В то время страна была населена многочисленными дикими племенами, находившимися на стадии распада родового строя. Племена эти постоянно вели междоусобные войны. На территории Иберии имелось множество укрепленных поселений городского типа; некоторые из них были центрами военных племенных союзов. Жизнь иберов напоминала жизнь гомеровских греков. Наиболее дикими считались племена, жившие в горных районах страны.

К середине IV века до нашей эры под властью Карфагена оказалась вся Южная Иберия и обширные районы на юго-востоке страны, как явствует из нового договора, заключенного между Римом и Карфагеном в 348 году до нашей эры. Здешние города, как и Утика, официально считались равноправными со столицей Карфагенской державы.

В ПЕРСИДСКИХ СЕТЯХ ДИПЛОМАТИИ

Тучи сгущаются на востоке. Несметное войско собрано там. Куда оно двинется? На Балканы, где греческие племена кичатся отвагой и прячутся в своих крепостях? Или в сторону Ливии, где за пустыней, в стране кочевников, высится богатый город Карфаген. Скоро начнется война. Какие города она поразит?

По рассказу Геродота, персидский царь Камбиз, завоевав Египет, решил напасть на Карфаген, однако планы его были сорваны строптивостью финикийцев, не пожелавших предоставить персам флот. Финикийцы считали карфагенян своими детьми, а те почитали их как родителей. Их отношения, по-видимому, были скреплены клятвой. Жители Тира ссылались на нее, отказывая в помощи царю персов. В греческом мире подобный союз соединял метрополию с ее колониями.

Другой персидский царь, Ксеркс, переменил отношение к карфагенянам, увидел в них не врагов, а возможных союзников. Готовясь к новой войне с греками, персы развили необычайную дипломатическую активность. Известные военные историки Тревор и Эрнест Дюпюи подчеркивают, что "эти приготовления обнаружили замечательную персидскую способность к дипломатии, а также к стратегическому и административному планированию". Послы и агенты Ксеркса направились в различные государства Балканской Греции и даже в Карфаген. Ксеркс посвятил в свои планы карфагенян, мечтая найти в них союзника. Между ними был заключен равноправный договор.

По преданию, персы и карфагеняне решили одновременно — на востоке и западе — начать наступление на греческие земли, стремясь взять их словно в клещи. Современные историки порой скептично относятся к такому толкованию событий, полагая, что карфагеняне лишь использовали удобный момент для нападения на Сицилию, когда никто не мог прийти на помощь местным колониям греков.

Договорились и греки. По Геродоту, представители греческих городов собрались в 481 году до нашей эры в Коринфе, чтобы обсудить, как действовать при нападении персов.

Они решили, например, направить послов на Сицилию, в Сиракузы, чтобы запросить у их правителя Гелона помощь. Тот был готов прислать 200 боевых кораблей, 20 тысяч гоплитов и по две тысячи всадников, лучников, пращников и легковооруженных воинов (у современных историков эти цифры вызывают сомнение), а также в течение всей войны снабжать греческую армию хлебом. Однако планам не суждено было сбыться.

В год нападения персов на Грецию война вспыхнула и на Сицилии. Если верить Геродоту (а он на удивление расточителен в цифрах), на город Гимеру, лежавший на северном побережье острова, двинулись 300 тысяч солдат — карфагенян, ливийцев, иберов, сардов и корсов. Ими командовал лучший карфагенский военачальник Гамилькар, сын Магона.

Все западные племена восстали на сицилийских греков подобно тому, как на Элладу двинулись все восточные народы. Немецкий историк Г. Бузольт отмечает, что Геродот (возможно, ради литературного параллелизма) "зачислил" в войско Гамилькара столько же солдат, сколько отправилось под началом Ксеркса в Грецию.

Сиракузский тиран Гелон, узнав о вторжении, отказался поддержать греков в войне с персами и даже подумывал покориться Ксерксу, если тот разобьет эллинов. Так он мечтал сохранить власть, злоупотребление которой и побудило карфагенян выступить в поход. Ведь Гелон стремился расширить область, подвластную Сиракузам. Карфагеняне боялись, что скоро обнаружат сиракузские войска и в своих владениях, поэтому решили упредить врагов.

Решающее сражение состоялось якобы в тот же день, что и битва при Саламине, 20 сентября 480 года до нашей эры. Под командованием Гелона было 50 тысяч пехотинцев и 5 тысяч всадников. Он победил. По легенде, вся несметная карфагенская рать либо полегла в бою, либо была продана в рабство.

В Карфагене даже опасались скорого вторжения греков в Африку. Чтобы избежать его, карфагеняне обещали выплатить грекам 2000 талантов и построить два храма, в которых будет храниться текст мирного договора. Обрадованные нежеланием греков продолжать войну, они даже подарили супруге Гелона золотую корону стоимостью в сто талантов. Условия мира были, действительно, умеренные, поскольку греки боялись скорого нападения других врагов — этрусков. Гелон был доволен хотя бы тем, что распалась коалиция Карфагена и Этрурии. Он был достаточно умен, чтобы не продолжать войну; он не посягнул на сицилийские владения Карфагена и ограничился контрибуцией. Часть полученных денег пошла на пышные дары, принесенные в святилища в Дельфах и Олимпии.

По словам Диодора, греки в день разгрома застали карфагенян врасплох. Гелон узнал, что Гамилькар собирается принести жертву богам и ждет отряд всадников из Селинунта. Тогда он направил к ставке карфагенского полководца свой конный отряд. Приблизившись к Гамилькару, всадники бросились на его спутников и перебили их. Погиб и сам полководец. После этого они подожгли пунические корабли, а затем основные силы греков ворвались в лагерь карфагенян, оставшийся без командиров, и умертвили многих.

Сохранился и другой рассказ о гибели Гамилькара. Ожидая исхода битвы, Гамилькар развел костер, чтобы сжечь на ней жертвенных животных и получить, — он на это надеялся, — добрые предзнаменования. От зрелища жертвы, пожираемой огнем, его отвлекли бегущие солдаты. Армия была рассеяна греками, и этот факт был реальнее любых мистических знаков. Тогда, уверял Геродот, полководец сам бросился в огонь.

Уже для античных историков битва при Гимере стала поворотным пунктом в мировой истории: наступление варваров на Грецию было отражено и на востоке, и на западе.

В боях при Саламине и Гимере родилась античная демократия.

На длительное время карфагеняне отказались от завоевания Сицилии и стали покорять земли, лежащие близ Гибралтарского пролива. Возможно, после 480 года до нашей эры они захватывают Мадейру и Канарские острова, основывают колонии в Западной Африки.

Сицилия же почти семьдесят лет жила в мире. Это было время процветания. По свидетельству историков, никогда и нигде в Греции люди не жили в такой роскоши, как в Акраганте — втором по величине городе Сицилии, который разбогател на торговле с Карфагеном.

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ГЕРКУЛЕСОВЫ СТОЛПЫ

В годы правления Магонидов, — "в эпоху могущества Карфагена" (Плиний), — карфагенский мореход Ганнон совершил плавание вдоль берегов Западной Африки и, вероятно, достиг Камеруна.

"Ганнон, ливиец родом, двинувшись из Карфагена, выплыл в море через Геркулесовы Столпы, имея слева Ливийскую землю. Он плыл по направлению к востоку 35 дней. Когда он повернул к югу, то встретился с большими трудностями: с недостатком воды, палящей жарой, потоками огня, вливающимися в море", — сообщал греческий писатель Арриан.

Описание этого плавания было выгравировано на бронзовой табличке и выставлено для всеобщего обозрения в храме верховного бога Баал-Хаммона. До нашего времени оно сохранилось в одной-единственной рукописи X века нашей эры, сокращенном переводе финикийского оригинала на греческий язык (в научном мире оно известно, как "Перипл Ганнона"). По-видимому, описание-отчет составил сам суффет Ганнон, руководитель экспедиции и, как предполагают, внук Магона.

Греки довольно рано, — вероятно, еще в V веке до нашей эры, — узнали об этом "Перилле". Следы знакомства с ним встречаются, например, у Псевдоаристотеля и Евдокса Книдского. Тут нет ничего удивительного. В то время греки регулярно посещают Карфаген и даже живут в нем.

Ниже приведены некоторые выдержки из этого сухого, лаконичного документа, о котором французский писатель Шарль Монтескье заметил: "Великие люди пишут всегда просто, потому что они больше гордятся своими делами, чем своими словами".

"1. И он (Ганнон. — А.В.) отплыл, ведя 60 пентеконтер (галер с 50 гребцами. — А.В.) и множество мужчин и женщин, числом в 30 тысяч, и везя хлеб и другие припасы.

2. Когда, плывя, мы миновали Столпы и за ними проплыли двухдневный морской путь, мы основали первый город…

9. Мы прибыли в самую отдаленную часть озера, над которой поднимаются высокие горы, населенные дикими людьми, одетыми в звериные шкуры. Эти люди, швыряясь камнями, наносили нам раны, не давая сойти на берег.

10. Плывя оттуда, мы вошли в другую реку, большую и широкую, в которой было много крокодилов и гиппопотамов…

16. Проведя в пути четыре дня, ночью мы увидели землю, заполненную огнем; в середине же был некий огромный костер, достигавший, казалось, звезд. Днем оказалось, что это большая гора, называемая Колесницей богов (очевидно, вулкан Камерун. — А.В.)…

18. В глубине залива есть остров… населенный дикими людьми. Очень много было женщин, тело которых поросло шерстью; переводчики называли их гориллами… Трех женщин мы захватили; они кусали и царапали тех, кто их вел, и не хотели идти за ними. Однако, убив, мы освежевали их и шкуры доставили в Карфаген" (пер. И. Ш. Шифмана).

Рассказ о плавании Ганнона крайне скуп, но его достижения несомненны. Во время экспедиции было сделано столько открытий, сколько португальские мореходы XV века, плывшие тем же маршрутом, совершили за 70 лет.

Вряд ли отчет Ганнона случайно хранился в одном из карфагенских храмов. Уже в новое время побережье Гвинейского залива, где побывал Ганнон, получило характерные названия: "Золотой берег", "Берег слоновой кости", "Невольничий берег". Возможно, богатства здешнего края оценили еще современники Ганнона. Однако пока мы не располагаем никакими сведениями о торговой деятельности карфагенян в этой части Африки. Ничего не известно и о созданных ими колониях. После падения Карфагена маршруты экспедиций его купцов, издавна хранившиеся в тайне, были забыты потомками. Африканское побережье, методично исследованное тайными экспедициями, превратилось в сплошное белое пятно на позднейших географических картах.

Критики отмечают, что сухой и точный отчет во второй своей части превращается в яркий и даже пугающий авантюрный роман. Ганнон пишет об опасностях, которые поджидают мореходов: о диких, воинственных людях, крокодилах, извержении вулкана. Коммерческий успех предприятия якобы был ничтожен: три шкуры горилл — вот и все богатства, привезенные из этого страшного края. Очевидно, Ганнон пытался скрыть подробности плавания от возможных конкурентов. Разумеется, мало кто из купцов, узнав о подобном итоге путешествия, рискнет повторить его. Пускались ли сами карфагеняне в новые плавания в Тропическую Африку? Может быть. Нам ничего не известно об этом. Если бы одна-единственная рукопись, сохранившая отчет Ганнона, погибла в Средние века, мы мало что знали бы и об этом плавании.

Немногое знаем и теперь. Исследователи долго спорили даже о точной дате плавания. Одно время считалось, что Ганнон отправился в путь после 450 года до нашей эры, поскольку Геродот ничего не сообщает о нем. Однако в своей "Истории" Геродот писал в основном о событиях, происходивших в восточной части Средиземноморья. Например, он даже не упомянул такие города, как Рим или Массалия, да и о Карфагене мало что рассказал. Кроме того, отчет Ганнона хранился в одном из храмов, и его жрецы вряд ли разглашали эту тайну. Плавание считалось секретным; о нем не полагалось знать чужеземцам. Обобщая аргументы историков, можно сказать, что плавание Ганнона состоялось в период между 480 и 450 годами до нашей эры.

Цифры, приводимые в отчете, кажутся преувеличенными. Тысячи колонистов? Многие десятки кораблей? Это напоминает эпоху переселения народов, а не пору географических открытий. Средневековые колумбы и да гамы, отправляясь в неизведанный край, не увозили с собой экипаж, равный по численности населению крупного (по тем временам) города.

Пытаясь объяснить происходившее, британский историк Б. Уормингтон предположил, что в "Перипле Ганнона" переписчик (или составитель?) соединил рассказ о нескольких плаваниях. Возможно, карфагенянин Ганнон лишь исследовал побережье Африки, пригодное для поселения, а уж затем повез к заранее обследованным берегам многотысячный караван колонистов. Так были основаны перечисленные в документе колонии: Фимиатирион, Гитт, Акра, Мелитта, Арамбис. Следы этих поселений так и не найдены археологами.

А может быть, Ганнон плыл вдоль хорошо разведанного берега? Ведь за полтора века до его экспедиции финикийские мореходы, состоявшие на службе фараона Нехо, совершили плавание вокруг Африки и, несомненно, исследовали ее побережье. За несколько десятилетий до Ганнона в плавание "по Атлантическому морю" (Сенека) отправился грек Эвтимен. Часть западного берега Африки была, очевидно, известна жителям Гадеса и Могадора. Подчинив себе финикийские колонии в Африке, Карфаген стал наследником древних открытий. По маршрутам, известным опытным финикийским лоцманам, отправились экспедиции карфагенян.

Длительность плавания Ганнона тоже нельзя точно установить; по-видимому, карфагеняне были в пути несколько месяцев и подошли к экватору. В таком случае они непременно достигли горы Камерун — единственного действующего вулкана на западном побережье Африки. Здесь они застали его извержение, увидели "огромный костер", что достигал звезд, миновали огненные потоки, которые выливались в море, а, попытавшись подойти к берегу, убедились, что "из-за жары сойти на берег было невозможно".

Впрочем, эта часть пути описана в "Перипле Ганнона" крайне расплывчато; точные данные почти отсутствуют. Невозможно локализовать перечисленные здесь топонимы. Основные пункты плавания Ганнона были, видимо, таковы: река Себу (Марокко), река Сенегал, вулкан Камерун. Ганнон вторично, после экспедиции фараона Нехо, открыл около 6 тысяч километров африканского побережья. Сведения о флоре и фауне Западной Африки, приводимые в "Перипле", соответствуют научным фактам и отличаются от обычных греческих представлений об этой части мира.

После взятия римлянами Карфагена среди трофеев, доставшихся победителям, оказался и отчет о плавании Ганнона. Вскоре римляне организовали собственную экспедицию к западным берегам Африки; ее возглавил греческий историк Полибий, очевидец падения Карфагена. Его путешествие, пусть и было повторением плавания Ганнона, тоже явилось одним из величайших путешествий древности. Римляне достигли устья реки Сенегал.

Впоследствии, вплоть до XV века, никто больше не рисковал плавать вдоль западных берегов Африки по направлению к экватору — маршрутом, давно знакомым карфагенянам.

КАНАРСКИЕ ОСТРОВА КАРФАГЕНЯН

"В середине океана против Африки находится остров, отличающийся своей величиной", — писал Диодор. Остров обнаружили карфагеняне; он находился в нескольких днях пути от материка. Множество лесов покрывало его. Земля на острове была плодородной, а деревья в изобилии приносили плоды. Приятен был местный климат: здесь не было ни сильного холода, ни ужасного зноя. Поэтому "даже среди туземцев успело распространиться занесенное извне верование, что здесь должны находиться Елисейские поля".

Разумеется, речь не может идти об открытии карфагенянами Америки; до нее плыть гораздо дольше. Очевидно, они совершали плавания на Канарские острова и, может быть, на Мадейру.

"Ни на американских островах, ни на обоих западных материках, — писали И. П. Магидович и В. И. Магидович, — до сих пор не найдено ни одного предмета, который бы свидетельствовал о посещении Америки древними средиземноморскими народами, хотя, теоретически, случайные посещения ими Америки возможны". Все сообщения о находках "после проверки оказывались ошибочными или лживыми".

Британский географ Э. Банбери убедительно показал, что этот загадочный остров — Мадейра, вновь открытый в XIV веке итальянцами и в 1419 году — португальцами. В древности это был лесистый остров, а здешняя земля приносила богатые урожаи.

Об этом острове в народе ходили легенды, отголоски которых запечатлены на страницах "Саламбо": "За Гадесом в двадцати днях пути по морю есть остров, покрытый золотым песком и зеленью, населенный птицами. На горах большие благоуханные цветы качаются, как вечные кадильницы. В лимонных деревьях, выше кедров, живут змеи молочного цвета и своими алмазными пастями стряхивают на траву плоды. Воздух на острове такой мягкий, что там нельзя умереть".

Рихард Хенниг, впрочем, предположил, что первыми Мадейру и, очевидно, Канарские острова открыли не карфагеняне и не финикийцы, а, может быть, критяне, "морские походы которых еще за 2000 лет до финикиян простирались на всю западную часть Средиземного моря, вплоть до океана".

Если карфагеняне достигли Канарских островов, то они могли совершать туда плавания регулярно. Ведь на этих островах произрастает особый лишайник — орсель (Roccella tinctoria); он содержит качественный краситель, который использовали при изготовлении пурпурных тканей. Для окрашивания тканей годилась также кроваво-красная смола драконова дерева (Dracaena draco) — так называемая "кровь дракона".

Впоследствии нумидийский царь Юба II, чья держава возникла "на развалинах" Карфагенской державы, даже оборудовал на Канарских островах мастерскую по окрашиванию тканей в пурпур, и сами острова тогда называли "Пурпурными". Прибыв на острова, нумидийцы не обнаружили там людей, но нашли остатки старинных строений.

У этого предания есть и другая концовка — страшная. По легенде, власти Карфагена, опасаясь, что Канарские острова захватят соперники, для сокрытия туда пути, решили убить всех поселившихся островитян. Они послали отряд воинов. Те напали на ничего не подозревавших жителей и всех перебили.

Возможно, карфагеняне достигли и Азорских островов, но документальных свидетельств тому нет. Зато в 1749 году швед Юхан Подолин обнаружил на острове Корву клад. Найден он был случайно. Буря размыла фундамент разрушенной каменной постройки. Показался глиняный сосуд, в котором лежало множество монет. Их раздали собравшейся толпе. Несколько монет попали позднее в Мадрид. Среди них были две золотые, пять медных карфагенских монет и две медные киренские.

Ранее считалось, что Азорские острова были открыты португальцами в годы правления Альфонса V. Вряд ли кто-то из них или бывавших здесь позже моряков мог закопать в развалинах дома древние монеты. Их оставили, наверное, карфагеняне. Возможно, здесь находилась карфагенская фактория, а может быть, пунический корабль попал сюда по случайности, занесенный непогодой, и кто-то из купцов или моряков, боясь потерять богатство, спрятал его. Первые исследователи находки сразу вспомнили плавание Ганнона к берегам Африки и основанные им колонии. Один из кораблей, плывших туда, мог быть отнесен к острову Корву. Судя по датировке монет, это случилось в 330–320 годах до нашей эры.

НА ПУТИ К ОЛОВУ

Во времена Магонидов карфагеняне пускались в экспедиции не только в экваториальные воды, но и далеко на север. Они решили завладеть оловянными рудниками, находившимися где-то на островах к северу от Испании. До сих пор они выменивали ценный металл у иберийских племен, перекупавших его друг у друга.

"Карфагеняне, подчинив себе древний рынок олова — Тартес, — писал Рихард Хенниг, — захотели проникнуть в Эльдорадо олова — Британию". На поиски Британских островов отправился флотоводец Гимилькон, — возможно, брат суффета Ганнона, совершившего в те же годы плавание в Африку.

От португальского побережья корабли отплыли на север. Как писал Плиний, Гимилькон был послан "исследовать внешние границы Европы" (возможно, он искал еще и Страну янтаря). К сожалению, отчет об этом плавании утерян. Упоминания о нем имеются лишь у Руфа Феста Авиена в его поэме "Морские берега", написанной почти тысячу лет спустя.

Непонятно, как Авиен узнал подробности экспедиции. Сам он ссылается на "пунические анналы". Возможно, что отчет о плавании Гимилькона, выгравированный на металлической табличке, тоже хранился в одном из карфагенских храмов, позднее был внесен в сочинение какого-нибудь карфагенского историографа.

Описание стран, где побывал Гимилькон, столь же туманно, как и вторая часть "Перипла Ганнона". Плавание оказалось долгим: то буря задерживала моряков, то штиль, заставлявший корабль замереть на "ленивой поверхности тихих вод". В другие дни мешал плыть густой туман или пугали "чудища морей", насылая "великий страх" на плывущих, а то и водоросли, как брошенный якорь, останавливали судно посреди бурливых волн. В коротком рассказе о плавании Гимилькона каждая строка — жалоба на обстоятельства, перечень бед, которых чудом избежал Гимилькон. Там "мрак одевает воздух как будто какое одеяние"; там "глубина вод настолько мелка, что едва покрывает лежащие под ней пески". И нет ни одного точного указания. Невозможно сказать, где именно побывал Гимилькон. В Англии? В Ирландии? В Саргассовом море?

Очевидно, карфагеняне пытались скрыть маршрут экспедиции от греков и других своих конкурентов. По словам британского историка географии Дж. О. Томсона, "может быть, в то время принято было распространять только искаженные версии о путешествиях, в которых обычно преувеличивались опасности, чтобы запугать соперников". Карфагеняне всегда старались хранить свои открытия в тайне. "Эта склонность к конспирации, когда дело касалось путешествий и открытий, суливших торгово-экономические выгоды, — замечает немецкий историк К. X. Бернхардт — могла быть причиной того, что в истории почти не осталось сообщений об их морских экспедициях". Отчет Гимилькона был умышленно составлен так, чтобы отбить всякое желание плыть в тот далекий край — тем более что северные моря считались в древности несудоходными. Правда, немецкий историк X. Бергер предположил, что именно этот жутковатый отчет вдохновил грека Пифея отправиться на поиски Британии.

Современные географы полагают, что Гимилькон достиг берегов Южной Англии и Ирландии. По предположению Рихарда Хеннига, карфагеняне вплоть до II века до нашей эры совершали плавания к полуострову Корнуэлл. В то время на атлантическом побережье Испании и Португалии существовало более двух десятков пунических гаваней.

У Авиена есть и строки, посвященные океану, что раскинулся к западу от Геркулесовых Столпов: "Далее на запад от этих Столпов море безбрежно, как говорит Гимилькон… Никто не доходил до этих вод, никто на эти моря не посылал своих кораблей". Вдохновили ли слова Гимилькона кого-то из карфагенян отплыть на запад?

СИЦИЛИЙСКИЕ ВОЙНЫ ТРИУМФА

ОТ ДИОНИСИЯ ДО ДИОНИСИЯ — ЧЕТЫРЕ ВОЙНЫ

Два берега моря. На одном — Карфаген, окруженный несколькими финикийскими городками; на другом, на сицилийском побережье, лежащем почти напротив Карфагена, — богатые греческие города.

В Сиракузах проживают сотни тысяч людей. Современные беллетристы сравнивают этот торговый город с Нью-Йорком или — за пышность его убранства — с Флоренцией Медичи. По словам Цицерона, Сиракузы были самым большим и красивым из всех греческих городов. В Акраганте крыши огромных храмов поддерживают каменные статуи, достигающие восьми метров в высоту. Бурлят улицы Селинунта, захлестнутые толпами людей.

Все новые партии колонистов приезжают на греческую Сицилию. И с завистью внимают слухам о богатстве заморских городов в Карфагене. Узкий пролив разделяет Африку и Сицилию. Скоро с одного берега моря на другой помчатся военные корабли…

В 409 году до нашей эры карфагеняне вновь высаживаются на Сицилии, на западе острова, близ финикийского города Мотия. По словам греческого историка Тимея, численность наемной карфагенской армии составила 100 тысяч человек. В ней воевали ливийцы, иберы и уроженцы Кампании. Их пригласили давние союзники карфагенян — жители города Сегеста, воевавшие с другим сицилийским городом — Селинунтом.

В то время еще продолжалась Пелопоннесская война, разделившая весь греческий мир на сторонников Афин и Спарты. И вот в междоусобицы греков вмешалась "третья сила". Долго карфагеняне выжидали, рассчитывая выиграть от истощения греков в междоусобной борьбе. Теперь они явились сюда не скромными пособниками, а завоевателями. Они повели наступление на всю греческую часть острова; решили захватить ослабленную Сицилию.

Командовал ими Ганнибал, внук разбитого здесь Гамилькара и сын изгнанника Гисгона, — незадолго до этого карфагенские власти простили Магонидов и вновь вернули потомков Магона к власти. Победы следовали одна за другой. Карфагеняне захватили Гимеру и Селинунт и разорили их окрестности. Оба города были буквально стерты с лица земли; тысячи жителей перебиты или обращены в рабство.

По странной прихоти судьбы Селинунт дал в свое время приют Гисгону и самому Ганнибалу, когда их семья была изгнана из Карфагена. Так молодой полководец отплатил сицилийским грекам за гостеприимство. Он ненавидел греков; он жаждал отомстить им за позор деда. Лишь одному из местных жителей Ганнибал позволил остаться на пепелищах города — своему другу юности по имени Эмпедион. Подобной катастрофы — гибели двух городов кряду — греческая история еще не знала.

Под Гимерой Ганнибал велел казнить три тысячи пленных. Он пожертвовал их духу своего деда, погибшего здесь же в 480 году до нашей эры. По другому предположению, их принесли в жертву Баал-Хаммону, чтобы бог даровал карфагенянам победу. Кровь жертв скрепляла союз между богом и его приверженцами. Тем сокрушительнее был ответ бога: он наслал на карфагенян эпидемию; он отвернулся от них; он отказался им помогать. Греческие боги как будто взяли верх.

Однако наступление продолжалось. Войну карфагеняне вели не спеша, но, кажется, их натиску не могла противостоять ни одна греческая крепость. Осаждая города, они — по примеру ассирийцев — возводили осадные башни и, разместив внутри них лучников и пращников, обстреливали оттуда всех, кто показывался на городских стенах. Греки не могли справиться с подобным приемом и терпели поражение.

В 406 году до нашей эры, жарким, сухим летом, карфагеняне взяли Акрагант (ныне Агридженто) — крупнейший после Сиракуз город на Сицилии. Туристы, приезжающие в Агридженто, удивленно глядят на остатки циклопических стен, которые тянутся по кругом у горному склону Трудно представить себе, чтобы кто-нибудь взял этот город штурмом — пусть даже с помощью стенобитных орудий. Но пали и эти стены, когда в городе начался голод.

В конце концов, жители Акраганта собрались в гавани и, незаметно для карфагенян, отплыли из города. Когда солдаты, не встречая сопротивления, ворвались в Акрагант, им предстал мертвый город. Призрачно высились дома; хлопали двери, подхлестываемые ветром; гулко звучали шаги, умножаемые эхом. Лишь несметная добыча ждала карфагенян. Беженцы спасали свою жизнь, но не имущество. Множество статуй, фризов, ваз было вывезено в Карфаген, где красота этих сокровищ еще долго смущала сердца завоевателей, наполняла души людей трепетом перед талантами ненавистных греков. Так побежденные греческие мастера взяли верх над пуническими солдатами.

Причиной неудачи, замечает российский историк Э. Д. Фролов, во многом была "вялая и небрежная манера ведения войны, которой придерживались греческие стратеги". Уставшие от долгой войны с афинянами и гражданских смут, они не спешили оказывать помощь городам, оказавшимся в беде, и те гибли поодиночке.

Так, Диокл, посланный из Сиракуз в Гимеру с отрядом в 4 тысячи человек, постыдно бежал при первой же неудаче, оставив без погребения тела павших солдат. Акрагантские стратеги за свои ошибки были даже обвинены в предательстве и побиты камнями.

Карфагеняне не стали разрушать Акрагант, а сделали своей его крепостью. Падение Акраганта привело сицилийских греков в ужас. Многочисленные беженцы, стекавшиеся в Сиракузы, своими рассказами лишь множили этот ужас, разнося его в каждый дом, в каждую хижину, где их готовы были слушать. Над всеми греками нависла угроза порабощения. Растерянность и паника царили в Сиракузах. Все говорили и никто не хотел слушать; слова сбивались в бессвязное бормотание; общий ропот смешался в гул. Среди этой смуты скоро послышится надежный зов демагога.

"В столь необычном положении, как то, в котором тогда находилась Сицилия, неограниченная демократия еще раз проявила свою неспособность, — писал немецкий историк Адольф Хольм. — Сицилия, которой карфагеняне угрожали гибелью, могла искать помощи лишь у тирании".

Один из молодых командиров, рыжеволосый, веснушчатый Дионисий (ему было всего 25 лет), поднял мятеж против властей. На собрании, где народ молчал и шептался, он неожиданно заговорил. Дионисий сказал, что народ предают стратеги, давно подкупленные карфагенянами. Он сказал, что надеяться нечего, потому что все, кому готовы верить люди, обманут их. Нет пользы призывать к власти тех, кто близок к ней, потому что они уже приучились предавать сограждан; несчастьями малых они торгуют ради собственной выгоды. В стратеги надо выбирать "наиболее преданных и демократичных", — передавал его слова Диодор.

Прежние стратеги были отстранены от своих должностей; их место заняли другие, в том числе демагог Дионисий, происходивший из незнатной, но зажиточной сиракузской семьи. Он легко умел подчинять своему влиянию других людей; этот рослый воин и прекрасный оратор был настоящим "харизматическим лидером", сказали бы мы сегодня.

Явившись в Сиракузы после поездки в пограничный город Гелу, Дионисий пришел на площадь, по которой шли люди, возвращавшиеся из театра. Спрошенный о новых кознях карфагенян, он сказал, что "злейшие враги — не вне города, а внутри". Так, он начал обвинять в измене новых правителей Сиракуз. Словно герой, он стоял у стен театра и ему рукоплескала толпа. Наконец, он объявил, что слагает с себя обязанности стратега, потому что "в то время как другие продают отечество" он рискует "прослыть участником этого предательства" (Диодор).

На следующий день уже весь народ требовал, чтобы власть была отдана Дионисию. Немецкий историк К. Ф. Штроекер писал: "Можно не сомневаться в том, что Дионисий первоначально должен был занимать свою должность лишь с определенным поручением — для отражения карфагенян; ему отводилось на это ограниченное время — самое большее год". Так летом 405 года до нашей эры Дионисий захватил власть в Сиракузах.

В войнах с Карфагеном он не выказал ни малейшей капли таланта, зато с редкостным хитроумием правил доставшимся ему городом. Словно опытный шахматист, он предвидел любые ходы противника — вот только противником этим был не Карфаген, а сиракузский народ. Все меры казались хороши, чтобы лишить подданных свободы. Даже военные поражения (сколько их будет за сорок лет?) не вызвали народного возмущения. Все покорно любили своего вождя — блестящего политтехнолога Античности.

Первым делом Дионисий обзавелся отрядом личной охраны, который быстро разросся до тысячи человек. Одарив их роскошным оружием и осыпав щедрыми обещаниями, он привязал их к себе. Уже никто не мог перечить ему. "Опираясь на поддержку своих влиятельных друзей, — писал Э. Д. Фролов, — на готовых к услугам сателлитов, на сочувствие городской черни и, конечно, на силу своих телохранителей и наемников, Дионисий действительно был теперь господином в государстве".

Тем временем карфагеняне медленно, но верно приближались к Сиракузам. В 415–413 годах до нашей эры этот город выдержал осаду афинян, но теперь ему противостоял более опасный враг. Карфагенян не остановили 30 тысяч пехотинцев, которых Дионисий привел под стены Гелы. Битва сложилась неудачно, и греки оставили врагу еще один город. Гордясь победой, карфагеняне отправили в Тир огромную бронзовую статую Аполлона, захваченную в Геле. Дионисий чудом удержал власть: возмущенная толпа разграбила его дом и довела жену до самоубийства. Теперь карфагенские войска подошли к стенам Сиракуз. Казалось, взятие города — вопрос недель. Однако начавшаяся эпидемия помешала осаде. Жертвой странной болезни стал и Ганнибал.

В конце 405 года до нашей эры Дионисий запросил у карфагенян мира. Сиракузы лишились всех завоеваний. Победители оставили им лишь окрестности их родного города.

Унизительный "мир, завершивший первую войну с карфагенянами, перечеркнул все державные завоевания, достигнутые Сиракузами, — писал Э. Д. Фролов. — Греческие города северо-восточной части Сицилии Леонтина и Мессана, а также, очевидно, Катана и Наксос, равно как и все общины сикулов, стали свободными и независимыми". С этого времени на Сицилии возникает карфагенская провинция; она охватывает западные и южные области острова. Под ее контролем находятся все здешние греческие города: Селинунт, Гимера, Акрагант, Гела и Камарина.

Пока длится мир, можно готовиться к войне. Дионисий, правитель энергичный и жестокий, не теряет времени даром. Вокруг Сиракуз вырастает новое кольцо укреплений; городскую стену возводят свыше 60 тысяч рабочих. Дома превращаются в мастерские, где каждый изготавливает оружие. Дионисий создает большой флот — свыше трехсот кораблей, включая тетреры и пентеры, которых прежде не строили греки. Увеличивает армию, в том числе пополняя ее рабами, отпущенными на свободу Оснащает ее новейшими метательными машинами — катапультами и баллистами. Теперь под началом Дионисия была армия в 80 тысяч пехотинцев и 3 тысячи всадников.

Настает день возмездия. По всей Сицилии греки убивают захватчиков. Осажден и разрушен город Мотия — отсюда двинулась в поход карфагенская армия. Беженцы из Мотни основали новый город — Лилибей (современная Марсала).

После первых удач Дионисия карфагенский полководец Гимилькон во главе мощной армии высадился в его тылу, неподалеку от финикийского города Панорма (ныне Палермо). Победа была близка, даже неожиданное извержение Этны не могло остановить Гимилькона. Вот уже он осадил Сиракузы, но вновь в лагере карфагенян вспыхнула эпидемия болотной лихорадки или тифа. По мнению Диодора, болезнь была вызвана болотными испарениями или миазмами, что выделяли непогребенные трупы. У солдат распухало горло; начинался жар; они мучились от невыносимых болей в спине; в бреду они бродили по лагерю, нападая на каждого встречного. Тогда Гимилькон вместе с офицерами-карфагенянами бежал с Сицилии, втайне выплатив Дионисию 300 талантов и оставляя солдат-наемников на расправу противнику. Власти Карфагена не простят Гимилькону постыдного бегства. Ему придется покончить с собой, а потомки Магона будут окончательно отстранены от власти.

Вторая Сицилийская война продолжалась до 392 года до нашей эры. Дионисий значительно отодвинул на запад границы своей державы, но полностью изгнать карфагенян не мог. Несколько крепостей на Сицилии они сохранили. Эта победа знаменовала рождение нового крупного государства, объединившего все греческие общины Сицилии.

Со временем власть Сиракуз распространилась на Апеннинский полуостров. Дионисий одержал немало побед в Италии, подчинив себе южную часть страны вплоть до Кротона. Его корабли хозяйничали в Тирренском море, устрашая этрусков. Он регулярно вмешивался в дела Балканской Греции, помогая своей союзнице — Спарте.

Созданная им держава была в то время, по мнению античных историков, сильнейшей в Европе. По оценке К. Ф. Штроекера, площадь Сицилийской державы Дионисия в период ее расцвета составляла 23–25 тысяч квадратных километров, а численность населения доходила до миллиона человек. Внушительные масштабы по греческим меркам! Лишь дворцовые распри, начавшиеся после смерти Дионисия Старшего, погубили эту державу, созданную талантом тирана.

До Дионисия Старшего, писал Адольф Хольм, "на Сицилии было три враждебные группы: греки, сикулы и карфагеняне. Дионисий понял, что в качестве чужеземцев должны рассматриваться только карфагеняне и что лишь тот властитель будет в полном смысле властителем сицилийским, кто сумеет объединить греков и сикулов… Дионисий является основателем эллинистического, то есть эллино-варварского государства на Западе".

Фактически Александр Македонский лишь продолжил дело, начатое сицилийским авантюристом Дионисием, "первым греческим монархом большого стиля", как охарактеризовал его немецкий историк Бенедикт Низе. Он был самым одаренным и непредсказуемым демагогом античной Европы.

Вот только был ли он великим историческим деятелем? Попробуйте представить себе греческую историю без Дионисия, и вы убедитесь, что вряд ли что-нибудь изменилось бы. Современные историки нередко называют его "спасителем греков" от пунической угрозы. Но заслуживает ли он такой оценки потомков? Скорее, он — порождение пунической угрозы, в нем воплотились страхи и надежды многих тысяч греков Сицилии.

Дионисий еще дважды воевал с карфагенянами. В Третьей войне (382–374) вначале были разгромлены карфагеняне, и погиб их полководец Магон. Однако вместо парламентеров прибыли новые войска. Теперь потерпели разгром греки; погиб один из командующих, брат Дионисия. Последний вынужден был выплатить победителям 1000 талантов контрибуции и уступить им свои владения в западной и центральной части острова. Карфагенская "провинция" охватила треть Сицилии. Ее границей надолго стала река Галик.

Платон, знакомый с островом не понаслышке, как-то обмолвился, что придет время, и сицилийские греки разучатся говорить на родном языке и заговорят по-финикийски. Предсказание не сбылось. Все жители острова со временем заговорили… по-латыни.

Пока же все свое знание греческого языка демонстрировал Сунйатон, "самый могущественный в это время из пунийцев" (Юстин). Из ненависти и зависти к Ганнону, командовавшему карфагенской армией, он сообщил в письме к Дионисию о планах карфагенян и медлительности их полководца.

Предательство не помогло. Четвертая война (367–366) тоже ничего не изменила. Осада Лилибея не удалась, и греки отвели войска, пользуясь временным перемирием. Военные действия больше не возобновлялись, потому что великий тиран умер. Новый правитель греков, Дионисий Младший, решил прекратить войны, сохранив довоенную границу.

ГАННОН ВЕЛИКИЙ УБИТ

За несколько лет держава распалась. Давно был изгнан Дионисий Младший. В каждом сицилийском городе появился свой собственный тиран. Все эти правители и не мечтали о расширении своих владений. Им хватало забот в пределах нескольких захваченных улочек. Всюду объявлялись заговоры. Казалось, каждый житель Сицилии мечтал стать тираном. Наконец, некоторые из умудренных политиков, понимая, что своими силами не победить этот хаос, обратились за помощью на родину — в Коринф. В 344 году до нашей эры на Сицилию прибыл военачальник Тимолеонт с небольшим отрядом наемников. Он быстро избавил народ от тиранов и объединил греческие города. Только сплотившись, они могли обороняться от карфагенян. Апофеозом его деятельности стало уничтожение замка Дионисия. Этот замок, "это олицетворение чуждого полису авторитарного начала", десятилетиями нависал над городом, "став символом тирании, придавившей республику" (Э. Д. Фролов).

В войнах с Дионисием у карфагенян появился новый великий полководец — Ганнон. Он отстранил от власти Сунйатона, предавшего страну, реорганизовал армию и закрепил завоевания карфагенян на Сицилии.

Позднее за свои африканские победы Ганнон получил титул "Великого". Когда же в Сиракузах вспыхнула гражданская война, Ганнон вернулся на Сицилию, чтобы… защитить Сиракузы от Дионисия Младшего, пытавшегося вернуть себе власть. Карфагеняне — "третейские судьи" в этом споре, готовые отсудить себе, наверное, все Сиракузы, — захватили порт, стремясь помешать сторонникам Дионисия получать подкрепление. Именно в это время на Сицилию прибыл отряд во главе с Тимолеонтом. После этого Ганнон был отозван в Карфаген, а вскоре от карфагенян была очищена и сиракузская гавань.

Ганнон негодовал. "Победа, — считал он, — была украдена у него". Ему, великому полководцу; надоело покоряться произволу властей и терпеть их предательства. В день свадьбы дочери, — на этот праздник Ганнон пригласил всех сенаторов, — он решил разом истребить всю карфагенскую знать. В этот же день он устраивал пир для простого народа — для черни, которая примется рукоплескать, когда он объявит о своей крупнейшей победе. Он станет царем черни. Отныне в Карфагене, как и во многих других городах и державах Ойкумены, будет царская власть. Никто не вспомнит о собрании судей, готовых покарать честолюбца за любой своевольный поступок.

Однако праздник не состоялся. Сенаторы узнали о готовящемся перевороте. Тогда Ганнон бежал из города и, составив себе армию из рабов (под его началом оказалось 20 тысяч своих и, возможно, чужих рабов), занял небольшую крепость в глубине Ливии и стал ждать, пока на его сторону не перейдут все ливийцы и нумидийцы. Мятеж не удался. После жестоких пыток Ганнон был распят. В Карфагене начались репрессии. Были казнены сыновья Ганнона и его родичи.

В 339 году до нашей эры на Сицилии был заключен мир. Условия его были неблагоприятны для карфагенян. Они теряли все земли, завоеванные после изгнания Дионисия.

АГАФОКЛ ПРИБЛИЖАЕТСЯ

Авантюриста звали Агафоклом. Он хотел власти, мечтал отобрать ее у сиракузских олигархов. Ради нее он пошел на союз с врагами — карфагенянами. Из простого горшечника стал "царем сицилийцев", приняв этот титул в 304 году до нашей эры по примеру эллинистических государей своего времени.

В 317/316 году до нашей эры при поддержке карфагенян он пришел к власти и… немедленно начал войну с Карфагеном. Война шла с переменным успехом, а когда карфагеняне стали побеждать, Агафокл, человек блестящих способностей, решился на отчаянный шаг. Он… бросил Сиракузы, полагая, что город, как и прежде, защитят стены, а сам открыл "второй фронт" — высадился в 310 году до нашей эры в Африке. Его план казался безумием. Ведь даже правители эллинистического Египта не решались вторгнуться в пределы Карфагенской державы.

Четырнадцать тысяч воинов на 60 кораблях отплыли от сицилийских берегов. Впервые греческая армия переправилась на землю Африки. Здесь Агафокл приказал сжечь корабли, чтобы воины сражались, не думая об отступлении. С тех пор выражение "сжечь корабли" стало нарицательным.

Позднее Агафокл убедится, что без флота взять Карфаген нельзя. Пока же он надеется поднять против карфагенян покоренные ими племена и с их помощью разбить векового противника Сиракуз. На пути Агафокла лежит цветущая страна: виллы, виноградники, оливковые плантации, тучные пастбища. После жестоких сражений Агафокл занимает важнейшие портовые города — Гиппон-Диаррит, Хадрумет, Тунет (Тунис) и У тику. Армия каждого из городов разбита по отдельности. Никто не пришел на помощь друг другу. Главная часть Карфагенской державы, весь Восточный Тунис, на несколько лет оказался в руках Агафокла.

Вскоре к нему пришло подкрепление — сюда привел свою армию Офелл, правитель Кирены и бывший телохранитель Александра Македонского. В 310 году до нашей эры он двинулся из Кирены в сторону Карфагена во главе 10 тысяч солдат. Два города разделяла Ливийская пустыня, две тысячи километров. За три месяца греческая армия одолела этот путь. Правда, историки не сообщают, сколько солдат погибло от жажды или солнечного удара. Когда же войска Офелла соединились с армией Агафокла, последний коварно убил союзника, а его воинов переманил к себе.

Вот уже один из ливийских "царей" покорился будущему властителю Карфагена. Однако жители осажденного города верят в свою армию. В ее рядах от 20 до 40 тысяч пехотинцев, тысяча всадников и две тысячи боевых колесниц.

Но что это? Среди защитников города начались раздоры. Полководец Бомилькар перестал подчиняться властям.

В минуту величайшей опасности он поднял мятеж, решив свергнуть "совет ста четырех" и превратить Карфаген в монархию, править которой вознамерился сам. Верные ему солдаты — их было более четырех тысяч — воевали не с греками; нет, на улицах Карфагена они вели бои со сторонниками правительства, получив приказ убивать всякого, кто не признает Бомилькара царем. Положение казалось столь опасным, что правительство пообещало помиловать мятежников и только так сумело остановить их. Не греки были разбиты, а воины Бомилькара; сам он после пыток был распят на кресте.

Все старания Агафокла были напрасны. Война на Сицилии продолжалась. Карфагенская армия плотным кольцом окружала Сиракузы. Тридцать кораблей сторожили выход из гавани. Не выдержав войны на два фронта, Агафокл, вновь построивший флот, вернулся на Сицилию с двумя тысячами солдат, оставив во главе войск своего сына Архагата. Тот разделил армию на три части, стремясь захватить побольше африканских земель, и все три отряда были разбиты карфагенянами. Местные племена не помогли; им не хотелось сражаться за самозваного царя. Когда из Сицилии прибыло подкрепление, выяснилось, что оно ни к чему — в Африке не осталось сиракузской армии.

Пришлось Агафоклу подписывать мирный договор — еще одно перемирие между греками и карфагенянами. За последними сохранились их прежние владения на Сицилии, и греки выплачивали им контрибуцию. Сколько было таких перемирий за вековую войну? Пшеница тучных полей Сицилии поистине росла на крови.

БУДУЩЕЕ ПРИНАДЛЕЖИТ КАРФАГЕНУ

Как мы уже знаем, у Карфагена были давние враги — греки. Защищаясь от греческих купцов, карфагеняне даже перекрыли Столпы Мелькарта. Были у Карфагена и друзья — римляне. Отношения с ними давно определялись договорами, в которых ясно было сказано, где плавают карфагенские корабли, а где — римские. На протяжении столетий договоры не раз обновлялись. Дружба от этого становилась лишь крепче. В начале III века до нашей эры римляне вместе с карфагенянами даже создали военную коалицию. Вместе они сражались против Пирра, равно угрожавшего римской земле, как и пуническому берегу. Пройдет еще несколько лет, и не будет больших врагов, чем Рим и Карфаген, а в друзьях у последнего, пусть и ненадежных, окажутся греки. Как же так?

К 280 году до нашей эры Карфаген достиг наивысшего расцвета. Вся западная часть Средиземноморья принадлежала ему. К этому времени Карфаген был одной из самых миролюбивых держав Ойкумены. Вот уже почти полтора века он не вел захватнических войн. Последний раз карфагеняне напали на чужие земли в 409 году до нашей эры, когда пытались подчинить себе всю Сицилию. Их наступление захлебнулось под стенами Сиракуз, и с тех пор они вели на Сицилии оборонительные войны, отбиваясь от атак сиракузских тиранов.

После провала авантюры Агафокла сицилийские греки призвали на помощь эпирского царя Пирра, воевавшего в Италии. Они надеялись, что Пирр, зять Агафокла, изгонит карфагенян с острова. Страх перед общим врагом заставил римлян и пунийцев заключить в 280 году до нашей эры очередной договор. Он мало чем помог островитянам.

Два года спустя из Южной Италии на Сицилию прибыл Пирр. Он мечтал основать в Западном Средиземноморье огромное эллинское царство. Естественной частью его должен был стать Карфаген. Греческие города Сицилии покорились Пирру. Карфагеняне тоже не готовы были воевать и согласились предоставить ему свой флот и даже отдать все свои земли на Сицилии, кроме крепости Лилибей. Однако Пирр хотел получить и ее.

Вскоре греки возмутились тиранией Пирра. Он взыскивал с них подати, размещал в городах гарнизоны, преследовал противников и не скрывал намерений стать правителем острова. Лишившись поддержки греков, Пирр вернулся в Италию, где его беспокоили вылазки римлян. Больше военных действий между Карфагеном и греками не велось.

Так карфагенян спас Рим. Они в очередной раз вернули себе власть над западной половиной Сицилии. Карфагеняне обязались помогать римлянам, предоставляя им в случае нужды грузовые и военные суда. Рим не давал посторонней силе утвердиться в Италии; Карфаген не допускал соперников в западной части Средиземного моря. Те и другие были удовлетворены статус-кво. Но наступил день, когда их отношения изменились в одночасье. "Пакт" был разорван. Союзники стали врагами.

Тому были причины, о которых сейчас забывают. Во-первых, Пирр, самый грозный из греческих полководцев. Его воины в Италии одерживали победу за победой, но сделали его имя нарицательным. Честолюбец и авантюрист. Пирр мог бы уничтожить Рим, но в решающей битве близ города Беневента был побежден римским войском. Эта победа преисполнила сердца римлян гордостью.

Во-вторых, Вольсиний, последний независимый город этрусков. Он тоже был покорен Римом. Воины Рима объединили Италию. Весь Апеннинский полуостров оказался под властью одного города. Теперь Рим стремился взять под свой контроль окрестные торговые пути, а также ближайшие острова.

Так, в сфере интересов римлян оказалась Сицилия — давняя вотчина карфагенян. Этот большой и плодородный остров казался естественным продолжением Апеннинского полуострова. По словам римского историка Флора, "он представлял собой завидную добычу, находившуюся под рукой и как бы случайно оторванную от материка". Расстояние между ними в самой узкой части пролива составляло всего 4 километра. Многие в Риме мечтали о новых земельных владениях и трофеях. Принести их могла война. С помощью ограбления сицилийских городов и земель легко можно было обогатиться. Будущая добыча вводила в соблазн. Однако римляне были на Сицилии непрошеными гостями.

Появление на другом берегу пролива огромной державы никак не входило в планы карфагенян. Они почувствовали опасность и решили помешать римлянам. Время дружбы прошло. Недавнего друга надо было разбить, пока он не стал слишком силен. "Равные в своих стремлениях и силах, — писал Флор, — они одновременно помышляли о власти над миром". Так начиналась Первая Пуническая война.

Война разыгралась на периферии цивилизованного мира. Мало кто из современников мог предположить, какое славное будущее ждет Рим. Что из того, что Рим рядом с великими державами того времени — Сирией Селевкидов, Египтом Птолемеидов или Македонией Антигонидов? Для жителя Александрии или Антиохии — крупнейших городов мира — события, происходившие в Италии, казались такими же далекими, как для современных европейцев — события в Индонезии или Малайзии. Однако уже к концу первой Пунической войны положение дел в Риме и на Сицилии оказалось "в центре внимания мирового сообщества".

В этой войне на стороне карфагенян был весь греческий мир. Ведь Карфаген давно напоминал эллинистический город. Со времен Аристотеля, восхвалявшего государственный строй Карфагена, многие греки с симпатией относились к пунической столице.

Будущее могло принадлежать Риму, Греции, Карфагену. Оно должно было принадлежать Карфагену. Теперь ему подчинялась почти вся Сицилия.

ПУНИЧЕСКИЕ ВОЙНЫ ПЕЧАЛИ

ПЕРВАЯ ВОЙНА

Когда дремлет Марс, беду приносят его сыны. В тот год они жили в Мессане.

Город располагался на берегу пролива, отделявшего Сицилию от Италии. Кто владел Мсссаной, тот контролировал торговлю с Сиракузами. После смерти Агафокла город захватил отряд наемников из Южной Италии, восставший против нового правителя Сиракуз — Гиерона. Эти люди называли себя "мамертинцами", в переводе с латыни — "сыновьями Марса".

Захватив Мессану, они стали совершать набеги, грабя то пунические, то сиракузские владения. Наконец, их силы истощились; предводители были пленены греками. Армия Гиерона осадила Мессану. Тогда "сыны Марса" обратились за помощью, вовлекая в войну других. Одни призвали римлян; другие — карфагенян. Римляне были соседями и соплеменниками; карфагеняне — союзниками.

Последних ждать не пришлось; их экспедиционный корпус без промедления занял город. Общее число защитников было невелико и вряд ли они отстояли бы Мессану, но Гиерон убоялся войны со всей карфагенской армией и отступил от городских стен. Едва воцарился мир, дело приняло неожиданный оборот. Римляне тоже откликнулись на просьбу мамертинцев.

Принять решение им было нелегко. Еще недавно мамертинцы поддерживали мятежников Кампании, воевавших против Рима. Утешало одно: последствия высадки на Сицилию были не слишком страшны. Сиракузская армия не могла справиться с горсткой наемников. Где уж ей выстоять против римских легионов? Никто не придет на помощь Сиракузам. Карфагеняне, как всегда, поддержат своих союзников — римлян. Так считали консулы и не особенно готовились к предстоявшей войне.

В самом деле, когда два римских легиона подошли к Мессане, командир карфагенского отряда, занимавшего город, немедленно отступил. Ганнон покинул Мессану, не собираясь развязывать войну по пустячному поводу. В ближайшие полвека многим карфагенским командирам придется на свой страх и риск принимать смелые решения, но ни один из них, пожалуй, не проявит столько мудрости, сколько Ганнон. Правители Карфагена, "отцы будущих поражений", не оценили осмотрительность Ганнона и, обвинив в трусости, велели распять его на кресте.

В Карфагене же почувствовали страх. Вмешательство Рима в давнюю, почти "семейную", вражду греков и карфагенян возмутило последних. Вторгаясь на Сицилию, римляне нарушали заключенный ранее договор. Как драчуны, забыв ссору, порой бросаются на человека, взявшегося их разнимать, так Карфаген и Сиракузы, вмиг сдружившись, объявили Риму войну.

Пришлось присылать новые легионы. Они покоряли один город за другим. По словам римского историка Евтропия, "более 50 городов были приняты под покровительство" Рима. Трезво оценив происходящее, Гиерон перешел на сторону римлян. Он оставлял за ними захваченные города, отдавал их пленных без выкупа и уплачивал контрибуцию в 100 серебряных талантов (по другим данным, 200 талантов). За эту победу консул Маний Валерий получил триумф и был прозван "Мессалой", то есть "Мессанским".

Все ожидали скорого мира с Карфагеном. Численность римской армии на Сицилии вновь сократилась до двух легионов. Однако ждать мира пришлось двадцать лет.

Силы сторон заметно разнились. Карфаген владел обширными территориями; Рим был многолюднее. Богатства Карфагена казались неистощимы, зато римлянам легче было наладить снабжение армии, воевавшей на Сицилии. Карфаген властвовал на море; у Рима почти не имелось кораблей. В армии Карфагена воевали наемники, но римское ополчение было надежнее. Денег наемникам требовалось больше, а управлять ими было труднее. У карфагенских офицеров была блестящая выучка; у римских солдат — отменная дисциплина. Конница карфагенян казалась непобедимой; пешие римские легионы привыкли одерживать победы.

"В этой борьбе не было перевеса ни на той, ни на другой стороне", — признавал Полибий. Постепенно римляне овладели почти всей Сицилией, кроме нескольких приморских крепостей. Однако карфагенский флот хозяйничал в окрестностях острова, постоянно подвозя подкрепление. Римские легионы могли оказаться отрезанными от Италии и остаться в богатой Сицилии без продовольствия.

Зато карфагенские корабли осмелели и стали появляться даже у берегов Италии, разоряя их. Особенно страдало от этого побережье Кампании, Лукании и Бруттия. Многие торговые центры — Неаполь, Остия, Тарент — опустели. Пожалуй, впервые римляне оценили, насколько важны с военной точки зрения острова Сицилия и Сардиния, служившие стоянками карфагенских кораблей. Пока эти острова находятся в чужих руках, Рим всегда может ожидать скорого вторжения врагов. Только теперь в Риме поняли, что разбить карфагенское войско еще не значило победить Карфаген. Война только начиналась.

Римляне не могли защитить свои берега. У них не было настоящего флота. Еще полвека назад римские воды патрулировали две эскадры по десять трирем каждая. Однако в столкновении с флотом греческого города Тарента римляне потерпели разгром. Поражение так расстроило их, что они вытащили все корабли на сушу и оставили гнить на катках, а для охраны побережий теперь нанимали флотилии южноиталийских греков.

Вот римляне и задумались о восстановлении флота. "Римские государственные люди, — писал Теодор Моммзен, — были настолько дальновидны, что решили соорудить свой флот, а не пожелали защиту Италии поручать флоту Сиракуз или Массалии". Им помогало упорство. "Раз какая-нибудь цель поставлена, они считают для себя обязательным достигнуть ее, и раз принято какое-нибудь решение, для них не существует ничего невозможного" (пер. Т. А. Бобровниковой), — писал об этом качестве римлян Полибий.

Вскоре им в руки попала карфагенская пентера, севшая на мель. По ее образцу римляне с помощью греков — жителей Южной Италии — всего за два месяца, весной 260 года до нашей эры, построили, согласно Полибию, 120 таких же кораблей — из них 100 квинкверем (пятипалубных кораблей) и 20 трирем (трехпалубных кораблей). Другие античные авторы — Павел Орозий, Флор, Плиний Старший — называют еще большие цифры: 130, 160 и даже 220 кораблей. По замечанию Теодора Моммзена, это было похоже на постройку линейного флота державой, имевшей в своем распоряжении лишь катера.

Специалисты, впрочем, говорят, что в этом рассказе заметно риторическое преувеличение. Ведь римляне не стали бы строить корабли из сырого леса. Очевидно, к их сооружению готовились несколько лет, заготавливая и высушивая материал, и лишь сама постройка заняла два месяца. К тому времени важнейшие узлы конструкции корабля, в том числе мачты, весла, руль, были стандартизованы. Их детали изготавливали в массовом порядке. Так поступали, например, карфагеняне. Отдельные части корабля везли на верфь, где быстро проводили сборку.

Труднее было подготовить экипажи моряков. От них требовалось умение маневрировать и ловко действовать в трудную минуту. Во время морского боя надо было ухитриться потопить вражеское судно. Чем опытнее был экипаж, тем больше у него было преимущество в бою.

Всего надо было набрать и обучить около 25–30 тысяч человек. Часть их, видимо, составили жители приморских областей. Однако служба на флоте была для римлян делом не очень почетным. Флот комплектовали из бедняков, рабов, наемников из других областей Италии, например, самнитов.

Полибий рассказывает о том, как велось обучение: "Посадили людей на берегу на скамьи в том же порядке, в каком должны были занимать места для сиденья на судах… и приучали их откидываться всем разом назад, притягивая руки к себе, а потом с протянутыми руками наклоняться вперед, начинать и кончать эти движения по команде" (пер. Ф. Г. Мищенко).

То же касается и флотоводцев. Российский историк Р. Ю. Виппер справедливо замечал, что такие флотоводцы, как Дуилий или Катул, "с успехом разбившие значительные силы противника, вряд ли могли выходить из среды земледельцев, никогда не видевших моря". Скорее всего, они получили основательную подготовку. Или же римским флотом фактически командовали их военные советники — проживавшие в Италии греки.

Этруски и греки обучили римлян правилам морского боя, но первые семнадцать римских кораблей были окружены карфагенянами и взяты ими без боя. Карфагенские перебежчики заманили римского флотоводца в ловушку, обещая передать ему остров Липару. Когда же римляне увидели поутру, что окружены в гавани чужими судами, консул Гней Корнелий Азина, оробев, сдался врагу.

Разве такое случилось бы на суше? Тоща римляне решили устраивать посреди волн сухопутные сражения, превращая корабли в острова. Для этого они оборудовали их подъемными (абордажными) мостиками с тяжелым железным клином на конце, напоминавшим вороний клюв. Не случайно этот мостик назывался corvus — "ворон". Он достигал в длину 8–11 метров, а в ширину превышал метр. В походных условиях он удерживался в вертикальном положении. Когда римский корабль сближался с неприятельским, то моряки перекидывали на него мостик, пробивая заостренным клином палубный настил, и по этому мостику перебегали, чтобы в рукопашном бою истребить экипаж. Подобная тактика позволяла римлянам использовать превосходство своей пехоты.

Если же сражение велось на расстоянии, то римляне обстреливали врагов из баллист и катапульт, метали дротики и осыпали стрелами. Карфагеняне по-прежнему полагались на старые методы ведения боя: они стремились протаранить вражеский корабль или, проходя рядом с ним, разбить его весла и лишить возможности маневрировать.

Римляне расположили свой флот в Мессане. Власти Карфагена в том же 260 году до нашей эры направили корабли, чтобы уничтожить его. Презирая неопытных римлян, карфагеняне даже не считали нужным соблюдать боевой порядок. До Мессаны оставалось еще десять часов пути. Корабли шли вдоль северного побережья Сицилии, когда близ города Милы увидели силуэты квинкверем. Ими командовал консул Гай Дуилий.

Карфагеняне еще издали заметили на римских кораблях странные столбы с лестницами; они удивлялись невиданным прежде орудиям. Удивление скоро сменилось ужасом. "Во время схватки суда каждый раз сцеплялись при помощи вышеописанных орудий, причем люди немедленно переправлялись по самому ворону и бой шел на палубах" (Полибий). В ужасе карфагеняне бежали, лишившись командующего в самом начале сражения — его судно было разбито, а сам он едва спасся в шлюпке. В тот день они потеряли плененными или потопленными около полусотни кораблей — почти половину эскадры.

Так, Рим в считанные месяцы стал крупной морской державой. У карфагенян был вырван контроль над морем. Как подчеркивал Евтропий, "никакая другая победа не была столь приятна римлянам как эта, ибо, будучи непобедимыми на суше, они уже и на море сумели совершить многое" (пер. А. И. Донченко).

В честь этого небывалого успеха в Риме установили ростральную колонну (от латинского rostra — корабельные носы). Беломраморный столп был украшен 31 носом, отрезанным у захваченных карфагенских кораблей. На колонне написали: "Он (Дуилий. — А. В.), первый из римских консулов, совершил великие дела на море на кораблях. Он первый приготовил и вооружил морские войска и корабли, и с помощью этих кораблей победил в бою весь карфагенский флот и величайшее пунийское войско… и он захватил корабли с экипажем, одну септерему (гептеру. — А. В.), и квинкверем, и трирем тридцать, и тринадцать он потопил… Он первый раздал народу морскую добычу и первый вел в триумфальном шествии свободнорожденных карфагенян". Однако некоторые историки считают эту надпись подделкой. Так, русский историк И. В. Нетушил полагал, что она "составлена в век Августа или Тиберия". Текст ее сохранился не полностью.

Помимо триумфа, Гай Дуилий удостоился необычной почести. Отныне во всех общественных местах его должен был сопровождать флейтист.

В ближайшие годы война шла с переменным успехом. Карфагеняне почти потеряли Сардинию и Корсику, а вот на Сицилии, не столько сражаясь, сколько интригуя, они переманили на свою сторону многие покоренные римлянами города.

Весной 256 года до нашей эры под началом консула Марка Атилия Регула насчитывалось 330 судов. На них было не менее 100 тысяч человек экипажа и десантный корпус в 40 тысяч человек. Они плыли в Африку, надеясь, "что все население ее покорится без труда, раз завоеватель вторгнется в страну" (Полибий). Всеми силами карфагеняне хотели помешать вражескому походу. Их флот преградил римлянам путь у мыса Экном на Южной Сицилии. Началась битва, "грандиознейшая из всех, когда-либо разыгрывавшихся на Средиземном море" (Т. Моммзен). С обеих сторон в ней участвовали около 700 кораблей и 300 тысяч человек.

Римляне разделили свои корабли на четыре равные по силам эскадры. Когда в том или ином месте сражения карфагеняне, чьи суда были легче и быстроходнее, начинали теснить римлян, на помощь приходила другая римская эскадра. По словам Полибия, "общий вид строя представлял подобие клина, одна часть которого, у вершины, была полая, другая, у основания — сплошная; целое же приспособлено к сопротивлению и нападению, и в то же время разорвать строй было нелегко".

Все сражение постепенно распалось на отдельные битвы. Многие карфагенские корабли, избегая палубного сражения, стали отступать в открытое море. Остальные попали в западню, оказавшись среди превосходящих сил противника. Теперь римляне, сами не ожидавшие скорой победы, методично расправлялись с врагами. Окружив часть их флота, они потопили 30 кораблей и захватили 64. Там, у мыса Экном, погибла почти треть карфагенского флота. Сами римляне потеряли лишь 24 корабля.

Путь в Африку был открыт. Расстояние от мыса Экном до африканского побережья составляло около 200 километров. При попутном ветре его можно было пройти за сутки с небольшим. Впервые в своей истории римляне высадились на африканском берегу. Они подвергли страну ужасному разорению, захватив целые стада скота и множество пленных. В Рим было доставлено 27 тысяч пленников. Подвластные Карфагену города и племена сдались римлянам.

Регул приготовился к осаде, но его войско думало не о кровавой жатве, а о мирном посеве.

В римской армии начались раздоры. Недавние крестьяне, устав прозябать в Африке, требовали отпустить их домой для возделывания полей. Сам Регул, по словам Тита Ливия, обратился к сенату с письмом: его хозяйство пришло в запустение, и он просит сенат отставить его, подобрав войскам другого начальника. Сенат отказал ему в просьбе, но повелел обрабатывать его имение за государственный счет. А вот более половины солдат было отозвано домой. У стен Карфагена в ожидании капитуляции осталось 15 тысяч пехотинцев и 500 всадников.

Уверенный в полной победе, Регул предложил Карфагену мир, потребовав взамен Сицилию, Сардинию и военные корабли. Карфаген превращался в скромный, союзный Риму город. Ему запрещалось без дозволения римлян с кем-либо воевать или заключать договоры.

Тем временем за спиной Регула шли другие торги. Во все стороны от города сыпалось золото, и, привлеченные его блеском, в Карфаген спешили наемники — греческие воины, наследники побед Александра Великого, и нумидийские конники. Регул все это время стоял в Тунете, готовясь к осаде. Долгое бездействие уже истомило его армию.

И вот весной следующего года 4 тысячи всадников, сто слонов и 12 тысяч пехотинцев появились близ римского лагеря. Командовал ими спартанец Ксантипп. Римлян заманили на открытую равнину близ Тунета, где они были бессильны против конницы и слонов. Жара и духота изнуряли римлян; тяжелое вооружение мешало им быстро передвигаться. Тогда карфагеняне перешли в наступление на уставших врагов. Слоны легко нарушили строй римской пехоты, а нумидийская конница рассеяла римскую. Началось истребление захватчиков. Лишь две тысячи римлян спаслось бегством; они укрылись на берегу моря, в недоступном месте. Остальные погибли или были взяты в плен; среди последних был и Регул. В городах и общинах, перешедших на сторону римлян, победители казнили до 3 тысяч человек; многих продали в рабство.

Теперь возмутилось и море, союзник карфагенян. Флот, присланный Римом, чтобы спасти остатки армии, был потоплен бурей. Море поглотило до 270 кораблей. Погибло почти 10 тысяч солдат и моряков. Впрочем, античные авторы предпочитают вкратце говорить об этой катастрофе. По предположению российского историка С. Ю. Горькова, "в громадных потерях римского флота, превосходивших все когда-либо бывшие ранее, виноваты карфагеняне, а не буря. Очевидно, римляне проиграли морское сражение… а буря, если таковая и имела место… просто послужила удобным оправданием для поражения". Вряд ли карфагеняне, прославленные мореходы, не одержали в морских сражениях первой Пунической войны ни одной крупной победы.

Весной 253 года до нашей эры новая буря (или пуническая эскадра?) погубила оставшиеся 150 римских кораблей. Они затонули у побережья Лукании. Римляне объясняли случившееся волей богов. Тогда сенат решил не строить новых кораблей и ограничиться охраной берегов Италии и Сицилии, а также доставкой продовольствия войскам. Считалось, что для этого достаточно 60 кораблей. Преимущество в морской войне вновь перешло к карфагенянам.

Однако те уже испытывали недостаток в людях, деньгах и кораблях, а потому в Рим отправились послы, чтобы договориться о мире на условиях как можно более умеренных. По легенде, карфагеняне отправили одним из послов пленного Регула, вырядив его в финикийскую одежду, но тот, украдкой переговорив с сенаторами, объяснил им, что дела карфагенян в плачевном состоянии. Лучше продолжать войну и разбить их, чем заключать мир. Он не советовал даже обмениваться пленными, потому что римские пленники струсили и сдали оружие врагу, а значит, нечего их жалеть, они не принесут пользы отечеству. Не стоит "ради него, старика, и небольшого количества попавших в плен римлян, столько тысяч пленных африканцев отдавать обратно" (Евтропий).

После таких коварных речей Регул, храня верность слову, вернулся в Карфаген, где власти города, взбешенные его поведением на переговорах, подвергли его пыткам, от которых он погиб. Впрочем, некоторые современные историки сомневаются в рассказе о мученической смерти Регула. Ведь, например, Полибий ничего не сообщает о его судьбе.

Война затягивалась. Римляне неумело вели осаду. Карфагеняне исправно привозили подкрепление в осажденные сицилийские крепости — Лилибей и Дрепанум, а оттуда делали вылазки, изрядно беспокоя римлян. Особенно отличался в этих сражениях молодой полководец Гамилькар по прозвищу Барка ("Молния"). Его солдаты сделались грозой Южной Италии. Подобно пиратам, они совершали набеги на чужие города и вновь скрывались на Сицилии, на горе Эйркте, радуясь добытым богатствам. Гамилькар же больше напоминал разбойничьего атамана, полюбившего самое прибыльное дело на свете — войну.

Когда римляне рискнули прислать флот к крепости Дрепанум, боги указали его судьбу: священные цыплята не стали клевать зерно перед началом боя. Разъяренный консул Публий Клавдий, командовавший флотом, велел бросить цыплят в море: "Пусть же они пьют, если не хотят есть" (Тит Ливий). В ближайшие часы вслед за ними ко дну отправился римский флот. Пытаясь перестроиться при неожиданных маневрах карфагенян, римские корабли сталкивались и сами — к радости врагов — уничтожали друг друга. Другие корабли садились на мель, разбивались о скалы или становились легкой добычей карфагенян.

"Римский народ был побежден не врагами, — писал Флор, — а самими богами, знамениями которых он пренебрег". Из 200 римских судов спаслось только тридцать; 8 тысяч солдат погибло; около 20 тысяч солдат и гребцов попали в плен. Потерпев поражение еще и в морском бою под Лилибеем, римляне сняли блокаду карфагенских крепостей. Они вторично отказались от строительства флота. "Карфагеняне господствовали на море, — писал Полибий, — но не теряли надежды и на обладание сушей".

Обе армии все так же шли в бой под призрачным знаком надежды. Римляне рождались, чтобы стать солдатами или моряками и погибнуть в этой войне. Хозяйство страны пришло в упадок. Финансы были расстроены; число плательщиков податей уменьшилось на одну шестую. Впервые римляне стали привлекать в свою армию наемников — кельтов. Лишь крайнее истощение Карфагена спасло римлян от разгрома, который они не смогли бы отвратить.

Полибий, описывая усталость сражавшихся армий, прибег к такому сравнению: "Самые государства противников уподоблялись породистым дышащим боем петухам. Не раз такие птицы, потеряв от изнеможения способность владеть крыльями, находят себе опору в собственной отваге и продолжают наносить друг другу удары, пока наконец сами собой не кидаются друг на друга, быстро сцепливаются, и тогда один из них падает замертво".

Наступала агония. Власти Рима уже не могли заботиться о народе. У них не было больше средств. Тогда они обратились к частным лицам, упрашивая их на свои деньги строить корабли, чтобы отвратить от Рима беду. Пусть кто-то оснащает квинкверему сам по себе, кто-то — вдвоем и втроем с другими. Если корабли разобьют карфагенян, то казна возместит издержки. Если же нет, погибнут и флот, и деньги, и Рим.

Наконец, в марте 241 года до нашей эры консул Гай Лутаций Катул с двумя сотнями кораблей отправился в последний бой. Римская разведка сработала четко. У Эгатских островов, к северу от Сицилии, Катул ждал приближения вражеских кораблей. Ими командовал Ганнон.

Его суда, нагруженные припасами, маневрировали с трудом. На веслах сидели необученные гребцы, а воины-новобранцы плохо умели воевать. Ганнон не рассчитывал встретить римский флот, давно покоившийся на дне моря, а потому не готовился к бою и был как никогда беспечен. Свою ошибку он вскоре почувствовал. Римский историк Флор, говоря об этой битве, прибег к такому сравнению: "Римский флот, удобный, легкий, надежный, и в некотором роде походный, вступил как будто в конное сражение… В самое короткое время разбитые вражеские суда покрыли своими обломками все море". Было потоплено 50 карфагенских судов и захвачено семьдесят.

С. Ю. Горьков так комментировал это поражение, лишившее Карфаген возможности продолжать войну: "Карфагенское командование в очередной раз пало жертвой собственной неосведомленности и непродуманности действий… Пунийское командование совершенно не имело понятия о дислокации военно-морских сил противника, здесь явно сказались недостатки в организации разведки. Все шансы были на стороне римлян, так как карфагенян вынудили принять бой с плохо обученными командами и значительным количеством припасов на борту, что резко отрицательно сказалось на скорости хода и маневренности". Ганнон, храбрый и дельный полководец, отплыл в Африку с уцелевшими судами и был распят на кресте по решению "совета ста четырех".

Отныне Карфаген навсегда перестал хозяйничать в Средиземном море. Карфагенские потери в эту войну были велики: добычей моря и врагов стали четыре с половиной сотни кораблей. Очевидно, большая часть их экипажей погибла. Можно оценивать число жертв морской войны в сто тысяч человек. К концу войны карфагенские власти были вынуждены мобилизовать на флот совершенно необученную молодежь.

После разгрома при Эгатских островах связь между Сицилией и Карфагеном прервалась. Средств на строительство нового флота у Карфагена не было. Поставки продовольствия на Сицилию прекратились. Армия Гамилькара Барки обречена была погибнуть, и он согласился окончить войну. Ведь "от вождя требуется, чтобы он умел одинаково верно определять моменты как для победы, так и для отступления", — с таким назиданием обратился к потомкам Полибий. Пришлось заключать мир.

Так сухопутная держава победила владычицу морей, хотя потери римлян были еще более велики: около 400 тысяч человек погибшими и пленными, а также семьсот пятипалубных кораблей.

По условиям мира Сицилия и Липарские острова достались римлянам. Корсика и Сардиния в договор не включались. Карфаген уплачивал контрибуцию — 3200 талантов в течение десяти лет, привозя часть денег в Рим каждый год (по оценке Тревора и Эрнеста Дюпюи, эта сумма эквивалентна 95 миллионам долларов). Без всякого выкупа Карфаген возвращал римских пленников. Пленные карфагеняне возвращались также без выкупа, если содержались в государственных тюрьмах, и за плату, если находились у частных лиц. За каждого солдата, покидавшего Сицилию, Гамилькар выплачивал по 18 денариев. Лишь предать своих друзей — римских перебежчиков — он отказался. "На таких условиях быть дружбе между карфагенянами и римлянами", — гласил текст договора. Впрочем, в Риме остались недовольны условиями мира, считая, что Гамилькар перехитрил Катула. В самом деле, побежденный Карфаген сохранил не только свою независимость, но и все заморские владения, кроме Сицилии, которую и раньше делил с греками.

Иначе восприняли этот договор в Карфагене. Три века карфагеняне пытались овладеть Сицилией, три века воевали за нее, теряя в сражениях тысячи солдат, и вот теперь навсегда покинули ее. Потерять ее было так же тяжело, как немцам в 1919 году — Земли Западной и Восточной Пруссии, французам в 1962 году — Алжир или россиянам в 1992 году — Крым.

Торговая монополия карфагенян в Западном Средиземноморье была подорвана. Теперь, расположившись на Сицилии, римские войска могли вторгнуться в Африку. Само существование Карфагенской державы оказалось теперь под угрозой. Однако мощь ее пока не была сломлена.

Так закончилась эта война, длившаяся более двадцати лет. Она "была продолжительнее, упорнее и важнее всех войн, какие известны нам в истории", — отмечал Полибий. Вообще карфагеняне никогда не воевали дольше 5–10 лет. Это позволяло им обходиться без постоянного войска и спасало Карфаген от честолюбцев, мечтавших подчинить себе город.

Оценивая итоги войны, Теодор Моммзен писал, что ее "римляне вели так плохо, как никакую другую". Успех был достигнут, скорее, случайно. "Если Рим вышел победителем, то этим он всего более был обязан ошибкам своих врагов". Это лишь подавало надежду карфагенянам на успех в новой войне. Такой мир не мог быть прочным.

Еще будут победы, еще вся Испания покорится пуническим деспотам, еще в Италию придут карфагенские слоны, но вновь и вновь железная воля римлян будет разбивать разрозненные усилия соперничающих карфагенян. Республика алчных сокрушена будет Республикой доблестных. Пока мысль о богатстве не вскружит голову римлянам, их страна, несмотря на смуту гражданских войн, останется сверхдержавой древнего мира. Однако зависть и пресыщение — эти пороки, порождаемые манией богатства, — погубят и Рим, как прежде Карфаген. Пассионарии не подсчитывают выгоду, они добиваются побед. Когда верх берет мелочный расчет, страна обречена — она станет легкой добычей решительных соседей. Исчезнут силы, скреплявшие страну. Ее народ превратится в скопление разрозненных атомов. Он растворится в инородном вихре. Так произошло и с Карфагеном. Придет время, и Римская республика поглотит его.

Пока же великий полководец Гамилькар мечтал о реванше и восстановлении могущества Карфагена. Однако он не находил поддержки даже среди правителей Республики. "Роковой для Карфагена оказалась его внутриполитическая слабость, — отмечал белорусский историк К. А. Ревяко. — Две партийные группировки стоявшей у власти рабовладельческой олигархии в ходе военной кампании не приняли ни одного согласованного решения". Это не могло не сказаться на ходе войны. Гюстав Флобер, живший в эпоху торжества "новых богачей", нуворишей, — эпоху, которая закончилась седанской катастрофой, — проницательно описывает возможную реакцию карфагенских "олигархов" на призывы Гамилькара.

"Мы не можем рисковать всем нашим имуществом, — твердят они. — Деньги нужны нам самим". Их близорукая политика приведет Республику к гибели. Пунийцы бесследно исчезнут, затерявшись среди римлян. Само понятие "карфагенянин" перестанет существовать. В мире не останется ничего карфагенского. Погибнет даже великая литература, которой гордились пунийцы.

ДНИ САЛАМБО

Две сотни квинкверем бороздят Средиземное море. Соперника им нет. Пунийцы разбиты. Морем владеет Рим.

Несколько триер, покидающих берег Африки, направляются не на битву с римлянами. Они увозят наемников в Спарту и с ними полководца Ксантиппа. Великая неудача постигла Республику, но этим воинам принесла лишь славу и богатые дары. Они устало вспоминают былые сражения, дремлют, пьют вино, мечтают о спокойной жизни в греческом городке. Они не знают, что плавание, в которое они пустились, будет длиться вечность. Начальникам триер поручено их утопить, В Элладу они никогда не прибудут. Так, по словам Лилиана, они понесли наказание за свой подвиг.

Карфагеняне не жаловали наемников, доверявшихся им ради денег. Они жили по принципу: "Пусть лучше погибнет десять тысяч варваров, чем одни из нас!" Что эти жалкие солдаты — греки, самниты, балсарцы? Их всегда можно было набрать сколько угодно. И избавиться от них было легко, не заплатив им денег. Высадить посреди моря на островке, или сообщить неприятелю, где собрались наемники, ожидая платы, или при отступлении бросить их на чужом берегу, доверяя вражеским мечам рассчитаться с надоедливыми кредиторами. Богатство карфагенян часто строилось на обмане. Эта постоянная, циничная ложь возбудила небывалый мятеж.

В течение нескольких лет наемники не получали денег. Поначалу Гамилькар расплачивался с ними из собственного кармана. Однако даже такой богатый человек разорился бы, если бы и дальше содержал армию за свой счет. Все ожидали перемирия и расчета с долгами.

Гамилькар знал, что карфагенский сенат может обмануть его воинов. В Лилибее ждали возвращения в Африку около 20 тысяч наемников. Добрая половина из них была ливийцами; остальные — из Галлии, Греции, Лигурии и с Балеарских островов. Из предосторожности Гамилькар решил отправлять их в Африку небольшими отрядами, а сам сложил с себя командование. Его сменил Гисгон.

Однако власти Республики не оценили прозорливость полководца. У них был свой собственный расчет. Война закончилась. Солдаты не нужны побежденной державе. Зачем им платить? С ними больше не придется иметь дело. Пусть остаются без денег. Вот только что делать с самими солдатами?

Власти медлили с выплатой жалованья, обещая воинам, что они получат сполна, как только вся армия соберется у стен Карфагена. По улицам столицы шатались грубые, одичавшие мужланы, много лет воевавшие на Сицилии. Горожане с удивлением поглядывали на лигурийских стрелков в шапках из шкуры ласки, на галлов с длинными, отвислыми усами и бритых греков. К тому времени солдаты потеряли всякое представление о порядке. Среди бела дня в Карфагене начались грабежи и убийства.

Любое разумное правительство было бы радо заполучить это войско, одержавшее немало побед и вышколенное Гамилькаром. Однако олигархи не хотели больше ни с кем воевать; они не нуждались в армии, поэтому предложили наемникам отправиться в Сикку, за двести километров от Карфагена, и там, разбив лагерь, ждать окончательного расчета; пока же порадовали их небольшой подачкой, дав золото на необходимые нужды.

Когда же наемники поняли, что их просто дурачат, они двинулись в сторону Карфагена и заняли лежавший неподалеку город Тунет. Столицу охватил страх. Карфагеняне пытались откупиться от неожиданных врагов. Они присылали мятежникам продовольствие, предлагая его по самой бросовой цене, отправляли сенаторов, думая успокоить солдат уговорами. Гисгон, к которому солдаты были настроены дружелюбно, пробовал договориться с ними, даже начал раздачу денег.

Тогда вожди наемников, бывший римский раб Спендий и ливиец Матос, принялись подстрекать солдат. По словам Полибия, Спендий догадывался, что в случае, если дело кончится миром, его выдадут римлянам и он будет казнен. Защищая свою жизнь, Спендий, "человек необычайной силы и отважный на войне" (Полибий), готов был погубить целую страну. Матос же говорил ливийцам, что коварные карфагеняне с ними расправятся, как только наемники-чужеземцы получат жалование и поедут домой.

К мятежным речам Спендия и Матоса прислушивалось все больше солдат. Тех же, кто пытался успокоить собравшихся, толпа побивала камнями. По словам Полибия, в эти дни ожидания было убито немало и простых солдат, и начальников. Уже жизнь Гисгона не стоила и монеты из тех денег, что он раздавал. Вокруг него была озверевшая толпа. Каждый день наемники выдвигали все новые, несправедливые требования, а когда карфагеняне выполняли их, желали большего. До поры до времени их прихоти удовлетворялись.

В один из дней Гисгон вспылил и крикнул, обращаясь к ливийцам, чтобы впредь им выплачивал жалование их предводитель, Матос. Тогда ливийцы бросились на него и его с путников. Деньги были отняты; Гисгон и его свита оказались в плену у своих бывших подчиненных. Пленников заковали в цепи.

"Несправедливость карфагенян привела наемников в неистовство, и они стали… свертывать плащи, седлать лошадей; каждый брал свой шлем и копье — в одну минуту все было готово к походу. У кого не нашлось оружия, те бежали в лес, чтобы нарезать палок" — так описывал начало мятежа Флобер.

Тысячи обманутых людей отправились в поход на Карфаген. Вскоре окрестности города обезлюдели. Поместья были разорены, загородные особняки сожжены, верные Карфагену люди разбежались или были убиты разгневанной толпой. Все ближайшие города, вплоть до Утики и Гиппона, оказались на стороне восставших. Из окон дворцов в Мегаре можно было каждый вечер наблюдать, как горят латифундии олигархов. Защититься было невозможно. У Карфагена не осталось армии. Вся она участвовала в мятеже.

Особенно радовались унижению Карфагена ливийцы. В годы войны с Римом карфагеняне "жестоко властвовали над населением Ливии: от всех прочих плодов они собирали половину, установив городам также и двойные налоги по сравнению с прежним временем, не проявляя пощады к неимущим или снисхождения во всем, что касалось взыскания податей" (Полибий). Многие ливийцы, равно как и беглые рабы, присоединились к восставшим. Число их, по словам Полибия, достигло 70 тысяч. Падение Карфагена казалось неизбежным.

Теперь уже к римлянам, как к новым союзникам, взывали власти Республики: просили прислать войска, дать продовольствие и разрешить набрать наемников в Италии. Римляне отказались защищать недавних врагов, но остальные просьбы выполнили. "Торговым людям они внушили снабжать карфагенян нужными предметами, — писал Полибий, — напротив, воспретили сношения с врагами их". Взывали к римлянам и ливийцы. Они обещали передать им города, которыми овладели, но римляне не приняли дар.

Теперь по требованию народа оборону столицы возглавил Гамилькар. В его распоряжении находились 70 боевых слонов и около 10 тысяч воинов — новых наемников, жителей Карфагена, а также перебежчиков из числа восставших. Началась жестокая война.

Отряды Матоса окружили Карфаген. Из города нелегко было выбраться даже отдельным лазутчикам. Вывести армию не представлялось возможным; все дороги были перекрыты. Река Макора, протекавшая рядом с Карфагеном, была обычно непереходима вброд. Впрочем, подолгу исследуя окрестности, Гамилькар заметил, что иногда ветер нагоняет в реку песок; образуется мель, по которой могли бы идти и люди, и слоны. Тогда, дождавшись, пока поднимется сильный ветер, Гамилькар ближайшей ночью вывел свою армию из Карфагена и ударил в тыл мятежникам. Было перебито шесть тысяч восставших; еще две тысячи человек попали в плен.

После новой победы над восставшими Гамилькар предложил пленным — их было 4 тысячи человек — перейти к нему на службу, как сделал это в канун битвы вождь нумидийцев Наравас (он привел с собой отряд в две тысячи человек). Если же пленники отказывались от службы в армии Гамилькара, тот отпускал их, предупредив, что казнит, вздумай они попасться ему еще раз.

Тогда Спендий и Матос решили сделать все, чтобы солдаты не перебегали от них. Надо было сплотить свою армию.

И вот уже у восставших не осталось надежды на милость победителя. Они связали себя пролитой кровью: предали смерти Гисгона и семь сотен пленных карфагенян, отрезав им руки, носы и уши, выколов таза, перебив голени и бросив окровавленные тела в придорожные канавы. Подобной казнью они показали карфагенянам, что будет с теми, кто попадет к ним в плен.

Так же жестока была ответная расправа Гамилькара. Теперь попадавших в его руки пленников он либо убивал на месте, либо бросал на растерзание зверям. "Истребление врагов вконец, — отмечал Полибий, — он почитал единственным средством решить борьбу".

Гамилькар осадил лагерь Спендия и Матоса и помешал подвозу припасов. Многочисленный флот блокировал города, поддержавшие восставших. Так карфагеняне отняли у ливийцев возможность подвоза хлеба с моря. Земля же осталась незасеянной и не могла принести урожай. На стороне Гамилькар стал воевать "Царь-голод".

Отступив от Карфагена, мятежники теперь избегали равнинной местности и передвигались по горам и ущельям. Карфагеняне часто нападали на отдельные отряды мятежников и наголову разбивали их.

В конце концов, большую часть восставших во главе со Спендием — всего около 40 тысяч человек, — Гамилькар окружил в горном ущелье Прион. Со всех сторон ущелья возвышались холмы. Карфагеняне обнесли его валом и рвом и ждали, пока мятежники не начнут мучиться от голода. Те упорствовали и, надеясь на помощь оставшихся, продлевали свою жизнь людоедством. Были съедены пленники и рабы. Когда же опасность стала угрожать вожакам бунта, которых все обвиняли в бедах, решено было начать переговоры с Гамилькаром.

Оказалось, что говорить придется об условиях казни. Когда зачинщики бунта — Спендий, Автарит и еще восемь человек — пришли к Гамилькару, тот сказал, что выберет из числа мятежников десятерых для казни; остальных выпустит из ущелья в одних туниках. Те согласились. Тогда Гамилькар объявил им, что "в силу соглашения, состоявшегося между мною, Баркой, и вами, посланцами наемников" (Г. Флобер), казнит их самих.

Когда мятежники, прождав пару дней, убедились, что их вожди не вернутся к ним и, видимо, предали их, они попытались прорваться сквозь лагерь карфагенян. Те направили на них слонов. Отступать было некуда. Из этой ловушки не выбралась бы даже мышь.

Десять вожаков были казнены лишь на следующий день возле стен Тунета. Их пригвоздили к крестам.

Ливийцам, запертым в Тунете, еще довелось одержать одну блестящую победу. Заметив, что карфагеняне разделили свои силы, они напали на отряд, которым командовал Ганнибал, соратник Гамилькара, и, не давая ему дождаться помощи, разбили его. Самого командира распяли на том же кресте, где только что висел высыхающий труп Спендия.

Судьба Карфагена решилась в открытом сражении. Большинство ливийцев погибло. Пленников — в их числе Матоса — торжественно провели по городу, а потом замучили до смерти. Теперь народ смотрел на Гамилькара как на спасителя. Он стал признанным вождем Карфагена. Завершая рассказ об этой войне, длившейся три года, Полибий писал, что она была "самой жестокой и исполненной злодеяний… из всех известных нам в истории".

За время этой войны римляне присоединили к своим владениям острова Корсику и Сардинию, превратив их позднее в новые провинции. Наместники (преторы), присланные из Рима, получили неограниченную власть над этими провинциями. Впрочем, в течение многих лет римские войска были заняты усмирением диких племен Сардинии. Лишь в 177 году до нашей эры Сардиния была окончательно покорена Римом.

Восстанию наемников посвящен исторический роман Гюстава Флобера "Саламбо" (1862). Историки литературы отмечают, что роман написан под впечатлением грандиозного восстания индусов против британского владычества, начавшегося в 1857 году. Во Франции XIX века "коварный Альбион" — Британскую империю — было принято сравнивать с Карфагенской державой. Ведь британцы, подобно карфагенянам, долгое время колонизовали лишь прибрежные области Африки и Азии, а также важнейшие острова, что позволяло им контролировать торговые пути в Индийском и Атлантическом океанах.

МОЛНИЯ С ГОРЫ ЭЙРКТЕ

"Когда корабль огибал мыс, парус спустили, так как ветер стих, и рядом с кормчим показался человек с непокрытой головой… На нем сверкали железные латы: красный плащ, скрепленный на плечах, не закрывал рук, длинные жемчужины висели в ушах, черная густая борода касалась груди. Галера шла, покачиваясь, вдоль мола; толпа следовала за нею по каменным плитам и кричала, приветствуя Гамилькара: "Привет тебе! Благословение!"" — так на страницах романа "Саламбо" появляется Гамилькар Барка, человек, которого можно было бы назвать самым великим полководцем Карфагена, если бы не его сын. Ганнибал.

Античные монеты позволяют восстановить облик Гамилькара: властный, уверенный в себе человек с цепким взглядом; курчавая борода; тонкие губы. Биографы выделяют его блестящие "полководческие способности, невероятную жестокость и изощренное коварство". В странах, где правили эллины, такие люди, как Гамилькар, становились царями. В Карфагене таких, как он, обычно казнили. Такова была участь Ганнона Великого, Бомилькара, Малха. После многих побед на Сицилии суд ожидал и его.

Семья Гамилькара принадлежала к высшей карфагенской знати. По легенде, он вел свое происхождение от одного из спутников царицы Элиссы или даже от ее родственника. Гамилькар прославился в 247 году до нашей эры, в тридцать с небольшим лет, когда был назначен командующим карфагенским флотом на Сицилии. Поражения ослабили армию; он полностью реорганизовал ее, а затем захватил гору Эйркте (современная гора Монте-Пелегрино) на западе Сицилии, близ города Панорм.

Эта гора была естественной крепостью; к ней нельзя было подступиться с любой стороны. На Сицилии не было другого места, где могли бы так долго укрываться войска, не давая подойти противнику. На вершине горы простиралось большое плато; здесь можно было выращивать овощи и разводить скот; здесь не водились ядовитые змеи. Гора служила отличным наблюдательным пунктом. У подножия имелась гавань, где хозяйничали корабли Гамилькара. Отсюда они отправлялись к берегам Италии, разоряя их вплоть до Неаполя.

Эти дерзкие вылазки неизменно приносили Гамилькару успех. Боевые операции превратились в грабеж и опустошение завоеванных территорий. По-видимому, из-за его постоянных набегов римляне долгое время не могли восстановить флот.

Гамилькар мог бы очистить Сицилию от римлян. Однако власти Карфагена страшились своих полководцев больше, чем нападений врагов. На помощь родного города не приходилось рассчитывать. Сенат перестал даже присылать деньги на содержание солдат, словно подбивая их к бунту. Олигархи боялись, что, полагаясь на преданное войско, Гамилькар мог начать свою собственную войну и, захватив часть Сицилии, править в ней как тиран. Они не оценили, какие преимущества открываются перед Карфагеном, если перебросить все войска на помощь Гамилькару.

С вершины горы Эйркте Гамилькар еще несколько лет угрожал римлянам, мешая им осадить крепость Лилибей — ближайшую к Карфагену гавань — и оккупировать остров. Это была самая укрепленная гавань карфагенян на Сицилии, хотя из-за мелководья она казалась неудобна для стоянки судов. Тем не менее в Лилибее размещалась большая часть карфагенского флота; здесь морякам нечего было беспокоиться о непогоде. Если бы римляне заняли Лилибей, они помешали бы карфагенянам подвозить подкрепление.

Осада Лилибея затягивалась. Военные действия велись у этой крепости постоянно. Обе стороны не останавливались ни перед какими жертвами, хотя и не достигали результатов. Во время бури карфагенянам удалось разрушить укрепления, возведенные вокруг города. Они бросали огонь в осадные машины, а ветер разносил его. Огонь распространялся быстро и неудержимо. По словам Полибия, "разрушение охватило все до такой степени, что самые основания башен и наконечники таранов сделались негодными от огня". После этой катастрофы римляне прекратили активные действия. Они обнесли город валом, прорыли вокруг ров и предоставили все времени. Жители Лилибея спокойно выдерживали осаду.

Лишь разгром при Эгатских островах, понесенный другим полководцем, вынудил Гамилькара отступить с завоеванных позиций. Дальнейшая сухопутная кампания стала невозможной. По настоянию властей Гамилькар, не потерпев ни одного поражения, капитулировал; он подписал мирный договор. К этому времени Рим находился на грани финансового краха; его казна была пуста. Сложив полномочия, Гамилькар через некоторое время вернулся на родину.

Вернулся на родину, где бушевало восстание наемников. Вернулся в Карфаген, где старейшины обвинили его в предательстве. "Варвары — твои друзья!" — кричали они, и это в те дни звучало худшим из обвинений.

Издавна карфагенскую знать отличала подозрительность ко всякому даровитому полководцу, который мог бы, опираясь на армию и любовь народа, захватить власть. В старину не один отважный честолюбец сложил свою голову в борьбе с олигархами.

Вот и теперь осененный знаками клеветы и зависти Гамилькар удалился от дел. Ему было немногим больше 30 лет. Он видел ясно всю слабость и бездарность карфагенского правительства. Гамилькар отказался даже отчитываться перед "советом ста четырех". Его победы говорили сами за себя. Его пытались обвинить в бедствиях отечества, но его поддержал народ.

Тем временем за городскими стенами горели дома и дворцы; удары меча рассекали людей; стрелы вонзались в кричащих. Полководец же командовал отрядом рабов в своих владениях, отдавая им хозяйственные приказы. Медленно, кропотливо работала челядь, боясь разящих окриков господина. Быстро приближалось войско наемников. Мчались конники — катафракты. Мерно скользили синтагмы, ощетинившись оружием. В ожидании расправы с карфагенянами варвары истребляли стада, брошенные пастухами.

Старейшины предлагали Гамилькару полную власть над войском, обещали передать всех пленников и умножить его земельные владения. Он молчал. Тогда вмешался народ, призвав его спасти родной город.

Мятеж наемников и ливийских племен был подавлен. Африка замирена; спокойствие восстановлено. Вокруг Гамилькара образовалась преданная ему партия; ее сторонниками были многие карфагеняне — от богачей до бедняков, до матросов Котона и красильщиков Малки.

Ей противостояла другая партия во главе с Ганноном. В дни войны на Сицилии Ганнон оставался в Африке, подавляя любые волнения среди ливийцев. Недаром восставшие племена считали его личным врагом. Солдаты тоже ненавидели его. Зато партию Ганнона поддерживали власти Карфагена — суффеты, совет старейшин и совет ста четырех. Его называли "Великим" (возможно, это было семейное прозвище Ганнона), в то время как позднейшие историки, оценивая недальновидную политику, проводимую Ганноном, — он, например, нес вину за мятеж наемников, — называют его "истинным губителем своей страны".

Пожалуй, Гамилькар мог бы свергнуть правительство Карфагена и стать во главе Республики, — он вряд ли натолкнулся бы на серьезное сопротивление, — но побежденные олигархи обратились бы за помощью к злейшему врагу страны — к Риму. Власти — и особенно Ганнон — лишь ждали удобного случая, чтобы расправиться с Гамилькаром.

Гамилькар же мечтал поставить Рим на колени. Рим был его смертельным врагом. В ненависти к нему он воспитывал трех своих сыновей, свой "львиный выводок" — Ганнибала, Гасдрубала, Магона. Ненавидел Рим и его ближайший помощник, выдающийся полководец, зять — Гасдрубал. Гамилькар никак не мог смириться с неудачей в войне, где одерживал только победы, а поражения терпели другие. По словам Полибия, "если бы не случилось восстания наемников против карфагенян, то Гамилькар немедленно начал бы готовиться к новой войне".

Среди его сторонников многие подумывали о том, что лучше было бы покинуть страну и переселиться куда-нибудь на острова у западного берега Африки. События благоволили этому. На некоторое время после мятежа Гамилькару позволили сохранить за собой командование войсками в Африке. Время было неспокойное, и отпавшие недавно племена могли вновь пойти войной на Карфаген.

Воспользовавшись своим правом командующего, Гамилькар сосредоточил армию (он набрал ее в основном на свои деньги) на северо-западной окраине Африки. Основу армии составляла тяжелая пехота, отличавшаяся прекрасной выучкой. Пехотинцев набирали из ливийских крестьян и подолгу муштровали. Облачены они были в доспехи греческих гоплитов: шлем с красным султаном; железный чешуйчатый панцирь; поножи. В руках — большой овальный металлический щит, меч или копье. В его армии, разумеется, служило множество наемников: балеарские пращники, каппадокийские и мавретанские стрелки, лигурийские копейщики. Нумидийцы составляли легкую кавалерию, в то время лучшую в мире; они же вели в бой слонов.

Казалось, возвращаются времена диктатуры Магонидов. Однако у Гамилькара были другие планы. Однажды он выступил в поход. Гамилькар, говорили все, отправился к Столпам Мелькарта, чтобы покорить племена, населявшие крайний запад Африки. В последнее время они доставляли немало беспокойства жителям здешних колоний. В Риме не следили за этой экспедицией, считая ее внутренним делом Карфагена. Мало кто обратил внимание на то, что армию Гамилькара сопровождал флот, которым командовал его друг и зять — Гасдрубал.

Он был одним из самых энергичных сторонников Гамилькара. По словам Аппиана, суд над полководцем сорвал именно Гасдрубал. Он повелевал народным собранием, в то же время всячески заискивая перед ним.

Неожиданно, без разрешения властей Карфагена, Гамилькар начал переправлять свою армию в Испанию, в Гадес. Так излагал эту историю Аппиан. Полибий же сообщал, что Гамилькар отправился туда с согласия правительства, предложив покрыть ущерб, понесенный в войне, добычей, которую сулят победы в Испании — стране серебра. Это же серебро стало бы залогом побед в будущей войне с Римом. Противники Гамилькара могли только радоваться его походу. Чем дальше он был от Карфагена, тем спокойнее было властям.

Этот шаг Гамилькара означал решительный разрыв с традиционной карфагенской политикой. Карфагеняне никогда не были заинтересованы в аннексии обширных территорий, предпочитая занимать лишь прибрежные области той или иной страны или создавать опорные базы на островах. А вот Гамилькар Барка был "империалистом" в современном смысле этого слова. Он захватил огромную страну ставшую источником богатств Карфагена. На территории Пиренейского полуострова образовалась "Пуническая империя иберийской нации".

Поступок Гамилькара выдавал в нем топкого, дальновидного политика. Он яснее, чем кто-либо в Карфагене, видел, что время городов-государств прошло. В западной части Средиземноморья, как и когда-то на Востоке, началось становление империй. Главный враг Карфагена, Рим, постепенно превращался в империю, пусть и управляемую пока по-республикански. Карфаген мог выдержать соперничество с Римом, если бы сам стал империей.

ВОСЕМЬ ЛЕТ СРЕДИ ТУРДЕТАНОВ

Без всякого повода Гамилькар напал на племена, населявшие юг Пиренейского полуострова, "и стал грабить иберов, ничем не провинившихся перед ним" (Аппиан). Когда эта новость достигла Карфагена, противники Гамилькара возмутились и заговорили о том, что он преследует мирные племена, не имея на то разрешения от старейшин. В то же время карфагенская чернь с восторгом внимала вестям, долетавшим из далекой страны. Рассказы о победах кружили головы многим. Кому не хотелось быстро разбогатеть? Кто не мечтал об испанских богатствах, которые будет раздавать Гамилькар?

Финикийцы и карфагеняне много веков населяли портовые города Южной Иберии. Это были колонии, созданные в незапамятные времена первыми мореходами, пересекшими средиземноморскую даль. Обитатели колоний почти не делали попыток проникнуть в глубь страны, населенной враждебными племенами. Купцы, прибывшие с востока, платили туземцам дань, а те поставляли им металлы.

Однако Иберия была богата не только металлами, находившими спрос во всех уголках Ойкумены, но и людьми. Это было готовое войско для войны с Римом. Надо было лишь подчинить себе местные племена: подкупить или победить их силою оружия. Сражения в Иберии могли лишь закалить карфагенское войско, подготовить его к войне с Римом.

В то время Иберию населяло множество племен, часто воевавших друг с другом. Ни один народ не сумел так объединить вокруг себя соседние племена, как это сделали римляне. Каждое племя отстаивало свою самобытность и свободу. Дикие горцы жили преимущественно войной и грабежами. Как писал русский историк Д. П. Кончаловский, "едва ли какой-либо народ мира показал такие величественные в самой своей дикости примеры непримиримости, мужества и самопожертвования", как иберы.

В Южной и Центральной Иберии было много городов — Кармона, Осуна, Гиспалис (современная Севилья), Кордуба, расположенные в бассейне Гвадалквивира, а также Толетум (современное Толедо), Нумантия, Салмантика (современная Саламанка). Они были хорошо укреплены. Большинство их располагалось в недоступных местах — на скалах или в окружении гор. Вообще испанская земля, по мнению римлян и греков, была сурова и неприветлива. Всюду простирались горы и чащобы, перемежаясь с унылыми равнинами. В здешних лесах водились медведи, волки и рыси.

Гамилькар Барка первым из карфагенян решил покорить внутренние области Иберии. С 237 по 229 год до нашей эры он вел войну в долине Гвадалквивира. Победив племена турдетанов и бастулов, он включил в свою армию до трех тысяч пленных врагов. Большую часть добычи Гамилькар раздавал своим воинам и лишь немногое отправлял в Карфаген. Это давало возможность выплачивать контрибуцию, наложенную Римом. По словам римского историка Корнелия Непота, Гамилькар "обогатил всю Африку лошадьми, оружием, людьми и деньгами".

Когда в 231 году до нашей эры римляне, обеспокоенные слухами, притекавшими из Иберии, прислали к Гамилькару посольство, чтобы узнать, зачем он ведет войну, тот ответил, что лишь с оружием в руках может добыть деньги, которые выплатит Риму по условиям мирного договора. Римляне, похоже, успокоились этим ответом. Они не торопились вмешиваться, хотя бы потому, чтобы не лишиться денег, выплата которых прекратилась бы с началом войны. Кроме того, они полагали, что со смертью Гамилькара карфагеняне прекратят воевать в Иберии. Смерть же его была близка.

Гамилькар завоевал большую часть Пиренейского полуострова к югу от рек Тахо и Эбро. Свое владычество он строил не только на силе оружия, но и на той системе учреждений, которые впоследствии вызвали восторженное удивление римлян. В стране, где не было представлений о государстве, Гамилькар создавал его. По словам Р. Ю. Виппера, "Испания стала как бы собственным княжеством фамилии Барка". Власть здесь стала передаваться по наследству.

Римляне были правы. Гамилькар так и не добрался до Рима. В бессчетных войнах с иберами легче было сложить голову, чем состариться на воздвигнутом троне. Он мог пасть смертью храбрых в бою. Так утверждал Полибий. Он мог утонуть в водах одной из многочисленных рек, через которые переправлялся, сражаясь. Этот рассказ о гибели полководца сохранил Диодор.

Особенно любопытен рассказ Аппиана: "Гоня перед собой телеги, наполненные дровами, в которые были запряжены быки, они (иберы. — А. В.) сами с оружием в руках следовали за этими телегами. Увидев это и не поняв хитрости, ливийцы подняли смех. Когда же дело дошло до сражения, то иберы подожгли телеги, оставляя запряженными быков, и быстро погнали их на врагов; быки бросились в разные стороны, раскидывая огонь, это привело в беспорядок ливийцев. Так как строй карфагенян был нарушен, то иберы, напав на них, убили самого Барку и большое число защищавших его" (пер. С. П. Кондратьева).

В ЦАРСТВЕ ГАСДРУБАЛА И ГАРУМЫ

Гасдрубала поддерживали воины, но военными дарованиями он не отличался. Зато был несравненным дипломатом и после смерти Гамилькара продолжил его дело. Более политик, чем воин, он укрепил власть над страной, завоеванной мечом Гамилькара. Он стал для иберов верховным вождем.

Едва получив власть, Гасдрубал принялся мстить племени ориссов, виновному в гибели Барки. Он повел против них огромную армию, состоявшую из 50 тысяч пехотинцев, 6 тысяч всадников и двухсот слонов, и перебил всех противников. Орисские города покорились пунийцам.

Однако большую часть иберийских племен Гасдрубал "привлек на свою сторону убеждением, — он обладал даром говорить убедительно" (Аппиан). Во главе каждого племени по-прежнему оставался местный вождь. Одни из этих племен считались "союзниками" карфагенян; другие выплачивали им крупную дань. Покорные Гасдрубалу вожди обещали сражаться с его врагами и гарантировали пунийцам безопасное пребывание на территории, принадлежавшей данному племени.

Гасдрубал даже породнился с иберами. После смерти своей жены, дочери Гамилькара, он женился на дочери одного из иберийских вождей. Так в Испании возник союз племен во главе с карфагенским полководцем. Обширные, многолюдные области ее были теперь крепко привязаны к Карфагенской державе.

Гасдрубал "продвинулся от западного моря в центр страны до реки Ибера (Эбро), которая делит Иберию почти пополам, от Пиренейских гор отстоит дней на пять пути и впадает в северный океан", — описывал его деяния Аппиан.

Чем дальше на север проникали карфагеняне, тем более примитивные племена им встречались: одни почти не знали земледелия; другие выпекали хлеб из желудей, собранных в лесу; третьи, поймав пленников, уводили их в лесную чащу, где и убивали их, а жрецы предсказывали будущее по еще теплым внутренностям казненных. Сами иберы, по словам Страбона, отличались "зверской бесчувственностью к страданиям".

В конце концов, под властью карфагенян оказалась почти половина Пиренейского полуострова. Утратив статус морской державы, Карфаген стал одной из крупнейших континентальных держав своего времени.

Пульс политической жизни начал перемещаться из Африки в Иберию. Казалось, метрополии суждено было отойти на второй план. Арнольд Хеерен даже полемически заявлял: "Каким бы ни был этот последний период [истории Карфагена], по нему нельзя судить о самом Карфагене. С того времени, как началась война с Римом, Карфаген перестал быть самим собой".

Иберийские владения Карфагена фактически превратились в независимую страну. В течение многих лет этой "непровозглашенной" державой управляла семья Баркидов. Официально при них находились члены карфагенского совета, но все основные решения принимали сами Баркиды.

На свой страх и риск они заключали и расторгали договоры, сами чеканили монеты, сами передавали власть друг другу. Знатные карфагеняне были при них, как "принцепсы" при царице Элиссе. По словам Диодора, подданные Гасдрубала даже провозгласили его "царем".

Однако у этой Иберийской державы — она напоминала эллинистические царства, созданные наследниками Александра Великого, — поначалу не было своей столицы. Административным центром ее считался Гадес — город, оказавшийся далеко на периферии страны. Это доставляло много неудобств. При жизни Гамилькара страна фактически управлялась из его военного лагеря — из палатки, где жил полководец.

Будучи дальновидным политиком, Гасдрубал решил превратить завоеванные земли в единое государство. Любая страна нуждалась в столице. Гасдрубал выбрал место для нее на юго-восточном берегу Испании.

Им стал городок Мастия, лежавший на полуострове — на берегу бухты, окруженной горами. Островки прикрывали гавань, защищая ее от бурь и вражеских кораблей. С трех сторон город был окружен водой. С материком его связывал лишь перешеек шириной менее четырех сотен метров, но отсюда город защищала гряда скалистых холмов.

Около 226 года до нашей эры Гасдрубал основал на этом месте столицу Иберии — Новый Карфаген (современная Картахена) и обвел ее мощными стенами. Так Гасдрубал "приумножил могущество карфагенян" (Полибий). Местоположение Нового Карфагена было весьма удобно. Город обладал великолепной гаванью. Благодаря ей можно было поддерживать связь с южными областями Испании и с Африкой.

Этот красивый город вырос как из-под земли. Внутренняя часть его находилась в низине; вокруг поднимались холмы. На холме, расположенном в восточной части города, высился храм. В западной части, на другом холме, вознесся дворец Гасдрубала. Кипарисы, росшие здесь, напоминали карфагенянам кипарисовую рощу в Бирсе. Для туземцев же новый город казался самым несравненным на свете. Восточная роскошь дворца Гасдрубала изумляла приезжавших в город иберов. Коллонаду из желтого нумидийского мрамора сменяли белоснежные сицилийские колонны. Черное эбеновое дерево чередовалось с ливанским кедром. Золото украшений ослепительно сверкало на фоне мебели, вырезанной из слоновой кости. По мысли Гасдрубала, Новый Карфаген должен был затмить своим блеском старую столицу державы. В мягком приморском климате пышно цвели сады; город утопал в розах.

Источником богатства стала местность, простиравшаяся вокруг Нового Карфагена; она славилась своими серебряными рудниками. Здесь добывали до 30,5 тонны серебра в год (1166 талантов), или примерно 80 килограммов серебра ежедневно.

Воды бухты были богаты макрелью и скумбрией. Недаром один островок близ города, по словам Страбона, называли Скомбрарией. Из рыбы карфагеняне приготавливали особую приправу — гаруму. Для этого куски рыбы высыпали в небольшой бассейн, заполненный соленым раствором. Затем его содержимое разливали в горшки и на пару месяцев выставляли на солнце. Соус, полученный после процеживания этой смеси, пользовался большим спросом в Греции и Италии, куда его доставляли карфагенские купцы.

Всего за несколько лет Новый Карфаген стал одним из крупнейших торговых центров Западного Средиземноморья. Сюда прибывали товары отовсюду: олово из Британии, керамика из Коринфа, вино из Кампании, шкуры из Галлии, янтарь с берегов северных морей, свинец из Иберии, тирский пурпур, кипрская медь, слоновая кость из Индии и Африки, железо с острова Эльба, эбеновое дерево из Нубии и даже нефрит из глубин Азии.

Город стал крупнейшим на территории Карфагенской державы центром производства оружия. В местных мастерских работали около двух тысяч специально обученных рабов.

В течение двух десятилетий — вплоть до завоевания его римлянами — Новый Карфаген оставался важнейшим административным и промышленным центром Иберии. Его население составляло примерно 25 тысяч человек. В городе постоянно находился карфагенский гарнизон численностью до 10 тысяч человек.

Долгое время римляне снисходительно относились к событиям в Иберии. Им казалось, что карфагеняне решили вознаградить себя за все неудачи и потери в войне с Римом. Никто не мог предположить, что из Иберии можно сушей переправиться в Италию. На пути лежали неприступные горы. Какой стратег или политик мог тогда предвидеть, что этот путь окажется военной дорогой, что найдется полководец, готовый повести через Альпы войска?

В конце концов, римляне сами решили принять участие в дележе Иберии (сказочные богатства страны манили и их), а чтобы не поссориться с Карфагеном, они обратились к Гасдрубалу и даже не потребовали, чтобы карфагенский сенат подтвердил условия договора, — такой непререкаемой казалась им власть Гасдрубала в Южной Иберии.

Американский историк Элиас Бикерман предположил, что этот договор представлял собой личную клятву, принесенную Гасдрубалом, — клятву, которая никак не связывала ни его преемников, ни власти Карфагена. Пока был жив Гасдрубал, этот завет между ним и Римом, действительно, соблюдался. Возможно, что в клятве Гасдрубал упомянул и союзный Риму город Сагунт — тот самый город, из-за которого разразилась Вторая Пуническая война. По словам Аппиана и Тита Ливия, Гасдрубал гарантировал свободу и неприкосновенность Сагунту.

"Обе стороны договорились, — сообщает Аппиан, — что границей карфагенских владений в Иберии является река Эбро, что ни римляне не должны переходить эту реку с целью войны, так как эти земли подчинены карфагенянам, ни карфагеняне не должны переходить Эбро, чтобы там вести войну". Так Гасдрубал закрепил власть над завоеванными территориями и даже получил право покорить остальные земли вплоть до Эбро. Фактически римляне уступили Карфагену большую часть Иберии, потому что ожидали скорой войны с кельтами и боялись одновременного нападения карфагенян. Римляне привыкли разделять своих врагов, чтобы потом властвовать над ними.

Обезопасив себя от римского вмешательства, Гасдрубал настолько осмелел, что попытался произвести у себя на родине монархический переворот. Он "задумал ниспровергнуть учреждения карфагенян и изменить форму правления их в единодержавие", — писал Полибий. Напоминают об этой попытке монеты, на которых Гасдрубал изображен в образе бога Мелькарта с диадемой на голове. Такие же монеты в то время чеканили эллинистические цари.

Однако до открытого выступления дело не дошло. Заговор был раскрыт. Теперь уже Гасдрубал не решался покинуть Иберию и правил ей по собственной воле, нисколько не считаясь с мнением карфагенского сената. В своем дворце у моря он восседал, как царь, окруженный толпой телохранителей и слуг.

Своим помощником Гасдрубал со временем назначил Ганнибала, сына Гамилькара. Он использовал его там, где нужно было применить силу. В войсках любили юношу. Три года тот служил под началом Гасдрубала.

Смерть настигла самозваного царя в его владениях — в Иберии. Он был убит из засады рабом — кельтом по национальности, который мстил за своего господина, казненного по приказу Гасдрубала. По одним рассказам, это случилось на охоте в дубраве, куда пунийцы отправлялись со сворой молосских догов или поджарых борзых травить медведей, оленей, волков или диких лошадей. Ведь карфагенские чиновники и офицеры, равно как и знатные иберы, страстно любили охоту. Другие, — например, Полибий, — говорят, что он был заколот кинжалом у себя во дворце в Новом Карфагене. Убийцу пытали, но, по словам Тита Ливия, он до последней минуты смотрел на своих мучителей, смеясь. Он свершил месть!

Так умер великий дипломат и государственный деятель. В годы его правления ему открылся удивительный шанс разбить Рим, но он не воспользовался им. В 225 году до нашей эры кельтские племена вторглись в долину реки По и повели ожесточенную войну с римлянами. Гасдрубал мог стать их союзником, но не начал войну. Так и получилось, что Рим поочередно, в течение двух десятилетий, разбил вначале кельтов, а потом карфагенян.

Когда же Гасдрубал умер, лавина пришла в движение. С неприметного раздражения, с давней, неведомой клятвы начала собираться эта лавина. Из ненависти отдельных людей, как из камешков, складывалась она. Пятнадцать лет лавина будет мчаться по Италии, снося все на своем пути, и застынет, рассыплется трупами на африканском берегу. Не Рим сокрушит она, а Карфаген.

ВОЖДЬ НА ЗАКЛАНИЕ

Его должны были принести в жертву. Его имя, Ханниба'ал, или в латинской версии Ганнибал, было самым распространенным именем в Карфагене и означало "Милостив ко мне Баал". Он был первым сыном полководца Гамилькара Барки, и, по легенде, которую рассказал Силий Италик (I в. н. э.), автор поэмы "Пуническая война", его вместе с другими детьми-первенцами должны были принести в жертву во время восстания наемников. Однако отец подменил ребенка, приказав "найти среди рабов мальчика лет восьми-девяти, с черными волосами и выпуклым лбом" (Флобер), и пожертвовал Баалу этого сына раба (подобная практика была распространена в аристократических кругах Карфагена). Может быть, боги, не получив подобающей жертвы, и отвернулись от Карфагена, но отец мальчика, Гамилькар, силой и хитроумием защитил город.

Принято считать, что природа отдыхает на детях гениев. Однако судьба Ганнибала была редким исключением из этого правила.

История не сохранила имени матери Ганнибала. По некоторым предположениям, она была гречанкой из Сиракуз. Во всяком случае Ганнибал проявлял большой интерес к греческой культуре. Известно, что он изучал теорию военного дела по книгам Энея Тактика — греческого писателя IV века до нашей эры. Поддерживая интерес сына к чужой культуре, Гамилькар надеялся, что греки будут помогать ему в борьбе с римскими "варварами". Ганнибал говорил и писал по-гречески. Знал он и другие языки: с нумидийцами беседовал по-нумидийски, с иберами разговаривал на их диалектах.

Ранние впечатления детства и рассказы старших оставили в душе мальчика мрачные картины тревог и бедствий, постигших родину и семью. Он рос в годы войны и почти не видел отца, защищавшего Сицилию, но сызмальства знал, что его отец — спаситель родины, победитель, народный герой.

Когда мальчику исполнилось девять лет, отец увез его с младшими братьями — Гасдрубалом и Магоном — в Испанию и воспитал там в ненависти к Риму. Повзрослев, Ганнибал признался, что не помнит обычаев далекого Карфагена.

Зато он помнил всю жизнь, как отец, незадолго до отъезда, ввел его в храм, взял за правую руку и, подведя к алтарю, приказал коснуться жертвы и торжественно обещать, что он всегда будет врагом римлян.

С детства Ганнибал мечтал восстановить могущество родного города. Ему суждено было стать героем новой войны. До самой смерти отца Ганнибал был его неразлучным спутником, другом, учеником. Вся его юность была школой не только военной науки, но и политики. В последнем ему особенно помог зять — Гасдрубал. От своего отца и Гасдрубала юноша унаследовал целый отряд помощников и советников. Жизнь в Испании изгладила в нем характерные карфагенские черты. Он стал в такой же степени ибером, как и пунийцем, а кроме того, усвоил блестящую эллинскую культуру. Он жил как простой солдат, но получил образование, доступное знатным финикийцам своего времени.

Впрочем, многие обстоятельства его жизни нам приходится домысливать. "Кто знаком с источниками истории Рима и Карфагена в III в. до Р. Хр., — рассуждал Д. П. Кончаловский, автор первой русской биографии Ганнибала, — тот поймет, какие трудности представляет задача написать биографию Аннибала".

Ганнибал — это имя знакомо нам со школьной скамьи. Однако мало кто помнит его судьбу — одного из величайших полководцев в истории человечества. До нас не дошло ни одной биографии Ганнибала, составленной античными историками, если не считать краткого жизнеописания, принадлежащего Корнелию Непоту. Мы вынуждены восстанавливать подробности его жизни, черпая материал в сочинениях враждебных ему римских и греческих авторов, для большинства из которых он был злейшим противником, "погибелью, насланной на Рим". К тому же античные историки, передававшие сведения о Ганнибале, писали не его историю, а историю Рима.

Спутники Ганнибала, спартанцы Сосил и Силен, описали его походы. В частности, Сосил был автором биографии Ганнибала в семи книгах, но от этих сочинений сохранились лишь ничтожные фрагменты, известные нам по трудам Корнелия Непота, Полибия и Диодора (справедливости ради отмечу, что Полибий весьма критично отнесся к трудам Сосила и, очевидно, тот не пользовался особым авторитетом в древности).

Возможно, в Карфагене были и другие книги, посвященные Ганнибалу, но вся карфагенская литература погибла, и с ней канули в Лету панегирики в честь великого полководца и хроники его подвигов. Корнелий Непот упоминает также сочинения самого Ганнибала, написанные по-гречески, в том числе "К родосцам о деяниях, совершенных в Азии Гнеем Манлием Вольсоном". Их тоже нет.

Известно, что после смерти отца Ганнибал провел несколько лет в Карфагене. Возможно, что новый правитель Иберии, Гасдрубал, попытался хоть на первое время избавиться от опасного "претендента на власть". В 224 году до нашей эры Ганнибал возвратился в Испанию и стал командовать конной армией.

…Перед палаткой Ганнибала, — в тот день он был в военном лагере, — собрались офицеры, карфагеняне по происхождению. Узнав о смерти Гасдрубала, они пришли выбрать нового полководца. Разногласий и споров не было: к победам их поведет Ганнибал.

Полог палатки разомкнулся. Оттуда вышел молодой человек. "Старые воины думали, что к ним вернулся молодой Гамилькар, — писал Тит Ливий, — та же мощь в лице, сила в глазах, тот же облик и черты". Юноша говорил недолго, напомнив собравшимся "о клятве, которую принес всемогущему Баалу". Его слова были встречены бурными возгласами. Эти крики были так громки, что от них проснулся демон войны.

Армия единодушно признала верховенство Ганнибала. Карфагенские власти тоже смирились со своеволием испанских правителей — тем более что народное собрание решительно поддержало сына славного Гамилькара Барки. Спорить было трудно. Народное собрание, по словам Полибия, представляло собой буйное и шумное сборище; подчас оно содрогалось от страстей. Так было и в тот день. Ганнибала с одинаковой яростью поддерживали и друзья, и враги. Одни надеялись, что молодой Баркид покроет себя славой; другие ожидали, что он окажется куда более слабым правителем, чем его предшественники. Однако олигархи ошибались: он был другим человеком. Он умел с поразительным хладнокровием обдумывать и подготавливать свои предприятия, а осуществлял их с такой энергией, что, казалось, никто не может ему помешать.

Перезимовав в Новом Карфагене, Ганнибал весной 220 года до нашей эры возглавил поход в земли веттонов — междуречье Тахо и Дуэро. Этот поход стал началом полного покорения Иберии — страны, уже оказавшейся в сфере интересов Рима. Последствия не замедлят себя ждать.

Если Гасдрубал в отношениях с иберами предпочитал дипломатию, то Ганнибал, как и его отец, надеялся лишь на силу. Под его началом рядом с нумидийской конницей была отличная пехота, закаленная в боях. С этой армией можно было бросить вызов Риму. Пока же Ганнибал переправился через Тахо и осадил Салмантику (большая часть ее жителей скрылась в горах), а затем стал грабить города ваккеев, живших близ современного Вальядолида. Население городов он обращал в рабство. Пусть трепещут все страны при приближении Ганнибала!

На обратном пути он едва не был разбит. На него напало войско, составленное из нескольких племен (преобладали здесь карпетаны). Сто тысяч иберов стремились истребить армию Ганнибала. Та не могла ни отступать, ни сражаться. Неравенство сил делало сражение в открытом поле рискованным, а обоз с огромной добычей затруднял движение армии. "Если бы карфагеняне, — пишет Полибий, — принуждены были вступить в правильную битву, то, наверное, потерпели бы поражение". Избегнуть несчастия можно было только хитростью и решительностью.

Наступившая ночь спасла карфагенян; они переправились через Тахо, убедив иберов, что спасаются бегством. Наутро иберы пустились в погоню, не заботясь о сохранении боевого строя. В этот момент Ганнибал и направил на пеших врагов кавалерию. Многих убивали прямо в реке; других топтали слонами на берегу. Если бы Ганнибал не переправился через реку, его войска были бы сметены врагами. Он же сумел навязать им сражение в самых выгодных для себя условиях и победил.

После этого Ганнибал прошел огнем и мечом всю землю карпетан, живших близ современного Мадрида. Их область лежала открытой и беззащитной; все воины племени полегли на берегу Тахо. Ганнибал разорял и сжигал встречавшиеся ему селения и города. Вернулся он в Новый Карфаген с огромной добычей.

Там его ждали римские послы, прибывшие в новую столицу Иберии после войны с кельтами. Здесь они, к своему ужасу, увидели, что на Пиренейском полуострове возникла новая могучая держава. Она охватывала территорию современной Андалузии и Гранады до Сьерры-Морены, юго-западную часть побережья до Тахо и восточное побережье вплоть до Эбро. Обширные внутренние области страны были также завоеваны карфагенянами, хотя и не покорились им окончательно. У Рима появился грозный противник, овладевший, по словам греческого географа Посидония, "неисчерпаемым складом сокровищ". Послы потребовали, чтобы Ганнибал соблюдал договор — не переходил Эбро, а также не нападал на Сагунт. Это был единственный город к югу от Эбро, что хранил верность римлянам.

Вернувшись домой, послы сообщили, что война с Ганнибалом неизбежна. К ней начали спешно готовиться, но время было упущено. Звезда Ганнибала взошла. Никто из врагов не мог обмануть его или подкупить; он был равнодушен к любым их ухищрениям, писал Юстин. "Насколько большую смелость он проявлял, принимая на себя опасность, настолько большую мудрость он выказывал в самой опасности. Никакая тягость не могла утомить его тело или победить душу. Он одинаково терпеливо переносил жару и холод… многие часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спал на земле среди воинов, стоявших на постах и в караулах. Ничто из одежды не отличало его от ровесников; его можно было узнать по оружию и коню. Он далеко опережал всадников и пехотинцев, первым вступал в бой, последним покидал сражение", — писал о нем Тит Ливий.

САГУНТ: ГОРОД НЕВИДАННОГО РАЗДОРА

В Карфагене начались аресты. Давние враги Гамилькара и Гасдрубала воспряли духом. Они с презрением относились к юнцу, ставшему правителем Испании, и, не считая, что он может помешать им, принялись преследовать друзей семьи Барка. За них теперь некому заступиться, считали они. Сторонники мира с Римом, — их партию возглавлял Ганнон, — получили решительный перевес. Они были заинтересованы в расширении карфагенских владений в Северной Африке и выступали против такой дорогостоящей затеи, как восстановление флота; они не нуждались в развитии заморской торговли.

Под давлением "партии мира" был возбужден ряд судебных процессов против сторонников Ганнибала. Их обвиняли в присвоении огромных сумм денег, поступавших из Испании. По закону эти деньги принадлежали государственной казне. Народ, возбужденный слухами о сокровищах Испании, завидовал новым богачам и поддерживал обвинителей.

До Ганнибала доходили слухи о скандалах на родине. Преследуемые обращались к нему с просьбой помочь им. Он понимал, что готовится нападение на него самого. "Он считал недостойным для себя вечно со страхом терпеть эту вражду, как терпели ее его отец и шурин, и всю жизнь зависеть от изменчивости карфагенян, так легко плативших неблагодарностью после полученных благодеяний", — описывал перемену, совершавшуюся в молодом человеке, Аппиан. Когда-то его отец, оказавшийся в том же положении, двинулся на Пиренейский полуостров. Теперь свободных земель впереди не было. За рекой Эбро начинались римские владения. Путь туда вел через войну.

Без одобрения карфагенских властей Ганнибал не мог начать войну. Олигархи же были против; все они принадлежали к "партии мира". Надо было спровоцировать римлян, заставить их самих объявить войну Карфагену.

Неожиданно вспыхнули волнения в Сагунте — городе, дружественном Риму. Там имелась своя пуническая "партия", небольшая по численности и представленная в основном городскими чиновниками. Это не нравилось римлянам, и они возмутили чернь. В Сагунте начались беспорядки; сторонников дружбы с Карфагеном убивали прямо на улицах, как бешеных собак. Теперь вся администрация города была настроена враждебно по отношению к пунийцам. Эти события ясно показали, что Рим не примирится с потерей Сагунта. Любая угроза этому городу может привести к большой войне.

Тогда Ганнибал решил напасть на Сагунт. Этот город лежал к северу от современной Валенсии, то есть на территории, находившейся в сфере интересов карфагенян (сейчас здесь расположен город Сагунто). Сагунт представлял собой небольшую республику. Город был основан греками, выходцами из Закинфа; теперь же его населяли иберы. Земли Сагунта отличались плодородием, и народ этой испанской общины был довольно богат. Жители города, видя, как граница карфагенских владений с каждым годом приближается к ним, перешли под покровительство Рима — могущественной державы, расположенной достаточно далеко, чтобы не тяготиться ее опекой. Сами римляне были рады получить опорный пункт на Пиренейском полуострове. Отсюда они могли повести со временем наступление на испанскую провинцию Карфагена. Римляне рассчитывали, "что воевать будут не в Италии, а в Иберии, и воспользуются городом сагунтианцев, как опорным пунктом для войны" (Полибий). Для современного читателя все значение Сагунта в предстоявшей войне будет понятнее, если сравнить его с ролью Кубы в 1962 году, в канун Карибского кризиса. Пока был свободен Сагунт, карфагеняне могли в любой момент ожидать переброски сюда римских войск.

Зимой 220/219 годов до нашей эры Ганнибал сообщал в Карфаген, что жители Сагунта причиняют обиды племени торболетов (турдитан), союзному карфагенянам. Римляне же подговаривают племена, покорные Карфагену, отложиться от него, и сагунтианцы немало этому способствуют, подстрекая друзей Карфагена к бунту. Подобным донесением он подготавливал карфагенский народ к скорой войне с Сагунтом и, возможно, Римом, который покровительствовал этой маленькой республике. Из Карфагена пришел ответ: Ганнибалу позволили действовать так, как он сочтет нужным. Теперь Ганнибал выступал в роли человека, которому приходится выполнять постановления властей, пусть даже это приведет к войне с Римом. Если начнется война, воображал ход его рассуждений Аппиан, "карфагеняне будут в великих заботах и страхах, а сам он, если выиграет дело, достигнет бессмертной славы, сделав свою родину властительницей вселенной, так как после поражения римлян у карфагенян не будет больше равносильных противников".

Ганнибал надеялся взять город с первого приступа, пока на помощь Сагунту не подошли римские легионы, но укрепления оказались слишком мощны. Штурм, начатый без объявления войны, был отбит; сам Ганнибал ранен дротиком в бедро. После этой неудачи пришлось перейти к правильной осаде крепости. Ганнибал окружил город рвом и стеной и регулярно посылал войска на штурм. Осажденные отбивались. Осада длилась так долго, что некоторые испанские племена — ориссы и карпетаны — подняли мятеж, недовольные массовым набором в армию. Все же мятеж был подавлен, а Сагунт после восьми месяцев осады взят.

Овладеть городом удалось только потому что карфагеняне намного превосходили по численности жителей Сагунта, а римляне не вмешивались в происходившие события, занятые войной с иллирийцами. Сагунт оказался брошен Римом, а ведь его жители, начиная войну с Ганнибалом, рассчитывали только на помощь римлян. Бросив сагунтианцев на произвол судьбы, римляне совершили непоправимую ошибку. Войну с Ганнибалом они могли вести в Иберии, теперь она докатится до южной оконечности Италии; война, как лавина, пронесется по италийской земле.

История взятия Сагунта ярко описана Аппианом. По его словам, многие жители города предпочли покончить с собой, нежели покориться врагам. Они бросались в огонь, прыгали с крыш домов, накидывали на себя петли или пронзали себя мечом. "Золото и серебро, которое было у них, государственное и частное", сообщал историк, они собрали и "сплавили его со свинцом и медью, чтобы сделать его бесполезным для Ганнибала". Тем не менее захваченная добыча была велика. Часть ее отослали в Карфаген. Это задобрило партию мира. Все взрослое население города Ганнибал якобы приказал убить. Сам город позднее был вновь отстроен и стал пунийской колонией. Ее назвали Карфагеном-Спартагеной.

По мнению современных историков, римские авторы намеренно фальсифицировали тогдашние события. "Вероятно, только сообщение о создании пунийской колонии в какой-то степени соответствует у Аппиана действительности; все же остальное плохо вяжется с тем, что известно об осаде Сагунта", — полагал И. Ш. Шифман. После взятия Сагунта репрессиям подверглись в основном сторонники римлян: их перебили или обратили в рабство.

В 214 году до нашей эры римляне отвоевали Сагунт и полностью восстановили его, совершив "исключительную по значимости политическую демонстрацию" (И. Ш. Шифман).

Тотчас после получения известия о судьбе Сагунта римляне направили посольство в Карфаген. Послы потребовали немедленно выдать Ганнибала. Даже самые боязливые из сенаторов слушали эти речи в смущении: никто еще не отваживался так говорить с властями Карфагена. Никто не мог судить карфагенских граждан! Это — суверенное право самой Республики.

По легенде, приводимой Аппианом, война была объявлена так. Один из послов, Квинт Фабий Максим, будущий диктатор, выступая в карфагенском сенате, был встречен насмешками. Тогда он, "указав на складки тоги на груди, сказал: "Здесь я ношу для вас, карфагеняне, мир и войну; выбирайте, что из этих двух вы хотите". Они ему в ответ: "Что ты сам хочешь, то и давай". Когда он предложил им войну, они все в один голос воскликнули: "Принимаем!"

"Рим не объявлял войны, но сделал ее неизбежной, — подводил итог этим переговорам французский историк Ш. А. Жюльен. — Под предлогом возможного нападения карфагенян на Италию он начал превентивную войну, лицемерно прикрывая свой военно-политический империализм". Таким образом, Карфаген с самого начала имел моральное преимущество.

Римский же историк Тит Ливий предварял рассказ об этой войне следующими словами: "Никогда еще более мощные государства и народы не поднимали оружие друг против друга, и сами они никогда еще не достигали такой силы и могущества".

Тем временем Ганнибал вернулся с армией в Новый Карфаген на зимние квартиры. Все понимали, что война только начинается. В ее топку брошен первый город.

В Риме тоже обдумывали план будущей войны. С завоеванием Сицилии южная граница римских владений отделялась от Африки всего лишь узким морским проливом. Очевидно, карфагеняне вновь вторгнутся на Сицилию и примутся нападать на южные берега Италии. Само географическое положение указывало обеим враждовавшим странам тот театр, где развернутся основные военные действия. Можно было и угадать ход войны. Теперь римский флот царил в Средиземном море. Карфагеняне так и не восстановили свой флот после первой войны. Следовало ожидать, что римляне постараются высадить десант на берегу Африки и поведут наступление на Карфаген. События в Испании, где оставался Ганнибал со своей армией, никак не будут влиять на ход войны. Ганнибал собрал большое войско, но ему не с кем воевать, а дойти до Италии невозможно. Северные горы — Альпы — не перейти с армией.

БЛИЦКРИГ, ДЛИВШИЙСЯ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

В 220 году до нашей эры Рим при населении в 3 750 тысяч человек был в состоянии мобилизовать около 750 (Полибий) или даже 800 тысяч солдат (Тит Ливий). В то время Рим во всех отношениях превосходил Карфаген. Рим располагал огромной, мощной армией, привыкшей к победам, сильным флотом и немалыми денежными средствами. После Первой Пунической войны серьезно изменилось геополитическое положение Италии. Теперь Сицилия и Сардиния защищали италийское побережье от нападений с моря; в то же время с территории этих островов можно было совершать вторжения в Африку. Собственно, так римляне и планировали вести войну с Карфагеном, если она состоится: отразить нападение с моря и высадить близ вражеской столицы крупный десант. Основные силы карфагенян находились в Иберии, а Карфаген был почти беззащитен. Его охраняла лишь небольшая армия численностью в 20 тысяч человек. Со времени заключения последнего мира с римлянами в самом Карфагене не готовились к новой войне. Ганнибал начал войну на свой страх и риск.

По преданию, рассказанному многими античными авторами, готовясь к походу, Ганнибал внезапно отправился в Гадес, в знаменитый храм Мелькарта, чтобы узнать волю богов. Здесь ему приснился вещий сон. Следуя за посланцем богов, он якобы отправился в Италию. Его таинственный проводник не велел ему оглядываться назад. Наконец, Ганнибал не выдержал и посмотрел, что творится у него за спиной. Там ползло громадное чудовище; оно сметало все на своем пути: деревья, здания… "Кто это?" — воскликнул Ганнибал. "Опустошение Италии, — так, по словам Цицерона, отвечал проводник. — Иди вперед и более не оглядывайся". Проснувшись, Ганнибал окончательно уверился в успехе предприятия.

Лишь в июле 218 года до нашей эры Ганнибал узнал, что римляне объявили войну. Он немедленно приступил к сборам и в начале августа повел армию на север, оставив в Иберии своего брата Гасдрубала. Надо было успеть переправиться через Альпы, пока не началась зима, иначе весь его план обречен на неудачу. Цель похода была известна только ему и его ближайшим помощникам. Все остальные считали, что он собирается подчинить себе всю Испанию до Пиренеев. Так думали и римляне. Что им было бояться передвижений карфагенских отрядов где-то на краю света? Римляне однажды победили Карфаген, разобьют его и еще раз. Однако такой войны они не ждали; они даже не знали, что война уже началась и по западным горам карабкаются коварные карфагенские воины.

"В отличие от нашего времени, — писал Д. П. Кончаловский, — война тогда не захватывала всего общества, не изменяла в корне всех условий его жизни. За исключением тех, кто отправлялся в поход, все остальное население продолжало свою жизнь, лишь от времени до времени выслушивая сообщения об успехах или неудачах своего оружия". Было время, отцы и деды жили как всегда, работали в полях, пока в далекой Сицилии или Африке воины сражались с пунийцами. Так будет и при сыновьях.

Похоже думали и консулы. Семпроний уехал на Сицилию, готовясь на 160 пятипалубных судах переправиться в Ливию, а Публий Корнелий Сципион собирался отплыть из Северной Этрурии в Испанию, чтобы наказать дерзкого юнца Ганнибала. По оценке историков, под началом Семпрония находилось примерно 26 500 солдат; Сципион располагал армией численностью около 24 тысяч человек. Оба они не подозревали о планах Ганнибала. Итак, римская армия была раздроблена; ее отдельные части находились вовсе не там, куда собирались нанести удар карфагеняне.

В наше время все пути ведут в Рим. Перед Ганнибалом открывались лишь два пути: морем и сушей. Морской путь был ненадежен. В морс хозяйничали римляне. Кроме того, буря могла рассеять любую флотилию. Ганнибал не хотел, чтобы успех войны зависел от капризов погоды. Лучше повести войско в обход, вдоль побережья Иберии и Галлии, чем потерять его в морских волнах. "Войско его отличалось не столько многочисленностью, сколько крепостью здоровья, — писал Полибий, — и было превосходно испытано в непрерывных битвах в Иберии".

Путь предстоял долгий и трудный. Пиренейские горы были покрыты дремучими лесами, в которых водились медведи и зубры. Правда, близ побережья пролегала старая торговая дорога, по которой и шли карфагеняне. Альпы же считались непроходимыми горами, хотя удалось же кельтам несколько лет назад пробраться по горным перевалам и напасть на цветущие итальянские долины. Но ведь у кельтов не было слонов! Как брести с ними по горным кручам? Воевать же без слонов Ганнибал не решался.

В истории военного искусства античности этот поход стоит рядом с походом Александра Македонского в Персию. Это были одинаково дерзкие и рискованные предприятия. Казалось, оба они с самого начала обречены на неудачу, и лишь твердость и полководческий дар, равно присущие Александру и Ганнибалу, спасли их армии и позволили им добиваться успеха в самых невыгодных условиях. Они покоряли горы и пустыни, штурмовали острова и форсировали болота. На них надвигались войска, вдвое превосходившие их числом. Они громили эти войска умением.

Ганнибал долго готовился к походу в Италию. Его лазутчики исследовали всю территорию, которую должна была миновать армия. Коренных жителей обеих Галлий, Трансальпийской и Цисальпинской, Ганнибал рассматривал как будущих союзников, — и не ошибся. Северные области Италии, населенные кельтами и лигурами, легко было взбунтовать; эти племена лишь недавно были покорены Римом, завоевавшим всю долину реки По вплоть до подножия Альп. Как заметил российский военный историк Е. А. Разин, коренным вопросом начавшейся войны стала борьба за союзников. Римляне поддерживали спокойствие в Цисальпинской Галлии благодаря колониям, основанным в Кремоне и Плацентии. По построенной в 220 году до нашей эры Фламиниевой дороге они могли перебрасывать войска из одной части кельтских земель в другую. Эта магистраль связала римскую Галлию с побережьем Адриатического моря и столицей державы.

Ганнибал составил план обширной коалиции: он поднимал против Рима и кельтские племена, и царя македонского, и царя Сирии. По предположению ряда историков, замысел этого похода принадлежал Гамилькару Барке, но осуществить его довелось лишь сыну. "Замысел, возможно, и гениальный, — замечают современные историки, — но неимоверно трудный для исполнения".

В армии Ганнибала было 9 тысяч всадников, 50 тысяч пехотинцев и примерно 80 боевых слонов. Остальных солдат он отпустил, покидая Испанию, заявив, что они непригодны к длительной войне. На самом деле, эти солдаты стали проявлять недовольство. Устраивать расправу Ганнибал не захотел, понимая, что могут взбунтоваться и другие воины. Тогда он велел им идти домой. Этот поступок успокоил других солдат: одни убедились, что война будет легкой, раз Ганнибал не нуждается в лишних солдатах; другие обрадовались, что им достанется больше трофеев, и все гордились Ганнибалом — решительным и мудрым. Войско боготворило своего командира.

Еще две армии — численностью в 20 и 12 тысяч человек — Ганнибал отправил защищать африканские и испанские владения. По распоряжению Ганнибала в Африке служили иберы, а в Иберии — африканцы. Ведь солдат-чужеземцев легче было использовать для подавления мятежей. Позаботился Ганнибал и о том, чтобы между африканскими и иберийскими владениями карфагенян поддерживалась надежная связь. На всем протяжении от Иберии до Карфагена были сооружены сторожевые башни. Соседние башни находились в пределах видимости. Чтобы подать условный знак, солдаты, дежурившие на башнях, разводили огонь. Так, если в полдень на башне, возведенной возле штаб-квартиры испанской армии, зажигали факел, то уже в девять вечера известие об этом достигало самой отдаленной африканской башни. Подобная система связи позволяла быстро передавать определенные приказы из Иберии в Карфаген и другие города Африки.

Сципион, узнав о походе Ганнибала, немедленно изменил свои планы и пустился наперерез врагу. Однако римская армия опоздала и, высадившись в Массалии, не успела преградить путь войскам Ганнибала. Две армии находились в пяти днях пути друг от друга. Ганнибал спешил уйти от преследовавших его римлян, боясь, что в сражении потеряет много воинов и тогда поход в Италию сорвется и римляне уже никогда не позволят застать себя врасплох.

На берегу Роны пунийцы закупили у местных жителей множество лодок и переправились через реку. Кто-то переплывал реку, сидя верхом на лошади, а кто-то, держась за кожаный щит. Труднее всего было перевезти слонов. По рассказу Полибия, пунийцы соорудили огромный помост и покрыли его дерном. Погонщики загоняли сюда слонов, а потом заставляли их переходить на плоты. Некоторые слоны упали в реку, их погонщики погибли, но сами животные выплыли; переправить на другой берег удалось всех слонов.

По пути к Альпам Ганнибал задержался, чтобы помочь вождю племени аллоброгов, в котором разыгралась братоубийственная война. Победитель щедро одарил нежданных помощников, дав им продовольствие, оружие, теплую одежду и обувь. "Помните, что кельты не раз переходили эти горы!" — такими словами Ганнибал напутствовал свою армию неподалеку от Альп.

С ужасом смотрели карфагеняне на открывшийся им пейзаж. Даже сейчас, в осенний день, на горах лежали снег и лед. Вершины скал покрывали облака. Кажется, что горы уходили в небо, к богам. Ни деревьев, ни травы не было видно вверху. Люди и животные коченели от холода. При одном взгляде на узкие, обледенелые тропы дрожали лошади. Положение ухудшилось, когда откуда-то из-за скал стали нападать горцы. Ночью Ганнибал ворвался в их лагерь и, казалось, рассеял их, заняв господствующие высоты, однако нападения продолжались. Справиться с ними не было возможности. Свистели стрелы; падали копья; бились о щиты камни, пущенные пращниками. Напуганные обстрелом мулы и лошади метались, сталкивая в пропасть людей. Порой горцы сбрасывали с гор камни, и тогда солдаты гибли, сметенные лавиной. Против града глыб не могли помочь ни тяжелый овальный щит, ни железный шлем. Уже офицеры советовали Ганнибалу повернуть назад, потому что пути дальше не было. Но Ганнибалу, наконец, не нужно было подбирать слова, чтобы объяснить свои планы. Горы расступились, и в просвет, окаймленный облаками, показались опустевшие поля, серебристая лента реки, темные полоски леса — Италия. Вперед!

Уже путь был близок к завершению, как вдруг выпал снег. Спускались по голому льду. Так, на одном из участков пришлось почти двести метров скользить по покатым глыбам льда. Снег не давал различить место, куда поставить ногу, поэтому всякий, кто сбивался с тропы и падал, скатывался в пропасть. В долину По спустились только 20 тысяч пехотинцев" 6 тысяч всадников и двадцать слонов.

Всего за две недели пути войско Ганнибала потеряло почти 45 процентов наличного состава. Две тысячи лет спустя переход через Альпы совершил русский полководец А. В. Суворов. В этом походе он лишился около трети армии, большей части лошадей и почти всех артиллерийских орудий. Трудно не согласиться с немецким военным теоретиком Карлом Клаузевицем, сказавшим по этому поводу: "Подобные потери равносильны потерям после проигранного сражения".

Остается добавить, что историки так и не сумели реконструировать маршрут передвижения Ганнибала через Альпы. Назывались различные перевалы: Кремонский, Мон-Сени, Мон-Женевр, Малый Сен-Бернар (последнего мнения придерживается сейчас большинство историков). И. Ш. Шифман в своей биографии Ганнибала справедливо замечает: "Вопрос о том, через какой перевал Ганнибал пересек Альпы, на протяжении длительного времени служит объектом, в общем, бесполезной дискуссии".

Итак, борьба с Римом была перенесена в Италию. По словам Теодора Моммзена, "если бы римляне поставили где-нибудь недалеко от Турина, а они это могли сделать, корпус из 30 тысяч неизмученных и готовых к бою солдат и если бы они немедленно принудили неприятеля принять сражение, то великий замысел Ганнибала едва ли имел бы успех". Действительно, войско карфагенян было крайне утомлено переходом через Альпы; у солдат иссякли припасы — большая часть их свалилась в пропасть вместе с погибшими вьючными животными.

На итальянской земле карфагенян уже ждал Сципион, изменивший свои планы (впрочем, большую часть войска он все-таки отослал в Испанию, поручив командование своему брату). Однако он не спешил нападать на Ганнибала. Последний был настолько же поражен присутствием Сципиона, насколько римский консул — быстротой карфагенского наступления. Вообще же Сципион был уверен, что армия Ганнибала погибнет в горах.

Наконец, у реки Тицин, близ современного города Павия, отряд Сципиона столкнулся с конницей Ганнибала и был разгромлен. Римляне (среди них было много горожан) плохо держались в седле, гораздо хуже африканских кочевников. Сам консул был тяжело ранен. По легенде, его спас семнадцатилетний сын — будущий победитель Ганнибала. После неудачи в открытом бою римляне укрылись в крепости Плацентия, сковывая продвижение Ганнибала.

Он не мог идти вперед, зная, что в тылу находится вражеское войско. Одно присутствие римлян отпугивало кельтов, готовых в других условиях поддержать Ганнибала и воевать в союзе с ним. Присылая посольства к Ганнибалу и выказывая ему знаки дружбы, кельты в то же время вели секретные переговоры с римлянами, рассчитывая, что те будут милостивы к ним, если победят. Ганнибал медлил. Казалось, неудачная осада Сагунта отбила у него всякую охоту штурмовать крепости. Сципион тоже ждал. По мнению военных историков, если бы план, предложенный им, был выдержан до конца, то уже к весне авантюра Ганнибала, может быть, потерпела бы неудачу.

Тем временем римскую армию пополнили войска Семпрония, отказавшегося от африканской экспедиции. Морем, через Адриатику, он перебросил большую часть своей армии в долину По, на соединение со Сципионом. Количество римлян удвоилось, и их начальниками — особенно Семпронием — овладело нетерпение. Если и дальше медлить, все кельтские племена перейдут на сторону Ганнибала. Для чего нужно бездействовать, когда армия сильна как никогда? Нет, недаром в Риме говорят, что Сципион не умеет воевать. Зачем же прислушиваться к его советам? Надо решительно браться за дело!

Рвение Семпрония Лонга понемногу возбуждало пыл и в Сципионе, который был насторожен и неожиданной мощью Ганнибала, и коварством кельтов, готовых в любой момент перерезать римлян. Между консулами разгорелось соперничество; оба мечтали разбить Ганнибала. О новом поражении не думал никто; думали лишь о сроках грядущей победы. Семпроний, "преисполненный слепой самоуверенности" (Полибий), готов был немедленно ее одержать, боясь, что не успеет совершить ничего славного, пока его не сменит другой консул. Сципион же считал, что лучше всю зиму избегать сражений, занимаясь подготовкой к ним. Кельтам, новым союзникам Ганнибала, наскучит бездействие. Они разочаруются в карфагенском полководце и покинут его. По ту сторону реки Требия о победе мечтал и Ганнибал. Он понимал, что победить огромную римскую армию можно, лишь заманив ее в ловушку. Знал, что легионы римлян не обучены, а их лучший полководец — Сципион — еще болен. Знал, и что кельты остаются его союзниками, пока он ведет их к победам. Надо было спешить побеждать.

Словно дразня Семпрония, — ведь тот не был бит пунийцами и не верил предостережениям своего союзника, — Ганнибал холодным декабрьским утром 218 года до нашей эры направил к римскому лагерю конный отряд. При первой же вылазке римлян нумидийские конники стали отступать к реке. Семпроний приказал выбежавшим из ворот лагеря, наспех одетым солдатам преследовать их. Охваченный манией победы, он даже не думал о том, что солдаты остались перед боем некормленными.

Два лагеря разделяла река Требия. Перейдя через брод и полностью вымокнув и замерзнув, римляне оказались на "карфагенской" стороне, где их поджидали отдохнувшие, сытые воины; всю ночь они грелись у костров, а перед боем растерлись оливковым маслом. К этому времени римляне уже выбросили большую часть дротиков вслед коннице и теперь, когда та же конница во главе всего карфагенского войска двинулась на них, им нечем было отбиваться. Те же, у кого было оружие, от холода едва сжимали его в руках. Лишь упорство удерживало римлян на месте, но и оно сменилось ужасом, когда из засады — в ней укрывалось около тысячи пехотинцев и тысячи всадников — к ним побежали враги. Кто-то бросился к реке и утонул, не найдя брода; кто-то оказался в кольце карфагенян, под ударами их копий и дротиков.

Спаслись же в основном те, кто побежал в сторону карфагенских укреплений и, обогнув их, достиг крепости Плацентия. "Ганнибал идет", — эту страшную новость несли они. Из римской армии численностью 40 тысяч человек уцелело всего 10 тысяч. Среди них спасся Семпроний. В растерянности он сообщил в Рим, что победить в сражении ему помешала непогода, а о подробностях боя умолчал. Первое время римляне верили его донесению, и лишь слухи — один мрачнее другого — убедили их в обратном.

Карфагеняне потеряли не более пяти тысяч человек. Теперь все кельты примкнули к ним. Цисальпинская Галлия перешла на сторону победителя. Войско Ганибала пополнилось почти 25 тысячами кельтов. Он не стал тратить время на осаду Плацентии и другой римской крепости — Кремоны. Он с нетерпением ожидал весны, когда можно было продолжить поход.

В тот год выдалась необычайно холодная зима, и погибли все слоны, кроме одного. Как большинство знатных карфагенян, Ганнибал любил этих животных; он знал их по именам. Теперь в неуютной северной стране он не находил себе места. Он побеждал, но эти победы были для Рима все равно, что булавочный укол. В нетерпении Ганнибал садился на коня и, сопровождаемый несколькими спутниками, часами скакал по долинам и дубравам. В эти часы его трудно было узнать. Ганнибал ожидал покушений и, как сказал Полибий, "употреблял хитрость, достойную финикиянина": надевал странный парик и необычную одежду.

СЛАВА И КРОВЬ

Вид многочисленных войск Семпрония, миновавших Рим на пути из Сицилии к Альпам, окончательно успокоил римлян. Они жили и работали под надежной защитой. Карфагенский отряд, нечаянно проникший в Италию, разумеется, будет смятен этими легионами.

Как же страшна была весть о поражении! Италия оказалась в опасности. Север страны был потеряй. Можно было ожидать и вторжения карфагенян с юга. Гарнизоны на Сицилии, Сардинии и Таренте спешно укреплялись. Как сказал историк, "Рим наконец встрепенулся; всего более он был страшен, когда чувствовал приближение грозы".

Новым консулом был избран Гай Фламиний. Вот какую характеристику дал ему Теодор Моммзен: он "был типичным представителем тех совершенно второстепенных людей, которые временами получают значение, вовсе не соответствующее их дарованиям". Он привык критиковать все решения сената, и эту язвительность многие принимали за глубокий, проницательный ум. Он считался даровитым политиком, да еще и военным героем. Несколько лет назад войска под его командованием разбили полчища кельтов. Немецкий писатель Вальтер Гёрлиц заметил по этому поводу, что данный "пример лишь доказывал, что вымуштрованные солдаты порой могут загладить даже крупные промахи, допущенные военачальником". Тогда план, принятый Фламинием, был неправилен; все распоряжения неудачны; поведение глупо; лишь храбрость солдат помогла победить кельтов. После победы Фламиний сделался заносчив и самоуверен. Позднее он подготовил аграрную реформу и всячески третировал знать, например, добился принятия закона, запрещавшего членам сенаторских семей заниматься морской торговлей. Он также провел закон, по которому у кельтов отнимались земли и передавались римским плебеям. Знать ненавидела его, как чуму; чернь ждала побед. Сам же он боялся насмешек толпы и презрения знати. Одержимый тщеславием, он стремился к триумфу.

На север шли две армии; одну, численностью в 40 тысяч человек, вел за собой победоносный Фламиний. Его солдаты несли, кроме оружия, цепи и кандалы для будущих пленников. За ними следовала армия спекулянтов, готовых немедленно перекупить крепких африканских рабов. По словам Полибия, в римском войске "было меньше людей вооруженных, чем безоружных, следовавших за войском в расчете на добычу". Вот только в этих хлопотах, в предвкушении полной и окончательной победы над Ганнибалом, новый консул забыл совершить религиозные церемонии. Равнодушный к старинным обрядам, он бежал навстречу победе. С возмущением сенаторы узнали об этом, но армия уже спешила на север. Изменить что-либо могли только боги. Люди богобоязненные с ужасом ждали их мести.

Осторожность не принесла бы успеха Ганнибалу. Если он бы выжидал, уклоняясь от сражения, то потерял бы своих союзников. Ганнибал решил пойти навстречу римлянам и неожиданно напасть на них. Внезапно появляться там, где его меньше всего ждут, — таков был излюбленный прием Ганнибала.

Четыре дня и три ночи, несмотря на весенний паводок, войско Ганнибала пересекало обширную заболоченную местность на севере Италии в пойме реки Арно. Страх охватил воинов, когда их полководец объявил, куда они пойдут. В эти болота не забредал никто: они выделяли ядовитые испарения. Лишь жалобные стоны зуйков и кроншнепов проносились над этой пустыней, да на невысоких холмах, нависавших над темной водой, хлопая крыльями, расхаживали журавли.

Теперь унылую местность наполнили крики и ругательства солдат. Бряцали железные поножи, перекинутые через плечо. То и дело кто-нибудь из солдат падал в вязкую тину и больше уже не поднимался. Особенно страдали и гибли кельты, не привыкшие к таким испытаниям. Пала и большая часть вьючных животных. На ночлег некоторые солдаты расположились на тушах павших лошадей или на снятой с них поклаже.

У самого Ганнибала воспалился глаз. Острая боль изводила полководца. Греческие врачи не знали, как ему помочь, и лишь советовали больше отдыхать, держаться подальше от воды и защищать глаза от солнечных лучей. Решено было усадить Ганнибала на слона и перевязать ему глаз. Вылечить болезнь не удалось; полководец ослеп на один глаз. Его глазное яблоко сжалось и затянулось рубцом. Теперь внешность Ганнибала стала уродливой, почти демонической.

Потеряв часть солдат и немало вьючных животных, Ганнибал вышел в тыл армии Фламиния. Не затевая битвы, карфагеняне быстро обошли римскую армию и принялись опустошать округу, убивая мирных жителей и сжигая дома. Это привело Фламиния в бешенство. Карфагеняне хозяйничали на римской земле, как у себя дома, не считаясь с тем, что недалеко находится его, Фламиния, войско.

Расчет Ганнибала оказался точен. Действительно, как не согласиться с Полибием: "Нужно быть невежественным или ослепленным, чтобы не видеть, что важнейшая задача военачальника — постигнуть характер и природные наклонности неприятельского вождя". Многие победы Ганнибал одерживал потому, что точно знал, какой характер у человека, выбранного командовать вражеской армией, каковы его слабые стороны.

При первых передвижениях римлян "этот жалкий Ганнибал" бросился бежать. Фламиний потерял всякое самообладание и пустился в погоню, уже не задумываясь о хитростях тактики. Ради скорости он пожертвовал безопасностью. Римляне смело двигались по равнине, догоняя карфагенян. Они почти настигли врага у берега Тразименского озера — там, где к берегу озера подходили горы. Выбрав место, удобное для сражения, Ганнибал ждал.

Туманным утром 23 июня 217 года до нашей эры в эту котловину, протянувшуюся на полтора десятка километров, устремилась армия Фламиния. Легионеры вышагивали как на прогулке, не соблюдая строй, даже не готовясь к внезапной атаке врага: например, вместо шлемов на головах солдат красовались легкие войлочные шапки. На склонах гор и холмов, скрытые клубами тумана, уже ждали пехотинцы — иберы и ливийцы — и копейщики, балеарцы и кельты. Готовилась истреблять римлян конница. Без всякой разведки Фламиний вел войско в ловушку. Все совершалось с точностью хода машины. Лучшего момента для атаки Ганнибал не мог и вообразить.

Тихая местность вдруг огласилась криками воинов, сбегавших с гор. Карфагеняне напали на римлян, прижатых к озеру, спереди, с фланга и с тыла. В тесноте и тумане не было возможности правильно выстроить легионы. Фламиний вскоре погиб. С его смертью римляне стали думать о бегстве. Тысячи солдат, не веря, что пробьются сквозь ряды неприятеля, бросались в озеро, но доспехи тянули их на дно, а тех, кому удавалось, сбросив их, плыть, расстреливали лучники. По словам Плутарха, резня была такой жестокой, что никто не заметил начавшегося землетрясения, разрушившего несколько окрестных городов. По разным оценкам, до 30 тысяч римлян было убито или взято в плен. Лишь передовой отряд римлян — шесть тысяч человек — прорвался сквозь окружение и избежал бойни. Однако на следующее утро беглецов настигла конница Ганнибала. Лишенные начальства, они сдались.

После победы Ганнибал отпустил на свободу пленных италиков — союзников Рима — и сказал им, что воюет не с ними, а с Римом, а потому не возьмет с них даже выкупа. Так он стал завоевывать себе новых друзей на земле Италии. Отныне он щадил владения италиков. Он ожидал, что города и племена, считавшиеся союзниками Рима, перейдут на его сторону, как подданные Карфагена во время вторжений Агафокла или Регула.

Пока же армия Ганнибала остановилась на отдых на берегу Адриатики. По рассказу современника, вина было так много, что в нем купали лошадей, заболевших коростой. Доспехи и оружие заменили на трофейное, римское, захваченное в огромном количестве.

Тогда же Ганнибал впервые за два года доложил в Карфаген о своих делах, перечислив одержанные победы. Он так пренебрегал мнением сенаторов, что позднее не удивлялся их пренебрежению к себе; семена раздора между ними были посеяны давно, отныне, обмениваясь любыми посланиями, Ганнибал и сенат обменивались лишь злобой.

В Риме же, где смутные слухи долго беспокоили женщин, проводивших в армию Фламиния своих мужей, сыновей, братьев, никто не мог точно объяснить, что произошло, пока однажды вечером претор Марк Помпоний не вышел к согражданам и не объявил им: "Мы побеждены в большом сражении". Еще несколько дней никто не мог поверить, что армии Фламиния больше нет.

Наконец, римляне, чувствуя крайнюю опасность, выбрали диктатором Квинта Фабия Максима — человека медлительного, тяжеловесного, но очень хладнокровного и волевого. В его руках была сосредоточена вся власть в Риме. Два года назад он начал войну; теперь он один правил ходом войны. Считая, что карфагеняне сильнее в открытом бою, Фабий принялся изматывать противника. За эту тактику его прозвали Кунктатором (дословно "Медлителем"). Подобный метод войны, — он напомнит кому-то Отечественную войну 1812 года, — был весьма необычен для того времени.

Теперь римляне не шли на сближение с противником, а, поднявшись на горы, наблюдали за тем, как карфагеняне опустошали равнину, как при виде врагов разбегались крестьяне, — наблюдали и не помогали ничем. Фабий лишь распорядился, чтобы жители деревень сжигали дома, уничтожали урожай и уходили в ближайшие крепости — только это защитит их.

Иногда Фабий нападал на отдельные отряды карфагенян; селения же, в которых можно было найти продукты питания и фураж, он спешил занять первым. Боясь недостатка в продовольствии, Ганнибал стал каждый день вызывать противника на бой. Это не волновало Фабия; он уводил армию прочь. Так два войска кочевали по Италии целый год, ведя борьбу на истощение. Если бы они сошлись в решительной схватке, — Фабий это знал, — еще одна римская армия была бы разбита. Однако знал это лишь Фабий, и все в Риме не понимали его.

Постепенно Ганнибал передвинулся в Апулию — страну, богатую хлебными полями и табунами лошадей. По оценкам историков, здесь можно было прокормить до 50 тысяч солдат. Разграбив ее, он ушел в Кампанию — плодородную область Нижней Италии. Здешняя земля приносила три-четыре урожая в год. Однако ворота городов были для Ганнибала закрыты, и, не имея осадной техники, он не решался штурмовать их. Не мог он и осаждать Рим — тем более что нет смысла осаждать столицу, имея в тылу незавоеванную страну. Нам пример в том — московское фиаско Наполеона.

Власти Карфагена добавили Ганнибалу огорчений. Он просил их о помощи. Аппиан так передал их ответ: "Враги, преследовавшие злыми насмешками все начинания Ганнибала, и тогда язвительно ответили, что они не понимают в чем дело, ведь побеждающие не просят денег, но посылают их на родину, а Ганнибал просит, говоря в то же время, что побеждает".

И. Ш. Шифман описал поведение Ганнибала в те месяцы следующими словами: "Ганнибал метался по стране без видимого плана, без определенной цели". В досаде он не раз приказывал своим войскам убивать всех взрослых римлян, проживавших в местности, через которую проходили пунийцы. В панике люди разбегались, поля пустели. Среди всеобщею разорения нетронутыми остались лишь поля Фабия Максима, ведь Ганнибал — враг умный, хитрый, коварный, — не имея возможности вызвать упрямого римлянина на битву, решил натравить на него римский народ.

В Риме, на форуме и в сенате, уже слышались возмущенные голоса: "Ганнибал труслив; у него мало солдат. Один решительный удар, и он будет разбит. Если же медлить и впредь, мы будем измучены голодом и поборами. Войну надо заканчивать". Такое настроение стало преобладающим. Над диктатором "смеялись и обзывали его Ганнибаловым дядькой, но он не обращал на это внимания и делал, как считал нужным", сообщал Плутарх. Поносил Фабия даже начальник его собственной конницы, Минуций, "говоря, что он ведет себя недостойно и трусливо" (Полибий).

Диктаторские полномочия Фабия Максима не были продлены. В Риме решили, что он затягивает войну, мешая войскам побеждать. Диктатору нравится власть, но пользоваться ей он не умеет. Народ открыто издевался над полководцем, избегавшим сражений. Одни называли его Овикулой, "Овечкой", за якобы робкий характер; другие звали его Веррукозом за небольшую бородавку (веррука) на верхней губе; третьи считали его "глупым и тупоумным", писал Плутарх, а Вальтер Гёрлиц, описывая жизнь Ганнибала, заметил, что, пожалуй, карфагенский полководец был единственным, кто понимал, насколько умную тактику избрал Фабий Максим. Воистину римляне порадовали неприятеля, отняв власть у Фабия.

Новыми консулами были избраны известный враг плебеев Луций Эмилий Павел и плебейский вождь Гай Теренций Варрон, ярый сторонник сражения с Ганнибалом, не имевший, впрочем, никакого военного опыта. Варрон — выскочка и карьерист, как изобразил его Тит Ливий, сын торговца-мясника, сам помогавший отцу в этом грязном занятии, враг богачей, пытавшийся разбогатеть всеми возможными средствами. Он обещал народу Рима, что уничтожит Ганнибала, как только увидит его. Пока же его сторонники подогревали пыл черни слухами о том, что римская знать якобы специально пропустила Ганнибала в Италию, чтобы разорить народ.

В Риме собирали новые легионы, стремясь подавить противника числом. Римлян было теперь вдвое больше, чем карфагенян: 80 тысяч пехотинцев и шесть тысяч всадников. Никогда еще Рим не посылал в бой такую армию. У Ганнибала насчитывалось лишь 40 тысяч пехотинцев и 10 тысяч всадников. Его солдаты нередко гибли, заготавливая продовольствие.

В те дни Ганнибал не сражался, а грабил. Он напал на расположенный в равнинной части Апулии небольшой городок Канны, куда римляне свозили продовольствие для своей армии, и захватил его. К этому времени у Ганнибала запасов осталось всего на десять дней. По словам Тита Ливия, иберы, страшась голода, уже готовились перейти на сторону врага. Что там иберы? Сам Ганнибал подумывал о том, не вернуться ли ему в Галлию, бросив большую часть армии, набранной на Апеннинах. Лишь сражение могло задержать его в Италии. Лишь победа в сражении могла сохранить ему войско.

Новое войско под командованием консулов Эмилия Павла и Варрона уже вышло из Рима. Народ в нетерпении ожидал скорой битвы. Хладнокровный и осторожный Эмилий Павел стремился избежать ее, но понимал, что уклониться не может, а порывистый Варрон готов был воевать с Ганнибалом, даже не задумываясь. Он уверен был, что непременно возьмет верх многолюдством. Конница Ганнибала увязнет в римских рядах. Его воины устанут сражаться, хотя многие римляне даже не успеют ринуться в битву. Все сенаторы, находившиеся в войске, поддерживали Варрона. Все хотели быть отцами победы, и никто — пасынком промедления.

В этой римской армии два консула были, что лебедь и рак из басни: один спешил в бой, другой сторонился сражения. Они командовали поочередно, сменяясь каждый день. Эмилий Павел укреплял лагерь, выставлял сторожевые посты, а 2 августа 216 года до нашей эры, когда пришла очередь командовать Варрону, тот отдал приказ бросить укрепления (римский лагерь был защищен земляными валами и частоколом из заостренных кольев) и переправиться через реку Ауфидус, чтобы немедленно дать сражение Ганнибалу. Впервые за много месяцев вся римская армия выстроилась на широкой, открытой равнине, удобной для наступления карфагенской конницы. Она находилась всего в нескольких километрах от римлян. "Мне было бы еще удобнее, если бы он передал мне их связанными", — якобы сказал Ганнибал, глядя на римские войска. Все было готово для истребления.

Эмилий Павел еще думал остановить битву. Лишенный власти, он отговаривал того, кому власть досталась случаем. Напрасно! В небесах он принялся читать по полету птиц тень будущих событий; она была мрачна. Все сулило неудачу. Он пытался остановить Варрона, жалуясь на дурное знамение, — его обвинили в зависти. Он советовал хотя бы увести армию с равнины и заманить неприятеля туда, где исход битвы могла бы решить пехота, — Варрон велел войскам переместиться поближе к карфагенскому лагерю. Наконец, проиграв словесную баталию, Эмилий Павел вынужден был уступить всеобщему энтузиазму, охватившему командиров. На колышке перед палаткой Варрона затрепетала пурпурная тога — знак начала сражения. Бон же складывался удачно.

Конный отряд варваров численностью в 500 человек, увидев, как велико римское войско, перебежал на его сторону и сдал щиты, копья и мечи. В это время под натиском римлян передовая цепь противника, — ее составляли кельты и иберы, — подалась назад. Некогда было думать о безоружных перебежчиках; их оставили позади наступавших рядов. Однако, увлеченные призраком победы, римляне не заметили, как мощны фланговые колонны карфагенян. Сюда Ганнибал отрядил своих лучших бойцов, уроженцев Африки. Численность колонн составляла шесть тысяч человек каждая. По мере того как передовая цепь карфагенян организованно отступала, обе фланговые колонны, как клещами, сжимали римское войско. Оно же шло вперед, надеясь загнать карфагенян в реку. Так малочисленная армия Ганнибала умело и хитро окружала римлян, готовясь запереть их с тыла. Римляне все неуютнее чувствовали себя. В лицо им дул ветер, засоряя глаза пылью и песком; лучи солнца слепили их.

Облаченный в изношенную, грязную одежду, с повязкой, закрывшей мертвый глаз, Ганнибал наблюдал за битвой. Голову его защищал старый шлем с вмятинами, полученными еще во время перехода через Альпы. Солдатам Ганнибала нравилась эта его невзыскательность, небрежность в одежде. Он не думал о себе; он весь был поглощен начавшимся боем.

Внезапно перебежчики, достав из-за пазухи короткие мечи, принялись резать римлян. Тут же нанесла удар конница численностью в 8 тысяч человек. Ее атака вызвала панику. Передние и боковые ряды римлян еще пытались отбиться от наседавшего отовсюду противника. Около десяти тысяч человек беспорядочно бежали, спасаясь от окружения, а большая часть римлян толпилась внутри сомкнувшегося кольца, не имея возможности помочь сражающимся. Командиры погибли. Знаменитые римские легионы рассыпались. По словам историка, "римская армия все более превращалась в беспорядочную кучу людей, куда без промаха летели копья, стрелы и камни, в то время как сжимавшееся кольцо врагов без сопротивления рубило их наружные, совершенно расстроенные ряды". Это было уже не сражение; это была массовая казнь людей, которые отчаялись даже сражаться. Бежать было некуда, а пощады не давали. Земля стала скользкой от крови. Так, войско, составленное из разнородных элементов — из наемников, воевавших в чужом краю, — сумело одержать верх над монолитной римской армией, сражавшейся за отечество.

К вечеру было убито от 60 до 70 тысяч римлян, в том числе консул Эмилий Павел и 80 сенаторов. Карфагеняне потеряли в десять раз меньше — от шести до восьми тысяч человек. Битва при Каннах навечно вошла в учебники военного искусства; она вписана в них с красной строки — с кроваво-красной строки.

По преданию, в разгар битвы некий юный патриций пытался вывезти с поля сражения раненого Эмилия Павла. Устало усмехнувшись, тот отверг помощь со словами: "Передай в Риме Фабию Максиму, что Эмилий Павел был побежден сначала Варроном, а потом Ганнибалом!"

Из руководства римской армией спасся лишь Варрон. Горе-стратег с несколькими десятками всадников умчался с поля сражения, "показав пример к бегству" (Аппиан). Прежняя самоуверенность исчезла; он не способен был решительно ничего предпринять. Так же растеряны были другие уцелевшие воины. Некоторые из них собирались покинуть Италию и наняться на службу к какому-нибудь царю. Лишь Публий Корнелий Сципион-младший, тоже находившийся в Каннах и чудом спасшийся, помешал им бежать. Впоследствии из них были сформированы два штрафных легиона.

Римская армия погибла. Путь на столицу был открыт. Теперь Италия оказалась во власти карфагенян. Почти все морское побережье страны было покорено ими. Однако битва при Каннах стала последней крупной победой Ганнибала.

МИР ВОКРУГ ВОЙНЫ

Рим был на грани катастрофы. Начальник пунической конницы, Махарбал, советовал Ганнибалу немедленно идти на Рим. "На пятый день ты будешь победителем пировать на Капитолии" — так передал его слова Тит Ливий. Услышав отказ, Махарбал не выдержал и произнес памятную дерзкую фразу: "Побеждать ты умеешь, Ганнибал, но пользоваться победой не умеешь! (Vincere scis Hannibal, victoria uti nescis.)" Большинство офицеров, пунийцев и греков, совещавшихся с Ганнибалом сразу после победы при Каннах, советовали вождю дать отдых уставшим солдатам. Он согласился.

Оправдывая его отказ, немецкий историк XIX века К. Нойман отмечал, что карфагенская пехота добралась бы до стен Рима лишь через полмесяца, а за это время римляне, узнав о разгроме, подготовились бы к осаде; конница же могла разорить окрестности города, но заставить Рим сдаться не сумела бы. "В древности осада городов, а тем более штурм очень редко оканчивались успехом, — вторил ему Теодор Моммзен, — и нет никаких причин думать, что римляне обнаружили какое-то странное малодушие именно тогда, когда им пришлось бы защищать свою столицу".

Впоследствии историки много раз анализировали то памятное совещание, проведенное сразу после блестящей победы. Очевидно, "если у Ганнибала и была когда-нибудь реальная возможность добиться окончательной победы, — подводил итог дискуссиям И. Ш. Шифмаи, — то только сразу же после Канн и только прямым ударом на Рим". Ганнибал был осторожен и, избежав в те дни случайной неудачи, потерял все — проиграл войну. Дальнейшая кампания — она растянулась на десять лет — превратилась в попытку "объять необъятное". Карфагенянам всегда не хватало и сил, и союзников. Только в те августовские дни 216 года до нашей эры бессилен был Рим. Все в Риме ждали скорой беды.

Сто лет назад армия Александра Македонского трижды — при Гранике, Иссе и Гавгамелах — сразилась с персидскими войсками и, трижды разбив их, сокрушила Персидское царство. Трижды Ганнибал разгромил армию римлян, но история не повторилась. В Риме не думали капитулировать.

"Ни один народ не мог бы избежать гибели при столь горестных обстоятельствах", — полагал Тит Ливий. Римляне и их союзники понесли огромные потери. Их надо было восполнить. Всех здоровых мужчин, чем бы они ни занимались и какого бы возраста ни были, мобилизовали. Уже через год после разгрома при Каннах у римлян было 25 легионов. По преданию, власти Рима даже сформировали два легиона из освобожденных ими рабов; всего было выкуплено и вооружено 8 тысяч рабов (по-видимому, их включили в состав разных частей, а не формировали из них отдельные легионы). Вот только справятся ли рабы там, где гибнут лучшие воины?

В этой сплоченности народа и сената Рима, в этом едином стремлении к победе, охватившем патрициев и плебеев в самую трудную для Рима минуту, и заключалось главное преимущество римлян над армией Ганнибала. Та воевала, не имея надежного тыла. Многие в Карфагене более жили борьбой с ненавистными им Баркидами, чем войной с Римом, желали поражения Ганнибалу, раз сами не могли распять его на кресте. Подозревая, что поддержки из Карфагена не будет, Ганнибал вынужден был осторожничать даже после самой крупной своей победы. Его войско поредело, и о нападении на Рим нельзя было и думать.

По преданию, Ганнибал на свой страх и риск отправил в Рим делегацию, предлагая противнику выкупить пленных и начать мирные переговоры (некоторые историки считают рассказ о переговорах позднейшей выдумкой). Очевидно, Ганнибал надеялся, что Рим согласится на примирение ценой территориальных уступок, как двадцать лет назад согласились карфагеняне. Однако послам было указано покинуть территорию, принадлежащую Риму. Власти республики не хотели и думать о почетном поражении. Даже оставшись без армии, они готовы были — за счет несметных людских ресурсов — воевать до победы.

Если бы они отдали часть Италии карфагенянам, она стала бы очагом новой войны. В Италии происходило бы то, что десятилетиями длилось на Сицилии. Что же касается пленников, то сенат отказался их выкупать, обвинив их в трусости. В Риме тем решительнее говорили с Ганнибалом, чем острее чувствовали, что малейшее малодушие приведет к непоправимой беде: Рим покинут еще оставшиеся у него союзники — италики.

Между тем Римская республика оказалась, прибегая к терминам нынешней дипломатии, в международной изоляции. По словам Евтропия, "в одно время римляне вели войны в четырех местах: в Италии — против Ганнибала, в Испании — против брата его Гасдрубала, в Македонии — против Филиппа, на Сардинии — против сардинцев".

Многие италийские общины — самниты, луканы, апулийцы, брутии, — а также жители греческих городов — Тарента, Кротона, Локр — стали переходить на сторону Ганнибала. Большинство городов освобождались от повинностей и налогов и сохраняли за собой земли. Они становились равноправными союзниками Ганнибала. Рим был их господином; Ганнибал — другом.

Особым дипломатическим успехом Ганнибала стал союз с Капуей, столицей Кампании, вторым по значению городом Римской державы, самым крупным городом Нижней Италии. Преследуя свои далеко идущие цели, жители Капуи сделали выбор и перешли на сторону Ганнибала. Они надеялись, что со временем, когда войска Ганнибала покинут Италию, новой ее столицей станет Капуя. Узы дружбы капуанцы скрепили кровью: они перебили проживавших в городе римлян. Так, замешанная на крови недавних друзей, родилась Капуанская федерация — новое, эфемерное государство, мелькнувшее в пучине войны, чтобы навсегда скрыться. Напоминают о нем лишь особые монеты весом в три грамма, чеканившиеся тогда. Ганнибал, полагая, что федерация эта будет и после войны зависима от Карфагена, делал для капуанцев все, что им хотелось: Капуя получила право жить по своим законам, не подчиняться карфагенским военачальникам и не отдавать, кроме как добровольно, людей в армию Ганнибала. Полководец и политик, Ганнибал стремился предстать перед большинством жителей Италии в образе мудрого союзника и ментора, а не завоевателя.

Зато Центральная Италия оказалась верна Риму. Эта область, по словам современных историков, стала "неиссякаемым источником людских резервов в борьбе с Ганнибалом". Стойкость ее спасла Рим. Если бы все союзники перешли на сторону врага, то римляне никогда не сумели бы превзойти Ганнибала.

Верен себе остался и сенат Карфагена. Противники Ганнибала открыто называли его победы "бесплодными" (Тит Ливий), ибо он не шлет денег и рабов, а просит только прислать ему денег и солдат. В завоеванной стране он голодает и клянчит продовольствие у страны, униженной своей победой. Все же олигархи решили направить Ганнибалу 4 тысячи нумидийских всадников, деньги и 40 слонов. "Это, конечно, было каплей в море" — так И. Ш. Шифман прокомментировал участие Карфагена. К тому же никто не думал немедленно выполнять принятое решение.

Карфагенские олигархи посылали войска в Испанию, Сардинию, на Сицилию — только не к ненавистному Ганнибалу. Они боялись, что, завоевав Италию, Ганнибал будет самовластно править в ней, как его отец — в Иберии.

Вновь и вновь власти Карфагена распыляли силы вместо того, чтобы нанести последний, решающий удар.

Обещания прилетали к Ганнибалу и с другого берега моря. Затевая войну с Римом, он надеялся, что его союзниками станут правители государств, образовавшихся после распада империи Александра Македонского. Победа при Каннах, действительно, привлекла их внимание. Ведь римляне, начав войну в Иллирии, уже вторглись в сферу их интересов. То ли еще будет?

Летом 216 года до нашей эры, после битвы при Каннах, македонский царь Филипп V прислал к Ганнибалу гонца, уверяя, что поможет ему в войне с Римом. В то время Македония оставалась одной из самых могущественных держав мира. Слава Александра Великого еще осеняла ее.

Правитель Македонии был Филипп V. "Ни один из прежних царей не обладал в такой мере, как Филипп, ни достоинствами, ни пороками", — писал Полибий. Царь мечтал о великих подвигах, а пока беспощадно убивал целые семьи, если в одном из домочадцев подозревал врага.

Советники Филиппа уже рисовали перед ним картину скорого покорения Италии, а затем и всего мира. Подобный подвиг "приличествует ему больше, чем кому бы то ни было иному" в таких словах передавал панегирики его советников Полибий. В дни войны Ганнибала с Римом царь Филипп становился естественным союзником пунического вождя; после войны — его естественным врагом. Ради победы Ганнибал готов был согласиться даже на этот союз; многочисленная македонская армия могла бы свершить планы Ганнибала, готовые в любой момент рухнуть из-за недостатка людей. По словам Тита Ливия, в договоре было сказано, что воевать Ганнибал и Филипп будут вместе; Италия достанется карфагенянам, а Греция, Эпир и острова — Македонскому царству. Риму была уготована участь небольшого города-государства, не способного влиять на мировую политику. Все его бывшие союзники — италики — получали полную независимость.

Итак, мир был поделен без участия Рима. Знал ли Ганнибал своего союзника так же хорошо, как врагов? Знал ли, что его союзник был беспокойным прожектером, который принимался за все, но вскоре бросал любое дело? Его двор в Пелле стал прибежищем всякого рода фантастов. А потому Ганнибал был обречен по-прежнему воевать один против целой страны, набирая армию — где хитростью, где жестокостью — из ее же подданных.

Вместо вождя великой державы Ганнибал все больше играл роль главаря мятежников, разжигавших в Италии гражданскую войну. Подобно ливийцу Матосу, годами скитавшемуся по карфагенской земле и разбитому Гамилькаром, сын Гамилькара был обречен годами скитаться по италийской земле. Местные города и общины подчинялись ему, пока он и его армия находились рядом с ними. Немало досаждали Ганнибалу мелкие партизанские отряды. Они нападали на карфагенян и их союзников, убивали их, но и сами гибли в этой борьбе.

Италия велика. Ганнибал вынужден был дробить свои силы, доверяя командование помощникам, но он не мог даровать каждому из них частицу своего гения. Дальнейшие события показали, что Ганнибал был окружен пусть и верными друзьями, но посредственными командирами. Они хороши, пока все решает их вождь. Каждый из них по отдельности ничуть не лучше римских военачальников. Начинаются поражения. То один, то другой карфагенский отряд разбит. От раны, полученной во время осады Касилина, умирает Махарбал, который еще недавно был настроен решительнее, чем Ганнибал.

Но тут на сторону Ганнибала перешли Сиракузы, где в 215 году до нашей эры умер девяностолетний царь Гиерон II, верный союзник римлян. Его сын и наследник Гелон к тому времени уже скончался. После Канн он открыто принял сторону Карфагена, готовясь захватить власть. Смерть оборвала его планы. В его смерти, может быть, не без причины обвиняли его отца. Некоторые говорили и о происках римлян.

На престол взошел юный Гиероним, сын Гелона и по матери потомок царя Пирра. О начале его царствования Тит Ливий едко сказал, что Гиероним своими пороками стремился "сделать незабвенной память о деде". Он стал носить пурпурные одежды, украшать себя диадемой, выезжать из дворца на четверке белых коней. Еще важнее были перемены во внешней политике. "От природы неустойчивый" (Полибий), пятнадцатилетний царь немедленно заключил союз с Карфагеном, так как его царство было разорено поборами римлян. К этому союзу он мечтал привлечь и Египет.

К тому времени будущее Сиракузского царства было под вопросом. Большую часть Сицилии занимала римская провинция. Если Рим победит карфагенян, то вскоре поглотит и Сиракузское царство; если проиграет, то Ганнибал вернет новому союзнику часть Сицилии. Будущей границей между ними станет, как и в IV веке до нашей эры, река Галик. Позднее Гиероним потребует от своих новых союзников всю Сицилию, и те, желая сохранить союз, согласятся.

Тогда же в механизм мировой политики вмешалась и личная драма: сторонники римлян в окружении Гиеронима решили отстранить от власти юного царя; однако их заговор был раскрыт, а они сами казнены. Тем решительнее Гиероним стал действовать в угоду карфагенянам. Но его правление было недолгим; летом 214 года до нашей эры ему не помогла и вооруженная свита — с ним расправились новые заговорщики. С оружием в руках они набросились на него прямо на улице, в то время как один из заговорщиков задержал телохранителей. Были перебиты и ближайшие родственники Гиеронима. Впрочем, цареубийцам не удалось привлечь сиракузский народ на сторону Рима.

В Сардинии тоже началось восстание против римлян. Население было утомлено жестоким, алчным господством римлян.

Карфагеняне же хотели не господствовать, а отдыхать. Они уже наслаждались радостями победы. Так, когда они захватили Кампанию и разместились здесь на зимних квартирах, то, по рассказу Страбона, местные жители "настолько изнежили карфагенских воинов сладострастными удовольствиями, что Ганнибал заявил, что хотя он и победил, но подвергается опасности попасть в руки врагов, так как воины вернулись к нему не мужчинами, а женщинами". Луций Анней Сенека лапидарно обрисовал происходившее: "Победивший мечом был побежден пороками".

Ржавеет оружие войны — меч, вложенный в ножны. "Ржавеет" целое войско. Лень охватывает людей, воевавших годами. Радостями жизни пренебрегает только их вождь. Он перечитывает "Записки" Пирра, ест простую солдатскую пищу — сыр, хлеб, мучную похлебку, бобы, избегает появляться на пирах. Он ведет себя так сдержанно, что его биограф, Юстин пишет: "Любой неминуемо скажет, что можно было бы усомниться в африканском происхождении Ганнибала". Он мечтает лишь о том, как встряхнуть италиков и сломить их оцепенение.

Ганнибал уже успел убедиться, что под властью Рима италийские племена утратили всякое стремление к самостоятельности. Похоже, он переоценил желание италиков обрести свободу. Они лишены политической воли, даже отвыкли от воинской службы. Зато проснулась старинная ненависть, разделявшая их. Жители Бруттия ненавидели самнитов, те и другие — луканов, и все вместе — апулийцев. Страна раздроблена; она обречена стать жертвой Карфагена или Рима.

По оценке историков, римляне собрали к этому времени более 200 тысяч солдат. У Ганнибала же армия по-прежнему не превышала 40 тысяч человек. Взамен выбывших солдат он набирал в армию добровольцев-италиков, но те не горели желанием сражаться. Ганнибал мог вести за собой стотысячную армию. Ему же не удалось набрать и 20 тысяч италиков. Мобилизовать их он не хотел. Что толку вести в бой солдат, которые разбегутся в минуту опасности?

Армия и так портилась. В 215 году до нашей эры, в сражении под стенами Нолы, отряд из 272 воинов перешел на сторону римлян. В войсках Ганнибала прежде не было предателей. Теперь же нанятые наспех солдаты позволяли себе выбирать между Ганнибалом и вождями Рима. Сражаясь на стороне Рима, перебежчики, видимо, чувствовали уверенность в будущем. Ганнибал же потерял надежду и на свое самое грозное оружие — сорок боевых слонов, доставленных из Африки. Римские легионеры научились отпугивать слонов шумом и огнем.

Между Римом и Карфагеном воцарилось шаткое равновесие. Оно было нарушено на Сицилии, где римляне в течение двух лет осаждали Сиракузы. Оборону города организовал престарелый родственник Гиерона II — Архимед. Его ум был свеж, как у юноши; он придумал множество хитрых оборонительных орудий. Расставленные на стенах, эти орудия обстреливали все пространство перед городом. Катапульты огромными камнями поражали римские корабли. Подъемные машины, похожие на громадное коромысло, подводили к носу вражеского судна металлическую лапу и, зацепив ей корабль, поднимали его над водой, а потом сбрасывали в море. Корабль опрокидывался или погружался в воду Такие же машины охотились и за римскими солдатами, поднимая их в небо, а потом швыряя оземь. По словам Плутарха, римляне в дни осады стали настолько бояться "геометра" Архимеда, который "превосходит легендарных сторуких гигантов", что разбегались в панике, едва увидев "над городской стеной кусок каната или бревно".

Тогда римляне решили, что лишь длительная блокада сломит город. Впрочем, блокада эта долгое время была безрезультатной, потому что в Сиракузы постоянно подвозили продовольствие из Карфагена. Жители Сиракуз пытались даже поддерживать отношения с македонским царем Филиппом V. Наконец, к городу, на выручку осажденным, подошли карфагенские войска, которыми командовал Гимилькон.

Однако, что не могла сделать армия врага, совершила болезнь. Осенью 212 года до нашей эры на Сицилии вспыхнула "чума" — эпидемия, вызванная жарой и ядовитыми болотными испарениями. От невидимого оружия богов карфагенское войско таяло, как снег при лучах солнца. Молодые, здоровые солдаты гибли один за другим, очищая Сицилию от карфагенского присутствия. В ту осень пало 34 тысячи солдат. Недаром Сицилию прозвали "Островом костей". Сицилийцы, служившие в армии Гимилькона, попросту разбежались, скрываясь от стрел болезни.

Вскоре римляне захватили Сиракузы. Во время штурма города погиб Архимед. По преданию, он занимался решением геометрической задачи, когда в его дом ворвался римский солдат с мечом в руках. В те дни, писал Тит Ливий, "много было явлено отвратительных примеров злобы, много — алчности". Развернулась оргия грабежей и убийств. Сотни прекрасных статуй и картин были переправлены из Сиракуз в Рим.

Впоследствии римляне всячески старались вытравить память об Архимеде — своем бескомпромиссном противнике. Могила его была заброшена и забыта, и лишь Цицерон в I веке до нашей эры после долгих поисков нашел ее.

МАЯТНИК ДВИЖЕТСЯ ВСПЯТЬ

Сицилия была окончательно захвачена Римом. По словам Страбона, большая часть острова "была разрушена долгими и непрерывными войнами", которые "причинили вред всем народностям этих мест, в особенности грекам".

После поражения при Каннах римляне не решались бросить открытый вызов Ганнибалу, зато в борьбе с его союзниками не церемонились. Так, македонский царь отправил на помощь Ганнибалу двести кораблей, но они были перехвачены и уничтожены этолийцами — греческими противниками Македонии, которых убедил ввязаться в войну Рим. В греках пробудилась старинная неприязнь к Македонии. Неожиданно против Филиппа выступила коалиция греческих государств. После этого он потерял интерес к продолжению войны с Римской республикой, так ни разу и не вступив в сражение с римлянами. Им вновь овладела страсть к прожектам.

Беда подступала и к италийским городам, верным Ганнибалу. Тарент, захваченный им благодаря заговору, был потерян из-за предательства — римлян впустили воины, уроженцы Бруттия, охранявшие город. "У римлян есть свой Ганнибал, — мрачно пошутил карфагенский вождь, — мы потеряли Тарент так же, как взяли". Вернув себе Тарент, римляне разграбили город, где прежде жил знаменитый скульптор Лисипп; они вывезли оттуда множество картин и статуй; среди них была колоссальная статуя Геракла, установленная позднее на Капитолии. Тридцать тысяч жителей Тарента были перебиты; многие проданы в рабство. Фабий Максим, командовавший штурмом, не стал награждать брутиев, помогавших ему, — он велел их убить, чтобы никто не знал, что он одержал победу за счет постыдной измены. Так предательство сплелось с жестокостью, но ничего утаить не удалось.

Теперь римляне принялись осаждать Капую, "которая была им ненавистнее Карфагена" (Тит Ливий). Пытаясь заставить римлян отступить, Ганнибал, не имевший при себе ни одной осадной машины, пошел на Рим — город, в котором проживало тогда от 100 до 200 тысяч человек.

"Hannibal ante portas!", "Ганнибал у ворот!" — кричали римляне. Все, кто мог держать оружие, шли на защиту городских ворот. Женщины и дети подносили к стенам камни, которые сбрасывали вниз на нападавших, а в окрестностях города шла безжалостная охота на людей — на всех, кто не успел скрыться. Охотники кого-то убивали, кого-то уводили в плен, чтобы немедленно продать. В те годы римские рабы стали ходовым товаром на рынках Востока. Но распродать Рим, как и спасти Капую, Ганнибалу было не суждено. Замысел его разгадал Фабий Максим. "Не для осады Рима, но для освобождения Капуи от осады идет он", — говорил сенаторам о Ганнибале бывший римский диктатор. Он требовал защищать город войсками, которые имеются в наличии, и не просить подкрепления. Ганнибал уже не так силен, как прежде.

Дерзкая вылазка не помогла. Римляне не отвели войска от Капуи, послав на защиту Рима лишь отряд в 15 тысяч пехотинцев. Постояв у стен города, Ганнибал отступил без единого сражения. Сами боги помешали ему воевать с Римом, обрушив на поле будущей брани жестокий ливень с градом. Два дня подряд непогода — не стрелы и копья противника! — прогоняла карфагенян. Смущенный мрачным знамением, Ганнибал отвел свою армию. Его бесцельные блуждания по Италии продолжались. Его армия, словно корабль, сорванный бурей с якоря, еще долго носилась из стороны в сторону, пока не была разбита той же бурей. Римляне приписывали свое освобождение от Ганнибала божьей воле. На месте, откуда Ганнибал двинулся в обратный путь, они воздвигли алтарь богу, охранившему их от карфагенян.

Между тем положение Капуи все ухудшалось. Город был отрезан от внешнего мира и лишен продовольствия. Наконец, в 211 году до нашей эры Капуя сдалась римлянам добровольно, после долгой осады, уже не надеясь, что Ганнибал поможет городу. Никакой пощады покорившимся капуанцам не было. Римский наместник приказал перебить всех знатных людей, их имущество конфисковать, а большинство жителей продать в рабство. Римляне помиловали лишь горожан, не имевших ранее гражданских прав: вольноотпущенников, мелких торговцев и ремесленников. Так, у Рима не осталось больше соперников в Италии.

Взятие Капуи стало, пожалуй, переломным событием в этой долгой войне. Ее исход фактически определился. Союзники Ганнибала внезапно поняли, что они беззащитны. Ганнибал не принесет италикам свободу. Сколько они не поддерживают карфагенян, те бросят их в беде. Во всех городах Южной Италии начались раздоры. Сторонники карфагенян спорили со сторонниками римлян. Стойкость и решительность горожан быстро истаивали, ведь они поневоле оказались "меж двух огней". Им быть виновными при любой власти, и потому они остерегались поддерживать власть существующую — власть Ганнибала. Лишь присутствие его войск могло удержать от измены колеблющихся. Поэтому в городах Италии он вынужден был теперь оставлять гарнизоны; его малочисленное войско редело на глазах. По подсчетам немецкого историка Ульриха Карштедта, в год падения Капуи у Ганнибала было всего около 26 тысяч солдат. Теперь уже карфагеняне не жалели своих союзников: грабили италийские города и убивали тех, кто был настроен проримски.

Страна оказалась разорена. Римская республика была близка к банкротству, а ее народ — к голоду из-за того, что поля лежали заброшенными. У римских граждан не оставалось ничего, кроме опустошенной земли. Только поставки хлеба из Египта спасали страну от голода. Повсюду бродили одичавшие банды, грабя то, что уцелело после нападений римлян или пунийцев.

Беды начались и в Иберии, где еще недавно римляне были наголову разбиты, а командовавшие ими братья Публий и Гней Сципионы погибли. Новое наступление римлян в Иберии возглавил молодой полководец Публий Сципион, сын консула 218 года до нашей эры, погибшего на этой земле. Ему было 24 года (по Титу Ливию) или 27 лет (по Полибию); по римским понятиям, он был непозволительно юн. Длинноволосый, белокурый красавец, чисто выбритый на греческий манер… Разве такие побеждают в жестокой войне? Однако, назначая его проконсулом — полководцем, обладавшим высшей военно-административной властью, сенаторы не имели никакого выбора. Никто не хотел занять эту должность. Выступая перед сенатом, Сципион даже опрометчиво обещал захватить впоследствии и Африку, и сам Карфаген. Пока же, получив должность, он восстановил римскую власть к северу от Эбро. Затем с армией в 27 500 человек он направился к Новому Карфагену — столице пунической Испании.

"Поразив ужасом карфагенян, благодаря своему внезапному прибытию, он окружил город рвом, а на следующий день стал готовиться к штурму" (Аппиан). В гавани города он поставил свои корабли, чтобы карфагеняне не могли бежать морем. Сам же, воспользовавшись тем, что поднялся ветер и погнал воду из лагуны в морс, велел римскому отряду немедленно перейти лагуну вброд и ударить в тыл защитникам города. Обычно переправа здесь была невозможна, и город со стороны лагуны плохо охранялся. "Отход воды у Нового Карфагена можно считать чудом, счастливой случайностью, примером помощи божественного Промысла", — писал британский историк Говард Скаллард, автор биографии Сципиона, а его российский биограф, Т. А. Бобровникова, добавляет: "Отход воды был явлением нерегулярным, но Сципион знал, что иногда такое бывает, и мог надеяться, что это случится и на сей раз".

Так случайность, которую можно было ждать месяцами, погубила Новый Карфаген, едва лишь римляне приступили к осаде. Немедленно началась резня. Улицы покрылись кровью горожан. Легионеры не жалели даже собак и другую домашнюю живность. Лишь когда гарнизон сдался, избиение жителей города прекратилось. Так, благодаря своей смелости и счастью Сципион взял богатый и могущественный город, затратив на осаду всего четыре дня.

По словам Аппиана, Новый Карфаген был "своего рода складом всего, что нужно для войны и для мира". Там нашлось много оружия, метательных стрел, осадных машин. В городе хранилось золото, серебро и военное снаряжение, приготовленное карфагенянами для войны. Среди добычи Сципиона были 18 боевых кораблей, 63 грузовых корабля, 10 тысяч свободных мужчин и казна с 600 талантами, а также 276 золотых чаш, 18 300 фунтов серебра, 400 тысяч модиев пшеницы (1 модий = 8,7 литра. — А.В.) и 270 тысяч модиев ячменя. Всех пленников Сципион, впрочем, освободил; лишь молодых мужчин взял гребцами на флот, обещав вернуть свободу после войны. Сохранил он и городское самоуправление.

Подобная мягкость расположила к Сципиону иберов. Местное население стало переходить на сторону римлян. Потомки карфагенян быстро романизировались или уехали из Нового Карфагена. В римское время здесь почти не осталось следов пунической цивилизации. Город превратился в оплот римской власти.

В дни штурма Нового Карфагена неподалеку от города находилась армия Гасдрубала, брата Ганнибала. Именно Гасдрубал нес ответственность за поражение. С этого времени его авторитет был совершенно подорван. Вскоре он покинет Иберию.

Ганнибал с нетерпением ждал, когда его брат переправится через Пиренеи и приведет из Испании свежее войско — 50 тысяч человек. Тогда бы две армии взяли Рим словно в клещи. Оба брата мечтали соединиться в Умбрии в 207 году до нашей эры, чтобы напасть затем на Центральную Италию — этот неисчерпаемый людской резервуар Рима. Придется римлянам сразиться с карфагенской армией в решающем бою. Их ждут новые Канны. Именно это и рассказали римлянам пленники, захваченные ими.

В один из дней 207 года до нашей эры к укреплениям карфагенян прискакали несколько всадников. Один из них, рассмеявшись, бросил через частокол какой-то предмет. Это была голова Гасдрубала. Всадники скрылись. Перед карфагенским лагерем остались два связанных пленника — ливийские пехотинцы. Римляне привезли их, чтобы они поведали о судьбе Гасдрубала.

Гасдрубал шел на помощь брату, переправился через Альпы, достиг крепости Плацентия, но у реки Мставр его армия после бегства проводников заблудилась. Римляне окружили ее и атаковали с тыла. Солдаты впали в панику; большинство кельтов разбежались. Видя, что все потеряно, Гасдрубал, пришпорив коня, въехал в одну из римских когорт, чтобы умереть, сражаясь.

Разбит был Гасдрубал в тот чудный

День, что рассеявши мрак, впервые

Победы сладкой Лацию радость дал,

С тех пор как, словно пламя в сухом бору,

Мчался верхом Ганнибал через грады…

(Пер. И. С. Гинцбурга)

В таких стихах восславил это событие римский поэт Гораций, живший почти двумя столетиями позже. "Не было границ ликованию римлян и горю Ганнибала", — такой лаконичной формулой завершил рассказ об этом событии Теодор Моммзен.

Тит Ливий подвел итог сражению: "Побоище это могло только равняться с Каннским как гибелью всей армии, так и смертью главного вождя". Нет, счастье не было союзником Ганнибала. Внезапно он понял, что ему придется покинуть Италию. Средств удержать ее не было. Три четверти солдат, которых он привел когда-то из Иберии, уже погибли. Им не было настоящей замены.

Тем временем вся Иберия была очищена от карфагенян. Римлянам все реже приходилось сражаться. Финикийские города Южной Иберии мирно подчинялись им. Так, Гадес, который издавна был соперником Карфагена, предпочел договориться с Римом. Жители города закрыли ворота перед братом Ганнибала — Магоном, но римлян к себе пустили. Тогда корабли Магона поплыли в Италию. Они высадили близ Генуи последний карфагенский десант: 12 тысяч пехотинцев и 2 тысячи всадников. Ганнибал — им давно владело уныние — даже не пытался соединиться с отрядом Магона.

Лишь Эбес хранил до конца верность Карфагену. Здесь находили убежище пунийцы, покинувшие Иберию; здесь они получали провиант, оружие, корабли, пополняли воинские отряды рекрутами. Однако после захвата Иберии римлянами Эбес вошел в состав Римской республики в качестве союзной общины. По предположению Ю. Б. Циркина, Рим в конце Второй Пунической войны "не располагал достаточным флотом для полного захвата Эбеса и предпочел с ним договориться".

Готовясь нанести по Карфагенской державе еще один удар с тыла, римляне заключили союз с нумидийцем Масиниссой, претендентом на царский престол. Воевавший в Иберии Масинисса даже встретился со Сципионом. Теперь римский полководец, — как он был опрометчив когда-то, говоря, что готов воевать даже в Африке! — мог всерьез подумать о том, чтобы перенести военные действия на Африканский континент. Плацдармом станут владения Масиниссы.

ВСАДНИК, ПОКИДАЮЩИЙ ПОЛЕ МЕРТВЫХ

Патриции говорили: "Нечего протягивать руки к чужим землям, прежде чем не будет освобождена родная страна от настоящих бедствий". Сципион смотрел на них невидящим взглядом. Сенаторы говорили: "Как можно вести войска в чужую страну, когда родную опустошает неприятель?" Сципион, казалось, не слышал их и лишь повторял, что, оказавшись в опасности, карфагенское правительство неминуемо призовет Ганнибала защищать родину. Так, из тела Италии будет выдавлен этот пунический яд, отравляющий ее вот уже более десяти лет.

Выбранный консулом, Сципион долго убеждал народ, что римляне не избавятся от Ганнибала, пока сами не нападут на его родной город и не заставят его прийти на защиту, покинув почти завоеванную страну. Сципион мечтал лишить Карфаген всех его африканских владений и превратить в скромный портовый городок, подобный мелким финикийским колониям. Тогда Карфаген не возродится.

Сципион настоял на своем, но… остался без армии. Ему запретили набирать солдат в Италии; пришлось рассчитывать лишь на добровольцев, да на ветеранов Каннского сражения, изгнанных из Рима и вот уже десять лет прозябавших на Сицилии: им запрещено было приезжать в Италию, пока там находится Ганнибал. Так Сципион с самого начала вынужден был бороться с властями Рима.

Экипажи кораблей тоже пришлось составлять из добровольцев. Многие союзные племена — умбры, сабины, марсы, пелигны и марруцины — дали флоту гребцов. Различные города Италии поделились хлебом, железом, холстиной для парусов, корабельным лесом, оружием и инструментами. В Сиракузах, откуда решено было выступить в поход, регулярно устраивались учебные морские сражения. Нападать же Сципион решил сперва на союзные с Карфагеном города. Под началом полководца находилось, по разным сведениям, от 12 до 35 тысяч солдат, 40 боевых кораблей и 400 грузовых судов.

…Туман в ту ночь был таким густым, что земли не было видно. Корабли бросили якорь, чтобы не врезаться в берег.

С рассветом римляне увидели мыс; близ него и высадились.

Отсюда им открывался путь на Утику, которую Сципион решил сделать своей опорной базой. Поблизости находились богатейшие области Карфагенской державы.

Никто не помешал высадке римлян. Вскоре в их лагерь приехал Масинисса; к тому времени он потерпел поражение в борьбе за власть над Нумидией и вел жизнь главаря разбойничьей шайки: спал на земле и скитался по степи, как дикий зверь. Лишь римляне могли сделать его царем Нумидии. Вместе с ним на сторону Сципиона перешла часть нумидийской конницы.

Появление римлян в Африке в 204 году до нашей эры ошеломило и правительство, и народ Карфагена. Поднялась паника: крестьяне бежали в города и угоняли скот. Ворота Карфагена немедленно заперли; на стенах выставили стражу. Власти все громче возмущались Ганнибалом: его армия который год воевала за морем, а здесь, лишенная страха, готовилась отпасть Нумидия. Ее враждовавшие прежде вожди — Масинисса и Сифакс — теперь объединились и перешли на сторону римлян. Чтобы разрушить этот союз, карфагенские власти выдали замуж за Сифакса Софонисбу — внучку Гисгона, полководца, павшего в дни мятежа наемников. Только так они сумели обеспечить верность Сифакса.

Все это время карфагенский флот бездействовал. Никто не перехватывал суда, подвозившие римлянам продовольствие. В Карфагене не хватало моряков, а корабли были в крайне плохом состоянии. По словам Аппиана, один из знатных карфагенян даже "купил до 5000 рабов, чтобы посадить их грести во флоте".

Не все ладилось и у Сципиона. Осада Утики затянулась. Тогда Сципион распорядился соединять попарно корабли, ставить на них башню и оттуда обстреливать город стрелами "в три локтя длиной" (Аппиан) и закидывать его защитников крупными камнями, что вызывало среди горожан много потерь. В ответ жители Утики делали вылазки и поджигали осадные машины, сбрасывали на римлян бревна и разбивали их корабли.

При появлении основных сил карфагенян — на выручку Утике шли Сифакс и его тесть, Гасдрубал, сын Гисгона, — римляне отступили в лагерь, устроенный на мысе, выступавшем далеко в море. Здесь было легко обороняться от превосходящих сил противника. По словам Цезаря, побывавшего здесь полтора века спустя, Сципион выбрал отличное место для лагеря: "Это был отвесный горный хребет… с обеих сторон очень крутой и труднодоступный". Карфагенская армия, подступившая к лагерю, была велика. Гасдрубал собрал 30 тысяч пехотинцев и 3 тысячи всадников, а Сифакс привел к нему 50 тысяч пехотинцев и 10 тысяч всадников.

Однако карфагеняне не пошли приступом на римлян, а окружили их и вступили в переговоры, длившиеся долго и безуспешно. Малочисленная римская армия страдала в эти зимние месяцы от отсутствия теплой одежды. Карфагеняне в отсутствие Ганнибала не решались на нее напасть. В ожидании битвы карфагенские солдаты жили в деревянных и тростниковых хижинах. Их расположение хорошо изучили послы, прибывавшие для переговоров, и сопровождавшие их воины, переодетые рабами. Наконец, в одну из весенних ночей возле хижин забегали люди. Это римские лазутчики подожгли лагерь карфагенян. Спасаясь от огня, солдаты выбегали за ограду лагеря, где их приканчивали римляне. Так, между огнем и мечом, нашли смерть тысячи воинов.

Ближайшие города стали сдаваться римлянам. Гасдрубал и Сифакс, позорно бежавшие в ночь пожара, набрали наспех еще одну армию, но и она была разбита, а большинство рекрутов разбежалось. Этот разгром заставил многих карфагенских олигархов заговорить о том, что надо заключить с римлянами мир. Власти уже повели переговоры о перемирии, но возмутился народ. Люди требовали вернуть из Италии Ганнибала. Пока он жив, ничто не грозит Карфагену. Он прогонит римлян из Африки. Правительство согласилось с этими требованиями. К стенам же Утики направили флот.

Собрав сто кораблей, Гамилькар, сын Гисгона, командующий морскими силами Карфагена, привел их в гавань в 10 милях от Утики. Корабли медленно плыли весь день, и римляне тщательно подготовились к отражению атаки. Сципион велел убрать назад, к берегу, все боеспособные корабли, а впереди "против принятого в морских битвах обыкновения" (Тит Ливий) выстроить в четыре ряда грузовые корабли. Так прямо в море выросла крепость. Тысяча солдат дожидалась в ней прибытия карфагенского флота; дротики и копья припасены ими были без счета. Фланги римского флота упирались в берега бухты, и карфагеняне не могли его окружить. Когда же они пошли в атаку, писал Тит Ливий, "началось нечто совершенно не похожее на морское сражение и скорее напоминало нападение кораблей на городские стены". После долгой борьбы карфагеняне зацепили железными крюками шесть десятков грузовых кораблей и доставили их в виде трофеев в столицу. Однако этим их успех и ограничился. Карфагеняне не сумели уничтожить римскую эскадру Война в Африке продолжалась.

Теперь условия диктовал Сципион. Он требовал, чтобы карфагеняне вывели войска из Италии, отказались от Испании, освободили все острова Средиземного моря, выдали флот, вернули пленных и перебежчиков и уплатили крупную контрибуцию. Последней надеждой Карфагена оставался Ганнибал. Вскоре предложение о мире было отвергнуто. Перепуганные власти потребовали от Ганнибала вернуться.

Как писал Тит Ливий, Ганнибал возвращался, "скрежеща от гнева зубами". С ним было 8 тысяч солдат — в основном наемники из Италии. Перед отъездом Ганнибал провел некоторое время в Кротоне — греческом городе, расположенном на восточном берегу Бруттия. Судьба этого города словно предвещала судьбу Карфагена. Когда-то Кротон процветал; это был один из крупнейших городов Великой Греции. Здесь находилась школа прославленного философа и математика Пифагора. Теперь Кротон умирал. В нем жило не более 20 тысяч человек, наследников давно померкшей славы. Мощное кольцо стен еще окружало Кротон, но многие дома в нем — иногда целые улицы! — уже пустовали. Мостовые поросли травой; колонны храмов растрескались; по вечерам мрачными тенями проносились летучие мыши. "Та же судьба ждет Карфаген", — думал, наверное, Ганнибал, понимая, что его италийский поход близится к концу.

Он покидал Италию, непобежденный и проигравший все. По словам Аппиана, Ганнибал сжег "четыреста городов и в одних битвах погубил 300 тысяч человек", но так и не нашел себе надежных союзников. В тех общинах, что покорялись Ганнибалу, менялась власть. Управление, финансы, суд переходили в руки неопытных выскочек. Вместо того, чтобы помогать Ганнибалу, они принимались сводить счеты со своими соседями. Часто общины оставались верны Риму только потому, что боялись нескончаемых междоусобиц, которые могла пресечь лишь верховная власть Рима.

Ни одна область целиком не перешла на сторону Ганнибала. Всюду у римлян оставались сторонники. Они угрожали пунийцам. Любые победы Ганнибала моментально превращались в поражения, стоило ему покинуть местность, где он победил. Вслед Ганнибалу туда проникали римские отряды. Когда он возвращался, они вновь отступали без боя. Рим вел войну на истощение. По словам историка, "твердая прежде почва превращалась под ногами Ганнибала в зыбучий песок". Еще Полибий, подводя итоги войны, отмечал, что "преимущества римлян состояли в неистощимости запасов и в численном перевесе их войска".

Тит Ливий, описывая отъезд Ганнибала, заставил его произнести речь, которая еще много веков будет кружить голову романтикам, мечтающим о лаврах великого полководца. Герой, преследуемый врагами и не понимаемый соотечественниками, сказал якобы следующее: "Теперь уже не обиняками, а явно отзывают меня те, кто уже давно побуждал меня покинуть Италию, не давая присылать подкрепления и деньги, так что победил Ганнибала не римский народ, столько раз битый и обращенный в бегство, но карфагенский совет недоброжелательством и завистью".

В переводе на поэтический язык эта речь могла бы звучать так: "Но продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути. Я один, все тонет в фарисействе". Так и видишь, как со слезами на глазах прощается со страной своей мечты — Италией — тот, для кого "двуногих тварей миллионы" — всего лишь подручное средство, орудие в его политических целях.

Автор самой известной биографии Ганнибала на русском языке И. Ш. Кораблев (Шифман) писал: "Несправедливость этих обвинений очевидна: на протяжении всей войны в карфагенском совете господствовали сторонники Баркидов — противники мира, направлявшие все усилия государства на борьбу с Римом, прежде всего на поддержку самого Ганнибала".

Перед отъездом Ганнибал, замыкая цепь жестокостей, совершенных им на земле Италии, собрал своих союзников — италиков, воевавших с ним, а теперь остающихся на родине, — и велел всех их прирезать, "чтобы такие храбрые люди не оказались полезными для римлян" (Аппиан). По словам Тита Ливия, резня произошла в священном месте — в храме Юноны. Воистину, если бы у Ганнибала было больше войск, он не оставил бы в Римской республике ни одного человека, истребив всех. Одноглазый Ганнибал был гениальным полководцем и величайшим убийцей. "Наших же пленных бросал он во рвы и реки, проходил по ним, как по мостам, других же бросал под ноги слонам, иным же приказывал вступать в единоборство друг с другом, ставя братьев против братьев и отцов против сыновей", — обличал его подвиги Аппиан.

Сенаторы Рима стерли память о пребывании Ганнибала в Италии, объявив амнистию всем народам, которые перешли на его сторону. Прошлое было прощено. Жестоко наказали лишь тех, кто до конца был предан врагу: их изгоняли из родных городов или истребляли. В число изгоев попали жители Кампании и Бруттии.

Ганнибал уже не мог ничего изменить. Грандиозный замысел завоевать Италию потерпел неудачу. Борьба была бесполезна. Последний верный помощник и брат, Магон, во время возвращения домой умер от тяжелой раны, полученной в Лигурии. Все, что мог теперь сделать Ганнибал, — это разбить африканскую армию Сципиона, и тогда можно заключить мир, сохранив прежние границы страны.

Возвращение на родину началось с мрачного знамения. Когда показался берег Африки, Ганнибал велел матросу влезть на мачту и посмотреть, куда направлен нос корабля. На берегу виднелась разоренная гробница. Туда, на смерть, корабль вез Ганнибала и его солдат.

Все складывалось для него некстати: зависть знатных карфагенян, ненависть взбунтовавшихся нумидийцев, жажда мести римлян и даже немилость родной природы, помогавшей Сципиону — не Ганнибалу, который не был на родине более тридцати лет.

Решающее сражение состоялось 19 октября 202 года до нашей эры на равнине между городами Зама и Нарагарра в пяти днях пути от Карфагена. По преданию, Ганнибал перед началом сражения пытался вступить со Сципионом в переговоры, но успеха это не принесло (многие современные историки считают этот рассказ выдумкой). Великий воин смиренно говорил римскому консулу: "Надо же было судьбе допустить и такую насмешку, чтобы, взявшись за оружие в консульство твоего отца… я теперь, безоружным, пришел к его сыну просить мира… Чем я был при Тразимене и при Каннах, тем сейчас являешься ты… Всякому счастью, чем оно больше, тем менее следует верить… Мы не отказываемся признать вашим все, из-за чего началась война, Сицилию, Сардинию, Испанию и все острова, находящиеся между Африкой и Италией… Я, Ганнибал, прошу мира" (Тит Ливий). Сципион хотел большего, но добыть новых уступок можно было только мечом. "Вероятно, Ганнибал, — предположила Т. А. Бобровникова, — принял бы теперь любые условия. Но Карфаген никогда не пошел бы на это. Оставалось принять вызов".

Накануне сражения Сципион разместил свой лагерь на холмах. Карфагенянам пришлось остаться посреди равнины, лишенной воды. В их войске было 45 тысяч пехотинцев и 3 тысячи кавалеристов, но большую часть его составляли необученные рекруты. Особенно слаба была кавалерия — род войск, когда-то принесший Ганнибалу много побед. Готовясь к сражению, Ганнибал послал в римский лагерь лазутчиков; их поймали. Сципион велел провести их по лагерю, а потом отпустить к Ганнибалу. Пусть тот убедится, что Сципион, как никогда, уверен в своей победе.

Между тем воины Ганнибала начали страдать от жажды. Всю ночь они рыли колодцы, но находили в них лишь немного мутной воды. Заметив это, Сципион на рассвете направил войска в бой. Вместе с римлянами в атаку шла нумидийская конница под командованием царя Масиниссы, злейшего врага карфагенян. Выходя на бой, римляне помнили, что в случае поражения им некуда будет отступать, всюду их встретят враги. Тем решительнее они сражались под палящими лучами солнца.

Битва началась с того, что римляне сигналами труб и рожков напугали слонов и обратили их в бегство. Среди карфагенян вспыхнула паника; дрогнула и смешалась конница. Вслед за слонами, из облака пыли, уже показались римские всадники. Их было почти в два раза больше, чем карфагенских конников. Римляне и нумидийцы погнали с поля кавалерию Ганнибала. Рассеяв ее, они вернулись, чтобы нанести удар по "гвардии Ганнибала" — италийским ветеранам. Часть карфагенской армии была окружена, часть истреблена, хотя ветераны проявили удивительную стойкость. Они погибли, но не сдались. Finis Carthaginiensium!

В этом сражении Сципион показал себя примерным учеником Ганнибала; он победил карфагенянина за счет флангового обхвата — так, как чаще всего побеждал Ганнибал. Не случайно Сципион выбрал местом сражения равнину, где было особенно удобно проводить подобный маневр. Решающий удар, как и в дни побед Ганнибала, нанесла кавалерия.

Сраженным в битве нет

Последней дани погребенья:

Пустынный вран их трупы рвет,

И воют: мщенья! мщенья!

(В. А Жуковский)

По словам Аппиана, "на поле боя осталось 20 тысяч мертвых карфагенян" (Полибий говорил о 10 тысячах погибших), и не меньше 15 тысяч попало в плен. Римляне потеряли полторы тысячи человек убитыми. (Впрочем, историки считают эту цифру преуменьшенной.)

Сам Ганнибал вместе с одним всадником, которому больше всего доверял, бежал в Хадрумет, находившийся в двухстах километрах от поля битвы. Никаких резервов у него больше не было. Вплоть до ворот города его преследовал Масинисса, мечтавший взять великого полководца в плен.

Одержав победу, Сципион отослал в Рим огромную добычу: десять талантов золота, 2500 талантов серебра, слоновую кость и знатных пленников. Сам же, располагая 70 кораблями, попытался организовать морскую блокаду Карфагена, а затем вступил в переговоры с карфагенянами, запросившими мира. Тридцать самых знатных людей города пришли смиренно поклониться Сципиону. Капитуляция Карфагена была неизбежна, ведь у Республики не было больше войск. Двадцать лет без мира оставили державу без армии.

Сципион тоже спешил заключить мир, не дожидаясь осады Карфагена. Ему сообщали, что плодами его побед вот-вот воспользуются другие. Многие видные римляне хотели сместить его и возглавить армию, чтобы стать победителями давно побежденного Ганнибала. Сципион хорошо знал, сколько завистников готовилось вырвать у него венок триумфатора.

Сам Фабий Максим, давний его недоброжелатель, требовал срочно отозвать Сципиона. Все его экспедиции казались Фабию авантюрами, но каждая, как ни странно, приносила успех. Для пожилого политика, пережившего разгромные поражения Фламиния и Варрона, это было непостижимо. Сципион, прослывший в юности повесой, казался ему таким же бездарным выскочкой, которого спасают лишь случайности. "Опасно доверять удаче одного человека дела огромной важности — редко счастье улыбается одному и тому же" — так передал его слова Плутарх. Теперь уже Сципион был в том же положении, что и Ганнибал: воевал не только с вражеской армией, но и с собственным сенатом. Чтобы победить сенат, он прекратил войну с врагом.

Так закончилась античная мировая война, театрами которой стали Испания и Италия, Сицилия и Африка, Галлия и Греция. Вся средиземноморская Ойкумена была вовлечена в перипетии этой войны — войны, затеянной честолюбием и мстительностью одного человека. "Единственным виновником, душой всего, что претерпели и испытали обе стороны, римляне и карфагеняне, я почитаю Ганнибала", — писал Полибий.

Разрушения, понесенные Италией, были страшны. Погибли сотни тысяч мужчин, в основном молодых. Хозяйство было подорвано. Накопления, созданные трудом многих поколений, уничтожены. По стране бродили шайки разбойников и нищих.

Мир был подписан через год после битвы при Заме. Еще недавно Карфагенскую державу тревожили отдельные удары римлян, теперь ее кромсали пишущие приборы политиков, и методичные движения этих орудий были куда болезненнее ударов стрел и мечей. Вскоре политики не оставили камня на камне от Карфагенской державы. Горы Испании, скалы Корсики и города Сицилии — все заморские владения Карфагена — были отобраны ими. Из столицы большой державы Карфаген вновь превратился в полис.

Карфаген был лишен армии, флота, а также отряда боевых слонов. О численности утраченного флота ведутся споры. Так, по словам Тита Ливия, у карфагенян "всякого рода весельных кораблей было пятьсот" (комментаторы считают эту цифру завышенной). Все корабли Сципион распорядился вывести в море и сжечь на глазах у карфагенян. Громадный факел, взметнувшийся над морем, казалось, пророчил Карфагену новые беды. Так погиб могущественный флот Карфагенской державы. Недавним властителям морей были оставлены лишь жалкие 10 триер для береговой охраны. В течение полувека Республика должна была выплачивать Риму контрибуцию в десять тысяч талантов (примерно 300 миллионов долларов). Оккупационная армия Сципиона некоторое время должна была содержаться в Африке за счет карфагенской казны. После этой победы Римская республика стала самой могущественной державой Средиземноморья. Теперь она будет захватывать соседние царства одно за другим. А что же Карфаген? Его мощь была окончательно сломлена.

Особенно тяжело переживалась потеря флота. Море было источником богатств карфагенян. Из его далей они доставляли любые товары — невольников, драгоценные камни, олово, пряности, — а теперь у них отобрали все морские пути. Чтобы понять весь ужас положения, в котором оказался Карфаген, представьте себе, что современную Россию лишат ее нефтяных и газовых месторождений и оставят лишь какой-нибудь нефтеперерабатывающий завод. Что будет ждать страну? Карфаген ждало прозябание. Город чах, а соседи лишь дожидались возможности разграбить его. Больше всех прав на этот грабеж имел Рим, но вначале правителям Римской республики надо было подавить в карфагенянах всякую мысль о сопротивлении. Пока жив Ганнибал, покоя было не видать.

Уместно будет заметить, что в 1921 году, после поражения в Первой мировой войне, немецкий историк X. Шпетман опубликовал работу под заголовком "Гибель Карфагена — наша судьба?", где сравнивал условия Версальского мира с условиями капитуляции Карфагена в 201 году до нашей эры и, в частности, отмечал, что отказ Германии от подводных лодок сродни отказу карфагенян от боевых слонов.

Лишенный армии Карфаген даже в Африке мог воевать лишь с дозволения Рима, а за ее пределами не имел права вести войну. Карфаген фактически оказался под протекторатом Рима. Лишь одно даровал Сципион побежденным: свободу. Карфаген и его жители сохраняли свободу и могли жить по своим законам.

Нумидия объявлялась независимой под властью Масиниссы (царь Сифакс еще до прибытия Ганнибала был взят римлянами в плен). Его правление было блестящим. По словам Полибия, "он царствовал шестьдесят лет с лишним, обладая прекрасным здоровьем и дожив до глубокой старости". Нумидийское царство занимало восточную часть современного Алжира и объединило ряд североафриканских племен. Под властью Масиниссы оказалась часть африканских владений Карфагена.

В ближайшие десятилетия Масинисса не раз пользовался беззащитностью Карфагена. С молчаливого согласия Рима царь Нумидии отнимал у карфагенян одни владения за другими. Например, в 193 году до нашей эры, лишь только Ганнибал покинул Карфаген, Масинисса присвоил самую богатую область Карфагена — район Малого Сирта и заставил Лептис и другие карфагенские города платить дань Нумидии. Позднее он отнял у карфагенян город Туску и обширные поля близ реки Баград.

По словам Юстина, когда карфагеняне попытались судебным путем вернуть утраченные земли и обратились к римлянам, их оппоненты, нумидийцы, вспомнили легенду об основании Карфагена. У карфагенян нет никакого права на африканскую территорию; они получили во владение клочок земли. "Бирса — вот их исконное жилище; все, что за ее пределами, они захватили силой и несправедливостью". Третейским судьей был призван Сципион. По свидетельству Тита Ливия, он молча санкционировал захват карфагенской земли. Однако после суда, открыто признав правоту своего друга, Масиниссы, римский полководец наедине побеседовал с ним. Более при жизни Сципиона нумидийский царь не нападал на Карфаген.

…Римский сенат одобрил условия мира. В честь Сципиона был устроен триумф. Его удостоили титула "Африканский". "По завершении торжества римляне в течение многих дней устраивали блестящие игры на средства щедрого Сципиона" (Полибий).

Победа над Карфагеном разительно изменила Италию. Еще недавно это была деревенская страна. Даже римские сенаторы и консулы мало чем отличались от крестьян, проводя время в заботах о своих сельских владениях. Денег в казне было мало. Жизнь римлян отличалась простотой и незатейливостью. Теперь в Рим отовсюду стекались золото и серебро. У республики появились свои заморские колонии. Рим превращался в мировую державу.

ЗАМА — КАРФАГЕН — ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ…

Виновник поражения не был по карфагенскому обычаю предан суду. Наоборот, его почитали как народного героя.

У Ганнибала было много врагов, но еще больше друзей.

Первые пытались привлечь его к суду за то, что он не сумел взять Рим, а огромную добычу, награбленную в Италию, раздавал солдатам. Вторые избрали его в 196 году до нашей эры на должность суффета. Его соправителем стал верный ему человек.

Тяготы долгой войны не только не сломили Ганнибала, но, наоборот, лишь закалили его. Под давлением Рима он был удален от военных дел. Тем энергичнее он взялся за дела политические и хозяйственные. После избрания на должность суффета Ганнибал первым делом объявил войну коррупции. Худой и строгий Ганнибал казался своим согражданам высшим судией. В молодости он мечтал после победы над Римом реформировать государственное устройство Карфагена, допустив к управлению страной ее граждан, как то принято в Греции и Риме. Теперь время реформ пришло.

Государство, проигравшее войну, нередко бывает потрясено до основ. Народ теряет всякое уважение к властям, не сумевшим защитить страну от унизительного поражения. В надежде на лучшее народ требует перемен. В такое время любые социальные противоречия крайне обостряются. В Карфагене после Второй Пунической войны как никогда остро ощущался разрыв между сказочно богатыми олигархами и подавляющим большинством населения, жившем теперь в нищете.

Ганнибал знал от своих греческих друзей, что в 227 году до нашей эры спартанский царь Клеомен III совершил государственный переворот, разогнав совет эфоров, которые пользовались в Спарте теми же правами, что и в Карфагене совет ста четырех. Подобную реформу задумал и сам Ганнибал. Помнил ли он о том, какая судьба ждала Клеомена? Несколько лет спустя тот умер изгнанником в Египте — умер, покончив с собой.

При поддержке народного собрания Ганнибал проводит закон, по которому совет ста четырех должен обновляться ежегодно. Этот закон подрывал сам олигархический строй республики. В обновленный совет Ганнибал мог провести сколько угодно своих сторонников. Ганнибал также запретил суффетам переизбираться на свой пост два года подряд. Главным органом управления республики становилось теперь народное собрание, существовавшее до сих пор только по имени. Точнее говоря, правителем республики неизбежно становился вождь народного собрания. Подобная демократия превращалась в единовластие — в тиранию Ганнибала. Таким образом, формально он совершил государственный переворот, и этот переворот оказался на удивление бескровным. Никто из олигархов не отстаивал свои права с оружием в руках. О, если бы Ганнибал знал, что убивают не только кинжалы наемных убийц, но и строчки — строчки доноса, адресованного римским властям!

Пока же Ганнибал решительно взялся за наведение порядка в финансовых делах. Теперь, после потери серебряных рудников и земельных владений, главным источником поступления денег в бюджет стали таможенные сборы. С любой продажи товара в Карфагене взималась пошлина. Однако собранные деньги разворовывались начальством. Проведя ревизию таможенного управления, Ганнибал обнаружил многочисленные случаи хищения средств и добился взыскания похищенных сумм. Это позволило выплачивать контрибуцию, не повышая налоги. Об итогах ревизии Ганнибал доложил народному собранию; его слова были встречены с восторгом.

Зато подобные меры возмутили олигархов. Лишившись возможности воровать из казны, они затаили ненависть на Ганнибала. Добиться его свержения — вот что заботило их отныне. И тогда карфагенские олигархи решили пожаловаться на Ганнибала в римский сенат. В доносе говорилось, что Ганнибал готовится к новой войне, а для этого вступил в сговор с Антиохом III, победоносным царем Сирии, совсем недавно отвоевавшим у Египта его азиатские владения — Финикию и Палестину. Если даже эти обвинения были клеветою, то она верно попадала в цель, она предугадывала дальнейшие действия Ганнибала. Рим согласился "помочь" олигархам, если ему выдадут Ганнибала. Расправиться с ним здесь мечтали давно.

В Карфаген отправилось римское посольство, и тогда преданный соплеменниками полководец бежал из родного города. Конечно, он мог призвать на помощь народ; его сторонники заступились бы за него, но Рим начал бы войну с Карфагеном. Утром в день побега Ганнибал прогулялся по улицам города, усыпляя внимание врагов; ночью же весь обратился в действие. Вместе с двумя спутниками он проскакал свыше двухсот римских миль и прибыл в свое имение, где у берега его дожидался снаряженный корабль. Ганнибал вновь отплывал из Африки.

Как обычно, множество посетителей явилось на следующий день к дворцу Ганнибала, ожидая подарков или других знаков милости, но никто к ним не вышел. Весть об исчезновении Ганнибала облетела весь город. Одни считали, что он был убит по приказу римлян; другие подозревали, что он бежал. Наконец, купцы, прибывшие в Карфаген, сообщили, что видели его на острове Керкенна; он направлялся в Тир в качестве посла. Растерянность охватила его ближайших сторонников. Ганнибала тут же объявили врагом отечества; его имущество конфисковали, а дом срыли до основания. В погоню за ним были посланы два корабля, но они не догнали его.

В 195 году до нашей эры Ганнибал прибыл в Тир, на родину карфагенских предков. Здесь его принимали как народного героя. Он встретился с Антиохом и согласился стать его советником. Даже теперь, лишенный власти, где бы он ни появлялся, "он привлекал все взоры и властвовал в силу своего умственного превосходства, — это был бесспорно великий человек" (Т. Моммзен). У Антиоха же, отмечал Аппиан, "появилась к Ганнибалу и зависть, как бы слава за все дела не досталась Ганнибалу".

Таков был этот странный союз, где один из партнеров не доверял другому, а тот платил ему надменным презрением, которого только и достоин дилетант. При царском дворе Ганнибал томился и скучал, как зверь, угодивший в клетку. Он стал мрачен и груб в речах, то и дело дерзко отвечая царю. Характерен анекдот, который рассказал римский писатель Авл Геллий. Во время смотра сирийской армии Ганнибал удивленно оглядывал золотые и серебряные значки и другие украшения, которых было много у солдат. Польщенный этим вниманием, Антиох спросил: "Не считаешь ли ты, что этого достаточно для римлян?" — "Достаточно, вполне достаточно для римлян всего этого, хотя они и очень жадны", — насмешливо ответствовал старый вояка. "Разве с такой армией побеждают? Она годна лишь для триумфов", — наверное, думал он.

Ганнибал предложил Антиоху план создания антиримской коалиции. По этому плану, все государства Средиземноморья, и Карфаген в их числе, должны были участвовать в войне с Римом. Войска союзников вторгались в Италию. Однако Антиох не согласился с планом, не желая делить лавры победителя, и предпочел один, не слушая никого, воевать в Греции.

Там Антиоха ждали поражения при Фермопилах и городе Магнесии, где напуганные сирийские слоны растоптали собственную пехоту. Так Сципион Африканский, — он фактически возглавлял римскую армию, — победил властителя Азии. В этой войне Ганнибал командовал одной из эскадр сирийского флота и потерпел неудачу.

По условиям Апамейского мира, заключенного в 188 году до нашей эры, Антиоху запрещалось иметь флот; он отказался от своих владений в Греции и Малой Азии, а еще должен был "выдать Ганнибала-карфагенянина" (Полибий). Так Рим стал главной политической силой на эллинистическом Востоке — своего рода "жандармом Востока", готовым отныне вмешиваться в любой спор между здешними государствами. Царь Антиох подчинился римлянам. Он приносил им в жертву своего неудачливого советника, но тот исчез.

Начались скитания Ганнибала. У него не осталось больше союзников, способных бросить вызов Риму. Он бежал в Армению, где правил царь Артаксий, и основал город Артаксату (Арташат) на реке Араке; потом удалился на Крит, а оттуда в Никею, столицу Вифинского царства.

Вифиния была дикой горной страной, населенной потомками фракийцев и фригийцев. Густые еловые и сосновые леса покрывали горные склоны. Местный царь Пруссия, жестокий и капризный тиран, воевал с Пергамом. При осаде одного из городов камни, выпущенные метательной машиной, повредили ему ногу. Пруссия страдал от увечья, и эти боли только усиливали в нем мстительность и недоверчивость; царь отличался крайним непостоянством нрава. Ганнибал помог ему выиграть морское сражение, применив хитрость: он велел закидать пергамские корабли сосудами, полными змей. Корабли обратились в бегство. Это был последний успех полководца.

Царь Пруссия, боясь гнева римлян, задумал выдать Ганнибала его заклятым врагам. На этот раз беда застигла Ганнибала внезапно; у него не было возможности бежать; его дом окружили солдаты. Тогда великий полководец принял яд; еще со времен похода в Италию он привык носить яд с собой — он ни за что не хотел оказаться пленником римлян.

Так в 183 году до нашей эры умер "самый славный неудачник древности" (Б. Уорминггон). Его похоронили на чужбине — на европейском берегу Босфора, недалеко от Византия.

Великий честолюбец, мечтавший покорить весь мир и превзойти славой Александра Македонского, к концу жизни не владел и клочком земли. Три десятка лет назад он вышел в поход, чтобы превратить Средиземное море во внутреннее море Карфагенской державы, и ради успеха своей авантюры растратил все земли страны, оставив Карфагену лишь ближайшие окрестности города.

Отношение римлян к Ганнибалу было противоречивым. В их чувствах смешивались ненависть и уважение. По словам Плиния Старшего, "даже статуи Ганнибала можно видеть в трех местах того города, за стены которого он единственный из врагов бросил копье". По-видимому, эти статуи были привезены в Рим в качестве трофея из городов Южной Италии. До нашего времени статуи не сохранились.

Остается добавить, что примерно в то же время умер и победитель Ганнибала — Сципион Африканский. Он умер в добровольном изгнании в Южной Италии, подозреваемый в растрате денег, полученных от Антиоха. Эти деньги Сципион раздал солдатам, наградив их двойным жалованием. Луций Анней Сенека, говоря о судьбе Сципиона, пояснил, что его обвинили "народные трибуны, желавшие подорвать его возросшую власть".

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА

Одна мечта римлян сбылась: Ганнибал погиб. Тем настойчивее Римом овладевала другая мечта. О ней еще не осмеливались говорить горожане, но уже Марк Порций Катон подхватил ее и громогласно повторял: "Carthaginem esse delendam". Злые языки говорили об этом рыжеволосом "арбитре морали", что человек он настолько несносный, что сама Прозерпина выгнала бы его из подземного царства, вздумай он заявиться туда. Ветеран Второй Пунической войны, — он прошел все ее фронты, от Тразименского озера до Замы, — неистовый Катон заканчивал одной и той же хлесткой фразой любое выступление в сенате. По этой фразе карфагеняне, ничего не забывшие и ничему не научившиеся, могли бы штудировать латинское наречие, — так часто она долетала до них! Но как же она была мрачна. Ее не хотелось повторять, ее не хотелось слышать. Но с римского берега доносилось все то же: "Карфаген должен быть разрушен!" Римский историк Веллей Патеркул так комментировал этот извечный девиз: "Рим, покорив уже весь мир, не мог быть в безопасности, пока не будет уничтожен Карфаген".

Полвека длился мир между Римом и Карфагеном. За это время африканский город вновь достиг процветания. Его население заметно увеличилось. Сюда переселилось немало италиков, а также жителей Нумидии и Ливии. Разумеется, Карфаген испытывал немалые трудности. Время прежней морской торговли "в большом стиле" прошло. Теперь она была ограничена плаваниями на Мальту, Родос, в Египет, Тир и некоторые гавани на побережье Иберии и Северной Африки (впрочем, по некоторым сообщениям, карфагеняне плавали в эти годы и в Причерноморье, и в "страну ароматов", лежавшую где-то близ Индии). И все-таки именно торговля способствовала новому расцвету Карфагена. Он превратился в небольшую купеческую республику. За городскими стенами у Карфагена почти не осталось ни земельных владений, ни подданных.

Все больше внимания карфагеняне уделяют развитию сухопутной торговли. Каждый год в Карфаген с юга прибывают караваны кочевников, привозя шерсть или финики, чтобы обменять их на местные товары. В районе Большого Лептиса для этого устраивается ярмарка. Карфагенские купцы тоже снаряжают караваны, чтобы отправиться из Большого Лептиса на восток по маршруту Ауджила — Египет или Феццан — Судан. В столице Феццана, Гараме (современный Мурзук), они обменивают привезенные ткани, украшения и изделия из металла на соль и финики, а оттуда везут товары в Судан (страна бедна солью). На выручку покупают золото и драгоценные камни, слоновую кость и рабов. Прибыль велика, но дорога трудна и опасна, поэтому караваны снаряжают от случая к случаю.

При посредничестве племени гарамантов — пустынных кочевников — карфагеняне торгуют с народами, живущими к югу от Сахары, например, с жителями Нигера. Благодаря им среди этих народов распространяется железо.

Карфаген вновь становится опасным конкурентом для римлян, а потому те требуют уничтожить ненавистный город. В Риме помнят, что после первой войны карфагенянам потребовалось лишь два десятилетия, чтобы восстановить армию. Разве это не может повториться? Как только у Карфагена появится новый вождь, он поведет войска на Рим. Пока Карфаген существует, Рим не может чувствовать себя в безопасности. "Carthaginem esse delendam".

Предлогом для новой войны стали столкновения между Карфагеном и Нумидией. Правитель последней, престарелый Масинисса, требовал от властей Карфагена все новых территориальных уступок. "Он опустошил их земли по берегу моря и некоторые города, подвластные им, заставил платить дань себе", — сообщал Тит Ливий. Мечта о Великой Нумидии, стране, которая протянется от Столпов Мелькарта до Египта, всю жизнь воодушевляла его.

Ливийское население встречало нумидийцев как освободителей. В новой стране ливийцы уже не были людьми "второго сорта"; они пользовались теми же правами, что и нумидийцы. Некоторые ливийские города, например Тугга, получили статус полисов. Царь Нумидии поощрял занятия сельским хозяйством, надеясь отучить своих подданных от кочевой жизни. Подати, налагаемые на ливийских крестьян, были малы. Их поселения были защищены от нападений кочевников и разбойников. Под властью Масиниссы началась распашка отдаленных долин. Безлюдные пустоши покрылись полями и садами.

Под влиянием карфагенян нумидийцы создали свою письменность; в измененном виде это письмо и теперь применяется туарегами — берберами, проживающими в Мали, Нигере и пустынных районах Алжира.

После очередного спора с Масиниссой в Карфаген в 153 году до нашей эры прибыли послы. Во главе их был Марк Порций Катон. Они ничем не помогли. Говоря современным языком, эти послы были не миротворцами, а военными наблюдателями. Не африканские распри беспокоили их. Втайне от карфагенян, пригласивших их, они вынесли свой неожиданный приговор. Вернувшись в Рим, они признались, "сколько страха вызывает у них положение Карфагена, города враждебного и столь значительного, соседнего и так быстро растущего… Никогда у римлян даже свобода не будет прочной, пока они не уничтожат Карфагена" (Аппиан).

Сторонники семьи Сципионов, как и прежде, пытались спорить с Катоном. Они говорили, что Карфаген надо превратить в город, союзный Риму, но Катон был непреклонен. Его мнение победило. Его аргументы были примитивны, но окружавшим его посредственностям они вполне нравились. Римский сенат решил воевать с Карфагеном и стереть этот город с лица земли. "Оставалось только выждать удобного момента и подыскать благовидный для других предлог", — слова Полибия звучали как приговор.

Прошло еще несколько лет, и у Карфагена выросла армия. В 150 году до нашей эры карфагеняне попытались образумить нумидийцев силой. К этому времени те отняли у Карфагена большую часть африканских земель — территорию площадью около 30 тысяч квадратных километров.

После первой победы карфагенян в дело вмешались римские послы. Подчиняясь давнему договору, победители сложили оружие, а потом на них набросились нумидийцы. Они перебили безоружных солдат. По словам Аппиана, "из 58 тысяч воинов Гасдрубала совсем немногие спаслись в Карфаген и с ними полководец и другие из знатных людей".

За собой они привели войну. Власти Рима, воспользовавшись нарушением мирного договора и радуясь откровенной слабости врага, решили напасть на Карфаген, не дав ему оправиться от жестокого поражения.

В 149 году до нашей эры в гавань Утики вошел римский флот. Никто не думал атаковать его. Карфагеняне надеялись решить дело миром. Корабли везли 80 тысяч пеших и 4 тысячи конных воинов. Власти Утики сами передали город в распоряжение римлян, вновь проявив старинную ненависть к карфагенянам. Это посольство, по словам Тита Ливия, было "в высшей степени оскорбительно для карфагенян".

Что оставалось делать последним? Еще не началась война, как Карфаген капитулировал. Его жители согласились выдать все оружие, имевшееся в городе. "Это было замечательное и в то же время странное зрелище, когда на огромном количестве повозок враги сами везли своим врагам оружие" (Аппиан). Всего было сдано свыше 200 тысяч полных комплектов оружия и 2 тысяч катапульт. На виду у всех горожан был сожжен карфагенский флот. Кроме того, Карфаген передал Риму 300 заложников — сынов сенаторов и старейшин. В угоду римлянам решено было также казнить уцелевших военачальников — Гасдрубала, Карталона и других. Однако, не дожидаясь суда, Гасдрубал бежал.

Тогда победители, пользуясь покорностью пунийцев, потребовали от них сам город. Они хотели разрушить его. Карфагенянам же разрешалось поселиться на новом месте, где угодно, но не ближе 80 стадий (15 километров) от моря. Римские консулы спокойно выслушивали плач и стенания карфагенских послов, зная, что их город безоружен, а у его защитников не осталось ни стрел, ни мечей, ни катапульт, да и тех, кто мог бы защищать город, перебил в недавней войне царь Масинисса. Один из римлян только сказал: "Относительно того, что предписал сенат, зачем нужно много говорить? Он предписал, и должно быть сделано". Ш. А. Жюльен, комментируя этот ультиматум, писал: "Лицемерие, с которым навязывались эти обязательства… придавало жестокости римлян еще более гнусный характер".

Тогда побежденные пунийцы попросили 30 дней на раздумье. Консулы согласились. Тем временем карфагенский совет постановил воевать и объявил об освобождении рабов — их включили в армию. Все пригодные помещения были отданы под оружейные мастерские. Страбон описывал события тех дней: "Когда [карфагеняне] решили снова взяться за оружие, они немедленно принялись за изготовление оружия и каждый день выделывали 100 длинных щитов, 300 мечей, 500 копий и 1000 стрел для катапульт".

Так началась народная война. Народ охватила "демоническая ненависть" (Т. Моммзен). Карфагеняне "приняли решение сопротивляться, и не потому, что не оставалось никакой надежды, но потому, что предпочли, чтобы родина была уничтожена не их руками, а руками врагов" (Флор). Командующим армией назначили Гасдрубала, счастливо избежавшего казни. Его просили не помнить зла, когда родина пребывает в бедствии. Когда консулы, по истечении отсрочки, подошли к городу, они с изумлением увидели, что их встречает армия.

Римляне осадили Карфаген; соседние города, — например, Утика и Хадрумет, — сразу перешли на сторону сильнейшего. Карфаген упорно сопротивлялся. Все атаки со стороны перешейка были отбиты. Кому не хватало мечей, сражались кольями и камнями. Летом в лагере римлян вспыхнула эпидемия, и тогда решено было штурмовать город с моря.

Двадцать пентер под командованием консула Луция Марция Ценсорина стали на якорь около Карфагена. Однако римский флот оказался уязвим для ударов карфагенян, флота лишенных. Отбивая атаки врага, они прибегали к помощи брандеров. По словам Аппиана, они спускали на воду небольшие парусные лодки, насыпали серу, паклю и хворост, заливали все это смолой, а когда ветер подхватывал лодки и нес на римские корабли, поджигали их. Эти лодки, гонимые ветром, наталкивались на корабли римлян и едва не сожгли весь флот.

Все это время армия Гасдрубала действовала в Ливии, нападая на отряды римлян, отправлявшиеся за продовольствием и фуражом. Римляне сами оказались в положении осажденных. Их командиры не блистали талантами, а воинские части — дисциплиной. Римское войско на глазах превращалось в разбойничий сброд.

Исключение являл лишь сорокалетний Сципион Эмилиан. Он, единственный из римских офицеров, проявил под Карфагеном и находчивость, и решительность, и храбрость. "Он лишь с умом; все другие безумными тенями реют" — этим стихом из "Одиссеи" отозвался престарелый Катон на события в Африке.

Неудачное ведение войны ободрило врагов Рима. Царь Нумидии давно считал Карфаген своей добычей, которую незаконно хотят отнять римляне, а потому не намерен был спешить им на помощь. Масинисса, боясь, что римляне обоснуются у границ его царства, не оказывал им никакой поддержки. В Иберии против Рима восстали лузитане. На востоке Риму объявил войну македонский царь-самозванец Андриск; карфагенян он считал своими союзниками; карфагенские послы побывали при его дворе.

В Риме заговорили, что надо сменить командующего армией и назначить на эту должность Сципиона Эмилиана, популярного в войсках. Тем временем умер царь Масинисса, и Сципион заручился дружбой его сыновей: одного избрал царем, но дозволил править лишь царским двором и столицей; другому поручил командовать армией, вести войну и заключать мир; третьему отдал гражданскую власть, позволив судить подданных. Разделив власть, он хитроумно перепутал нити власти. Теперь любой из трех сыновей Масиниссы, взявшись решительно править страной, непременно поссорился бы с братьями. Остальным сорока (!) сыновьям Сципион раздал различные подарки. Так, еще не победив Карфаген, римский полководец подорвал могущество Нумидийского царства. Вскоре между наследниками Масиниссы начнутся раздоры.

Весной 148 года до нашей эры сменилось командование римской армией. Луций Гостилий Манцин возглавил флот, а главнокомандующим стал консул Луций Кальпурний Писон. Прежние командиры, и Сципион в их числе, отплыли в Рим.

Писон, штурмуя стены города, вскоре лишился всех осадных орудий. Так же решительно взялся за дело Манцин. Он убедился, что часть стены на берегу моря слабо охранялась, потому что отвесные скалы мешали даже подступиться к ней. Тогда с помощью лестниц он с небольшим отрядом проник в город, а потом понял, что будет неминуемо выбит карфагенянами и сброшен на острые утесы. Он укрепился с отрядом на скале и был отрезан от остальных римлян. В это время на горизонте показались корабли.

Это вернулся из Рима Сципион Эмилиан, избранный в консулы на 147 год до нашей эры и назначенный, наконец, главнокомандующим. Он и спас отряд Манцина. На следующее утро корабли Сципиона подошли к стенам города и приняли на борт незадачливый десант; карфагеняне не мешали его бегству. Бездарный Манцин оставался при Сципионе вплоть до разрушения Карфагена, а на следующий год сам стал консулом (вернувшись в Рим, Манцин выставит на Форуме план Карфагена и изображение осады и, встав около картины, будет разъяснять народу подробности).

Сципион убедился, что в армии царит анархия. Он не увидел у воинов никакой дисциплины. Солдаты привыкли к лености, жадности и грабежам. В расположении войска находилась толпа торговцев, которые подбивали солдат грабить окрестности. Тем временем почти вся Ливия вернулась под власть Карфагена.

Наведя порядок в войсках, Сципион неожиданно повел их на штурм Мегары. Карфагеняне бежали в Бирсу. Впрочем, римляне не стали удерживать Мегару. Росшие всюду деревья и кусты, а также многочисленные каналы мешали оборонять эту часть города. Так Сципион ограничился простой демонстрацией силы и решимости. Оттеснив карфагенян в Бирсу, он плотным кольцом окружил Карфаген, окончательно отрезав его от материка. Тщетно горожане приносили жертвы богам. Голод и болезни начали беспокоить их.

Их полководец Гасдрубал лишил их последней надежды на примирение с Римом: для поднятия духа он приказал вывести на стены крепости пленных римлян и железными орудиями вырвать им глаза, жилы, языки и половые органы, отрезать им руки и ступни, содрать с них кожу, а затем сбросить со стены. После этой публичной казни в городе установилась диктатура Гасдрубала. Часть сенаторов, возражавших ему, была убита по его приказу.

Сципион не собирался бездействовать. Солдаты возвели перед Карфагеном стену и высокую каменную башню. Отсюда полководец наблюдал за происходящим в городе. Строительный пыл не оставлял Сципиона: он велел соорудить дамбу и перекрыть гавань, чтобы карфагеняне не получали продовольствие из других ливийских городов.

Тогда горожане неожиданно построили военный флот. Римский историк Флор сообщал, что они разобрали кровлю домов ради постройки 120 кораблей, а потом, прорыв новый выход к морю, неожиданно для противника вывели их в море. Впрочем, этот рассказ вызывает у историков некоторое сомнение. Конечно, построить сотню кораблей карфагеняне могли, поскольку собирали корабли из стандартных частей. Однако прорыть незаметно канал? Как это можно? Ведь римляне, несомненно, вели наблюдение за осажденным городом.

В любом случае вскоре после появления у карфагенян эскадры состоялось последнее морское сражение Пунических войн — последняя битва карфагенского флота. По признанию римских историков, карфагеняне могли бы уничтожить римские корабли, если бы немедленно напали на них. Однако в первый день они лишь выплыли в открытое море, точно насмехаясь над римлянами, и вернулись в гавань. Только на третий день, когда римляне приготовились к бою, они напали на них. Соотношение сил с самого начала было на стороне римлян. Карфагеняне прибегли к партизанской тактике. Их быстроходные суда подплывали к кораблям римлян, наносили им повреждения и стремительно удалялись. Когда дело дошло до сражений между отдельными кораблями, выяснилось, что на судах римлян не было абордажных мостиков, поскольку они не рассчитывали встретить в гавани Карфагена противника. Исход боя решали таранные столкновения, и в этом больше преуспели римляне. Карфагенские корабли отступили в гавань и были блокированы. После одержанной победы римский флот уже не принимал участия в штурме крепости и лишь поддерживал блокаду.

Зимой 147/46 годов до нашей эры Сципион разослал по всей Ливии войска, чтобы расправиться с союзниками осажденного города. После этого похода карфагеняне уже ничего не получали из Ливии. Римские войска, расположившись в удобном лагере, предоставили голоду и болезням истреблять осажденный гарнизон.

Все жители Карфагена укрылись за городскими стенами. Им оставался один выбор: гибель в бою или голодная смерть. Весной 146 года до нашей эры римляне прорвались в Карфаген. Шесть суток они пробивались сквозь улицы обреченного города. Каждая улица была полем битвы, каждый многоэтажный дом — крепостью. Одних защитников города римляне убивали в рукопашном бою, других сбрасывали с крыш домов на землю. Вскоре в городе начался пожар. Огонь пожирал все и перекидывался с дома на дом, убивая всех спрятавшихся за стенами. На месте величественных зданий лежали лишь камни, обугленные балки и трупы, множество трупов. Карфаген превратился в кладбище. По словам К. А. Ревяко, "это самый страшный пример тотального уничтожения народа".

Сципион, глядя на зарево пожаров, бушевавших 17 дней, со слезами на глазах декламировал строки "Илиады" Гомера:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С ней погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Рядом с ним стоял летописец последней Пунической войны — Полибий. Знатный грек, он в течение двух десятилетий жил в Риме в качестве заложника, где сблизился со Сципионом. Когда Полибий спросил полководца, что хотел он сказать этими стихами, тот признался, что думает о судьбе, которая будет уготована когда-нибудь Риму.

Последние защитники города укрылись в храме Эшмуна. Оттуда к Сципиону пришли парламентеры — жрецы. Выслушав их, он обещал сохранить жизнь всем сдавшимся, кроме перебежчиков, но обратить всех в рабство.

Более 50 тысяч карфагенян во главе с их военачальником Гасдрубалом решили сдаться. Остальные, в том числе 900 римских перебежчиков, которых ждала мучительная казнь, подожгли храм Эшмуна.

Аппиан рассказывает историю, разыгравшуюся, когда Гасдрубал покорился римлянам и сел у ног их полководца. Его жена прокричала: "О, преступный и бессовестный, о, трусливейший из людей!.. Какой триумф украсишь ты, вождь великого Карфагена?! И какого только наказания ты не понесешь от руки того, в ногах которого ты теперь сидишь?" Произнеся такие оскорбительные слова, она зарезала детей, бросила их в огонь и сама бросилась туда же". Впрочем, некоторые историки считают этот рассказ вымышленным. Так, немецкий историк XIX века В. Ине предположил, что несчастную женщину убили, возмутившись предательством ее мужа.

Так завершилась Третья Пуническая война. По оценкам историков, в этой войне погибло до 90 процентов населения Карфагена. Всех пленников продали в рабство, за исключением перебежчиков, которых казнили.

Современные историки отмечают, что по правовым нормам того времени эта мера была крайне жестокой. В тогдашнем цивилизованном мире население городов, взятых штурмом или сдавшихся после длительной осады, не порабощали поголовно. Наказание, постигшее карфагенян, казалось их современникам таким же чудовищным, как гитлеровские концлагеря — людям, воспитанным на юридических нормах XIX века.

Победители долго грабили город. Сципион лишь запретил солдатам брать золото, серебро и храмовые дары. В благодарность богам, помогавшим ему победить, он сжег оружие, машины и часть кораблей. Затем отплыл в Рим и "справил самый блестящий из всех бывших триумф с большим количеством золота, статуй и храмовых приношений, которые карфагеняне за долгое время и при постоянных победах свезли со всего света в Ливию" (Аппиан).

По приказу римского сената Карфаген был разрушен до основания, и на его месте было запрещено селиться. Землю, где стоял город, трижды пропахали плугом и засеяли солью, чтобы ни травинки не взошло на проклятом месте. Даже теперь археологи не могут точно восстановить план доримского Карфагена. Было решено также разрушить все города, помогавшие карфагенянам.

В том же 146 году до нашей эры римляне сожгли дотла Коринф и прокляли место, на котором он стоял. В 133 году до нашей эры был разрушен еще один важный центр сопротивления Риму — иберийский город Нумантия. Рим стал властелином всего Средиземноморья. "Все моря и страны открылись для победителей", — сказал об этом времени Саллюстий.

После многолетних войн Ойкумена была, наконец, умиротворена, но покой, охвативший ее, был "кладбищенским покоем", писал Вильгельм Хофман. Цветущие средиземноморские города превратились в руины. Красота и сложность эллинистического мира померкли, сменились примитивным римским порядком. Античная культура впервые оказалась на грани уничтожения. Миллионы людей были убиты или отданы в рабство.

В самом Риме спокойствие, воцарившееся после многих побед, оказалось более тягостным и суровым, чем прежние беды. "Знать начала произвольно пользоваться своим высоким положением, народ — своей свободой, каждый стал тянуть к себе, грабить, хватать… Так обе стороны растащили все; государство, находившееся между ними, оказалось растерзано" (Саллюстий). В Риме, пережившем в эти десятилетия, говоря современным языком, "великую криминальную революцию", вскоре наступит эпоха гражданских войн. Уже подрастают честолюбцы, готовые не делить с кем-либо Рим, а владеть им целиком. Уже родился Марий, "свирепый и жестокий" (Плутарх). Среди граждан стали "возникать раздоры, подобные землетрясению" (Саллюстий).

Так заканчивается история Карфагена.

ТАК ЖИЛИ В КАРФАГЕНЕ

ХРОНИКИ НЕИЗВЕСТНОГО

История Карфагена начинается еще в IX веке до нашей эры, но вплоть до 480 года до нашей эры, до битвы при Гимере, написать эту историю нельзя, признавался один из ведущих знатоков карфагенских древностей Жильбер-Шарль Пикар. Немецкий исследователь Вернер Хусс в своей "Истории карфагенян" полемически восклицает: "Я преисполнен куда большего скепсиса; написать историю Карфагена невозможно даже, ограничившись лишь событиями, которые разыгрывались после битвы при Гимере, — можно в лучшем случае написать отдельную главу для этой истории".

Причина понятна: погибли все карфагенские хроники, все документы пунической эпохи. В том, что они существовали, нет никакого сомнения. Подобные хроники велись в городах Финикии предками карфагенян, и нам даже известны выдержки из сочинений одного из таких хронистов, Санхунйатона. Карфагенские хроники были хорошо известны античным авторам, черпавшим из них сведения по истории Северной Африки. Теперь же нам остается лишь перечитывать отдельные выдержки из сочинений римских и греческих авторов.

Изучая авторов, враждебных Карфагену, мы сталкиваемся с особой проблемой: со времен Фукидида античных историков интересует лишь одна тема: война, а если быть точнее, война, которую вел свой собственный народ, своя страна. В их сочинениях враги почти всегда изображены с неприкрытой неприязнью. Вот и история Карфагена известна нам крайне отрывочно: по сообщениям о войнах, которые карфагеняне вели то с сицилийскими греками, то с римлянами. Громкие победы последних сделали их особенно словоохотливыми: Пунические войны подробно описаны, вот и история Карфагена часто сводится к истории этих войн. Первые несколько веков карфагенского прошлого испещрены огромными лакунами. Так, например, нам почти неизвестна история войны между Карфагеном и Киреной, разыгравшейся в конце IV века до нашей эры, когда киренский правитель пришел на помощь Агафоклу.

Раскопки последних десятилетий, проводимые в Африке и Испании, на Сардинии и Сицилии, позволили нам узнать много нового о Карфагене. Особый интерес ученых вызывают пунические надписи. Сейчас известно несколько тысяч надписей, найденных в одном только Карфагене; самая ранняя надпись датируется примерно 700 годом до нашей эры, но большинство относится к IV–II векам до нашей эры. Однако они довольно однообразны и почти не содержат сведений о политической истории Карфагенской державы. В основном это — посвятительные надписи, адресованные богам — Баал-Хаммону и Таннит. Встречаются также погребальные надписи и жертвенные тарифы.

Вот пример такого тарифа: "За каждого быка, является ли он искупительной жертвой или же жертвой всесожжения, жрецу полагается 10 мер серебра за каждую". Далее говорится о плате за других приносимых в жертву животных, за птиц, за оливковое масло или молоко, которыми одаривают бога.

Зато совсем нет надписей, повествующих о важных исторических событиях — войнах, мятежах или о правлении того или иного суффета. Подобными находками недовольны даже лингвисты. Им приходится иметь дело со стандартными грамматическими формами и ограниченным запасом лексики. Лишь иногда встречаются необычные надписи; их называют "вульгарно-пуническими". Возможно, это — образчики разговорного языка карфагенян.

ПОД СТРАХОМ СТА ЧЕТЫРЕХ СУДЕЙ

Политика Карфагена предваряла знаменитую римскую максиму "Разделяй и властвуй". Население Карфагенской державы разделялось на несколько категорий:

а) жители карфагенских колоний: они приравнивались к карфагенянам, но не могли участвовать в политической жизни;

б) жители финикийских городов, оказавшихся под властью Карфагена: они жили по карфагенским законам, могли вступать в брак с карфагенянами, но обязаны были выплачивать налоги;

в) покоренные племена Ливии, Иберии и Сардинии: они подвергались жестокой эксплуатации, например, сельские жители Ливии выплачивали налог в виде половины урожая, а горожане — двойную дань; за неуплату налогов их бросали в тюрьму или обращали в рабство;

г) рабы: самый многочисленный класс карфагенского общества. В рабов превращали военнопленных и жителей завоеванных городов, например, греческих городов Сицилии. Рабов покупали на Балеарских островах и у африканских кочевников. Их использовали в сельском хозяйстве, горном деле и на строительстве. Рабы трудились в храмовых хозяйствах и имениях богатых карфагенян. По словам Мадлен Ур-Мьедан, к многочисленным рабам карфагеняне относились хорошо; их брак был разрешен законом; рабов часто отпускали на волю.

Итальянский историк Сандро Бонди так схематично обрисовал социальную структуру Карфагенской державы. Ее население делилось на две группы: покоренные племена, "лишенные гражданских прав и платящие налоги, где бы они ни находились, и финикийцы, в любом месте обладающие всеми гражданскими правами".

Карфагенская держава была державой, созданной вокруг Карфагена. Еще Вильгельм Бёттихер писал: "Карфагенская держава образовалась подобно Римской, с которой… у нее много общего. Карфаген был центром неуклонно расширявшегося государства, так что история последнего в значительной мере может быть названа историей одного города".

Однако Рим и Карфаген по-разному властвовали над подчиненными им общинами. Теодор Моммзен охарактеризовал эти отношения так: "В то время, как каждая из союзных с Римом общин рисковала только потерять, если бы пало правительство, которое так заботилось о ее интересах, в карфагенском государственном союзе положение каждой общины могло только улучшиться с падением Карфагена".

В самом Карфагене власть принадлежала олигархии. Город коллективно управлялся самыми знатными семействами. Богатство одним приносила земля, их земельные владения; другим — море, заморская торговля.

Законы Карфагенской республики обычно мешали честолюбцам захватить власть в стране. После падения царской власти в Карфагене не осталось высших должностей, позволявших сосредоточить в своих руках всю военную и гражданскую власть. Так, полководцы не могли диктовать свои условия народу. Как правило, они не могли даже заключать мир или объявлять войну; эти вопросы находились в ведении совета старейшин. Они были относительно свободны лишь в выборе стратегии и тактики ведения войны.

Высшим органом власти считалось народное собрание, но оно веками не играло никакой роли. К нему взывали лишь в дни междоусобиц, вспыхивавших иногда в Карфагене, в дни раздоров между суффетами и сенатом. Тогда народ разрешал спор, послушно следуя за одной из сторон, участвующих в распре. Обычно же народное собрание занималось лишь выборами магистратов.

Управлял Карфагеном совет старейшин, пополнявшийся из людей знатных и богатых. Численность совета со временем менялась. Вплоть до V века до нашей эры совет, очевидно, состоял из десяти старейшин; позднее — из тридцати и, наконец, из трехсот. Старейшины решали все вопросы городской жизни.

По словам Тита Ливия, совет старейшин собирался на свое заседание по ночам; так же, под покровом ночи, совещались правители Венеции. "Редкие огни гасли, широкие улицы пустели; потом появились тени, скользившие во мраке" — так начиналось заседание совета в романе Гюстава Флобера "Саламбо".

В выборах совета участвовали все свободные карфагеняне — ремесленники, мелкие торговцы, врачи. Впрочем, свободных людей в Карфагене было меньшинство — около трети населения; остальную часть составляли чужеземцы — лично свободные люди, находившиеся на положении греческих метеков. Например, после 396 года до нашей эры в Карфаген переселилось немало сицилийских греков. Многие из них открывали в городе мелкие мастерские. Лишь некоторые из приезжих, в частности, выходцы из Тира, пользовались гражданскими правами. Среди метеков были также рабы, отпущенные на свободу хозяевами.

Особое место среди старейшин занимали два суффета (греки именовали их "царями"). Власть их резко возросла после свержения Магонидов. Они возглавляли государство. Полномочия суффетов не вполне ясны. Точно известно, что они не могли объявлять войну и не распоряжались государственной казной. Считалось, что суффеты не должны были принадлежать к одному и тому же роду, чтобы не установилась диктатура. Однако это правило не всегда соблюдалось.

В число суффетов попадали люди знатного происхождения, авторитетные и богатые — судовладельцы, крупные купцы и землевладельцы. По словам Аристотеля, суффеты были "избираемы на должность не только на основании их благородного происхождения, но также и по их имущественному цензу" ("Политика", пер. С. А. Жебелева). Пребывание на государственных должностях не оплачивалось, а, наоборот, требовало значительных расходов, которые были по карману богачам.

Суффеты избирались ежегодно. Кандидаты вовсю подкупали избирателей. "У карфагенян, — писал Полибий, — открыто давая взятки, получают должности". У римлян подобный поступок карался смертью.

Положение суффетов нередко сравнивают с положением римских консулов, спартанских царей и даже венецианских дожей. Между государственным устройством Карфагена, Рима и Спарты впрямь есть много общего. Власть в них была в равной мере разделена между знатью, народом и высшими магистратами. Установившаяся в Карфагене система власти напоминала "римскую систему консулов, сената и народных собраний", писал, например, британский историк Дональд Харден.

Особая комиссия ведала храмами. Она состояла из десяти человек В ее обязанности входили надзор за храмами, их строительство и ремонт.

Имелись и другие должностные лица, например, казначеи, писцы, профессиональные переводчики.

Бедняки Карфагена — наемные работники, ремесленники, мелкие и средние торговцы — оставались бесправными людьми. Даже разбогатев, они не могли "выбиться в люди".

После 450 года до нашей эры, когда власть в Карфагене попытался захватить один из самых знатных — род Магонов, остальные аристократические семейства добились учреждения "совета ста четырех" (коллегии, в которую входили сто четыре судьи) и наделили этот орган судебными и финансовыми функциями.

"Совет ста четырех" разбирал деятельность суффетов, полководцев и старейшин, а также судил их. Члены совета часто оказывались людьми жестокими и пристрастными; страх перед ними заставлял старейшин и суффетов действовать в угоду судьям. Имущество, репутация и даже жизнь граждан находились в руках этого совета. Его члены назначались пожизненно из бывших магистратов республики. Каждый из них был неуязвим, ибо за ним стоял весь совет — главный оплот карфагенской олигархии.

Подобная система была введена, чтобы помешать установлению в Карфагене тирании. Под контроль совета ста четырех была поставлена, прежде всего, деятельность полководцев, ведь, командуя наемниками, они могли повести их против Карфагена, чтобы захватить власть в городе. Любое превышение ими полномочий немедленно наказывалось. По словам Диодора, распятием или изгнанием из Карфагена карали даже того, чья деятельность заслуживала лишь упрека. Стоит отметить, что подобными властными полномочиями пользовались и эфоры в Спарте; они тоже могли привлечь полководца к суду по окончании войны. Таким образом, в Карфагене, писал Теодор Моммзен, "наиболее способным государственным деятелям приходилось быть почти в открытой борьбе со столичным правительством".

Правители Карфагена, по мнению немецкого историка Альфреда Хойса, подобно властям Венеции, прилагали все силы, стремясь не допустить появления в городе тирана; они казнили всякого, кто мог захватить власть. Страх внезапной кары парализовал волю полководцев; редко кто из них стремился воевать. Начиная с IV века до нашей эры территориальная экспансия Карфагена почти прекращается. Карфаген мог создать империю, подобную Римской, и, как покажут походы Гамилькара, имел все возможности для этого, но его правители сами, своей подозрительностью, пресекли начинания.

Члены "совета ста четырех" назначались особыми коллегиями (пентархиями) из числа аристократических семейств. Пентархии, отмечал И. Ш. Шифман, "являлись цитаделью олигархической власти". Их состав не зависел от волеизъявления народа; он пополнялся путем кооптации. Впрочем, о деятельности пентархии мы мало что знаем. Французский историк XIX века Хеннебср в своей "Истории Ганнибала" сравнил пентархии с политическими клубами, — например, с английским клубом вигов.

Государственное устройство Карфагена хвалили многие античные философы и историки: Платон, Аристотель, Полибий, Исократ, Цицерон, Эратосфен. Все они превозносили Карфаген как образец внутриполитической стабильности и часто сравнивали его со Спартой.

По мнению Аристотеля, "карфагеняне удачно спасаются от возмущений со стороны народа тем, что дают ему возможность разбогатеть. А именно они постоянно высылают определенные части народа в [подвластные Карфагену] города и области".

Эти строки толковались по-разному; одни комментаторы полагали, что имеется в виду основание колоний, другие — что речь идет о чиновниках, которых направляли в другие города, где они обогащались. То и другое неверно. Карфагеняне направлялись в уже существующие колонии. Подобно аттическим клерухам, граждане Карфагена получали владения в покоренных республикой городах. Там они обладали довольно значительной властью и порой даже творили произвол. Такого рода меры позволяли бедным гражданам обогащаться. Так, карфагенский народ оказывался причастен к благам колониальной политики Карфагена.

Жители Карфагена пользовались и другими преимуществами: в отличие от остального населения республики, они не платили налоги и подати. Военная добыча — прямо или косвенно — распределялась лишь среди них. Так что гражданский мир в Карфагене во многом сохранялся благодаря тому, что карфагенский народ обогащался за счет завоеванных территорий.

Порой историки упрекают правителей Карфагена в том, что они относились к ливийцам, составлявшим немалую часть населения страны, как к покоренному народу, и не даровали им те же права, что и карфагенянам, хотя большую часть финансового и военного бремени несли именно ливийцы. Они платили непомерно высокие налоги, их детей призывали в армию и посылали воевать на окраины Карфагенской державы, а их общины были лишены всякой самостоятельности.

Гюстав Флобер выразительно описывал экономическую механику Карфагена: "Карфаген истощал все эти народы чрезмерными податями; железные цепи, топор и крест карали любое опоздание в уплате и даже ропот недовольства. Приходилось возделывать то, в чем нуждалась Республика, доставлять ей то, что она требовала. Никто не имел права владеть оружием. Когда деревни поднимали бунт, жителей продавали в рабство. На управителей смотрели как на давильный пресс и ценили их по количеству доставляемой дани".

Однако если бы власти Карфагена изменили правовой статус ливийцев, то рано или поздно возмутился бы карфагенский народ и правлению олигархов был бы положен конец. Именно стремление сохранить особый статус жителей Карфагена и, значит, привилегии его правителей, побуждало карфагенян ущемлять права жителей других областей страны.

В сходном положении с ливийцами были и жители некоторых других государств античного мира: например, италики в Римской республике или спартанские периэки; те и другие долгое время не имели гражданских прав и подвергались нещадной эксплуатации со стороны римлян и спартиатов.

Время от времени за диктат приходилось платить: в Ливии вспыхивали бунты; в военную пору враги карфагенян, высадившись в Африке, всегда могли рассчитывать на поддержку ливийских племен.

ТОРГОВАЯ ИМПЕРИЯ УПРАЗДНЯЕТСЯ?

Не стоит переоценивать роль торговли в истории Карфагена. В последние десятилетия историки вообще усомнились в том, что в античную эпоху существовали города, жившие исключительно торговлей.

Так, полтора века назад Карл Маркс назвал древнегреческий Коринф "торговым городом". Однако деление коринфской знати на торговую и земельную аристократию оказалось ошибочным. Современные историки не могут привести ни одного примера, когда бы власти Коринфа руководствовались в своей политике исключительно коммерческими соображениями, — если, конечно, не считать вопросов снабжения города продовольствием. Эгина и Массалия тоже утратили данный им когда-то статус "торговых городов". Из этого списка следует исключить и Карфаген. Его жители вовсе не занимались одной лишь торговлей.

При ближайшем рассмотрении нет ничего удивительного в том, что в античном мире не было "торговых городов". В древности занятия торговлей играли второстепенную роль по сравнению с занятием сельским хозяйством. Тому было несколько причин: недостаточная денежная масса, затруднявшая ведение торговых операций; высокая стоимость перевозок товаров, а также крайне высокий риск занятий торговлей.

По оценке Пола Картледжа, в доиндустриальной Европе доля торговли в валовом национальном продукте составляла всего два процента. В античную эпоху не могло идти и речи о какой-либо государственной торговой политике. Главным источником богатства оставалась земля. Карфагеняне здесь не исключение. Ни один античный автор, в том числе Полибий и Страбон, не пишет о том, что торговля была основой карфагенского богатства.

Конечно, многие карфагеняне на свой страх и риск пускались в торговые авантюры, чтобы разбогатеть. Следы этих экспедиций еще и сейчас находят археологи. Могущество Карфагенской державы облегчало жизнь купцам, помогало им чувствовать себя в безопасности в Западном Средиземноморье, но видеть в торговле основной мотив карфагенской политики неверно. Политика Карфагена, как и Древнего Рима, подчеркивает немецкий историк Э. Бадиан, автор книги "Римский империализм", вовсе не напоминала современную империалистическую политику. Античные державы завоевывали мир вовсе не в поисках новых рынков сбыта или сырьевых баз.

Богатство Карфагена составляли его серебряные рудники и каменоломни, налоги и подати, собираемые с подданных, и, наконец, земля. Карфаген был традиционной античной державой, а именно полисом — городом-государством, похожим на полисы Древней Греции. Недаром Аристотель выделял Карфаген из числа "варварских" государств и рассказывал о нем, наряду с греческими полисами. Верховной властью в карфагенском обществе обладал гражданский коллектив. Вот только карфагенский полис был аристократическим, что сближало его с такими "маргинальными" греческими государствами, как Спарта и Крит.

Почему же карфагеняне еще в древности прослыли "торгашами"? Очевидно, виной тому было незнание реалий карфагенской жизни, присущее авторам-чужеземцам — римлянам и грекам. В древности жителей других стран нередко именовали презрительно "торговцами", отказывая им в мужестве и воинской доблести. Отчасти причиной тому — ксенофобия, неприязнь к чужакам, отчасти — тот факт, что чужеземцы представали перед теми же римлянами или греками в образе плутоватых купцов, спешивших продать залежавшийся в корабельных трюмах товар.

В конце концов, персидский царь, если верить Геродоту, посчитал самих спартанцев — прирожденных воинов! — заурядными торговцами. Триста спартанцев и впрямь оказались великими коммерсантами. Они купили ценой своей крови столько славы, что та не померкнет и по прошествии двадцати пяти веков.

Храбрые карфагеняне десятилетиями воевали то на Сицилии, то в Африке, более ста лет бросали вызов Риму, а позднейшие комментаторы порой даже не задумывались о том, какая воля и энергия требовалась участникам всех этих многочисленных войн — тем, кто сражается, а не торгует.

Вообще же, подчеркивает Вальтер Амелинг, пристальное исследование древних культур показывает, что "образ жизни и государственное устройство различных народов разнились не так сильно, как предполагалось прежде. Карфагеняне вовсе не являются исключением; они хорошо вписываются в средиземноморскую традицию полисных государств".

Главной сферой карфагенских интересов было Западное Средиземноморье, прежде всего, города Италии и Сицилии. Так, по словам Диодора, в Сиракузах жило немало карфагенских купцов.

В огромном количестве карфагеняне производили товары на продажу. Они экспортировали крашеные ткани, ковры, модные украшения, амулеты, расписные страусовые яйца, стекло, оружие, керамику, посуду, парфюмерию, но все эти товары пользовались у других народов такой же славой, как в наши дни — "китайский ширпотреб". Их охотно покупали, но знали, что качество их может оказаться весьма низким. В то время качественным был греческий товар. Исключение составляла разве что продукция краснодеревщиков.

Импортировали товары карфагеняне в основном из своих колоний. Они ввозили зерно из Сардинии, вино и оливковое масло — из Сицилии, рыбу — из Марокко. На Сардинии они возделывали лен и оливки, сооружали стекольные фабрики. Мальта под властью карфагенян превратилась в крупный торговый центр.

Особенно ловко они что-либо перепродавали. Все шло в оборот: слоновая кость, привезенная из Центральной Африки, серебро — из Иберии и Сардинии, древесина, заготовленная в Атласских горах. Список можно продолжать очень долго — вряд ли кто сумеет прочесть его до середины: олово из Британии, медь, свинец и железо из Иберии, африканское золото (часть его доставляли морем из Сенегала, часть — по суше из Нигера), азиатские пряности, произведения египетских и греческих художников, янтарь из Ютландии, шкуры из Британии и Западной Африки, ливийский лен, шерсть — ее покупали у африканских кочевников, а также на Балеарских островах и в Иберии. У берегов Северной и Северо-Западной Африки добывали пурпур, в Иберии закупали красители и вялили рыбу для Карфагена. Из Африки и Иберии везли множество рабов, на Липарских островах добывали квасцы, на Сардинии и Сицилии заготавливали соль, на Балеарских островах выращивали мулов, в Судане собирали драгоценные камни…

В руках карфагенских олигархов скопились огромные богатства. Историки XIX — начала XX века нередко сравнивали Карфагенскую державу с Венецианской республикой, жившей торговлей, а для защиты от врагов нанимавшей армию. Карл Маркс сравнивал карфагенян со средневековыми евреями.

Что касается финансовой политики Карфагена, то представление о ней дает следующий отрывок из "Римской истории" Теодора Моммзена: "Государственное хозяйство достигло в Карфагене такой степени развития, что возникали планы государственных займов в современном смысле этого слова и в обращении были денежные знаки, соответствующие нынешним ассигнациям, вовсе не известные в других государствах древней Европы. Государственные доходы были громадны, и, при всей продажности и недобросовестности администрации, их с избытком хватало на текущие расходы, а когда, после Второй Пунической войны, римляне наложили на Карфаген огромную по тому времени контрибуцию — в 340 тысяч талантов в год (один талант равен 6000 денариев — серебряных монет, весивших в то время 4,55 грамма. — А.В.) в течение 50 лет, надеясь этим окончательно обессилить побежденного врага, карфагеняне не только уплачивали эту сумму без специальных налогов, но через 14 лет предложили сразу погасить все оставшиеся 36 взносов. Можно сказать положительно, что если бы задачи государства сводились только к управлению финансами, то нигде и никогда они не были разрешены лучше, чем в Карфагене".

Торговый баланс всегда оставался положительным. Карфагеняне больше продавали товаров, чем импортировали их. Они создавали все новые рынки сбыта, отправляясь с товарами то в оазисы Африки, то вглубь Испании. Основой экспорта были вино, зерно, оливковое масло, соленая рыба и ткани, окрашенные в пурпур.

Многие купцы торговали самыми разнообразными товарами. Однако были и те, кто специализировались на каком-то одном товаре. В сохранившихся надписях упоминаются торговцы золотом, благовониями, железом.

Долгое время карфагеняне занимались меновой торговлей с дикими племенами. Возможно, поэтому они начали чеканить монеты лишь в IV веке до нашей эры — на три столетия позже греков.

Исследователи отмечают, что на всем Древнем Востоке вплоть до создания Персидской империи купцы занимались меновой торговлей или же выменивали товары, например, на куски серебра. Лишь в эллинистическую эпоху экономика стран Передней Азии становится монетарной. Следует отметить, что и в Риме серебряные монеты получают хождение только в III веке до нашей эры. До этого римляне вместо денег пользовались медными и бронзовыми слитками.

Поначалу карфагеняне использовали монеты для выплаты жалования наемным солдатам. Первые карфагенские монеты получили хождение не в Карфагене или Ливии, а на Сицилии, где десятилетиями велась война с греческими городами. Их чеканили в Лилибее по аттическому стандарту — по образцу серебряных тетрадрахм. Надписи на монетах — финикийские; встречаются названия Мотии, Панорма и других пунических городов Сицилии. На лицевой стороне монеты изображена голова Таннит, а на обратной — конь, лев или пальма. За пределами Сицилии эти монеты не имели хождения.

Лишь на рубеже IV–III веков до нашей эры в Карфагене был основан государственный монетный двор. Здесь чеканили золотые и бронзовые, а потом и серебряные монеты. Однако своим внешним видом они по-прежнему напоминали греческие (прежде всего, сиракузские) монеты; последние также имели хождение в Карфагене. Серебряные монеты оставались редкостью до тех пор, пока Гамилькар не захватил испанские рудники. Бронзовые монеты использовались так широко, что их находят даже в Британии и на Азорских островах.

После вторжения Гамилькара Барки в Иберию серебряные карфагенские монеты начинают чеканить и здесь — в Гадесе, Сиксе, Эбесе. На них изображен Мелькарт, покровитель Карфагена, или тунец — символ морского могущества.

НЕТ ЗВЕРЯ СТРАШНЕЕ СЛОНА!

Республика была достаточно богата, чтобы содержать первоклассную армию. Однако война быстро истощала ее доходы: торговые пути, приносившие богатство, могли быть перерезаны, а воевали карфагеняне все больше руками наемников, и это требовало огромных расходов — особенно если война затягивалась или велась неудачно. Недаром после поражения в Первой Пунической войне в стране вспыхнуло восстание наемников, не получивших ожидаемой награды. Впрочем, чаще всего наемники добывали себе награду сами, разоряя ту страну, где шла война. В свою очередь, власти Карфагена, стремясь превратить войну в прибыльное предприятие, обычно прекращали военные действия, если те грозили им разорением. Конфликты они стремились улаживать с помощью денег и дипломатических действий. Они легко мирились с неудачей и считали неуступчивость римлян глупостью.

Командующего армией избирал совет старейшин. Полководец был наделен самыми широкими полномочиями, однако во время войны подчинялся "совету ста четырех". Порой это мешало добиваться успеха. Наблюдалась и несогласованность между родами войск, ведь командование армией и флотом редко сосредоточивалось в одних руках.

После победы в войне карфагеняне устраивали в честь отличившегося военачальника праздник, напоминавший римский триумф. Во время праздника солдаты, проходя по городу, вели пленных врагов. Таким триумфом закончилась, например, война с восставшими наемниками. Кроме того, полководца, вернувшегося с победой, торжественно встречали у городских ворот.

Карфагенская армия состояла из пехоты, конницы, боевых колесниц и слонов. Ее историю, по предположению немецкого ученого О. Мельцера, можно разделить на три периода. Вплоть до правления Магона армия набиралась в основном из карфагенян. Затем появляется наемное войско, но еще вплоть до IV века до нашей эры карфагенская знать принимает участие в войнах, составляя "священную дружину". Однако в период Пунических войн в составе армии сражаются лишь наемники; правда, командуют ими карфагеняне. Все известные нам полководцы, кроме Ксантиппа, принадлежали к карфагенской знати. Во флоте, наоборот, долго сохраняется традиция набирать на службу карфагенян.

Наемное войско появляется в Карфагене уже в VI веке до нашей эры. Если Малх был предводителем армии, составленной из карфагенян, — и им тем более было трудно согласиться с тем, что их обрекли на изгнание, — то преемник Малха, Магон, распоряжался уже солдатами-наемниками. В дни поражений наемники могли перейти на сторону неприятеля. Их отряды не раз участвовали в осаде Карфагена. Задержка жалования также могла оставить Карфаген без армии.

Разумеется, карфагеняне не первыми начали вербовать чужеземцев в свою армию. Традиция наемничества была широко распространена на Древнем Востоке. Так, греческие солдаты успели повоевать в армиях почти всех держав этого региона: в Персии, Египте, Вавилоне. Их нанимали к себе на службу даже финикийцы и евреи.

В принципе каждая народность, входившая в состав Карфагенской державы, формировала особый род войск. Например, из ливийцев составлялась пехота; из нумидийцев — легкая конница, вооруженная дротиками и мечами; из жителей Балеарских островов набирались отряды пращников.

Гюстав Флобер на страницах романа "Саламбо" так описывал разноплеменное карфагенское войско: "Тут были люди разных наций — лигуры, лузитанцы, балеары, негры и беглецы из Рима. Слышался то тяжелый дорийский говор, то кельтские слова, грохотавшие, как боевые колесницы, ионийские окончания сталкивались с согласными пустыни, резкими, точно крики шакала. Грека можно было отличить по тонкому стану, египтянина — по высоким сутулым плечам, кантабра — по толстым икрам".

Вальтер Гёрлиц сравнивал карфагенское войско с армией Наполеона в 1812 году, в которой тоже сражались люди самых разных национальностей: немцы, голландцы, итальянцы, поляки, португальцы, швейцарцы, испанцы, хорваты, албанцы.

По сообщению Диодора, уже в конце V века до нашей эры в карфагенской армии служили тысячи ливийцев. Впрочем, довольно трудно оценить, какую именно часть армии составляли ливийцы. В одних случаях античные авторы сообщают, сколько ливийцев воевало среди карфагенян, но умалчивают об общей численности карфагенского войска; в других случаях нам ведома величина войска, но количество ливийцев в нем неизвестно. По-видимому, прав был Плутарх, отмечавший, что большую часть карфагенской армии составляли ливийцы. Их нельзя причислять к наемникам; Карфаген покорил ливийские племена и набирал из них рекрутов. В основном ливийцы использовались в качестве тяжелых пехотинцев; сохранились упоминания о ливийской коннице.

Еще до Гамилькара Барки среди наемников больше всего было иберов. Как правило, они составляли отдельный корпус. В армии Ганнибала иберы использовались в качестве тяжелых пехотинцев и кавалеристов. Иберы сражались большими мечами; они кололи и рубили неприятеля. У галлов были другие мечи; ими можно было наносить лишь рубящие удары.

Греческие наемники (в основном тяжелые пехотинцы) в большом числе использовались в Первую Пуническую войну, когда армией командовал спартанец Ксантипп. В та время, например, на стороне Карфагена воевал настоящий античный кондотьер — ахеец Алексон, приведший с собой целый отряд. Однако во Вторую Пуническую войну у Ганнибала не было греческих наемников, поскольку он вербовал свою армию в Испании, Африке и Италии.

Балеарские пращники появляются в войске Карфагена в V веке до нашей эры. Число их всегда было невелико. Например, Диодор упоминает тысячу балеарцев. Они поражали врага ударами камней и небольших свинцовых ядер, которые швыряли как из катапульты. Никакой шлем, щит или панцирь не могли выдержать такого удара. Мечи вылетали из рук, мозги — из черепов. Отправляясь на битву, балеарцы брали с собой три пращи: одну держали в руках, другой подпоясывались, третью обвязывали вокруг шеи. Действовали пращники врассыпную, выбегая перед строем и фактически прикрывая его; именно они завязывали бой.

Особенность карфагенской армии заключалась в том, что сами карфагеняне редко воевали в ее рядах. Лишь когда отечество оказывалось в опасности, как то случалось при вторжениях Агафокла и Регула, в армию набирались все граждане, способные сражаться. Вообще жители Карфагена не несли воинской повинности, в то время как жители полисов античной Европы обязаны были с оружием в руках защищать свой город или свою страну. Впрочем, до создания регулярной армии было далеко и там; она появилась лишь в I веке до нашей эры в Римской республике.

Карфагенская знать служила в отборном пешем отряде — "священной дружине". Здесь проходили подготовку будущие военачальники карфагенского войска. Члены "священной дружины" были вооружены железными доспехами, медными шлемами, длинными копьями и большими щитами, обтянутыми слоновьей кожей.

Некоторые богатые карфагеняне служили в тяжелой коннице, составляя отдельный отряд. В бою конница располагалась обычно на правом и левом флангах, а остальное войско — посредине. Долгое время карфагеняне пренебрегали конницей. Ее численность оставалась невелика — от 1000 до 5000 человек.

Зато они охотно применяли боевые колесницы. Так, во время африканской войны с Агафоклом у карфагенян насчитывалось две тысячи боевых колесниц. Большинство воинов, сражавшихся на них, были не наемниками, а карфагенянами. Перед началом сражения эти колесницы вместе с кавалерией расположились впереди карфагенского войска. Их натиск рассеял фалангу греков, смешал ее, облегчив действия пехотинцев.

Традиция использования колесниц пришла с Востока, где во II–I тысячелетиях до нашей эры они были главным оружием. У карфагенян имелось немало учителей. На колесницах воевали египтяне, ассирийцы, хетты, персы, филистимляне, евреи. Еще в эллинистической Финикии появляются изображения богов, правящих бегом колесниц.

Известно, что некоторые греческие авторы называли колесницу "типичным оружием карфагенян". Популярность ее понятна. В северных районах Туниса, то есть в окрестности Карфагена, местность чрезвычайно удобна для применения колесниц: здесь простираются обширные равнины. Соседние народы — ливийцы или греки, жившие в Кирене, — тоже использовали боевые колесницы. Однако после победы над Агафоклом колесницы выходят из употребления. Их с успехом заменяют слоны. В странах Средиземноморья они вошли в моду после похода Александра Македонского в Индию.

Армия Карфагена была знаменита своими боевыми слонами. Их насчитывалось до трех сотен. Слонов отлавливали в лесах Южной Мавретании и Ливии. Их использовали для прорыва вражеских рядов, а также истребления противника.

На спине слона помещался деревянный паланкин высотой в три четверти человеческого роста; он напоминал башню. Стрелок, сидевший здесь, имел при себе большой запас стрел и дротиков. Голова слона была украшена перьями страуса, в обрамлении которых восседал погонщик — черный нубиец. Слон был защищен броней и обычно врывался в ряды врага, сокрушая их. Если же врагам удавалось обратить слонов в бегство, то, чтобы те не растоптали своих солдат, погонщики (махуты) вколачивали в затылок слонам металлические клинья, приканчивая животных. В свое время карфагеняне пригласили для дрессировки слонов индийцев, которые обучили этому ремеслу африканцев — главным образом, нубийцев. Позднее "индийцами" стали называть любых погонщиков слонов без различия национальности.

Флобер натуралистично описывал действия боевых слонов во время сражения: "Слоны душили людей хоботами или же, подняв с земли, заносили их над головой и передавали в башни. Они распарывали людям животы, бросали их на воздух; человеческие внутренности висели на бивнях, как пучки веревок на мачтах… Хоботы, вымазанные суриком, торчали вверх, похожие на красных змей. Грудь была защищена рогатиной, спина — панцирем, бивни удлинены железными клинками, кривыми, как сабли; а чтобы сделать животных еще свирепее, их поили смесью перца, чистого вина и ладана".

В карфагенской армии действовали также особые части, предназначенные для штурма вражеских крепостей. Они были вооружены камнеметательными и таранными орудиями.

В БОЙ ИДЕТ МОРСКАЯ ПЕХОТА

В мореплавании карфагеняне использовали вековой опыт финикийцев. Во II тысячелетии до нашей эры финикийцы плавали на кораблях, напоминавших древние египетские и шумерские, сооружая их из ливанского кедра.

В первой половине I тысячелетия до нашей эры облик финикийских кораблей решительно меняется. Они становятся двухпалубными. Верхняя палуба, где во время боя находятся воины, ограждена круглыми щитами. На нижней палубе в два ряда, друг над другом, сидят гребцы. На носу корабля размещен таран; он скрывается под водой, и, значит, борт вражеского корабля можно пробить незаметно для неприятеля.

Карфагеняне тоже внесли немало новшеств в судостроение. Они первыми стали строить пентеры — большие пяти палубные корабли. По оценке российского историка А. П. Шершова, длина пентеры составляла 31 метр, ширина по ватерлинии — 5,5 метра, водоизмещение — 116 тонн. Экипаж пентеры состоял обычно из 150 гребцов, 75 воинов ("морских пехотинцев"), 25 матросов. Весел было тридцать; они располагались в один ряд. Пентеры легко настигали корабли римлян и греков и расправлялись с ними.

Однако среди военных кораблей поначалу преобладали трехпалубные суда — триеры, напоминавшие греческие. Флагманские корабли карфагенян назывались гептерами; у них было семь палуб.

В III веке до нашей эры Карфаген располагал самым могущественным флотом во всем Западном Средиземноморье. Обычная численность флота составляла около 120–130 кораблей. В мирное время он охранял от пиратов гавани и приморские города, а также защищал торговые суда карфагенян. Когда республике грозила опасность, она могла выставить флот численностью до 200 кораблей.

Чтобы поддерживать флот в готовности, власти Карфагена, очевидно, каждый год призывали на переподготовку несколько тысяч человек, ведь надо было вновь и вновь разучивать сложные маневры, которые могли пригодиться в бою.

Размер флота ограничивался количеством человек, которые могли служить на флоте, и, поскольку предполагается, что экипажи комплектовались в основном из граждан Карфагена, этот показатель в разные века зависел от численности населения Карфагена.

Мало что изменилось и после того, как во флот стали зачислять наемников и рабов. Для Карфагена, как и для других античных городов-государств, незыблемым оставалось правило: нельзя было одновременно мобилизовать сухопутную армию и флот. Даже поразительно, что у Карфагена при таком большом флоте еще оставалось кому служить в армии. Так что наличие у Карфагена наемного войска не должно удивлять. Лишь когда боевые действия на море прекращались, Карфаген мог мобилизовать войско численностью в десятки тысяч человек, как то случилось во время войны с Агафоклом или во время восстания наемников. В Первую Пуническую войну боевые действия на море велись особенно широко, поэтому вся тяжесть сухопутной войны легла на плечи наемников, а также ливийских рекрутов. В это же время на карфагенских кораблях, вероятно, служили лучники и пращники, набранные из наемников.

Во время Первой Пунической войны у карфагенян появилось новое оружие. Полибий, описывая бой близ порта Лилибей, сообщает, что карфагенский адмирал Карталон напал на врага и сжег часть судов. Возможно, карфагеняне применили какую-то особую зажигательную смесь наподобие "греческого огня", чтобы уничтожить римские корабли.

Торговые корабли карфагенян греки называли "круглыми". Их корпус, в самом деле, был закруглен. У берегов Сицилии в 1971 году был найден карфагенский корабль III века до нашей эры, затонувший во время первой Пунической войны. Он достигал 25 метров в длину и 3,5 метра в ширину. Деревянный корпус корабля был обшит изнутри свинцом. Сейчас находка хранится в Археологическом музее Палермо.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ГОРОДУ, КОТОРОГО НЕТ

Лачуги бедноты и роскошные виллы богачей, акрополь и храмы на холме Бирса, шумный рынок и узкие полутемные улочки — таким представал Карфаген перед чужеземцами, прибывавшими в город. Как справедливо отмечают, он напоминал старинные восточные города с их запутанной планировкой. Еще Б. А. Тураев подчеркивал, что "несмотря на непосредственное соседство с греками, и на многолюдную греческую колонию, и на многочисленные памятники греческого искусства, Карфаген оставался восточным городом и по облику и по нравам своих обитателей".

Главную роль в возвышении Карфагена сыграло его идеальное географическое положение. Карфаген был важнейшим портовым городом в западной части Средиземноморья. Общая площадь города составляла примерно 20 квадратных километров. Для сравнения: площадь Вавилона и Александрии составляла 10 квадратных километров, а площадь Рима в III веке нашей эры, когда император Аврелиан обнес его стеной, — 18 квадратных километров.

По данным археологических раскопок, первый искусственный порт был построен в Карфагене в первой половине IV века до нашей эры. Он напоминал, скорее, длинный канал, прорытый к морю. Вскоре его засыпали, а вместо него построили два порта, торговый и военный. К началу III века морское сообщение стало столь оживленным, что можно было в считанные дни отыскать в Карфагенском порту корабль, который умчит тебя в любую точку Средиземноморья.

На внешней акватории — она имела форму прямоугольника — оборудовали порт для грузовых судов. Вход туда был открыт чужеземным купеческим кораблям. Впрочем, они прибывали в гавань только для того, чтобы взять товары или выгрузить их. Обычно же корабли располагались на мелководье, в стороне от гавани. Карфагеняне поступали так и в других гаванях; вот почему их порты так малы; например, размеры порта сицилийской Мотии составляли всего 51 × 37 метров.

Вход в карфагенский порт защищал укрепленный мол, чей фундамент сохранился до сих пор. Канал шириной более 20 метров соединял торговую гавань с морем. В случае опасности его перегораживали железными цепями.

Внутренняя гавань Котон была приспособлена для военных нужд. Очевидно, корабли попадали сюда, минуя шлюз. Посредине этой круглой гавани карфагеняне возвели искусственный круглый остров. Здесь находилась резиденция морского военачальника — суффета. "С этого места давались трубные сигналы, — писал Аппиан, — глашатай возвещал то, что требовалось огласить". Отсюда военачальник видел все, что происходило в открытом море. Археологи обнаружили на острове остатки высокой платформы, которая располагалась выше доков (их высота равнялась 6–8 метрам).

Крытые доки располагались как по внутреннему периметру гавани, так и вдоль берега острова. Перед каждым из них высились две ионические колонны, так что порт напоминал, скорее, парадный зал.

Теперь на месте древней гавани — два небольших пруда, занесенных илом. Во время расчистки этих водоемов в 1954–1955 годах на дне их были обнаружены каменные плиты, а также остатки каменного основания моста, который соединял остров с городом.

Французский историк С. Лансель подсчитал, сколько кораблей могло находиться в Котоне. Диаметр военной гавани составлял 300 метров; ее периметр — около 940 метров, причем у входа в гавань корабли не могли находиться. Длина "полезного периметра" порта равнялась примерно 910 метрам. Ширина корабля составляла в среднем около шести метров. Простая арифметика показывает, что вдоль береговой линии порта могло выстроиться 152 корабля. Возле "адмиральского острова" располагались на стоянке еще тридцать кораблей.

Военная гавань была ограждена от посторонних стеной. "Подплывающим нельзя было ясно видеть, что делается внутри гавани", — писал Аппиан. На набережных размещались верфи, где строились корабли, и склады, где содержалось все нужное для их оснащения.

Рядом с гаванью находилась главная площадь города — большая площадь неправильной формы. Ее сравнивали с греческой агорой или римским Форумом. Она стала средоточием хозяйственной и административной жизни Карфагена. Эту торговую площадь называли, как и саму гавань, — Котон. Три улицы вели отсюда к Бирсе.

Неподалеку от этой площади находилось здание, где заседал карфагенский сенат (иногда его заседания проходили в храме Эшмуна). Поблизости, под открытым небом, проводился суд.

К югу от Котона располагался тофет. Здесь карфагеняне приносили в жертву детей. Вглубь полуострова вдавались жилые кварталы. Дома перемежались с садами и даже полями. Площадь, обнесенная городскими стенами, была достаточно велика, тем не менее карфагеняне возводили дома в несколько этажей. В глухих, беленых стенах домов, выходивших на улицу, почти не было окон.

Расположенный у моря нижний город был шумным и восточным. Этот район — Малка — был застроен домами в шесть-семь этажей, напоминавшими здания, которые возводились в самом крупном финикийском городе — Тире, прародине карфагенян. По сообщению П. Синтаса, в Карфагене была найдена золотая подвеска, изображающая многоэтажный дом с плоской крышей, стенами, сложенными из сырцового кирпича, и почти квадратными окнами, расположенными только в верхних этажах. Стены зданий были покрыты обычно белой штукатуркой. Дома эти походили, скорее, на казармы. Они теснились на пыльных улочках — таких узких, что с крыши одного дома на крышу другого можно было перейти по переброшенной доске. В этих казармах ютились красильщики, матросы, торговцы рыбой и портовые рабочие — городская чернь. Большинство их жило одним днем и не знало, что им делать завтра.

Наиболее укреплены были две части города — гавань и Бирса. Впрочем, прилегавшие к ним кварталы были застроены так тесно и так изобиловали садами, бассейнами, рвами, что неприятельским солдатам, доведись им ворваться в Карфаген, пришлось бы немало проплутать в этом огромном городе.

А вот для крепости Бирса была характерна эллинистическая планировка: прямые улицы располагались в четком геометрическом порядке; лестницы соединяли различные части холма; улицы, как и в сицилийских городах, были оборудованы сточными трубами.

Подобная планировка возникла под греческим влиянием. Как выяснили археологи, в соседнем с Карфагеном городе — Керкуане — правильная прямоугольная планировка появляется после того, как в конце IV века до нашей эры его разрушил Агафокл. Возможно, тогда же карфагеняне начали перестраивать свой город.

Античные авторы сравнивали Бирсу с акрополем — неотъемлемой частью греческих городов. Бирса располагалась на холме высотой 63 метра. Она была обнесена стеной с узкими воротами. В случае опасности внутри этой крепости могли укрываться защитники города. В мирное время здесь хранились казна и государственные архивы.

При раскопках в Бирсе были обнаружены остатки водоемов, фрагменты беленых стен, украшенных изнутри росписями, обломки колонн с декоративными розетками. На склонах холма и сейчас видны остатки крепостных стен, сложенных из известняка-ракушечника. Этот мягкий, податливый материал хорошо поддается обработке. В древности его широко применяли при строительстве Карфагена и других африканских городов — Утики, Хасдрумета.

Французы, владевшие Тунисом, построили в 1890 году на месте Бирсы тяжеловесный собор Святого Людовика. Сейчас рядом с собором располагается Национальный археологический музей, где собраны предметы, найденные во время раскопок Карфагена. Сам холм стали называть холмом Святого Людовика в честь этого собора.

В древнем Карфагене было немало храмов. Одни из них почти не отличались от традиционных финикийских святилищ и представляли собой открытый двор, обнесенный стеной, где росло священное дерево и громоздились священные камни или колонны. В глубине двора находилось здание, состоявшее из вестибюля, целлы и недоступного для верующих помещения — святая святых. Однако некоторые храмы выглядели по-настоящему величественно. Правда, все они разрушены римлянами так основательно, что невозможно даже восстановить их план.

На вершине Бирсы, на высокой террасе, располагался храм Эшмуна, окруженный священными кипарисами, — самый знаменитый и богатый храм Карфагена. По тому уважению, которым он пользовался, его сравнивали с афинским Парфеноном. К нему вели шестьдесят огромных ступеней. В минуту опасности эта лестница перекрывалась. На плоской крыше храма (возможно, она располагалась террасами) могло уместиться несколько сотен человек. В дни падения Карфагена в храме Эшмуна укрывались последние защитники города.

В северной части города, невдалеке от моря возвышался храм Таннит, крыша которого блистала медью. При раскопках в Карфагене археологи нашли фрагменты статуи Таннит, очевидно, стоявшей в храме. От нее сохранились всего три фрагмента, но и по ним видно, что статуя изображала женщину, сидевшую на троне, по бокам которого располагались крылатые сфинксы (керубы). Ее лицо бесстрастно; глаза полузакруты. Тщательностью отделки эта статуя напоминает греческую скульптуру. Ученые датируют ее III–II веками до нашей эры.

Храм Решефа располагался между гаванью и Бирсой. По словам Аппиана, целла в этом храме — не самом богатом из карфагенских храмов — была покрыта золотом и стоила несколько тысяч талантов, а внутри храма стояла огромная позолоченная статуя бога, которую греки считали статуей Аполлона.

Большую часть Карфагена занимало огромное предместье — Мегара. Его опоясывала стена; она отгораживала этот аристократический квартал от остального города. В Мегаре находились дворцы карфагенских богачей; они были похожи на загородные дома богатых финикийцев. Их окружали тенистые сады, в которых росли кипарисы, платаны, гранатовые деревья. Дорожки были выложены редкостными камнями. В хрустально чистых прудах плескались диковинные рыбы. Над местностью веял пьянящий аромат цветов и жасмина — в наше время жасмин стал символом Туниса. Как отмечал Аппиан, это предместье изобиловало "терновником и загородками из ежевики и разного вида аканта (колючее декоративное растение. — А.В.), а также различными каналами с водой, шедшими во всех направлениях".

В Карфагене имелось много мастерских. В них наряду с рабами трудились и свободные люди. До нас дошла слава карфагенских красильщиков, ткачей, каменотесов, медников, литейщиков, ювелиров и столяров. Качество некоторых найденных предметов поражает.

Продукция карфагенских ремесленников пользовалась спросом на всей территории страны, а также в Западной Африке, Иберии и других районах Европы. Поначалу местные мастера подражали изделиям египетских, а затем греческих мастеров. Впрочем, эти изделия, — исключая разве что текстиль, — по своему качеству уступали греческим образцам. Не случайно карфагеняне запрещали грекам торговать в западной части Средиземноморья; только так они могли справиться с конкурентами.

Карфагенские мастера изготавливали самые разные предметы из железа и бронзы: ножи, зеркала, лопаты, пинцеты, гири, доспехи, оружие, плуги и мотыги. В городе имелись свои стеклодувные и ювелирные мастерские, в которых можно было встретить любые украшения из золота и серебра. Крупные гончарные мастерские снабжали свою продукцию фабричными клеймами. По этим амфорам и кувшинам можно изучать историю Карфагена.

В VIII–VII веках до нашей эры карфагеняне, как и жители Финикии, изготавливали яркую красную керамику, то есть наносили на поверхность сосуда блестящее красное покрытие — ангоб, — слегка маслянистое на ощупь. Оно постепенно истиралось. Позднее цвет керамики стал матово-красным. Продукция карфагенских гончаров выглядела тяжеловесной, грубой; она была лишена украшений, кроме горизонтальных лент. Лишь в IV веке карфагеняне начинают подражать греческим гончарам. Теперь в почете расписная керамика с завитками растений, фигурками животных и людей. Однако до гармонии, присущей грекам, пока далеко.

В крупных ливийских латифундиях имелись гончарные мастерские, где изготавливали посуду для собственных нужд, В них было несколько комнат: в одной вращался гончарный круг, в другой разжигали кирпичную печь, в третьей размещался склад. В ту пору гончарный круг был довольно примитивным. Работали на нем два человека: один приводил его в движение, а другой вылепливал сосуд. Позднее, когда к власти в Ливии пришел Масинисса, он начал переселять в страну карфагенских гончаров, чтобы наладить здесь собственное производство.

Особенно славился Карфаген своими тканями. Шерсть поставляли кочевники, а лен — ливийские крестьяне; горожане окрашивали ткань в пурпур или кармин. В V веке до нашей эры карфагенские ковры и подушки (вероятно, окрашенные в пурпур) пользовались спросом даже в Афинах, привыкших к роскоши. Чужеземцы покупали у карфагенян также парусину и ткани из хлопка, выращенного на плантациях Мальты. Считалось, что мальтийские ткани превосходят красотой и качеством знаменитые в древности сидонские ткани.

Далеко за пределами Карфагена знали и тамошних мастеров косметики. Все модницы покупали африканские мази, белила и румяна.

Исследования археологов позволяют представить быт горожан. Их жилища были обставлены мебелью: невысокими столами, стульями, табуретами, плоскими ложами. В больших деревянных сундуках хранились главные домашние богатства.

В домах имелись ванны (это показали раскопки в Керкуане) с тщательно спланированной системой отвода воды. Полы в домах были покрыты тонким слоем красноватого цемента, с вкраплением кусочков мрамора. Римляне называли подобную технику "пунической вымосткой". В эллинистическую эпоху появились мозаичные полы. Наружные стены домов были сплошными, а окна выходили во внутренний тихий и тенистый дворик.

Вечерами комнаты освещались керамическими светильниками. Их можно было подвесить к потолку наподобие люстр. Лампы местного производства не пользовались в Карфагене таким спросом, как привозные греческие. Если местные лампы представляли собой блюдо с двумя носиками, в которые вставлялись фитили, то греческий светильник был снабжен закрытым резервуаром, в который наливали масло, и одним носиком.

Богатые дома украшались статуями по греческому образцу; здесь можно было увидеть работы самых известных греческих скульпторов. Хозяева этих дворцов носили греческую одежду и греческие украшения, пользовались греческими светильниками и керамикой. У бедняков не было денег на подобные покупки, и они предпочитали продукцию карфагенских мастеров.

Мужчины носили яркую, свободную одежду, накидывали на тунику плащ, скрепленный фибулой — булавкой. Женщины предпочитали приталенную тунику.

Среди карфагенян было принято отпускать бороду и коротко подстригать волосы, убирая их под конический колпак или шапочку, напоминавшую феску. У женщин в моде были длинные волосы; они носили немало украшений.

В музеях Туниса можно увидеть немало украшений, относящихся к пунической эпохе. Это — браслеты, бусы, серьги, кулоны, кольца. Очень разнообразно выглядели бусы: они состояли из золотых или стеклянных бусин (нередко эти бусины чередовались), костяных, каменных или металлических фигурок божеств, а также из амулетов. Браслеты нередко украшали драгоценными камнями, например, сапфирами; их надевали не только на руки, но и на ноги. Серьги носили обычно в одном ухе. Серьги тоже очень разнообразны: одни имеют форму мальтийского креста, желудя, вазы, коробочки. Возможно, внутри коробочек были спрятаны заклинания.

Кулоны обычно были круглыми. Карфагеняне подвешивали их на шнурке; многие вместо кулона носили что-нибудь другое, например, печать из глазурованной глины или сердолика. Обычно ей придавали форму египетского скарабея: на плоской стороне фигурки располагалась надпись или какой-либо знак. Печать крепилась к золотому или серебряному кольцу. Если кольцо было узким, его надевали на палец, а не подвешивали.

Многие носили золотые кольца; их надевали на пальцы рук и ног, вставляли в уши и нос. По словам Аристотеля, мужчины носили столько колец, сколько раз участвовали в походах. Помимо колец, они носили серьги, ожерелья, браслеты.

А как украшали себя женщины! Флобер оставил красочное описание карфагенской модницы, дочери Гамилькара Барки: "Сплетенные нити жемчуга спускались от висков к углам рта… На груди сверкало множество камней, пестрых, как чешуя мурены. Руки, покрытые алмазами, были обнажены до плеч… щиколотки соединены золотой цепочкой".

Известно, что в семье Гамилькара хранилось более 270 золотых кубков, ваз и кувшинов, но от этой коллекции не осталось и следа. Возможно, многие из этих предметов вместе с ценностями, находившимися у других частных лиц, а также в храмах, пошли на уплату дани Риму после проигранных войн.

ПОД СЕНЬЮ СТЕН И АКВЕДУКА

Изредка война угрожала Карфагену. Горожане не боялись осады: стены надежно защищали их. С суши Карфаген был окружен тройной стеной. Высота стен достигала 15–17 метров, а ширина — почти десяти метров. Их сложили из щебня и камня и облицовали большими квадрами. Глыбы камня иногда скреплялись известковым раствором, но часто были так плотно пригнаны друг к другу, что в нем не было надобности.

Во время осады солдаты передвигались по стене. Зубцы и башни, расположенные через каждые 60 метров, позволяли им укрыться от врага.

Защитники города жили на своем боевом посту: прямо внутри крепостных стен были устроены двухэтажные помещения. Здесь находились казармы, где хватало места для 20 тысяч пеших воинов и 4 тысяч всадников; при них были склады продовольствия и оружия. Очевидно, здесь же проживал и командующий карфагенской армией. Внутри стен были обустроены и конюшни для четырех тысяч лошадей с запасами ячменя и другого корма, а также загоны, в которых содержались триста слонов.

Время возведения стен неизвестно. О. Мельцер предположил, что карфагеняне построили тройные стены только в III веке до нашей эры, когда стали использовать боевых слонов. Разумеется, город и раньше был окружен стенами, но не такими мощными.

Кроме того, Карфаген, по словам Полибия, опоясывали частокол и ров. Следы рва были обнаружены в 1949 году с помощью аэрофотосъемки. Последующие раскопки показали, что имелись два рва: внешний — шириной 20 метров и внутренний — шириной 5,3 метра; были обнаружены и канавы, оставшиеся от частокола.

С моря Карфаген был тоже практически неуязвим. Вот только в городе было мало источников пресной воды, поэтому карфагеняне приложили немало усилий, чтобы обеспечить снабжение города водой.

Водой горожане привыкли запасаться издавна. Археологи обнаружили множество цистерн. В них собирали воду с террас, дворов и мощенных плитами улиц. Они были облицованы известковой штукатуркой, не пропускавшей воду. Возле любого дома стояла подобная цистерна.

Среди руин Карфагена отлично сохранились огромные цистерны глубиной около 9 метров. В одном из пригородов — их двадцать пять; в другом — не менее сорока. В 1888 году их реставрировали и снова стали использовать. Сейчас, как и при императоре Адриане, в них находятся городские запасы воды.

Рядом видны остатки акведука, по которому в античное время в город подавали воду с отрога Тунисского Атласа.

"Это было замечательное сооружение, — писал Флобер. — Пять этажей арок тяжеловесной архитектуры, с контрфорсами внизу и львиными головами наверху, доходили до западной части акрополя, где они спускались под город, выливая почти целую реку в мегарские цистерны".

Длина акведука, сложенного из известняка-ракушечника, кирпича и бетона, составляла 132 километра. Это был самый длинный акведук, построенный в античную эпоху. Например, длина знаменитого римского акведука не достигала и ста километров.

Акведук брал начало из овального водоема, расположенного у подножья горы Загуан. В древности это место считалось священным. Отсюда поток холодной, необычайно чистой воды устремлялся в городские цистерны. По акведуку подавалось 32 миллиона литров воды в год, или 370 литров в секунду. Вода текла сама; высота акведука в равнинной местности достигала 20 с лишним метров.

В 136 году нашей эры, при императоре Адриане, римляне перестроили карфагенский акведук. Разрушенный в эпоху великого переселения народов, он трижды восстанавливался — вандалами в 439 году, византийцами в 534 году и арабами в 698 году В последний раз его восстанавливали турки — в 1574 году.

СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ ЖИЛО В КАРФАГЕНЕ?

Раскопки последних лет показывают, что в VI веке до нашей эры Карфаген стремительно разросся. Если в VIII веке город занимал площадь около 25 гектаров, то двести лет спустя — 100 гектаров. Примерно в такой же пропорции растет и число захоронений. Увеличивается количество жертвенных даров, приносимых в храм богини Таннит. Х. Г. Нимайер говорит о "демографическом взрыве" и "динамике становления государства".

Чем объясняется этот рост населения? Вероятно, во времена ассирийского владычества на Ближнем Востоке все больше финикийцев навсегда покидает родину, чтобы поселиться там, куда не придут ассирийцы. Возможно, в Карфагене оседает и немало ливийцев. Правда, французский историк X. Бенишу-Сафар отмечает, что в захоронениях этого времени отсутствуют какие-либо следы ливийских религиозных ритуалов, однако это может указывать и на быструю ассимиляцию ливийцев, переселившихся в Карфаген.

Рост численности населения приводит к изменению топографии Карфагена. Уже на рубеже VIII–VII веков начинается радиальная застройка Бирсы. Кстати, даже в это время Карфаген, если судить по занимаемой им территории, является одним из крупнейших городов Средиземноморья. Число его жителей может составлять десятки тысяч человек. Однако такой большой город не могут прокормить окрестные поля.

По расчетам американского историка Д. У Энгельса, окрестная территория не могла прокормить античный город с населением более 10 тысяч человек. Проблемы были связаны со своевременным подвозом товаров. В древности даже в богатых, плодородных районах Северной Африки периодически случался голод. Любой неурожай приводил к тяжелому кризису из-за невозможности наладить регулярные поставки продовольствия.

Чтобы избежать угрозы голода и наладить снабжение крупного города, у его властей было несколько возможностей:

а) развивать собственное производство продуктов питания;

б) покорять другие племена и народы и заставлять их платить дань;

в) обустраивать колонии;

г) закупать продовольствие в других странах;

д) брать раздачу продовольствия под свой контроль.

Последнее, как правило, случалось в дни войны. Предпосылок же для повышения собственного производства в античную эпоху долгое время не было. Возможно, как показывают расчеты итальянского экономиста Д. Мараско, карфагенянам лишь после Второй Пунической войны удалось увеличить производство продовольствия. Так можно истолковать сообщения о поставках карфагенянами хлеба в Рим и эллинистические государства.

Так что анализ изменившейся демографической ситуации в VI веке до нашей эры вынуждает отметить, что единственным достойным ответом на этот вызов могла быть экспансия Карфагена и колонизация им других территорий, прежде всего побережья Средиземного моря. Так оно и случилось. Карфаген покоряет обширные территории.

В древности — даже в пору владычества Рима — насчитывалось немного таких крупных городов, как Карфаген. По оценке античных историков, — а Карфаген описывали Полибий, Диодор, Аппиан, Тит Ливий, — в городе проживало не менее 700 тысяч человек. Карфаген был самым населенным городом во всей Передней Азии, Европе и Африке вплоть до основания трех крупнейших эллинистических мегаполисов — Александрии, Антиохии и Селевкии. В Александрии, например, по оценке испанского историка А. Гарсиа и Бельидо, проживало около одного миллиона человек; в Риме при жизни Цезаря численность населения составляла 800 тысяч человек, а в Афинах времен Перикла — 200–300 тысяч человек. Комментаторы замечают, что тогдашний Карфаген еще по меркам XIX века нашей эры оставался бы одним из крупнейших городов мира.

Современные исследователи сдержанно относятся к цифрам, приводимым античными авторами. Одни принимают их, другие критикуют. Так, по мнению Райнхарда Юнге, в канун Первой Пунической войны, — в период, когда Карфаген в последний раз в своей истории переживал расцвет, — в столице Карфагенской державы могло проживать около 550 тысяч человек. Среди них было не так много пунийцев. Большая часть населения города состояла из рабов, африканцев и чужеземцев, в том числе греков, италиков и этрусков. Возможно, после Второй Пунической войны население города возросло из-за множества беженцев, которые покинули земли, отошедшие к Риму и Нумидии, и тогда численность горожан приблизилась к цифре, указанной античными авторами. Оценить же численность населения Карфагена, например, в IV веке до нашей эры, пока не представляется возможным.

Единственное, из чего можно исходить, это из площади городской застройки. В эпоху расцвета эта площадь составляла примерно 300–400 гектаров. Французский историк Ж. Лaccep, опираясь на данные археологических исследований, подсчитал, что в Карфагене в то время могло проживать 200–400 тысяч человек. Впрочем, его метод расчета спорен, поскольку наиболее вероятные показатели плотности городского населения колеблются от 200 до 560 человек на гектар. В таком случае в Карфагене в ту пору могло проживать от 90 до 225 тысяч человек. Разумеется, в это число включены рабы, метеки и другие неграждане.

Исходя из этих цифр, можно оценить и численность карфагенской армии. Мужчины составляли половину всего населения города. В армии могла служить только часть карфагенских мужчин, а именно в возрасте от 18 до 60 лет. По разным оценкам, это — от 25 до 55 тысяч человек. Однако призвать в армию всех мужчин, пригодных для несения воинской службы, было невозможно. Это полностью парализовало бы хозяйственную жизнь города. Во время Второй Пунической войны в армии Карфагена служило не более трети всех карфагенских мужчин призывного возраста.

В различных исследованиях численность городского ополчения оценивают в 7 500–33 000 человек. Легко понять, что без помощи наемников карфагеняне не могли вести войну. Лишь во время осады Карфагена численность войск, защищавших город, значительно увеличивалась за счет того, что в армию мобилизовали большую часть населения, способного носить оружие. Для сравнения: по оценке британского историка К. Хопкинса, в 225–223 годах до нашей эры, во время вторжения в Италию кельтских племен, в армии Римской республики служили не более 13 процентов мужского населения.

ПРЕЛЕСТЬ ЖИЗНИ В ДИКОМ СЕЛЬСКОМ КРАЮ

На первых порах карфагеняне владели узкой полоской земли на побережье Африки. Внутренние районы Туниса и Алжира населяли ливийские племена, занимавшиеся земледелием. В горных районах и на окраине Сахары кочевали нумидийские племена, занимавшиеся животноводством.

После 450 года до нашей эры карфагеняне подчинили себе значительную часть территории Туниса и Алжира. В покоренных ими районах они обустраивали латифундии, где широко применяли рабский труд. Так, после поражения армии Агафокла многие военнопленные отправились работать на латифундии.

В окрестностях Карфагена процветало земледелие — на нем основывалось благосостояние державы. Пунийцы издавна вкладывали свои доходы в приобретение земли, плодородие которой отмечают древние авторы. Карфагеняне, признанные купцы и мореходы, больше всего любили покой сельского поместья.

Любой карфагенянин, разбогатевший на морской торговле или производстве стекла, стремился вложить деньги в недвижимость. Он покупал имение к югу от столицы и строил дворец. На полях его имения росли оливковые и плодовые деревья, финиковые пальмы и виноград; на лугах паслись коровы и лошади. Так, авантюристы превращались в латифундистов, в степенных "помещиков". Крупные землевладельцы составили в Карфагене особую партию. Они противились дальнейшей экспансии, сторонниками которой были богатые торговцы.

Развитию сельского хозяйства способствовали и климатические изменения, и деятельность людей, изменявших природу. В описываемую эпоху на территории Карфагенской республики распространяется средиземноморский климат; теперь здесь господствуют этезии — северо-западные ветры. Сами карфагеняне начинают широко применять орошение, устраивая запруды на речках. Для орошения полей строят огромные акведуки. Например, вода из Карфагенского акведука тоже подавалась на поля.

Интерес к сельскому хозяйству не случаен. Карфагеняне понимали, что в случае войны могут быть отрезаны от заморских колоний и потому заботились о процветании своих ливийских владений. Впоследствии земли Северной Африки стали житницей Рима.

По словам Диодора, карфагенская земля покрылась садами и огородами; каждый клочок ее орошали ручьи и каналы; всюду возвышались дворцы, чьи пышные фасады выдавали богатство их владельцев. Склады ломились от припасов. На одних плантациях произрастал виноград; на других оливковые деревья; на пастбищах бродили стада коров и овец, табуны лошадей.

"Карфагенская область обширна, — писал Страбон. — Вся область от Карфагена до Столпов отличается плодородием; в ней много диких зверей, как и во всей внутренней части материка".

Особым плодородием отличались долина реки Меджерда, окрестности Тебессы и Бизацена — область к югу и юго-востоку от Карфагена. Во время второй Пунической войны именно эти территории подверглись наибольшему разорению. Однако хозяйство вскоре было восстановлено, и в начале II века до нашей эры данные области вновь стали житницей Карфагена.

Основными сельскохозяйственными культурами были пшеница и ячмень. Особенно славилась урожаями Бизацена. Ее земля, писал Плиний, "приносила земледельцам урожай сам-сто". В Ливии возделывались стручковые растения, капуста, спаржа, артишоки, латук и пряности (ливийский перец, кориандр). Выращивали также лен и марену — растение, использовавшееся для окрашивания тканей. На Мальте имелись плантации хлопчатника; в Западном Средиземноморье хлопок нигде больше не возделывали.

Самыми распространенными фруктовыми деревьями были инжир, финиковая пальма (ее изображения встречаются на карфагенских монетах и многочисленных стелах) и гранат (недаром римляне называли плоды граната "пуническими яблоками"). Начиная с V века до нашей эры финики выращивали на территориях, прилегающих к Сахаре, где имелось много оазисов, а также к западу от Утики; особенно славилась финиками местность к югу от Феццана, на территории современной Ливии.

После 400 года до нашей эры в Ливии и на атлантическом побережье Марокко широко распространяется виноградарство; карфагеняне возделывают виноград также в Иберии и на Сицилии. Особенно бурно виноградарство в Африке развивается после Второй Пунической войны; в это время спрос на греческие вина здесь резко падает. Импортную продукцию стараются не покупать, а изготавливают собственное вино; славится вино из изюма.

По всему побережью Ливии, а также к югу от Хадрумета, начиная с IV века до нашей эры, появляются плантации оливковых деревьев. По словам Плиния, "в Африке имеются оливы, называемые "милиариями" (тысячниками), так как они дают якобы по 1000 фунтов масла с каждого дерева".

На плантациях карфагеняне широко применяли невольничий труд. В некоторых хозяйствах работало до 20 тысяч рабов. Эксплуатировались также боды — полусвободные люди, напоминавшие римских клиентов. Возможно, что в их число входили потомки финикийцев, прибывших в Карфаген гораздо позже первых поселенцев.

Поля пахали, впрягая в плуг быков, как тунисские берберы пашут еще и сегодня. Собранное зерно хранили в ямах. "Жатвы были всегда обильные, коневодство процветало, плантации великолепно возделывались", — такую характеристику карфагенскому хозяйству мы находим на страницах "Саламбо".

Большая часть сельскохозяйственной продукции потреблялась там, где производилась. Остальное везли в Карфаген — на нужды горожан или для продажи в другие страны. Туда отправляли пшеницу из Ливии и Бизацены, сицилийские фрукты, оливковое масло из окрестностей Хадрумета, ливийский воск, орехи, гранаты, миндаль. Африканские племена покупали у карфагенян вино.

Население Карфагена занималось также животноводством. По словам карфагенского агронома Магона, есть два вида животноводческого хозяйства: "Одни заняты выпасом крупного и мелкого скота за пределами усадьбы; другие в самой усадьбе разводят кур, голубей, пчел".

Ливийские кочевники разводили стада овец; нумидийские кочевники — табуны лошадей. В крупных латифундиях держали коров, лошадей, овец и коз. "Коровы должны быть в том возрасте, когда они в силах давать приплод, — поучал Магон, — с неповрежденными членами, длинные, крупные, с черноватыми рогами, широким лбом, большими черными глазами, волосатыми ушами, узкой мордой, чуть курносые, не горбатые, со спиной слегка вогнутой, с широкими ноздрями, губами черноватого цвета" (пер. М. Е. Сергеенко). Что касается лошадей, то их использовали только на войне или охоте, а вовсе не для перевозки грузов. В хозяйстве ливийцев можно было встретить также ослов. Вот их-то и применяли как тягловую силу и для перевозки грузов. Разводили также домашнюю птицу — кур, гусей, цесарок и даже страусов, которых содержали ради яиц.

В Ливии было распространено также пчеловодство; страна славилась не только медом, но и воском. По словам Плиния, "пунический воск ценился как самый лучший и широко использовался в медицине".

Высокого развития в Карфагене достигла агрономическая наука. Возникла особая литературная традиция. Авторы этих сочинений рассказывали, как лучше возделывать те или иные сельскохозяйственные культуры, как обрабатывать землю и использовать труд рабов. Эти сочинения оказали большое влияние на развитие агрономии в Римской республике.

Наиболее знаменит Магон. Время его жизни и деятельности неизвестно. Его нельзя отождествлять со знаменитым политиком Магоном, захватившим власть в Карфагене в середине VI века до нашей эры. Вероятно, агроном Магон жил в конце IV века до нашей эры, когда карфагеняне накопили большой опыт ведения сельского хозяйства, ведь еще столетие назад они не возделывали ни виноград, ни оливковые деревья.

По словам Плиния, Магон был полководцем. Возможно, он начал писать свой трактат, удалившись от дел и переехав в имение, находившееся близ мыса Бон. Книга написана ясным, точным языком, как и подобает говорить военачальнику. Сам Плиний сравнил Магона с греческим писателем Ксенофонтом, который занялся сочинительством, оставив ремесло наемного воина.

Трактат Магона состоял из 28 томов. Это произведение отличалось энциклопедической широтой. Известно, что в нем имелись разделы, посвященные животноводству, пчеловодству, ветеринарии, кормлению скота, виноградарству, возделыванию оливковых и гранатовых деревьев, миндаля и орехов, выращиванию зерновых и бобовых культур. Римский агроном Колумелла приводит рецепт вина от Магона; подобное вино до сих пор приготавливают в Марокко. Магон говорил даже о разведении каштанов, которые на его родине не росли.

После падения Карфагена римский сенат постановил перевести сочинение Магона на латинский язык. "Наш сенат оказал ему такую честь, что, по взятии Карфагена, раздарив библиотеки африканским князькам, решил только его 28 книг перевести на латинский язык", — писал Плиний. Эти книги стали руководством для римских агрономов, ведь земледелие было развито в Карфагене выше, чем в Риме, а, с другой стороны, римские колонисты, переселявшиеся в Африку, могли узнать, в каких условиях им придется отныне жить и работать.

Однако из книг Магона нам известны лишь сорок цитат, уцелевших в трудах Варрона, Плиния и Колумеллы. Последний назвал его "отцом сельскохозяйственной науки".

Порой слова Магона звучат как проповедь Руссо, как его призыв вернуться к чистой, естественной жизни. "Если ты купил имение, — писал Магон, — продай свой городской дом, чтобы не вводить себя в искушение и не почитать городских богов больше, чем сельских. Кому хорошо живется в городе, тому не нужно имение". Возможно, Магон был не только блистательным агрономом, поучавшим своих современников растить пшеницу и миндаль, но еще и неисправимым мечтателем, призывавшим читателей бежать от цивилизации ради прелести жизни в диком сельском краю.

В сочинении Магона уделено место и тому, как обращаться с рабами. Он советовал вести себя с ними как можно мягче и предпочитать слово бичу. Ведь одними наказаниями можно только ожесточить раба. Наоборот, отличившимся рабам позволялось завести семью; для них отводился участок земли или мастерская; им выделялась часть стада. Некоторые рабы могли когда-нибудь стать управителями имения, а разбогатевшие рабы — выкупить себя.

ТЕМНОЕ НАЧАЛО НАЧАЛ

Век девятнадцатый — век "конгрессов, банков, федераций, застольных спичей, красных слов", — содрогнулся, узнав богов Карфагена. Казалось, они сулили не потустороннюю жизнь, а скорую, жестокую смерть. С их идолов капала кровь; они пропахли обгорелым мясом людей. Приговор историков был суров. "Карфагенская религия отличалась вообще мрачным характером и не могла иметь нравственного влияния на народ, остававшийся жестоким, корыстолюбивым, недоверчивым и не внушающим доверия", — писал русский историк Б. А. Тураев. Двадцатый век ("Еще бездомней, еще страшнее жизни мгла…") мог бы стерпеться с этими богами. Из утонченной культуры fin de siecle ("конца века") человек был насильно выброшен в мир звериной дикости. В век массовых казней мрачная мудрость карфагенян стала понятнее людям. Ведь в пунической религии, писала Т. П. Каптерева, "темное начало первобытной магии сочеталось с изощренной жестокостью дряхлеющей цивилизации".

Карфагеняне почитали богов Финикии, но далеко не всех. Они более ревностно поклонялись старым финикийским богам, нежели их соплеменники, оставшиеся на родине. Здесь, в Карфагене, сохранялись некоторые древние обычаи, давно отжившие в Финикии. Немецкий историк Георг Херм даже сравнил финикийцев, поселившихся в Карфагене, с квакерами, покинувшими Англию, чтобы жить по своим религиозным обычаям на новой земле — в Северной Америке.

Сами имена знатных карфагенян проникнуты религиозным мироощущением. В сообщениях античных авторов нам вновь и вновь встречаются те же имена: Ганнибал ("Милостив ко мне Баал). Гасдрубал ("Баал помогает"), Гамилькар ("Покровительствуемый Мелькартом"), Ганнон ("Милостив"), Батбаал ("Дочь Баала"). Вера в помощь богов, их заступничество не оставляла карфагенян на протяжении всей их жизни.

Нам известен ряд богов, которым поклонялись в Карфагене. "На богов смотрели как на жестоких господ, которых можно умилостивить мольбами или подкупить подарками", — писал Флобер. Им жертвовали муку, молоко, мясо, масло; приносили в жертву животных, а иногда и людей. Их храмы располагались у моря, неподалеку от гаваней.

Главных богов было двое: Баал-Хаммон и Таннит (Тиннит), "украшение Баала". Баал-Хаммон — типичное солнечное божество, "владыка жара"; его отождествляли с египетским Амоном или древнейшим богом Финикии — Эломом и почитали в виде бегила — священного столба, имевшего коническую форму. Единственным украшением стел, воздвигнутых в честь Баал-Хаммона, был вплоть до V века лишь солнечный диск. Римляне именовали этого бога Сатурном. Храмы, посвященные ему, имелись в Карфагене, Тугге, Константине. Во всех этих храмах приносили в жертву детей.

Баал-Хаммона изображали в виде могучего бородатого старца, сидящего на троне. Он был облачен в длинную, ниспадающую складками одежду. На голове его возвышалась коническая тиара. Одной рукой он благословлял людей, в другой держал посох. Часто он сжимал в левой руке колосья, ведь его считали покровителем земледелия. Рядом с головой виднелся диск — своего рода "нимб", знак солнечного божества.

Днем Баал-Хаммон пребывал на небе, а ночью возвращался с запада на восток через царство мертвых, куда души умерших попадали на кораблях или верхом на дельфинах. По верованиям карфагенян, существующий мир простирался между двумя соединявшимися океанами, небесным и подземным; по ним плыл корабль Баал-Хаммона. Сам он был наделен триединой сущностью: владел небом, землей и потусторонним миром.

Исследователи отмечают поразительную схожесть Баал-Хаммона с библейским Йахве. Кстати, в глубокой древности Иахве тоже требовал приносить ему в жертву перворожденных детей. Следы забытого ритуала сохранила Библия. Так, поучая Моисея, Бог возглашает не только известные всем заповеди, но и такой закон: "Отдавай Мне первенца из сынов твоих" (Исход, 22:29).

Таннит вобрала в себя черты богинь-матерей местного ливийского населения, чем и объясняется ее необычайная популярность, отмечают историки. Таннит стала богиней-Матерью Карфагена, госпожой и покровительницей города. Она властвовала над небесами и светилами, посылала благодатный дождь, дарила земле — плодородие, людям — жизнь и охраняла покой мертвых.

Со временем Таннит превзошла по популярности Баал-Хаммона. Ее почитали не только в Карфагене, но и в его колониях, разбросанных по Средиземноморью. Так, при раскопках в Эбесе обнаружили около 600 фигурок, изображавших богиню. Ее представляли то с голубем в руке, то — наподобие египетской Исиды — в мантии и с крыльями за плечами; то она походила на греческую богиню плодородия Деметру, то — на древнейших критских богинь. Ее атрибутами были колосья и плод граната — символ плодородия. Культ Таннит сохранялся в Карфагене даже в эпоху римского владычества.

На многочисленных стелах, посвященных Таннит, ее символизировал диск Венеры в сочетании с лунным полумесяцем, поскольку она считалась лунной богиней. Эти стелы найдены между морем и современной железнодорожной станцией Картаж-Дермеш — там, где когда-то располагался храм Таннит. Надписи на стелах однообразные; они обычно оканчиваются фразой: "Ты слышишь, благослови его".

Т. П. Каптерева отмечает: "Как форма культового искусства стелы глубоко внедрились в североафриканскую среду, где издавна существовало поклонение священным камням. Не будет преувеличением сказать, что вотивные стелы на долгие столетия стали главным видом искусства в Африке". Для нас стелы являются самым многочисленным памятником пунической эпохи.

Облик стел менялся со временем. Под влиянием греческого искусства появляются стелы, увенчанные треугольным фронтоном. Иногда стелы выглядят с лицевой стороны как храм с колоннами. В нише изображается во весь рост сам покойный. Верхняя часть некоторых стел напоминает человеческую фигуру, однако облик ее передан очень приблизительно: лицо лишено всякого выражения, из общей массы камня выделяются лишь руки. Человек кажется "безвозрастным"; он изображен предельно обобщенно, без признаков возраста.

Французские исследователи Жильбер-Шарль Пикар и Колетт Пикар отмечали, что для карфагенского искусства характерны "большая строгость и сухость". Чувствуется влияние искусства Египта, Месопотамии и Сирии. Здесь сохраняются архаические черты, исчезающие или даже исчезнувшие на Востоке.

В основании стел изображены жертвенные животные: бараны, ягнята, птицы, быки. Встречаются также изображения жрецов, совершающих службу над алтарем.

Стелы устанавливали на карфагенской земле и в эпоху римского владычества. Большая коллекция стел имеется в музее Бардо.

Многие стелы украшены так называемым "знаком Таннит", встречающимся и в Финикии, — равнобедренным треугольником, на вершине которого покоятся горизонтальная линия и диск. Иногда этот знак сочетается с изображениями лотосов, пальм, колонн. Смысл "знака Таннит" непонятен. По мнению одних исследователей, это схематическое изображение женского тела. По мнению других, треугольник и диск символизируют пару Баал-Хаммон и Таннит. Третьи истолковывают его следующим образом: треугольник обозначает священный бетил; диск — солярный знак; черта между ними — это грань, отделяющая землю от неба. Сама абстрактная фигура постепенно приобрела антропоморфные черты, "очеловечилась", стала эмблемой Карфагена. Ее штамповали на керамике, выкладывали с помощью мозаичных камешков, ее форму придавали амулетам и украшениям.

Главными божествами Тира — родины предков карфагенян — считались Мелькарт ("Царь города") и Эшмун, бог-врачеватель, умирающий и воскресающий бог, хозяин жизни и смерти. Они пользовались уважением и в Карфагене.

Храм, посвященный Эшмуну, располагался на вершине Бирсы. Возможно, первый храм Эшмуна возвела в Карфагене сама Элисса.

Существовал в Карфагене и храм Мелькарта. Этот бог-покровитель Тира считался защитником всех, кто покинул родину и переселился в далекий край; он стал владыкой всех карфагенских колоний. Так, мореплаватель Ганнон, высадившись на берегу Африки, основал храм Мелькарта.

Уважением в Карфагене пользовался и Решеф, которому на земле Финикии поклонялись еще во II тысячелетии до нашей эры. Имя Решеф означает "пламя", "искра"; его атрибут — лук, что позволяло грекам отождествить его с Аполлоном. На самом деле, Решеф был, по-видимому, карфагенским богом бури и небесного света и, скорее, напоминал греческого Зевса.

Карфагенские купцы рано познакомились с греческими, этрусскими и римскими богами и стали отождествлять их со своими родными богами, например, Таннит — с римской богиней плодородия Церерой или римской Юноной. Двойником Эшмуна стал бог врачевания Асклепий, а Мелькарта — Аполлон или Геракл.

В 396 году до нашей эры в карфагенский пантеон были введены греческие богини плодородия Деметра и Кора, а за стенами Бирсы построены их храмы. По словам Диодора, карфагеняне проявили почтительность к чужим богам, чтобы отвратить их гнев за то, что разрушили их святилише в пригороде Сиракуз. Вспыхнувшая тогда эпидемия образумила святотатцев. Враги чужих богов принялись истово им молиться. Жрецами их храмов стали наиболее знатные граждане Карфагена, а также жившие в городе греки. По мнению историков, эта религиозная реформа была направлена против Магонидов, терпевших неудачи в войне на Сицилии. Отныне потомки Магона никогда не будут допущены к власти.

Позднее в Карфагене стали распространяться культы Диониса и Афродиты — ее считали покровительницей мореходов. Пунийцы почитали также богов Египта — Осириса, Исиду, Гора, Анубиса и особенно бородатого карлика Беса; их изображения были очень популярны в Карфагене.

Образ карфагенских богов сохранили терракотовые статуэтки и монеты. Однако не обнаружено ни одной крупной статуи, хотя в IV–III веках до нашей эры пунические храмы были украшены статуями божеств.

В местечке Тиниссут на мысе Бон найдены образцы новопунической скульптуры, созданной уже после падения Карфагена, но сохранившей традиции карфагенской культуры. Лучше всего сохранились три статуи, когда-то украшавшие местное святилище; теперь их могут увидеть посетители музея Бардо. Вот Баал-Хаммон, сидящий на троне; его руки опираются на сфинксов, а голову украшает причудливая тиара из перьев. Вот круглолицая, улыбающаяся богиня кормит грудью младенца. А вот самая необычная статуя — богиня с львиной головой. Ее глаза расширены; круглые ноздри раздуты; пасть напряженно сжата; на лбу грозно набухли складки. Мощная грива, как у египетской богини Сохмет, обрамляет ее голову и шею. На римских монетах иногда можно увидеть изображение этой странной — леонокефальной — богини, которую римляне считали "гением Африки". Вероятно, обе статуи являются изображениями богини Таннит.

Облик карфагенских храмов известен нам весьма смутно. По преданию, внутри храмов стояли колонны из золота и изумруда. У дверей лежали ручные змеи, охранявшие божеств. В самих храмах можно было встретить изображения змеи, свернувшейся в круг и пожирающей собственный хвост. Возможно, отмечает российский историк А. И. Немировский, это был тот самый Мировой змей, которого древние евреи называли Левиафаном. В любом случае рисунки символизировали суть мира, вечно возвращающегося к самому себе. Ведь, по верованиям карфагенян, космос не имел ни начала, ни конца. Космос был замкнут.

Иерархия служителей храмов строго регламентировалась. Во главе крупного храма пребывал настоятель с двумя заместителями. В их подчинении находились различные служители, в том числе казначеи, гадатели, музыканты, писцы и цирюльники. В обязанности последних входило, например, бритье головы человека, соблюдающего траур. При храмах также находились священные проститутки — женщины и юноши. Это была обычная практика для финикийских святилищ. При храме жили и рабы. Они занимали более высокое положение, чем частные и государственные рабы.

Настоятели храмов были людьми очень уважаемыми; они принадлежали к высшей пунической знати; среди них были дети сенаторов и суффетов. Нередко должность настоятеля передавалась по наследству, от отца к сыну, поскольку жрецы могли обзаводиться семьей. Судя по сохранившимся надписям, жрецы женились на жрицах.

Впрочем, в политической жизни города жрецы не играли особой роли, хотя им не возбранялось занимать светские должности. Однако правили городом не они. В Карфагене уже тогда было "разделение властей". Жрецы пользовались в городе большим уважением и обладали значительными привилегиями. За исполнение обряда верующие платили им. Часть жертвенных животных и плодов оставалась в распоряжении жрецов.

Служители бога носили длинные льняные одеяния, а также колпаки. Волосы скрепляли полоской из драгоценного металла или сбривали.

По мнению Жильбера-Шарля Пикара, жрецы были хранителями финикийских традиций и культурных богатств; именно они так долго помогали сохранять финикийские обычаи и язык в Северной Африке. Плутарх сообщал, что в карфагенских храмах хранились "священные писания", доступные только жрецам. Во время штурма Карфагена эти писания, — очевидно, богословские трактаты и мифологические поэмы, — погибли.

В МЕДНЫХ РУКАХ БОГА

Около храма Таннит в 1921–1949 годах было раскопано кладбище (тофет), где хоронили останки детей, а иногда и взрослых, сожженных в угоду божеству. Чаще всего в жертву приносили детей из знатных семейств (в основном грудных младенцев); это был долг тех, кто возглавлял город, — пожертвовать самым дорогим, чтобы боги смилостивились к народу. Уберечь своего ребенка не мог никто из выдающихся политиков и военачальников.

Жертву сжигали на костре. Сохранился также рассказ Диодора о том, как детей, выбранных для жертвы, подводили к колоссальной статуе Кроноса (очевидно, Баал-Хаммона. — А.В.), клали на ее медные руки, и по ним дети соскальзывали вниз, в огонь. "Едва очутившись на краю отверстия, жертвы исчезали, как капли воды на раскаленном металле, и белый дым поднимался среди багрового пламени" — так описывал казнь, совершаемую во славу божества, Гюстав Флобер. Во время жертвоприношения запрещалось плакать. Считалось, что любая слезинка, любой вздох умаляют ценность жертвы. Глядя на смерть детей, их родители должны были радоваться, облачившись в яркие, нарядные одежды. Так требовали боги. "Такими злодеяниями карфагеняне отвратили от себя богов", — писал Юстин.

Человеческие жертвы приносили в те дни, когда народу грозила опасность. Смерть ребенка защищала от гибели его отца. Так, вместо того, чтобы жертвовать царем, приносили в жертву его сына. Жертвоприношение преследовало двойную цель: жертвующий очищал себя от грехов и заключал союз с богом.

Останки жертв хоронили на особом кладбище — тофете. Карфагенский тофет располагался на морском берегу (видимо, там, где высадились первые колонисты) и представлял собой огороженный двор с небольшой часовенкой площадью всего в один квадратный метр. Останки сожженных детей хоронили в урнах на этом дворе; над урнами ставили стелы. По оценке историков, за всю историю Карфагена здесь было сожжено около 50 тысяч детей.

В древнейшем слое тофета, датируемом VIII — началом VII века до нашей эры, обнаружены небольшие красные урны с черным линейным рисунком (их высота составляла в среднем 25 сантиметров). Урны помещали в выемках, выдолбленных в материковой скале (этот слой располагался прямо на скальном основании). По предположению Жильбера-Шарля Пикара, тофет был обустроен там, где принесла себя в жертву царица Элисса. Иногда рядом с урнами оставляли статуэтки. Когда участок с урнами заполнялся, его засыпали песком и глиной, а сверху помещали новый ряд погребальных урн.

Второй слой тофета датируется, судя по керамике, VII веком. Урн в нем в четыре-пять раз больше; они проще и грубее. Над ними установлены известняковые стелы. Иногда несколько урн лежат под одной стелой. Обычно на стелах нет надписей, хотя порой встречаются посвящения. Например, на одной из стел перечислены 17 поколений жрецов Таннит.

Во второй половине V века облик тофета меняется. В это время, по предположению Жильбера-Шарля Пикара, связь Карфагена с городом-основателем, Тиром, окончательно ослабла, и знаменует это перемена в религиозных верованиях: восточная Астарта уступила место африканской Таннит. Тофет, посвященный Баал-Хаммону, превращается в "Святилище Таннит". Появляются тонкие стелы с гладкой поверхностью, украшенные "знаком Таннит" или посвятительной надписью, в которой указано имя посвящающего, его генеалогия, профессия, а также профессии его предков.

В пору расцвета Карфагена человеческие жертвоприношения были редки. Вместо детей обычно сжигали животных (например, ягнят) или выкидыши. Лишь когда городу грозили бедствия, карфагеняне, боясь торговаться с богом, отдавали ему самое дорогое, что у них было. Так, в 310 году до нашей эры, когда к стенам Карфагена подошел сицилийский вождь Агафокл, по словам Диодора, было сожжено около пятисот детей, в том числе 200 детей из знатных семейств и 300 принесенных в жертву добровольно.

Тофеты существовали во всех пунических городах. Они располагались обычно возле городских стен. Тофет в Карфагене использовался вплоть до падения города. Верхний слой его сильно поврежден. Сохранившиеся здесь стелы в основном разбиты; другие стелы, очевидно, использованы в качестве строительного камня.

Анализируя эту мрачную традицию, историки отмечают, что у пунийцев было очень развито религиозное чувство и принесение в жертву первенца вполне доказывает их веру По словам Мадлен Ур-Мьедан, "христианская церковь Африки очень быстро пустила корни в Карфагене и других древних пунических поселениях, очевидно благодаря каким-то семенам, уже зароненным в пуническую религию". Недаром территория распространения христианства в Африке во II веке нашей эры примерно соответствует области пунических поселений.

…Для греков карфагенская религия была чрезвычайно мрачна. Их отвращение пережило тысячелетия и передалось нам. Религия римлян, заклятых врагов карфагенян, была в этом отношении ближе к пуническим верованиям. Римляне тоже не гнушались приносить людей в жертву. Так, после разгрома при Каннах римляне принесли в жертву двух греков и двух кельтов, закопав их живыми на Форуме.

ЖИЗНЬ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЖИЗНИ

Карфагеняне верили в то, что будут жить после смерти. В могилы близких они непременно ставили светильники, а также сосуды с пищей и водой, полагая, что усопшие будут нуждаться в этих дарах после смерти. Даже в урнах с прахом жертв из святилища Таннит часто находили амулеты и мелкие ювелирные изделия, а иногда небольшие светильники или горшки. Рядом с урнами попадались сосуды для питья и другие предметы.

По предположению Мамеда Фантара, карфагеняне верили, скорее, не в загробную жизнь, а в реинкарнацию, связанную с выполнением определенных условий. По другому мнению, дары, положенные в могилу, предназначались "растительной" душе человека, остающейся после смерти в земле; другая душа человека — "духовная" — отправлялась на небеса, в царство богов. В прочем, по имеющимся находкам трудно составить единое, непротиворечивое мнение.

Наглядное представление о традициях карфагенских захоронений дают раскопки некрополя в Эбесе. Он обустроен в V веке до нашей эры. Вот как описывает этот некрополь А. Гарсиа и Бельидо.

Могилы находились на склоне холма. Они имели форму неправильного четырехугольника со сторонами от 3 до 4 метров. Имелись и коллективные захоронения. Большинство погребений располагалось на глубине 2–3 метров. Саркофаги были простыми, каменными, без каких-либо украшений. В захоронениях, разграбленных еще в Средние века, обнаружены предметы, не заинтересовавшие грабителей: керамика, серьги, амулеты, маски, обломки страусовых яиц и терракотовые статуэтки богов и богинь. Последние когда-то были покрыты листами золота и украшены драгоценностями, которые стали добычей грабителей.

Статуэтки и амулеты защищали покойного от враждебных ему сил. Амулеты имели форму сердца, язычка, диска. Большинство терракот — это женские фигуры, обнаженные или одетые, изображенные по грудь или во весь рост. Часто женщины держат в руках голубку. Встречаются, хоть и намного реже, мужские. Среди них также есть одетые и обнаженные.

Любопытно, что мастера демонстрируют полное пренебрежение к человеческому телу, его пропорциям и формам: например, голова одной из статуэток занимает почти треть всей высоты. Впрочем, лица переданы достаточно точно. Как заметил Ю. Б. Циркин, "в этом чувствуется влияние греков или по крайней мере знакомство с их произведениями". Более условно выполнено туловище. Формы одетых фигурок практически не угадываются под одеждой — карфагеняне обычно носили длинную, широкую тунику, не подпоясывая ее, — зато очень четко воспроизведены украшения.

Терракотовые статуэтки, найденные в самом Карфагене, часто напоминают работы египетских или греческих мастеров. Многие из них изображают богов или богинь; они стоят или восседают на троне. Есть также статуэтки жрецов и жриц, облаченных в длинные, широкие одежды и молитвенно сложивших руки.

Столовая посуда, светильники, украшения и оружие тоже являлись необходимыми атрибутами того, кто отправился в загробный мир. Некоторые сосуды передают форму человеческого лица или тела. А. Гарсиа и Бельидо приводит пример кувшина, который представляет собой почти шаровидную человеческую голову. Уши и волосы переданы довольно условно, зато рельефно выделяются другие части лица: прямой, вертикальный нос, горизонтальная полоска рта, глаза с круглыми зрачками. Другой испанский археолог, М. Аструк, описывает вазы, изображающие животных, например оленя.

Страусовые яйца служили сосудами. Иногда в них лишь высверливали небольшие отверстия. Чаще отрезали верхнюю часть яйца — от одной до двух третей, и получалась необычная ваза, которую покрывали росписью. Основные мотивы росписи — геометрические или растительные узоры, в том числе цветы лотоса, пальметты и розетки. Очень часто изображался такой магический символ, как "широко открытые глаза". Стоит отметить, что традиция использования страусовых яиц в качестве погребальных сосудов известна еще в додинастическом Египте.

Огромное количество предметов было найдено при раскопках карфагенских некрополей VII–II веков до нашей эры: саркофаги, статуэтки, терракотовые маски, амулеты, ювелирные украшения, сосуды, глиняные светильники. Обнаружено много металлических предметов: секиры, молотки, ножи, булавки, лопатки, круглые зеркала из бронзы, а также священные бритвы-топорики.

Эти "бритвы" представляют собой широкие бронзовые лезвия, которым придана форма топорика; они восходят к египетским прототипам. Самые ранние из них относятся ко второй половине VII века до нашей эры. На них нет никакого орнамента, кроме пунктирного узора, и то он встречается не всегда. Начиная с V века эти топорики покрывают тонкими чеканными рисунками; на них изображены люди, птицы, ритуальные сцены. Ручкой служит голова птицы с изогнутым клювом. С IV века до нашей эры на топориках появляются изображения Гермеса, Геракла, Диониса, Сциллы; они напоминают рисунки на греческих вазах. Топорики достигают 10–20 сантиметров в длину.

В карфагенских некрополях встречаются также многочисленные безделушки: стеклянные флакончики, пузырьки для благовоний, раковины для румян, коробочки, магические таблички. Как признавался Дональд Харден, "почти все пунические предметы в наших музеях найдены в погребениях, и, если бы не гробницы, мы знали бы намного меньше о керамике и других предметах, которыми карфагеняне пользовались в повседневной жизни".

Особенно интересны погребальные маски, изготовленные из обожженной глины, — наиболее самобытное произведение пунической керамики. Эти маски датированы в основном VII–VI веками до нашей эры. Большие коллекции их можно увидеть в Тунисе, в музее Бардо, а также в Национальном археологическом музее.

Глиняные маски изображают мужские и женские лица; некоторые из них спокойны и доброжелательны; другие строят отвратительные гримасы. Часть масок имеют сквозные отверстия для рта и глаз.

Вот человек с маленьким, сжатым ртом и близко посаженными глазами; в его носу виднеется металлическое кольцо (знатные карфагеняне имели привычку носить кольцо в носу). Вот морщинистый старик с оттопыренными ушами. Вот "негроидная" маска: выступающие скулы, широкий, перебитый нос, широко расставленные глаза. Вот узкое, оскаленное лицо; лоб и щеки разрисованы татуировкой в виде нескольких параллельных полос; прищуренные глаза смотрят с сарказмом. Как признавалась Мадлен Ур-Мьедан, на эти маски "часто нельзя смотреть без содрогания". По мнению историков, эти гротескные маски как будто стремятся "рассмешить" властителей загробного мира, смилостивить их или же отогнать злых духов. У всех масок есть глухое отверстие на обратной стороне, позволяющее повесить их на стену или дверь гробницы. Подобные маски находят также в Финикии и Палестине. Дональд Харден отмечал, что эти маски "более других напоминают африканские племенные маски". Часто они украшены татуировками. Возможно, маски использовали также в ритуальных плясках во время жертвоприношений.

Археологи встречают множество масок-амулетов высотой всего несколько сантиметров. Их изготавливали в IV–III веках до нашей эры из разноцветного стекла. Иногда из подобных амулетов составлялись ожерелья. На кремовых или ярко-оранжевых масках выделялись своей выразительностью большие черные глаза. Согласно древним поверьям, такие глаза могут зачаровывать силой своего взгляда.

В Национальном археологическом музее Туниса можно увидеть и мраморные антропоидные саркофаги IV–III веков до нашей эры. Они представляют собой "ящики" с плоской крышкой, на которой помещена статуя, изображающая человека в полный рост (в Средние века подобные изваяния получат распространение в Западной Европе). Эти статуи выполнены по всем канонам классического греческого искусства.

Любопытна история их открытия. Уже в середине XIX века антропоидные саркофаги были обнаружены в окрестности древнего финикийского города Сидона. В 1902 году на территории Карфагена, у холма святой Моники, под руководством французского археолога Альфреда Делаттра начались раскопки большого некрополя. Он представлял собой ряд колодцев глубиной до 20 метров, которые вели в боковые подземные склепы.

Место, где пребывал мертвый, походило на настоящий подземный дом. Тело заворачивали в саван и укладывали прямо на скамье, или в углублении, вырытом внутри погребальной комнаты, или в гробу, выкрашенном в красный цвет. Бедных людей хоронили в деревянных саркофагах, но в Карфагене они не сохранились. До нас дошли только отдельные металлические фрагменты этих саркофагов. Наиболее уважаемых людей хоронили в саркофагах из мрамора или камня. Именно такое захоронение и отыскал Альфред Делаттр. В древности могилы не отмечали надгробными памятниками из страха перед грабителями. Позднее, под влиянием греков, появились надгробия.

Четвертого ноября 1902 года Делаттр обнаружил большой саркофаг из белого мрамора. На его крышке покоилась мужская фигура. Изваяние мастерски передавало человеческие черты. Рослый, бородатый муж, одетый в просторную тунику, скрывавшую все его тело до ног, задумчиво застыл с чашей в руке. Черные зрачки широко открытых глаз необычайно оживляли его лицо, окаймленное волнистыми локонами волос. Правая рука была поднята в благословляющем жесте, а в левой он держал курительницу. Работа скульптора выдавала его знакомство с греческим искусством, например, с произведениями Фидия, и в то же время ему (или его заказчику) был присущ, как отметили исследователи, "пунический образ мышления".

Внутри саркофага покоился скелет; на его безымянном пальце сохранилось кольцо с золотой печаткой; рядом с черепом лежали три золотые серьги. Саркофаг извлекли из-под земли и доставили в Лувр. Сейчас в Тунисе можно увидеть его муляж.

Находки убедили Делаттра в том, что здесь, в районе холма святой Моники, в IV веке до нашей эры хоронили вельмож и верховных жрецов. Однако находка, сделанная 25 ноября, превзошла все ожидания. На дне раскопанного колодца покоились два антропоидных саркофага; на одном возлежала мужская фигура, на другом — женская. Первая напоминала найденную прежде статую, а вот облик женщины поразил исследователей. Перед ними в призрачном мерцании свечей лежала молодая цветущая матрона с обнаженными руками. Ее округлое, тонкое лицо было спокойно. Лоб был украшен греческой диадемой; в ушах виднелись золотые серьги-подвески. В правой руке она держала голубя (символ Таннит), в левой — чашу. Розовая туника гибко облегала ее тело. Пропорции фигуры точно соответствовали греческому понятию красоты. Посетители Национального археологического музея Туниса могут и теперь полюбоваться этим саркофагом.

До сих пор продолжаются споры о том, кого изображает это изваяние. Альфред Делаттр считал, что это — портрет жрицы, похороненной здесь. Другие, — например, Жильбер-Шарль Пикар, — полагали, что перед нами скульптура пунической богини, возможно, Таннит. Косвенно их правоту подтверждают антропологи, исследовавшие скелет, погребенный внутри саркофага. Это был скелет очень пожилой женщины негроидного типа с крупным широким носом. Многие склонны также считать это изваяние портретом обожествленной карфагенской жрицы, ее идеализированным изображением.

По всей видимости, саркофаги были изготовлены греческими мастерами. Возможно, их привезли из Сицилии, ведь белый мрамор с зеленоватыми прожилками добывают именно там. Некоторые исследователи считают, что саркофаг выполнен в этрусской традиции. Известно, что этруски любили изготавливать саркофаги, на крышках которых изображались фигуры людей, полулежащих во время загробной трапезы.

В каком-то смысле эти антропоидные саркофаги представляют собой исключение. Ведь в IV веке до нашей эры качество предметов, находимых в карфагенских погребениях, заметно ухудшается. В ювелирных изделиях понизился состав золота; появилось много предметов из бронзы, свинца, железа. "Печать какой-то странной небрежности, обветшалости, бедности лежит на предметах погребального культа позднего времени", — писала Т. П. Каптерева. В это же время в Карфагене под влиянием греческих традиций широко распространяется кремация трупов. Очевидно, изменились сами представления пунийцев о загробном мире. Люди практичные, они усомнились в необходимости наделять покойных предметами из драгоценных металлов и камней. Живые уже не считали нужным много тратить на мертвых. Стефан Гзель говорил о "безучастии" карфагенян к памяти усопших.

КОГДА КОНЧАЕТСЯ ОДНА ИСТОРИЯ И НАЧИНАЕТСЯ ДРУГАЯ

ХЛЕБ И ЗРЕЛИЩА КОЛОНИИ АВГУСТА

Чужую землю делили. "Одну ее часть, — писал Страбон, — именно подвластную карфагенянам, римляне обратили в провинцию", шестую заморскую провинцию — Africa proconsularis; владыкой другой части сделали союзного им царя нумидийцев. Города Утика, Малый Лептис, Хадрумет, Ахулла, Тапс, Узалис и Тевдалис получили статус союзных городов и пользовались автономией. Они не платили налогов и лишь во время войны обязаны были поставлять в армию солдат.

Территория Карфагена пустовала недолго. В 122 году до нашей эры римский сенат по предложению известного реформатора Гая Гракха решил восстановить город и населить его римлянами. В то время в Риме царили нищета и голод, а ведь обширные пустующие земли могли прокормить тысячи людей. Власти Рима давно мечтали избавиться от толп недовольных бедняков. На новое место поселения прибыло шесть тысяч человек. Однако, когда колонисты, не считаясь с прежними запретами, разметили наделы на территории Карфагена, расставив здесь столбы, начались, по рассказу Аппиана, чудеса: "Волки вытащили и засыпали все эти пограничные знаки". В сенате распространился слух, что боги прогневались на колонистов. Тогда решено было удалиться с проклятого места. Гракх вернулся в Италию и вскоре погиб в беспорядках, начатых его сторонниками.

Впоследствии африканские владения Карфагена, захваченные Римом, стали ареной гражданской войны, разыгравшейся между сторонниками Цезаря и Помпея. Зимой 48/47 годов до нашей эры в Утику бежал один из противников Цезаря — Катон Младший. Где чуял беду его прадед, нашел смерть потомок. После поражения при Тапсе он бросился на собственный меч. Города на восточном побережье Туниса, враждебные Цезарю, были заселены ветеранами его армии. Некоторые выбрали для поселения окрестности Карфагена.

Император Август, привыкший побеждать людей, бросил вызов богам, поправ старинное проклятие. Он вновь построил город на проклятом месте. Новому городу дали имя Колония Юлия Августа. По словам Аппиана, здесь поселилось не более трех тысяч римлян. Остальное население города составили окрестные жители.

Так, по воле римлян, возродился Карфаген. В годы правления Августа этот город стал центром провинции Африка, а со временем и главным городом Римской Африки, ее административным, торговым и культурным центром. "В настоящее время он опять процветает, как и любой другой город в Ливии", — сообщал Страбон.

Восстанавливая город, римляне следовали своим принципам зодчества. Римские строители провели обширные земляные работы, чтобы выровнять территорию Карфагена, создать площади для регулярной застройки. Однако окраинные, северо-западные кварталы, населенные беднотой, выглядели весьма хаотично.

Центром нового города вновь стала Бирса. Теперь ее покрыла сеть улиц, пересекавшихся под прямым углом. На холмах Бирсы и Мегары выросли римские храмы. Возводились крупные гидротехнические сооружения — водопроводы и оросительные системы. Около 202 года нашей эры появились театр и концертный зал (одеон), сооруженные на северо-востоке города, в стороне от здания цирка. Был построен амфитеатр, рассчитанный на 50 тысяч зрителей.

По словам римского писателя II века нашей эры, автора романа "Золотой осел", Апулея, жившего в Карфагене, в городе "было много пышных сооружений и домов, украшенных подобно храмам". В честь самого Апулея в Карфагене еще при жизни установили статую. Жители города почитали и римских императоров.

В честь Августа в 14 году нашей эры был сооружен мраморный памятник. Украсившие его рельефы изображали Аполлона у дельфийского треножника, Минерву с трофеем, Энея, покидающего Трою, жертвоприношение Августа. Позднее в Карфагене будет воздвигнут величественный монумент в честь победы Марка Аврелия над парфянами. От него сохранились несколько фрагментов, в том числе два трехметровых рельефа, изображающих Победу; теперь их можно увидеть в Национальном археологическом музее Туниса.

Новый римский город был в основном населен африканцами, которые говорили на пуническом языке и поклонялись старым пуническим богам: Баал-Хаммону, Таннит, Эшмуну и Мелькарту, получившим римские имена. "Государство может погибнуть, может быть погублено, но народ продолжает жить" — эти слова, сказанные после Второй мировой войны немецким политиком Теодором Хейсом, вполне можно отнести и к судьбе пунийцев.

Римские храмы в Карфагене снова стали обителью прежних богов. Вот что писал французский историк Ж. Тутен в книге "Римские города Туниса": "Внешний вид святилищ понемногу менялся под влиянием греко-римской цивилизации и архитектуры; восточные символы были заменены на стенах человеческими фигурами, типами, заимствованными почти целиком из греческого и эллинистического искусства. Но божества, в честь которых праздновались эти культовые церемонии, остались прежними". Всесильный Баал-Хаммон воскрес в образе Сатурна, а Эшмун — в образе Эскулапа. По словам Апулея, Эскулап охранял Карфаген. В римскую эпоху храм Эскулапа располагался, по-видимому, на месте разрушенного в последнюю Пуническую войну храма Эшмуна. При раскопках здесь обнаружены фрагменты колонн, плитки и сосуд, посвященный Эскулапу.

Таннит получила имя Целесты, "Небесной богини", и превратилась в царицу богов Юнону. Вот как описывает храм Целесты в Тугге, созданный по карфагенскому образцу; советский искусствовед С. А. Кауфман: "Он поднят на высокий подий с монументальными ступенями спереди. Храм выступает на фоне полукольцевой стены, вдоль которой проходила концентрическая колоннада: ее полукольцевое начертание объясняют иногда стремлением повторить символ Таннит — полумесяц".

Превратившись в Целесту, Таннит не растеряла своих поклонников и даже приобрела множество новых среди римлян. Уроженец Африки, Августин Блаженный, описывал праздник, проводимый в честь Целесты. По его словам, в такие дни устраивали театральные представления — "постыднейшие игры", которые сопровождались непристойными жестами. Храм Целесты оставался последним прибежищем язычников и был уничтожен лишь в 421 году нашей эры.

После опустошительных войн — пунических и гражданских — Африка при римских императорах возродилась. Ее плодородные долины были усеяны множеством городов, в которых проживало по 5–10 тысяч человек. Целая система укреплений — лимесы и военные гарнизоны — защищали страну от набегов диких племен. В городах вновь расцвели искусства и наука.

В Африке появилось много мелких и средних рабовладельческих вилл и небольших крестьянских хозяйств. Здесь выращивали первосортную пшеницу и изготавливали оливковое масло прекрасного качества. В то же время при императоре Нероне половина римской провинции Африка была поделена между шестью крупными латифундистами. Богатые землевладельцы строили роскошные виллы, украшая их мозаиками: сценами пахоты и посева, приготовления виноградного сока, рыбной ловли и охоты. На мозаиках можно увидеть роскошные усадьбы с трехэтажными башнями и большими садами, виноградники, птичники и хозяйственные дворы.

Африканские богачи старались селиться в городах. Их земли возделывались рабами и нумидийцами; последним пришлось перейти к оседлому образу жизни, поскольку римляне, расширив область пахоты, лишили их пастбищ. За полевыми работами следил управитель, живший за городом.

Окрестности Карфагена стали житницей Римского государства. Через Карфаген в Рим вывозились продукты африканского континента — хлеб, цитрусовые, оливковое масло, ценные породы деревьев, слоновая кость. Когда император Септимий Север решает успокоить римскую чернь, требующую не только зрелищ, но и хлеба, по его распоряжению в Рим везут излишки хлеба из Египта и оливковое масло из Хадрумета и Лептиса. При Константине Великом Италия уже полностью зависела от хлеба, привозимого из северной Африки.

Зрелищами Рим тоже был обязан своим африканским провинциям. На землях бывшей Карфагенской державы отлавливали диких зверей, с которыми приходилось сражаться гладиаторам. В Рим вывозили также слонов, слоновую кость и цветной нумидийский мрамор (его добывали близ современной алжиро-тунисской границы).

Северную Африку покрыла сеть дорог. Два крупнейших города Африки — Карфаген и Большой Лептис — связала дорога длиной в 800 с лишним километров. Она пролегала по африканским пустыням и непроходимым ущельям.

Во II веке нашей эры император Адриан дважды побывал в Карфагене. По его распоряжению здесь были возведены великолепные термы и перестроен акведук. Водопроводы имелись и в других городах Северной Африки. Воду подводили к домам; она питала бассейны и фонтаны. Если же в городе не было акведука, то с водой обращались экономнее; ее старались не лить зря и запасали в цистерны. Отопления не было; в зимние холода жилища обогревались жаровнями; это практикуется по сей день в некоторых тунисских домах. "Античный дом Северной Африки во многом предваряет принципы средневекового жилья в Магрибе", — отмечала С. А. Кауфман. Вообще руины африканских городов заметно отличаются от руин Италии. Древние постройки Туниса сложены в основном из тесаного камня — песчаника, известняка, гранита, — который в изобилии имелся в стране.

Ко времени правления императора Адриана отношение к карфагенянам в Риме разительно изменилось. Если Тит Ливий, обеляя жестокости, совершенные римлянами во время Пунических войн, рисовал их врагов — карфагенян — исключительно в черных тонах, то Вергилий уже с любопытством вглядывался в жизнь Карфагена. Его главный герой, Эней, восхищен африканским городом и его жителями:

Смотрит диковины он, изумленный богатствами царства.

Ловким рукам мастеров и трудам их искусным дивится.

Рассказ о строительстве Карфагена переходит в настоящую оду его основателям:

Всюду работа кипит у тирийцев: стены возводят;

Города строят оплот и катят камни руками

Иль для домов выбирают места, бороздой их обводят.

Дно углубляют в порту, а там основанья театра

Прочные быстро кладут иль из скал высекают огромных

Множество мощных колонн — украшенье будущей сцены.

Уже ко II веку нашей эры на территории бывшей Карфагенской державы стало модным демонстрировать свое пуническое или нумидийское происхождение. В годы правления Септимия Севера, африканца на римском троне, в Римской империи возникает настоящий культ Ганнибала. При Септимии в Африке практически нет города, который не украшался бы новыми зданиями. На римских монетах даже появляется образ Таннит.

Со временем численность жителей Карфагена достигла 200 тысяч человек. В течение трех столетий на землях Карфагена царил императорский мир (Pax Augusta). Жители местных городов стали пользоваться правами римского гражданства.

Официальными языками в городах бывшей Карфагенской державы считались латынь и пунический язык. Для записи пунической речи теперь использовался греческий или латинский алфавит. Однако карфагеняне, говорившие на пуническом языке, называли себя, как и встарь, "хананеями".

С распространением христианства Библия, по-видимому, была переведена на пунический язык. Известно, что великие христианские писатели V века, Иероним и Августин, жившие в Африке, знали этот язык. Еретики Северной Африки — донагисты и циркумцеллионы — распевали псалмы на пуническом языке.

Древние пунические верования пропитали местное христианство. На рубеже I–II веков в Карфагене жил один из крупнейших писателей раннего христианства — Тертуллиан. Блестящее юридическое образование позволило ему истолковать религию как форму правовых отношений между человеком и богом. Однако сам он меньше всего напоминал педантичного юриста; он был самый дикий и решительный фанатик, своим темпераментом походивший на жрецов Баал-Хаммона. Церковь стала для него чем-то вроде подпольной организации, поднявшейся на борьбу с Римом. Он запрещал христианам повиноваться законам и участвовать в публичных обрядах и празднествах. "Завтра мы завоюем весь мир: города, жилища, дворцы, академии, даже армию", — убеждал он своих сторонников. Подобно пунийцам, мучившим себя перед великим жертвоприношением, он распалял себя, обращаясь к гонителям христиан: "Мучайте нас, пытайте нас, осуждайте нас, растопчите нас; ваше зло — залог нашей невинности". Его словам могли бы вторить тысячи призраков — тени людей, погубленных в дни взятия Карфагена.

Христианская община Карфагена была одной из самых многочисленных. Многие верующие проявили чудеса стойкости, защищая свои убеждения. Они предпочитали мученическую смерть отречению. Один из самых известных мучеников — святой Киприан, епископ Карфагена и богослов, умерщвленный в 258 году нашей эры. Его называли "латинским Златоустом". Он был одним из ревностных борцов с "раскольниками" (еретиками), автором трактата "О единстве церкви" и поборником церковной теократии.

Уроженцем Карфагена был и неоплатоник Марциан Капелла, живший в начале V века нашей эры. Он составил энциклопедию "семи свободных искусств" под названием "О браке Филологии и Меркурия", оказавшую огромное влияние на средневековую систему образования. Именно он разделил античные искусства на "тривиум" — грамматику, диалектику и риторику — и "квадривиум" — геометрию, арифметику, астрономию и гармонию (музыкальную теорию). "Античность погибла, но свое лучшее достояние она завещала Средним векам" — такими словами завершает рассказ о карфагенянине Капелле русский философ А. Ф. Лосев.

РИМСКИЕ ДРЕВНОСТИ КАРФАГЕНА

От римского Карфагена сохранилось лишь несколько памятников, обнаруженных во время раскопок. Были найдены руины театра, одеона, цирка, пятиярусного амфитеатра, а также зданий, построенных в римскую эпоху.

Карфагенский амфитеатр напоминал Колизей. Цирк был близок по размерам Большому цирку в Риме. Окружность его составляла более 300 метров. В нем устраивались бега, скачки и состязания колесниц.

В 1945 году под руководством Жильбера-Шарля Пикара была начата расчистка терм Антонина. Это гигантское сооружение, воздвигнутое в 145–162 годах нашей эры, протянулось на сотни метров вдоль берега моря, у подножия холма Борд-Джедид, — в красивейшем месте города. Это были двухэтажные термы с открытым бассейном, соляриями, палестрой, стенами шириной в 4 метра и монументальными воротами. Снаружи здание окружал парк. Термы были украшены колоннами из гранита и мрамора, красивой скульптурой и мозаикой. Фрагменты каменных сводов и колонн можно увидеть и теперь, побывав в Карфагене.

Под рухнувшими сводами терм, образовавшими огромные завалы, удалось обнаружить залы площадью более 300 квадратных метров, а также бассейн. Здесь найдены тысячи мраморных фрагментов, карнизы, украшенные изображениями цветущих ветвей и птиц, колонны, мраморные головы, мозаичные покрытия. По этим руинам можно судить о великолепии памятников Карфагена, об их богатом убранстве. В Средние века термы использовались в качестве карьера; здесь добывали строительный камень. В настоящее время они частично реставрированы, в чем могут убедиться туристы, приезжающие сюда.

Неподалеку от терм Антонина выстроился ряд цистерн, используемых поныне. Это — так называемый "Источник тысячи амфор". В древности он снабжал термы водой.

Рядом с термами теперь находится резиденция президента Туниса, поэтому здесь запрещено фотографировать.

В различных районах Карфагена обнаружены руины вилл. Их полы украшены мозаиками. Голый каменный пол казался римлянам бедным и невзрачным — тем более что в античных постройках, лишенных окон, пол был самой освещенной частью жилища, ведь свет проникал через открытую дверь. Кстати, римляне называли твердые, украшенные полы "пуническими". Карфагеняне вкрапляли в пол из красного цемента кусочки мрамора и разноцветных камней.

Авторы мозаичных произведений подражали живописцам. Образцы мозаики могут дать наглядное представление об утраченных античных картинах. Время было бессильно над мозаикой: она не выцветала, не размокала; поверхность пола оставалась гладкой и ровной. Достаточно было помыть полы, чтобы мозаика снова заблистала всеми красками.

Самые красивые мозаики, найденные в Карфагене, хранятся сейчас в музее Бардо в Тунисе. На них в основном изображена бытовая жизнь карфагенян.

Вот мозаика конца IV века нашей эры, получившая название "Усадьба Юлия". На ней изображен некий землевладелец в окружении слуг. Посредине виден дом, напоминающий крепость. Он окружен стеной с большими воротами. По углам дома высятся четырехугольные сторожевые башни с окнами-бойницами. Слева виден всадник — это хозяин дома. К его лошади привязан человек, — видимо, раб; он несет на спине ношу. Справа тот же самый хозяин с двумя собаками; рядом с ним воин с копьем и щитом. В верхней части картины видна сидящая женщина. Слуги приносят к ее ногам собранный урожай и домашних животных. В нижней части картины изображены несколько рабов, выполняющих различные сельскохозяйственные работы.

В конце IV века нашей эры в стороне от Бирсы, в районе современного поселка Сиди-бу-Саид, была возведена самая крупная в Северной Африке церковь — Domus caritatis, чье название после арабского вторжения превратилось в Дамус-аль-Карита. Размеры разрушенной базилики, раскопанной Альфредом Делаттром, составляли 65 × 45 метров, а вместе с пристройками она достигала 120 метров в длину. Ряды колонн разделяли церковь на девять нефов. Самый большой пролет составлял 13 метров. Колонны были высечены из белого мрамора, а капители — из зеленого. Дамус-аль-Карита больше напоминала сирийские церкви, чем западные базилики. Вокруг нее располагался обширный некрополь. Здесь обнаружены многочисленные саркофаги; они украшены надписями и барельефами.

Всего в Карфагене насчитывалось 12 базилик. Большинство их находилось вдали от центра города, а некоторые даже за крепостной стеной, поскольку в центре не всегда можно было отыскать свободные участки под застройку.

В 1917 году обнаружена базилика святого Киприана. Эта церковь была возведена на холме святой Моники и стала надгробным памятником знаменитому епископу. Однако его гробница не найдена.

ВАНДАЛЫ В ОКРУЖЕНИИ ПРИЗРАКОВ

В древности иная страна защищала себя от кочевников стеной; иная — широкой рекой, а земля карфагенская — бескрайним морем. Когда в 410 году под натиском варваров пал Рим и Северная Африка стала прибежищем для тысяч беженцев из неспокойной Италии, море казалось и карфагенянам, и беженцам надежной стеной; оно не пропустит вражеские отряды.

Однако вандалы и аланы пришли сюда из Испании, переправившись в 429 году нашей эры через Гибралтарский пролив. Их было примерно 80 тысяч. По римским дорогам они дошли до Карфагена, не встретив особого сопротивления, хотя им пришлось пересечь область, в которой проживало более полутора миллионов человек.

Наконец, в 435 году нашей эры между Западной Римской империей и Гейзерихом, вождем варваров, был заключен договор, по которому варварам разрешалось поселиться в Северной Африке. Для этого им отводилась Северная Нумидия. Они же заняли плодородные земли Туниса и Триполитании, а четыре года спустя взяли штурмом Карфаген. Он стал их столицей; здесь расположилась резиденция короля Гейзериха.

По свидетельству археологов, взятие Карфагена вандалами привело к большим разрушениям. Театр и одеон сгорели. В подвалах одеона были обнаружены разбитые статуи, сваленные в кучу; среди них — громадная фигура Юпитера (она сильно повреждена), позолоченная статуя Цереры, скульптуры Юноны и Венеры.

Вандалы захватили также плодородные африканские земли, подрывая саму основу существования городов. У всех здешних городов, кроме Карфагена и Гиппона Регия, они срыли стены. Теперь города оказались полностью беззащитными; на них стали совершать набеги кочевые берберские племена. Городское население разбегалось. К началу VI века Большой Лептис был заброшен; его улицы и дворы занесены песком. Новые правители Африки не хотели заниматься обороной разграбленных городов — их обуревала страсть новых завоеваний. Овладев карфагенским флотом, Гейзерих превратил его в пиратский. Вандалы стали морскими кочевниками; они грабили приморские города по всему Центральному Средиземноморью. В 442 году нашей эры они захватили Сицилию.

Через четверть века после взятия Карфагена вандалы свершат мечту, которой, казалось, была пропитана сама здешняя земля. Войско вандалов высадилось в устье Тибра, ворвалось в Рим, словно его вели за собой призраки Гамилькара и Ганнибала. Вандалы шли по улицам Рима, грабили и жгли его, словно ими командовал призрак Гасдрубала, и каждый приказ этой неупокоенной тени повторяли 50 тысяч голосов — голоса последних, взятых в плен карфагенян. Само имя вандалов, свершивших месть, стало нарицательным. Понятие "вандализм" теперь обозначает "бессмысленное уничтожение культурных ценностей". В таком случае первыми "вандалами" были именно римляне, бессмысленно уничтожившие Карфаген.

Совершая набеги в Европу, вандалы возвращались с богатой добычей. По словам византийского историка Прокопия Кесарийского, они "каждый день пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого лучшего и вкусного производит земля и море. По большей части они носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым, проводя время в театрах и ипподромах, среди других удовольствий, а больше всего занимаясь охотой… Большинство из них жило в парках, изобиловавших водой и богатой растительностью, часто они устраивали пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры".

К 474 году нашей эры Вандальское государство охватывало Северную Африку, Корсику, Сардинию, Сицилию, Балеарские острова. Теперь и Византийская империя признала эту страну. Казалось, уничтоженная Карфагенская держава возродилась в своих прежних границах.

Однако призрак быстро померк. Государство вандалов, раздираемое междоусобицами, слабело. Африка, ее атмосфера изнеженной и утонченной цивилизации, словно отнимала все силы у диких иноземцев. Когда в 533 году нашей эры византийская армия высадилась в Африке, вандалы почти не оказали ей сопротивления. Они были частью истреблены, частью вывезены в Азию в качестве военнопленных, частью растворились в местном населении. На память об их владычестве археологам остались лишь отдельные скромные погребения.

Опустевший Карфаген (войны, мятежи и эпидемии истребили большую часть его жителей) стал центром Византийской Африки. Правивший тогда император Юстиниан обустроил в Африке 150 городов. Сооружались новые церкви (вандалы-ариане разрушали католические храмы), городские стены, жилые дома, термы и бассейны. Император восстановил даже Большой Лептис, покинутый населением. Часть города он "оставил лежать скрытой в набравшихся холмах песку, остальную же часть города он окружил стенами, везде очень сильно укрепленными. Здесь же выстроил замечательный храм Богоматери и построил четыре другие церкви" (Прокопий Кесарийский).

В Карфагене, рассказывал тот же историк, Юстиниан "вновь выстроил все стены вокруг города, приходившие уже в разрушение, и вокруг выкопал ров, которого раньше не было". Теперь следов этих стен мы уже не отыщем. Обнаружены лишь отдельные их фрагменты.

Кроме того, Юстиниан "посвятил два храма с участками земли — один — Богородице, который находится во дворце, и второй — святой Приме, одной из местных святых. Затем он выстроил… замечательные общественные бани, которые по имени императрицы назвали Феодориными. Внутри городских стен он выстроил еще около моря монастырь". Однако, несмотря на заботы императоров, Карфаген постепенно угасал. Окрестные поля пустели; снабжение городов водой прекращалось.

В 698 году в огромный, давно обветшавший Карфаген вошли арабы. Великий город античности превратился в скромное христианское поселение, а потом и вовсе разрушился. Теперь важнейшим городом в этой части Средиземноморья стал Тунис.

Карфаген превратился в каменоломню. Камень, мрамор, колонны вывозили отсюда не только в другие области Африки, но и в Испанию, тоже покоренную арабами. Завоеватели, составлял горестную опись Ж. Фрадье, "целых тринадцать веков выламывали колонны и капители для своих дворцов и мечетей, бросали обломки статуй в жерла печей для обжига их на известь, крышками саркофагов мостили улицы… Те немногие памятники, которым удалось уцелеть и которые давали приют вражеским войскам, были уничтожены в 1270 году по приказу султана аль-Мостанейра после крестового похода, возглавленного Людовиком Святым".

Французский монарх умер в 1270 году от холеры на холме Бирсы. Он высадился в Тунисе, уверенный, что местный эмир готов принять христианство; он глубоко ошибался. На побережье ждали враги. Тогда крестоносцы укрылись в развалинах Карфагена, закрыли пробоины в стенах досками и прорыли вокруг крепости ров, но в их лагере вспыхнула эпидемия. Теперь на месте смерти Людовика Святого возвышается храм.

Довершали разгром красивейшего города древности европейцы. В 1536 году император Карл V велел вывезти из Карфагена наиболее ценные фрагменты античных зданий. От берегов Африки шли чередой генуэзские и пизанские корабли, вывозя колонны, фризы и другие части построек. Так исчезли римские храмы Юпитера, Сатурна, Минервы, Цереры и Прозерпины. По преданию, тонны мрамора и множество колонн, оставшихся от терм Антонина, были вывезены на строительство Пизанского собора.

РАСКОПКИ КАРФАГЕНА

Теперь на месте древнего Карфагена лежит тихая железнодорожная станция Картаж-Саламбо — уютное, застроенное виллами местечко. Именно здесь 2500 лет назад сжигали детей; здесь находился тофет. Рядом были гавани Карфагена, которые позже служили римлянам. Отовсюду виден кафедральный собор Святого Людовика. Он возведен на древнем холме Бирсы.

Места раскопок в Карфагене открыты для посетителей ежедневно с 7 до 19 часов. По желанию можно приобрести единый билет. Доступны эти памятники стали благодаря французским ученым.

Первые карфагенские надписи были найдены еще в 1817 году. Через 14 лет в Париже учредили общество по изучению Карфагена. Однако его деятельность не принесла никаких результатов. В 1833 году консул Дании в Тунисе К. Фальб определил точное местоположение Карфагена и нанес на карту план развалин.

В 1857 году французский археолог С. Э. Бёле приступил к раскопкам Карфагена. Сперва он исследовал Бирсу, которую справедливо посчитал местом, где находилась главная крепость города, его "акрополь". Бёле отыскал участок крепостной стены протяженностью свыше ста метров и нашел множество памятников римского времени. Позднее он обследовал бухты, прилегающие к территории Карфагена, и сопоставил их вид с описаниями Аппиана.

В 1874 году атташе генерального консульства Франции в Тунисе Э. де Сент-Мари получил от Французской Академии надписей указание разыскать памятники письменности. С августа по декабрь 1874 года он вел раскопки между Бирсой и морем. Ему удалось найти почти 2200 стел пунической эпохи; на большинстве имелись надписи — в основном они посвящены Баал-Хаммону и Таннит. Однако при доставке находок во Францию произошло несчастье. Корабль, перевозивший их, затонул у входа в Тулонский порт Впоследствии большинство находок были подняты со дна моря. По счастью, исследователи скопировали надписи на стелах перед отправкой их во Францию.

В конце XIX века Альфред Делаттр начал систематически раскапывать карфагенские некрополи. В 1901 году Поль Гоклер, директор археологической службы Туниса, обнаружил на холме Дуимес целый квартал гончарных мастерских. В них изготавливали сосуды, лампады, статуэтки, которыми снабжали ближайший некрополь. Эти мастерские погибли после разрушения города римлянами.

В 1908 и 1911 годах Альфред Мерлен, сменивший П. Гоклера на его посту, предпринял раскопки на острове, расположенном посреди карфагенской гавани. Там были обнаружены громоздкие четырехугольные блоки, окруженные стеной. Они остались от пунической эпохи.

В 1916 году на месте современного вокзала Саламбо было открыто небольшое карфагенское святилище. Здесь отыскали пять статуй и фрагменты штукатурки со следами росписей.

В 1921 году Икар и Жьелли приступили к раскопкам тофета. Количество обнаруженных памятников было так велико, что из США прибыла группа ученых во главе с Ф. У. Келси из Мичиганского университета.

С середины пятидесятых годов в раскопках Карфагена принимают активное участие тунисские археологи Мамед Гассин Фантар, Монжи Эннайфер и другие. После 1973 года исследования Карфагена проводятся под эгидой ЮНЕСКО. Немало времени и сил уделяется сохранению уже раскопанных участков города.

Во время раскопок археологи находят в основном памятники римского Карфагена. Лишь иногда удается обнаружить пунические артефакты, ведь римляне "потрудились на совесть" (Ю. Б. Циркин), разрушая Карфаген. Большинство пунических памятников — это некрополи. Они одни уцелели после римской расправы.

В Карфагене обнаружены также тысячи надписей, однако все это — краткие посвятительные надписи. Вот пример подобного текста, почерпнутый из книги Мадлен Ур-Мьедан "Карфаген": "Госпоже Таннит и Господину Баал-Хаммону посвятил сие Ганнон, сын Магона, сын Бодмелькарта, ибо они услышали его глас и благословили его".

Большинство надписей датированы последними веками до нашей эры. Лишь в 1946 году были обнаружены тексты, относящиеся примерно к VI веку до нашей эры. Это — так называемые "Уложения о жертвоприношении". Они хранились в храме и регламентировали действия жрецов. Эти правила напоминают древнееврейские ритуалы, известные нам по Библии, и особенно по книге Левит.

Археологам еще предстоит огромная работа. По словам Ж. Фрадье, холм Бирса, "последнее прибежище пунических богов и их защитников, еще не исследован археологами. Пространство, ожидающее раскопок, занимает более 370 гектаров… Древний Карфаген может быть открыт заново и возвращен к жизни".

СПУТНИКИ КАРФАГЕНА

КАМЕННЫЕ КОВРЫ УТИКИ

Власти Карфагена всячески сдерживали развитие "союзных" городов — бывших финикийских колоний в Северной Африке. Эти города пользовались ограниченным суверенитетом; их законодательства были приведены в соответствие с карфагенским, Они никак не могли повлиять на политику, проводимую карфагенскими олигархами. Им запрещалось иметь флот и самостоятельно торговать с другими странами, например с Римом. Монопольным правом торговли пользовался Карфаген. Постепенно гавани "союзных" городов пришли в запустение, например, гавань Большого Лептиса все сильнее заносило песком. Ремесла в этих городах переживали упадок. Продукция ремесленников пользовалась спросом лишь среди местных жителей, а число их невелико; в лучшем случае удавалось продать свои изделия кочевникам и крестьянам из окрестных селений.

Впрочем, выходцы из "союзных" городов пользовались примерно теми же правами, что и карфагеняне. В случае вступления их в брак с жителями Карфагена дети, рожденные от такого брака, считались полноправными карфагенянами. Союзникам запрещалось лишь участвовать в политической жизни Карфагена.

Самыми крупными из "союзных" городов были У тика, Хадрумет и Большой Лептис. Однако в каждом из них проживало не более 25 тысяч человек. Так, по оценке Ульриха Карштедта, число жителей Утики составляло 25 тысяч человек, Хадрумета — 20 тысяч человек, Большого Лептиса — 20 тысяч человек. Малого Лептиса и Тапса — 10 тысяч человек. Другие приморские города — особенно на побережье Алжира и Марокко — были еще мельче и незначительнее.

Во внутренних областях Ливии, по сообщениям античных авторов, насчитывалось около трехсот городов. Однако "города" эти — одно название. По большей части, это были обычные деревни. Лишь после включения их в состав Нумидии некоторые из деревень разрослись и превратились в настоящие города. Однако и они выглядели весьма провинциально. Это были захолустные городишки, мало чем напоминавшие блистательный Карфаген. Крупнейшие среди них — Тугга, Тебесса, Вага, Булла.

Второй по величине и значению город после Карфагена — Утика — располагался в 30 километрах от Туниса. "После разрушения Карфагена этот город был как бы столицей у римлян и опорным пунктом для их действий в Ливии", — писал Страбон. Утика лежала близ устья реки Меджерда, у одного из мысов той же самой Карфагенской бухты.

Утику отличала идеальная прямоугольная планировка. Город располагался на пологом склоне холма и был небольшим по размерам. Его окружала мощная крепостная стена, возведенная из крупных глыб известняка-ракушечника. Высота стены заметно увеличилась в эпоху правления римлян.

Утика — самый древний город Карфагенского государства. Известны различные даты ее основания: 1112 год до нашей эры (Плиний Старший), 1101 год до нашей эры (Аристотель). По словам историка Юстина, "когда у финикийцев было изобилие богатств и населения, они отправили в Африку молодежь и основали там город Утику".

Долгое время жители Утики платили дань финикийскому городу Тиру — именно оттуда приехали колонисты, основавшие город, — но со временем оказались в зависимости у Карфагена. Однако жители Утики стремились сохранить некоторые свободы; они пользовались самоуправлением и требовали, чтобы во всех договорах, заключенных карфагенянами, непременно упоминалась Утика. Вот выдержка из договора между Карфагеном и Римом, заключенного до начала пунических войн: "Быть дружбе между римлянами с союзниками и карфагенянами, тирянами, народом Утики с союзниками". Однако торговать с другими странами Утика не могла и быстро обеднела. Поэтому жители Утики веками ненавидели карфагенян. Не раз, когда Карфагену грозила опасность, Утика переходила на сторону его врагов.

После разгрома Карфагена римляне разрушили почти все окрестные города, но сохранили Утику, хотя и заметно перестроили ее. Утика получила права свободного города, а ее жители — римское гражданство. Здесь жил пропретор провинции, получившей название Проконсульская Африка.

В I веке до нашей эры, во время гражданской войны, жители Утики поддержали Помпея. Командовал гарнизоном Утики другой видный противник Цезаря — Марк Порций Катон. В 46 году, видя неминуемое поражение, он покончил с собой. Жители Утики пышно его похоронили. Впоследствии за ним закрепилось прозвище "Утический". Цезарь же, захватив город, даровал прощение и его жителям, и сыну Катона.

В 1948 году к раскопкам Утики приступил П. Синтас. Со временем были обнаружены акведук, цистерны, театр, амфитеатр, цирк римского времени, руины домов, а также пунические некрополи и саркофаги VII–V веков до нашей эры. Археологи отмечают поразительную точность, с какой выполнены саркофаги. Они так плотно заполняют гробницы, что крышки приходится опускать на веревках, продетых в специальные приспособления.

Здания в Утике были одноэтажными (изредка двухэтажными) и строились в основном из известняка-ракушечника, а также из песчаника. Улицы и дворы мостили известняковыми плитами. Кое-где во дворах видны остатки римской мозаики. Для нее были характерны геометрические узоры и растительные орнаменты, а также сюжеты на морские темы: сцены рыбной ловли, изображения рыб, медуз, крабов. Во дворах богатых домов расстилались настоящие "каменные ковры".

В городе сохранилась система канализации, проложенная вдоль улиц. Обнаружены также помещения, в которых засаливали рыбу и хранили другие продукты.

Любопытно, что ученые пока не могут убедительно объяснить, как получали воду жители Утики. Река Мсджерда, протекающая по равнине, летом пересыхает. По некоторым предположениям, в районе Утики были постоянные источники, питавшиеся подземными водами.

По словам Плиния Старшего, "заслуживает упоминания храм Аполлона в Утике, где балки из нумидийского кедра продолжают существовать до сих пор, так, как они были положены в самом начале основания этого города, вот уже 1178 лет". По-видимому, Плиний говорит о храме Решефа, с которым греки отождествляли Аполлона. Впрочем, остатков этого храма пока не найдено.

В местном музее имеются некоторые экспонаты, обнаруженные при раскопках. Здесь привлекает внимание мозаичное панно "Голова Океана". Океан напоминает, скорее, философа-мыслителя: у него мудрый взгляд, окладистая борода, длинные волосы. Так вскоре будет выглядеть Бог христиан.

На другом панно изображены четыре великие реки Древнего Рима. Это — Тибр, Меджерда (в древности ее называли Баград), Ириан, Акрон. Каждой реке соответствует аллегорический мужской портрет.

В этом музее можно увидеть также финикийские украшения из стекла и сердолика, греческие расписные вазы и статуэтки, карфагенские керамические статуэтки богов, бронзовые изделия и посмертные маски. Однако самые ценные образцы экспонатов, найденных в Утике, выставлены сейчас в музее Бардо.

…Разрушена была Утика в Средние века, во время переселений народов. Сейчас город лежит в стороне от моря, однако в древности находился на морском берегу. В порту Утики стоял карфагенский флот. Постепенно, за две тысячи лет, река Меджерда нанесла столько ила, что руины города оказались вдали от моря. Засорение порта песком — вот одна из причин упадка некогда процветавшего города. Сегодня отдельные части Утики погребены под метровыми слоями ила и песка.

В КРАЮ МАГНОЛИЙ, НА АВЕНЮ БУРГИБЫ

Точная дата основания Туниса неизвестна. Предполагается, что на этом месте уже существовало поселение, когда царица Элисса и ее спутники основали Карфаген. По мнению Мамеда Фантара, в то время здесь располагалась резиденция царя Гиарба.

Однако впервые город Тунис упоминается лишь в IV веке до нашей эры. Два века спустя на месте современной столицы Туниса находился военный лагерь римлян Тунет. Полибий писал: "Овладевши городом, который назывался Тунетом и был удобно расположен для выполнения задуманных планов и дня нападения на город и его окрестности, римляне разбили здесь свой лагерь".

Позднее лагерь был заброшен. Долгое время — при римлянах, вандалах, византийцах — Тунис находился в тени Карфагена. Лишь в 894 году при правлении династии Аглабидов Тунис впервые стал столицей страны. Во второй раз он стал столицей в 1160 году, при династии Альмохадов. В следующем столетии, при династии Хафсидов, город переживает период своего расцвета. При Хафсидах Тунис был обнесен крепостной стеной. Остатки ее еще сохранились. Внешняя цепь укреплений продолжалась до озера Эль-Бахира.

В позднем Средневековье Тунис несколько раз переходил то к османам, то к испанским Габсбургам и, наконец, окончательно вошел в состав Османской империи. В 1881 году над страной был установлен французский протекторат. Полвека назад, в 1956 году, город Тунис стал столицей независимой Тунисской республики.

Главная улица Туниса — авеню Хабиба Бургибы (так звали первого президента Тунисской республики). Вдоль авеню тянутся многоэтажные дома. Ряды деревьев — лавры и магнолии — окаймляют улицы, превращая их в тенистые аллеи. Здесь же располагается кафедральный собор, возведенный в 1882 году в неороманском стиле.

Проспект Бургибы заканчивается Морскими воротами. Они напоминают римскую триумфальную арку, да и построены из камня, подобранного на месте римских руин. За воротами начинается Медина — средневековый квартал Туниса, представляющий собой нагромождение типично арабских построек, разделенных узкими улочками.

Две сквозные дороги рассекают квартал. Одна ведет к мечети Джамин-ас-Зайтуна (мечети Оливы), построенной еще в 732 году. По преданию, на этом месте росла чудесная олива. Археологи же обнаружили здесь фундамент римского форума. Другая дорога ведет к крепости, или, по-арабски, к Касбе (подобные крепости, как и кремли в русских городах, есть во многих старых арабских городах).

Она возведена в XIII веке. Сейчас от нее уцелели одни крепостные ворота.

Крытый рынок Туниса — Сук — известен на весь Магриб. Он построен в XIII–XIV веках. Вплоть до XIX века здесь можно было купить не только ковры или красные войлочные шапки, но и невольников.

Город расширяется. Сейчас в Тунисе вместе с пригородами проживает около двух миллионов человек. Историки опасаются, что со временем руины Карфагена скроются под улицами, площадями и домами современного мегаполиса.

В 1875 году в Карфагене открылся музей Лавижери (теперь это — Национальный археологический музей). Он содержит крупнейшее собрание пунических древностей, открытых при раскопках Карфагена: предметы, найденные в некрополях; тринадцать мраморных саркофагов, в том числе четыре антропоидных; более двух тысяч стел; коллекция монет, а также римские древности.

Крупнейший музей Туниса — Бардо. Он назван по имени местечка, находившегося в XIX веке в трех километрах от столицы. Теперь музей давно оказался внутри города, к западу от городского центра. Сейчас музей занимает сорок залов. Он работает ежедневно до 16.30, кроме понедельников и праздничных дней. Здесь хранятся и карфагенские древности, и предметы, найденные в других частях Туниса (не случайно некоторые залы носят названия древних городов). Особая гордость коллекции: пунические маски; стелы из "святилища Таннит"; статуи из Карфагена; античные мозаики (например "Вергилий и музы", "Одиссей, слушающий пенис сирен").

МЕРТВЫЙ ГОРОД КЕРКУАН

По ту сторону Карфагенского залива лежит мыс Бон. Сейчас на ближайших островках, Зембра и Зембретта, расположен национальный заповедник, где обитают тюлени-монахи. В древности здесь располагался скромный рыбачий городок Керкуан, разрушенный римлянами в 146 году до нашей эры. С 1951 года здесь вели раскопки французские и тунисские археологи. Это — единственный пунический город, сохранившийся в первозданном виде. Все остальные были полностью перестроены или разрушены римлянами, а потом и арабами.

Керкуан был основан в середине VI века до нашей эры. Улицы в городке были узкими, но четко спланированными. Дома состояли из нескольких комнат, расположенных вокруг маленького центрального двора. Иногда дворик был украшен ионическими колоннами. Стены домов, выходившие на улицу, были глухими, без окон. В городке была налажена система водоснабжения. Каждый дом был подключен к канализационной сети. Археологи обнаружили много каменных сидячих ванн, цистерны, водостоки. Можно только догадываться, насколько богаче и просторнее выглядели виллы пунической знати, жившей в предместье Мегара. В местном городском музее выставлены лучшие из археологических находок, сделанных в Керкуане.

В 1970 году в этом поселении был найден блестящий образец деревянной пунической скульптуры — "Принцесса из Керкуана". Это — женская фигура, высеченная на крышке саркофага. Впрочем, "захоронение, где была найдена статуя, пришлось немедленно снова закрыть, чтобы избежать губительного воздействия воздуха, — писал Мамед Фантар. — Материал статуи сильно пострадал от сырости, и, чтобы предотвратить дальнейшее разрушение, потребовалось сохранить микроклимат, который поддерживался в могиле около 2300 лет".

ХАДРУМЕТ ПО ИМЕНИ СУС

У самого северного мыса Африканского материка Эль-Абьяд финикийцы основали будущий порт Бизсрту. Главная достопримечательность ее — старая гавань. По отзывам очевидцев, ее вид напоминает портовые городки Южной Франции.

Юго-западнее Бизерты, на озере Ишкёль, теперь находится заповедник — последнее прибежище тунисских водяных буйволов. Осенью и весной здесь можно увидеть множество перелетных птиц.

К юго-востоку от Карфагена начинается приморская степь — Сахель. Побережье в этой части страны покрыто виноградниками, апельсиновыми рощами, финиковыми пальмами, плантациями оливковых деревьев. Основной пейзаж Сахеля — низменности и невысокие плато. Их высота над уровнем моря, как правило, не превышает ста метров. Сахель прорезан десятками уэдов, однако большая часть их давно пересохла и наполняется водой разве что в сезон дождей. В античную эпоху климат был несколько иным, и вода в уэдах текла круглый год. Ее использовали для орошения полей.

Акватория, прилегающая к Сахелю, удобна для мореплавания. Это оценили еще в древности. Остатки пунических поселений обнаружены по всему его побережью: в Габесе, Рас-Капудии, Салакте, Махдии, Рас-Димесе, Сусе. После падения Карфагена на месте этих поселений выросли римские города.

Здесь и теперь можно увидеть остатки мостов, сооруженных римлянами, и проложенные ими дороги. В местечке Сарбин-Ара сохранился каменный античный маяк. Он достигает 10 метров в высоту и 14 метров в поперечнике, В древности на его вершине разводили огонь, чтобы предупредить мореходов о прибрежных мелях.

В античную эпоху Сус — это третий по величине город Туниса — назывался Хадруметом. Город был основан выходцами из Тира. На берегу моря они возвели храмы Баал-Хаммона и Таннит. Возможно, святилище Таннит было основано в X веке. Здесь найдены следы человеческих жертвоприношений. Много веков спустя на этом месте была построена католическая церковь.

Долгое время жители Хадрумета соперничали с Карфагеном и, подобно жителям Утики, частично отстояли свою независимость, но у свободы были свои недостатки. Так, в случае нападения врагов на Хадрумет горожанам не приходилось рассчитывать на помощь соседей.

В Третьей Пунической войне Хадрумет был на стороне римлян и получил за это статус свободного города. Однако сто лет спустя, во время войны между Цезарем и Помпеем, власти Хадрумета ошиблись в выборе. Победителем в гражданской войне стал Цезарь и наложил на Хадрумет контрибуцию размером в 3 миллиона сестерциев. Автономия была утрачена. Лишь при императоре Траяне город получил статус римской колонии. В это время Хадрумет значительно расширился. В городе были построены цирк и театр, термы и акведуки.

Император Диоклетиан в конце III века нашей эры реформировал римские провинции. Так, Проконсульская Африка со столицей в Карфагене была разделена на две части: южную со столицей в Хадрумете (эта провинция получила название Бизацена) и восточную — Триполитанию.

В 430 году нашей эры Хадрумет был завоеван вандалами, которые до основания разрушили его укрепления. Впоследствии, чтобы защититься от набегов кочевых племен, горожане возвели на месте стен глиняную ограду и стали строить дома как можно ближе друг к другу, стремясь затруднить вторжение врагов. В то время город платил непосильные налоги и содержал большой вандальский гарнизон. Поэтому при приближении византийского войска горожане подняли восстание.

В 533 году византийский полководец Велизарий вступил в Хадрумет. Город был вскоре переименован в Юстиниану. Вокруг него выросла мощная стена, а в самом городе расположился военный гарнизон. Об этой эпохе напоминают руины дворца византийского наместника, находящиеся в центре города, а также остатки базилики в пяти километрах от городской черты.

В конце VII века берберы и арабы разрушили Хадрумет, и лишь почти через столетие, в 780 году, на месте города возводится крепость — Рибат. Она защищает порт. Это — квадратная постройка размером 38 × 8 метров. Когда-то здесь жили те, кто посвятил себя священной войне — джихаду. Мощные зубчатые стены высотой в 12–15 метров огораживают крепость. Для ее строительства использовался известняк-ракушечник, а, кроме того, сюда было свезено много античных колонн. Некоторые из них украсили дворец арабского наместника, правившего этой частью Африки. Хадрумет стал цитаделью ислама.

Впоследствии весь город был обнесен системой отвесных и гладких снаружи стен, чья высота доходит до 15 метров. Общая длина стен составляет около семи километров. При строительстве стен арабские архитекторы использовали опыт античных зодчих.

Рядом с крепостью Рибат располагается Большая мечеть, построенная почти в одно время с городскими стенами — в 850 году. Она выглядит по-военному суровой. Две круглые сторожевые башни прикрывают ее с севера и юго-востока. В 1675 году турки перестроили и расширили мечеть.

Теперь в Сусе проживает около 125 тысяч человек. Город знаменит своим историческим музеем, расположенным в средневековой крепости — Касбс, невдалеке от моря. Это — крупнейшее в Тунисе собрание античных памятников, не считая столичного музея Бардо. После Второй мировой войны музей пришлось ремонтировать, поскольку он пострадал в 1942–1943 годах, когда город Сус подвергся бомбардировкам союзников.

Музей работает каждый день, кроме понедельника, до 18.30. В нем не очень много пунических памятников: керамика, надгробия, погребальные урны — все это когда-то находилось в тофете, на месте человеческих жертвоприношений. Здесь хранятся и стелы с надписями, восхваляющими Таннит и Баал-Хаммона. На одной из стел Баал-Хаммон изображен верхом на сфинксе.

Зато в залах музея имеется богатая коллекция римских мозаик и скульптур I–II веков нашей эры. Вот мозаичное панно "Нереида". На нем дочь морского бога Нерея восседает на "морском леопарде" (художник наделил этого хищника рыбьим хвостом). На панно "Похищение Ганимеда" изображен огромный орел — символ Зевса, налетевший на перепуганного Ганимеда. На панно "Победители лошадей" видны четыре всадника, объезжающие лошадей.

Среди мозаик III века наиболее замечательны "Играющий Орфей", "Шествие Диониса", "Триумф Нептуна" и "Триумф Вакха". Орфея обступает множество животных: олень, газель, тигр, буйвол, кабан, лев, леопард, лошадь, бык, различные птицы. За Дионисом идут тигры, лев, гепард. Нептун стоит в лодке, которую везут гиппокампы — полулошади-полурыбы. Вакх едет на четверке тигров.

Часть предметов, хранящихся в музее, найдена в Сусских катакомбах II–III веков нашей эры. Они начинаются в двух километрах к западу от города. Двести сорок подземных галерей растянулись на полтора десятка километров. В их стенах насчитывается свыше 15 тысяч погребений, оставленных ранними христианами. Теперь древняя усыпальница открыта для туристов. Они могут добраться сюда на такси. Вход в катакомбы открыт каждый день, кроме понедельника, до 17.00.

Западнее Суса расположен город Кайруан, основанный в 670 году в солончаковой пустынной равнине Туниса. Сейчас здесь проживает около 100 тысяч человек. Этот город стал оплотом ислама на западном побережье Африки, одним из четырех священных городов ислама (недаром его название переводится как "оплот"). Семикратное паломничество в Кайруан приравнивается к хаджу в Мекку. В Средние века Кайруан был столицей берберского государства Аглабидов.

Местная мечеть-гробница Джама-Сиди-Окба является главной во всем Магрибе — в Северо-Западной Африке. На нее ориентируются михрабы (ниши во внутренней стене мечетей) всех мечетей Магриба. В остальном исламском мире мечети ориентированы на Каабу в Мекке. Кроме того, мечеть Джама-Сиди-Окба послужила образцом для других мечетей Туниса. Так, столичная мечеть Оливы представляет собой лишь копию кайруанской мечети с некоторыми изменениями. Названа мечеть в честь Сиди Окбы (Окбы ибн-Нафи) — полководца, завоевавшего здешние земли; о нем сложено множество преданий, а сама мечеть необычайно почитается тунисцами.

По внешнему виду мечеть Сиди Окбы производит впечатление крепости. Внутренний двор — вход сюда открыт и немусульманину — украшен только античными колоннами. Настоящий лес из колонн поддерживает перекрытия молитвенного зала. Михраб мечети датируется серединой IX века. Цветные изразцы, обрамляющие арку михраба и доставленные, видимо, из Багдада, "подобно драгоценной инкрустации, обогащают декоративное убранство михраба, создают вокруг него неповторимое красочное мерцание", — писал советский искусствовед Б. В. Веймарн. Впрочем, турист может увидеть эту красоту лишь через случайно приоткрытые створки дверей. Мечеть неоднократно перестраивалась, но в 1972 году, после реставрации, ей вернули первоначальный облик.

В окрестностях Кайруана также привлекают внимание большие искусственные водоемы; вода сюда поступает по акведукам.

ХРОНОЛОГИЯ КАРФАГЕНА

(в скобках даты из истории других античных стран)

825 или 823 — основание Карфагена

(776 — первая греческая Олимпиада)

(753 — основание Рима)

663 — основание карфагенянами Эбеса

Около 535 — переворот Малха и его казнь

(510 — изгнание царей из Рима)

509 — первый договор с Римом

(490 — персидское вторжение в Грецию)

480 — поражение при Гимере

(480 — битва при Саламине)

480–450 — плавания Ганнона и Гимилькона

Около 450 — свержение Магонидов

(429 — смерть Перикла)

409–405 — первая война с Дионисием

398–396 — вторая война с Дионисием

382–374 — третья война с Дионисием

368–367 — четвертая война с Дионисием

(334 — начало походов Александра Македонского)

(323–301 — войны диадохов (военачальников) Александра Македонского)

315 — начало войны с Агафоклом

310 — высадка Агафокла в Африке

308 — мятеж Бомилькара

306 — мир с Агафоклом; третий договор с Римом

279 — четвертый договор с Римом

278–275 — война с Пирром на Сицилии

264–241 — Первая Пуническая война

256–255 — римская экспедиция в Африке

246 — рождение Ганнибала

241 — мир с Римом; потеря Сицилии

241–238 — Ливийская война; потеря Сардинии и Корсики

237 — Гамилькар Барка вместе с сыновьями уезжает в Испанию

(235) — рождение Сципиона Африканского

230 — смерть Гамилькара

230–221 — правление Гасдрубала в Испании

226 — договор Гасдрубала с Римом

218–201 — Вторая Пуническая война

217 — битва при Тразименском озере

216 — битва при Каннах

206 — изгнание карфагенян из Испании

204 — Сципион высаживается в Африке

202 — битва при Заме

201 — заключение мира с Римом; потеря колониальных владений

195 — реформа Ганнибала

183 — смерть Ганнибала в изгнании; смерть Сципиона в изгнании

149–146 — Третья Пуническая война

146 — разрушение Карфагена

Content

Волков Александр Викторович Карфаген. "Белая" империя "чёрной" Африки

ОТКРОВЕНИЕ АППИАНА

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КАРФАГЕН!

ТЕМНЫЕ ВЕКА КАРФАГЕНА

СИЦИЛИЙСКИЕ ВОЙНЫ ТРИУМФА

ПУНИЧЕСКИЕ ВОЙНЫ ПЕЧАЛИ

ТАК ЖИЛИ В КАРФАГЕНЕ

КОГДА КОНЧАЕТСЯ ОДНА ИСТОРИЯ И НАЧИНАЕТСЯ ДРУГАЯ

СПУТНИКИ КАРФАГЕНА

ХРОНОЛОГИЯ КАРФАГЕНА