Поселягин Владимир

Истребитель. Трилогия

Владимир Поселягин Истребитель. Трилогия

Истребитель –

«Истребители»: Ленинград; 2014

ISBN 978-5-519-00217-5

Аннотация

Школьник-выпускник провалился в болото и вынырнул 20 июня 1941 года. Сын летчика, сам летчик, он решил оставить заметный след в этой войне. Но главное для него, для начала — выжить в первые дни войны.

А скоро новейшие истребители Ла5, которыми управляют летчики, прошедшие обучение по новейшим методикам пилотирования в Центре боевой подготовки летного состава ВВС, пойдут в бой.

Содержание:

Я — истребитель.

Мы — истребители.

Путь истребителя.

Владимир ПоселягинЯ – истребитель

Проснулся я от ласкового прикосновения, скинул одеяло, зевая потянулся. Рука, разбудившая меня, медленно поползла по животу вниз. Не глядя сграбастав пискнувшее тело с приятными округлостями. Девушка, тяжело дыша, навалилась на меня и спокойно оседлала.

Через полчаса, восстановив дыхание, я направился в ванную. Залез в душевую кабину, и стал намыливаться, пока ко мне не скользнула гибкая фигурка.

– Сева, не опоздай. Выпускной бывает раз в жизни, – сказала она еще через полчаса. Забрав у меня полотенце, стала вытираться. Глядя на свою классную руководительницу, думал – а она у меня действительно классная. Что‑что, а про Соню Викторовну можно сказать одним словом – шикарная. Честно говоря, когда ее приняли в нашу школу после пединститута и поставили руководить нашим классом вместо уходящей на пенсию Марии Семеновны, понял, что попал. И, глядя на ее формы, гадал, есть у нее кто или нет. Как выяснилось – нет. Но, чтобы ее соблазнить, у меня ушло почти полгода.

Хотя, что это я, совсем забыл представиться. Расскажу о себе, батя назвал меня Александром, но семейный совет, состоящий из моих бабушек и дедушек, решил назвать меня Всеволодом. И с тех пор я Севка‑Сашка Суворов. Родители до сих пор спорят на эту тему. Родился я в 1994 году, и ровно через три дня мне исполняется семнадцать. Месяц назад я закончил школу, (сегодня будет выпускной), но куда поступать дальше – пока еще не решил, хотя впереди было три месяца и времени прорва. Наверное по совету брата отца отслужу срочную. В нашей семье от армии не бегали, служили все. Причем армия началась для меня в двенадцать лет. Отец удружил взяв мое воспитание в свои руки. Но как бы то ни было, физическая нагрузка пошла на пользу, рос я довольно сильным.

Расскажу еще о своем отце. Он у меня подполковник авиации в отставке, бросил армию из‑за усиливающегося раздолбайства и воровства. Сманил его к себе старый друг бати, его одноклассник дядь Жора Раневский, входящий в сотню самых богатых людей России. Его связывала с отцом страсть к самолетам. И хотя батя вертолетчик, он тоже увлекся ретро‑самолетами. И не просто ретро, а времен Второй Мировой войны. Поэтому у дяди Жоры есть личный музей авиации во Франции, в котором уже два десятка экспонатов – самолетов различных моделей и модификаций.

И чего только там не было, и И‑16 (в двух экземплярах), и один ЛаГГ‑3, два "Яковлева" – первый и третий, У‑2 (По‑2), который русс‑фанер. "Аэрокобра" в одном экземпляре тоже присутствовала. Из немецкой техники – Мессершмитт‑109 и Фокке‑Вульф‑190.

Насколько я знаю, (батя говорил), сейчас идут переговоры о покупке частей МиГ‑1 у черных археологов, основных поставщиков запчастей, хотя немало ЗИП‑ов дядя закупал на армейских складах, незнамо как узнавая что, и где есть. Отец организовал свой отряд поисковиков (в который вхожу и я) еще пять лет назад, но большую часть экспонатов все равно приходится покупать. Сейчас наш отряд на Брянщине, возле одного из многочисленных болот. Батя по телефону сообщил, что они обнаружили остатки самолета, на ощупь опознанного водолазом, как ЛаГГ. После выпускного вечера я собирался ехать сразу к ним.

Так вот, насчет самолетов – все они летали. Так как почти все из них я помогал собирать и ремонтировать, то знал каждый из них до винтика. Когда мне было лет пять, мама мне подарила набор самолетиков, ну те которые клеить надо. К десяти батя заметил мой интерес к авиации и стал потихонечку учить меня летать на них, в основном в качестве пассажира того же У‑2. В то время все самолеты (аж три штуки) еще находились в России. В общем, первый раз в одиночку я поднялся в небо в тринадцать лет в воздухе Франции. А после…

Был еще один момент. При всей любви дяди Жоры к ретро‑самолетам, высоты он панически боялся. Поэтому летал его сын Степка, мой корефан и одногодок. Сколько мы с ним налетали, сколько воздушных боев провели. Самый любимый наш бой, это мы со Степкой на И‑16‑тых против бати с его мессером. Сколько мы учебных боев провели – вспомнить страшно, но при всем опыте бати мы в последнее время стали его побеждать, то есть, результат боя по очкам был в нашу пользу. Все это – результат наших посиделок вечером за мемуарами летчиков‑ветеранов. Карты воздушных боев, тактику и стратегию мы зачитывали до дыр. Один налет на И‑16 был больше пятидесяти, а общий, больше трехсот часов. И хотя «ишачки» постоянно требовали ремонта и запчастей, дядя Жора не скупился. Нет, конечно мы не так часто летали на ретро‑истребителях как хотелось бы, больше отрабатывали тактику на спортивных Яках, но и на ретро налетали немало. Был случай, когда в воздухе у меня заглох мотор на Як‑3, так я планировал с высоты и сел прямо на аэродроме, спокойно переговариваясь с отцом по рации и слушая вопли дяди Жоры, чтобы я прыгал. Он серьезно считал, что я угроблюсь. Но все прошло нормально, и самолет через месяц участвовал в параде ко Дню Победы. После полета нас по первому каналу показали, а у меня, когда я после представления из самолета вылезал, еще и интервью взяли. Сам не понимаю как дядя Жора смог договориться с нашими чиновниками, думаю нажал на все рычаги которые мог нажать. Главное для него был пиар, и он его получил.

Большая часть, где использовались самолеты – это конечно фильмы. К дяде Жоре постоянно обращались с просьбами в участии в съемках того или иного фильма. Где они получали отказ, а где и согласие. Может видели фильм «Небо в огне»? Так я там участвовал в съемках, на Яке. Или «Брестская крепость», где «ишачок» сбивают два мессера. Вот на «ишачке» я и был. Многие считают что это компьютерная графика, но это было не так.

– Все, мне пора, – прервала воспоминания Соня, чмокнув меня в губы и вертя попкой, вышла из квартиры. Закрыв дверь, я подошел к окну и наблюдал за ней, пока она шла к остановке. Нравилась она мне зараза. Ну и что, что разница в возрасте у нас шесть лет. Главное мне с ней хорошо, и мы оба понимали что наша связь временная, без взаимной любви. Просто любовники. Отец бы конечно не одобрил, но где он и где я.

Ладно, пора собираться. Одежда для выпускного, приготовленная Соней, висела на плечиках. Сняв с дверцы шкафа вешалку, я быстро оделся и направился в школу.

«Не забыть бы, что вечером у меня окно на авиасимуляторе. А то эти курсанты совсем времени не оставляют!» – подумал я, подходя к остановке.

* * *

Поезд, скрипя тормозами, скинул скорость. Через окно я посмотрел на приближающийся вокзал. Отпустив занавеску, стал быстро укладывать вещи и подарки для ребят‑поисковиков. Дождавшись остановки поезда, я, сидя у стола, ждал встречающих. Наконец дверь купе отодвинулась, и я обнял стоящую в коридоре маму. Потом поздоровался с двумя ребятами и показал им на баулы. Прихватив чемодан и рюкзак, я с мамой направился следом, на ходу вываливая друг на друга последние новости. Подойдя к забрызганному грязью "уазику", я отдал чемодан Михаилу, поисковику с десятилетним опытом. Закинув следом рюкзак, мы с мамой сели на заднее сиденье и продолжая разговаривать, поехали на базу. За время разговора выяснилось, что двигатель ЛаГГа удалось поднять, и сейчас Тимофеич разбирал его на детали. Тимофеич наш техник, именно он учил меня ремонтировать и собирать из металлолома самолеты.

Порадовало новое известие. Рядом с болотом, в озере, на глубине шестьдесят метров торфяной массы удалось обнаружить полусгнивший Ил‑2. Водолаз был у нас профи увлекающимся как и мы ретро‑самолетами, так что легко на ощупь определял тип найденного самолета, а уж с аппаратурой‑то… Сейчас дядя Жора договаривается с водолазами насчет глубоководных работ. Машинка с телеуправлением, стоящая кучу бабок, которая и нашла Ил, сейчас работала в соседнем водоеме. Поездка по бездорожью продлилась почти три часа. И наш приезд в маленькую деревеньку принес мне большую радость. Закончив помогать маме распаковывать вещи, я, одевшись в свой тренировочный армейский комбез, в сопровождении второго поисковика, отзывающегося на имя Артем, направился к лагерю.

– …и выходит он, прикиньте, весь в муке. Я как его увидел, сразу за живот схватился. Я бы к ней побоялся подходить, а Севке все нипочем.

В отличие от остальных, рассказ про мои похождения, у меня улыбки не вызвал. Не получилось с симпатичной вдовушкой помиловаться, получится с другой. Хорошо, что все хорошо кончается. Поиск закончился и через два дня мы отправляемся на пару месяцев во Францию. Наконец‑то снова полетаю. Короче, здравствуй небо.

Отойдя от парней, сидящих у костра, я посмотрел на небосвод, подошел к своему рюкзаку с мокрым песком весом в двадцать килограмм, и надел его. Привычно попрыгав, побежал к деревне, находящейся от лагеря в семи километрах. Все две недели прошедшие с момента моего приезда пролетели незаметно, хотя мы успели сделать многое. Поднять бронекорпус Ил‑2, вместе с двигателем. Правда тут нас ждало разочарование, мотор был разбит, и похоже, что он горел. Вот с ЛаГГом повезло, его мотор был почти цел.

Привычно перепрыгивая через корневища, я бежал по узенькой тропинке, стараясь не сбить дыхание. Добежав до болота, я забрался на проложенную гать и по мосткам медленно потрусил к видневшемуся берегу со стоящими между деревьев домами. Эти мостки проложены довольно давно, и местные используют их для походов в ближайшее село с магазином. Место расположения деревеньки таково, что длинный язык болота перерезал жителям деревни ближайшую дорогу к цивилизации. Болотный язык был шириной всего метров триста, местами проложили гать, а и где в топь, просто проложили эти мостки. И сейчас, идя неспешным шагом по поскрипывающим доскам, я надеялся, что ни одна доска не треснет. Заметив на берегу маленьких детишек, махающих мне рукой, ускорил шаг. Детишкам я сегодня обещал вместе с ними запустить змея.

Вдруг часть мостика подо мной резко ушла в сторону, и я, с испуганным матерным криком, вверх ногами, спиной вошел в торфяную кашу. Проблема была в том, что я свалился в топь на выдохе, и кислорода в легких было катастрофически мало. Едва не теряя сознание от ужаса своего положения, я стал быстро отстегивать ремни рюкзака, утягивающего меня вниз. Шевеля плечами, скинул ремни, и разбросав руки, старался дотянуться до мостков. Попытка открыть глаза ни к чему ни привела, кроме того, что набившаяся в нижнее веко торфяная масса стала жечь глаза. Тут мне под руки что‑то попалось. Ухватившись за корявое нечто, похожее на корень, я из последних сил рванул наверх. Держась рукой за кочку, я держал голову над водой, дергаясь всем телом, меня судорожно рвало. Я все‑таки успел наглотаться болотной жижи. Немного отдохнув, стал промывать глаза водой, набранной на поверхности болота. Тут я понял, что не слышу криков и воплей детворы. Странно, они же видели что я навернулся с мостков. Почему же не идет помощь? Промыв один глаз, я осмотрелся, смахивая набегающие слезы. Сквозь оставшуюся муть я никаких мостков не обнаружил, так же, как и деревни. Вокруг, насколько хватало взгляда, было болото. От неожиданности я чуть не навернулся с кочки. Быстро ухватив ее руками, завыл:

– Эй, есть тут кто‑нибудь? – Ответа на все мои крики я так и не дождался.

Вдали послышался знакомый рокот авиационных моторов. Быстро закончив промывать второй глаз, я всмотрелся в небо. Надо мной прошла тройка «ишачков», заставившая меня уронить челюсть от удивления. Какого хрена? Сказать, что я был шокирован значит ни чего не сказать. Проводив истребители взглядом, я стал думать, что произошло. Версия о попаданстве пришла в голову четвертой. Первые три были на гране фантастики. Неделю назад, один из поисковиков рассказал в лицах, книгу одного автора, о похождении парня в сорок первом, Лисов, кажется его фамилия. Так может я тоже так же перенесся? Черт, пока не выберусь из болота, то ничего не смогу выяснить.

Хорошо промытые глаза, позволили мне осмотреться. И сразу же я обнаружил, что за спиной, метрах в двухстах находится лес. Взобравшись на кочку, которая стала медленно тонуть, я оттолкнувшись ногами от нее, на животе скользнул к следующей находящейся в трех метрах от меня. Вспугнутая моими прыжками болотная гадюка скользнула в сторону под моим испуганным взглядом. Никогда не любил змей, склизкие, холодные, бр‑р.

Путь по болоту занял у меня почти шесть часов, мне часто приходилось возвращаться назад, если дальше была открытая топь. Когда я выполз на берег, то на полном серьезе несколько раз поцеловал мох, растущий на земле. Повернувшись к болоту лицом, я высказал все, что о нем думаю. И подумав, добавил:

– Больше никогда я по доброй воле в болото не залезу.

После чего упав спиной на землю, счастливо рассмеялся. Я выбрался и живой, что может быть лучше? Отдохнув с часок, и под бурчание голодного желудка, встав, осмотрелся. Где я находился не знаю, но выяснить следовало осторожно, пока не узнаю свое местоположение. Осмотр ничего не дал, кроме того что лес был довольно густой и возвышался над болотом метра на три. После того как я закончил крутить головой осматриваясь, поглядел чем я располагаю. Одет я в армейский комбез, который после купаний в болоте стал расцветкой ничем не отличаться от болота. На ногах были новенькие китайские кроссовки, купленные мной на один сезон, и надетые, чтобы пофорсить перед деревенскими. Однако хваленая китайская обувь, российских болот не пережила и сейчас глядя на почти полностью оборванную подошву, грустно размышлял, как ее починить. Пошарив по карманам, обнаружил смартфон с сочащейся из него водой, и носовой платок. Больше ничего в комбезе использованного мной для пробежек, не было.

– Нет, просто класс, всякие хмыри попадают в другие миры чуть ли не с танками, а у меня использованный носовой платок, и неработающий телефон. Зашибись, б.я! – крик души, сказанный мной вслух, немного успокоил меня. Сняв комбез, я содрал все надписи, что были, после чего зашвырнул в болото смартфон. Выжав мокрую насквозь одежду я натянул ее на себя и выбрав направление движения, тихонько поплелся туда, загребая листву оторванной подошвой. Постоянно попадавшиеся неглубокие овраги со стоящей в них водой, изрядно замедляли мой путь. Поглядев на солнце, примерно определил время на данный момент, где‑то около двух‑трех часов дня.

Еще через час моих блужданий по этому лесу, небольшая тропинка привела меня к поляне со скошенной травой, что обрадовало меня до щенячьего восторга. Обувка пришла в окончательную негодность, и я шел практически босой. Осторожно выйдя на поляну, я подошел к стопу свежескошенного сена, после чего сняв уже подсохшую одежду, разлегся на ней, прикрыв глаза. Усталость мигом накинула на меня дремоту, и я провалился в глубокий сон.

Разбудили меня грубо, схватив, словно клещами за ногу, и скинули с сена на землю и придавили чем‑то острым живот, чтобы я не шевелился. Открыв глаза я разглядел в свете заходящего солнца стоящего надомной хмурого мужика с длинной седой бородой, рядом стоял второй, помоложе, с вилами в руках. От вида, что мне упирается в живот, мне сразу поплохело. Винтовка, в которой я не сразу опознал изделие Бердана, дулом было воткнуто в живот.

– Вы что охренели, убери железку. – От моего голоса, вооруженный мужик явно обрадовался.

– А, москаль проклятый, вот я тебя сейчас. – И стал поднимать винтовку, собираясь ударить меня.

– Сам ты москаль, урод!

Мужик опустил оружие и задумался. Глядя на его складку на лбу, сообразил, что думать ему похоже непривычно. Видимо придя к какому‑то решению, он отступив, повелительно махнул винтовкой и велел мне вставать. Вскочив, я под их присмотром быстро оделся, и держа меня под дулом винтовки мы подошли к телеге стоящей рядом. Конь, запряженный в телегу меланхолично жевал траву, и лишь дернул ухом, когда я прошел мимо.

– Стой Москаль!

После чего, что‑то сказал второму мужику, на польском языке. То, что это польский я узнал по шипящим словам. Взяв веревку, лежащую в телеге, один связали мне руки спереди, пока второй караулил с винтовкой в руках. Получив тычок прикладом, отчего я сделал два быстрых шага вперед, мы с одним из поляков направились по тропинке, где судя по свежим колеям только что проехала телега. Обернувшись, я успел до того как меня грубо окрикнули, увидеть, что оставшийся мужик грузит телегу сеном.

Путь по лесу занял почти час, пока мы не вышли на более укатанную дорогу. Заметив в просвете леса какие‑то строения, я невольно ускорил шаг, вдруг покормят не только свинцом, но и нормальным обедом.

– Но‑но, потише Москаль! – окрикнул сзади поляк. Открывшаяся передо мной картина, невольно заставила меня остановиться. Не успев полюбоваться на прекрасный хутор, я получил мощный удар прикладом между лопаток, заставивший меня пробежаться немного вперед и продолжить движение. Шевеля лопатками стараясь унять боль, после удара, я прошел мимо плетеного забора и посмотрел, как на грядках работают три женщины разного возраста. Заметив меня, они засыпали вопросами на польском языке моего конвоира, после чего я шел под их любопытными взглядами. Теперь я точно утвердился во мнение, что нахожусь в Польше, судя по истребителям, скорее всего довоенной. Зная как поляки «любят» русских я заранее готовился к худшему.

Подойдя к явно жилому дому, их на хуторе было три, конвоир усадил меня на пенек для колки дров и застучал в окно, что‑то крича. Сидя на пеньке, я осматривался, три дома выстроились в треугольник, несколько хозяйственных и скотных сараев, все добротно и аккуратно, сразу видно, что здесь хозяин следит за порядком. Скрип открывавшейся двери привлек мое внимание. В открывшейся двери стоял командир Красной Армии. Я точно в сорок первом, у него были петлицы и лейтенантские кубари. Спокойно выйдя во двор, он что‑то спросил у моего конвоира на польском. В это время из дома вышел, судя по рясе священнослужитель, и подойдя к разговаривающим тоже что‑то спросил, мельком глянув на меня. Судя как оба болтуна вытянулись, он был старше их. Минуты три я слушал их непонятный мне разговор, и бросаемые на меня взгляды. Видимо о чем‑то договорившись, они подошли ко мне:

– Что ты здесь вынюхивал русский? – Спросил священник.

– Ничего. Меня не там выбросили. Должны были в районе Бреста, а я оказался незнамо где!

– Выбросили? Парашютист?

– Да! Радист! Сбросили прямо в болото, все утонуло, рация, запасы, оружие, даже сапоги пришлось скинуть, когда меня на дно тянуло.

– Ты не русский?

– Да русский я. Во Франции жил с родителями, отец офицер штаба, служил под командованием Деникина. Когда меня пригласили работать на одну страну, я согласился.

Сказал я с намеком, что работаю на немецкие спецслужбы. Похоже, что священник это понял, поэтому спросил на немецком, но поняв, что я его не понимаю уже английском:

– Кто вас встречает? – На это я отвечать не собирался, что и сказал на плохом английском:

– Не имею права говорить! – Священник поднял брови, и сказал:

– Ваш английский оставляет желать лучшего!

– Никогда им не интересовался! Я во Франции жил.

Немедленно последовал вопрос уже на французском языке, причем плохом, я с трудом его понимал:

– Как же ты оказался почти в ста километрах от Бреста, если тебя выбросили именно там.

– Где меня сбросили, там я и оказался, в этих болотах полно всяких гадов, а я ненавижу змей.

– Вы действительно хорошо говорите на французском языке, значит, штурман ошибся. Вас сбрасывали ночью?

– Да, в три часа!

– Что‑то мы не слышали ночью гудения моторов!

– Не знаю, меня сбросили с пяти тысяч метров, и я долго планировал, был сильный ветер.

– Вполне может быть! Нам надо проверить, какое у вас кодовое имя?

Я задумался, пока чесал языком, говоря всякую чушь, обдумывал свое положение, надо дождаться возможности свалить от них. Подумав, назвал первое пришедшей мне в голову слово, что и выложил священнику. То, что они из польских националистов я понял сразу:

– Как‑как? Квазимодо?

– Да! Извините конечно, а не пора ли меня покормить? А то уже со вчерашнего дня ничего не ел, как покормили на аэродроме, так и хожу голодный!

– Да‑да конечно. Янек… – и что‑то сказал тому парню, одетому в нашу форму. После чего тот на чистейшем русском пригласил меня в дом. Священник за нами не последовал, а остался во дворе с тем мужиком, что меня привел.

– Давай проходи, и садись, – сказал поляк и показал рукой на стол с едой, около которого хлопотала молодая полька. Я уже представлял себе как я небрежно присаживаюсь за заставленный всякими вкусностями стол и аккуратно кушаю. Но тело внесло свои коррективы, очнулся я, когда вылизывал тарелку от супа. Рыгнув, поставил ее на место, и схватив кровяную колбасу прикусывая хлебом, взглядом шарил по столу в поисках еще каких ни будь вкусняшек. Рядом стояли хозяева и ошарашенным видом наблюдали за мной. Священнику я сказал правду, действительно не ел со вчерашнего дня. Жуя, спросил у поляка, почему он в форме Советов, на что последовал незамедлительный ответ «привыкаю», больше мне от него ничего добиться не удалось. После плотного обеда меня отвели в комнату, где стояла кровать. Раздевшись, я взобрался на нее, и напоследок заметил, что мой комбез поляк отдал хозяйке.

Проснулся я от сильного давления мочевого пузыря. Встав я тихонечко вышел в главную комнату, рядом с дверью сидел на стуле Янек, и тихонечко посапывал. Судя по расстегнутой кобуре, он караулил меня. Тихонько двигаясь я подошел к двери выходящей на улицу и выйдя во двор намочил угол дома. Подышав свежим воздухом, я было двинулся обратно, как заметил огонек в одном из домов. Подобравшись, стал вслушиваться в разговор, происходящий в доме. Понимал я с пятого на десятое, но, то что они поняли что я врал, разобрался. Поэтому тихо добежав до дома, где спал и пробравшись в спальню быстро оделся и выскользнул в комнату с Янеком.

Медленно я стал тянуть рукоятку "нагана" из жесткой кобуры, который похоже там застрял, как услышал шум приближающихся шагов. Бросив заниматься оружием, я скользнул к открытому окну и заметив, что трое людей плохо различимых в ночи, зашли за угол дома выбрался наружу. Я был так же бос, как и прошлый раз, различие было только в отстиранном комке.

Сперва я услышал лай собак, что прибавило мне скорости.

Охая и ахая, я на исколотых ногах бежал все быстрее и быстрее. Сойдя с тропинки, по которой я бежал, в сторону бурелома, стал перебираться через поваленные деревья, затылком чувствуя направленные в меня дула винтовок. Скатившись на пятой точке в глубокий овраг, и с размаху в воду затянутую ряской, загребая руками переправился на другую сторону. Скользя по склону покрытому мхом я с трудом взобрался на верх оврага. Лай собак становился все громче и громче, выбежав на небольшую просеку, я углубился дальше в лес.

Трупный запах я почувствовал сразу и по мере как продвигался все глубже в лес, он становился все сильнее и сильнее. Вдруг, когда запах стал резать глаза, я под треск сломанных веток, ухнул куда‑то вниз. От тошнотворного запаха разложения меня стошнило, вытерев рот рукавом я посмотрел на что я упал. Увиденное заставило меня броситься к краю оврага ломая ногти на руках загребая землю, попытаться выбраться. Вдруг рядом кто‑то заговорил, я крепко сжав зубы сидел и смотрел на лежащего рядом милиционера в довоенной форме. Судя по треугольникам он был старшиной. Многочисленные ранения и обезображенное разложением лицо, просто сводило меня с ума. Закрыв глаза, я дышал через раз, слушая продолжавших разговаривать преследователей. Сглатывая тягучую слюну, понял, еще немного и потеряю сознание. Попытавшись встать, я вдруг начал падать прямо на труп, после чего наступила темнота.

Очнулся я от резкого трупного запаха, бившего прямо в нос, открыв глаза, я засипел от ужаса. Прямо у меня перед глазами был выпученный глаз старшины. Второй похоже был выжжен, так как в глазнице были видны остатки пепла. Судорожно вдохнув, отчего закашлялся от резкого запаха, перебирая руками скатился с тела мертвеца в строну, и ухватив комок земли, стал судорожно пытаться вытереть руки. По моему лицу стекали слезы, вытерев под носом рукавом, я откинул в сторону остатки земли и встав, ухватился за корень, подпрыгнув лег животом на край ямы, после чего закинув правую ногу вылез и откатился в сторону судорожно дыша.

Отползя метров на десять в сторону, я лег на спину и несколько минут бездумно смотрел на небо, просвечивающее сквозь ветки и листву деревьев.

«Сволочи, какие же они сволочи!» – думал я о тех, кто это сделал со старшиной.

Несмотря на то, что я отошел от ямы довольно прилично, все равно запах преследовал меня. Принюхавшись, я обнюхал свою одежду. Сомнений не было, она насквозь пропахла трупным запахом. Дернувшись, я стал срывать с себя комбинезон. Подхватив его на руки, я встал и осторожно двинулся в ту сторону, где искупался в воде когда бежал от преследователей. Найдя овражек, я спустился в него и положив одежду на берег нырнул в воду. Глубина была около метра, подняв со дна тину я ухватил с берега комок глины и стал натираться ею, стараясь отдраить от себя запах.

Кожа начала гореть от усиленного мытья, но я продолжал тереть не теряя надежду избавиться от запаха. Полежав несколько секунд в воде я взял с берега одежду и стал ее стирать используя ту же глину. Однако несмотря ни на что, резкий запах остался. Со злостью отшвырнув ее в сторону, я выбрался на берег и присев обхватил руками колени и уткнулся в них лицом.

Из странного оцепенения меня вывел звук разговора, подняв голову, я прислушался.

Разговор был на самой грани слышимости, но я понял с какой стороны он идет.

Злобно ощерившись, я поднялся, и одним прыжком вылетев из бочага, еще раз прислушался.

Определившись точнее, я тихой тенью скользнул в ту сторону. Мне уже было пох.й что будет дальше, главное для меня это скинуть на кого‑нибудь тот заряд жгучей ненависти накопившейся во мне с той минуты как я свалился в яму с изуверски убитым старшиной.

Прижавшись к стволу дерева на уровне земли я осторожно выглянул одни глазом и присмотрелся к двум вооруженным мужикам, разговаривающим о чем‑то на польском. Одним из них был хорошо мне знакомый бородатый поляк, тот который называл меня "москалем", когда обнаружил в стоге сена.

Стояли они очень удобно для нападения. Дерево за которым я прятался, росло на краю не глубокого оврага, на дне которого и стояли оба разговаривающих мужика. Оглядевшись, я увидел на расстоянии семи метров очень привлекательное бревнышко. И судя потому, что на нем имелись следы топора, было понятно что его кто‑то принес сюда, а заметив остатки веревки на концах, понял как принесли сюда старшину.

Головы поляков были как раз на уровне края оврага, но кусты малины прикрывали меня от их взглядов. Осторожно перебирая руками стараясь не хрустеть сухими ветками, валявшимися на земле, просто убирая их в сторону, я дополз до бревнышка и, стараясь двигаться тихо, подтащил его к себе, замирая от любого шороха.

Вернувшись обратно, я заметил что оба поляка настороженно прислушиваются, значит я был не так тих как хотелось бы. Поэтому я сделал то, что должен был. С диким криком, которому позавидовал бы Тарзан, я вскочив и сделав небольшой разбег оттолкнулся от края оврага и в прыжке с замахом опустил лесину на голову ближайшего поляка. Кричал я не только для того чтобы завести себя, но и для того чтобы ошеломить их, что у меня прекрасно вышло. Жертва даже не сдвинулась с места, только успела с испугом втянуть голову в плечи.

С хрустом, череп не только развалился на две части, брызнув своим содержимым, но и сломал лесину. Не обращая внимание на падающее тело первого я подхватив поудобнее укоротившееся бревнышко, и стал наносить удары по второму, пытавшемуся содрать с плеча ремень винтовки. Второй мужик похоже понял что это бесполезно и стал закрываться руками, пытаясь защититься. С хрустом повисла одна рука, еще одним ударом я выбил ему челюсть, когда его рука перестала закрывать эту сторону головы.

Со стоном упав, он уже не пытался защищаться, но это не остановило меня, я продолжал бить выплескивая все эмоции в каждый удар, и не прекратил пока на месте второго мужика не осталось кровавое месиво вместо тела. Отшвырнув в сторону мокрую от крови лесину, я сел на тело первого и вытер забрызганный кровью лоб. В голове мыслей не было, похоже было что я сжег все эмоции в этой просто безумной атаке.

Через несколько секунд я пришел в себя, и оглядевшись, даже не пытался отплеваться от вида тел, просто было уже нечем.

«Ну чего расселся? Надо действовать, вдруг тут еще есть враги!» – подумал я, и дал сам себе несколько хлестких пощечин.

Пошатываясь, я встал. Мышцы кололо раскаленными иглами, что заставляло меня постоянно морщиться.

Осмотрев себя, я понял что придется снова мыться. Однако оставлять захваченное оружие и хабар, я даже не подумал, поэтому вытерев руки о штанины второго мужика, я стал раздевать первого решив забрать его одежду, как и оружие.

То, что она требует чистки, и мытья даже не обсуждалось. Мало того что ворот был весь в крови, так еще и мышцы кишечника тела расслабились, но для меня эта одежда все рано была во сто крат лучше чем мой же комбинезон брошенный у бочажка весь пропахший трупным запахом.

Раздев мужика и прихватив его вещмешок, на котором он лежал, сунув в него ножны с ножом, которые снял с пояса второго мужика, я повесил на одно плечо обе винтовки, и направился обратно, отмываться.

Развесив одежду сушиться, я стал осматривать все то, что мне досталось. В рюкзаке была еда и патроны к старой берданке первого мужика, пересчитав патроны, их оказалось ровно двадцать одно, плюс один патрон в самой винтовке, я отложил их в сторону. Вторая винтовка была старой мосинкой 1897 года, о чем указывало клеймо на ней. Пересчитав патроны, как в самой винтовке, так и в патронташе, я насчитал сорок семь. В вещмешке было, полкаравая хлеба, шмат сала, чеснок и лук, в небольшом кульке соль, и еще почему‑то чистые портянки. Есть не хотелось, так что я убрал обратно всю еду, и найдя в стороне сухое место стал возиться с оружием. Эти винтовки я знал, не раз откапывали их при поисках, так что быстро разобрав винтовки я по очереди осмотрел их.

«М‑да, у мосинки крайняя степень изношенности, но стрелять еще можно. Хм, у нее уже практически нет нарезов, стерлись, да и засвинцовались тоже, так что теперь она фактически гладкоствольная!» – думал я собирая винтовки.

Снарядив их, я вернулся к одежде и одев ее еще полусырую, намотал портянки и натянул сапоги того, чьи мне больше подошли по размеру. Закинув на плечи вещмешок и берданку, взяв мосинку наизготовку я направился обратно к тому хутору от которого меня гнали.

То, что убийство старшины их работа я был уже уверен, да и подслушанный разговор это подтверждал. Уходить просто так я не хотел, и решил хотя бы подстрелить кого‑нибудь из старших на хуторе, месть должна быть адекватной. Может кто‑нибудь считает меня сумасшедшим, возвращаясь туда откуда чудом успел сбежать, но за этот день я как‑то перегорел в эмоциях, и мне было уже пох, убьют меня или нет. Месть превыше всего, не только за старшину, но и за себя.

Двигался я осторожно, шагая рядом с тропинкой, но не выходя на нее. Сперва я услышал лай собак, и только потом вышел на небольшое поле окружающее хутор.

От леса до забора было метров сто, и я прополз их по‑пластунски, стараясь двигаться осторожно. Достигнув крайних построек с живностью, я осторожно приоткрыл ворота и проник вовнутрь, благо ворота были не с той стороны, и не просматривались из домов. Пройдя мимо пустых лошадиных стойл, я по лестнице взобрался на сеновал, и подойдя к большим створкам, через которые на сеновал закидывали сено, чуть приоткрыл одну из створок и осмотрел территорию хутора.

Но прежде чем предпринимать хоть какие‑нибудь действия я припомнил рассказы поисковиков – двое из них служили в ВДВ и принимали участие в боевых действиях. Так вот, они говорили «прежде чем залезть куда‑нибудь, продумай не менее трех видов отхода, а не то зажмут и…». Именно этим золотым правилом я и воспользовался, прикинув пути отхода.

Увидев, что из леса появился паренек, который бежал как раз с той стороны откуда я пришел, насторожился.

Заметив как из домов под крики пацанчика стали появляться люди, приготовил берданку, выстрел из нее должен был быть точнее, все‑таки она была в лучшем состоянии чем мосинка.

Вот из дома вышел священник и подошел к пацану, несколько секунд послушав его вопли, отвесил хлесткую затрещину, после чего что‑то спокойно сказал.

«Похоже нашли тех, которых я завалил» – понял я мимику пацана.

«Пора!» – решил я и прицелился в священника.

Приклад больно ударил мне в плечо. Я стрелял из мосинки, и знал, как она лягается, а вот изделие Бердана я держал в руках только в виде откопанного антиквариата, который если не разваливался, то был близок к этому. При поисках они нам бывало попадались, так что как выглядит она я знал, да и об устройстве тоже почитал с интересом в инете. Жеке, нашему поисковику попадался тогда почти работающий экземпляр, это конечно после хорошей чистки, так что как пользоваться изделием Бердана, я был в курсе.

Я прекрасно знал что в патронах использовался дымный порох, так каково же было мое удивление, когда из ствола вылетел легкий дымок от сгорания бездымного пороха.

«Переснарядили!» – понял я, наблюдая как ксендз, получив десятимиллиметровую пулю в грудь, отлетает назад вверх тормашками.

– В кость попал, что ли? – вслух пробормотал я.

Отложив винтовку в сторону я быстро подхватил мосинку и прицелившись нажал на спуск.

От первого выстрела население на миг замерло, и как только тело ксендза перестало крутиться на земле от попадания пули и замерло, сразу же бросились врассыпную. Поэтому вторая пуля попала в спину бородатого мужика, который показался мне самым опасным. Пуля толкнула его на бревенчатую стену дома, по которой он сполз оставляя темную полосу.

Третьим выстрелом я снял еще одного, хорошо выбритого парня, который был закрыт от меня телом одной из женщин, но меня это не остановило, так что упали они оба. Добив парня третьим выстрелом из мосинки не трогая раненую женщину, я стал искать следующие цели, но их не было, все успели скрыться. Я немедленно воспользовался этим для перезарядки, слушая как ревет белугой подстреленная женщина.

«Валить надо, как бы ответки не прилетело!» – подумал я, как услышал шорох где‑то рядом. Быстро крутнувшись в сторону я увидел как в щель между досок где я только что лежал резко вылезли острия трезубых вил.

«Кто‑то внизу», – понял я. Вскочив на ноги я отбежал в сторону и прислушался. В низу было тихо, тот кто использовал вилы, явно просек что я ищу его по шуму и замер. Через щели можно было видеть землю внизу, я старательно отслеживал, надеясь что что‑нибудь мелькнет, но все было тихо.

«Блин, время!» – подумал я и стал, тихо скрипя досками, приближаться к люку вниз.

Похоже, тот кто находился внизу понял мои намеренья и через одну из щелей в сторону люка мелькнуло что‑то светлое. Бабах, дернулась от выстрела мосинка. Тихий вскрик показал, что я попал. Быстро пройдя к люку я осторожно обошел его, и посмотрел на то место где по моему предположению должен был находиться неизвестный. На земляном полу лежала та молодая полька, что кормила меня обедом, рядом с ней валялись вилы.

– Прости, – сказал я одними губами, и выстрелил ей в грудь. Сбегав за берданкой, я быстро спустился вниз и обойдя тело польки, стараясь не смотреть в ее застывшие глаза, подошел к боковой двери, выходящей на огороды. Осмотревшись я выскользнул наружу, и упав на землю старательно пополз к следующему сараю, от которого было довольно близко до леса. Мстить нужно с холодной головой и я прекрасно понимал, что пока они растеряны, шансы уйти у меня есть, но не потом, когда они придут в себя.

Прижавшись к забору, я присмотрелся, что творится на хуторе. Заметив шевеление, я приготовил мосинку, отложив берданку. Из‑за свинарника показалась голова Янека и опасливо посмотрела в сторону сарая, где я до этого прятался.

Обернувшись, он что‑то сказал тем, кто еще был за свинарником. После чего не боясь испачкать форму, он упал на землю и держа в руках наган пополз в сторону деревянного туалета от которого можно было сделать рывок в сарай. Держа его стволом винтовки, я продолжил отслеживать угол свинарника ожидая остальных. Из‑за угла показалась косматая голова и тоже повторила все действия Янека. Поняв, что их всего трое, я прицелился в последнего ползущего и нажал на спусковой крючок. Быстро передернув затвор я свалил второго, косматого, вскочившего на ноги. Янек укрылся за туалетом и что‑то кричал в сторону домов.

Сожалея, что я его не понимаю, стал наугад расстреливать туалет на уровне ног. И тихий вскрик показал, что я попал в него. Перебежав на другое место, я прицелился последним патроном винтовки в Янека, лежащего на земле и зажимающего кровоточащий живот. Я снова выстрелил в него, на этот раз в грудь.

«Все, валить надо!» – подумал я и придерживая берданку рванул к лесу. Однако поляки быстро остановили мой порыв. Услышав свист пролетевшей рядом пули, я упал между кустиков картошки и отполз по‑пластунски обратно, сожалея, что картошка не так сильно выросла чтобы можно было незаметно свалить. Вернувшись к забору, я нашел неплохое место для наблюдения и стал перезаряжаться, визуально и по слуху, ища откуда в меня стреляли.

– Блин, да где ты? – тихо пробормотал я, имея слабое представление сколько осталось боеспособных мужчин на хуторе.

«Так, когда прибежал пиз..ныш. Вышли почти все, Янека я не видел. Мужчин было семеро. Убил ксендза, минус один. Потом мужика, и того парня с бабой, минус еще два. Еще трое вместе с Янеком, значит осталось двое. Вот блин, когда же вы кончитесь?» – подумал я сердито, когда определился с расчетами.

Как я не всматривался, но никаких телодвижений не было, видимо шесть трупов научило их не показываться мне на глаза.

«Патовая ситуация. Ни я их, ни они меня не видят. Что же делать?» – подумал я, задумчиво посмотрев на несколько стогов сена, потом на деревянные сараи и дома.

Похлопав себя по карманам, я понял что за спичками придется ползти к Янеку, так как помнил что он курил. В одном пролете забора среди густых лопухов была довольно большая щель, видимо ею пользовалась местная ребятня, ей‑то я и воспользовался. Подобравшись к сараюшке, которая скрывала меня от тех кто прятался в домах, я напружинился и рывком перебежал за туалет, упав за будкой и прикрываясь ею. Ударившая с запозданием пуля взрыхлила землю, и ушла в сторону, не задев меня.

«Уф, еще немного и все!» – подумал я.

Схватив Янека за начищенные сапоги, я затащил его за будку, прихватив заодно и наган. Судя по всему, стрелок решил повторить мою идею, и будка туалета затряслась от попаданий в нее пуль. Однако прикрывшись телом Янека, я уже шустро обшаривал его карманы. Спичек не было, однако после непродолжительных поисков я нашел блестящую серебром, явно дорогую зажигалку.

– Спасибо паря! – сказал я, и после недолгих колебаний стал снимать с него ремень с кобурой. Запасные патроны были уже у меня в кармане. Перевернув дернувшееся от попадания пули, тело Янека на живот я освободил ремень и перекинув его через плечо застегнул на груди, решив повесить ремень как положено попозже.

«Теперь осталось только выбраться отсюда», – подумал я.

«Поджечь туалет и пользуясь дымом скрыться», – пришло мне в голову.

В это время по туалету палили уже из двух стволов, отчего он покрылся сетью отверстий от которых отлетали щепки. Разломав трухлявый низ нашитых на будку туалета досок, я поднес к ним зажигалку. И только когда она довольно сильно накалилась, сперва медленный огонек, а потом уже и хорошо начавшийся заниматься огнем туалет, стал выбрасывать в небо легкие прозрачнее клубы дыма.

«Эх, жаль покрышек нет» – подумал я, и заметив что стрельба стихла, видимо из‑за перезарядки, одним рывком прыгнул за другое укрытие, и под его прикрытием, добежал до ближайших стогов и надергав пуки соломы, поджег их, использовав пуки для поджигания сараев, до домов мне пока было не добраться.

Пользуясь тем, что яркое пламя пожаров слепит засевших в доме, я стал выцеливать окна, надеясь что там промелькнет хоть что‑то. Мне повезло на третьем доме. В открытое окно отчетливо было видно шевелившееся дуло винтовки, поэтому прицелившись на пять сантиметров над стволом винтовки я нажал на спусковой крючок. Винтовка в окне дернулась, потом задралась стволом вверх, и медленно сползла внутрь дома.

«Готов один!» – подумал я. И стал перебираться поближе к домам. Их соломенная крыша особенна влекла меня, а то что там в доме не только мужчины, но и женщины, не больно останавливало меня.

«Не хрен плодить подобных нелюдей», – именно так думал я, вспоминая старшину и рассказы ветеранов воевавших тут в начале войны.

Как я ни крутился, а найти возможность подобраться к домам так и не нашел. Был один промежуток, но он также просматривался и простреливался из крайнего дома. Время уходило, нужно было смываться отсюда быстрее собственного визга, и я прекрасно понимал это, поэтому очень торопился.

Мое внимание привлекла палка, я видел такую в одном фильме. Там детишки с помощью ее толкали перед собой колесо, подойдя я тут же обнаружил и обруч. Мне нужна была палка, намотав на нее одну из портянок я поджег ее и дождавшись пока она разгорится, ухватил получившийся факел за конец и стал размахивать ею над головой, давая усиление броску.

Взмыв в верх, факел, оставляя дымный след, перелетел через сарай, за которым я прятался и упал на крышу ближайшего дома.

Приготовив винтовку я осторожно прячась за кустами отслеживал все три дома. Вот вспыхнувшая солома на одном из домов, вызвала крики во всех трех домах. Причем крики были точно мужские, чуть попозже к ним присоединились и женские.

Видимо женщины и дети прятались в подполе и мужчины кричали им чтобы они выбегали из дома. Именно так я предположил, увидев как из дверей домов, выбегают женщины и дети, и разбегаются в разные стороны. Заметив среди них мужскую рубаху, я вскинул винтовку и выстрелил. Парень примерно моих лет обливаясь кровью упал на землю. Две женщины что бежали в мою сторону от испуга прыснули в стороны.

«Ну все пора, а то действительно прихватят за яйца!» – подумал я на бегу.

Бежал я зигзагами, и до леса добежал вполне благополучно никто по мне не стрелял, похоже я повыбивал стрелков.

Не останавливаясь, я пробежал километра три, насколько хватило дыхалки, после такого морального перенапряжения. Свалившись под каким‑то деревом я, запаленно дыша, перевернулся на спину, отчего берданка пребольно врезалась в нее, и стал рассматривать безоблачное небо.

Пролежал я так где‑то часа два. О преследовании я даже не думал, все как‑то отошло на второй план, я снова и снова прокручивал все, что было на хуторе. И чем больше я вспоминал тем больше понимал что это не я там был, а сетевой игрок «GAD29» именно под таким ником я был известен на сетевых играх. Весь бой на хуторе был как бы под призмой игрока, и я краем сознания думал что если меня убьют то я перезагружусь и продолжу игру, однако именно сейчас пришло все понимание того что я только что сделал, от чего мне было плохо.

Решив заняться самокопанием позже, я встал на ноги и поправив кобуру с наганом которая сдвинулась куда‑то за спину, посмотрел в просвет деревьев где где‑то там находился хутор и сказал в полголоса.

– Я ни о чем не жалею!

После чего поправив лямки вещмешка, трусцой побежал в сторону заходящего солнца. Куда я сам не знал, главное подальше.

Где бегом, где просто быстрым шагом я двигался по лесу. Стараясь незаметно форсировать небольшие ручьи и речки. Попадавшиеся поляны я обходил стороною.

На поле я наткнулся, когда уже начало темнеть. То, что я не ел со вчерашнего вечера, никак не давало о себе знать, настолько я был перенапряжен.

Понимая, что в таком состоянии я могу попасться кому‑нибудь на глаза, что было не очень хорошо, я решил найти любую подходящую норку и привести себя в порядок.

Посмотрев на далекие огоньки довольно большого поселения начавшие мелькать в сгущающейся темноте, я повернулся и направился обратно.

Отойдя от опушки километра на полтора, я случайно наткнулся на достаточно глубокий овраг по дну которого протекал небольшой ручей.

«Надеюсь это не отвод какой‑нибудь канализации!» – подумал я пробуя воду на вкус.

Вода была как вода, поэтому найдя неподалеку вполне подходящее место для ночлега я стал готовиться к отходу ко сну.

Поговорка «утро вечера мудренее» сработала и здесь. Проснулся я к обеду, когда солнце почти стояло в зените, полным сил, и жутко голодным. Достав из вещмешка харчи я стал готовить большой бутерброд, жалея что нет чая, в трофейном мешке термоса не было.

Вчерашние воспоминания как‑то подстерлись, по крайней мере острые грани. Так что я не стал снова прогонять перед глазами вчерашние события, а особенно старшину, и занялся собой. После завтракая попил из ручья и вернувшись к нарубленному лапнику. который был моей постелью и одеялом достал из вещмешка ветошь, пора было заняться чисткой оружия. Оружейной смазки не было, пришлось работать на сухую, что мне очень не нравилось.

Первым я занялся наганом, который снимая, положил неподалеку и так и забыл о нем.

Достав поблескивающий черным воронением револьвер, я ласково провел пальцами по стволу и стал его разряжать. В принципе из нагана не стреляли, и он был чист, но я все равно его почистил, после чего убрал в кобуру, которую застегнул на поясе.

После чистки винтовок, я посмотрел на небо, стараясь определить время, и понял что уже вечер – с моими чистками время летело незаметно.

«Опять на лапнике ночевать!» – со вздохом подумал я.

Устроившись поудобнее на постели, я заложив руки за затылок, смотрел на пока еще светлое небо, и размышлял о своем попадании.

«Странно все это. Ладно попал, но даже не знаю куда. Выяснил только, что неподалеку от Брестской крепости, но какой сейчас год? Какое время? Ну побегу я сейчас с криком «я из будущего, я все знаю ведите меня к Сталину», и что? Поведут? Сильно сомневаюсь. Так что делать? Блин, да ЧТО ДЕЛАТЬ?»

Решив последовать своей любимой теперь поговорке «утро вечера мудренее» я закрыл глаза и спокойно заснул. Быстро, даже как‑то не ожидал от себя.

Разбудил меня назойливый писк, который перерос в гул авиационных моторов. Открыв глаза, я протер их и посмотрел на небо. По мере того как гул приближался мое недоумение рассеивалось. Я теперь знал какое сегодня число и время. Вскочив на ноги, я побежал на опушку, через ветки не было так видно небо как на чистом поле.

Сбивая росу с травы я громко топая слегка великоватыми для меня сапогами выбежал на пшеничное поле. Запрокинув голову, я жадно уставился на небо, где шли три девятки немецких бомбардировщиков.

«Лаптежники!» – сразу же определил я модификацию самолетов.

Чуть сбоку и выше были тоненькие черточки мессеров, которые охраняли бомбовозов.

«Да что я мог сделать? Не успел бы!» – мысленно простонал я, вспоминая что вчера поленился идти дальше.

– Оп‑па а это еще что? – вслух сам себя спросил я, глядя как навстречу немцам идет строй советских истребителей, в которых я не без труда опознал «ишачки», слишком высоко они были для невооруженного взгляда.

Командир полка что вел три эскадрильи истребителей на врага вторгшегося на землю их страны повел ястребки в лоб.

– Куда мудак? Одну эскадрилью на набор высоты пусть они вас от мессеров прикрывают, а на бомберы с флангов… – рычал я от бессилья.

Начавшийся воздушный бой шел практически у меня над головой. Я не думал, что случайная очередь может поразить меня, я целиком погрузился мельтешение таких далеких точек на небе.

Восьмерка мессеров, что прикрывала бомбовозы, разбилась на пары и непрерывно атаковала, не пуская наши «ястребки» к «лаптежникам». В том как они действовали, была отчетливо видна слетанность пар на высоте, как и боевой опыт.

Вот дымя понесся вниз первый сбитый советский краснозвездный истребитель… второй, но наши летчики тоже были не так просты. Вот вдруг клюнул носом один из мессеров и дымя начавшим гореть мотором тоже полетел в низ. Не знаю кто командовал «ишачками», но его лобовая атака сработала, одна из эскадрилий разбившись на тройки ворвалась в строй «лаптежников» полосуя их длинными пулеметными очередями. Но и бомбовозы были не так беспомощны как казались, их ответ был достаточно жесток, за четыре сбитых своих поплатились два наших «ястребка». Один камнем ухнул вниз, другой же густо дымя стал уходить в сторону аэродрома. Воздушный бой смещался все дальше в сторону, я заметил что на помощь шла еще одна четверка мессеров, однако их почему‑то встретил одиночный «ишачок», остальные мелькали среди «лаптежников» откуда вываливались то дымные, то огненные комки которые падали на землю.

Дальше я перестал следить, просто уже не видел. Однако бой одиночного «ишачка» продолжался. Парень на «ястребке» уже минуту держался против четверки новейших на данный момент истребителей.

Так как бой шел неподалеку, то я внимательно наблюдал именно за ними, азартно комментируя воздушный бой, или проще говоря избиение одиночного советского истребителя.

– …да куда ты на вертикаль полез?.. да куда???? Ну все сбили!.. Бля!!!!! – одним словом высказал я все что думаю об этом бое. Однако после некоторого размышления я понял что пилот «ястребка» свою задачу выполнил, он сдерживал немцев сколько мог, давая своим товарищам работать с бомберами.

Разглядев, что из «ишачка» вывалился темный комок, который кроме как летчиком никем не мог быть, я с надеждой смотрел на него. Как немецкие летчики изгаляются над нашими сбитыми, которые беспомощно спускаются на парашютах, я знал. Поэтому с толикой страха наблюдал и за летчиком, и за немцами.

То, что советский летчик не знает о неприятной черте немецких асов, я понял сразу, как только он открыл парашют достаточно высоко.

Глядя, как пара немцев заходит на белый парашют, я схватился за голову и присев на корточки, стал смотреть в землю, на безжалостный расстрел смотреть я не желал категорически.

Вдруг послышался звук пулеметной очереди, я закрыл глаза не желая видеть что осталось от летчика.

«Смотри, будь злее. БУДЬ ЗЛЕЕ ЧЕМ ОНИ!!» – шептал мне внутренний голос.

Подняв голову я увидел, что пара немцев дерется с тройкой «ишачков», а парашютист продолжает опускаться. Причем, судя по всему, приземление будет неподалеку от меня. Посмотрев с благодарностью на советские «ястребки», которые спасли своего товарища, я побежал туда, где по моему представлению должен был опуститься летчик.

Судя по всему, парашютист должен опуститься на другой стороне поля.

Прикинув примерное расстояние до кромки леса, где он должен был приземлиться, я побежал прямо через поле, сбивая сапогами верхушки пшеницы. Бежать было трудно, высокие ростки пшеницы цеплялись за ноги, из‑за чего я пару раз чуть было не упал. Немного срезав путь, я выбежал на узкую полевую дорогу и побежал уже по ней к видневшемуся парашюту который зацепился за верхушку дерева. Судя по дерганьям верхушки и шевелениями купола, приземление прошло успешно, раз летчик пытается сдернуть купол.

Однако когда я подбегал ближе то увидел на обочине лежащие узелки с едой и две лежащие косы, рядом был точильный камень. Шум крови в ушах был довольно сильный, но я подбегая ближе все равно услышал крики. Кричали на русском, в основном мат, и на польском. Предчувствуя недоброе я на бегу достал наган и держа его в руке вломился в заросли кустарника приметив с дороги примерное направление до купола.

В просвете деревьев были видны двое поляков в безрукавках на белых рубахах, которые вилами тыкали пилота, пуская ему кровь, нанося небольшие ранки. Висящая плетью рука не давала тому воспользоваться пистолетом который находился в кобуре.

– Ах вы суки!!! – заорал я на бегу.

Оба немедленно обернулись, один из них то ли в испуге, то ли от неожиданности, резко взмахнул вилами. Остановившись, я несколько секунд смотрел на вилы, вошедшие в грудь летчика, после чего перевел взгляд на поляков от чего один из них испуганно икнул.

Ухмылки уже пропали с их лиц, и они испуганно смотрели на наган в моей опущенной руке.

– Уроды! – сказал я устало. С чавканьем вилы вышли из тела летчика. Парень выдернув их, отчего тело закачалось на парашютных стропах, замахнулся, явно собираясь швырнуть их в меня.

Вскинув наган я с десяти метров, нажимая на спуск выпустил в него четыре пули, после чего направив ствол револьвера на второго который явно собирался сделать ноги, выпустил по нему остальные пули. Присев на так удобно подвернувшийся пенек, я бросив наган на землю закрыл лицо ладонями.

«Твари, какие же они твари. Сволочи, их же под корень уничтожать надо!» – думал я в бессильной злобе.

Мои терзания нарушил шелест травы и стон. Недоуменно подняв голову, я с надеждой посмотрел на летчика, но стонал не он, а тот второй.

– Ах ты сука, живой значит, – крикнул я злобно, и вскочив подбежал к вилам и подхватив их пришпилил поляка к земле. Навалившись всем телом на черенок, я с ненавистью смотрел прямо в глаза немолодого поляка, который закатил глаза и захрипел после чего забившись, замер.

– Тварь, – сказал я и плюнул на тело.

Встряхнувшись и дав себе две мощные пощечины чтобы придти в себя, я вернулся к нагану и достав из кармашка патроны перезарядил его. Вернувшись к телу летчика я несколько секунд смотрел в землю не решаясь посмотреть на него, меня мучила совесть, я не успел. Наконец накачав себя, я поднял голову и посмотрел на парня свесившего голову на грудь.

«Старший лейтенант» – сразу же отметил я, разглядев кубари в расстегнутом вороте летного комбинезона.

У летчика было располагающее к себе приятное лицо, с большими скулами и полными губами. Светловолосый, он ничем не отличался от тех же поляков, что убили его.

Осмотрев его, я прикинул, как снять тело летчика. Достав нож, я слазив на дерево дотянулся и обрезал стропы отчего тело лейтенанта с глухим стуком упало на землю. Спустившись, я осмотрел лейтенанта. Удар был нанесен прямо в сердце, так что он умер сразу не мучаясь. Достав из кармана документы, я прочитал их.

«Старший лейтенант Соломин Эдуард Игоревич, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения. Сто шестнадцатый ИАП. Эх, лейтенант‑лейтенант, от немцев ушел, выжил, а тут, эх!» – вздохнул я в такт мыслям и положив удостоверение рядом с планшетом, где была карта, и снятая кобура с ТТ, подхватил его под мышки и двигаясь задом поволок старлея к дороге, надеясь что кто‑нибудь найдет его и похоронит. И действительно если не наши будут тут проезжать, так может немцы озаботятся. В кармане лейтенанта я случайно обнаружил третий магазин к пистолету, кроме того запасного что был в кармашке кобуры, который тоже забрал с собой.

Положив тело так чтобы с дороги его было видно я сбегал за вещами, и достав из планшета блокнот выдернул листок и написал все данные о нем, а так же кто его убил, сунул в один из карманов. После чего перекинув через плечо ремень с планшетом, куда убрал удостоверение летчика и ремень с кобурой, я подошел к узелкам с едой и не глядя что там, подхватил и медленно направился обратно в свой лагерь.

Вернувшись в лагерь я лег на лапник и не обращая внимания на канонаду бившую вокруг, пустым взором смотрел на так успокаивающее меня небо. Никогда я себе не представлял войну такой. В моих фантазиях я летал разя врагов направо и налево, и никак не думая что война такая грязная и подлая.

– Нужно жить дальше, – вслух подумал я. Винить себя я буду всегда, это так что ни говори, но жизнь не окончена и еще нужно выжить в приграничных боях и выйти к своим. Придя к этому решению я привел себя в порядок старым способом от которого у меня еще полчаса звенело в ухе.

Развязав большие платки, я осмотрел что мне досталось.

«О, фляга! С чем она? М‑м‑мм, о‑о‑о, молочко. Вкусное. Так, сало, картошка, яйца, лук, хлеб, о ‑ табак. А это еще что?» – спросил я мысленно сам себя, с интересом вертя непонятное. На вкус оказалось что‑то вроде сладкой пахлавы.

Быстро позавтракав, я убрал все что осталось из еды в свой вещмешок, отчего он раздулся, еды было действительно много, видно поляки уходили на весь день. Туда же сложил платки в которых раньше лежала еда, и повесив на плечи оба винтаря, поправил кепку и направился в ту сторону откуда прилетели советские самолеты. Я собирался прибиться к какой‑нибудь авиационной части, вдруг примут.

На поле или другое открытое место я не выходил, ученый, ну ее нафиг. Поэтому шел по лесу, а где его не было кустарником или еще как.

Что было странно так это то, что за пару часов ходьбы, я не видел ни одного советского солдата, ну кроме лейтенанта конечно, если не считать постоянной оружейно‑пулеметной стрельбы вокруг. Не успел я подумать об этом, как в просвете между деревьев заметил какую‑то темную массу. Сняв с плеча мосинку, я взял ее наизготовку, и медленно стараясь не шуметь, направился в ту сторону.

На краю дороги уткнувшись капотом в дерево, стояла такая знакомая по фильмам полуторка. Внимательно осмотревшись, и убедившись что все тихо и вроде никого рядом нет, я осторожно, хоронясь, вышел к машине и поглядывая в разные стороны подошел к распахнутой дверце и заглянул внутрь.

Кабина была пуста, но потеки крови и пулевые пробоины, как в лобовом стекле так и в дверце, наводили на нехорошие мысли. Осмотрев почти пустой кузов, где кроме перевязанных бечевкой пачек газет ничего не было, я внимательно осмотрелся.

Те, кто расстрелял машину, и убил водителя с пассажиром, не могли уволочь их далеко. Поэтому пробежавшись по кустам, я быстро обнаружил их, недоумевая зачем их вообще спрятали если машина осталась на виду.

Присыпанные прошлогодней листвой в глубине леса, на расстоянии пятидесяти метров лежал красноармеец, по‑видимому водитель и капитан со звездами на рукавах.

«Старший политрук, и красноармеец. Хм, документов нет, как и оружия. Немцы? Поляки? Непонятно!» – думал я стоя над телами.

Канонада не стихала, как и рев авиационных моторов над головой, война шла в полном ее понимании.

Вздохнув я снова присыпал тела листвой, и поправив берданку, которая постоянно сползала, вернулся к машине и выдернув пару газет, направился дальше, нужно искать наших, прибиться к какой‑нибудь части. А еще через час я услышал надрывный плач.

Остановившись, я настороженно прислушался, пытаясь определить, послышалось мне или нет. Шелестевшая от ветра трава и шум пролетающей на километровой высоте девятки очередных немецких бомбардировщиков, никак не давали понять где плачут. Сделав десять шагов вперед, я понял что звук приближается. Дальше я шел уже осторожней. Сперва я почувствовал запах гари, а потом уже разглядел опушку. Звук шел оттуда.

Стволом винтовки я чуть опустил ветку кустарника, и всмотрелся в просвет. Лес заканчивался на краю неглубокого, широкого, метров в сто, оврага, по которому между кустов вилась полевая дорога пересекая его. Так вот на этой дороге стояла точно такая же полуторка, что я видел ранее, и изрядно дымила мотором. Рядом с ней стоял на коленях парень в форме, и надрывался в плаче.

«Вот дает. Я его метров за сто услышал!» – невольно покачал я головой. Прикинув примерный маршрут до машины, я немного сдал назад и пошел в обход. Идти напрямую к машине у меня не было никакого желания. Подойдя поближе, я присмотрелся к зареванному парню, который уже не так надрывался. Осмотревшись, я увидел свесившуюся из кабины руку с которой капала кровь.

Еще раз оглядевшись я вышел из кустов и подошел к парню.

– Чего надрываешься? – спросил я у него.

Испуганно вскинув голову, он схватил валяющуюся под ногами винтовку и навел ее на меня. Смотреть на широкое дуло было неприятно, но я не испугался. Затвор мосинки был открыт, и я прекрасно рассмотрел, что патронов там не было.

Как только парень стих, судорожно держа винтовку, я услышал хрип из кабины.

– Там что раненый? – не понял я.

– Р‑раненый, – судорожно вздохнув кивнул тот.

«Салага ведь совсем!» – подумал я посмотрев на него.

– А ну смирно!!! Ты в каком виде боец? А ну приведи себя в порядок, – рявкнул я. Бойца нужно было привести в порядок, и именно так я считал можно было ему помочь. Для таких людей, главное чтобы рядом был уверенный в себе человек, и они горы свернут, только прикажи. Так что я знал как себя вести с подобным типом людей. Приходилось встречаться.

Сделав несколько быстрых шагов, я заглянул в кабину, пока парень застегивал верхние пуговицы гимнастерки, приводя лицо в порядок с помощью уже мокрой пилотки. Видимо хорошо его шокировал первый день войны, раз он подчинился парню в гражданской одежде.

В кабине лежал водитель, и сквозь изорванную пулями гимнастерку хрипел пробитыми легкими. Рядом сполз на пол убитый лейтенант‑артиллерист. У обоих намека на перевязку даже не было.

– Твою ж мать, – зло сказал я, поняв что остались минуты. Вздохи раненного становились все короче и короче. Пытаться помочь даже не стоило думать, водитель умирал.

– Патроны есть? – не оборачиваясь, спросил я.

– Нет, товарищ…

– Сержант, – буркнул я, ища в кармане мосинские патроны. Найдя отсчитал ровно десять штук, и отдав их парню, сказал пока он неловко вщелкивал патроны в винтовку:

– Вон бугор, займи позицию, что не так, сразу сообщай.

Как только топот сапог стих, я посмотрел на раненого. Вдруг он открыл глаза и посмотрел на меня совершенно трезвым взглядом, ничего кроме океана боли я там не увидел.

– Все хорошо, сейчас врачи подойдут и вылечат потерпи папаша, – успокаивал я сорокалетнего на вид, ефрейтора.

Ефрейтору оставалось считанные минуты, и я посчитал что рядом с ним кто‑то должен быть.

– Ха‑ррма‑ннн… – прохрипел он.

– Что? Карман? – переспросил я.

Водитель подтверждающее опустил ресницы.

Пачкая пальцы кровью, я расстегнул клапан кармана и достал портсигар. Водитель смотрел как я открываю его. Внутри вместо папирос было несколько писем.

– А, написать родным? – понятливо спросил я его.

Водитель так же согласно опустил ресницы.

– Хорошо, я напишу что вы погибли геройской смертью, – сказал я убирая в портсигар в планшет. Нужно было поддержать его, и я старался изо всех сил.

Видимо в последние действия ефрейтор выложил остаток сил, и захрипев, дернулся, и замер с открытыми глазами. Пачкая его шею окровавленными руками, я пощупал пульс, его не было.

– Блин, а! Что же это такое, – взвыл я.

Опять рядом со мной умирал человек, а я ничего мог сделать.

Постояв несколько секунд, я стал осматривать машину. То что бойцы в ней, кроме парня, были артиллеристами я уже понял, так что ничего кроме снарядов в кузове не было, только лежала одинокая каска на одном из снарядных ящиков.

У сиденья водителя в специальном зажиме находился карабин, отстегнув у ефрейтора ремень, я вытащил его и ссыпал патроны себе, их оказалось сто штук. Собрав у обоих погибших документы, став обладателем еще одного нагана, и великолепного бинокля, направился к бойцу, который не придумал ничего лучше чем взобраться на верх оврага и активно крутить головой, а то что его видно с любой стороны такая мысль видимо не пришла ему в голову. Когда я прошел метров пятьдесят от машины то заметил активные махания парня. Поняв что он имеет в виду, я резко рукой указал на землю чтобы он спрятался. Почти сразу, сквозь постоянный шум близких и дальних перестрелок, я услышал рокотание моторов. Это явно были не машины, похоже сюда ехали немецкие мотоциклисты.

Свистнув, привлекая внимание я махнул рукой, зовя его. Быстро спустившись вниз, он вопросительно посмотрел на меня.

– Валим отсюда, пока нас не обнаружили, – сказал я и мы трусцой стали уходить в сторону от дороги.

Шум двигателей стих у полуторки, видимо немцы осматривали ее.

– Стой тут, вещи сторожи, – сказал я тяжело дышащему бойцу и подхватив бинокль вскарабкался на склон оврага старательно прикрываясь ветками чтобы меня не заметили с дороги.

Я не ошибся, у машины стояло два мотоцикла, и пять немцев, которые осматривали полуторку.

«Пятеро. Хм, шанс? Вряд ли, никакой уверенности у меня нет. Это точно. Но просто так уходить не стоит, пальнуть и валить!» – решил я продолжая разглядывать немцев.

«Эх, сюда бы калаша, – подумал я, – троих бы снял, так удачно кучкой стоят. Пулеметчик вроде не страшен, вон как развалился и ногу взгромоздил на борт коляски. К стрельбе не готов, и стрелять‑то ему неудобно – пулемет вдоль дороги смотрит, ему и не повернуть в нашу сторону. Тот, что за рулем переднего мотоцикла, закурил, сюда не смотрит, автомат не видно, может в коляске лежит? У одного из троицы за спиной винтовка, у других не видать. Один точно пулеметчик первого мотоцикла. Будем считать, что у третьего автомат. А что это они так расслаблены, даже по сторонам несмотрят? Такой грех оставлять безнаказанным нельзя. Сколько выстрелов успею сделать? Один точно, второй наверняка, третий сомнительно! А парень стрелять умеет?»

Оторвавшись от бинокля, я с сомнением посмотрел на бойца, который стоял внизу и испуганно крутил головой.

«Вряд ли, этот олух с пустым патронником в меня целился. А может расстрелял магазин, затвор‑то был открыт? Хм, с ненадежным напарником как‑то нет уверенности в правильном исходе боя… Стоп! Это же разведка или дозор. У немецких жандармов вроде бляхи здоровенные были, а тут не видать. А всего‑то метров шестьдесят. Надо бы вдарить. Уж больно вольготно себя ведут. А вдруг, это дозор, и сейчас сюда сотня таких же подвалит? А если разик стрельнуть и ходу? Если стрельну отвалить успеем? Лес вот он за спиной, можно сказать ногами уже в нем. Враг внизу, мы прижались, нас и не видно будет. А чуток отползти так для немцев мы окажемся в мертвой зоне. Кто для нас самый главный и кто самый опасный? Или, может, в мотоцикл подбить?».

– Боец как тебя зовут?

– Виктор, товарищ сержант.

– Витек, ты как стреляешь?

Парень замялся:

– Ну… попадаю иногда в мишень.

– Ясно. Сделаем так. Заряди свой винт. Займешь позицию правее метров на двадцать, и лежишь не высовываясь. Как я выстрелю, немцы попрячутся и станут нас высматривать, ты не целясь, стреляешь в их сторону. Главное, чтобы тебя не заметили. Пусть только услышат. Выстрелил и сразу ползи в лес. Быстро. Не поднимая головы – немцы сразу начнут поливать по тебе огнем. Могут попытаться и к нам рвануть. А я еще раз стрельну и за тобой. Что понял?

– Отползти дальше на двадцать метров, выстрелить после вас, и уползать в лес, – монотонно повторил он, явно запоминая.

– Главное, выше голов стреляй, не надо целиться. Понял?

– Понял, выше голов, – как болванчик кивнул он. С сомнением посмотрев на него, я сказал:

– Давай, дуй ползком.

Пока Витя занимал отвлекающую позицию, я проверил берданку и мосинку, приложился по выбранным мишеням.

Пулеметчик так же прохлаждался, развалившись в коляске. Троица пошарила в кузове и снова скучилась возле кабины.

«Что там Витек?» – я взял берданку, ага, дополз, выставил ствол.

– Ну с богом, – самый высокий из троицы попал в прицел, я потянул спуск.

Раздался выстрел, немцы попадали, я взял мосинку. Бахнуло справа, и тут же затарахтел пулемет.

– Мать! Мать! Мать его… Ах ты гад! – пули хлестанули по кустам и деревьям, я от неожиданности боднул мордой землю.

«Расслаблявшийся» пулеметчик в одно мгновение вывалился из коляски и содрал с нее пулемет. Разворачивать мотоцикл ему не потребовалось, он уже открыл огонь. Один из троицы плюхнулся пузом на заднее сиденье мотоцикла и тоже тянулся к пулемету.

Водила уже стронул машину с места. Сейчас отъедут чуть сторону и зайдут сбоку.

Мне сразу стало очень неуютно.

– Ну его на… как говорится, не будем жадничать.

И откуда резвость взялась, не успел задуматься, уже пролетел десяток метров, нызенько‑нызенько, как крокодил из анекдота.

– Витек, бежим, ходу, им до склона секунд 15 надо. Ноги, ноги!

Уже на ходу начал соображать какой у меня в руках ствол.

Берданка в руках, как и мосинка, второй выстрел сделать не удалось, поразил ли первую мишень неизвестно, сейчас гансы влезут наверх и причешут лесок. Карабин висит на плече.

Блестящая реализация плана.

Твою мать.

– Ну давай знакомиться. Вячеслав Суворов, – протянул я ему руку, когда запаленно дыша остановились у кромки воды, переходящей в болото.

– Красноармеец Васечкин.

– Ну что ж будем знакомы. Есть хочешь?

– Нет, как‑то не до того… – начал было он. Видим такой стресс отбил у парня аппетит, но я перебил его.

– …того‑того. Ты пойми, ты боец Красной Армии. Если не поешь потеряешь силы, так какой из тебя воин? С немцами нам пока не потягаться, они нас банально большим количеством возьмут, так что следующий раз встретимся. Давай отойдем подальше и пообедаем, я кстати тоже есть хочу.

– А раненый? – вдруг вспомнил Виктор.

– Умер он. Можно не возвращаться, я все забрал, и документы и оружие. Кстати, твоя каска?

– Да, моя.

– На, забирай, я ее блин полкилометра на себе волок. И вот еще, берданку тоже. Не че тебе налегке ходить.

Не успели мы пройти метров двести, обходя болото, как послышался шум боя где‑то рядом. Причем были там в основном пушки да пулеметы. Я еще не различал на звук, кто это, так что мы встали и определившись направились немного в другую сторону.

– А почему мы туда не пошли, – тревожно прислушиваясь, спросил Виктор. Бой так внезапно начавшийся, так же быстро стих.

– Стреляют, – лаконично ответил я. Глубокий овраг, с болотистым дном, показался мне тем что надо, для бивуака. Кто нас будет искать в болоте?

С сомнением посмотрев на мой выбор. Виктор все же последовал за мной.

С аппетитом жуя бутерброд Виктор с интересом крутил в руках берданку, разглядывая ее.

– Откуда они у вас товарищ сержант? – спросил он кивая на оба винтаря.

– Так я тебя немного поправлю, сержант это не звание, а моя кличка среди сверстников, так что я никакой не сержант.

– Но так командуете!!! – не понял он.

– У меня отец полковник авиации, что ты хочешь? Ладно давай я расскажу тебе свою историю, а ты свою, как здесь оказался.

Быстро и довольно сжато я рассказал что приехал к своей подруге, отец которой служил в приграничном районе, но попал в руки поляков и…

– Вот гады! Прямо вилами?

– Да, почти насквозь.

Выругавшись Виктор продолжил слушать пока я не закончил с нашей с ним встречей.

– И куда мы теперь?

– К своим конечно, – ответил я пожимая плечами.

– Стреляют вокруг, – напомнил боец.

– Пройдем… Ты лучше объясни мне как ты тут оказался, да еще вместе с артиллеристами?

Оказалось, Виктор был из комендантского взвода города Лида. Он только что сменился с поста, где охранял склады, как по приказу взводного на сопровождение колонны с боезапасом были выделены люди. Так Виктор с еще десятком комендачей и попали в сопровождение автоколонны. Это и объясняло почему у него было так мало патронов. Оказалось на караул и выдают только пять штук, а для сопровождения он дополнительный получить не успел, его перехватили на пути в казарму. Короче, обычное раздолбайство. Дальше было просто. Виктор ехал в кузове третьей машины, сидя на снарядных ящиках, как вдруг зачихал и заглох мотор. Водитель быстро починил машину, и рванул догонять остальных, как по ним был дан залп из кустов.

– … я еще думаю что это машина так странно дергается. Сам стреляю‑стреляю, и пули в ответ по бортам барабанят. Вот доехали мы до… – рассказывал он морщась от воспоминаний.

Когда Виктор спрыгнул с кузова, ошалело мотая головой подошел к дверце и открыл ее, то увидел кровавое зрелище. Что делать он не знал, его пока не учили этому, так как призвали всего два месяца назад, вот он упал и завыл. Стресс у пацана был тот еще. Да и я не знаю как бы повел себя в подобной ситуации, разница в возрасте у нас с ним была всего в год.

Этот крик души я и услышал, особенно его окончание.

– Понятно. Надо же, это сколько раненый водитель вел машину пока вы в кусты не въехали? Километр? М‑да, силен. Ладно нечего рассиживаться. Собираемся и топаем дальше, – сказал я, убирая остатки продовольствия в изрядно похудевший вещмешок. Достав остатки патронов к мосинке, и выщелкнув еще из винтовки, я отдал их Виктору со словами:

– Держи. Моя вся изношена, так что мы притопим ее в бочажке, а вот берданку пока оставим, может еще пригодится.

Убрав кобуру с наганом лейтенанта в вещмешок, к нагану Янека, я поправил на боку кобуру с ТТ летчика, и сказал, оттянув затвор карабина, проверяя заряжен ли он:

– Ну что? Пошли!

Шли мы медленно, осторожно, постоянно хоронясь от всякого шума. Судя по всему, мы стали удаляться от основного прорыва немецких дивизий, так как перестрелка, что была вокруг, уже не несла такой активности как раньше.

– Гарью пахнет, – тихо сказал Виктор, принюхиваясь.

Я быстро отучил его шуметь на весь лес, так что общались мы в основном только шепотом.

– Да? – тоже принюхиваясь, задумчиво спросил я.

Поправив каску на голове, Виктор добавил:

– Горелой резиной пахнет, и еще чем‑то.

– Давай осторожно посмотрим, может что пригодится?

Через двести метров мы вышли на большую поляну, где находился один из приграничных аэродромов.

– Немцы, – почти сразу же заметил Виктор грузовую машину и суетящихся у нее немецких солдат.

– Угу, вижу. Их похоже тот поврежденный "Миг" заинтересовал, – сказал я, разглядев в бинокль что солдаты осматривают и фотографируют севшую на пузо подбитую машину.

Аэродрома фактически не было, многочисленные воронки избороздившие взлетную полосу и стоянки с остовами сгоревших истребителей, ясно давали понять что по этому истребительному полку авиаудар был нанесен одним из первых. Судя по более чем пяти десяткам сгоревшим остовам истребителей, это был полк вооруженный новейшими на этот момент истребителями Миг‑1. Достав карту из планшета я посмотрел где нахожусь. Судя по карте эта поляна находилась в двадцати километрах от границы, да и мы удалились от колонны на пять километров, тоже шли не напрямую постоянно обходили немцев если они нам встречались, а они нам встречались постоянно все дороги были забиты войсками рвущимися в прорыв в советской обороне.

– Вить, видишь постройки вон с той стороны? – спросил я убирая карту.

– Да, вижу.

– Нужно нам подобраться к ним. Хочу переодеться, а там судя по всему и жилые постройки и вроде склад. Обойдем по лесу, и там как раз выйдем, немцы нас не увидят.

– Хорошо, – кивнул Виктор.

Через разбитые окна, что выходили на лес, мы попали в пустое здание штаба. Судя по всему, немцы бегло осмотрели его, продвигаясь дальше. Шелестя бумагами раскиданными по полу, я осматривал помещения, но ничего интересного кроме пилотки с голубым кантом не нашел.

Виктор, который замер у окна и тихонечко подсматривал за немцами обернувшись, сказал:

– Они уезжают.

И действительно попрыгав в грузовик, немцы уехали.

– Давай осмотримся тут, – предложил я, надеясь что хоть один из самолетов можно найти целым. Однако поиски так и не увенчались успехом, кроме Р‑5 который кто‑то загнал в кусты, я ничего не нашел. Но и разведчик тоже не был работоспособным, это было хорошо видно по простреленному двигателю.

Зайдя в последнее здание, я обнаружил что там находится склад с вещевым имуществом.

– Оба‑на, то что доктор прописал, – воскликнул я, увидев это великолепие.

Немедленно избавившись от трофейной польской одежды, вызвав удивленный возглас Виктора, который стоял у входа и наблюдал за аэродромом.

– Ты что спортсмен? – спросил он у меня.

– За входом смотри. Я же тебе говорил у меня батя полковник авиации, я с двенадцати лет летаю, а у истребителей знаешь какие нагрузки? Так что приходится держать себя в форме, – пояснил я надевая свежее белое нательное белье. Подойдя к стопке летных синих комбинезонов я подобрал себе по размеру и надев его затянул ремни портупеи сдвинув кобуру на поясницу. Поменяв пилотку на более новую, я стал искать среди хромовых сапог свой размер.

– Там кто‑то есть, – воскликнул Виктор от входа, когда я вбивал одну ногу замотанную новыми портянками в сапог.

– Иду, – воскликнул я и подхватив новенький вещмешок, взятый мною вместо старого польского, я быстро переложил в него вещи, и подбежал к воротам.

– Прям как с картинки, – невольно восхитился Виктор, отрываясь от наблюдения.

– Угу, иди прибарахлись, а я посмотрю что ты тут увидел. Кстати, где ты заметил движение?

– Вон там где сгоревший бензовоз стоит. Вроде человек стоял.

– Понял, ну все иди, а то как бы нам отсюда бежать не пришлось.

Виктор немедленно скрылся в глубине склада, а я достав бинокль присмотрелся к кромке леса где стояли остатки нескольких машин непонятного назначения.

Виктор не ошибся там действительно стояло несколько людей, судя по всему это были такие же окруженцы как и мы.

– Вить!

– А?

– Там вроде наши, – просветил я его.

– К ним пойдем? – спросил он, гремя чем‑то.

– Не, погодим немного, что‑то они тоже медлят.

Через пару минут группа людей, в которых я уже точно опознал бойцов Красной Армии вышли на открытое пространство и напрямую направились к бревенчатому зданию штаба.

– Вот идиоты, не могли как мы по лесу? – пробормотал я, продолжая отслеживать их перемещение с помощью бинокля, хотя и так и было хорошо видно.

– Четырнадцать, – подсчитал я. Что мне в них не нравилось так это то что оружия у них не было совершенно. Пустые ремни и все.

– Странные они какие‑то, – негромко сказал я.

В это время приближающиеся бойцы синхронно закрутили головами. Прислушавшись, я тоже услышал стрекотание двигателей, причем явно мотоциклетных.

Один из бойцов повелительно махнул рукой показывая на здание штаба и все бойцы стремглав побежали к нему.

«Не успеют!» – понял я, увидев как на аэродром выехали два мотоциклиста‑одиночки.

До штаба оставалось метров двести, как мотоциклисты, поняв что перед ними безоружные, дали газу и быстро догнав беглецов стали хохоча гоняться за ними, стараясь сбить с ног.

– Что тут? – спросил меня подбежавший сзади Виктор.

– Немцы наших гоняют, – сказал я. Приклад карабина плотно уперся мне в плечо. Приложившись щекой к ложу, я прицелился. Рядом щелкнул затвором Виктор.

– Твой левый, мой, тот что с автоматом.

– Понял, – довольно лаконично ответил парень.

– Огонь, – скомандовал я нажимая на спусковой крючок.

Почти дуплетом слились наши выстрелы. Я видел как упал мотоциклист в которого я стрелял, к нему сразу же метнулись четверо бойцов разоружая. У ефрейтора был прекрасно пристрелян карабин, да и я не лох в стрельбе. А вот второй прижавшись к бензобаку стал давить на газ, пытаясь скрыться.

– Бля!!! Витя!!! – заорал я передергивая затвор. Наши выстрелы снова прозвучали в унисон.

На это раз я не попал, но к моему удивлению, попал Виктор. Проехав еще метров сорок мотоцикл завалился на бок и крутнувшись на месте, замер. Дозаряжая карабин, я вышел из ворот склада, сказав парню:

– Молодец. Чего с первого раза прощелкал?

– Поправку неправильно взял, – виновато вздохнул он.

Как и к первому мотоциклу, ко второму тоже бежали бойцы.

Тот что командовал среди них, я запомнил его по плотной фигуре, что‑то приказав своим направился к нам в сопровождении еще одного бойца.

Несмотря на то, что с момента бега прошло уже минуты две, подходивший сержант и его боец продолжали тяжело дышать, их гимнастерки избороздили мокрые пятна пота.

– Спасибо парни, если бы не вы, то даже не знаю чтобы было, – сказал сержант немного усталым голосом, жадно пройдясь по нашему оружию.

– Да о чем вы, свои же люди, – ответил я пожимая плечами.

– Командир отделения шестнадцатого стрелкового полка сержант Иванов, – кинув руку к пилотке, представился он.

– Красноармеец Вихров, пулеметчик, – после сержанта представился парень лет двадцати пяти.

– Красноармеец Васечкин, комендантский взвод города Лиды.

– Где мы, а где Лида, – удивился сержант.

– Я был в боевом охранении колонны с боеприпасами, – слегка робея, пояснил Вася.

– Понятно. А вы? – повернулся ко мне сержант.

– Вячеслав Суворов, будущий летчик‑истребитель, – представился я.

– Так вы не боец Красной Армии?

– Нет, мне еще семнадцать. В этом году я должен был поступить в авиационное училище, но я оказался тут. Теперь даже не знаю.

– Если ты не являешься бойцом Красной армии, то откуда у тебя оружие и форма? – спросил сержант.

– У меня встречный вопрос, ГДЕ ваше оружие?

– Долгая история, – вздохнул сержант, и спросил, – так как? У меня кроме ракетницы ничего нет. Вон только что с немцев сейчас снимем и все.

– Да понял я. ТТ не отдам. Остальное, пожалуйста. У меня два нагана, карабин и берданка. Только расписку не забудьте, что я вам оружие сдал, так на всякий случай, – выкобениватся я не стал, понимал что без оружия ребятам просто никуда.

– Берданка‑то откуда? – не понял сержант, кивнув.

– Долгая история, – скопировал я, глядя, как бойцы сержанта не только идут к нам, но и катят мотоциклы.

Отдав все оружие кроме ТТ, я стоял вместе с сержантом и рассказывал кто я, и откуда, пока бойцы ворошили склад.

– М‑да. Значит отец у тебя полковник Суворов?

– Ну как‑то так, – кивнул я.

– Не слышал о таком.

– А вы что всех командиров авиации знаете? – удивился я, причем достаточно искренне.

– Да нет, но все равно я про него нигде не слышал, – пожал плечами сержант, поправляя на поясе кобуру с наганом.

– А вы почему без всего? Где оружие? – с интересом спросил я.

– А‑а‑а, – расстроенно махнул рукой сержант.

– На лесозаготовках мы были. Летним лагерем стояли, результат ты видишь. Оружие в ружпарке, мы за двадцать километров от него, потыкались в разные стороны, везде немцы, вот к вечеру к вам вышли, – пояснил он.

– Да, понятно, – вздохнул я, и спросил чего он так долго стояли у противоположной опушки.

– Братская могила там. Свежая. Мы сюда вообще зачем повернули? Колонну пленных встретили, десятка три там было, все с голубыми петлицами. Немцев десяток было, с голыми руками на них не кинешься же, пошли по следам и наткнулись на аэродром, – пояснил мне Иванов.

– Понятно.

– Семенов, что там? – крикнул сержант вглубь склада.

– Сейчас заканчиваем, – прилетело в ответ.

– Я пойду в казарму схожу, я там вроде удочки видел.

– Рыбу ловить? – понимающе кивнул он.

– Да.

Оставив Витю у склада, он уже ушел под командование сержанта и сейчас «бдел» у штаба.

В казарме я достал две удочки и срезал с них леску с поплавком, грузилом, и крючком. Удилища можно и другие сделать, главное чтобы снасти были. Меня удивило, что леска была не капроновая, а из шелка, даже непривычно как‑то.

Намотав их на щепку и убрав в вещмешок, я направился в полуразрушенную от близкого взрыва бомбы столовую, мне пришла в голову мысль разузнать там на счет продовольствия, но я опоздал в столовой уже были парни сержанта Иванова.

– Привет ребята.

– И тебе не хворать, – приветливо кивнув, ответил один из них, рябой боец с немецкой винтовкой мотоциклиста на плече.

– Где тут соль можно взять?

– Вон там солонки, бери.

И действительно взяв полную солонку, я завернул ее в обрывок газеты и сунул в вещмешок.

– Ребята, там шум двигателей слышно, товарищ сержант приказал уходить в лес, – вбежал в столовую один из бойцов с моей берданкой в руках.

– Уходим, – скомандовал рябой, и мы побежали к лесу.

Мы уже скрылись в лесу, как на аэродром выехало три машины. Одна легковая и две грузовых. У сержанта был свой бинокль, где‑то добыл, я же рассматривал их в свой, встав чуть в глубине леса, чтобы нас не заметили с аэродрома.

– Технари, – коротко проинформировал я их, продолжая рассматривать немцев.

Машины остановились у единственного уцелевшего МиГ‑1, который я даже не догадался сжечь. Немцы высыпавшись из кузовов облепили пострадавшую машину, и стали ее осматривать.

– Уходим, не по зубам они нам, – вздохнув, приказал Иванов.

В это время пяток немцев отделились от основной группы и направились к зданиям штаба и склада. Остальные стали разбирать истребитель, и подготавливать его к перевозке.

– Может «возьмем» этих? – спросил я, сам не ожидая от себя такого.

Опустив бинокль, я задумался. В последнее время, после попадания сюда, и поляков, я был как бы в прострации, то есть ходил делал все как во сне. А сейчас эта пелена как бы спала с моих глаз, и я понял что хочу жить, просто жить. Вернувшиеся краски вокруг, воздух с примесями горевшей техники и бойцы стоящие рядом, которые с любопытством разглядывали немцев, и о чем‑то говоривший сержант, дали мне понять что я «вернулся». Я. Тот настоящий, песенник, балагур, и бабник. Который может пойти на что угодно.

– Что? – не расслышал я, что мне говорил сержант, будучи занят своими мыслями.

– Я говорю, что шанс конечно есть, но как мы будем уходить? Если немцы вон там поставят пулемет, то они перекроют наш отход, и шансов уйти из зданий в лес будут минимальны. По крайней мере потери будут, – повторил сержант.

– Это конечно так… – задумался я на несколько секунд. Во мне проснулся азарт, и я просто хотел уничтожить этих немцев:

– …но если парни с винтовками нас прикроют и не дадут немцам сосредоточиться по воронкам, пока мы уничтожаем этих что к зданиям идут, то шанс есть.

– А когда будем уходить они нас прикроют из окон штаба, а мы их из леса… хм, а что вполне может быть, – после некоторых раздумий согласился сержант.

Быстро отобрав бойцов, Иванов хотел было оставить и меня с безоружными, но я воспротивился:

– Бой в помещениях лучше вести преимущественно из пистолетов и автоматов, так как с винтовкой там не развернешься, – похлопал я себя по кобуре.

Короче меня взяли. В это время, неторопливо идущие немцы скрылись в штабе и складе, и мы прикрываясь деревьями и зданиями чтобы нас не рассмотрели как с машин, так и изнутри помещений, стали передвигаться к бревенчатым зданиям.

Прижавшись к срубу штаба, спиной ощущая все выпуклости бревен, я старался восстановить дыхание. Оказалось, передвигаться под возможным обстрелом или под давлением, что тебя вот‑вот обнаружат, очень даже действует на нервы из‑за чего сбивается дыхание.

После знака сержанта мы стали заглядывать в окна осматривая помещения. В моем никого не было, а вот в соседнем судя по тому как боец быстро присел, кто‑то был, да и я слышал как кто‑то бормочет не на нашем языке. Боец повернулся к сержанту и показал два пальца.

«Понятно, там двое!» – понял я его знаки.

Стволом пистолета приоткрыв створку окна, в котором отсутствовали стекла выбитые близкими разрывами авиабомб, я положив ТТ на подоконник, проник в помещение и подхватив пистолет прицелился в дверь. За мной почти сразу влезло два бойца, у одного из них был немецкий карабин, и подсумки с обоймами на поясе. У второго кроме гранаты ничего не было.

Показав на дверь я сделал движение как будто открываю ее показав на того что с гранатой. Кивнув, он медленно переставляя ноги чтобы не скрипеть полом приблизился к двери взявшись за ручку вопросительно посмотрел на меня. Чуть приблизившись, я кивнул, давая сигнал. Парень с карабином страховал меня сзади.

Резко распахнув дверь боец сделал шаг в сторону освобождая нам проход, в который мы ринулись.

Я повернул влево, туда где были два немца, а парень с карабином направо осматривать другие помещения.

В это время снаружи хлопнул выстрел и рядом заорали на немецком. Ворвавшись в соседнюю комнату я застал там двух немцев собиравших раскиданные документы в большой мешок.

Один из них уже срывал с плеча карабин, второй же только тянулся за оружием, глядя на меня выпученными от неожиданности глазами.

Выстрелив в самого шустрого, я перевел ствол пистолета на второго и под крик:

– Найн!!! Нихт шизен!!!

Нажал на спусковой крючок. Подойдя я обнаружил, что первый, в отличие от второго немца еще жив. Спокойно направив на него пистолет я нажал на спуск, вгоняя в него еще одну пулю.

«Это вам за Брест!» – подумал я.

– У меня чисто, – тут же заорал я.

– Оружие давай, – немедленно услышал я за окном, в котором появилась конопатая голова в пилоте.

В здании еще раз хлопнула винтовка, пару раз наган, и короткой очередью протрещал автомат.

В дверях меня страховал тот боец с гранатой, поэтом подхватив один из карабинов, я сунул его ему в руки, а второй тому парню снаружи, после чего стал снимать амуницию, отдав их парням, а вот документы, солдатские книжки, я убрал к себе в планшет. Заметив у одного из немцев наручные часы, я снял их и одел себе на руку, подогнав по руке.

«Швейцарские» – понял я, увидев эмблему. Что меня больше всего привлекло на одном из немцев так это двухлитровый термос, который я немедленно стал цеплять к себе на пояс, благо наплечные ремни позволяли это сделать. Мое внимание привлекло что‑то блеснувшее на полу. Нагнувшись, я поднял патрон от ТТ. Расшвыряв бумаги, я нашел полу раздавленную пачку с патронами. Собирая, я убирал их в карман.

– Что там у остальных? – заканчивая спросил я, у стоящего в дверях бойца, который повесил амуницию на плечо продолжая страховать меня, и у того что снаружи, но почти сразу услышал крик с активно начавшейся стрельбой.

– Уходим. Немедленно уходим.

Пропустив вперед того парня в дверях, я склонился над мешком в который немцы складывали документы и зажигалкой Янека поджег стопку, и тут же метнувшись к окну выскользнул наружу чуть было не зацепившись ремнем планшета за край подоконника и поправив лямки вещмешка рванул вслед за бойцами продолжая держать в руках ТТ.

Прикрывавшие нас бойцы с винтовками, дали нам возможность скрыться в лесу, и под нашим прикрытием тоже рванули к лесу.

– Все уходим, а то как бы помощь им не пришла, – скомандовал сержант. И построив бойцов в колонну по одному, оставив меня в конце, быстро повел прочь от аэродрома.

К моему удивлению, но потерь у нас не было, настолько было неожиданным для немцев нападение. Операцию в таком случае можно считать удавшейся, ведь нам досталось четыре карабина с боеприпасами и гранатами. Пятый, к сожалению был для нас недоступен, так как немца убили на виду у остальных солдат, и поэтому прибрать оружие не было никакой возможности.

Через двадцать минут быстрого хода я почувствовал, что у меня стали сбиваться ноги.

Глядя вслед уходящим бойцам, где мелькала спина и Вити, я присел на ствол упавшего дерева, и стал стаскивать сапоги.

– Что у тебя? – спросил меня обернувшийся последний боец, тот самый, конопатый.

– Портянка сбилась, я сейчас догоню вас, – ответил я разматывая портянку.

Поглядев на покраснения на пятке, я заново намотал портянку и одел сапог, и после некоторого раздумья поступил так же и со вторым сапогом. Встав я немного походил проверяя, и побежал за нашими.

Обнаружил я их почти сразу, метров через пятьдесят, они находились у обломков немецкого бомбардировщика, что было ясно по крестам на остатках хвоста, и отдыхали. Видимо ожидая меня, так как Иванов заметив мою фигуру, мелькавшую среди деревьев, тут же приказал строиться. Еще через полчаса мы наткнулись на парашютиста, висевшего зацепившись стропами за ветки дерева.

– Эк как его! – покачал головой Иванов. Летчик напоролся на торчащий сук, который вошел под челюсть, разорвав горло.

Я тоже присмотрелся к летчику, а то что это был летчик я понял сразу. И еще на нем были редкие сейчас зеркальные очки.

– Немец, – коротко проинформировал я присутствующих.

– Козлов, сними его. Нужно забрать оружие и документы.

– Очки – мои, – немедленно сказал я.

Невысокий круглолицый боец, по фамилии Козлов взобрался на дерево и дотянувшись, ножом срезал стропы.

С глухим стуком тело упало на землю. Я сразу же снял очки и убрал их в вещмешок, радуясь такой находке. Двое бойцов немедленно избавили немца от оружия и планшета с картой.

Отойдя от тела немца метров на сто, Иванов объявил привал. Уже начинало темнеть, и этот самый долгий день в моей жизни стал заканчиваться.

– Андреев, займись ужином, – приказал сержант.

Я открыл вещмешок и достал все остатки продовольствия что там были, положив сверток на общий стол, и как все стал ожидать когда его поделят, отдыхая чуть в стороне. Открыв термос, я обнаружил в нем кофе, еще достаточно теплый кофе. Налив в крышку, которая была и стаканом я отпил неплохой на вкус напиток, после чего долив, протянул рядом сидящему бойцу который смотрел на стакан в моей руке с жаждой во взоре.

Тут мое внимание привлек звук авиационных двигателей. Солнце еще не полностью зашло и хорошо освещало летевший на километровой высоте самолет. Это был самый настоящий ТБ‑3, а так как я в первый раз его увидел живьем, то понятное дело во все глаза смотрел на этот самолет. Почти сразу мое внимание привлекли две точки что падали на наш самолет сверху.

Хорошо слышно протрещали две пулеметные очереди и короткая в ответ. Глядя, как левый мотор стал выбрасывать клубы дыма, я больно укусил себя за кулак, остро жалея, что я не там, в небе, на своем любимом Як‑3.

– Сбили, ведь сбили сволочи, – чуть не плача простонал стоявший неподалеку рябой боец, тоже как и я глядя на разыгравшуюся в небе драму.

– Сейчас прыгать будут, – проинформировал я всех.

– Да прыгайте, прыгайте, – шептали все.

– Товарищ сержант их нужно встретить, а то как бы немцам в руки не попали, – как только от бомбардировщика отделился первый темный предмет, я крикнул Иванову, который тоже наблюдал за небом.

– Панов, Дюжев, Суворов, остаетесь здесь, остальные за мной.

Бойцы скрылись из виду, а мы продолжили смотреть за опускающимися парашютистами.

– Пятеро! – сказал высокий с высеченным как будто из камня лицом Дюжев.

Совсем стемнело, и видимо из‑за этого немцы не расстреляли парашютистов, которые уже скрылись с глаз, опускаясь неподалеку, примерно в километре от нас. А немцы встав на крыло, ушли на свою территорию.

– Серега, за водой сходи, – попросил Дюжева, оставленный готовить ужин, Андреев. Я видел, что бойцы очень голодные, так что не удивился что сержант хоть и бросился на помощь нашим летчикам, но об ужине все‑таки позаботился.

Проводив взглядом смутно видневшийся при свете появившейся луны силуэт бойца, удаляющийся к близкому ручейку с большой кастрюлей в руках, спросил у Андреева:

– А что котелка нет?

– Да в той столовой из всей тары только эту целой нашли, кроме пары сковородок конечно. Да ладно, хорошо что хоть ее нашли, – хлопнув меня по плечу сказал Андреев.

– Понятно. Помочь чем? – спросил я у него.

– Ага. На вот, консервные банки вскрывай. Трех штук хватит.

Похлебка в кастрюле уже давно варилась распространяя по лесу дурманящий аромат мясного блюда, когда наконец послышался оклик стоящего на часах Панова.

– Свои, – услышали мы в ответ.

И действительно, первым в освещенный круг возле костра, скользнул Иванов, за ним стали видны остальные бойцы. Среди них выделялась пятерка людей в мешковатой одежде. При свете костра было не разглядеть, они далековато стояли, но я был уверен что это были летчики со сбитого ТБ.

«Нашли все‑таки!» – подумал я, и тут же озвучил их вслух.

– Нашли… Замучились их по лесу собирать, – устало зевая, ответил рябой боец, у которого была такая хорошая полководческая фамилия Кутузов.

Встав я отдал импровизированную поварешку вырезанную Дюжевым из палки, Андрееву, и поправив форму направился знакомиться с летчиками.

– Здравия желаю, товарищ майор, – вытянувшись перед ним навытяжку, поздоровался я, заметив что в расстегнутом воротнике комбинезона мелькнули два рубиновых прямоугольника.

Летчики в это время устраивали на импровизированном ложе из нарубленного лапника, который им натаскали пришедшие бойцы, своего раненого товарища. Судя по шине на ноге, он банально сломал ногу при посадке.

– Ну здравствуй боец. Кто такой? – повернувшись ко мне, спросил майор.

– Вячеслав Суворов, будущий курсант летного училища, – кинув руку к пилотке молодцевато отрапортовал я.

– Не понял! Как это понимать? – нахмурился майор. Остальные летчики включая раненного и бойцов Иванова с интересом за нами следили.

– Долгая история, – вздохнул я.

– Времени у нас целая ночь, расскажешь, – сказал майор, внимательно осмотрев меня.

Я старался держаться поближе к летчикам, помогая им в случае нужды, и, когда ужин наконец прекратился, начались расспросы. Первым шоком для бойцов Иванова было то, что немцы продвинулись уже довольно далеко от границы, больше чем на три десятка километров, но несмотря на это, все были уверены что это временные неудачи, и наша Красная Армия так даст им по «наглым харям» что «еще долго помнить будут». Однако майор их энтузиазма не разделял, я это сразу заметил, поймав его слегка грустный взгляд осматривающий бойцов. Во время всех этих бесед я узнал из какой они части.

Как я и думал, полк подполковника Стрельцова, был тяжелым бомбардировочным. В первые же дни войны, из‑за нехватки бомбардировщиков средней дальности, их бросили на затыкание дыр.

«Дырой» – оказалась железнодорожная станция, забитая цистернами с топливом для танков. Я не знаю откуда они получили эту информацию, сам майор тоже не знал, но они чудом не встретив ни одного немецкого истребителя смогли добраться до станции.

– …и тут зенитки сшибли машину Рясова. Я сам видел как он направил горящую машину полную бомб прямо на склады, потом взрыв и все потонуло во вспышке, – рассказывал штурман младший лейтенант Сорокин.

Я тоже с интересом слушал этот рассказ, стараясь не заснуть, глаза так и слипались. И я был не один такой среди парней, многие из них заразно зевали, но все равно очень внимательно слушали летчика.

После бомбардировки потеряв три машины из девяти, эскадрилья майора Тонина собравшись в компактный строй отправилась назад.

– …мы ночники, и полетов в дневное время проводили не так много, как было нужно. В общем, нас встретили на подлете к границе, вывалились из облаков и атаковали. Машину лейтенанта Рощина сразу подбили и он со снижением ушел вниз. Потом подожгли Караваева, Соткина, мы со снижением ушли немного в сторону и как мне кажется единственные кто смог вырваться из той бойни. Одно радует, это то, что задание мы выполнили и сумели сбить один из «мессершмиттов», – устало говорил майор Томин.

После того как рассказал Иванов, как они тут оказались, не забыв нашу встречу на аэродроме, майор обратился ко мне:

– Ну, а теперь вы молодой человек объясните мне почему в форме и с оружием. И вообще что тут делаете?

Вздохнув, я сладко зевнул и встряхнувшись, мне нужна была чистая голова чтобы не сболтнуть что‑нибудь лишнего, начал свой рассказ вставляя ответы на заданные вопросы:

– А как получилось что ты летчик? – спросил майор с легким недоумением.

«Эх, врать так врать! Поди попробуй, проверь!» – подумал я, отвечая на вопрос:

– У меня батя полковник, заместитель командира дивизии. Уговорить его, сперва было трудно. Но я, воспользовался тем что к нам приехал друг отца и попросил его помочь, вот он и помог. Хоть немного, но опыт пилотирования И‑16 у меня теперь есть.

– Что прям вот так разрешили на истребителе? Насчет У‑2, еще как‑то могу поверить, но не боевой же истребитель!!! Наверное друг твоего отца не меньше генерала.

– Да, боевой генерал. Дядя Паша, – вздохнув, ответил я.

– Что за дядя Паша, – попался на крючок майор. Что было странно, в наш разговор не вмешивались остальные авиаторы, слушать слушали, но молчали. Видимо авторитет у майора был абсолютный.

– Генерал Рычагов, – коротко ответил я.

– Кхм, – издал горлом неопределенный звук удивившийся майор.

Бортстрелок Сашка Кириллов, который был всего на три года старше меня, от изумления громко хлопнул себя по коленям, но поймав взгляд майора тут же стушевался.

– Так ты его лично знаешь? – спросил Тонин.

Кроме нас авиаторов, рядом никого не было, остальные сидели у костра о чем‑то разговаривая, но большая часть уже стали укладываться, кроме Виктора, который открыв рот сидел неподалеку и увлеченно слушал нас.

– Ну да, он хороший приятель отца, вместе служили, – с деланным безразличием пояснил я.

– И что он сделал, когда узнал, что ты хочешь пилотировать боевой самолет? – все‑таки спросил Тонин.

– Да знать‑то он наверное знал, уж доложили наверняка, что я летаю на У‑2. Но в дивизию пришла новая техника. ЛаГГи и Яки. Вот я и набрался наглости, и когда он прилетел в часть к отцу, подошел и попросил разрешения на обучение на старой технике.

– И он тебя послал? – то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал майор.

– Вначале нет, но после восьмой моей попытки, все‑таки согласился. Правда, сперва посмотрел как я управляюсь с У‑2.

– И что было дальше? – спросил майор.

– Он разрешил. Но с опытным инструктором. Они хотели провести «рекламную» акцию для комсомола по линии ОСОАВИАХИМа, что мол вот уже и подростки летают.

– Что‑то я не слышал такую историю… – начал было майор, но я перебил его, с видимым удивлением:

– Да?? Странно! Эта история в прошлом году получила довольно много пересудов в узких кругах.

– Ну, вполне… может… быть. А где служит твой отец? – продолжая пребывать в задумчивости спросил Томин, но я не попался на такую уловку, и отделался общей фразой:

– Да… за Москвой.

Было видно, что это наш не последний разговор. И еще не раз мы будем обмусоливать скроенную чуть ли не на коленке мою историю. Я понимал что история шита белыми нитками, но серьезно считал что если только доберусь до кабины истребителя, то сразу покажу на что способен, отбив все вопросы, а если поймают на вранье, то… что ж, скажу что пойду НА ВСЕ, лишь бы попасть в авиацию, даже на вранье.

– Иванов, давай отойдем! – приказал сержанту, Тонин. Встав, они под нашими взглядами отошли в сторону. И как только майор удалился на некоторое расстояние, на меня сразу же обрушился шквал вопросов от остальных слушателей.

И только через час сержант объявил отбой, что вызвало у меня вздох облегчения, у меня уже язык отваливался рассказывать в подробностях, как я учился летать и как «уговаривал» генерала.

Утром, майор Тонин, который принял командование нашей сборной солянкой дал команду на выдвижение, после легкого завтрака из остатков продуктов. Кстати, оказалось, что все припасы что у нас были мы схарчили вчера вечером, и завтракали уже остатками, нужно сказать не очень большими остатками.

Так что, построившись в колонну, мы отправились дальше, но на этот раз с дозором впереди.

Шел я рядом с носилками, с раненым летчиком. Им был старшина Середа, тоже, как и Сашка – бортстрелок.

Заметив, что старший сержант Земленной, судя по струйкам пота стекающим по его лицу, стал выдыхаться, я сказал:

– Давай сменю.

– Старшина парень тяжелый. Вряд ли справишься, – слегка задыхаясь, сказал он.

– Не волнуйтесь товарищ старший сержант, я ведь спортсмен. Тяжелая атлетика, она знаете ли укрепляет организм.

– Ну ладно, а то я действительно… Головой об дерево ударился, мутит меня что‑то. Саня остановка.

Парни положили самодельные носилки на землю, и я сменил уставшего сержанта. Кириллов, в отличие от Землянного, был в лучшей форме, и замены не требовал, о чем сообщил сунувшемуся к нам Иванову. Подняв носилки, я направился вслед за удалившейся группой, которую возглавлял майор Тонин.

Судя по постоянному шуму двигателей и моторов, шли мы неподалеку от оживленной трассы, да и разведчики постоянно шмыгавшие в ту сторону возвращались удрученные. Перехода через дорогу не было. Она вся была забита немецкими войсками.

Наконец майор объявил привал, позвав командиров о чем‑то совещаться.

Поставив носилки, я вытер пот со лба, все‑таки таскание тяжестей по такой жаре в форме, было не таким легким делом, как мне казалось. Скинув вещмешок, я отстегнул термос, куда налил воды из встреченного нами родника, и налив в стакан предложил его раненому. Напоив рядом сидящих летчиков и бойцов, допил остатки. Мне же досталось всего около пятидесяти грамм воды.

Вдруг по бойцам пронеслось оживление, многие привставали и вытягивая шеи всматривались в глубину леса, откуда к нам шло пять человек.

На зрение я никогда не жаловался, поэтому сразу разглядел среди мужских фигур тонкий девичий стан.

Гормоны сразу же встали в стойку. Не сводя взгляда с приближающейся девушки, я по кубарям и эмблемам определил, что она военфельдшер.

– Что, Севка, понравилась? – спросил меня Кириллов, который тоже с любопытством разглядывал пополнение. Пришедших с разведчиками человек, было двое бойцов, и та самая девушка военфельдшер.

Познакомится, я не успел, хотя даже шагнул в ту сторону, но тут майор дал команду к выдвижению.

К моему удивлению дорогу мы перешли в обеденное время. За полчаса до двенадцати, движение стало не таким интенсивным, и через некоторое время, совсем прекратилось, кроме изредка шнырявших посыльных на мотоциклах.

Дождавшись, когда никого не будет видно, мы быстро перебежали на другую сторону дороги и врубились в лес.

Отойдя от памятной дороги, на которой снова началось оживленное движение, мы остановились на привал.

Военфельдшер Зимина, которую прибило к нам течением войны, оказалась операционной сестрой в окружном госпитале. Здесь она оказалась в шефской помощи одному из госпиталей, где не хватало сестер. Ну, дальше понятно. Внезапная война, постоянные бомбардировки, немцы, и вот она с двумя бойцами из госпитальной охраны встретилась с нами.

– Самая обычная история, – тихо себе под нос пробормотал я, слушая Кириллова, который уже успел разузнать все что только мог.

В самом конце отдыха за пять минут до запланированного подъема, мы услышали гул авиационных моторов.

– Наши! – Уверенно сказал старшина Середа, прислушиваясь к гулу моторов. Самолеты над нами пролетали постоянно, и мы уже как‑то привыкли к этому. Но все они были немецкими, и слова старшины, сразу же вызвали ажиотаж среди бойцов.

– Четыре СБ, и звено «ишачков» в прикрытии, – сказал я, сразу же как увидел самолеты в переплетении ветвей.

– Угу. Похоже они с соседнего полка. Там были СБ‑шки, – задумчиво сказал Кириллов, с жадностью смотря на своих товарищей в небе.

– С прикрытием. А нам не дали. Сказали что нет, – хмуро сказал старшина.

– Может новую часть с внутренних округов перекинули? – спросил я не отрываясь, разглядывая самолеты. Все‑таки это были свои. Такие же летчики. Только они были там, в небе, а ты ползаешь на земле с завистью глядя на них. Или с надеждой что они «дадут ТАМ за нас».

– Может быть, – ответил старшина, и пристав на локте, тоже стал всматриваться в крестики на небе.

– Хотя нет. Ошибся я, – приглядевшись, со вздохом сказал я.

– В смысле? – не понял Кириллов.

– Это сборная солянка. Ведущий хороший пилот, видно как он барражирует, а вот ведомые желторотые птенцы, или из училища или с другой части. Ведомые, постоянно теряют ведущего, нет совместного опыта полета.

– Действительно, один ведомый отлетел в сторону, – услышал я вдруг рядом голос майора. Повернувшись, я увидел его рядом с той самой дивчиной, врачихой.

– Мессеры со стороны солнца на них заходят… – сказал я, указав в нужную сторону. Все смотрели на свои истребители и как‑то прозевали немцев.

– Их всего двое, ну, сейчас наши им покажут, – радостно воскликнул Иванов, хлопнув себя по ноге от переизбытка чувств.

Поглядев на него как на несмышленое дитя, я стал монотонно перечислять что сейчас произойдет, каждое движение наших и немцев, было передо мной как открытая книга, и я предвидел все что сейчас произойдет.

– Судя по тому, как действуют немцы слетанность пары у них на очень высоком уровне. Такое постигается месяцами усиленных тренировок…

– Да ладно, сейчас наши их… – перебил меня рябой боец, глядя на небо блестевшими от предвкушения глазами.

– У наших шансов нет! – коротко проинформировал я их.

– Сейчас немцы атакуют сверху и собьют ведущего бомбовоза… Ну вот он падает… Вот сейчас они атакуют «ишачки». СБ от них никуда не денутся, а вот избавляться от помех они станут сразу. Судя по тому как они атакуют, немцы уже поняли уровень подготовки и собьют самого слабого, – это левый ведомый… Падает. Вот они уходят в пике и вверх. Сейчас наберут высоту и снова атакуют, уже сверху.

– Слушай да замолчи ты!! И так двух наших сбили, – не выдержал сержант Иванов. Майор Тонин молчал, но бросил на меня какой‑то странный взгляд.

– Сейчас собьют второго ведомого и займутся ведущим, но и он долго не продержится. Потом они погонятся за остальными бомберами, – тихо сказал я.

Бросив на меня быстрый взгляд, майор стал смотреть в небо. Я тоже смотрел. Меня интересовало, как действовали немцы в боевой ситуации, все‑таки одно дело смотреть на это в старинных кинохрониках и читать мемуары, и одно смотреть живьем.

Бойцы стонали и сучили руками, как будто это они там в кабине последнего истребителя, борются с немцами. Но бой недолго продолжался. Как я и говорил, сбив «ишачок» ведущего, немцы немедленно бросились за бомбовозами, оставив летчика опускаться на парашюте немного в стороне от нас. Пока мы смотрели, довольно далеко начавшийся бой, как‑то быстро стал вестись у нас над головой, так что покинув кабину истребителя летчик опускался фактически на нас.

– Быстро. Разведка, за ним, – скомандовал Тонин, очнувшись после завораживающего просмотра неравного боя.

Как только пяток бойцов во главе с Ивановым исчезли в направлении, куда относило ветром летчика, Тонин повернулся ко мне, и сказал:

– Папа показал? Научил летать? Хрена!!! А ну давай говори, откуда такие подробности знаешь, как действуют немцы? – жестко приказал майор.

Бойцы, в основном летчики Тонина, сгрудились вокруг, вопросительно глядя на меня.

– Да что тут такого? – пожал я плечами.

– У нас на аэродроме была четверка мессеров. Немцы подарили Союзу. Правда модификации «Е», но все равно. Дали на два месяца, для изучения и составления учебного боя между немецкими и нашими истребителями.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил у меня майор.

– В дивизию поступила новая техника вот ее и решили испытать в учебном бою с «мессершмиттами». Так что этих боев я насмотрелся по самое не хочу, там реально искали слабые и сильные стороны немцев. Правда модификация «Е», сейчас у немцев практически отсутствует, они на другую перешли, но все равно действия те же.

– Ясно. Действительно такое может быть, – после некоторых размышлений согласился майор.

– У нас на аэродроме еще «Хеншели» были и «Юнкерсы», – слегка хвастливо приврал я, надо же держать марку.

– Ну, это понятно для чего, дивизия же истребительная. Но все равно не помню я полковника Суворова, – сказал Тонин.

– Фамилия моего отца не Суворов, – ответил я лениво.

– Так, подожди‑ка но ты же сам говорил что… Хотя, действительно не говорил, – вспомнив, признался майор.

– Тогда кто у тебя отец?

– Полковник, – чуть улыбнувшись, ответил я. Отвечать я не хотел категорически.

– Я помню что полковник. Фамилия какая?

– Не, не скажу. Он и так наверняка всех на уши поднял, так что не хочу чтобы меня в летную школу отправили, попаду в какой‑нибудь полк, и пристроюсь там. Покажу себя.

– А Суворов?

– Девичья фамилия бабушки.

На дальнейшие вопросы я стал отвечать односложно и после некоторых попыток разговорить меня, даже рявкнув в приказном порядке ничего он не добился, и так хватит ему информации для размышления.

Еще через полчаса, когда мы отдыхали, прибежали разведчики‑спасатели, таща на прицепе летчика.

– Немцы! Цепью идут. Лес прочесывают, – запаленно дыша, выкрикнул Иванов.

– Немедленно уходим, – крикнул майор, и обратился к летчику, который никак не мог отдышаться:

– Сто шестнадцатый ИАП?

– Да… товарищ… майор, – в три приема выдохнул лейтенант.

– Понятно. Это вы неподалеку от нас стояли. Я хорошо знаю вашего командира майора Пугачева.

– Я помню вас товарищ майор, вы неделю назад к нам на У‑2 прилетали.

– Вот и хорошо что помнишь. Давай в конец строя. Всем внимание. Собираем все силы, и бегом, бегом бежим на восток. Вперед, – скомандовал майор и возглавил нас, пустив вперед сперва разведку.

– Привет, я Сева Суворов, – поздоровался я с летехой.

– Лейтенант Курмышев, – слегка холодно представился он. Видимо никак не мог понять, почему я не представляюсь как положено.

Остальные летчики быстро просветили его насчет меня, не забыв упомянуть мои едкие комментарии в его адрес, в воздушном бою.

С лейтенантом мы быстро нашли общий язык, и дальнейший наш бег шел под жаркие споры, как надо, и как не надо было действовать. Немного позже я рассказал ему что стало со старшим лейтенантом Соломиным из его полка, что вызвало у него шок.

– Я ведь тоже в том бою был, мы тогда семерых потеряли. Эдик, он вторым звеном командовал, в третей эскадрилье, – со вздохом сказал лейтенант.

И через три часа под самый вечер мы вышли к небольшому польскому хутору, стоящему в глубине белорусского леса. Поселения нам встречались довольно часто, но мы обходили их, а вот одиночный хуторок заинтересовал майора, и он выслал разведку. Наши животы уже пели голодные рулады, так что мы встретили этот приказ с полным одобрением.

– И все‑таки, почему ты думаешь, что я смог бы сбить хотя бы один из мессеров, если бы вел бой на горизонталях? – опять запел привычную песню Курмышев.

– Все чисто товарищ майор. Немцев нет, – отрапортовался боец.

Тонин осмотрел в бинокль хутор, и спросил:

– А хозяева?

– Семеро их там. Старик с женой, трое сыновей, молодка и пасынок, – ответил боец.

– Поляки? – влез я в разговор.

– Вроде да. Я точно не слышал, но вроде по‑польски говорили, – кивнул мне парень.

– Поляки! – сказал я таким тоном, как будто это грязное ругательство.

Мои рассказы слышали все, так что некоторые кивнули понимающе. Однако Тонин посмотрев на меня, приказал:

– Идем на хутор, может припасами разживемся. Иванов, возьми несколько бойцов, осмотри, что творится с той стороны хутора. Остальные – за мной!

Благодаря тому, что майор отправил в хутор пару бойцов, которые успели познакомится с хозяевами, нас встречали с «хлебом и солью». Вернее без, но все равно с приятными улыбками и радостными глазами. Мне показалось все это каким‑то накладным, нарочитым, но ничего не сказал. Да и что я мог сказать, глядя как хозяева уже расставляют столы в великолепном яблочном саду, где вечерний воздух просто создавал мирок покоя и уюта.

Глядя, как дородная хозяйка с приятной улыбкой расстилает скатерти, а девушка уже носит яства в глиняных блюдах, я только морщился. Не нравилось мне тут и все. Заметив мою мину, майор молча показал кулак, выражая свое отношение к моему поведению. В отличие от остальных, которые кроме пары часовых уже стали садиться за столы, куда хозяин водрузил большую бутыль с самогоном где плавал перец, я, положив у одной из яблонь, где лежал старшина Середа, свой вещмешок, поправил кобуру и спросил у хозяев:

– Где у вас тут удобства?

Старик, посмотрев на меня, сказал одному из своих сыновей, тому что постарше:

– Марек, проводи товарища командира.

– Не надо! – твердо отказался я. – Просто покажите куда идти. Я сам найду.

Чуть замешкавшись, Марек указал на один из шести сараев, и пояснил с легким акцентом:

– За постройкой, там, есть.

Широко шагая к сараю, я спиной чувствовал на себе взгляды поляков, и мне все это нравилось все меньше и меньше.

«Может они на самом деле нормальные? И мне все кажется? Или все‑таки вещун не подводит? А если еда «заряжена»? А?» – так размышляя я нашел будку для размышлений и спокойно воспользовался ей. Застегнув ремень, я провел по поясу, убирая складки за спину и двинулся было обратно, как что‑то привлекло мое внимание.

На земле лежала красноармейская звездочка. Давно лежала, ее уже успели вмять в землю, и она не привлекала к себе внимания, и я только случайно поймав зайчик, отразившийся от одного из лучей, заметил ее.

Выковыряв звездочку из земли, я почистил ее и внимательно осмотрел.

«Не соврал вещун, что‑то тут есть!» – подумал я. Расстегнув кобуру достал ТТ и передернув затвор, стал осматривать сараи.

«Повезло» мне на последнем, крайнем сарае. Открыв подпертую вилами дверь, я вошел в полутемное помещение. Сперва я не понял что там увидел, мелькали солнечные зайчики что я поймал когда подходил к сараю. Проморгавшись, я всмотрелся в темноту слегка привыкшими глазами. Увиденное, заставило меня отшатнуться назад и издать горлом неопределенный всхлипывающий звук.

Там были наши. Там ВИСЕЛИ наши. Они были прибиты к стенам сарая. Глядя на обрубки рук и ног, которые были прижжены каленым железом чтобы не истечь кровью, я перевел взгляд на ванную полную отрубленными кистями рук и ног. Парни были живы, я видел как они смотрят на меня своими открытыми глазами. Закрыть они их не могли. Веки были срезаны.

Судя по голубым петлицам четверо из шести, были летчиками. Двое пехотинцы.

– Сейчас парни. Сейчас, – тихо бормотал я, рывком отрывая пуговицы открывая воротник. Мне просто не хватало воздуха. Парни молчали. Кляпы не позволяли им сказать что‑нибудь, но глаза были красноречивее слов.

– Я сейчас! Я… Я… Сейчас! Вы подождите. Я за нашими, – тихо пробормотал я и пошатываясь вышел из сарая.

То что я увидел, что стало со старшиной милиции после того как он попал в руки поляков, не шло ни в какое сравнение с увиденным сейчас.

«Нужно торопиться, поляки могут забеспокоиться», – подумал я и встряхнувшись, достал из кармана запасной магазин и выщелкнув из него патрон, вытащил из пистолета магазин и вщелкнул патрон туда. Теперь у меня есть девять выстрелов.

Я как‑то быстро пришел в себя, и стал действовать со спокойствием машины, отключив все эмоции. У меня появилась ЦЕЛЬ.

Застегнув кобуру, я сунул пистолет за пояс сзади, чтобы его можно было легко вытащить, направился к туалету. Подойдя привел себя в порядок, и сделав на лице спокойное выражение вышел из сарая, поправляя на ходу гульфик комбинезона, как будто только что из туалета. Поляки, что наблюдали за мной существенно расслабились.

– Ну вот он, а ты Марек раз пять хотел сходить проверить его! – со смехом сказал сержант Иванов.

Подходя к столам, где веселье шло полным ходом, я посмотрел на старика. То, что я сделал это зря, я понял сразу, он все понял.

– Севка, что с тобой??? – удивленно спросил Кириллов глядя на меня. Многие бойцы стали оборачиваться.

И под крик старика:

– Марек!!!

выхватил из‑за пояса ТТ и открыл огонь. Стрелял я двойками. Две пули – в дернувшегося Марека, две – в среднего брата. Потом поворот направо и еще две пули в грудь хозяйки, которая испуганно застыла рядом с майором Тониным. Забрызгав майора кровью, она упала на спину.

«Шесть есть, осталось еще три!» – хладнокровно подумал я считая патроны.

Прицелившись в спину младшего сына, я снова двойкой выстрелил в него, и сразу же нажал на защелку, выкидывая из рукоятки пустой магазин. Полный запасной уже был у меня в руке и немедленно был вставлен в рукоятку, не передергивая затвор, я продолжил стрельбу.

Две пули – в молодую польку, что кормила старшину, две – в двенадцатилетнего пацана, и как только я навел ствол на старика, оставив его напоследок, кто‑то вцепился мне в руку.

Шок, от моих первых выстрелов прошел, и пара бойцов что были рядом кинулись ко мне вцепившись в руку, поэтому первый выстрел по улепетывающему старику попал не в спину, а в поясницу, второй в ногу ниже колена, третий в землю в трех метрах от старика, четвертая рядом со столом, чудом никого не задев, и последняя, пятая, под самые ноги.

Меня свалили на землю и выкручивая руки вырвали горячий от стрельбы пистолет. Я молча терпел, когда мне вязали руки, пока их не стали затягивать каким‑то ремнем, и только тогда я застонал.

Сбоку орал старшина. Полька упала прямо ему на ногу, вызвав сильные боли.

– А ну отошли!!! – заорал рядом Иванов. Бойцы прыснули в стороны и меня окатили ледяной колодезной водой.

Мат, стоявший вокруг передавал все что думают бойцы, не стесняясь подскочившей к старшине Зиминой, с которого уже сняли подстреленную девку. Так они отходили от шока.

– Поставить его на ноги, – приказал подходивший майор, платком вытирая на ходу лицо и форму, куда попали брызги крови.

Меня рывком подняли как будто куль с картошкой, и поставили на ноги. Встретив мой взгляд, Иванов отшатнулся.

– Севка, да что с тобой??

Схватив меня за воротник, Тонин заорал мне прямо в лицо.

– Ты что творишь сволочь??? Зачем???

Глядя прямо ему в глаза, я разлепил склеившиеся губы и безжизненным тоном сказал:

– Крайний сарай!

– Что?

– Крайний сарай, там наши, им нужна медицинская помощь! – сказав это, я замолчал, отведя взгляд в сторону.

Отшвырнув меня в руки бойцов, майор развернулся, и в сопровождении десятка бойцов энергичным шагом скрылся за ближайшим сараем, повторяя мой путь.

– Отпустите меня. Я сесть хочу, – сказал я рябому, что держал меня справа. Переглянувшись, парни подвели меня к одинокому пеньку, для колки дров и усадили на него, встав по бокам.

Стоящий на часах Васечкин, прибежал, осмотрелся и убежал обратно на пост.

Почти сразу, как только я сел кто‑то закричал у сараев. Криков становилось все больше и возмущенней. В них явно прослеживался накал страстей. Вот из‑за угла сарая выбежал боец с зеленым лицом и выпученными глазами добежав до медички он схватил ее за руку и силой потащил к остальным. Изувеченные парни нуждались в медицинской помощи.

Просидел я так где‑то минут десять пока не появился пошатывающийся Курмышев.

Хмуро посмотрев на хозяев хутора, он крикнул бойцам что охраняли меня.

– Отпустите его!

Потирая затекшие руки я поглядев на бледного лейтенанта развернулся и направился к столу, у меня почему‑то появился зверский аппетит.

– Товарищ лейтенант, а что там? – с жадным любопытством спросил рябой боец, второй красноармеец тоже навострил уши.

– Страшно там, – глухо сказал Курмышев, садясь напротив меня.

Взяв лежащий на столе нож, что заставило напрячься всех кто присутствовал у столов, я взял большой шмат сала с прожилками мяса и отрезав кусок положил его на кусок хлеба и стал спокойно есть под взглядами присутствующих.

– Как ты можешь есть после того что увидел? – с недоумением спросил Курмышев, передергиваясь от воспоминаний.

Поглядев на него, я дожевав, ответил:

– Я еще и не такое видел, и заметь, тоже работа поляков.

В это время из‑за угла появилось несколько человек, и направились к нам.

– Это лейтенант Рощин и его экипаж. Из нашей эскадрильи, – глухо сказал младший лейтенант Сорокин.

– Мы думали его мессеры еще там у границы сбили, а оно вон как. Похоже он на скорости перелетел на бреющем границу и где‑то сел, а тут… Бл.ди. Твари. Я их… – вдруг вскочив заорал Сорокин. Но его так же скрутили, как и меня до этого.

Убедившись, что он немного успокоился, его отпустили.

Посмотрев на него, я достал последний магазин с семью патронами и стал выщелкивать их.

Поставив шесть патронов рядом с Сорокиным, я глухо сказал:

– Это парням, от меня.

– Да ты что? Сдурел? Да как тебе такое в голову могло придти? Сопляк!! Мальчишка!! – сразу же заорал он.

– Ты их видел? – спросил я у него, спокойным тоном.

– Видел, – уже тише сказал он.

– Ты бы захотел жить ТАКИМ?

Сорокин молча склонил голову, постояв несколько секунд он развернулся и шатающейся походкой отправился к остальным в сарай. Рябой со вторым бойцом поспешили вслед за ним.

Около меня остался один Курмышев, который звякнув стаканом стал наливать в него самогон.

– Не советую, – хмуро посмотрев на алкоголь, сказал я.

– Почему? – спросил лейтенант поднося полный стакан ко рту.

– Думаешь парни просто так дали себя взять? Наверняка он «заряжен».

– «Заряжен»?

– Снотворное, или еще что, – пожал я плечами, шинкуя дольками лук.

– А ведь некоторые успели хлебнуть, – припомнил он, ставя стакан обратно на стол.

Ел я смотря в столешницу, поэтому не видел кто подошел к столу, хотя шаги слышал. Подняв голову, я увидел стоящего рядом майора Тонина.

Посмотрев на него, я вернулся к разглядыванию рисунка на скатерти, поведя мокрыми плечами.

Прочистив горло, майор постояв еще пару секунд, развернулся и направился обратно.

Подняв голову, я посмотрел на пустой стол. Патронов не было. Поглядев вслед майору, который медленно шел ссутулив спину я взял нож и встав посмотрел на старика, он был пока еще жив.

Я успел сделать к старику всего пару шагов под слова лейтенанта:

– Не стоит Вячеслав. Он того не стоит… Да, оставь нам хоть немного. Знаешь ли тоже нервы не на месте…

Как услышал быстрые бухающие шаги. Обернувшись, я увидел вбегающего во двор Васечкина, с винтовкой в руках.

Заметив за столом только лейтенанта Курмышева, он быстро доложил:

– Машина, вроде сюда едет!

– Я посмотрю. Предупреди майора, – быстро сказал я Курмышеву. Идти к сараям у меня не было ну никакого желания. Хватит, насмотрелся. Молча кивнув, лейтенант, вскочив, бегом скрылся за сараями, я же в это время положив нож обратно на стол, энергичным шагом шел к воротам, к которым вела от леса слегка заросшая дорога.

– Где? – спросил я у Виктора, доставая из чехла бинокль.

– Вон там, где опушка! Поработал и замолк, – указал рукой Виктор.

– Угу. Вижу что‑то белеет… – тихо сказал я всматриваясь в непонятное пятно, и когда оно шевельнулось и опустило такой же бинокль, как и у меня я понял что вижу милиционера.

«Додумался по лесу в белой гимнастерке шастать. Ее же за километр видно!» – подумал я, недоуменно покачав головой.

– Суворов, что там?

Голос майора был уставший и какой‑то без эмоциональный, как мне показалось.

– Похоже, что наши, товарищ майор. Один в форме милиционера. Белая гимнастерка, и синие галифе. Больше не видно, но кто‑то там еще есть.

– Где, не вижу? – Спросил он, вставая рядом. Мы стояли так чтобы кусты вишни скрывали нас наполовину, так что издали нас не должно было быть видно.

– От того места где мы вышли, метров триста направо.

– Теперь вижу. Действительно милиционер, – согласился майор.

– Товарищ майор уходить надо, и как можно быстрее. Через несколько минут стемнеет, как бы не вляпаться. Лучше посмотреть в доме, что с собой брать, и уходить, – закинул я удочку. Меня действительно озаботила та анархия, что творится сейчас в группе. Один часовой остальные заняты у раненых. Я понимаю, что нужно позаботиться о них, но не всем же. Пару человек мне не помешает подготовиться к отходу. Припрется кто‑нибудь, как вот сейчас и бери нас голыми руками.

– Мародерничать? Не допущу!! – начал было заводиться майор, но я прервал его спокойным тоном.

– Какое мародерство? Вы эту ночь на земле провели? Много народу дохает? А у Кислова подошва оторвалась, ходит с бечевкой перевязанной? А раненого долго собираетесь на руках нести, если есть телега и лошадь? А мясо? Продовольствие? Вон куры, козы, взять на веревке и когда надо – на убой!!

Я начал заводиться. И мне было пох, что он майор и командир. Пускай сначала присягу потребуют, тогда и козырять начну и говорить как с командиром.

– Кхм, действительно. Ну хорошо, назначаю тебя по хозчасти, раз такой умный.

«Зашибись! Я теперь еще и интендант! Хотя… Действительно, а кого еще?»

Позади нас собралось человек шесть бойцов с оружием. Быстро распределив их по местам Тонин, сказал:

– Нужно как‑то показать, что тут свои.

– Выйти, да рукой помахать. У них бинокль, разглядят, – сказал я почти сразу, так как успел об этом подумать.

– Васечкин… – сказал было майор, как Виктор вышел на открытое место, прямо в проем ворот, и подняв над рукой винтовку, махнул ею туда‑сюда. Я присмотрелся. Опустив бинокль, милиционер обернулся и скрылся за деревьями.

Потянулись минуты ожидания. Почти совсем стемнело, и лес стал плохо виден. Рассмотрев, что в прямой видимости что‑то появилось шевелящееся, я поднес к глазам бинокль. Линзы были непросветленные, поэтому было плохо видно, но то что к нам приближаются двое бойцов в фуражках, я рассмотреть сумел.

– Идут. Двое в фуражках. Не милиционеры… Пограничники вроде, – сказал я, опустив бинокль.

– Иванов, давай кого‑нибудь навстречу, пусть встретят! – скомандовал сержанту, Тонин.

– Есть! – козырнул тот, и так же пригнувшись, когда подходил, отполз к своим.

Через несколько секунд две тени вышли из ворот и подошли к подходящим фигурам. О чем был разговор я не слышал, но вернувшийся Иванов доложил, что там действительно свои. Семь человек. Трое милиционеров на машине, и четверо пограничников.

– Давай‑давай! – командовал Иванов водителю, протискивающего полуторку в узкий проем ворот.

Наконец въехав во двор, машина свернула налево и почти сразу заглохла, что позволило мне слышать редкие крики боли от сарая с раненными.

Было темно, но командира что разговаривал с майором, я рассмотреть сумел. Это был лейтенант, если судить по кубарям, и сейчас он внимательно слушал что говорит майор объясняя находку на хуторе и последствия этого. Бросив на меня быстрый взгляд, милиционер козырнул и стал командовать своими людьми.

Во‑первых их сразу посадили за стол. Они были голодны, только предупредили насчет спиртного, да и других напитков.

Во‑вторых, я попросил лейтенанта, представившимся Стоговым, помочь в обыске дома и сараев, надеясь на их опыт. Наверняка где‑то было спрятано оружие, которое нам было остро необходимо. Также, пока милиционеры и пограничники быстро ели, я попросил у Иванова, который был в курсе относительно моего назначения, четырех бойцов, желательно из деревни. Молча кивнув, он скрылся с глаз, и через пару минут около меня, стояло четверо бойцов, старшим из них был тот самый рябой, по фамилии Горин.

Дальше я развил бурную деятельность. Нарезал бойцам круг задач. Двое шарили по дому, остальные впрягали в телегу коня и готовили транспортное средство к долгому переходу, смазывая оси найденной смазкой и проверяя ступицы. После чего они должны были заняться козами и курами, подготавливая их к транспортировке.

– Подох! – ткнув стволом винтовки в старика сказал один из пограничников, сержант Слуцкий. Он только что вернулся от сараев, и сейчас был в не самом лучшем настроении.

– Держи, – сказал Курмышев, протягивая мне мой пистолет. Взяв его я спросил у Васечкина тряпочку, оружейное масло, и смахнув со стола объедки, вытащил из кармана оба запасных магазина. Тот, что упал на землю, я успел подобрать. Достав из вещмешка узелок с патронами, я снарядил магазины, после чего занялся чисткой пистолета. Стеклянная лампа стоящая на столе, давала мало света но мне хватало.

– Так это ты их? – спросил лейтенант‑милиционер, усаживаясь напротив.

Его люди вместе с двумя пограничниками уже начали обыск дома и пристроек, кроме двух погранцов сменивших Васечкина на посту, который сейчас набивал желудок на другом конце стола.

– Ну я! – хмуро сказал я. Разговаривать у меня не было никакого желания.

– Хорошо стреляешь. Ловко.

– Дядя научил, – все также хмуро ответил я.

– Он военный? – не отставал летеха. Его явно направил ко мне Тонин, прощупать кто же я все‑таки такой. Поэтому я ответил чистую правду.

– Да. Он начальник особого отдела корпуса. У него ординарец, бывший старшина осназа… после ранения дядя его к себе взял, так вот он и научил меня.

Говорил я почти правду. Дядя у меня, был родной брат матери, и должность та же, а вот со старшиной я немного приукрасил. Вместо старшины выступал родной брат отца, майор ВДВ. Причем они с батей были близнецами. Так что пострелять из оружия мне удалось немало. Как я уже говорил, наша семья не бегала от армии, так что меня начали готовить к ней, как я только начал ходить. Шучу конечно, но все равно, подготовку мне провести успели.

– Понятно! Ладно, пойду посмотрю, что там мои делают, судя по разговору что‑то они нашли, – сказал лейтенант и хлопнув по столешнице встал и поправив гимнастерку направился к дому, откуда действительно были слышны возгласы.

«Надеюсь с начальником особого отдела корпуса я не переборщил. Блин, что‑то у меня с головой, плывет все. Вроде не простыл, горло не болит, нос не заложен. Тогда что?», – на миг замерев я мысленно пробежался по себе, проверяя что не так.

Однако все было нормально, немного болели ноги, но это потому что весь день на ногах, и ныли плечи, от лямок вещмешка. А так все нормально.

«Наверное устал», – со вздохом подумал я.

В это время в круге света появилось несколько парней, шедших от сарая, они вели или тащили на себе нескольких бойцов.

– Что? – вскочив спросил я вставляя в начищенный пистолет магазин и убирая его в кобуру.

– Это те, кто самогону успел хлебнуть. Разморило их, на ходу засыпают, – спокойно пояснил появившийся Иванов, и взяв с блюда одно моченое яблоко, захрустел им.

– Понятно. Когда уходим?

– Майор сказал, как рассветать начнет.

– Да? Лучше бы немедленно, но ладно. Пойду, узнаю что там мои нашли.

Обернувшись, я смотрел на яркое пламя на месте дома. Тризна. Уходя мы подожгли все что только могли. Я был против, но майор приказал.

Раненых что побывали в руках поляков, майор «отправил» сам. Я видел как он плачет, тяжело было ему поднять на своих руку, но сами они не могли. Лейтенант Рощин сам просил, умолял майора убить их. Сам слышал. И майор сделал. Сильный мужик. Вот только седину на висках я раньше у него не помнил, не было ее.

Сзади тихо порыкивал мотор, все стояли на опушке и смотрели на дом где лежали тела наших парней. Мы не стали их хоронить, майор решил устроить тризну, сам решил, не знаю откуда он про нее узнал, но решение был правильное.

– Прощайте парни… и простите нас за все! – тихо сказал стоящий в двух метрах Тонин, и вытерев лицо, развернулся и громко скомандовал:

– Слуцкий, дозор вперед. Все, уходим!

Сержант‑пограничник, который теперь был начальником разведки, кивком показал своим на дорогу и первым ступил на нее.

Я шел замыкающим рядом с телегой, где лежал старшина, укрытый одеялом и сидела Зимина. Бойцы, которые так и не проснулись, лежали в кузове полуторки, там хватило им места. Вихров довольно щурился, шагая рядом с машиной, сжимая в руках пулемет Дегтярева, найденный в доме вместе с семью винтовками, пистолетами летчиков и других командиров, а также пачек документов военнослужащих Красной Армии.

Тогда, увидев удостоверения, лейтенант Строгов сказал, что похоже они этим и до войны занимались.

Еще раз оглянувшись, на миг замерев, я продолжил движение вслед за остальными.

Вещмешок оттягивал плечи, так как я умудрился сунуть в него каравай хлеба и большой шмат соленого сала. Поэтому немного подумав, снял его и положил в телегу у ног старшины рядом с небольшим казаном и мешками с крупой.

Сумерки в лесу стали рассеиваться, вставало солнце, показывая, что начался третий день войны.

Пройти мы успели километра три, или чуть больше, как наша небольшая колонна остановилась, и впереди возникло какое‑то оживление.

– Что там? – тревожно справил старшина.

– Не вижу. Но вроде людей стало больше, – сказал я, вытянув шею и разглядывая что там впереди. Не помогло даже вставание на цыпочки, все равно не видно. Закрывал широкий корпус полуторки, со стоящими в кузове двумя большими сейфами.

– Пойду гляну. Узнаю что там, – сказал я Середе, и посапывающей носиком Зиминой.

– Ага. Давай, – кивнул он, и немного повозившись с болезненной гримасой устраиваясь поудобнее, посмотрел мне вслед.

– Что там, – спрашивал я у бойцов, но получал тот же ответ.

«Не знаю».

Выйдя из‑за полуторки, тихо работающей на холостых оборотах, и вдохнув запах выхлопных газов, с интересом посмотрел на незнакомого пехотного капитана, который что‑то говорил Тонину, при этом активно жестикулируя.

– Это еще кто? – спросил я у Иванова, который стоял неподалеку.

– Тоже окруженцы как и мы. Из полка прикрытия границы. Они должны были усиливать пограничников. Капитан говорит что до заставы под непрерывным обстрелом с воздуха и артиллерией, смогло дойти всего около батальона. Говорил границу целые сутки держали, только вчера утром их сбили с позиций, теперь прорываются к своим.

– Как они здесь оказались? Где мы, а где граница? – вопрос действительно был не праздный. До границы было почти восемьдесят километров, и как они тут оказались, просто удивляло.

– Да вроде у них машины были, я точно не слышал, мы случайно на их лагерь наткнулись. Вот там и услышали.

– Сколько их?

– Больше ста человек. Много раненых.

– А о чем это он так говорит. Больно активно руками машет?

– Сам не знаю. Капитан попросил с майором поговорить наедине. Но судя по всему что‑то важное.

– Понятно. Ладно, я к своим.

Развернувшись, я встретился с глазами лейтенанта Стогова, который положив локоть на капот машины с интересом наблюдал за беседующими.

Насчет милиционеров, я уже спросил у пограничников. Оказалось, они были из Гродненского райотдела милиции. Начали вывозить сейфы, с какими‑то материалами, но попали в окружение, прятались в лесу, где и повстречались с погранцами, дальше двинулись уже вместе, пока не наткнулись на нас.

– Ну что там, – нетерпеливо спросил старшина, когда я вернулся к телеге.

– Еще одну группу наших встретили, – пояснил я.

– Много?

– Да вроде больше ста человек.

– Ого, целая рота.

– Ну да! Рота. Это все что от целого полка осталось, не считая погранзаставы.

– Прикрытие?

– Иванов так объяснил, – пожал я плечами, и отстегнув термос напоил старшину и попил сам.

Разбудив Зимину, я тоже напоил ее.

– Пойду, посмотрю что там с уснувшими, должны уже проснуться, – сказала девушка и зевнув, аккуратно прикрыв ротик ладошкой, подхватила свою сумку и неторопливо направилась к машине.

Стоять нам долго не пришлось. Через десять минут мы продолжили движение.

Иванов был прав их было больше сотни и было очень много раненых.

– Как они сюда от границы дошли? – удивленно покачал я головой.

Теперь была понятна жестикуляция капитана, он не хотел бросать своих людей, но и очень торопился к фронту. Объяснение было просто. Вчера вечером на их дозор, который наблюдал за дорогой, выскочил бронетранспортер с солдатами и следовавшей за ним легковой машиной с генералом.

На дороге больше никого не было, и бойцы воспользовались такой удачей. В кузов гробообразного бронетранспортера полетела связка последних гранат, а кабриолет расстреляли из пулемета, стараясь не задеть ценную добычу. Однако генерал, подхватив лежавший на сиденье автомат адъютанта, открыл ответный огонь, убив одного и ранив, двоих. Ответ был закономерен. Кроме документов погибшего генерала, толстого портфеля с документами, и оружия ничего они не взяли. А вот документы которые успел изучить командир одной из рот, знавший немецкий как свой родной оказались карты с расписанным наступлением немцев на три дня вперед. Вот капитан и метался. Бросить раненых он не мог, но и документы должны были доставить в штаб округа как можно быстрее.

– Нужно уходить, и как можно быстрее. Где вы захватили документы? – спросил он у капитана.

– Почти в двадцати километрах отсюда.

Капитан Климов был начальником штаба восемнадцатого стрелкового полка, и после боев, стал старшим по званию, приняв командование на себя. Сейчас он стоял у тела комиссара полка, забинтованного по самые глаза, около которого уже крутилась Зимина, слушая санинструктора который делал перевязку. Прихватив обоих выживших медработников полка, она стала обходить раненых, и осматривать их.

Телегу за которую я отвечал, загнали на небольшую поляну и стали снимать с нее припасы. Командовал бойцами седоусый ротный старшина. Обрадовавшись такой удаче, а так как мы все равно вливались в этот отряд, я быстро сдал ему свое имущество, освободившись от своих недолгих обязанностей. Припасы были приняты на ура, с продуктами в полку было не ахти. Поэтому убедившись, что все принято по описи, и получив соответствующую бумагу, о приеме‑передаче, я убрал ее в карман и направился на поиски командиров.

Сам лагерь был похож на цыганский табор, все куда‑то бегали спешили, слышны были крики, стоны, даже смех.

Майора я нашел у полуторки, из которой уже вылезли наши «сонные» бойцы, и сейчас усиленно зевая они удивленно оглядывались вокруг. Не понимая где находятся, и заметив единственное знакомее лицо, то есть меня, сразу же накинулись с расспросами. Насмешливо осмотрев всех четырех бойцов, я быстро и довольно сжато объяснил все что было после их «усыпления». Объяснив где устроились наши, я обошел машину и подошел к командирам, собравшимся решать что делать. Всего их было, это считая летчиков, аж, одиннадцать человек. Начиная с младших лейтенантов, заканчивая майором Тониным.

– Товарищ майор, разрешите обратиться, – вытянулся я перед майором.

После кивка, я доложил о сдаче своего хабара местным старшинам, за что получил втык от майора что сделал это без разрешения. Отдав ему бумагу с актом приемки, я получил приказ идти в группу лейтенанта Курмышева, которого майор назначил командиром пулеметного взвода, состоящего из трех трофейных пулеметов с довольно ограниченным боезапасом.

Еще раз козырнув, я развернулся и направился во взвод, где нашел Сашку Кириллова, который уже изучал незнакомую технику.

– О, нашему полку прибыло, – весело оскалился он, увидев меня.

– Да, Тонин направил к вам, – согласно кивнул я, и бросив вещмешок устроился рядом.

– Ну давай, показывай что тут и как.

Тут я немного слукавил, так как прекрасно знал конструкцию пулемета. Как‑то два года назад мы нашли тайник с оружием. То ли партизан, то ли что было вероятнее, бандеровцев. Так что все кто там был успели пострелять из пулемета, который вместе с другим оружием сохранился просто в превосходном состоянии. Да и патроны в цинковых коробках нареканий не вызывали, хотя и было несколько осечек. Оружие мы сдали, что уж там говорить, но без патронов, кончились они. Даже летеха, которого к нам приставили из милиции, тоже изрядно отметился в стрельбе, он даже руку обжег, когда сгоряча схватился за ствол.

Для вида немного повозившись я быстро разобрал пулемет и собрал.

– Ого. Ты что уже держал такой в руках.

– Да нет, откуда. Просто оружие очень люблю, – открестился я.

Наше занятие прервал подошедший Курмышев, который привел остальных летчиков из экипажа Тонина, и еще четырех летчиков которые прибились к группе капитана Климова. Причем один из них, судя по робе был из механиков.

Быстро перезнакомившись с пополнением, я узнал что новенькие экипаж СБ, а механик единственный уцелевший из истребительного полка состоящий из И‑16.

Курмышев достаточно быстро разбил расчеты, и назначил первых номеров. Я же стал подносчиком боеприпасов у третьего расчета, в который входил и Кириллов вторым номером.

– Собираемся, уходим! – закричали командиры, вырывая меня из дремоты.

Вскочив, я одел вещмешок и накинул на плечи две ленты для пулемета. Все, я готов к передвижению. На три телеги и полуторку погрузили раненых, остальных понесли на носилках, и мы медленно двинулись в сторону фронта.

– Сань, а что там слышно, о другой группе которая понесет документы?

– Решили, что до вечера двигаемся вместе, а потом капитан Климов, с несколькими бойцами, ночью пойдет дальше.

– Да? Понятно.

Какими бы ни были планы, они столкнулись с жестокой реальностью.

Нас обнаружили, то ли с самолета‑разведчика который уже полтора часа барражировал над небольшим леском, где мы прятались, то ли из‑за того патруля что вырезал наш дозор, но нас нашли.

Это маленький лес, в который вошли, чтобы спрятаться от появившегося самолета стал нашей ловушкой. Я не знаю сколько немецких солдат нас окружило и участвовало в нашем уничтожении, но перед окопчиком нашего расчета уже лежало два десятка убитых солдата Вермахта.

– Приготовиться к прорыву! – пробежал по рядам уцелевших приказ командиров.

– Какой еще прорыв? У нас же раненые!!! – заорал я Курмышеву, лежащему неподалеку.

Однако все уже было решено. От лагеря ползком и короткими перебежками приближались раненые, оставленные там перед боем. Они должны были прикрыть наш прорыв. Я впервые сталкиваюсь с таким самопожертвованием. Почти сорок раненых, ложились в пулеметные и стрелковые окопчики и устраивались в них. К нашему подползло трое, во главе с тем самым перебинтованным комиссаром. Прорываться решили как раз там где была наша позиция, до соседнего леса тут было «всего» метров четыреста чистого поля. И их надо было как‑то пробежать. Позади был отчетливо виден костер, где метались милиционеры, таская что‑то к нему от машины.

– Уходите, мы задержим их, – сказал один из раненых, комиссар говорить не мог, у него была повреждена челюсть.

– Прощайте братки, – всхлипнул Курмышев.

– Вперед!!!

И почти пятьдесят человек рванули вперед. В атаку. В прорыв.

Я бежал следом за Курмышевым, который на ходу стрелял в кого‑то из подобранной винтовки. Я был испуган, я был в реальном ужасе. Атака это точно не для меня. Видеть, как падают твои товарищи и уже не поднимаются, это реально страшно.

– Танкииии!!! – заорал кто‑то слева.

Обернувшись, я на бегу посмотрел налево, там виднелись выезжающие на поле две квадратные коробки, как вдруг я об кого‑то споткнулся. Впереди уже шла рукопашная, я лежал на земле и смотрел как Курмышев с еще двумя бойцами вломились с разбегу туда же.

Споткнулся я об немца. Подхватив его карабин, я вскочил и несколькими гигантскими прыжками добежал до сечи. Наведя ствол на немца, навалившегося на одного из наших я нажал на спуск. Сухо щелкнул выстрел, и немец обмяк, как и боец под ним. Я не подумал что пуля была способна пробить насквозь не только немца но и бойца. Переживать было поздно, для этого будет время позже если выживу. Справа трое немцев сцепились с Климовым, передернув затвор, я выстрелил в одного из немцев, на втором боек сухо щелкнул. В карабине было всего два патрона. Перехватив винтовку как дубинку, я плашмя обрушил приклад на спину одного из немцев, после на второго, приклад сломался в районе рукоятки.

– Вперед! Вперед!! Не останавливаться! – заорал мелькнувший справа Тонин.

Я помог встать капитану, которого сразу подхватила пара бойцов и последовал за ними, судорожно доставая из кобуры пистолет. Когда я уже вбежал в такой близкий лес, то остановился и выстрелил в немецкого солдата который преследовал нас, после чего побежал догонять своих. Мелькнувшую рядом палку я сперва не принял в расчет, но посмотрев на то что упало рядом, заорал в испуге. Это была немецкая граната. Последним, что помню, был мой гигантский прыжок в кусты.

Разбудил меня смех, простой человеческий смех.

«Я в раю!» – это была первая мысль пришедшая мне в голову, потом я открыл глаза и понял что еще на земле. Вещмешок задравшись лежал у меня на затылке, поведя плечами я стряхнул его и подняв голову, осмотрелся.

Первым что я увидел, это мою задранную ногу. Стараясь не шевелиться, смех был слышен совсем рядом, и то что смеются не наши, я был уверен на все сто, так вот стараясь не шевелиться я осматривался.

Я лежал в густом кустарнике, и он меня прекрасно скрывал, если бы не моя нога обутая в сапог, который и зацепился голенищем за обломанную верхушку одного из кустов. Из‑за чего нога и оказалась задранной вверх, до болей в мышцах паха.

Еще болела голова. Пощупав ее, я обнаружил большую шишку на макушке. Посмотрев на довольно толстый ствол деревца, об который я и затормозил головой, подобрал лежащую рядом пилотку и кое‑как водрузил ее на голову.

ТТ тускло блестя воронением лежал рядом, метрах в двух от меня. Видимо когда я падал, он отлетел туда. Но достать его я никак не мог, не дотягивался. Так и посматривал на него, как в поговорке «видит око, да зуб неймет»

Ногу я не трогал, понимал что если буду сейчас снимать ее то невольно произведу столько шума что сюда сбегутся все немцы что есть рядом, поэтому я замер и через слабые просветы, попытался рассмотреть что происходит снаружи.

Там стояли два немца и о чем‑то разговаривали, один из них держал в руках карабин и на моих глазах одевал на него штык‑нож.

– …е надо, пожалуйста не надо!!! – услышал я чей‑то умоляющий голос где‑то рядом с немцем, проморгавшись чтобы сфокусировать зрение, а то оно у меня стало расплываться и всмотрелся в тело лежащее под ногами у немцев.

Это был тот самый авиамеханик, я его узнал по черной робе. Вот шевельнулась рука чтобы отвести удар штыком, но он не смог. Штык‑нож с легким хрустом вошел в грудь механика.

Попавшаяся мне под руки обломанная палка мне очень помогла, я вгрызся в нее, чтобы не заорать от ненависти. Немцы, перекидываясь веселыми словечками стали удаляться, куда‑то в глубину леса, где была редкая стрельба.

«Уроды, мать вашу!» – подумал я выплевывая полностью изжеванную палку. Как это ни странно, но я их понимал. Я бы сам сделал то же самое, будь я на их месте, ну зачем мне возиться с раненым врагом, лучше уж так. Как бы ни цинично это было, но возиться с чужим раненым, у меня не было никакого желания.

Внимательно осмотревшись и прислушавшись, я убедился что рядом никого нет. Поэтому стал осторожно без лишнего шума снимать сапог с куста.

Сапог крепко зацепился голенищем, поэтому мне пришлось вытащить ногу из него. Вдохнув запах взопревших портянок, я снял сапог с куста, и снова одел его на ногу.

Во время этих акробатических трюков у меня стало стрелять в спине, и я почувствовал, что там что‑то потекло. Проведя там рукой, я тупо уставился на красную от крови ладонь.

«Зашибись, я еще и ранен!» – подумал я вытирая руку о штанину.

Доползя до пистолета, я схватил его и сдув пылинки проверил. В магазине еще оставалось шесть патронов, да один в стволе. Использовал я только один, по тому немцу, что бежал за мной что‑то крича.

Поменяв магазин, я положил пистолет рядом, и сняв вещмешок расстегнул комбинезон и стянул его по пояс, после чего снял окровавленную рубаху.

«Фу‑у‑ух‑хх, ничего страшного!» – подумал я, с облегчением ощупывая спину. Кроме неглубокой борозды, которую пропахал через всю спину маленький осколок, ничего серьезного не было. Сам осколок я нашел в вещмешке, где он застрял в запасных портянках. Повертев его в руках, отшвырнул в сторону и озаботился перевязкой. У меня было три медпакета, которые я добыл вместе в формой, но два из них отдал Зиминой, заныкав один, вот сейчас он бы и пригодился, но я понимал что использовать его, как это ни странно, бессмысленно. Я просто не видел раны, и мне было неудобно это делать.

«Нужно найти кого‑нибудь, кто перевяжет меня», – решил я, и стал снова одеваться. Застегнувшись, одел обратно вещмешок, который прижал к ране одежду, и, подхватив пистолет стал по‑пластунски выбираться из кустарника, замирая при любом шорохе.

«Судя по всему, без сознания я был недолго, вряд ли больше получаса. Может даже меньше», – подумал я, расстроенно посмотрев на часы. Разбитое стекло и раздавленный циферблат ясно давали понять, что с ними покончено. Остановившись, я снял их, и оставил в кустарнике.

Насколько ни разросся кустарник, все когда‑нибудь заканчивается, кончился и он.

Остановившись, я осмотрелся. Вокруг шумел лес, но визуально я никого не заметил. Было такое впечатление как будто я в нем один, однако близкая и редкая стрельба давала понять, что это не так. Еще раз осмотревшись я посмотрел на солнце. Судя по всему, сейчас часа три дня, как‑то так.

Еще раз осмотревшись я осторожно выбрался из кустарника и стараясь не нагибаться, держа спину ровно, а то рана стреляла болью, я стал перемещаться от дерева к дереву постоянно крутя головой.

Прошел я так, где‑то с километр, и шея уже стала побаливать как я заметил движущуюся правее группу людей.

«Не зря я был так осторожен», – похвалил я сам себя, лежа рассматривая два десятка немцев идущих компактной группой в ту сторону откуда я пришел. Прошли они метрах в пятидесяти от меня. Убедившись, что их не видно, я встал и двинулся дальше, еще больше усилив бдительность.

И через полтора часа я вышел на опушку, к широкой полевой дороге, на которой стоял немецкий танк. Рядом с ним возилось четверо танкистов в черной униформе. За дорогой было бескрайнее поле с колосящейся на ней рожью.

«Гусеница слетела», – понял я чем они там занимаются. Бинокль у меня сохранился, так что достав его я всмотрелся в них. И хотя до танка было метров сто пятьдесят, я все равно воспользовался биноклем, и не зря. В тени танка лежал пятый, и курил.

Лежал я на животе, поэтому когда захотелось пить, лег набок, и достав термос, налил себе остатки воды. Термос я фактически опустошил, когда ходил по лесу, все‑таки из‑за потери крови очень хотелось пить.

Попивая из стаканчика я продолжал наблюдение за немцами.

Вот послышался рокот мотоциклетного двигателя, и из‑за поворота дороги выехал мотоцикл‑одиночка за которым сидел офицер. Остановившись, он о чем‑то заговорил с тем самым типчиком, лежавшим в тени, и вскочившим перед подъехавшим офицером. О чем был разговор, я понятное дело не слышал, но понять было нетрудно. Офицер ругался, что так долго ремонтируются, командир танка оправдывался.

Когда офицер, газанув напоследок, уехал, командир танка тоже включился в работу.

Жрать хотелось неимоверно, все свои припасы я отдал на общий стол еще утром, так что смотрел я на них, как на будущее продовольствие. Не на них конечно, а на сам танк. Наверняка там есть НЗ, а это то, что мне доктор прописал. Немного подумав, я достал из кобуры ТТ и проверив его сунул сзади за ремень, так чтобы можно было сразу его выхватить.

После чего встал и убрав по чехлам, бинокль, и термос поднял руки и направился к танку.

«До чего беспечные», – подумал я невольно покачав головой. Меня заметили только тогда, когда я уже прошел метров сорок.

– Хальт! Хенде хох! – сразу же заорал один из них.

Второй дернулся и схватил лежащий на моторном отсеке автомат. Тот самый, который показывают в фильмах про войну. МП. Правда я не видел какой, танкист наполовину закрывал его локтем, не давая понять тридцать восьмой он или сороковой. Хотя мне любого хватит.

– Нихт шиссен! – закричал я тоненьким голосом, – Айм сдаюсь. Это… как его. Их капитулирен. Арбайтн, – показывал я на танк, имея в виду, что могу помочь.

Из пятерых вооружены были трое, у двоих пистолеты и у одного автомат. Кстати, у командира оказался ни много ни мало, а самый настоящий "революционный" маузер в деревянной кобуре.

– Ком. Ком, – подзывал к себе рукой командир танка. Я быстро подошел стараясь не спровоцировать автоматчика. Вооруженные пистолетами немцы хоть и схватились от неожиданности за оружие, но их не вытаскивали оставив кобуры открытыми.

Что мне не понравилось так это то, как один из немцев квадратный блондин смотрел на мой термос.

«Какой же я идиот, на нем же свастика! Ну почему я не оставил все в лесу?» – мысленно поныл я себе.

Автоматчик палец со спускового крючка убрал я отчетливо видел это, но рука осталась на ложе, так что дать очередь для него секундное дело.

– Снэмайт, – сказал командир на плохом русском, указав пальцем на мои вещи.

Я быстро скинул вещмешок, положил рядом чехол с биноклем и стал возиться с пряжкой ремня, стыдливо поглядывая на немцев, мол «вот никак не снимается».

За что я себя похвалил так это за то, что выхватить пистолет можно было только левой рукой, то есть рукоятка была повернута именно в ту сторону. Сделал я это для того, что кобура на моем правом боку была отчетливо видна. Сам сдвинул, так что если я потянусь левой, они должны были среагировать не сразу. Это по идее, а как будет, узнаем сейчас.

– Никак! – сказал я, продолжая возиться с пряжкой.

На лицах немцев были видны ухмылки. Один из них отвернулся и стал рассматривать звено на гусенице.

Левая рука скользнула назад, правая же продолжала возиться с пряжкой, отвлекая внимание.

Что ни говори, но немцы среагировали с похвальной быстротой. То что они прощелкали как я тянусь за пистолетом это можно отнести к тому что они не считали нас вояками, и первые дни войны подтверждали их мнение, так что в войсках Вермахта просто не считали нас противниками.

Первым среагировал тот самый квадратный, метнувшись ко мне. Он же и получил первую пулю.

Стрелял я от бедра, поднимать на уровень лица и прицеливаться у меня банально не было времени, так что это был единственный выход. Спасало одно, я умел стрелять от бедра.

Выстрелив в квадратного, я быстро перевел ствол на автоматчика, и тремя испуганными выстрелами свалил его на землю. Как ни странно, но квадратный помог мне, немного но и это было немало. Дело в том что автоматчик успел нажать на спуск и дергаясь от попадания пуль, падая повел стволом автомата в сторону и прошелся по ногам стоящего рядом танкиста. Выстрелив в третьего, и четвертого я перевел ствол на подранка, держащегося за ногу и выстрелил ему в грудь. Командир танка с похвальной быстротой нырнул за танк, оббежав его я увидел танкиста метрах в десяти от машины, он на бегу пытался вытащить маузер из кобуры. В пистолете оставалось два патрона. Тщательно прицелившись, я выстрелил в него с пятнадцати метров. Немец споткнулся, и заплетающимися ногами продолжил идти, бежать он уже не мог.

Снова выстрелив ему в спину я увидел как он дернулся, но к моему изумлению продолжил идти, правда шататься от этого он стал сильнее.

– Да сдохнешь ты сволочь или нет!!! – возмущенно заорал я перезаряжая пистолет.

Третья пуля вызвала фонтанчик крови на спине немца, видимо я попал в другое пулевое отверстие, и свалила его на колени, однако он продолжал ползти:

– Да что ж это такое????

Немец затих только после пятого выстрела.

Зарядив третий и последний магазин. Я побежал собирать хабар.

– А я думал ты действительно сдаваться идешь. Думал все, сейчас шлепну гаденыша, а тут вон оно как, – сказал вдруг сзади чей‑то смутно знакомый голос.

Держа в руках снятую кобуру с маузером, часы, и документы командира, я быстро обернулся. У танка стоял сержант Слуцкий, и чуть насмешливо смотрел на меня. Из близких кустов выглядывали еще два знакомых лица.

– Вот так всегда, только добуду трофеи, так сразу толпа набежит, – только и сказал я от неожиданности, услышав в ответ громкий смех. Смеялся сержант, смеялись парни, смеялся я. Это была какая‑то психологическая разрядка, после такого трудного и тяжелого дня.

«Стоп. А ведь они все видели от начала до конца! И не помогли? Что это значит? Проверка? Свой‑чужой? О‑о‑очень интересно!» – я перестал смеяться и с подозрением посмотрел на сержанта.

Видимо мои мысли отразились на лице, потому что сержант подавил улыбку, и серьезно посмотрев на меня, сказал:

– Удивляешься почему не помогли? Строгов, да и Тонин считают что ты не тот за кого себя выдаешь, даже подумывать начали…

– Что я на немцев работаю? – с кривой улыбкой спросил я, продолжая стоять на месте.

– Ну да. Думаю, сейчас подозрения на этот счет рассеются, но кто ты все равно непонятно. Ты конечно извини, но твоя версия шита белыми нитками. Так‑то.

– Непонятно. Если бы я наврал, то все бы поверили, да? Но я сказал чистую правду, как бы она нелепо ни звучала. Прими это как данность.

– Ладно, не до этого сейчас уходить надо. Ты зачем вообще на них напал. Только не надо мне говорить, что из‑за оружия, – спросил он, кивая на маузер.

– Жрать охота, – честно сказал я, вызвав новый смех в кустах.

– Хороший ответ. Ладно, собираемся отходим. Демин, настороже, остальным собирать трофеи.

Из кустов вышли трое бойцов, два из которых мне были хорошо знакомы. Один встал посередине дороги и активно крутил головой, прислушиваясь. Другой стал собирать оружие у лежащих танкистов и последний, незнакомый, полез в танк. Документы всех немцев я забрал себе, убрав их в планшет, как и две из десяти банок тушенки и одну пачку галет. Также мне досталась одна фляжка со шнапсом, не пить – для дезинфекции раны.

Оружие, три автомата, пистолет, и снятый с классической тройки пулемет, они забрали себе. Видимо сержант посчитал что маузер и так ценная добыча. Я в принципе был не против, и так хватало тяжести таскать на себе.

– Ты ранен? – спросил сержант увидев кровь у меня на спине.

– Да. Осколок пробороздил спину. Рана не глубокая, просто неприятная, постоянно беспокоит при резких движениях.

– Перевязался?

– А как? Не видно же. Если только поможете?

– В лагерь придем, а уж там, – согласился он.

– Упырев, что там? – крикнул сержант тому бойцу, который продолжал возиться внутри танка.

– Сейчас товарищ сержант. Тут еще гранаты есть и гармонь.

И действительно через некоторое время он стал подавать гранаты, численностью десять штук и аккордеон. Одну из гранат я немедленно прибрал себе, как и музыкальный инструмент.

– Умеешь? – спросил сержант, кивнув на аккордеон.

Я молча продемонстрировал. Накинув ремни на плечи, сыграл пару аккордов «Финской польки».

– Добро, – кивнул он.

Намотав ремень вокруг кобуры, я убрал маузер в вещмешок к тушенке и галетам. Туда же сунул и фляжку со шнапсом. После чего перезарядил магазины последними патронами, закинул вещмешок на плечи, как и аккордеон. Поправив термос, я повел плечами, и поморщившись от боли в спине, сунул за пояс гранату и вопросительно посмотрел на сержанта.

Нагрузив меня дополнительно тремя лентами к пулемету, мы тяжелой походкой зашагали к лагерю, который был в трех километрах от танка. Танк сержант жечь не стал. Сказал что дым быстрее привлечен к нам внимание.

– Вот, товарищ капитан, нашел пропащего, – сказал Слуцкий капитану Климову. Мне хватило одного взгляда на капитана, чтобы понять. Не жилец. Кровавые пузыри на губах, показывали, что пробито легкое. Капитан знал, что осталось ему немного, поэтому взгляд его был спокойный, какой‑то отрешенный.

С усилием кивнув, он посмотрел на меня, слушая тихий доклад сержанта склонившегося к его уху. Пока они разговаривали, я отдал пулеметные ленты подошедшему бойцу, и осмотрелся.

«Бля! Девять человек! Всего девять человек из пяти десятков бойцов и командиров!»

Считая меня, то уже десять, но это не радовало. Трое были тяжелыми, видимо дошли сюда силой воли и на адреналине. Но дальше они уже не ходоки, это считая капитана.

Из знакомых тут были: Слуцкий, Демин. Курмышев с пулевым ранением в ногу, не ходок. Капитан Климов, с ранением в грудь. И один из летчиков, из тех, с которыми я познакомился вместе с авиамехаником.

Бойцы уже вскрывали банки с тушенкой, и доставали галеты, есть хотелось всем.

Сержант закончил доклад, и встав подошел ко мне.

– Чего стоишь? Присаживайся где‑нибудь. Как стемнеет, выдвигаемся, и идем дальше, так что отдыхай и набирайся сил.

– Товарищ сержант, мне бы перевязаться?

– Ах ты черт, совсем забыл. Давай, садись на тот ствол поваленного дерева и раздевайся, я за бинтами, они у Демина есть.

– Не нужно товарищ сержант. У меня все есть, – остановил я его.

Сержант быстро и профессионально обработал мою спину, щедро поливая ее шнапсом, потом что‑то выковыривал у меня в спине, после чего показал маленький осколок, и еще раз обработав, стал ловко перевязывать пропуская изредка бинт через плечо.

– Ну все. Готово.

– Спасибо товарищ сержант. Я смотрю, тут уже поужинали, как вы? Мне компанию не составите? – спросил я у него, решив таким макаром расплатиться за перевязку.

Слуцкий был не против. Поэтому мы открыли одну банку на двоих и съели все галеты, запив их остатками шнапса. Последнюю банку с тушенкой я оставил как НЗ.

– Товарищ сержант, а что с ранеными будем делать? – задал я интересующий меня вопрос.

Поиграв желваками на скулах, Слуцкий ответил. С ранеными остаются двое бойцов, которые будут о них заботиться, остальные идут дальше.

«Правильное решение. В том цейтноте, в котором мы находимся, это единственное правильное решение», – подумал я, и вслух сказал то же самое.

– Это капитан решил. Но ты прав, я тоже согласен с этим. Нужно как можно быстрее доставить этот портфель к нашим.

Пока не стемнело, я, одевшись в подсохшую одежду, побродил вокруг, мне нужен был источник чтобы наполнить термос и флягу водой, кто его знает, когда еще будет возможность. Один из бойцов рассказал, что когда бежал по лесу свалился в какой‑то овражек с водой, и показал направление. Слуцкий услышав куда я иду, тут же нагрузил меня свободными фляжками, то есть дал еще две штуки.

В Белоруссии проблем с водой никогда не было, тем более в таком районе, где везде болота. Так что овражек я нашел быстро, как и текущий по нему ручеек. Попробовав воду на вкус, я определил что она нормальная, пить можно. После чего набрав воды, и вернувшись в лагерь, лег отдохнуть, ожидая подъема, но отдохнуть мне не дали.

Подошедший Слуцкий, присел рядом и тихо попросил:

– Сыграй нам что‑нибудь. Людям это нужно.

– Хорошо, – кивнул я. Встав, подхватил инструмент, и заняв удобное место посередине лагеря чтобы все меня слышали, откинул стопоры, и начал играть.

На что‑нибудь веселое у меня не было настроения, поэтому я играл спокойные мелодии в основном из репертуара своего любимого певца Расторгуева.

А на сердце опять горячо, горячо,

И опять и опять без ответа,

А листочек с березки упал на плечо,

Он, как я, оторвался от веток

Посидим на дорожку, родная с тобой

Ты пойми, я вернусь, не печалься, не стоит.

И старуха махнет на прощанье рукой

И за мною калитку закроет

Отчего так в России березы шумят,

Отчего хорошо так гармошка играет,

Пальцы ветром по кнопочкам враз пролетят,

А последняя, эх, западает.

группа «Любэ» и Сергей Безруков

После «Березы» я спел без музыкального сопровождения «Коня». Потом «Ребята с нашего двора», заменив Гагарина на Чкалова, «Улочки московские», «Ты неси меня река». Учитель, что учил меня играть на гитаре, – не тот который на аккордеоне, – сказал:

«Играешь ты хорошо, можно сказать отлично, но мастером не станешь никогда, нет в тебе этой жилки, но вот поешь… Развивай – у тебя талант!»

Я запомнил его слова, и не бросил, – всегда охотно откликался, если меня просили на какую‑нибудь вечеринку прихватить гитару или аккордеон.

Сейчас хмурые лица бойцов разгладились, слушая меня. Скажу честно, у меня никогда не было таких внимательных слушателей. Они буквально впитывали каждое мое слово. И когда я, вспомнив одну песню, тоже в исполнении «Любэ», из кинофильма «Путь к причалу»:

Если радость на всех одна,

На всех и беда одна,

Море встает за волной – волна,

А за спиной – спина.

Здесь, у самой кромки бортов,

друга прикроет друг,

Друг всегда уступить готов

Место в шлюпке и круг.

Друга не надо просить ни о чем,

С ним не страшна беда.

Друг мой – третье мое плечо –

Будет со мной всегда.

Ну а случится, что он влюблен,

А я на его пути –

Уйду с дороги, таков закон –

Третий должен уйти.

Уйду с дороги, таков закон –

Третий должен…

В конце песни меня оборвал прибежавший часовой, который запыхавшись, быстро сказал:

– Немцы… Цепью идут! Как раз с той стороны, откуда вы пришли, товарищ сержант.

– Уходите, мы вас прикроем, – неожиданно сильным и твердым голос приказал капитан.

– Меня тоже к пулемету, не ходок я, не уйду, – почти немедленно крикнул Курмышев.

Пока бойцы готовили пулеметную позицию, и укладывали у пулемета раненых, которые оставались прикрывать нас, я быстро собирался. Вещмешок за спину, аккордеон на левое плечо, поправить гранату, больно врезавшуюся в живот, и посмотреть на смертников, что оставались, запоминая их.

– Прощайте братцы… и спасибо вам за все! Уходим! – крикнул Слуцкий, вешая на плечо планшет капитана и держа в руках портфель. И мы побежали.

Минуты через три сзади вспыхнула резкая перестрелка, которую перекрывал одиночный пулемет бивший длинными очередями. Через некоторое время к нему присоединилось еще несколько, потом все смолкло.

Как только стрельба стихла, мы все остановились и прислушались.

– Все, кончились наши, – со всхлипом сказал стоящий рядом Демин.

– Не стоять, уходим, – приказал сержант, и мы побежали дальше. При первых минутах мне как‑то не до того было чтобы следить за дорогой, но через некоторое время я присмотрелся и понял что мы делаем большой крюк, и возвращаемся к тому полю, где я убил немецких танкистов. Дальнейший путь к фронту, был только через это поле. На то чтобы обойти его, требовалось слишком много времени, которого у нас попросту не было.

Вышли мы к дороге километрах в шести от того места где стоял танк. На дороге было пусто, но слышно гул двигателей.

– Пропускаем, – скомандовал сержант.

Мы пропустили три грузовика полных солдатами, проехавших мимо в сопровождении двух мотоциклов, и осмотревшись перебежали через дорогу нырнув в рожь. Двигались долго, осторожно, а где и вообще по‑пластунски, когда по еще видной дороге проезжали машины. Диск солнца уже касался земли, когда мы прошли от дороги километров восемь. Вокруг было одно только поле, пересекаемое полевыми дорогами, по которым изредка проезжали машины и мотоциклы, из‑за чего нам приходилось прятаться в высокой ржи.

Шли мы всю ночь, обходя деревни и хутора, где нас изредка облаивали собаки, те которые чуяли и были живы. Под самое утро перед дорогой, по которой мы нагло шли, все равно ночью немцы спят, перед нами выросла темная стена, оказавшаяся лесом.

– Идем вглубь километра на два и встаем на отдых, – скомандовал сержант.

Полянка что мы нашли, была просто идеальной для отдыха, но она оказалась занятой. Услышав редкое мычание и туши коров, я понял что тут целое стадо.

А вот бойцы обрадовались, есть хотелось всем, три банки тушенки что оставались у нас, мы схарчили за пару минут на одной из стоянок во время отдыха.

– Стой, кто идет, – окликнул нас тоненький детский голосок.

– Свои! – немедленно откликнулся сержант.

– Какие такие свои, – спросил уже другой голос, явно старика. От этого голоса отчетливо послышался звук взводимых курков.

– Советские бойцы, – ответил сержант.

– Ну подходь, если действительно свои.

При свете костра тускло сверкнули стволы двустволки, которую дед Апанас, продолжал держать в руках.

– К своим значит идете? Отступаете? – спрашивал он.

Я сидел в стороне кушая хлеб с салом, изредка отхлебывая горячего чая из кружки и с интересом прислушивался к разговору.

– Отступаем, – как эхо вздохнул сержант.

– Задание у нас, как можно быстрее пробиться к нашим и доставить им разведданные.

Сидевшие рядом четверо пионеров, три пацана и девчонка лет тринадцати. Два Ивана, Олег, и Ольга, оживились и продолжили нас слушать.

– Разведданные – это серьезно. Покажу я вам одну тропку, о ней мало кто знает, километров тридцать пройдете, никого не встретите. Места там глухие, болотистые.

– Может вы с нами, дорогу покажете?

– Да куда мне. Видите же, с колхозным стадом. Велели гнать на восток, помощников вот дали, пионеров из нашей школы. А тут самолеты, прямо по коровам стреляют ироды, вот я и загнал их сюда. Как к дороге не поедем так немцы одни, второй день стоим двинуться не можем, много раненой скотины.

– Понятно, – сержант даже и не пытался скрыть своего разочарования.

– А вы летчик? – спросила у меня девочка.

– Летчик, – ответил я согласно.

– А у нас самолет есть, – как припечатала она, отчего я поперхнулся.

– Гхде?.. кхе… кхе. Спасибо, – со стоном кивнул я Демину хорошенько врезавшему мне по спине, забыв о ране.

– У нас над селом бой был. Вот один из самолетов и сел на луг в километрах пяти от села, – ответил вместо девчонки дед, сворачивая цигарку.

– Целый? – оживился сержант, при этом взглядом спрашивая у меня. «Справишься?». Я молча кивнул.

– Да кто его знает. Но летчика из него всего в крови вытащили. Мертвый он был, даже не знаю как аэроплан посадил.

– Целый он. Там только дырка в боку, где летчик сидел. Я сам слышал как один из приехавших командиров, так и сказал:

«Пришлите летчика, аппарат цел. Местность для взлета нормальная. Пусть перегонят его на аэродром», – процитировал неизвестного командира один из мальчишек, белобрысый паренек с царапинами на руке, и хлыстом под ногами.

– Да, там еще красноармейца оставили охранять самолет. Но никто так и не приехал, – сказала девочка.

– Да его наверное немцы уже нашли? – спросил сержант.

– Нет. Вряд ли, тот луг труднодоступен. Туда машина с трудом проехала, если только кто‑то из сельских сболтнул, – не согласился со Слуцким дед, дымя как паровоз.

– Нужно торопиться. Отведете нас? – спросил сержант.

– Я отведу, – вскочил тот самый белобрысый.

– Иван проводит, он знает дорогу, – кивнул дед.

Аккордеон я оставил деду. Было видно как он обрадовался такому подарку. Честно говоря мне уже надоело тащить его на себе, даже помощь бойцов посменно помогавших нести его, не помогла. Так что я хоть и с некоторым сожалением оставил музыкальный инструмент, радуясь что смог отблагодарить деда и детей за помощь, все равно внутренне вздохнул с облегчением.

Так без отдыха, мы энергично зашагали дальше следом за невысоким проводником.

– Вань, а что за самолет? Истребитель? – вопрос был закономерен. Бомбардировщиком я управлять не умею.

– Да. И‑16, – обернувшись, ответил он.

«Точно, дед же говорил что из него одного вытаскивали!» – припомнил я.

Шли мы довольно долго. Чтобы срезать путь нам пришлось идти краем болота, иногда проваливаясь в мягкую сырую почву по щиколотку. Как пояснил нам Иван, чтобы обойти это болото потребуется столько времени, что к самолету мы выйдем только к обеду, да еще и через село идти, оно как раз стояло на границе двух болот, вот и вел он нас тайными тропками.

Звучным шлепком убив очередного комара, я посмотрел на светлеющий небосклон и на часы:

– Четыре утра, светлеет, нужно поторопиться, – сказал я перелезая вслед за Деминым через упавшее полусгнившее дерево.

Мои слова долетели до сержанта и Ивана.

– Тут немного осталось, полчаса и мы на месте.

Парень не обманулся, действительно мы вышли на луг минут через тридцать. Я с подозрением его осмотрел, как я и думал, луг был частью болота. То есть цеплял его краем, а это значило что почва не могла быть на нем пригодной для взлета.

– Стой, кто идет? – истерично заорал кто‑то из кустов.

– Это что часовой? Он еще здесь? – удивленно спросил я у Ивана. Тот только пожал плечами.

– Свои. Сержант Слуцкий, мы летчика привезли, – почти сразу отреагировал сержант. Видимо тоже молниеносно пробежав варианты ответов, выдав более‑менее нормальный.

– Сержант ко мне – остальные на месте, – уже спокойнее, но все равно на нервах выкрикнули из кустов. Мне показалось, что сквозь них что‑то серебрится. С подозрением посмотрев в ту сторону и мельком глянув в спину сержанта, который спокойно шел к кустам, где засел часовой, я спросил у Ивана.

– Вань, а какого цвета самолет?

– Серебристый, – подтвердил мои подозрения мальчик.

– Да? Странно… – я замолчал задумавшись.

«Командирский? Насколько я знал окраска на самолетах сейчас стандартная, зеленая. Были случаи, что некоторые командиры полков и дивизий тянули с покраской оставляя свои самолеты серебристыми и красными, неужто и мне такой попался?»

Я припомнил мемуары одного из немецких летчиков истребителей. Тот писал, что в начале июля, встретился с эскадрильей «ишачков», из восьми самолетов, которых возглавлял И‑16 покрашенный в красный цвет.

– Вань, а ты не знаешь в каком звании был летчик?

– Сержант вроде. Треугольники у него были, как у товарища сержанта.

«Еще страньше и страньше. На командирском летал простой летчик. Что бы это значило?»

Однако ответа у меня так и не было. В это время выглянул сержант и махнул рукой, подзывая нас.

Первым делом мой взгляд прикипел к «ястребку», стоящему под тенью деревьев, а не к молодому пареньку в красноармейской форме, который повесив винтовку на плечо, поправлял воротник.

«Ишачок» был красив. Звезды на крыльях и хвосте были тщательно прорисованы. Сомнений не было, он был командирский.

– Тип восемнадцать, – сразу определил я.

– Нужно торопиться. Чем быстрее взлетишь, тем лучше. Сам должен понимать, – сказал подошедший сержант, поправляя немецкий автомат на плече.

– Я понял, – кивнул я, и сбросив на густую зеленую траву вещи, энергично зашагал к самолету.

Пробежавшись по всем узлам, я открыл перекрытый бензопровод и заглянул в кабину. На сиденье лежал буквально пропитанный кровью парашют, и летный шлемофон. Вся кабина была забрызгана кровью, посмотрев на немаленькую дыру в боку, я просунул в нее кулак, который свободно прошел, и вздохнул.

«Командирский, а рации нет!» – подумал я глядя на пустою нишу для радиостанции. Достав парашют и шлемофон, я залез в кабину и запустил двигатель. Сыто взревел, он только после третьей попытки, прогрев его и погоняв на разных оборотах, заглушил и вылез из кабины. Оглядев наполовину ушедшие в почву колеса, сказал сержанту, который с надеждой смотрел на меня:

– Нужно почву посмотреть, где взлетать буду.

Пока Демин срубал ветку, и заострял ее, я осмотрел оружие. Вооружение – 2 пулемета ШКАС, и 2 пушки ШВАК.

– Не стандартно. Обычно на таком типе четыре ШКАСа стоят, – сказал я сержанту который стоял рядом, проверяя боезапас. К моему удивлению он практически не тронут.

– Баки почти полные, две трети, боеприпас фактически тоже. Его что, сразу сбили? – озадаченно спросил я у Ивана, однако ответа не было, никто не знал.

Оставив парней у самолета, я вместе с Деминым стал проверять луг. Мы шли по нему, осматривая кочки ямы и твердость почвы методично протыкая верхнего слоя почвы острием палки. И чем больше мы шли, тем больше я хмурился. Слишком мягкая. Внимательно осмотрев колеи что оставил ишачок при посадке, я только покачал головой, и остановившись, задумчиво посмотрел на самолет.

Махнув рукой Демину, я направился обратно к самолету.

– Значит так. Почва мягкая взлетать будет трудно. Но есть одна возможность. Я выведу его на открытое место, подготовлю к взлету, и вы все будете держать самолет за хвост, как только я махну рукой, отпустите. Понятно?

Первым делом я стал разбираться, что мне брать с собой. Поэтому достав из вещмешка вещи, которые мне пригодятся, отдал его сержанту – у него не было, и, повесив ремень маузера на плечо, туда же где и планшет с картой и документами наших и немецких солдат, стал готовиться.

Очки погибшего летчика я отдал Ивану на память, а сам надел немецкие, зеркальные. Портфель мне привязали к ноге, выше колена. С помощью бойцов одев и застегнув парашют, и сунул пилотку за пояс, натянул шлемофон, стал слушать инструкции Слуцкого:

– Запомни, отдашь их командиру не ниже полковника, понял?

– Понял, товарищ сержант. Главное до наших долететь, а там видно будет. Все будет в порядке не волнуйтесь, я помню сколько наших за эти документы жизнь отдало. Перелечу фронт, там и найду где сесть.

На самом деле у меня были другие планы. Я собирался долететь до ближайшего аэродрома, желательно истребительного и сесть там.

Пожав всем руки, я подарил свой термос Демину. После чего с трудом втиснувшись в кабину, и завел электропуском двигатель. Взревев на высоких оборотах, «ишачок» с трудом тронулся с места и слегка переваливаясь, выкатился на открытое место.

Убедившись, что бойцы меня держат, я застопорил тормоза и стал поднимать обороты. Вот корпус задрожал и стал заметно подпрыгивать. Убедившись, что обороты поднялись до нужного мне уровня, я махнул рукой бойцам, одновременно отпуская тормоза.

«Ишачок», как будто получив пинка, стал резко разгоняться. Пробежавшись метров двести, он оторвался от земли, и под мой ликующий вопль «я лечу», стал подниматься ввысь. Убрав шасси, я осмотрелся, и убавив обороты мотора, экономя горючее, стал слегка наращивая скорость подниматься до километровой высоты.

Летел я ни много ни мало, а в сам Минск. Именно где‑то там находился штаб округа, и чем быстрее я доставлю портфель, тем лучше.

Что ни говори, а очки были классные, я мог даже смотреть на солнце, проверяясь не атакуют ли там меня. Крутить головой приходилось постоянно. Вдали были видны чьи‑то самолеты, но чьи они я не знал, так что продолжал править, сверяясь с картой, к столице Белоруссии.

Лететь пришлось почти час, пока я не понял, что серая дымка вдали с дымами пожарищ и есть Минск. В стороне от меня, на расстоянии примерно километра три, подходила к городу очередная девятка лаптежников.

«А что это шанс. Если я сшибу хотя бы пару, да еще на виду у города, то попасть в истребительные войска станет не такой уж и трудной задачей!»

Так накручивая себя и продолжая следить за воздухом, я стал подниматься выше. За время моих маневров, город оказался гораздо ближе, я уже висел на двухкилометровой высоте, наблюдая за бомберами и ожидая момента к атаке. Немцы меня видели, да и трудно было не заметить, небо было чистое, но все равно продолжали готовиться к пикированию, правда собравшись более компактной кучей. Я понимал, что они скорее всего уже вызвали помощь, так что нужно было торопиться.

Как только головной «Юнкерс» клюнул носом, явно готовясь пикировать, резко бросил свой «ишачок» встречно‑боковым курсом. Ветер свистел в пробоину и открытую кабину, но очки помогали просто замечательно.

– Черт, а оружие то я не проверил. Вот что значит не пользоваться им! – простонал я вслух.

«Я даже не знаю, на какой прицел оно установлено. Ну, будем надеяться что на стандарт, сто пятьдесят метров. Вот сейчас и проверим!» – уже мысленно подумал я.

Короткой очередью протрещали пулеметы и пушки. От не отвернувшего «лаптежника» отлетели какие‑то куски фюзеляжа и он, выбросив густые клубы дыма вращаясь полетел вниз. Резко взяв штурвал на себя, я из глубокого пикирования через левое крыло, развернул «ишачок» и снизу атаковал замыкающего «лаптежника». Среди летчиков‑истребителей сорок четвертого года этот примем назывался «ухват». Сработал он и здесь.

После моей очереди в его желтое брюхо, самолет взорвался в воздухе и большой огненной каплей, в мелких обломках полетел вниз, на окраины города. Чудом увернувшись от обломков, я увел «ишачок» в сторону.

Дальше атаковать было бессмысленно, стрелки собьют. Скорость я фактически потерял. Поэтому отлетел от строя «лаптежников», выстроившихся в оборонительный круг и удалявшихся от меня. Тоже кругооборотом стал наращивать скорость и набирать высоту. Без господствующей высоты бить их было проблематично, тем более на «ишачке». Подловят!

Набрав высоту, я стал подходить к строю ближе. Заметив, что они еще больше сплотились, приготовился к атаке.

Вот что было странно, немцы опасались меня, это было видно, но сбрасывать бомбы не спешили, было видно что они еще не теряли надежды разбомбить свою цель, от которой я их отогнал километра на полтора. Ее кстати я видел, это была вся затянутая дымом железнодорожная станция.

Несмотря на то, что я был в первом бою, за обстановкой в воздухе следил и четверку приближавшихся мессеров заметил. Понимая, что больше шансов не будет. Я стал пикировать на ощетинившийся пулеметными стволами строй бомбардировщиков. Увернувшись он огненной струи ответного огня, с трехсот метров дал очередь по кабине третьего «лаптежника», он был самым удобным для атаки.

Самолет почти сразу вывалился из строя и кувыркаясь понесся вниз. Вот от него отделилась фигурка и полетела рядом, через некоторое время открылся парашют.

Как ни был я занят атакой, но о «худых» помнил, поэтому на выходе из атаки резко дернул «ишачок» в сторону, уходя от пушечных очередей, и почти мгновенно вернул обратно, успев вдарить по гашеткам, когда мимо пронеслись две стремительные худые тени.

«Повезло? Нет? Да или нет?» – думал я делая мертвою петлю, уходя от второй пары.

«А‑а‑а‑а, горит сука!!!»

И действительно, оставляя дымный след, ведущий пары не выходя из глубокого пикирования, воткнулся в землю. Я хорошо разглядел вспышку, на месте падения, в километре от станции. Тут почти сразу стали разрываться бомбы. «Лаптежники» не долетая до цели, стали избавляться от своего груза. Я все‑таки заставил их отказаться от налета.

В глазах потемнело от перегрузки, когда я выходил из очередного пике, пытаясь поймать одинокий мессер, но тот, предупрежденный товарищами, успел уйти из‑под атаки.

«Почему они сбросили? А‑а‑а, наши!» – понял я, заметив пять приближавшихся точек. Понять, что это наши истребители было нетрудно. Однако оставшаяся тройка мессеров просто так отпускать меня не собиралась, поэтому мне приходилось прилагать все свои летные умения, помноженные на опыт летчиков прошедших войну, чтобы не только уходить из‑под атак, но и самому стрелять, причем прицельно.

«Правильно летчики называли «ишачки» «ежиками»!» – подумал я в очередной раз встречая в лоб атаку «худого». Но на этот раз он не успел увернуться от очереди, и пушечные снаряды вспороли его от носа до хвоста.

Это было последнее, что я мог сделать, патронов больше не было, выпустил последний боезапас, поэтому мне пришлось просто молча крутиться, уходя из‑под огня. Я уже получил несколько попаданий, да и бак был практически пуст, так что долго крутиться я не смогу. Собьют, ироды.

Уворачиваясь от очередной атаки, я посмотрел где помощь. Три истребителя атаковали бомберов, а вот двое были уже близко. Это подстегнуло немцев, и они, поняв что я пустой, бросились в двойную атаку. Я знал, как от нее уйти, но тут мотор зачихал.

«Б…я, бензин!!!» – только и успел я дернуть штурвал в сторону, как по мотору и правому крылу забарабанили снаряды.

Выбросив клубы дыма, видимо попали зажигательными, «ишачок» понесся вниз, и как раз в это время помощь на МИГах сцепилась с немцами. Откинув борт, я чуть довернул штурвал и с трудом выбросил внезапно уставшее тело наружу.

«Сбили, все‑таки сволочи!» – изумленно подумал я, падая на город, меня поразила техника пилотирования немцев – я их делал как щенков. Или мне попались молодые пилоты или я недооценил свой потенциал.

В это время мы фактически крутились над Минском. «Ишачок» густо дымя, падал куда‑то в район парка. Вот на моторе возникло пламя, и ястребок огненным шаром врезался в землю, повалив несколько деревьев. Понимая что тянуть не стоит, немцы все равно дерутся с нашими, я дернул за кольцо на бедре.

Дальше произошло страшное. Маленький парашют вышел, но выдернуть основной не смог, то ли его склеила кровь, то ли неправильно уложили, и я с диким воплем с километровой высоты, стал падать на город, пытаясь затормозить руками.

Вы знаете, что такое ужас? Да, тот самый, от которого впадаешь ступор. Так вот я теперь знаю.

Не переставая орать, я падал на город, какой‑то частью мозга, я хладнокровно прикинул.

«Судя по направлению ветра и скорости моего падения место моего приземления будет крыша вооон того дома!»

Однако главное сознание продолжало пребывать в ступоре и орать.

Как ни странно, из этого состояния меня вывел немец из бомбардировщика, который опускался неподалеку. Этот гад, пару раз выстрелил в меня, когда я пролетал мимо него метрах в пятидесяти. Успев обматерить его, я быстро прикинул что можно сделать. Выход только один дотянуться до выпускного парашюта и выдернуть основной, что я и попытался сделать.

Вы когда‑нибудь пробовали выгнуть руки назад и что‑нибудь там сделать? Нет, не получится? Так вот мой вам совет. Прыгните с поврежденным парашютом и у вас все получится, поверьте моему опыту. Изогнувшись, я ухватил за парашют и стал его дергать. Резко дергать. С треском парашют полностью раскрылся на высоте примерно метров сто от земли.

Сапог с и так поврежденным в кустах голенищем, от рывка практически слетел с моей ноги, но я успел растопырить пальцы, из‑за чего он повис бултыхаясь, готовый вот‑вот слететь.

«Не удержу!» – понял я чувствуя как слабеют пальцы, и начинает сводить ногу от напряжения. Тут поток воздуха от земли немного приподнял меня и тряхнул, от чего сапог слетел и под мой возмущенный крик, с пятидесяти метров полетел вниз.

– Твою мать, Гаврюшов, это шо такое я вам ешо сказал? Шоб вы эту хрень перенесли туда, а не сюда. А вы шо сделали? – дыша перегаром орал старшина.

Старшину Данилюка в госпитале не любили, более мелочного куркуля встретить было просто невозможно. Как он попал на должность завхоза, тайна за семью печатями, но даже главврачу что либо получить от него, доставало немало проблем.

– На меня смотреть!! – опять заорал он, когда один из бойцов хотел посмотреть на воздушный бой что шел над городом.

Пять бойцов угрюмо насупились, старшину тихо ненавидели все бойцы охранного взвода, и то что они попали под его командование на время разгрузки привезенного материала, не доставляло им удовольствия.

В дворике госпиталя, где у склада с открытым бортом стояла полуторка, из которой почти все выгрузили, бойцы слушали разглагольствования старшины, как внезапно услышали близкий возмущенный вопль:

– Сапо‑ог! Сапо‑о‑о‑ог!!!

Бойцы в недоумении закрутили головами, как послышался звук удара и последующего за ним падения. Повернувшись к старшине, они увидели занимательную картину. На утрамбованной земле, лежал, раскинув руки и ноги старшина, а рядом с ним командирский сапог.

– Твою ж мать, – снова послышалось где‑то рядом. Один из бойцов поднял голову и увидел парашютиста спускающегося на них. В нем привлекало то, что к ноге был привязан большой желтый портфель, развивающаяся портянка, и пятнисто‑красный парашют.

– Мне пожалуйста сто грамм водочки и огурчик, и усе… – послышалось от старшины, после чего последовал громкий храп.

– Живой, гад, – сплюнул один из бойцов, конопатый красноармеец Федюнин.

Меня приподняло над большим трехэтажным зданием, в котором я без труда узнал госпиталь, и опустило на пристройку, крытую железом. Железо гулко встретило мое приземление, не успел я облегченно выругаться, как опустившийся было парашют, внезапно наполнился воздухом, и резкий порыв ветра потащил меня по пристройке.

Боец‑зенитчик, что лежал сейчас на операционном столе, имел тяжелую осколочную рану в ногу, и трое врачей с операционной сестрой боролись за его ногу. То и дело слышалось:

– Зажим!.. Убрать кровь!.. Есть один осколок! Тампон!

В открытое, несмотря на инструкцию окно, было слышно звуки прифронтового города. Стрельба зениток, привычный мат завсклада, чьи‑то возмущенные крики, рев авиационных моторов.

За окном операционной была крыша пристройки, и в последние дни частенько один из врачей вылезал на нее покурить и прогуляться. Поэтому громкий бум на пристройке они услышали довольно четко.

– Да куда еще!!! – послышалось почти сразу, и последующие за ними звуки, заставили одного из врачей оторваться от раненого и с недоумением посмотреть на окно, где были слышны странные быстрые звуки. Бум‑шлеп, бум‑шлеп, бум‑шлеп. Мимо окна привлекая внимание желтым портфелем и полуразмотанной портянкой пробежал кто‑то непонятный. Почти сразу послышались звук ломающихся веток, и радостные крики, перемешанные с болезненными ойканьями:

– Жив! Цел! Ой… Б.я. Жив. Уй! Ха‑ха. Цел!

Мимо окна, мелькнув красно‑белым, опускался парашют.

– Нужно будет узнать что это было, – сказал врач, вернувшись к раненому, которому уже зашивали рану.

Гадский ветер потащил меня по крыше. Попытка затормозить ни к чему не привела, меня потащило дальше, из‑за чего пришлось быстро перебирать ногами. Ремень, которым был привязан портфель, больно врезался в ногу, из‑за чего я постоянно морщился.

Тут пристройка кончилась, и я полетел на растущее рядом дерево. С хрустом веток я повис на стропах в полуметре от земли.

Облегченно вздохнув, я быстро осмотрелся. Ко мне уже бежали люди, причем преимущественно в военной форме. Первым добежал боец с винтовкой. Опасаясь, что мне могут принять за немца, я быстро заорал:

– Свои, б.я!!

– А то я не понял, что так материться только наши могут, – ответил запыхавшийся боец, и прислонив винтовку к стволу дерева стал помогать мне спуститься.

Тут налетели остальные, и меня мгновенно освободив из строп, и ремней парашюта стали кидать в воздух, дружно скандируя и крича не впопад.

– Ай маладец, пятерых сбил… – радостно кричал лейтенант‑грузин, командуя бойцами что меня качали. Спину начало стрелять болью.

– Молодец, ай да летчик… Вот, настоящий сокол.

Перед лицом мелькали разные лица, и руки.

– Да поставьте меня на землю, мне к командованию надо у меня важные разведданные!

– Смирно! – рявкнул кто‑то рядом.

Бойцы ловко поймали меня и поставили на землю, после чего быстро выпрямились и замерли.

Я тоже встал по стойке "смирно", стараясь незаметно проверить сухие ли штаны, а то до этого было как‑то не до того.

«Уф, сухие, что странно!»

Командир, что скомандовал, стоял неподалеку и чуть насмешливо наблюдал за моими манипуляциями, явно поняв что я делаю. А вот меня он сразу напряг. В двух метрах от меня стояли два командира, один политрук с синими петлицами и с глазами особиста, другой майор авиации. Именно политрук и командовал.

– Представьтесь! – снова скомандовал он. Майор же молчал. Позади них, метрах в пятидесяти, стояла черная «эмка», из которой выглядывал боец в пилотке и с синими петлицами.

«Явно ихняя машина!» – понял я и смущенно ответил.

– Всеволод Суворов… – и замолк, сказать мне больше было нечего. Это не в окружении, где нет возможности проверить мои слова, тут проверить могут.

– Какой полк? – нахмурившись спросил политрук.

– Никакой, мне семнадцать, я собираюсь поступить в летную школу, – хмуро ответил я.

Меня удивила странная реакция майора, он резко встрепенулся и с интересом посмотрел на меня, что‑то прикидывая в уме. После чего они с особистом быстро переглянулись. А то что он особист, я был уверен на все сто, не раз имел с ними дело, друзей у отца много.

– Бойцы свободны, – скомандовал политрук, и повернувшись ко мне сказал:

– Нужно поговорить.

В это время у «эмки» остановилась полуторка, из которой с грохотом посыпались бойцы, у командира вылезшего из кабины, была красная повязка комендатуры на рукаве.

– Я их задержу, – быстро сказал он и направился к комендачам.

– Так, у нас мало времени. Хочешь стать летчиком‑истребителем? – быстро спросил майор.

Что‑что, а для меня это был сюрприз, и сюрприз немалый.

– Конечно хочу, – возмутился я.

– ЛаГГ знаешь?

– Немного знаю, управлять умею, – ответил я осторожно.

– Кто ты и откуда, мы узнаем позже, а дело тут такое…

…при эвакуации подбитой машины, его механики притащили севший на вынужденную истребитель. Майор сразу прикинул, что это шанс, потери от немецких истребителей действительно были большие, вот он и пошел на небольшое должностное преступление оставив и отремонтировав самолет.

– …никто не может с ним справиться. Наш самый опытный пилот поднялся, сразу сел, и сказал что им управлять невозможно. Истребитель есть, а посадить в него некого. Даже соседи от него отказываются.

– Ну это понятно, мне он тоже не сразу дался, – кивнул я, недоумевая, я то зачем в бомбардировочном полку, а майор был именно оттуда.

– Но дался?

– Да!

– Хорошо, я понимаю что надолго ты у меня не задержишься, но хотя бы неделю с прикрытием, все легче. Так слушай меня. Ты сержант Суворов, пилот связного самолета семнадцатого бомбардировочного полка. Утром двадцать второго вылетел на поиски севшего на вынужденную машины капитана Ильина, но был подбит истребителями и сел на вынужденную, дальше сам сообразишь.

– А сколько я в полку?

– Пусть будет две недели. С одиннадцатого.

– А документы, – быстро спросил я, заметив, что комендачи идут к нам.

– В штабе, сдал на замену, – успел сказать майор.

– Товарищ майор, капитан Воронов, дежурный наряд комендатуры. Разрешите обратиться к летчику?

– Обращайтесь, – кивнул он.

– Ваши документы, – это уже мне.

– У меня их нет… – начал я говорить. Майор и политрук, который действительно как я и предполагал оказался особистом данного полка, подтвердили, что по счастливой случайности они оказались моими командирами, и что я сдал по приказу начштаба полка документы на замену. Капитан записал мои данные и пожав руку, поблагодарил за сбитые. И когда мы подходили к машине к нам подбежал конопатый боец с моим сапогом в руке, и спросив разрешения у майора обратиться к летчику, отдал мне сапог, сказав:

– Большое вам человеческое спасибо товарищ летчик, – с чувством сказал боец.

– Да ладно, еще собью, – засмущался я, и по команде майора сел на заднее сиденье машины.

Положив портфель на сиденье между собой и политруком, я вытащил из кармана комок портянки и намотав ее на ногу, одел сапог. В машине это было неудобно, но я справился.

– Теперь давай послушаем, кто ты и откуда, – как я и опасался начал задавать вопросы особист.

– Всеволод Суворов. Семнадцать лет. Сирота. Умм, сын полка. Генерал Рычагов друг моего отца помог с учебой, дал приказ командиру полка, вот я и научился немного летать…

– Ха, немного. Это единственный случай, чтобы один летчик, за ОДИН бой, сбил ПЯТЬ самолетов противника. Да еще и на И‑16. Да еще и мальчишка который еще не состоит на службе! – покачал головой впереди сидящий Некрасов.

– Ну ладно, как научился летать немного понятно, но вот о генерале лучше молчи. Его сняли с постов, как недисциплинированного и не справившегося с обязанностью руководителя, – спокойно сказал особист, дождавшись, когда майор замолчит.

– Ясно.

– Теперь давай рассказывай откуда у тебя этот портфель.

Майор Никитин и старший лейтенант госбезопасности Никифоров, ехали в штаб в ВВС фронта, где собирались просить летчика на ЛаГГ. Были у них там знакомые, но тут им попался я. В соседних истребительных полках, никто на ЛаГГах летать не умел, а тот летчик который на нем прилетел в штаб фронта с приказами, был сбит и сейчас в госпитале. Я даже не знаю фарт это, или просто удача так попасть, но как бы то ни было, мы уже подъезжали к зданию которое занимал штаб ВВС.

– …и тут у меня боезапас кончился, ну я и стал крутиться, пока они меня в «ножницы» не взяли.

– Какие «ножницы»? – сразу же ухватился Никифоров. К штабу мы подъехали минут десять назад, и сейчас стояли около ряда таких же машин и вели разговор. Они узнавали меня, а я их.

– Ну это когда два истребителя одновременно атакуют по боковым векторам. Вот я и назвал их «ножницы», – выкрутился я.

– Понятно. Ладно, идите разведотдел, там все сдашь, и доложишься, а мы пока твоей легендой займемся, – сказал лейтенант.

Маузер я оставил в машине по совету майора, слишком ценная вещь для простого сержанта, так что любой командир мог меня обидеть отобрав, мол у меня и так есть ТТ. Очки тоже оставил, на всякий случай.

«Политрук» уже скрылся в дверях, как к ним подошли мы с майором.

Не успели мы войти в фойе, как какой‑то командир заорал на меня.

– Кто такой, почему в таком виде?

Повернувшись, я увидел подполковника, который привлекая к себе внимание блеском сапог, выпучив глаза возмущенно смотрел на меня. Вид я имел действительно непрезентабельный, а что вы хотите, поползай по немецким тылам, сам похожим станешь. Мне ничего не оставалось, как только вытянуться по стойке "смирно". Никитин открыл было рот, но тут меня спасли, и кто? Сам Павлов.

– Где этот герой, что пятерых сбил? – услышал я гулкий голос за спиной, от входной двери.

Обернувшись, я увидел генерала армии, который с интересом смотрел на нас. Позади него толпилась его свита из семи человек.

– Сержант Суворов, – представился я. Вряд ли он ждал ответа лично от меня. Вопрос он задал всем, но ответил я.

– Так это твоя работа? – он сделал неопределенный жест вверх рукой.

– Да, товарищ генерал. Я летел с особо важными разведданными, но повстречался с немцами, пришлось принять бой.

– Пришлось принять бой? – с недоумением спросил Павлов. После чего усмехнувшись, сказал:

– Все бы летчики так воевали. Молодец, будешь представлен к награде и повышению в звании. Миронов проследи, – обернувшись сказал он стоящему за ним полковнику, тот кивнул и что‑то записал.

– Служу трудовому народу, – выкрутился я, заметив движение брови майора.

– Что за разведданные, – сразу приняв деловой вид спросил он. Я отдал портфель и быстро рассказал как они попали мне в руки, не упустив ничего, добавив в конце:

– За них сотня наших бойцов и командиров голову сложила. Там план наступления немцев, документы убитого немецкого генерала и рапорт капитана Климова, и товарищ генерал…

– Да говорите.

– Двадцать пятого июня, бойцами сержанта Слуцкого, был обнаружен тяжелораненый красноармеец. Прежде чем он скончался, успел рассказать кто он и откуда. Боец был из Брестской крепости, они еще держатся. Из восьми тысячи бойцов в живых осталось около семисот, не хватает воды, их отрезали от реки, им приходиться пить мочу. Нет медикаментов, и практически закончились боеприпасы, но они держатся и ждут. Помощи ждут. Бойца отправил майор Гаврилов. Это все что я знаю.

Выслушав меня с каменным лицом, Павлов со своей свитой и местным начальством скрылись в одном из кабинетов, а ко мне подошел неприметный батальонный комиссар, с такими же повадками как и у Никифорова, и приказал следовать за собой.

– Савельич, это мой пилот, – как к старому знакомому обратился Никитин.

Чуть усмехнувшись, комиссар, поздоровался с Никитиным, попросил пройти к нему в кабинет чтобы снять показания о пребывании в тылу немцев.

Заметив, как я поморщился, когда садился на стул, хозяин кабинета спросил:

– Что ранен?

Я кивнув, ответил:

– Вчера еще, осколком гранаты спину посекло.

Сняв трубку телефона, майор сказал:

– Спелов у себя? Давай его ко мне в кабинет.

Положив трубку, он спросил у Никитина, который присел на свободный стул.

– Значит твой пилот? Связной? Угу! И пять немцев свалил. Угу. Ты кому лапшу на уши вешаешь? Так, сержант, ну‑ка выйди.

О чем они разговаривали я не слышал, но когда подошел военврач с медицинской сумкой и постучал, они уже мирно пили чай.

– Проходите. Вот Игорь, у парня осколочные ранения посмотри что там.

Медик долго ковырялся и рассматривал мою «ссадину», но после того как смазал чем‑то и заново перебинтовал, сказал:

– Его нужно на пару дней под наблюдение врача, как бы заражения не было, – после чего собравшись вышел.

– Ничего наша Мариночка хороший врач, опытный, вылечит, – сказал Никитин.

– А теперь, хм, сержант, давай излагай свою эпопею, – приказал бригадный комиссар Трусаков.

Поймав разрешающий взгляд майора я стал излагать. Как вылетел на поиски сбитого самолета и как я сам оказался сбит.

– Какой говоришь «ишачок»? Восьмой? Серебристый? Так‑так‑так, – зарылся он в бумаги.

– Вот. Нашел. Двадцать третьего числа. И‑16 командира полка подполковника Жерина, который семнадцатого июня сломал ногу и сейчас находится на излечении, вылетел на прикрытие наших войск, в тринадцать часов сорок семь минут дня. Истребитель пилотировал временно закрепленный за ним, сержант Пермин. В результате первых минут боя летчик был ранен и сел на вынужденную, где и скончался от потери крови. Прибывшая на место посадки группа механиков вывезла тело, сообщив что самолет исправен, требуется летчик. Рапорт техник‑лейтенанта Смакова. М‑да. Вечером была послана машина с летчиком… Никого значит там не было? – спросил он у меня.

– Нет. Только боец охраняющий его.

– Как его фамилия?

– Не знаю. Вроде Федей его сержант называл.

– Действительно, судя по рапорту Смакова, оставлен Федор Мальцев.

Я пожал плечами, кто и что там оставил, я не в курсе.

– Ладно, давай теперь о том, где ты ТАК научился летать!

А вот тут я завис. Пришлось сказать о генерале Рычагове, добавив, что если есть какие вопросы, то пусть задают ему. Насчет полетов отделался общими фразами, что научили с разрешения генерала.

Чем поставил комиссара в тупик. Судя по его виду, информацию он добудет по любому.

– Ну, в принципе неплохо, есть конечно шероховатости в рассказе, но пойдет, потом отшлифуете, – изучая документы которые я доставал из планшета и, по мере рассказа клал перед ним, сказал комиссар.

– Распишись вот тут. И помни что майор Никитин за тебя поручился.

Внимательно посмотрев на своего будущего командира, я кивнул.

Расписавшись, где он мне показал, сперва прочитав написанное, что вызвало одобрительный смешок у Никитина, вышел в коридор, ожидая своего командира. Понимание того, что теперь я постоянно буду под наблюдением, не давало мне возможности расслабиться.

– Что, уже все? – спросил у меня подходящий Никифоров. Вид он имел слегка бледноватый, но довольный.

– Да, велели ждать, – кивнул я.

Когда мы выходили из здания, нам пришлось посторониться, пропуская генерала Павлова. Вид у него был – мертвому не позавидуешь. Настолько бледным он был.

– В штаб фронта, немедленно!

Что было примечательно, так это то, что тот самый полковник Миронов нес привезенный мной портфель.

– Ну все хватит, пора в полк, – сказал майор, провожая их взглядом.

Мы сели в машину и поехали к выезду из города.

В полку мне не понравилось. Где капониры, где зенитки? Где маскировка. Нет, маскировка конечно была, но какая? Самолеты стоят фактически открыто, разве что под деревьями, да некоторые под масксетями. Насчет зенитных средств. Один счетверенный "максим", и снятый со сбитого лаптежника крупняк – это не зенитки, а так – для самоуспокоения.

Я внимательно осматривался, когда мы ехали по полю к палаткам, где был штаб.

«М‑да, навоюем мы тут» – подумал я, отлипнув от окна. Проехав очередного часового и группу механиков что‑то тащивших к полуразобранному СБ, который стоял совершенно открыто, без всякой маскировки.

– Давай сперва санчасть, а потом уж и ко мне, – сказал Никитин, и велел выглянувшему на шум подъехавшей машины дежурному показать где санчасть.

– М‑да, видок у тебя, – внимательно осмотрев меня, сказал он.

– Вы товарищ лейтенант, три дня по немецким тылам поползайте и у вас такой же будет.

На мою отповедь, лейтенант только беззлобно рассмеялся.

– Лейтенант Буров. Виталий. Вечный дежурный можно сказать, – сказал он протягивая руку.

– Сержант Вячеслав Суворов. Летчик‑истребитель, прибыл к вам для дальнейшего прохождения службы.

– О, так это ты на новом истребителе будешь летать?

– Я.

– Тяжело тебе будет. Непростой аппарат.

– Почему. Мне нравится. Для сопровождения, бомбовозов самое то. Движок конечно слабоват, но вооруженность о‑го‑го.

– Ты что, летал на них? – искренне удивился Виталий.

– Летал. Честно скажу, тяжело было, пока не дался он мне. А потом я на нем такое вытворял, что у‑у‑у‑у, – закончил я, чтобы не завраться.

– Вот медсанчасть. Там военврач Лютикова заведует. Марина. Ух, строгая, – кивнув на землянку, сказал он.

– Разберемся.

– Марина Васильевна, я к вам нового пациента привел. Никитин приказал осмотреть и доложить результат ему лично, – сказал он высокой миловидной женщине лет двадцати восьми, которая что‑то писала за столом.

– Проходите, – показала она мне на кушетку у окна под потолком.

– Ну давай. Я в штаб, а то там Синяков за меня остался, а он еще то, недоразумение. Еще натворит что‑нибудь, – сказал лейтенант и быстро скрылся.

Врач мне понравилась, в моем вкусе. Тем более белая шапочка и халатик, очень красили ее.

– Что у вас? – спросила она, отрываясь от записей.

– Как воспитанный человек, я сперва представлюсь. Вячеслав Суворов, летчик‑истребитель. Очень, рад с вами познакомиться.

– Ну что ж очень приятно. Так что у вас за ранение?

– Осколочное в спину.

– Раздевайтесь и ложитесь на кушетку.

Пока она доставала из шкафчика инструменты я быстро разделся, но лечь не успел.

Обернувшись, Марина Васильевна, густо покраснела и сказала:

– До пояса. Я имела ввиду до пояса.

– Оденься‑разденься, – бурчал я натягивая комбинезон до пояса. Да, духан если честно шел от меня еще тот. Да и где мне мыться, время было?

Марина Васильевна быстро освободила меня от повязки и стала внимательно осматривать спину, после чего взяла со стола какой‑то большой предмет и стала водить над спиной, изредка касаясь спины. В одном месте мне кольнуло. Заметив, что я дернулся, она спросила.

– Что‑то есть?

– Да, колет.

– Здесь? – спросила она убрав предмет, в котором я узнал магнит обратно на стол.

Путем ощупывания, вроде игры «холодно‑горячо» она нашла и извлекла осколок, после чего стала чистить рану, и промывать ее. После перевязки и уколов от столбняка, она сняла халат и надев фуражку подхватила несколько листков, вышла, сказав мне перед этим:

– Лежите тут. Я через полчаса вернусь, и устрою вас в стационаре, нужно полное обследование, – после чего выпорхнула наружу.

Лежать мне быстро надоело, выглянув и убедившись что рядом никого нет, я хотел было выбраться наружу и сходить к стоянке самолетов посмотреть на свой, и пообщаться с механиком, как кто‑то заслонил собой дверной проем.

В дверях стоял невысокий крепыш, в звании капитана, и с интересом смотрел на меня.

– Так это ты наш новый летчик?

– Я… наверное.

– Капитан Борюсик. Командир БАО. Ну давай на довольствие вставать будем. Документы твои у особиста, если что.

Положив на стол несколько бланков, и с удобством устроившись за столом, капитан достал из кармана карандаш, и вопросительно посмотрел на меня.

Вздохнув, я ответил таким же взглядом. Хрена я что понимаю в этих бумажках, пусть спрашивает.

– Так, размер обуви? – начал он спрашивать, и заметив, что я себя обнюхиваю, добавил:

– Банька, вечером будет.

– Сорок второй, – ответил я.

Я быстро выкладывал в ответ на вопросы капитана свои данные, а сам изучающе разглядывал его. Сомнений не было – я его знал.

В параллельном классе учился Лешка Борюсик. Мы скорешились с ним на летной теме. И если я был знаменитой фигурой у нас в школе, все‑таки летчик, да и фильмах снимался, то Леха пользовался другой славой. Он был перворазрядником по боксу, в основном из‑за фамилии, чтобы не смеялись. Так вот прадед у Лехи пропал без вести в первые дни войны, будучи командиром БАО в одном из бомбардировочных полков в районе в Старого Быхова, и такое совпадение мне казалось странным.

Леха перенял эстафету от отца, который тоже искал деда, так что мы пересеклись с ним в одном из архивов, я искал сведенья об заинтересовавших меня летчиков, а он прадеда. И я ему помогал тогда, никаких сведений мы не нашли, но о прадеде я теперь знал многое.

– Извините, а вас не Кириллом Васильевичем зовут? – спросил я у заполнявшего бланки капитана. Вопрос можно было и не задавать, он был копия с выцветшей фотографии, что я видел у Лехи дома.

Оторвавшись от явно нелюбимой для него писанины, он удивленно посмотрел на меня.

– Все правильно, это я и есть, – ответил прадед Лехи.

А вот мне было не так весело от узнавания, потому как я точно знал, что капитан Борюсик служил в совершенно другом полку.

– Ты что, меня знаешь? – спросил меня капитан, заметив, что я задумался.

– А? Что? А да… Нет, не знаю просто фотографию видел. Вы там стоите с женой, родителями, и двумя летчиками. Капитаном и лейтенантом.

– Точно это нас в Москве сняли, в тридцать девятом году, – обрадовался капитан.

– Да, ваша жена еще младенца держала, – припомнил я.

«Прадед Лехи!» – подумал я.

– Точно у меня же Костик в Москве родился, когда у моих родителей гостила, едва в роддом увезти успели.

– Это да. Но мне сказали, что вы в другом месте служите в Старом Быхове?

– А, это я в другом полку служил. Наш семнадцатый, всего месяц как сформирован, вот и понадергали народу с разных частей. Самолетов дали, и служим, – пояснил капитан.

Вот это новость. Нет, я конечно номера действующих бомбардировочных полков не знаю, но то что перед самой войной было сформировано несколько, был в курсе. И то, что капитана Борюсика перевели в один из них, ни в каких документах не значилось. Да и про семнадцатый полк я не помнил, скорее всего сгорел в первые дни войны, а формировать новый не стали, и такое бывало.

– А откуда ты про меня знаешь?

– Летчик один семьей хвастался, вот в фотоальбоме я вашу фотографию и увидел, он рассказывал про вас, мельком, но я запомнил, память хорошая. Хотя честно говоря вспомнил я вас не сразу.

– Это наверное Львов, или лейтенант Камов.

Я пожал плечами, сказав, что с летчиком знаком лишь мельком, просто поболтали и разбежались.

– А как он выглядел?

Припомнив, как выглядел капитан Львов, погибший двадцать третьего июня во время бомбардировки аэродрома, я достаточно точно описал его.

– Ну точно, Сашка Львов, вы когда виделись‑то?

– Да в сороковом и виделись, он кстати хороший специалист по технике пилотирования.

– Это точно, он на своем «ястребке» в небе Испании шестерых свалил.

– Вот и я о том же.

Поболтав о том о сем, капитан пообещал все сделать быстро и вышел, оставив меня в тяжелых раздумьях.

«Параллельный? Да нет, не может быть. Тут все как у нас, никакой разницы нет! Или все‑таки?»

Вот за такими мыслями и застала меня военврач Лютикова.

– Больной я же не велела вам двигаться.

– Устал лежать, – ответил я уклончиво, и сел на скамейку.

– Через час будет баня, после вы получите свежее белье, а сейчас я вам покажу вашу кровать в стационаре. До конца лечения вы будете находиться там.

– Хорошо.

Меня без всяких проволочек устроили на койке в соседнем помещении, гордо называемом «стационаре», где было всего четыре койки, и велели ждать бани, за мной пришлют вестового.

После баньки, сделанной бойцами БАО из старой палатки, и печурки, я одел свежее белье, и накинув больничный халат направился обратно в санчасть, как мое внимание привлекла красная ракета, и звуки запускаемых авиационных моторов. Мимо пробегали летчики и члены экипажей, устремляясь к самолетам, некоторые на бегу бросали на меня заинтересованные взгляды.

– Вить, что случилось? – поймал я за рукав «вечного дежурного».

– Срочный вылет. Немцы почти у города, нужно разбомбить переправу, – успел ответить он и побежал куда‑то в сторону нескольких спецмашин, стоящих группой под масксетью.

– А я как же? А меня?

Развернувшись и придерживая полы халата, я побежал в штаб.

– Товарищ майор! Почему без меня? – сразу же спросил я.

– Так, боец. Как нужно обращаться к старшему по званию, – нахмурив брови рявкнул седовласый капитан, который склонился над картой.

– Извините. Товарищ майор, разрешите обратиться? – спросил я у Никитина

– Обращайтесь, – хмуро ответил он.

– Почему бомбардировщики вылетают без прикрытия? Я готов к вылету!

– Готов? А вот Лютикова сообщила что ты еще неделю не сможешь летать, раны будут беспокоить.

– Пятерых сбил, не беспокоили, а тут будут, да?

– Ты самолет осмотрел? Пробный вылет для ознакомления сделал? Карты местности изучил? Я тоже понимаю, что могут не все вернуться, но ты пойми. Просто так я тебя выпустить не могу. Вот изучи пока карты нашей зоны ответственности, – всучил мне карты майор и выпроводил из штаба.

Прижав к груди тоненький сложенный лист, я несколько секунд постоял, после чего развернувшись направился к взлетной площадке.

На моих глазах восемь бомбовозов по одному тяжело оторвались от поверхности взлетной полосы, и натужно гудя моторами стали набирать высоту создавая боевой строй.

Проводив их взглядом пока они не скрылись с глаз, я прошел мимо часового и направился к стоянке самолетов, именно там по моему мнению должен находиться мой ястребок.

– Стой, кто идет? – отреагировал второй часовой. Что хорошо, так это то, что аэродром хорошо охранялся, видимо что‑то было, раз приняли подобные меры.

– Свои, – отреагировал я.

– Пароль?

«Ого, у них тут еще и пароли есть?»

– Не знаю. Я в санчасти лежу, мне его не говорили.

Из‑за одной из палаток выглянул молодой паренек и с подозрением уставился на меня. У стоянки находилось три палатки, вот их‑то и охранял часовой.

– Товарищ лейтенант, тут какой‑то подозрительный шастает, – обратился он к кому‑то, не спуская с меня взгляд.

Из‑за палатки вышел Виктор, и посмотрев кто тут «шастает», велел часовому пропустить меня.

– Ты чего ходишь? Тут смотри, с охраной у нас строго, стрельнут еще ненароком.

– Да истребитель свой хотел осмотреть, – сознался я, шмыгнув носом.

– А‑а‑а. Ну тогда сейчас Семеныча крикну, он будет твоим механиком.

И действительно, через минуту ко мне подошел сорокалетний старшина, на ходу вытирая измазанные маслом руки масляной тряпкой.

Несколько секунд мы изучали друг друга. Семеныч мне понравился, была в нем какая‑то жилка, надежность. Было видно, что с моим самолетом все будет в порядке. А вот я механику по‑видимому не понравился. Озадаченно оглядев меня, он спросил с сомнением:

– Так это вы будете сержантом Суворовым?

– А что не похож? – спросил я выпятив грудь.

– Не похож. Мал еще.

– Говорят, со временем это проходит, – вздохнул я в ответ, протягивая руку.

– Сержант Суворов. Вячеслав. Можно просто Слава, или Сева, я привык.

– Кхм. Старшина Морозов. Виктор Семенович. Все меня зовут Семенычем, так что и вы можете так же.

– Ну что вы Виктор Семенович, разве так можно? Воспитание, будь он неладно, крепко вбито ремнем отца, так что не обессудьте.

Рукопожатие у старшины было крепким, но и я был не слабак, так что в изучающем меня взоре механика появилось искреннее удивление.

– Ладно. Самолет осмотреть хочешь?

– Ну да, мне же на нем летать.

– Пойдем тогда.

Истребитель находился не на стоянке бомберов как я думал, а отдельно под маскировочной сетью, немного в стороне.

С механиком нужно дружить и я понимал это как никто другой. Поэтому разглядывая устранимые повреждения довольно кивал головой. И не притворялся, работа была сделана мастерски.

– По крылу прошло и кабине?

– Точно, – довольно кивнул Семеныч, сам он смотрел не на самолет, а отслеживал мою реакцию.

– Хорошо сделано, отлично даже. Однако, то что он стоит открыто мне не нравится. Нужно сделать капонир для самолета, и бочек с бензином. Это ведь бензин?

– Да, восемь бочек по двести литров.

– Так вот вырыть капонир, укрытие для горючего, и противовоздушные щели, а то я их видел только у штаба.

– Хорошо, сделаем. Только вот капонир… Не приходилось делать.

Я быстро объяснил, как они делаются и на какую глубину.

– Самолет готов к взлету?

– Да. Баки полные, боезапас тоже. Полное техобслуживание он тоже прошел.

– Понятно. Кстати, а что это там дымится?

– Где? А, это утром «мессершмитты» налетели, вот и подожгли пару машин и поврежденный Пе‑2. Потушить все не могут.

– Вот для этого капониры и нужны, они боятся только прямого попадания.

– Сделаем, – кивнул старшина.

В общем встреча удалась. Он показал что специалист, и я тоже, что не лыком шит и многое знаю, так что мы остались довольными друг другом.

Пока Семеныч, записывал мои требования, я изучал машину. Было жарко, поэтому я скинул халат, повесив его на сучок на одном из деревьев, и сверкая свежей повязкой, продолжил осмотр.

Попросив подержать карту, я залез в кабину, и немного повозившись на жестком без мягкого парашюта сиденье, стал осматривать управление.

«То же самое что и в нашем ЛаГГе. Ну никакой разницы» – понял я, осмотревшись. Рука привычно легла на рукоятку газа.

– Виктор Семенович, я попробую запустить двигатель. Отойдите от винта.

Дождавшись, как только старшина отошел в сторону, я нажал на пуск стартера, и сжатым воздухом запустил мотор. Выдав холодный дымный выхлоп, истребитель заорал на высоких оборотах. Сбавив обороты, я стал понемногу газовать, внимательно слушая мотор. Убедившись, что он прогрелся, убавил обороты до минимума и вылез из кабины. Осторожно спустившись на землю, я под любопытным взглядом старшины подошел к капоту, и прижался к нему плечом, вслушиваясь в работу мотора.

– Ну что? – спросил он, как только я отошел в сторону.

– Норма, – кивнул я и только сейчас заметил Никифорова который прислонившись плечом к стволу березы с интересом наблюдал за нами.

Это напомнило мне, что я под плотным колпаком, не удивлюсь что Никифоров знает наш разговор с Борюсиком до мельчайших интонаций.

«Во вляпался!» – успел подумать я, как в это время над аэродромом пронеслись две стремительные тени, с таким знакомым ревом моторов, который даже заглушил работу моего истребителя, в рев вплеталось странное тарахтение, и только через несколько секунд я сообразил, что это работают пулеметы.

– Мессеры!!! – заорали где‑то рядом.

Стремительно развернувшись, я присел на корточки и пристально посмотрел на двух «худых», которые выходили из атаки.

«Сейчас они сделают круг и снова атакуют!»

– Самолет к бою, – заорал я, и метнулся к кабине.

– Куда? Стоять!!! – услышал я под рев ЛаГГа, но было поздно. Старшина уже убрал колодки, и я стронул истребитель с места.

Мессеры еще не вернулись, и я воспользовался этим для взлета. Мы встретились с ними, когда шасси уже оторвались от земли, на встречных курсах. Приподняв нос, я дал длинную очередь из пулеметов и пушек. Самолет слушался меня как никогда. Кстати «почувствовать» технику у меня получалось почти сразу, что изрядно удивляло отца. Даже на сложном в управлении ЛаГГе, на котором отец крутился дня два, пока его не почувствовал, у меня таких проблем не было, технику я «понимал» сразу.

Один из мессеров наткнулся на мою очередь и огненным комком покатился по взлетной полосе.

«М‑да, на симуляторе было тяжелей!» – успел подумать я, мельком посмотрев на горящие обломки. Нужно набирать себе бонусы, как я только что сделал.

Воспользовавшись тем что второй «худой», ведомый пары, растерянно стал крутиться над аэродромом я ввел истребитель в горизонтальный полет, продолжая наращивать скорость.

Как бы там ни было, но немец решил отомстить, а не спастись бегством, как я думал, он сделает, по общей натуре немецких асов, если они получают по носу. Мы уже удалились от аэродрома километров на десять, как немец атаковал меня со стороны солнца. Но я ждал ее и был готов. Резко ушел в вираж. Он применили стандартную позицию для атаки, сверху со стороны солнца. Без очков и шлемофона было тяжело, но я справлялся. Развернувшись, я продолжая наращивать скорость старательно уходя от немца. Убегал я от него на высоте метров четыреста, как он снова атаковал. Резко бросив самолет в пике, я ушел в сторону и, пропустив немца, пользуясь тем, что он из‑за высокой скорости пронесся мимо, довернул истребитель и, поймав в прицел, нажал на гашетку, однако немец успел уйти из‑под атаки, и пушечные снаряды только подняли фонтанчики земли сбоку от пролетевшего мессера.

Из‑за пике я набрал нужную мне скорость и заняв позицию над «худым», и короткими очередями прижимая его к земле. Но немец оказался удивительно вертким и постоянно уходил из прицела до того как я нажимал на гашетки. Вот мессер пронесся прямо над штабом полка, едва не задев одну из палаток крылом, где стояли люди и махали рукам, я тоже пронесся над ними, стреляя из пулеметов.

«Надеюсь, там ни в кого гильзами не попадет!» – успел подумать я, когда пронесся мимо.

Подшиб немца, я в километрах шести от аэродрома, когда он попытался оторваться от меня на высоте, уйдя на вертикаль. Но я ждал именно этого, и успел поставить огненный заслон, на который он и напоролся. Заметив, что тот задымил и убавив скорость стал планировать на сбоившем моторе, почему‑то не пытаясь выпрыгнуть, хотя высота в двести метров позволяла это сделать. Подлетел сбоку и, уравняв скорости, показал пальцем на него и на свой аэродром.

Немец сделал вид что не понял, поэтому мне пришлось немного отойти от него и дать очередь над фонарем, после которой немец согласился повернуть к аэродрому.

«Блин, на это даже я не рассчитывал!» – весело подумал я, сопровождая немца к аэродрому. Тот выпустил шасси и стал планировать с заглохшим мотором на полосу. Убедившись, что его «приняли», и уже вытащили из кабины, повел истребитель на посадку.

С привычным шиком зайдя на глиссаду посадки, я опустился на все три колеса и без "козла", докатился до места стоянки, где меня уже ждали.

Когда вылезал из кабины, меня ослепила яркая вспышка. Проморгавшись, чуть в стороне, метрах в двадцати, рядом с «вечным дежурным» увидел старшего политрука, довольно что‑то крутившего в фотоаппарате, после чего он снова сделал снимок, когда я вылез на крыло. Потом меня принял «на руки» не очень добрый Никифоров.

– Сев, хлеба дай, – попросил Олег.

Потянувшись, что заставило меня поморщиться, я взял с тумбочки тарелку с разрезанным небольшими кусочками белым хлебом, и поставил на табурет рядом с Олегом.

Наворачивая манную кашу, он с интересом читал газету, вернее очерк обо мне. Утром привезли пачку газет, где была статья о Сталинском соколе, сбившем шесть, и принудившем к посадке седьмой самолет. Что ни говори, а тот старший политрук оказался профи, и статья действительно была написана хорошо. В заглавии была моя фотография, где я стоял на крыле истребителя держась одной рукой за кабину, в больничных штанах и с голой перевязанной грудью, с улыбкой на лице.

В общем‑то я тогда морщился, спина болела, но на фото почему‑то казалась, что это была обаятельная улыбка, ну да ладно.

В заглавии корреспондент написал.

«Даже ранеными наши летчики продолжают сбивать немецко‑фашистские самолеты!!!»

Сама статья брала за живое. С утра ее успели прочитать уже все в полку, так что до нас один из экземпляров дошел сильно замусоленным, однако не потерял своей привлекательности. Я трижды прочитал очерк, расположенный на двух страницах. Оказалось, корреспондент откуда‑то узнал, куда меня увезли, и захотел взять интервью, сейчас на фронте нужно было подобное, яркое. Чтобы показать как мы бьемся.

Вот он и приехал на аэродром, общаясь с майором Никитиным и капитаном Смолиным, оказавшимся начштаба полка. Комиссара не было, он улетел на бомбардировку, я в это время возился с ЛаГГом, как налетели немцы. Так что старший политрук стал свидетелем неравного боя, как было написано в статье. Мало того, он еще и успел сделать несколько снимков, не все они попали в газету, но четыре было. Это на заглавии, где я на крыле. Потом огненный комок сбитого немца, и мой истребитель, набиравший высоту, второй мессер в кадр не попал, успел уйти на вираж. Третий снимок, это когда мы пролетали над штабом. Снимок получился классным. Было видно улепетывающий «худой» и стреляющий по нему ЛаГГ. Ну, а четвертый, это понятное дело немецкий пилот, и на заднем фоне сам Ме‑109, в котором копались пара механиков. В снимок хорошо попали пулевые отметины на крыле и фюзеляже.

– М‑да, за такое ордена дают, – не без зависти сказал Олег, аккуратно сложив газету и вернув ее мне.

– Наверное, – пожал я плечам, что вызвало новую вспышку в ране.

Когда я вылез из кабины, у меня вся спина была в крови. Края раны разошлись во время перегрузок. Да и пару раз хорошенько приложился спиной о бронеспинку, что вызвало сильное кровотечение. Так что меня почти на руках унесли в лазарет, где Марина Викторовна ругаясь, наложила восемь швов. Как только она закончила, я попал в горячие руки корреспондента, после него и командованию полка. Даже секретарь комсомольской организации заглядывал. Правда заметив что я туплю на его вопросы в которых ничего не понимал, как‑то быстро собрался и исчез, а я удостоился от Никифорова, который заглянул позже, изучающего взгляда.

Меня не ругали, даже поблагодарили, теперь они на заметке у начальства, а это не могло не радовать их. Так что мне дали маленький втык, за то что взлетел раненым и велели лечиться. От полетов меня отстранили на время лечения, пока не заживет спина, и вот уже вторые сутки я лежу в стационаре вместе со штурманом одного из бомбардировщиков. С бомбардировки вернулось только шесть машин. Один сбили над переправой, второй сел на вынужденную, не дотянув до аэродрома десяток километров. Вот на нем и летел Олег. При приземлении, в отличие от остальных членов экипажа, он сломал пару ребер и вывихнул плечо, так что сейчас с тугой повязкой на груди он доел принесенный дежурным бойцом обед, и, убрав грязные тарелки на поднос, где уже лежали мои, и тихонько откинувшись на подушку, сказал:

– Скучно.

– Что есть, то есть, – согласился я с ним, доставая карту, и разложив ее на кровати, стал изучать. Иногда мне помогал Олег, подсказывая что и как.

На вешалке висела моя форма с синими петлицами, и треугольниками сержанта ВВС. Честно говоря, мне ее дали «голую», фурнитуру – отдельно. Похоже, так было не принято, потому как Олег удивленно поднял брови, когда начвещсклада принес ее, но промолчал. Зато когда я пришивал всю фурнитуру, ругаясь на мою криволапость, учил как правильно пришивать знаки различия, в которых я ничего не понимал, что кстати вводило Олега в недоумение. По его мнению я должен был это знать как «отче наш». А до этого приходил начстрой, который заполнял на меня анкету, заставив написать автобиографию. Присягу у меня приняли майор Никитин, капитан Смолин, комиссар Тарасов, и политрук Никифоров он же, кстати и летную книжку мне принес, куда внесены были все мои сбитые.

– Эй? Раненые, вы здесь? – послышался голос в окне, и шуршание осыпающейся земли.

– Нет, на Луну улетели, – буркнул я не отрываясь от карты.

– О, Витек. Что случилось? – отреагировал Олег.

«Вечный дежурный» заглянул к нам и сказал:

– Готовьтесь, вечером начальство приедет. Награды вручать будет.

– Может награду? – не понял Олег, удивленно посмотрев на меня.

– Не, за уничтожение переправы и срыв наступления немцев многие представлены к наградам.

– Понятно. Если бы не статья, то никто бы не пошевелился, а тут сразу… Эх, – расстроенно махнул рукой Олег. В сбитом над переправой бомбардировщике погиб его друг, и Олег часто вспоминал его.

– А ты чего в дверь не зашел? – спросил я у Виктора.

– Да ну. Там Марина Викторовна, я лучше так… – то что он опасался врача я уже понял, только вот за что? Нужно будет спросить у Олега.

– Ладно, я побежал. Мне еще комиссара встретить нужно.

– А где он?

– Да к соседям умотал, должен скоро вернуться.

– А, ясно. Давай заходи если что, – сказал я ему и снова лег на живот, продолжив изучение местности.

– Слушай Олег, а я думал что награды через некоторое время вручают. Ну, там проверки, подготовка бумаг? Что‑то быстро, тебе не кажется? – спросил я после некоторого обдумывания.

– Это не относиться к медалям и ордену Красной звезды. Насколько я знаю, они есть в нескольких количествах у командования. То есть могут награждать без согласования. остальные – да, только через штабы, и бюрократию.

– Понятно, – вздохнул я.

– Эх, наши улетели. Как они там сейчас?

– А куда они?

– Немцы рвутся к городу, вот и получили приказ бомбить колонны.

– Да? На СБ? Странно. Слушай, а я ведь видел у вас на свалке разбитых самолетов бипланы И‑153 «Чайка». Так это же отличные штурмовики. Мало того что они могут незаметно подобраться, так ЭРесами так проредить колонны, что ого‑го.

– Да вроде есть. Так это Борюсик весь хлам, что в окрестностях был сюда свез.

– Молодец он, одним словом. Так вот, если привезти в порядок пару штук, то это идеальные машины для штурмовки.

– Их там штук шесть, насколько я помню… А что можно сказать Никитину, пусть подумает. Я сейчас, – с кряхтением встав и держась за бок, Олег с болезненным выражением лица направился к выходу. Ребра его действительно беспокоили.

– Куда? – услышал я вопрос Марины Викторовны.

– Мне срочно в штаб надо.

– Для чего часового у входа поставили? Для того чтобы вы снова не сбежали. Скажите мне, я передам.

– Хм, может пусть лучше он сам придет?

– Схожу, и узнаю. Ждите.

Вернувшийся Олег аккуратно сел на место, и сказал:

– Из‑за этого часового, мы тут как в изоляции.

Я смущенно опустил голову. Часового поставили из‑за меня. Вчера сбежал к своему самолету, узнать как там дела с капониром и маскировкой, но был отловлен и возращен обратно. Вот Никитин и приказал поставить часового, так что выхода нам теперь из стационара не было. Даже в туалет приходилось ходить в ведро, что стояло в углу.

Вместо Никитина пришел капитан Смолин, начштаба, это он тогда отчитал меня за нарушение субординации, когда я возмущался что бомбовозы вылетели без прикрытия.

– Ну что у вас? – спросил он, входя палату.

Идею штурмовиков он уловил на ходу и записав мое мнение по использованию бипланов быстро ушел. Самолетов действительно катастрофически не хватало, и моя идея пришлась к месту. И‑153 это не ЛаГГ, тут с управлением особых проблем нет, так что пилотов на них найдут, в полку немало безлошадных летчиков, несмотря на приказ отправлять свободные экипажи в тыл, в ЗАПы.

– Хоть бы музыку принесли, – сказал я, с надеждой посмотрев на дверь. Мне было просто невыносимо сидеть и ничего не делать, просто лежать и лечиться, активная натура требовала больше движения.

– А ты что умеешь? – с интересом спросил Олег.

– Бренчу помаленьку, – уклончиво ответил я.

– Гитара?

– И гитара, и аккордеон.

– Так это не проблема у Сашки Жука в третьей эскадрильи есть гитара.

Гитару нам принес Виктор, я как раз в это время чистил маузер, так кстати заглянувший на огонек, и остался с нами, так как я почти сразу стал играть.

Через три часа прибежал дежурный из штаба и сказал чтобы ждали, вручать нам награды будут прямо в палате, как раненым.

И действительно, через некоторое время мы услышали на грани слышимости, чей‑то голос, потом троекратное "ура".

– Идут, – тихо сказала Марина Викторовна, заглянув к нам. Через минуту занавеска в палату резко распахнулась, и в палату вошел полковник ВВС, в сопровождении командования полка. Там присутствовал даже комиссар полка, которого я видел второй раз, в первый раз разглядеть не успел, слишком быстро пробежал мимо.

– Ну здравствуйте, герои.

– Здравствуйте.

Я сидел на кровати, лежать на спине как Олегу, мне было запрещено, так что мы оба осторожно встали приветствуя полковника.

– Лежите‑лежите, – махнул он рукой когда мы успели встать.

Я сразу же плюхнулся обратно, с интересом разглядывая полкана и комиссара.

Сам полковник был обычным, я даже кажется видел его в штабе ВВС фронта, и пока полковник хорошо поставленным голосом вещал за что мы награждаемся, я рассматривал комиссара.

Мне он понравился. Было видно что это не штабной политработник, а боевой летчик, о чем свидетельствовал новенький орден Боевого Красного Знамени, рядом с еще двумя орденами.

– …награждается сержант Суворов орденом Красной Звезды с присвоением звания старший сержант, – закончил он, и наклонившись приколол орден к моей пижаме.

– Служу трудовому народу.

Олегу как и мне дали Красную Звезду. Что меня удивило так это количество награжденных, их было вместе со мной всего одиннадцать человек из тридцати участвовавших в вылете. Но потом я припомнил, что в сорок первом очень редко награждали, и понял что награжденных даже много.

Перед самым закатом, когда мы только стали обмывать награды, и я спел на бис, так полюбившихся летчикам «Орлят», пришел приказ на перебазирование полка. Немцы в очередной раз прорвали фронт.

Начались торопливые сборы. Мимо санчасти постоянно проскакивали полуторки и другая техника, гудели моторы самолетов готовящихся к перебазированию на другой аэродром.

Мы тоже собирались. Для санчасти подогнали ЗИС, и три бойца стали грузить вещи, на которые им указывала Лютикова.

– Эй, болезные вы тут? – заглянул к нам «вечный дежурный».

– Не видишь, собираемся, чего тебе? – спросил Олег, завязывая горловину сидора. Он уже был в полной форме, сняв больничную одежду, которую уже загрузили на машину.

– Да я не к тебе. Сев, тебя майор Никитин вызывает, – сказал он мне. Я в это время стоял у окна и оправлял складки за спину. Командирский ремень застегнутый на предпоследнюю дырку, плотно опоясывал талию. Поправив фуражку, я обернулся к Виктору, беря с тумбочки кобуру с мазером.

– Иду.

Мои вещи были уложены в новенький сидор, что мне выдали вместе с формой.

Торопливо шагая за лейтенантом, я спросил у него:

– Самолет дали? Что‑то ты в летном комбинезоне.

– Ага. «Чайку». Из нескольких штук собрали один, вот мне и велели перегнать его.

– Понятно.

Палатки уже свернули. Штаб заканчивал грузиться на машины. У «эмки» стояло несколько командиров, некоторые были, как и Виктор в летных комбинезонах и шлемофонах, среди них я заметил Никитина.

– Товарищ майор, сержант Суворов по вашему приказу явился, – отдание чести получилось каким‑то кособоким, из‑за раны, но комполка ничего не сказал.

– Ты как? – спросил он.

– Норма, товарищ майор.

– Тогда слушай приказ, нужно перегнать ЛаГГ на другой аэродром. Кроме тебя сам понимаешь, никто это сделать не сможет, а перевозить его по земле займет слишком много времени, мы уходим налегке. В общем, старайся идти на бреющем, перегони аккуратно и снова в санчасть. Понял приказ?

– Да.

– Парашют и летный костюм у истребителя. Сейчас у начштаба получи летное предписание, свой позывной и карту с указанием куда перебазироваться.

Убрав карту и предписание, что мне выдали, в планшет, я быстро зашагал к своему ястребку, под рев моторов взлетающих бомбовозов. Когда я уже подходил к капониру, где находилась полуторка, в которую грузли горючее и какие‑то запчасти, начал взлет биплан «чайка».

– А почему все разом не полетели? – спросил я у старшины, своего механика.

– У всех разные скорости, вот чтобы не подстраиваться майор и приказал вылетать в разное время, – пояснил он, и стал помогать мне собираться. Убрав сидор за бронеспинку, я подошел к сложенным на крыле вещам.

Надев комбинезон и шлемофон, поменяв очки на свои, я стал одевать парашют, постоянно морщась от боли. Дождавшись пока старшина застегнет ремни парашюта как положено, с его помощью залез в кабину, и с помощью внешнего компрессора запустил мотор. Пока он прогревался, я пристегнулся, и подключился к радиостанции «Орел», что была в самолете. В первый свой вылет я вылетел мало того что без парашюта, так еще и без шлемофона, то есть без связи с полком.

– «Малой» вызывает «Гнездо». Прием! – застегнув шлемофон под подбородком, сказал я в ларингофон.

– «Гнездо» на связи, «Малой». Прием! – радиостанция шумела ужас как, но разговаривать хоть и с трудом, было вполне возможно.

– «Малой», просит разрешение на взлет. Прием!

– «Малой», можете взлетать, полоса свободна. Прием!

– «Гнездо», вас понял, выхожу на полосу.

Махнув рукой чтобы бойцы, что закончили грузить имущество отошли, захлопнул фонарь и стал выводить «ястребок» из капонира на взлетную полосу.

Почти сразу дав газу, я стал разгоняться. Самолет без проблем оторвался от полосы. Убирая шасси, я обернулся и посмотрел на колонну техники, что уезжала с аэродрома, и догоняющую ее одиночную полуторку с бойцами и моим механиком. В некоторых местах поднимались дымы, там была уничтожена та техника, которую мы не могли забрать. Горел мессер, что я принудил к посадке, горели «пешки" все горело.

Еще раз осмотревшись, нет ли немецких охотников рядом, я с набором высоты направился к новому месту базирования полка.

Наш бывший аэродром находился правее Минска, а теперь мы перебазировались за город, примерно километров на сто двадцать, если судить по карте. Короче минут двадцать полета.

Меня слегка удивило, с какой легкостью меня отпустили. Вряд ли проверка закончилась, да и Никифорова я у штаба не видел, что было странно.

Поднявшись на три тысячи метров, грубо нарушив приказ майора лететь на бреющем, я осматривал окрестности, наблюдая как за воздухом, так и за землей. Крутившуюся вдалеке стайку птиц, я сперва принял за воронов, но потом сообразил, что слишком слаженно они пикируют к земле. Сойдя с курса, я повернул в ту сторону, уже догадываясь что увижу, и я не ошибся. Стая птиц оказались восемнадцатью «штуками», штурмующих наши стрелковые колонны, идущие к городу. К «лаптежникам» я шел с набором высоты, когда до них осталось километра три, был уже на четырех тысячах.

«Ой, чую влетит мне за это!» – но все равно рукой прижав ларингофон по плотнее к горлу, сказал в эфир:

– «Гнездо», я «Малой». Прием! – и только треск помех был мне ответом.

– «Гнездо», я «Малой». Прием! – ответа не было, видимо во время поездки радист отключил радиостанцию.

– «Гнездо», я «Малой». Прием! В квадрате семьдесят шесть–двенадцать обнаружил восемнадцать «юнкерсов» штурмующих наши войска в движении. Атакую. Как слышите? Прием!

– «Малой», я «Гора‑80». Приказываю атаковать «юнкерсы». Как поняли? Прием! – долетел до меня чей‑то искаженный голос, с командными интонациями.

– «Гора‑80». Я «Малой», вас понял. Атакую!

Я к этому времени уже был над пикировщиками, и выбрав свою цель, понятное дело ведущего одной из девяток, и бросив истребитель в пике, с ходу поджег «штуку».

Не глядя, как тот не выходя из пикирования воткнулся в землю, вышел из пике, и снова сделал «ухват», при выходе из пике вверх поджег девятого «лаптежника». От моей трассы почти в упор, он практически развалился в воздухе. После атаки я потерял скорость и тут меня подловили бортстрелки «штук», когда я на короткое время завис после атаки.

Получив мощный удар, я вывел истребитель в пологое пикирование. На лобовое стекло стало брызгать маслом. Несколько раз стукнув, заглох двигатель. Посмотрев на замершую лопасть винта, я стал осматривать землю, выбирая куда сесть, прыгать не хотелось. В основном из‑за того что не хотел терять свой истребитель.

«Вот и подловили «аса», гады!» – зло подумал я.

– «Гора‑80» я «Малой». Во время атаки сбил два «юнкераса». Штурмовка наших колон сорвана. «Штуки» уходят к себе. Во время боя получил тяжелые повреждения самолета, вынужден выйти из боя. Прием!

– «Малой», я «Гора‑80». Где вы находитесь? Прием!

– «Гора‑80», я «Малой». Нахожусь над колоннами наших войск. Прием! – говорить свой квадрат я не хотел, кто его знает что это за «Гора».

– «Малой», я «Гора‑80». С вами все в порядке? Прием!

Припомнив свой любимый фильм «В бой идут одни старики», я ответил в тему:

– «Гора‑80», я «Малой». Все в порядке… падаю!

Дальше говорить было уже невозможно, высота быстро падала, пора заняться посадкой.

Для вынужденной, я выбрал часть дороги свободной от дымящейся техники и бойцов. Они в основном все еще находились в укрытиях, в кюветах, в лесу, где прятались от штурмовки. Я не знаю сколько их тут, но точно больше дивизии. Наверняка корпус.

Выпустив шасси, я под свист ветра рассекаемого крыльями, мягко коснулся колесами дорожного покрытия, и если бы оно было ровным, то совсем бы было хорошо. Однако в России две беды, первая это я, другая это то, на что я сел.

Когда «ястребок» перестал катиться, я отпустил тормоза, и откинул фонарь. То, что меня могут принять за немца, я не опасался, звезды на истребители были отчетливо видны, да и слепых тут не должно быть.

Не успел я расстегнуть ремни, как подбежавшие бойцы и командиры вытащили меня из кабины и стали кидать в воздух, радостно выражая свои чувства, при этом не обращая внимание на мои крики боли.

– Да отпустите. У меня вся спина изранена!!! – орал я.

По‑видимому, какой‑то командир услышал мои крики, и приказал отпустить меня.

– Капитан Волына, командир батальона, восьмой стрелковой дивизии, – представился он.

Дождавшись пока земля и небо перестанут крутиться у меня перед глазами, я отдал честь и ответил:

– Старший сержант Суворов, летчик‑истребитель семнадцатого бомбардировочного полка.

– Бомбардировочного? – недоумением переспросил он.

– Введен в штат, для сопровождения и охраны бомбардировщиков, – пояснил я, проверяя как спина.

– Серьезно ранен? – спросил меня с трудом прорвавшийся сквозь строй обступивших нас бойцов военфельдшер.

– Осколком гранаты всю спину избороздило, врач несколько швов наложила, – и пояснил, заметив их недоумение.

– Это меня еще в начале войны, когда по немецким тылам шел, в рукопашной. Я в санчасти лечусь, а тут перебазирование. Летчиков не хватает, вот я и должен был АККУРАТНО перегнать самолет на новое место дислокации, но… приказ не выполнил. Просто не смог пролететь мимо.

– Молодец летчик, – тихо сказал один из обступивших нас бойцов.

– Так, чего столпились? Ротные, стройте батальон! – немедленно заорал капитан, предоставив фельдшеру осматривать меня.

– Все нормально, несмотря на выкрутасы в воздухе и на земле, швы не разошлись, что странно, – сказал фельдшер, заново бинтуя мою спину.

На него заметно произвел впечатление мой новенький орден, который он разглядел, когда я стянул верх комбинезона и снимал гимнастерку.

В это время послышался приближающиеся шум моторов, и около нас остановились несколько эмок, из первой выскочил невысокий плотный генерал‑майор.

– Так вот он наш герой. Видел, как ты бой вел. Молодец! – сказал он мне.

Я вскочил при приближении генерала, сверкая свежей белоснежной повязкой. Моя форма лежала на крыле, я просто не мог успеть ее одеть.

– Что ранен? – тревожно спросил он у меня.

– Старые раны, товарищ генерал‑майор.

Я быстро объяснил, откуда и зачем вылетел, не сообщая новое место дислокации полка, так на всякий случай.

– Молодец, помощь нужна?

– Да, товарищ генерал‑майор. Справка подтверждающая о сбитых, и транспорт чтобы эвакуировать самолет в полк.

– Будет. Все будет. Ай, маладец. Как ты их, раз, и один в землю воткнулся. Два, и другой падает.

– Да, товарищ генерал, если бы меня бортстрелки на уходе не подловили я бы еще сбил. Теперь я ученый больше такого не повторю. Нужно было уходить ниже.

– Ну тебе виднее. Самойлов, ну что там. справка готова?

– Да, товарищ генерал, вот около печати подпись поставьте, – почти сразу откликнулся пожилой полковник, давая расписаться генералу.

Мельком осмотрев справку, там было семь фамилий, начиная с командира корпуса генерала Ермакова, до начальника политуправления того же корпуса, бригадного комиссара, убрал ее в планшет.

– Сейчас тебе ЗИС подгонят, бойцы помогут загрузить самолет, сказал генерал и подойдя к самолету посмотрел на дырку в капоте от бронебойной пули.

– В двигатель попали? – спросил он.

– Да, товарищ генерал.

Несколько секунд по рассматривая меня, он неожиданно спросил:

– А это не про тебя была заметка, что сразу пятерых сбил?

– Да, товарищ генерал, про меня, – ответил я, вызвав шум разговора вокруг.

– Молодец. Самойлов, пиши наградной лист на сержанта. Все‑таки сколько он наших бойцов от смерти с воздуха спас. Пиши.

Походив вокруг самолета, генерал пожал мне руку, и сев в машину уехал дальше, вместе со своим эскортом и охраной.

Как только я успел одеться и привести себя в порядок, фельдшер, который закончил убирать свои вещи в медицинскую сумку, стал прощаться, после чего влился в колонну красноармейцев, что шла мимо нас, обходя ЛаГГ.

Минут через двадцать послышалось завывание мотора, и около хвоста самолета остановился ЗИС, из которого выскочил ефрейтор лет тридцати пяти, поправляя на ходу пилотку. Прибыло ожидаемое транспортное средство, обещанное генералом.

– Товарищ старший сержант, а далеко ехать? – спросил ефрейтор Малютов, водитель «кобылы» что мне дали.

Я взял в руки планшет и присмотрелся, после чего закрутил головой. Новое место базирования полка, было у города Червеня, а до него…

– Судя по карте, километров сорок. И это если по прямой, а так я думаю километров семьдесят чапать будем. У тебя как с горючим?

– Норма. В кузове бочку видели?

– Ну.

– Вот двести литров. До Москвы хватит.

– Понятно. Кстати просвет появился, погнали дальше, пока артиллерия не подошла.

Мимо нас проскочили последние четыре Т‑26, и мы снова выехали на дорогу. Я постоянно оборачивался, глядя как там мой «ястребок».

Везли мы его с неотстыкованными плоскостями. Да и кто их будет отстыковывать? У ефрейтора нужных инструментов не было, вот я и решил перегонять самолет так. Проходящие мимо бойцы, помогли нам затащить хвост в кузов машины, где мы с ефрейтором закрепили его, и вот уже сорок минут везли по разбитым бомбардировками и гусеницами танков, дороге.

– Стемнеет скоро, – сказал я, посмотрев на садящееся солнце.

– Ночью поедем?

– Столкнуться с кем‑нибудь хочешь? Нет, тут через два километра проселочная дорога будет, она правда половину пути идет через лес, но зато в нужную нам сторону, так что сворачивай на нее.

– Это вон та?

– Да, где танк стоит, – подтвердил я убирая карту обратно в планшет.

Съехав с дороги, мы прибавив скорости поехали по пустой полевой дороге, на ней даже беженцев не было.

– Вон у леса встанешь, технику замаскируем и можно щеку подавить.

– Чего подавить, товарищ старший сержант? – переспросил Малютов.

– Щеку. Спасть будем.

– А‑а‑а. Ну тогда ладно.

Подъехав к лесу, мы развернули машину самолетом к лесу и загнали его под деревья, стараясь провести между деревьев.

– Стой! Да стой тебе говорю!

– Все, товарищ старший сержант?

– Да, дальше не пойдет. Давай топорик, будем машину маскировать.

Подхватив поданный из кузова топорик, я отошел метров на пятьдесят, и стал рубить ветки, которые ефрейтор стал относить к машине и маскировать кабину ЗИСа, которая не уместилась под кронами деревьев.

– Все, товарищ старший сержант, хватит, – сказал Малютов, беря последнюю охапку.

Проследовав за ним, я помог накрыть ветками часть кузова, и направился к дереву, поправляя на ходу гимнастерку. Летный комбинезон я скинул еще когда одевался после осмотра ранения, убрав его в кабину ЛаГГа, вместе с парашютом. Очки я положил в сидор.

– Давайте поснедаем, товарищ старший сержант, – позвал меня Малютов к импровизированному столу, где на куске старого брезента была разложена еда. Банка тушенки, галеты, хлеб, нарезанное сало, лук, чеснок, и пяток яиц.

– Иду, – ответил я направляясь к столу, доставая на ходу из‑за голенища сапога, ложку.

Мы уже почти закончили, как в сгущающейся темноте послышались чьи‑то голоса.

– Слышите, товарищ старший сержант?

– Да, слышу. Из леса идут, – ответил я, заметив как Малютов, подтягивает к себе карабин.

– Пойду схожу узнаю кто это, а вы пока товарищ ефрейтор охраняйте технику.

– Хорошо, товарищ старший сержант.

Вскочив на ноги, я достал из кобуры маузер, и приведя его к бою направился на звуки голосов, но быстро вернувшись подхватил недоеденный кусок хлеба с салом поспешил узнать кто это, жуя на ходу.

Осторожно выйдя на дорогу, я присмотрелся. Вышедшая из‑за туч луна, осветила серебристым светом лесную дорогу и шедших по ней людей.

«Раз… два… пятеро! А что это они тащат в руках квадратное? Ящики с боеприпасами?»

В это время до меня долетело отчетливое:

– …рил я тебе давай в селе заночуем. Так нет, давайте дальше пройдем, – говорил один.

– Сева, ты красный командир. Привыкай к суровой мужской службе, поспишь и на земле, – ответил другой звонкий голос.

– На земле? Уж лучше на сеновале как в прошлый раз. А к службе я и потом могу привыкнуть.

– Да хватит вам. Давайте искать место где заночуем, а то и так дотянулись, – сказал другой, в котором отчетливо прослушивались командные нотки.

Кто это, понять было несложно. Выпускники училища, следующие согласно направлениям в свои части. Но вот каких родов войск, я никак рассмотреть не мог. То, что они были в пилотках, я рассмотрел отчетливо, как и чемоданы в руках, а вот род войск? К сожалению петлиц, рассмотреть с тридцати метров я не смог. В это время они остановились, закрутив головами.

– Салом пахнет.

– Ага, с чесночком, – откликнулся другой, и отчетливо забурчал животом.

Я торопливо дожевал бутерброд, и крикнул, когда проглотил его:

– Стой, кто идет?

– Свои. Советские летчики! – крикнул в ответ тот самый, что говорил с командными нотками.

– Летчики? О, даже как? Сержанты?

– Да, сержанты, – подтвердил тот же голос.

«Уже хорошо, я тут самый старший по званию!» – подумал я, и вышел на дорогу, подходя к ним.

Сейчас, насколько я знал, училища выпускали не лейтенантов, что было совершенно правильно по моему мнению, а сержантов.

– Старший сержант Суворов, семнадцатый бап. Представьтесь.

– Выпускник Батайской военной авиационной школы сержант Морюхов, следую в часть согласно направлению.

– Выпускник Батай…

Сержанты Морюхов, Горкин, Валиков, Булочкин и Лапоть, шли в Минск, в штаб ВВС фронта, где должны были получить распределение в части. Вернее они ехали, но поезд попал вчера под бомбежку, и пять друзей отправились пешком.

– В Минск? Да его немцы не сегодня‑завтра возьмут. Они почти закончили окружение, – сказал я, когда услышал куда они направляются.

– Может успеем? – спросил Валиков.

– Куда, в мышеловку? Ладно, завтра решите. Пойдем, у нас тут техника, там переночуете с нами. Кстати я про вашу школу что‑то запамятовал, вас на чем учили летать?

– И‑16, и на И‑153, товарищ старший сержант.

– Истребители значит, – пробормотал я.

– А вы товарищ старший сержант на чем летаете? На СБ или ТБ, спросил Морюхов первым следовавший за мной.

– Не угадал. Я истребитель, сопровождаю бомбардировщики. Осуществляю прикрытие. Да вот, во время перебазирования полка, нарвался на «юнкерсы» и сбил два, да бронебойную пулю в мотор словил, теперь технику эвакуирую. Малютов, свои! – крикнул я ефрейтору, заметив, что показалась темная масса машины.

– Ух ты. Двоих? А что у вас за самолет? – продолжил задавать вопросы Морюхов.

– На ЛаГГе летаю, это все?

Ну да, как же, все. Вон как окружили меня. Как я и опасался, они засыпали меня вопросами.

– Ладно, садитесь, расскажу. Ефрейтор, еще есть что поесть? А то тут товарищи летчики голодные.

– Есть, последнее, но им хватит. Сейчас я организую.

Пока сержанты торопливо поглощали последние запасы ефрейтора, начал рассказывать свои повествования, с того момента как на своем У‑2 вылетел утром двадцать второго июня на поиски севшего на вынужденную самолета капитана Ильина. Держался я строго выверенной с Никифоровым версии, так что старался не говорить лишнего. Но вот про Брестскую крепость рассказал, как мол встретил израненного красноармейца который шел из крепости за помощью и на последнем дыхании рассказал как дерутся там защитники. Это произвело впечатление, и немалое. Кстати, несмотря на то, что я доложил Павлову о крепости, никаких действий от него так и не дождался. По крайней мере, я о них ничего не слышал.

– …ну вот меня и подловили на уходе. Удар, и винт замер, пришлось планировать и садиться на вынужденную, – закончил я рассказ.

– Да, у нас все смотрели как вы сбивали этих гадов. А один представляете падал прямо на машину нашего дивизиона. А она полная снарядов была. Мишка, водитель, на подножке стоял, смотрел за боем, а как увидел что самолет на него падает, так в кусты сиганул, что мы его только через полчаса нашли, он километра два отмахать успел, – влез в мой рассказ ефрейтор.

– А «юнкерс» что, в машину попал? – спросил Горкин.

– Да не, мимо пролетел, в лес упал, там и взорвался, – отмахнулся ефрейтор.

– Ладно, давайте распределять дежурство. Значит так, часы у кого‑нибудь есть? Нету? Тогда воспользуемся моими. Первым Горкин. Охранять: машина, самолет, шесть человек. Время дежурства два часа. Подъем в шесть утра. Выполнять.

Распределив сержантов на пять смен, я спокойно лег спать. Ни себя, ни ефрейтора, в дежурство я не включил, пусть молодежь подежурит.

– Дежурный. Обеспечить соблюдение светомаскировки и тишины на охраняемом вами объекте, – приказал я сонным голосом. Бормотание со стороны сержантов, обсуждаемых мой последний бой, а вернее представляя себя на моем месте, сразу утихло.

– Товарищ старший сержант, шесть утра, – разбудил меня утром сержант Булочкин.

Зевнув, я приподнялся на руках, и отлипнув от ранца парашюта, который обнимал всю ночь, огляделся:

– Подъем!

Сев на парашют, я намотал портянки и одел сапоги. После чего встав и вбив ноги до конца, направился к кабине грузовика, где слышался могучий храп.

– Просыпайся ефрейтор. Подъем, – сказал я ему хлопнув по плечу.

Громко всхрапнув, он стал вытирать глаза, после чего выглянул из машины.

– Что уже утро, товарищ старший сержант?

– Утро‑утро, – подтвердил я рассматривая лесную дорогу, а вернее ширину.

– Малютов. У тебя точно инструментов нет?

– Ну что‑то есть, но так… Мало, – смущенно сказал ефрейтор.

– Доставай, плоскости снимать надо, не проедем мы тут, узко.

– Сейчас достану, – кивнул он и стал копаться в инструментальном ящике.

– Так сержанты, сейчас крылья снимать будем, поможете. А то у нас сил не хватит.

– Поможем, товарищ старший сержант, – ответил за всех Морюхов.

Пока ефрейтор собирал инструменты и складывал их на брезент, сержанты обступили ЛаГГ и стали обсуждать его, восхищаясь красотой истребителя. Я же подхватил парашют и комбинезон на котором спал, убрал их в кабину истребителя, после чего направился к инструментам, что достал Малютов.

– Вот это пойдет, остальное не нужно. Эй, молодежь. Начинаем, – окликнул я сержантов, пока Малюта убирал лишние инструменты. У этого куркуля было все что нужно.

Сержанты подошли, и с интересом уставились на мой орден, сверкающий на груди.

– Товарищ старший сержант, а вам орден за пять сбитых дали? А почему этого в «Правде» не было? – спросил самый смелый сержант Морюхов.

– За все дали. Ну чего встали, помогайте.

Правое крыло мы сняли часа за два. Второе, за полчаса, уже знали что и как делать. Закрепив крылья в кузове, я спрыгнул на землю, и спросил у помощников, пока ефрейтор заводил машину:

– Ну что вы, решили идти?

– Да, у нас ведь предписания, – ответил Морюхов.

Немного подумав, я сказал:

– Все авиационные части уже передислоцировались, так что идти в Минск вам смысла нет, или по дороге погибнете или штаб не найдете, наверняка он сменил место расположения. Так что полезайте в кузов, доедете до моего полка, а там свяжутся с кем нужно. Но сперва документы, а то вчера ночью не видно ничего было, – велел я предъявить документы на всякий случай.

Метки от скрепок были на всех удостоверениях, так что изучив предписания, я велел им залезать в кузов, сам сел в кабину, скомандовав:

– Поехали!

«А ведь сегодня тридцатое, а немцы Минск еще не взяли. Это я так повлиял, то есть мои разведданные, или все‑таки другой мир?» – усиленно размышлял я, трясясь по плохой дороге.

Несмотря на то, что дорога шла в основном параллельно фронту, но и на ней были наши войска, нам частенько приходилось пропускать встречные колонны или вливаться в те, которые шли в нашем направлении.

Когда до полка осталось около десяти километров, мы в это время ехали по лесной дороге, нас остановил патруль. Как только я их увидел, то выглянув из кабины, и крикнул сержантам:

– Приготовиться.

Кто такие немецкие диверсанты и как они действуют, я успел рассказать в красках, так что сержанты сразу защелкали курками своих наганов, а Малютов управляя одной рукой положил на колени карабин.

– Товарищ старший сержант, водитель в полуторке как будто убит, поза у него странная, – сказал ефрейтор, когда мы подъехали совсем близко.

Взведя курок на маузере, я сказал:

– Выскакиваем и сразу берем их на прицел, что‑то не нравятся они мне.

Так и поступили, я спокойно вылез из машины, и резко вскинул руку, беря на прицел капитана, по виду командира:

– Руки! Если кто шевельнется, стреляю!

Капитан смотрел на меня как на идиота. Покачав головой, он демонстративно посмотрел куда‑то в кусты, делая успокаивающий жест рукой. Посмотрев туда, куда и он, я увидел пулеметное гнездо, и широкое дуло пулемета Дегтярева с блином диска наверху. На меня внимательно смотрели две пары глаз под выцветшими пилотками.

– Предъявите документы! – снова выкрикнул я, не опуская оружие.

Пост располагался на обочине лесной дороги, в кусты была загнана полуторка, из окна которой свешивалась рука водителя, и была видна часть затылка. По обочинам стояли и внимательно смотрели на нас пятеро бойцов с винтовками, и пулеметом в засаде. У командира на рукаве была красная повязка, подтверждающая что они армейский патруль.

– Семенов, дай ему удостоверение, – сказал капитан.

Стоящий у борта полуторки сержант легкой походкой рукопашника направился ко мне.

– Близко не подходить. Малютов, проверь что там с водителем в машине.

Сержант остановился не доходя до меня пары метров, и достав из нагрудного кармана удостоверение протянул его мне, не обратив внимание на пробежавшего мимо ефрейтора.

Взяв корочки пальцами я быстро сделал два шага назад, и открыв его, посмотрел, и почти сразу закрыв, вернул сержанту.

– Товарищ старший сержант, он просто спит, – выкрикнул Малютов. Водитель что ввел нас в заблуждение возмущенно посмотрел на стоящего рядом ефрейтора, явно собираясь высказать все что о нем думает.

Убирая маузер в кобуру, я сказал:

– Извините товарищ капитан. Наслушались, что немецкие диверсанты у нас в тылу творят, так на воду теперь дуем.

– Документы. Куда направляетесь? – приняв строгий вид, капитан требовательно протянул руку.

– Старший сержант Суворов, семнадцатый бап, – сказал я протянув ему летное удостоверение и полетный лист.

– Самолет перегоняли?

– Да. Но с «юнкерсами» повстречался, сбил двух, да и сам в прицел попал…

Капитан быстро проверил документы и у меня и у сержантов, которые выстроились у машины. Малютов предъявил предписание об эвакуации техники, что ему выдал командир. Вопросы у капитана были только к сержантам, почему они едут в обратную сторону. Тут пришлось взять слово мне, и объяснить что штаб ВВС фронта переехал и найти они его не смогут, а в полку связь есть, там быстрее свяжутся с кем надо.

– Ладно, документы в порядке, можете следовать дальше… Скажите, а вы не тот Суворов что сбил пятерых немцев над Минском? – спросил вдруг капитан.

Пришлось признаться что это я и есть, кивком головы указав на орден, на который капитан уже давно озадаченно посматривал.

– То‑то я смотрю лицо знакомое, где‑то видел, а как сказали что двух сбили так сразу вспомнил. У меня был очерк о вас, да бойцы бумагу на курево пустили. Ладно, всего хорошего, – отдав честь, сказал капитан. Вернув ее ему, я приказал:

– В машину.

Помахав парням из патруля, мы проехали мимо полуторки и попылили дальше.

Примерно через пару километров впереди я увидел просвет.

– Останови, посмотрю что там творится, – приказал я и, выпрыгнув из остановившейся машины крикнул в кузов:

– Можно оправиться.

И тревожно прислушался, где‑то рядом явно работала авиация, были отчетливо слышны разрывы бомб и треск авиационных пулеметов.

– «Штуки» работают, – пробормотал я. После чего широким шагом направился к опушке.

На опушку я вышел осторожно. В двух километрах от леса шла рокадная дорога забитая техникой, беженцами, и скотиной которую гнали на восток.

И вот на эту забитую дорогу выстроившись в полукруг, и пикировали «юнкерсы». Работали они пулеметами, было видно что бомбы уже использованы, и они добивали боезапас.

– Наши, – сказал кто‑то срывающимся голосом. Обернувшись, я рядом увидел всех сержантов, которые широко открыв глаза, смотрели на побоище впереди.

Сержант Лапоть не ошибся, над видневшимся вдалеке городом, появились пять точек, которые оказались истребителями‑бипланами.

– У них скорость почти одинаковая, разницы в сотню не будет. Не догонят, – хмуро сказал я.

– Как же так? По людям, по скотине… А товарищ старший сержант? Зачем? – срывающимся голосом спросил Морюхов.

– Смотри сержант. Смотри на настоящую натуру немцев. Видишь какие они рабочие‑пролетариаты? Запомните все, немцев бить надо! Бить! Пока они руки не успели поднять! Ясно… Общечеловеки, б.я! – добавил я вспомнив свое время.

Меня самого воротило от того что натворили немецкие летчики. Воинской техники на дороге фактически не было, в – основном сельского хозяйства да беженцы, и по ним они нанесли бомбо‑штурмовой удар как будто это полноценно подразделение Красной Армии.

– Твари! – сплюнул я.

– Товарищ старший сержант… а что делать? Может помочь?

– Для этого есть люди. Возвращаемся к машине… Не понял! Бойцы, кругом! К машине шагом марш!

Следуя за печатавшими шаг сержантами, я постоянно оборачивался на удаляющуюся опушку. «Юнкерсы» уже закончили, и не обращая внимание на форсаж движков «чаек», выстроились в боевой порядок и направились на свой аэродром. «Чайки» так и не догнав немцев беспомощно закружили над дорогой, после чего потянулись обратно.

– Что там товарищ старший сержант? – спросил Малютов.

– Бойня там. Топорик давай, будем машину маскировать. Булочкин в охранение, остальным маскировать машину.

Когда мы выехали в поле, то были похожи на двигавшийся большой куст. Приказал повернуть сразу направо, проследовав дальше прямо по полю, рядом с опушкой. Действия мои были обоснованы проще некуда. На дороге завал, который только‑только начали убирать, да и уцелевшим беженцам в глаза смотреть не хотелось, и видеть что натворили немцы тоже большой охоты не было. Хотя на мой взгляд, показать сержантам следовало бы, для злости.

– Товарищ старший сержант… вроде самолет, – сказал вдруг ефрейтор.

– Чего? – не понял я его, так как в это время пристально рассматривал дорогу, на половину скрытую дымами пожарищ от горевшей техники.

– Самолет впереди, – повторил Малютов уже увереннее.

Присмотревшись, я тоже увидел загнанный в лес самолет. И хотя виднелся только хвост с нарисованной красной звездой на зеленом фоне, сразу определил в нем «ишачка».

– Тормозни около него, посмотрим, – приказал я.

Остановившаяся машина гармонично вписывалась в опушку, не привлекая к себе внимание. Спрыгнув на землю, я крикнул:

– Ко мне!

Впятером мы быстро осмотрели машину. В кабине был погибший летчик, мы осторожно вытащили его из кабины и отнесли в кузов ЗИС‑а, место там нашлось.

– Филиппов Геннадий Арсеньевич. Старшина. Одиннадцатый иап, – сказал я вслух прочитав документы.

Самолет на вид был исправен, хотя потеки масла на моторе и дыры в кабине и плоскостях навевали на нехорошие мысли.

Сделав отметку на карте где находиться самолет, мы сели в машину и поехали дальше. Город решили объехать, все подъезды к нему оказались забиты беженцами, и нам пришлось по проселочной дороге, где было посвободней, ехать дальше. Перевалив через рокадную дорогу, мы поехали дальше, оставляя за собой шлейф пыли. Сержанты строго исполняли мой приказ, и в пять пар глаз следил за небом, и при любой опасности стучали по кабине. Но как бы то не было, к трем часам дня мы подъезжали к расположению полка.

Остановившись у часового с синими петлицами, я крикнув, спросил, старясь перекричать порыкивание грузовика:

– Где семнадцатый бап расположился?

Боец молча показал рукой направление с интересом разглядывая нас.

– Погнали. Вон туда где разлапистое дерево, – велел я ефрейтору, а сам при этом с любопытством разглядывая два десятка «чаек» замаскированных на опушке маленького леса.

– Не одни мы тут.

– Что товарищ старший сержант?

– Я говорю, вон СБ стоит, видишь механиков рядом? Вот езжай к ним, наверняка наши.

Первым что я услышал, когда вылез из остановившейся машины, было:

– …да я тебе эту железку в жо.у засуну… ты что мне принес?

Хмыкнув, я тихо сказал:

– Вот я и дома.

Посмотрев на подходившего ко мне техника‑лейтенанта, отдав честь, отрапортовал:

– Товарищ лейтенант, не подскажете где находится штаб семнадцатого бомбардировочного полка?

– Знаю. Но не подскажу. Кто такие?

Доложив ему, кто я и откуда, получил указание, как добраться до нашего полка. Сам лейтенант был не из «наших», а из соседнего, истребительного.

– Малютов. Машину отгони вот под то дерево, и жди указаний. Товарищи сержанты. Подхватываем вещи, и за мной.

Дождавшись, когда они построятся с чемоданами в руках, я направился к штабу, который расположился в одном из уцелевших зданий пионерского лагеря.

И первым кого я увидел, был Никифоров, который с доброй улыбкой ждал меня у входа в штаб.

«Явно доложить успели» – подумал я, и вздохнул.

– Товарищи сержанты, подождите, скоро начштаба полка освободится, а ВАС, товарищ старший сержант, я попрошу проследовать в мой кабинет.

– Суворов, на уколы, – крикнула из коридора санитарка тетя Вера.

– Иди бедолага, – захохотал Сашка Турнин, летчик с разведсамолета, который лежал вместе со мной в палате. У него в отличие от меня пуля избороздила ногу, но Лютикова решила оставить его в медсанчасти полка, ранение считалось не таким тяжелым чтобы отправлять его в госпиталь.

– Иду, – хмуро ответил я.

– Нечего было целоваться под бомбежками, вот теперь и смирись.

– Да иди ты!

Под хохот Сашки я вышел из палаты. Двух наших соседей по койкам, не было, ушли утром на озеро рыбачить.

В санчасти я уже семь дней с того времени как вернулся в расположение. Сержантов устроили в соседний полк, правда они все еще безлошадные, машин не хватало даже для опытных летчиков, однако они жадно изучали матчасть, в основном моего ЛаГГа, который чинил Семеныч. Говорят, скоро новое сердце для него подвезут. Погибшего летчика, что мы привезли, с почестями похоронили, «ишачок» эвакуировали, на нем сейчас командир соседнего полка летает. Спасибо за него передавал. Командиры меня не ругали, так как уже знали все подробности боя, но долечиваться потребовали строго, так что я был как бы в изоляции. Кто такой «Гора‑80» я так и не узнал, но Никифорову сообщил. Судя по его виду он знал кто это был.

Со скуки выпросил у Никифорова тетрадь, в которую стал записывать все, что помнил о взаимодействии бомбардировщиков и штурмовиков с истребителями. В заголовке большими буквами написал:

«Дневник летчика‑истребителя Суворова – Дела, мысли, выводы.».

Полностью разложил по схемам свои бои, и до мельчайших подробностей расписал где ошибся, и как нужно было действовать.

Раскрываю себя? Да пофиг. Тут парни летают, горят в машинах, а я записал их же наработки, вплоть до сорок пятого года. СЕЙЧАС если внедрить, все что я написал в виде методички, это какой прорыв для авиации. Но бюрократия будь она неладна, двигалась медленно.

Выйдя в коридор, я подошел к процедурной, и опасливо заглянул в кабинет.

– Марина Викторовна, можно?

– Суворов? Ну заходи, – плотоядно улыбнулась она.

Еще раз опасливо взглянув на нее, я закрыв за собой дверь прошел к скамейке обитой кожей. В нос ударил специфический запах лекарств, перебиваемый спиртом.

Наши слегка странные отношения. Сердитые с ее стороны, и опасливо‑довольные с моей, длились уже второй день. А все началось с того как объявили воздушную тревогу, к аэродрому подлетали «хеншели». И так удачно совпало, что прыгнули мы с ней в одну противовоздушную щель, причем только вдвоем, остальные заняли другие.

Ну как не воспользоваться было такой ситуацией, когда она испуганно прижималась ко мне во время близких разрывов авиабомб.

Короче наш поцелуй длился почти все время бомбежки, то есть минут десять. Я уж по привычки и юбку задирать начал, а что, спермотоксикоз никто не отменял, а она мне действительно нравилась, как получил кулачком в глаз, и коленом в соединение ног.

Шипела она потом как кошка. Ответ я получил через два часа, она мне поставила в задницу ТАКОЙ укол, что мой крик был слышен на другой стороне взлетной полосы.

Посверкивая фингалом, я вопросительно посмотрел на нее.

– Снимайте штаны, – приказала она вставая, и выпуская струйку лекарства из шприца.

– Э‑э‑э‑э, Марина Викторовна, а можно мне укол поставит кто‑нибудь другой? А то воспоминание вчерашнего, до сих пор бередит мне рану на за… э‑э‑э, на больном месте.

– Не беспокойтесь больной. Я уж не так сердита как вчера, так что ложитесь спокойно, – ответила она мне, улыбаясь под марлевой повязкой.

– Да? – спросил я, с сомнением посмотрев на нее.

– Ложитесь.

Марина не соврала, укол был хоть и в другую ягодицу, но нормальный.

Хромая обратно, я повстречал рыболовов:

– Эй контуженные. На процедуры, – сказал я им, входя в палату.

– Живой!!! А я уж думал что ты испугался и не пошел, – изумленно воскликнул Сашка.

– Не дождешься, – ответил я ложась на кровать больным местом кверху.

– Что сегодня, спокойная? – спросил один из соседей‑рыболовов.

– Нормальная.

От обоих несло тиной и рыбой, однако они спокойно собрались и отправились на процедуры.

Я снова стал мысленно пробегаться как бы «подружиться» с нашим врачом. И план уже стал вырисовываться, как зашел Олег, который лежал в соседней палате для среднего командного состава.

– Сев, ты сегодня что писал?

– Нет еще, а что?

– Дай пока почитать. Никитин все равно только через пару часов придет.

«Да точно, у меня же ее комполка хотел почитать взять!» – припомнил я.

– Да на, жалко что ли, – ответил я и достав из тумбочки тетрадку и вручил ее Олег, который присев на мою табуретку, углубился в чтение, буквально впитывая все что я написал.

– Сев, а что это за рисунок? Вот, на последней странице?

– А, это истребитель истребителей. Я его так вижу. Предназначен для завоевания господства в воздухе.

– …для завоевания господства в воздухе, – как зачарованный повторил он за мной, не отрываясь от рисунка Ла‑5.

– Товарищ старший сержант, вас в штаб вызывают, – сказал заглянувший к нам в палату боец.

– Игорь, что нового слышно? – спросил у бойца Олег.

– Говорят, завтра передислоцируемся на другой аэродром, – ответил тот, понизив голос.

– На запад? – с надеждой спросил Олег.

– Нет, товарищ старший лейтенант, на восток.

– Давай боец, веди меня, – сказал я бойцу прерывая беседу.

– Олег, уберешь потом обратно? – спросил я у него, кивая на тетрадь, что он держал в руках.

– Хорошо, – услышал я ответ, выходя из палаты. То, что тетрадь не пропадет я был уверен на все сто, так как точно знал что он работает на Никифорова, который наверняка не только изучил тетрадь вдоль и поперек, но и переписал.

– Сева, привет, – встретился нам на выходе майор Запашный, командир истребительного полка, тот самый который на найденном мною «ишачке» летает.

– Добрый день, товарищ майор, – ответил я, вытягиваясь как и боец рядом со мной, только он в отличии от меня еще и честь отдал, у меня голоного убора не было.

– Я твой дневник возьму? Мне интересны твои мысли об использовании «чаек» как штурмовиков, хотим переоснастить четыре машины, подвесками с эРэСами, и попробовать при штурмовке, прочесать немецкие тылы.

– Берите конечно, товарищ майор, его как раз Олег изучает.

– Опять он первый ухватил, ладно, я к нему тогда. Вечером верну, – сказал он, торопливо шагая в палату.

Запашный был у меня в последние три дня частым гостем. Когда пришел за машину благодарить увидел дневник, и вцепился в него. Час рядом сидел, читал, потом каждый день приходить стал. Изучал. Причем не один, да и записи какие‑то в свой блокнот делал.

Майор Никитин встретил меня у штабной курилки. Заметив издалека мои полосатые штаны и гимнастерку, наброшенную сверху, махнул рукой, подзывая.

– Боец, свободен, – сказал майор красноармейцу.

В курилки кроме майора, стояли комиссар и Никифоров. Начштаба не было.

– Суворов, тут такое дело. Ты в последнее время рядом с машиной капитана Курьянова крутился?

– Ну да. Интересно же, товарищ майор. Представляете, оказалось «пешку» создавали как тяжелый дальний истребитель, но переделали в бомбардировщик.

– И ты его изучал? – как‑то отстраненно спросил майор.

– Изучал… с капитаном Кирьяновым, – пожал я плечами, с подозрением осмотрев собеседников.

– Поднять самолет в воздух сможешь? – спросил Никифоров.

– Ну, как мне сказали, я пилот экстра‑класса, летаю на всем, что летает.

– Капитан Курьянов как ты знаешь погиб во время последней бомбежки, а нам нужно отправить разведчик. И кроме как «пешку», с ее мощной радиостанцией и скоростью, отправлять то и не чего. Немцы прорвались, штабу фронта срочно требуются разведданные, о силах немцев.

– А Лапин? – спросил я озадаченно, так как этот лейтенант, успел с Кирьяновым сделать несколько учебных полетов.

– Лейтенант Лапин уже улетел. Связь мы сразу потеряли, как только он сообщил что повстречался с мессерами. Долететь до места прорыва он не успел. Так что лететь некому, «пешка» в единственном неповрежденном экземпляре есть, а вот лететь некому. Единственный вариант это ты. Я был против, но это предложение… – не договорив Никитин посмотрел на особиста.

– Я готов, – вытянулся я.

С пилотами на «пешки» действительно было швах, присланный инструктор капитан Курьянов, был в полку всего три дня, и погиб, так никого и не научив летать, кроме того же Лапина, хотя теоретическую учебу провести успел. Ребята старались, я тоже не отставал от них, когда удавалось сбежать из санчасти. Только в отличии от их теоретический занятий, я «реально» летал на Пе‑2. На симуляторе. Больше сорока часов налетал, а чего зимой делать, вот и тренировался. Я конечно больше на истребителях, но и бомберы вниманием не обидел. Так что в себе я был уверен, несмотря на задачу. Пешка в пилотировании удивительно сложный самолет. Хотя я «летал» на образце 44‑го года, а не 41‑го, то считал что справлюсь, приборы с небольшими изменениями были те же.

– Точно справишься? Кирьянов конечно о тебе хорошо отзывался…

– Товарищ майор. На транспортном «Дугласе», который я до этого в глаза не видел, летал, и ничего, а тут бомбовоз какой‑то, справлюсь, не волнуйтесь.

А вот тут после моих слов Никифоров буквально встал в стойку.

– «Дуглас»? – спросил он.

– Ну дали над аэродромом полетать, что тут такого? – отмахнулся я.

– Да, действительно, политрук. Выбора все равно нет. Вылет через двадцать минут. Штурманом пойдет Никифоров, он имеет опыт, а бортстрелком сержант Степанов. Ясно? – сказал вдруг молчавший до этого комиссар. Видимо у них действительно не было выбора кому лететь. Но вот посылать пилота, о котором они ничего не знают, тоже оооочень странно.

– Ясно.

– Все свободны, через пятнадцать минут сбор у самолета Кирьянова, он один тут после бомбардировки в порядке.

– Ясно. Разрешите выполнять? – ответил я.

– Да беги уже, – с улыбкой сказал он.

Собрался я быстро, пока парни расспрашивали куда меня, я натянул собственноручно ушитые солдатские галифе, гимнастерку с орденом, проверил на месте ли документы, застегнул ремень. Одел сапоги, повесил планшет и кобуру с маузером. Проверил, ровно ли сидит пилотка, и выбежав из санчасти чуть не сбив с ног Лютикову, успел мимоходом чмокнуть ее в губки и быстро убежать пока не получил сдачи. Добежав до столовой, я выпросил три плитки шоколада и бегом, сбив дыхание, подбежал к самолету уже выкаченному на взлетную полосу.

У «пешки» стояло командование, пара механиков, и мой экипаж. На Никифорова уже одевшему парашют, я глянул мельком, а вот на стрелка более внимательно. Сержанта я видел в первый раз, так что попытался составить о нем личное мнение. Судя по упрямому подбородку, то еще тип, а какой он в действительности, в полете увидим.

– Взлетаете по команде, – сказал Никитин.

Я в это время застегивал ремни парашюта, который мне помогал надевать один из незнакомых механиков, и только кивнул, после чего пропустив вперед Никифорова, полез в кабину «пешки» через люк снизу. Степанов уже занял свое место и с интересом крутил головой у одного из ШКАСов.

Подсоединившись к внутренней связи, я достал из кармана свои очки и одел их вместе с шлемофоном.

– Как связь, слышите меня? – спросил я.

– Норма командир, – ответил штурман.

– Слышу хорошо, товарищ командир, – отозвался Степанов.

С помощью передвижного компрессора я запустил сперва правый мотор, потом левый. Поработав на холостых оборотах, прогревая моторы, я нетерпеливо посмотрел на Никитина, как меня отвлек Степанов.

– Товарищ командир, связь с штабом фронта установлена. Прием довольно четкий.

Повернувшись, я увидел, как майор резким движение махнул рукой, давая разрешение на взлет.

Приборы в кабине я знал на отлично, поэтому манипулируя управлением, дал газу и стал разгоняться.

Оторвавшись от земли, я убирая шасси, спросил у штурмана:

– Курс?

– Тридцать два.

– Поворачиваем, – сказал я бодрым тоном, хотя с меня градом тек пот. Машину я так и не смог почувствовать, не давалась она мне, и было такое впечатление, что долго я ее не удержу.

– Как дела командир? – спросил Никифоров.

– Плохие дела, товарищ политрук. Не чувствую я машину. Уже три минуты летим, на два километра поднялись, а машину я не чувствую, – мне хотелось плакать, я был такого мнения о себе, а тут такой облом.

Свое самомнение я получил, пробуя летать на самых разных типах самолетов, и на первых же минутах сразу понимал, что и как можно на ней делать. Чувствовал машину. Даже во время авиашоу во Франции над аэродромом «СЕРНИ‑ФЕРТЕ‑АЛЛЕ» под Парижем в прошлом году, где я летал на B‑24 «Либерейтор», который мне разрешил пилотировать хозяин этого самолета, так я почти сразу его «понял». Несмотря на то, что рядом сидел хозяин и тревожно смотрел что я делаю. Однако спор с дядей Жорой он проиграл, в том, что я не смогу управлять им, а я смог.

– Возвращаться мы не можем… – начал было говорить Никифоров, как я досадливо прервал его.

– Да не в этом дело, я ПОКА его не почувствовал, мне нужно время. Так что я сейчас буду делать небольшие маневры, и виражи, вы внимание не обращайте, лучше за воздухом следите.

– Мы с курса сбились. Возьми на семь… это правее, – сказал он.

– Знаю я как ориентироваться, – пробурчал я, делая осторожный поворот направо.

– Вижу линию фронта, – сказал я, делая легкие виражи на право, налево. Дымы от горящей техники действительно были видны хорошо.

– Курс семнадцать, – сказал Никифоров.

Повернув, куда он приказал я, внезапно для всех заорал:

– А‑а‑а. Есть! Чувствую машину!!! Чтоб ее… в… и…

– Командир, в чем дело? – попытался прокричаться через мой мат, Никифоров.

– Я машину почувствовал!

– Все нормально? – осторожно спросил Никифоров.

– Норма все, самолет – мой, – и, в подтверждение, сделал бочку с выходом из пике.

– Командир больше так не делай, или лучше предупреждай, мы и так поняли что у тебя все в порядке, – сердито сказал Никифоров, под одобрительное молчание Степанова.

– Подходим к месту прорыва. Начинаем работу, – внезапно сказал штурман.

– Работаем, – ответил я.

Во время поворотов я внимательно осматривал землю, изредка отвлекаясь от наблюдения за небом. Особист постоянно бормотал в ларингофон передавая данные о местоположении немецких и наших войск, количестве и вооружении. Честно говоря, что он там видит, на изрядно задымленной земле, не понятно, но он не умолкает не на минуту, указывая куда мне и где повернуть.

В километре от нас, двенадцать «хеншелей» бомбили наши войска, неподалеку висела «рама», от чего я крепко сжимал штурвал, так хотелось атаковать их.

– Командир, под нами мост, и скопление войск. Штаб приказал разбомбить его, – сказал Никифоров, на миг прервав передачу данных.

– Ху.м что ли?

Оба члена экипажа засмеялись.

– Нет. Думаю вторым вылетом. Взять полную нагрузку и… Справимся?

– Не знаю, я истребитель. Не бомбил никогда. Попробуем.

Мы висели над войсками Вермахта еще минут тридцать, после чего ушли от места прорыва на юг, согласуясь со штабом фронта.

– Товарищ политрук, горючка на исходе, – сказал я особисту.

– Сейчас… Возвращаемся, нам дали разрешение.

Самое сложное это посадка. Поэтому на подлете к аэродрому я был во внимании, оба члена экипажа следили за воздухом, чтобы нас не сбили при посадке, так что я не отвлекался, наблюдая еще и за небом.

– Есть касание, – пробормотал я, и стал притормаживать самолет, полностью убавив газ. Когда мы подкатились к месту стоянки, где нас уже ждал топливозаправщик, машина с бомбами и механики, я дал газу и лихо развернулся, заглушив моторы. От штаба к нам пылила полуторка с командованием.

Я последним вылез из машины, и встал под ветерком, который остужал мое разгоряченное тело. Гимнастерка вся в пятнах пота, под ветром стала слегка холодить тело. Сильно зачесалась спина, там, где рана. Потянувшись, я под гудение нагнетателя бензовоза, и шум бензиновой струи в бак, сказал присевшему рядом на снятый парашют, Степанову:

– Хорошо‑то как. Слушай, а нас кормить то будут? А то есть охота.

– Не знаю, товарищ старший сержант.

– Будут, товарищ старший сержант, столовую предупредили… да вон уже несут, – сказал один из ползающих по самолету механиков.

И действительно от столовой к нам быстрым шагом, даже можно сказать трусцой спешили две официантки с бидоном и корзиной.

Особист, вместе с фотоаппаратом уехал в штаб, оставив начштаба. Переговорив с механиками, которые заканчивали осмотр раскаленных моторов, он направился к нам.

– Так, товарищ старший сержант. Теперь составляем рапорт о вылете, – сказал он подходя к нам, и на ходу доставая лист бумаги.

Вздохнув, я встал и используя крыло как стол, согласуясь с капитаном быстро накидал черновик.

– Нормально. Теперь переписывай.

Написав рапорт и расписавшись отдал его капитану, который изучив, и как‑то озадаченно кинув на меня взгляд, тоже расписался, что‑то дописав, После чего убрал лист в папку, и направился к штабу.

«По‑русски же писал, что это он так на меня посмотрел?» – озадаченно подумал я, гладя ему в спину.

– Кушайте товарищи летчики, – услышал я девичий мелодичный голосок.

– Что у нас сегодня, Любаш? – спросил я у знакомой официантки, которая носила нам обед в санчасть.

– Вареники.

– Вишневые?

– Нет, товарищ летчик. С творогом.

Вернувшийся без фотоаппарата особист, присоединился к нам. Быстро и торопливо пообедав, мы снова заняли свои места, и после приказа пошли на взлет.

– Ну ни хрена себе!!!

– Что? – спросил особист.

– Да как ей управлять теперь? Мы сколько взяли?

– Так механик же говорил…

– Да говорил что полную, а сколько это?

– По две двестипятидесятки на внешних держателях, и шесть соток во внутреннем бомболюке.

– Тысяча шестьсот?!!!

– Да.

– Я то думаю что это мы так долго оторваться не могли!!

– Все нормально?

– Да в принципе норма. Но все равно маленько не по себе.

– Курс шестнадцать, – сказал особист, после того как мы поднялись на три тысячи метров отойдя от аэродрома на двадцать километров.

При подлете к мосту мы внимательно обшарили глазами небо.

Кроме «рамы» вдали, небо было чисто.

– Сперва бомбим, потом пикируем. Веди, – отреагировал я.

– Я сокол‑17, вышли на цель нача… – забубнил в рацию Никифоров.

По данным, что мне давал штурман мы под заградительным огнем зениток, встали на боевой курс.

«– Блин, и свернуть нельзя!!!» – подумал я когда буквально в десяти метрах под нами вспух очередной разрыв снаряда.

– Сброс!!! – заорал Никифоров и я почти сразу почувствовал как пешка скакнула вверх, освобождаясь от груза.

– Ну что там? – спросил я нетерпеливо, уходя противозенитным маневром.

– Падают‑падают. Пока еще пада… Есть!!!

– Ну???

– Да не видно не зги, пыль одна… Сейчас… Черт! Мост цел. В скопление войск попали рядом с берегом, горит там что‑то.

– Мессеры заходят с солнца, – вдруг закричал Степанов.

Смело повернувшись в сторону солнца, я чуть прищурившись посмотрел на две пары немцев которые с высоты падали на нас.

«– Отлично подготовленная и исполненная атака. На пять баллов! Однако еще далековато, уйти мы не успеем, но вот спикировать это да. Успеем!» – успел подумать я, и дернув «пешку» в сторону, вошел в пологое пикирование.

– Парни, держитесь, пикирую на мост! – закричал я, положив палец на кнопку сброса бомб.

Надрывно загудели так хорошо мне знакомые по симулятору моторы, сообщая что «пешка» пикирует.

– А‑а‑а. Н‑на, – выдохнул я выводя «пешку» из пике.

– Стрелок, что там? – спросил я у Степанова.

– На второй заход идут. Первый раз они промахнулись, слишком резко мы вниз ушли.

– Щас на пары разобьются, и снова атакуют. Штурман, что там с мостом?

– Две легли на мост рядом с берегом, метров на тридцать моста нет. Всю технику что на нем была снесло, да и другие пролеты покоробило. Две остальные упали на берег. Мост поврежден, и сильно. Но лучше бы в середину попасть было.

– Ну спасибо. Я вообще на этом аппарате второй раз лечу, а вы от меня что‑то хо…

– Немцы атакуют, – прервал наш спор Степанов, его пулемет огрызался короткими очередями.

«Профессионально работает!» – успел подумать я.

– Сейчас посмотрим, что это за тяжелый истребитель!! – сказал я, и виражом увернувшись от первой, пошел в лоб второй паре.

– Я пустой! – устало выдохнул я, уворачиваясь от очередной атаки одного из «худых».

Это нелегкий бой научил их осторожности. Два неосторожных догорали в бурьяне, так что подошедшая очередная восьмерка мессеров согласуясь похоже по рации, не стала атаковать, а с интересом наблюдала наш бой с оставшимися двумя немцами.

– Я тоже все до железки! – откликнулся Никифоров.

– А у меня давно уже кончились, – ответил на немой вопрос Степанов.

– Что же они не атакуют? Все кружатся рядом, – спросил Никифоров, глядя на мессеры.

– Что‑то замышляют, – ответил я, тревожно крутя головой. Мы шли вдоль фронта, и в это время рядом пролетела пулеметная очередь, из‑за чего мне пришлось дернуть штурвал в сторону поворачивая всю избитую «пешку» в сторону немецкого тыла.

– На свой аэродром гонят, поняли что мы пустые, – хрипло сказал Степанов.

– Похоже что так. Только я сомневаюсь что долетим. Левый мотор вот‑вот заклинит, он уже дымит. Слушай, бортстрелок, а что у нас с рацией?

– В начале боя еще разнесло, так что связи нет, – откликнулся он.

– Понятно. Ж…па значит.

– На их аэродром я идти не хочу, – сказал Никифоров.

– Да, а я хочу? Смотри, как нас эскортируют. Целых восемь мессеров. Думать надо, – хмуро ответил я.

– Да что тут думать, прыгать, – выдал предложение Никифоров.

– Да какое там. Со злости в воздухе расстреляют, – отмел я его предложение.

– Смотри‑ка, справа к нам один подлетел, что‑то руками показывает, – вдруг сказал стрелок.

Посмотрев на «худого» я увидел, что пилот с улыбкой показывает на нас, и на землю.

– Вот гад, еще и издевается! – возмутился особист.

Вспомнив так некстати фильм «Хроники пикирующего бомбардировщика» подивившись похожести сюжета, я сделал тоже самое, что и пилот в фильме. Показал на себя, на землю, потом фигу немцу. Ухмыльнувшись, тот ушел вверх.

Перед глазами продолжали стоять кадры из фильма, как летчики, которых привели на немецкий аэродром, бросили свою «пешку» на самолеты врага.

Но я не такой. Эти парни настоящие герои, да это так. Но я другой, и погибать не хочу. Я врага хочу бить, и жить, да жить, и сейчас судорожно искал выход из создавшейся ситуации.

Прибавив газу поврежденному движку, отчего он затрясся и задымил сильнее, я крикнул, как только он выбросил густой клуб дыма, и появились языки пламени:

– Парни есть идея. Держитесь крепче, мы падаааееем!

Летели мы на тысячах метрах, поэтому мне пришлось использовать все свое искусство, чтобы вывести «пешку» из штопора на двухстах. Сбив носом крону березы, мы ревя одним мотором понеслись над лесом. Место для посадки, которое я разглядел с высоты, было зеленым лугом у реки.

Выпустив закрылки, я убавил газу и стал планировать, сбрасывая скорость. До опушки, где находился луг, оставалось метров сто, как Степанов, крикнул:

– Немцы с двух сторон заходят.

В это время лес кончился, и под нами была сочная зеленая трава луга.

Отдав штурвал от себя, я опустил «пешку» пузом на траву. Корпус машины затрясся на кочках так, что щелкали зубы и мелкой вибрацией дрожал весь корпус. Справа и слева от нас, разбрасывая торф, в брызгах воды врезались снаряды пушек, несколько из них попали в левое крыло. Оказалось, луг был заболоченной частью реки, и мы разбрызгивая воду и куски торфяной массы, неслись по ней скользя на брюхе. Немцы после промаха стали набирать высоту, чтобы снова атаковать. Похоже, мы сильно их разозлили.

– Держитесь, берег!!! – заорал я и оперся ногами в приборную панель. Было тесно и трудно, но я сделал это за какие‑то секунды.

В это время пешка проскочив болото, вылетела на открытую воду и с большим буруном, перескочив стометровую речку, врезалась в берег и взлетела по четырехметровой пологой песчаной круче, наверх. Где и замерла хвостом в воде. Посмотрев на толстый ствол дуба, который рос в полуметре от разбитого носа пешки, я быстро скомандовал:

– Покинуть машину.

Сзади завозился особист и послышались щелчки пряжек. Однако одна из моих пряжек не отстегивалась, похоже ее заклинило, и я оказался намертво пристегнут к сиденью.

– Твою мать!!! – не удержался я, дергая ремень.

– Что? – спросил Никифоров, откидывая фонарь.

– Ремень заклинило… б.я! О! Есть, отстегнул! – выкрикнул я и одним рывком вывалился из кабины на крыло. Не удержавшись на нем, я скользнул вниз и покатился по круче в воду. Когда я вынырнул, ища дно ногами, увидел как прямо на меня катился особист. Рядом послышалось падение и шум воды. Степанов тоже выбрался из дымящейся машины.

– Ныряем, мессеры заходят, – успел я крикнуть обеим головам, что были на поверхности воды.

Парашют, который я просто не успел отстегнуть, набрал воды и стал тянуть меня на дно, из‑за чего я стал, резко дергаясь пытаться скинуть его. Рядом послышались оглушающие удары по железу и по воде.

Оттолкнувшись от дна, я добрался до берега и расстегнул последнюю лямку парашюта. Рядом отфыркивался Никифоров, выплевывая воду. Парашюта на нем уже не было. А вот Степанова видно не было. Отшвырнув парашют в сторону, я нырнул в воду, где были видно движение под водой.

Повезло сразу ухватить его за плечо. Рывком приподняв сержанта над водой, мы с Никифоровым вытащили Степанова на берег, где он судорожно выплевывал воду которой успел наглотаться. Подхватив его под руки мы поднялись на кручу, и стараясь двигаться быстро скрылись среди деревьев.

– Скидывай парашют, он из‑за него тяжелей стал в два раза.

Освободив сержанта от намокшего парашюта, мы присели кто где стоял. Степанов продолжал тяжело дышать. Оглядев нас, он судорожно сказал:

– Спасибо… вам! Я уж думал… все, отлетался…

– Да не за что. Блин, все промокло! – расстроено сказал я, вынимая все бумаги и раскладывая их чтобы просушить. Достав шоколад, я одну убрал сушиться, а две разделил. Одну нам с особистом пополам, другую Степанову.

– Ешь‑ешь. Ты и так на ногах еле стоишь. Сейчас побегать придется, силы нужны будут, – сказал я заметив что он хочет отказаться от большей доли.

Разложив сушиться оружие и кобуру, выщелкнув патроны, я стал стягивать с себя одежду, бормоча:

– Хотел ведь сегодня искупаться сбегать, но ни как не думал что это произойдет так.

Выжав всю одежду, я заново обмундировался, и пока особист выжимал свою и Степанова, заново одел сапоги.

– Уходить надо. Наверняка наземным войскам сообщили о нас.

«Хотя сейчас не середина или конец войны, могут и рукой махнуть. Но все равно лучше перебдеть!»

– Ну как вы? Бежим? – спросил я укладывая вещи обратно в планшет и карман.

– Ты куда? – спросил Никифоров, заметив, что я собираюсь бежать на запад.

– Туда, – указал я.

– Нам в противоположную сторону надо. На восток.

– До фронта шестьдесят километров пехом топать? Да ну, товарищ политрук! Тут до немцев километров восемь осталось. До аэродрома я хотел сказать.

– У тебя есть какое‑то предложение? – нахмурившись, спросил особист.

– Ну да! Идем на аэродром, выбираем самолет, который готовиться к взлету, и…

– Думаешь получиться?

– Год назад мессер у них угнал и ничего, стреляли, конечно вслед… Да ладно, давно это было, – добавил я заметив как насторожился Никифоров, да и Степанов тоже смотрел на меня удивленно.

Сказал я это не просто так. В санчасти давно стал обдумывать за кого себя выдать, за советского не получиться. Я просто не знал жизни в это время, и спалюсь на мелочах. Поэтому был единственный выход эмигрант из Франции, благо по‑французски балакаю чисто. Сирота, родители погибли во время бомбежки при захвате немцами Франции. По мелочам я еще не продумывал, но основную версию выработал, и даже заучил. Но основной для меня ответ будет, родители погибли, сирота, начал новую жизнь, про старую не спрашивайте, не скажу. Где‑то так.

– Очень интересно, а вам не кажется ТОВАРИЩ старший сержант, что нам надо поговорить?

– О чем? – сделал я вид, что не понимаю.

– О жизни. Так, Степанов, а ну‑ка отойди метров на сорок.

– Товарищ политрук, сейчас тут немцы будут, а вы все о своем, бежать надо, и быстро. К тому же я все равно ничего не скажу!

– Это еще почему?

– У меня новая жизнь. Старой нет, все, – развел я руками.

– В полку поговорим. Так, насчет твоего плана, самолет угнать сможешь?

Я только возмущенно фыркнул в ответ.

– Товарищ политрук, побежали, в полку через два часа ужин. Пельмени. Мне Люба сказала.

– Хорошо. Вперед.

И мы побежали. Степанов довольно быстро запыхался, и нам приходилось то бежать, то идти быстрым шагом.

– Очки сними. Бликуют, – сказал Никифоров.

– Ах ты черт, я про них совсем забыл, – досадливо ответил я, стянув со лба очки и убирая их в карман галифе.

К аэродрому мы вышли со стороны леса. И судя по тому, что тут была натянута тревожка в виде проволоки с консервными банками, мы не первые тут оказались. Да и пулеметные гнезда, где дежурили пулеметчики, навевали сомнения в нашем плане.

– Банки‑то, наши, – тронув одну из консервных банок. тихо сказал Степанов.

– Угу. Похоже тут наш аэродром был, вон где здания, разбитая «сушка» лежит.

– Там еще зенитная пушка, – указал рукой особист на мелкокалиберную зенитку.

– Уходить надо, – сказал Степанов.

– Согласен, ничего не получиться, охраняют тут крепко.

– Ну да, если шумом и стрельбой, то конечно, хрен они нам что сделать дадут, но я про это и не говорил, – ответил я.

– По тихому? – спросил особист.

– Ага. Видите, во‑о‑он там транспортник стоит, в который мешки грузят из машины. Заметьте он готов к взлету, моторы уже запущенны. Значит в течение пятнадцати минут он взлетит. Если по‑быстрому пробежим по лесу, и выйдем вон там, то можно по‑пластунски добраться до него. А уж там…

– Попробуем, все равно другого выхода нет.

– Да. Жаль что мы не в летных комбинезонах, временно пока близко не подошли, можно было прикинуться своими, но в гимнастерках мне кажется это вряд ли получить. Ладно, чего ждать, побежали.

И тут случилось то, на что я никак не рассчитывал, даже не задумывался как‑то. Мы встретили своих. Буквально выскочив на них.

– Стоять. Хенде хох! – тихо выдохнул сержант‑пограничник, держа меня на прицеле карабина, так как я бежал первым. Под его ногами лежали два тела в знакомой серой форме. Видимо патруль.

– Свои, мать твою… … … … – от испуга я загнул такого коленца что даже сержант заслушался, однако карабин не опустил, продолжая держать меня на прицеле.

– Кто такие? – послышался вопрос справа.

Посмотрев в ту сторону, я увидел лейтенанта тех же войск.

– Летчики сбитые. Ребята там транспортник под парами, мы его угнать хотим. Не успеем, если вы нас задержите. Слышите, моторы у него гудят?

– Подожди, а там места есть? – спросил быстро лейтенант.

– Ну его грузят, вес неизвестен, а что? – спросил я.

– У нас шесть раненых. Возьмете?

– Захватить поможете, возьмем, – сказал вместо меня особист.

Мы успели. Как это ни странно, но мы успели, или немцы задержались, не суть. Пограничники, пользуясь тем, что их скрывает высокая трава, подползли к самолету и взяли в ножи не только солдат что грузили, но и пилотов, которые курили у хвоста.

«Повезло, что похоже они только заняли эту площадку, день два не больше, а то так бы легко не было. И вообще где они все? А время же ужина, то‑то я смотрю народу мало!».

– Вперед, – скомандовал лейтенант, и мы поползли к транспортнику, волоча носилки. Парни, что захватили самолет, пользуясь тем что от остального персонала аэродрома они закрыты корпусом «юнкерса» стали освобождать салон. Когда мы подползли, они уже освободили его, и дали нам возможность попасть внутрь.

– Товарищ политрук. Самолет пустой. Мы можем взять их всех, – прокричал я в ухо Никифорову, который помогал грузить раненых.

– Веса хватит взлететь?

– На пределе, но думаю взлетим, их же всего семнадцать с ранеными.

Пока шла загрузка я пробрался в кабину, и вытащив из кресла немецкого летчика, скинул его на гофрированный пол, показав на него одному из пограничников.

С приборами я разобрался быстро, так как летая на мессере, был вынужден запомнить все надписи.

– Ну как? – втиснулся ко мне Никифоров.

– Норма. Жду, когда дадут разрешение на взлет.

– Чего!!!

– Да шучу я. Все, сели?

– Да.

– Тогда полетели!

Включив динамик салона, я четким дикторским голосом сказал:

– Уважаемые товарищи военнослужащие. Авиакомпания «Люфтганза» выполняет внеплановый чартерный рейс с аэродрома номер один, на аэродром номер два. Командир корабля и экипаж просят вас воздержаться от курения на борту и пристегнуть привязные ремни.

Мой пассаж был встречен смехом и улюлюканьем, хорошо различимым через открытую дверь.

Ревя моторами, транспортник стал разгоняться по полосе. Однако какого либо беспокойства это не вызвало, кроме того что меня стали ругать по рации.

Показав пальцем на наушник, сидящему на месте второго пилота особисту, продолжил взлет.

Когда шасси оторвалось от полосы, Никифоров что‑то забормотал в микрофон, явно успокаивая дежурного.

«Ого, он еще и по‑немецки говорит!» – подумал я наращивая скорость. Летели мы на запад, и как только аэродром визуально скрылся, повернул на восток по большой дуге.

– Товарищ политрук, что там с курсом?

– Сейчас… – слышимость в наушниках была просто изумительная по сравнению с нашими, так что болтать можно было спокойно не напрягая связки.

Набрав полную скорость, я на бреющем полетел в полк.

Фронт мы пролетели спокойно, а вот при приближении к нашему аэродрому за нами увязались пара мессеров недоуменно крутясь рядом.

– Странно. Они же должны были найти убитых, – сказал я особисту.

– В эфире этого не было. Я его внимательно слушаю.

В это время немцы еще раз крутнувшись рядом ушли к себе, видимо приняв нас за везущего диверсантов транспортник.

– Уфф, ушли!

– Не радуйся, посмотри на сорок пять, – сказал Никифоров.

К нам приближались три точек, в которых я легко узнал «чайки». Более чем уверен, что они из полка Запашного.

– С нашими свяжитесь.

– Частоты не те, не получается.

– Вот блин попали, они же сейчас нас атакуют!

– Садись!

– Что?

– Садись немедленно!!!

– Да понял я. Им чтобы нас догнать надо минуты две… Сколько нам до аэродрома?

– Минут десять.

– Тогда садимся. Вот дорога, где наша войсковая колонна идет, в поле и сяду.

Сбросив скорость и выпустив закрылки вместе с шасси, я стал планировать на поле. Бойцы которые шли по полю, сперва недоуменными фигурками застыли глядя на нас, но потом бросились в поле видимо поняв что мы собираемся сделать.

– Держитесь, сейчас будет трясти! – крикнул я в салон.

И не обманул, трясло нас преизрядно.

– Фу, сели, – сказал я снимая очки и вытирая лицо.

В это время снаружи послышались крики, в основном матерный русский, и рев моторов над головой.

Когда я выбрался из салона, самолета вокруг уже сверкая улыбками, стояла толпа человек в триста, слушая лейтенанта‑пограничника. Прислушавшись, понял, что он в подробностях рассказывает, как мы захватили самолет у немцев. Пехота была не пуганная, шла к фронту, поэтому мы и были встречены так спокойно. О немецких диверсантах они пока еще не задумывались.

Гимнастерка была мокрой от пота, проведя рукой по волосам, я одел обратно шлемофон и помахал «чайкам», что делали очередной круг над нами.

– Товарищ политрук, к ужину опоздаем, – подергав особиста за рукав, сказал я.

– Сейчас нужно раненых вытащить.

– А зачем? Царица полей пехом идет, техники у них я не вижу. Лучше к нам, там хоть Лютикова.

– Думаю что ты прав. Подожди, – быстро сказал он и направился к майору, что командовал бойцами, которые взяли нас в «плен».

«Чайки» сделав последний круг, улетели к себе.

– Взлетаем, – махнул рукой Никифоров.

К моему удивлению погранцы тоже заняли свои места, видимо не желая бросать своих.

Взлет прошел нормально. Сделав круг натужно ревущими моторами, мы направились к себе.

На аэродроме были в шоке, когда на их полосу нагло приземлился немецкий «юнкерс». «Чайки» только сели и персонал еще ничего не знал, так что к нам они бежали вооруженные чем попало. Один даже с поршнем в руке.

Поэтому, какое же было охренение у народа, когда у остановившегося транспортника открылась дверца, и оттуда выпрыгнул особист одного из полков, которого все знали очень хорошо.

После того как «юнкерс» замер и моторы заглохли, я просидел в кресле еще минут пять отходя от того дикого напряжения, что было у меня за все время полета. Вздохнув, я провел рукой по лицу вверх, сдирая заодно наушники. Повесив их на штурвал, я отстегнул ремни и со старческим кряхтением встал. Последние пассажиры уже покинули салон, так что кроме пятен крови, пары мешков, что были использованы вместо подушек для раненых, и немецкого летчика забитого в угол, которого так никто и не удосужился выкинуть, в салоне никого не было.

Посмотрев на маленькую желтую кобуру на поясе летчика, чуть хмыкнув быстро содрал ее и сунул в карман галифе, после чего подхватив один из маленьких мешков, с отчетлив шуршащей внутри бумагой, да и вес указывал что там именно бумага, вышел на свежий воздух. В это время как раз отъезжали две полуторки куда погрузили раненых, и мое появление было не замечено.

– Да ты весь мокрый, – сказал сидящий под крылом Степанов. Вокруг бурлил народ, так что я не очень четко разобрал слова, но смысл понял.

– Товарищ старший сержант, а как?.. Расскажите откуда это? – развел руками один из бойцов БАО, в звании сержанта. Насколько я помню он был оружейником в нашем полку.

– Рассказать? Ну слушайте, – сказал я закинув мешок обратно в салон самолета, вдруг там что важное.

Понемногу к нам стали подходить люди, прислушиваясь ко мне. Особист сразу скрылся с глаз с командованием полка, так что отвечать, то есть отдувать пришлось мне. По бледному виду Степанов было понятно, что многого он не расскажет, так что однополчане уцепились за меня.

– Значит так. Вылетели мы на бомбежку. Отбомбились нормально, мосту конец пришел, а тут раз, и двадцать мессеров. Степанов кричит: «Со стороны еще тридцать заходят!». Но я же истребитель, хоть и на бомбовозе. Поэтому развернулся и атаковал их. Первого сбил, второго. На вираж, еще сразу четверых. В общем, всех сбили, но один летит. Я подлетаю, на гашетку нажимаю, пулеметы молчат. Патроны кончились. Тогда я его крылом БАЦ по хвосту.

– И что? – спросил один из «черных духов» с улыбкой, они сразу поняли что я заливаю, но слушали с интересом.

– Хвост в щепки, но летит зараза. Тогда я пропеллером левого мотора, по крылу…

– Иии? – спросил все тот же. Среди толпы слышались смешки.

– Крыла как не бывало, но летит… – развел я руками.

– Тогда я крылом по фюзеляжу…

– Ну и‑и‑и?

– Фюзеляж в дребезги, немец на моторе сидит как‑то управляет, но летит.

В толпе слышн откровенный смех. Кто‑то отчетливо сказал:

– Во заливает. Ну комик, ему бы в артисты.

– Тогда Степанов говорит: «Командир прижмись к нему, я сейчас!». Ну я крыло подвел к немцу. Смотрю, Степанов вылез наружу и с сапогом в руке по крылу к немцу ползет. Подполз, бац ему сапогом по голове, ну тот вместе с мотором в пикировании и в землю врезался. Вот так вот храбростью и находчивостью сержанта Степанова и был сбит пятидесятый мессер. Ну, а пока мы гнали последнего немца, оказалось, что забрались далеко в тыл к немцам, только хотели было развернуться. Как тут мессеры налетели… э‑э‑э  м‑м‑м? – завис я на миг.

– Сто? Двести? – кто‑то спросил.

– Двести? Чего врать‑то? Сто пятьдесят было. Окружили они нас. Ну, я думаю все будем принимать последний бой, только собрался броситься на таран, как горючее кончилось, и мы в пике и врезались в землю.

– Разбились? Насмерть?

– Нее. В болото упали. Вылезли, а куда идти?

– И куда?

– Тут мы вспомнили, что рядом есть немецкий аэродром, и мы туда. Прибегаем, немцев на нем видимо не видимо. Ну, я роту охраны схватил левой рукой, правой колочу им по мордасам. А сам кричу экипажу. «Захватываете самолет, а то улетит сейчас!». Смотрю, а тот действительно на взлет пошел, тут наши подбегают и за хвост его держат. Ну я с охраной разобрался, стволы у пулеметов и пушек в узел завязал, и побежал на помощь. В общем выкинули мы немцев из самолета и домой полетели.

– А пограничники?

– А‑а‑а, э‑э‑э??.. А!!! Так летим мы значит, смотрю внизу наши идут, и рукой машут, подвези мол, ну, а мы что? Не русские что ли? Подобрали, и вот здесь. Кстати, а ужин был уже?

– Был‑был. Если поторопишься то успеешь, столовая собирается и на машины. Передислоцируемся мы.

– Ну, я побежал тогда, – и я действительно побежал.

Забежав в санчасть, я подхватил свой сидор, сунул в него очки, и закинув на плечо, отмахавшись от соседей по палате, тоже собиравшихся, побежал в столовую.

– Теть Вер, как насчет поесть?

– Ой, матушки. Суворов! Ты же с вылета не вернулся, говорили вас немцы сбили, – всплеснула повариха в столовой.

– Сбили‑сбили. Так как на счет поесть?

– Только холодное оста…

– Да мне пойдет. Там еще особист и сержант Степанов не кормленные, – сказал я засуетившимся работникам общепита.

Мне наложили холодных пельменей, которые я стал с урчанием поедать. Минут через семь пришел Степанов и присоединился ко мне. Никифорова не было, но я видел что одна из официанток унесла куда‑то судок.

Когда я почти закончил, и пил чай с вареньем в столовую вошел капитан Смолин.

– Суворов, а кто за вас рапорт писать будет?

– Сейчас, товарищ капитан, – кивнул я и вытерев руки салфетками, взял карандаш.

– Пиши только правду, а не то что ты у «юнкерса» заливал.

Капитан внимательно читал все что я пишу. Кое‑где делал пометки на черновике, но молчал.

– М‑да. Покрутило вас. Двух сбили?

– Да. Один я. Другой Степанов.

– Понятно, их трудно будет провести по бумагам, но попробуем. Пиши теперь чистый лист.

Переписав все заново, я отдал рапорт начштаба, который внимательно прочитав его, расписался, достал из кармана печать, и хэкнкув на нее, прижал к листу.

– Через полчаса вылет. Ты летишь на «юнкерсе» его уже заправляют и грузят имуществом. Раз нам достался такой подарок то грех не воспользоваться такой возможностью.

– Товарищ капитан, а мой истребитель?

– Ах да. Совсем забыл. Мотор привезли, но поставить не успели, так что твой ЛаГГ вместе с мотором и горючим погрузили на две освободившиеся машины и готовят к эвакуации.

– Ясно, товарищ капитан. Спасибо.

Кивнув, капитан развернулся и вышел из здания столовой. Допив холодный чай, я отдал стакан и блюдце с вареньем Любаше, и побежал в санчасть. Лютиковой, когда я собирался не было, видимо возилась с ранеными, и сейчас я надеялся застать ее.

– Можно? – спросил я заглядывая в ее кабинет. Марина была там, собиралась.

– Суворов? Что‑то случилось, – спросила она.

– Нет, товарищ военврач. Вот подарок вам, лично снял с тела немецкого летчика, – сказал я протягивая ей желтую кобуру.

– Это с которого? Не с того ли, который на моторе летел? – спросила она с любопытством.

– Ну вот зачем так меня оскорблять? Нет, оружие того летчика у Степанова. Это с пилота «юнкерса».

Подарок она приняла, но от попытки обнять ее и поцеловать ловко увернулась. Однако это обнадеживало, поэтому я выходя обернулся, и твердо сказал:

– А ведь все равно вы будете моей, – и выскочил, увернувшись от брошенной склянки, которая звонко разбилась.

За время пока я обедал, салон вымыли и привели в порядок. Тела немецкого летчика, как и мешков не было, зато весь салон был заполнен папками, ящиками и другим имуществом. Лавки по бокам были свободны, судя по посадочным местам, со мной летят еще и десять пассажиров. Прикинув грузоподъемность, только вздохнул, взлетать мы будем на пределе. Как всегда.

Выпрыгнув из «юнкерса» на землю, я осмотрелся. Вдали формировалась автоколонна, где‑то там был мой «ястребок». Степаныч, мой механик уже подбегал, доложился об эвакуации, так что тут я был спокоен.

От санчасти, в моем направлении потянулись раненные с личными вещами в руках. Последней шла Марина, неся два чемодана. Увидев ее, я побежал на встречу и перехватил груз. Судя по звяканью и тяжести, там были медицинские препараты. Шедшая рядом санитарка тетя Галя, несла что‑то из медицинского оборудования.

– Вы что, со мной?

– Да. Смолин приказал грузиться, он кстати с нами летит, – ответила Лютикова.

– Понятно. О, наши к взлету готовятся. Четыре аппарата осталось. М‑да.

Остатки полка взлетели в воздух и в сопровождении одиннадцати «чаек» оставшихся в истребительном полку за последние дни горячих боев, направились на новый аэродром под Могилевом.

– Заводи! – издалека махнул рукой Смолин. Посмотрев как он трусцой бежит к самолету, я залез в салон и протиснувшись мимо пассажиров добрался до кабины. На старте стоял «ишачок» Запашного с крутящимся пропеллером. Вот он взревел мотом, стронулся с места и пошел на взлет.

Все три мотора уже ревели прогреваясь, когда Смолин сел на место второго пилота, и надев наушники спокойно сказал.

– Можно взлетать. Майор Запашный будет нас сопровождать.

«Ишачок» к этому времени крутясь над аэродромом набирал высоту, явно собираясь прикрывать наш взлет.

Выведя «юнкерс» на начало полосы, дал газу и повел транспортник на взлет.

Путь до нового аэродрома был спокойным, где‑то с боку мелькали чьи‑то самолеты, но нас они то ли не видели, то ли не обратили внимания, так что долетели мы спокойно. После посадки быстро стемнело, но землянки мы нашли быстро. К моему удивлению, но полк Запашного тоже передислоцировался с нами, так что мы селились фактически в соседние земляки. Кроме летчиков и небольшого количества обслуживающего персонала на аэродроме никого не было, даже охраны, так что пришлось выставлять ее из летчиков, и членов экипажа. БАО ожидалось не скоро.

Меня опять определили в землянку санчасти, так что мы с остальными раненными были освобождены от стояния на часах.

Аэродром находился у небольшого города Шклов на краю большого лесного массива, по крайней мере землянки, что были вырыты на расстоянии ста метров от опушки, могли уберечь от бомбардировок. Да и поле отлично подходило для ВПП, я уже убедился в этом посадив тяжелый транспортник, который на следующий день угнали куда‑то в тыл.

Пощипанная автоколонна нашего полка пришла после обеда следующего дня, это было встречено радостно, что не сказать это с моей стороны.

Очередная почищенная картошка полетела в таз с водой.

– Товарищ старший сержант, вы потоньше чистьте, а то смотрите какая кожура толстая, – учил меня молоденький боец, тоже как и я получивший наряд в не очереди. Только один, а не как я два.

– Боец, я картошку в первый раз в жизни чищу, что ты хочешь? За один наряд не научишься.

– Ничего, товарищ старший сержант. Пять нарядов, и научитесь, я же научился.

– Спасибо, обрадовал. Мне и двух нарядов вот так хватило, да еще и шагистики Страхова.

– Да, старшина зверь. Вот у меня никак не получалось поворот налево, так он меня за полдня научил.

– Что? Тоже хворостиной по ногам стегал? – спросил я после очередного бульканья. Гора картошки понемногу уменьшалась, а почищенная увеличивалась.

– Ага.

– Ну что молодцы, почистили? Так половину я на борщ забираю, а вы продолжайте, – сказала тетя Вера, и подхватив ведро с очищенной картошкой ушла в столовую.

– Товарищ старший сержант…

– Ну чего тебе еще боец?

– А за что вам второй наряд влепили?

– За тоже самое.

– А?

– Спросил, за что, – пояснил я, бросая в ведро очередную картошку и беря следующую.

Нож я использовал свой, тот самый, снятый с поляка. С первого человека, которого я убил. Удобная рукоятка, и возможность пальцем придерживать лезвие, что было очень удобно, я продолжил чистить.

Эти наряды, что я получил позавчера, были на мой взгляд странными. Ну обратился я не совсем по уставу к командиру. Одно дело уставы будущего, которые я более‑менее знал, другое дело образца сорок первого, который со скуки пробежал когда была возможность. Не знаю виноват ли тут наш особист, который пропал три дня назад, с того момента как он вылез из «юнкерса» я его больше не видел. То ли действительно довел командира. Да и просьба то была обычная, допустить меня к полетам в связи с тем, что чувствую себя хорошо, да еще мой ЛаГГ починили, и провели все тестирования. Однако тот мгновенно вспылил и отправил меня на работы, с отработкой шагистики у местного «зверя» по этой части старшины Страхова, и влепил наряд, потом второй. В общем у меня создалось такое впечатление как будто меня изолировали.

Закончив с картошкой, я подхватил ведро с грязной водой и отойдя от землянки, рядом с которой стояла наша походная кухня, и широким жестом вылил воду из ведра. В это время мое внимание привлекло гудение моторов небе. Гул был незнакомым, такой я еще не слышал, поэтому поставив ведро на землю, направился к опушке.

На опушке стояли несколько командиров и тоже смотрели на небосвод. Там шла тридцатка самолетов.

– Вроде немцы, – обратился один из них ко мне.

– Да. «Дорнье», – ответил я, опознав силуэт.

Опустив голову вниз, снова посмотрел на небо, и покачав из стороны в строну, с чувством сказал:

– Твою‑ю‑ю  ж‑ж‑же‑е мать, а?!!!

И было отчего. Вопрос был задан на французском, ответ был на нем же. Меня банально подловили. Посмотрев на парня, который с улыбкой смотрел на меня, я увидел рядом и Никифорова. Из стоящей неподалеку «эмки» вылез майор. Нет, не майор, а дивизионный комиссар, я спутал ромбы со шпалами, да и нарукавные знаки не сразу разглядел, и направился к нам.

Я был в солдатских галифе, сапогах и нательной рубашке, без пилотки, так что честь комиссару не отдал.

– Ну что, гражданин Суворов? Пора поговорить?

– Пойдем, поговорим, – вздохнул я.

Меня как‑то быстро обхлопали, извлекли нож из‑за голенища, и повели вслед за комиссаром, который уверенно шел куда‑то вглубь леса. Полк ЗАП‑а, что стоял тут до нас, неплохо все оборудовал, понятное дело была и землянка для особиста. Она находилась отдельно от остальных, метрах в пятидесяти в стороне, и судя по тому как уверенно шел комиссар он тут уже бывал. Заметив в стороне группу наших летчиков, которые наблюдали за нами, я быстро сложил руки за спину и повесив голову продолжил идти.

Землянка была большая, даже с перегородкой, где находился топчан для особиста. Посмотрев на окна под самым потолком, которые давали не так много света, как хотелось бы, комиссар достал из кармана галифе спички и поджег фитиль, вставленный в расплющенную гильзу из‑под мелкокалиберного снаряда.

– Садитесь, – показал он мне на табурет, перед сбитым из ящиков стола.

Кроме комиссара, меня, Никифорова и еще одного гэбиста, в землянке больше никого не было, остальные трое остались снаружи.

– Я заместитель начальника политотдела фронта дивизионный комиссар Макаров. Теперь представься и ты, гражданин. То, что ты не Суворов мы выяснили еще неделю назад, как и то, что ты не являетесь гражданином Советского Союза.

Беседа была в доверительным тоном, поэтому я попробовал подергаться:

– Зачем вам это, товарищ дивизионный комиссар? Двадцать второго июня у меня началась новая жизнь, которая мне вполне нравиться. Присягу я принял, и сейчас служу в Красной Армии. Мне у вас нравится.

– Понимаешь, какое дело. Сейчас нужны громкие победы в воздухе, и ты на это дело подходишь как никто другой. Десять зарегистрированных сбитых, угон самолета у немцев, отлично проведенный разведполет. После первой победы над Минском начали было освещать, как ты заметил твои победы, но выяснилось что ты появился из воздуха, вот и был приказ от начальника Военного Совета фронта выяснить о тебе все, пока попридерживая прессу. Вот мы и выясняем. Случайно проговорившись об угоне самолета, и твои незнания элементарных мелочей, которые знают, все кто живет в Союзе, дало понять нам, что ты можно так сказать эмигрант. Догадаться откуда ты, труда не составило, была проведена проверка, и вот теперь хотелось бы знать. Ты кто?

Комиссар говорил спокойным даже немного усталым тоном, меня даже потянуло все рассказать ему.

«Психологи блин!» – подумал я, и задумчиво посмотрев на потолок, согласно кивнул.

– Я буду рассказывать, вы спрашивайте если что.

– Хорошо.

Никифоров, стал стенографировать за мной.

Тщательно выбирая слова, и следя за языком, я стал рассказывать про «свою жизнь».

– Отец у меня был, из мещан. В четырнадцатом пошел добровольцем в армию. Три года воевал за Россию во Франции в одной из бригад, там получил офицерское звание. Когда началась революция, он тогда и остался вместе с другими офицерами во Франции. Отвоевал в Иностранном Легионе, после чего женился на моей матерью, она с семьей эмигрировала, там они и встретились. В двадцать четвертом родился я.

– Так значит тебе действительно семнадцать лет?

– Да, два месяца назад исполнилось. Но для всех мне восемнадцать, а то еще выпрут куда‑нибудь в запасной полк.

– Фамилия Суворов?

– Мама один из потомков знаменитого полководца. Суворов фамилия бабушки.

– Настоящая фамилия? Не хочешь говорить? – спросил он, заметив мое отрицательное качание головы.

– Семью я похоронил, не стоит их тревожить. Я же сказал, начал жизнь с чистого листа.

– Продолжай, – едва заметно улыбнувшись, сказал он.

– В двадцать втором, еще до моего рождения вернулся из России дядя Женя, брат моей матери. Он за Колчака воевал, раненный был. Так вот жили мы не сказать что богато, но на жизнь хватало. Когда отец заметил, что меня интересуют самолеты, то помог с этим. Так что с десяти лет вся моя жизнь связанна с авиацией. Сперва планеры, потом легкие одномоторные самолеты, а вот когда с Испанской войны вернулся один знакомый дяди Жени, то вот тогда началась настоящая учеба.

– Что за друг?

– Военный летчик. Он летал на «мессершмиттах». Говорил, что имел семь сбитых, два из них И‑16. Он воевал с немцами, добровольцем.

– Фамилия?

– Жак Деверо, он погиб в небе Франции в сороковом году. Двух немцев сбил и сгорел в самолете.

Такой летчик действительно существовал. Я видел его фотографии на стене героев, на аэродроме где летал.

– Продолжай.

– Он учил летать меня. Техника воздушного боя мне давалась сразу, так что когда началась война, я был уже неплохим пилотом, как мне говорили, но кто пустит мальчишку в небо, поэтому я устроился на военный аэродром в качестве чернорабочего. Что‑то вроде «принеси подай, иди н. хуй не мешай». За неделю до окончания войны, на город, где мы жили, был налет авиации. Там находись части пехотной дивизии, артиллерия в основном, вот по ним и нанесли удар. Однако вылетевшие истребители атаковали их, и немцы скинули бомбы на город, не долетая до цели. Мои родители, младшая сестра, погибли под этими бомбами. Они спустились в подвал, когда объявили воздушную тревогу, и погибли там. Бомба попала в дом, пробила крышу, пол второго этажа, и разорвалась на первом, обрушив потолок подвала. Я почти неделю откапывал их, пока мы не достали тела. Врачи говорили, что они погибли мгновенно. Я месяц прожил рядом с развалинами, никак не мог поверить, что их уже нет. Там и нашел меня дядя Женя. Он воевал в бронетанковом полку, командиром автороты, пока не закончилась война. Неожиданно быстро закончилась. Он быстро настроил меня на нужный лад, нужно мстить. Поэтому мы стали вроде маков.

– Кем?

– Маки, французские партизаны. Хотя какие они партизаны? Плевок в сторону патруля, геройский поступок, а уж если мост поджечь, так диверсия на всю страну. Но мы были не такими, если уж диверсия. так чтобы… ух.

– Ясно, продолжайте.

– Эта тайная война продолжалась месяца три, пока нас не предали. Те кому мы доверяли. Англичане, которые поставляли нам оружие боеприпасы и снаряжение, сдали наш отряд. Я не знаю почему, так как не был допущен к подобным сведеньям. Немцы практически полностью уничтожили отряд, но нескольким удалось уйти, в том числе и мне. Поездом я смог уехать в Польшу, где поселился у одной приятной вдовушки в Варшаве. А когда понял, что немцы концентрируют войска, то решил перебраться в СССР. И вот двадцатого июня я смог это сделать.

– Как именно.

– А, и смех и грех, как говориться.

– К границе вообще подобраться было не возможно. Постоянные патрули огромное количество войск. Я там почти неделю лазил, благо дядя Женя бывший пластун, многому меня научил. И вот случайно я увидел на поле немецкий самолет «шторьх», и трех человек рядом. Пилота и двух механиков. Там еще мотоцикл стоял. А у меня кроме пистолета ничего не было. Судя по всему «шторьх» сел на вынужденную, вот механики его и чинили, там капот был поднят. Ну, а дальше понятно, подобрался я поближе и стал ждать, пока починят. Они закончили с ним, когда начало темнеть. Механики сразу уехали, а летчик стал устраиваться в кабине. Я сперва думал лететь собрался, оказалось спать. Там немецкая часть рядом была, поэтому я решил действовать тихо, подошел, разбудил летчика, оглушил его рукояткой, сел в самолет и взлетел. Взлететь то я взлетел, но почти сразу мотор стал сбоить, что‑то они там не доделали, так что через пятнадцать минут он у меня совсем заглох, пришлось планировать. Плюхнулся в болото. Чуть не утонул, пока выбирался. Выбрался, а где я понять не могу, то ли на нашей территории, то ли еще у немцев, но утром меня разбудили…

…Я рассказывал монотонным тоном, заново переживая все что со мной случилось. Только сделал вставку, насчет капитана Борюсика, откуда я его знаю. Мол, нашел летчика у которого в планшете была фотография, с именами на оборотной стороне.

Комиссар частенько задавал мне вопросы, пытаясь поймать на не соответствии, какой аэродром, где я учился, какие там заведения рядом.

– Откуда у тебя такие пилотажные способности к незнакомой технике. К тому же ЛаГГ или Пе‑2?

– Только врожденные способности. Я командиру полка солгал, сказав что умею летать на истребителе, но никак не думал что он так труден в управлении. Думал, что он мне дастся быстро, но… – развел я руками.

– А сбитый мессер на взлете это как?

– Чистая случайность. Успел ударить по гашеткам, когда они пролетали рядом. Просто хороший глазомер. Специалисты воздушного боя увидели бы, что со вторым первое время я не вел воздушный бой, а пытался справиться с машиной уворачиваясь от атак. А вот когда я ее «почувствовал», тогда да, я начал вести бой. Но все равно ЛаГГ очень сложная машина, мне такие еще не встречались, очень трудно было приноровиться.

– Хм, возможно.

– Товарищ дивизионный комиссар, а можно мне начать жизнь с нового листа? Ну там из глубинки, сын полка, воздушный самородок. Новая жизнь, она и есть новая жизнь. Не хочу к старой возвращаться.

– Это решаю не я. Продолжай службу, решение будет приято. Кстати, вот ты поешь песни, которые уже не только полк поет, но и вся дивизия. Их много. Откуда они? Особенно вот эта последняя. «Я ЛаГГистребитель».

– Я товарищ дивизионный комиссар с детства стихи для песен пишу. Как‑то берутся они в голове. А эту я в санчасти написал.

Я действительно стал устраивать концерты, которые все больше становились востребованными, летчикам после вылетов тоже хочется отдыхать, и я давал им такую возможность, исполняя тщательно подобранный репертуар. «Истребитель», я спел вчера на вечернем концерте, после окончания полетов.

– Да, я видел черновик, там много что было зачеркнуто и переписано заново.

Еще поговорив около часу, в основном о месте, где я жил, меня выпустили на свежий воздух.

Глядя вслед отъезжающей машине, которая увозила комиссара, я спросил у Никифорова:

– И что теперь будет?

– Скоро узнаем. Кстати, приказ отстранить тебя от полетов, все еще действует. Так что продолжай отрабатывать наряды.

И действительно эти три дня, что прошли с отъезда Макарова, были заняты учебой устава, шагистикой или отработкой нарядов, которые сыпались на меня как из рога изобилия. Ну по крайней мере и в этом была хорошая сторона, я научился чистить картошку, и перезнакомился со всеми залетчиками в обоих полках.

Вызвали меня к особисту вечером десятого июля. Я как раз отвечал на вопросы начштаба, когда у него зазвонил телефон, и после короткого разговора, Смолин сказал, положив трубку:

– Ну, хорошо. Считай, что знание устава ты сдал, а теперь иди к Никифорову он тебя ждет.

Четко отдав честь, я развернулся и сделав три уставный шага вышел из землянки.

– Читай, – кивнул он мне на папку, одиноко лежащую у него на столе.

Взяв ее, я присел на стул у окна, и развязал тесемку. При первых же словах, я облегченно вздохнул.

«Они поверили мне. Черт возьми, они мне поверили!!» – именно так я думал, глядя на свою новую биографию в личном деле.

Первым мне на глаза попался приказ номер восемнадцать.

27 июня 1941 г.

г. Минск

п. 1

В соотвествии с «Положением о порядке прохождения военной службы в РККА» призвать на военную службу прибывшего в добровольном порядке гр. СУВОРОВА Всеволода Александровича 1923 г.р., урож…… русского, образования среднего, присвоить воинское звание «КРАСНОАРМЕЕЦ».

Красноармейца Суворова В.А. зачислить на все виды довольствия и направить для прохождения военной службы в 1 ав. эскадрилью на должность летчика‑истребителя.

Закрепить за красноармейцем Суворовым В.А. самолет ЛаГГ бортовой номер 17.

Начальнику строевой части капитану Соломину подготовить в срок до 30 июня 1941 г. необходимые документы на красноармейца Суворова В.А. как летчика.

Политруку Давыдову в срок до 30 июня привести к воинской присяге красноармейца Суворова В.А.

Командиру 1 эскадрильи капитану Капитонову принять у красноармейца Суворова В.А. зачет по знанию вверенной авиационной технике и летной подготовке, завести летную книжку.

п. 5

За успешное проведение воздушного прикрытия жд. станции города Минск, 26 июня 1941 г. и сбитые в бою с превосходящими силами противника 5 самолетов. Три Ю‑87 и два Ме‑109, летчику‑истребителю 1 ав. эск. красноармейцу СУВОРОВУ Всеволоду Александровичу присвоить воинское звание «СЕРЖАНТ».

Начальнику штаба в течение сегодняшнего дня подготовить материалы к награждению сержанта СУВОРОВА В.А. орденом «Красной Звезды».

Командир в. части № 3167‑23 майор Никитин.

«Класс. Все оформлено строго как надо. Почитаем автобиографию!» – подумал я и стал листать, мельком глядя на увиденное, пока не нашел свою новую биографию.

– Учи, чтобы от зубов отскакивало. Понял? – спросил Никифоров, заметив что я читаю автобиографию.

– Товарищ политрук, а тут в приказе написано что я сержант, но я ведь…

– Старшего сержанта, вам, товарищ старший сержант, присвоили за двух сбитых во время перегона истребителя, там приказ в конце. Ясно?

– Ясно, товарищ политрук.

Учил свою биографию я до утра, не выходя из землянки, и пока Никифоров не убедился что я все знаю, даже имена летчиков с которыми учился, а так же друзей в школе, он не отпускал меня.

– Завтра придешь, повторим. А пока свободен. Иди, отсыпайся, – сказал он, тоже как и я зевая.

Я шел и размышлял:

«Вряд ли они мне так доверчиво поверили, но проверять затрачивая силы на выяснение моих слов, тоже нужно много времени. Поэтому они и поступили так логически. Летаю я, сбиваю, так какие проблемы, летай и дальше. Похоже, именно поэтому принципу они и решили. А это значит, я должен оправдать их доверие, и увеличить количество сбитых!»

На следующий день меня разбудили к обеду. Пообедав я сходил к Никифорову, и подтвердив, что все помню, направился в штаб. Где капитан Смолин по приказу майора Никитина включил меня в боевой график. Оттуда я направился к своему «ястребку», на котором никто так и не летал, не было подготовленных пилотов.

– Ну что товарищ командир закончилась ваша «ссылка»? – спросил меня мой механик.

– Ну что вы Виктор Семенович. Это просто я довел командира, упрашивая, чтобы он допустил меня к полетам. Лютикова сказала, что я еще не годен, вот он меня в наряды и сунул. Чтобы не мешал.

– Ааа, понятно. А мы то уж думали… А что это вас товарищ особист к себе вызывал?

– А вот это товарищ старшина не ваше дело… Ну, ладно скажу уж. Интересовались они, откуда я умею летать на немецком самолете.

– А вы?

– Так я им так и сказал, что я и «пешку» до этого в глаза не видел, так летал же. Мне какая разница что за самолет, главное что на нем летать можно, вот так‑то.

– Это бывает. А летчики из соседнего полка сказали, что вас арестовали.

– Это когда мы к особисту шли?

– Да.

– Так я их видел и решил подшутить, вот и изобразил арестованного. М‑да, зря наверное.

– Да пусть их. Ну что давайте, аппарат смотреть. От винта?

– От винта!

Любовно проведя ладонью по борту своего «ястребка», я потрогал пальцами десять белых звездочек нарисованных на фюзеляже рядом с большой красной звездой. Показывающих количество моих побед. Десятый сбитый на «пешке» мне все‑таки засчитали, несмотря на все препоны. Никифоров подтвердил, что лично видел как были сбиты мессеры. Еще бы он сам в этом участвовал. Семеныч стоял рядом, и с легкой улыбкой смотрел как я здороваясь с истребителем после долгой разлуки. Для меня три дня это долго.

– Звезды я вчера нарисовал, должны уже высохнуть, – сказал он.

– Выдохнули. Трафарет сами вырезали? – спросил я.

– Горкин, писарь в штабе. А что, что‑то не так?

– Да нет. Хорошо. Спасибо Виктор Семенович.

Я сам попросил нарисовать звезды, а то сбитые есть, а подтверждения этого на самолете нет. Семеныч тянул с этим, видимо ждал разрешение Никитина, и получив, нарисовал их.

– Ну что? Давай проверим технику, а то вдруг сегодня вылет.

– Не должно сегодня полетов нет. Командование дало день на отдых и приведение себя в порядок. Может ребята из второго взвода приведут за это время в порядок те три машины, – указал он подбородком на несколько бомбардировщиков разной степени разукомплектованности стоящих в укрытии и под маскировочными сетями, которых облепили люди в черных комбинезонах.

– Будем надеяться. Ну что давай смотреть, – сказал я и помог Семенычу скатать маскировочную сеть с истребителя.

ЛаГГ стоял в капонире, так что убрав средства маскировки, мы стали делать проверку всем узлам истребителя.

После ужина, когда стемнело, я пробрался в землянку, где квартировала Лютикова, там меня ждал горячий прием, после которого меня утром вытурили наружу.

Командование не обмануло, полку действительно дали отдохнуть целые сутки, учитывая напряженность боев это было трудным для них решением, но оно дало нам хоть немного прийти в себя. В строй вернули еще два СБ, доведя количество машин до семи штук, на очереди стояло еще четыре. Вчера вечером с мест вынужденной посадки притащили еще две машины. Причем не нашей части. Подобное «воровство» случалось частенько. Если нет охраны, значит брошенный, именно так оправдывались наши эвакуаторщики, под молчаливое одобрение командования полка. Самолетов не хватало, получили один раз семь машин без экипажей из одного полка отправляемого на переформирование и пополнение в тыл, и все, так что выживали хоть так.

Зала для получение задания, в полку не было, поэтому получали приказ на опушке, рассевшись на траве. Некоторые сидели на планшетах, некоторые вроде меня, самые умные, на принесенных с собой парашютах.

Задачу ставил командир пока майор Никитин. Разбомбить переправу и войска скопившиеся на ней. После него слово взял комиссар полка, ведущий группы.

– Заходим со стороны солнца. Леонтьев, первым заходом накрывает зенитные средства. Второй волной идут остальные. Ведущий я. Построение стандартное. Воздушное прикрытие осуществляет старший сержант Суворов. Если кто не знает его…

– Все его знают, – раздались многочисленные голоса. Были слышны отчетливые смешки.

Комиссар, когда поглядывал на меня, постоянно морщился, наконец, он не выдержал и сказал:

– Суворов, что у вас за вид? Мало того что есть один синяк под глазом, так откуда еще один взялся?

– Ночью до ветра пошел об косяк ударился. Не видно ничего было, – смущенно ответил я.

– Два раза?

– Второй раз, когда возвращался, – ответил я мрачно.

По летчикам прошелся ветерок смеха. Едва слышно послышалось:

– Знаем мы этот «косяк»…

– Вопросы есть? – спросил комиссар.

– У меня. Мне не известно система вашего построения. Высота полета. Так же свое место при сопровождении. У нас разные скорости, а это значит что сопровождать я вас рядом не смогу. Поэтому вы часто будете терять меня из виду. Так же преимущество в охранении, это сопровождении на высоте, – сказал я и сел на свое место.

– Хм. Высота три тысячи. Идем двумя звеньями. Я ведущий. При подходе к цели вперед выходит машина Леонтьева и атакует зенитные батареи. На счет сопровождения вы товарищ старший сержант, насколько я знаю более компетентны в этом вопросе, так что мы вас слушаем.

Встав, я посмотрел на парней которых буду прикрывать, и начал говорить:

– ЛаГГ – машина своенравная. У нее есть свои недостатки, как и преимущества. Поэтому нужно вести сопровождение так чтобы использовать именно свое преимущество, и недостатки машин противника. А это значит…

Первый вылет меня разочаровал. Он был какой‑то… обыденный что ли.

То есть взлетели, я занял свою позицию на километре выше группы и сопровождал их до места бомбардировки. Лететь пришлось «змейкой». Это и скорость меньше, и для немцев проблема атаковать при таком полете, так что летел спокойно. Бомбардировку я смотрел краем глаза. Больше за воздухом наблюдал. Но кроме «костыля» ничего так и не увидел. А вот при возращении оставив за спиной горящие понтоны и берега забитые техникой, я заметил на трех километрах двух охотников, которые шли в сторону моих подопечных. Комиссару пришлось брать левее и спускаться ниже, чтобы не попасться на глаза немцам, так что ушли они спокойно. Немцы меня видели, но атаковать не стали, ушли на свою территорию, вот и весь вылет. В отличии от остальных летчиков, меня вылет разочаровал, нет так я себе его представлял, не так.

После посадки был разбор полетов. Пока Семеныч осматривал машину, загнанную в капонир я слушал комиссара, который давал оценку нашему вылету.

Во время лежания санчасти, я как‑то не обращал внимания на работу полка. Сейчас он мне казался странным. Изучал я в основном сорок четвертые и сорок пятые года войны. Там не было одного, или в крайнем случае двух вылетов в день. Пять‑шесть не меньше. То есть работали на износ, ели не вылезая из машин, справляли нужду рядом с самолетом, лезли обратно и снова взлетал бомбить. Тут же такого не было. Один вылет, ну максимум два, и все. Такое впечатление, что они воюют по стандартам мирного времени. Не настроились еще люди на подобную работу. Летчики то были готовы, но командование еще нет. Полк того же Запашного делает не менее трех вылетов день, но и это не придел, почему же они это не видят?

Похвалив меня за прикрытие, комиссар отпустил нас отдыхать, пока механики осматривали технику. Сдав парашют, я под гул садившихся «чаек» вернувшихся с вылета, направился к ЛаГГу.

– Как аппарат? – спросил я у Семеныча.

– Норма. Бензин привезли три бочки, шестьсот литров, все что смогли пока достать. Через три дня обещали еще подвести.

– Хорошо. Комиссар сказал, что возможно сегодня еще вылет будет. Нужно быть наготове.

– Будем.

– Я если что обедать.

После столовой я направился в санчасть. Из нее меня уже выписали и поселили в землянке с первой эскадрильей, так что шел я к Лютиковой. Поболтав о том о сем, я вышел было от нее, как увидел суету у штабной землянки.

Как я и думал, вечером был вылет, а вот он не прошел так гладко как первый.

– «Сокол‑2», со стороны солнца на вас заходят четверка мессеров. Будьте готовы. Атакую! – сказал я и вылетев из‑за облака за которым прятался, бросил свой ястребок в глубокое пике.

Немцы хотели перехватить строй бомбардировщиков шедших на двух тысячах с полной загрузкой, на подлете к цели.

«Наверняка из охранения колонны!»

Летели мы бомбить, насколько я понял длинную артиллерийскую колонну, которую засекли «чайки» майора Запашного, возвращаясь со штурмовки другой колонны. Моя идея использовать их как штурмовики, нашла горячий отклик в сердце Запашного, особенно когда он вернулся с первого вылета с шальными глазами, и захлебываясь восторгом рассказывал как они штурмовали эРэСами пехотные колонны противника.

Судя по длине, это была бригада, или что‑то другое. И почему‑то она оказалась под воздушной охраной. Хотя может немцы куда по своим делам летели, но встреча таки состоялась.

Строй бомбардировщиков сплотился, ожидая подлета «худых», которых они пока не видели.

Немцы меня разочаровали. Честно. Нет, меня конечно плохо было видно, я постоянно укрывался за облаками, но то что они меня не засекли это ни в какие ворота.

Мессеры были в пятистах метрах от строя бомбовозов, как я тихой запой пристроился к ведомому задней пары, и открыл огонь уровняв скорости.

Немцы поняли что из сбивают, только когда второй задымил, клюнул носом и пошел вниз. Дав по газам я стреляя короткими очередями стал догонять первую пару «худых», которые тоже дали форсаж. Видимо пилот второго сбитого, успел крикнуть по рации, первый то точно не успел, очередь прошлась по кабине, поэтому они так и задергались.

Ни о какой атаке бомбардировщиков, речи уже не шло, оба мессера скользнули под огрызающийся строй, пытаясь уйти из‑под удара.

На горизонталях «худые» помедленней «ЛаГГа», чем я и воспользовался быстро догнав ведомого и стал обстреливать его. Удивительно верткий истребитель уходил из под атак, и мне приходилось постоянно удерживая его в прицеле крутить фигуры высшего пилотажа вслед за немцами, и тут они разделились. Задумка была удачная, хвост мне никто не прикрывал, и ни что не мешало ведущему подойти ко мне сзади.

«Тренироваться надо!» – думал я, когда очередная очередь прошла мимо.

В это время ведущий зашел ко мне в хвост, и у нас получилось этакая спарка. Мессер, за ним я, и другой «худой» который висел на хвосте.

Я достаточно быстро бросил попытки сбить преследуемый мессер, теперь просто держался за ним, пытаясь не попасть в прицел немцу, что был сзади.

«Квалификация‑квалификация, а попасть не могу!» – думал я, когда рядом снова пронеслись огненные струи, от которых я еле‑еле увернулся.

И тут я вспомнил про капитана Титаренко, который в сорок третьем на Курской дуге попал в такую же ситуацию, правда на «Яке», но особой разницы не было. И я поступил точно так же как и он.

Нажав на кнопку выпуска шасси и рычаг открытия закрылок, я сильно замедлил скорость. Не ожидавший этого немец пролетел на скорости мимо. Нос я уже поднял в ту сторону, где он должен был пронестись мимо и нажал на гашетки.

Дав короткую очередь, пулеметы замолчали, закончился боеприпас, но немцу хватило и этого. Клюнув носом, он понесся вниз и врезался в землю. Судя по тому, что он не дымил, я убил пилота. А вот четвертый, которого я преследовал, не останавливаясь скрылся на большой скорости. Убрав закрылки и шасси, я с разворотом пошел к своим подопечным, под их крылышко. С отсутствием боезапаса, теперь они меня должны были защищать, а не я их.

– «Сокол‑2», я «Малой». Работу закончил, иду к вам.

– «Малой», вас понял встречаем, – услышал я ответ радиста комиссара.

Пока я гонял мессеров, или они меня, бомбовозы уже разгрузились, и повернули обратно, когда мы повстречались.

«Ого, как немцы близко! Не ожидал, быстро они двигаются!» – подумал я посмотрев на дымы оставшиеся на месте бомбардировки. Вдруг среди дымов вспух огненный клубок, выбросив в небо не маленький столб огня и дыма.

«Машина с боезапасом рванула, а то и не одна!»

Пристроившись рядом с бомбардировщиками, я снизил скорость, уровняв ее с их ней, так и дошел до аэродрома, благо больше мы не с кем за это время не встретились.

– Как аппарат? – спросил Семеныч, как только я заглушил мотор.

– Мировой, – показав большой палец, ответил я устало. Подчиненные Семеныча быстро вкатили самолет в капонир в месте со мной, и стали его маскировать срубленными ветками.

– Боезапаса нет. Все отстрелял, до железки, – сказал сержант Оленев, наш оружейник.

– С немцами встретились? – спросил тревожно Семеныч, помогая мне выбраться из кабины. У меня честное слово сил на это не было.

– Ага. Четыре охотника. Заходили на наших со стороны солнца. Ну я на них сверху и…

– Сколько сбили? – спросил механик.

Я в это время уже спустился на землю, меня заметно шатало, поэтому оперся о крыло.

– Троих. Только я тебя прошу Виктор Семенович. Нарисуйте только две звезды, не надо мне тринадцать.

– Нарисуем. Главное чтобы засчитали, а то знаете ли…

– Да знаю… смотри двадцать минут с момента боя прошло, а меня все равно еще бьет.

– Это нервное перенапряжение, бывает.

– Бывает… Ох, и погоняли они меня там, ох погоняли… Ладно, я в штаб, мне еще рапорт писать. Напишу и купаться, вода всю усталость снимает. Посмотрите есть ли пробоины, а то мне кажется были удары по корпусу.

– Посмотрим, товарищ командир, – успокоил меня старшина. Развернувшись, я направился к штабной землянке, где уже собирались летчики после вылета.

Рапорт у меня приняли без особого удивления. Оказалось, комиссар уже рассказал о сбитых, правда он видел только двух, но и это хлеб. В рапорте как обычно я достаточно подробно написал как сбивал, и что делал.

После того как устно доложил майору Никитину результаты вылета, и ответил на его вопросы, я взял сменную форму, то есть комбинезон и направился на речку. Купаться, благо теперь мне это делать можно.

После чего после возращения, когда стало совсем темнеть, я заскочил в столовую, и поев, направился к самолету. Узнать как там дела.

– Три дыры в левом крыле, товарищ командир. Бак пробит. Но мы за ночь заклепаем, не волнуйтесь.

– Спасибо. Я спасть. Утром еще забегу, – ответил я и развернувшись направился в землянку, где не слушая разговоры соседей по койкам, завалился спасть.

Утром был вылет на бомбардировку переднего края, по заявке одной из стрелковых дивизий. По их предположению перед передним краем в глубине немецких позиций, в небольшой роще сосредоточивается крупная механизированная часть для прорыва обороны. По крайней мере, гул множества двигателей они слышали отчетливо.

Привычно заняв свое место на километровой высоте над строем, я расстроено осмотрелся. Небо было чистым. Укрываться в облаках, не получиться.

До расположения дивизии мы долетели спокойно, там нам показали сигнальными ракетами в какой стороне бомбить. Сам я был на четырех тысячах над землей, как бомбили не смотрел, все мое внимание было сосредоточенно на наблюдении за воздухом, поэтому мне показалось, что самолеты крутятся над расположением слишком долго. Потом уже на аэродроме узнал, что это действительно было так. Они никак не могли обнаружить немецкую технику, пока лейтенант Лапин не засек их в соседнем леске. Танки были хорошо замаскированы, и их не сразу можно было рассмотреть.

Делая большой круг над нашими, я летел привычной змейкой, наблюдая не только за подопечными, но и за своим хвостом, так что неожиданного нападения не получилось.

Увернувшись от атаки пары охотников, которые падали на меня с высоты, я неожиданно услышал:

– «Малой», я «Сокол‑2» атакован немецкими истребителями. Требуется помощь.

«Видимо на бреющем подлетели, а я их не заметил, наблюдая за верхней парой» – подумал я, и ответил:

– «Сокол‑2», я «Малой» веду бой с двумя охотниками, иду на помощь.

Двумя словами я сказал, «иду на помощь, продержитесь немного, могу опоздать», думаю комиссар меня понял.

В пологом пикировании догнал пару мессеров, что атаковали меня и на попытке уйти на вертикаль через поворот на левое крыло, срезал ведущего.

«Смотри‑ка, а стрелять я начинаю все лучше и лучше!» – подумал я. Тут я конечно перехвалил себя, просто поставил заградительную очередь в которую немец сам влетел. Сбить я его не сбил, с легким дымком он теряя скорость пошел в сопровождении ведомого на свою территорию, а я бросился к своим, где мелькали хищные худые силуэты четырех мессеров.

– Суки‑и‑и!!! – заорал я увидев как один из СБ, густо дымя пошел к земле. Судя по тому что были видны дымы над лесом, отбомбиться они успели. Уже хорошо.

Первым на прицел мне попал увлекшийся атакой на отбившийся бомбардировщик, и оторвавшийся от напарника одинокий мессер. Очередь вспорола его от левого крыла до кабины видимо убив пилота, так как он скользнул вниз и врезался в землю. Резко развернувшись, я чуть было не сорвался в штопор, от которых при таких маневрах страдали все ЛаГГи, но смог удержаться, так как прекрасно знал о такой мерзопакостной привычке любимого «ястребка».

– «Малой» двое к тебе сзади заходят, – получил я сигнал от радиста комиссара.

Развернувшись, я сам пропустил немцев мимо себя, и бросился в атаку, навязав им бой на горизонталях. Самое плохое что третий «худой» продолжал атаковать сплотившийся и огрызающийся огнем строй оставшихся бомбардировщиков.

Слетанность у пары была просто изумительной, поэтому понимая что крутиться мы можем долго, я резко ушел от них, и вырвавшись из клубка на всей скорости понесся, к нашим. Немец, что атаковал их, видимо получил предупреждение по рации, так как резко со снижением ушел в сторону, а потом полез наверх, видимо собираясь атаковать нас сверху. Ну что ж, хорошая задумка.

От восьми машин осталось только шесть. Одного сбили, я сам видел как он густо дымя моторами шел к земле. Да и «Сокол‑2» подтвердил мне это, когда я, отогнав немцев, крутился вокруг наших бомберов, словно сторожевая собака около раненного хозяина, а тройка оставшихся мессеров кружила вокруг, будто волки вокруг отары, боялись волкодава, но все равно пытались резко наскочить и оторвать кусок добычи. Так продолжалось, как мне показалось не меньше часа, а то и двух. Потом выяснилось что всего минут десять. Вот я и крутился поочередно отбивая атаки пары, и ставя заградительный огонь тому немцу, что постоянно атаковал меня с верху, пока я не подшиб его и он не плюхнулся на вынужденную, неподалеку от дороги, где шли наши войска. Как они его вытаскивали из кабины я уже не видел. Как мог отбивался от разозлившихся немцев, и одновременно не пускал их к бомбовозам. Внезапно они резко встали на крыло и пошли к себе, а через пять минут показался наш аэродром, где подразделения солдаты из БАО засыпали свежие воронки на взлетном поле.

Заняв позицию над аэродромом, я следил за воздухом, пока наши, выстроившись по одному спокойно шли на посадку.

Тут что‑то странное привлекло мое внимание. Присмотревшись я понял что это пара «худых» на бреющем, дав форсаж идут к аэродрому. Их цель явно беспомощные бомбардировщики, идущие на посадку.

– «Сокол‑2, я «Малой» на вас с севера заходит пара немцев, будьте готовы к встрече. Я атакую.

Ведущий немец попытался увернуться уйдя влево, но получил очередь, и свалился на опушке, где‑то в районе наших землянок. А второй, у которого я повис на хвосте проскочив через взлетное поле попытался уйти на вертикаль, но напоролся на мою очередь и с оторванным крылом, крутясь вокруг своей оси, понесся к земле. Переведя «ястребок» в горизонтальный полет, зашел на посадку, и опустился на посадочную полосу.

Подогнав самолет к своему капониру, заглушил двигатель и посмотрел Семеныча, который показал мне большой палец.

Улыбнувшись ему, я без посторонней помощи вылез из машины и скинув парашют, забросил его на крыло ЛаГГа, который уже начали закатывать в капонир.

А старшине сказал:

– Попадания были. Посмотри, хорошо?

– Посмотрим, товарищ командир.

– Ладно, я на доклад.

– Никитин со всем штабом у немецкого летчика, – указал он на группку людей что‑то рассматривающих рядом с обломками «худого» на взлетной полосе.

– Летчика? Что за летчик? – не понял я.

– Так это с мессера что вы сбили, выпрыгнуть то он прыгнул, да парашют не открылся.

– А, ясно, ну я туда тогда.

Запрыгнув на подножку бензовоза ехавшего в ту же сторону, я спрыгнул на ходу, и пробежав несколько шагов, что бы погасить скорость, направился к группке людей, рядом с которой стояла черная «эмка». Сделав несколько уставных шагов, обратился к полковнику авиации, что стоял рядом с Никитиным и Запашным:

– Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору? – держа руку у виска, отчеканил я.

– Обращайтесь.

– Товарищ майор… – я быстро доложил в отсутствии комиссара результаты совместного вылета, в конце добавив:

– Всего за время вылета, сбито: Четыре Ме‑109, и один подбит. У нас тоже есть потери. Доложил летчик‑истребитель старший сержант Суворов.

Однако ответил не Никитин, а полковник:

– Уже не старший сержант, а младший лейтенант. Вчера был выслан наградной лист для награждения младшего лейтенанта Суворова…. званием Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», за десять сбитых, важный разведвылет и угон самолета с немецкого аэродрома.

Паузу полковник сделал просто замечательную, даже у меня сердце чуть не остановилось в ожидании продолжения. Что тут было, меня хлопали по плечам и спине, выражая свою радость, кричали радостно поздравляли, а я стоял и глупо улыбался, с трудом веря, что я. Я!!! Буду Героем Советского Союза. Нет, я ждал конечно, но все равно это известите, как пыльным мешком по голове ударило.

– …это будет первый Герой Советского Союза в нашей дивизии с начала этой войны, – услышал я вдруг, поняв что вокруг уже тишина, и все внимательно слушают, командира нашей авиадивизии, полковник оказался именно им.

После чего с подошедшим комиссаром мы направились в штаб полка, где полковник слегка отругал Никитина, что я служу в его полку, и велел перевести меня в истребительный полк Запашного, который оказывается входил к нашу дивизию. Разговор велся конечно не при мне. Я стоял у штабной землянки, но прекрасно все слышал.

– Суворов зайди, – велел вышедший Смолин.

– Ну вот он герой, – сказал полковник осматривая меня еще раз.

– Сколько у тебя сейчас на счету сбитых?

– Семнадцать, товарищ полковник. Если четыре последних засчитают, – ответил я комдиву.

– На моих глазах сбил, – подтвердил Тарасов.

– Да и я тоже не слепой. Ах, как ты его на вираже поймал. Сказка. Никогда такого пилотажа не видел. Где учился? – спросил он у меня.

– У майора Ларина, – ответил я. Именно так было написано в моей биографии.

– Ларин? Ммм, Ларин, Ларин? Нет, не припомню такого. Где служит?

– Под Москвой, товарищ полковник, в ПВО.

– Хорошо, а теперь лейтенант, расскажи‑ка мне подробно все свои бои, а лучше зарисуй еще и схемы, – сказал мне вдруг полковник.

– Так у меня все есть товарищ полковник, кроме последнего боя. Разрешите принести?

– Разрешаю, – с легкой улыбкой ответил полковник.

Выскочив из штабной землянки, я поспешил к своей, как мне навстречу попался один из моих соседей по койкам, сержант Власов.

– Ну ты Севка и снайпер, – не очень довольно сказал он, когда я пробегал мимо.

Что он имел ввиду я понял только когда добежал до землянки, а вернее к тому, что от нее осталось.

На месте землянки была яма, с торчащими из нее бревнами настила, и хвостом сбитого мною мессера.

Вокруг ямы ходили парни из первой эскадрильи, и качали головами, глядя на яму.

– Там был кто‑нибудь? – испуганно спросил я.

– Нет, все вышли вас встречать, – ответил комэкс‑1 капитан Ларионов, и добавил расстроено:

– У меня же там все вещи были.

– Извини, я не специально, – повинился я сразу перед всеми.

– Да ладно, всякое бывает, – отмахнулся капитан.

Один из летчиков сказал, ковырнув носком сапога дерн рядом с землянкой:

– Странно, что он не загорелся.

– Может летчик был убит? – предположил другой.

– Вытащим узнаем, – ответил комэкс.

– Блин, у меня же там вещи и дневник, – сказал я.

– Через час разберем завал, посмотрим что уцелело, – ответил капитан Ларионов и стал командовать подошедшими бойцами. Уже стал слышим рев двигателя трактора, который ехал сюда, чтобы вытащить самолет.

«Быстро работают. Черт, у особиста же наверняка копия есть!» – вспомнил я, и рванул обратно к штабу, Никифоров был там.

С помощью дежурного позвав особиста, я быстро объяснил ему про землянку, но оказывается что он об этом уже знал, только что сообщили.

Сходив к себе, он принес копию дневника, со всеми необходимыми для его работы штампами.

– Держи, – протянул он мне. Поблагодарив его, я глубоко вздохнув вошел в землянку. Разговор с объяснениями и показыванием на модельках самолетов, которые выполняли обычные щепки, занял почти два часа, пока удовлетворенный рассказом полковник не отпустил меня, оставив дневник при себе. Как его забрать обратно это уже не мои проблемы, а Никифорова.

Почесав мокрый лоб, я покрутил головой и направился в столовую, откуда на миг заглянув в санчасть к своей землянке, которую уже привели в порядок, и сейчас обустраивали внутри.

Рядом была свалена куча вещей, найдя свои, где был и дневник, я посмотрел, вроде все было цело. От землянки уходили следы трактора, и волочения, похоже «худого» куда‑то утащили подальше.

Поглядев на другие вещи, я спросил, у сидящего на одном из бревен старшины Гатина, стрелка‑радиста в экипаже комэкса, который куря папироску наблюдал за работами:

– Про наших не слышно?

– Оба сели на пузо. Федоров уже едет сюда, а вот с Секалиным плохо, стрелка, сержанта Темина убили, остальные побились при посадке, в дерево воткнулись, хорошо что живы, в госпиталь везут. Машина за техникой и запчастями уже послана.

– Да‑а, не доглядел, – ответил расстроено я, вспомнив Темина, а особенно как классно он плясал.

– Да ты то что мог один сделать, тем более ты с другими резался. Может ждали? – сплюнув соринку, спросил Гатин.

– Не, точно нет. Те, что на меня сверху свалилась, из другой части, по маркировкам было видно. Просто не повезло.

– Да, дела. Да кстати, поздравляю вас товарищ младший лейтенант.

– Спасибо, – ответил я, и со вздохом добавил:

– Меня в полк Запашного переводят.

– А вот это плохая новость. Когда?

– Сегодня, комдив приказал.

– Значит опять без прикрытия будем летать. А знаешь, мы ведь уже привыкли что ты где‑то рядом, и если что придешь на помощь… М‑да. Тяжело будет, – грустно сказал он.

– Это да. Я вещи пока тут оставлю, занесешь на мою койку ладно? – попросил я Гатина, сложив свои вещи аккуратной кучкой.

– Чего спрашиваешь? Занесу конечно.

– Спасибо, если что, я буду у своего «ястребка».

– Ага.

Я был несколько ошарашен сегодняшними событиями, поэтому до меня не сразу дошло, что произошло, а вот когда дошло… я резко остановился и задумался. Перспективы открывались не самыми радужными. Получалось, что я попадал в полк со своим уставами и наставлениями. То есть прощай вольность и здравствуй строй. Стопроцентно меня включат в какую‑нибудь эскадрилью, где я буду на вторых ролях, и мои успехи там будут мало что значить, и я не смогу творчески действовать. Нет, майор Запашный конечно потихоньку вводит новые приемы, но не так как нужно бы делать. Слишком медленно.

Посмотрев на капонир до которого я не дошел метров пятьдесят, развернулся и побежал к штабу, если есть возможность исправить ситуацию в которую я попал, то надо торопиться.

Мне повезло, комдив еще был у штаба, и разговаривал с командованием обоих полков у своей машины. Подойдя к командирам, я у полковника спросил разрешение обратиться к майору Никитину.

– Товарищ майор, разрешите поговорить наедине, – сказал я, когда получил разрешение.

Как только мы отошли метров на двадцать, я быстро изложил ему свою идею. Он сразу ухватил суть, ведь этого и его касалось, и даже расширил ее. Как только мы договорились, он поспешил к комдиву, оставив меня на месте.

Суть моей идеи была в том, чтобы создать в полку майора Запашного отдельное подразделение ориентированное исключительно на сопровождение бомбардировщиков, в виде усиленного звена состоящего из шести самолетов разбитого на три пары. И временно придать это звено полку Никитина. Летчиками я решил взять тех сержантов, которые продолжали находиться в полку у майора Запашного. Думаю, им придется по душе моя идея, и они с охотой променяют ее на вечные дежурные, да и мне их учить будет проще.

Встав у березы, я напряженно смотрел, как Никитин что‑то доказывает полковнику, который хмурил лоб, слушая его.

Остальные командиры тоже прислушивались к негромкой беседе Никитина и комдива, некоторые одобрительно кивали, некоторые наоборот отрицательно.

«Не согласится. Черт, хмуриться! Значит точно не согласится!» – с досадой думал я. В это время Никитин обернулся и помахал мне рукой, подзывая.

– … давайте послушаем автора идеи, – услышал я подходя.

– Излагай, только коротко, – приказал полковник.

Глубоко вздохнув, я поймал взгляд Никифорова, и начал говорить, разжевывая по косточкам все что успел продумать.

– Хорошая идея, но… Где взять самолеты? Вот ты говоришь лейтенант, что вам «ишачки» пойдут в самый раз? Правильно?

– Да, товарищ полковник. Я думаю будет пополнение частей техникой, за это время подведу теоретическую базу для пилотов, это тоже хорошо.

– Пополнение частей? Хм, да мне пообещали некоторое количество машин… Знаешь лейтенант ты меня убедил, очень уж ты хорошо подвел теорию для создания подобного подразделения. А самолеты будут… да будут. Майор! – обратился он к Запашному:

– Штаб дивизии подготовит необходимые приказы, а ты пока оформляй все должным образом, и помни что это подразделение прикрепляется к полку Никитина, временно. Так что действуй.

Когда машина с полковником уехала, я негромко спросил у Никитина:

– Товарищ майор, а я сейчас в каком полку‑то?

Чем вызвал хохот у всех, кто меня услышал, так нечаянно я разрядил слегка напряженную обстановку.

– У меня пока, но документы готовить начали, – ответил Никитин.

– То есть, официального приказа еще нет? – уточнил я.

– Будет часа через три.

– Ясно. Разрешите идти товарищ майор?

– Свободен. Рапорт о вылете сдать не забудь.

– Есть сдать, – ответил я и направился к начштабу.

Через час я сидел в тени одинокой березы и размышлял. Моя задумка удалась, это не могло не радовать, теперь нужно выяснить, кого поставят командиром этого подразделения, то что меня, вызывало большие сомнения. Скорее всего какого‑нибудь капитана, а меня его замом, это будет правильным решением, трудно это не признать. Главное для меня – это ужиться с ним.

– А, вот ты где, – услышал я голос майора Запашного. Попытавшись вскочить, но был остановлен:

– Сиди‑сиди.

Присев рядом на уже пожухлую траву, он сорвал травинку и сунув ее в рот сказал:

– Знаешь, ты меня с этой своей задумкой сперва разозлил, а потом я понял какой это шанс. И не малый, тут ты молодец.

– Кто командиром группы будет? – спросил я. Разговаривали мы как говориться без чинов, так что и вопросы я задавал по‑простому.

– Старший лейтенант Сомин, да ты знаешь его…

– Это тот который мертвую петлю над аэродромом сделал?

– Он самый. Немного лихач, но командир он хороший. Тебя замом, и вам дают еще четверых, как ты и просил из новичков.

– Хорошо. Когда приступать?

– Как только приказ получишь так сразу. Для вашего подразделения готовят отдельную землянку, так что можешь уже переселяться. Да и документы фактически готовы, так что ты теперь числишься в моем полку.

Встав он, посмотрел на взлетное поле, сказал, мельком глянув на меня:

– И получи форму у старшины в соответствии со своим званием. В семь вечера чтобы был в штабе.

Сходив на стоянку самолетов, я с час повозился с «ястребком», после чего заглянув к Лютиковой и поболтав с ней, направился к своей землянке, как повстречал группу летчиков нагруженных вещами. В них я сразу распознал пилотов, с которыми буду служить. Впереди старший лейтенант Сомин, неся в руках плащ и чемодан. Выяснив, что они направляются в выделенную нам землянку, я поспешил за своими вещами.

– Прощайте хлопцы, – расстроено прощался я со своими, уже хорошими знакомыми, с которыми жил несколько дней в одной землянке. Обняв на последок старшину Гатина, который как и остальные вышли прощаться со мной, я подхватил вещи и вздохнув направился к новому месту службы.

Сделав двадцать шагов, я подошел к соседней землянке, где стояли мои новые сослуживцы, наблюдая за моим прощанием, и сказал им:

– Разрешите представиться, ваш новый сослуживец младший лейтенант Суворов.

– Иди вещи ложи, клоун, – сказал Сомин, кивнув на открытую дверь землянки.

Спустившись в землянку, где было десять нар, пожил на нижнюю пустую полку, слева от входа, после чего вышел наверх, и отдав честь командиру, сказал:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите сходить получить новую форму, и сдать удостоверение на замену.

– Разрешаю, – кинул он, после чего повернувшись к сержантам, добавил:

– Через полчаса ужин, а пока отдыхайте.

Штаб двенадцатого истребительного полка, располагался в трехстах метрах от штаба Никитина. Там меня уже ждали. Поэтому сдав удостоверение на замену начштабу майору Синицину, я направился за формой.

– А фуражка? – возмутился я, когда мне протянули пилотку.

– Нету, товарищ младший лейтенант. Из места первой дислокации не вывезли, все сгорело.

– Ясно, ладно и это пойдет, – со вздохом сказал я.

Подхватив ворох, все что мне выдали, я заторопился к себе, нужно за короткое время привести форму в полный порядок. Как, я уже знал, научили пока лежал в санчасти.

Сходив и поужинав, я вернулся в землянку, где отдыхали парни, и занялся формой.

– Красавец, – коротко сказал Сомин, когда я переоделся.

– Это точно, – ответил я, и сняв гимнастерку стал привинчивать орден. Сделав подкладку, чтобы ткань на месте крепления не рвалась, я прикрутил его.

Закончив с наградой, я снова одел гимнастерку, и затянув пояс согнал складки назад.

– Товарищ старший лейтенант, когда учебу начнем? Чем раньше начнем, тем сильнее станем и целее будем, как говориться «тяжело в учении легко в бою», хотя я считаю что это глупая фраза, но немного согласен с ней. Нужно учиться.

– Наконец‑то, я уже думал никогда не спросишь, – вскочив с лежанки, с легкой улыбкой сказал мой новый командир.

– Проверяли да?

– Ну лично с тобой пообщаться возможности не было, а узнать кто ты было нужно. Сержанты ничего сказать не могли, только лепечут что «хороший командир» и все.

– Понятно.

– Ладно. По приказу майора, ты теперь официально числишься инструктором полка по боевому пилотированию. Где учиться будем?

– Снаружи. Бойцы ко мне! – рявкнул я.

С интересом прислушивающиеся к нам сержанты подорвались с лежанок и подскочили ко мне.

– Значит так, первый приказ. Подготовить место для теоретической учебы. Старшим назначаю сержанта Морюхова. Помогают ему сержанты Горкин и Лапоть. Сержанту Булочкину отдельное задание, подготовить макеты наших и немецких самолетов десятисантиметровых размеров. Вопросы?

– Товарищ младший лейтенант, а где устраивать класс?

– Поляну в сорока метрах помните?

– Это где землянка вашего… ой, то есть особиста бомбардировочного полка?

– Именно. Выполнять!

– Товарищ младший лейтенант, а как эти макеты делать? – спросил оставшийся Булочкин.

– Сержант, как хочешь, это твои проблемы. Приказ есть, значит выполняй. Да, и чтобы они были полными копиями настоящих.

– Молодец, по крайней мере командовать ты умеешь, ладно продолжай дальше, я в штаб, – сказал Сомин и развернувшись направился в штаб полка.

Кроме утреннего, больше вылетов не было. К вечеру вернулся экипаж лейтенанта Федотова, что было встречено с радостью, все‑таки тяжело терять боевых товарищей. Сержанты закончили под моим командованием устройства класс, и стали помогать Булочкину в создании моделей. Сержант Лапоть, даже притащил откуда‑то краски и раскрасил их в цвета, нанеся так же маркировку.

– Товарищ младший лейтенант, вас товарищ особист к себе вызывает, – обратился ко мне знакомый боец, который как я знал, находился в подчинении Никифорова.

Я никак еще не мог привыкнуть к кубарям лейтенанта в петлицах, поэтому немного запоздал с ответом.

– Хорошо, иду. Бойцы продолжайте. Сделайте еще шесть «ишачков» и три «ЛаГГа». «Лаптежников» и «худых» достаточно.

В землянке кроме самого Никифорова, находился особист из полка майора Запашного лейтенант госбезопасности Кирилов, тоже в форме политрука.

– Проходи, садись, – указал мне на стул Никифоров. Стоящий у полок с книгами Кирилов, обернувшись, посмотрел на меня, потом вернулся к своему занятию.

«Во дает. Из трех книг никак не может выбрать нужную», – мысленно восхитился я, устраиваясь поудобнее.

– Неплохая идея на счет истребительной группы жестко ориентированной на сопровождение бомбардировщиков, я сразу оценил ее. А теперь давай поговорим о переводе…

Выйдя из землянки особиста, я стряхнул пилотку, одел ее, и посмотрев на звездное небо направился к себе. Допоздна мы с парнями обсуждали тактику и стратегию воздушных боев. Я больше слушал, приглядываясь к парням, кого‑то из них я должен был выбрать своим ведомым, да и выяснить общий уровень знаний тоже следовало. Как я заметил, Сомин занимался тем же.

Утром после зарядки, мы пришли в «класс» и начали заниматься. Ведущее слово взял я, остальные были учениками, даже Сомин. Так что начало было положено.

Часам к десяти был вылет, я продолжал сопровождать бомбардировщики, как будто ничего не было. Сомин с ребятами остались на земле, раз за разом повторяя то что я им говорил. Уроки я вел для боев на «ишачках», объяснив Никифорову заинтересовавшемуся этим вопросом, что понял его возможности, пока летел из немецкого тыла, да и учитель‑француз, тоже о них упоминал.

Вылет был обычным, слетали, отбомбились, и вернулись. Никаких эксцессов. А вот второй вылет, часов в шесть вечера, чуть не закончился для меня трагически. Я проглядел пару охотников, что атаковали меня снизу.

Спас меня радист комиссара Тарасова, успев крикнуть:

– «Малой», немцы снизу!!!

Как только я успел дернуть штурвал в сторону как по левой плоскости как будто дятел прошелся. Настолько она оказалось в многочисленных дырках, и торчащих кусков обшивки.

После атаки немцы не спешили сближаться, наблюдая за мной со стороны.

«Ах вы суки. Значит смотрите поврежден я или нет! Ну получите!!»

– «Сокол‑2», я «Малой». Я подбит не могу удержать машину, иду на вынужденную.

Одновременно играя управлением, из‑за чего казалось что «ястребком» управляет пьяный, заодно проверяя, повредили они что‑нибудь или нет. Как я и думал, радист немцев слушал нашу волну, и передал охотникам, что им было нужно. Чтобы подстегнуть их, я стал потихоньку опускать нос, как будто собираюсь планировать, это поторопило их и они с левым разворотом пошли ко мне.

– «Малой», я «Сокол‑2» планируй к нам, прикроем, – услышал я тревожный голос радиста.

– Не могу, управления совсем нет…

«Три! Два! Один! Старт!!!» – мысленно заорал я, и выпустив закрылки, пропуская мимо, и очереди немцев, и их самих, открывая огонь на поражение. Пистолетная дистанция не подвела, оставляя черный дымный хвост, ведомый понесся к земле.

– «Малой» Приказываю двигаться ко мне.

– Я «Малой» со мной все в порядке, брал на живца. Наблюдайте за воздухом, пока я вторым занимаюсь.

– …устрою ему живца, дай только на аэро… – мелькнул в эфире голос комиссара.

Немец ушел от меня на вертикале, с досадой посмотрев на него, я развернулся и поспешил к своим подопечным, стараясь особо не напрягать самолет, кто его знает что за повреждения я получил.

На подлете я как всегда занял позицию прикрытия, ожидая окончания посадки, и получив разрешение по рации, повел «ястребок» вниз, нажимая на кнопку выпуска шасси, как услышал вызов штаба полка:

– «Малой», я «Липа» посадку запрещаю! Как слышишь меня? Запрещаю!!! У тебя не вышло одно шасси!

Чиркнув одним колесом взлетно‑посадочную полосу, я ревя мотором стал набирать высоту.

«Черт, точно! Лампочка о невыходе мигает! Не заметил!» – подумал я делая круг над аэродромом. Индикатор расхода бензина, уже не мигал, просто горел, показывая, что времени у меня осталось очень мало.

«Что делать? Прыгать…?» – метались мысли в голове, и почти сразу, вторя моим мыслям, Никитин приказал по рации подняться на высоту и прыгать.

– Хорошо, поднимаюсь! – не успел я сказать это, как на миг заглохнув, снова стал работать мотор.

«Нужно быстрее подняться», – понял я и приподняв нос дал газу, однако на десятой секунде мотор застучал и заглох. Посмотрев на замершую лопасть, потом на высотомер, понял, придется садиться. До земли было всего двести метров.

– «Липа», я «Малой», закончилось горючее, видимо был поврежден бак, сажусь на пузо, – сказал я, и стал через левое крыло планировать по большому кругу. Стараясь чтобы в нижней части выйти как раз на полосу.

«Главное, чтобы пары вытекшего бензина не вспыхнули» – подумал я управляя «планером».

Шасси я убрал еще на взлете, так что под самолетом было чисто, когда я стал планировать на ВПП.

«Есть касание!» – подумал я, и меня затрясло на неровностях почвы. Вдруг с хрустом отлетела часть поврежденного крыла, оставшись за хвостом.

«Все. Амба! Хрен его теперь отремонтируешь!» – зло подумал я.

Как только мой разбитый «ястребок» замер, я расстегнул ремни, и с трудом откинув слегка заевший фонарь назад, стал вылезать. Ко мне уже бежали со всех сторон. Ревя мотором подлетела полуторка, в кабине которой сидела Мариночка.

– Цел? – не успев вылезти из кабины машины, крикнула она.

– Нормально. Хорошо плюхнулся, – ответил я, расстегивая парашют. Потом стал обходить и осматривать машину. Как я и думал – только на запчасти, фюзеляж «ушел».

– Цел? Жив? – захлестнула меня волна служащих аэродрома.

– Норма, – смеясь, ответил я. Хотя хотелось не смеяться, а плакать. «Ястребок» было жалко до слез.

– А ну разойдись!! – вдруг рявкнул кто‑то. Люди расступились, и я увидел рядом с полуторкой, чужую «эмку». Она была точна не наша, у Никитина была прострелена крыша, а это чужая.

«Это еще кто?» – мысленно подумал я, сердце сжалось от нехороших предчувствий.

Рядом с машиной стояли трое командиров, в форме НКВД.

– Младший лейтенант Суворов? – спросил старший по званию, капитан. Двое других, лейтенант и старший лейтенант, молчали.

– Да, это я, – ответил я несколько растерянно, кинув взгляд на слегка бледного Никифорова. Кириллов был тут же, и тоже молчал. Видимо документы у приезжих были на «уровне».

– Вы проедете с нами. Сдайте оружие.

Толпа ахнула. В военное время это значило одно, что я уже не вернусь обратно.

– Есть сдать… – я стал снимать ремешок с кобурой, но тут мне пришла мысль побарахтаться. Просто какое‑то наваждение.

– Товарищ капитан, а можно ваше удостоверение посмотреть? – твердо сказал я, прекратив снимать оружие.

– Вы что, лейтенант, не поняли? Сдать оружие! – выпятив челюсть, резко приказал он.

– Кому? – нагло спросил я. Меня уже отпустило от неожиданности, и я ответил тоже довольно резко.

– Мне!

– А вы кто?

– Лейтенант, вы издеваетесь. Я уже предъявлял удостоверение вашему командиру и особисту, – кивнул капитан на Никифорова, и стоящего рядом Никитина.

– Удостоверение личности, пожалуйста, – протянул я руку, сделав два шага вперед.

Я заметил краем глаза, как напряглись остальные, не исключая обоих особистов, их тоже что‑то напрягло. Капитан – это тоже увидел, поэтому усмехнувшись, расстегнул клапан нагрудного кармана и достал удостоверение.

– Ваша бдительность достойна уважения, младший лейтенант, – показалось мне или нет, но в его голосе была угроза.

Открыв удостоверение, я мельком осмотрел его. Сомнений не было, как и следа от скрепки.

– Фальшивое, – растерянно сказал я. А так как была тишина, то услышали все. Не успел я ничего осознать, как кто‑то схватил меня за воротник и дернул назад. Падая, я успел заметить блеснувшее у лица хищное лезвие финки.

«По горлу метили» – подумал я. Дальше я уже ничего не видел, на меня навалилось чье‑то безвольное тело, но зато все слышал. Часто хлопали пистолеты, один раз протрещал автомат, где‑то вдали несколько раз гулко ударила винтовка, и множество криков, в основном мат.

Скинув с себя тело бойца из подразделения БАО, я доставая маузер, стал одновременно осматриваться. Моей помощи уже не требовалось, пока я барахтался под телом бойца, все закончилось. Из «эмки» свешивалось тело красноармейца, рядом на земле лежал ППД, который на моих глазах подхватил кто‑то из аэродромной обслуги. Капитан с развороченной грудью лежал в двух метрах от меня, глядя мертвыми глазами в небо. Старший лейтенант у заднего колеса полуторки, в его руках были зажаты два ТТ со сдвинутыми назад затворами. Отстреливался до последнего. Вокруг суетились бойцы и командиры, проверяя, кто жив, а кто нет. За полуторкой были слышны крики, там явно кого‑то допрашивали. Встав с помощью подскочившего бойца, на ноги, я, держа в руке маузер, пошел посмотреть, что происходит за машиной. Там оба особиста допрашивали лейтенанта, тыкая ему в рану на ноге стволом пистолета. Вернее это Кирилов тыкал, Никифоров просто орал, прижимая окровавленную тряпочку к боку. «Лейтенант» же что‑то полуобморочно бормотал в ответ.

«Допрос в боевых условиях!» – отстраненно подумал я.

Обернувшись, я посмотрел на тела десятка людей, без движения лежавших на сухой, пыльной земле. Мое внимание привлекла плотная фигура в командирском френче. Как раз один из бойцов, что осматривали и уносили куда‑то тела, перевернул его и я увидел остановившийся взгляд капитана Борюсика.

На подножке полуторки со стороны водителя сидел майор Никитин, которому капитан Смолин делал перевязку руки. Лютикова суетилась у тяжелых.

«Что я натворил?!!!» – это мысль крутилась у меня в голове раз за разом, как будто испорченная пластинка. Если бы не я, то парни были бы живы. Заметив, что продолжаю держать пистолет, дрожавшими руками я спрятал его в кобуру. И глубоко вздохнул.

– Одиннадцать убитых. Восемнадцать раненых! Это что такое? – орал комдив, который довольно шустро прилетел в наш полк на У‑2.

– У них было подстраховка, и она вступила в дело, когда с поля донеслись выстрелы, товарищ полковник, – морщась от беспокоившей его раны отвечал Никитин.

Это действительно было так. Группе немецких диверсантов, был дан приказ на мой захват. Причем пленный рассказал, что велели доставить только живым, а в случае невозможности захвата, уничтожить. Работали не в первый раз, дело знали туго, а тут из‑за меня осечка. Группа подстраховки из восьми человек была на полуторке, вот они то и вступили в бой чтобы дать уйти группе захвата. Когда поняли, что уже поздно, просто ушли, бросив одного своего, и девять наших. В результате у нас четыре трупа, один пленный и две машины. Свою полуторку диверсанты почему‑то не забрали, бросили ее недалеко в лесу и ушли пехом. А наткнулись на нее наши, только через полчаса.

Именно это и докладывал Никитин полковнику.

– А вы чего молчите? Стыдно? – грохнув кулаком по столу спросил полковник у обоих полковых особистов, которые тоже присутствовали.

Я сидел позади всех в землянке и с интересом слушал, до сих пор не понимая. Я то здесь зачем? Кроме командования обоих полков, больше никого не было.

– Документы у диверсантов были изготовлены очень высокого качества, просто отличные. Для проверки было слишком мало времени, проводная связь была перерезана до их приезда. Скорее всего ими же. Так что установить принадлежность к немецким подразделениям было довольно тяжело, – спокойно ответил Никифоров. Несмотря на рану в боку, он как и Никитин тоже присутствовал.

– Установить тяжело? А мальчишка сопливый только заглянув в документы, сразу определил что они фальшивые, это как по‑вашему? – орал полковник тыкая в меня пальцем. Видимо ему было пох, кто перед ним сидит.

Никифоров уже подходил ко мне с подобным вопросом и я подробно объяснил, как определил фальшивку, рассказав, что меня научил этому один из пограничников, когда ходили по немецким тылам. На вопрос «кто?», я осторожно сдал Слуцкого.

– Мы уже выяснили, кто научил лейтенанта определять подмену. Так что мы теперь тоже в курсе, – коротко ответил Никифоров.

– А сами значит были не в курсе? – едко спросил полковник. Он действительно переживал. Погибло на земле, не в воздухе, а на земле семь летчиков, это не могло его не расстраивать.

– Теперь знаем!

– Знают они… Выяснили причину нападения?

– Да. Их целью был младший лейтенант Суворов, присутствующий здесь. По заявке Люфтваффе, которые страдали от его полетов, был приказ выкрасть Суворова. Его фотография у них была, так что в лицо они лейтенанта знали.

– Откуда фото?

– Из газеты.

– Почему именно он?

– На счету Суворова, как сообщил диверсант, шесть сбитых асов Люфтваффе. Четыре из них имели по двадцать сбитых на счету. Так что командование Люфтваффе разозлилось не на шутку. Кстати возможно, что сегодняшняя атака на него была так же спланирована для уничтожения.

– Как они поняли что это он?.. Ах да. Единственный на нашем фронте ЛаГГ. Да тогда это все объясняет. Значит немцы объявили его врагом?

– Пока только не официально, но потом, скорее всего, объявят. Среди погибших асов был сам Хайнц Бэр «Притцль», на счету которого двадцать семь побед. Недавно он получил Железный крест, но погиб от рук нашего Суворова.

– Нечего было к нам лезть, – буркнул я тихо, у себя в углу.

– Суворов! – посмотрев на меня, сказал полковник.

– Я, – вскочил я.

– Ты ведь у нас теперь безлошадный?

– Да, товарищ полковник.

– Самолеты обещали дня через три, так что усиль тренировки, а пока отдыхай. Свободен, – чуть поколебавшись, приказал полковник.

Выйдя наружу, я только пожал плечами.

Ну на хрена я там был нужен то??? Видимо полковник имел на меня какие‑то планы, но передумал.

Осмотревшись, я зашагал к нашей землянке. Около нее на бревнышке сидела вся наша группа. Покачивающий перевязанную руку сержант Лапоть, он попал под выстрел, когда был у моего «ястребка», обернулся и увидел меня.

– Наказали, товарищ лейтенант?

– За что? – удивился я.

– Да крики полковника, даже тут было слышно, – пояснил он.

– Нет, это не меня. Кстати, он сказал, что через три дня самолеты обещали нам перегнать.

– О‑о‑о, – сразу приняли весть летчики.

– Где Сомин? – командира группы среди них не было.

– Так с ужина не вернулся. Мы‑то быстро, а он задержался.

– Ужин? Черт, а поесть то я и забыл. Если что я в столовой.

– Хорошо, товарищ лейтенант.

Обойдя штабную землянку по большому кругу, я влетел в столовую, то есть на поляну где она находиться, и спросил у поварихи:

– Где мой самый вкусный ужин на свете?

– Сейчас положим, садись пока, – сказала она с легкой полуулыбкой.

Сомина в столовой не было, поэтому пока накрывали стол, я осмотрелся. По идущей неподалеку дороге ехало два грузовика, вот они остановись у штаба и из них стали высаживаться бойцы в такой знакомой форме. У меня непроизвольно рука потянулась в кобуре. Услышав шум рядом, я обернулся, и увидел, как трое вскочивших из‑за стола летчика стояли уже с пистолетами в руках, и напряженно наблюдали за бойцами НКВД. Положив маузер рядом на столешницу, я, не спуская взгляда с прибывших, стал есть принесенный ужин. Летчики, поняв, что это свои, тоже продолжили трапезу.

После ужина я сходил к своему капониру, узнать что там с ЛаГГом, у меня все‑таки теплилась надежда, что все будет хорошо. Однако Семеныч разочаровал меня. Ремонт невозможен из‑за отсутствия запчастей, которых нет и не будет. Нужно заказывать из‑под Москвы. Так что машину только на запчасти. Да кому они нужны? Обрадовав его, что идет новая техника, я направился к Лютиковой, но она была занята, отправляла раненых в госпиталь. Развернувшись, я направился к своей землянке, где собрав учеников, к которым присоединились летчики из полка майора Запашного, направился в класс.

– Начнем с главной формулы истребителя, с которой я начинаю свои уроки, это…

– «Высота, скорость, маневр, огонь», – хором ответили ученики знаменитую формулу, которую вывел советский ас Покрышкин.

– Молодцы, теперешний наш урок – это тактический прием под названием «скоростные качели». Идем на «место боя», – сказал я, и мы подошли к тому месту, где устраиваем «игры с самолетиками», как сказал один из летчиков.

В самой середине урока, когда на пару сержанта Лапоть сверху падала четверка «худых» из летчиков Запашного, я увидел комдива, стоявшего в окружении командования обоих наших полков, который с искренним любопытством наблюдал за нами.

Увидев, что я заметил его, он жестом велел продолжать занятия, не прерывая их.

Постояв минут десять, комдив так же молча удалился с задумчивым лицом.

А вечером, когда почти стемнело, были похороны. Теперь я знал, где похоронен прадед Лехи, но легче от этого мне не стало. Я навсегда запомнил эти одиннадцать холмиков на окраине леса. На всю жизнь запомнил.

Утром, когда оба полка по приказу комдива передислоцировались на другое место, я узнал, чего от меня хотел полковник. Никитин проговорился, и слух разнесся по полку, оказалось в соседнем полку сохранилось несколько Пе‑2, вот комдив и хотел меня временно посадить на одну из машин, но почему‑то передумал.

Три дня мы с рассвета и до заката занимались учебой. Я даже велел ходить ребятам парами, чтобы они привыкали друг к другу. Себе в ведомые я взял сержанта Лапоть, он неплохо реагировал на нештатные ситуации. Горкин ведомый Сомина. Морюхов ведущий третьей пары, Булочкин у него ведомый. Так мы определились с парами, пора было определиться с машинами, но их все не было.

Самолеты прибыли только через два дня. Семнадцатого июля. Увидев, кто садится по очереди на ВПП, я только рот открыл от удивления. Группу я учил теории на совершенно других машинах.

– Товарищ майор, а что это?

Моей растерянности и удивления не было границ. Ладно Миги я узнал. Четыре таких знакомых силуэта порыкивая моторами катились по ВПП гася скорость. Но шесть других смутно знакомых двухмоторных силуэта, которые пока еще крутились над аэродромом, гася скорость, казались мне странными.

– Не знаю лейтенант. Сам их в первый раз вижу, – с легкой озадаченностью ответил майор Запашный, который вместе с остальным командованием полка стоял в конце полосы для встречи и приемки новой техники.

Вздохнув, я присмотрелся к самолетам. И если Миги удостоились только легкого осмотра, все‑таки знакомая техника хоть я на ней и не летал, то непонятные двухмоторные машины подверглись очень пристального изучения.

Все разъяснилось, когда к нам подошел один из пилотов, что пригнали машины, в звании капитана.

После того как он доложился о перегоне новейшей и экспериментальной техники, мы приступили к осмотру и изучению самолетов.

– Слушай Сев, а он мне нравиться. Штурмовик‑истребитель, – словно пробуя на вкус, сказал Сомин, сидя в кабине самолета, оказавшейся экспериментальной машиной ТА‑3.

Стоя, на приставной лесенке, я хмуря лоб с интересом изучал управление, поглядывая, как устраивается в кабине командир.

– Хорошая идея. Ей можно не только расчищать воздух для бомбардировщиков, но и уничтожать зенитные средства перед налетом, – согласился я.

– И я о чем. Нужно облетать ее, – сказал он и стал двигать туда‑сюда ручку сектора газа, проверяя удобно это или нет.

– Пойду поговорю с перегонщиками, хочу узнать летные характеристики обоих типов машин, – сказал я, и спустившись на землю, энергично зашагал к группе командиров, что стояли у одного из Мигов.

Летные характеристики Мигов меня мало интересовали, я их знал, но все равно с дотошной подробностью расспрашивал пилотов о обеих типах самолетов.

Когда технику загнали по укрытиям, замаскировав их в таких же капонирах которыми пользуюсь я, майор Запашный быстро оценил преимущества капониров, так что теперь все машины были в укрытиях, мы направились в столовую отметить поступление техники, и отблагодарить пилотов.

Откуда взялись ТА‑3 выяснилось к вечеру, когда прилетел комдив. Оказалось, что один из конструкторов приходиться ему близким родственником, и попросил помочь с продвижением машины в боевых условиях. Ну, а куда ее отправлять, как не в известный среди летчиков полк, в котором служу я. Мне об этом рассказал Никифоров, который вызвал к себе чтобы пропесочить наши отношения с Лютиковой.

– Садись, – хмуро сказал он, когда я вошел в его землянку.

Прикрыв дверь, я спустился на две ступеньки, подойдя к табурету сел на него и вопросительно посмотрел на Никифорова.

Несколько секунд он с интересом рассматривал меня, после чего вздохнув, сказал:

– Ты в каких отношениях с военврачом Лютиковой?

– В дружеских, – осторожно ответил я, уже подозревая о чем пойдет разговор. В обеих полках царила какая‑то атмосфера целомудрия, к девушкам ни‑ни. Разговоров о них в землянках хватало, а вот завести отношения вроде моих с Мариной, почему‑то бояться. Нет такой легкости как в моем времени, перепихнулись и разбежались. Я был сперва удивлен узнав что все женщины у нас в полку, живут в одной землянке, ну кроме Марины конечно, которой сделали исключение, но потом понял что так они пытаются свести знакомства к минимуму.

– Я понимаю, что в дружеских. Но попытайся сделать их такими, чтобы их не обсуждали в обоих полках. Ты понимаешь в какое положение ставишь нас, да и саму Марину Викторовну?

– Не совсем… – слегка озадаченно ответил я.

– Я не знаю как у вас во Франции, но… спать с одной женщиной и заигрывать с другими, у нас так нельзя.

– Подождите, а почему вы пришли к такому выводу? – спросил я уже заинтересованно.

– Понять, что у вас с Мариной Викторовной было не сложно. Многие видели как ты после бомбардировки выскочил из противовоздушной щели, и бегал вокруг санчасти спасаясь от Лютиковой. Ладно хоть бегаешь хорошо, не догнала. Синяк, да и дежурный выдел как ты выходишь из ее землянки рано утром. Так что сопоставить некоторые факты, было не трудно.

– Глупости это. То видел, это видел. Недоказуемо… и вообще это наши личные с Мариной Викторовной отношения.

– Пусть так. Но то как обращаешься с официантками? Это как?

– А что не так?

– Улыбочки, цветочки, комплименты?

– Ой, насмешили. «Улыбочки, цветочки, комплименты». Ну вы даете, – я откровенно смеялся.

– Не вижу ничего смешного, – хмуро ответил особист.

– Ну почему же. Ладно давайте серьезно, и парторгу об этом скажите, а то он уже подходил обещал мне проблемы по комсомольской линии. С Лютиковой у меня все серьезно. Это без комментариев, закрыли вопрос. На счет официанток, я вам расскажу такой случай. Зашли мы как‑то с командиром полка в столовую, так как вы думаете кого обслуживали две официантки, и кого одна? Да, я нахожусь в хороших отношениях с девушками‑официантками именно из‑за того, что люблю вкусно поесть. То есть мне несут все самое вкусное, свежее, и быстро.

Сказав это, я хотел было откинуться на спинку, но в последний момент вспомнив что сижу на табурете, только повел плечами.

– Более‑менее понятно. Ладно, что у вас там по новой технике? – спросил он после недолгого размышления.

– Двое перегонщиков остаются в полку, будут учить нас, но судя по характеристикам что они мне сказали, группу разобьем на две части. Я на Мигах, двумя парами на высоте, иду в охранении, а Серов на шести ТА‑3, в непосредственном сопровождении. В случае воздушных схваток, мы падаем с верху атакуем, и не ввязываясь в бои на малых или средних высотах, лезем обратно наверх и снова атакуем. В общем прикрываем наших от атак с верху. Майор Запашный уже подбирает летчиков из безлошадных. У меня сегодня два вылета, хочу обкатать обе машины, посмотреть, что они могут.

– Ладно. Это понятно.

– Товарищ политрук, а откуда эти штурмовики?

– А тут такая история… – хмыкнул Никифоров откидываясь.

Когда я выходил, он спросил у меня:

– Почему именно Марина Викторовна? Много же девушек красивых?

Помедлив несколько секунд, я честно сказал:

– Я молодой, мало что умею… опыта набираюсь, – и не дожидаясь следующего вопроса вышел наружу.

Вздохнув свежего лесного воздуха, я энергично зашагал к новым самолетам, где уже выбрал свой личный, подумав на ходу что не сказал особисту о том, что с Лютиковой я конкретно пролетел. Она вообще ничего не умела. Нет мужчина у нее был, но это не оправдание что инициативу постоянно держал я, что мне конкретно не нравилось. Я и встречался то с взрослыми женщинами только из‑за того что работать в постели мне не надо, лежи получай удовольствие, они сами все сделают. И мне как не странно понравилось ее учить, и брать инициативу. Сейчас после той первой ночи я не делал попыток к следующему сближению, профессионально опутывая ее сетью внимания и подарков. Нужно дождаться чтобы она была готова к следующей встрече, это легко определить по глазам, а сейчас она пока не готова, слишком быстро у нас все произошло. Я бы сказал внезапно, и ей нужно было время, что бы придти в себя.

– Как аппарат Виктор Семенович? – спросил я у своего механика, подходя к Мигу под номером восемь.

– Трудно сказать, я как и вы эту машины в первый раз вижу, но мне помог летчик что ее перегонял, так что все в норме. Будете опробовать?

– Ага. Сейчас в штаб сбегаю разрешение получу, – ответил я, и развернувшись хотел было уйти, как Семеныч меня остановил.

– Товарищ лейтенант. Смолин сообщил что запчасти к «ястребку» везут. Послезавтра будут, восстановим мы вашего любимчика.

– Хорошая новость Виктор Семенович. Спасибо, – развернувшись, ответил я с легкой улыбкой.

– Ну так, работаем понемногу, – ответил тот.

Развернувшись, я направился к штабу полка. Место куда мы передислоцировались пять дней назад, очень напоминал то, где было происшествие с диверсантами, разве что там не было деревеньки в двух километрах от леса. За эти пять дней много что произошло. И моя инициатива по снятию прицелов и радиостанций с немецких самолетов, которые упали или сели на вынужденную в районе обоих полков, сейчас радисты из одиннадцати привезенных радиостанций собирают пять. К нам прибыл даже начальник связи дивизии, его очень заинтересовала моя идея, и если все получиться, то этот опыт передадутся в другие части. Но как бы то не было, место где собрались радисты, и даже радиолюбители, окутывалось запахом канифоли, матом обжегшихся, и бормотанием над платами инженеров. Насколько я знал, уже было собрано три штуки. Одну сделали стационарной, ее уже установили у штаба, и сейчас тестировали. Две других собирались установить в самолеты. Одну майору Запашному в его «ишачок», другую Сомину. На подходе были еще две, первую же поставят мне. С прицелами были как‑то проблемы, сейчас с ними прибористы возятся, так что оставили их на потом.

– Товарищ лейтенант, а концерт во сколько сегодня будет? – отвлек меня от размышлений, чумазый паренек в комбинезоне и с ведром в руках, примерно моих лет.

– Сегодня пораньше. Полдевятого, перед закатом, – ответил я задумчивым тоном.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

Вот еще одна проблема. Если раньше я делал импровизированные концерты от случай к случаю, то в последнее время распробовав такие незнакомые и привлекательные песни, которые мои слушатели тщательно конспектировали, был вынужден делать их каждый день, по просьбе политуправления полка, то есть по просьбе комиссара Тарасова. Дошло до того что мой график командованием полков был составлен на две недели вперед, есть даже выезд в соседние части, были такие просьбы, присылали к нам делегатов.

Получив разрешение, я вернулся к МиГу, и стал готовить его к взлету. Стоявший на крыле лейтенант Лазарев, один из тех кто пригнал технику, показывал какие нужно проводить предполетные проверки, и подготовку к взлету.

Выведя самолет на взлетную полосу, я дал газу. По сравнению с ЛаГГом длина пробега была заметна больше, да и управление так же было не простое. Нарезая круги над аэродромом, я поднимался на высоту. На семи тысячах, я пожалел что не догадался заранее обсудить декомпрессионный костюм, нужно будет им заняться при посадке, а пока попробуем что может тот аппарат.

Сперва я осторожно делал виражи, но поняв что машина «держит», стал крутиться более жестко и уверено.

– «Малой», я «Липа». Северо‑запада на девяти тысячах идет дальний разведчик, приказываю уничтожить.

– «Липа», я «Малой», вас понял. Курс двенадцать.

Выйдя из мертвой петли и дождавшись пока перестанут перед глазами крутиться звездочками повел самолет в ту сторону, куда мне приказали.

«М‑да, полегче надо было. Все‑таки высота, а я сразу из штопора, петлю Нестерова сделал. Нужно озаботиться костюмом, нужно!»

Разведчика я засек на десяти тысячах, мундштук, что я вставил в рот, позволял мне дышать, но вот в гимнастерке было холодно, я даже стал замерзать.

«Взлетел на пятнадцать минут покрутиться, а тут такое. Блин, да я так замерзну!»

Однако повезло, длинный инверсионный след, четко показывал, где шел разведчик. Что было странно шел он не на предельной высоте, может не успел набрать?

«Ну сейчас собьем и быстренько дамой!» – подумал я беря ручку на себя, чтобы еще набрать высоту, и встретить немца.

Скорость была о‑го‑го, когда я догнал немца со стороны хвоста. Увернувшись от очереди стрелка‑радиста я нажал на гашетки. Длинный дымные трассы потянулись к «Ju.86P‑2». Пилот ловко увел разведчик из под моего огня и мне пришлось уйти в сторону чтобы не попасть на прицел к стрелкам. Насколько я помнил на подобных типах стояло аж семь пулеметов. Пришлось снова набирать высоту и заходить со стороны солнца, чтобы не дать стрелкам прицельно оборонять самолет. И снова не удача, на этот раз мои очереди прошлись по крылу, верткого самолета, но мне пришлось снова отходить и набирать выросту, чтобы атаковать. Рисковать зря я не собирался. Мне нужен был целый самолет. Спина несмотря на холод была мокрой от пота, когда я заходил снова, на этот раз немец несмотря на то что постоянно крутился, не смог уйти от меня, и его левый мотор задымил от попаданий. Дальше было проще длинная очередь по кабине, и сорвавшийся в штопор «Юнкерс» оставляя дымный след, спиралью понесся вниз.

– «Липа», я «Малой». Разведчик сбит. Падает в квадрате шесть‑одиннадцать. Визуально наблюдаю два парашюта, вышлите поисковую группу.

– Малой», я «Липа». Вас поняли. Возвращайтесь.

– «Липа», я «Малой», вас понял, возвращаюсь.

Мне пришлось снизиться до трех тысяч, чтобы лететь в более‑менее нормальных условиях.

«Сажусь, и сразу горячего чая. Хотя…!»

– «Липа», я «Малой». Просьба при посадке организовать горячего чаю. Очень замерз.

– «Малой», я «Липа». Вас понял. Встречаем.

Садиться пришлось тоже на высокой, как мне казалось скорости, такова уж была особенность Мигов. Подогнав самолет к капониру, я быстро выбрался из кабины и схватил кружку с чаем, что мне подала Люба, и с урчанием стал поглощать, пока меня ощупывала Марина проверяя температуру.

– Осторожно, горячий, – с запозданием предупредила меня Люба.

– Ничего, самое то, – ответил я с улыбкой.

– Как аппарат? – спросил осматривающий Миг Семеныч.

– Хреново. Я на этот… девушки прошу прощения заткните ушки, ага спасибо, так вот, я на это еба. й разведчик три раза заходил. Что за хрень там с оружием? Такое впечатление как будто из пистолета стрелял, тот же эффект. Пока двигатель не поджег, никак сбить не мог, хотя попадания были и немало.

В это время к нам подошел Сомин со всеми летчиками нашей группы и у нас завязался разговор о тактике применения Мигов. В конце разговора мы сошлись на мнении что на все аппараты надо поставить авиационные пушки и пусковые установки для эРэСов.

– Смолин идет. Сейчас опять рапорт требовать будет, – сказал я и допив вторую кружку, отдал ее Любе, после чего встал, и оправив форму, приготовился вместе с остальными встречать начальство.

– Товарищ старший лейтенант, нужно спросить у него, когда наконец приедут механики для нашей необычной шестерки, – сказал я стоявшему рядом Сомину. Тут я попал в точку, лезть во внутренности ТА‑3, нам запрещалось, для этого были высланы работники КБ, которые будут осматривать и ремонтировать машины в боевых условиях, но их все не было. Хотя специалисты должны были прибыть в тот же день что и самолеты, только вечером, а не утром, но их все не было.

Вылететь на ТА в ознакомительный полет мне не разрешили. Специалисты так и не прибыли, а без предполетного осмотра, выпускать летчика в воздух, было запрещено.

– Темнеет, товарищ лейтенант, – посмотрев на пока еще светлый небосклон сказал сержант Лапоть, когда мы шли от стоянки самолетов.

– Точно. Ладно, иди отдыхай, а мне еще к концерту готовиться. Запашный хочет наших гостей‑перегонщиков удивить. Так что нужно выложиться на все сто.

– Ага, отдыхай. Прошлый раз не успел, так все лучшие места заняли, пришлось на дерево лезть.

– Тогда иди место занимай. Концерт начнется через сорок минут.

– Ага, ясно. А кто девушек встречать будет?

– Каких еще девушек?

– У нас тут рядом медсанбат расположился, так их комиссар Тарасов пригласил, познакомиться, да и музыку послушать, неужто не слышали?

– Не слышал. Как‑то не до того было. Хм, пойду к парням, начну подготавливаться.

У меня уже была своя группа. Трое, умеющих играть на музыкальных инструментах. Мы быстро разучили простые мелодии, так что теперь у меня было музыкальное сопровождение, из гитары, баяна, и трех барабанов, что сумел сохранить один из бойцов музыкального взвода. Не фонтан конечно, но мне хватало.

Когда почти полностью стемнело, мы подхватив свои инструменты, направились к большой поляне в глубине леса, которую выбрали несколько дней назад для концертов. И от аэродрома два километра, и свет можно зажигать, правда специально назначенные бойцы сразу глушат светильники при любом подозрительно шуме, пока бог миловал, налетов не было.

Сперва мы услышали гам собравшихся людей и только выйдя на открытое место, мы подошли к сцене, сбитой бойцами из досок, и поднявшись на нее осмотрелись. По самым смелым прикидкам, народу собралось тут не меньше чем четыреста человек. И если учитывать что я никогда не собирал больше трехсот, значит было много пришлых. В первых рядах на лавках сидели начальство с важными гостями, я там заметил пару незнакомых майоров, и наших перегонщиков. Девушки в основном кучковались у больших, незнамо откуда привезенных громкоговорителей, рядом с несколькими фонарями освещающих танцевальную площадку, и ждали танцев. Пока парни проверяли инструмент, я подхватив подаренную мне три дня назад гитару, подошел к микрофону, и постучав по нему, привлекая внимание, просто сказал:

– Добрый вечер товарищи. Начинаем наш концерт:

Для меня нет тебя прекрасней, Но ловлю я твой взор напрасно, Как виденье, неуловима, Каждый день ты проходишь мимо.

Как виденье, неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо.

А я повторяю вновь и вновь:

Не умирай любовь, не умирай любовь, не умирай любовь!

Юрий Антонов

Я не пел военных песен. Люди и так на войне. Я пел простые жизненные песни, которые отвлекали людей от смерти и потерь.

Выйду ночью в поле с конем

Ночкой темной тихо пойдем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Ночью в поле звезд благодать

В поле никого не видать

Только мы с конем по полю идем

Только мы с конем по полю идем

Только мы с конем по полю идем.

группа «Любэ»

Закончив Кобзоном:

А у нас во дворе

Есть девчонка одна –

Между шумных подруг

Неприметна она.

Никому из ребят

Неприметна она.

Я гляжу ей вслед –

Ничего в ней нет.

А я все гляжу,

Глаз не отвожу.

Есть дружок у меня –

Я с ним с детства знаком,

Но о ней я молчу

Даже с лучшим дружком.

Почему‑то молчу

Даже с лучшим дружком.

Я гляжу ей вслед –

Ничего в ней нет.

А я все гляжу,

Глаз не отвожу.

Двухчасовой концерт закончился в полдвенадцатого ночи, на этот раз тоже повезло, его не прерывали, и он закончился вполне благополучно. Гости из других частей уезжали вполне довольные, и радостные. Мы с парнями возвращались на аэродром, когда шедший слева Олег Мясоедов, барабанщик, спросил:

– Товарищ лейтенант, а откуда у вас эти песни?

– Нравятся?

– Да, особенно эта, про «Коня», или вот «Алиса»

– Пишу да пою. В голову приходят вот я их в тетрадку то, и записываю, а некоторые нет…

– А сколько вы песен написали, вот мы тридцать слышали, вы только их поете.

– Я пою те, что попроще. А так у меня их не меньше двухсот написано.

– Ого, – загалдели мои спутники. Шли мы толпой человек в сорок. Тут были и мои музыканты, и слушатели в основном из моей группы, и другие присоединившиеся, так что слышали все.

– А спойте какую‑нибудь, которую мы не слышали, – стали простить меня мои спутники.

– У меня горло пересохло, хриплю уже.

– Ну пожалуйста, товарищ лейтенант, – узнал я голос нашей официантки Любы.

– Ну хорошо, слушайте эту.

Мы расположились где‑то в двухстах метрах от наших землянок, и я, глотнув воды, поданной мне кем‑то в темноты, спел им «Дрессировщика», благо хрипел почти как Боярский. Что ни говори, а они таки заставили спеть ее на бис, и только потом скрепя сердце отпустили. И почему все концерты заканчиваются так одинаково?

Утром приехали специалисты из КБ, которые устроившись в специально приготовленных для них землянках, стали возиться с самолетами. Старшим у них был сам авиаконструктор и создатель этих машин Таиров.

Пилоты, назначенные на машины осматривали их, восхищаясь огневой мощью, все‑таки оно состояло из одной крупнокалиберной пушки «ШФК‑37» калибра 37 мм, двух 23‑мм пушек, и двух пулеметов «ШКАС», а это не фунт изюма, а реальная мощь. Блин, мне эти машины нравились все больше и больше.

– Всеволод Константинович, когда вы все‑таки дадите разрешение на ознакомительный вылет? Мне хотелось бы погонять его на виражах, проверить устойчивость, и систему управления, не сложна ли она для переучивания на новую машину, – спросил я у Таирова.

– Через полчаса. Сейчас Павел закончит осматривать «шестерку» и вполне можете пробовать.

– Хорошо. Вы не знаете что там с установкой трофейной радиостанции на самолет?

– Этим Борис Фельдман, занимается. Это его специфика, насколько я знаю. Там есть некоторые проблемы, но они решаемы, все самолеты будут радиофицированы, если будут радиостанции.

Вылетов пока не было, и я, пользуясь этим решил облетать одну из ТА‑3. Пока самолет готовили, я поболтал с конструктором.

Оказалось, опытных вариантов машин было создано десять, то есть без моторов вооружения и оснастки, но только две из них доукомплектованных допустили к испытаниям. Из‑за войны их опробование понемногу стали сворачивать, вот Всеволод Константинович и подсуетился с боевой проверкой, с помощью своего родственника, и товарищей в штабе ВВС, которые подали докладную записку Сталину. Именно он приказал отправить все машины в наш полк, видимо из‑за меня, Таиров прямо не сказал, просто намекнул. И только по счастливой случайности оказалось что дивизией командует родственник конструктора. Быстро дооснастив остовы машин, и погоняв их, Всеволод Константинович отправил самолеты своим ходом на наш аэродром, а сам двинулся со своими людьми поездом и машинами, так они и оказались у нас.

Аппарат мне понравился, делая виражи на десяти тысяч, в летном комбинезоне, я дважды одни и те же ошибки не повторяю, так что мне было довольно комфортно.

– Смотрите, в штопор свалился, – выкрикнул кто‑то из персонала КБ.

Сотрудники КБ с Всеволодом Константиновичем тревожно следили за всеми маневрами едва видневшегося самолета, и срыв в штопор, заставил поволноваться их. ТА‑3, было детищем не только Таирова, но и их тоже, и работники переживали не меньше отца машины.

– Не видно, упал похоже, – упавшим тоном выдохнул один из спецов, когда самолет стал не виден из‑за деревьев. Все ожидали толчка земли, от упавшего в двух километрах самолета. Или звука взрыва, но вместо этого, неожиданно, ревя обеими моторами. Над ними пронеслась стремительная тень и крутнувшись вокруг своей оси стала снова набирать высоту, как вдруг у самолета заглох один мотор. Было видно, как пилот пытается справиться со сразу ставшей неуклюжей машины, сменившей на свои элегантные порхания на резкие рывки.

– Черт! Рации нет, нужно немедленно дать приказ на посадку, – громко скомандовал кто‑то рядом. Обернувшись, Всеволод Константинович увидел командира одного из полков, с которым познакомился всего пару часов назад.

– Дежурный, ракету! – скомандовал майор Запашный.

Самолет, в это время выпустив шасси пытался набрать высоту, но потом после ракеты стал планировать на ВПП. Вот он коснулся полосы и покатился по ней, но тут вдруг неожиданно запустился заглохший мотор, и «тройка» снова стала набирать высоту, оторвавшись от полосы. На трехстах метрах у нее снова заглох мотор, но на этот раз другой, уже правый.

– Да он тестирует полетные характеристики при одном работающем моторе, – догадался кто‑то.

– Спасибо, я уже понял, – ответил Всеволод Константинович.

Покрутившись над аэродромом еще минут десять Суворов повел машину на посадку, но и тут он не обошелся без привычного «выпендрежа», как сказал один из местных. Крутнувшись вокруг оси, почти у самой земли, лейтенант, показывая великолепные летные данные, посадил тяжелый истребитель на три точки.

Подогнав машину к капониру, я заглушил оба двигателя, позволив машине катиться, притормозив только у места стоянки.

– Ну как? – это было первым что я услышал как только откинул фонарь. Подставляющий к корпусу лестницу, один из инженеров, вопросительно ожидал моего ответа, как и остальные.

– О! – показал я большой палец, что вызвало вздох облегчения у всех работников КБ.

– Что скажешь, Суворов? – спросил подошедший Запашный. Не знаю почему, но смотрел он на меня не совсем по‑доброму.

– Нормально, товарищ майор. Доложиться?

– В письменном виде непременно. А пока устно.

– Есть устно.

Я спустился на землю и отойдя в сторону запрыгнул на ящик из‑под патронов, осмотревшись, спрыгнул поставил еще один, и снова залез. Балансируя, я начал говорить:

– Самолет хороший. Это, одним словом. А теперь начну говорить что так, и не так: По моему мнению со свободным рулем он продольно устойчив при всех летных центровках, имеет большую поперечную и положительную путевую устойчивости. Это хорошо. Нагрузки на рули и элероны в полете несколько велики. Велика и нагрузка на руль высоты при посадке. Бафтинг на самолете отсутствует. На одном моторе с выпущенными шасси самолет идет со снижением. Полет на одном моторе с убранными шасси возможен. Кабина летчика просторна, обзор вперед и вверх хороший, вбок недостаточный, вниз неудовлетворительный, назад отрицательный. Винтомоторная группа самолета работает надежно. Подходы хорошие. Охлаждение моторов на всех режимах достаточное. Посадочные приспособления: шасси, щитки, тормоза – работают надежно. Что мне нравиться в этой машине – это мощное стрелково‑пушечное вооружение, сильное бронирование экипажа, высокая живучесть винтомоторной группы за счет установки двух моторов воздушного охлаждения, способность производить все фигуры высшего пилотажа. Безопасность при потере скорости, нет тенденции к сваливанию на крыло, возможность продолжения полета с убранными шасси на одном моторе. Что не понравилось – это значительные усилия на ручку руля высоты при посадке, большие нагрузки на ногу, без пользования триммером при полете на одном моторе, плохое конструктивное и производственное выполнение фонаря, ухудшающее обзор, плохой обзор в стороны и назад. По моему личному мнению, такой самолет пригодился бы не только для борьбы с немецкими мотомехколоннами, но и для обеспечения ночных рейдов самолетов дальней авиации, блокировка аэродромов противника. Подавление ПВО, и в авиации ВМФ при выполнении задач по дальнему прикрытию морских конвоев, разведки и бомбоштурмовых ударов по малоразмерным судам противника. В общем, самолет мне понравился. Хороший аппарат. У меня все.

Пожав руку Таирову, за машину, я направился в штаб, где после составления докладной записки, направился обедать. Вернувшись, приступил к занятиям по воздушной тактике и стратегии, мы решили произвести первый совместный полет, благо работники КБ, привезли немало запасных моторов, уж не знаю откуда их добыл Таиров.

Что и говорить первый блин был комом. Усугубляло учебный полет еще и то, что радиостанции стояли только на моей машине и Сомина, что было явно недостаточно. Немецкий шлемофон в сеточку, плотно облегал виски, и четкость передачи была просто изумительна, по крайней мере слышимость была получше наших радиостанций. По моему совету у штаба повесили динамик, и теперь любой мог слышать наши переговоры. Как же я пожалел о своем совете, когда мы приземлились обратно. Оказываться ругаться могу не только я, но и командиры.

– Так все собрались? – спросил Запашный, обведя всю группу, всех десять пилотов взглядом.

– Ну что начинаем разборку первого учебного вылета. Сомин есть что сказать? Нет? Суворов? Ну кто бы сомневался. Приступай, лейтенант.

Встав так чтобы меня все видели, я быстро разнес все что было в первый наш учебный полет. Про лететь парами я даже не заикался, первый он и есть первый, летчики знакомились с машинами, и если к тем шести летчикам, что летали на «тройках» у меня особых замечаний не было, то к тем, что летали на Мигах, были, и немало.

– Блин, я же вам объяснял какое на МиГах дубовое управление. Это не «ишачки» которые реагируют на каждое движение. Это МиГи!!! Забудьте, чему вас учили на «чайках» и «ишачках». Тут совсем другое управление. Я блин, командую разворот все вдруг, так время на это потрачено было… Я даже голос сорвал. Давайте все заново. Сейчас все садятся в кабины своих машин и привыкают к управлению, многократно повторяя все те движения что вы должны делать во время полета, чтобы хоть немного выработался рефлекс…. Да, даже вы товарищ старший лейтенант, тоже должны последовать примеру своих подчиненных. А я спать.

За день, все‑таки был один вылет бомбардировщиков на поддержку наших наземных войск, но без меня. Командование решило не прерывать наши тренировки. Порадовало одно, завтра прибывают запчасти к ЛаГГу. А в девять вечера меня разбудили, было время очередного концерта.

Пять дней нам дали на ознакомление с машинами и совместные полеты. С моей легкой руки ТА‑3 обзавелись двумя названиями, это «таиры», «тройки» и «троечки», что прошло на ура.

За это время на все МиГи успели поставить радиостанции, что существенно повышало сплоченность пар, и облегчало учебу в воздухе. На «тройки» успели поставить только три радиостанции. Сомину и ведущим пар. «Таиры» тоже были разбиты на пары, как и наши Миги.

Полки вели боевую работу, были потери, были победы. Кто‑то не вернулся, кто‑то прихромал, или приехал на попутной машине, но нас не трогали. Пришло шестнадцать новых машин, переданных из внутренних округов. Они немедленно включились в работу, и под прикрытием «чаек» Запашного, уходили на бомбежку.

Я видел, что к концу четвертого, и вначале пятого дня, выполнять виражи пары стали все увереннее и увереннее. Прочувствовать и получить уверенность в себе помогли нам сами немцы, устроив налет на наш аэродром, причем идиоты выбрали такое время когда мы были в воздухе.

Обе группы в это время тренировались согласно ранее намеченному плану, в атаках на тихоходный разведчик Р‑5, который выделил майор Запашный. И надо сказать что парни действовали все более уверенно, а не как раньше. Первые атаки парами, а потом в азарте уже кучей малой. И никакие ведь вопли на них не действовали. Нам с Сомином с трудом тогда удалось успокоить их, и все равно, то один, то другой вырывался из строя, но через некоторое время возвращался на место. Умнеют паразиты. Не любят они наряды.

– «Кубик», я «Лето». К «точке» на пяти тысячах, четырьмя звеньями подходят двенадцать «Хе». В сопровождении четырех «Ме‑109», шедших выше на триста метров над строем «Хе». Приказываю атаковать, – послышался в эфире голос дежурного. Не знаю, что наши инженеры сделали с экранированием моторов, но помех почти не было.

Позывной «Кубик» был у Сомина, и так как он старший, вызов шел к нему.

«Вот сейчас и узнаем, чему я вас учил!» – подумал я, выравнивая МиГ, и замер в ожидании приказа.

– «Малой», я «Кубик». Прикрытие на вас. Командуй. Я беру «хейнкелей». Устроим им «град» и «карусель». «Тройки» за мной.

– Я «Малой», вас понял. «Синие» за мной. «Карп», первым атакуешь мессеры, работаем «качелями», мы во второй очереди.

На МиГах были теперь свои экипажи. Командир звена я, с сержантом Лапоть в ведомых. И старший сержант Карпов, из безлошадных, которого нам дал майор Запашный. Ведомый у него был сержант Валиков, тот, который не попал к нам при первом наборе. Дав газу мы вырвались вперед и стали с ходу брать высоту, на восьми тысячах пришлось использовать кислород в баллонах. Чтобы приказать что‑нибудь, мне приходилось на миг вытаскивать мундштук, после вставлять его обратно. Но как бы то ни было, опередив сбросивших скорость «троечки» на километр, мы первыми оказались над аэродромом, на который уже надвигался строй «хейнкелей». Наша цель беспокойно крутились чуть в стороне, двумя километрами ниже, но вот они с разворота стали тоже набирать высоту. Проигнорировав бомбардировщиков, мы бросились к «худым».

Карпов с ходу спикировал на неуспевших набрать скорость немцев. Атаки не получилось, пара которую он атаковал, ушла в сторону, но хотя бы перестала набирать высоту. Пользуясь тем, что у него большая скорость, Карпов прибавил газу и выйдя из пике, стал набирать высоту, что у него вышло хорошо, снова заняв позицию для атаки, это и называлось «качелями». Следующими были мы.

– Атака!

Бросив Миг в пике, я вдарил по гашеткам. В отличии от Карпова, я не промазал.

– «Карп». Добей подранка, мы другой парой займемся.

Вторая пара, на которую первым пикировал Карпов, уже почти набрала высоту, и я поспешил к ним, бросив быстрый взгляд на строй «хейнкелей». Первого взгляда хватило понять, что строя уже не было. Судя по всему Сомов уже устроил им «град», это означало что они подошли и на минимальной дистанции, при атаке, разом выпустили все эРэСы. От двенадцати бомбардировщиков осталось пять, которых сейчас и гоняли наши «таиры», разбившись поодиночке. Сомов уже голос сорвал пытаясь собрать их в месте. На моих глазах огненным комком вниз полетел очередной «хейнкель».

Мессеры решили помочь своим. Та пара, к которым мы шли, неожиданно через крыло пошли вниз, к «тройкам».

– «Кубик», я «Малой». К вам пара мессеров идет. Перехвачу их на подступах, но все равно один может прорваться.

– Понял. Жду… Я «Кубик». Все ко мне!!! … … к … что бы вас …!!!

– «Лапа», я «Малой». Атакуем поодиночке. Твой ведомый, мой ведущий. Понял? Атакуем!

Мы уже падали на пару немцев, которые были ниже нас почти на полкилометра. Перехватить мы их смогли на встречном курсе, у клубка воздушного боя, или проще говоря, избивания боксером младенца. Именно так выглядел бой между «хейнкелями» и «таирами».

Как я и рассчитывал, перехватили мы немцев почти у строя. Мой, вспыхнув, понесся вниз огненным комком, а вот ведомый, которого атаковал сержант Лапоть, хоть и дымил, но летел, правда уже не к бомбовозам, но летел.

– «Лапа», добей его, – приказал я, и пристроился к нему, защищая с хвоста.

– «Карп». Доклад.

– Подранка сбили. Сейчас со вторым возимся упертый черт, никак не догоним.

– Принято.

Лапоть со своим никак не мог закончить. Похоже от волнения, все очереди шли мимо.

– «Лапа», убери пальцы с гашетки. Убрал? Ага, вижу. Теперь глубоко вздохни, еще раз. И спокойно прицелься, он уже потерял скорость и не может так маневрировать. Огонь… Молодец, поздравляю с первым сбитым.

С первым сбитым поздравить пришлось не только сержанта Лапоть, но и других молодых летчиков у которых это был первый учебно‑боевой вылет со встречей с противником. Старший сержант Карпов сбил два мессера, наверное с испугу он все‑таки догнал второго. Один правда ему засчитали как в группе, все‑таки подранок был, а вот второй серьезно его. Сколько сбили «таиры» Сомина подсчитать было трудно, залп эРэСами поставил крест на этом, но то что ни один из самолетов немцев не вернулся домой – это факт. Мне вообще казалось странным количество сбитых эРэСами, точно зная соотношение расхода снарядов и сбитых, а тут одним залпом… М‑да. Это или везение, или все равно везение, опыта подобной стрельбы у них не было, я спрашивал.

Последнего сбили в тридцати километрах от аэродрома. Карпов же и сбил, когда «худого» догнал. Повезло, что у него проблемы с управлением какие‑то были, а не то бы ушел, точно бы ушел.

Наши с аэродрома наблюдали часть боя, только концовка ушла далеко в сторону, но одно то, что на ВПП упало три самолета, давало понять, что учеба шла как надо.

После того как «тройки» сели мы последовали за ними. Когда я подогнал свой МиГ к капониру, выяснилась еще одна новость, уж не знаю какая по счету. Запрет на интервью с меня был снят, и надо же было такому случиться, что когда мы взлетали, в наш полк приехали военные, и не только, корреспонденты. Так что воздушный бой был фактически на их глазах, не знаю сколько пленки они извели, но из всей пишущий братии только один фотограф был доволен, у него была профессиональная камера с мощным объективом. Думаю, именно у него будут самые лучшие снимки. Порадовало одно, теперь у них, кроме меня, было еще девять «жертв». Пусть тоже отдуваются.

От меня не отстали. Сняли на крыле так, чтобы были видны двадцать звездочек на фюзеляже, и пририсовывающего еще одну Степаныча. Правда его со спины сняли, но он и этому был рад.

Постоянные вопросы, щелчки затворов фотоаппаратов, общие снимки, одиночные, на фоне горящих обломков сбитых «хейнкелей». Меня мурыжили часа полтора, пока они после обеда не удалились жутко довольные таким репортажем.

– Даже поесть нормально не дали, – недовольно сказал я, посмотрев вслед уезжающему автобусу.

– Так бойцы. А кто за вас рапорты писать будет? – послышался со спины голос капитана Смолина. Так как мы были переподчинены в полк Никитина, то и все бумаги по вылетам шли через его штаб, так что посмотрев вслед автобусу мы направились вслед за капитаном. В штабе же выяснилось, что журналисты уехали не надолго, тут где‑то рядом упали сразу шесть бомбовозов, это наверное те по которым «таиры» эРэСами залп дали. Пишущая братия оставалась на мой концерт, про который уже знали во всех подробностях.

– Можно мне вот тут встать? – оторвал меня от написания рапорта чей‑то нежно‑девичий голосок.

Удивленно подняв голову, я, как и все тоже посмотрел на непонятно откуда взявшуюся девушку репортера.

– Вот тут можете встать, тут будет удобно, – сразу же заулыбался «вечный дежурный» Виктор. Который действительно стал «вечным». Не знаю как он упросил оставить его в полку со сломанной рукой, но должность дежурного у нас теперь была занята надежно. Руку он сломал дня три назад, когда сел на вынужденную на нейтрально полосе. Самое смешное, при посадке он врезался в подбитый танк. Так в рапорте и написал причину травмы, из‑за тарана танка, что стало долгими спорами в полку и шуток на эту тему.

Девушку я вроде видел среди репортеров. Точно она брала у меня интервью о личной жизни. Но как‑то тихо не смело, в отличии от остальных наглых и напористых, которые быстро затерли ее в сторону.

«А ниче так, симпатичная. В моем вкусе. Главное чтобы Мариночка не заревновала, а то уже вроде как и не встречаемся пока, а молнии глазами метает. Нет, чую пора переходить в активную фазу, ой пора!» – подумал я, возвращаясь к рапорту. Так как я уже набил руку то и закончил первым, так как начал с белого листа, а не с черновиков как остальные.

– Вот, товарищ капитан, закончил, – сказал я вставая и отряхивая галифе от налипшей травы.

Написание рапортов происходило на свежем воздухе, что было правильно, штабная землянка конечно большая, но всех все равно не вместит.

– Ну‑ка… Да, все правильно. Можете идти отдыхать, – сказал Смолин, изучив мой рапорт.

– Я на стоянку, узнаю что там с моим МиГом.

– Ладно. Никитин вернется, поговорить с тобой хотел. Так что далеко не исчезай.

– Хорошо.

Девушка, что‑то пишущая в большой альбом, формата ближе к А‑3, резко закрыла его когда я подошел к ней. Вернее не к ней, а к Сомину.

– Нужно поговорить. Я на стоянке буду, – тихо шепнул я командиру, когда проходил мимо.

На стоянке все было в норме. Бегали оружейники таща длинные ленты крупнокалиберных патронов, для МиГов. Суетились механики осматривая машины, бегали бойцы хозчасти списывая утраты. Все работали. Присев в тени своей машины, где возился Семеныч, с мотористом, что‑то подкручивая под капотом, достал из планшета блокнот, и на восемнадцатой странице стал выкладывать свои мысли.

– Чего звал? – присел рядом Сомин. Кроме него подошел мой ведомый, и еще несколько пилотов, к этому времени я закончил, и подал блокнот.

– О, как? – только и сказал Сомин когда прочитал вступление, но потом вчитавшись только удивленно качал головой.

Пока он изучал мой план, я встал чтобы размять ноги, и тут же увидел ту девчонку репортера которая тихой мышкой устроилась у хвоста самолета, с неизменным альбомом.

– Девушка, вы что‑то потеряли? – спросил я у нее. Судя по удивленным лицам парней, они тоже ее только что заметили.

– А? Н‑нет. Можно мне тут посидеть? Я не помешаю? – с робкой улыбкой спросила она.

– Не помешаете… Да нет, что я говорю? Помешаете конечно! Вы девушка, сходите пока… – наклонившись к Сомину, который не отвлекался даже что бы послушать наш разговор с девушкой:

– Слушай, а если она из этих?

– Из кого? – не понял он, тоже отвечая тихо.

– Ну те, что пальбу устроили на аэродроме? А? Вынюхивает?

Мы оба повернулись к девушке и с подозрением посмотрели на нее.

– Да не может быть, их же проверяли, – с сомнением сказал Сомин.

– Тех тоже проверяли, и что? Лучше при ней ни о чем не говорить.

– Согласен. А куда? Я не дочитал…

– А к Никифорову и пойдем, к тому же он неплохие советы по этой теме дать может.

– Да что он понимает? Хотя да, лучше подстраховаться. Пошли.

– А можно мне с вами, – набравшись смелости спросила девчушка.

«Интересно сколько ей лет? Восемнадцать наверняка, студентка какая? Непонятно. Но черт возьми, она все‑таки в моем вкусе, знают немцы кого подсылать!».

– Да конечно. Пойдемте, – подхватив ее под локоток я ответил с шикарной улыбкой, и тут же увидел Лютикову. Сцена была та еще.

– Вот, блин! Извините!

– Что? – не поняла репортерша.

– Девушка, извините, мы не представлены, Всеволод Суворов.

– Дарья… Миронова. Корреспондент «Комсомольской Правды», – с легкой заминкой ответила она.

– Да? Ну приятно познакомиться. Вы пока пройдите с товарищем старшим лейтенантом, а у меня тут важное делоооо, – крикнул я уже на бегу. Марина уже почти скрылась с глаз за густым кустарником. Судя по ее лицу, когда она резко развернулась чтобы уйти, у нас будет серьезный разговор.

Догнал я ее у бензовоза который загнали под кроны деревьев, и настроившись на ее шаг, стал сочувственно вздыхать.

– Ну что еще? – остановившись, сердито спросила она.

– Да вот хочу пригласить вас, несравненная Марина Викторовна, на Луну полюбоваться в эту прекрасную ночь, – издалека начал я.

– Тебе этих вертихвосток не хватает, которые постоянно около тебя на концертах крутятся? Даже не подойдешь к тебе, сразу шипеть начинают. Или эта малолетняя соплячка? Я тебе зачем? – спросила она, и зашагала дальше.

– Потому что ты мне нравишься. Ну Марин, давай серьезно, что не так?

– Да?.. – остановилась она, и не успев продолжить наш спор стрельнула куда‑то глазками, и вдруг прижалась ко мне и поцеловала в губы. Но мне только предложи, минут пять длился наш поцелуй среди деревьев.

И только когда нам не стало хватать воздуха, мы оторвались друг от друга. Увидев, что она смотрит куда‑то мне за спину, я обернулся. Там были спины удаляющихся бойцов и синее платьице репортерши, которая постоянно оглядывалась. Показалось мне или нет, но на ее глазах были слезы. Отбросив эти мысли в сторону, я снова попытался привлечь Марину к себе, но был бит по рукам.

– Что? – не понял я. То целует, то отгоняет.

– После концерта у меня, – сказала она и развернувшись скрылась среди деревьев. Почесав затылок, я пожал плечами, и направился к опушке, которая находилась метрах в пятидесяти от того места где мы целовались.

«Сдвинулось таки с мертвой точки!» – довольно подумал я.

Посмотрев на заходящее солнце, я отправился вслед за остальными ребятами, пора до конца проработать налеты на немецкие аэродромы. Нанести так сказать ответный удар.

Неожиданно, мой грубый набросок плана, вызвал в части резкий резонанс среди начальства. Примчался командир нашей дивизии полковник Миронов, и взял все в свои руки. Была подключена контрразведка, и госбезопасность. План был переработан и расширен. Заодно я случайно выяснил, что полк майора Запашного, а вернее наша группа были экспериментальными. За всеми моими нововведениями тщательно следили и документировали. Теперь было понятно, почему все что я предлагал, так легко вводилось в жизнь. Все очень просто, наш опыт будет использован для переформирования всех воздушных сил. Истребительных, я имел ввиду.

С помощью трофейной радиостанции стали прослушивать эфир. Два пленных немецких летчика под приглядом переводчиков слушали эфир и записывали все в тетрадку. У немцев был свой сленг, который переводчики учили не отходя с радиопоста. Усилили посты ВНОС, в общем работа пошла. И это за один день. Охрана аэродрома была заметно усилена, я даже видел кое‑где мелькали фуражки пограничников. Была так же усиленна зенитная защита перед самой темнотой, прибыли две батареи зенитных автоматов, из тридцатисемимиллиметровых пушек.

Вечером, перед тем как начало темнеть, бойцы моего звена с Сомином нашли меня в радиоземлянке, где я читал переводы с немецкого языка и пытался создать схему структуры подразделений противника. Судя по данным радиоперехвата, сведенья, что дали нам контрразведчики были хоть и устаревшими на два дня, но рабочими. На нашей полосе фронта работали два крупных немецких аэродрома, я их уже пометил аббревиатурами «А» и «Б».

– Концерт начнется через полчаса. Гости уже направились на поляну, – постучав по стеклу часов, сказал Сомин, как в это время в землянку спустился командир радиовзвода лейтенант Лазарев и сообщил:

– Только что расшифровали. Сегодня пополудни на точку «А», села кампфгруппа. Судя по радиосообщению, она передислоцировалась с Украины чтобы уничтожить советского летчика Суворова позывной «Малой».

– Пора менять позывной, раз его уже немцы знают, – сказал я недовольно, мысленно пробегаясь по методам противодействия.

– Состав известен?

– Нет. Сообщили только о прибытии.

– Угу. Немедленно эти данные командованию. Я к полковнику.

Однако к полковнику я не успел, меня перехватили по пути. Нужно ли говорить в каком состоянии я начинал свой очередной концерт? Ладно, хоть успел шепнуть Сомину чтобы он нашел Миронова.

По просьбе командования полков я выложился полностью, отдавшись всем тем чувствам, что бурлили в крови, когда пел. Танцплощадка была забита танцующими парами, кружившимися под медленную музыку. Несколько песен мне пришлось спеть на бис, многим понравились такие песни как: «Зима» Хиля, или «Под крылом самолета».

Именно последняя, пришлась по душе старшему поколению. Когда я спустился со сцены, по завершению концерта мне впервые подарили цветы, и кто? Та самая девчушка, которая оказалась еще и дочерью командира дивизии. Мне об этом Сомин сказал, когда пытался выяснить кто она такая у Никифорова.

– Спасибо. Как‑то, даже непривычно, у нас обычно бывает наоборот, – улыбнувшись, поблагодарил я ее, пытаясь рассмотреть при свете редких фонарей.

– Пожалуйста… – хотела она было еще что‑то сказать, но тут я увидел полковника Миронова, и рванул к нему.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

– Товарищ полковник, вы получили данные последнего радиоперехвата?

– Да получил. Я так понимаю у вас есть что предложить по этому поводу?

– Да, товарищ полковник. Превентивный удар.

– Пройдемте в штабную землянку, – приказал полковник сразу построжевшим тоном, и в сопровождении своей свиты направился в сторону аэродрома.

Меня попридержал за локоть майор Запашный, и тихо спросил, что я имел ввиду. Быстро на ходу следуя за командирами, я объяснил суть идеи, которую он ухватил очень быстро.

– Хорошая идея, но вылетать нужно… – посмотрел он на часы, – …через пять часов, иначе будет поздно. Я прикажу, что бы пилоты легли спать немедленно.

Моя идея заключалась в том, чтобы нанести удар по одному из аэродромов всей собранной мощью уничтожив первым ударом жилые постройки летного и технического состава, именно они наша главная цель. Без пилотов самолет не взлетит, так что по моему мнению это была правильной идеей. И я даже сумел убедить в этом командование, которое было вынужденно согласиться со мной. Слишком убедительные доводы я привел. Уничтожить самолеты на стоянках конечно хорошо, для отчетности, но и обезопасить себя на будущее тоже было бы неплохо. Жаль, сил не было устроить два набега. Машин хватало только на один полноценный налет. Понятное дело выбор пал на тот, где села кампфгруппа. Пока Миронов получал разрешение в штабе фронта и на согласование в работе с еще двумя полками которые нам выделил штаб, остальные начали работу по подготовке. В дальнейших дискуссиях при разработке плана я не участвовал, меня отправили отсыпаться перед вылетом. Пусть сами рассчитывают скорости разных типов машин чтобы они приходили на аэродром «А» волна за волной. Я оставил склонившихся над картой командиров и отправился к себе в землянку.

А к Марине я так и не попал. Служба.

Разбудили нас в три часа утра. Быстро умывшись и позавтракав, мы в рассевающейся темноте направились к стоянкам самолетов, где уже вовсю кишела жизнь. Были слышны рев моторов взлетающих самолетов. Пошли на взлет первые ласточки, по плану мое звено взлетало на третьей очереди. По подсчетом специалистов, именно на третьей волне к аэродрому «А», подлетит помощь с аэродрома «Б». Так что к этому времени мы уже должны были прикрывать наши машины атакующие аэродром. В первую на страже были «ишачки» соседнего полка, они уже должны были уйти до нашего прихода.

Фактически так и получилось. Первая волна уже шла обратно, вторая работала, когда мы повисли на самом верхнем эшелоне, внимательно следя за воздухом. Аэродрома не было видно, все затянуло дымом пожарищ от горящей техники и построек. Признаков жизни на аэродроме замечено не было, только мелькавшие внизу самолеты, пикирующие к земле. Вторая волна состояла из «чаек», и сейчас они эРэСами работали по стоянке машин, потому как восемнадцать СБ нашего полка и около тридцати машин других полков, которых привел лично Никитин уже хорошо отбомбись по жилым зданиями сравняв их с землей. Так что «чайкам» осталось только работать по практически не тронутым стоянкам с самолетов, которые они сейчас активно штурмовали, благо набрались опыта на атаках мехколонн.

Мы находились на семи тысячах, как получили сигнал от наблюдателя на разведчике, который фотографировал разбитый аэродром, о «мессерах». «Чайки» уже выстроились и уходили к себе, когда появились «худые». Если бы они небыли в прямой видимости мы бы тоже ушли, но оставлять их на растерзания «худым» мы не могли, поэтому приняли бой.

– «Малой», я «Кубик». «Слоеный пирог» как понял?

– Вас понял. «Слоеный пирог»

Сомин выбрал неплохой стиль боя при «пироге», мы сверху они на горизонталях с немцами, мог принести неплохие результаты, но нас было десять против двадцати двух. А это не есть гут.

Немцы летели двумя группами по десять и двенадцать самолетов на четырех тысячах. Мы атаковали тех, что были чуть выше, разбившись на пары, а Сомин другую группу.

В отличии от нас, он сразу использовал все эРэСы при атаке. Это принесло некоторый успех и три огненных комка понеслись в низ, и теперь немцев было семь против шести наших «таиров», которые уже начали боевую карусель. А мы в отличии от группы Сомина эРэСы пока берегли, смысла не было для пуска ракет, вторая группа шла четверками в отличии от первой, так что результатов бы особых не было.

В наушниках был отчетливо слышен мат наших и немцев, ведущих яростный бой, когда мы врезались в первую четверку.

«Есть один!» – подумал я мельком глянув как атакованный мною «худой» лишившись крыла штопором падает вниз. Выйдя из пике, я снизу атаковал вторую четверку, и сходу подбил ведущего, выйдя из атаки, я быстро осмотрелся. Лапоть на хвосте, не отстал. Карпов, крутиться с тройкой немцев, к которым на помощь шла первая четверка, то есть тройка мессеров.

– «Карп», держись, мы идем на помощь. С запада три «худых» подходят, будь осторожен.

Я не успел, когда мы с ведомым подскочили к дерущимся истребителям, из него вывалилось сразу два, один «худой» и один наш МиГ, судя по номеру, это был ведомый Карпова сержант Валиков.

– Прикрой, атакую! – крикнул я ведомому, и сходу кинулся в эту свалку, Карпову приходилось плохо, и мы подоспели почти вовремя. Сбив атакуемый мессер, я вывалился из свалки и осмотрелся, ведомого не было.

– Черт! «Лапа» прыгай, это приказ!!! – только и крикнул я заметив три дымных следа. В одном из них я опознал наш МиГ.

Развернувшись, я бросился обратно, на Карпова накинулось сразу пятеро, от которых, он с трудом отбивался.

– «Карп», левый разворот.

Хитрость в этом развороте было в том, что там находился я и мы повстречались с ним на встречных курсах, как и с немцем, что висел у него на хвосте. Пропустив Карпова под собой, я открыл огонь из пулеметов, на очереди которых и напоролся немец.

– Бросай этих. Идем к Сомину. Ему нужна помощь, – крикнул я по рации, и мы стали пикировать вниз, где на трехкилометровой высоте дрались «таиры» Сомина.

Вторая четверка «худых» из нашей группы не стала связываться с нами, предоставив это дело первой и третьей, а сами кинулись на помощь своим, с которыми бились «троечки».

Форсируя моторы, мы спешили на помощь к Соминцам. Я быстро осмотрелся, пока была возможность. Мессеры висели у нас на хвосте, примерно в километре, следуя за нами. Быстро пересчитав, я понял что от двадцати двух «худых», осталось всего девять. Шесть сбили мы. Четырех я, одного Карпов и одного сержант Валиков. Это мне Карпов сообщил. Получается и «троечки» успели отметиться, сбив семь мессеров.

– В сторону!!! – крикнул я на подлете. Пара «таиров» дернулась в сторону, дав мне возможность для стрельбы. Пара немцев не ожидала, что на них сверху упадет пара МиГов, в эфире стоял такой гам, что даже не знаю как меня услышали, что уж говорить о немцах. С направляющих сорвались ракеты, и понеслись к «худым». Попасть было не сложно, пистолетная дистанция. В ведущего попало сразу три снаряда, отчего он развалился в воздухе. А вот в ведомого я не попал, зато попал Карпов, и «худой» последовал за первым. Выйдя из пике, я с нижней позиции атаковал отбившийся мессер, который успел уйти в сторону, но столкнулся с одним из «таиров» и они вместе кучей обломков понеслись к земле.

– Уходим! Уходим! – услышал я крик Сомина.

Продублировав его, я отбивая постоянные атаки, стал отходить в сторону фронта.

– Уходим все вдруг! – крикнул я по рации. Соминцев мы уже не видели, они были где‑то в стороне, уходя домой. А мы с Карповым который как приклеенный висел у меня на хвосте стали набирать высоту, надейся оторваться на ней от преследования.

Вдруг самолет затрясся, и рядом пронеслась стремительная худая тень. Мотор заглох, и начал потихоньку дымить. Мы не уследили, подошла вторая волна истребителей с аэродрома «Б».

– «Карп», меня подбили, иду на вынужденную. Уходи, это приказ! – крикнул я в микрофон.

Но он не послушал меня, прикрывая от атак, сцепившись с парой немцев. Мы в это время успели подняться до пяти тысяч, когда нас атаковали две пары мессеров, которые пришли на большей высоте. Отдав ручку управления от себя, я ввел МиГ в пике. Прыгать не хотелось, шансов долететь до земли живым, при таком количестве немецкий истребителей на квадратный метр были очень малы. Тем более с такими потерями что они понесли, по любому мстить будут.

Земля быстро приближалась, когда осталось до поверхности около километра, я попытался сбросить фонарь, но не смог этого сделать, его заклинило.

– «Кубик», я «Малой», как слышишь меня, прием! – спросил я в эфир, выведя МиГ в пологое пикирование.

– Я «Кубик», слышу тебя хорошо. Находимся у линии фронта.

– Я подбит. Иду на вынужденную. «Карп» ведет бой с четверкой мессеров.

– Принято. Помочь ничем не могу, боезапаса нет.

– Понял. Рано меня не ждите, долго топать.

Дальше ответа я уже не слышал, приближалась земля. Место для падения было выбрано мною не случайно. Лесной массив до ближайших деревень далеко, немцев рядом нет. Поляна была длинная, и места должно было хватить. Выпусти закрылки, я стал планировать пока не коснулся земли.

– Уффф!!! Вот это посадка! – покачал я головой.

Отстегнув ремни, я попытался снова открыть фонарь, но не смог. Тогда я стал толчками бить по нему плечом, пока он с хрустом не стронулся с места.

– Валить‑валить‑валить, – только и приговаривал я, вывалившись на остатки измочаленного крыла, я хорошо им посшибал молодняк на поляне, что дало потрясающий зубодробительный эффект при посадке. Скинув парашют, я рванул к лесу, придерживая бьющую по бедру кобуру с маузером.

Только я успел добежать до деревьев, как над головой пронеслось несколько теней, послышалось тарахтение пулеметов и на меня посыпались ветки, кора, и другая мелочь.

Отбежав от опушки метров на триста, только тогда я упал под тень одного из деревьев и попытался отдышаться.

Давая организму отдохнуть, я мысленно пробежался по всему, что только что случилось. Задание полностью выполнено, аэродром фактически уничтожен, однако с прикрытием мы перемудрили. Это или командование решило, что мы такие крутые, что сможем продержаться против немецких асов. Или мы, в том, что уже все умеем. Скорее всего, тут были оба варианта, как и недооценка возможностей противника. Потери были ужасающими. Три МиГа, это еще не зная что с Карповым. Две «троечки», я четко видел что уходили только четыре «таира». Удар по самолюбию был сокрушающим. Не спасало даже то, что я сбил пятерых.

– За одного битого трех не битых дают, – простонал я, вспоминая парней.

Я не знал, что сержант Лапоть умудрился долететь на горящем истребителе, до наших позиций. Его полуобгоревшего, севшего на вынужденную, вытащили из кабины ездовые артиллерийского дивизиона. Помощь была оказана вовремя, и Саша Лапоть отправился в далекий путь по множеству госпиталей.

Горевать не было времени, нужно было выбираться к своим. То, что я находился за линей фронта, то есть на немецкой территории я знал прекрасно. Но где я? Как‑то не было времени осмотреться. До наших было минут десять лету. Значит, я находился на расстоянии километров тридцать пять от фронта. Аэродром «А» находился в пятидесяти, значит, отлетел я от него километров на пятнадцать, но это примерно.

Открыв планшет, я достал карту и стал с интересом крутить ее.

– Так! Бой мы вели восточнее с уходом вглубь территорий противника. Потом наше бегство, и вот тут меня подбили… Ну вроде тут! Потом я планировал… Блин, и в каком из этих двух лесов я нахожусь? Так нужно припомнить, с какой стороны была дорога? Вроде с левого плеча, а это значит я вот тут, а фронт тут. Во и поляна есть… Черт, почти сорок километров, и это только по прямой. Блин, далеко нас немцы от своего аэродрома вглубь своих территорий оттянули, далеко! Ладно, не хрен сидеть, почапали.

Убрав карту обратно, я достал пистолет и проверив его сунул за пояс, оттуда как‑то доставать быстрее. Осмотревшись, я направился на восток, домой.

Пока шел по лесу вспомнил свои блуждания с Васечкиным, все это напоминало наши хождения в месте прорыва моторизованных частей Вермахта, только не было со мной парня и болот, а так все тоже самое. Перепрыгнув через ствол упавшего дерева, я направился дальше, как почувствовал запах разложения. Крутнувшись на месте, я попытался определить откуда запах. Принюхиваясь, я вышел на поляну. Прикрыв рукавом комбинезона нос и рот, я быстро осмотрелся. На поляне были трупы советских бойцов. Десятка два по моим прикидкам. Судя по остаткам костра и лежавшего в золе котелка, они встали на ночевку, на это указывало и то, что некоторые продолжали быть укрытыми шинелями и плащ‑палатками. Судя по всему на них наткнулись немцы, и подобравшись ближе в упор расстреляли. За – в моих мыслях играло то, что они забрали все, что было у красноармейцев, и документы, разорванные карманы показывали на это, и оружие. Против – немцы ночью не воюют, а нападение точно было ночью.

Отойдя немного в сторону, встав по ветру, я вздохнул набрав в легкие свежего воздуха и быстро зашагал к поляне рассматривая то, что может мне пригодиться. Первым делом я подхватил котелок с остатками какого‑то варева, он был цел, ну почти, попавшая в ободок пуля не в счет. Потом снял с ветки явно сушившуюся плащ‑палатку, и тоже отнес ее в сторону к котелку, после чего отдышавшись, ринулся обратно. Немцы хорошо прошлись по поляне, но искали все ночью, кое‑что они просмотрели. Так что я стал обладателем полного сидора, который висел на сучке березы немного в стороне, поэтому нападавшие его и не заметили. Больше всего меня в нем привлекло так это сухари. К сожалению, кроме этих самых сухарей, ничего съестного больше не было, но и это хлеб. Свежие портянки, и другой скарб рядового красноармейца меня не привлекли и лишние вещи я выложил. Еще раз осмотревшись я накинул на себя сидор, плащ‑палатку и подхватив котелок направился дальше.

К обеду я вышел на очередную лесную дорогу, но в этот раз она была не заросшая, неезженая, а вполне себе действующая дорога.

Хрустя очередным сухариком, я быстро осмотрелся. Дорога была пуста, но в отдалении было слышно гудение мотора. Перебежав на другую сторону, я залег в кустах на опушке, прикрывшись плащ‑палаткой.

Мне было интересно, что же это ехало. Если какая‑нибудь машина с одним водителем, то был бы шанс отобрать ее и двигаться дальше уже на колесах, честно говоря путь пешком меня уже достал. Да и лес через пару километров, судя по карте, должен был закончиться, а идти по открытой местности тоже не очень хорошая идея.

Наконец звук мотора стал слышен более отчетливо, и из‑за поворота показалась туповатая морда грузовика набитого немецкими солдатами. Как я их увидел? Да очень просто. Тента не было и отчетливо рассмотрел два десятка немцев и… одного советского летчика, который сидел на лавке спиной к кабине.

«Твою мать. Карпов. Сбили‑таки его ушлепки!» – узнал я летчика из своего звена.

Я тоскливо провожал его взглядом пока они не скрылись за очередным поворотом, помочь сержанту я не мог ни чем, хотя… Вскочив, я углубился в лес метров на пятьдесят, и вспомнив свои тренировки по бегу рвану параллельно дороге. Сейчас я помочь ему ничем не мог, но они же должны куда‑то отвезти его? А там посмотрим. Для себя я решил, без Карпова не вернусь.

Как я и думал, лес закончился через пару километров, благо дорога шла в сторону фронта, однако на опушке она поворачивала вправо и уходила вдаль. Выглянув, я увидел не успевшую осесть пыль на дороге, грузовик проехал тут совсем недавно. Приглядевшись, я увидел его вдали, он направлялся в большое село, что находилось на холме.

– Стопроцентно вы уроды там остановитесь, – простонал я пытаясь восстановить дыхание, после чего снова углубившись в лес, побежал дальше к селу.

Опушка леса не доходила до села метров четыреста, отгородившись от него огородами. Найдя подходящее дерево, я сложил вещи, и стал карабкаться наверх. Нужно было узнать, что там происходит в селе. Как я и думал, грузовик стоял рядом с таким же близнецом, у здания сельсовета. Обе машины были пусты, кроме пары часовых я больше никого не увидел.

«А ну да. Обед же» – понял я, глянув на часы. На моих глазах к сельсовету подъехала легковушка, и из нее вылез худощавый офицер. Сельсовет находился метрах в шестистах от меня, но рассмотрел я офицера неплохо, хотя звание не определил, далековато. На дереве я просидел часа три, наблюдая за жизнью села и работоспособностью немцев. Ну что сказать впечатляло, нашего раздолбайства у них не было. Ordnung – что еще сказать. Однако за все время моего пребывания на дереве в образе кукушки, Карпова я так и не увидел. Даже простых пленных не было. Сельские только, и немцы.

– А вот это интересно, – пробормотал я, увидев трех пацанов с удочками, которые шли в мою сторону. Судя по времени, шли они на речку текущую правее метрах в трехстах, на вечерний клев.

– И кто нам поможет? Конечно же свои глаза и уши в стане врагов. Нужно поговорить с пацанами, – решил я и стал быстро спускаться, перебирая затекшими руками и ногами.

Перехватил я их почти у самой воды. Свиснув, привлекая к себе внимание, и махнул рукой, когда они обернулись, настороженно посмотрев на меня.

– Вы кто?

– Советский летчик… Мы так и будем кричать? Может подойдете, а то мы внимание так привлечем?

Мальчишкам было лет по десять, обычные белобрысые пацаны. Переглянувшись, они смело направились к кустам, где я прятался.

Пацанов звали, Андреем, это у которого родинка под губой. Ваня, с шрамом на пересекающую бровь, и Валерка. Они были одноклассниками, учились в пятом «А» классе.

– Мне нужна информация, и я думаю вы в этом мне поможете, – сказал я застегивая комбинезон. Пришлось расстегнуть показать им знаки различия и похвастаться орденом, больно уж недоверчивые мне пионеры попались.

– Это вы про летчика которого привезли на машине? – хитро улыбнувшись спросил Валерка. Мы находились в глубине кустарника, где я и стал их расспрашивать.

– Точно. Сержант Карпов из моего звена. Вы знаете, где он?

– Знаем, мы все знаем! – со значением кивнул Андрей.

– Так это хорошо. Вот тебе блокнот и карандаш, рисуй план села, а особенно как из него незаметно выйти и войти, – сказал я достав из планшета озвученные вещи.

– А вы рассказывайте все!

– Хорошо, – кивнули оба мальчишки, пока Андрей высунув от усердия кончик языка зарисовывал схему.

– Товарищ лейтенант, а это не вы пять немцев сбили над Минском? – спросил Иван.

– Было дело, – признался я.

– Вот я же говорил… У нас ваша фотография в клубе висела, из газеты вырезали, но немцы ее сорвали, – вздохнул Иван.

– Давно они тут?

– Семь дней уже. Коменданта вон назначили.

– Ага, это как Минск взяли двенадцать дней назад, они до вас за пять дошли, понятно.

С Минском кстати, интересная история вышла. На сколько я помню, взяли они его в конце июня, а в этой истории которую я невольно изменил, дата падения обороны города была девятое июля. На десять дней!!! Десять!!! Продержались защитники, и это из‑за правильных разведданных о силах и месте наступления немцев. Насколько я знал, генерал Павлов успел стянуть на острие главного удара немцев все доступные части, особенно артиллерийские и авиационные, и немцы там кровью умылись, но прорвались. Правда много позже чем в моей истории. Вот такие дела. Да и с захватом Могилева у них тоже что‑то дело шло не ах. Тормозили они, тормозили.

– А сколько у вас сейчас сбито? – спросил Иван, с жадным любопытством.

– Двадцать шесть. В этом вылете, когда мы немецкий аэродром раздолбили, я пять истребителей сбил.

– Ого, – восхищенно выдохнули все трое.

– А Карпов, которого немцы в плен взяли, двух, – приписал я сержанту для авторитетности еще одного.

– А почему вас сбили?

– Их больше было. Кучей навалились, – вздохнул я.

– Понятно, – тоже завздыхали мальчишки.

– Ну это все не то. Вы мне лучше расскажите, что у вас в селе творится, и где Карпов?

Переглянувшись, мальчишки начали рассказа. Андрей продолжал чиркать в блокноте, но тоже вставлял свои три копейки.

После того как немцы выбив наших заняли село, и ушли дальше, пришли другие. Они согнали все население на главную площадь и что‑то прогундосили. Тут мальчишки стали спорить, что говорил немец. Помните поговорку про мужика, к которому его слова вернулись через несколько человек совершенно другими, что даже смысл потерялся. Так и здесь, уже несколько дней идет спор о чем была речь. В общем, среди населения главенствовали две версии, кроме мелких конечно. Первая при немцах будет хорошо, это меньшинство. И вторая, живите спокойно, но только выдайте коммунистов. Эту версию подтверждали листовки, которые педантичные немцы расклеили по столбам. Там же сообщалось, что за сдачу будут платить премиальные.

– Но никто к немцам не пошел. Вон у тети Марины раненый красноармеец лежит, все знают, но молчат, – говорил Иван, хмуря брови.

«Расскажут, еще не время. Очень скоро повылезают всякие шкуры, в меньшинстве конечно, но повылезают, и всем все припомнят!» – мысленно вздохнул я.

– У вас тут окопы по огородам идут, бои шли? – спросил я, чтобы сменить тему.

Про Карпова я уже не спрашивал, парни рассказали. Он находился в запертом строении бывшей мастерской, причем не один. Утром привели шестерых, и тоже посадили туда. По словам Валеры, который видел как их вели, это были красноармейцы с двумя командирами. Когда пацаны шли на речку пленные продолжали находиться в мастерской, поэтому я решил устроить слежку.

– Наши дрались как львы, – пафосно начал Валера, – но их танками подавили.

Иван оживился.

– Да они танк немецкий подбили, он там на лугу. Немцы туда все разбитое и подбитое утащили, но нам туда нельзя они охрану поставили, – вздохнул Иван.

– Много техники битой?

– Много. И машины и танки и пушки, некоторые раздавленные, – закивал радостный Иван.

– Чего радуешься дурак, там и наши танки есть, – дал ему затрещину Валера.

– Понятно. Металлолом собирают, – ответил я.

Что бы что‑то спланировать, нужно все знать. Как говорил один… эээ… короче я говорил. Войны не выигрываются без разведки, а у меня тут сидят три ярких представителя этого семейства. Хорошенько измордовав инструкциями Валеру и Ивана, я отправил их в село. Ивана наблюдать издалека за мастерской, где содержат пленных, а Валеру за машинами, и обстановкой в селе.

– Ну, а ты художник, давай объясняй что нарисовал.

В течение получаса я разбирался в тех каракулях что накарябал Андрей, под его объяснения.

– Ну, это я понял. Вот на этом выезде пост с пулеметом и пушкой, я прав? – спросил я тыкая концом карандаша по рисунку.

– Да, я даже не знаю как вы сможете выехать. Может нам отвлечь их?

– Хазер. Молчи потомок камикадзе.

– А?

– Я говорю не нужно таких крайних мер. Вон ты мне скажи, тут через огороды проехать можно?

– Так ведь ограды же!

– Машине похе… безразличны ограды, она их сломает.

– Да? Тогда вот тут можно проехать, ни с одного поста не достанут, и вот тут, а еще тут и вот через огород бабы Вали. Товарищ лейтенант проедите по ее огороду, вредная старуха, ругает нас.

– За яблоками к ней лазите? – понимающе улыбнулся я.

Андрей молча кивнул.

Часам к семи, когда Андрей наловил десяток густерок, пользуясь сразу двумя удочками, прибежал Валера.

– Где товарищ командир? – спросил он.

– Тут я, – ответил я, откинув плащ палатку.

– Товарищ лейтенант, там еще наших летчиков привели.

– Сколько? – нахмурился я.

– Троих.

– Что с техникой?

– Одна машина уехала, но другая стоит, та что кухню возит.

– Кухню? Какую кухню? – заинтересовался я.

– На колесах которая…

– Да я понял. Куда она ездит?

– Не знаю. Далеко, утром уезжает, в обед приезжает.

– Интересная новость. Так, стемнеет через полтора часа, а пока давайте проработаем план, как мне незаметно пробраться мимо ваших собак в центр села, чтобы не одна не гавкнула.

– Не знаю, – растерялся Валера.

– Беда, – покачал я головой в задумчивости.

– Немцы Трезора бабы Вали убили, гавкал он, спать коменданту мешал, там можно пройти, – вытащив из воды еще одну рыбину, откликнулся Андрей.

– Много собак постреляли? – спросил я у Валеры.

– Много. Четыре. У дяди…

– Ты мне лучше скажи, как пройти? – прервал я его.

– Не получиться товарищ командир, все равно на чужого гавкать будут. Их конечно по сараям попрятали, бояться что немцы убьют, но все равно…

– Ну раз нельзя идти ночью, пойдем сейчас, на лай днем я думаю они внимание не обратят. Огородами пойдем.

В селе стояла рота охранного батальона с командиром роты в качестве коменданта. Я это определил по рассказам мальцов. Из всего состава в поселке находилось едва ли два десятка немцев. Те, что привезли Карпова уже уехали, а вот сама рота, вернее почти весь ее личный состав, куда‑то подорвались рано утром, надо ли говорить куда? Думаю меня ищут, или еще кого.

Сообщение о моей вынужденной посадке я передал открытым текстом, так что… Думаю местные охранные части, начальство, накрутило нужным способом, чтобы они поймали меня. Ой‑ой‑ой что будет. Не удивительно, что с таким активным поиском, местные каталажки у комендатур стали забиваться нашими окруженцами. И опять я виноват.

– …где это? – не понял я.

– Вот тут амбар старый, так никого нет, он дяди Игоря, а он на фронте. Дядя Игорь его давно хотел снести, дырявый он и трухлявый весь вот‑вот рухнет, но не успел. Там вас никто искать не будет, и до мастерской, где наших держат всего сто метров. Там можно до ночи спрятаться, – пояснял на карте Валерка, с поддакиваниями Андрейки, который тоже комментировал рассказ, не выпуская из рук удочку. Он продолжал создавать атмосферу спокойствия и лени. Если кто посмотрит сюда, то не заметит ничего странного, ну мальчишка, ну рыбу ловит, обычный пейзаж.

– Ага. Подобраться к нему реально?

– Конечно. Сначала через огород бабы Юли, это вон тот, – показал он пальцем на плетень, огораживающий территорию приусадебного участка довольно большого дома.

– У нее тыква растет, высокая, там ползком незаметно будет. Потом через плетень нужно перебраться через улицу, вот там могут заметить, но мы на страже будем, и скажем когда никого не будет. Потом огородами дяди Кирилла, бабушки, и потом участок дяди Игоря, а там уже амбар. Из него все видно, и площадь, и мастерскую.

– А вещи? – кивнул я на сложенные аккуратно вещи.

– Так мы и отнесем, кто что поймет? – подумав, сказал Валерка.

– Это вроде как с рыбалки идете?

– Ну да. В котелок рыбу, сидор на плечо, а плащ‑палатку свернем. На нас никто и внимание не обратит, тут многие так ходят, – с жаром стал доказывать Валера.

– Ну если только не поймают. Вот что. Вы сперва вещи отнесите, обстановку разведайте, а я подожду. Потом и двинем.

Все получилось так, как мы и планировали. Просчитались только с одним. Был вечер, дневной зной спал, и жители вышли в огороды.

В общем, меня два раза полили, и чуть не пропололи мотыгой, бабка подслеповатая попалась. Когда я добрался до амбара, мокрый и злой, меня там уже ждали мальчишки, причем все трое, причем тихонько ухохатывающиеся в кулачки или ладони. Мои перекаты и прыжки по огородам они видели хорошо, думаю впечатлений мальчишки набрались на всю жизнь.

– Да‑а, на полосе препятствия хуже было, – рухнул я на прошлогоднюю солому.

– Комендант, – сразу тихо сказал Андрей.

Амбар действительно был весь дырявый и просматриваемый насквозь, так что приходилось перемещаться по нему по‑пластунски.

Подобравшись к Андрейке я сдвинул шлемофон на затылок и с интересом посмотрел наружу.

– Который из трех? – спросил я.

У входа стояла легковой полевой Опель, и три офицера рядом с ним.

– Тот который худой самый и высокий, – ответил лежавший справа Валера.

– Ага, а остальные?

– Тот, второй который с животом это из роты, мы не знаем кто это. А третий у нас часто появляется, он с кухней ездит.

С третьем было интересно, до офицеров было метров двести, но то что он скорее всего принадлежит к Люфтваффе понял. Очень интересно.

– С кухней говоришь?

– Да он на мотоцикле приезжал, и пару раз они вместе приезжали, он на мотоцикле и кухня за ним.

Очень интересно. Догадаться, что часть куда ездит кухня принадлежит к ВВС было не трудно, но что это? Аэродром подскока? Судя по привозной кухне вполне может быть. Но кухня? Судя по виду, она была обычной на деревянных колесах, человек на восемьдесят‑сто.

План уже стал проявляться у меня в мыслях как из мастерской, которую охранял одинокий часовой, вывели одного из наших, и отвели внутрь здания комендатуры.

– На допрос повели. Кстати заметили, где конвойные ключ брали?

– Нет.

– А я видел. Висит у двери он. Какая беспечность. Видимо часовой охраняет не только пленных, но и ключ.

– Товарищ лейтенант, а как вы их освобождать будете?

– Завтра узнаете. А сейчас руки в ноги и домой, родители обыскались уже наверное.

– Ну, товарищ лейтенант…

– Никаких ну. Вы своих родителей любите?

– Любим, – кивнули пацаны.

– А теперь представьте, что с ними и с вами сделают немцы, если узнают что вы мне помогали.

– Что сделают?.. – спросил Иван.

– Лучше вам не знать. Давайте идите домой только выбирайтесь осторожно чтобы вас никто не видел.

Мальчишки выбрались через пролом с другой стороны амбара, и скрылись среди лопухов, под которыми я прополз сюда, и исчезли из виду. Понимающие ребята. А я остался ждать темноты, наблюдая за жизнью гарнизона и комендатуры.

Часовых я видел только двух. Один у мастерской с пленными, куда уже привели обратно красноармейца, и второй у входа в комендатуру. Судя по всему, он же охранял еще и машины. Грузовичок, чем‑то похожий на полуторку и легковой Опель, на котором приехали офицеры. Еще стояли два мотоцикла, но они меня не интересовали. Рота в расположение так и не вернулась. Кухня куда‑то ездила, так как вернулась часов в восемь вечера, видимо кормила солдат. Только вот где они?

«Блин, а ведь придется еще и «языка» брать!» – подумал я, и вздохнул.

Действовать я начал ночью, часа в два, когда произошла пересмена. Жутко хотелось спать, но я бодрился, хрустом сухаря на зубах изображая мышь в амбаре.

Наконец смена удалилась, и выждав с полчаса выскользнул из амбара.

Первым моей целью был часовой у машин, который медленно прогуливался под луной. Дождавшись когда на нее на бежит облако, я метнулся вперед под наступившей темнотой.

Нож с легким хрустом вошел немцу в грудь. Мне пришлось чуть наклониться назад, когда я принял на грудь тяжелое тело немца. Его ноги подогнулись, но я не давал ему упасть, продолжая держать на весу. Зажимая одной рукой ему рот, ею же придерживая чтобы он не упал, другой я шевелил ножом в ране отчего ручка стал скользкой от крови. На конец он перестал дергаться и только легкие конвульсии пробегали по телу. Осторожно опустив часового на землю, я еще несколько раз ударил в его ножом в грудь, после чего снял карабин, ремень которого сполз ему на сгиб локтя, и также сняв амуницию, подчистив карманы, убрал все кроме оружия в машину. После чего касаясь рукой стены сельсовета осторожно крался к углу за которым находилась мастерская и охранявший ее последний часовой.

Со вторым было похуже. Если к первому, подкрасться, прикрываясь корпусами машин проблем не было, то со вторым были. Он стоял на открытой площадке, освещаемой масляным светильником, прикрепленным к стене мастерской. И что бы до него добраться, нужно было пробежать пять метров открытого пространства.

Несколько секунд я анализировал ситуацию, и придумал.

Метать ножи я не умел, как‑то пропустил этот момент когда занимался с отцом, но вот бегать… Бегаю я быстро.

Подобранный камешек полетел за спину немца, и зашуршал в кустах. Часовой насторожился, и обернулся в ту сторону, снимая с плеча карабин, но было поздно, пятью гигантскими прыжками я достиг немца и ударил его сцепленными руками под основание шеи.

Немец шумно обрушился на землю. Я испуганно замер оглядываясь.

Упавший на землю карабин не выстрелил, уже хорошо. Быстро подхватив немца за подмышки, я утащил его в сторону от освещаемого участка у двери. После чего подскочив к стене зашарил в поисках ключа. Тут я что‑то задел, и это что‑то полетело в траву у двери.

– Ах ты. Блин! Гоблин безрукий! – не удержался я.

– Командир? Товарищ лейтенант это вы? – услышал я за дверью шепот Карпова.

– Да я, я. Блин ключ уронил. Сейчас найду, – ответил я таким же шепотом, и прислонив карабин к стене, зашарил по траве в поисках ключа.

В мастерской отчетливо зашептали, переговариваясь между собой.

– А ну тихо. Раскудахтались, – зашипел я им в ответ.

Наконец я нашел ключ и вставив его в замок, повернул. Дверь с легким скрипом открылась.

– Сколько вас тут?

– Десять, товарищ лейтенант, – ответил Карпов, первым выходя наружу.

– Хорошо. Держи, – сунул я ему в руки карабин.

Остальные последовали за сержантом.

– Севка привет, – поздоровался кто‑то со мной. Присмотревшись, я узнал одного из наших пилотов в бомбардировочном полку Никитина. Так вот кто эти трое летчиков.

– Привет Кир, вот уж не думал что встречу тебя тут.

– Получилось так, нас тут неподалеку подшибли.

– Ясно, потом расскажешь, – сказал я, и стал быстро командовать:

– Вы двое метнулись к машинам, это вон туда за угол, там немец убитый лежит. Приносите его и закрываете в мастерской. Вы двое берете вот этого, связываете вставляете кляп и грузите в грузовик. Ты идешь за угол я там прислоненный к стене карабин оставил, берешь и встаешь в охранении у машин, все работаем. Быстро‑быстро! – командовал я не взирая на звания.

Сработали мы действительно быстро. Труп немца закрыли в мастерской, пленного в кузов, сами сели в машину.

– У въезда пост, – тихо сказал, прежде чем залезть в кузов неизвестный командир, в его одной уцелевшей зеленой петлице сверкнул прямоугольник.

– Знаю. Все уже продуманно, – ответил я и сел на место водителя.

«Так это стартер, это педали!..» – разглядывая управление подсвечивая фонариком что взял у первого часового. Видимо ему был положен, или просто трофей.

Наконец глубоко вздохов, я повернул ключ и нажал на кнопку стартера, внутренне радуясь что тут электростартер, а не как у полуторки, кривой. Два раза крутнувшись, стартер вдохнул жизнь в двигатель грузовика. Не давая машине прогреться, я выжал заднюю скорость, и стал сдавать назад. Отъехав от стены комендатуры, я развернул машину и включил вторую передачу, от которой машина пара раз дернувшись, стала разгоняться.

С хрустом повалился плетень и мы поехали по грядкам, второй, третий, и мы переехав через параллельную улицу сломав очередную ограду, и чуть на застряв на тыквенной грядке вырвались в чистое поле.

Поле было не очень ровным так что ехали мы не очень быстро, пока не выехали на пересекающую поле дорогу. Вот тут‑то я уж оторвался.

В зеркала заднего вида я видел взлетающие над селом ракеты, но выстрелов не слышал, наверное их заглушал рев прогретого мотора.

«Что мы имеем? Машину, пленный, два карабина, мой маузер и четыре немецкие гранаты – это плюс. Уж не знаю почему у обоих часовых были гранаты, но это могло нам пригодиться. А вот незнание обстановки – это минус!» – поэтому я как только отъехал от села километров на десять, загнал машину в первые попавшиеся кусты и заглушил мотор.

– Что случилось? – спросил сидевший рядом Карпов.

– Куда ехать? Я не знаю, а ты?

– Не знаю, – растерянно ответил Карпов.

– Вот. А пленный знает. Нужно допросить его, – ответил я вылезая из машины.

– Бойцы что там с пленным? – крикну я в кузов.

– Очнулся он, когда по полу катался, мычит что‑то, – ответил мне кто‑то.

– Давай его вытаскивай, допрашивать будем. Кстати кто‑нибудь немецкий знает?

– Ну, я немного, товарищ лейтенант, – ответил другой.

– Все вылезайте, знакомиться будем, – велел я.

Нахлебники попрыгали с кузова, один из них застонал, придерживая раненную руку.

Пока экипаж лейтенанта Ламова вытаскивал немца, я быстро перезнакомился с остальными. Двое оказались танкистами из одного экипажа. Сержант Иванов, командир танка, и мехвод Крапивин. Военврач Фельдман, тот который про пост говорил. И три красноармейца, один из них был ранен в руку, Комов. Другой говорил по‑немецки. Лазарев. Третий представился Быковым, больше я ничего от него не слышал. Кстати второй карабин прихватизировал Иванов.

Допрос немца не продолжался долго. Лазарев хоть и понимал с третьего на пятое, но что нам надо перевести смог.

Как я и думал, кухня ездила на аэродром подскока. На нем базировались четыре «стодевятых», и небольшой обслуживающий персонал, А вот охраняли его всего пятнадцать солдат во главе с унтер‑офицером. Рация, и палатки для пилотов, это все что там находилось. Друг у немца пару раз сопровождал туда кухню, так что более‑менее что там и как, он знал.

– Жаль сил маловато что‑то сделать. Можно было бы захватить технику, – сожалеющее сказал я.

– Кхм, – прочистил горло Иванов.

– Сержант если у тебя есть что сказать, то говори, не смущайся, – сказал я.

– А если будет танк? – спросил он.

– А? – не понял я.

– У нас танк есть. Тут не далеко, – пояснил он.

Почесав затылок для стимуляции мозга, я быстро расспросил Иванова. Оказалось когда его рота попала в окружении, они потыкались туда‑сюда теряя машины и людей, и рванули на восток, прорываясь к своим. За пятидневный марш по немецким тылам они потеряли еще две машины и командира роты. В общем вырваться из устроенной немцами засады смог только его танк с пятью бойцами, ехавшими десантом. Среди них были Комов, Лазарев и Быков. В шести километрах от села у них закончилось горюче. На последних каплях загнав танк в кусты, они замаскировали машину ветками и двинули дальше пешком, где наткнулись на цепь немцев прочесывающих лес, завязалась перестрелка. Два красноармейца и заряжающий погибли, Комов был ранен. Патронов не было, отходить некуда, их уже окружили, вот Иванов как старший по званию и приказал сдаться. По‑моему правильно решение. Так я и сказал.

Доставая из планшета карту, я спросил:

– Где ты говоришь, он у тебя стоит?

– Вот тут, – ткнул он пальцем в нужное место.

Покрутив карту так и эдак, я с недоумением спросил:

– В упор леса не вижу. Ты точно показал?

– Точно. Там леса и не было, я про него ничего не говорил. Там что‑то вроде впадины заросшей высоким кустарником, загнали машину и замаскировали.

– Ну ладно, пусть так будет. Но горючее? Ты же говорил что оно у вас кончилось? С грузовика слить, так на много ли его хватит, может там октан другой?

– Подходит их бензин, мы только на их горючем и ездили. Приметим какую‑нибудь автоколонну, стукнем по ней, потом с баков сливаем, нормально товарищ лейтенант, подходит. А горючее есть, там в кузове двухсотлитровая бочка с бензином, мы проверили точно он.

– Ага, уже интересно. А боезапас?

– К пулеметам по диску было, но мы их собой забрали когда уходили, стало быть нет. А снарядов всего семь, и пять из них бронебойные.

– Н‑да? Ммм. Лазарев ну‑ка спроси у немца, на аэродроме зенитки есть?

– Нет, товарищ лейтенант. Только два пулемета, – ответил он, поговорив с пленным.

– Тоже не обрадовал. Но делать нечего. Гусеницами поработаете. Если что мы сзади из карабинов прикроем. Так все в машину. Иванов давай в кабину дорогу показывать будешь.

Задним ходом выбравшись из кустов, я стал крутить баранку по указаниям Иванова.

Нам повезло, танк еще не нашли.

Следуя указанием вылезших из кузова бойцов, я задом подогнал грузовичок к корме танка. Иванов выпросив у меня фонарик, уже суетился у танка. Пару раз луч света освещал боевую машину, но я никак не мог определить тип.

– Сто‑о‑ой!!! – заорали снаружи, я и не успев нажать на педаль тормоза, как грузовичок с хрустом врезался в танк.

– Нормально. Борт только поломали, – сказал Иванов, когда я выпрыгнул из кабины на поломанные ветки, хрустящие под ногами.

– Ни дня без аварии, – хмыкнул я, под шум из кузова, бойцы с летчиками кантовали бочку к корме, где Крапивин уже открыл баки и разматывал шланг.

– Слушай сержант, что‑то не разгляжу что за танк? – спросил я у Иванова.

– БТ‑5. Обычный, не командирский, – пожал он плечами в ответ на мой вопрос.

– А, понятно. Я не разглядел в темноте.

Пока горючее по шлангу заливалось в бак, Иванов куда‑то делся с одним из бойцов, но скоро они вернулись с несколькими предметами в руках. Оказалось, они сняли с танка замок и прицел с пушки когда уходили, и сейчас возвращали все на место.

Заправив танк, мы согласовали маршрут движения и поехали по дороге.

План был такой. После захвата аэродрома, мы с Карповым улетаем к своим на «мессерах», пленный говорил что там именно они, а остальные крушат все что осталось и прорываются к своим. Благо опыта у Иванова в этом было не мало. Экипаж Ламова уходил вместе с ними. Конечно не хотелось бросать парней, но и оставаться с ними когда была возможность быстро перебраться к своим, то же было не дело. Мы летчики и больше пользы принесем в небе, мы не пехота, не тому обучены.

Первым ехал я, за мной отстав на сто метров танк Иванова, светя чудом уцелевшей фарой.

Бойцы в кузове были наготове, держа в руках гранаты и карабины. Маузер свой я отдал Карпову, который снова сел рядом со мной. Фельдман не подавал признаков жизни, странный он был какой‑то. Рану у Лазарчука посмотрел не внимательно, да и откуда он взялся непонятно. Бойцы его не знали, они познакомились с ним только когда их избитых и безоружных вели в село, там на окраине и повстречали они Фельдмана которого конвоировал всего один солдат. Очень странный военврач. Я на всякий случай посоветовал Ламову присмотреть за непонятным доктором.

– Фонарик светит впереди, – вдруг сказал Карпов.

– Да вижу. Похоже дорожный пост фельджандармерии.

– Что делать будем?

– По обстоятельствам, узнать надо сколько их. Стукни нашим.

Карпов пару раз с силой ударил по потолку. Мы уже проверяли, звук отчетливо был слышен в кузове, так что бойцы предупреждены.

И судя по тому, как машина начала заметно раскачиваться они приготовились к бою. В брезенте над кабиной был прорезана щель, так что парни могли наблюдать за дорогой впереди.

– Пятеро вроде… Нет, точно пятеро. Все с бляхами. Мотоциклы, пулеметы, многовато их.

– Эффект неожиданности. Бей пулеметчиков, – скомандовал я останавливаясь по требованию старшего поста.

Не успел я сползти на пол как загрохотали выстрелы и стали рваться гранаты.

– Что, все что ли? – спросил я старясь переорать рев двигателя подъехавшего в плотную танка.

– Все! – ответно крикнул мне Карпов, заглядывая в кабину через открытую дверь, и протягивая мне мой маузер рукояткой вперед.

Взяв его, я быстро проверил сколько осталось патронов и вылез наружу.

– Не везет тебе Камов, – сказал я бойцу, увидев что Фельдман перевязывает ему вторую руку.

– Бывает, товарищ лейтенант, – морщась, ответил он.

– Ну‑ну. Что там у нас с трофеями? – крикнул я бойцам копошившихся у мотоциклов.

Нашими трофеями стали три карабина, два автомата, два пистолета, и пулемет, снятый с коляски. Мотоциклы мы не тронули, только горючее слили, все равно на них никто не умел ездить.

До аэродрома осталось километра четыре, когда мы пропустили вперед танк Иванова, и последовали за ним.

Уже рассветало, когда мы ворвались на взлетное поле, описанное нам пленным.

Бухнула пушка, и мешки с песком раскидало в стороны. Пулеметное гнездо заволокло пылью, загрохотал пулемет установленный на кабину, из‑за чего мне пришлось остановиться чтобы пулеметчик, стрелок‑радист из экипажа Ламова, смог спокойно работать.

Из палаток как тараканы полезли не одетые немцы, но с оружием в руках. Почти сразу они падали под убийственным огнем пулемета. Что‑что, а с пулеметом младший сержант Морозов работать умел классно, что сейчас и демонстрировал. Вот палатки заслонил корпус танка и он сминая и подминая их под себя, подавил их все вместе с радиостанцией.

Я снова сполз на пол и в перестрелке не участвовал.

– Ты чего? – не понял Карпов, вставляя в пистолет второй магазин.

– Предпочитаю не рисковать понапрасну. Для боя на земле есть пехота вот пусть она и работает, не буду мешать.

– Да? Ну трусом тебя не назовешь конечно, но все равно странно

– Это не трусость, а логика. Если моя помощь нужна я помогу, а нет, то рисковать собой я не буду. Место моей битвы небо.

– Ну ладно, просто, когда еще выпадет возможность пострелять из пистолета по настоящим немцам, – ответил Карпов, выпуская второй магазин.

– Я уже настрелялся, – буркнул я.

Из кузова попрыгали бойцы и под командованием Ламова двинулись вперед проверяя живых и мертвых.

– Нормально. Шестеро ушло в лес, но остальных мы уничтожили. Что с самолетами будем делать? Мы их как ты и просил захватили целыми, – спросил подошедший к машине Ламов.

– Как что? Конечно улетать от сюда. Жалко конечно, что это не транспортник как тот, что мы в прошлый раз угнали, но и это хлеб.

– Транспортник? – улыбаясь спросил он.

– Что? спросил я замедлив к истребителям шаг.

– Ты туда посмотри, – кивнул он на силуэт, накрытый, как и мессеры маскировочной сетью.

– «Шторьх», – узнал я маленький штабной самолетик.

– Ага, там у крайней палатки полковничий френч лежит, похоже вчера прилетел тут и заночевал, – пояснил Ламов.

– Тогда мы с Карповом на «мессерах», а вы на «шторьхе». Как тебе такая идея?

– Я за конечно. Но я на нем не летал, справлюсь?

– Да он в управлении что У‑2, разница не большая.

– Тогда. Пойду‑ка я посмотрю его.

– Ага, давай. Карпов за мной! – крикнул я копошившемуся среди раздавленных палаток и трупов немцев сержанту.

Пока Иванов на танке и бойцы охраняли нас, мы освободили от сети два выбранных истребителя, и запустили моторы.

– Что у тебя? – спросил я у Карпова вставая на крыло его истребителя.

– Никак не разберусь. Как вы запустили мотор, товарищ лейтенант, я видел, а вот система управления…

– Да что тут разбираться? Слушай меня. Вот рукоятка газа…

Объяснив за пару минут что в кабине устроена и как, я направился к «шторьху», пока Карпов осваивался в кабине гоняя мотор в разных режимах. Мессеры были заправлены горючим и боезапасом, как я и рассчитывал, аэродром подскока же, так что нам не надо было суетиться с этим, все было сделано.

С Ламовым было проще чем с Карповым, у «Шторьха» было действительно простое управление. Выведя его на взлетную полосу я показал что и как. Самолет был трехместный, так что весь экипаж влез в него нормально. Штурман, старшина Смелов, хотел было отказаться в пользу Камова. Тот все‑таки был ранен, но у бойца началась форменная истерика, оказалось что у него боязнь высоты, так что усевшись в кабину лейтенант Ламов повел самолет на взлет. После не долгого обсуждения мы решили лететь в рознь, скорости разные так что проводив взглядом оторвавшийся от взлетной полосы самолетик я побежал осматривать лагерь и прощаться с бойцами.

– Прощай, может еще свидимся, – обнял я Иванова. Ламов с экипажем уже попрощались теперь наша с Карповым очередь.

– Ну пока бойцы, – махнул я рукой, и скомандовал.

– По машинам! – после чего мы с карповым побежали к мессерам. Натянув парашюты, мы полезли в кабины. После нашего взлета оставшиеся бойцы должны были уничтожить все оборудование, два оставшихся истребителя, и двинуться дальше к фронту.

– «Карп» ты эфире? – спросил я, проверяя связь.

– Да, товарищ… Да «Малой».

– Идешь первым на взлет, я прокомментирую. Давай.

Под мои советы сержант вывел «худого» на полосу и стал разгоняться.

Проблем с освоением не должно было быть. Именно так мне казалось. Если уж Карпов за такое короткое время смог овладеть МиГом, то что говорить про мессер. Тот в управлении был проще, да и все его недостатки я объяснил, как и достоинства.

Вот худой силуэт истребителя оторвался от полосы и стал набирать высоту. Я следовал за ним, отстав метров на двести, тревожно следя за машиной сержанта впереди.

– Шасси убери. Ага, молодец. Набираем километр и идем к нашим.

Как только мы набрали нужную высоту, я стал показывать сержанту пилотажные фигуры и велел повторять их ему. Сперва осторожно, но потом все быстрее и лучше он осваивал машину. Я и раньше замечал что у Карпова как и у меня быстрое усвояемость машин. На МиГе он стал крутить фигуры высшего пилотажа на третьем вылете, а это рано поверьте мне.

– С нашими бы не встретиться, – сказал Карпов, заняв позицию ведомого. Летели мы уже привычной змейкой, переговариваясь по рации.

– У нас скорость, если что уйдем на вертикаль, это фишка у мессеров, да ты знаешь.

– Ну да, все‑таки на ней интересно летать.

– Да уж… Слушай мне кажется, или там самолеты? – спросил я вглядываясь в мелькавшие силуэты.

– Где?

– Прямо по курсу, на пятьдесят.

– По‑моему это «лаптежники» на кого‑то заходят.

– Приготовься, атакуем. Оружие к бою.

– Есть к бою, – не совсем уверенно ответил Карпов.

Его сомнения были не лишены смысла. Летит в первый раз, а тут еще и атаковать «штуки», а это тоже не очень просто.

Линию фронта мы уже пересекли, это было хорошо заметно, так что уже минут десять летели над своей территорией.

– Вижу шесть. Что скажешь? – спросил я.

– Тоже самое. Шесть их.

– Небо чистое. Расходимся.

Кроме нас тут больше никого не было, так что мы решили разделиться, и атаковать по одиночке. Мощь удара от этого усиливалась.

Сделав горку, я вошел в пике, и открыл огонь по пикирующей на дорогу «штуке». От нескольких выстрелов из пушки ей практически разнесло одно крыло из‑за чего она не выходя из пике вмазалась в землю. Карпов тоже не сидел без дела, подойдя к вышедшему из атаки «лаптежнику» он в упор расстрелял его. Оставляя дымный след, тот понесся к земле. Остальные еще не поняли в чем дело как я кинулся на следующего, тот только выходил из атаки и набирал высоту.

Кинув взгляд вниз, я похолодел. У меня реально пробежала изморозь по спине.

– Сука‑а‑а, там же дети‑и‑и!!!! – заорал я в бешенстве, дав очередь из пулеметов.

Немцы не атаковали военную колонну, что была на виду, их цель длинная веретеница беженцев который уже разбегались по кустам. На дороге стояли четыре автобуса, два из них горели, и лежали раскиданные детские тела рядом. Видимо он расстрелял их когда они выбегали из остановившихся автобусов.

– «Малой». Что случилось? – услышал я тревожный голос Карпова.

– Эти уроды гражданских расстреливают, там четыре автобуса и убитые дети. Тот «лаптежник» у которого дымит мотор их и расстрелял, – ответил я уже спокойным тоном, разворачиваясь для новой атаки.

– Суки!!! – отметился сержант.

– Возьми на себя остальных, этот мой, как понял?

– Понял. Работаю, я уже второго подшиб, сам в прицел влез, осталось два.

Увернувшись от очереди стрелка‑радиста я дал очередь по самолету из‑за чего «штука» пошла к земле планируя. Заметив что подомной улепетывает на бреющем еще одна «штука», я оставив своего бросился к ней, и пушечной очередью вогнал его в землю. Так получилось, что «юнкерс» врезался в землю рядом с орудиями какой‑то артиллерийской части. Самих бойцов не было попрятались, а вот орудия остались на дороге. Пока я сбивал «лаптежника» мой недобиток отстрелив шасси, уже плюхнулся на землю, недалеко от дороги, и оставляя отчетливо видную борозду скользил на пузе.

– Живой сволочь? – воскликнул я увидев как открылся фонарь.

Я видел что к самолету бегут красноармейцы, которые быстро спеленали уродов.

– «Карп» что у тебя?

– Все нормально, догнал последнего и вогнал его в землю. Возвращаюсь. У меня только одна проблема, боезапас кончился.

– Понял. Наши внизу приняли эту тварь, так что шанс поквитаться будет. Давай ко мне. Идем домой.

Поднявшись метров на четыреста, мы полетели к нашему аэродрому, в той же паре. Я ведущий, сержант ведомый. Мне все больше нравился этот немногословный парень с открывшимися у него неплохими летными данными.

Летели мы над дорогой, так было легче ориентироваться. Наше появление вызывало очевидную панику. Раньше я бы посмеялся, но сейчас это вызывало лишь горькую улыбку.

– Командир посмотри справа на параллельную дорогу. Мне мерещиться? – услышал я в эфире голос ведомого. Оторвавшись от наблюдения за дорогой слева, я посмотрел с другой стороны.

А вот там была интересная ситуация. Я увидел на пустой дороге три полуторки набитых красноармейцами, они ехали к нам в тыл, но не это привлекло внимание Карпова, а то что они остановились и вывесили опознавательные знаки. Немецкие кресты на красном фоне. Специально на кабину накинули, чтобы было можно рассмотреть только с воздуха.

– Немецкие диверсанты! – ответил я на удивленный вопрос ведомого.

– Что делать будем? – спросил сержант.

– Что‑что, атакуем конечно. Ты пустой?

– Да, все до железки отстрелял.

– Ясно, будешь наблюдателем. Поднимись метров на пятьсот, и следи за воздухом, а я пройдусь по ним. У меня еще полбоекомплекта. Расходимся.

– Понял, – отзывался ведомый и мелькнув нежно голубым брюхом истребителя пошел на разворот.

Первым заходом я не стал стрелять, просто опустился пониже пролетая над ними, и успокаивающе покачал крыльями машущим руками немцам. Мол, я понял, опознал.

А вот вторым заходом прямо на дорогу, открыл огонь из пушек. Позиция была выбрана более чем удачно. Заходил я на головную машину и пушечные снаряды разорвав кабину и разбрызгав кусками тел в кузове плотно сидящих солдат в разные стороны прошлись и по второй машине. На третью уже не хватило высоты, пришлось выводить мессер из пике.

Расстрелянные машины скрыла пыль, поднятая разорвавшимися на дороге снарядами. Сделав дугу я снова вошел в пике атакуя третью машину, из нее уже попрыгали пассажиры и разбегались в разные стороны. На этот раз я открыл огонь из пулеметов. Глядя как очереди, поднимая пыль пересекают несколько бегущих силуэтов отчего они падают изломанными куклами, я прорычал выводя истребитель из атаки:

– Это вам не безоружных расстреливать. Почувствуйте на себе, что значит воздушные налеты.

В наушниках послышался отчетливый смех.

– Что смешного? – спросил я у ведомого.

– Да я только что понял что немецкий истребитель сбивает своих же, и расстреливает тоже.

– Действительно смешно, – спокойно сказал я, заходя на очередной вираж и бросая мессер вниз. Немцы уже попрятались по кустам, так что моя цель была третья машина, пусть пехом походят.

Расстреляв машину, я вывел истребитель и стал кружить над дорогой высматривая немцев, но в придорожных кустах было тихо.

– Все. Что мог я сделал. Идем к себе.

– Хорошо.

Убедившись, что Карпов занял место ведомого, я повел машину на свой аэродром. Судя по местности, до него осталось километров двадцать.

Привычно зайдя на посадку, я опустился на три точки и покатился к своему капониру, с недоумением оглядываясь. Сомнений не было, еще странным показавшийся мне сверху аэродром, теперь просто подтверждал, что его покинули. Полки опять передислоцировались.

– Пусто, – услышал я голос сержанта.

– Угу. Вижу. Но все равно кто‑то должен остаться. Давай к нашей стоянке рули, там определимся.

Мы подкатили к нашей стоянке, где были пустые капониры, и заглушили двигатели. Откинув фонарь, я встал и осмотрелся снимая с головы шлемофон.

Никого не было, ни движения.

Я скинул парашют, и энергично направился к землянке штаба, как заметил несколько фигурок, которые перебежками двигались к нам. Метнувшись в сторону, я залег за стволом дерева и приготовил пистолет к бою, однако это оказались свои. Я опознал в одном из фигур сержанта Горелова, из охранного взвода. Это он застрелил одного из немецких диверсантов во время попытки моего ареста, так что я хорошо его знал.

– Свои! – крикнул я.

– Какие такие свои?

– Суворов.

– Суворов? Точно?

Повезло, что мы опознали друг друга. Пока бойцы с любопытством осматривали трофейную технику, мы узнали новости.

Полки передислоцировались еще вчера, как только вернулись все машины, что уцелели после налета.

Шесть техников из БАО и три бойца из охранного взвода, собирались вывозить один из поврежденных бомбардировщиков, его не смогли забрать сразу, не было свободного транспорта, вот и приехали за ним, благо была такая возможность.

– Ты не представляешь как мы охренели когда два мессера стали садиться… – рассказывал техник‑лейтенант Камов, помогая рукой. У них был с собой сухпай, так что мы слушали с Карповым с набитыми ртами. Как‑то не было времени поесть, так и улетели голодными, и сейчас наверствовали упущенное.

– И где сейчас наши? – спросил я.

– Карта есть?

– Ага, сейчас достану.

Лейтенант показал на карте, где теперь стоят полки.

– Нормально, всего двадцать пять километров. Горючки хватит, – прикинул я.

– Ладно, я рассказал все что произошло за эти два дня, теперь ваша очередь, – с жадным любопытством спросил Камов. Остальные собрались вокруг нас, слушая мой рассказ, прерываемый вставками Карпова.

Пока я описывал наши приключения под восхищенные возгласы слушателей, стал анализировать, что мне рассказал Камов.

Кроме всех МиГов, не вернулось три «таира». Рассказ вернувшегося с налета Сомова, дал понять, что случилось. Нас ждали, ждали до вечера. Никитин так и сказал:

– Не такой Суворов чтобы задерживаться, вернется он, просто чую, что вернется.

Говорил он конечно Запашному, но один из бойцов подслушал, и этот разговор мигом разнесся по полкам.

Однако я не вернулся. Полки передислоцировались так и не дождавшись нас. Кстати наш вылет вызвал положительную реакцию в верхах. Командование посчитало, что вылет был более чем успешный. Особенно это проявилось, когда проявили снимки что сделал наблюдатель, благо он смог уйти на бреющем.

Самое интересное, наблюдатель сделал не только снимки аэродрома, но и некоторые эпизоды нашего воздушного боя. Это нужно было чтобы определить боевую возможность у «таиров».

– …ну, а как мы сели вы видели.

– Да‑а‑а‑а. Поносило вас, – протянув сказал Камов.

– А ты думал, ни дня без приключений. Война, – ответил я вытирая руки об штанины.

Облизав ложку после тушенки, я вытер ее тряпочкой и убрал в свое привычное место, за голенище сапога.

– У вас связь есть? – спросил я.

– Да откуда. Все уже смотали и убрали, – отмахнулся Камов.

– Вот и мы тоже, сколько не вызываем не отвечают. Может рация не исправна.

– Не знаю. Я когда уезжал все нормально было, да и не заходил я к радистам.

– Тогда мы в часть, может еще на завтрак успеем. Время семь утра всего. И про диверсантов не забывайте, колонну то я расстрелял в десяти километрах отсюда.

– Да понял я, поостережемся. Ну давай тогда, в части увидимся, – пожал мне руку Камов. Распрощавшись с бойцами, мы с напарником сели в мессеры и пошли на взлет.

– По карте, аэродром прямо под нами. Видишь что‑нибудь? – спросил я.

– Нет. Хорошо замаскировались. Опустимся ниже?

– Умный больно. Про зенитки не забывай. Там две батареи теперь, не считая мелочи.

– Что делать будем?

– Уходим в сторону и на бреющем возвращаемся, там они не успеют с ориентироваться, как мы сядем.

– Хорошо.

Так и получилось. Как только мы появились на виду у зениток. Шасси было уже выпущено, и мы спланировав сели на аэродром. Теперь уже были видны стоянки с самолетами укрытых маскировочными сетями и срубленными ветками. Пользуясь не сильно упавшей скоростью, я повернул к тому месту в котором безошибочно опознал как штаб полка. Заглушив двигатель, я позволил истребителю катиться. От леса к нам бежали люди, некоторые с оружием в руках. На ходу откинув фонарь я отстегнул привязные ремни, и встав помахал рукой.

Первым ко мне подбежал Никитин. Нажав на педаль тормоза, я хлопнул по боку истребителя и сказал знаменитую фразу:

– Вот товарищ майор, принимайте аппарат, махнул не глядя.

И непонимающе посмотрел на Никитина, согнувшегося от смеха. Рядом смеялось остальное командование полка. Мне это казалось странным, поэтому я с недоумением посмотрел на командование.

– Качай его ребята! – выкрикнул кто‑то, и не успел я рта открыть, как меня вытащили из кабины и вместе с парашютом стали подбрасывать в воздух.

Почему я вызвал такую странную реакцию мне позже рассказал Никифоров, когда меня перестали кидать в воздух, пытаясь определить умею ли я летать без машины.

Оказалось, Никитину приснился сон, который он рассказал остальным командирам:

* * *

… Занималась утренняя заря. Командиры обоих полков и Никифоров стояли около блиндажа РП. Курили.

– Ладно, отцы командиры, хватит горевать. Может, вернется еще наш найденыш – произнес особист, делая вид, что рассматривает порозовевший горизонт. Услышав в ответ сдавленное шипение он опустил взгляд. Глядя округлившимися глазами ему за спину, майор Запашный тыкал растопыренной ладонью куда‑то в небо, будто отгоняя голубей. Никитин молчал, но вид имел не менее потрясенный.

Резко крутанувшись на пятках, политрук развернулся и застыл, выронив папиросу. Над дальним краем аэродрома, освещаемый розоватым светом утренней зари, кружил танк!

– Т‑э четвертый, – выдохнул Никифоров – е‑о‑о‑о… Немцы! Десант!

И потащил из кобуры ТТ. А немецкий танк, сделав мертвою петлю и бочку, зайдя на полосу с фирменной суворовской спирали, уже катился через поле прямо к РП, погромыхивая гусеницами и постепенно замедляясь. Наконец, в десяти шагах от потрясенных командиров он остановился. Чуть погодя люк на башне откинулся и показалась чумазая, но довольная физиономия Суворова. Высунувшись по пояс и хлопнув левой рукой по броне, тот устало произнес, глядя в глаза Запашному:

– Товарищ майор. Принимайте агрегат, махнул не глядя, – и помотав головой добавил – Но на эту… на это… В общем, на этот утюг я в жизни не сяду! Не разгоняется, вверх не идет, на виражах сыпется…

* * *

Я только тогда понял странную реакцию на мои слова вызвавшую форменную истерику у бойцов и командиров. Оказалось, про сон комполка знали уже все.

Кстати к моему удивлению игры «махнемся не глядя» в то время не существовало. Я это случайно выяснил. Так что с моей легкой руки, сперва в санчасти, а потом уже по полку, дивизии, эпидемией пошла эта игра. Менялось все. Форма, сапоги, губные гармошки. Один лейтенант в штабе дивизии махнул не глядя «лейку» на трофейный мотоцикл. И опять я виноват. Но по крайней мере все знали что означает слова «махнем не глядя».

После того как меня перестали кидать в воздух и потребовали рассказа что с нами случилось, меня перехватил Никифоров и объявил народу что мы все расскажем позже, а пока мы отправляемся к нему.

Все летчики побывавшие в тылу у немцев, проходят через особистов, не обошли эту тему и мы. С Карповым было посложнее, все‑таки он побывал в плену, но и с ним разобрались. Его даже от полетов не отстранили.

Кстати мое сообщение, что экипаж Ламова тоже был с нами и перелетел линию фронта на «шторьхе», вызвал бурную реакцию. Немедленно был оповещен штаб дивизии. Как только они сядут, если уже не сели где‑нибудь, нам сообщат.

Как только Карпов после стандартного опроса вышел из землянки, Никифоров отложив мой планшет в сторону, накинулся на меня. Пришлось поминутно рассказывать, что происходило, как только мы взлетели вчера рано утром с нашего прошлого аэродрома. До последней минуты рассказывать.

Прежде чем начать рассказ, я достал из планшета карту, и сказал:

– Вот в этом месте я расстрелял три полуторки…

– Подожди‑ка, это же наш тыл? – прервав меня, озадаченно сказал Никифоров.

– Ну‑да. Так вот те, кто ехал на них, вывесили опознавательные знаки. Немецкие кресты.

– Диверсанты? – нахмурился собист.

– Скорее всего, да…

– И ты их… – показал он рукой пикирование.

– Ну, и я их… – кивнув головой, повторил я жест Никифорова.

– Здесь?

– Да, вот тут.

– Восемнадцать километров от нас. Сколько уцелело?

– Чуть больше десятка. Я на первом заходе из пушки две передние машины в хлам, а пока разворачивался, пока на новую атаку, эти из третьей разбежались. Ну я пару раз кусты из пулеметов прочесал, да уцелевшую машину поджег, и на аэродром полетел.

– Значит они без транспорта? – делая пометки на карте, спросил он.

– Не думаю, что надолго, – покачал я головой.

Никифоров скривился от моих слов.

– Жди меня тут. Я в штаб, нужно отправить сообщение в особый отдел дивизии.

– Хорошо… Товарищ политрук…

– Да? – с некоторой тревогой спросил меня Никифоров, видимо опасаясь, что я еще сообщу ему что‑то не очень приятное.

– Можно поговорить с комиссаром Тарасовым?

– Зачем?

Вздохнув, я довольно сжато рассказал о погибших детях, и бойцы которые шли по той же дороге, захватили пилотов живыми.

– Где? – спросил он снова открыв карту.

– Вот тут, – ткнул я пальцем.

– Хочешь раздуть это дело? – спросил он у меня.

– Да, – довольно жестко ответил я. У меня перед глазами до сих пор стояла смазанная картинка изломанных детских тел на пыльной дороге.

– Хорошо, жди. Мы подойдем вместе.

Пока Никифоров ходил и передавал сообщения, меня покормили принесенным завтраком.

– Товарищ лейтенант, а вы снова будете выступать? – с жадным любопытством спросила Любаша, раскладывая на столе все, что принесла.

– Разрешат, споем. А что, без меня не пели? Тот же Казаков хорошо поет или…

– Они поют конечно хорошо. Но у вас такие тепло‑душевные получаются, прям за душу берут. Майю из прачечной помните? Из нового пополнения. Так вот, она консерваторию заканчивала, говорит у вас талант певца, очень редкий дар исполнять любую песню как будто она написана для вас. И еще у вас каждый раз новая песня. Многие специально приходят с тетрадками записывают. У нас ночью телефон не замолкает звонят даже из штаба фронта все тексты песен переписывают. Мне Лешка‑телефонист рассказал. Мне вот понравилась про «Вологду». Или вот «Люди встречаются», такая хорошая. А какая сегодня будет? – с детской непосредственностью спросила девушка.

– «Комбат» будет, – с легкой улыбкой ответил я.

– Какая?

– «Комбат», песня так называется.

– А‑а‑а‑а, понятно. Вот каша и блинчики. Компоту налить?

– Угу, – кивнул я, так как говорить набитым ртом уже не мог.

Самое забавное в этих песнях я их не запоминал, как сказал мой учитель, игры на гитаре у меня уникальная память на песни, что один раз услышал я могу произвести в точности через большое количество времени. Дар не дар, но в жизни он мне не раз помогал.

Когда я закончил, Люба убирала тарелки, и вытирала стол, пока я вдыхал свежий воздух у открытого оконного проема землянки, послышались шум движения нескольких человек.

Тарасов пришел не один. С ним кроме Никифорова спустился в землянку и комиссар Ломтев, из полка Запашного. Пропустив мимо выбежавшую наружу официантку, они подошли к столу и расселись по стульям, вопросительно посмотрев на меня. То что я позвал их не просто так они похоже знали, судя по нахмуренным лицам. Скорее всего это Никифоров им сообщил в общих чертах.

Вздохнув я начал свой рассказ.

После комиссаров за меня взялся Никифоров и подошедший Кирилов, особист из нашего полка, то есть майора Запашного. Во время моей нашей посадки его не было в расположении, ездил в штаб дивизии, так что появился он как раз вовремя.

Мурыжили они меня на пару до семи часов вечера, у меня уже язык устал в мельчайших подробностях рассказывать как все происходило.

– Распишись тут, и вот тут, – подал мне карандаш Кириллов, и стопку написанных моих показаний.

Когда я закончил читать все, что там было написано, в землянку спустился дежурный по полку и что‑то прошептал на ухо Никифорову. Бросив на меня быстрый взгляд он отпустил дежурного, и как только я расписался, достал новый чистый листок и сказал:

– А теперь, лейтенант, давай обсудим, что ты расскажешь только что прибывшим военным корреспондентам, которые просто пылают страстью пообщаться с тобой…

Вздохнув, я склонился над столом задумчиво почесав затылок. Фактически ничего думать мне не пришлось все за меня решили особисты.

– Топай давай, – с улыбкой сказал Никифоров, как только я заучил свою речь. Их порадовало, что это меня бросают на растерзание акулам пера, а не их. Проблем с Карповым не было, он находился в штабе, где писал рапорт о вылете, и когда прибыли корреспонденты. Его просто изолировали, и сейчас Кирилов направлялся к нему чтобы он изучил слегка измененную версию наших приключений в тылу.

Во первых, никакие дети мне в селе не помогали. Нам не хотелось чтобы у них были проблемы, так что этот факт мы стерли.

Во вторых, пояснить откуда я умею летать на мессере. Это было не просто, но мы справились. Объяснил, что сидел в кабине трофейного «худого», который я посадил на аэродром еще первых числах июля. Ну, а дальше мои летные данные помогли освоить его в первом же вылете.

В третьих, никакого расстрела немецких диверсантов не было.

Это было все.

Когда я вышел из землянки, меня уже ждал вестовой.

– Товарищ лейтенант, вас уже ждут, – сказал он, и я последовал за ним.

На большой поляне собрались не только корреспонденты, но и все политработники ближайших частей, а также парторги и секретари комсомольской организации. Главным был комиссар Ломтев. Тарасова не было видно, видимо куда‑то уехал по делам. Присутствовали так же свободные от службы из обоих полков.

Меня провели к пеньку, исполнявшего роль трибуны, или пьедестала, если посмотреть с дугой стороны. Встав на него, я огляделся, посмотрев в сотни ожидающих глаз, и сказал:

– Шуток не будет. Война – это кровь и грязь! И я это видел.

После двухчасового общения с корреспондентами и политработниками, которым я также в мельчайших подробностях рассказал про расстрел детей, меня отвели в землянку нашей группы, где я, в первый раз за сегодня, увидел парней.

Вы знаете что такое эмоциональная перегрузка? Это такое чрезмерное эмоциональное, физическое напряжение. Именно это я ощущал, когда на подгибающихся ногах подходил к землянке, сопровождаемый множеством знакомых, некоторые спрашивали, когда начнется концерт, другие какая будет новая песня, третьи просили рассказать как это летать на «мессерах», но я молчал – сил оставалось только чтобы дойти до своей новой лежанки.

«Не рассчитал!» – понял я, когда земля вдруг ударила меня по лицу. Это произошло так неожиданно, что никто не успел меня подхватить.

Очнулся я на следующее утро в санчасти. Открыв глаза, я посмотрел на занавешенный простынями потолок. У нас в землянках так не делалось, потому, что когда садились или взлетали самолеты, частенько, меж плохо подогнанных бревен настила, сыпалась земля.

«Санчасть. Только в санчасти так делается!» – понял я где нахожусь. Первой мыслью было, что там с концертом, но посмотрев на прорубленный в бревнах оконный проем, понял что сейчас середина дня.

– Эй, есть тут кто‑нибудь? – привстав на локте крикнул я.

Почти сразу занавеска на входе откинулась в сторону и в палату заглянул усатый мужичок в халате санитара.

«Не помню такого, это еще кто? Из нового пополнения?» – подумал я озадаченно. Пока я вспоминал санитара, тот успел исчезнуть с глаз, зато почти сразу в плату впорхнула Мариночка в сопровождении тети Гали, ее помощницы.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она пытливо заглядывая мне в глаза, будто опасаясь что я ее обману.

– Прекрасно. Искупаться охота. Что со мной произошло?

– Встань, – велела она.

Я легко крутнувшись на кровати опустил ноги на посыпанный свежей соломой пол, и встал.

– Сделай два шага. Хорошо, теперь обратно. Хм, сделай два приседания.

– Все в порядке? – спросил я после приседаний.

– Моторика движений в норме, – кивнула Марина.

– Ну так я пойду?

– Какой быстрый, – рассмеялась она.

– Пока полное обследование не пройдешь, ни ногой из палаты, – ответила она.

– Головокружения были?

– Да нет вроде.

– Похожие симптомы?

– А‑а‑а‑а. А! Так я два раза у Никифорова чуть не вырубился, так спать было охота. Он мне еще чая наливал чтобы я сильно не зевал, – вспомнил я.

– Это одна из причин. Похоже ты просто заснул, причем очень крепко.

Тетя Галя уже разложила медицинские инструменты и отошла в сторону, ожидая.

Почти час она меня осматривала, рассказывая как ее напугали вчера, когда набежала толпа человек в семьдесят и принесла меня.

– Перевернули все лавки, пока топтались в коридоре, сломали полку, раздавили ведро, и потеряли пилотку. Пока не выгнала никак не могли успокоиться, все спрашивали когда ты в себя придешь, все требовали кровь у них для донорства взять. А выгнала, так в каждом окне по паре лиц за мной наблюдает. Пришлось Никитину пожаловаться что работать мешают. Пока часовых не поставили, работать нормально не давали.

– Ты не ответила, что со мной?

– Сильное перенапряжение, усиленное невысыпанием. Ты ведь эту ночь не спал?

– Нет, а когда? То немцев караулил, то машину водил, а там бой и я опять в воздухе.

– Мне так и сообщили. Так что больной, лечение на два дня вам обеспечено, – хлопнув меня по плечу, сказала Марина.

– Марина Викторовна, а вы знаете о стимулирующих свойствах воды? Если прикоснуться к ней, то телу передается заряд бодрости, а уж если двигаться в ней…

– Ты у меня искупаться отпрашиваешься? – озадаченно спросила она.

– Да, – коротко ответил я.

– А как завернул то подлец, даже я не сразу поняла что он имел ввиду, – обернувшись к тете Гале сказала Марина.

– Ладно, после завтрака иди. Там кто‑то из твоих ожидает, проводит, я предупрежу.

Я даже как‑то не ожидал что меня так легко отпустят, поэтому было растерялся, но быстро взял себя в руки. Подхватив полотенце висевшее на гвоздике, и надев тапочки направился к выходу.

– Сперва в столовую зайди, ты у нас ходячий больной, – вслед крикнула Марина.

Снаружи меня ожидал Карпов, который сидел на скамейке и с удовольствием щурясь, грелся на солнце.

– Как дела? – спросил я выходя наружу.

– Ой, товарищ лейтенант. Вы в порядке? – вскочив, спросил он.

– Ага. Даже взлететь охота. Я имел ввиду, что если махну руками, то взлечу, – пояснил я увидев его недоумевающее лицо.

– Понятно.

– Так, сержант. Я сейчас в столовую, обедать, и на речку…

– Тут нет речки, озеро, – прервав меня пояснил Карпов.

– Один хрен. Купаться же можно?

– Все купаются, – кивнул сержант.

– Наша группа все тут?

– Только Сомин, Морюхов и Горкин остальные остались там…

– Как они?

– Тяжело. Столько за раз потеряли. Но самолеты хвалят, очень хорошие машины. Таиров когда уезжал забрал целый ворох бумаг с их отзывами.

– Понятно. Значит так, я в столовую, ты наших по тихому предупреди, встречаемся у озера. Там и пообщаемся.

После обеда я хотел было отправиться к озеру, как понял что меня уже сопровождают человек двадцать бойцов. Видимо слух, что я ожил и нахожусь в столовой, быстро разнесся по полкам, так что народ постоянно спрашивал о состоянии моего здоровья. Причем серьезно спрашивал, не из праздного любопытства. Было видно что это их действительно беспокоит. Обо мне мало кто так волновался, честно скажу было приятно.

В общем на озеро я пришел с десятком спутников. Заметив своих, которые ожидали меня метрах в сорока в стороне, я попросил не мешать нам, и направился к своим «одногруппникам».

– Лапоть жив, – ошарашил меня Сомов, как только я подошел по ближе.

Вскочив, он крепко обнял меня и сказал:

– Жив чертяка, а мы вас уже похо… Эх, – сказал он дрогнувшим голосом.

Пообнимавшись с остальными парнями, я сел на сухой, нарубленный кем‑то камыш, и спросил:

– Лапоть. Что там с сержантом?

– Сел на вынужденную в пяти километрах от линии фронта. Обгорел он сильно. Врачи говорят у него поражение двадцати процентов кожи. Руки, лицо, шея. В Москву отправили.

– Главное жив, – выдохнул я.

– Это да.

– Расскажи своими словам, что там было. Мы‑то на высоте рубились, вы ниже были, я как‑то не отслеживал ваш бой.

– Да что там говорить. Когда мы разделились, вы наверх ушли, ко второй группе, мы первою атаковали. Выстрелили эРэСами, зона поражения была небольшая. Цель маленькая, подвижная попасть трудно, но нам повезло, взрыватели стояли на удар, да и то, что снаряды были шрапнельные тоже помогло. В общем трех мы снесли, и стали крутиться. То карусель, то качели им устроим. Представляешь одного попадания из пушки хватало чтобы вывести мессер из строя. Я в одного очередь из трех снарядов всадил, так он обломками осыпался.

– Как парни погибли?

– Горелова на вираже срезали, по кабине попали, никакая броня не спасла. Сашку Родимцева, пара сверху атаковала когда мы уходили, потом другая добила, мы помочь не успели, но отомстили, двух в ответ срезали.

– Как Булочкин погиб я видел. Я виноват. Я в мессер стрелял, а он в сторону шарахнулся и врезался в «семерочку» сержанта, и они вместе упали.

Мы почти час общались, вспоминая тот тяжелый день и анализируя наши действия, после чего полезли купаться. Плавали мы без шуток и веселья, не то настроение было, просто купались, мылись можно сказать.

День прошел в отдыхе и восстановительных процедурах, а вот ночью я доказал Марине Викторовне что вполне здоров.

Утром я лежа на белоснежных простынях анализировал эти дни с того момента, как мы вылетели на бомбежку. Командование считает, что вылет был без сомнения успешным, пусть так. Но из восьмидесяти двух самолетов вылетевших в то утро, не вернулось тридцать семь. ТРИДЦАТЬ СЕМЬ!!!

Я не знаю, может это нормально, все‑таки по подсчетам специалистов изучивших снимки, уничтожено более сотни самолетов противника и вся инфраструктура аэродрома. Соотношение потерь конечно в нашу пользу, тем более немецкий пилот со сбитого вчера «хейнкеля», сообщил, что из летного состава аэродрома «А» мало кто выжил. Потери были просто ужасающие. Удар по самолюбию Люфтваффе был силен, даже очень. Не могу даже предположить, что они придумают чтобы отомстить.

Из полка подполковника Запашного не вернулось одиннадцать машин, это если считать нашу группу. Из полка подполковника Никитина, семь. Это в основном от действий зенитных средств, все‑таки именно два полка СБ наносили первый и внезапный удар по жилым постройкам. Зенитки должны были подавить шесть «чаек» но их не хватило, так что немецкие зенитчики хорошо оторвались, пока не подошла вторая волна и не принялась за них.

Дождь наград посыпался на все принимавшие участие в этом налете, части. Не обошло это и нас. Я получил лейтенанта. Карпов остался сержантом, но был представлен к Красной Звезде. Пока ее попридержали до выяснения, как он попал в плен, но не думаю что это надолго.

Сбитые над аэродромом мне не засчитали, записав все в общий список. А вот три «штуки» которых я сбил на мессере, это да, засчитали. Так что мой счет теперь, двадцать четыре лично, и пять в группе.

После завтрака я вернулся к урокам, правда под медицинским наблюдением. После обеда Марина с сожалением сообщила что я совершенно здоров, даже слишком. И отправила меня в свою группу, где меня встретили радостными воплями.

На второй день меня нагрузили, так нагрузили, благо Марина дала разрешение. И снова полет, и снова бой.

А все началось со звонка из штаба дивизии.

Приказ на присвоение новых званий еще не пришел, но все знали о них. Так что несмотря на то что о присвоение отличившимся сообщил сам комдив, пока никто не менял знаки различия. Хотя при докладах демонстративно обращались к командирам согласно будущему приказу.

Меня если честно это смешило. Но я молчал. Сейчас общаясь с «казначеем» нашего полка, который оформлял награждения за сбитые, вписав их на мой счет в сбербанке. С этими призовыми деньгами было как то мутно, то одна сумма то другая. Сберегательная книжка, которую завели на меня постоянно пополнялась, но не опустошалась, тратить было не куда. Пару раз приезжала автолавка, второй раз это было несколько дней назад, и я не успел ничего особо купить, был на вылете. Так что немалые по местным временам деньги мирно лежали на книжке.

Расписавшись в бланке о переводе очередной суммы за последних сбитых, я встав, поблагодарил «казначея» и направился было к выходу, как он меня остановил:

– Товарищ лейтенант, а вот во вчерашнем концерте вы песню пели «Комбат», я там несколько слов не разобрал, не подскажите? – спросил он доставая толстую тетрадь.

«Блин, пора озаботиться авторским правом. Интересно здесь есть соответствующие конторы?» – подумал я, и перечеркнув несколько слов вписал другие.

– Вот так будет правильно, – ответил я.

Время было послеобеденное, через двадцать минут у меня начнутся привычные уже уроки, после которых с командирами обоих полков составление новой методички тактики и стратегии воздушных войн для авиационных школ. Я после некоторых размышлений решил издать их в соавторстве с опытными повоевавшими командирами, так она быстрее пойдет в жизнь. Методичку начали писать не просто так, а по приказу Штаба ВВС после прогремевшего на весь фронт успешного налета на аэродром противника.

На несколько секунд замерев на опушке, я развернулся и энергичным шагом направился к стоянке самолетов. Сегодня к десяти вечера привезли долгожданные запчасти для моего «ястребка», и сейчас я направлялся к месту ремонта, чтобы узнать как там идут дела.

А дела шли по полной. Как такового самолета не было, а были аккуратно разложенные запчасти.

– Ну как? – спросил я у Семеныча, который вместе с еще двумя механиками возились у отстыкованного крыла, вернее остатков крыла, примеряясь как его починить теми материалами что были привезены на трех машинах.

Задумчивый взгляд был мне ответом. Ясно, что не скоро.

– Что? А… дня через три… не раньше. Мы только начали, – был мне невнятный ответ. Было видно, что мой механик полностью ушел в работу.

Еще раз кинув взгляд на остов истребителя, стоявшего на подставках в стороне, я развернулся и направился на опушку леса, где мы проводили наши занятия. Летчики обоих полков уже стали собираться, покуривая перед началом занятий, как у штаба поднялась суета.

– Что случилось? – спросил я у пробегавшего мимо знакомого парторга.

– Из штаба дивизии звонили. Приказали вылететь на самолете с радиостанцией в место прорыва танковых и моторизованных частей.

– Да? – удивился я.

Приказ трудно назвать глупым, разведданные нужны были как воздух, но и обдуманным его тоже не назовешь, скорее отчаянным. Любой знающий командир скажет, что места прорыва охраняется истребительной авиацией свято. Наш случай с удачной авиаразведкой на «пешке» был простой случайностью, который может повторяться так же случайно.

То есть вылетать должны были смертники. Можно было бы послать «таиры», но их не было. После ремонта три уцелевшие «троечки» отправили на Балтику, для дальнейших испытаний, вместе со всей командой и конструктором. Мой случайный экспромт о великолепных данных этого самолета, для атак на морские конвои нашел отклик в верхах, в которые неведомыми путями дошло, что я сказал после первого полета.

К вылету готовили машину комиссара. Шансов уцелеть не было, и добровольцы вышедшие вперед из строя, были смертниками. Я стоял радом с Сомином, когда зачитывали приказ, и вызывали добровольцев.

– Шансов нет, – пробормотал я себе под нос, когда стрелок‑радист комиссара сержант Маликов с бледным лицом делает шаг вперед, зеркально повторяя движения своего командира.

– Разойдись, – донеслась до меня команда комполка, но я не сразу отреагировал на нее, так как пристально смотрел на два капонира, из которых торчали острые носы мессеров.

– Пойдем, – сказал Сомов, взяв меня за рукав гимнастерки.

– А? – не расслышал я, так как в моей голове стремительно закрутились мысли.

– Ты чего? – спросил он.

Большинство, несмотря на команду, расползлись по опушке наблюдая за летчиками, которые получали инструктаж от командования.

Почесав пальцем за ухом, я задумчиво сказал:

– Есть одна идея.

Сомов проследив мой взгляд, аж подпрыгнул.

– Ты что удумал? Слышал, что комдив сегодня сказал?

– Слышал, – буркнул я.

Сегодня прилетал комдив с поздравлениями и инспекцией, вот он и сообщил о том что мессеры у нас заберут. К вечеру должны придти машины, и эвакуировать их. Так что они находились под охраной. Командование даже тут подсуетилось, и с пяти разбитых «худых» был снят уцелевший боезапас и сложен рядом с трофейными машинами. Вдруг пригодиться.

После чего, комдив сообщил о том, что в штаб фронта направлено представление о присвоении мне высокого звания дважды Героя Советского Союза, с награждением второй медалью «Золотая Звезда». И с этим была проблема. Оказалось дважды героям на родине сооружают бронзовый бюст. А мне где? Я сказал об этом Никифорову, дополнив что собираюсь после войны жить в Москве, значит и бюст должен стоять там, пусть думает.

Кинув еще один взгляд на капониры, я вздохнул и сказал Сомову:

– Это единственный шанс, – после чего не слушая возражений, развернулся и побежал к командованию полка.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться, – приложив руку к пилотке, спросил я.

– Обращайтесь, – оторвавшись от карты, измученным голосом ответил Никитин. Место совещания находилось на опушке. Был вынесен стол, и на нем растленна карта, которую сейчас изучал комполка вместе с Тарасовым.

– Товарищ подполковник, шанс исполнить приказ есть только в одном случае, это если воспользоваться трофейным мессером. Мощная радиостанция на истребителе и собранная стационарная, плюс фактическая незаметность среди своих сородичей дает возможность выполнить приказ. Я согласен лететь, более того я требую чтобы отправили меня. На данный момент на аэродроме нет пилота знающего «худого» лучше меня.

В глазах Никитина появилась надежда пополам с радостью.

– Черт возьми Суворов… Спасибо, лейтенант.

Немедленно началась подготовка к вылету, истребитель заправлялся не только горючим, но и боезапасом. Настраивались на отдельную волну станции. В кабине сидел инженер с длинной отверткой и постоянно что‑то бормотал в микрофон, все были заняты делом.

– Вот тут прорыв, пролетаешь, осматриваешься, докладываешь. Наступление началось три часа назад, связь сразу была потерянна, видимо это работа немецких диверсантов в наших тылах. Так что нам кровь из носу надо знать что там происходит. Отправленные делегаты связи и курьеры не вернулись.

Я изучал карту, до места прорыва нужно лететь почти сто километров, далековато от нас.

Прикинув примерный маршрут, я стал запоминать ориентиры, как мне сообщили, что самолет готов.

– Давай Суворов, мы надеемся на тебя, – хлопнув меня по плечу, сказал Никитин.

Вперевалочку я подошел к крылу и с помощью пары механиков, готовивших самолет к вылету, забрался в кабину.

– От винта! – крикнул я запуская мотор.

– Есть от винта, – отскочив в сторону механик махнул рукой. Бойцы вытащили из под колес стопоры, и я проверив все системы, пока мотор прогревался, закрыл фонарь, и после приказа по радио, покатился на ВПП.

Взвыв мотором, истребитель начал разбег и после отрыва, я радостно пропел незамысловатый мотив. Вот я и снова в воздухе.

Поднявшись на километровую высоту, я определившись с ориентирами направил самолет в нужную сторону. Под крылом пролетали небольшие городки, села, деревни, хутора. Синевой отдавали реки, озера, омуты, железнодорожные станции с зенитками, которые я облетел по дуге. Восьмерка наших истребителей возвращавшихся с задания. Нападать на меня они не стали, видимо были пустыми, просто сплотились настороженно наблюдая за мной, и проследовали дальше. Видимо посчитав, что восемь «ишачков» против одного мессера это слишком, и великодушно отпустили меня. Шучу конечно, если серьезно, то уйти от них проблем для меня не было, скорости разные. Пролетев над противотанковым рвом в котором хорошо различимо копошилось множество народу, я полетел дальше.

Через пять минут показались дымы и мелькавшие там черточки самолетов. Восемьсот метров по моему мнению было самая приемлемая высота для наблюдения за землей, и при этом можно не опасаться что в меня могут попасть с земли.

Самолетами при ближнем рассмотрении оказались «хейнкелями» которые бомбили что‑то в стороне. Выше метров на пятьсот, западнее от меня, барражировали несколько звеньев «худых». На меня они внимание не обращали, как я и думал меня они приняли за своего. Сделав несколько кругов, я стал вызывать полк:

– «Тычинка», «Тычинка», я «Пестик», ответьте! Прием!.. Найду кто позывные придумал язык вырву, – буркнул я себе под нос.

– «Пестик», я «Тычинка». Вас слышу! Прием!

– «Тычинка». Прорыва нет! Это разведка боем как поняли меня? Войска держатся. Противник добился небольших успехов в квадрате восемь‑три, и восемь‑семь. Как поняли меня? Идут бои местного значения. Бронетехники противника не вижу только пехотные части. Как поняли меня? Танков тут нет.

– «Пестик». Вас поняли. Проверьте квадрат одиннадцать‑семь, как поняли меня?

– Понял вас. Квадрат одиннадцать‑семь. Отбой.

Этот квадрат куда меня направили находился как раз там где работали улетевшие «хейнкели». К висевшим в высоте мессерам подошла смена и отработавшие свое ушли на аэродром, а я стал хаотично облетывать нужный мне квадрат.

– «Тычинка», я «Пестик» прием!

– «Пестик», я «Тычинка», слышу тебя хорошо!

– «Тычинка», я «Пестик». В квадрате одиннадцать‑семь наблюдаю наши войска в движении. Десять минут назад на них был совершен налет восемнадцатью «хейнкелями». Наблюдаю перемещение частей. Подтверждаю нахождение в тылу обороны диверсантов противника. Во время бомбежки не однократно наблюдал пуски сигнальных ракет, указывающих места расположения крупных целей. В воздухе постоянно барражирует не менее десяти истребителей противника. Как поняли меня?

– «Пестик». Понял тебя. Приказываю возвращаться. Как поняли меня?

– «Тычинка», я «Пестик», понял вас. Возвращаюсь. Отбой!

Развернувшись, я направил истребитель вглубь наших позиций. Обратно летел я над дорогой, так было легче ориентироваться, поднявшись на километр.

Вдали уже показался ров, который продолжали углублять все кто мог придти туда для работ. Через ров был перекинут деревянный мост по которому двигалась техника и люди. Техника к фронту, люди, в основном гражданские, от него.

Этот мост я уже видел, когда пролетал тут, но в этот раз все было иначе.

Откуда взялась эта пара мессеров, я не знаю, даже в первые секунды не испугался, а больше удивился, пытаясь понять откуда они вынырнули.

Пара «худых» с отчетливыми повадками охотников, внезапно на бреющем атаковала этот самый мост, и после резко ушли вверх, оставив гореть на мосту две машины.

Я в это время пролетал в полукилометре левее, и проморгал их появление.

Пара мессеров, обстреляв мост, переходит в плавный набор высоты, завершающийся крутой горкой в двух километрах от него. В конце горки они делают левый вираж, переходя в плавное пикирование на мост. Ручку в бок, полный газ, и короткая очередь из пушки по замершему на миг при выходе из виража беспомощному «худому». Вспыхнув, он пошел вниз. Судя по тому как он вел себя пилот был цел и пытался посадить машину. Прыгать на такой высоте было смерти подобно, так что он принял правильное решение. Ведомый шарахнулся в сторону, но у него была слишком малая скорость, и единственным выходом для немца, пока я разворачиваюсь для второй атаки, это уйти вниз с последующим набором высоты, и вглубь нашей территории, с последующим набором высоты и скорости что он и сделал.

– «Тычинка, я «Пестик» веду бой в квадрате сорок два‑пятнадцать. Сбил один мессер, веду бой со вторым, – успел я быстро отчитаться, пикируя вниз пытаясь перехватить немца на боковом векторе.

– «Пестик», я «Тычинка», приказываю прекратить бой и уходить, как понял меня?

Немец попытался уйти вверх и в бок, но я ждал от него именно этого, и он сам влетел под мои снаряды. Задымив, мессер попытался на бреющем уйти в свою сторону, но я развернувшись после атаки снова пошел на него. Дав очередь из пулеметов, по мотору, я все‑таки сбил его, не выходя из пике он воткнулся в землю в нескольких метрах от рва, откуда за нами с недоумением наблюдали работники. Пролетев над ними, я свечой пошел в небо, крутнувшись вокруг своей оси. Первый мессер не очень удачно плюхнулся на пузо, метрах в трехстах от моста.

– «Тычинка», я «Пестик». Сбил второго, возвращаюсь…Твою мать!!!!! – успел крикнуть я, увернувшись от атаки очередной пары немцев.

– «Пестик», я «Тычинка», внезапно атакован еще одной парой мессеров, веду бой‑й‑й, – последнее слова я простонал от перегрузок, уходя от очередной атки. Немцы разделились по одному и беспрерывно атаковали, уводя меня на свою сторону. Под нами снова был ров, от которого я успел отлететь, когда на меня снова напали.

– «Пестик», уходи это приказ! – услышал я голос Никитина.

– Не могу зажали, опытные твари. Асы.

– «Пестик», жди. Помощь вылетела.

– Не успеете. Сам справлюсь, я тоже не пальцем деланный… – испуганно бравируя, ответил я.

Я испугался. Честно. Немцы были выше меня по уровню и технике пилотированию, чтобы я не пытался сделать, там меня уже ждали. Просто чудом, что меня еще не сбили, хотя плоскости крыльев уже лохматились пробоинами.

«Ах так твари? Ну получите!»

Этот способ боя наши летчики прозвали «клубком». Там была совсем другая техника пилотирования. Я если честно ею так и не овладел, хотя и пытался… на симуляторах. Но теперь это было на грани жизни и смерти, так что я с безумной улыбкой бросился в очередную атаку. Понятное дело, что второй мессер меня перехватил, но я не отвернул, и мой трофей затрясся от попаданий, но я не обращал внимание, было поздно, атакованный мною истребитель уже был в прицеле.

Вспыхнув от короткой пушечной очереди, он вонзился в близкую землю. Бой мы уже вели на бреющем, чуть ли не касаясь крыльями земли при разворотах.

Мотор работал с перебоями, судя по всему попадания были фатальными, пока была скорость я перевел трофей в горизонтальный полет, и не поверил своим глазам, подомной был тот же ров, и тот же мост, со следами пожара на настиле все‑таки машины успели стащить с деревянного моста.

Я крутил головой пытаясь определить где противник. Спасли меня зеркальные очки, я сразу заметил что он классически заходит со стороны солнца.

«Упертая и мстительная сволочь!» – подумал я.

Не знаю, что на меня нашло, может быть, это был тот самый боевой азарт, в котором не боятся смерти, но я сделал то, чего никак от себя не ожидал. Скорости хватило, чтобы повернуть ему навстречу и открыть огонь.

Конечно же, я не попал, вибрировавший от поврежденного мотора корпус не дал мне прицелиться, и очереди ушли выше. То есть впритирку к фонарю, мне даже показалось, что задели вертикальное оперение хвоста.

Судя по тому что произошло дальше, немец от неожиданности не только наложил в штаны, попробуй не вздрогни когда чуть не впритирку над твоей головой пролетают пушечные и пулеметные очереди, но и на миг оцепенел, иначе он бы не чиркнул крылом по земле на выходе из пике с уходом вправо.

Дальше я не следил за немцем, пытаясь посадить машину, у которой наконец, стукнув, заглох мотор, но то, что мессер скрылся в поднятой пыли, и как разлетаются части крыла, видел.

Впереди был овраг, и садиться там было смерти подобно, поэтому я сделал полукруг и плюхнулся на пузо, скользя параллельно танковому рву, метрах в пятидесяти от него.

Отстегнув ремни как только разбитый трофей замер, я откинул фонарь и вывалился на обсыпанное землей и травой крыло. В нос ударил запах пролитого горючего и гарь от остывающего мотора.

«Блин. Валить надо! Как бы не вспыхнул!» – подумал я.

Быстрыми движениями я привычно стал скидывать парашют и, споткнувшись о вывернутую наружу часть крыла, полетел в пыль у хвоста, запутавшись ногами в ремнях парашюта.

Вскочив, я стал распутываться, бросив быстрый взгляд вокруг. Почти сразу я прекратил свое занятие и разогнувшись, осмотрелся уже более внимательно. Увиденное меня больше позабавило, чем удивило. На всем протяжении рва лежали кучками личные вещи рабочих, что копали ров, но не это привлекло мое внимание, а сотни голов людей, в основном своем – женщин, что выглядывали изо рва и внимательно смотрели на меня.

– БАБОНЬКИ, ТАК ЭТО ЖЕ НЕМЕЦ!!! – услышал я тонкий вопль какой‑то истерички.

– Вы что охренели? – пробормотал я, еще не понимая в какую ситуацию попал.

Крик как будто всколыхнул строй голов. Наверх выскочила толстая женщина потрясая своими телесами, и криком профессиональной активистки крикнула:

– Бей гада! Это он вчера по нам стрелял, столько девок побил! Бей сволочь!!!

– Да русский я!!! – заорал я в ответ.

Между нами было всего метров шестьдесят, так что слышали мы друг друга прекрасно.

– Так он еще и немцам служит?!!! Бей предателя.

После ее крика толпа с ревом рванула наверх.

Быстро посмотрев на свастику на хвостовом оперении, потом на толпу, уже вынесшуюся из рва, на свой летный комбинезон, снова на хвост и опять на толпу.

– Да ну на хрен, – крикнул я, и развернувшись, побежал от толпы, пытаясь на бегу скинуть ремень волочившегося за мной парашюта. Достучаться до мозгов этой толпы было невозможно, так что я сделал единственный правильный выбор. Побежал.

Споткнувшись о кочку и кувыркнувшись через голову, я освободился от «якоря», и рванул дальше с усиленной скоростью, пытаясь перейти на форсаж. Помогал мне в этом множественный топот ног и азартные крики загонщиков.

По дороге ехала «эмка» в сопровождении броневика с пушкой в маленькой башенке, вот они пропустили колонну грузовиков и спустились на проселочную дорогу, где объехав группу бойцов, остановились у разбитого немецкого самолета, который с моего места наблюдения выглядел грудой мусора. Первый мой сбитый сумел таки посадить машину, хоть и врезался в земляной бугор, но как ни странно, немец был жив, я видел, что другая группа из работников‑копателей вытаскивали его из кабины и хорошенько отмутузили, пока его не отбил взвод бойцов. Которые и охраняли его в течение часа, допустив к нему только врачей, пока не приехало вызванное начальство. Последний, четвертый, судя по тому как от обломков самолета расходились люди был мертв.

Из машины вышел генерал и подошел к лежавшему на траве немецкому пилоту. О чем они используя переводчика говорили, я конечно не слышал, все‑таки с полкилометра до них было, но понять оказалось не трудно. Судя по тому, как вел себя генерал, пилот оказался немалой шишкой. Засуетились бойцы, грузя раненого в подъехавший санитарный автобус, и на двух полуторках поехали в сопровождении.

«Да кто же это такой?» – подумал я озадаченно.

В это время к генералу подошел какой‑то командир и что‑то ему сказал, подавая бинокль, при этом он тыкал пальцем в мою сторону.

Заметив, что генерал смотрит на меня, я замахал рукой, судорожно держась второй за верхушку дуба и стараясь сильно не шевелиться: ветка на которой я сидел и так потрескивала и похрустывала. Ветер, нечувствительный внизу, заметно качал верхушку, отчего амплитуда моего колебания кружила голову.

Вас не укачивает? Нет? Да что вы говорите! А попробуйте посидеть на верхушке шестнадцатиметрового дерева в течение часа, посмотрим, что с вами будет.

– А еще есть? – отвлекла меня от наблюдения самая пробивная баба из присутствующих.

– Есть? Да я еще не начинал, – ответил я, и продолжил травить им похабные анекдоты. Месть мелкая, нечего было меня на дерево загонять, но приятная.

Жена спрашивает мужа:

– Что ты мне подаришь на день рождения?

– Я тебя изнасилую!

– А если я не дамся?

– Ну, тогда и ходи, как дура, без подарка!

Слышали меня хорошо, я говорил достаточно громко, так что под деревом собрался кружок любителей анекдотов. Те, кто краснел и слушал стояли левее. Те, кто не краснел, но ржали как ненормальные – правее. Те, кто слушать не мог, уже разбежались.

– А еще? – жадно спросила та же баба.

Честно говоря, запас уже кончался, да и горло пересохло.

– А то, – ответил я глядя как «эмка» переехала мост и свернув с дороги направляется к нам.

– Решила хозяйка переложить печку. Наняла мужика. Пришел печник, натаскал кирпичей, глины, кладет печку. Женщина ему поплакалась:

– C мужем развожусь, храпит, сволочь, так что стекла дребезжат. В Москву возила, академикам показывала, денег кучу извела – все одно храпит.

– А спит как? – спрашивает печник.

– Hа спине, как все – отвечает женщина.

– Как захрапит, раздвинь ему ноги – советует мужик.

Наследующий день приходит печник доделывать работу, и встречают его накрытый стол и нарядная хозяйка.

– За что, хозяйка?

– Помог твой совет, перестал мой мужик храпеть, как отрезало. Только скажи, как ты, простой печник, сумел сообразить то, до чего академики не додумались?

– Так то академики, – отвечает печник, – А мы запросто рассуждаем, по‑печному: Ноги раздвинешь – яйца упадут и задницу закроют. ТЯГИ НЕТ, И ХРАПА НЕТ!

Генерал вышел из машины под множественный хохот, который расходился волнами по мере пересказа.

С недоумением оглядевшись, он направился к единственному в поле дереву. Люди с интересом наблюдали за ним. Военных среди них не было, так что никакого чинопочитания не наблюдалось. Ну, приехал генерал, ну и пусть его, лучше давайте еще послушаем.

Однако генерал им этого не дал. Его адъютант, который шествовал с правого бока от своего командира, задрал голову, придерживая явно шитую на заказ фуражку, и крикнул:

– Кто такой?

Вопрос был задан на русском, уже хорошо.

– Лейтенант Суворов. Двенадцатый ИАП. Проводил разведку переднего края, согласно приказа штаба фронта. При возращении встретился с парой мессеров, в результате скоротечного боя сбил обоих. После чего на меня напала вторая пара, которых я также сбил, но и сам был вынужден идти на вынужденную посадку из‑за сильного повреждения самолета.

Слышали мы друг друга прекрасно, поэтому разговаривали особо не повышая голоса.

– Суворов? Так вы тот самый летчик что двадцать немецких самолетов сбил? – спросила та же говорливая бабка, прерывая старшего лейтенанта на моменте очередного задавания вопроса.

– …Ну да, это я.

Говорить свою фамилию мне категорически не хотелось, но пришлось.

– Это вы летали на «мессершмитте»? – продолжал спрашивать адъютант.

– Я. Трофей добыли, вот на нем и вылетел.

– Понятно. Будет лучше если вы слезете с дерева, и мы продолжим разговор, – сказал адъютант после того как генерал ему что‑то тихо сказал.

– Не слезу. Вот та тетка, в белом платке, обещала меня камнем по голове приголубить. Та, что лопату в руках держит – по хребту, а воооон та, которая, за стариком прячется, грудастенькая такая, обещала изнасиловать. Я конечно не против, но народу много, да и советами замучают.

– Лейтенант, немедленно спуститься! – рявкнул генерал лично.

– Есть, – ответил я и стал осторожно спускаться.

– Товарищ генерал‑майор, ваш приказ выполнен. Я спустился, – козырнул я встав перед генералом.

– Ну, здравствуй герой, – внезапно улыбнувшись, протянул генерал мне руку.

Весь путь до полка я мысленно охреневал от той новости, что узнал от генерала Бакунина. Выживший пилот немецкого истребителя оказался ни много ни мало, а самим группенфюрером СС Райнхардом Тристаном Ойген Хайдрихом, более известным в мое время как Гейдрих, известным государственным и политическим деятелем нацистской Германии.

Причем живой. Сломанная нога, кисть руки и выбитые сердитыми русскими бабами зубы не в счет при такой аварии. Вообще странно, что он выжил с такой посадкой.

Машина очередной раз качнулась, выведя меня из раздумий на извечной проблеме русских, то есть на плохом дорожном покрытии, и ревя мотором, продолжила движение. Водитель генерала, который по приказу своего шефа вез меня в расположение, ругнулся. Впереди был затор, и не похоже, что от налета авиации.

– Сейчас по обочине объедем, товарищ лейтенант, – прогудел он и давя на клаксон стал обгонять стоявшие машины и повозки.

Причину пробки мы выяснили через несколько сот метров. Оказалось, там перегородили дорогу бойцы с зелеными фуражками.

– Похоже, ловят кого‑то, товарищ лейтенант.

– Наверное.

– Придется подождать.

– Похоже, так и получится, хотя я рассчитывал попасть в часть до темноты, но, видимо, не успеем.

Наше предположение не подтвердилось, дорогу открыли через полчаса.

«Эмка» рванула вперед и пыль столбом поднималась за нами.

Причину задержки мы выяснили через полкилометра. На дороге в хаотичном порядке стояли несколько машин, три из них еще дымились.

– Не авиация работала… – пробормотал я, пока мы проезжали разбитую колонну, в которой копошилось около десятка человек, стаскивая остовы машины с помощью ЗиС‑а на обочину.

– А кто? – спросил водитель.

– Диверсанты скорее всего. Видел там две легковушки и штабной автобус?

– Видел.

– Именно по ним и били больше всего. Так что это точно работа немцев.

Как я и опасался, засветло мы не успели, так что, проехав до стоянки автомашин, водитель высадил там меня и стал устраиваться в ней собираясь спать.

В штабе находился дежурный и хмурый майор Смолин, который что‑то записывал в боевой журнал.

– А герой. Слез уже с дерева? – были его первые слова.

– Слез. Вот товарищ майор, справка о сбитых подписанная генерал‑майором Бакуниным. А так же подтверждение что сбитый пилот одного из истребителей оказался…

– Группенфюрер Гейдрихом, в курсе уже. Есть хочешь? – усталым тоном спросил начштаба.

Что‑то было не так, предчувствуя неприятные новости, я спросил:

– Кто?

Смолин рассказывал тяжело, как будто огромная тяжесть на груди не давала ему вздохнуть и говорить в полную силу.

Через пару часов после моего отлета, когда я уже сидел на дереве и смешил народ, на аэродром был совершен налет.

– Одной бомбой… Всех разом. Сомина опознали по часам. Карпова по золотому зубу. От остальных только фрагменты тел. Нет больше твоей группы Сева. Нет.

Эта новость как пыльным мешком ошарашила меня. Нет моих ребят, которых я учил всему что знал не жалея сил своих передавая свой и чужой опыт.

– Иди отдыхай. Никитин приказал перевести тебя обратно в первую эскадрилью. Ты пока числишься за нами, но думаю что это ненадолго. Так что готовься, на днях тебя переведут обратно в полк Запашного.

– Ясно, товарищ майор. Разрешите идти?

– Идите.

Новость была действительно шокирующая, я не обратил внимание даже на то что у Смолина две шпалы, это означало что приказы о присвоении новых званий уже пришел в полк.

Ребята из первой эскадрильи встретили меня молча.

– Будешь? – спросил комэкс, тряхнув зеленоватой бутылкой с мутным содержимым. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять что там самогон.

– Я не пью, вы же знаете, – ответил я. К горлу подкатил комок и в глазах запершило.

Холодная дурно пахнущая жидкость, камнем ухнула мне в желудок.

– Закуси, – протянул мне капитан кусок хлеба с кусками тушенки.

Механически жуя, я тупо смотрел на бревенчатую стену землянки.

– Мы тебе Сев тут постелили, ложись. Утро вечера мудренее, – сказал штурман эскадрильи, старший лейтенант Ольхов.

Я направился к лежанке, как заметил блеск гитарных струн.

– Вань, я возьму? – спросил я старшину Гатина.

– Конечно, чего спрашиваешь? – ответил он мне.

Скинув сапоги я лег на свою полку, покрытую матрасом и простыней, и на миг прижав к груди гитару, сделал перебор.

Я сегодня до зари встану,

По широкому пройду полю, –

Что‑то с памятью моей стало,

Все, что было не со мной, помню.

Бьют дождинки по щекам впалым,

Для вселенной двадцать лет – мало.

Даже не был я знаком с парнем,

Обещавшим: «Я вернусь, мама…»

А степная трава пахнет горечью.

Молодые ветра зелены.

Просыпаемся мы – и грохочет над полночью

То ли гроза, то ли эхо идущей войны…

Роберт Рождественский и Марк Фрадкин

После «За того парня», я спел «Он не вернулся из боя», «На безымянной высоте», «Огромное небо». По щекам текли слезы, но я не обращал на них внимание.

Туман, туман, слепая пелена,

И всего в двух шагах за туманами война.

И гремят бои без нас, но за нами нет вины,

Мы к земле прикованы туманом.

Воздушные рабочие войны.

Туман, туман, на прошлом, на былом,

Далеко, далеко, за туманами наш дом.

А в землянке фронтовой нам про детство снятся сны,

Видно, все мы рано повзрослели.

Воздушные рабочие войны.

Туман, туман, окутал землю вновь,

Далеко, далеко, за туманами любовь.

Долго нас невестам ждать с чужедальней стороны,

Мы не все вернемся из полета.

Воздушные рабочие войны.

А.Колкер – К.Рыжова

* * *

Чьи‑то руки легли на мои пальцы, прерывая песню.

– Хватит Сева. Их уже не вернешь, – тихо сказал Никитин, забирая у меня гитару.

Я услышал как тренькнули струны, когда он ее передал кому‑то.

– Извините, товарищ подполковник, что‑то меня… – стараясь не дышать на него сказал я сонным голосом, как веки вдруг сомкнулись, и я провалился в темноту спасительного сна.

Холмики могил, ровными рядами высились на опушке. Поправив фанерный памятник со звездой на верху где была фамилия Карпова, я сделал шаг назад и приобнял Марину.

– Я с ними даже подружиться успел. Десять дней как знакомы, а тут… – тихо сказал я, не договорив.

Даже памяти не осталось, мы как‑то хотели сделать общий снимок, но руки так не дошли. Сейчас я об этом очень жалел.

– Давай провожу тебя, мне к моему «ястребку» надо, так что нам по пути, – сказал я Марине. Шли мы не оборачиваясь, я хотел запомнить их живыми, а не свежей осыпавшейся землей.

Труд хорошо лечит от тяжелых мыслей, а очень тяжелый труд, вообще выбивает их из головы. Это хорошо знал не только я, но и мои командиры, потому‑то они и загрузили меня работой так, что я только крякнул, выслушав приказ утром следующего дня. За день я успел смотаться к соседям, обговорив с ними совместный вылет, назначенный на вечернее время. Цель была железнодорожной станцией с сильным зенитным прикрытием, так что соседи должны были подавить зенитки, чтобы полк Никитина мог спокойно работать. После был занят проработкой вылета, с поминутным планом вылета. На краткий миг после столовой я забежал к Семенычу.

ЛаГГ был уже наполовину собран – сейчас механики возились с правым крылом состыковывая его. Снятый мотор, масляно сверкая цилиндрами лежал на самодельном верстаке. Поболтав с ними, я снова направился в штаб, нужно было помочь Смолину, но меня перехватили.

– Садись, – кивнув на стол, сказал Никифоров, как только я спустился в землянку.

Посмотрев на стопку бумаг и вскрытый пакет, с надписью «Совершенно секретно», лежавшие на столе, я почесал шею и присел на стул, вопросительно посмотрев на особиста.

– На, читай, – сказал он, толкнув в моем направлении несколько листов из стопки.

Подойдя к оконному проему полуземлянки он достал пачку «Казбека» и выбив папиросу, стал слегка мять ее в руках, изредка бросая на меня взгляды. Через некоторое время он закурил, и выпустив дым наружу, спросил:

– Ну и что ты думаешь?

К этому времени я успел быстро пробежаться по тексту, читая присланные показания Гейдриха, и сейчас просто просматривал заинтересовавшие меня моменты.

– Так это все из‑за меня? То, что парни погибли?

– Не о том думаешь. Прочти еще раз, более внимательно, – снова выпустив наружу папиросный дым, сказал Никифоров.

– Подождите… Вот этот момент в допросе… Меня объявили врагом Германии? Странно, вы не находите? Мы и так враги.

– Это скорее политический аспект. Ты стал первым личным врагом Германии, – потушив бычок о свежее ошкуренное бревно стены, и бросив его в ведро в углу, Никифоров вернулся за стол. Потянувшись, отчего стул скрипнул, положил руки на стол, и чуть наклонившись вперед, он сказал:

– Ты понял, почему он охотился на тебя?

– Понять не трудно. Я уже на слуху, особенно среди населения СССР и шишек Германии, так что если бы он меня сбил, то это была бы мощная политическая платформа для дальнейшего роста по карьерной лестнице.

Сказав это, я осекся. Для простого мальчишки эмигранта, произнесенные слова были просто запредельными. Очнулся я от дроби пальцев. Пальцы правой руки Никифорова двигались как будто он играл на баяне. Посмотрев на его лицо я увидел что он чему‑то доволен. Почти мгновенно, как только я на него посмотрел, его лицо снова стало бесстрастным.

На несколько секунд в комнате снова повисло молчание. Никифоров думал о чем‑то своем, а я снова вдумчиво читал легкий опрос Гейдриха.

Он особо и не молчал. После того как его осмотрели врачи, и разрешили посещение, к нему немедленно направились следователи.

Группенфюрер, был зол на «несчастный случай» из‑за которого он оказался в руках у русских, но при этом вел себя как будто находиться не в плену, а у своих подчиненных.

После нескольких мягких попыток разговорить его, следователям было запрещено вести допрос в жестком режиме, они смогли таки добиться своего.

Оказывается, меня расшифровали немецкие «слухачи». Быстрый обмен сообщений, выясняет что в районе ложного прорыва их войск летает неизвестно чей «мессершмитт», который не отзывается на сигналы по радиосвязи, при этом передача данных на русском продолжалась. Один из «слухачей» опознал мой голос, в результате к вылету стала готовиться группа перехвата из восьми мессеров.

А в это время Гейдрих с парой опытных экспертов был в ознакомительном полете, попутно тренируясь на всякой мелочи. Он перевелся с Украины, сразу же как только поступило сообщение о налете на их аэродром, и то что я в этом участвовал. Мостик был замечен еще по пути в ближний тыл русских, а теперь Гейдрих подкрадывается к нему на малой высоте и, разогнавшись до максимальной скорости, выполняет перед атакой небольшую горку и начинает атаку с пологого пикирования. Именно в этот момент его замечаю я. Пара прикрытия, которая тоже прозевала мой приход, бросается в атаку прекрасно понимая что с ними будет на аэродроме, когда они вернуться без своего подопечного. Думаю, тем что я сбил их, я оказал им не малую услугу.

На аэродром была отправлена группа бомбардировщиков с сильным истребительным прикрытием, а к месту боя направилась восьмерка асов. Гедрих знал об этом, получил сообщение по радио от командира эскадры, но не поберегся, и что случилось, то случилось.

– Прочитал?

– Да. Судя по всему, асы не успели. Хотя я видел как в стороне крутились какие‑то самолеты, но кто это был не знал. Теперь все понятно, – кивнул я, возвращая тщательно изученные тексты.

Никифоров убрал их в папку, и задумчиво посмотрев на меня, спросил:

– Помнишь ты спрашивал про бойцов, что вытащил из плена?

– Вышли? – спросил я с надеждой.

– Вышли. Вчера еще, на рассвете, через немецкие опорные пункты прорвались с остатками одной из дивизий. Мало того они еще и технику вывели целой.

– Все вышли? – спросил я.

– Фельдмана не было. Твои сомнения в нем были не лишены основания.

– Все‑таки на немцев работал?

Никифоров поморщился.

– Да нет. Просто обычный проворовавшийся алкаш. Его еще двадцать восьмого взяли, сидел на гауптвахте в Минской комендатуре. За три дня до полного окружения, в здание гауптвахты попала бомба, кто выжил успел разбежаться. Среди погибших Фельдмана не обнаружено. Так‑то.

– Он был в форме медика, – вздохнул я.

– Это верно, служил он в окружном госпитале, выполняя административные функции.

– Понятно. Как ребята?

– Насколько я знаю, вышли все, только один был ранен при прорыве красноармеец…

– …Камов?

– Точно, Камов, – ответил особист, удивленно глянув на меня.

– Почему‑то это меня не удивляет, – вздохнул я.

– Через полчаса у тебя встреча с двумя корреспондентами расскажешь про свой вылет. Командование решило осветить этот вылет, все‑таки не часто сбивают такие фигуры, которые потом еще попадают в плен.

– Про дерево тоже? – спросил я с кривой улыбкой.

– А вот про это не надо, не будем портить репутацию знаменитого аса, которого простые бабы на дерево загнали.

– А что мне было делать? Не отстреливаться же? Если бы я не убежал меня бы там на куски порвали… те еще бой бабы.

– Да нет, ты все правильно сделал, но репутацию все‑таки надо соблюдать и защищать.

– Понятно. Товарищ политрук, я вот о чем подумал, а почему немцы так точно отбомбились?

– Сообразил все‑таки. Попадание в землянку группы, случайность. Трагическая, но случайность. Они всю опушку бомбили, а вот то что они знали где находятся жилые землянки… Заметь, что не на стоянке самолетов не на хозчасти ни одной бомбы не упало, сыпали только в жилые места.

– Навели? Авианаводчик?

– Более чем уверен. Сейчас пополнение в обоих полках проверяем, к нам за последние дни более сорока человек прибыло. Будь осторожен, возможно физическое нападение. Все‑таки ты не только взбесил Люфтваффе, но и щелкнул по носу немецких диверсантов.

– Хорошо, я понял… Товарищ политрук, а можно сказать Никитину что я в порядке и можно меня не загружать работой. Я трезвомыслящий человек и вчерашнее было вызвано спиртным на голодный желудок. Парни погибли, но нужно жить дальше. Я всегда буду помнить их, но это не значит что в ущерб службе.

– Хорошо, я поговорю. Можешь идти.

Видимо Никифоров действительно поговорил с комполка, и меня больше не нагружали работой, жизнь стала прежней, только без полетов мой «ястребок» еще не был готов. Вернулись к урокам, концертам. Концерт на следующий день после гибели парней, заметно изменился. Репертуар сменился, теперь я пел и военные песни. Несмотря на то что некоторые были о потерях, имели они огромный успех. Такие как «Дороги», «Тишина», «Бомбардировщики», «Комбат», «Я ЛаГГ – истребитель», «Песня летчика», «Черные бушлаты», «Мы вращаем землю» мне приходилось петь дважды, некоторые трижды, по просьбе слушателей. Мне часто приходилось исполнять еще в своем время у костра с поисковиками. Ночь, луна, костер и льется песня под гитарный перебор, это было круто, так что я много знал песен тех времен, очень много, всегда старался удивить товарищей старой или дано забытой мелодей.

На следующий день, первого августа, когда я вместе с Семенычем возился с мотором ЛаГГа, ко мне подбежал помдеж, и велел идти в штаб.

– Товарищ подполковник, лейтенант Суворов, по‑вашему приказу явился.

Меня почему‑то не возвращали обратно в полк к подполковнику Запашному, так что я по прежнему был в подчинение у Никитина.

– Лейтенант, тебя вызывают в штаб дивизии. Через полчаса на моей «эмке» едете вместе с Никифоровым. Успеешь пообедать?

– Успею, товарищ подполковник.

– Вещи можешь не брать, вернешься к вечеру. Свободен.

Я сперва забежал к Марине и рассказал о выезде, предупредив что этой ночью могу не появиться. После чего рванул к себе, где быстро скинув подмену в которой возился с самолетом, и одев форму проверив как она сидит, побежал в столовую. Для обеда было еще рано, но девушки быстро накидали мне на поднос, что у них было.

– Можно? – спросил я у Никифорова, который сидел в гордом одиночестве.

– Садись, – кивнул он.

Мы молча стали есть. Когда я допив чай поставил стакан на стол, то не удержавшись, спросил:

– Товарищ политрук, вы не знаете, почему меня вызывают в штаб?

– Знаю, – коротко ответил он, откусывая от булки с маслом посыпанной сверху сахарным песком, большой кусок, и отпив чаю, стал спокойно жевать. Судя по его виду, отвечать он мне пока не собирался. Ну и ладно потом спрошу.

Закончив, мы вышли из столовой и направились к штабу. Я остался снаружи, а Никифоров спустился в полуземлянку штаба.

Удобные штуки эти полуземлянки, возвышаются над землей едва ли на полметра, что позволяло вырубить в стенах оконные проемы и дышать свежим воздухом. Занавесить их брезентом и светомаскировка ночью, удобно. Плохо только то, что все сказанное внутри, отлично слышно снаружи.

– …когда закончите немедленно возвращайтесь. Не знаю, только зачем генералу понадобился Суворов. Миронов сказал что генерал просто поговорить с лейтенантом хочет. Вопросы у него какие‑то. Я не знаю зачем ты едешь, но присмотри там за ним, а то он элементарных вещей не знает, вчера у начфина, когда сбитые приходил оформлять, вычислительную машину увидел, полчаса вокруг ходил пытаясь понять что это.

– Феликс?

– Вроде да, она была.

– Ну не знает деревенский мальчишка таких вещей, бывает, – я просто почувствовал как Никифоров пожимает плечами. Он явно пытался сделать вид что ничего удивительного здесь нет.

– Деревенский? Да он вчера когда составлял план полета, так такими формулами сыпал что даже начфин их не знает, я специально ему носил.

– Но он правильно все подсчитал?

– Да, что и удивительно. Специально все перепроверил.

– Я спрошу у Всеволода, об этом. Я могу идти?

– Да, идите.

Прижимая к боку пару больших запечатанных конвертов из серо‑коричневой бумаги особист вышел из штаба и найдя меня глазами, кивком головы указал в сторону стоянки автомашин.

Пристроившись сзади него я спокойно шагал раздумывая над услышанным.

– Слышал? – не оборачиваясь, спросил Никифоров.

– Да.

– Что скажешь?

– Влип?

– Можно и так сказать. Вопросов к тебе у сослуживцев и так накопилось… Ты если чего не знаешь, приди спроси у меня. Не надо расспрашивать соседей по землянке, что это он делает непонятной штукой, или зачем он бритву о ремень точит. Это все элементарные вещи.

– Я понял. Хорошо, если что непонятно спрошу.

Мы подошли к машине, около которой крутился водитель комполка сержант Марьин, делая обычную для водителей предпоездный осмотр.

Увидев нас от захлопнул капот, и сел на свое место, нетерпеливо глядя на нас.

– Миха привет, – поздоровался я с ним, особист только кивнул на его приветствие. Марьина я хорошо знал, один из самых ярых моих концертных фанатиков.

Мягко покачиваясь на невысоких кочках, мы выехали из леса и поехали по полевой дороге.

Все окна были открыты, и мы постоянно осматривали небо, как бы кто не налетел на нас. Частенько бывало, только машина с начфином, начштаба, или еще с кем отъедет в сторону штаба дивизии, как через полчаса возвращается назад, на прицепе, или что реже своим ходом, частенько с убитыми и пулевыми отверстиями в бортах и кабине. Начштабу хоть бы хны, а начфин у нас уже третий. Не держаться они.

Один раз нам действительно приходилось выскакивать из машины и прятаться в придорожном кустарнике, удачно попавшемся во время налета, но пара охотников не обратив на нас внимание ушла дальше, кого‑то атаковав в паре километре дальше.

Когда мы подъехали к месту налета, то увидели пять грузовиков и десяток убитых лежащих рядом с машинами.

Пятеро живых осматривали раненых.

– Помощь нужна? – открыв дверцу, крикнул Никифоров.

– Нет, товарищ политрук. У нас ЗиС на ходу тут медсанбат рядом увезем, – ответил вытянувшийся старшина.

– Хорошо.

Закрыв дверцу, особист приказал двигаться дальше.

Через пять километров мы свернули с дороги, и направились по полевой дороге к далекому лесу.

– Патруль вроде, – сказал Марьин.

И действительно впереди не доезжая до лесу с полкилометра, стояла полуторка, рядом расположились пяток бойцов. Обернувшись, я увидел догонявшую нас еще одну такую же полуторку набитую бойцами.

– Сзади еще машина, – известил я.

Что такое немецкие диверсанты, сейчас уже знали, особенно их шутки в переодетых красноармейцев. Так что мы приготовились. Щелкнув курком, я положил маузер на колени.

Стоявший особняком сержант с зеленой фуражкой пограничника, махнул рукой, останавливая нас.

Дальше все произошло мгновенно.

Борт полуторки вдруг упал, и из кузова ударила струя пулеметного огня. Но били не по нам, я это сразу заметил, когда Марьин дал по газам, дергаясь от попавших в него пуль, стреляли по догнавшей нас машине, из которой уже прыгали бойцы, и падали обливаясь кровью.

Все это я заметил в доли секунды, через заднее окно, пока машина подпрыгнув по попавшему под колеса «пограничнику» уносилась прочь.

Вдруг машина задергалась и свернула в кусты. В последний момент я заметил что руль держит Никифоров, управляя машиной, а голова Марьина безвольно упала на грудь покачиваясь в такт движения.

Нога убитого сержанта продолжала давить на педаль, из‑за чего машина несмотря на то что получила серьезное повреждение продолжала стуча сбоившим мотором уносить нас от врагов.

Вдруг мотор заглох, и наступила тишина, да шум покрышек по лесной дороге, куда мы докатились, благо Никифоров успел поставить на нейтралу.

– Уходим. Помощь их на долго не задержит, – крикнул особист, и первым выкатился из остановившейся машины. Я немедленно последовал за ним держа наготове пистолет. Обернувшись, я посмотрел в сторону засады, где продолжался бой, но было слышно, что он идет к окончанию.

– Думаете, они наших уже подавили? – спросил я, наблюдая, как он осматривает сержанта и достает из кабины карабин и пару гранат.

– Там зубры. Видел, как они стреляли по нам? В Марьина попали шесть раз, чудо, что он сто метров сам смог проехать. В меня не стреляли, боялись тебя задеть, но по мотору палили.

– …"боялись меня задеть»? Вы хотите сказать что это на меня охота идет?

– Думаешь на меня? Это ты личный враг Германии, а не я. Повезло с теми бойцами, что нас догнали, если бы не они, то…

– Машина, – воскликнул я услышав завывания быстро приближающегося движка. Посмотрев на дорогу, я увидел как в нашу сторону вихляя на пробитых колесах несется полуторка диверсантов с ними самими в кузове.

– Уходим!!! – внезапно крикнул Никифоров и мы рванули вглубь леса.

Мы бежали по лесу, напрягая все силы, пока не наткнулись на бурелом, что немедленно замедлило наше передвижение.

– Тут тропа, – крикнул я Никифорову который крутил головой пытаясь найти выход или обходной путь, но мы попали в этакую подкову, так что выхода не было, только назад, пока я не заметил зверину тропу, уходящую под упавшее дерево.

– Давай первым, – велел он, тревожно гладя назад. По всем прикидкам немцы уже должны были показаться, но их почему‑то не было.

Идти по тропе было невозможно, сперва мы позли метров сто по‑пластунски, но потом стало получше, кое‑где приходилось идти, то сильно согнувшись, то по‑гусиному.

– Перекур, – тяжело дыша, выдохнул особист, положив автомат так, чтобы можно было стрелять в тут сторону, откуда мы только что приползли.

– Я честно говоря охреневаю от такой ситуации, бегаем от немцев, и где!!! В своем же тылу! – изумленно покачал я головой.

– Тише говори, и старайся не сбивать дыхание, – велел хмурый Никифоров.

– У меня с дыханием все в порядке, – ответил я уже тише.

– Да знаю. Каждый день спозаранку вокруг аэродрома бегаешь, часовых пугаешь.

– Здоровый дух в здоровом теле, – был мой ответ.

– Отдохнул? – и поймав мой насмешливый взгляд, сказал, – пошли дальше.

В конце бурелома, когда мы перебрались через глубокий овраг, нам снова пришлось ползти под стволами упавших деревьев, и веток, стараясь сильно не шуметь.

– Все, вроде дальше обычный лес, – сказал я, выглядывая из кустарника, куда вывела нас тропа.

– Значит, правильно в то ответвление не свернули, а то черт его знает, куда бы он нас привела.

Внимательно осмотревшись, мы прикрываясь деревьями двинули дальше.

– Говорят где‑то, – остановившись, сказал я, внимательно прислушиваясь.

– Там вроде, – указал особист стволом автомата направление.

– Наши?

– Сейчас узнаем, давай за мной.

Дальше лес выходил на дорогу, где стоял строй бойцов, по моим прикидкам не меньше батальона. Я посмотрел на хмурого Никифорова, он кинув на меня взгляд велел лечь на землю и ползти за собой.

Отодвинув стволом маузера мешавшую мне смотреть ветку, я с интересом стал наблюдать за происходящим. То, что мы поступили правильно, я понял только тогда когда услышал пламенную речь командира НКВД с перевязанной головой, рядом стоял мотоцикл с люлькой, на котором он видимо приехал.

– …убили нашего героя… летчика Вячеслава Суворова. Преследование немецких диверсантов не дало успеха. Подразделение попало в засаду и понесло большие потери. Так что слушайте мой приказ. Диверсантов уничтожить. После боя их выжило двое. Один в форме политрука ВВС, другой лейтенанта ВВС, преступники вооружены и очень опасны, поэтому, как только их обнаружите огонь на поражение.

После чего он что‑то сказал рядом стоявшему командиру, тот тут же заорал.

– Батальон! Слушай мою команду! Первая рота цепью…

– Уходим быстро, – тихо прошептал Никифоров.

– Может выйти и сказать, что это я Суворов?

– Они тебя сперва свинцом нашпигуют, а потом смотреть будут, кого подстрелили. Уходим.

Мы снова отползли, после чего прикрываясь деревьями стали уходить вглубь леса.

– Не ожидал я от них такой наглости, это же надо наших же бойцов направили на наши поиски, а? Каково? – качал головой на ходу бежавший рядом особист. Видимо он до сих пор никак не мог придти в себя от такой наглой подлянки со стороны немцев.

Однако как бы он не удивлялся, бежать мы не прекратили. Перескочив через упавшее тонкое деревце, я побежал дальше. Сзади чуть отстав, пыхтел за мной Никифоров, постоянно оглядываясь, пытаясь обнаружить возможную засаду, поэтому просвет впереди первым увидел я.

– Лес кончается. Там вроде какая‑то техника движется.

Мы действительно отчетливо слышали рев двигателей. Я мог ошибиться, но мне кажется, там шли танки, и немало.

Осторожно подойдя к опушке, мы выглянули и осмотрелись. Дальше было поле с дорогой впереди, и хотя до нее было около километра, танки на ней мы рассмотрели отчетливо.

– Т‑26, БТ, О и двадцать восьмой, похоже, батальон идет. Вперед! – крикнул он.

Танки закрывала поднятая гусеницами пыль, и как он смог рассмотреть, что там идут именно названные танки, мне было не понятно, тем более без бинокля.

– Быстрее‑быстрее, – крикнул он, когда мы пробежали половину расстояния.

Обернувшись, я заметил как из леса выскакивают десяток фигур.

– Ложись!!! – заорал я, увидев, что несколько из них встают на одно колено и целятся в нас. Мы упали в высокую густую траву. Над головой засвистели пули, что заставляло нас все сильнее прижиматься к земле.

– Вперед, по‑пластунски, – приказал Никифоров и мы по ползли. Вдруг тональность рева танков изменилось, и я понял что они остановились.

– Черт! – вскрикнул Никифоров пытаясь выглянуть из травы и осмотреться. По его шее потекла струйка крови. Вскинув маузер, я не глядя, выпустил половина магазина в сторону немцев. То, что это немцы я не сомневался, идущей цепью батальон просто не мог успеть выйти на опушку.

– Сильно ранены, товарищ политрук?‑

– Оцарапало, – морщась, ответил он.

В это же время, взревев несколькими двигателями, к нам стали приближаться танки.

Вот один из них остановился метрах в двадцати от нас. Ползком мы укрылись за клепанным бортом боевой машины.

– Кто такие? – услышал я. Закрутив головой я увидел танкиста в шлемофоне, который прикрываясь полуоткрытым башенным люком, требовательно смотрел на меня.

– Политрук Никифоров особист семнадцатого БАП, и лейтенант Суворов, летчик‑истребитель двенадцатого ИАП, – крикнул я помогая перевязаться Никифорову его медпакетом.

– Суворов? Тот самый?

– Тот самый, – ответил я, не оборачиваясь.

– Ну‑ка посмотри на меня, – крикнул танкист.

Я обернулся.

– Точно, Суворов. Один в один, как в фотография в газете, – обрадовался танкист.

– Товарищ танкист, там немцы на нас охотятся, – напомнил я.

– Да? – удивился он. Но почти немедленно что‑то сказал в ТПУ. Вдруг на пяти танках, которые подъехали к нам, заработали пулеметы и пушки. Привстав, я выглянул из‑за бота танка. На моих глазах разрыв снаряда отшвырнул двух диверсантов в стороны, но трое оставшихся в живых успели скрыться в лесу. Однако танкисты не остановились на этом, продолжая азартно обстреливать опушку.

– Что там? – спросил особист.

Обернувшись, я увидел, что он стоит рядом со мной.

– Как вы?

– Сказал же царапина.

– Ушли немцы, – ответил я, на вопрос.

В это время танки прекратили огонь. Откинулась крышка люка и к нам изящно‑ловко скатился невысокий танкист. Тот самый, с которым мы перекликались, стараясь переорать рев танка.

– Ну, здравствуй герой. Читал я о тебе, читал. Как ты ту шишку из СС сбил… вчера газету привезли, всем полком читали. Молодец. А как ты на вопрос корреспондента ответил мы всей частью смеялись. Как уж там…

Прикрыв глаза чтобы было легче вспоминать, он речитативом сказал:

«Как сказал в интервью лейтенант Суворов:

– Жаль, что Гитлер летает только по закону всемирного тяготения. Хотя немного пеньковой веревки может помочь ему зависнуть…».

Вокруг нас стали собираться танкисты, меня хлопали по плечу, пожимали руки. В это время Никифоров, о чем‑то тихо разговоривший с подошедшим командиром сборного батальона, собранного по рембатам, в звании подполковника, громко сказал:

– Товарищи танкисты. Немцы, пользуясь документами старшего комсостава НКВД и Красной Армии, ввели в заблуждение советскую часть в составе стрелкового батальона, и направила их по нашим следам, сказав им, что мы немецкие диверсанты убившие лейтенанта Суворова, приказав им при обнаружении открыть огонь на поражение. Я думаю вы понимаете что в таком случае, они поймут кого убили, только после свершившегося факта. Так что нужно этого не допустить. Но помните, что в батальоне находятся наши бойцы, хоть и командуют ими переодетые немцы, поэтому никакой стрельбы на поражение.

– По машинам! – крикнул комполка. А нас с особистом быстро повели к строю остановившихся машин. Кроме танков в колонне присутствовали машины с горючим и боезапасом.

– Мотострелков у меня маловато, но взвод на двух машинах выделю… И взвод танков, – сказал комполка, одновременно командуя своими починенными.

Еще десяток танков съехал с дороги, в сопровождении пяти десятков пеших бойцов и направились к тем другим, которые спасли наши с особистом жизни.

– Это хорошо. Но нам связь нужна, причем немедленно, – ответил Никифоров.

Политрук быстро связался с кем‑то по штабной радиостанции, и несколькими кодовыми словами объяснил что произошло.

В это время на опушку вышла первая цепь, ищущего нас батальона. Увидев танки они остановились, что было дальше я не видел меня силой сняли с танка, на который я залез что бы все видеть, и сунули в открытую дверцу броневика.

Глухо заворчал мотор, и мы куда‑то поехали. Ехали мы долго, больше часа, иногда останавливаясь, или на оборот прибавляя скорость, пока несколько раз повернув, не остановились.

– Прибыли, товарищи командиры, – сказал командир броневика, как только мотор заглох. В него кроме меня еще и Никифорова посадили, так что ехали мы в тесноте, да еще и в жаре. На солнце броня была до предела накалена, но люки для проветривания экипаж не открывал, следуя приказу подполковника.

Открылась дверца, впуская во внутрь броневика свежий лесной воздух, в тишине отчетливо звучали чьи‑то команды, и матерные крики.

– Выходим, – скомандовал Никифоров и первым вылез из броневика.

Я немедленно последовал за ним, вытирая рукавом струившийся пот по лицу.

– Товарищ батальонный комиссар, ваше задание выполнено, лейтенант Суворов доставлен целым и невредимым, – услышал я, как только вылез из банной утробы бронемашины.

– Выполнено!!! Лейтенант, вы почему охрану не дождались в условленном месте?!! – стал наезжать на Никифорова местный особист.

– При подъезде к условленному месту встречи мною была замечена засада, поэтому я отдал приказ не останавливаться, – ответил Никифоров.

«– Так вот почему мы тот перекресток так быстро проскочили. Ой, чую что вокруг меня какие‑то игры закручиваются. Ой, чую!» – ошарашено подумал я.

– Повторная засада на подъезде к лесу, виде патрульных, едва не увенчалась успехом, но нас успела догнать машина охраны, и вступила в бой с противником…

Никифоров спокойно рассказывал, как все происходило. Я стоял сбоку и с интересом слушал, по мере его рассказа мои глаза открывались все больше и больше.

– Лейтенант Суворов? – отвлек меня от интересного повествования капитан, с повадками адъютанта.

– Да, это я, – ответил я.

– Прошу следовать за мной, – велел он, и развернувшись зашагал в сторону бревенчатых зданий, в которых видимо располагался штаб нашей дивизии.

Получив разрешение у Никифорова, я быстро зашагал за капитаном, на ходу с интересом крутя головой, разглядывая, куда попал.

Судя по обстановке и строениям, мы находились на каком‑то лесном хозяйстве. И только дойдя до домика егеря, я понял что мы в лесничестве. Под кронами деревьев были укрыты автомашины, по веткам протянута паутина проводов связи, бегают ординарцы. порученцы, посыльные. В общем, этот муравейник производил впечатление работающего штаба. Чуть не сбив, мимо нас пронесся мотоциклист с командиром в люльке. Пропустив его мы перешли через дорогу, и подошли к избушке, у входа которой стоял часовой. Рядом была сделана что‑то вроде курилки, в которой стояло пара командиров. Один из них с неуловимо знакомы лицом, мазнув по мне взглядом, отвернулся, разглядывая двух девушек связисток. Одна из них имела впечатляющие формы, и невольно привлекала к себе пристально‑восхищенные взгляды, которых видимо не боялась и не стеснялась, судя по всему привыкла и получала от этого удовольствие.

– Ой, извините, – налетел, кто‑то на меня, когда я входил в открытую дверь штаба. Сам я в это время разглядывал полянку с цветочками, а вернее ножки, что шли по ней, а еще вернее то колыхающееся нечто, от вида которого замирало внутри, и шло обильное слюноотделение. В общем, я разглядывал попку понравившейся мне связистки, как кто‑то на меня налетел, обдав запахом женских духов.

Присмотревшись, я узнал, кого держу в руках. Миронова, дочка комдива.

– Да бывает, – ответил я, и понял что держу ее на весу. Опустив девушку на крыльцо где мы, а вернее она столкнулась со мной, я спросил:

– Дарья, я не ошибаюсь?

– Да, это я, – расцвела она.

– Я помню, вы у нас были…

– Не задерживайтесь, вас ожидает генерал, – прервал меня капитан.

– Извините, – ослепительно улыбнувшись девушке, я обошел ее, и направился вслед за капитаном в сени, а потом уже в просторную избу, где за обеденным столом сидело несколько командиров.

– Товарищ генерал‑лейтенант, лейтенант Суворов по вашему приказу доставлен, – отрапортовал капитан, и сделал шаг в сторону перестав заслонять меня, и дав возможность обернувшемуся старшему комсоставу с интересом осмотреть меня.

– Лейтенант, пройдите сюда на свет, – велел плотный мужчина в генеральском френче.

«– Как на смотре при покупке лошади» – недовольно подумал я, но приказ выполнил незамедлительно.

«– А ведь это Жигарев, командующий ВВС СССР, не точно он!» – узнал я генерала.

– Так вот ты какой… – начал было генерал.

«– … северный олень!» – подумал я.

– …. Суворов. Мне так часто докладывали о твоих успехах лейтенант, что я волей‑неволей заинтересовался тобой, и решил устроить личную встречу. Хочешь, что сказать мне? Не верю я что тебе нечего сказать, читал я твою методичку, читал. Очень удивился, но приказал отпечатать и отправить по летным училищам… Ну что стоишь, садись, вот рядом с подполковником. Возьмем лейтенанта в свою компанию? – спросил он у присутствующих. Судя по его поведению и координации движений, он был выпивши, не сильно, но все‑таки.

– Возьмем, – прогудели они в разнобой.

Ага, попробуй откажи командующему. Командиры за столом с интересом разглядывали меня, пока я устраивался за столом.

Как только я сел, генерал сказал:

– Так. У нас всего два часа, лейтенант, до твоего вылета в Москву, так что поторопимся…

«– А ведь это Жигарев, командующий ВВС СССР, не точно он!» – узнал я генерала.

– Так вот ты какой… – начал было генерал.

«– … северный олень!» – подумал я.

– …. Суворов. Мне так часто докладывали о твоих успехах лейтенант, что я волей‑неволей заинтересовался тобой, и решил устроить личную встречу. Хочешь, что сказать мне? Не верю я что тебе нечего сказать, читал я твою методичку, читал. Очень удивился, но приказал отпечатать и отправить по летным училищам… Ну что стоишь, садись, вот рядом с подполковником. Возьмем лейтенанта в свою компанию? – спросил он у присутствующих. Судя по его поведению и координации движений, он был выпивши, не сильно, но все‑таки.

– Возьмем, – прогудели они в разнобой. Ага, попробуй откажи командующему. Командиры за столом с интересом разглядывали меня, пока я устраивался за столом. Как только я сел, генерал спросил:

– Слушай, а когда ты успел столько самолетов освоить?

Вот это влип! Мысли закрутились в голове с бешенной скоростью…

– Товарищ командующий, не знаю как это у меня получается. Вот сажусь в самолет и через некоторое время начинаю чувствовать, как и что у него, они ведь почти живые… – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Интересно, – взгляд генерала стал озорным – а на метле тоже сможешь?

– Тут, товарищ генерал, главное разбег взять побольше.

Окружающие дружно заржали.

«– Похоже пока пронесло», – подумал я, выдохнув с облегчением.

– Так, – Жигарев хлопнул ладонью по столу, – Пошутили и будя. У нас всего два часа до твоего вылета в Москву лейтенант, так что поторопимся…

Транспортный «Дуглас», на котором мы летели в Москву, монотонно‑усыпляющее гудел, но сон ко мне не шел. Я не один был такой бодрствующий, большинство спало, устроившись со всеми возможными удобствами, вроде Никифорова, который разлегся на мешках с почтой, и оглушающее храпел, не спасал даже рев моторов. Но кроме меня не спал еще один пассажир, полковник‑танкист, с зеленным лицом. Его изрядно укачало.

Прикрыв глаза, я стал вспоминать нашу встречу с генералом Жигаревым.

Вопросы, которые он мне задавал, отнюдь не были праздными, его действительно интересовало, что я скажу, хотя он тщательно скрывал это. Отвечал я после обдумывания ответов, что генералу явно нравилось, так что наш разговор затянулся на все три часа. Вопросы задавал не только Жигарев, но и остальные. По вопросам я понял, что они командиры авиасоединений. Глупо было бы считать что они прислушаются к моему мнению, но думаю кое какие мысли я вложил им в головы. Я тоже понимал, что разница между нами очень велика, они опытные командиры, я же зеленый лейтенант которому неожиданно повезло, отчего, по их мнению, наверное от неожиданности, стал писать свои мысли о необходимых действиях авиации в этой войне. Но по мере дальнейшего разговора я менял их мнение о себе. В конце разговора мы уже общались вполне серьезно, они поняли что я держу тему вполне на уровне, и со многим были со мной согласны, так что я составил у них нужное о себе мнение. Думаю, оно стало достаточно высоким.

По мере нашего общения, генерал велел называть его Павлом Федоровичем, чтобы я постоянно не вскакивал на его обращение ко мне.

К концу выяснилось, почему я лечу в Москву, к моему удивлению не для получения наград в Кремле, раскатал губу как же, а по просьбе Политуправления Ставки. Я должен выступить завтра по центрально радио. Оказалось стране нужны герои, и именно я подходил на эту роль по всем параметрам. Двадцать восемь сбитых, считая Гейдриха. Угон немецких самолетов, уничтожение крупного аэродрома противника, новаторские идеи, так что по этой причине к Жигареву и обратились нужные товарищи. Дальше уже согласовали с политуправлением ВВС.

Речь моя уже готовиться, так что, по словам Жигарева, мне нужно было просто отбарабанить речь, и лететь обратно. Тогда я спросил:

– Товарищ гене… Павел Федорович, разрешите мне задержаться в Москве на несколько дней.

– Что? Почему? – нахмурившись, спросил он.

Я постарался объяснить что хочу.

– Товарищ генера…. Павел Федорович, вы наверное знает что я пишу песни, – и после кивка, продолжил, – вот я и хочу зарегистрироваться в авторстве, а то более пятидесяти моих песен уже расползлось по воинским частям.

– Слышал, как же. Мой ординарец, очень хорошо поет. Мне про истребителя понравилось, – чуть зажмурив от удовольствия глаза, сказал генерал.

– А ты думал тебя награждать будут? – с хитринкой спросил Жигарев.

Я молча кивнул, что тут было сказать.

– Интересовался я на эту тему. Они хотят тебе сразу две звезды вручить. Одновременно. Вот только не знают что с награждением за сбитого Гейдриха делать. Вроде как третья звезда, так на две уже представлен. Парадокс.

– Товарищ генер… Павел Федорович, а что если… – сделал я паузу, генерал попался на удочку и спросил с легкой улыбкой:

– Что?

– Сирота я, Павел Федорович, может квартиру в Москве? Чем не награда?

Просьба была наглая, я даже сказал бы сверх наглая, но нужно думать о будущем, тем более я коренной москвич, и другого места жительства не хотел. В общем, воспользовался ситуацией.

Несколько секунд Жигарев с интересом наблюдал за мной.

– А что? Я сообщу нужным товарищам, пусть думают. Молодец лейтенант, ловко ты меня под этот разговор подвел, ловко. Да не красней ты так, молодец одним словом, – хмыкнув, сказал генерал.

– Хорошо. Даю тебе пять дней отпуску. Делай свои дела. А сейчас спой нам что‑нибудь такое… Чтобы до нутра пробирало. Я знаю, у тебя такие есть, – велел генерал.

– Марков, инструмент, – крикнул наружу один из полковников.

В избу внесли гитару и дали ее мне. Сделав перебор, я проверил звучание. Настраивал ее мастер, фальши я не услышал, после чего на миг замерев, сказал:

– Эту песню я написал за три дня, она обо мне… Нет, она о всех летчиках кто болеет за небо, – поправился я, и стал перебирать струны, все наращивая темп.

Я – летчик!

Красивая форма, рант голубой

И даже завидует кто‑то порой.

Я – летчик!

И гул от винта мой любимый лучший звук,

А мой самолет – это мой верный друг!

Я – летчик!

Мне хочется в небе бездонном летать,

За это готов я полжизни отдать!

Я – летчик!

Не черту, а небу я душу продал,

Мне кажется я от рожденья летал.

Я – летчик!

Я так это небо безумно люблю,

И мне без него не прожить даже хмурый денечек.

Покойного Нестерова выгну петлю, сверну от души,

Там вираж, бочка, горка…

Я – летчик!

Пускай перегрузка придавит – стерплю,

Но небо родное предать я вовек не посмею!

И землю я тоже, конечно, люблю,

Но только когда не по ней, а над нею!

Я – летчик!

Темнеет в глазах на крутом вираже

И давит на сердце мне несколько «g»…

Я – летчик!

Комбез весь в поту, можно просто отжать.

И кто вам сказал, что несложно летать?

Я – летчик!

Под крыльями смерть в оправе стальной,

Она поднимается в небо со мной.

Я – летчик!

И чтобы земля вновь не стала гореть –

Снова и снова я должен лететь.

Я – летчик!

По нити глиссады иду я домой,

А хочется жить где‑то здесь, над землей.

Я – летчик!

Жены у меня пока просто нет,

Землянка – мой дом, самолет – кабинет.

Я – летчик!

И снится мне каждую ночь напролет,

Что топливо есть и поднялся на лет.

Я – летчик!

К земле меня часто хотят привязать,

Но летчик обязан, он должен летать.

Я – летчик!

(Н. Анисимов)

Эту песню я пел раза три‑четыре. Немного, но голос успел поставить, где грустный, где убеждающий. Судя по тому, как меня слушали, они прониклись. Пел я минут пять, пропев ее дважды.

– М‑да… Кхм. Удивил лейтенант. Я думал, что ты уже не сможешь… а ты смог. Удивил. Много репетировал?

– Только мысленно. Вы первые кто ее услышали, – честно ответил я, плашмя положив гитару на колени, и тихонько перебирая струны.

– Кузнецов, что скажешь, пойдет? – спросил генерал у сидящего комиссара, который устроился на подоконнике и пускал наружу папиросный дым. Он кстати не один такой был, с разрешения Жигунова многие курили прямо в избе.

– Хорошая песня. Но в эфир ее нельзя, цензура не пропустит, а на пластинках пойдет на ура, – ответил он, выпустив очередное колечко дыма.

– Жаль, – искренне сказал генерал.

Насколько я понял их разговор, генерал хотел чтобы я спел ее в радио эфире, комиссар же возразил, не пройдет. «Я ЛаГГ – истребитель» они тоже забраковали. Нельзя петь про погибшего летчика. Позитива нет. После некоторых размышлений, показав, что мой репертуар они знают неплохо, решили остановиться на: «Первым делом самолеты, ну а девушки потом». Конечно это их мнение, но решать будут в Москве.

Через полчаса мы с Никифоровым, которого отправили вместе со мной, и еще пятью пассажирами транспортного «Дугласа», на закате вылетели в Москву.

– Подлетаем, – услышал я вопль в ухо от сидящего на жесткой лавке соседа. Военинтенданта, с толстым портфелем, в крепко зажатой руке.

«– Заснул все‑таки!» – подумал я, и потянулся.

Посмотрев в иллюминатор, я не увидел ничего, все окутывала ночь. Время прилета, по моим прикидкам, было около часа ночи. В салоне царила такая же темень, так что возможности посмотреть на часы, проверить угадал ли я, не было.

Постоянна накатывала невесомость, из‑за которой страдал тот полковник, я не видел, но слышать слышал. Хорошо, что кто‑то из экипажа догадался дать ему ведро, а не то пришлось бы отмывать салон.

Легкий толчок, известил что посадка прошла успешно. Ревя моторами, мы катились по ночному аэродрому. Кое‑где были видны посадочные огни, которые прямо на глазах гасли, остался только один, именно к нему с легким поворотом катился наш самолет.

Высадка прошла довольно быстро и деловито. Двое человек, что нам подали трап, разбили пассажиров на две команды и показали куда идти. Одна группа – это мы с Никифоровым, другая все остальные. У диспетчерской нас уже ждала черная «эмка». Цвета я понятное дело не разглядел, ночь все‑таки, да и на аэродроме пользовались светомаскировкой, просто предположил.

– Старший лейтенант Никифоров, лейтенант Суворов? – спросил водитель, стоявший у двери.

– Да это мы, – ответил Никифоров.

– Попрошу предъявить документы, – велел водитель.

«– Строго тут у них!» – подумал я, тоже протягивая удостоверение.

Мазнув по моему лицу светом фонарика, водитель сказал:

– Ваши вещи?

– У нас нет вещей, – коротко ответил Никифоров.

– Тогда попрошу в машину.

Ехали мы где‑то около часу, за окном ничего интересного. То есть, та же темнота, и только редкие патрули мелькали в свете притушенных фар.

– Приехали товарища командиры. Комната для вас уже забронирована. В десять утра за вами приедут, так что ожидайте.

Мы вышли из машины, и направились к затемненному входу в какое‑то большое здание.

Никифоров действовал уверенно, подойдя он попытался открыть дверь, но поняв что она закрыта стал бухать в нее кулаком пока она не приоткрылась и не выглянул мужчина в полувоенном френче, с фонариком в руке.

Осветив нас, он спросил:

– Никифоров и Суворов?

– Это мы, – ответил особист.

– Прошу за мной.

Мы быстро зарегистрировались, и в сопровождении мужчины, оказавшемся портье, направились на третий этаж, где находилась наша комната.

Быстренько скинув новенькую форму, что мне выдали вместо строй, изгаженной в побеге от немецких диверсантов, я пошел умываться пока Никифоров закрыв тяжелые портьеры осматривался используя пару свечек.

– Даже горячая есть, – сказал я выходя.

– Да? – удивился особист, и прошел в ванную.

Точно не помню, были ли в то время, то есть в теперешнее, комнаты с ваннами. Наш номер хоть и был двухместный, но ванную с туалетом имел. Генеральский что ли?

Меня это если честно, мало заботило, я хотел спать, поэтому почти сразу вырубился, как только моя щека коснулась белоснежной подушки. Меня не разбудил даже Никифоров, который вернувшись, стал устраиваться на своей кровати.

– Вставай, нам через час выходить, – толкнув меня в плечо, сказал особист, и что‑то напевая отошел в сторону.

Быстро сев, я протерев глаза спросил сонным голосом:

– Сколько времени?

– Почти девять, – был ответ.

– Угу. Я ванную, – сказал я, и подхватив со спинки стула выданное полотенце, направился в туалетную комнату. После завтрака в ресторанчик на первом этаже, за нами пришли.

Раздавшийся стук в дверь, вырвал меня из полудремы. Пользуясь солдатской мудростью, я пытался урвать сон где только можно, и сколько можно.

С интересом читавший газет Никифоров поднял голову и посмотрел на меня.

Щелкнув курком, я пожал плечами, после чего с недоумением посмотрел на пистолет в своей руке. Хмыкнув, я убрал маузер из вида, прикрыв его полотенцем.

«– Надо же фронтовые рефлексы, и тут действуют!» – мысленно покачал я головой.

Положив на стол газету, Никифоров встал и подошел к двери, щелкнув замком, он приоткрыл дверь.

– Добрый день. Это номер лейтенанта Суворова? Я правильно попал?

– Правильно. Вы кто?

– Я из радиокомитета, буду сопровождать вас на Всесоюзное радио. Машина уже внизу.

– Хорошо, мы сейчас спустимся, – ответил Никифоров.

– Мы? Извините, но у меня приказ доставить Суворова, но на сколько я понимаю вы им не являетесь, не вижу сходства с газетными фотографиями…

– Я старший лейтенант Никифоров, сопровождающий лейтенанта Суворова. На лейтенанта уже было совершенно несколько покушений со стороны немцев, так что меня приставили к нему в качестве охраны, – достаточно емко ответил Никифоров, приглашая гостя войти.

– Да? – искренне удивился вошедший в комнату парень, лет двадцати пяти.

– Именно, так что я сопровождаю его везде.

– Ну ладно. Хорошо. Нам пора ехать, – повторил гость, с интересом разглядывая меня.

– Ах да. Меня зовут Леонид Филечкин, – опомнился он.

– Всеволод, – протянул я ему руку.

– Старший лейтенант Никифоров, – сухо кивнув, сказал особист. Сближаться с нашим сопровождающим он явно не собирался.

– Вы уже готовы? Тогда прошу за мной.

Мы спустились в фойе, оставив ключ, и вышли на улицу, где ездили редкие машины.

– Так мы что? В «Москве» ночевали? – не понял я, глядя на название гостиницы.

– Да, получился такой каламбур, вы проживали в двойной Москве. Прошу в машину, – указал Леонид на стоявшую у входа машину. Что была за марка, я затруднялся сказать, но явно не советского автопрома. Она была мне не знакома.

Я с интересом разглядывал родной город в военное время. На окнах, как в кинохрониках были белые полосы крест‑накрест, но налюбоваться мне не дали, не успела машина тронуться с места, как довольно быстро остановилась.

– Приехали. Выходим, – сказал Леонид и первым покинул салон машины.

– Да ты шутишь? – спросил я. По моим прикидкам проехали мы меньше квартала.

– Нет. Вот здание Центрального телеграфа, именно тут вы и будете выступать с речью.

– А, ясно. Ну что идем? – спросил я.

– Идите за мной.

Здание было большим, и застекленным, не во всех окнах они были, в замену были натянута пленка. Я его помнил, не раз проезжал мимо на своем байке, сохранилось оно до наших времен, но сейчас оно было другим.

– Бомба упала, – пояснил Леонид, заметив, как мы разглядываем фасад здания.

Мы прошли внутрь, где я попал в руки редактора, и тут началось…

Почти три часа я заучивал речь, что была написана для меня. Некоторые места мне не нравились, я так и говорил Павлу Анатольевичу, ответственному редактору.

– Картонно больно. Не по‑настоящему.

Некоторые моменты мы переписывали, другие вообще стирали, кое‑что добавляли. Оказалось Павел Анатольевич был тут так же и цензором. Совмещал, так сказать.

То, что я буду выступать по радио, диктор сообщил еще вчера вечером, и подтвердили сегодня утром. И вот в два часа дня, мы с диктором Всесоюзного радио Эммануилом Михайловичем Тобиашем, начали нашу двух часовую программу. Когда я услышал сколько буду выступать, то впал в шок. Ну ладно десять минут, двадцать, ну тридцать в крайнем случае, но два часа!!! Что они от меня хотят?

Что хотят, я узнал когда прочитал свою речь, и пообщался с редактором. Кстати, когда он закончил, то встав с очень довольным видом, сказал:

– Меня не обманули, вы очень легкий в общении человек, мгновенно находите ответы на самые неожиданные вопросы. Это хорошо. Вам будет легко адаптироваться, и вы не будете теряться когда выйдете в прямой эфир. Теперь давайте еще раз, по вашим песням. Те, что вы предложили, мне понравились, но сами понимаете, все петь вы не сможете, только небольшие части.

– Это понятно, но почему все они разные? Тут и про войну и любовь, и про жизнь?

– Я хочу показать какой вы человек, а это более чем покажет какой вы писатель. Вы не думали о карьере певца?

– Думал, но не рано ли? Война все‑таки?

– Для этого не рано… Вы их уже зарегистрировали?

– Нет еще, как раз хотел, мне дали несколько дней отдыха, вот думал заняться.

– Я вам в этом помогу, но завтра. После эфира поговорим, хорошо?

– Спасибо.

– Ну что, все запомнили?

– Да, конечно, тут ничего сложного, мне фактически нужно оставаться самим собой.

– Хорошо, пойдемте, я познакомлю вас с нашим диктором Эммануилом Михайловичем.

Мы только успели познакомиться, как был дан сигнал, до эфира оставалось меньше пяти минут.

– Прошу в студию, – сказал редактор, и мы встав с дивана, на ходу общаясь направились в студию.

– Уффф. Однако сложная у вас работа, – сказал я снимая наушники и вешая их на крючок, рядом со столом. Был дан сигнал, что передача закончилась и можно вставать.

– К этому быстро привыкаешь. Я сперва тоже робел, тем, что меня слушают миллионы, но привык, и уже легче, – ответил Эммануил Михайлович.

– Это да… Как я выступил?

– Хорошо, но выбивался из речи постоянно. Кстати вон Павел Анатольевич идет, сейчас тебя песочить будет, – посочувствовал мне диктор.

– Ну да, он постоянно руками махал, знаки подавал что я своими словами говорю, – ответил я со вздохом, поворачиваясь к редактору.

– Думаешь ругать буду? – спросил он с доброй улыбкой.

– Думаю да, – ответил я осторожно.

– Правильно думаешь, а сперва ответь, что означает эти три десятка НЕИЗВЕСТНЫХ мне слов.

Слово неизвестные он заметно выделил, задумавшись, я не припомнил что говорил что‑то особенное, все согласно речи.

– Какие?

– Ну например: Клево, круто, фигасе, зашибись, прикольно…

– Я это говорил? – искренне изумился я.

– Да, причем не однократно. Так что означают эти слова?

– Ну‑у… Круто – это, одним словом крайняя степень изумления. Клево – очень понравилось что‑то. Ааа, что там еще?

С полчаса я объяснил суть этих слов, и расписался что ничего особого эти слова не имеют, как и двойного смысла. Во бюрократия.

Поужинав к буфете, мы в сопровождении Леонида вышли на улицу и подошли к стоянке машин, где сели в свою и поехали в гостиницу. Требовалась разрядка, слишком я перенервничал, несмотря на свой легкий стиль в эфире, и сон по моему мнению был самым лучшим лекарством.

– Ну так я заеду за вами к девяти утра?

– Это на счет авторства?

– Да. Павел Анатольевич велел помочь вам, – кивнул Леонид.

– Да конечно, мы будем готовы, – ответил я, и мы с Никифоровым вошли в гостиницу, оставив Леонида у машины.

Войдя в свой номер, я после душа первым делом свалился в кровать и мгновенно вырубился.

Несмотря на то, что гостиница находилась рядом с Кремлем, выбраться посмотреть на все теперешние прелести, как Красную площадь, или мавзолей, мы смогли только в последний день. Перед отъездом. Первые два были заняты оформлением всех бумаг. Я не только зарегистрировал восемьдесят песен, но и теперь состою в союзе писателей‑песенников. Вечерами мы гуляли по Москве, я заново узнавал свой город. Никифоров был тверским, и в Москве был всего пару раз, и то проездом, так что мы оба гуляли с большим удовольствием.

Меня узнавали. Причем сразу, стоило мне где‑то появиться. Один раз меня пригласили выступить на одном из заводов, по просьбе профсоюза по линии комсомола, а так как я состоял в этой организации, то пришлось пойти на встречу.

Попытки пригласить нас к себе, и выпить за знакомство, превысило всякие приделы, причем большинство приглашающих были женщины самого что ни на есть репродуктивного возраста. Однако тут меня спасал Никифоров, который строгим голосом служивого человека объяснял, что товарищ Суворов должен выступить с речью там‑то и там‑то, так что никак нельзя. Обломщик, блин. С парой десятков девушек что нас приглашали, я был не прочь познакомиться по ближе, но особист как сторожевая собака был на чеку. Мне‑то ладно, хоть и не постоянный, секс у меня все‑таки был, так что о себе я особо не беспокоился, а вот он…

Вечером четвертого дня, после того как я отработал в одном из важных предприятий, мы гуляли по парку, как вдруг я услышал звуки музыки.

– Что это? – спросил я, прислушиваясь.

Мы только вылезли из машины и еще не обрели десяток фанатов, как это бывало обычно. Меня узнавали, и просили сфотографироваться, или спеть что‑нибудь.

– Может вечерний концерт? – задумавшись предположил Никифоров.

– А что это?

– Ну вот в таких парках есть сцены и танцевальные площадки, обычно там по вечерам собирается народ и танцует и поет. Но война, не думаю что сейчас проводят эти мероприятия.

– Сходим, посмотрим? – спросил я.

– Пошли.

Там действительно был вечерний концерт. На сцене стояла видная женщина и пела контральто красивую песню о юности. Видная, это в смысле большая.

– Не слышал такой, – покачал я головой, с интересом разглядывая десяток музыкантов, расположившихся левее сцены.

– Смотри, там даже микрофон подведен…., – воскликнул я, толкая Никифорова в плечо. Мы приобрели уже дружески‑служебные отношения, так что разговаривали как приятели.

– Тут больше сотни человек, – сказал особист.

– …. и громкоговорители на столбах, в любой точке парка все слышно. Хм, – задумался я.

– Спеть хочешь? – искоса посмотрел на меня Никифоров.

– Ага, пять дней уже без концертов, так и отвыкнуть можно. А, если серьезно то я скучаю по нашим парням и девушкам, помните как они слушали?

– Помню. Кстати, тот парень в белой рубашке похоже организатор, если хочешь записаться на исполнение, то это к нему, – поддержал меня он.

Решительно обойдя стайку девушек, которые стали ко мне подозрительно приглядываться, я энергично зашагал к парню, который разговаривал с какой‑то женщиной сиреневом платье.

– Здравствуйте, можно исполнить несколько песен? – спросил я у него.

– Можно, но перед… – он обернулся и ошарашено замер, узнал, но продолжил, – …вами еще трое участников. Хотя… я думаю они уступят вам свои места.

Уступили. Особенно когда организатор что‑то прошептал им на ухо. Две девушки и молодой паренек моих лет удивленно посмотрели на меня, но согласно кивнули.

– Дорогие товарищи. Сейчас перед вами выступит автор нескольких песен, летчик‑истребитель, лейтенант Суворов. Встретим же его аплодисментами товарищи, – представил меня парень, и первым захлопал в ладони. Надо сказать, что не он один, остальные его поддержали.

Подойдя к музыкантам, я попросил у гитариста его инструмент, и легко взбежав на сцену, подошел к микрофону.

– Здравствуйте товарищи. Я сразу предупрежу, я не профессиональный певец, но как я пою людям нравиться. Первая песня о войне, и называется она «Комбат».

Потом я спел «Зиму», которая тоже пошла на ура. Люди все прибывали и прибывали. На седьмой, «Люди встречаются» я не увидел свободного места, и заметив знаки Никифорова хотел было закончить, но люди просили, и я продолжал. Закончил я в девять вечера, а уйти смог только с помощью милиционеров, которые вывели нас из парка.

К обеду пятого дня мы стали собираться. Подарки для друзей и знакомых закуплены, и приготовлены к вывозу. Вылет был назначен на семь вечера, а вызова из Кремля, как я надеялся, так и не было.

Я не знал, что Сталин вдумчиво прослушал меня, и узнав что вручение мне наград назначено на пятнадцатое августа, велел записать меня на встречу с ним, но я этого не знал.

Моторы самолета монотонно гудели, унося нас на такую привычную войну, где были наши друзья‑однополчане.

Сидя на лавочке, я глядел в иллюминатор. Там освещаемая садившимся солнцем была наша земля. Такая родная, и такая близкая.

– Облачность, придется над облаками идти, – крикнул нам бортстрелок.

Кивнув в ответ, я посмотрел на спящего Никифорова, который снова устроившись с самым комфортным видом, спал, храпя во всю мощь легких. Вот странный человек. В одном номере спали, так я звука от него не слышал, а тут!!! Странный все‑таки организм у человека.

Ночью мы совершили посадку на нашем аэродроме. Выгрузившись, мы с помощью дежурных, отвезли все вещи по нашим землянкам, раздача вкусностей была назначена на завтра.

Несмотря настоль поздний час, одиннадцать вечера, в землянке эскадрильи не спали, ждали.

– Ну, здравствуйте соколы!!! – рявкнул я спустившись вниз.

– Здрав. желаю, – рявкнули они.

– Товарищ лейтенант, первая эскадрилья для чествования лейтенанта Суворова построена, – выйдя вперед, отрапортовал комекс.

– Вольно, – с улыбкой скомандовал я.

– Ну что к столу? – потирая руки, спросил голодный Гатин.

– А, к столу, – бесшабашно махнул я рукой.

– От винта! – крикнул я.

После запуска мотора, я выглянул наружу и прислушался.

Стоявший у левого крыла Семеныч, довольно кивнул, мотор работал ровно.

Разрешение на пробный вылет я уже получил, так что проверив как работает управление, махнул рукой, и дождавшись пока обслуга оттащит стопоры, закрыл фонарь, и тихонько дал газу выгоняя свой «ястребок» из капонира.

Сделав длинный разбег, я приподнял нос и оторвал ЛаГГ от поверхности земли, и почти сразу пролетев меньше пятидесяти метров снова опустился на ВПП.

Докатившись до конца полосы, я развернулся, и снова дав газу, на этот раз полный и пошел на взлет. Поднявшись на сто метров, я сделал неглубокий вираж, следя за состоянием машины, и полез на верхотуру. Через десять минут на пяти тысячах, я стал по немного крутиться, проверяя состояние самолета после ремонта. Когда горючее пошло к нулю, я сделал петлю Нестерова, и сорвал ЛаГГ в штопор, выведя на двух тысячах, повел машину на посадку.

– Ну как? – спросил Семеныч, как только я подогнал самолет к капониру.

– Норма. Как на новом, спасибо Семен Викторович. Хорошая работа.

Вместе с командой Семеныча, состоявшей из оружейника и моториста, закатив ЛаГГ в капонир, я направился в штаб, нужно было доложить Запашному о готовности самолета к боевой работе после вылета.

Вчерашняя пирушка, которую устроила первая эскадрилья, как‑то превратилась в общую. Представляете не очень большая землянка на двадцать человек, сумела вместить в себя около шестидесяти. Люди сидели на стульях, двухъярусных кроватях, на коленях в конце концов, но всем было хорошо. Я сбегал за Мариной, и она пользуясь теснотой спокойно заняла мои колени, так и просидев на них, пока меня не заставили спеть, что‑нибудь новенького.

Раздача подарков не заняла много времени. Девушкам духи, Марине особые, дорогие. Командованию, по бутылке коньяку, десять бутылок привез, для командиров обоих полков, умаялся тащить. Остальным по мелочи. Первой эскадрилье, шахматы, второй домино, третьей лото. Пусть отдыхают в свободное время.

Семенычу, набор инструментов, попался он мне на глаза в одном из магазинов. В общем, никто обделен не был. Так что гуляли до трех часов ночи в полной гармонии.

Сейчас попавшийся мне на встречу один из летчиков второй эскадрильи полка Никитина, шел в крайней степени похмелья. Это я один сок пил, не налегая на алкоголь. Ну не считать же алкоголем сто грамм коньяку выпитого с командованием полка. Это так, губы помазать.

– Привет Лех, – поздоровался я с ним.

– Привет Сев, поздравляю тебя, – сказал он мне, морщась от головной боли.

– Чего?

– Ой, там тебе объяснят, а я пойду, отлежусь, – держась за голову, ответил он.

– Может, похмелишься? – участливо спросил я.

– Не, переболею. Ну все, давай.

– Пока.

С чем он меня поздравлял, я узнал в штабе.

Пройдя мимо почтовой полуторки, я спустился в штабную землянку, где меня встретил не только Запашный, меня все‑таки вернули обратно в истребительный полк, но и Никитин.

– Товарищ подполковник, пробный вылет на истребителе бортовой номер…

– Вольно лейтенант. На, читай! – ухмыльнувшись, протянул мне газету подполковник Запашный.

Открыта она была на странице списка награжденных бойцов и командиров.

«– Так, вот в чем дело, все‑таки подписали!» – обрадовано подумал я, увидев свою фамилию на верхней строчке.

«– … Дважды представленный к высокому… О как, сразу две вручать будут, ну ничего себе. В моем мире я такого не припомню, не было вроде подобного. Так, а что там ниже… О, и Запашный и Никитин, смотри‑ка и их тоже. Тарасов тоже. Никифорова не вижу, нет его. Сомов… посмертно. Черт, и Карпов. Блин, пацаны!..»

– Своих увидел? Садись воды выпей, – велел Запашный.

– Нормально все товарищ подполковник. Поздравляю вас, и вас товарищ подполковник с присвоением вам…

Обоим командирам полков тоже дали Героев. Кроме них, еще Сомину, посмертно. Карпову орден Боевого Красного Знамени, тоже посмертно. Список был длинным, не все из нашего полка конечно, всего одиннадцать фамилий, но и это тоже очень хорошо.

– Скоро должен прийти вызов в Москву, на вручение. Вместе полетим, – сказал Никитин.

После взаимных поздравлений, я подхватил один из пяти номеров и побежал к Марине, хвастаться.

Пока я сидел у своей девушки, эта столь ожидаемая всеми новость со скоростью МиГ‑а разнеслась по обоим полкам.

Когда я вышел из санчасти, то поздравления сыпались со всех сторон, с улыбкой отвечая, я принимал и приглашал всех, после вручения наград всех на пирушку.

– Товарищ лейтенант, заранее приглашать примета плохая, – сказал один из механиков.

– Да? – удивился я.

– Проверенно, – веско ответил он.

– Ну тогда больше не буду, – к приметам летчики относились серьезно, не отставал от них и я.

Праздничная лихорадка от таких новостей, не прервала боевую работу полков. К обеду пришла заявка на истребительное прикрытие переправы, страдающей от постоянных налетов.

– Работаем парами. Смелов ты на нижней высоте. Горелик, на средней, ну, а ты Суворов, как всегда в одиночку на высоте. Будешь прикрывать нас сверху.

– Понял, товарищ подполковник, – как и все сказал я.

В полку осталось всего одиннадцать латанных‑перелатанных «чаек», которые на своей крепкой спине выносили первые месяцы войны.

Машина капитана Горелик насколько я знал, был подбита пять раз. Пять раз она садилась на вынужденную, сменила двух летчиков, пока не остановилась на Горелике, державшемся на ней уже две недели. Своеобразный рекорд.

Глядя как «чайки» пошли на взлет, я допил свое чай, и махнул рукой, приказывая заводить.

Выносной компрессор запустил мотор, пока я накидывал лямки парашюта, и застегивал их. Дождавшись пока Семеныч покинет кабину, он запускал мотор, я залез на свое место, и махнув рукой, приказывая убрать стопоры, закрыл фонарь и дал газу.

Вылетел я позже, на три минут. По подсчетам наших штабистов, с такой разницей во времени мы должны были прибыть на место одновременно. Посмотрим, недаром ли они едят свой хлеб.

Штабисты ошиблись, я прибыл первым, и сразу увидел привычную девятку бомбардировщиков. Саму переправу они не бомбили, мост был целый, они работали по скоплениям войск на обоих берегах.

– Добычаа, – прорычал я в ларингофон. Радиостанция была включена, так что в динамике, что висел у штаба, все меня слышали.

– «Клин», я «Лютик». В районе переправы наблюдаю, немецкие бомбардировщики в количестве девяти штук. Выхожу на глиссаду атаки. Как слышите меня? Прием.

Понятное дело говорил я не открытым текстом, а своеобразным кодом, который мы разработали в нашем полку. Так что те, у кого на руках нет листка с подсказками, не смогут разобрать о чем мы говорим.

– «Лютик», я «Клин». Вас поняли. Атакуйте!

– Ииииееехууу, – издал я вопль, и бросил свой истребитель вниз, на ведущего бомбовоза.

На первый заход, и бомбардировку я опоздал, но на второй заход, зайти им не дал. Зенитная батарея, которая азартно стреляла с другого берега, почти сразу же прекратила огонь, как только я атаковал.

Отбомбившись «лаптежники» встали в круг и начали пулеметную круговерть.

Именно в этот момент я и свалился на них с четырех километров. С пологого пикирования, набрав приличную скорость, я сверху свалился на ведущего и короткой очередью поджег его. Свалившись через крыло, он пошел вниз оставляя черный, какой‑то вязкий на вид дым.

Выйдя из атаки я резким движением развернувшись атаковал третьего по счету «лаптежника» и всадил в его желтое брюхо, две короткие очереди.

Он последовал за первым, однако из этого штурмовика успел выпрыгнуть человечек и открылся парашют, что не скажешь про первый сбитый мною сегодня самолет. Там выпрыгнуть никто не успел.

Строй немцев рассыпался. Командира, а ведущий был именно он, сбили, потом второго, и немцы запаниковали, тем более на виду уже появились «чайки», которые вел капитан Горелик. Однако это не означало, что их оставил в покое я. Моя следующая атака вырвала из группы удирающих самолетов еще один штурмовик, который так же упал в районе переправы.

Самое забавное в этом вылете было то, что связаться с командиром я не мог, то есть у капитана Горелик радиостанции не имелось. Как оказалось их на «чайках» вообще не было. Общались определенными сигналами, вроде покачиваниями крыльев, и маханием рук, это если близко.

Я уже озвучивал генералу Жигареву, памятную фразу, сказанную кем‑то во время войны:

«Лучше иметь десять самолетов с рациями, чем двадцать, без».

Сейчас я понимал эту фразу как никогда. Скорости вполне хватало, поэтому выйдя из глубокого пике, я стал в стороне набирать высоту, атаковать сейчас смерти подобно. Несмотря на то, что они летели рассыпанным строем, встретить встречным огнем они вполне могли, на том же вбитом рефлексе, так что ну их, лучше высоту набрать и атаковать сверху.

Паровоз окутался паром, заскрипев тормозами и залязгав сцепками, остановился, не доезжая до перрона метров сто. Алексей, держась за поручень, выглянул из вагона и внимательно осмотрелся. Судя по виду станции, бомбили ее не однократно, причем свежие воронки и горящее неподалеку здание, которое тушили два десятка человек, преимущественно женщины, показало, что и сегодня станция была не обделена вниманием немцев.

Лежавшие на насыпи лестницы дали понять, что выходить тут пассажирам других поездов приходилось не однократно. Спрыгнув на насыпь. Алексей, подхватил одну из лесенок и подставил ее, что бы две девушки в форме сержантов связи, смогли спуститься на землю.

– Прошу, – улыбнулся он.

– Спасибо, Леша, – улыбнулась в ответ яркая красавица Степанида. И подав ему руку, элегантно спустилась на земляную насыпь. Из трех теплушек, что прицепили к концу состава, выпрыгивали красноармейцы, и под резкие крики командиров строились в колонну. Взяв свой чемоданчик, Алексей, подхватив под локоть вторую девушку, Таню, направился вместе с ними к начальнику станции, узнать на счет машины, чтобы доехать до своей части, в которую получил долгожданное назначение.

– Нет машин. Нету‑у‑у, – развел руками краснощекий капитан железнодорожных войск.

– Товарищ капитан, ну может какая попутная? – спросил Алексей.

– Идет одна на Могилев, но ехать туда не советую. Говорят, немцы фронт прорвали, и скоро замкнут колечко. Но думайте сами. Хотя‑я‑я….

Почесав мокрый лоб, капитан сказал:

– Вы ведь в стрелковый корпус едете? – спросил он у девушек.

– Да, товарищ капитан, – ответила Степанида.

– Тут как раз машина сломалась, она едет куда вам нужно. Поторопитесь, они скоро уедут, это за водонапорной башней, – крикнул он вслед.

Проводив девушек, Алексей снова вернулся к начальнику станции. Он был там не один, из состава пришло еще несколько командиров, которые тоже спрашивали на счет машин.

– Товарищи командиры, тут пешком всего километров двадцать, быстро дойдете, – услышал Алексей ответ капитана.

– А вам до штаба дивизии, лучше добраться на попутке, едущей с артиллерийских складов, они там недалеко проезжают, – сказал Алексею капитан.

Совет был хорош, машин действительно не было, и в ближайшем времени не ожидались, станция была промежуточной, так что составы шли дальше.

– Ну что идем пехом? – спросил один из командиров в звании майора.

– Идем!

– Пошли.

– За пару часов дойдем, – донеслись выкрики из строя командиров.

Алексей быстро пересчитал их. Получалось, что вместе с ним собралось семнадцать человек. Причем летчиков кроме него, больше никого не было.

Толпой, переговариваясь на ходу, командиры направились по дороге на восток к уже слышному фронту. По мере движения, как‑то само собой они стали выстраиваться в подобие строя.

Грохотало далеко, на пределе слышимости, но уже один этот факт создавал у идущих по пустой дороге командиров какое‑то странное чувство соприкосновение с неизвестным. Кроме капитана‑танкиста с орденом Красной Звезды на груди, обстрелянных больше не было. Танкист шел и слегка насмешливо поглядывал на спутников. видимо он понимал их чувства.

Алексей пристроился в конце колонны, поэтому последним увидел пару мотоциклов, что ехали им на встречу.

– Наши, – коротко сказал майор, опуская бинокль.

Алексей и сам видел что люди ехавшие на мотоциклах одеты в нашу форму, так что внезапный огонь по ним, был неожиданным не только для него.

– Ложись, это немцы!!! – крикнул капитан и упал в дорожную пыль, обливаясь кровью.

Дорога шла по краю леса, поэтому немногие уцелевшие рванули именно туда.

Алексей не отставал. Для него все произошло как‑то помимо сознания, больше всего он жалел о бритве что подарил ему отец, которая осталась в чемодане, лежавшем на дороге.

«– Подожди. Что это такое? Это наша земля, а мы по ней как крысы бегаем!» – остановившись подумал Алексей, и посмотрев на зажатый в руке наган, глянул в сторону убегавших командиров.

Кроме него остановился еще один, молодой лейтенант, по‑видимому только из училища, на столько подтянуто‑браво он выглядел когда Алексей увидел его на станции. Но сейчас он выглядел по‑другому. Растерянной лицо и нарастающий гнев в глазах, видимо он пришел к тому же выводу что и Алексей.

Переглянувшись, они проверили оружие и осторожно отправились обратно.

Сбив четвертого, который воткнулся в землю неподалеку от колонны танков, двигавшихся к фронту, я приветливо помахал им крыльями и развернувшись с набором высоты полетел обратно.

«– Странно что мессеров не было. Очень странно. Немцы наверняка вопили в эфире, что их сбивают, и сбивает Суворов!»

Мой самолет с другим не спутаешь, такой был один на нашем фронте. Поэтому я удвоил бдительность, наверняка будут охотники. Упустить шанс поквитаться со мной? Нет, они не такие.

Когда я вернулся к переправе, там уже вели свою службу «чайки», которые суворовской змейкой патрулировали охраняемую территорию. Летали они именно так как и приказывал Запашный. Лейтенант Смелов, на нижних высотах, капитан Горелик на средних, а я занял свою на больших высотах.

Мессеры появились, когда мы уже собрались уходить. Смена должна прибыть через пару минут, поэтому мы тянули время на экономном ходу.

Посмотрев на стрелку показывающую уровень топлива, я пошел к немцам, но к моему удивлению, пара развернулась и бросилась наутек.

С недоумением посмотрев на них, я развернулся и снова занял свою позицию. Через три минуты появились четыре точки, которые приближались к нам со стороны аэродрома.

Заметив, что Смелов покачал крыльями, я направил свой «ястребок» на аэродром, пытаясь предугадать, хватит мне горючего или нет.

Хватило, мотор заглох, когда я катился по ВПП.

Сбытых мне засчитали, все‑таки трех я сбил над переправой, а четвертого, в стороне, над колонной наших танков. Так что официальных у меня стало тридцать два сбитых. Они были записаны в мою летную книжку.

Бой над переправой подал мне идею, использовать истребительные засады. Идея была не нова, ее уже использовали в Испании, но с моими новинками в мире авиа‑тактики просто должна была увенчаться успехом. Думаю даже «чайки» потянут против бомбардировщиков.

Утром следующего дня, я после завтрака направился в штаб к подполковнику Запашному. Проверить, обретет ли моя идея жизнь.

Запашный сразу ухватил мою идею, сказав:

– Мы в Испании и на Халхин‑Голе, пользовались подобной тактикой, но сейчас я не думаю, что у нас что‑то получиться. Если сравнить возможности «Мессершмитта» и «И‑153» то соотношение не в нашу пользу. Сам понимаешь «чайка» мессеру не конкурент.

– Да понимаю, товарищ подполковник, но я и не говорил что «чайки» будут сражаться с мессерами. Только бомбардировщики. Боевое охранение от истребителей противника обеспечу я… ну по крайней мере постараюсь, – добавил я.

– Хм. Ну‑ка изложи свой план, – подумав, велел Запашный.

Мы сидели в уголке, не мешая штабной работе. Бегали посыльные, что‑то выговаривал начштаба заму по тылу. В общем, шла обычная работа, и мы сидели в этой круговерти рисуя схемы и планы, обсуждая до споров возможные ситуации в той или иной степени.

За два часа мы полностью переработали мою идею, совместно с начштаба, который присоединился к нам в середине обсуждения.

Общая идея была такова.

Вторая эскадрилья из четырех истребителей, под командованием капитана Горелика, того самого с которым мы вчера охраняли переправу, участвует в этой «афере», как назвал ее начштаба.

Четыре самолета второй эскадрильи, и мой «ястребок», должны были устраивать засады на ВОЗВРАЩАЮЩИЕСЯ с бомбежки немецкие самолеты используя аэродром подскока. То есть взлететь и перехватить при подлете мы их все равно не успеем, а вот на обратном пути… Именно в этом была моя идея.

Сам аэродром мы решили устроить в районе излучины двух рек. Во первых – это хороший ориентир, которым пользуемся не только мы, но и немцы, а во вторых там были просто прекрасные места, для аэродрома подскока, то есть никто не подумает что они там есть, настолько избороздили эти места овраги и холмы.

– Ты уверен, что лучше всего эго устроить именно тут? – спросил Запашный, постукав острым карандашом по крестику на карте.

– Да, товарищ подполковник, именно тут. Я пролетал вот здесь и здесь. Площадки конечно так себе, но попробуй догадайся, что там что‑то есть. Перегнать туда пару машин с запчастями, боеприпасами, и топливом, вот вам и площадка. Главное опытного инженера с нами отправить, чтобы он на земле командовал, а в воздухе уже наша работа. Товарищ подполковник, а новые радиостанции для постов ВНОС прибыли или еще нет?

– Нет, но обещают.

– Побыстрее бы, они вот как нужны, – ударил я сам себя по горлу.

– Так, ладно. С идеей я твоей, согласен. Сейчас вместе с Гореликом едете выбираете площадку и начинаете работу, а я пока согласую все с штабом дивизии.

Завертелась круговерть подготовительной работы. Пока выбранные технари готовили, что брать с собой, мы с капитаном, тремя бойцами для охраны, на полуторке съездили в облюбованное мною место.

Мой глаз не подвел. Склон холма был идеально ровен для взлета и посадки. Никто не догадается что это довольно длинный и пологий спуск, является еще и ВПП для аэродрома подскока.

– Ну как? – крикнул Горелик, замеривая шагами склон.

– Норма, для меня пойдет, а уж для вас и подавно, – ответил я, подходя ближе.

– Ага. Если срубить вон эти кусты, и поставить вон там масксети над стоянкой, то получиться неплохой аэродром. Давай еще раз пробежимся, и едем обратно, а то вечереет, стемнеет скоро.

В общем за два дня, мы полностью, завезли требуемое количество запчастей боеприпасов и горючего.

В охрану нам дали, аж взвод бойцов под командованием младшего лейтенанта Михайлова. Бойцы споро установили палатки замаскировали их, и стали нести охранную службу. Глядя на них, у меня появились сомнения что это обычный взвод, слишком четко они работали, даже пулеметы все три штуки поставили так что мертвых зон фактически не осталось.

Мы теперь находились всего в двадцати километрах от фронта, для нас это то, что надо. На второй день к вечеру, когда мы полностью устроились, наш радист внезапно заорал:

– Вызов!!!

– Что? – крикнув спросил Горелик вскакивая со скамейки, и ставя на стол кружку с чаем.

– Сообщение от наблюдателей поста ВНОС. Только что над ними пролетела эскадрилья немцев в количестве девяти штук.

– Охранение?‑

– Нет, – ответил боец

– Начали, – облегченно вздохнул Горелик. И тут же заорал:

– Всем внимание, готовность номер один!

Все бросились к своим самолетам. Сообщение о налете уже ушло в соседний полк вооруженный «ишачками», но не думаю что они успеют и догонят бомбовозы. Так что они наша добыча.

Немцы обычно возвращались тем же путем, коим и приходили, так что нужно было воспользоваться этой ситуацией, пока они не придумали противодействие, сменой того же пути, при возвращении.

Увидев, как махнул рукой старший у рации, мы по очереди пошли на взлет. Первым понятное дело я.

После разбега, ЛаГГ оторвался от поверхности земли, и пошел на взлет. Сделав круг, я стал набирать высоту. Моя задача охранять штурмовую группу на больших высотах, от немецких истребителей. Как передали с поста ВНОС, немцы шли без истребительного прикрытия. Такое часто было в связи с фактическим бездействием остатков истребительных частей ВВС Красной Армии.

«Чайки» разбившись на пары, с набором высоты направились к месту встречи.

«Хейнкели», которых мы ждали, использовали церковь одной из деревенек, для ориентации, как нам сообщили жители деревни. Им уже надоело что у них над головой постоянно гудят моторы. Вот к этой церкви мы и шли.

Судя по всему, немцы использовали стандартный строй «пеленг», следуя по своему маршруту на высоте трех тысяч.

Я наблюдал за ними на пяти, а вот «чайки» ожидали на четырех. Встреча была неожиданной для немцев, но никак не для нас. Горелик использовал излюбленную тактику немецких охотников с заходом со стороны солнца. И она не подвела, немцы слишком поздно заметили атаку, и пуск эРэСов. Два бомбардировщика огненными комками полетели вниз, а в это время разобщенный строй бомбовозов ворвались машины Горелика и полосуя пулеметными очередями попадавшие в прицел самолеты с крестами, завертели боевую карусель.

Я наблюдал за боем, не забывая следить за воздухом.

М‑да, месяц использовали полк Запашного как штурмовой, и вот наглядный пример. Натренированные в точечных пусках по танковым колоннам, пилоты, без особого труда поразили две машины ракетами, и сейчас вспоминали для чего создали эти бипланы. Именно для борьбы с себе подобными.

– Черт! – выругался я.

Было две возможности сбить немцев, но пилоты толи прощелкали, толи не успели.

– Вот когда нужны рации на каждом самолете. Сейчас бы большая часть немцев уже догорали бы на земле, а не улепетывали поодиночке с советскими истребителями на хвосте.

Заметив, что Горелик собирает своих, и направляется на аэродром подскока, со снижением высоты я последовал за ними продолжая держать высоту.

Дело было в том, что мы не могли показать никому, где находиться аэродром подскока, так что действовали мы так же как и взлетали. То есть опустились до бреющего и пролетев определенное время сели на ВПП. Я тоже так сделаю, но после того как убедившись что все сели, отлечу подальше, и пойду на посадку подлетев на бреющем. Согласен, немного сложно, но для нормальной работы никто не должен знать, где мы находимся.

В общем, наш первый пробный вылет на перехват немецких самолетов можно считать успешным. Сбито четыре «хейнкеля», повреждено два, летчики видели дымы, оставляемые удиравшими немцами.

После посадки я подкатил самолет к месту стоянки, где с ведром в руке ждал Семеныч. Заглушив мотор, я открыл фонарь, и посмотрев на механика, сказал:

– Только заправить. Стрелять не пришлось.

Со стороны других самолетов, доносились крики радости. Парни фактически за все время войны сбили по своему первому, некоторые, в частности капитан Горелик, два самолета.

Души истребителей пели, именно такой им была нужна война. Нет, они конечно неплохо прошлись по тылам немцев. Вон только на лейтенанте Смелове официально числиться более двадцати уничтоженных танков. Он был настоящим асом, умудряясь попадать в моторные отсеки, отчего танки вспыхивали как солома. Так что у парней, которых из истребителей сделали бомбардировщиков‑штурмовиков был по‑настоящему праздник.

За четыре дня мы умудрились перехватить семь возвращавшихся групп немецких бомбардировщиков. Один раз даже «Доронье» попались. Немцы поняли нашу тактику, и на третьем вылете группа бомбовозов шла в сопровождении шестерки мессеров. Свою задачу я выполнил, связал боем «худых», пока наши «чайки» шерстили строй немцев.

За все четыре дня боев, я увеличил свой счет еще на пять самолетов противника, и только один из них был «юнкерсом», высотным разведчиком, его мне приказали сбить из штаба армии, которую мы прикрывали. Так что мой счет стал тридцать семь самолетов противника.

А на пятый день, пришел приказ, срочно вылететь в полк, который кстати, в очередной раз сменил место дислокации. Причем приказ касался только меня. Остальные продолжили свою работу.

Было видно, что моя задумка приносит свои плоды. За все время в засаде, общий счет группы увеличился до двадцати трех самолетов. А это не так мало как кажется. Скажу больше, это очень много.

– Надеюсь, ты лейтенант быстро вернешься. Все‑таки под прикрытием и работается легче.

– Не знаю, товарищ капитан, почему меня вызвали, да так срочно, но вернуться по стараюсь как можно быстрее, – ответил я застегивая шлемофон подбородком.

– Мы ждем, – кивнул капитан, и помог мне взобраться на крыло.

ЛаГГ легко оторвался от полосы и на бреющем набирая скорость, полетел на аэродром.

Поднявшись на четыреста метров, я заложил не крутой вираж, проверяя состояние крыла.

«… в прошлом бою, я был на вылет прошит, меня механик заштопал…», именно так подходила эта песня Высоцкого, о состоянии крыла.

Семеныч заштопал его хорошо, даже шкуркой прошелся по заплате, убирая не ровности.

Мой рассказ, о том как я поговорил с летчиком‑испытателем, как они обкатывали новейшие истребители, нашел отклик в его душе.

На самом деле ни с каким испытателем понятное дело я не общался, но мемуары читал. И то что на аэродинамику действуют любой предмет на самолете объяснил на пальцах, ставя в пример «рассказ» того летчика. Объяснил я просто. При испытании Яка, летчики пожаловались на плохую скорость, то есть она не доходила до затребованной. Тогда один из инженеров предложил замазать мастикой все технические отверстия, и отрегулировать винт, он у них как‑то не правильно стоял, и что? Скорость увеличилась на порядок, даже превысив допустимую. И это только цветочки что можно сделать.

Кстати после того как Семеныч поколдовал над моим «ястребком» он действительно заметно стал лучше держать скорость.

Новый аэродром я нашел быстро. Все было просто, меня навели на него по радиостанции.

Докатившись до стоянки самолетов, я проследил, чтобы мой ЛаГГ замаскировали как требуется, и направился к штабу, на которой мне указали техники, осматривающие мой самолет, вскрывая замазанные мастикой лючки.

Помахав рукой знакомым летчикам, что стояли и курили вдалеке, поздоровался с комэкс‑три и спустился в свежевырытую штабную землянку.

– Товарищ подполковник, лейтенант Суворов по вашему приказу прибыл.

– Вижу что прибыл. Ты зачем над взлетной полосой петлю Нестерова сделал?

– Поклеп, товарищ подполковник. Наглый поклеп. Всего‑то одну маааленькую «бочку».

– Ну ладно. Знаешь, почему тебя вызвали?

– Нет, товарищ подполковник.

– Ты получал приглашение на вручение наград в Кремле?

– Так как все, шесть дней назад, – ответил я.

– Так радуйся через три часа пребывает транспортник и нас всех отправляют в Москву. Так что лейтенант, иди готовься. Кстати, на счет парадной формы можешь не думать. В Москве все готово, твои мерки еще четыре дня назад были отправлены туда.

– Ясно, товарищ командир.

– Двух часов тебе хватит собратья?

– Хватит товарищ подполковник, – ответил я.

– Тогда, садись пиши рапорт, как действует ваша группа, а то сухие отчеты Горелика мне уже приелись.

– Есть писать.

Устроившись за соседним столом с начштаба я усердно исписывал второй листок, на миг замирая, обдумывая, и продолжая. В это время зазвонил телефон и дежурный взял трубку.

– Есть вызвать Никифорова, – сказал он в микрофон, и отправил за политруком посыльного бойца.

– Что? – спросил запыхавшийся особист, бегом спускаясь в штаб.

– Вас, – ответил дежурный и протянул Никифорову трубку.

– Алло. Старший лейтенант Никифоров на проводе… Узнал товарищ майор… Нет!.. Да!.. Что???.. Да этого быть не может. Лейтенант Суворов сидит в трех метрах от меня, и пишите рапорт о вылете… Понял… Есть, явиться немедленно.

Понятное дело, что меня это заинтересовало, но я не подал вида, продолжая писать, однако уши навострил подслушивая.

Несколько секунд особист держал трубку в руке.

– Товарищ политрук, – напомнил дежурный.

– Ах да, держи, – протянул он трубку обратно.

– Суворов?

– Я!

– У тебя брат есть?

– Нет. Вы же знаете.

– Угу… Знаю, – задумчиво ответил Никифоров.

– Товарищ подполковник, я отъеду на несколько часов до штаба дивизии, появилось новая информация, требуется ее проверить, – сказал он Запашному.

– Хорошо, езжайте. Моя машина нужна?

– Нет. Я как обычно на полуторке.

Никифоров выскочил из штаба, через некоторое время послышался звук запускаемого мотора, и удаляющийся рев мотора старенькой машины.

Пожав плечами, я продолжил писать рапорт.

– Вот, товарищ подполковник. Готово.

– Ну‑ка. В целом не плохо, но есть некоторые шероховатости.

Запашный с интересом читал мой рапорт, когда вдруг снова зазвонил телефон.

– Товарищ подполковник, вас, – крикнул телефонист, держа у уха трубку.

Запашный стаял у стола телефониста и слушал собеседника на той струне трубки.

– Понял, товарищ полковник. Я все понял.

Положив трубку, Запашный сказал:

– Приказано немедленно готовиться к вылету. Немцы прорвались на стыке двух наших корпусов, их не обходимо остановить. Наша задача боевое охранение колонны самолетов.

– Вылет через восемь минут. Все быть на готовности.

– Товарищ подполковник, а я? – спросил я.

– Лейтенант, идите отдыхайте. Мы вас крикнем если что.

– Товарищ подполковник, но я…

Короче мне удалось уговорить его допустить меня к вылету.

Несмотря на то, что скоро должен были сесть грузопассажирский самолет, я получил разрешение на вылет для сопровождения бомбардировщиков.

У моего самолета стоял, главный инженер полка, и осматривал пробитые плоскости, а вернее заплаты на них, водя рукой ища зацепы.

– Хорошо сделано, – сказал он мне, когда я подбежал к «ястребку».

– Так Семеныч же, – одной фразой пояснил я, натягивая высотный комбинезон.

– Как с аэродинамикой, после покрытия всех технических отверстий мастикой? – спросил он.

– Во! – показал я большой палец, и стал застегивать парашют.

– Скорость набирает быстрее, скольжение глаже, нет такого торможения на виражах, как было раньше, – быстро пояснял я, и застегнув последний ремень, стал с помощью сержанта‑механика карабкаться по крылу до фонаря.

– Скорость повысилась?

– Ненамного, но заметно, – ответил я, с удобствами устраиваясь на парашюте.

– Мне будет нужен рапорт, о всех нововведениях что вы сделали, – крикнул инженер.

– Хорошо, после возращения, – тоже крикнул я в ответ.

Техники уже подкатили компрессор, и стали подготавливать его к пуску.

– От винта! – крикнул я, и мы совместно запустили еще теплый мотор.

СБ Никитина из двадцати шести машин по одному пошли на взлет, они оказалось получили пополнение, но приказа на переформирование и отдых почему‑то все не было. Было такое впечатление, как будто оба полка хотели выдоить до конца, а это было не правильно, у людей накапливалась усталость, терялось внимание, появлялось безразличие. Немного спасали мои концерты, но я уже несколько дней находился на аэродроме подскока. Использование моих песен другими певцами не давало такого эффекта, все ждали меня.

Заняв свою привычную позицию над строем бомбардировщиков я «змейкой», шел в боевом охранении, внимательно следя за воздухом, то что вылет будет без встреч с немецкими истребителями я сомневался.

– «Лютик», я «Бычок», слышишь меня? Прием, – услышал я вызов комиссара Тарасова. Как обычно строй бомбардировщиков вел лично он. Никитин, хоть и был опытным летчиком, но лично в бой самолеты водил редко, выполняя в основном административные функции. Это поэтому в полку был такой порядок, и тут не только просматривается работа капитана Смолина.

– «Бычок», я «Лютик», слышу вас.

– «Лютик» иди вперед, посмотри, в случае если над прорывом немцы, расчисть нам дорогу.

– Понял! Выполняю, – ответил я.

– Поосторожнее там, – попросил комиссар.

– Безумными могут быть приключения, герой же должен быть разумным, – слямзил я фразу одного уже покойного журналиста.

На земле, мы про расчистку воздуха не обговаривали, я должен был только сопровождать их, и охранять. Но решение комиссара было правильным, толку от вылета, если они не смогут выполнить свою работу.

Дав газу, я рванул вперед.

– Герр, майор, в эфире снова «Лютик», – отвлек майора Гарднера от просмотра переведенных перехватов русских, голос старшего радиста по радиоперехвату, обер‑лейтенанта Моузера.

– Опять? Где? – вскинул он голову.

– Судя по перехвату, «Лютик», то есть советский ас Суворов находиться в районе прорыва наших моторизованных войск.

– Отлично. Вы уже сообщили об этом группе подполковника фон Шредера?

– Так точно герр майор. Боевая группа подполковника уже пошла на взлет. Предположительное время перехвата через двадцать минут.

– Да. Через двадцать минут этот Суворов перестанет существовать, – оскалился майор, снимая трубку телефона. Нужно сообщить заинтересованному лицу, что охота на Суворова подошла к своему логическому концу.

Группа подполковника фон Шредера, состояла из десяти асов с ним самим во главе. Специально созданная группа по перехвату и уничтожению асов противника, показала высокие результаты в битве с Британией, и срочный вызов лично от командующего войск ВВС Германии, был достаточно неожиданным для них.

Геринга, уже довели до ручки завистники и политические враги, которые с регулярной постоянностью докладывали Гитлеру все успехи этого проклятого Суворова, который уже был на слуху у всей верхушки Германии. Геринг понимал, что этот Суворов всего лишь повод чтобы если не убрать его с политической арены, то изрядно навредить, и он знал кто за этим стоит. Поэтому решил разбить георгиевский узел один ударом, вызвав из Франции группу фон Шредера. Решение было правильным, попытки диверсантов захватить Суворова и доставить его в Германию живым провалились, и он ждал результатов перехвата. И этот момент настал. Суворов вновь вышел в эфир, куда немедленно была отправлена группа подполковника.

Скрипнула дверь сарая, где Алексей сидел вместе с другими арестованными, и в открывшейся дверной проем, вошли два конвоира. Алексей их знал, они не раз водили его на допросы. На этот раз тоже пришли за ним.

Алексей горько усмехнулся, вспоминая, как он сюда попал. Тогда вернувшись, они увидели на дороге убитых и раненных, «ишачки» уже улетели и они без опаски вышли на дорогу.

Лейтенант был бледен, но командовал твердо.

– Вскрывай чемоданы, будем делать перевязку, используя одежду.

Алексей открывал чемоданы, включая свой, и рвал на части нижние рубахи, и кальсоны, которые подавал лейтенанту уверенно работавшему с раненными.

– Товарищ лейтенант, а откуда вы так научились делать перевязки?

– Отец фельдшер, к нам на дом часто привозили раненных охотников. Я помогал, кое‑чему научился. Сибиряк я, – пояснил он.

– Понятно, – под треск очередной рубахи, ответил Алексей.

Всех четверых раненных они осторожно отнесли под тень деревьев, с надеждой ожидая что проедет какая‑нибудь машина, а убитых, все восемь убрали на обочину дороги, освободив проезжую часть.

Когда они практически закончили, над головами снова послышался такой знакомый рев моторов. «Ишачки» возвращались. Три из них сопровождали четвертого, который густо дымя летел в сторону передовой, все теряя, и теряя скорость.

– Свалиться скоро, – сказал Алексей и стал быстро прикидывать, где он упадет.

– Недалеко, – снова проинформировал он лейтенанта.

– Давай туда, а я с раненными останусь. Жаль, что остальные сбежали, людей было бы больше, – с отчетливым презрением сказал лейтенант.

– Хорошо, – ответил Алексей и побежал в предполагаемое место падение.

Пилот, что управлял «ишачком» похоже тоже прекрасно понимал что осталось ему лететь не долго, поэтому повел самолет на посадку.

Когда Алексей выбрался из кустов, он услышал рев мотора, и увидел как взлетает один из И‑16‑х, который подобрав пилота с поврежденного самолета, взлетал, под охраной двух оставшихся.

Проводив их взглядом, Алексей сделал ошибку, которую осознал позже, он направился к дымящемуся «ишачку» который с подломанным шасси, и погнутым винтом тихо потрескивал мотором остывая от работа. Рядом с крылом лежал сброшенный парашют.

Подойдя, Алексей поднял его и осмотрел. Парашют был наш, советский.

«– Так, кто же это был?» – подумал он, как услышал щелчок затвора и злой голос:

– Руки! Руки су. а подними!!!

Так он и оказался в этом сарае. Трое пограничников, что взяли его, между делом сообщили что эти четыре «ишачка» совершили налет на станцию, и теперь там горел эшелон с артиллерийскими боеприпасами. Слушать они его не хотели, и на доводы что это не он летел, сказали что если он еще откроет рот, то вышибут зубы прикладом.

Следователь тоже не особо ему верил, но запрос в летное училище отправил, так на всякий случай, вот именно ответа на этот запрос и ждал Алексей в этом сарае уже несколько дней.

– Руки за спину, – привычно сказал один из конвоиров.

Алексея провели мимо двух хат и ввели в третью, где и находился следователь, особого отдела стоявшей тут армии.

Алексей прошел в большую горницу, где сидел лейтенант госбезопасности Листьев, именно он вел его дело. На этот раз рядом с ним сидели еще два командира. Майор госбезопасности и политрук ВВС с таким же взглядом как и у местных особистов, который смотрел на него с искренним изумлением. Буквально до мельчайших подробностей разглядывая его лицо. Почему, Алексей знал прекрасно.

– Расслабься сержант, пришел ответ из твоего училища… – сказал Листьев.

– Сел? – спросил Никитин у капитана Смолина.

– Сел, выруливает. Я приказал загнать его в капонир Тарасова, пока его нет, там хорошая маскировка, сверху не видно.

– Ну, пойдем встречать гостей. Суворов с Тарасовым должны вернутся минут через сорок, пусть пока пообедают у нас в столовой, там все готово?

При приближении к самолету, сразу выявились проблемы. Никитин услышал чей‑то возмущенный голос с командными интонациями. Обойдя корпус «Дугласа», они вместе с начштаба, увидели среди прилетевших командиров, генерал‑майора, который с возмущением высказывал Запашному, что он не будет ждать какого‑то там лейтенанта, пусть даже будущего дважды Героя Советского Союза.

– Товарищ генерал‑майор, лейтенант Суворов и комиссар Тарасов, скоро вернутся. Был срочный вылет на бомбардировку, а нормального истребительного сопровождения не было. Вот Суворов и вызвался, – спокойно ответил комполка.

– Подполковник меня не интересует когда они вернутся, меня интересует когда мы взлетим! – резко ответил генерал.

– Через час, – таким же спокойным тоном ответил Запашный.

– Через час?!!

– А пока прошу в нашу столовую, там уже накрыты столы.

Генерал немного попыхтел, но согласился подождать. Судя по его виду, а именно по животу, только столовая и успокоила его. Было видно, что генерал любил вкусно поесть.

– Похоже, из старых еще, – негромко сказал Смолину, подполковник Никитин.

Тарасов не зря послал меня вперед, над местом прорыва патрулировали три пары мессеров. У меня была превосходящая высота, поэтому я выбрав нужную позицию, попытался атаковать одну из пар, или хотя бы связать их боем, но видимо предупрежденные по рации другими парами они ушли из под атаки и резко выйдя из пике бросились на утек. К моему изумлению остальные две пары последовали за ними.

– «Бычок», я «Лютик» небо чистое, работайте спокойно, – передал я Тарасову.

– Понял. Жди мы на подходе.

Я нарезал круги в режиме той же «змейки», ожидая своих и патрулируя пространство. Земля в месте прорыва была затянута дымами, и разглядеть там что либо, было не просто сложно, а просто не возможно. Но Тарасов считал по‑другому, и СБ начали работу.

Я изредка бросал взгляды вниз. Сверху отчетливо были видны вспышки упавших авиабомб, и расходящиеся круги ударов, сметавших все на своем пути. Судя по тому, что я смог разглядеть, бомбили они позиции артиллерии, так досаждавшие нашим войскам, пытавшимся закрыть место прорыва. И похоже не промазали, детонацию боеприпасов и дымы от горящей техники я видел отчетливо. Но и немцы, несмотря на то, что их охранение удрало, активно стреляли, используя все доступные зенитные средства. И не зря, за одной машиной, отчетливо потянулся хвост дыма.

Выстроившись обратно в строй, бомбардировщики пошли обратно, я повернул было за ними, охраняя с высоты, как заметил несколько приближающихся истребителей противника. Посмотрев наверх, я заметил легкий двойной инверсионный след.

«– Пять пар. Действуют уверено четко. Засадная группа? На меня? Очень похоже!» – подумал я.

То, что это профи я видел отчетливо, слишком четко и красиво шли они ко мне, беря в клещи. Этот способ я знал, он назывался «краги». Так действовала группа полковника фон Шредера в Британии. В СССР они тоже отметились в сорок третьем, под Курском, но каких либо успехов не добились, господство в воздухе уже переходило к нам в руки.

– «Бычок», я «Лютик», мне наперерез идет десяток мессеров. Как поняли меня, прием?

– «Лютик», уходи. Это приказ.

– Уже нет возможности. Я принимаю бой. «Бычок», судя по манере пилотировании, это группа специально подготовленная для борьбы с асами противника. Уходите спокойно, они вас не тронут, им нужен я.

– «Лютик»…!!! – что говорил комиссар я не дослышал, так как, крутнувшись вокруг своей оси, пропусти пару атаковавшую меня сверху, и бросился на другую, идущую мне на перерез.

– Я вам покажу, уроды, что такое русские асы…

После обеда, приглашенные командиры, устроились на специальных местах отдыха неподалеку от штаба. Этих мест было два, у стоянки самолетов, и у жилых землянок ближе к штабу. Их придумал Суворов, чтобы люди могли спокойно посидеть и поговорить. Представляли они собой обычную беседку, со столом и скамейками. Что ни говори, а такого, чтобы они пустовали, не было. Да и Никитин, частенько с кружкой чая пользовался ею, обсуждая что‑нибудь с другими командирами. В общем, идея с ними была хорошая.

– Товарищ подполковник. Вас вызывает к телефону командующий армией, генерал‑лейтенант Ефремов, – отвлек их от разговоров дежурный.

– Иду, – встал Запашный. Никитин, а вместе с ним и остальные, включая генерала, поспешили за ним. Всем было интересно, зачем вызывает командира простого бомбардировочного полка командующий армией.

– Товарищ генерал‑лейтенант, подполковник Запашный у телефона.

– Запашный? Это твой одиночный самолет сопровождал два десятка бомбардировщиков?

– Сопровождал?.. Да это мой летчик, товарищ генерал‑лейтенант, лейтенант Суворов.

– Суворов? Тот самый? Жди своего героя. Представляешь этот парень, когда их догнали десять немцев, храбро бросился в атаку и сбил СЕМЬ, ты представляешь подполковник? СЕМЬ немецких истребителей! Остальным таких «пинков» отвешал, что они наверное до Берлина улепетывали в испуге. Так что жди, он к вам полетел. Молодец, что воспитал такого летчика, эх, нам бы их побольше.

– Спасибо, товарищ генерал‑лейтенант. Будем ждать…

Договорив с командующим, комполка отдал трубку дежурному, и повернулся. Связь с генералом была просто изумительно, без привычных потрескиваний и шорохов, да и мембрана динамика в трубке звучала громко, так что все присутствующие хорошо слышали все, что сказал генерал Ефремов.

Почти немедленно все стали обговаривать только что услышанную новость, при этом бурно жестикулируя.

– Что по общему динамику слышно? – тихо спросил у дежурного Запашный.

– Далеко, товарищ подполковник. Мы не слышим их.

– Черт! Ладно, будем ждать. На всякий случай предупредите медиков, чтобы были наготове.

Переговариваясь, они вернулись в беседку, которая находилась в ста метрах от опушки, продолжая обсуждать услышанное. Семь сбитых в одном бою, такого еще не было ни у нас, ни у немцев. Но теперь есть, причем на глазах большого количества бойцов и командиров, которые увидели этот бой, включая и штаб армии с командующим во главе.

Послышался рев моторов. Вернулись бомбардировщики. Прилетевшие командиры, смотрели на небо, Суворова все не было.

Подошедший от своего самолета Тарасов, вытер мокрый лоб, и ответил на молчаливый вопрос:

– Там он остался, мы связь с ним почти сразу потерли, но как падал один из сбитых, видели, дальше уже ушли слишком далеко. Он мне успел сообщить, что это на него охота идет.

Никитин сжато рассказал о звонке Ефремова.

– Вернется. Суворов всегда возвращается, – уверенно сказал Тарасов, и вместе с остальными подошедшими летчиками направился в штаб. Нужно было писать рапорт о вылете.

Командиры снова вернулись в беседку, изредка прислушиваясь не слышно ли мотора одинокого ЛаГГа. Но было тихо.

– Товарищ подполковник. Суворов на посадку поперек полосы заходит, – через пять минут услышали они крик дежурного.

Не жалея ног все бросились к опушке.

Даже с первого взгляда было видно, что истребитель был страшно избит. Повреждения бросались в глаза в любом месте, куда ни бросишь взгляд. За правым крылом на тросе трепыхался оторванная часть фюзеляжа.

Было видно, что пилот с трудом удерживает машину в повиновении. Вот она чуть не сорвалась в штопор со ста метров, но летчик удержал ее.

– Черт, у него одно шасси до конца не вышло, – вскрикнул один из прилетевших командиров в звании майора авиации.

– Уже поздно, он садиться, – простонал другой.

Вот одно колесо коснулось полосы и самолет покатился в сторону леса, у которого стояли люди. Скорость упала и ЛаГГ накренился в сторону не до конца открывшегося шасси, и чиркнув крылом по земле, подняв тучу пыли закрутился вокруг своей оси. Мотор почему‑то продолжал работать на больших оборотах.

Бежавшие отовсюду люди остановились, добраться до пилота не было возможности, слишком быстро крутился самолет. Но вот крыло подломилось, и винт зачиркав по земле погнул лопасти и замер.

– Быстро‑быстро достаем его, – крикнул Запашный.

Все кто окружил замерший самолет, увидели разбитый фонарь в брызгах крови, и безвольно поникшую голову пилота.

Никто не обратил в это время на подъехавшую к ним старенькую полуторку, на которой обычно ездил особист полка Никитина.

Несколькими ударами, сорвали с места заклинивший фонарь, собравшиеся летчики и техники стали осторожно доставать лейтенанта Суворова из забрызганной кровью кабины.

Когда его положили на расстеленный брезент, который использовали вместо носилок, он внезапно застонал и открыл глаза.

Боль в ногах и спине вывела меня из бессознательного состояния. Открыв глаза, я невольно заморгал, одновременно застонав, надомной склонилась заплаканная Марина, что‑то делая ножницами.

«– Одежду срезает!» – подумал я. Сознание было на самом краешке, вот‑вот и оно снова упадет в пучину бессознательности, но прежде чем вырубиться, я обвел глазами вокруг, осматриваясь. Было несколько командиров в парадной форме, которых я не опознал, остальные были своими, как я вдруг увидел Никифорова, а рядом с ним… себя? Это было последней каплей, и я снова вырубился.

Конец первой книги

Владимир Поселягин Я ‑ истребитель. Я – истребляю

Я - истребитель – 2

Владимир ПоселягинЯ – истребитель. Я – истребляю

В мирное время, эта самая обычная московская районная больница, была довольно тихим местом, но с начавшейся войной, больных мирного времени с насморком и кашлем в ее стенах теперь встретить было трудно. Во всех палатах находились раненные бойцы и командиры Красной Армии, которая не жалея себя, сдерживала черные орды немецко‑фашистских войск. Так что никого не удивило что в первых числах сентября, у входа появилось трое командиров, которые накинув на плечи белые халаты, спокойно шагали в кабинет главного врача.

– Ожил ваш парень. Ожил. В себя еще не пришел, но глаза открывал, а это хороший знак. Очнется не сегодня завтра, поверьте моему опыту, – немедленно ответила главврач, как только один из командиров в форме капитана ВВС открыл дверь ее кабинета. Похоже было, что она по виду вошедших определяла к кому они приходили.

Анна Семенович, в белоснежном больничном коротеньком халатике с большим декольте, склонилась надомною, и произнесла грудным голосом:

– Еще нектара?

– Да!!! – ответил я, давясь слюной не сводя взгляда с этих двух великолепных полушария.

Еще больше изогнувшись, отчего я испытал естественное неудобство в определенной части тела, Анна поднесла к моим губам стакан с молоком.

Сделав несколько судорожных глотков, отчего по подбородку потекла белая жидкость, а кто в присутствии такой женщины сможет пить спокойно?

– Сейчас вытру, – тихим сексуальным голом сказала Семенович и расстегнула верхнюю пуговицу халата, как что‑то дернуло меня, и я очнулся…

А очнулся я от давления на мочевой пузырь.

«Ну вот так всегда!!! На самом интересном месте!!!» – была моя первая мысль в сознании.

Открыв глаза, я посмотрел на белый потолок с пересекающей его трещиной. Судя по всему, я находился в больничной палате. Открыв рот чтобы крикнуть санитарку, или еще кого‑нибудь кто носит утки, вдруг понял что это уже не требовалось, что‑то горячее потекло по ногам, и подо мной замокрело.

«Зашибись я проснулся!» – только и подумал я.

«Похоже слишком много молока выпил. А ведь знал, не верь красивым девушкам. Запоят!».

Вместо звука голоса, мое горло вдруг выдало какое‑то блеклое карканье.

Прокашлявшись, я довольно внятно сказал:

– Иесть тут хто‑нибудь? – однако меня продолжала окружать тишина.

Судя по всему в палате кроме меня никого не было. Осторожно покрутив внезапно тяжелой головой, и переждав небольшое головокружение, я осмотрелся. Это была одиночная, персональная палата. В углу белый шкаф, у изголовья тумбочка, рядом табурет с наброшенным на него белым материалом, и только через несколько секунд до меня дошло, что это обычный больничный халат. В окно было видно крону дерева, по которому можно было определить, что я находился на втором, а то и на третьем этаже.

На тумбочке стояли банки‑склянки с лекарствами, но не они привлекли мое внимание, а графин с водой. Горло пересохло до состояния наждачной бумаги и пить хотелось неимоверно. Несколько секунд жалобно посмотрев на воду, я осмотрел себя как только смог. Одна из ног, оказалось обрублена наполовину. С испугом посмотрев на левую, забинтованную снизу доверху, потом на обрубок, и от ужаса потерял сознание. Печальным было еще то, что ног я не чувствовал. Только ноющую боль.

Жанна Фриске, склонилась надо мною, и ложечкой зачерпнув кусок мороженного, вазочку с которым держала в руках, тихо сказала грудным сексуальным голосом:

– Ну съешь еще кусочек мой сладенький.

Несколько секунд я удивленно разглядывал ее. После чего быстро осмотревшись, не обращая внимания на ложку с мороженным у лица, пробормотал:

– Что‑то мне все это напоминает.

– Ну съешь еще кусочек, – как заведенная просила она.

– Ты не настоящая, – слабым голосом сказал я, разглядывая ее.

– Это я не настоящая? – спросила она, скидывая халатик.

– Настоящая, – заворожено ответил я.

– Ну съешь еще кусочек, – вдруг сказала она, и около моего лица снова появилась ложка.

– Да не буду я. Не хочу.

– Будешь! – внезапно твердым и жестким голосом сказала Жанна.

Мою голову обхватили как будто клещами, и в мой полуоткрытый от возмущения рот, все‑таки попало этот подозрительное мороженное. Как я не крутился, Жанна сумела впихнуть в меня еще три ложки.

Наконец я смог освободить одну ногу, и от мощного толчка девушка отлетела к стене, с глухим стуком врезавшись в нее.

Внезапно я понял, что снова обездвижен, как во сне с Анной Семенович.

С жужжанием и потрескиванием, тело Жанны зашевелилось и она стала подниматься.

Через рванные прорехи кожи был виден металлический скелет андроида. С жужжанием и потрескиванием плат от замыкания она рывками двинулась ко мне, говоря грудным сексуальным голосом:

– Ну съешь еще кусочек.

– А‑а‑а!!! Разбудите меня кто‑нибудь!!!

Ни ущипнуть, ни отбиться я не мог, поэтому сделал то, что первым пришло мне в голову. Я больно прикусил губу.

Над головой было тот же потолок с трещиной.

«Интересно к чему эти сны? Надо будет сонник почитать!» – успел ошарашено подумать я.

Вспомнив последствия встречи с Семенович, я тут же заорал:

– Сестра, утку!!!

– Елена Степановна, очнулся наш мальчик, очнулся, – без стука ворвалась в кабинет главврача дежурная медсестра.

– Как он? – вставая спросила главврач.

– Сразу затребовал утку. С ним сейчас Марья Петровна находится. Обмывает.

– Не успели?

– Да нет, утку вовремя принесли. Сам больной потребовал. Странно как‑то это…

– Что именно? – спросила главврач выходя из кабинета и закрывая его на ключ, согласно инструкции.

– Бойкий он больно. Такое впечатление, что с момента операции не десять дней прошло, и из комы он вышел не сегодня, а не меньше месяца прошло.

– Речь не плавает, голова не кружится? – задумчиво спросила Елена Степановна, останавливаясь у двери без номера.

– Говорит, что чувствует себя хорошо. Кроме сильной слабости и обычных после операционных болей, с ним все в порядке. Кушать потребовал. Я велела ему каши принести, манной.

– Правильно, если немного, то можно. Но то, что он чувствует себя хорошо, вот это странно, – ответила главврач и постучала в дверь.

– Войдите! – послышалось за дверью.

Не входя, Елена Степановна сказала, полуоткрыв дверь:

– Он очнулся.

После чего прикрыв ее, направилась в отдельную палату. Через несколько секунд их догнал мужчина лет тридцати в форме сержанта НКВД. Они вместе подошли к дверям палаты. Толкнув дверь, Елена Степановна первой вошла в палату.

– Нельзя больше больной, – как раз в это время отобрала у пациента, тарелку с остатками каши, пожилая санитарка.

– Можно‑можно, – потянулся за тарелкой перебинтованный юноша, но сморщился и снова вернулся на место.

Несколько секунд посмотрев на Марью Петровну жалобными глазами, юноша начал всхлипывать. Почти синхронно завторила за ним Марья Петровна, тоже начав жалостливо всхлипывать.

– На, покушай, еще немного можно, – наконец не выдержала санитарка.

– Ха, всегда срабатывает, – тихо промурлыкал юноша и снова стал наворачивать кашу.

Голос он понизил, но не сильно, похоже ему было известно, что санитарка была туга на оба уха, но вошедшие его прекрасно слышали.

– Так что скажите Марья Петровна, к чему этот сон? А? – спросил уже громко больной.

– М‑да. Кадр, нам попался?! – ошарашено пробормотала Елена Степановна.

Повернув голову, юноша, сверкнув ярко‑голубыми глазами, с интересом посмотрел на вошедших, при этом интенсивней заработав ложкой. Похоже было, что он не безосновательно считал, что поесть ему не дадут.

Почти сразу на мой крик прибежала санитарка, а за ней медсестра. Никакого смущения я не испытывал, когда под меня ловко подсунули утку.

Счастливо улыбался я не от того что успел, ну и это тоже, а от того, что шевелил пальцами ОБЕИХ НОГ. Оказалось, я тогда посмотрел на полусогнутую ногу, то есть до колена увидел, а остальную часть нет. Ф‑у‑ухх, такое облегчение.

– Целые, – довольно сказал я.

– Больной как вы себя чувствуете?

– Да вроде нормально, пока не понял. Еще пить хочу, и… ф‑у‑у… помыться.

Выпив воды из чайника, носик которого поднесла к моим губам медсестра, я стал осматривать себя. Обе руки были целые. Левая только забинтованная по локоть.

Левая нога была полностью в гипсе от паха до кончиков пальцев. Грудь и живот тоже были все в бинтах. Короче я был в смятении. Куда же меня ранили? Тут мне на глаза попала медсестра.

– Извините, мы не представлены друг другу. Вячеслав Суворов, а вы…? – спросил я у медсестры, пока санитарка уносила утку.

– Медсестра Маша Дроздова.

– Маша? Машенька. Как вы прекрасны сегодня.

Осмотрев зардевшуюся от комплимента медсестру, примерно лет двадцати шести‑двадцати семи, я добавил:

– Машенька, не томите меня, скажите, я серьезно ранен?

– Я сейчас позову вашего врача, она все и объяснит, – отказалась отвечать Маша. В это время в палату вошла санитарка, неся тазик с водой, и тряпкой. Чем медсестра и воспользовалась, выскользнув из палаты.

– Ну что больной, приступим? – громко спросила санитарка.

– Ага. У меня тут вопрос образовался, вы… ага, Марья Петровна, скажите, можете объяснить, что означают некоторые сны?

– А то ж…

Манная каша бала на удивление вкусной. Наворачивая ее, я услышал от дверей чей‑то ошарашенный голос:

– М‑да. Ну и кадр, нам попался?!

Обернувшись, я посмотрел на стоящих в дверях людей. Уже знакомая медсестра Маша привела еще двоих. Женщину во врачебном халате, и сержант в форме НКВД. Сто процентов местный особист.

– Здрасте, – поздоровался я, и подхватив остатки хлеба стал им вытирать тарелку.

В животе ощущалась приятная тяжесть.

– Здравствуйте больной, – сказала женщина.

Особист остался у двери, но смотрел и слушал внимательно.

– Я ваш врач, а также главврач этого госпиталя Елена Степановна, – сказала врач, и присев на стул рядом открыла папку, что держала в руках.

– Приятно познакомится, – ответил я.

– Давайте начнем осмотр…

– … в общем, все хорошо. Заживление идет даже лучше чем мы предполагали, это показывает, что ваш крепкий и молодой организм справляется с ранениями. Вы что‑то хотите спросить?

– Хотел? Да я у вас уже раз пять спрашивал, что со мной?

– У вас Вячеслав, тяжелое ранение левой ноги, перебита малая берцовая кость. Мелкие осколки получили также левая сторона тела. Живот грудь, досталось также и левой руке.

– А‑а‑а. Ну да, у меня же на крыле пушечный снаряд разорвался. Помню‑помню, а как же. Но вот посадку нет. Помнится, как на аэродром свой ястребок вел, и все, расплывчато как‑то… Можно еще воды, а то горло пересохло?

– Да, конечно. Маша!

Снова попив воды из чайника, я поблагодарил с Машу и спросил:

– Так, когда я на ноги встану?

– У вас тяжелые ранения. Полгода в госпитале это минимум, что я могу вам обещать, и это если осложнений не будет. А пока отдыхайте. Помните что сон лучшее лекарство.

– Понятно. Да, кстати, а какое сегодня число и время?

– Второе сентября. Десять часов дня. Отдыхайте, – сказала Елена Степановна и, подхватив папку, в которую что‑то записывала при обследовании, направилась к выходу, а вот сержант задержался. Выпроводив всех из палаты, он подошел к койке и присев на стул, сказал:

– Ну что Суворов, давай знакомиться?

– Давайте, – ответил я осторожно.

– Я в курсе, так что со мной можешь разговаривать спокойно.

– Вы это о чем? – разыграл я удивление.

– Дивизионного комиссара помнишь? Макарова?

– Помню, – кивнул я.

– Ну вот и хорошо. А теперь давай рассказывай все что произошло, начиная с вылета на сопровождение бомбардировщиков…

– Шредера? – изумленно воскликнул я.

– Именно.

– Да вы шутите!!! Его группа была специально подготовлена для борьбы с асами противника, – не унимался я.

– Да точно, это он. Я тебе позже газету принесу он там с одним из своих подчиненных, капитаном Кляузе.

– Вот это новость так новость. Сколько говорите я сбил?

– Семь, восьмой разбился при посадке. Геринг рвет и мечет.

– Весело. Вы не знаете, что было после моей посадки?

– Ну почему не знаю, разговаривал я с вашим полковым особистом. Никифоров кажется. Он довольно подробно все рассказал, специально вам передать просил…

«….Что‑то прохрипев, Вячеслав замер.

– Остановка сердца! – выкрикнула Лютикова, и с не девичьей силой оттолкнула Никифорова в сторону стала делать реанимационные действия. Особист ни сказал ни сказал не слова, наблюдая как деловито работает Марина.

Стоявшие вокруг бойцы и командиры молча наблюдали как она делает непрямой массаж сердца, и искусственное дыхание. Врач из полка Запашного, военфельдшер Микоян, контролировал ее, проверяя у лейтенанта пульс.

– Отошли все! Нам нужен воздух и освещение! – рявкнул он.

– Есть пульс, – через секунду выкрикнул Микоян. Через полчаса Суворов уже лежал на операционном столе, под капельницей и плазмой.

– Кровь больше не требуется, – отгоняла сестра Галя, добровольных доноров, от санчасти.

Как только шумиха вокруг раненного улеглась, и все снова занялись своими делами, иногда замирая и глядя на санчасть, к Запашному подошел приехавший с Никифоровым сержант, и лихо кинув руку к пилотке, представился:

– Товарищ подполковник. Старший сержант Суворов, представляюсь по случаю назначения.

– Суворов? – удивленно спросил подполковник, изумленно разглядывая лицо новичка.

– Да. Алексей Николаевич, – подтвердил Алексей, уже устав объяснять попутчикам и незнакомым людям, что он не тот Суворов, который всем известен, хоть и похож.

– Похож, – как будто прочитав мысли Алексея, задумчиво сказал Запашный, – только цвет глаз другой, у Вячеслава они голубые, а у вас сержант, карие.

Вокруг новичка с таким знакомым и родным всем лицом стали собираться все, кто был рядом. Слышались удивленные ахи и охи.

– Так вы родственники? – спросил Никитин.

– Нет, товарищ подполковник. У меня уже интересовались два месяца назад товарищи из органов, но я сразу сказал им, что не знаю Вячеслава Суворова.

– Но ведь похож, – выкрикнул кто‑то из толпы.

– А ну все разошлись! – рявкнул Запашный.

Бойцы как‑то мгновенно испарились, вслед за ними потянулись летчики обоих полков, бросая на ходу любопытные взгляды на двойника всеми любимого летчика.

– Пойдемте в штаб там и поговорим! – приказал Запашный и командование обоих полков, включая сержанта, потянулись к штабу.

Пока начштаба изучал документы сержанта о переводе, комполка расспрашивал сержанта, одновременно приглядываясь к нему, и чем больше он наблюдал за ним, тем больше понимал, какая между ними разница.

Характеры у двойников были совершенно разными. Вячеславу достаточно просто поговорить с любым незнакомым человеком, рассказать пару анекдотов, как они уже неразлучные друзья, ну приятели в крайнем случае, настолько он был общителен, и интересен как собеседник. Алексей был другим, серьезен, не многословен, редко улыбчив. От Вячеслава, просто от общения с ним набираешься позитива, именно поэтому многие летчики так любили его вечерние посиделки, пока не начались концерты. Алексей же такого настроя не давал.

– Документы в порядке, – сказал начштаба.

– Ну что ж сержант. Назначаю вас во вторую эскадрилью. Какими машинами владеете?

– Перед самым выпуском одним из первых сдал на отлично пилотирование новейшим истребителем «ЛаГГ».

– О, как? Даже здесь похожи… Ладно сержант приступайте к службе…»

– И что сейчас этот двойник летает в моем полку? – спросил я задумчиво. Значит, мне не показалось, я и вправду видел прадеда. Не бред, как я думал.

– Да. Насколько я знаю да. Хотели его выдать за тебя, но после отказались от этой идеи. Приказ сверху пришел, так что он уже не двойник, а просто очень похожий на тебя летчик и однофамилец, уж не знаю как так получилось

– А Лютикова?

– Довезла тебя до операционной, тут в Москве, но после того как тебя приняли местные врачи, отбыла по месту службы.

– А мои вещи?

– Все у завсклада.

– Понятно. А награждение?

– Ну я уж думал ты не спросишь. Думаю скоро. Как только сообщу, что ты очнулся, будут решать.

– Понятно. И что теперь будет?

– Ты как себя чувствуешь?

– Спать хочу.

– Я не о том, разговор с корреспондентами выдержишь?

– Конечно.

– Ну тогда завтра‑послезавтра жди. Ставкой решено осветить твой подвиг. Бой нашего аса против десяти немецких – это очень сильно. Так что готовь речь. Я завтра днем приду к тебе, обсудим ее.

– Хорошо, – сладко зевнув, ответил я.

Как только особист вышел я накрылся одеялом, стараясь не шевелиться, и вспомнил о прадеде. Мы действительно были очень похожи.

Он был летчиком. Закончил войну гвардии капитаном, комэском в штурмовом полку. Начинал на истребителях, а закончил на илах. Но не это было странным. Уж я то знал, он мне сам рассказывал, что до конца сорок второго, он был инструктором в летной школе по боевому пилотированию, где получив звание младшего лейтенанта, все‑таки добился отправки на фронт. Так что я никак не ожидал его увидеть на фронте в сорок первом. Как же я все‑таки изменил историю, раз произошло такое?

Утром, меня осмотрела группа врачей всех возможных специальностей. Там даже был гинеколог, по совместительству стоматолог, который быстро осмотрев мои зубы, сказал, что все в порядке. Я его осмотр воспринял скептически, но не запретил, поизучав некоторое время мою пломбу на одном из коренных зубов, приговаривая:

– Чудесненько‑чудесненько. Миленько. Кто делал? – судя по всему, пломба его изрядно заинтересовала.

Пришлось быстро сочинить историю, про незнакомого врача, который поставил ее. Врач отвязался, но в дальнейшем заскакивал ко мне периодически, осматривал зубы. Что‑что, а с ними у меня было все в порядке – кроме этой злосчастной пломбы – зубы были ровненькие, белые, результат работы профессионального стоматолога. Родители кучу бабок вбухали в них, что позволило спокойно улыбаться, не стесняясь неровных зубов, как было ранее, в детстве.

Почти час врачи кружились надо мной, осматривая и записывая что‑то в историю болезни. Наконец эта утомительная процедура закончилась и что‑то обсуждавшие врачи вышли, предоставив работу медсестрам, и все началось по новой. Три медсестры стайкой кружили вокруг меня, ставя уколы и давая таблетки. Взяв несколько анализов, они также вышли.

– Как тяжело день‑то начался, – пробормотал я, проводив их взглядом.

– Эй, а завтрак? – крикнул я вслед.

– Через десять минут усе будет, – сказала заглянувшая санитарка.

– Тогда ладно, а то я думал, забыли про меня, – пробурчал я. Все кто болеет становятся такими несносными, за собой я такого не замечал, но все бывает в первый раз в жизни.

День до обеда пролетел молниеносно, меня не трогали, так что я отдыхал, читая «свежую» газету недельной давности. Среди списка награждений моей фамилии не было, но своих я нашел, хорошо, что хоть их не обошел дождь наград. А вот про мой бой, там было все, так как выпуск был дополненный, как гласил заголовок. Видимо прошлой выпуске статья была общая, а в этом уже дополненная, увеличенная.

– Вот и почитаем, что тут пишут, – пробормотал я, разглядывая фотографии.

Статья была интересная, даже для меня. В принципе ничего так написано, кое‑что неправильно, как‑то, что я очнувшись когда меня вытаскивали из кабины самолета пробормотал: «Товарищ командир задание выполнено…» – и потерял сознание. Это был явный вымысел корреспондента. А вот бой был описан довольно грамотно, видна рука специалиста, похоже, корреспондент с фамилией Андреев нашел грамотного профи. Были вставки от подполковника Шредера, как его привезли в штаб фронта, и где он давал показания. Много что было. Упомянули даже про разбившийся восьмой «мессер» при заходе на посадку.

В общем, профессионально написанная статья про героя‑летчика. Можно было бы возгордится, но нечем. Тут можно сказать одним словом, я в том бою дрался насмерть, решив для себя, что не отступлю. В общем, там я умер. Так решил для себя перед началом боя, и это помогло. Ни страха, ни каких других чувств, в том, уже известном на всю страну воздушном бою я не испытывал. Решив для себя: «Или я их, или они меня, другого не будет! Не отступлю!»

Именно поэтому я не боялся атак «мессеров» смело поворачивая им на встречу и встречая огнем, не обращая внимание на то, как на плоскостях и корпусе появляются все новые дырки, главное для меня было уничтожить как можно больше гитлеровцев. То, что я дрался с легендарной в мое время группой полковника Шредера, удивило меня. Если бы я знал до боя, шансов бы у меня не было. Совсем. Но я не знал, похоже, это и спасло, не погиб, выжил. Фото на обратной стороне заинтересовало меня. Там было командование моей дивизии. Около десятка командиров позировало перед камерой. С интересом я посмотрел на заголовок статьи.

– О как! «Успешный налет нашей авиации на крупный железнодорожный узел сорвали планы подготовки немецко‑фашистских войск к крупному наступлению!» – вслух прочитал я.

Статья была интересная. Если отбросить мусор, то получалось группа наших бомбардировщиков примерно в тридцать машин, на рассвете налетела на этот узел, и смела бомбами все что только можно. Корреспондент написал, что с задания не вернулся только один самолет сбитый зенитками, это была явная ложь. Число можно смело увеличить раза, как минимум, в три. Думаю, не меньше пяти не вернулось. Уж я‑то знаю, навидался, и как действуют немцы в таком случае, осведомлен прекрасно.

На фотографии был командир дивизии, начштаба, комиссар, и еще пятеро незнакомых командиров. Это они участвовали в разработке операции. Несколько секунд я разглядывал капитана стоявшего за левым плечом полковника Миронова. Это был тот самый командир, что я видел в беседке, когда прибыл к генералу. Что‑то в его лице было знакомое, но я ни как не мог вспомнить.

Продолжая пристально рассматривать фото, краем сознание зацепил в памяти воспоминание, как вдруг в палату вошла санитарка с подносом. Время обеда. Воспоминание, как появилось, так и исчезло испуганное появлением Марьи Петровны. С легкой досадой бросив газету на табурет, что стоял рядом, я принялся за еду. Проводив взглядом уходящую с грязной посудой санитарку, почувствовал, что упустил что‑то важное, но сколько я в дальнейшем не смотрел на фото, воспоминание ко мне больше не вернулось.

Уполномоченный особого отдела сержант госбезопасности Путилин Александр Яковлевич, готовился к приему военной и гражданской прессы. Суворов, очнувшийся вчера, выразил полную готовность для освещения своего беспрецедентного подвига.

Даже сержант, относившийся к подобным сообщениям довольно скептически, видел, что на это раз пресса не лгала, не преувеличила. Парень действительно герой, и гениальный летчик, как писали о нем в газетах. Еще раз просмотрев лист с фамилиями приглашенных корреспондентов Путилин снял трубку, но сказать ничего не успел, в дверь кто‑то осторожно поскребся. Так делал только один человек, и Путилин знал кто:

– Войдите!

В кабинет сержанта проскользнула его осведомитель.

– Что Мария?

– Опять он пришел, – округлив глаза, сказала одна из санитарок.

Подхватив фуражку Путилин подхватив Марию под локоть выскочил в коридор и, заперев дверь, поспешил к кабинету главврача. Он знал, где найдет посетителя. Молодой лейтенант авиации, что сидел закинув ногу на ногу в кабинете врача, ничем ни привлекал к себе внимание. Самый обычный командир, которых много в нашей армии.

– …и когда его можно будет навестить? – спросил летчик, продолжая разговор.

– Сейчас он под полным обследованием, но думаю, завтра, если все будет нормально, я разрешу посещения, – ответила главврач.

В это время в кабинет без стука спокойно вошел местный особист. Было видно, что они с лейтенантом хорошо знакомы, так как пожали друг другу руки, как старые приятели.

– Елена Степановна, вы не оставите нас? Нам нужно поговорить наедине.

– Конечно, у меня как раз обход на втором этаже, – ответила главврач.

Как только женщина вышла, особист спросил:

– Ты опять на счет Суворова?

– Сам же прекрасно знаешь, чего спрашиваешь? – пожал плечами лейтенант.

– Зачем он тебе?

– Санька. Учеба у Мастера – это ТО, ЧТО МНЕ НАДО. Понимаешь? Это шанс, и я его не упущу. Хочу пробиться к нему в подразделение.

– Ох, Степа‑Степа, что‑то ты темнишь. Кстати, а где Василий? Это ведь его была идея?

– Его… Вызвали Васю. Летчиком‑инспектором при Главном штабе ВВС назначали. Убыл по месту службы. Сердился очень, что не дождался.

– А ты?

– Переучиваюсь на новый тип самолета, – пояснил Степан.

– Вижу как переучиваешься… Зачем хоть Вячеслава видеть хочешь?

– Познакомится сперва хочу, вдруг не понравимся друг другу.

– Не советую я тебе к нему в часть идти. Не, не советую, – задумчиво покачав головой, сказал Путилин.

– Что так? – прищурился летчик.

– Подомнет он тебя. Я с ним полчаса общался. Лидер он, как есть подомнет. То еще… чудо.

– Думаешь? – без особого удивления спросил лейтенант.

– Сам увидишь, – отмахнувшись, ответил сержант.

Степан Микоян, насмешливо посмотрел на собеседника, легкая ироничная улыбка мелькнула на его губах.

– Когда его можно увидеть? – спросил он.

– Да прямо сейчас, у меня как раз с ним встреча. Нужно обговорить кое‑что. Заодно и познакомлю. Приглядишься.

Они вместе вышли из кабинета и направились к палате Суворова. Подойдя к палате, Путилин, открыв дверь первым вошел в палату, едва заметно помедлив вслед за ним зашел и Степан.

– Здравствуй Вячеслав, как себя чувствуешь? – спросил Путилин.

– Как будто меня изнасиловала трехсоткилограммовая красотка. Переломы, боль во всем теле, и некоторое сомнение, было или не было, – услышал Степан бодро‑веселый голос.

Войдя в палату, он встретился взглядом с ярко‑голубыми глазами молодого паренька, который без всякого смущения разглядывал его.

Я с любопытством рассматривал зашедшего вслед за Путилиным, парня. Судя по знакам различия, видневшимся через накинутый на плечи больничный халат, парень был таким же лейтенантом авиации, как и я. Похоже он был восточных кровей. Плохо в этом разбираюсь, но он вроде армянской крови, нос с головой выдавал его. Ничего так, довольно приятное лицо.

– Познакомься Вячеслав. Это лейтенант Степан Микоян. Он хочет с тобой пообщаться. Перенять так сказать твой опыт, – сказал особист, усаживаясь рядом с моей кроватью. Достав блокнот, он нашел нужную страницу, и бросив на меня быстрый взгляд, стал просматривать записи.

– Руки я думаю, пожимать друг другу не будем. Я сейчас не в форме, – сказал я, кивнув, здороваясь.

– Хорошо, – согласился лейтенант.

К своему удивлению, я понял, что парень волнуется. Тут слово взял особист:

– Кхм. Вячеслав, давай пока начнем с посещений. Елена Степановна их одобрила, но только через неделю. Так что десятого сентября, у нас начнутся встречи. Вообще‑то, этим должны заниматься другие люди, но поручили мне.

– А что, уже список посещений есть? – искренне удивился я.

– Вячеслав, ты теперь известный человек в стране. Зачитать? – с легкой улыбкой спросил сержант.

– Давай. Ничего, что я на ты?

– Нормально. Значит так: Московские пионеры решили создать дружину имени летчика дважды Героя Советского Союза лейтенанта Вячеслава Суворова, и принять его в почетные члены. Они записаны на двенадцатое сентября.

– Членом меня еще никто не объявлял, тем более почетным?! – ошарашено пробормотал я.

Хмыкнув, Путилин продолжил:

– Так же подали заявку на встречу ряд известных авиаконструкторов: Лавочкин, Петляков, Гудков, Яковлев… Ну это пока в сторону. Ходить ты не можешь. Список встреч сразу согласуем или потом?

– Давай потом. Сейчас я немного не в себе. Такие новости… Подождите. А как пионеры приняли меня в дружину если я еще не дважды Герой? – не понял я.

– Во‑первых, известие о твоем награждении уже прошло в массы. Во‑вторых… узнаешь позже.

– Награждать будут? – с хитринкой спросил я.

– Ну раз ты понял, то да, решили награждать тебя прямо в палате. Мне пока подробности не известны, просто предупредили. Продолжим: пресса дала заявку на встречу с тобой. Дали несколько, но мы решили свести их в одну, чтобы не загружать тебя.

– Их тоже через неделю?

– Нет, на этот раз нет. Приказ сверху, как можно быстрее дать статью о тебе в газету. Немцы в своих газетах вопят, что сбили тебя. Что ты погиб. Нужно дать опровержение. Приготовься, среди корреспондентов будут и иностранные.

– Понятно. Речь мне приготовили?

– Готовят, но тут нужно и твои мысли тоже. Я вечером зайду, запишем. Вопросы еще есть?

– Есть и не мало. Но я пока сформулирую их, вечером поговорим, – ответил я, бросив быстрый взгляд на Степана.

– Хорошо. Степан у тебя вопросы к Вячеславу будут?

– Будут, – ответил он.

Проводив взглядом выходивших из палаты гостей, я откинулся на подушку. Степан мне понравился, довольно эрудированный пацан, приятно было с ним поговорить. Взяв с тумбочки часы, я посмотрел на время.

«Ничего себе! Это что, мы со Степкой два часа проговорили?!» – искренне изумился я.

В это время дверь в палату отворилась и ко мне заглянула медсестра, узнать мое самочувствие. Что мне нравилось, так это то, что обо мне заботились. Та же дежурная, каждые два часа заходила и проверяла меня. Вот и сейчас забрав градусник и сообщив, что через час начнутся процедуры, то есть уколы, вышла.

Со Степаном за время разговора мы довольно быстро скорешились, так что он теперь называл меня Севкой, а я его Степкой. За все время нашей беседы, в которой он был внимательным слушателем, мы успели немного узнать друг друга. Сидевший в стороне Путилин с интересом наблюдал за нами, слушая беседу. Что мне понравилось в Степке, так это то, что в основном все вопросы были в тему.

За время нашего общения я выяснил, почему он пришел ко мне. Оказалось его направили ко мне из центра переподготовки, где он переучивался на Як‑1, уговорить читать лекции по методике воздушного боя, и боевого пилотирования. Что ж, я был не против, но только после того, как хотя бы начну передвигаться. В конце беседы он смущенно попросил принять его в мое подразделение и обучить боевому пилотированию. Вопрос меня озадачил, что я и сказал ему:

– В принципе я не против, только это надо обращаться не ко мне, а к командованию, чтобы тебя направили в полк, где я служу.

Степан заверил меня, что это не проблема, главное чтобы я был согласен учить его.

После ужина, я взял свежую газету принесенную медсестрой, и стал с интересом изучать новости с фронтов. На заголовке была маленькая фотография, командира который поднимал в атаку своих бойцов. Было видно, что снимают снизу, из окопа.

Фотограф был мастер своего дела. Фотография передавала тот накал страстей, которые присутствуют в подобных случаях. Я ходил в атаку, в одну, но ходил. Так что могу с уверенностью сказать, это не инсценировка где‑нибудь в тылу.

Корреспондент действительно находился в первой линии, слишком неоднозначно выражала чувства спина командира который держал в руках ТТ и взмахом звал своих бойцов следовать за собой. Даже куст минометного разрыва неподалеку так не привлекал внимание как этот парень в форме лейтенанта.

– Кто написал статью? И вообще про что она? – пробормотал я вслух, взглядом ища в конце фамилию корреспондента.

– Оп‑па! – удивился я.

Фамилия была знакомая. Это был тот самый старший политрук, что фотографировал меня в первый день знакомства с полком Никитина, когда я стоял на крыле своего ястребка после боя с двумя «мессерами». Сомнений не было, это был он. Даже инициалы совпадали.

С интересом углубившись в чтение, я понял, что она описывает бой одной из рот Западного фронта, под командованием лейтенанта Горелых. Статья была интересная. Я бы даже сказал очень. Фантазия у меня была буйная, этот бой как будто встал у меня перед глазами. Если убрать некоторые штрихи, и проанализировать намеки и нестыковки, то дело было так:

Маршевая рота под командованием лейтенанта Горелых, шла к фронту, чтобы влиться в одну из обескровленных стрелковых дивизий, но не дошла, была перехвачена представителем командования корпуса занимавшего на этом участке оборону. Этот представитель развернул роту и кинул ее на затыкание прорыва немцев придав возвращающееся из ремонта противотанковое орудие. В статье не указанно какое, но и так понятно, что сорокапятка.

Лейтенант, как было указанно в статье, был из запасных, не кадровый, об этом было особенно замечено, он выбрал для боя просто идеальное место. Дорога шла между двух озер. Обойти их не получится, местность болотистая. Гениальность его решения была в том, что он не стал перекрывать дорогу, копая окопы. Нет, он занял небольшую возвышенность в трехстах метрах от дороги. Получалось, немцам пришлось бы преодолевать позицию под плотным обстрелом. Количество бойцов в роте превышало двести пятьдесят человек, и была возможность послать несколько красноармейцев с более‑менее опытным сержантом на разведку, пока копались окопы.

Тут лейтенанту повезло, быстро вернувшиеся разведчики доложили, что в километре расположилась на отдых немецкая часть. Впоследствии выяснилось, что это был передовой дозор из двух бронетранспортеров, танка и трех грузовиков с пехотой.

Немцы уже осторожничали, слишком часто получали по носу, поэтому дозоры и были усиленны. Так вот незамеченные разведчики вернулись и доложились командиру. Тот мгновенно, или как я думаю после некоторых раздумий, принял решение атаковать их.

Прихватив часть роты, оставив остальных продолжать углубляться – благо шанцевый инструмент был – и направился к немцам. Деревья дали возможность подобраться к немцам достаточно близко – дальше были патрули – и произвести залп. За что я зауважал Горелых, так это за то, что распределил бойцов по целям, так что экипажи танка и бронетранспортеров не смогли попасть в свою технику. Немцы метались среди машин и бронетехники, падая один за другим. В общем уйти, то есть убежать смогло всего около полутора десятка немцев. Самое забавное было в том, что кроме винтовок и той же пушки ничего у лейтенанта не было. А тут сразу восемь пулеметов, с немалым боезапасом в грузовиках. Один станковый пулемет, два ротных миномета и противотанковое ружье. Это не считая технику. Рота была сборной солянкой, нашлись и минометчики, и пулеметчики, и водители, которые с помощью двух захваченный пленных освоились и отогнали бронетехнику на позиции, машины пришлось буксировать, похоже побили. В статье об этом не было, но и так понятно. До прихода немцев они успели не только окопаться, и закопать по башню танк, посадив в него артиллеристов, но отправить в тыл раненых и пленных.

Основная часть немецкого войска подошла ближе к вечеру в семь часов. Предупрежденные выжившими гансами из передового дозора, шли они осторожно, пустив вперед разведку. Роту занявшую окопы в стороне они не заметили, маскировка была на уровне. В общем, проверив дорогу, они пустили вперед танки.

Горелых их пропустил, не с его возможностями было бодаться, а вот грузовики последовавшие за десятью танками не пропустил, открыв огонь создавая затор. Минометы, пулеметы, противотанковая пушка, все били по машинам.

К середине статьи, я понял, что вряд ли именно лейтенант командовал в этом случае, чувствовалась рука опытных людей. Если лейтенант принимал советы от своих подчиненных, то, то что написано в этой стать вполне могло быть. Пулеметы находились на запасной позиции впереди основных окопов, и не выдали своим огнем позиции роты. Кинжальный огонь по кузовам машин набитых немецкими солдатами, практически уничтожил шесть передовых машин, после чего пулеметчики перенесли огонь на остановившиеся машины вставшие между озер. Те сигналили, дергались вперед‑назад пытаясь развернуться. Но все было тщетно. Потери росли, и немецкий командир дал приказ на совместную атаку с развернувшимися и возвращавшимся к бою танкам. И она бы принесла успех, если бы не сменившая позицию сорокапятка, и стоявший в засаде танк. Горелик посадил, в классическую тройку опытных артиллеристов, поэтому первый удар был и так сокрушающ. Пока немецкие танкисты сообразили откуда стреляют, горело уже четыре танка, но потом когда разобрались, открыли ответный огонь, потери возросли. Восемь‑два в нашу пользу. Начавший разгораться трофейный танк, и перевернутая пушка, дало возможность немцам рвануть вперед стреляя на ходу из пушек и пулеметов. Но тут вступило в бой противотанковое ружье, и стало бить им в борта. Тут видимо произошла случайность.

Я помнил, что немецкие танкисты снимают пред боем канистры и другие емкости с горючим, но тут этого не было, и после третьего выстрела один из них вспыхнул. Стрелявшие из ружья сразу поняли в чем дело и моментально подожгли второго ганса.

Корреспондент привел количество уничтожено техники и убитых со стороны противника. Восемнадцать грузовиков, одиннадцать танков, четыре бронетранспортеров, и пятьсот убитых или раненых солдат противника.

Понимая, что сейчас позиции пулеметчиков будут обстреливать артиллерийским огнем, Горелых отвел их на позиции роты, чем спас бойцов. Судя по обстрелу, действия засадной группы очень сильно разозлили немцев. После получасового обстрела гитлеровцы стали стаскивать с дороги машины. Горелых им не мешал с интересом наблюдая за противником. Как только затор был расчищен, вперед снова рванули танки, но на этот раз бронебойщики знали, что делать. Вспыхнул бензиновым огнем первый танк, второй, третий. Танкисты быстро разобрались в чем дело. Развернули машины и атаковали позиции роты. Разрывы довольно быстро сорвали маскировку – воткнутые в землю перед позициями срубленные ветки деревьев и кустарника – и дали возможность вести прицельный огонь. Как только немцы приблизились, был произведен залп. Ну немцы никак не научаться на своих ошибках. Рота произвела залп зажигательными пулями. Потом еще один залп, потом еще, потом… и все. Только двигающиеся рычащие моторами костры.

На этом бой и закончился. Собрав остатки роты, и прихватив раненых, лейтенант отступил. Там даже тупому было понятно что там скоро начнется огненный ад. Пользуясь тем, что четкого приказа держать оборону в этом месте не было, лейтенант отступил, и через восемь километров стал готовить новую позицию.

До ночи, и до обеда утра следующего дня держал лейтенант Горелых наступление третьей танковой группы армии Север. Подошедшая свежая дивизия, стала споро занимать позиции, чтобы удержать немцев. Ни о какой атаке чтобы сбить гитлеровцев не шло, силы были несоразмерны, поэтому командир дивизии и отдал приказ окапываться.

Именно там к вечеру нашел Горелых корреспондент. От роты уцелело чуть больше сорока человек, но лейтенант был жив….

– …слав? Спишь? – услышал я чей‑то голос. Открыв глаза, посмотрел на склонившегося надо мной особиста.

– Я что уснул? – спросил я, случайно стряхнув с груди газету.

– Похоже что так, – согласился он со мной поднимая ее с пола.

– Странный сон, – сказал я припомнив ускользающие воспоминания.

– Расскажешь? – спросил он, положив газету на тумбочку, и пододвинув табурет, уселся на него, приготовив блокнот и карандаш.

– Почему нет? Заглавие, – кивнул я на газету.

Особист поднял ее бросил быстрый взгляд на фото, и вопросительно посмотрел на меня.

– Вот там я и был.

– Как это?

– Как бы объяснить?.. Ум‑м. У меня было такое впечатление… Да как в кино, только все по‑настоящему. Ревущие танки горящие деревья, стрельба. Похоже все.

– А это у тебя просто фантазия хорошая. Бывает, – отмахнулся особист сразу потеряв интерес к моему сну. Видимо подобное он слышал не раз.

– Бывает, – согласился я.

Сны у меня действительно выразительные.

– Лейтенанта только жалко.

– Если бы он не поднял в контратаку батальон, немцы бы ворвались в окопы, а это еще хуже. Тут они их отбросили, а то что Горелых в ней погиб, так это судьба, – спокойно ответил Путилин, видимо он действительно читал эту статью.

– Все равно жалко. Таких людей теряем. Как он засады устраивал, а?

– Судьба… Героя вот посмертно получил. Ну что приступим?

– Это да. Приступим… У меня тут вопрос образовался, даже не вопрос, а просьба.

– Говори.

– Я не успел прочитать газету, уснул на этой статье, что твориться на фронтах? Мы остановили немцев?

– Кхм. М‑да. Ну, слушай, – устроившись на табурете поудобнее, Путилин, посмотрел на меня, и начал рассказывать последние новости на фронтах. – Отступаем мы. Что тут говорить, сам недавно с фронта, знаешь как там. За эти дни, что ты был без сознания, немцы сделали несколько крупных прорывов – разведка прощелкала – окружая наши войска. Один на Украине к Киеву, но была отброшена фланговым ударом резервной армии. Говорят, она вся полегла, но дала время не только начать отводить войска – товарищ Сталин отдал приказ – но и занять оборону, пока они отходят. Те части, что стояли в обороне практически полностью полегли, но наши отошли. Сейчас Киев в руках немцев.

– Отбивать обратно будут?

– Вряд ли. Там сейчас неразбериха. У меня друг оттуда только что приехал, рассказывал. Везде как будто слоеный пирог, пока все нормализуется, сколько времени пройдет. Главное фронт держат.

– А на Белоруссии что? – спросил я, мысленно принимая информацию к сведенью.

Насколько я знал, в моей реальности Киев был взят несколько позже. В двадцатых числах сентября. Видимо тут сыграло роль то, что Сталин все‑таки дал приказ отвести войска. Судя по виду Путилина, вышли не все, далеко не все. Вряд ли много больше половины.

– Тоже отступаем понемногу, но не так как на Украине, там немцы делают гигантские шаги вперед.

– Понятно. Ладно, давайте по посещениям. С кого начнем? – спросил я.

– С авиаконструкторов.

– Хорошо.

– Так Яковлев сам приезжать отказывается, велел привезти тебя к нему, когда начнешь ходить.

– Да пошел он тогда. Надо приедет. Это я ему нужен, а не он мне. Что с остальными? – недовольно спросил я.

То что у Яковлева барские замашки я слышал еще в свое время. Общаться с подобными людьми, мне приходилось постоянно, и тут я их видеть не то что не мог, а просто не хотел. Надо придет, не надо… на х…ю я его видел.

– Лавочкин очень хочет с вами пообщаться. Просто рвётся…, – продолжил особист, но был прерван мною.

– О как? Знаете, а вот с ним я бы встретился. Это можно организовать? – задумчиво спросил я.

– Да, он сейчас в Москве. Когда его записать?

– На вчера, – коротко ответил я получив внимательно‑оценивающий взгляд Путилина.

– Понятно. Тогда завтра в девять утра. У тебя как раз заканчиваются процедуры, да и Елена Степановна уже осмотрит, вот я его и проведу.

– Это все хорошо, но мне нужен мой дневник. Он с вещами? – спросил я, и понял, что сказал глупость судя по лицу Путилина.

– Нет, конечно. Твой дневник теперь считается документом особой важности, он опечатан, лежит у меня в сейфе.

– Вот и его прихватите. Нужно будет много, что продемонстрировать Семену Алексеевичу.

– Ты его знаешь? – удивился особист.

– Просто слышал. Что там дальше?

– Так… Гудков подал заявку. Его сейчас нет в Москве, вернется через десять дней.

– Вот как вернется так и встретимся.

– Петляков, тоже заинтересовался тобой. Но он в Москве только через месяц появится. Где‑то на одном из эвакуированных заводов работает.

– Понятно. Как вернется так и поговорим, – ответил я также как и в случае с Гудковым.

– Пионеры… Пресса… Насчет них пока ничего нет. Нужно дождаться получения разрешения на встречу. А пока давай обсудим, что будем делать с твоей будущей речью. Мне должны были привезти пробный набросок, но не привезли, так что давай своими словами. Я тут накидал возможные вопросы, так что давай буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. Согласен?

– Конечно, – ответил я пожимая плечами, и морщась от вспышки боли в боку. Рука меня не тревожила.

Ночь прошла спокойно. Кошмары на этот раз меня не мучили. После осмотра и всех процедур, я лежал на плече, и уже без особого интереса, читал опостылевшую за второй день газету.

«Блин, красворда нет… И сканворда… Даже занюханного ключворда нет!»

Только я отложил газету в сторону, как после стука отворилась дверь, и Путилин пропустил в мою палату моложавого мужчину средних лет, в полувоенном френче. Я только потом узнал, что такие носили в тылу гражданские начальник. Почему в нем был Лавочкин я не знаю, видимо накинул то, что было. В руках сержанта был запечатанный конверт, с грифом совершенно секретно.

– Здравствуйте, Семен Алексеевич. Привет Сань. Присаживайтесь, – указал я на стоящий рядом табурет.

– Здравствуй Вячеслав, – ответил Лавочкин, с интересом рассматривая меня.

– Вы меня так пристально разглядываете.

– Извини, просто я впервые разговариваю с летчиком, который воевал на моей машине.

– Да‑а. «ЛаГГ», сколько раз он выручал меня из казалось бы безвыходных ситуаций.

– Вам так понравилась моя машина? – обрадовано спросил конструктор.

– В обще‑то… нет! – твердо сказал я, глядя Лавочкину прямо в глаза.

Я его не удивил, это было видно. Видимо все болячки «ЛаГГ» он знал не хуже меня.

Было видно ему приятно, что самый результативный летчик Союза летает на его машине, однако он никоим образом не показал, что мои слова его неприятно удивили.

Молоток. Хорошо держит удар.

– Я думаю, вы сами знаете что с «ЛаГГом» не так. Не так ли?

– Вы не ошиблись Вячеслов. Детских болезней у него много, – согласился со мной Лавочкин.

Уважаю. Конструктор стойко принял удар. Не знаю, может он ожидал что я буду расхваливать ястребок, но похоже своими словами я подтвердил его домыслы. Видимо он составил обо мне свое мнение.

– Вот о них мне бы и хотелось бы поговорить. Думаю я когда‑нибудь выйду из госпиталя, и мне бы хотелось сесть на НОВУЮ СЕРИЙНУЮ машину.

– Я так понимаю, Вячеслав, вы хотите мне что‑то предложить? – чуть подался ко мне Лавочкин.

– Много что. Только боюсь, как бы нам дня не хватило. Товарищ сержант госбезопасности, я могу получить свой дневник? – официально обратился я к особисту.

Путилин – который присев в уголке с интересом слушал наш разговор – встал и подойдя разорвал пакет. Получив дневник в руки, я стал быстро его листать.

– Вот, – сказал я, открыв нужную страницу.

– Что это? Он немного похож на «ЛаГГ», – пробормотал конструктор, с большим увлечением рассматривая рисунок Ла‑5.

– В обще‑то это и есть «ЛаГГ», только с мотором воздушного охлаждения.

– У него большой капот. Будет сильное воздушное сопротивление, – пробормотал Лавочкин на глаз прикидывая конструкторские недостатки.

– Это легко компенсируется мощью двигателя.

– Двигатель… Проблема только в двигателе, – негромко сказал Лавочкин посмотрев на меня.

– У меня в июле, был разговор с одним перегонщиком – они нам новую технику перегнали – вот он рассказал про моторы воздушного охлаждения, которыми завалены склады. Я этим заинтересовался, оказалось, они стоят на СУ‑2…

– М‑82А, – кивнул конструктор

– Да… мне приходилось сталкивался с ними, так что ТТХ и размер мотора я знаю.

Пришлось изрядно поработать головой, пока не получился этот набросок.

– Машина потяжелеет, – с сомнением сказал Лавочкин, вернувшись к разглядыванию рисунка.

– Мощь двигателя это компенсирует. А то что он большой… Видите какие там фальшборта? Тем более этот мотор вам в плюс, ни кто из других конструкторов ими не интересуются. Весь запас ваш.

– Не все. Гудков на свой прототип такой поставил, не знаю что у него получиться, – едва поморщился конструктор, говоря о своем знакомом‑конкуренте.

– Да?.. Не знал. Думаю вам лучше объединиться. Сейчас война, главное это помощь нашим войскам, и первоклассный перехватчик нам не помешает. Ссоры и единоличие тут не уместно.

– Я подумаю над этим, – кивнул Лавочкин. Судя по его виду, он подумывал вырвать листок с рисунком и забрать его с собой.

– Давайте я вам распишу его ТТХ и предназначение?

После кивка конструктора, я откинулся на подушку, и мазнув взглядом по Путилину, который с огромным любопытством слушал нас, начал говорить:

– По идее он перехватчик…

Семен Алексеевич, вместе с Путилиным, обедали со мной, но даже во время обеда жаркий спор между мной и Лавочкиным не стихал, доходя до криков. Крики были с моей стороны, Лавочкин был удивительно тактичным человеком и не повышал голос даже в самый накал нашей беседы.

Я знал все болячки «Лавочкина» и старательно подсказывал, или прямо говорил, где могли быть дефекты. Специально для Путилина в некоторых моментах я уступал Лавочкину, говоря: «Вам виднее Семен Алексеевич, все‑таки это вы авиаконструктор».

В общем мы проговорили до семи вечера, в конце придя к компромиссу. Я в душе радовался, все что знал, все передал Семену Алексеевичу, и теперь надеюсь, что это довольно неплохой истребитель появиться у нас раньше, гораздо раньше.

Главное я добился всего что хотел. Указал на детские болезни самолета, подсказал, как их удалить, и главное пообещал при любой возможности, поддержать его. Я не знаю кто придет ко мне награждать, но я попробую договориться о встрече с компетентными людьми, которые могли помочь в дальнейшей судьбе истребителя.

Пожав мне руку, Лавочкин вслед за уставшим Путилиным вышел из палаты, прижимая к груди несколько листков, он все‑таки выпросил у меня рисунок, ТТХ и вооружения для него. Я не возражал, изображенный на рисунке Ла‑5 до малейшей черты соответствовал выпуску конца сорок третьего года.

Еще я смог добиться понимания у Лавочкина что на истребителе должны стоять пушки и… обязательно радиостанции. Я даже пошутил: «Пусть не будет пушек, главное рации!»

Он пообещал пробить эту тему, не выпускать машины в серию без связи, и устранить помехи путем экранирования мотора. На моем «ЛаГГе» таких проблем не было, Семеныч с помощью инженера полка, и радиста экранировал мою машину используя запчасти со сбитых «мессеров». Остальным так не сделали, и связь на других машинах – там где были радиостанции – была не просто плохая, а ужасная. Разговаривать фактически было невозможно.

Этот непростой день так вымотал меня, что я уснул почти сразу, как только дверь за моими посетителями закрылась.

Утро началось как‑то суетливо. Быстрая приборка палаты, испугано‑ошарашенные глаза Елены Степановны, проводящей обход. Суетящиеся медсестры, и украшение палаты, не удивили меня. Что‑то подобное я ждал, поэтому довольно спокойно относился к круговерти вокруг. Меня, стараясь не беспокоить приподняли и подсунули подушку под спину, получилось так как будто я полусидел.

Зашедший особист быстро осмотрел палаты, и подхватив стул от стола, проигнорировав табурет, устроился рядом.

– Ну что Сева, будем репетировать?

Как я и думал, сегодня меня будут награждать. Видимо это действительно было так важно, что не стали дожидаться пока я хотя бы не встал на ногу. Про костыль уж вообще молчу.

Час с Путилиным пролетел незаметно, после плотного обеда, к четырем часам, дверь моей палаты распахнулась и в нее вошел капитан госбезопасности с накинутым на плечи больничным халатом.

Быстро осмотрев палату, он не выходя кивнул в открытый проем, и в палату повалила куча народу. В основном это были фотографы. На мой взгляд, пятерых было многовато, однако этим не закончилось. Было также несколько человек в цивильном, в которых я не без труда опознал прессу.

«Похоже, моя раскрутка начала принимать огромные масштабы. Если обо мне знает каждый человек в Союзе, так теперь и за границей будут знать!» – подумал я, провожая взглядом корреспондентов.

А вот после них, вошел уже тот, кто должен был награждать меня. И он меня изрядно удивил, я никак не ожил увидеть перед собой… Сталина?

Вот тут я охр…ел. Мысль, что меня мог наградить сам Сталин, мелькала где‑то на задворках черепушки, но что это произойдет в действительности, не просто изумило меня, а выбило из колеи. Я самым натуральным образом впал в столбняк.

Подумав, что с выпученными от удивления я буду смотреться на первых страницах газет, несколько неуместно, постарался быстро придти в себя. Видимо Сталин, понял какие чувства бушуют во мне, слегка улыбнувшись, он сделал несколько шагов проходя в палату. Вслед за ним последовала свита из ближнего окружения. Из них я узнал только командующего ВВС Жигарева. Потом, после нескольких попыток, «узнал» еще одного в форме старшего комсостава госбезопасности. Это был Берия.

«Что‑то их много. Ладно бы Калинин, этот всесоюзный староста пришел награждать прихватив Жигарева, но Сталин! Берия! Им то какого надо?»

Мое лицо было невозмутимым, но это никак не скажешь о бушевавших внутри чувствах, меня переполняли вопросы.

Больше изумлял тот факт, что Сталин нашел время для встречи со мной, и это в то время когда немцы продолжают теснить наши войска. Видимо этот случай укладывался в политическую ситуацию, в стране и на фронте, все должны знать что Верховный не забывает своих героев, а самых выдающихся награждает лично.

За то время что Сталин шел ко мне, я немного пришел в себя, и поздоровался с Верховным:

– Здравия желаю товарищ Верховный Главнокомандующий.

Была мысль рявкнуть как положено, но вспомнив где нахожусь, оставил эту идею, да и грудь могла воспротивиться этому. Бок изрядно побаливал.

Сама процедура награждения пролетела молниеносным вихрем. Сталин что‑то вещал в течение получаса. Слепили вспышки фотоаппаратов. Жужжала старинная кинокамера в руках профессионально оператора. Мне приходилось общаться с этой братией, и опознать профи в этом тридцатилетнем парне было не трудно.

После того как мне на больничную пижаму Сталин приколол две Золотые Звезды, орден Ленина к первой медали, орден Боевого Красного Знамени, вручил грамоту Президиума Верховного Совета СССР и ключи от квартиры в центре города, он протянул мне руку. Пожав сухую крепкую ладонь, я улыбнулся объективам. Несколько раз последовали вспышки.

Незаметно вошедший в палату мужчина лет сорока не привлек к себе внимание, однако Берия насторожился, увидев его.

– Вы хотите что‑то спросить у товарища Сталина? – спросил у меня генерал Жигарев. Именно он подавал Верховному награды, который прикреплял их к моей пижаме.

Фотографы и пресса стали по очереди выходить из палаты. Видимо дальнейшее не должно было достигнуть их ушей. Все что нужно они получили. Кстати, Сталин, тоже заметив вошедшего, и едва заметно нахмурился. Видимо это был посыльный, и похоже он принес не очень добрые новости раз была такая реакция.

На этот вопрос я бы тщательно проинформирован, поэтому ответил, как и был проинструктирован правда с небольшим дополнением:

– Вопросов нет, товарищ Сталин… есть просьба.

Я увидел как легла тень на лица Берии и Жигарева. Их недоработка. Этой просьбы недолжно было прозвучать.

– Спрашивайте, – кивнул Сталин.

Мельком посмотрев на спины выходящих корреспондентов, ответил:

– Поговорить с тем человеком, которому вы всецело доверяете. И который, донесет до вас мои слова не искаженно.

– А лично вы товарищ Суворов с товарищем Сталиным пообщаться не хотите? – с любопытством спросил Верховный.

– А у вас есть на это время? – спросил я.

Сейчас, именно в эти мгновения решалось все. Смогу ли я донести до Сталина то, что нужно? Не приведет ли это к беде? То что Верховный заторопился уйти после того как увидел посыльного, я понял, что только так смогу «поговорить» с ним, через другого, но и это очень хорошо.

Пока мы тихо разговаривали в палате кроме свиты, никого не осталось.

– Времени нет, – согласился Сталин – Хотя я именно для этого и приехал к вам товарищ Суворов. Хотел поговорить, но…

Верховный задумался.

– Основные мысли я изложил в своем дневнике, сегодня с утра начал, когда понял что будут награждать. Не думал, что так получится, просто подстраховался. Все мысли про авиацию, и опыт боев фронтовиков с начало войны я записать успел.

Генерал Жигарев наклонился и достал из тумбочки, куда убрала тетрадку медсестра, дневник.

– Страницы с двадцать шестой по тридцать четвертую, – пояснил я.

Сталин взяв дневник и попрощавшись со мной вышел из палаты, свита последовала за ним.

Проведя рукой по лбу, я понял, что он мокрый. Последний разговор в живую с самим Сталиным изрядно вымотал меня. Почти сразу после того как последний из свиты – Берия – вышел, бросив на меня пристальный взгляд, комната быстро наполнилась любопытным народом из персонала больницы. Последовал второй акт действия, поздравления.

Медсестра Мария, сняла награды с пижамы, и пообещала лично прикрепить их к моей гимнастерке. Попросив ее положить орденские книжки, ключи и ордер на квартиру в тумбочку – потом изучу, сейчас я был изрядно выбит из колеи – откинулся на подушку, поморщившись от боли в боку, нужно осмыслить все, что произошло во время награждения.

– Ну и зачем ты это сделал? – услышал я от дверей.

В палате кроме меня и тихо суетящейся Маши никого не было, поэтому сердитый голос особиста заставил меня вздрогнуть.

– Чего так пугаешь? – недовольно спросил я.

Судя по виду Путилина, ему вставили изрядный пистон за мою просьбу. Казалась бы, ну что тут такого? Я видел, Сталин сам хотел поговорить с фронтовиком, и если бы не посыльный, это бы произошло, так нет, всегда найдется недовольный.

– Получилось так. А что, проблемы?

– Проблемы… Ладно, что было то прошло. Вечером к тебе придет человек, который к тебе прикреплен, после этого мы скорее всего перестанем общаться.

– Кто такой? – спросил я с любопытством, глядя как особист садиться на стул рядом с кроватью.

– Еще не знаю. Вроде из личных порученцев самого, – поднял палец Путилин.

– Ага, понятно. Будем ждать.

Сержант осмотрелся, и с любопытством спросил:

– Как все прошло?

– Знаешь, честно. Как во сне. Помню все урывками. Представляешь, дверь открывается, а там стоит САМ товарищ Сталин. Я то думал там товарищ Калинин будет?!..

– Не мог он приехать, я случайно узнал. Болеет.

– А‑а‑а, вон в чем дело, ну тогда немного ситуация проясняется, – протянул задумчиво я.

– Насколько я понял, товарищ Сталин сам хотел с тобой встретится, – пожал плечами особист.

– Мне тоже так показалось. Кстати, а что случилось, они так быстро ушли?

– Не знаю. Подозреваю, что это мы узнаем в ближайших выпусках газет.

– Ага. Узнаешь там. Цензура чтоб ее.

– О, кстати, поздравляю вас товарищ Дважды Герой Советского Союза.

– Ой, да иди ты, у меня и так уши опухли за последние полчаса выслушивать одно и тоже.

Глядя на смеющегося особиста, я попросил у него:

– Слушай, ты заходи ко мне, скучно тут, а так хоть поболтаем.

– Ладно, зайду. Вопросы? Э‑э‑э… Просьбы?

– Есть одна. Мне квартиру дали, там на ордере адрес, не подскажешь где это? – ткнул я пальцем в тумбочку. Спрашивал я у него не просто так, сержант, как и я был московичем, и знал город на отлично. Я же путался в некоторых моментах: названия улиц другие, районы, которых я помнил, не существуют. Тяжело было ориентироваться.

Путилин достал ордер – случайно смахнув на пол пустые коробочки из‑под наград – и быстро прочитал его. После чего удивленно посмотрел на меня.

– Однако, – только и сказал он.

– Что? Совсем плохо? Общага? – запаниковал я.

– Плохо?! Ты что, не читал?

– Нет.

– Хм, у тебя трехкомнатная квартира на четвертом этаже в доме Авиаторов. Квартира пятнадцатая.

– Что за дом?

– Дом Авиаторов… Я честно говоря мало что о нем знаю. Дом построен два года назад, пятиэтажный, двухподъездный. Там живут выдающиеся летчики или их родственники. Кстати генерал Жигарев тоже там живет. Дом находится в двух шагах от Красной площади.

– Значит хороший дом?

– Даже очень. Серьезная награда, поверь мне, – уверенно сказал сержант.

– Хорошо. Когда на ноги встану, надо будет озаботится обстановкой.

– На ноги? Это когда еще будет?

– Через три недели. Мне Елена Степановна сказала, что можно будет потихоньку начинать ходить.

– Вот там и посмотрим, а пока отдыхай.

– Какой отдых? Ужин скоро. Саш, мне новая тетрадка нужна, есть что записать пока помню.

– Хорошо, сейчас принесу, – кивнул Путилин и убрав ордер и коробочки из‑под наград на место, направился к двери.

«Да что же это такое? Достали уже!» – думал я, провожая еще одного посетителя. До вечера меня успели посетить десяток людей, от которых я получил поздравления и уверения в дружбе. И как только они через особиста проскакивают? Более чем уверен, что это только малая часть айсберга посетителей. Остальные просто не смогли прорваться через тандем главврача и госпитального особиста.

Третьим посетителем был Микоян, отец Степки, вот с ним как это ни странно, я с интересом побеседовал, и когда он уходил искренне приглашал посетить меня еще раз. Неординарный человек. Он без настойчивости, но уверенно пригласил меня к себе на обед, познакомиться не только со Степаном, но и с остальной семьей. Я принял его приглашение, пообещав посетить их при первой возможности.

Остальные были чиновниками и видными политическими деятелями, как бы сказал один человек из моего времени. Короче пустобрехи на высоких должностях. Кроме Микояна и еще одного мужика представившимся Щербаковым – он был первым секретарем по Москве – остальные мне не понравились. Большинство просили, чтобы я выступил на всяких партийных и комсомольских собраниях. Мне оно надо? Всем я ссылался на плохое здоровье, и невозможность по причине нехватки времени. Скоро в бой до победного.

Кстати это Щербаков отвечал за оформление моей квартиры. При разговоре с ним я выяснил, что она без мебели, так как прошлые жильцы съехали со всем имуществом. Согласившись с предложением Щербакова воспользоваться служебной мебелью, я попросил его присмотреть за моей квартирой. Просьба смелая, но обратиться мне было не кому. Однако этого не требовалось, домоправитель, уже смотрела за квартирой, у нее был дубликат ключей.

Утро следующего дня было пасмурным. За окном накапывал дождь позже перешедший в ливень. Но настроение как это ни странно было наилучшим. Машенька принесла мою форму и повесила ее на дверцу шкафа, так чтобы я видел все награды.

«Капитан. Ладно, хоть майора не дали. Не хотелось бы быть одним из тех кто из капитана превращался в генерала. Моих знаний хватало максимум на полковника – комкора!»

Честно, я изучал тактику использования крупных авиачастей, и нисколько не преувеличивал свой потенциал. Но не это главное. Общую формулу я выложил в своих мыслях в дневнике, и если Сталин не дурак, а это точно не так, он поймет, что я из себя представляю. А уж если он проконсультируется с опытными командирами ВВС, то… Поговорить лично, со мной, я думаю ему будет ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО. Да и то, что я «эмигрант», уверен на все сто процентов, Сталин знает отлично.

Форма капитана ВВС привлекала к себе взгляд блеском наград. Девушки отлично знали, где каждая должна находиться, так что все ордена и медали были закреплены на новенькой командирской гимнастерке строго по уставу. Даже Путилин на пару минут заскочивший ко мне перед завтраком и то одобрительно хмыкнул, разглядывая иконостас.

«Орден Боевого Красного Знамени… Странно, что эта награда нашла меня. Очень странно»

Это действительно было удивительно. Я прекрасно знал, что твориться в штабах при отступлении. Слышал даже, как один писарь использовал наградной лист как подтирочную бумагу. Приперло его тогда, другого ничего не было. Ладно, хоть этого умника разъяренный комдив отправили в линейные части, он сейчас пытается сам добыть такой же лист прямо в окопах. Заслужил.

А вот то, что МЕНЯ эта награда нашла, изрядно удивился, когда слушал, как Сталин зачитывал за что мне их вручают. Боевик я получил за те два сбитых лаптежника, что штурмовали пехотные колонны стрелкового корпуса. Тогда еще в мотор попали, и я садился на вынужденную прямо на дорогу. Меня еще тогда комкор генерал Ермаков благодарил и пообещал наградить за сбитые и за сорванную штурмовку его войск. Я тогда не особо обратил на это внимание, знал как наша бюрократия работает, больше волновался о справке за сбитые, а тут, поди ж ты, дошла награда то. Нашла.

Еще раз с удовольствием пробежав взглядом по наградам, что уж говорить, ну нравится мне смотреть на свои заслуги, и открыв обложку нового дневника на миг задумавшись начал писать о действиях дальних бомбардировщиков. Честно говоря, приходилось изрядно покопаться в голове, пока я что‑то вспомнил, так как мало интересовался этой темой, больше истребителями. Пару раз прочитал, только для того чтобы прикинуть как их сбивать. Говорю же не моя тема, теперь из‑за этого мучаюсь вспоминая.

«Ну все, все что помнил, написал» – подумал я убирая тетрадь в сторону, положив ее на стоявший рядом табурет.

В это время дверь отворилась и палату проскользнула фигура Маши, вслед за ней вошла санитарка, неся тазик с мыльной водой.

– Что, уже обед? Так я столько не съем, – со смешком спросил я, глядя на тазик. И тут же мысленно поморщился от боли, смех вызвал боли в груди и в ноге.

– Обед через час, а сейчас водные процедуры, – ответила Маша.

Я постоянно шутил, отвлекаясь. Мне не хотелось показывать, что мне больно. Быстро и качественно помыв меня, женщины удалились. Прежде чем закрыть дверь, Маша сказала:

– Вечером будем менять повязки на руке и боку.

– А гипс?

– Нет, ногу мы еще долго трогать не будем. Отдыхайте, – мило улыбнувшись, добавила она.

Хотелось по‑гусарски провести рукой по усам, мол вон я какой мужчина, но передумал из‑за отсутствия оных.

«Умею я девушкам нравиться» – подумал я, после чего поморщился. Теперь можно, уже никто не видит.

После плотного обеда, в мою палату вошел особист, сопровождая очередного посетителя.

«Не посетитель!» – понял я, только взглянув на него. Это был майор ВВС, с кобурой маузера на боку.

Я с интересом рассматривал его, пока не обнаружил, что являюсь объектом точно такого же пристального внимания.

– Вячеслав, познакомься. Это майор Архипов Павел Петрович. Он и будет теперь твоим куратором, – взял слово Путилин.

– Куратор? Но я думал, со мной будет работать человек товарища Сталина.

– А я и есть тот, кто вам нужен, – произнес гость.

– Наверное и бумаги у вас в порядке? – насмешливо спросил я.

– Конечно, – ответил он проходя ко мне.

Подхватив дневник с табурета, он убрал его на тумбочку, и присев, на освободившуюся мебель закинул ногу на ногу и достал из планшета пару листов.

«М‑да. Бумаги в порядке. Даже очень в порядке!» – ошарашено подумал я. Теперь было понятно, почему Путилин выражал майору такое почтение. Бумаги были очень серьезными. Теперь я знал, как выглядели личные порученцы товарища Сталина.

– Хм, все в порядке, – возвращая бумаги, кивнул я.

Путилин, как будто получил незаметный сигнал, распрощался и вышел из палаты, оставив нас одних.

– Вячеслав, – протянул я руку майору.

– Павел… Петрович.

Хотя майор был старше меня всего лет на десять, я говорил с ним только по имени отчеству.

Рукопожатие было крепким, но не сильным, майор прекрасно знал в каком я состоянии, несколько секунд мы изучали друг друга. При рукопожатии я обнаружил у майора отсутствие двух пальцев. Теперь было понятно, что он делает в тылу.

– Мне бы сперва хотелось узнать, что вы обо мне знаете, – осторожно спросил я, легонько массируя раненную руку.

– Не так много как хотелось бы. Я знаю, что ты эмигрант из Франции, сирота и прекрасный летчик, о чем свидетельствует этот мундир.

– Ага. Спортсмен, комсомолец и вообще красавиц… или красавчик, – тихо пробормотал я, слушая Архипова.

– Так же знаю, что ты владеешь не только французским, но и английским языком, – продолжил он не обратив внимание на мои слова.

– Испанский еще знаю. Но так, плохонько. Все понимаю, но сказать ничего не могу, слов не хватает, – похвастался я.

– Этого не было отраженно в рапорте, – насторожился Архипов.

– Меня не спрашивали, я не сказал. Вернее спросили: владею ли я еще иностранными языками? Я честно ответил, что нет. Я же на испанском не говорю, понимаю только.

– Хм, ясно.

– Так, ну что? Начнем? – спросил я.

– Давай. С чего начнем?

– С уровня квалификации. Я хочу знать, ваш уровень знаний. Приступим?

– Приступим, – кивнул он.

Через час я слегка откинулся на подушку и с невольным уважением посмотрел на куратора. Его знания были обширны. Архипов знал все рода войск – ну да ему по должности положено – где‑то хорошо, где‑то отделался общими фразами, но главное он был в курсе всего. Заодно выяснил, на чем майор летал. Судя по мимике и легким движениям рук при рассказе, он был истребителем, как и я. На «ишачках» летал.

– Водички можно? Ага, спасибо.

Вернув пустой стакан, я вытер рукой губы, подбородок, и сказал, кивнул на новый дневник:

– Я тут накидал кое‑что. Если это все проанализировать, то немецким тылам придет швах.

– Дальняя бомбардировочная авиации, – кивнул он, прочитав заголовок.

– Она самая. Только у нас, в СССР, ее нет!

– Почему это? – приподнял брови Архипов невольно отрываясь от увлекшего его чтения.

– А потому что, то, что есть, это показуха не более. Для галочки. Есть дальняя авиация и хорошо, а то что она не летает, так это уже другое дело. Я вроде в конце июля общался с одним кадром, он как раз был из дивизии Водопьянова, так он такого понарассказывал…

– Старший сержант Лукьянов, я в курсе. И было это не в конце июля, а в начале августа.

«Фига се. Ой, что‑то мне плохо стало» – подумал я ошарашено.

Нет, я знал что за мной наблюдают, но чтобы так?! Это теперь что же, ни на кого невозможно будет сослаться? Ладно, с этим сержантом я действительно говорил про дальнюю авиацию, а если бы приврал? Мне же надо куда‑то списывать свое всезнайство?!

«Блин! Во попал! Так, успокоится. Дыши глубже. Думай. Думай. На чем тебя могут взять? На ком ты можешь спалится? На кого ты уже ссылался?»

Быстро пробежавшись по своим воспоминаниям, я не нашел особых проблемных участков. С Лукьяновым говорил? Говорил. С испытателями, которые перегнали к нам МиГи и ТА‑3 болтал о новинках? Было дело. Что еще? Про моторы со старшим инженером у Таирова разговаривал? Тоже было. Про «ишачки» с механиками говорил.

«Чайки»? Тоже было. Вроде про всю авиацию СССР расспрашивал, узнавал. Фу, вроде все нормально.

«А что это майор так пристально меня рассматривает? А, реакцию отслеживает. Ну получай!»

– Что‑то меня в бок кольнуло Павел Петрович, – меня действительно бросило в пот, а болезненная гримаса и осторожное массирование болевшего места, дополнили картину.

– Что‑то серьезное?

– Не знаю, просто больно. Не нужно было шевелиться, и вот результат.

– Может врача?

– Само пройдет. Было уже такое. Вы пока читайте, я немного отлежусь, как закончите, скажите, продолжим. Хорошо?

– Да конечно.

Я откинулся на подушку, и едва касаясь бока стал поглаживать его, прикрыв глаза. На изучение моих записей, у Архипова ушло почти полчаса. Более чем уверен он прочитал их дважды, если не трижды.

– Кхм, Вячеслав? – вырвал меня из полудремы голос майора.

– Да?

– Откуда у тебя эти данные?

– Я хороший аналитик. А выцепить нужное зерно из рассказа не трудно. Дальше просто, составил схему, и провел всесторонний анализ. Результат у вас в руках.

– М‑да, честно говоря, удивил. Знаешь Вячеслав. Я думал встречу тут простого парня… или очень везучего парня, а тут вон оно как. М‑да. Удивил. Еще есть идеи в этом направлении?

– Пока нет, если что еще будет, я допишу. Вы ведь вернете мне дневник? Ну тогда новый заведу. Третий будет.

– Ладно, с дальней авиации закончили. Давай о штурмовиках. Что ты знаешь об «Илах»?

– Только слухи.

– Говори, – велел Архипов, перекидывая ногу на ногу.

– Ну что я могу сказать. Пилоты «Илов» называют их «летающими танками». Существуют одноместные варианты, по своей сути не совсем удачные. Из‑за того что на них нет борт‑стрелков для задней полусферы «Илы» несут большие боевые потери… Я кстати, того, кто отдал приказ на одноместный вариант, к стенке бы поставил. Ведь изначально Ил проектировался как двухместный. Вредительский приказ. Все что знал, сказал.

– Угу. Теперь о «Яках».

– О «Яках»? Так я на них не летал. Видел один раз тройку машин когда возвращался сопровождая Тарасова, на аэродроме узнал что это и были «Яки». Они все около нас крутились потом к себе ушли.

– Это было звено старшего лейтенанта Мальцева. Вы повстречались с ними двадцать третьего июля, – подтвердил Архипов.

Я ожидал этих слов, более того я подводил разговор к этому. Теперь сомнений не было, меня «вели» самого начала. Ну Никифоров, ну особист.

– Что ты скажешь по визуальному осмотру? Ты же видел, как они пилотировали?

– Видел…

Я быстро накидал легкий набросок «Яка». Еще бы я его не знал. Все‑таки больше семидесяти часов налета.

Судя по виду Архипова экзамен на авиаспеца я сдал, даже с перевыполнением.

Через пару минут, мы вовсю окунулись тактику охотничьих групп и мер взаимодействия перехватчиков с наземными войсками. То, что ко мне приходил Лавочкин, Архипов был в курсе. После обмусоливания тактики охотников и перехватчиков мы перешли к разработкам Ла‑5.

Еще через час, Архипов удалился оставив меня выжатого как лимон.

«А говорили лечиться дадут. Главное выжить до конца лечения!» – подумал я устраиваясь по удобнее на подушке. Через десять минут принесли ужин, а еще через час провалился в сон без сновидений, перед тем как свалиться в странное полузабытье, я пожаловался Елене Степановне на вечернем обходе на усиливающиеся боли в ноге.

Майор Архипов стоял навытяжку в кабинете Сталина. Два часа назад он покинул палату дважды Героя Советского Союза старшего лейтенанта Суворова. Получасовая встреча, на которую рассчитывал майор, внезапно вылилась в четырехчасовой затяжной разговор. Вячеслав, оказавшейся удивительно молодым парнем, имел обширные знания в авиации СССР. Что ни говори, а эти часы Архипов провел с пользой, ему ни разу не встречались такие всесторонне развитые собеседники.

– Я изучил ваш рапорт товарищ Архипов. Что ВЫ, лично можете сказать о товарище Суворове?

– Товарищ Сталин, знание Суворовым по тактике и стратегии использования крупных авиачастей… удивительно. Они до изумления хорошо подходят нам. Честно говоря, это прорыв в использовании боевой авиации. Суворов сразу признался мне, что это не его разработки. Насколько я знаю, во Франции была сильна теория, но…

– Он вам солгал?

– М‑м‑м, скорее не договаривал.

– Продолжайте.

Слушая Архипова, Сталин с интересом изучал записи Суворова по дальней авиации, иногда делая пометки на полях дневника.

– …похоже он пытался так убедить меня в этом. То есть, Суворов трижды сказал: лучше иметь десять самолетов с радиостанциями, чем двадцать без. В начале разговора, в середине и для закрепления в конце.

– Генерал Жигарев недавно на встрече авиаконструкторов и представителей ВВС выразился также, – припомнил Сталин, отрываясь от дневника.

– Он озвучил Суворова, я уверен в этом. Тем более они общались в штабе дивизии Миронова.

– Что вы можете сказать о знаниях товарища Суворова в целом?

– Нужно отнестись к его идеям очень серьезно, тем более большинство наработок по сопровождению бомбардировщиков и охоте на самолеты противника, прошли испытания в полках, где служил Суворов. Оба командира полка, и комдив в восторге. Это все отраженно в рапортах отправленных генералу Жигареву. Некоторые идеи Суворова уже используются в истребительной бомбардировочной и штурмовой авиации. Написаны методички по тактике применения истребителей для авиационных училищ. Переписываются уставы…

– Я знаю. Читал рапорт товарища Жигарева и полностью с ним согласен. Реорганизация ВВС нужна нам. Первые дни войны показали большие бреши в умении использовать авиацию. Что вы думаете о выводах товарища Суворова, что авиация должна быть отдельным родом войск?

– Правильное решение, товарищ Сталин. Многие общевойсковые командиры просто не знают и не умеют использовать авиацию. Именно из‑за этого мы несем большие потери. Я говорил с Суворовым на эту тему – вернее это он начал – и согласен с ним. Что стрелковые, танковые и авиационные части должны быть отдельными родами войск, которыми командует комфронта. У них свои штабы, разведка, тылы и линейные части которые они используют. Важно конечно взаимодействие, но за три месяца войны, никаких успехов на этом поприще мы так и не достигли.

– Я понял вас товарищ Архипов, обдумаю и приму решение. А теперь продолжим…

– Ну пожалуйста, прошу вас, – умоляюще сложив руки на груди, умоляла главврача невысокая красивая девушка.

– Дарья, я повторяю: Это невозможно! К нему вообще запрещен доступ.

– Но я люблю его!!! – выкрикнула девушка.

Видимо этот крик души пронял главврача. Вздохнув, она встала из‑за стола, и подойдя к девушке обняла ее.

– Нельзя к нему. Тяжелый он.

Всхлипывающая девушка, уткнулась в грудь Елены Степановны, и со судорожно спросила:

– А если его уведет кто? Он такой кравивы‑ы‑ый‑й‑й.

– А ну успокойся! Не одна ты – это так. Тут уже тридцать посетительниц приходило, справлялись о здоровье Суворова. Одних писем пришло два мешка, они сейчас у завхоза. Но ты крепись Дарья, верь. А сейчас к нему нельзя, действительно нельзя.

В это время дверь кабинета распахнулась и внутрь ворвалась медсестра Маша.

– Елена Степановна, у Вячеслава опять кризис! – выкрикнула она.

– Дарья, подожди меня здесь, – быстро сказала главврач, и бегом выбежала вслед за Машей.

Совещание подходило к концу, когда в кабинет Сталина вошел Поскребышев и что‑то прошептал на ухо Верховному. Ни своим видом, ни мимикой, не показал Сталин, как воспринял свежую новость. Генералы и маршалы, стоявшие у большой карты Советского Союза никак не показали своего интереса, продолжив, как только секретарь вышел, обсуждение последнего прорыва немцев под Киевом. Сейчас прорыв локализован и фронт практически стабилизирован, но последние пять дней были довольно тяжелы для Генштаба ощутившего гнев Верховного.

– Что вы скажите товарищ Жуков?

– Выдохлись немцы, товарищ Сталин, не те уже что были в июне‑июле. Да и мы учимся воевать. Бьем немцев.

– Так почему мы еще отступаем? Пятимся? Почему, товарищ Жуков?

– Опыта маловато, чтобы гнать их вперед товарищ Сталин.

– А когда мы этот опыт наработаем? Когда мы перестанем пятиться и ударим?

– Скоро, товарищ Сталин, – вытянулся генерал Жуков.

– А вот товарищ Суворов, дважды Герой Светского Союза, летчик‑ас, считает, что мы такой опыт наберем только через два года. Как вы считаете?

Генералы и маршалы молчали, они были согласны со словами Сталина. Войска еще не готовы к наступлению, мало того к обороне они тоже были не готовы. Некоторые удивленно переглянулись, недоумевая с какого боку тут известный летчик, что хотел этим сказать Сталин.

После окончания совещания, когда командиры удалились, в кабинет прошел майор Архипов.

– Есть новости, товарищ Архипов?

– Да, товарищ Сталин. Лавочкин уже закончил с проектированием нового истребителя. Завтра они начинают сборку в цехе КБ.

– Что вы думаете о новой машине?

– Пока не знаю, товарищ Сталин. Что‑то конкретно можно сказать только после испытаний.

– Как только они пройдут доклад об испытаниях ко мне немедленно.

– Будет сделано, товарищ Сталин.

– Хорошо. Вернемся к подразделению товарища Водопьянова. Что сообщает штаб части?

– К ним прикрепили пилотов Аэрофлота для обучения ориентированию, сейчас проводиться усиленная тренировка личного состава…

Через полчаса, когда майор направился к выходу из кабинета, его догнал вопрос Сталина:

– Что там с товарищем Суворовым?

– Он продолжает находиться без сознания, товарищ Сталин, хотя главврач сообщила, что кризис миновал. Они обнаружили очаг заражения и вычистили рану.

– Сообщите мне, когда товарищ Суворов придет в себя, – велел Сталин.

Через час Архипов был в больнице.

– Что у вас? – спросил он у сержанта Путилина, который встречал его у входа.

– Рецидив. Снова: прикрой, атакую! – ответил особист бросая бычок в урну.

– Значит, сегодня снова бредил?

– Да. Как только поднялась температура, его изолировали, вокруг снова врачи закружили.

– Что Власова говорит?

– Шансы выжить минимальны, он и так за эти три дня много сил истратил борясь с болезнью. В общем сердце может не выдержать.

– Понятно… О, как раз Елена Степановна идет. Сейчас узнаем что там.

Оба командира направились к спешащей в свой кабинет главврачу.

– Здравствуйте, товарищ Власова. Что с Суворовым? – спросил майор.

– В порядке он. Приступ миновал. Даже глаза открывал, в потолок смотрел, а это очень хороший симптом, поверьте мне, – ответила она, снимая маску. Вытерев мокрый лоб рукавом, она спросила:

– Надеюсь посетителей к больному нет? Я вас сразу предупреждаю, десять дней к Суворову, доступ, кроме медперсонала БУДЕТ ЗАКРЫТ!

Проводив глазами скрывшуюся в своем кабинете женщину, Путилин с Архиповым переглянулись.

– А ведь сегодня должна была состояться встреча Вячеслава с корреспондентами, – вздохнул майор.

– Перенесли?

– Да, объяснили ситуацию, и перенесли на две недели. Даже иностранные журналисты не возмущались, понимают в чем дело.

С трудом открыв глаза, я посмотрел на такой знакомый и родной потолок. Даже трещина на нем, была рада моему возращению, раз умудрилась удлиниться. Попытка пошевелиться ни к чему ни привела, кроме сильной слабости бросившей меня в новую пучину беспамятства. Проще говоря, я снова вырубился.

Второй раз я очнулся от лютой жажды. Громко сглотнув, я открыл глаза и успел увидеть руку с медицинской поилкой. Через секунду меня немного приподняли, и приложили к губам носик поилки. Живительная влага как бушующий водопад полилась не только в меня, смывая пустыню Сахару, но и подбородку капая на больничную пижаму.

Перед глазами появилось лицо моей спасительницы, оказавшейся медсестрой Машей.

– Ну что Сева, с возращением?

Громко сглотнув, я хрипло ответил:

– Да… Выиграл все‑таки…

Слова приходилось проталкивать в горло, настолько оно казалось сухим и жестким как наждачная бумага. Несколько глотков воды не спасли меня от засухи.

Заметив мой взгляд в сторону поилки, Маша снова напоила, и как только я закончил сразу же спросила:

– Что выиграли?

Судя по ее виду, пока не расскажу не отстанет, поэтому прочистив горло, проверяя в каком оно сейчас состоянии, ответил:

– Я с Богом в карты играл…, – и многозначительно замолчал.

Судя по виду Маши, она готова была из меня душу вытрясти, чтобы узнать подробности, но не успела, в палату вошла мой лечащий врач.

– Здравствуйте, Елена Степановна.

– Вячеслав? Очнулся значит.

– Елена Степановна, больной очнулся час назад, но почти сразу потерял сознание. Второй раз десять минут назад. У больного была сильная жажда и я напоила его водой, – затараторила Маша повернувшись к ней.

– Хорошо. Количество? – спросила она у медсестры подходя ко мне и снимая стетоскоп.

– Сперва сто миллилитров воды, потом сто пятьдесят.

– Хорошо, пока достаточно. Через час еще двести миллилитров. Дальше без нормы, сколько захочет, – велела врач.

– Ясно.

– Как себя чувствуешь? – уже у меня спросила Елена Степановна.

– Сильная слабость. Легкая боль в ноге. Бок и рука вроде в норме. Что со мной было?

– Воспаление. Хирурги вскрыли твою рану на ноге, и обнаружили в ней гной мешающий работать кровообращению.

– Понятно. А сколько я был без сознания?

– Трое суток.

– Ого.

– Так! Больной! Не мешайте мне!.. Дыши… Не дыши… Все можешь дышать… Хрипов в легких нет, – диктовала она Маше которая записывала что‑то в мою историю болезни.

В течение получаса меня тщательно осматривали, щупали, и переворачивали.

– Больной. В течение десяти суток вход к вам будет закрыт. Пока я не дам разрешение, ни кто кроме медперсонала к вам не войдет, – сообщила мне Елена Степановна.

– Лечится так лечится. А когда кушать можно будет?

– Уже можно. Сейчас распоряжусь, и тебе принесут ужин. У нас вечер на дворе, – выходя сказала врач.

– Спасибо, – успел крикнуть я.

– Я сейчас назначения унесу, и вернусь. Жду твоего рассказа, – сообщила Маша, и быстро скрылась за дверью.

Я уже успел со всеми поговорить кто работает в моей палате, кому сюда есть доступ: Что не надо называть меня дважды Героем Советского Союза, они сперва это делали, а можно на ты, и по имени. Было трудно, но я справился.

Как только Маша вернулась, и еще раз напоила, стала вытребовать про что я говорил когда очнулся.

– Интересно? Ну слушай. Значит, дело было так: лежу я, и вдруг в палате появился сияющий ярким светом тоннель и меня начало возносить в него. Как будто засосало в туннель. Потом хлопок и я на небесах.

– Ох, – изумленно выдохнула Маша еще больше открыв глаза, жадно слушая мой рассказ.

То, что она известная в госпитале сплетница я прекрасно знал, так что легкая шутка, я думаю, ей не повредит. Да и скучно мне было. За основу рассказа я взял сюжет какого‑то мультика, уж не помню какого, главное там было про рай. Рассказывал как в облаках увидел огромные врата у которых толпился народ. И кого там только не было, и простые люди и красноармейцы и немцы, много народу было. Видел, как появлялись новые люди и выстраиваясь в очередь у ворот. Встав в конце очереди за капитан‑лейтенантом, дождался своей очереди и предстал пред… вратарем? Короче хранителем врат. Говорил я с удовольствием, до мельчайших подробностей рассказывая все, что со мной «происходило».

– Так вот этот хранитель ищет меня в книге, ищет, а меня там нет.

– Как это нет? – изумилась Маша.

– Я тоже самое спросил… и с таким же выражением лица как у тебя. Оказалось я не умер, но раз находился на небесах, то был под юрисдикцией Бога. То есть отпустить они меня не могли, полномочий не хватало, это решал сам Бог… Попить можно?

– Да, конечно.

Меня напоили водой, и я снова откинувшись на подушку, переждав приступ слабости, продолжил свой рассказ:

– Хранитель выдал мне временный пропуск и пропустил в рай.

– Ох, и как там?

– До старости доживешь, там увидишь! Не отвлекай!

– Все‑все. Больше не буду.

Я продолжил рассказывать, как попал на территорию рая и стал искать Бога. Как встречался с разными знаменитыми личностями. С Пушкиным, Наполеоном, Кутузовым, Клеопатрой, Жанной Д'Арк и э‑э‑э Анной Карениной. Пока не нашел самого Бога, который находился на своеобразном Олимпе.

– Поднимаюсь по ступенькам в большую беседку, а он там со своими товарищами чай пьет… индийский.

– А что за товарищи?

– А я почем знаю. Михаилы там всякие, Петры… Не отвлекай! В общем подошел я к нему и говорю, так мол и так, попал к вам случайно возвращайте меня назад. Тот ни в какую. Раз у нас, значит все, навсегда.

Я ему: Как так? Верните меня!

А он мне: Хочешь тебя Хранителем сделаю? Там одни летчики, асы?

Я спрашиваю: Немцы есть?

Бог ответил: Есть.

Я ему: На хрен. Возвращай меня назад!!!

Он в ответ: Ну не могу я, понимаешь? Есть только один способ…

Я: Какой?

Бог: Выиграешь у меня в карты, отпущу, даже благословлю.

Я: Хорошо. Только я в карты плохо играю.

В общем сели мы за стол и Бог стал тасовать карты. Хранители, архангелы, ангелы, купидоны, черти… Нет чертей?! Да? Ну значит ошибся. Собрались они вокруг нас, и наблюдают. Бог сдал по три карты, сидим прикидываем. Вижу у меня девятнадцать, еще пару и будет очко. Думаю взять еще одну карту, или нет. Тут мне пришла идея и я говорю Богу:

– Благословите меня.

Тот машинально благословил. Взял я еще одну карту, а там валет. Очко у меня стало. Тут, треск шум, и я очнулся в палате. Выполнил он свое слово.

– Вы что? С Богом в очко играли?! – изумилась Маша.

«Машенька, ну не надо быть такой доверчивой» – подумал я, и тут увидел смешинку в глазах медсестры.

– Не поверила значит. Плохой из меня рассказчик, – прошептал я грустно, услышав хихиканье девчонки.

В это время дверь отворилась и в палату вошла санитарка с подносом в руках.

– Дарья? – озадаченно спросил я санитарку, у которой было такой знакомое лицо дочери комдива.

– Да? – весело спросила она, положив на освободившийся табурет поднос.

– Что ты тут делаешь?

Поймав ее взгляд, я увидел испуг близкий к панике. Однако ее выручила Маша.

– Дарья, доброволец. Устроилась к нам санитаркой.

– А что работа корреспондента уже не прельщает?

– Я…, – начала Дарья и беспомощно посмотрела на Машу.

– Она, сама решает где ей быть. Ты ужинать будешь?

– Конечно, – возмутился я такому вопросу. – Давайте, кормите меня.

Понять, почему тут появилась Миронова, было не трудно, стоило увидеть, как она смотрела на меня. Взгляды – в свое время – я ловил не мало, и знал, что они означают. Влюбилась девушка. Тяжело вздохнув, я открыл рот и принял первую ложку с кашей.

Эти десять дней карантина пролетели… вернее проползли со скоростью черепахи. Скука, вот главная болезнь в этих стенах… Были бы со мной в палате другие больные, с которыми можно и нужно поболтать, так нет, один в вип‑палате лежу.

Скука. Нет, конечно немного спасали письма моих поклонников, но и они скоро приелись. Большинство писало одно и тоже. Но есть и приятные моменты в одиночной палате. С Дарьей мы подружились, не так близко как мне хотелось бы, все‑таки мужское начало давало о себе знать, но из‑за ранений я пока не был готов к таким близким отношениям, да и девушка явно не торопила постельные события, просто узнавая меня как человека. Ну физиологически это было не трудно, утки приносила и выносила она. Да и подкладывала тоже она. А это как‑никак быстро помогает налаживать отношения. Никогда бы не подумал, что со мной случиться подобное.

– Ну что Сев, готов к труду и обороне? – спросил входящий в палату Путилин, отвлекая меня от раздумий.

– Всегда готов! – отсалютовал я сидя на кровати.

Мне уже два дня разрешали садиться, давая отдохнуть телу.

– Через час будут корреспонденты, ты ничего не забыл?

– Все инструкции заучил от корки до корки. А Архипов где?

– Сейчас будет. А пока давай повторим все, что ты запомнил…

Я с интересом наблюдал за входящими в палату людьми, здороваясь с ними. Среди одиннадцати мужчин выделялась одна девушка с осиной талией, изящной фигуркой и притягательными обводами входящей в сопровождении Архипова и еще одного мужчины, явно иностранца, наши так не одевались.

«Эх, жаль лица не увидел, заслонили» – невольно вздохнул я. Фигурка у девушки была высший класс.

Среди прессы, семеро были явно нашими, они были в форме политруков, военных корреспондентов. Еще один гражданским, из «Комсомольской Правды», а вот двое, англичанин Джеймс Болтон и француженка Мишель Лаффает были иностранными журналистами. Оба они представляли британскую прессу.

Все данные о них еще вчера мне принес Архипов, чтобы я изучил их. Чтобы знал с кем имею дело. Жаль только что фотографий там не было, интересно было бы посмотреть соответствует ли фигура лицу, скрытой пока от меня француженки.

Закончив здороваться, корреспонденты стали занимать места, благо стульев занесли достаточное количество. В это время девушка вышла из‑за спины здорового парня в форме старшего политрука, который рассматривал мой китель, и я невольно пристав изумленно выдохнул:

– Николь?!

Архипов не ругался и не орал на меня, просто молча стоял, играя скулами, и перекатываясь с пятки на носок и обратно. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять – майор в бешенстве. Не выдержав его укоряющий взгляд, я спросил смущенно:

– Ну что? Ну обознался. Надо было фото журналистов показать, тогда бы такой проблемы не было.

Я действительно обознался. Если бы ее лицо я увидел в дверях, то смог бы сдержаться от изумленного возгласа, но слишком неожиданно она вышла из‑за спины того политрука сверкнув такими знакомыми ярко зелеными глазами. Николь Паупер была моей хорошей знакомой во Франции. Можно сказать моя девушка, на все время пребывания в этой стране. Нас обоих устраивало такое отношение, то есть только постельные встречи, ну не считая кино, и кафе, где мы часто встречались. Ее отец имел свой частный самолет на аэродроме, где я летал на ретро‑машинах, там мы и познакомились. Мишель Паупер в девичестве Лаффает, была прабабкой Николь, и такое совпадение, то есть наша встреча выбила меня из колеи.

– Обознался значит? А о чем это вы товарищ капитан разговаривали на французском языке в течение десяти минут с этой иностранной подданной? – едко спроси майор.

М‑да, я тогда действительно успел немного поболтать с прабабкой моей девушки. Не десяти минут, как говорил Архипов, всего минуту, пока все рассаживались и устраивались, с интересом слушая нашу беседу. Судя по лицам, никто кроме Болтона не понимали о чем разговор. Судя по всему, англичанин знал французский.

– Ни о чем особенном товарищ майор. Просто уточнил кто она.

– Давай в подробностях, даже интонации что бы были. Ясно?!

– Ясно, – со вздохом протянул я.

– Простите? – «Николь» смотрела на меня удивленно.

«Ошибся» – мелькнула мысль в голове. Передо мной стояла моя бывшая девушка из прошлого. Пепельно‑русые волосы были свободны от всяких заколок, и тому подобному, ниспадая на плечи. Чувственные алые губы скрывали жемчужные зубки, правильное лицо, челка закрывающая высокий лоб, великолепные глаза дополняли картину. Она была красивее Николь, и намного красивее.

– Извините, ошибся. Вы мадмуазель Лаффает? Дочь командора Лаффаета? Командира эсминца «Бодрый»?

– Да. Вы меня знаете? Вы знаете отца? – на одном дыхании затараторила она.

Тут я поймал взгляд Архипова, и понял что пора прекращать, я зарвался своими вопросами. Нужно было просто сказать что ошибся, прекратив на этом наш разговор, и не спрашивать про отца. Мысли вихрем пронеслись в голове будоража воспоминания.

Перед глазами встала Николь, рассказывая про своих предков. Я тогда даже фотографии видел. Что‑то она такое говорила про подругу своей бабки?..

– Нет, я не знаю ни вас, ни вашего отца. Мне про вас рассказала Жанна Дьюпери. И фотографии показывала.

– Вы знаете Жанну?

– Встречались как‑то, – слегка отрешенно ответил я. Жанна Дьюпери была подругой Мишель, в сроковом году, еще до войны, она побывала в Союзе в составе какой‑то делегации, Николь об этом слегка упомянула, а я гляди‑ка запомнил. Сама Жанна погибла во Франции, во время очередного налета британцев на прибрежный город, в котором жила в оккупации. Это все что я знал.

Обведя взглядом собравшуюся прессу, мельком глянув на активно греющего уши британца, сказал:

– Извините товарищи. Девушка очень похожа на одну мою знакомую, вот и обознался. Извините. Ну что приступим?

Я стал отвечать на первый вопрос одного из наших ребят, одновременно думая:

«Наверное зря я с Мишель сразу заговорил на французском, это сразу дало понять, что обознался я с такой же француженкой. Б..я! Долбанный британец!»

Отвечал я тщательно подбирая слова. Спрашивал и Болтон, ему я пару раз ответил на английском, давая понять что владею им, так мне велел Архипов. Через час довольные корреспонденты удалились из моей палаты, на прощание искренне пожелав поскорее выздоравливать и продолжать бить немцев.

В общем, встреча с прессой прошла не так как ожидалось. Скомканное начало было. М‑да.

– Вот и все. Больше мы с ней ни о чем не говорили.

– А что это за Николь с которой ты ее спутал?

– Моя девушка во Франции, она погибла в тот же день что и моя семья. А командора Лаффаета я знал, не лично конечно, но знал. Он был другом моего дяди, и его фотография с дочерью была в фотоальбоме, да и дядя про него рассказывал. Я еще тогда удивлялся как она похожа на Николь.

– Понятно. Напишешь об этой встрече рапорт, сейчас тебе сержант Путилин бумагу принесет.

– Хорошо, напишем, – вздохнул я.

– Добавку будешь? – спросила у меня Даша.

– Чего‑нибудь сладкого, – протяжно зевнув, ответил я.

– У меня ничего нет, – растерялась она. Стандартный обед в госпитале не баловал разнообразием, вот и сейчас, был борщ на первое, на второе гречневая каша с подливой и котлетой. Еще чай. Бывало и фрукты приносили, но редко.

– Как нет? А ты? – спросил я, и поцеловал ее. Она действительно была сладкой.

О наших отношения знал весь госпиталь. Вчера в присутствии нескольких человек я сделал Дарье предложение. Выбор был осознан, я просто не представлял себе второй половинкой другой. Единственной кто мог стать моей второй половинкой, это Дарья.

Настолько милой, верной и счастливой я представлял свою будущую жену. Свадьбу мы решили сыграть после войны, а пока просто расписаться, после того как я стану ходить хотя бы с палкой, а не как сейчас уже неделю пытаюсь ковылять на костылях.

С той встречи с прессой прошло уже две недели. Честно говоря, трудных недели, мне пришлось выдержать немало тяжелых бесед с майором. Но и это закончилось, как все когда‑нибудь кончается. Как‑то Архипов признался, что Мишель, не раз пыталась добиться встречи со мной, но ей было отказано. Меня это не особо расстроило, девушка мне понравилось, не более, такое чувство как к Дарье, к ней я не испытывал. Может она просто хотела поговорить со мной, все‑таки я знал ее близкую подругу, но мне это было не интересно, так что я безразлично пожал плечами на слова майора.

Наконец оторвавшись от меня, Дарья запахнула халат, и тяжело дыша сказала:

– Хватит. Мне поднос отнести нужно.

– Как только, так сразу отпущу, – прижал я ее к себе.

– Отпусти. Ой, совсем забыла, к нам в госпиталь еще одного героя положили…

– Кто такой? – спросил я перебирая пальцами ее локаны.

– Сержант Костюченко, артиллерист. Говорят он один подбил пятнадцать танков.

– Костюченко… Костюченко… Что‑то знакомое. Где‑то я эту фамилию уже слышал, – протянул я задумчиво пытаясь вспомнить, где слышал эту фамилию.

– Он в соседней палате лежит, можешь зайти познакомиться.

– Скорее уж доковылять, – улыбнулся я. Девушка встала и приведя себя в порядок, подхватила поднос и направилась к двери, когда я окликнул ее:

– После концерта приходи, я тебе персонально спою.

– Хорошо, – взошло солнышко от ее улыбки.

Не знаю, почему я влюбился в нее. Говорят что многие раненные влюбляются в своих сиделок, медсестер и врачей женского пола. Уж не знаю как называется эта болезнь, может и у меня тоже самое? Главное, это то что все меня устраивало. Дарья будет прекрасной женой, и этим все сказано. Может мы несколько поторопили события, но идет война, и мне бы хотелось если со мной что‑нибудь случиться, что бы все что я заработал за эти месяцы отошли к родному человеку, а Дашу я уже считал своей частичкой, половинкой.

Проблем с Мариной Лютиковой не было, письма я получал не только от своих фанатов и поклонников, но и однополчан. Никитин пошел на повышение и полком сейчас командовал новый командир майор Рощин, вот с ним она и жила. Никифоров писал что у них была любовь с первого взгляда. Что ж, может быть, в нее я верил, с Дарьей было тоже самое. Может, это было как‑то по‑детски, влюбилась она в мою фотографию, в самую первую, где я тою весь в бинтах на крыле самолета, после жаркого боя с двумя «мессерами». Обиды от расставания не было, облегчение да, а обиды нет. Мелькнула только жало совести, что первым не отправил письмо, а узнал все от нашего полкового особиста. Да и честно говоря и отношения наши с Лютиковой были скорее дружескими, ни о какой любви там и не пахло.

Вечером после процедур, я направился в большой зал. Раньше тут было складское помещение, которое переоборудовали в огромную общую палату, именно тут в последнюю неделю я устраивал свои концерты, которые пользовались все большим и большим успехом. Все ходячие и не ходячие старались поприсутствовать на них, палата бывало забита до упора, даже местные, хозяева этого импровизированного зала, уступали раненым места поджимая ноги или отодвигаясь чтобы они могли сесть.

Трибуной был большой стол, на котором я с трудом помещался. За то время что я находился в госпитале, я понемногу разработал руку, и проблем с игрой как и пением уже не было, но создать группу пока не получалось. Я нашел только баяниста, который подыгрывал мне на ходу.

– Добрый день товарищи! – поприветствовал я слушателей. По моим прикидкам в палате была почти сотня человек. Тут были и персонал больницы, включая главврача, и сами больные.

Обведя взглядом своих почитателей, я на миг замер. В первом ряду на стуле сидел молодой паренек с худым лицом и слегка блеклыми глазами на довольно симпатичном лице. Левая рука была в лубке, и висела в косынке. На его больничной пижаме отчетливо выделялась золотистая медаль Героя. Как только его увидел, сомнения отпали, я его знал. Осторожно спустившись с трибуны с помощью санитара, я подхватил костыли и направился к раненому, приветливо улыбаясь на ходу. Все присутствующие вытянув шеи наблюдали за нами.

– Привет, я Сева Суворов, – протянул я ему руку.

– Привет, я Сергей Костюченко, – осторожно встав, чтобы не потревожить руку, мы скрепили знакомство рукопожатием.

«Сейчас или никогда!» – подумал я, продолжая улыбаться и держать руку Костюченко.

– Тебе привет от старшего сержанта Серебристого, – сказал я, пристально посмотрев ему в глаза.

Глаза раненого метнулись, в них отчетливо проступил ужас, паника, и мольба. Сомнений не было, я не обознался.

– Н‑на! – мой кулак, хуком слева врезался в челюсть этому парню. И быстро, пока меня не успели оттащить от Костюченко, я нанес два мощных удара продолжая держать его правой рукой. Со стоном он начал оседать.

Тут меня схватили за плечи и попытались оторвать от моего противника, прежде чем они успели это сделать, я схватил медаль Героя и сорвал ее с груди, крикнув:

– Не тобою заслуженно, не тебе носить!

Меня оттащили в сторону, от подвывающего от боли Костюченко.

– Да отпустите вы меня, – крикнул я санитарам.

– Суворов, в чем дело? Что ты творишь? – спросил у меня внезапно откуда‑то появившийся Архипов. Посмотрев в сторону раздавшегося голоса, который перекрыл недоумевающий ор в палате, увидел рядом с ним Лавочкина, державшего в руках тубус, с недоумением оглядывающегося.

«Понятно. Конструктора ко мне привел, а тут такое»

– Могу объяснить, – ответил я, потирая разболевшуюся руку. Бил я левой рукой, и хотя рана на ней зажила – иначе я бы не смог играть – все равно такая встряска не прошла даром. Рука и бок разболелись.

Архипов оглядел всех собравшихся и понял, лучше чтобы я сделал это сразу, и в присутствии свидетелей. Санитары подняли меня на стол‑трибуну, где находился стул, на котором я обычно играл и пел, и посадили в него. Привычно вытянув слегка ноющую ногу, морщась, попеременно потирал правой рукой бок и левую руку.

Я тянул время собираясь с мыслями. Нет, план рассказа уже начал формироваться у меня в голове, когда я шел к этой мрази, хотя и сомневался, вдруг обознался, но нет. Он оказался именно тем о ком я читал и смотрел репортаж в своем времени.

А репортаж я этот видел еще перед отправкой в свою последнюю поисковою партию. М‑да, гнилая история там была. Короче дело было так:

По телевизору показали репортаж одного из ветеранов, орденоносца и Героя Советского Союза майора‑запаса Костюченко. Он рассказывал про сорок первый год, где заработал свои награды орден Ленина и медаль «Золотая Звезда». Меня это заинтересовало и я бросив собираться на тренировку, сел на диван и с интересом досмотрел репортаж до конца. Костюченко рассказывал, как он дрался гитлеровцами, как в одиночку подбил пятнадцать танков, в конце добавив: «…а командир орудия струсил. Бежал подлец. И я… Я!.. В одиночку уничтожил эти танки…»

Я мысленно по проклинал того командира орудия и стал собираться, не ожидая что история получит продолжение.

– Вячеслав, мы ждем, – отвлек меня от воспоминаний Архипов.

Прочистив горло, я обвел взглядом огромный зал, посмотрел в сотни вопросительно глядящих на меня глаз, и встав балансируя на одной ноге, пока один из санитаров не подал мне костыль, сказал:

– Про эту историю я забыл! Честно! Забыл. Когда мы прорывались через кольцо в немецком тылу меня контузило гранатой, и я некоторые моменты из своей памяти потерял, но после того как мне сказали фамилию этого… В общем, его фамилию, как будто что‑то щелкнуло, и я вспомнил, сомневался конечно, когда подходил к нему но вспомнил. А дело было так…

…Я в подробностях рассказывал, как повстречался с майором Тониным, как вместе мы шли по тылам противника, как вошли в тот памятный хутор, как я уничтожил их хозяев, ничего не скрывая, как мы по просьбе изувеченных раненых отправили их на тот свет, как повстречались с остатками подразделений капитана Климова…

– …Меня назначили в пулеметный взвод, которым командовал лейтенант Курмышев, в третий расчет подносчиком боеприпасов. Как раз лейтенант попросил меня сходить за нашим пайком, и я направился к ротному старшине. Когда я проходил мимо повозок и носилок с ранеными меня окликнул чей‑то голос. Это был раненый лежавший на носилках. Я не медик, но даже мне было понятно, что ему остались не часы, минуты. Раненный попросил попить. Напоив его из своего трофейного термоса, я хотел было идти дальше, но неожиданно раненый крепко схватил меня за руку и попросил остаться, сказав:

«– …Я скоро умру, я должен рассказать все что знаю…»

От его рассказа у меня волосы на макушке зашевелились. Настолько подлая и мерзкая была та история… Извините, я немного говорю с перерывами, тяжело вспоминать… Попить бы… Ага, спасибо… Я поведаю ее вам со слов этого раненного. Когда началась война, отдельный противотанковый дивизион вооруженный новейшими пятидесятисемимиллиметровыми пушками ЗИС‑два, входивший в одну из стрелковых дивизий получили приказ закрыть место прорыва немцев. Они успели, всю ночь окапывались, а на утро двадцать третьего июня приняли свой первый и последний бой. К вечеру дивизион был практически уничтожен, выжило два человека – это были командир орудия старший сержант Серебристый и заряжающий, красноармеец с редкой фамилией Иванов.

Немцы убедившись что дивизион уничтожен двинулись дальше. Оба бойца, вылезли из окопа, где прятались, и стали осматривать орудия, поглядывая на двигавшуюся в трехстах метрах от них колонну противника. Случайно на КП погибшего командира дивизиона они обнаружили засыпанного землей бойца, который их звал на помощь. Они откопали его. Это был писарь красноармеец Костюченко. Был он здоров, даже не контужен. После некоторых раздумий Серебристый решил снова перекрыть дорогу, благо одно из орудий уцелело, не было прицела, они все были разбиты, но зато хватало снарядов на уничтоженных позициях. Всего собрали около сорока. В лесу, где они оставили лошадей и ездовых, они подобрали пару лошадей, не обнаружив ездовых, видимо сбежали во время боя, и утащили пушку на пять километров в сторону, оборудовав новую позицию.

Во время всех работ Костюченко не раз заводил разговоры о том что нужно отходить, мол дивизион разбит, а мы ничего не сделан. Это продолжалось до тех пор пока не получил от Серебристого крепкую затрещину. Позицию сержант выбрал просто превосходную. По обеим сторона дороги была болотистая земля. Иванова сержант назначил заряжающим, Костюченко, из‑за того что он ничего не умел, подносчиком боеприпасов, а сам встал к орудию, наводя через ствол. При первом же выстреле Костюченко пропал, и подносить и заряжать пушку пришлось Иванову. Сержант, воспользовавшись ситуацией, когда по дороге шла танковая колонна, подбил в бок первый и последний танки, после чего расстрелял остальные…

По мере моего рассказа на меня уже не смотрели, все взгляды скрестились на лежавшего на полу Костюченко, который еще больше сжался в комок.

…А в это время сам Костюченко, пока его боевые товарищи вели бой, не побежал в тыл как они подумали, а засел метрах в двухстах и внимательно наблюдал за боем. Увидев, что орудие накрыло разрывами, он побежал в тыл. И побежал ни куда‑нибудь, а в ближайший особый отдел. Где и заявил, что он весь из себя такой герой подбил больше десятка танков, а его командир струсил и сбежал в тыл, дезертировал…

Тут я уже говорить не мог. Волна возмущения пролетела над ранеными красноармейцами и командирами. В Костюченко полетели костыли, кружки, подушки.

– А ну тихо!!! – рявкнул Архипов. Через некоторое время он сумел привести моих слушателей к порядку.

– Это правда? – спросил он у лежавшего Костюченко, подняться тот даже не пытался.

– Поднимите его! – рявкнул он санитарам. Те подскочили к лежавшему и рывком подняли его. Архипов попытался посмотреть в глаза «герою», но тот опустив подбородок смотрел в пол. Приподняв его голову ладонью, Архипов сумел поймать его взгляд, похоже этого ему хватило.

– Тварь! – раздался голос майора, от которого даже я вздрогнул.

– Я думаю, этого хватит. И так все понятно. Разберемся, – сказал он всем присутствующим, делая знак чтобы санитары увели Костюченко.

Майор небезосновательно считал, что если я продолжу рассказ, то раненые просто порвут Костюченко, тем более то что я говорил было чистой правдой.

Через две недели, после того как мы достали корпус ЛаГГа из болота, один из поисковиков, который ездил в город привез пачки газет, вот в одной и была статья про этого Костюченко, вернее журналистское расследование. В ней говорилось, что все что сказал ветеран ложь, этот подвиг он присвоил себе оклеветав настоящего героя. Я тогда очень внимательно прочитал статью, корреспондент был профи и выложил все в мельчайших подробностях, благо старший сержант Серебристый выжил тогда. Два года в колонии, добровольцем на фронт, отвоевал в штрафбате и вернулся домой с орденом Красной Звезды на груди и медалью «За отвагу».

Когда он увидел тот репортаж, то с ним случился сердечный приступ, от которого и умер, врачи спасти не успели. Но у него осталась семья, жена, которая все знала, дети, внуки, вот они и проспонсировали эту статью. Причем, сам Костюченко с ними или с кем другим общаться не захотел категорически. Закончилось это тем, что он пустил себе пулю в висок из наградного пистолета. Может совесть не выдержала уж не знаю, может еще что, но о предсмертной записке не забыл, там все ПОДТВЕРЖДАЛОСЬ! Об этом и была та статья. И теперь этот урод стоял неподалеку от меня, повесив голову на грудь. Он был сломлен. Столько держать в себе этот страх.

Дрожать от ужаса, что его разоблачат, что все узнают, как было на самом деле, постоянно подтачивал его. Именно поэтому он пустил себе пулю в висок, именно поэтому он сейчас стоял и смотрел в пол, он понял, что все кончено.

– Товарищ майор, разрешите узнать, что было дальше? – попросил один из раненых.

Остальные его поддержали одобрительным гулом. Похоже, они еще не пришли в себя, иначе бы не отпустили так спокойно Костюченко. Подумав несколько секунд, Архипов обвел взглядом зал, посмотрел на меня продолжавшего потирать руку. Бил я все‑таки не так сильно как хотел, силы еще не те. Еще раз оглядевшись, он с легким сомнением произнес:

– Ну, хорошо… Вячеслав, что дальше было?

– Дальше? Да ничего особенного. И Серебристый и Иванов выжили. Бойцу ничего, ни царапины, щит орудия да ящики из‑под снарядов защитили его, сержант получил осколочное в руку. Костюченко этого не заметил, думал, что они погибли. Иванов повел сержанта в тыл, на середине пути Серебристый свалился из‑за сильной потери крови. Иванов побежал на помощь. В это время на позиции которую уже покинули не только наши бойцы, но и немцы осматривавшие ее, появились особисты с Костюченко, они подтвердили в рапорте что танки действительно горят на дороге и все что сказал Костюченко правда, после чего направились обратно, где и обнаружили сержанта Серебристого, который в этот момент пришел в себя. Он немедленно получил прикладом в челюсть и сапогами по ребрам. Иванов вернувшись сержанта не обнаружил, поискал вокруг, вдруг тот отполз в кусты, после чего направился в тыл. Где случайно повстречался с особистом на мотоцикле, сержантом если не ошибаюсь. Тот стоял на опушке и пытался завести технику. У них это не получилось, и бросив машину они лесами направились в тыл, по пути разговорившись. Оказалось этот сержант был из того самого особого отдела куда прибежал этот «герой». Сержант быстро понял в чем дело и объяснил Иванову, решив разобраться с эти делом как только они выйдут к своим.

Дальше просто, они наткнулись на немцев, короткий бой. Сержант погиб, а Иванов с тяжелыми ранениями смог отбежать в сторону, где и повстречался с разведчиками капитана Климова. Те отнесли его в свое подразделение, а вечером с ним повстречался я. Через полчаса, когда я возвращался обратно, Иванова на месте не было, его отнесли к братской могиле, что выкопали неподалеку. Вот и вся история. Кстати, товарищ майор. Я не только это вспомнил, но и кое‑что другое. Нужно поговорить наедине.

Санитары осторожно сняли меня с моей импровизированной трибуны, ковыляя к выходу, я слышал за спиной все нарастающий гул недовольства. Боюсь как бы этого «героя» не расчленили, в госпитале были только фронтовики.

– Держите, – протянул я майору медаль, остановившись в коридоре разжав окровавленную ладонь. Я так сжимал руку, что острия звездочки прокололи кожу на ладони, вызвав немалое кровотечение.

– Я думаю, вы разберетесь с эти делом. Ее должен получить тот, кто действительно заслужил.

– А если его расстреляли? – спросил Архипов, принимая звездочку.

– Нет. Иванов сказал, что сержанта загрузили в машину и отправили в тыл. Жив он, должен быть жив.

По пути до палаты, я думал только об одном. Где был я, и где шел бой. Дело в том что дивизион дрался тоже в Белоруссии, только в трехстах километрах от того места, где мы встретились с группой капитана Климова. Только это слабое звено в моем рассказе.

Войдя в палату я доковылял до тумбочки и открыв ее достал памятную газету, ту где стояли десять командиров моей дивизии комдивом во главе, мне еще казалось что я узнал капитана. Меня тогда сбили с мысли, и я не смог его опознать, но после этой встряске с липовым героем я вспомнил капитана, адъютанта нашего комдива.

– Вот, – развернул я газету и ткнул пальцем в фото.

– Узнал? Вспомнил все‑таки? – спросил майор.

Он заставал меня пару раз с этой газетой, я не оставлял надежды узнать капитана, поэтому рассказал ему об этом.

– Узнал.

– Рассказывай, – кивнул он.

«А что рассказывать? То, что я узнал этого обер‑лейтенанта фон Лискова? Которого в свое время видел в инете? Что мне делать? А? Подскажи майор? Как за уши притянуть эту историю? Я ведь не хочу чтобы он вредил нам. Думаешь я не знаю, кто на нас тогда диверсантов навел? Кроме него больше некому. Вот блин, проблема на проблеме! И надо было мне вспомнить про него именно сейчас?! Хотя… Ее можно неплохо пристроить под эту контузию. Хм. Ладно»

Лавочкина с нами не было, он по просьбе Архипова остался снаружи, нам нужно было поговорить наедине.

– Я его видел с немецким офицером. Они о чем‑то весело разговаривали. Только он тогда был одет в форму красноармейца, и имел повязку на левой руке выше локтя. Судя по крови, там была рана.

– Где и когда ты их видел? – нахмурился майор.

– Двадцать второго, еще перед встречей с Васечкиным. Услышал чей‑то разговор, направился в ту сторону, а там дорога. На ней «эмка» стоит, немецкий грузовик. У машин сидело пять бойцов, вокруг два десятка немцев. Еще офицер, вроде подполковник, и этот. Они отдельно стояли, разговаривали, смеялись даже. Я их за пленных принял, поясов то не было. Ну я досматривать не стал, задом отполз и дальше пошел, потом где‑то через час с Васечкиным повстречался. Все что помнил, рассказал.

– М‑да. Точно все? Ничего не забыл? – с легкой иронией спросил у меня Архипов, рассматривая снимок в газете.

– Вроде все, – ответил я.

Рана на руке у Лискова действительно присутствовала. Он получил ее во время захвата моста на месте прорыва армии Север. Дальнейшие его следы теряются. Известно только несколько операций в сорок втором и сорок третьих годах. Теперь было понятно, где он был, под прикрытием в одной из наших частей.

– Ты пока с Семёном Алексеевичем пообщайся, а я в по делу отлучусь, – сказал майор, и прихватив газету пригласил скучающего за дверью конструктора войти, извинившись, быстро исчез. Почти сразу в дверь скользнула медсестра Маша с перевязочным пакетом, за ней забежала бледная Даша. Пока девушки осматривали ладонь и бинтовали ее, я наблюдал, как конструктор устраивается за столом, и достает из тубуса свернутые в рулон крупные листы бумаги.

Поглядев на Лавочкина, я попросил кудахчущих надо мной девушек удалится, хотя настроения что‑либо обсуждать с конструктором у меня отсутствовало напрочь. Девушки понятливо кивнули, и быстро вышли из палаты. Посмотрев на разложенные на столе листы бумаги, я сказал с легким недоумением:

– Вы принесли схемы истребителя? Зря, я в этом…, – развел я руками.

Лавочкин хмыкнул.

– Я это прекрасно понимаю. Нет со мной только схемы расположения кабины, как устроены рукоятки и приборы управления.

– А вот это уже интересно, – сразу же оживился я. Встав и подхватив прислоненные к спинке кровати костыли, захромал к столу. В течение получаса я с любопытством изучал строение кабины.

– Ручка газа обособленно как я просил? Только газ и все?

– Да, как просили только газ.

– Это хорошо, а то на ЛаГГах частенько ошибаешься, это же надо было додуматься на ручку кроме газа навесить еще и другие органы управления.

– Летчики‑испытатели тоже очень довольны, – с таинственным видом сказал Лавочкин.

Сперва до меня не дошли его слова, но через секунду я резко вскинул голову и изумленно спросил:

– Испытатели? Вы хотите сказать…

– Да. Мы сделали ПЯТЬ опытных образцов. Три из них уже облетали.

– И как?

– Есть мелкие недостатки, их исправляют прямо на поле, если нет такой возможности, отвозим в ангар.

– Ну, без детских болезней экспериментальные машины просто не могут быть. На ЛаГГах, вон, до сих пор некоторые не устранены. Что с машинами? Как они? Что летчики говорят? – засыпал я собеседника вопросами.

– Первая машина чуть было не разбилась. Летчик спас ее, посадив на пузо. С проблемой быстро разобрались и устранили эту… ум‑м‑м болезнь на других машинах. Проблемы с двигателем, очень быстро нагревается, температура зашкаливает. Ресурс мотора от этого очень быстро тратиться, пока эту проблему решить мы не смогли.

– Греется? М‑м‑м. Греется… Что‑то я об этом слышал от одного из наших механиков. Они вроде решили эту проблему… Нет, не помню… Но я попытаюсь вспомнить.

– Может, скажите мне фамилию этого механика? Мы с ним свяжемся?

– Да нет, это что‑то на поверхности, думаю скоро вспомню… Блин, ну вот на языке вертится… Ладно, потом вернемся к этой теме. Что еще есть за проблемы?

– Проблемы есть, но все это решится в моем конструкторском бюро. Я пришел только из‑за того чтобы показать кабину.

– Понятно. Ну давайте виртуально ее создадим. Вот я сижу на этом стуле. Представим что я в кабине. Показывайте, где какой прибор и рукоятка управления.

Через полчаса я сдался.

– Нет, так ничего не получается. Мне нужно знать до миллиметра высота ручки управления, сектора газа и других систем управления. Эти ваши: вроде тут, вроде там, не помогают. Я думаю вот что, давайте я приеду к вам на площадку послезавтра утром? Подойдет это вам?

Лавочкин спросил растерянным голосом:

– А разве вам разрешили покидать госпиталь?

– Да, разрешили. С завтрашнего дня, начинаю работать. Мне даже машину выделили из Кремлевского гаража, – похвастался я.

– Так может завтра? – задумавшись спросил конструктор.

– Не, завтра точно нет. Я в Центр Боевой Подготовки ВВС еду, лекции читать. Меня там давно ждут. Так что я туда на весь день.

– Понятно. Ну, послезавтра так послезавтра.

– Вот и ладушки. Кстати я вспомнил рассказ того механика, ну то, как они боролись с повышенной температурой…

– И как? – перебил меня Лавочкин. Видимо проблема стояла острее чем я думал.

– Они поставили другой радиатор со сто седьмого. Могу ошибиться, но он сказал так.

Лавочкин быстро подошел к листам и перебирать их. После чего несколькими штрихами карандаша что‑то быстро накидал.

– Придется менять фальшборт… Но это только после испытаний… М‑да.

– Кстати, я все хотел у вас спросить, что с вооружением нового самолета? – спросил я заметив что Лавочкин стал собирать листы и сворачивать их, для того чтобы убрать в тубус.

– Как вы и просили две пушки и два крупнокалиберных пулемета, – пожал он плечами.

– Те же двадцать миллиметров?

– Именно.

– Эти пушки, фактически крупнокалиберные пулеметы, то есть они не совсем соответствуют нужным требованиям… Хотя я вам это уже говорил.

– Я помню, говорили. Я узнавал на счет авиационной двадцатитрехмиллиметровой пушки, но она еще не готова.

– А снаряды для двадцатки?

– Это вы про то, что у нее слишком большие взрыватели? Из‑за чего теряется вес взрывчатки?

– Именно.

– Я договорился чтобы несколько трофейных снарядов от вооружения «мессера» получили КБ которые этим вопросом занимаются, думаю скоро у нас появятся нужные боеприпасы. Честно говоря дальше я передал все вопросы по этой теме Архипову, что там сейчас творится знает только он.

– Понятно, я спрошу у него, спасибо. А где вы установили пушки?

– Мы расположили пулеметы в крыльях, а пушки на двигателе сверху, синхронизировав их. Были проблемы с установкой, но она уже решена.

– Как моя идея на счет трехпушечной машины?

– Пока, только в виде рисунков.

– Хорошо. Вы подумали над тем, чтобы было можно стрелять раздельно и вместе с пулеметами?

– На опытных образцах мы так и сделали.

– Отлично. Это очень хорошо.

После того как Лавочкин вышел из палаты, я посмотрел на наручные часы, время было уже ближе к полуночи. Мы общались больше трех часов.

С трудом доковыляв до кровати, я плюхнулся на нее, и стал стягивать с себя пижаму. В это время дверь скрипнула и мне стала помогать Даша. Судя по всему, она ждала окончания нашего разговора за дверью и после того как вышел конструктор зашла в палату. Уложив меня в постель, Даша погасила свет, и вышла из палаты пожелав мне спокойной ночи.

Несмотря на вчерашний день, проснулся я удивительно бодрым и веселым. Правильно мудрые люди говорили: утро вечера мудренее. Все вчерашние проблемы, неприятная встреча, как‑то поистерлись. Широко зевнув и потянувшись, я посмотрел на часы. Семь утра, скоро завтрак, процедуры и здравствуй свобода. Делая гимнастическую разминку, которой стал заниматься последнюю неделю с разрешения врачей, обдумывал сегодняшний день, что он принесет? Закончив, завел часы и стал тихонько одеваться.

После завтрака, до начала осмотра и процедур приехал довольный майор Архипов.

Правда, при входе в палату он попытался придать лицу спокойное выражение.

– Ну что герой, готов к труду и обороне?

– Всегда готов! – отсалютовал я ему застегивая рубашку после того как Елена Степановна осмотрела меня.

– Здравствуйте девушки, – поздоровался он с присутствующими в палате медиками.

Кстати, кроме самой главврача, медсестры Маши, моей Даши и самого Архипова ни у кого доступа в палату не было. Лавочкин имел разрешение бывать у меня только в присутствии майора. То, что было вчера, это просто накладка, вызванная событиями с самозванцем.

После всех процедур, меня одели в форму. Натянуть не смогли только галифе, не налезали из‑за гипса. С широкими больничными штанами таких проблем не было, а вот галифе пришлось оставить, накинув китель и шинель. Осмотрев меня со всех сторон, майор хмыкнул, и велел одеться в гражданскую одежду. С помощью Архипова я тихонько спустился сперва на второй этаж, на котором еще не разу не бывал, а потом уже и на первый. К машине я подошел весь мокрый, все‑таки тяжело мне еще прыгать по этажам, тяжело. Нужно было согласиться с предложением Елены Степановны чтобы санитары спустили меня вниз и донесли до машины. Так нет, дурак, сам решил все сделать. Впредь буду умнее, пусть носят.

Машина была обычной, черная «эмка». За рулем сидел водитель в стандартной форме красноармейца РККА. Быстро выскочив, он открыл заднюю дверь и совместно с майором помог мне устроиться. Придерживая лежавшие рядом костыли, я спросил, когда они уселись по своим местам впереди:

– Сперва в Центр? Или ко мне на квартиру?

– В Центр. Там тебя ждут.

– Хорошо. Кстати вы в курсе что я обещал Семёну Алексеевичу завтра прибыть на аэродром где проводятся испытания новых машин?

– Да, уже все обговорено. Нас там ждут в одиннадцать дня.

– Ладно. Посмотрим, что принесет сегодняшний день, а уж после будем думать о завтрашнем.

– Это кто сказал? – заинтересовался майор.

– Я. Только что. Вы что, не слышали?

– А, нет. Я думал ты как обычно цитируешь кого‑то.

– На этот раз нет. Просто в голову пришло.

– Понятно. Ваня, поехали, – скомандовал майор водителю.

С удобством откинувшись на спинку сиденья, основательно повозившись, устраиваясь по удобнее, я оттянул борт пиджака, осмотрел черное пальто, и спросил:

– А кто одежду покупал?

Архипов обернулся, оглядев меня, поинтересовался:

– Что? Не по размеру?

– Да нет. Нормально, это и странно. Мерки то с меня никто не снимал. Вот и удивляюсь.

– Глаз‑алмаз. Это я не про себя. В госпиталь приходил человек из кремлевской портной мастерской, и осмотрел тебя, когда ты выступал в прошлый вторник.

– Это что? Они получается сшили костюм, пальто, подобрали шляпу и ботинки за три дня?! – искренне удивился я, поглядев на одиночный лакированный ботинок. Оттянув галстук, сделал его посвободнее.

– Получается так, – согласился майор.

Дальнейший наш путь прошел в легкой беседе. За время нашей беседы, я выбил себе сутки на осмотр и ознакомление с квартирой. Время поездки длилось почти два часа, мы выехали за город, и поехали по одной из оживленных магистралей. По крайней мере машин на ней было довольно много. В основном грузовики, были и легковые но, мало. Причем все почему‑то ехали от города, и всего лишь пара машин державших путь к Москве. Понять, что происходит, труда не составило, особенно когда увидел дорогое пианино в кузове одного из ЗИСов. Однако Архипов был удивительно спокоен, что меня изрядно удивило. На мой вопрос он удивленно поднял брови и ответил, что это идет эвакуация организации первой категории. Мысленно гадая, что это за первая категория, я подумал, что массовое бегство из Москвы еще не началось, если вообще начнется. Немцы по сравнению с моим временем были далеко от сердца страны. И вряд ли у них теперь будет шанс взять, или хотя бы дойти до города в этом году. Непонятно только почему идет эвакуация? Видимо Архипов что‑то знал об этом, но молчал.

Близились холода. Даже сейчас в середине октября и то было довольно холодно. Я слегка замерз, пока ковылял весь мокрый к машине.

«Вот интересно, а то, что Павлов не расстрелян, как‑то отразится на ходе войны? Нет, его конечно отстранили с понижением должности, но все что мог он сделал. Это понимали даже недруги. Сейчас Западным фронтом командует генерал‑полковник Кирпонос. В отличие от моего мира живее всех живых. А Ленинград? Там как? Вон Архипов как мрачнел, когда я спрашивал про город. Его хоть еще не окружили, но, похоже, все к этому близиться. Часть войск, что смогли пробиться из‑под Киева, отправили туда. Помогут они? Должны. Блин, как же плохо быть раненным, так охота обратно в небо, снова бить ненавистные самолеты с крестами. Эх…»

– Приехали. Просыпайся, – растолкал меня Архипов.

Зевнув я приоткрыл один глаз и посмотрел на корпус здания из красного кирпича у которого мы остановились. Посмотрев на часы, определил, что успел покемарить всего минут двадцать. От города мы отъехали километров на двадцать‑тридцать не больше. Местные автомашины почему‑то быстро не ездили. Шестьдесят километров в час это их потолок. Нужно будет как‑нибудь проверить смогут ли они быстрее.

– Уже приехали?

– Ага. Кстати, нас ждут.

С помощью двух подбежавших лейтенантов с повязками помощников дежурного меня извлекли из машины и поставили на ноги. Мы находились в небольшом дворике окруженным со всех сторону зданиями с аркой в одном из них. У входа с колоннами стояли две машины. Полуторка и форд, если не ошибаюсь. Судя по виду дворика вряд ли это парадный вход. Архипов в это время разговаривал с крупным слегка сутулым мужчиной лет сорока ближе к пятидесяти в генеральской форме. Когда он обернулся ко мне, в синих петлицах мелькнули звезды генерал‑майора.

«Местный начальник. Сто пудов».

Осторожно, стараясь не скользить костылями по мокрой брусчатке – видимо недавно прошел дождь – направился к беседующим командирам. Однако они сами подошли ко мне. Лейтенанты шли по бокам рядом со мной, страховали от падения.

– Здравия желаю, товарищ генерал‑майор! – вытянувшись гаркнул я.

– Ну здравствуй. Герой!

– Вячеслав познакомься. Начальник Центра Боевой Подготовки генерал‑майор Иволгин. Аркадий Петрович, – представил меня Архипов.

– Капитан Суворов. Вячеслав Александрович, – пожал я крепкую сухую ладонь генерала.

– Да уж знаю, – пророкотал он с любопытством разглядывая меня. Видимо и его поразил мой возраст. Я хоть и выгляжу немного старше семнадцати. На восемнадцать с половиной, все равно привлекаю к себе внимание.

– Вам товарищ капитан нужно выступить перед всем наличным составом Центра. Туда входят и курсанты, проходящие переподготовку, так и инструкторы Центра. Выступление запланировано на час дня, то есть через час. А пока пройдемте ко мне в кабинет. Будем знакомиться, – сказал генерал, и мы направились вслед за ним, под топот каблуков сапог по брусчатке, и стук костылей.

В кабинете генерала под звон стаканов с чаем мы с интересом пообщались с ним. В кабинете кроме нас с Архиповым и генерала присутствовал и заместитель Иволгина полковник Иващенко. По просьбе Иволгина я рассказал составленный мною план знакомства с курсантами и цель лекций. Иволгин несколько удивился что я приехал без подготовленного текста выступления. Но я успокоил его сказав, что все что нужно у меня в голове. После чего стал пояснять свою речь. Как только я закончил, генерал откинулся на спинку сиденья и с интересом посмотрел на меня.

– Занятно, – только и сказал он.

Актовый зал в этом Центре по моим прикидкам мог вместить в себя не меньше двухсот человек. Было около ста пятидесяти. Невысокая сцена с трибуной посередине. На стойке трибуны закреплен микрофон, графин с водой и стакан тоже присутствовали. Рядом стояло кресло с еще одним микрофоном. Видимо его приготовили для меня. Рядом на стуле стоял такой же графин с водой.

Вместе с генералом мы вышли на сцену, где Иволгин представил меня собравшимся летчикам. Не думаю, что это было нужно, просто так положено.

– Товарищи командиры. Сегодня у нас с Вами проходит встреча с дважды Героем Советского союза, капитаном Суворовым, летчиком истребителем Н‑ского авиаполка Западного фронта. Который в боях с июня по настоящее время сбил сорок четыре самолетов противника лично и пять в группе. Тема занятия: теория по воздушному бою в группе и в одиночку. Также общая лекция по сопровождению бомбардировочной и штурмовой авиации. Прошу Вас товарищ капитан, Вам слово.

Расстегнув пиджак – пальто я оставил в гардеробе когда вошел в здание – я сел в кресло проводив взглядом генерала спускавшегося в общий зал. Меня немного озадачило поведение Иволгина. Почему он делал все сам? У него много подчиненных, приказал и все представления и встречи организовал какой‑нибудь полковник или замполит, который это кстати по должности обязан делать. А тут сам. Почему? Надо будет у Архипова поинтересоваться. С удобством устроившись в кресле, спокойно сказал в микрофон:

– Добрый день товарищи. Вы знаете кто я. Но представлюсь еще раз. Капитан Суворов. Вячеслав Александрович… Спасибо. Собрались мы здесь, чтобы поговорить об авиации… Я понимаю чувства некоторых командиров, в основном майоров и выше. Мол, молодой… сопляк… посшибал сколько‑то там, а сейчас строит из себя… Тихо пожалуйста, я не закончил, – попросил я возмутившийся зал.

Мне понравилось, как отреагировали молодые летчики. В первых рядах сидели убеленными сединами ветераны. Многочисленные ордена на их кителях показывали, что тут собрались не «труженики тыла», а настоящие боевые летчики.

– Так вот. Я полностью согласен с этим мнением. Если посмотреть со стороны так и выходит, но есть одно но. Все мои бои были не удачей, как бытует мнение у некоторых командиров. Я признаю, до того как я первый раз сел в кабину истребителя двадцать девятого июня, все мои знания были теорией. Да! Это правда, я теоретик. Сейчас практик, это так, но раньше у меня не было боевого опыта абсолютно. То есть я знал, что и как делать, но не умел. Кроме небольшого налета, практики у меня не было. Я учился на ходу, учился воевать испытывая все что знаю.

На мнение некоторых командиров я ответил, теперь приступим к тому, почему мы тут собрались. А именно, поговорить о теории и стратегии воздушного боя. Кто‑нибудь читал мою методичку?.. то есть совместно написанную с моими командирами? Да вижу что читали. Так вот скажу откровенно, все, что было написано в ней первоначально, вырезали, оставив от силы процентов сорок. К этому вернемся позже, главное скажу про методичку, в ней ОСНОВЫ. Именно основы для молодых пилотов. Опытные летчики, прочитав ее, я думаю сразу ухватили суть… да вижу, ухватили. Молодцы. У меня вопрос ко всем присутствующим: основная задача истребителя? Подумайте над ответом, а я пока воды попью, а то горло, знаете, пересохло.

Налив полный стакан воды, я маленьким глотками пил его насмешливо наблюдая за собравшимися командирами которые что‑то обсуждали. Было видно, что ответ они знали, просто ждали когда я закончу.

– Я готов послушать ответы. Прошу вас, товарищ капитан, – указал я рукой на капитана с орденом Боевого Красного Знамени на груди.

– Основная задача истребителя сбивать самолеты противника, – сказал капитан очевидную вещь. Было видно, что несколько командиров с ним не согласны, но их было меньшинство.

– Хороший ответ…, – протянул я.

– Для этого и созданы истребители. Они поэтому так и называются, от слова «истреблять», – продолжил капитан, после чего сел на место.

– Хороший ответ… но не правильный. Основная задача истребителя это выполнить поставленное перед ним задание. То есть… Вот давайте возьмем мой случай. Я сделал более сорока самолетов‑вылетов сопровождая бомбардировщики. И это только в сопровождение, не считая разведки, и вылетов на охоту. Во всех случаях, передо мной была поставлена задача охранять бомбардировщики, не давая истребителям противника сорвать бомбардировку. Большое количество раз, неподалеку пролетали бомбардировщики противника: «лаптежники», «хейнкели» и «дорнье». Но ни разу я не бросил охраняемых чтобы рвануть и сбивать этих сволочей, как бы не чесались руки.

Причина одна, это не моя задача. Передо мной она уже поставлена, охранять, так я и делал, и только бессильно провожал взглядами немцев. Вот когда я был в составе группы капитана Горелика, тогда да, сбивал, но и тогда передо мной стояла та же задача. Охранять наши «чайки» пока они атаковали возвращающихся с бомбардировки самолетов противника от внезапных атак «мессеров». Что? Простите не расслышал. А! Ну да, мой последний бой. Согласен, что несмотря на приказ командира группы, комиссара Тарасова, я оставил охраняемых и пошел навстречу группе подполковника Шредера. В этом случае, другого выхода не было. За несколько секунд я определил боевую выучку немцев, прикинул их задачи и только после этого грубо нарушил приказ Тарасова. Просто выбора не было, им был нужен я. Бомбардировщики немцев не интересовали, а если бы я рванул к себе, могли отыграться на них. Да? – спросил я, заметив, что один из молодых лейтенантов тянет руку.

– Товарищ капитан, расскажите нам про этот бой, – попросили он. Кстати, рядом с ним сидел Степка Микоян.

– Про бой? – протянул я задумчиво.

Сейчас я не общался с летчиками на нужную тему. Никакой теории воздушного боя. Пока я не создам о себе нужного мне мнения, я для них просто выскочка, так что мы просто знакомились друг с другом. Я простыми словами объяснял некоторые элементарные для меня вещи, переходя на личные примеры.

– Боем это было назвать трудно. Там была драка, просто свалка если можно так выразиться, но не это главное. Перед боем я УМЕР.

Я замолчал и обвел взглядом зал. Нужно чтобы они прониклись моими словами. Заметив, что началось недоуменное шевеление и переглядывание, продолжил:

– Вы не ослышались. Я умер. Так я настроил себя на бой. Многие знают что такое боевой транс, в который впадаешь в бою… Да я вижу по кивкам некоторых летчиков что это так. В моем случае это бы не прошло. Боевой транс слишком эмоционален по сравнению с моим способом. Я просто представил себе что умер ДО того как встретился с немцами. Знаете… Это помогло. Бой шел страшный, мы исступленно колошматили друг друга. Некоторые немцы отворачивали от моих атак, я нет! Зачем?

Я умер…

…я рассказывал, как шел в бой. Как сбил первый «мессер», в котором как потом оказалось сидел сам Шредер. Посекундно я описывал свои движения, мысли, действия.

Зал безмолвствовал. Все летчики превратились в одно большое ухо. На лицах многих ветеранов, что сидели впереди – некоторые с закрытыми глазами – было отчетливо видно сопереживание. Они явно представляли себе тот бой. Описание того как на крыле разорвался снаряд, после которого были тупые удары по телу. Появилось легкое головокружение, перестала действовать левая нога, рука, но я продолжал бой, не обращая внимания на такие мелочи.

– …настолько представил себе, что я умер, что представьте мое состояние, когда очнулся в госпитале. Я только на следующий день понял, что все еще жив. С этим боем мы разобрались, вернемся к задачам истребителя… Как я уже говорил, сбивать самолеты противника не является нашей задачей, это наша работа. Тяжелая, изматывающая, но работа. Кстати у меня вот вопрос, когда был основан ваш Центр?

Месяц назад? Тут можно сказать большое спасибо генералу Жигареву. Честно говоря, к созданию этого Центра приложил руку и я. Обмолвился как‑то при встрече с генералом, описав перспективы… А он…, хм, не думал что продвинет ее… Так о чем это я? Об истребителях. Давайте возьмем пример случая с группой капитана Андрея Мересьева. Тот случай, что произошел две недели назад. Кто‑нибудь есть из присутствующих знает как там все было на самом деле? Я вижу поднятую руку… Да, пройдите пожалуйста на сцену. Опишите нам этот бой, – попросил я старшего лейтенанта с грубым шрамом на левой щеке, когда он легко взбежал на площадку.

Старлей уверенно подошел к трибуне, и поздоровавшись с присутствующими начал рассказывать:

– Я командовал эвеном в соседней эскадрилье, и знаю, как произошел этот подвиг. Наш полк вооружен «ишачками», и мы на них встретили войну. В тот раз капитан Мересьев со своей эскадрильей из шести истребителей вылетел на сопровождение бомбардировщиков. На подлете к цели они повстречались с тридцатью Хенкейлями, которые и атаковал. В этом бою капитан Мересьев лично сбил четыре самолета противника, а всего было сбито восемь Хейнкелей.

– Это все? – с любопытством спросил я.

– Да, – ответил он.

– Забавно, что вы забыли про бомбардировщики, которые сопровождал капитан Мересьев. Сколько из них вернулись на свой аэродром?

Старший лейтенант открыл рот чтобы ответить, закрыл, и замер с застывшим лицом. Он знал правду. Я тоже об этом однофамильце настоящего героя.

– Из четырнадцати СБ, что вылетели на штурмовку немецких войск не вернулся НИ ОДИН самолет. Четырнадцать на десять, странный размен, не так ли?.. Не стоит забывать и о том, что он потерял еще и два своих самолета. Вы можете вернуться на свое место.

Лейтенанта с отчетливо читавшимся облегчением покинул сцену и спустившись вернулся в зал.

– Давайте обсудим, что же там произошло. У меня была возможность выяснить подробность. В госпитале где я лежу проходит излечение штурман одного из СБ что охранял Мересьев. По словам это лейтенанта, Мересьев подло бросил их предоставив самим себе, хотя прекрасно знал что немецкие войска охраняются «мессерами». Что мне нравится в этих парнях, так это в отличии от… Хм. В общем, они не трусы.

Сжав зубы, эти Герои – причем Герои с большой буквы – разбомбили таки колонну немцев, а то что не вернулся ни один из них, так я думаю вы знаете кто в этом виноват. Мое личное мнение. За то что сделал Мересьев с него должны были снять не только шпалы – что кстати попытался сделать комполка – но и перевести его в бомбардировочную авиацию, пусть он сам испытает на своей шкуре что значит летать без прикрытия, пусть послушает крики заживо сгорающих экипажей. То, что этого Мересьева вознесли до героев, так тут была своя причина. За него заступились политработники. Им нужны были громкие победы… М‑да… Думаю, закончим на этом, хватит брать личные примеры и перейдем к тактике и схемам воздушного боя в группе…

– Ну и как я выступил? – поинтересовался я у Архипова, устало откидываясь на спинку машины.

– Произвел впечатление. Мне очень понравились твои лекции на тему одиночного боя. Очень качественно расписаны преимущества и недостатки этого способа боя. Кстати я заметил больше недостатков чем преимущества.

– Так и есть. В группе и работается лучше, уж я‑то знаю, приходилось работать. Неудачно правда, но все‑таки. Кстати что у нас на завтра, кроме посещения Лавочкина?

– После Лавочкина, снова Центр. Он у нас на всю неделю расписан. Кстати я урезал одно посещение, чтобы ты посетил выделенную тебе квартиру.

– Когда?

– Через три дня, в понедельник, весь день твой.

– Вот это дело. Хорошо. Уф, что‑то я тяжело себя чувствую. Хорошо нас приняли ребята из Центра, хорошо.

– Да уж, хлебосольно. Хороший стол был.

Так обсуждая планы, перескакивая на мои лекции мы доехали до Москвы и поехали по пригороду. Проскочив несколько улиц, мы выскочили на оживленную улицу и влились в поток машин. Мне нравилась вечерняя Москва, несмотря на то, что большинство окон имеет наклеенные ленты, а светомаскировка соблюдается свято, как будто она уже прифронтовой город, Москва красива в своей золотистой купели осени.

В госпитале меня встретили у входа. Два дюжих санитара подхватили под локти и бедра и понесли в палату, за ними нес мои костыли Архипов, на ходу что‑то обсуждавший с медсестрой Машей, так же бывшей среди встречавших. После всех процедур и внимательного осмотра, меня оставили в покое. Откинувшись на подушку и закинув правую руку за голову, используя ее вместо подушки, левой держал за руку Дашу и рассказывал, как мне понравилось в городе. Перед отбоем, помиловавшись с девушкой, я стал просматривать свой дневник, ища, чего не хватает. Наметив пару идей, сделав пометки на полях чтобы не забыть, я уснул спокойным не тревожным сном.

Утром меня уже ждал Архипов. После процедур и плотного завтрака, меня вынесли к машине, и усадили на сиденье. Через полтора часа я был на аэродроме. В небе кружил одиночный самолет, судя по силуэту истребитель. Присмотревшись, я озадачился, он сильно напоминал мне Ла‑5, однако что‑то в нем было не так. Подъехав к группе людей машина остановилась.

Осторожно покинув ее я направился к Лавочкину, здороваясь с присутствующими на ходу. Сам Лавочкин хоть и кивнул мне приветливо, однако был мрачен. Причину его настроения я понял только тогда, когда представился стоящий рядом с ним мужчина.

– Гудков Михаил Иванович…

Понять, что тут происходит, было не трудно. Видимо Гудков решил испробовать все возможные способы чтобы продвинуть свою машину, которая, кстати, и была в воздухе, делая фигуры высшего пилотажа. Не думаю что он решил воспользоваться мною, но вот личный порученец Сталина… Это да. Это могло прокатить. А если еще мне дважды Герою Советского Союза – к мнению которого уже стали прислушиваться – машина понравится и я нашепчу нужные слова на ухо Архипову, то…

«Какие же тут мексиканские страсти однако. Прям клубок змей, разве что не шипят друг на друга».

Теперь я сам убедился, что слухи не врали. Было отчетливо видно, что оба авиаконструктора когда‑то серьезно поссорились, и даже сейчас старались не общаться друг с другом.

Закончив здороваться со всеми присутствующими, я задрал голову, придерживая шляпу правой рукой, и спросил:

– Что за аппарат?

Вопрос бы ко всем. Ответ я знал, но мне было интересно, как они его озвучат.

– Это моя машина, товарищ капитан, – вежливо ответил Гудков.

– Да я уже понял. Наименование?

– Опытный образец… Гу‑восемьдесят два.

– Угу.

Посмотрев на стоявших в ряд будущих Ла‑5, потом кинув еще один взгляда на круживший над аэродромом одинокий истребитель, вопросительно посмотрел на Архипова, который что‑то обсуждал со стоявшим отдельно Лавочкиным.

Майор моего взгляда не заметил, поэтому я вернулся к разговору с Гудковым.

– Расскажите пожалуйста про свою машину. Просто приведите пример с ЛаГГа, что заменили, что добавили или убрали.

– Хорошо. Начнем с силовой установки…

…когда Архипов подошел ко мне, Гудков заканчивал с мотором и проблемами связанными с его установкой:

– …для регулирования площади выхода охлаждающего воздуха по периметру капота мы поставили юбки с вырезом для выхлопных коллекторов, которые выступают за пределы капота. Всасывающий патрубок карбюратора имеет прямоугольное сечение и располагается над капотом. Маслобаки сохранились от ЛаГГа‑три. Маслорадиатор разместили на месте водяного радиатора между четвертым и пятым шпангоутами фюзеляжа, при этом площадь его входа регулируется дроссельной заслонкой…

Немного послушав нашу содержательную беседу, майор направился к людям Гудкова, стоявшим отдельной группой. Машина Михаила Ивановича стала снижаться, пилот явно собирался идти на посадку.

– …причем, машина имеет в наличии грубые погрешности и дефекты серийного производства Горьковского завода, из‑за которых серийный ЛаГГ против Гу‑восемьдесят два потерял сорок‑пятьдесят км/ч. Следовательно, если исправить и устранить дефекты серийной машины, то мы будем иметь максимальную скорость с мотором М‑восемьдесят два, шестьсот пятнадцать‑шестьсот двадцать км/ч.

– Подождите‑подождите, – прервал я его – Вы хотите сказать, что сможете еще больше увеличить скорость опытный машины? Каким образом? Вы уверенны, что самолет выдержит нагрузки при увеличении скорости? У меня были проблемы на ЛаГГе при пикировании на скорости, деформировалось крыло. Как вы решили эту проблему? Выдержит ли силовой каркас машины? – засыпал я вопросами конструктора.

Что ни говори, а план Гудкова сработал, новой машиной заинтересовался не только я, но и майор Архипов. Лавочкин покинутый всеми, отошел к своим работникам и летчикам‑испытателям стоявшим у четырех опытных машин имеющих пока название ЛаГГ‑5.

Слушая объяснения Михаила Ивановича, я стал понимать, какой прорыв для нашей истребительной авиации имеет эта машина. Честно говоря сравнивая прототип Ла‑5, и машину Гудкова – она же Гу‑82 – то понимал какая между ними пропасть.

Фактически если устранить мелкие недостатки, на это понадобиться пару месяцев, то у нас появиться первоклассный перехватчик. Фактически, если сравнить Гу‑82, сейчас катящуюся по ВПП, и все четыре машины Лавочкина, то мой выбор будет не в пользу Семёна Алексеевича.

– Я вас понял. Сейчас мы займемся машинами товарища Лавочкина, после уже посмотрим вашу.

Так и получилось. Ла‑5 я не просто излазил и осмотрел от кончика хвоста до лопасти винта, но и умудрился еще и погонять по полю. Проблему с масляным радиатором еще не решили, так что я внимательно поглядывал на датчик температуры двигателя катясь по аэродрому. Мне не нужно было летать, главное определит функциональность приборов управления. И чем больше я катался на ревущем истребителе, морщась от болей в ранах, когда машина скакала на кочках, тем больше радовался нововведениями. Определенно мне все это нравилось.

После того как я заглушил Ла‑5 у стоянки однотипных машин, вокруг самолета собрались работники КБ и ко мне на крыло залез сам Лавочкин. Архипов устроился с другом крыле.

– Что скажешь Сев? – спросил у меня майор.

– Ну что я могу сказать? Во‑первых – управление не просто удобное до изумления, но и достаточно функциональное. Есть конечно несколько огрехов о которых я расскажу позже, а так все в норме. Во‑вторых – я хочу посмотреть, как на нем будут летать летчики, хочу увидеть все его возможности. В третьих хочу увидеть после полетный осмотр, что там и как.

Ла‑5 мне понравился, честно. Наблюдая как все четыре машины поднялись в воздух, и разбившись на пары стали изображать воздушный бой, я стоял рядом со стационарной рацией, и руководил с земли учебным боем. Связь была отличная, видимо Лавочкин не пропустил мимо ушей, мои замечания на эту тему, и хорошо экранировал моторы. После всесторонних испытаний машины Семёна Алексеевича, мы направились к мрачному Гудкову. Он прекрасно все видел, как и наше восхищение машинами Лавочкина. Прекрасное настроение авиаконструктора – и его работников после того как мы отошли – было видно невооруженным глазом.

– Давайте посмотрим, что у вас с машиной. Хочу посидеть в кабине. Хочу сравнить разницу между вашими самолетами, – попросил я подойдя к Гудкову. Архипов стоял рядом и молчал, давая мне рулить испытаниями.

С помощью работников Гудкова меня осторожно опустили в пилотское кресло, стараясь не потревожить раны. Стоявший на крыле летчик‑испытатель старший лейтенант Перченков объяснял особенности управления. Подробно показывая что, и как. И чем больше я его слушал, тем больше мрачнел.

Фактически кабина Гу‑82 с небольшими изменениями была идентична ЛаГГу, а это «не есть гуд!».

– Я понял. Тут ничего сложного, а теперь попрошу отойти от самолета, хочу запустить мотор.

Все отошли от машины, сам же Перченков, продолжал оставаться на крыле держась за край кабины благо фонарь был откинут.

– Электрозапуск это хорошо, – пробормотал я и запустил еще горячий мотор.

– Думаю небольшой разбег мы можем себе позволить, – улыбнулся лейтенант.

Я покрутился по полю под внимательным присмотром испытателя, стараясь не тревожить раненную ногу. Поставив истребитель на место, я попытался вылезти, но меня уже подхватили под локти и осторожно – придерживая ноги – вытащили из кабины и аккуратно поставили на землю.

– Ну что я могу сказать? Превосходно. Сам истребитель особо нареканий не вызывает, хотя у меня есть что сказать…

– Что скажешь? – спросил у меня Архипов как только мы отъехали от аэродрома, оставив обоих довольных конструкторов. Водитель повернул на повороте не направо в сторону Москвы, а налево к Центру. У нас была договоренность на трехчасовую лекцию. Завтра будут учебные полеты. Курсанты с инструкторами будут под нашими взглядами отрабатывать тактику, связки и приемы воздушного боя.

– О чем? – не понял я вопроса, задумавшись на другую тему.

– О машинах Гудкова и Лавочкина.

– Да что там думать. Совершенно идентичные машины. Даже вооружение то же. Только на машине Гудкова радиостанции нет, это плохо. Оценка сразу на бал понижается.

– Это и я понял, что машины похожи, – проигнорировав мои слова про связь, сказал Архипов.

– А что тогда?

– Какая из них лучше? Вот в чем вопрос.

– Хороший вопрос. Конечно же… у Лавочкина.

– У Семёна Алексеевича?! Постой‑постой я же видел, как ты разговаривал с довольным видом с Гудковым и крутился у его машины?!

– Лавочкин это тоже видел.

– Конкурентная борьба? Зачем?

– Мне через пару месяцев в небо, а я хочу летать на новой хорошей машине, тут без пинков не обойдешься, тем более у Семёна Алексеевича не так много работ как кажется.

– Почему?

– Он у него доработан. А у Гудкова собран буквально на коленке. Вы видели, как летчик сажал машину?

– Конечно видел, его заметно уводило в сторону.

– Ага, налево. Так вот у Гудкова нарушена центровка. Двигатель выдвинут слишком далеко вперед, тогда как у Лавочкина мотор задвинут к кабине. Я не знаю, как он распределил вес, но у него это получилось, его истребитель стал короче. Скажу проще, Гудков начал раньше делать свою машину, но допустить такие ошибки?!

– Однако его экземпляр тебе понравился, не так ли?

– Не сама машина, а некоторые нововведения в ней. Неплохо было бы чтобы и на истребителе Лавочкина они присутствовали… С мотором проблемы есть? Еще какие. Это не проблема, а катастрофа. Нужно специалист по этому мотору и вместе с ним решить некоторые конструкторские недостатки. Тогда – это шанс для истребителя увидеть жизнь.

– Например? – заинтересовался Архипов. Он примерно знал мой уровень технических знаний, и искренне уважал мое мнение по какому‑нибудь авиационному вопросу. Была, возможность убедится.

– Давайте начнем с машины Лавочкина. Про мотор я говорил… Аэродинамика: выше всяких похвал. Вы ведь читали мой дневник, где были описаны проблемы с ЛаГГом?

– Да, читал.

– Лавочкин тоже их прочитал. Оказалось, он об этом был прекрасно осведомлен, но у него не было возможности внести в конструкцию подобные изменения. Знаете, почему он так быстро спроектировал новую машину? Потому что у него уже были наброски чертежа, он только внес небольшие изменения после разговора со мной, и стал творить машины. Нет, я не отрицаю, проблемы еще есть. Фактически машина еще сырая, но… На устранение уйдет не больше месяца, он сам мне так сказал. Добавив: если никто ему мешать не будет, я думаю, вы знаете о ком он, и поможете ему в этом.

Архипов кивнул, знал. Да и я догадывался. Это был Яковлев, в данный момент замнаркома авиапромышленности.

– Ты мне скажи, машина получилось действительно такая хорошая, как ты ее описываешь? – задумчиво спросил майор.

– Не только. Сейчас это просто брусок, заготовка с легкими набросками истребителя, а вот когда его доведут до совершенства… Кстати, как там с аэродинамической трубой? Лавочкину она сейчас очень нужна.

– Вопрос уже решен. Его известят. Хотел спросить у тебя, да все времени не было, что скажешь о Яках?

Несколько секунд я пристально рассматривал майор, сидящего в пол‑оборота ко мне на переднем сиденье. Сделав спокойное лицо и полузакрыв глаза, я стал говорить потусторонним голосом:

– Я вижу! Вижу!!! Як ждет большое будущее, они станут великолепными истребителями. Немецкие летчики будут выпрыгивать из кабин, как только увидят советские Яки. Да!!! Именно Як приведет нас к победе!

– Издеваешься? – спросил Архипов, с интересом наблюдая, как я для антуража вожу перед собой руками, как будто хочу ухватить свое видение.

– Конечно. Задрали уже со своим Яком. Сколько можно говорить, я его мельком видел?! Ничего особенного сказать не могу, мне нужно посидеть в нем, полетать, в конце концов!

– Угу. Сделаем. Кстати мы подъезжаем к учебному Центру.

Об этом он мог и не говорить, на видневшемся неподалеку поле стояло несколько истребителей. В воздухе кружила восьмерка «ишачков» разбившись на пары.

Приглядевшись, я с удивлением увидел, что они делают «карусель» используя в качестве мишени старый разведчик.

– Грубовато работают, – сказал я плюща лицо о стекло, чтобы видеть, как работают местные парни. Архипов поступил умнее он открыл окно и вместе со мной наблюдал за небом, не обращая внимание на недовольство водителя из‑за того что мы на ходу выстуживаем машину.

– Заходят широко?

– Ага. В бою это важно, могут подловить… А вон та пара почти идеально сработала.

– Это которая? Та, что из пике выходит?

– Ага. О, смотрите, как они снизу атаковали в брюхо цель! Неплохо работают. М‑да… Странно…

– Что?

– Знакомая техника пилотирования. Да не может быть?!

– Знакомые? – поинтересовался майор, возвращаясь в кабину.

– Да, из моего полка парни. Я их знаю, хорошо слетанная пара, сам учил.

– Кто такие?

– Капитан Горелик и сержант Турцев, его ведомый.

– Это не он командовал группой по перехвату бомбардировщиков противника?

– Он самый.

– Найдем время, пообщаешься с однополчанами.

– Вчера я их не видел. Сегодня прибыли?

– Не думаю. Может просто не видел?

– Сами бы подошли, как и все курсанты. У меня от их пожимания рука до сих пор не отошла.

– Сейчас и узнаем. Вон генерал Иволгин со своим штабом нас встречает.

Нас действительно встречали, но не у служебного вход как вчера, а у парадного.

Многие командиры, да и сам Иволгин наблюдали за крутящимися в небе самолетами.

Тихо пискнув тормозами «эмка» остановилась. Подав руку подскочившим к двери машины дежурным, я проворно вылез наружу и подхватив костыли зацокал к встречающим. Майор уровнял шаг и подошли мы вместе.

Поприветствовав друг друга, мы направились в главное здание Центра, где находилось администрация. Через некоторое время мне стало понятно, почему мы вчера подъехали к служебному входу. Кабинет Иволгина был в двух шагах, сразу после небольшой гардеробной, через две двери, а в этот раз пришлось пройти через все здание, заодно осмотрев архитектуру. Судя по всему до того как Центр въехал сюда, тут был спортивный клуб. Аэроклуб, если не ошибаюсь. Все помещения и здания были заточены именно под это. Я бы сказал, что это был образцовый аэроклуб, вряд ли такой больше встретишь.

«А не тут ли учился летать Василий Сталин и другие «золотые мальчики»?» – мелькнула у меня мысль.

К моему удивлению мы прошли мимо кабинета генерала и направились к памятной столовой, где нас, а особенно меня изрядно попотчевали.

«Уф, я уж боялся!» – подумал я оглядываясь на входе в столовую. Накрыт был только один стол, на котором исходил паром самовар и стояли вазочки с разными печенюшками. Теперь было понятно, почему не кабинет генерала, почему‑то несоразмерно со своей должностью Иволгин взял себе не самый большой кабинет. Он хоть и уютный, но небольшой. В таком составе как сегодня мы бы точно не уместились. Командиров было около двадцати, девятнадцать, если быть точным.

Забавно, вчера меня встречал один Иволгин… Показывали как они ко мне относятся? Судя по вчерашним лекциям и по тому что меня сегодня пришли встречать ВСЕ инструкторы, кроме дежурного, то думаю я изрядно поднялся в их глазах. Приятно черт возьми.

Чай мне понятное дело нормально попить не дали. Пользуясь случаем инструктора по младше званием – капитаны – засыпали меня вопросами. Спокойно отвечая на их вопросы я приводил примеры из своей или чужой практики, подробно объясняя как ошибки, так и мастерство. Нравились они мне. Настоящие фанатики своего дела. Трудно не заметить в этих парнях с ранней сединой и ожогами на лицах и руках таких людей.

– Товарищ капитан говорят вы поете? Может?… – замявшись спросил невысокий майор с ожогом на левой кисти.

– Я бы с радостью, да вот буквально позавчера врезал пару раз одной твари левой рукой, так теперь и рука и бок не в порядке. Мой врач категорически запретила две недели заниматься вокалом.

– Жаль. Один летчик привез неплохую гитару. Говорит трофей, – грустно сказал майор.

– Знаете… Один раз можно. Давайте сюда вашу гитару.

В мгновение ока у меня в руках оказалась черная «бардовская» гитара. Сделав несколько аккордов, я негромко спросил притихших командиров:

– Кто‑нибудь из вас воевал в Испании?

Оказалось, были и такие. Шестеро из присутствующих посетили небо Испании, привезя не только награды, но и память.

– Тогда это песня для вас. Скажу сразу накидал я ее за пару часов, так что на нестыковки не обращайте внимание, потом подравняю. Хорошо? Тогда начинаем. Название пока: «Лаптежник».

Я бегу по выжженной земле,

Шлемофон поправив на ходу.

«Юнкерс» мой стрелою быстрой на распластанном крыле

С ревом набирает высоту.

Вижу голубеющую даль,

Нарушать такую просто жаль.

Жаль, что ты ее не видишь, путь мой труден и далек

«Юнкерс» мой несется на восток…

Делаю я левый поворот,

Я теперь палач, а не пилот.

Нагибаюсь над прицелом, и снаряды мчатся к цели

Делаю еще один заход.

Вижу в небе трассеров черту,

«Юнкерс» мой теряет высоту.

Парашют – мое спасенье, и на стропах натяженья

Сердце в пятки – в штопор я иду.

Только приземлился – в тот же миг,

Из кустов раздался дикий крик.

Смуглолицые испанцы верещат в кустах, как зайцы

Я упал на землю и затих…

«Кто же тот пилот, что меня сбил?» –

Одного испанца я спросил.

Отвечал тот длинноносый, что командовал допросом:

«Сбил тебя наш летчик Ла Кеев*»

Это вы, камрады, врете зря,

В шлемофоне четко слышал я:

«Коля, жми, а я накрою!» «Ваня, бей, а я прикрою!»

Русский ас Иван подбил меня…

Где‑то там вдали родной Берлин,

Дома ждут меня отец и мать.

«Юнкерс» мой взорвался быстро в небе голубом и чистом

Мне теперь вас больше не видать…

Несмотря на мелкие нестыковки, летчикам песня понравилась. Получив несколько легких дружественных хлопков – о ранах помнили – все дружно решили выпить за новую песню. Чай, конечно. В период жестких тренировок в Центре был сухой закон.

Через полчаса мы направились в зал. Судя по знаку, что подал вошедший дежурный генералу, курсанты уже собрались и ждали нас. Как и в прошлый раз, встреча с лекциями прошла с полным аншлагом. Мы повторили все, про что говорили и обсуждали вчера, обсудили виденный тренировочный бой. Я легко указал на ошибки и подсказал к кому обратиться из присутствующих курсантов за советом. Кивнув на сидящих в третьем ряду капитана Горелика и его ведомого. На сегодня я закончил лекцией о боевом применении штурмовиков. Добавив в конце:

– По моему мнению, ваш Центр должен изучать методику применения не только истребительной авиации, но и штурмовой, бомбардировочной. Те же экипажи штурмовиков Ил‑2 и бомбардировщиков Пе‑2 могут набраться опыта во взаимодействии с истребителями, и научиться ходить в сопровождении. Например, вывести с фронта полк на пополнение людьми и техникой. Направить их сюда, в Центр, и не только получить возможность для тренировки экипажей, но и подготовить этот полк к будущим боям по новой методике. Это относится ко всем видам авиации. Думаю, через год опыт подготовки частей к боям Центру будет не занимать. Но это мое личное мнение, как решит начальство, увидим.

После привычного банкета я все‑таки встретился со своими однополчанами. Крепко обнявшись – я не подал вида, что мне больно – и прошли в кабинет одного из замов Иволгина, который легко уступил нам его на время.

– Ну, рассказывайте. Как ребята? Что в полку? – немедленно засыпал я вопросами парней.

Немного смущенно поглядев друг на друга, они отодвинули стулья от «Т»‑образного стола, и стали обстоятельно рассказывать. Их смущение я выяснил довольно быстро.

Марина. Легко хлопнув по столешнице стола, от чего парни вздрогнули, и сказал:

– Парни, я все знаю. Мне еще две недели назад Никифоров сообщил, что она встречается с новым командиром полка. Потом уж и она сама письмо прислала. Так что я в курсе, расслабьтесь.

Горелик посмотрел на сержанта и слегка хмуро ответил:

– Все равно как‑то не хорошо. Ты в госпитале, а она почти сразу к майору в постель…

– Олег, перестань. Я не удивлюсь если вы объявили ей вендетту… Что правду объявили?.. Игорь, вендетта – значит месть на итальянском.

– Но все равно это не хорошо…, – начал было Олег Горелик, но я перебил его.

– Олег. У меня у самого есть невеста… Дочь комдива Миронова.

– Даша?! – изумились парни.

– Ну да. Вы что ее знаете?

– Знаком, – кивнул Горелик. Сейчас он был не таким хмурым как раньше.

– Давайте закроем эту тему. Так что там с полком?

Я с жадным любопытством слушал рассказ парней. Погибло в боях несколько хороший летчиков, которых я знал. Аэродром подскока для охотников оправдал себя на все сто. Вместе со мной и после того как меня отправили в госпиталь группа Горелика уничтожила тридцать семь самолетов противника. Причем два из них были истребителями противника. Учатся быть врага парни, учатся. Проект свернули, после того как группа нарвалась на засаду. Охотники против охотников. «Чайки» против «мессеров». Счет два на два. После этого группу вернули обратно в полк, а капитана и его ведомого отправили в Центр передавать накопленный опыт. Кстати я был прав. Они прибыли вчера вечером и устраивались в общежитии, когда я вел лекции.

– Сейчас полк на переформировании. Под Москвой находится. Недалеко, километрах в шестидесяти отсюда.

– Это хорошо, можно съездить навестить их. А полк Никитина? То есть майора…?

– Рощина. Да с нами, рядом стоят тоже на переформировании. Говорят, их хотят перевооружать «пешками».

– Хорошая идея, но чтобы экипажам овладеть этими машинами нужно не меньше двух месяцев. Даже я не знаю всех ее возможностей.

– Наверное это так.

– А вас чем вооружать будут? Или в штурмовой полк переделают?

– Как ты?.. Ты знал? – изумились оба однополчанина.

– Подождите? Я что? Угадал? – теперь изумляться пришлось мне.

– Да, мы теперь на «Таирах» летать будем. То есть не мы, а наш полк.

– А вы?

– А мы будем четвертой эскадрилье в полку. Истребительной. Твоя идея иметь в каждом полку одну отдельную эскадрилью для прикрытия, пошла в дело. Теперь все части так формируются.

– Чем вас вооружать будут?

– Пока сами не знаем. Говорят «Яками». Их тут в Центре четыре штуки, будем учится летать на них.

– Понятно. Ты тут сказал про «Таиры», их что, выпускать стали?

– Ну да. Они получили высокую оценку в морской авиации. Вот и начали выпуск по их заказу.

– Интересная новость, а я то и не знал…

Общались мы с парнями до тех пор пока не стемнело. Я бы еще поговорил, но меня чуть ли не за шкирку вытащил из кабинета Архипов. Распрощавшись с руководством Центра и парнями мы поехали обратно в госпиталь.

– Товарищ майор, я тут при разговоре с однополчанами выяснил интересную новость. Это правда, что начат выпуск Та‑3? – машина неслась по ночному шоссе, освещая дорогу тусклым светом фар. Сидевший впереди Архипов обернулся, и ответил мне:

– Уже две недели один из заводов перепрофилировали на выпуск «Таиров», так что на сегодняшний день, уже есть шестьдесят машин. Сформировано два полка морской авиации.

– Понятно. Показали высокие результаты в бою?

– Да, летчики от них в восторге. Читал в газете, как звено лейтенанта Кашпирова уничтожило эсминец?

– Читал… Но я думал это были машины Сомина, те что уцелели?!

– Нет, оба полка уже на фронте работают по морским конвоям. Дальность у них отличная, потолок. Истребители противника не особо мешают, есть чем отбиться. Так что ты был прав отличные машины. Заказ на еще триста машин этого типа недавно поступило от командований авиации ВМФ.

– А полк подполковника Запашного? Его ведь тоже собираются переоснастить «Таирами»?

– Однополчане рассказали?

– Да.

– Нет, их вооружат «Илами». У них немалый, и бесценный опыт штурмовки на «Чайках». К тому же начат выпуск двухместных машин. Скоро они их получат, а все «Таиры» идут в морскую авиацию, они там действительно нужны.

– Понятно. Что я еще не знаю?

– Это ты про что?

– Какие новые машины есть? Что переделано?

– Какие переделки? Все, что было сделано ты слышал, остальное без изменений. Война, немец к самому сердцу страны рвется. Слышал, вчера по радио передавали, что оставлены очередные города?

– Слышал. Прорыв?

– Да, его закрыли, с тяжелыми потерями но все же.

– Понятно. Давайте в подробностях, что там с «Таирами» и «Илами»?

С интересом слушая рассказ Архипова, как тяжело было начать выпуск «Таиров» переделывая производство фактически с нуля. Раньше этот завод выпускал АНТ‑40 он же СБ. Как пробивали переделку на Ил‑2 место для стрелка. Майор был прав, кроме выпуска в серию «Таиров» и работ над «Илами» особых новостей в сфере авиационной промышленности не было. Война. Сейчас не сорок третий год. Выпускают то что могут, что успевают.

Поездка по темной ночной Москве, была так же приятна, как и в прошлый раз, ехали мы молча, наговорились за полчаса поездки от Центра. Светлое пятно впереди привлекло мое внимание.

– Притормози, – велел Архипов. Открыв дверцу, он поставил одну ногу на дорогу и выпрямился.

Не знаю, что он там увидел, но вернувшись обратно, скомандовал:

– Поехали!

Источником света впереди была горящая машина освещавшая несколько силуэтов рядом. Некоторые неподвижно лежали, некоторые бегали или занимались чем‑то.

– Товарищ майор, диверсанты уничтожены. Старший группы и связист взяты на дому. Оба целые, – начал доклад одетый в штатское парень, подойдя к открытому окну нашей машины.

– А куратор группы? – спросил Архипов.

– Погиб при задержании.

– Ну и черт с ним, не больно‑то и нужен был. Доклад через два часа чтобы был у меня на столе! Поехали, – захлопнув дверь, приказал майор.

– Что это было? – спросил я, хотя подозрения зародились еще при начале разговора с непонятным парнем с армейской выправкой.

– Что‑что. Мы тебя с самого начала охраняем. Так что нападение не прошляпили. Группа диверсантов должна была уничтожить тебя при возращении из Центра, но…

– А как они узнали что мы ездим по этой дороге? Мы же только вчера по ней в первый раз проехали? Не складывается.

– Складывается. Как только мы вышли на главного, то подкинули информацию, решили не тянуть побыстрее закончить с ними.

– Понятно. Вам виднее.

– Именно, – хмыкнул Архипов.

«Во блин, не успокоятся эти недобитки. Все им не спится пока я живой. Достали уже!» – возмущенно пыхтел я.

Санитары привычно вознесли меня на мой этаж и поставили на ногу у стола дежурной медсестры рядом с лестницей. Поболтав пару минут с медсестрой, я зацокал по деревянному полу к своей палате, с недоумением оглядываясь. Где Даша? Вчера встретила меня, а сегодня? Что, забыла?

Толкнув деверь плечом, я вошел в темное помещение. Странно шторы задернуты, а свет не горит. Должен был, меня ведь ждали. Сердце сжало от недобрых предчувствий, поэтому смазанный силуэт рванувший ко мне из темного угла, был встречен костылем в грудь.

«Может Даша?» – успел подумать я, как сверкнуло лезвие ножа перед лицом. Лежавший попытался достать меня снизу судорожно кашляя. Похоже я хорошо достал его.

– Сюда!!!Ко мне!!! Тут враг!!! – заорал я немедленно. Что я с противником один драться буду?

Свет через открытую дверь немного осветил лежавшего на полу человека. Пытавшуюся встать женщину в халате врача. Балансируя на одной ноге, я попытался ударить ее. Но женщина перекатилась и вскочила на ноги в недосягаемости костыля. Сзади послышался топот ног. Это подстегнула противницу, и она рванула ко мне.

Времени для замаха не было, я поступил просто. Упал на пол и встретил женщину ударом не только костыля, но и здоровой ноги. Ворвавшиеся в палату несколько человек в форме в потемках споткнулись об меня, образовав кучу малу. Мои истошный крик, когда кто‑то наступил локтем на ногу, оборвался при включении света. Кто‑то, кто не успевший вбежать в палату щелкнул выключателем, осветив палату.

В углу, откуда ко мне метнулась «врачиха», полусидя, подогнув колени находилась Даша. Дашенька. Кровавое пятно на белом халате в районе сердца, струйка крови стекающей с правого уголка губ, и застывший взгляд сказал мне многое.

– Сука!!!

Последним что помню, как ползу к любимой волоча ногу, и еще влажные на щеках дорожки слез Даши. Не успел. Темнота.

«– …как он?.. Вторые сутки… что говорим делает, но не отвечает. Все в потолок смотрит… видимо… действительно любил… Связался с полком… говрит, что такое уже было когда погибли его товарищи… Сутки‑двое отойдет…»

Постоянный шум вокруг как будто качал меня на небольших волнах. То, появляясь то пропадая. Слышимые краем уха разговоры вносили диссонанс в мое умиротворение. Перед глазами постоянно было лицо Даши, и печальные‑печальные глаза. Мелькали люди, появлялась Елена Степановна светила небольшим фонариком в глаза, меня поднимали, мыли. Все это было, все это проходило мимо сознания.

В себя я пришел на рассвете, несколько секунд посмотрев на знакомую трещину на потолке, потянулся, и сел на кровати. Переждав легкое головокружение, вызванное резким движением, поморщился и огляделся.

«Та же палата, та же обстановка. Интересно, какое сегодня число?» – лениво подумал я, и стал привычно делать зарядку. Отлежавшееся тело негативно встретило движения, но я переборол его пока не почувствовал что хватит.

Кроме меня в палате никого не было. Шторы были откинуты, давая показавшемуся рассвету проникнуть в палату, освещая ее. Первым моим вниманием овладел угол где лежала Даша, сейчас он был конечно пуст, но я все равно смотрел на него не отрываясь.

Попытка встать привела к вспышке боли в ноге. Посмотрев на гипс, я обнаружил, что он свежий, новый.

«Весело, мне что, опять ногу сломали?» – подумал я, с интересом рассматривая гипс.

Осмотревшись, костылей рядом не обнаружил. Они обычно стояли у изголовья, прислоненные или к тумбочке, или к спинке кровати, в этот раз их на месте не оказалось. Костыли я обнаружил у шкафа. Видимо их убрали туда чтобы не мешали ходить и работать со мной. Прикину на глаз, допрыгаю ли я до них, и понял. Нет. Не смогу. Слишком слаб еще.

Поэтому приподняв подушку, облокотился на нее, и безучастно осмотрелся. Хотелось пить, полный графин с водой стоял на тумбочке, как и кружка подаренная Дашей. Взяв ее в руки, я несколько секунд рассматривал белую эмалированную посуду.

– Эх, Даша‑Даша, не уберег я тебя. Да, не уберег, но ты не волнуйся, я знаю как отомстить… Знаю.

Вода была прохладная, вкусная. Выпив два стакана, я поставил кружку на место, и снова откинулся на подушку, но долго мне лежать не пришлось. Скрипнула дверь и в палату вошла незнакомая медсестра.

– А где Маша?

– Ой, батюшки. Очнулся! – всплеснула она руками, роняя влажное полотенце.

Архипов сидел рядом на стуле и смотрел в пол. Ему было тяжело глядеть мне в глаза. Я не отрываясь, не мигая смотрел на него, пытаясь понять, хочу ли я его смерти или нет. Он сам винит себя в смерти обеих девушек. Да. Маша тоже была в палате, только я ее не заметил, все мое внимание отвлекала фигура Даши. Он рассказывал тяжело, с горечью:

– Никто не знал о группе подстраховки. Эта Лариса перевелась из другого госпиталя на Урале. Мы только сейчас смогли выяснить, что все ее документы поддельные. Нет, такой человек действительно существует, но она продолжает работать в той же больнице стоматологом. Основную группу мы вели, и взяли когда они хотели расстрелять нашу машину из пулемета. Погибший куратор отдал команду группе подстраховки перейти к активным действиям. Кроме него о ней никто не знал.

Эта Лариса, прошла к твоей палате и вместе с обеими девушками зашла в нее, заговорив их. После чего убил всех трех, охранника тоже, он изображал раненого в ногу артиллериста. Она успела убрать с дороги охранника, и Машу, когда в палату вошел ты. Дальше знаешь. На твой крик прибежал я и два моих сотрудника. Ларису взяли живой. Сломана рука, но это мелочи. Не успела она уйти, хотя хорошо подготовила уход. М‑да, хорошо.

– Кто она такая? – хмуро спросил я.

– Врач, самый настоящий врач. Служит в Абвере.

– Понятно. Знаете, товарищ майор, не хочу я больше находиться здесь. Слишком тут все напоминает… Есть возможность продолжить лечение в Центре?

– Да, конечно. Я договорюсь…

Проводив взглядом вышедшего из палаты Архипова, я откинулся на подушку задумавшись. Ногу мне все‑таки повредили, когда скакали по ней, так что теперь было понятно почему свежая повязка. Больше особых проблем со здоровьем не было, только уже желтый синяк под ребрами, благо справой стороны. Местный персонал слишком участливо относился ко мне после гибели Даши и остальных, это было невыносимо, что и толкнуло меня поменять место лечения, да и к ребятам буду по ближе. Если уж вести подготовку личного состава Центра, то есть инструкторов, то вести по полной не откладывая ни на секунду. Каждая минута это чья‑то жизнь.

После завтрака и повторных процедур, меня снова навестил Архипов.

– Машина будет к обеду. Иволгина уже известили, тебе готовят комнату в общежитии для командного состава. Местный врач достаточно компетентный и будет лечить тебя.

Многие девушки из персонала госпиталя плакали когда я хромал на костылях к выходу. Меня не несли, стиснув зубы я сам шел к машине. После трогательного прощания с медиками, я повернулся у машины и помахал им рукой, без улыбки, кажется, я разучился улыбаться. Еще через час я был в Центре и устраивался, пока местный начальник по кадрам проводил все по бумагам.

– И как он? – спросил Сталин дымя трубкой.

– Отошел. Ходит, разговаривает, но не улыбается, разучился он радоваться. Хотя теперь его работоспособность на высоте. За последние два дня, он очень сильно подтянул инструкторов по летной подготовке. По решению генерала Иволгина, капитан Суворов назначен начальником подготовки по боевому пилотированию летчиков.

– Что они говорят по технике пилотирования товарища Суворова? – поинтересовался Сталин.

– Только хорошее. Она уникальна. Прибывающие на учебу командиры в восхищении. Многие говорят, что если бы они так умели пилотировать раньше, или хотя бы знали теорию, то в июне на границе…

– Значит, он отвлекает себя он душевной травмы активной работой?

– Да, товарищ Сталин. И судя по его виду, это ему помогает.

– Что с отцом погибшей невесты? Генералом Мироновым?

– Погиб в бою товарищ Сталин. Как это ни странно, он погиб за три часа до смерти свое дочери при отражении воздушного налета на штаб дивизии.

– Судьба, – дыхнув дымом произнес Сталин.

– Судьба, – как эхо повторил майор Архипов.

– Загрузите товарищ Суворова работой. Сильно загрузите. Это поможет ему. Кстати, было принято решение включить товарища Суворова в комиссию авиационной промышленности. Будет поднимать новые разработки, и решать подойдут ли они нам. Но сообщите ему через месяц. А пока… пусть работает.

Новый истребитель мне понравился. По виду это уже был не Ла‑5 как в моем мире, а что‑то ближе к Як‑3, укороченный зализанный корпус, первоклассное управление, даже молодые летчики достаточно легко усваивали его. Конечно, есть некоторые болезни, которые пока не смогли устранить, но самолет в серию все‑таки пошел.

Опираясь на палочку, я слегка хромая шел по заснеженному аэродрому, глядя на длинный ряд машин. Уже принята аббревиатура для новой машины. Теперь она значилась Ла‑5, как и в моем мире. Первые сорок машин, что выпустил завод были доставлены в Центр, в сформированный полк асов. Истребитель был вооружен двумя пушками ШВАК, с измененными согласно моей заявке снарядами. Самих снарядов еще было мало, но в массовый выпуск после госиспытаний они уже пошли. Снаряды теперь действительно стали классными. Мощная взрывчатка переработанные взрыватели, сделали свое дело.

Когда одни из летчиков расстрелял старый списанный Т‑26, то подъехав к остову мы увидели натуральное решето в кучах обломках. Новый переработанный мотор был уже не тем М‑82 что был раньше, теперь к нему добавлена буква «Ф». Ребята из КБ моторостроения неплохо поработали над ним. Обещали в скором времени выдать еще более мощный мотор. Американские радиостанции, поставляемые по ленд‑лизу, начали поступать на заводы, так что наши «Лавочкины» уже были оснащены новенькими отличными радиостанциями. В принципе самих радиостанций было не так много. Первый конвой, в котором они находились, прибыл еще месяц назад. В основном первые экземпляры шли в радиошколы, для обучения радистов. Стационарные, начиная от штабов фронтов, армий, тех же постов ВНОС и авиационные части. Немного, но шли.

По решению командования ВВС было принято решение сформировать отдельный полк охотников, их задача чисть небо от немецких стервятников. Подразумевалось также, что его будут бросать на самые трудные участки.

Машины имели зимний камуфляж, была попытка нанести специальный опознавательный знак асов, но я воспротивился. Нечего демаскировать машину красным коком.

Истребители стояли в линейку, ровно, рядом со мной шагал генерал Иволгин и майор Архипов также как и я жадно рассматривая истребители. Летать мы на них умели, в Центре было четыре опытных машины, мало того, из‑за того что фронт приблизился к Москве, тренировки в основном были боевые, то есть группа проводившие тренировочные полеты, могла получить приказ и идти на перехват противника. Такое бывало не раз. ВНОС фронта, в которую входила РЛС‑станция этого периода, где‑то выцыганенная Архиповым работали на подступах, держа постоянную связь с Центром.

Кстати примечательно, за два месяца что я здесь нахожусь, на территории аэродрома и построек Центра не упало ни одной бомбы. Был конечно сбитый новичком на Яке «мессер», но это не считается.

– Ну что? Какой выбираешь? – спросил Архипов.

– Этот, – без тени сомнения показал я на близнец других истребителей.

– Почему он? – поинтересовался Иволгин поглаживая рукой в перчатке, крыло понравившейся мне машины.

– Когда я гляжу на него, то чувствую. Мой!

– Хорошо. Этот теперь твой… Можно! – крикнул Иволгин и полк стоявший неподалеку в нетерпении поглядывающий на нас, пока мы ходили у машин, с ревом побежали к истребителям выбирая себе аппараты по душе.

– Полетаем, – хмыкнул я глядя как летчики совместно с механиками осматривают свои новенькие машины.

Пора подвести итог всем бешенным дням, что прошли за два месяца с того мгновения как я покинул госпиталь. Сейчас шел декабрь. Вернее одиннадцатое декабря сорок первого года. Все время проведенное мной в Центре, я посвятил как непосредственно учебе и тренировке инструкторов, и всего нескольких – меньше десятка – пилотов, так и составлению учебной программы и отдельной программы повышения квалификации для опытных летчиков. За эти месяцы из‑под крыла Центра вышли четыре авиационных полка подготовленных по моим методикам. Два истребительных на «Яках», один штурмовой, и один бомбардировочный. Почти сразу от командования частей, куда они были направлены стали приходить хвалебные письма. Не далеко от них ушла и пресса. Приятно было читать как шестерка «Яков» под командованием капитана Горелика, шедшая в боевом сопровождении «Илов» приняла бой с двадцатью «мессерами». Одиннадцать‑два. Блин, даже у меня так не было. Молодцы парни.

За все то время что я провел в Центре в стране много что произошло. Немцы так и не смогли взять в осаду Ленинград. Не хватило сил. Уцелевшие, под Киевом части были передислоцированы к городу и помогли перевесить чашу весов. Мы отбросили противника, не дали завершиться блокаде города. Хорошо, что командующий войсками под Ленинградом не отдал приказ продолжать атаки губя бойцов в бесплодных атаках, а приказал перейти к эшелонированной обороне. Город был под постоянным бомбежками – именно туда были направлены оба полка «Яков» – но держался. К нему шли эшелоны с продовольствием. Так как склады – как и в моем мире – здесь тоже были сожжены. Все дети из города были эвакуированы. Остались рабочие заводов, и служащие важных производств. До Москвы немцы не дошли сто семьдесят километров.

Так что ни о какой эвакуации даже речи не шло. Как и в моем мире сибирские дивизии сходу сшибли с боевых позиций и погнали гитлеровцев от города дальше. Ненормально сильные морозы не помешали нашим войскам в боях. Сейчас они так же перешли к обороне отбросив фашистов от города на триста километров. А вот бои в Крыму к сожалению были фактической копией как и в моем мире. Там наши войска терпели поражение за поражением откатываясь назад.

В авиации тоже много что произошло. Тут уж пришлось постараться мне. Пользуясь тем что после потери Даши я два дня был как бы в прострации – и используя это как прикрытие – внес на комиссию в которой состоял сам ряд предложений.

Например такие как ПТАБы. Их производство еще не начато, все еще идут испытания, но представляете как скоро будет весело немецким танкистам? Тем более пришло сообщение, что войсковые испытания заканчиваются, скоро будет принято решение принять ли их в серию. Хотя по лицам генералитета состоявших в комиссии было видно, примут. Еще я случайно влез в комиссию по получению техники из стран союзников. Не знаю почему, но мои вопли нашли понимание в верхах. Видимо Архипов лично доложил мое мнение Сталину. Так что теперь мы получали из Америки радиостанции всех типов, понятное дело со шлемофонами. Дельта‑древесину, клей для нее, алюминий, дюраль, авиационное вооружение и другие нужные вещи. Сами самолеты строить будем, главное чтобы материала хватал, а его закупали о‑го‑го.

Закупили даже завод по производству высокооктанового авиационного бензина. Качество советского оставляло желать лучшего.

Так же по моему предложению, был повышен выпуск двухместных Та‑3 в виде разведчика. Уже было сформировано несколько звеньев – пилоты учились у нас – и отправлены на все фронта. Насколько я слышал, подчинялись они лично комфронта. Так сказать их глаза и уши, без всяких посредников. При обнаружении разведчиками массы войск, или забитой эшелонами железнодорожная станция моментально идет сообщение в штаб ВВС. Уже было несколько подобных случаев описанных в газете.

Массированный налет на вражеский аэродром, несколько уничтоженных складов, сгоревшая станция, все это результат совместной работы разведчиков и бомбардировочной авиации. Однако война, и разведчики на своих «Таирах» также несут потери. От командующих фронтами пришли заявки не на звенья, а на эскадрильи разведчиков. Дело пошло на лад, даже они резко оценили возможности Та‑3.

Там где не сможет прорваться простой разведчик, прорываются «Таиры» разнося все на своем пути из своих 37‑ми миллиметровых пушек. Уже немало «мессеров» осталось гореть на заснеженных полях, пытаясь атаковать одиночный казалось бы неуклюжий двухмоторный штурмовик.

Моя идея устроить охоту на паровозы, чтобы вызвать дефицит их у немцев нашло оклик в верхах. Вернее не нашел, а был продавлен Архиповым с ходу проникшийся этой идеей, так что используя все возможности авиации началась «паровозная война». Пока о ней мало что можно сказать, так как она началась всего месяц назад, думаю позже узнаем что и как.

В полученной квартире я так и не был. Зачем она мне теперь, кого я туда поведу? Хотя просто посмотреть надо, с соседями познакомиться с домуправом. Нужно, но все времени нет. Все откладываю. Решено, завтра с утра займусь своими делами. Возьму дежурную машину, есть у нас в Центре парочка, если кому‑то из командиров в город надо, и съезжу. Один, благо водительские права получил.

После того как я внимательно осмотрел истребитель, его отогнали на отдельную площадку. Где стояли машины Иволгина и его замов. Как ни странно тут собрались летающие командиры, даже зам по тылу на своем «ишачке» умудрился позавчера «мессер» свалить. Правда летел он на подмосковный аэродром и с немцами повстречался случайно, но и это хлеб.

После обмытая полученной техники, я тихо сказал Иволгину:

– Товарищ генерал, разрешите завтра взять сутки для личных дел?

– Хорошо, я скажу Стрижеву, он оформит… м‑м‑м пять выходных дней. Машина нужна?

– Да, я трофейный «Опель» возьму.

– Хорошо. С семи утра свободен.

– Спасибо.

Дел в Центре особых не было. Все на замах. Инструктора опытные, все что знал я передал, так что они работали в полную силу с прибывающими новичками. Кстати среди них немало прибывает инструкторов из летных училищ. У нас работали даже немцы. Причем не просто летчики, а из той группы подполковника Шредера с которой я вел свой последний боя. Было интересно пообщаться с ними. Капитан Кляузе охотно шел на контакт передавая весь свое опыт охотника. А вот сам подполковник категорически отказался сотрудничать с нами, и сейчас где‑то валил деревья, или шил варежки, не знаю что им там полагалось. Так что скоро я думаю, следующие выпуски будет лучше и лучше подготовлены к встрече с врагом. Тем более после моей речи на совещании по авиации проходившей в Кремле. Каким чертом меня туда позвали я не знал – это потом уж выяснилось что в качестве эксперта – меня вызвали на трибуну и спросили на счет повышения квалификации пополнения в полках, прибывавших из училищ, вот тогда я им и выдал. Речь была горяча, но от чистого сердца, так что несколько неожиданно было пять суток домашнего ареста и последующими сдачами по политучебе. А дело было так:

«– …По этому вопросу все. Как вы видите летная подготовка пополнения на самом низком уровне. Мое личное мнение. Ну не обязательно знать летчику военного времени вплоть до маленького винтика в моторе или каждой заклепки на фюзеляже.

Да, для мирного времени это обязательно и то не всегда. Но сейчас?! Зачем им это знать?! Ну получил повреждение самолет, сел на вынужденную. Если на своей территории, приедут механики или эвакуируют или на месте починят. Если на территории противника, то как чинить если под каждым кустом ствол автомата или карабина торчит, так что остается только поджечь технику и бежать оттуда в сторону линии фронта – я кстати именно так и делал. При мелких поломках можно и до аэродрома дотянуть. Так что учеба по ремонту самолетов я считаю избыточна, она банально не нужна! И теория обязательно, это важно, чтобы летчик знал что и почему делает. А лишнее время лучше пустить на полеты и совершенствование техники пилотирования. Так же как и политучеба…!»

Все‑таки не надо было заикаться сократить время политучебы на занятия пилотажем. Ух, как на меня Архипов взъелся, пять дней от звонка до звонка у себя в комнате отсидел, читал Маркс‑Энгельскую литературу. Месть со стороны майора мелкая, но действенная. Ну их, с этими политработниками связываться. Когда я выходил из столовой то столкнулся в дверях с Архиповым, который голодными глазами посмотрев на стол, велел мне присоединиться к нему. Глядя, как он наворачивает борщ, спросил:

– Что случилось? Вижу непросто так приехали.

– Случилось. На, читай. Тебе предписание на учебу в Академии, – достав из планшета плотный конверт, он вручил его мне.

– Учеба?! – озадачился я разрывая бок конверта

– Что значит «Учеба?». Да каждый командир мечтает попасть туда, а ты нос воротишь.

– Да что я там делать буду?

– Учиться! Тебе сколько врачи время дали на восстановление?

– До января никаких полетов, – буркнул я недовольно, и стал изучать приказ.

– Вот, теперь есть чем заняться. Тем более в Центре ты уже не нужен. Все поставлено как надо.

– Это точно… Погоди‑ка… Развел, да?

– Ну не мог я упустить такой возможности, – хмыкнул он.

Я встал и громко сказал личному составу присутствующему в столовой.

– Внимание! Приказ номер сто семнадцать дробь шесть. Капитану Суворову дважды… ну тут не важно… Сдать полномочия начальника подготовки по боевому пилотированию… назначается в отдельный полк… заместителем командира полка по боевому пилотированию.

– УРРРРАААА!!!

Мои новые однополчане не смогли сдержать восторга.

– Качай его!

Мне никогда не нравилось это выражение восторга.

«Какие же здесь потолки низкие» – грустно думал я пятый раз закрывая глаза при приближение потолка. Но к моему удивлению я так его ни разу и не коснулся. Меня поставили на пол, и стали хлопать по плечам. Рядом стоял Ваня Кожедуб, который так же прибыл повышать квалификацию из своего училища и где и получил назначение в теперь уже мой полк. Улыбнувшись, он спросил у меня:

– Теперь все? С нами товарищ капитан?

– С вами.

До вечера я был занят бумажной волокитой, оформлял документы на перевод, свой законный отпуск, и подготавливал документы к передаче своему преемнику. Кто это, уже знал, майор Владимиров, один из моих лучших учеников среди инструкторов Центра, да и опыта и авторитета ему не занимать. Честно скажу в некоторых дисциплинах он был выше меня на голову.

После чего занялся полком, а так как он был полностью сформирован и пополнен людьми я стал с командиром полка подполковником Стрижем утрясать штат, куда меня сунуть. Решили просто создать резервную пару охотников. Выбор ведомого, Иван Митрофанович предоставил выбирать мне. Немного подумав, я уверенно озвучил фамилию ведомого:

– Лейтенант Микоян.

– Микоян? Это из второй эскадрильи старшего лейтенанта Покрышкина? Которого лично тренировал?

– Он самый.

– Хорошо я прикажу начштаба перевести его. Кого думаешь на замену?

Я задумался. Меня многие командиры полков просили определить пилотскую выучку при пополнении части, чтобы знать, что они из себя представляют. Честно говоря такое доверие льстило, но я всегда отвечал что сами командиры очень опытные летчики, и кому как не им нужно определять боевые возможности пополнения. Кстати было несколько забавных случаев. Лично тренировал я только инструкторов Центра, а уж они остальных, набирая заодно опыт. Кроме них я по неизвестным окружающим причинам выбрал несколько летчиков – восемь – и так же лично тренировал их, вернее с земли подсказывал как и что. Так вот на эту восьмерку и была начата самая настоящая охота среди командиров полков, стоявших на переподготовке в Центре. Мало кому были известны такие фамилии как Покрышкин, Кожедуб, Гулаев, Евстигнеев, Лавриненков, Макаров, Архипенко и Микоян. Но одно то, что их тренировал я, сразу подняло цену этим пока еще неизвестным летчикам. Нет, некоторые уже успели проявить себя, но не все, далеко не все. Я как опытный паук раскинув сети выискивал среди прибывающих перспективных пилотов, таких набралось человек тридцать, именно на них я указал Иволгину отобрав себе самых лучших. Так вот на что только не шли командиры полков, чтобы прибрать их себе. У некоторых выходило – слишком большие были связи – так я лишился Макарова, Архипенко и Евстигнеева, а вот остальных не отдал, все они стали пополнением создававшемуся полку охотников. При «покупке» мне один раз даже предлагали трофейный мотоцикл, чтобы я помог с одним из «восьмерки» – как их назвали – поступить в нужный полк.

И такое бывало.

– Замену?.. – протянул я задумчиво.

После чего стал мысленно пробегаться по претендентам. Честно говоря у меня было два человека на свободное место, так что я решал только кого, оба были хороши.

– Лейтенант Сметанин что прибыл две недели назад. У него неплохой потенциал. Думаю, толк будет.

– Хорошо, я распоряжусь насчет него.

Тут подполковник не преувеличивал, полномочия у него как у командира спецполка были о‑го‑го.

– Я к себе, мне еще дела сдавать.

– Да, конечно. Сам как? Помощь нужна?

– Да нет, все нормально. Отгуляю отпуск и вернусь.

– Хорошо, тогда ждем тебя по окончанию отпуска.

– Забыл спросить, что там с «Таирами»? Когда придут?

– Сказали, что через пять дней прибудут. Четырнадцать штук. Два в варианте разведчика.

– Отличная новость.

С командиром мы были на ты. Слишком часто приходилось работать вместе, так что общались хорошо. Не панибратски конечно, уважительно друг к другу, но все равно несколько по приятельски, хотя он старше меня был на пятнадцать лет.

Сходив до казармы, где располагались части уже нашего полка, сообщил новость Степке, велев ему присматривать так же и за моей машиной на время моей отлучки, после чего направился к себе. Вот что странно, слишком большие территории были у этого аэроклуба. В казармах и прилагающих строениях свободно размещались от четырех до пяти полков со всеми средствами усиления. Огромным был этот аэроклуб, странным и огромным. Это конечно нам хорошо, все‑таки дает такие возможности для Центра. Не знаю, кто придумал основать Центр именно здесь, но он дружит с головой.

Утром следующего дня после плотного завтрака прихватив набитый вещмешок с сухпаем и чемодан с личными вещами, подошел к выбранной машине. Понятное дело вещи нес не я, помдежа заставил, мне ли с ногой все волочь? Около машины суетился штатный водитель, щеткой отряхивая крышу. Опель уже был прогрет, так что положив вещи на заднее сиденье я всем сделал ручкой и осторожно развернувшись подъехал к створкам ворот в арке. Что мне нравилось в Центре так это охрана, целый батальон на это пустили, и охрана не плюшевая, а самая настоящая. Поэтому не смотря на то, что все бойцы батальона знали меня в лицо и кто я такой, все равно при выезде потребовали документы и пропуск.

Через двадцать минут я подъезжал к повороту на Московскую трассу. Заметив с противоположной от города стороны приближающиеся машины характерной наружности, прибавил газу. На узкой дороге я с бензовозами не разъедусь. Передний грузовик пропустил меня, после чего повернул к Центру. Что хорошо, так это то, что с горючим проблем у Центра не было. Бывало в воздух поднималось до ста машин, сразу три полка, и все равно горючее было. На фронтах затишье и таких больших объемов горючего не требовалось, нет его конечно накапливали для лета, но и про училища не забывали. Это я подал идею прокатится Архипову по ближайшим авиационным училищам. Так что через несколько дней доклад майора лег на стол Сталина. Уже через пять дней курсанты во всю летали.

Придерживая баранку одной рукой и поглядывая на высокие бордюры из снега – не ошибусь если скажу что они с меня ростом – обдумывал свои дельнейшие планы. А планов было громадье. Если дали пять суток, то почему бы не воспользоваться личным временем?

«Хорошая печка. На улице под тридцать, а в салоне тепло» – подумал я и чуть убавил температуру. В моем зимнем штатовском реглане на меху было довольно жарковато. Стянув командирскую шапку‑ушанку, бросил ее на свободное переднее сиденье.

Управлять было не тяжело, просто я делал это с опаской стараясь не напрягать раненую ногу. Гипс мне сняли десять дней назад. Знаете как было тяжело первые три дня? Такое впечатление как будто нога переломиться от любого движения.

Кстати врачи с подобным симптомом были хорошо знакомы, мне дали почти два часа посидеть на месте пока я волевым усилием не заставил себя пошевелить ею. Ходить?

Ага, разбежался, я на нее дунуть первые дни боялся. Честно говоря с трудом сдерживал себя чтобы не рвануть и не потребовать гипс обратно, так я к нему привык. А как первые шаги делал. Это как вместо ноги соломинку приделать и попытаться ходить, настолько я боялся наступить на нее. Сам прекрасно понимаю что это уже фобия, но преодолел ее всего шесть дней назад, с помощью врача Центра. А нормально ходить с палочкой начал всего четыре дня назад. Поэтому‑то пользуясь педалями, я осторожно двигал ногой, пока не приноровился к движению.

При езде на довольно неплохой машина, не хватало музыки, этакой БУМ‑БУМ‑БУМ. Не рэпа конечно, которого я органически не переваривал, а что‑то такое, латинское. Перевалив через бугор я увидел вдали дымы Москвы и первый КПП. Многочисленные трубы котельных выдавали в морозный воздух столько тепла, что издалека демаскировали город. Над Москвой кружило звено ЛаГГов, четыре штуки, две пары, охраняя покой горожан.

Мельком бросив взгляд наверх, я определил что командир звена судя по пилотированию проходил подготовку у нас в Центре, это было сразу видно по уверенным и характерным линиям движения точки в серо‑голубом небе.

Притормозив перед КПП я остановился и подал документы. Сержант НКВД внимательно осмотрел их потом мое лицо, и велел пропустить. Дав газу я подъехал к повороту и влился в поток машин. «Поток» состоял из семи особей автопрома, но ехали они в нужную мне сторону. Через пару поворотов я обогнал их и поехал по своему маршруту, с интересом рассматривая заснеженный город. Проехав еще пару постов, где меня как положено остановили и даже провели досмотр транспортного средства, я наконец оказался в центре города.

«М‑да, навалило. О, мой поворот»

Где находиться мой дом я знал, проезжал мимо пару раз, когда меня везли в Кремль на совещания. Архипов тогда специально приказал водителю проехать мимо, ткнув в него пальцем. Мол «вот он». Пройдя проверку на внутреннем кольце охраны, я повернул к уже видневшемуся проходу который вел во двор где был мой дом.

К моему облегчению двор был вычищен. Не весь, а именно места парковки, или по местному, стоянки для машин. Вряд ли для автовладельцев если они вообще есть, скорее всего, тут ждали свое начальство водители на служебных машинах. Около второго, нужного мне подъезда, была как раз такая площадка на две машины.

Приткнувшись там, я осторожно вылез из машины, и поправив шапку, закрыл машину не доставая вещи, и направился к подъезду. Путилин не ошибся, квартира действительно находилась на четвертом этаже, к моему удивлению тут даже лифт был. И он кстати работал. Несколько секунд я с интересом рассматривал его, пытаясь понять как он работает. Сообразить помогли виденные кадры в старинных фильмах, сам я таких не видел.

Нужно было в ручную отодвинуть две ажурные створки, войти вовнутрь, закрыть, нажать на кнопку нужного этажа, доехать, открыть створку и закрыть ее.

«Какая архаичность» – умилился я закончив ознакомление. Главное доехал до нужного этажа, а это важно, не пешком скакал по ступеням.

– Вот народ! Уже опечатали! Живой я еще! – возмутился я увидев что дверь моей квартиры опечатана. Сорвав ключом бумажку с мутноватой синей печатью, стал ногтем счищать остатки с косяка.

«Не пожалели клея ироды»

Ключ легко вошел в замочную скважину. Сделав несколько оборотов, я толкнул дверь и вошел внутрь. В прихожей царил полумрак, однако заметив через полуоткрытую входную дверь выключатель щелкнул им. Осветив не только саму прихожую, но и увидел что она дальше переходит в довольно длинный коридор с шестью высокими дверями. Уже здесь было видно что с мебелью все в порядке. Как и обещал Щербаков они обставили квартиру служебной мебелью. В прихожей стоял ажурный, явно дорогой пуфик, красивая вешалка, высокая по грудь тумбочка с телефоном черного цвета и висело большое зеркало.

«Ковровую дорожку надо, голый пол это как‑то не эстетично» – подумал я окинув взглядом прихожую. Закрыв дверь, я снял реглан, повесил его на вешалку, расправив форму звякнув при этом наградами, и стал снимать зимние полуботинки. Шапку повесил на специальный крючок. Рядом кобуру с маузером.

«О, еще тапки не забыть»

Сделав глубокий вздох, я смело рванул ближайшую дверь слева. Двери располагались три слева по коридору, две справа, и одна прямо.

«Хм, туалет. А дальше что? Ванная? Точно, угадал» – подумал я проверяя сантехнику.

Все работало без нареканий.

Я с интересом осмотрел все комнаты включая везде свет. Светомаскировки не требовалось день на дворе, но шторы я все‑таки закрыл. Следующей была довольно большая кухня, потом судя по столу и книжным полкам кабинет. На другой стороне коридора вели в спальню с большой кроватью и гостиную, проще говоря в зал. Меня немного позабавили круглый стол, стулья вокруг него, и низко повешенная над столом зеленая люстра вроде абажура. В фильмах я помню на таких столах, под таким абажуром в карты играли. Забавное совпадение. В углу висела тарелка радио. Отключенное. Воткнув вилку в радио‑розетку я под бормотание репродуктора направился на кухню, меня там заинтересовал холодильник.

– М‑да. Как интересно, – бормотал я изучая холодильник через открытые дверцы.

Изделие было конструктивно интересным. Под подоконником была ниша с дверцами и окошечком на улицу с задвижкой через которое и попадал холод.

– А как же летом? А? Надо будет у соседей спросить. А лучше у Архипова, уж он то должен знать.

Закончив с холодильником, я прошел в зал и приоткрыл не заклеенную форточку. В квартире было довольно жарко и душно, нужно было проветрить помещение.

– Ну что ж. Квартира хорошая, даже отличная. Видно что ремонт недавно сделан, – хлопнув в ладоши провозгласил я после того как внимательно осмотрел все что только можно. Кстати в зале я обнаружил вход на балкончик. Маленький, но все же. С него открывался замечательный вид на Кремль.

Вернувшись в прихожую я поднял трубку телефона.

«Работает» – искренне удивился я.

Как пользоваться телефоном я уже знал, вызвав телефонистку продиктовал номер Центра, вызвав дежурного.

– Дежурный в/ч номер сто семнадцать дробь восемь капитан Царев.

– Санька, привет!

– Севка?

– Ага. Номер мой на экстренный случай запиши.

Продиктовав номер своего аппарата я немного поболтал со знакомым командиром, соседом по комнате, и узнав новости попрощался и положил трубку.

– Пора за вещами топать, – пробормотал я, но не успел подойти к двери, как резко, заставив вздрогнуть, зазвонил дверной звонок.

– Это еще кто? – озадачено спросил я сам себя откидывая крышку кобуры и доставая пистолет. Особо я не опасался, знал, что меня негласно охраняют.

Откинув запор, я отворил дверь, разглядывая посетителей. Почесав стволом пистолета щеку, озадаченно спросил:

– Вы кто?

Передо мной стояли двое. Сержант милиции в шинели с планшетом на боку, видимо участковый, и миловидная женщина лет тридцати с удивленным лицом. Узнала.

Сержант меня раньше узнал и уже стоял со скучающим лицом пытаясь скрыть любопытство, но его выдавали глаза.

– Извините…, – несколько растерянно произнесла женщина.

Хмыкнув, я переспросил:

– Товарищ, Извините?

Со стороны милиционера отчетливо прозвучал смешок.

– Ой, нет… То есть я хотела сказать… Вы товарищ Суворов?

– Он самый. А вы прекрасная незнакомка?

– Я управдом этого двора, – несколько растерянно ответила женщина бросив быстрый взгляд на сержанта.

– Быть того не может. Вы? Такая хрупкая молодая красивая девушка и управляете всеми четырьмя домами?

А вот сержант при моих словах нахмурился. Бросив взгляд на их руки я понял почему. Кольца были однотипные.

– Да что же вы на пороге‑то? Проходите. Я бы вас чаем угостил да не знаю что и где, – пригласил я их убирая пистолет в кобуру.

– Я вам помогу, я знаю где посуда. Но сперва, нужно утрясти с бумагами.

– Какими бумагами? – удивился я наблюдая как гости снимают пальто и шинель.

В течении десяти минут мне объяснили где я был не прав. Оказалось въезд на территорию двора только с разрешения дворника. Он отвечал тут за охрану. На мое возмущенное: что я его в глаза не видел, был простой ответ, что тот отошел на минуту. Так же срывать печать с двери я не имел права без согласия и присутствия участкового сотрудника милиции, представителя ЖЭКа и дворника. При вскрытии составлялся акт подписываемый владельцем и представителями власти. Один экземпляр обязательно подшивался к корешку ордера на квартиру и хранился в деле.

Если квартира из особого фонда, а в моем случае это было именно так, то составляли три экземпляра акта.

Наличие мебели в квартире – передача согласно акта и требования подписываемого мною и представителями ЖЭКа. При необходимости я могу заказать себе, что то еще в дополнение к уже имеющемуся. В общем, чуть ли не на пальцах объяснили мне все что положено делать при вступление во владение квартирой. Перед началом разговора мы представились друг другу, проще говоря познакомились. Я был прав, гости оказались супругами. Емельяновы, Сергей и Даша.

Я сморщился, когда услышал имя женщины. При этом заметил как она участливо посмотрела на меня, и промолчала. О гибели Даши знал весь Союз. Начальством было принято решение осветить это подлое нападение на меня. Так что во всех газетах писали как самоотверженно обе девушки защищали меня, но пали от подлой руки врага. И Даша и Маша были представлены к правительственным наградам посмертно.

Так что Даша Емельянова сразу поняла какие чувство меня обуревают.

Пока мы разговаривали она достала из кухонного шкафа чайник с длинным загнутым носиками и налив в него воды предварительно прополоскала, поставила на керосинку, которую уже зажег Сергей. В квартире был газ, но он был временно отключен, для чайника пойдет и керосинка. Даша пообещала прислать мастера чтобы включить его.

– Ах ты черт. У меня же вещи в машине, совсем забыл, я же за ними сходить хотел когда вы позвонили.

– Разрешите мне, товарищ капитан? – воскликнул Сергей, отвлекаясь от просмотра выложенных из портфеля жены документов.

– Давай, а то я со своей ногой не больно попрыгаю.

– Я быстро, надо Никиту Авдеевича снять, а то он машину охраняет.

– Вот ключи. Там сидор и чемодан. И пригласите Никиту Авдеевича на чай, – протянул я ключи от машины Сергею.

Сергей вернулся в сопровождении худощавого старичка‑дворника. Того самого Никиты Авдеевича. Мы быстро познакомились, время профессоров бомжей и дворников ЕЩЕ не пришло, так что старичок был обычным дедушкой пенсионером.

Пока Даша доставала из сидора кульки с чаем, сахаром, печеньем, специями, банки с тушенкой и две буханки свежего хлеба, мы разговорились. Сергей также вносил лепту в наш разговор.

Я с интересом слушал про то, как живут люди в прифронтовом городе. Ну и что фронт в трех сотнях километрах? Немцы долетают? Бомбежки бывают? Хотя ни один немец за последние три дня к городу так и не смог прорваться. Дворник рассказывал, как сын ушел на фронт, как тяжело получать продовольствие по карточкам на всю семью, ведь теперь о жене и внуках приходиться заботиться ему.

Какое настроение в городе среди населения и беженцев, кто живет рядом со мной. Какие выдающиеся люди. Кто из них на фронте, кто в командировке, кто сейчас дома. Честно говоря наблюдая с каким видом говорит фамилии соседей Никита Авдеевич, я понял что должен знать их. Но произнесенные фамилии были для меня пустым звуком, но я качал головой с восхищением, слыша очередное имя.

– Готово. Мужчины к столу, – окликнула нас Дарья. Мы встали с дивана, и из зала прошли на кухню где был сервирован стол.

Путем легких расспросов я стал легче ориентироваться в военном городе. Почти два часа мы просидели за столом. Одновременно Дарья оформляла нужные документы, где я ставил подписи, внимательно читая акты приема‑передачи. При вопросе, нужно ли мне дополнительно еще что‑нибудь, я задумался.

– Знаете, есть несколько вещей что мне не хватает. Давайте пройдемся по квартире.

Мы стали обходить комнаты оставив Сергея и Никиту Авдеевича на кухне.

– Сперва мне бы хотелось знать что я могу заказать. Например… картины там, ковры, горшки? Это возможно?

– Да, конечно. Вы говорите, я подам заявку, что есть на складе вам привезут.

Хлопнув в ладоши я довольно потер их и сказал бодрым голосом:

– Тогда приступим!

Проходя из зала в спальню, оттуда в кабинет, я тыкал пальцем в голые стены и говорил что хотел. В результате в тетрадке Дарьи были записаны множество вещей.

Правда коврик в прихожей пришлось вычеркнуть, он был, свернутый лежал под кроватью. Постелив его с помощью Никиты Авдеевича, мы продолжили ходить. Мелких вещей было много, из крупных только: ковер на стену в спальне, четыре картины с морским пейзажем, вместо стула кресло в кабинет и комод в спальню. Там не хватало его. Я собирался обзавестись множеством вещей, и одного шкафа могло не хватить, так что пусть будет.

Прежде чем распрощаться я попросил Дарью найти мне «домомучительницу». То есть женщину которая будет присматривать за квартирой в моем присутствии, и в отсутствии.

– Главное чтобы у нее дети были или внуки. Чтобы им помощь от меня была.

– Есть такая. Через три дома живет. Глафира Ивановна, у нее две внучки на руках. Зять погиб на фронте, а дочь медсестрой служит на санитарном поезде.

– Вот и хорошо, а то мне денежный аттестат некому отправлять, сирота я. Когда она сможет подойти?

– Я сообщу ей, часам к трем подойдет, это устроит вас Вячеслав?

– Конечно, я жду.

Держа в руках свои экземпляры документов, я посмотрел на них, и отправился в спальню, там в шкафу была дверца с замком, как раз для хранения документов.

Когда раздался стук в деверь, не звонок, а именно стук, я как раз закончил укладывать накопленные вещи – включай костюм – по шкафу и ящикам и направился на кухню поставить чайник. Как это делал Сергей я запомнил, так что думаю смогу справиться сам.

С недоумением обернувшись я посмотрел на входную дверь. Почесав спину через нательную рубаху, направился к двери, прихватив по привычке пистолет. Открыв дверь я посмотрел на стоявшую на площадке пожилую женщину с пуховым заношенным платком на голове.

– Здравствуйте, – поздоровался я с ней.

– Здравствуйте, я от Даши.

– А, так вы Глафира Ивановна. Прошу, проходите.

Приняв пальто, я повесил его на вешалку и провел женщину лет пятидесяти пяти на кухню. Было видно что она немного замерзла, так что это был повод попить чаю.

Через минуту Глафира Ивановна уже суетилась у плиты, а я рассматривал ее размышляя подходит она мне или нет.

За чаем мы разговорись изучая друг друга.

– Знаете, а вы немного другой чем я думала, – отставив пустую чашку сказала вдруг Глафира Ивановна.

– Чем же это?

– Есть в вас что‑то… Знаете до недавних пор я была кухаркой у профессора Зеленского, так он бывший дворянин и всегда вел себя… Вот как вы, даже смотрел так же.

– Странно, ничего за собой такого не замечал, может вам показалось? – спросил я макая в чай печенье.

– Нет‑нет, очень похоже. Вы даже вот обедаете так же аккуратно, спину ровно держите, и вот масло намазываете на печенье слишком изящно для простого молодого человека. А скажите, кто вас воспитывал?

– Мама, иногда отец, но он больше ремнем.

«Ага, так я вам и скажу Глафира Ивановна, что в течение пяти лет временами проживал во Франции, где в отцовском особняке у нас был английский дворецкий. Ой, чую ушки товарища Берии, ой чую!»

– Давайте закроем эту беседу и начнем с того для чего вы пришли. Вас устроит названная цена и объем работ?

– Да, конечно.

– Тогда можете приступать.

– Хорошо, а зарегистрироваться, что я у вас работаю успею и завтра.

– Хорошо. Кстати у меня сегодня насыщенный день, так что дома буду только вечером, да и по магазинам хочу прокатиться, нужно купить кое‑что. Вы осмотритесь, посмотрите, может еще что нужно. Пока я здесь, достанем. Можете даже со мной проехать для закупок, а то я в Москве слабо ориентируюсь.

– Хорошо.

Пока Глафира Ивановна убиралась на кухне, я сходил и прогрел машину, готовясь к поездке. У дворницкой рядом с Никитой Авдеевичем стоял молодой парень о чем‑то беседуя с ним. Я его знал, из моей охраны, приветливо кивнув ему, стал щеткой стряхивать с машины снег. Пока я находился в квартире был небольшой снегопад.

Насчет охраны я знал, Архипов хотел дать полную, но я попросил его о неприметной. Хотел хоть несколько дней побыть на свободе. Почувствовать себя на отдыхе. Не знаю, как других, но меня охрана напрягает.

Вернувшись в подъезд, я пропустил яркую женщину в соболиной шубе в лифт, она вошла со стороны парадного входа выходившего на улицу. Подъезд был проходной. В небольшом закутке находилась конторка консьержки – она же лифтерша – мне про нее Даша рассказала. Она кстати тоже отсутствовала. У нее в один из госпиталей привезли раненого сына, вот она и побежала туда отпросившись у Даши поэтому то я ее и не видел. Сейчас там сидел неприметный парень лет двадцати, вытянув ногу в гипсе. Рядом стояли прислоненные к столу костыли. Так же кивнув ему, и вздохнув, вошел вслед за женщиной в лифт.

Мы Глафирой Ивановной быстро составили список покупок, включая шторы. А то честно говоря те что были, мне не понравились. Спустившись вниз, мы выехали со двора и направились в центр в Петровский Пассаж. Где он я знал, был там пару раз с майором, однако все равно коренная москвичка Глафира Ивановна подсказывала мне короткую дорогу. Около торгового центра было место для стоянки, то есть я нашел где приткнуть машину, и закрыв ее, под ручку Глафирой Ивановной направился в магазин.

Несмотря на будний день, и обеденное время, народу в Петровском Пассаже было прилично. Ходил милицейский патруль, бегали дети, степенно прошла пожилая парочка иностранного вида. Два командира, кивнули мне. Честь мы друг другу не отдали, они как и я гуляли с женщинами, а честь при них отдавать не положено. Да и с тростью был в другой руке. Я кстати не знал, случайно выяснил в разговоре сослуживцев в Центре. Сперва мы зашли в отдел, где продавалась готовые шторы и мотки материи, на выбор. Хотя честно говоря выбор был не большой. Однако я нашел на свой вкус.

– Вот эти. Зеленые, – указал я на щупавшей тюль Глафире Ивановне. Готовых штор из выбранного мною материала не было, да и я сомневался что можно подобрать по размерам.

Однако Глафира Ивановна заверила меня что она за пару дней сошьет нужные, опыт у нее был. Так же пока она с продавцом замеряла материю на шторы и тюль, я пробежался по остальным отделам. Где используя выданные карточки, где просто наличными купил три новых зубных щетки, зубной порошок. Мыло, четыре полотенца, домашний халат, тоже, как и будущие шторы, зеленого цвета. Четыре пар тапок, расческу, и белье. Легкую одежду для дома я решил провести под присмотром Глафиры Ивановны, а то мало ли что куплю. Когда я вернулся с пакетами, они уже закончили. Глафира Ивановна искренне удивилась, когда я достал из кармана пачку денег. И не малую. Видимо ее удивило, что я ношу с собой такую крупную сумму.

После того как мы за все уплатили и отнесли с помощью местного рабочего все покупки в машину и снова вернулись обратно, меня наконец узнали. До этого я старательно отворачивался или опускал голову если кто‑то подходил или проходил мимо. На этот раз ничего не вышло, при входе в отдел готового платья, то есть одежды, на меня наткнулся мальчик лет десяти, несколько секунд изумленно разглядывая меня, он закричал:

– Мама‑мама тут летчик Суворов!

– Пипец, – только и сказал я.

Покупки мы все‑таки сделали, не смотря на толпу собравшуюся в коридорах и самом отделе. Я снял реглан, хотя ходил нараспашку, в магазине было довольно тепло, и сфотографировался с несколькими желающими. К сожалению желающих – в основном иностранцев – было больше чем фотоаппаратов. Одно хорошо все же в этом было, и на этот раз за меня все донесли до машины.

– М‑да. Ведь думал о чем‑то подобном, но не до такой же степени?! Меня там чуть на память по кусочкам не порвали, ладно хоть патруль милицейский подоспел, и следил за обстановкой.

На самом деле их подогнали мои ребята охранники, которые за голову схватились когда ко мне со всех сторон на крик мальчишки рванул народ. Только тогда я понял, насколько знаменит.

– Неправильно говорите Вячеслав, они просто хотели прикоснуться, постоять рядом с вами, сфотографироваться, – укорила меня на несоответствии Глафира Ивановна. Ну приврал немного, что тут такого?

В продовольственном отделе мы купили муки и других продуктов, на пару недель. Что останется, заберет Глафира Ивановна, мы уже договорились.

Занести все покупки в дом мне помог дворник. Уложив все вещи по своим местам, я оставил на хозяйстве Глафиру Ивановну и направился к одному нужному мне человеку, адрес которого у меня был. Со второй попытки я нашел нужное здание, и припарковав машину, захромал к зданию где у входа стоял и курил милиционер. Вернув честь, я вошел в фойе консерватории. Спросив у гардеробщицы где находится кабинет Игоря Быкова я поправив форму, прогнав складки назад, отдал вместе с регланом и шапку, направился на второй этаж, громко стуча тростью. Я все‑таки решился после долгих уговоров однополчан, начать выпуск своих песен. Не «своих», а своих, то есть я сам буду петь. Тут все взахлеб говорят что у меня замечательный голос, так что проверим это. Именно к тому человеку кто мог мне помочь я и шел. Немногочисленные встречающиеся в коридорах студенты и преподаватели изумленно разглядывали сперва грудь с наградами, а потом уже и лицо, дальше я уже проходил мимо оставляя позади охреневающих зрителей.

– Можно? – спросил я после стука, открыв дверь.

– А Вячеслав Александрович? Ждем вас, ждем, – чем изрядно изумил меня. Припомнив один момент, а так же скорость с какой я двигался, спросил:

– Гардеробщица?

– Она самая, – вставая из‑за стола, поправив на ходу полы пиджака, ко мне направился моложавый мужчина лет сорока пяти.

– Понятно, я так и думал.

Поздоровавшись, он пригласил меня присесть на диван, сам же с удобствами устроившись на стуле рядом.

– Сергей звонил на счет вас, предупредил, только вот о времени не уточнил.

– Да я честно говоря не собирался, но тут время свободное появилось, и вот…, ‑ ответил я скрестив руки на рукоятке трости.

– Хорошо. Мне Сергей в общих чертах напел ваш репертуар, да и через народную молву кое‑что долетело, но хотелось бы послушать вживую…

Я внимательно посмотрел на Быкова, изучая его. Мне нужно было за ПЯТЬ дней сбить музыкальную группу, заучить пару мелодий и записать их на пластинку. В этом мне мог помочь только Игорь. И так, приступим…

Спустя пять дней я подъезжал к Центру.

«Уф, успел!» – подумал я, мельком глянув на часы. Увольнительная заканчивалась двадцать третьего декабря в десять дня. Время было без десяти десять. Осталось только пройти привычную проверку на воротах, отметиться в канцелярии и заглянуть к уже бывшему начальнику генералу Иволгину. И уж потом к своему ястребку. Как он там без меня? Скучает?

Въехав на территорию центра, я поставил машину туда же где и брал ее пять дней назад.

– Ребята, привет, – махнул я рукой стоящим у входа двум сержантам, помощникам дежурных. В последние дни в Центр из‑за слабой летной подготовки стали присылать на повышение квалификации выпускников летных училищ, эти сержанты были именно из этой категории. Подхватив чемодан, я хлопнул дверцей и направился к административному зданию. Вещмешок остался дома, я решил не брать его, нечего лишние вещи развозить.

Процедура сдачи увольнительной и встреч с начальством, прошла быстро, включая собственное, то есть командира полка – его не было, а был начштаба – я был удивительно тепло принят им. Летчиков не было, пользуясь летной погодой, они проводили боевые учения. Над аэродромом висели всего десятка два самолетов, остальные ушли на боевой вылет с опытными инструкторами в группе. Иволгин, пользуясь близостью немцев – триста семьдесят километров с использованием аэродромом подскока – это не так далеко. Так что летчики тренировались в боевых условиях, и можете мне поверить усваивалось все значительно быстрее и качественнее.

Положив вещи в шкаф в нашей комнате на двоих с капитаном Царевым, и направился на аэродром. Свой истребитель я нашел у огромного ремонтного ангара рядом с трофейным «мессершмитом». Машины Степки не было, видимо отправился вместе с полком на вылет.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – откуда‑то из‑под крыла поздоровались со мной.

Нагнувшись, я увидел своего механика в тулупе и ватных штанах, который что‑то делал через лючок в фюзеляже.

– День добрый Аркадий, как аппарат?

– Норма, можно хоть щаз в небо.

– Сейчас? А что? Можно. Старший сержант Лаптев, приготовить вверенную вам машину к вылету!.. А я пока в штаб, получу разрешение.

– Товарищ капитан, а вам что? Летать разрешили? – вытаращил глаза механик.

– Куда они денутся? – пожал я плечами. Я на самом деле получил разрешение на полеты, правда после долгих уговоров, мол буду летать нызенько‑нызенько, и тыхо‑тыхо.

Профессор что осматривал меня, прямо так и заявил, что он бы мне еще месяц не дал лететь, но у меня было заметная тенденция к выздоровлению. Мышцы на ноге фактически зажили, кость срослась хорошо, небольшая хромота может остаться еще максимум месяц, да и то если только я буду беречь ее. Развернувшись, я энергично захромал в штаб полка. То, что в Центре кроме общего по полетам есть и штабы полков, ничего удивительного в этом нет. Мы учились даже управлять авиационными соединениями.

В штабе был комиссар полка Агренев, который что‑то заполнял в летный журнал.

– Здравия желаю товарищ батальонный комиссар.

– А, Суворов? Ты уже здесь?

– Да, товарищ комиссар. Разрешите получить разрешение на вылет?

– Вылет? Тебе что, разрешили? – удивился Агренев отрываясь от журнала. Сидевший в углу радист, и вошедший в штаб дежурный полка, приветливо мне кивнули.

– Да, вот справка.

– Ну раз справка. Тогда да. Даю. Ильин, позвони в общий центр управления полетов, узнай, когда будет окно.

– Есть, – откозырял лейтенант, дежурный по штабу, и подмигнув мне, стал крутить ручку телефона.

Пока он общался с ребятами Иволгина, выбивая мне время взлететь для ознакомительного полета, я общался с комиссаром, сообщая последние Московские новости. Агренев был из Подмосковья, и интересовался обстановкой в городе.

– Да я то больно ничего и не знаю. Все дни носился то домой, то в госпиталь, то в студию. То туда, то обратно.

– Понятно. А что за студия?

– Хм… так я песни свои на пластинки записывал, – смущенно ответил я.

– Молодец! Много записал? Десять? Пятнадцать? – попытался узнать у меня подробности комиссар.

– Много. Очень‑очень‑очень много. Две, – ответил я.

– Две‑е‑е? Всего две? – удивленно протянул Агренев.

– Товарищ комиссар, я вообще‑то рассчитывал успеть ХОТЯ БЫ ОДНУ. Сами поймите, нужно с музыкантами разучить мелодию, а это за час не сделаешь. Потом совместное исполнение до автоматизма. Это тоже время. То что мы записали конечно далеко от совершенства по моему мнению, но все равно лучше чем ничего. Хотя Быков – это доцент консерватории – говорил, что вышло очень даже неплохо. Заметьте, не хорошо. Ладно еще повезло что у них был хорошо сыгранный коллектив, они буквально налету подхватывали все что я пытался сыграть. Все парни‑студенты настоящие талантища.

– Понятно. Действительно, ляпнул, десять‑пятнадцать. Какие песни‑то? Я знаю?

– Да, я их исполнял неделю назад: «Песенка велосипедиста» и «Люди встречаются».

– Почему именно их? Нет, выбор конечно хороший, ты их на бис постоянно исполняешь, но все же?

– Да я напел десяток, а они за эти уцепились. Сперва конечно за «Люди встречаются», а потом заметили что время остается, записали и «велосипедистов».

– Они?

– При встрече Быков позвал своих коллег, вот консилиумом и решали, что мне петь. Что понравится народу. Так и выбрали.

В это время мы обнаружили, что присутствующие в помещении дежурный и радист активно греют уши.

– Товарищ комиссар, получено разрешение на взлет истребителя ла‑пять бортовой номер семь. Через… сорок минут, – глянув на часы сказал опомнившийся лейтенант.

Радист тоже вернулся к своей работе непрестанно вызывая какого‑то Чародея.

– Хорошо. Отметь в журнале.

– Есть.

Повернувшись ко мне, комиссар сказал:

– Вечером будет собрание, все‑таки такое событие нужно осветить.

– Собрание? – я озадаченно почесал затылок. Для меня это было неожиданно, как‑то не воспринимал все так серьезно.

– Конечно. Такое неординарное событие требует освещение не только среди бойцов, но и должно быть в газете. Пусть люди знают, что капитан Суворов не только летчик, но и композитор и певец. Выпустим боевой листок.

– Вообще‑то они знают, я во время своего первого выступления спел…

– Летчика? Да, вещь! Слышал. Кстати про твое последнее выступление позавчера тоже. Почему молчим про него?

– Ах да. Забыл совсем, замотался. Меня на квартире пионеры нашли, и там по наклонной, дошло до комсомольского радио. Вот и выступил по их просьбе. Выделил два часа своего времени, а оно у меня тогда было не резиновым, но дети это святое.

– Пионеры? Твоя дружина?

– Они самые. Молодцы, нашли. Веселые ребята. И пионервожатая очень интересная девушка.

– Ясно. Ладно до вечера, а пока иди, собирайся. У тебя вылет через полчаса.

– Хорошо, товарищ комиссар.

Выходя из большой комнаты, в которой размещался штаб нашего полка, подумал:

«А о том, что из двух я сделал четыре песни, я вам товарищ комиссар то и не сказал»

Это действительно было так. Мелодия наигранна, голос поставлен, срепетировав несколько раз, я выпустил еще две песни. Те же только на французском языке, по моему мнению получилось неплохо, а вот Быков был в экстазе, он знал этот язык.

– От винта!

– Есть от винта! – выкрикнул Лаптев откатывая компрессор.

Мотор уже был прогрет, когда я подошел под скрип снега под подошвами своих полуботинков. Взобравшись осторожно на крыло, после с помощью механика в теплую, нагретую кабину истребителя. Запустив заглушенный мотор, я стал гонять его, проверяя на обороты. Все было в порядке.

– Мушкет, я База, вылет разрешаю. Как слышите меня, прием?

Поправив ленд‑лизовский шлемофон, я ответил радисту Центра:

– База, я Мушкет, вас понял, взлетаю.

Пока полки находились на территории Центра, все полеты были через них.

Проверив хождение элеронов и подкрылков, я покатил ястребок на взлетную площадку. Взревев двигателем, машина пошла на взлет. Вы думаете я крутил фигуры высшего пилотажа? Хазер. С моей‑то ногой. Рано еще. Просто ознакомительный полет.

Сделав несколько простеньких виражей я стал оценивать истребитель, и чем больше я сидел в кресле пилота, тем больше и больше нравилась мне эта машина.

Я был в воздухе минут десять как стали возвращаться с вылета два полка. Первыми шли «пешки» за ними чуть отстав сопровождали их Ла‑5. Короче занимались не своим делом. Мы охотники. Видимо комполка решил дать наглядную практику сопровождения бомбардировщиков и когда представился случай, воспользовался ею. От строя отделился одинокий «лавочкин» и понесся ко мне. Через несколько секунд, мои ведомый занял свое законное место прикрывая мне спину. Однако я отправил его вниз, узнав, что баки у него были фактически пусты.

Загнав свою машину под масксеть, и отдав ее в опытные руки механика, поигрывая тростью я направился в общий зал где обычно проходили обсуждения вылетов и расшифровки ошибок.

– Ну что герой, вернулся? – Спросил у меня подполковник Стриж, как и все одетый в летный костюм.

– Вернулся, – хмыкнул я, после чего вытребовав трех помощников, направился к себе за подарками из города. А вечером когда употребляли наркомовские за первые сбитые в полку, во время ужина прозвучала моя первая песня. Когда я ее услышал, сам удивился звучанию. Очень проникающая в душу песня несмотря на мой довольно грустно‑веселый голос в репродукторе. Песня «Люди встречаются» стала хитом за эту неделю, а когда прозвучала «Песенка велосипедистов»… Бедный я.

Однако это было еще не все.

Вечером после общего собрания мы отмечали не только мое возращение, но и первые сбитые полком самолеты противника. Жаль, меня не было в этом вылете. Не сбивать, молодецки комплексуя что другие дерутся, а посмотреть КАК они это делают. Что ни говори, а видеть самому это не одно и тоже слушая возбужденных летчиков. Это был не первый их учебно‑боевой вылет, четвертый, если быть точным, просто, в этот раз они действительно встретились с немцами. Нет, служба оповещения конечно работает на отлично и сообщает о появлении немецких самолетов, но и у немцев с этим поставлено неплохо. Особенно в высотных разведчиках. Три бесполезных вылета на перехват бомбардировщиков разозлили подполковника Стрижа, поэтому он воспользовался парой МиГов и звеном пришедших наконец в полк «Таиров». Поэтому на четвертый вылет небо было свободно от немецких глаз, высотники хорошо почистили небо давая работать не толь моему полку но и «пешкам» которых выпустили в «поле». Кстати это был их первый совместный вылет полным полком. По сути наш полк не был полком в полном его понимании, он так числиться только по бумагам. Бои он будет вестись отдельными группами разбитыми по звеньям, возможно даже по парно. Не полк, а несколько отдельных ударно‑охотничьих групп с отдельным штабом для административной деятельности, чтобы соответствующие заявки на горючее, и БК исполнялись… ну и хознужды.

В случае нужды группы можно мгновенно собрать в полноценную единицу. Вылетать также больше восьми‑шести истребителей в группе не желательно, мешать друг другу будут и управлять сложнее. Так возможно объединение если повстречают большое количество самолетов противника. Тут главное успеет его вызвать. Моя идея придать полку отдельный ВНОС был осмеян, их фронтам не хватало, а тут полк хоть даже и специальный. Так что будем работать с тем что есть, хотя реорганизация и усиление существующих постов ВНОС уже началась, будем надеяться что на том участке фронта где мы будем воевать с ним будет все в порядке.

Полк Стрижа не сопровождал «пешек» как я думал. Нет, они использовали их как наживку в лучших традициях охотников. Немцы на переднем крае визуально усмотрели бомбардировщики, да и как их не увидеть когда на головы посыпались бомбы‑сотки.

Причем бомбили их в пикировании, немного шероховато, опыта было мало, но работали! В результате немцы лишились гаубичного дивизиона стоящего на позициях в трех километрах от переднего края, и склада боезапаса. Рвануло там не слабо.

Причем все это снимал наблюдатель на двухместном «Таире». Опыт будут обобщать и анализировать.

Так вот на вопли убиваемых немцев было направлено ближайшее патрульное звено «мессеров» – наши это сразу узнали, радио‑взвод не спасовал – и приготовились к встрече. Понятно дело с «пешками» их не было, не светились, а вот когда появилось звено гансов, и в наглую бросилось на наших бомберов, их с разных точек атаковали наши.

В атаке участвовало всего два звена из эскадрильи капитана Староверова. Одно звено из‑за облаков, второе снизу пользуясь складками местности для маскировки. В других случаях им незаметно было не подойти, немцы бы ушли без боя. В результате атаки три костра на земле, и один удирающий на форсаже фриц. Сбить его не успели, этот ганс увернулся от атаки и плюхнулся на пузо, когда из его тыла навстречу внезапно появились советские истребители. Вот его не засчитали.

Наблюдатель заснял, что ближайший к нему «лавочкин» был в пятистах метрах и сбить его не мог. Помня мои высказывания о методах работы по уничтожению кадрового летного состава Люфтваффе, на слегка дымящий разбитый «мессер» был сделан заход. Так что быстрая посадка не помогла немцу, выбраться из кабины он не успел. Жестко? Так война идет на уничтожение, тем более наблюдатель в это время отвернулся.

Сбитых мы и обмывали привезенным мною коньяком. Праздновали в большой общей комнате, где спали две эскадрильи. Кровати вынесли в коридор, а на свободное место поставили столы, было тесновато, но нам хватило. Были бы мы одни, только летный состав, но собрался ВЕСЬ полк. Я имею виду механиков и остальных. В общем «черных душ». Так что гуляли хорошо. Начали мы с коньяка, а закончили спиртом я так думаю не медицинским.

– Не беспокойтесь, товарищ капитан, мы его тщательно отфильтровали, – ответил мне мой механик, заметив, что я принюхиваюсь к полупустому стакану. Сам я не пил, после ранений пока нельзя было, но как командир следил за присутствующими.

Небольшой группкой сидели командиры, что‑то с жаром обсуждая. Среди них находился старший инженер полка записывающий за подполковником Стрижем. Видимо он описывал первый бой. И хотя практически участвовала только одна эскадрилья – остальные были в прикрытии – все равно это было началом начал.

Именно в этот момент, когда люди дошли до кондиции, когда хотелось просто посидеть поболтать, и зазвучала моя песня.

На динамик бормочущей что‑то в углу никто не обращал внимание. Я сам заметил ее не сразу, вдруг наступила тишина все смотрели на меня и слушали моей же голос по репродуктору. Впечатления незабываемые. После того как она прозвучала, зал был тих, но потом как будто произошел взрыв. Хлопки по плечу, рука почти сразу онемела от поздравления. Даже командир подошел, хотя и высказал мне до этого много что нехорошего из‑за того что я в первый свой вылет после ранения сделал без инструктора. Знал я, что нужно было слетать на УТИ, но сердце просилось в небо, и я воспользовался ситуацией. Хорошо еще что комиссар меня понял и разрешил, но огонь все‑таки перенес на меня сказав что это мое решение.

В течение следующих трех дней я продолжал полеты делая постепенно некоторые фигуры пилотажа. Летал понятное дело не один, со Степкой, его задача приноровиться к моему стилю полета, чтобы не потерять при резком вираже в бою.

Хотя думаю в первом все равно потеряет, все теряют. Слишком морально тяжел для новичка первый бой. Как описывал корреспонденту один летчик‑ветеран:

«– … и твердил себе «не потеряй не потеряй». Так что в своем первом бою единственное что я видел, это хвост своего ведущего, и смог оглядеться только когда бой закончился. Плохо все помню, только хвост Яка с красной звездой вот и весь мой первый бой. Вышел из боя, а машина не моего ведущего, успел где‑то потерять и пристроиться к другому истребителю. Вы лучше про семнадцатый спросите, я там своего первого сбил…»

Поэтому я считаю, что Ленин был прав: Учиться, учиться и еще раз учиться.

А на пятый день после того как я смог сделать петлю Нестерова, и пару бочек, проверяя свое состояние и навыки управления, с земли пришел приказ на посадку.

Глянув на датчик топлива, я стер пот со лба рукавом, и ответил:

– Вас понял, иду на посадку.

Интересно было бы знать, почему мне отменили полеты хотя топливо в баке было.

Глянув на сопровождавший меня сзади истребитель ведомого, я приказал идти на посадку. После того как я вылез из жаркой кабины на двадцатипятиградусный мороз, отчего мокрую куртку сразу прихватило, накинул поданную механиком шинель, попросил подошедшего Степана занять мне душевую комнату и направился к административному зданию Центра. Вызвали меня не в полк, а непосредственно в Центр и хотелось бы знать почему.

Выяснилось все, когда я вошел в кабинет Иволгина. Сам он сидел на диванчике рядом с представительным мужчиной за пятьдесят. Одет тот был в полувоенный френч который так любили носить все государственные чиновники, и черные штаны со стрелочками.

– Товарищ генерал‑майор, по вашему приказу капитан Суворов явился.

– Садитесь капитан, – официально обратился ко мне Иволгин. Судя по тону генерала, человек был не простой, иначе бы он обратился ко мне по имени. Значит, будет беседовать официально.

Присев как мне велели, я вопросительно посмотрел на генерала.

– Познакомьтесь капитан. Якимов Эдуард Моисеевич, представитель ЦК.

«Хорошо объяснил. «Представитель ЦК»! И что мне это говорит? Очередная проблема?» – сердито подумал я.

– Капитан Суворов. Вячеслав Александрович, – представился я после кивка «представителя».

– Товарищ генерал, можно поговорить с товарищем Суворовым наедине?

– Да, конечно, – легко кивнул тот, и встав вышел из кабинета оставив нас одних.

Однако все оказалось проще чем я думал. Якимов был из Радиокомитета, а направил его действительно большая шишка, которому понравилось какое впечатление произвело на население «мои» песни.

– То есть вы хотите, чтобы я продолжил петь?

– Именно, я уже поговорил с вашим музыкальным руководителем и он уверил нас что особых проблем не будет.

– Музыкальный руководитель? – не понял я.

– Да, Игорь Быков. Разве это не так?

– Да нет, все в порядке. Просто я минуту назад не знал, что у меня есть продю… руководитель, – ответил я задумчиво.

– Так что вы об этом думаете?

– Да я то не против, только мне нужно проходить летную практику после ранений, так что извините, нет.

– Подождите отказываться. А если совместить?

– Это как?

– Ну например до обеда полеты, после обеда на машине в город.

– Долго, времени много в дороге терять будем. И вообще что гадать? Тут командиры решать должны. Разрешат, не разрешат.

Разрешили. Все получилось так, как и договорились. Если летная погода – которая бывает не всегда – то весь день мой, если нет то я в городе в студии, ночую дома.

Именно так продлился следующий месяц пока двадцать восьмого января тысяча девятьсот сорок второго года полк не получил боевой приказ передислоцироваться к месту будущих боевых действий. Мы летели на Юго‑Западный фронт в район Харькова.

Сам перелет ничем особенным не запомнился, честно говоря это у меня был первый подобный дальний перелет – было решение перегонять своим ходом – и он должен был быть запоминающийся, но ничего кроме отсиженной задницы я не запомнил. Внизу белым бело – фиг его знает как штурман ориентировался – однако до цели мы долетели без особых проблем. Не смотря на тридцатиградусный мороз без поломок и неисправностей. То есть ВЕСЬ ПОЛК достиг цели. Даже два временно закрепленных за полком Дугласа со штабом полка и небольшой группой механиков благополучно приземлился на фронтовой аэродром, где до нас стоял полк «ишачков». Я знал, они уже две недели находились в Центре на переподготовке, переучиваясь на «лавочкины».

Так что этот участок фронта «держал» всего один истребительный полк на тех же «ишачках».

Насколько я знал, по плану их отправят на переподготовку в мае месяце, а пока они продолжали работу на том, что было. Парни, несмотря на то, что уходящий полк оставил им все «ишачки», работали в усеченном составе.

Аэродром был обжитый, а это не очень хорошо, значит, немцы о нем знали. Да и старые воронки обнаруженные неподалеку от строений подтверждали это. Стриж был согласен со мной. Место базирования групп нужно было переносить как можно быстрее. Почему нас посадили сюда? Именно это обсуждали мы, шагая от истребителей, около которых суетились летчики и небольшая группка механиков к ближайшему зданию.

– Странно, что нас посадили на один аэродром. Очень странно. У нас же в уставе действий охотничьих групп прописано что это запрещено. Нужно было еще при подлете раскидать группы по местам базирования.

– Сомневаюсь что они знают об этом уставе. Однако ты прав я сразу после получения приказа отправил срочную телеграмму в штаб фронта, они должны были приготовиться. И сообщить коды для связи с постом ВНОС. Тут я ничего подобного не вижу.

– Еще не известно что тут с ВНОСом, так что мы пока слепые как кутята, – ответил я осматриваясь на ходу.

– Да, нужно было заранее отправить наземные части, или подождать в Центре пока они добираются. Если бы не срочный приказ… А с ВНОСом разберемся. Да и с этой ситуацией тоже.

– Тяжело не знать обстановку, что тут происходит. Что будем делать?

– Решим это вечером. А пока будем устраиваться тут.

– Нужно заправить дежурное звено, на случай налета. Тут есть где взять горючее? – поинтересовался я.

– Вон встречающие, сейчас узнаем.

Топливо было, так что мы заправили не только дежурное звено, но и целую эскадрилью – еще хватило на мою пару – и выставили наблюдателей. Радист уже устанавливал радиостанцию готовясь слушать эфир. Штаб полка размещался в полуземлянке, где до этого был штаб истребительного полка стоявшего тут до нас.

В течении всего светового дня мы обживались, я же пользуясь свободным временем усиленно изучал карты местности которые обнаружил в штабе. Даже не сами карты, а рабочие ориентиры, по которым работали истребители. Пока Стриж летал знакомиться с командующим фронта, которого мы будем прикрывать, узнавать на счет «глаз и ушей» и почему нас посадили на одну площадку, когда был запрос на семь, а комиссар поехал по соседям, узнать какие стоят части рядом, начштаба занимался бытовыми вопросами. Готовил к ночевке полк, включая самолеты, маскируя их белыми масксетями и готовя ледяные капониры. Охранный взвод, что тут стоял помогал летчикам, свободной от охраны сменой. После того как мы прилетели они перешли на усиленную службу.

– Что думаешь? – спросил у меня майор Литвинов.

Оторвавшись от карты, я озадаченно посмотрел на него.

– Что?

– Что ты думаешь о аэродроме?

– А. Валить отсюда надо. Пока немцы о нас не знают. Побыстрее разбить полк на маленькие группы и начать свою работу, то есть охоту. Будем надеется комиссар узнает у соседей где есть нормальные площадки для базирования групп раз местные не помогают, а командир выбьет инженерный батальон для строительства аэродромов подскока.

– Думаешь не сможем защитить аэродром?

– Не в этом дело, могут быть налеты в любой момент, а это постоянное моральное давление, будет накапливаться усталость, боевые потери. Оно нам надо?

– А подразделения ВНОС? Зенитная артиллерия?

– Посты ВНОС не смогут засечь самолеты летящие на бреющем, да и не знаем мы в каком они состоянии, а зенитки… То есть расчеты? Вы их видели? Тридцать семь это конечно хорошо, но нужны опытные расчеты. Нет, я конечно понимаю что опыт приходит со временем, но его то у нас нет. Нам нужны опытные расчеты, а не вчерашние школьники. Тренировки в Центре показали всю эффективность зенитного огня. Нужны автоматические пушки, можно даже меньшего калибра. Их тоже усваивать надо, но они хотя бы могут поставить стену заградительного огня. Тем более мест базирования у нас будет немало, так что нужно защищать каждое из них. Не хватит нам своих зениток. Будем у штаба фронта просить.

– Да вы правы. Как решили разбивать полк? По‑эскадрильно?

– Вообщето он уже разбит на части. Вы разве не знали?! – озадачился я. Это ведь майор оформлял на бумагах охотничьи группы, кому как не ему знать количество и качественный состав групп.

– Да знаю конечно, но в случае меньшего количества мест базирования…

– Узнаем это позже, но все‑таки я за полную разбивку и рассредоточение. Тем более разделенную на небольшие подразделения часть не возможно будет уничтожить сразу, даже при большом налете, так что это хорошая идея.

Задумчивый начштаба ушел проверять маскировку истребителей, а я продолжил штудировать наброски вместе с остальными свободными летчиками. Проверка маскировки это конечно хорошо, но не ночью же? Поэтому‑то я не пошел за Литвиновым.

Утром Стриж приказал нам знакомиться с привезенными картами местности, пока не прибыл БАО, сообщив что с ВНОСом дело швах.

Вызвав меня комиссара к себе он хмуро сказал:

– Садитесь. Узнал я в штабе почему нас так приняли.

– Нас приняли за обычный истребительный полк? – попытался я угадать.

Бросив на меня быстрый взгляд, Стриж скривился и кивнул:

– Моя телеграмма до них не дошла. Пришлось воспользоваться своими полномочиями, они там сейчас бегают как наскипидаренные. Площадки не готовы, места базирования тоже. Вообще ничего нет.

– Когда все будет? – поинтересовался я.

То, что все будет, я не сомневался, слишком серьезно был упакован Стриж, он мог даже перечить командующему, если его приказы поведут за собой потери с нашей стороны.

– Завтра все будет. Придется провести еще один день на этой площадке. Топливо будет к обеду, зенитки через час, а пока всем изучать карты местности.

– А ВНОС? – спросил я, и получил исчерпывающий ответ.

Его фактически не было, так что нужно было справляться своими силами. Будем надеяться, что три грузовика с мощными штатовскими рациями приготовленные нами именно для такого случая нам помогут. Причина отсутствия постов объяснялось просто, из‑за отсутствия мощных радиостанций. Штатовские что шли большим потоком в СССР доставлялись малыми количествами и шли в стрелковые части. Так что со связью здесь хоть и не так безнадежно, но и хорошего про нее не скажешь.

Бегло осмотрев карты, я определил что они дают те же ориентиры что и наброски оставленные прошлым полком.

– Иди готовь машины к вылету, а я пока к командиру, – тихо сказал я своему ведомому.

– Хорошо, – так же тихо ответил он мне.

Проводив заспешившего к выходу Степку, я развернулся и направился в землянку, которую занимал радио‑взвод, именно там сейчас находился командир.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться? – отчеканил я спустившись вниз мимо часового.

Оторвавшись от просмотра сегодняшних переговорив немцев Стриж вопросительно приподнял правую бровь, кивком разрешая мне продолжать.

– Разрешите вылететь на ознакомительный полет?

– Ты карты местности изучил? – по‑еврейски спросил он у меня.

– Да. Вчера еще начал. Прошлая часть оставила тут свои, вот и воспользовался случаем. Привезенные карты изучил, сравнил, там тоже самое.

– Понятно. Что с машинами?

– В порядке. Заправлены топливом и боезапасом.

– Ну… хорошо. Сдашь Евстигнееву знание местности и можешь вылетать. Во сколько собираешься?

– Через полчаса, товарищ подполковник.

Особых проблем со штурманом полка старшим лейтенантом Евстигнеевым не было, то что начал изучать местность еще со вчерашнего дня он знал, так что я быстро сдал ему зачет, и направился к комиссару. Беседовали мы с ним в основном о соседях.

Их тут было аж трое. Это истребительный полк на «ишачках», ну те про которых мы знали. Они находились в ста километрах от нас. Потом бомбардировочный полк, летают на Ар‑2, находятся от нас на расстоянии шестьдесят километров, и еще один бомбардировочный полк. Вернее его остатки. Шесть машин уже не полк, хотя помнится в сорок первом в Белоруссии мы и с меньшим воевали. Это полк летал на СБ. Находился он в пятидесяти километрах от соседнего бомбардировочного полка, соответственно от нас в ста десяти. Про посыльные машины можно не говорить, хотя у комфронта была связная эскадрилья, но за последние месяцы она понесла значительные потери.

Получив разрешение на вылет, я под взглядами других летчиков вынужденно прикованных к земле направился к своей машине. Оба истребителя, и мой и Степкин уже работали на холостых оборотах прогревая моторы. Молодцы механики, не зря хлеб едят.

– Убрать колодки! – привычно скомандовал я, и захлопнул фонарь. В кабине было тепло, как не старались конструкторы из бюро Лавочкина, но это недостаток преодолеть не смогли, виня во всем КБ моторостроения. Мол, из‑за них такая температура в кабине, мотор греет. Но сейчас еще ничего, посмотрим, что летом будет.

Вылетать будем в слепую, постов ВНОС нет, замена им ожидается завтра вместе с БАО, но и я не рассчитывал встретиться с немцами, просто ознакомительный полет.

Понятное дело летать над территорией противника нам было запрещено, как и приближаться к ней, так что будем летать над своей территорией. Взлетев мы стали набирать высоту, на подлете переднему краю – определили по небольшой деревеньке – повернули влево и пошли параллельно фронту, километрах в двадцати от переднего края. Через пару минут я заметив вдали стайку птиц, прищурившись, понял что летят они слишком правильно.

– Чиж, на одиннадцать часов наблюдаю группу самолетов. Идем ближе посмотрим кто это.

При приближение неопознанные самолеты были опознаны. Соседи на Ар‑2 в количестве неполной эскадрильи – десять штук.

– Выше на два от бомбардировщиков, вижу группу «худых», – озвучил я. Нас они пока не видели, во‑первых мы были в зимнем камуфляже – а это хоть как‑то рассеивает внимание. Во‑вторых мы выше их на полкилометра, подходя со стороны солнца.

Идеальная позиция для атаки.

– Усиль наблюдение, – велел я ему. Может и нас вот так рассматриваю готовясь к атаке.

– Все чисто, – ответил мне через несколько секунд ведомый. Проверив я убедился в его правоте больше немцев, кроме этой шестерки «худых» не было.

– Понял. Немцы атаковали наших, идем на помощь. Работаем «клубком», потом в паре. Понял?

– Да, понял.

Услышав как подрагивает голос ведомого, сказал успокаивающе:

– Не волнуйся, просто действуя как на тренировках, понял?

– Да, – уже бодрее ответил мне Степка.

– Вот и хорошо. Атака!!! – крикнул я бросая «лавочкин» в пике.

Немцы сделали ошибку атаковав бомбардировщиков не лесенкой, парами по очереди – что было не только выгодно, но и правильно, а разобща. Одна пара разбилась по одному, две хоть и парами, но оторвавшись друг от друга. Короче, такой удачи я просто не ждал. Немцы представляли из себя просто идеальную цель для атаки.

Одиночный «мессер», атакующий отбившийся от строя бомбардировщик с дымящимся левым мотором, взорвался огненными брызгами от попаданий усовершенствованных снарядов. В ста метрах от меня еще один «худой» лишился крыла, и закувыркался вниз. Молодец Степка, поздравляю с первым сбитым.

Прорычав что‑то невразумительное, я с нижней позиции после выхода из пике, атаковал еще одну пару немцев.

– Степка бей их!!! – проорал я.

По хорошему мы должны были не ввязываясь в бой уйти не засвечивая технику и что прибыла новая часть. Про Ла‑5 немцы конечно знали, войсковые испытания проходили и бои были. Насколько я знаю – Архипов говорил – один из них даже был сбит над территорией противника, но уцелевшие машины при отходе расстреляли ее и подожгли. Так что и силуэт и некоторые характеристики истребителя фрицы знали, но вот все его возможности… Поэтому была одна возможность, не утаить нет – более чем уверен немцы уже вопят о нас на всех волнах – а дать понять что с нами лучше не связываться, то есть я должен был уничтожить все шесть «мессеров» и главное не сразу пусть местное командование Люфтваффе послушает вопли убиваемых летчиков.

Я знал к какому эффекту это приведет, сбитые немецкие летчики – после того как меня ранили – рассказывали как упал дух когда слышали вопли группы охотников подполковника Шредера. Мне хотелось создать тут такой же эффект, чтобы они даже думать не смели нападать на одиночные или небольшие группы «лавочкиных».

Подобную возможность мы уже обговаривали с командование полка, так что кодовое слово я им сказал – более чем уверен они слушают эфир.

Была только одна проблема. На моем ястребке были нанесены обозначения. В принципе я был против их нанесения, но командование настояло. Не Стриж, он был согласен со мной, а отдел пропаганды ВВС. Так что на борту моего истребителя были нанесены звезды по количеству сбитых и художественно нарисованы две Золотые Звезды. Реклама мля, ну никакой секретности.

Поэтому одновременно командуя Степкой – было видно его неопытность и приходилось немного подправлять – я с нижней позиции атаковал второй «мессер» который испуганно дернулся когда рядом сбили ведущего – Степка своего первого сбил.

Капитан Ермолов был опытным летчиком. Он поднялся в небо в мае тридцать пятого, это был первый запоминающийся полет. Сперва истребительная авиация, а потом после Испании перешел по настоятельной просьбы командования бомбардировочная.

Был майором, командиром полка, но за подозрения в троцкизме был понижен в звании. Он не обижался, могло быть хуже, как с командиром его дивизии, пропал, и ни слуху ни духу. А он с начала войны даже до капитана дорос, с лейтенантов‑то.

Сейчас комэск в сто пятом бомбардировочном полку.

Приказ на бомбардировку пришел сверху внезапно. После того как ушел на переформирование и переподготовку соседний истребительный полк стало совсем тяжко, за две недели потеряли одиннадцать машин. Поэтому последние три дня их освободили от полетов чтобы придти в себя. У командира полка был брат, служил в штабе ВВС фронта, так что он смог протолкнуть решение отправить полк на переформирование. Ермолов был не против, да же за, но вот этот сегодняшний приказ… Разбомбить крупный артиллерийский склад обнаруженный фронтовой разведкой.

Слетали разбомбили. По какой‑то случайности за все время полета не повстречался ни один немец. Капитан с тридцать девятого перестал верить в везение, поэтому приказал усилить наблюдение. «Мессеры» они обнаружили уже когда пересекли линию фронта. Мысленно поблагодарив американцев за такие прекрасные рации, Ермолов приказ сомкнуть строй и приготовиться к бою. Радовало одно, над своей территорией, если что прыгать не над территорией противника.

Машинально пощупав плотный пакет в большом кармане на груди, он вспомнил, как тяжело через политруков проходили эти средства спасения экипажей. Они обвиняли летчиков в трусости – предательстве, пока не пришел приказ сверху. Это сразу заткнуло им рты, а то не понимали они, зачем это летчику средства спасения? Он что погибать в бою не собирается? Были такие и среди политсостава, были, но не сказать что много.

В пакете были медицинские препараты, бинт, еда, компас. В общем, все чтобы летчик мог справиться с ситуацией если его сбили над территорией противника.

Причем серьезно помогало, сбитый экипаж старшины Леонова смог выйти к своим.

Потом они долго вспоминали старшего лейтенанта из «выживальщиков» что учил их пользоваться всеми средствами, и учил ориентированию и выживанию на враждебной территории. Ермолов продернулся вспоминая рассказ как они выбирались в тридцатиградусный мороз по лесам к своим.

Вообще‑то в такие морозы никто не летал, сегодня потеплело, всего двадцать, но и сейчас через щели хорошо задувало студя кабину.

А вот немцы сопровождали их, не нападая.

– Готовятся су…и. Позицию удобную выбирают. Сейчас поднимутся повыше и атакуют, – сказа штурман пристально следя за немцами.

– Позиция у них хорошая. Хотели бы напасть давно бы уже напали, выжидают чего‑то, – ответил Ермолов.

– Пугают?

– Угу. Наверняка. У нас так же в Испании было…

– Атакую‑ю‑юют!!! – закричал штурман прерывая командира.

Первую атаку они отбили, чудом смогли, только машина лейтенанта Иванова стала отставать дымя поврежденным мотором. Вообще‑то они должны были лететь с прикрытием. Ермолов знал, что пришел новый полк, но сколько они не звонили в штаб фронта прикрытие им так и не дали.

– Су…ии! На! На‑на‑на!!! – орал штурман перекрывая стрельбу пулемета.

И тут случилось странное, один «мессер» вдруг взорвался, второй лишившись крыла закувыркался вниз. Мимо строя бомбардировщиков пролетели две стремительные тени.

– Что за черт? – удивленно проорал штурман.

Ермолов отдавая приказ еще больше сплотить строй с нарастающим изумлением наблюдал за работой двух истребителей со странными незнакомыми и хищными силуэтами.

«Видимо это из соседнего полка, откуда комиссар прилетал. Новейшие машины!» – понял капитан во все глаза наблюдая за дальнейшим боем.

Истребители бились не парой, а по отдельности видимо им так было выгодно. Почти сразу они выйдя из пике снизу атаковали растерянных немцев. Еще один огненный комок полетел вниз, второй к сожалению промахнулся. В манере полета у обоих истребителей была некоторая однотипность. Или резко‑внезапные, или легкие порхающие. Стиль управления был одинаков.

Завязалась круговерть воздушного боя, на этот раз советские истребители – Ермолов рассмотрел красные звезды на хвосте одного из истребителей – бились парой, то прикрывая друг друга, то меняясь местами. Капитан пристально наблюдал за боем, ему еще не приходилось видеть подобного боя, поэтому он смотрел во все глаза, изредка отвлекаясь на управление и командование группой.

– Артем попробуй связаться с ними, – велел он радисту.

– Уже. Обматерили, велели не мешать, – сразу отозвался тот.

Бой все удалялся и удалялся от строя бомбардировщиков, но пока все отчетливо было видно. Вот вниз полетел пятый бесформенный комок в россыпи обломков, от которого отделилась человеческая фигурка и открылся парашют. Три оставшиеся машины – издалека не было заметно кто остался – рванули в одну сторону. Один на территорию фашистов, два его преследовали, по одному этому можно было понять, что победа была за нашими.

Проводив взглядом – насколько позволял фонарь из кабины – скрывшиеся точки, Ермолов сказал:

– Мля, что ж за часть к нам пришла?

Ответы остальных экипажей, которые слышали вопрос капитана, были только недоуменно‑восхищенные.

При подлете к аэродрому, Ермолова отвлек возглас штурмана.

– Что?

– Слева.

Посмотрев на левую полусферу, капитан вздрогнул, в десяти метрах от них висел истребитель в белом камуфляже. Больше всего привлекали на нем не звездочки сбитых, а две звезды героя. Смутные подозрения получили основу, теперь они знали кто спас их.

Последний ганс был упорный до нельзя, прижимаясь к земле он уходил к своим дергаясь из стороны в сторону, уворачиваясь от пушечных снарядов врезавшихся в землю поднимая фонтаны снега на местах попаданий.

– Степка потренируйся пока, – уступил я место ведомому, пусть тренируется пока есть такая возможность. Сам я заняв его место следил за обстановкой вокруг да комментариями помогал Степке.

– Да бери на опережение, он сам влетит в очередь, – не выдержал наконец я, скромно умолчав о том что сам дважды ставил такие огненные завесы от которых опытный фриц ловко увернулся. Но к моему разочарованию на этот раз он не смог это сделать и по земле покатилась куча обломков.

– Молодец, возвращаемся.

Полетели мы не на аэродром, а к бомбардировщикам. Догнали их быстро они как раз подходили к своему аэродрому, когда мы достигли их на бреющем. Я сомневался что они меня видели, но все равно велел Степке «делай как я» рванул ручку наверх.

Такой трюк мы с ним делали. Это не так просто как кажется. Нужно определить скорость летевшего сверху аппарата, набрать нужную скорость и ручку вверх на середине убавив обороты чтобы по инерции достигнуть нужной машины и зависнуть рядом на той же скорости. У меня впервые раз тоже не получилось, но потом набил руку и это уже не казалось чем‑то особенным, главное хороший глазомер и некоторая ловкость.

В общем я завис рядом с ведущим бомбардировщикам. Судя по тому что самолет дернулся меня заметили. Огня я не опасался, опознавательные знаки были отчетливо видны. Я честно говоря не понимал зачем нужен белый камуфляж, если еще рисуют большие демаскирующие красные звезды? Глупость. Но сейчас она была кстати.

Помахав рукой повернувшемуся в мою сторону летчику в зеркальных очках как у меня – их американцы стали поставлять но они все равно были дефицитом – сделал рукой жест что прошу принять гостей. Согласно кивнув головой, он коснулся наушников.

– По рации не проще? – услышал я.

– Проще конечно, но где интрига? Интерес?

– И забывчивость?

– Ну не без этого. Так как насчет чаем угостить?

– Милости просим.

– Хорошо. Степка поднимайся, не бойся, они стрелять не будут.

Ведомый в отличие от меня повторить мой трюк не смог и завис на пятьдесят метров ниже. Прибавив газу он занял свое положенное место, и мы стали охранять бомберов пока они заходили на посадку.

Открыв фонарь, впуская в протопленную кабину морозный воздух и единым щелчком отстегнув ремни, я стал вылезать из кабины. Сперва сел на край, потом перекинул ноги, аккуратно сел на скользкое крыло и скатился на землю. Это все давно было отработано, и со стороны смотрелось довольно красиво. Раз‑два‑три и на земле, вернее на утоптанном снегу.

От своей машины ко мне уже шагал ведомый. Мельком глянув на него, я осмотрелся. Сверху не особо присмотришься. Видно только протоптанные тропинки и взлетную полосу, немногочисленные строения и дымы из труб. Мысленно прикидывая варианты, я повернулся к быстро приближавшимся людям. Первыми меня достигли механики и другая обслуга, с любопытством разглядывая, но не подходили, робели. Поставив ведомого руководить маскировкой машин, я снова осмотрелся.

От бомбардировщиков к нам уже торопливо шагали их экипажи – некоторые бежали – со стороны небольшого строения, судя по антеннам штаб, катилась машина.

«Сто метров пройти не могут. Буржуи!» – подумал я о пассажирах. Однако тут я оказался не прав. Сперва из машины показались костыли, потом уже и их владелец в звании подполковника. Мы одновременно захромали друг к другу. Но дойти не успели нас со Степкой захлестнула толпа летчиков.

«Я начинаю ненавидеть подобные проявления чувств» – под радостные вопли грустно подумал я, очередной раз взлетая в воздух.

– А как ты его на вираже с разворота, – показывая рукой с восхищением говорил командир группы с которой мы повстречались, представившийся капитаном Ермоловым.

Горячая кружка в руках приятно грела пальцы. Обхватив ее обеими руками я довольно щурился, и отхлебывая от нее маленькими глотками слушал капитана. Вокруг меня сидело все командование полка в количестве семи человек, даже особист был. Ведомый находился в столовой, его туда утащили спасенные нами летчики угощать. Мы же сидели в большой земляке, где квартировал командир полка подполковник Шмидт.

Я больше слушал чем говорил, мне было интересно знать что из себя представляли эти люди, можно ли с ними было вести общие дела, а планы на счет них у меня были немалые.

– Как вы их… Прям как щенят раскидали. От полка Егорова что до вас стоял, мы подобной работы даже и не мечтали.

– Ну вы не совсем правы. Полк Егорова сейчас на пополнении и переподготовке. Между прочим несколько летчиков этого полка изрядно удивили меня своим опытом и умением. Командир Центра просил одного из них, капитана Мамалыгу, остаться инструктором, а вы говорите… Если бы у полка Егорова были такие машины, то боюсь представить что бы тут было. Хотя «ишачки» тоже машины ничего.

– Сравнили, мы видели их работу и вашу. Тут совсем другое. Было видно, что для вас «мессеры» на один зуб.

Тут снова пришлось взять слово. Не люблю, когда мне приписывают лишнее.

– У немцев изначально не было шансов. Они расслабились. По уму одна пара должна была в прикрытии – возможно посменно – и наблюдать за обстановкой в воздухе, чтобы не случилось то что случилось… Извините за каламбур. Мы просто воспользовались обстановкой и прихватили их за яйца. Мы с лейтенантом Микояном по одиночке атаковали и сбили самых опытных. Это был одиночный «мессер» который атаковал вашего лейтенанта Иванова, и которого сбил я. И ведущий третьей пары, которого сбил мой ведомый.

Выбив сразу столь сильных пилотов, мы продолжили атаки поодиночке. Я сбил ведущего второй пары, а вот лейтенант промахнулся, опыта маловато, дальше мы уже работали парой. Если бы немцы сразу бросились врассыпную у них был бы шанс, да и то не у всех, но они были выбиты из колеи.

Один из немцев пытался собрать выживших вокруг себя вот и поплатился. Наши машины быстрее, а так последнего мы вогнали в землю на нейтральной полосе. Надеюсь никого из наших мы не зацепили когда стреляли по «худому». Вот и все.

Я скромно умолчал о том что мы немного помедлили, чтобы немцы поглубже захватили «наживку» и расслабились, перестав следить за обстановкой. Еще у меня было подозрение, что ведомые были новички, или просто молодые недавно прибывшие на фронт. Слишком бросалось в глаза разница в стиле полета у ведомых и ведущих.

Наверняка новеньких гоняли. Нужно потом будет это уточнить.

– Понятно, – протянул Ермолов. Остальные молчали рассматривая меня как какую‑то диковинку. Было забавно наблюдать как взрослые мужики – ни одному меньше тридцати – внимательно и серьезно слушают меня.

– Насчет связи. Охотники ею пользуются в крайнем случае. В бою, при вызове помощи, или наводке на большую группу противника. В остальных случая общаются жестами, подлетая по ближе друг к другу. У немцев очень хорошо поставлена радиоразведка. Так что они слушают все наши разговоры поэтому мы пользуемся условными фразами, вроде кодов.

– Значит я тогда…, – начал было Ермолов, которому я в основном и говорил это.

– Ну вы же не знали. Все в порядке. Кстати с моим полком связались?

– Да, они в курсе что вы у нас, – ответил Шмидт.

– Хорошо. Мне нужно осмотреться, хочу определить возможность базирования на вашем аэродроме нескольких пар охотников.

Заметив, как оживились командиры, расстроил их.

– Сопровождать вас никто не будет. Это не наша задача. Но в кое‑чем помочь сможем.

– В чем? – поморщившись спросил подполковник. Было видно что он рассчитывал на нас – промелькнула в глазах надежда – но мои слова вернули его в реальность.

– Я поясню общее. Есть охотник, есть дичь. Возьмем пример с тигром. Охотники в древности приманивали тигра. Брали живого козленка, привязывали его в лесу и наносили небольшие раны пуская кровь, чтобы зверь почуял запах. Когда зверь подкрадывался добыче, охотник нападал на него, зачастую с простым ножом. Дальше уже зависело от опыта и ловкости охотника.

– Я понял вас капитан. Этим козленком выступаем мы. Я прав? – спросил подполковник.

– Общую суть вы ухватили. Прикрывать мы вас будем, но сами понимает не всегда, не под то заточены.

– Заточены?

– Подготовлены. Новый устав использования охотничьих групп истребителей резко отрицательно относится к сопровождению бомбардировщиков, охотники лишаются свободы маневра. Возможно совместное использование бомбардировщиков, но я уже вам говорил про него. В качестве приманки, это кстати у нас в уставе очень подробно прописано. Нужно завоевать господство в воздухе. Если нам будут мешать истребители противника, то нам будет проблематично заниматься уничтожением бомбардировщиков, а это наша основная задача на данный момент.

– И что вы хотите от нас?

– Использовать ваш аэродром как место базирования группы охотников. Группа стандартная, звено, четыре машины. Скорее всего я так же присоединюсь к ним, так что возможно шесть машин.

– При таком сотрудничестве…, – начал было комполка, но я прервал его.

– Вы не совсем правы. Ваши люди будут иметь постоянную связь с охотниками и в любое время могут вызвать помощь. А бесполезно тратить время на вашу охрану, извините, мы не можем, устав. По человечески я вас понимаю, но вас должны сопровождать именно обученные для этого летчики. Понимаете это все равно что бросать диверсанта которого готовили года два, под танк с гранатой. Бесполезное использование ресурсов. При охоте наша задача не отгонять от вас истребители, а уничтожать их. В первое время вам будет тяжело, но потом у врага станет меньше истребителей и они будут осторожнее. Так что вы потом почувствуете себя более свободными.

Я старательно убеждал подполковника в своей правоте, если все получиться, то будем служить вместе, если нет, что ж, найду другое место. Хотя бы то озеро над которым мы пролетали. Оно чистое следов взлета посадки на нем не останется.

Идеальное место для аэродрома подскока.

– Да понимаю я вас капитан. Но и вы поймите как это отправлять на верную смерть своих людей, тут хоть какой‑то шанс… Эх‑х. – расстроено махнул он рукой.

А вот меня его слова заинтересовали.

– Как часто вы встречаетесь с самолетами противника? – спросил я у него.

– За последнее время семь из десяти вылетов не обходиться без встреч. В предпоследнем потеряли сразу три машины, – ответил вместо Шмидта, капитан Ермолов.

– Это хорошо… Это очень хорошо! – задумчиво протянул я, но заметив как на меня смотрят, быстро поправился:

– Это для нас хорошо. Боюсь теперь у вас будет сопровождение. Не явное но будет.

– Не явное? Это как? А, да. Понял. Приманка, – кивнул Ермолов.

– Ладно. Обсуждать все это вы будете с командиром нашего полка, а я пока осмотрю ваш аэродром. Подойдет он нам или нет.

Накидав на лист блокнота примерное устройство аэродрома бомбардировочного полка, я не трогал только стоянки местных машин. Рядом стоял особист и бдел чтобы я не зарисовал чего лишнего.

– Я все, – сказал я стоявшему рядом Ермолову и начштаба полка капитану Кирилову.

– Пообедаешь с нами? – спросил Кирилов.

– Нет, я к себе. Нужно перед начальством отчитаться.

В это время к нам подбежал посыльный.

– Товарищ капитан, вас вызывают к телефону. Вызов из вашей части.

– Ну вот я же говорил, что пора домой. Как вы там? Моего ведомого не обижаете? Нам ведь обратно лететь, – спрашивал я на ходу, с легкой хромотой шагая к зданию штаба.

– Все в порядке. Кстати вас заправить?

– У нас другое топливо. Октан повыше будет. Не беспокойтесь тут лететь‑то, хватит.

– Понятно.

Шагавший рядом посыльный, сказал Ермолову:

– Товарищ капитан. Из штаба дивизии звонили, сказали, что они всех сбитых немцев взяли в плен.

– Всех двух? – уточнил капитан.

– Не знаю, слышал что несколько.

– Вячеслав, сколько выпрыгнуло? – уточнил у меня Ермолов.

– Я двоих видел. Может кто на вынужденную сел?

– Сейчас узнаем.

После разговора со Стрижом, который потребовал вернуться обратно, причем побыстрее, я узнал, что немцев действительно выжило трое. Одного достали из разбитого истребителя, он был жив и цел. Что было удивительно если судить по состоянию останков боевой машины. Я сразу связался с командиром и рассказал ему о них. Пусть договариваются, чтобы поделились сведеньями. Нужно узнать места базирования местных частей Люфтваффе. Те, которыми располагал Шмидт, могли устареть.

Через полчаса мы с закормленным, но трезвым Степкой поднялись в воздух, и на бреющем, на небольшой скорости полетели домой.

«Блин сутки не прошли, а этот аэродром для меня уже дом родной!» – вздохнул я мысленно.

В моем планшете были многочисленные записи и рисунки – это не считая справки подтверждения о сбитых нами. Так же метки на карте, с возможным выбором мест базирования групп. Нас в это еще тихое место послали тренироваться в боевой обстановке, так нужно использовать эту возможность на все сто.

Вернувшись на свой аэродром, оставив ведомого рассказывать окруживших нас однополчанам о прошедшем бое, а сам направился в штаб.

Срочность вызова была проста, штаб фронта смог достать все что нам нужно, а раз так, то можно устроить налет на ближайший аэродром противника. Чтобы не расслаблялись.

Сдав справку о сбитых, и пообещав написать рапорт, я направился к Стрижу. Сперва я выложил все свои записи. Показывая удобные места базирования. Всего я их обнаружил шесть, из нужных двенадцати, по числу звеньев, или групп.

– Что за человек этот Шмидт? Мешать не будет? – спросил у меня командир.

– Я полностью выложил ему концепцию применения охотников. Не скажу что это его порадовало, но потесниться он не против. Хочу сказать, что я тоже не против разместиться там с ведомым. Не на все время, но на ближайшие две недели точно. Есть кое‑какие идеи по сотрудничеству.

– В чем сотрудничество?

– Хочу хорошенько проредить истребительные части немцев используя этот полк.

– Хм, приманка? Мы же это уже обговаривали, но давай накидай как ты думаешь это делать, – расстелив карту велел подполковник.

– Кроме звена и моей пары, нас будут усиливать два звена вот на этих местах. Тут планируются аэродромы подскока…

Вся раскладка моей идеи заняла чуть больше часа. Стриж сходу сделал несколько замечаний, улучшивших взаимодействие групп и одобрил мое решение.

Пока писарь перерисовывал мои наброски и метки с карты – оригинал я оставил себе – чтобы отправить с заявками в штаб фронта, мы обговаривали какую эскадрилью я получу. Понятное дело она переходила под мое руководство.

Закончив с местами базирования и моими планами, мы приступили к разработке нападения на аэродром противника. Посыльный У‑2 привез расширенную докладную по запросу. Пленных уже допросили и прислали нам копии допросов. Так что собрав всех командиров вплоть до командиров звеньев мы приступили к разработке плана.

В большую землянку, где мы планировали нападение то и дело вбегали посыльные от радистов и тех службы. Шла приемка боеприпасов и горючего с войсковых складов.

Очень мешало то, что еще не прибыл БАО. Его нам очень не хватало, однако небольшая группа механиков и сами летчики неплохо справлялись с приготовлениями своих машин к бою хоть и медленно.

За это время мне пришлось отвлечься. Написать рапорт, и подробно в мельчайших подробностях – вплоть до чувств – описать прошедший бой. Многие уже знали – Степка больше эмоции вкладывал в рассказ чем суть – так что мои рассказ был выслушан очень внимательно, причем с комментариями по окончанию. Профессионализм растет, они нашли несколько ошибок. Молодцы.

Проблемы были с новейшими снарядами к пушкам наших истребителей. В наличии таких не было. Нет они конечно начали поступать в войска, но в мизерных количествах, так как их выпуск только начался. Наверное мы единственный полк который получил их в полной мере. Пришлось брать обычные ослабленные. С «Таирами» таких проблем не было. И снаряды к их пушкам, и бомбы были завезены в достаточном количестве.

Вот тыловики зашевелились, ни как от них этого не ожидал. Мой полк в Белоруссии снабжали «бери боже что нам не гоже». Все изменилось как только мой полк стал более или менее известен, а тут видимо повлияли полномочия Стрижа.

Весь день мы готовились. Заправляли истребители, штурмовики, проверяли машины, делая предполетный осмотр. Вылетать мы собирались перед рассветом, чтобы появится над аэродромом противника когда только начнет светать. По плану, звено лейтенанта Архипова и моя пара после выполнения задания должны были сесть в полку Шмидта, и ожидать там прибытия механиков и службы обеспечения.

Это был наш план, но погода внесла свои коррективы в возможные сроки проведения операции. В десять вечера подул ветер и началась метель. Утром она не прекратилась. Ни о каком вылете не могло быть речи, так что мы находились в своих землянках и готовились к будущим боям изучая местные особенности ориентирования. Некоторые пилоты не выдержав срывались на пронизывающий ветер бросавший в лицо колючие снежинки узнать как там их машины. Пока все было в порядке. Механики успели слить все что можно, так что проблем – кроме того что все самолеты превратились в сугробы – не было. Больше всего времени занимало откапывание тех кого занесло. Некоторые землянки находились так низко, на уровне земли, что приходилось откапывать не только себя, но и соседей.

Пурга продолжалась два дня, а на третий прибыл БАО. Его непогода задержала на полустанке в сорока километрах от места нашего расположения, так что сколько бы не длилось ожидание оно закончилось. С БАО прибыло несколько спецмашин. Нет, конечно, когда метель стихла, установилась безветренная погода, а температура остановилась на отметке минус двадцать три, мы все взялись за самодельные лопаты и расчистили стоянки машин, взлетная полоса была чистая, все выдуло с нее, но с техникой это было быстрее. Машины мы откопали самыми первыми, и уже делали на них ТО, когда появилась первая машина БАО.

Пока командование решало что делать – штаб фронта временно отменил налет на аэродром противника – я решил проверить, как ястребки пережили метель. Взлетев мы со Степкой погоняли на виражах, после чего пошли на посадку.

В течение двух дней мы готовили места базирования и аэродромы подскока. Я же с выбранным звеном передислоцировался на аэродром подполковника Шмидта. Первое звено под командованием командира эскадрильи капитана Покрышкина встало на озеро, сделав теплые землянки на берегу. Взвод охраны и обслуживающий персонал они тоже получили. Второе звено было со мной, а вот третье, встало в небольшой деревушке, взлетая с укатанного шоссе – ширина позволяла. Маскировка была просто идеальная.

Полетов как таковых не было. На фронте было затишье. У бомбардировщиков был один вылет, но с немцами они не повстречались. Причина пока не известная, зря мы ждали на аэродроме в готовности номер два.

И если у нас было без особых успехов, то у других было по‑другому. Звено старшего лейтенанта Курсанова перехватило идущей в наш тыл строй Хейнкелей – цель была железнодорожная станция, с прибывшим на нее составом с танковым топливом. Встреча была запланированная. Мы догадывались что немцы клюнут на такой жирный кусок. Посты ВНОС передали высоту и маршруту, а наши их перехватили.

Одна пара связала боем четверку охраны, вторая атаковала сомкнувшийся строй бомбардировщиков.

В результате боя потери немцев четыре Хейнкеля, и один «мессер». Весь бомбовый груз был сброшен в чистое поле возле памятной деревеньки Живцы. Там же упали и сами сбитые бомбардировщики. Был поврежден истребитель и с нашей стороны.

Раненый летчик смог довести машину под охраной своего ведущего до аэродрома и посадить машину. Это была наша первая боевая потеря. Парня серьезно упаковали и увезли в госпиталь. Требовалась замена, но это уже было продуманно, и из резерва в Центре к нам был направлен летчик. Сержант Клемец. Я его знал. Потому как сам созванивался о подмене.

Что касается оставшихся бомбардировщиков, то их перехватили «сетью» у линии фронта. Уйти смогли только два «худых». Работа была грубовата – уйти не должен был никто – но все равно это неплохо подняло боевой дух полка.

Я постоянно читал сводки. Там встретились, приняли бой. Там атаковали двигавшийся состав – это про звено «Таиров», где‑то встречались с врагом, где‑то принимали бой. А мы сидели на земле и ждали сообщений ВНОСа – бесполезно жечь топливо летая туда‑сюда если нет противника. На четвертый день пребывания на новом аэродроме, мы наконец получили сигнал.

– … упная группа. Двадцать семь бомбардировщиков. Пятнадцать истребителей прикрытия. Высота – два километра, курс…

– К нам идут. Боевая тревога! – крикнул я как только получил сообщение.

Связавшись с засадными группами, я надевая на ходу шлемофон побежал к своей машине которая работала на холостом ходу.

«Наконец‑то работа!» – подумал я втискиваясь в кабину.

За все время пребывания на аэродроме бомбардировщиков, где было место нашего базирования, мы смогли неплохо совместить работу полковой радиостанции.

Небольшое подразделение ВНОС, что прибыло с БАО, сходу включились в работу усилив местные посты слежения. По приказу командования фронта, посты ВНОС были не только усиленны и расширены, но и получили новейшие радиостанции поступавшие по ленд‑лизу. Первоклассные стационарные рации брали до ста пятидесяти километров. Так что на протяжении трехсоткилометровой линии фронта, на расстоянии десять‑пятнадцать километров друг от друга располагались такие посты, по возможности перекрывая воздушное пространство.

Сообщение о пересечении линии фронта я получил сразу от двух постов. Они немного отличались, но разницы особой не было. Было ли там пятнадцать истребителей, как сообщил один пост, или четырнадцать с одним двухмоторными истребителем, видимо наблюдателем, разницы особой не было.

Вызывать помощь я сперва посчитал излишней идеей, но подумав, связался с двумя соседними группами, велел им подниматься через десять минут в воздух, и встретить немцев при возращении – если кто‑то конечно будет возвращаться. Сделал я это не только для полной уверенности в победе и подстраховки, а для банальной практики. Для чего наш полк послали в это тихое место? Именно для того чтобы в преддверии тяжелых летних боев, мы встретились с немцами не только что сформированным молодым полком, а волчарами для которых эти немцы на один укус.

Опыт, именно для наращивания опыта нашего экспериментального полка и отправили нас сюда. Так пусть нарабатывают, не нужно упускать такую возможность. Если вы думаете, что это я командовал взлетевшей группой, то вы ошибаетесь. Я был куратором, используя себя в качестве резерва. В данный момент звеном командовал лейтенант Архипов, который повел его не в лоб, а увел в сторону. А общее руководство было на капитане Покрышкине. Тупо долбить прикрытие в лоб не наш метод. В таких ситуациях, если охотники в меньшинстве, а это обычное дело, то используется метод удар‑отскок. Пока жертва не обескровлена, прямого боя не будет. А как только они прочувствуют слабину, то…

Заняв свою позицию, выше обеих пар на семьсот метров, мы с набором высоты стали делать полукруг, чтобы ударить в левую скулу строя противника. Слушая кодированные переговоры бойцов Покрышкина, я довольно качал головой представляя себе начало боя. Объемное мышление у меня было прекрасно развито, так что план Покрышкина я представил без проблем, честно говоря он был неплох. Звенья лейтенанта Архипова и старшего лейтенанта Мельникова должны были связать боем прикрытие, а сам капитан работал по бомбардировщикам. Это пока легкий набросок, нужно ждать сообщений от наших «глаз».

В это время на связь вышел высотный разведчик на базе «Таира», вызванный мною, передав его под командование комэска, я продолжил отслеживать ситуацию слушая эфир. По сообщению разведчика, немцев было двадцать семь бомбардировщиков. Он подтвердил сообщение поста ВНОС номер семь, о том что истребителей четырнадцать. Пятнадцатый оказался Ме‑110. Видимо наблюдатель.

Слушая общение между Покрышкиным и пилотом разведчика старшим сержантом Кравцовым, я все больше хмурился. Среди условных фраз, нужных не было. Больше описание построения немцев, курс и высота.

– Сокол, я Воробей помни о «глазах», – намекнул я Покрышкину. «Глаза» в условных обозначениях означали разведчиков.

Намек был понят, через пару секунд прозвучал приказ для Кравцова. Сбить разведчик. Благо он был на километр выше построения немцев, и широкая возможность для «Таира» была не только сбить, но и безнаказанно уйти. Местные птенцы Люфтваффе еще не встречались в прямом бою с «Таирами» так что, что от них ждать они пока имели общее представление. Смутные слухи просочившиеся от морской авиации доверия не внушали. Байкам как один «Таир» уничтожил эсминец, они не особо верили.

Ме‑110 нам реально мешал, если там сидел командир‑наблюдатель с правом отменять приказы вроде меня, то нужно избавится от этой проблемы. Так что посмотрим кто кого. Два фактически однотипных истребителя, встретились в этом бою.

Мы уже видели шедший «лесенкой» строй немцев, когда пришло сообщение что разведчик пытался уйти, но сейчас уже догорает на снегу. Однако и мы остались без «глаз», за удирающим на всех парах «Таиром» гнались взбешенные фрицы. То, что они на нервах понять было не трудно. Стрелять по разведчику они стали чуть ли не с полукилометра. Нет, есть конечно такие асы которые даже умудрялись попадать с такого расстояния. Но среди пары, что преследовали Кравцова, их не было.

– Уведи их подальше, чтобы не мешались. Там их встретят, – приказал сержанту Покрышкин.

Кравцов, следуя командам капитана, уводил фрицев в противоположную сторону от нас, ослабляя остальных. Дальше их встретит одна из пар прикрытия, что уже ждут немцев у границы, то есть у линии фронта.

Заходили мы классически, со стороны солнца. Немцы это предвидели и поставили заслон с этой стороны, который благополучно прошляпил передовую атакующую пару. Ее специально выделили для отвлечения внимания. Сходу атаковав прикрывающее звено, они сбили командира, и рванули дальше прямо на бомбардировщики.

Это было шоком для остального охранения, но они быстро оправились – даже слишком быстро – и попытались перехватить атакующую пару. «Приманка» сработала, шесть «мессеров» рванули наперехват открыв огромную брешь в обороне. Именно в нее ворвались два звена. Одно под командованием Покрышкина с ходу атаковало Хейнкели, второе пришло на помощь бьющейся паре, которую все‑таки перехватили. Свалка шла страшная. Вниз то и дело падали огненные комки. Как назло под нами в это время оказался какой‑то городок, на него и падали сбитые.

В эфире стоял сплошной ор. Отбросив все кодированные переговоры – сейчас они были банально не нужны – и громко переговариваясь старательно давили истребители прикрытия.

Я крепко сжимая штурвал, смотрел вниз всем сердцем желая оказаться внизу, среди бьющихся товарищей. Но делать было не чего, мне туда нельзя. Без наблюдателя‑куратора в данном случае нельзя. Только сейчас я оценил изуверски для меня, хитрый ход Покрышкина. На моем месте мог… нет должен был оказаться он, а не я. Управлять боем должен был он. Воспользовавшись ситуацией, он сбросил командованием группой на меня и с упоением участвовал в бою, сбивая уже третий Хейнкель.

Грустно вздохнув, я продолжил выполнять свои функции куратора‑наблюдателя:

– Сверчок, в сторону! У тебя на хвосте «мессер». Сделай бочку, ты выведешь его под пушки Сотого. Сотый слышал? Сотый!!! Сотый, твою мать!!! Прими «худого!.. Рыжий добей подранка, он пытается на свою территорию уйти… Глухарь! Что там за одиночка с парой дерется? Помоги ему!..

Четыре Хейнкеля уходят на бреющем на одиннадцать часов. Черкес, перехвати. Сверчок, на тебя сверху падает пара немцев уводи их на Глухаря он примет. Глухарь слышал?.. Сверчок, да что ж они в тебя такие влюбленные?! Уводи одиночку на Рыжего он примет.

Всем внимание! Преследовать противника за линию фронта ЗАПРЕЩАЮ! Глухарь, что с Сотым? Не отвечает? Подбит? Сопровождай его до аэродрома. Кто у нас ближе всего? Сейчас сам посмотрю. Давай к Бугаю. У него медики есть. Все, уходи.

Проводив взглядом как три «лавочкина» сопровождают поврежденный в бою истребитель теряющий скорость и высоту, на место базирования соседней эскадрильи, стал нагонять своих, внимательно наблюдая за воздухом и за маленькими точками внизу. Преследуемых и преследователей. Впереди уже были видны пары встречающих «сетью», из групп эскадрильи Бугая. Шансов уйти у немцев фактически не было. Шестнадцать бомбардировщиков девять истребителей, это не считая наблюдателя, потеряли фрицы за первый бой. Остатки поодиночке гнали к линии фронта.

Вечером был разбор полетов, то есть боя.

– … млей подтверждено, что сбито двадцать шесть Хейнкелей и тринадцать истребителей. К сожалению один бомбардировщик и два «мессера» смогли уйти. Два «худых» пожертвовали собой связав боем пару младшего лейтенанта Скрипача, дав им уйти к своим. Преследовать их на чужой территории я запретил.

Наши потери. Два подбитых, один сел на вынужденную на главную улицу Змиева. Летчик, сержант Кожедуб цел. Машина требует капитального ремонта. Второй смог дотянуть до аэродрома. Машина лейтенанта Сотникова. Ближайшая площадка была капитана Богачева, я отправил его туда с сопровождением. Рана у Сотникова довольно серьезная, перебита рука. Лейтенант отправлен в госпиталь. У меня все.

Закончив доклад, я сел, и осмотрелся. Самым мрачным из присутствующих был я. В бою не участвовал, только командовал, а поучаствовать хотелось так, что аж зубы сводило. Общий сбор командиров, был устроен вечером этого же дня, рапорты написаны, подробные схемы боя зарисованы, так что сейчас обсуждалось ответное посещение. Короче, после того как разбор полетов закончился, мы начали составлять план по налету на аэродром противника.

В конце на повестке дня стоял открытый вопрос, с решением которого мы тянули, оставив его на потом. Кто‑то из присутствующих командиров полетит в Центр со всеми последними наработками. С ним мы отправим съемки синхронизированных киноаппаратов – такие стояли на восьми истребителях – мой не исключение. В ответ из Центра должен прибыть один из инструкторов. Теперь появилась практика, отправлять инструкторов для пополнения боевого опыта в боевые части, так что не только мы отправляем на временную учебу летчиков, передавать накопленный опыт, но и к нам с ответным визитом будут прибывать командиры на временную замену.

Идея исходила не от меня, но я был с ней полностью согласен. Мы не летели, мы крались, именно так можно было сказать, глядя как низко прижимаются хищные силуэты «Таиров» и «лавочкиных» к заснеженной земле.

«Только бы успеть. Только бы успеть!» – шептал каждый из летчиков управляя своей боевой машиной. Шептал их и я. Только что мы перелетели линию фронта, и в данный момент в эфир должны нестись предупреждающие крики немецких радистов на передовой. Наподобие наших пунктов ВНОС.

Сейчас главное для нас успеть долететь до аэродрома перед тем как там поднимут тревогу.

Успеть, сейчас для нас главное успеть.

И мы сделали это. Сделали!

Первыми шли три звена под моим командованием, то есть двенадцать истребителей‑штурмовиков ударной группы. Наша задача тривиальна. Зенитки. Мы должны уничтожить зенитные средства этого аэродрома. Именно этим они и занялись. Сделав полубочку, поднявшись над аэродромом на сто метров, «Таиры» сходу атаковали зенитки. Где стоит каждая мы знали до метра. Пленные немецкие летчики описали это подробно.

Упакован аэродром, вмещавший в себя три полка по нашей терминологии – это где‑то около сотни машин – три батареи. Две из них, состояли из автоматических мелкокалиберных пушек и одна восьмидесяти восьми миллиметров, шестиорудийного состава. Мощная оборона, и хоть мы налетели неожиданно, две дежурные пушки встретили нас шквальным огнем. Какие из них дежурные мы не знали, так что атаковали все одновременно. Тут главное не столкнуться при пересечении курса.

– Проверка! – заорал я. Теперь можно не соблюдать радиомолчание. Сам я не атаковал, прикрывал со Степкой сверху, внимательно наблюдая за землей. Небо оставил за ведомым, это его задача следить за ним.

После атак, «Таиры» не поднимаясь отошли от аэродрома, и повернули назад. Сейчас жилые постройки в огне. Их штурмуют эрэсами «ишачки» соседнего полка, за ними второй волной шли две эскадрильи СБ. Одиннадцать машин. Поэтому сделав плавный полукруг я присоединился к звену Тапирова и мы стали набирать высоту. То же делали другие пары вдали. В том, что мы подавили не все зенитки я был уверен, хотя дежурные расчеты уничтожены, мне уже сообщили об этом, так что поднявшись над аэродромом где в дыму мелькали силуэты «ишачков» и «Таиров», я стал осматривать аэродром. Стоянки самолетов не привлекли моего внимания, они не наша цель. Первым налетом мы уничтожали технические службы и летный состав.

Уничтожать стоянки будет третья волна состоящая из Ар‑2 подполковника Шмидта и одной эскадрильи СБ второго полка бомбардировщиков майора Кириленко. Шесть машин.

– У опушки зенитка! – услышал я вопль в эфире. Видимо кто‑то из пилотов «ишачков» внизу, засек ее.

– Глухарь, уничтожить.

Отдав своим приказ я стал наблюдать за небом отслеживая ситуацию так же и на земле. Пока подошедший в охранении капитан Покрышкин строил оборону, не то чтобы мы ожидали нападения, а по привычке иметь крепкие тылы.

Соседний немецкий аэродром находился в ста километрах, но и об этом мы подумали.

Его блокировало звено из эскадрильи капитана Бугаева. Ненадолго, но нам должно хватить.

– Воробей, бомбардировщики на подходе, – сообщил мне Покрышкин.

Сам он находился на двести метров выше, по привычке держа господствующую высоту. А одно звено он вообще загнал на четыре километра.

– Отходим восточнее, не будем им мешать.

В течение десяти минут мы наблюдали за огненными адом внизу. Рвались боеприпасы, бомбы на складах. Горел склад ГСМ, горели самолеты, горели снег и земля. Горело все. Напоследок стоянку проштурмовали «лавочкины». Уничтожив немногие уцелевшие самолеты.

– Уходим, – приказал я.

Как ни странно, но этим вылетом командовал я. То есть командовать поставили меня. Не наши, приказ пришел из штаба фронта. Было непривычно вести в бой такое количество самолетов, но интересно, даже очень. Это как квест в стратегии, немного, но похоже. Опыт набирался значительный, стало меньше мелких ошибок, командовал я увереннее, замечал больше. В общем, несмотря на лично мной уничтоженную зенитку – видел как рванул боезапас – вылет мне понравился. Командовать было так же интересно как и работать руками.

После пересечения линии фронта – я шел последним – мы стали разделяться. По группам, по звеньям, парам мы расходились по своим местам базирования. В отличие от остальных, мой путь был к штабу полка, нужно писать рапорт. Другие командиры, будут это делать на месте, я же еще должен рассказать командованию про вылет.

Штаб нашего полка располагался на окраине Змиева. В том самом городе над которым шел тот памятный бой, который пресса окрестит впоследствии «Звездный день» по количеству появившихся звезд на фюзеляжах истребителей.

Кроме пары «лавочкиных», которая кстати шла сейчас за мной, больше у города никто не базировался. Убедившись, что шоссе чистое, я повел машину на посадку.

Ведомый последовал за мной. Загнав истребители в свободные капониры и передав машины в руки механиков мы направились в небольшое одноэтажное здание.

Поскрипывая настом, мы подошли ближе, кивком поздоровавшись с часовым, я рывком открыл крашенную коричневой краской дверь и под скрип пружины, первым вошел в небольшой помещение. Видимо оно была что‑то вроде прихожей.

– А, Суворов со своей тенью. Проходи мы у Литвинова, – высунулся из приоткрытой двери Стриж. Из соседней двери вышел дневальный полка с большим парящим чайником в руках, и направился в комнату откуда выглядывал подполковник, пока мы отряхивали обувь.

Следом за мной зашел Евстигнеев, штурман полка, это его пара села вслед за мной. Именно он осуществлял вывод передовой группы, в которой состоял и я, прямо на аэродром немцев.

– Началось? – спросил Евстигнеев.

– Нет еще.

Мы вместе вошли в кабинет майора Литвина. Наши ведомые прошли в соседнее помещение, где обычно находился дежурный и адъютант.

В течение часа я подробно, в малейших деталях описывал вылет. Рисовал схемы, где находился каждый истребитель или штурмовик. Это делалось не просто так, пока свежи воспоминания все наносилось на бумагу, чтобы отправлять в летные училища, нужно передавать молодым накопленный опыт.

В заключение я сказал:

– Таким образом, могу сделать следующий выводы, полное выполнение поставленной боевой задачи, уже сейчас очевиден значительный ущерб нанесенный противнику, при минимальных потерях с нашей стороны. Из‑за отсутствия бронирования на «Таирах» всего трое легкораненых летчиков‑штурмовиков, причем сумевших вернуться на свой аэродром, доказывает правильность выбранной нами тактики. Пока не известны потери немцев, но думаю, как только будет сбит над нашей территорией очередной ганс, мы все узнаем.

Через два дня, мы совершили налет на второй аэродром в нашей зоне ответственности. На этот раз результаты был не такими впечатляющими. Аэродром был маленьким, на земле и в воздухе всего было уничтожено около двадцати самолетов. Было бы больше, но за последние дни охотники изрядно проредили эту свору. Нас изрядно позабавил приказ командира Люфтваффе в нашей зоне ответственности: Немецким летчикам запрещается вступать в бой в случае встречи с самолетами противника ДАЖЕ ЕСЛИ ОНИ БОМБАРДИРОВЩИКИ.

В течение двух недель никаких особых запоминающихся встреч не было. Летали к нам в основном только разведчики, да и то редко. Немецкие пилоты до ужаса боялись наших «Таиров», а вот наши разведчики практически постоянно висели в ближнем и нередко в дальнем тылу немцев. Что их изрядно бесило. Несколько попыток перехватить наши «глаза» используя истребители недавно прибывшей части, закончили провалом. Причем сокрушающим провалом. Новенькие попались в устроенные засады, вырваться из которых смогли единицы.

За время нахождения на Юго‑Западном фронте я поднял свой счет до пятидесяти одного лично и семерых в группе. Причем двух мне не засчитали, они упали на территории противника, и подтвердить их кроме моего ведомого никто не мог. Так что наши штабисты верящие только в материальное подтверждение, то есть табличку номера с мотора, записывали на счет, а так нет, не верят. И правильно делали.

У Степки Микояна счет поднялся до пяти. У Покрышкина общий семнадцать, уже написано представление к Герою. У Кожедуба пока четыре, с его истребителем после того как его подбили в том памятном бою, были проблемы, так что пока «лавочкина» не отремонтировали сержант был безлошадным.

Были и потери. Разбился при посадке лейтенант Архипов, заглох мотор, и резким боковым ветром его перевернуло и бросило на землю. Еще одного потеряли при встрече с новичками, прибывших закрыть брешь, что мы пробили в местных радах Германских ВВС.

В последствии я узнал почему нас тут еще держали, оказалось никто не рассчитывал что мы так быстро управимся, и протянули время. За это время должны прибыть пополненный полк на «Яках», и заменить нас, а пока нам дали немного отдохнуть перед настоящей работой. И вот девятнадцатого февраля мы получили приказ, общий сбор на тыловом аэродроме. Пришел приказ на очередное перебазирование полка, на этот раз в Крым.

Аэродром под Харьковым.

– Альфред? Это ты?! – послышался чей‑то смутно знакомый возглас.

Летчик‑истребитель второго штафеля первой эскадры гауптман Альфред Нойманн недоуменно повернулся, сжимая в правой руке лайковые перчатки. Позади него стоял его давний знакомый еще по летному училищу.

– Фриц? Это ты? – сделав несколько шагов гауптман обнял давнего друга.

– Что ты тут делаешь? – одновременно сказали они друг другу, после чего засмеялись.

– Я смотрю ты уже капитан. А я все в старших лейтенантах хожу.

– И капитана и Железный Крест я заработал тут, на Восточном фронте.

– Давно ты тут?

– Кажется всю жизнь…, – гауптман закрутил головой, рассеянно отвечая.

– Давай отойдем под то дерево там скамейка есть пообщаемся. Сегодня мороза нет. Солнце хорошо прогревает.

Оба офицера здороваясь на ходу со знакомыми, отошли под высокую яблоню, росшую у здания столовой. Местная обслуга очистила скамейку от снега, так что можно было посидеть со всеми удобствами.

– Рассказывай, как у тебя дела. Что нового в жизни? – закуривая, первым спросил гауптман. Видимо про себя рассказывать, у него особой охоты не было.

Откинувшись на спинку скамейки, на которой летом отдыхали пилоты русского Аэрофлота и закинув на нее одну руку обер‑лейтенант Фриц Хартманн, весело улыбнулся.

– Да я только что с Западного фронта. Прибыл всего час назад.

– На том транспортнике прилетел?

– Ага, – обернувшись Хартманн посмотрел на Юнкерс.

– Сколько вас?

– Одиннадцать. Все пилоты‑истребители. Лучшие на Западном фронте, – с явным удовольствием ответил обер‑лейтенант.

– Понятно. Из наших кого видел? – докуривая папиросу спросил Нойманн.

– Только Леманна. Его к Роммелю перевели, так что он сейчас в Африканском корпусе Железные Кресты зарабатывает. У него восемь англичан счету. А тебя как? Сколько русских в землю вогнал? Из наших кого видел? Как тут с русскими женщинами, ласковые? – посыпал вопросами лейтенант, не замечая как мрачнеет его знакомый.

– Сколько вогнал? Фриц, дружище, ты вообще что‑нибудь знаешь о Восточном фронте? – с кривой улыбкой спросил гауптман.

– Да говорили, что эти дикари немного упрямы…, – начал было говорить Хартманн, как его перебил Альберт Нойманн.

– Упрямы? Дикари? Боже мой, Фриц, что вообще ты знаешь о Восточном фронте?

– Но Геббельс говорил…

– Забудь ты что он говорил. Все это ложь. Я знаю. Из всей эскадры уцелел я один! И то только потому что был в борделе. Знаешь почему погибло так много? Да потому что эти «дикари» при налете бьют не по стоянкам самолетов, а по жилым постройкам уничтожая сперва кадровый летный состав, – сверкая глазами, все громче и громче говорил Нойманн.

– Черт возьми, Альберт, я не знал, – лейтенант только сейчас обнаружил седые волоски на висках друга.

– Нас тут уничтожают. Помнишь Кёлера?

– Марка? Помню.

– Его сбили, он смог посадить машину на живот, но русские снова зашли на него и сожгли прямо в машине. Ты слышал о Суворове? Русском асе?

– Конечно. О нем все знают. Говорят он сбил больше сорока наших. Это правда?

– Пятьдесят один мой дорогой друг Фриц. Уже пятьдесят один.

Ломая спички, гауптман попытался прикурить. Щелкнув кремнем лейтенант поднес к кончику папиросы огонек зажигалки. Нервно вдыхая дым, гауптман Нойманн продолжил монотонно рассказывать, перепрыгивая по мере повествования с одного места сюжета на другое:

– Они звери. Представляешь, как звери. Как появился этот Суворов на нашем фронте несколько недель назад, так мы за неделю потеряли больше двухсот самолетов, еще через неделю потери исчислялись за пятисот. Дальние аэродромы они бомбят используя свои истребители‑штурмовики ночью, а ближние практически уничтожены. В бою с ними нет никаких шансов, и хотя их обычно бывает не больше шести‑восьми, а нас несколько десятков они нас бьют! Ты представляешь Фриц, бьют! Причем большинство таких встреч заканчивается одинаково. Несколько костров на земле, все что осталось от наших пилотов, и удаляющиеся русские. Целые.

За все время мы сбили всего троих, а сами потеряли больше ВОСЬМИДЕСЯТИ! Как только появился у русских этот полк охотников на новейших истребителях, наше господство пошатнулось. А эти проклятые Та‑3 лишили нас тылового обеспечения. Они охотятся за нашими поездами, машинами. Мы бросаем крупные истребительные части на прикрытие наших транспортных магистралей, так они перешли на ночные полеты. Мы несем потери Фриц. Каждый день не меньше пяти‑шести самолетов. Каждый день! Про паровозы за которыми они охотятся я вообще молчу. Вагоны есть, а таскать их нечем. В войсках уже начинает проявляться дефицит.

И знаешь кто все это придумал? Кто создал этот полк охотников? Кто изобрел все это?

– Суворов?

– Этот проклятый Суворов. Несколько сбитых русских летчиков говорят именно это.

– А я ведь слышал его, – вдруг невпопад сказал лейтенант, задумавшись над словами старого друга.

– Что?

– Он поет. По Лондонскому радио я слушал его песни, когда стоял во Франции. Хорошо пел, правда по‑французски, но хорошо.

– А, да, русские говорили что он певец и поэт, но я пропустил это.

– Голос приятный, тенор.

– Да мне плевать! Я его убить хочу! Понимаешь? Убить! У меня не осталось боевых товарищей, это он убил их. Хоть и чужими руками, но он. Я с ним встречался три раза. Три! Но ничего не смог сделать. Два раза смог удрать, а один раз сел на пузо когда меня подбили. Чудом успел выскочить из кабины истребителя и скатиться в овраг, когда русские расстреляли мою машину. Я тогда спасся чудом. У них вообще странная техника пилотирования. Удара в бою можно ждать отовсюду. Чуть зазевался и прощай. Таких как вы присылают еженедельно, но… Хотя, что это я, сам все увидишь. Ты про русских женщин спрашивал? Ласковые они это правда. Но если хочешь с сопротивлением, езжай в женский лагерь военнопленных там организовали бордель из самых красивых. Я там завсегдатай…, – аккуратно потушив бычок, большую бетонную урну гауптман перешел на другое оставив эту тему. Он видел что лейтенант ему не верил.

Встав, они вместе направились к зданию столовой, обсуждая на ходу бордель из военнопленных. Фриц Хартманн пропустил мимо ушей все что сказал его старый друг. Было видно что он на грани срыва, и верить его словам, тем более Альберт был известным шутником и балагуром в училище, Фриц не стал. Его больше заинтересовали женщины. А именно военнопленные.

На этот раз обошлось без спешки. Сперва железкой отправили БАО. Он ушел сутки назад. Потом на Крымский фронт вылетели мы. Мы это не весь полк, включая Дугласы, а шестерка «лавочкиных». Это и моя пара и звено прикрытия под командованием старшего лейтенанта Мельникова. Наша задача за пару дней найти, и при возможности приготовить площадки для охотников. В общем, свести все в общую схему, ну и пообщаться с местным командованием. Будущее место нашего базирования было левее Керчи. Там был старый аэродром местно аэроклуба, туда мы и направлялись.

Перелет был с одной посадкой на промежуточном аэродроме для дозаправки. Там мы немного размяли ноги и пообедали, после чего продолжили перелет.

Наконец вода под нами закончилась, показался порт и сама Керчь. Ориентиры не подвели, мы вышли точно на город. И с этим начались проблемы, которые мне сразу не понравились. Несмотря на то что мы заранее известили о своем прибытии – за день – по нам немедленно открыли огонь зенитные средства входившие в оборону города.

– Да они что охренели?! – услышал я возглас Мельникова, нарушавшего радиомолчание.

Я бы тоже нарушил если бы в двадцати метрах от меня разорвался шрапнельный снаряд. Непонятно на чем держалась машина лейтенанта, но измочаленные плоскости и радиостанция еще держались, как то пережив близкий разрыв.

– Орел‑один, дымишь. Иди на снижение, – быстро приказал я. Позывные мы поменяли, так что некогда бывший Глухарем, Мельников, стал Орлом. Орел‑два соответственно его ведомый.

В отличие от звеньевого остальные машины не пострадали. Мельком глянув на уходившую вниз пару, я привычно делая противозенитный маневр стал связываться со штабом ВВС фронта, благо соответствующие коды мне дали. Вторая пара под командованием старшего сержанта Дмитриева с ведомым сержантом Кожедубом ушли в сторону делая такой же маневр отвлекая внимание от пары Мельникова.

Мои переговоры с дежурным по штабу быстро переросли в настоящий мат. Дошло до того что я пообещал спуститься и набить ему морду. Не знаю что именно подействовало, но почти мгновенно, как будто зенитчики этого дожидались, все стихло.

– Блин. Надо было тебя раньше прибить пообещать, – оставил я за собой последнее слово.

– Прибилка не выросла! – не отстал дежурный.

Крепко сжав зубы я промолчал, по‑другому отвечу.

Снижаясь, мы подождали пока лейтенант посадит подбитый истребитель, и освободит полосу, стали заходить на посадку. Сели мы не на новое место временного базирования, а на большой аэродром в пригороде. Докатившись до большой башни со следами налета, были выбиты окна и стены издырявлены крупнокалиберными пулями, я загнал машину к остальным. Выбравшись из машины, застегнул комбинезон на груди, дул пронизывающий ветер. Не смотря на то, что тут было не так морозно как на Юго‑Западном фронте, но тоже холодно. Первым делом я побежал к машине Мельникова. Мне не нравилось как рядом бойцами и моими летчиками суетились врачи.

– В чем дело? – добежав, первым делом спросил я.

Оказалось лейтенанта все‑таки ранили. Шрапнель зацепила икроножную мышцу, рана неприятная, но ничего страшного.

– Неделю летать не будет. Большая кровопотеря, – сказал осмотревший Мельникова врач.

– Вы командир? – отвлек меня командный голос из шума толпы окруживших раненого и его машину бойцов обслуги.

Обернувшись, я увидел лейтенанта НКВД с двумя бойцами с красными повязками дежурной смены на рукавах.

– Да, это я и есть. Капитан Суворов. Вот мои документы и приказ, – ответил я.

– Точно. Суворов, а я смотрю на кого вы похожи, – улыбнулся лейтенант, но документы изучил очень внимательно.

Поставив Степку старшим, я велел замаскировать машины на краю летного поля, подальше от зениток. Обычно именно на них приходиться первый удар, так что укрывать истребители возле зениток это большая ошибка.

Не смотря на то, что директивы были приняты недавно, на аэродроме царил образцовый порядок. Было видно, что местный хозяин на своем месте.

«А это видимо он едет» – подумал я, заметив две «эмки» направлявшихся к нам.

Увидев, кто вылезает из второй машины, я невольно улыбнулся. Никифоров. Так вот куда отправили мой полк, в котором я служил до ранения. Теперь мне была понятна эта странная на первый взгляд дисциплина и маскировка аэродрома. Тут стоял моя родная часть в которой я начинал службу. Ко мне шагали майор… уже подполковник Рощин и остальные командиры полка. Со всеми я был знаком, так что не обошлось без похлопывания ладонями по спине когда мы обнимались.

– А где мой любимый двойник? – спросил я у радостных командиров. Было видно, что мое появление обрадовало их. И сильно.

За всех ответил Никифоров, который за то время что я его не видел, стал капитаном:

– Да здесь он… живой главное.

Сердце сжалось от недобрых предчувствий. Я старался не сводить наше отношение с прадедом до близких. Видел как‑то фильм, как два двойника касаются друг друга.

Один был вроде из прошлого другой из будущего. Так вот при касании они слились и взорвались кровавыми ошметками. Вряд ли это касалось нас, но лучше перебдеть, да и подставлять деда не хотелось своим знакомством. Мало ли что. Есть он на свете, и хорошо. Так же я попросил узнать судьбу своей прабабки. Мне не хотелось бы чтобы с ней случилось то, что было в реальности. В моем мире. Окружение под Киевом, плен, бордель из военнопленных девушек. Побег. Партизанский отряд, где она прослужила до сорок третьего года, и где встретилась с дедом. Его сбили над лесом в котором находилась та партизанская часть. Дальше завязалась любовь, в сорок четвертом родился дед, бабка до конца войны прожила в Москве у родителей деда. Вот так‑то вот.

Когда я был в Москве, я не раз проезжал мимо дома, где жили мои пра‑пра‑родители. Зайти? А как я им представлюсь? Мол, дай‑ка я зайду к незнакомым людям? Глупость.

Потихоньку старался помочь им, на вопросы майора – ему все‑таки донесли – ответил, что хочу помочь своему двойнику. Хоть одно родное лицо вокруг. Архипов посмеялся, но не мешал.

– Ранен?

– Не сильно, иначе бы в госпиталь отправили, а не в лазарете лечиться оставили, – за Никифорова ответил Рощин.

– Что у вас тут происходит? – задал я самый насущный вопрос. Во мне первым восстал командир, отвечавший за своих людей, и воюющий за правое дело. Оставив вопрос насчет деда на потом, я вопросительно посмотрел на Рощина.

– Пойдем в штаб там и поговорим, – вздохнув сказал Рощин, и отдав несколько дельных команд, пригласил меня в машину.

Оставив лейтенанта Микояна за старшего, я сел в машину и мы поехали в сторону невысоких строений, но проехав их, мы остановились метрах в трехстах в стороне.

Оказалось, в зданиях ничего не было. Пустые коробки, цель для немцев. Сама административная структура аэродрома и стоявших тут частей были разбросаны в землянках вокруг аэродрома. Бомбежки тут бывали довольно часто.

Бросив зимний шлемофон на стол, я скинул реглан, и повесил его на спинку довольно дорогого стула.

– Откуда такая красота?

– Морячки подарили. У них лайнер на берег выкинуло, там много что с него поснимали.

– Понятно.

Присев на стул, я откинулся на спинку, и вопросительно посмотрел на Рощина. Он был самым старшим в помещении, и как мне казалось, именно он должен был объяснить мне все, что тут происходит. Лететь куда‑либо, и искать места для аэродрома подскока без знания местной обстановки не просто глупо, а преступно.

Мне нужно было знать все!

Просидели мы до ужина, и только после него я встал из‑за стола и хмуро бросил:

– Дела. Как у вас тут все сложно.

Сама суть происходивших тут событий, можно было уложить в отдельную повесть, но я укорочу ее. Короче сейчас на Керченском фронте натуральная жо..а. И это еще мягко сказано. Полк перевели сюда три недели назад и сразу попытались бросить в бой. Хотя какой бой, во время прибытия на фронте была тишина так что их попытались использовать пока была возможность. Вот тут был первый камень с местным командованием. Их подчинили 51‑ой армии под командование генерала Львова.

Вряд ли сам генерал отдавал приказ, все приказы шли от оперативного отдела армии.

Рощин отказался выполнять самоубийственный для них приказ. Пытаясь объяснить что они не знают обстановки, не знают местность, проще говоря, они не готовы. Однако на приказе настояли. Но и тут Рощин сделал все по своему, сам приказ на штурмовку они выполнили, и уничтожили артиллерийский дивизион, но перед самым закатом, сумев уйти. Так бы и длилось их противостояние с местным начальником штаба, если бы не прибытие… Мехлиса. Почти сразу, все замерло. Инициатива практически умерла. Пока это спасало полк. Особых заданий не было, кроме пары налетов на первую линию окопов. Именно в один из таких вылетов и подловили «Як» прадеда. В жарком бою с десятком «мессеров» они потеряли три машины, но дали уйти «илам». Два «яка» потеряли безвозвратно.

Всего в эскадрилье капитана Горелика осталось пять боеспособных машин. «Як» прадеда уже вернули в строй, сейчас на нем летал один из безлошадных летчиков. А вообще с системой ПВО, к которой кстати относимся и мы, то есть наш полк, на Керченском фронте было швах, и это даже не смотря на то, как нас встретили на подлете к городу. Короче всю систему ПВО надо было поднимать с низов.

Прадеда ранили довольно серьезно, множественные осколочные, но… Меня заинтересовала одна особенность, на полуострове не было госпиталей, то есть, совсем не было. Никифоров пояснил, что ближайший госпиталь находился на Кубани.

Раненые бойцы, получив первичную перевязку в полковой санроте, свозились с позиций в Керчь, откуда оказией на пароходах, самостоятельно добирались до Новороссийска. Красного креста на них нет. Это я про местное командование.

Именно на них лежала вина за подобную халатность относительно отсутствия медучреждений. В дальнейшем все оказалось намного хуже.

Покачав мысленно головой вспоминая рассказы командования полка, и подошедших после других командиров, я продолжил накидывать кроки на новенькую карту сверяясь с картой полка. У них были указаны все ровные площадки для возможного использования как ВПП, причем несколько они уже использовали. Эти я помечал как засвеченные. Время сделать вылет и осмотреть ближайшие площадки было, благо мне давали У‑2 с штурманом полка в качестве пилота, но я решил оставить все на завтра, время есть. Майор Смолин изрядно сократил мне время на поиски удобных мест базирования полка. Так что завтра предстоял тяжелый день, нужно было облететь их все и осмотреть визуально, а пока… Мне было нужно в штаб береговой обороны ПВО. Познакомиться с будущими соратниками Рощин выделил мне машину, и даже слова не сказал, когда со мной поехали ведомый Мельникова и капитан Никифоров. Еще через час мы подъехали к большому зданию на побережье. На набережной ходили патрули в черных бушлатах, к пристани были пришвартованы бронекатера, две штуки. На их невысоких мачтах реяли флаги военно‑морского флота СССР.

Радиоцентр штаба мы нашли быстро, вот только нужный мне человек уже сменился, но вот радость‑то, здание он покинуть не успел.

– Добрый день. Это вы капитан Колосов? – с любопытством спросил я у высокого крепыша, который застегивая на ходу шинель направлялся к выходу. В фойе было пусто, кроме дежурного и нас никого не было.

– Это я, – кивнул он насторожившись.

– Привет тебе от «сопляка‑прибивальщика».

Никифоров стоял и с интересом читал боевой листок на стенде, пока мы разговаривали с капитаном. Честно говоря, можно было ту ситуацию спустить на тормозах, но я пообещал при своих людях, да и сам честно говоря всегда считал что хамов учить надо. Так что, тут я преследовал две цели. И ответить. И поднять свой авторитет, хоть и таким способом, в том, что держу слово. Сказал, сделал.

Широкая спина особиста скрывала нас он дежурного, так что моего удара никто не увидел, но вот когда мы направлялись к выходу оставив в середине помещения согнувшегося и кашлявшего капитана, двери распахнулись и в фойе ввалилась целая толпа командиров. От лейтенанта и выше.

– Кто такие? – немедленно прозвучал вопрос от полковника артиллерии.

– Товарищ полковник. Капитан Суворов, прибыл чтобы наладить взаимодействие с системой ПВО города, – кинув кисть к виску отрапортовал я. Рядом вытянулись Никифоров и довольный сержант Гласов, ведомый Мельникова. Он получил что хотел.

– Суворов? Ну‑ка повернись на свет. Точно, Суворов. Взаимодействие?

– Да, товарищ полковник.

– А капитан Колосов, что делает в такой странной позе?

– Запонку потерял, товарищ полковник, ищет, – не моргнув глазом соврал я.

– И стонет?

– Это он плачет. Не нашел… бедненький, – в последнем слове у меня волей не волей вырвалось не сочувствие, а ирония.

Неизвестный полковник был отнюдь не дурак, это я понял по его рассуждениям вслух:

– Странная ситуация. Колосов поругался несколько часов назад с неизвестным летчиком, который пообещал ему сделать… Обрезание кажется?

Я сделал философское лицо, но промолчал. Остальные командиры судя по лицам и мелькавшим кое‑где улыбкам упивались слушая полковника.

– И тут странная ситуация. Неизвестный летчик, который оказался известным, и явно побитый капитан Колосов. Колосов! Вас ударили? – рявкнув, спросил у бывшего дежурного полковник.

– Нет, товарищ полковник. Я запонку потерял, – слегка хрипло ответил капитан.

– На форме? Ну‑ну. Ладно капитан раз пришел налаживать взаимодействие пройдем в мой кабинет, там и поговорим.

Полковник оказался начальником ПВО фронта. Проследовав за ним, я поколебавшись кивнул капитану. Тот подумав, ответил.

На следующий день я начал облет будущих площадок. Некоторые подходили просто идеально, некоторые несмотря на свои преимущества, забраковал. Рядом находились татарские поселения, а дать им возможность вырезать летчиков и уничтожить самолеты не хотел. Знал, что от них ждать. К вечеру, мы подлетели к очередной площадке.

– Садись! – велел я пилоту.

«Кукурузник» сделал полукруг и пошел на посадку, прямо навстречу садившемуся солнцу. Нас с пилотом спасали солнцезащитные очки. Мои, те самые, трофейные, а у пилота ленд‑лизовские, американские. Как‑то с интересом сравнив их, понял, что мои хоть и немного, но лучше. Не качеством, обзором. Так что когда завхоз предложил поменять трофей, я отказался.

Дав небольшого козла «кукурузник» покатился по земле. Тут и там торчали камни из земли, но нам они не попадались. Было такое впечатление, как будто кто‑то очистил от камней землю.

«Ровно. Это хорошо. Отличное место для аэродрома подскока. А под теми деревьями, если развесить маскировочную сеть, будет отличное место для стоянки», – прикидывал я, крутя головой.

Биплан, покачивая крыльями на неровностях, подкатился к деревьям. Взревев, заглох мотор.

– Покури пока. Я тут вокруг пробегусь, – попросил я пилота.

– Хорошо, товарищ капитан, – откликнулся старший лейтенант Кирилов. Хотя мы были знакомы давно – с момента моего попадания в полк Никитина – обращались ко мне бывшие сослуживцы уважительно, по званию. Показывая, что я теперь не только их знакомый, но и командир, причем небезызвестный.

Пробежавшись, я накидал план будущего аэродрома. По моим прикидкам тут будет базироваться два звена. Места как раз хватало.

– Кто вы такие? Что тут делаете? – услышал я негромкий, уверенный вопрос.

Удивленно оторвавшись от блокнота, поднял голову и посмотрел на говорившего. В десяти метрах от меня стоял небритый боец, с винтовкой перекинутой через локоть.

Грязная телогрейка, шапка‑ушанка набекрень, как‑то не вязались с начищенными сапогами. Вся его поза выражала ленивое ожидание, но я был уверен, что он готов мгновенно привести оружие к бою. Опасный противник.

Знаков различия на нем не разглядел, под телогрейкой не было видно, поэтому ответил несколько озадаченно:

– Мы‑то здесь имеем право находится, а что ВЫ тут делаете?

Бросив быстрый взгляд на самолет, я увидел, что около него стоят двое бойцов, контролируя пилота.

– Мы тут военный объект охраняем. Поэтому нас и послали узнать, кто вы такие, – невозмутимо ответил боец. То, что он простой боец я начал сомневаться. Сержант – не меньше.

– Военный объект? Какой на хрен еще военный объект?! Мне в штабе ничего не сообщили, что тут что‑то есть?!

– Тем не менее – это так.

– Ведите меня к своему командиру, – захлопнув блокнот, и убирая его в планшет велел я.

– Товарищ?.. – начал было боец с вопросительной интонацией.

– Капитан Суворов, – хмыкнув, представился я. Мы с пилотом были в летных утепленных комбинезонах со средствами спасения на груди. Кроме всего прочего, знаков различия на воротниках не было. Обычно на земле просто расстегивали ворот, чтобы были видны петлицы гимнастерок. Тут я забыл это сделать, так что были понятны вопросительные интонации бойца.

Это был не первый случай, когда меня не узнают с первого раза, так что я спокойно назвался.

– Суворов? А я‑то никак не пойму где вас видел, товарищ капитан. Пройдемте, товарищ полковник будет рад вас видеть.

Не знаю почему, но боец очень обрадовался, когда я назвался. Немного озадачивало звание начальника объекта, но после некоторых размышлений понял, что лучше будет все узнать на месте.

Успокаивающе махнув рукой Кирилову, я последовал за бойцом. Он мне, кстати, так и не представился, оставшись неизвестным.

К местному командиру я пошел не просто так. Мне была просто необходима эта площадка. Она затыкала дыру в обороне. К сожалению, кроме нее была еще одна, но ее я забраковал. Слишком узкая, да и татары рядом проживают. Другой в этой гористой местности возможности устроить аэродром подскока не было. Так что, шагая за бойцом настраивал себя на словесный бой с неизвестным полковником.

Просто так отказываться я не собирался.

Шли мы по узкой тропинке, перешагивая через валуны и камни скрепя снегом, где он попадался. Несмотря на холодную зиму, снега было не так много, так что шли мы достаточно быстро.

Присмотревшись, впереди я увидел что‑то не понятное. Какие‑то бугры. Создавалось впечатление, что этот объект находиться под землей.

– Шесть! – вдруг крикнул кто‑то.

– Семь! – сразу же откликнулся мой сопровождающий.

– Норма! Проходите, товарищ старшина.

Часового я рассмотрел только когда проходил мимо. Маскировка была первоклассной.

Все это начало тревожить меня. Куда я попал?

ЭТИ бойцы, на обычных охранников похожи не были. Волкодавы это были, вот кто. И не тыловые, на шее старшины я отчетливо разглядел шрам. Готов на что угодно поклясться, что он оставлен раскаленным осколком.

– Гранатным осколком зацепило? – поинтересовался я у сопровождающего. Куда мы шли видел уже отчетливо. К одному из бугров, дверь‑вход в которую охранял еще один боец.

Потерев шею, старшина нехотя кивнул.

– В двух метрах от меня разорвалась гадюка. Думал все. Каюк.

– Давно?

– В июле под Минском.

– Во как? Так я там же воевал…

– Я помню. Пять сбитых над городом. Сам не видел, ребята рассказали.

– Вы с армией отступили или с гарнизоном?

– Или… – глухо буркнул старшина.

– Понятно, – протянул я. Когда город окружили в нем остался часть гарнизона, и несколько разрозненных армейских групп. Прорывом командовал начальник комендатуры. Вырваться они смогли, но далеко не все. Повезло еще в том, что все медицинские части госпиталя, медсанбаты были эвакуированы за несколько дней до прорыва, так что уходили налегке, не оставляя за спиной своих раненных. Не как мы тогда в роще. Никогда не забуду, как мы шли на прорыв, а раненные прикрывали нас. Страшно это вспоминать, но помнить буду.

– Восемь! – крикнул часовой, когда мы приблизились.

– Пять. Молодец Синицын, справно службу несешь, а то неделю назад… – стал за что‑то выговорить бойцу старшина.

Смущенно посмотрев на сопровождающего, боец проворчал:

– Так это когда было‑то, товарищ старшина?!

– Недавно. Напомнить? – остановившись с легкой угрозой спросил сопровождающий.

– Я помню, товарищ старшина, – вздохнув, отвел глаза боец.

Через небольшие ворота мы вошли в округлое помещение с крашенными известкой стенами и потолком. Именно из‑за этого в помещении было достаточно светло.

– Артсклад, – кивнув своим мыслям пробормотал я оглядываясь.

Мы находились в что‑то вроде прихожей, это был не сам склад, чем именно он заполнен я понял по хорошо знакомым мне ящикам от снарядов, слишком хорошо их знал.

– Зенитные. Тридцатисемимиллиметровые, – пнув один из ящиков пробормотал я.

– Знакомые?

– Да. Пришлось из‑за них с одним лейтенантом поспорить. Взяли и целый штабель этих снарядов около нашей землянки установили. Пока не наорал, никак убрать не хотели.

– Хм, а мы на этих ящиках чуть ли не спим. Привыкли.

– А мне непривычно было… Да у вас тут целые катакомбы. Это ведь природные пещеры?

– Да, все склады находятся в пещерах. Тут немного инженерная рота повозилась создавая из пещер склады, а дальше уже мы пользуем их. Я сам это от сторожил узнал. Сам тут недавно.

Мы спускались по небольшой деревянной лестнице куда‑то вниз. Где‑то вдалеке был слышен шум работающего генератора. Видимо нестабильно горевшие лампы под потолком запитывал именно он.

Спустившись метров на сорок, мы прошли через пару помещений и оказались в небольшой комнате с большим письменным столом. Одну из стен закрывала занавеска, видимо там была еще одна комната.

– Товарищ полковник?

– Степанов?

– Я тут вам интересного гостя привел.

– Гони на хрен, меня ни для кого нет!

– Товарищ полковник, это капитан Суворов, – виновато глянув на меня добавил старшина Степанов.

Меня же все это больше смешило чем расстраивало, уже было интересно посмотреть на этого загадочного полковника. Да и сопоставить размеры складов успел по полной. Должность тут на майора, не выше, так что меня изрядно интриговало что тут делает этот не известный командир.

– Суворов? Тот самый? – в голосе было изрядное удивление, с проблесками какой‑то надежды.

– Да, товарищ полковник.

Когда занавеска откинулась, я ожидал увидеть обладателя столько значимого голоса и звания. Мне уже представлялся вид как у полковника Миронова, моего бывшего комдива, но тут ждало разочарование. Больше всего вышедший полковник был похож на Хрущева. Маленький, лысоватый, но… это был именно командир.

Невольно вытянувшись я отдал честь и представился:

– Капитан Суворов!

– Полковник Денисов, – четко вернув приветствие представился командир.

– Чаю? – спросил старшина.

– Да какой чай? – поморщился Денисов, достав из шкафчика бутылку водки, он велел Степанову: – Закуски принеси. Знакомится будем.

Посмотрев на бутылку, я вздохнул и пробормотал:

– Мне через полчаса вылетать, товарищ полковник. Стемнеет скоро.

– Через полчаса? Нет, не успеем поговорить. Задержаться сможешь?

– Так надо, товарищ полковник? – я посмотрел прямо в глаза полковника.

Серьезно посмотрев на меня, Денисов кивнул.

– Очень надо.

– Тогда… – я почесал затылок, задумавшись, – нужно сказать пилоту, чтобы вернулся за мной утром. Надеюсь, этого времени хватит?

– Конечно, – просветлев лицом откликнулся полковник: – Витя…

– Сделаем, товарищ полковник. Сейчас кликну Рощина, он предупредит летчика, – отозвался старшина, заканчивая сервировать стол и выбегая из помещения.

Расстегнув клапан рюкзака со средствами спасения, я достал флягу и положил ее на стол.

– Коньяк.

– Ого. Вам что, коньяк дают? – изумился Денисов, открутив пробку и принюхавшись.

– Ага. Если бы. Спирт в основном. Это свое, заначка.

– Армянский, – с удовольствием пробормотал он.

Вернувшийся старшина кивнул, сказав:

– Отправил бойца, он скажет вашему летчику, что вы его ждать будете в восемь утра.

– Ну в восемь так в восемь, – ответил я садясь за стол.

Разлив коньяк по стаканам, Денисов сказал:

– Ну… За встречу!

Улыбнувшись, я одним глотком выпил янтарную жидкость.

– Я что‑то смешное сказал? – поинтересовался полковник накалывая на вилку кусочек сервелата.

– Да, одного генерала напомнили. Он такие же емкие тосты выдавал, – хмыкнув, пояснил я, вспомнив отечественный фильм девяностых годов.

Старшина сидел справа от меня, Денисов напротив. Судя по тому, как они общались между собой, можно было понять, что они давно знакомы друг с другом.

– Бывает.

Мне было интересно, зачем полковник решил задержать меня. То, чтобы познакомиться верилось слабо, не тот тип. Что‑то ему от меня было нужно.

Разговаривали мы в основном ни о чем, было видно, что они знакомятся со мной, присматриваются, решают, как вести себя в дальнейшем.

Заметив, как они переглянулись, насторожился, сейчас будет что‑то интересное.

Начал старшина, чего я ожидал:

– Не люблю предателей… – пережевав кусок хлеба, он продолжил бросив на меня быстрый взгляд, – под Минском нам в спины стреляли свои же.

– Красноармейцы? С западной Украины наверное, я много про такие случаи вспомнить могу, – поддержал я разговор ножом намазывая на хлеб свиную тушенку.

Мы поделились друг с другом такими слухами и пережитым. Про них не знаю, но я рассказал про поляков и изувеченных летчиков.

– Давить таких надо! – стукнув кулаком по столу, прорычал Степанов. Он не был пьян, чего будет с двух рюмок по пятьдесят грамм? Старшина действительно так считал.

– Вот мы их и придавили, – слизывая с пальцев жир, ответил я.

– И правильно! У нас тут тоже… кое‑что произошло, – чуть помедлив, пробормотал Степанов. Весь разговор вел он. Денисов молчал, спокойно поедая закуску. Остатки коньяка были разлиты по стаканам, но пока к ним мы не притрагивались. Похоже, начался серьезный разговор.

– Что именно? – подтолкнул я его к рассказу.

– Да мы тут сами всего недели две как, но от старожилов слышали, что люди пропадают. Тут дорога недалеко, от нее еще отвод к нам ведет, так вот на ней в одиночку не ездят, знают что пропадут. Вот я и решил разобраться, разузнать…

Разузнал на свою голову.

– Татары шалят?

– Угу. В ближайшем поселении обосновались. Энкэвэдэшники конечно приезжали обыскивали, но ничего не нашли. У них схорны в горах. Мы один такой нашли, там полуторка пулями побитая и полный кузов оружия документы форма в основном окровавленная. Разная.

– Ну‑ну? – подтолкнул я когда старшина остановился на миг, хлебнув соку из графина.

– Неделю за ними наблюдал. Там почти все селение замешано, видел как они из пулеметов две машины расстреляли, жаль помочь не успел, далеко было.

– Фигово. Тут полная зачистка требуется. Уничтожить их на хрен.

– Село не маленькое, а мы можем только два десятка бойцов выделить.

– А к вышестоящему начальству обратиться?

Полковник со старшиной посмотрели на меня, и синхронно вздохнули.

– Обращались, приказали не лезть не в свое дело, – ответил на этот раз Денисов.

– Ого? Покровитель?

– Да хрен его знает! – поморщился Степанов.

– Двадцать человек говорите? – я откинулся на спинку и запрокинув голову, задумался, почесывая подбородок.

– Двадцать два, больше не могу без ущерба для охраны, – ответил Денисов.

– Знаете, а ведь это не такая и проблема… Как вы думаете, что останется от селения если его проштурмует эскадрилья илов?

– А мы потом на зачистку? – тоже задумался полковник.

– Угу, – кивнул я и налив соку и глотнул его.

– Идея конечно хорошая, вот только получиться ли?

– Вино? – поинтересовался я, еще раз попробовав сок на вкус.

– Да. Так что?

– Да не проблема, изменим маршрут, у нас это часто бывает чтобы «мессеры» не прихватили. Думаю, никто не заметит, что несколько штурмовиков долетели до цели пустые.

Мы быстро обговорили все, договорившись о связи.

– Ну ладно, давайте выкладывайте зачем я вам.

Денисов со Степановым переглянулись и снова посмотрели на меня.

– Почему ты решил что у нас что‑то другое? – поинтересовался Денисов.

– Ну не из‑за этого же села. Почти рядовая операция. Что вам надо? – прямо спросил я.

Откинувшись на спинку стула, Денисов несколько секунд рассматривал меня о чем‑то думая.

– Думаю ты прав, лучше выложить все карты на стол…

Три дня спустя.

– Стой! Лицом к стене! – послышался скрип открывающейся двери: – Заходи!

Войдя, осмотрелся.

– Гламурненько, – пробормотал я.

В камере находилось еще восемь «постояльцев». Судя по форме без знаков различия все командиры.

– Мать моя женщина! Суворов! Как есть Суворов! – вытаращился на меня ближайший узник.

– Действительно. Суворов! – повернулся один из бывших командиров с седым ежиком.

Меня рассматривали с таким жадным любопытством, что становилось не по себе.

– Проходи, что в дверях встал? – приглашающее махнул рукой один из сидельцев.

Судя по следам в петлицах, капитан, как и я. Был.

Подойдя к нарам, я бросил немногочисленные пожитки, и плюхнулся на тонкий тюфяк.

Быстро познакомившись с присутствующими, я спросил:

– Как тут вообще?

– Жить можно, – ответил седой. Бывший начальник ПВО Керчи, бывший полковник Стропин.

– Понятно.

– А ты‑то как сюда попал?! – озвучил Стропин общий не высказанный вопрос.

– Как‑как? По дурости! Как все!

– Как выводит, а? – тихо пробормотал один из охранников. Не смотря на то, что он говорил тихо, на него все равно зашикали.

«….Это был воскресный день, но мусора не отдыхают:

У них тоже – план давай, хоть удавись, –

Ну а если перевыполнят, так их там награждают –

На вес золота там вор‑рецидивист.

С уваженьем мне: «Садись! –

Угощают «Беломором». –

Значит, ты – рецидивист?

Распишись под протоколом!»

И это был воскресный день, светило солнце как бездельник,

И все люди – кто с друзьями, кто с семьей, –

Ну а я сидел, скучал, как в самый грустный понедельник:

Мне майор попался очень деловой.

«Сколько раз судились вы?»

«Плохо я считать умею!»

«Но все же вы – рецидивист?»

«Да нет, товарищ, я – Суворов»…»

(Владимир Высоцкий)

Известный всему Союзу летчик и певец Вячеслав Суворов уже двое суток находился в Керченской крепости превращенной в тюрьму. Это было шоком не только для всей охраны, но и для других сидельцев. Однако отношение начальника тюрьмы к этому заключенному были настораживающие. Старожилы с сомнением покачивали головами, наблюдая, как все пожелания элитного узника выполнялись по первому требованию.

Захотел музыкальные инструменты, пожалуйста. Сам начальник тюрьмы подполковник Юртаев лично принес их. Что‑то тут не то, это начали понимать многие. А песни, что постоянно поет Суворов? Взять хотя бы эту.

Через смотровое окно было плохо слышно, но все равно десяток охраны спрессовавшись, вслушивались в слова, что выводил молодой тенор.

…Гоп‑стоп мы подошли из‑за угла.

Гоп‑стоп ты много на себя взяла…

(А.Розенбаум)

Никто не знал почему, но песни, которые постоянно звучали по радио, Вячеслав не пел, все его песни были одной тематики. Хотя почему он их исполнял догадывались многие.

Отложив в сторону гитару, я откинулся на шконку и поморщился. Шансон я не любил, и это еще слабо сказано, но пел из принципа. Раз посадили, пусть и репертуар будет в том же духе. Правда была небольшая проблема, я помнил только около десяти песен, да и то не очень точно. Приходилось в тех куплетах, где память подводила вносить легкие изменения. Из‑за недостатка репертуара я уже шел по второму кругу. Но народу, как в камере, так и за ней все равно нравилось. Совсем уж блатняк я не исполнял, просто не знал. Песни были скорее жизненными.

Вздохнув, осмотрелся. Нужно было что‑то делать. Гнить в тюрьме я не собирался, значит, выход один. Бежать. Как ни горько это сознавать, но в Союзе для меня все кончено. Только куда бежать? Англия? Оккупированная Франция? Америка? В реальности побега я не сомневался. Свалить сумею, есть ниточки за которые можно подергать, да и Денисов должен помочь – обещал. А он не тот человек, который бросает слова на ветер.

Я принес Мехлису информацию, показывающую, что в высших кругах командования не только царит растерянность, некомпетентность и бардак, но вполне возможно предательство. Он не принял ее, назвал чушью. Что это? Предательство? Замешан? А это, в свою очередь, означает, что надеяться на какое‑либо справедливое рассмотрение нечего, и капитана Суворова, то есть меня, закатают в асфальт без суда по любому, задним числом выдвинутому обвинению.

Сидеть и ждать, пока придут расстреливать «при попытке к бегству» я не намерен поэтому и начал готовить себе запасной выход.

Мысленно я снова пробежался по всей этой истории, которая забросила меня в тюрьму, на эти самые нары.

– …выложить карты на стол. Удивляешься, что делает полковник на обычном складе?

– Удивлен, не скрою.

– Я две недели назад служил в оперативном штабе фронта, отвечал за разведку. Давай расскажу все сначала, как мы ступили на эту землю, сбивая немцев с позиций, и гоня их вглубь перешейка…

Я слушал Денисова мрачнея все больше и больше. Только сейчас понимая в какой жопе находиться фронт.

…Чтобы оттянуть силы врага от Севастополя, советским командованием было решено осуществить высадку морского десанта на Керченский полуостров, открыв тем самым в Крыму новый фронт. Ставка ВГК утвердила план операции, разработанный штабом Закавказского фронта, дополнив его предложением командования Черноморским флотом – кроме намеченных мест высадки в районе Керчи, высадить десант также в Феодосийский порт. Высадившись в Феодосии и закрепившись в ней, наши войска начали продвижение из города на запад и юго‑запад (Старый Крым, Карагоз, Коктебель) и на север – на Владиславовку, являвшуюся крупным узлом дорог.

За несколько дней стремительных и активных боевых действий советская морская пехота, сухопутная армия, парашютисты, Черноморский флот смогли решить важнейшую стратегическую задачу: заставить немецкие войска прервать штурм Севастополя в самый критический момент и полностью отвлечься на парирование свежей угрозы в лице открывшегося на востоке Крымского фронта.

В ходе операции советскими войсками были освобождены важные крымские порты Керчь и Феодосия и множество других населенных пунктов. Были взяты ценные трофеи, в том числе порядка 100 различных орудий и минометов, а также свыше 800 грузовиков и автомобилей. Было нанесено тяжелое поражение 42‑му армейскому корпусу. Его командующий граф фон Шпонек за паническое оставление Керчи был снят с должности и предан суду, который приговорил генерала к расстрелу.

28 января Ставка приняла решение о выделении войск, действовавших на Керченском направлении, в самостоятельный Крымский фронт под командованием генерала Козлова.

Благодаря нерешительности комфронта, в ряде мест не было достигнуто успеха, из‑за чего войска были вынуждены отступить, или занять невыгодные позиции.

На этом все остановилось…

Позже в сопровождении группы офицеров прибыл в качестве представителя Ставки армейский комиссар 1‑го ранга Л. З. Мехлис.

– … Я докладывал и самому Козлову и представителю Ставки, в каком мы положении…

– Мехлису? – поинтересовался я.

– Нет, он позже прибыл. И знаешь что они сделали, когда я стал докладывать об обстановке на фронте?

– Отправили склад охранять, – вздохнул я.

– Именно. Успел только прихватить пятерых своих людей. А я ведь по полочкам разложил все просчеты и ошибки. Даже указал на отсутствие госпиталей. На малое количество средств ПВО, на малое количество войск на перешейке. Их можно сбить одним ударом, большая часть войск охраняет побережье от десанта…

– Поэтому и выслали, что правду говорите. Кому это понравиться? Вот вы товарищ полковник, все‑таки опытный командир, а такой просчет совершили.

– Я не о себе думал, представь, что будет, когда фронт рухнет. Представил? Вот и я… За соломинку ухватился.

– Да понимаю я все. И доводы меня убедили, и карты с документами тоже. Но что я могу сделать?

– Ты можешь связаться с кем‑нибудь выше Козлова?

– С товарищем Мехлисом только, я его хорошо знаю. Не раз встречались.

– Вот и я об этом. Если ты передашь ему все эти документы и карты, то может что‑нибудь и получится.

Выбивая дробь пальцами, я задумался.

– Да о чем разговор? Тут жизни сотен тысяч на кону, глупо о себе думать.

– Вот и хорошо, – обрадовано воскликнул Денисов.

– Что мне нужно делать?

– Да ничего особенного, главное все карты с метками покажи, чтобы поняли в каком мы сейчас положении, и документы тоже. А главное на меня упирай, что, мол, на все вопросы ответит полковник Денисов. Дальше уже я работать буду.

– Хорошо. Давай все еще раз повторим. Начнем с карт…

Как только утром меня не выспавшегося забрал Кириллов, мы отправились обратно на аэродром. Все время полета я думал, и еще раз думал. В принципе план выполним.

Договориться со встречей с Мехлисом не так трудно как кажется. Уверен, он меня примет.

По прилету я первым делом побежал к Никифорову, помочь мне с налетом на то село, мог только он. То, что он не простой полковой особист убедился уже давно, так что такие вопросы он вполне мог решить.

– Это село? – склонился Никифоров над картой.

– Ага, – ответил я уплетая завтрак. Мне его принесли из столовой, особист распорядился.

– Знаешь, пока ничего не могу сказать, пробью по своим каналам. Если все подтвердиться, то решим этот вопрос. Доказательства какие‑нибудь были представлены?

– Да. Моряк, что они отбили. Он у них три недели провел. Страшно смотреть на него было. Татары ему всю кожу с рук срезали. Издевались гады, обещали, что он еще полгода проживет пока совсем без кожи останется. А ведь их трое в плен попало, остался один. Такие ужасы рассказывал. Что они за люди, а? Разве можно так?

– Звери… Я попробую решить этот вопрос как можно быстрее. Ты мне все рассказал?

Я задумался, поразившись нюху особиста, после чего выложил все.

– Доставай документы. Посмотрим.

Никифоров с интересом изучил карты чему‑то хмыкая.

– На всех них должны быть пометки совершенно секретно, – буркнул он, скатывая все в рулон.

– Значит, они не врут?

– Кое‑что на карте я знаю. Все совпадает, да и документы серьезные.

– Что делать будем. Я обещал Денисову встретиться с Мехлисом.

– Подожди пока. Мне нужно встретиться с нужными людьми.

– Хорошо.

– Знаешь… Пусть бумаги Денисова побудут у тебя.

В течение двух суток ничего особого не происходило. Прибыл мой полк. Так что все свободное время я раскидывал подразделения по местам базирования и помогал комполка готовить часть к бою. Никифоров куда‑то исчез, но карт‑бланш для майора Рощина, дать успел. Так что, связавшись с полковником, я предал ему время налета.

Пять «илов», не оставили от села камня на камне, так рассказали пилоты вернувшиеся с вылета. После них пошли люди Денисова и небольшой отряд НКВД, которых оказалось прислал кто‑то из особого отдела фронта. Уверен, Никифоров постарался. Но все равно, операция была незаконной, так что, ни по каким документам она не проходила.

Проблема была в другом. Мехлис отсутствовал, находясь в Севастополе по какому‑то делу, Никифорова тоже не было, поэтому, когда связисты сообщили мне что самолет комиссара сел на небольшом аэродроме у Керчи, я прихватил документы и прыгнул в связной самолет. Через час уже сидел в приемной Мехлиса, ожидая вызова.

Притоптывая от нетерпения, я вопросительно посмотрел на секретаря:

– Жди, занят! – коротко ответил он.

Несмотря на то, что я сообщил секретарю, что имею особо важные сведенья, ждать пришлось больше часа. Заметив, что лейтенант‑секретарь унес в кабинет комиссара поднос с двумя стаканами в мельхиоровых подстаканниках и чайником, стал закипать.

Встав, я стал расхаживать по приемной. Кроме меня и секретаря в ней никого не было. Боялись товарища Мехлиса, что уж говорить, боялись.

После того как из кабинета комиссара вышел майор госбезопасности, я после разрешающего кивка секретаря ринулся в кабинет

Почти сразу вслед за мной проследовал плотный генерал, прикрыв дверь.

– Товарищ комиссар, имею очень важные сведенья.

Я быстро выкладывал документы и карты все объясняя в подробностях, поэтому несколько неожиданно было для меня то, что Мехлис постоянно морщась, вдруг скажет:

– Какая чушь.

Лев Захарович несколькими словами разнес все, что я говорил, напоследок сказав:

– Подождите в приемной!

Через десять минут ко мне подошел лейтенант ГБ в сопровождении двух бойцов.

– Встать! Сдать оружие, вы задержаны!

Еще через три часа после недолгого разговора у следователя, где я предпочел молчать, оказался в этой камере.

И вот второй день жду, что будет дальше, мысленно составляя план побега.

Это же время. Кабинет представителя Ставки армейского комиссара 1‑го ранга Л. З. Мехлиса.

Раздавшийся звонок спецаппарата отвлек Льва Захаровича от важного разговора по другому телефону.

– Я перезвоню, – сказал он в трубку и положив ее снял другую.

– У телефона, товарищ Сталин, – встав, и вытянувшись произнес он.

Через потрескивания и шум донесся голос Верховного:

– Что у вас там происходит, товарищ Мехлис?

– Все идет по плану, товарищ Сталин.

– Почему арестован товарищ Суворов?

– Вынужденная мера, товарищ Сталин. Он чуть не провалил операцию «Свежая голубика».

– Объясните.

– Четыре дня назад со мной связался личный представитель товарища Берии капитан Никифоров. То, что он сообщил, шокировало меня, и я потребовал доказательств. Им был доставлен ко мне некий полковник Денисов…

Мехлис спокойно докладывал, что происходило несколько дней назад.

– … как только вы дали добро на начало операции, неожиданно ко мне явился товарищ Суворов, с тем же планом и документами от Денисова. Причем так получилось, что одновременно с ним в кабинет прошел по важному делу один из фигурантов, и все слышал. Чтобы все не провалить, пришлось раскритиковать Суворова, и арестовать в приемной в присутствии свидетеля. Думаю, дня через три выпустим его, после окончания операции.

– Понятно. Товарищ Суворов в курсе?

– Нет, товарищ Сталин, не посчитали нужным этого делать. Пусть будет уроком.

– Хм. Хорошо. Держите меня в курсе.

– Есть, товарищ Сталин.

Положив трубку на место, Лев Захарович сел в кресло, взяв трубку другого телефона, стал вызывать особый отдел фронта, операция «Свежая голубика» только набирала свои обороты, как зазвонил местный аппарат.

– Слушаю.

– Товарищ комиссар… – услышал Мехлис чей‑то не уверенный голос. Через секунду он узнал, кто говорил, это был начальник тюрьмы.

– Что! – не выдержав рявкнул Лев Захарович.

– Заключенный… Суворов, исчез… то есть совершил побег.

– Уф, – тяжело дыша я встал и стал потирать костяшки. Все‑таки отжиматься на кулаках, на бетонном полу, это довольно больно.

– Здоровый дух в здоровом теле? – поинтересовался Леха Захаров, мой сосед по нарам.

– Кто делает зарядку по утрам, тот поступает мудро, – пробормотал я. Подойдя к ведру, скинул с себя гимнастерку, рубаху, и попросил Захарова: – Полей.

Отфыркиваясь, я ополоснулся по пояс, и вытираясь рубахой – полотенца не было – вернулся к нарам.

– Когда завтрак будет? Жрать охота, – зевая пробормотал новенький. Его только вчера привели к нам. Расспросить его пытались, но выяснить смогли только то, что он был адъютантом у какой‑то шишки из штаба фронта. Первым шоком было то, что начались массовые чистки в армиях и фронте, зацепив и начальника этого капитана.

Вторым, реорганизация армий. Третьим, все это пахло как‑то знакомо. План побега уже фактически полностью сформировался у меня в голове, так что, не мудрствуя, решил начинать.

Через полчаса у меня привычная прогулка во внутреннем дворе, охраняемому с двух вышек.

– Вот ведь засранец, – покачал головой Никифоров, еще раз осмотрев провал.

– Я послал людей, но они прошли всего метров сто по этой старой канализации, дальше обвал. Свежий.

Личный порученец наркома Берии еще раз осмотрел свежую яму во внутреннем дворе, который использовали для прогулок заключенных.

– Надо было ему рассказать… надо было. Тогда бы он не сбежал, – тихо пробормотал Никифоров, однако подполковник его услышал.

– По словам охраны все произошло совершенно случайно и бежать не собирался.

– Почему они так решили?

– Суворов – по его личной просьбе он всегда гулял один – прогуливался, как вдруг земля под ним провалился и он с матом рухнул вниз. По рапорту красноармейца Перцова, Суворов в течение некоторого времени громко матерился из ямы, и просил у охраны вытащить его из этой «клоаки». Потом все стихло. К сожалению охрана подоспела к провалу только через десять секунд как Суворов ухнул вниз. Когда они все осмотрели, кроме обвала ничего не обнаружили.

– Что это вообще такое? Точно канализация?

– Судя по всему да, но давно заброшенная. Возможно, это может быть и тайным подземных ходом. Кто знает.

– Что с обвалом?

– Разбирают. Нам повезло, что старший наряда старший сержант Северцев оказался из шахтеров, и поставил работу как надо. Думаю, скоро будут результаты.

– Понятно. Как только разберете завал сразу же сообщайте мне или товарищу Мехлису. Ясно?

– Да, ясно.

Бросив еще один взгляд вниз Никифоров в сопровождении Юртаева, направился к камере Суворова.

Допрос однокамерников ничего не выявил. Вячеслав был обычным малоразговорчивым сидельцем. Разве только что песни пел, о побеге не помышлял. Именно так заявили все кто заключенные.

– Все страньше и страньше, – пробормотал Никифоров любимую присказку Вячеслава, однако ответа не было.

Шлепая по лужам, судя по всему дождевым, я бежал по темному туннелю. Темному, но не полностью. Кое‑где мелькали щели, через которые попадали солнечные лучи, неплохо освещая старинные катакомбы. Немного, но хватало.

– Нас не догонят! – пропел я прибавив ходу.

Зачем я сбежал – сам не знаю. У меня был такой замечательный план. Вырубить охранника конвоировавшего меня в камеру, переодеться в его форму, и выйти через хозяйственные пристройки. Была такая возможность – видел. А тут странность какая‑то, гулял себе проигрывал в памяти план побега, хотя чего уж греха таить, от которого отказался. Принесенные новичком сведенья поставили крест на моих планах.

Связать дважды два из рассказа труда не составило, и понять, что меня использовали в темную было не трудно. Так что, когда я поставил ногу на одну из каменных плит облицовывавших двор, и она с несколькими соседними ушла вниз, оказалось сюрпризом.

Упал я хорошо, даже очень. Во‑первых, ничего себе не повредил. Во‑вторых, сумел увернуться от камней, с продолжавшего осыпаться потолка. В стороны уходили туннели, причем искусственные, сложенные из диких камней.

Немного поорав я внезапно понял, в какой ситуацию попал. Дальше уже сработал инстинкт и я ринулся в ночь на ходу зацепившись за что‑то разорвав рукав. Шум обвала я зафиксировал краем мозга продолжая бежать вниз. Туннель шел с заметным уклоном.

– Левой‑правой. Левой‑правой. Солома‑сено, солома‑сено! – бормотал я на ходу.

Чем ниже по тоннелю я опускался, тем влажнее становился пол и воздух, поэтому мне пришлось перейти с легкой трусцы на быстрый шаг. Попадавшиеся тут и там лужицы становились все больше и больше, пока не превратились в полноценную лужу.

Разбрызгивая воду, я двигался дальше.

Судя по всему, туннель уходил под воду, так как, потолок стал приближаться, а уровень воды повышаться. Вода была ледяной, и это еще слабо сказано. Как только уровень дошел до края сапог, я с сожалением посмотрев на темнеющею воду развернулся и пошлепал обратно, ловить мне тут было не чего.

– Не может быть, чтобы тут не было ответвлений, – пробормотал я.

Света было очень мало, поэтому касаясь рукой стены я пошел обратно, на примерно тридцатом шаге мне повезло, рука провалилась в невидимую нишу.

– Оп‑па! – радостно воскликнул я. Из ниши отчетливо дуло, причем свежим воздухом.

Не знаю на кого она была рассчитана, но я протискивался с трудом марая и царапая и так рваный ватник. Впереди показался угол, причем его освещало солнце.

Завернув за него, я аккуратно приблизился к выходу и, раздвинув ломкие стебли кустарника, осмотрелся.

Тайный выход из крепости вел на склон одной из скал выходящих на бухту. Видимо это было место наблюдателя, вся бухта была как на ладони. Хотя судя по тому, что я обнаружил явно искусственно вырубленные в скале ступени, его могли использовать лазутчики и курьеры.

Тропинка была тайной, ее укрывал разросшийся кустарник. Причем сильно разросшийся, возможно, раньше со стороны тропинки его постригали, но сейчас по понятным причинам этим никто не занимался. Так что выбравшись наружу, и снова замаскировав выход, я стал через кустарник пробираться на вершину скалы, нужно было осмотреться.

– Что удалось узнать? – поинтересовался Лев Захарович у капитана Никифорова, когда тот прошел в его кабинет.

Вопрос вот так в лоб, был несколько неожидан, но особист это никак не показал.

– Побег случаен, просто Вячеслав воспользовался представившейся возможностью.

Чуть помедлив, Мехлис поинтересовался, чуть дрогнувшим голосом:

– Как думаешь, может к немцам переметнуться?

– Севка?! Вот насчет чего можно не беспокоиться, так это о том, что он к немцам переметнется. К союзникам еще куда ни шло, да и то, вряд ли.

– Почему вы так решили?

– Да поговорил я с его однокамерниками. Там новичок, попал под гребенку операции «Свежая голубика». Вячеслав не дурак, и связать все случившееся для него не трудно.

– Вы хотите сказать, что он все понял, и это такая месть с его стороны?

– Как вы хорошо выразились Лев Захарович, но точно.

– И что он будет делать, как вы думаете?

– Отсидится где‑нибудь и выйдет. Я его за полгода хорошо изучил. У него принцип, сдачу давать дважды.

– Сколько нам его ждать?

– Сутки‑двое, хотя… Если бабу найдет, то может надолго исчезнуть, дня на три.

– Всего? – хмыкнул заметно успокоившийся комиссар.

– Для него присяга, и честь воина не пустой звук. Не будет он развлекаться, пока его товарищи воюют. Не тот тип. А воевать они начнут как раз через пару дней.

Вячеслав прекрасно знает, сколько длиться «карантин» полка, пока летчики изучают местность. Так что уверен, к началу боевых действий придет. Это где‑то первое‑второе марта.

На скале, куда я забрался, находилось зенитное орудие.

– Как они эту дуру сюда затащили?! – пробормотав, покосился на часового, который в пятидесяти метрах от меня прохаживался с винтовкой на плече. Причем это был не красноармеец. Видимо подразделение относилось к флоту, расчет состоял из матросов.

Послышался шум, мотора, который помог мне выяснить как затащили на скалу это довольно не маленькое орудие. Оказалось десятью метрами ниже, по не особо крутому склону пролегала дорога, можно сказать трасса.

В видневшийся справа город лезть мне не хотелось, поэтому, еще раз осмотревшись обошел орудие стороной. Перейдя дорогу, я спустился вниз, в густой кустарник. Вблизи он оказался не таким густым, была даже тропка, судя по следам по ней гоняли овец.

План у меня был прост добраться до полка и затихарится. Дальше пока не думал, потом видно будет. Хотя сто процентов меня там Никифоров ждать будет, успел изучить его за полгода. По любому вычислит, да я в принципе и не против. А вот если я ошибся и меня арестовали серьезно, без хода назад, тогда все, уходить придется по жесткому. Как это ни печально, но надо заранее настроить себя на такой поворот.

Прикинув мысленно по карте свой маршрут, я только печально вздохнул. Топать придется двое суток, в горах прямых дорог нет. Штаб полка находился в сорока километрах от Керчи, в середине так называемой сети из аэродромов подскока.

Запах жаренного мяса я почувствовал где‑то перед закатом, часов не было и точно время определить не получалось. Но судя по солнцу, часов эдак восемь вечера.

Желудок давно выводил голодные рулады, прося… нет, требуя пожрать. Так что ноги волей не волей, понесли меня к источнику умопомрачительному запаху.

Осторожно выглянув из‑за скалы, я посмотрел на человека, расположившегося у небольшого пышущему жаром костра, над которым доходили шашлыки.

Сняв один шампур, он осмотрел его, и вдруг громко спросил:

– Ну и долго мне тебя ждать?

– Когда‑нибудь я вас переиграю? – с интересом спросил я у Никифорова, подходя к костру.

– Как только из пленок вылезешь. Садись, шашлык готов.

Мы спокойно ели, вернее это особист спокойно, я же просто не мог удержаться, и банально нажирался.

– Если бы арест был настоящим, куда бы рванул? – поинтересовался вдруг особист.

– Ну уж ни к немцам точно… Да и в не Англию, терпеть их не могу. Американцы тоже так себе нация, но кроме них больно‑то и выбора нет. Так что однозначно в Штаты, – честно ответил я: – Но только до конца этой войны.

– Ну, я так и думал. Постой, а что значит «этой»?

– То, что потом Штаты попытаются мировое лидерство заграбастать, ежу понятно. А с кем бодаться будут? Мне такие расклады на фиг не упали, против земляков я сражаться не намерен. Так что заработал бы там свой миллиончик, и как Остап Ибрагимович – в Рио, белые штаны протирать. Достаточно? – лениво спросил его, мысленно кляня себя за длинный язык.

– Вполне. Вот прямо так бы сбежал?

– Знаете… Врать не хочется. Меня воспитали совершенно по‑другому. Если бы меня предали, ушел бы. Просто, ушел.

– Как понял, что тебя в темную разыграли?

– Слушать умею, – буркнул я.

– Новенький рассказал, а ты все разложил по полочкам.

– Знаете, товарищ капитан, вы бываете таким умным иногда, что просто по лбу врезать охота.

Хохотнув, Никифоров продолжил расспрашивать.

– На хрена побежал‑то?

– А фиг его знает? Рефлекс сработал что ли? – отложив пустой шампур, я откинулся на так удобно лежавший высохший ствол, и положил на него локти, поинтересовался:

– Меня‑то как нашли? Ни за что не поверю, что вы тут угли заготовили заранее.

– Наблюдателей посадил на скалах, потом прикинул маршрут, как только тебя обнаружили, а дальше оставалось просто ждать, когда сам на запах выйдешь.

Мне от этих слов оставалось только сплюнуть, и здесь переиграл.

– Давайте, выкладывайте, куда я вляпался. В принципе и так все понятно, но лучше выслушать от первого лица, – с интересом спросил я, отпив вина из кружки.

Нравились мне крымские вина, особенно под шашлычок, поэтому отогнув мизинец, я дегустировал терпкое вино слушая Никифорова.

– …операция начала набирать обороты, все фигуранты были под присмотром, как тут вылез ты…

– Влез?! – невольно возмутился я: – А сказать трудно было, что все решено?! Я блин, три дня! Три дня! Места себе не находил! Что случилось? Куда пропал? Вот и пришлось переться к комиссару! Я же не видел что этот хренов генерал за мной заперся к Мехлису, увидел только когда выходил.

– Знаешь… Честно скажу, если бы не ты все было бы по‑другому. Когда мы провернули операцию с тобой, то есть арест и кинули эту информацию предателям…

Да‑да ты не ослышался, это были настоящие предатели. Из двадцати шести арестованных на немцев работали четверо, остальных, как ты любишь говорить, они использовали втемную. Планомасштабный развал фронта готовился через пару недель, так что вы с полковником Денисовым успели вовремя. Сейчас вместо арестованного Козлова фронт принял генерал Власов…

– Кхе‑кхе. Кто?! – отплевываясь от вина прохрипел я.

– Власов. Слышал про него?

– Немного. Что там дальше? Что там случилось, когда я влез в ваши игры? – быстро увел разговор в сторону.

– Открылись еще трое, про которых мы не знали. Случайно, но все же. Так что если бы ты не влез, то мы бы про них не скоро узнали.

– М‑да, – только и сказал я.

– Кстати, командиру я твоему сказал, что ты на задании. Но только устно, по бумагам ты был задержан. Один из фигурантов высоко сидел, пришлось работать по полной. Ладно, хоть не безрезультатно.

Когда стемнело, я уже находился в своей части, с твердым обещанием особисту не показываться Мехлису на глаза в ближайшую неделю.

– Вставайте, товарищ капитан, утро, – потряс кто‑то меня за плечо.

– Славка, ты что ли? – зевая, спросил я. Голос и впрямь принадлежал ведомому.

– Я, товарищ капитан.

– Вот что, мы с тобой боевые товарищи… друзья. Так что, можешь называть меня Севкой.

– Хорошо, товарищ капитан… Ой, Сева. А почему Сева? Ведь вы… ты Вячеслав?

– Не люблю, когда меня называют Славой, – не в первый раз пояснил я, садясь на койке. В паре метров потрескивала дровами печурка, знаменитая буржуйка.

Такое резкое сближение было обусловлено просто. Вчера мы поговорили на эту тему с Никифоровым. Он сильно интересовался, почему у меня нет друзей, то есть, как только я вышел из госпиталя, то прекратил всякие панибратские отношения отдаляясь от боевых товарищей. Ответ был прост, я еще не отошел от смертей любимой и друзей. Заводить новых? Чтобы они опять потом? Ну уж нет. Именно так я и сказал Никифорову. Однако когда проснулся, понял, что был не прав. Все что мне говорил капитан, было правильно, вернее его слова были верны. Был не прав я.

Поэтому и попросил Славу называть меня по имени, без колебаний решив сблизиться. Никифоров был прав без друзей мы никто.

– Что вообще происходит? А то меня привезли вчера ночью, впихнули сюда, указали, где спать и убежали. Даже поговорить ни с кем не дали.

– Да ничего особенного. Учим, изучаем… А это правда, что тебя арестовали за неправильные разведданные? Слух такой прошел, – пояснил Ведомый, поймав мой взгляд.

– В обще‑то мне нельзя говорить, но тебе скажу, подписку о неразглашении с меня почему‑то не взяли…

– Ага, проснулся уже?

Повернувшись, увидел подполковника Стрижа, который хмуря брови, смотрел на меня.

– Извините, товарищ подполковник, только встал…

– Да ничего. Я тут услышал ты начал просвещать ведомого причину своего отсутствия? Мне тоже интересно послушать, а то прилетел капитан ГБ и что‑то невнятно пробормотал, что ты на задании.

– Да ничего особенного не было, товарищ подполковник. Все просто, несколько немецких агентов которые окопались в штабе фронта решили развалить его при наступлении немцев. А я был один из тех камешков, что заклинил их механизм.

– Вот даже как? А то тут слух прошел, что ты в тюрьме сидел.

– Пришлось. Один из них был задержан несколько недель назад, вот и пришлось внедрять меня. Разговорить сумел, а дальше уже работали другие.

Мы с Никифоровым вчера подробно отработали мою легенду, так что отвечал я спокойно. Хотя капитан все‑таки посоветовал говорить всем, что просто был на задании. А на каком, их не касалось. Но боевым товарищам я так ответить не мог, пусть владеют хоть краем информации.

– Мне знакомый говорил, что арестовали больше ста человек, – задумчиво пробормотал Стриж. Микоян сидел тихо как мышь впитывая информацию, похоже, он не без основательно считал, что его могут выгнать из землянки.

– Не знаю, я к такой информации допущен не был. Думаю, если поделить три раза, количество будет более‑менее точным.

– Ну да. Ладно, давай я тебя введу в курс дела полка…

В течение нескольких дней я привыкал, что командующим фронта вдруг стал Власов.

Ни какой‑нибудь однофамилец, а тот самый генерал Власов. Командующий русской освободительной армии. РОА. Солдат которого, все прозвали «власовцы». Даже сейчас он мной воспринимался как‑то негативно. Однако воевать Власов умел, и хорошо. За неделю, что прошли с момента моего возращения, он не только усилил позиции на перешейке, создав глубоко эшелонированную оборону, но и провел несколько войсковых операций, потеснив немцев и захватив двадцатикилометровый плацдарм. Еще они какой‑то там стратегический мост захватили, точно не знаю какой, его прикрывал другой полк. А мы работали по старой схеме, то есть охотились на немцев, уничтожая их воздушные силы. В строй вернулся как‑то быстро, меня втянула рутина войны.

Как не было обидно, но я сделал всего четыре вылета, сбив один высотный разведчик, после чего меня посадили в оперативный штаб полка. Стрижа вызвали в штаб фронта, где он пропадал четвертый день, я же исполнял его работу, то есть командовал полком, направляя своих охотников навстречу подлетавшим немцам. Посты ВНОС тут работали достаточно хорошо, так что, работали мы продуктивно, сняв с плеч двух соседних истребительных полков большую часть работы, из‑за чего один из них направили на сопровождение бомбардировщиков. Им как раз не хватало прикрытия, потери они несли немалые.

– Гвоздика! – отвлек меня от размышлений едва слышный крик из динамика.

Радиостанции были советскими, так что уровень шума был сопоставим.

– Гвоздика на связи, – нажав на клавишу, ответил я.

– Шестнадцать пузатых, рядом восемь пчел. Курс двенадцать‑шесть. Квадрат пять дробь шестнадцать.

– Я Гвоздика, вас понял, – ответил я. Обернувшись, и посмотрев на своих радистов, улыбнулся и, кивнув, сказал: – Поверили. Начали!

Парни, хмурясь, стали вызывать закрепленные за каждым группы и передавать каждой готовность один. Операция «Ы» разработанная мною, начала набирать свои обороты.

Думаю, стоит рассказать, что все это значит.

После того как командир уехал в штаб – кстати долгое отсутствие Стрижа начало уже тревожить меня – во время одного из перехватов группы немецких бомбардировщиков звено охотников попало в ловушку, причем самую настоящую. Фрицы за три дня яростных боев, уже поняли с кем они имеют дело, да и пленные летчики подтвердили это. Поэтому и началось противостояние. В результате этой засады мы потеряли три машины, и двух летчиков. Оба погибли в воздухе, один успел плюхнутся на брюхо и шустро свалить под защиту небольшой группы деревьев. Это мне не понравилось, причем очень.

Не знаю, кто из немцев подал эту идею, но он был гением. Во‑первых, посты ВНОС находились не дальше пяти‑шести километров от фронта. Во‑вторых, охраны у них обычно не было. В‑третьих, один из таких постов «взяли». Причем взяли татары, в ножи. Обнаружили их чисто случайно, рядом начал размещаться только что подошедший артдивизион, и один из ездовых направился выбирать место для лошадей, там в небольшой ложбине и нашел тела убитых с синими петлицами. Вызванный особист из ближайшей части сходу опознал командира поста. В результате поисков и расследования выяснилось, что пропала машина с рацией и сам радист. Причем радиостанция продолжала выходить в эфир и наводить на цели, причем бывало на настоящие, думаю чтобы нас не насторожить. Особист умница лично приехал к нам.

Вернее не к нам, а на один из аэродромов подскока, оттуда его уже перенаправили к нам. Так что, сопоставить все это труда не стоило. Дальше началась разработанная нашими штабистами радиоигра. И вот, немцы клюнули на удочку. Они «узнали» что в этом районе дежурит капитан Суворов, и что именно он вылетит на перехват.

Такую удачу они спугнуть не как не могли, и навели «Суворова» на бомбардировщиков. То, что там фактически находиться в полной готовности весь полк «гансы» не догадывались. Получилась этакая шарада. Охотники ждали в засаде охотников. В прошлый раз немцев было тридцать, интересно, сколько их будет в этот раз.

– Голубь? Голубь, я Орел, как слышите меня? – снова захрипел динамик.

– Орел, вас слышу, – сразу же ответил я.

– Сорок птенчиков. Идут «лесенкой», как поняли?

– Вас понял. Встречаем, – повернувшись к штабным, я кивнул начальнику штаба, принимай мол командование, сказав: – Идут. Сорок «мессеров». Строй «лесенка». Подлетают к Крапивину. Поднимайте наших, – после чего надевая шлемофон выбежал наружу.

Дальше они знали, что делать и за них я не волновался.

– Давай! – крикнул я на бегу.

Моторы наших со Славкой машин были уже прогреты, так что завелись они с пол оборота. Махнув ведомому делай как я, повел «лавочкина» на взлет.

Взлетев, мы молча – радиомолчание еще никто не отменял – с набором высоты направились к месту встречи. По прикидкам аналитиков штаба, встреча должна состояться над дивизией второго эшелона, километров в двадцати перед линией фронта, то есть у нас в тылу. По плану, в виде жертвенных овечек летело звено старшего лейтенанта Архипова. Именно они исполняли роль жертвы. А вот остальные должны включиться через минуту после того как немцы втянуться в бой. Жестко? Да парни фактически смертники, и они отлично понимали это. Но другого выхода собрать скопом столько асов, и одним ударом уничтожить их не было. Налет на аэродром? Не в этот раз, все свои площадки, «гансы», после тех налетов что мы устраивали – да и не только мы, подражаний было несколько – охраняли истово.

Количество зениток зашкаливало всякие разумные пределы. Но, несмотря на это, налеты все равно происходили. Эскадрилья «таиров», пополненная машинами и людьми из Центра перешла на ночную работу, устраивая налеты на все возможные крупные узлы. Не обошли своим вниманием и аэродромы, правда пару раз их чуть не прихватили, так что, теперь они работают в режиме удар‑отскок. Или проще, удар и руки в ноги. Так что в перехвате участвовали три эскадрильи «лавочкиных» и два разведчика на тех же «таирах» в виде наблюдателей.

Вдруг эфир взорвался шквалом криков, мата, команд и даже пения. Наши встретились с немцами и прекратили играть в молчанку.

– Трезор‑три, доклад! – скомандовал я одному из наблюдателей.

– Я Трезор‑три. Группа Быка встретились с десятком «мессеров». Судя по всему это прикрытие…

– Как Бродяга? – поинтересовался я, беспокоясь об Архипове и его людях.

Вообще‑то, это я должен был там находиться, что и заявил на совещании, когда мы с командирами групп прорабатывали будущую операцию, но… Все командиры встали как стена, они не допустили моего участия в виде приманки. С трудом с мог добиться у них разрешения поучаствовать в бою, да и то, только после начала боя. Кто будет приманкой разыгрывали монеткой. Взрослые мужики, боевые летчики, а ведут себя как…

– Плохо Бродяга… Нет их больше, – грустно ответил пилот.

– Выжил кто‑нибудь?

– Доклад от медиков еще не поступал, но все звено было сбито на второй минуте боя. Дольше всех продержался Дуб, – прозвучал ответ наблюдателя. Дуб – был позывным Кожедуба.

– Принял. Доложить диспозицию! – скрипнув зубами, приказал я.

Слушая доклад наблюдателя, я задумчиво покусывал верхнюю губу, мысленно составляя рисунок боя происходившего там, в крымских горах.

Немцы поступили хитро, о наблюдателе они знали прекрасно. «Таиры» посменно уже третьи сутки висели над передним краем, в основном работая авианаводчиками. Мы временно переподчинили их артиллеристам стоявшей тут армии. Получилось вроде как прикрытие, хотя их основная задача, дать немцам привыкнуть к ним или летать с осторожностью, что и случилось. Множественные попытки сбить наши глаза, не увенчались успехом. В случае опасности он просто поднимался выше, где его не могли достать, не хватало потолка, или уходил на форсаже.

Так что, не посылать бомбовозы они просто не могли. Наши глаза сразу бы сообщил об этом, немцы это прекрасно знали, так что пустили их впереди охотников, и те прижимаясь к земле неслись вслед за «Хейнкелями». Так что, группа Архипова успела атаковать бомбардировщики, и даже сумела сбить двух, когда на них налетела эта орда и они закружись в боевом танце. За это время две эскадрильи разбитые на группы и пары, зашли к немцам со спины, перекрыв уход, третья же атаковала снизу, воспользовавшись той же схемой что и «гансы».

На данные момент ничего определенного сказать наблюдатель не мог, мельтешение быстрых машин внизу, просто не давало времени определить чья берет. Но о восемнадцати кострах доложить сумел. Сколько действительно сбито, мы узнаем позже. В этом районе, находился не только воздушный наблюдатель, но и несколько десятков наземных, усиленных подразделениями охраны и врачами, для тех летчиков которым понадобиться медицинская помощь.

Оставалось ждать, когда схватка разобьется на отдельные очаги, только тогда наблюдатель сможет сказать что‑то определенное, но мне это будет уже не нужно, потому что мы подлетали.

Шли мы на четырехстах метрах. Бой шел на малых высотах, так что подлетали мы на той же высоте. Выше было брать нельзя, засекут. Ниже, можно, но оптимальный вариант, именно мой выбор.

– Один, «толстолобый» с двумя «мессерами» схлестнулся, – услышал я вызов ведомого.

– Видел. Это «Колдун», справится. Берем ту пару, что уходит на бреющем. Видимо их цель «Бык», снизу вдарить хотят, – ответил я. Покрышкин действительно первоклассный пилот и те два «мессера» для него не проблема, даже если они асы, что было видно по манере пилотирования.

Спикировав, я зашел в хвост ведомого и открыл огонь. Видимо кем‑то предупрежденный, «гансов» было как блох на собаке, десятка два точно, он резко ушел в сторону вместе с ведущем. Пришлось тоже уходить в строну, атака была безрезультатной, я не успел выйти на дистанцию открытия огня. Сверху меня атаковал одиночка, но и он отвернул влево, увернувшись от заградительной очереди Славки.

– Да что тут за сивки‑бурки?! – возмутился я.

Со времени моего появления было сбито только два «худых». Немцы атаковали как‑то вяло, и старательно уворачиваясь от наших, предупреждали своих по рации.

– Внимание всем! «Развод»! Как поняли меня? И… Начали!!!

По моему приказу, все «лавочкины» вдруг прыснули в разные стороны разбив общий клубок. Честно говоря я в первый раз участвую в таком масштабном воздушном бою, поэтому немного нервничал.

Немцы попались. Они кинулись за «струсившими» русскими и попали в ловушку. Теперь помочь друг другу они уже не могли. Теперь ребята работали спокойно.

Добив дымящийся «мессер» я схлестнулся с другим. Микоян постоянно висел сзади прикрывая меня. И не безрезультатно, уже три атаки на меня смог отбить. Вогнав в скалы второй «худой» я вдруг услышал вызов по рации:

– Хромой, на подлете еще двадцать Шмелей. Поднята группа Седого, как понял? – вызвал меня из штаба полка, сообщив, что на перехват помощи немцам, был поднят соседний полк, ожидавший в готовности номер один.

– Я Хромой, вас понял! – ответил я и бросился к одиночному «лавочкину», который густо дымя несся к земле. На него заходил «худой», нужно не допустить, чтобы он добил кого‑то из наших.

Одной из неприятностей боя на малых высотах, было то, что не всегда было возможно воспользоваться парашютом. Он просто не успевал раскрыться. Поэтому заранее было заготовлено несколько площадок, где можно было сесть на вынужденную, именно это и пытался сделать пилот подбитого Ла‑5.

Заметив мою атаку, «мессер» лег на крыло и попытался уйти в сторону.

– Черт, я его не достану! Славка! Бей! – невольно вместо позывного, крикнул я имя ведомого.

Завязалась круговерть, пристроившись в хвост ведомого, отслеживал ситуацию вокруг, немцев еще хватало.

Кстати, спасенный нами «лавочкин» уже плюхнулся на пузо. На этой площадке я рассмотрел два разбитых «худых» видимо тоже севших на вынужденную, и сгоревший истребитель. Прищурившись, рассматривая дымящуюся машину, понял, что это наша.

– Они уходят! Внимание всем! Бьем «в хвост и в гриву»! – скомандовал я, как только понял, что немцы сдулись.

Те, у кого еще оставался боезапас, рванули за улепетывающими «гансами», нужно окончательно деморализовать их. Да и если повезет сбить парочку.

Несмотря на видимый успех этой операции, которую я неожиданно для всех назвал «Операция», правда так и не дождавшись ни от одного из командира вопроса почему. Они посчитали, раз я так окрестил ее, значит так нужно, что меня несколько расстроило, несколько заготовленных ответов, вроде того пресловутого «чтобы никто не догадался» пропали втуне. Так вот, не смотря на видимый успех операции, считал ее проваленной, и мне понадобилось не так много времени чтобы убедить в этом весь командный состав полка. Может кому‑то кажется что это не правильно, но я ВИДЕЛ что операция была фактически провалена, несмотря на хвалебные послания из штаба фронта. Парни были хоть и с небольшим опытом, но не спорили со мной, они тоже были не слепые.

В течение нескольких часов, в подробностях разобрав бой на фрагменты, тут как раз вовремя подвезли отпечатанные снимки с наблюдателя, мы стали обсуждать найденные ошибки и просчеты.

Тыкая пальцами в карты, снимки, рисунки боев, командиры групп и звеньев до крика спорили, выискивая просчеты и стояли на своем, если все же находили. Я же сидел чуть в стороне и в блокноте по пунктам разложил всю операцию, начав со звена Архипова.

«В чем же ошибся? – задумался я, поморщившись. В это время Саша Покрышкин, что‑то горячо обсуждал с Быковым, сбивая меня с мысли: – Так, здесь Архипов встретился с Хейнкелями‑приманками, сбил два. Тут попал под сдвоенную атаку, которую ожидал и отбил, сбив одного… Что‑то рисунок боя не сходиться. Что‑то тут не так!»

Оторвавшись от блокнота, я посмотрел на Архипова, который привлекал к себе внимание белоснежными бинтами на голове и руке, спросив:

– Серег, тебе не показалось странным начало боя?

Почти без задержки лейтенант кивнул, и поморщился, придерживая голову одной рукой:

– Было что‑то такое. Атаковали меня всего четыре пары, а это сам знаешь капля в море. Остальные смотрели, наблюдали, ждали чего‑то, я это только в конце боя понял.

– Точно! – я бросил карандаш на стол, и не обращая внимание, что он скатился на край и упал на пол, пояснил: – Это была ловушка в ловушке. Они ждали не меня, а полк… Как я сразу этот развод не понял?!

– Мне тоже казались странными действия немцев, – согласно кивнул Покрышкин.

– Угу. Что там с допросом пленных? Что сказали? – поинтересовался я у начштаба.

– Не знаю. Еще не доложили. С ними Курочкин работает, – несколько растеряно ответил он: – Сейчас узнаю.

– Я с ним, – быстро пробормотал капитан Быков и выскочил вслед за Литвиновым.

– Ловушка в ловушке? – задумчиво повторил Покрышкин.

– Похоже, нас пытались переиграть… М‑да, они ошиблись только в нашей боеспособности, видимо посчитав слухи из‑под Харькова несколько преувеличенными.

– Но о подстраховке они не забыли, – напомнил Архипов. Он знал о еще десяти парах, которых перехватил соседний полк.

– Да, не сильно она им помогла, хотя Седого потрепали изрядно… восемнадцать сбитых, бля!

– Угу, половину полка как корова языком слизнула, – хмуро подтвердил лейтенант Евстигнеев, самый молодой командир звена из присутствующих. Евстигнеев небеспричинно был мрачен, в полку Седого воевал старший брат, про которого всего полчаса назад сообщили, что он получил тяжелое ранение и в госпитале ногу брату лейтенанта спасти не смогли.

– Так что мы имеем на данные момент? Давайте пробежим весь бой: Звено Архипова первыми схлестнулось с немцами. Результат три‑четыре в пользу немцев. Звено полностью сбито, погиб старший сержант Головня. Дальше тремя группами Бык атаковал немцев с нижней позиции…

Я монотонно перечислял весь бой, включая свои наблюдения, иногда останавливаясь и подробно объясняя тот или иной пункт заинтересовавший слушателей. В это время вернулись Быков с Литвиновым. Получив от них бумагу с допросом и быстро прочитав ее, продолжил с небольшими коррективами. В паре мест я все‑таки ошибся, но в основном был прав.

– … итог всего боя: одиннадцать машин с нашей стороны, это включая второго наблюдателя которого из зенитки подшибли. Погибло шесть летчиков, восемь находятся в госпиталях. Двадцать пять потеряли немцы. Подполковник Седов потерял восемнадцать машин и восемь летчиков погибшими, сбив девять, в этой группе находились самые лучшие немецкие летчики.

Каков итог? А итог таков, что немцы все просчитали. И то, что мы поймем, что пост ВНОС дает дезинформацию, и что мы попробуем переиграть их. Все они поняли. Те двадцать пар «мессеров» должны были вести бой на перехват и усталость. Да! Их основная задача была утомить нас, дать израсходовать боеприпасы, а вот другая группа и должна была добить полк, именно там были лучшие пилоты Люфтваффе, с которыми схлестнулись ребята Седого. В принципе план не плох, подвело исполнение, да и везение с нашей стороны тоже.

Вопросы будут?

– У меня, – поднял руку капитан Быков.

– Говори.

– Что делать будем? Оставлять это просто так… не по‑нашему как‑то.

– Согласен. Нужно разработать план, с рабочим названием… «Вендетта». Но решать все‑таки будет подполковник Середа, когда они с комиссаром вернутся. Главное чтобы готовый план был готов к их возвращению.

– Товарищ капитан, а когда они вернутся? – поинтересовался Евстигнеев.

– Я звонил в штаб, их отправили в Севастополь, они должны вернутся через двое суток. Вопросы? Тогда оперативному отделу штаб приступить к разработке операции. Совещание законченно, можете быть свободны. Двое суток вам чтобы придти в себя.

– Товарищ капитан, а куда вы сейчас, – спросил Архипов хромая следом за мной.

Надев фуражку, я хмуро ответил:

– В госпиталь. Куда же еще?

Прихватив с собой напросившегося лейтенанта, я оставил все дела на майора Литвинов, и направился в ближайший госпиталь. Пока на полуострове расположилось всего восемь госпиталей, что откровенно говоря мало, но в ближайшее время должны передислоцироваться еще несколько.

Проверив парней, хотя меня пустили только к шестерым, остальные считались тяжелыми, и допуска к ним не было. Поговорив с главврачом, я поинтересовался состоянием раненых.

– Делаем, все что можем, но наши силы не безграничны. Один совсем тяжелый, но будем надеяться что выкарабкается, организм молодой, должен выжить.

– Кожедуб?

– Да, он самый.

– Если нужна какая‑то помощь… – начал было я.

– Все в порядке товарищ капитан, у нас все есть. Того чего нет, вы, к сожалению, достать точно не сможете, – чуть грустно ответил врач.

Вздохнув, я попросил сообщать если будет в чем‑то нужда, поможем всеми силами.

В течение двух суток мы разбирались с последствиями того боя. Фактически боеспособных звеньев у нас остались только три, они остались в полном составе.

Пришлось отправлять срочную заявку в Центр прислать летчиков и новые машины, пока же полк считался сильно ослабленным. Однако это никак не отразилось на его боеспособности, эскадрилья ночников продолжала летать и уничтожать все, что движется в немецких тылах, а пять звеньев «лавочкиных» работали по основной специальности.

Устав от всей этой бумажной работы, я переложил ее на плечи Литвинова, а вернее на его помощников, и прихватив Степку, решил слетать к немцам, развеяться.

Заметив, что Степка подает мне знаки, я присмотрелся расшифровывая.

«Лево… Двадцать… Дистанция три тысячи… штафель Хейнкелей…»

Посмотрев в ту же сторону, я тоже заметил маленькие точки направлявшиеся куда‑то в море. Показав знаками, идем за ними, мы с набором высоты последовали за немцами. Будем надеяться мы успеем догнать их до того как они дойдут до цели.

Посмотрев на холодные серые волны под брюхом «лавочкина» я только поежился. Купаться в начале марта мне как‑то совсем не хотелось.

Через десять минут полёта мы увидели, куда летят бомбардировщики. Заметно дымя трубами, к Керчи шел морской конвой. Толстопузые транспорты, остроносые стремительные эсминцы, и огромная – по сравнению с другими – туша крейсера.

«Восемь транспортников, три эсминца, крейсер. И еще что‑то… вроде мелких охотников. Сколько их там? Один… два… пять штук. Один вроде побольше» – мысленно прикидывал я количество конвоя. Странным казалось только наличие крейсера, хотя может быть он просто шел с попутным конвоем?

Также я понял, кто навел бомбардировщики. В голубеющей дали была отчетливо видна белая стрела. На высоте находился разведчик. Хотя судя по тому, как стрела стала удаляться, он уходил на дозаправку, видимо горючее кончилось, однако судя по тому, как задергались Хейнкели, о нас сообщить успел.

Четыре «худых», которые обеспечивали прикрытие, развернулись и направились к нам.

Быстро прикинув расстояние между нами, и расстояние от бомбардировщиков до конвоя, понял, что мы не успеем, если ввяжемся в бой с прикрытием.

– Второй, твои пузатые! Я работаю по прикрытию! Как понял меня? Прием! – нарушил я радиомолчание.

– Товарищ командир, но вы останетесь один… – начал было Славка, но я его перебил.

– Второй, выполнять! Костьми ляг, но не дай им отбомбиться по конвою!

– Есть!

– Как только я ввяжусь в бой, прорывайся и иди к Хейнкелям. «Мессеры» мои.

– Ясно.

Ведущий первой пары шел прямо мне в лоб. Я знал, что фрицы боятся таранов, поэтому, не отворачивая, пер прямо на него, прищурив один глаз, прицеливаясь.

Сам я в таких ситуациях еще не бывал, но несколько летчиков из эскадрильи капитана Быкова побывать успели, и горячо обсуждали эти тараны, составляя рисунок боя. То, что я знал об этом, они понятное дело не догадывались, но читать – это одно, а расспрашивать участников – это другое, что нужно в таких ситуациях делать, мне было известно, как и то, что у немцев «кишка тонка». Не выдерживают они наших таранов.

Меня беспокоило другое, выдержу ли я?

«Мессеры» стремительно приближались. Одна пара шла на меня, вторая чуть левее, перегораживая путь к конвою и бомбардировщиков. Понять, что «гансы» нервничают было не трудно, стоило только посмотреть на движение их машин. А так как полк вооруженный «лавочкинами» был всего один на Кречинском фронте, то нас мгновенно опознали, и иметь с нами дело явно не хотели, однако Хейнкели сковывали их. Было видно, что «фрицы» бы драпанули, но и среди них встречались люди чести, те, кто не бросит прикрываемых. Более того уверен, что этим человеком который держит своих людей в кулаке и является командир звена который и шел мне в лоб, и если я его собью…

«Отваливай, отваливай, пора уже!» – мысленно кричал я, наблюдая, как маленькая точка истребителя становиться все больше и больше, пока не превратилась в огромную птицу.

Крепко сжав зубы, я понял, что не уйду в сторону, не уйду и все тут. Нервы немца таки не выдержали, буквально в паре метров от кока винта «ганс» дернул штурвал от себя, и я не упустил этот момент, нажав на гашетки.

Сбил ли я немца или нет, уже не имело значения, сейчас моя задача связать боем вторую пару чтобы они не перехватили Степку который на полном газу летел к бомбовозам, что я и сделал резко развернувшись и стал догонять «фрицев», они проскочили вперед. Главное встать у них на пути если они попытаются развернуться и догнать лейтенанта.

Этот маневр дал мне возможность увидеть, что творилось с ведущим первой пары. Выбрасывая густые клубы дыма, он падал вниз, прямо в ледяные воды Черного моря. Бросив быстрый взгляд на ведомого, увидел, что он уже приближается к Хейнкелям.

– Гадство! – только и сказал я, увидев что немцы таки успели и сейчас выстроившись в боевой порядок начали бомбежку.

«Хорошо иметь такую славу» – подумал я, глядя на улепетывающих «гансов». Все три оставшихся «мессера» форсируя свои движки уходили к себе плюнув на подопечных.

Развернувшись, последовал к бомбовозам, среди которых уже мелькал тупоносый истребитель Микояна. Оставляя дымный след от горящего мотора, закручиваясь спиралью, понесся вниз первый сбитый, почти сразу второй.

«Использовал мой любимый «ухват». Хотя чему я удивляюсь, все летчики полка используют его когда встречают бомбардировщики» – подумал я разглядывая мельтешение точек впереди.

Как не странно зенитного огня не было видно, моряки разобравшись, что мы свои, успев дать несколько залпов прекратили огонь как только ведомый атаковал немцев.

Похоже, они догадывались, что если среди бомбардировщиков вдруг возникнут шапки зенитных разрывов, мы отойдем подальше чтобы не попасть под случайный выстрел.

– Степка отжимай их ко мне, я со стороны солнца подхожу.

– Понял! – донесся его ответ через шум помех.

Форсировав мотор, я с набором высоты, стал заходить на выбранный бомбардировщик. Видимо командир штафеля уцелел, скорее всего шел вторым в строю, так как первого Степка уже сбил, или?..

– Второй? Ты «ухват» с кого начал?

– С третьего! Не успевал на первый зайти, пришлось бить до кого дотягивался!

– Отлично! Увидишь командира не бей, он нам помогает, не дает разбежаться, собирает их в строй.

– Понял!

Дав очередь из пушек по кабине, и не обращая внимания, как не управляемый Хейнкель свалился на крыло и по дуге пошел вниз, стал выискивать себе следующую цель.

– Второй бей ту четверку справа! – скомандовав я, с нижней позиции атакуя следующий бомбардировщик. Дав короткую очередь в буро‑зеленное брюхо бомбовоза, почти мгновенно последовала вспышка и «лавочкин» изрядно встряхнуло. Резко дернув штурвал увернулся от падающих огненных обломков и отойдя в сторону быстро осмотрелся. Привычно заболела шея натертая о воротник. Я как всегда забыл накинуть подшлемник предохраняющий от натирания. Шарфы мы не использовали, для этого существовали специальные подшлемники.

Оставшаяся шестерка – Степка успел сбить еще одного – уходила к себе.

– Отжимай их от берега! – проорал я, догоняя последнюю машину.

Сам ведомый мелькнул у первой двойки, пытаясь атаковать, однако сдвоенный ответный огонь не давал ему воспользоваться преимуществом в скорости. Заметив, что он встал на крыло и ушел вниз довольно кивнул. Степка решил атаковать их в «беззащитное» брюхо. Один пулеметный ствол в нижней сфере, не такая большая помеха.

Мельком глянув на стрелку датчика топлива, недовольно скривился. Это тебе не патрульный вылет, в бою горючка быстро расходуется.

Увернувшись от струи пулеметного огня борт‑стрелка, я дал очередь сперва по левому мотору потом по правому. Заметив, как из неуправляемого самолета отделились две фигурки, только пожелал им удачи. Выжить в студеной воде – это уметь надо.

– Уходим! – велел я.

– Сейчас… Добью гада! – услышал бормотание ведомого.

Однако избитый Хейнкель продолжал лететь, хотя Степка заходил на него уже третий раз.

– Бей по кабине или моторам! – наконец не выдержал я.

Судя по виду, это был тот самый бомбардировщик, которого Степка атаковал снизу.

– Угу! Щаз!

Вдруг мой «лавочкин» задрожал и, выбросив в копоти горящего масла языки огня, стал крениться на бок.

– Бля! – только и выкрикнул я, заметив как мимо принеслись две стремительные тени: – Степка, у тебя два «мессера» на хвосте! – успел крикнуть и попытался открыть фонарь, удерживая штурвал ногами.

Однако, похоже, заклиненный пулями замок не открывался. Попытавшись еще раз, я закашлялся от дыма проникавшего в кабину. С отчаяньем осмотревшись, попытался найти возможность выжить. До берега не дотяну, его не было видно, так что у меня только один шанс выжить пока мотор не заклинило и это…

Продолжая удерживать штурвал коленями, я дергал ручку открывания замка фонаря, но результаты были те же. Закашлявшись от заполнявшего кабину дыма, я попытался рассмотреть, что происходит вокруг. Одновременно продолжая направлять истребитель к конвою, благо высоты добраться до него хватало. В это время, стукнув, засбоил и заглох мотор.

В эфире отчетливо звучал мат Степки, радио работало, уже хорошо. Сам он дрался с той парой, которая неожиданно атаковала меня. Бомбардировщики же спокойно удалялись, пользуясь моментом. Причем удалялись только пятеро, ведомый, добил таки шестого.

– База, я Хромой, ответь! – стал вызывать штаб полка.

– Я База, слушаю.

– Я Хромой. Подбит, иду на вынужденную в квадрате ноль‑шесть. Как поняли меня?

– Вас понял… но это же… море?!

– Все правильно. Отбил атаку на конвой, сажусь радом с одним из эсминцев, прошу предупредить моряков.

– Вас понял, сделаем.

– Еще из этого квадрата идет пять толстопузых, пошлите группу их встретить.

Скорее всего они выйдут в квадрате три‑восемь. Идут пустые.

– Я База, сделаем. В остальном все в порядке?

– Да! Второй дерется с парой пчел, что подбили меня.

– Прислать помощь?

– Не надо, справится. Отбой!

Дальше я уже сражался с управлением. Несмотря на великолепные летные характеристики «лавочкина», при не работающем моторе аэродинамика работала против него, сказывалось толстолобый нос машины, чем‑то похожего на «ишачка».

Скорость быстро падала, как и высота, а до кораблей было еще далеко, если бы горящий мотор не заглох так быстро, то шансов добраться до конвоя были бы не такими призрачными. Плохо еще было в том, что я мог скоро потерять сознание от удушливого дыма. Не помогала даже повязка, наспех сделанная из носового платка.

«А, была не была» – подумал я и бросил истребитель в штопор, одновременно пытаясь сбросить фонарь и сбить пламя. С пламенем получилось, но вот фонарь открыться так и не смог.

– Да на хрен! – прорычал я, удерживая истребитель на стометровой высоте.

Скорость, набранная за счет падения давала возможность добраться до своих. Вытащив из кобуры пистолет, взвел курок, и дважды выстрелил в замок, не обратив внимание на рикошет и брызнувшие стекла одного из приборов на приборной панели.

– Блин, да я так сам себя прихлопну, – пробормотал я.

– Что? – услышал я вопрос ведомого.

– Фонарь заклинило, никак… кха‑кха… открыть не могу. Как у тебя дела?

– Одного подшиб, он к себе ушел, второй за ним, страхует.

– Понял. Кха‑кха… Ты где?

– Над тобой. Выше на километр.

– Ага, вижу. Уходи, горючка на исходе. До базы ты вряд ли доберешься, садись у Быка, на крайней площадке.

– Но…

– Это приказ! Выполнять, я уже под прикрытием зенитных систем конвоя.

– Понял, выполняю, – недовольно пробормотал лейтенант.

Еще раз подергав за ручку, я неожиданно сдвину фонарь на несколько сантиметров. Почти сразу в кабине стало легче дышать. Еще раз подергав, я мощным рывком с легким треском распахнул таки фонарь.

В кабине сразу посвежело и уже можно было не напрягая слезившиеся глаза осмотреться. «Лавочкин» за время полета опустился еще на шестьдесят метров. До верхушек волн, такое впечатление, можно было дотянуться рукой.

Впереди уже был виден близкий борт одного из транспортов. Связаться с конвоем я не мог, частоты можно поменять только на земле, так что, качнув крыльями стал по пологой дуге приближаться к одному из охотников который на полном ходу шел в мою сторону.

Отстегивать ремни я даже не пытался, знал, что может случится при резком торможении. Удар, рывок вперед и смятая о штурвал грудная клетка. Нет уж, я лучше после приземления – или приводнении, кому как нравиться – отстегнусь, а вот парашют… Его я отстегнул заранее, только снимать придется уже в воде.

Чиркнув остановившейся лопастью винта о верхушку высокой волны, истребитель перелетел через нее, и врезался в следующую. Было такое впечатление, что я врезался в стену, благо ремни все‑таки спасли меня от увечий. Через открытый фонарь, хлынула просто до сумасшествия ледяная вода, от перекатившейся через истребитель волны. Нос стал опускаться, а хвост задираться, когда я отчаянно отстегнув ремни, вывалился на крыло дергая ногами чтобы освободиться от парашюта, оставшегося в кабине.

Булькая, и пуская пузыри «лавочкин» уходил все глубже, еще мгновение и он скроется под водой. Сообразив, что хоть и небольшая, но воронка может утащить меня за собой, я оттолкнулся от ушедшего под воду крыла и брассом, стараясь согреться резкими движениями, отплыл в сторону, как раз оттуда шел катер с матросами на носу.

Выбивая зубами дробь, я с надеждой подумал.

«Надеюсь, они эти сто метров преодолеют достаточно быстро!»

– Лови конец! – услышав, попытался схватиться полуобмороженными руками за канат брошенный рядом, но пальцы уже не гнулись, и канат ушел в сторону.

Вдруг рядом в воду упало что‑то большое, разбрызгивая воду. Меня ухватили крепкие руки, и ругающийся под нос моряк, завязал под мышками веревку. Рывок, и я оказался на палубе. Мгновение и рядом мой спаситель.

Почти мгновенно меня освободили из комбинезона, и на миг остановились, увидев весь иконостас на груди. Честно говоря, на груди были только две Золотые Звезды Героя, остальные я оставил в вещмешке, но и этого хватило.

– Мать моя женщина, так это же Суворов, – ахнул один из моряков в звании главстаршины.

– От этого он человеком не перестал быть, боцман. Раздевайте до исподнего и в каюту его, растирать будем, – рявкнул кто‑то рядом.

– Товарищ капитан‑лейтенант, Аникина тоже? – поинтересовался боцман.

– Да и его тоже, – буркнул командир охотника.

– Есть. А ну быстро черти морские! Давайте обоих в каюту! – рявкнул главстаршина и нас понесли в каюту. По крайней мере меня точно, моряк, который прыгнул в воду шел сам. Понимать что либо, я стал минут через двадцать после того как меня растерли водкой, и одели в сухую морскую робу.

– Вот, товарищ капитан, горячего чаю попейте, – протянул мне парящую кружку молоденький, моих лет конопатый морячок.

– А что, в такую погоду и камбуз работает? – удивился я.

– Это из термоса, – просто пояснил он.

– Хорошо, – протянул я отхлебнув крутой чай.

– Еще налить?

– Да, было бы не плохо. Кстати, когда мы в порт придем?

– Через час наверное будем, – пожал плечами конопатый. В это время дверь отворилась и в каюту ввалился командир катера.

– Ну что летчик, как самочувствие?

– После водки на голодный желудок? Хороший вопрос. Сидеть сижу, но думаю встать уже не смогу. Шатает, – протянул я.

Хохотнув, командир сел напротив, на другую койку, потеснив моего спасителя. Я‑то думал он спал, но нет, оказалось просто подремывал.

– Это нормально. Молодцы, видел, как вы крестоносцев штабелями валили…

– Восемь сбили. Четыре я, четыре напарник. Как эту пару просмотрел, вот что не понимаю, постоянно же головой крутил…

– Зато мы видели. Они не сверху падали, снизу зашли, снизу.

– Да это я позже понял. Обидно, проглядел. Нужно было двумя парами вылетать, начштаба предлагал, а я отказался… идиот. Когда в порт‑то придем?

– Уже показался, скоро. Я сообщу, когда мы к пирсу подойдем. Форма твоя и комбинезон в моторном отсеке, сушатся.

– Отлично, я подремлю, а то после водки и чая глаза сами слипаются.

– Хорошо.

Капитан вышел, а я развалившись на койке прикрыл глаза, даже не заметив как конопатый накрыл меня синим одеялом.

– Товарищ капитан, проснитесь. Прибыли! – затряс кто‑то меня за плечи.

– Да уже проснулся, – пробормотав, попытался приподняться. Спиртное еще не успело выветриться из организма, меня изрядно штормило.

– Мы у причала стоим, я сейчас вашу форму принесу.

Проводив взглядом выбежавшего морячка, я попытался встать, и как ни странно это у меня получилось, хотя качало изрядно.

– Вот товарищ капитан, все высохло, только сапоги еще влажные. Портянки сухие можете спокойно одевать.

– Хорошо… М‑да, два стакана водки, что влил в меня ваш боцман… да еще на голодный желудок… Даже не знаю, как теперь доберусь до своих.

– А так ничего, стоите вроде ровно. Может вы заболели? Вода все‑таки холодная?

– Непонятно. Вроде нет.

– Давайте я вас провожу, – предложил конопатый, как только я закончил переодеваться.

Застегнув подбородком застежку шлемофона, и поправив на поясе складки комбинезона, я энергичной, но слегка пошатывающейся походкой направился за ним.

– А, товарищ Суворов? Как себя чувствуете? – поинтересовался незнакомый мичман, что курил у левого борта.

Катер действительно находился у причала. Посмотрев на переброшенный на каменную мостовую пирса трап, ответил:

– Да вроде ничего. Шатает только.

– Шатает? Может, простудились? Мы конечно вашу форму высушили, но сапоги‑то не высохли…

Судя по всему, мичман был механиком, или старшим помощником, не знаю, как они тут называются.

– Я так думаю что это больше от лекарства, чем от простуды, – чуть усмехнувшись, ответил я.

– Понятно. Командира вызвали в штаб эскадры, так что давайте я вас провожу, – бросив бычок в воду, предложил мичман. Придерживая кобуру с маузером я поднялся на пристань, и мы вместе с мичманом направились к большому заданию вдали.

Пока шли, познакомились. Он действительно оказался механиком как я и предположил, Эдик Сергеев, так он представился.

– … а на ней снаряды артиллерийские, ну думали все, кончилась «Клара», а тут вы. Я сам не видел, все больше на рабочем месте находился, один из сигнальщиков рассказал…

– Да что там рассказывать. Чтобы остановить Хейнкели пришлось разделиться, я прикрытием занялся, а мой ведомый, лейтенант Микоян, бомбардировщиками. Восемь сбили. Я четыре и он столько же. Да же как‑то неожиданно. Степка больше двух за один бой не сбивал, а тут сразу четыре.

– Бывает, Все равно вы молодцы, правильно про вас в газете пишут. Капитан‑лейтенант

Ворошилов, наш командир хотел сфотографироваться с вами, жаль его срочно вызвали.

– Да я не против…

Прервал меня визг тормозов остановившегося рядом пикапа из которого выпрыгнули двое парней в форме старшего и младшего политруков. Корреспонденты, я их сразу узнаю.

– Здравствуйте, товарищ Суворов, – протянул мне руку старший.

– Здравствуйте, – только ответил я, как пару раз щелкнул фотоаппарат в руках младшего политрука.

– Мы корреспонденты армейской газеты «Звезда». Старший политрук Игорев Игорь Валентинович и младший политрук Варламов Константин Григорьевич, – представился Игорев.

– И что? Это что‑то мне должно дать понять? – несколько недовольно спросил я.

– Да нет, мы тут случайно узнали, что вы помогли отразить налет на морской конвой, вот и хотели пообщаться.

– Понятно. Ну, я не против, давайте пройдемся до штаба по пути все и расскажу.

Так и сделали, машину они отослали обратно и вчетвером мы направились вслед за ней, на ходу разговаривая. Вернее я рассказывал, а они с уточняющими вопросами записывали.

– Слушайте, ребята, может, вы нас сфотографируете вместе со всем экипажем катера? А? – остановился я у пикапа.

– Да не проблема, – пожал плечами Игорев.

Так и поступили, запрыгнув в пикам доехали до катера, и вызвав весь экипаж сделали несколько снимков. Взяв адреса почты у катерников и у меня, корреспонденты вместе со мной поехали к штабу.

– Может коньячку за знакомство? – поинтересовался Игорев.

– Хм, а почему нет? – во мне еще бурлил алкоголь, так что я не отказался.

У здания стояло несколько машин, даже один трофейный «Мерседес» в салоне которого сидел водитель.

Войдя в здание, я был остановлен дежурным.

– Товарищ Суворов, с вами хочет поговорить товарищ Мерецков, прошу следовать за мной.

Невысокий лейтенант флота довел меня до крашенной коричневой краской дверью и, постучав, вошел в нее. Зайдя, сказал несколько слов, и пригласил меня, закрыв дверь снаружи.

В кабинете находилось двое, один был точно хозяином. В морской форме капитана второго ранга, а вот другой явно относился к политотделу фронта. Видел я его в штабе мельком.

– Здравствуйте, товарищ Суворов, – встав, направился ко мне политработник, потом подошел и каперанг.

– Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар.

– Можно просто, товарищ комиссар, – предложил Мерецков: – У меня тут к вам очень интересное предложение.

«Интересное» предложение заключалось в том, что я по просьбе Политотдела фронта должен выступить по местному радио, было тут такое. Верее даже, стало.

– Мы передаем конечно Москву, но хотелось бы что‑то свое, родное, – присев на краешек стола пояснял комиссар.

– Но я же не местный, товарищ комиссар.

– Вы здесь воюете? Значит, уже свой.

– Что я должен делать? Я же не диктор?

– Мы слышали ваше прошлогоднее выступление по Всесоюзному радио, впечатление хорошее. Мне больше всего понравилось ваш юмористический рассказ… Как его, «Девятый вагон» кажется?

– Было такое дело, время оставалось, вот я и рассказал. Персоналу вроде понравился, вот они и разрешили дать его в эфир, – пожал я плечами припомнив плагиат взятый у Задорнова. Времени мне тогда дали много, а текста было маловато, вот я и предложил вставить юмористический рассказ.

– Мне тоже понравился. У вас есть еще что‑нибудь подобное? Новые песни? Рассказы?

– Конечно есть, не проблема. Как только вы определитесь со временем, вызовете, я прилечу.

– Так чего ждать, все готово, едем сейчас, – хмыкнул Мерецков.

– Сейчас? – я озадачился.

Хотя чего я там выпил? Так… малость.

– А что? Вы куда‑то торопитесь?

– Да нет, просто неожиданно. Сейчас так сейчас, поехали?

– Поехали!

Распрощавшись с хозяином кабинета, мы вышли из здания и сели в тот самый «Мерседес».

– К Симановичу! – скомандовал комиссар.

Ехать пришлось в центр города, в так называемую старую часть. Наверняка эти дома помнили еще времена Наполеона.

«Мерседес» завернул в какой‑то дворик, и встал у двух легковых машин.

– Приехали. Идем, нас уже ждут, – скомандовал комиссар.

То, что мы приехали и так было понятно. По огромной антенне на крыше трехэтажного здания.

– Ждут?

– Да, я предупредил редактора, что мы приедем. Когда узнал что вы, товарищ Суворов на катере, так сразу и позвонил.

– Понятно.

Мерецков явно тут был свой, пока шли по коридорам, он со всеми здоровался, уверено открывал двери, приветливо махал кому‑то.

– Вот посиди пока тут, – завел он меня в какой‑то кабинет. Судя по табличке, принадлежавший редактору Симановичу.

– Скоро эфир? – поинтересовался я.

– Через полчаса.

– Что? – искренне удивился я: – Но ведь я не успею. Когда выступал в Москве, мы почти четыре часа готовились, репетировали!

– Я в курсе, но через полчаса должен был выступать летчик‑штурмовик, но он не вернулся с вылета. А тут случайно узнаю про вас. Это шанс я и использовал.

– Что за летчик? Я его знаю? Из полка майора Рощина?

– Да. Капитан Ламов.

– Ламов? Черт! Я его хорошо знал, не раз вместе летали… Ясно, но как с речью? Нельзя чем‑нибудь другим заменить?

– Извините, товарищ Суворов, но диктор пятнадцать минут назад уже объявил, что выступать будете вы. Сейчас подойдет редактор и вы с ним все обсудите.

– Вот блин! – только и сказал я, когда комиссар вышел.

Батальонный комиссар Мерецков вышел из кабинета звукарей, и направился к студии, у входа которой топтался Симанович и старательно прислушивался к происходящему за неплотно прикрытой дверью.

– Ну что наш летчик, начал выступление? – бодро поинтересовался комиссар.

– Как ни странно, но довольно оживленно, – с заметным беспокойством ответил редактор: – Нет, я конечно понимаю, приказ, и все такое, но выпускать в эфир в таком состоянии?!..

– В каком смысле? – не понял Мерецков.

– Так он же пьяный, на ногах еле стоит! Вы что, не видели?! – не понял Симонович.

– Пьяный?! Черт! Он же в ледяной воде был! Как я сразу не догадался! А он точно?..

– Точно. Правда, во вменяемом состоянии.

– Я же запахи вообще не различаю после гайморита!..

– М‑да…

– Так какого же хрена ты его в эфир выпустил? – начал заводиться комиссар, ища крайнего.

– Я выпустил?! Так это ваш приказ! Я не мог не исполнить его! Вы тут старший!

– Товарищи, там летчик Суворов такое рассказывает, – окликнула их одна из служащих радио. Не сговариваясь, оба бросились к репродуктору, где звучал молодой веселый голос.

Как только я сел на стул перед микрофоном, то непроизвольно икнул. Диктор, сидевший напротив, за другим микрофоном, принюхался, и с каким‑то испуганным изумлением посмотрел на меня, продолжая вести передачу.

– … и вот товарищи у нас в студии дважды Герой Советского Союза летчик‑истребитель, капитан Вячеслав Суворов. Здравствуйте, Вячеслав Александрович, вы… – диктор быстро зашуршал бумагами с текстом, которые ему минуту назад положили на стол, – только что вернулись с вылета и даже сбили четыре самолета противника. Не расскажите нам об этом подвиге?

– Рассказать? Почему нет?

Быстро, достаточно точно расписал бой от начала до конца, покорив себя за невнимательность. Не забыл поблагодарить экипаж катера за спасение.

Дослушав меня, диктор сказал:

– Как вы нам обещали, сейчас прозвучит один из юмористических рассказов…

– Рассказов? Почему нет? Сам я его слышал лишь однажды, но запомнил на всю жизнь.

Называется он «Кошелка». Вообще‑то текст должны озвучивать два человека, но я постараюсь работать за двоих. Два героя. Следователь и подследственный.

Следователь опытный сотрудник, у подследственного картавость и нервный тик, глаз дергается. Значит, давайте представим, что мы находимся в следственном изоляторе:

– Подследственный? – интересуется следователь, перебирая папки на столе.

– Угу!

– Садитесь.

– Спасибо, еще насифусь, – прокартавил подследственный.

– Вот дело ваше изучаю.

– Угу.

– Рассказываете, как все было?

– Как было, как было? Обыкновенно было. Захожу я в трамвай… в полный трамвай!

Передо мной стоит женщина и в руках у нее… такая… нет, вот такая кошелка, – подследственный разводит руками, показывая размер кошелки, – и вот эта женщина толкает всех локтями, включая меня. Открывает кошелку достает сумочку, закрывает кошелку. Открывает сумочку, достает кошелек, закрывает сумочку. Открывает кошелку, убирает сумочку, закрывает кошелку. Открывает кошелек, достает деньги, закрывает кошелек.

И знаете? Таким мерзким, противным, голосом говорит:

– Передайте на билет!

Потом, открывает кошелку, достает сумочку, закрывает кошелку. Открывает сумочку, убирает кошелек, закрывает сумочку. Открывает кошелку, убирает сумочку, закрывает кошелку.

– Все? – интересуется следователь.

– Не‑е‑ет. Потом ей говорят:

– Женщина, возьмите ваш билет.

И вот, эта… женщина, открывает кошелку достает сумочку, закрывает кошелку… …убирает сумочку, закрывает кошелку.

– Теперь все? – с облегчением спрашивает следователь.

– Ниэ‑э‑т! Еще через какое‑то время ей говорят:

– Женщина, возьмите сдачу.

И вот эта… женщина, открывает кошелку, достает сумочку, закрывает кошелку… … открывает кошелку, убирает сумочку, закрывает кошелку.

– Все?! – нервно заорал следователь, дергая глазом.

– Ниэ‑э‑т! Еще через какое‑то время входит контролер и морда у него наглая как… еще наглее. Говорит:

– Предъявите ваши билеты.

И вот, эта… женщина, открывает кошелку, достает сумочку, закрывает кошелку… … открывает кошелку, убирает сумочку, закрывает кошелку.

– ВСЕ?! – у следователя тик уже на оба глаза.

– НЕТ! Контролер говорит:

– Женщина – это не тот билет! И вот эта женщина, открывает кошелку…

– Хватит! Хватит! Да ее за это убить мало! – вскакивая, кричит следователь.

– Ну, так я и убил! – смущенно пожимает плечами подследственный.

Следователь задумался.

– Молодец! Правильно сделал! Свободен!

– Это конечно же шарж, и серьезно его воспринимать не надо… – проговорил я в микрофон.

Диктор, что сидел напротив, к середине рассказа покраснел, потом не выдержал и стал подхихикивать, пока не рассмеялся, вытирая струящиеся по щекам слезы платком. Как мне казалось я полностью скопировал куплетистов Вашукова и Бандурина. Так же шепелявил, так же издевательски отвечал следователя: Ни‑и‑э‑эт.

В это время диктор замахал руками прося продолжать, сам он был пока не дееспособен, это было видно.

– Как я уже говорил, таких рассказов у меня несколько. Точно не скажу, но больше десятка, а сейчас я хотел бы рассказать пару анекдотов, пока мне несут гитару.

Начну… хм… представьте. Сейчас с врагом сражается каждый – и на фронте, и в тылу. И не только в нашем. Вот представьте: служит в главном управлении немецкой разведки, допустим, некий… э‑э‑э… фон Штирлиц, истинный ариец, патриот фашистского Рейха – пробы негде ставить. Но это по документам. А на самом деле – коммунист, чекист старой закалки Максим Максимович Максимов. Человек, обладающий огромным мужеством, холодным аналитическим умом, но и наделённый невероятной удачливостью.

И в процессе выполнения им заданий советского командования, в самом фашистском логове случаются удивительные истории. Для затравки например, вот такие:

– Штирлиц, а вы, почему не закусываете? – с подозрением спрашивает Мюллер: – Вы что – русский?

– Мы, немцы, – народ экономный, – выкрутился Штирлиц.

Штирлиц зашел в туалет, вытащил карандаш и написал на стене: «Мюллер – скотина».

Это была первая надпись, сделанная советским бойцом на Рейхстаге.

Мюллер шел по лесу и услышал стук.

«Дятел» – подумал Мюллер.

«Сам ты дятел» – подумал Штирлиц, сворачивая рацию.

Мюллер шел по улице. Вдруг ему на голову упал кирпич.

«Вот те раз» – подумал Мюллер.

«Вот те два» – подумал Штирлиц, бросая второй кирпич.

– Это конечно простенькие анекдоты. Давайте посложнее:

Гитлер принимает в своем кабинете Муссолини. Вдруг дверь распахивается, входит Штирлиц, ни на кого не обращая внимания, подходит к сейфу, открывает его своим ключом и начинает рыться в нем, выбрасывая ненужные документы на пол.

– Кто это? – удивленно спрашивает Дуче.

– Русский разведчик Максимов, – безразличным тоном отвечает Фюрер. – У нас замом Мюллера числится.

– Так почему же вы его не арестуете?

– А, все равно отвертится.

К концу войны положение Германии было столь плачевно, что даже в рейхсканцелярии приходилось стоять в очереди для того, чтобы купить колбасы. Однако Штирлиц, вопреки всем нормам поведения, всегда брал без очереди. Гестаповцы очень возмущались этим. Они еще не знали, что Герои Советского Союза обслуживаются вне очереди.

Гестапо обложило все выходы, но Штирлиц вышел через вход.

– Или вот…

Приезжает Гитлер в сумасшедший дом. Все пациенты выстраиваются в шеренгу и поднимают правую руку с криком «Хайль Гитлер!». Гитлер проходит вдоль шеренги, и в конце видит человека с опущенной рукой. Спрашивает:

«Что же ты меня не приветствуешь?»

Человек отвечает:

«Так я же не псих, я санитар».

– А вот еще:

Гитлер падал с крыши рейхстага и чудом зацепился за дерево. На следующий день чудо распухло и мешало ходить.

– Или… А вот и гитару с гармонью принесли.

Подхватив гитару, принесенную местной служащей с потекшей тушью, она явно плакала, сделал перебор, проверяя звучание, и прежде чем играть, произнес:

– После юмора хотелось бы спеть чего‑нибудь такого, веселого, бодрого, военного. К сожалению, таких у меня всего пара, надеюсь, вам понравятся, я их еще не исполнял.

Первая посвящается всем водителям, и не только фронта, а еще и тем, кто кует победу у нас в тылу.

Через горы, реки и долины,

Сквозь пургу, огонь и черный дым

Мы вели машины,

Объезжая мины,

По путям‑дорогам фронтовым…

– Хэ‑хэ‑хэ, – вытирая слезы от смеха, невольно хохотнул Мерецков.

– Да, как ни странно, но первую часть он отработал хоть и напряженно, но за цензуру не вышел, – ответил Симанович.

– Это да. Вроде все в порядке. Вон, слышишь, и песни хорошие… Нужные.

– Это да, главное чтобы что‑нибудь не ляпнул, отвечать то нам.

– Если бы хотел, то ляпнул, видишь же, что он себя контролирует.

– Посмотрим, до конца эфира еще десять минут осталось. Давайте лучше песню дослушаем, хорошо поет, все‑таки талант у мальчишки…

Эх, путь‑дорожка фронтовая!

Не страшна нам бомбежка любая,

Помирать нам рановато –

Есть у нас еще дома дела.

Путь для нас к Берлину, между прочим,

Был, друзья, не легок и не скор.

Шли мы дни и ночи, было трудно очень,

Но баранку не бросал шофер.

Может быть, отдельным штатским людям

Эта песня малость невдомек.

Мы ж не позабудем, где мы жить ни будем,

Фронтовых изъезженных дорог.

Эх, путь‑дорожка фронтовая!

Не страшна нам бомбежка любая,

Помирать нам рановато –

Есть у нас еще дома дела.

(Б. Ласкина)

– А сейчас товарищи, представьте, что прошло двадцать… ну может даже тридцать лет. Мы, конечно, победили, и вот какую песню МОГУТ написать наши потомки… – после того как песня стихла, послышался немного плавающий, слегка запинающиеся голос Суворова.

– О чем это он? – повернулся к комиссару Симанович.

– Ой, сейчас что‑то будет… – что‑то предчувствуя, пробормотал резко вспотевший Мерецков.

Адъютант Мехлиса с силой бил Льва Захаровича, судорожно кашлявшего, по спине.

Комиссар, с удовольствием слушал своего подопечного, посмеиваясь, который довольно неплохо выступал по местному радио, пока в конце передачи не произнес странные слова. К сожалению Лев Захарович в это время пил крепкий грузинский чай, так что не удивительно что он подавился.

– …прибаф‑фь… – прохрипел он.

Адъютант подошел к большому ящику радио и прибавил громкости. Кабинет наполнила музыка и ПЕСНЯ.

…От героев былых времен,

Не осталось порой имен.

Те, кто приняли смертный бой

Стали просто землей, травой.

Только грозная доблесть их,

Поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь.

Нам завещанный одним

Мы в груди храним.

Погляди на моих бойцов,

Целый свет помнит их в лицо.

Вот застыл батальон в строю,

Снова старых друзей узнаю.

Хоть им нет двадцати пяти

Трудный путь им пришлось пройти.

Это те, кто в штыки

Поднимался как один,

Те, кто брал Берлин.

Нет в России семьи такой,

Где б не памятен был свой герой.

И глаза молодых ребят,

С фотографий увядших глядят.

Этот взгляд, словно высший суд,

Для парней, что сейчас растут.

И мальчишкам нельзя,

Ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть.

(Евгений Агранович)

– Товарищ капитан, просыпайтесь, уже восемь утра, – тряс меня кто‑то за плечо.

С трудом разлепив глаза, я увидел над собой склонившегося ведомого.

– Славка, долетел значит?

– Долетел, товарищ капитан.

– Хорошо. Что вчера было? А то я смутно помню.

– О‑о‑о, вы вчера по радио выступали, все под таким впечатлением. Спрашивают, когда вы еще про фон Штирлица?..

– Штирлиц?! Радио? Какое еще на фиг радио?! – перебив, с недоумением переспросил я.

Лаврентий Павлович Берия стоял у окна и наблюдал, как два водителя копаются во внутренностях его машины. Трехлетний «Паккард» на котором в последнее время ездил всесильный нарком, пару дней назад стал дергаться в тот момент, когда трогался с места и сейчас водитель позвав на помощь коллегу, ковырялся в движке.

– Совершенно ничего не помнит? – поинтересовался нарком отворачиваясь от окна.

– По крайней мере, не симулирует точно. В течение получаса он смог вспомнить только то, что: «там вроде обои зелененькие были». В принципе не ошибся, в студии стены окрашены в зеленый цвет, – ответил стоявший на вытяжку капитан госбезопасности Никифоров.

До начала войны он даже помыслить не мог, что станет порученцем САМОГО Берии, но через месяц с начала нападения, в обычный штатный полк, которого ждала судьба десятков других авиачастей, попал странный паренек, потом все закрутилось‑завертелось и вот капитан уже полгода как личный порученец наркома. Нет, это конечно хорошо, но постоянно отслеживать Суворова, было возможно только, когда он рядом. Конечно люди Никифорова постоянно находились рядом с летчиком, взять того же особиста полка, но личное присутствие все‑таки лучше. Хотя не в том случае, когда Вячеслав оказался на Керченском фронте. За несколько дней, Суворов все поставил вверх дном, и Никифорову до сих пор приходилось исправлять все, что натворил поднадзорный. Никифорову даже пришлось выслушать резкую отповедь наркома на действия Суворова, что было очень неприятно.

– Что он говорит про исполнение?

– Когда ознакомился с текстом, скривился. Явно узнал, потом понес всякую чушь, что не помнит ничего.

– Врет?

– Про выступление нет, а то, что было в записи передачи, он знает. Даже пару анекдотов про этого фон Штирлица рассказал, правда, очень неприличные, но смешные. Беспокоит другое, реакция армии и флота на выступление Вячеслава.

– Сильно впечатлились? – поинтересовался нарком, расхаживая по кабинету, вынуждая порученца постоянно поворачиваться вслед за ним.

– Более чем. Политотдел фронта завален просьбами организовать выездные концерты с участием Вячеслава. Когда я вылетал из Керчи, количество писем перевалило за десять тысяч.

– Ого.

– Большую известность среди простых бойцов и командиров получил этот фон Штирлиц.

До выхода Суворова в эфир диктором было озвучено, когда и во сколько Вячеслав будет выступать, поэтому многие успели запастись писчими принадлежностями.

Многие знали, что он во время таких выступлений, поет новые песни, вот и… дождались. Несмотря на довольно продолжительное время эфира, фактически все слова Вячеслава были тщательно записаны и распространенны среди бойцов. Кстати в основном этим занимались политруки. Так что, если кто и не слышал передачи, то читал ее, поэтому‑то этот фон Штирлиц и стал так известен на Керченском фронте.

Боюсь только что ненадолго, солдатский семафор быстро передаст их на другие фронты.

– Вы хотите сказать, что согласны с товарищем Мехлисом? – с любопытством поинтересовался Лаврентия Павлович.

– Да, я с ним согласен. Выступление выездных юмористических бригад от Политотдела довольно интересная задумка, тем более с рассказами, пантомимами и анекдотами Суворова. Да и напечатать небольшие книжки с анекдотами тоже хорошая идея. Когда Вячеслав услышал об этом, он предложил вставлять пару новых анекдотов в каждом выпуске армейской газеты. Правда среди сотрудников Политуправления фронта эта идея не нашла отклика.

– Хм, – Берия задумался. Развернувшись, он неторопливо подошел к шкафу через открытую дверцу капитана разглядел серебристую дверцу сейфа. Несколько раз щелкнул замок, и нарком вернулся к столу с довольно толстой папкой в руках:

– Ознакомьтесь капитан, это все что мы смогли найти на Суворова. Пока проверить место жительства во Франции не получается, оставим это на будущее.

Никифорова проводили в один из кабинетов в наркомате, где и заперли вместе с папкой. В течение часа он тщательно изучил представленный материал, делая пометки в одном из выделенных секретарем блокнотов с меткой «совершенно секретно».

Так он составлял схему появления Суворова с его словами. И чем больше он работал над схемой, тем больше понимал, что ничего не сходиться. Теперь было ясно точно, что вся его история шита белыми нитками. Вячеслав Суворов появился как казалось из воздуха или… у него была проработанная легенда одной из спецслужб. Хотя… столько мелких неточностей, ставило крест на этой мысли. Разведка так топорно не работала.

– Ознакомились? – поинтересовался Берия, когда секретарь наркома провел капитана в кабинет.

– Да, товарищ нарком!

– Озвучьте, все, до чего додумались, – велел Берия.

– Есть! Появление у нас Суворова, было более чем странно. Мы сумели допросить фактически всех, с кем общался объект. По словам подполковника Тонина, который в то время еще ходил в майорах и вместе с объектом выходил из окружения, Вячеслав изначально лгал. Первым делом он сообщил, что является сыном красного командира. Полковника авиации. Но после того как заметил что ему не верят, в основном из‑за отличительного поведения от других, стал говорить что его отец хороший знакомый генерала Рычагова. Вместе с тем, в окружении вел себя достойно, за ним числилось, по словам товарища Тонина, более десятка уничтоженных солдат противника. Мелкие нестыковки и манера поведения, дали возможность заподозрить его, что он немецкий диверсант, поэтому к нему был приставлен один из пограничников, сержант Слуцкий, именно он довел Вячеслава до самолета, на котором он долетел до Минска. По словам Слуцкого, допрошенного, после выхода из окружения, Вячеслав вел себя после прорыва совершенно нормально, ну кроме той фразы, когда уничтожил танкистов, что убил их только из‑за того что хотел есть. Следователей заинтересовал один момент. Со слов Суворова распознавать фальшивые документы его научил как раз сержант Слуцкий, но при допросе выяснилось как раз наоборот. Про метки ему рассказал именно Суворов. В общем, все было наоборот. Это один из множества странных моментов в биографии Суворова отмеченных в его деле. Далее все действия Суворова общеизвестны… чертова пресса, – тихо пробормотал Никифоров, продолжив: – По словам наших полиглотов, владение французским языком у Вячеслава на очень высоком уровне, но он не является для него родным. Такое вполне может быть, если он воспитывался в семье эмигрантов, и русский язык для него родной, однако все‑таки есть некоторые сомнения…

В это время вдруг на столе наркома требовательно зазвонил один из трех телефонов.

– Слушаю! – подняв трубку сказал Берия, взмахом руки прерывая доклад: – Где? Приступить к поискам силами разведгрупп.

Положив трубку, Берия несколько секунд с интересом рассматривал Никифорова.

– Что вам известно об операции разрабатываемой штабом фронта и отдельным полком Ставки?

– Да… все, товарищ Берия. Когда я вылетал в Москву, уже более‑менее точно определились со временем вылета. Насколько я знаю, для операции планировалось использовать два звена истребителей и два «таиров».

– Операция выполнена успешно, однако из вылета не вернулись три машины. Один из Та‑3, и… майор Суворов со своим ведомым, старшим лейтенантом Микояном…

– … ты уверен, что я это пел?! – спросил тихо, говорить громко мне здоровье не позволяло.

– Да, товарищ капитан. Вот, у меня все записано, слово в слово.

– Мать!

Быстро пробежав глазами текст я только застонал.

– Как я понимаю, ты ничего не помнишь? – вдруг послышался от дверей голос Никифорова. Его голос я точно не с кем не спутаю.

– Не помню! – хмуро ответил я.

И вот тут‑то и выяснилась настоящая сущность особиста, он мне даже пить не давал в течение двух часов самого настоящего допроса, разве что без применения спецсредств.

– Да не помню ничего!!! – уже орал я в конце опроса.

– Обои вспомнил, вспомнишь и остальное, – невозмутимо ответил Никифоров.

Перехватив мой взгляд, брошенный на кобуру висевшую на спинке, усмехнулся и вдруг сказал:

– Ну все, хватит на сегодня.

– А что подобная пытка повторится?

– Конечно. Выступление у тебя получилось просто замечательное, это Политотдел фронта так считает, но вопросы по репертуару все равно будут, – ответил он, вставая и убирая в планшет блокнот с записями.

– Весело.

– Возможно. Все, пока, встретимся позже.

Махнув вслед особисту, невольно ударив по локтю другой рукой, показывая, где я видел его допросы, после чего повалился на подушку и простонал:

– Воды!

Через пару минут, немного придя в себя вышел из землянки, морщась от солнца, лучи которого отражаясь от таявшего снега бившего прямо в глаза.

– Полк! – внезапно рявкнул кто‑то, очень похожим на голос Стрижа: – Смирна!

Прищурившись, я посмотрел на строй летчиков, механиков и техников. Похоже, тут был ВЕСЬ полк.

– Товарищи! Лучшему летчику, певцу и композитору… Ура! Ура! Ура!

Я стоял и смущенно улыбаясь смотрел на ребят.

– Спасибо ребята, – только и сказал я, на глаза начали наворачиваться слезы.

– Это тебе спасибо сынок, – положив ладонь мне на плечо, ответил подполковник Стриж, рядом молчаливой глыбой стоял комиссар.

– Да вроде не за что, я же не помню ничего…

– Может быть, но «Песню потомков» я не забуду никогда. Знаешь, мурашки вот с такой кулак по спине бегали, когда я тебя слушал, – показал крепко сжатый кулак комполка.

«Уже «офицеров» окрестить успели» – мысленно вздохнул я.

Через минуту меня захлестнула волна однополчан, никогда в жизни до этого я не получал столько хлопков по плечу, объятий, и жадных поцелуев, это медички постарались из полкового санвзвода. Еще через полчаса я сидел за длинным столом и с тоской смотрел на спиртное вокруг.

Следующий день особо внимание не привлекал, в основном занимался с сотрудниками Политуправления фронта, которые выдернули меня из полка и поселили в гостинице в Керчи, что мне совсем не понравилось. Сегодня должны были придти новые машины, которые мы заказали пару дней назад вместе с летчиками из Центра.

Однако и политруки были в своем праве, это даже я вынужден был признать. За состоянием бойцов в окопах тоже надо следить, и давать им передышку, и как не подобные концерты отвлекут их хоть на маленькое, но счастливое время без войны.

Это тоже надо учитывать, вот местные почесав затылки, и решили создать юмористические концерты, составляя конкуренцию музыкальным.

Точно не знаю, но слышал краем уха в Политотделе, что это была идея самого комиссара Мехлиса, мол, именно он придумал создать эти выездные бригады. Правда – нет, не знаю, но местные сотрудники носились как наскипидаренные.

В течение дня, сам подкинул пару идей, даже назначили время следующего выхода в эфир. Через три дня, о чем и сообщили в местных новостях. Меня только одно позабавило, раньше местное радио транслировало Москву, теперь пришел приказ, мой выход в эфир будет транслировать Москва.

К обеду следующего дня меня вызвали в полк, оказалось нас с ведомым должны были награждать, за что не понятно, но нужно готовиться. Пока Степка собирался я сбегал и осмотрел свою новенькую машину. Истребитель был хорош, если бы выбирал сам, тоже положил бы глаз на него, в общем, не зря доверился ведомому.

Утром мы при полном параде, выехали в Керчь, в штаб фронта, где и должен был проводиться награждение.

Я тупо смотрел на маузер в своих руках, пытаясь понять, как такое могло случиться? Однако, как не смотрел, дарственная табличка так и не исчезала, продолжая сверкать на весеннем солнце.

«Дважды Герою Советского Союза майору Суворов, за отличное выполнения боевого задания. От командующего фронта генерал‑лейтенанта Власова, – мысленно прочитал я: – За какое задание? Не понятно. Я вообще‑то на свободной охоте был. Или это про «помощь» контрразведке, когда в тюрьму загремел?»

В это время получил локтем в бок от ведомого.

– Служу трудовому народу! – рявкнул я очнувшись.

– Ну, молодец герой. Хвалю, – улыбаясь, протянул руку комфронта.

«Сломать или не сломать, вот в чем вопрос?!» – подумал я пожимая руку Власову, пытаясь не выдать своих чувств, однако чувство брезгливости не оставляло меня целый день, и не прошло пока не помыл руку техническим спиртом.

После процедуры награждения был небольшой банкет, на котором присутствовали все награжденные. На самом деле их было не так много, десятка два всего. Из летчиков только мы со Степкой, да молодой летчик из полка Рощина. Он умудрился на своем Яке сбить в одном бою три Хейнкеля, за что и получил такой же орден как и мы с ведомым, Красную Звезду. Банкет был так себе, с Кремлевским не сравнить. Я в Кремле был хоть и один раз, но оценить успел, так что не впечатлился, хотя организаторы старались, это было видно. Вида я не подавал, кивал довольно, приподнимал стакан с вином во время произнесения очередного тоста, но не пил, хватит, теперь не знаю, как последствия расхлебывать. Правильно про алкоголь говорят, зеленый змий.

Кроме ордена мы получили следующие звания. Я майора, а Микоян старшего лейтенанта. Сейчас он стоял рядом рубиново‑сверкая первой наградой.

«Вот что странно, – подумал я: – У Степки уже двенадцать сбитых на счету, а он только Красную Звезду получил. Нет, я конечно понимаю что все наши представления еще крутятся в бюрократической машине армии, но все‑таки что‑то больно долго. Эх, жаль отменили Героя за десять сбитых, как было раньше, так же как и в моем мире увеличили до пятнадцати. У нас в полку уже на четверых летчиков ушло представление на награду. Главное успеть получить, пока планка не скакнула за двадцать сбитых!»

Вздохнув, я поправил кобуру, в которой покоился наградной теперь пистолет, до сих пор не зная как реагировать. Если вернусь в свое время, никто же не поверит.

Хотя… отцу лучше не говорить, у меня голова не такая крепкая, чтобы вытерпеть его затрещины. Он‑то уж точно не простит то, что я взял награду из рук предателя.

Снова вздохнув, покрутил пальцами стакан с крымским вином, которым угощали награжденных и командование. Невольно звякнув всеми наградами, которые пришлось надеть, взял со стола кусок полукопченной колбасы и, откинувшись на спинку стула, с интересом осмотрелся.

– Товарищ майор? – окликнул меня боец Рощина.

– Слушаю сержант.

– Вы не споете? Пожалуйста.

– Извини сержант, настроения нет. Совсем, – вздохнул я. Петь настроения действительно не было.

– Бывает, – вздохнул сержант.

Во главе стола посадили Власова, по бокам командиры, один раз даже Мехлис мелькнул, но на банкете почему‑то не присутствовал, видимо из‑за этого нервничал начштаба фронта генерал Толбухин. Он, как ни странно после чисток усидел на месте. Вроде за него сам Ворошилов похлопотал, но это только слухи.

В двух метрах от нас, двое командиров, что‑то горячо обсуждали, если не на повышенных тонах, то довольно горячо. Бросив на них быстрых взгляд, продолжил осматривать зал, бывшего кинотеатра где мы все разместились.

Заметив, как генерал Толбухин посмотрев на меня, что‑то сказал стоящему рядом командиру, понял, что генерал хочет поговорить. И не ошибся, подошедший старший лейтенант пригласил в кабинет Толбухина.

– Когда вернусь не знаю, если что жди в гостинице, – предупредил Степку вставая и ставя на стол стакан с соком, который поменял на вино.

Кабинет генерала находился в другом здании, пришлось пересечь небольшую площадь, и через дворик который охранял одинокий часовой с винтовкой войти в высокой трехэтажное здание.

– Прошу, – толкнув дверь, впустил меня вперед лейтенант.

Как ни странно, несмотря на то, что мы вышли из зала, где шел банкет первыми, генерал уже был в кабинете. Причем он был не один, у окна стоял комиссар Мехлис.

Вот уж кого мне видеть не хотелось так это его.

– Здравствуйте, товарищ Член Военного Совета. Здравствуйте, товарищ генерал! – рявкнул я, вытягиваясь.

Мехлис молча кивнул.

– Проходи майор, есть у меня к тебе тут дело интересное, – кивнул на соседнее кресло генерал.

– Слушаюсь!

– Чаю?

– Можно, товарищ генерал.

Подняв трубку, генерал попросил неизвестного абонента принести чаю.

– Гадаешь, почему я тебя вызвал?

– Да, товарищ генерал.

– Дело тут такое, можно сказать крупное. Два часа назад под Феодосией был сбит «мессер». Летчик выпрыгнул, его взяли наши стрелки, тут все в порядке. Интересно другое, при допросе пленный сообщил одно очень интересное сведение. Завтра в одиннадцать часов несколько пар истребителей, в которых должен был находится и сбитый летчик, будут сопровождать автоколонну, прикрывая ее с воздуха. Командующего интересует именно эта колонна, а вернее тот, кто в ней едет.

– Важная птица?

– Генерал Эрих Манштейн, – кивнул Толбухин.

– Мы на вас, товарищ Суворов, очень надеемся. Очень, – вдруг сказал Мехлис, поворачиваясь ко мне.

Подполковник Стриж склонился над картой. Планирование операции уже закончилось, но комполка все равно продолжал изучать карту, что‑то ему не нравилось. И сильно не нравилось.

За соседним столом расположились несколько командиров. В основном это были представители оперативного отдела штаба фронта, которые и занимались разработкой боевой операции по уничтожению вражеского генерала. Среди них выделялся майор Литвинов начштаба полка. Комиссара не было, он сейчас находился с летчиками, исполнял свои прямые обязанности, то есть подбадривал их, настраивал на бой.

– Майор, подойдите, – позвал меня Стриж.

Я только вошел в землянку таращась в темноту, в помещение был небольшой полумрак, так что заметив меня комполка подозвал к себе, явно что‑то собираясь спросить.

– Что ты об этом думаешь? – поинтересовался Стриж ткнув пальцем в извилистую ленту, которая на карте изображала дорогу.

– На ловушку похоже. Если вот тут и тут поставить мелкокалиберные автоматические зенитки, то «таирам» при штурмовке придет швах. А если вот тут на удалении разместить несколько пар истребителей, то они нас перехватят при возвращении.

Мутно тут как‑то все. Не нравится мне этот вылет. И место, которое штабные выбрали, где мы должны перехватить генерала тоже. Нет, оно конечно удобно, деваться им с дороги просто некуда, но… не нравиться мне это и все тут.

– Мутно? Хм, забавно сказал… но верно. Мутно… – словно попробовав на язык новое выражение, подполковник продолжил, – правильно выразился.

– Угу. Не лететь не можем, но и лететь… Нюхом чую что‑то тут не так.

– Вот и мне все это не нравится, – постукав карандашом по карте, произнес Стриж.

– Есть у меня идея одна, только… – я замолчал, скосив глаза на что‑то обсуждавших командиров.

– Да? – Стриж тоже покосился на оперативников и предложил пройтись до столовой, заодно поговорить.

Время было утреннее, поварихи заканчивали готовить завтрак, так что скоро по ближайшим группам базирования повезут термоса с едой и чаем, а нас пригласят в большую землянку с общими столами. У нас не было разделения на командиров и бойцов, зачастую приходилось обедать, садясь между оружейником, пропахшим сгоревшим порохом и оружейным маслом, и писарем из штаба. Всяко бывало. У нас только кормежка другая, нормы питания разные. Причём пилоты иногда с завистью смотрели, как техники наворачивают горбушку чёрного хлеба с тушёной капустой или зелёный горошек хрумкают. Нам этого просто нельзя.

Не знаю, может быть и это влияло на наш сплоченный коллектив, но по крайней мере работали все как в последний день, выкладываясь полностью.

Кстати, теперь, как я считал, наш полк ни чем не отличается от истребительных частей сорок пятого года. Даже в соседней части, летали максимум три раза в день, да и то если погода летная, у нас было не так. Зачастую летчики даже из кабин не вылезали, когда шли отчаянные бои на Украине. Пять‑шесть вылетов тогда уже считалось нормой. На Крымском фронте пока таких боев не было, так что один‑два, да и то на перехват по наводке постов ВНОС. На свободную охоту летали мало, нам не разрешали. Пятой точкой чувствую, что тут что‑то не так, явно к чему‑то готовятся, вот нас и не засылают пугать немцев.

Спустившись в полутемное помещение столовой, я вдохнул приятные, отдающие мясным, ароматы из кухни, и кивнув на дальний столик, направился к нему. Завтрак был еще не готов, слишком рано, пять утра все‑таки, так что мы могли свободно поговорить пока помещение было пустым.

Попросив выглянувшей из соседнего помещения официантку принести чаю, мы сели за стол, лицом к двери спиной к бревенчатой стене.

– Излагай, – буркнул Стрижа, как только официантка удалилась оставив на столе поднос с двумя кружками и с вазочкой с вареньем. Отдельно в небольшой корзинке – их делал один из бойцов охраны из местной лозы – лежало свежее печенье.

Бросив в кружку желтоватый сахар, что заставило подполковника поморщиться, он никак не мог принять, как можно пить сладкий чай с вареньем, ответил, мешая ложкой в кружке:

– Не нравится мне вся эта суета вокруг колонны. Немец, говорят, чуть ли не сам все начал рассказывать даже побить сильно не успели… Гладко уж больно все, как на блюдечке. Не верю я в такие подарки.

– Думаешь ложная колонна?

– Да кто ее знает?! Но использовать нужно весь полк, мало того привлечь и часть майора Рощина. У него как раз «Илы», а они нам там ой как пригодятся. Ему ведь кажется пополнили штат?

– Пополнили… А как с самой операцией?

– Придется действовать по плану. Эти штабисты нам другого выхода не оставили, будем пытаться изменить первоначальный план еще взвоют, трусами обзовут. Нет, нужно работать именно по старой схеме, а вот при подлете и действовать по плану «Б».

– Есть наметки?

– Есть, как не быть, – вздохнул я, намазывая на печенье слой малинового варенья.

– Излагай!

Убрав в сторону печенье, вытащил из голенища сапога карту, расстелил ее на столе и карандашом стал наносить метки, объясняя суть.

– Хм, неплохо. Сам разработал?

– Шутите? Всем миром сидели. Привлечь Рощина вообще Покрышкин предложил, прав он скорее всего, есть там зенитки. Для штурмовки «Илы» подойдут как нельзя лучше, все равно ничего другого у нас нет.

– А полк Гайсина?

– «Пешки» что ли? Ими бомбить если только точно знаешь, где цель… но идея хорошая. Есть у нас что‑нибудь крупное для налета?

– Внимание отвлечь хочешь?

– Угу.

Мы склонились над картой, прикидывая варианты. Понемногу новая схема стала четче и четче прорисовываться в блокноте Стрижа, пока не обрела полную основу.

– У тебя ничего не слипнется?! – скорее с любопытством чем возмущенно поинтересовался комполка, наблюдая как я откусываю печенье стараясь не капать джемом, потом зачерпнул полную ложку варенья из вазочки, и запил все сладким чаем.

– Не, у меня прокладка…

– Держись сзади, как приклеенный. Помни, ты работаешь по дальнему радиусу, я по ближнему, – напутствовал ведомого, шагая к своему истребителю на ходу застегивая шлемофон. Аптечка на груди немного мешала, но я не обращал внимание уже привык к ней.

– Хорошо. Тандемом работаем?

– Да. Пара Евстигнеева на подхвате. Они верхним эшелоном идут.

– Понятно, а что наблюдатель? Докладывал уже? – останавливаясь у моей машины поинтересовался Микоян с помощью механика надевая парашют.

– Угу. Немцы подняли в воздух два своих высотных разведчика, вот они и держат небо. Кириллов пытался занять позицию, но они его шугнули. По семь пулеметов в каждом не шутка.

– Это да.

– У них в потолке разница почти четыреста метров. Стриж приказал ему подняться повыше и навалиться на них сверху. Нам чужие глаза не нужны.

– Справиться?

– Петька‑то? Хм, должен. У него же вроде числятся сбитые?

– Да, два записал. Но он по бомбардировщикам работал, помните, когда большая свалка была под Хорьковым?

– Помню.

– Вот он отбившихся и отлавливал.

– Еще я помню, как ему за это влетело, бросил пост, и бой шел без наблюдения. Чуть под трибунал не попал, но… молодец, смелости и азарта ему не занимать. Дисциплину бы только привить…

– Товарищ майор! Ракета! – крикнул стоявший у крыла истребителя техник.

– По машинам!

– Ни пуха не пера, товарищ майор, – привычно сказал мой механик старший сержант Коровин.

– К черту!

Через десять минут выстраиваясь в боевой порядок наши четыре звена, два «лавочкиных» и два «таиров» направились к месту проведения операции «Ромашка». Оглядев строй, я полез выше, Евстигнеев соответственно тоже, он был в моем звене. Сам старлей, по плану постоянно должен был держаться вышел нас со Степкой, прикрывать сверху.

– Глаза, что у тебя? – штаб полка стал вызывать Кириллова, мы же хранили радиомолчание.

– Одного подшиб, ушел на свою территорию, второй крутится, верткий сволочь.

– Что с землей?

– Объекта наблюдаю в пункте «3».

– Понял. Убери оттуда лишние глаза, понял?

– Понял, работаю.

Радиомолчание при перелете мы хранили как обычно, но нам просто необходимо было знать, что там сейчас творится. Поэтому‑то наблюдателя вызывал полк, а не мы. Мы же слушали переговоры, не обнаруживая себя. Не надо считать немцев идиотами, они давно просчитали нашу технику ведения боев. Радиоперехват у них работал всегда отлично, да и опрос немецких пилотов которым удалось выжить в воздушных схватках, давал много возможностей для анализа, а таких людей, которые работают головой, в Люфтваффе всегда хватало. Так что, летели мы и слушали переговоры по‑прежнему общаясь между собой знаками.

Каждый знал что делать, так что мы шли разбившись на пары, кроме «таиров» конечно, те летели звеньями. Заметив первый ориентир, я покачал крыльями, привлекая к себе внимание, дальше мы стали снижаться, пока не полетели на бреющем. Бой на малых высотах, конечно не для «лавочкиных» они немного туговаты становятся, но выбирать не приходится. Средняя высота, вот их стихия.

– Ориентир «5», – прозвучал в эфире голос наблюдателя: – Глаз нет, работайте спокойно.

Это уже не нам. Свое дело наблюдатель сделал, и сейчас висел над будущей засадой, наблюдая за перемещениями немцев.

Внезапно меня пробила дрожь, от которой затряслись руки вспотели ладони и появилась слабость в ногах. Недоумевал я не долго, почти сразу поняв что это самый настоящий страх, тот, который уже испытал однажды когда в первый раз шел в атаку прорываясь из окружения.

Тогда меня спасло то, что мы почти сразу вступили в рукопашный бой, но здесь нам лететь еще две минуты заходя на колонну с тыла. Можно было бы расслабится, порелаксировать как говорили в мое время, однако мешало одно но. Летели мы на бреющем, до иных верхушек остроконечных скал можно было рукой достать, так что идея прикрыть глаза и расслабится развеялись даже не начавшись, оставалось сцепив зубы, потихоньку приходить в себя, надеясь успеть к началу боя.

Кинув быстрый взгляд на небо, только довольно улыбнулся, немец при уходе успел‑таки засечь нас, не мог не заметить, пока все шло по плану, молодец Кириллов сработал как надо.

Немного потянув штурвал на себя, я чуть было не коснувшись пузом истребителя верхушки холма, перелетел ее и отдал от себя, опускаясь в долину, направив машину к двум высоким скалам, не горы, но тоже довольно высокие. Именно между этими скалами и вилась дорога. По подсчетам, мы должны были встретить колонну в ущелье и атаковать ее. План неплох, даже очень неплох, однако после совещания между всеми командирами полка, мы поняли, что это все‑таки ловушка. Не помогло в первый раз, хотя они довольно неплохо проредили наши ряды, решили еще раз.

Под днищем истребителем вилась дорога на которой попадались небольшие колонны грузовиков, легковые машины, которые при видя нас в панике скатывались в кюветы.

Наблюдая разбегавшихся водителей и пассажиров только усмехнулся, они не наша работа. Вытянув правую руку посмотрел на нее. Все еще дрожит, однако слабости уже не было. Живем.

Разработанный план был прост, можно сказать, даже очень прост, на этом мы и играли. Во‑первых, мы повторили прошлый опыт. То есть первыми послали подсадных, а именно столько машин сколько нужно, по мнению немцев, для успешного выполнения задания. На этот раз в виде подсадных выступали ЧЕТЫРЕ звена, а не как с Архиповым, когда он встретился с лучшими асами, воевавшими в Крыму, с одним звеном. Во‑вторых, подсадным был и я тоже. В первый раз меня не пустили, тут же удержать не могли, уже понимали, что это может мне навредить. Придать неуверенности в себя. В‑третьих, мы были только первой ласточкой, за нами шли ТРИ полка, два из которых чисто истребительные, у третьего свое штатное сопровождение.

По плану, Кириллов дал наблюдателю засечь четыре наших передовых звена, и отогнал его, так как на подходе были остальные. Немцы рассчитывают максимум на пару десятков советских самолетов, нас же было гораздо больше. Сила ломит силу.

Да и пополненный до полного штата полк жаждал реванша. Жаль, не могла участвовать в бою часть Седого – ушла на переформирование и обучение в Центр.

Они, как и мы, переходили на «лавочкины».

Наша задача была проста: выяснить силы немцев, передать данные, и при возможности уничтожить колонну.

Мельком глянув на наручные часы, дал газу, вырываясь вперед – сейчас я за разведчика, буду направлять «таиры» по обнаруженным целям.

Судя по времени – пора! Десять минут назад две эскадрильи «пешек», которые работали отдельно от нас, атаковали крупную железнодорожную станцию, третья эскадрилья шла на второй волне. Так что в эфире сейчас паника, наземные службы уже вызывают помощь. Те, что участвуют в ловушке вряд ли дернутся, а вот те, что на подхвате – точно уйдут. Так что силы «гансов» мы уполовинили наверняка.

«Все‑таки не скалы, горы» – подумал я влетая в широкое ущелье между горами. Дорога вилась вплотную к левой горе, у правой глубокий обрыв и неширокая река, бурно бежавшая по каменистому дну. В общем, некуда деться немцам. При налете шансов нет.

– Атакуем! – крикнул я увидев в полукилометре впереди бронетранспортер передового дозора.

– Есть зенитки! – услышал вопль Евстигнеева, он как привязанный шел на сто метров выше.

– Где? – спросил я обшаривая дорогу и кусты рядом с ней.

– Наблюдаю четыре мелких пушки, на двухстах метрах.

– Двухстах?! – с недоумением переспросив поднял голову разглядывая скалы наверху.

Мы перехитрили не только немцев, но и себя. Зенитки были, но они находились наверху обеих гор. Внизу зенитки тоже были, но не на земле, шли в составе колонны, на первом грузовике и последнем. Меня удивило другое, как они их наверх затащили?!

– Глыба, сшибай их на хрен! – заорал я дернув ручку вправо, на себя, утопил педаль уворачиваясь от зенитного огня, потом от себя и на гашетки до предела.

Передовой грузовик мы уже пролетели, так что бил по замыкающему. В разные сторону разлетелось что‑то железное, и грузовик, замедляясь, окутываясь черным дымом, стал съезжать на обочину.

– Голубь, первой идет зенитка, – предупредил я командира штурмовиков капитана Афанасьева.

– Принял, – получил лаконичный ответ.

Дальше колонна уже их работа, наша связать боем истребительное прикрытие, которое падало сверху.

– Сокол‑четыре держи штурмовиков, «худые» наши, – приказал второму звену. На полном газу тяну ручку на себя и вырываюсь на волю. Теперь мы были меж двух огней, пушки наверху получили‑таки возможность для стрельбы. Мы вышли из мертвой зоны, но и здесь мы выиграли, зенитчики не могли стрелять, «мессеры» зашли в зону поражения.

Охрана колонны, как и говорил пленный, состояла из четырех пар, три из которых падали на нас сверху. Четвертая кружила наверху, явно выжидая момента для нападения.

Преимущество всегда у того кто сверху, это знали не только мы, немцы считаются лучшими асами мира, и не безосновательно что уж тут говорить, так что они знали как и откуда лучше атаковать. Однако и мы не пальцем деланные, такую возможность просчитали, даже поставили ее как основную – ну кроме того что зенитки будут выше чем предполагалось – так что как противостоять знали, успели составить схему противодействия.

– Второй, бери ту пару что слева, остальные мои, наверх тоже посматривай!

– Понял! – только и успел сказать он, как мы встретились с немцами на встречных курсах.

На пределе скорости мы приняли бой на восьмистах метрах, но огнем прицельно пустить успели, разминувшись друг с другом.

Разворачиваясь, чтобы встретить повторную атаку в лоб, успел бросить мельком взгляд вниз. Там творился ад. Видимо вторую зенитку уничтожили сходу и сейчас на миг, в развороте, показываясь над ущельем штурмовики снова бросались вниз в атаку. Вражеские зенитчики, что сидели наверху только в бессильной злобе наблюдали за ними, стрелять они не могли, как я уже говорил мертвая зона.

Заметив, как ведомый Евстигнеева ловко сбросил «худого» с хвоста и они вместе атаковали другую пару, которая заходила уже на меня вспомнил, как постоянно повторял летчикам: «Есть три важнейших вывода для летчика в бою: всегда осматривать хвост своего самолета, никогда не нарушать дисциплину в воздухе, контролировать расход боекомплекта.»

Евстигнеев был одним из фанатов этого правила, что повысило его выживаемость в бою. За два месяца боев он всего единожды получил попадание в самолет, да и то, через несколько секунд после того как его прошлый ведомый был тяжело ранен и вышел из боя.

– На сука! На‑на‑на!!! – прорычал я добивая «худого». В эфире стоял сплошной мат.

Дрались мы, дралось второе звено с подошедшей помощью. Деловито командовал старший у штурмовиков, капитан Афанасьев уводя своих, они свое дело уже сделали.

Колонна и все зенитки уничтожены.

– Второй! Помоги Соколу, на него шесть пар навалилось.

– А как вы?

– Справимся! Работай! Недолго осталось! – последнее я не сказал, простонал.

Перегрузка просто вдавила меня в кресло. К этому времени мы с Евстигнеевым сбили по одному «мессеру» и отбили атаку четвертой пары, когда одиночный «ганс» зашел со стороны солнца. Его целью был я, но, лейтенант Микоян в последний момент заметив атаку успел закрыть меня корпусом своего истребителя.

– Черт! Меня подбили! – услышал я крик Степки.

Меня обдало холодом, переходящим в ярость. Сбили моего ведомого. Нет, мы конечно обговаривали такую возможность, даже нашли две более‑менее подходящие площадки для вынужденной посадки, если повреждения катастрофические и до своих не долететь.

– На‑на‑на!!! – истребитель затрясся от длинной очереди. Подбивший Степку «худой» лишившись крыла крутясь вокруг своей оси в мелких осколках фюзеляжа понесся вниз.

– Как ты? Дойдешь?

– Нет! Все! Двигатель заглох! Есть дым!

Я быстро осмотрелся.

– Давай на вторую площадку! – прыгать он уже не мог, высоты было едва за триста метров.

– Попробую спланировать…

– Черт! Горишь! Попробуй в пике сбить пламя… – прокричал, яростно отбиваясь от немцев. Те, видя, что я связан по рукам и ногам, прикрывая своего ведомого, усилили напор.

– Готов! – яростно ухмыльнувшись, мельком, с чувством глубокого удовлетворения проводил огненный комок «мессера» падающего вниз.

Оставшиеся две пары, отлетели перегруппировываясь издали наблюдая как я крутясь около горящего ведомого – он так и не смог сбить пламя – идет на вынужденную. На вторую площадку Степка уже не успевал, она была выше, так что единственный шанс это дорога на которую он мог сесть.

Крутя головой, опасаясь внезапной атаки я провожал садившегося ведомого глазами, наблюдая как он не выпуская шасси плюхнулся на щебень покрытия дорожного полотна и в густой пыли, дыме горящей плоскости и мотора, разбрызгивая гальку и вытекающее масло, скользит к небольшому озеру у края дороги.

Дав газу, я полез на высоту, где кружили хищные силуэты «мессеров». Степка был внизу, сел нормально, я видел как откинулся фонарь и на левую плоскость вывалилась серая фигурка.

Понятное дело забраться наверх мне не дали, они тоже понимали, что шансов у них может и не быть, поэтому атаковали меня на наборе высоты.

Увернувшись от одного, я пропустил очередь второго, и вдруг заметил как ведомый второй пары не сворачивая, прет прямо на меня. Поняв что он идет на таран, зло ухмыльнувшись я довернул и, дав движку форсаж, направил кок винта на противника.

В этот раз немец не свернул, единственное, что я успел сделать нажать на педаль, так что столкнулись мы не лоб в лоб, а плоскостями. У меня напрочь отшибло левое крыло, и изодрало хвост.

До земли четыреста метров. Истребитель падает, вращаясь вокруг оси, не выпрыгнуть, собьет целой плоскостью. Прежде чем успел осмыслить что делаю, резким ударом открыл фонарь и отстегнул привязные ремни. Через секунду на двухстах метрах меня вышвырнуло из кабины. Последним что помню, прежде чем непроизвольно покинул истребитель, это быстро приближавшееся крыло, потом удар и темнота.

Очнулся я от гомона толпы, хлопанья материи на ветру, и пульсирующей боли с левой стороны тела. Попытка пошевелится привела к тому, что раздался резкий, можно сказать похожий на выстрел звук рвущегося полотна, и рывок вниз. Поэтому первым делом я приподнял голову и только потом, открыв глаза, посмотрел наверх, звук шел оттуда.

А наверху купол парашюта зацепился за торчащий обломок скалы, который потихоньку рвал купол, отчего я понемногу опускался, стоило мне только шевельнутся. Висел я на склоне одной из гор, от падения меня спас остроконечный скальный выступ, за который и зацепился куполом. Припомнив, что крепко держал кольцо на бедре, когда меня вышибло из кабины, сообразил, почему оно открылось. Или сам, или от удара, кольцо я держал крепко.

Тихо застонав от боли в плече – я уже определился, где болит – попытался прикинуть, что случилось. Судя по всему удар крыла не только погасил сознание, но и выбило плечо из сустава – хотя может это произошло об скалу. Да и судя по состоянию тела, многочисленные синяки присутствовали, удар крылом был не так силен как я думал, скорее всего он был скользящим. Быстро ощупав себя правой рукой, понял, что кроме нескольких довольно крепких ссадин, и выбитого плеча никаких ран и повреждений кроме синяков больше не было.

Припомнив, что вроде еще слышал голоса, наконец догадался посмотреть вниз. Закрыл глаза, открыл, снова посмотрел.

Судя по всему, метрах в пятидесяти подо мной раньше текла река, это сейчас она превратилась хоть и в бурный, но ручей, который отступив, оставил галечный пляж шириной метров двадцать, на котором стояло человек сорок немецких солдат и офицеров и молча смотрели на меня. И улыбались. Улыбочки у всех, как у чеширского кота. Счастливые‑е.

Я быстро закрутил головой, пытаясь найти возможность для спасения. В плен не хотелось категорически, догадывался, что там меня ждет. Да и пятно на репутации тоже не стоит сбрасывать со счетов. Я и так под плотным колпаком со стороны спецслужб СССР, так что еще это вешать на себя не хотелось. Однако вертикальный склон был пуст, ни выступа, ни щели. Только в трех метрах от меня довольна большая щель с полтора метра шириной, и уступ. А на уступе… Судя по всему там была животная тропа, козлиный помет я ни с чем не спутаю.

За время моих шевелений купол еще больше разошелся и я провалился на полметра.

Немцы явно забеспокоились. Несколько резких команд, и десяток унесся к машинам на той стороне ручья, преодолев преграду по влажным от воды камням.

– Ком! Ком! – крикнул, стараясь перекричать шум бушующего ручья, офицер в звании майора. На той стороне ручья у машин, где с грузовика снимали тент, у легковушек я увидел десяток офицеров, которые наблюдали за нами, в одном из них с изумлением опознал Манштейна. Узнал не потому что помнил его, или видев в своем мире, может и видел, не помню. Нам его фото показывали особисты, чтобы узнали если что. Честно говоря, я только сейчас понял что это «если что» уже наступило.

– Хрен тебе! – ответил я. Сообразив, что меня не понимают, отрицательно закачал головой. Майор нахмурился.

В это время прибежали солдаты с тентом и под резкие команды унтер‑офицера человек двадцать натянули его подо мной.

Майор снова стал просить чтобы я отстегнулся и упал вниз. Однако в это время подул ветер, и довольно сильный. Меня стало раскачивать. Майор что‑то закричал внизу. Двое обвязавшись веревками полезли вверх, но не подо мной, а чуть сбоку, там были зацепы. Я так увлекся наблюдением за ними, что не скоро посмотрел вниз, однако когда это сделал, то несмотря на свое положение невольно рассмеялся.

Дело в том, что ветер стал меня раскачивать довольно сильно, и офицер приказал держать брезент точно подо мной, по‑видимому, страстно не желая меня потерять. Судя по взмыленным солдатам, они уже давно бегали туда‑сюда синхронно с моим качанием.

Оба скалолаза, плотно прижимаясь к скале, чтобы порывы ветра их не сбросили, уже поднялись метров на двадцать, пристально наблюдая за мной. Я же следил за щелью, и чем больше раскачивался, тем ближе она стала приближаться на верхней отметке качания. Помогая себе ногами, я еще больше раскачал амплитуду колебания, благо из‑за выступающей части скалы, на которой повис, позволяла свободно раскачиваться, до стены было почти два метра.

– Есть! – выдохнул я уцепившись за край расселины правой ногой и правой рукой, теперь осталось только отстегнуться и осмотреться. А в этом была проблема, правой рукой я держался, левая бездействовала. Поколебавшись, зацепился каблуком за камень, и осторожно отпустив руку балансируя, быстро избавился от подвесной системы.

Прижавшись спиной к скале, переводил дыхание, судорожно вытирая пот с лица. Освобожденная парашютная система раскачивалась справа от меня, метрах в трех. Ветер как по приказу стих. Мельком глянув вглубь расселены, довольно усмехнулся.

Есть ход, после чего посмотрел вниз и тут же отшатнулся обратно. Половина солдат продолжала держать брезент, а вот вторая часть, свободная, целились в меня из винтовок. Офицеры стояли в стороне, и один из них, тот самый майор, подзывал рукой. Видимо он что‑то кричал, видел, как двигаются его губы, однако из‑за шума ручья не расслышал.

– Да ну на хрен! – выкрикнул я и рывком откатился вглубь тропы, пребольно врезавшись больным плечом в камень на пути.

– Фойер! – на этот раз злой крик майора я расслышал. Единственное что успел сделать, это откатиться под небольшую нишу и свернувшись калачиком прикрыть правой рукой голову.

Залп, и многочисленный рикошет отразившийся от стен.

– Попали суки! – один удар в тело точно был.

– Фойер! – расслышал я доставая из разгрузки гранату.

«Лимонка» была заныкана еще неделю назад, выпросил у старшины Степанова, когда в первый раз встретился с ним и с полковником Денисовым, так что карманная артиллерия хоть и в единственном экземпляре у меня была.

После третьего залпа ребристое яйцо полетело вниз брошенное не дрогнувшей рукой.

– Алярм! Гранатен! – послышались крики, и почти сразу их заглушил разрыв.

Пока немцы приходили в себя я побежал вглубь тропы, старательно ставя ноги в удобные и не опасные места, не хватало еще сломать их провалившись в какую‑нибудь дыру, или споткнувшись о камень.

Пистолетом я по понятным причинам не пользовался, попробуй, потянись за ним, сразу нашпигуют свинцом, но сейчас особых проблем не было, поэтому достав маузер и с трудом взведя его одной рукой, осторожно двинулся дальше.

Далеко я убегать не стал, забежав за первый же угол, чтобы из‑за него была возможность наблюдать за уступом, плюхнулся прямо на камни, и положив рядом пистолет, стал осматривать себя заодно потроша аптечку. Нужны были бинты и антисептик.

Рана обнаружилась в той же руке, на уроне локтя.

«Теперь понятно, почему не так больно. Боль в выбитом плече заглушила!» – подумал я, со стоном ощупывая рану.

К моему удивлению ничего серьезного. Похоже, пуля ударила после рикошета, может быть даже не одного, не достав до кости, я даже нащупал сплющенный кусочек свинца под кожей. Осторожно закатав рукав, оголил рану, осматривая ее. Кровь текла слабо, ощупывая, нашел пулю, после чего потянулся за засапожником. Нужно было извлечь все инородные предметы.

Я уже заканчивал бинтовать рану, держа одну из лент бинта зубами, работая правой рукой, когда показалась голова одного из скалолазов. Думаете, я схватился за пистолет и начал стрельбу? Как же?! А хабар?!

Немцы были хоть и налегке, но с оружием, а винтовки в горах куда как предпочтительней пистолета, хоть и некоторого подобия карабина. Хомяческая жилка во мне просто взывала, от одной мысли пристрелить их на скале, так что я терпеливо ждал немцев изредка выглядывая из‑за скального выступа.

Завязав узел, вздохнул, вспоминая о косынке, ее сделать не успел. Зато пока бинтовал, посмотрел на время, судя по всему, без сознания я был почти два часа.

А это значило, что группа поддержки уже сделала свое дело, уничтожив или разогнав все, что тут летало с крестами. В группе зачистки выступал весь мой полк. А остальные в это время, нагло воспользовавшись паникой в эфире, то тут русские, то там, должны были атаковать один из ближайших прифронтовых аэродромов.

Именно туда шел полк Рощина, их задача первым делом смять отнюдь не слабую зенитную оборону, и помочь остальным в уничтожении кадрового состава Люфтваффе и напоследок, если будет возможность и самолеты. Сейчас даже туповатые политработники понимали, что без пилотов самолеты летать не будут, так что давления от них, уничтожать в первую очередь именно технику, для галочки, больше не было. Беспокоило еще то, что я не знал что со Степкой, тревожила неопределенность.

Почему‑то второго не было, первый поднявшийся, рыжий верзила, не оборачиваясь, чтобы помочь напарнику, настороженно осмотрелся и начал снимать винтовку, перекидывая ремень через голову.

– Хальт! Хенде хох! – наполовину высунувшись из‑за угла, вытянул руку, держа фрица на прицеле.

От неожиданности немец сделал шаг назад и, оступившись, стал заваливаться назад.

– Майн гот! – в ужасе крикнул он и исчез, свалившись вниз.

– Куда?! Винтовку отдай сволочь!!! – чуть было не кинулся я следом, но тут же нырнул обратно, снизу снова стали стрелять.

Бросив последний взгляд на уступ, развернулся и двинулся по тропе.

– Не понятно! То живым взять хотят, то стреляют как оглашенные! – сердито бурча, я осторожно шагая дальше по расселине, которая шла явно на вверх.

Через полчаса остановился, достав остатки бинта и фляжку с коньяком, выпив грамм сто, задумчиво посмотрел на бинт, из которого собирался сделать косынку. Как‑то слышал рассказ, как один парень сам вправил себе вывих. Почему бы не попробовать?

А то надоело чувствовать себя инвалидом. Я конечно в этом мало что понимаю, честно говоря, но другого выхода не было.

Накинув петлю на кисть руки, другую привязал к большому кусту, не знамо каким ветром, принесенным в узкую расселину, и растущего там. Рывок, хруст, вопль, и стон через зубы. Как бы то не было, через двадцать минут весело насвистывая, я уже шагал дальше повесив вправленную руку на импровизированную повязку.

Насколько помню, врачи не советуют тревожить руку пару дней, что ж посмотрим, что будет дальше, а пока нужно сваливать как можно быстрее.

Выбравшись на вершину скалы, я побежал дальше, спускаясь в небольшую долину, заросшую невысоким лесом, преимущественно лиственным.

Оббегая высокую, метров в тридцать скалу, вдруг услышал:

– Товарищ майор?! – в голосе было столько радости, что я сразу понял, кто‑то свой.

– Кречетов, ты что ли? – сразу обнаружил, откуда меня окликнули, невольно подивившись однотипной ситуации. Кречетов висел зацепившись, только не за скальный выступ, а за кустарник.

Только расстояние до земли у него было не пятьдесят метров как у меня, а всего десяток. Да и падать, ему не на «мягкий» галечный пляж, а на остроконечные камни.

– Я товарищ майор!

– Давно висишь? Кто еще не добрался до дома? Что видел? Почему сам не спустился? – засыпал я его вопросами.

– Э‑э‑э… – несколько растерялся сержант от моего напора.

– Подожди, сейчас соображу, как тебя снять, сниму, тогда и поговорим. Да и быстро надо все делать, сто процентов за мной немцы идут. Я им там нахамил изрядно.

Способ как спустить сержанта нашелся довольно быстро. Просто обошел скалу по кругу и обнаружил, что другой склон более‑менее проходим для меня. То есть с одной рукой смогу подняться, что и сделал. Встав тяжело дыша у куста, за который зацепился купол, вздохнул. Проблема была в том, как одной рукой затащить летчика на вершину скалы? Рука была хоть и вправленной, но шевелить я ей не мог. Присев на валун, задумался.

– Сержант?

– Я, товарищ майор?

– Ты как цел? Руками ногами перебирать сможешь?

– Смогу, товарищ майор!

– Хорошо. Сейчас повернись к скале лицом, и упрись ногами. Я потащу одну из строп наверх, ты уцепишься за нее и перебирая ногами как будто идешь, поднимешься. Понял?

– Понял, товарищ майор!

– Ну и молодец. Готов? Начали!

Намотав на кисть руки тонкий линь строп, я скрипя зубами используя свой вес, наклонился вперед и упираясь сапогами в камень под ногами, стал спускаться вниз, на шестнадцатом шаге услышал крик.

– Все, товарищ майор!

С трудом вернувшись наверх, я рассмеялся. Запутавшись в куполе тихо матерясь шевелилась фигура Кречетова.

– Стой мумия, не шевелись, сейчас я парашют резать буду.

Рука немного онемела, в одном месте даже лопнула кожа разрезанная стропой, но работать я ей мог спокойно, хоть и болезненно.

Освободив Кречетова, дал ему нож, велел срезать стропы, веревки нам могут пригодится. Какие‑никакие, а горы.

Сам я присел у обрыва и поглядывал в тут сторону, откуда пришел, расспрашивая Кречетова.

Оказалось, что они нормально отштурмовались и направлялись обратно, когда на них налетела пара охотников, причем работали они снизу, хотя высота была и так невысокой.

– Меня сразу свалили, я успел наших предупредить, так что немцам ничего не светило. Они это поняли и сразу ушли.

– А ты как уцелел?

– Высота небольшая была, пришлось прыгать через «хвостовик». Успел купол открыться, но вот зацепился, уже часа три вишу, прыгать боязно, верная смерть, а подняться наверх сил не хватило. Думал немцев дождусь все патроны расстреляю и последнюю в себя, – просто объяснил сержант.

– Понятно. Наших видел?

– Ага, – сразу оживился летчик: – Видел, как они фрицев гоняют. Тут недалеко пара на парашютах опустилось. А во‑он там, где дымок, «мессер» разбитый лежит.

– Наших не сбили?

– Да вроде нет. Бой дальше был, тут две пары наших схлестнулась с тремя немцами. Двух сбили, а одного дальше погнали. Вдали точки мелькали, дымы были, а что там… Кто его знает?

– Ясно.

Я разглядывал долину окруженную со всех сторон скалами анализируя произнесенное Кречетовым. Повезло парню, что он воспользовался «хвостовиком». Это такой прием, когда самолет поврежден, а прыгать надо. Короче летчик переворачивает машину, и под действием силы притяжения покидает кабину. Молодец сержант, успел воспользоваться.

Заметив, как из расселины по тропе появляются далекие фигурки людей и рассыпавшись цепью направляются в нашу строну, тихо крикнул:

– Сержант уходим! Немцы!

Кречетов к этому времени уже все срезал и намотал клубок, который как раз накидывал через плечо, так что мой крик оказался во время. С помощью сержанта спустился вниз, и мы побежали к далекому ручью, выбегающему из неширокой расселины расколовшую одну из скал, который обмелев, давал возможность протиснутся в расселину. Выбор этого пути был прост. Мы пока были скрыты от глаз от немцев скалой, на которой повис летчик, так что время добежать и скрыться внутри, у нас было. Второй причиной было то, что пока я наблюдал, успел осмотреться с высоты, и видел, как оттуда выходило небольшое стадо коз. То ли диких, то ли домашних, издалека не разглядел, да и не понимал я в них если честно.

– Бегом! Бегом! – торопил Кречетова, двигаясь следом за ним.

Мы на полном ходу влетели в ручей и разбрызгивая воду пересекли его, благо глубины там было всего по колено, причем ледяной воды.

– Стой! Осмотримся, – скомандовал я, замедляя бег.

– Зачем, товарищ майор? – прохрипел вопрос сержант, успокаивая дыхание, оперевшись рукой о стену скалы.

– Посмотрим, что они делать будут.

– Ясно. Товарищ майор, это они вас преследуют?

– Да.

Я сжато рассказал все что со мной было после того как очнулся.

– М‑да, бывает же такое. Вы чудом спаслись.

– Ага. Плохо другое, Манштейн жив.

– Жив?! Да мы же там все разнесли, ни одной целой машины?!

– Да не было его там. Дезу нам подсунули, хотели устроить ловушку с боем над своей территорией. В прошлый раз, сколько немцев попало к нам в плен?

– Семнадцать кажется.

– Семнадцать, и четверо сбежали от поисковых групп, им аборигены помогли. Татары.

– Вот и они рассчитывали на то же самое. Ладно, мы просчитали их, и подготовились.

– Товарищ майор? А вы что, знали?!

– Да. Поэтому и был разработан план. В принципе мы были приманками, основные силы в это время наносили удар по ближайшему аэродрому. Ловушка в ловушке можно сказать. Так что… О, появились.

– Товарищ майор? А если знали что это ловушка, почему нас отправили? – тихо прошептал Кречетов, наклонившись поближе. Видимо он посчитал, что находящиеся в четырехстах метрах от нас немцы его услышат.

– Знали только мы. А приказ штаба фронта как ты знаешь не обсуждается, но… в него можно внести коррективы.

– Понятно.

– Черт, они купол заметили. Надо было его спрятать.

– Не успели бы, товарищ майор.

– Да знаю… Я пока за ними понаблюдаю, а ты пробегись по бережку, узнай, что там в глубине. Насколько проход ведет, может животные сюда просто на водопой приходят.

– Есть, товарищ командир.

– Выполняй.

Держа в руке ТТ сержант шурша галькой убежал в глубь расселены, я же продолжил наблюдение.

Пяток немцев взобрались на скалу и стали осматривать ее, ногами вороша остатки парашюта. Офицер что командовал ими что‑то скомандовал, солдаты растянулись цепью и стали прочесывать местность осматривая овраги, ложбинки, направляясь в сторону небольшого хвойного леса, видимо посчитав что мы укрылись именно там.

Шли осторожно, замирая, явно опасаясь огня на поражение. Пяток скалолазов спустились и последовали за остальными.

Услышав хруст мелких камней, обернулся. Сзади тяжело дыша подбегал Кречетов.

– Что? – спросил я его одними губами.

– Там деревня. Ее никак не обойти, но хоть выход наверх есть.

– Хорошо. Уходим, а то немцы скоро догадаются куда мы делись. Помоги мне присоединить пистолет к кобуре, а то одной рукой это несподручно.

– Хорошо.

Кречетов быстро собрал маузер, превратив его в некоторое подобие карабина.

– Все! Уходим! – приказал я, вешая кобуру на плечо, благо длинный ремень подходил не только для носки, но и можно было быстро вскинуть собранный пистолет к плечу и открыть огонь.

Кречетов был прав, на выходе виднелись какие‑то строения. Причем, как я понял, жилым было только одно. Осторожно выглядывая из‑за валунов, мы осматривали постройки, отойдя от ущелья метров на двести в сторону, благо небольшой пологий холм скрыл наше перемещение.

– А вот этих не было, – удивленно пробормотал сержант, кивнув на легковую машину, стоявшую у входа в жилое здание и солдата стоявшего рядом с ней и курившего. С двухсот метров было плохо видать но, по‑моему, он еще и кольца пускал.

– А это шанс. Свалить подальше и уйти в горы. Дороги наверняка все перекрыты, но думаю с десяток километров мы выиграем, главное отсюда уйти подальше.

– Думаете товарищ майор?

– Не думаю, уверен. Давай подбираться поближе пока они не уехали. Мне пехом топать не очень охота. Видишь косогор, где бараны пасутся? Там нас от машины не увидят, есть возможность поближе подойти.

Так мы и сделали, правда, случайно обнаружили, что у отары есть пастушок.

Татарский мальчишка сладко посапывал под тенью высокой ели. Осторожно, стараясь не разбудить ребенка, обошли его по дуге, и вышли к крайней постройке.

Чуть‑чуть высунувшись на уровне земли, я присмотрелся к вышедшим к машине людям.

Солдат, видимо водитель, отбросил папиросу и распахнул двери. Рядом стояли еще трое. Двое из них явно приехали на машине – это лейтенант и фельдфебель. Насчет третьего ответ был очевиден, хотя бы по парашюту, что нес унтер‑офицер. Это явно был сбитый немецкий летчик, по цвету купола было видно, да и заметно прихрамывающий летчик в изодранном комбинезоне подтверждал эту версию. Однако они были не одни, вместе с немцами вышли двое, явно местные, с повязками полицаев, или как они тут назывались.

– Значит так! Сейчас я валю немцев и их помощников, потом мы бежим к ним, собираем оружие прыгаем в машину и уезжаем. Все ясно?

– Все, товарищ майор. Только один вопрос. Кто машину поведет? Я не умею.

– Блин!.. Ладно, я поведу, если что когда переключать коробку передач руль подержишь. Ну все, готовимся. Ты стой, из твоей тэтэшки даже в дом на таком расстоянии не попадешь, так что стрелять я буду. За тылом смотри, – приказал я устраиваясь для стрельбы стоя. Из‑за руки стрелять прицельно не получалось, тем более на весу, однако на уровне груди была торчащая планка, вот на ней я плотно прижав приклад к плечу и пристроил ствол маузера выцеливая первую жертву до которой было чуть меньше ста метров.

Два бойца в плащ‑палатках, внимательно наблюдали за перемещениями немцев на территории местного хозяйства по разведению овец и коз.

– Точно за немчиком приехали. Правильно вы говорили, товарищ лейтенант.

– Сам вижу. Дождемся, когда они уедут и пойдем по тропе, жаль что проходящая тут только одна, и ведет именно через эту долину.

– Местных в ножи?

– По обстоятельствам. Все, к машине подходят…

В это же время раздалась череда быстрых выстрелов. Немцы попадали. Большая часть медленно, явно получили пули, а вот водитель и летчик за которым приехали, рухнули быстро. Стрелок явно промахнулся.

Водитель попытался скрыться за корпусом машины, но получил пулю в грудь и упал, обливаясь кровью. В это же время из‑за крайнего сарая где держали баранов показались две фигурки в знакомых комбинезонах и перепрыгивая через препятствия понеслись к машине.

– Скрябин! А ну давай летчика сюда, пусть посмотрит, может это те самые которых ищем? – приказал лейтенант, наблюдая как стрелок вытащил за ногу из‑под машины немецкого летчика и пинает его с явным удовольствием.

Через десять секунд боец вернулся с летчиком, который оказался старшим лейтенантом Микояном.

– Ваши? – спросил командир протягивая бинокль.

– Ага! Комбинезоны наши. Что‑то не пойму кто это? Этот, с повязкой который, тот что немца пинает, где‑то я его… Командир?! Он же во время тарана… Жив?!

Значит, мне не показалось, был парашют. А второй вроде сержант Кречетов, пилот «таира» в звене старшего лейтенанта Парамонова. Черт, они в машину грузятся.

– Где? Точно! Скрябин, сигналь им!

Почти сразу раздался выстрел и боец стал размахивать руками пытаясь привлечь внимание, однако его действия произвели совершенно противоположное действие.

Чуть ли не на месте развернувшись легковушка скрылась в поднятой колесами пыли.

– Тьфу. Бегай теперь за ними! – только и сказал лейтенант.

– Товарищ командир! Немцы! – окликнул их невысокий боец с пулеметом Дегтярева в руках.

Подбежав к лежавшим, я сходу врезал ногой по голове одного из полицаев, он оказался подранком. Стрелять не стал, шуметь больше не хотелось.

– Сержант, собирай трофеи! И не забудь документы и боезапас! – рявкнул я и, схватив летчика за левую штанину, несмотря на то, что он стал брыкаться костеря меня по своему, вытащил его из‑под машины и выбил пистолет, который он как раз вытащил из кобуры.

– Есть! – козырнул сержант.

– Дом еще проверь… Ах ты сука! – попал таки немец, ударил пяткой по плечу когда я его тащил.

– Помочь, товарищ майор? – остановился Кречетов, когда я выматерился.

– Сам! Беги давай! На, сука! На, морда арийская! – хорошие у меня сапоги, не какие‑нибудь яловые, а настоящие, красноармейские, чуть обрезанные. Главное, что немцу сейчас ну очень плохо.

Пинал я его тоже не просто так, а по свежей повязке. Пусть будет так же хреново, как и мне.

В хате приглушенно хлопнул пистолетный выстрел, потом второй. Остановившись, я прислушался приготовив оружие.

– Ну чё урод? Хватит тебе? – тяжело дыша, поинтересовался я, тревожно поглядывая на хату, а когда из нее показался сержант с интересом крутивший головой, ощутимо расслабился.

– Вы не имеете права избивать меня! Я военнопленный! – вдруг заявил немец на чистейшем французском языке.

– Ты мне поговори еще, – ответил я ему на том же языке: – Если бы сам сдался, то да, военнопленный. А у тебя оружие было, которого тебя лишили, так что забудь, под понятие военнопленный ты никак не попадаешь. Язык, вот более точное определение. А с языками у нас разговор короткий.

– Товарищ майор, смотрите, что тут есть! – окликнул меня Кречетов, показывая снятую с одного из татар самую настоящую снайперскую винтовку. Та же мосинка, только с прицелом.

– О, то что доктор прописал! Сам ей пользуйся, не с моим плечом стрелять из подобной дуры. Автомат есть?

– Нет, товарищ майор, я уже и машину обшарил и дом осмотрел, только три винтовки, и три пистолета. А, еще граната у снайпера была.

– Кстати, в доме что было? Что за выстрелы?

– Карга какая‑то налетела. С ножом.

– Убил?

– Нет, рука не поднялась, пугнул и в комнате запер, там щеколда была.

– Ясно. Ты оружие уже все погрузил? Давай «фрица» вяжи и в багажник его…

– Я Ганс!!! – возмутился немец с интересом слушая наш разговор. Русский он вряд ли знал, просто понял, когда я в него пальцем ткнул и назвал Фрицем.

– Да по мне хоть Боря Моисеев, результат тот же будет. Сиди тихо, штаны суши.

Кречетов с хекеньем погрузил связанного летчика в багажник на его же парашют.

– Все, валим отсюда! – приказал я, подходя к водительской двери. Почти в это же время, где‑то вдалеке раздался выстрел, слегка приглушенный расстоянием.

– В машину! – крикнул, запрыгивая на водительское место.

«Опелек» завелся с ходу, дав по газам я на второй скорости рванул с места, развернувшись на крохотном пятачке.

– Классная машина, у меня такая же была, когда мы находились в центре на переподготовке. Только эта пятидверная, а у меня была трех, – пробормотал я, ласково поглаживая черный руль.

Дорога петляла как ползущая змея. Осторожно по кромке, с испугом поглядев в глубокий обрыв, объехали свежий обвал, появившийся в результате падения самолета.

Поняли это сразу, вокруг лежали части фюзеляжа и мятая глыба мотора.

– Мой! – глухо буркнул сержант.

– Вижу. Это он получается, в восьми километрах от тебя упал. Недалеко улетел.

– Да. Жалко машину, как родная была. Я на ней однажды под Харьковом бронепоезд атаковал. Сашка Козин паровоз расстрелял, а я по броневагонам бил.

– Помню, под Климовкой, читал рапорт. О, вот и основная трасса. Вроде чисто? Черт! Накаркал! – прорычал зло, остановившись.

И действительно из‑за поворота основной дороги появилась тупоносая морда грузового «Опеля», некоторого подобия нашей полуторки, за ним следующий, и следующий.

– Может, мимо проедут? – с надеждой поинтересовался Кречетов.

– Может. Дай мне винтовку и патроны, мало ли что.

Положив немецкий карабин на колени, правда, ствол пришлось выставить в открытое окно, и наблюдал за машинами.

– К нам твари! – прошипел я, сдавая назад.

Немцы нас видели, да и сложно было не увидеть, мы стояли открыто, в сорока метрах от поворота. Вы пробовали ехать задним ходом, да еще и управлять одной рукой, да еще на такой трассе, где чуть зазеваешься и в кювет? А до дна о‑о‑очень далеко? Попробуйте, вспышку адреналина получите не забываемую.

– До поворота, товарищ майор, там развернуться можно, – советовал Кречетов, крутя головой наблюдая то за немцами преследовавших нас, то назад.

Заскочив за поворот, я крутанул руль, из‑за чего машину развернула и она с силой ткнулась задом о валун. Включив сразу вторую дал по газам, под стук и мат из мятого багажника. Набирая скорость, мы понеслись обратно к ферме.

Проскочив завал, резко остановился, от чего сержант ткнулся головой в лобовое стекло.

– Что? – поинтересовался он шипя потирая ушибленное место.

– Гранату давай! Нужно подорвать те камни, они едва держаться, я это заметил когда проезжали тут в первый раз.

– Товарищ майор, давайте я сам. У вас рука.

– Ну, хорошо. Просто кинь ее за эту кучу, думаю, даже небольшое сотрясение нам поможет, – кричать пришлось вслед, сержант уже выскочил из машины.

Замахнувшись он зашвырнул зеленой яйцо на камни и шустро побежал обратно, не глядя на результат. В машину он запрыгнул уже на ходу. Дав газу стал разгонятся, когда приглушенно хлопнуло.

– Ну что там? – не выдержав спросил, глядя на дорогу впереди.

– Осыпалось вроде, там пыль поднялась.

– Вроде не вроде, вперед смотри, там тоже немцы, как бы не нарваться. Оружие держи наготове, мало ли что.

– Хорошо, товарищ майор.

Мы проехали еще километра два, до поворота, где будет видны строения осталось метров сто, как я расслышал хлопки. Где‑то недалеко явно стреляли. Остановившись, не глуша двигатель высунулся немного из окна и прислушался. Рядом открылась дверца.

– Стреляют?

– Угу. Слышишь трещотку? Это пулемет работает, причем наш. Дегтярь.

– Думаете наши?

– На войне не надо думать! Думать надо до войны!.. А так хрен его знает. Ща до поворота доедем там и посмотрим. За тылом смотри.

Подъехав к повороту я заглушил мотор и велел Кречетову:

– Смотри чтобы немцы не появились, а я сбегаю, посмотрю, что там происходит. Снайперку давай, она мне может пригодится.

– А стрелять?..

– Как‑нибудь.

Подхватив винтовку с прицелом повесив патронташ через плечо побежал смотреть кто там воюет.

– Можно было и ближе подъехать, не увидели бы, – пробормотал я устраиваясь за валуном.

Положив винтовку наверх камня, плотно прижал приклад к плечу, и стал осматривать в прицел место боя. Бои вели немцы с непонятной группой, которая скрывалась метрах в пятистах от меня на вершине одного из холмов, серого от высохшей травы.

А вот немцы были гораздо ближе, причем ко мне спиной.

«Метров двести» – прикинул я.

Особого выбора не было, сзади скоро появятся преследователи разобравших завал, или просто пехом, что более вероятно, тут бежать‑то всего километра четыре. Поэтому я даже думать не стал. Приклад довольно сильно лягнул меня в плечо, вызвав боль в поврежденном. Один из немцев, лежавших с краю, ткнулся лицом в землю. Тихо зашипев, я снял с валуна винтовку и зафиксировав ее коленями, перезарядил, стараясь работать побыстрее, после чего снова устроил ее на валуне.

– Не беги от снайпера – умрешь уставшим, – пробормотал я прицелившись в метнувшегося в сторону командира.

Второй выстрел наконец заметили. Правда от двадцати пяти солдат Вермахта осталось только одиннадцать. Те на холме тоже неплохо стреляли. Оказалось пока пулеметчик их прижимал к земле, другие обошли залегшую цепь по дуге и ударили во фланг, сразу уполовинив немцев.

Стрелял я унтер‑офицера, он был единственным выжившим из командиров, так что выбор был не велик. Я успел сделать еще два выстрела, когда все было кончено.

Среди тел немцев появились четыре фигуры в зеленой защитной форме осматривающие тела, изредка раздавались выстрелы.

– Сержант! – крикнул я.

Молчание.

– Тетеря глухая! – пробормотал я, заметив, что две фигуры направляются в нашу сторону. Мою стрельбу они тоже засекли.

Осторожно отодвинувшись назад, я полусогнувшись забежал за поворот.

– Кречетов!

– Я, товарищ майор!

– Немцев не слыхать?

– Видел я их, бегом бегут, с километр им осталось!

– Собираем манатки и валим, там наши ту группу, что нас гнала добила.

– А кто такие?

– Хрен его знает, разведчики наверное. Давай в машину. Время‑деньги!

– Что?

– Шевелись говорю!

Мы сели в машину и поехали к ферме. За поворотом нас ждали двое настороженных парней. У одного были треугольники в петлицах. Старшина.

Заметив нас, видимо сразу опознали так как расслабились, но смотрели все равно настороженно.

– Товарищ майор? Вас там командир разведгруппы ожидает, лейтенант Рябов, – махнул куда‑то в сторону горы старшина.

Присмотревшись, действительно заметил группку из нескольких человек направлявшихся куда‑то вглубь долины.

– Вы меня знаете?

– Да кто вас не знает? Тем более с нами один из ваших…

– Степка?! – с надеждой поинтересовался я.

– Старший лейтенант Микоян, товарищ майор.

– Жив курилка.

– Мы там на машине проедем?

– Вряд ли, товарищ майор, придется тут бросить.

– Жаль, хороший аппарат. Сержант, собираем вещи и готовимся к выступлению… Ах, ты черт! Старшина нас преследуют. Примерно до роты, через пару минут они будут здесь!

– Мать моя женщина!

Сказать что этого его расстроило, значит, ничего не сказать, старшина аж взвыл узнав о такой подставе.

– Так ты говоришь мы там не проедем? – снова поинтересовался я.

– Если захочешь везде проехать можно. Мы с вами. Джунгалиев! Кикобидзе! В машину! – рявкнул старшина, после чего они вдвоем полезли на заднее сиденье.

– Давайте к ним, товарищ майор, подберем.

– Хорошо. У вас водить кто умеет? А то ведите я с одной рукой…

– Все в порядке, товарищ майор, я умею, – успокоил старшина.

Остановившись рядом с бойцами, которые оказалось собирали гранаты и документы, поменялся местами с Кречетовым, приказав старшине:

– Поехали.

Старшина свернул с дороги и мы погнали прямо по полю, объезжая особо крупные валуны и выступающие части небольших скал. Разогнав небольшую отару, стали карабкаться на склон холма.

– П‑пом‑мед‑дле‑ен‑н‑нее, – выбивая дробь зубами попросил я. Тряска была просто не выносимой, да еще сильна отдавала в плечо. Однако старшина скорость не сбросил, понимал, что счет идет уже на секунды.

Как ни странно, мы догнали группу на спуске с холма, под хруст и скрежет умирающей подвески. Хотя я думал, что она раньше сдохнет. Умеют немчики машины делать.

– Американские горки на хрен. Даешь гонку по Крымскому полю, – пробормотал я вылезая из машины. Лицо исказила болезненная гримаса, растрясли‑таки плечо.

В это время старшина уже доложил невысокому лейтенанту о новой группе немцев.

Приказ последовал незамедлительно:

– Уходим!

– Товарищ майор! – подбежал ко мне Степка.

– А ведомый… Давай потом поговорим сперва от фрицев оторвемся. Старшина! У меня там пленный в машине, – успел предупредить я, прежде чем мы рванули дальше.

Летчика извлекли из багажника и толкнув в спину показали направление по которому ему нужно бежать.

– Ух ты, какая лунная походка, Мишка Джексон обзавидуется, – хмыкнул я, наблюдая за качающейся танцующей походкой Ганса. Видимо его тоже растрясло.

– Живо‑живо‑живо! – командовал лейтенант.

Подбадриваемый пинками, бежал немец, следом баюкая руку со свежей окровавленной повязкой, бежал невысокий боец явно грузинских кровей. В общем, все бежали.

– Мы вообще куда? – поинтересовался я у старшины.

– Там тропа есть, труднопроходимая, но нам хватит, веревки есть, так что, должны оторваться, товарищ майор.

– Ага, ясно. Это вон туда? Где склон лесом порос?

– Да, товарищ майор, – я поморщился, но промолчал. Сколько я буду с разведчиками не знаю, но нужно переходить на простые отношения, а то козыряние и ответы по уставу начало уже доставать.

– Хорошо. Надеюсь, сумеем оторваться.

Двигались мы со всей возможной скоростью. Пока бежали, я с интересом осматривал отряд лейтенанта. Всего восемь человек, думалось что их будет больше, но почему‑то всего восемь. У двоих ППШ, один с пулеметом, у остальных карабины. Винтовок не было ни у кого.

– Слушай старшина, я смотрю ты на мою винтовку поглядываешь? – стараясь не сбить дыхание поинтересовался я. Убежали мы довольно далеко. Я уже видел куда мы держим путь, за лесом была расселена.

– У татар трофей взяли, товарищ майор?

– Ага. Махнемся? – пусть уж ей пользуется профессионал.

– Согласен.

Через десять секунд я стал обладателем великолепного трофейного бинокля, а старшина кроме автомата нагружен еще и винтовкой.

Мне‑то она на фиг не нужна, Кречетов тащил две, так что, отстав, повесил на шею бинокль и отобрал немецкий карабин, оставив мосинку, к нему я привычный.

Шли мы долго, до самой темноты. Оказалось один из разведчиков местный, татарин.

Он и вел нас такими тропами, где не то что не ступала нога человека, дождь не капал. Практически везде, меня обвязывали веревками и поднимали, где я не мог взобраться сам. В отряде был фельдшер. Он внимательно осмотрел нас с сержантом во время привала, за руку отругал, сказал, что только счастливый случай помог мне не покалечиться. Остальное, что мог смазал и перебинтовал. А поврежденную руку, вообще к телу примотал, зафиксировав ее.

После того как он закончил, я посмотрел на темнеющее небо и повернулся к подходящему лейтенанту. До этого у нас как‑то не было времени поговорить.

– Разрешите?

– Хм, садитесь… Внимание всем! – негромко повысил я голос, бойцы посмотрели на меня, – Я все понимаю, устав есть устав. Но давайте будем на ты. Меня зовут Вячеслав, можно Севка. Так будет проще, а то товарищ майор уберите свою задницу, а то сейчас подстрелят, звучит как‑то нелепо, чем Севка «бойся». Хочу сразу сказать еще одно. Я очень серьезно отношусь к трофеям. Это конечно скользкая тема, от мародерства до трофейничества один шаг, да и то по решению командира.

Но я считаю что трофеи снятые с того немца которого подстрелил лично трофеями и являются… Расслабься старшина, на тех двух я не претендую, но их документы бы получить хотелось. В общем, что хотел сказать, я сказал. Теперь давайте знакомится.

Знакомство прошло довольно быстро. Лейтенант, оказался Рябовым Василием.

Старшина, Георгием Вознесенским, попросил называть его Жора. С остальными были некоторые проблемы, как запомнить имя Кикобидзе? Если его зовут Милитоном?

Пришлось запоминать всех.

После процедуры знакомства, пока Кречетов живописал наши приключения остальным, Василий присел рядом и поинтересовался:

– Я слышал разговор, что генерал Манштейн уцелел?

– Да, есть такое дело, – скривился я. После чего в подробностях рассказал как очнулся и что дальше последовало.

– А почему из маузера не подстрелил его? – влез в разговор старшина, он оказался сидел с другого боку. Вот тихоня, не слышал, как подошел.

– Из маузера?! Смешно. Вы не путайте, я не снайпер, пятьдесят метров еще куда ни шло, да и то если приклад прицепить. До них метров двести было. И река с ее воздушными потоками. Я, почему винтовку у немца отобрать хотел? Именно поэтому, знал, что на таком расстоянии из пистолета даже в машину не попаду… Ну, может, попаду, но только случайно.

– Понятно. Ладно, у нас скоро радиосеанс, сообщим о вас. Да и новости тоже.

– У вас что? Рация есть? – не понял я. Что‑то не заметил, чтобы у кого‑нибудь висела за спиной здоровенная дура.

– Есть, в схроне. Через полчаса до него дойдем.

– Отлично, я знаю коды связи со своей частью. Можно транспортник вызвать, всех возьмет.

– А где он сядет? Мест для этого не так много и все они контролируются немцами или их приспешниками из местного населения.

– Есть такие места, труднодоступные правда, но есть. Так… – я достал карту из голенища и расстелил ее на прошлогодней траве: – Мы тут, я так понимаю. А вот здесь пригодная площадка. Идти всего ничего.

– Это по прямой, Сев. А такое редко бывает, ночью не пройдем, днем надо, да и то весь день идти придется.

– Э нет Вася, у меня завтра вечером выступление на радио, я обещал.

– Давай, сперва с нашими свяжемся, а там и решим.

– Лады. Идем.

Уже совершенно стемнело, и мы шли при свете луны ярко светившей в ночном небе.

– Товарищ лейтенант, там плохие люди, – услышал я шепот причем с акцентом.

– Отряд, стой! У схрона?

– Да, они его уже нашли, товарищ лейтенант.

– Кто?

– Немцев мало, восемь всего. Офицер есть. И двадцать полицаев, не наших.

– Хм, тут рядом отряд полиции стоит, у них поляки в основном, может они? – задумался лейтенант. После чего достав карту и присев под плащ‑палаткой стал смотреть ее светя фонариком.

Я присел рядом, и тихо сказал:

– С рацией теперь дохлый номер. Сами они я так понимаю вряд ли бы нашли, сдал кто?

– Никто про схрон не знал. Когда радиста убили мы ее спрятали потом пошли в отрыв.

– Радиста точно убили?

– Да, на моих руках умер. У нас там еще одного бойца ранило, две пули в живот. Не жилец. Он остался прикрывать.

– Он мог немцам живым достаться?

– Нет, там минут семь активная стрельба шла. Я ему свой автомат отдал, с тремя полными рожками и последнюю гранату.

– Граната для себя?

– Да.

– Был взрыв?

– Да, в самом начале, – скривился Рябов.

– Знаешь Вась, думаю прежде чем боец умер они смогли его допросить. Другого ответа я не вижу.

Старшина промолчал, видимо был со мной согласен.

– У вас есть запасные пути отхода? Не может не быть, – поинтересовался я.

– Есть. Только топать туда всю ночь надо.

– Так идем?

– Не получится. Один проход около схрона, еще две тропы правее, но они точно перекрыты, так что придется делать крюк вот через этот аул.

– А слева?

– Там дорога.

– Так пойдем по дороге.

– По дороге?! С ума сошел?!

– Так ночь же, кто что поймет? Если что, я по‑французски отвечу. Как оказалось, тут некоторые его знают.

– Хм, – Василий снова углубился в изучение карты.

– А вообще куда идем‑то?

– К берегу, там каждый день катер подходит ждет определенного сигнала с берега.

– А немцы его не увидят?

– Нет, он на пределе видимости, нужно будет сигнальный костер разводить на берегу.

– Что‑то еще?

– Там два поста береговой обороны. Один с крупнокалиберным пулеметом, другой с пушкой. Их нужно будет уничтожить.

– Отличная новость! Ладно, что там с картой, как пойдем?

– По дороге и пойдем. Тут свернем на эту тропу, вот она обозначена, и встанем на ночевку вот в этом ущелье. Хоть пару часов поспим.

– Лады, ну что? Идем?

Все‑таки мой план сработал, похоже, со стороны дороги нас вообще не ожидали, и мы смогли вырваться из сети прочесывания на открытый простор. Со всей возможной поспешностью по тайным и звериным тропам, мы ночью шагали все дальше и дальше от оцепления.

– Отдых. Старшина, сними с пленного кляп. А то он скоро задохнется.

Пока Жора возился с пленным, мы попадали кто где стоял.

– Вась, сколько отдыхать будем? – поинтересовался я вытягивая ноги. Хоть и занимался спортом, но тоже было тяжело, хотя устал не так сильно как остальные.

– Три часа у нас есть.

– Три? Хм, мне хватит. Хочу с этим Фрицем поговорить.

– Я Ганс! – снова возмутился немец.

– А ты вообще молчи, не с тобой разговариваю! – в ответ рявкнул упертому нацисту. Кстати, как потом оказалось я не ошибся, он действительно состоял в партии, правда, не в нашей.

– Как хочешь, но до рассвета нам нужно пройти еще километров двадцать. Да и время для подготовки уничтожения постов и зачистки деревни тоже потребуется немало.

– Да я быстро, часа хватит. Подожди, там что, еще и деревня есть?

– Да так, пара домов. Рыбаки живут.

– Понятно. Ладно, я допрашивать пошел.

– Угу. Старшина пост установил?

– Да. Каябордина поставил вон на ту сопку. Место для наблюдения очень хорошее. Он не только за нами проследит, но и будет наблюдать фактически все окрестности.

– Хорошо. Всем спать! Подъем в три часа ночи.

Посмотрев, как бойцы укладываются, я толкнул в плечо Степку и тихо сказал:

– Пойдем, поможешь немца в сторону отвести, хочу один на один с ним поговорить, потом можешь идти спать.

– Хорошо, Сев.

– Ну что Ганс Фридрих Ван Кляйн? Пора и нам пообщаться. Пшли, – легонько пнул его, выводя из дремоты.

Поговорить с фашистом я решил не просто так, а для одного дела. У меня появился план, как провести информацию о сверхлюдях и недочеловеках. Этот Ганс подходил для этой цели как нельзя лучше. Просто великолепная ширма.

Во время допроса, хотя вернее его можно назвать ленивого разговора, я случайно выяснил, что Ван Кляйн один из уцелевших летчиков подполковника Шредера. Мир тесен. Заодно поспрашивал насчет засады. Все оказалось так, как мы с ведомым и думали. В сопровождении колонны шли лучшие асы Люфтваффе собранные из разных частей. Чтобы не насторожить нас они управляли самолетами как стажеры, или не очень опытные летчики.

«Теперь понятна разница в пилотировании! Мне это еще во время боя показалось странным. Теперь‑то все понятно» – подумал я.

Разговор наш длился уже полчаса, и я не знал, как его закончить, по плану мы должны были дойти до криков, после которых я должен был бы воспользоваться трофейным кинжалом, что висел на поясе. Убрать свидетеля. Убить его было трудно, это не в бою в азарте, мне стал даже нравиться это парень немного внешне похожий на меня. Да и Ганс тоже что‑то чувствовал, раз разговор вел ровно, честно отвечая, не давая возможности за что‑нибудь зацепится. Подловить его сумел именно на больной для меня теме.

– Ганс, ответь честно, зачем вы расстреливали беженцев и санитарные поезда?

Сперва он отвечал неохотно, но понемногу я стал цеплять его, пока он с пеной у рта не стал объяснять догмы третьего рейха. Видимо не со мной одним вел такие разговоры, раз сразу повелся.

«Мудак, да я тебя за одно слово «неполноценный» прирежу» – зло подумал, настраивая себя.

Наши разговор перешел все режимы тишины и мы уже кричали друг на друга. Услышав шорох осыпающихся камешков, понял, что пора. Схватив кинжал, я вонзил его в грудь немца, зло выдохнув:

– Сука!!!

Никакого сожаления уже не испытывал, только с ненавистью поглядывал на подергивающееся тело под ногами и на светлую прядь хорошо видную при свете луны закрывающую высокий лоб.

Подло? Может быть, но миллионы жизней для меня были важнее, пусть лучше я возьму на себя этот грех, чем поплатятся другие за мою трусость. Да, я чуть не передумал, но все‑таки решился в последний момент, вывел‑таки меня из себя этот немец.

– Что?! Что случилось?.. Ах ты, черт! – выругался Василий, останавливаясь рядом.

Нагнувшись, я вытер лезвие о комбинезон убитого.

– Что случилось? Да так, ничего особенного. Довел он меня… Сверхчеловек понимаешь!

– Объясни! – зло попросил Рябов.

– А что объяснять? Этот гнус очень подробно объяснил мне разницу между нами. Представляешь, оказалось мы недочеловеки, это где‑то близко к свиньям…

Я специально тянул время, чтобы собрались все, после чего довольно сжато, но с подробностями, рассказал про план «Ост» в том моем понимании, в котором помнил.

– … так и получается, что мы для них не более чем будущие рабы, которых будут держать в лагерях, лишних уничтожат, – вздохнув, закончил я.

Кто‑то нервно сглотнул, в наступившей тишине это было отчетливо слышно.

– Это… Это… Вот твари! – первым отошел старшина.

– Ага. Представляете, он предлагал мне перебежать к ним. Урод, нашел кому предложить.

Рябов чему‑то хмыкнул, после чего приказал собираться. Тут он был прав, после таких новостей вряд ли кто‑то снова уснет, так что через десять минут мы продолжили путь, оставив остывающее тело Ван Кляйна в этой безымянной долине.

Перед тем как присоединиться к остальным я посмотрел на тело летчика и зло сплюнул:

– Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите!

– Нужно было похоронить, след оставляем. Слышишь, Вась? – поинтересовался, следуя за Рябовым.

– Слышу. Там арьергарде Каябрдин и Демидов, они приберут. Шире шаг! – это уже всем.

– Понятно, – после чего мысленно, а иногда не громко вслух стал напевать разные песенки, периодически останавливаясь и задумываясь. Степка с Кречетовым знали, что это означает, приходилось демонстрировать, так что на возмущенное Рябова:

– Да сколько можно?!

Был дан немедленный ответ, причем тихо, чтобы не отвлекать меня:

– Тихо!.. Творит!

Это была небольшая хитрость. Многие не понимали, откуда у меня берутся такие песни, да еще в подобном количестве. Вот и пришлось устраивать подобные спектакли. Даже рукой играть, как будто дирижирую оркестром.

Это мгновенно сняло все вопросы, и мои редкие внезапные остановки были встречены со всем понимание. Я не раз ловил взгляды бойцов смотревших на меня с большим уважением. Творит!

К десяти часам мы вышли к дороге, которую требовалось пересечь, до берега оставалось меньше пятнадцати километров.

– Внимание на дороге немцы. Идем тихо, – полушепотом приказал Рябов, и чуть наклонившись на полусогнутых медленно двинулся вперед.

От дороги нас закрывал небольшой косогор который скрывал только до пояса, вот и приходилось так изгаляться чтобы не увидели. Дальше рывок через проезжую часть, покрытую мелкой щебенкой и за скалу, за ней уже тропа.

Я шел четвертым, прежде чем идти вслед за Кикобидзе, рыжеватым пареньком лет девятнадцати, осторожно выглянул и присмотрелся к немцам.

– Твою мать, – одними губами прошептал не двигаясь с места.

Толчок в спину вывел меня из оцепенения, но я лишь дернул плечом, оставшись на месте, во все глаза глядя на дорожное полотно, не веря своим глазам.

– Что там? – тихий шепот старшины за спиной.

Парни что шли первыми уже пересекли дорогу и скрылись за скалой, благо противник не смог заметить их, так как этот участок трассы был скрыт от них поворотом.

– Этого просто не может быть! – очумело просипел я внезапно пересохшим горлом.

– Да что там? Ну полицаи, ну пленные красноармейцы, – пожал плечами Жора тоже присматриваясь к действу на дороге, где восемь полицаев сторожили два десятка пленных ремонтирующих дорожное полотно.

От скалы нам стали активно семафорить, чтобы мы продолжили движение. Мимо меня протискивались бойцы и стали пересекать дорогу.

– Знаешь кого? – понял старшина.

– Да, и в этом проблема. Потому что без него я не уйду.

– Кто?

– Вот тот с бородкой в рваной телогрейке. Мой первый механик, старшина Морозов… Семеныч.

Я никак не мог ошибиться. В этом старом седом пленном сразу узнавался Семеныч. Конечно, сейчас он уже не тот сорокалетний здоровяк с широким разворотом плеч, плен сделал свое дело. Худая мумия, вот на что он был похож. Да и судя по постоянному подергиванию всем телом, он был еще и болен, видимо простудой, если не чахоткой. Кашель ни с чем не спутаешь.

– Сева, ты сам понял что сказал? – поинтересовался старшина.

– Понял, и от своих слов не отказываюсь. Я с ним три месяца воевал, он мне как батя был. Именно Семеныч ремонтировал все машины, на которых я летал. Именно ему я обязан пятьюдесятью сбитыми.

С этой стороны дороги никого кроме нас не осталось, ожидавший на той стороне Рябов сделал свирепое лицо и побежал обратно.

– Чего встали?

Старшина быстро объяснил задержку.

– Сева, сам подумаю, что мы с освобожденными делать будем? Это же балласт, да и на катер они все не поместятся, – проникновенно стал говорить Рябов.

– Он мой однополчанин – это раз. Там наши люди – это два. В рыбачьей деревне наверняка есть лодки, возьмем на буксир – это три. И нас мало – это четыре, – буркнул я.

Рябов задумался. Время утекало, солнце вставало в зенит, а нам до вечера нужно было преодолеть не малое расстояние. А если взять с собой этих доходяг, то оно еще больше увеличится, мы все прекрасно это понимали.

– Ладно. Уничтожаем охрану, берем пленных и уходим. Всем все ясно? Тогда разработаем план, старшина подвинься поближе…

После того как проехал последний грузовик немаленькой автоколонны, пленные снова вышли на дорогу и стали равнять дорогу работая кирками и лопатами под присмотром охраны, которая ближе чем на сорок метров к бойцам не приближалась. Боялась, это было видно. Семеныч бегал с тачкой, возя стройматериал, то есть щебень.

– Начали, – тихо выдохнул Рябов, и нажал на спуск.

Звонко хлопнула винтовка и один из полицаев, тот, что с пулеметом упал. После чего коротко протрещал автомат и ударил залп карабинов. На этом весь бой и кончился. Три бойца выскочили на дорогу и добили раненных, проводя зачистку.

Пленные стаяли в каком‑то оцепенении, наблюдая за нами. Сам я не стрелял, стрелков было много, так что цели распределили.

– Наши?! – негромко сказал один из бойцов. Невысокий худой паренек лет восемнадцати в дранных шароварах.

Выскочив из‑за укрытия я побежал к Семенычу, стоявшего за спиной здоровяка, которого не подкосил даже плен, только стали видны жилы исхудавшего тела.

– Старшина? Семеныч?! – закричал я.

– Наши?! Наши!!! Ур‑ра!!! – заорал в ответ тот же белобрысый паренек. Дальше нас захлестнуло волной пленных. Меня перехватили за пару метров до механика, крепко обняли и даже поцеловали в щеку. Без всякий мыслей, просто от радости.

Семеныч услышал, и видимо узнал голос, потому как резко повернулся и с недоверием всмотрелся в мое лицо, его лицо осветила счастливая улыбка, через секунду перешедшая в плач.

Похлопав по спине обнимавшего меня парня, велел ему идти представиться Рябову, а сам подошел к Семенычу, молча стоявшего, и резким, судорожным движением обнял его.

Пока разведчики, выставив охранение, собирали оружие и убирали трупы, мы отошли в сторону. Кстати, ведомый, вместе с сержантом были со мной не отходя ни на шаг, вроде как составляя мою свиту.

– Не ожидал я вас тут увидеть Виктор Семенович, – начал я разговор.

Слушать механика пришлось на ходу, разведчики закончили быстро, так что через минуты мы уже шагали сторону берега. История старшины Морозова была не замысловата, как и истории многих попавших в плен в сорок первом. После того как меня отправили в госпиталь, старшина получил другого летчика с которым и служил.

В конце октября был мощный прорыв немцев под Москвой, который смогли локализовать только через неделю, но за это время фашисты успели натворить немало дел. Понятное дело, что авиачасти эвакуировались первыми, это те, у кого был бензин, у полка Запашного он был. Отправив самолеты, наземные службы погрузились на машины и последовали за полком в ту же сторону. Старшина задержался, готовясь эвакуировать поврежденную машину на новеньком студебеккере, только что полученным по от американцев. Я не знаю когда в моем мире начался ленд‑лиз, но тут техника уже поступала, и довольно давно. Правда грузовиков было еще мало, вряд ли больше тысячи.

Не успели, на взлетную полосу ворвались два гусеничных бронетранспортера с крестами на бортах. Так старшина и трое бойцов оказались в плену.

Про этот прорыв я слышал, но только про один из госпиталей, что захватили немцы.

Наши отбили его через три часа, но после того как там побывали эсэсовцы шедшие во втором эшелоне спасать оказалось не кого. Фотографии зверства фашистов разошлись по всему Союзу и за пределы его, вызвав международный резонанс.

Американцы под впечатлением даже увеличили поставки необходимой нам помощи по основному дефициту, правда, цену не сбросили.

Как Семеныч из‑под Москвы оказался тут, для меня было загадкой, пока он сам, не разъяснил. Слушал кстати не только я, Рябов шагал рядом поставив командовать пленными Жору.

Обычно где пленных захватывали, оттуда их отправляли в ближайшие лагеря, но в данном случае три сотни советских военнопленных посадили в поезд и отправили куда‑то к морю. Причем брали только саперов. Как среди них оказался Морозов он объяснил сам. Оказалось во время пленения пока бойцы прикрывали его, механик успел поджечь истребитель, бросив в разгорающуюся кабину свои документы, а при допросе сообщил, что является сапером, которому приказали уничтожить технику.

– И что вы делали на побережье? – поинтересовался лейтенант заинтересованным тоном.

– Да, действительно?! – мне тоже было интересно.

Семеныч ответил.

– Чего? – не понял Василий.

Механик повторил.

– Подожди… – у меня в голове что‑то щелкнуло вставая на свои места, – так как вы оказались тут раз все закончили? Это не в правилах немцев оставлять живых свидетелей?!

– А нас и уничтожили, – грустно усмехнулся старшина. В это время впереди возникла какая‑то заминка, мы остановились и присели на первые попавшиеся камни.

– Сбежал? – полувопросительно, полуутвердительно поинтересовался Рябов.

– Можно и так сказать, хотя я бы сказал спасся. Нас убивали просто. Набивали в трюмы людей до предела отводили подальше в море и расстреливали два патрульных катера. Я был в третьей шаланде. Когда мы отошли от берега, вдруг началась стрельба и взрывы, нас закрыли и мы не могли понять что происходит, тем более двигатель заглушал большинство шумов, пока в корму не попала бомба. Оказалось над нами проходили «пешки», вот несколько и атаковало катера, невольно потопив и нашу лоханку.

– «Пешки»? Точно, они как раз должны морем были лететь, чтобы не насторожить оборону, – кивнул я.

– Из сорока человек до берега доплыло всего трое, да и тех… эх! – махнул рукой и отвернувшись пробормотал Семеныч.

– М‑да, вода сейчас… – я невольно вспомнил свое купание, от чего по телу прошла дрожь.

– Подождите, так это утром все произошло? – вдруг задал вопрос Рябов.

– Утром, – кивнул Семеныч, – мы когда выплыли нас какие‑то рыбаки сдали, тем, которых вы постреляли. Да двое были совсем хворые, умирали, переохлаждение наверное, вот их и застрелили. Не хотели возится.

– Вот, возьмите, тут на донышке, но вам пока много и не нужно, – протянул я механику свою фляжку с коньяком. Сто грамм всего осталось, но тоже дело.

– Подождите, я не понял, что они делали? – вдруг поинтересовался Степка.

– Что‑что? Хреновое дело они делали. Дорогу для сверхпушки прокладывали. «Дора» она называется, – ответил я за Семеныча.

– А ты откуда знаешь? Этой информации, про огромную пушку, всего несколько дней?! – вдруг удивленно поинтересовался Рябов.

«А, так вот вы тут что вынюхивали? Понятно».

– Так этот Ганс и сказал. Только мельком, вроде как «мы еще покажем вам». Как‑то так, – воспользовался я возможностью прикрыть свои знания из будущего.

Беспокоило меня другое. «Дора» была под Севастополем, но не как в Феодосии. Это было просто невозможно, ее перевозили только по железной дороге. А если это была не она, тогда кто? Столько вопросов и ни одного ответа.

Про пушку Семеныч ничего не знал, но зато на карте Рябова довольно точно указал, где и откуда они ее строили. Прикинув путь, понял, что это сто процентов не «Дора», а что‑то поменьше, и мобильнее, так как весь путь шел по дороге от железнодорожной станции.

Еще через два часа, мы наконец смогли добраться до деревушки и двух постов по бокам от нее на расстоянии с километр до каждого.

– Так это те самые рыбаки, что нас полицаям сдали, – ткнул пальцем в двух аборигенов, что вешали сушиться сети, вдруг тихо сказал старшина Морозов.

Несмотря на судорожный кашель, он лежал рядом со мной на камнях и тоже изучал местность. На захват постов пошли разведчики, для массовки взяв пять бойцов, что выглядели посвежее после марш‑броска. А наша задача захват этой деревушки и сигнальный костер.

Посмотрев на свое воинство, кивнул головой, прошептал:

– Как только начнется стрельба, идем на штурм. Всем все понятно?

– Да, – ответили мне.

– Тогда прикрытие на месте, остальные ползком за мной.

Рывком я метнулся к подобию забора. Тут деревьев фактически не было, да и те, что были, шли на растопку вместе с кизяком. Заборы делали из лозы, прутов и тому подобному. Так что щели были, и видно все хорошо. Хаты построены тоже из веток, только обмазаны глиной, а кирпичный дом имелся всего один, да и тот чуть в стороне. Наверняка принадлежал местной рыболовной артели, слишком советским было это здание, явно недавняя постройка.

Строений было четыре. Два явных сарай, и два жилых дома. Есть еще ледник, но его не видно, закрывает от нас крайней постройкой. Именно там держали выживших красноармейцев. Мне о ней Семеныч рассказал. Около того, что был построен из глиняных кирпичей, тот, что получше, паслась белошерстная коза на длинной веревке. Сушились сети на натянутой веревке. У будки спал на цепи старый пес, вылизывал шерсть, сидя на подоконнике рыжий кот. Идиллия.

В это время дверь со крипом отворилась и из старой мазанки вышла бабка, причем такая как будто это с нее писали бабу Ягу. С кряхтением разогнув спину, она довольно бодрой походкой двинулась к новостройке, около которого сушилась одежда, причем, только мужская.

– Вы двое, проверьте дом, остальные берите на прицел то длинное здание, – тихо скомандовал я.

Стрелять нам было категорически запрещено, только после того как произойдет первый выстрел от одного из постов, так что действовали мы молча, надев на стволы штыки. Пулемет, что забрали у полицаев, установили на сошках чуть в стороне чтобы мы не перекрывали ему сектор стрельбы.

Через пару минут из окна показался один из бойцов, и молча развел руками. Дом был пуст.

Мы тихо подбирались к последнему, то есть второму дому, когда на пределе слышимости хрустнула ветка. Потом еще одна и еще.

– Начали! – громко командовал я, и взмахом руки, лежа, послал пять бойцов вперед.

Именно они были вооружены гранатами, так что в случаи чего могли закидать их в окна. Один из бывших пленных добежать не успел. Хлестко ударил выстрел из окна и он упал.

– Огонь по окну! Гранаты кидайте! Кидайте гранаты! – орал я четырем оставшимся бойцам, которые присели у стены.

Загрохотал пулемет. Брызнул стеклом, оконный проем. Бойцы приготовили было гранаты, но шлепки впивавшихся рядом пуль испугал их.

– Прекратить огонь! Гранаты кидайте! – орал я.

Видимо мой голос привлек стрелка, так как рядом расщепив столбик забора впилась пуля. С недоумением посмотрев на почти белоснежные щепки, рывком откатился в сторону, спасаясь от второй пули.

Пока я кувыркался, один из бойцов закинул‑таки две гранаты в пустой проем окна. Через несколько секунд раздались два глухих хлопка.

– Вперед! – скомандовал я, и вскочил вслед за остальными.

– Ур‑ра! – подбадривая себя бежали бойцы.

– Эй, а вы куда?! Я вам что сказал? Берегите наши тылы, следите за подступами, – остановил Кречетова и Микояна.

– Так мы, товарищ майор… – начал было говорить ведомый, как я рявкнул.

– Бегом на боевую позицию!

Терять опытных летчиков не хотелось, всем известно изречение пуля дура. Поэтому и старался держать парней подальше от боя. А тут смотри‑ка ослушались. Оставили одного из освобожденных, что по здоровью не мог участвовать в захвате деревни и побежали подвиги совершать. Вернемся, заставлю картошку чистить.

Через минут все было кончено. Отослав во главе Семеныча трех бойцов к обрывистому берегу, где планировалось развести костер. Велел прихватить дрова и сразу поджечь их. Если катер неподалеку, то он сразу заметит нас. Двух заставил обыскать дома, собрав трофеи остальных с пулеметчиком отправил к своим бойцам, пусть следят за дорогой, нежданных гостей мы не хотели.

– Вот, товарищ майор. Берданка, мы с такими в августе воевать начали, когда нас призвали. Все, что было со складов тогда выгребли, – крутя в руках знакомую мне винтовку, говорил один из красноармейцев лет за сорок.

– Видел такие, из одной даже пострелять пришлось, – ответил я беря в руки оружие.

Повертев в руках эту довольно старую винтовку, я замахнулся и зашвырнул ее за забор к кустам, рядом с которыми паслась коза.

– Там эта старуха живая. Забилась за печку и верещит что‑то.

– Да хрен с ней! Вон, наши бегут. Разведчики. Заканчивайте, похоже, что‑то случилось, – рассеянно ответил я после чего посмотрел в туже сторону куда указывали разведчики. Там в двух километрах от берега виднелся хищный силуэт бронекатера: – Не обманули, действительно ждали.

Наблюдая, как катер маневрируя пристает к небольшой пристани, где покачивалась довольно большая лодка, я развернулся и зашагал к домам у которых суетились бойцы. Трофеи были хоть и небольшие, но были, вот сейчас они их и упаковывали не обращая внимание на верещание старухи бегавшей вокруг них. Хотя почему она защищала вещи немецких солдат с постов, стоявших тут на постое, не знаю, может, боялась последствий, но вопила она знатно.

Проходя мимо одного из сараев, я вдруг почувствовал знакомый запах, поэтому мой путь был плавно закончен у одной из стен этого дощатого строения.

– Да быть такого не может! – изумился я разглядывая увиденное богатство.

Мельком глянув на замок, достал маузер и отстрелил дужку замка, после чего распахнув одну из створок, и вошел внутрь.

– Ого! А я‑то думал зачем стрелял?! – послышался сзади голос Рябова.

– Ага. На запах повелся. Как думаешь, все вывезем?

– Почему нет? В лодку напихаем… Половина наша.

– Хорошо, – ответил я подходя к ближайшей веревке на которой была вывешена вяленная рыба и отрывая перышко.

– Ум‑м, вкусно, – последовал моему примеру Вася.

– Ага, ща Семеныча озадачу, пусть командует погрузкой, вот мешки лежат и корзины. Как думаешь, килограмм двести тут есть?

– Наверняка есть. Ладно, побегу встречать моряков, – ответил лейтенант и, сняв одну рыбину, выскочил из сарая.

Последовав было за ним, как был вбит обратно в сарай бойкой бабкой. Две минуты мне потребовалось, чтобы понять что за рыбу надо платить.

– Бабка ты не охренела?! Мы не покупаем, мы берем как боевой трофей!

Однако старуха ничего не хотела слушать. Тут я вспомнил, как один из бойцов пару минут назад сунул мне в руки свернутый рулон немецких денег, которые я машинально убрал в карман.

– Мало!

– О! А говорила по‑русски не понимаешь, – хмыкнул, доставая следующую купюру.

– Мало!

– Да подавись! – сунул ей весь рулон и выставил довольную бабку вон, после чего прикрыл створку, крикнул бойцов, чтобы грузили рыбу и направился к дому.

Кроме часовых, что оставались на своих постах все уже собрались у небольшого катера, поэтому кроме убитых рыбаков, которых вынесли из дома, мне никто не встретился.

Моей целью была коза, раз трофей значит трофей. У нас рядом с полком госпиталь обосновался на двести лежачих мест, я это хорошо знаю, часто под настроение, плохое или хорошее, приходил туда с гитарой или гармонью. Так вот в госпитале было две козы и врачи часто говорили, как раненым было полезно козье молоко, жалея, что коз было мало, да и тех просто подарили госпиталю местные жители.

Вот я и решил увеличить поголовье рогатых.

– Товарищ майор? На мясо? – поинтересовался пробегавший мимо Кикобидзе.

– Какое мясо? Глаза разуй, молоко будем доить! Идти не хочет коз‑з‑за, два раза уже боднула.

Боец споткнулся, после чего засеменив в сторону группы разведчиков, что‑то обсуждавших с одним из матросов, при этом постоянно оборачиваясь. Пожав плечами, я последовал дальше. Через три секунды со стороны разведчиков долетел взрыв смеха. Пропустив мимо бойцов, что носили рыбу, я подвел постукивающую копытами козу к борту катера, и ласково сказал:

– Давай Маша за мной.

– Эй! Козла я на борт не пущу. В лодку его, – вдруг рявкнули откуда‑то из‑за рубки.

– Козла?! А это что, козел?!

Вышедший морской командир в звании старшего лейтенанта, утвердительно кивнул. Я резко обернулся в сторону наблюдающих за нами разведчиков, где прятался Кикобидзе.

– Вот ведь гад, и промолчал!

– В смысле? – не понял моряк.

– Да… – махнул я рукой, и быстро объяснил.

– Ха‑ха‑ха, – заражал моряк.

– Да я думал это вымя!!! – возмутился я.

У командира катера началась истерика. Сзади подхихикивали бойцы. Некоторые уже откровенно смеялись.

– Я еще думаю, что это она бодается, тут оказалось, что это он… Явно доиться не хотел, – вслух размышлял я.

– Ага, вот бы он удивился если его доить стали. Ой, не могу‑у‑у, – простонал всхлипывающий от смеха лейтенант.

– Да что вы ржете‑то?! Это вы все тут деревенские, а я этих коз только на картинках видел, да когда мимо проезжал!

Ажиотаж вокруг козла стих минут через пять, как раз когда закончилась погрузка.

– Отходим! – раздался крик. Один из матросов в серой робе скинул причальный канат и ловко запрыгнул на палубу.

Хорошо привязанная рыбачья лодка, оказавшийся баркасом, потянулась следом за нами набитая трофеями, куда запасливые разведчики затащили также крупнокалиберный пулемет. Кроме пяти бывших пленных среди узлов торчала голова козла. Я решил раз молока не дает, пусть козлят делает.

– Ну что, Виктор Семенович? Будем жить? – радостно хлопнув механика по плечу, спросил я.

– Будем. Будем жить! – твердо ответил он, глядя на удаляющийся берег.

Мы сидели у левого борта, прислонившись спиной к рубке. Семеныч повернув голову, смотрел на удаляющийся берег через головы сидящих в баркасе освобожденных бойцов, заслоняя мне обзор, поэтому я рассматривал сам катер. Он был другой, заметно меньше чем тот, что спас меня. У пушки на носу, ведомый с Кречетовым что‑то расспрашивали у артиллериста с танковым шлемофоном на голове.

– Хм, бабка с палкой бегает… – услышал я слова Виктора Семеновича, как на лицо и шею брызнуло чем‑то тепловатым и сильно ударило в руку, опрокинув на правый бок.

Вытерев лицо, ошарашено посмотрел на испачканные красным пальцы.

– Семеныч? – позвал я старшину, не сводя глаз с пальцев.

– Кхрр‑р‑р ба‑абка‑а, – услышал я страшный хрип с горловым бульканьем.

Посмотрев на старшину, увидел месиво в районе левого плеча и горла из которого хлестала кровь.

– Семеныч!!! Су‑ука‑а!!! – взглядом зацепившись за фигурку на холме, я под удивленные взгляды разведчиков, освобожденных бойцов и экипажа, рывком вскочив, перепрыгнул через бьющееся в агонии тело своего бывшего механика и подлетев к спаренному пулемету на корме, отшвырнул от него матроса.

Холодные рукоятки пулемета задрожали у меня в руках, когда пулемет забился от короткой очереди. Из стволов вырывались спаренные огни выстрелов. Короткими очередями я стрелял по холму, тряся головой смахивая слезы. Я разносторонний человек, изучающий многое, что было увлекательно, однако медицина не входила в сферу моих интересов, но тут даже я понимал, что старшина не жилец.

– Ушла тварь! – со злостью сплюнув, посмотрел на пустой холм. Старухи уже не было, шустрая оказалась: – Бля! Семеныч!

Резко развернувшись, я побежал обратно к телу механика около которого уже склонились Рябов и один из матросов, они были ближе всех и успели первыми.

– Виктор Семенович? – вытерев рукавом комбинезона лицо, я шмыгнул носом, – как же так‑то а?

– Сем‑мье. Сх‑хаш‑шжи‑и! – успел прохрипеть Морозов и дернувшись замер.

Оттолкнув в сторону, мимо меня протиснулся фельдшер из группы Рябова.

Я стоял и плакал, пока он осматривал тело. Вздохнув, фельдшер покачал головой.

– Умер, шансов не было, если бы даже был врач.

Бормоча ругательства и обещания что я сделаю со стрелком когда вернусь, и как долго она будет умирать, стоял, уткнувшись лбом о бронелист обшивки рубки и машинально потирая плечо.

– Товарищ майор, вы ранены? – поинтересовался фельдшер закончив с Морозовым.

– На излете ударила, – пробормотал я.

– Давайте я вас осмотрю. Хм, невезучая у вас рука товарищ майор. Опять она пострадала.

Когда с меня сняли верхнюю часть формы, на палубу упал полусмятый кусочек свинца.

– Похоже, пройдя через старшину Морозова она почти полностью потеряла силу, – пробормотал Рябов, с интересом рассматривая здоровенный синячище на моем плече.

Поеживаясь от холодного весеннего ветра, я хмуро сказал:

– Пулю мне отдай. Я ее семье отвезу.

– Адрес знаешь?

– Да.

Кроме синяка у меня не обнаружили даже разрыва кожи, хотя ямка от удара присутствовала, что изрядно удивило фельдшера. Минут десять, несмотря на то, что я начал медленно синеть, осматривал меня, осторожно поднимая и опуская руку, ощупывая, отслеживая реакцию на свои действия.

– Судя по всему просто синяк. Ни перелома, ни трещин нет, но после того как прибудем нужно полное обследование в госпитале, и сделать снимки, – подвел он итог, и велел мне одеваться.

– Старшину в брезент заверните, у моряков спросите, скажите, потом вернем, – велел я своим.

Пока Кречетов узнавал насчет брезента, мы со Степкой начали приготавливать тело старшины к перевозке. Я решил похоронить его как полагается, со всеми воинскими почестями у последнего местоположения штаба полка. Была там одна прекрасная поляна, где я любил отдыхать. Вид оттуда просто изумительный. Думаю Семенычу бы понравилось.

Оттолкнувшись от палубы, матрос ловко приземлился на бетонный пирс и принайтовил брошенный канат к причальной тумбе. Через пару секунд бронекатер был пришвартован к пирсу, где ожидала немаленькая толпа встречающих.

Как я и думал, первым делом нас загребли контрразведка. Смерша еще не существовало, так что эти функции исполняли именно они. Проследив как в кузов полуторки погрузили тело старшины, я последовал за молодым лейтенантом госбезопасности, мне предстояло много что объяснить и рассказать. Однако в кабинете меня ожидал не выспавшийся сюрприз.

– Рассказывай, – хмуро буркнул Никифоров, как только я вошел в помещение. Степку, кстати завели в соседний кабинет.

– Что именно гражданин начальник? – вздохнув, поинтересовался я.

– Не ерничай, давай все по порядку. Тобой САМ заинтересовался.

– Ну хорошо, – устало кивнул я, и присел на стул перед столом за которым сидел особист.

– Подожди, может чаю?

– Можно.

После чая я в подробностях доложил все что со мной случилось после того как меня сбили. Никифоров слушал молча, с непроницаемым лицом. Он только раз приподнял брови, узнав, что немецкий летчик был из группы подполковника Шредера, и поморщился, когда я описывал, как этот немец бросился на меня. Когда дошел до гибели Морозова, он только глухо выругался. Никифоров не хуже меня знал механика.

После особиста эстафету принял вернувшийся в кабинет лейтенант представившийся Поляковым, и провел очень профессиональный допрос, но уже записал все на бумагу, которую и дал мне подписать.

При выходе из здания штаба фронта где и находилось управление контрразведки, меня буквально подхватили под локоток и возмущенно вопя потащили к одной из машин.

– Да стой те вы! – выдернул я руку из цепких пальцев знакомого пузана в форме политработника: – Что вам нужно?

Пузан был из политуправления фронта, и о боже! До эфира, который так никто и не подумал отменять, осталось меньше часа.

– Да вы шутите?! У меня боевого товарища убили, и мне друзей ждать надо!

– Ваши однополчане уже отбыли в часть с вашим погибшим другом. Они закончили раньше. Это я приказал. А теперь проедемте со мной.

– Извините, но наверное я откажусь, я сейчас не в том состоянии чтобы выступать в эфире.

Пузан возмущенно завопил, что мое мнение его интересует в последнюю очередь, раз партия сказала, что я буду выступать, то я буду выступать.

«Да хрен с вами!» – подумал, а вслух сказал:

– Поехали!

– Вот ваша речь. Тут все согласованно с цензурой, – быстро шагая рядом со мной, говорила помред. Мерецков встречавший меня у машины, шагал с другого бока, бубня над ухом что меня будет слушать весь СССР, и прося неналажать.

Все это наложило некоторый отпечаток, на мои мысли.

– До эфира три минуты! – раздался вопль из соседнего коридора.

– Ну, мы надеемся на тебя, – пожав мне руку комиссар, и приглашающее показал на дверь.

Стул перед микрофоном был удобным, откинувшись на спинку я сквозь ресницы прищурив глаза смотрел на редактора отчитывающего время.

«Три, два одни… Пуск!»

– Добрый день уважаемые товарищи радиослушатели. В эфире радиостанция Керчи. Как мы и обещали сегодня у нас в гостях Дважды Герой Советского Союза летчик истребитель майор Суворов. Он только что с боевого вылета, в котором сбил три немецких самолета, доведя свой счет сбитых самолетов противника до шестидесяти двух лично и девять в группе… – бубнил диктор, начав передачу.

– … а теперь слово предоставляется дважды Герою Советского Союза майору Вячеславу Суворову.

– Здравствуйте товарищи… – тут я замолк на несколько секунд. Не потому что нечего было сказать, а потому что бросив случайный взгляд на свои руки, которые положил на стол перед собой увидел черные ободки под ногтями. Плохо смытая кровь Семеныча как будто говорила «не смей, они ждут от тебя другого». Крепко сжав челюсть, я на миг зажмурил глаза.

Андрей Смолин, диктор на Керченском радио с недоумением смотрел на молодого паренька, который сидел перед ним, крепко зажмурившись. Когда этот знаменитый на весь Союз парень вошел в помещение студии, Андрей сразу заметил что с ним что‑то не так. Слишком бледным он был. Сейчас замолкнув на первой же фразе, закрыл полные боли глаза, и вот уже две секунды молчал. Смолин один из немногих знал, что в прошлое свое выступление Суворов был пьян, причем в стельку. Однако политработники тщательно это замалчивали. Сейчас же от летчика кроме запаха сгоревшего пороха на изодранном комбинезоне, и заметных царапин на высоком лбу чуть прикрытых светлой челкой, ничего особого не чувствовалось.

Вдруг, Суворов распахнул свои глаза, и Андрей вздрогнул. Столько бесшабашной веселости, которой был так знаменит этот прославленный летчик, было в его глазах.

– Я не могу их подвести… – скорее прочитал по губам чем услышал Смолин, после чего чуть усмехнувшись, гость начал свою речь, однако как же она отличалась от той копии что лежала перед Андреем.

Открыв глаза, я встретил удивленно‑недоумевающий взгляд диктора, что сидел напротив и, усмехнувшись, продолжил. Будем надеяться, что эта небольшая заминка была несильно заметна:

– … Андрей Павлович был прав, и я действительно после вылета. Только он не уточнил, что вылет был вчера, и я был сбит. Чтобы прояснить эту ситуацию бегло расскажу что было. Дело в том что несколько дней назад нами был сбит немецкий летчик, и он поведал о важной шишке которая в составе автоколонны проследует по определенному маршруту. То есть это была дезинформация, мы поняли это, однако отменять операцию не стали. Вылет совершили в составе сборной группы, восемь штурмовиков, и восемь истребителей прикрытия…

Я спокойно чуть иронично рассказывал про ту операцию. Избегая касаться скользких тем. В этот раз я решил провести более серьезную передачу чем в прошлый раз, с легкими вкраплениями юмора. При этом решив удивить слушателей песнями Высоцкого, которыми ранее не баловал их.

– … Так и закончился тот бой. Причем это не значило, что он проигран, мы выполнили свое задание, именно это было нашей целью, а то, что нас сбили… что ж, судьба. Так вот, наш бой, сподвиг меня на написание песни. Знаете многие удивляются как я быстро пишу их, и они правы, я тоже удивляюсь. Например, за вчерашний день, я написал тексты сразу трех песен, первая про наш бой. Сейчас вы ее услышите.

Подхватив гитару, поморщившись от боли в плече, и накинув ремень, поработал снятой с повязки рукой.

… Их восемь, нас двое – расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть.

Степа, держись, нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину

Мне цифры сейчас не важны,

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А значит, и шансы равны.

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты,

Им даже не надо крестов на могилу,

Сойдут и на крыльях кресты.

«Я первый, я первый, они под тобою»,

Я вышел им наперерез,

«Сбей пламя, уйди в облака, я прикрою»,

В бою не бывает чудес.

Степан, ты горишь, уповай, человече,

Теперь на надежность строп.

Нет, поздно, и мне вышел «мессер» навстречу,

Прощай, я приму его в лоб.

Я знаю, другие сведут с ними счеты,

Но по облакам скользя,

Влетят наши души, как два самолета,

Ведь им друг без друга нельзя…

…Мы крылья и стрелы попросим у Бога,

Ведь нужен им ангел‑ас,

А если у них истребителей много,

Пусть пишут в хранители нас.

Хранить – это дело почетное тоже,

Удачу нести на крыле.

Таким, как при жизни мы были со Степой,

И в воздухе и на земле.

Таким, как при жизни мы были со Степой,

И в воздухе и на земле.

(В. Высоцкий).

Прижав пальцами, струны я пытался унять сильно бьющееся сердце. В эту песню я вложил душу что уж говорить.

– Как вы слышали, окончание было другим, но и пришла она мне не в спокойной обстановке. Менять ее я не стал. Несмотря на итог боя, задание было выполнено, причем непросто выполнено, но даже перевыполнено. Мы воспользовались этим налетом чтобы вызвать неразбериху в войсках противника и нанесли мощные бомбово‑штурмовые удары по крупному узлу железнодорожной станции и аэродрому. Потери немцев сейчас подсчитываются. Многие бойцы и командиры спрашивали, не верующий ли я? Скажу честно: нет. Я атеист в полном его понимании. Религия, возведенная на убийствах и казнях для меня неприемлема. Это я о Владимире Святославиче, о том который Красное‑Солнышко. Но людям это нужно, так что пусть будет.

Знаете, когда нам встретились разведчики, я уже думал что все, так и не выберусь из этих гор, однако парни молодцы, чуть не за шкирку вытащили нас. Причем самая большая проблема оказался я. Так что разведчики фактически несли меня на руках, у меня оказались слишком серьезные травмы и ранения для похода по горам. Я вообще им удивляюсь, безбашенные парни, все‑то у них ловко получалось. Именно им я хочу посветить свою следующую песню. Она тоже про разведчиков, то только не армейская, а батальонная, на данные момент ничего я просто не успел написать.

Парни, это для вас:

…А на войне как на войне

А нам труднее там вдвойне.

Когда взойдёт над сопками рассвет,

Мы не прощаемся ни с кем,

Чужие слезы нам зачем?

Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег.

Мы не прощаемся ни с кем,

Чужие слезы нам зачем?

Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег.

Батальонная разведка

Мы без дел скучаем редко,

Что ни день, то снова поиск, снова бой.

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься, Бога ради,

Мы до свадьбы доживём ещё с тобой!

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься, Бога ради,

Мы до свадьбы доживём ещё с тобой!

А если так случится вдруг

Тебя навек покинет друг,

Не осуждай его, война тому виной.

Тебе наш ротный старшина

Отдаст медали, ордена,

В разведке заработанные мной.

Тебе наш ротный старшина

Отдаст медали, ордена,

В разведке заработанные мной.

Батальонная разведка

Мы без дел скучаем редко,

Что ни день, то снова поиск, снова бой.

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься, Бога ради,

Мы до свадьбы доживём ещё с тобой!

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься, Бога ради,

Мы до свадьбы доживём ещё с тобой!

Когда закончится война,

Мы все наденем ордена,

Гурьбой усядемся за дружеским столом.

И вспомним тех, кто не дожил,

Кто не допел, не долюбил,

И чашу полную товарищам нальём.

И вспомним тех, кто не дожил,

Кто не допел, не долюбил,

И чашу полную товарищам нальём…

…Мы до свадьбы доживём ещё с тобой.

Ба‑ата‑альон‑ная разведка

Мы без дел скучаем редко,

Что ни день, то снова поиск, снова бой.

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься, Бога ради,

Мы до свадьбы доживём ещё с тобой!

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься, Бога ради,

Мы до свадьбы доживём ещё с тобой.

(Морозов И.)

Песня была удивительно длинной, но я спел ее полностью. Что уж говорить она была одной из моих любимых, которую я знал назубок, даже те ее варианты, что были переделаны, но сейчас исполнил в авторском тексте.

Поморщившись, потер плечо, оно доставляло мне все больше и больше проблем. Двигалось так же, но болеть стало сильнее.

– На чем я закончил? А, как решил поговорить с пленным летчиком. И первый вопрос был таков. Почему они убивают женщин и детей. Мне часто приходилось это видеть, и я не раз поражался бесчеловечной жестокости немецких летчиков буквально уничтожавших с воздуха колонны беженцев и санитарные поезда. И знаете, что он мне ответил?..

– Да где? – ворох листов рассыпался по полу. Упав на колени комиссар Мерецков стал шустро ворошить их ища нужный.

– Точно тут был? – пыхтел рядом главный редактор, бегло изучая каждый листок, но пока им не попадался нужный.

– Да был. Тут все не то. Это бухгалтерия, а нужны были приказы, а в них конверта не было. Может я его в сейф убрал? – остановившись, задумался комиссар.

Бормочущее на средней громкости радиорепродуктор на стене, выдал новый перл Суворова.

– Твари! – отвлекшись от поисков высказался редактор прислушавшись к глухому голосу летчика который довольно подробно рассказывал про какой‑то план «Ост».

– Угу. Запись идет? – забеспокоился Мерецков, копаясь в сейфе.

– Конечно, был же приказ.

– Хорошо. Есть! Вот он, – замахал комиссар конвертом, в котором обычно перевозили приказы.

Редактор Симанович с облегчением вздохнул. Теперь им есть чем прикрыться от проверок из политуправления штаба фронта. Слишком уж за гранью шел эфир.

– Не знаю, кто его прислал, но человек, пославший этот приказ не мешать, товарищу Суворову, умен, причем очень, – задумчивым голосом пробормотал редактор, не отвлекаясь от прослушивания.

– Умный – это да… Тут личная подпись наркома товарища Берии, – ответил комиссар, от чего Симанович от неожиданности закашлялся.

Похлопав его по спине, Мерецков кивнул на репродуктор:

– Сейчас звонки начнутся, переводи все на меня, а пока иди в комнату записи контролируй там все. Я сейчас бойца пришлю, пусть охраняет. Это же такая бомба.

– Так не мы одни пишем…

Штаб 11‑й армии.

– Чушь какая‑то. «Ост», недочеловеки… – говорил командующий 3‑й Королевской Румынской армии генерал‑лейтенант Пётр Думитреску. Морщась, он слушал перевод немецкого офицера, стоявшего у большого радио разукрашенного вырезанными барельефами с Африканской охотой.

– Обычная пропаганда, – нервно вытирая платком блестящую лысину ответил генерал Ганс фон Зальмут.

– А вы что скажите герр командующий? – поинтересовался Думитреску.

Все время передачи Манштейн крутил в руках резную трость, которую подарили ему латышские патриоты еще в сорок первом году, задумчиво рассматривая пол.

– Очень интересный юноша. Так хотелось поговорить с ним. Жаль, что это не удалось, – задумчиво ответил генерал.

– Но что вы думаете о его словах? Это правда? То, что все это придумал Фюрер? – не унимался румынский генерал.

– Фюрер у нас непогрешим… – с едва заметной усмешкой ответил фон Манштейн, – однако мы собрались тут не для того чтобы обсуждать подобные глупости. Вернемся к плану штурма высоты двести одиннадцать‑ноль восемь. Нужно продвинуть линию фронта на пятнадцать километров вперед, тогда у нас появится возможность для удара вдоль шоссе.

Генерал Думитреску озадаченно посмотрел на него, и задумался. Манштейн не ответил на вопрос. Неужели все что сказал этот Суворов правда? Генерал припомнил, что о чем‑то подобном в изрядном подпитии говорил один из эсэсэвцев прикрепленный к их армии. Арийцы высшая раса?!..

– … вот такие мы… по словам немцев неполноценные. Знаете что самое забавное? По словам этого Ганса, сотрудники отвечавшие за чистоту расы были изрядно шокированы когда появились на нашей территории. Оказалось, по всем параметрам истинных арийцев среди советского населения на порядок больше чем в Германии.

Среди военнопленных ими оказался каждый третий. Я кстати тоже. Этот ван Кляйн предложил мне перейти на их сторону, мол, буду полезен Третьему рейху, но когда я отказался, причем в довольно резкой форме, он бросился на меня. Я жалею не о том, что убил его, а только о том, что потерял ценного свидетеля. Я вообще не понимаю, ведь войну они не выиграют, это сейчас знает чуть ли не каждый боец или командир. И они должны понимать что возмездие придет, за все то что они сейчас творят… тем более, что немцы нарушают подписанные ими же международные конвенции. Правосудие найдет и тех, кто отдает приказы, и тех, кто их исполняет, но они почему‑то этого понять не хотят. Да они еще сильны, но уже не те, что были год назад, далеко не те. Большую часть кадровых войск мы у них повыбивали.

Так что, думайте сами, истинное лицо немцев вы сейчас слышали. Теперь есть логическое объяснение их поступков на нашей территории. Сожженные вместе с жителями деревни – это им нужно освободить место для будущей усадьбы для какого‑нибудь бюргера. Геноцид? Да пожалуйста, ведь такие расы как славянские, азиатские, кавказские, а особенно цыганские подлежат стерилизации. Скажу проще. Женщина любой расы может иметь ребенка только от гражданина Германии. Мужское население захваченных территорий или уничтожат, что уже делается, отправляя их в концлагеря в большинстве по надуманным предлогам, или будут делать их евнухами.

Для тех кто не понял, евнухи уже никогда не познают женщин…

– Сволочь! – в ужасе выдохнул генерал Ганс фон Зальмут, он сразу понял, какую только что свинью им подложил этот русский, которого в высших верхах Рейха уже прозвали Везунчик.

– Если эта информация дойдет до недавно присоединенных территорий… – не закончив, задумался генерал Манштейн. Какое счастье что Думитреску, только что вышел из кабинета. Румынский генерал с утра мучился животом.

– Дойдет рано или поздно, русские не дураки, и наверняка воспользуются такой возможностью. Нужно их как‑то остановить.

– Это невозможно и ты это знаешь. Но замедлить… это возможно. Гюнтер, – обернулся Манштейн к сидевшему справа полковнику, – приказ по армии. Всех русских взятых в плен с этого дня, уничтожать. Волнения среди местного населения вряд ли будут, они слишком лояльны к нам, но лучше перестраховаться.

– Это не остановит информацию, задержит, да, но не остановит.

– Я знаю. После совещания свяжусь с Фюрером, он должен знать. Нужно выработать контрмеры – закончил Манштейн. Его поразил хитрый ход русских. Информацию произнес тот человек, которого уже знал весь мир, и репутация которого была непогрешима. То есть, большинство, ПОВЕРЯТ ему. В это время дверь отворилась, и в огромный кабинет вошел генерал Думитреску со свитой.

– … сейчас я смотрю на свои руки, вернее на кровь что осталась на ногтях. Мой друг погиб несколько часов назад, умер прямо у меня на руках. Я не видел его почти шесть месяцев, встретил когда мы прорывались к морю, такое счастье испытал, а тут… Шальная пуля и все. Мое горе не передать словами. У меня есть песня, написана давно, но я не пел ее… Это песня для тебя Виктор Семенович.

Почему все не так? Вроде все как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя.

Тот же лес, тот же воздух и та же вода,

Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас,

Когда он не вернулся из боя.

Мне не стало хватать его только сейчас,

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал,

А вчера не вернулся из боя.

Он мне спать не давал, он с восходом вставал,

А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, – не про то разговор,

Вдруг заметил я – нас было двое.

Для меня будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Для меня будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, будто из плена, весна,

По ошибке окликнул его я:

– Друг, оставь покурить! – А в ответ – тишина:

Он вчера не вернулся из боя.

– Друг, оставь покурить! – А в ответ – тишина:

Он вчера не вернулся из боя.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло для обоих.

Все теперь одному. Только кажется мне,

Это я не вернулся из боя.

Все теперь одному. Только кажется мне,

Это я не вернулся из боя.

(В. Высоцкий)

– Вот мне показывают, что время эфира заканчивается. Знаете, может я и не прав был, что рассказал вам про все это… но если бы замолчал, то я не был бы тем Суворовым которого вы знаете. Я такой, какой я есть. Всем спасибо. До свидания.

Задумчиво выбив пепел из трубки, Сталин убавил звук, как только после летчика Суворова взял слово диктор, после чего повернулся к Лаврентию Павловичу.

– Вы знаете, товарищ Берия, что нужно делать!

Молча кивнув, нарком вышел из кабинета.

– План «Ост» говорите? Ну‑ну, – тихо пробормотал Иосиф Виссарионович.

За полтора часа до радиопередачи заключенный номер один был доставлен на спецобъект, где опытные следователи начали заново потрошить Гейдриха. Теперь они знали, какие вопросы задавать. Через три дня полностью развернутый доклад старшего следователя лежал на столе Берии, который лично отнес его товарищу Сталину.

– Значит, полностью подтвердилось?

– Да, товарищ Сталин. Выявились такие интересные документы как «О военной подсудности в районе «Барбаросса»» от тринадцатого мая тысяча девятьсот сорок первого года и «о комиссарах». План «Ост» тут выложен более развернуто, однако показания Гейдриха несколько отличаются от того что рассказывает Суворов. Майор Никифоров уже прислал опрос Суворова, тот честно признался, что почти пятьдесят процентов им лично придумано. Он решил, что для противодействия мирного населения на оккупированных территориях это хорошая идея. В остальном большая часть совпадает, так что возможно разговор с тем ван Кляйном имел место быть. К сожалению, наш человек не смог подойти достаточно близко, чтобы подслушать, да и французский язык он не знал, однако судя по мимике, разговор был довольно эмоциональным.

– Хорошо. Что по первой информации?

– «Ост»? Мы уже передали все документы допроса в наш отдел пропаганды. Копии задокументированного допроса Гейдриха были отправлены всем послам союзных держав.

Представители Америки и Англии присутствовали на заключительном допросе, и даже задавали ему вопросы. Как любит говорить товарищ Суворов, «они были в шоке».

– Где сам сейчас товарищ Суворов?

– Завтра вылетает в Москву. Врачи отстранили его от полетов на три недели – по нашей просьбе – и он воспользовался этим для отправки в Центр Боевой Подготовки.

Причем не только сам полетел, но и взял с собой четырех летчиков из первого состава полка, они должны в течение срока отпуска читать вместе с ним лекции.

Идея хорошая, и я дал разрешение.

– Хорошо. Держите меня в курсе относительно операции «Геноцид». Вы ведь ответственным поставили комиссара Валикова?

– Да, товарищ Сталин. Думаю, он справится. Типографии уже печатают листовки с рассказом товарища Суворова для сброса их на оккупированную территорию…

Когда нарком вышел, Сталин вызвал Поскребышева.

– Документы на награждение готовы?

– Да, товарищ Сталин.

– Принесите мне их на подпись… И вызовите Микояна.

– Есть, товарищ Сталин. Еще пришли новые сводки по Керченскому фронту…

Когда я вышел из студии, то замер, приходя в себя. М‑да, все‑таки выдал. Глубоко вздохнув, направился к выходу. Что было странно, в основном люди сторонились меня, стараясь не смотреть в глаза. Понятливо кивнув, я направился было дальше, как увидел у входной двери Никифорова, который ухмыляясь, смотрел на меня:

– Арестовывать будешь? – поинтересовался я, протягивая вперед обе руки.

– Да иди ты. Думаешь, я не знал, что ты все в прямом эфире выболтаешь? Знал, все‑таки почти год вместе, изучить успел.

– Почему же не остановил?

– Так и будем тут говорить? Пошли, машина ждет, – остановил меня особист и распахнул дверь.

Как только «эмка» выскользнула из узких улочек Керчи на просторы шоссе, если можно так сказать про узкую дорогу с двусторонним движением, особист задал мне первый вопрос:

– Что‑то ты не рассказывал мне про евнухов?

– А‑а‑а, ты про это. Ну, придумал, вроде ничего так получилось. Как думаешь, теперь наши бойцы при окружении пойдут в евнухи? Вот и я думаю нет. А если все что я сказал довести до…

– Да понял я. Знаешь, почему тебя допустили до эфира?

– Нет, но могу предположить. Дали разрешение?

– Да. Я сразу после допроса связался с товарищем Берией, и доложил ему свои мысли с беглым анализом. Так что разрешение было получено, хотя велели предупредить, НЕ НАГЛЕЙ!..

Семеныча хоронили в сколоченном гробу, сделанного из снарядных ящиков. Я стоял у могилы, и смотрел, как опускается зеленый ящик с моим первым наставником. Это он учил меня, как выживать в той войне. А бытовые мелочи? Именно он по просьбе Никифорова наставлял меня в мелочах, чтобы я не прокололся на незнании.

– У него семья была? – поинтересовался стоявший рядом Степка.

– Да. Жена, сын и две дочери. Фотографии показывал. Он их с началом войны к матери отправил, это где‑то в Подмосковье. Успели с первыми эшелонами вырваться, письма слали. Попробую отпуск получить, хочу навестить их.

– Понятно. Я его почти не знал, но хороший был человек, надежный.

– Да…

В похоронах учувствовал весь полк. Хоронили не только старшину Морозова. От ран умер один из пилотов летавших на «таирах». Из ста сорока трех, которые утром восьмого мая вылетели на штурмовку и прикрытие не вернулись одиннадцать. Если бы не тот бедлам что мы устроили в эфире, потери были бы гораздо больше, но план составленные общими размышлениями был удачен, что и было проверенно в деле.

Самое забавное, что против нашей недавно сформированной третьей воздушной армии, в которую временно входил и наш полк, имел на вооружение всего четыреста восемьдесят девять самолетов против немецкого корпуса, имевшего на вооружение, по последним сведеньям, двукратный перевес.

Мы уже знали потери немцев. Сегодня утром был сбит гауптман из восьмого штафеля второй эскадры. Они потеряли шестьдесят три самолета в воздушных боях, около восьмидесяти на аэродроме, и почти четыреста человек летного состава. Аэродром на который был совершен налет, был довольно крупный и вмещал в себя большую часть авиационных частей Люфтваффе. Повезло с этим гауптманом в том, что его старший брат служил в штабе Манштейна и знал точные, которые подали командующему, и заретушированные сведенья, что отправили в Берлин.

– Скажешь что‑нибудь? – поинтересовался комполка.

– Да.

Речь я особо не готовил, просто не было времени. Когда мы приехали в часть, где собрался почти весь полк, без дежурного звена конечно, то ждали только нас.

Парни молодцы, до темноты успели все сделать.

– Знаете. Тяжело говорить, скорбь переполняет душу. Я хорошо знал и Толю Огниева, и Виктора Семеновича Морозова…

В моем голосе преобладала горечь потери. Я не говорил высокопарных фраз, просто, то что лежало на душе, напоследок пробормотав:

Ваши руки усталости не знали.

Ваши уста никогда не унывали.

Вы шли по жизни труд любя.

Пусть будет пухом Вам земля.

– Спите парни спокойно, мы закончим то, что вы начали.

Вздохнув, тряхнул головой вращаясь в реальность. Присев, взял комок холодной земли и первый бросил на крышку гроба комок земли. Не знаю, делают ли так сейчас, раньше не замечал, но сейчас парни последовали моему примеру.

После похорон, были импровизированные поминки. Два стакана водки в центре стола были накрыты ржаным хлебом.

– Сев, а что с козлом делать? Парни не хотят его отдавать, решили оставить в полку, – присев рядом со мной поинтересовался комиссар. Я сидел на лавочке возле землянки и смотрел на ночное небо. Вообще‑то сейчас я должен был находится в госпитале для полного обследования, но стемнело быстро и меня оставили под присмотром нашего полкового врача в части, решив отправить утром.

– Козел? Ах, да мы же козла взяли… А зачем он нам? Талисманом что ли?

– Да, летчикам больно уж понравился его нрав. Драчуном прозвали, он только поварих боднуть не успел, остальных всех, наша скотина, боевая.

– Да я ему козочек пообещал…

– Думаешь, он понял?

– Бодаться сразу перестал, значит, понял, – ответил я, пожимая плечами, – я не против, пусть остается, но в госпиталь его возите.

Утром часам к девяти, когда я в легкой шинели стоял у землянки, рядом с которой прогревалась машина, к нам подъехала легковушка Никифорова. Скрипнув тормозами, она остановилась у старой «эмки» еще довоенного выпуска.

– Что‑то случилось, товарищ майор? – поинтересовался один из дежурных летчиков. – Буквально десять минут назад весь полк был поднят в небо и отправлен к переднему краю. Что‑то там случилось.

– Не знаю.

Дверь открылась, и из машины вышел Никифоров. Майор Никифоров.

– Поздравляю, товарищ майор госбезопасности с присвоением вам очередного звания, – поздравил я особиста, мельком глянув на петлицу с одним ромбом.

– Спасибо. Боец, машину можешь ставить на место, товарищ майор поедет со мной, – приказал он моему водителю. После чего кивнув на свою «эмку» велел: – садись.

– Начало настораживает, – хмыкнул я.

– В госпиталь, – велел Никифоров, как только сел и, повернувшись ко мне, спросил: – Это ты составлял схемы налета на наши штабы неделю назад?

– Ну… я, было о чем в тюрьме подумать. Но я только предположил как могли бы действовать немцы.

– Можешь не гадать. Ты угадал.

– Черт! Кто?

– Власов. При налете на штаб фронта погибло много командиров и работников штаба. Одновременно началось массированное наступление вдоль шоссе. Проблема в том, что генерал Власов оказался в окружении, он инспектировал войска.

– Прекрасно. Одним ударом обезглавили нас и прорвали фронт! – стукнув кулаком по спинке переднего сиденья, зло сказал я.

– Фронт не прорвали, я не говорил этого. Да, взломали оборону первой и второй линии и застряли в пятнадцати километрах от переднего края, нарвавшись на недавно сделанный укрепрайон.

– А Власов то там как оказался?! Что‑то странно, им, по‑моему, вообще запрещено появляться у переднего края.

– Это где это ты такое слышал?!

– Да… где‑то. Так что он там делал?

– Проводил смотр новой части. Там пополнение стояло, мотострелковая дивизия со всеми средствами усиления. Она должна была среди прочих частей идти в прорыв, вот генерал и настраивал их на предстоящий бой. Дивизия стояла между первой и второй линией, сейчас там до сих пор идет бой, держатся парни.

– Авиаразведка что показала?

– Сплошные дымы, разрывы и трассеры во все стороны. В районе артиллерийского полка стрельба из пушек, видимо не везде немцы смогли овладеть инициативой.

– А связь?

– Проводная оборванна, радио еще работает. Но в основном полковые и батальонные. Сведенья не полные и отрывочные. Похоже, по штабам от дивизии и выше нанесли сплошные авиа и артиллерийские удары. Позывной командующего не отвечает.

– А кто командование принял?

– Генерал Толбухин. Он как раз в это время был на крейсере, общался с новым командующим эскадры, прошлого то сняли за безынициативность и преступное бездействие. Сейчас там некто контр‑адмирал Литвинов командует. Его из каперангов перевели на эту должность. Раньше эсминцами командовал. Говорят хорошо. Инициативный.

– А кто его назначил?

– Комиссар Мехлис.

– Понятно. Значит Толбухин уцелел?

– Да, сейчас он на новом командном пункте руководит деблокированием наших частей. Фактически в окружении оказался полноценный корпус, а это без малого двадцать пять тысяч человек.

Меня стала несколько настораживать такая откровенность Никифорова. Раньше я не особо замечал, чтобы он так откровенничал со мной.

– Значит наши над местом прорыва? Обеспечивают господство в воздухе?

– Не только твои, почти все истребительные части фронта.

– А вот это зря. Важные стратегические места, нельзя оставлять без прикрытия, немцы не дураки могут воспользоваться моментом. Да и разведка у них работает неплохо.

– Не умничай, без тебя знаем. Ответил же, почти.

– Угу, – я задумался, чем могу помочь нашим. В самолет меня понятное дело не пустят, но подать идею могу, – есть одна идея. Все штурмовые и бомбардировщики части сейчас работают над местом прорыва? Пробивают дорогу нашим частям?

– Точно не скажу, но вроде да.

– Нужно отозвать половину. Оставшихся хватит. Свободными частями, естественно с прикрытием, нанести массированные налеты на обе железнодорожные станции, атаковать все, что движется по дорогам к месту прорыва, не пропуская даже одиночные грузовики. А так же по всем обнаруженным разведкой складам боеприпасов и питания. Нужно создать у них дефицит боеприпасов. Это хорошо поможет нашим.

– Возможно, – задумчиво ответил Никифоров, – один из командиров из оперативного штаба фронта уже предлагал подобное, но его развернули, приказав заниматься своим делом.

– Идея на поверхности лежит, додумать не трудно, – пожал я плечами.

Машина в это время повернула на узкую дорогу, ведущую к госпиталю.

– Это да. Но тут видишь, какая ситуация. Командование думает, что окруженцы вырвутся не сегодня‑завтра, так что такие шаги делать преждевременно.

– Идиоты, – коротко ответил я.

– Ну да, мало им примеров сорок первого, все те же ошибки совершают.

– Генерал Толбухин тоже так же думает?

– Насколько я знаю нет, но не препятствует, размышляет о чем‑то…

– Что?! Опять?! – я наконец понял о чем недоговаривает особист: – Там люди гибнут, а вы все о своем, предателей ищите!

– Сев, ты не прав. Мы держим связь со всеми более‑менее крупными боеспособными частями, осуществляя общее руководство. Наготове полк транспортников готовых обеспечить окруженные части всем не обходимым. Так что тут все нормально, а возможность определить предателей это шанс, которого упускать нельзя.

– И что, есть предположение, что кто‑то остался? – несколько иронично отозвался я.

Тут я был прав, слишком большие чистки провели как в армии так и на флоте. Многим не нравилось бездействие флотских, так что на них оторвались по полной. Насколько я знаю, сейчас продвигали наверх смелых и инициативных командиров. Тот же контр‑адмирал Литвинов, например, тоже не штабной, а именно боевой командир думавший головой. Это можно судить хотя бы потому, что даже я про него слышал, так что он имел нужную славу опытного морского командира.

– Есть. Тебе могу сказать. Еще как есть. Мы перехватили шифровку, где‑то в районе Керчи действует вражеская радиостанция, так вот: шифр мы хоть и случайно, но взломали. Сведения что там были, известны только высшему командному звену.

– Хочешь сказать, что это кто‑то из верхушки.

– Именно. Мы его уже неделю расшифровать пытаемся. Не вышло ничего. Вот и решили воспользоваться моментом, может проявится.

Я задумался, анализируя сказанное. Машина в это время въехала на небольшое плато, где под сенью невысоких деревьев прятались несколько одноэтажных бревенчатых строений. Если идти пешком из нашей части, дойти можно минут за двадцать‑пять тридцать. На машине пришлось давать немалого кругаля. Сделав полукруг машина остановилась у закрытой дверь перед главным корпусом госпиталя у которых курили два санитара. Один из бойцов охраны с автоматом на плече, подошел к водительской дверце, узнать кто мы, и зачем прибыли. Бдят, молодцы.

– Знаешь, а если он не проявится?

– Затаится? – поинтересовался Никифоров.

– Нет, а что если он вместе с генералом Власовым?..

– Ну что я могу сказать?! Повреждения в руке у вас довольно серьезные. Вывих, два ранения, многочисленные ссадины, одна, кстати, воспалилась, видимо в ранку попал грязный пот, все это серьезные причины отстранить вас от полетов на двадцать дней, до полного выздоровления, – изучая мою руку, говорила военврач, которая меня лечила. Рядом стоял начальник госпиталя, изучая воспаление на ноге.

Целые сутки с того момента как Никифоров привез меня в госпиталь, меня изучали как под микроскопом. Госпиталь был хорош, имел все необходимое оборудование и специалистов. Так что взятые анализы были готовы быстро. Именно сейчас я слушал вердикт врачей на них.

– Постельный режим?

– Ближайшие пару дней да, дальше не обязательно. Нужно вскрыть гнойник у вас на ноге, почистить рану, потом вы свободны.

– Ясно, спасибо.

Мне действительно вскрыли ранку на ноге, и почистили ее от гноя. На второй день, приехал Стриж с приказом о моем отпуске. С его приездом мои подозрения нашли подтверждение. Эти непонятные двадцать дней, хотя даже дилетанту понятно, что я буду в форме максимум через десять, и отпуск в разгар боев как в воздухе, так и на земле, было более чем странным. Видимо насчет меня что‑то решили.

Как только все формальности были улажены, и я поставил подпись, где нужно, спросил у командира:

– Приказ о моем отпуске пришел от политотдела фронта, или из штаба армии?

– Из политотдела, – понимающе хмыкнув, ответил Стриж.

– Ясно, значит они решились… Это хорошо, – задумчиво протянул я.

– В Москву полетишь?

– Скорее всего, сами направят. Хочу поработать в Центре, почитать несколько лекций. У нас сейчас кто там? Покрышкин и Ванько?

– Да.

– Отзываете их, я возьму с собой Микояна и еще троих‑четверых. Это реально? На боеспособности не отразиться?

– Да какая боеспособность. Второй день в готовности сидим, но нас не трогают.

– Ага. Значит, они ждут «Звездного налета».

– Думаешь?

– Уверен. Остальные наверняка работают по полной?

– Да, это так.

– Ну, точно, ждут. И наверняка дождутся. Как только немецкие летчики ослабят наше истребительное прикрытие так оно и произойдет… М‑да. Ладно, кто у нас безлошадный? Есть такие?

– Есть двое, машины только через неделю придут.

– Вот их я и возьму, остальные пусть работают. А вообще как в части?

– Нормально, вчера Драчун старшину Егорова на крышу столовой загнал. Два раза успел боднуть. Вот и решили привезти его в госпиталь. Пусть с девками побегает.

– С козами? Их теперь три, бойцы еще одну достали. Пусть развлекается. Кстати, все хотел спросить, как там на фронте?..

К вечеру этого же дня, когда я выписывался из госпиталя, за мной приехал знакомый пузан из политуправления. По их просьбе я должен был выступить с речью для моряков эскадры. Что‑то затевалось.

Странное затишье на фронте, небольшие попытки прорывов и деблокирования, легко пресекаемые немцами, странные телодвижения эскадры, увеличение транспортных судов в акватории порта, давали небольшое прояснение надвигавшегося взрыва. Я удивлюсь если в скором времени не узнаю, о возможной атаки нашего фронта с суши и морском десанте на побережье с последующим продвижением вперед. Как немцы обороняют побережье мы уже знали, видимо все наличные силы они стянули к ударной группировке. По сообщениям пленных, я это узнал от раненного майора которого поместили в нашу палату час назад, в месте прорыва слоенный пирог, где наши взяли немцев в небольшие колечко, где немцы наших, так и воюют пытаясь уничтожить друг друга.

– Герр генерал? – окликнул Манштейна дежурный офицер, чуть ли не бегом догоняя подходящего к своей машине командующего.

– Слушаю? – останавливаясь и поворачиваясь к дежурному ответил Манштейн.

– Герр генерал, нашими диверсантами был захвачен в плен командующий русскими войсками генерал Власов.

– Что‑о‑о?! Немедленно его ко мне!

– Герр генерал – это невозможно. Следуя вашему приказу не брать русских в плен, наши солдаты расстреляли генерала. Так же были расстреляны и диверсанты, одетые в русскую форму госбезопасности.

– Как такое могло произойти? Они не могли опознать себя? Почему диверсанты не назвались?

– Это подразделение было сформировано в основном из русских перебежчиков и лояльных к нам жителей захваченных территорий. Командир у них был обер‑лейтенант Пауль Зигфрид, замом лейтенант Штосс. При захвате и прорыве Штосс погиб, Зигфрид был тяжело ранен и не мог ответить, когда их пленили наши. Опознать смогли, только когда случайно обнаружили метку с опознавательным кодом зашитым под подкладку формы обер‑лейтенанта Зигфрида.

– Солдаты что, не могли понять, что он мог дать важные сведенья?!

– Герр генерал, ваш приказ, подтвержденный Фюрером, гласил уничтожать ВСЕХ русских даже старших офицеров.

– Шайсе!

Через несколько минут Манштейн знал все подробности.

За два дня я выступил в живую, и перед моряками и перед разведчиками, получив от последних ценный подарок. Вальтер с наплечной кобурой. Подготовил команду, и сделал запрос на места в транспортнике вылетавшего сегодня по прямому рейсу в Москву. Мне довольно быстро дали разрешение и записали моих парней на восемь часов вечера. Вылет был вечером. На нем везли того высокопоставленного военного чиновника что работал на немцев. Как и думал Никифоров он был прямым приближенным не только Козлова, но и пройдя все чистки стал замом Власова. Никто не мог подумать на этого полковника главного по военным поставкам, и тыловому обеспечения. Слишком хорошо работали все тыловые службы, чтобы заподозрить его.

А Власов, как и в моем мире оказался у немцев. Правда слух шел что раненным, и довольно серьезно, но живым. Сегодня ночью, где‑то в три часа наши окруженцы пошли на прорыв, но не к своим, а по приказу из штаба фронта вглубь немецких территорий. Одновременно крупная высадка десанта, в районе Феодосии оттянула значительные силы от места прорыва. Полнокровная армия сейчас взламывала оборону немцев. Что и говорить это у нее получалось не очень, опыта не хватало, хотя и провела крупную артиллерийскую подготовку и использовала все наличные силы, даже танки, в том числе и трофейные. Хотя армия и подошла к окраинам Феодосии, но это в основном из‑за помощи окруженцев и морского десанта, которых уже фактически добили, несмотря на довольно сильное прикрытие флота. Корректировщики были с десантом.

По предположению генерала Толбухина атаки шли довольно результативно несмотря на большие потери среди наступающих войск. Думаю, он прав, используя резервы генерал вполне мог освободить значительное расстояние. В воздухе все шло не так гладко, «звездного налета» мы так и не дождались, так что мой полк использовался по прямому назначению. То есть вылетал на перехват и как охотники. По крайней мере последние были результативнее всего. Эскадрилья «таиров» уже несколько раз пощипала разные танковые колонны, расстреливая их на узких горных дорогах.

Лавочкины охотились на асов противника. Был случай, когда звено наших истребителей при возращении повстречались с немецкими бомбардировщиками. Из двенадцати домой не вернулся ни один. Так что улетали мы в самый разгар боев.

– Вылет через четыре часа? – посмотрев на наручные часы, поинтересовался входивший в гостиничный номер Никифоров.

– Ага, – ответил я, собирая вещи. Хотя какие могут быть на войне вещи, все личные уместилось в небольшой дорожный чемоданчик с фанерными боками. Остальное было в специально пошитых девушками из столовой машках.

– Я лечу с вами. Приказ из наркомата, прибыть вместе с вами.

– Что‑то случилось? – останавливаясь и обернувшись, поинтересовался я. С Никифоровым мы уже давно были на ты, так что разговор не на людях был по свойски.

Бывало я на повышенных тонах что‑нибудь ему доказывал, бывало он. В общем, почти дружественные отношения, однако грань Никифоров не переходил, оставаясь за чертой, так что мы скорее товарищи чем друзья.

– Нет, обычные дела.

– Что там на фронте. Власова уже освободили? Я слышал, что окруженцев деблокировали?

– Да. Мы фактически смяли все силы подготовленные Манштейном к прорыву нашей обороны. Однако полностью уничтожить их не смогли. Помогли наши десантники, которых мы сбросили с транспортников. Они заблокировали дороги завалами и пулеметным огнем. Немцами приходилось или атаковать сбивая заслоны, у них это иногда получалось, с большими потерями правда, но получалось. Бывало, что они бросали технику и уходили в горы, тогда нам доставались богатые трофеи.

– А Власов?

– Хм, Власов. Пока разбираются, но похоже слух, что он попал в плен – правда.

– А в действительности? Не может быть, что ты не знаешь.

– Да знаю, честно говоря презабавная ситуация у немцев получилась.

Застегнув ремни на чемодане, я вопросительно приподнял бровь, чтобы особист продолжал. Мне действительно было интересно.

– У немцев приказ, наших в плен не брать… Это кстати из‑за твоих откровений.

Так вот, наши об этом довольно быстро узнали, поэтому такие потери, бились до конца. Так и получилось с Власовым. Он был на КП дивизии, которую инспектировал, когда подъехали три грузовика с броневиком. В них были бойцы НКВД под командованием майора с бумагами от самого комиссара Мехлиса, приказ вывезти командующего. Не знаю как их раскусил генерал, но по словам уцелевших очевидцев он крикнул что это враги и успел дважды выстрелить в ближайшего диверсанта. К сожалению, он оказался прав, это были именно они. Комендантская рота была быстро подавлена, она и так была сильно потрепана, пока командир диверсантов махал бумагами, его бойцы успели рассредоточиться. В общем если бы не броневик, его бы отбили, но… Бэшку они в конце концов подбили, бросили связку гранат под задние колеса, только вот генерала успели увезти.

– С ним были какие‑нибудь документы?

– Нет, кроме удостоверения личности ничего.

– Что дальше было?

– А, вот и начинается самое интересное. Прорваться то они прорвались, даже через наши боевые порядки спокойно проехали. А что им? Бумаги на высоте были. Они имели наглость даже предъявить генерала, мол, вот, спасаем. Только вот не учли одного факта… Нет, я не правильно выразился. Они про него, просто НЕ ЗНАЛИ. Не знали того приказа Манштейна… или Гитлера, там споры идут кто его в действительности отдал.

– То есть подождите… они что? Попались своим на прицел и те их?.. Да быть не может!

– Может‑может! – засмеялся особист, – генерала конечно жаль, но это лучший выход чем попасть в плен. Однако он молодец, отстреливался до последнего, пока у него пистолет не выбили.

– Это да, – вздохнул я вспомнив «своего» Власова, – не томи, что там дальше было?

– Меня всегда поражал немецкий порядок. Есть приказ, надо выполнять. Правда тут есть своя правда. Они расстреляли машины с расстояния, не обращая внимания на белые флаги, которыми махали диверсанты. Ну не знали они про этот приказ Гитлера.

– Понятно. Расстреляли, а когда добивать пошли, там и обнаружили что облажались, и уничтожили своих, – задумчиво продолжил я.

– Так и было, тот обер‑ефрейтор что мародерничал, нам и попался в плен. Это именно он нашел опознавательный код, по которым и установили номер и место службы этого подразделения. Дальше уже составить картину как все происходило, труда не составило. Тем более пленных мы взяли уже более двадцати тысяч, есть кого спрашивать.

Этой цифрой он шокировал меня. Видимо именно этой реакции и ожидал Никифоров, так как с удовольствием наблюдал за моей мимикой.

– Двадцать тысяч?! За одни сутки?! Да быть не может?!

– Ну, восемнадцать, это я округлил. Но факт остается фактом. Есть еще два очага окружения, которые пока держаться, так что в скором времени думаю, пленных прибавится.

– А Манштейн не отобьет их?

– Отобьет?! Да они уже у нас глубоко в тылу! Мы в прорыв все силы ввели. Хрена ему. Тут как за оставшиеся земли уцепится, думать надо, а ты говоришь помощь…

Тут его прервал стук в дверь. Я знал кто там, так что громко крикнул:

– Открыто!

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Степка Микоян с фуражкой набекрень.

– Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности. Разрешите обратиться к товарищу майору?

– Обращайся, – отмахнулся Никифоров.

– Товарищ майор, парни внизу, машина ждет. И это… там девушки… опять.

– Да? Ладно, сейчас иду. А девушкам передай, что у меня только пять минут на них есть.

Вот даже фанатки объявились. Теперь караулят под дверьми. Вчера больше двадцати открыток с моим фото подписал, интересно, что им сейчас‑то нужно?

– Хорошо. Разрешите идти?

– Свободен. Да, и парней за вещами пришли.

– О как, тебя я смотрю уже девушки поджидают. А я еще удивлялся что это они там кучкуются.

– Да это местные связистки. Тут школа радистов неподалеку открылась, вот они и бегают, – хмыкнул я и, подхватив чемодан, отправился вниз.

Никифоров сразу же, как вышел из фойе гостиницы сел в свою машину и уехал, пообещав быть на аэродроме вовремя, я же остановился у входа, меня окружила толпа девушек. И каких там только не было, и рыжие, и блондинки, и шатенки, и жгучие брюнетки.

– А мне подпишите? – с наигранным смущением на меня смотрела красивая блондинка.

«Влип!» – эта мысль беспрестанно крутилась в голове пока я застыв как столб смотрел на собственную прабабушку, в глазах которой горело торжество. Она по‑своему поняла мой столбняк.

– Ух ты. Если вас еще и Екатериной зовут, то я впечатлен, – широко улыбнувшись, поинтересовался я, тряхнув головой сбрасывая оцепенение.

«Блин. Можно было догадаться, что она тут. Если ее корпус уцелел в Киевской бойне, которая тут впрочем, не произошла, и прошел Ленинградские бои, то вполне мог передислоцироваться сюда. Никифоров же говорил, что несколько свободных частей что стояли в резерве под Ленинградом перебрасывают к нам, а я лопух прощелкал».

– Нет, вы ошиблись, меня зовут Степанида.

– Очень приятно. Знаете, я поражен. Внешнее сходство с одной моей знакомой просто изумительное. Извините, если удивил вас своим поведением, но я действительно думал что вы Екатерина. Подписать Степаниде? – поинтересовался я, держа открытку.

Остальные девушки, как впрочем и мои парни активно грели уши, разглядывая нас.

– Да, если можно с наилучшими пожеланиями.

– Хорошо, – ответил я, и быстрыми росчерками стал писать на обороте, изредка бросая взгляды на девушку: – Вы в подразделении связи служите? В какой части, если не секрет?

– Пока инструктором в радиошколе, потом будут переводить в часть.

– В какую?

– Еще не знаю.

– Понятно. Вот, держите. Как просили. Знаете? Не будет ли наглостью с моей стороны попросить вас проводить меня до машины? Есть у меня пара вопросов.

– Хорошо, – кивнула она, после чего бросив быстрый взгляд на своих подруг, проверяя произведенное впечатление, гордо задрала подбородок и последовала за мной.

Пока парни укладывали мои вещи в кузов старого форда‑пикапа, мы отошли несколько в сторону, и под взглядами ее подруг остановились под тенью гостиницы. Весна, но уже пекло прилично, вон девушки в гимнастерках бегают.

– Вы хотели о чем‑то поговорить? – первой задала вопрос девушка, видя, что я стою в задумчивости.

– Что? Ах да. Тут скорее просьба, чем вопрос. Знаете, у меня есть друг, его зовут Алексеем. Он тоже летчик, сейчас в госпитале. Пару недель назад он в одном бою прикрывая «Илы» сбил два «мессера», и не дал им сорвать штурмовку. К сожалению, Алексей был ранен, и довольно серьезно, но организм молодой, выкарабкается. За этот бой его представили к правительственной награде. Вот я и хотел вас попросить навестить его несколько раз. Родных тут у него нет, а такая красивая девушка как вы, точно произведете нужное впечатление. Для выздоровления это – ой как полезно.

«Ранен он хоть и серьезно, но не настолько. Конечно, мир изменился, течение времени идет уже по‑другому. Эффект бабочки во всей его красе, но то, что я в параллельном мире уже подтвержденный факт. Мелкие нестыковки в истории, да и я не пропал, а ведь по идее должен был. Бабка не попала в плен в Киевском котле, не было лагеря, офицерского борделя, побега, партизанского отряда, где она должна была встретится с прадедом Алексеем. Да и он тоже не попал на фронт в конце сорок второго, это произошло раньше. Он получил другую боевую подготовку, и как повернется их судьба, я не знаю. Война, там может случится всякое, могут встретиться, могут и пройти мимо друг друга. Так почему бы не подтолкнуть их?

Лично мне их судьба не безразлична. Родные люди все‑таки, хоть и из параллельного мира».

– Он серьезно ранен? – вопрос был странен, я уже сказал об этом, но тут до меня дошло.

– Через месяц по словам врачей он вернется в часть и продолжит бить врагов. Он не инвалид.

Прабабка задумалась, я же не сводил с нее взгляда, старательно запоминая.

Последний раз бабку Степу я видел морщинистой старушкой, возрастом за девяносто лет, разница просто поражала. Однако даже в таком состоянии я ее узнал.

«Ага, столько раз альбомы с фотографиями листал сидя на ее коленях. Маленький был, а все помню».

Там была старая выцветшая фотография, где бабушка с дедушкой стояли на фоне высоких сосен в военной форме и строго без улыбки смотрели в объектив. Дед в форме летчика, в реглане с кобурой пистолета на боку, и немецким автоматом на груди. На обороте было: лето сорок четвертого, партизанский лагерь. Бабка тогда говорила, что его вынесли из землянки, где лежали раненые нарядили в форму и сфотографировали. На фото не было видно, что он стоял на одной ноге, слегка облокотившись о будущую жену, это бабушка потом рассказала правнуку, то есть мне.

– Хорошо. У меня есть выходные дни, навещу, – наконец определилась она.

– Спасибо. Я буду вам благодарен.

– Товарищ майор, пора, – негромко окликнул меня Степан.

Мельком глянув на часы, я галантно поцеловал молодую руку своей возможной бабушке, и отдав честь, направился к машине.

Но тут меня остановил вопрос:

– На кого я похожа?

Не оборачиваясь, ответил:

– На мою сестру.

Как только мы отъехали, неугомонный Микоян поинтересовался:

– Товарищ майор, вы ее знаете?

– Нет. Она напомнила одну мою хорошую знакомую. Обознался, бывает.

– А куда вы ее направили?

Я захохотал.

– К Лешке Суворову. Девка в меня явно влюбилась, пусть в двойника лучше влюбляется. Сама, она не в моем вкусе.

Парни засмеялись. Шутка им понравилась, и они начали строить предположения, какое лицо будет у девушки, когда увидит раненого к которому пришла.

На аэродром мы прибыли на час раньше, как и просили в штабе, поэтому разгрузившись и отпустив машину обратно в полк, сели на чемоданы в тени кривой березы, и стали с интересом осматриваться, разговаривая. Болтали естественно о небе, в частности моем бое с немцами и составляя схему боя. Один из летчиков, младший лейтенант Морозов, из эскадрильи Покрышкина, обломанной веточкой чертил рисунок, я изредка поправлял его, но в принципе парень рисовал верно. Он мысленно видел рисунок боя, поэтому особых ошибок не было.

– О, еще одна машина. Вроде наша… точно, наша полуторка, из хозчасти, – прищурившись, воскликнул второй летчик, старшина Хлебников.

– Забыли что‑то? – удивился ведомый.

– Похоже, что нет, – хмыкнул я, разглядев в кузове покачивающиеся летные фуражки.

Кто бы там не сидел, он был одет в такую же парадку как и мы. В машине сидели еще два летчика из нашего полка, Седой выделил в инструкторы.

Оказалось наш полк отвели от линии фронта, ответ был прост, закончился моторесурс. Новые моторы должны прибыть только через неделю, вот двух свободных летчиков и отправили вслед за нами. И хотя полк отвели, восемь Лавочкиных продолжали охоту, их собрали по всем звеньям, это были те машины, что прибыли недавно, взамен сбитых.

– Почему отвели? Не может быть чтобы просто так? – подозрительно глянув на них, поинтересовался я.

Вздохнув, капитан Евстигнеев ответил:

– Быков разбился, на взлете заклинило мотор, рухнул на скалы. В госпиталь увезли в тяжелом состоянии. Комполка позвонил в штаб армии, и устроил им там бучу, говорят до самого командарма дошел. Вот нас и отвели. Там тоже не дураки, понимают чем это все может кончится.

– Я уже два дня твержу, что полк нужно отвести на пополнение и переформирование. Еще когда у тебя мотор заклинил в бою – это стало ясно.

– Теперь отвели.

– В разгар боев? Мы там нужны, а теперь сидим прикованные к земле.

– Ха, уже не нужны. Сломали мы хребет немецким асам, – засмеялся вдруг Евстигнеев.

– Не понял!

Остальные летчики подтянулись к нам, им тоже было интересно.

– Мы так и не дождались «звездного налета» и решили сами его устроить. В общем двести бомбардировщиков и штурмовиков разнесли оба аэродрома, где базировались основные силы фашисткой авиации.

– Круто! – покачал я головой в восхищении, потом задумался: – потери большие?

Евстигнеев молча кивнул.

– Из первой волны почти половина не вернулась, зенитки у них били просто атас, – ответил за капитана его спутник лейтенант Аверьянов. Причем использовал одно из моих любимых словечек. Я давно стал замечать, что летчики все чаще и чаще стали использовать идиомы услышанные от меня.

– Какой же это успех?! Это катастрофа чего бы там они ни разбомбили! – возмутился я: – Половина не вернулась?! Да на фиг такой успех!

– Да нет, значительная часть дотянули до своей территории, и экипажи спаслись. Но все‑таки в технике потери очень большие, а сейчас сам знаешь.

– Блин, Вов, сам знаешь, сейчас потери мерятся не в технике, а в людях. Новая концепция в авиационных войсках.

– Да знаю, не привык еще.

– Ладно, разнесли – это конечно хорошо, но об аэродромах подскока забывать не стоит, так что кровь мы им хоть и пустили, но силы у них еще есть.

– Это да, – согласился Евстигнеев.

Около транспортника засуетились техники, что означало предполетную подготовку, значит, скоро взлетим.

– Кажись едут, – указав подбородком на показавшиеся машины, сказал Степка.

Вдали действительно показались несколько машин, в одной легко опознавалась «эмка» Никифорова. В грузовике похоже везли того предателя, что работал на немцев.

– Сто процентов потребуют сдать оружие. Побоятся, что мы шлепнем этого упыренка, – негромко сказал я, разглядывая остановившийся у самолета ЗиС.

– Угу, – согласился со мной капитан.

– Пошли, грузиться пора.

Подхватив вещи мы направились к самолету. Хотя о чем это я? В отличие от остальных, я больше всего напоминал челноков периода перестройки. Такой количество мешков с вещами не было ни у кого. В общем я вез все свои трофеи домой.

Перелет прошел нормально, взлетели и я сразу же завалился на мешки с почтой и, накрывшись шинелью, закемарил, изредка просыпаясь, когда самолет трясло или он проваливался в воздушные ямы.

Две посадки для дозаправки и мы в небе над Москвой. Попутчика‑предателя высадили при первой же посадке, его направляли в контрразведку Крымского фронта. Вряд ли мы о нем больше услышим, да и хрен с ним. Не пристрелили и ладно. Я кстати не ошибся, оружие вежливо попросили сдать. Парни расстегнули кобуры только после моего разрешающего кивка. Молодцы, службу знают.

– Заходим. Жаль Кремль не видно, темно, – вздохнул Евстигнеев, не отрываясь, он пытался в иллюминатор рассмотреть окраины столицы. В Москве, несмотря на полуторамесячную подготовку в Центре капитан так не раз и не был, однако из‑за приказа о затемнении ничего особого не увидел.

– Фигня вопрос. Мы тут на двадцать дней, так что все посмотреть успеем. Мне тоже интересно. Кстати, товарищи командиры, тут не Крым, так что одеваемся.

С самолетом нам повезло. Он был представительского класса – это означало что в нем не дуло, было тепло и были отличные сиденья, не лавки как в обычных транспортниках. То есть, это был не транспортник, как я думал сначала, а пассажирский, с несколькими снятыми сиденьями, чтобы было возможно возить почту.

Может Аэрофлот грабанули?

Парни все время полета или проспали или играли в карты в одних гимнастерках. Никифоров, как и я в основном весь перелет проспал. Просыпался только раз, рявкнул на штурмана, когда тот на пару часов засел с парнями забивать козла.

Особисту не понравилось, что летчик вел самолет без штурмана, а так никаких проблем не было, если и были, то я их проспал. Ночь за бортом, а им все одно неймется. Молодые, гормоны бурлят.

– Вон наша машина. Товарищ майор госбезопасности вы с нами? – поинтересовался я у Никифорова. Мы были не одни, так что обращался я к нему как положено уставом.

– Нет, мне уже забронировали номер в служебной гостинице. Ты у себя остановишься?

– Конечно. Я уже дозвонился до Глафиры Ивановны, повезло, она как раз у меня была, пыль протирала. Так что все готово. Может ко мне?

– Нет, сам знаешь, у меня дел много, – ответил Никифоров.

– Понятно. Ну, тогда до завтра.

Парни уже погрузились в ожидавший нас неновый автобус, так что, застегнув верхнюю пуговицу шинели, хрустя снегом подошвами сапог, я последовал за ними.

Чемодан с сидором уже был в автобусе.

Поехать решил вместе со всеми в Центр по довольно простой причине, я собирался выпросить машину на двадцать дней отпуска. Это остальным нужно было ехать на Базу и начинать преподавательскую деятельность. Мои наезды в Центр будут эпизодические, так, друзей навестить и пару лекций прочитать. Проблемой было то, что весь мой отдых был фактически расписан. Исполнение нескольких песен для записи. Парни из группы уже заучили десяток мелодий по нотам, что я им дал, так что оставалась только запись. Но это тоже не на один день, нужно спеться с группой, все сделать без ошибок, много что было нужно сделать. Так же отдел пропаганды тоже наложил руки на пару дней из моего отпуска.

Несмотря на довольно теплые весенние дни, снег и не думал таять, да он был рыхлым, автобус шел с пробуксовокй, однако высокие, мелькавшие при свете тусклых фар наносы, продолжали мелькать на уровне окон.

В Центр мы прибыли через час. В принципе мы могли бы сесть на его ВПП, однако из‑за почты и особиста сели на стационарном. Иволгин сам встретил нас у входа в административное здание. Не спал, ожидал. Пока парни оформлялись в казарме, он повел меня к себе в кабинет.

– Рассказывай, – приказал он, с удобством устраиваясь в кресле.

Я знал про этот разговор, поэтому успел подготовится.

– Тут все, – ответил, доставая толстую папку, подготовленную начштаба: – Тут вся подробная аналитика наших действий за два месяца.

– Я распорядился, комнату приготовили, переночуешь у нас.

– А машина, товарищ генерал?

– Будет‑будет. Тот же «опель» получишь.

– Хорошо. Какие вопросы будут?

– Сейчас все соберутся, и начнем. Успеешь отоспаться.

Несмотря на то, что за окном было два часа ночи, собрались почти все инструктора и командиры Центра. Кабинету генерала был не очень большой, но все‑таки уместились все.

Зевая, я одной рукой управлял тихо ехавшей машиной, другой тер глаза пытаясь сбросить сонливость, однако меня продолжало бросать в сон. Шесть часов пыток у Иволгина, после чего я сразу же поехал к себе, отмахнувшись от предложения выспаться в казарме. Дома все же лучше.

Подъехав к первому КПП, предъявил документы, показав в открытое окно свое лицо, опознавание произошло почти сразу, так что через пару минут я продолжил движение.

Припарковав машину у почищенной обочины, я подхватил вещи и направился в свой подъезд, из которого выходил немолодой мужчина в строгом черном пальто.

– Майор! Вы перчатку уронили, – окликнул он меня, кивнув на черную перчатку, лежавшую на утоптанном насте тропинки.

– Спасибо, – отблагодарил его, подхватил ее и убрал обратно в карман.

– Майор, мы нигде не встречались?.. Извините, сразу не узнал. Мне жена говорила, что вы в нашем доме получили квартиру, однако я запамятовал. Разрешите представится, профессор Зелинский.

– Вячеслав Суворов, приятно познакомиться. Зелинский… М‑м‑м… Зелинский, что‑то знакомое. А это не вы проектируете зенитную спарку, из двадцатимиллиметровых автоматических пушек?

– Вы знаете над чем я работаю?! – изумился профессор.

– Все что способно приземлить меня, интересует, – хмыкнул я.

«Особенно я хорошо изучил вашу работу. Нам попался в болоте, где раньше было русло реки, почти целый бронекатер потопленный в сорок третьем. И у него на корме была зенитная спарка Зелинского. В массовый выпуск они не пошли, но несколько десятков было отправлены в войска. Вот наши музейщики радовались. Мало того что катер фактически целый, так еще и зенитка экземпляров которой больше не было».

– Понятно, такое вполне может быть. Виктор, подожди немного, – обратился он к кому‑то у меня за спиной. Обернувшись, я увидел водителя бежевой «эмки» который стоял у открытой двери и с подозрением рассматривал меня, но узнав, ощутимо расслабился. Однако внимание не ослабил.

«М‑да, вот это я ошарашен от встречи был, даже не услышал, как машина подъехала!» – подумал я недовольно.

– Работа ваша интересна, и мы ждем подобное оружие в войсках. Знаете как плохо без хорошего зенитного прикрытия на аэродромах подскока? У нас только одному повезло, пехота с ними поделилась трофеями, дала два «эрликона». Слышали о них?

– Не только слышал, но даже разбирал. Один целый экземпляр находиться у нас в КБ.

– Ну, задерживать вас не буду, главное сделайте побольше зениток. Хороших – это главное.

– Спасибо, сделаем.

Проводив профессора взглядом я подхватил чемодан и, поправив лямки вещмешка, открыл входную дверь подъезда.

К обеду я отлично выспался, пока Глафира Ивановна кашеварила на кухне теми продуктами что я привез, принял ванную и надев чистую свежую форму пообедал в кабинете перебирая почту. А вот ее было много, очень. Нет, если сравнить что мне приходило в часть, то ее было наоборот ОЧЕНЬ мало, однако и ее нужно было просмотреть. С легкой улыбкой слушая Глафиру Ивановну, которая рассказывала мне все новости, произошедшие с моего отбытия на фронт, я вдруг наткнулся на письмо.

Подписано оно было Анной Морозовой. Насколько я понял, это была старшая дочь Виктора Семеновича.

– Глафира Ивановна. Соберите мне с собой продуктов на пару дней, – не отрываясь от письма, попросил я свою домработницу, перервав ее рассказ о всеобщем продовольственном дефиците. Многие соседи работающие не на таких важных производствах вынуждены были ездить по деревням и покупать продовольствие там.

Сама Глафира Ивановна вместе с внуками спасалась моими продпайками получая их по аттестату да изредка помогая в ближайшем госпитале санитаркой. Там ее кормили.

– Вы надолго?

– Не знаю, возможно на пару дней, хочу навестить семью своего погибшего однополчанина. Судя по письму у них там не все гладко.

– Есть сейчас будете? – вставая, поинтересовалась она.

– Да, минут через двадцать, – бросив быстрый взгляд, на трофейные наручные часы ответил я.

– Тогда пойду бутербродов наделаю. И картошки вареной в посуду заверну, – выходя из кабинета, проговорила она.

Проводив ее взглядом, вернулся к письму. Оно было довольно нейтральным, но чувствовалось, что там что‑то случилось. Это можно было судить по построению фраз.

Выйдя в прихожую, я снял трубку телефона и продул микрофон.

– Девушка? Девушка соедините меня с номером восемнадцать дробь семь. Спасибо.

После многочисленных пощелкиваний и переключений я услышал мужской голос.

– Оперативный дежурный капитан Волков у телефона.

– Майор Суворов, мне нужен майор госбезопасности Никифоров. Он сегодня в два часа ночи прибыл из Крыма.

– Ждите.

Никифоров как всегда оставил номер по которому с ним можно будет связаться. Я не считал что это нужно, но он мягко напомнил мне о Даше. Тогда только чудом немцы не добрались до меня, не нужно им давать еще один шанс.

– Сева?

– Да, я. Добрый день. Тут у меня проблемка появилась… – я быстро рассказал о письме, где между строк прочел мольбу о помощи… – я хотел по позже к ним съездить, но думаю что сейчас там нужнее.

– Когда отправляешься?

– Выезжаю минут через десять.

– Адрес тот же что ты оставил у меня?

– Да, это примерно в ста километрах от Москвы. Через пару часов буду на месте.

– Хорошо. На выезде у КПП тебя будет ждать машина с сопровождением, я распоряжусь. Старший у них лейтенант Павлов. Понял?

– Понял. Они успеют?

– Задержись на полчаса, потом выезжай.

– Хорошо. Спасибо.

– Отзвонится не забудь, – буркнул Никифоров и положил трубку.

Через полтора часа я подъезжал к КПП где дежурили милиционеры. Предъявив документы немолодому старшине, поинтересовался:

– Машина с сотрудниками госбеза была?

Старшина, пригладив усы, отрицательно покачал головой:

– Не было, товарищ майор.

– Понятно. Я их подожду, машину, где можно поставить?

– Вот в том тупичке… а это не ваши едут?

Обернувшись, я посмотрел назад, там действительно подъезжала машина. Это был любимый многими командирами неприхотливый и надежный вездеход ГАЗ‑61‑73. Даже у Власова такой был.

«Хм, не простые ребята раз подобную редкость имеют. Насколько я знаю, зам по тылу говорил, их выпускают в ограниченном количестве. А у этих есть. Кого же мне Никифоров подсунул?»

Хрустя снегом большими, но узкими колесами с немаленькими зацепами, вездеход остановился справа от моего «опеля».

Я стоял у открытого проема положив локти на дверцу и крышу машины с интересом наблюдая как из гибрида «эмки» выпрыгнул молодой лейтенант одетый по полной форме, с идеально подогнанной шинелью и, захлопнув дверцу, направляется ко мне.

– Лейтенант Павлов, – откозырнул он мне. Старшина отошел в сторону, с интересом наблюдая за нами.

Остальные милиционеры проверяли въезжающую в город легковушку и выезжающие из него же два грузовика. На нас они внимание не обращали.

– Майор Суворов. Вы со мной поедете, или в своей?

– Лучше с вами, – приятно улыбнулся лейтенант. Он мне понравился, была в нем какая‑то располагающая к себе черта. Невысокий, с приятным лицом и живыми карими глазами. И не скажешь, что этот живчик командир госбезопасности, если бы не форма…

В вездеходе сидело еще трое, это считая водителя, пока я общался с лейтенантом, в окне пару раз мелькнуло дуло автомата. Видимо они чего‑то ожидали, раз готовы к бою. Напряженные фигуры явно на это указывали.

Отъехав от поста, я поинтересовался:

– Какие у меня полномочия? Не может быть, что вас не просветили на этот счет.

Лейтенант блеснул глазами, глянув на меня.

– Товарищ майор предупреждал, что вы зададите этот вопрос. Он велел передать, что довольно широкие.

– Ага, это хорошо. Есть чем прикрыться в случае чего.

– Вы чего‑то опасаетесь? – сразу же насторожился лейтенант.

– Да. Дочка моего погибшего… – быстро рассказал все про Семеныча и его трагическую гибель, закончив на письме. Чего‑либо утаивать смысла не было, парень должен был знать причину поездки, в случае чего это могло помочь.

– Письмо с вами?

– Да.

– Можно прочитать? Хочу изучить его.

Достав из внутреннего кармана в несколько раз сложенный листок бумаги, я отдал его Павлову. После довольно продолжительного изучения, он подтверждающее кивнул:

– Что‑то с ним не так. Так и тянет от него отчаяньем.

– Я тоже это почувствовал, но списал на боль от потери отца.

– Возможно и это, но не думаю. Одна фраза чего стоит: нельзя пройти по улице, постоянное напоминание о случившемся с отцом тяжело переносится нами.

– Односельчане травят? Мол, предатель в плен попал и все такое? – поворачивая и съезжая на боковую дорогу, поинтересовался я. Судя по дорожному знаку, двигались мы правильно.

– Вряд ли. Если бы он был врагом народа тогда да, возможно, но не в этом случае. Тут что‑то другое. Однако вы правы, они возможно в беде.

– Угу, – хмуро буркнул я, сосредотачиваясь на дороге.

– Слушай, лейтенант… – задумавшись, что сказать Павлову, я проехал мимо столбика с названием поселка. Он соответствовал конечному маршруту.

– Да, товарищ майор?

– Знаешь… Как бы объяснить? – несколько смущенно пробормотал я.

Павлов внимательно посмотрел на меня, с интересом ожидая продолжения.

– Вы что‑то хотите?

– Можно сказать и так. Видишь ли, я не хочу, чтобы семья Морозовых видела вас. То есть поняла, что я под охраной. Могут возникнуть некоторые неудобства.

– А, так это не проблема, товарищ майор. Мои люди опытные в охране, приходилось и с вами работать.

– Что? Но я вас не видел?!

– Может, и видели, просто внимание не обратили. Я вас понял, не волнуйтесь, на подъезде к дому мы с вами разделимся. Сразу скажу, что не нужно нервничать, мы всегда рядом. Если увидите кого‑нибудь из моих людей не нужно смотреть на них с удивленным видом, и отпавшей челюстью.

– Что, и такое бывало?

– Бывали прецеденты.

– Но, чтобы на кого‑нибудь так смотреть, мне нужно их увидеть. Я кроме вас никого не видел в лицо, – хмыкнул я.

– Это дело поправимо. Остановите у магазина, там где очередь, они выйдут, вот и запомните. Я кстати вас тоже покину.

– Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

Хохотнув незамысловатой шутке, лейтенант распахнул дверцу и вышел на улицу, громко сказав: спасибо, он захлопнул дверцу и энергичным шагом направился в магазин. Толпа безмолвно пропустила его внутрь помещения.

Подчиненных у Павлова оказалось трое. Два парня лет под двадцать пять, и девушка на вид моих лет. Одеты они были фактически неотличимо от людей толпившихся у магазина, разве что присутствовал некий городской лоск. Это не было заметно, просто чувствовалось.

Газанув, я стронулся с места, и направился дальше. Теперь нужно найти улицу, где проживали Морозовы.

Маршрут по заснеженным улицам мне показала словоохотливая бодрая толстушка‑хохотушка с сумкой в руках, из‑за края которой торчал большой рыбий хвост. Видимо рыба была такая большая, что даже не помещался в довольно объемистую сумку. Это доказывало, что в селе голода пока не было. Тетка меня узнала, видимо поэтому стараясь не отпускать вывалила все местные новости. Скорее из любопытства, чем из‑за чувства благодарности или жалости, я продолжал стоять рядом с ней и с легкой улыбкой слушал, всем видом показывая как мне интересно.

На самом деле я действовал по привычке все знать. Вроде как прибыл на новое место и изучаю зону полетов, чтобы ориентироваться на местности. Поэтому, слова толстушки, что к старшей дочке Инги Васильевны ходит молодой командир госбезопасности, насторожил меня.

«Это еще кто? Ухажер, или Никифоров клинья подбивает, посылая своих людей? Да нет, не похоже на него. Нужно выяснить» – решил я, продолжая слушать говорливую женщину.

Через сорок минут, я продолжил следовать описанным толстушкой маршруту.

Дом Морозовых находился фактически на задворках поселка, огородом упираясь в сосновый лес. Посмотрев на хату пятистенок, крытую дранкой, только покачал головой. Хозяйство было добротным, отец Семеныча был жив, судя по легкой снежной пыли поднимавшейся в высь, это он сейчас работал во дворе. «Опель» двигался с небольшой скоростью, поэтому когда в открытые ворота показался старичок, тащивший за собой на веревке большую бадью набитую утрамбованным снегом, притормозил с интересом рассматривая его. Семейное сходство было видно невооруженным взглядом. Я попал куда надо.

Отец Виктора Семеновича, Семен Алексеевич остановился и подслеповато щурясь посмотрел на машину, остановившуюся около его двора. Когда я вылез из машины, охнул в изумлении, он меня явно опознал.

– Здравствуйте, Семен Алексеевич, – громко сказал я. То, что он плохо слышал, знал прекрасно, Семеныч как‑то обмолвился об этом, мол, последствия контузии в германскую войну.

– Здравствуйте, товарищ Суворов, – ответил он, пожимая мне руку. Мы стояли и рассматривали друг друга.

– Не нужно официоза, называете меня Севой, ваш сын Виктор Семенович, именно так меня и называл…

«Но редко, я для него всегда был «командир». Только пару раз он окликнул меня как все… только пару раз!»

– Хорошо… Сева. Проходи в дом… Ох, радость то какая, однополчанин в гости приехал. Машину во двор загоняй, я Нюшу в конюшню сейчас отведу.

Подтянув спадающие штаны, с потертостями на коленях он бросив бадью шустро засеменил валенками во двор, к стоявшей у яслей с соломой лошади. Посмотрев на бадью, я подхватил веревку и оттащил ее в сторону, нужно было освободить место для проезда. Как и говорил Семен Алексеевич, машина неплохо уместилась во дворе, расчищенного места хватало вполне. Пока загоняли машину, и доставали из кабины и багажника вещи, разговорились. Кроме него дома никого не было.

Ирина Марковна, мать Семеныча ушла в магазин. Жена, на почту, ну а дети ушли на снежную горку. Война войной, но дети оставались детьми. Было бы очень плохо если бы это изменилось. Анна, старшая дочь ушла с ними для пригляда. Дети маленькие. Нина восьми лет, да Олег пяти, так что без взрослого никак.

В хате мне понравилось. Беленые известкой стены, чистые выскобленные полы. Большая печка на входе, на которой судя по овечьей шкуре спал Семен Алексеевич.

Я заметил, когда он снимал тулуп овечья ворсинки у него на спине. На кухне, куда мы попали, стоял большой стол, на стенах полки с тарелками, чугунками, большой комод старинного вида с вензелями. Готов побиться на заклад из какого‑то разграбленного поместья. Небольшое оконце с занавеской из красной материи тоже привлекла взгляд.

Из кухни двустворчатая дверь вела в большую залу с круглой печкой для подтопки.

Две комнатушки, разделенные от зала тонкой дощатой стеной. Печка стояла так, что грела не только залу, но обе спальни, так как ее круглые бока выходили во все помещения. Пока я осматривался дед, шустро закидал дровишек в каждую печку.

Еще раз осмотревшись я сделал вывод, что тут живут довольно простые люди, колхозники, работящие люди. Нужды не было, но и достатка тоже особо не видать хотя дом добротный. Война меньше года идет не успели обноситься или распродать вещи. Посмотрев на гору подарков сваленных в углу. Поинтересовался:

– Как у вас тут вообще? Не голодно?

Старичок хмыкнул. Деревня, хотя продовольствие сдают как положено, выжить можно.

Нормативы с трудом, но выполняют. Спасали старенькая лошадь и молодая дойная корова, у которой недавно появился теленок. Спасало еще то, что Семен Алексеевич заранее позаботился о возможных проблемах с едой, так что запасы были немаленькие. Одних сушенных грибов, что запасли на зиму, поели на двадцать процентов, да столько же отдали продовикам. Первую зиму они переживут на старых запасах, но что будет дальше?

– Тяжко конечно, с мылом плохо да соль сейчас не везут, но живем, вы главное поскорее войну эту закончите, – воздохнул Семен Алексеевич.

– Это не скоро будет. Года два‑три потерпеть придется, – в ответ вздохнул я.

– У соседей вчера на сына похоронка пришла… – печально сказал старик.

– Бывает.

– Не пропал без вести, очень тяжело ждать. У нас приходила, только девять дней назад уже похоронка пришла. Марфа, наша почтальонша принесла.

Мы немного поговорили, о Семеныче. Я в подробностях рассказал про нашу встречу, как он помогал разведчикам составлять карту нахождения тяжелый мортирных орудия немцев. Как погиб не рассказал, соврал, что во время перестрелки шальная пуля попала прямо в сердце. Смерть была мгновенной.

– Не мучился значит?

– Нет… не мучился.

– Пьешь?

– Бывает, но редко. Сейчас, буду.

С кряхтением, ссутулившись Семен Алексеевич сходил за занавеску закрывавшую часть угла на кухне. Вернулся он с пятилитровой бутылью самогона. Внутри в чистой как слеза жидкости плавали какие‑то листочки травки и зеленый перец.

«Хм, не думал что он тут есть, а ты гляди, уже самогон с ним делают» – покачал я головой разглядывая бутыль. Звякнув стаканами, Семен Алексеевич стал разливать.

Почти в это же время в сенях послышалось движение, и отворив дверь оббитую брезентом с каким‑то утеплителем на кухню вошла пожилая женщина за шестьдесят с сумкой в руках.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась она с обернувшимся мною.

– Опять?! Чуешь ты ее что ли? – сердито поставив стакан, поинтересовался у женщины, которой явно была Ирина Марковна, Семен Алексеевич.

Почти одновременно с его слов во дворе послышались удивленные детские голоса, звонко звучавшие через оконное стекло, шум в сенях, звон упавшего ведра и в хату врываются два чертенка густо облепленных снегом.

– Молодцы, как раз к чаю поспели, – послышался жизнерадостный голос старичка, и хлюпающие звуки. Обернувшись, я изумленно вытаращился на Семена Алексеевича.

Вместо бутыли самогона на столе стоял самовар, рядом несколько стаканов, тарелка домашнего печенья и банка с вареньем. Каким именно не понятно, то ли из черной смородины, то ли из вишни. Сам дед благообразно сидел за столом, и со знакомым хлюпаньем пил чай из блюдечка, забавно шевеля густыми седыми бровями.

– Здрасте, – заулыбались мне детишки.

Раздеться я успел, поэтому сидел при полном параде наград. Специально надел все чем наградили, так что награды были видны полностью.

– Привет, – ответил им.

– Анька где? – поинтересовался дед, с опаской наблюдая за женой, пока та сперва отряхнув детишек от снега, раздевала, подскочив, я помог снять ей тяжелое пальто, и повесил его на вешалку.

– Спасибо.

– Аня, с Федором во дворе. Там мама идет, ее ждут, – просветила нас маленькая Нина.

– Ясненько. Опять ухажер прибежал, – скорее без одобрения, чем с ним пробормотал Семен Алексеевич.

Через десять минут все собрались за достаточно богато накрытым для военного времени столом. Я тоже не остался в стороне и выложил все привезенные подарки, включая сладости. К моему удивлению на них накинулись не только дети, но и Семен Алексеевич, он оказался еще тот сластена. Хватало всем, благо привез я много. Одних американских леденцов два килограммовых пакета.

Наворачивая щи, я с интересом разглядывал семью, обнаружив, что меня тоже рассматривают. Если дети делали это с детской непосредственностью, Олег вообще залез мне на колени и перебирал награды, то остальные смотрели украдкой. Жена Семеныча, статная сорокалетняя женщина, в черном вдовьем платке, сидела напротив меня, и аккуратно кушала пшенную кашу, что поставила на стол Ирина Марковна. Справа от нее сидели младшие дети налегая на печенье с чаем. Старшая дочка, очень похожая на мать девушка, семнадцати лет отроду сидела вместе с ухажером слева. Причем на меня она не смотрела, молча уставилась на тарелку не поднимая глаз. Парень мне понравился, моих лет сержант госбезопасности в новеньком еще не обмятом обмундировании.

Разговор как‑то сам собой завязался между нами. Говорили естественно о Викторе Семеновиче. Достав из вещмешка свой фотоальбом я дал его Инге Владимировне, жене Семеновича, и сев неподалеку, чтобы видеть фото через головы склонившихся детей комментировал все что там было.

– К сожалению общих фотографий с Виктором Семеновичем у меня всего одиннадцать, было бы больше, но затрофеил фотоаппарат я позже чем хотелось.

– А как это произошло? – поинтересовался Федор. Мы с ним уже успели пообщаться, он оказалось сидел тут на усилении уже две недели. Получил кабинет в местном районном отделении милиции, и работал по профилю. Ловил диверсантов и немецких пособников. Он кстати именно из‑за этого наведался к Морозовым, вроде как из‑за Семеныча они неблагонадежны, тут и случилась большая любовь, в которую он погрузился с юношеским максимализмом. Тем более похоронка сняла все подозрения.

– Сейчас покажу… Вот на третьей странице танк стоит и раздавленные палатки. Мы тут с группой окруженцев аэродром подскока разгромили, там и затрофеил его, и пистолетов штук семь, я их нашим командирам раздал. Виктору Семеновичу кстати артиллерийский парабеллум задарил.

– Это когда вы два немецких истребителя захватили? – впервые подала голос Анна.

– Да, именно тогда. Вот видите, справа от опрокинутой палатки невысокий летчик стоит? Это Карпов, именно с ним мы их и угнали, – несколько удивленный такой осведомленностью ответил я.

Девушка молча кивнула, листая фотоальбом.

– А почему он на обложке дембельским альбомом назван? – поинтересовался вдруг Семен Алексеевич.

– Э‑э‑э, кхм. Ну, война же когда‑нибудь закончиться.

Не говорить же им что это была просто шутка.

– Понятно.

– Да, я с собой тут вам кое‑что из личных вещей Виктора Семеновича прихватил, сейчас достану.

Закопавшись в вещах, я достал небольшую коробочку.

– Вот, – отдав орденскую коробочку Инге Владимировне, сделал шаг в сторону, застыв в молчании.

– Орден Красной Звезды, откуда он у вас, чей он? – поинтересовалась жена Семеныча, держа в руках маленькую красную звездочку.

– Папин, так в документах указано, награжден в октябре, – вместо меня ответила Анна, листая орденскую книжечку.

– Ордену пришлось поплутать пока он не достиг части. А там знали, что Виктор Семенович не вернулся с боевого задания, но обратно не отсылали, надеялись, что он вернется. Я его в полку майора Рощина у начштаба забрал, когда узнал, что в Москву вылетаю, решил вам отдать. Он бы так и так пришел, но со мной быстрее.

– Спасибо, – прижав награду к груди тихо заплакала Инга Владимировна.

– Мама! – вскрикнула Анна и обняла мать. Дети всхлипывая поступили так же.

Переглянувшись с Семеном Алексеевичем, который вздохнув кивком указал на кухню, после чего с кряхтение встал, и направился к межкомнатной двери. Обернувшись к Федору я последовал за ним.

Прозрачная жидкость разлитая по кружкам, слегка колыхнулась когда я взял посудину в руки.

– Ну, упокой господь его душу, – вздохнул дед и, выдохнув, одним глотком выпил самогона.

Переглянувшись с Федором, последовали его примеру.

«М‑да. Сивуха она и в Африке сивуха» – мысленно подумал я, торопливо закусывая спиртное соленым огурцом. Опытный дед занюхал рукавом, Федор последовал моему примеру.

Мы просидели так где‑то час, ведя простые разговоры не касаясь темы о Семеныче. Семен Алексеевич рассказывал как живут поселковые в военный период, а Федор небольшие истории случившиеся со дня его прибытия. Это уже было интересно.

Оказалось в поселке существует отряд самообороны в количестве пятидесяти человек, и вооружены они… Внимание! Трофейным оружием. Да‑да, теми самыми немецкими карабинами которыми я так любил пользоваться. Пулеметы, автоматы тоже присутствуют. Не знаю в чью светлую голову пришел приказ создавать дружины самообороны, ставя командирами увечных фронтовиков, но он был прав. Отряды резко повысили безопасность городов и сел. Да они несли потери, но и бандитов тоже не жалели. Случалось, что ни одного налетчика милиционеры не успевали взять живыми, случись перестрелки с дружиной. Их это не особо волновало, собаке собачья смерть.

Сперва вооружали чем придется, а когда на склады стали в множестве завозить трофейное снаряжение, кто‑то из командиров подал заявку на перевооружение своего отряда трофеями. Дальше уже снежный ком, пока официально не приказали вооружаться трофеями. Автоматы встречались в основном у командиров.

Не могу сказать точно, но в моем мире мне помниться, в прифронтовых округах создавались истребительные отряды из числа сознательных граждан – рабочих, коммунистов и комсомольцев, советских партийных работников – инициаторами их формирования были совпарторганы и сотрудники милиции. Командовали ими в зависимости от подчиненности военкомы или руководители ОВД. Вооружались стандартным вооружением РККА – наганы, винтовки Мосина и пулеметы Дегтярева.

Истребительные отряды несли службу совместно с органами МВД по охране населенных пунктов, важных объектах, ловли диверсантов и борьбе с десантами противника и служили основой для доукомплектования органов МВД, при убытии штатных сотрудников на фронт.

Кроме истребительных отрядов при военкоматах на базе учебных заведений были развернуты отряды Всеобуча – где допризывное население проходило военную подготовку. Командирами и политработниками в данных отрядах выступали раненые командиры и сержанты – находившиеся на излечении, или комиссованные по ранению.

Вооружались также стандартным вооружением для РККА. Так как именно служило учебным оружием для обучаемых. Обучались в них и на воинские специальности – радистов, водителей, механиков. Подчинялись такие отряды военным комиссарам. Где на каждого обученного бойца заводилось специальное дело. По окончании обучения в зависимости от специализации их старались направлять на воинские должности в формируемые воинские части. Подготовкой разведчиков в таких отрядах не занимались.

Но это в моем мире, тут такие отряды были переформированы в группы самообороны. Фактически тот же ОМОН, функции выполняли те же. Осторожно поинтересовавшись у Федора насчет отрядов Всеобуча, выяснилось что они существуют, только это уже армейские подразделения. Я не ошибся, отряды самообороны подчинялись только НКВД.

– Я только второй день как прибыл, велели занять вновь созданную должность, и следить за порядком. А тут перестрелка у складов, налет. Ну я схватил табельное оружие, автомат, и побежал к машине, куда милиционеры грузились. Одни из них, сержант, сказал, что в банде почти пятьдесят человек. А нас всего восемь. Я думал все, положат они там нас, тем более стрельба шла автоматическая, пулеметы отчетливо было слышно.

– Ну и?.. – заинтересовался я.

– Да ничего не было, – отмахнулся сержант, – когда мы приехали последних добивали. Командир отряда самообороны списанный под чистую лейтенант, бывший командир пограничной заставы. Своих так заучил что они покруче осназа стали.

– В общем, бандитов на ноль помножили я так понял?

– Как‑то странно вы сказали, но да.

– Понятно. Часто налеты случаются?

– Три раза было, все залетные. Остальное так, бытовуха. Милиция справляется, а отряд наблюдение всех подъездных дорог обеспечил. Охраняют, в общем.

В это время на кухню пришли женщины, они быстро рассервировали стол и присели рядом с маленькими рюмками. Поминки продолжались. Вечером, когда мы стояли и курили на крыльце, то есть это они дымили, а я дышал свежим воздухом. Федор поинтересовался:

– А вы, товарищ майор, надолго к нам?

– Сегодня обратно в Москву. Дел много.

– Какое сегодня? – возмутился Семен Алексеевич, – Инга уже кровать в горничной стелет, у нас переночуете.

– Хорошо, – легко пожал я плечами.

Насчет охраны не переживал, уже успел с ними поговорить во время прошлого перекура, они сняли комнату через четыре дома, так что я продолжал находится под охраной.

– Хороший парень, – кивнул я вслед вошедшему в избу Федору.

– Хороший, это да. Но решать все равно Анне. Пошли в дом, пока бабы там с твоими подарками разбираются, мы еще хряпнем по сто грамм.

Подарков я надарил довольно много. Чего только стоят два немецких парашютных купола с их шелковым материалом. В военное время, когда поставки материи в села и деревни прекратились, это был бесценный подарок, люди уже начинали обноситься, выживали старыми запасами, да и они были не в лучшем состоянии. Подарил им морской рыбы, той самой вяленой, она была в превосходном состоянии, так что возражений не было. Особенно благодарили за соль и сахар. Из вещей Семеныча что у меня хранились, то есть в его полку, привез награду, и вещмешок с личными вещами. В основном простая мелочевка, но ведь родного человека, так что пусть будет.

Утром, Нина, которая во время завтрака сидела рядом со мной, вдруг сказала:

– А у Аньки, твоя фотография на стене висит, вот така‑а‑ая, – развела она руками.

– Нина! – возмущенным тоном пыталась остановить младшую дочь мать. Аня которая сидела напротив вспыхнула как маков цветок и убежала из залы где мы завтракали.

– А?

– Извините, ее. Глупости всякие говорит, – неловко пробормотала Инга Владимировна.

– Я не вру, – топнула ножкой вставшая из‑за стола Нина, – Хотите покажу?

– Ника, иди к Олегу, можете поиграть во дворе.

Завтракали мы всей семьей Морозовых, Федора не было, он вчера вечером ускакал к своей хозяйке, где снимает комнату. Пешком, своего транспорта у него не было. Семен Алексеевич молчал, только прятал улыбку, когда отпивал чая из кружки. Над столом повисла неловкость.

– Что я хотел сказать, да забыл. В Москве буду до конца месяца, первое время буду занят, нужно несколько песен записать, учеба, да еще выступление по Всесоюзному радио, но числа так двадцать второго жду вас в гости, а лучше сам привезу. По Москве погуляете, у меня погостите. Да и я развеюсь, тоже интересно погулять по известным местам.

Провожали меня все, только Аня так и не появилась. Несмотря на мои отнекивания меня загрузили так загрузили. Одной картошки почти целый мешок, не считая всяких солений. Они успели закупить соль перед смой войной, так что соленья у них были.

Подумав, махнул рукой, пусть будет.

– До встречи! – махнул рукой, выезжая со двора.

– Глафира Ивановна, я дома. Здравствуйте, – крикнул я, вваливаясь в прихожую.

– Ой, Севонька, а я ждала тебя только через час.

– Да я передумал заезжать в Центр, поем, отдохну, высплюсь, вот может тогда, и съезжу к парням.

– Тут постоянно названивают. Какой‑то Игорь Быков.

– А, это мой музыкальный редактор можно сказать. Хороший мужик, он сказал, когда перезвонит? – поинтересовался я стягивая сапоги.

– В два часа дня обещал. Как съездили, все нормально?

– Да, конечно, посмотрел на деревенскую жизнь, переночевал у Морозовых, погостил можно сказать, и обратно.

– Тяжело там?

– Да нормально, справляются.

– А с письмом что? Ты так забеспокоился?

– Да все нормально, просто не так понял.

После горячего душа, я в банном халате устроился за столом и просматривал старую и свежую почту. В основном это были восторженные девичьи письма, было много от детей, от фронтовиков. Один обижался, что я не пою про них, про простую пехоту.

В его прошении, написать песню про обычных трудяг войны подписалась вся рота.

Глядя на разные закорючки, я думал, что у каждого бойца своя судьба, свое предназначение. Кто‑то погибнет, а кто‑то водрузит красное знамя над рейхстагом.

Писали школьники, комсомольцы. Было и от моей пионерской дружины. Я с ними и так связь не терял, отвечал на все что приходило. Получил от них даже подарок к 23 февраля. Перчатки.

– Сева, тебя к телефону. Игорь звонит, – отвлекла меня от размышлений Глафира Ивановна.

– Ох, заработался, – устало улыбнулся ей, вставая из‑за стола.

– Может кровать расстелить?

– Попозже маленько, – ответил, и взял лежавшую на тумбочке трубку телефона.

– Игорь, привет!

Быков сам попросил называть его по имени, несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте.

– А пропажа, объявилась наконец. Ты что обещал, помнишь?

– Конечно. Завтра с утра у вас как штык. Кстати, сколько мелодий по нотам выучили?

– Восемь, было время для тренировок. Не забывай у нас всего пятнадцать дней для шлифовки и записи, так что будем работать по полной.

– Верю. Значит до завтра?

– Да. Ждем в восемь утра, готовься, работать будем до позднего вечера.

– Кто бы сомневался. Я не против, ты же знаешь.

– Знаю. Ну все, пока. Завтра мы тебя ждем.

– Ладно, до завтра.

– Пока.

Положив трубку на место, я ошарашено покачал головой.

– Это же восемь мелодий заучили. Ну, парни! Ну, молодцы!

Покачав головой, направился на кухню, где кашеварила Глафира Ивановна, и сказал ей:

– Я спать. Разбудите меня часам к семи утра. Хорошо? Спасибо.

Так начались мои трудовые будни на музыкальном поприще. На все про все ушло у нас одиннадцать дней, а не пятнадцать как предвещал Игорь. Семь из записанных песен уже крутились по радио, одну я попридержал. Завтра у меня выступление по Всесоюзному радио, там я ее и запущу в эфир. Договоренность с редактором уже есть, песня привела его в восторг. Еще четыре из восьми я спел на французском, слова вполне подходили, остальные нет, менталитет не тот. Если наши могли песню понять, то французы нет.

До конца отпуска оставалось восемь дней, так что время для отдыха было. Завтра думаю съездить за Морозовыми, обещал им прогулки по Москве. Провести по известным достопримечательностям города. Тем более разрешение на выезд и на пребывание в городе я им уже выбил, так что дело осталось за малым, привезти их сюда.

За все время распевок, я все‑таки выкраивал пару раз время для поездок к парням и Морозовым. С первыми выпил за разгром немцев на Керченском полуострове. Об этом уже объявили по радио, жаль Манштейн успел удрать, но почти все его войска оказались или в окружении или уже были перебиты. Сейчас там как раз добивали последние очаги сопротивления. Со вторыми старался сойтись поближе, все‑таки не чужие люди. Чем больше я был у них, тем больше мне хотелось остаться. Не знаю, может быть в этом виновата просьба Семеныча позаботиться о семье, толи васильковые глаза Анны, которая всякий раз так печально провожала меня. А Федора я больше не встречал, странно. Поинтересовался у Семена Алексеевича, оказалось его отправили на другое место службы, куда‑то на фронт.

И вообще мне они нравились. Непоседливый маленький Олег любивший сидеть у меня на коленях, взрослеющая Нина, степенно встречающая меня каждый раз у дверей, и прекрасная Анна. Обо мне больше темы в присутствии Анны не затрагивали, видимо мой портрет действительно висел у нее над кроватью. Теперь можно было понять такую ее осведомленность обо мне. Видимо отец в письмах рассказывал. Было конечно кое‑что по радио, но не так много, так что источник ее информации был отец, более чем уверен в этом. Видимо как‑то обходили цензуру общаясь.

Утром меня ждал неожиданный сюрприз. Когда завтракал, изредка поглядывая на время, мне был доставлен плотный пакет, а в нем приглашение на награждение в Кремль. Причем самое удивительное, на завтра. Обычно извещали заранее, за пару недель минимум, но тут почти сразу. Странно. Расписавшись у вестового о получении приглашения, отпустил его и вернулся на кухню. Сегодня у меня выступление, завтра награждение в Кремле, что же ждет послезавтра?

– М‑да, тяжелые дни будут, – констатировал я. После чего вздохнув, пошел в спальню, нужно проверить парадный китель, висевший в шкафу.

Глафира Ивановна отлучилась час назад, так что в квартире я был один, и как раз надев шинель, и застегивая пуговицы стоял в прихожей, притоптывая сапогами, чтобы вбить ноги глубже, как зазвонил телефон.

– Квартира Суворова?

– Да, слушаю вас.

– Здравствуйте. Это Иманнуил Мойшевич, я из Госзнака насчет заказа, что вы оставили у нас пять дней назад с пометкой срочно.

– А, сделали уже? – обрадовался я, поняв, что звонит ювелир.

– Сделали. Когда вы сможете забрать?

– Так. Через два часа у меня выступление… Ум‑м‑м‑м, давайте я подъеду к вам завтра часам к девяти утра? Так будет удобно?

– Кончено, в девять мы ждем вас.

– Хорошо, тогда до завтра.

Положив трубку, я довольно кивнул, после чего насвистывая, в большое настенное зеркало критически осмотрел себя. Ни че так, бравый командир с румянцами и смеющимися глазами, в идеально сидевшей шинели.

Чиновник, тот, что звонил, изготовил мне муляжи наград. То есть полные копии.

Бывали случаи потери, их восстановление очень трудная задача, так что для бойцов и командиров подобные случаи очень болезненные, вот я и решил озаботится подменой. Настоящие, планировал оставить на квартире в тайнике, да есть у меня и такая полезная вещь, а ходить именно с подменой. Потеряю, так не велика беда, еще сделают.

Обычно при вручении Золотой Звезды Героя Советского Союза, награжденному выдавалось три дубликата, изготовленных из недрагоценных металлов с золотым напылением – для ношения в повседневной обстановке. Остальные награды выдавались в одном экземпляре. В связи с утратой наград – награжденный должен был обратиться по команде с просьбой о восстановлении награды, где обязательно указывались обстоятельства утраты и место ее потери… После проверки, на Госзнаке заказывался дубликат с аналогичным номером. Восстановить можно было в основном боевые награды, юбилейные и не номерные не восстанавливались. О вручении дубликата награды в личное дело вносилась обязательно запись о вручении дубликата. На карточке награжденного также в графе особые отметки ставилась аналогичная запись. Если обнаруживалась пропажа, то она после проверки уничтожалась. Мне никакие дубликаты не вручались, так что пришлось озаботится этим.

Поправив ушанку, чтобы была чуть набекрень, по последнему писку армейской моды, вышел в подъезд и, закрыв квартиру, продолжая насвистывать, стал спускаться вниз по лестнице, проигнорировав лифт.

Пройдя мимо своего «опеля» я подошел к черной «эмке» присланной из политуправления.

– Сейчас куда? Сразу на радио? – поинтересовался я у водителя садясь на заднее сиденье.

– Да, товарищ майор. Там вас ждут, батальонный комиссар Жванецкий ждет.

– Понятно.

Со времени моего первого приезда, все заметно изменилось. Стекла были вставлены на свои места, заменив фанеру и доски, последствия разрыва во дворе авиабомбы, в коридорах стало меньше народу, но главред был все тот же.

– Здравствуйте, Павел Анатольевич.

– Здравствуй, не забыл значит? – ответил он, пожимая руку.

– Первое выступление, как тут забудешь? Выступление через полчаса?

– Да. Ты готов?

– Конечно. Текст выступления написал, цензура с мелкими огрехами одобрила, так что можно пообщаться.

– Хорошо. Давай сейчас к Жванецкому, потом в студию. Мы пока готовимся.

– Лады.

– Вячеслав, я конечно все понимаю, но говорить такое в эфире?!

Комиссар Жванецкий из отдел пропаганды и агитации ЦК партии, мало походил на своего современного прототипа. Высокий худощавый мужчина с рыжеватыми волосами и такими же усами.

– Сами просили заранее прислать свою речь и какие песни буду исполнять?! Прислал – не нравится.

– Да нет, все что ты написал и будешь исполнять про нас – это все нормально, одобрено наверху. Но они попросили вежливо попридержать коней. Информация конечно интересная, но англичане сейчас наши союзники.

Я пожал плечами. Про англичан написал просто чтобы они получили информацию, а то что ее и так в эфир не допустят прекрасно знал и сам.

– Таких союзников при рождении в мешке топить надо, – хмыкнул я.

– Возможно это и так, но сейчас пока рано об этом говорить. Кстати, откуда про англичан такая информация? Да еще подробная?

Вопрос был явно не Жванецкого, тут торчали уши Никифорова.

– Люди говорят, а я умею слушать.

– Не хочешь говорить?

– Нет.

– Ладно. В общем, программа выступления одобрена, так что можешь идти в студию, только я тебя прошу, ПРО АНГЛИЧАН МОЛЧИ.

Внимательно посмотрев в глаза комиссара, я согласно кивнул.

– Хорошо.

В студии уже все было готово. Графин с водой слева, салфетки справа. Папка с речью, вдруг что забыл из того что сам написал прямо передо мной.

– Привет, – поздоровался я с диктором. Этот был другой, помоложе.

– Ого, чуть кисть не раздавил. Гирями увлекаешься? – поинтересовался парень представившийся Толиком.

– Ага, экспандерами. Вести вместе будем?

– Конечно, вдруг что не то скажешь, буду исправлять ситуацию, – ухмыльнулся парень. Позитивный, это хорошо, у таких язык неплохо подвешен.

– Понятно. Начинаешь ты?

– Программку не читал?

– Читал. Там начала нет.

– А, тебе вчерашнюю копию дали, понятно. На вот, пока до эфира пять минут, изучи.

Взяв десяток листов, я стал читать предисловие.

– Ну, все понятно. Тут только концепция начала выступления изменилось, а так все тоже самое.

– Раз прочитал, начинаем. До эфира минута.

– … и они считали СССР колосом на глиняных ногах. Толкни – упадет. Что уж тут скрывать, в чем‑то они были правы. Наша политика война на чужой территории ничем не могла противопоставить танковым клиньям Гудериана, Клейста и Гопнера. Да сейчас ситуация нормализовалась. Генералы и командиры мирного времени в большинстве своем или научились воевать или выбиты подчистую из‑за приказа в уставах находиться на линии фронта в командирской форме. То‑то немецкие снайперы радовались, когда издалека в зеленной массе бойцов мелькала форма командира со всеми его нашивками. А мы еще удивляемся почему среди комсостава такие потери. Я в курсе, что пишутся новые уставы, по ним командиры должны на первой линии одеты в форму красноармейца только звания в петлицах соответствуют, но когда это все будет…

Толик, диктор, что сидел напротив уже перестал предупреждающе показывать ужимки, а взял тяжелый графин с водой и стал прицеливаться. Хмыкнув, я кивнул. Опять ушел от текста в сторону, четвертый раз за полчаса эфира, но грань я не переходил.

– … Так что вам нужно знать главное, армия УЧИТСЯ воевать, и одна только Керченская операция тому пример. Семьдесят тысяч военнопленных, это вам не фунт изюма. Наши стрелки превратились в настоящих бойцов. Недавно я получил письмо от одного красноармейца, он спрашивал, почему я не пою про пехоту. Под письмом подписалась вся рота, отвечу. Несколько песен у меня есть, и сейчас я исполню первую из них. Ведь фактически пехота это кто? Это стержень любой армии. Я скажу, самая важная часть армии это стрелки и никто более. Кто первыми входят во вражеские города, окопы, укрепления? Пехотный Ваня. Кто ходит в атаку и принимает первый бой? Это все пехота, царица полей. Остальные, как артиллерия, танковые войска, авиация, это всего лишь придаток, усиление для пехоты. Поэтому эта песня для вас ребята.

Звякнув струнами, гитара плотно прижалась к груди и животу:

От границы мы Землю вертели назад –

Было дело сначала.

Но обратно ее закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Наконец‑то нам дали приказ наступать,

Отбирать наши пяди и крохи.

Но мы помним, как солнце отправилось вспять

И едва не зашло на востоке.

Мы не меряем Землю шагами,

Понапрасну цветы теребя,

Мы толкаем ее сапогами

От себя! От себя!

И от ветра с востока пригнулись стога…

…Я ступни свои сзади оставил,

Мимоходом по мертвым скорбя.

Шар земной я вращаю локтями

На себя! На себя!

Кто‑то встал в полный рост и, отвесив поклон,

Принял пулю на вдохе,

Но на запад, на запад ползет батальон,

Чтобы солнце взошло на востоке.

Животом по грязи, дышим смрадом болот,

Но глаза закрываем на запах.

Нынче по небу солнце нормально идет,

Потому что мы рвемся на запад!

Руки, ноги на месте ли, нет ли, –

Как на свадьбе, росу пригубя,

Землю тянем зубами за стебли

На себя! Под себя! От себя!

(Владимир Высоцкий)

Закончив песню, на миг застыл. Проведя рукой по лицу удивленно посмотрел на мокрую ладонь. В песню я вложил душу.

– Эту песню я исполняю не в первый раз, второй если честно. В первый раз, в августе сорок первого ребятам из госпиталя. Я часто в свободное время приходил в близлежащий госпиталь и пел. Это помогало, врачи мне сами говорили, многие не ходячие требовали чтобы их несли на поляну где был концерт. Не беспокойтесь, их выносили санитары, так что аншлаг обычно был полный. Так вот после того как я исполнил «Мы вращаем землю» один из раненых, политработник с грозным видом поинтересовался, мол, почему от Урала, отступать собираетесь до него? Отвечу.

Сейчас на Урале наши заводы по вооружению, там куется наша победа, именно от этих заводов и оттолкнулся комбат, это такая идиома. Раненым, как уже сказал, песня понравилась, но больше я ее не исполнял. К сожалению, некоторые раненые слишком близко приняли ее к сердцу, случилось несколько трагических случайностей. У двух раненых остановилось сердце…

Эфир уже заканчивался, Толик вытирал потное лицо, все‑таки я вел эфир на грани фола. В принципе по программе просто добавлял что‑то свое, или расширял некоторые мелкие темы.

– … и я говорю, немцы до сих пор не понимают во что они вляпались придя к нам. Это у европейцев чуть что, лапы к верху. Русский медведь не таков, он сможет стерпеть два первых удара, но потом его не остановить. Не ужели они не понимают, что скоро мы будем в Берлине? И мы, прощать ничего не будем. Ответят за все, особенно фюрер бесноватый. Время эфира заканчивается, но время еще есть.

Вы уже, наверное слышали мои новые песни которые в последние пару дней крутят по радио, так вот записали мы их восемь штук, и одну я попридержал решив дать ей жизнь сейчас, прям тут в эфире. И так: «Казаки в Берлине».

По Берлинской мостовой

Кони шли на водопой.

Шли, потряхивая гривой,

Кони‑дончаки.

Распевает верховой –

Эх, ребята, не впервой

Нам поить коней казацких

Из чужой реки.

Казаки, казаки,

Едут, едут по Берлину

Наши казаки.

Казаки, казаки,

Едут, едут по Берлину

Наши казаки.

Он коней ведёт шажком,

Видит – девушка с флажком

И с косою под пилоткой

На углу стоит.

С тонким станом, как лоза,

Синевой горят глаза.

Не задерживай движенья –

Казаку кричит…

…По берлинской мостовой

Снова едет верховой,

Про свою любовь к дивчине

Распевает так:

«Хоть далеко синий Дон,

Хоть далеко милый дом,

Но землячку и в Берлине

Повстречал казак…»

Казаки, казаки,

Едут, едут по Берлину

Наши казаки.

Казаки, казаки,

Едут, едут по Берлину

Наши казаки.

(Солодарь Ц. – Покрасс Д.)

– Как вы слышали, записывал песню вместе с хором. Помогли ребята студенты, у них был хор, и как вы слышали спели они очень даже неплохо. Мое время заканчивается, но сказать я успею. Запомните, мы русский народ, непобедим. Победа будет за нами!

Когда я сел, через распахнутую водителем дверцу, в машину, то обнаружил что, во первых это другая машина, спутать было не трудно они были одинаковы, во вторых на переднем сиденье сидел Никифоров.

– Ну что, хорошо замаскированный «шпиен»? Товарищ Берия ждет тебя, пора поговорить!

Известие я встретил без улыбки, только кивнул. Этот вызов я ждал постоянно, и сейчас испытал облегчение. Ожидание – самое тяжелое в жизни, закончилось.

– Вопрос можно?

– Задавай.

– Зачем меня выпустили в прямой эфир без записи? Могли же просто запись сделать, и все. В любое время в эфир.

– Здравствуйте, товарищ комиссар государственной безопасности! – рявкнул я, входя в кабинет наркома.

Секретарь пропустивший меня, поморщился, но ничего не сказал. Никифоров зашедший следом, вытянувшись, молча встал у стены рядом с дверью, изобразив статую.

– А, товарищ Суворов, проходите, – положив трубку телефона, приглашающее указал на стул Лаврентия Павлович.

Обстановка была довольно напрягающая, я знал о чем они будут спрашивать, и знал что буду отвечать. О своем иномирном происхождении, я собирался молчать.

– Давайте, товарищ Суворов я буду говорить, а вы будете слушать.

Молча кивнув, я вопросительно посмотрел на наркома. Говорил он не жестко, как будто допрашивал, а спокойным голосом друга, это расслабляло, причем заметно.

– Когда поступила информация о вас, мы пытались навести все справки какие только можно. Сперва, этим просто некогда было заниматься, враг рвался к столице, захватывая все больше и больше советских территорий. Однако, когда фронт более‑менее нормализовался мы вернулись к вашей биографии. К этому времени вы стали известным летчиком, командиром, орденоносцем. Ваши победы с жаром обсуждались в каждом истребительно полку. Даже возник лозунг, «Все равняемся на лейтенанта Суворова». Однако сбору информации это не мешало. К сожалению, вы попали в госпиталь, и врачи не давали вам шансов выжить. Вы не знали? Что ж, скажу, нога опухла, грозила гангрена, но хирург не смотря на возможность сепсиса вскрыл рану нашел гнойник и вычистил ее. Так что вы выжили. Продолжим… Все, что вы рассказывали в той или иной степени оказывалось правдой. Немного, совсем чуть‑чуть, как будто вы слышали их, но не видели сами. Так что фактически ваше личное дело фикция, там нет ни крупицы правды. Франция? Ложь, но верная, все что вы описали о городе правда, но такая семья там не жила. Однако даже обстановка небольшого кафе и пирожные которые печет хозяйка по семейным рецептам оказались правдой. Однако НИКТО не опознал вас. Дальше…

Слегка склонив голову я исподлобья смотрел на наркома, который ходил из угла в угол и говорил и говорил. В течение часа я, молча слушал, как Берия монотонно перечисляет все нестыковки в моей истории сплетая их с моими «озарениями» и «летным опытом». Не обошел стороной, и то как я осторожно спускал разные информация как через эфир, так и через простых бойцов и командиров.

– …поэтому‑то мы и отслеживали все ваши контакты. Радио очень помогло с опознанием. Вы думали мы ничего не поймем? Не нужно держать нас за дураков. Вы неплохой агент влияния, смущает только количество сбитых, и лютая нелюбовь к англичанам, хотя мы думаем что вы их человек. Хотя сейчас даже не знаем. Вот я и хочу спросить: Кто вы?

Откинувшись на спинку стула, бросил небрежный взгляд на Никифорова, стоявшего за левым плечом и, отбивая пальцами по столу военный марш, задумчиво вытянул губы трубочкой прикидывая варианты. Скажу честно, ждал я другого, но Берия меня переиграл, просто рассказав, что они на меня накопали, и теперь ждал ответа.

– Я майор ВВС Вячеслав Суворов. Родился в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, одиннадцатого апреля. Воюю с немецко‑фашистскими захватчиками по мере сил своих. Я может быть где‑то солгал, но в основном из‑за своего возраста, в семнадцать лет не берут в авиацию. Через пару недель мне исполняется восемнадцать, – чуть упрямо склонив голову, говорил я.

– Не хочешь говорить правду?

Я не ответил, только молча покачал головой. Скорее машинально, чем осознано.

– А если мы проявим твердость в вопросе?

– А зачем? Может я предал кого? Плохо воюю? Да есть такое, я немного знаю больше чем нужно, но тут привычка скорее внимательно слушать и анализировать услышанное. А про англичан кстати мне дядя рассказал, злорадствовал, что скоро советам хорошо вломят. Не любит он вас.

ЗиС тылового обеспечения Второй Ударной Армии переваливаясь на колдобинах медленно полз по разбитой танковыми гусеницами дороге. С удобствами развалясь на новых красноармейских кальсонах, пачками лежавших в кузове, с интересом оглядывался, рассматривая разруху вокруг. Подбитые и раздавленные пушки, сгоревшие машины, остовы которых торчали тут и там, обломки самолетов, печки сгоревших деревень. Бои тут кончились всего неделю назад. И бои страшные, одних танков я насчитал более полусотни, своих не видел, кроме двух сгоревших тридцатьчетверок и одного старого Т‑37‑го, рембатовцы тут уже побывали и все машины, которые можно восстановить уже утащили на ремонт. Остальные были немецкие. Как раз сейчас мы выехали из густого леса и проехали мимо восьми целых Т‑4 стоявших колонной с открытыми люками. Их охранили три бойца под командованием усатого сержанта.

– Стой! – услышал я девичий крик. Приподнявшись над кабиной, посмотрел, что там впереди. А впереди была развилка с девушкой‑регулировщицей, которая тормознула нашу колонну, состоявшую из пяти машин и трофейного бронетранспортера на гусеничном ходу. На дорогах сейчас опасно, немцев достаточно быстро согнали отсюда, те части что не успели отойти бандитствовали. Назвать их партизанами просто язык не поворачивался. Наши конечно чистили тылы от таких окруженцев, но успевали не всегда, хотя водитель говорил, что в первые дни, по дорогам без сильного прикрытия вообще не ездили, продемонстрировав пулевые отверстия с боку кузова во время дозаправки.

Громыхая траками мимо нас ползли мощные тягачи тащившие тяжелые орудия, именно их пропускала регулировщица остановив нас и две машины с противоположной стороны. Причем одна была командирская.

– Долго стоять будем, товарищ подполковник, – встав на подножку, сообщил водитель.

– Вижу. Дивизион со всем обеспечением идет.

– Так точно, товарищ подполковник. Полчаса стоять будем, не меньше.

– Пойду, прогуляюсь до танков, там за ними вроде кто‑то из наших лежит. Хвост вижу разбитый. Без меня не уезжай.

– Не уеду, товарищ подполковник.

– Товарищ подполковник, а можно с вами? – выглянула с места пассажира девушка, фельдшер, суда по звездочкам лейтенанта на погонах. Я еще когда к машине подходил, заметил, что в кабине женщина, и отмахнулся от водителя сказав что поеду в кузове. Не гнать же мне ее было. Видимо водитель сообщил девушке кого они везут, поэтому заметив что она стреляет глазками, молча показал ей руку пошевелив обручальным кольцом.

– Я не против, прогуляемся, – улыбнулся ей, – прошу.

Оставив парашют в кузове, я спрыгнул на дорогу, подняв легкую известняковую пыль, и поправив складки комбинезона на спине, подал девушке локоть, и повел к танкам, где стоял сержант, с интересом смотревший на нас.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – четко отдал он честь. Сразу видно из старослужащих, наверняка начало войны встретил.

– Когда начал? – поинтересовался я ответив. Этот вопрос частенько звучал, когда встречались незнакомые военные. Вопрос сержанта не удивил.

– С конца июля сорок первого.

– А я с конца июня. Окружение Минска застал.

– Я знаю, товарищ подполковник. Биографию вашу читал, она правда вся зачитана была, но народ в очередь выстраивался.

– Да, их что‑то мало выпустили. Всего двадцать тысяч экземпляров.

– Может еще будут?

– Может быть… Откуда трофеи? – поинтересовался я кивнув на серые махины, в люк ближайшего как раз заглядывала Зоя, как представилась фельдшер.

– А, забавный случай. Наши тут четыре дня назад проходили, в головном дозоре три бэтэшки шли, с десантом. Как из леса выскочили, танки увидели, ну и сходу атаковали. Ладно, хоть промазали, танки без экипажей были.

– А экипажи где?

– Во‑о‑он там были, – указал сержант в сторону опушки, – обед у них, вот и попались. Сейчас небось шлепают где‑то у нас в тылу в колонне пленных. Ругаются, что так попались… Товарищ фельдшер, осторожней, рвануть же может! – вдруг крикнул сержант и побежал к Зое.

Последовав было за ним, хмыкнул. Девушка оказалось заглянула в кузов одно из грузовиков случайно уронив мину от ротного миномета. Мельком глянув как сержант успокаивает девушку, у которой задрожали коленки, от мысли что могло произойти, направился к разбитому «Яку» со знакомым номером. Я не мог ошибиться, это была машина старшины Горелова, мы с ним встречались под Харьковым в прошлом году, когда освобождали город. Сорок второй год мне запомнился надолго, слишком много тогда произошло.

Запрыгнув на покореженное крыло, я подошел к открытому фонарю на котором еще остались брызги крови, и заглянул внутрь.

«М‑да, судя по пробоинам старшине досталось изрядно. Жаль хороший пилот, с уникальной манерой пилотирования»

Посмотрев на количество звездочек, только печально вздохнул, с прошлой нашей встречи, он довел свой счет до девятнадцати.

– Товарищ подполковник, не двигайтесь!!! – услышал я крик сержанта.

Обернувшись с недоумением посмотрел на него.

– Что случилось?

– Вы на минном поле!

– Да? – я искренне удивился, – а флажки где?!

– Это немецкое поле, они убрали обозначения, когда отходили.

– Понятно.

Развернувшись, я осторожно ступил на выгоревшую июньскую траву. Со стороны танков ахнули.

– Товарищ подполковник!!! – в голосе сержанта был настоящий ужас.

– Не боись, я по своим следам иду.

И действительно, следы каблуков на мягкой почве я видел отчетливо.

– Уф‑ф, ну и напугали же вы нас, товарищ подполковник.

Кстати, забавно, на комбезе погон не было. Только на гимнастерке под ним, а все равно все называли меня правильно, хотя подполковника я получил всего месяц назад, перед отправкой на Белорусский фронт.

– Флажки установите. Подорвутся же так ненароком. Кто‑нибудь до ветру пойдет, или как я, интерес к самолету проявит.

– Сделаем, товарищ подполковник, теперь точно сделаем.

– Товарищ подполковник!!! – раздался крик от машин.

Обернувшись, заметил, что проходят последние машины дивизиона, значит, сейчас поедем.

– Бывай сержант. Да все спросить хотел, сколько вы уже тут стоите?

– Третьи сутки охраняем.

– А что трофейщики? Техника же целая.

– Сказали, что передадут машины второму танковому полку воюющему на трофейных танках. Те должны были забрать, но вот, уже сутки ждем.

– Понятно, ждите, наверняка людей пришлют.

– Подождем, товарищ подполковник.

– Зоя, побежали!

Мы заскочили в начавшую двигаться машину. Сперва помог сесть девушке, потом и сам взобрался в кузов. Похлопав по кабине, крикнул:

– Гони!

Закинув лямки парашюта на плечо, я посмотрел вслед удаляющегося ЗиСа. До места базирования полка, оставалось километра четыре, но проехать там было невозможно, болото. Тропки пройти были, об этом нам сообщил регулировщик на последнем перекрестке.

Поэтому, развернувшись, потопал по хорошо заметной тропинке в глубь леса, там дальше аэродром, где базировалась части полка, и где находился штаб.

Первым меня встретили часовые, поэтому, когда впереди на опушке показались укрытые силуэты «лавочкиных» меня уже встречали.

– Раздавишь медведь, – прохрипел я в стальных объятиях Покрышкина.

Вокруг нас толпился народ. Техники, механики, летчики. Всем хотелось похлопать по плечу, или прикоснуться ко мне. Однополчане радовались моему появлению, это, черт возьми, было приятно.

После всех приветствий, и разговоров, командир полка повел меня в свою землянку привести себя в порядок.

– Я смотрю, ты подполковника получил? – кивнул Покрышкин на мои погоны, когда я в форме ввалился в полуземлянку.

– Ты тоже. Давно получил?

– Три месяца уже как.

– Понятно.

– Как жена? Все еще на сносях?

– Уже нет, – ухмыльнулся я, устраиваясь за столом.

– Кто?

– Мальчик. Денисом назвали. Маленький, красный, морщинистый, лысый, и орет на всех… весь в меня. Теща сейчас с ними, ни от Аньки, ни от внука, ни на шаг не отходит.

– Я когда узнал, что ты женился, изумился. Думал ты все, не женишься никогда.

– Время лечит. Как ты кстати на своем посту? Не тяжело?

– Нормально, раньше, когда ты меня на комполка выдвинул, тяжело первое время было, хорошо, что генерал Литвинова с собой сразу не забрал, а то вообще бы труба была. А так нормально, воюем. Кстати вчера Микоян в одном бою трех «фоккеров» ссадил.

– Как он?

– Нормально. Героя получил не возгордился. Молодец, хорошо летает, у него в звене трех хороших летчиков воспитали. Про одного наверняка слышал.

– Это Иванов который?

– Он самый. Шесть сбытых за один бой, глядишь, и тебя скоро перепрыгнут, – лукаво улыбнулся Покрышкин.

– Да ради бога. Где сейчас Степка?

– На втором аэродроме подскока базируется. Ему уже сообщили, так что жди.

– Хорошая новость, давно мы с ним не виделись.

– Ты кстати почему пешком?

– Да я то, как раз к вам летел, но с «мессерами» повстречался… Охотники часто так далеко в тыл залетают?

– Бывает, – кивнул комполка.

– Ну вот мы и встретились. Четверо их было, если бы не попадание в масляный радиатор, то я бы и четвертого ссадил, а так ушел один.

– Троих свалил?

– Ага.

– Еще восемь и ты перевалишь за сотню, – задумчиво протянул комполка, насмешливо глядя на меня.

– Не завидуй. Фрицы новенькие? Верткие гады, стиль пилотирования не знакомый.

– А, так это ты на ребят фон Борга напоролся. Тот еще тип, недавно их группу из Франции перевели.

– Горят так же.

– Где бой был? – подойдя к карте, поинтересовался Покрышкин.

– Вот тут, а здесь я машину посадил. Там трофещики стоят, поставил пару бойцов охранять.

– В штаб армии сообщил?

– Конечно, только толку то? Машина экспериментальная, нужны специалисты. Нужно ее сюда, в полк везти. Я распоряжение отдал, к вечеру подвезут.

– Понятно. А что за машина?

– Да ты ее видел пару месяцев назад, в Центре.

– Это Поликарпова которая?

– Она самая. Фактически та же, но доработанная, вот и хотел ее в боевых условиях испытать… испытал.

– Серьезно повреждена?

– В полевых условиях не починишь, хотя нужно с нашими инженерами пообщаться. Стриж, Каплина не забрал?

– Генерал? Нет, не забирал.

– Тогда вообще проблем нет. Этот из велосипеда самолет сделает.

Покрышкин засмеялся.

– Он может. Ладно, поговорили и хватит, пошли, там уже столы наверное накрыты. О,

слышишь? Сто процентов Микоян садиться, пошли.

– Идем.

Слушая ночную жизнь полка, как раз взлетали звенья «ночников», я лежал на снопе скошенной травы, и смотрел на ночное небо. Вот я снова на фронте, после стольких месяцев пребывания в тылу. Сдержал все‑таки Хозяин слово, я снова на передовой.

Прикрыв глаза, я припомнил, тот нелегкий разговор в Кремле, что произошел почти полтора года назад.

Сталин тогда каким‑то чутьем почувствовал что информация будет запредельная, поэтому когда я скосил глазами на Берию, попросил того выйти. Даже причину нашел достаточно вескую.

– Слушаю, – хмуро сказал Сталин, когда нарком вышел.

Задумавшись на несколько секунд, я стал рассказывать. Сперва, бегло прошелся кто и откуда, потом все, что привело меня в этот мир. Иосиф Виссарионович умел слушать, молча смотря на меня попыхивал трубкой и слушал, слушал. Всего время рассказа затянулось на три часа, можно было и больше, но я помнил о церемонии, которая начнется через час.

– Такую версию мои аналитики даже не рассматривали. Вы, товарищ Суворов точно уверены, что это не ваше прошлое? – с прорезавшимся кавказкам акцентом спросил Сталин.

Я уже слышал о такой его особенности, когда акцент проявлялся в моменты сильных волнений.

– Уверен в этом, товарищ Сталин. Я сходу могу назвать два десятка не соответствий. Их конечно больше после моего вмешательства, но я отталкивался от тех, которые произошли до меня.

Дальше беседа не продолжалась, Сталину нужно было подумать, выбрать точку соприкосновения, как вести себя со мной. Поэтому не удивился, когда зашедший по вызову хозяина кабинета Поскребышев, вежливо попросил меня на выход.

Оружие мне не вернули, но хоть покормили в кремлевской столовой. Честно говоря, я думал, там кормят просто отлично, но нет, обычный полдник, как везде. Випендрежа, как в Госдуме в мое время, не было. Приходилось мне там бывать, один из одноклассников был сыном депутата.

Награждение началось точно по секундам, ровно в семь. Я как дважды Герой сидел в первом ряду, с невозмутимым лицом. Приходилось, фотографов много было, часто щелкали.

Честно говоря, у меня были мысли, что наградят третьей звездочкой, но реальность превзошла все ожидания.

Не смотря на то, что узнал, Сталин спокойно вел речь, однако старые большевики, или те, кто вроде меня знал об этой особенности Верховного, озадаченно закрутили головами. Время от времени отчетливо прорезался акцент.

Представленных к награде было довольно много, я даже заметил пару знакомых лиц. И одним из них был капитан Покрышкин из моего полка.

Меня вызвали первым.

После короткой речи Сталина, за что меня награждают, он лично приколол третью Звезду Героя, однако это было не все.

– … по представлению политуправления ставки за большой вклад в культурное развитие страны, приказом от двадцать восьмого марта тысяча девятьсот сорок второго года, наградить товарища Суворова автомашиной с дарственной табличкой, – после чего вручил красную бархатную папку с дарственным представлением.

Взяв ее в руки, я заметил легкую, немного грустную усмешку в глазах Сталина.

Дальше все было как в тумане. После окончания награждений начался обычный банкет, где мы с двумя однополчанами‑героями обмыли наши награды. Мы никого не трогали, сели в уголке, и стали тихо беседовать под водочку с закуской. Покрышкин, как и Архипов получили по первой высшей награде страны, и были этому рады. У обоих счет перевалил за два десятка, у новоиспеченного майора даже больше.

– Какая еще гостиница?! Едем ко мне! И вообще, почему сразу ко мне не приехали?

– Да как‑то беспокоить не хотели, Сев.

– Короче, сейчас банкет закончится, и ко мне.

Честно говоря, я хоть и выпил немного, что там пятьдесят грамм по три раза, так, губы смочить, но сам не верил, что мне дадут выйти из Кремля. Не та ситуация.

– Во, держи, – дал я ключи от квартиры Покрышкину, – я тут могу задержаться. Там женщина за квартирой присматривает, Глафира Ивановна, она устроит вас.

Посидеть еще мы успели всего полчаса, когда за мной пришли. Это был мужчина лет сорока в одежде чиновника.

– Товарищ Суворов, пройдемте со мной.

– Хорошо, – после чего повернувшись к друзьям‑однополчанам, добавил: – Теперь точно вряд ли увидимся. Давайте сразу попрощаемся.

А когда шел вслед за чиновником, ощутил в кармане тяжесть ключей. Сашка Покрышкин их незаметно вернул. Не дурак, он все понимал.

Дальше начался ад, расспросы, записи, гипноз, причем без шуток. Если я раньше слышал про гипноз то только улыбался, мол шарлатанство. Теперь я так не говорил.

Почти месяц меня вертели, как хотели. Сталин, узнав все, что я знал про Берию, вернул его, и поставил главным над группой ученых которые «потрошили» меня. Про машину я благополучно забыл, настолько утомили допросы‑расспросы, хорошо, что Лаврентия Павлович сообщил, что ее поставили в правительственный гараж. Я даже не спросил что за машина. Не до того было.

Через месяц, заметив, в каком я был состоянии, врачи рекомендовали дать мне отдохнуть. Начальство вняло их просьбам, тем более информации накопили немало, их еще нужно обобщить и проанализировать, так что, отдых мне дали. И не застенками наркомата «врага всех времен и народов» как в шутку называл сам себя Берия, а в своей квартире.

Вот там я отоспался так отоспался. Три дня, сон‑еда‑сон. А на третий день зазвонил телефон, это была Аня. Я совсем забыл о своем обещании устроить экскурсию Морозовым, а обещания я обычно выполнял, вот они и забеспокоились. Узнав, что они пытаются дозвониться до меня почти две недели, договорился чтобы ждали, после чего направился смотреть, что там у меня с почтой.

В квартире никого не было, Глафира Ивановна была уволена, если так можно сказать. Берия направил в мои домоуправы своего человека. Я его еще не видел, но следы работы понаблюдать успел.

Вызвонив своего куратора, это был человек Сталина, и озвучил свою просьбу. Нет, я, конечно, мог настоять на том, что хочу сам за ними съездить, но не хотелось напрягать парней из охраны, наверняка их изрядно накрутили насчет моей безопасности. Отдохнувший, я решил посмотреть, что за машину мне подарили. Это была не обычная «эмка», а вездеход, я с таким уже сталкивался, когда с охраной ездил к Морозовым. Этот же был новенький, даже дарственная табличка на приборной панели сверкала новизной.

– Вовремя подарили. Весна, – хмыкнул я опробывая ее во дворе. Машина была замечательная, ее делали явно знающие люди: – Теперь только тонировку нанести, да музыку поставить.

– Что? – поинтересовался куратор. Он не был посвящен в мою тайну, просто обеспечивал связь и охрану, так что при нем никаких разговоров на секретные темы. Страшно вспомнить, сколько пришлось подписать бумаг о не разглашении.

– Я говорю, нужно занавески на задние окна повесить, и компактную радиостанцию поставить, чтобы радио слушать. О, и динамики посильней.

– Сделаем, – веско сказал куратор, приготавливая блокнот, – какого цвета занавески?

За что мне нравился этот слегка полноватый мужчину, так это за неотказность. Раз сказал, значит, сделает, уже успел убедится.

Дальше все банально. Для прикрытия меня перевели из полка в Центр. Ну, а то, что я там редко появлялся мало кто знал, Иволгин думал что я читаю лекции в Академии.

Морозовых привезли, и мы пару недель гуляли по весенней Москве. Снег еще не везде сошел так что частенько приходилось преодолевать водные препятствия, что на моем вездеходе удавалось легко. В общем, эти две недели можно сказать вернули меня к жизни. Тут в последнее время частенько у нас стал появлялся наш куратор, мне даже показалось что он пытался незаметно свести нас с Аней. А что, неплохая мысль. Есть возможность привязать меня, так надо использовать ее на все сто. Однако Аня, сделала все по‑своему. Ее атаки были довольно забавно наблюдать со стороны. Нет, для этого времени все нормально, но для меня были… несколько наивными. Именно эта наивность меня и подкупила. Но как бы то ни было все решилось через месяц. Я сделал ей предложение. И эта пигалица сделала вид что задумалась брать или нет, но потом все равно с визгом радости повисла у меня на шее. Так что через два месяца с момента знакомства мы поженились. А что? Время военное, да и я ждать сколько то времени не намерен, так что расписались без особой помпы. Пригласил только несколько знакомых из Центра, включая генерала. Пригласить Сталина или еще кого из верхушки мне даже в голову не пришло, я наглый, но не на столько. Да и светить они меня так не будут. Проблема была только с кольцами, их почему‑то носить было не принято, но я настоял.

Для окружающих все было как обычно, я был в командировках, а где никто не знал. Так продолжалось до середины июля, пока я не взвыл. Обещали небо, так давайте.

В принципе я был прав, все что знал, рассказал, так зачем дальше мариновать?

В общем, меня отпустили, правда, с охраной, но все же. Так в конце июля я оказался на Юго‑Западном фронте. Начальство о возможно Харьковской катастрофе знало, поэтому приняло меры. Усилилась авиа и наземная разведка, агентура. Все подтвердилось. Как и в моем мире, немцы знали о готовящемся наступлении на Харьков, и приняли меры, устраивая ловушку для наших войск. На данный момент, когда я прибыл на фронт, основной накал боев уже стих. Наши, имея достаточно точные данные, фланговыми ударами разорвав оборону, взяли в окружение крупные силы немцев, включая армию Паулюса. Понятное дело что удержать их не смогли, и те вырвались из колечка, но… Наши успели создать двойную линию обороны и хорошо встретить фрицев. Так что вырвались далеко не все. На тот момент немцы отступив заняли оборону на реке на линии города Лубны, лихорадочно строя оборонительные укрепления. Обескровленные дивизии Красной Армии сбивая небольшие заслоны все шли вперед пока не уперлись в оборону противника.

Командование воспользовалось этим для переформирования и пополнения частей, подтягивания тылов, и разведки.

Так казалось со стороны. Через день после того как я прибыл на фронт, началось массированное наступление германских войск, и опять отступление и бои на сдерживание танковых групп. На нашем фронте их было две, одна сильно обескровленная и пополненная молодежью, другая тайно переброшенная из‑под Ленинграда.

Свой первый бой я вспоминаю с легкой улыбкой. Это сейчас, но тогда только зубами скрипел со злости.

Вылет был обычный. Истребительные части Второй Воздушной Армии были слегка потрепаны, но дело свое делали. Поэтому оба спецполка ставки. Наш, Первый Гвардейский Особого Назначения и шестой истребительный спецполк действовали как охотники, по своему прямому назначению. Таких полков насчитывалось уже восемь, и все они были раскиданы по всем фронтам, где один, а где два, как у нас. Трем первых из них было присвоено звание гвардейских.

Так вот, вылетели мы двумя парами. Я с новичком, недавно прибывшим из Центра в группе пополнения, и Степка Микоян со своим уже слетавшимся ведомым, пару их разбивать не хотелось так что, решил взять новичка, младшего лейтенанта Новикова.

Когда мы подходили к линии фронта, где начался прорыв немцев и наше отступление, заметил тут и там группы самолетов, большинство из них были немецкие бомбардировщики обеспечивающие прорыв. Хватало и наших. Я даже заметил шестерку «чаек» идущих на штурмовку. По крайней мере эрэсы под крыльями навевали мысли именно о штурмовке. Да и «чайки» в основном использовали как ночные бомбардировщики и ночники, даже сформировали из них несколько отдельных полков. Правда то, что один из них есть в нашей армии я не знал.

– Беркут, я Слепой, твое прикрытие, атакую бомберы, как понял?

– Понял, мое прикрытие, – был ответ Степки.

Степка пошел на встречу двум парам «мессеров» идущих на перерез, чтобы связать их боем, а я по пологой дуге на двенадцать Хейнкелей. Обычно я был в прикрытии, и связывал истребители противника боем, но не в данном случае. С еще не побывавшим в первом бою новичком, это было чревато.

Однако сделать что‑либо я просто не успел. Откуда‑то взялись две эскадрильи «лавочкиных» с красным коками обозначающих асов, и не только растерзали прикрытие, но и ссадили все бомбовозы.

– Это что за хрень такая еще? – только и выкрикнул я, когда за одним уцелевшим «мессером» погналась пара истребителей.

Второй вылет был такой же, третий. Только после этого я все понял, и поехал к командующему воздушной армии. Нужно что‑то решать, мне так даже повоевать не дадут. Разговор подтвердил приказ из Москвы, за меня командующий отвечал головой. Делать было нечего, генерала подставлять не хотелось, так что договорившись с командиром полка, решил действовать по‑своему. Было широко разрекламировано мое появление на этом участке фронта, а дальше мы действовали на живца. То, что у меня в охранении целый спецполк немцы узнали только после четвертой неудачи. Но за это время мы ссадили на землю семь десятков истребителей противника, и это только те кто специально охотился на меня, были еще и встреченные самолеты противника шедшие по своим заданиям.

Что уж говорить о потерях противника, если только на мой счет за два месяца боев записали восемнадцать официально сбитых. В начале осени, когда все атаки наземных войск были отбиты и мы заняли все прежние рубежи меня отозвали в Москву, с направлением на учебу в Академии Генштаба. Ее я закончил блестяще, но меня задержали еще на два месяца читать лекции о взаимодействии наземных войск с воздушными.

Все это происходило в моменты счастливой семейной жизни. О беременности я узнал еще на фронте, так что, несмотря на службу старался быть с женой почаще. Рождение сына, да и вообще семейная жизнь, неплохо повлияла на мой характер. Теперь я еще и отец. Мало того, Дениску я даже на руках держал. До сих пор помню, как шевелился у меня в руках легкий сверток и угуканье младенца. Ради такого стоило жить.

За это время я даже занялся прогресорством. Нет, насчет танков все рассказал и нарисовал все что знал, даже немецкие. Однако на фронтах новых танков не было. Я знал, что Т‑34‑85 уже делают, но вооружают ими пока резервную танковою армию, и пополняют бойцами выписавшихся из госпиталей. Насчет остальных не знаю, но выпуск самоходок поставлен на поток. Сам на фронте видел такие, их бойцы уже «сучками» прозвали.

Так что я занялся прогрессорством на истребительном фронте. Первым делом решил облетать машину Поликарпова. Истребитель мне понравился, тем более инструктора Центра, где я облетывал пташку, хвалили ее. Машина им тоже понравилась, ее уже все успели облетать. По моим советам Поликарпов ее немного усовершенствовал. Он выпустил четыре экспериментальных машины, из которых после облета я сформировал звено, посадив за штурвалы лучших выпускников Центра, и вылетел на фронт, благо долгожданное разрешение мне дали.

В том, что в одиночку встретился с четырьмя охотниками глубоко у нас в тылу, виноват я сам. Решил проверить парней, и велел им догнать меня. Сбросить их с хвоста сумел, даже оторвался и сбил со следа, а тут две пары охотников штурмуют нашу автоколонну. Атаковал, сходу сбил ведущего, потом завязался бой на малых высотах. Когда подоспели мои подопечные я уже вылезал из истребителя и смотрел на поломанную стойку шасси и дымящийся мотор. В общем, с помощью рации направил прикрытие на ближайший аэродром, там базировались бомбардировщики, а сам, пообщавшись с командиром спасенной колонны и офицером стоявшей рядом части, решил добираться до своих своим ходом. Так я и оказался в своем родном гвардейском полку.

– Сев? Спишь? – услышал я шепот Степки, и шелест травы под сапогами.

– Нет, думаю. Вспомнил своего однофамильца.

– Леху? Да, жаль парня.

– Зато жена ему досталась золотая.

Микоян опустился рядом и тоже привалившись на стог, пробормотал:

– Слышал, ты его в Центр устроил?

– Да, руки нет, но он может читать лекции о боевом применении истребителей в прикрытии бомбардировщиков. Благо опыта ему не занимать. Выбил ему комнату в общежитии, там сейчас Степанида. Помнишь тут связистку, которая подходила ко мне?

– Это над которой ты подшутил? Конечно помню.

– Женились. Ребенка ждут. Судя по срокам должен родиться в январе.

– Повезло. Живут, детей заводят…

– Это ты обо мне? – насмешливо хмыкнул я.

– А то, ты у нас один такой резвый.

– Э‑э‑э. А Фомин?

– Ну скажешь тоже, он просто бабник…

Так негромко беседуя мы смотрели на звезды.

– Как тут у вас вообще?

– Нормально, двигаемся вперед. Слышал, корпус Богатова уже к Могилеву подходит?

– Да ну?

– Ну да. Вчера еще передали, так что все, скоро Минск, а там и Брест.

– Хорошо.

– Это точно. Завтра вылет куда‑то к Бресту. Слышал?

– Не слышал… Подожди? Как это к Бресту? На «таирах» что ли?

– Ага. У них дальность ого‑го, короче, что‑то они там должны разбомбить. Идет звено Линькова. А это наши лучшие штурмовики, сам знаешь.

– Знаю, – рассеянно ответил я обдумывая сказанное, – а что штурмовать будут?

– Не знаю, мне механик тайком сказал. Машины к вылету готовят, из боевого расписания их сняли.

– Интересно. Нужно завтра узнать у Покрышкина куда он их отправляет. Ладно, пошли спать, утро вечера мудренее.

А утром я узнал, что вылет действительно будет, но не сегодня, а через три дня.

– Я точно не знаю цель вылета, там контрразведка работает. Летчиков они лично инструктируют.

– О как. Интересно. Ладно, что там с моей машиной?

– Доставили, Каплин уже посмотрел. Сказал, что до вечера восстановит. Твои у соседей задержались, там девичий полк базировался, ночники. К обеду у нас будут.

– Вот Казановы. Даже тут приключения нашли.

– Бедовые?

– Не то слово, я их именно по этим критериям и выбирал. В бою они не подведут.

Покрышкин не обманул, Каплин действительно восстановил машину к вечеру. Я ее даже облетать успел. Утром, после того как сдал знание местности штурману полка, вылетел на свое первый боевой вылет. В этот раз таких подстав с охраной не было, так что летели мы стандартной ловчей восьмеркой, в строю «пеленг». Заметив, как ведущий первой пары покачал крыльями, привлекая к себе внимании, посмотрел, куда он повернул. Радиомолчание уже можно было не хранить, фрицы нас заметили, поэтому я приказал:

– Восьмерка обойди их, отрежь отход.

– Понял.

Через минуту мы атаковали сплотившийся строй бомбардировщиков. Я даже почувствовал сожаление их упрямству, немцы не свернули к себе, а продолжали идти к цели. Судя по направлению, это железнодорожная станция. Атаковать сверху, самоубийство, это знал каждый охотник, куда лучше снизу, поэтому сделав вираж мы все набирая скорость понеслись вниз, к земле. Выведя машину из пике, мы снизу атаковали бомбардировщики их в беззащитные брюха.

Пока одна пара связывала боем четверку прикрытия, мы рассеяли строй, и сбивали немцев.

– Одинадцать‑ноль. Все, уходим, – приказал я, после чего стал связываться с базой: – Заря, я Хромой, сорвана бомбардировка станции, идем домой. Потерь не имею. Как поняли меня?

– Вас поняли, ждем.

Мысль о задании у Бреста не давало мне покоя, что‑то тянуло меня туда. Однако свои мысли держал при себе, решив наплевать на интуицию, однако когда утром следующего деня внезапно налетели два «мессера» и обстреляли опушку, я понял что это судьба. Был ранен один из летчиков, из звена который должен лететь.

Прислонившись плечом к березе, я наблюдал за метаниями технарей готовивших самолеты к вылету. Все четыре экспериментальные машины, словно муравьи облепили техники и обслуга. Они были местные, два года войны научили разбираться в любом типе машин, так что еще в Центре я отказался от техников из КБ, взяв только одного инженера, он вчера как раз долетел попутным бортом. Так что я спокойно наблюдал за уверенной работой спецов.

– Значит, добился своего?

Обернувшись, поглядел на Покрышкина, после чего снова вернулся к наблюдению.

– Да, тяжело было, пришлось нажать на некоторые рычаги.

– Зачем тебе это? Есть парни, у них опыта в десять раз больше чем у тебя. Ты в грозу штурмовал вражеские железнодорожные станции? А зимой когда снег слепит, заходил на вражеские бронеколонны?

– Не пытайся, не передумаю, – просто сказал я, не обратив внимание на тон комполка.

– Ты когда последний раз садился за штурвал «таира»? – не унимался он.

– Неделю назад. Ты забыл? Я после лекций на аэродром в Центр гнал, и летал на разных типах самолетов. Кстати, там даже новейшие модификации немецких истребителей есть. На «фоккере» больше двадцати часов налетал, – чуть насмешливо ответил я полуобернувшись.

Встав рядом, Покрышкин посмотрел на суету у самолетов.

– Ладно, черт с тобой. Звено свое кому передашь? Учти экспериментальные машины освоить не так легко, так что подумай.

– В смысле передавать?! Я что на месяц улетаю? Посидят сутки ничего не случится, вот пусть карты местности лучше изучат. Вчера, когда возвращались с курса сбились, чуть на дружественный огонь не нарвались. Это надо же было додуматься, на незнакомой нашим зенитчикам технике пролететь над железнодорожной станцией?!

– Бывает. Начштаба сказал, ты вчера трех сбил?

– Да что там сбивать было? Толстопузы. Я сюда силами меряться прилетел с истребителями, а не с бомбардировщиками. Мне в Госприемку доклад еще писать, а что я там напишу? Эпизод с охотниками не считать, я там был не в форме.

– Сейчас куда?

– А, с соседнего аэродрома полк «пешек» взлетает, вот хочу половить рыбки в мутной воде.

– Это Матвеевский?

– Угу.

– Зря, у них хорошее истребительное прикрытие, там командир эскадрильи сам Коршунов. Тоже «лавочкины» получили.

– Посмотрим. О, сигнал, ну все давай.

Застегивая на ходу шлемофон я побежал к своему «поликарпу», около которого суетились механик и оружейник.

– Ребята идем «змейкой», – крикнул своим подчиненным, которые с помощью механиков надевали парашюты.

– Ясно, – ответили они хором.

«Все‑таки удобно, что Иволгин мне их дал. Парни молодцы. Жаль что после всех тестирований, их вернут в Центр инструкторами!» – подумал я, набирая скорость по ВПП.

Это действительно было так. Ни один инструктор Центра не допускался до работы с курсантами, если сам не был в бою. То есть у всех имелись ордена и медали, потому как по уставу Центра каждый инструктор должен два месяца в году провести в боевых частях. Именно поэтому все инструктора в Центре пользуются большим уважением среди курсантов, и не безосновательно. За два года уже двое из них, успели получить в бою высшие ордена, ордена Ленина.

В этот раз вылетели мы двумя парами, Микояна в этот раз я не брал, были только экспериментальные машины. Мой ведомый младший лейтенант Жуков, позывной «Жук».

Ведущий второй пары лейтенант Голубь, позывной «Сурок» и его ведомый, лейтенант Ястребов, позывной… нет не «Ястреб». Позывной его «Змей». Их не я давал, а в штабе полка, там был целый список разных позывных, иди и выбирай, парни выбрали.

У бомбардировщиков и штурмовиков было не так. У истребителей у каждого летчика свой позывной, так проще общаться в бою, у бомбардировщиков у каждого звена свое, машины разделяются только номерами, например: Сокол‑один ведущий, второй ведомый Сокол‑два, и так далее. У истребителей с этим проще.

Шли мы плотно чтобы можно было общаться, поэтому показав Сурку знаками, чтобы набирал высоту, направил свою машину к видневшейся впереди излучине реки. Наш первый ориентир. Шли мы строем «этажерка» маневром «змейка».

Пара Сурка шла выше на двести метров, прикрывая нас сверху, я часто бросал взгляды наверх, поэтому сразу заметил две точки падающих сверху на пару прикрытия.

– Сурок, бойся!

Такой крик‑приказ отработан у курсантов до автоматизма, поэтому оба резко ушли в сторону, сорвав атаку пары «мессеров». В такой ситуации, они обычно с набором скорости уходят вниз и на бреющем убегают к себе, но тут был один момент. Как я уже говорил, из «змейки» можно контратаковать практически из любой позиции, что и произошло. Кувыркнувшись вокруг себя, Сурок дал очередь поперек курса, на которую ведомый противника и наткнулся.

– Сурок, ведущий мой, добей подранка.

– Понял!

Клюнув носом, я направил свой истребитель следом за фрицем.

– Уйдет Хромой, – услышал я азартный вопль ведомого.

– Вокруг смотри, а не на «мессер» пялься. Они могут не одной парой работать, – остудил я его.

– Понял, – уже спокойней ответил ведомый. Первый бой что поделаешь.

И не ошибся, немцы теперь редко летали одной парой. Когда я вогнал очередь в кабину улепетывающего немца, услышал вопль:

– Худой, бойся! – крик ведомого, и прошедшая рядом очередь.

Рука на автомате увела ручку управления влево, чуть не сбив крылом верхушку высокой сосны я ушел в сторону, и стал набирать высоту, активно крутя головой.

Немцы обнаружились правее, они вели бой с Жуковым.

– Какого хрена ты от меня оторвался?! – прорычал я разворачиваясь. Бой шел над небольшим лесом с маленьким голубым озером посередине. В нем часто отражались силуэты истребителей ведущих бой на малой высоте.

Развернувшись, я пошел к этому клубку, но не успел, фрицы не стали дожидаться ни меня, ни вторую пару, которая тоже неслась к нам на всех парах.

– Жук, что у тебя?

– Левая плоскость повреждена, с трудом удерживаю высоту.

– Ясно. Сурок, на тебе прикрытие. Возвращаемся.

Голубь, стал набирать высоту, а мы медленно потянули на аэродром.

– Что с самолетом? – поинтересовался Покрышкин, подходя ко мне.

– Левая плоскость в дребезги, как Жуков дотянул не знаю. Чудом только. Каплин сказал, за пару дней восстановят, крыло с нуля придется делать, – промычал я с набитым ртом. Комполка нашел меня в столовой во время обеда.

– Что у вас там произошло? Цаплин со своим звеном недалеко проходил, видел, как от вас пара охотников драпала, да дымы на земле.

– Двух приземлили. Одного я, верткий был, со второго раза попал, другого Голубь. Второй раз на охотников напарываемся, тебе это не кажется странным?

– Просто повезло. Я одну эскадрилью отрядил на их ловлю… О, кстати, похоже сигнал от ВНОСа, слышишь дежурное звено пошло? Наверняка, где‑то охотников засекли.

– Вот, товарищ гвардии подполковник, ваш обед, – поставила поднос и стала расставлять тарелки девушка‑официантка, с лицом знойной красавицы и телом Афродиты. Было видно, что не смотря на молодость цену она себе знала.

– Спасибо. Так что у вас там произошло? – продолжил Покрышкин разговор, мешая сметану в щах и беря кусок нарезанного ржаного хлеба. Я с тоской посмотрел на его обед, мне такого нельзя, летчикам запрещено есть подобную еду. Комполка же мог себе это позволить, если не собирался в ближайшие дни летать.

– Да что, шли на место сбора, как Голубя атаковала пара, одну подранили, лейтенант за ним, добил. А я ведущего перехватил, тоже в землю вогнал, а тут вторая пара. С Жуковым схлестнулись. Тот меня бросил решил силушки молодецкой показать.

– Молодой еще, службы не знает, – промычал согласно Покрышкин.

– Угу. Ты десерт будешь?

– Конечно, и убери руки от моего, ворюга.

– Тогда я еще закажу. Зоя! Еще блинов с медом! Спасибо.

– Я все спросить хотел, завтра вылетаешь, не споешь тут песню про штурмовиков, что два месяца назад по радио исполнял? И кстати когда она выйдет на пластинках? А то уже четыре пластинки выпустил, а этой в них не было.

– На пластинках я ее не записывал, а спеть, почему нет?

– Знаешь… ты изменился, – через пару минут, когда я доедал третий десерт, негромко сказал Покрышкин. В это время в столовую как раз ввалилась очередная партия жаждущая утолить голод, поэтому он и понизил голос.

– Изменишься тут. Война, считай один год за пять. Да еще Академия эта… Вы себя ведете недостойно старшего офицера, будем переучивать, – передразнил я одного из своих преподавателей.

– Я смотрю переучили.

– Кишка у них тонка, вон, когда Ваське Сталину полковника обмывали, ни одного слова ни сказали, а когда я со своими однополчанами в ресторан завалился так давай брюзжать, мол, недостойно.

– Они правы.

– Не в этом случае, это парни, с которыми я воевал. Да будь я генералом, а они сержантами ничего бы не изменилось. Они боевые товарищи, и ничего тут не поделаешь.

– Тут ты прав.

– Угу. Держатели старых традиций, – брюзжал я, – помнишь, как летом сорок второго погоны вводили?

– Еще бы!

– Вот эти больше всех возмущались, а когда с фабрики вышли офицерские погоны, так первые их нацепили.

Вечером выйдя из земляки, где с Линьковым обсуждал маршрут полета, ко мне подошел один из двух контрразведчиков. Старший, из них.

– Товарищ гвардии подполковник, можно вас на минутку?

– Да конечно, – изменив маршрут я направился за ним, вместо того чтобы идти к опушке, где готовили импровизированную сцену. Мое обещание спеть, было воспринято серьезно.

Мы просто отошли в сторонку где мало кто ходил, и остановившись под тенью берез, разговорились. Капитана интересовала причина, по которой я набился в группу, честно ответил ему, что хотелось побывать там, где началась моя военная карьера.

Да и задание выполнить тоже хотелось. А задание у нас было не простое, ой какое не простое. Взяв у меня еще две подписки о не разглашении, он удалился.

Через десять минут я был на опушке.

– Здравствуйте товарищи.

– Здравствуйте!..

– Привет!.. – неслось отовсюду. Был вечер, люди после тяжелой работы пришли на мой концерт отдохнуть. Конечно не все, техники двух звеньев, которые еще не вернулись с задания, ждали у стоянок машин.

– По многочисленным просьбам нашего, как выяснилось, не маленького полка, хочу спеть песню, исполненную мною лишь однажды. Итак: Штурмовики!

Как обычно, вылет срочный,

Знать прижали наших точно

Мы летаем денно‑ночно

На свой вечный риск и страх.

Наношу в планшете метку,

Там в квадрате, словно в клетке,

Задыхается разведка

В этих чертовых горах.

Нам поставлена задача,

Вот еще бы нам удача

Мы торопимся, иначе

Там поляжет целый взвод.

Запускаюсь без газовки,

Техник в старенькой спецовке

Хлопнет борт по законцовке.

Две «тройки» идут на взлет!

Мы не смотрим на пейзажи,

Надо быть всегда на страже!

Между гор и скал виражим

Эй, браток, не отставай.

Выхожу из‑за пригорка,

Осмотрелся я на «горке»

Ни чего себе разборки!

Ну, ведомый, не зевай!

– Эй, внизу, держись, пехота

Начинается работа…

– Справа 30 – пулеметы! –

Мне «земля» в эфир орет.

Доворот, бросаю ФАБы

И на выводе не слабо,

Словно я попал в ухабы,

Заболтало самолет.

Трассера как паутина –

Маневрирую активно;

Живописная картина,

Как Саврасова «Грачи».

Прилетели, выручаем…

С огоньком здесь нас здесь встречают,

Вновь «земля» не отвечает,

– Ну, разведка, не молчи!

Я кручусь и кувыркаюсь,

«Таир» бедняга, изувечен

Я за это им отвечу!

И несутся мне на встречу

Ярко‑красные шары.

Чудеса еще бывают –

Я живой, хоть попадают

Пот глаза мне разъедает

И не скрыться от жары.

Горячо – не просто жарко!

Отправляю вниз «подарки»

Удержать попробуй марку

Под свинцовым кипятком.

ВПУ, как пушка танка –

Грохот выстрелов, болтанка

Я как мышь в консервной банке

По которой молотком!

Не попасть бы нынче в сводку,

Чтоб по нам не пили водку.

Я как уж на сковородке,

Израсходован БК.

Имитирую атаки,

Выходить пора из драки –

Ведь почти сухие баки

И потрепаны бока.

Мне по коже как морозом

«Тройка» устало клюнула носом

Значит весь я под вопросом

Самолет мой просто в хлам.

Но жива машина‑дышит

Словно держит кто‑то свыше

И в наушниках я слышу:

«Летуны, спасибо вам!».

На обратном, довернули

Позади снаряды, пули

Уравнение Бернулли

Держит в воздухе меня.

Борт летит на честном слове

А из носа капли крови

Знать в санчасти «на здоровье»

Получу я от врача.

Дальний, ближний, вот бетонка

Покачусь я по пригорку

Зарулю, уйду в сторонку

И… меня не тормошить.

Где то бой, но это где‑то

А вокруг такое лето…

Техник даст мне сигарету

Эх, ребята… Будем жить

(Николай Анисимов – Грачи прилетели)

Не знаю откуда фрицы взялись, но они перекрыли нам возможность для подъема, давая пришедшему в себя прикрытию сблизиться с нами. В принципе мы могли бы уйти, если бы не эта пара. Скорости с «мессерами» у нас не сильно отличались.

Не успел я открыть рот, и крикнуть, что прикрою их чтобы уходили, как Линьков, спокойным тоном профессионала, скомандовал:

– Работаем «коробочкой». Орел‑три пригляди за новичком.

– Понял! – ответил ведущий второй пары.

Я смущенно прикрыл рот, парни в таких ситуациях бывали не раз, и знали, как действовать.

Что такое «коробочка» я знал, сам учил в Центре первых летчиков‑штурмовиков этой нехитрой оборонительной тактике. Однако эта «коробочка» заметно отличалась от той которой учил я. В ней была возможность контратаковать. Видимо парни усовершенствовали ее, чем и пользовались. Честно говоря я об этом не знал, меня больше интересовали нововведения в истребительных частях, чем в штурмовых. Однако работал я спокойно, быстро приноровился.

Была она проста как «маятник». Помните, как работали немецкие «лаптежники»? Выстроиться в круг и штурмуют наши части. Тут все было наоборот, мы тоже выстроились в круг прикрывая хвост друг друга, но вместо того чтобы опускаться, поднимались. Нам нужно было набрать предельную для «мессеров» высоту. Благо нам попались модификации «G» потолок которых едва за одиннадцать тысяч, тогда как модифицированные «таиры» спокойно поднимались на двенадцать с половиной. Главное отбиться.

Хитростью такого построения было то, что мы могли отбить любую атаку, даже если противник разобьет колечко, или один из штурмовиков принял бои и вышел из круга, остальные «таиры» будут идти за ним, пока этот вышедший не создаст новое оборонительное кольцо. Принцип довольно прост, а если учесть тридатисемимиллиметровые пушки и то, что за штурвалами сидят опытные летчик, которые за четыреста метров могут спокойно попасть в противника, то разбить такой круг, адова задача. Однако если навалиться скопом…

Эту пару мы отогнали, даже сшибли ведомого, и он потеряв крыло, закручиваясь вокруг своей оси понесся вниз. Летчику нужно несколько секунд на то чтобы выбраться из кабины, и покинуть самолет. В такой ситуации вряд ли у него это получиться. Мой случай скорее исключение, чем правило.

На восьми тысячах они нас настигли поэтому мы снова выстроились коробочкой поднимаясь дальше. Первую атаку мы отбили легко, расстреляв их строй с трехсот метров, сбив один и повредив другой самолет. Было бы нас больше, таких проблем бы не было, но нас было всего четыре, поэтому работать приходилось за троих. После очередной атаки я понял, что мне все‑таки придется выполнять предначертанное.

Вклинившись в деловой разговор пилотов, я громко сказал:

– Парни, уходите на высоту как можно резвее, я попробую задержать их.

– Орел‑два, у тебя левый мотор начал дымить! – выкрикнул Орел‑три.

– Знаю, похоже, маслопровод перебит. На бой меня хватит, главное уйдите, а я выберусь не впервой.

– Мы без тебя не уйдем! – глухо сказал Линьков.

– Капитан не тупи… Бойся справа!.. Со мной у вас шансов нет, уходите… Есть!.. – довольно крикнул я, сбив на двухстах метрах очередного «худого». Огненными обломками он посыпался вниз. Тридцать семь миллиметров это сила.

– Одна пара поднимается выше, видимо хочет атаковать сверху… Орел‑два, постарайся подняться повыше.

– Блин, капитан! Это не просьба, а приказ! Оставить меня и подниматься вышел на предельной скорости! Ясно! Выполнять!

– Есть, выполнять!

За что мне нравятся эти ребята, сказал – сделали. Дав газу, они стали подниматься выше, игнорируя атаки. Они знали, я их прикрываю. Приподнимая нос, делал заградительные очереди поперек курса атакующих «мессеров», которые поднимались с нами.

– Второй готов! – довольно промурлыкал я, врываясь в группу немецких истребителей, теперь они заняты только мной, парням осталась та пара, что поднялась раньше.

– Орел‑два удачи!

– Принято! Орел‑четыре, у тебя хвост измочален, не напрягай машину… Все, БКа кончился, пока парни, свидимся за линией фронта.

Мотор уже горел и трясся нервной дрожью, когда я заглушил его. Резким маневром вырвавшись из клубка схватки, направил нос штурмовика вниз, дав газу и так работавшему на пределе правому мотору.

Мы удалились от Бреста километров на сто, не меньше. Мысленно прикинув ход боя, понял, что я где‑то в районе того болота через которое попал в этот мир.

«Судьба!»

Эта мысль постоянно крутилась у меня в голове, когда я уперевшись ногой о приборную панель выводил самолет из глубокого пике. Задев носом верхушку высокого дуба, резко ушел в сторону, увернувшись от прошедшей рядом очереди.

Заметив брызги торфа от попадания пуль и снарядов, довольно улыбнулся, шанс уйти был.

В «таирах» мне нравилась одна штука. В них был парашют. Видели как современные истребители и штурмовики тормозят? Выпускают тормозящие парашюты, так вот на этой машине был такой. Причем заводской, а не кустарный как на многих других «тройках». Скажу честно, это не я подал идею насчет парашюта, а задумка одного из офицеров в штурмовой дивизии Белобородова которая вся вооружена «тарирами». Использовали его обычно для того чтобы сбросить кого‑нибудь с хвоста, если выпустить закрылки, шасси, парашют, то самолет резко тормозился, а преследующий истребитель противника проскакивал вперед, оказываясь перед пушками штурмовика. После чего сброс одноразового купола, и лети дальше. Сперва делали их кустарно из трофейного материала, пока не пришли первые машины уже с заводскими парашютами, так вот моя была именно такой, из первой партии, что пошла в войска два месяца назад.

– Ну, с богом! – и нажал на кнопку выпуска закрылок, шасси – не хотелось рисковать и я воспользовался еще одним шансом – и парашют. В принципе я мог бы уйти и на одном моторе, тихонечко на бреющем, если бы не два «худых» которые сопровождали меня до земли.

От резкого торможения меня чуть не выкинуло из кабины, но скорость сбросило, отчего поврежденная машина вломилась в молодой ельник, куда и метил. Мягкие еловые ветви приняли изувеченную машину и под треск стволов и шум падающих деревьев опустили на землю.

Очнулся я от удара о землю, когда штурмовик носом вниз рухнул на мягкую почву.

«Ни хрена себе торможение?! Как же они их используют?! Нет, нужно все‑таки было прочитать инструкцию по использованию» – подумал я, вытирая кровь текущую из носа.

Через треснувший плексиглас фонаря, я заметил струю бензина, льющегося на почву. Треск проводки и искры, и запах продолжавшего дымить мотора ясно давали понять, что из кабины мне лучше вылезти как можно быстрее.

Отстегнув привязные ремни, открыл фонарь используя аварийный сбрасыватель. Конечно, использовать пиропатроны, чтобы они выбили заклинивший фонарь с места глупо, при льющемся бензине, но быстро покинуть машину по‑другому я просто не мог.

Придерживая парашютную сумку, чтобы не била по бедрам, бежал в сторону от самолета. Это только в фильмах происходит взрыв, в реальности же просто пожар. Несколько секунд поглядев, как внезапной вспышкой охвативший самолет огонь перекинулся на ближайшую сосну, развернулся и побрел прочь, на ходу проверяя амуницию.

«Так, карта на месте. Оружие тоже, аптечка, продовольствие. Так надо определиться, где я!»

Достав карту с помощью компаса попытался определить свое местоположение, но через несколько секунд бросил это занятие. Бой был тяжелый, до сих пор голова кружилась от перегрузок, и отслеживать где я нахожусь, было сложно. Проще говоря, я полностью отдался упоению боя, так что теперь чтобы определиться где я нахожусь, нужно найти какой‑нибудь ориентир.

С декабря сорок второго, в спаскомплект летчика входил и автомат. Фактически это был компактный пистолет‑пулемет крепившийся на бедре. К нему шли четыре магазина в чехлах пришитых к штанинам комбинезона по два на каждой ноге выше колена. Еще, нож и граната, но граната это моя инициатива, я еще помнил Крымские горы.

«Ласка», как прозвали летчики этот ПП, мне понравился, удобный, легко держать в руке, даже проволочный приклад есть, на дистанции до ста метров то, что нужно. Привел его к бою, и проверил остальное оружие.

Отцепив один из ремней портупеи от пояса, это был штатный ремень для автомата, прикрепил его к оружию, и повесив на плечо энергичным шагом зашагал в сторону восходящего солнца. Оба «мессера» что сопровождали меня до земли, уже ушли к остальным, так что я шел спокойно, и только хруст сухих веток и очень далеких гул самолетов нарушали тишину.

– Ух ты… М‑да, дежавю, – пробормотал я. Из тысяч хуторов что находились вокруг, я вышел именно к тому где побил поляков на второй день пребывания в этом мире.

Покрутив головой, осторожно вышел на открытой пространство. Хутор был заброшен, судя по уровню травы и бурьяна, тут уже год как никто не бывал. Насколько я помню, домов было три, сейчас же виднелся только один почерневший от сажи сруб без крыши. Сараев, за которыми я прятался, и сеновал, откуда стрелял по хуторянам, не было. Видимо тоже сгорели.

– Интересно, что тут произошло?

Сторожась, стал приближаться к хутору, зорко осматриваясь. Причина пожара выяснилась довольно быстро. Сперва, стали попадаться небольшие воронки от мин, стрелянные гильзы от немецких карабинов, деревянная рукоятка от гранаты. В стороне заметил лежку пулеметчика с россыпью потемневших гильз. Тут явно шел бой. С кем, выяснилось довольно быстро. В золе дома, в котором когда‑то спал, нашел ржавые остатки ППШ, у забора человеческий костяк в обрывках советской десантной формы. Тут явно приняли бой наши разведчики. И судя по всему, свой последний бой.

Мне понадобилось два часа чтобы определить сколько было наших, что возможно произошло после того как бой закончился. Судя по количеству гильз, наших было восемь. Шестеро с ППШ, и двое с винтовками. Возможно самозарядками, не знаю оружие победившие забрали. Погибло семеро, останков восьмого я так и не нашел, даже в золе.

Прихватив из уцелевшего сарая случайно найденный заступ, пошел к одинокому дубу росшему посередине поля, оставлять своих не погребенными я не мог. Когда солнце стало закатываться и до темноты осталось часа два, услышал лай собак. По лаю можно многое сказать. Например, можно определить по нему настроение собаки. Этот был возбужденно‑предчувствующим и еще азартным. Такой лай только у загонщиков.

– Не по мою ли душу? – прислушавшись, пробормотал я.

Бросив быстрый взгляд на кусок брезента расстеленного у свежевырытой могилы, стал собираться. Лай слышался примерно в полукилометре в глубине леса. Короче, совсем рядом. Похоронить останки разведчиков я не успел, только принести их и разложить на рваном брезенте у могилы.

– Извините парни. Вернусь – закончу, – после чего подхватив автомат, рванул в лес.

Меня отжимали в сторону болот, к Бугу, заходя с востока, отрезая мне путь к своим. Пробежав через поляну, где меня повязали поляки углубился в лес, не глядя выбирая путь по звериным тропкам. И почему‑то он казался мне странно знакомым, похоже, я бежал по своиму старому пути.

«Точно, вот берег. Тут целовал его от радости. Туда смартфон зашвырнул! Блин, немцы близко, не уйти!»

Был только один шанс, углубиться в болото и затаится за какой‑нибудь кочкой. Выждать пока они не уберутся, и уйти в сторону от зоны поисков. Не раздумывая, так и сделал. Углубиться в болото я смог метров на сто пятьдесят, используя свой старый способ хождения по болотам. То есть, я отталкивался от кочки и скользил на животе. В этот раз было сложнее из‑за аптечки на груди, приходилось скользить на спине или боку. На спине оказалось даже удобней.

Спрятавшись за кочкой с высокой травой, наблюдал за опушкой. Немцы были рядом и уже должны были выйти к болоту, но их почему‑то не было, хотя собаки продолжали гавкать. Наконец как мне казалось через бесконечное число времени, на опушку вышел здоровенный немец в каске и камуфляже. В его огромный ручищах карабин казался небольшой палкой, которую он держал в левой руке.

Несколько лающих команд и два десятка фрицев выбежали на берег, у троих были немецкие овчарки на поводке. Понять его намеренья было не трудно. След мой был отчетливо виден, и понять, что я ушел в болота мог даже тупой.

Двинуться я не мог, меня сразу заметят, укрытий в ближайшие пять метров кроме этой кочке не было. Мельком отметив, что ноги начали тонуть, покрепче ухватился за кочку, продолжая наблюдать за ягд‑командой. А то что это они, уверен на все сто процентов. Профи видно сразу.

Пятерка немцев зашли в болото метров на сорок, пока один из них не провалился по пояс и не начал тонуть оглашая окрестности испуганными криками. Вытащив полуутонувшего, фрицы вернулись на берег, но уходить не спешили.

«Уроды профессиональные бля» – только и подумал я.

Ягд‑команда ушла минут через пятнадцать, отчетливо слышный лай собак стал удаляться.

«Ага, щаз‑з, нашли лоха. Фиг я вам вылезу».

Сидеть мне оставалось не долго, темнота наступала и скоро накрыла болота и речку. Ночные звуки хорошо разлетались вокруг, поэтому я двигался со всей осторожностью.

Вдруг что‑то зафыркало, зашипело, и стало светло как днем.

«Черт! Ракеты!»

Своего выстрела я не услышал, вдруг что‑то ударило в плечо и толкнуло от кочки в один из омутов, которые я старательно обходил стороной. Меня неумолимо потащило на дно, только и успел, что раскинуть руки, мысленно застонав от боли в плече и вдохнуть воздух, после чего меня накрыла торфяная жижа. Через минуту от недостатка воздуха, в легкие хлынула вода и я потерял сознание, но краем угасающего сознания успел почувствовать как кто‑то схватил меня за ногу…

Конец второй книги

Владимир Геннадьевич Поселягин Я ‑ истребитель‑3

Я - истребитель – 3

Поселягин Владимир ГеннадьевичИстребительКнига третья

Пролог

Четвертый день продолжались поиски тела Вячеслава Суворова. Найти место, где он упал в болото, труда не составило. Сломанный мостик, и еще не заросшая ряской поверхность топи показывали, где он свалился в топь. Его отец, Александр Суворов чуть не прыгнул следом прибежав по вызову от одного из поисковиков. Михаил, поисковик, как и деревенские дети, был свидетелем падения и первым прибежал на место, организовав из деревенских мужиков спасательную команду, пока из лагеря не прибежал отец с помощью. За первый день ничего не нашли, кроме старого карабина времен гражданской войны. Срочно прибывший на место трагедии крестный погибшего парня Егор Раневский, смог достать редкое оборудование для работ в болотах, однако это все не помогло, тела нигде не было. Степан Раневский, друг Вячеслава смог прилететь только через сутки после трагедии, известие застало его во Франции, как и все, он активно включился в работу.

На данный момент, на месте трагедии образовалось озеро с чистой водой, с помощью оборудования водолазы вычистили участок, однако тела так и не обнаружили. Это вводило их в недоумение, они обследовали даже дно, течений на глубине так же не было. Возможно, ошиблись с местом падения, но свидетелями было десяток человек, да и следы подтверждали их слова. Несмотря на четвертый день работ, поиски продолжались. К этому моменту остались только свои. Мать Вячеслава на грани нервного срыва отлеживалась в одном из домов в деревне, отказываясь уезжать. Прибыл даже прадед Вячеслава, Герой Советского Союза генерал‑майор в отставке Алексей Суворов. Он стоял в сторонке и молча с ненавистью смотрел на черный омут, поглотивший его первого и любимого правнука.

Поиски продолжались в течение двух недель, пока не были прекращены отцом пропавшего. Все понимали, что шансов найти тело уже не было. За два года с момента трагедии, приезжать на место гибели, стало своего рода уже традицией.

Степан, стоял на краю понтона и, поставив локти на перила, бездумно смотрел на воду. Два года прошло с момента трагедии, но он все равно отчетливо помнил лицо друга. На берегу горел костер, вокруг которого собрались родственники и друзья Вячеслава.

Вдруг в середине рукотворного омута, вспух и лопнул большой воздушный пузырь. Степану показалось, что в воде мелькнула кисть руки. Не осознавая, что он делает, Степан бросился в воду.

Трое, включая Александра, и его брата близнеца Евгения по мосткам побежали на понтон, услышав плеск.

– Я что‑то нашел, – пропыхтел Степан, одной рукой подгребая к понтону.

Сперва они не поняли, кого подняли на понтон, слишком тело было облеплено тиной, однако судя по странному комбинезону, в который Вячеслав на момент падения точно одет не был, это был кто‑то другой. Отсутствие кислорода в болоте и торф, очень хорошо мумифицируют тела, они знали это не понаслышке. Доставали тела из кабин сбитых самолетов. Все помнили, что юноша был в камуфляже. Значит, кроме Вячеслава тут мог утонуть еще кто‑то.

– У него кровь течет, – глухо сказал Евгений, переворачивая тело.

Водой из ведра окатили труп, смывая с него грязь, как вдруг «труп» дернулся и застонал. Одновременно раздались несколько вскриков:

– Севка!

– Живой!

– Мистика!

Не узнать в этом лице с грязными потеками Вячеслава, они просто не могли.

– Вера! – окликнули жену крестного, Веронику Раневскую, врача с немалым стажем.

Немедленно вокруг Вячеслава закружилось пятеро человек, остальные стояли вокруг, молча и с надеждой наблюдая.

– Пулевой в плечо, – сказала врач, осматривая обнаженное тело.

– Откуда у него столько шрамов? А, Саш? – поинтересовался Евгений.

– Не знаю, сам же знаешь, у него кроме пореза на руке ничего не было, – ответил отец юноши. Порезы волновали его меньше всего, вопрос вертелся у всех, кто сейчас тут находился. ГДЕ ПРОПАДАЛ ВЯЧЕСЛАВ ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ?

– Тут дарственная надпись на пистолете… Странная, – окликнул их сзади звонкий голос Степана, которого оттеснили от тела Вячеслава. Этим он воспользовался для осмотра вещей, что сняли с друга.

– Дай сюда, – велел отец Степана: – Действительно, странно. Написано, что за храбрость в бою, командующий Керченским фронтом генерал‑лейтенант Власов наградил майора Суворова именным оружием. Инициалы совпадают у обоих. О, посмотрите на его гимнастерку, да тут целый иконостас…

Подошедший Алексей Суворов, молча, всмотрелся в лицо правнука, и тихо спросил:

– Где ж ты был внук?

Внезапно захрипев, тот открыл глаза и стал кашлять.

– Живой, – счастливо улыбнулся отец, и обернувшись к подбегающей жене, крикнув остальным: – Готовьте одеяло, используем ее как носилки!

***

Очнулся я в больнице. Привычка приходить в себя в этих заведениях уже начинала приедаться, но я рад, что остался в живых.

Потолок был белый, в глазах бала какая‑то мыльная пелена, и я не смог со всей четкостью осмотреться, все было в цветовой гамме. Но то, что в больнице это точно, запах ни с чем не спутаешь. Немного повертев головой, и слегка поморщившись от стрельнувшей боли в плече, я аккуратно сел, и стал протирать глаза.

Судя по ощущениям, огнестрел в плечо, там была плотная повязка, да и стреляло при движении. Больше ничего не чувствовалось, ну кроме сильной жажды и слабости, но это было обычным делом для раненых. Волновало другое, сбили меня глубоко в тылу немцев и, судя по всему, находился я у них в плену.

Чертова пелена не давала оглядеться, но то, что рядом стоит стул и тумбочка рассмотреть смог.

«Валить надо, валить! Лучше пусть пристрелят при попытке, чем радовать их моим пленением», – подумал я, переждав головокружение, целой рукой оперся о тумбочку, и случайно сдвинул стакан с графином.

«Живем!»

Жадно попив, я осторожно встал и, переждав приступ головокружения, осторожно направился к двери.

– Дома, – сплюнул я на асфальт, разглядывая стоявшую у входа «ауди». Зрение, которое так не вовремя подвело меня, неожиданно пришло в норму. Видимо были какие‑то проблемы с сосудами.

То, что вернулся – это конечно хорошо, лучше чем в плену у немцев, но там у меня осталась жена и сын, а это не добавляло хорошего настроения.

– Я только отошла на минутку, – растерянно лепетала молоденькая медсестра

Евгений Суворов, шагавший по коридору дорогой частной больницы, с некоторым раздражением посмотрел на семенившую рядом медсестру. Так не вовремя позвонивший сослуживец, с которым нужно было срочно поговорить, вынудило выйти его во двор, попросив присмотреть за племянником дежурную медсестру. Вячеслав уже три дня находился в больнице. Машу, жену брата, силой отправили домой, выспаться. Пока Александр увозил ее, присматривать за Вячеславом остался Евгений, и вот не уследили. Так не вовремя отлучившаяся в соседнюю палату медсестра, обнаружила, что кровать пуста. Мальчик пропал.

– Ой!.. Лежит, – растерянно пролепетала девушка.

Парень действительно лежал на койке, но опытный взгляд офицера‑десантника, сразу же выявил несколько несоответствий. Во‑первых, парень явно был в сознании. Это можно было определить по дыханию и слегка дрожавшим ресницам. Во‑вторых поза была изменена. В‑третьих – парень был напряжен, и готов к схватке.

– Можете быть свободны, – повернувшись к медсестре, скомандовал Евгений.

Закрыв за девушкой дверь, майор Суворов повернулся и неопределенно хмыкнув, произнёс:

– Ну привет… пропащий.

– Все болезни от бескультурья, – попыхтел я, подтягиваясь на турникете неповрежденной рукой.

– У тебя же ранение, – пшикнув крышкой, пробормотал Степка, и прилип к банке с пивом. Он сидел на перекладине одного из спортивного тренажера во внутреннем дворе больницы и с болезненным видом поправлял здоровье.

– Ну да, но это не освобождает меня от каждодневной разминки, – спрыгнув на землю, ответил я. Посмотрев на с удовольствием пившего пиво Степана, я хмыкнул, и произнес: – Ты вроде с нами хочешь отправиться?

Это было так. Тогда когда дядя Женя вошел в палату с медсестрой, я вздохнул свободней. Все‑таки свои. Естественно утаивать ничего не стал, и выложил все, что со мной произошло. На середине рассказа приехал отец, после недолгих объятий, отец не любил внешне проявлять свои чувства, я начал сначала.

– Еще решают, но я додавлю, – насторожившись, ответил Степан.

– Возможно, но я бы не советовал. Война не такая романтическая как тебе кажется. Это грязь и кровь, в большинстве вперемешку.

В больнице я находился уже пять недель, и хотя плечо уже фактически зажило, я до сих пор носил косынку не тревожа рану, хотя и стал в последние две недели аккуратно, под присмотром врачей приводить себя в форму. Дядя Жора постарался и поместил меня в самую дорогую клинику. Даже сейчас за мной наблюдали, врач и массажист, они стояли чуть в стороне, чтобы не мешать нам беседовать и внимательно следили за моей разминкой, чтобы я не покалечил себя.

Тогда после моего рассказа в палате повисла десятиминутная тишина. Я ни когда не врал родным, поэтому мне верили. Тем более весь мой рассказ подтверждала амуниция, форма и оружие. Было несколько забавно наблюдать за одинаковым сосредоточенным выражением лиц. Все‑таки батя и дядя очень похожи. Близнецы все‑таки. У них даже стрижка была одинаковая. В круг посвященных вступили еще дядя Жора Раневский, дед, тот самый Алексей Суворов, с прототипом которого я встретился на ТОЙ войне. Потом, брат матери, дядя Олег, контрразведчик, подполковник. Ну и напоследок, две недели назад в круг посвященных влез и Степан, а так как единственным моим условием было то, что я возвращаюсь обратно, то он поддержал меня обеими руками, решив отправиться со мной. После нескольких крепких затрещин от отца, дядя Жора резко отрицательно отнесся к этой идее, желание Степана только укрепилось.

По словам дяди Жени, водолазы обследовали место моего «утопления» очень тщательно и никуда не проваливались, так что он мол сомневается что у меня что‑то получится. Дядя был у меня пессимист.

– Я же провалился туда, и вернулся. Раз один раз получилось, то и в следующий раз получится, – в отличие от него я пошел в отца.

К моему удивлению, несмотря на то, что многие не верили, что все получиться, со мной решили отправиться, еще четверо. Это отец, дядя Женя, дядя Олег и Степка. Причем готовились они очень серьезно. Мою форму тщательно изучили и по ней в костюмерных мастерских театра сшили полные копии, только знаки различия прикрепили в соответствие со своими званиями. Я по мере сил помогла им, рассказывая про тот мир. В общем, готовились серьезно, форма, оружие, опять таки реплики моего автомата, инфа на носителях и водолазное оборудование.

То, что мне так легко поверили ничего удивительного не было, сами все видели, да и я никогда не пятнал себя враньем. Отца только немного ошарашило, что он стал дедом и отцом трижды Героя Советского Союза, но в принципе информацию они все приняли довольно сдержанно. Военные, что скажешь. Удивило другое, они решили идти вместе со мной, причем в категоричной форме.

В общем, по форме получалось, три подполковника, два летчика, один госбезопасности. Один майор‑десантник с общевойсковыми эмблемами, и младший лейтенант‑летчик. Степка все‑таки продавил свое решение. Батя клятвенно заверил дядю Жору, что он присмотрит за его обалдуем. Стёпка, как и я до попадания был первоклассным пилотажником, однако в бою это не то, что на тренировках. Несмотря на мои рассказы, которые он слушал с блестящими от возбуждения глазами, своего решения Степка не изменил. Информацию о тяжести войны он пропустил между ушей. Честно говоря я и сам хотел его взять, думаю война его изменит. Мне не нравилось его поведение в последнее время. Да, я на два года выбыл из современной жизни, но разница со Степкой двухлетней давности и прежним, существенная. Похоже, он пошел в разнос – это понимал и дядя Жора, поэтому его возражения не были особенно упертыми, понимал, что дальнейшее существование в этой разлагающей среде «золотой молодежи» может превратить его сына в подонка или еще чего хуже.

Меня особо не просвещали какую инфу собирали, оградив от волнений и проблем. После того как я рассказал что правительство СССР обо мне знает и откуда я, то похвалили, пожурив что рассказал о себе поздно. Так что оставалось только гадать, что именно собирали на носителях. Особенно старался дядя Олег, у него были выходы на архивы и он собирал что‑то по своей тематике. Наверняка списки агентов противника готовил.

– Ты где так наклюкался? – поинтересовался я, и стал делать приседания с шумом вдыхая и выдыхая.

– С девочкой познакомился, вот в ночном клубе и поддали.

– Понятно. Я решил прогуляться по Москве, компанию не составишь?

– Лады. На машине или пешком?

– И так и так. Хочу посмотреть на дом, где квартиру получил, сохранился он или нет. Да и по другим местам проехаться. Интересно же. Потом к маме, она ждет.

Сходив в душ, там меня медсестра аккуратно протерла влажными салфетками, переодевшись в фирменную спортивную одежду, только один рукав оставил висеть свободно и, спустился вниз. У своей «бэхи» последней модели, облокотившись о правое крыло, скучал Степка, крутя на пальце связку ключей.

– Ну‑ка, пусти инвалида за руль. Тем более ты выпил.

– А у тебя прав нет, – в ответ хмыкнул Степка, но связку кинул.

– Жарища. Лето какое‑то аномальное, не находишь? – с прищуром посмотрев на стоявшее в зените солнце я открыл дверь, и сел в анатомическое сиденье.

– Угу, плавиться все… Включи кондер.

– Автомат… – я включил скорость и осторожно стронулся с места. Вторую руку я естественно тоже использовал, правда, не нагружая ее. В принципе рана уже закрылась, все‑таки уже месяц прошел с момента ранения и можно было потихоньку нагружать плечо, чтобы оно пришло в форму, но массажист советовал делать это постепенно. Отправка в тот мир планировалась через две‑три недели, так‑что за это время я должен был прийти в норму. Надеюсь за два месяца, что я отсутствую в том мире, ничего существенного там не произойдет. Почему‑то у меня была уверенность, что мы сможем перенестись туда.

– Да, различия той Москвы и этой, существенные, – со вздохом откинулся я на спинку кресла.

– Этот дом? – ткнул пальцем Степан в старый дом.

– Этот.

– Рам и стекол нет, похоже, под снос его. Странно, хороший дом. Сходишь?

– Нет, не хочется, поехали в парк. Прогуляться хочу.

Развернувшись, я направил машину к ближайшему парку, где мы с Анной так любили гулять в мои редкие появления в доме.

Оставив машину у тротуара, мы по одной из дорожек углубились в парк.

– Все не так, мой был ухожен красив, а тут стволы перекручены, заросло все. Люди другие… страшно. Знаешь Степ, если выбирать, где жить, я бы лучше остался там. Там… чище что‑ли?

В эту минуту тишину разорвал женский крик:

– Помогите!!!

Я сразу же бросился вперед, чуть помедлив за мной застучал подкованными ботинками Степа. Что я в нем уважаю, несмотря на неумение драться, он всегда встает рядом со мной плечом к плечу, и про него можно с уверенностью сказать, что он не подведет. Если взять песню Высоцкого «Друг», то это про него.

Мы остановились на перекрестке, чтобы присушатся.

– Там… Скинхеды, – сплюнул он, ткнув пальцем в сторону группы обритых парней в камуфляже и высоких армейский берцах.

– Пошли, – скомандовал я, и уверенно двинулся к компании. Не помедлив не секунды, Степка последовал за мной.

Слегка гортанный, какой‑то «немецкий» смех прозвучал от компании, судя по людскому водовороту в середине группы, там что‑то происходило, и происходило что‑то нехорошее. Парк в это время был тих и безлюден, так что парни чувствовали себя спокойно.

– Что тут происходит? – добавил в голос командные интонации. Что‑что, а голос я поставить успел, у меня даже лентяи из летной обслуги со скоростью ракеты творить начинали.

– Вали куда шел, – последовал ответ от одного из заводил. Остальные окрысились и стали нас окружать. Парни расступились и я увидел кого они окружили, это были две девушки восточного вида.

Драться я не собирался, поэтому достав из‑за пояса второй свой пистолет «Вальтер», который по моей просьбе вернул отец, он знал какое чувство беспомощности чувствовал солдат когда после войны резко остается без оружия, и взял на прицел говорившего. Суя по его виду и поведению, он тут был старшим.

Замелькавшие в руках абреков ножи, в основном бабочки, не оставили мне выбора. Автоматически я отметил, что если они бросятся скопом, то задавят меня просто массой, поэтому действовал без промедлений. С момента попадания в тот мир, некоторые стереотипы видения окружающей действительности у меня поменялись, и одно из них было уметь стрелять без промедления и последующих сожалений.

Главарь мгновенно обзавелся красной расширяющейся розой на белоснежной рубашке. Он как будто вздрогнул не только от попадания пули в левую сторону груди, но и от звука выстрела. Стрелять, нас учили еще в Центре по Боевому Пилотированию, когда по моей просьбе, вернее продавливанию решения о обязательном штатном вооружении летного состава малогабаритными пистолет‑пулеметами «Ласка», в Центре было организованно стрельбище, где опытные инструкторы натаскивали летчиков в полном использовании всех свойств этого неплохого автомата.

Мне тоже пришлось сдавать зачеты по владению этого оружия, не с первого раза, но я это сделал. Так вот инструктор, списанный по ранению из десантников, старший лейтенант Хомята, тогда очень быстро отучил стрелять меня в голову, навеянное голливудскими блокбастерами. Так что теперь я уверенно, можно сказать даже на автоматизме стрелял только в грудь или в живот.

Вот и сейчас, главарь вздрогнув всем телом, выронил выкидной нож и, попытавшись поднять руку чтобы приложить к ране, замертво рухнул на заплёванную окурками дорожку, раскроив голову о бордюр. Дальше время полетело вскачь. Все хачики вдруг пришли в движение, что послужило мне спусковым крючком. Я не ошибся, при жестком сопротивлении они сделали то, что делали всегда – начали разбегаться. Загрохотали выстрелы «вальтера». На каждого абрека я тратил одну пулю.

После того как я убил в главаря, то резко повернулся и одним выстрелом в грудь свалил ближайшего, и самого здорового абрека, заросшего по самые глаза короткой щетиной. Всего «черных» было девять человек… нет, не человек – абреков. Так вот трое, вернее теперь уже двое обходили справа, двое слева, и трое с выпученными глазами продолжали стоять у девушек рядом с трупом главаря. Двумя выстрелами сняв оставшихся двух справа, невысокого коротышку в отличном костюме с белоснежным платком в нагрудном кармане и худого, кривоногого хачика с выпуклыми глазами. После резко повернувшись, я стал стрелять в тех, что стояли у девушек, стараясь делать это так чтобы не зацепить замерших в испуге с закрытыми глазами пострадавших девиц, то те двое слева побросав на ходу ножи и кастеты, брызнули в разные стороны. В основном от нас.

С этими троими впереди, уже начавшим движение чтобы убежать, я закончил быстро, поэтому на ходу выкинув из рукоятки опустевший магазин, вставил запасной и, перепрыгнув через бьющегося в конвульсии одного из последней тройки, бросился вслед за последними оставшимися двумя, крикнув на бегу Степке:

– Добей раненых!

Бежать долго не пришлось, деревья тут расступались, но было много кустарника, именно к нему они и неслись длинными прыжками. Абреки успели отбежать метров на сорок, когда остановившись, и уровняв дыхание, я снова взял их на прицел. Бежали они врозь, метрах в десяти друг от друга, поэтому мне пришлось быстро решать в кого стрелять первым. Одним выстрелом свалил того что бежал справа, потом повернувшись, в левого. Судя по воплю, попал не туда куда целился. Похоже, что в задницу, держался он именно за нее. Спокойно дойдя до правого, сделал контрольный в грудь, после чего направился к левому, в когда‑то белоснежном костюме с красной розой в нагрудном кармане.

– Брат, не стреляй! Брат, не надо! – хныча взвыл он при моем приближении.

– Не брат ты мне – гнида черномазая, – выстрелив ему в грудь, ответил я. Фраза из «Брата» пришлась как нельзя кстати.

Патронов у меня было всего шестнадцать, одиннадцать я уже использовал. Девять на поражение и два в контроле. Оставалось пять.

Развернувшись, я бегом направился обратно. Девушки опасливо глядя на нас, спиной отступали по тропинке к выходу, махнув рукой, я крикнул:

– В травмпункт идите. Он тут недалеко, на перекрестке.

Повернувшись к Степке, который продолжал стоять в некотором столбняке, потом посмотрел на стонущих «черных» и только вздохнул. У меня после первого боя тоже был похожий ступор. Пятеро лежали без движения, а вот двое очень даже громко испускали звуки, преимущественно стонов и просьб оставить их живых.

Дав Степке хлесткую пощечину, я щелкнул у него перед глазами пальцами:

– Сколько пальцев?

Несколько заторможено посмотрев на меня, он с паузой ответил?

– Три?

С сомнением посмотрев на два пальца, я снова дал другу пощечину.

– Иди к машине я сейчас тебя догоню.

Повернув тело друга и лёгким толчком, придал движение в нужную сторону, после чего быстро пробежался по оставшимся абрекам. Как я и думал, кроме двух раненых был еще один «мертвый». Тишину леса снова разорвали выстрелы, я решил не пачкаться ножами, а добить их из пистолета.

Степан не ушел, остановившись метрах в двадцати, он внимательно наблюдал за моим действием. Подбежав, я положил руку ему на плечо и, придав ускорение, мы быстро зашагали к машине.

– Зачем ты их убил? – разорвал он молчание. Видимо этот вопрос мучил его, раз задал первым.

– А что мне с ними нужно было делать? – удивился я, и переспросил: – В лезгинку танцевать?

– Но можно же просто прогнать? Поговорить?

– Слушай демократ и правозащитник. Ты мне эти провокационные вопросы брось. Ты видел их? Это стая, которая действует только вместе. Да, может поодиночке они вполне адекватные парни, но когда они в подобной стае у них крышу сносит. Они бы нас там не ленточки порезали, хорошо, что главарь не потянулся за стволом, смотри, что я у него за поясом нашел… – достав из‑за пояса трофейный пистолет, показал его Степке: – «Беретта», итальянская. Правда, магазин запасной только один.

Пистолет Степана заинтересовал, обрадовавшись, что он хоть немного отвлекся, я тут же сунул его ему в руки,

– Тут пластина какая‑то с арабскими письменами, – после минутного изучения озвучил он.

Пластину, похожую на дарственную я уже видел, поэтому пожал плечами.

– Наверное получил за что‑то, или просто купил такую. Ты пойми, они бы не только нас положили, но и этих девчонок.

– Я все обнимаю Сев, но ты так быстро и главное без сомнений начал стрелять, – с некоторым укором пробормотал Степка.

Вздохнув, я ответил:

– Степ, ты пойми. Я на войне был. Думаешь, я там такого не делал? Да я даже детей и женщин убивал, поверь, они этого заслуживали.

Краткими воспоминаниями запестрели картинки с польского хутора. Старик, женщина, девушка, пацан и наши изувеченные красноармейцы прибитые к стенам сарая.

– Да, они этого заслуживали, – тряхнув головой, словно прогоняя воспоминания, пробормотал я.

– Ты мне этого не рассказывал, – с укором проворчал Степан, он явно отошел от побоища в парке.

– Садись в машину, расскажу… и пистолет отдай, а то тут люди, а ты его в руках несешь.

Спрятав «беретту» под куртку спортивного костюма, нажал на кнопку сигнализации на пульте и открыл водительскую дверь Степкиного БМВ. В таком состоянии пускать Степку за руль не хотелось.

Выстрелы не привлекли никакого внимания. Хотя возможно их просто не слышали, все происходило в полукилометре от опушки, так что пешеходы были спокойны.

Отъехав от парка на соседнюю улицу, я припарковался рядом с ЦУМом и, достав из кармана мобилу, набрал отца.

– Да?

– Бать… я тут пострелял немного, так что думаю придется ускорить время отбытия.

Отец сразу въехал в ситуацию, поэтому скомандовал:

– Краткий доклад!

– Когда гуляли по парку, увидели что девять хачиков, окружили двух русских девушек. Судя по разорванным платьям и кровоподтекам на телах, была попытка изнасилования. Мы успели вовремя. На просьбу отпустить девушек, начали окружать нас, у них были ножи. Пришлось открыть огонь на поражение. Положил всех.

– Обойтись без этого не мог?

– Батя, я боевой офицер, и не позволю, чтобы всякие ублюдки творили у нас все что хотели, – во мне закипала злость. Видимо отец уловил ее, поэтому несколько успокаивающе, спросил:

– Вы где?.. Ага, понял. Сейчас едите в больницу, забираете вещи, и двигаетесь на Белорусский вокзал. Я буду ждать вас там.

– А Степка?

– Пока так поживет, потом мы привезем его вещи. Вас там кто‑нибудь видел?

– Только те девчонки, прохожих не было. Мелькнул один вдалеке, но он убегал, не думаю, что что‑то видел. Наши люди свидетелями не любят быть.

– Ясно. Отсидитесь в той памятной деревеньке, дождитесь нас.

– Понял. На вокзале мы будем через три часа.

– Жду.

Убрав мобилу обратно в карман, и повернувшись к Степке, хмыкнул:

– Теперь ты точно отправляешься с нами. Батя – это неоднозначно дал понять.

– Хоть что‑то в этой ситуации хорошее, – бледно улыбнулся он.

На вокзал мы прибыли, как и обещали через три часа. У меня была сумка с вещами и лекарствами, что прописал лечащий врач, у Степки кроме машины ничего, да и ту забрал отец.

Когда мы поставили машину на стоянку и встретились с батей, как и договорились у касс, то он хмуро кивнув нам, сразу протянул билеты на ближайший экспресс и начал инструктировать:

– Поезд отходит через сорок минут. Приедете, сидите тихо, ни во что не вмешивайтесь. Я на это могу надеяться? – спрашивал он у нас обоих, но почему‑то мне показалось, что у меня одного.

– Конечно, бать. Только тренировки возобновим, бег, растяжки… Бать, что‑нибудь слышно? – мне было интересно, что он сообщит.

– По всем новостям идут новости о зверском расстреле будущего зятя местного олигарха. Там свадьба шла, рядом с парком в одном из ресторанов. Вот гости вместе с женихом и решили прогуляться по близлежащему парку. Полковник из пресс‑новостей по МВД сообщил, что работал профессионал. Свидетелей расстрела пока обнаружить не удалось.

– Хачики развлечься решили… – задумчиво протянул я. Никакого беспокойства или расстройства произошедшего я не испытывал. Что сделано, то сделано, тем более действовал я по правде.

– Степа давай ключи, машину я отгоню.

Батя усадил нас на поезд, проследил, как мы устроились в купе, и перед отправкой отбыл по своим делам. О сокращении срока ухода не было сказано ни слова, видимо их планов я не нарушил, и все шло своим чередом.

– Наша станция, – толкнул я Степку. В купе мы были вдвоем, батя оказалось скупил билеты на все купе.

За время пути я занялся Степкой, зная, что в такие минуты его лучше не оставлять одного. За время пути он научился разбирать и собирать оба пистолета, как и смазкой‑чисткой. «Беретту» я отдал ему, теперь мы оба были вооружены. Пусть привыкает.

– Угу, – дернул он плечом, сев и почесав голову с всклоченными волосами, взял полотенце и шмыгнул в коридор. Я уже успел привести себя в порядок, поэтому приготовив сумку, терпеливо ждал окончательного прибытия, наблюдая за пейзажем за окном.

Нас никто не ждал, поэтому сойдя с перрона мы направились на стоянку такси. На этой станции не всегда можно было найти машину, все‑таки одна не из самых значимых станций. Глухомань короче.

Машина была только одна, старенький «уазик» до жигулевского периода под капотом которого возился совсем молоденький парень.

– Привет труженикам баранки, – весело поздоровался я.

Из‑под капота показалась вихрастая голова в замасленной кепке, которая с любопытством осмотрела нас с головы до ног. Если я от местных особо ничем не отличался, одетый в камуфляжный комбез и офицерские берцы, то Степан в своем стильном прикидке и новомодных остроносых туфлях был не к месту.

– Здорова, – басам ответил паренек.

– Как насчет немного подзаработать?

– С подзаработать – нормально. Насчет немного – то крайне отрицательно.

Посмеявшись над немудренной шуткой, я попросил отвести нас, в соседнюю деревеньку от пункта назначения. Прямой маршрут показывать как‑то не хотелось, а от той деревни до нужной нам, всего верст восемнадцать с гаком, вот я и решил устроить легкую пробежку. И мне польза и Степку буду начинать тренировать, а то он похоже забросил тяжелую атлетику, раньше все штангой баловался. Хотя внешне это никак не отразилось, но он отлично выдерживал нагрузки в воздухе, делая такие пируэты, которые я не всегда смог сделать.

– Триста? – закрыв капот, предложил водитель.

– Нормально, поехали, – согласился я.

Степка сел рядом с водителем, я же занял все заднее сиденье положив рядом сумку. Мы быстро познакомились водитель представился Толиком.

В машине было даже магнитола. Не особо навороченная, но радио работало. Мы проехали половину пути, когда Степка вдруг дернулся и прибавил громкость.

– Что? – спросил я, вываливаясь из полудремы, в машине меня стало клонить в сон.

– Новости, – ответил он. Видимо новости закончились и он стал крутить настройки чтобы поймать другую волну.

«… Зверское многочисленное убийство российских граждан в Московском парке всколыхнуло общественность, – говорила женщина с приятным контральто: – Многие правозащитные организации выступили с резкой критикой в адрес Московских властей и правозащитных органов…»

– Вот уроды. «Российские граждане», а то, что это хачики нигде не сказано, – зло проворчал Степка, было видно, что он уже полностью отошел от произошедшего в парке.

Одновременно с моим толчком в плечо, чтобы держал язык за зубами, водитель спросил у Степки:

– А вы откуда знаете?

– Слышали на вокзале, как менты трепались, – вместо Степки ответил я.

– Ага, – подтвердил тот, прибавив громкости.

«… как сообщили свидетели, это были двое молодых парней спортивного сложения. Один среднего роста блондин с перевязанной рукой в спортивном костюме. Другой брюнет, в бирюзовой рубашке, и черных штанах с прошитой по бокам серебряной нитью…»

После этих слов водитель бросил подозрительный взгляд на Степку, описание полностью соответствовало. Нужно было одеть его в мой «Адидас», хотя мы разной комплекции, это сразу бросалось в глаза.

«… сработал план‑перехват, был задержан гражданин Суворов Александр Трофимович на автомашине БМВ принадлежавшей гражданину Раевскому Степану…»

– Парни, это вы хачиков порешили? – спросил вдруг Толик, видимо сравнил наше описание, я хоть и снял косынку, все равно берёг руку, да и Степкина одежда нас выдавала: – Вы не подумайте, я сам всю срочную в Чечне провел, танкист, так что сам их валить готов.

Вместо меня ответил Степка, я же судорожно набирал номер дяди Олега. Думаю у него больше возможностей для выяснения что случилось.

– А тебе не все равно?

– Да так, – смутился водитель. В это время, выехав в поле, мы попылили к следующему лесу. Болота еще не попадались, но озера встречались уже во множественном числе.

– Толь останови машину, мне поговорить надо, – попросил я водилу.

– Лады.

Как только я покинул остановившуюся машину, мне почти сразу ответили.

– Дядя Олег? Что там в городе происходит?

– Пока выясняю. Вы доехали до пункта назначения?

– Немного осталось, водила просек, что в парке наша работа, мы радио слушали, там было наше описание.

– Что за водила? Доверять можно?

– Говорит что можно, мол в Чечне срочную служил, танкист. Одобрил наши действия, с ним сейчас Степан разговаривает, рассказывает в подробностях, что в парке было. Так, он вроде адекватный парень. Что с отцом?

– В общем так. Водителя как приедете под замок, если не дурак поймет зачем это надо, только популярно объясните что никто убивать его не будет. Как уйдем ТУДА, может гулять на все четыре стороны. Насчет отца, то предъявить ему нечего, у него железное алиби, как все выясниться то отпустят. Туда сейчас адвокат Раевского направляется. Отправка согласно плану, так что пока сидите тихо.

– Ясно, спасибо дядь Олег.

– Сидите тихо.

Убрав мобилу в карман, я вернулся в машину.

– Ну что Толь скажешь?

– Правильно все сделали, я бы на вашем месте честно говоря не знаю как себя повел, но тут я за вас. Зарвались «черные», так им и надо.

– Тут такое дело Толь, у нас есть планы, которые ты можешь нарушить. В общем, придется тебе пару недель провести в нашем обществе. Потом можешь гулять на все четыре стороны. Слово боевого офицера.

Водитель развернулся и исподлобья посмотрел мне прямо в глаза, о чем‑то размышляя.

– Хорошо. Я тут у бабушки гощу, нужно будет только предупредить. Это по пути, заедем?

– Да не проблема. Давай поехали.

– Хорошо. Я тут у бабушки гощу, нужно будет только предупредить. Это по пути, заедем?

– Да не проблема. Давай поехали.

Доехали без проблем, узнав, что ночевать мы будем под открытым небом Толик взял с собой пару старых матрасов, одеяла, удочки котелок и ведро вместо котелка. Проблему с питанием решили быстро, заехав и купив в деревенском магазине крупы, чай, сахар, соль, печенье и пакетики с супом. Картошку и лук взяли у Толика. На пару недель активного отдыха должно было хватить.

Бабушка Анатолия, сухонькая старушка с седыми волосами под цветастым платком, очень трогательно провожала нас, стоя у открытой калитки.

– Вот тут поверни, дальше все время прямо, проедем гать и за деревушкой направо. Там считай на месте, – показывал я. За время поисков эти места я успел излазить, вернее, избегать вдоль и поперек и могу честно сказать, что знаю тут каждую кочку. Спотыкался.

– Болота тут, смотрите даже на дороге вода, – въехав в особенно большую лужу, прокомментировал Толя. В последнее время мы часто окунались по самый капот, понимая кучу брызг, в подобные водоёмы на дороге.

– Так насыпали ее когда? В советские времена, с тех пор она никому не нужна, вот и уходит под воду. Кстати, Степ, мобилу выруби, а лучшее вообще батарею вытащи.

Я тоже проделал эту процедуру, после короткого колебания, попросил сотовый у водителя, тот беспрекословно его отдал. Отца взяли менты, значит и его мобилу, лучше подстраховаться. Отключив все сотовые, благо заблаговременно договорились о сеансах связи с дядь Олегом, убрал их в сумку.

– Толь, ничего если я твоей мобилой попользуюсь? А то наши похоже засвечены, уходили в спешке.

– Да не проблема, там только денег особо нет, но на десяток звонков хватит… Кстати, ты сказал что боевой офицер, не слишком молод?

Степка в ответ зафыркал, пытаясь скрыть смех. Особого недоверия в его вопросе не было, видимо сравнил стиль поведения как мое, так и Стёпки, вот и решил узнать поподробнее. На вид мне можно было дать не более двадцати‑двадцати трех лет. Два года я ходил в форме, так что выправку, умение строить предложения, ни под какой одеждой не спрячешь. Анатолий служил, и армейское во мне определил сразу.

– Да нормально, я свое первое звание в восемнадцать получил, сержант. Потом через некоторое уже лейтенанта, – про остальные звания я говорить естественно не стал, чтобы не потерять доверие парня, хватит и лейтенанта.

– А с рукой что? Заметил, как бережешь ее.

– Пулевое в плечо – снайпер.

– В Чечне?

– У нас не только там войны идут, немного в другом месте.

– Понятно… а какой род войск? Спецназ? – видимо попытался угадать по стилю поведения и спортивному телосложению.

– Ты будешь смеяться – я летчик. Истребитель.

– А ранение?

– Сбили.

Анатолий на несколько минут задумался, то ли размышляя над прошедшим разговором, то ли сосредоточившись на управлении, дорога действительно стала хуже. Похоже, зря мы поехали прямой дорогой, нужно было сделать крюк и объехать это болото. Раньше, мы по ней нормально ездили… на тракторах.

Анатолию я сказал полуправду по одной причине, так как основное время мы будем проводить вместе, обучение Степки касаемо боевой службы и мирной жизни в СССР вряд ли останется им без внимания, то и решил немного приоткрыть завесу тайны.

– Все равно не помню, чтобы где‑то велись боевые действия, – дорога пошла ровнее и Толик снова стал проявлять любопытство.

– Толь, вот ты мне скажи, когда в Чечне служил, там случалось что‑нибудь громкое? Об этом трубили в газетах и в новостях?

Водитель на несколько секунд задумался, после чего вздохнув, кивнул:

– Было дело, бэтр подорвался, потом колонну с продовольствием обстреляли, а в новостях говорили, что у нас все тихо. Мы тогда на блокпосту стояли, в усилении, так что знаю что говорю.

– Вот именно, не все можно узнать из новостей. А про себя скажу, воевал не в России, а в Африке.

– А‑а‑а, все понял, вопросов больше нет… А Саддама кто сдал? – через секунду не выдержал он.

– Свои же и сдали. Генералы его.

Версия с Африкой под нашу версию подходила просто идеально, правда до Толи еще не дошло, что война та была несколько раньше чем я получил ранение. Если что, скажу что был в Секторе Газа, там постоянно что‑то случается.

– Вот тут направо. Видишь, колея набита, травой заросла? По ней, дальше на поляну выйдем. Там конец нашего пути.

– Я смотрю, хорошо места тут знаешь?

– Два года назад был здесь с поисковиками.

– Это которые всякие останки ищут со времен войны? – уточнил Анатолий.

– Да, именно с ними.

– Понятно.

– Машину под тот дуб загоняй, ее с воздуха не видно будет, и будем устаиваться.

Не успел мотор заглохнуть, тихо поскрипывая и потрескивая остывая, как я открыв дверцу спрыгнул на изумрудно‑зеленую траву и сразу стал командовать:

– Шалаш ставим под теми деревьями. Кухня, вернее костер там, где старое пепелище. Дым будет уходить по стволу дерева и его не будет видно. Туалет вон за тем кустарником. Степка, берешь ведро и идешь вон туда, где березы растут, за ними ручей. Помоешь ведро наберешь воды принесешь его сюда. Толя. Бери топор, будем шалаш делать.

– Вот раскомандовался, – буркнул себе под нос Степка.

– Курсант Раевский! Смирно!.. Спину ровнее… живот втяни.

Анатолий развлекаясь наблюдал за представлением, помахивая взятым из багажника топором.

– Так, Степ, ты хотел с нами?

– Ну…

– Не ну, а так точно. Ты теперь в армии и привыкай ходить строем и соблюдать субординацию. У меня есть три недели чтобы вбить в тебя хоть основы. С этой минут общаемся строго по уставу. Никаких Степанов и Севок. Ко мне обращаться товарищ… – я стрельнул взглядом в сторону Толика, – командир.

– Да я его не знаю!.. – возмутился Степка, и тут же добавил, когда я нахмурился: – … товарищ командир.

– Да? – я озадаченно зачесал затылок, после чего встрепенувшись, спросил у Толика: – Толь, у тебя тетрадь чистая есть?

– Блокнот вроде был, один пассажир подарил. Сейчас поищу.

Через минуту слегка потрепанный в уголках блокнот был у меня в руках, ручку я тоже стрельнул у Толика.

– Сегодня устав напишу, завтра начнешь изучать, а пока… Кругом, и марш к ручью!

Покачав головой, наблюдая за раздолбанной походкой друга, повернулся к улыбающемуся Анатолию и спроси:

– Ты у нас кто по званию?

– Старшина Суворов, отличник боевой и политической учебы, – продолжая улыбаться, ответил он.

– Кто‑кто? – переспросил я, чувствуя, как вытягивается мое лицо.

– Старшина Суворов… Анатолий Александрович…

– Еще и Александрович?!.. Ну батя!..

Через десять минут поляна взорвалась гомерическим хохотом, вернувшийся Степка узнал о чем мы беседуем. Правда, смех быстро стих, когда Степка узнал что у него теперь два инструктора.

Прыгая с кочки на кочку, я спускался с холма, на котором проходил сеанс связи. Новости не радовали, к нам ехала мама. То, что ехала это конечно хорошо, но она тащила на хвосте шестерых боевиков. Об это сказал дядя Женя, он сегодня был на связи. Проблема не в том, что она узнала, где мы находимся и ехала сюда, а в том, что не сразу вычислили слежку.

У дяди Жени были знакомые на железнодорожной станции, где мы познакомились с Толиком, бывшие поисковики. Мы их привлекали к работе, и по просьбе отца они встретили маму. А так как на этом перроне сошло всего десяток человек, то засечь группу «черных» труда не составило.

Группу поддержки выслать просто не было времени, вот дядя Женя и попросил меня встретить маму и их. А что, за две недели, что прошли с момента нашего приезда, курс молодого бойца прошел не только Степка, но и Толик. Неделю назад приезжали дядя Жора, батя Степки, и дядя Олег. Привезли кучу баулов с вещами, оружие, продовольствие. Выдав инструкции, укатили обратно. Так что нам было чем встретить хачиков.

Пробежав через сосновый бор, и оббежав небольшое болотце с зеленой ряской по краям, я через два километра легкой трусцой добрался до лагеря.

Степка в новом, но уже обтертом камуфляже замер в стойке. Пистолет в его вытянутой руке уже дрожал, показывая, что он стоит довольно продолжительное время, минут десять не меньше. Толя, в такой же камуфле, рубил притащенную откуда‑то сухую валежину, заготавливая дрова.

– Внимание, боевая тревога!

Парни сорвались с места, и подхватив оружие встали в шеренгу у палатки. Толик прошел уже все проверки, и про него можно было сказать, что он наш парень. Одна только шагистика, и устав повисло на нем. Ничего справлялся, Степка уже вполне был адекватным, уже знал, что и как отвечать.

Оружие выдал Толику я, под свою ответственность, можно сказать, показал доверие с нашей стороны. Мол, мы тебе доверяем. На данный момент он был моим замом. Дядя Олег провёл с ним беседу, когда доставлял вещи, и пробил его по своим каналам. Действительно старшина, мехвод на восьмидесятке. Служил в отдельном танковом полку. Вся служба у него прошла под Грозным, охранение колонн, усиление блокпостов. Участвовал в боях, отбивал нападение на блокпост. Есть благодарности, командованием охарактеризуется как исполнительный и опытный солдат. Так что со стороны дяди Олега он тоже прошел проверку. Не сообщили ему только одно, почему мы здесь собрались, и чего ждем. Кстати, родственником он не был, просто однофамилец, дядя Олег это плотно пробил.

– Короче слушайте приказ. Сюда едут шесть «черных», нужно их встретить и нейтрализовать.

– Как они о нас узнали, товарищ командир? – браво выпятив грудь, поинтересовался курсант Раевский.

– Вопрос своевременный, но устав вы товарищ курсант учили плохо, задав вопрос без разрешения. Старшина Суворов проследите, чтобы курсант Раевский отработал ЕЩЕ ОДИН наряд на кухне. Кстати вам тоже наряд за плохое знание устава курсантом Раевским.

– Есть наряд на кухне, – вздохнул Степка.

– Есть наряд, – откликнулся следом старшина.

– Теперь информация по операции. Действовать будем своими силами, помощи нет, да и не успеет она. «Хачиков» на хвосте привела сюда моя мама… кхм, Нина Анатольевна Суворова. Поэтому будем работать как можно тише, чтобы она ничего не узнала. Старшина, в одном из баулов, в том, что помечен номером семь, находятся четыре автомата ВАЛ, за десять минут привести три к бою, снарядить магазины патронами и быть в готовности к выходу. А я пока проработаю операцию.

– Есть, разрешите выполнять? – козырнув, ответил старшина.

– Выполняйте.

Вот вроде молодые парни, какая тут уставщина? Ан, нет, все было серьезно, если в первое время они еще с улыбками встречали мои приказы, то наряды быстро выбили подростковую дурь. Это я про Степана, Толя и так нормально отнесся к армейской дисциплине, что воцарилась в лагере. Сам я как летчик к подобным уставным отношениям привычен особо не был, но все равно не ослаблял закрученные гайки. Тяжело в учении легко в бою. Из оружия у нас троих были автоматы ППС, их и изучали разборка‑сборка, так же было несколько практических стрельб. Места глухие тут и из танков палить можно никто не узнает.

Пока парни возились в нужной сумке, я прошел к машине и на капоте расстелив листок, стал рисовать от руки местную карту.

– Так это Аркадия машина, ее пропускаем, – прошептал я, когда мимо проползла грязно‑серая «Нива» трехдверка. Тонировки не было. И я отчетливо рассмотрел маму на заднем селенье. Водителя я сразу узнал, точно Аркадий.

Как только корма «Нивы» скрылась за поворотом и стих звук двигателя, послышался надрывный вой «уазовского» мотора работающего на пониженной передаче. Место мы это выбрали по одной причин, торфяная масса в разбитой колее заметно затрудняло движение, и для засады представляло просто идеальные условия. Близость леса, идеальные условия для маскировки.

Из ВАЛа мы уже успели выпустить по магазину, пока добирались сюда. Место что я выбрал, находилось на расстоянии двадцати километров от нашего лагеря, так чтобы сэкономить время прибыли мы сюда на машине, остановившись только один раз, для практических стрельб. Сейчас машина скрывалась под нарубленным лапником в полукилометре от места засады. Подготовиться мы успели, с момента нашего прибытия и появления первой машины прошло почти два часа, так что огневые точки были готовы вовремя. Как основные, так и запасные оборудованы были с запасом. В этом нам помог Толик. Оказалось, он имел неплохой теоретический опыт подобных обустройств.

Звук мотора приблизился и вот появился УАЗ, так называемая «таблетка» или «буханка». За рулем сидел Михаил, знакомый поисковик, который в тот раз доставлял в лагерь поисковиков. Рядом плотный крепыш в кожаной куртке явно кавказской наружности.

Мы уже успели обсудить план засады, поэтому каждый знал, что ему делать. Как только «буханка» нырнула в очередную лужу, я с двадцати метров послала пулю в заднее колесо.

Попасть было не трудно, Михаил притормозил переключаясь, так что скорость и так не великая упала до минимума.

Попадание сразу сказалось, машину начало вести, громко взвыл мотор и с хрустом заработала коробка передач. Взвыв очередной раз мотор стих. Наступила тишина.

– … ерное с колесом что‑то, – после щелчка открытия двери услышал я знакомый бас Михаила.

Щелкнув замком, открылась пассажирская дверь впереди. Стрелял я именно с этого борта, поэтому кавказец, высунувшись, сразу разглядел пробитое колесо, оно находилось на суше.

– Хей, генецвале, колесо проткнуто, у тебя запаска есть? – сразу же воскликнул он.

– Конечно есть, – пробасил Михаил обходя машину.

– Долго?

– Минут двадцать.

– Мы поможем, нужно быстро.

Оттолкнувшись от порога кабины он перепрыгнул лужу и приземлился на сухом месте. Проехавшая тут ранее «Нива» разбрызгала воду, смочив края. Поэтому после прыжка, кавказец, матерясь по своему, заскользил, балансируя руками. На ногах он устоял, развернувшись, сразу же стал что‑то командовать своим. Почти сразу открылась боковая двери и изнутри полезли остальные кавказцы.

Когда тот, что из кабины разворачивался, я отчетливо рассмотрел у него за поясом рукоятку пистолета. Вряд ли они направились за нами с этими пукалками, думаю серьезное оружие внутри.

Как и сообщил дядя их бело шестеро, через открытую дверь было видно, что салон пуст.

Михаил возился сзади машины, откручивая запаску. Один из хачиков через боковую дверь полез в салон, за ключом и домкратом, остальные столпились с краю лужи. Машина стояла так, что один ее бок и перед со стороны пассажира находился в в луже.

Команда на открытие огня, был мой выстрел, а так как все ВАЛы были снабжены глушителями. То парни могли понять, что я стрелюю, только когда начнет падать первый подстреленный, так что они смотрели во все глаза, ожидая первого выстрела. К сожалению рации, мы не взяли, да и пользоваться ими не особо умели. Что уж говорить про время на зарядку?

Наведя прицел на главаря, и дождавшись, когда салон покинет посланный за инструментом, выстрелил в одного из стоявших рядом боевиков. Стреляли осторожно, чтобы не зацепить Михаила, благо стояли они чуть в стороне… Почти сразу после моего первого выстрела, среди кавказцев раздались крики боли, стоны, и гортанные команды. Третью пулю я послал в ногу главного, он мне нужен был живым.

Расположились мы согласно тактике, подобных засад. Я справа от машины, на уровне кабины. Толик, метрах в десяти слева, держал на прицеле зад и бок «уазика». Степка с другой стороны дороги метрах в пятидесяти от машины, тоже держал зад и противоположную от меня сторону. Сектора друг друга мы не попадали.

Это был не бой, бойня, только двое успели схватиться за оружие, но и они попадали от нескольких попавших пуль. Одно только их поведение, и не осмотрительность давали понять, что это не профессиональные боевики. Главарь, да, возможно повоевать сумел, а вот остальные натуральное стадо, взятое для количества.

– Вперед! – крикнул я, взметаясь из‑под куста.

Степка остался на месте, мы же с Толиком выскочили на дорогу. Подскочив к главарю, я ударом приклада свалил его на землю, под тихие хлопки глушителя ВАЛа Толика, он проводил контроль, добивая раненых.

Подбежавший после нашего разрешающего знака, Степка, кивнул, мы же с Толиком подхватив кавказца под мышки, шустро потащили в кусты, удобное место для допроса я приметил заранее.

Вытирая руки пучком травы, мы возвращались назад к машине, от которой слышалось негромкое бормотание. Был четко различим бас Михаила, что‑то радостное говорившего, и поддакивающий Степки. Судя по теме, Михаил планировал купить новую машину «а не это ведро с гайками». Вот, сделали человеку приятное.

– Ну что вы договорились? – весело спросил я, поправляя автомат на плече. Он так и норовил сползти.

– Нормально все, – кивнул Степка.

Михаил стоял рядом, и держал в руках толстую пачку американских и российских денег. Видимо Степка отдал все, что у него было. По виду Михаила, этого ему хватало с лихвой.

– Хорошо. Дядь Миш, вас подвести или сами доберётесь?

– Сам. Тут по прямой километров двенадцать до Ольховки, у меня там дочь с зятем живут.

– Проблем нет? Претензий? – уточнил я.

– Нет, я вот другу твоему рассказал. Они как машину нашли? Просто подошли ко мне у выхода со станции, пистолет в бок, и давай мол поехали за машиной Аркаши, это уже потом денег пообещали.

– Понятно. Про машину, что скажите если спросят?

– Болото, едва сам успел вылезти, как под землю ушла, – развел он руками, хитро улыбнувшись.

– Хорошо… Трофеи брать будете?

– Не понял? – удивился Михаил.

– Деньги за расстрелянную машину вы получили. Но за проезд «черные» не заплатили, нам их деньги не нужны. Заберем только документы, оружие и средства связи, – немного схитрил я.

Нам была нужна помощь в обыске и осмотре тел. Рассчитывать на бледных напарников не приходилось.

– А, нет Вячеслав, я не брезгливый, все возьму, – решительно кивнул Михаил, узнал все‑таки. Он был из охотников и к запаху крови привычен, так что его помощь в обыске была бы существенной. Даже меня изредка мутило, что уж говорить про остальных?

– Тогда помогайте.

Быстро достав тела из салона «буханки» мы разложили их в ряд и на куске брезента стали складывать личные вещи. В сумках, что вытащили из салона, находилось оружие и боеприпасы и средства слежения и связи. Причем не обычное любительское, а дорогое профессиональное. Как сообщил «язык», двое из шести были техниками остальные боевики как охрана.

– Бизоны. Четыре. Две «акасэушки», – подсчитывал Толик, выкладывая их из сумок на брезент. Были запасные магазины, патроны в картонных коробках. Потом стал доставать спецтехнику, в коробках и специальных алюминиевых чемоданчиках.

– Как на войну собрались, – удивился Михаил, снимая куртку с очередного жмурика. Запах стоял над всем этим отвратительный. В фильмах, когда смотришь, как убивают, зритель не обоняет кровь и вонь освободившегося кишечника. Степка не привычный к этому, по моему приказу отошёл в сторону, бдить.

– Ага, о тут даже гранаты есть… а где запалы?.. А вот они, – бормотал Толик, закопавшись в сумке.

Я сидел у брезента и осматривал найденные вещи, которые продолжал выкладывать с тел Михаил. Пока сказанное главарем подтверждалось.

Ничего особенного в карманах убитых не было. Паспорта граждан России, причем ни каких‑нибудь республик, а жителей столицы. Москвичи, мать их. Фальшивые документы дагестанского ОМОНа были у всех, правда, паспорта уже на другие фамилии. Явно готовились наспех. У троих были пистолеты, считая главаря. Без наворотов, обычные пээмы. Были портмоне, или просто деньги в карманах, сотовые. Дележ добычи прошел без проблем. Забрав свое, Михаил растворился в лесу. Как только он скрылся среди деревьев, я скомандовал:

– Толь давая за нашей машиной, надо эту оттащить подальше и утопить. Я тут знаю одно место неплохое, и дно глубокое и подъезд нормальный…

Когда Толя подогнал машину, мы закачивали паковать трофеи в трофейные же сумки.

– Давай грузи все в нашу машину, – скомандовал я. В принципе с «черных» мы не так много взяли, радовали только Бизоны под парабеллумный патрон.

– Трос цеплять будем? – поинтересовался Толик, подхватив сразу две сумки. С его стороны никаких проблем не было, денежные трофеи его не заинтересовали, хороший парень и надежный друг.

– А сама не доедет? Двигатель же вроде цел?

Мой вопрос его немного озадачил:

– Сейчас посмотрю.

Пока мы со Степкой таскали вещи, он осматривал машину. Звук заработавшего мотора показал, что он не пострадал.

– Колесо поменять и можно ехать, – заглушив, сказал он.

– Лады, меняем. Тела убитых в салон и топим их в болоте, – стал командовать я.

Колесо сменили быстро, правда, пришлось пользоваться инструментом Толика, оказалось Михаил, уходя, не забыл прихватить свое.

– Я первый вы за мной.

Лицо под маской жутко чесалось, стянув ее, бросил на соседнее сиденье и залез в кабину.

До болота было не далеко, доехали минут за сорок, время потеряли в основном из‑за плохой дороги.

Разогнав как можно быстрее «уазик», я выпрыгнул на ходу, кувыркнувшись через голову, чтобы погасить скорость. Всего сорок километров в час, но все равно поломаться можно умеючи.

С шумом машина влетела в покрытый ряской пруд, выбрал я его из‑за того, что берег был достаточно сух и тверд, чтобы выдержать вес машины, так что проблемы загнать УАЗ в него не было.

– Дождемся, пока не утонет, потом на базу, переодеваемся и в деревню, мама наверняка там, – сказал я подъевшим следом парням.

– Хорошо, – кивнул Стёпка, Толик только пожал плечами.

Облокотившись о разогретый металл капота Толиного «уазика» мы наблюдали как, пуская пузыри, медленно машина уходит под воду.

– А говорил глубокое, – кивнул на полузатопленную машину, пробормотал Степка.

– Воды тут метр всего, дальше ил и торф. Сейчас она продавит слой ила и уйдет на глубину. Тут метров восемнадцать, не достанешь. Подождем, пусть тонет. Надо убедиться, что не осталось следов.

– Ясно… Кстати, что там натрещал этот подстреленный? – встрепенулся Степка.

– А‑а‑а, довольно интересные новости мы узнали, – хмыкнул я, и лениво почесал за ухом.

– Вычислили нас?

– Хрена там. Ничего они не знают, свидетелей нет. Девок тех не нашли, да и сомневаюсь я, что они вообще про них знают. Ну, в общем, кроме того, что из парка вышли двое, то есть вроде как мы с тобой и уехали на «бехе», это видела продавщица мороженного, никаких зацепок у них нет. Номеров они не знали, пока опера из убойного не нашли камеры наружного наблюдения, на магазине, где перекресток. Там номер и высветился. «Беха» наглухо тонирована, кто сидел неизвестно. Номера пробили и дали в розыск, отец только успел отъехать как его палочкой и остановили. Классно сработали. Четыре часа всего прошло, а уже первого арестовали. Но у них улик не было, у бати железное алиби, он встречался в ресторане с двумя знакомыми, так что предъявить ему было нечего. Адвокат быстро добился освобождения. Кстати, Степ, твою «беху» во двор Главка загнали, теперь оттуда ее может забрать только владелец, ну или родственники.

– Целее будет, – нетерпеливо отмахнулся он, – что там дальше было?

– Да ничего. Говорю же свидетелей нет. Единственная зацепка это твоя «беха», вот «черные» как и менты за нее и уцепились, раскручивая эту версию. Про меня вообще никому не известно, я продолжаю числится без вести пропавшим. Отца они плотно пасли, это мурло сказало, что они направленным микрофоном слышали один из наших разговоров по мобиле. Тогда, помнишь, когда я с отцом разговаривал? – с намеком спросил я.

Бросив на Толика быстрый взгляд, Степка кивнул. Через три дня после того как мы прибыли на место я сбегал на место «трагедии», немного поудивлявшись произошедшим вокруг изменениям. Раньше не было понтонов и аккуратно сделанных мостков. Быстро определившись, где я упал, со зрительной памятью у меня было все нормально, стал кидать в болото стальной тросик с грузом на конце. На шестом броске, вытягивая, почувствовал, как тросик стал легким. Вытащил, а грузила нет, у тросика срез как будто лазером. Последующие попытки были такими же. За два часа я примерно определил размер и глубину «окна», о чем и сообщил отцу. Если до этого у них и были сомнения на этот счет, да что там говорить дядя Жора отпустил с нами Степку только из‑за одной полной уверенности что у нас ничего не получиться… Как он взвыл, когда выяснилось что портал работает. Когда они приезжали, я с дядей Олегом водил их, и они проверили работоспособность «окна». Так вот, о своей первой проверке я иносказательно доложил отцу, мельком спросив, как идет следствие. Если о первом «черные» ничего не поняли, то когда отец кратко рассказывал мне о следствии, уцепились как клещами. Несколько дней они разрабатывали операцию. Как они вышли на мать и передали ей сообщение о том, что я попал в беду, хачик не знал, но шаг был беспроигрышный, и он сработал. Наспех собранная боевая группа отправилась следом за живцом, надеясь на успех. Им нужно было хоть как‑то отчитаться перед многочисленными семействами родни как со стороны жениха, так и невесты. К отцу они пытались сунуться, но крепко получили по рогам. Батя стоял выше чем местечковый олигарх, отец невесты. С ним очень серьезно побеседовали, вроде внял.

– Понятно, на шару поехали и получили приз. Нас, – задумчиво протянул Степка.

– Комбинацию они разыграли красивую, только исполнение подвело.

– Вряд ли сами. Наняли кого‑нибудь, – не согласился Степка. Он был невысоко мнения об умственных способностях спустившихся с год абреков.

– Ну не скажи, и среди них встречаются люди, кто дружит с головой. Но тут ты я думаю прав, пришлый спец поработал.

– А этот что сказал?

– Да не знает он. Три дня как с гор спустился. Кстати в Дагестане безобразничал, он в федеральном розыске.

– А‑а‑а, понятно… Кстати, про мою «беретту» спросил? – Степка как присвоил себе мой трофей, так с той минуты с ним не расставался.

– Да, спросил. Я же у главаря его взял, он оказался старшим братом жениха, этот тот, что в белом костюме был.

– Да помню, это тот, что в кусты бежал.

– Он самый. Так вот, пистолет был подарен главой Талибов. Он в Афгане в уничтожении патруля амеров отличился. Где‑то года два назад. Среди своих довольно известен.

– Понятно. Что думаешь, следует их ждать?

– Уверен. Они же несколько версий разрабатывали, а тут столько народу пропало. След.

– Причем яркий, – согласно кивнул Степка. Толик больше молчал, но с интересом слушал. Он же первым подал голос, как только крыша «уазика» скрылась под водой.

– Можно ехать.

– Ага, едем. Думаю через неделю, пока определяться можно будет ждать «черных» в гости. И не только их, след яркий, сюда и федералы с ментами нагрянуть могут. Сто процентов они отслеживали телодвижения «черных». Из‑за этих правозащитников поднявших столько шуму, дело резонансным получилось. Вон в Америке чуть ли не каждую неделю в школу врывается убивец и начинает палить в детей. Так через пару дней все стихает, а тут уже вторую неделю смакуют подробности. Вон невесту уже в мать‑героиню превратили. А похоронная процессия какая? По радио говорили, что у первого президента меньше по длине была.

– Да эти правозащитники только за деньги вой поднимают. Думаешь, им интересны эти «черные»? Проплатил кто‑то того и лижут, и всего делов, – Степка с удобством устроившись на заднем селенье «уазика», и покачиваясь в такт движению машины, продолжил говорить: – Отец как‑то провентилировал этот вопрос, хотел пиар‑акцию заказать, они это отлично умеют, но больно денег много запросили. Говорю же, не пернут пока им не заплатят.

– Не любишь ты их, – хмыкнул я, солидарно кивнув словам Степки.

– А кто их любит?! – удивился он.

– Ну… э‑э‑э… – задумался я.

– «Ну» и «Э» не считаются, – насмешливо хохотнул Степка: – Как я уже говорил они чуждый для нас элемент насаждаемый западом. Больно уж власти им много дали.

– Да плюнь на них, собака лает ветер сносит, – отмахнулся я, продолжив: – Возвращаемся в лагерь, переодеваемся в цивильное и в деревню, надо мамой встретиться. Успокоить.

– Больно уж она рванула к нам быстро. Батя твой не успел остановить.

– Да он ее хотел во Францию отправить, не поехала, а тут как назло его в городе не было. Мама у меня умная сразу догадалась, где мы можем быть.

– Или сперва всех родственников обзвонила.

– Ты чего, забыл? Обо мало кто знает.

Доехали мы без проблем, пока парни разгружали машину я сбегал на «холм‑связи» и отзвонился отцу.

– Привет. Все нормально гостей встретили, подарков привезли кучу, очень рады. Сейчас к маме.

– Молодцы. Ждите нас. Будем через два дня, потом идем «гулять». Понял?

– Конечно, ждем, – обрадовался я. Честно говоря, ждать уже надоело. Домой хочу, к жене, к сыну. Да и друзей там немало осталось.

– Отбой.

– Пока.

Вернувшись в лагерь, и оставив на охране Толика, мы побежали к деревушке. За последние недели эти пробежки немного подтянули Степку и он втянулся в режим постоянных тренировок. Нет, он все еще задыхался при долгом беге и быстро уставал, но уже не хныкал и не жаловался на усталость. Прогресс.

К опушке мы подобрались осторожно, даже сейчас я продолжал обучение как‑будто мы на вражеской земле.

– Оружие оставим или с собой возьмем? – выравнивая дыхание, спросил Степка.

– Кобуру сними, тут оставь, пистолет сзади за пояс, рубашку навыпуск.

– Хорошо, – кивнул он, и стал снимать сбрую. Очень уж ему нравилась подмышечная кобура, вот и ходил постоянно с ней. Одеты мы были с расчетом жизни в глубинке. Хорошие плотные джинсы, у меня синие у Степки черные. И рубахи на выпуск, преимущественно светлых тонов. Бежевая у меня и зеленая у друга. С обувью правда была засада, кроме берцев ничего не было, вот в них мы и щеголяли.

– Все убрал, – прикрыв срезанным дерном кобуру, окликнул он меня, отвлекая от наблюдения за деревней.

– Лады идем.

Выйдя из леса, мы по мосткам направились в деревню. У крайнего дома была видна «Нива» Аркадия, во дворе суетились деревенские. Бинокля у меня с сбой не было, но на зрение никогда не жаловался. Чужих не было.

– Аны? – с сильным кавказским акцентом поинтересовался заросший по самые глаза черной жесткой на вид бородой, мужчина в заношенном камуфляже. Опустив бинокль, он посмотрел на соседа.

– Они, – кивнул в ответ беловолосый крепыш, сжимая в руках пятнистую трубу.

– Далэко из писталета нэ дастать. Ксюхой тоже можно прамахнуться.

– Открыто идут по мосткам, – отрицательно покачал головой.

– Оны ближе к лэсу, если из гранотамета стрелять по худу движения они побегут к лэсу, там мы их пэрэхватим.

– Хороший план, работаю, – привстав на колени, ответил крепыш.

– Севка, чего это дымит у леса? – удивленно спросил Степка, ткнув пальцем опушку, метрах в трехстах от нас. За секунду до его вопроса, там что‑то хлопнуло и зашипело

Повернув голову, я тоже с недоумением посмотрел на дымящиеся нечто приближающееся к нам. Догадка пронзила через микросекунду:

– В воду! Прыгай за борт!

Мы как раз остановились на понтоне, когда шипя и оставляя дымный след, в нас полетела ракета.

Надо отдать Степке должное, рефлексы на командный крик не подвели. Почти одновременно со мной он перемахнул через поручни понтона. Вода сомкнулась у нас над головами, когда сквозь закрытые веки почувствовалась тусклая вспышка, и ударил грохот звукового удара по ушам. Он почти выбил из меня сознание, но я быстро пришел в себя. Резкими гребками оттолкнувшись от торфяной грязи, кашляя я вынырнул на поверхность. Все‑таки успел хлебнуть торфяной жижи, запасов воздуха не хватило.

Рядом слышался такой же судорожный кашель и матюги в промежутках, таким знакомым и родным голосом. Цепляясь за кочку, я осмотрелся. Никаких понтонов, мостиков и деревень поблизости не наблюдалось, кроме Степки, двух цапель на соседних кочках и множества лягух ничего вокруг. Одно болото. Похоже, прыжком мы попади туда куда надо, то есть в «окно».

– Твою ж мать! Опять!

Степка рядом судорожно крутил головой, соображая, где мы, и яростно тер глаза, в общем, вел себя как я, в момент первого попадания.

Используя кочку как опору, я приподнялся, и притопив ее своим весом, осмотрелся. Лес был на месте.

– Степка, не трать силы, я до леса прошлый раз несколько часов добирался, – скомандовал я.

– Тьфу, какая гадость эта тина на вкус, – продолжал отплевываться Степан.

– Угу, пришел в себя?

– Все нормально.

– Проверь оружие. Патроны у тебя конечно воды не боятся, но за машинкой все‑таки нужно следить.

Мы достали свои пистолеты и, отряхнув их, стали думать, куда убрать от воды.

– Единственный выход привязать к голове, – предложил Степка.

– Кроме как рубахой больше нечем.

Снятие мокрых рубах, вылилось в целую эпопею в кувырканиях и мате. Наконец мы сложили в них все, что боится да и боялось воды и уложили на кочки, пусть сохнут.

– Мобилы можно выкинуть, они уже промокли, толку от них, – велел я.

– Угу. Я все, – ответил он, убирая мобилу в сторону, в отличие от меня он убрал сотовый в сверток.

– Думаю, можно попробовать вернутся. «Окно» на глубине двух метров, ныряем и пробуем.

– А вещи?

– Да и что им тут будет? Пробуем?

– А если эти еще на месте? Ну, те, кто стрелял? – было видно что нырять Степке очень не хочется, боязно.

– Да? Не знаю, сомневаюсь, – озадаченно пробормотал я: – Думаю, ты прав, нужно выждать с полчаса и попробовать. За это время они должный убедится, что мы утонули и свалить.

Через полчаса, после отдыха на кочках, я спросил:

– Начинаем?

– Давай, – опасливо глядя на ряску, ответил Степка.

Ныряли пока хватало сил, однако ничего не получилось, хотя я смог уйти в болото на четыре метра, цепляясь длинные за корни.

– Ни хрена, – вынырнув, воскликнул я. Степка уже минут двадцать отдыхал, он первый понял что бесполезно, «окна» нет.

– Все‑таки я считаю, что нужно попробовать позже, – ответил он, задумчиво покусывая стебель травинки.

– Можно… Двигаться к берегу нужно, еще немного и сил не хватит добраться до него.

– Собираемся?

– Собираемся… – вздохнул я.

Степка смотрелся довольно забавно с рубахой на голове. Рукава подвязаны подбородком, на макушке топорщатся углы пистолета и запасного магазина. В карманах у нас ничего кроме мобильного и оружия не было.

– Ножа жалко не прихватили. К матери шли, – посетовал я, нож в лесу нужен больше чем пистолет.

– Да кто знал?!

– Ладно, нечего нюни разводить, давай за мной. Делай как я.

Оттолкнувшись от кочки, скользнул как по льду к следующей. Опыт не пропьешь. Степан зеркально повторил все мои действия. Так скользя на животе от кочки до кочки, распугивая живность, включая головастиков, мы двигались к высоким соснам на берегу.

В этот раз путь до леса занял часа четыре, в прошлое свое скольжение я наткнулся на топь, пришлось обходить, тут мы сразу сделали крюк, сэкономив время.

Обойдя болото, мы минут двадцать отдыхали, восстанавливая дыхание, и поправляя сползающие «рюкзаки» на головах.

– Весь живот изрезал об эту траву, – пожаловался Степка поглаживая живот.

У меня самого он чесался, по животу и груди как будто кошки когтями прошлись.

– Терпи, царапины зарастут, а без оружия мы можем тут долго не прожить.

– Что делать будем? А родители? Искать же будут.

– Думаю… Мама опять расстроиться. В первый раз чуть ли не при ней утонул, и снова.

– Это да. Наши через три дня прибудут?

– Сказали так.

– Откуда только эти стрелки взялись?! – ударив кулаком по черной мути, воскликнул Степка.

Спокойно посмотрев на вспугнутую его ударом, гадюку, я задумчиво почесал затылок и неуверенно ответил:

– Кажется знаю… Помнишь когда мы машину топили, был вертолетный звук?

– Что‑то такое было, только далеко.

– Ну, у меня больше версий нет. Обогнать они нас могли только так. Вспомни, звук удалился именно в сторону лагеря и деревни.

– Вроде так, – задумался Степка.

– М‑да, это сколько нам тут куковать?..

– Меня другое беспокоит, как наши сюда попадут? Помнишь, рассказывали, когда ты здесь оказался «окно» не работало, там в этом месте водолазы две недели работали и ничего.

– Ты хочешь сказать, что это я его инициирую? – теперь задумался я.

– Не, у меня другая версия. Думаю, оно постоянно открыто, а если через него кто‑то проходит то оно закрывается…

– То есть ты хочешь сказать пока мы тут, оно закрыто?

– Именно.

– Тогда почему оно сейчас не работает?

– Я тебе что ученый?! Пробовать надо, испытывать!

– Проблема…

– Родители через четыре дня прибывают. Значит через пять дней, нужно вместе плыть к тому месту и снова нырять. Пройти это «окно», а обратно уже вместе.

– Хорошая идея, только ты не учел один момент. Маму.

– Да, действительно нужно сократить время на три‑четыре дня. Главное чтобы в этот раз «окно» сработало.

– Ладно, двигаем дальше, надоело уже в этой грязи купаться. Жрать охота, ели то мы утром, семь часов прошло. Скоро стемнеет, видишь, солнце заходит?

На берег мы выбрались через час. Тяжело дыша, я вылез на берег и простонал:

– Как мы будем обратно к «окну» добираться? Сил никаких не хватит.

– А как ты прошлый раз добирался? – прохрипел рядом Степка, у него еще хватило сил стянуть «рюкзак».

– Ну здрасте, у меня немцы на хвосте висели. Я туда чуть ли не на крыльях дополз.

– Мы там две протоки переплыли, помнишь? – перевернувшись на спину и уравнивая дыхание, спросил Степка.

– Ну? – подтолкнул его, вспомнив, как мы преодолевали камыши, растущих по берегам этих проток.

– Думаю туда на лодке добраться можно.

– Хорошая идея, нужно поискать лодку, – согласился я: – Дыхание не сбивай. Ща отдохнем минут двадцать, простирнем одежду, почистим оружие и двинем к обжитым местам. Нужно харчей добыть и нормальное оружие.

– А это тебе чем не угодило?

– В воде были, значит ненадежное. Мои патроны точно отсырели, будем надеяться, что с твоими нормально, повезло, что дядя Жора привез именно водонепроницаемые.

– Угу.

– Короче задача на ближайшее время, это добыть оружие еду и лодку.

– Угу.

Отдохнув и одев мокрую, только что постиранную одежду, держа почищенные высохшим платком пистолеты в руках, мы направились вглубь леса.

– Вот тут я прошлый раз вылез из болота, – рассказывал я.

Степка слушал с интересом, одно дело на словах, другое подкрепленное доказательствами.

– А хутор где?

– Там, – махнул я рукой, добавив: – Часа два топать.

– Заглянем?

– Можно. Только осторожно, сам знаеш, ь как к нам местное население относится.

– Помню, рассказывал.

В принципе куда идти, было все равно, в той стороне тоже встречались отдельные хутора и деревни.

– Пошли.

Шли мы осторожно, замирая от каждого шума или подозрительного шевеления. Дорога показалась неожиданно, обойдя малинник, мы вышли на хорошо езженную лесную дорогу.

– Ты про нее ничего не говорил, – удивился Степка, оглядываясь.

– Когда я тут был в прошлый раз, ее не было, да и сам посмотри, недавно накатали.

– Зачем, как думаешь?

– Может склады, какие тут понастроили? Откуда я знаю?

Тут наше внимание привлек гул авиационных моторов, подняв головы, мы стали искать источник звука.

– Вон инверсионные следы, – показал Степка в сторону большого облака, рядом с которым было несколько длинных белых стрел.

– «Тройки», далеко идут.

– Почему ты так решил?

– Вылетели затемно, смысл сейчас? Значит, над целью будут ночью. Стемнеет через час, получается куда‑то в Германию, ну накрайняк в Польшу.

– Понятно.

– Раз… два… семь… одиннадцать… Пять звеньев.

– Почти две эскадрильи, – пробормотал Степка: – Почему не полк отправили?

– А это и есть полк. Не забывай поставки новой техник для замены выбывшей в боях, да и летного состава тоже, не так быстро как тебе кажется. Бывает в полку и десять машин. Этот еще достаточно боеспособный полк.

– Тебе виднее.

– Почему виднее, я просто знаю. Пошли, надо затемно уйти подальше.

Буквально в двухстах метрах дальше мы обнаружили обломки самолета.

– Чей? – жадно спросил Степка.

Судя по тому, как он быстро стал протискиваться в салон, пока все не осмотрит не успокоиться. Турист.

– Да наш. ТБ‑три. Давно лежит, с сорок первого не меньше. Вон уже зарос весь.

Я обошел и осмотрел смятую кабину. Судя по зарастающей просеке его сажали.

– Кабина всмятку, тел нет, – слышался изнутри Степка.

– Один снаружи, вернее костяк. Кобура пустая, документов нет. Кто‑то тут до нас побывал, – ответил я вставая, у моих ног лежал скелет в летной форме.

Подошедший сзади Стёпка, наклонился и отодвинул ворот комбинезона. На истлевшей гимнастерке сверкали рубинами лейтенантские кубари.

– Младший лейтенант… Кто это его так?

– Звери, насекомые… – ответил я рассеянно, – пошли, у нас не осталось времени. Смотри, как быстро темнеет. Нужно к реке идти, там и еды добудем, а если повезет то и лодку.

– Идем… Ха, все‑таки не зря мы сюда провалились.

– Почему?

– А ты представь, как мы тут появляемся со всеми вещами?

– Там две лодки, дернешь за веревочку, в секунду надуются. Но ты прав нужно лодку найти, с нее удобно груз поднимать, только хорошую, плоскодонку, чтобы по болотам на ней можно ходить было.

Мы повернули и направились параллельно болоту, я знал, что дальше в него вливается река, и есть несколько прибрежных деревень.

До темноты мы понятное дело не успели, стремительно стемнело, и нам пришлось искать место для ночлега. Идти ночью в лесу опасно, можно в темноте свалиться в овраг или наткнуться на ветку.

Разбудили меня близкие голоса, почти сразу почувствовал прикосновение к плечу. Осторожно открыв глаз, увидел сонного Степана, который приложив палец к губам, глазами показал куда‑то мне за спину.

– Кто? – одними губами спросил я, приготавливая оружие к бою.

– Не знаю, сам только проснулся, – так же тихо ответил он мне. «Беретта» уже была у него в руке.

Место для ночевки мы выбрали в ельнике, с трудом наломав лапника, и сделав подстилку, устало свалились на импровизированную постель. Сил хватило только чтобы пожелать друг другу спокойно ночи. О часовом даже речи не шло. Во‑первых, устали. Во‑вторых, лежанка была под большой елкой. Ее лапы‑ветви в виде шатра скрывали нас от чужих глаз. В‑третьих, да кто тут ходит? Выяснилось, ходили.

– Тихо не шуми, ждем, когда они уйдут. Мы не знаем, кто это и сколько их, – велел я.

Степан молча кивнул, неровно поглаживая затворную раму пистолета. Положив свою руку поверх его, молча отрицательно покачал головой.

Мы были хоть и близко от беседовавших, но разобраться на каком языке идет разговор не могли, различимы были только интонации. Судя по ним, кто‑то перекидывался ленивыми фразами, второго было плохо слышно, он просто поддакивал, больше говорил первый.

Все стихло через час, разговор прервался, всхрапнула лошадь, и послышался скрип несмазанного тележного колеса.

– Деревенские? – спросил Степка, как только все звуки стихли.

– У немцев тоже лошади есть и телеги, – отрицательно покачав головой, ответил я: – Стихло, выбираемся.

Оказалось, край ельника упирался в большую поляну, которую пересекала дорога.

– Что они тут делали то?

– Я кажется понял. Смотри тут яичная скорлупа и разные огрызки, завтракали… – сглотнув наполнившую рот слюну, с чувством добавил: – Сволочи!

– Есть охота, – как будто вторя его словам, желудок Степана громко подал голос.

– Давай за ними, может, выведут к людям?

Догнали мы телегу быстро, при первом же взгляде все сомнения развеялись, мышиного цвета форма, винтовки за плечами. Это были немцы. Следовали мы за ними в отдалении, метрах в двадцати от дороги, параллельно.

– Ну что будем делать? – тихо спросил Степка, голодными глазами глядя на мешки, лежавшие в телеге. Один из мешков шевелился и похрюкивал.

– Это интенданты, видишь знаки на погонах? Нужно посмотреть куда они нас выведут.

– Жрать охота, – уже сердито прошептал Степка.

Мы немного отстали, все равно скрип оси было хорошо слышно.

– Как сказал один наш генерал. На войне наших солдат можно не кормить, они сами добудут еду нападая на продовольственные колонны противника, это обеспечит наше преимущество.

– Умный он больно.

Через час тыловики выехали из леса, дальше преследование они могли заметить, местность хоть и порезанная оврагами все равно была открытая, поэтому проводив их голодными взглядами, мы углубились обратно в лес.

– Слушай, тебя же учили в этом Центре как выживать в лесу? – встрепенулся Степка.

– Ну учили. Ты же не будешь сейчас дождевых червей есть и сыроежек?

– Не буду. Куда сейчас?

– К реке, я говорил же. Иди за мной.

Путь к реке можно было выложить целой эпопеей, одно только пересечение открытого пространства вылилось в долгое приключение.

Вышли мы к реке ближе к обеду. Забавно двигая носом, Степка к чему‑то принюхивался.

– Ты чего?

– Рыбой пахнет… копченой.

Принюхавшись, я тоже уловил с запах копчения.

– Вверх по течению, – сразу определил я.

Голод не тетка мы углубились в заросли ивняка растущего по берегу речки.

– Когда нормальная дорога будет? Тут не вокруг смотришь, а куда ногу поставить чтобы не сломать, – пробурчал Степка, след в след двигаясь за мной.

Забрались мы действительно в бурелом, зачастую приходилось протискиваться между тонких стволов ив, но зато никого не встретили.

– Тихо, кажется впереди просвет.

– Смотри, те тыловики давешние, – кивнул я на отъезжавшую телегу, рядом шагали двое знакомых немцев. Битюг был тот же, с пятном на правой бабке.

– Мешков у них больше стало, заметил?

– Угу, думаю они продовольствие этим привезли, а обратно копченную рыбу забрали. Судя по количеству немцев рейс у них раз в неделю. Смекаешь?

– Думаешь их неделю никто не хватиться? – задумался Степка.

– Антенны не вижу, столбов с проводами тоже. Думаю, они тревожный сигнал ракетами подают. Что на счет катерка скажешь?

Лежали мы на высоком берегу, в трех метрах от нас несла свои воды безымянная речка, впереди на открытом пространстве стояло несколько строений. У воды небольшой причал с низко сидящим катером. Судя по флагу со свастикой и пулемёту на носу, использовался он как патрульный. Рядом на берегу сушилось пара плоскодонок. Рядом с причалом на бревне сидел пожилой немец в галифе, былой рубашке и при подтяжках, босые ноги он купал в пробегающей мимо речке. Монотонно работая ножом, немец чистил рыбу, бросая готовую в лежавший рядом таз. Три строения, одна хата явно жилая, другие для живности. У небольшого холма, где у землянке‑коптильни сушились сети, стоял еще один немец в одних штанах и наблюдал в бинокль за излучиной реки. Немцев было семеро, мы посчитали их, когда они провожали тыловиков. Трое успели сесть в одну из лодок, и ушли за излучину за которой наблюдал немец с биноклем. Осталось четверо. Один с ножом у реки второй с биноклем, третий ушел в коптильню, а четвертый возился в хате.

– Клевый катер, заметил у него мотор поднимается? Можно на скорости проскакивать труднопроходимые участки. Для болот создан.

– Думаешь? – с сомнением спросил я.

– Мы гонки на болотах устраивали. В Луизиане, когда гостили у родственников в Орлеане. Я там на разные моторки насмотрелся, знаю что говорю.

– Тебе виднее. Пошли, они сейчас расслаблены. Работаем вдвоем. У того что с биноклем пистолет в кобуре, видимо командир, остальные безоружные. Значит оружие в хате, берем сперва ее, одновременно снимая командира. Потом грузим весь хабар в катер и сваливаем… О, не забыть еще одну из плоскодонку взять и весла с шестами.

– Зачем? – поинтересовался Степка, мандража я у него не заметил, видимо действительно просто интересовался.

– Ты к «окну» на катере доберешься?

– Нет, конечно.

– Вот и я о чем. Спрячем, вернее, замаскируем, а к нужному месту на лодке, весла там бесполезны, так что шестами поработаем. Попробуй, найди нас в этих протоках и болотах, в лабиринте и то легче.

– Ну че, пошли, а то жрать охота? Все‑таки больше суток не емши.

– Пошли, забираем к полю, там трава высокая по‑пластунски подберемся.

– Хорошо что у них собак нету, тогда бы без шансов.

– Согласен, все идем.

Раздвигая траву рукой с зажатой в ней пистолетом, я осторожно полз по полю в сторону построек, сзади пыхтел Степка.

– Ты чего? – уткнувшись в подошву берцев, прошипел Степан.

– Собака.

– Что, собака?

– Собака есть, – тоже зашипел я.

Мы подползли к открытому месту. До построек осталось метров сорок открытого для всех взглядов пространства, с недавно скошенной травой, и подобраться незамеченными было уже проблематично. С нашего пункта наблюдения не было видно, что тут поработали косой. Однако сейчас нам это сыграло только на руку, собачья конура до этого скрытая от взглядов со стороны частью небольшого сарая, стала видна.

На самом солнцепёке расстелив длинную цепь, лежал огромный кабыздох, лениво шевеливший большими ушами, отгоняя мух и слепней.

Обползший меня справа Степка тоже аккуратно раздвинул стебли травы и осторожно выглянул.

– Храпит, – пробормотал он.

– Да? Мне показалось, звуки идут с противоположной стороны, – несколько иронично хмыкнул я.

Прислушавшись, Степка кивнул:

– Действительно, похоже объелся.

– Псина старая, видишь шерсть клочками? А на счет обожрался ты прав, пузо надутое. Сейчас вскакиваем и одновременно бежим к сараю, он нас скроет от всех взглядов.

– А псина?

– Ее теперь хрен разбудишь, из пушки если только, у деда такой же… На раз‑два‑три?

– Давай, – азартно кивнул Степка.

– Раз‑два… три, – прошипел я вскакивая.

Одновременно поднявшись, мы сломя голову помчались к ближайшей постройке. Перепрыгнув небольшой стог, я домчался до тени сарая, и прижался к бревенчатой стене, успокаивая дыхание и громко, как мне казалось, бьющееся сердце. Рядом сипел Степка, восстанавливая дыхание.

– Ну что, начинаем?

Молча кивнув, Степка взял пистолет наизготовку. Осмотрев его, я тихо спросил:

– Все помнишь? Я бегу в дом и беру на себя солдата. Твой командир и этот чистильщик у реки. Четвертого, если успею, возьму на себя, но ты подстрахуй.

– Все помню, давай, а то у меня кажется мандраж начинается.

Молча кивнув, я осторожно выглянул и прикинул места нахождения немцев. Если чистильщик продолжал свое монотонное занятие, то командира не было видно, и только по скрипнувшей дверце туалета понял, что он засел в зале заседаний. Коптильщик за время нашего движения успел сходить к чистильщику забрать таз с рыбой и, вернувшись к столу, начал заготавливать ее, маринуя солью и специями. Четвертого не было видно.

Быстрым шепотом описав местонахождения каждого фрица, я поймал немного испуганный взгляд Степки и ободряюще кивнув, взял низкий старт.

Немцы расслабились, это было видно по их отношению к личной безопасности. А кого тут бояться? Русские далеко, местное население благонадежное, они наверное такого слова как «партизан» и не знали. Лафа, а не служба. Удивляло только присутствие пистолета у командира, но тут можно отнести к их менталитету. Уставник, наверняка. Остальные расслабились, а этот еще держится.

– Вас?.. Алярм!.. – что‑то закричал не вовремя обернувшийся чистильщик.

Сухо и несколько неожиданно щелкнул выстрел «беретты», и немец умолк на полуслове. Молодец Степка, не зря сотню патронов извел на нашем «стрельбище» у лагеря. Меня несколько напрягала мысль, что Степке может не хватить силы воли выстрелить в живого человека, но я не принял в расчет то, что он голодный. Я и сам в момент сильного голода становлюсь не управляемый, и зашибить кого могу, что уж о Степке говорить? Он тоже такой.

От сарая до открытой двери дома, хотя правильнее назвать его хатой, расстояние было метров тридцать, которые я преодолел в пару секунд. Чтобы не впускать через дверь всякую летающую живность, она бала завешена слегка засаленной материей, вроде простыни. Её‑то я и снес, влетев в сени, это и сыграло со мной злую шутку. Я не учел, что хата на каменном фундаменте и стояла довольно высоко, почему так построили не знаю, может, боялись паводков, но сразу за дверью были ступени, о которые я благополучно споткнулся.

Однако тут произошло то, что обычно называют счастливым стечением обстоятельств, или слепым везением. Не знаю, четвертый немец толи выходить собрался, толи с чем‑то возился в сенях, но я удачно торпедировал его головой. Причем удар, судя по мягкости пришелся в живот, выбив из немца дух. Сипло вздохнув от удара, он повалился на спину, увлекая меня за собой. Содрав с головы простыню, я упер ствол пистолета в грудь немца и спустил курок. Сухо клацнул бойник.

– Черт! – воскликнул я. Теперь то уже можно было не соблюдать звукомаскировку.

Ноги запутались в простыне, поэтому не вскакивая, я повернулся набок и одним слитным движением выбил подведший патрон, снова приставив ствол к груди зашевелившегося и закашлявшегося немцы, спустил курок. На этот раз патрон попался нормальный, раздался сухой, слегка приглушенный выстрел. Ствол пистолет я с силой прижал к телу немца, так что сомневаюсь, что с начавшейся снаружи пальбой его кто‑то слышал.

Дернувшись, немец замер, и едва тихо простонал. Стянув облепившую меня простыню, я вскочил на ноги, и снова произвел выстрел, и в этот раз патрон сработал как надо. Пальба на улице не стихала, поэтому я заторопился, оттолкнув убитого в сторону, и под грохот упавшего карабина, немец оказывается сидя на ступеньках занимался чисткой оружия, рванул внутрь хаты.

Сразу за дверью справа от входа, рядом с печью был рукомойник с помойным ведром под ним, слева, о счастье оружейная. Натуральная армейская пирамида. С карабинами и одним автоматом. Под оружием в нишах виднелись цинки с патронами.

Схватив автомат и сунув за пояс запасной магазин, я подскочил к окну у обеденного стола, благо вел он в нужную сторону.

Ситуация снаружи изменилась. Дверь в туалет покрытая свежими пробоинами, была открыта и виднелась окровавленная рука. За туалетом залег коптильщик и, держа на прицеле «люгера» командира сарай, внимательно смотрел, изредка крутя головой.

Тщательно прицелившись, я короткой очередью срезал его, больно уж удобно он лежал. Осыпалась осколками стекла рама, немец, дернувшись и непроизвольно произведя выстрел, замер.

– Степка, как ты? – тревожно крикнул я, не высовываясь наружу.

– Нормально, чуть не подстрелили. Оказывается, эти стены пули на раз пробивают, в миллиметре от головы просвистела.

– Ясно, проверяем и сваливаем. В оружейке двух карабинов не хватает. Рыбаки вооруженные, услышат выстрелы, вернуться, подстрелить могут. Работаем в темпе вальса!

– Лады!

Пробежавшись мы проверили всех четверых немцев, трое были убиты, один, тот что в туалете тяжело ранен. Добив его стали быстро собираться.

– На! – сунул мне в рот полукруг, копченный колбасы, Степка. Сам он уже что‑то жевал.

Откусив большой кусок, кивком головы поблагодарил, его, продолжая укладывать цинки в стопку. Попавшийся ящик с гранатами пошел вниз, как поддон.

Поесть просто не было времени, нужно отчаливать как можно быстрее. Оружие мы уже перенесли на катер, сейчас занимались сбором трофеев. После стрельбы, первым делом я накинул сбрую и повесил на плечо карабин. Автомат с пистолетом отжал Степка, они ему приглянулись, я не возражал, к карабину больше привык, чем к этой трещотке.

Сложив цинки на носу, рядом с пулеметом, я поправил мешок с сушеной рыбой и, вернувшись на берег, стал помогать сталкивать в воду самую большую лодку. Когда приготовления к отходу закончилось, мы еще раз пробежались по пристройкам.

Перешагнув через тушу собаки, я вошел в сарай. Тут хранилась сушенная рыба, мы ее уже собрали, но еще оставалась. В углу притулился велосипед, нам он был не нужен, поэтому я оставил его без внимания.

– Ну чего? Есть что? – заскочил следом Степка.

В отличие от меня, он был знатным трофейщиком. Брал все, что плохо лежит. Еще бы, старина со Второй Мировой войны.

– Да ничего интересного, вот только топор тут нашел и пилу, – показала я находки.

– А, ясно… О, велик. Нормально, – подхватив велосипед под раму, он потащил его на лодку, пнув на ходу собаку.

Махнув рукой, я направился следом.

От берега отошли мы только через полчаса с момента последнего выстрела, привязанная сзади лодка следовала за нами. Когда мы отошли, кобыздох вдруг вскочил и яростно залаял в сторону леса, вызвав у нас безудержный смех.

– Чего это? – удивился вдруг Степка, он как опытный яхтсмен стоял рядом со штурвалом, и удивленно крутил головой пытаясь понять, что за свист стоит вокруг.

– Ложись! Рыбаки вернулись, – заорал я сразу же. Свист пролетавший рядом пули мне был хорошо знаком.

Отошли мы самое большее метров на десять, даже мотор завести не успели, толкали катер с помощью длинных шестов. Взвизгнув, от рикошетила от рубки очередная пуля.

– Какие настырные, – проворчал я, лежа на дне катерка, после чего крикнул: – Степ, давай нос в их сторону поверни, ща прочешем их из пулемета.

Пока Стёпка укрываясь за рубкой, шестом поворачивал катер, я пробрался на нос, и схвати завязки брезента, откинул чехол в сторону. К моему удивлению там был не обычный МГ‑34 или МГ‑42, а станкач МГ‑08 с улиткой с боку. Мне приходилось в Крыму встречаться с такими. Он был очень похож на наш «Максим», правда, стрелять мне из него не приходилось, в трофеях видел.

Лента была на месте, откинув защелки, я рычагом взвел пулемет, и ухватившись за пистолетную рукоятку приложился щекой к прикладу. Прицел был опущен, пришлось одной рукой устанавливать его на двести метров.

– Степка, еще, мне радиуса не хватает!

– Ща, подожди!

Воспользовавшись заминкой в стрельбе, видно немцы перезаряжались, Степка вскочил и, оттолкнувшись шестом от дна, развернул‑таки нос катера.

– Ложись дурень! – крикнул я.

Лодка немцев выплыла из боковой протоки на середину речушки. Один сидел за веслами и активно греб к нам. Двое с карабинами, на носу и на корме. Как раз тот, что на носу, закончил заряжать и снова вскинул карабин.

– Ну держитесь, – пробормотал я, и снова прилипнув к прицелу дал короткую очередь по лодке.

Мне нужна была сверка, куда уходят пули. Очередь легла левее, сделав поправку короткими очередями, стал гасить фрицев. Заметив, что ответного огня нет, Степка привстал и стал поддерживать меня из автомата, откинув приклад.

Легкий дым из ствола мешал мне видеть. Пришлось привстать и всмотреться в дрейфующую в нашу сторону по течению лодку.

– Вроде готовы, не шевелятся, – пробормотал я.

– Сейчас глянем, – ответил Степка и закопался в мешках, через секунду издав ликующий вопль, он показал мне чехол с биноклем: – Держи.

Взяв небольшой полевой бинокль, я всмотрелся в лодку.

– Не шевелятся, – сказал я, минутой спустя.

– Чё, к ним?

– Трофеи они и есть трофеи. Пробуем завести мотор и идем к лодке.

– Лады.

С мотом мы возились минут пять, пока не догадались, что перекрыт краник на бензобаке. На шланге мы нашли, но оказалось, был еще один. Взревев, мотор стал работать на больших оборотах. Заметив мой нетерпеливый взгляд, Степка покачал головой и крикнул:

– Подожди, пусть прогреется!

Через минуту, когда звук заметно стих, мы зашуровали к уткнувшейся в камыши у берега лодку. К моему удивлению, катерок, несмотря на прицеп из лодки оказался очень даже шустрым, мы успели разогнаться километров до сорока в час.

Проскочив мимо, Степка осторожно развернул и тихо подвел катер к расстрелянной лодке, на дне которой уже заметно прибыла вода. Кроме двух карабинов и запаса патронов мы ничего больше не взяли, сеть и лодка нам были не нужны. Притопив лодку с убитыми, мы запустили мотор.

– Степ?

– А?

– Возвращаемся на пристань. Раз этих можно не опасаться, то основательно подчистим после себя. Пусть потом гадают что произошло.

– Хорошо, и трофеи поищем получше, а то быстро пробежались. Сколько еще ништяков осталось? Надо горючку поискать, я так думаю, этот движок жрет хорошо.

– Сев, смотри, что я нашел? – держа на вытянутых руках гимнастерку, окликнул меня Степка. Выцветшая гимнастерка с погонами и двумя пулевыми дырками на спине.

– Чья?

– Лётная. Тут на одном погоне четыре звездочки, капитанская, – ответил он, на просвет показывая дырки от пуль.

– Похоже, сбили тут кого‑то, – задумался я: – Нужно было хоть одного взять живым.

– Погоны, сколько она тут висит у них?

– Погоны больше года назад ввели, так что черт его знает, хотя… Дай‑ка.

Взяв, протянутую Степкой гимнастерку я сразу определил и год и фабрику.

– Московская фабрика, по рукавам видно. Вот тут на петлицах должны были эмблемы, но их нет, даже дырок нет. Скорее всего, он с дальней авиации, раз сбили его до июля сорок второго. Эмблемы на петлицы после ввели. Простые бомберы досюда не долетают, а если и долетят то не вернуться, топлива не хватит. Гимнастерка летняя. Опытный летчик был, видишь четыре дырки от наград. Сдал перед вылетом. Вот эта отдельная, от Красной Звезды, остальные не знаю, любые могут быть, – объяснял я, крутя гимнастёрку показывая то нагрудные карманы, то погоны, то рукава.

– Жаль его, – вздохнул Степка, принимая гимнастерку обратно, и аккуратно сворачивая: – Сохраню на память.

Мы успели обшарить все постройки, и найти немало ценных вещей, которые нам в будущем могли пригодиться. Вставала только одна проблема, катер и лодка и так были загружены, пришлось сталкивать в воду еще одну лодку, поменьше и цеплять ее.

Немцев сбросили в воду, копать просто не было сил после плотного обеда, привязали груз к ногам и в воду, метрах в двадцати от берега. Там глубины были.

Сбором трофеев мы занимались уже несколько часов, когда из хаты появился Степка.

– Сев, я тут дневник командира нашел. Там где его лежанка в отдельной комнате, – подходя с тетрадкой в толстом переплете, окликнул меня Степан. В отличие от него я языка не знал. Стёпка два года жил в Берлине, язык и письмо выучить успел.

– Есть что интересное? – поинтересовался я, грузя в лодку запасные канистры.

– Есть. Пост тут с мая сорок второго организовали. Наших ловили, с двух сбитых бомбардировщиков, наверняка одного из них гимнастерка то. Поймали, но пост не убрали, более того, по инициативе этого командира организовали тут промысел и коптильню. Все довольны, и этот Ганс, что придумал, место теплое получил, и командование. Есть свежая рыба и копченная. Кстати, тут написано, что к ним каждые три дня приезжает телега с бочкой, за живой рыбой. Для господ офицеров в комендатуру и ближайшую часть, – листая тетрадку, рассказывал он, – кучеряво устроились.

– Ты все осмотрел?

– Все, кстати, там ящик с патронами для пулемета, надо бы забрать.

– Где? – искренне удивился я.

С патронами к устаревшему пулемету было действительно швах, половину одной ленту я выпустил, осталась еще одна. Еще в небольшом ящике на катере нашли цинк и все.

– Представляешь, командир использовал его как подставку для лежанки. Я проверил, полный. Тяжелый зараза.

– М‑да, а грузить и некуда… Ящик на хрен, цинками перетаскаем… Что‑то, еще есть захотелось. Там есть чем перекусить?

– Консервы, свежий хлеб. Галеты. Даже кофе в термосе за печкой нашел. Будешь?

– Буду.

– Когда отходим?

– За два часа до того как стемнеет. Нужно уйти подальше и найти укромное место, организовать лагерь. Смотри, – я достал из планшета карту, – вот тут вся округа и болото есть. Видимо они помимо службы и патруля составляли карту фарватера. Все довольно точно указано.

– Хочешь сюда уйти? – сразу просек тему Степка, ткнув пальцем в точку островка посередине болота.

– Нет, он близко вот к этой рыбацкой деревне, дым заметить могут. А вот этот конечно дальше от «окна» чем тот, который ты предложил, но зато и выше, и труднодоступен. Смотри на обозначения над уровнем моря, судя по окраске на нем деревья растут. И добраться до него не проблема. Видишь, рядом протока проходит, значит можно на катере пристать, и замаскировать его.

– Угу, хорошее место. Отсюда километров двенадцать по прямой будет?

– Да. Тут главное не заплутать, видишь какой лабиринт из проток?

– Будем смотреть в оба глаза.

– Будем, – ответил я сворачивая карту, – пожрать тащи, а то ща бумагу есть буду.

– Отваливай! – скомандовал я.

Мы решили не оставлять немцам такой хорошо оборудованный пост, поэтому перед отплытием подожгли его. Сейчас от построек изрядно тянуло дымом, в окне хаты появились языки пламени. По берегу носилась собака, гавкая. Перед отходом мы сняли ошейник отпустив его.

Увидят дым и зарева пожарищ? Да пожалуйста, без опытного проводника нас не найти, а если даже найдут то пулемет к чему? Отобьёмся, на лодках много войска не притащишь.

Через несколько минут наша процессия, урча мотором, скрылась в ближайшей протоке.

Дойти до острова мы не успели, просто тупо заблудились, свернув не туда. Лабиринт из проток сыграл с нами злую шутку, уведя в сторону.

В сгущавшейся темноте, впереди появилось тёмная масса.

– Степ, включи прожектор, посмотрим что это, – крикнул я другу, стараясь перекричать шум мотора. Сам я полулежал на носу у пулемета и, сверяясь с картой светя фонариком, показывал куда рулить.

Вспыхнул установленный на рубке прожектор, немного пометавшись, освещая камыши, он остановился на деревьях впереди. Сверившись с картой, я обрадованно крикнул:

– Этот островок, от которого мы отказались. Переночуем тут, а завтра уже на нормальное место перейдем.

– А деревенские? – убавив обороты мотора, спросил Степка.

– Да хрен с ними. Давай, я показывать буду, куда править.

Прямого пути к острову не было, пришлось обойти его, благо протока кольцом огибала остров, дав нам возможность подойти ближе.

– Сев, смотри какой удобный заливчик, прям, как создан для стоянки. Заходим? – спросил Степан.

С подозрением осмотрев залив, я только озадаченно покачал головой, следы на берегу ясно давали понять, что сюда подходили лодки. Остров был часто посещаемый. Был только один выход, выставить часового.

– Давай правее бери, чтобы лодки на прицепе в поворот вписались, – скомандовал я.

Катер мягко ткнулся в берег, слегка приподняв нос, когда на небольшой скорости въехал на берег.

– Степ пробегись по берегу, посмотри есть тут кто? – скомандовал я, а сам подойдя к прожектору взялся за рукоятку и стал крутить им освещая небольшой заливчик. Заглушив мотор, и проделав манипуляции для временной консервации двигателя, Степка подхватил автомат и скрылся в зарослях.

– Чисто, – ответил он, появляясь на берегу.

Кивнув, принимая его сообщение, я прикинул размеры залива. Размер для стоянки трех‑четырех лодок. Судя по костру на берегу и следам он часто посещаем, значит нужно держать ухо в остро. Судя по камышам образующим стену залива, их явно кто‑то проредил, и прореживает, чтобы залив не зарастал.

Подтянув лодки, и закрепив их на берегу. Мы поздно поужинали и стали готовиться ко сну. Распределив дежурства, я лег спать, первым на часах выпало стоять Степану. Он уже не первый раз был в карауле, и особенности службы по уставу знал, поэтому подхватив автомат, стал прохаживаться по берегу.

С удобством устроившись на пуховой перине, Степка затрофеил ее у командира поста, глубоко вздохнул и прикрыл глаза.

Мне выпало стоять с часу до пяти утра, времени побудки. Степка, разбудив и полусонно ткнув пальцем в лодки и катер быстро скороговоркой пробормотал:

– Катер, лодки, командир, – после чего плюхнулся на мое место и, свернувшись калачиком, уснул в обнимку с автоматом.

Часы были у нас у каждого, взяли трофеями с немцев. Посмотрев на светившиеся фосфором цифры, я сделал легкую разминку, прогоняя сон и подхватив винтовку, стал изучать остров, изредка замирая и прислушиваясь. Ночью противника можно было определить только по слуху.

Плеск я услышал где‑то под утро, когда горизонт начал светлеть и серость вокруг расцветать красками. Прислушавшись, я направился на противоположную сторону острова, плеск шел оттуда. Вряд ли это рыба, плеск он еще может устроить, а вот шуршание камышей, какой бывает, когда по болоту движется человек, сомневаюсь.

Осторожно обойдя тонкий ствол корабельной сосны, я подошел к зарослям кустарника и, вытащив из футляра бинокль, стал осматривать болото на предмет источника шума.

Стоял я так, чтобы тень деревьев скрывала меня, если болото уже просматривалось, то под деревьями была настоящая темень.

Вздрогнув от нового источника шума, я оторвался от бинокля и посмотрел прямо под берег. Буквально метрах в десяти от меня камыши двигались раздвигаемые чьей‑то рукой. Сомневаюсь, что это были немцы, скорее всего наши. Или из плена сбежали, или сбитые летчики. Хотя могут быть фронтовая разведка или диверсанты из осназа. Показавшаяся фигура сразу все расставила по своим местам. Наши, летный комбинезон был различим при встающем солнце. «Ласка» в поднятых руках, спецкарманы по бокам и груди, шлемофон на голове.

Летчиков было двое, первым пробивал дорогу плотный крепыш с широкими плечами и сломанным когда‑то носом. Вторым вслед‑вслед двигался второй, невысокий худой паренёк лет двадцати в таком же комбинезоне и с автоматом в руках. Судя по отсутствию кобуры под мышкой, борт‑стрелок. У первого кобура была, значит, командир, пистолеты теперь были только у офицеров. Скорее всего, экипаж бомбардировщика, или дальняя, или что вероятнее с «грача», как бойцы прозвали после моей песни «Штурмовики», ТА‑3.

Тут я несколько растерялся, подать голос? А если очередью сперва ответят?

Пока бойцы выбирались на берег, и с лёгкими матюгами приводили себя в порядок, я лег за ствол сосны, и тихо окрикнул их:

– Кто такие?

Оба на миг замерли, но потом почти мгновенно исчезли в камышах, только хруст стоял, пока они прятались. Все произошло так быстро, что я и глазом моргнуть не успел, видимо у парней была серьезная подготовка для подобных случаев. Такую подготовку они могли получить только в одном месте. В Центре.

– Свои. Я подполковник Суворов. Спецполк, – почти сразу, тихо крикнул я.

Громко кричать не хотелось, деревенька рядом. Звук над водой далеко разноситься, да и Степка спит. Свои часы он честно отстоял, пусть спит.

– Точно свои? – так же негромко спросили меня из камышей.

– Выйди, увидишь. Мое лицо все знают.

После некоторого колебания из камышей показалась голова крепыша. Настороженно поводив стволом автомата туда‑сюда, он вылез и, сторожась, направился в мою сторону. Я более чем уверен, что напарник летчика держит деревья под прицелом.

– Правее, – поправил я его.

– Товарищ подполковник, может, вы выйдите, а то под деревьями темно, не видно ничего, – с легкой насторожённостью попросил крепыш.

– Хорошо, выхожу. Надеюсь у вас крепкие нервы.

Встав, я вышел на открытое пространство, наблюдая, как у крепыша расплывается улыбка, опознал.

– Товарищ подполковник… – радостно было начал крепыш, но заметив, как я нахмурился, устав надо соблюдать, тут же поправился: – Товарищ подполковник. Экипаж лейтенанта Казанцева, возвращаясь после выполнения задания…

Все оказалось просто. Это был экипаж из того полка «троек», который мы вдели в день попадания. Задание они выполнили, но при отходе в машину лейтенанта Георгия Казанцева, точнее в левый мотор, попал зенитный снаряд. Тянули они долго, отстав от своих, пока не заклинило от перегрева правый мотор, похоже его тоже зацепило, только не так серьезно как левый, раз так долго продержался. Они на поврежденных моторах умудрились всю Польшу пересечь, пока не были вынуждены идти на посадку. Плюхнулись сюда, в болото, а так как почти час летели чуть ли не на бреющем, то не думаю что их кто‑то засек. Плюхнулись удачно, успели, прежде чем самолет ушел на глубину добраться до небольшого островка, который едва вместил их. Отвоевав жизненное пространство у змей, они затихарились. Утром, то есть вчера, решили двигаться дальше, но путей оказалось не так много. Пока сделали слеги, пока нашли обходной путь вокруг топи, прошел еще один день, Следующий островок оказался не так гостеприимен, как прежний, змей оказалось больше и лечь спать, а тем более уснуть, когда они шевелятся под ногами, не смогли. До нашего, они просто не успели дойти до темноты, хотя разглядеть успели. Помучившись пол ночи, решили двигаться дальше при свете вышедшей из‑за облаков луны. Так мы и встретились. Стрелка‑радиста, кстати, звали Борис Даль, стерший сержант Борис Даль. Оба как я и думал, проходили летную практику в Центре, закончив в апреле этого года, там же и сформировались в экипаж, притеревшись друг к другу.

– А вы как, товарищ подполковник? Говорили, что вы погибли, когда бомбили эшелон Гиммлера.

– Нет, меня истребители ссадили. Успел машину в молодой ельник посадить и деру.

– А почему вас так долго не было, товарищ подполковник, почему к своим не вышли?

– На меня охота шла, то же в болото загнали. Вот, – я расстегнул рубашку и оголил плечо, чтобы показать свежую рану, – подстрелили, почти месяц у одной польки‑вдовушки отлёживался.

Это сразу успокоило летчиков, они полусидя жадно слушали меня.

– Ясно, товарищ подполковник. – вздохнул летеха.

– Ну, нет худа без добра, встретил своего родственника, Степана Раевского. Дальнего родственника, тоже, кстати, отличного пилотажника, только без боевого опыта. Пошли к нам в лагерь, только тихо, Степка до полуночи на часах стоял, пусть поспит.

– Хорошо, товарищ подполковник.

– Есть хотите? Сухпаек у вас на три дня, наверняка ведь экономили?

– Так точно, товарищ подполковник, – поддакнул лейтенант. Сержант Даль за все время не произнес ни слова. Удивительным молчуном оказался, но судя по поведению лейтенанта. был отличным товарищем.

– Сейчас костер разведем и что‑нибудь приготовим… Вот, кстати, наш лагерь.

Казанцев невольно присвистнул, увидев наши богатства.

– Трофеи, мы вчера днём уничтожили пост на реке, и захватили патрульный катер, – слегка похвастался я.

– Лихо вы, товарищ подполковник.

– Не в первый раз по немецким тылам гуляю, они меня уже в лицо знают, – чуть с хохмил я, осмотрев бойцов, приказал: – С вас вода ручьем течет, снимайте. Постирайте, сейчас мыло дам, и сушить повесьте.

Пока бойцы тихо плескались в соседней заводи, там было удобное место для мытья, я достал из мешка две рыбины, котелок литров на десять, десяток картофелин, лук и специи.

Как только соседние деревья обрели гирлянды из сушившейся униформы, а у разведённого мной костерка стали сушиться сапоги, стал тихо командовать:

– Так, сержант, вы рыбу почистите. Нож есть? Хорошо, вон туда отойдите, там место удобное. А мы с вами лейтенант, пока займеся картошкой и луком. Вон колода удобная, как только сержант закончит, нарежем рыбы и картошки.

Воду для ухи брали прямо тут же в протоке. Казанцев голышом вошел в воду и, дойдя до протоки, где было довольно сильное течение, набрал свежей воды. К сожалению других источников поблизости не было, но я уже испорченный местным временем знал, что можно пить и эту. Чистая вода, никаких палочек.

Через десять минут, после того как в кипевшую воду полетели куски рыбы, картошки и остального, заворочался и проснулся Степка. Аппетитный запах уже расплывался над заливом, и видимо разбудил друга.

Сев и кутаясь в одеяло, он как то сонно осмотрелся вокруг, покрутив туда‑сюда головой со всклоченными волосами. Посмотрев на бойцов, которые в одних кальсонах сидели на бревне и с интересом за ним наблюдали, что‑то пробормотал и, широко зевнув, снова свалился на постель.

– Наверное, принял вас за сон, – хмыкнул я, помешивая срезанной веткой уху.

От моего негромкого бормотания одеяло отлетело в сторону и Степка дико уставился на нас.

– Проснулся? Иди, умывайся, сейчас знакомиться будем и завтракать.

Уха уже была готова, отодвинул ее вместе с треногой немного в сторону от костра, я ложкой попробовал на вкус.

– Божественно, особенно с голодухи… Степка, хлеба прихватит и чайник. Пока едим, как раз дойдет. Лейтенант воды набери, чайком побалуемся.

Знакомство произошло быстро, у Степки, как и у меня, язык был неплохо подвешен, и он быстро сдружился с обоими парнями. Нам всем было по девятнадцать лет, даже забавно.

– Товарищ подполковник, а какие у нас дальнейшие планы? – поинтересовался Казанцев, после плотного завтрака и чая с галетами. Мое командование они приняли безоговорочно, да и по‑другому, они просто не могли.

– Пока задержимся в окрестностях, у нас тут встреча назначена. Через несколько дней уже все вместе будем пробиваться к своим.

– А немцы не будут мешать из‑за поста?

– Найдем укрытие хорошее затаимся… Все, лейтенант, с этой минуты вы расчет пулемета. Мы вчера постреляли из него, но не вычистили, займитесь, а мы пока займемся маскировкой катера.

Если вы думаете, что Степка просто принял новеньких и все… ага, как же. Его интересовало все, жизнь, служба, авиация, работать он старался поближе то к одному то к другому. Если с сержантом он сразу просек, что от него немногого добьёшься, то с лейтенантом, с моего одобрения, долго чесали языками.

Из‑за маскировки пришлось задержаться почти на час, закончив с изучением и чисткой МГ, летчики‑штурмовики стали нам помогать.

Когда тихо урча мотором, мы вышли из заводи с лодками на прицепе, то со стороны казалось что плывут три куста. Один впереди, урчит мотором, за ним цепочкой два поменьше на расстоянии по три метра каждый.

– Вроде он, – пробормотал я, сверяясь с картой. Впереди виднелся покрытый невысоким лесом, преимущественно березой, небольшой островок, размером метров тридцать на шестьдесят.

Удобной бухты тут не было, пришлось пробивать его, чтобы подвести катер и лодки к берегу, благо там была открытая вода.

– Черт, траву на винт намотали, – пробормотал Степка, когда мотор внезапно стих. Сержант успевший снять сапоги прыгнул в воду, ухнув по пояс, держав верёвку и оружие над головой он побрел к острову, таща нас на прицепе, через минуту в воду прыгнули и мы с лейтенантом и тоже впряглись как бурлаки на волге.

Зашвартовав лодки и катер, мы принялись маскировать их.

– Так, вещи из самой большой лодки выгружаем на берег, лодку нужно освободить от груза, – скомандовал я.

До обеда было еще далеко, поэтому я решил отправляться сейчас.

– Как долго вас ожидать товарищ подполковник? – поинтересовался Казанцев.

– От нескольких часов, до нескольких суток, лейтенант. Если мы не вернёмся через пять дней, забирайте катер и уходите к нашим. Продовольствия вам хватит недели на три, не меньше, – ответил я.

Степка в это время уложил на дно лодки весла и стоял рядом с шестом в руках, уперев его в землю.

Лейтенант и сержант стояли на высоком берегу и смотрели, как мы уходим. Перед тем как мы ушли за поворот и нас скрыл высокий камыш, я увидел, как взлетела рука Казанцева в прощании.

– Видишь, как удобно все сложилось, теперь за вещами есть кому присмотреть.

– Повезло, – откликнулся Степка: – ты слышал, Жорка Казанцев говорил, что советские войска подошли к Смоленску, уже блокировали его.

– Не особо торопятся. Я Сталину рассказал, какие потери мы понесли. В последнее время стали давать отпуска для улучшения демографии и беречь солдат. В лоб уже не бросают.

– Понятно… Поворот.

– Наш следующий.

Через сорок минут мы были на месте.

Пробив в стене камышей проход, стали загонять в него лодку.

– Упаримся мы так, – тяжело дыша, выдохнул Степка, когда нос лодки уперся в очередную кочку.

Мы стояли на корме, чтобы нос задрался, и легче было отталкиваться шестами.

– А что делать, опять на пузе? Отдохнём немного и продолжим, вот уже видно, метров двести осталось.

– Слушай, я что придумал. Веревки у нас метров на сорок, один прыгает в болото, идет вперед находит место покрепче и подтягивает лодку. Как?.. А почему я?!..

– Инициатива еб. т инициатора, раздевайся, – хмыкнул я.

Идея Степки сработала, лодка подтягивалась как на салазках. Сидя по середине чтобы распределить вес я внимательно отслеживал обстановку вокруг, держа карабин наготове. Немцы наверняка обнаружили уничтоженный пост, и должны поднять тревогу. Один пост мы уничтожили, и насколько я знал кроме пары деревушек, по окраинам болота, больше ничего тут не было. Думаю, они привлекут местных в наших поисках, пост был один и потеря катера остро скажется на поисках.

– Все, прибыли, барин, – бросая верёвку на дно лодки, тяжело дыша, прохрипел Степка.

– Отдышись, а то нырнуть не сможешь.

– Угу.

Раскачав, он взобрался в лодку, отряхнув мокрые руки, взял фляжку с водой и, открутив колпачок жадно к ней присосался.

– Когда пойдем?

– Лодку замаскируем, я вот по пути камыша нарвал и травы, накидаем сверху, не будет видно.

– Хорошо, маскируй, а я пока отдохну.

Через десять минут, закончив, толкнул Степку:

– Пошли, пока.

Вода доходила мне до груди, я держался за край борта и одну из кочек, пока Степка выбирался из лодки, оставив, как и я, оружие на дне.

– Ты первый, – сказал Степка.

– Ага, давай за мной.

Нырнув, мы держась за руки пошли на глубину. Когда голова стала кружиться от недостатка кислорода, а Степка задергал руку, я стал быстро перебирать руками, устремляясь вверх.

– Вернулись, наконец? – на полусевшем в воду понтоне, стоял дядя Олег и, облокотившись о перила, спокойно курил с комитетским прищуром глядя на нас.

– Да куда мы денемся? – отдышавшись, ответил я, рядом фыркал Степка.

– Сработало все‑таки, – радостно воскликнул он.

– Идем, вас уже все заждались, – кинув окурок подальше в болото, велел дядя Олег, наклоняясь, чтобы помочь взобраться на понтон.

Пока дядя Олег помогал Степке взобраться на понтон, я ухватился за скобу, нижнюю перекладину и одним рывком подтянулся. Когда дядя Олег обернулся ко мне я уже стоял на понтоне, и пытался отряхнуться от стекавшей с меня воды.

– В таком состоянии вам лучше не показываться Нине Анатольевне и Виктории Сергеевне. Чревато, – задумчиво протянул дядька.

– А где все? – поинтересовался я, вытирая рукавом лицо: – Что‑то больно быстро вы тут оказались.

Время было часов десять, из деревни доносились звуки живности, мычание коров, где‑то работал трактор, но на берегу никого не было видно.

– О, тут целая история со стрельбой случилась, но это потом, сперва краткий доклад, пока идем в лагерь.

Однако тут мы уперлись, аргументируя, что будем рассказывать сразу всем, чем по несколько раз. Пришлось дяде Олегу начать первым. Родители, оказывается, остановились в деревне, а вот остальные в нашем лагере.

– Все произошло на глазах у деревенских. Как граната в понтон попала они видели, вернее слышали, ваш прыжок, повезло нет. Когда деревенские выбежали на берег по ним открыли огонь с понтона два человека.

– Раненые есть?

– Троих, до смертоубийства не дошло, но стреляли на поражение. Расстояние большое было, а у них ксюха…

Деревенских как веником смело с берега под огнем автомата и пистолета, однако тут нападающие, ищущие нас в болоте, немного, совсем немного просчитались. Глухая деревня. Оружия в закромах попрятано несметное количество. Через две минуты по ним стали работать два пулемета и затявкал немецкий ротный миномет. Осатаневшие деревенские мужики, в основном почтенного возраста, пока нападающие не перестали шевелиться, огня не прекратили. Это кстати они попаданием мины в понтон, притопили его, ладно вторая секция держала воздух.

На берегу были ранены две женщины и маленький ребенок, одна женщина тяжело. Естественно это вызвало волну негодования и чувства мести. Маму, слава богу не задело, хотя она тоже была на берегу, и как медик помогала с ранеными. Даже операцию ребенку сделала, вытащив пистолетную, видимо шальную, пулю.

– Мы их осмотрели. Оба наемник, оба в федеральном розыске. В Чечне в последний раз отметились. У них тандем, работают парой. Снайпер и пулеметчик. Видимо у них был приказ взять вас живыми, раз они не воспользовались своим основным оружием. При них были наручники, скотч и подменное оружие. Мы даже нашли вертолет, на котором они сюда прилетели, из лесного хозяйства. Наняли за немалые деньги и сопровождали Нину по воздуху. Еще судя по скудности вооружения, по словам пилотов у них было два больших баула, где‑то в лесу у них сделан схрон, но его искать как иголку в стогу сена. Бесполезно.

– А как вычислили, что мы сегодня вернемся, да и как туда попали тоже?

Мы шли по лесной тропинке к лагерю, дядя Олег помахивая сорванной веткой, отвечал на наши вопросы, сообщая последние новости произошедшие тут.

– Просто проанализировали. Оба убитых лежали на понтоне, фактически рядом с «окном», значит, единственный выход у вас бы уйти туда…

– Да не специально мы, – отмахнулся я, Степка за спиной солидарно хмыкнул, – как увидели, что ракета летит, так и попрыгали в воду, кто же знал что мы прямо в «окно» попадем?

Дядька Олег только беззлобно выругался.

– Везунчики. Кстати, Сев, Нине сказали, что вы в лес ушли к Михайловской гати. Скоро должны вернутся.

– Хорошо.

– А как вычислили, что мы именно сейчас вынырнем? – спросил Степка.

– Да никто вас не вычислял. Просто распределили дежурства и все. Хотя мы вас еще вчера ждали, – отбросив ветку, ответил дядя Олег. Впереди в просвете показался лагерь.

Встреча была бурная, у меня уже спина заболела от похлопываний. К моему удивлению тут был и Толик, кроме него и еще одного парня, все были свои, то есть знали, где мы были.

– Толя?

– Да, Олег Анатольевич?

– Сходи в деревню. Сообщи родителям Вячеслава и Степана, что их чада вернулись. Только особо не торопись, нам тут поговорить нужно.

– Хорошо.

Как только Толя исчез среди деревьев, нас усадили у костра и потребовали рассказать, что происходило с момента звонка дяди Жени. Он кстати тоже тут был. Всего в лагере было шесть человек, включая нас. Дядя Женя, дядя Олег и батя Степки, дядя Жора. Жена его находилась в деревне, дядя Жора же пришел сюда час назад поговорить с дядь Олегом. Еще был незнакомый мужчина лет тридцати. Дядя Женя представил его как своего старого боевого друга, спеца по времени ВОВ. Он шел с нами. Звали его Андрей Рябинин, бывший капитан спецназа ВДВ. Быстро познакомившись, я начал рассказывать, причем в мельчайших подробностях. Если что‑то упускал, то Степка поправлял.

Насчет уничтожения боевиков все присутствующие уже знали от Толика, так что слушали больше наше мнение о бое, а вот когда мы начали рассказывать как оставив Толика в лагере, направились в Выселки, то все даже немного наклонились вперед чтобы не пропустить ни одного слова.

Когда среди деревьев появились спешащие к нам фигуры, мы уже минут десять как закончили и обсуждали, что правильно мы ТАМ делали, а что нет.

– Слава! – воскликнула мама и бросилась ко мне, не заметив, как я недовольно скривился. Не люблю, когда меня так называют. Позади нее, к нам шагал отец.

– Степан! – к Степке рванула его мама.

Минут десять прошло, пока закончились эти причитания и сюсюканья. Хорошо, что дядя Женя сразу заставил нас переодеться. Так что мы были в камуфляжных комбезах и берцах. В общем, в легенду о том, что ходили на Михайлову гать, находящуюся отсюда по прямой километрах в сорока, вписывались.

Вечером, когда все более‑менее улеглось, мы снова собрались в лагере. На этот раз всем составом. Дважды рассказывать не пришлось, дядя Олег ввел отца в курс дела.

– Проверили «окно»? – поинтересовался он у нас, сполохи огня освещали его с железной кружкой в руках.

Отпив чая, я кивнул, ответив:

– Не работает, бать.

– Значит, завтра или послезавтра заработает, – заметив, как я удивленно вскинул голову, он пояснил: – Мы через сутки сюда прибыли. Олег сразу проверил, портал не работал. За двадцать минут до вашего появления он тоже проверял, ничего.

– Это значит, версия Степки верна? Портал открыт, когда туда никто не переходил. При переходе он закрывается, пока проходчик не вернулся?

– Видимо. Времени изучать его, у нас просто нет времени. Не забывай Сева, об уничтоженном посте и летчиках что нас ждут. Уходим завтра на рассвете. Время там совпадает?

– Да.

– Хорошо… Жор, проследи, чтобы жены не беспокоились. Нину, лично отвези на нашу виллу во Франции. Пусть там нас ожидает.

– Сделаю, – кивнул дядя Жора.

– Вы ложитесь спать пораньше. Завтра будет тяжёлый день, а мы пока вашу карту трофейную изучим. Нужно прикинуть пути отхода.

Карту мы прихватили, убрав ее в термос. Термос был хороший, с большим горлышком для жидкой пищи, так что карта не пострадала, ни при переходе, ни при доставании. Мы уже отметили на ней где «окно», где уничтоженный пост, а где и остров с ожидающими нас летчиками. Остальные обозначения были нанесены немцами.

Толя к себе не уехал, повозившись в машине, он дождался, когда родители уйдут, а мы начнём укладываться в спальники, подошел, и присев рядом многозначительно молчал.

– Ну и чего ты негодующе сопишь? – не выдержал Степка двухминутного молчания.

Я молчал, хотя мне тоже было интересно.

– На гать они ходили… Где вы были? И не врать, я все подслушал.

– Что именно? – раздался у него за спиной голос дяди Олега. Тускло светился огонек сигареты в его руке.

– Только начало, – честно признался Толик, добавив: – Потом пришлось бежать в деревню.

– Следопыт, – хмыкнул дядя Олег, и добавив жёсткости с голос: – Конкретнее что именно ты слышал?!

– Как в воду упали и к немцам попали, как вернуться не могли, бродили по лесу… Дальше я в деревню побежал. Возьмите меня с собой, я мешать не буду, – заторопился он.

– А бабашка, родители? – не выдержал я.

– Родители погибли, давно. За бабушкой тетка присмотрит, она через два дома живет.

– Мы подумаем, – произнес дядя Олег.

Сигарета осветила задумчивое лицо дяди Олега, секунду постояв, он развернулся и направился к костру. К остальным.

– Спать ложись, вставать рано, – посоветовал я Толе.

Тот обрадованно рванул к машине, за своим спальником. Вот ведь, не было печали. Видимо дядя Олег понимал, что хотя бы один шанс в жизни нужно давать каждому.

– Тревога! Подъем! – услышал я вопль.

Пытаюсь выпутаться из спального мешка я крутил головой, пытаясь сообразить что происходит. Судя по темени вокруг, рассвет еще даже не вступил в свои права.

– Что случилось? – послышался голос дяди Жени, метрах в десяти от нас.

– Нас вычислили. Сюда подтягиваются «черные», но плохо не это. У них на хвосте висят местные спецслужбы. Они рассчитывают взять всех в одно месте. Мне местный товарищ позвонил, прежде чем они связь вырубили. «Черные» наняли два вертолета с тепловизорами, шансы уйти, равны нулю. Кто‑то их грамотно навел и поддержал.

– Жора с женщинами уйти не сможет? – поинтересовался дядя Олег.

– Если сможет прорваться через «черных», но вряд ли, там почти пятьдесят человек. У них проводник из местных, заняли все проходимые места. Я успел вызвать вертолет, должен подлететь с минуты на минуту. Жора с женщинами ждет его за деревней на лугу, где обычно пасут коров.

– Когда они прибудут?

– Прибудут?! Они уже фактически здесь. К нам Михаил вышел, он их вчера поздно вечером у старой просеки повстречал, сюда идут. Вертолеты, тут будут, когда рассветёт. Колечко сжимается.

– Менты?

– Проплатили кому‑то в верхах. Приказ не вмешиваться, – ответил батя, добавив: – Не думаю что это работа кровников ребят, кто‑то повыше постарался. Я запряг Жору, он поднимет все связи, найдет и избавит нас от этой проблемы.

– Черт! Что делать будем? – спросил дядя Женя.

– Предлагаю уходить в «окно». Там‑то уж они нас точно не найдут, – поступил предложение от Андрея.

– Думаешь? – задумался отец.

К этому времени все уже закончили одеваться, и вооружаться.

– А что? Это шанс, – задумчиво протянул дядя Олег.

– Олег, сам подумай, уйти мы не сможем. Отложить все? Ты не забыл, что наши пацаны там все разворошили, да еще летчики с транспортным средством ждут. Нужно уходить?! – воскликнул дядя Женя.

Пока старшие спорили, я закончил одеваться, застегнув воротник, немного покрутил плечами. Показалось или нет, но гимнастерка стала немного жать. Летный комбинезон я не надевал, он был где‑то в баулах. Впереди замер Толик, на одной ноге, его расширенные глаза перебегали с моих погон на грудь. С наград на погоны, туда‑сюда, туда‑сюда. Подмигнув ему, и поправив кобуру, я подошел к спорщикам, и громко спросил:

– Ну и чего спорите? Время уходит. Если они рассчитывают подойти с рассветом, то они скоро будут здесь. А переправляться под огнем это еще то удовольствие.

– Хм, устами младенца… Каждый берет по баулу и идем к понтону. Я в деревню к Нине и Раевским, нужно проследить, чтобы они благополучно улетели, – стал командовать отец.

Мой вопрос в спину, его остановил:

– Бать, а деревенские?

– Предупредили, не волнуйся… Вертолетные движки работают. Это наши, – развернувшись, он побежал в деревню.

Батя не ошибся, слух бывшего вертолетчика не подвел, над деревней нарезая круги, сбрасывая скорость, крутился явно военный вертолет. Видимо друзья бати из белорусских вооружённых сил постарались. Над нами вдруг пронеслась тень, присмотревшись я опознал МИ‑24, который тоже нарезал круги, прикрывая своего товарища. Серьезные у бати друзья.

Подхватив водонепроницаемые баулы и сумки, которые еще называют челночными мы, сопя от усердия, двинулись к болоту. Мне пришлось тащить два баула и сумку, повесив ее на плечо. Со временем я немного ошибся, когда мы вышли на мостки, уже показался краешек встающего солнца. На понтоне нас ожидал дядя Олег. Судя по тому, как он нас торопил, махая рукой, проход был открыт.

– Меня только одно беспокоит, открыто ли «окно» и втиснемся ли мы в него все вместе, – пропыхтел идущий сзади Степка.

– Если все выдохнем, то втиснемся, а проход открыт, вот дядя Олег торопит, – хмыкнул я, тревожно прислушиваясь. Вертолет почему‑то не взлетал, хотя уже минут десять его было не слышно: – Ты прав на лишних людей мы не рассчитывали.

В это время, показалась пятнистая туша вертолета, ревя моторами, он рывком поднялся метров на шестьдесят и, опустив нос, с набором скорости и высоты стал уходить. За ним последовал и второй.

– Фу, от одного балласта мы избавились, – прохрипел я, сумки и баулы становились все тяжелее и тяжелее. Интересно, что в них напихали?

Бросив их рядом на настил понтона, я устало разогнулся. Как мы их на той стороне потащим, интересно они подумали?

Пока все переводили дух, а дядя Олег вскрывал одну из сумок, я посмотрел в сторону деревни. Прижимая к боку автомат, по мосткам к нам бежал отец.

– Живо, одеваемся! – рявкнул дядя Олег, доставая из сумки водолазные костюмы и маски.

Костюмов хватило всем, видимо брали с запасом. Скинув форму и сапоги, отдал их дяде, он паковал все в один из водонепроницаемых балов. Рядом матерился Толик, не попадая в одну из штанин костюма. В семейных трусах в сиреневый цветочек он смотрелся слегка забавно и как‑то нереалистично. Рядом возился Степка, инструктируя Толика как пользоваться баулами.

Подбежавший отец с ходу стал раздеваться.

– Ну что? – спросил я у него.

– Нормально, посадил всех. Даже местных детей и женщин. Высадят у ближайшего городка, – ответил он.

– Хорошо.

К переходу мы подготовились быстро. Поправив маску, я спустился по скобам в воду и стал принимать баулы. На каждого приходилось по два баула. Пустые сумки отец бросил в воду с противоположной стороны, в них были заранее положены камни.

Подав последний баул, он осмотрелся, и тоже спустился в воду, пристегнув карабин к поясу.

– Работаем в связке, – подергав страхующую веревку, скомандовал дядя Олег: – Не теряемся. Севка давай вперед.

Друг за другом, цепочкой мы стали нырять.

Баулы были без воздуха, поэтому неплохо тянули нас вниз, на четырех метрах, когда появился знакомый звон в ушах, я проделал определённую комбинацию. На горловине баулов были закреплены небольшие емкости. Покрутив вентиль у ёмкостей на обоих баулах, загребая руками, я стал подниматься. С шумом вынырнув и отдышавшись, осмотрелся.

Вокруг простиралось болото, чуть дальше покачивалась лодка, значит, попал куда надо. Рядом вынырнул кто‑то из наших. Чуть дальше из воды выскочили два надутых шара оранжевого цвета, к ним были привязаны баулы. Буквально через две секунды еще два.

– В лодку, – стянув очки, скомандовал дядя Женя, это был он.

Мы оба вскарабкались на борт лодки. Бросив очки на нос, я стянул капюшон и вытер лицо, после чего нагнулся и, подхватив карабин, проверил его.

– Рассвело почти, – пробормотал дядя Женя, подхватывая один из шестов.

Пока мы возились на лодке, вынырнуло еще трое, в отличие от нас они не смешили взбираться на лодку, а помогали подтаскивать шары. В лодку влез Андрей, вдвоем с дядей Жене они стали вытягивать из болота один за другим баулы. Длина тросиков от шаров до баулов была всего по четыре метра, так что с этим закончили быстро. Все вещи оказались в лодке, вставала другая проблема, мест для людей фактически не было, максимум могли вместиться двое. Посчитав по головам, я облегченно вздохнул, все были на месте, никто не остался в том мире. Даже балов не одного не потеряли, чудеса.

– Придётся использовать Степкин способ, – предложил я, когда все вещи были компактно уложены и проверены.

Веревка полетела в воду и в нее впряглись шесть человек. Я один остался в лодке, внимательно отслеживая любую активность вокруг.

Время движения по болоту к протоке занял на этот раз куда меньше времени, чем в прошлый раз. Как только лодка закачалась воде в протоке, на борт взобрался дядя Олег. Сверив номера баулов, он разорвал один и достал большой зеленый сверток и бросил его на воду. Подплывший дядя Женя дернул за веревку. С шумом стал раскладываться тёмно‑зелёная резиновая лодка.

Пока все кто был в воде, взбирались на нее, дядя Олег стал доставать оружие и боеприпасы. Как только все были вооружены и относительно опасны, последовал вопрос:

– Остров с летчиками там? – ткнул пальцем в глубину болота дядя Олег.

– Да, – кивнул я.

– Хорошо.

Достав карту, он стал изучать ее. После короткого совета с другими старшими, включая Андрея, он показал рукой:

– Нам туда, третий поворот направо.

Что удобно, мы были на прицепе. Пятеро на резиновой лодке достали раскладные весла, и потащили нас за собой.

Когда мы повернули согласно приказу дяди Олега в третью протоку, вдруг где‑то совсем рядом заработал пулемет, через секунду включились немецкие карабины.

– Они? – остро взглянув на меня, спросил дядя Олег.

– Они, – вздохнул я.

– Так, салаги на трофей, Олег к нам, – скомандовал дядя Женя. Как имеющий самый большой боевой опыт он принял командование на себя.

Отцепив нашу лодку, и велев укрыться в камышах они работая веслами рванули вперед. До острова, где остались летчики, оставалось едва ли больше двухсот метров. Поступок их был вполне объясним. Нам был нужен катер и дополнительные лодки.

Лодка быстро исчезла в соседней протоке. Проводив ее взглядом, мы переглянулись.

– Это кто это тут салаги? – проворчал Степка.

– Угу, – солидарно буркнул Толик.

– Не ворчи, с их опытом в чем‑то они правы, – ответил я.

Мы все трое были во все тех же черных гидрокостюмах, только что с оружием в руках. У всех троих были ППС, причем с надетыми разгрузками. И если у Толика и Степки были обычные нагрудные самодельные, то у меня из‑за особенностей летного костюма была сшита на вроде старой десантной. Крепилась к поясу. На груди у летного костюма довольно большой карман с аптечкой и другими нужными вещами и надеть разгрузку не представлялось возможным, а так как выходить к своим я собирался именно в нём, то пришлось попросить сшить именно такую разгрузку.

– Тут место удобное, нас не видно будет, загоняем лодку? – указав на какой‑то просвет в камышах, спросил Степка.

Бой, доносившийся с островка, к которому мы все трое внимательно и тревожно прислушивались, достиг своего апогея. Пулемет бил короткими очередями, а вот карабинов стало слышно все меньше и меньше. Наших мы не слышали, да и вряд ли бы смогли. У троих ВАЛы у одного «винторез». У всех глушители и спецпатроны.

О том, что мы находимся на открытом пространстве, мы догадались, когда над головами просвистело несколько пуль. Камыши их конечно не держали, поэтому мы шустро свалились на баулы, вжимаясь в прорезиненную ткань. Мы успели затолкать шестами лодку, в небольшую заводь и только было собирались перевести дух как тут эти предвестники смерти.

– Предлагаю прыгнуть в воду и укрыться за бортом лодки, а то свои же порешат, – проворчал Степка. Стреляли действительно из нашего пулемета.

В это мгновение стрельба внезапно стиха и наступила долгожданная тишина.

– Что, уже все? Быстро, – удивился Толик, приподняв голову. Спустится в воду, мы просто не успели.

Вдруг завибрировала рация у меня на поясе. Сняв ее, нажал на тангетку, и произнес в микрофон:

– На связи. Прием?

– Можете подходить, все чисто… И не шифруйся, тут нет такой техники чтобы нас подслушать, – услышал я голос дяди Жени.

– Принял. Потери есть? Как там Казанцев с Далем? – засыпал я его вопросами.

– Нормально, у нас потерь нет.

– А немцы, что? Откуда там взялись? – продолжал допытываться я. Степка с Толиком встав и подхватив шесты выводили лодку на протоку, внимательно слушая наш разговор. Я включил громкий динамик. У рации было две функции как мобила и конференц‑связь.

– Придете, узнаете. Отбой! – недовольно ответил дядька.

– Слышали? – спросил я у друзей. Те кивнули, продолжая работать шестами.

Убрав рацию на место, я подхватил автомат и, встав на ноги, стал вести наблюдение. И не зря, чуть в стороне было видно, как раздвигаются камыши. Кто‑то двигался по болоту метрах в сорока от нас. Сделав знак парням замереть, я снял рацию с пояса и, нажав на тангетку, не повышая голос, вызвал дядьку:

– Что?

– От вас никто не ушел?

– Да вроде нет, но болото, заросли камышей, шанс у кого‑нибудь был, если только тихо сидел. А в чем дело?

– Кто‑то двигается по болоту, метрах в сорока от нас. Видно как камыши шевелятся и хрустят.

– Сейчас… жди!

Березы на островке были хорошо видны, до него немного осталось, буквально с сотню метров. Когда на ветке одной из берёз появился вдруг человек со снайперской винтовкой. Заметив, что он направил ствол на меня, рукой показал, где видел шевеление.

– Сорок метров от вас? – в этот раз на связи был Андрей. В нашем отряде он был штатным снайпером и «винторез» был у него, видимо это он сидел на дереве.

– Да, видишь, где камыши раздвигаются и дальше начинается открытое болото?

– Наблюдаю.

– Вот там он и затихарился. На самой окраине. Видимо на открытое пространство выходить боится.

– Понял.

Почти одновременно с ответом Андрея раздался выстрел, и у меня дёрнулся пояс. Видимо фриц услышал меня, как я не понижал голос, хотя может и увидел.

– Вот черт! – воскликнул я, падая на баулы.

Упавшие рядом парни, не сговариваясь взяли автоматы на изготовку и открыли огонь по примерному месту нахождения стрелка. Приведя к бою свой ППС присоединился к ним.

Выпустив по магазину, мы прекратили огонь перезаряжаясь. Потянувшись у поясу я обнаружил что разгрузка разорвана и из нее торчат изувеченные части магазинов.

– Повезло, – пробормотал Степка, севшим голосом, увидев куда попала пуля.

Заметив, что лежавшая рядом рация вибрирует и что‑то тихо бормочет, взял ее в руки.

– На связи.

– Готов, можете прекратить огонь…

– Принято, – встав на ноги, и убрав пустой магазин в чехол, выкинул изувеченный и достал целый. Застегнув на поясе рацию, посмотрел на лежавших парней, и сказал: – Можете вставать, готов фриц.

– Уверен? Я тоже думал, что от них никто не ушел, а тут был один, – с подозрением спросил Степка.

– Вот, Андрей нас страхует, – показал я пальцем в едва видную в листве, фигуру на дереве: – Двинули.

Когда мы подошли к острову, то увидели место боя. К моему удивлению лодка была одна, видимо это был один из посланных поисковых отрядов. Лодка была большая и могла вместить не меньше десятка человек. Около нее плавало трое в немецкой форме, да четверо было в самой лодке. Все мертвые. Еще один лежал на берегу с ногами в воде. Недалеко на возвышавшемся мысу стоял батя, и наблюдал за нами. Дядя Женя возился у трофейной лодки, снимая с нее МГ‑34. Видимо занимаясь сбором трофеев. Летчиков, как и дяди Олега не было видно. Катер стоял на месте где мы его и оставили, вторая лодка рядом. На первый взгляд с ними все было в порядке.

В глубине острова едва видно вился дымок костра. Рядом с батей на треноге, в россыпи стрелянных гильз, стоял пулемет снятый с катера. Видимо Казанцев организовал тут огневую точку. Кстати довольно грамотная и удобная позиция, этот мыс возвышался над болотом метра на три и давал немалое преимущество над противником.

Оставался только один вопрос, как немцы сюда смогли незамеченными подобраться. Протоки просматривались метров на сто в каждую сторону.

Как поработали старшие, было понятно, их лодку мы прихватили по пути к острову. Скорее всего обошли остров по краям и отстреляли немцев. Напрягало только отсутствие летчиков.

Когда наша лодка приблизилась к берегу метра на четыре, я наклонился и поднял патронташ к карабину, сам карабин, разгрузку к Степкиному МП, вместе с автоматом и когда нос лодки ткнулся в берег, спрыгнул на землю.

– Раненые есть? – спросил я батю, укладывая оружие в общую кучу трофейного вооружения. Он покачал головой, наблюдая из бинокля за чем‑то в глубине болота.

В это время среди стволов мелькнула фигура, через несколько секунд на берег вышел дядя Олег.

– Степка, ты немецкий знаешь?

– Ну… немного, – осторожно ответил Степка, настороженно сощурившись.

– Пойдем за мной. Переводить будешь.

Проводив их взглядом, я повернулся к отцу.

– А летчики где?

– Там, резвые уж больно, – не отвлекаясь, он мотнул головой себе за спину.

Берег был крутой, пришлось попотеть, пока я взобрался на трехметровую высоту, обходить было лень. Метрах в шести за спиной отца, в небольшом распадке лежали связанные летчики с кляпами во рту. Возмущенно и несколько облегченно они смотрели на меня.

– Твои люди ты и развязывай, – буркнул отец, когда я удивленно повернулся к нему.

Покачав головой, я достал из ножен на поясе штык‑нож и, подойдя к летчикам, перерезал нейлоновые хомуты. Кляпы они вытащили уже сами.

Взяв в руки нож, Казанцев перерезал стяжки на ногах и, передав нож Далю, поднял с земли один из хомутов и внимательно его осмотрел, даже попробовав на зуб. Сплюнув, поднялся и, втянувшись, стал докладывать:

– Товарищ подполковник, во время завтрака к острову незамеченной подошла лодка с немцами. Видимо поисковая группа. Вовремя обнаружив противника, мы открыли огонь. Во время боя было уничтожено шесть солдат противника. Когда осталось четверо укрывающихся под берегом и в камышах немцев, мы внезапно были атакованы со спины неизвестным отрядом, – летчики с большим любопытством разглядывали как мою, так и отцовскую экипировку. В большое недоумение их ввели гидрокостюмы.

– Ясно. Прохлопали не только появление противника, но и нападение со спины, – несколько сердито покачал я головой.

– Виноват, товарищ подполковник, – вытянулся лейтенант.

Батя наблюдающий за нами, неопределенно хмыкнул, мне показалось там преобладала гордость.

– Ладно. Пулемет привести в порядок и вернуть на катер, скоро отходим, – приказал я.

– Товарищ подполковник, а кто это с вами? – стрельнул глазами в сторону бати и дяди Жени, Казанцев, и вздрогнул от вопля боли из глубины острова.

– Это в основном мои родственники, как вы заметили лейтенант. Сходство не скроишь. За моей спиной мой отец. Подполковник авиации Александр Суворов. У трофеев на берегу его брат‑близнец майор‑десантник Евгений Суворов. В глубине острова подполковник контрразведки Олег Васнецов, мой дядя по материнской линии. На дереве Андрей Рябинин, капита, командир разведроты, не родственник. Тот парень, что помогает майору Суворову, старшина‑танкист Анатолий Суворов, НЕ РОДСТВЕННИК, просто однофамилец. Степку Раевского вы знаете, он не служил, воинского звания нет. Старшим у нас майор Суворов. Все ясно!

– Так точно! – вытянулись оба.

– Выполнять!

Летчики бросились к пулемету, а я повернулся к отцу.

– Когда отходим?

Вместо него ответил подошедший дядя Женя.

– Так, я как командир приказываю. С это минуты никаких дядь Жень и тому подобное. Обращаться только по воинскому званию или товарищ командир. Ясно?

– Так точно, – ответил я, вытягиваясь, и тут же спроси: – А со Степкой как?

– Рядовой пока… Отходим через час. Я к пленному, узнаю как допрос, вы готовьте лодки.

– Есть! – козырнул я.

Андрей остался сидеть на дереве отслеживая обстановку вокруг, мы с батей, летчиками и Толиком занялись подготовкой к отплытию. Половину трофеев что мы, вернее Степка собрал с уничтоженного поста, батя невозмутимо приказал сгрузить на остров, обозвав нас «барахольщиками». На освободившееся место мы загрузили баулы, освободив довольно много свободного пространства. Фактически на катере теперь ничего не осталось, все в лодках. В лодки так же загрузили все трофейное оружие, за двумя карабинами даже пришлось нырять, оставлять ничего не стали. Перед самым отплытием командир приказал облачиться в трофейную форму, пришлось подбирать каждому, чтобы подошла, благо было ее с избытком.

Через час, когда мы закончили, среди деревьев показались фигуры спешивших Степана и обоих дядек.

– Отходим! – скомандовал майор Суворов, первым взбираясь на борт катера.

Резиновую лодку сдули и убрали в один из баулов на катере, так что у нас было две лодки. Трофейная немецкая, побитая пулями набирала воду, поэтому ее бросили рядом с трупами. Как только катер вышел на воду протоки и потащил за собой лодки, я осмотрелся. Распределились мы довольно разношёрстно. На картере Степка за штурвалом, у пулемета Казанцев с Далем. У рубки с картой в руках, майор Суворов, на корме с автоматом подполковник Васнецов. В первой лодке на прицепе, я с Толиком, оба с автоматами, за нами Андрей и батя с МГ. В общем, готовы к отражению нападения.

Куда мы шли я был не в курсе, командиры, посовещавшись, повели караван куда‑то в сторону границы.

– Река, – крикнули нам с катера.

С территории болот мы вышли к обеду, они, кстати, оказались больше, чем мне казалось раньше. Карта не давало того масштаба чтобы представить себе территорию этого заболоченного района. Там был даже заболоченные лес, который мы обошли по окружной протоке. Их было действительно много, целый лабиринт из берегов в виде камышей, протоки то сходились, то расходились. В одном месте мы выплыли на перекресток из семи проток, но все равно уверенно двинулись по третьей. Я же говорю, маршрут был заранее продуман. Как дядя Женя не заблудился, не понимаю, но с картой он обращался уверенно, и похоже твердо знал куда править.

– Что он сказал? – не расслышал Толик.

– Говорят, на открытую воду выходим, река.

– Понятно, – кивнул он, и поправил ворот форменного мундира.

Ему единственному из всех достался мокрый немецкий мундир. К сожалению остальные ему не подошли. Танкист. Фигура субтильная, метр семьдесят, попробуй, найди такую, чтобы была как влитая. Как назло, все убитый были в теле.

На катере развевался немецкий флаг, все в форме противника, дядя Женя в форме офицера. Среди убитых у острова был один лейтенант. Так что со стороны мы выглядели как воинское подразделение Вермахта. Даже вооружены были их оружием, пришлось спрятать автоматы под брезент у ног, а в руках держать карабины. Или кому повезло, это Степка с дядькой Олегом с ПМ.

Катер продолжал бодро тащить лодки. С горючим пока проблем не было, три запасных канистры, да полный бак, успели заправить буквально за полчаса до выхода на открытую воду.

– Слушай, так ведь это Неман! – воскликнул я, оглядываясь. В ширину речка была метров двести, где и до трехсот, а где и вообще до пятидесяти метров сужалась. Я успел изучить карты местности, оказывается болото, имеет выход в эту речку. Насколько я понял, мы двигались куда‑то от Гродно в сторону границы с Литвой.

– Да ну, она же в другой стороне? – удивился Толик.

– Это и есть другая сторона. О, смотри!

Со стороны советского берега, на небольшой глубине виднелась часть башни и кормы танка.

– Что за машинка? – спросил Толик, с большим любопытством разглядывая затопленную технику.

– Так это же ты танкист, должен знать, – хмыкнул я.

– Ну не тэ‑шестьдесят четыре точно. И не «семидесятка»… Я местные машины не знаю, «тридцатьчетвёрку» еще смогу узнать, – признался Толик.

– У‑у‑у… БТэ‑семь это, видел люки открытые? Из‑за них немцы «бэтэшки» прозвали «Микки‑Маусами».

– Буду знать, – внимательно посмотрев на оставшуюся позади брошенную технику, пробормотал Толя.

– Слушай, старшина, я кажется, догадался почему мы в эту сторону пошли, – воскликнул я.

Мой авторитет у Толика был непререкаем, когда он узнал кто я в этом мире, и с какой почтительностью обращались ко мне летчики. Казанцев и Даль даже команды майора Суворова исполняли не с такой поспешностью как мои. Все это видели и сделали выводы.

Так не особо быстро к вечеру мы достигли автомобильного моста. Его охраняла зенитная батарея из шести орудий и примерно до двух взводов солдат. На берегу в районе моста и у дороги были видны воронки. Не сказать, чтобы много, но налеты случались.

– Вон у правого берега видишь большую воронку? Это двестипятидесятка, а вон три в линейку – это сотки, – рассказывал я Толику. Он с большим интересом смотрел на то, что я показывал, стараясь особо не коситься на немецких солдат, которые за нами наблюдали и что‑то кричали. Что кричали не понятно, звук мотора заглушал.

Грузопоток по мосту шел не особо сильный, так что скучающие часовые и отдыхающие солдаты с интересом провожали взглядами нашу процессию, комментируя увиденное. На их вопросы ответил Степка, немного нагловатым тоном. Дядя Женя, в виде мраморной статуи опустив бинокль на грудь, смотрел вперед. Никакого беспокойства по нашему поводу не было, идея уйти вглубь территорий противника оправдала себя, хотя мы, по моему мнению, засветились.

Через полчаса река стала поворачивать, и от нее отделилось еще одно русло, уходя уже вглубь некогда советских территорий.

По приказу командира, как‑то еще не привычно называть дядьку командиром, Степка повернул в это русло. Проплыв под низко опущенными над водой ветвями ивы, катерок потащил нас за собой.

Перед самой темнотой, когда мы вышли на удобный участок, почему‑то за все время кроме двух небольших деревень других селений нам не повстречалось. Видимо те, которые попались, просто нельзя было обойти.

– Есть охота, с утра во рту не крошки, – вздохнул Толик, внимательно осматривая берег на предмет опасностей.

– Видишь, скорость снизили и головами крутят? Значит скоро остановка. Место для ночёвки ищут.

Я не ошибся, через десять минут нос катера ткнулся в довольно высокий глинистый берег. Спрыгнув на землю. Даль стал забивать колышек, на который Казанцев сразу же привязал веревку.

– Стоянка для ужина! – скомандовал командир.

Ухватившись за трос, мы подтянули себя к катеру и пришвартовались к нему, батя с Андреем сделали так же. Через катер мы сошли на берег.

К моему удивлению отдохнуть нам не дали, да и какой отдых, если мы весь день просидели в лодках? Тут только и успели ноги размять как прозвучал приказ от командира, забрать баулы и двигаться в лес. Летчикам со Степкой приказал готовить ужин, а Толика поставил часовым. С баулами мы шли почти полтора километра, углубившись в лес. Обойдя место поля боя, со старыми осыпающимися ячейками, прошли ельник и вышли к другой речке. Тут спустили на воду лодку и начали переправлять на другой берег поклажу. Я и Андрей оставили свои баулы на берегу и направились обратно, все одним рейсом унести мы просто не смогли, рук не хватило. Переправившиеся на ту сторону командиры, достали из баула несколько саперных лопат и углубились в смешанный лес на том берегу. Насколько я понял готовить схрон. Тут они правы со столькими вещами прорваться к своим шансов никаких, проще потом подготовить площадку и вывезти все самолетом, так что я был полностью солидарен с ними избавиться от этого камня, висевшего мертвым грузом на наших шеях. Да, сейчас никакого беспокойства они не доставляли, транспортируясь на лодках. А когда придётся их бросить, я так подозреваю, произойдет это скоро, тогда что?

Пока мы бегали с вещами старшие подготовили схрон. Все закончить мы успели, только когда наступила глубокая ночь. Посветив фонариками и проверив маскировку, мы направились обратно на берег, там уже час как был готов ужин.

– Подполковник Суворов, подойдите сюда, – услышал я окрик от старших командиров.

Во время ужина на берегу освещаемые сполохами огня от костра, мы разделились по возрастным категориям. Молодые в своем круге – старшие в своем.

Сейчас я как раз отдал солдатский котелок Степану, дежурному по кухне, когда меня окликнул полковник Суворов, а так как батька сидел рядом с ним, было понятно, что обращались именно ко мне.

– Товарищ полковник? – обратился я к нему.

– Садись, – велел он, махнув рукой, и в сердцах добавил: – Это надо же было так случиться, что отец и сын в одном звании. Постоянно приходиться поправляться, когда вы оба оборачивайтесь.

– Предлагаю перейти на позывные, – подняв руку, предложил я.

– Уже обсуждали, тебя твой батя опередил. Думаю это единственный верный вариант, пока мы находимся на территории противника, – кивнул командир.

– Ясно, товарищ полковник.

– Вот, я уже накидал позывные, – протянул мне листок Олег Анатольевич.

Взяв его в руки, достал из нагрудного кармана светодиодный фонарик, и быстро прочитал:

1. Полковник Суворов – позывной «Командир».

2. Подполковник Васнецов – позывной «Шатун».

3. Подполковник Суворов‑старший – позывной «Батя».

4. Подполковник Суворов‑младший – позывной «Соловей».

5. Капитан Рябинин – позывной «Глаз».

6. Лейтенант Казанцев – позывной «Крепыш».

7. Старшина Суворов – позывной «Танкист».

8. Старший сержант Даль – позывной «Стрелок».

9. Рядовой Раевский – позывной «Малой».

– Ха, Степка расстроиться. Кстати, у меня такой позывной был, когда в сорок первом бомбардировочном полку служил, – хмыкнув, пробормотал я.

– Что сам «Соловей» не удивляешься? – приподнял брови Олег Анатольевич, или правильнее Шатун. Кстати, я догадался, откуда такой позывной взялся. Походка у него действительно напоминала хождение вразвалочку Михайло Потаповича. Шатун был коренастого телосложения, ничего похожего со стройной фигурой матери. Я кстати полностью в отца пошел, разве что только цвет глаз другой.

– Петь люблю, – пожал я плечами, ответ напрашивался сам собой.

– Угадал, – уважительно протянул Шатун.

– Да тут все позывные, если не в бровь так в Глаз, извини Андрей, – ответил я.

– Рядовой Раевский! – рявкнул вдруг Командир.

– Я! – подскочил от неожиданности, моющий в речке посуду, Степан. Судя по плюху, одного котелка мы лишились.

– Ко мне!

Подбежавшему Степке, дядька отдал листок с позывными и велел разучивать всем составом, особо предупредив, что общаться теперь будем только по ним.

– Есть! – козырнув и четко повернувшись вокруг своей оси, что вызвало одобрительные смешки у командиров, Степка направился к молодежи. Через минуту оттуда донесся возмущенный вопль Степки и добродушный смех.

– Ладно, с одним вопросом решили. Бать расстели карту, – велел Командир отцу.

Оттянув резинку, я надел фонарик на голову, спустив на лоб. Карта теперь неплохо освещалась, что давало возможность Командиру пользуясь лазерной указкой объяснять свой план.

– Мы находимся вот здесь, в излучине реки, практически посередине между Брестской крепостью и городом Гродно…

Когда он закончил, задумчиво подперев кулаком подбородок, я размышлял глядя на карту. Это была уже наша, копия из архива. С нанесенными на нее войсковыми знаками и местоположениями наших войск на момент начала войны.

– …а ты что скажешь Соловей? – спросил у меня Командир. Судя по тому, раз они сразу начали общаться пользуясь позывными, решили довести эту практику общения до автоматизма.

– План хорош, я тут ничем помочь не могу, не специалист. Но меня вводит сомнение возраст карты и кое‑что другое. Я вот посмотрел на эти обозначения. Вроде все правильно, этот полк и эти два я знаю, и они действительно тут дислоцировались в то время. Например, вот этот истребительный полк я обнаружил на третий день нахождения в этом мире. Там новейшие истребители были уничтожены прямо на поле, еще помню новый комбез там нашел, пилотку. Но вот тут обозначен мост. Так что со всей уверенностью могу сообщить вам, что координаты не правильные. Я в июле сорок первого сам сопровождал бомбардировщики на этот железнодорожный мост он находиться севернее на четыре километра ЗА этой излучиной, а не перед ней. Тут еще есть пара не соответствий, и это только те, что я знаю, а сколько их в действительности?

– Карте мы теперь доверять не можем, – задумчиво протянул Командир.

– Может просто сверить? – спросил я.

– У тебя карта есть?

– У меня нет. У Казанцева есть.

– Не догадался, – покачал головой Командир.

– Крепыш, подойди к нам! – крикнул Казанцева, Шатун.

Когда к нам приблизился Казанцев, мы выключили светодиодные фонарики чтобы не вводить летчика в недоумение, пользуясь трофейным. Сами они сидели у катера и лодок метров в десяти от нас. Брошенное в костер сыроватое полено давало треск и искры создавая шумовой эффект позволявший нам спокойно общаться не боясь быть услышанными.

– Товарищи командиры? – вопросительно спросил он, подойдя к нам.

– У тебя карта есть?

– Так точно. В комбинезоне.

– Принеси, – велел Шатан.

– Есть.

Посмотрев на часы, Командир известил нас:

– Через двадцать семь минут отходим.

Сравнение карт сразу выдало недочеты в той, что из нашего мира.

– Ладно, правдивость карт можно определить только визуально. Приготовиться к отплытию! – скомандовал Командир, убирая карты в планшет.

План по переходу через фронт был прост как все гениальное. Командир просто предложил найти партизан и сообщить что у них я. Дальше уже дело техники и опытного шифровальщика. Вызвать самолет и переправиться через линию фронта.

Самое приятное было в том, что все местонахождения партизанских баз на сорок третий год нам было известно. Главное чтобы все было правильно и тут не произошел так называемый «эффект бабочки». А то окажется командиром партизанского отряда какой‑нибудь Пасюк вместо Ковпака. Всё‑таки война тут уже идет по‑другому.

– У меня вопрос по легализации, – поднял я руку, когда мы закончили обсуждать примерный маршрут движения до ближайшей партизанской базы.

– Задавай, – разрешил Командир.

– После того как мы пресечём линию фронта вопрос снимается. Там будут уже другие приоритеты и люди, меня волнует, как мы объясним незнание обычных реалий этого времени, тем кого встретим по пути к партизанам, да и им самим.

– Уже подумали. Мы разведка, глубоко внедренные агенты. Из‑за того что очень похожи на тебя, тьфу, ты на нас, были вынуждены прорываться к своим с важными документами. Не были на родине десять лет. Как тебе?

– Да в принципе пойдет, – протянул я задумчиво, добавив: – Только про документы не надо, мало ли что. А Малой с Танкистом?

– Малой твой «кровный» брат. Вместе учились пилотированию. Насчет Толи пока не решили, думаю его к нам приписать, как штатного водителя группы.

– Нормально, криво и вкось, но пока критику выдерживает. Тут больше играет то, что я за вас поручился, а это уже много. Знаете, почему летчики так к вам спокойно относятся? Потому что я сказал, что вы свои. Думаете, они не поняли что вы тут чужаки? Нужно придерживаться выбранной версии, пока она играет нам на руку.

Командир вздохнул.

– Хорошо. Время. Отходим!

Через минуту затарахтел катер и, светя прожектором, мы двинулись в ночь, под светом серебристой луны игравшей бликами на спокойной воде.

– Подъем! – услышал я. На часах сейчас стоял Даль, он же и объявил побудку в назначенное время.

Подняв голову хмуро осмотрелся. Народ тихо ворочался, просыпаясь. Утренняя дымка, роса на траве, влажное обмундирование. Темные, можно даже сказать синие ели, запах хвои. Сосновый бор, где мы остановились на ночевку, все это навевало мысль о сказке. Посмотрев на циферблат часов, понял, что спали мы всего три часа. Время было всего пять утра, только рассвело.

После того как мы отошли от берега, и углубились в лабиринты речек, прошли мы не так чтобы долго, через час когда вышли на большие воды озера, последовал приказ пристать к берегу. С катера сняли пулемет, с лодок быстро перекидали вещи. После чего Андрей и Степка отвели катер и лодки на середину озера, где затопили их. Вернулись они на малой лодке, которую, не пробивая дно притопили у берега, чтобы если бы было нужно, можно потом достать и использовать. Дальше нагрузившись, часа два шагали в ночной темени. Слегка помогала стоявшая луна, немного освещающая путь и изредка пользовавшийся фонариком Командир. Достигнув этого соснового бора и выставив часового, мы попадали, кто где стоял.

Широко зевнув, я привстал на локтях и лениво осмотрелся. Увиденное, заставило меня подскочить от неожиданности. Оказалось, мы ночевали на поле боя. Буквально в двадцати метрах от меня, привалился к стволу сосны скелет в истлевшей форме. Судя по ней командир. Вчера вечером мы тоже встретили подобное, но там было чисто, ни скелетов, ни вооружения. Только пушка раздавленная и все. Тут же, похоже с момента последнего боя никого не было. У остова танка, после взрыва боекомплекта принадлежность было сложно определить, но вроде не наш, с невозмутимы видом прогуливался Даль с автоматом на плече. Буквально в паре метров виднелся взорванный блиндаж, с вывороченными бревнами настила. Множество костяков было раскидано в разных местах в тех позах, в которой их застигла смерть.

– Черт возьми! – воскликнул кто‑то рядом. По голосу не смог определить, но вроде Андрей.

Похоже, только сейчас проснувшийся отряд понял, где ночевал.

– А я думаю, что это веточки часто хрустят, вроде по ельнику идем, – пробормотал бледный Толя.

Подошедший Даль пояснил:

– Тут за соснами речка и мост был, деревянный. Судя по количеству ячеек, рота оборону держала при двух орудиях. Их позиции были вон там, где сгоревшие деревья стоят, – показал он рукой. Видимо когда рассвело, обнаружив, где находиться, успел пробежаться и осмотреться.

– Что с мостом? – спросил Командир, поправляя обмундирование и подхватывая с земли автомат.

– Взорван, товарищ командир. Там только пеньки от быков остались, – повернувшись к Командиру, пояснил сержант.

– Ясно.

Отряд разбрелся по месту боя, рассматривая остатки позиций. Над поляной и старой дорогой в ста метрах от нашей стоянки повисло тяжелое молчание.

Присев у скелета командира, полковник поправил ворот, рассматривая знаки различия.

– Шпала. Капитан. Видимо это он командовал обороной.

В отличие от остальных, я и летчики ходить не стали, и не такое видеть приходилось, а стали готовить завтрак, доставая консервы и галеты. Мне показалось, что только на этой поляне они осознали, что находятся в другом мире, на другой войне.

После осмотра полковник велел перебраться к речке, привести себя в порядок позавтракать и продолжить движение.

Во время завтрака мы негромко, как будто опасаясь, что погибшие тут два года назад бойцы и командиры услышат нас, обсуждали увиденное.

– Немцы после того как уничтожили оборону тут не задерживались, сразу ушли, – ложкой подхватив большой кусок тушенки, сообщил свои наблюдения Андрей.

– Почему вы так решили? – поинтересовался Казанцев.

– Там чуть в стороне большая братская могила. Судя по обозначениям немецкая. Потери у них большие были, иначе бы хоронили в отдельных могилах. А не долго, потому что торопились. Я на краю обороны, у леса, нашел два костяка, судя по истлевшей форме немцы. Видимо их просто не заметили, там даже оружие рядом лежит.

– А зачем они мост взорвали? – поинтересовался Даль.

– Сомневаюсь, что это они. Более того уверен, что это наши подорвали мост. Там брошенная подрывная машинка, наша, советская. Ну, немцам больше ловить тут было нечего, оставили пяток солдат хоронить своих и рванули в обход. Вот и все… Жаль, что немцы документы забрали, не знаем, что за подразделение тут стояло.

После завтрака, мы накачав лодку, тут пришлось поработать качком, газ в баллоне кончился, мы переправились на тут сторону и, убрав спущенную лодку в тюк двинулись дальше.

Шли в определенном порядке нагруженные как мулы, у меня было два вещмешка и два цинка с патронами для немецких карабинов. Летчики вместе переносили пулемет и часть боезапаса. Только Андрей бегал вокруг без дополнительного веса с одним десантным рюкзаком и в камуфляжном комбинезоне, на нем было охранение.

Посмотрев на мокрого от пота Степку несшего шесть карабинов и два цинка к ним, не считая своего личного оружия и сидора, я догнал идущего впереди командира.

– Товарищ полковник? Разрешите обратится?

– Разрешаю, – обернулся он ко мне.

– Я тут подумал, может транспортом обзавестись? Тут у немцев благонадежное население, партизан нет, может сыграть на этом? Не пуганные они.

Достав карту, командир посмотрел, прикинул и отрицательно покачал головой.

– Тут до ближайшего партизанского края всего километров двести, дойдем дня за три‑четыре. А насчет не пуганного… не думаю, сейчас тут и сбитые летчики пробираются и спецназ и разведка. Про бежавших из плена тоже не забывай.

– Ясно. Разрешите идти?

– Свободны.

К обеду мы обошли небольшую заболоченную низину краем леса и вышли к большому озеру. Не выходя на открытое пространство, мы осматривали заливной луг на предмет противника.

– О, а это наш, – сказал я, как только увидел на берегу озера тушу Пе‑8.

– На озеро садился, скорость погасил и на берег выскочил, – добавил Казанцев.

– Кабина целая, скорее всего летчики выжили… И ушли на своих двоих, пулеметы отсутствуют, – с интересом рассматривая распластавшего крылья исполина, произнес отец.

– Посмотрим? – с азартом спросил Толик, Степка активно закивал.

– Самолёт на виду лежит, может быть засада, – отказал Командир.

– Ясно, товарищ полковник, – уныло ответил Степка.

– Обходим озеро по краю леса и идем дальше, нам до вечера нужно преодолеть еще не менее двадцати километров.

Так и сделали. Подхватив свои тяжелые ноши, мы зашагали за командиром. Андрей уже исчез впереди, проверяя дорогу на предмет опасности и проходимости.

Пройти мы успели едва ли триста метров, как завибрировала рация на поясе командира.

– На связи?..

Сняв свою, включил ее и прислушался, заметив, что не один так поступил.

– …видел троих. У них еще знаки на груди, это точно фельджандармерия.

– Сколько техники? – послышался вопрос полковника.

– Два мотоцикла с люльками при пулеметах, один одиночка.

– И нас семеро, – буркнул я.

– Тишина в эфире! – рявкнул командир, после чего вернулся к разговору с Андреем: – Шансы?

– Есть, если тихо будем работать. Меня одно беспокоит, что они тут делают? Дорога малоезженая.

– Может, экипаж сбитого самолета ловят? Он вроде недавно сел, – предположил Батя.

– Соловей, численность экипажа сбитой машины?

– От восьми до двенадцати человек, – ответил я.

– Однако.

– Брать их все равно надо, – добавил я: – Узнать, что они тут делают, и есть ли еще. Вдруг тут целый батальон лес прочесывает? Ну и про транспорт забывать не стоит. В форме фельджандармов мы будем как невидимки. Это как отмороженные дэпээсники у нас, не обратили внимания на водителя радости полные штаны. Шанс уйти в отрыв немалый. Я лично за уничтожение немцев и ухода в отрыв. Если что одиночка мой.

Сбоку стоял Казанцев и круглыми глазами смотрел, как я общаюсь с помощью крохотной рацией. Видимо в последнее время слишком много и непонятного свалилось на него, вот лейтенант и завис.

– Андрей пробегись вокруг поста есть ли там еще кто, а мы пока посовещаемся. Соловей в тему говорит, это шанс, – подумав, приказал нашему следопыту полковник.

Выставив Даля и Казанцева в охранение, мы собрались вместе и стали обсуждать и предлагать разные варианты захвата техники и пленного.

– Ну что у вас, – вышел на связь Андрей. Его голос мне показался несколько возбужденно‑разъярённым.

– Рушили брать немцев.

– Ну, я так и думал. Можете подходить, я уже взял пост, техника целая, есть пленные.

– Идем, жди через двадцать минут, – поиграв желваками, ответил полковник.

– Принято.

Через пятнадцать минут мы были на месте. Теперь было понятно, почему Андрей решил со своевольничать, я бы на его месте поступил также. Полковник это тоже понял, поэтому кивнул, поблагодарив.

– Это они ее? – спросил я, подойдя стоявшему чуть в стороне Андрею.

– Нет, я, – покачал он головой.

Картина в этом живописной уголке дикой природы была сюрреалистична. Немного диковата, но вполне в духе этого времени и места.

На дороге стояло три мотоцикла, как Андрей и говорил: два с люльками и один без. У переднего мотоцикла, рядом с задним колесом лежало тело убитого жандарма.

Остальные в разных позах, в которых их застала смерть, лежали на небольшой полянке. На небольшом одеяле, вот аккуратисты, без сознания лежала девушка. Над ней как раз склонились отцы‑командиры. Летчики по приказу Командира подхватили пленного и потащили его куда‑то в сторону, за ними с легкомысленным видом шагал Шатун и с убитым Степка‑Малым.

– Зачем?

– Кричать начала, когда эти пули получали. В общем, создавала излишний шумовой фон, ну я ее на рефлексах и вырубил.

Неодобрительно взглянув на его пудовые кулаки, только покачал головой. Заметив мой взгляд, Андре ответил:

– Не ударил, просто нажал на определённую точку.

– Успели они ее?

– По внешнему виду, вроде нет, – тоже посмотрев, как девушку поливают из фляги, ответил Андрей.

– Местная?

Девушка была яркой блондинкой, и довольно красива. Видимо полька.

– Точно не скажу, но по виду да. Думаю, на дороге отловили и решили развлечься. В принципе обычная ситуация и не такое приходилось видеть.

– А этих ты как? Да еще один?

– Стрелять из пистолетов я еще не научился. Хотя ты прав, если бы они слюни не пускали, то не решился бы, – в нагрудном и набедренной кобурах у него находились пистолеты с накрученными глушителями.

Судя по разукомплектованности одежды двух жмуриков, Андрей застал их в самый интересный момент.

– Кстати у нее шишка на голове. Хорошая такая, видимо приголубили, чтобы не орала пока сюда везли. Опытные, видимо не в первый раз.

Как только выяснилось, что девушка действительно полька, она залопотала по своему, когда пришла в себя, я молча сплюнул.

Мотоциклы с люльками были настоящими тяжелыми BMW модели R 75. Одиночка оказался редким модернизированным DKW SB 200 второго поколения. Тип‑два.

Это все я объяснял Андрею, осматривая технику.

– А ты откуда знаешь?

– Пехота захватила десяток таких моделей, самим не надо, а нам отдали. В моем полку два таких было, накатался вволю. Это еще в Крыму было.

– Как техника?

– В порядке. «Бумеры» новье, года нет. А одиночка покатался, много дорог видел, – отряхнув руки, ответил я.

Похлопав по заднему сиденью одиночки, я уже успел освободить два контейнера по бокам и загрузить туда свои вещи зачурав мотоцикл, посмотрел на хнычущую польку, которой Батя представил свое плечо в виде носового платка и, поглаживая по голове что‑то успокоительное шептал.

Пока я осматривал технику, на поляне успели произойти некоторые перемены. Командиры исчезли, видимо отправились к пленному, из кустов доносились вопли боли, перемешанные с невнятным бормотанием, а на поляне появились летчики. Они как раз раздевали последнего немца, одновременно быстро, пока кровь не успела высохнуть, отстирывали форму в бьющем рядом роднике. Толя виднелся на повороте дороги, метрах в двухстах от нас, страховал.

– Я пробегусь до дороги следы посмотрю. Да и просто осмотрюсь, – сказал Андрей.

– Лады, – кивнул я.

Андрей почти мгновенно исчез. Проводив его взглядом, я почесал затылок и пошел узнавать, кто умеет ездить на этих рогатых монстрах. У Степки можно было не спрашивать, он их боялся как огня.

Первым делом подошел к возившимся у родника летчикам, они как раз заканчивали стирать последний мундир. Жмура у мотоциклов они раздели последним, видимо это был его.

Подойдя к Казанцеву, он немного озадаченно рассматривал мундир на просвет. Там было видно две дырки в районе сердца.

– Крепыш, как насчет вождения мотоцикла? Умеешь?

– Я нет, товарищ подполковник, а Борис большой любитель. В полку было три трофея, вот на них и катался. Его даже как связного использовали, когда нелетная погода бала, быстро гонял.

– Ясно

– Стрелок, с «БМВ» справишься?

– Так точно, товарищ подполковник, – вскочив, ответил он: – Приходилось пользоваться.

– Хорошо, один водитель есть… – пробормотал я себе под нос, после чего добавил: – Твой тот, к которому Малой карабины прислонил. Там еще на люльке его сидор и два цинка с патронами положены.

– Ясно, товарищ подполковник.

– Продолжайте.

Оставив летчиков, я направился за кусты, где допрашивали пленного. К отцу даже подходить не стал, знал, что они с дядькой гоняли в босоногом детстве на мопеде на чем и закончилось их знакомство с двухколесной техникой.

Обнаружились они буквально в пятидесяти метрах, немец, полусидя, был привязан к толстому стволу сосны, остальные столпились рядом. В ноге, вышел колена, у пленного торчала рукоятка ножа.

«Понятно, «экспресс‑допрос». То‑то Степка такой бледный», – подумал я.

– Ну что тут? – спросил я у обернувшегося Командира.

– Поспрашивали… – неопределенно хмыкнул он.

– И‑и‑и?.. – подтолкнул его к озвучиванию информации.

– Насчет безопасности можно не волноваться, нет тут никого рядом. Развлекались они, причем не в первый раз тут. О сбитом тоже спрашивали, оказалось сел он две недели назад. Половина экипажа покинула машину еще в воздухе, четверо село. Пилотов почти сразу взяли, парашютисты приземлились где‑то на территории Польши. Где он не знает, только слышал, что долго прочесыванием занимались. Половина сразу попалась, остальные еще где‑то бродят. Сейчас закончили допрашивать насчет дорог и стоявших тут частей и гарнизонов. Многое узнали, кстати, хорошая оказалась идея двигаться дальше на машинах.

– А пилотов как поймали?

– Тут в часе ходьбы деревенька. Вернее даже хутор, вот и попались на глаза местным крестьянам, передали путь следования их и перехватили. Кстати, девчонка именно с этого хутора, козопаска она.

– Может, заедем? Девчонку вернем, и… – я ударил кулаком по ладони, – …отблагодарим?

– Заехать заедем, а вот отблагодарить… Это вряд ли, нужно вести себя тихо и незаметно.

– А как? Девчонка уже поняла, что мы русские и сдаст нас своей семейке. Еще хуже будет. Лучше мой вариант.

– Или можно избавиться от нее, – задумчиво протянул дядька.

– Я согласен с Соловьем, хутор нужно проведать, – отряхнув руки, встал Шатун. Степка поливал ему из фляжки, пока мы бедовали.

– Вещей много, со стороны мы будем похожи на барахольщиков. Может на хуторе телегу с лошадью экспроприировать? Когда горючее у мотоциклов кончится дальше на телеге, так удобней. Или по‑другому, мы же местные дэпээсники, тормозим грузовик и берем его. Это еще проще.

– Нужно подумать, – кинул Командир.

– Я у мотоциклов буду. Крепыш со Стрелком закончили с формой, пойду себе подберу. Там одна есть, по росту подходит, только у немца фигура более плотная была, на комбез надену, нормально будет.

К радости полковника у жандармов был точная карта со всеми обозначениями объездных путей, дорог, мостов, бродов и постов на них. Даже численность указана. Пленный неплохо поработал, переводя обозначения. Деревни села и хутора тоже были указаны.

Третьим водителем стал Толя, он оказался неплохим мотоциклистом и с незнакомой техникой освоился быстро. Двигаться решили таким порядком. Я с Андреем впереди колонны, остальные отстав метров на сто, двигаются следом. Первой машина Даля с Командиров в форме фельдфебеля на заднем сиденье. Шатун в люльке. Последним Толя с Батей сзади, Казанцевым в люльке за пулеметом. Девку посадили между Толиком и Батей, так не свалиться и не сбежит. Со стороны мы действительно напоминали барахольщиков, столько вещей было прицеплено к люлькам и мотоциклам. Лишнее оружие попрятали в коляски, проблема была только с МГ. Станковый мы затопили вместе с катером, а вот второй, трофейный МГ‑34, летчики тащили на себе и что теперь с ним делать, если мы обзавелись еще двумя такими же, не совсем понятно. Решили пока не бросать его, закрепили на коляске позади Шатуна. Все лишнее оружие мы несли для партизан. Можно сказать личный вклад в дело освобождения территорий от нацистко‑фашистского ига, а так же для помощи и знакомства.

– Нам направо! – прокричал в ухо Андрей, на следующей развилке.

Со стороны нас было не отличить от настоящих немцев. Огромные очки‑консервы, каски с обозначениями своей части, форма, бляхи. У меня и у остальных водителей еще были кожаные перчатки‑краги длиной до локтей. В очках и касках, лицо было совершенно не рассмотреть, тем более некоторые пользовались противопыльными масками. Такими пользовались ковбои на Диком Западе, шейный платой повернутый назад, вот и тут те, кто ехал сзади пользовались ими. Нам с Андреем не требовались, пыль столбом стояла сзади.

Мы минут двадцать пылили по открытому засеянному капустой полю. Уже фактически созревший урожай мелькал по сторонам полевой дороги.

– Налево! – крикнул Андрей на следующей развилке.

– Вижу! – в ответ крикнул я.

Чуть левее нашего маршрута действительно виднелись соломенные и черепичные крыши нужного нам хутора. Висевший у меня на шее ППС немного мешал, но я надеялся, что хозяева хутора не обратят внимания, что у нас есть русское оружие. Хотя сомневаюсь, что он им известен. На момент приграничных боев этот ПП еще не существовал, если бы они ППД увидели или там ППШ можно было бы обеспокоиться, а так…

– Меня оставь у колодца, а сам к большой хате, – велел Андрей.

Ни чего особого мы мудрить не стали, просто решив взять их нахрапом.

Ссадив Андрея у колодезного сруба, я с визгом покрышке на окаменелой земле рванул к большой хате под красной черепичной крышей. Остальные немного отстав, последовали за мной. Дома и строения располагались коробкой. Было четыре жилых хаты и до десятка хозяйственных построек.

Поставив мотоцикл на подножку, я стянул очки на подбородок и, осмотревшись, коверкая слова, крикнул появившейся на крыльце пожилой женщине.

– Житилям хутора пхо приказу хасподина фельдфебеля собраться во дворе. Бистро! Бистро! – рявкнул я в конце.

Была страда, и крестьяне в основном своем были в поле, так что под нашими взглядами собралась куцая группа крестьян. Об этом мы как‑то не подумали.

– Да тут старики и дети, – буркнул я, подойдя к Командиру. Мы хмуро рассматривали стариков и жмущихся к ним малышей. Девка, уже облегченно плакала на груди у той, которой я приказал собрать народ.

– Сам вижу, – так же хмуро ответил он.

– Я не палач их убивать, одно дело, когда они на твоих глазах свои преступления творят, другое вот так, – продолжая хмуриться, продолжил я. Андрей, оббежав и проверив постройки, подошёл к нашему «коню», тоже рассматривая местных.

– Уезжаем. Чтобы не дать им шансов мы должны преодолеть как можно большее расстояние.

– Идея хорошая, только горючего осталось еще километров на пятьдесят. Это я и про запасные канистры.

– Остановим кого‑нибудь. Сам же говорил что мы местные гаишники, – отмахнулся Командир.

– Куда едем?

Достав карту, полковник ткнул пальцем, накидав примерный маршрут движения.

– Как стемнеет, мы тут уже должны быть. Вот этот город придётся объехать.

– Хорошо.

– По машинам! – рявкнул полковник.

Заняв свои места, мы двинулись дальше.

Через полчаса, пропетляв по лабиринту проселочных дорог, мы выехали на шоссе. Хот я бы не назвал это пыльное без покрытия недоразумение, шоссе, но в карте оно было обозначено именно так. Через час езды по ней мы с ног до головы были покрыты толстым слоем пыли, именно сейчас я оценил прелесть очков. Машины попадались не часто, за час всего двенадцать грузовиков, причем три из них были советского производства, одиннадцать легковушек, да три автобуса. Гужевой я не считал.

Почувствовав, что меня ткнули в спину, прижался к обочине и остановился.

Мотор тихо тарахтел на малых оборотах позволяя общаться.

– Что?

– Командир по рации передал, нужно остановится. У них горючка на исходе.

– Вес большой расход увеличился, – ответил я, заглушив машину. Мы разминали ноги, пока Даль с Толиком заправляли остатками горючего мотоциклы.

– У тебя как? – спросил подошедший полковник.

– Полбака, до места хватит… Машина пылит, может, сыграем гаишников? Вроде никого нет.

Достав бинокль из чехла на поясе, полковник стал рассматривать клубы пыли и мелькавшую впереди кабину грузовика.

– Непонятная какая‑то машина. Кабина квадратная. На, посмотри, – протянул мне бинокль дядька.

– Зис‑шесть. Четырехтонник шестиколесный. Наша бывшая машина, довоенная. У нас в полку такая же была, для боеприпасов. Одно крыло круглое другое угловатое. У нее даже прозвище было «Квазимодо».

– Внимание! Изображаем патруль фельджандамерии, останавливаем грузовик и в случае если возможен захват, действуем! Малой! Стой рядом, будешь водителю зубы заговаривать, пока мы досмотр производим

– Есть, – ответил Степка.

Казанцев, не залезая в люльку, направил ствол пулемета на приближавшуюся машину.

Махнув рукой, полковник приказал остановиться, отойдя немного назад. Переговоры он оставил Степану, обыск нам, а сам нас курировал и в случае возможного успеха давал отмашку на захват.

Мы дождались, когда немного усядется поднятая пыль, и окружили машину. Водительская дверь была открыта. Мне у заднего борта было видно ногу в сапоге на ступеньке и форменные штаны. Степка стоял рядом и, держа в руках удостоверение, внимательно изучал путевой лист, отмахиваясь от что‑то горячо говорившего водителя.

Из кузова доносились странные и немного знакомые хрипы и хлюпы. Машина была с закрытым кузовом, откинув завязки, взял брезент и под прикрытием Андрея, заглянул в кузов.

Выглянув из‑за борта, показал полковнику знак, что все чисто. Почти сразу раздался звук одиночного выстрела и шум падения тела на землю.

– Блин, кровью забрызгало, – услышал я ворчание Степки.

– Соловей, что в кузове?

– Свиньи, – ответил я, криво усмехнувшись.

– В путевом листе тоже так написано, – подтвердил наш переводчик, оттирая форму.

– Крепыш справишься с машиной?

– Так точно, – ответил лейтенант.

– Садись за руль, едешь за нами. Водителя в кузов.

Мы сообща кинули тело убитого немца в кузов, он почему‑то ехал без сопровождения, один, и стали готовиться к отъезду.

Казанцев с хрустом и скрежетом коробки развернул грузовик и мы попылили дальше. Заметив удобный съезд на проселочную дорогу, притормозил и осторожно повернул. Остальные следовали за нами.

Стукнув меня по плечу, Андрей показал на нечто правее нашего движения. Убавив и так маленькую скорость, тихонько по густой и достаточно высокой траве направился туда. Острый глаза Андрея не подвел, там был овраг, причем с водой. Оставив мотоцикл на самом краю. Я опустил очки и поставил мотоцикл на подножку. Андрей уже успел отойти в сторону и знаками показывал как остальным лучше встать.

Повесив каску на руль, я подошел к краю обрыва, снимая на ходу перчатки. У самой воды, уйдя в мягкую землю почти по верхние гусеницы, стоял танк. Та самая знаменитая «тридцатьчетверка» с ее странной башней.

Когда рев моторов стих, я махнул рукой Толе, подзывая.

– Что? – подходя, спросил он, теребя слежавшуюся под каской чёлку.

– Вон твоя «тридцатьчетверка».

– Да ну?! – удивился он, подскакивая к краю обрыва.

– Остановимся тут на ужин. Крепыш займись, – скомандовал полковник.

К моему удивлению интерес к танку проявили не только молодежь, но и старшие товарищи.

Люки были закрыты и попасть внутрь, не представлялось возможным.

– Ржавчина появилась, давно стоит. Немцы техникой не разбрасываются, может, не заметили? Овраг с дороги не заметен, посадочных полей тут нет, – сообщил Андрей, свои наблюдения.

– С сорок первого, старый танк, – кивнул я.

– Видите следы? Боком сполз, может водитель не заметил обрыва, или еще что? Странно, что он не кувыркнулся при такой круче, – заинтересованно спросил Толя.

– Пулемета стрелка‑радиста нет, – показал в пустой проем, Шатун.

Закончив с осмотром, я полез наверх нужно слить из бака грузовика горючее в канистры, командиры совещались у карты, а Толик закопался в инструментах, он решил попробовать открыть люки.

Когда через пробитую дыру в баке стекли последние капли бензина, от танка раздался радостный вопль:

– Открыл!

Аккуратно закрыв канистру, я не торопясь последовал за остальными. Общий люк на башне был открыт, как раз когда я заглянул вниз, со скрипом распахнулся и люк мехвода. Из верхнего показался Толя, и стал рассказывать, что видел внутри:

– Экипажа нет. Замок и прицелы на месте. Снарядов почти нет, всего семь штук. В башне курсовой пулемет при патронах.

Пока мы готовили ужин, наделав бутербродов, и повесив над костерком котелок для чая, Толя гремя железками, все возился с бронетехникой, видимо истинная душа танкиста не давала бросить ее просто так.

– Толя? Танкист, уже все готово! – в который раз звал я его.

– Сейчас! – был его ответ.

Вдруг произошло то, отчего Шатун подавился и закашлялся, Батя пролил на штаны горячего чаю, а остальные вскочили на ноги. Мы услышали, как громко взревел дизель танка и, не заглохнув продолжил работать на холостых оборотах.

Тряся ошпаренной рукой, Стрелок мне как раз чаю подливал, я поставил кружку на землю и, подув на горевшую кожу, присоединился к остальным. Все столпились на краю обрыв и смотрели на испускающий тёмно‑серый дым из выхлопных труб танка. Из башенного люка вместе с клубами дыма показалась вихрастая голова Толика, увидев нас, он радостно махнул рукой. Почему‑то дым шел не только с кормы, но и изнутри танка.

Ловко скатившись с брони, он легко поднялся на кручу и присоединился к нам.

– КАК? – был общий вопрос.

– А что ему будет? Вон у нас сорок лет памятником простоял, так солярку залили и сходу завели… На самом деле завести проще некуда. В баллонах оставался сжатый воздух, правда, на один пуск, но я никак не думал, что он заведётся. Даже странно.

– Почему думал не заведётся? – поинтересовался Батя.

Толик сплюнув, пояснил:

– Там в боевом отделении есть лючки с доступом к двигателю, заглянул. Систему охлаждения двигателя вместо антифриза была залита вода. В первую зиму все трубки полопались. Сейчас с полчаса поработает, движок перегреется и заклинит. Хотя может, немного дольше проработает, масла там с запасом было залито.

– Танкист. Ты его сдвинуть сможешь?

– Наверное, не знаю что с ходовой, – пожал он плечами.

– Так свиней из кузова на хрен! Грузовик сталкиваем вниз. Работаем!

Пока мы открывали задний борт, Командир инструктировал Толика:

– Нужно будет утопить в озере и танк и грузовик. Сможешь?

– Попробую.

В это время заглянувшие в кузов Даль и Андрей отшатнулись. Андрей глухо выругался, сержант побледнел как полотно.

– Чего вы? – заглянул в кузов Шатун: – А хрюшки покушали. М‑да, мало что от немчика осталось. Ну что встали? Толкаем!

Свиньи с визгом разбежались, когда мы прикладами согнали их с машины, после чего столкнули грузовик. Чудом не скапотировав он подпрыгнул, пролетел мимо работающего на холостых танка и с шумом обрушился в воду подняв тучу брызг и дав волну.

Толик скатился вниз, взобрался в танк. Дернувшись «тридцатьчетверка» заглохла.

– Ну что? – спросил у появившегося в люке Толика, Командир.

– Ходовая заклинена. Теперь понятно, почему его бросили… хотя подняться тут нереально.

Мы на краю обрыва обсуждали случившееся, когда раздался крик Казанцева:

– Ах вы свиньи!

Пока мы с любопытством наблюдали за действом внизу, вернувшиеся свинки сожрали наш ужин.

Посмотрев на туши свиней, меньше ста кило там не было ни одной, почесал шею, и пробормотал:

– С ужином мы пролетели.

Попало за это как ни странно Толику, хотя на часах стол отвлёкшийся Казанцев. Нашли крайнего. В общем, Танкист, схлопотал два наряда вне очереди.

– Доедем до точки сбора и там поедим. Приготовится к движению!

Пока остальные собирались, я продолжал задумчиво смотреть вниз.

– Ты чего? – поинтересовался Батя.

– Немцы техникой не разбрасываются, тем более «тридцатьчетверками». Уважают они ее, даже несколько танковых частей есть с этими машинами.

– Размышляешь, почему не обнаружили?

– Ага. Тут до дороги всего километра полтора.

– Припомни, сколько брошенных танков мы проехали пока сюда добрались?

– Ну с десяток. Это я про те что в болотах, там башни торчали, – ответил я.

Мы действительно видели немало брошенной техники разной укомплектованности. Права тут нужно сказать, что вся техника труднодоступна, то есть нужно было повозиться, пока вытащишь ее на дорогу. Видимо ту, что стояла на дороге, уже эвакуировали в пункты вывоза на металл, а с остальными даже возиться не стали. Можно еще сказать что ни одной «тридцатьчетверки» мы не встретили, как и КВ. Были в основном БТ разных моделей да Т‑26е. Хлам короче.

– Думаешь, просто не обнаружили? – удивился я.

– Да кто его знает? Сам посуди в танке все на месте, как экипаж оставил. Заперт. Овраг этот даже вблизи невиден из‑за складок местности. Андрей его как обнаружил? По водяному испарению, сам видишь, как солнце жарит, плюс тридцать не меньше.

– А местные?

– Да кому он нужен? Таких брошенных тысячи, навидались. На склоны сам посмотри, тут взрывные работы нужны, чтобы обрушить края и мощный тягач, чтобы вытащить машину. Да еще наверняка не один.

– Может, действительно просто не обнаружили?

– Все может быть. Все, нас зовут, поехали.

Оставив внизу махину танка и грузовик ушедший в воду по самые колеса, мы попылили обратно.

Снова дорога и снова пыль столбом. Огненно красный солнечный диск уже коснулся небосклона, когда мы въехали под тень нужного нам леса. С шоссе мы съехали уже час назад, и сейчас двигались по второстепенной дороге в сторону одного из местных городков. Быстро темнело, пришлось включить фары. Заметив просвет в стройных рядах деревьев, притормозил. И так небольшая скорость упала до минимума.

– Ты чего? – спросил у меня Андрей.

– Вроде просвет был, напоминал заброшенную дорогу, – пояснил я, остановив машину.

– Сейчас посмотрим.

Андрей слез с мотоцикла и сделав пару приседаний, вразвалочку направился к тому месту, на которое я указал. Через минуту он показался на дороге.

– Ну что там? – спросил полковник.

Пока была возможность, все разминали ноги, двигатели не работали, так что слышно все было отлично.

– Старая просека. Судя по состоянию дороги лет пять не использовалось.

– Проехать можно?

– Если только осторожно, там посередине дороги уже деревья выросли.

Куда вела дорога, мы так и не выяснили, углубившись в лес метров на четыреста, скатились в неглубокий сухой овраг.

– Все, встаем на ночёвку тут. Андрей пробегись вокруг, осмотрись. Не хочется просыпаться как сегодня утром.

– Есть, – козырнул он и почти мгновенно скрылся среди деревьев.

– Крепыш, Стрелок готовят ужин. Соловей на часы, через два часа сменишься…

Командир быстро разбил дежурства по времени. Пока я с автоматом на плече прохаживался в тени, стараясь не смотреть на костер, чтобы не посадить зрение, где кипела вода в котелке, остальные готовились к ночёвке. Рубили лапник, готовили подстилки. Слышался стук топора, тихий мат, шутки и смех.

– Стой, кто идет? – взял я автомат наизготовку, когда уловил тень сбоку.

– Свои, с бутылкой, – откликнулась тень голосом Андрея.

– Бутылка стой, свои проходи, – засмеялся я немудренной шутке.

– Полковник где? – поинтересовался подошедший Андрей.

– С Батей к дороге пошли.

– Зачем?

– Не знаю, не докладывали.

– Я за ними.

– Ладно.

Мое дежурство еще не закончилось, когда все сели ужинать. Пришлось глотать обильно текшие слюни. Еще бы, с утра маковой росинки во рту не было.

Через полчаса сменившись, я уже уплетал тушенку с галетами, запивая их горячим подслащенным чаем, одновременно слушая Андрея. Оказалось, он не просто так сбегал. Кое‑что нашел.

В трехстах метрах дальше по дороге он обнаружил скелет в красноармейской форме, причем не пустой. На ремне чехлы для патронов, рядом винтовка. Был так же обнаружен смертный медальон. Им как раз Шатун занимался, аккуратно разворачивая маленький рулончик, обнаруженный внутри, из тонкой похожей на папирусную бумаги.

Однако заинтересовало меня не это, а рассказ Андрея, про неожиданную находку.

– Дня три им, смердеть только начали, – докладывал он командирам.

Андрей нашел трех немцев в лесу. Причем мертвых, и судя по запаху уже давно. Примерное время он уже сообщил.

– Прикрыты ветками и срубленной травой, судя по корням руками рвали. У одного сапоги отсутствуют. Ремни и оружие на месте, но документов нет.

– Не партизаны, – задумчиво протянул Шатун.

– Да они бы их до исподнего раздели и оружие забрали, – также задумчиво протянул Командир.

– Может летчики сбитые? – предположил Степка.

– На кой им уносить тела в лес? – ответил Батя: – Причем не на опушку, а в глубину. Сколько там до края леса?

– С триста метров будет, – ответил Андрей.

– Тем более. Кстати, а как их взяли?

– У одного пулевое в левую область груди, остальных ножами.

– Тут только всего несколько вариантов. Спецназ… Что? Ну пусть будет осназ. Или разведка. Я лично к последнему склоняюсь, если они так тщательно прятали тела убитых, значит их цель где‑то рядом.

Командиру предположения Бати не понравились, достав карту, они склонились над ней, делая предположения.

– …нет, этот мост слишком далеко… – ткнув куда‑то в карту, уверенно произнес Батя, – может это?

– …тоже вероятно, но смотри, как тут расположены посты и дорога, уйти возможности фактически нет. Так что вряд ли они сунуться сюда, а вот это уже интересно… – бормотал себе под нос Командир.

– …а что это за обозначения? – спросил Шатун.

– Сейчас, у меня перевод записан… Э‑э‑э, это какой‑то штабной объект. Немец не знал когда переводил, сказал режимный объект, приближаться близко нельзя, – ответил полковник.

– Он?

– С вероятностью девяносто процентов.

Проглотив очередной кусок тушенки, я посоветовал:

– Вы в нашу карту гляньте, что там обозначено.

– Черт возьми! Мне даже в голову не пришло, – покачал головой Командир и снова открыл планшет.

– Оп‑па! – воскликнул Шатун, тоже заглядывая в отксерокопированную карту.

– Что там? – нетерпеливо спросил Батя.

– Предположительно крупный штабной бункер неизвестного назначения. Взорван немцами в сорок четвёртом при отступлении. Думаю, он их цель.

Командиры стали негромко обсуждать эту тему, обмусоливая с разных сторон.

– Мы туда поедем? – поинтересовался я, выплескивая из кружки остатки чая.

– Нет, конечно! – ответил Шатун.

– Зачем он нам тогда сдался?

– Хм, действительно, незачем.

– Я в том смысле, что спать пора, завтра рано вставать.

– Твоя правда. Отбой через пять минут! – приказал полковник, убирая карты с блокнотом обратно в планшет.

– Кстати, а что там со смертным медальоном, прочитать есть возможность? – поинтересовался Батя.

– Есть, – взяв бумажку в руки, Шатун прочистил горло и громко зачитал: – Красноармеец Эсамбаев Абузар Шамсуддинович. Призван из военкомата города Грозный. Первый номер расчета станкового пулемета первой роты отдельного пулеметного батальона. Подразделение дислоцировалось на УРах. Двадцать лет ему было. Почерк не совсем разборчивый видимо сам писал.

На несколько секунд в овраге повисло молчание. Через минуту послышался приказ полковника:

– Отбой!

Утро было не таким хорошим, как я надеялся. Мало того, замерз, и это в трех формах. В своей гимнастерке и галифе, в летном комбинезоне и поверх еще трофейная жандармская, так отлежал одну половину тела. Поэтому при побудке мой подъем напоминал брейк‑данс. Наконец встав на ноги я походил туда‑сюда разрабатывая задубевшие мышцы и связки.

– Командир, что‑то меня совсем расклеило. Пробегусь вокруг, поработаю мышцами.

– Хорошо, только недолго, через сорок минут двигаемся дальше.

– Понял, – подхватив автомат, я легкой трусцой все наращивая темп, рванул по старой дороге дальше.

Я быстро выяснил, как Андрей обнаружил тела немцев. Как только в нос ударил резкий запах разложения, свернул и побежал уже по чистому лесу, оставив немцев в стороне.

Тело уже пришло в норму, так что я наслаждался бегом, на ходу с интересом крутя головой осматриваясь.

– …да стой ты!.. – послышалось мне. Остановившись, я обернулся.

Сзади, среди деревьев мелькнула что‑то фигура. Особо я не обеспокоился, кричали на русском, правда голос распознать не смог, слишком далеко, но за дерево на всякий случай встал, и автомат к бою приготовил.

– Чего тебе? – спросил я, выходя и вешая автомат на плечо.

– Уф‑ф, если догнал, – хрипя легкими, простонал остановившийся рядом Степка.

– Дай угадаю, полковник за мной послал?

– Да нужен ты ему! Он меня физподготовкой заставил заняться, за тобой отправил, говорит, чтоб мы вместе обратно прибежали, – ответил он.

– А, понятно. Давай круг закончим и будем возвращаться.

– А может тихонечко пешком, а у лагеря уже побежим? – с надеждой спросил Степка.

– Бегом солдат! – рявкнул я, и пинком придал ему ускорение.

Так мы пробежали еще метров двести пока Степка не «сдох». Меня вообще удивляло, как он мог догнать, я ведь уже удалился от лагеря километра на три не меньше.

– Стой! – приказал я Стёпке.

Бег трусцой на месте он со всей старательностью выдавал за спринтерский, продолжая пыхтеть и облеваться потом.

– Чего?

– Слышишь, машина работает?

– Да какое там, так в ушах шумит, что я тебя не слышу, – уровняв немного дыхание, ответил он, и тут же спросил: – Далеко?

– Да рядом где‑то. Тут что дорога недалеко? Мы же круг сделали, до лагеря рукой подать, – озадачено пробормотал я.

– Мы вообще где?

– Где свернули на эту заброшенную дорогу, помнишь?

– Ну.

– Вот где‑то рядом с поворотом.

– Посмотреть надо, сейчас выедем и встретимся с кем‑нибудь. Не желательно.

– Угу, согласен. Отстань от меня метров на десять и страхуй сзади, – велел я.

– Угу.

Взяв наизготовку автоматы, мы медленно, внимательно поглядывая под ноги, чтобы не наступить на сухую ветку, двинулись вперед, к дороге. Звук мотора стих, но мне показалась машина не уезжала. Просто заглушили.

У самой опушки я лег на живот и по‑пластунски пополз вперед, Степка повторил мои действия. Когда он подполз ко мне и лег рядом, я, лениво покусывая травинку, наблюдал за четырьмя немцами у бронетранспортера.

Дернув Степку за рукав, я молча показал назад. Так же осторожно мы отползли назад и, встав на ноги, побежали в лагерь.

– Пятеро говоришь? – переспросил Командир.

– Ага, четверо со слетевшей гусеницей возились, вроде палец лопнул, пятый на другой стороне стоял. Видимо охранял, я только ноги разглядел.

– Тоже фельджандармения?

– Бляхи были и тактический знак на броне тоже. Такие же, как и у нас. Командир это отличный шанс добыть броню, сам подумай, так мы станем менее заметны. Один мотик на хрен, Толю за руль и вперед, – убеждал я командира.

– Долго они там возиться будут? – спросил Шатун.

– Минут десять точно.

– Я за захват, – сказал Шатун, Командиру: – Соловей прав, мы со стороны как барахольщики, внимание привлекаем. А это какая‑никакая, но броня.

– Андрей, даю разрешение на захват. Отбери людей, – решил наконец Командир.

– Есть! – козырнул тот, и тут же скомандовал: – Батя, Шатун и Крепыш за мной.

Все четверо быстро скрылись среди деревьев. Минут пятнадцать мы дали выстрелов, но не дождались. Пискнула рация на поясе Командира. Выслушав доклад, он велел выдвигаться.

Один мотоцикл, как и планировалось, мы оставили, сняв с него все что можно, так что на трассу выехали на двух машинах. Оставили мою одиночку, двигаясь на «бумерах».

У бронетранспортера стояли наши, немцев мы не увидели, видимо успели отнести в близрастущие заросли кустарника. Как потом оказалось мое предположение оказалось верным, убитых кучей побросали метрах в сорока от дороги, за густым кустарником и заметить их было фактически невозможно.

– Быстро перегружаемся! – скомандовал Командир. Мы освободили мотоциклы от лишних вещей и быстро распределились по машинам.

В починенном бронетранспортере за рулем Толя, рядом Командир. К МГ‑42 с щитком встал Шатун, Андрей и Степка в кузове на десантных скамейках.

Колонну в движении рассчитали так: Я за рулем первой «бехи», за пулеметом Казанцев. За нами броник, за ним Даль с Батей в люльке.

Мы успели выехать из леса и проехать по открытой со всех сторон дороге километров двенадцать, как заметили дорожный пост фельджандармерии. До него осталось метров двести как мы увидели его. Местные гаишники пользовались теми же способами, как и современные их собраться. Прятались в кустах и выскакивали неожиданно и неприятно для водителей.

Я чуть притормозил от неожиданности.

– Что будем делать командир? – стараясь перекричать рев мотора, спросил Крепыш.

– Командиры есть пусть они и решают. Там всего пятеро на двух мотоциклах. Справятся.

При приближении на дорогу вышел полный жандарм со знаками различии фельдфебеля и повелительно махнул рукой. Проехав его, я чуть довернул, чтобы Казанцеву было удобно стрелять, не глуша двигатель. Если что можно дать по газам и развернуть мотоцикл.

Бронетранспортер остановился точно у фельдфебеля. Я просто чувствовал разлившееся вокруг напряжение. Но к моему удивлению фельдфебель ничего проверять или досматривать не стал. Пробулькав длинную тираду, он развернулся и направился к своему мотоциклу. Немцы шустро расселись в седла своих коней и выехали на дорогу. Проезжая мимо нас фельдфебель повелительно махнул рукой, приказывая двигаться следом.

Осторожно, я двинулся следом, наши за мной.

Вибровызов при такой дороге фактически не ощутим, поэтому заметив, что немцы не оборачиваются, я достал рацию и вызвал командира.

– Что за хня?

– Представляешь они нас прихватили для усиления. Тут где‑то недалеко гонят нашу разведгруппу, вот мы едем помогать немцам ловить их. Судя по поведению фельдфебеля, таким количеством он струсил лезть, но с нами и нашей броней решился.

– Смешно, как бы не стало грустно, – ответил я.

– Смотри в оба, – велел Командир.

– Понял.

Убрав рацию обратно в чехол от противогаза, я сосредоточился на дороге.

Через полчаса мы поднялись на большой холм. Вокруг насколько хватало глаз, простирались пшеничные поля, только впереди виднелась большая дубрава. Вдруг с переднего мотоцикла ударил пулемет.

Остановив свой, я взял протянутый Казанцевым бинокль и всмотрелся в недалекие точки, которые пробирались по полю к дубраве. При приближении я опознал в них наших разведчиков. Форма, оружие и сидоры выдавали их с головой. Замыкающий вдруг обернулся и посмотрел на нас. Оторвавшись от бинокля, я изумленно воскликнул:

– Рябов?

– Что? – не расслышал Казанцев. Он держал на прицеле остановившихся впереди жандармов и старался не отвлекаться.

– Огонь по немцам! – скомандовал я.

Почти сразу затарахтел МГ лейтенанта, его поддержал пулемет с остановившегося сзади бронетранспортера.

Честно говоря, я раньше думал, что машины эффектно взрываются только в голливудских, и что уж там говорить болливудских фильмах тоже. Но, один из мотоциклов, тот, на котором ехал фельдфебель вдруг выпустил в воздух цветок огня, и маленький ядерный грибок взрыва. Видимо в ленте были зажигательные патроны и один из них случайно попал в полупустой бак, что и вызвало эту вспышку. Охватило огнем не только сам мотоцикл, но и уцелевших немцев на нем. Раздались крики заживо сгораемых людей, которые почти сразу смолкли под прицельными очередями пулеметов.

Выпустив по пол ленте пулеметы стихли, стрелять больше было просто не по кому.

Вместо вызова по рации подошедший Командир залепил мне хлесткую затрещину. Судя по его поведению и виду, планы на жандармов у Командира были несколько иными.

– Ну и какого хрена?! – спокойно спросил он, выпустив пар.

– Наша разведка, – указал я одной рукой, в сторону леса, другой потирая затылок. Те уже скрылись среди деревьев, поэтому ничего предъявить я не мог, кроме своих слов. Видимо кроме меня и немцев никто разведку не заметил.

– Где? – повернувшись в сторону дубравы, спросил полковник.

– Уже скрылись. Я их сразу после немцев увидел. Они по ним огонь открыли, ну я взял бинокль и посмотрел по кому… Узнал одного.

– Кто такой?

– Я с ним по крымским горам бегал. Помните, рассказывал, как меня там сбили? Ну, нас еще на Манштейна направили совершить налет, я в прикрытии был.

– Не очень подробно, сбили, и как выбирался, рассказывал, – припомнил Командир.

– Так я с разведкой выходил, командовал ей лейтенант Рябов, Василий. Вот он‑то замыкающим и шел.

– А с чего ты взял, что они стреляли по разведке?

– А по кому? – удивился я.

– По ним! – повысив голос, указал рукой полковник.

Посмотрев, куда он указывает, заметил нечто лежавшее на дороге.

– Собаки что ли?

– Ну, почти, – уже спокойно ответил полковник, доставая бинокль из чехла: – Волки, стая проходила. Видимо спугнул кто‑то… А ведь шла она от дубравы.

М‑да, лопухнулся я. Это же надо. Похоже, кроме меня никто по сторонам не смотрел. Иначе как объяснить, что единственный кто смог рассмотреть разведку – это я. Все что, на дорогу пялились?

– Давно ушли? – рассматривая дубраву, спросил полковник.

– Да как мы открыли огонь, так сразу скрылись. Кстати, почему вы были против уничтожения жандармов?

Ответ был до гениальности прост. Фельдфебель этот успел сообщить что двигаемся мы к ближайшему городку, стоявшему на берегу довольно широкой реки, причем распростерся он на обоих берегах. Там перекинут мост, который мы могли под прикрытием фельдфебеля спокойно пересечь. Теперь этот план развалился, а других мостов и бродов в этих местах нет. Переправы были, да в начале войны их уничтожили. Немцам они были не нужны, хватало этого, поэтому не восстанавливали.

– У них рация была, – пробормотал я.

– Уверен?=‑ повернулся ко мне полковник.

– У четвёртого вещмешок характерных размеров был. И еще они раненого несли, там двое его переносили.

– Раненого? Хм, значит далеко не уйдут, – снова стал рассматривать дубраву полковник.

В это время подошел заинтересовавшийся Шатун.

– Чего обсуждаем? Мы тут уже минуту у всех на виду стоим. Сваливать пора.

– Да вот наш Соловушка советскую разведку обнаружил, обсуждаем.

– Переодетых в волков? – хмыкнул Шатун.

– Говорит настоящую, во‑он там, где три березы выдвинуты из леса. Вроде там вошли в дубраву.

– Большая, не найдем, – сразу ответил Шатун. Прикинув наши шансы по размеру дубравы.

Казанцев сидел в люльке продолжая держать на прицеле уничтоженных немцев и с интересом слушал.

– Я их тоже видел, товарищ полковник. Семеро их было и раненый, – наконец признался он.

Достав карту, Шатун и полковник склонились над ней.

– Уйдут, – уверенно сказал Шатун.

– Да, через этот лес протекает река, разделяясь уже на две, уйти у них шансы есть, и немалые, – подтвердил полковник и еще раз ее осмотрев, ткнул пальцем в точку: – Двигаемся сюда!

– Есть, – козырнул я.

Мимо нас как раз протопали Степка и Толик с Далем, несших собранное вооружение и другие трофеи.

В это время я уловил какое‑то движение у самой кромки деревьев. Полковник рядом укладывал обратно в планшет карту, Шатун возвращался в бронетранспортер, а я снова взял бинокль. Отличные линзы приблизили мне стоявшего на коленях и использовавшего ствол как укрытие человека. Это был Рябов, причем с биноклем.

– Лейтенант дайте мне карабин, быстро!

– Что? – спросил полковник, уже поворачивающий было к бронетранспортеру.

– Потом, – отмахнулся я.

Взяв протянутый карабин, он у Казанцева полулежал в люльке, и встав на седло мотоцикла, поднял руку с карабином и держал его несколько секунду в вертикальном положении, после чего два раза опустил со стороны приклада вниз.

– Они там? – стараясь не делать резких движений, спокойно спросил полковник.

– Рябов да, остальных не видел, – пробормотал я. Опустив карабин, через секунду снова поднял и проделал туже операцию.

– Не видно?

– Нет.

– Значит, не доверяют, – сделал логичный вывод Командир.

– Тоже верно. Лейтенант из машины, я к ним доеду.

– Отставить! Опасно, – не разрешил полковник.

– А я на ствол пулемета белую тряпку привяжу. Типа парламентёр, – ответил я. Казанцев уже покинул люльку и, сжимая в руках карабин, топтался рядом.

– Ну хорошо, если что, мы тебя прикроем. При стрельбе падай на землю и затаись. Понял?

– Да, – ответил я, привязывая к стволу поданную Казанцевым белую материю. Насколько я помнил, владельцы трех мотоциклов использовали ее как скатерть для принятия пищи на природе.

Полковник тоже осмотрел лес с помощью своего бинокля.

– Вижу двоих, один укрывается за деревом. Причем нарочито, чтобы можно было рассмотреть часть плеча и лицо. Второй за кустом в десяти метрах правее. Там куст шиповника шевельнулся.

– Я поехал, – садясь в седло, произнёс я.

– Будь осторожен племянник.

– Хорошо.

Заведя мотоцикл, я стронулся с места. По полю машина шла тяжело, пришлось включить ведущее и на люльке, проходимость, как и скорость сразу возросла. Больший расход меня сейчас как‑то мало волновал.

Колосья уже выросшей пшеницы подминались мотоциклом, шелест погибающего урожая был слышен даже под ревом мотора.

До деревьев я добрался за минуту, не доезжая до опушки метров тридцать, остановился и заглушил мотор. Осторожно, не делая резких движений, отстегнул каску подбородком, снял и повесил на руль, потом снял очки и бросил в люльку. Шейный платок я снять не успел, кто‑то невидимый ахнул:

– Сева? Суворов?!

– Привет, Вась, – откликнулся я.

– А я то думаю, кто это сигнал подаёт: «Путь свободен, противника нет». Ты с кем, там немцы?

– Не, разведка да сбитые летчики на трофеях, – одной фразой пояснил я.

– Черт возьми, – услышал я радостное изумление.

– Лейтенант, подойти можно? – поинтересовался я.

– Твои люди, держат нас на прицеле?

– Конечно. А как же иначе?

– Подходи, пообщаемся, – разрешил Рябов.

– Оружие оставить?

Надо сказать, что ППС до сих пор висел у меня шее рядом с бляхой.

– Пусть висит, можешь его поблагодарить, если бы не он да не уничтоженные на наших глазах фрицы, пулю бы ты точно схлопотал.

– Вот спасибо обрадовал, – засмеявшись, ответил я.

– Пользуйся на здоровье, – хмыкнул Рябов.

Я подошел ближе, и рассмотрел лейтенанта. Несколько секунд мы молча рассматривали друг друга, после чего крепко обнялись, похлопывая друг друга по плечам. И одновременно задали друг другу вопросы:

– Ты где так долго отсутствовал?

– Ты один или еще знакомые есть? – после чего рассмеялись.

– Сваливать пора, как бы кто на дым не появился. У вас рация есть? – спросил я.

– Есть, а что толку, последние батареи еще неделю назад сели, – отмахнулся Рябов: – Таскаем бесполезную железку.

– Как раз это не проблема, электрики есть, подсоединят к бортовой сети, можно будет воспользоваться.

– Ты мне ответь на один вопрос, – вдруг Рябов стал очень серьезным: – Ты где пропадал столько времени?

– Ха, думаешь перевербовали? – ухмыльнулся я, покачав головой ответил: – Пулу в плечо получил, отлеживался в одной глухой деревушке. Ща покажу.

Рябово больше убедило не ранение, а то, что под трофейной формой он разглядел и летный комбинезон и нашу форму.

– Нужно уходить, нашумели и надыми вы изрядно, – вздохнув, сказал он.

– Вас сколько?

– Одиннадцать.

– Я меньше видел, – задумался: – В принципе можно всем уместиться в технике.

– У нас раненый.

– Его я видел… Фельдшер есть?

– Конечно.

– Давай его ко мне, раненого в люльку и мы пока к колонне. Встречаемся на опушке, где дорога к ней приближается. Так быстрее будет. Кстати, вы с нами?

– Конечно. Ведь у нас приказ найти и достать тебя из‑под земли, – ответил Рябов и, оставив меня с открытым от удивления ртом, развернулся и отдал несколько команд.

Почти мгновенно как будто из‑под земли выросли три фигуры, и шустро разбежались. Через полминуты среди деревьев показалась процессия из нескольких человек. Внимание в ней привлекал парень с бледным лицом и закушенной губой. На левой ноге у него красовалась неплохо поставленная шина.

– Осторожно ложите, – командовал носильщикам другой парень, с сумкой фельдшера.

Одного из носильщиков я узнал, Милитон Кикобидзе, приветливо кивнув друг другу, мы усадили раненого, и обнялись.

– Еще кто из знакомых есть? – поинтересовался я у Рябова, надевая очки и каску.

– За восемь месяцев состав группы поменялся. Старшина Вознесенский на повышение пошел, сейчас лейтенант, командует такой же группой где‑то на Ленинградском фронте. Остальные кто выбыл по ранению, кто погиб.

– Ясно, – вздохнул я, и завел мотоцикл.

– Встречаемся на опушке! – крикнул Рябов.

Кивнув, я занял место водителя и дождавшись когда сзади сядет фельдшер, он кстати свое оружие и раненого положил в люльку с учетом того чтобы быстро, вернее мгновенно извлечь. Осторожно, чтобы не обеспокоить раненого стронулся с места, разведки на опушке уже не было, успели скрыться в лесу.

Наши наверняка наблюдали за нами, потому что, когда я тронулся с места, пришла в движение и колонна. Так что я направился не к ней, а к дороге, она прибегала ближе, чем находился холм с уничтоженными немцами.

Остановившись у замершего бронетранспортёра, слез с продолжавшего работать мотоцикла и подошёл в передней дверце со стороны Командира.

– Я так понял все в порядке? – поинтересовался полковник.

Под пристальными взглядами фельдшера и раненого было довольно сложно говорить, можно сказать не удобно, но кивнув, я ответил:

– Да, это Рябов. Договорились встретиться дальше, где дорога приближается к опушке.

– Рация?

– Есть, но без питания.

– Это не проблема.

– Я так же сказал, – кивнул я.

– Перегружайте раненого, – приказал полковник.

Мы споро перенесли бойца в кузов бронетранспортера, предварительно накидав на дно тряпок для подстилки. Фельдшер последовал за своим раненым, Казанцев же снова занял место в люльке.

– Тряпку убери, – велел я ему, трогаясь и занимая свое место во главе колонны.

– Хорошо.

Через полтора километра мы увидели стоявшего на дороге Рябова, остальных пока не было видно, в клубах пыли мы остановились рядом с ним. Знакомство прошло быстро.

– Лейтенант Рябов, командир разведгруппы…

– Уже капитан, товарищ подполковник, – поправил меня Василий, пристально и изучающе разглядывая лицо дядьки.

– Хорошо… Полковник Суворов, командир нашей группы. В прошлом командир десантного полка.

– Отец? – сразу же спросил Рябов.

– Дядька, отец вон в люльке второго мотоцикла, – ответил я, отец заметив, что всего обратили на него внимание, помахал рукой: – Ты прав капитан, половина группы мои родственники. Так что нам нужно как можно быстрее добраться до своих.

– Распределяемся по машинам, – приказал полковник: – Своих людей капитан в бронетранспортер, а мы на мотоциклах, на нас трофейная форма. Найдем укромное место, пообщаемся.

– Есть, – козырнул Рябов, после чего стал командовать своими бойцами.

Закончив, он подошел к полковнику, я в это время возился у мотоцикла и о чем они говорят, не слышал. Командир покивал, после чего оба достали карты и стали сравнивать. Ксерокопия нашей карты с неизвестными обозначениями очень заинтересовала капитана, но вида он не подал. Заинтересованность я определил по краснеющим ушам и шее, забавная, но это верная примета.

Пока было время, я пристально разглядывал разведчиков, Рябов не солгал, кроме Кикобидзе ни одного знакомого лица.

Как только мы расселись по местам. Толик сел ко мне на мотоцикл, у разведчиков нашелся свой водитель, а Андрей на «беху» Даля к Бате.

Как только Командир отдал приказ, я снова занял свое место во главе колонны.

У Толика была рация, и он, связываясь с полковником, кричал мне в ухо, куда надо поворачивать.

Ехать пришлось далеко, можно сказать докатились на последних каплях горючего. Уже начинало вечереть, когда мы без остановок доехали, правда, не особенно быстро, боясь растрясти раненого, до следующего леса. Хотя я бы назвал его лесным массивом, огромный был лес.

– Партизан тут нет, можно спокойно продолжать движение, – ответил мне Толик, когда я притормозил, предварительно поговорив с полковником, а тот с Рябовым. Уж местную обстановку тот точно знал.

Медленно мы въехали под тень леса. Отстав от нас на сотню метров порыкивая мотором, двигался бронетранспортер, за ним на расстоянии двадцати метров второй мотоцикл.

Дорога была убита, поэтому скорость движения упала до минимума. Когда впереди показалось большая и явно глубокая лужа, я остановил мотоцикл и заглушил. Мы с Толиком слезли с седел, оставив Казанцева в люльке. Он нас прикрывал. Толик остался ожидать приближающуюся бронемашину, а я осторожно приблизился к луже.

Когда стих рев мотора, я крикнул:

– Не проедем мы тут. Утонем на хрен… Товарищ полковник, может, вернёмся на прошлую развилку и повернем на право? Я в этой грязи купаться не хочу.

Думаю, нас спасло то, что я кричал на русском довольно громко, чтобы быть услышанным, а так же в том, что на виду появились бойцы Рябова в советских комбинезонах разведчиков.

– Поговори мне еще, – добродушно ответил подходивший полковник: – Ты не забыл, сколько у нас горючего осталось?

– Да все равно рано или поздно технику бросать придется, – ответил я. Срезав ветку, стал проверять глубину: – Ну, я же говорил глубоко. Почти на метр ушла.

Появление на дороге к стыду своему засекли не мы, а разведчики. С той стороны лужи на сухом месте стоял молодой парень лет двадцати пяти, в таком же двухцветном камуфляже, как и у Рябова с ППШ на плече.

– Стой, кто такой? – крикнул один из разведчиков. Остальные тут же попрятались, выставив стволы.

– Вопрос тот же. Вы у нас под прицелом, не советую дергаться. Кто такие? – поинтересовался незнакомец.

В воздухе разлилось напряжение, я понимал, что вот‑вот могла разразиться перестрелка, были известные случаи когда немцы переодевались в нашу форму. Нужен был только спусковой крючок. Стянув с головы каску и очки, я сплюнул в лужу и сказал:

– Я Суворов, со мной две разведгруппы… Кстати, а когда ужин будет? А то кишка кишкой уже вальс играют.

Этот неожиданный вопрос заметно разрядил обстановку. Незнакомец, несмотря на грязное в разводах лицо опознал меня, поэтому кинув руку к виску, ответил:

– Товарищ подполковник, разрешите пообщаться лично?

В это время Рябов, выглянувший из‑за двери бронетранспортера, удивленно спросил:

– Сурок, ты что ли?! – причем вопрос предназначался не к незнакомцу, а к кому‑то в глубине зарослей.

– Васька? Рябой? – ответили оттуда.

– Тьфу, немецкий тыл… Куда не плюнь везде наши! – в сердцах воскликнул я, снова сплюнув.

Это почему‑то вызвало безудержный смех и у наших, и у пришлых. Через минуту полковник Рябов и командир советских диверсантов уже усиленно общались рядом со злополучной лужей. На первый же вопрос полковника, капитан Вечерний, командир группы осназа, только развел руками. Рацию они потеряли еще две недели назад. Разбили при высадке.

– Чья работа три немца в лесу километров в сорока отсюда? – спросил я у разведки и диверсантов, когда они закончили общаться.

– Наша, – ответил Вечерний: – Они с нами машиной поделились.

– Интересно, а кого из вас тот фельдфебель ловил? – вслух поинтересовался я.

До моста мы не доезжали, он остался правее. Но та самая река, которую нам надо преодолеть проходила через этот лес. Ответа на мой вопрос не нашлось, никто не знал.

Через десять минут мы развернулись и направились в объезд, в лагерь Вечернего. Порадовало одно, батареи у запасливого капитана были. Значит, наша эпопея скоро должна была кончиться. Домой хочу, к жене и сыну.

Уважаю я этих осназовцев, всего пятеро, а нас вчетвером на понт взяли, не побоявшись выйти против почти двух десятков, так еще и лагерь у них был организован со всеми удобствами. Знаете, что они сделали? Приехали к леснику, в его сторожку и так скромненько потупив глазки, спросили: можно мы у вас поживем? А машину под навес поставить можно? Спасибо большое, а ничего мы тут по лесу с оружием побегаем, не возражаете? И ваше оружие в сторону приберем, мало ли что? И поживите‑ка вы в сарае, там вам удобнее будет, хорошо?

Корче лесник с семьей сидят в сарае под присмотром одного из осназовцев остальные расположились в хате на хозяйских харчах. Сама сторожка, располагалась в глубине леса, судя по тому, как борта машины скрежетали по веткам деревьев, растущих по бокам на узкой дороге, тут никто кроме телег не ездил. Бронетранспортер шел последним, к нему ушлые осназовцы привязали срубленную березу, крона которой заметала наши следы. Так пятеро разведчиков все равно шли за нами и прибирали явные следы нашего движения.

Ревя моторами, мы выехали на небольшую поляну. Лесник ее использовал полностью. Слева от дороги была посажена картошка, справа рожь. Притормозив на выходе, разглядывая спокойную жизнь лесничества. Сторожка, сияя свежим срубом под соломенной крышей, была как с картинки. Пара свежих построек рядом, колодезный сруб с журавлем, пасущаяся корова, чуть левее от нее стреноженная лошадь. У хозяйственной постройки с большими воротами стояла телега. Гавкала собака на цепи. Картина сельской жизни в действии.

Осназовец сидевший на люльке, причем не на сиденье, а спереди свесив ноги, он, держась за ствол пулемета, помахал над головой автоматом.

– Все, товарищ подполковник, можно ехать, – разрешил он.

Дав газу, я продолжил движение, зорко поглядывая по сторонам. В верхних воротах сеновала заметил не скрывающегося часового, который с интересом разглядывал нас.

Соскочивший с люльки боец Вечернего, стал руководить, куда ставить технику. Сеновал был уже занят тентованым «мерсэдэсовским» грузовиком. Ссадив пассажиров, мы поставили наши машины по показанным местам. И если мотоциклы загнали на сеновал, места там хватило, то бронетранспортёр за одну из построек. С одной стороны его скрывала стена дома, с другой большой стог снега. Пока мы возились с маскировкой техники, бойцы, уже быстро перезнакомившись, сейчас сообща готовили ужин.

Скинув трофейную форму, аккуратно сложив, убрал ее в люльку, нечего щеголять во фрицерском. После небольших раздумий, снял и летный комбинезон, оставшись в одной гимнастерке и галифе. Погладив награды на груди, вспомнил как, своей властью отказался сдавать награды, только улыбнулся, хотя с кадровиком пришлось повоевать за это. Кроме трех Золотых Звездочек и орденских планок у меня больше ничего не было. Поправив сбившийся погон, я вышел из сеновала.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – уважительно козырнул пробегавший мимо боец.

Посмотрев на почти зашедшее солнце, виднелся самый краешек, я направился в хату, туда зашли все старшие командиры, включая Андрея. Остальные устраивались на ночевку, сеновал для этого подходил просто идеально.

Войдя в большую комнату сторожки, я встал у большой беленой известью печи и осмотрелся. Все сидящие места были заняты, развернувшись, взмахом руки велев одному из командиров, начавшему было привставать, не двигаться, вернулся в сени и, сняв с табурета кадушку, вернулся в хату, где с наглым видом устроился рядом с батей. Можно было согнать кого‑нибудь с места ниже себя по званию, но я не имел подобного характера, проще уж так. Как я понял, шло обсуждение, как выбраться на советскую территорию. Радисты обоих групп уже возились с рацией, подготавливая ее к работе.

– Одного самолета чтобы вывести всех не хватит, – озвучил Вечерних. Он кстати был сокурсником Рябова в военном училище, с тех пор они не встречались, а тут неожиданно, в немецком тылу. Бывает же такое.

– Почему? – удивился я, и тоном эксперта: – Ли‑два берет до двадцати пяти пассажиров, это еще с выработанным ресурсом. Если моторы новые, то может и больше.

– Нас больше двадцати пяти, – усмехнулся Вечерних и пояснил почему.

Оказалось работа группы Вечерних заключалась не в диверсиях, а в основном в спасательных миссиях. Обучение летного состава сейчас довольно дорого и терять подготовленных высококлассных специалистов никому не хотелось. Кроме разведки ближайших окрестностей их задачей было обнаружение летчиков, и обеспечение вывоза их на Большую Землю. Как оказалось за две недели тут успело скопиться почти десяток летчиков, штурманов и борт‑стрелков. В основном из штурмовой авиации, с тех же «таиров». Из‑за их слабой бронезащищённости именно они несли на себе тяжесть больших потерь. Хотя надо сказать, что увеличенная дальность и возможность использовать штурмовики как истребители‑перехватчики, сделало их грозными противниками. В бою с истребителями они крепкие орешки, а вот зениткам им противопоставить нечего, так что основные потери они несли именно при заходах на цели. Как говориться всегда, где есть плюсы, есть и минусы. Взять хотя бы в пример Казанцева, подбит зениткой. Сколько мог, тянул до своей территории, и такие случаи не единичны.

Из собранных летчиков был неполный экипаж с Пе‑8, семь человек, и два экипажа с модернизированных двухместных «таиров», четыре человека. Одиннадцать летчиков, да шесть бойцов капитана Вечернего получалось семнадцать. Одиннадцать бойцов Рябова и девять бойцов нашей группы. Всего получалось тридцать семь человек.

– Действительно, одним самолетом не обойдемся, – задумчиво протянул полковник.

– А где летчики, что‑то я их тут не видел? – поинтересовался я.

– По плану должны были отойти в лес, товарищ подполковник. Часовой сигнал подал, значит ушли, думаю, сейчас уже должны вернуться, – удивительно вежливо пояснил мне капитан. Хорошо иметь дело с профессионалом, все просчитал и рассчитал. Кстати, я то привык, как ко мне общаются, все‑таки легендарная в СССР личность, и без ложной скромности добавлю, уважение я действительно заслужил в боях. Вот родственники до сих пор не могут принять это, все еще считают меня мальчишкой. Думаю, со временем это пройдет, и они поймут, что два года войны не прошли для меня даром.

– Хорошо, капитан, мы вас поняли. У вас есть подготовленная площадка для приема самолетов? – поинтересовался дядька.

– Присмотрели одну. Место глухое, но нужно срыть несколько кочек, есть там неровности, а так идеальная площадка. Мы бы сами подготовили, но из‑за рации… – развел руками капитан. В это время в комнату вошел радист Рябова. Судя по выражению лица с плохими новостями.

– Не работает рация, товарищ полковник, плата треснула и две лампы битые. Ремонт в полевых условиях не возможен.

Это сообщение сразу вернуло нас на землю, помощи в ближайшее время не будет.

– А ваша рация, ее можно использовать? – не терял надежды полковник.

– После падения с трехкилометровой высоты? – усмехнулся капитан Вечерний.

– М‑да, лепешка, – протянул Командир.

– Это да.

– Есть, какие предложения? – спросил дядька у присутствующих.

– Добыть рацию у немцев, – предложил Шатун.

– Уже прорабатывали, – поднял руку Вечерний, – дохлое дело. В округе три рации, две маломощные, до наших не докричаться. Третья в гарнизоне вон этого городка, там охранный батальон стоит. Радиоузел в комендатуре, подъезды не изучали, но уйти, шансов мало

Посмотрев на карту, полковник кивнул принимая.

Я тоже задумался мысленно строя предположения для выхода из этой ситуации.

– Капитан, а аэродромы есть поблизости?

– Рассчитываете захватить транспортник, товарищ подполковник? – немного криво усмехнулся капитан.

– Есть такая мысль, – кивнул я.

– Аэродром есть, но мысль о захвате даже не рассматривалась. После ваших прошлых похождений, вы это, кстати, в своей книге описали, немцы усилили охрану аэродрома. Против восьми «эрликонов» и броня вашего бронетранспортера, что папиросная бумага. Сожрут, и не подаваться. Потери большие будут с неизвестным результатом, – в конце монолога пояснил Вечерних.

– А если подъехать на трофейной технике и сходу ударить? – поинтересовался Батя.

– Было уже такое в сорок втором. Группа майора Лесина, используя трофейную бронетехнику и форму, внезапным ударом захватила аэродром и с помощью подобранных по пути летчиков смогли подняться и перелететь через линию фронта. Как вы понимаете немцам это тоже известно, так что меры противодействия приняты на ВСЕХ аэродромах.

– Вы забыли рассказать о понесенных потерях, – напомнил я, капитану.

– Половина группы погибла. Больше десяти человек, а ведь это были высококлассные специалисты, – подтвердил Вечерних.

– Но по мнению многих – это того стоило, – сказал я, и пояснил для остальных: – Они захватили в плен генерала с важными сведениями по наступлению, и даже смогли все это переправить через фронт. Наш полк тогда обеспечивал прикрытие этого района, и мы чуть не сбили этот транспортник. Хорошо, что радисты не сплоховали и перехватили их сообщение. Успели нас отозвать, я как раз дежурным по полку тогда был.

– Предложений, как я понимаю, пока не будет? – поинтересовался полковник.

– Аэродром отпадает. Если там все как описал, товарищ капитан, то шансов на захват мало, – подтвердил я: – Если только аэродром подскока попадётся, но они ближе к фронту дислоцируются. А до него, еще о‑го‑го. Да и истребители там в основном. Думаю, пёхом придётся топать. Кстати, а что там с ужином?

– Готовят, свинку закололи, товарищ подполковник, – вежливо ответил Вечерних.

– Хорошо. Шашлычок или так, в котле?

– Все будет, товарищ подполковник, – улыбнулся капитан.

Мы продолжили обсуждать наши дальнейшие шаги, и кроме как идти своим ходом, ничего придумано не было. Технику полюбому придётся бросать, но зато людей у нас прибавилось, и не простых бойцов, а тех, кто чувствовал себя в тылу у противника как рыба в воде. Опасаться стоило только карательных групп и ягд‑команд. У них большой практический опыт по отлавливанию подобных групп как наша.

– Выходим завтра, а пока проработаем план движения и определим общее командование.

Мне тут делать было нечего, поэтому испросив разрешения, я вышел на ночную улицу, вдыхая больше запах жаренной на вертеле туши свиньи, чем свежий воздух.

– Товарищ подполковник, разрешите поговорить с вами лично? – раздался сзади голос Вечернего.

– Говорите.

– Вы хорошо знаете своих спутников? – поинтересовался капитан, когда мы отошли к колодцу.

– Всех достаточно хорошо, уже не в одной схватке побывали, – подтвердил я.

– Полковник и подполковник Суворовы как мне сказали ваши родственники?

– Это так.

– Но вы описали в своей биографии что сирота.

– Знаете, что я вам скажу капитан. То, что они мои родственники видно невооруженным взглядом. Про остальное сообщить не смогу, извини, только с личного разрешения товарища Берии, он курирует этот проект и на подобные вопросы в не компетенции отвечает достаточно жестко. Я, капитан, не угрожаю, сам бы в вашем положении начал задавать подобные вопросы, но в данном случае все возможные проблемы, связанные с этой группы беру на себя. Если что кивайте на меня, мол, за все отвечаю я. Хорошо?

– Мне достаточно вашего слова, товарищ подполковник, – согласился капитан.

– Ну и хорошо, – похлопав его по плечу, добавил: – Они не враги, и имеют особо важные сведенья из Ставки Гитлера, так что охрана их должна быть абсолютной. Ясно?

– Так точно, товарищ подполковник, – вытянулся капитан.

– Насчет отряда. С нами двое летчиков. Так что кроме как сделать из них пулеметный расчет, больше ничем они не пригодятся. Там еще есть мой однофамилец, старшина Суворов. Опытный танкист, мехвод. Мы танк нашли, «тридцатьчетверку», так он ее с полпинка завел. Так что у нас есть хороший специалист в это области. Отец летчик, тоже на земле не особо пригодиться. Полковник Суворов, командир десантного полка в прошлом, имеет большой практический опыт управлении крупными частями в боевой обстановке. Опытный командир, доверять можно. Подполковник Васнецов, опытный контрразведчик. И капитан Рябинин, бывший командир разведроты, имеет большой практический и боевой опыт. Кстати, совет к размышлению, у Рябинина многому можно научиться. Тому чему вам и не снилось. Если его поставят командиром над вами, не возмущайтесь, а поучитесь у первоклассного специалиста. В будущем пригодиться. А лучше подойдите к нему и попросите поделиться опытом, не думаю, что он откажет. Нормальный и понимающий офицер.

– Ясно, товарищ подполковник. Спасибо, обязательно воспользуемся ВАШИМ советом, – козырнув, капитан пригласил меня поужинать.

Совещание видимо было перенесено на потом, видимо все проголодались, так как командиры сейчас сверкая огоньками сигарет, топтались у хаты. Рядом с костром, где жарилась свиная туша, суетились два бойца, в этот момент они как раз сообщили о готовности. Невысокий боец, но с удивительно широкими плечами, тесаком отсекал уже готовое мясо и бросал его в большой таз, откуда любой мог брать готовый кусок. Я же даже подойти не успел, как на импровизированным столе, для командования накрыли и все разложили, даже ложки и вилки были. Меня посадили обособленно и даже приготовили отдельное блюдо, куда клали лучшие куски. Для меня это не было ничем особенным, если приезжаю в какую часть, так еще не так встречали, так что я не удивился. А вот родственники… Такими глазами смотрели, когда уверенные, с собственным достоинством осназовцы или разведчики суетились вокруг меня, подкладывая кусочек получше. Они все поняли когда, после плотного ужина, в руках одного их осназовцев появилась черная лакированная гитара с фривольным синим бантом на грифеле.

– Товарищ подполковник? – и просительно протянул мне гитару.

Звякнув струнами, я принял гитару, и на миг замер, осматриваясь. Я всегда так делал, чтобы прочувствовать момент, что именно исполнять. Тут главное не что исполнять, я чтобы песня и музыка запада в душу. Судя по тому, как вокруг нетерпеливо рассаживались бойцы и лётчики, этого момента они ждали довольно долго. Лучшие места вокруг конечно заняли командиры, но и остальным хватило. И вот над освещаемой яркими звездами и луной площадке, изредка выхватываемые сполохами костра лицами, полилась немного лирическая песня о мировой суете. Не думаю, что сейчас пошла бы песня про войну, может быть потом, когда разогрею публику, но не сейчас.

Как плоская, истёртая монета

На трёх китах покоилась планета.

И жгли учёных умников в кострах,

Тех, что твердили – дело не в китах.

Есть три кита…

Есть три кита…

Есть три кита…

И больше ничерта…

Летит Земля в пространстве утлой лодочкой,

Но молим мы – ловцы и рыбаки –

Сглотни наживку, попадись на удочку,

О чудо‑юдо, чудо‑рыба‑кит…

Те три кита – основа мирозданья,

Запомните навеки их названья,

Один – Азарт,

Политика‑другой,

А третий кит, конечно же – Любовь.

Лишь три кита…

Лишь три кита…

Лишь три кита…

Другое – суета…

О чудо‑юдо, чудо‑рыба‑кит…

(Н. Олева)

После того как песня закончилась, на минуту повисла тишина, слушатели были еще там, в песне. Как только начались первые шевеления, я снова тронул струны гитары и продолжил уже другое, более бодрое, но тоже жизненное.

Когда на сердце тяжесть

И холодно в груди,

К ступеням Эрмитажа

Ты в сумерки приди,

Где без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Атланты держат небо

На каменных руках.

Атланты держат небо

На каменных руках.

Держать его махину –

Не мед со стороны.

Напряжены их спины

Колени сведены.

Их тяжкая работа

Важней иных работ:

Из них ослабни кто‑то

И небо упадет.

Из них ослабни кто‑то

И небо упадет.

(Городницкий Александр)

Вторая песня пошла веселее, ее слушатели приняли на ура. Дальше я уже перешел на другие песни и ритм, чутко улавливая настроение бойцов и командиров. По конец, дважды на бис, спел хит всех разведчиков: «Батальонная разведка».

– Товарищ подполковник? – аккуратно будил меня один из бойцов, видимо дежурный.

Ночной концерт закончился в полночь, насколько у меня хватило сил продолжать, дальше я просто вырубился. Как меня унесли и укладывали спать, уже не помнил.

– Да? – сонно зевнув, спросил я.

– Завтрак, товарищ подполковник.

– Иду.

Голова была немного чумная после вчерашнего, но сделав несколько бодрых приседаний, и приведя форму в порядок, вышел из хаты. Поймав за рукав пробегавшего мимо Толика, поинтересовался, где тут можно умыться.

– Да вон, за сараем рукомойник, товарищ подполковник. Вода есть, дежурный следит, – ответил он и побежал дальше

Проводив его взглядом, быстро его местные к субординации приучили, и направился к нужному строению.

После водных процедур я вернулся к хате. Как оказалось, командиры заседали за сеновалом, там была удобная площадка для отдыха. Расстелив карту на наспех сделанном столе, командиры совещались, планируя свои дельнейшие действия.

– Добрый день, товарищи офицеры, – поздоровался я, после ответных приветствий, сказал: – У меня тут идея во сне появилась, как нам добыть рацию в комендатуре.

После плотного завтрака, мы сели за проработку моего плана. Как такового его еще пока не было, была просто идея, как воплотить ее в жизнь.

Сама идея была довольно проста. Раз там есть охранный батальон, значит, его нужно как‑то отвлечь, а как, если не устроить крупную диверсию, что бы немцы на поиски бросили все силы? Сам захват рассчитан на минимальное количество бойцов. Вряд ли в комендатуре останется много солдат. Да и наши будут в трофейной форме, только без жандармских блях, думаю, что об уничтожении фельджандармов и описание захваченной техники уже передали всем постам и приняли другие возможные меры. Поэтому замазываем тактические знаки и готовимся к операции. Меня, кстати, в нее не включили, «ибо не фиг», как сказал полковник.

Из крупных объектов, уничтожение которых могло вызвать панику местного командования, было всего шесть достойных целей. Это неблизкий транспортный аэродром, тот строящийся объект неизвестного назначения. Мост в самом городе, но его мы сразу исключили, смысл операции терялся. Потом был завод рядом с железной дорогой, с не мирной продукцией. Там делали снаряды. Сам железнодорожный узел, рядом с заводом, и шестой объект – это электростанция, питающая город, завод, ближайшие селения и железнодорожный узел.

По совокупности возможных неприятностей для местного командования именно уничтожение последней могло принести большие проблемы и заставит их больше всего суетится. К тому же, расположен он в двенадцати километрах от города, времени на проведение захвата уйма.

– Попыток нападения на электростанцию пока еще не было, ни на земных, ни воздушных, но ее охраняет до взвода солдат при двух зенитных орудиях устаревшей конструкции, – задумчиво ответил на вопрос полковника, Вечерний. Мне кажется что за неделю, с того момента как они тут находятся, осназовцы успели изучить все в округе.

План нападения на электростанцию начал формироваться. Само нападение осуществлялось бойцами Вечернего, усиленное ребятами капитана Рябова. Захват радиостанции проводил Андрей, с лично отобранными бойцами. Он как раз сейчас проводил тестирование по своей методике.

Во время завтрака меня ожидал приятный сюрприз, ко мне подошел смутно знакомый командир, в котором я узнал майора Тонина.

– Товарищ майор? – изумленно воскликнул я, откладывая нож и привставая: – Ой, извините, товарищ подполковник.

Я действительно после той прогулки по тылам противника с ним больше не встречался, но слышал, что его перевели в другую часть с повышением звания. Поздоровавшись за руку, предложил сесть рядом и разделить трапезу.

– Спасибо, – согласился он.

– Кто это? – тихо, прямо в ухо, поинтересовался присевший рядом Шатун, сверля Тонина взглядом. Похоже, ему такая неожиданная встреча не понравилась.

– Мой первый командир.

После завтрака, мы быстро разговорились с Тониным, оказалось три месяца назад вместе с должностью зам командира дивизии по летной подготовке, он получил и полковника.

– Рад за вас, товарищ полковник.

– А ты думал, догнал меня? – улыбнулся он, с интересом провожая взглядом отошедшего Шатуна.

– Да нет, я так просто, действительно рад. Так это ваша сбитая «пешка»?

– Моя. Вылетел понимаешь со своими на Варшавский железнодорожный узел. Отработали по полной, а тут при возращение попались на зуб ночным охотникам. Хорошо еще, что кроме меня больше никого сбить не сумели. Ушли почти целые.

– Мы тут видели одну «пешку», на озеро село, тоже где‑то над Польшей подбили, долго тянул.

– Номер машины помнишь?

– Конечно, товарищ полковник. Ноль‑двадцать семь.

– Капитана Егорова машина, из нашей дивизии. Не вернулся с задания шестнадцать дней назад, – припомнил полковник Тонин.

– Командира и часть экипажа захватили немцы, местные сдали. Остальной экипаж еще над Польшей выбросился, – выдал я другие сведенья, полученные от пленного жандарма. Полковник только вздохнул.

– О себе можешь не рассказывать, все знаю из газет и твоей книги. Герой, сам вижу. Это правда, что счет сбитых у тебя перевалило за сотню? – поинтересовался вдруг Тонин.

– Так точно…

– Давай без официоза, просто как старые знакомые.

– Хорошо, – кивнул я принимая.

– Ну так?

– Теперь у меня на счету сто шесть битых.

– Однако, молодец, не врал, когда говорил что отличный пилотажник.

Я скромно потупился, водя пальцем узоры по столу. Приятно черт возьми принимать восхищение от битого воздушного аса, которого действительно уважаешь. Остальные летчики, что сидели рядом, с интересом прислушивались к нашему разговору, а после озвученной цифры сбитых, изумленно зашумели, обсуждая эту новость.

Посмотрев на летчиков, Тонин предложил прогуляться.

– Давно вы тут, товарищ полковник?

– Шестой день, – ответил он, присаживаясь на пенек.

Мы неторопливо дошли до фруктового сада за хатой и, устроившись на удобный пеньках, повели неспешный разговор.

– Понятно.

– Ты сам куда пропал? В газетах объявили, что ты пропал без вести. Немцы в своих листовках, что взяли живого, правда, доказательства представить не смоги.

– Ранили меня. Мы поезд Гимлера на «тройках» штурмовали, а когда отработали и стали уходить, нас связала боем пара из охраны эшелона. Бой приняли, но тут подоспели истребители с ближайшего аэродрома охраны тыла, бой завязался. У меня сами понимаете опыта в подобных схватках больше чем у штурмовиков. Но машине не очень знакома, да и действовали летчики уверенно. Отбились бы, да мне в мотор прилетело. Пришлось своей властью отдать приказ, чтобы они уходили, а сам пытался удержать от преследования противника. Удержать смог, но меня добили, пришлось идти на вынужденную. Прыгать не мог, в воздухе бы расстреляли, злые они были. Плюхнулся на пузо в молодой ельник, это смягчило удар. Дальше уже пехом. Там наземные войска подоспели, загнали меня в болото, даже подстрелить сумели, в плечо. Три дня там отсиживался, лягушек ел, пока на противоположную сторону не выбрался. Нашел в одном крупном селе хату с краю и договорился о постое. Полька не старая была. Приютила, даже вылечила, отходила, можно сказать.

– Понятно… Ты родственников своих нашел?

– Нашел, – вздохнул я, и пояснил: – Случайно, но все же. Дальше уж извините, рассказать не могу, секреты уже не мои. Тут госбезопасность работает. Устное предупреждение дали о неразглашении.

– Ясно, – задумчиво протянул полковник.

Мы еще около двух часов чесали языками, обсуждая последние новости на фронтах и вспоминая смешные случаи в частях в которых служили. Нам никто не мешал, дали выговориться. Только одна новость мне не понравилась. Покрышкина сняли с полка, за то, что выпустил меня в полет. Командира того звена, чуть под трибунал не отдали, но наши слухачи, которые слышали переговоры подтвердили мой приказ об уходе.

– А где сейчас Саня?

– В Центре, руководит боевой подготовкой. Слышал он сейчас простой инструктор.

– М‑да. Нужно будет выручать его, когда вернусь, все‑таки и‑за меня он так попал. Надавлю на нужные рычаги, пусть возвращают опытного офицера в строй. Это же надо, с полка в простые инструкторы?! Хотя, с другой стороны даже хорошо, – под конец задумчиво протянул я.

– Почему? – удивился Тонин.

– У него с сорок первого не было отдыха, пусть немного в норму придет. Сами знаете, что бывает если командир устает? Ошибки при неправильном планировании, большие потери.

– Возможно.

После обеда, я подошел к импровизированному штабу. Пока я обменивался информацией с полковником Тониным, командиры уже проработали план. Теперь каждый знал что делать. Меня в этом плане не было. Даже Толю взяли, а меня нет.

Начало операции намечалось к вечеру, за два часа до заката.

– Капитан, вы здесь уже давно? – поинтересовался я у Вечернего.

– Пятый день, – ответил капитан, отрываясь от карты, где они с Рябовым и Андреем обсуждали пути отхода.

– Лесник должен выходить на связь?

– Раз в месяц он отмечается в комендатуре… Черт возьми! – изумлённо воскликнул капитан. До него наконец дошло. Срок отметки приближался, ну кто обратит внимание, что лесник приехал на пять дней раньше срока, может у него какие дела в городе или на базаре?

– Поляк?

– Белорус, – покачал головой капитан, добавив: – Но с западной области.

– Русофоб значит, – задумчиво протянул я.

Меня не поняли, но закивали соглашаясь. Использовать лесника не получится, не согласится.

– У него есть журнал учета, но там написано не по‑нашему, – сказал Вечерний.

Журнал действительно велся на польском языке, к сожалению знающих этого языка среди почти четырех десятков людей не нашлось. Пришлось выводить из сарая самого лесника и его жену.

Я только сейчас их увидел, поэтому разглядывал с интересом. Лесник еще не старый мужчина лет сорока исподлобья бросал вокруг взгляды. В полувоенной форме, с нарукавным отличительным знаком, он смотрелся несколько чужеродно среди советских бойцов окруживших их. Жена у него была под стать мужу. Крепкая полногрудная женщина с сердитым и немного уставшим лицом, она молча смотрела в землю под ногами, немного нервно перебирая пальцами оторочку передника.

– Слушай капитан, а ведь он на нашего полковника похож. Лицо не особо, но вот фигура? Если шляпу на глаза надвинуть, не различить, – пристально изучая лесника, сказал я.

Посмотрев на Тонина, офицеры со мной согласились. Была небольшая разница в чертах лица и росте, Тонин был немного пониже.

Операцию начали разрабатывать заново. Осназовцы своими способами быстро разговорили лесника и он многое поведал офицерам. Как оказалось, он не просто отмечался, а привозил на офицерский стол дичь. Причем разную. Еще он сообщил, что делал он это каждую неделю, и последний раз должен был ехать два дня назад. Время было упущено, как он сказал немного злорадным тоном. Задумавшись, Шатун поинтересовался у него. Были ли подобные задержки ранее? Нехотя лесник подтвердил подобное, не всегда удавалось добыть зверье.

– Значит, они еще не насторожились. Работаем по второму варианту. Придётся вам, товарищ полковник, поработать на благо всех, – обратился Командир к Тонину.

– Я согласен.

Десяток разведчиков и осназовцев разбежались по лесу, в течение пары часов они должны были добыть хоть кого‑то. Ближе к полудню, часам к трем они вернулись. На длинной лесине висела туша молодого лося. Еще двое несли пяток зайцев. Разделка и подготовка к перевозке много времени не заняла.

Через час, гудя моторами грузовик, бронетранспортёр и два мотоцикла уехали, за двадцать минут до них щёлкнув кнутом, на полной телеге скрылся в лесу Тонин, его до города страховали двое «рябовских».

К моему удивлению и нам нашлась работа, нужно было подготовить поле к возможному приему самолетов с Большой Земли. Подхватив лопаты и заступы, найденные в одном из сараев, вслед за проводником направились к нужному месту. По словам одного из лётчиков, что уже был там, идти нужно было около шести километров. В строжке никого не сталось. Все, включая лесника с женой и двух раненых на носилках, отправились с нами. Если все получиться, то мы летим, если нет, то все равно нужно было уходить. Место оказывалось засвеченным. Командовал нашей сборной солянкой Шатун, Командир с Андреем уехали на задание, остальные включая меня, Батю и Степку направились к площадке.

Положив на плечо лопату, я бодро шагал по лесу следом за Батей слушая разглагольствования Степки. Он оказывается успел со всеми перезнакомиться и сейчас делился полученными сведеньями.

– …и еще ты от баб на дереве прятался? Тоже правда?

Я не описывал это в своей книге, цензура не разрешила портить образ геройского рассказа, но если спрашивали, говорил правду.

– Было такое, – хмыкнул я, увернувшись от низко висевшей ветви.

– Ага, – улыбнулся Степка: – Расскажешь?

Отец снизил скорость, присоединяясь к нам. Эту историю я не рассказывал, ему тоже стало интересно.

– Почему нет? Это еще в сорок первом было, меня тогда сбили, ну я и набрел на аэродром подскока. Конечно, я там не один был, целая группа собралась, даже ведомого нашел. Карпов его фамилия была.

– Почему была? – поинтересовался Степка.

– Погиб во время налета, но это после. Так вот пригнали значит мы «мессеры»…

Я достаточно подробно описал и угон и приключение во время полета, как искали сам полк, как вызвался слетать добровольцем в разведвылете, предложив использовать один из трофеев.

– …и что мне оставалось делать. Такая толпа баб на тебя прет, им доказывай не доказывай что я свой, порвут. Пришлось бежать. Взобрался на дерево и сидел там, пока помощь не пришла, – нехотя ответил я.

– И что? Они тебя не узнали?

– Позже узнали, но тут уже я рассердился, похабные и матерные анекдоты им травил, пока один генерал не приехал.

– А немцев всех четырех сбил? – жадно спросил Степка.

– Трех точно, а четвертого случайно, я по‑другому огонь открыл, а этот мне в прицел влез, – признался я.

Впереди показался просвет, и мы замолчали. Те, кто шел впереди, уже вышли на открытое пространство. В конце процессии шли связанные лесник с женой. Лесник помогал нести одного из раненых, летчика со сломанной при приземлении ногой.

– Нормальная площадка, – одобрил я, осмотрев длинное поле на берегу реки. Это был великолепный луг, странно, что его не использовали для пахоты, отличный чернозем.

– Приступаем. Разбиться на команды, – стал командовать дядька.

Мы работали втроем. Я батя и Степка. Недалеко работал заступом лесник, под присмотром бойца.

Ближе к вечеру, когда мы фактически закончили и время ожидания, стало тянуться невыносимо долго, послышался рев мотора и по краю берега стал видна приближающаяся пятнистая туша бронетранспортера.

– Ура‑а‑а!!! – закричали мы, когда из десантного отсека показался полковник Тонин, и двумя руками замахал над головой, значит, все получилось.

Один из радистов ушел вместе с группой Вечерних, второй был с нами, это, кстати, он охранял лесника. Радист сразу же побежал к остановившемуся бронетранспортеру, придерживая планшет. Там находились шифры, для передачи.

Естественно что все бросили работу наблюдая за радистом, подготавливающим рацию к использованию. Именно для этого нам оставили бронетранспортер, там было штатное место для подключения радиостанции, так что много времени это не заняло. Мы помогли накинуть на одно из деревьев проволоку используемую как антенну. Вот заработала морзянка, трижды радист набирал незамысловатый текст, чутко слушая эфир, ответа все не было. Вдруг он вздрогнул и закричал, срывая наушники.

– Есть, они нас слышат!

– Ура‑а‑а!!! – раздался общий вопль. В воздух полетели шлемофоны и пилотки.

– Чего стоим? Подготавливать поле! – почти одновременно стал командовать Шатун, ему завторили другие командиры, включая Тонина.

Краткий доклад и просьба прислать самолеты был подготовлен заранее, достав шифровку, радист стал отбивать ее в эфир. Через пару минут стянув правый наушник, и продолжая слушать эфир, он ответил на наши вопросительные взгляды, привалившись к борту бронетранспортёра:

– Ушла шифровка. Уже отбили что получили. Нужно ждать ответа.

Ответ должен был прийти в скором времени, в шифровке было упоминание обо мне.

Оставив радиста под присмотром двух летчиков ждать ответа, мы отошли в сторону. Пока остальные подготавливали поле, мы вчетвером, я, батя, Шатун и Тонин присели в тени дерева.

– Где Андрей? – поинтересовался я первым делом.

Андрея действительно не было, да и вообще в город уезжало больше народу, чем вернулось.

– Там бой был, он с двумя бойцами увел преследователей в сторону, дав нам уйти, – пояснил полковник.

– Будем надеяться, они вернутся, – вздохнул Шатун.

– Расскажите все сначала, – попросил Батя.

Полковник на несколько секунд задумался, после чего начал рассказывать:

– План был на телеге лесника доставить трех бойцов в город к комендатуре. Мы дождались, когда из города выехало десяток грузовиков, видимо наши на электростанции сработали как надо, и подъехали к посту на въезде. Там из‑под брезента лосиная нога торчала, так что немцы не досматривали, только все по плечам хлопали и говорили: Гут, Гут. Добрались нормально. Там был проулок удобный я их и высадил, до комендатуры добраться можно.

– Сразу ее нашли?

– Нет, сперва на рынок наткнулись, не туда повернул, ошиблись, когда план города рисовали, но потом ничего выехали на площадь. Андрей с бойцами в трофейной форме был, вылезли из‑под брезента и, приведя себя в порядок, направились в комендатуру. Что там происходило я не знаю, в телеге сидел, но как только заметил знак, подъехал к одному из окон, что выходило на соседнюю улицу. Один из бойцов помог мне принять рацию и спрятать ее в телеге. Дальше мы направились к выезду, но тут нас задержали на посту, они обратили внимание, что груз остался на месте. Нужно было скинуть где‑нибудь тушу, да времени не было, постоянно на виду. В общем, Андрей, он с одним бойцом шли чуть сзади, охраняли, ударили из автоматов по солдатам, и кинули гранаты за мешки, где пулемет был и велел нам гнать к лесу. Мол он их задержит, там от казарм спешили оставшиеся в городе солдаты. Тот боец, что лежал под брезентом, остался с ними. У леса меня ждал бронетранспортёр, как и договаривались. Потом мы сразу поехали сюда. Все что знаю, рассказал.

– Комендатура с этой стороны реки была или той? Мост пересекали? – поинтересовался я.

– С этой, до реки доехали, когда комендатуру искали. Видели воду.

– Угу, – кивнул я, и пояснил остальным: – Если Андрей не дурак, а он повода так считать не давал, то к лесу прорываться он не будет, это самый логичный выход, и немцы должны там выставить усиление. Думаю рекой уйдет, найдёт там какую‑никакую лодку.

– Хорошо бы, – вздохнул Тонин.

– Меня больше беспокоит, что с группой Вечернего.

– Согласно плану они вернуться сюда кружным путем. Так‑что, пока не стемнеет ждать их не стоит, – ответил Шатун.

– Будем ждать, – вздохнул я.

В это время подошел радист с ответным сообщением. Он его уже успел расшифровать.

– Велели ожидать в три часа ночи два самолета. Вот тут описано как разводить сигнальные костры, – протянул он бумажку.

В одиннадцать часов ночи со стороны реки послышался плеск, на окрик часового отозвался вернувшийся Андрей. Все трое были ранены, но смогли вернуться, молодцы. От группы Вечернего до сих пор не было известий, когда в небе стал различим шум авиационных моторов.

– Поджигай! – скомандовал Тонин.

Облитые бензином три костра в линейку одновременно вспыхнули.

– Ребята и дядя Женя еще не вернулись, – напомнил я Бате.

– Пока ждем. Время еще есть, – ответил он, тревожным голосом.

Шум моторов стал отчетливо слышен, над головами пронеслась одна тень, потом вторая. Вот шум моторов стал звучать по‑другому, и я понял, что транспортники готовятся зайти на посадку.

Посадка прошла штатно, один самолет сел и покатился по полю, согласуюсь с регулировщиком с двумя фонариками в руках. Пилоты его подогнали к деревьям где самолет, ревя моторами, развернулся и, не глуша движки, замер.

Открылась боковая дверца и оттуда выглянула голова в шлемофоне. Я немедленно поспешил туда, прилетевшие должны убедиться, что тут свои, а меня знал весь Союз. Вопрос с безопасностью решился быстро, штурман, а это был он, с ходу опознал меня. Дав разрешение на посадку второго самолета, они стали принимать раненых. Мы подогнали ближе бронетранспортер и начали перегружать имущество и часть пассажиров. Раненые уже устроились на тюках. Когда сел второй самолет, первый уже стал готовиться к взлету. Он был загружен полностью. Даже Андрей, держась за простреленный бок, сел на одну из лавок. Тщательно проинструктировав его, что говорить безопасникам, я дал отмашку на взлет. Нечего стоять тут и ждать пока приедет запаздывающая группа Командира, пусть летят на Большую Землю.

Второй Ли‑2 уже развернулся и встал на освобождённое место, подсвечивая посадочными огнями хвост первого, тот пошел на взлет.

Открылась дверца в борту и выглянул штурман, это, кстати, их обязанность при посадке проверять, что твориться вокруг. Отойдя от стоявшей под деревьями туши бронетранспортера, я подбежал к люку.

– Глуши! – махнув рукой, приказал я.

Штурман меня сразу опознал, хоть я и был в летном комбинезоне и в тени. Не освещался посадочными фонарями.

– Что, товарищ подполковник? – спросил он, стараясь перекричать рев правого мотора.

Подойдя уже ближе, повторил:

– Глуши. Вторая группа не вернулась, будем ждать, пока не вернётся.

– Ясно, товарищ подполковник, – кивнул он и исчез внутри самолета. Через десяток секунд рев моторов стал стихать, пока совсем не пропал. Покрутившись еще немного, замерли и лопасти винтов.

В слабоосвещенном салон появилась вместе с штурманом и пилот воздушного корабля. Видимо командир экипажа.

– Здравия желаю, товарищ подполковник. Долго ваших будем ждать?

– Пока не вернуться, – вздохнул я: – Час, два… сутки, неделю. Не можем мы без них улететь.

– Давно должны были вернуться? – закуривая папиросу, поинтересовался пилот.

– Два часа назад.

В это время взвыл мотор бронетранспортера, и сдвинулась его махина.

– Это кто? – отбросив папиросу, напрягся пилот. Борт‑стрелок продолжавший находиться в люльке, повернул ствол пулемета на бронемашину, беря ее на прицел.

– Свои, на трофей. Часть пассажиров, – спокойно ответил я.

Из остановившейся рядом машины появился сперва Шатун, потом батя. Степки я почему‑то не видел.

На опушке осталось нас всего четверо. Я, отец, Шатун и Степка, мы решили не разделятся. Остальных отправили первым рейсом.

– Лесник сбежал, жену бросил и ушел, – первым делом сказал Шатун.

– Давно? – поинтересовался я.

– Во время посадки второго, часовой отвлекся вот он и незаметно дал деру.

– Значит, минут пятнадцать назад.

– Два часа у нас есть, если группа не вернётся, придётся улетать без них, – нехотя сказал отец.

– Что происходит? – поинтересовался пилот, с интересом нас слушавший.

– Пленный сбежал. Ему до города часа три топать, примерно в два раза меньше, в такой‑то темени, обратно, – прикинул я.

– Будем ждать наших до предела, и надеяться, – подтвердил батя.

– А Степка где? То есть, рядовой Раевский?

– Жену лесника охраняет, – махнул куда‑то в сторону деревьев Шатун.

– Толку теперь от нее. Гнать на все четыре стороны, – поморщился я.

– Ночью? В лес? – теперь морщился батя.

– Она жена лесника. Вячеслав прав, для нее это дом родной. Не пропадет, – согласился со мной Шатун.

Отошедший батя, довольно быстро вернулся со Степкой. Шатун не ошибся, как только ей сказали, что она свободна, то женщина быстро затерялась среди деревьев.

Пока летчики с интересом изучали трофейную бронетехнику, подсвечивая фонариками, мы стояли у хвоста самолета и обсуждали наши дальнейшие планы.

– Если они не вернуться, значит, их угнали в противоположную сторону не дав прорваться сюда, – говорил Шатун, задумчиво покусывая сорванную травинку.

– Может тоже рекой вернуться, прорабатывали же этот вариант? – спросил я.

– Слышите? – встрепенулся Степка.

Мы прислушались, замерев. Вдали часто, как будто застучал дятел, заработал и умолк пулемёт.

– Недалеко, звук отражением от берега принесло. Километра три, не меньше. Если бы дальше, то не услышали, деревья звук гасят, – определил Шатун.

– Значит, их сюда гонят, – обрадованно спросил Степка.

– Ничего это не значит, – судя по голосу, Шатун поморщился: – Если бы гнали тут такая бы стрельба стояла. Это больше похоже на предупреждение. Не подходи, убью.

– По времени, туда как раз лесник должен был добраться, – прикинул я.

– Может и его… Ладно, если в течение часа они не вернутся, взлетаем, а то скоро рассветёт. Лейтенант? – окликнул штурмана Шатун.

Штурман как раз сидел на заднем борту бронетранспортёра, и через открытые двери, свесив ноги наружу, рассматривал нечто темное в руках. Когда он повернулся к нам, я понял что это футляр с чисткой оружия к пулемету.

– Я, товарищ подполковник? – откликнулся он.

Пилот был старшим лейтенантом, а продолжавший охранять нас борт‑стрелок, старшиной. Я успел представить экипажу своих спутников, так что звания они знали.

– Когда начало рассвета?

– В четыре часа, товарищ подполковник. Совсем рассветает, в четыре тридцать семь.

– Сейчас два часа семь минут. В полчетвертого вылетаем, это крайний срок. Саш, проверь еще раз, – попросил он отца.

Тот достал рацию, и попытался связаться с Командиром.

– Не достаёт, видимо далеко, – через пару минут бесполезных вызовов, ответил он, убирая рацию обратно в карман.

– Или зарядка кончилась, сколько берегли, уже должна была, – сказал я.

Потянулось тревожное ожидание. Летчики устроились в салоне самолета и откровенно дремали с шумовым эффектом. Борт‑стрелок, продолжал сторожить, воинственно поворачивая пулемет то в одну сторону, то в другую. Не спал, бдил.

– А если это лесника встретили, и сейчас сюда движутся немцы? – задумчиво поинтересовался я.

– Все может быть, – лениво пробормотал Шатун.

– При внезапном нападении шансов взлететь, у нас фактически не будет. На транспортнике брони нет, расстреляют к черту, – пробормотал я сонным голосом. Дремота напала не на меня одного, Степка еще минут десять назад ушёл к летчикам, пробормотав, что давно хотел посмотреть на самолет изнутри. Через минуту к общему храпу присоединился еще один.

Мы чутко прислушивались к тишине, изредка вставая и отходя от бронетранспортера, разминая ноги.

– Я пробегусь вокруг, что‑то меня совсем в сон бросает, – сказал я отцу. Он задумчиво стоял у пулемета внутри бронемашины, о чем‑то размышляя.

– Хорошо, только недалеко.

– Угу.

Пробежка по ночному лесу – это не по дневному. Шансов выколоть глаз повышаются в разы, поэтому я шел быстрым шагом, проверяя перед собой дорогу, руками. Я сделал полукруг по опушке, углубившись метров на двести, а где и на триста. Иногда замирая, я чутко прислушивался к ночному лесу. Ветер шумел, теребя верхушки деревьев, но слышимость была пристойная. Посторонний звук вплелся в ночную тишину минут через тридцать, резким диссонансом отмечая, что появились посторонние. И эти посторонние люди были явно военные. Слышался шум амуниции. Позвякивании, когда железо казалось железа.

Это могли быть и наши, но на всякий случай, отстегнув клапан на кобуре, я достал «маузер» и левой рукой взведя курок, чутко прислушался.

– Шайсе! – тихо воскликнул кто‑то, на него мгновенно зашикали. Вскинув пистолет, я дважды нажал на спуск, стреляя в источник шума.

Стрелял больше для своих, чтобы подготовились к взлету, чем попасть в кого‑то. Почти мгновенно развернувшись, я побежал обратно, взяв самую большую скорость, на какую мог рассчитывать.

Когда выбежал на луг, самолет, ревя моторам, уже стронулся с места, набирая скорость. Заметив, что я хромаю, дядька с отцом спрыгнули на землю и помогли попасть мне в салон самолета. Почти сразу взревев двигателями, он пошел на взлет.

– Ранили? – тревожно спросил отец, проверяя меня на предмет ранений.

– Нет, – отмахнулся я, вытирая кровавую юшку из‑под носа: – В дерева на бегу врезался. Дерево оказалось крепче.

Тут тряска прекратилась, и я понял, что мы оторвались от земли. Куда‑то короткими очередями бил борт‑стрелок.

Батя помог мне сесть на лавку у одного из иллюминаторов, и мы все вчетвером смотрели на оставшуюся позади ночную освещаемую вышедшей из‑за туч луной, землю.

Рев моторов не позволял нам общаться, поэтому привалившись к переборке, мы молчали, каждый по‑своему переживая за оставленных внизу друзей и родственников. Группы капитанов Вечернего и Рябова под командованием полковника, так и не вернулись. Где‑то там они пропали, и не смогли выйти к своим. Вспомнив Толика, я только вздохнул. Будем надеяться, что они смогут оторваться от погони и уйдут в безопасные места, не возвращаясь на старое место встречи, уверен, что немцы поставят там засаду.

Летели мы почти два часа, далеко же фронт находился от нас. Когда солнце выглянуло из‑за горизонта, оно первым осветило наш самолет, чем землю, мы как раз только‑только успели перелететь передовую, углубляясь в наш тыл. Заметив неподалеку две точки, опознал в них два модернизированных «яка», которые стали нас сопровождать. Значит сообщение получено кем надо, и они приняли меры.

Через открытую дверь появился штурман и, наклонившись, прокричал‑сообщил мне:

– Товарищ подполковник, только что получили сообщение. Борт сто‑пятый совершил посадку на аэродроме! Нормально долетели, товарищ подполковник!

– Почему с задержкой? – поинтересовался‑прокричал я.

– Шли через другой квадрат. На пути возвращения слухачи засекли переговоры пары охотников. Был приказ облететь их стороной.

– Ясно. Спасибо, лейтенант.

Экипаж транспортника был едва ли сильно старше меня, лётчику лет двадцать два‑двадцать три. Штурману лет двадцать, борт‑стрелка я не видел, но тоже по виду и голосу молодой. Одно только их трофейное настроение чего стоило. Пулемёт они с бронетранспортера не сняли, потому что он пока еще был включён в оборону, но будь их воля и гусеницы бы утащили. Я разрешил им прибарахлиться в бронетранспортер, ничего обо ценного там не было, больше мелкие сувениры. Но и этого им хватило, были очень довольны, особенно когда я подарил летчику наручные часы, у меня их было две штуки, лишние мне без надобности, а ему приятно.

Наконец мы добрались до аэродрома, делая круги, стараясь сбросить скорость, стали снижаться. Крепко держась за один из ремней крепления, показал на такие же остальным пассажирам. Вспомнив, как нас трясло при взлете, они последовали моему примеру. Ремни предназначались для крепления и страховки груза, но и нам они неплохо подошли.

Потрясло не так сильно как ожидалось, было видно, что аэродромная обслуга взлетную полосу держит в порядке. Наблюдая за хорошо освещаемым утренним солнцем аэродромом, довольно кивнул, офицер, отвечающий за маскировку техники в этом полку, справлялся со своей работой просто блестяще. Самолеты с земли конечно видно, но с воздуха попробуй их разгляди. Судя по машинам, стоявшим в капонирах, тут базировался не только транспортный полк, но и истребительная часть. Заметил хищные силуэты нескольких «яков».

Вернувшийся первым Ли‑2 уже оттранспортировали в его капонир, самолет не было видно, когда наша крылатая машина крутилась, поворачивая к обозначенному флажками месту остановки. Там виднелась группа встречающих, десятка два человек, включая нескольких ребят, из наркомата Берии. Народу было мало, утро побудка еще не прозвучала. Можно сказать сонное царство.

Как только самолет замер, и рев моторов стих, появившийся штурман, открыл дверцу люка, откинул лесенку, с прилипшими к ней вперемешку с землей травинками, и приглашающе махнул рукой на выход.

– За мной, – скомандовал я, вставая, и хромая к выходу. Ушибленное колено, все еще давало о себе знать.

Тут уже была моя территория, поэтому родственники безоговорочно передали мне пальму первенства.

Как только мы покинули салон самолёта, я сразу же стал командовать. Определив старшего у безопасноков, обратился к нему, не обращая внимания на местных офицеров, пока было не до них:

– Капитан. Первым рейсом был доставлен капитан Рябинин с пулевым ранением в левый бок.

– Так точно, товарищ подполковник, – кивнул белобрысый капитан, с едва заметным шрамом над левым глазом: – Его и остальных раненых отправили в ближайший госпиталь.

– Капитан Рябинин является носителем сверхважной информации. Нужна полная изоляция от любого общения, кроме медперонала. Отношение к раненому предельно вежливое. Выставить охрану до прибытия представителей, товарища Берии. В отношении моих спутников, подполковника Суворова, подполковника Васнецов и рядового Раевского принять те же меры. В салоне самолета шесть мешков, их принять опечатать и оставить под охраной в надежном месте, лучше вместе с моими спутниками. Заглядывать внутрь запрещено. Это могут сделать только представители наркомата с соответствующими бумагами. Мне нужна срочная связь с Москвой. Как только обеспечите, сообщите. Это все. Выполнять.

Как личный порученец я мог себе позволить отдавать приказы спецслужбам, соответствующие документы и полномочия у меня были.

– Есть! Разрешите выполнять товарищ подполковник? – козырнул капитан.

– Выполняйте.

Отец, дядя и друг молча ушли вслед за местным полковым особистом в звании лейтенанта, вежливо пригласившего их следовать за собой.

– Товарищ подполковник, разрешите представиться, командир транспортного полка, майор Дудаев, – как только все строчные дела были улажены, обратился ко мне старший из офицеров.

– Подполковник Суворов, можно просто Вячеслав, – пожимая ему руку, представился я.

С местными офицерами полка я познакомился быстро, пообщавшись, мы направились в штаб, на ходу обмениваясь новостями. Вернувшийся капитан, представившийся капитаном Радовым, из особого отдела корпуса, куда входил этот полк, шел сзади, чутко прислушиваясь.

Как оказалось, уже был готов стол, отметить мой прилет, но сесть мы не успели, Радов сообщил, что можно воспользоваться связью.

Мы прошли в соседнюю землянку, судя по аппаратуре, это был радиоузел, и дали в руку трубку.

– Суворов? – услышал я хорошо знакомый мне голос Лаврентии Павловича Берии.

– Так точно, товарищ нарком! – не садясь, ответил я вытягиваясь.

Офицер связи и капитан Радов тихо вышли из помещения.

– Что можете доложить? Только кратко, – голос Берии в треске и шуме линии мне показался несколько холодноватым.

– Был ДОМА, вернулся не один, с родственниками и информацией. Нужна срочная эвакуация в Москву. Местные кадры я уже напряг, охраняют, но нужна и ваша санкция.

– Это правда? – мне показалось голос Берии на миг прервался от волнения, как будто его душил ворот френча.

– Так точно. Один из моих… э‑э‑э спутников, в госпитале под охраной, прострелен бок. Трое целые, ждут встречи. Проблема еще с двумя, они не успели к вылету и остались на территории противника. Нужна эвакуация, связи с ними нет.

– К вам вылетел подполковник Архипов. Именно он будет курировать вас и наших гостей. Я, ясно излагаю? – поинтересовался Берия.

Понятное дело о защищенности линии можно было только мечтать, поэтому мы говорили междометьями, которые оба понимали.

– Так точно!

– Кто там представитель особого отдела старше по званию?

– Капитан Радов, из особого отдела авиакорпуса.

– Попроси его к телефону, – приказал Лаврентий Павлович.

– Есть.

Положив Трубку на стол, я открыл дверь и выглянул наружу. Радов, крутя в руках фуражку, стоял рядом с дверью.

– Капитан, вас к телефону. Нарком Берия, – окликнув его, сообщил я.

Нервно сглотнув, он под заинтересованным взглядом офицера связи, который все слышал, вошел в радиоузел и без колебания взял трубку:

– Капитан Радов у телефона, товарищ Нарком.

О чем Берия говорил капитану, я естественно не слышал, встав у дверей, но судя по тому, как пару раз капитан машинально отдал честь, то о чем‑то важном. Аккуратно положив трубку на аппарат, он достал из кармана галифе платок и вытер им мокрое лицо.

– Уф‑ф. У меня приказ охранять вас и ваше имущество до прибытия подполковника Архипова.

– Знаю такого, – кивнул я, добивая капитана: – Это личный порученец, товарища Сталина.

– Какой он человек? – через минуту спросил капитан, придя в себя. Опытный, знает что спрашивать.

– Боевой офицер. Бывший летчик, нормальный командир, но педант.

– Хорошо. Будем встречать, он должен прибыть через три часа.

– Встречайте, кстати капитан, я еще хочу связаться со своей семьей. Можно организовать?

– Можно, сейчас… – выглянув наружу, он окрикнул офицера связи: – Стоков, давай еще одну связь с Москвой. Теперь частный номер… под мою ответственность. Давай связь лейтенант.

Через несколько коммутаторов, лейтенант, наконец, смог дозвониться до моей квартиры.

«Пять часов утра, надеюсь, я буду приятным сюрпризом».

– Есть ответ, товарищ подполковник! – передал мне трубку связист.

Взяв трубку, я прислушался, уловив полусонный детский голос, крикнул‑спросил:

– Нина? Нина – это Вячеслав. Позови Анну!

***

Полковник Суворов открыл дверцу медленно ехавшей машины и, встав на ступеньку, выглянул из кабины. Передовой мотоцикл уже начал преодолевать высоту, въезжая на гору, задний мотоцикл из‑за пыли не было видно. Заходящее солнце посверкивало в блестящей конструкции антенн, на большой машине, стоявшей на холме. Посмотрел на нее, полковник махнул рукой приказывая прибавить ход.

– Пеленгатор, товарищ полковник? – поинтересовался капитан Рябов, это он был за водителя.

– Он. Надеюсь, наши догадаются не выходить на связь на месте посадки самолетов, – ответил полковник, возясь с противогазным чехлом. Они оба были в немецкой форме, одетые строго по уставу, даже оружие было трофейное. Достав не совсем понятный капитану черный предмет, с маленькой палочкой, полковник немного повозился с ней, и тихо пробормотал, прежде чем раздраженно ее убрать:

– Батарея села.

От леса они уже удалились километров на восемь, неожиданно встретив эту машину. Молниеносно прикинув варианты, полковник дал отбой на уничтожение. В случае нападения, а охраняли пеленгатор достаточно хорошо, видимо не один раз на нее случались нападения или пытались захватить. У машины стоял бронетранспортер, старый советский танк Т‑26 с нанесенными немецкими опознавательными знаками и около отделения солдат. Но и это еще не все, пеленгатор находился в прямой видимости большого села, где стоял достаточно крупный гарнизон и имелись свои средства связи, чтобы вызвать помощь из города.

Дорога вела на холм, и спускалась вниз к селу, через его главную улицу и устремлялась дальше к реке, где и находилась электростанция. Оставив пеленгатор метрах в двухстах в стороне, они стали медленно спускаться с горы, пыля по дороге.

Толя Суворов, был водителем передового мотоцикла, с капитаном Вечерним на заднем сиденье и еще одним бойцом в люльке.

Капитан неплохо владел немецким языком и, будучи в форме офицера, мог на первое время заговорить языки, в случае если их остановят. Все кто был на виду, ехал в кабине или на мотоцикле, были в трофейной форме, те же, кто находился в кузове мерседесовского грузовика, были в своей. Им просто не хватило.

Ведущий мотоцикл на развилке повернул в село, и чуть сбавив скорость, неторопливо затарахтел на противоположный край селения, по главной улице. Можно конечно его было объехать, но на это тратилось слишком много времени, которого и так было в обрез. Тем более что топлива едва хватало, початая двухсот литровая бочка горючего, что находилась в захваченном грузовике, была полностью израсходована, разлитая по бакам техники.

– Товарищ полковник? – отвлёк Командира от наблюдения, Рябов.

– Да, капитан?

– У нас есть шансы вернуться?

Командир задумался, и после некоторого размышления честно ответил:

– Нет, как только мы встретили пеленгатор, я понял, что шансов нет. У немцев очень хорошо поставлен радиоперехват… Наши могут потянуть время, если догадаться выйти на связь не у приемной площадки, а километрах в пятнадцати‑двадцати от лагеря. Тогда время на прием и взлет у них есть. Но это если радист выйдет на связь согласно инструкции, подальше от лагеря… Хотя… – Суворов задумался.

– Что, товарищ полковник?

– Радист у тебя опытный?

– Хороший радист, – подтвердил капитан.

– Если он выйдет на связь, на берегу реки, то возможно это затруднит пеленгацию. С противоположной стороны берег крутой и глинистый, он даст отраженный сигнал, что замедлит пеленгацию, и потянет время на обнаружение. Думаю у наших есть все шансы принять самолеты и улететь, и в том и в другом случае.

– Ясно, товарищ полковник, – вздохнул Рябов.

Техника пылила по поселку, привлекая внимание и местных жителей и полицаев.

– Грузовик больно приметный, – пробормотал полковник.

– Я узнавал, товарищ полковник. Вечерний сказал, что он не местный, из реммастерских в двухстах километрах отсюда, шел за запчастями на городские склады. Не должны его еще хватятся, по его словам еще пару дней есть.

– Хорошо, но в ближайшее время нужно менять колеса, – ответил полковник.

– Зачем их менять? – удивился Рябов.

– Я имел в виду менять машину, капитан.

– А‑а‑а

План по захвату был несколько нагловат и довольно прост. Подъехать прямо к строениям электростанции, и взять ее нахрапом. Пулемётчики в люльках мотоциклов в прикрытии, остальные используя весь запас карманной артиллерии на штурм. От неожиданности могло и получиться. Если брать станцию по всем правилам войны, то захват затянется, и может успеть прибыть помощь, что было нежелательно, поэтому и был разработан и одобрен именно этот план.

После села через пару километров появилась развилка влево, куда вся небольшая колонна и повернула. Следуя рядом со столбами с электрическими проводами, полковник сказал:

– Вижу реку впереди и строения электростанции.

– Так точно, товарищ полковник. Я тоже вижу… Три здания. То, что больше всех с трубой, и есть станция, второе административное здание управления, охрана использует его как казарму. Третье мастерские, цех, и гараж.

– Вижу два пулемётных поста. Не обманулся Вечерний, есть тут пулеметные точки… Начинаем! – подхватывая с колен автомат, рявкнул полковник.

В это время мотоцикл достиг поста на въезде, с перегороженным дорогу шлагбаумом. Мотоцикл, довернув, чтобы освободить дорогу грузовику, остановился. Немного привставший Вечерний что‑то стал кричать‑командовать насторожившимся солдатам поста.

Почти одновременно, как только притормозивший грузовик внезапно дал газу и, снеся шлагбаум, подмяв под себя одного из солдат, затарахтели пулеметы, затявкали автоматы и забухали карабины. Бой за электростанцию начался. Первая задача произвести как можно больше шума, была выполнена. В селе не могли не слышать начавшуюся пальбу.

– Товарищ полковник, мы закончили закладку взрывчатки, – подбежав, козырнул Рябов.

Бой за электростанцию продлился всего минут десять, не ожидавшая нападения охрана была деморализована и рассеяна. Капитан Вечерний в это время готовил новую оборону электростанции, зенитные орудия устанавливались на прямую наводку, снятые с мотоциклов пулемёты, как и захваченные, определялись по огневым точкам. Капитан Рябов готовил к уничтожению строения и механизмы электростанции, используя для подрыва снаряды захваченных орудий, а Толя Суворов спустился к реке и готовил запасной вариант отхода. Вовремя скоротечного боя из техники уцелел только один мотоцикл. Первый был подорван гранатой, вместе с находившимся в люльке пулеметчиком. Сам боец погиб, но пулемет не пострадал, и сейчас он был включен в общую оборону станции. Второй уцелел. Однако без повреждённого в двигатель грузовика он был бесполезен и его бросили.

Расслабившаяся в последнее время охрана откуда‑то достала прогулочный катер, видимо для развлечений и рыбалки, который был пришвартован к небольшому пирсу. Именно там сейчас возился Толя Суворов, готовя его к отплытию. На катер уже погрузили трех погибших бойцов и четырех раненых с суетившимся рядом фельдшером. Бросать полковник не собирался никого.

Как только с подготовкой обороны было закончено, наблюдатель сообщил о клубах пыли на дороге.

– Приготовиться к бою! – скомандовал полковник. На катере, «разведя пары» остался один старшина Суворов, фельдшер включился в оборону, готовясь к возможному приему раненых.

Близился вечер, солнце стремительно садилось, и это было проблемой. Немцы приближались как раз со стороны солнца, и оно светило прямо в глаза готовившимся к бою бойцам. Не самая удобная позиция.

– Товарищ полковник, впереди танк! Вроде тот самый, что с пеленгатором был… Товарищ полковник, на пределе видимости наблюдаю и сам пеленгатор! – запнувшись на мгновение, закричал наблюдатель.

Полковник Суворов просто не мог поверить в такое везение. Это каким же идиотом надо быть, чтобы отправить пеленгатор вслед за колонной?

– Приготовить орудия к бою. Наблюдатель корректировать огонь! – тут же стал командовать он. Приближавшаяся колонна, была забыта небольшие орудийные расчеты по три‑четыре человека, закрутили маховики, опуская стволы на прямую наводку, и закинули первые снаряды в жадные казенники орудий.

Наводчики, встав к прицелам, тихонько подкручивали штурвалы наводки. Один из наводчиков почти сразу оторвался от прицела, он не видел пеленгатор, а вот второй отскочив от зенитки, махнул рукой. Один из бойцов дернул за веревочку спуска. Сто миллиметровое орудие грохнуло, выпуская снаряд. Пока первое орудие вело огонь по отставшему от колонны пеленгатору, второе стало искать цели в самой колонне. Через полминуты и оно открыло беглый огонь.

Понятое дело, что разведчики не были опытными артиллеристами и снаряды не всегда попадали в цель, одно то что он разрывался рядом с целью уже считалось большой удачей.

– Товарищ полковник, есть! Попали! – закричал наблюдатель с вышки. Больше ему там делать было нечего, могли попасть в разгорающемся бое, поэтому полковник махнул рукой приказывая ему покинуть наблюдательный пункт.

– Докладывайте, – велел он, когда лейтенант Соломин, зам Рябова, спустился вниз.

– Пеленгатор лежит на боку. Попасть не попали, но от близкого разрыва ее набок положило.

– Ясно, – обрадованно воскликнул полковник и велел перенести огонь первого орудия по колонне, усилив общую огневую мощь.

Пока по колонне были только зенитные орудия. Сея панику и наводя общего шуму, что диверсантом и было надо. Пулемёты были приготовлены на всякий случай, вступать в ближний бой не планировалось. Близилась ночь, а значит и время отхода.

Рассматривая в уже сгущающейся темноте несколько горевших вдали машин, полковник скомандовал отход. Пользуясь ночной темнотой их могли обойти и отрезать от реки, поэтому и был отдан этот приказ. Страхуя друг друга, бойцы отходили, не обозначая свой отсутствие. Уходившие последними «артиллеристы» дали последний залп, и бегом рванули к реке, где перегруженный катер уже отходил от пирса. На ходу попрыгав на палубу, бойцы рассредоточились по бортам. Рокоча мотором, катер вышел на середину реки и, следуя командам полковника направился вверх по течению. Они уходили в противоположную сторону, уводя преследователей за собой, путь по реке к месту общего сбора был перекрыт, от города к ним шли катера. Были видны их прожектора. Не включая свой, катер уходил в ночь.

В это время раздался грохот, заглушивший стрельбу у расстрелянной колонны. Там еще не поняли, что русские отошли и продолжали вести огонь. Вспышки как таковой не было, просто грохот разрыва, и видневшееся с реки, на темнеющем небосводе здание, выбросив столбы пыли, осело на одну сторону. Два боекомплекта обоих орудий сработали как надо.

– Старшина, прибавьте скорости, мы должны за ночь удалиться как можно дальше, – скомандовал полковник рулевому.

– Есть, товарищ полковник, – откликнулся тот, произведя необходимые манипуляции.

Катер все дальше уходил вглубь немецких территорий.

Когда появилась луна, они уже отошли от электростанции километров на двенадцать. Пропустив по правому борту небольшую рыбацкую деревушку, они вышли на более полноводную реку, разбившуюся метров на шестьсот‑семьсот.

– Товарищ полковник? – окликнул рулевой своего однофамильца.

За прошедший час с момента отплытия, уже успели объявить отбой, выставив часовых. Первым дежурить, или отстоять вахту, полковник Суворов поставил себя, потом Рябова и под конец его зама. К сожалению, при отходе капитан Вечерний, словил шальную пулю, пробороздившую его бок. Рана пустяковая, но мешала.

– Слушаю, старшина.

– Товарищ полковник, мне кажется за нами кто‑то идет. Слышу отражение эха работа двигателя.

– Не наш? – полковник Толику доверял, спросил скорее для профмы.

– У нас по‑другому работает. Троит немного. Я когда скорость сбрасываю, двигатель тише работает, слышно другие звуки. Точно кто‑то за нами идет.

– Один преследователь?

– Непонятно, но вроде один, – не совсем уверенно ответил Толя. Он чутко прислушивался к ночным звукам, двигатель работал на малых, позволяя обоим бодрствующим вслушиваться в поисках чужих звуков.

– Действительно, что‑то такое есть, – пробормотал полковник: – Не догоняет?

– На одной скорости идем. Может боится?

– Может…

Полковник на несколько секунд задумался, после чего спустился за надстройку и, достав карту, включил фонарик. План сформировался быстро, пройти вблизи скорой мели на повороте, и высадить пяток бойцов с парой пулеметов, пусть подождут преследователей и встретят их с огоньком.

Разбудив Рябова и совместно подобрав еще два расчет к МГ, они стали готовиться к высадке.

– Ближе, ближе, – командовал Рябов, когда с правого борту перед поворотом стал проплывать берег с растущими на нем ивами.

К этому времени на палубе уже никто не спал, держа в руках оружие они тревожно прислушивались и всматривались за корму.

Шесть бойцов ухнули в воду, держа над головой оружие. Глубина была не большая. Всего по грудь, но дно илистое. Поэтому они, тяжело двигая ногами, двинулись к близкому берегу.

Что было дальше, оставшиеся на картере не видели. Они ушли за излучину, и застопорились там, ожидая.

Среди захваченных на электростанции трофеев нашлась пара коробок с осветительными ракетами. Использовать их ночью конечно не совсем осмотрительно, но и выстрелы особо не скроешь, поэтому, когда взлетела ракета и почти одновременно заработали пулеметы, все вздохнули с облегчением.

– Давай обратно, – скомандовал полковник, как только очереди стали редки, видимо добивали выживших.

Развернувшись, катер неторопливо направился обратно. Когда они вышли из‑за излучины, в небо стартовала новая ракета, осветив все вокруг ярким и неестественным белым светом. При свете ракеты, можно было рассмотреть уткнувшийся в берег однотипный с захваченным катер, с полузатопленной кормой. Еще заметили двух бойцов что, войдя в воду по грудь, пытались взобраться на борт расстрелянного катера.

Сбор трофеев и допрос единственного выжившего, он предусмотрительно прыгнул за борт, когда взлетела первая ракета, не заняло много времени. Через десять минут они отправились дальше, но было понятно, что речной путь им уже закрыт.

Через час, когда река проходила через довольно большой лес, они покинули катер и, выведя его на излучину затопили.

Полковник стоял на берегу, слушая стук топора в лесу, там рубили сухие ветки для носилок. Под громкий плеск к берегу подплыли вдвое.

– Товарищ полковник, ваше задание выполнена, катер затоплен, – как старший по званию доложился старшина Суворов. Один из бойцов Рябова, что помогла ему с затоплением, молчал, стряхивая текущую с руку воду и вытирая лицо.

– Приготовиться к выдвижению. К утру мы должны быть далеко отсюда. Уверен, на наши поиски брошены всевозможные силы, – скомандовал полковник и, сверившись с часами, развернулся на каблуках и направился в лагерь.

***

Ночь была беспокойная, поэтому оставшееся время я вместе со своими спутниками провел в выделенной нам землянке, развалившись на одной из лежанок. Батя со Степкой давно уже давали храпака, Шатун же что‑то с интересом изучал, читая местную книжку. Зайдя и кивнув Шатуну, что, мол, все в порядке, ждем‑с, завалился спать. Кстати, оружие у них вежливо, но забрали. На весь народ в землянке, оставался столько мой именной «маузер».

Перед тем как отрубиться успел отметить присутствие котелков на столе, значит, покормить их успели. Хорошо.

Разбудили меня почти сразу. Посмотрев на часы, определил, что спал всего пару часов.

– Что? – зевая, спросил я.

– Самолёт сел, транспортный, – ответил дядька.

– Архипов наверное прилетел, по времени пора уже, – разминаясь и потягиваясь, пробормотал я.

Почесав под коленкой. Взял с сапога портянку и стал лениво наматывать на ногу. Разбуженные батя и Степка, тоже стали приводить себя в порядок. Вбив обе ноги в сапоги, я притопнул, проверяя, как они сидят.

Внимательно наблюдающий за мной Степка, завистливо вздохнул и спросил:

– И как у тебя это получается?

– Послужи с мое, тоже так научишься… Не‑не, сам учись наматывать, хватит, кончилась твоя власть надо мной, – замотал я головой, когда Степка поднял свои портянки и просительно посмотрел на меня. Отец тоже ему уже помогал наматывать, поэтому сразу поддержал:

– Правильно, пока сам не научится, мозоли не набьет, толку не будет. Сам‑сам, – отмахнулся он, когда Степка, поняв, что я уже помогать ему не будет, повернулся к нему.

– Злые вы, – притворно всхлипнул он и, обведя нас хитрым взглядом, не глядя, ловко намотал портянки и надел сапоги, повторив за мной притопы. Правда он еще в ладони хлопнул и вскликнул, разведя руками:

– Вуаля!

– Научился, значит, обормот, – хмыкнул я.

– Да что там, не сложно, тут важна практика, – пожал он плечами и, сняв крышку с одного из котелков, с интересом заглянул туда: – О, каша… Вкусненькая.

Пока Степка работал ложкой, я, закончив приводить себя в порядок, надел фуражку, подаренную командованием местного полка, и почесав нос, улыбнулся.

– Я домой звонил. У моих, все в порядке. Теща с детьми к нам переехала, с Аней и сыном все время проводит. Выручили ее, когда известие пришло, что я пропал без вести. Ждут, когда приеду. Сообщил что не один, мол, отца нашел, дядек. Так что ждут, знакомить буду.

– Хорошо. Сын как? Еще не пошёл? – спросил батя.

– Первым делом спросил. Нет еще, агукает да на коленях ползает. Но быстро, в меня пошел.

Шум снаружи усилился. Были слышны разговоры, крики, команды, но рядом с нашей землянкой было тихо. Открыв дверь, я выглянул наружу. Стоявший рядом часовой по стойке смирно, с карабином у ноги, только еще усерднее вытянулся.

– Самолет с московскими гостями?

– Так точно, товарищ подполковник. Они еще у самолета разговаривают, – ответил часовой.

– Угу, хорошо. Боец, когда они направятся к нам. Постучи в дверь, предупреди.

– Сделаю, товарищ подполковник.

– Молодец.

Почти сразу, как только мы сели за стол, негромко беседуя, я рассказывал последние новости от своих, раздался быстрый и частый стук в дверь.

***

– Товарищ старшина? – кто‑то негромко позвал меня, и легонько потряс за плечо.

– Что? – быстро спросил я, подтягивая к себе карабин.

– Подъем, скоро выдвигаемся, – ответил Сергей Пищалев, боец‑подрывник из подразделения капитана Вечернего.

За последние двое суток нервотрепки и боев я успел со многими познакомиться. Бойцы были парнями простыми без заскоков, даже Андрей Филимонов, зам Вечернего, доцент кафедры филологии был отличным парнем. Говорил без командной дистанции, нормальный и уверенный офицер.

Взяв поданную Сергеем открытую банку тушенки и галеты, трофеи с электростанции, мы уходили налегке с небольшим запасом продовольствия, так что НЗ найденное в казармах охраны пришлось как нельзя кстати.

Поставив их рядом с лежанкой, я потянулся с постаныванием и, почесав отлёжанную спину, осмотрелся, потирая глаза. Конечно нужно было бы умыться, к гигиене я относился строго, но наш временный лагерь не имел близкой воды, мало того мы даже ночевали не в лесу, а в овраге, открытом со всех сторон. Уверенность, что нас будут искать именно в ласах, подтвердилось. За ночь рядом не пролетело и не проехало ничего чужого.

В лагере все было в порядке. Где мы уложили носилки с ранеными, возился фельдшер, как раз сейчас одному из тяжелых он помогал освободиться от излишков в организме. Дело житейское, но я отвернулся, чтобы не смущать бойца. Лагерь просыпался, кто молча завтракал, кто делал зарядку, кто осматривал оружие. Полковник Суворов что‑то обсуждал с капитанами.

Отстегнув трофейную флягу, я потряс ее у уха. Едва слышный плеск показал, что немного воды там еще оставалось. Открыв, чуть‑чуть плеснул на ладонь. Протереть лицо хватило.

Убрав флягу на место, я подхватил завтрак, и сев в позе лотоса, стал аккуратно кушать, используя штык‑нож от карабина как вилку. Столовых принадлежностей кроме ножа, у меня к сожалению не было.

– Трофейную форму снять, и убрать в вещмешки, – раздался приказ от командования.

– Товарищ полковник? – как только я закончил с завтраком, то сразу подошел к Командиру, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

– Слушаю, старшина, – повернулся он ко мне, открываясь от пристального изучения карты.

В отличие от него, одетого в современный армейский камуфляж, который, кстати, очень заинтересовал разведчиков и осназовцев, я все еще был в трофейной форме.

– Товарищ полковник, я снял свой комбинезон, прежде чем надеть эту форму. У меня под ней ни чего нет, – честно признался я.

Полковник на несколько секунд задумался, после чего приказал:

– Оружие сдашь Филимонову, будешь у нас изображать пленного немца. Понесешь одного из раненых.

– Есть, – козырнул я.

«Раненого так раненого, как будто я сюда так просто шел. Тоже нес, между прочим», – размышлял я, вернувшись на лежанку. Нужно отдохнуть перед выходом. Всего пять минут, но мои пять минут.

Посмотрев на небо, по солнцу определил, что время было ближе к обеду.

«Дали мы храпака, хотя, и сюда дотопали, когда уже рассветало, – лениво размышлял я, – все‑таки молодец Сева, сумел тут освоиться и даже стать мегазвездой, если по нашему миру судить. Вон как простые бойцы, да и командиры перед ним тянулись. Уважают. Да и он явно это понимает, носа не задирает, через губу не разговаривает. Со всеми спокойно общается, ровно. Не врал когда говорил, что проблем с внедрением не будет, мол, все его знают. Я бы сказал даже больше, про него не знают только глухонемые, которые потеряли зрение. И песни действительно красивые поёт, есть в нем некий шарм при исполнении. Всегда своей песней прямо в душу западает. Вон, как бойцы его на плащ палатке осторожно в хату отнесли, когда он на середине очередной песни уснул. Хорошо все‑таки, что я сюда попал, что меня дома ждало? Жизнь как у всех, а тут я реально могу пользу принести. Что знаю про современную войну? Да много, зря что ли в армейской танковой учебке полгода провел? Танки другие, но манера вести бой фактически та же, те же танковые засады взять. У меня по этой теме отлично было, ничего ведь не забыл. Что там, всего то два года прошло, когда я сапоги сбросил и прекратил шрапнель есть».

Мои размышления прервал сигнал к выступлению. Глупо конечно вот так днем идти, но полковник почему‑то очень торопился. Путь к моему удивлению лежал все дальше вглубь захваченных территорий.

«Интересно, что на уме у нашего полковника? Организовать партизанский отряд? Вполне возможно, в духе Командира, странный только маршрут движения. Рации нет, сомневаюсь, что нам дадут еще один шанс по захвату радиостанции», – размышлял я.

Ручки носилок уже казалось, оттянули руки до самой земли, хотя мы всего час идем под палящим солнцем. Полевая дорога бежала между широких полей засеянных пшеницей. Желтые стебли которой уже вымахали по пояс.

Откуда‑то со стороны показался один из разведчиков с гирляндой фляг на шее. Заметив его, командование объявило десятиминутный привал.

Положив носилки на обочину дороги, я присел рядом с раненым, тяжело переводя дыхание, ожидая своей очереди припасть к живительной влаге. Присевшие рядом командиры что‑то негромко обсуждали. Немного придвинувшись к ним ближе, я прислушался.

– Товарищ полковник, преодолеть двести километров за два дня это не реально, – говорил капитан Вечерний. Рябов промолчал, но согласно кивнул головой.

– Знаю, поэтому первостепенная задача захватить машину. Нам и одного грузовика хватит, всего шестнадцать активных штыков. Раненых я не считаю, – ответил полковник.

Пока командиры совещались, отодвинувшись, взял протянутую фляжку. После раненого, там оставалось едва на донышке, но мне на пару глотков хватило. Как только объявили подъем и начато движение, прибежал один из высланных вперед разведчиков. Он засек впереди бронетехнику противника.

– Лично не видел, слышно было рев мотора и лязг гусениц, – ответил он на вопрос полковника, рукавом комбеза вытирая мокрый лоб с грязными разводами.

– Затаиться! – скомандовал полковник.

Мы отнесли носилки вглубь пшеничного поля метров на двадцать и аккуратно их положили. С дороги теперь не видно.

– Сюда едет? – поинтересовался полковник, когда на дороге никого не стало.

– Так точно, тут одна дорога, – кивнул боец.

Полковник тоже углубился в поле, и присев достал карту. Устроившиеся рядом командиры его внимательно слушали.

– Судя по карте, движется он к этой станции от шоссе, там сосредоточены реммастреские. Мы ее сбоку оставили, когда повернули на развилке.

– Пропускаем товарищ полковник? – поинтересовался капитан Рябов.

– Да. Нам техника нужна, а не одиночная броня.

В это время следивший за дорогой боец, крикнул, что показалась башня танка, при этом, по словам наблюдателя, он что‑то тащил за собой на тросе. Что именно не было понятно из‑за поднятой пыли.

– Старый знакомый, товарищ полковник.

– Тэ‑двадцать шесть?

– Так точно.

– Еще что‑нибудь видно?

– Никак нет, пыль все скрывает.

– Отходим вглубь поля, – скомандовал полковник, как только бронетехника приблизилась.

Естественно уходя в поле, мы оставили следы, примяв стебли. Теперь в пшенице были видны проложенные тропинки, но деваться просто было не куда.

Когда танк со своим грузом проползал мимо, выяснилось, что он тащил, это‑то и решило дело. Полковник скомандовал на захват. Крепко сжимавшее оружие бойцы, как один вскочили, и рванули к танку и поврежденной машине‑пеленгатору. Выяснилось, что это именно ее он тащил волком. Судя по голым обводам задних колес, у пеленгатора были проблемы с мостом, видимо, заклинен, раз покрышки успело содрать за время пути. Рваные осколочные пробоины в бортах, ясно давали понять, что близкий разрыв ее все‑таки достал.

Один из танкистов стоял на кроме, держась за поручень на башне и внимательно наблюдал за пеленгатором, поэтому, когда раздались выстрелы его срезало первым. Один из бойцов вскочил на ходу на танк, и дал внутрь пару коротких выстрелов.

– Старшина! Танкист! – услышал я крик Рябова.

Пока бойцы осматривали продолжавший двигаться танк, и пеленгатор, я сломя голову побежал за движущейся техникой. Танк уже понемногу сползал никем не управляемый с дороги, подминая поросль пшеницы с краю.

Вскочив на броню, и вниз головой, как учили, да и как уже сам привык, скользнул внутрь танка. Времени разобраться с управлением мне хватило на двадцать метров, что проехал танк. Отодвинув тело убитого механика в сторону, я повернул рычаг и заглушил двигатель, после чего осмотрев приборы, развернувшись, вылез наружу.

– Что с техникой? – поинтересовался подошедший полковник.

– Топливо полные баки, масло в норме. Температура тоже. Боекомплект почти полный, похоже, пострелять успели, но ствол вычищен. Рабочая машинка, можно пользоваться, – ответил я, вытирая испачканные кровью руки о штанины.

– Разобраться с управлением сможешь?

– Думаю да, – кивнул я, задумчиво посмотрев на угловатый, немного неказистый танк.

– Хорошо, будешь водителем на нем. Сейчас экипаж подберем. Отцепляй ты эту дуру, бросаем тут, все равно скоро обнаружат, – махнул кому‑то рукой, полковник.

Почесав нос, я окликнул пару бойцов, нужно было вытащить тела из танка. Этим мы закончили быстро, я все равно был весь испачкан кровью, ее натекло довольно порядочно, и дышать внутри было немного тяжело. Меня начинало мутить.

Подав последнего, которого бойцы сообща выдернули из танка, я подхватил запасной комбинезон, лежавший в одном из небольших ящиков, и вылез наружу. Повесив найденный комбез на дуло пушки, быстро скинул форму и, прихватив ее, снова полез в танк. Нужно было протереть там все от крови. На это у меня ушло минут десять, и обнаруженная фляга воды. С удовольствием осмотрев чистое, окрашенное в светло‑бежевый цвет боевое отделение, вылез наружу и кинул тряпки в пшеницу. Трупы танкистов уже закинули в кузов пеленгатора.

Оттерев руки, я подхватил не новый, но выстиранный комбез и натянул его, надев сапоги, подхватил с лобового листа шлемофон. Немцы использовали наши, ребристые. Правда, какие‑то забавные, непривычные, без ларингофона, только с микрофоном на проводе.

Теперь я был в привычной форме. Застегнув пояс с пистолетом, бойцы подарили командира танкистов, легко скользнул на место мехвода.

Бойцы уже закончили и ожидали меня, двое были отобраны в экипаж. Это капитан Вечерний, он на место командира и заряжающего, бок не мешал ему сидеть в кресле и заряжать. Наводчиком взяли самого молодого в группе Рябова, рядового Мезенцева, с гибкой фигурой танцора. Это он показал при стрельбе из зенитного орудия неплохие результаты. Пеленгатор его работа.

Я забеспокоился. Если раненых положат на корму, то мы их быстро растрясем, это не машина – амортизаторов нет, но оказалось, что танк им был нужен для захвата машины. Пусть попробуют не остановиться, снаряд быстрее машины, от него дав по газам не смоешься.

Система управления и приборная панель были примитивны, но и с ними мне пришлось повозиться. Я, конечно, успел изучить систему управления, когда отмывал тут все, но только сейчас пришлось проверять свои догадки в деле. Выжав сцепление, нажал на кнопку стартера. Мотор схватился сразу, мощно взревев. Выжав сцепление, я включил первую скорость и осторожно тронулся. С открытым люком проблем с видимостью особо не было, поэтому вернув танк на дорогу, остановил, ожидая приказаний.

Шлемофоны проверить успели все, так что общались с помощью ТПУ, благо танк был командирский и имел радиостанцию, как и систему внутренней связи.

– Так старшина, возвращаемся туда, откуда этот танк приехал. Там проходит дорога, встанем в засаду и будем тормозить одиночные машины. Двигайся осторожно, у нас десант на броне.

– Ясно, товарищ капитан, – ответил я.

«Черт, как же неудобно с этим микрофоном, постоянно отвлекаешься», – недовольно подумал я.

В люк мехвода можно было легко пролезть, по крайней мере, когда я привстал, чтобы осмотреться, то плечи прошли легко. Десант уже был обряжен в трофейную форму, и особо не выделялся. Остальные столпились вокруг, с интересом наблюдая за нами.

– Танк не еб*т, а давит. Разойдись! – рявкнул я под смех бойцов, любимую присказку ротного старшины у нас в учебке.

Плюхнувшись на место, осторожно манипулируя органами управления, развернул машину, и потихоньку разгоняясь, стараясь не стряхнуть десант, направился по следам проехавших тут недавно бывших хозяев бронемашины.

Машина оказалась удивительно тихоходной, опасаясь за десант, больше двадцати километров я ее не разгонял. Мощность двигателя уверенно определил, немногим меньше ста лошадиных сил. Как они пеленгатор тянули, если саму не многотонную массу он едва тащил, мне было не понятно. Одно то, что мехвод не перегрел движок, вызывало уважение его профессионализмом, у меня бы точно закипел, пока не приноровился.

Немного отвлекал от дороги треск помех в наушниках, капитан возился с настройками радиостанции в поисках немецкой волны, ему хотелось послушать, что происходит у противника.

– Товарищ капитан, вижу дорогу. Там следы волочения, видимо тут они и свернули, – сбросив скорость, известил я увлекшегося командира.

– Остановись, мы осмотримся, – тут же среагировал он.

Притормозив, не глуша машину, тоже высунулся наружу осматриваясь. Дорога была пуста, десантники, разминая отбитые на броне зады, веером расходились, прикидывая, как установить пост поестественнее и чтобы он не бросался в глаза.

Быстро подсчитав сколько нам выделили людей, заметил Сергея. Я знал, что он водитель, уже управлял бронетранспортером. Видимо его вместе с еще четырьмя бойцами в трофейной форме взяли как водителя.

Послышались шаги по броне. Ухватившись за тонкий ствол пушечки, на землю осторожно держась за бок, спустился Вечерний.

– Старшина? – обернулся он ко мне.

– Я, товарищ капитан.

– Задом загони его вон на эту обочину. Мезенцев ствол орудия направь на дорогу, – скомандовал он наводчику.

– А, если они с другой стороны поедут, товарищ капитан? – поинтересовался я.

– Там разберемся, – отмахнулся Вечерний.

Заехав на дорогу, я развернулся на одном месте, и осторожно задним ходом заехал на обочину, освободив проезжую часть. Перед теперь танка смотрел на дорогу, по которой мы приехали.

Если кто поедет, поэтому можно сказать шоссе, то он увидит стоявший к нему бортом танк, тем бортом смотря с какой стороны он едет. Заглушив танк, я подхватил масленку и, выбравшись наружу, стал осматривать ходовую, где нужно капая масло.

– Товарищ капитан! – окликнул я командира, когда закончил.

– Что?

– Левая гусеница совсем истертая. Пальцы на ладан дышат.

– И что? – удивленно спросил капитан: – Где я тебе гусеницу возьму?!

– Да я к тому, товарищ капитан, что мы на ходу можем разуться. При поворотах на скорости – это сто процентов.

– Вот когда разберёмся тогда и будем горевать… Машина, всем приготовиться! Старшина, заводи!

– Есть!

Я вернулся на свое место, и запустив двигатель, ожидал, глядя на стоявшего на дороге капитана через открытый люк. Едва слышно при шуме мотора лягнул затвор, наводчик сам зарядил пушку.

Вечерний повелительно махнул рукой, приказывая машине остановиться, но внезапно, вместо того чтобы послушно притормозить, грузовик рванул с места. Хорошо, что хоть все успели увернуться. Видимо что‑то не так было в нашей маскировке.

– Твою мать, – расслышал я вопль неводчика. Он усердно крутил штурвал наводки, поворачивая башню, решив помочь ему. Немного довернул танк, передом в сторону улепетывающего грузовика. Через две секунды, раздался выстрел – потом второй. К моему удивлению наш «снайпер» оба раза промахнулся, но один из снарядов, видимо стреляли осколочными, разорвался у задних колес грузовика и машину повело. Тут я обнаружил, что стреляли не мы одни. Десант тоже азартно пулял в сторону едущего с перекосом на один бок грузовика.

– Давай за ним, – услышал я приказ капитана. Видимо он успел занять свое место и включиться в сеть танка.

– Десант?

– Да. Осторожнее.

– Есть

Грузовик мы догнали, как это не смешно звучит. Бросив машину, двое немцы бросались в поле. Зазвучали одиночные выстрелы. Спрятаться было негде. Поэтому пули быстро их настигли. Пока двое бойцов бегали, проверяли, есть ли подранки, я вылез из танка и осмотрел машину.

– Ну что? – с надеждой поинтересовался капитан.

Сплюнув, я восхищенно покачав головой, ответил:

– Наш «Ворошиловский стрелок» ни разу в машину не попал, но осколками умудрился поразить и колоса и двигатель. Масло из кратера течет и вода из радиатора. Дохлая машина.

Хлопнув по капоту, рядом с равной дырой от осколка, стал ожидать приказаний.

– А если на трос? – после небольших раздумий спросил капитан.

– Товарищ капитан, вы думаете, никто не слышал, как мы тут из пушки палили?

Ответить Вечерний не успел, в люке башни показалась голова в шлемофоне.

– Товарищ капитан, там немцы что‑то лопочут, – сказал Мезенцев. Капитан исчез в люке.

Пока было время, я осматривал машину, запасное колесо у нее было. Достав домкрат, я стал возиться с грузовиком.

Пробито было два задних колеса, но запаска была одна, поэтому я сняв одно пробитое, установил на его место запаску. Помогавшие мне бойцы закинули поврежденное колесо в кузов, когда в люке показался Вечерний.

– Машина к транспортировке подготовлена. Можно ехать, товарищ капитан, – сказал я, как только он появился.

– Бросайте все. Возвращаемся, – приказал он.

– Что‑то случилось? – поинтересовался я. Мне не понравилось выражение его лица.

– Немцы только что вышли на связь, захвачена группа русских с ранеными. Так же сообщили, что слышали орудийную стрельбу. Видимо наших прихватили, и нас слышали. Тут до группы всего километра три‑четыре, совсем рядом.

Я на секунду задумался, после чего подняв голову сказал:

– Товарищ капитан. Может оттащить грузовик с дороги, и уберем следы нашего боя, и если кого встретим, не привлечем внимание. Немцы ведь еще не передали, что танк захвачен?

Теперь уже Вечерний задумался:

– Хорошо, предложение дельное, принимается. Бойцы цепляем технику. Пищалев за руль, если что, притормаживать будешь и поворачивать.

– Есть!

– Есть!

Когда я протискивался на свое место, то услышал бормотание капитана:

– Действительно, почему не объявили о захвате техники? Это же амба для их тылов?

Подогнав танк к кабине, я немного сдал назад, чтобы можно было зацепить найденный в кузове трос. Тот, на котором тащили пеленгатор так и стался брошенным рядом с буксируемой машиной. Никому и в голову не могло прийти, что нам пришлось бы им воспользоваться.

Когда капитан подал приказ двигаться, спросил у него насчет десанта.

– Нет их с нами, старшина, в машине сидят.

– Ясно, товарищ капитан.

Осторожно стронувшись, заметил сзади небольшой толчок, мотор взвыл, почувствовав увеличение нагрузки, и бодро потянул танк и грузовик вперед. Развернувшись полукругом, мы заторопились назад. До поворота я смог даже разогнаться до двадцати пяти километров в час. Притормозив, когда появился поворот и медленно, чтобы не содрать гусеницу, повернув, снова стал разгоняться.

– Вижу пеленгатор… полковник на дорогу вышел, бойцы. Странно, – немного озадачено пробормотал капитан.

План на дальнейшие действия у нас был таков, подъезжаем и освобождаем наших, в этом случае бронетехника играет ключевую роль. Проработать план на случай того, что сообщение касалось не нашей группы, никто как‑то не догадался. Не немецкий тыл, а проходной двор какой‑то. Интересно кого это прихватили фрицы?

– А немцы еще что говорили? – поинтересовался Мезенцев.

– Да, общаются постоянно. Стоп! – вдруг воскликнул капитан.

Дав по тормозам, и почувствовав толчок сзади, видимо Сергей не успел затормозить, спросил:

– Что случилось товарищ капитан?

– Это я не тебе, продолжай движение, – велел он, и тут же пояснил, с некоторой озадаченностью в голосе: – Немцы сообщили, что это не захваченные ими, совершили нападение на электростанцию. Кого же они поймали?

– Кого‑то другого, – ответил я, продолжив движение.

Когда мы подъехали, все уже были на дороге, даже раненых вынесли. Показав мне руками, чтобы я развернулся, нам снова придётся возвращаться по этой дороге на трассу, где мы прихватили грузовик, выехав в поле и оставляя хорошо видную просеку развернувшись, снова выехал на дорогу. Группа осталась метрах в сорока позади, когда остановив танк, я заглушил его.

Капитан продолжал слушать эфир, не отвлекаясь на наше воссоединение с группой. Выскользнув из танка, я оббежал машины и подскочив к подходившему полковнику. Отдав честь, сообщил про новости полученные радиоперехватом, тут медлить было нельзя.

Это сообщение полковника заинтересовало, приказав Рябову грузиться в грузовик, предварительно выкинув содержимое, и направился к танку.

Я только тут увидел, что же вез грузовик, бойцы обсуждали тогда у машины, но я не прислушивался, занимаясь колесом.

Глядя как на дорогу небрежно бросают новенькие из свежеструганных досок гробы, почесал затылок, огляделся, и направился к переду грузовика. Там Сергей разглядывал погнутый бампер.

– Как же ты так? – поинтересовался я.

– Тормозам тоже амба, ручником успел немного затормозить, так что вы товарищ старшина, поосторожнее, при резких и внезапных остановках.

– Буду иметь в виду, – кивнул я, и направился к танку. На броне, у башни стоял полковник и о чем‑то беседовал с Вечерним. Мимо меня пробежал капитан Рябов и присоединился к остальным командирам.

Обойдя танк, я подошел к лобовому листу и, сунув руку в люк механика‑водителя, достал масленку. Техника любит, когда о ней заботятся, и отвечает тем же.

Закончив с «шаманскими танцами вокруг машины», как сказал Сергей, с интересом наблюдавший за моими телодвижениями, полковник и Рябов спрыгнув с брони танка, направились к грузовику, сказав мне, что пора выдвигаться. Через минуту только столб пыли стелился за нами.

«Нужно будет на ближайшей стоянке систему охлаждения проверить, как‑бы этой пылью нам все фильтры не позабивало. Перегреемся и придет северных песец. Как говориться лучше плохо ехать чем хорошо идти, – размышлял я, подъезжая к повороту на трассу, там как раз проехала колонна из шести грузовиков, которых мы проводили жадными взглядами: – Черт, какое же управление тут дубовое!»

– Товарищ капитан? – позвал я командира, выехав на трассу, и выйдя на крейсерскую скорость, в двадцать пять километров в час.

– Что старшина? Перегреваемся?

– Нет, давление в пределах нормы, хороший движок. Немцы сообщили, кого они прихватили? Не наших?

– Видимо нет. Про два самолёта они говорили, жаловались кому‑то, что упустили их, дав сесть и взлететь.

– Ну и слава богу, – облегченно выдохнул я, теперь можно беспокоиться только о себе.

– Старшина, ты что верующий? – немного озадаченно спросил капитан.

– Да не особо… А, нет, это просто присказка такая, товарищ капитан.

– Понятно, а я думаю, комсомолец, и так выражается.

Мне честно говоря было не совсем понятно, что имел ввиду капитан, от местных реалий я был далеко, поэтому пришлось перевести разговор в другую сторону. В нейтральную:

– Товарищ капитан, мы далеко двигаемся?

– А в чем дело?

– Танк и так прожорливая машина, а тут еще груз сзади. Горючки хватит километров на семьдесят. Может чуть больше. Я еще точно не определил расход, только примерно.

– Разберемся, с грузовика если что сольем.

– У них могут быть разные октаны, и я не смотрел, пробит ли он или нет. Бак с другой стороны машины.

– Не волнуйся старшина, если что захватим другую машину. Ах ты черт!

– Что там товарищ капитан? – сразу же спросил я. Мы проехали от поворота километров на двенадцать, за это время нас обогнала еще одна колонна, только уже на две машины.

Проехав, они подняли тонкую глиняную пыль, которая до сих пор еще не села. Поэтому я видел метров на сто вперед, и как там что‑то смог рассмотреть капитан, было не совсем понятно.

– Пост впереди. Сейчас дорога полукругом поворачивает направо там они и стоят.

– Много? – деловито поинтересовался я.

– Грузовик, пара мотоциклов и вроде бронетранспортер. Он за грузовиком, не видно ни черта. Только что‑то непонятное торчит похожее на капот. Солдат на виду не больше десятка. Человек восемь да офицер. Сейчас не вижу, пыль скрыла.

– Что делать будем?

– Продолжаем двигаться. Таким тандемом мы не должны вызвать подозрений. Если остановят, то вдарим.

– Ясно, товарищ капитан.

Теперь уже и я видел пост. Солдаты были обычным усилением из охранного батальона, а вот двое других, у мотоцикла явные жандармы, бляхи виднелись. Мне это напоминало наших дэпээсников с ОМОНом для усиления на дороге. Плохо было то, что мы до сих пор не могли рассмотреть, что же там за грузовиком. Явно что‑то серьезное, но что?

Когда к солдатам вытирая на ходу тряпкой руки, вышел еще один, но уже в танковом комбинезоне и таком же шлемофоне, догадка переросла в уверенность.

– Танк там, товарищ капитан! Танкиста вижу! – моментально озвучил я.

– Сам вижу.

***

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – улыбнулся я первым, протягивая руку входящему в землянку Архипову. С нашей последней встречи ему тоже упали звездочки на погоны.

– Ну, привет обормот. Знаешь, скольким людям принесло неприятностей твое исчезновение? – пожимая мне руку, спросил Архипов.

– Могу только догадываться, – вздохнул я, приглашая всех трех командиров устраиваться за столом. Котелки забрал боец с повязкой дежурного, так что за столом можно было сидеть свободно.

Вместе с подполковником в землянку вошло еще два командира. Одного я знал, он охранял меня, когда я жил в Москве, поэтому мы приветливо поздоровались.

– Я ведь сюда летел арестовывать тебя и доставить в наркомат. Посидел бы до особого распоряжения, поразмыслил. А тут не успели сесть, как вызов к телефону. Товарищ Берия мне кое‑что прояснил, но не все. Давай рассказывай, что у вас произошло, и кто это с тобой?

Заметив, как я посмотрел на его сопровождающих, Архипов кивнул соглашаясь:

– Бойцы, проследите снаружи, чтобы нас никто не мог подслушать, – скомандовал он сопровождающим офицерам. После чего посмотрел на моих, и тоже вопросительно приподнял бровь. Лица отца он не видел, батя сидел так, чтобы тень скрывала его лицо, поэтому Архипов морщась, пытался понять, кого он ему напоминает.

– Товарищ подполковник, разрешите представить вам моих родственников, – продолжая сидеть, я, с небольшой насмешкой следя за мимикой порученца, представлял своих спутников: – Подполковник Суворов Александр Геннадьевич, мой отец. По военной специальности летчик. Подполковник контрразведки Олег Анатольевич Васнецов, родной брат моей матери. И напоследок лучший друг с карапузного детства Степан Раевский. Не служил, но отличный пилотажник и мастер тактического воздушного боя. А это мой куратор, подполковник Архипов.

Чтобы прийти в себя и потянуть время Архипов встал и, подойдя к каждому представляясь, пожимал руки.

– Удивил, – покачал он головой, вернувшись на свое место: – Это все?

– Нет. С нами был еще один офицер. Капитан Рябинин, бывший командир разведроты десантного полка. Он сейчас находится в ближайшем госпитале. У него пулевое ранение, не серьезное, но крови потерял много.

– Это все?

– Нет, – вздохнул я: – Снами были еще двое. Родной брат отца, полковник десантных войск Суворов Евгений Геннадьевич, и старшина танковых Суворов Анатолий Александрович. Последний просто однофамилец, и мой друг. Они остались за линией фронта, не смогли прорваться на взлетную посадку. Немцы оказались быстрее.

– Значит, как я понимаю, ты дома побывал? Ладно. Рассказывай сначала, думаю, нам предстоит тяжелый и долгий день, – снимая фуражку, велел Архипов.

***

Проехать мимо мы не смогли. В принципе жандармы с поста нас только равнодушными взглядами провожали, тут русское авось сработало как надо. Не рассчитали мы то, что, похоже, оба танка были из одного подразделения и, заметив знакомую машину, танкист поднял руку веля остановиться. Это‑то и решило дело. На нашей стороне было то, что нападения пост никак не ожидал, свои же едут, а так же то, что в танке никого не было, оба танкиста сидели у левой гусеницы, и совершали полдник. Кушали, одним словом.

Как только мы проехали грузовик и остановился напротив танка, Вечерний рявкнул:

– Стоп! Осколочный!

Наводчик даже не стал стрелять по танку, танкистов скосила одна из первых пулеметных очередей, и немцы впервые же мгновения боя лишились своего главного преимущества.

Тарахтели пулеметы, два раз бухнула пушка, а я сидел и смотрел на замерших в шоке двух жандармов метрах в трех от переда танка.

– Да ну нафиг, – пробормотал я и за рукоятку закрыл смотровой люк. Пока пистолет из жесткой кобуры достанешь, двадцать раз успеют пулями нашпиговать. Почти одновременно с тем как я закрыл люк по дернувшимся к оружию жандармам кто‑то прошелся из автомата.

– Старшина, вперед помалу! – скомандовал капитан.

– Есть!

Мотор я естественно не глушил, поэтому включив скорость, проехал еще метров шесть пока не приказали остановиться.

– Стоп! Ожидаем.

Через пару минут в закрытый люк постучали. Открыв, посмотрел на одного из бойцов:

– Что?

– Полковник зовет. Вылезай.

В последнее время меня немного стали напрягать эти нелогичные и странные телодвижения. Зачем уходить с таким шумом? Почему и куда мы спешим? Логика поведения полковника Суворова выбивалась из его образа. Почему тихонько и осторожно не двигаться к своим? Почему мы идем в противоположную сторону, да еще с такой спешкой и шумом?

Подойдя к полковнику, машинально отдал честь, ожидая приказаний.

– Осмотри второй трофей, можно им воспользоваться?

Танк я опознал, это был уже однажды виденный мной БТ‑7, Сева описал его технические данные, какие знал. Удивив, что он может ездить не только на гусеницах, но и на колесах. Странная машина.

– БТ‑семь эм. Почти новый, – хлопнув по броне, сообщил мне один из бойцов.

Принюхавшись, я с подозрением подошел к корме танка.

– Дизельный? – пробормотал я себе под нос с сомнением. Сева, ничего не говорил, что БТ есть дизельные. Может сам не знал?

Ознакомление закончилось быстро, танк был исправлен и вооружен. Только зачем нам два танка? Но тут я недооценил полковника. Второй нам и не был нужен. Успев оценить скоростные качества Т‑26‑го, командир решил поменять технику, чтобы увеличить скорость. Захваченный на посту грузовик, как ни странно был цел, а вот мотоциклы побиты.

– А этот куда девать, товарищ полковник? – спросил я, показывая на Т‑26.

Вечерний и Мезенцев уже перебирались в новую машину, работавшую на холостом ходу. Так что мой вопрос застал их на полпути.

– Если уничтожить, то по дыму противник определит, где мы находимся. День ясный издалека видно, – согласился со мной Рябов

– Все остающуюся технику заминировать, включив в одну сеть. Через пять минут продолжим движение, – скомандовал полковник.

Пока Перщалев устраивался в кабине грузовика, я залез в «бэтэ» и плюхнулся на водительское место. Теперь Вечерний был и за командира и за наводчика, а Мезенцев стал заряжающим. Пока мы устраивались внутри, я успел выгнать танк на дорогу. Немного мешали, вернее, вводили в заблуждение система управления как на гусеничном ходу там и на колесном, но ничего разобрался.

Пока я возился с танком, бойцы закончили с минированием, тут играл первую скрипку полковник, он оказался в этом деле дока, последовал сигнал к выдвижению. Первое время я ехал медленно. Километров сорок в час. Но когда усвоился, уже прибавил до шестидесяти. Классная машинка оказалась, маневренная и устойчивая не смотря на высокий корпус. Грузовик следовал за нами с той же скоростью. До темноты мы преодолели примерно около сотни километров, и продолжили движение даже ночью, всего пару раз остановившись, чтобы проверить раненых и до ветру.

***

Времени чтобы ввести Архипова в курс дела понадобилось почти четыре часа, уже наступил вечер, когда дядька закончив, откинулся на бревенчатую стену, к которой была прислонена скамейка.

Меня заставили писать, указав все, что со мной произошло рапортом, чем я и занимался. Уже восьмой листок откладывал с грифом совершенно секретно. Так как ни батя, ни дядька, ни тем более Степка в местных войсках не служили и юридически не были гражданами СССР, то рассказывали они устно. Я тоже пару раз отметился, когда ловил на не точностях.

– Ты закончил? – поинтересовался у меня Архипов, когда в землянке наступила, можно сказать, усталая тишина.

– Еще нет, – отмахнулся я: – Кстати, у меня последний лист, бумага заканчивается.

– Сейчас принесут. Давайте прервемся и поужинаем, а то, честно говоря, я только позавтракать перед вылетом успел, – предложил порученец.

Мы были не против, так что когда накрыли ужин, мы не выходили из землянки, всего по пару раз в домик раздумий, то приступили к этому таинству поедания пищи.

– Значит груз, вы спрятали? – задумчиво поинтересовался подполковник, отодвинув пустую тарелку из‑под второго и, беря кружку с чаем.

– Да. Место надежное, схрон тщательно замаскирован, – кинул дядька, отпив чая.

– Там рядом удобная площадка для посадки, я пробежался, кочек нет, шасси не поломаем, – влез я.

– То есть можно отправить самолет за грузом? – задумался Архипов.

– Можно, только… – я на секунду задумался и объяснил свои мысли: – Мне тут вот что в голову пришло, пока рапорт писал. Думаю, полковник Суворов пойдет именно к схрону.

– Почему? – заинтересованно спросил Архипов.

Встав я пододвинул ближе карту, она лежала рядом, когда я писал рапорт. И я изредка заглядывал туда формируя свою мысль.

– Вот смотрите. Вот тут электростанция, тут площадка. По моему мнению в сторону передовой полковник не пойдет, потому как немцы их будут ждать именно с этой стороны. Они сейчас опытные так что посты выставят со всех сторон, но ожидать будут именно со стороны фронта. Мы так уже делали, когда ушли на катере в противоположную сторону к границе, а когда отметились на мосту, то повернули уже в сторону фронта. Это дало нам возможность без проблем двигаться к передовой, оставив противника искать нас у границы.

– Интересная мысль, ты думаешь, они направились сюда? – указал место на карте, подполковник. Дядька с отцом, с интересом меня слышали, и одобрительно кивали. Видимо были со мной согласны.

– Я тут подумал, они в данный момент могут быть в этих трех местах, – взяв карандаш, я начертил три соприкасающихся круга, продолжив: – Первый маршрут по реке, но это надо какое везение иметь, чтобы там оказалось какое‑нибудь транспортное средство? Так что этот вариант отхода я отклонил как мало вариантный.

Я зачеркнул один из кругов.

– Значит, ты думаешь, они где‑то здесь? – ткнул в два оставшихся круга порученец.

– Да, – уверенно кивнул я: – Они на технике. И должны уже быть далеко от места боя. Там везде посты, и думаю, в радиосообщениях в этих районах должны проскальзывать какие‑то упоминания.

– Я дам приказ на прослушку эфира, может действительно что‑то уловят.

– Не требуется, – остановил я его: – После посадки я отдал приказ в оперативный отдел штаба корпуса, слухачи уже работают и расшифровывают все сообщения из района нашего бегства.

Через полчаса по приказу Архипова принесли сводку переговоров в нужных районах.

– Только что прошло сообщение. В квадрате шестнадцать‑ноль восемь обнаружена и захвачена группа русских диверсантов, – изучив сообщение, глухо сказал Архипов.

Мы посмотрели на один из обведенных кругов, названный район находился там.

– Завтра утром, я отправляю самолет за грузом, медлить нельзя, – достаточно жестким голосом сообщил Архипов.

– Я тоже лечу, – и тут же пояснил возмущенно открывшему рот порученцу: – Если они будут искать площадку, кружа вокруг, то привлекут внимание. Я знаю, где можно сесть и сделать это сходу. Время выиграем, чтобы выкопать груз.

– Мне нужно получить разрешения, – согласно кивнув, ответил Архипов.

Получение разрешения затянулось до самой ночи, и даже когда совсем стемнело, Архипов продолжал разговаривать и что‑то объяснять по телефону.

Когда он к нам вернулся, то был донельзя удивленный.

– Товарищ Берия не мог решить эту проблему, в не его компетенции, пришлось выходить на Верховного. Вам, товарищ Суворов, разрешен вылет на территорию противника, с предупреждением, что это в последний раз, когда вы пересечете линию фронта. Вы направляетесь в Центр Боевой Подготовки заместителем командира по летному пилотажу. Дальше, уже вам товарищи офицеры, – он повернулся к отцу и дядьке, внимательно слушавшим его: – Немедленный вылет в Москву, самолет уже готовиться. Вас ожидают в Кремле.

– А я? – несколько растерянно поинтересовался Степка.

– Как сказал, товарищ Суворов, вы неплохой пилотажник. Вы так же отправляетесь в Центр, на должность младшего инструктора. Только перед получением звания младший лейтенант, минимально возможного для инструктора, и значка пилота, нужно будет сдать зачеты и нормативы. Про летные, я уже и не говорю.

– Хорошо, – кивнул Степка, но потом встрепенулся: – А как же война, бои? Меня не отправят на фронт?

– Носителя подобной информации? – иронично приподнял бровь Архипов. Степка насупился, лелеемые им планы показать себя на передовой рассыпались карточным домиком. Меня перепрыгнуть мечтал.

– В тылу тоже фронт, нужно готовить хороших летчиков, чтобы они не погибали зазря.

– А товарищ подполковник говорил, что все инструкторы два месяца в год проводят на фронте, подтверждают свои умения в боевой обстановке, чтобы не терять квалификацию, – снова влез Степка.

– Знаю про это, более того один из инструкторов за эти два месяца умудрился сбить восемнадцать самолётов противника, за что получил Золотую Звезду Героя. Сейчас он имеет на своем счету более тридцати сбитых. Подобное есть в практике Центра, но вас обоих это конечно не касается. Никакого фронта вы больше не увидите – это распоряжение самого товарища Сталина.

Теперь уже мы вдвоем насупились. Я тоже не терял надежды оказаться на фронте.

– Товарищ подполковник, попрошу до моего прибытия поселить родственников на моей квартире, – попросил я. Про Степку даже разговора не заводил, понимая, что его дом в ближайшее время это Центр.

– Это исключено. Первое время они будут жить в закрытой гостинице наркомата. Для чего, думаю объяснять не надо.

Самолет уже выгнали на взлетную полосу. Поэтому мы стали прощаться, хоть и на короткое время, но все же.

– Я вас найду при возращении, – крикнул я, когда они по лесенке залезали в салон самолета. Привезли так же Рябинина, и осторожно, стараясь не потревожить рану, помогли ему взобраться внутрь самолёта.

Заметив, что кто‑то машет мне рукой за одним из иллюминаторов, ответил. Самолет взревел моторами, и стал разгоняться. Мы с Архиповым и стояли под деревьями и наблюдали за огнями взлетающего транспортника. Люди подполковника улетели вместе с моими спутниками, так что мы стояли вдвоем. Только местный особист топтался неподалёку. Мешки с нашими вещами были загружены в самолет, так что мы избавили его от обеспечения охраны, чему он был явно рад.

– Да не расстраивайся ты так. Через два‑три дня увидишься с ними, – хлопнул меня по плечу Архипов.

– Так‑то оно так, только все равно тяжело. Не чужие люди, – вздохнул я.

– Самолет к вылету готовиться. Полетишь ты и группа осназа из пятнадцати бойцов. Командир майор Славич. Группа прибудет сюда ночью, перед взлетом и познакомитесь. Вылет в два часа утра, через четыре часа. Так что иди, выспись, чувствую завтра будет тяжелый день. А я пока в штаб корпуса, там оперативный отдел разрабатывает операцию отвлечения внимания.

– Хорошо, – согласно кивнул я. Направившись было за местным особистом, остановился и, повернувшись поинтересовался у Архипова: – Как же вы смоли уговорить, товарища Сталина разрешить мне отправиться в этот вылет?

– Я не уговаривал его разрешать, скорее убеждал, что тебе нельзя лететь, – пояснил он.

– Тогда почему он разрешил? – растерялся я.

– Товарищ Сталин задал только один вопрос: Каковы шансы на благополучный исход операции с вашим личным участием. Я ответил, что очень высокие. Это и решило вопрос с отправкой.

– Ясно. Но все равно спасибо, – вздохнул я. В выделенную нам с Архиповым землянку я сразу не пошел, подумав, сперва завернул к особисту и через его телефон сделал пару звонков в Москву.

Через двадцать минут скинув форму, я развалился на лежанке, мгновенно провалившись в сон.

Старшина Суворов, ночная дорога.

Движение продолжалось до середины ночи, пока в баках было горючее. Первым, как ни странно «умер» грузовик. Горючее кончилось. Заправка от «бэтэшки» была невозможна, из‑за разного топлива. Да и у меня в танке оставалось едва ли треть бака. В отличие от грузовика в танке были полные баки.

Когда, в отличие от капитана, бодрствующий Мезенцев сообщил, что грузовик вдруг встал и замигал фарами, я остановил танк, развернул и погнал обратно. У грузовика уже столпились бойцы и командиры.

Остановившись и заглушив, выключил фары. Откинув люк, легко выскользнул наружу.

– Что случилось, товарищ полковник? – поинтересовался я.

После шумного танка, говорил я несколько громче, чем нужно, поэтому полковник приказал:

– Тише старшина, не на плацу. Горючее у нас кончилось.

– Снова на буксир, товарищ полковник?

– Сколько у тебя горючего?

– Примерно треть бака. С возросшей нагрузкой, километров на тридцать не больше.

– Больше и не надо, через двадцать километров река и охраняемый мост, который мы пересечь не сможем. Будем переправляться. Цепляйте!

С возросшей нагрузкой танк стало водить в стороны, на поворотах немного заносить. Несмотря на почти девять часов за управлением танка, я еще держался, но понимал еще час‑полтора, и «умру». Будем надеяться, к этому времени мы достигнем нужного места. Пользуясь ночью, полковник в этот раз ехал не в грузовике, а с нами, сидя на башне. Надев шлемофон Вечернего, он говорил, куда и где повернуть. До этого навигатор мне не требовался, дорога тут одна и почти сорок километров мы ехали по этой прямой трассе, изредка встречаясь со встречными колоннами или одиночными машинами.

– Все, старшина. Видишь кусты? Заворачивая за них… Медленнее, еще медленнее. Нормально, до реки осталось два километра, там самое узкое место.

Подминая высокую траву и тонкие деревья, мы двигались по молодому лесу, освещая дорогу светом фар. Полковник неплохо справлялся со своими обязанностями, и мы ни разу не въехали в большое дерево.

– Стоп! – скомандовал полковник. Да я и сам уже видел впереди серебряные воды реки.

Так‑то мы уже пересекали пяток маленьких мостов перекинутых через заболоченные овраги или маленькие речушки. Только один из них охранялся, но нас тогда не остановили. Эту же речку пересечь было невозможно, слишком большая охрана на мосту.

Заглушив танк, я с трудом вылез на броню и плюхнулся на землю, устало пробормотав:

– Все, товарищ полковник. Кончился у меня завод.

– Молодец старшина, справился. Отдыхая, мы тут уже сами.

Что именно они уже сами я не дослушал, так как, уронив подбородок на грудь, уснул мертвым сном. Не почувствовав как меня укрыли найденным в грузовике солдатским одеялом. Положив под голову шлемофон, я спал, не слыша, как стучали топоры и тихо матерились бойцы, готовя плавсредства.

Разбудили меня перед самым рассветом, и пока Рябов не вылил мне на голову ведро воды, никак не мог понять, где я.

– Иди, умойся, – велел он, ставя ведро на над гусеничную полку.

– Есть, – смахнув с головы воду, ответил я.

Подхватив шлемофон, осторожно стараясь не провалиться куда‑нибудь ногой. Спустился к воде и привел себя в порядок. Судя по появившемуся отсвету на горизонт, солнце вот‑вот взойдет. Значит, спал я самое‑больше пару часов.

– Ты как? – поинтересовался подошедший полковник.

В это время послышался плеск воды, и показалось нечто странное. Вроде плота. На нем сидело пару бойцов и гребли досками выдранных из борта грузовика.

– Немного сознание плавает, товарищ полковник. Искупаться бы, в себя точно приду.

– Нам до конечного пункта назначения осталось двадцать три километра. Мы должны преодолеть их за три часа, старшина.

– А что там, товарищ полковник? – мне действительно хотелось получить ответ на этот уже лежавший камнем на душе, вопрос.

– Схрон помнишь?

– Так точно, товарищ полковник.

– Если я не ошибся с расчетами, то прилететь они за ним должны сегодня. Возможно утром. Это самое оптимальное время, для изъятия закладки.

Теперь все встало на свои места, и это странная спешка и наше движение вперед.

– Товарищ полковник, я думаю нужно выслать вперед тех у кого ноги легкие, чтобы они если самолет прилетит раньше чем дойдет основная группа, попросили подождать, – предложил я.

– Не ты один такой умный, когда первым рейсом переправляли раненых, я отправил трех бойцов. Они уже полчаса как ушли. Там в близи только одно место, где можно сесть самолету, думаю там они и приземляться. Надеюсь, парни успеют.

В это время подплывший плот, коснулся берега. Оставшиеся быстро загрузились на него, я, как и хотел, скинув пояс с кобурой и комбинезон, голышом плюхнулся в воду и поплыл рядом с плотом держась за него. Когда мы достигли середины реки, в это же время стал слышен гул авиационных моторов.

Подполковник Суворов.

Расположение транспортного авиаполка. Утро того же дня.

Разбудили меня затемно, поспать я успел всего ничего, но как ни странно чувствовал себя полностью выспавшимся.

– Лейтенант, тут есть, где поблизости водоем? На предмет искупаться? – поинтересовался я у разбудившего меня особиста.

– Есть. В километре находиться лесное озеро. Летчики туда постоянно бегают, уже тропинку протоптали. От штаба, мимо столовой там увидите, – довольно подробно объяснил он.

Подхватив полотенце и мурлыча песенку, я в одном исподнем побежал к озеру. До смерти перепугав часового у штаба, тот даже заикаться стал, когда пароль спрашивал, побежал дальше. У штаба стоял грузовик, если зрение мне не изменило, это был Зис. Около него стояли десяток бойцов в шеренгу, и слушали что‑то говорившего им командира. Мне показалось это был Архипов, фигура похожая.

Пробежав мимо, вызвав оживление у бойцов, наверное тоже приняли меня за приведение, и свернул на тропинку. Луна стояла достаточно высоко, да и привыкшее к ночной темени глаза неплохо разбирали дорогу. Лейтенант не соврал, озеро действительно было в километре от расположения полка. Бросив полотенце на ветви кустарника, не сбавляя скорости, я оттолкнулся и взмыв на полтора метра в воздух, с шумом обрушился в воду. Не выныривая проплыл под водой метров двадцать и, вынырнув, с шумом отфыркиваясь, стал брассом делать полукруги. Озеро было небольшим, метров сто на восемьдесят, с удивительно холодной водой, видимо били ключи под водой.

Поплескавшись еще минут десять, вылез на берег и, скинув исподнее, стал выжимать его.

– Здравствуйте, – неожиданно кто‑то поздоровался со мной нежным девичьим голоском, и послышался легкий немного шаловливый смех. Судя по нему, тут было никак не меньше трех, а то и четырех девушек.

– Здравствуйте, прелестницы, – улыбнувшись, ответил я, продолжая свое занятие.

Если кто думает что я замер в ступоре, то ошибается. Уж так подставляться я не буду, больно мне нужны слухи, что меня застали врасплох, испугали или смутили девушки из транспортного полка. С их острыми язычками это сразу станет достоянием общественности. Точно я не знал кто они, но думаю предположение насчет полка верно.

Так что я не стал прятаться или закрывать пах, как это бы сделали парни моего возраста, а повесив белье на кустарник, снял полотенце и стал спокойно вытираться.

– Вы и правда, товарищ Суворов? – поинтересовался тот же милый голосок. Остальных не было слышно, видимо спрашивала самая смелая.

– Если я скажу, нет, это что‑то изменит? Думаю, о том, что я в вашем полку знают уже все части в округе. Сарафанное и солдатское радио еще никто не отменял.

– А это правда, что вы женаты? – после минутного долгого шушуканья, спросила та же.

Только теперь я смог определить по голосу, где они прячутся и смог их рассмотреть. Четыре девушки стояли по грудь в воде в тени большого дерева, затрудняюсь определить, но вроде это была ива.

– Я побежал, а то у вас уже губы посинели. Извините у меня тренировка. Режим.

Подхватив белье и полотенце, побежал по тропинке. Углубившись в лес метров на двести, быстро натянул влажное белье, и снова побежал по ночному еще прохладному лесу, стараясь согреться.

Вернувшись в часть, час ночи, а полк был полностью в работе. Гудели моторы, готовились к вылету самолеты, суетились техники, гудели моторами бензовозы. Почему готовилось четыре транспортника непонятно, ведь нам нужен один. Заскочив в землянку, я надел форму и посмотрел на лежавший на топчане летный комбинезон. Кто‑то не только постирал его вместе с формой, но и выгладил, заполнив карманы всем необходимым по уставу. Даже аптечка в нагрудном кармане и сухпай и то были на месте. Автомат на бедре, запасные магазины тоже в чехлах, в общем, к вылету готов. Надев так же комбинезон, натянул сапоги и вышел из землянки, направившись к штабу полка. Мне уже сообщил дежурный, что меня там ждут.

Ответив на приветствие, я вошел в ярко освещённую землянку, где находился штаб авиаполка.

Она была не так полна, как я думал. Всего десяток офицеров, да связист у рации в углу.

– Появился наконец, – буркнул себе под нос Архипов, и тут же уже громче продолжил: – Товарищи офицеры, разрешите представить вам, подполковника Суворова, которого вы все конечно знаете…

Двое из офицеров были из осназа, майор Славич и его зам старший лейтенант Малюта. Четверо из командования полка отвечающих за вылет, особист и двое из экипажа транспортника на котором мы летим. Командир корабля капитан Лютик и штурман младший лейтенант Резун, несмотря на невысокое звание лучший штурман в полку. Еще один майор из стоявшей тут истребительной части, его машины будут сопровождать нас до предела.

После общего знакомства, подполковник стал ставить задачу. Еще через полчаса, развалившись на трех запасных парашютах, я задремал в салоне поднимающегося на нужную высоту Ли‑2.

– Товарищ подполковник, подлетаем, проснитесь! – будил меня один из бойцов Славича.

Сев, я протер глаза и, сладко зевнув, культурно прикрыв рот кулаком, потянулся. После чего приподнявшись, заглянул в иллюминатор. Снаружи уже рассвело, и утреннее солнце хорошо освещало самолет, но земля еще терялась в сумерках. Судя по расстоянию до поверхности, летели мы фактически в трехстах метрах.

Встав, я направился в кабину, протиснувшись, похлопал по плечу штурмана, он тут исполнял еще обязанности второго пилота. Выпустив лейтенанта, тут его работа уже не требовалась, занял освободившееся место.

– Через десять минут будем на месте, – сообщил пилот, как только я фуражку поменял на шлемофон.

– Хорошо. Видите ту вьющуюся речушку? Летите пока по ней, когда увидите, что она выпадает из большого озера, сразу налево и через минуту мы будем на месте. Я там покажу.

– Понял!

В это время, мне показалось, что я что‑то видел на воде, какою‑то массу, на вроде плота, слишком большой и неказистой она была для лодки. Мотнув головой, отбросил эти воспоминания из головы, наши в руках у немцев, и это никак не могли быть они.

– Вот излучина, поворачивайте и снижайтесь. Я вас вывел прямо на площадку, так что можно выпускать шасси.

Солнце еще немного приподнялось, и пилот смог рассмотреть луг, на который я ему показывал.

– Понял, – кивнул он.

Нажав на кнопку зуммера, сообщив сигналом пассажирам, что мы идем на посадку, после чего велел мне пристегнуться. Быстро накинув наплечные ремни, я застегнул их, после чего показал пилоту большой палец.

Площадка приближалась, вот легкое касание, подскок и уже основное касание, дальше мы скакали не по такому уж и ровному полю, сбрасывая скорость.

– Сели, – довольно улыбнулся пилот, подкатывая самолет к ельнику, и начав его разворачивать.

– Я в салон!

– Понял!

Вернувшись в почти пустой салон, оказывается, осназ уже успел его покинуть, подхватив пару лопат, и дождавшись полной остановки самолета, тоже покинул его.

Пилот в это время, не глуша моторы, пытался реверсом, то есть задом загнать тяжелую машину в молодую поросль ельника. Отбежав в сторону, где стоял майор Славич, поинтересовался, стараясь перекричать рев моторов:

– Сейчас идем?

– Нет, нужно замаскировать машину. Наверняка вышлют авиаразведку. Немцы болезненно реагируют на такие полеты.

Заглушив моторы, экипаж тоже покинул машину, только стрелок оставался на месте у пулеметов. Пока пилот и борттехник осматривали шасси, посадка действительно была жестковата, десяток бойцов принялись таскать срубленные елки и закрывать корпус, чтобы его не было видно со стороны и с воздуха. Получался большой и непонятный куст из елок.

Через двадцать минут они закончили. Пяток бойцов так и остались охранять самолет, а мы вдесятером направились к схрону.

Идти по ельнику было удобно, вся листва‑иголки наверху, вокруг только голые стволы в россыпи прошлогодних иголок. От запаха хвои хотелось вдохнуть на всю глубину легких и не вдыхать, такой приятный и свежий он был. Шли мы впятером. Я, майор, и трое бойцов, что несли лопаты и сумку с лодкой. Шестеро разбившись на пары, разбежались в стороны, страхуя на нас от неожиданностей.

Это же время. Этот же лес. Двое неизвестных.

Два человека, оба в мокром старом летнем обмундировании, с многочисленными заплатами и равными дырами, лежали в тени высокого дерева на берегу речушки. Заросли камыша скрывали их со стороны, однако они позволяли им рассмотреть группу из нескольких человек двигавшихся к этой же речушке.

– Наши? – хрипло поинтересовался один из них у второго. По внешнему состоянию и форме, можно было предположить что они являлись бежавшими из лагеря для военнопленных. Лежавший рядом с «хриплым» немецкий карабин. указывал, что бежали они с шумом.

– Да черт его знает. Они все в комбинезонах, я таких и не видел никогда. Тот, что пониже вроде летчик, шлемофон точно наш, но комбинезон непонятный. Видишь у него выпуклость на груди похожая на большой карман?

– Вижу. А остальные осназ?

– Да кто их знает?..

Дальше второй ничего просто сказать не успел, на обоих обрушились тела двух бойцов, в таких же комбинезонах и с оружием, как и у тех, что они разглядывали.

Подполковник Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речушкой.

– Документы только эти, товарищ подполковник, – протягивая мне немецкий зольдбух, сказал один из осназовцев.

Показалось или нет, но оба плененных вздрогнули. Они лежали на животах со скрученными за спиной руками.

– Поставьте их на ноги, – велел я, разглядывая документ. Немецкого я не знал, но определить, что он принадлежал рядовому смог. Передав удостоверение майору, посмотрел на немецкий карабин, что держал один из бойцов, велев бойцам:

– Поднимите их на ноги.

– Рядовой Краузе, охрана лагеря для военнопленных, – известил нам майор, закончив с документом. Оказалось, он знал язык противника.

Осназовцы споро подняли и поставили неизвестных на ноги. Осмотрев их с ног до головы, спросил:

– Кто такие?

Неизвестные. Тоже место, тоже время.

Пленные с интересом рассматривали окружавших людей. То, что это были советские бойцы и командиры они уже убедились, но их немного вводило в сомнение амуниция и оружие. В сорок первом такого не было. Двое бойцов возились с большим тюком, разворачивая его, четверо снова разбежалось вокруг, явно охраняя в дозорах, рядом остались только четверо.

Больше всего их интерес вызвал белобрысый паренек с симпатичным лицом, к которому остальные обращались как к старшему командиру. Как только их поставили на ноги, то приказали назваться.

– Лейтенант Горошин, двести шестой полк, командир роты. Попал в окружение летом сорок первого под Борисовым, – первым представился «хрипатый».

– Два года? – приподнял бровь паренек.

– Да.

– Как попали в плен?

– Немцы вокруг. Пули свистят, снаряды рвутся. Все руки подняли и я тоже сдался, – угрюмо ответил хрипатый, опустив голову.

Второй в это время с интересом рассматривал светло‑зеленый комбинезон подполковника. То, что он был летный, бывший пленный сразу понял. Многочисленные карманы, даже на бёдрах и рукавах, большой пакет на груди, чтобы не мешал в кабине самолета. Несколько ремешков для креплений. Специальные нашитые чехлы‑карманы, для магазинов к оружию. В петельках, на бедре, явно на штатном месте крепления, находился небольшой и компактный пистолет‑пулемёт с зализанными формами. Через плечо на длинном ремешке, висела мечта всех летчиков деревянная кобура «маузера». В ножнах на предплечье виднелась рукоятка ножа. На коленях и локтях нашиты дополнительные куски материи.

Подполковник Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речушкой. Тоже время.

– А вы? – повернувшись к разглядывающему меня второму, спросил я.

– Младший лейтенант Лютик. Истребительный полк. Командир звена. Был сбит вечером двадцать второго июня сорок первого года над Брестской крепостью. Прыгнул. Спустился на парашюте в расположении немецких войск, где и был пленен.

– Понятно, – протянул я, с интересом рассматривая летчика.

– Вы ведь Суворов, я прав? – вдруг спросил летчик.

– Правы, – кинул я, и тут же спросил: – На чем летали?

– На «Чайках», товарищ подполковник.

– Ясно. Насчёт вас я пока ничего определенного не могу сказать, это особый отдел будет решать, но думаю после переучивания, вернетесь в строй. Товарищ майор, они нам не нужны, пусть отведут их к самолету, – обратился я к Славичу.

– Подождите, товарищ подполковник, у меня есть пара вопросов, – остановил меня майор.

– Задавайте, – пожал я плечами.

Майор приблизился к бывшим командирам и стал задавать вопросы:

– Что за лагерь, где вы находились? Офицерский?

Командиры переглянулись, в сорок первом не было обращения «офицер», но кивнули, ответив:

– Да, товарищ майор.

– Сколько пленных еще бежало?

– Побег организовало сопротивление в лагере, бежало около двухсот человек. Разбившись на маленькие группы, мы направились к границе.

– Лагерь находиться на территории Польши?

– Да. Примерно в ста километрах от границы, – отвечал летчик, второй больше молчал.

– Как давно был побег?

Оба бывших военнопленных задумались.

– Мы потеряли счет времени, но кажется дней десять назад, – наконец озвучил летчик.

– Хорошо, возможно у вас нет хвоста. За последние дни встречались с кем‑нибудь? Вас кто‑нибудь видел?

– Нет, товарищ майор.

– Как вы узнали, подполковника Суворова?

– В лагерь часто попадают новые военнопленные. Слухами земля полниться. Их сразу же расспрашивают что там на Большой Земле происходит, так что о многом мы в курсе, товарищ майор. Недавно в лагерь попали двое из одного экипажа. Пилот и штурман, так что у нас самые свежие новости на тот момент.

– У меня больше нет вопросов, товарищ подполковник, – повернувшись ко мне, сказал Славич.

– Хорошо, отправляйте их к самолету, а я пока займусь лодкой.

В сопровождении одного бойца бывшие пленные зашагали к месту стоянки самолета.

– Голодные, а поесть не попросили, – пробормотал я, провожая их взглядом.

– Похоже, не врали, действительно бывшие пленные, – тоже наблюдая за уходившими, ответил майор.

Кивнув, повернулся к бойцам, которые уже расстелили лодку, и приготовили весла. Достав из сумки ножной насос, я присоединил его к клапану, и велел накачивать.

Пока бойцы по очереди работали насосом, я кивнул на противоположный берег и сказал майору:

– До схрона еще метров двести. Там дерево приметное, дуб высохший стоит, видимо погиб от чего‑то. Пять метров на север и будет схрон.

– Минирован?

– Нет, но специальным порошком посыпали. Тем, что запах отбивает. «Антисабакин» называется.

– Не слышал, – покачал головой Славич.

Бывшие пленные. Оккупированная территория. Местоположение у старой границы, хвойный лес. Тоже время.

Боец что их сопровождал, несмотря на молодость, на вид ему дашь не более девятнадцати, показывал неплохую профессиональную подготовку. Во‑первых, руки им не развязали. Как пояснил майор, сперва сядем в расположении транспортного полка, а там видно будет. Во‑вторых, повесив на плечо их карабин, и держа наготове автомат неизвестной конструкции, боец шел в десяти метрах от них, не давая шанса на нападение и побег. Бывшие пленные были опытными заключёнными и с конвоирами ходили не раз, так что оценили предосторожность конопатого бойца.

– Боец, это правда что у вас тут где‑то самолет есть? – закинул удочку один из пленных, летчик.

– Не разговаривать, скорость движения не уменьшать, – тоже немного притормозив, приказал боец строгим голосом. Шли они минут тридцать, когда выйдя на опушку леса, увидели вдруг пятнистую тушу транспортника, видневшегося сквозь маскировку из стволов елок.

– Филиппов ты кого привел? – к ним направился еще один осназовец. Судя по командным интонациям офицер.

– Обнаружили по ходу движения, товарищ старший лейтенант. Говорят что бывшие пленные, офицеры. Товарищ майор приказал держать их под охраной до посадки на своем аэродроме, – передав карабин, ответил боец.

– Ясно. Свободен, – махнул рукой лейтенант, с интересом разглядывая пленных.

– Есть, – кивнул боец, и почти мгновенно скрылся в лесу.

– Егор?! – послышался рядом изумлённый выдох.

Один из пленных, тот что летчик, удивленно повернул голову, и посмотрел на привставшего на колени командира, в таком же летном комбинезоне, как и у подполковника Суворова.

– Сашка?! – обрадованно воскликнул он в ответ.

Подбежавший командир самолета, сграбастал в объятия бывшего пленного летчика. Тот со связанными руками не мог ответить ему тем же.

– Брат это мой, младший. Пропал без вести в начале войны, – пояснил он осназовцу.

– Понятно, – покачав головой, добавил в изумлении: – Бывает же такое.

Подполковник Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речушкой. Тоже время.

Оказалось, что у насоса был поврежден клапан, и получалось что мы просто качали воздух, не заполняя баллоны лодки.

– Сейчас товарищ подполковник. У меня заплатка есть, заклеим, – сказал один из бойцов.

Я уже хотел отдать приказ переправляться вплавь, но подбежавший осназовец из дозора, быстро решил проблему. Через десять минут, насос снова заработал. Теперь резиновые борта лодки начали подниматься, заполняясь воздухом.

– Товарищ подполковник, ваш приказ выполнен. Бывшие пленные офицеры в лагерь доставлены, – подбежав, козырнул боец.

– Молодец, – кивком поблагодарил я его.

Майор Славич в это время возвращавшийся от одного из дозоров, приказал усилить наблюдение, отправив бойца по правому вектору в наблюдение.

– Все в порядке? – поинтересовался я у него.

– Ничего серьезного, обнаружили звериные следы. Недавно лосиха с лосенком прошли.

– Лодка готова, переправляемся, – велел я, заметив, что лодку надули в достаточной мере.

Бойцы, отсоединив насос, спустили лодку в воду. Почти в это же время, как раз когда я подходил к берегу, раздалось птичье клокотание.

– Филин? – удивился я, обернувшись.

– Сигнал, чужие идут, – покачал головой майор, настороженно присев и взяв автомат на изготовку.

– Лодку прячем в камыш. Убрать все явные следы нашей деятельности, – сразу скомандовал я и, отстегнув «Ласку», тоже присел, чтобы камыш растущий на берегу скрыл нас.

Когда бойцы фактически закончили, раздался еще один сигнал.

– Что там? – спросил я у Славича.

– Сигнал; дружественный огонь, – озадаченно ответил он.

– Пошли, посмотрим, – велел я, попытавшись привстать, но лопатообразная ладонь одного из бойцов, прижала меня к земле.

– Извините, товарищ подполковник, но у нас приказ, охранять вас от любой опасности, – ответил на мой возмущенный взгляд майор.

– Вот и будете охранять, глянем одним глазком кто это там шастает. Ты пойми майор, груз особо важен. Любого кто хоть заглянет внутрь него, уничтожить без приказа. Внутрь могут заглянуть всего трое. Это я, с разрешение товарища Сталина, товарищ Берия и сам товарищ Сталин. Другие, подлежат уничтожению, так что нам нужно посмотреть, кто там идет во избежание возможного нападения. А насчет меня, то пуля дура, если надо то всегда найдет.

Чуть помедлив, майор кивнул.

– Идем, товарищ подполковник.

Один боец остался на месте будущей переправы охраняя вещи, мы же осторожно двинулись в сторону дозора отдавшего сигнал.

Старшина Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речкой. Тоже время.

– Они! – крикнул полковник Суворов.

– Наш самолет, товарищ полковник, – кивнул один из разведчиков, добавив: – Ли‑два пролетел.

– Наверное, – согласился я, выплёвывая попавшую в рот воду. От неожиданности, когда практически над головой пронеслась быстрая тень, оглушив нас ревом моторов, я чуть не ушел на дно, отпустив край плота.

– Быстрее к берегу, – скомандовал полковник. Все стали грести, даже я помогал, активно шевеля ногами.

Немного затащив плот на берег, мы там и бросили его. Пока бойцы формировались в колонну, распределяя кому идти в охранении, а ком нести раненых, поступил сигнал к выдвижению.

С трудом натянув левый сапог, он промок, когда пролетал самолет, тогда от неожиданности раскачали плот, и несколько вещей промокло. Притопнув ногой, вбивая сапог, но он застрял где‑то посредине, заклинившись сбившейся портянкой. Стащив его, стал перематывать портянку.

Обернувшемуся капитану Вечернему, идущему замыкающим, я сказал:

– Сейчас догоню.

Наконец сапог налез как нужно, проверив его, побежал вслед за нашими, уже вскрывшимся вдали.

Догнал их быстро, как они не спешили, но увеличить скорость движения до предела просто не могли, люди после фактически бессонной ночи очень быстро уставали.

– Товарищ полковник, – догнал я командира идущего впереди колонны. Впереди метрах в ста, мелькала спина бойца разведывающего маршрут.

– Слушаю, старшина, – ответил он.

– Товарищ полковник, как быстро они извлекут закладку и улетят, сколько на это понадобиться времени?

На расчеты полковнику понадобилось минут пять.

– Интересные ты вопросы задаешь, старшина. Но отвечу, самому стало интересно. После посадки маскировка самолета. Это обязательно, так что полчаса можешь приплюсовывать. Основная группа не уйдет пока самолет не будет полностью замаскирован, это важно, иначе с потерей самолета теряется весь смысл операции. От площадки до реки двадцати минут хода в полной экипировке, потом переправа через речку. Вряд ли они будут это делать вплавь. Несколько баулов вскрыты, с повреждениями. Так что при попадании воды груз может попортиться. Нет, у них должна быть лодка. Получается полчаса на маскировку, двадцать минут время движения к речке и за десять минут они спустят лодку. Уже прошел час. Вскрытие схрона, извлечение груза минут двадцать, там все недалеко, да и закопано не глубоко. Возвращение в течение получаса. Они будут идти полностью загруженные. Потом взлет. Так что получается на все про все у них два часа. За это время посланные веред бойцы должны успеть к посадке и задержать вылет самолета.

– А если они планируют взлететь ночью? Дождаться темноты? – поинтересовался я.

– М‑да, растет смена, об этом я не подумал… Нет, сомневаюсь, скорее всего они всю воздушную армию бросят на прикрытие чем будут ждать. Таково мое мнение.

Мы шагали достаточно быстро. Выйдя из леса на открытое пространство, на миг замерли, идти вперед было не лучшей идеей. Нас можно было бы рассмотреть издалека.

– Товарищ полковник. Прошедшие тут ранее разведчики свернули вправо, там вроде овраг.

– Нужно убедиться, что он там действительно есть. Капитан пошлите бойца.

Овраг был, правда, не очень удобный, дно сырое. Носильщики проваливались по щиколотку, оставляя явные следы нашего присутствия, но прошедшие почти час назад трое разведчиков прошли тут свободно. Так что мы двинулись по их следам, то наращивая темп, то отдыхая, убавляя скорость. Один раз был пятиминутный перекур, и смену носильщиков. В этот раз я тоже впрягся переносить раненых.

Подполковник Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речушкой. Тоже время.

По берегу реки мы добрались до зарослей кустарника и низко растущих елей. Один из бойцов дозора, лежа на земле во что‑то всматривался вдали.

– Сержант, что там? – тихо поинтересовался майор

– Медиков уходил в дальний дозор, товарищ майор, и передал сигнал тревоги. Я его продублировал, – не оборачиваясь, ответил боец.

– Он вернулся?

– Нет еще, товарищ майор. Хотя нет, вон он бежит.

Дальше по берегу ельник приближался к самому берегу, и между стволов деревьев показалась бегущая фигура человека. Через минуту он достиг нас и упал рядом, укрываясь кустами камышей.

– Товарищ подполковник, раз…

– Без официоза, – велел я.

– Товарищ майор. Трое. Бегут сюда, но с другой стороны реки, видимо ищут место для перерывы или ориентира. Головами во все стороны крутят. Я их в километре дальше по берегу повстречал.

– Заметили? – спросил Майор.

– Нет, я в малиннике сидел, там густой кустарник, не видно было. Передал сигнал и к вам. Они по берегу идут, сейчас должны появиться.

– Определил кто?

– Ток точно. Вроде наши, комбезы, автоматы. На разведку похожи.

– Наших тут не должно быть, я проверял сводки, есть группа ставшего лейтенанта Верника. Но она на семьдесят километров севернее. Это ближайшая группа.

В это время на противоположном берегу действительно появилось трое, чуть привстав, я посмотрел на них. Чувствуя, как от удивления вытягивается мое лицо, я присел и зашипел:

– Я их знаю – это разведчики капитана Рябова.

– Вы уверенны, товарищ подполковник?

– Да, майор. Второй из бегущих, лейтенант Соломин, зам Рябова.

– Сержант, подай сигнал, что тут свои.

– Есть.

К моему удивлению никакого звукового сигнала не было, сержант просто встал и помахал автоматом над головой, крикнув:

– Свои. Суворов!

При появлении сержанта, бойцы Рябова попадали вгустую траву.

– Кто такие? – послышался вопрос Соломина.

– Лейтенант, тебе же сказали свои! – крикнул я.

– Товарищ подполковник?

– Он самый. Стрелять не будете, встать можно?

– Можно.

Встав и посмотрев на также появившихся разведчиков, махнул им сторону переправы, сказав:

– Там дальше метров на триста наша лодка. Туда идите.

– Есть

Переправа произошла быстро, пожав руки бойцам, снова поинтересовался:

– Значит в течение часа основная группа будет здесь?

– Так точно, товарищ подполковник, – кивнул Соломин.

– Хорошо, а то мы получили сообщение, что вас немцы взяли.

– Это не нас. Кого‑то другого товарищ подполковник.

– Я уже понял. Пока вы поступаете в распоряжение майора Смолича, – велел я.

Соломин с бойцами начали переправляться, а я заспешил за остальными. Через минуту показалось знакомое место.

– Тут товарищ подполковник? – хмуро спросил майор.

– Тут, – побледнев, кивнул я, глядя на квадрат ямы. Кто‑то обнаружил схрон и извлек его, яма была пуста.

Сев на корточки, я устало пробормотал, потерев лицо:

– Что‑то я устал от всего этого.

– Свежая, недавно откопали суток нет, – рассматривал следы один из бойцов, после чего воскликнул: – Товарищ подполковник, ТУТ СЛЕДЫ НЕ НЕМЦЕВ!

– Что?! А кого?! – спросили мы хором с майором.

– Двоих человек. Судя по следам пожилого человека, и мальца лет двенадцати.

– Тьфу, еще не легче, – сплюнув, проворчал я, вставая.

– Старшина ищи следы. Мы должны найти груз, – приказал майор.

– Откуда тут люди? Мы же специально выбрали это место из‑за того что рядом нет жилья. Ближайшая деревенька в двадцати километрах.

– А хутора?

– У нас указаны небыли. Карта трофейная и довольно точная, должно было быть обозначение, – отрицательно покачал я головой.

– Значит, указано не было, скорее всего глухой хутор.

В это время старшина изучив следы у ямы и кучи накиданной земли, устремился куда‑то в сторону, почти параллельно речушки. Сторожась, шагая чуть в стороне, чтобы не затоптать следы мы направились следом.

– Товарищ подполковник, груз тяжелый? – поинтересовался у меня старшина, вставая в полный рост после изучения тележных и конных следов.

– По‑разному. Где два можно было нести, а где и один едва тащил. Там десять баулов было, у каждого свой вес.

– Следов много, они каждый баул вдвоем таскали, тропинку вон натоптали.

– Ясно, старшина. Когда все это происходило?

– Вчера вечером, за два, может за три часа до темноты, – еще раз осмотрев следы, ответил старшина.

Повернувшись к Славичу, я стал приказывать:

– Верните бойцов Рябова, они идут с нами. Одного бойца оставите у переправы… и майор, вы помните мой приказ? Все кто увидит груз внутри баулов, должен быть уничтожен. Если они вскрыли… вы знаете, что делать

– Знаем, товарищ подполковник, – хмуро кивнул Славич, и сразу стал отдавать приказы. От также отправил связного к самолету, приказав охране утроить бдительность, сообщив им о задержке в поисках груза и о подходившей группе полковника Суворова. Так как посадочных мест для подходивших не было, то был отдан приказ вызвать еще один самолет.

Через пять минут мы уже двигались по следам тележных колес. Еще через двадцать минут нас догнали парни капитана Рябова, во главе с лейтенантом Соломиным. Бежали мы напряжённые, несмотря на облагонадежывающие следы, не немцы поработали, мы не знали, что нас ждет впереди.

Следы вились вокруг деревьев, пока не привели нас на поляну, где пробегала старая полузаросшая дорога. Следы дальше уходили по ней

– Точно хутор, где‑то рядом, товарищ подполковник. Вон сколько снопов травы накошено, – сказал майор.

– Недавно косили, товарищ подполковник. Примерно три дня назад, – осмотрев снопы, произнес старшина.

– Да хутор то мы найдем, меня больше беспокоит, как они схрон нашли, – ответил я, как‑то не задумываясь, что время сенокоса подходило ко времени закладки груза.

Мне вся эта ситуация остро не нравилась.

– Сами расскажут, – с легкой угрозой ответил майор.

Через двадцать минут после поляны дорога вывела нас на открытое место. Дальше было широкое поле, уходящее вдаль, засеянное какой‑то зерновой культурой. Не пшеницей точно, цвет был другой.

На опушке было разветвление, одна убегала дальше по полю, другая дорога бежала по опушке.

– Свернули они, товарищ подполковник.

– Идем дальше, и быстрее, у нас не так много времени, как кажется.

Естественно двигались мы не по дороге, а метрах в двадцати в глубине леса, чутко следя за телодвижениями старшины. Он, то выходил на дорогу, проверяя, не пропали ли следы, то возвращался к нам и мы продолжали бежать трусцой.

Скоро дорога снова разделилась.

– В лес вернули, – осмотрев перекресток, известил нас старшина.

Мы снова побежали рядом с дорогой, со всеми предосторожностями какие могли сделать. С дозорами и разведкой впереди, вот она‑то первой и обнаружила хутор.

– Товарищ подполковник, – вынырнул из зарослей кустарника растущего по обочине дороги, один из бойцов Славича: – Там хутор, небольшой. В трехстах метрах впереди.

– Возможность захвата? – поинтересовался у него майор.

– Хутор со всех сторон окружен лесом, товарищ майор, проблема только с собаками. Их там у них три бегает, и только одна на цепи.

– У нас нет времени, – сказал я майору, демонстративно постучав по наручным часам.

Разработка плана и подготовка к захвату заняло не более пяти минут, вот бойцы разбежались, окружая хутор, через пару минут, после условного сигнала, наступило время захвата. Несколько раз прозвучали выстрелы, взвизгнула собака. Лай прекратился.

– Можно, товарищ подполковник, – окликнул меня посланный майором посыльный.

Естественно меня на захват не пустили, и я просидел под охраной одного из бойцов Рябова все время боевых действий в безопасном месте.

Вскочив, я быстро направился за бойцом, изредка переходя на бег.

В общем, во дворе хутора на коленях под охраной бойцов стояли шестеро местных жителей. Старик лет под семьдесят, старшина как раз рассматривал его сапоги, верее подметку. Кивнул, они. Молодой парень лет двадцати с рукой в косынке. Девушка тех же лет, мальчишка лет тринадцати и две пожилые женщины, лет под пятьдесят и шестьдесят.

– Где груз? – сразу же спросил я у майора.

– Один мешок распотрошён находиться в хате. Остальные не вскрыты, лежат тележном сарае, – сразу же ответил он.

– Я осмотрю груз. Допросите хуторян, и подготовьте телегу к выезду. Обратно повезем на ней, – приказал я и, осмотрев еще раз хуторян, только покачал головой в сожалении, они сами подписали себе смертный приговор.

– Товарищи, я летчик! Сержант Анисимов, двести шестой бомбардировочный. Они меня приютили раненого, вылечили, – вдруг закричал молодой парень: – Форма под сенями, в коробке.

– Майор, займись, – кивнув на «летчика», приказал я и вошёл в предупредительно открытую одним из бойцов дверь. После сеней попал уже в хату. Там царил беспорядок, как‑будто тут успели подраться и во время этого действия разбросали все вещи.

На столе с поднятой крышкой стоял выключенный ноутбук. Активировав его, пока он загружался, стал собирать и складировать вещи. Открыть хитрую застёжку местные не смогли, и разрезали баул сбоку. После ввода пароля, я нашел список баулов и что в каждом находиться. Введя номер вскрытого, стал проводить инвентаризацию.

Кроме одного предмета все было на месте. Упаковав все на место, и заклеив место разрыва обнаруженным скотчем, я вынес баул на двор и, поставив его у крыльца, отрицательно покачал головой в ответ на вопросительно посмотревшего на меня майора.

– Пропал один предмет из этого груза. Книга, примерно вот таких размеров, – показал я руками. Описав пальцами в воздухе квадрат.

– Где книга? – холодно спросил майор у хуторян. Рядом с летчиком стояла коробка, из нее свешивался край летного комбинезона.

– Его? – спросил я, подходя.

– Говорит что его.

Присев я потрогал материал рукава.

– Майор, а комбез‑то, зимний, – известил я Славича.

– О, как?

– Допрашивайте, а я пока осмотрю остальной груз. И майор, когда вам сообщат, где находиться книга, за ней я пойду сам. Знаете, что с вами будет, если вы ее увидите, так что подстрахуемся.

– Хорошо, товарищ подполковник.

«Летчик», при озвучивании моего звания вздрогнул, но промолчал, опустив голову.

Пока я осматривал и выносил по одному баулы, один из бойцов впрягал в телегу лошадь, двое были с майором, остальные разбежались по лесу и к дороге. Обеспечивая нашу безопасность.

Груз, как и сообщили бойцы, был цел, приплюсовав к ним вскрытый, я подошел к майору:

– Ну что?

– Говорят, что не было книги.

– Врут. Я сверился со списком, она находилась именно в этом бауле. Работайте в жестком режиме, все равно из‑за того что они видели они подписали себе смертный приговор.

– Не губите! Бес попутал! – вдруг закричал старик, молитвенно сложив руки на груди.

Видимо до них только сейчас дошло, что конец их предопределён. Мы с майором на его крики не обратили внимания, продолжая разговаривать.

– Знаете. У меня есть одна идея, – усмехнулся я пришедшей идее.

Развернувшись, я побежал к одному к баулам. Найдя нужный, вскрыв его, и закопался внутри, не показывая содержимое бойцам. Наконец я разогнулся, у меня в руках был никелированный медицинский пневматический пистолет, его еще называют инъектор, и небольшая пробирка. Подойдя с ними к хуторянам, они с ужасом смотрели на инъектор, видимо приняв его за один из инструментов пыток.

Заметив изучающий взгляд майора, пояснил:

– Это просто шприц, – после чего повернувшись, показал ампулу и инъектор хуторянам, пояснив всем присутствующим: – В этой пробирке специальное лекарство. При вводе его в кровь, человек не может сказать не правду. Ему хочется рассказать все, о чем его спрашивают.

Зарядив инъектор, я подошел не к хуторянам, а к «летчику»:

– Держите его, – приказал я двум бойцам.

– Нет, не надо! – закричал он дергаясь.

Это его не спасло, прижав инъектор к плечу, вспрыснул сыворотку правды.

– Через пять минут он будет готов, – известил я майора и, отойдя в сторону, стал крутить инъектор в руках. Самое забавное, что хуторяне продолжали смотреть на него как кролики на удава.

Как я и говорил через пять минут «летчик» поплыл, заметив, как он стал устало моргать, кивнув майору, сказал:

– Можете начинать.

Из летчика полилась информация как из рога изобилия. Первый же вопрос прояснил, где книга. У него же и оказалась, в рюкзаке под лежанкой.

– Я схожу, продолжайте, – велел я.

Вернувшись в хату, я зашел за печку и, сунув руку под топчан, достал рюкзак, или вернее вещмешок. Книга оказалась там. Замотав ее в найденную тут же портянку, вышел из хаты и, подойдя к вскрытому мной баулу, убрал в него книгу вместе с инъектором, пустую ампулу положил туда же, после чего закрыл баул.

Подойдя к майору, он что‑то быстро записывал за говорившим «летчиком», поинтересовался:

– Есть что новое?

– Есть, вот показания записываю. Интересный человечек оказался.

– Хорошо, продолжайте.

Пока майор возился с хуторянами, я помог бойцу подогнать лошадь к баулам и загрузить их в телегу.

Накрыв баулы найденным в сарае брезентом, затрудняюсь сказать, но мне показалось, ранее он был танковым чехлом, вернулся к майору. Судя по тому, что он встал на ноги и стал отдавать приказания бойцам, с допросом было законченно.

– Ну что у вас? Выдвигаемся?

Майор молча кивнул.

– Выяснили, как они узнали о схроне?

– Да, во время сенокоса мальчишка пробежался по лесу и увидел, как вы начали копать яму. Сообщил деду, подождали пару дней, никто к схрону не вернулся, вот и откопали.

– Ясно, – потерев затылок, я задумчиво посмотрел с надеждой смотревших на меня крестьян, и жестким тоном сказал: – Вы знаете, что нужно делать. Свидетелей в этом деле не должно быть

Почти сразу заголосили женщины, матерно взвыл старик, заплакал мальчишка, и только «летчик», пьяно улыбаясь, сказал:

– Я знаю, кто ты, ты другой, не тот за кого себя выдаёшь… Я всё понял, ты чужой…

– Бойцы, огонь! – рявкнул я, поймав задумчивый взгляд майора.

Длинными очередями ударили автоматы, слегка бледные бойцы выполнили приказ. Я с видимым спокойствием смотрел на расстрел, накручивая себя что: мой вины тут не было, не я откопал схрон и подписал себе смертный приговор. Но все равно на душе как‑будто кошки скребли.

– Уходим, – приказал Славич.

– Подождите, – остановил я его: – Я, конечно, все проверил, но нужно подстраховаться. Нужно сжечь все эти постройки, может не одна книга была спрятана. Всех тайников не найдешь.

– Это нас выдаст. Выстрелы не слышно уже в километре, лес глушит, а пожар виден издалека.

– Согласен. Оставите одного бойца, через час он подожжёт строения и догонит нас, – после краткого раздумий приказал я.

– Старшина останешься. Через полтора часа поджигай.

– Есть, – козырнул наш следопыт.

Через минуту мы выдвинулись по дороге обратно к месту переправы.

Старшина Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение рядом со старой советской границей. Тоже время.

– Совсем немного осталось, – прохрипел я. Солнце уже стояло в зените, время было десять часов утра. Мы опаздывали, но судя по тому, раз самолета не слышно, наши разведчики успели предупредить о нашем приходе.

– Речка, – донеслось от начала колонны. Мы с пленными шли в конце, замыкающими.

– Дошли, тут с пару километров осталось, – услышал я голос полковника.

– Товарищ полковник, смотрите дым. И выстрелы слышно, – воскликнул один из бойцов.

– В стороне, но и это нехорошо. Быстрее, увеличить скорость движения! – скомандовал полковник.

Самого я не видел, он был где‑то в начале, у речки, и его скрывала густая поросль кустарника.

Когда мы вышли на заросший камышом берег, то на противоположном берегу показались несколько незнакомых бойцов и один из наших разведчиков. Они не сговариваясь бросились в воду и быстро переправившись стали помогать переносить через ручей раненых, поторапливая нас.

Посередине ручья глубина была приличной, вода накрывала с головой, поэтому пришлось переправлять вплавь. Когда мы закончили, и начали выдвигаться дальше, с берега, который мы только что покинули, донесся шум быстро бегущего человека.

– К бою, – тут же посылались команды.

Десять бойцов остались на берегу, включая меня, остальные понесли раненых вглубь леса. Путь показывал один из незнакомых бойцов.

Только мы успели залечь и приготовиться, как появился еще один незнакомый боец, который, не раздумывая бросился в речку и стал переправляться.

– Старшина, что за стрельба, почему пожар раньше времени? – тут же спросил его один из незнакомых бойцов, лежавший по правому боку от меня. Знаков различия у него не было, но по интонациям командир.

Выбравшись на берег, и не обращая внимания на текущую с него ручьем воду. Боец, нырнул к нам в кустарник и, плюхнувшись рядом с окликнувшим его командиром, стал быстро докладывать:

– Товарищ старший лейтенант, через час после того как наши ушли на дороге показалась телега с четырьмя полицаями. В черной форме с белыми повязками на рукавах, винтовки, все как положено. Время для поджога еще не подошло, поэтому я принял решение уничтожить их в одиночку. Дождался когда они въедут во двор и увидят убитых, открыл огнь. Я за углом стоял, так что стрелял почти в упор. Они ничего сделать не успели. Добил раненых, но тут прозвучали выстрелы с дороги. Оказалось, полицаев было больше, они ждали этих на дороге и прибежали на выстрелы. Тут я был вынужден поджечь строения и уйти в лес. Окружить они не успели, хотя их довольно много было. Не меньше сорока.

– Они сюда идут?

– Нет, в лес не сунулись, я дважды проверил, дав несколько кругов путая следы.

– Ясно. Уходим!

Полковник Суворов ушел с ранеными к самолету и при разговоре не присутствовал. Вскочив мы бегом направились в сторону взлетной площадки, вскорости догнав наших.

Подполковник Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речушкой.

Двигались мы фактически бегом. Три бойца в передовом дозоре, по двое по бокам, один замыкающим. Возница настегивал лошадку, громко стучали колеса и копыта, произведя слишком много шума, но мы действительно спешили.

В отличие от старика мы смогли вывести телегу к берегу, где нас уже ждал боец, приготовив лодку. В несколько рейсов переправив груз, и людей, мы спустили лодку и, упаковав ее обратно в сумку, побежали дальше, неся тяжелый груз. Даже я нес один из баулов, тот самый с порезанным боком.

Лошадь с телегой осталась одиноко стоять на берегу, тяжело переводя боками и роняя пену.

Через двадцать минут мы достигли площадки. Быстро осмотрев баулы и уложив их по весу в салоне, под присмотром командира экипажа, я немного облегченно вздохнул. Совсем уж успокоюсь, когда мы сядем на аэродроме, откуда взлетели.

Выпрыгнув на землю, я устало повел плечами, и подошел к майору Смоличу.

– Представляете, оказалось один из пленных родной брат нашего пилота.

– Доложили уже, – кивнул майор хмуро.

– Беспокоитесь о своих людях? – поинтересовался я.

Видимо майор подумывал о своих бойцах, что побывали в хате и видели вещи из вскрытого баула. В подтверждении майор угрюмо кивнул

– Не волнуйтесь вы так. Визуальный взгляд не так меня беспокоил, чем вдумчивое изучение. Так что ничего вашим бойцам не будет, может быть даже разрешат новые высадки на территории противника, хотя я лично в этом сомневаюсь. Законопатят куда‑нибудь в инструкторы. Кстати, нужно несколько бойцов послать навстречу полковнику Суворову. У них там раненые и свежие бойцы пригодятся.

– Малюту пошлю, пусть пробежится, – кивнул он и, подозвав своего зама, поставил ему задачу, сообщив о старшине оставленном на хуторе.

Проследив, как пять бойцов скрылись среди деревьев я подошел к капитану Лютику:

– Дополнительный самолет вызвали?

– Я нет. У осназа была переносная радиостанция, их радист куда‑то ходил три часа назад. Отправлял сообщение. Вот только недавно вернулся.

– Не хотели открывать наше местоположение. Пойду у Славича узнаю, когда ждать второй транспортник.

Второй самолет должен был прилететь через час, взлетел он два часа назад. Потянулось томительное ожидание, изредка нарушаемое разговором. Пленные сидели под передним шасси Ли‑2, общаясь с капитаном Лютиком и штурманом. Рядом лежали пустые пакеты из‑под сухпая. Осмотревшись, я вернулся к майору, узнать, что дал допрос, мне хотелось выяснить подробности о летчике на хуторе.

– Докладывайте что у нас там по хуторянам, – велел я майору, добавив: – Только подробно.

Мы отошли в тень елей и, опустившись на толстый ковер хвои, прислонились к стволам хвойных деревьев.

– Вам, товарищ подполковник, только по хутору или сделать аналитическо‑информационную вставку?

– Давайте свою вставку, интересно послушать, – кивнул я, снимая шлемофон и бросая его рядом на прошлогоднюю хвою.

– Старик этот белорус, западнец, как мы их называем. Богдан Хмельницкий. Безобразничать начал еще, когда мы только присоединили эти земли. Убийства милиционеров, следующих в одиночку командиров или красноармейцев. Посевы жгли, однажды подперли дверь дома директором лесхоза, и сожгли его вместе с семьей, а у него трое детишек было. С немцами в заговор вступили еще до войны, стал их агентом, дальше работал уже на них, и делал все, что ему приказывали. После начала войны, не высовывался, но подходивших к хутору окруженцев отстреливал. В основном одиночек и небольших групп. Большие и организованные группы не трогал, боялся. Когда пришла немецкая власть, его сделали начальником полиции этого округа, где он два года и безобразничал. Осенью прошлого года, когда он со своими людьми устраивал облаву на одну из наших разведгрупп, то получил свинцовый подарок в живот. После довольного долгого лечения, возраст видимо сказался, он ушел на покой, передав все дела своему заму. Это кстати был его сын. Так и жил, если на этот глухой хутор выходили наши сбитые летчики или бежавшие из плена советские бойцы и командиры, на вроде этих, – подбородком он указал на встретившихся нам бежавших пленных, – то кормил их и с помощью снотворного усыплял. Продуктивно работал. С вами была случайность, этот пострелёнок, выслеживал наших бродивших по местным землям и, подходя, звал на хутор, мол, накормят, обогреют. Так что, гаденыш был в курсе всего. Как они обнаружили схрон, я вам уже докладывал. Из‑за последствий ранения у старика, они и носили груз вместе.

Я кивнул, подтверждая, что помню.

– Какую роль в этих делах играет этот «летчик»? – поинтересовался я.

– Он, конечно же не летчик, но и не родственник. Он зять. Та девушка, внучка старика, этот парень, Алексей Платонов, был артиллеристом из стоявшей тут недалеко в начале войны части. Как он с этой девушкой встретился не суть, главное во время боев он дезертировал и пришел к старику. Любовь сильна. Он один из ярых сторонников старика, ранение получил от захвата двух наших летчиков.

– Вот тварь! – сплюнул я.

– Скурвился, – согласно кивнул майор.

– Продолжайте.

– По словам этот Алексея, план у старика был такой. Вызвать своих бывших подчиненных, и организовать засаду.

– Что же им помешало?

– Известие, полученное вчера о прибытии одного важного лица Третьего Рейха, с которым он, кстати, был очень даже неплохо знаком. Старик решил не упустить такого шанса выслужится. Отправил мальца в ближайшую деревню с запиской о тайнике, потом с вернувшимся мальцом, съездили и выкопали груз. Обратно замаскировать и убрать следы должны были прибывшие полицаи.

– Когда должны были прибыть полицаи? – нахмурившись, спросил я.

– Их посты раскиданы по всем деревенькам, пока соберутся, – майор быстро вслух подсчитал, примерное появление полицаев, – мальца отправили к обеду. Пока отправят ко всем гонцов, с сообщением места общего сбора, наступит темнота. Ночью они не поедут. Значит, нужно их ждать с утра. То есть сегодня, сейчас.

– Нужно отправить пару бойцов к хутору. Пусть там осмотрятся, – предложил я.

– Двадцать минут назад отправил свежих бойцов, – ответил майор. Видимо просчитав эту ситуацию.

– Хорошо. Мне вот что странно, почему они так рано откопали груз?

– Старик не знал, когда мы появимся, а этот чин отбывал уже послезавтра. Вот он и решил предъявить ему вещественные доказательства своей лояльности и напомнить, чтобы не забывали старика. Ему за захват и уничтожение партизанского отряда вручили личный мотоцикл с дарственной надписью. Видимо еще что‑то хотел получить. Груз из схрона неплохо бы показал что он не сидит сложа руки, а по‑прежнему на острие боевых действий.

– Что они успели изучить из груза?

Майор бросил на меня острый взгляд, но ответил:

– На ночь они убрали весь груз в сарай, и не смотрели что там. Хотя сами мешки, вернее материал и запоры старика очень заинтересовали. Одно только это вводили его в сомнение о стандартном грузе для диверсантов и разведчиков. Утром они вскрыли один из мешков, вернее разрезали, с застежкой не разобрались что там и как. По словам этого Алексея, они были сильно озадачены. Предназначение половины предметов они так и не поняли, хотя одна книга их заинтересовала.

– Что за книга? – поинтересовался я, решив узнать, сказал ли название этот «летчик» название книги.

– «История Российской Федерации после развала Империи Зла», – медленно по слогам ответил майор, пристально и изучающе посмотрев на меня.

– Понятно, – кивнул я. Это действительно была та книга, что я обнаружил спрятанной.

– Спрашивать что это за непонятная книга не буду… – начал было майор.

– Давайте я просто скажу, что это книга фантастический рассказ одного белоэмигранта. Кстати, на Западе пользуется довольно большой популярностью. Даже была издана на русском языке. Это подарок товарищу Сталину от наших людей во Франции. Думаю, больше вам знать не стоит, – сказал я в конце.

– Хорошо, – согласно кинул Славич, не моргнув глазом приняв этот бред, состряпанный мной на скорую руку.

– Меня больше интересуют эти полицаи. Каковы их шансы обнаружить нас? – увел я разговор немного в сторону.

– Большинство из них местные, леса знают. Ходить по следам умеют, а мы оставили такой след, по которому и слепой пройдет.

– И чего мы ждем? – удивился я.

– Второй самолет, – пожал плечами майор, – если мы сейчас взлетим, то фактически подставим спешащую сюда группу полковника. Вы отдадите приказ на взлет сейчас? – поинтересовался он.

– Конечно нет, – возмутился я: – Если есть шанс улететь всем месте, то ждем. А если немцы подойдут раньше, что ж, придется принимать одно из этих, я бы не сказал что легких, решений.

– Вот мы и ждем, когда прибудут самолет и группа полковника, – ответил майор. Глаза у него смеялись, он явно уже все просчитал.

– Ясно. Ожидание самое тяжелое в работе командира, – вздохнул я и, привалившись к стволу ели, сорвал растущую рядом травинку и стал ее лениво жевать.

– Это точно, товарищ подполковник, – кивнул майор.

В это время раздался крик одного из бойцов:

– Стой, кто идет!

Старшина Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение рядом со старой советской границей. Тоже время.

Бежали мы быстро, как будто за нами развезлось пламя ада. Сменив явно уставшего носильщика, ноги у которого уже заплетались, я понес одного из раненых. Однако почти сразу раздался окрик:

– Стой, кто идет!

В это же время, ответив на окрик, мы вышли на луг, где стоял замаскированный самолет, и находилась группа бойцов и командиров.

Мы сразу же поспешили к самолету, один из летчиков, видимо борттехник, принял у меня носилки. Отойдя в сторону я, облегченно вздохнув, осмотрелся. Севка стоял рядом с полковником и о чем‑то с ним беседовал. Рядом стояли еще четыре командира. Капитан Вечерний, тяжело переводящий дух, ему последний бросок дался особенно тяжело. Капитан Рябов, и два командира. Один тот самый старший лейтенант, что расспрашивал старшину у реки, и неизвестный командир. Видимо старший этой группы спецназа, что прибыла сюда с Севой. Рядом топтался тот старшина, во все еще влажном обмундировании, когда его окликнули, он стал о чем то им докладывать.

Пощупав материю комбинезона, я отошел в сторону, и стал стаскивать сапоги. Все, конечно же промокло после вынужденного купания в реке, поэтому сапоги слезали с трудом. Стянув с головы танковый шлемофон и вытащив из нагрудного кармана шнур, я бросил его рядом с собой. Он у меня один был сухой.

Когда я закончил выжимать с помощью Сереги Пищалева комбез, и повесил его сушиться рядом с портянками, поставив сапоги на самый солнцепек, ко мне подошел Сева Суворов.

Сграбастав в объятия и немного приподняв, во сил у него немерено, опустил меня опять на грешную землю, и хлопнув по плечу, весело поинтересовался:

– Ну как тебе тут? Не пожалел?

– У меня времени подумать то, не было, не точно пожалеть, – усмехнулся я.

Хвоя немного колола босые ноги, когда мы отошли метров на сорок в сторону. С опушки нас было видно, один из часовых изредка проходил недалеко, но подслушать уже было затруднительно.

– Садись тут, – показал Сева на ствол упавшей ели. Судя по следам на ней, кто‑то тут уже пару раз вляпался. Виднелись нитки на смоле.

– Да я лучше тут. На хвое, – отказался я, и плюхнулся на задницу. Через нательное белье, фактически не кололо.

– Давай рассказывай, что там у вас вышло, и почему не успели к вылету? – с проси он, и постелив на пропитанный смолой ствол ели тряпицу, спокойно сел.

Рассказ мой был не сказать, что краток. Я не только описывал все, что с нами случилось, но и свои впечатления от происходившего включая комментарии.

– Значит, ушли по воде? – задумчиво спросил Сева.

– Да. Там катер был, мы им и воспользовались.

– А я этот маршрут исключил как маловероятный, – почесав за ухом, с легкой улыбкой признался он.

– А у вас что было? Я уже понял, что радиостанцию добыли, наши все целы?

– Андрея подранили. Ранение не серьезное, но до перевязки он потерял слишком много крови. Его вместе с отцом, дядькой и Стёпкой отправили в Москву.

– А ведь меня тоже могут отправить, – задумался я и, поймав удивлённый взгляд Севки, спросил: – Что?

– Так ты что рассчитывал остаться на передовой? Ага, размечтался!..

Дальше продолжить он не успел. Послышался хруст подминаемой под чьими‑то тяжелыми шагами хвои. Обернувшись, мы посмотрели на походившего к нам полковника Суворова.

Подполковник Суворов. Оккупированная территория.

Местоположение у старой границы, рядом с неизвестной речушкой.

Послышался шум, мы обернулись и увидели подходившего дядьку. Усталое лицо, немного тяжелая походка явно выдавали, что эти два дня, что мы не виднелись, прошли для него тяжело.

– О чем шепчитесь? – поинтересовался он, садясь рядом с Севой.

– О делах наших прошлых, Толя рассказал, что с вами было за эти дни. Даже похвастался, что успел на местной бронетехнике покататься и повоевать. Как раз я хотел про наши приключения начать, тут вы.

– Значит я вовремя. Мне тоже интересно… – начал было он, но тут подскочил один из бойцов Вечернего.

Надо сказать, что все бойцы быстро включились в оборону. Те, кто не сильно устал, разбежались в разные стороны, в основном к реке. Остальные стали организовывать оборону, если второй самолет не успеет, и этот взлетит без них. Кто летит первым рейсом, уже было озвучено. Раненые, груз, и наша тройка в обязательном порядке, там кто поместится.

– Товарищ полковник. Немецкий авиаразведчик в воздухе.

Мы втроем побежали на опушку. Самолет был замаскирован отлично, но если разведчик что заподозрит и снизиться со своей километровой высоты, то тут никакая маскировка не поможет.

«Рама» шла чуть в стороне от нас. Судя по ее пируэтам, шла в режиме наблюдения, и съемки.

– В шести километрах от нас, если возьмет вправо, пройдет над нами, – озвучил я очевидное.

– Могут нас засечь? – спросил дядька.

– Если только следы от посадки, мы там колею набили, да и трава примята. С воздуха видно, – честно ответил я.

– Плохо.

– Это верно не хорошо. Второй самолет должен быть на подлете. Идет прямым маршрутом, – известил я присутствующих.

– Если немцы поднимут своих истребителей для перехвата? Шансы уйти есть? – спросил дядька.

– Вряд ли, если только в разные стороны, но все равно этот, – я кивнул на разведчика, – будет наводить.

– Значит, шансы уйти равны нулю?

– Почему? – удивился я.

– На земле о нас уже знают, разведка пока не вернулась, но уверен, что полицаи скоро будут тут. Они нам конечно на один зуб, но это как собачка, вцепиться в ноги и будет держать пока не подоспеют более крупные собаки. В воздухе тоже самое. Со всех сторон обложили.

– Наши тоже не дураки, – не согласился я, – третий год воюют, и надо заметить неплохо воюют. Кое‑чему за это время научились. Можете быть уверены, второй транспортник идет под прикрытием. Линейные истребителей вряд ли пошлют, дальность не позволяет, а вот «таиры» переделанные как дальние истребители сопровождения, вполне может быть. Когда меня сбили, один из заводов выпустил полусотню таких машин, этот полк проходил как раз на тот момент переподготовку в Центре. Думаю, ради такого случая командование перебросит его сюда, где бы он ни находился. Так что как раз воздух у нас единственный возможный выход отсюда. Нужно только ждать, как я понимаю.

– Разложил все по полочкам, посмотрим, действительно ли твое командование умеет принимать нужные решения, – ответил дядька, после того как внимательно выслушал меня.

Мы простояли так еще минут десять, заметив, что разведчик со снижением ушёл в сторону от нас. Успокоившись, собрались было вернуться обратно, как появился один из посланных к хутору бойцов.

Полицаев они там обнаружили, что есть, то есть. Но их было всего пятеро, они занимались погребением, больше полицаев там не было. Разведчики пробежались вокруг, и обнаружили свежие следы телег и всадников. По словам бойца, шли они не очень быстро, но точно по нашим следам, где мы проходили с телегой и грузом. Один из разведчиков остался сопровождать полицаев, кстати, очень злых полицаев, второй срезав крюк, рванул напрямки.

– Где они сейчас могут быть? – спросил у него дядька.

– К речке должны подходить, – уверенно ответил боец.

– В ружье! Все кто способен держать оружие к реке. Задержим их, пока не прибудет воздушная кавалерия, – стал командовать полковник.

Мне и Толику он велел сидеть у самолёта и ждать эвакуации, одновременно усилив охрану взлетной площадки, а сам рванул с остальными.

Буквально через пару минут как они скрылись среди деревьев, послышался множественный гул самолетов.

– Ну, Архипов! Ну, перестраховщик! – изумленно покачал я головой, когда стали появляться первые пары «таиров». В окружении шести пар шел ЛИ‑2 которого мы так ждали.

– Капитан! Ракетницу! – крикнул я Лютику.

Взяв ракетницу, я обозначил наше местоположение, выпустив зеленую ракету. После чего полез в салон самолета к рации.

– Все нормально бойцы, наши прилетели, – успокоил я раненых, пробираясь по салону. В нем, кстати, было душно. Успел нагреться под слепящими лучами солнца. Четвертый день осени, а жарит как летом.

– Байкал, Байкал, я Соловей. Вас видим, как слышите меня, прием? – вернувшийся радист, что вызывал второй самолет, сообщил позывные подлетавшей группы. Наши, я и так знал.

– Соловей, я Байкал, вас слышим.

– Байкал, видите речку по азимуту два‑четыре?

– Соловей, речку видим. Там трассеры мелькают.

– Байкал, на нашем берегу держит оборону прикрытие, с противоположной стороны, противник. Приказываю прочесть весь берег и прилегающую местность из всего что есть, пусть у них пятки горят. Как слышите меня прием?

– Вас понял, приступаем.

– Байкал. Пусть транспортник садиться и берет остальных после того как мы взлетим. Прием?

– Вас понял, начинаем атаку, и ждем взлета.

Все кто находился рядом с самолетов, включая охранение и бывших пленных, заняли места в самолете. Пока я общался по рации, они уже успели снять маскировку и самолет был готов к взлету.

Взревели моторы, прогреваясь. Через открытую дверцу я смотрел, как заходят на цель два десятка «таиров», там как раз поднимались дымы пожаров, еще три страхуют нас с воздуха.

– Товарищ подполковник, взлетаем! – прокричал появившийся рядом борттехник.

Кивнув, я позволил ему закрыть дверь, и сел на свободное место, в иллюминатор было видно, как появился боец, которого послали предупредить наших об отлете. За ним группками остальные, некоторых несли на руках или помогали идти. Дядю я заметил сразу. Он шел замыкающим. Жив, уже хорошо.

Когда мы подняли метров на триста, я посмотрел вниз, там, в конце полосы переваливаясь с кочки на кочку, разворачивался второй Ли‑2, успевший сесть.

Дождавшись когда он поднимется, мы направились обратно к своим. Шесть пар было в непосредственном прикрытии, остальные шли неподалеку уходя то в сторону то вверх. На высоте десяти километров я разглядел еще две пары. При подлете к фронту нас встретили еще шесть десятков истребителей. В некоторых из них по красным кокам я узнал своих. Это был мой полк. Подергав за рукав сидевшего рядом Толика, указал на них, и объяснил свое радость. Толик в ответ улыбнулся и показал большой палец.

Когда мы пересекли передовую, то облегченно выдохнув, я пробормотал:

– Неужели все?

Почти в это же время, самолет внезапно стал крениться на правый бок.

– Сглазил? – ткнув меня в плечо, прокричал Толик. Еще меня как‑то услышать умудрился. Звукоизоляцией салон этого самолета снабжён не был.

Пожав плечами в ответ, я посмотрел в иллюминатор.

– Курс сменили, летим по другому маршруту, – ответил я, покачав головой.

Вокруг продолжали суетиться фронтовые истребители, а вот «таиры» пропали, видимо ушли на аэродромы. Судя по их, количеству нас сопровождало два полка, ни как не меньше.

– Куда летим? – спросил Толик.

– Не знаю, но второй летит за нами. Видел его, когда уходили с курса, он повторял за нами маневры.

Летели мы долго, по моим прикидкам, горючее должно уже было подходить к концу, сколько уже налетали. Через пятнадцать минут мы действительно стали спускаться. Сопровождали на этот раз нас всего восемь Ла‑5‑ых, из моего полка, красные коки были отчетливо видны. Когда ушло прошлое прикрытие, я как‑то упустил из виду.

При развороте, когда транспортники сбрасывали скорость, нарезая круги над аэродромом при заходе на посадку, я успел изучить место, куда мы будем садиться.

– Запасной аэродром. Вижу бензовозы и охрану на пяти машинах. На дозаправку садимся, – прокричал я Толику. Те бойцы, что сидели рядом и слышали меня, передавали остальным.

– Знаешь, куда мы летим? – спросил Толик.

– Да, я тут уже бывал. Дальше Московский аэродром. Уверен! – прикинул я направление по карте.

– Ясно!

Посадка прошла в штатном режиме, хотя капитан Лютик жаловался на шасси, одно из них дало течь из гидросистемы.

Зарулив к бензозаправщикам, пилот заглушил двигатели, и направился к открытой борттехником двери, но выйти не смог. Поговорив с кем‑то, я еще не отошел от перелета и в ушах гудело, поэтому не слышал о чем общался капитан, после разговора он вернулся на место. Через открытую дверь виднелись бойцы госбезопасности с автоматами наизготовку.

– Мы под арестом? – поинтересовался у меня один из бойцов.

– Вряд ли, скорее всего все из‑за секретности. Пойду, узнаю, что им за приказ отдали.

Когда я приблизился к закрытой техником двери и открыл ее, на меня посмотрел стоявший рядом командир, лейтенант, если судить по погонам. Узнал меня сразу, поэтому вежливым, но непреклонным тоном попросил вернуться обратно в салон.

– Даже отлить нельзя? – удивился я.

– Приказ, – развел руками летеха. Бойцы рядом с интересом разглядывали меня, будь у них фотоаппарат, и отсутствовал строгий и исполнительный командир, уверен, попросили бы сфотографироваться групповым снимком.

– Ясно. Приказ так приказ, – ответил я.

Вернувшись на свое место, ответил на вопросительные взгляды бойцов.

– Дозаправка и сразу взлет. Даже до ветру не разрешают, так что если кому не терпеться, то могут дать ведро.

Ведро все‑таки потребовалось, не все успели сбегать перед взлетом. Я опытный, успел, мне было не нужно.

Открыв клапан нагрудного кармана, пошвырялся в ней и достал плитку шоколада из набора сухпая. Содрав с половины фольгу, отломил и протянул сидевшему рядом бойцу, велев:

– Делись с ранеными.

Остальное мы умяли с Толиком, пока шла заправка.

– Там тебе кто‑то рукой машет. Летчик, – произнес вдруг Толик. Он с интересом рассматривал в иллюминатор работу запасного полка.

Повернувшись, к своему удивлению в летчике я опознал Степку Микояна. Заметив, что я обратил на него внимание, он стал делать особые знаки.

– Это он нас сопровождает, – пояснил я Толику.

Заметив наше общение, к Микояну направилась пара бойцов и командир, вынудив Степку вернуться к своему «ястребку», около которого стояли еще несколько летчиков. Из‑за расстояния я их не смог опознать, но вроде один из них был Кожедуб. Такую фигуру у нас в полку имел он один.

Через пятнадцать минут снова взревели моторы самолета и мы пошли на взлет. Причина задержки оказалась в шасси, капитан успел нажаловаться на нее, и местные техники возились с неисправностью. Отремонтировать, как я понял, не смогли, но заправили систему жидкостью, до Москвы должно было хватить.

Меня в этой ситуации немного возмутило отношение к раненым. Когда фельдшер выглянул и попросил вызвать врача, у одного открылось кровотечение, ему только принесли перевязочные материалы и все. Это наводило на некоторые размышления.

Летели мы не больше часа, когда снова пошли на посадку.

– Москва, прибыли, – опознал я город внизу.

Не все из бойцов были или видели столицу СССР, поэтому когда мы нарезая круги снижались, все иллюминаторы были заняты. Свой пришлось уступить Толе, я то видел когда патрулировал над городом, а ему интересно.

Сели тоже удачно, без аварий. Пока самолет катился, притормаживая, я по тюкам и баулам пробрался к кабине, мне хотелось посмотреть, кто и как нас встречает.

– М‑да, засада, – пробормотал я под нос.

Среди легковых автомобилей выделялся «паккард», на котором любил ездить, да в основном и ездил, Берия. Серьёзная встреча.

Вернувшись в салон, и плюхнувшись на свое место, стал объяснять бойцам, что делать:

– Товарищи бойцы спецподразделений! Снаружи нас ждут высокие чины, поэтому покидая салон самолета иметь вид бравый и придурковатый, чтобы командование не подумало что вы умнее их, – переждав взрыв смеха и комментарий, продолжил: – А теперь без шуток, среди встречающих сам товарищ Берия, поэтому принять вид выполнивших свое дело солдат и офицеров советской армии, ждущих заслуженной награды… Нет, это тоже была шутка, хотя в каждой шутке своя доля правды. В общем, выходим и строимся.

Я первым покинул салон самолета, и направился к шеренге встречающих нас гостей. Из салона второго ЛИ‑2 появился дядя и майор Славич, последовав за мной. Подошли мы к ним вместе. Приложив руку к виску, я стал докладывать:

– Товарищ нарком, ваш приказ выполнен. Груз доставлен. Во время операции возникли некоторые проблемы, которые мы благодаря высокой выучке группы осназа майора Славича благополучно преодолели. По окончанию операции нами была обнаружена и эвакуирована группа под командованием полковника Суворова. Которую, мы считали погибшей.

– Молодцы, – кивнул Берия с непроницаемым лицом. Рядом с ним стоял Архипов.

К этому времени все пассажиры, включая раненых, покинули салоны самолетов и выстроились по своим подразделениям. У лежавших на самодельных носилках бойцов уже суетились медики в белых халатах, подъехали санитарные машины.

Мы все вместе, включая сопровождение наркома прошли к строю бойцов осназа и разведгруппы.

– Благодарю за службу товарищи солдаты! – гаркнул, вдруг Берия.

– Служим Советскому Союзу! – хором ответил строй.

Пока заместители общались с бойцами и скомандовали им на посадке в грузовики, мы с Берией, Архиповым и дядей отошли в сторону. Я быстро представил присутствующих друг другу. После того как знакомство состоялось, стал быстро вводить в курс дела за дни. На это мне понадобилось всего полчаса. Действительно очень кратко уложился.

– Рапорт напишешь. Тот, что в полку написал, я уже изучил, а этот во всех подробностях, – велел он мне.

– Есть.

В это время подчинённые Берии стали доставать из самолетов баулы, я тут же вмешайся:

– Товарищ нарком. Среди десяти баулов четыре принадлежат мне. Там личные вещи.

– Что там, полковник? – спросил Лаврентий Павлович у дяди, он как раз беседовал с ним, поэтому и вопрос адресовался ему.

– Музыкант, – развел он руками.

– Музыкальные инструменты, спецзаказ. Две разобранные бас‑гитары, синтезатор, усилки и небольшое звукозаписывающее оборудование, – подтвердил я.

– Потом получишь. Под расписку.

– Есть.

При случайном разговоре выяснилось, почему осназовцев и разведчиков тоже переправили в Москву. Наградить, это само собой, тут другое, с помощью их решили создать охрану прибывших лиц из другого мира. Степка и Толик, конечно, пролетали насчет личной охраны, а вот остальные ее получат в полной мере. В общем, ребят теперь из‑за того что общались с нами, на фронт больше не отправят, поэтому им другую работу и нашли.

Подполковник Суворов‑старший, подполковник Васнецов и Степан Раевский.

Москва, служебная гостиница. Это же время.

Их разбудил телефонный звонок, раздавшийся в номере. Сам номер был четырех местным, но одна кровать была пуста. Еще когда они ночью совершили посадку на московском аэродроме, Андрея посадили в другую машину с красными крестами, сообщив им, что его отправили в госпиталь, где лечились чиновники госаппарата. Остальных же долго катали по ночной Москве, пока не заехали в охраняемый двор и не высадили у дверей этой гостиницы. Судя по времени выспаться им дали до обеда.

Первый вставший, но по внешнему виду на удивление бодрый Васнецов, подошел к аппарату и, не обращая на недовольное ворчание Степна, он не выспался, поднял трубку:

– Подполковник Васнецов у аппарата, – строгим голосом сказал он.

– Здравствуйте, товарищ подполковник, – услышал он приятный женский голос: – Вам поздний завтрак в комнату или вы спуститесь к нам в столовую?

– Кхм, минуточку, – прикрыв мембрану ладонью, он спросил у своего зятя: – Завтрак или в комнату или идем в столовую. Думаю лучше идти в столовую, на людей посмотрим. Обстановку изучим. Поведение. Нужно адаптироваться.

– Согласен, – кивнул отец Вячеслава, садясь на кровати. Поправив черные боксерские трусы, он встал и стал делать легкую разминку. Посмотрев, на закутавшегося с головой Стёпку стянул с него одеяло, и требовательно показал на место рядом с собой.

– Мы спустимся в столовую через пятнадцать минут. Кстати, где наша форма, мы помниться при вселении сдали ее дежурному для чистки? – поинтересовался Шатун у дежурной, звонила именно она.

– Вам ее сейчас занесут.

– Хорошо, – положив на трубку, Шатун с улыбкой посмотрел на Степку, который делал вид что разминается, тихо ворчал себе под нос.

– Присяги ещё не было, а уже дедовщина.

В это время раздался стук в дверь. Подойдя, Шатун открыл её, он как и остальные был в одном нательном белье, то есть в майке и трусах.

За дверью, в коридоре стояла довольно симпатичная девушка, в форме с погонами младшего лейтенанта, держа в руках перевязанный бечевкой тюк с их формой.

– Разрешите войти? – поинтересовалась она, не давая форму в руки Шатуну.

– Проходите, – сделав широкий жест рукой и уступив дорогу, ответил подполковник.

Девушка ни мало не смущаясь слегка не одетому виду постояльцев подошла к столу и, положив тюк, быстро развязала и под заинтересованными взглядами жильцов развесила выстиранную и выглаженную камуфляжную форму на спинки стульев у каждой занятой кровати. Причем она не только с интересом рассматривала подполковника Суворова, стреляя глазками, но при этом умудрилась не ошибиться в размерах и кому из них принадлежала форма.

Поправив складки, она подошла к двери, развернувшись и улыбнувшись, произнесла:

– Если что‑то нужно, вызываете дежурного. Если это в наших силах все будет сделано.

Постояльцы переглянулись.

– Кхм, несколько неожиданно такое отношение к нам от вашего руководства, – удивленно приподняв бровь, сказал Шатун.

– А это не приказ командования… – девушка хитро улыбнулась: – Вы знаете, в прошлом году именно в этой комнате три дня жил трижды Герой Советского Союза, лучший поэт и певец нашей страны, сам, товарищ Суворов. За это время он успел со всеми тут познакомиться. Вчера поздно вечером Вячеслав Александрович позвонил нам, и попросил присмотреть за вами. Мы и присматриваем. Столовая по коридору направо, вниз по лестнице третья дверь слева. Приятного аппетита.

– Спасибо, – хором ответили они ей.

Как только дверь за местной служащей закрылась, Степка в восхищением пробормотал:

– Знаю как он тут знакомился… Ну надо же, все успел продумать.

– Все умылись? Тогда одеваемся и вниз, на прием ищи, – скомандовал Суворов‑старший.

Когда они уже заканчивали завтракать, хотя по времени его можно было назвать поздним обедом, к ним в столовую с фуражкой на изгибе локтя, вошел невысокий капитан, в ладно сидевшей форме, явно шитой на заказ. Судя по протезу в черной перчатке и планкам орденов на груди, он успел уже отметиться на этой войне.

– Товарищи офицеры, – остановившись рядом, он резко кивнул головой в приветствии: – Капитан Ириидов, я назначен к вам в сопровождающие. Если возникнут какие вопросы обращайтесь ко мне.

Вытерев салфеткой губы, подполковник Васнецов со смешинкой в глазах, поинтересовался:

– Вам тоже звонил трижды Герой Советского Союза, подполковник Суворов?

– Простите, не понял сути вопроса? – слегка недоуменно поинтересовался капитан: – Меня закрепил за вами сам товарищ Берия.

– Не берите в голову, – отмахнулся Васнецов, и тут же спросил: – У вас уже составлен план нашего распорядка на сегодня?

– Да, мы ждем прилета ваших спутников, они как раз должны подлетать. Когда они приведут себя в порядок, у вас назначена общая встреча в Кремле с самим товарищем Сталиным на шесть часов вечера. Пока вы можете изучить последние новости по Советскому Союзу. Краткая аналитическая справка и выпуск газет за последний месяц уже доставлены к вам в комнату. Я понимаю вы достаточно долгое время отсутствовали на родине и вам нужно адаптироваться к последним переменам произошедшим в Союзе.

Видимо последнюю фразу он добавил от явно себя, одно это давало понять, что капитан не в курсе их попадания, считая их тайными агентами вернувшимися на родину. Неожиданная идея на эту тему Вячеслава неожиданно нашла отклик в верхах. Там посчитали это хорошей идеей, для легализации.

– Хорошо, мы ознакомимся. Спасибо, – вежливо наклонил голову Суворов‑старший.

Когда они вернувшись к себе в комнату принялись изучать присланные документы и газеты, в коридоре раздался шум. Выглянувший в коридор подполковник Васнецов, ухмыльнулся и радостно воскликнул:

– Ну наконец‑то, мы вас уже два часа ждем.

Уставшие Вячеслав, Евгений Геннадьевич и Толя, только отмахнулись, но тоже радостно усмехнулись. Встреча был ожидаема обеими сторонами, но все равно прошла с дружескими объятиями и похлопываниями по плечам.

Посмотрев на Вячеслава, Шатун спросил:

– А ты что тут делаешь? Я думал к жене сразу поедешь.

– Отпустят меня как же. Я теперь лицо страны, так что пока пару раз не отмечусь на радиовыступлениях, никакого дома. Сейчас мы в комнате устроимся и к вам зайдем, – ответил он.

Подполковник Суворов‑младший. Москва.

Ведомственная гостиница наркомата МКГБ. 4 сентября. Четыре часа дня.

Когда я вернулся в комнату, все уже были готовы. Одеты в принесенную дежурным по этажу форму. У всех без знаков различия, это только я щеголял в парадном форме подполковника авиации со всеми заслуженными регалиями. Даже медаль «За Отвагу» велели прицепить. Хотя я это делал не всегда.

– Ты где был? – поинтересовался отец, изучающе рассматривая мою грудь.

– Звонил, чтобы мою машину приготовили, она в кремлевском гараже стоит. Вечером после встречи с товарищем Сталиным ко мне поедем, знакомиться будем.

– Разрешат? – спросил Шатун.

– Я спрашивал у товарища Берии, разрешили. Два дня дали на знакомство и отдых, потом уж извините, работать будем плотно. Ну, мы то со Степкой в Центр, у нас служба, а насчет вас вопрос проясниться через несколько часов, так что сейчас ничего конкретного сказать не могу.

– Я бы в институт поступил, конструкторский, – вздохнул Толик.

– Я же говорил, решим. Тут нам открыты все дороги, учитывайте это. Но только после принятия гражданства, до этого вы тут пока гости, и отношение соответствующее. За информацию, что мы привезли, нам конечно большое спасибо скажут, но не более.

– Не говори прописных истин, и так понятно, – махнул рукой Шатун, остальные кивнули.

Все разговоры за последние часы уже были рассказаны и обсуждены, поэтому включив радио, мы услышали музыкальное выступление одной певицы. После первых же аккордов, все как будто их дернули за верёвочки, посмотрели на меня:

– А что сразу я?!

В это время голос певицы разносил по комнате знакомые слова:

Над землей летели лебеди

Солнечным днем.

Было им светло и радостно

В небе вдвоем,

И земля казалась ласковой

Им в этот миг…

Вдруг по птицам кто‑то выстрелил,

И вырвался крик:

Что с тобой, любимый мой?

Отзовись скорей.

Без любви твоей

Небо все грустней.

Где же ты, любимый мой?

Возвратись скорей,

Красоту мою нежную

Сердцем своим согрей…

(Дементьев А.)

После того как песня закончилась, мы продолжали сидеть на своих местах, пребывая еще там, в песнях.

– М‑да. Даже мурашки по всему телу. Не знаю кто пел, но она великая певица, – пробормотал Шатун, проводя рукой по лицу.

– Я знаю, кто пел, – вздохнул я.

– Кто? – спросили они хором.

– Теща, – снова вздохнул я: – Голос слышали какой? Ни с кем не спутаешь.

– Теперь она кажется мне двусмысленной… – что имел в виду отец, мы не узнали. В это время раздался стук в дверь и в открывшемся проеме, показался наш сопровождающий.

– Пора выезжать. Время.

Через полчаса мы оказались в Кремле. Следуя за сопровождающим мы прошли через многочисленные коридоры, охраняемые серьезными бойцами и вышли к большой двухстворчатой двери кабинета Сталина.

– Проходите, вас ждут, – указал на дверь секретарь.

Я первый подошел и потянул за ручку, за мной следом в кабинет прошли остальные.

– Здравия желаем, товарищ Сталин, – немного в разнобой но все равно хором поздоровались мы.

– Ну, здравствуйте, иномирцы, – улыбнувшись в усы, ответил Верховный.

Первым делом Сталин поблагодарил нас за предоставленную информацию, сказав, что это для Союза как глоток свежего воздуха. Немного пожурил за излишнюю инициативу в тылу противника, напомнив, что мы секретоносители. Мол, по тише надо было, не привлекая к себе внимание. Под конец после плюшек наступило время подарков. Степан и Толя получили по ордену Красной Звезды, за то, что мы успели натворить в тылу у немцев, остальные включая меня по Боевому Красному Знамени. Когда товарищ Сталин приколол мне «Боевик» к гимнастёрке, я хотел было сделать шаг, чтобы вернуться в строй, но меня остановили.

– За уничтожение эшелона с крупными чиновниками немецкого Рейха на станции Брест, подполковник Суворов награждается орденом Ленина.

«Две награды сразу. Редкость но бывает», – мысленно покачал я головой.

В общем, ничего особенного на встрече со Сталиным не произошло, поэтому подробно описывать её не стану. Обычная деловая встреча, нужная скорее для знакомства и изучения «иномирцев», как он нас назвал, да для выбора линии поведения последующих встреч с ними. Награждение я так думаю было подготовлено для показа, что они приняли нас.

С отцом и Шатуном он общался дольше всех, заинтересовали его те новости в привезенных баулах. Дальше я ничего сказать особо не мог. После встречи мы все скопом отправились ко мне. Жена, заранее предупрежденная, уже ждала вместе со своей семьей. Было знакомство, было легкое охренение на лице отца, когда ему в руки дали сверток с агукающим и пускающим пузыри младенцем. До этого слово «дед», для него было пустым звуком, думаю, только в тот момент он осознал, что именно это означало. С младенцем успели повозиться все, правда, под пристальным взглядом Ани, у нее материнские инстинкты на мой взгляд были несколько завышены.

Видели у некоторых мам, чада напоминают вставших на задние ноги свинок? Вот тут я подозревал, будет нечто подобное. Ну уж нет, сын мой и воспитанием займусь я. Пусть дочек воспитывает, если они конечно будут.

Два дня мы отдыхали, знакомились с городом, из правительственного гаража было выделено две машины с охраной. Так что, все эти два дня мы использовали по полной. Дошло до того что я так и не смог ни разу выкроить время чтобы уединиться с женой.

Дальнейшие месяцы можно бы рассказать за пару дней, да и то не все вместится, но я буду краток.

Начну с самых легких: Дядя Женя, после присяги, и принятия гражданства получил генерал‑майора и отбыл на фронт. Насчет преподавания в академии он открестился наотрез, мол, никогда не отсиживался в тылу, хотя и предъявил методички и учебники для Академии Генштаба за тысяча девятьсот шестидесятый год. Там было все что нужно. Сейчас воюет на Втором Украинском, уже вырос до заместителя командующего фронтом. Недавно генерал‑лейтенанта получил. Слышал, его наградили за взятие сходу города Владимир‑Волынска, вроде он разрабатывал эту наступательную операцию.

Андрей Рябинин, работает инструктором в осназе, где именно не знаю, но вроде в Подмосковье, я его так больше и не видел.

Толя Суворов, теперь работает в опытном КБ танкостроения, одновременно учась в университете на заочном отделении. Его за все время я видел всего пару раз, у них все цехи и лаборатории в Подмосковье.

Где работает дядя Олег, я не знаю, но один раз в феврале он заехал к нам, гостил неделю, потом снова куда‑то сорвался. Погоны полковника с общевойсковыми эмблемами, уверенный вид, показывали, что пока у него все хорошо.

Степка Раневский сразу после того двухдневного отдыха что нам дали, отбыл по месту службы.

Проследить, как там у него у меня не получилось, так как сам попал в цепкие руки политуправления, дальше меня завертела круговерть встреч радиовыступлений и фотосессий. В Центре я числился только номинально, но не забывал появляться там, чтобы не терять летный навык. Заодно выяснил при первом приезде, что у Степки все в порядке, он уже гордо щеголял в мундире да при погонах младшего лейтенанта. Бессменный руководитель Центра генерал Иволгин мне по секрету признался, что он две недели не вылезал из ремонтных цехов, изучая самолеты так сказать изнутри, заодно переучиваясь на новые истребители. Все нормативы Степка сдал на отлично, и теперь по праву носил погоны офицера и знак инструктора.

Отцу дали генерал‑майора, и направили в наркомат авиационной промышленности осваивать новые направления по принесенной информации. Встречались мы не часто, он постоянно пропадал в командировках, но было видно, как дело сдвинулось с мертвой точки.

В армии началась реорганизация, многие видные чиновники и члены совета ставки были сняты или переведены на другие должности с понижением. Некоторых арестовали, других лишили партбилета. В стране шла перестановка сил, снимались старые консерваторы и ставились молодые реформаторы на должностные места.

Со мной было проще всего, я занялся тем, что любил не меньше полетов – это музыкой. Людей, вернее музыкантов, мне дали конечно из наркомата Берии, но это не помешало мне за последние месяцы выпустить пять собственных пластинок и семь других исполнителей, принёсших мне славу не только в СССР, но и за границей. Две моих пластинки были на иностранных языках, в политуправлении решили, что пора мне покорять вершины славы и за бугром. Ноутбук с записью более чем двадцати тысяч песен всех времен и народов очень мне в этом очень помогли. В этих музыкальных месяцах радовало только одно, постоянно, фактически ежедневное общение с супругой и сыном, ночевал я дома.

Полгода пролетели вихрем, ярко пронесся хорошо отмеченный Новый Год, сын уже не только агукал, но и бормотал несколько слов, и шустро бегал на своих двоих. Вызов в Кремль был для несколько неожиданен. Через неделю после той памятной встречи Сталин встречался со мной, желая лично услышать эпопею по перемещениям. После пересказа моих приключения, больше мы с той поры не встречались.

Я как раз только что вернулся из Центра, где облетывал переданный нам по Ленд‑лизу морской разведчик «Вискерс», и едва успев поиграть с сыном, жена как раз укладывала его спать, когда зазвенел телефон.

Шлепая тапками без задников, я подошел и снял трубку. Звонили охранники из парадной дома.

– Товарищ подполковник, к вам посыльный с письмом. Пропускать?

– Сейчас сам спущусь.

Был я в одних галифе и в майке, сунув босые ноги в валенки, на улице за тридцать, сверху накинул белый овчинный офицерский полушубок.

Быстро спустившись по лестнице, я направился к группе стоявших внизу людей.

– Здравствуйте, Антонина Валерьевна, – поздоровался я, пропустив поднимающуюся на верхний этаж соседку.

– Здравствуй, Славочка. Как дела, как служба? – остановившись, спросила она. Было видно, что соседке хотелось поговорить. Ее муж, полковник Леонов сгинул в горячем лете сорок первого под Смоленском. Старший сын служит командиром торпедного катера на Черном море, младший артиллерист, где‑то под Ленинградом. Ей явно было одиноко, и она часто заходила к нам, понянчиться с Денисом. И нам помощь и ей одухотворение.

– Да вот служба, – кивнул я на охрану и посыльного, немного виновато разведя руками.

– Понятно. Я к вам вечером зайду?

– Конечно, будем ждать. Денис радуется, когда вы приходите.

Когда мать и сестра с братом Ани уехали к себе обратно в деревню, квартира немного опустела. Дениска привыкшей, что с ним постоянно кто‑то играет, начинал реветь, когда мы оставляли его одного, поэтому‑то мы были не против приходов соседки. Соседка направилась наверх, а я подошел к капитану с планшетом на боку.

– Подполковник Суворов, – представился я, чуть склонив голову. В принципе мне можно и не представляться, я уже говорил, что меня все знают в лицо, ну тут так было положено.

Шапки у меня не было, так что на козыряние капитана, в ответ кивнул. Приняв в руки плотный конверт, проверил его на повреждения, не обнаружив таковых, расписался у капитана ведомости в трех местах.

– Ответ ожидается? – спросил я.

– Ни как нет, товарищ подполковник. Приказ был только доставить.

– Хорошо.

Вернувшись в квартиру, я быстро разделся и пошлепал в кабинет.

– Что‑то случилось, – спросила заглянувшая в кабинет Аня.

– Пока не знаю, – ответил я, устраиваясь в кресле, и беря ножницы.

Содержимое меня несколько удивило. Это было приглашение на официальное мероприятие в Кремле.

– Опять приглашение в Кремль, – ответил я на вопросительный взгляд жены.

Подойдя ко мне, она села на колени и взяв приглашение, быстро пробежалась по нему глазами.

– Действительно. Странно это, ты же на прошлой неделе ездил туда. Опять какой‑то город освободили?

– Нет, это до этого было. В прошлый раз послы собирались, вот и меня пригласили. Хотели на меня вживую посмотреть, послушать.

– Это там ты с майором американским подрался? – лукаво улыбнувшись, спросила Аня.

– Не дрались мы, мы армреслингом занимались. На слабо я его тогда взял.

– Чем занимались? – наморщила лобик Аня.

– Армреслинг, это такая борьба на руках.

– Спрашивать выиграл или нет не буду. Помню, как ты пистолетом хвастался.

– Это кольт тысяча девятьсот одиннадцать. Редкость у меня такого в коллекции нет.

– У тебя их уже три десятка.

– Вот и я говорю что мало, – согласился я.

– В приглашении указано явиться завтра в шесть вечера в парадной форме, – продолжая держать приглашение, сказала Аня.

– Видел уже, его на все мероприятия нужно одевать.

– Я пока форму приготовлю.

– Хорошо.

Вечером, когда я играл с сыном, раздался звонок в дверь. Это могли быть только свои, поэтому я без опаски открыл дверь.

– О, кого мы видим. Аня, накрывай на стол, у нас гости! – крикнул я жене, и стал помогать Никифорову снимать шинель.

– Привет, чертяка, – поздоровался он.

– Здорова. Проходи, сперва поужинаем, потом уже поговорим на тему приглашения.

– С чего ты взял, что я по этому поводу?

– Дедукция милай мой, великая вещь. Это еще Шерлок Холмс говорил. Связать приглашение, о котором мы не были заранее оповещены, и твой приход труда не стоило.

– Ладно, Холмс, потом поговорим. Это твой, на нас с таким любопытством глядит?

Дениска спрятавшись за занавеску с интересом глядел на большого дядю.

– Мой.

После ужина, мы ушли с Никифоровым ко мне в кабинет, оставив Аню убираться в гостиной и приглядывать за Денисом.

– Что там случилось? – поинтересовался я, посмотрев на просвет янтарный напиток в стакане.

– Армянский? – попробовал на вкус собеседник.

– Да, – коротко ответил я: – Не тяни, говори уже.

– Помнишь прошлое празднование в Кремле?

– Ну да.

– В общем уже три месяца союзники просят провести музыкальное турне по некоторым странам. В частности в Америке, и в Англии. Ты по рейтингу на первых местах, по радио на Западе только тебя и крутят. Понятное дело, на все их просьбы руководство страны отвечало отказом. Для нас выпустить секретоносителя такой категории это уму непостижимо.

– Ну я тут с тобой согласен, – допив коньяк, согласился я.

– Не найдя поддержки со стороны нашего руководства. Союзники нашли другой выход. Понимаешь, нам не хватает некоторого оборудования. Сами, думаю, мог заметить качество выпускаемой техники. Не все они нам отпускают по Ленд‑лизу, кое‑что сами мы произвести просто не можем. Какие мы им только деньги не предлагали, и ничего.

– Не хотят продавать высокоточные станки вероятному противнику.

– В точку, однако, месяц назад они сами вышли на нас и предложили поставки некоторого оборудованию нужного нам как воздух. Это заставило задуматься руководство нашей страны.

– Неужто продали меня? – удивился я.

– Грубовато высказался, я бы сказал обмен. Понимаешь, они хотят видеть певца, пластинки которого с фурором раскупаются за границей. Это было бы неплохим сдвигом престижа нашей родины.

– Ну надо, значит поедем, только я сомневаюсь что разрешат.

– Уже разрешили, послезавтра об этом объявят по радио, что известный ас и певец Вячеслав Суворов отбывает к союзникам с музыкальными концертами по многочисленным просьбам союзников.

– Понятно, кто еще кроме меня едет?

– Я, ты и еще восемь человек. В основном музыканты и два корреспондента.

– Ладно хоть заранее предупредили. А в Кремль тогда зачем?

– Это официальное мероприятие, на котором будут находится наши заграничные гости. О твоем вояже там будет официально объявлено.

– Уже известен маршрут?

– Да. Через Архангельск на Аляску и в течение двух месяцев будешь выступать по городам Америки. Потом на Тихоокеанской базе американского флота, нужно показаться перед армейцами, следующая Австралия у них большой ажиотаж и напоследок Англия. Потом уже вернешься к нам. Рассчитано все на четыре месяца.

В это время дверь открылась, и в комнату протиснулся Денис. Он уже научился открывать‑толкать двери. Посадив его на колени, я убрал все вещи с края стола, и сунул сыну в руки мягкую игрушку.

– Ладно, говори, что я должен делать?

***

Проснулся я от тряски. Самолет провалился в очередную воздушную яму. Мне это не понравилось, что‑то было не так. Слишком нас кидало из стороны в сторону и что‑то громыхало. Приподнявшись, я поправил спасательный жилет и посмотрел в иллюминатор. Несмотря на три часа дня снаружи была темень и сверкали молнии. Услышав очередной раскат грома, я посмотрел на сжавшегося кресле первого лейтенанта флота США Криса О,Брайна, который нас сопровождал с военно‑морской Тихоокеанской базы на острове Оаху. В общем, мы летели с Пёрл‑Харбора в Австралию, в Сидней после трехдневных концертов.

Он сидел в переднем ряду. Поэтому протянув руку, я похлопал его по плечу и прокричал‑спросил:

– Лейтенант, что происходит?

– Полчаса назад погода испортилась, сер! Пилоты решили продолжать движение в сторону пункта назначения. Мы примерно на половине пути между материком и островом. Когда мы выходили на связь, сообщалась что погода отличная, видимо ошиблись.

Я кивнул, помнил, как мы садились два часа назад на какой‑то крохотный островок, дозаправлялись.

Посмотрев в иллюминатор, при очередной вспышки молнии, внизу я увидел тяжелые свинцовые воды. Профессионально прикинув расстояние, понял, что летим мы примерно на высоте четыреста метров. В это время при очередной вспышке, на иллюминаторе показались размывающиеся капли дождя, похоже мы влетели в циклон.

В салоне началась подниматься паника. Кроме меня, продолжавшего спать Никифорова, двух корреспондентов из политуправления и шести музыкантов, еще были О,Брайн, и семь журналистов разных газет как Америки так и Англии. Пока О,Брайн успокаивал пассажиры, это только наши сидели спокойно, изредка с опаской поглядывая в иллюминатор, я отстегнулся и стараясь удержать равновесие направился к двери в пилотскую кабину. Сидевший рядом с дверью, борттехник, даже не пытался меня остановить, только побелевшие пальцы, которыми он вцепился в страхующий ремень, показывали, как он испуган.

Как только я открыл дверь, в нос шибануло, горелой изоляцией. Протиснувшись в кабину, прикрыл за собой дверь.

– Что у вас? – сразу же спросил я.

– Молнию поймали, нет связи и управления. Один из моторов потерял тягу, вот‑вот заклинит. Опускаемся, сэр, – прокричал в ответ капитан, командир летающей лодки.

– Приводниться?

– Без шансов, сэр. Волны большие, разобьёмся!

– Есть какие идеи?

– Мы протянем еще минут двадцать, пока есть скорость и высота, потом только в воду.

– Где ближайшая земля?

– Не знаем, сэр, нас сносит сильным боковым ветром, но штурман говорит, что где‑то в этом районе, – показал мне карту капитан.

– Ни хрена себе нас снесло… Тут множество островов, можем сесть на каком‑нибудь из них?

– Если найдем то попробуем, сэр. Попрошу вас вернуться на свое место, мы тут сами.

– Хорошо.

Гидроплан швыряло из стороны в сторону, два раза упав, я все‑таки добрался до своего места и пристегнулся.

– Что там? – спросил Никифоров, сна у него не было ни в одном глазу.

– Хана нам. Мы в принимающую антенну молнию поймали, рация сгорела. Связи нет. Один из движков дохлый. Так еще прошив защиту, сгорела вся электроника, управление теперь дубовое, фактически без приборов. Если летчик хороший, то процентов двадцать уцелеть у нас есть. Проблема в другом, нас сильно в сторону снесло, да и то еще не известно, не ошибся ли штурман. По его словам мы сейчас где‑то у Маршалловых островов.

– Будем надеяться, что все будет хорошо.

– Вот именно.

Больше мы не разговаривали, прикрыв глаза, и крепко сжимая поручни кресел, чтобы не кидало в стороны, когда самолет трясло, мы терпеливо ожидали, как повернётся судьба.

Через десять минут, когда поверхность океана заметно приблизилось, мы внезапно провалились в очередную воздушную яму, и нас кинуло вниз.

– Держитесь! – заорал я, и почти мгновенно последовал удар. Нет, не так. Это был УДАР.

Меня спасли страховочные ремни, и не швырнуло вперед как О,Брайна, ремни которого не выдержали.

– Покинуть самолет! – закричал борттехник, заметив, как через дверь кабины просачивается вода.

На борту было несколько спасательских плотиков и пара надувных лодок, открыв дверь в которую хлынула вода, техник схватил ближайший плот и исчез во мгле.

Те, кто был в сознании, бросились к двери, пол уже начал опускаться в сторону кабины, самолет тонул.

– Черт! – закричал я, у меня заклинило ремень. Подскочивший Никифоров, одним взмахов разрезал ремень, освободив меня. Сзади слышались крики и стоны других пассажиров. В голове была только одна мысль, если мы будем их спасать, то и сами погибнем. Поэтому выбор был очевиден.

Воды уже было по грудь, когда мы загребая руками стали протискиваться к выходу. Нас спасло то, что лодка частью уже погрузилась, и поступление воды не было такое сильно. Ухватившись за край проема, одни рывком я вытолкнул себя из салона самолета. До поверхности было метра четыре, спасательный жилет довольно шустро вытолкнул меня на поверхность. Огромные волны приподнимали меня и опускали, рядом из воды торчал хвост самолета. Оглядевшись, я не заметил рядом никого. Видимо их снесло дальше. Метрах в десяти отфыркиваясь появилась голова Никифорова.

– Берегись, – едва расслышал я его крик, когда очередная волна приподняла меня, и с силой швырнула на хвост погружавшегося самолета. От удара о киль из меня вышибло сознание.

Думаю, без сознания я был всего ничего, потому как ураган хоть и стихал, когда я очнулся, но не прекратился. Строение спасательного жилета было таково, что я полулежал на спине лицом вверх. Огромные волны, поднимающие и опускающие меня, иногда захлёстывали пенными барашками, из‑за чего в рот и нос попадала вода. Видимо из‑за этого я и очнулся, от своего очередного кашля. Почти одновременно с возвращением в реальность меня скрутили судороги рвоты, морская вода, скопившаяся в желудке, попросилась обратно. Вернув в океан ее воду, я вытер мокрое лицо и выступившие на глазах слезы. Первым делом ощупал себя, как ни странно, но после удара все было нормально. Немного болела рука, но перелома не было, думаю там синячище на всю руку. Работая ногами чтобы приподняться, когда оказался на очередной волне и осмотрелся.

Вокруг никого, видимо мене унесло ветром и нас с Никифоровым раскидало в разные стороны. Посмотрев на часы, понял, что не ошибся, в воде я был едва ли пару часов. Часы были швейцарские, водонепроницаемые, попадание в воду никак не сказалось на них, и они продолжали работать.

– Вот черт, опять в задницу попал. И почему это со мной постоянно случается? Почему я дома ни сидел? Вернусь из Москвы ни ногой, – слабо пробормотал я сам себе.

Ураган продержался еще часов пять, и наконец, показалось солнце, яркой освещая все вокруг. Видимо это был один тех ураганов, которые бывалые моряки называют «внезапным». Вода была теплая и переохлаждения в ближайшее время я не боялся. В последнее время мне стали мерещиться плавники вокруг, не знаю то ли мираж, то ли бред, то ли явь. Акул я боялся больше чем утонуть.

Чтобы хоть немного прийти в себя, я стал вспоминать последние секунды в салоне самолета. Сколько спаслось и успело покинуть самолет, и сколько осталось в салоне.

«Так, лётчики по любому погибли, самолет врезался в волну на скорости и кабину думаю вмяло. При ударе оторвалось правое крыло, и деформировался корпус. Однако дверь открылась как надо, без проблем. Помню, кроме нас салон покинуло еще семь человек, остальные остались в своих креслах. Кто был без сознания, кто пытался расстегнуться. Думаю, если бы меня не оглушило о хвост самолета, увидел бы, как кто‑то еще покидает самолет».

Чтобы не тратить силы, я расслабился и стал вспоминать свое двухмесячное турне по Америке, это было круто, вот что я мог сказать.

Сколько я провел в воде, не знаю, думаю не меньше чем сутки, а то и чуть больше. Двое суток вряд ли, обезвоживание было не такое сильное, хотя язык заметно распух и пить хотелось просто зверски. Но ни бреда, ни кратковременных потерей сознаний у меня не было. Когда наступила ночь, я благополучно заснул, утром меня разбудила небольшая волна, плеснувшая мне в лицо морскую воду.

Невольно умывшись, снова работая ногами, приподнялся и осмотрелся. Вдали на самой грани видимости белела дымка, и темнело на поверхности что‑то неподвижное.

– Земля? Земля!!! – радостно заорал я. Только теперь понимая, как ласкает слух моряка это магическое на море слово.

Сил грести уже не оставалось, тропическое солнце начинало печь непокрытую голову, приходилось изредка смачивать волосы. Судя по тому, как земля быстро приближалась, явно не от моих неуклюжих попыток плыть, я находился в чем‑то вроде Гольфстрима. Течение меня довольно быстро приближало к острову, это меня обеспокоило, как бы не пронесло мимо, поэтому я стал шустрее работать руками и ногами, уходя немного в сторону острова подальше от течения. Остров, на мой взгляд, был не особо крупным, но приметным. Огромная, кое‑где заросшая маленькими деревьями скала возвышалась над морем. Волны с шумом разбивались о ее подножье. Мне кажется эта скала часть кратера вулкана. Хоть может я и ошибся.

«Интересно, я один в это течение попал, или тут еще кто‑то есть из наших?» – подумал я, говорить уже не мог. Губы сильно потрескались и кровоточили, язык распух, во рту привкус соли.

За три часа я заметно приблизился к острову, даже стал различать шум морской волны на побережье. Приподнявшись, заметил пенные барашки у скал, куда меня несло. До них оставалось едва ли больше километра.

«Не хватало еще о скалы разбиться. Нужно в сторону уйти, где пляж», – подумал я, начиная с кратковременными отдыхами уходить в сторону белоснежного пляжа в окружении тропических зарослей.

Мне повезло, торчащие из воды скалы я успел миновать, и оказался напротив пляжа, но не учел одного, что и до пляжа нужно было как‑то добраться. Оказалось, волны не доходя до берега, с шумом разбивались о невидимые глазу коралловые рифы, и на пляж уже набегали мелкие волны. Коралловые рифы были на небольшой глубине и повредиться, проплывая над ними было легче легкого.

Однако выбирать было не из чего и, перебирая руками, я направился к пляжу. Мне не повезло почти сразу. Приподняв, очередная волна швырнула меня на острые кораллы. Раздался треск, резкая боль в боку и вода рядом окрасилась красным.

«Черт!» – мысленно проорал я. Похоже ребрам справа трындец.

Бок просто горел огнем. Однако тут на меня налетела следующая волна и перекинула через кораллы, швырнув в более‑менее спокойную воду.

Почувствовав под ногами дно, вставая и падая, придерживаясь за бок, я побрел к берегу.

– Выбрался, – прохрипел я, падая на мелкий белоснежный песок.

Однако вспомнив о ране, встал, не хотелось потерять много крови, обезвоживание и так было сильным. Встав на колени, я скинул спасательный жилет, потом пиджак, купленный на Манхеттене, и с болезненным стоном содрав рубаху, осмотрел бок. Кровило не особо сильно, не рана, а скорее всего длинная ссадина, не более. Осторожно ощупав бок, я вздохнул свободней. Видимо сломалась ветка коралла, а не мои ребра, но судя по болям трещины в ребрах возможно есть. Если бы ребра были сломаны я бы не смог там спокойно их щупать. Отодрав низ рубахи, плотно перевязал грудь, заодно наложив на рану повязку. На это ушла вся рубаха.

Жажда мучила до безумия, какое там любование великолепным буйством диких тропиков и бирюзового моря с набегающими на прекрасный пляж небольшими волнами. Пить хотелось больше. Поэтому, накинув пиджак на голое тело, и повесив жилет на плечо я, с трудом переставляя ноги из‑за сильной слабости, направился вглубь зарослей на поиски воды. Пальмы я видел, но особо не обратил на них внимания, голову больше занимались мысли о воде чем о кокосах. Их попробуй еще разбей.

Пресную воду я нашел по журчащему звуку, хотя бродил по тропическим зарослям уже полчаса. Это был родник, бивший из‑под корней огромного дерева опутанного лианами. Управ рядом на колени и наклонившись с болезненной гримасой, бок давал о себе знать, припал к живительной влаге.

Помня о обезвоживании, пить много нельзя, я сделал всего три глотка, хоть и больших. Привалившись спиной к одному из коней, перевел дух, отдыхая. Вода подействовала на меня как «живая вода», я хоть и немного, но ожил.

Гадать где я находился, даже не стоило. И так понятно, что на одном из многочисленных островков в это части океана. Где конечно не известно, ураган унес нас далеко с маршрута. Припомнив очертания острова, подумал о скале. На зрение я никогда не жаловался, думаю надо собраться с силами и подняться на нее, благо со стороны острова склон пологий. Если есть еще выжившие, я их точно увижу, спасательный жилет ярко‑желтый, внимание привлекает.

Попив еще немного, я посмотрел на небольшой бочажок созданный ручейком, и решил смыть с себя морскую соль уже выступившую на коже и одежде.

Скинув одежду, я зашел в ледяную воду, там было едва по колено, и лег во весь рост, как раз заняв весь бочажок. Повязка быстро намокла, рану стало покалывать, не вылезая из воды, я сел и стянув повязку промыв рану. Постирав тряпки, снова туго наложил повязку и завязал. Вот что странно, когда снял повязку, сразу стало тяжело дышать, а когда заново наложил, то заметно легче.

После мыться тела напился из бьющего ключа свежей воды, уже побольше, и постирал одежду развесив ее сушиться.

Присев на спасательный жилет, я задумался. Пока есть силы нужно подняться на скалу и осмотреться, если кто из потерпевших крушение рядом можно будет помочь ему, в случае если он попал в беду.

– Да нужно осмотреть берег и прибрежные воды, – решил я, облизав потрескавшиеся губы: – Пока я тут разлеживаюсь, может там кто‑то гибнет… Или умирает на солнцепеке.

Оставив одежду сушиться, я надел немного скукожившиеся ботинки, отличный мастер их шил в Америке, и в одних трусах придерживаясь за бок, направился к скале.

Сам островок не сказать, что большой был, размером три на три километра, но скала очень высокая, острым серо‑зеленым зубом устремляясь в небо.

Сил у меня заметно прибавилось, живительная влага и небольшой отдых очень этому поспособствовали, конечно, давал знать о себе совершенно пусто желудок, но я решил потерпеть, хотя видел на ветках некоторых деревьев смутно знакомые плоды.

На скалу я взбирался в течение часа с пятью перекурами, повезло, что склон со стороны острова был удобен для подъема, да вот силенок оставалось очень мало. Да еще рана беспокоила, приходилось двигаться, помогая себе только одной рукой. Другую прижимал к ране.

Наконец долгий и тяжелый подъем оказался, посади. Ухватившись за кривоватый ствол что‑то вроде акации, я щуря глаза от слепившего солнца, стал тщательно просеивать взглядом берег и прибрежную воду, не оставив без внимания выступающие зубцы скал. Кстати, когда я обернулся чтобы осмотреться, то заметил не так далеко, буквально в десяти километрах еще один остров, явно крупнее моего. С размером своего я немного ошибся. У него был длинный уходящий в море мыс покрытый песком и редкими пальмами.

Первый же взгляд дал результаты, я даже не ожидал. Внизу, чуть правее скалы было видно тело человека в знакомо спасательном жилете, застрявшего среди скал и окатываемого волнами. Подавив в себе желание немедленно кинуться вниз, я еще раз осмотрелся, и нашел еще одного выкинутого на берег. Этот лежал на берегу, но с противоположной стороны скалы мерах в трехстах, поэтому я его и не видел. Осмотревшись в тритий раз, и убедившись, что визуально потерпевших крушение больше не видно, я стал по возможности быстро спускаться, иногда постанывая от боли в боку во время резких движений.

Выбежав на соседний пляж, не тот на который я выбрался из моря, тот находился с другой стороны скалы, первым делом я бросился к скалам, где виднелось тело неизвестного. У самой воды скинув обувь, не колеблясь бросился в воду. Когда дно ушло из‑под ног, я поплыл, осторожно работая обеими руками. Тут сразу стало ясно, что лучше плавать в жилете, так легче. Но он остался у ручья рядом с сохнувшей одеждой.

Подплыв к скалам, уцепился за ближайший, чтобы волны не сшибли меня и, ухватившись одной рукой за спасательный жилет, стал с силой тянуть. Кто это я сразу опознал, еще когда подплывал. Такой кремовый костюм имел только Гриша Лапотников, один из «корреспондентов». Нет, он действительно писал статьи и отправлял их в Союз, но главная его обязанность была моя охрана.

Я не проверял живой он или нет, даже если погиб похороню, как положено. Хотя в принципе, думаю, что он мертв, его зажало между двух скал лицом вниз, поэтому каково же было мое удивление, когда он дернул рукой и, немного повернув голову, застонал.

Радостно заорав, одним рывком я немного приподнял его и швырнул в тихою заводь у пляжа. Боль от рывка скрутила меня, но тихо шипя от боли, снова схватил Гришу за жилет и потащил его к берегу, когда под ногами появилось дно дело пошло быстрее.

Сам Лапотников не было особенно тяжелым, но сил у меня уже не оставалось, их едва хватило на то чтобы затащить тело на берег, хотя ноги Гриши продолжали ласкать мелкие волны. Упав рядом хрипло дыша, я повернулся на спину и, убрав руку от повязки, посмотрел на бурое пятно. Кровотечение снова открылось.

Гриша рядом застонал, продолжая оставаться в беспамятстве, и тихо прошептал потрескавшимися губами:

– Пить… пить.

Я помнил о втором потерпевшим крушение, но и о Гришке нужно было позаботиться. Немного переведя дыхание, встав, переждал, когда пройдет головокружение, снова подхватил Гришку за жилет и потащил в тень деревьев. До них было всего метров двадцать, но каков же тяжел для меня был этот путь.

На песок мы рухнули вместе, но уже в тени. Минут пять я лежал, переводя тяжелое дыхание, но потом встал, и похлопал Гришу по щекам.

– Гриша? Слышишь меня? Сейчас я тебя осмотрю, потом за водой схожу. Слышишь? Потерпи немного.

Продолжая тяжело дышать, я стянул с него жилет и стал снимать одежду на ощупь, определяя степень повреждения. Раздев его до трусов, сложив одежду рядом, туфля, кстати, у него была только одна, а жилет подложил вместо подушки. Когда я снимал с него пиджак, то издал невольный вопль радости, обнаружив в кармане складной нож с отличными лезвием. Это была находка, определившая жить нам или умереть.

Судя по болезненным стонам при осторожных касаниях, у него бала сломана левая рука ниже локтя, и три ребра с левой стороны. Не считая многочисленных синяков по всему телу, это были единственные травмы. Конечно, нужно было бы перевязать его, наложить стягивающую повязку на грудь. Но я решил сперва напоить, а уж потом заняться ранениями. Вспомнив о втором на берегу, только застонал от огорчения, пока не закончу с Гришей, до второго не доберусь.

Сходить за водой проблем не было, но как ее донести? Встав на колени у родника, я напился и задумался. Никаких идей кроме как принесли в ботинке, не было. Вспомнив об оставленной на берегу туфле Гриши. Я только досадливо вздохнул и, стащив свою обувь, тщательно прополоскав, налил воды. Путь назад не занял много времени. До родника с пляжа было минут двадцать ходьбы, или полчаса ковыляния как в моем случае. Островок то крохотный.

Приподняв голову, я стал вливать в Гришу воду. Сделав несколько судорожных глотков, он шумно вздохнул и что‑то пробормотал, так и не приходя в сознание.

В ботинке еще оставалась вода, убрав его в сторону, занялся ранами. Первым делом, разорвав рубаху, я туго перебинтовал ему грудь, не знаю какие у него внутренние повреждение, но ничего больше я просто не мог сделать. Осмотрев руку, направился к деревьям, где с помощью ножа срезал достаточно плотную и твердую кору. Прикинув размер, решил, что должно подойти. Вправив кость, я наложил шину и замотал ее остатками рукавов от рубашки. Вымыв остатками воды ему лицо, я ещё раз дал напиться. Гриша так и не приходил в сознание. Оставив Гришу в тени, я снова сходил за водой, только на этот раз прихватив его туфлю, в прошлое возвращение я исколол ногу, так что надев мокрый ботинок, направился обратно к роднику.

Чувствовал я себя более‑менее, и хотя солнце явно в скором времени собиралось садиться, вернувшись к Грише, проверил его. Судя по глубокому и спокойному дыханию, он спал, после чего направился ко второму обнаруженному, неся туфлю с водой в руке стараясь не расплескать.

Второй был выброшен на берег на этой же стороне острова, но оттуда где лежал Гриша, его не было видно, закрывали заросли.

По песку было тяжело идти, поэтому спустившись к самой воде, я уже бодрее зашагал дальше. При приближении я опознал в лежавшем парне одного из американских журналистов. Приблизившись и осторожно поставив туфлю рядом перевернул его на спину.

– Черт! – невольно воскликнул я. На меня смотрели остекленевшие глаза мертвеца.

Несколько секунд я сидел приходя в себя, но потом задумался. Несмотря на солнцепек, мозги еще работали. Сколько мы тут будем, не знаю, но все что пригодиться нужно забрать. Кивнув сам себе, я занялся делом, одновременно проверяя карманы. Ничего интересного там не было, кроме мокрого коробка спичек осторожно вынутого мной и положенного сохнуть, карандаша с блокнотом и пригоршни мелочи. Увязав все в тюк, обувь у него кстати оказалась на месте, я встал и подумав остановился. Что находиться дальше за поворотом берега я не знал, со скалы не просматривалось, а вдруг там еще кто есть?

Да еще покойник лежал на самом солнцепеке, но закапывать его у меня сил уже просто не было. Время было отлива, поэтому идея пришла сразу.

– Извини браток, но у меня нет другого выхода, – пробормотал я, стаскивая труп в воду. Тело сперва ушло под воду, но потом всплыло и стало медленно удаляться от берега.

Махнув рукой в расстройстве, я подошел к тюку с одеждой и жилетом. Подумав отнес их к деревьям и, подхватив туфлю с водой, воды, кстати, в ней стало меньше, видимо травило где‑то, направился дальше осматривая берег и скалы. Когда я прошел половину побережья острова, то заметил что‑то желтое в тени деревьев.

Радостно вскрикнув, я прибавил ходу. При приближении, когда уже было видно тело неизвестного, обнаружил свежие следы на песке, кто‑то полз к деревьям, волоча ноги. Я сразу узнал знакомую фигуру и одежду, это был Никифоров.

Подбежав упал рядом, он лежал на спине, осторожно прикоснувшись к плечу, осторожно потряс.

– Саня! – громко позвал я.

Вдруг Никифоров открыл глаза.

– Пить хочешь? – спросил я его.

Тот молча прикрыл глаза в согласии. Подхватив туфлю, я влил в него остатки воды. После того как напоил его, пока он приходил в себя, быстро осмотрел. Судя по ноге у него закрытый перелом ниже колена. Вот засада, два перелома на троих.

Прокашлявшись, Никифоров вдруг спросил:

– Кто еще?..

Он не договорил, видимо вложил в вопрос остаток сил.

– Не говори тебе пока нельзя. В общем ситуация на данный момент такова. Остров небольшой, три на семь километров, там мыс длинный в сторону соседнего острова. До него, кстати, километров двенадцать. Плюс‑минус, точно не скажу. Сам я на остров попал три часа назад, о коралловые рифы наткнулся, мне повредило бок, ребра вроде целы, но двигаться больно. Откуда силы взялись воду пресную найти, сам не знаю, но нашел родник. Где‑то около часа приходил в себя, потом решил осмотреться. Тут скала есть высотой в сто метров, с трудом поднялся и осмотрелся. Визуально увидел двоих, один в скалах застрял – другой лежал на берегу. Спустился, вытащил на берег сперва того что застрял в скалах. Это был Гришка Лапотников. Живой, но с повреждениями. У него рука сломана и несколько ребер. Напоил его, шину наложил и тугую повязку на грудь. В себя пока не приходил. Я его на берегу оставил, в тени деревьев, потом направился ко второму, этот оказался мертвый американец. Тот журналист, которого мы в Перл‑Харборе взяли, ну у которого нос как у кавказца.

– Слиман, – тихо пробормотал Саня, внимательно слушавший меня.

– Может быть, он представлялся да я не запоминал. Со скалы этого берега видно не было, но я решил посмотреть на всякий случай. Вот тебя обнаружил.

– Плохо дело, двое увечных и один более‑менее целый.

– Да нормально все, не волнуйся. Я там мангровые деревья видел, с питанием уже не проблема, еда есть. Тут главное вас на ноги поставить.

– Когда нас еще найдут? – криво усмехнувшись, пробормотал Саня.

– А вот с этим проблема. Нас сильно снесло в сторону от маршрута, даже если и будут искать, то вряд ли найдут. Да не волнуйся ты так, спасение утопающего дело самого утопающего. Выберемся, тут главное вас на ноги поднять, а там переберемся на большой остров и что‑нибудь придумаем. Ладно, ты лежи пока, а я сбегаю, срежу тебе кору на шину, будем ногу вправлять. Ты пить хочешь?

– Да.

– Тогда я сперва за водой сбегаю. Посмотрю как Гриша, и еще рядом с ним деревья с хорошей корой, там срежу, потом к тебе. Я с этого Слимана одежду снял, рубашка, как раз пригодиться для перевязки.

– Хорошо, жду, – тихо ответил Никифоров.

Бросив последний взгляд на нестепенно вывернутую ногу, в месте перелома уже наливался огромный синяк, я подхватив Гришину туфлю побежал к роднику.

Путь назад не занял много времени, и дышал я уже не так тяжело, видимо понемногу восстанавливая форму. Подбежав к Грише, я присел рядом на колени и слегка потряс его за плечо.

– Гриша? Гриша очнись.

Это не помогло, пару секунд подумав, я похлопал его по щекам. Закашлявшись, он открыл глаза.

– Очнулся, – я почувствовал, как у меня по лицу расплывается радостная улыбка.

– Где я? – прохрипев, спросил он.

– Ты меня слышишь? Видишь? – пощёлкал я у него перед глазами пальцами.

– Да, товарищ подполковник.

– Как самочувствие?

– Пить хочется, и тело сильно болит. С рукой что‑то, пальцы онемели и плохо двигаются.

– Левая рука у тебя сломана и ребра. Рассказываю наше положение на данный момент. Мы на острове, вода есть еда тоже, так что от голода не помрем. Кроме нас с тобой на берег выкинуло Никифорова. Он со сломанной ногой лежит на противоположной стороне острова, американца еще нашел, длинноносого, этот погиб. Я так думаю нужно перебираться к Никифорову, он двигаться не может и устроить лагерь там. Ты пока лежи, я за водой сбегаю. Кстати я у тебя нож взял, ничего? Против не будешь?

– Нет. Лучше за водой побыстрей, а то во рту настоящая пустыня.

– Лады. Лежи не двигайся, а то смотрю, ожил уж ты больно.

– Хорошо.

Сбегав за водой, я напоил Гришу. Из обрывков рубахи сделал ему косынку, в которую повесил поврежденную руку, после чего помог встать.

– Как?

– Голова сильно кружиться, но думаю, скоро пройдет. Дойду, не волнуйтесь.

– Хорошо, я сейчас кору срежу для шины, и за водой сбегаю. Солнце почти село, надо до темноты вернуться, чтобы Никифорову при свете шину наложить.

– Хорошо.

Срезав кусок коры, я сбегал за водой и, подхватив тюк с Гришкиной одеждой, подставил ему плечо, после чего мы поковыляли по берегу к Никифорову.

До темноты мы не успели, останавливались несколько раз передохнуть. Наконец в темноте зажелтел жилет. Бросив тюк с одеждой и, усадив на песок Гришу, я подбежал к Сане и, приподняв голову, напоил его остатками воды.

– Долго не было, – пробормотал он.

– Знаю, Гриша очнулся вот я и решил привести его сюда, чтобы вы вместе были. Сейчас попробую костер разжечь, у этого Слимана спички были, если высохли то можно попробовать, нужно тебе шину наложить, а то не видно ни черта.

– Где он?

– Гриша? Вот у кромки воды сиди. Пусть пока там побудет, пока я тут работаю, хорошо?

– Да.

Сбегав к тюку с одеждой американца я, подхватив рассохшийся о сухой коробкой, вернулся назад. Проблем с сухими ветками не было, они хрустели под ногами у деревьев. Собрав кучу, я сложил пионерский костерок, набрав сухой травы. Чиркнул первой спичкой. Мне повезло только с шестой, пламя быстро охватило ветки и, потрескивая костер загудел. Проблема, к коробке осталось пять спичек.

Свет костра хорошо освещал Никифорова. Первым делом я осторожно, замирая, когда Саня болезненно стонал, снял с него одежду. Пока я работал Гриша встал и, подковыляв сел рядом положив голову Никифорова себе на колени. После того как я снял с него костюм, то полностью осмотрел все тело на ощупь ища другие повреждения.

– Кроме ноги ничего серьезного я не нашел. Саня, терпи, сейчас больно будет. На вот, палочку приготовил, чтобы эмаль на зубах не покрошилась. Закуси.

Вставив ему в рот палку, я несколько секунду помедлил, собираясь с силами, и взяв повреждённую ногу за стопу, стал вправлять. Никифоров застонал и задергался.

– Все, вроде встала на место, сейчас шину наложу.

Рубаху американца я уже нарезал на полосы. Так что с этим проблем не было. Убедившись, что шина наложена крепко, я откинулся на спину и немного полежал, приходя в себя. Привстав на локте, спросил:

– Есть‑пить хотите? Хотя чего это я спрашиваю. Знаю, что хотите. Ждите, я схожу за водой и за фруктами.

Вытащив изо рта Никифорова обслюнявленную палку и кинув ее в костер, посмотрел в лицо Никифорова. Он был без сознания.

– Присмотри за ним и за костром, чтобы не потух. Я быстро.

– Хорошо, – ответил Гриша, осторожно укладывая голову Сани на жилет.

Темнота не помешала мне сходить за водой, и поискать фрукты. Четыре, но зато спелых плода я все‑таки нашел. Для воды я еще взял туфли американца, хорошенько их помыв, и подхватив фрукты направился в обратный путь. Нести три туфли с водой и четыре плода было не очень удобно, но я справился. Хотя и пролил часть воды.

– Как вы? – поинтересовался я, подходя к костру.

– Товарищ майор уже пришел в себя, товарищ подполковник.

– Держи, – протянул я ему одну туфлю с водой, к которой он жадно приложился.

Остатками воды в остальных двух туфлях я напоил Саню.

– Много воды так не поносишь, – сказал Гриша, бросив рядом туфлю.

– Знаю, я там бамбуковую чащобу видел, из них можно сделать неплохие фляжки, так что с этим вопрос решаем. Я тут фрукты нашел. Помните манго, что вы в Перл‑Харборе ели?

– Помним, – кивнул Гриша, голодными глазами глядя как я режу плоды на дольки.

После того как мы поели, стали укладываться спать. Я укрыл Саню его пиджаком, и американца, благо они высохли. Гриша свой накинул, а я своим, прихваченным от ручья. Как подушки мы использовали мягкие надувные жилеты. За костром уже никто не следил, просто было не до того.

Устроившись на песке, я стал размышлять:

«А ведь остров я так полностью и не рассмотрел, может еще кто есть? Или других выбросило на тот, большой остров. Кто знает? Темно, сейчас толку нет ходить искать кого‑то. Думаю, завтра утром пробегусь вокруг острова. Потом займусь обустройством лагеря. Гриша вон уже вполне пришел в себя, ходить может, пусть водоносом будет… И еще надо будет нарубить папоротника и сделать лежанки, а то на песке жестковато!»

Проснулся я от щебетания птиц, и завозившегося рядом Гриши.

– Доброе утро, Робинзоны, – со стоном произнес я потягиваясь. Рана и синяки сразу же дали о себе знать.

– Доброе‑доброе, – ответил Гриша, с болезненным лицом щупая бок. Видимо ребра давали о себе знать. Ему бы сейчас не двигаться.

Вскочив, я сделал несколько приседаний, чтобы скинуть сонную одурь. Быстро накинув штаны и ботинки, сбегал в кусты, отойдя подальше, освободил от излишков организм, после чего к морю умыться и прополоскаться.

– Кто в туалет хочет, кому помочь?

Гриша сам справился, и направился умываться, а вот Никифорову нужно было помочь. Закончив с эти, я спросил у подходившего Гриши:

– Ты как, ходить сможешь?

– Сами видишь, товарищ подполковник, – ответил он мне, слегка недоуменно.

– Так, давай без официоза. Мы тут все в одной заднице. Можешь называть меня Сева. В общем, давай на ты.

– Хорошо

– Я хотел весь остров оббежать, осмотреться. Вдруг еще кто тут кроме нас есть? А ты пока сходил бы за водой, плодов набрал. Тут до воды с километр будет. Сможешь?

– Смогу, только объясни, как найти родник.

– Я лучше нарисую, – подхватив от прогоревшего костра ветку, стал рисовать на песке остров: – Вот, смотри. Тут скала, рядом с которой я тебя нашел. Поднимешься по скату, перейдешь на другую сторону скалы, там пляж, я на него выплыл. Увидишь обломок скалы похожий на пирамиду, от него вглубь леса метров на сто, там услышишь, он громко журчит. Мангровые деревья вот тут, на склоне скалы.

– Понял. Рубашку одну возьму, использую как мешок.

– Молодец, я не догадался. Нож нужен?

– Зачем?

– На всякий случай спросил. Когда вернусь займусь рыбалкой. На одних фруктах мы тут не проживем, – сказал я, после чего повернулся к внимательно слушавшему нас Никифорову: – Один пока останешься. Гриша придет напоит‑накормит, я так думаю вернусь ближе к обеду.

– Хорошо. Ты в какую сторону собираешься идти?

– Э‑э‑э? – я посмотрел в обе стороны пляжа.

– Думаю тебе нужно идти с Гришей к ручью. Покажешь там ему все, поможешь. Он вернётся ко мне, а ты обойдёшь остров. Так будет лучше.

– Действительно, хорошая идея. Так даже лучше, заодно из бамбука емкости для воды наделаю. Спасибо.

Оставив Никифорова одного, мы со всей возможной скоростью зашагали к скале. Гриша хоть и устал, у него пот выступил на лбу, но не стонал, шел молча.

– Вот и родник. Деревья с фруктами я тебе уже показал, – сказал я, подходя к роднику. Гриша осторожно присел, держась за бок и, стал жадно пить.

Мы оба напились, и немного посидели рядом.

– Никак не могу остановиться. Все хочется и хочется, – пробормотал он.

– Да на здоровье. Плоды не забудь помыть.

– Хорошо.

– Я пробегусь вокруг нужно найти тару для воды.

– Хорошо. Я пока плоды соберу, – согласно кинул Гриша.

Мы разошлись в разные стороны.

Когда я в прошлый раз взбирался на гору солнце стояло над головой, поэтом я удивился, когда проходя по склону заметил как что‑то сверкает на верхушке. До этого я там ничего не замечал. Взобравшись обратно на верхушку, только метров на тридцать в сторону, ближе к левому краю, я поднял кусок железа. Это была часть летательного аппарата. Тщательно осмотрев все, я убедился, что кто‑то чиркнул по верхушке. Остались следов, но старые, на месте касания уже вырос ствол деревца. Одной находкой я не отделался, чуть дальше, нашел еще один кусок, этот был не такой мятый и побольше.

Быстро спустившись, я показал находки Грише.

– Зачем они нам?

– У тебя сковорода есть? Рыбу на чем жарить собираешься?

– Извините, не подумал. Тогда ты прав эти находки в нашем положении на вес золота.

– И я о чем. Ты воду пока старым способом неси, а я пробегусь, вдруг, кому помощь требуется. С бамбуком потом поработаем.

– Хорошо.

Положив куски металла к кучке плодов, я оставил Гришу собирать их дальше, и побежал по влажному песку осматривать остров. Набегающие волны изредка ласкали мне ноги, когда я иногда переходя на шаг, или на бег шел у самой кромки воды.

Когда я обогнув остров дошел до мыса, мне в глаза бросилось что‑то желтое за мальмами. Издав радостный вопль, я побежал к пальмам, загребая песок ботинками.

При приближении я разочарованно вздохнул, это была лодка. Хоть и с нашего самолета, но пустая. Ее выбросило прибоем на берег, судя по отсутствию следов, она достигла острова пустой.

Повесив ее на плечо, лодка двухместная, тяжело конечно, но нести можно. За мысом пройдя буквально метров четыреста, завернул за поворот побережья, и увидел дымившийся костерок, около которого хлопотал Гриша.

– Ну что? – первым делом спросил он,

– Следы только наши. Вот еще лодку нашел выброшенную на берег. Можно будет на ней достигнуть другого острова. Только весел нет.

– Она же двухместная, – произнес приставший на локте Никифоров. Ему явно стало лучше.

– По одному перевезу, зато проблем с постройкой плота нет.

– Согласен, хорошая находка.

Плюхнувшись рядом с костром, я спросил:

– Вы как костёр развели?

– Ты же спички оставил с вещами, вот я и разжег, Грише с одной рукой было не справиться, – пояснил Саня.

– Понятно, я тут вот о чем подумал. Если есть лодка может, перевезти тебя поближе к пресной воде? И бегать не надо, и фрукты там рядом.

– А что? Я согласен.

Долго мудрить мы не стали, Гриша действовал одной рукой, я двумя. Осторожно приподняв, мы положили Саню в лодку, после чего ухватившись за верёвки по бокам. Их еще леерами называют и поволокли ее к воде.

– Гриш я руками грести буду, знаю, что долго, но другого выхода нет. Ты возьми, сколько сможешь вещей и на тот пляж с пирамидой, я потом прибегу, заберу остальное и углей для костра.

– Хорошо.

Толкая лодку от берега, пока вода не дошла мне до пояса, я оттолкнулся и одним рывком залез в лодку, старясь не потревожить ногу Никифорова. На открытую воду мы не выходили, слишком большая волна, поэтому доплыв до кораллов, образующих этакую дамбу защищающую остров от волн, поплыли рядом с ними. С трудом проплыв скалу, там волна была крупнее, мы достигли нужного пляжа.

Нас уже ждал Гриша, пока мы плыли, он успел дважды сходить и принести все вещи, не исключая угли на куске железа. Сейчас легкий дымок вился над костром. Дотащив волоком лодку до деревьев, мы осторожно вытащили Саню и положили на расстеленную одежду американца.

– Если лодку перевернуть получиться не плохая лежанка, высохнет так и сделаем.

– Неплохая идея, – согласно кивнул Гриша.

– Я схожу вглубь острова, посмотрю, что там есть, и бамбук принесу, нужно сделать треногу, чтобы вешать железо над костром.

– Хорошо.

– Ты все принес с берега?

– Да.

Пока Гриша кормил Никифорова. Вооружившись ножом, я углубился в тропический лес. Пройдя к роднику и напившись через двадцать минут оказался у зарослей бамбука. В середине острова было небольшое озеро, метров в двадцать. Со скалы я его не рассмотрел, лес скрывал. Стволы бамбука достигали с мою руку, а то где и больше. Заметив лежавший не земле ствол, уже желтый высохши, толщиной с мою ногу, я только кивнул. Это было то, что надо, кусок был размеров с три метра. С огромным трудом срезав пару молодых стволов бамбука, я все сложил вместе и, положив на плечо, я направился обратно.

– Тут топор надо, а не ножик, – отшвырнув метровый кусок бамбука, сказал я со злость. Вот уже два часа я царапал этот ствол, снимая тоненькие стружки. Крепкий оказался… падла.

– Оставь мне, у меня руки свободны, я сделаю, – сказал Саня. Он сидел, прислонившись к одному из деревьев, и с аппетитом поедал очередной плод манго.

– Хорошо. Я тогда сделаю острогу и за рыбой, попробуй что‑нибудь наколоть.

Сделать острогу из ничего было гораздо легче, чем насадить на нее рыбу. Я только после сотого промаха сообразил, что преломление света в воде сыграло со мной плохую шутку. Думаю то, что я насадил на острогу здоровенную рыбину заслуга счастливого случая, чем мой успех. Оскальзываясь на мокрых камнях, на которых «удил» рыбу. Я потащил трофей к лагерю, радостными воплями извещая о добыче. Рыбина билась на остроге. Но я крепко держал ее острым концом вверх, чтобы она не соскользнула.

Пока я был на рыбалке, Никифоров сумел закончить с бамбуком, даже проковырял в нем две дырки для импровизированной веревки, которую сплел из сухой травы. Теперь у нас было ведро литра на три. Над костром была сделана рамка, на которой лежал и нагревался кусок метала, который мы решили использовать для жарки, второй камнем согнули и сделали что‑то вроде котелка. Правда, в это кривом недоразумении помещалось всего около литра воды, но зато можно было сварить бульон. Пока меня не было, парни в своих силах обустроили лагерь, наломали‑натаскали ветвей папоротника, сделали лежанки. Рядом с Саней стоял «котелок» с водой, рядом половинка ракушки, он теперь мог сам в любое время напиться. Рядом стояло «ведро» с водой.

– Ща почищу и пожарим, – сказал я и, забрав нож, побежал к срезу воды.

Правда, быстро почистить не получилось, опыта не было. Когда нарезанные куски упали на раскаленный кусок металла и зашкворчали, по пляжу разнесся восхитительный аромат жареной рыбы.

– Вкусно, – облизывая руки от рыбьего жира, произнес Никифоров.

– Точно, очень вкусно. Спасибо Сев, жаль только соли нет.

– Будет соль, я там в распадке белесый налет на камнях видел, видимо это каменная соль. Сейчас стемнело уже, а завтра с утречка и попробую наковырять, – ответил я.

Спать мы ложились более‑менее сытыми. Рыба хоть и была крупная, но для трех голодных мужиков едва хватило. Ничего, опыта хоть капельку да набрался, завтра попробую наловить побольше. Зря, что ли рыбьи внутренности не выбросил, будут приманкой.

– Спокойной ночи парни.

– Спокойной ночи, – ответили они хором.

Следующий день начался, с подозрительного шума в глубине леса разбудившего нас.

– Что это было? – спросил Никифоров, видимо он проснулся раньше и просто лежал.

– Не знаю, кто‑то в кустах возиться. Слышите? – Спросил Гриша.

Я же разворошив угли и, подложил высохшей травы, раздул угли. Как только костерок снова задымил, подбросил сперва тонких веток, потом уже и побольше. Все они были сухими, поэтому дыма особо не было, так тонкая едва заметная струйка.

– Пойду, посмотрю, – сказал я, подхватив острогу, осторожно углубился в лес, и почти тут же выскочил обратно.

– Кто там? – почти хором, тихо спросили остальные островитяне.

– Не знаю, колючки там. Сейчас оденусь, – так же тихо ответил я. Войти в лес в одних трусах было не совсем умным поступком, быстро одевшись, я снова подхватил острогу и углубился в заросли леса.

Шум раздавался дальше, осторожно шагая, и поглядывая под ноги, чтобы внезапно не хрустнуло что‑нибудь под ногой, вышел к зарослям бамбука, окружавшим маленькое озеро. Шум к этому времени уже стих, но я уже видел источник.

– Мрак, где мы ночевали? – тихо пробормотал я себе под нос.

На мятых стеблях бамбука на небольшой вытоптанной поляне огромный удав сжимал своим кольцами небольшого подсвинка. В тот момент, когда я подошел, послышался треск ломающихся костей. Подсвинок, несколько раз дернувшись, затих.

Сам не ожидая от себя таких действий, ох как змей не люблю, я подскочил, пока они были в связке и загнал острогу удаву под основание черепа, тут же отскочив назад.

Думаю я что‑то повредил, потому как удав забившись кольцами – тушка свинья отлетела в сторону – стал крутится по земле, сломав оставшуюся в теле острогу.

Отступая все дальше в лес, я спрятался за большое дерево и стал пристально наблюдать за удавом, изредка осматривая ветви дерева и ближайшие кусты. Не дай бог еще одно такое бревно, где ползает, возьмет да свалиться на меня.

Когда я вышел из леса и направился к лагерю, крутя в руках сломанную острогу, на меня уставились две пары вопросительных глаз.

– У меня есть две новости. Первая, острога как вы видите, сломана, и пока мы останемся без рыбы. Вторая, у нас много мяса, вот только что с ним делать? Оно же быстро протухнет?

– Давай рассказывай, – тут же потребовал Никифоров.

Когда я закончил он воскликнул:

– Надо же срочно кровь выпустить из обоих.

– За дурака меня не держите. Выпустил уже, и тушу свиньи к дереву прислони вверх ногами, чтобы стекло больше крови и быстрее. Я только к удаву не подходил, не люблю я их.

– Мясо лучше вялить в нашем положении. Коптить кто‑нибудь умеет? – спросил Никифоров, мы с Гришей отрицательно покачали головами.

– Я коптильню видел, но процесса не знаю, – поднял я руку.

– Где это ты видел?

– Да когда воевал на Керченском фронте. Помнишь меня там сбили и я выбирался с бойцами Рябова? Нас там еще катер подобрал с берега.

– Это где вы лодку полную рыбы привезли? Помню, сам же угощал.

– Да там еще Семеныча убили, отца жены. Так вот, я там, когда рыбу грузили со склада, забежал ради интереса в коптильню. Так что, как она выглядит, знаю. Однако как уже говорил, процесса я не ведаю.

– Ваше счастье, что мне приходилось по молодости этим заниматься. Вялить тоже умею, там главное как можно тоньше мясо нарезать. Если свинья с салом то можно засолить, тут главное соль нужна. Значит, делаем так, ты Сев идешь в лес и начинаешь разделывать тушу свиньи, а мы пока с Гришей приготовим коптильню и рамку для вяления.

Работа закипела, я разделывал свинью. На куске железа, который мы используем как сковороду, нарезал мясо тонкими кусками и сразу же относил их в лагерь, где эти куски раскладывались на импровизированной рамке, чтобы они сушились на жарком солнце. На час мне пришлось прерваться и сбегать к тому камню на побережье, где я видел белесый налет. Я не ошибся – это действительно была окаменевшая соль. За полчаса ковыряния я наломал едва ли килограмм соли, но и это был праздник. Никифоров эти окаменелые куски, используя два камня, один как молот другой наковальню, раздробил их до порошкового состояния. В общем, работали все. Над костром запекался на толстом вертеле окорок, посыпаемый солью. На пляже разносился изумительный запах жареного мяса.

В общем, этот день удался. После плотного обеда, я сходил к озеру и нашел другой бамбук для остроги, после чего отобрав у Гриши нож, наделал насечки на остром конце. Вот, теперь у меня новая острога, и надо так думать без рыбы мы не остаемся.

Мясо мы приправляли фруктами, получилась неполная связка. В общем, быт мы устроили. Даже соленого сала заготовили несколько килограмм, только хлеба не было. Так в борьбе за выживание пролетели четыре недели.

***

– Осторожно, весь вес на ногу не переноси, – воскликнул я, когда Никифоров используя самодельный костыль, пробовал ходить. Шину мы еще не сняли, хотя изредка поправляли ее, когда мыли Саню в бочажке.

Шину с руки Гриши мы сняли три дня наз. Но он еще опасался ею пользоваться. Продолжая носить в косынке. Ребра у него тоже зажили, но к тяжелой работе я его еще не допускал, он пока работал по лагерю.

Мы отошли на метр, и готовились подхватить Саню, если он завалится в ту или иную сторону.

Поскрипывая песком, в который врезался костыль, он осторожно, шагал к большому плоскому камню на побережье. Приблизившись, осторожно сел, и улыбаясь, потер ногу.

– Тяжело было, совсем форму потерял.

– Я так думаю еще пару недель и можно перебираться на соседний остров. Вы я так думаю, уже в полную форму придёте, и проблем с эти не будет.

– Это да. Мы уже тут все подъели. Одна только рыба и спасает, – согласно кивнул Никифоров.

На острове действительно осталось мало фруктов, на нем было всего четыре плодоносящих дерева. Даже кокосы пригодились, хоть какое‑то разнообразие в пище. Фрукты мы не только ели, но и жарили вместе с мясом и рыбой, используя как гарнир. Получалось очень вкусно. Я и не знал, что Гриша большой любитель готовить, все‑таки у парня талант в этом деле.

– Сев ты сейчас на мыс?

– Ага. Рыбы, два хвостовика я наловил, Гриша пусть разделает. Ему пора руку тренировать, вот и начнет с малого.

Гриша согласно кинул, он считал так же.

Хвостовиками, кстати, мы назвались неизвестную рыбу с большим хвостом и сочным мясом. Она нам пришлась по вкусу больше всего. Сейчас рыба лежала в тени навеса на подносе. Никифоров с Гришей смастерили навес, пока я занимался добычей пропитания.

Насчет мыса могу сказать так, первые три недели было не до того, чтобы обдумать, откуда тут взялись эти куски железа. Времени просто не хватало, то рыбалка, у меня как у малоопытного занимала слишком много времени то, что другое. Это сейчас я могу за час насадить на острогу десяток крупных рыбин, как говориться опыт приходит с тренировками и большим желанием поесть, но тогда у меня по полдня уходило только на то, чтобы увидеть рыбину и умудриться насадить. Спасли нас в то время мясо и сало, голодно не было.

Так вот в последнее время мне не давали покоя эти явные куски с фюзеляжа самолета. Когда у меня стало появляться свободное время, я полностью обследовал скалу и сам остров, мысленно составляя схему произошедшей тут трагедии. В то, что этот летательный аппарат улетал дальше и мог где‑то сесть я верил слабо. Один из кусков железа, тот, вогнутый, из которого мы сделали котелок, был явно с защиты мотора, мне тогда пришлось изрядно потрудиться, чтобы песком убрать старые следы масла.

Так вот по моему предположению самолет наткнулся на скалу, пролетел над островом, я нашел еще один кусок металла неподалёку от озера, он врезался в дерево на высоте четырёх метров и со временем врос в него. В общем, думаю, самолет лежит где‑то за мысом, и не думаю что на большой глубине, там их просто не было.

А с тем куском, что врос в дерево, мне пришлось изрядно повозиться, пока выковырял его, но теперь у нас появилась еще одна сковорода.

Лодку на мыс я отнёс еще вчера, сделав из кусков бамбука весла.

– В общем, я вернусь к полудню голодный. Так что вы тут приготовьте что‑нибудь, ладно?

– Сделаем, не волнуйся, – кивнул Гриша, привычно крутя свое оружием.

С безопасностью у нас были проблемы, кроме складного ножа ничего другого у нас не было. Оружие осталось в чемоданах, да и не носили его открыто. В общем, вспомнив фильмы про Южную Америку, я рассказал, как аборигены духовыми трубками охотятся и ходят на войну. Никифоров и Лапотников, отнеслись скептически к моей идее, но когда я принес две полых метровых бамбуковых трубки, и заготовил два десятка шипов на каждую, банально срезав их с кустарника, дело пошло. Труднее всего было подобрать яд. Я убил палкой десяток разных змей, не сказать, что они часто встречаются на нашем острове, но бывает. Наловил пяток попугайчиков, мы не только сварили из них пару раз супчики, но и попробовали уколоть шипами. От одного яда, они умирали в течение пары секунд. Так что довольно хорошее и бесшумное оружие у нас было, тем более за три недели практики у них набрался немалый опыт, оба попадали в коробок спичек с пятнадцати метров. А это поверьте мне отличный результат.

Пройдя мимо веревки, где висела сушеная рыба, я углубился в лес, реши пересечь остров не по побережью, а напрямик. Остров я знал, как свои пять пальцев, так что не заблужусь в зарослях. Достигнув мыса, подошел к крайнему пальме, отвязав веревку, я обернулся. Посмотрев на видневшуюся скалу, прикинул, где на дереве нашел третий кусок металла и, мысленно проведя прямую линию от первых находок, примерно определил местоположение самолета. Надеюсь, он лежит недалеко от берега, тут конечно глубины не большие, но и в них нырять не особо хотелось. Я уже видел плавники больших белых акул, так что попадаться им на зуб не особо хотелось. Однако надежда найти в салоне самолёта хоть что‑нибудь, что могло нам пригодится, толкало вперед, как «золотая лихорадка» калифорнийца в прошлом веке.

Столкнув лодку в воду, я забрался в нее и стал грести. На триста метров от берега глубина была небольшая, и дно было видно отчетливо. Пока ничего похожего на обломки самолета я не видел, поэтому старательно выгребая против волны, продолжал двигаться дальше.

– Вроде что‑то есть? – пробормотал я. Положив весла на дно лодки, я опустил лицо в воду, так было лучше видно.

На глубине трех метров действительно виднелись обломки. Их я определил как часть крыла с мотором, однако салона рядом было не видно. Судя по обломкам, самолет был двухмоторным цельнометаллическим. Редкость однако. Гребя дальше, я стал вспоминать известные самолеты, пропавшие в этих водах. Через семьдесят метров, в воде показался киль и сам корпус. Глубины тут было метров пять, может пять с половиной. Ухватившись за обмотанные самодельной веревкой камень, кинул его в воду, стравливая верёвку, почувствовав, что якорь достиг дна, немного подтянул лодку и привязал к одной из ручек. Теперь лодка находилась точно над корпусом самолета. Визуальный осмотр показал, что дверь в салон самолета открыта, скорее всего, экипаж иди пассажиры покинули его. Мне же лучше не надо мучится с открытием.

Отдохнув от гребли, я стал делать гимнастику, разрабатывая лёгкие перед погружением. Когда в голове зашумела от большого количества кислорода в крови, я ухватился за еще один камень и перевалился через борт лодки. Меня хоть и медленно, но потянуло вниз. Помогая ногами, активно шевеля, я достиг самолета, где отпустив камень, ухватился за дверной проем. Я конечно опасался что какой‑нибудь хищник организует внутри гнездо, вроде мурены или барракуды, но кроме осьминога, лениво шевелившего щупальцами на одном из сидений там было пусто. Пока был воздух, я одни рывком вплыл в салон, и стал быстро осматриваться, мысленно отщелкивая последние секунды.

Первым делом я осмотрел пустую кабину, сбоку в небольшом специальном ящике у кресла пилота я обнаружил бинокль и размокшую карту. Ухватив бинокль, сразу же рванул наружу. В голове уже шумело. Когда я покидал салон, то краем глаза заприметил проем дверцы в хвостовом отсеке. При следующем погружении надо будет осмотреть все там. Если есть какие вкусняшки на борту, то они именно там.

С трудом перевалив через ботик лодки, я тяжело дыша приходил себя.

Одежда была сложена на носу, взяв трусы, я тщательно вытер им бинокль. Первый делом открутив крышки, вынул линзы и слил попавшую внутрь воду. Линзы успели немного позеленеть, так что мне пришлось изрядно поработать сухой тряпкой, чтобы вернуть им боле менее нормальный вид. Сам бинокль к тому времени высох и я собрал его обратно. Посмотрев с помощью него на соседний остров, я только выругался, разобрал и собрал уже правильно.

– Отлично, теперь у нас есть окуляры, – промурлыкал я.

Возню с биноклем я использовал для того чтобы прийти в себя. И вот снова очередной камень в руки, и я на дне. Дверца открылась с трудом. Весь запас воздуха и сил ушло на то чтобы открыть ее.

Отдохнув в лодке, я использовал третий камень, к сожалению предпоследний, оставляя еще один. Надо было брать две верёвки, и использовать один камень. Нырнул с камнем, побыл под водой, вынырнул, залез в лодку и вытащил. Вроде разменного пятака

В коморке на мой взгляд оказалось пещера Алладина. На сгнившие чемоданы я особого внимания не обратил, но вот явно инструментальный ящик и пару истлевших сумок принесли натуральные дары богов. Инструментальный ящик я привязал к веревке, теперь он у меня вместо якоря. При последнем нырянии я достал сумки. Почему я так им обрадовался? Через дыру одной было отчетливо видно дно котелка.

Отдышавшись, я перебрался на нос лодки и поднял ящик. Уместив все на дне, подхватил бамбуковые весла и поплыл обратно. Плыл я лицом к нашему острову, поэтому сразу увидел, как на мыс неторопливой прогуливающееся походкой вышел Гриша. Ответив на взмах, продолжил грести.

– Есть что? – крикнув, спросил он, входя в воду, чтобы помочь мне выволочь лодку на берег.

– Да, бинокль, неплохой попался. Инструментальный ящик, и две сумки. Как они раз развалились при подъеме не понятно, материя то сгнила.

– Значит, нашел самолет? А я смотрю, вроде ныряешь, значит, твоя версия была правильная, на эту сторону он упал.

– Ага.

– Что за самолет?

– Штатовский. Цельнометаллические. Старый и это странно.

– Почему?

Мы выволокли лодку на берег, и стали разбирать найденные вещи, продолжая беседовать.

– Тип я примерно смог определить, «Локхид» старый. Понимаешь ему лет десять, ну может что меньше. Не делали в то время таких самолетов. Поэтому те, кто летел на нем должны быть довольно известны. А в то время по схожим параметрам пропал только один известный самолет… Не показалось, смотри, действительно котелок.

Как я и говорил, в лодке было много ништяков. Когда Гриша открыл инструментальный ящик, то стал доставать находки. Ну ключи нас не особо интересовали. Но вот то, что в нем нашелся маленький топорик, мачете и два неплохих ножа радовало. В сумках кроме котелка, сковороды, чайника, металлических тарелок, ложек, да вилок, не считая кружек, видимо была еще еда, но от нее ничего не осталось, только этикетки на упаковках.

– Живем, – обрадованно воскликнул Гриша, потрясая находками. Сложив все в инструментальный ящик, ну кроме котелка и чайника, они не поместились, мы освободили лодку.

– Я там еще тюк видел, воздуха не хватило достать. Мне кажеться это лодка.

– А она не сгнила?

– Не знаю, вряд ли. Достанем, посмотрим.

Подхватив бинокль, Гриша стал обозревать соседний остров, довольно цокая языком, а я потащил лодку в кусты, где прятал ее под сухими пальмовыми листьями. Когда я закончил ее маскировать, то услышал удивлённый возглас Гриши.

– Что? – спросил я, кидая последние ветви.

– Дым.

– На соседнем острове? – деловито спросил я.

– Да.

– Нас рассмотреть без бинокля не возможно. Я тебе со всей уверенностью могу сказать. Думаю, кто‑то сигнальный костер разжег.

– Наши?

– Да кто его знает? Тут мешанина целая, любого можно встретить. Ладно, хоть предупреждение нам, что нужно идти к соседям с опаской. Пошли в лагерь, есть охота.

– Посмотреть не хочешь?

– Если только запомнить в каком месте люди.

Взяв бинокль, я присмотрелся. Действительно у правого берега соседнего острова едва видно вилась плоска дыма. Ветер был слабый, поэтому дым особо не сносило.

– Ну все, пошли в лагерь, – велел я.

Убрав бинокль в ящик, у него не было ремешка, мы подхватили его под ручки на боку и зашагали обратно к лагерю.

– На сегодня хватит, а завтра можно продолжить.

– Акул не было?

– Проплыли две, но не приближались.

– Кстати, ты вроде говорил, что знаешь чей самолет.

– Я бы не сказал что знаю, скорее предполагаю. В тридцать седьмом где‑то тут пропал самолет одной дамочки. Амелия Эрхарт, слышал о такой?

– Что‑то припоминаю. Была шумиха в газете, ее вроде даже флот искал.

– Может быть, я и о ней‑то случайно узнал. Один коллекционер хвастался, что у него точно такой же самолет как у пропавшей Эрхарт, вот я и навел справки кто это.

– Думаешь ее самолет?

– Да кто его знает? Там в самолете останки чемоданов стояли, если их поднять может там будут ответы?

– Может быть, о вон просвет. Дошли.

Однако выйти мы не успели, услышали команду Никифорова:

– Ложись. На открытую местность не выходить!

Гремя упавшим на прелую листву ящиком, мы немедленно выполнили команду.

– Что случилось? – громко спросил я. Шаря вокруг глазами в поисках опасности.

– Ползите сюда, к нам кто‑то приближается, – ответил Саня.

Вытащив из ящика бинокль, мы с Гришей по‑пластунски поползли к опушке. Вид лагеря замено поменялся. Навес был разрушен и теперь напоминал кучу травы, костер затушен, все вещи занесены вглубь леса и с воды пляж ничем не привлекал к себе внимание.

Сам Никифоров сидел в тени дерева, привалившись к столу.

Куда смотреть, можно было и не спрашивать, в километре от берега едва слышно урча метром, проплывал большой куст.

– Сторожевик замаскированный, – сразу же определил я, как только присмотрелся к очертаниям, видных сквозь маскировку.

– Чей? – тут же спросил Никифоров, жадно глядя на бинокль в моих руках.

– А кто его знает?.. Хотя нет, вру. Там на борту иероглифы.

– А если они тот дым на соседнем острове увидят? – спросил Гриша, я в это время передал бинокль Никифорову.

– М‑да. Засада, – задумчиво протянул я.

– Справа остров обходит… – пробормотал Никифоров, мы сидели в тени, так что бликов от бинокля не боялись: – Я так понимаю самолет, ты Сев нашел, что еще достать смог?

Мы быстро описали находки, заострив внимание на топорике и котелке.

– Понятно, это все для пикника было приготовлено. Значит, говоришь, возможно, это самолет Эрхарт?

– Предположительно. Да хрен с ней, нам от нее ни холодно не жарко. Что‑то в очертаниях этого кораблика мне знакомо, можно бинокль?

Получив оптику обратно, я стал рассматривать корабль. Маскировка ветками и кустами в основном была от воздушного противника, так что рассмотреть силуэт с суши было возможно. В принципе японцы с нами не воевали, и как врагов их нельзя рассматривать. Да они союзники немцам, но для нас нейтралы. Однако показываться им на глаза тоже не следовало. Японцы нас сразу сдадут своим союзникам немцам.

– Ну да, точно. Это малый дальний автономный разведчик тип «Тога», назван в честь какого‑то японского адмирала…

– Может «Того»? – перебив, спросил Никифоров.

– Может быть, – рассеяно ответил я, задумавшись, припоминая лекцию: – Так вот – это дальний автономный разведчик. Выпущено таких семь штук. На сорок четвертый год после морских битв по данным разведки их осталось всего три. Какие‑то там «Мару». Два потоплены авиацией, одни попал на зуб эсминцу, насчет четвертого ничего не известно. Пропал на просторах Тихого океана.

– А ты откуда все это так хорошо знаешь? – с подозрением поинтересовался Никифоров.

– Да информация об этих кораблях скорее побочная. В Центре читали лекцию по японским авианесущим кораблям, ну и рисунки силуэтов показывали. Авианосцы там, авиатранспорты, малые дальние разведчики типа «Того», и большие дальние разведчики тип «Камимура». Все эти типы кораблей связывает одно, они несут на себе самолеты. Например, у данного типа на корме стоит гидроплан‑биплан «Мицубиси», правда какой тип не знаю. Рядом кран‑балка для спуска на воду и для подъема самолета с воды. Используется для разведки, как штурмовик или охотник на подводные лодки. У него на крыльях бомбовые держатели. Думаю, вооружен он, двумя крупнокалиберными пулеметами.

– Ты мне лучше про сам разведчик расскажи, – велел Никифоров.

– А что кораблик? Мне он не интересен был, я не запоминал, так побочная информация.

– А ты напрягись, вспомни.

– Ну, это же малый разведчик. Значит у него на носу башня с стомиллиметровой пушкой, где‑то так. По бокам семидесятимиллиметровые, точно калибр не скажу, это все примерно. На рубке и на корме немецкие зенитные «эрликоны». Максимальная скорость до тридцати узлов. Экипаж тридцать семь человек, не считая летной обслуги. Считается одним из самых современных кораблей этого класса. Вроде все, – после некоторого колебания ответил я.

– Серьёзный противник.

– А то как же, – кивнул я, и тут же воскликнул: – Еще вспомнил, что у них на корме аппарат для сброса глубинных бомб.

– Это все на корме?

– Аппарат на самом краю, самолет посередине, а зенитка у рубки, самолет ниже, стрелять не мешает. Кстати, разведчик приблизился и теперь можно рассмотреть отчетливо, там все видно. О, кстати, кок ведро с помоями за борт выкинул.

– Ну‑ка верни оптику.

– Я так думаю в ближайшее время нам лучше не отсвечивать, – пробормотал я, пока Никифоров рассматривал через бинокль, заметно приблизившийся корабль. Было видно, что разведчик двигался по течению, которое принесло нас сюда.

– Согласен. Сев, я там обед отложил, лежит рядом вещами, поешь пока. Правда, остыло уже все.

– Да ничего, я и этому рад, – обрадованно ответил я и, отползя вглубь леса, встал на ноги, и добежал до сложенных кучей вещей. Пока напарники следили за японцами, я плотно пообедал.

Услышав хруст приближающихся шагов, я насторожился, отложив кусок хорошо прожаренной рыбины, но это оказался осторожно ковыляющий на костыле Никифоров.

– За скалу ушли, их теперь не видно с пляжа. Гриша поднялся на склон и продолжил наблюдение, если что, сообщит.

– Понятно. Я тут вот что подумал, – рыба снова оказалась у меня в руке и, откусив кусок, продолжил с полным ртом: – Нофью надфе перефляться.

– Прожуй сперва, потом говори, тебя никто не торопит, – посоветовал Саня

– Я говорю, раз тут японцы шныряют, нужно переправляться ночью. Сам понимаешь, мы тут изрядно подъели все, на большой остров нам надо, а то еще пару недель и питаться будем одной рыбой.

– Нужно плыть всем вместе.

– Знаю, я в салоне видел тюк похожий на свёрнутую спасательную лодку. Думаю достать ее, и попробовать использовать.

– Днем нырять опасно. Увидеть могут.

– Могут, но я ночью под воду не хочу. Акулы, то сё, тем более самолет кораллами зарастает, ладно хоть песком не занесло. Лучше пальмовыми ветвями замаскирую лодку, как будто плавающий куст. Возьму пример с японцев. Надо там еще осмотреться, а то похватал, что было на виду.

– Хорошо. Если японцы уйдут за соседний остров, то можно будет попробовать. А то на этом островке даже укрытий нет, хватит десяти человек и полчаса времени, чтобы прочесать его.

– И я о чем, тот остров хоть и гористый, но нашему сто очков вперёд даст. Крупнее раз в двадцать, можно в кошки‑мышки долгое время играть. Сейчас отдохну немного и пойду рыбы наловлю, вечером, когда стемнеет, приготовим, дыма не будет видено.

– Нужно к озеру перебираться. Тут мы на виду.

– К змеям? Ну уж нет, я лучше тут как‑нибудь.

Насчет змей я был прав, водились они в основном именно у озера, их редко встретишь на побережье.

– Может ты и прав, посмотрим, куда японцы уйдет.

Пообедав, я оставил Никифорова в лагере мыть посуду, от этой почетной обязанности меня избавили раз и навсегда, и направился к скале.

Гришу я нашел в тени деревьев, с удобством устроившись на одном из камней, он изредка поглядывал на удаляющийся от нашего острова корабль‑куст.

– На малом ходу идет, – сказал я, приблизившись к нему.

– Похоже, что не особо торопится, тебе не кажется?

– Похоже.

– Слушай, я что спросить хотел. Они в одиночку действуют или составе какой‑то группировки?

– Да мне кажется по‑всякому. Насчет этого даже предположить не берусь, кто знает? Может его база за тысячи миль отсюда?

– А какой у него запас хода?

– Не помню, знаю что большой, а насколько не помню.

– Повернул, – подняв бинокль, сказал Гриша.

Взяв у него окуляры, я тоже присмотрелся.

– Поворачивает к тому побережью, где мы видели дым, – пробормотал я, пристально наблюдая за соседним островом.

– Заметили что‑то?

– Похоже, что так. Дым все еще идет.

– Значит, обнаружат и захватят.

– Если только те в леса не уйдут, – я опустил бинокль и задумался.

Гриша забралу меня бинокль и присмотрелся.

– Точно, все еще дымит.

– У меня тут идея появилась, ты наблюдай, а я с Никифоровым посоветуюсь, – хлопнув Гришу по плечу, сказал я.

– Хорошо, – кивнул он.

Быстро спустившись на пляж, я достиг нашего лагеря.

– Саня? – крикнул я его, не обнаружив на месте стоянки.

– Чего? – послышалось от крупных камней наваленных у берега. Обычно там мыли посуду, используя морскую воду и песок. Камни были не высокие, но если присесть, то со стороны трудно заметить. Подбежав, действительно обнаружил там Никифорова. Он не только очищал от жира нашу «сковороду»‑железку, но и скоблил посуду с самолета.

– Японцы заметили сигнал соседей. Сменили курс идут на сигнальный дым.

– И что? Помочь мы им не сможем, если только сами догадаются уйти вглубь острова.

– Сань, вот ты мне скажи, что сделает японский командир при обнаружении посторонних в своем районе действия?

– Высадит десантную партию, он может принять их за наблюдательный пост противника с радиосвязью. Пока не убедиться в отсутствии оного он не уйдет, – уверенно ответил Саня.

– Во‑от! Сколько по твоему останется на борту экипажа, если на корабле едва ли больше сорока человек, а остров очень большой? А?

– Человек двадцать‑двадцать пять отправит точно… – начал было задумчиво отвечать Никифоров, но тут в его глазах мелькнул огонек понимания: – Ты чего это удумал?

– Сам посуди, какой это шанс выбраться отсюда и принести нашим подобный подарок. А?

– Сева, – устало произнёс Никифоров: – Ты не суди нас по себе. Это ты сможешь пробраться на борт и пошалить, мы пока не бойцы, сам должен понимать. Да и бред это нападать втроем на боевой корабль.

– И я о чем? Кому в здравом уме придет подобное в голову? Не ожидают они нас, могут выставить наблюдателя со стороны острова. И то скорее из‑за того что службу знают как надо. Думаю это все. Сам пойми, с вашими духовыми трубками, считай, с бесшумным оружием у нас есть все шансы.

– Бред, – после некоторых раздумий ответил он.

– Бред нападать днем, – согласно кивнул я: – Но если ночью. Как ты думаешь, поймают они соседей за эти полдня?

– Сомневаюсь, если только те вовремя их заметят и успеют уйти.

– Если десантная партия останется на острове, что более чем вероятно, японцы тоже воспользуются возможностью отдохнуть на берегу. Значит именно ночью у нас все шансы. Снимаем вахту и тихо избавляемся от остальных, пока они спят. В данном случае трубки это вундерляфия. Я еще острогу смажу ядом и ножи, легкий порез и все.

– Все равно бред, – буркнул он: – Не забывай, что они нам не враги, как мы будем отвечать мировой общественности за захват нейтрального корабля?

– Скажем, что они первые напали, все равно в сорок пятом с ними схлестнёмся. Ладно, ты обдумывай, а я к Грише надо присмотреться к японцам, что они делают.

Когда я вернулся к склону скалы, то Гришу там не застал, он сам о себе дал знать, окрикнув с верхушки скалы. Быстро добравшись до него, я сел рядом и взял бинокль.

– Что Никифоров сказал? – спросил он.

– Ты о чем?

– Как будто я не догадался. У тебя крупными буквами на лице было написано, что ты хочешь захватить этого японца.

– Это наш шанс убраться отсюда. Нет, мне нравиться на острове. Приключения, какие‑никакие, да и природа красива, но и домой хочется по быстрее. На корабле можно достигнуть обжитых мест. Да и рация там есть, разведчик все‑таки.

– Так что он ответил?

– Сказал что бред.

– Он за тебя отвечает, так что не рассчитывай на его согласие.

– Да знаю, я скорее рассчитываю на авантюрный склад его характера, больше на него давил.

– Все равно не согласиться.

– Не согласить, так не согласиться… Все, японцы ушли за соседний остров и их не видно. Ты следи на всякий случай, а я пойду, рыбы наловлю на ужин.

– Хорошо.

Естественно Никифоров, и поддакивающий ему Гриша не согласились на эту авантюру. Да и я тоже понимал, что шансов мало. Мой план был, разработан скорее со скуки, чем имел реальные перспективы. Да и не сам корабль был мне нужен, а только рация, там стояла мощная. До своих можно докричаться.

Ночью меня разбудил жуткий хохот. Вскочив, я настороженно прислушался, вдруг от лежанки, где спал Никифоров раздалось тихое хихиканье. Не злое или издевательское, а как будто его перышком пощекотали в пятку.

Утром, позавтракав сушеной рыбой, и запив ее чаем, который мы делаем из листьев некоторых растений, смешивая по вкусу, я покосился на Никифорова, и осторожно спросил:

– Никак сон смешной приснился?

– С чего ты решил? – удивился он.

– Смеялся во сне.

– А, – он улыбнулся своим мыслям и рассказал про свой сон: – Значит, спим мы, а тут мне вдруг в туалет захотелось, причем ходил без костыля, я тогда еще не понял что это сон, смотрю, а тебя нет. Пустая лежанка. Разбудил Гришу. Стали тебя искать по всему острову, думали удрал японцев в одиночку захватывать, тут слышу мотор, где‑то работает. И вдруг мне по темечку холодная капля. Раз‑два. Посмотрел наверх, а там, в лунном свете виднеется «Летучий Голландец». Дно ракушками обросло, и с них вода капает. Шум слышно как от дождя, по листьям капли было по деревьям, на нас падало. Тут я как заору с испуга: Чур меня! Чур! Только я проорал, как из‑за борта свешиваться Севка и смотрит на нас с укоризной. Мол, что же вы кричите в Раю, тут все спят. Я на него смотрю и только хотел спросить: Как тебе там в Раю? Как этот гад орет мне: Товарищ майор, вот, смотрите, махнул не глядя. Японцам остров нас корабль. Тут с борта свешивается веревка и по ней спускаются грустные‑грустные японцы в одних трусах, ты их до и исподнего раздел. Меня такой смех разобрал.

– Сон в руку, – задумчиво пробормотал я. Ничего смешного во сне я не видел, скорее он заставил меня задуматься.

Тщательно обсудив сон и проанализировав, так и не прейдя к какому‑нибудь определённому выводу, мы с Гришей снова направились к лодке.

– Как хорошо то с посудой, а то ведь я отвык уже.

– Чем тебе бамбуковые не угодили? Никифоров их хорошо вырезал.

– Разница все‑таки есть. Жаль японцы близко, костра хватило только на чайник, а то бы я ушицы сварил.

– Ой, не говори про уху, а то сейчас слюной захлебнусь.

Мы вышли на мыс и достали из‑под листьев лодку. Бинокль мы хотели оставить Сане, но он просто спросил:

– Как я вас предупрежу, если я на другой стороне острова? Берите с собой. Вон пусть Гриша изредка осматривается, если что, будет шанс уйти раньше.

Так и сделали, теперь бинокль висел на самодельной верёвке на шее у напарника.

Спустив лодку на воду, и наложив на дно камней, мы аккуратно сложили стопку листьев на носу, все‑таки маскировка, и отплыли от берега.

Достигнув нужного места заякорились, и стали готовится к подъему других ценностей.

– Как я нырну, маскируй лодку, чтобы со стороны она не привлекала внимания, а то этот желтый цвет виден издалека.

– Хорошо.

Сделав гимнастику, я ухватился один из камней и спиной плюхнулся в воду, сразу уходя на глубину к открытому дверному проему. Перед погружением я осмотрел окрестности, и ничего опасного не заметил, ни акул, ни медуз, так что опускался спокойно.

Первым делом я осмотрел хвостовой отсек, где нашел посуду и топор, ухватившись за большой тюк обеими руками, оттолкнув чемоданы в сторону, выволок его наружу. Воздуха уже не хватало, поэтому опустив тюк на песок у самолета, я стал подниматься.

– Чего пустой?

– Веревку надо, не подниму я его. Водой пропитался.

Веревку мы понятное дело взяли. Отдышавшись и взяв протянутый Гришей камень, я снова ушел под воду, но уже с верёвкой в руке. Обвязать тюк труда не составило, хоть и заняло изрядно времени. Едва хватило сил выплыть.

Взобравшись в лодку и хрустя наброшенными листьями маскировки, я стал тянуть груз. Вытянул один, без проблем, отказавшись от помощи Гриши, рука у него еще слабая.

– Точно лодка, и весла в комплекте, – сказал Гриша, изучив тюк.

– Как ее разделать?

– На берегу разберемся. Ты еще нырять будешь?

– Последний раз и хватит, – подтвердил я.

Последнее погружение принес неожиданный сюрприз, я кабине при осмотре я обнаружил компас. Причем когда проверил его в лодке, он оказался рабочим. Чудеса.

Мы вернулись на берег, и замаскировали лодку, после чего подхватив находки, отправились в лагерь.

– Четырехместная лодка, – подтвердил Никифоров, тщательно изучив находку.

– Да, только накачивать ее вручную придётся.

– Ничего страшного тут есть ручной насос для подобного случая, – разложив лодку и весла, показал мне насос Гриша.

– Проверять будем? – спросил я.

– Чуть позже, пусть пока высохнет. Все равно ближайшую недель на тут остров не пойдем. Подстрахуемся на всякий случай. Так, Гриш давай за готовку, я там набрал сушняка, дыма будет мало. Ты Сев поймай пяток рыбин, для обеда и ужина. А я пока на скалу взберусь, на наблюдательный пост. Буду сторожить, от меня сейчас все‑равно никакого толку нет.

Вечером мы проверили лодку, и разочаровались, время и соленая вода сделали свое дело, было множество трещина на складках. В общем, она пропускала воздух.

Следующую неделю мы жили в напряженном состоянии, теперь ни о какой беззаботной жизни и речи не шло, постоянный пост наблюдения на скале следил за морем. И вот через восемь дней, мы решили перебираться на соседний остров. За эти дни японцы в наше поле зрения так ни разу и не попались, что нас немного успокоило.

Когда стемнело, мы спустили лодку на воду, в ней был Гриша и половина наших вещей, включая котелок. Ведро из бамбука с пресной водой, и вязанку сушеной рыбы мы тоже не забыли. Никифоров опираясь на клюку, стоял на мысу и провожал нас. За ним я вернусь следующим рейсом. Мы договорились, что это произойдет следующей ночью, нам еще нужно найти на острове безопасное место, где пристать и где организовать лагерь. Весла мы использовали с найденной в самолете лодки, поэтому двигались довольно шустро.

Через два часа, когда темная громада острова заметно приблизилась, вдруг Гриша схватил меня за руку, и тихо спросил:

– Ты ничего не слышишь?

Замерев на миг, я отчетливо расслышал звук корабельного дизеля.

– Приближается? – тихо спросил я.

– Вроде да.

– Прислушайся, тебе не кажется что звук другой?

– Точно, я мне тоже показалось странным, думал это эхо от острова. Похоже это что‑то другое. У японцев тоже дизель, но работает по‑другому, звонче, а тут глухо.

– Ну по крайней мере мы знаем что тут делали японцы, думаю где‑то тут рядом место встречи с другим кораблем.

– Мне кажется, нам лучше быстрее пристать к берегу. Тут с километр осталось.

– Тогда поплыли дальше, – согласился я. Снова начал активно работать вёслами, в то время как Гриша тщательно следил за морем и вслушивался в звук, не приближался ли он. Однако даже я слышал, несмотря на свое шумное дыхание, приближается.

– По течению идет, похоже, местные воды и глубины им хорошо известны, – тяжело дыша, пробормотал я.

– Метров триста осталось, – пробормотал Гриша, всматриваясь в темный силуэт, не так далеко от нас.

Луны не было, иначе нас можно было бы засечь с дальнего расстояния, спутник хорошо ночью освещал все вокруг, но именно поэтому мы выбрали сегодняшнюю ночь. Небо было закрыто облаками, и луна не освещала наш путь.

– Сев, присмотрись, тебе не кажется в силуэте этого корабля что‑то странное?

Присмотревшись, я утвердительно кивнул.

– Это не корабль, это подлодка идет. Рубку вижу, перископ. Валить надо, облака вроде рассеиваются, как бы луна не выглянула.

К этому времени я немного передохнул и снова взялся за весла. Тут кораллового барьера не было. Поэтому мы без проблем достигли берега.

Выпрыгнув в воду и провалившись по пояс, я подхватил лодку за леера и потащил ее к берегу. Спрыгнувший на песок Гриша, помог мне дотащить ее до деревьев.

Была опасливая мысль, что подводники могут рассмотреть нас на светлом песке, но скрылись в кустах мы благополучно, шума и окрика не было. Замаскировав лодку, мы стали наблюдать за подлодкой. Однако долго это не продлилось, через двадцать минут она скралась за оконечностью острова и звук двигателя, стал еле слышен пока совсем не стих.

– Спать? – спросил Гриша.

– Спать, – согласился я.

Нам нужно было завра за световой день найти хотя бы временное укрытие для лагеря, куда мы перевезём Никифорова. Отошли немного в сторону, и найдя чистое место, разложив вещи спокойно уснули. У нас даже мысли не возникло выставить часового. Со всех сторон кусты, о нашем переплытии никто не знает.

Утром я проснулся от позывов мочевого пузыря, осторожно вскочив, чтобы не разбудить Гришу, на цыпочках заскакал на месте, активно крутя головой, пытаясь найти подходящее место, чтобы отлить. Кустарник, куда мы забрались, был высотой едва ли мне по грудь, лодку мы сюда не могли затащить, боясь прокола, поэтому закидали ее ветвями и высохшими пальмовыми листами, найденными на пляже. Поэтому, какое же было мое удивление, когда я расслышал шорох ветвей и рассмотрел человеческую фигуру у лодки. Я даже слово сказать не успел, как этот неизвестный взмахнул рукой, и послышалось шипение выпускаемого воздуха. Тут я уже не выдержал:

– Ах ты сука! – и кинулся вслед за неизвестным, который шустро рванул вглубь леса.

– Что случилось? – услышал вопрос Гриши, когда я вырвался из зарослей, где мы спали, и рванул за вандалом, укорачиваясь от деревьев. Бежать было трудно, этот тропический лет был сильно заросшим по сравнению с нашим.

Худенькая фигура бегуна мелькала впереди, но было видно, что я нагонял. Меня просто душила злоба на такую подляну. Как теперь нам вернутся за Никифоровым? Вплавь? Или построить плот? Так все инструменты кроме пары вычищенных и заточенных ножей остались на старом острове. Поэтому когда зад преследуемого, приблизился на длину моей ноги, я не утерпел, и с удовольствием вмазал ему по седалищу. С женским визгом тот улетел в кусты‑липучки.

О, парень попал. Я как‑то залез один раз в подобные кустики. Хрюшка с острогой в боку забралась туда. Вытащить я ее вытащил. Но потом подобные кусты обходил десятой дорогой.

Сзади послышались быстрые шаги и появился Гриша, тяжело переводя дыхание.

– Лодке амба, в трех местах дыры.

Говорили мы естественно на русском, поэтому пытавшейся выбраться незнакомец, затих.

– Он там? – услышав шум, спросил Гриша.

– Ага, пендаля дал, он туда улетел. Только проблема. Задница у него большая и мягкая для мужчины, к тому же визжал как баба.

– Думаешь там женщина?

– Есть такое предположение. Подозреваю что это член экипажа того самолета что у нашего острова лежит, – ответил я и, повернувшись к кустам, спросил по‑английски: – Кто вы такой?

– Вы англичане?

– Русские, мэм, – теперь не было сомнения, что в кустах женщина.

– Помогите мне, пожалуйста, выбраться, – попросила она жалобным голосом.

Мы с Гришей переглянулись, скривились, оба знали, что это за кусты, и полезли выручать Эрхарт. Теперь мы были уверены, что это она.

Исцарапавшись до крови, мы все‑таки вытащили это чудо. Попадание в кусты не прошло для нее бесследно, на женщине живого места не было. Жертва кошачьего беспредела.

– Извините мисс, пожалуйста, объясните нам какого… вы порезали нашу лодку? – играя желваками, спросил я, как только мы помогли женщине выбраться. Кстати, одета она была в смутно знакомые штаны, явно не по размеру, и рубашку.

– Простите. Я думала, что это японцы.

– Вы знаете, что идет война с ними? – спросил Гриша. Пытаясь остановить кровь на царапине.

– Да, – кинула она: – Как‑то на берег выкинуло раненого моряка с потопленного американского эсминца, он и рассказал.

– Где он? – спросил я.

– Умер.

– Так давайте приведем себя в порядок, и пообщаемся, чувствую, что это займет много времени.

Мы вернулись в наш лагерь, где запасами воды промыли все царапины. Тропики. Может возникнуть нагноение.

Рассевшись кружком, я мы вопросительно посмотрели на женщину, предлагая начать ей.

– Меня зовут Эрхарт. Амелия Эрхарт. Я совершала кругосветный полет на двух…

– Мы это знаем. Начните, что с вами произошло, и как вы оказались на этом острове, – попросил я. Баба меня эта не особо интересовала, больше, что она знала об острове, считай аборигенка уже.

– Хорошо, – кинула она, и продолжила: – Видимость была плохая. Мы летели на километровой высоте, когда высота начала падать, что‑то случилось с левым мотором. Радиостанция перестала работать за час до этого, поэтому случившееся вызвало беспокойство. Скалу я заметила в последний момент и только и успела, что поднять нос самолёта, когда правым мотором чиркнула по скале. Самолёт был сильно поврежден, лопасти погнулись, крыло начало отходить. Я ничего не успела сделать, когда мы врезались в воду…

Они со штурманом Фредом Нунаном успели покинуть самолет до затопления, но ничего прихватить с самолета не успели. В общем дальше обычная робинзонада, вроде нашей, только им приходилось сложнее. Голод, безнадега, и таявшая надежда, что их найдут. Спасла их прибившаяся к берегу пирога, именно на ней они ослабевшие от голода – не понимаю, как можно было довести себя до такого состояния, видимо совсем городские – доплыли до соседнего острова. Причем заняло все это у них почти сутки, гребли руками. На острове они выжили, нашли плодоносящие деревья, потихоньку учились, охотиться, рыбачить. Фред Нунан умер от укуса змеи на которую наступил, это случилось три года назад.

– С той поры вы одна?

– Не считая того моряка то да.

– А вы не в курсе, другие американцы или русские не попадали на остров в течение последнего месяца? – спросил Гриша.

– Не знаю, я на ту половину острова уже год как не ходила. Меня там напугали. Одного мёртвого выкинуло на берег, у него был такой же жилет, как и у вас.

– Опишите его, пожалуйста, – припросил я.

По описанию мы узнали нашего барабанщика Михаила Гордеева, только у него была испанская бородка. Это кстати была его одежка на Эрхарт, ее уже давно поистрепалась.

– А что вы там говорили про японскую базу? – спросил я.

– Это скорее укрытие от наших самолетов, да для отдыха. Туда часто заходит корабль с гидросамолетом на борту. Вон там высокая гора, если присмотреться, то с нее можно увидеть весь залив. Но я туда больше не хожу, у японцев там пост. Обычно на острове остаётся не более десяти человек, когда корабля нет. Они появились на острове примерно полтора года назад, до этого тут все было тихо, хотя самолеты летали довольно регулярно.

– Сколько там человек?

– Я не знаю, где‑то около пятидесяти. Я не бываю на той стороне острова, – повторила она.

– А сигнальный дым неделю назад? Вы видели?

– Нет.

– Понятно.

Как источник информации она нам не очень помогла. До дикости не докатилась, но смотрел на нас с испугом, видимо давно ни с кем не общалась.

– Кто вы? Вы так и не представились, – с любопытством спросила Эрхарт.

Рассказ нашей робинзонады занял едва ли полчаса. Мы не говорили кто мы, просто сообщили что союзники, летели с их военной базы в Австралию и потерпели крушение, попав в один из внезапных ураганов.

– У меня есть лодка… – воскликнула женщина, хлопнув себя по коленям.

– Чую сейчас какую‑нибудь гадость скажет, – сказал я Грише по‑русски.

– … только она на другой стороне острова.

– Сказала, – подтвердил я, и продолжил уже по‑английски: – Мисс Эрхарт, как вы себе представляете провести лодку на глазах у японцев?

– Только ночью. Лучше мимо залива, обходить с другой стороны слишком долго.

– Ночью… Никифоров будет беспокоиться. Он наверняка слышал, как мимо нашего острова проходила подлодка, не мог не слышать, и мог сделать выводы.

Обговорив все с Эрхарт, мы подхватили свои вещи, и чтобы не терять время последовали за ней. Кстати о подлодке она ничего не слышала, не видела в местных водах ни разу. Это заставило задуматься, поэтому попросили довести нас сперва до залива. Хотелось посмотреть, что там происходит у японцев, чтобы обезопаситься от случайностей.

Шел я сразу за Эрхарт, глядя на ее зад, я с трудом подавлял желание… Нет, не вожделение, а желание хорошенько ее пнуть за подлянку с лодкой. Видимо она что‑то чувствовалась, раз часто оборачивалась и прибавляла ход. Под конец мы просто бежали. Чувствуя что так долго продолжаться не могло, я пропустил вперед Гришу, дальше мы шли уже спокойнее.

Остров действительно был большой, чтобы дойти до залива, где стоял корабль японцев, нам понадобилось почти три часа. Я кстати сразу заметил разницу между джунглями нашего острова и этого. Тут настоящий бурелом, свисающие лианы, летающие бабочки, визг обезьян. У нас же прибранная лесополоса. Трудно было идти, часто приходилось возвращаться.

– Мисс Эрхарт, а что вы делали на той стороне острова, где повстречались с нами, если живете в центре острова?

– Я часто обхожу берег. Бывает, что на берег что‑нибудь ценное выбрасывает.

– Ясно, вы не знаете, как часто японцы уходят на своем корабле в море?

– Часто, они редко стоят в заливе. Заправляются, там бочки под навесом и уходят. Там что‑то страшное гудит и свистит, и как‑то я видела странный круглый летательный аппарат похожий на тарелку. Извините, я очень испугалась и больше не ходила на ту сторону.

– Понятно. Долго еще идти? – задумчиво спросил я.

«Что еще за тарелка?» – мысленно спросил я сам у себя.

– Нет. Тут тише, уже скоро.

Сложив вещи под кустом, мы, где по‑пластунски, где перебежками достигли прибрежных зарослей.

Через густо растущие деревья, и свисающие с них лианы я рассмотрел близкий борт разведчика. Он стоял у нашего берега залива. Буквально в пятидесяти метрах. Маскировки на нём не было, высохшие ветки были аккуратно сложены на берегу.

Подложка находилась на противоположном берегу, видимо ранее там была стоянка разведчика, раз лодка находилась у самого берега и на нее были переброшены сходни. Думаю, глубина там позволяла стоять не только маломерным судам, раз даже подлодка спокойно подошла. Эрхарт подтвердила, что корабль японцев всегда швартовался именно там. Видимо уступили свое место подводникам.

Быстрым взглядом я окинул небольшой залив, составляя мнение о нем. Со стороны острова он окружен скалами, судя по цвету воды глубины в заливе приличные. На берегу со стороны лодки, видны палатки и постройки. Даже рассмотрел бочки под навесом, про которые говорила Эрхарт. На берегу я рассмотрел едва ли четыре десятка человек в разной форме. Кто купался, кто загорал на белоснежном песке. Даже рассмотрел два наблюдательных поста на верхушках скал.

– Мисс Эрхарт, а где содержаться пленные?

– Видите где большой навес?

– Где часовой ходит?

– Да, там большая пещера перегороженная решеткой, они там.

– Ясненько, освободить значит не реально.

– Кстати. А откуда вы знаете, если говорили, что не были тут уже год? – встрепенулся Гриша.

– Я была здесь две недели назад, и видела, как они заставляли их что‑то копать вон там, где палатки, – немного смущенно ответила женщина.

В принципе я ее понимал, одна на острове, охота не то чтобы пообщаться, хотя бы посмотреть на живых людей.

– А лодка то не японская, – вдруг сказал Гриша.

Присмотревшись, я согласно кивнул. Был виден номер, а не иероглифы. Да и форма у солдат была разная. Лица с нашего берега не рассмотреть, но вроде европейцы.

– Немецкая, – согласно кивнул я, и тут же попросил: – Дайка бинокль.

С помощью бинокль я в течение десяти минут обозревал залив, экипажи кораблей и сами боевые корабли.

– Гриш, дай трубу и шипы, – попросил я после внимательного изучения местности.

– Зачем? – с подозрением спросил он.

– Есть одна идея, – пробормотал я, и тут же спроси: – Мисс Эрхарт, вы как относитесь к змеям?

– Вкусные, – улыбнулась женщина.

– Вы могли бы найти… – я быстро описал нужную мне змею.

– Они тут не водятся. Но я знаю, где их можно найти. Дайте мне час, – после некоторого раздумья ответила она и, вскочив, скрылась в кустах.

– Что ты собираешься делать? – крепко ухватил меня за руку Гриша, наблюдая, как из мусора и лиан вяжу что‑то вроде корзины

– Видишь разведчик?

– Ну?

– Все люки у него открыты. Нагревается на солнцепеке, а ту закрытую дверь справа от рубки видишь, позади пушки, рядом с лестницей?

– Радиорубка?

– Именно. Немцы только что после тяжелого плаванья, видишь, большая часть на берегу отдыхает. Уверен, охрану на себя взяли японцы, то есть у радио сидит только один радист, японский.

– А если ты ошибся?

– Ну ошибся и ошибся. Главное со своим связаться.

– А координаты, как ты с радистом справишься, или вон часовой на корме ходит?

– Я по якорной цепи поднимусь, нос к берегу там часовых нет, а цепь скрыта от всех корпусом, не увидят. Дальше по борту и в рубку. Плюну в радиста ядом и подложу змею, как будто это она его укусила. Дальше дело техники, – деловито объяснил я свой план.

– Ладно, у тебя все получилось, но как ты до наших докричишься? Там ретранслятор нужен мощный.

– Гриша ты конечно извини, но кое‑что чего тебе знать не обязательно. Будут нас искать, еще как будут. Более того уверен что в местных водах есть поисковые партии из наших, пара эсминцев думаю тут где‑то бродят.

– Твои бы слова да…

– Эрхарт идет, – перебил я его. И действительно послышался хруст веток, и показалась Амелия, с мертвой змеей в руках.

– Мисс Эрхарт, вы знаете координаты нашего острова?

– Конечно. Бедный Фред перед смертью высчитал наши точные координаты. Для меня они как молитва, так что помню наизусть.

Тщательно запомнив широту и долготу острова, я надел каркас корзины изображающей склеившийся разный мусор, и тихонько поплыл к кораблю.

Днем у всех на виду, да это была не совсем логичная идея, но часовой стоял у противоположного берега, следил за начавшимся волейбольным турниром. От отдыхающих меня скрывал корпус судна, а наблюдателям я был не виден. Меня скрывали скалы.

Плыл я очень медленно, мусор быстро не плавает. Плохо, что если кто выглянет с моего борта то, сразу увидит меня, вода чистая, дно видно, так что точно разглядят.

Подплыв к цепи, я ухватился за звенья и стал осторожно подниматься, стараясь не шуметь. На баке действительно никого не было, я замер справившись за хреновиной, на которую наматывалась цепи, и стал ожидать, чтобы высохнуть. Не хотелось оставлять мокрые следы. Через мгновение я поблагодарил себя за паранойю. Буквально в трех метрах открылась крышка люка, и оттуда вылез японский моряк. Закрыв люк, он ушел на корму. Вытерев выступивший на лбу пот, держа в руке нож, я стал осторожно красться по правому борту, по тому который был обращен к нашему берегу. Поднявшись по лестнице, быстро огляделся, после чего потянув за ручку, приоткрыл дверь на пару сантиметров, этого хватило, чтобы заглянуть в радиорубку одним глазом.

«Черт, их там двое!» – мысленно простонал я.

Это же время. Остров в тихом океане.

В кабинете была практически полная тишина, было слышно только шум лопастей вентилятора рассекающего воздух.

– Вы уверены, что это русские? – спросил командир базы полковник Ламберг, поправив бумаги на столе.

– Я отчетливо рассмотрел флаг у эсминца, герр полковник. Нам пришлось лечь на грунт и пережидать пока он уйдет. Пассажиры очень волновались. Им небо подавай, а не мир «Наутилуса», – хмыкнул капитан кригсмарине Отто Шульц.

– Значит, вы поэтому опоздали с прибытием на трое суток? Мне пришлось отправлять союзников вам на встречу.

– Из‑за пропажи этого самолета нам пришлось менять маршрут, из‑за чего мы потеряли много времени. Все из‑за этого Суворова, сколько он нам планов поломал…

– Не напоминайте мне об этом чёртовом русском, где бы не появлялся этот Суворов наши планы рушатся. Мне пришлось отдать приказ на полную маскировку с момента начала поисков. Вы сами должны понимать, что в этом случае, исследования были фактически прекращены. На двух прототипах погибло два летчика, ни одного не удалось спасти.

– Сочувствую, герр полковник.

– Не стоит, капитан. Они погибли во славу Третьего Рейха, тем более вы доставили новых.

– Герр полковник, как мне сообщили, вам попались в руки несколько пленных. Там были русские?

– Нет, все американцы, говорят, что с гражданского судна «Виктория», подорвавшегося на плавающей мине. Я отдал их союзникам. Нам они не к чему.

– Ясно, герр полковник.

– Можете идти отдыхать. Послезавтра вы отбываете с очень важным грузом, маршрут следования получите перед выходом.

– Разрешите идти, герр полковник?

– Свободны. Отдыхайте.

– Извините, герр полковник, – остановился капитан у дверей: – А союзники подобрали пленных в море или их выбросило на берег?

– Кажется, они обнаружили их при приближении к острову. Сперва, одного, потом уже и остальных заметили в прибрежной воде. Они были истощены и обезвожены от долгого пребывания в воде. Больше посты никого не обнаружили. Прочёсывание берега ничего не дало, свежих следов не было.

– Где их обнаружили?

– Их принесло по течению.

– Мимо «Скального острова»?

– Возможно, – насторожился полковник.

– Я отправлю туда лодку с десантом. Пусть осмотрятся, возможно, кого‑то из пассажиров этот транспорта выкинуло туда.

Остров в Тихом океане.

Борт разведывательного судна японского флота.

«А ведь второй ускоглазый не радист, по форме офицер… Точно, вот кобура на боку», – определил я, рассматривая двух японцев в радиорубке.

Один из них, радист, сидел в наушниках и что‑то записывал, изредка поворачивая какой‑то тумблер на аппаратуре, которой, кстати, оказалось неожиданно много. Второй, его я определил как офицера, стоял радом и изучал распечатку, после чего что‑то побулькав радисту, повернулся и пошел к выходу.

Отпрянув от двери, я спрятался за угол. Бежать было не куда, если японец направиться в мою сторону он меня точно заметит. Однако офицер направился к корме, что там происходило я не видел, но неожиданно заработал лодочный мотор. Взревев, он стал удаляться в сторону берега, определить точнее было сложно, мешало эхо от скал.

Взяв трубку, я продул ее, достав из‑за пояса мешочек, вынул шип. Яд был в другом мешочке. Но он мне был не нужен. Взяв дохлую змею за голову, нажал на определенную точку под челюстью, из‑за чего пасть приоткрылась и выдвинулись зубы. На кончиках зубов заблестел яд. Дверь снова была закрыта, потянув за ручку, я немного приоткрыл ее, радист сидел спиной ко мне.

Отлично. Шип уже в трубке, прицелившись, дунул. Шум вышел не такой сильный, его заглушила работа аппаратуры. Радист ойкнув, потер щиколотку, сбив шип на пол, при этом не заметив его. Теперь оставалось только ждать.

Лежать на виду у двери было опасно, но ничего не оставалось делать, я должен был увидеть, как он потеряет сознание. Это случилось довольно быстро. Буквально через двадцать секунд его голова стала сонно склоняться. Видимо что‑то поняв, или действуя по инструкции, он потянулся к телефонному аппарату закрепленному на стене, но не дотянувшись, ткнулся лбом о вытянутую руку.

Быстро вскочив, я проскользнул в радиорубку и прикрыл дверь за собой, найдя щеколду, заперся.

Дальше было дело техники. Подхватив шип, я ткнул острием рядом с первой ранкой, вот теперь настоящий укус змеи. Достав из сетчатой самодельной сумки труп змеи, положил ее на палубу и, приподняв ногу радиста с силой опустил ее на голову пресмыкающегося. Раздался отчётливый хруст. Повозив ногой туда‑сюда, чтобы на полу остались следы, я оставил все как есть. Теперь даже опытный сыщик определит, что радиста укусила змея, даже его вытянутая рука к телефону играла в эту версию. Оставался вопрос как она сюда попала, но это уже пусть думают местный офицеры.

Не трогая радиста, я занялся изучением аппаратуры и документации на столе. Меня заинтересовала большая карта, с немецкими обозначениями, лежавшая на столе. Посмотрев на штурманские пометки, дольно кивнул. Эрхарт не ошиблась с местоположением острова, на немецкой карте были те же данные. Радиостанция находилась прямо напротив японца, запомнив, на каких параметрах стоит рация, стал крутить ручки настройки. Воюя на Кречинском фронте, я знал, на какой волне общаются наши моряки, поэтому установив нужные параметры, подхватил со стола никелированный микрофон, нажал на кнопку и произнес в эфир.

– Внимание, меня кто‑нибудь слышит?

Говорил я естественно на русском, пусть найдут переводчика. В местных водах общались только на английском или японском языке.

– Повторяю, меня кто‑нибудь слышит? – повторил я.

– Эсминец «Разящий». Принимаем вас хорошо. Назовитесь. Прием! – ответили почти сразу, и на русском. Рязанский говор ни с чем не спутаешь. Облегчено выдохнув, я торопливо забормотал в микрофон.

– Я Суворов. Повторяю. Я Суворов. Мои координаты…

– Вас понял. Мы будем у вас через двое суток. Держитесь, прием.

– Вас понял. На острове немецкая субмарина на отдыхе и японский разведчик типа «Того». Мы вас будем ждать на соседнем острове с высокой одиночной скалой. Постарайтесь подойти незамеченными.

– Вас понял. Ждите.

– Отбой.

Вернув все настройки на место, я скользнул к двери и, приоткрыв ее, осторожно выглянул. Никого.

Закрыв дверь, сторожась, пробрался на нос, и снова надев корзину на голову, по цепи скользнул в воду. Нужно было как можно быстрее добраться до берега, пока не поднялся шум из‑за происшествия в радиорубке. Заметив, как едва заметно шевельнулась определенная ветка на берегу, я вместо того чтобы плыть к берегу, наоборот прижался к борту. Это был обговоренный знак от Гриши, плыть нельзя, тебя могут обнаружить. Видимо часовой на корме перешел на этот борт. Скверно.

Ждать долго не пришлось. Нет, сигнала от Гриши я так и не дождался. Раздались крики и топот по палубе.

«Радиста нашли. Теперь пока они бегают и разбираются, времени пройдет много», – подумал я. Посмотрев на солнце только вздохнул. До захода солнца оставалось еще десять часов. Вода конечно довольно теплая, но так долго я могу и не выдержать.

Наверху продолжалась суета, голоса явно с командными интонациями, ответы, просто бормотание. Вот послышалось шум приближавшееся лодки. Нырять не пришлось, она пристала к кораблю с противоположного борта, видимо прибыли командиры. Среди голосов один был возмущенный. Хм, странно.

Когда лодка удалилась от корабля, и шум наверху постепенно стих мне пришлось ждать еще час, прежде чем ветка шевельнулась.

Ноги‑руки закоченели, но пришлось плыть медленно, чтобы не привлекать внимание с берега.

У берега корни деревьев уходили в воду. Укрывшись среди них, я осторожно выбрался на брег и спрятался за ближайшее дерево.

Убедившись что меня никто не заметил, стал осторожно пробираться к месту нашего наблюдения.

– Мы здесь, – услышал я свистящий шепот Гриши.

Перемахнув через поваленный ствол, покрытый изумрудного цвета мхом и увернувшись от лианы, я оказался около Гриши и Эрхарт.

– Все, валим отсюда. Идем к лодке и ночью все вместе отплываем на наш остров.

– Тебе удалось связаться? – жадно спросил Гриша, подавая тюк с одеждой.

– Удалось, – кивнул я, быстро одеваясь.

– С союзниками?

– Нет, ты представляешь, я был прав. Тут в двух днях пути оказался наш эсминец. Они на всех порах идут сюда.

– Отлично, – обрадовался он.

Говорили мы по‑русски, так что пришлось перевести все Эрхарт.

– Ура, – тихим шепотом воскликнула она.

– Место встречи я назначил наш остров, так что идем к лодке и ночью отплываем.

– Ясно, – кивнул Гриша.

– Что там было на корабле, а то я не видел?

– Как только ты спустился в воду, открылась одна из дверей, и вышел матрос, он зашел в рубку. Я тебе дал сигнал, понятное дело тебя бы сразу засекли. Потом матросы забегали, офицеры с берега прибыли. Еще какого‑то японца привели, один из офицеров перед его лицом мёртвой змеей тряс. Потом этого связали и отправили на берег. Когда все стихло, я дал сигнал что можно плыть к нам.

– Этот связанный думаю, был главным недругом радиста, раз сразу на него подумали. Мол, он змею подбросил, – надевая ботинки, пробормотал я.

– Это даже к лучшему. Даст нам время уйти подальше.

– Ладно, берем вещи и выдвигаемся.

Весла мы прихватили от нашей лодки, так что заморачиваться с этим не стоило. Главное добраться до пироги Эрхарт, и к Никифорову. Вот он удивиться, что вернулось трое.

Идти было трудно, приходилось изредка срезать лианы, чтобы расчистить тропу.

– Может, лучше по побережью пойдем? – устало предложил я, сменяясь с Гришей. От залива мы прошли едва ли больше километра, когда начали выдвигаться.

Удушающая жара тропического леса, вынуждала дышать чаще, темень, яркое солнце просто не могло пробиться через густые кроны. Липучий сок, попадавший на одежду, несмотря на потрясающие яркие краски субтропиков, начали напрягать.

– Там могут заметить, – просто сказала Эрхарт: – Это пусть короче, но можно пройти через центр острова. Там нет таких зарослей. Возможно, мы даже выиграем время.

Мы не успели повернуть, как вдруг Гриша подал сигнал внимание опасность. Мы замерли прислушиваясь. Я готов был на что угодно поклясться что это был скрип шагов по песку. Дождавшись когда все стихло, мы осторожно двинулись в сторону источника шума.

– Тут тропинка, – тихо сообщил Гриша, он шел первым.

По земле метровой ширины пробегала тропинка с немецкой основательностью покрытая тонким слоем песка. Она как змея извивалась между толстых стволов деревьев. Тропинка была вычищена, все что из растений выползало на тропинку безжалостно вырубалось на три метра в каждую сторону от тропы.

– Что‑то я начинаю сомневаться, о версии простой стоянки для отдыха. Не вписывается эта тропинка в общую картину, – пробормотал я.

– Что делать будем? – спросил Гриша.

– У нас двое суток до прихода эсминца. Для полной картины нужно исследовать, что тут происходит.

– Идем по тропинке?

– А если там скрытый пост? Но и рядом идти тоже не вариант. Мы слишком шумим… Думать надо.

Тут мой взгляд упал на с интересом осматривающуюся Амелию.

– Мисс Эрхарт, вы можете что‑нибудь сказать по этому поводу?

– Мне об этом ничего не известно. Я сама удивлена.

Отойдя за ствол одного из исполинов, мы стали совещаться.

– Думаю все‑таки идти по тропе. Это дает возможность для маневра, – сказал я после небольшого раздумья.

– Я иду первым. В случае чего предупрежу вас. Хорошо? – предложил Гриша. В принципе это была его обязанность охранять меня, поэтому я согласно кивнул.

– Идешь на расстоянии прямой видимости.

– Хорошо.

– Если услышишь какой шум, сразу прячься.

Тропа проложена так, чтобы густые кроны скрывали ее сверху. Деревьев вокруг полно, есть, где спрятаться.

– Понял. Ну, я пошел.

Мы следовали за Гришей на расстоянии двадцати метров, когда заметили что он бежит обратно, знаками показывая, чтобы мы укрылись.

Едва мы успели спрятаться, я за толстым стволом, сочащимся какой‑то гадостью. Мисс Эрхарт за соседним деревом, а Гриша за два дерева от нас.

Послышались множественные шаги, и в сторону берега мимо нас прошли семь немцев в тропическом обмундировании. Последним с задумчивым видом шагал офицер подводник, я готов был поклясться, что это был командир субмарины.

Как только они скрылись за поворотом, мы выждали минуты две и вышли на тропу.

– Ты видел? – спросил я Гришу продолжая смотреть вслед фрицам.

– Что?

– Среди немцев трое были со знаками различия Люфтваффе. Я готов поклясться чему угодно, но одного я знаю, схлестнулся с ним в сорок первом. Это один из птенчиков подполковника фон Шредера, обер‑лейтенант Грохтердт. Правда, судя по знакам различия, он успел за два года подняться до майора.

– Что тут делать летчикам? – удивился Гриша.

– А я кажется понял, и куда ведет эта тропинка, и что видела мисс Эрхарт… Нашим будет о‑очень интересно исследовать местную базу.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, что у немцев на острове тайная база. Скорее всего, экспериментальная. Интересно, почему именно тут? Чем их заинтересовал этот остров? Позже узнаем, пошли, – скомандовал я, и углубился в заросли.

Идти теперь по тропинке смерти подобно. Углубившись в лес метров на пятьдесят, я сперва, осмотрел землю вкруг на наличие змей, щелчком сбил огромного паука с ближайшего растения и сел на вывороченную упавшим деревом землю.

– Мисс Эрхарт, вы на этой половине острова я так понимаю, уже были. Скажите, где можно сделать в этом районе острова невидимую с воздуха взлетную площадку? – дождавшись, когда остальные рассядутся, спросил я.

– Тут мало места для взлетных площадок. Скалистый район, как вы заметили, но примерно в километре есть долина между двух гор. Очень хорошее место для посадок. И тропинка идет примерно в туже сторону.

– Ясно, – задумался я.

– Надеюсь, ты не хочешь разведать что там? Сам понимаешь это слишком опасно… – начал было Гриша, но я прервал его взмахом руки.

– Не дурак, если там то, что я думаю, то лезть туда смерти подобно. Охраняют как Гитлера. Нужно срочно двигаться к лодке мисс Эрхарт и ночью отплывать к Никифорову. Там дождаться наших. Будем решать уже вместе, – потёр я небритую щеку.

С бритвой у нас были проблемы, приходилось пользоваться остро наточенным ножом. Первое время не обходилось без порезов пока не приноровились. Мы все трое не любили ходить заросшими как пугала.

– Тогда нужно двигаться, чтобы до темноты достичь лагуны, где мы спрятали пирогу, – предложила мисс Эрхарт.

– Выдвигаемся, – согласился я.

Наш путь тормозило еще то, что остров был скалистым, и часто приходилось обходить внезапно встающие перед нами скалы. Наконец буквально за пару часов до наступления темноты мы вышли на побережье.

– Тут минут двадцать и мы на месте, – радостно воскликнула мисс Эрхарт, определившись на местности.

Шли мы поближе к деревьям по мягкому сыпучему песку. Это конечно затрудняло дорогу, не то, что шагать по влажному песку на кромке прибоя. Но тут мы могли мгновенно скрыться в лесу, а на берегу уйти шансов крайне мало.

Когда мы подошли к небольшой заводи, Мисс Эрхарт уверено ткнула пальцев в набросанную кучу листвы, скрывающую лодку.

– Мисс Эрхарт, а когда вы в последний раз пользовались ей? – с подозрением спросил я, расшвыряв листву в сторону.

– С той минуты как приплыли и спрятали, больше не пользовались.

– Понятно, – вздохнул я, и скомандовал Грише: – Поднимаем.

Он ухватился за нос я за корму, или наоборот, они были одинаковые, и одним движением мы подняли лодку.

– Ой, – воскликнула Эрхарт.

Ойкать было от чего, дно лодки осталось на земле.

– Амба, – буркнул я. Мы присели на землю и задумались.

– Что делать будем? – прервав долгое молчание, спросил Гриша.

– У японцев попросил лодку, – задумчиво протянул я.

– Шутишь?

– Шучу, – согласно кивнул: – Вплавь придётся плыть, благо жилеты с собой.

– Про течение забыл? А если в открытый океан унесет?

– Течение в стороне станется… Нет все равно до светового дня не успеем. Это нам через весь остров возвращаться придётся. Черт! Будем надеяться, что когда эсминец подойдёт к нашему острову Никифоров не растеряется.

– А нам что делать?

– Возвращаемся к заливу, где стоят корабли противника. Наши все равно мимо не пройдут, тем более знают о них. Я сообщил. Увидим эсминец подадим знак, привлечем к себе внимание. Другого выхода не вижу.

– Извините мальчики, я отойду, – сказала с интересом слушавшая нас Эрхарт и отошла за деревья. Говорили мы по‑английски, чтобы не переводить.

Понизив голос до шепота, я сказал по‑русски:

– Ты за ней присмотри, а то странная какая‑то. Лодку непонятно зачем порезала, движения дерганные. Похоже, она того, – я покрутил пальцем у виска: – С катушек от одиночества съезжает.

Последней фразы Гриша не понял, но по смыслу догадался, поэтому уверенно кивнул и с подозрением посмотрел на деревья, где скрылась бывший пилот.

После возвращения Амелии мы поужинали сушеной рыбой, женщина угостила нас съедобными вареными корнями, что у нее были в самодельном рюкзачке. Не картошка, но вполне на уровне.

Когда уже фактически стемнело, мы двинулись в обратный путь. Теперь уже не таясь, ночь была безлунная, и темень хоть глаза выколи, так что за пару часов мы достигли поворота, за которым скрывался залив.

– Нам на ту сторону берега надо, – тихо прошептал Гриша.

Я согласно кивнул, мы действительно оказались на противоположном берегу залива. В прошлый раз, когда устраивали «диверсию» на борту разведчика и рассматривали залив, мы были на другом берегу. То побережье было ближе к нашему острову и естественно можно было предположить, что именно там нас будут искать в первую очередь.

– Я могу без жилета, мой оденем на мисс Эрхарт, – сказал я. Возражений не последовало.

Мы отошли подальше и, сложив вещи на берегу, спрятав среди деревьев, смело вошли в воду. Отплыв примерно на полкилометра, с запасом, проплыли мимо залива и вышли на берег уже на своей, нужно стороне.

Найдя укромное место, легли спать, правда, в этот раз уже с часовыми.

Утром меня разбудил не Гриша, а громкое, но уже привычное щебетание птиц. Привстав на локте хмуро осмотрелся.

– Проснулся уже? – выходя из‑за деревьев, спросил Гриша. Лежали мы на песке, можно сказать на открытой местности, не в джунглях же спать.

– Да, – зевнул я.

– Эсминец завтра будет, нам надо как‑то продержаться до его прихода. Я вот кокосы нашел, думаю, они нам помогут

– Хорошо, ты пока завтраком займись, а я пробегусь до залива, посмотрю, что там твориться.

– Хорошо.

Бинокль мы не бросили, мне пришлось привязать его рубашкой к голове, намок конечно, но свои функции выполнял.

Пока бежал до залива, пришел в норму, хотелось пить и есть, но я оставил все это на потом. Пристроив бинокль на выпирающих корнях, и слыша, как плещется морская вода буквально в метре, я стал рассматривать лагерь.

«Вроде все спокойно. Да, точно, пленные работают. Вчера я их не всех видел. Так, Жорка и Веня, остальные штатовцы. Хорошо. А это что еще там за процессия?» – наводя резкость, присмотрелся я. Хромая на одну ногу, и опираясь на самодельный костыль, в сопровождении двух японцев от палаток шел Никифоров.

Гости приехали. Возможно завтра и точно послезавтра прод не будет.

Несмотря на столь шокирующее события, выясненные мной в разведке, я продолжил наблюдение. Проследив, как Никифоров под конвоем скрылся среди деревьев, перенес наблюдение на подлодку. Меня привлекла суета вокруг субмарины.

– Золото там что ли? – пробормотал я, глядя как два дюжих подводника напрягая жилы, подают в люк для загрузки торпед тяжелые, но маленькие ящики.

«Или свинец, или золото, я лично склоняюсь ко второму варианту», – размышлял я.

Осмотрев разведчик, не заметил на палубе гидросамолета, переместившись на пятьдесят метров в сторону, увидел хвост покачивающегося на некрупной волне «Митсубиси». Через пять минут, закончив наблюдение, осторожно отполз вглубь леса, вскочил и припустил обратно в лагерь. У нас появились большие проблемы.

Обратно я бежал быстрее молнии. Перепрыгнув, через ствол поваленной прошлым ураганом пальмы, увернулся от свисающих лиан и выбежал на пляж, дальше рванув еже по нему.

Лагерь мы разбили в полутора километрах от залива. Так что бежать долго не пришлось.

– Ты чего? – насторожился Гриша, откладывая расколотый кокос. Эрхарт не было видно.

– Никифоров у японцев, – сказал я на одном дыхании.

– Ты уверен?

– Я его видел как тебя сейчас. Его вели от офицерской палатки, в сторону той тропы. Похоже, япы, решили его немцам передать.

– Что делать будем? – растерянным голом спросил Гриша, плюхнувшись на задницу.

– Думаю. Нужно с Эрхарт посоветоваться, она этот остров лучше знает.

– Не эту половину, ты же знаешь, – поморщился Гриша и яростно зачесал затылок.

– Где она?

– Пошла в лес, говорила, хочет найти какие‑то съедобные корни или клубни. Я не совсем понял.

– Ясно, – я присел рядом и, взяв мякоть кокоса, стал задумчиво жевать.

– Одни мы не справимся, – осторожно сказал Гриша.

– Знаю, ребята с эсминцем нужны.

– Думаешь, они справятся?

– Уверен. Им сам черт не брат. Не раз приходилось участвовать в совместных операциях. Если командир адекватный и четко поставленный приказ, они луну с неба достанут.

– А место встречи ты назначил на соседнем острове, проблема, – протянул Гриша.

– Кто знал? На тот момент это была удачное решение… Плыть надо, – вздохнул я.

– Что, вот так?! Вплавь?

– Я один поплыву. Ты берешь мисс Эрхарт и идете в ее лагерь там отсиживаетесь пока тут все не закончиться. Мы в случае успеха подадим сигнал черным дымом, увидите.

– Ясно, когда поплывешь?

– Поем‑попью, и сразу в воду.

– Днем? Могут заметить.

– Выхода другого нет. Уверен, наши появятся или ночью или перед рассветом. Нужно быть на острове к этому времени.

– Маскировка не поможет, раскусят. Почему кучка сухих листьев плывет против течения. Я бы заинтересовался.

– Течение справа, а слева коралловые рифы, там его нет. Можно спокойно плыть. Заметь, мисс Эрхарт сказала, что посты наблюдения находятся в трёх местах, но не со стороны левой оконечности, море с той стороны они видят, приближавшийся корабль заметят, но побережье и прибрежные воды между островами они не видят. Значит, шанс у меня есть… – я замолчал от пришедшей в голову идеи.

Гриша заметив мой отсутствующий взгляд, озадаченно спросил:

– Ты чего?

– Подожди, дай подумать, – отмахнулся я.

Подхватив с песка острый кусок скорлупы кокосового ореха, я стал чертить на песке круги, квадраты, пунктирные и поперечные линии Гриша с интересом смотрел, как я творю.

– Это карта, – наконец дошло до него.

– Угу… Не отвлекай, – отмахнулся я продолжая чертить. Закончив стал продумывать свой план.

Почесав затылок, я нахмурился, в принципе должно было получиться.

– Выкладывай, – попросил напарник, заметив, что я хитро посмотрел в сторону открытого океана.

– Есть у меня идея, но только сразу предупреждаю. В благополучном завершении я уверен на все шестьдесят процентов. Так что даже не пробуй уговаривать отказаться. Значит так…

Естественно Гриша мой план не одобрил, но согласился, что шанс на благополучный исход есть.

– Согласен, в ящиках золото, – потыкал он в рисунок залива на песке: – Но ты не знаешь, какая там глубина на месте стоянки.

– Это уже не мое дело. Так давай еще раз вслух обсудим мой план. Я предлагаю, ты критикуешь, так мы быстрее найдем слабые и сильные стороны.

– Хорошо, – согласился Гриша: – Начинай.

– Значит, план у меня такой. Я пробираюсь на гидросамолет и угоняю его. На самолете, кроме дополнительный баков, подвешены авиабомбы, их хвостовики я отчетливо рассмотрел во время наблюдения. Дальше взлетаю…

– Насчет угнать спорить не буду, у тебя это происходит не в первый раз, но как взлететь? Посмотри на море, волнение усилилось, – ткнул в океан Гриша. Он был прав, поднялся ветер и волны стали выше, играя барашками. Мы как опытные Робинзоны знали, что это признаки преддверия бури, но не урагана. Те налетали внезапно.

– Потрясет, конечно, но взлететь можно. Там не такие сильные волны, скорее рябь. Дальше. Взлетаю и сразу же захожу на лодку со стороны открытого моря, как раз на корму. Главное чтобы у япов расчеты не успели занять свои места у зениток. Второго захода они мне сделать не дадут, срежут, как не фиг делать срежут.

– А попадешь в лодку?

– В Центре нормативы по бомбометанию сдал, но не ас я в этом деле, должен понимать. Поэтому хочу атаковать с кормы. Заходить на шестидесяти метровую цель легче, чем на пятиметровую, если буду заходить с боку.

– Понятно. Вот допустим, у тебя все получилось. Что ты предпримешь дальше?

– Перелечу остров, чтобы не попасться на зуб зениткам на разведчике, облечу и уйду в открытое море.

– Почему?! – искренне удивился Гриша.

– Если сяду на острове подставлю вас. Наблюдатели это наверняка заметят. Если на соседний остров та же фигня, пошлют десантную партию, а то и просто разведчик, не отобьюсь. Выход у меня один, лететь на встречу «Разящему».

– Но как ты его найдешь в открытом океане?! – изумился Гриша.

– Смотри, – я начертил круг метрах в трех от других рисунков: – Вот тут проходил наш маршрут и тут находиться зона поисков.

– Это сколько от нас? – с подозрением спросил Гриша.

– Почти тысяча миль от нашего действительного места пребывания, – признался я: – Когда я был в радиорубке на японце, то видел немецкую карту на столе, там это место было обведено жирным кругом.

– Далеко.

– Да. Если эсминец искал нас там, то с момента наших переговоров за сутки он примерно должен быть здесь, – я нарисовал еще один круг, между зоной поисков, и нашим местопребыванием.

– Ты уверен?

– Скорее предполагаю, чем точно уверен. О чем это я? Ах да, это примерно в четырехстах, пятистах милях от нашего острова. На самолете дополнительные баки, значит, его собирались отправлять дальний маршрут. В общем горючего мне хватит, если экономить, то возможно и на обратный путь останется. Если не найду «Разящий» конечно. Тут главное уничтожить у немцев транспортное средство, то есть лодку, – потыкал я в рисунок залива: – Или хотя бы повредить, чтобы не могла уйти под воду.

– План не плох, и если бы не множество «Если», то вообще отличный. У меня вот тут мысль возникла, угнал ты самолет, но ведь кабина открытая, как будешь лететь без очков? А?

– Очки должны быть в самолёте, вот если их нет, это действительно проблема.

– Но их все‑таки может не быть?

– Допускаю такой вариант, – вздохнул я: – Технические службы у всех разные. Каждый поступает по‑своему. Если очков не будет, то задача усложнится, что есть, то есть.

– Когда собираешься действовать?

– Да прямо сейчас.

Договорить мы не успели, появилась Амелия, с добытым пропитанием в руках. Мы быстро руками разбросали песок, закидывая наши рисунки.

– Вот, это я нашла в джунглях. Все съедобное, – высыпав корешки и клубни на один из жилетов, сказала она.

– Мисс Эрхарт, можно задать вам вопрос? – пробуя на вкус один из клубней, сказал Гриша.

– Да, спрашивайте, – улыбнулась она.

– Когда вы покидали самолет, вы сохранили летные очки?

– К сожалению нет, они остались в самолете, я обронила их в салоне. А в чем дело?

– Нам были нужны очки, – со вздохом пояснил Гриша, я только молча в согласии кинул головой.

– Нет, извините, ничем помочь я не могу… Попробуете эти плоды. Они отлично утоляют жажду.

Оставив Грише бинокль, мы договорились, что вечером он вернётся к заливу и посмотрит, что там творится, пока же они с мисс Эрхарт уходят вглубь острова. Я не хотел, чтобы их обнаружили в первое же время.

– Вечером все более‑менее успокоиться. Патрули они конечно вышлют, но думаю только по побережью, да посты наблюдения увеличат и усилят, – говорил я им.

– Может тебя проводить?

– Сам справлюсь. Все, уходите.

– Удачи! – успел крикнуть мне в след Гриша.

– Спасибо!

Развернувшись, я побежал обратно к заливу, погода вроде бы успокаивалась, и японский летчик вполне мог решиться на вылет. Видимо буря прошла стороной, зацепив нас только краем.

Пробежав метров триста по побережью я углубился в джунгли, чтобы подобраться незамеченным. Это конечно увеличило время прибытия, но зато можно было с уверенностью сказать, что меня вряд ли кто увидит и сорвет операцию еще до её начала.

– Уф, на месте, – облегченно выдохнул я, заметив часть хвоста, за корпусом разведчика.

Теперь самое важное, добраться незамеченным до самолета. А вот с этим были проблемы в лице трех японских моряков находившихся на носу у орудийной башни. Судя по долетавшему разговору перемешанного с смехом, они травили байки.

Если я сейчас войду в воду и поплыву к кораблю, они меня заметят сто процентов. Солнце хоть и скрыли легкие белоснежные облака, но все видно было прекрасно, тем более в чистой морской воде. Нет, точно заметят.

– Черт, – тихо прошипел я со злостью.

В это же время на палубу вышел еще один японец. Все бы ничего, да только на нем был летный комбинезон, шлемофон и очки, поднятые на лоб. Перетянутый ремнями портупеи, с планшетом на боку и желтой кобурой на пояснице, он направился к корме. Вслед за ним вышел офицер, которого я видел в радиорубке и направился следом.

О чем они говорили было не слышно. Да и услышав не понял бы. Однако по мимике я смог примерно определить суть разговора. Судя по жестикуляции летчика, он взлетать опасался и просил подождать, пока волнение совсем не стихнет. Офицер же настаивал на немедленном взлете.

«Что же у них там произошло, раз япошки так торопятся?» – подумал я, кинув косой взгляд на море. Мне приходилось взлетать с воды, но там она была спокойная. Здесь же я был согласен с опытным японским лётчиком, взлететь в принципе было можно, но и повредить аппарат тоже было возможно.

Через минуту офицер согласно кивнул, скорчив недовольную мину. Одно было хорошо, он сорвал свою злость на бездельниках на носу корабля, рванув к ним и начав командовать. Через пару секунд они скрылись в утробе корабля. Летчик, облокотившись о перила спиной ко мне, спокойно закурил.

– Сейчас или никогда, – буркнул я себе под нос и, не раздеваясь, скользнул в дольно теплую воду.

Я успел доплыть до корпуса, когда давешние моряки снова вернулись на палубу. Судя по железным трубам, которые они прикручивали друг к другу собирая банник, это были артиллеристы.

Вытерев мокрое лицо, последние метры плыл под водой, я сторожась проплыл под кормой, благо летчик куда‑то отошел и не мешал мне. От кормы до самолета было двадцать метров чистой воды, набрав в легкие побольше воздуха я нырнул и, работая руками и ногами под водой доплыл до большого поплавка скрывшись за ним. При этом создалась патовая ситуация, я не мог спрятаться за поплавком. Если я оказывался с левой стороны то меня видно с берега, если с правой, то с корабля.

«Теперь самое сложное. Попасть в кабину», – мысленно настраивал я себя на следующий рывок. Прятался я за поплавком с правой стороны. Летчика не было видно, а артиллеристов скрывала орудийная башня, ствол которой они так яростно надраивали.

Конечно, попасть в кабину это еще не все. Самолет был принайтовлен к кораблю двумя тросами, но отвязать самолет незаметно мне не удастся ни в коем разе, поэтому у меня экспромтом родился план. На этом борту никого не было, с берега я был плохо различим. Поэтому я вылез из воды и встал на поплавок, делая вид, что деловито осматриваю самолет. Работал под летную обслугу. Один трос я успел сбросить, когда услышал голоса на палубе. Мысль нырнуть обратно в воду я мгновенно откинул, пока работал, успел заметить, что за мной со скуками на лицах наблюдала парочка отдыхающих немцев. А что им делать? Скукота, а тут хоть какое‑то развлечение, посмотреть, как другие работают. Нет, на самом деле лиц я их не видел, просто проанализировал их ленивые позы.

Так вот как только я услышал голоса, то спокойно ухватившись за верхнее крыло, закинул себя в кабину и затаился там.

«Для лилипутов что ли кабину делали?» – проворчал я, пытаясь спрятать макушку, одновременно изучая приборную панель. В принципе от рисунков, что нам показывали в Центре, ничем не отличалось. Все что положено было на месте. Главное тумблеры электростартера на положенном месте. Вот уж не думал, что мне пригодятся воспоминания поочередности запускания движка «Митсубиси».

Что творилось на палубе, я естественно не видел, но как качнулся самолет, когда на него кто‑то взобрался, уловил.

Приподняв голову на самый краешек кабины, осторожно выглянул и сразу же спрятался. Увиденное, меня порадовало, отцепив самолет от корабля, летчик оттолкнулся, отчего гидроплан стал медленно удалятся от борта разведчика. Крикнув что‑то своим и помахав рукой, пилот, цепляясь за тросы конструкции, приблизился к кабине.

Как только рука в перчатке ухватилась перед мои лицом за край открытой кабины, я внезапно появившись перед пилотом, и нанес ему по возможности сокрушительный удар в правую скулу. Сознание я ему не выбил, но японец явно поплыл. Ухватив его за шиворот, чтобы не упал, добавил второй раз, теперь уже отправив его в нокаут. Не отпуская пилота, я молниеносно проделал процедуру запуска двигателя. На корабле еще не поняли, что происходит и звучали вопросительно‑недоумевающие голоса. Когда мотор взревел, я перестал их слышать.

Дав полный газ, стал рулить в открытое море.

Ясное дело взлетать вот так я не мог, поэтому содрав с пилота шлем и очки, приподнявшись, вытащил из кобуры пистолет, пока самолет разгонялся.

Оттолкнув летчика, от чего он свалился в воду, плавая лицом вверх, благо спасательный жилет на нем был. Конечно же я не стал возиться с парашютом, шлема с очками хватило за глаза. Сунув пистолет, кстати «парабеллум», за пояс, надел шлемофон и очки, после чего дав газу, стал разгоняться для взлета. Мотор ревел на полных оборотах, но я все равно расслышал сирену тревоги на разведчике.

Трясло при взлете немилосердно, все‑таки волна еще была крупная. Однако оторвался я от поверхности довольно благополучно. Крепкая оказалась конструкция у японского аппарата.

Мне нужно было торопиться, уверен, что экипаж уже вызван с берега, и торопиться занять свои места согласно боевому расписанию. Сделав полукруг, я с набором высоты, стал возвращаться к заливу. Высота была метров сто, когда я вышел на боевой курс.

Когда отцеплял трос, то успел бросить взгляды на подвешенные бомбы. Я в них особо не разбирался но, судя по маркировке, это были не глубинные, как опасался, а обычные авиабомбы, против надводных кораблей.

При приближении я разглядел суету на берегу и обоих кораблях. Если на разведчике расчеты только‑только успели занять свои боевые места, приводя орудия к бою, то подлодка к моему удивлению, уже отходила от берега.

Откинув предохраняющий колпачок, я дождался, когда самолет пролетел над лодкой и освободился от опасного груза. Дальше следить за падением и попаданием уже не было времени, японцы, наконец, открыли огонь и я сосредоточился на противозенитном маневре, хотя вспышки где‑то внизу засечь успел. Самолет не только подбросило вверх воздушной волной, но и накрыло водяной пылью.

Увернувшись от первой очереди, ушел от второй за брызнувшую осколками скалу. Теперь нужно было убедиться в попадании. Первоначальный план перелететь остров, и уйти в открытое море переменил на разведку. Что я скажу капитану «Резвого» кап‑три Зайцеву, когда встречусь с эсминцем? Опасаться им торпед со стороны этой лодки или нет?

Поэтому сделав разворот, едва не касаясь верхушек деревьев, я снова ушел в открытое море и, набрав как скорость, так и высоту вернулся к заливу. Близко не подходил, да в принципе это и не требовалось. Было видно, что я не попал, лодка была почти цела. Но ни о каком ближайшем выходе в открытое море можно было не вспоминать. Видимо обе бомбы легли так близко, что рванув на глубине, они фактически выбросили нос подлодки на берег, отчего корма с частью рубки ушли под воду. Думаю, субмарине теперь требовался серьезный доковый ремонт.

Уйдя от очередей, лупивших по мне зениток, я с набором высоты пошел к нашему скалистому острову. Все что мог я сделал, оставалось уповать наудачу и встретиться с «Резвым».

Самолетик хоть и имел дополнительный обвес из поплавков, тянул довольно резво, так что я только довольно похлопал рукой по фюзеляжу. Неплохой аппарат мне достался. Когда после большого острова под самолетом появилось море, я довольно рассмеялся. Все получилось, почему бы не порадоваться?

Еще раз с удовольствием посмотрев на отражение своего самолетика в воде, я вдруг заметил что отражение моего «Митсубиси» догоняют пять отражений летательных аппаратов, в которых можно было бесспорно опознать летающих тарелок. НЛО, как бы их назвали «уфологи». Сравнив скорости, я скрипнул зубами. Бой придётся принимать.

– Ну что ж! Вы сами напросились! – с боевой злостью захохотал я, разворачивая самолет.

Остров в Тихом океане.

Майор Франк Грохтердт, был зол, и это еще было слабо сказано. Все началось еще в Германии, где он получил перевод в другую часть. Мало того что пришлось чуть ли не месяц потеть в подводной лодке, добираясь до, как оказалось секретной базы, так еще этот неожиданный вызов. Внезапное нападение на залив где стояла субмарина, что их доставила.

За двое суток с момента прибытия они только и успели отметится в секретном отделе подписывая бумаги и, визуально осмотреть аппараты в закрытых боксах вырубленных в скальных породах, которые придётся испытывать. По словам одного из инструкторов они пока еще были сырыми, да это и так было видно. За последние три месяца погибли два летчика‑испытателя. Изучив данные по последним боевым испытаниям, такие как например: Налет шести «тарелок» на американский сухогруз, идущий в составе конвоя, закончившийся его потоплением. Бомбардировка небольшого городка на побережье Америки. Чтобы долететь до континента пришлось использовать аэродром подскока, благо эта операция по моральному давлению противника окупила себя. Американцы были сильно напуганы несколькими сияющими дисками атакующих их. Эти данные понравились майору, было видно, что немецкие конструкторы не зря если свой хлеб.

Это все из удачных операций. Неудачных бело всего две, закончившихся потерей двух аппаратов и двух летчиков. Как определила комиссия из инженеров, причина аварий повреждение несущих конструкций во время маневров. Благо, противник этого не знал, все произошло в чистом океане и свидетелей, кроме других немецких пилотов не было.

Майор был согласен, безлюдные просторы – идеальная площадка для обкатки сверхсекретных технологий. Шансы быть замеченным, сфотографированным или сбитым минимальны, а при аварии аппарат падает в воду и не достается противнику. Отсутствие немецких войск на тихоокеанском фронте также имело объяснение – Рейх активно сотрудничал с Японией, передавая ей самые современные технологии. Если что, можно все свалить на них.

Причина последней вспышки ярости был звонок из залива, неизвестный угнал самолет союзников. Проблема была не в этом, на шесть рабочих прототипов было всего четыре опытных летчиков‑испытателей, которые знали эти машины от и до. Как слабые, так и сильные стороны.

Смена, которую доставили вместе с майором хоть и летела на подобных изделиях в Германии, именно эти аппараты не знала. Однако приказ командира базы поднять ВСЕ экспериментальные машины наткнулись на стену непонимания Грохтердта. Он как вновь назначенный командир летного состава, прошлый погиб при испытаниях, не собирался выпускать в воздух неподготовленных летчиков, но и ослушаться приказа он тоже не мог. Поэтому на ходу обучаясь, поднял закрепленный за собой аппарат в воздух, за ним поднялись еще четыре машины управляемые опытными летчиками. Последний, остался на земле.

– Я Птенец, вижу объект. Он удаляется от залива на два‑один, – услышал майор, голос самого молодого из испытателей лейтенанта фон Оффена.

– Я Стриж. Идем не перехват, – тут же скомандовал майор.

Машина, несмотря на некоторые недостатки, понравилась майору. Имея огромный практический летный опыт, он довольно быстро освоился с ней. На тех, что он летал в Германии стояли поршневые двигатели, хоть и экспериментальные. На этих же были реактивные.

В это время противник, их заметил, и резким манером развернувшись, полетел на встречу. Что‑то в этом было знаком. У каждого летчика был свой стиль пилотирования, это как отпечатки пальцев. В данном случае Грохтердт готов был поклясться, что где‑то уже встречался с этим летчиком.

Ответ‑воспоминание пришло к нему вспышкой за две секунды до начала боя.

– Это Суворов!!! – заорал он.

Острова в Тихом океане.

Сопоставить скорость противника со скоростью своего аппарата мне туда не составило. Разница почти в два раза.

Еще когда я читал лекции в Центре, то зацепился за один реальный бой нашего истребителя с поршневым мотором против реактивного противника. Мы тогда с присутствующими курсантами разобрали на составляющие бой между нашим Ла‑7 и немецким реактивным истребителем. В результате четырехчасовой дискуссии, был сделан вывод, что даже молодой летчик, естественно прошедший обучение в Центре, порвет немецкого аса на реактивном самолете. В том бою они разошлись без повреждений. Но то один на один, а не на не особо быстром незнакомом гидроплане с пятью противниками на реактивной тяге.

Бой думаю, будет очень горячим. Включенная снизу у тарелок иллюминация, ночью бы могла произвести на матросов атакуемых судов впечатление, но днем она не смотрелась, поэтому я только криво усмехнулся, заметив эту подсветку.

Первым постулатом истребителя, вбиваемых в голову молодым и не очень курсантам инструкторами было: Не лезь в бой, если не знаешь противника. Покрутись с ним, изучи все слабые и сильные стороны. Используй все выявленное в свою пользу. Сделай преимущества противника его слабостью.

В принципе этот постулат мне подходил, но противников было пять, причем довольно опытных. Было видно, что свои машины они знаю отлично и только один выбивался из общего строя.

Проанализировав полет его аппарата, я довольно улыбнулся. Это был новичок и он осваивался с незнакомой машиной.

«Хоть с кем‑то буду на равных», – мысленно хмыкнул я.

Буквально за пару секунд до встречи, противник вдруг суматошно разделился на две группы, облетев меня справа – три машины – и слева, уже две. Один даже успел открыть огонь.

«Ого, у них авиационные пушки стоят», – мысленно удивился я, с легкостью уворачиваясь от неприцельного огня.

Мы стали нарезать круги удаляясь от маленького скалистого острова, бывшего нам убежищем больше месяца, в сторону открытого океана. Мы не дрались, просто маневрируя уходили все дальше и дальше пока острова не превратились в далекую дымку. К этому времени я уже определил слабые стороны аппаратов, они при резком маневре могли легко сорваться в штопор, а уж лететь вверх пузом – это не про них. Думаю, они больше бомбардировщики, чем истребители, поэтому мои шансы в бою с ними я считал более чем успешными. «Митсубиси» был очень маневренным самолетом.

Вдруг, все пять тарелок разом, оставили меня одного, с набором скорости и высоты стали уходить в сторону большого острова.

– А драка? – растерялся я: – Что за хрень?!

Сказать, что я удивился – это значит ничего не сказать. Все это со стороны напоминало, что как будто продавец магазина, крепко держа за ухо, отвел маленького мальчика‑хулигана подальше от своего магазина, где тот разбил обзорное стекло, и… отпустил его. Даже без дополнительного ускорения в виде пинка.

Я от неожиданности чуть не рванул следом, но потом, передумав, направил свой самолет в открытый океан.

«Опытные летчики, раз так поступили. Или приказ с земли?» – размышлял я, поднимая самолет на километровую высоту.

Определившись по островам, куда мне нужно лететь я ориентируюсь по солнцу с подъемом высоты, направился на встречу «Разящему».

Настроить рацию в самолете на волну эсминца у меня не получиться не в коем разе. Японские конструкторы за неимением удобного места, установили радиостанцию под сиденье. Так что я уж никак не смогу открутив болты, убрать защиту и перенастроить рацию на другую волну. Придётся искать так, вслепую, надеясь на удачу.

Через двадцать минут лету до меня стало доходить, что я могу не найти маленький эсминец на просторах океана, так что попавшийся на пути крохотный островок пришелся как нельзя кстати.

Он был совсем маленький, метров двести на триста, но зато весь заросший пальмами и другими деревьями. Приметив, с какой стороны волны меньше всего, пошел на посадку. Садился я осторожно, но на мелкой зыби, меня все равно изрядно потрясло.

Как только поплавок ткнулся в прибрежный песок, я заглушил двигатель и, расстегнув ремни, потянулся с поскуливанием. Сунув пистолет сзади за пояс, вылез на нижнее крыло и спрыгнул на песок. Еще раз потянувшись и сделав пару разминочных движений, я осмотрелся и вернулся к самолету.

Инструментов у меня не было, поэтому перегнувшись через бортик, стал пальцами откручивать болты. Благо такая возможность там была продумана. Когда открылась панель радиостанции, я задумался. Это в радиорубке было не проблема найти нужную волну. Здесь же были деления без маркировки.

Кровь сильно прилила к голове, пока я вниз головой работал в кабине, поэтому, когда вернулся в вертикальное положение, в висках уже стучали маленькие молоточки.

– Тьфу, и как эти японские радисты ставят параметры? – пробурчал я.

Пока я возился с рацией, мне пришла простая идея по обнаружению эсминца. Зачем искать его в открытом море, когда можно взлететь через пять‑шесть часов, то есть за два‑три часа до заката и спокойно поискать его вблизи скального острова. Думаю, он будет где‑то рядом, то есть зона поисков существенно сократиться. Первым делом я занялся осмотром самолета. «Митсубиси» был редким одноместным вариантом гидроплана‑разведчика. Вооружен двумя крупнокалиберными пулеметами. На крыльях подвешены два бака с дополнительным запасом топлива. Бомбы я уже использовал, так что больше ничего на гидроплане не было.

Чтобы подготовить самолет к вылету я завел неостывший мотор, и развернул машину носом к морю, чтобы можно было сразу стартовать. Закончив присел на крыло, и почувствовал давление на поясницу.

Достав из‑за пояса пистолет, с интересом изучил его.

– Хороший трофей, ты будешь жемчужиной в моей коллекции. Ни у кого из знакомых нет японских пистолетов, а у меня будет, – порадовался я удачному приобретению.

После разборки‑сборки, я привел его к бою и снова сунул за пояс. Солнце немилосердно палило, отчего хотелось пить. Встав и потянувшись, я смело направился в джунгли, они были редкие не как на нашем или тем более большом острове, но плодоносящие деревья были и тут.

К сожалению воды на острове не было, однако я смог напиться расколов пяток кокосовых орехов. Опыт в этом деле у меня был немалый, так что справился за пару часов. Мало конечно, но утолить жажду хватило.

Кстати, когда я обследовал остров, то обнаружил занесенную песком спасательную лодку. Вернее часть лодки, ее хорошо потрепало временем.

– Хорошие тут бои шли, однако, – хмыкнул я, обследовав лодку.

Вернувшись к самолету, я посмотрел на солнце. Как бы не хотелось вздремнуть, но нельзя, могу банально проспать, поэтому и занялся осмотром и изучением самолета открыв все технические лючки.

Когда до заката осталось всего пара часов, я стал готовиться к взлёту. Прошел он благополучно, оторвавшись от воды, я с набором высоты направился обратно к островам, решив начать поиски именно оттуда.

«Разящего» я обнаружил идущим на всех парах примерно в двухстах километрах от острова.

«Уф, успел!» – подумал я. У меня появилось предчувствие, что те дисколеты со свастикой на бортах могли найти его первым, но оно к счастью не подтвердилось.

Заметив как эсминец не снижая скорость, стал делать противозенитный маневр, я зашел на него с кормы и демонстративно‑приветливо покачал крыльями.

– Плохо, что нет связи, – пробормотал я себе под нос, приготавливаясь к посадке.

Наши не стреляли. Хоть и японец, но считается нейтральной страной. Мы с ними ПОКА не воюем.

В открытом океане, волны были крупнее, так что посадка была на гране фола. Но она у меня была не первой, вторая, если честно, так что хоть и минимальный опыт, но он был.

Коснувшись верхушки первой волны, я врезался поплавком во вторую, и затормозил о пятую, покачиваясь на крупной волне.

«Разящий» сделал широкий полукруг вокруг самолета и, сбавив ход, стал готовить к спуску шлюпку с матросами.

Отстегнув ремни, я вытер мокрое лицо и выбрался наружу, одновременно помахав стоявшим у рубки офицерам, что наблюдали за мной в бинокли. Расстояние до эсминца было всего метров триста, так что опознание прошло фактически мгновенно.

Загудев двигателями эсминец приблизился, догнав негромко урчавшую мотором лодку в которой было с десяток моряков.

– Товарищ подполковник? – опознал меня сидевший на корме шлюпки молодой офицер. Я его сразу узнал по рыжим вихрам, это был старший лейтенант Ветров, он был командир БЧ‑3 на эсминце. Тот еще гуляка, во время перехода через Панамский пролив он на спор загарпунил акулу.

– Он самый, лейтенант. Наши все на корабле? – спросил я, имея ввиду своих музыкантов.

– Так точно, товарищ подполковник. Мы думали, вас только вечером найдем.

– Вы одни? – первым делом спросил я.

– Сюда направляется эскадра под командованием адмирала Октябрьского. Они в трех днях пути.

– Отлично, – обрадовался я, и тут же стал командовать: – Меня на эсминец. Самолёт поднять на палубу и разобрав убрать в трюм. Потом отправим его под Москву, в Центр боевой летной подготовки как наглядное пособие. Вы до Австралии не успели дойти?

– Никак нет, товарищ подполковник, – ответил лейтенант, наблюдая, как моряки помогают мне попасть в лодку.

– Отлично. Давай на эсминец… И еще лейтенант, у немцев тут недалеко секретная база, там у них самолеты в виде тарелок, если увидите не пугайтесь, а стреляйте наверняка.

– Ясно, товарищ подполковник, – серьезно кивнул Ветров: – Союзники что‑то трепали про подобное в Перл‑Харборе, но мы думали байки.

– Я с этими байками чуть не схлестнулся, ладно их отозвали, – буркнул я.

В это время шлюпка вернулась к эсминцу, и через веревочный трап я оказался на борту.

Черт возьми, как хорошо‑то оказаться среди родных, и хоть немного знакомых лиц.

Меня почти мгновенно окружила толпа, как моряков, так и моих музыкантов. Крепко обняв ближайшего моряка, могу ошибиться, но вроде это был боцман и, не обращая внимания на похлопывание по плечам и радостные возгласы, я нашел глазами командира «Разящего» и взмахом руки призвав к тишине, скомандовал:

– Срочное собрание офицеров, нужно кое‑что обсудить. Думаю, скоро нам придётся вступить в бой. Примите к сведенью, что у противника есть авиация.

– Усилить наблюдение за воздухом. Рязанцев, самолет в трюм, не нужно давать японцам повод для протеста. После погрузки, малый вперед по старому курсу! – немедленно стал командовать Зайцев.

– Есть!

– Есть!

– Есть!.. – козыряли офицеры и разбегались по боевым постам. Кто к зениткам, кто в рубку, а кто и на нос, заниматься подъёмом «Митсубиси» с воды.

В кают‑компании кроме старших офицеров «Разящего» находились еще четыре офицера из наркомата Берии. Первым делом я в подробностях расписал крушение нашего самолета и описание как мы выбрались на остров. Когда я закончил, эсминец загудев двигателями стал разгоняться. Значит, самолет уже поднят с воды.

Старшим среди безопасников был майор Вышегород, именно он задал первый вопрос:

– Вы хотите захватить немецкую базу?

– Сомневаюсь, что это удастся, – ответил я, задумчиво потирая небритую щеку с появившейся щетиной: – Приоритетная задача освободить Никифорова, как секретоносителя высшей категории. Задача на захват базы как основное не ставиться. Мне нужен лист и карандаш, я накидаю план острова.

Пока я рисовал оба острова примерные проходы к заливу, Зайцев опрашивал меня насчет подлодки и японского разведчика.

– Судя по описанию это Тип‑7A. Опасный соперник, хорошо, что вы вывели его из строя, товарищ подполковник.

В это время пришел вызов от вахтенного офицера. Впереди появился малый остров. Солнце почти село, так что ночь самое то, для морского десанта.

Пока мы с безопасниками и капитаном эсминца обсуждали план высадки десанта. Старпом ушел формировать десант. По словам Зайцева на сто двадцать хорошо вооруженных моряков можно было рассчитывать.

– Я думаю назначать командиром десантной партии капитан‑лейтенанта Лосева, он в сорок втором хорошо отметился в бригаде морской пехоты под Ленинградом командуя ротой. Два боевых ордена имеет, – сказал Зверев.

Лосев на это дело был отличной кандидатурой, так что мы согласно кивнули. Зверев встав, вызвал каплея в кают‑компанию, это он был вахтенным офицером, поэтому и не присутствовал при совещании.

Я его помнил, серьезный морской офицер, с наградным пистолетом. Отличный командир.

Мы быстро ввели свеженазначенного командира десанта в курс дела. После недолгого обдумывания он раскритиковал наши планы и быстро накидал свое виденье высадки.

– Подводить эсминец к вражескому берегу, без знания глубин смерти подобно. Лучше оставить корабль под прикрытием маленького острова и на шлюпках дойти до большого, где и произвести высадку. При приближении к берегу, за три мили, идти на веслах заглушив двигатели. Высадку нужно произвести в трех местах. Тут, тут и тут, – указал он на моем рисунке места высадки.

– У вас есть переносные радиостанции? – спросил я Зверева.

– Две, – коротко ответил он.

– Приказ об атаке подадим ракетами. Две десантные партии идут к немецкой базе, одна штурмует залив. Нельзя оставлять немецкую базу без внимания, с этой стороны вы не правы, товарищ подполковник, – продолжил Лосев.

– Я летчик, а не пехотинец. Вам виднее капитан, но задача по освобождению советских граждан все равно остаётся приоритетной.

– Освободим, – уверенно кивнул Лосев.

– Японец мешать не будет? – спросил я.

– Гранатометы возьмем. У нас в арсенале их штук двадцать, хватит с лихвой.

– Какие еще гранатомёты? – удивился я.

– Вы что, товарищ подполковник? – удивился капитан: – Их уже год как на фронтах используют. «Пантеры» и «тигры» горят за милую душу. Пехота на них чуть ли не молиться.

– Не слышал, как‑то не до этого было, – пояснил я немного смущенно: – Кстати, что там с эскадрой Октябрьского?

– Идут на полном ходу. Ориентировочное время прибытия пять суток, – немедленно ответил командир «Разящего".

Когда совсем стемнело, и эсминец замер на якорной цепи, десант начал грузиться в лодки. Через двадцать минут сто тридцать моряков вооруженных ручными пулеметами, автоматами, гранатомётами и винтовками скрылись в ночи.

Операция, которую американцы впоследствии назовут как «Ночной шабаш» началась.

Остров в Тихом океане.

Секретная немецкая база. Карцер.

Духота тропического острова практически не ощущалась в подземных казематах. Было довольно прохладно, едва слышно монотонная капала вода. Сырость и безнадежность просто пропитывало это помещение.

На базе не было офицерского карцера, только солдатский. Именно там и сидел майор Грохтердт, обвинённый в не выполнении приказа непосредственного командира и за служебное не соответствие.

Как определил трибунал, состоявший из трех старших офицеров, больше просто не было, его вина была в том, что он отпустил угнанных самолет, что раскрывало место базирования базы. За одно только это его арестовали сразу при посадке. Оправдание в виде того, что он мог потерять все экспериментальные машины, выслушаны не были. Ему никто не верил, что за штурвалом угнанного у союзников гидроплана мог сидеть погибший Суворов. Если сам Фюрер сказал что Суворов погиб, то так это и было. И никак иначе.

Монотонный стук капель давил на нервы, мысли метались в голове. Вздохнув, майор лег на нары, и прикрыл глаза. Он был старым битым офицером и знал, что такие происшествия с кондачка не решаются, несмотря на то, что трибунал приговорил его к расстрелу.

В это время послышался звук поворачиваемого ключа и с пронзительным скрипом дверь карцера отворилась. Почти сразу внутрь заглянул один из охранников.

– Заходи, – приказал он кому‑то.

Прищурив глаза, от бывшего из коридора яркого электрического света майор смог только рассмотреть незнакомый силуэт с костылем в руке. Судя по пинку, которым наградили нового сидельца, популярностью он среди немецких солдат не пользовался.

– Ублюдки, – хоть и невнятно, но майор смог распознать язык.

– Вы русский? – спросил он по‑русски, как только дверь закрылась.

Борт лидера эскадренных миноносцев «Разящий». Полночь.

После организованной моряками баньки, вот ведь, везде с удобствами устроятся, я надел свою форму подполковника со всеми наградами и направился в кают‑компанию. Судя по пустой палубе, шлюпки вернулись и вторая часть десанта уже ушла к острову.

Поправив мундир, я только порадовался, что он был в багаже не в потерпевшем крушение самолете, а сопровождающем мое турне эсминце.

Лидер был довольно большой, экипаж за триста человек, так что нехватка матросов пока не сказалась. Остальные моряки несли вахту по второму варианту, то есть в полубоевой готовности. Готовые при первом же сигнале тревоги занять свои боевые места. Посты сигнальщиков были усилены. Десяток глаз наблюдали за морем.

– Самое тяжёлое в нашей службе – это ждать, – негромко сказал я, входя в кают‑компанию.

Практически все офицеры, что не спали, находились здесь. Штурмана что‑то высчитывали в ярко освещённом углу. Капитан «Разящего» и два командира БЧ задумчиво рассматривали мой рисунок, мысленно представляя, что сейчас делает десант.

Приметив в углу старую, можно сказать боевую гитару, я подошел и, подхватив ее, сделал перебор.

Подойдя к диванчику, присел и, откинувшись на спинку, взял первые аккорды. Думаю сейчас, как нельзя вовремя спеть что‑нибудь весело‑боевое чтобы развеять давящую атмосферу ожидания:

Я моряк, красивый сам собою,

Мне от роду двадцать лет,

Полюбил девицу всей душою,

Без любви веселья нет.

По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там.

По морям, морям, морям, морям, эх,

Нынче здесь, а завтра там.

По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там,

По морям, морям, морям, морям, эх,

Нынче здесь, а завтра там…

(Бутусов Вячеслав).

С песней я угадал, хоть немного, но встряхнул офицеров. Дальше исполнил еще несколько песен с морским уклоном, под конец «Морячку» Газманова, которая пошла на ура.

Когда время было часа три в ночи, и вот‑вот должен был наступить рассвет, раздался зуммер телефона. Под взглядами всех присутствующих Зайцев подошел к телефону, закрепленному на стене в железном корпусе и, снял трубку. Несколько секунд послушав, он скомандовал:

– Свисать всех наверх. Боевая тревога.

Повернувшись к нам, и уловив вопросительные взгляды, ответил:

– Вахтенный доложил, что сигнальщики засекли взлетающие ракеты и несколько трассеров. Похоже, бой начался. Все по местам. Как только рассветет, идем на самом малом вперед. Четыре шлюпки вернулись, две из них можно отправить на замеры глубины по маршруту движения. Рязанцев, займитесь этим.

Старпом кивнув, вышел из кают‑компании. За ним быстро потянулись остальные офицеры. Через несколько секунд кроме меня в кают‑компании остались только два безопасника, остальные ушли с десантом, и руководитель моей музыкальной группы Федор Зельц.

– Вячеслав Александрович. Почему последняя песня мне не известна? – строго спросил Зельц, поправив криво сидящие очки.

– Может потому‑то я никогда ее не пел? – пожал я плечами, погладив лежавшую рядом гитару. Встав, я подошел к столу и взял графин с водой. После почти трёхчасового исполнения горло пересохло. Поставив пустой стакан обратно на поднос, я обернулся к Зельцу, продолжавшего меня допрашивать:

– Я считаю, что это песня своим ритмом и зажигательной мелодией вызовет фурор, как у нас, так и заграницей. Вы ее написали?

– Нет, – честно ответил я и, припомнив в каком звании был Газманов, дополнил: – Один моряк. Капитан‑третьего ранга, если я не ошибаюсь.

– Нужно договориться с ним о выпуске песни, – не отставал Зельц.

– Думаю, это будет проблематично, он… не вернулся из боевого похода.

– Светлая память герою, – стянув с головы белую кепку, прошептал Зельц, и тут же водрузив ее обратно, продолжил: – Мне нужны все данные по этому автору, буду пробивать выход его песни в мир музыки.

– Газманов Олег… э‑э‑э Михайлович кажется.

– Выясним, – уверенно кивнул Зельц, записав данные в блокнот.

Это был не первый малоизвестный автор песни, я уже продвинул некоторых из них, которые пользовались большой популярностью в моем мире. Хватит получать деньги за то, что не заслужил.

Оставив их в кают‑компании я вышел на палубу и направился к рубке. Эсминец, несмотря на темень, неторопливо двигался вслед за прокладывающим путь шлюпкам. Две подвесили на свои места, две шли перед кораблем, две остались с десантом.

Раньше «Разящий» имел другое имя. В сорок втором после попадания авиабомбы в кормовую надстройку его после ремонта и полной реконструкции переименовали из «Ташкента» в «Разящий» и перевели в Тихоокеанский флот. Капитан третьего ранга Зайцев ранее был старшим помощником прошлого командира, но после того как тот слег с аппендицитом, у него случился перитонит, он принял командование лидером. Тут как раз началось мое турне, с тех пор Зайцев командир корабля.

У рубки с биноклем в руках стоял Рязанцев, кап‑три, старший помощник на лидере.

– Было что‑нибудь? – спросил я его.

– Трассеры еще иногда мелькают, и видно зарево пожара. Что‑то горит на берегу.

– Да? – удивился я: – Что там может гореть? Залив от нас на противоположной стороне, мы там ничего не можем видеть. Там горы высокие, они просто не дадут.

– Все равно видно. Вот посмотрите, может, определите, что там такое?

Я взял бинокль с просветленной оптикой и всмотрелся на далекий темный остров, малый остался сзади по правому боку.

– Я могу ошибиться, но по‑моему это где‑то рядом с ночной стоянкой где мы ночевали с моими напарниками. Вернее напарником и напарницей.

– Мисс Эрхарт?

– Да.

– Слышал о ней. Значит спаслась?

– Вроде того, однако, думаю, что долгое затворничество не особо хорошо сказались на ее психике.

– Она сошла с ума?

– Не совсем, но близко к этому… Хм, мне кажется это просто большой сигнальный костер, – вернув бинокль сказал я.

– Я тоже так подумал, но на сколько я знаю ваши спутники должны были уйти вглубь острова?

– Должны были, – как эхо повторил я со вздохом: – Сколько мы будем идти до острова?

– До рассвета не успеем. Тут опасные воды. Можно запросто сесть на мель или на скалы.

– Мы идем по большому сильному течению, не должно тут быть ничего.

– Течение? – вдруг спросил кап‑три и, подскочив к борту перегнулся и несколько секунд наблюдал за плещущейся водой, потом мгновенно скрылся в рубке.

Проводив его взглядом, я в недоумении пожал плечами и перешел ближе к леерам, тщательно всматриваясь в ночную мглу.

Остров в Тихом океане.

Побережье. Рассвет.

Как только лодки высадили группу и отправились обратно, капитан‑лейтенант Лосев, осмотрел песчаный пляж, на котором приводили к бою оружие моряки и позвал офицеров. Тщательная подготовка перед высадкой сказалась и, хотя среди моряков опытных солдат не было, они сделали все, что приказал им капитан еще на корабле. Два десятка попарно разбежались в стороны, в охранении, остальные присев держали оружие наготове. И только десяток моряков копошились у тюков сваленный на берегу в некотором беспорядке, распределяя боеприпасы и продовольствие.

Как только подошедшие мичмана и лейтенант встали рядом, Лосев стал командовать.

Через десять минут построившись в колонну по двое, отряд из шестидесяти семи человек стал углубляться в лес. Первыми шли десять моряков топориками прокладывающих путь. За два часа они должны были пройти три километра тропического леса, чтобы выйти на тропинку, которая судя по описанию, вела к базе. Своему отряду Лосев поставил самую сложную задачу. Захват базы. Два других отряда разделенных по двадцать человек под командованиями лейтенантов Смирнова, и Гусева после сигнала от Лосева должны были начать штурм залива, и после его окончания выйти по тропе им в помощь. Оставшиеся тридцать под командование лейтенанта Ветрова, после высадки поспешат за отрядом Лосева по проложенной тропинке, а чтобы они не заблудились, им был оставлен связной.

Идущие первыми разведчики выбирали путь полегче, это не значило, что он стал прямее, нет колонная изгибалась как змея следуя за передовым отрядом на небольшом расстоянии.

Был приказ соблюдать тишину, поэтому шли молча, только изредка у кого‑то из матросов брякал приклад об подсумки или хрустела ветка под ногами.

Тропа оказалась ближе, чем они думали. На преодоление леса понадобилось едва ли больше двух часов, по времени укладывались. Перестроившись и выслав дозоры, капитан скомандовал к выдвижению. Начинало светать, самое время для нападения.

Когда от идущих передовым дозором раздался окрик на немецком, капитан скомандовал:

– Штыки одеть! В атаку, ур‑р‑ра‑а‑а!

– УР‑Р‑РА‑А‑А! – не крик, утробный рев раздался из шести десятков глоток.

Первый пост смяли в мгновения, второй, расстреляли из гранатометов, как только пулемет выдал первую очередь. Через минуту лава из черных демонов в бескозырках и тельняшках захлестнули небольшие домики базы. Бой за секретную базу начался.

– Боеприпасы‑ы! Я говорю нужны боеприпасы, мы не смогли захватить арсенал! Там до десяти солдат противника укрылось, отстреливаются!.. Нет, заряды к гранатометам кончились! – кричал в микрофон радиостанции Лосев, пытаясь остановить кровь, текущую по щеке. Связь с кораблем была стабильная и он доложив о потерях, потребовал срочной доставки боезапаса и пополнения. Один отряд под командование лейтенанта Ветрова уже подошёл. И сейчас штурмовал сборочный цех и часть боксов где горели подожжённые нацистами экспериментальные машины. Два других пока не было, они задержались в заливе.

В это время к старому окопу окруженными разбросанными мешками с песком, где ранее находился пост противника, пробрались несколько солдат. В одно из них Лосев узнал сотрудника госбезопасности старшего лейтенанта Морозова. Он ушел с отрядами к заливу.

Подползя к капитану, вжимаясь в землю от свистнувших над головой пуль, он прокричал:

– Что тут у вас?

– Мы их выбили из жилых построек. Они сейчас в сборочном цехе и боксах забаррикадировались. Гранатомёты нужны, иначе не выкурим.

– Как завод?

– Нет тут никакого завода, товарищ подполковник ошибся. Производство где‑то в другом месте, не на острове. Тут только сборочный цех и десяток боксов.

– Ясно. Выкурить немцев мы вам поможем, там на тропе ожидают приказа пять десятков моряков. Есть три гранатомёта с начинкой из слезоточивого газа… Сможете попасть в окна?

– Там нет окон, все вырублено в цельной скале. Есть воздуховоды. Но они нам вряд ли помогу. Мы подорвали главные ворота, так что можно через них.

– Хорошо, принимайте общее командование, – приказал Морозов.

– Пленных нашли? – спросил капитан.

– Нашли, – скривился безопасник: – При штурме японский солдат успел кинуть в пещеру несколько гранат. Троих наповал, четвёртый вряд ли выживет, но нужного нам там не было. Думаю, он где‑то у вас.

– Возможно. Мы взяли семь пленных, они в здании администрации под охраной. Там еще была система самоуничтожения базы, мои электрики ее успели обесточить.

– Молодцы. Я к пленным.

Как только Морозов с парой бойцов скрылся, капитан знаком подозвал к себе командиров подошедших групп, ставя им задачу. Как только они скрылись, разбежавшись по своим подразделениям, капитан пропустил ползущего мимо моряка с гранатомётом заряженным гранатой со слезоточивым газом и поманил к себе мичмана участвовавшего в бою в заливе.

– Что там было?

– Подлодку захватили. Двоих потеряли, когда внутри штурмовали отсеки. Еще четверых при захвате палаток, японцы сразу огонь открыли. Их поддержали с корабля, пришлось отступить. Но тут вовремя подошел «Разящий» и накрыл их двумя залпами. Японцу трындец, лёг на правый бок. В принципе можно достать, там не глубоко.

– Понятно.

Отпустив мичмана, капитан приподнялся и выглянул наружу. За последний час ситуация заметно изменилась. Когда только начинался штурм базы, все тут было аккуратно.

Сама база находилась в узкой долине между двух скал, между ними была натянута маскировочная сеть, что неплохо маскировало ее. В скалах были пещеры, их доработали, превратив технические помещения. В самой большой был организован цех, в других боксы для самолетов. Люди жили в палатках или легких бамбуковых домиках. Взлетная полоса пробегала через всю базу.

Теперь же от палаточного и бамбукового городка ничего не осталось. Что уничтожил пожар, что взрывы. Всюду лежали тела, встречались в исподнем немецкие, но были и в черном, в советском. Раненых более двадцати человек, направляли в медотсек базы, там работал пленный немецкий врач.

Бой полностью стих только к девяти часам утра, противник не сдавался, бился до последнего. Даже когда дышать от слезоточивого газа уже было не возможно.

Перешагивая через трупы погибших немцев, Лосев вышел на середину помещения сборочного цеха. По краям стояли станки. Некоторые изувеченные близкие взрывами. Некоторые целые. По середине полусобранная конструкция очередного летного аппарата, изувеченного пулями и осколками.

– Все, мы свою работу сделали. Теперь осталась ваша, – сказал капитан Морозову: – Мы пока займемся созданием охраны, все‑таки несколько вооруженных немцев успели скрыться среди скал.

– Хорошо, – кивнул безопасник: – Какие у немцев были силы, и сколько пленных?

– На базе было до двухсот человек персонала. Это и охрана, и летная обслуга, и летчики. Сбежало около тридцати человек. Есть еще внутренние помещения, там находились склады и карцер, но их завалило во время боя, когда мы проламывали штурмовые проходы. Пленных, два десятка, остальные фанатики, не сдавались.

– Ясно, можете заниматься своими делами.

– Есть.

Через пару минут после команд капитана моряки стали разбегаться по старым постам.

К сожалению, данные подтвердились, около двадцати японцев и тридцати немцев смогли укрыться в джунглях острова.

Борт лидера эскадренных миноносцев «Разящий». Рассвет.

Мое сообщение о течении заинтересовало командование корабля, после небольшой дискуссии одна из шлюпок была поднята из воды, а вторая затарахтела впереди по курсу. Скорость движения эсминца явно повысилось.

При приближении к заливу стало слышно сильную перестрелку, могу ошибиться, но кажется, там работали даже пушки и зенитки. Перекрывая своим ревом хлопки легкого стрелкового вооружения.

– Покиньте палубу, товарищ подполковник, – приказал мне Зайцев выглянув из рубки, и тут же: – Вестовой, отведите товарища подполковника к остальным, во внутренний кубрик.

– Есть, товарищ капитан, – козырнул молодой матрос.

Я проследовал вслед за вестовым, который отвел меня через многочисленные лестницы и узкие проходы во внутренние помещения, где находились мои музыканты с Зельцем во главе.

Сидеть там пришлось почти два часа, и только я начал засыпать на узкой койке, не обращая внимания на редкую орудийную стрельбу «Разящего», хотя честно говоря, он только и сделал едва ли два десятка выстрелов, больше маневрировал, как в кубрик спустился Рязанцев и попросил выйти на палубу, добавив в конце:

– Все, кончился противник, можно выходить.

– Потери? – спросил я выходя на палубу.

Рязанцев скривился, видимо большие.

– Никифорова нашли?

– Ищут, товарищ подполковник.

– Остальных пленных освободили?

– Четверых нашли, но их японцы гранатами побили. Один тяжелый был, американец вроде, да скончался минут десять назад прямо на операционном столе.

– Нужно их опознать и похоронить по человечески. Там из моей охраны были парни.

– Сделаем, товарищ подполковник.

Разглядывая торчавшие из воды верхние части японского разведчика, спросил:

– А это что?

Разведчик слегка наклонился набок, из воды торчала рубка и стволы орудий. На берегу виднелись люди, как в нашей форме, так и противника.

– Открыли огонь по нашим, пришлось ответить. Зенитки их как метелки. Пару очередей, и на тридцать метров вглубь леса как косой срезали. Страшные молотилки.

– Нужно подать сигнал, чтобы вышли мои спутники. Капитан Лапотников и с ним американская гражданка мисс Эрхарт.

– Сделаем, хотя думаю, товарищ подполковник после этого боя они сами выйдут, не могли они не слышать орудийных выстрелов.

– Посмотрим.

Остров в Тихом океане.

Захваченная советскими моряками секретная немецкая база.

Карцер. Утро.

Первым очнулся Грохтердт, русский, который представился Александром, продолжал находиться в беспамятстве.

Сморщившись и потерев затылок, нащупав там немаленькую шишку, майор попытался вспомнить, что происходило некоторое время назад. В каземате было плохо слышно, но толчки они ощутили отчетливо. Сперва, майор думал, что это налет, но когда расслышал пулеметные очереди совсем рядом и разрывы гранат, понял, что это идет наземный бой за базу. Буквально через десять минут после того как начался бой за пещеры, раздался сильный взрыв и все померкло.

Грохтердт предположил, что местная охрана привела к действию систему самоуничтожению, скорее всего не всю, а только подземную. Наверняка противник штурмующий базу сумел добраться до общей сети, не дав активировать ее.

– Алекс? – потряс он за плечо соседа лежавшего рядом с нарами. Видимо его скинуло во время толчка на каменный пол.

– У‑у‑у, – застонал тот, держась за голову

Майор помог соседу сесть на нары, и быстро ощупал‑осмотрел. В каземате было темно, ранее тускло светивший плафон на потолке был мертв, поэтому все приходилось делать на ощупь.

Русский вроде пришел в себя, и сидел, держась за голову, поэтому оставив его, Грохтердт подошел к двери и на ощупь определил, что ее повредило взрывом, пролезть в получившуюся щель вряд ли получиться, но попытаться расширить, попробовать можно.

Русский в этом деле был не помощник, поэтому майор занялся расчисткой сам. Дверь была деревянная, оббитая по краям железом, от удара ее расщепило и выбило одну из досок.

Ухватившись за соседнюю и засадив занозу, майор стал ее раскачивать, пока не вырвал из гнезда, вывернув гвозди.

– Алекс, я смог проделать проход, нужно выбираться отсюда.

– Хорошо, иду. Ты не в курсе кто победил? Стрельбы не слышно.

– Нет, я выглянул в коридор, он завален. Черт, там тело одного из охранников.

– Мертв?

– Да, но рядом с ним оружие. Думаю, оно нам может пригодится.

– Сомневаюсь, и в том и в другом случае победившие сперва будут стрелять, а уж потом разбираться, кто это вылез.

– Возможно ты и прав, но я все‑таки прихвачу карабин.

Майор помог выбраться в коридор соседу, и подскочил к убитому солдату, подхватив лежавший на полу карабин.

– Шайсе, – воскликнул он и отшвырнул оружие в сторону: – Разбит затвор.

В коридоре тускло, явно на аккумуляторах работал один из светильников, давая возможность видеть часть коридора. Наклонившись, майор снял с убитого пояс и застегнул на себе.

– Там где завал выход как я понимаю. А что с противоположной стороны?

– Не знаю, я сам на острове всего несколько дней.

– Четыре дня назад приплыли на подводной лодке?

– Да, вы в курсе?

– Можно и так сказать. Видел, как субмарина прошла мимо моего острова.

– Понятно. Думаю нужно осмотреть соседние помещения, кажется, из‑за соседней двери пахнет чем‑то съестным.

В пяти метрах от них, действительно виднелась дверь, за ней дальше по коридору еще несколько. Дальше коридор поворачивал. Ранее тут видимо была большая пещера, строители с помощью кирпичей сделали несколько помещений, включая карцер. Отлетевший кусок штукатурки показывал светлые кирпичи под ним.

Дверь не имела запора, только задвижку. Откинув ее, майор распахнул дверь и с интересом заглянул. Он не ошибся, это действительно был продовольственный склад. На стеллажах находились банки с консервированной едой. Там были тушенка и сосиски в маринаде. На крюках висели копченные окорока. Был даже хлеб.

Вытащив из ножен штык‑нож, майор вскрыл две банки и протянул их соседу. После чего вскрыл еще две и, срезав ломоть с одного из окороков, приступил к трапезе.

Никифоров, а это был он, вытаскивал из банки скользкие сосиски и заедал их хлебом обнаруженным в запечатанном в пакете.

После того как они удалили голод, Никифоров предложил осмотреть следующие помещения. Звон, в голове немного стих, и уже не мешал ходить и двигаться.

– Тихо, – воскликнул майор и поднял палец прислушиваясь.

Им обоим почудилось шум обвала.

– Я думаю, кто‑то расчищает проход, – пробормотал Никифоров, прислушавшись.

– Согласен. Кто бы это не был, думаю нам лучше уйти подальше. Может тут есть другой выход? Ведь должен был тут кто‑то выжить?

– Возможно, что победили твои соотечественники, а возможно, что и союзники. Я останусь у обвала, когда расчистят до такой возможности, чтобы можно было общаться, я узнаю кто это. Если союзники, то хорошо. Если ваши, последую за тобой.

– Хорошо.

Прихватив несколько банок, майор скрылся в конце коридора. Опираясь на найденную в коридоре клюку, ее отобрали, когда сажали в карцер, Никифоров направился к завалу. Теперь уже отчетливо было слышно шум работ. Даже иногда проскальзывали голоса, но разобрать чьи они, он не смог. Присев на один большой камень, Никифоров стал ждать.

Буквально через двадцать минут верхний камень скатился вниз, и в щели показалась чья‑то рука. Вот она ухватила нижний камень и, раскачав его, столкнула вниз под ноги Никифорову, еще более расширив проход.

– Полундра, потолок трещинами пошел! – заорал кто‑то с другой стороны. Рука почти мгновенно пропала.

– Эй! Я свой! Майор Никифоров! – заорал он, когда понял, что свои моряки отступают. Он быстро связал черный рукав, с проглядывающей под ней тельняшкой и русский говор.

Остров в Тихом океане. Залив. Утро.

Тарахтя мотором, шлюпка доставила меня на берег. Трупы погибших немцев и японцев уже убрали. Своих сложили отдельно. Как сообщил Зайцев, потери только убитыми составляют более пятидесяти человек. Слишком много на мой взгляд.

Эсминец стоял у входа в залив, бросив якорь и направив орудия в сторону берега.

Вместе со мной на берег переправлялись еще десять моряков вооруженных до зубов. Один из них с пулеметом Дегтярёва как революционный матрос крест‑накрест обвязал себя пулеметными лентами. Правда, не знаю почему, пулемет у него был дисковый. Видимо, чтобы боялись.

Как только нос днище лодки заскрипел о песок, подбежавший главстаршина увел моряков с собой. За мной же прислали вестового.

– Веди, – велел я ему, спрыгивая на белоснежный песок.

«Эх, тут бы бунгало поставить, и любоваться лазурным морем в окружении тропических деревьев, а не видеть тут и там песок пропитанный кровью. Да тела убитых сложенных в ряд тоже выбивались из образа роскошного тропического курорта.

Тропинка, взрытая множествами каблуков, вела нас мимо огромных стволов деревьев, к немецкой базе.

– Что у вас там? Как все прошло?

– Потери большие, немцев в три раза больше нас было. Повезло, что мы застали их врасплох. Завода нет, товарищ подполковник, мы там все осмотрели.

– Я в курсе, по рации сообщили.

Мы пропустили спешивших к заливу бойцов несущих носилки с ранеными. Проследив, как мимо нас пронесли двенадцать носилок, мы продолжили движение.

– Я смотрю потери большие?

– Да. Бой тяжелый был. Если бы гранаты слезоточивым газом не принесли, долго бы их выковыривали. Япошки что в охране были, упертые оказались, до последнего держались.

В это время сбоку в непрореженных кустах послышался шум, отчего матрос моментально взял карабин наизготовку. Достав свой трофей, я приготовил его к бою, держа кусты под прицелом.

– Шайсе, – воскликнул кто‑то.

– Хенде хох, – вскликнул вестовой и выстрелил вверх, после чего передернув затвор, выбросив дымящуюся гильзу, повторил: – Хенде хох. Выходите, вы окружены.

– Не стрелятэ, я здаюс, – послышалось в ответ.

В воздухе мелькнул какой‑то предмет и на желтый песок тропинки упал штык‑нож.

– Выходи, – скомандовал я.

К моему удивлению на тропинку выбрался майор Грохтердт собственной персоной

Обмундирование в пыли, явно чужой пояс и исцарапанное лицо, давало понять, что он один из тех беглецов, что смог скрыться от десанта.

Майор меня сразу узнал. Кивнув, он с поднятыми руками вышел на середину тропинки.

– Что вы тут делали? Где остальные, – спросил я.

– Я один. Меня арестовали за то, что я отпустил вас и увел своих людей. Это ведь вы были в том гидроплане? – получив мой согласный кивок, он продолжил: – Меня приговорили к расстрелу. Я сидел в карцере с одним из ваших, он представился как Александэр.

– Как вы выбрались и где Александр?

Майор по моему приказу опустив руки быстро рассказал как все было.

– Где вход в подземелья? – спросил вестовой, вешая отобранный у майора пояс на плечо, и защелкивая штык‑нож на место.

– Тут недалеко, метрах в ста.

– Боец, давай на базу. Приведешь десятой моряков. Нужно взять эти катакомбы под свой контроль.

– Есть, – козырнул вестовой и побежал вверх по тропинке.

Как только он скрылся за поворотом тропинки, я предложил Грохтердту присесть на ствол упавшего дерева, и стал расспрашивать его о нашей встрече в воздухе и о всем, что он знал с момента прибытия. Когда появилась группа моряком с Лосевым во главе, я уже заканчивал с расспросами. В принципе особо ничего нового я не узнал.

Майор достаточно быстро показал вход в казематы. Оказался он в высохшем русле реки за разросшимся кустарником, и ход это был ранее пробит водой, это уже после его обнаружили, расширили и использовали как потайной подземный ход, поставив замаскированную дверь.

Подойдя к открытой двери, мы посмотрели вовнутрь. Из темного зева тянуло сыростью, и едва слышно капала вода.

– Темно, – пробормотал Лосев, заглянув внутрь.

– Когда я проходил, некоторые лампы еще светились, видимо где‑то замкнуло, – сказал Грохтердт.

– Филиппов. Каллимулин, свяжите факелы. У вас десять минут.

– Есть!

– Есть!.. – козырнули названные матросы и разбежались.

Когда пяток факелов было готово, мы пропустили вперед четверых моряков с ручным пулеметом, и последовали за ними.

– Товарищ подполковник, тут ответвление, – показал стволом карабина, один из следующих в передовом дозоре бойцов.

– Капитан, командуйте, – приказал я Лосеву.

– Есть… Вы двое, обследуете ответвление. Если там пусто догоните нас. Если что‑то обнаружите, один остаётся тут на развилке в охранение, другой догоняет и докладывает. Ясно?

– Так точно, – хором ответили моряки.

– Выполнять.

Бойцы скрылись в проходе, мы же проследовали дальше. Через сто метров, мы вошли в пещеру и невольно вздохнули от восхищения.

При свете факелов как будто множество маленьких бриллиантов засверкало на стенах, потолке и полу. Сталагмиты и сталактиты росли из пола и потолка. Красота нам открылась неописуемая.

– Пещера Алладина, – пробормотал Лосев ошарашено.

– Красиво. Я уже видел подобное в пещерах, – ответил я, тоже любуясь подземной красотой.

– А я быстро тут по тропке пробежал даже не заметил такой красоты, темно было, – растерянно пробормотал Грохтердт.

– Сколько еще идти? – спросил я у него.

– Метров двести осталось… кажется.

– Вперед, – скомандовал я.

Через пару минут мы вышли к следующему ответвлению, как и в прошлый раз, майор только пожал плечами, он тут ничего не знал. Посланные бойцы вернулись почти немедленно. Там оказался техсклад, да и мы заметили, что коридор расширился, и появились маленькие рельсы для вагонеток.

– Майор, – пока мы шагали, я пытался выяснить один вопрос, который меня мучил.

– Что? – откликнулся Грохтердт.

– Почему у вас так странно была сформированная охрана? То есть техперсонал немцы, охрана японцы?

– Насколько я знаю, вся эта база должна была перейти японцам, они убедились, что экспериментальные машины удались, вот и решили им все передать. Тут экспериментальное все, после продажи, завод по производству этих машин будет строится уже в Японии. Это обсуждали сопровождающие в лодке, слух быстро разнёсся.

– Тогда все укладывается как в линейку. Теперь мне все более‑менее понятно и почему база именно тут и что за ящики грузили в субмарину.

– Почему, товарищ подполковник?

– А‑а‑а. Сейчас объясняю. Тут есть такая хитрость, называется она «рекламная акция». Германии после обрушения их денежной единицы, это я про рейхсмарку, нужна была твердая валюта. На это дело как нельзя лучше, подходило золото. Насколько я знаю, все кредиты немцы уже исчерпали, и просто так им никто ничего не давал. Поэтому и был придуман этот хитрый финт с продажей столь совершенной техники.

– Они продали подобные машины? Это ведь считай предательство, – удивился Лосев.

– Ну не совсем. Я успел покрутиться с этими аппаратами. Как моральное давление, особенно если совершать налеты ночью, они себя вполне оправдывают. Но на самом деле это все пустышка. Сырые аппараты, тупиковая ветвь развития. Немцы это прекрасно понимают, поэтому столь легко и расстались с этим конструкторским решением. Наверняка еще под эту тему еще себе какие‑нибудь дивиденды выбили. Теперь понятно, почему в охране базы были японцы, и что это за японский генерал был в здании администрации. Интересно. Когда японцы поймут, что их кинули?

Если говорить современным языком то это был банальный развод на деньки и, судя по тем ящикам, что были в субмарине, и которые сейчас перегружали на «Разящий», свое дело они сделали. Сумели продать сырые машины союзникам, более того еще и провели рекламную акцию, это я про ночные демонстративные налеты на морские караваны, мне известно о шести подобных случаях, и об одном налете на Америку. Какую‑то базу разгромили на побережье.

Ну, молодцы, втюхали узкоглазым технику с тупиковым уровнем развития. Думаю, с момента этой операции деньги им шли непрерывным потоком. Но и японцев ведь обмануть не так просто, не лохи же они, должны потом разобраться что к чему.

– Наверно разберутся, когда уже поздно будет. Кстати, пришли я так понимаю, – произнес Лосев.

– Да‑да, именно через эту дверь я и попал в этот ход. Там за поворотом через сорок метров и будет карцер. Именно там я оставил вашего знакомого, – влез Грохтердт.

Бойцы открыли дверь и мы попали в полутёмное помещение.

– Кто тут? – услышал я знакомый голос. Видимо Никифоров заметил отсветы света от факелов, и подал голос.

– Свои, – откликнулся я.

Пока матросы осматривались все помещения, я подошел к вставшему Никифорову и крепко обнял его.

– Пару дней не виделись, а такое чувство как будто год прошел, – пробормотал я.

– Рассказывай, что у вас тут без меня происходило?

– Да уж произошло.

– Давай сначала, как только вы с Гришей отплыли, – велел Саня, садясь обратно на большой камень.

– Хорошо.

Я подробно рассказал все, что происходило с нами с момента отплытия от скального острова.

– Думаю, ты не ошибся с продажей этой технике немцам, но это все ширма, держало их тут другое. Пойдем, покажу.

Один из моряков освещая факелом путь вывел нас наружу, завал не трогали, боясь обрушения свода. Лосев, узнав о большом продовольственном складе, сразу же организовал его доставку на «Разящий», отрядив нам в охрану четверых моряков с мичманом во главе.

Прихватив с разрушенной базы других особистов и усиленный отряд из трех десятков моряков, мы углубились в тропический лес.

– Туда вел подземный ход, но его завалило, – извиняюще сказал Никифоров, перебираясь через покрытый мхом старый ствол.

Через полчаса мы вышли на холм, с которого открывался вид на высокую скалу в километре от нас, где находился зев пещеры и какие‑то деревянные конструкции на подобии лесов.

– Смотри‑ка не обманулся, по наитью ведь шел… Дайте бинокль, – требовательно протянул руку Никифоров.

Мичман дал ему бинокль, несколько секунд поизучав подножие пещеры, он передал мне бинокль.

– Вот что они тут прячут, – сказал он.

Я не вольно присвистнул, когда увидел, что там было. Могу ошибиться, но вросший в скалу серебристый диск очень напоминал летающую тарелку. Только не немецкую подделку, а настоящую.

– А что это за люди там суетятся? – спросил я, передавая бинокль Никифорову.

– Это немцы, – ответил он после изучения.

Остальные тоже успели изучить нечто у подножия скалы.

– Да они минируют тарелку, подорвать хотят, – воскликнул один из безопасников.

– Вперед! – прозвучала команда.

К сожалению, подозрение оправдалось, едва только мы углубились в лес, как нас подкинуло метра на два вверх, и раздался все поглощающий грохот. Некоторые деревья рушились от воздушной волны.

Когда мы привели себя в порядок и перевязали раненных, то увидели, как с грохотом обрушилась скала.

– Думаю, теперь мы вряд ли узнаем, что все‑таки там было, – со вздохом озвучил я.

Эпилог

Одна из правнучек, что полазала у меня под ногами роясь в белоснежном песке, встала и не отряхиваясь деловито сопя стала взбираться мне на колени. Со смехом подхватив ее, усадил, и поцеловал в лоб. Ксюша у меня была любимицей, хотя в принципе особо я не выделял ее. Внуки‑правнуки есть, я их всех любил.

– Деда расскажи сказку, – попросило это непосредственное трехлетнее чудо.

– Да‑а‑а! – хором попросили остальные правнуки и правнучки.

Сегодня был праздник, мой день рождения. Мне исполнилось девяносто два года. На дворе был две тысячи пятнадцатый год, и семьдесят один год счастливой семейной жизни.

Когда я заканчивал рассказывать сказку «Кошкин дом», которую рассказывал их мамам и бабушкам‑папам и дедушкам, на веранду нашей дачи вышла Аня.

– Пойдёмте кушать, все готово.

– Ольга приехала? – спросил я, ссаживая внучку с колен.

– Приехала твоя любимая внучка, не волнуйся, успеете наговорить, – улыбнулась жена, играя множеством морщин на лице.

– Хорошо.

Моя старшая внучка работала в секретном НИИ, занималась межмировыми проходами. То бишь порталами.

После трагедии, что произошла шестьдесят восемь лет назад, этот вопрос интересовал меня особо.

Жизнь моя не сказать чтобы после войны была богата на приключения, о которых можно рассказать. Нет, я бы так не сказал. После возвращения из окончания музыкального турне я одиннадцать лет служил в Центре заместителем командира, а когда Иволгин ушел на пенсию, тридцать семь лет после его ухода руководил Центром, уйдя в запас в звании генерал‑лейтенанта. В общем тихая размеренная семейная жизнь о которой мы только мечтали на фронте. Жаль Степка Микоян умер девять лет назад, мы часто устраивали посиделки, вспоминая ту войну.

О том острове в Тихом океане у меня взяли расписку о неразглашении, и что происходило там дальше мне не известно, но о том, что теперь он принадлежит СССР ни у кого не вызывало сомнений. Его еще в сорок пятом выкупили у коалиции ООН после поражения Японии в войне. Про тарелку мне рассказал Никифоров лет через восемь, оказалось, от нее осталось. Едва ли тонна неизвестного науке металла. Немцы запихнули внутрь тарелки до двадцати тонн взрывчатки и подорвали ее. Как потом выяснилось, они планировали это сделать при оставлении базы, и подрыв был фактически готов.

О чем мне было нужно поговорить хочу объяснить подробно. Ольга, была старшей научной сотрудницей одно из секретных НИИ, как я уже говорил. В сорок седьмом, случилось то о чем я помню по сей день. В тот год все мои родственники и друзья из родного мира решили вернуться. Портал сработал только на присутствие всех семерых попаданцев. Я остался в этом мире, но когда отец, дяди и друзья погрузились под нашими взглядами под воду, то случилось нечто непонятное. Вдруг от портала пошла метровой высоты волна во все стороны, раскачав понтоны и лодки. С тех пор я ищу разгадку этому, портал перестал работать, и я не знал, вернулись ли они обратно мир. Оставалось только одна надежда, что все получилось и завершилось благополучно. Думаю, только один Толик расстроился, что не может вернуться, он возвращался только для одного, узнать как там единственный родной человек, его бабушка.

По мнение некоторых ученных которые получили профессорские степени на этом деле, портал уничтожен, или что более вероятно полностью заблокирован без возможной обратной реакции. И вот несколько дней назад Ольга позвонила и как бы между делом сообщила, что у них есть кое‑какие новости. Правда не сказала плохие они или хорошие.

Подойдя к крыльцу дома, я осмотрелся, с удовольствием вдыхая свежий запах недалёкого хвойного леса. Эту дачу я построил на свои деньги и она числились на мне. Именно в ней мы живём с Аней последние двадцать лет, отдав городскую квартиру молодой семье внука. Большая тарелка спутникового телевидения, стоявшая на газоне в окружении изумрудной травы, была изрисована детскими рисунками. Внукам и правнукам нравилось рисовать на белой поверхности.

С визгом внуки пересекли веранду и скрылись внутри дачи. Пройдя вслед за ними через всё трехэтажное строение, я вышел на веранду с противоположной стороны и оказался во внутреннем дворе, где рядом с большим озером на нашем участке за длинным столом собрались все мои родные. Все сорок шесть человек. Счастливо вздохнув, я направился к торцу стола, где стоял стул с высокой спинкой, который младший сын в шутку называл «Троном».

Усевшись на свое законное место главы многочисленного семейства, я строго осмотрелся, проверяя все ли на месте. Оказалось, были все.

Два сына, дочка, семь внуков, три внучки и тридцать два правнука и правнучки. Одного внука не было. Он погиб в одной из мусульманских войн, будучи там военным советником.

Посмотрев на сидевшую рядом Аню, я встал и, подняв бокал, сказал:

– Спасибо, что нашли время навестить старика и поздравить его.

Сев на место я слушал их тосты и поздравления, стараясь сидеть с прямой спиной. Я улыбался и кивал, принимая поздравления, но мысли мои были далеко.

Я прожил длинную и насыщенную на приключения жизнь. Жаль, что тогда в сорок третьем после возвращения я снова не сел за штурвал боевого самолета и не повел звенья и эскадрильи в бой. Да и понятно, почему не разрешили, я не обижался. Расстраивался – это было, но не обжился, понимал. Мне не хватало того адреналина что я получал в бою, но и так жизнь моя была интересна. Одно только воспоминание о нашей «робинзонаде» вылилось в двухтомник. Три года назад, наконец, сняли секретность и разрешили написать книгу о моих приключениях. Естественно без попадания. Я не писатель, но изложить свои воспоминания смог, дальше с текстом работали корректоры и редакторы, делая из фактического доклада литературное произведение. Книга вышла с неплохим успехом, ее даже перепечатали в иностранных изданиях.

В Союзе сейчас тоже все хорошо, генеральным секретарём вот уже двадцать семь был Михаил Ермолов, ставленник Берии. Обо мне он не знал, я имею ввиду про мое попаданчество. Просто был известен ему как трижды Герой Советского Союза, певец, композитор и вот в последнее время литератор. Думаю, скоро он на покой уйдет шестьдесят лет уже возраст, готовит смену.

Сталин умер в шестьдесят первом, Берия принявший бразды правления протянул до восемьдесят восьмого года. Что ж могу сказать, что информация из нашего времени помогла. Сейчас Союз одно из ведущих государств Земли по энергетике, электронике и… курортам. Союз вот уже тридцать лет был открытым государством, если ты не работник режимного или секретного объекта, то при твоем желании открыты курорты многих стран. Да и у нас особенно в Сибири появляется множество туристов с фотоаппаратами. Отток граждан конечно шел, но и эмигрантов тоже хватало. Вон через два участка шведская семья живет, в смысле из Швеции.

– Не спи, – толкнула меня локтем Аня.

– Я не сплю.

– Вот и не спи.

– Вот и не сплю.

У нас часто были подобные ласковые пикировки.

Улыбнувшись, я посмотрел на Ольгу, мою старшую внучку. Показав глазами на дом, я последовал за ней.

– Рассказывай.

– Извини дедушка, – произнесла пятидесяти семилетняя внучка: – Но ничего хорошего мои новости тебе не принесут. Было принято решение прекратить исследования аномалии у портала. Все оборудование уже свернуто и увезено.

– Что ж, этого и следовало ожидать, – грустно кивнул я седой головой: – Значит, закрыли этот проект?

– Да, это было решение профессора Зельдмана.

– Чему быть тому не миновать, надеюсь с нашими родственниками там все в порядке.

Тут в комнату вбежала одна из внучек с пряником в руке, и стала карабкаться мне на колени.

– Что ж, – улыбнулся я Ольге, – будем жить дальше… Сколько бы нам не было отмерено.

Послесловие от автора.

Мне многие говорили что я зря протащил в этот мир семью ГГ, и что третья книга это уже не «истребитель». Насчет первой претензии объясню так. Мне нужен был плацдарм для написания следующих книг. То есть это не будет «Истребитель‑4» или «Истребитель‑5». Нет, это скорее отдельные книги хоть и связанные с «Истребителем». Поясню, при переходе обратно в свой мир Степан Раевский и Анатолий Суворов попадают в другие миры, как и их друг, Вячеслав Суворов в сорок первые. Мне хотелось еще написать книгу про летчиков, но «Истребитель» уже исчерпал себя, там после озвучивания правительству СССР о параллельных мирах не было смысла отправлять его на передовую. Именно поэтому и появилась эта «робинзонада». Соответственно, будущие книги планируются однотомные, одна про Степана Раевского с рабочим названием «Я‑летчик» и про Анатолия Суворова с рабочим названием «Я‑танкист». Книги я планирую на будущее. В ближайшее время писать их не буду… Если только по просьбе издательства.

Насчет непохожести на первые два тома «Истребителя» объясню так, никто ГГ на фронт не отпустит, с его то знаниями это невозможно. Турне конечно выбивается из образа, но это, на мой взгляд, более удачное завершение книги.

Всем спасибо. Автор.

Content

Поселягин Владимир Истребитель. Трилогия